Валерий Былинский

Адаптация

Intro

Виктор Олегович Пелевин в своем последнем (или уже нет?) романе высмеял старомодных читателей, привыкших, чтобы книга их «трогала там». Видимо, справедливо полагая, что у современного читателя «там» ничего нет, а следовательно, и стараться не стоит.

Что ж, по попу и приход.

А мне, знаете, всегда хотелось такой книги, как в романе Михаила Юрьевича Елизарова «Библиотекарь» – помните: «Книга памяти», «Книга силы»… Чтобы прочитал – и скрутило.

Вот это как раз она. Я плакал. Без кавычек – слезами.

Текст может вам сперва не понравиться, или наоборот, не важно. Но уж если доберетесь до конца – никогда больше не будете прежним. Ну или целую ночь не будете.

Решайте, нужно ли вам это.

Мой товарищ, которому я дал прочесть эту книгу, когда она еще и книгой-то не была, сказал: «Знаешь, похоже, это русский Уэльбек – с упором на слово „русский“.

Он хорошо знает переводную литературу.

Я бы сказал иначе: современный Достоевский, с упором на «Достоевский».

Современники не любили Федора Михалыча: хмурый, желчный, слова доброго не скажет, отвратительные манеры. Его прогнозы о русской жизни, сбывшиеся через полвека, раздражали кликушеством. Ему не верили.

А кабы верили? Что, не сбылись бы прогнозы?

Все равно живем как живем. И все равно хочется.

Лев Пирогов

Часть первая

Любовь как галлюцинация

Несреднему классу нашей страны посвящается

Ода Макдаку

Люблю посещать «Макдоналдс». Взять пару чизбургеров, а лучше филе о фиш, колу ледяную, и сидеть в уюте большого зала, позвякивая ледышками в бумажном стакане и думая о чем-то своем, постороннем. Смотреть на беззвучно работающий экран мира за окном. На москвичей с примесью модного экстрима в одежде. На болтающих за столиками приезжих симпатичных девчонок, провинциальные семьи, стариков-иностранцев и таких, как я.

В Париже совсем по-другому. Там в полупустом и неуютном зале меня сразу же обсчитала с приторной улыбкой арабка, когда я заказал стандартный набор с бигмагом, картошкой и колой. Обманула на восемь евро. В парижский Макдак входишь как в восточную и холодную страну. Продавцы все арабы, говорят между собой и лишь изредка бросают недовольные взгляды на белолицых старичков-немцев, толстых негритянок и таких, как я. Неуютно там, нервно. Словно не Франция, не Америка, а неоккупированный берег реки Иордан.

Мне скоро тридцать восемь. Через восемь месяцев, когда я, со стаканом колы в руке, буду вот так же сидеть в «Макдоналдсе» и смотреть на столики вокруг, моя мать на жарком украинском Юге почувствует тяжелый, как ртуть, прилив боли в голову. В глазах у нее потемнеет; потеряв равновесие, она сядет на сухую рассыпчатую землю, смяв перья лука своим большим телом. Нечто физическое в ее организме уже начнет истончаться. Но я не знаю об этом, как и о том, когда погаснет солнце. Сидя в «Макдоналдсе», я вспоминаю, как двадцать семь лет назад мой старший брат, поссорившись с родителями, вбежал в комнату и заорал в открытое окно, сквозь которое медленно влетал с улицы снег: «Вот посмотрите, сволочи, посмотрите! В тридцать семь я пущу себе пулю в лоб! Застрелюсь – но не буду такими, как вы, не буду!» – орал он. Снежинки нежно касались его красного от ярости лица и медленно таяли.

А сейчас мой брат идет по дорожке собственной консалтинговой фирмы, оказывающей услуги в сфере управления и антикризисного менеджмента. «Смотрите, сволочи, смотрите, – про себя усмехается он. – В тридцать семь я не пустил себе пулю в лоб. Я не застрелился – но все равно не стал таким, как вы. Ай да я, ай да молодец!»

Еду домой в метро. Взгляд, куда ни кинь, сталкивается с телами и лицами женщин, – влажных от пота, молодых, красивых, одетых в юбки, джинсы и деловые костюмы, бесстрастных, задумчивых, грустных, улыбающихся, запечатленных в душном вагоне с налетом какой-то тревоги.

В квартире – разобранная кровать и несколько чашек с остатками кофе. Ощущение, будто в этом пыльном логове обитает кто-то другой. Автоответчик не мигает. Работы сегодня нет. Выкурив треть сигареты, ложусь на диван.

Лет в десять, когда мне часто снились кошмары, я как-то на бумаге нарисовал свой ужас. Закрученная в спираль серая масса наворачивалась на невидимую сердцевину – так изображали в школьных учебниках космические галактики. Только не черного, а серого цвета на водянистом, жидко-стальном фоне. Помню, целые недели не проходили без этого сна. Закроешь глаза – и сразу понимаешь, что сегодня опять это приснится. Сначала видна лишь водянистая пустота. Как небо в плохую погоду, только без единого облачка. Лежишь, думая о чем-то, смотришь на это небо, как в раскрытое окно – и ни на секунду не забываешь о том, что скоро, сейчас это начнется. И вот – начинается. Всегда внезапно, как бы ни старался предугадать. Сперва в пустоте возникает маленькая точка, почти сливающаяся с пустотой. Точка начинает вертеться – медленно, сначала очень медленно. Включается беззвучное сверло, наворачивая прямо из неба на себя лохматую вязкую глину. И вот, сверло крутится все быстрее. Быстрее, еще быстрее. Вращающийся глинистый комок растет, становится огромным, заполняет все пространство вокруг. Быстро, яростно вращаясь, этот исполинский шар плывет прямо на тебя. И вот он уже почти коснулся тебя, залез тебе за спину, за голову, вращаясь и увеличиваясь так быстро, что холодеют мозги. Еще немного, еще несколько секунд этого сумасшедшего вращения – и кажется, что сейчас произойдет самое страшное: взорвется и разлетится вдребезги вся Вселенная! Но внезапно все светлеет, – словно кто-то милует тебя. Ты наконец проснулся, открыл глаза. Минут пять все еще трясешься от страха, закутавшись в футболку, как в простыню. С ясным ужасом вдруг понимаешь: все, что ты любил, и все, что любило тебя – всего этого секунду назад просто не существовало. Не существовало нигде – ни в детстве, ни в юности, ни сейчас, вообще никогда. Но память постепенно возвращается: вижу мигающий зеленый глазок автоответчика, блестит полумесяц часов. Семь вечера. Кто-то звонил? Нажимаю кнопку: внутри пластмассового ящика шевельнулась жизнь: слышны шорох, потрескивания, возня. Звук проезжающего автомобиля. Потом трубку положили и начались короткие гудки. Все.

Макдоналдс, позвякивание ледышек в бумажном стакане – лучшее, что прозвучало в этот день. Впрочем, где-то в соседних стенах играет композиция «Abby road».

День еще не закончился.

Когда погаснет солнце

Мое поколение – поколение пессимистичных синглов. В отличие от западных коллег по племени, мы к одиночеству своему все никак не привыкнем. Синглы-пессимисты – это те, кто не может веселиться по любому поводу. Они, бывает, радуются жизни месяц, два, три. Но, выпив однажды, приняв дозу наркотика или надоев самому себе, они хоть на день-два-три, но спустятся в спасительную глубину, и с тоской вспомнят, что есть все-таки Достоевский, а может, и Бог. Ощущают, как они одиноки. Хотят послать все к чертям, мнят себя философами, которыми не стали. Сорят деньгами и пропивают их. Потом, выплеснув накопившееся дерьмо, синглы-пессимисты возвращаются в свой отличный мир без Бога и сатаны.

Женщины-пессимисты острее чувствуют действительность, чем мужчины. Если есть кому выразить свои истинные мысли, они их выражают. Если некому, – например, в офисах корпораций, компаний и банков, где они работают секретарями, менеджерами, начальниками отделов, – они спокойно молчат. Мужчинам, чтобы спокойно молчать о главном на работе, надо либо бескорыстно любить эту работу, либо забыть о том, что все мы носим внутри, как женщина ребенка, душу.

Анна, одна из таких пессимистичных женщин, сидит сейчас в темноте моей квартиры, на диване, уютно поджав под себя ноги, и говорит, красиво отведя в сторону руку с зажженной сигаретой. Ей двадцать девять – редкий для пессимистов возраст, но женщины до тридцати часто бывают умнее мужчин. Я позвонил ей сегодня, проснувшись после детского кошмара и маясь от нахлынувшего одиночества. На стуле перед диваном стоит выпитая наполовину бутылка «Хеннесси», на которую я раскошелился, в углу беззвучно работает телевизор с каким-то ток-шоу. Мы пьем уже час, и она все говорит:

– Я иногда думаю, что будет, если, например, погаснет солнце?

Анна улыбается как всегда, когда опьянела, немного скептически и самой себе.

– Ведь это реально может случиться, представляешь? Как будто выключит кто-то пультом телевизор: хлоп – и все, экранчик погас.

– Я как-то не думал об этом, – пожав плечами, я разливаю коньяк по рюмкам.

– Странно, что не думал. Ведь в автомобиле всегда кончается бензин. Все заканчивается, даже любовь и сигареты, почему же ты не думал?

– Но ведь там солнце, – отмахиваюсь я.

– А на чем оно работает, это солнце? – придвигается Анна ближе ко мне, блестя в темноте глазами. – Не может быть вечного двигателя, ты же знаешь: любой костер должен погаснуть. Или взорваться. И вот представь, внезапно наступает темнота, как при затмении… – Анна протягивает руку с почти сгоревшей сигаретой к окну, за которым чернеет с цветными огоньками ночь, – все хоть и напуганы, но улыбаются и думают: вот-вот сейчас это кончится, небесный свет скоро вернется. Но небесный свет не возвращается. И у человечества остается месяц, два… ведь на Земле еще имеются какие-то запасы энергии…

– Да, – с улыбкой соглашаюсь я, – и самое интересное, что в эти два месяца все вдруг сразу станут равны: и Буш, и Путин, и Бил Гейтс, и йог какой-нибудь в гималайской пещере, и бомж с Курского вокзала, и я, и ты. Представляешь?

Анна смеется, качнув рукой с сигаретой, с которой все не сыпется пепел.

– Да! Наконец-то осуществится лозунг: свобода, равенство, братство. Все обессмыслится, причем абсолютно для всех.

– Ну, не для всех. Ведь на свете есть люди, сошедшие с ума еще до конца света. Они-то ничего не поймут. Просто умрут в лечебницах от холода.

– Точно, – Анна кладет почти сгоревший окурок в ложбинку пепельницы. Окурок длинный, пепел только сейчас с него падает. Я всегда поражался способности Анны совершать в пьяном состоянии эти тончайшие жесты: иметь растрепанную, но элегантную прядь волос на лбу, красиво скрещивать ноги, не ронять с сигареты пепел.

– Да, – говорит она, глубже поджимая под себя ноги и опираясь холодным ухом о мое плечо, – хорошо бы стать в последние пару месяцев жизни сумасшедшим.

– Или достать тонну травы и курить ее.

– Думаешь, поможет? – Анна насмешливо, с материнским взглядом, гладит меня рукой по растрепанным влажным волосам.

Я не собираюсь ей отвечать. При мысли о том, что солнце может погаснуть, мне хочется реального подтверждения, что я еще жив. Ей бы тоже этого хотелось, – я чувствую, как она шевельнулась, пытаясь встать, чтобы уйти. В сущности, бегство ведь тоже есть способ остаться живым. Но я удерживаю ее – одной рукой за плечо, пальцы второй руки засовываю между ее колен. Совсем слабо, но она сопротивляется. Запрокидываю ее голову – Анна, выдохнув сквозь ноздри, словно смирившись с чем-то непреодолимым, закрывает глаза – и я насильно целую ее в губы. Несколько мгновений чувствую, что она медлит с решением: остаться или уйти. Ее губы едва отвечают мне встречным движением. Бывшим любовникам всегда тяжело спать друг с другом – ведь совершенно ясно, что этот путь ведет в никуда. Но что поделаешь. Мы у меня дома, пьяные, в темноте, мои пальцы касаются ее затянутого в ткань лобка, и губы ее тесно прижаты к моим.

– Представь, что солнце погасло и наступает конец света, – говорю я тихо и с закрытыми глазами, – и сейчас начинается первый месяц из отпущенных двух…

Задираю вверх ее черную офисную юбку, достаточно короткую, чтобы сразу обнажились молочно-белые ягодицы – колготки из-за жары она сбросила, едва войдя в мою квартиру. Одной рукой придерживаю Анну за грудь, другой расстегиваю молнию на джинсах. Как всегда, я возбужден наполовину. Оттягиваю в сторону полоску ее трусов и сразу вхожу в нее. Десять, пятнадцать движений – и наливаюсь силой у нее внутри. Анна начинает постанывать. Быстро, стремительно наступают несколько секунд оргазма. Мир серебрится и темнеет, будто в момент затмения. Сексуальное наслаждение и есть затмение – затмение личности.

Иногда, в моменты сильнейшего оргазма – особенно раньше, когда я спал с любимыми женщинами, я переставал быть атеистом. Почему? Да потому что трудно представить, что такое гениальное творение, как оргазм, возникло из ничего, из хаоса, из каких-то случайных космических молекул.

Но сегодняшнее наслаждение не показалось мне божественным. Я просто кончил – дернулся, будто от легкого удара тока и выплеснул молочно-белую кляксу на ее ягодицы. Было тоскливо, словно меня бросили и ушли. Лежа подо мной, Анна тихо подрагивала. Я наклонился к ней: «Ты что же там, плачешь?» Она не ответила, не повернула головы. Но я увидел в темноте среди рассыпанных на подушке волос часть ее влажно блеснувшей щеки.

Секс, как говорил мой друг Сид, всегда немного трагичен.

Через пять минут мы уже молчали с ней о какой-то чепухе и допивали оставшийся «Хенесси». За стеной включили Вивальди. Время года – зима.

Новые христиане

Жизнь разделена на классы, о которых я, мое поколение и поколение моих родителей знали раньше только по книгам и фильмам. И думали, что подобное разделение нас никогда не коснется, и останется, в лучшем случае, мечтой об интересной жизни, какая была, как нам казалось, на Западе. Большинство населения Советского Союза, получившее наконец в девяностых четкое и прочное разделение на классы, статусы и сословия, до сих пор упорно не хочет признавать, что это разделение произошло. Те из нас, кто бедны, но образованны и умны, считают унизительным для себя признать, что никогда не станут настолько богатыми, чтобы забыть о ежедневном страхе нищеты.

Примерно к тридцати пяти годам я вдруг с бесшумным наплывом ужаса осознал, что, скорее всего, я никогда не стану обеспеченным по западным меркам представителем «middle class» – то есть не буду летать на комфортных лайнерах куда хочу и когда хочу, не смогу останавливаться в хороших отелях разных городов, не смогу, если захочется просто неплохо пообедать, зайти в средний руки ресторан, не думая о расходах. Я не буду жить, как «белый человек» – вот что ужасало меня. О том, что большинство населения земного шара живет так же скверно и даже намного хуже, я не хотел и думать.

Комплекс «не белого человека» почти не существовал в СССР в конце существования этой страны, когда большинство людей на ограниченном границами пространстве могли или почти могли жить так, как должен жить этот самый воображаемый «белый»: не думать сутками о том, как заработать на жизнь, садиться в самолет и лететь в другие города, заходить в средней руки ресторан и обедать. И при этом многие вздыхали о Западе, который толком не знали, а лишь представляли его себе, как представляет десятилетняя девочка в идеалистичных мечтах взрослую семейную жизнь. Но сейчас, в двадцать первом веке, этот комплекс стал разрастаться у многих, в том числе и у меня, подобно метастазе, уничтожающей клетки достоинства и уважения к собственной личности. Я понимал, что – увы! – мне не хватило способностей, или воли, или счастливой случайности, или чего-то еще незримого и непонятного, чтобы адаптироваться к новой среде обитания, или, по крайней мере, как подавляющее большинство моих таких же неудачливых соотечественников, делать вид, что все нормально, что мы, в общем-то, уже почти в среднем классе, ну, еще как бы немного осталось.

Я не обнаружил и не смог родить в себе способностей к предпринимательству, менеджерской деятельности или актуальной журналистике. И в то же время я понимал, что не только лень и отсутствие способностей стали причиной моих жизненных неудач. Ведь сколько я ни пытался адаптироваться, я всегда находил очень мало общего между собой и теми людьми, что активно лепили себя с утра до ночи и обрастали благами и достижениями из года в год. Мне было тяжело и противно общаться с ними. Мне не было смешно то, что было смешно им, меня не волновали вопросы, волнующие их, мне не нравились их вкусы и то, как они одевались, как разговаривали и как молчали.

Несколько раз я устраивался в фирмы и компании, где работали эти люди и где я мог, усвоив правила их жизни, в конце концов достичь успеха. Но я бросал эти офисы и компании из-за всплесков внезапной, катастрофической тоски и взрывов ужаса. Они тоже видели, что нам никогда не стать друзьями и что я не такой, как они. Но постепенно, пока middle class преуспевал материально, а я в лучшем случае топтался на месте, я начинал завидовать тому единственному, что мне в них нравилось: что у них есть деньги, ведь жизнь без денег приносит одни страдания. И я думал, что, вероятно, именно эти люди и явились в наш мир новыми христианами, – на этот раз с Запада, а не с Востока, – они пришли, чтобы своим примером, таким же, как у Христа, резким поворотом к новому («Оставь отца своего и мать свою и иди за Мной») побудить всех к спасению благополучия и достоинства, как раньше когда-то другие, первые христиане, призывали спасать свою душу.

То, что они делали и проповедовали, было ремейком Иисусовых заповедей, пропущенных через горнило новых предпочтений, когда уже и младенцу стало ясно, что спасаться нужно прежде от нищеты, а потом уже от греховности. И эти New Christians, чей новейший бог переместился по электронному эфиру из Палестины в Северную Америку, начали возводить везде, в том числе и в России, свои церкви с приходами: торговые и финансовые корпорации с корпоративной этикой, корпоративной дисциплиной и корпоративной паствой. И я понимал, что, несмотря на чрезвычайные амбиции этих людей, на их средний вкус, на всю поверхностность их мышления, моя гордыня, соединенная с завистью к их деньгам и жизненному оптимизму, была намного выше всех их гордынь, моя глубина, вырытая лишь бесконечным изматывающим самокопанием, оказалась пустым и нервным котлованом по сравнению с их наполненной материальными поступками жизнью.

В конце концов, я тоже пять лет назад оказался наполовину прибит к берегу эрзац-счастливого российского континента – стал автором и редактором двух шоу-программ на телевидении, где от моей должности не требовалось слишком истово целовать в задницу новую жизнь, но, как выражался мой друг Сид, требовалось иногда эту задницу хорошенько протирать от пыли, чтобы блестела как новенькая. Протирка эта выражалась в том, что примерно раз в три месяца от меня требовали свежих идей для оживления ток-шоу, чтобы не ослабевал рейтинг. Я чувствовал, что достиг предела, что будущее, на которое я когда-то смутно надеялся, уже под ногами. Я перешел границу этого будущего и вступил в топкую равнину пустоты.

Мне позвонила наша шеф-редактор Регина. Усталым и вкрадчиво-серьезным голосом, щуря за очками глаза, она сказала:

– Поздравляю, наша программа пересекла границы России. Украинцы хотят сделать аналог «Красной шапочки». Саша, ты можешь полететь со съемочной группой завтра в Крым?

Этот и тот свет

Ялта. Отель «Ореанда». Ленка, официантка одного из ялтинских баров, сидит в ванне напротив меня и смотрит, как я стучу пальцами по клавишам ноутбука. Слышно, как в комнате номера Тищик, мой режиссер, в полный голос развлекает двух Ленкиных подружек похабными анекдотами. Обе девчонки хохочут так громко, что заглушают хриплый вой Тома Уэйтса из присоединенного к телевизору CD-плеера.

– Что ты пишешь? – с любопытством спрашивает Ленка.

– Роман. Называется «Адаптация».

– О чем?

– О том, как человек хочет приспособиться к жизни, но не может.

– Понятно. Хочет, но не может. Про импотента, что ли?

– Точно. Ты умная.

– Ладно, меня-то вставишь в роман?

– Вот прямо сейчас вставляю.

– Только сделай меня там худее, ясно? Я на самом деле гораздо уже в талии.

– Хорошо. Николь Кидман по сравнению с тобой корова. Идет?

– Ага. И еще я не хочу жить в Ялте. Хочу жить в Москве. Или нет, лучше в Лос-Анджелесе.

– Пишу, что ты сидишь в шикарном бассейне на крыше отеля Шератон в Лос-Анджелесе и занимаешься с Томом Крузом тайским сексом.

– А что такое тайский секс?

– Секс без правил.

– Ну-ка, дай посмотреть, что ты там накалякал…

Широко открытые глаза Лены приближаются к моим.

– А у тебя в глазах цветочки, – говорит она вдруг.

– Цветочки?

– Ну да, цветочки в зрачках. Тебе никто об этом не говорил?

– Нет, ты первая.

Она старательно целует меня мокрыми губами, встав в ванной на четвереньки. Выгибает спину, оттопыривая зад. Время от времени раскачивает попкой, мелодично вздыхает, словно выполняя расписанный по секундам сексуальный бизнес-план.

Моя последняя подруга, на которой я хотел жениться, вернулась из Америки, где была на практике в одной из компаний, занимающихся теплоизоляционным бизнесом, в ужасных вылинявших мешковатых джинсах made in Honduras. На груди – толстая дерюга цвета бледно-серых клякс. «Чтобы не выпирали ягодицы и не торчала грудь, – объясняла она. – В Америке так все женщины ходят, чтобы уберечься от приставаний сексистов-мужчин».

Многие знают, что во сне можно услышать свой собственный бред. Уже под утро я наполовину проснулся и увидел голый Ленкин силуэт – она встала покурить к окну. И вот, в полусне я заканючил: – Мамуля, мамуля! Я уже встаю! Через десять минут я точно встану, мама!

Тищик проснулся, тупо посмотрел на меня и уронил голову на спину лежащей рядом девчонки. Как отреагировала Ленка, я не заметил. Я снова провалился в туман сна, в котором увидел свою мать. Как ни странно, с тех пор, как я уехал из города, где родился, я ни разу не видел ни ее, ни отца во сне. Хотя, вероятно, я просто не помнил своих снов. Мать, как это часто бывало в детстве, шагнула ко мне в комнату и потребовала, чтобы я немедленно вставал, потому что опаздываю в школу. И я сонно забормотал, что встану ровно через десять минут. И конечно, обманул: как только она вышла, вновь сладко погрузился в теплое море сна.

Мчимся в Ту-154 по украинскому небу к Москве. Рядом со мной спит Ленка, уговорившая захватить ее с собой. Спит, уткнув колени в спинку кресла, на котором храпит Тищик. Как это произошло? Девчонка распахнула нам душу, объявив, что хочет стать звездой на ТV. Мы дали ей пьяное слово, что вознесем ее на Олимп славы. Купили на последние представительские деньги билет и полетели.

Пересекаем границу и летим по России. Облака за окном почернели, солнце стало темней. Оба ангела, русский и украинский, уселись на левом крыле – наверное, перетереть что-то за жизнь. Сидят, корчат рожи и посматривают в иллюминатор: не пора ли кого-нибудь из нас отправить к праотцам. А я как раз в этот момент, засыпая, подумал: а что будет, если я сейчас умру?

Обведут мою фамилию траурной рамкой, когда после окончания шоу «Красная шапочка в Ялте» на экране пойдут, как обычно, титры.

Затем, после похорон, вытолкают меня ангелы в общую шеренгу трупов на небесном плацу. «Становись! – разнесется команда. – Р-р-равняйсь!» Накачанный херувим, окриками и подзатыльниками строящий нас на плацу, сильно напоминает мне сержанта Пашку Дювеля, которому я мечтал набить морду. Потом, после дембеля, еще год-полтора намеревался съездить в Тамбов, откуда Дювель родом и подкараулить его там. Не довелось. И вот он, оказывается, здесь, на ТОМ СВЕТЕ, служит сверхсрочную надзирателем за такими, как я.

– Рядовой Греков! – рявкает его харя.

– Я… – отвечаю.

– Не слышу?!

– Я!

– Выйти из строя!

Шагаю строевым, делаю «кру-гом» и разворачиваюсь лицом к остальным покойникам.

– Что делал в жизни?

– А… что?

– Что делал в жизни, сука?!

– Я… ну, жил, так сказать…

– Что? Ты, падла, – жил?!

– Да… А что? – вдруг интеллигентно возмущаюсь я.

– Духи! Упор лежа принять! – орет ненавистный Дювелев рот.

Выполняю приказ. И вижу, как падают вместе со мной тысячи других тел.

– Тебе – десять тысяч отжиманий! Тебе – миллион, – назначает наказания Дювель. – Тебе – пять миллионов… Тебе – восемь…

Шаги приближаются.

– Тебе – двадцать пять миллионов… Тебе – миллиард отжиманий. Тебе…

Его дыхание слышно прямо над моей головой. Дювельский сапог приподнимает мой подбородок.

– А тебе… – наклоняется его тень ко мне. – Тебе, душа…

Просыпаюсь от боли в ушах.

– Дамы и господа! Просьба не вставать с места и пристегнуть ремни безопасности. Наш самолет совершает посадку в аэропорту Шереметьево города Москвы.

Красная Шапочка адаптируется

Директор передачи Шумаков встретил меня в аэропорту.

– Привет, – машет рукой, – ну как там хохлы, запорожцев на войну отправляют?

– Какую войну?

– Так америкашки же на Ирак напали! Ну ты даешь! Ты что там, в Ялте, телевизор не включал?

– Да включал вроде, но про войну не помню…

– Чем же ты там занимался? – его щурящиеся глаза смотрят на Ленку, которая стоит в коротенькой джинсовой юбке рядом со мной.

Отвожу ее в сторону. Пару секунд мнусь, не зная, как сказать, что она мне здесь совсем не нужна. Достаю из бумажника деньги: одна купюра в сто долларов и две бумажки по пятьсот рублей. Ленка со скептичной усмешкой смотрит на меня снизу вверх:

– Не переживай, писатель. Давай сюда свои деньги. Верну, потому что беру в долг, понял? Ну давай, пока, – она вытягивает губы для поцелуя, – и скажи своему герою из романа, чтобы не рассусоливал и побыстрее адаптировался. Ясно?

– Хорошо, – я с облегчением целую ее.

Повернувшись, Ленка закидывает на плечо сумку и уходит, красиво виляя маленьким задом, к остановке маршрутного такси.

Я сажусь в «Ниссан» Шумакова.

Опять у него новая тачка. И где только деньги берет, ведь получает ненамного больше меня? Наверняка очередной секс-партнер подарил.

– А в Испании, знаешь, та-а-а-акие демонстрации! Простой люд протестует против политики своего президента, – лопочет, выезжая с шереметьевской стоянки, Шумаков. – Меня там за американца приняли, я, понимаешь, к ним обратился на слишком хорошем английском. Так чуть не побили, представляешь? В общем-то правильно. Козлы все-таки все эти американцы.

– Ты был в Испании? А «Соглядатая» кто снимал?

– Машка снимала. Все получилось хип-хоп, даже с реальной дракой в студии. Ты же знаешь, Машка – бой-баба, талантливая! А я так, на три дня всего ездил, на уик-энд, так сказать.

Понятно. И какому-нибудь Идальго Рохесу ты подставлял свой попес. Хотя, возможно, и наоборот.

– Саша, у нас плохие новости. С канала вернули три последних мастера.

– Вот номер! Что их не устраивает?

– Да хрен поймешь! Говорят, уступаем по рейтингу «Большой стирке» и «Окнам».

– Черт, да что им еще надо! Туфту гоним такую же, народ смотрит, с рекламы бабки рубятся. Какого им еще?

– Говорят, придумайте что-то, что отличало бы «Шапку» от других ток-шоу.

– Реальный минет в эфире устроить, что ли?

– Не знаю я, – вздыхает Шумаков, – в пять в офисе собрание, поговорим.

Пробки выдали лишний час свободы.

Высовываю из окна голову и смотрю в небо. Ужасно дрянное небо над Москвой. Вы когда-нибудь смотрели в небо над Москвой? Я вижу над собой желтовато-серую воздушную массу. Называется она – пустота. Там ничего нет. Безвоздушное пространство, в котором почему-то можно дышать. Сколько ни всматривайся, ни оглядывайся, ничего не увидишь. Совсем ничего. Ни ангелов, ни чертей, ни любви, ни ненависти. И только если заступаешь на вахту по производству чего угодно, хоть золота из дерьма, в этом пустом мешке проступают контуры каких-то городов, садов и оазисов. Включается, как в окошке телевизора, жизнь, которую считаешь своей.

Около шести в офисе телекомпании началось экстренное совещание. Шеф-редактор, Регина Павловна Павловская, сорокапятилетняя, помешанная на работе одинокая женщина, мрачно сопит в кресле, закрывшись очками. Гомик Шумаков, изысканно-прямой, элегантно курит, примостившись половиной изящной попки на краю компьютерного стола. Генка Тищик, мой бессменный режиссер, которого почти всегда хотят выгнать с работы, безмятежно раскачивается на одном из стульев и похоже, уже хлебнул пива. Администратор Даша – худая девчонка в голубых джинсах-клеш расхаживает по комнате. Генеральный продюсер Марина Рутгерт с идеальной фигурой стареющей манекенщицы, облаченная в мятые льняные штаны и майку от какого-то супернеизвестного дизайнера, курит, посматривая время от времени на часы. Я сижу верхом на стуле, тоже курю. Все ждут Красную Шапочку. Нашей продюсерше особенно тяжело ее ждать – ведь Шапочка была втиснута в передачу влиятельными лицами с канала, и хотя она всегда справлялась с функцией ведущей, Марина Рутгерт ненавидит ее за лень и глупость.

Красная Шапочка впархивает с опозданием минут на пятьдесят, смотрит с вымученной улыбкой:

– Ах, на Садовом такие пробки!

Вздохнув, достает ментоловую сигарету и щелкает зажигалкой.

Регина Павловна мрачно сопит. Шумаков докладывает обстановку. Надо что-то делать, иначе телекомпанию погонят с канала.

Регина возмущается: канал мудаки, наша «Шапочка» лучше пошлых «Окон» и «Стирок»!

Происходящее напоминает фильм про войну: совещание в Ставке, немцы у ворот Москвы. Но война ведь действительно началась!

Я беру слово:

– Чтобы поднять рейтинг, мы должны ввести на нашем ТВ новую моду.

– Какую моду, точнее?

– Уже все ведущие кутюрье мира срочно готовят выпуск коллекций, посвященных войне. (Я это только что придумал, но, как оказалось позже, был прав.) А у нас только чешутся. Представьте, начинается передача. Интерьер в студии: пустыня, песок. Музыка – арабская. Выходит в парандже и в шлепанцах ведущая. И тема: разногласия в российской семье. Она – за американцев, он – за Саддама Хусейна. Жили себе мирно лет пять, и вдруг – на тебе, семейная дрязга на военной почве. Я думаю, под это дело можно и из звезд кого-то притащить. Того же Борю Моисеева, например.

– Нет, нет, нет… – морщится Регина. – Моисеев – это пошло!

– Ну почему же! – загорается Шумаков. – А в пику Моисееву привести дьякона Андрея Кураева. Пусть схлестнутся.

– В этом что-то есть… – устало задумывается генеральный продюсер. Все, повернув головы, смотрят на Красную Шапочку: что скажет мега-звезда.

– Мне… нравится, – кусая губы, говорит Шапочка, закидывает ногу на ногу и бросает на меня задумчивый взгляд.

Речь помощника режиссера перед собравшейся массовкой:

– Эй, вы чего сюда пришли, сидеть с кислыми минами? Если что-то не нравится, можете уходить. Мы за что вам по триста рублей платим? Нет, ну вы поглядите, он еще и кривится! Все, свободен. Так, кресло освободилось, девушка в красной кофте, займите место. И вы, мужчина в клетчатой рубашке, поменяйтесь местами с дамой в сером… Да-да, вы! Массовка, все слушаем меня! Кто во время съемки не будет улыбаться, тому не заплатим! Всем улыбаться! У всех – бодрое, приподнятое настроение! Предупреждаю, камеры слежения фиксируют лицо каждого из сидящих в зале. Если не будете смеяться, когда хохочет ведущая или гость, удалим из зала во время перерыва и тоже не заплатим. Запомните: нет улыбки, яркого звенящего смеха в нужных местах – нет денег. И чтобы хлопали, когда ведущий начинает хлопать, ясно? И запомните, когда входят гости, мне нужны восторженные крики, захлебывающиеся от восторга голоса. Представьте, что на стадион выбегает ваша любимая футбольная команда. Или перед мальчиками раздевается Наоми Кэмпбел, а перед девочками, скажем, Николас Кейдж с Нагиевым. Можно наоборот, выбирайте по вкусу. Все понятно? Я спрашиваю, все понятно?! Так. Тишина в студии. Тиш… Черт, ну кто там не выключил мобильник! Все, тишина… Работаем!

Режиссерская отмашка. Камеры включены, софиты озаряют подиум, на котором появляется Красная Шапочка. Она изящно закутана в паранджу цвета хаки. На ногах – арабские шлепанцы.

– Уважаемые дамы и господа! – начинает Шапочка тонким голосом. – Сегодня, в эти тревожные часы, когда в вавилонской пустыне зарождается самум новой войны двадцать первого века, я, Красная Шапочка, всеми силами души слита с теми, кто сражается в далеких песках. Война обостряет наши чувства, вносит в наши эмоции необходимый жизни экстрим. Зародыш войны, считают психологи, присутствует в душе каждой божьей твари. И сегодня мы открываем новый цикл нашей развлекательно-познавательной передачи: «Война полов»!

Вопли в зале. Бурные аплодисменты. Влетают гости – не поступившие в этом году в «Щуку» парень и девушка из Калуги. Они будут изображать поссорившихся из-за войны в Ираке молодоженов и получат после записи по $50.

Текст, который изрекает Красная Шапочка, сочинил я. Сашка Дювель мне его припомнит. Пока идет шоу, я тихо пробираюсь из студии в коридор телекомпании.

После съемок захожу в кафе на Арбате. Заказал коньяк, салат с ананасом, нарезанный лимон в сахаре. Пью, курю, смотрю на улицу.

Мимо кафе идет женщина. На нее заглядываются встречные мужчины. Ей примерно лет тридцать. Довольно красива. Ее лицо и походка останутся, вероятно, на семейных фотографиях и на видеокадрах. Она вдыхает воздух. Ей хочется есть. Да, она бы поужинала вот здесь, в этом кафе, где сижу я.

Вероятно, она разведена. Точнее, рассталась с мужем, как и многие в ее возрасте, но никак не оформит свой шаг официально. В тот миг, когда она просто идет по улице, ей наверняка безразличен оргазм, клонирование человека и напавшие на Ирак американцы. Она не знает, зачем живет на Земле и не задумывается о том, погаснет ли солнце.

Женщина садится за столик – недалеко от меня. Кладет пальцы левой руки на колени. Затем достает из сумочки мобильный телефон. Нажимает кнопки, сосредоточенно глядя на телефонное табло. Листает эсэмэски, страницу за страницей. Минуту, другую, десятую – все листает. Проходящий официант все не рискует предложить ей заказ. Я выпил весь коньяк. Она все читает. Взахлеб, словно бестселлер.

Я заказал третий коньяк, выпил и собрался уходить. Бросил последний взгляд на зачарованную телефоном даму. Как же некрасивы становятся лица женщин, листающих в течение получаса эсэмэски в своих мобильниках.

Достаю телефон. Включаю световое табло. Может, кому-нибудь позвонить? На экране конверт – пришло сообщение. Нажимаю кнопку: нет, это не от человека. Появились шесть нарисованных божьих коровок. И подпись: «Это божьи коровки, которые приносят счастье. Пошли их шести самым близким друзьям. Если не пошлешь, никто не застрахует тебя в этом году от несчастья».

Я послал сообщение с коровками шести адресатам. Правда, фантазии придумать липовые номера телефонов хватило лишь на пятерых «близких друзей». Шестым я выбрал себя – авось в наше время ремейков как-нибудь прокатит.

Разговор о чуде

В пятницу я проснулся в три часа ночи. Тому, кто посмотрел бы в это время на меня со стороны, наверняка бы показалось, что я заболел и у меня начался жар. Но тот, кто действительно видел меня, конечно же, знал, в чем тут дело. Я встал, пошатнулся и едва снова не упал на кровать от начавшегося приступа одиночества. Одиночество ведь тоже болезнь, пора бы его уже занести в медицинские справочники наряду со СПИДом и свиным гриппом.

Коричнево-красным, слитым с полумраком существом, одиночество вошло в мою комнату, село в кресло и взмахом руки остановило время на часах. Было зябко, особенно мерзли ноги, и я плотно закрыл окно.

«Жизнь бессмысленна», – услышал я собственный суховатый голос, и мои мышцы и мозги сразу стало тошнить. Душа сжалась в комок. Я натянул спортивные брюки и стал ходить по полутемной комнате вперед-назад, подходил к окну, всматривался в смутно белеющую внизу землю. Почему земля белая, может быть сейчас, в середине апреля, пошел снег? Я представлял, как выпадаю из этой теплой комнаты, лечу в сумерках ледяного воздуха и врезаюсь притиснутыми к животу руками в мерзлую землю под окном. Шестой этаж – смерть не наверняка. А потом блевать стонами и ждать, когда тебя подберут.

Насмотревшись на себя, я поднял голову и посмотрел сквозь оконное стекло на улицу. Метров за пятьдесят от моего дома, за голыми коричневыми деревьями, проносились по асфальту редкие автомобили. Дальше – там, где лежало железнодорожное полотно, был слышен из репродуктора голос усталой женщины: короткие, завывающие и постукивающие фразы из жизни электропоездов, диспетчерских пунктов и поездных бригад. А еще дальше, сразу за путями, рядом с огромным подъемным краном, высился светящийся в темноте строящийся высотный дом. Мне показалось, что раньше я его никогда не видел. На восьмом или девятом этаже недостроенного здания горели, будто свечи на пироге, несколько ярких фонарей, освещая двигающиеся по крыше черные точки. Я долго смотрел на эти точки – пока наконец не понял, что вижу людей. Работающих людей. Глубокой ночью эти люди, похожие на призраков, продолжали строить дом.

Я опустился на диван рядом с телефоном, не понимая, кому звонить. Матери, отцу? Мне нечего им сказать. Брату? Он вряд ли чем поможет, и я только возненавижу его и себя за собственную слабость. Женщинам, с которыми я спал когда-то? Они сейчас спят с кем-то другим и к телефону не подойдут. Анне? Ну да, она посочувствует. Но нужно ли мне участие понимающего, но не близкого человека?

Сиду? Уж он-то наверняка не спит. Но меньше всего я нуждался сейчас в изящных концепциях холодного и плодовитого ума, которые он тут же начнет впихивать мне в уши.

Я положил трубку, подошел к забитому книгами шкафу. Встав на цыпочки, стащил с верхней пирамиды книг и журналов тяжелый справочник: «Москва для вас». На первых страницах отыскал список телефонов доверия.

– Здравствуйте, – прозвучал женский голос. – Телефон доверия. Что вас беспокоит?

Втянув губами воздух и кривя лицо, будто на меня сейчас таращатся человек сто, я как бы между делом буркнул:

– А… Дело в том, что я думаю о самоубийстве.

– Минуточку. Пожалуйста, не кладите трубку.

Я ждал не так уж и мало. Странно, что все это время в трубке звучало нечто похожее на женскую вокальную партию из пинк-флойдовской композиции «Вам бы там побывать». Но музыка была очень далеко, и казалось, что это мне чудится.

Наконец послышалось сначала издали, а потом очень близко покашливание пожилого человека.

– Слушаю вас, – откашлявшись, произнес голос.

Я изложил проблему. Пояснил, что не вижу в жизни никакого смысла и думаю, не покончить ли с собой.

– Потому что не понимаете, ради чего жить, – кивнул голос, – утром не знаете, зачем вставать, умываться, заправлять постель, смотреть в зеркало, одевать чистую дорогую одежду, идти на работу, зарабатывать деньги. Так?

– Да, именно так, – обрадовался я. – У меня нет мотивации к жизни.

Пожилой голос добродушно усмехнулся.

– Мотивации? Того, что требуют кинопродюсеры от сценаристов, – чтобы те без конца придумывали мотивации для персонажей фильма? В результате вместо живых людей получаются гомункулы из идиотских сериалов. Мотивация! Хуже нет, когда ее надо искать.

– Но разве… ее не существует? – удивился я.

– Вот именно, – усмехнулся голос, – мотивация либо существует, либо нет. То есть изначально она есть у каждого из нас, как и у придуманного персонажа из кино. Но никого нельзя насиловать чужой мотивацией. Это все равно, что я вам, к примеру, посоветую стать чернокожим жителем Зимбабве и мотивировать свою жизнь тем, что нужно добывать слонов для вашей негритянки и десяти детишек. Все мы рождаемся с уже сложившейся мотивацией, беда в том, что все время хотим ее поменять.

Я улыбнулся. Голос, кажется, тоже.

– Продолжайте, – попросил я.

– Понимаете, – сказал голос, – придумывать мотивации – это занятие для игры. А человек не создан для игры. Вы, наверное, заметили, что лучшие фильмы, как, впрочем, и лучшие человеческие жизни, привлекательны потому, что мы не замечаем в них никакой игры.

– Кажется, – немного развеселился я, – мы говорим о кино, а не о моем состоянии.

– А вы хотели бы вернуться к нему? Надолго? Может быть, навсегда?

– О нет! – рассмеялся я.

– Для начала запомните, – сказал голос, – что мысль о самоубийстве, в общем-то, есть признак мыслящего человека. Тот, кто никогда не задумывался о самоубийстве, либо счастливый идиот, либо, так сказать, совершенно несчастный идиот. Кстати, и то и другое – признаки одной патологии.

Он снова закашлялся.

– И второе. Все дело, понимаете ли, в чуде.

– Как? – не понял я.

– Дело в том, что любой человек создан для чуда. Вы, вероятно, сейчас не женаты?

– Я был, но…

– И у вас нет детей.

– Нет.

– И работа вам не по душе, потому что вы мечтали о другой?

Я кивнул, промолчав.

– Судя по всему, в Бога вы тоже не верите?

Я промолчал.

– Понятно. У вас, как видно, тотальный дефицит грандиозных чудес. Вот вы и страдаете. И чем дальше, тем хуже. Бедняги вроде вас согласны только на громадные чудеса, но в них же и не хотят верить, вот в чем беда! Да не волнуйтесь, у каждого из нас есть свои маленькие чудеса, которые мы расплескали в детстве, как, впрочем, и мотивации. Но они никуда не пропали. Чудеса остаются на свете, как, например, кости вымерших динозавров.

Он снова стал кашлять.

– Динозавры были большими, – кисло сказал я.

– Раньше все было больше, – согласно произнес голос, – какое время, такие и динозавры…

– Ладно, – сказал я, – скажите… что мне делать?

– Найти свое чудо.

– Как?

– Это все равно, как если бы вы спросили меня, как называется город, мимо которого вы проезжали на поезде в трехлетнем возрасте. Дело в том, что все, что мы ищем – существует рядом или неподалеку. Просто надо проехаться еще раз по той же колее, и на этот раз не спать и выглянуть в окно.

– Кажется, я понял, – сказал я, помедлив.

– Ну вот и славно, – кивнул голос.

Во время наступившей паузы мне показалось, что голос спешит покончить со мной и уйти, и мне вновь стало тоскливо.

– Я знаю, – торопливо добавил я, – что вы думаете, будто все уже сказали мне. И вам, наверное, надо работать дальше, но… Но ведь… Но ведь это…

Голос терпеливо ждал. Так долго, что я даже подумал, что он тихо смылся, – пока вновь не раздалось знакомое покашливание. И я сразу выпалил:

– Но я не знаю, что мне делать сейчас! Именно сейчас – понимаете? Сейчас, когда до утра еще столько времени, столько черных и мерзлых проклятых часов, когда я начну, блин!.. начну эти чертовы поиски чуда, и сяду в тот самый дряхлый поезд, я, взрослый чувак, и поеду по прежней колее искать тот затерянный городишко, название которого я не увидел, придурок, потому что спал! Все это – да, я согласен, но что мне делать сейчас? Как мне не задушить самого себя сейчас, этой ночью, можете вы мне сказать?!

Я захлебнулся и едва не заплакал, испытав в ту же секунду приступ стыда, который чуть было не превратился в дикий смех – так мне хотелось испепелить этот вежливый голос за мою откровенность к нему. И когда я уже собрался швырнуть эту чертову трубку, голос вдруг спокойно посоветовал:

– Пойдите в ночную аптеку и купите снотворное. Примите две таблетки и ложитесь спать.

– Хорошо, – сказал я. – Спасибо. – И положил трубку.

Какое-то время я сидел в абсолютной тишине. Вскоре стали простукиваться шумы, цоканье молоточков настольных часов. Взглянул на кресло напротив – никаких коричневых призраков. Приступ прошел.

Я оделся, вышел на улицу, прошелся до ночной аптеки и купил пачку снотворного. Сонная продавщица оказалась хорошенькой и была не в восторге оттого, что ее разбудили.

Вернувшись в квартиру, я выпил две таблетки, лег и почти сразу заснул.

Утром сквозь сон я слышал, как за окном на жестяной подоконник садились голуби и хлопали крыльями по стеклу.

Месяца через три я случайно наткнулся на цифры номера телефона доверия, который я записал на обоях карандашом, чтобы не забыть. Мне захотелось уже просто из интеллектуального любопытства вновь поговорить с тем пожилым психологом. Но краснощекий, с пухлыми поджатыми губками голосок мне ответил, что у них в отделе старики не работают и не работали никогда.

«Расскажите мне о своих проблемах» – попросили губки. «Не стоит» – сказал я. «Что?» – переспросили в трубке. «У меня не стоит» – зачем-то ляпнул я. «Чудненько, – обрадовался голосок, – сейчас я опускаю свою руку вниз и немного задираю себе платье. У меня очень стройные ноги, кстати. Так вот, представь, я веду, тоненько так, пальцами себе по коленке вверх, ты хотел бы, кстати, поцеловать меня туда, а? Ну вот, я скольжу пальчиками вверх…»

Пробормотав «спасибо», я положил трубку. Стащил с горки журналов на шкафу книгу «Москва для всех», открыл первую страницу. Смотрю внимательно – несколько колонок с адресами «Телефонов доверия». Карандашом обведен тот самый номер, по которому я в ту ночь звонил. Сверил его с номером, написанным на обоях карандашом. Тот самый.

Звоню опять.

«Расскажите мне о своих проблемах», – просят губки.

«Чудненько», – помню, подумал я тогда.

Любовь к мастурбации

В Москве живет 8 миллионов человек. С приезжими – 12, то есть в полтора раза больше. Соотношение женщин и мужчин – 55 к 45. Наибольшее количество красивых девушек можно встретить именно здесь, на московских улицах. Наибольшее количество одиноких людей обоего пола – тоже здесь. Как и в Нью-Йорке, Риме, Токио, Киеве. Одинокие люди варятся в каше себе подобных, но пар составить не могут. Они охотно идут на быструю сексуальную связь, легко сходятся и расходятся, но глубоких отношений между ними, как правило, не возникает.

В Москве, в отличие от западных крупных городов, человеческое одиночество еще не стало рекламным брендом и пищей для бизнеса. Хотя, как и на Западе, большинство средневозрастных людей обоего пола в Москве радостно делают вид, что им все нипочем и они вовсе не одиноки. Но клубы и специальные вечеринки для знакомств считаются у нас по большому счету ущербным времяпрепровождением, свидетельствующим о том, что ты неудачник или неудачница. Знакомства по Интернету еще не стали банальностью, как в западных странах. Идти на прием к психотерапевту решаются немногие, да и мало существует в России такого рода психологической помощи для преодоления депрессий и стрессов.

В какой-то степени все это говорит об остатках здоровья нации. А точнее – о раздвоении желаний. Наши женщины и мужчины, став на западный путь разумного эгоизма, все еще не хотят признавать, что обречены при этом быть тотально одинокими. Они еще не выработали в себе, как на Западе, ген одиночества, приучающий человека к тому, что одиночество комфортно и даже социально необходимо.

Но долгое пребывание в состоянии: «1+1=1» рано или поздно меняет природу любви. Любовь не может постоянно выходить из одного объекта и тут же возвращаться в него. Да она и не выходит, она просто замкнута внутри человека, будто курсирует по каким-то его лишним кровеносным сосудам.

Как при ежедневной мастурбации или самовнушении, это замкнутое вращение чувств и эмоций высушивает организм, забирает у него энергию, которая, по естественной природе, должна направляться на объект снаружи, как это происходит, например, при молитве. А бурление любви в самом себе порождает неврозы, вспышки тоски и отчаяния. Некоторые интуитивно заводят собак или кошек, попугаев, рыбок, часами беседуют с кем-то в Интернете, посещают клубы по интересам, путешествуют, – и эта бодрая суета заменяет любовь человека к человеку, немного услаждает, приглаживает, но вряд ли успокаивает душу.

Те из одиноких женщин, которым удалось родить ребенка вне брака, посвящают ему свою любовь и довольны, что вот хоть так, наполовину, не остались одинокими мастурбантками. А некоторые вообще забывают свою плоть, отдаваясь служению ребенку и работе, как монахини Богу. Среди одиноких мужчин тоже ширится и растет философия стороннего отцовства – когда считается, что пусть лучше у тебя будет сын или дочь, которых ты видишь по воскресеньям, раз в месяц, пусть даже один раз за всю жизнь, чем его не будет вообще. Но переливание чувств из пустого в порожнее внутри самого себя не может быть вечным – цикл замедляется, рано или поздно ток любви останавливается, как перестает работать невозможный по физическим законам вечный двигатель. Не найдя выхода и не получая источников подпитки, человеческая любовь кончается, словно вода в колодце.

После снотворного я все еще лежал в полусне и в ясном сознании, какое бывает после сильной усталости и последующего длинного безмятежного отдыха, когда мир как бы полупроснулся для тебя и говорит, ласково и нежно: «Ну вот, видишь, как хорошо, радостно и тепло за окном? Все это ждет тебя, поэтому давай-ка, вставай и забудь все плохое, что было вчера…»

Зазвонил телефон. Я взял трубку.

На улице стоял яркий солнечный день.

– Привет.

Это была бывшая подруга, на которой я хотел жениться. Пока она не приехала из Америки в американских джинсах made in Honduras. Сейчас она работает в банке, платит кредит на покупку квартиры и носит строгие офисные костюмы от среднеизвестных фирм. По субботам одевается во что-то полегкомысленнее и появляется в свете: выставки, театр, ночной клуб. Втайне страдает от одиночества, меняя мужчин, но не меняя своего к ним отношения – так что, в отличие от меня, стойко держится в седле современности, полагая, что такова жизнь.

– Что делаешь?

– Ничего. Отпуск на работе хочу взять. – Я сказал это бессознательно, совершенно не думая об отпуске всего секунду назад.

– Отпуск? Куда поедешь?

– А надо куда-то ехать?

– Конечно. Зачем же еще отпуск? В отпуске надо отдыхать.

– Ну хорошо, поеду, – сказал я.

– Куда?

– Не знаю. Может, к родителям. А может, в Египет.

Я сказал это, потому что в голове промелькнули слова: «Бегство в Египет».

– В Египет? В Шарм-аль-Шейх? – поинтересовалась Инна.

– Да не знаю я.

– В Египте есть только два места, куда можно поехать. Шарм-аль-Шейх и Хургада. Я советую в Шармаль-Шейх, там сервис лучше.

– Послушай, я не понимаю, что значит в Египте только два места, куда можно поехать. – Мне было немного неприятно, что мы не понимаем друг друга, но напрягаться и разъяснять ей свое состояние не хотелось. – Я хочу поехать в Египет, просто в Египет, понимаешь?

– Тебе надо отдохнуть, – кисло сказала она.

– Я хочу чудо.

– Что?

Кажется, она удивилась.

– Хочу увидеть пирамиды, – сказал я.

– Какие? Египетские, что ли?

Я увидел, как на другом конце города, в своей однокомнатной, находящейся в рабстве у банка квартире, она размышляла, что ответить.

– Они маленькие, Саша, – наконец сказала она мне, как маленькому, – такие маленькие, что я даже удивилась, когда их впервые увидела.

– Пусть они будут хоть карликовые. Я хочу поехать и посмотреть на них. Что тут такого?

– Ты, я вижу, не в настроении, – констатировала она. – А я собиралась с тобой встретиться и, например, сходить в театр на Гришковца. Слышал о Гришковце?

– Не-а, – соврал я.

– Говорят, это добрый автор, а я его до сих пор не видела. Мне не с кем сейчас в театр идти, ты же знаешь, а я не люблю одна.

– Знаю. Так ведь я еду в Египет.

– Ладно, схожу с Константином, – вздохнула Инна. – Он, конечно, гей, но зато любит театр и никогда не оскорбит женщину.

– Но спать-то он с женщиной не сможет.

– Почему? В Космо писали, что, по последним исследованиям, многие европейки предпочитают иметь связь с геями, которые удивительно хорошо делают куннилингус. Дело в том, что им орально удовлетворять партнера не унизительно, как обычным мужчинам. Психологи даже говорят о скором возникновении новой половой генерации: лесбогеях. Представляешь, возникнет пол, в котором будут одновременно и лесбийские и гомосексуальные наклонности. Интересно, правда? Ну да ладно. Тебе действительно надо отдохнуть, Саша. Просто ничего не делать какое-то время. Поваляться, например, на пляже. Так что Египет – хорошая идея.

– Да я не перерабатываю, Инна.

– Знаю. Но тебе нужно сменить обстановку. Может, и работу.

– Может, и ориентацию? Стану первым русским лесбогеем. Обгоним Запад, а?

– Знаешь, психологи считают, что в твоем положении полезно влюбиться.

– Ну так влюби меня в кого-нибудь.

– Или завести собаку. Психологи говорят…

Я попрощался и положил трубку. В сущности, можно было, конечно, сходить с ней на доброго Гришковца. Минут через десять я позвонил Анне. Она была в тренажерном зале, в котором звучала музыка в стиле Тайбо.

– Влюби меня в кого-нибудь, – сказал я ей.

– Что?

Я повторил.

– Да я бы рада, – весело сказала Анна, наматывая метры по беговому тренажеру. – Но ты же знаешь, Саш, как обстоят дела: моим подругам ты не подходишь, они не подходят тебе. Для моих подруг надо наплодить самцов из журнала «Men’s health». А для мужчин вроде тебя – клонировать героинь из старых советских фильмов.

– Это большеглазых, с покатыми плечиками, с крепкими руками и в юбках колоколом? – заинтересовался я.

– Ага, комсомолочек. Чтобы мозги пропесочивали. А лучше задницу, где они у тебя находятся. Кстати, запишись в тренажерку, тебе надо мышцы развивать, чтобы меньше хандры было. Это недорого.

– Я в Египет еду, Анка. Хочу пирамиды посмотреть. Ни разу не видел, представляешь?

– Там море красивое, только арабы липнут… – учащенно дыша, сказала Анна. – Знаешь, мне Сережа звонил.

– Из Греции?

– Нет, с Кипра. Он переехал на Кипр, нашел неплохую работу в ресторанном бизнесе. Зовет к себе.

– Ты поедешь? А как же нынешний ухажер?

– Какой?

– Ну, тот, что цветы на работу присылал с запиской. У него, ты говорила, джип «БМВ».

– Ну его! – весело дышала Анна. – Все что мне нужно, это любовь. И тебе тоже.

– Точно?

– Точно, – сказала она.

– Почему же тогда мы не вместе?

– Ладно, давай, – засмеялась Анна, сильнее разгоняясь по тренажеру. – Езжай в свой Епипет, смотри пирамидки. – Телефон отключился.

Может, кто-то слышал когда-нибудь песенку Led Zeppelin «When The Levee Breaks»? Насмешливая баллада о силящейся вырваться из глубокой консервной банки вязкой жизненной силе. В течение всей песни эта сила почти вырывается, проламывает жесть, даже взмывает ввысь – но всякий раз под мрачные жестяные звуки, напоминающие дрожь заевшей пластинки, как подкошенная, плюхается на дно банки. Так и у меня, господа. И у большинства пессимистичных синглов – тоже.

А самое странное знаете что? (Или страшное – всего одну букву в слове заменить.) Слишком много мертвецов стало попадаться мне навстречу во время моих шатаний по жизни. Некоторые, кажется, даже не знают, что они мертвы. А многие, даже узнав об этом, не унывают и бодро хвастаются: ну и что, что мы трупы, а? Каждый имеет право быть тем, кто он есть, в этом наша индивидуальность – вот так они говорят.

Заратустра в свое время говорил совсем не так.

То, чего нет

Иногда хочется, чтобы тебе позвонила женщина, которая оказалась бы твоей женой и сказала: к такому-то времени, дорогой (ну, пусть что-то уменьшительное скажет, даже банальное, из разряда мексиканских сериалов), я буду дома, извини, что задерживаюсь. Ты не мог бы купить то-то и то-то, а я приготовлю всем нам нечто фантастически вкусное. Или скажет: я тут торчу битый час в обувном магазине, меряю третью пару. Совсем запуталась, ты же знаешь мой дурацкий вкус, приезжай, помоги выбрать идеальные туфли. Или скажет: ты почему не позвонил в такой-то час, как договаривались? Мы с Лерой скучали без тебя. Лера – это, например, моя дочь. Так хотели назвать своего будущего ребенка я и моя жена, которая была у меня вечность назад. Если сын, то Валера, если дочка, то Валерия, – так решили мы. Она говорила: я читала, если родители любят сладкое, то у них обязательно родится дочь. Если соленое и острое – то сын. Я часто ел сладкое в студенческие годы, коротая за чтением учебников часы в съемной коммунальной квартире, поглощал дешевое печенье и запивал его сладким растворимым кофе, так что у нас вполне могла родиться девочка. В нашей семье были в основном мужчины: брат, я, отец. Часто в гости приезжали братья отца, их сыновья, мои двоюродные. И мать моя с каким-то неженским хладнокровием руководила этой оравой. В детстве мне сильно не хватало светловолосой, спокойной и мягкой сестры, как бы буфера между братом и мной, между отцом и матерью, такой, что ли, уютной остановкой на пути между мечтой и реальностью.

Давно это было, то время кончилось. И жена по имени Лена тоже давно кончилась. «Кончился» – так говорят о тех, кто умер. «Ты кончил?» – спрашивают женщины. Оргазм до ужаса точно напоминает яркую короткую жизнь с быстрой смертью в конце. Может быть, поэтому мужчина так часто хочет, чтобы женщина испытывала оргазм одновременно с ним, – чтобы не только семя, но и его жизнь вливалась в нее?

Бывает так, что человек жив, но для тебя он кончается. А ты – кончаешься для него. И часто кто-то кончается еще раньше, чем ты понимаешь, что это произошло. Странное дело: жил когда-то с женщиной, как с родной, спали вместе, ели вместе, понимали друг друга с полуслова – а кусок этой пятилетней жизни будто вырезал кто-то огромными небесными ножницами и бросил увядшую картонную коробку супружеской жизни на свалку. Мне кажется: перейдя границу будущего, я теперь часто буду гулять по свалке таких вот человеческих, когда-то сверкавших от счастья кусков жизни – иду, ступаю прорезиненными ботинками по размякшим в грязи поблекшим цветным плакатам на тему «супружеская жизнь».

Я сказал тогда жене: слушай, Лен, ты родишь мне золотистых детей? Она засмеялась: ну уж, какие получатся! И мы занялись любовью. И это действительно было так – мы не сношались, не трахались, мы занимались любовью. Мы были тогда студентами, делили на двоих забитую шкафами и книгами микроскопическую комнату в коммунальной квартире, напротив гудела вечными рыночными голосами станция метро «Петровско-Разумовская» и гостиница, в которой жили тогда еще бедные беженцы с Кавказа и Востока. За стеной ругались пьяные соседи, а мы глушили их ругань проникновением друг в друга, погружались во влагу своих дорогих, бесценных тел. А наутро вдвоем, обнимаясь, ехали через всю Москву в переполненном метро, писали в тетрадках лекции, курили в курилках, обедали, пили пиво и кока-колу и возвращались домой. А в выходные шли гулять в Ботанический сад и думали, что когда-нибудь и у нас будет большая квартира, и мы будем гулять по дорожкам этого серебристого сада с коляской, в которой будет спать наша дочка или сын. Иногда мы с женой ложились спать днем, тесно прижавшись друг к другу. Я шутливо называл ее шумное горячее дыхание в мое ухо дыханием динозаврика – Лена смешно и несерьезно обижалась, отворачивалась, выгибая тело, и я засыпал, прижимаясь к ее спине. Или просто лежал и думал, ощущал, как все у нас очень хорошо и спокойно. Мы мерно дышали двумя тихими динозавриками в темное стекло старого зеркала на трюмо напротив кровати, и нам обоим было очень, даже как-то тревожно, страшно хорошо…

Я вытащил из холодильника яйца, залил их водой, включил огонь на плите. Вскипятил кофе, достал вчерашние булочки, сыр. На работу сегодня меня, скорее всего, не вызовут.

Вспомнил об «Адаптации». Мысль о книге про человека, блуждающего и тыкающегося в каких-то людей, чтобы обрести собственный личный покой, показалась мне вдруг отвратительной. Ему кажется, что он самый умный и продвинутый – один такой духовно возвышенный, а все остальные вокруг лишь придурковато хохочут, показывая белые, как у собак, зубы, и бодро шагают на свои работы – потому что ниже его по интеллекту и не способны глубоко чувствовать.

Ведь так не бывает, здесь какая-то ошибка, ошибка. Чего-то важного и настоящего он не чувствует, этот главный герой, воспринимающий жизнь как мастурбацию и желающий иметь ее как любовницу, ночью и днем. Но ради чего он желает ее вот так – ради любви или ради наслаждения? Он говорит о любви – но не знает ее, так рассуждают люди о войне, сами никогда не побывав на ней. И только в какие-то мгновения вдруг догадывается, что все люди на этом свете тоже мучаются и переживают, пытаясь адаптироваться к жизни, как и он. Но, как и он, они боятся проявить слабость, – вот что думает этот герой. Внутри у них выломали нечто, откуда они когда-то черпали силу. От чего-то они оторвались, но ни к чему не приплыли. Плавают по кругу, сознавая, что их втягивает в воронку жутко медленный водоворот. Можно сразу нырнуть на глубину или начать быстро плыть к берегу – водоворот-то несильный, преодолеть его можно. Но как же трудно понять, куда и зачем плыть, если все безразлично…

Но если всем все безразлично, мир не жил бы, так ведь, так, так?

Значит – не всем все безразлично?

Ливайсы в ведре

Чтобы жить, нужно действие. Ведь в конце концов, я еще не решился окончательно пойти на дно. Нет? Тогда действие.

Среди вещей, брошенных в корзину для стирки, я нашел свои старые джинсы «Levi’s». Еще европейского производства. Сейчас с таким качеством одежды почти нет. Сегодня «Ливайсы» делают в Турции, Мексике, Гондурасе, Малайзии. Штаны, выдержавшие шесть лет жизни, только немного протерлись внизу и на кармане сзади. Шевелись, делай хоть что-то, – говорю я себе. Вытаскиваю джинсы из стиральной корзины, бросаю в урну. Туда же следуют две старые футболки, застиранные трусы и один найденный носок. Ковшом кухонного совка вминаю хлопковую массу поглубже в мусорное ведро. Еще действия, чтобы ожить? Вот он, протест плавающего над водоворотом, созданного по образу и подобию Кого-то какого-то существа. Выпить, что ли? Да нет, не хочется. Вымыть пол на кухне? Собственно, для кого?

Еще не поздно перезвонить Инне и отправиться с нею на Гришковца. Но что это даст? Та же мастурбация, при которой сученька-любовь чуть выглянет из тебя, коснется лапкой другого человека и сразу же нырнет обратно.

Если бы можно было покончить жизнь самоубийством и вернуться, если бы можно было! Ведь не для того половина из нас мечтает о суициде, чтобы и в самом деле себя уничтожить. Хочется просто получить встряску – чтобы хоть как-то эту падлу-жизнь заново полюбить, хоть с того конца, иного, смертельного…

На столе лежит наполовину опорожненная пачка сигарет «Голуаз». Сигареты эти пока действительно французские. Так хочется, чтобы что-то хотелось! Сминаю пачку, бросаю ее в урну. Идите все на хрен. Сажусь за стол. Включаю компьютер, вызываю курсором джиннов Интернета. Один из джиннов-лакеев роется в ящике электронной почты и угодливо сообщает: на сайте i2i для вас и-мейл, господин.

Ну да, я переписываюсь с девчонками на сайте знакомств. Хочу познакомиться и создать семью. Видеть каждый вечер ее лицо, засовывать на ночь пальцы в ложбинку между ее ягодицей и ногой. Пусть будут светловолосые дети. Пусть она если курит, то бросит курить вместе со мной. А я, если закурю, брошу вместе с ней. Это ведь здорово – бросить все и начать все вместе с любимой.

Когда-то я хотел ребенка, хотел стать отцом. Я каждую ночь входил в свою женщину, потому что любил ее и жил в Раю. Рай возвращается к тем, кто по-настоящему любит. Рай прилетает вместе с Эдемским садом к тебе домой в любой календарный год, день или месяц. Все живут в тысяча девятьсот шестьдесят восьмом году или в двухтысячном, а ты – в год сотворения мира. Все идут по Тверскому бульвару или Елисейским Полям, а вы вдвоем – босиком по теплой райской траве. Где-то неподалеку копается в своих виноградниках Бог.

Бог в помощь, Бог!

Открываю письмо. Одна девчонка месяц назад прислала предложение познакомиться. Прочитала мою интернетовскую анкету, в которой я красочно наврал, что работаю сценаристом в полнометражном кино. Наши вкусы совпали в области «Дорз», «ДДТ», Тома Уэйтса, Акутагавы и Достоевского. Она сообщила, что является членом «русской молодежной армии красных кхмеров» и принялась рассуждать о том, что Сталин правильно делал, сажая и расстреливая миллионы людей. Был бы сегодня у власти Виссарионыч, домовито сообщала она, не было бы у нас такой духовной деградации, как сейчас. Я спросил ее, в чем именно проявляется эта духовная деградация. Она привела в пример один из выпусков «Красной шапочки», в котором рассказывалось о драматичных особенностях лесбийских пристрастий у школьниц (этот сюжет я придумал под влиянием популярности девичьей группы «Тату»). Я спросил, имелись ли у нее репрессированные родственники. Она ответила, что да, был умерший в лагере прадед, но она не жалеет и не переживает об этом, потому что, как говорили древние римляне, цель оправдывает средства. Я ответил ей, что такие латинские цитаты висели на входах в нацистские концлагеря. Она написала, что не так уж и плох был Адольф Гитлер, только зря на Россию полез, лучше бы объединился с нами против Англии и Америки. Тогда я написал, что являюсь автором «Красной шапочки», и девятнадцатилетняя членка молодежной организации красных кхмеров стала меня перевоспитывать.

– Почему же ты отказался от киносценариев?

– Понял, что ни Кустурицей, ни Бертолуччи мне не стать и стал просто зарабатывать деньги.

– Лучше сидеть без денег, чем зарабатывать таким способом.

– Это ты сейчас говоришь, потому что живешь у мамы и папы. И вообще, все люди слабы, ты разве не знаешь?

– Неправда! Все люди сильны. Просто слабеют со временем оттого, что примиряются с пошлостью жизни. Ты слаб, но ты еще можешь спасти себя. Вспомни судьбу Николая Островского. Он был прикован к постели, но написал выдающийся роман!

– Сомневаюсь, что этот роман круче какого-нибудь среднего рассказа Чехова. Слушай, а ты красивая? Мне почему-то кажется, что да. Давай встретимся.

– И все-таки еще не поздно взять себя в руки и стать хорошим сценаристом:-):-):-):-):-)

– Я никогда не хотел быть просто хорошим сценаристом. Юными ночами, обнимая своих юных подруг, я мечтал о том, что стану либо гением, либо никем.

– Мечта сбылась, ты стал никем:-(:-(:-(:-(:-(

Я писал под изрядной дозой оставшегося после Анны коньяка и решил поиздеваться:

– Что значит «никем»? Я делаю работу, за которую мне платят деньги. Я востребован, людям нравится мой труд. Нам пишут благодарные письма из маленьких городков, сообщают, что поняли, как надо правильно и раскрепощенно жить. Позвони мне, мы найдем какой-нибудь необитаемый столик в уличном океане и побудем на нем полчасика Робинзоном и Пятницей.

И вот сегодня активистка русской молодежной армии красных кхмеров прислала мне свой стойко-пылкий ответ:

– За работу, которую ты делаешь, тебя нужно привязать к электрическому стулу, пустить ток и ждать, пока тело обуглится. Для того чтобы качественно улучшить мир, нужно уничтожить масс-медиа культуру абсолютно и бесповоротно. А заодно ликвидировать и часть наиболее упертых зрителей. Срезать миллиардик-другой населения и перепрыгнуть через канавку (цитата-римейк из Достоевского, «Бесы»). Зато остальные будут морально счастливы. До тех пор, пока новый вал эстетических экскрементов не обрушится на цивилизацию. Тогда – новая революция. Новый эстетический террор. И так без конца.

В конце стоял номер ее мобильного телефона. И подпись: Мария.

Почему-то я вспомнил старый черно-белый фильм «Сорок первый». Там одна молодая революционерка оказалась на необитаемом острове со своим заклятым врагом – белогвардейским офицером. Кажется, ее тоже звали Мария?

Я достал из холодильника оставшуюся с каких-то будней недопитую бутылку водки, выпил грамм сто. Сел за компьютер и настрочил красной кхмерке пылкое письмо с предложением провести ночь любви. Потом выпил еще водки. Потом водка кончилась.

Ах, московская кхмерка Мария! Надеюсь, ты подумаешь над моим честным предложением. Ведь у нас много общего, потому что я понимаю: ты права, я действительно болен. Я болен так же, как и многие из нас. Болен той же болезнью, что и ты лет в двадцать пять заболеешь, Мария! И никакой Сталин тут никого не спасет. Болезнь существует и медленно охватывает метастазами весь мир. Но я почему-то рад, что знаю и чувствую это. Не хотелось бы умирать бесчувственным придурком, Мария. Ведь если знаешь о своей болезни, то все-таки веришь, что когда-нибудь найдется какой-то антибиотик или препарат, который тебя излечит. В это веришь, как в Деда Мороза, хотя знаешь, что его нет. Может, ты и есть этот излечивающий лекарственный аппарат, Мария? А может быть, существует и другой аппарат, например, для упрощения личности человека. Вводят, например, тебе такое лекарство, и ты перестаешь понимать, что хорошо и что плохо, что пошло, а что прекрасно. Вылечивают твою дурную склонность к хорошему вкусу. И ты спокойно живешь себе дальше улыбчивым дебилом. Рай, сэр!

Все-таки действие

Закрыв сайт знакомств, я еще пару часов торчал в Интернете, выискивая подходящий тур в Египет. Все-таки моя попытка ожить не должна вот так примитивно закончиться уничтожением пары штанов. Красное море, пирамиды – почему бы и нет? Конечно, мне могли позвонить с работы, скоро должны были начаться новые съемки. Но я не хотел об этом думать. Выписав несколько телефонных номеров, я стал обзванивать туристические компании. Женские голоса отвечали, что в ближайшие четыре дня рейсов ни в Хургаду, ни в Шарм-аль-Шейх не предвидится. Начало сезона, объясняли они. Один из женских голосов в трубке был влажный, ватный, с приятной хрипотцой. «Знаете, я бы хотел улететь в Египет сегодня, – сказал я, – в крайнем случае завтра». – «Сожалею, но мест нет».

Я влез в джинсы и кроссовки, надел куртку и вышел на улицу.

Там приятно светило нежное, чуть режущее глаза апрельское солнце. Мимо прошли две девчонки лет семнадцати со снисходительно-деловыми лицами. Одна из них вальяжно говорила подруге: «Вчера в „Точке“ была, потом в „Шпильку“ мотнулась…» – «Ну и что там, в „Шпильке“?» – «Да так себе, танцевала, зажималась…» Выходя из универсама с пакетом продуктов, я заметил, что на входной двери магазина висит рекламный щит с логотипом туристической фирмы. И надпись: «Отправим в Египет, Турцию и Таиланд хоть через час!»

Я вернулся в магазин, прошел по направлению висящих на стене стрелок с указателями «горящие путевки» до железной двери в закутке за ящиками с кока-колой. Нажал на кнопку на стене, меня впустили. Пожилой мужчина с бородкой, представившись Максимом Максимовичем, поинтересовался, на какой из курортов в Египте я хочу отправиться. Мне желательно улететь побыстрей, – пояснил я. Максим Максимович пощелкал клавишами на клавиатуре и через десять минут сообщил, что завтра в три часа дня имеется одно место на рейс до Хургады. Он начал было объяснять мне условия жизни в отеле «Синдбад», показывать фотографии, но я сразу сообщил, что согласен.

Представитель компании «Пирамида-тур» должен встретить меня завтра в аэропорту Домодедово перед отлетом.

Дома я откупорил и выпил бутылку холодного пива. Настроение улучшилось: все-таки путешествие – один из немногих способов как-то встряхнуть жизнь. Собирать особенно нечего: солнцезащитные очки, шорты, тенниска, пара футболок, пара пачек презервативов. Все это я бросил в рюкзак. Что еще? Войдя на кухню, увидел торчащую из мусорного ведра штанину. Постоял, покурил. Вытащил «Ливайсы» из ведра, бросил их в тазик в ванной, высыпал сверху стиральный порошок и стал заполнять тазик водой. Живите, штаны, как положено, до старости, – любовно разговаривал я с седыми «Ливайсами». Все-таки действие.

Через полчаса, повесив «Ливайсы» сушиться, поставил будильник на девять вечера и завалился спать. Долго, наверное, около часа, ворочался и не мог заснуть.

Сид и сила обстоятельств

По сути, в том обездвиженном существовании, в котором пребывает большинство пессимистичных синглов, поиск чудес – лучший способ придать жизни ускорение и сколотить из нее местами увлекательный сюжет.

Пора мне, до того как я отправлюсь в Египет, рассказать о своем чудаковатом друге, имя которого Сид. Кстати, само существование Сида в своем роде чудо. Сид – прозвище, которое ему дали в молодежной тусовке за сочинение музыки и текстов для рок-группы «Сид Баррет воскрес»». После попытки утреннего выступления на Красной площади в день концерта приехавшего в Москву пожилого Пола Маккартни вся группа «Сид Баррет воскрес» в полном составе была посажена в кутузку. Наутро музыкантов, выписав огромные штрафы, выпустили. Правда, перед этим побили немного в камере и на допросах. Настоящее имя Сида – Богдан Сидников. В Москву его привезли в пятилетнем возрасте из Украины. Сид учится на последнем курсе РГГУ.

Он был единственным из состава репрессированной рок-группы, кто заявил нашедшим его журналистам из «Либерасьон», что не хочет поддерживать западное нытье по поводу нарушения прав человека в России. «Я пишу роман наяву, – заявил Сид в журналистский диктофон, – и выступление на площади, экзекуция в милиции – все это не более чем главы моего длинного прозаического произведения. А роман, знаете ли, может казаться более жестоким, чем жизнь, которая всегда дерьмовей любой книги и только кажется добренькой».

«Непонятно», – призналась французская журналистка.

«Ну представьте, если бы Раскольников из романа Достоевского „Преступление и наказание“ давал вашей газете интервью. Вы что, обвинили бы его в негуманном обращении со старушками? Если бы вы это сделали и он бы согласился с вашими доводами, то согласитесь, роман „Преступление и наказание“ превратился бы в комикс для дебилов».

«Выходит, вы живой персонаж романа, в котором напечатанные строчки заменены реальными событиями?» – догадалась журналистка.

«Именно так», – согласился Сид.

«И кто же будет читать ваше произведение?» – иронично блеснув глазами, спросила француженка.

«Бог», – сказал Сид.

После этого журналисты от него отстали, посчитав, вероятно, что этот псевдомузыкант, по обыкновению всей скандальной молодежи, эпатирует и ерничает. Зря они так подумали – Сид вообще никогда не притворялся и всегда говорил то, что думал.

Конечно, Сид родом не из моего пессимистичного поколения, но мы как-то удивительно отлично понимаем друг друга. Чем-то он похож на актера Джонни Деппа – не лицом, а скорее молчанием и глазами. Ему немного за двадцать, он высокий очкарик с длинными волосами, любящий носить на голове тряпку с изображением черепа и костей, которую называет «Веселым Роджером». Говорить он может как Сократ, что меня к нему и притягивает. С женщинами ему не везет – и это является загадкой, потому что парень он, в общем-то, видный, хоть и одевается не всегда аккуратно, и душ принимать не особенно любит. Но ведь молодежь и не отличалась во все эпохи опрятностью. Подозреваю, есть в нем нечто, что отпугивает молоденьких продвинутых русских девчонок начала двадцать первого века. Что это за «нечто», лучше объяснил бы сам Сид, – и когда-нибудь я предоставлю ему слово.

Познакомились мы с ним в кинотеатре «Кодак-Киномир», куда я зашел после объяснения с бросившей меня после Америки Инной, чтобы отвлечься. Для тех, кто не помнит, что такое кинотеатр «Кодак-Киномир» на Тверской, напомню: это глянцевое, сверкающее фойе с кафе внизу и на втором этаже, квадратные бумажные ведра с воздушной кукурузой, кока-кола, пиво, текила, парни и девушки в прическах а-ля семидесятые, в кроссовках «Рибок» или «Пума», стелющиеся по полу клеши джинсов «Дизель» и «Гэз», футболки с длинными рукавами от «Спирит» или «Мэкс». Бывают здесь и посетители в костюмах от Версаче или Труссарди. На торцевой стене фойе кинотеатра висит (сейчас ее убрали) ремейк «Тайной вечери» Леонардо да Винчи. Сюжет несколько изменен: вместо восседающего за столом Христа изображена Мерилин Монро с обнаженной грудью, а вокруг нее с обеих сторон толпится сонм известных голливудских актеров.

В то послеполуденное время, когда я явился в «Кодак», там шел только один фильм: «Звездные войны, часть первая». Купив билет в центральную VIP-зону, я сел в кресло. Фильм был до одури бестолковый и вздорный, такое ощущение, что американцы снимали его для какого-то странного племени взрослых детей. В основу был положен все тот же затертый ремейк из некоторых книг Библии и Нового Завета, но чрезвычайно примитивный. Больше всего поражал размах и эффект действа, подразумевающий огромные вложенные средства. Зрелищность кадров держала мое внимание, не давая думать и скучать – в общем, я погружался в цепко-сонное состояние обессмысливания. Вокруг, справа и слева, сидели в небрежных позах свободных и искушенных людей модно одетые пары среднего возраста – в основном те самые владельцы дорогих нарядов от Труссарди и Версаче, но были среди них и обладатели Гэз с Мэксом. После каждого технического пируэта или остро эффектного эпизода на экране эти люди менялись в позах и лицах и громко, подняв руки на уровне лиц, аплодировали, совсем как дети в цирке или пассажиры иностранных авиарейсов при посадке самолета.

Отсмотрев примерно четверть фильма, я уже собрался уходить, но в это время услышал прямо перед своим креслом до странности громкий, прямо-таки издевательский смех. Было ощущение, что смеется невидимка – ведь даже макушки человека, сидящего передо мной, не было видно. Это был даже не смех, а заливистый, похожий на интенсивное хихиканье хохот – так смеяться мог только человек, который, с одной стороны, хочет намеренно привлечь к себе внимание, а с другой, совершенно искренне, с вкусной издевкой обхохатывает эпизоды, которые он видит на экране, причем обхохатывает так, словно осмеивает их поддельную значительность. Слушая этот почти беспрерывный, с порциями взрывов и с редкими затуханиями смех, я поймал себя на мысли, что хохот невидимого человека вовсе не раздражает меня, а даже немного веселит. Ведь там, где ржал хохотун, по сюжету вовсе не следовало смеяться – на экране из глаз героев чуть ли не слезы наворачивались, они говорили друг другу эпические слова, обещали наказать вселенских злодеев, спасти мир, оплакивали смерть верного друга и пр. – а тут, как удар резиновой дубиной по балаганному измерителю силы, раздавался взрыв веселого хохота. Казалось, сами экранные герои на белой ткани, несмотря на мощнейший звук фильма, слышали этот издевательский смех и недовольно, едва заметно кривились – вот это и было особенно забавно.

Посмеиваясь, я остался сидеть, ожидая с любопытством, что же будет дальше. К любопытству примешивалась тревога – я понимал, что этот громкий смех наверняка злит и раздражает сидящую в кинотеатре публику, а я как бы тоже причастен к нему, ведь и мне же было смешно! Наконец в рядах началось шевеление. Слева и справа, впереди и сзади по всей VIP-зоне начали вытягиваться и оборачиваться, приподнимались, раздраженно шептались друг с другом. Смех становился громче, циничней и нахальней. Я приподнялся и заглянул вперед: там торчали упершиеся в кресельную спинку длинные колени худого парня в джинсах и видна была его обмотанная черной банданой волосатая голова. Он хохотал все пронзительней, тряся коленями и плечами, словно вызывая огонь на себя. Пожалуй, если бы в зале сидела публика попроще – какие-нибудь замученные выживанием учителя из провинции, то они бы, скорее всего, только повозмущались бы словесно, но вряд ли решились бы подойти. Другое дело публика, что собралась здесь. Сначала, вероятно, они полагали, что вот-вот подойдет охрана и выведет наглеца из зала. Напрасное ожидание. В таком уважаемом среднеклассовом кинотеатре зал не нуждался в защите – охранники находились снаружи. А те женщины-билетерши, что помогали находить места, в первые минуты, вероятно, растерялись и не знали, что делать, полагая, что это один из посетителей просто так заразительно смеется. Но парень в бандане дико хохотал уже и над теми местами, где по задумке сценаристов должно было быть действительно смешно – а в это время весь зал неестественно мрачно молчал. Знали бы создатели «Звездных войн», что когда-нибудь в одном московском кинотеатре их детище так провалится!

Но расплата наконец перестала заставлять себя ждать. Справа от меня, мест за пять или шесть, одновременно поднялись двое мужчин – один из них очень крупный, второй просто высокий – и прошествовали к креслу, где сидел хохотун. Шли они по рядам вежливо, неторопливо, повернувшись лицом к сидящим, как это и положено по этикету. Но дойдя до хохотуна, они быстро и как-то ловко выдернули его из кресла – словно растение из рыхлой земли, – смех тут же оборвался на самой заливистой ноте. Уже не заботясь об этикете, двое мужчин быстро протащили нарушителя спокойствия по ряду. Зрители, давая дорогу, понимающе вскакивали с сидений. Хохотуна выволокли на открытое пространство и поволокли к выходу. Я почти не видел его – парня сильно пригнули к полу, закрутив за спину руки. Послышался один раз только его полустон-полувскрик: «Ай, да рука же, блин…» Билетерша у выхода из зала услужливо отодвинула тяжелую портьеру, открыла дверь, вспыхнул и сразу исчез желтый свет – вновь наступила темнота.

Фильм продолжался. На экране как раз вспыхнуло космическое сражение враждующих цивилизаций и в зал на бреющих полетах понеслись звездолеты-бомбардировщики. А у меня сильно забилось сердце: я чувствовал, что сидеть дальше в зале глупо и даже бессовестно. Я пробрался мимо сидящих пар и вышел через тот же выход, через который вывели хохотуна. Фойе было пустым, у двери скучали двое охранников. Я заметил табличку «туалет» и ноги сами понесли туда. Все было как в голливудском боевике. Подходя к мужскому туалету, я едва не столкнулся с выходящим оттуда здоровяком – одним из тех двоих, что выводили хохотуна – оборачиваясь, он вяло договаривал: «…да пошли, блин, Серега, самое кайфовое пропустим…» Из туалета в ответ донеслось: «Сейчас! Я этого перца только обмою малость…» Войдя в туалетную комнату, я подошел к умывальнику, нажал на клавишу пуска воды. Краем глаза я видел, как высокий мужчина в белом свитере, толкнув ногой сидящего у стены скрюченного парня в бандане, расстегивает ширинку: «Ну что, еще не понял, как надо в приличном месте себя вести, петух? – назидательно, словно учитель на уроке, говорил он. – На-ка, остудись…» В какие-то полсекунды я догадался, что сейчас тот, что в белом свитере, начнет мочиться на парня в бандане, как это делают на зонах. Мои ноги сами сделали несколько шагов и я оказался за его спиной. Он как раз приспустил брюки и немного расставил ноги – вероятно, чтобы не забрызгаться – и вывалил наружу свой член вместе с яйцами. Тут я и ударил его сзади ногой. Но попал не очень точно. Мой ботинок задел торчащий носок кроссовки парня в бандане и удар получился смазанный, но все же чувствительный. Мужчина в белом свитере с придыханием обернулся, засипел, одной рукой придерживая штаны, а другую стал поднимать, сжав в кулак, – но я ударил его снова, на этот раз ногой в середину груди и попал, похоже, в солнечное сплетение. Мужчина присел, закрывая гениталии руками и быстро, кривя лицо, со стонами задышал. Я схватил парня в бандане за руку, дернул на себя и потащил из туалета. Бормоча что-то и держась за челюсть, он семенил за мной. Мы быстро пересекли фойе, прошли мимо охранников и выскочили на улицу. Держа парня за рукав джинсовой куртки, я дотащил его до Тверской. Там поднял руку – сразу же остановилась «девятка».

– Прямо, тут недалеко… – выдохнул я, втаскивая следом за собой парня. Машина поехала.

Сидя рядом со мной, хохотун некоторое время молчал, ощупывая челюсть, затем начал завязывать вокруг волос спавшую бандану. Но передумал, скомкал ее и засунул в карман. Лицо его недовольно и в то же время как-то жалобно кривилось.

– Если бы я был Савонаролой, – вдруг послышался его вялый, несколько равнодушный голос – при этом парень двигал челюстью так, словно ощупывал языком поврежденные зубы, – и узнал, что на свете существует такая страна Америка… – тут он дважды коротко, с кислым выражением лица, хохотнул, – которая делает такие фильмы, я бы обложил эту страну хворостом и поджег.

После этих слов возникла пауза. На парня бросили взгляды одновременно я и таксист. А он смотрел перед собой с легкой скептической улыбкой. Потом повернулся ко мне и сказал – медленно, но уже менее равнодушно:

– Я вам признателен, – и протянул руку: – Меня зовут Сид.

Мир поймает и поджарит

Так мы познакомились. Оказалось, что Сид действительно живет неподалеку, в одном из староарбатских переулков. Когда мы подъехали к его дому, он расплатился с водителем и предложил заглянуть к нему, как он выразился, «в офис на чашку кубинского мате с ромом». Я не возражал, в пустоту своей съемной квартиры возвращаться не хотелось.

Квартира Сида была на втором этаже и напоминала художественную студию: большая гостиная с барной и одновременно кухонной стойкой, длинный коридор и три отдельные комнаты. Над арочным входом в гостиную висела снятая, вероятно, с двери какого-то реального делового заведения, табличка с надписью большими серебристыми буквами: «Офис». Позже, когда я спросил его, почему он здесь ее повесил, Сид пояснил: «Да девки знакомые достали, что это, мол, я всегда домой еду, а они в это время по делам куда-то спешат, в офисы или на встречи. Вот я и стал говорить, что тоже еду в офис. Чтобы не врать, табличку здесь повесил. Теперь не придерешься: офис, он ведь и в тундре офис…»

В «Офисе» стояли три мягких гигантских кресла и пара плетеных кресел-качалок. Посередине – низкий сервировочный столик на колесиках. На стенах висели большие застекленные черно-белые фотографические пейзажи Старой Гаваны, парижских кафе, портреты Джима Моррисона, Далиды, Годара, Ромэна Гари, Джин Сиберг. «Моя мать их любит», – коротко сказал Сид. «А ты?» – поинтересовался я. «Я тоже, но как-то не так».

– Посмотри, – пояснил он, указывая на фотографии, – они в нимбе каком-то, словно подретушированы, такие вдохновенные, даже Моррисон с печатью романтика на челе. Мать так их видит. А я бы для контраста повесил здесь протопопа Аваккума и Башлачева, их невозможно отретушировать. Но они здесь не приживутся.

– Ты знаешь Башлачева? – удивился я, имея в виду, конечно, песни.

– Знаю, – кивнул Сид. – Отец меня брал однажды совсем маленького на квартирник, он там пел.

– Когда это было?

– Году в восемьдесят седьмом.

– А в восемьдесят восьмом он выпрыгнул из окна, – сказал я.

– Да, – кивнул Сид, – у отца тогда случился первый приступ депрессняка.

– У тебя есть его песни?

– Есть. Но я их давно не слушаю, потому что сразу начинаю плакать, – ответил Сид так незатейливо искренне, что я ему легко поверил.

Удобно рассевшись в креслах – я в огромном и неподвижном, он в качалке – мы стали пить мате и курить сигары «кохиба», которыми, как сказал Сид, снабжает его нынешний любовник матери, осевший в Москве кубинец Сиро. Выпили мы и граммов по сто темного рома «Habana Club». Сид рассказал, что обитает в этой престижной квартире в центре города благодаря матери, которая, как он выразился, «пожертвовала для ребенка своей праздной жизнью»: ушла в начале девяностых прошлого века из переводчиц иностранной литературы в косметологи, когда их бросил отец и стало не хватать денег. Мать Сида организовала свою фирму и заработала за шесть лет работы на две квартиры в центре Москвы. Вторую, двухкомнатную, в районе Баррикадной, Марина, – Сид часто называл свою мать по имени, – сдает сейчас каким-то иностранным бизнесменам за полторы тысячи долларов в месяц, а сама живет за городом.

– Вот так я и живу на этом свете, – улыбаясь лишь глазами, рассказывал Сид. – Доучиваюсь в РГГУ, английский и испанский языки, на ниве капитализма пахать не собираюсь. Стал бы реальным хиппи – но, к сожалению, сегодня не шестидесятые. Съездил как-то на Гоа – там одни наркоманы из среднего класса, косящие под хиппи, но не хиппи. Ну, иппи еще есть – социальные хиппи, тоже не то. В идеале хочу стать бессмертным и жить в Раю, но пока что живу здесь на деньги матери. Ей нравится, что я читаю книги и думаю над смыслом жизни. Ваши родители, если не ошибаюсь, тоже не особенно напрягались при Брежневе, чтобы обеспечить семью? И вы, их дети, могли, как греческие философы, предаваться праздности, чтобы совершенствовать свои души и умы. Без праздности мир давно бы превратился в стаю собак, которые загрызли бы друг друга…

Так говорил Сид. Его замечание о сущности моего поколения было второй (после Башлачева) зацепкой, почему меня удивил и заинтересовал этот человек. Нас ведь всегда влечет к людям, которые хотя бы немного нас понимают.

В тот день я собирался пробыть в квартире Сида не больше часа, а вышло, что досидел до ночи. Мы говорили на разные темы так же, наверное, непринужденно и свободно, как занимались бы сексом два прекрасно знающих и влюбленных друг в друга любовника: когда любая поза, любой эксперимент, любое действие или бездействие оцениваются легко, дружелюбно и тут же находят отклик. Мы говорили о староверах, Эпикуре, Гомере, инках, Колумбе, о богах египтян, римлянах, византийцах, «Поэтике» Аристотеля, американских протестантах, Шпенглере, Ницше, Марксе, Ленине, рок-группах шестидесятых и современной музыке, о Достоевском, Уэльбеке, Кафке, Алане Прайсе и Томе Уэйтсе, о философии Отто Вейненгера, о книге Гитлера «Майн кампф», о войне в Югославии и в Ираке и о том, как белух в Северном море ловят белые медведи – Сид сравнивал этот способ охоты с жизнью в человеческом обществе. Когда я уже собрался уходить, он стал показывать мне в одной из соседних комнат свою библиотеку, где на стенах были прилеплены скотчем или приколоты кнопками листки бумаги с разными любопытными надписями. Например: «Нельзя делать святых из отбросов». И подпись внизу: Генрих Мюллер.

– Это какой Мюллер? – спросил я, – писатель? Я помню только Генри Миллера…»

– Нет, это шеф нацистского гестапо, – ответил Сид. – В конце войны он сбежал из Берлина в Швейцарию. Позже его взяли на работу американские спецслужбы. В одной из бесед с агентом ЦРУ, который обвинил Мюллера в том, что нацисты презирали святость прав человека, Мюллер сказал, что они, наци, уничтожали неполноценных людей, отбросы общества. «Да вы погрузите всех этих цыган, бомжей, бродяг, бездельников, которые не умеют и не хотят вливаться в мировую культуру, на несколько пароходов и отправьте в вашу Америку, – сказал Мюллер цэрэушнику, – дайте им все ваши права и посадите на главные должности в ваших высотных офисах. И через месяц все ваши офисы завоняются и зашевелятся от вшей, а ваши биржи и рынки ценных бумаг рухнут. Не стоит делать святых из отбросов», – вот что он сказал.

Беседа с Сидом, во время которой мы дважды выходили из квартиры на улицу в поисках рома и закуски (не нашли кубинский ром и купили ямайский), затянулась до глубокой ночи. Он рассказывал, совершенно не напрягаясь, о своей жизни, о том, как его мать, Марина, в семнадцать лет в маленьком городке под Мелитополем родила его от заезжего студента донецкой консерватории, как через пять лет она увезла сына в Москву, где уже жил его отец, который выступал в симфонических оркестрах, а мать устроилась работать в журнал «Иностранная литература» переводчицей. А потом началась перестройка, страна развалилась, отец перестал зарабатывать в оркестре, пытался играть в ресторанах, в уличных переходах – но у него ничего не получалось, мать тоже зарабатывала копейки, их семья нищенствовала, и однажды отец, которого звали Игорь, исчез, оставив записку, что просит его простить и не искать, что он не умер, жив – но уезжает туда, где его никогда не найти. Марина все же пробовала разыскать мужа – но безрезультатно.

Я тоже немного рассказал Сиду о своей жизни. О том, что был женат, что занимаюсь сейчас шоу-продукцией на ТВ, что работу свою не люблю, но не знаю, чем бы мог зарабатывать еще, что живу, как живется. О том, что пишу «Адаптацию», не сказал. Родственной душе сообщить про «Адаптацию» труднее, чем симпатичной девчонке в ялтинской гостинице «Ореанда». Я сказал еще, что зашел в этот день в кинотеатр «Кодак», потому что от меня ушла девушка и мне просто хотелось убить время. На что Сид ответил, что, по его мнению, время убивать опасно, потому что убийцы времени наказываются разными сроками тюремного жизненного заключения, или в особо тяжких случаях – если человек убивает особенно драгоценное время, данное ему для осуществления своего предназначения, – такого преступника могут и казнить. «Как?» – поинтересовался я. «Например, усреднят, – ответил Сид, – обрубят все лишнее, что высовывается наружу, духовно колесуют – и ты станешь окончательно средним: не высоким и не низким, не большим, не маленьким, не горячим и не холодным». «Средним, – сказал я, – middle class». Сид кивнул. И сообщил, что отправился в этот день в «Кодак-Киномир» как в свое обычное странствие по миру – в данном случае, по Москве. Такие бездумные, интуитивные путешествия: куда кривая или прямая выведет – и были главными главами его живого романа, который он писал наяву. «Когда же ты закончишь свой роман?» – поинтересовался я. «Не знаю, может, со смертью, – подумав, ответил Сид, – а может, после женитьбы и появления детей. Я думаю, что когда-нибудь я все-таки женюсь, потому что с возрастом дух человека слабеет и одиночество становится его личным врагом, которого надо побеждать. Знаешь, мне кажется, что мир – это огромный китайский повар с раскаленной сковородой; мы летим мимо, а он ловит нас по одному на эту сковороду и жарит живыми. Кому-то удается пролететь мимо, кому-то нет». – «Вот интересно, – удивился я, – почему же повар китайский?» «Не знаю, – ответил Сид, – может, потому что китайцы все на свете едят. Молодость кончится, рай не наступит, мир поймает меня на сковородку, Саша, поджарит, сделает глазунью с беконом и сожрет».

– Почему же ты думаешь, что мир все-таки поджарит тебя? – спросил я. – Потому что все бунтари рано или поздно становились усредненными буржуа?

– Это факт, – пожал он плечами.

– Факт, – подтвердил я, – но есть альтернатива. Во-первых, можно пойти по пути Че Гевары и отдать концы молодым. Во-вторых, стать седым романтичным чудиком, над которым будут посмеиваться. И в-третьих, можно прославиться в какой-нибудь творческой профессии – хотя, пожалуй, это слабое утешение.

– Слабое, – согласился Сид, – потому что должно быть что-то еще.

– Еще – что?

– Знаешь, это не так уж плохо, перестать бунтовать, – сказал Сид, опустив голову и глядя на свои шевелящиеся в носках пальцы ног (в одном его носке была дырка, протертая ногтем большого пальца), – если только… если только соблюдать одно условие, главное условие, которое стоит дороже всех этих отстойных путей.

– Какое же?

– Без этого условия мир был и останется гнилым отстойником.

– Какое условие, Сид?

– Полагаю, что любить, – сказал Сид, совсем опустив голову.

– Любить, – повторил я и внутренне улыбнулся.

– Понимаешь, – серьезно сказал Сид, – я пишу дипломную работу о трансформации этого чувства, ведь там, в любви, по моим расчетам, кое-что изменилось за последние полвека… ну ладно, на эту тему у меня тумены мыслей вертятся, но я их не собрал еще воедино и поэтому не буду говорить. Знаешь, у меня одна тайна есть, о которой я тебе пока не скажу, она очень странная, эта тайна, скорее то, для чего я сам являюсь тайной… но об этом лучше потом.

Женщина в конце

В конце концов я все-таки распрощался с ним – хотя Сид предлагал остаться, говоря, что ночами все равно не спит, систематизирует свои и чужие мысли, набрасывает эскизы глав своего живого романа, а с интересными собеседниками ему в кайф общаться хоть сутками, и я могу остаться до утра или поспать в другой комнате. Но я поблагодарил его, оставил свой номер телефона и вышел на освещенный фонарями темный пустой Старый Арбат.

Было часа три ночи, подмораживало. Слева, на втором этаже желтого здания я увидел за окнами вспыхивающие цветные огни и подрагивающие тени людей. Над входом висела табличка: «Рюмочная у Гоголя». Я бездумно поднялся по деревянной лестнице, вошел в гудящий пьяными голосами зал. Решил, что выпью рюмку рома и все – усталости не было, возвращаться в пустое жилье по-прежнему не хотелось. Снял куртку, положил ее на стул возле незанятого стола. Рядом со мной сразу же возникла из темноты совершенно пьяная, а может, и под кайфом, высокая девица лет тридцати. Она была стройна и длинноволоса, с дымным взглядом прищуренных глаз. Девица схватила меня за руку и потащила танцевать в центр танцпола, где стала сильно прижиматься лобком к моим гениталиям, при этом как-то по-арлекински, словно на дворе стояли авангардные годы двадцатого века, закатывала глаза и бормотала какие-то стихи – кажется, собственного сочинения. А мне было призрачно и легко после освежающих бесед с Сидом, кубинского рома, мате, кохибы. Я стал уже забывать красивую и временами добрую ко мне Инну, с которой мы прожили вместе полгода и которая всерьез собиралась стать моей женой. Когда мы расставались, Инна, сидя, как школьница со сложенными руками за столом, говорила с мучительной болью в глазах: «Я ведь всерьез, ставила на тебя Саша, всерьез. Я даже написала своему англичанину по Интернету, что встретила и полюбила тебя. Я ставила на тебя – но ты подвел, я ошиблась…»

Сейчас, танцуя под медленную музыку «Нирваны» рядом с пьяным и гибким, похожим на осьминога телом неизвестной мне женщины, я воочию представил лошадиные бега, трибуны, Инну среди зрителей и себя в упряжи, бьющего по песчаной дорожке ногой – белозубого, сильного, гордого. Старт! Лошади-люди рванули с места. Нет, думал я, танцуя с ползающей по мне, благоухающей вином женщиной, которая облапила меня, как головоногое морского собрата, – нет, мне не хватало сегодня чего-то еще, последнего, влажно-чувственного, может быть, даже подводного, с выбросами чернильной спермы – секса с этой морепродуктной женщиной. Но что-то останавливало меня – я понимал, что девица трется о меня своим телом не потому, что действительно меня хочет, а потому, что искусственно, из-за какого-то личного хаоса развернула свою душу к миру задницей и отчаянным враньем пытается себя от чего-то личного излечить.

Это ее внутреннее вранье клокотало в ее теле, с которым я танцевал, я чувствовал эту неправду даже сквозь длинное, облегающее фигуру платье. Когда мы вернулись к столику, мои ощущения подтвердили две возникшие из темноты фигуры ее подруг. Обе девушки были в верхней одежде и одна из них держала в руках третье пальто.

– Молодой человек, нам нужно ее от вас забрать, – представительно, как стюардесса, протараторила одна из них.

– Конечно… – я сделал шаг в сторону, но рука моей спутницы тут же вцепилась в мою кисть. Девица плюхнулась на стул и потащила меня следом – я вынужден был опуститься на соседний стул.

– Наташа, вставай, одевайся, нам надо ехать, – старательно-пьяно выговорила вторая подруга и тронула ее за плечо.

– Отстаньте от меня! – грубо бросила Наташа, резко сбрасывая ее руку с плеча и отпуская мою. – Я остаюсь, ясно?

– Молодой человек, вы должны отпустить ее, – со стюардесским акцентом уважительно обратилась ко мне ее первая подруга с пальто в руках.

– Я ее не держу, пардон, дамы, – сказал я. Затем встал и быстро ушел в темноту мимо танцующих людей. Возле барной стойки я заказал порцию текилы с лимоном. Поставил рюмку рядом и, сидя на высоком табурете, достал сигарету. Но внезапно прохладное осминожье тело ткнулось в меня сзади, крепкие щупальца обвили со спины. Я обернулся и заглянул ей в глаза: они были пьяными и умными одновременно, и совершенно чужими: с каким-то маниакальным упорством эта женщина продолжала видеть во мне того, кем я не был даже в прошлых рождениях.

Вскоре из темноты выплыли и обе ее подруги. Я взял с барной стойки свою рюмку текилы и мы вчетвером вернулись к столику. Я усадил Наташу на стул. Она взяла из моих рук рюмку с текилой и опрокинула себе в рот.

– Сядь! – сипло приказала она мне, указывая пальцем на стул рядом. Меня развозило от смеха и алкоголя, и я сел.

– Что дальше? – спросил я. Но она уже смотрела хмуро и брезгливо куда-то в сторону.

Подруги с пальто в руках колыхались рядом. Мы были на дне, и люди-водоросли, извиваясь, росли из дощатого пола.

– Молодой человек, можно вас все-таки на минутку? – произнесла наконец одна из них, стюардесса.

Я встал. Наташа, кажется, этого не заметила – в решительно-гордом трансе она с расширенными глазами смотрела в танцующую толпу. Казалось, она гипнотизировала ее. Или сходила с ума.

Играла «Нирвана». Курт Кобейн был мертв, а голос его жил. Мы отошли со стюардессой метра на три от столика.

– Понимаете, молодой человек, – горячо, с легкой примесью вежливости, сказала стюардесса, – у Наташи прекрасный муж, он хороший семьянин, и ребенок у них есть маленький, но что-то в семье не ладится, такое бывает, понимаете? Она позвонила сегодня нам, своим подругам, попросила встретиться, излила душу. Мы придумали, что у меня день рождения, чтобы вытащить ее из дома. Но у Наташки крышу сносит, такое бывает с ней, очень редко, но бывает, понимаете? Теперь она напилась, домой ехать не хочет. Но у нее ведь и ребенок маленький есть… Она такая, если ее переклинит, то все! Но нам тоже необходимо ехать, у нас ведь тоже семьи, поэтому мы оставляем Наташу на вас.

– На меня? – кажется, я даже икнул.

– Как вы не понимаете, – укоризненно сказала подруга, – Наташка если не захочет чего, то ее краном подъемным не сдвинешь! Ну, на кого же еще ее здесь оставлять? Обещайте, что с ней ничего не случится, и вы отправите ее домой на такси.

Я кивнул и сказал: «Обещаю».

Кажется, ничего другого мне не оставалось. Но, пожалуй, Наташиной подруге этой вынужденной жертвенности было мало.

– Как вас зовут? – строго спросила она.

– Александр.

– Хорошо, Саша. Значит, мы запомнили, что оставили ее здесь с вами, Саша. Какой ваш номер мобильного?

– Это еще зачем? Чтобы после того, как я ее изнасилую, вы меня нашли?

– Шутки неуместны, – сказала, глядя мне в глаза, подруга.

– Ладно, берите, я вам верю… – она быстро впихнула мне в руки Наташино пальто, качнувшись, подняла голову и отправилась к выходу.

Я подошел к сидящей за столиком Наташе. Она сильно ссутулилась и, подпирая руками голову, смотрела, покусывая изнутри губы, в стол. Я положил на соседний стул ее пальто. Было ощущение, что она меня не помнит.

– Может быть, кофе? – сказал я.

Она не обращала на меня внимания.

Уйти?

Я сел напротив нее.

– Наташа, – сказал, глядя ей в лицо.

Она подняла на меня мутноватый взгляд, в котором мелькнуло тоскливое недовольство.

– Ты кто это?

– Я, – сказал я.

– А… ну да… – Наташа отвела взгляд, взглянула на потолок с мелькающими на нем цветными бликами и затем, брезгливо искривившись, произнесла глухим голосом:

– Пошли отсюда, Я.

Она дала себя вдеть в пальто, сняла со спинки стула сумочку и прижала ее к себе локтем. Мы спустились по деревянной лестнице – при этом она цепко держалась за меня рукой, но не как за мужчину, а как за ходячий поручень.

На Арбате лежал первый снег. Все вокруг было засыпано белоснежными искрящимися снежинками, а навстречу, в лучах фонаря, летели из темного неба белые мохнатые хлопья. Я вспомнил детскую сказку, которую читала мне на ночь бабушка: «Белые мухи летят, белые мухи кружат…» Странное сравнение снега с мухами – но почему-то совсем не противное. Действительно, если представить, что на свете существуют белые-белые мухи, мухи-альбиносы – то они сразу перестают быть неприятными.

– Здорово, снег первый, – сказал я Наташе.

Она молчала, на лице ее застыла гримаса неприятной мысли. Мы прошли мимо дома Сида – в окнах его квартиры горел свет. Чуть дальше, насколько я помнил, можно было выйти на площадку, где обычно стояли такси.

– Куда мы? – мрачно и как-то нездорово решительно спросила она.

– На остановку такси, Наташа. Там ты сядешь в машину и поедешь домой.

– А… – сказала она, будто что-то вспомнив. Прищуренными глазами она смотрела прямо перед собой и шла очень грациозно, легко и спокойно. Я только сейчас как следует рассмотрел ее чуть удлиненное лицо, крупные губы, вьющиеся каштановые волосы, шею, осанку. Она была достаточно красива, эта женщина. Но глаза и мрачное выражение губ у нее были недобрыми.

После дома Сида мы миновали еще несколько зданий.

Наташа внезапно остановилась и, сжав мой локоть, дернула его вниз, как бы тоже заставляя остановиться. Я подчинился. Она быстро шагнула вперед, сильно стукнув каблуком об асфальт, развернулась ко мне, взяла обеими руками меня за голову, притянула к себе и поцеловала. Ее губы, как осминожьи присоски, облепили мои и жаркими рывками втянули в себя. Ее правая рука опустилась вниз и накрыла – как это делает мужчина с женской грудью – растопыренной пятерней мои гениталии. Наташа сильно задышала и пробормотала что-то вроде: «хочу тебя», эти слова сплелись с хриплым урчанием. Мне показалось, она взмыла как ракета вверх – и уже оттуда, из космоса, яростно бросилась на меня. Земля из космоса ведь несколько иная, как известно. Может быть, более прекрасная.

И я подчинился. Я понял, что она сознательно сходит с ума и не стал ей мешать. Тем более что руки ее, мявшие меня, словно тесто, стали просто руками женщины, которую мое мужское тело начало жутко хотеть. Я задрал ей пальто вместе с платьем, дернул вниз колготки – они затрещали – и впился рукой в ее ягодицы: огромные, необъятные, словно два слепленных из теста земных шара. Прижимая ее к себе, склеенный с ней поцелуем, ее рукой на моем органе и своей на ее земных шарах, – я потащил ее, отталкиваясь одной ногой от асфальта, как во время быстрой езды на роликах, куда-то в сторону, в темноту. Как только мы оказались в коричневой темноте каменного забора, я вновь еще сильнее рванул ей платье, сдернул до колен колготки и погрузился двумя пальцами в мякоть ее влагалища, похожую на шероховатую, склизкую внутренность абрикоса. Она застонала, шире расставила ноги и начала с закрытыми глазами оседать. Мои пальцы поневоле выскользнули из нее. Влажной, сразу похолодевшей на воздухе рукой я стал расстегивать на джинсах ремень. Наташа сидела передо мной на корточках, разбросав в стороны колени, и расстегивала мне молнию на джинсах – я помогал ей. Она сразу же захватила вывалившийся наружу пенис своим большим горячим ртом. Поймала его, как ловит лягушка порхающую добычу. Натянула губы на него, как удав заглатывает лягушку. В нижней части моего живота возникло и начало подогреваться, бурлить озеро, поползло гейзером по кровеносным сосудам вверх, в голову, ошпарило мозги, кончики ушей, ребра. Мне казалось, мы находимся под водой, в горячем океане возле кипящего лавой вулкана. Вдруг вулкан взорвался – и горячая, липкая лава выломила дыру у меня между ног, рванула наружу. Я сжимал в кулаках ее волосы, которые, как водоросли, удерживали меня на плаву – иначе бы меня унесло. Поток спермы толчками выходил из меня, словно нескончаемый живой мост – и вливался в нее. Она жадно, закрыв глаза, глотала его, как кошка лакает воду из лужи в палящий полдень. Мост долго не кончался. Затем, как радуга, он стал меркнуть, утончаться и наконец иссяк, исчез. Наташа продолжала еще некоторое время с закрытыми глазами вылизывать губами остатки моста – до тех пор, пока я не взял ее руками за голову и не стал осторожно отрывать от себя. Она встала. С задумчивыми расширенными глазами, в которых плясали отблески огня – как в лампочке, которая искрит и гаснет, – она расстегнула свою сумочку, – у меня мелькнула дикая мысль, что она хочет со мной расплатиться, – и достала упаковку бумажных салфеток. Обтерев салфеткой губы, Наташа скомкала ее и бросила в темноту. Затем, держа свою сумку за ремень – так, что она почти касалась земли, медленно пошла вперед. Я пошел с ней рядом. Мы не смотрели друг на друга. Внезапно она произнесла нарастающим голосом – так, словно разговаривала сама с собой:

– Сука, сука, оттрахал меня, трахнул в рот. Пусти, ладно… я хочу домой, к Андрюше.

Кто это, – подумал я, – сын или муж?

Я разбудил сонного таксиста, побарабанив пальцами по стеклу машины. Он открыл дверь и спросил куда ехать.

– В Кунцево, – трезвым и злым голосом бросила Наташа, садясь на заднее сиденье.

– Пятьсот, – сказал таксист.

Наташа кивнула.

– Деньги есть? – спросил я, доставая свой бумажник. Она искоса глянула на меня и еще злее, чем говорила «в Кунцево», рассмеялась и отвернулась.

Последнее что я помню: пока таксист прогревал мотор, в ее глазах, глядящих прямо перед собой, были боль и четкое, внятное сожаление. Целые миры сожалений, потерь, предчувствий, обид вились и сталкивались в ее глазах. Потом, видимо случайно, она заметила свое отражение в автомобильном зеркале – и тут же выражение ее лица изменилось. Наташа полезла в сумочку, щелкнула замком, достала пудреницу, открыла ее и с сосредоточенным видом стала приводить себя в порядок. Теперь в ее темных, похожих на перламутровые пуговицы глазах не осталось и тени воспоминания о только что случившемся: о сталкивающихся и разбивающихся мирах.

В этот момент машина тронулась с места.

Я посмотрел, как такси вырулило на освещенный проспект. И затем, сунув руки в карманы куртки, тоже вышел на освещенный фонарями тротуар и пошел вдоль дороги, подставляя прищуренные глаза летящим навстречу пушистым искристым снежинкам.

«Белые мухи…» – снова вспомнил я.

Через год

Через год, в ту ночь, когда я улетал в Египет, Сид сказал трем зашедшим к нему в «Офис» знакомым, что он устал и хочет побыть один.

Сид оставил их в гостиной с дымящимися папиросами марихуаны, а сам лег в темноте библиотечной комнаты на диван и, слушая дурашливый смех за стеной на фоне музыки Уэббера, думал о том времени, когда он перестанет быть Сидом и станет обычным Богданом Игоревичем Сидниковым – тем самым, чье имя выведут на его надгробном камне. Ему было странно, что это время когда-нибудь наступит, как и то, что придет смерть. Он даже впервые подумал: а к чему он, Сид, живет? Не зачем, не почему, а именно – к чему? Может, лучше умереть нынешним, – размышлял Сид, и легкий холодок тревоги прошел по его телу. Но выработанное за годы написания реального романа спокойствие победило. Однако и депрессия, свойственная всем писателям, в том числе и реальным, все-таки коснулась его своим прохладным пером. Сид размышлял о своем самом сокровенном комплексе: о том, что он девственник – потому что не знает любви. Он знал: по книгам, фильмам, ощущениям, предположениям, – что такое любовь. Но никогда до своих двадцати четырех лет не испытывал этого чувства.

Отворилась дверь, и вошла девушка – одна из тех двоих, что были сегодня у него в гостях.

«Они там занялись любовью», – сказала девушка про оставшихся в гостиной парня и свою подругу.

Он молчал, глядя на ее силуэт. Это была Оксана, его однокурсница, с которой он по пьянке переспал год назад под Новый год и которую называл, как и все ее знакомые, Ксю.

«Ты спишь?» – осторожно поинтересовалась Ксю. «Да нет», – ответил Сид и подумал: «Они там занялись соитием».

«Я подумала, Сид, что тебе тут скучно, наверное…» «Мне не скучно. Мне пусто», – сказал он.

Ксю подошла ближе и села к нему на край кровати.

«Я могла бы… – осторожно сказала она, – ай, мне надоели эти придурки, они там третий трах завели уже поди. Хочешь и ты со мной? Просто так, по-хорошему. Я не курила траву, не хотелось…» «Я не прочь», – сказал он.

Его слова были не совсем правда, но все же не ложь. Ксю стянула с Сида бриджи и стала массировать его член, который быстро набух и встал.

«Какой же он у тебя, вау, никогда не думала, – с улыбкой говорила Ксю, осматривая орган и постукивая по нему пальцем, – вырос он, что ли, за год?» Она встала, быстро сняла юбку, трусики, помассировала себе влагалище и взгромоздилась на него верхом.

«О чем ты думаешь?» – спросила она, покачиваясь на нем, засунув пальцы правой руки себе во влагалище. «О том, что я никогда никого не любил», – сказал Сид. «Ой, маленький, ну еще ведь полюбишь! А вдруг, например, меня?» – нежно заулыбалась Оксана.

Она качалась на нем, цепко упираясь пальцами в его худую грудь и уже почти начала постанывать, когда ей вдруг стало весело.

«Ну, Сидяка скучнейшая, о чем вот сейчас ты думаешь, а, о чем?» – театрально-алчно спросила Ксю, навалившись на него грудью, царапая его своими длинными ногтями. «О смерти», – ответил Сид. «Тьфу, дурак, – произнесла она, останавливаясь и приподнимаясь. – Ничего умнее не выдумал?» – «Ты спросила, я и ответил». – «Дурак, говорить правду в таких случаях нельзя!» – «Ты же знаешь меня, вот и не спрашивай». – «Знаю! Но настанет время, Богдан, когда ты все-таки станешь врать, станешь!» – «Вот об этом я и думал. Это и есть смерть, Ксю». «Тебе что, нехорошо со мной?» – почти всерьез расстроилась она.

Сид улыбнулся и обнял ее покрепче.

«Хотела бы выйти замуж за такого, как я, придурка, Ксю?» – внезапно спросил он. «Буду отвечать честно, – сказала она, выгибаясь под ним, – ты более надежный парень, чем другие. У тех, других, не то что квартиры, машины нормальной за всю жизнь не будет. Еще в тебе есть доброта, Сид. Ты был бы хорошим отцом, я думаю. Знаешь, я не придурочная феминистка и считаю, что нужно жить вместе в браке, а не просто вместе. Но сейчас мы, бабы, уже не выбираем мужей только потому, что они в будущем добрые отцы. Мы выбираем мужа как хорошую работу или классный институт, куда нужно поступить и получить хорошее образование. Так вот, ты хороший будущий муж. Но в мой органайзер женитьба пока не входит. Зачем мне это, Сид? Я пока что красивая, мужчины меня любят, деньги у меня и самой есть. После тридцати я, может, и захочу замуж, а сейчас нет…»

«Выходит, она выйдет замуж, когда почувствует, что становится некрасивой и что мужчины начинают ее меньше любить, – думал, покачиваясь на ней, Сид. – Или когда деньги начнут кончаться?» Но вслух ничего не сказал.

«Ребенка когда захочу, тогда и выйду замуж, – неожиданно остановившись, задумчиво дополнила Ксю. – Хотя тоже не факт. Ребенка я и сейчас могу родить, и сама его воспитаю, это не сложно. Так ведь? В общем, не знаю, Сидюшник. Может, лучше было бы бездумно выскочить замуж, как моя мать в молодости… А то, когда начинаешь о замужестве думать, то сразу мысли всякие в голову лезут – зачем, зачем? Ты как считаешь, Сидирум?»

Сид молчал. Он думал о том, что так же, как Ксю, считают сегодня многие молодые женщины до тридцати, привыкшие к тому, что они молоды, красивы и не бедны. Позже одиночество переменит их молодую философию. Его член ослаб, стал вялым. Он почти перестал двигаться и ждал, как китайский даос, когда оргазма достигнет женщина. Женщина была похожа на мужчину, а он – на женщину. Ксю двигалась на нем, будто в трансе или во сне, стараясь как можно быстрее достичь оргазма, помогая себе рукой. Наконец она шумно задышала и со стоном кончила. «Ты кончил?» – чуть погодя спросила она. «Да, – вдруг впервые в жизни соврал он. Но это соврал не он, а женщина, заключенная в нем внутри.

Анна спала в это время с Мишкой. Мишка был плюшевым игрушечным медведем, которого ее дед подарил в конце сороковых прошлого века своему сыну. Сын назвал его Мишей, Мишкой и, в свою очередь, отдал его своему первому родившемуся ребенку. Произведенный на свет в недрах послевоенной фабрики детских игрушек, коричнево-рыжий Мишка передавался в их семье из поколения в поколение, из одной детской кровати в другую. Когда Аня в двадцатилетнем возрасте уезжала из шахтерского поселка в Москву поступать в институт, брат вручил ей этого затертого плюшевого медведя с черными стеклянными глазами и сказал, что дарит на счастье. Почему-то считалось, что мальчики должны спать с плюшевыми мишками, а девочки – с пластмассовыми куклами. Но брат Ани знал, что она любит медведя – и в детстве они менялись по очереди этой игрушкой, а когда были совсем маленькие, то спали с ним оба, обнимая с обеих сторон. Мишка был сантиметров пятьдесят ростом с прошитым черным швом вместо рта. Сейчас он, как старое кресло, протерся до дыр, одна нога была надорвана и едва держалась, когда-то рыжая шкура выцвела и казалась седой. От него пахло изъеденной молью ветошью. Только стеклянные глаза оставались добрыми и почти живыми.

Анна сегодня наткнулась на завернутого в целлофан Мишку в глубине шифоньера. Поставила его на книжную полку. А когда ложилась спать, положила рядом с собой, обняла твердые упругие лапы и долго лежала, вспоминая свое прошлое – родителей и брата, когда они жили еще вместе и думали, что так будет всегда. А потом мать с детьми ушла от отца, работала в шахтерской поликлинике терапевтом и во время агонии советской эпохи стала шить платки и продавать их на рынке. Отец ее спился, работал на автостоянке сторожем, и однажды ночью, зимой, к нему в сторожку пришли двое, выпили с ним самогону, ударили стальной трубой по голове, убили и угнали чей-то «БМВ». Мать через несколько лет ушла на пенсию, сейчас подрабатывает кашеваркой в какой-то богатой семье. Брат давно окончил школу и собирается поступать в институт, копит деньги, которые зарабатывает продавцом на рынке. Однажды он признался сестре в письме, что не может встречаться с девушками, потому что у него нет денег, чтобы ходить с ними в кафе, и ему приходится выбирать между будущим образованием и любовью. Анна периодически высылает ему и матери деньги, хотя сама зарабатывает не больше тысячи долларов в месяц в пересчете на рубли и почти половину отдает за аренду квартиры. Когда она приезжала последний раз в поселок, застала мать старой, больной, а брата в некрасивой немодной одежде, хмурого, молчаливого и равнодушного к радостям жизни. Ему как раз в очередной раз пришла повестка из военкомата, и он с отвращением сказал сестре, что не будет продлевать медицинскую отсрочку, которую ему умудрялась по своим старым связям делать каждый год мать. Та плакала, умоляла Анну отговорить Андрея от этой затеи. Осенью прошлого года брата в двадцать три года все-таки забрали в армию, служить он попал на границу с Казахстаном.

Засыпая, Анна думала о том, родит ли она ребенка на Кипре, куда звал ее в электронных письмах Сергей, и будет ли ее сын или дочь спать с Мишкой, как спали они с братом. Она думала о том, что, может быть, нужно Мишку обновить, сшить ему новую шкуру, такую же бархатно-плюшевую, которая была у него раньше, в те годы, когда жизнь казалась вечностью. И в то же время она с тоской понимала, что солнечное время, так правдиво казавшееся когда-то вечным, не вернешь, и новая шкура у плюшевого медведя ничего не изменит. И еще она думала, обнимая медведя – а стала ли она счастлива, как хотел ее брат? Или счастье ждет ее впереди? Она представила лицо своего будущего ребенка – это был светловолосый мальчишка, говорящий на русском языке с акцентом, почему-то в очках – и заснула. Ей приснилось, что плюшевый медведь в ее руках посапывает рядом, словно маленький человечек.

Пытаясь заснуть, я полагал, что Бог тоже, вероятно, не спит в эту ночь. Я видел перед собой картинку из шутовского вестерна вроде «Лимонадного Джо». Бог пребывал в сверхреальном питейном заведении, куда никто из нас никогда не заглядывал. Он, Бог Земли, сидел за барной стойкой в одиночестве – боги, владеющие другими планетами, отсутствовали. Глядя на людей, занимающихся чтением, сексом, раздумьями, компьютерными играми, шопингом, ездой на автомобилях, убийствами, разговорами, спящих, идущих, пишущих, едущих, летящих, рождающихся, он чувствовал тоску, какой не ощущал давно. Там, на Земле, исчезало что-то, что питало его, заставляло щадить и любить людей. Те, кто в него не верил, давно уже не существовали для него, а он для них. Они, неверующие, вспоминали о нем лишь перед смертью или в скоростных самолетах, когда падали в воздушную яму, – тогда они крестились и шептали: «Господи». Биомасса, чудесным образом наделенная разумом, утрачивала свою чудесность.

Бог был пьян и задумчив. Он сидел один, за своей божественной деревянной стойкой, глядя, как херувим-бармен презрительно щурит брови напротив, протирая стаканы. «Может быть, хватит надираться, Господи, – заметил бармен, – пора на покой?» «Еще одну, парень, – промолвил глухо Бог, – мне тошно от этих людей». «Почему, Боже, потому что они перестают в Тебя верить?» – «Нет, верить-то они верят. Но только не любят. Они вообще уже не любят». – «М-да, понимаю…» – «Ну, налей одну еще», – кивнул Бог. «Нет, старина, иди почивай, хватит. Ты создал мир пошляков, лицемеров, убийц. Причем не горячих и не холодных убийц – а теплых». – «Но ведь есть и среди них хорошие люди…» – просительно всхлипнув, сказал Бог. «Хорошие?» – недобро засмеялся бармен и перегнулся к нему через стойку. – Ты хоть помнишь ли, Боже, что это такое – «хорошо»?

Полет в Египет

Будильник, заведенный на четыре часа ночи, прозвенел, но я не слышал его, потому что спал в местности, похожей на развалины пионерского лагеря. Это было огромное, уставленное кроватями пространство, в котором повсюду вскакивали с постелей и копошились люди. В руках у них были лопаты, которыми они закапывали тех, кто не успел проснуться и лежал безмятежно здесь же, на соседних железных койках. Общий настрой был такой: тот, кто проснется раньше, похоронит того, кто еще спит. Я тоже спал на одной из кроватей и не слышал сигнала побудки. Помню, как на меня сыпалась земля, на одеяло, в которое я завернулся, на мою открытую голову – и я с нарастающей тревогой все это видел и не мог понять: как же я могу смотреть на себя, спящего, но при этом не просыпаться? Но когда я заметил руки и лицо человека, хоронящего меня, то все понял – я закапывал сам себя. Меня было двое: тот, что спал, и тот, кто бросал на него землю. Этот, второй, орудовал лопатой со злорадной усмешкой, потому что он успел проснуться раньше, чем тот придурок, который спал.

«Цель оправдывает средства!» – услышал я чей-то голос сзади и обернулся. Красная кхмерка Мария, маленькая, с крепкой фигурой и в джинсовых шортах, находилась здесь же и вовсю работала лопатой. Она закапывала красивую длинноногую девчонку, растянувшуюся на кровати и едва прикрытую одеялом.

«Почему они не просыпаются? – думал я. – Ведь еще есть шанс вскочить, убежать, пока слой земли слишком тонкий!» Сделав над собой усилие, будто находясь в тяжелом слое воды, я бросил лопату – она медленно пошла на дно и тихо легла на землю. Я отошел в сторону – при этом краем глаза заметил, что кто-то тут же стал на мое место и продолжил забрасывать меня землей. Выходит, меня уже трое?

Над головами молча работавших людей взошла солнцем и бархатно заиграла мелодия «Отель Калифорния». Песня про дом у дороги, откуда нет выхода. Песня лилась, как похоронный марш. Я медленно шел среди молча работающих людей – и вскоре заметил, что не одинок: рядом понуро брели еще несколько десятков человек, бросивших лопаты, но не прекративших работу по уничтожению самих себя. Множащийся кошмар – как детский сон про увеличивающуюся и накручивающуюся на невидимое сверло галактику.

Сквозь лес человеческих фигур я снова заметил красную кхмерку Марию. Она тоже с каким-то замороженным опустошением на лице бросила лопату и уступила место новой себе. Наши взгляды встретились. Я подошел к Марии. Теперь у нас было что-то общее – ведь мы оба смотрели намного дальше, чем просто в глаза друг другу. Наши руки как-то быстро соприкоснулись. У нее была влажная ладошка. Как хорошо бывает во сне любить: радостно, тепло, никакой земной тяжести, гордыни, амбиций – просто любовь, как в ранней юности. Жаль, что так бывает только во снах. Мы стали обнимать друг друга, нам было очень тепло и наши тела подрагивали от счастья. А потом я случайно оглянулся и увидел, что вокруг давно никого нет – словно время сдвинулось вперед часа на три – только мы с кхмеркой стоим вдвоем на коленях на теплой земле, а вокруг десятки, сотни земляных холмов, под которыми погребены спящие на кроватях люди, а те, кто похоронил их, оставили на земле воткнутые и брошенные лопаты и следы, уводящие далеко за горизонт. Вся земля была в земляных холмиках, словно насыпях от кротов. Я заметил, что один из холмов стал шевелиться, потом зашевелился второй, третий – вот зашевелился и мой холм, под которым лежал я… Но тщетно, люди не могли выбраться наружу и только глухо, едва слышно гудели, рыдали, мычали, скреблись там, под уже слежавшейся тяжелой землей. «Почему же вы просыпаетесь так поздно, идиоты, – кричаще думал я, – почему, почему?!»

Я проснулся и едва не задохнулся, потому что воздух, лежащий на мне, показался тяжелым, как земля. Через какое-то время дыхание восстановилось. Я вспомнил о Египте и пришел в себя. Взглянув на часы, вскочил с постели, бросился одеваться и через пятнадцать минут ловил на рассветной улице такси. В аэропорт я примчался за час до отлета, думая, что опоздал.

Но оказалось, вылет задерживается.

Представитель компании «Пирамида-тур» вручил мне необходимые для поездки документы. Публика, что летела в Хургаду, была в основном не московская, это было видно по одежде людей и по выражению их лиц. Нет, они не выглядели бедными – у иных приехавших из Новосибирска и Кемерово денег было больше, чем у москвичей. Но на их лицах лежала узнаваемая печать комфортабельного рынка. Мы быстро прошли паспортный и таможенный контроль. В магазине «Дьюти фри» я купил за 300 рублей бутылку виски «Джеймесон». Затем выпил чашку черного кофе в автомате. Выкурил в курительной комнате одну сигарету «Голуаз». Потом, наконец, подали самолет и все, кто летел в Египет, поднялись на борт «Боинга».

Как обычно, на меня накатила легкая волна страха, когда шасси стали отрываться от земли. Рядом со мной сидела симпатичная блондинка с сыном лет четырех. Малыш внимательно, с задумчивой опаской, смотрел в мою сторону мимо меня – в иллюминатор. Когда я был ребенком, часто летал с родителями на самолете. Дети не боятся тех вещей, что пугают взрослых – у них другие страхи. Но когда я попытался вспомнить, какие у меня были в детстве страхи, то не смог вспомнить ни одного. Ну, разве что страх наказания был велик – но какого именно? Это был единый, глобальный страх наказания.

Я откупорил бутылку виски, налил себе немного в пластиковый стаканчик, оставшийся после самолетного завтрака. Маме с маленьким ребенком предлагать алкоголь было неудобно, и я стал пить виски один.

Самолет летел высоко в небе, облака внизу казались белой землей. Теперь уже совершенно не было страшно. Я вспомнил последнюю беседу с Сидом – тогда я вытащил его в ночной клуб «Рок-Вегас», – мы с Сидом просидели там с двумя студентками до утра, но после закрытия клуба так и не увезли их с собой, потому что, видимо, не слишком обращали на девчонок внимания; они убежали в конце концов с кем-то танцевать и уже не вернулись за наш стол. Так вот, Сид в «Рок-Вегасе» спросил меня, не пробовал ли я когда-нибудь представить себя Богом. Я ответил, что нет, никогда.

«А я вот пробовал несколько раз, – сказал Сид, – последний раз лет в шестнадцать. Знаешь, вначале, когда представляешь себя Господом, охватывает чувство величия, значительности и гордости. Помню, я рос в этой своей фантазии, как бы поднимался над миром и представлял, что вот сейчас я слышу, вижу и чувствую все вздохи, мысли, чувства, все самые мелкие движения людей. Но потом как-то быстро начинал ощущать, что мне все труднее все это видеть и чувствовать, и наконец, я обессиленно обрывался в своей фантазии, ясно понимая, что охватить человеческим разумом абсолютно всех людей на Земле, а к тому же еще всех мертвых, я просто не в состоянии! И я как бы падал, Саша, жутко устав, падал в кресло. Нет, думал я, представить себя до конца Богом совершенно невозможно».

Я молчал, помешивая желтый напиток, в котором позванивали кусочки льда. Странно, мне, чрезвычайно гордому и эгоистичному человеку, наверное, еще более гордому, чем он, почему-то никогда не приходила в голову эта мысль: представить себя Богом. Почему?

Я смотрел вниз, из окна самолета на облака и невидимую под ними землю. Меньше, чем когда-либо, я верил сейчас в Него, якобы создавшего всех нас. Девушка с сыном, что сидела рядом, была довольно симпатичной, и мне хотелось с ней познакомиться. Оба они, мать и сын, сидели молча, лишь иногда мать что-то вполголоса говорила ребенку. Пара, от которой веет спокойствием и уютом. И между тем наверняка она разошлась с отцом ребенка – иначе не летела бы в Египет одна с сыном. Мне стало неприятно, что, выбегая из дома, я не принял душ, не побрился, был в несвежей одежде, к тому же пьян. Мальчишка все время тянул шею в мою сторону, пучил глаза, пытаясь что-то рассмотреть в иллюминаторе. Может, познакомиться с ней через ребенка? – подумал я. Но мое желание едва пульсировало – я не испытывал к своей попутчице острого, волнующего интереса, какой обычно возникает в прелюдии к знакомству мужчины и женщины. Был лишь интерес к ее спортивной фигуре, молодости и соседству со мной. Обычный рефлекс, как у собаки. К тому же с ней летел ребенок, что не предполагало яркого романа. Да и нужен ли мне этот роман? Все, в чем мы нуждаемся, говорила Анна и пели когда-то «Битлз», – это любовь. Или, по крайней мере, временный всплеск, прорыв сквозь одиночество. Но ни то, ни другое с этой женщиной меня не ожидало – я как-то спокойно и легко чувствовал это.

Через какое-то время я поднялся с кресла, чтобы отправиться в туалет. И сказал:

– А вы посадите вашего парня к иллюминатору, кажется, он хочет посмотреть, что там творится в небе.

Девушка улыбнулась, взяла мальчишку под мышки и перенесла на мое место.

Когда я вернулся, мое место было свободно, а малыш вновь сидел рядом с мамой.

– Пугается, – с виноватой улыбкой сообщила она.

Я вновь сел у окна, мы понемногу разговорились. Я спросил, бывала ли она раньше в Египте. Она сказала, что да, отдыхала в прошлом году в Шарм-Шарм-аль-Шейхе тоже с сыном. Теперь вот решила побывать в Хургаде. Судя по всему, она действительно мать-одиночка – распространенная в России вещь. К тому же у нее не было на пальце обручального кольца. Девушка искоса, с любопытством, взглядывала на меня. Я опять вспомнил, что небрит, не мылся, и мне вновь стало неловко. Налил себе еще виски.

Спросил у нее:

– Будете?

Она с улыбкой отрицательно покачала головой.

Наш разговор был никаким, просто о красотах Египта. Да, там потрясающее море, говорила она. Рыбы интересные. Отели разные по качеству бывают. Вы в каком остановились? Я посмотрел в туристической брошюре название своего отеля, сообщил ей: «Синдбад Мирамар». А, «Синдбад», знаю, неплохой отель в центре. Она все знала, хотя никогда не была в Хургаде. Тоже распространенная вещь.

Самолет стал снижаться. В иллюминаторе показалась нереально красивая картинка прибрежной поверхности Красного моря. Сквозь бирюзу воды просвечивали коричнево-красные коралловые рифы. Я подумал: а что, если в человеческом желании представить себя Богом нет и не может быть никакой гордости? Мы ведь часто в детстве и юности представляли себя знаменитыми музыкантами, путешественниками, миллионерами, правителями.

Девочка лет шести впереди меня стала плакать, родители ее успокаивали. Карапуз моей соседки, сохраняя на лице любопытство, молчал.

Самолет сел. Все в салоне захлопали.

А сам ты – кто?

В аэропорту меня встретило движение человеческих тел – местных жителей и сотен прибывших из разных стран туристов. Туристы толкались нервными, неровными, шумными кучками, как стада животных, которых сейчас куда-то будут распределять – на работы или в забой. А вокруг, обтекая эти кучки, плавно проносились худые и темные арабские работники аэропорта, чиновники, механики, таможенники, грузчики, уборщики. Мне показалось, что двигаются они вокруг нас как-то чрезмерно энергично, словно и не спешат никуда, а совершают телодвижения для бравады, по привычке. Меня потом еще не раз поражала эта способность арабов в туристических центрах вызывать ощущение какой-то бурной деятельности, хотя на самом деле они почти ничего не делали.

Но не все египтяне были так суетливы. Вокруг аэропорта спокойно и непринужденно, даже надменно, без всякой суеты прогуливались или стояли вооруженные автоматами и пулеметами АКМ солдаты в касках и в светло-зеленой форме. За их спинами расстилалась желтая пустыня без единого деревца. Стоя в очереди к застекленной стойке, где выдавали визы, ориентируясь на торчащую из толпы смуглую руку с табличкой «Пирамида-тур», слыша крик: «Пирамида-тур! Пирамида-тур тут!», – выхватываемый моими ушами из десятков голосов других туроператоров с торчащими из толпы табличками, я вспомнил сбежавшего из Берлина Мюллера. «Не стоит делать святых из отбросов», – могло быть написано на табличке, торчащей из толпы человеческих голов разных стран мира. А место это – аэропорт в Хургаде – вполне могло быть застекленной и огороженной автоматчиками зоной Чистилища, концлагерем для вновь прибывших, распределяемых для отправки в зоны безжизненной желтой пустыни. Интересно, наступит ли время, когда начнут продавать туры в рай или ад, чтобы отдохнуть на каникулах в своем посмертном будущем?

Странно, приехал вроде бы на отдых, а ощущение пыльной тревоги. Хотя у моих соседей по очереди: русских из Сибири, москвичей, белорусов, немцев, французов, венгров, чехов, словаков, – настроение, судя по лицам, было нормальное. Они словно очутились в своей стихии, – а я нет. Как-то внезапно и остро я почувствовал, что мой книжный герой из «Адаптации» сейчас, в эту минуту, шагнул из книги прямо в меня. Это было глупо и тяжело. Не хотелось становиться собственным героем. Похоже, мой герой сильно испугался той жизни, которую вел, и прибежал спрятаться в своего создателя, как в нору. Будто моя жизнь лучше? Чтобы выплюнуть из себя лишнее тело, нужно было дальше писать. Девушка с ребенком стояла в соседней очереди. Один раз она бросила в мою сторону рассеянно улыбчивый взгляд и отвернулась. Я подошел к ней – беспокоило чувство какой-то незавершенности. Спросил первое, что пришло в голову:

– Вы не знаете, как тут деньги менять, лучше здесь или в городе?

– Я здесь поменяла, – как-то безразлично буднично, совсем по-московски ответила она. – Сотку сразу, чтобы потом не париться. И вам советую.

Бытовая деловитость ее слов в сочетании с легким городским сленгом отрезвили меня. Пахнуло отсутствием уникальности, каким-то улыбчивым муравьиным распорядком, столь любимым теми, кто называет себя в России средним классом. Я вспомнил, что в самолете она почти не разговаривала со мной, – только перечисляла названия тарифов, услуг, рекламных красот, но своего ничего не вносила. А сейчас она как бы впервые заговорила от самой себя. Я кивнул и некоторое время стоял с ней рядом. Вскоре девушку с ребенком поглотила высасывающая сила движения людской массы – ее выплюнули, куда-то распределили, она села на автобус и уехала.

Встречи, события в жизни – это как наша одежда, которая может быть к лицу или нет, безвкусной, гармоничной, короткой, длинной, не по размеру или идеальной по фигуре. Моя мимолетная самолетная встреча была никакой – словно я оказался возле прилавка с одеждой и ничего не купил. И меня не купили.

Кто знает, вдруг это все же была моя судьба? Или крохотная частичка судьбы? А я в глупом надменном сговоре с собственным героем сделал идиотское заключение из всего-то пары вылетевших изо рта слов? Но вряд ли. Ведь меня самого очень трудно представить хоть частью, даже крошечной песчинкой ее женской судьбы – а проникновение при встрече друг в друга имеет право быть хоть немного взаимным.

И еще, человек – существо многоликое. В отличие от красивого гастрономического блюда, которое почти всегда оказывается вкусным, внешне привлекательные люди нередко безвкусны. Представитель среднего класса напоминает безвредно теплое, не горячее и не холодное блюдо. Вовремя разогретое, в меру сытное, плюсоминусовое, толерантное по вкусу, как либеральная идеология – вот такое оно, это блюдо. Пицца из фабрики пицц, которая вкусна только свежей и разогретой. Меня оттолкнула унылая среднеклассовость, которую я в ней почувствовал.

А сам ты кто? – спросят меня. Да, сам – кто?! Не пробивающийся ли в средний класс росток, получающий в пересчете с рублей от тысячи до двух тысяч долларов в месяц? Но что-то насмешливо говорит мне, да и вам сейчас, – что дело вовсе не в деньгах и не в месте работы. Дело в том, разделяешь ли ты душой эту идеологию или нет. Считаешь ли ты, что существует отдельно – бодрые трудолюбивые будни, в которых нет места философскому самоуглублению, и отдельно – расслабленный, экстремальный отдых, в котором не модно и отвратительно тосковать, а позволяется лишь изредка стильно скучать? Считаешь ли ты, что абсолютно каждый в этой жизни при вынужденных обстоятельствах может и должен бросить не приносящую денег работу (шахтер – шахту, учитель – учительство, беспризорник – беспризорничать, алкоголик – пить и т. д.) и стать менеджером, продавцом-консультантом, секретарем-референтом, клаббером, миллионером, или нет? Считаете ли вы, что люди равны, как стопки газет, или они пожизненно разные по силе воли, таланту, уму, доброте, глупости, пошлости, слабости, злу? Будете ли вы презирать тех, кто опустил руки, не смог уйти с шахты, учительской должности, из пьющей деревни, из беспризорников в офисы, ресепшены, бутики, бизнес-планы, чил-ауты, четырехзвездочные отели и систему «все включено», или нет? Самое странное – часто думал я (да и мой герой тоже), рассуждая о среднеклассовом обществе нашего большого остывающего до среднетеплой температуры мира, самое странное и смешное – что наш современный русский средний класс, вроде бы презирая и отрицая советский коммунизм, сам является светочем массового коллективизма, эдакой большой комсомольско-партийной ячейкой, где принято толерантно выражаться, модно тусоваться, хорошо зарабатывать (неважно каким способом), считать, что все люди одинаковы и имеют равные возможности, но при малейшей угрозе своему благополучию называть всех остальных быдлом и сетовать на то, что не каждому дано подняться до их уровня. Можно получать миллион в месяц, сто долларов в месяц – но все равно разделять эту идеологию. Мечтать о ней, готовиться к ней, упиваться ею, скучать с нею, даже жаловаться на нее – но всегда быть рядом с нею и возвращаться в нее.

Я заплатил 25 долларов за египетскую визу и разменял 100 долларов на местные фунты.

Сели в автобус. Туристов стали развозить по гостиницам. Гид, русскоговорящий усталый араб, торжественно выкрикивал название отелей. И каждый раз возле объявленного отеля выходили из автобуса пятеро, трое, двое человек. Вскоре я остался в автобусе один. «Отель Синдбад Мирамар…» – вспоминал гид, листая листы в папке в руке… Водитель тоже не мог понять, где в Хургаде находится отель с таким названием. Я порадовался за попутчицу с ребенком, которая, оказывается, не все знала или что-то перепутала. «Отель Мирамар…» – бормотал гид. «Синдбад Мирамар», – напомнил я, делая ударение на первом слове. «А, ну да, о’кей, йес…»

Мы долго блуждали по пыльным улицам, наконец подъехали к трехэтажному зданию. «Синдбад Мирамаар»! – выкрикнул гид, словно объявляя выход на арену цирка знаменитого артиста.

Эни, Муххамед, Кирибати

Население Египта не сплошь мусульманское. Здесь есть христиане, копты – как они сами себя называют, показывая запястье или внешнюю поверхность кисти, где вытатуирован маленький черный крест. «Я христианин», – многозначительно кивают египетские потомки коптов и называют свои неарабские имена: Роман, Александр, Энтони…

В отеле «Синдбад Мирамар» среди обслуживающего персонала были как мусульмане, так и христиане. Одного из них, бармена с мечтательной улыбкой и прищуренными глазами, звали Муххамед. Другого, усатого, редко улыбающегося уборщика этажей и номеров, – Эни. Мусульманин и христианин. Разницы между ними я не заметил никакой. Они сливались в одну общую массу, главным желанием которой было как угодно вытащить из клиента чаевые, выпить где-нибудь алкоголь и переспать с какой-нибудь женщиной.

В моем номере, который оказался классом явно ниже, чем заявленные в туристическом контракте четыре звезды, не работал кондиционер, отсутствовал холодильник, в душевой не было ни мыла, ни туалетной бумаги, а на полу под унитазом натекала большая лужа воды. «Все о’кей?» – бодро спросил меня Эни, прежде чем уйти из номера и получить пять фунтов чаевых. «О’кей», – сказал я ему и попросил принести в номер мыло и сделать так, чтобы вода не натекала. Мне было лень, да и противно ругаться из-за номера; наверное, если бы я был с женой или с девушкой, я бы это сделал, а так – нет. Хотелось побыстрее пойти на пляж, искупаться.

«О’кей, все будет, и мыло и вода», – пообещал на плохом английском с широкой улыбкой Эни и быстро ушел. Я разделся, надел шорты и стал его ждать, чтобы принять душ. Мыться без мыла было как-то странно. Но в течение часа он не вернулся. Я спустился на первый этаж. Эни стоял и разговаривал с портье, молодым чернявым парнем с бархатными черными глазами. Увидев меня, христианин-копт радостно-кисло заулыбался и громко спросил: «Все о’кей?» Слева облокотился локтями о стойку бармен мусульманин Муххамед, мечтательно улыбаясь, он смотрел в мою сторону, думая о чем-то своем.

– О’кей, – кивнул я Эни.

– Смотри, ваши русские девушки здесь живут. Красивые, секси! – вдруг панибратски наклонившись ко мне, заговорил Эни, показывая на двух идущих мимо девушек – одна была в шортах, другая в короткой юбке. Проходя мимо, девушки не повернули в нашу сторону голов. На вид им было лет по девятнадцать, двадцать. У одной был очень надменный вид – нацепив на глаза темные очки, она так задрала голову, что глядит, казалось, в потолок. Фигура у нее была вызывающе сексуальной, особенно зад, едва прикрытый белой теннисной юбкой.

Я решил вернуться в номер и принять душ как есть. Поднимаясь по лестнице, я видел, как Эни, кивая портье на выходящих на улицу девчонок, с восторженной улыбкой дергал бедрами, показывая, как бы он отымел эту пару подруг. Портье быстро кивал бархатными ресницами.

Через полчаса, спустившись в холл, я узнал, что своего пляжа у отеля нет, но постояльцы могут ходить загорать на территорию другого отеля под названием «Саунд Бич Хотел». Это была еще одна новость, о которой меня не предупредили в Москве. В любом четырехзвездочном отеле положен холодильник в номере, – говорил Максим Максимович, – и кондиционер, и пляж рядом. Все как у свободного человека, который заплатил за временное обладание кусочком цивилизации.

Но, похоже, все дело в размере заплаченных сумм. Если бы я взял тур подороже, как мне предлагали, с системой «все включено», там непорядок наверняка бы тоже имелся – только менее заметный. Например, личинки ленточных червей во льду для коктейля, что иногда подают в барах на средиземноморских курортах, если официант из-за презрения, спешки или безразличия заморозит вам лед из водопроводной воды, а не из очищенной. А чем больше платишь, тем сильнее недостатки мира услуг вытесняется из материальной области в духовную. Состоятельные граждане – по крайней мере, в России – нередко несчастливы в личной жизни, они страдают от неврозов, заключений в тюрьму, убийств, самоубийств. У бедных же людей основные беды сосредоточены в нищете. Все их услуги, купленные на малые суммы, оборачиваются физическими или материальными страданиями. Например, отравление некачественной пищей, дурное медицинское обслуживание, трескающиеся дешевые ботинки, бесправие в суде, милиции, ломающиеся на дороге старые автомобили. Средний класс, который находится между, призван вычертить в жизни человека золотую середину. Для этого он опрощает свои эмоции и чувства, гасит тревожное ощущение прекрасного, заменяя его улыбчивым чувством красивого, средне преуспевает, создает средние предприятия, средние семьи и становится среднесчастливым.

Но есть ли абсолютные счастливчики на свете?

Тищик как-то рассказывал мне, что в бытность свою матросом на советском судне он заплыл однажды на крохотный островок в Тихом океане под названием Кирибати. Их судно потерпело аварию, и шторм пригнал его к этому острову. Жители Кирибати встретили матросов радостно – ведь корабли заходят туда только раз в год, еще иногда прилетает самолет, нанятый какой-нибудь исследовательской экспедицией или богатыми туристами. Архипелаг Кирибати раньше принадлежал Франции, недавно обрел независимость и сейчас ведет автономное, закрытое от всего мира существование. Он лежит в стороне от морских путей. Чтобы добраться туда, надо совершить длительное и затратное путешествие с несколькими пересадками во многих странах, начиная с Франции. Тищик рассказывал, что кирибатийцы не знают, что такое налево и направо, и живут в хижинах без дверей, потому что им в голову не приходит что-то друг у друга воровать. У них нет излишеств, неравенства, нищеты. Одежды там особой не нужно, еда есть в изобилии в море и на суше. Еще Кирибати славится тем, что это единственное место в мире, где начинается на планете временной отсчет Нового года. Поэтому иногда сюда приезжают богатые западные туристы и первыми на Земле встречают Рождество и Новый год. Вести с больших континентов доходят до кирибатийцев редко и с трудом – поэтому на острове нет соблазнов. А также почти нет телевидения, телефонов, Интернета – все это имеется только в маленьком поселке – столице страны с единственной на всю страну больницей. Свое имя житель Кирибати может поменять, когда ему вздумается. Некоторые кирибатийцы для разнообразия меняют имена почти каждый месяц. Старики и больные, чтобы не докучать близким, обычно заканчивают свою жизнь самоубийством – для этого они выпивают специальный отвар из растений и легко отходят в мир иной. Их родственники относятся к такому выбору с пониманием и не сильно расстраиваются.

Генка Тищенко, который с командой ждал на Кирибати помощи почти месяц, получил на острове новое имя, которое в переводе значило Рыба-шар. Почему рыба, да еще и шар? – спрашивал я Гену. Он объяснял, что поймал однажды в рифе странную рыбу, которая раздувается, как шар и ощетинивается иголками – таким образом она защищается от нападения хищных рыб и поэтому практически неуязвима. Тищика так восхитила эта рыба, что одна местная девушка, которая полюбила его и обещала, что родит от него сына, стала называть его Рыбой-шар – чтобы Гена всегда был защищен от невзгод и опасностей. Но это имя осталось на острове: пришел советский тральщик и отбуксировал судно до ближайшего порта, лежащего в десяти тысячах миль. Тищик иногда говорил мне, когда начинал выпивать: «Саш, а может, бросить все и свалить на Кирибати? Там меня ждет женщина, которая не знает, что такое налево и направо, дом без дверей и сын, которого неизвестно как зовут. И я там стану Рыбой-шар, которую никто не может проглотить… А не понравится – так выпью отвар и дело с концом!» – смеялся он. «Ты и здесь можешь поменять имя в паспорте, – отвечал я ему на это. – И можешь выпить хоть яд или из окна выпрыгнуть, какие проблемы?» – «Не-е-е-т, Саш, – кисло улыбаясь, мотал головой Гена и смотрел с задумчивой негой куда-то внутрь себя, – ты не понимаешь… Ты не понимаешь, что есть такие удивительные места, где особенно как-то чувствуешь, что именно тут тебе будет хорошо умереть! Вот в таких местах и жить надо, Сашка! Неужели не понимаешь?»

Рыба-шар и женщина-чайка

Я вышел из отеля на улицу. Здесь было солнечно, но не жарко. Особенное преимущество солнца в Египте – оно светит не сверху, а как бы рассеянно со всех сторон, даже от земли, поэтому, когда надеваешь темные очки, глаза не болят и не напрягаются, потому что лучи не слепят с боков. Даже если посмотришь в небо, солнца не увидишь – только беловатая мгла, будто состоящая из полупрозрачных песчинок.

Пляж был метрах в трехстах – нужно было пройти по одной улице, перейти другую и через отель «Саунд Бич» попасть к морю. На этом пути меня сразу встретили местные торговцы: продавцы сувениров, духов, одежды, фруктов – всего. Это была внезапная атака, живая завеса, словно палочный строй в царской армии, через который иностранцу на улицах туристических городов в Египте нужно обязательно проходить – только бьют их не палками по телу, а настырностью, наглостью, хамством по нервам.

Завидев меня, торговцы волнообразно – по мере того, как я приближался, вскакивали со своих мест и шли, тянулись, бежали ко мне. Некоторые кричали, оставаясь сидеть на ступеньках домов, на раскладных стульчиках и в креслах. Их крики и призывы слились в один звенящий гул. «Хэллё! Хеллё-о-о-у! Эй, май френд, друг», – галдели они на дурном английском, русском, немецком, польском. Стоило повернуть голову, как сразу же рядом оказывался улыбчивый торговец, который протягивал тебе руку, желая поздороваться, а потом тянул тебя к разложенному на земле или висящему в магазине товару: «Эй, заходи, смотри какая шапка, только для тебя, это древние папирусы, прямо из гробницы фараона, а вот шлепанцы, духи по древним рецептам для твоей леди, футболки, джинсы, рубашки, эй, друг, купи, как дела, джаст э момент! Вэа ю фром? Из России? Как там Путин, купи для своей герл эти бусы, иди сюда, почему не отвечаешь, эй, ты что, не слышишь?!

Если я проходил мимо, не оглядываясь, или отвечал по-английски: «Нет, спасибо, мне не нужно», – лица многих из них кривились от злобной досады.

Но не все египтяне были столь бешено активны. Я прошел мимо нескольких чайхан, где в тени под вращающимися вентиляторами в каменных залах молча сидели арабы-мужчины, расслабленно, неподвижно курящие кальян или пьющие чай. На меня, проходящего мимо, они не обращали никакого внимания, лишь иногда задерживали на туристах немного мрачные или усталые взгляды. А на улице все время гудели, пиликали, трезвонили клаксоны проезжающих автомобилей и такси. Маршрутные мини-автобусы резко тормозили, останавливались, оттуда высовывались чернявые головы и с широкой улыбкой громко предлагали куда-то довести. Молчать было невозможно. Я сразу понял, что молчанием здесь не отделаешься – нужно было хоть жестом, хоть словом показать свое нежелание куда-то ехать и что-то покупать, иначе маршрутка могла бесконечно долго ехать за тобой, а торговец настойчиво идти рядом, дергать за локоть или плечо и что-то без умолку говорить. Но если ты вежливо и настойчиво отказывался, от тебя все равно долго не отставали. Казалось, они только и ждут слабого всплеска твоего голоса, чтобы с новой, удесятеренной энергией взорваться звенящими выкриками на каком-то уменьшительно-детском английском: «Хело-ло, май френд! Вэа ю фром? Кам хиа!» – и бежали за тобой, бежали до тех пор, пока их лавка с товаром не оставалась уже слишком далеко позади, и только тогда они, кривя в досадливой злобе лицо, отворачивались и возвращались. Толерантные европейцы и вежливые работники турфирм называют это национальной ментальностью, к которой приезжим надо относиться с улыбкой и пониманием.

Совершенно опустошенный, будто побывавший в каком-то душевном крематории, я вошел в двери отеля «Саунд Бич». Охранники хотели взять с меня семь фунтов за вход, но когда я почти с ненавистью выдернул из кармана визитку своего отеля, с насмешливым сожалением пропустили. У меня мелькнула мысль: а не взять ли билет и сегодня же улететь обратно?

На территории пляжа было тихо. Рай тишины и плеска волн. Я вспомнил слова Инны, что отель в Египте надо заказывать с собственным пляжем, чтобы вообще не ходить по улице. Она была права. Вероятно, мир постепенно подстраивается под удобную среднеклассовую модель, где все распределяется по нишам. Странный отдых, будто в резервации. На лежаках и в креслах лежали и загорали европейцы. Слева, в тени навеса, отдыхали и арабы: женщины в одежде и голые по пояс мужчины. Некоторые женщины были закутаны тканью по самые глаза.

Я вошел в пляжное кафе под деревьями, сел за столик. Заказал шаверму, минеральную воду и коктейль «Гавана Либре», обозначенный в меню. Курил и смотрел на загорелых туристок в бикини и стоящих по колено в воде арабок в длинных одеждах. Европейки заходили в море, ныряли, а египтянки, ополоснув лицо и замочив низ платья, выходили и возвращались на свои шезлонги. Шаверма была отменная, «Гавана Либре» оказалась коричневой газировкой с добавлением спирта – наподобие нашего русского коктейля в железной банке под названием «ром-кола».

Перекусив, я расплатился, разделся до плавок, положил вещи на свободный шезлонг и вошел в едва прохладную воду. Проплыл несколько метров, нырнул пару раз и вернулся. Надо будет взять напрокат маску и трубку и посмотреть на рыб.

Неподалеку под пальмой полулежали в шезлонгах те самые девчонки, про которых улыбчивый Эни сказал, что они русские. Обе были маленькие, с маленькими грудками и с неплохими, но не спортивными фигурками в ярких китайских купальниках с блестящими золотыми вставками на бретельках и со стекляшками пирсинга в пупках. Одна из девушек, лежа на животе, читала иронический женский детектив Донцовой. На ее сосредоточенном лице было написано сонно-недовольное выражение: «Ну что еще здесь делать, кроме как книжки читать?». Вторая, откинувшись спиной на поставленный, как кресло шезлонг, загорала, запрокинув лицо в солнцезащитных очках и заложив руки за голову. Я переставил свой шезлонг поближе к пальме, где сидели девушки – там было больше тени.

– Привет! – сказал я и поднял руку. – Давно приехали?

Обе слегка шевельнулись, посмотрели на меня, но промолчали.

Я встал и подошел ближе. Наклонился к той, что читала:

– Интересно?

– Да так, смешно, – ответила она без улыбки, – а что?

– Хотите пивка, холодного?

Девчонка повернула голову к загорающей подруге:

– Слышь, Кать! Пиво предлагают.

Пиво я заказал в павильоне, стоящем тут же, на пляже, метрах в десяти. Бармен принес нам три «Стеллы» вместе с бокалами прямо к шезлонгам. Девушки оказались из Перми, прилетели три дня назад. Звали их Света и Катя. Спросили, чем я занимаюсь в Москве. Услышав, что работаю на телевидении, заинтересовались, стали задавать вопросы, на которые мне было неинтересно отвечать. В конце концов разговор немного затух.

Вскоре Света зевнула:

– Жарко. Может, еще пива?

Улыбнувшись, я встал и пошел за пивом в павильон. Вскоре бармен принес еще три холодные бутылки, мы стали пить.

– А вечером что делаешь? – спросила Света.

– Да не знаю еще. А вы?

– Тут неплохие ночные дискотеки есть, Аквафан, Папас Бич. Мы уже ходили. И рыбный ресторан в центре суперский, там на пятнадцать баксов с каждого можно поесть, и мидии, и осьминоги.

– Осьминоги? – повернула голову Катя. – Гадость, я пробовала. Суши лучше.

– Вы там были уже?

– Где, в рыбном ресторане? Нет еще. – Света выжидающе посмотрела на меня.

– Пирамиды видели? – спросил я.

– А, да, вчера.

– Ну и как вам?

– Да как… Катька хотела залезть немного вверх по камням, чтобы фотку сделать, так к ней полицейский пристал, стал кричать, чтобы слезла.

– Ненавижу обезьян этих, – с брезгливым пренебрежением сказала Катя, кивая в сторону проходящих арабов.

– Почему? – спросил я.

– Пристают к нашим девчонкам. Меня один не здесь, на другом пляже за грудь ущипнул, так я ему ногой врезала.

– А он?

– Он? Че он? Они же боятся к иностранкам приставать, если те в полицию пожалуются, их сразу уволят. А нас они за иностранок не считают.

– А за кого считают? – не понял я.

– За русских. Русские бабы для них все шлюхи. Немок и голландок боятся, а нас нет. Когда я его ногой по заднице долбанула, он заулыбался так, а в глазах бешенство. Ничего, с уродами так и надо!

– Злая ты какая-то, – не удержался я, – маленькая и злая.

– Маленькая? Думаешь, школу вчера закончила?

– А, кстати, девчонки, чем вы занимаетесь?

– С тобой говорим, – сказала Катя и хохотнула.

– А тебе сколько лет? – спросила Света.

– Тридцать восемь, – сказал я. И сразу ощутил двойное неудобство – оттого, что тридцать восемь мне будет только через четыре дня, и оттого, что вдруг показался самому себе старым.

– Ничего себе, – ухмыльнулась Света, – хорошо сохранился. – А ты чего, один, что ли, сюда приехал?

Я кивнул.

– Чего так? – подняв брови, насмешливо спросила ее подружка.

Я не сразу нашел, что ответить, и уже злился, что подошел к ним.

– Ну, так. Иногда одному нравится, – неопределенно сказал я, криво улыбаясь.

– А, ну бывает, – сказала Катя и, шевеля оттопыренными губами, отвернулась.

Напрягаться и развивать дальше разговор было неприятно, да и лень. Девушки тоже почти потеряли ко мне интерес. Я стал смотреть на слепящее море.

– Пойду погляжу на дно, – сказал я подружкам.

Интересно, как меняются в массовом сознании представления о престижности возраста. В конце пятидесятых главными героями западных фильмов были седовласые подтянутые джентльмены под пятьдесят. Шестидесятые – взрыв молодости, появление юных беспечных ездоков на Западе и романтиков в СССР. Семидесятые – культ тридцати пяти – сорокалетних героев мужчин типа Делона и Бельмондо во Франции и Басилашвили с Мягковым в СССР. Популярным женщинам тогда тоже было часто за тридцать. Середина восьмидесятых – постепенное омоложение модного возраста. В конце девяностых и начале XXI века – начался повсеместный культ красивой, ловкой, мобильной и активной юности. Реклама, кино, карьера в престижных компаниях – только молодым. Чем юнее – тем лучше и, пожалуй, вечнее. Мужчины за сорок сегодня красят волосы, учатся сленговому молодежному языку и стараются не показывать при смехе рта из-за плохих зубов. Женщины, если имеются деньги, делают пластические операции. Те, у кого денег и сил нет, живут как бы отдельно, в своих стареющих резервациях, пьют дешевую водку, спорят с телевизором и донашивают старую китайскую одежду. Старость и смерть сегодня синонимы, они немодны, их закрыли ввиду низких рейтингов у населения.

Романтические шестидесятые, эксперименты Годара, «Новая волна», советский режиссер Хуциев, киносценарист Шпаликов. Пожалуй, юность тех главных героев была какой-то другой – не правда ли? Как сказал генеральный продюсер нашей «Красной шапочки» Роберт Сергеевич Ланских, она, та шестидесятническая юность, состояла сплошь из лентяев, которые ничего не умели делать, а только читали книги, бренчали на гитарах и мечтали. Сам наш продюсер по возрасту тоже из шестидесятников. Однажды Роберт Сергеевич, на одном из послепередачных фуршетов в ресторане «Петрович», хорошо подвыпив, высказал такую мысль: «Книги – вообще вредная штука. Я, конечно, имею в виду хорошие книги, а не коммерческую литературу. Будь моя воля, я бы их совсем запретил», – «Почему?» – спросил кто-то из нас, кажется, администратор Даша. «Да потому, – грузно надувая щеки и жуя губами, ответил продюсер, – что человек, начитавшийся таких вот книжек, никогда не сможет нормально функционировать в современном мире. Он не сможет нормально зарабатывать, содержать семью, он всегда будет предателем для общества и близких – потому что будет помнить, что там, в книге, он видел нечто такое, чего нет в жизни. И он будет это самое нечто искать, мучиться. Как результат – ослабление воли, потеря самоуважения и желания достойно жить. Ну, это знаете, как оргазм у женщины». Сказав последнюю фразу, Роберт Сергеевич сильнее зажевал губами, нахмурился и, кажется, немного даже покраснел. Регина Павловна, решив, вероятно, что шеф оговорился, недоуменно посмотрела на него. Даша отвернулась в сторону. Марина Рутгерт сидела в изысканной позе, курила тонкую сигарету и бесстрастно ухмылялась – ее трудно было чем-то удивить. «М-да… прошу, конечно, прощения у дам, – кашлянув, продолжил продюсер, – но оно, пожалуй, наиболее точно передает мою мысль. Психологи заметили, что если женщина, никогда ранее не испытывающая оргазм, все-таки однажды его испытает – то она уже никогда этого не забудет, и втайне будет мечтать, как бы ей увильнуть куда-нибудь и снова испытать оргазм. Но это ни к чему хорошему, как правило, не приводит. Семьи разрушаются, люди беднеют, женщина становится несчастной. В наше время лучше уж функционировать без всяких оргазмов – счастливей будешь. Вот и хорошие книги – тот же оргазм, уводящий от реальности в страдания и несчастья. А долгие несчастья человеку противопоказаны, это еще Эпикур говорил… Ну! – тут Ланских высоко поднял свою рюмку с водкой, – давайте-ка, господа телеангелы и телеархангелы, выпьем за то, чтобы поменьше было в нашей жизни несчастий! А книги… ладно, бог с ними, прощаю. Я же не Гитлер какой-то. Сами, если что, отомрут за ненадобностью».

В том же пляжном павильоне, где продавалось пиво, я взял напрокат подводную маску с трубкой и длинные темно-синие итальянские ласты. Войдя по колено в море, я натянул ласты на ноги, затем поплевал на стекло маски, чтобы оно не запотевало, и смыл все водой. Аккуратно приладил маску к лицу, вставил под ремешок дыхательную трубку, зажал зубами резиновый загубник и опустил голову в воду. Не спеша лег, сделал несколько вдохов и, шевеля ластами, поплыл к выходу из пляжной бухты. Песчаное дно постепенно перешло в каменистое, с редкими водорослями и кустиками кораллов. Я проплыл под недостроенным мостиком возле полуразрушенного мола. Здесь было метров шесть глубины. Подо мной плавали рыбы – переливались сиреневыми, зелеными, желтыми, красными цветами. Я нырнул, чтобы поближе их рассмотреть, но сразу резко начали болеть уши. Повернул обратно – но не в бухту, а к молу слева от пляжа, там была видна железная лестница, по которой можно было вылезти из воды.

В это время под собой я увидел странную рыбу сантиметров двадцать в длину – она была толстой, чуть сплюснутой со спины и живота, сужалась к хвосту, имела мощный округлый лоб и большие, как у бычка, глаза. Вместо чешуи – сложенные к хвосту иглы. Рыба лежала на дне под кораллом, едва заметно шевеля плавниками. Медленно поднырнув, я очутился в сантиметрах тридцати от ее спины. Рыба не пугалась и стояла на месте. Я подвел к ней руку и накрыл ладонью ее спину. Рыба всколыхнулась в моих пальцах, стала открывать и закрывать рот, раздуваясь как шар. Поддерживая ее с двух сторон, я всплыл. Диковинное животное уже полностью надулось и ощетинилось иголками. Я отпустил ее – смешно переворачиваясь с боку на бок, рыба пучила нахмуренные глаза, хватала ртом воду и быстро шевелила пятнистыми плавниками, пытаясь плыть. Рыба-шар? Да, похоже, это она. Так вот, значит, ты какая. Я поддерживал Рыбу-шар с боков, поглаживая ее плавники, лоб и иголки, которые совсем не кололись – она была довольно легкой в воде, как надувной, немного наполненный водой мячик.

Я убрал руки из-под нее. Недовольно морща лоб, Рыба-шар начала сдуваться и, набирая скорость, быстро растворилась в прозрачной воде.

К подружкам из Перми возвращаться не хотелось. Но необходимо было забрать свой рюкзак на шезлонге, где лежали деньги, сигареты и CD-плеер с дисками.

Вернувшись на пляж, я увидел, что обе девчонки вошли в воду. Тем лучше. Я подошел к своему креслу, взял рюкзак. В этот момент в рюкзаке, глубоко внутри, зазвонил мобильный телефон.

Я вначале даже опешил – совсем забыл про мобильник. Но он трезвонил переливчатой мелодией Моцарта. Я порылся в рюкзаке и вытащил свой серо-белый старенький «Сименс А52» с вечно умирающей батареей. На дисплее был высвечен номер Шумакова. Секунду поколебавшись, я нажал на кнопку с нарисованной на ней зеленой трубкой.

– Алле, Саш! – раздался знакомый голос. – Я в туннеле еду, сейчас связь пропадет. Съемки начинаются завтра, предварительно в двенадцать. Ланских просит снять сразу все программы на месяц вперед, он в Швейцарию уезжает. Слушай, перезвони Регине, она тебе сама все…

Связь оборвалась.

Я стоял и смотрел на телефон в своей руке. Похоже, объяснять что-либо было бессмысленно. Я был в Египте, съемки начинаются завтра. Выходит, я сделал свой микроскопический выбор: полз, полз червяк и решил храбро отползти в сторону.

Телефон снова зазвонил.

Взглянул на дисплей: Регина.

– Алло…

– Саша, добрый вечер. Я не поздно?

– Да нет… Хотя, в общем, да, – сказал я.

– Я не знаю, звонил ли вам Игорь. Завтра срочные съемки…

– Да, звонил. Я не приду.

– Ну так вот, начало не в двенадцать, а в одиннадцать. Что?

– Меня не будет, Регина Павловна. Я в Египте.

– В «Ритме»? (Так называлась наша монтажная на улице Галушкина возле ВДНХ). Что вы там делаете? Да нет, не сейчас, Саша, съемки начнутся завтра, нужно срочно подготовить хотя бы примерный сценарий и подводки на тему…

Я еще в конце монолога мчащегося в «Ниссане» по туннелю Шумакова начал рыть ногой в горячем песке ямку. В сущности, ничего героического, как и трагического не происходило – я терял довольно денежную работу и немного подставлял свою компанию. Но замену мне, если постараются, найдут быстро – на ТВ долгоиграющих гениев не бывает. Жаль, что с деньгами теперь будет трудно. Особенно, когда я вернусь в Москву – сбережений хватит на месяц, два…

Слушая длинные рассуждения Регины Павловны, я бросил «Сименс» в ямку, придавил его носком ноги, а второй ногой быстро засыпал его песком сверху и утрамбовал. Постоял, прислушался – тишина.

Когда я уже собрался, забросив рюкзак за плечо, уходить, телефон вновь зазвенел. Вероятно, в момент похорон несколько песчинок под тяжестью моей ноги надавили на одну из кнопок. И теперь было странно и как-то глупо слушать, как под землей тихо тренькает мелодия Моцарта.

Я возвратился на пирс.

Возле полуразрушенной балюстрады я нашел пустое кресло, развернул его к горизонту, сел и стал смотреть на море. Прохладный ветер с легким запахом йода дул в лицо. Неподалеку, на краю пирса, на полиуретановом коврике лежала высокая женщина примерно моих лет и что-то писала ручкой в большой тетради. Я вытащил пачку «Голуаз», закурил. Смотрел на море и на женщину. Она писала, а в перерывах поднимала голову, щурилась, сдвигала с волос на глаза большие солнечные очки и смотрела на море. Время от времени она доставала сигарету и выкуривала ее. Я тоже курил и смотрел на море. Потом я надел на уши наушники, вставил в плеер диск «The Doors» и стал, глядя на легкие волны, слушать песню «Strange days». Мое желание взять обратный билет, возникшее после прогулки сквозь строй торговцев и усилившееся после разговора с девчонками, улетучивалось. Все-таки наедине с природой здесь было вполне неплохо. Я вспомнил слова Гуча о том, что если найдется место, где захочется умереть, то там и нужно жить. Что-то в этом есть, в этой мысли. Если бы не существовал чистилищный аэропорт Хургады, унылый отель «Мирамар», эти бегущие толпами навязчивые торговцы – то здесь, в этом кусочке спокойного мира с пишущей женщиной и плавающей неподалеку Рыбой-шар можно было бы жить и умереть. Или наоборот. Хорошо, что есть рыбы, которые молчат и светятся нереально чудесными красками. Хорошо, что есть море, удивительно прекрасное по сравнению с безжизненной желтой землей на берегу. Хорошо, что есть эта спокойная женщина, как большая сильная чайка на каменном пирсе.

Было в ней что-то материнское, в этой женщине. Русская, испанка, немка? Похожа на иностранку. Мне хотелось принести сюда тетрадь, сидеть в этом кресле на берегу и тоже писать свой роман. Но было отвратительно думать, что придется возвращаться в отель сквозь строй уличных торговцев.

И все же я встал. Прошел мимо загорающих под пальмой девчонок из Перми, к которым уже подсели два чеха и угощали их пивом. Вошел в прохладное фойе отеля «Саунд Бич», спросил у портье, где находится ближайший магазин канцелярских принадлежностей, в котором я смогу купить тетрадь. Портье долго не мог понять, чего я хочу, потом заулыбался, подскочил к другому служителю, что-то ему сказал и тот сразу куда-то убежал. «Вэйт, Вэйт», – с улыбкой успокаивал меня портье.

Я сказал себе: это просто Египет, он такой, ну что тут сделаешь? Или ты хочешь сейчас же улететь отсюда, или сесть рядом с женщиной-чайкой и писать свой роман. А в перерывах слушать «Дорз», «Джетро Талл», погружаться с маской и трубкой в воду, смотреть на молчаливых рыб, медленно заплывающих в свои коралловые своды и арки и выплывающих из них. И писать. Сидеть в кресле на берегу старого пирса – и писать. Неужели это плохо? Я дождался служителя, который пришел, важно держа тетрадку под мышкой. У него был такой вид, словно я попросил его достать немного снега – и он достал. Понятно, что сейчас будет. «Пять фунтов», – объявил портье. Я не стал торговаться и вытащил из кошелька бумажку в пять фунтов. Тут портье, немного нахмурившись, быстро произнес: «Сэвен». – «Почему семь?» – удивился я. Он стал что-то важно объяснять, что какая-то иная тетрадь, может, и стоила пять фунтов, а вот эта, что у него в руках, лучше по всем параметрам и поэтому стоит семь. Я дал ему семь фунтов.

Девчонки играли с чехами в карты. Смеялись над чем-то. Вряд ли они слышали Моцарта из-под песка – если звонки в телефоне все еще продолжались. Я подумал, что для простоты общения часто лучше плохо понимать язык того, с кем беседуешь – чтобы не нырять в его душу и не разочаровываться. Увидев меня, Света с насмешливой улыбкой сощурилась, выпятила губы и вновь повернулась к собеседнику.

Я вышел на пирс. Женщина-чайка по-прежнему что-то писала в своей тетради.

Я сел в кресло, открыл свою. И стал описывать все, что появлялось в моем воображении, весь тот мир, что возникал, вспыхивал и обретал трепещущую, вибрирующую плоть. Вначале это был лишь темный неясный хаос, как и положено при очередном создании нового мира. Потом возникла какая-то твердь. Позже в серой темноте вспыхнул неяркий свет. Наконец, зашевелились, стали подниматься, вырастать и двигаться живые существа, люди, животные, деревья, дома, трава, ветки, машины, птицы, мысли. Взошли солнце, звезды, луна. И поплыли рыбы. Да, там была глава про молчаливую, но вдруг заговорившую Рыбу-шар, которую поймал приехавший из северной страны ныряльщик, подержал ее в своих руках и выпустил. Вот что из этого вышло.

Разговор с Рыбой-шар

– Привет, – сказала Рыба-шар, глядя мимо пловца усталыми темно-синими глазами.

– Привет, – сказал он, держа ее невесомое колючее тело в руках. – Ты что, говоришь?

– А что, не слышно? – без улыбки усмехнулась рыба и выпустила изо рта тонкую струйку воды. – Слушать будешь?

– Буду, – чуть помедлив, ответил он. И тут же уточнил: – А что?

– То, чего ты никогда не услышишь, если не захочешь… – Рыба пожевала своими большими потрескавшимися губами, словно мяла челюстями жевательную резинку. – А захочешь ты вряд ли, потому что подавляющее большинство людей на этой планете, которую нужно бы назвать Море, а не Земля, слышат что-либо важное только тогда, когда их берут за шиворот или всаживают в сердце кол. Когда начинаются войны, когда умирает кто-то из близких. Вы разбираетесь в телефонных тарифах, – добавила с безразличным сожалением Рыба-шар, – но не в смысле своего короткого существования.

– Постой! – перебил пловец. – Но ведь я…

– Ну да, – кисло улыбнулась Рыба-шар, – ты роман строчишь. Про то, что Бог за пивной стойкой сидит. – Рыба-шар сплюнула изо рта кашицу из перетертых кораллов и растянула свои толстые губы в иронической ухмылке, обнажая кости, больше похожие не на зубы, а на расплющенный клюв попугая. – Это профанация. Ясно?

– Это мое человеческое представление! – с жаром возразил ныряльщик. – Я имею право видеть вещи такими, какими они мне представляются в данный момент! Кто верит в Бога по-христиански – представляет его христианским, кто по-буддистски – Буддой, папуасы – папуасом. Я тоже верю в него по своему… и не… не потому что я так хочу, или из гордыни там, а потому что мне так верится, ясно? – Ныряльщик сорвался на фальцет и смутился, но чувствовал, что уже не может остановиться. – Если он, как считается, создал нас по образу своему и подобию, а мы оказались таким дерьмом, то почему он не похож на нас, а? Почему не может махнуть на все рукой, как это часто делаем мы, люди, бросить семью, детей, работу, разочароваться и спиться? Почему? У меня нет сейчас, в данный момент, другого представления, кроме как этого! Мне хреново было, тускло, я чувствовал, что все величественное, значительное, все высокое в этом мире куда-то похерилось – вот и представилась эта картинка, как он сидит там у себя, на небесех…

Рыба-шар с безразличным сожалением взглянула на ныряльщика, издав такой звук, словно высасывает крошки пищи, застрявшие между зубами.

– Да… тяжелый случай. Ну, я поплыла.

Она шевельнула плавниками и начала сдуваться.

– Эй, ты куда? – с пересохшим ртом воскликнул он.

– Как куда? – обернулась рыба. – Домой. А ты дуй в свой удивительно прекрасный новостной мир и продолжай кайфовать от того, что какая-нибудь английская королева пукнет на том конце земного шара, а тебе передадут по телевизору этот запах.

– Этот прекрасный новостной мир создал не я, – сказал ныряльщик, насупившись, – а твой Бог.

– Уже мой? – усмехнулась рыба. – Знаешь, если ты отказался от своего отца и решил, что родился не из семени, а, скажем, из бараньего уха, – от этого твой родитель не растворится в воздухе.

– У нас, у людей, – упрямо буркнул ныряльщик, – отцы бросают детей. Исчезают, умирают…

– Человеческое, слишком человеческое, – покривила губы Рыба-шар, – всегда немного животное. Не путай с божественным, человек!

– Зачем же тогда мне разум сюда впихнули, – ныряльщик ударил себя по макушке костяшками пальцев, – если я не могу думать о том, что там может быть в вашем божественном?!

– Думать – можешь. Заключения делать – дано не каждому.

– А другие? Другим дано? Книги, трактаты пишут, церкви строят, иконы рисуют, детишкам цепляют на спину картонные крылья, чтобы те изображали ангелочков… Что, ангелы на самом деле так выглядят?

– Если такие представления делают их добрее, даже если они глупеют при этом – что ж, вполне неплохо.

– Ложь – неплохо?

– Есть иллюзии, а есть ложь.

– Мой бухающий Бог – ложь?

– Иллюзия, но дерьмовая. Ты же сам ноешь, что люди разрушили великое, смешали его с ничтожным. Отсюда и твоя ненависть к среднему классу.

– А ты, – взъярился ныряльщик, – ты разве не соображаешь, что все эти божки на облачках, все эти детишки с крылышками – это и есть среднее, тепленькое представление о Боге?!

– Есть еще одна истина, о которой ты забываешь. Среднее всегда сползает либо в плюс, либо в минус. А ты заранее презираешь любое среднее. Бог с пушистой бородкой – все-таки ползет к плюсу. А твой Бог за стойкой – к минусу. Лучше бы ты вообще ни во что не верил, придурок.

Рыба-шар отвернулась и взмахнула плавниками.

– Подожди! – воскликнул ныряльщик, удерживая ее руками. – Подожди… – добавил он тише. – Понимаешь…

– Ну? – Рыба-шар с презрительной миной смотрела на него снизу вверх.

– Дело в том, что… понимаешь… если бы мне кто-то раз и навсегда привел доказательство, что Он есть… или… или хотя бы был, то есть создал все это… то я бы, наверное… Нет, не то… Мне было бы легче жить.

– То, что я сейчас с тобой говорю, – не доказательство?

– Нет.

– Что, часто встречал говорящих рыб?

– Нет, но… Наверное, хоть камень заговори сейчас, я сначала удивлюсь, а потом… Потом… у меня такое ощущение, что кто-то сразу выступит по телевизору и объяснит, что так и так, некоторые камни, оказываются, говорят. Нет, мне по-другому надо – почувствовать, ощутить, что ли…

– Веселенькое дело. – Рыба-шар вновь выплеснула изо рта струю воды и скривилась. – Значит, хочешь услышать… то есть почувствовать?

– Да.

– Слушай.

Доказательство № 1

Как-то к французскому ученому Блезу Паскалю, известному, несмотря на занятия наукой, своей религиозностью, пришли в гости его атеистических взглядов друзья. Они поужинали с хозяином, выпили вина и стали по обыкновению спорить о том, как мог быть создан мир. Приятели Паскаля сходились в том, что жизнь возникла из случайного взрыва в Космосе, когда огромное количество газовой пыли вдруг перемешалось так, что возникла сначала Земля, а потом уже и микроорганизмы, моря, леса, животные, человек. Хозяин дома отмалчивался, не хотел спорить. Он предложил гостям кофе, чай, сигары и партию в бридж; для этого вся компания перешла в соседнюю комнату. Там на подставке стоял граненый хрустальный шар – сувенир в виде глобуса, изготовленный в России на уральском заводе и подаренный Паскалю во время его визита в Петербург.

«Откуда у тебя такое чудо, Блез?» – спросил Паскаля один из гостей, восхищенно разглядывая сверкающий в свете свечной люстры хрустальный шар. «Так, сам возник», – ответил ученый, усаживаясь в кресло с сигарой во рту. «Как возник?» – не понял гость. «Ну, шел я вчера лесом, по оврагу, вижу – на земле какое-то завихрение, сгусток какой-то вертится. Подошел ближе – этот шар и появился. Мне показалось красиво, я принес его и поставил здесь». «Нет, вы шутите? Такое чудо не могло так просто валяться в лесу. Где-то купили его, наверное, да? Признавайтесь! Или изготовили на заказ? И где же производят такие чудеса, дайте адресок…» – «Да никто его не делал. Говорю – сам возник. Давайте, господа, приступим наконец к картам», – сказал несколько раздраженно Паскаль. «Похоже, Блез сегодня не в настроении, – сказал один из гостей, – не хочет говорить правду, ну и не надо». – «Я вам сказал не неправду, – поднял на него глаза Паскаль, – а полную чушь. Точно такую же, какую вы говорили о происхождении Земли в соседней комнате еще полчаса назад».

Ну и теперь – ближе к делу.

Создавая Землю в районе берегов Красного моря, Творец хотел показать, что любая жизнь, несмотря на многочисленные оттенки и полутона, состоит из вполне очевидных контрастов. Жизненное – безжизненное. Прекрасное – безобразное. Полное – пустое. Быть – казаться. Добро – зло. Тысячелетиями Создатель втолковывал людям, что все в жизни делится на две противоположности, – и от того, какую из них ты примешь, зависит твоя жизнь. Когда Бог создавал плоскую коричневую египетскую пустыню, где не росло ни единого дерева, резко обрывающуюся в прозрачное, насыщенное жизнью Красное море, Он давал персонажам своего творения реальный пример смысла их бытия.

Много лет спустя один человеческий ныряльщик приехал на берег Красного моря из далекой северной страны. Человек этот, подобно всем остальным жителям северных стран, бессознательно полагал, что является сверхсуществом, власть которого над миром непоколебима. Он считал так, потому что каждый день смотрел в светящийся большой плоский кирпич, где видел сотни подобных себе. Он умывался горячей водой, носил удобную одежду, разогревал и ел замороженную еду, не зная и не понимая, кто и как добыл и обработал ее. Он не понимал, почему ему то становится тепло, то холодно, то радостно, то грустно, почему одно кажется красивым, а другое безобразным, почему он родился и зачем должен умереть. Он был натасканным пользователем, юзером жизни, которую включал, просыпаясь, и выключал, ложась спать. Многие из подобных ему юзеров, вдоволь навключавшись и напользовавшись, в конце концов отключались от жизни и засыпали навсегда. Тогда их относили на окраины городов и зарывали, по старинной традиции, в землю.

И вот однажды этот северный житель, высмотрев в одном из своих светящихся плоских кирпичей информацию, обещающую ему приятное времяпровождение, купил билет на летающую трубу с крыльями и хвостом и прилетел в страну под названием Египет. Он пришел на берег Красного моря, надел ласты, подводную маску, трубку. Вошел в море, поплыл, стал нырять и случайно поймал руками странную рыбу с иглами вместо чешуи под названием Рыба-шар. Я лениво раздулась в его руках, хотела укусить ныряльщика за палец, но передумала. Вскоре не оглядываясь, я уплыла прочь. Ныряльщик тоже поплыл дальше, глядя на рыб вокруг, на морские звезды, морских ежей и заросли кораллов.

И вдруг он почувствовал, что земные мысли и страсти утихают в его душе, а на смену им приходит растущее чувство тихого восторга. Ныряльщик не знал, что еще несколько минут назад в него вошла источаемая кораллами и рыбами медленная стрела красоты – та самая, что выбирает цель сумбурно и редко, короткими мгновениями вечности, та самая, боль от которой чувствуется не сразу, а растекается горячим цветком чуть позже внутри. И вот этот цветок красоты родился в нем и стал расцветать. Ныряльщик уже ясно чувствовал, что цвета, которые он видит перед собой на спинах рифовых рыб, в сплетениях кораллов, в танце проникающих в воду солнечных лучей, не могут сами вот так гармонично, случайно сложиться, нарисоваться, вспыхивать рядом друг с другом в той прекрасной последовательности, в которой они были перед его глазами. Зеленое располагалось рядом с красным, фиолетовое с желтым, голубое с оранжевым – и так далее, тысячи полутонов соседствовали с мельчайшими полутонами идеального цветового круга, от вида которого захватывало дух и ширилось ощущение радости.

Ныряльщик как-то сразу и легко понял, что такое идеальное художественное произведение не смогло бы родиться из неживых рук. В его памяти солнечным калейдоскопом пронеслись картинки иной красоты – красоты поступков, чувств, ощущений. И тут же эти две красоты: зрительная и этическая, соединились для него в одно целое, перенеся его на несколько минут в Рай, в те времена, когда его предки еще не были оттуда изгнаны. Ныряльщик – этот скептичный, сдержанный, образованный работник офисов, служитель распорядка и денег – вспомнил, как чудесно жилось ему в детстве, когда вся жизнь, как новогодняя елка, была усыпана захватывающими дух чудесами. Чудо приезда к бабушке, чудо запретного заднего двора дома, где гуляли лишь взрослые мальчики, чудо вкуснейшего мороженого, сказки на ночь с шипящей пластинки, бессмертие Маленького Мука, Волшебника Изумрудного города, спящей царевны, говорящих лесных медведей, первая в жизни поездка к сверкающему на солнце морю. Ощущения эти, основанные на несомненной, почти религиозной вере в чудо, постепенно рассеивались и рассеялись годам к двенадцати-тринадцати. Он вспоминал редкие чудеса и в своей взрослой жизни, которые, как золотые песчинки, прилипли к ладоням памяти, в то время как остальной песок просыпался сквозь пальцы. Это были плечи, локоны волос, глаза и улыбки девушек, в которых он влюблялся и думал, что нашел свою Еву, но Евы множились, появлялись и снова исчезали. В его жизни оставались редкие чудеса закатов, ветви деревьев, посыпанные измельченными алмазами снега, чудеса снов, мечты, путешествия в дальние страны и в души близких людей. В конце этих длинных, как музыкальные струны, путешествий по тропинкам и полям Рая, красота в его сердце стала постепенно меркнуть и заходить за его сознание, как заходит солнце за горизонт – и тогда ныряльщик устремился обратно, в теплое море, где ударила в него та самая медленная стрела красоты. Горячее тепло разливалось по его жилам и заполняло душу. Он почувствовал, что теперь ему не страшны ни страх жизни, ни боязнь смерти, – ему было спокойно и восторженно, потому что он начал любить. Его любовь, зародившаяся на огромной высоте подсознания, упала шумным чистым дождем вниз, омыла всех его знакомых, друзей, добралась до самых близких и, наконец, до него самого. А затем любовь стала расходиться от него кругами к другим, незнакомым, живым и неживым людям из нынешней и прошлых эпох. И он легко поплыл в теплой воде Красного, по-русски – Красивого моря, быстрый и спокойный, независимый и бесстрашный, абсолютно неуязвимый для жизненных невзгод – совсем как Рыба-шар. Ему казалось, что сейчас, едва он выберется на берег, мир тут же изменится и перестанет быть жестоким, несправедливым и безобразным, что он обнимет и поцелует всех, кто встретится на его пути, люди сбросят с себя одежду бессердечия и пошлости и станут такими же чистыми, какими были первые люди на Земле.

С этими мыслями, в каком-то новом, волшебном, почти невесомом состоянии ныряльщик вышел из воды и направился к загорающим на песке людям…

Я открыл глаза.

История разговора с рыбой была прочитана мною в полусвете сознания, как текст, который я намеревался позже внести в роман.

Я встал, потер глаза, снова сел в кресло, через минуту привык к солнцу и взял лежащую возле тетради ручку. Начал писать – но очень быстро понял, что у меня ничего не получается. Текст не лез в строчки, становился пошловатым, как глупая выдумка. Закон противоположностей – вспомнил я слова Рыбы-шар. Полное – пустое, воображаемое – реальное… И я решил эту главу, пока что первую, оставить не написанной, а воображенной. Если Сид прав и Бог действительно существует и читает все, в том числе и ненаписанные книги, то он прочтет мою «Адаптацию» в полном объеме. А здесь, на Земле, от одной главы не убудет. Так?

С этими мыслями я встал и осмотрелся. Я был один на старом каменном пирсе. Женщины-чайки на месте не было. А жаль. Я выключил СD-плеер, в котором «Дорз» давно уже отпели все концерты. Странно, подумал я, – «Дорз» существовали шесть лет, а я прослушал все их песни за какие-то два часа. Шесть лет вместились в сто двадцать минут. Еще оставался СD c записями группы «Сид Баретт воскрес», «социально-романтический рэп», – как пояснил со смущенной усмешкой Сид, когда дарил диск. Я его еще ни разу не слушал, да и сейчас не хотелось. Встав с лежака, я заметил, что немного обгорел на солнце.

Когда я покинул пляж «Саунд Бич Хотел», вышел на улицу и, думая о Шар-рыбе, отправился искать ближайший магазин, где можно было бы купить крем от солнца, громкая навязчивость торговцев уже не так задевала меня. Видимо, если ты занят чем-то возвышенным, низкое утрачивает свою власть над тобой. Неплохой факт, думал я, шагая по теплой египетской улице. И тут же – по закону противоположностей – вспомнил сталинские лагеря, о которых читал в книгах Варлама Шаламова. В эти лагеря, писал Шаламов, попадали высочайшие умы, но при первых же унижениях и издевательствах они ломались и теряли человеческое достоинство.

«Низкое ломает высшее, – усмехался я, – если оно сильнее физически. А ведь низкое почти всегда сильнее…» Я вспомнил другую фразу Шаламова: «Самыми стойкими в лагере оказались религиозники». Выходит, Рыба-шар и тут права? Вера в Бога – главная защита человека? Однажды, в период безработицы 90-х, я сочинял с приятелем сценарий для кино, в котором один из героев, бандит, предлагает банкиру «крышу» и говорит с улыбкой, что хочет стать его личным богом. «Никакой человек не может существовать без крыши, – говорил тот бандит, – младенца крышует мать, работника – начальник, гражданина правительство, страну – членство в международной организации, человечество – Бог. Без крыши вообще ничего невозможно, ей надо верить и подчиняться…» Наш сценарий тогда купили за гроши, философствующего бандита вырезали, а продюсер, купивший сценарий, сказал нам с приятелем: «Я ваша крыша, господа сценаристы. Не нравится – мотайте под дождь, ищите другую».

Давно это было. А совсем недавно я послал к чертям свою собственную крышу – доходную работу на ТВ. Зачем?

Настроение немного помрачнело, но все же не слишком испортилось.

В магазине я купил масло против загара, рулон туалетной бумаги, мыло и шампунь, в соседней лавке – бутылку минеральной воды и апельсиновый сок.

Реальность на улице уже поднимала голову и, распаляясь, вновь навязывала мне себя. Чем громче звучали клаксоны останавливающихся микроавтобусов, вопли торговцев – тем явственнее я чувствовал, что задумчивая фантасмагория моего разговора с Рыбой-шар постепенно отступает куда-то на задний план, уплывает, растворяется в мутнеющей воде реальности.

«Эй, друг, май френд, ти откуда?! Стой, куда, смотришь? смотри на товар!..» – вновь оралось, било, лезло в уши, касалось моих глаз, рук, одежды.

Когда я подошел к отелю «Синдбад Мирамар», рядом вновь очутился юркий торговец, перебежавший с другого конца улицы, когда я проходил по этой же улице четыре часа назад. Худой, со сморщенным темным лицом и горящими белыми глазами и зубами, он сахарно оттараторил рекламу своего товара и, когда я отказался, зло выплюнул мне вслед на птичьем английском: «Ну и катись, трахал я тебя в мозги!»

Я ощутил знакомые раздражение и усталость. Разговор с Рыбой-шар уже казался никчемной выдумкой. «Действительно, трахнуть бы тебя в голову надо, чтобы ты хоть что-то понял!» – наверняка сказала бы рыба, наблюдай она за мной сейчас.

В холле отеля, отдавая мне ключ от номера, портье бархатно проговорил:

– Эни все сделал! – и многозначительно поднял палец вверх.

Я поднялся в свою комнату. В душевой лежал микроскопический кусок мыла с химическим запахом лимона. Туалетной бумаги не было. Вода на полу, хоть и вытерта, стала натекать вновь. Кондиционер не работал. Спустя пять минут постучал улыбчивый усатый Эни.

– Все о’кей?

– О’кей.

Я дал ему несколько однофунтовых бумажек и закрыл дверь.

Повесил рулон купленной туалетной бумаги, выбросил из мыльницы химическое мыло и положил свое. Накатывалась жуткая усталость. Принял душ, выпил оставшегося после самолета виски, запил апельсиновым соком и завалился спать.

Во сне ничего не снилось. Лишь брезжил где-то сбоку желтоватый свет, а остальные куски сна были серыми и пыльными.

Песня группы «Сид Баррет воскрес»

«Хорошая жизнь»

На уши – плеер с музоном,

Вперед, в супермаркет «Хорошая жизнь»!

В ушах пляшет дорзовский римейк:

Ты знаешь, что день разрушается ночью,

А ночь разрушается днем,

Прорвемся на сторону дня,

Прорвемся на сторону солнца.

Мы не желаем знать ночи,

Прорвемся, прорвемся, прорвемся!..

Но на пороге «Хорошей жизни»

Строгий фейс-контроль, пацаны,

Важны не только ваша одежда и счет на кредитке,

Но и ваши взгляды на жизнь.

На уши – плеер с музоном,

Вперед, в супермаркет «Хорошая жизнь»!

Мы не желаем знать ночи,

Прорвемся на сторону солнца,

Прорвемся, прорвемся, прорвемся!..

Часть вторая

Погружение

У нас нет другой планеты, на которую мы могли бы переехать.

Фидель Кастро

Последний день тридцати семи

Человеку всегда нужно многое – но это часто оказывается таким немногим. Бывает, что ощущение многого рассеивается как дым или оказывается слишком мелким. И тебе уже кажется, что на большее ты не способен, что у тебя нет на это ни времени, ни сил.

Что нужно мне?

Я не мог это точно понять – сейчас, в моем подступающем конце серебряного десятилетия. Почему я называю десятилетие от тридцати до сорока серебряным? Потому что десятилетие человеческой жизни от двадцати до тридцати принято называть золотым. Следующим должно быть серебряное. Потом, после сорока, бронзовое. Под старость – медное. И перед смертью, наконец, каменное? А что, если – морское? Хотелось бы.

Очень хочется, несмотря на все библейские тексты, чтобы жизнь наша появилась из воды. Что-то очень чистое есть в океане, – совсем не то, что в черной гниющей земле или в желтом песке пустыни. Сначала – околоплодные воды матери, а в конце – соскальзывание в прозрачную влажную толщину, как во время морских похорон. Все правильно – путь туда, откуда прибыл.

Что мне нужно сейчас, а? Если бы я получил, как мечталось последние годы, любовь, – что дала бы мне эта любовь? Сомневаюсь, что я бы ожил. Что дала бы мне эта любовь сегодня, когда лица людей начали вдруг стареть? Да, именно к сорока все и происходит. До этого пребываешь в блаженной дымке, когда конечность мира кажется фантастикой, угрожающей многим, но не тебе, твоим родственникам и друзьям. А потом – внезапно: месяц, полгода, год – и ты начинаешь видеть тех, кого время никогда прежде не меняло, резко постаревшими. Стареют актеры, чьи фильмы ты смотрел, стареют руководители государств, стареют мать, отец, братья. Стареют подруги и жены друзей. Стареют твои бывшие любимые девчонки. Даже дети их слишком быстро начинают расти и меняться – тоже, по сути, стареть. И ты сам, глянув однажды в зеркало, замечаешь, что тихо сдвинулся и пошел в сторону смерти. Страна вечной молодости, озвученная на ТВ и впечатанная в глянцевые журналы, кончилась. Вопящие, танцующие энергичные массы остались по одну сторону, а ты – по другую.

Приехав пару лет назад в свой родной город, я увидел в продуктовом магазине очень старую и плохо одетую женщину – и внезапно, со смущающей душу тревогой опознал в ней нашу школьную «железную леди», учительницу физики, неизменно ставившую мне тройки. Забыл, как ее звали… Помню лишь, как крепко обхватывала она меня в школьном классе во время диктовок заданий по физике своей стальной, подчиняющей себе волей, грозной походкой, своим сухим, с хрипотцой, голосом и неседеющим лицом древнеримской матроны, словно срисованной с репродукций учебников истории. А сейчас, в продуктовом магазине начала XXI века, моя грозная физичка сморщилась, сплюснулась, лицо ее искромсали морщины, и лишь глаза смотрели на мир отстраненно и задумчиво-жестко – по этим глазам я и узнал ее, несмотря на то, что и их выражение тоже постарело.

Я проснулся. Была тихая оранжевая вечерняя тишина.

Третий египетский день. Третий день с утра я ходил на пляж, купался в прохладной и тяжелой от соли воде, писал в тени «Адаптацию». Часа в три возвращался в отель и ложился спать. Женщина-чайка появлялась на пирсе после обеда, но я так и не решился к ней подойти.

Однажды я съездил в центр Хургады, но орущая толпа торговцев быстро вытолкнула меня назад. Поэтому желтые египетские вечера я просиживал в каком-нибудь ближайшем кафе. Пару раз по инерции пытался познакомиться с какими-то девчонками. Но при малейшем проблеске банальности или пошлости в словах моих собеседниц на меня сразу накатывала волна равнодушия. Даже секса не хотелось – настолько неприятно было понимание того, что я должен терпеть этих женщин лишь только для временного обладания их телами, и все. Такого раньше со мной не было. Любой мужчина при знакомстве с женщиной подсознательно чувствует в ней либо свою будущую жену, либо временную любовницу. Я, похоже, не желал особенно ни того ни другого.

Неужели мир, который прежде меня сильно и спокойно радовал, до такой степени изменился? Я не верю, что до такой степени я сам изменился, не верю. Конечно, такую мысль высказал бы на приеме какой-нибудь среднеклассовый психотерапевт в ухоженном московском кабинете. Измени внутри самого себя отношение к внешним обстоятельствам, и все станет великолепно, – участливо сказал бы он мне. Белые помирятся с большевиками, нацисты с евреями, евреи – с газовыми печами.

Но если всегда менять свое отношение к меняющемуся миру, а не пытаться сохранить свое собственное мнение о нем, то зачем тогда научные и культурные открытия, Коперники, Ван Гоги, Толстые? Они не нужны, потому что в любом открытии или книге всегда необходимо идти в поход против общепринятого…

«Но ты же не Ван Гог и не Коперник», – усмехнется знакомой толерантной усмешкой психотерапевт.

И вот здесь бы хорошо, очень неплохо заехать в морду этому успешному психотерапевту, выбить хуком снизу вверх несколько его дорогих, чрезмерно белых металлокерамических зубов, а затем крикнуть этой бездарной сволочи – лучше, нет, не крикнуть, а тихо сказать, нагнувшись над ним, четко и внятно – что именно из-за таких, как он, внушивших себе и внушающим другим, что жизнь элементарна и проживать ее надо тоже элементарно, что именно из-за них и гасится тот божественный огонь, что горит с рождения в каждом из нас, что именно из-за такой вот психотерапевтической сволочной идеологии глупеют и превращаются в медуз наши души в наших солнечных сплетениях.

Но никто никому в рожу, конечно, не заедет. Страх показаться сумасшедшим инфантильным ребенком – не позволит, нет. Ты заплатишь ему, психотерапевту, неплохие деньги за его идиотский прием и уйдешь, взяв рецепт на покупку каких-нибудь цветных таблеток в аптеке. Жизнь примитивна, господа – она ярка и полезна, как десяток плавающих в последождевой луже червяков. Есть, спать, сношаться, искать пищу, добывать ее, снова сношаться, снова есть, снова добывать еду и снова спать. Все. Пока какой-нибудь херувим сапогом от фирмы «Экко» не раздавит в этой луже парочку из вас. Или небесное колесо от фирмы «Мишлен» с ревом не переедет все лужу вместе со всеми вашими жизнями разом. Такова уж реальность. Прими ее как есть, приспособься.

Адаптируйся.

Полюби то, что отвратительно, посмейся тому, что не смешно, стань добрым к тому, что агрессивно, равнодушным к тому, что несправедливо. Одно из психотерапевтических упражнений: стоя перед зеркалом каждый день, улыбаться и весело говорить себе, что ты сильный, влиятельный, удачливый, красивый, умный. А потом идти на улицу, в мир. Навязывание своему лицу улыбки рано или поздно изменит настроение твоей осьминожьей души, и она тоже начнет по утрам улыбаться – как бы станет по утрам зубы чистить, как и ты.

Адаптируйся.

Мой коридорный копт Эни удивил меня за эти дни. Однажды он тихо постучался в номер, и когда я открыл, несколько смущенно спросил, не налью ли я ему виски. У него было хмуро-жалостливое лицо, в руке он держал маленький стеклянный стаканчик. Когда Эни выпил грамм сорок «Джеймесон», лицо его засветилось сознанием глубочайшего счастья. Я даже ему позавидовал, вспомнив, как когда-то в глубоком детстве попробовал впервые привезенную из Москвы пепси-колу и тоже примерно так же был счастлив.

Зря я ему, конечно, налил. Здешний мир не ведает деликатности. На следующий день, рано утром, Эни вновь постучался и уже панибратски спросил виски, но я ему отказал, скривив гримасу и промямлив нечто вроде: «No, I am very busy». Странная форма отказа, правда? К вечеру, вернувшись с пляжа, я обнаружил, что содержимое бутылки «Джеймесон» немного уменьшилось. Было неизвестно, использовал ли при этом Эни свой стаканчик или прикладывался к бутылке губами. Я вылил остатки виски в раковину, а бутылку выбросил в мусорное ведро.

Было шесть вечера. Я встал, принял душ, побрился. Спустившись в холл, спросил ужин. Мечтательно улыбчивый Муххамед мягким жестом пригласил меня сесть за стол, сам вышел из-за стойки и скрылся в двери возле лестницы. Я сидел и смотрел вправо, на стену за колонной, где висели трое часов. На одних было показано время в Берлине, на вторых в Каире, на третьих – в Москве.

Муххамед принес на подносе ужин – тонкие темные лепешки, политый коричневым соусом рис, тарелку с длинными кусками тушеного мяса, два персика и киви на блюдце. «Сок или пиво?» – спросил он. «Стелла», – сказал я. Муххамед вытащил из стоящего возле стойки холодильника бутылку пива, изящно, – было видно, что ему нравится вести себя вот так, – наполнил пивом стакан и изящно поставил рядом бутылку.

Я начал есть, и он отошел, грустно улыбаясь, если мы встречались глазами. Над стойкой работал телевизор – там шли арабские музыкальные фильмы, по театральности напоминающие индийские, и Муххамед с меланхоличной завороженностью, подперев рукой щеку, смотрел на экран. Была в Муххамеде какая-то гуттаперчевая пластичность и тихая, даже почти интеллигентная задумчивость. И в то же время не хватало в нем, как мне казалось, чего-то настоящего. Еда была под стать Муххамеду: без изысков вкуса, но если запивать ее светлым холодным пивом, неплохо и сытно.

Поев, я подошел к стойке, расплатился за пиво и оставил Муххамеду три фунта чаевых. Он улыбчиво поблагодарил. Я спросил, давно ли он работает в этом отеле.

– Год, – ответил Муххамед, – прошел курсы для служащих отелей и приехал в Хургаду из маленькой деревни под Каиром.

– Ну и как?

– Здесь другая жизнь: цивилизация, деньги, – с доверительной улыбкой сказал он. – Конечно, в пятизвездочном отеле больше чаевых, но все же неплохо. И девушки кругом очень красивые…

Он поинтересовался, чем я занимаюсь в Москве и сколько зарабатываю.

Сейчас ничем, ответил я, а раньше получал на телевидении полторы тысячи долларов в месяц. Иногда больше.

Муххамед улыбчиво посочувствовал:

– Мало, наверное? У вас такая дорогая страна, я видел по телевизору. Мне нравится Россия.

– Чем? – спросил я.

– Тут ваши девушки русские в отеле есть, – сказал Муххамед с выражением меланхоличного счастья на лице, – ты познакомился с ними?

– Нет, они не захотели знакомиться.

– Это нехорошо, – печально покачал головой Муххамед. – Они и со мной не хотят знакомиться. Плохо без женщины. У вас, людей с Запада, обычно все с девушками, у нас – нет…

Он произносил английское слово «girl» протяжно-мечтательно, закатывая глаза: «ги-и-ирл».

– А у тебя есть девушка, Муххамед?

– Есть. Она живет в моем родном селе под Каиром. Но мы не можем с ней пожениться. Это очень трудно в Египте, у меня мало денег для свадьбы.

Я вышел на крыльцо отеля. Закурил. От асфальта под ногами поднималось тепло. Мимо проходила компания иностранцев с рюкзаками. Слева, у подвального магазинчика сувениров, где горел свет, стоял усатый Эни – он курил и негромко, отрывисто оглядываясь, говорил о чем-то с арабом, сидящим на раскладном стульчике.

– О, май френд! – увидев меня, заулыбался Эни. – Как дела?

Я кивнул ему в ответ и приветственно поднял руку, но Эни уже отвернулся и продолжил свой разговор с человеком на стульчике.

Когда Эни проходил мимо, я спросил, не знает ли он, где в Хургаде ближайший ночной клуб, где продают алкоголь и собираются туристы.

– О, знаю, знаю, конечно, – быстро заговорил Эни, оглядываясь, – подожди здесь, я сейчас переоденусь и мы пойдем…

Он уже вошел в гостиницу, когда я сказал ему вслед:

– Эни?

– Да?

– Ты пойдешь со мной?

– Ну да, друг, конечно. Покажу тебе лучший клуб.

– Но… я могу пойти один… – сказал я.

– Нет, нет проблем, друг, – весело улыбался Эни, – я пойду с тобой, и ты купишь мне одно только пиво. Или маленький виски. Но пиво дешевле для тебя. Подожди, я сейчас, всего минута…

И он ушел.

Чем-то все это напоминало жизнь «по понятиям», когда любое обращение к кому-то сразу подразумевает возникновение определенных обязательств. Почему я сразу не дал понять, что не нуждаюсь в его обществе?

Выбросив окурок, я спустился по ступенькам и пошел по улице в отель «Саунд Бич». Как было написано в проспекте компании «Пирамида-тур», в холле этого отеля каждый день в восемь вечера появляется менеджер по работе с туристами, некий Али, с которым можно решить все вопросы, в том числе и по поводу экскурсий.

Уличные торговцы и хозяева магазинчиков приставали ко мне уже не так бодро – многие заканчивали трудовой день и запирали лавки. Зато микроавтобусы чаще, чем днем, визжали тормозами в десяти сантиметрах от моего плеча. Из окон высовывались орущие головы: «Эй, друг, поехали! Куда надо? Хелле! Хелле!» Звуки автомобильных клаксонов прорезали тишину, словно вспышки фейерверков. Я не отзывался и молча шел дальше. Но автобусы настырно ехали рядом и вопили свое звенящее «Хелле?! Хелле?! Хелле?!» – кажется, водители всерьез полагали, что с помощью хамской настойчивости заставят меня сдаться.

В отеле «Саунд Бич» сидели в креслах и расхаживали по холлу в основном русские, среди них я заметил двух девчонок из Перми, с которыми в первый день пытался познакомиться на пляже. Они сидели в креслах, эффектно показывая загорелые ноги и курили тонкие сигареты. Одна из них – кажется, Света, – подняв подбородок, крутила напряженно головой, кого-то высматривая среди входящих в отель. Мы встретились с ней глазами – и оба с одинаковым равнодушием сделали вид, что незнакомы. Одиноких симпатичных девушек не было – все с мужчинами или с детьми.

Я курил, листал лежащие на столике проспекты дайвинг-туров, путешествий по Нилу, в Луксор, в Александрию. Прошло более получаса. Девушки из Перми докурили по третьей сигарете, никого не дождались и со скучающе-недовольными лицами встали в очередь к стеклянному окошку обменного пункта, за которым египтянин с пухлым темным лицом обменивал доллары на фунты. Когда девушки проходили мимо, я услышал обрывок их разговора: «Сами поедем… Сколько менять, Свет, баксов пятьдесят хватит?» Рядом со мной в соседнем кресле сидела в изящной позе балерины с чрезвычайно выпрямленной спиной девушка в синих брюках и в белой рубашке с длинными рукавами. Судя по всему, она была менеджером турфирмы – рядом, на столике, лежали проспекты и стояла пластиковая табличка с логотипом туристической компании.

Я спросил у девушки, не знает ли она Али.

– Али в Египте каждый третий, – улыбнулась она. – Но если у вас сказано, что он приходит в восемь, значит, он может прийти и в девять. В Египте вообще нормально опаздывать.

Рядом с отелем было кафе под зеленым бархатным навесом. Я сел за столик, заказал бутылку пива, не спеша ее выпил, покуривая.

Подошедший официант с улыбкой собрался было снова наполнить мой стакан. Я сказал, чтобы принесли счет. Официант с мелькнувшей гримасой презрения лениво отошел. Счет долго не несли. Уже было девять. На лицах обслуживающего персонала в Хургаде, как на лице ребенка, легко можно прочитать все истинные их мысли, они даже и не пытаются их скрыть. Улыбки на этих лицах тоже отличаются от натянуто-резиновых улыбок западных людей какой-то своей тотальной искренностью. Но эта искренность, как и улыбчивая западная поддельность, тоже вызывала отторжение, – потому что являла собой простодушное желание побыстрее выманить у тебя деньги.

В половине десятого, по шуму и движению возле стойки, я догадался, что Али появился. Это был плотный улыбчивый египтянин, почти без акцента говоривший по-русски. Я дождался, пока он пообщался с большинством туристов и подошел к нему.

– Здравствуйте, – подняв брови и широко улыбаясь, словно старому знакомому, пожал мне руку Али. – Как отдыхается?

– Спасибо, нормально. Я хочу заказать экскурсию.

– Первый раз в Египте?

– Да.

Али, жизнерадостно вздыхая, засуетился, достал папку с туристическими проспектами. Мы сели за один из столиков в холле. Не опуская удивленно-грустных бровей, Али зачитал стоимости всех имеющихся туров. Я спросил, когда ближайшая поездка к пирамидам в Гизу.

– Этой ночью поедете? – спросил Али.

Я кивнул.

– Вы один? – спросил он.

– Да.

– О-хо-хо, – вздохнул Али, – одному плохо. Девушки или жены, что, совсем нет?

Я сообщил, что разошелся с женой и приехал в Египет отдыхать. Легче соврать – так все становится свободней. Али с сочувственной улыбкой закивал, заговорил о женщинах, о том, какие они изменчивые существа. Сообщил, что учился в Москве и помнит, какие у нас красивые девушки. И у него самого жена русская.

Получив деньги, Али выдал мне чек, сказал, что в три ночи за мной заедет автобус и посоветовал попросить портье меня разбудить. Я спросил, куда можно пойти в Хургаде ночью. Али жизнерадостно назвал несколько клубов и сообщил входные цены. «Кстати, здесь, в отеле, тоже есть ночная дискотека, бесплатная».

Он пожал мне руку и пожелал приятного отдыха.

Планета солнечного сплетения

Завтра у меня день рождения. Тридцать восемь лет. А сегодня пока тридцать семь. Интересно, кто бы позвонил мне завтра, будь у меня мобильный? В груди, чуть выше живота, что-то толкнулось, и поплыло вверх, несильно сжимая внутренности. Похоже, это был толчок элементарной жалости к себе.

Почему чувства страха, тоски, восторга, и вообще многие переживания, рождаются именно в этом месте, почти что в солнечном сплетении? Меняется ток крови в сосудах, идущих к сердцу? Или там сидит человеческая душа, заведующая сжатием и несжатием сосудов и нашим душевным состоянием? Я представил, как эта душа выглядит: вероятно, она похожа на маленькую светло-желтую, круглую и с короткими туманными отростками по краям, как у медузы, космическую планету. Такая единственная, медленно вращающаяся по кругу маленькая планета Солнечного сплетения… Я читал где-то, что когда в матке женщины зарождается человеческий эмбрион, то сначала появляется сердце, а потом уже к нему прирастает все остальное.

Может, позвонить из автомата Анне и сказать, что я здесь, в Египте, тем самым напомнив, что завтра постарею на год?

Странные эти праздники у людей – дни рождения. Дни легального, концентрированного внимания к собственной личности. Ты привыкаешь к этому с детства, тебе это нравится, потому что дает комфортное ощущение неодиночества. Анна всегда помнила мой день рождения. Она бы позвонила. А я ее… сейчас вспомню… да, вот. Хотя могу и перепутать на день-другой. Из двоих всегда кто-то один более внимателен и отзывчив. Закон противоположностей, блин.

В отеле «Саунд Бич», как и говорил мне Али, работала дискотека. Я вошел в темноту танцевального зала. Там гремел какой-то странный шлягер: смесь рок-н-ролла с арабским текстом и вплетенной вязью восточных припевов. Было темно, кто-то из посетителей сидел, другие танцевали. Я занял один из свободных столиков. Сразу подскочил гибкий, едва удерживающийся на месте от танцевальных телодвижений официант.

«Вы один?!» – громко проорал он мне.

«Один!» – крикнул я в ответ по-русски. Мне не повезло, понимаешь, родиться вдвоем с кем-то, втроем, вчетвером. Поэтому я один. Понимаешь? О-дин!

«Тогда вам сюда…» – подрагивая и не переставая улыбаться, официант указал мне на стойку возле бара.

Я сел на высокий кожаный табурет со спинкой. Полистал меню и заказал виски со льдом. Затем, обернувшись, стал разглядывать посетителей. В основном все с семьями. Большинство русских. Полные женщины и мужчины скачут под музыку. Иногда танцующие женщины взвизгивают. В толпе мелькают длинные, гибкие тела египетских танцоров-аниматоров. Их руки, высоко воздетые над пышными прическами и покрытыми блестками платьев телами, походят на упругие щупальца осьминогов. Странно, что в роли аниматоров выступают не девушки, а парни.

Время от времени некоторые пляшущие женщины с радостными воплями падали прямо в руки аниматоров, и те их ловили. Один раз оба свалились на пол: дородная женщина в коротком блестящем платье и обвившие ее щупальца-руки танцора. Араб с трудом поднял свою смеющуюся спутницу, повел ее к столику, усадил. Рядом, тяжело дыша и обмахиваясь ладонями, опустились несколько ее подруг. Только сейчас я заметил, что в зале много женщин в возрасте за сорок – а с ними весело разговаривают, смеются о чем-то стройные и смуглые молодые египтяне.

Мне налили странного вкуса виски по цене хорошего ирландского. Я выпил сразу, одним махом. Улыбающийся бармен вновь снял с полки бутылку «Уокера».

Я положительно качнул головой.

Включили свет.

Я выпил. Полуобернувшись, смотрел в зал. Там был перерыв. Все сидели за столиками, оживленно разговаривая между собой.

– Ой, ну уморил… уморил… – вытирая салфеткой пот с покрытых блестками щек, с задыхающейся улыбкой говорила краснолицая блондинка сидящему напротив молодому смуглому парню, – жарко, слышь! Воды принеси. Во-ды! Дамы пить хотят, слышишь? Эй, как там тебя?

Минут через пятнадцать, когда вновь брызнула музыка и визжащие осьминожьи танцы вспыхнули с новой силой, я вышел из отеля на улицу.

Муххамед встретил меня улыбкой. Я вяло спросил, как протекает его жизнь. Он блаженно закрыл глаза:

– Летаю…

– Да?

– Водка…

– Водка?

– О да. Эни достал немного водки, и я выпил, – он показал пальцами, – вот столько. И теперь я полетел, полетел…

На его лице было написано безоблачное счастье.

Из двери возле стойки бара высунулся Эни. Увидев меня, он быстро восторженно заговорил:

– О, друг, где же ты был? Я так ждал тебя!

Я пожал плечами:

– Very busy.

Эни, не прекращая улыбаться, закуривая на ходу, проскочил мимо и исчез в желтой темноте выхода из отеля.

– Разбуди меня, пожалуйста, Муххамед, – попросил я. – В три ночи за мной придет автобус, я еду к пирамидам.

– О, небесные пирамиды… – блаженно сказал Муххамед, это очень хорошо, просто великолепно. У тебя есть подруга, друг?

– В Москве осталась, – сказал я.

– И у меня в Каире. Чтобы жениться, у нас нужно большой калям платить. Не заплатишь – семьи нет. Знаешь, тут опять две ги-ирл из России приехали, два часа назад, они пошли на дискотеку в «Саунд Бич». Ты видел их? Вам не надо калям платить, вам хорошо. А мне хочется улететь к своей любимой.

– Калям везде платят, – сказал я, – только у вас это делается официально. Разбудить не забудешь?

– О, не беспокойся, – мечтательно заверил Муххамед. – Я ведь в душе европеец, Саша, – настоящий пунктуальный, толерантный европеец, я люблю всех, русских, девушек, американцев…

– И евреев? – спросил я.

Но он не понял моего английского, или сделал вид, что не понял.

– Ну ладно, спокойной ночи… – усмехнувшись, я стал подниматься по лестнице.

Казалось, едва я заснул, как раздался телефонный звонок. Это был Муххамед:

– Пора, Саша, пирамиды… – сказал он почтительным, грустно-пьяным голосом.

– Да, спасибо, встаю…

Муххамеда за стойкой не было. Заспанный портье вынес мне коробку с сухим завтраком.

На улице сидел на ступеньках араб в белом халате и в наброшенной сверху кожаной куртке, он безразлично посмотрел в мою сторону и отвернулся.

Бесшумно подкатил автобус с затемненными окнами.

Выглянувший из дверей смуглый, интеллигентного вида человек в очках взял мой чек, свидетельствующий об уплате за экскурсию. Я опустился в кресло рядом с дремлющей женщиной. Надел на уши наушники плеера, включил «Джетро Талл». Звук флейты стал медленно приближаться по улицам ночных средневековых городов. Внизу, в середине тела, в районе солнечного сплетения стало тепло и покойно. Планета-душа, кажется, уснула. Чувствуя, что сон все плотнее окутывает и меня, я нажал на плеере кнопку «стоп».

Сид. All inclusive

Философия Сида: все люди – писатели. Только пишут они свои романы не на бумаге, а в жизни. Чтобы получить признание, не надо ничего выдумывать, главное – быть всегда откровенным, – говорит, попыхивая «кохибой» и покачиваясь в плетеном кресле, Сид. Он худ, небрит, гол по пояс, в вытертых обрезанных джинсах.

Окна открыты – был душный московский полдень, мы собирались ехать купаться в Серебряный Бор. Но так и не собрались. Разговаривая со мной, Сид одновременно читает интервью с какой-то популярной личностью в журнале FHM.

Мы пьем лимонад – между нами на ковре стоит стеклянный кувшин и два стакана, кувшин наполнен водой со льдом и с сахаром, туда выжаты несколько лаймов и накапано несколько капель белого рома.

«Если ты откровенен в своих писаниях, тогда читатель – Бог – будет доволен, – рассуждает Сид, – и начнет хорошо оплачивать твою работу – в смысле: подбрасывать способы заработка и заказывать следующие романы. Глядишь, под конец жизни и получишь Нобелевскую премию от Самого!» – Сид многозначительно поднимает указательный палец.

«То есть станешь святым, уйдешь в монастырь? Или вознесешься?» – уточняю я.

«Откуда я знаю? – пожал плечами Сид. – Мы же не знаем, в каком размере, получил, например, Нобелевскую премию Че Гевара».

«А он получил?»

«Безусловно».

«А Гитлер?»

Сид несколько удивленно посмотрел на меня поверх очков.

«Ну, он ведь тоже до конца был предан своим идеям, за что и поплатился…»

Сид вернул очки на место и опустил глаза на свою статью. «Фюрер был лгун еще тот, все время врал, и самому себе в том числе».

«Откуда это известно?» – с некоторой издевкой поинтересовался я.

«А ты почитай Феста „Биография Адольфа Гитлера“, там все написано».

«Ну биографы могли и соврать в угоду себе».

«Конечно, – согласился Сид, – но тогда мы им и не верим. Ты слышал, например, чтобы кто-то всерьез и надолго оболгал Христа? Нельзя оболгать тех, кто не врет, у кого поступки не расходятся со словом…»

Мы помолчали. Сид продолжил читать свою статью. Вскоре его лицо приняло обычный расслабленно-сосредоточенный вид. Мне иногда кажется, что Сид в минуты душевного дискомфорта чудесным образом набирается сил от текстов – причем неважно, каких: газетных, интернетовских, рекламных, научных, художественных. Он всегда говорил, что в текстах существует своя мини-жизнь, по ним можно учиться, через них можно отвлечься, посмеяться какой-нибудь заложенной в них глупости или восхититься мудрости, через тексты можно медитировать. Он как бы возрождался от написанных слов и предложений – как прикасались в былинах герои древности к земле, чтобы набраться сил.

«Но ведь у бандитов, – сказал я, – тоже поступки не расходятся со словом. Они живут по понятиям, верно? Значит, бандиты тоже выдвиженцы на Нобелевские премии от Самого»

«Да ты что, Саш! – почти засмеялся уже возрожденный Сид, оборвав свое чтение, – уж они-то врут на каждом шагу. Ложь – их ежедневное занятие. Что, если полицейский на улице подойдет к уголовнику и спросит: брателло, не ты ли убил вчера пятерых? – он что, кивнет и скажет, что да, он самый и есть? Нет, – эта здоровенная лживая и умная свинья соврет, что никого не убивал. Быть всегда откровенным – вот за что дает Господь в этом мире премию, ты что, забыл? Ведь раскаяние – по сути, то же откровение! Недаром тексты Библии – сплошь откровения. Там не врут, понимаешь? И именно поэтому все чтут эту Библию, хоть и без веры, но чтут. Чуют, что правда там какая-то есть. Вот и Моррисон, и Че Гевара – их ведь тоже никто толком охаять не может.

Я знал, что Сид служил в армии. Поэтому я спросил:

«Интересно, а в армии ты тоже не врал?»

«Не всегда, – подумав, ответил Сид. – Знаешь… там было вынужденное вранье, а не искреннее. Чтобы не подвести товарищей, можно обмануть, я думаю. Представь: например, я советский крестьянин в сорок втором году прошлого века, у меня спрятались от расстрела бежавшие из плена советские солдаты. Ко мне приходят немцы и говорят: есть в доме кто? И я отвечаю – нет. Ложь, как говорят, во спасение. Ты должен быть невероятно сильным, чтобы вообще не лгать! Это под силу, может быть, только святому, да и то я сомневаюсь. Нет – Бог только, наверное, один и может никогда не врать… А я… Я ведь временно не вру, Саша. Потому что не хожу в офисы, ни о ком не забочусь – поэтому мне и не врать легко… Мне некого спасать, Саша».

«Но как же тогда Моррисон, Че Гевара, ты же говорил, что они были по настоящему откровенными?»

«Конечно, и они не могли никогда вообще не врать. Но все же они хотя бы пытались делать это».

«Как Мак-Мерфи», – сказал я.

«Кто?»

Сид не видел «Пролетая над гнездом кукушки». Я пересказал: «Действие происходит в психушке. Мак-Мерфи, главный герой фильма, сказал пациентам, что поднимет стоящий на полу водопроводный пульт. Ему никто не поверил – пульт весил килограммов двести. Но он поспорил со всеми на пять долларов, что поднимет. Когда все сбросились по пятерке, Мак-Мерфи обхватил этот пульт, стал его рвать от пола – но даже на сантиметр не оторвал. Все засмеялись, мол, вот дурак, чего же спорил? Никто не может этот пульт поднять. А он говорит, чего смеетесь? Я хотя бы попытался это сделать, а вы только ржете, придурки…»

«И все-таки, – через некоторое время качнул я головой, – как же тебе трудно было служить в армии с таким характером!»

«Да очень просто, – Сид налил себе лимонад, – я в казарме брал на вооружение принцип современного эйджа: „Аll inclusive“ – все включено.

«Как это?»

«А так. „Аll inclusive“ подразумевает, как ты знаешь, слитые в одном заведении различные виды услуг. Современная молодежь исповедует то же самое: она ощущает весь мир как некий один громадный супер-отель, или клуб, в котором им предлагается масса услуг, и они поглощают эти услуги в одинаковых объемах и с одинаковым настроением, независимо от величия или низости этих услуг».

«Что-то я не очень догоняю, Сид».

«Ну как бы лучше объяснить… Понимаешь, в приличном отеле с системой „Аll inclusive“ постояльцу предложат как породистую гостиничную шлюху, так и экскурсию к религиозным святыням, как дорогущий коньяк, так и воду, как романтический ужин при свечах, так и пляжный конкурс „мокрых маек“, как выступление классного оркестра, так и караоке для всех желающих, в том числе и для тех, у кого нет слуха. И люди часто не хотят отказываться от этих услуг, даже если они им не нравятся, потому что думают: мы же заплатили, почему нет?»

«Подожди, я кажется, понимаю: ты хочешь сказать, что „Аll inclusive“ похож на Интернет, где можно найти как Пушкина, так и стихи графоманов?»

«Вот-вот, уже горячо. Мир стал глобальной сетью, где отсутствует понятие высокого и низкого, великого и ничтожного, а существует как бы некий общий салат, солянка, где намешано и то, и другое, и третье. В результате наевшиеся этого салата свиньи обрели право метать бисер перед теми, кого раньше называли аристократами духа. Свиньи стали сильными, а аристократы – слабыми. Свиньи надевают аристократические фраки, пытаются диктовать моду, вкус. И комментаторы всего этого оправдываются: мол, идет очередное накопление капитала, после которого дети и внуки свиней вновь обретут аристократические манеры. Мол, после разграбления Рима варварами так же было… Интересно, думали ли они когда-нибудь, что запас возрождаемых аристократов когда-нибудь закончится? Ведь дело не в том, что внуки свиней меняются к лучшему – просто аристократы, и их дети, и написанные ими книги – все еще существуют, они время от времени выползают из щелей, где прятались, вновь приобретают силу – и свиньи начинают брать с них пример. Но смешение крови, рас, религий, культур, национальностей дает о себе знать. А что, если тому, кто нас создал, однажды надоест управлять царством свиней? И единственное, что сможет всех спасти – это то, что и он, Бог, сам станет свиньей?»

«То есть из жалости и человеколюбия? – догадался я. – А не лучше ему спалить нас, как Соддом и Гоморру, и начать все заново?»

«А что, – кивнул Сид, – революция, в которой главный мятежник – Бог! Хотелось бы, однако, чтобы сделал он это в каком-нибудь дальнем поколении, а не в нашем. Пожить-то еще охота».

«Знаешь, – сказал я, – есть такая теория, что пока жив на Земле хоть один праведник, ничего с человечеством не случится».

«Слышал. А может, прямо сейчас этот праведник умирает в своей постели?» – кисло улыбнулся Сид.

«Не надо так много о вечном», – почувствовав холодок внизу живота, вдруг сказал я.

Ветер пустыни

Нас разбудил гид Альвар – египтянин с интеллигентным лицом в очках. Он встал возле водительской кабины и с улыбкой, мягким, с почти незаметным акцентом голосом стал рассказывать в микрофон о плане экскурсии к пирамидам. Вначале – остановка в кафе, где автобус присоединится к военному эскорту, который будет сопровождать нас в поездке через пустыню. Потом посещение Каирского национального музея. Поз же – поездка через город Гизу к великим пирамидам, обед в ресторане у подножия пирамид и затем возвращение в Хургаду.

– А от кого нас будут охранять военные? – весело спросил один из туристов, сидящий в кресле передо мной.

Альвар с улыбкой объяснил, что путь к пирамидам лежит через пустыню, ближайшее жилье далеко, и если что-то случится в пути, например сломается автобус, то военные помогут справиться с поломкой.

– Ну разумеется, он не говорит о том, что в Египте действуют скрытые террористические группировки, специализирующиеся на убийстве иностранцев, – прокомментировал его ответ турист своей соседке. – Вы слышали, как в девяносто седьмом году возле храма царицы Хатшепсут несколько арабских автоматчиков расстреляли пятьдесят семь европейцев?

– А-а… что-то смутно припоминаю… – сказал женский голос.

– Смутно, потому что наши турагентства молчали об этом, чтобы не потерять клиентов, – деловито объяснял мужчина. – А я тогда прилетел в Египет сразу после теракта, буквально через день. И сразу заказал экскурсию в долину Мертвых, к этому самому храму Хатшепсут. Туда еще не пускали, но мы, русские, дали кому надо денег и прошлись по дорожке, где положили англичашек и французиков. Еще следы крови под ногами были видны. Полтора года после того случая, кроме русских, никто в Египет не ездил. Хотите водку с кофе? У меня полный термос.

– Спасибо, с утра как-то не очень…

– Да там водки с ласточкину слезу, и не почувствуете. Зато взбодритесь!

По обе стороны шоссе расстилались желтые каменистые поля, переходящие ближе к горизонту в холмы. Деревьев не было. Живых существ тоже.

«Не надо так много о вечном, – поморщился я. – Ты, кажется, говорил о системе „Аll inclusive“?

«Да… „все включено“, – кивнул Сид. – Понимаешь, молодой человек моего, например, возраста, приходя в какое-нибудь заведение жизни – будь то тусовка, поездка куда-либо, передача по ТV, книга, офис, женитьба – все, что там ему предлагается, воспринимает с одинаковым среднеприподнятым настроением. Или, наоборот, с не очень приподнятым – ну, смотря у кого какая психика сложилась к тому моменту. А я, придя в армию, взял и перевоплотился по их образу и подобию: воспринял казарму как некий отель с системой „Аll inclusive“ и стал абсолютно все – зуботычины сержантов, кроссы, дурацкое заучивание уставов, тренировки на плацу – ну ты же был в армии, знаешь – воспринимать как услуги, за которые государством за меня уплачено и теперь я могу по праву их получать. Кстати, таким образом находишь в армии много полезного, я, например, медитировать впервые попробовал, не думать ни о чем, чтобы не страдать, когда выполняешь однообразную тупую работу… Правда, к одной бодяге в казарме было трудно привыкнуть: к отжиманиям от пола. Особенно по ночам, когда деды поднимали с кроватей и заставляли отжиматься. Знаешь, у меня руки почему-то ужасно слабые. Приседать могу много раз, а вот отжиматься было страшно мучительно».

Мы проговорили до вечера, и Сид выбрался из своего «Офиса», чтобы прогуляться со мной к метро.

– Слушай, Саш… – задумчиво, глядя себе под ноги, сказал Сид, идя рядом.

– Да?

– Помнишь, ты упрекнул сегодня меня… да и себя тоже, – в том, что мы слишком много болтаем о вечности?

– А… да, в шутку, наверное.

– Нет, ты испугался.

– Может быть.

– Я тоже, Саша. Но это не был неприятный страх. Он был, скорее, заслуженный. Я думаю, самое неожиданное в современной России – смерть. Да и на Западе тоже. Мы ведь все у них перенимаем. Сейчас модно жить так, словно смерти вообще не существует, а уж загробного мира и подавно. Знаешь, Саша, мы ведь с тобой сошлись еще и потому, что предпочитаем говорить о главном, а не о мелком, несущественном.

– Наверное, так, Сид.

– И нам обоим неинтересны люди, разговаривающие о ничтожном.

– Да, верно.

– Знаешь… Ты пиши в своем романе так, чтобы персонажи всегда говорили о главном. Всегда только о самом существенном. Пусть даже перебор у них будет от главного, пусть они блевать от этого будут – ничего! Это только на пользу.

– Конечно… – я посмотрел на него. У Сида было странное, непохожее на него жесткое лицо. – Ты тоже так пиши в своем реальном романе, Сид, – добавил я.

– Я это делаю, Саша. Я думаю, что только так можно создать что-то стоящее. Неважно, где: на бумаге, в действии, в мыслях. Везде.

– Да, везде… – глядя на встречных прохожих с кривой улыбкой, проговорил я.

И вдруг перестал понимать, хочу ли я жить. Умри я сейчас – сразу, мгновенно, без мучений – я бы, кажется, не удивился и не сильно расстроился. Хотелось опуститься на землю, лечь на арбатскую брусчатку спиной. Лежать и ждать, что будет дальше.

Странное дело – стыд, неудобство перед прохожими не позволили мне этого сделать. Жить не хочется, а стыд, оказывается, живуч?

– В Египте автобусы с туристами часто переворачиваются, падают в пропасть. Вот случай был год назад… – монотонно, как радио, бубнил голос впереди.

«Интересно, где он тут пропасть нашел?» – подумал я.

– Девчонок наших воруют, страсть! Завозят в пустыню, и того. Да и молодых мужиков похищают – на органы. Кстати, все бедуины, что водят через пустыню караваны, перевозят на верблюдах оружие, наркотики и девочек для израильских борделей. Это на внешний вид они такие несчастные, запыленные, в халатах. А на самом деле – богатенькие баи…

– Вы так любите экстремальные ощущения? – вкрадчиво спросил женский голос.

– Да нет, скучно как-то. Может, все-таки кофе с водочкой?

– Ну, уговорили…

Остановка – кафе. Пассажиры начинают вставать со своих мест.

– На завтрак отводится не больше получаса, – мягко говорит в микрофон Альвар. – Чай платный: пять фунтов. Имеется туалет: один фунт. Запомните, пожалуйста, как выглядит наш автобус, цвет и номер. Если кто-то опоздает, мы, к сожалению, не сможем его долго ждать. Напоминаю: дальше мы поедем колонной под охраной военных через широкую пустыню, и будем зависеть уже от коллективной воли, а не от одиночной. Поэтому не опаздывайте, господа.

Сонные люди выходили из автобуса. Снаружи оказалось неожиданно холодно: со стороны пустыни дул сильный ветер. Было странное ощущение: воздух теплый, но ветер до каждого сантиметра продувал человека, если он стоял некоторое время без движения.

Возле кафе скопилось большое количество автобусов. И толпа туристов – вероятно, со всех прибрежных отелей Египта – устремилась с коробками сухого завтрака в здание кафе. По этим коробкам в руках можно было определить статус людей: от элегантных фирменных упаковок с логотипом пятизвездочных отелей до мятой картонки из-под соуса «Хайнц» в моих руках. Люди двигались молча, похоже, что ветер мешал им говорить. Продвигаясь в толпе, я чувствовал себя внутри общего исхода – как недавно в аэропорту. Неужели я только три дня назад прилетел? А кажется, что прошло дней десять.

Мы влились в кафе. Внутри стояло множество столов, за которые рассаживались люди. Слева толпилась очередь за пятифунтовым чаем. Некоторые туристы, стоя прямо посреди зала, раскрывали свои коробки и ели.

Я вышел наружу. Во дворе за высокими столами без стульев завтракали те, кому не нашлось место в кафе. Отыскав свободное место, я поставил на стол свою коробку и стал ее распаковывать.

Передо мной, сразу за шоссейной дорогой, уходила к горизонту пустыня с похожими на карьерные разработки холмами. Двое египетских солдат стояли на краю шоссе лицом к нам. Их одежда шевелилась от ветра, надувалась пузырями и хлопала по ногам и рукам. У одного солдата «Калашников» был за плечами, второй опустил его стволом вниз. Оба лениво, устало смотрели перед собой.

Ветер дул мне в лицо. Он забирался под одежду, холодными пузырьками осыпал кожу. И при этом все вокруг было неподвижно: автобусы, жующие люди, солдаты. Земля тоже не шевелилась – казалось, она состоит из тяжелых глиняных комьев, приросших друг к другу.

Коричневая тишина и прозрачный ветер. Стоящая рядом со мной седая иностранка с морщинистой шеей пила чай из пластикового стаканчика, зажимая длинную юбку коленями между ног. Пять минут назад, полуобернувшись, я видел, как она подходит ко мне со своей коробкой под мышкой: ветер несколько раз взметал вверх ее юбку, открывая белые худые ноги, вместе с треугольником нижнего белья вверху, а иностранка улыбалась, открывая зубы, закатывала в ироничном изумлении глаза и словно произносила: «Хо-хо!»

«Мэрилин Монро…» – подумал я.

Мы поглощали каждый свой завтрак. Я очистил два вареных яйца, намазал пластмассовым ножиком джем на разрезанную булочку. Глотнул минеральной воды из пластиковой бутылки. Я чувствовал, как в моем солнечном сплетении съеживается и замирает душа – кажется, ветер пробирал холодом и ее. Мэрилин Монро, раскрывая рот и морща щеки, откусывала большими кусками многослойные сэндвичи. Ее душа молча смотрела сквозь плоский, тренированный в спортзале живот с дряблой кожей. Мы ели и вчетвером смотрели в пустыню, над которой вставал бледно-желтый рассвет.

Один из солдат, стоявших на краю шоссе, повернулся и отошел, исчез за автобусом. Второй бросил окурок и тоже ушел. Вероятно, сейчас где-то далеко впереди едут по коричневой потрескавшейся земле бедуины. В их сумках, болтающихся на верблюжьих боках, лежат гранаты, связанные девушки, пакеты со свежими человеческими органами и гашишем.

Я вспомнил песню Джима Моррисона «Испанский караван».

И вдруг подумал: а что, если прямо сейчас, доев яйцо и дожевав хлеб с джемом – неторопливо пойти прямо к этой пустыне? Обойти стоящий на пути автобус и быстро зашагать прямо в сердце коричневой пустоты, навстречу прозрачному ветру – такому холодному и свежему, словно там, в середине безжизненных песков, разлит океан. Никто и опомниться не успеет, как я буду уже далеко, перевалю за первый коричневый холм, потом за второй, третий… Кто побежит за мной – туда?

Мне почему-то показалось, что и жующая рядом пожилая европейка тоже что-то подобное чувствует. Зов пустыни? Или – смерти? Нет, не то… Это было другое: похожее на разлившиеся чернила желание исчезнуть, пропасть – вот, наверное, точнее. Казалось – если подчиниться ему, впереди ждет что-то невероятно привлекательное, но одновременно и страшное.

И еще я чувствовал: где-то должен быть еще один, такой же, похожий зов – но другой: чистый, чарующий. Как остров, на котором не существует понятий «направо» и «налево», где живут Рыбы-шары. По закону противоположностей такого второго зова просто не может не быть! Как две двери – для входа и выхода.

Пустыня смотрит на тебя глазами исполинской кобры.

Толпа наконец шевельнулась и хлынула вязким потоком к автобусам.

– Никто не потерялся? – с дежурной улыбкой спрашивал автобусный гид, считая нас всех про себя и указывая на каждое сиденье пальцем.

Спереди и сзади автобусную колонну замкнули два джипа с пулеметами на крышах.

Дальше мы ехали часа два. А может, и больше.

– Если террористы атакуют сразу с двух сторон, что эта охрана на джипиках сможет сделать? – сыто разглагольствовал впереди мужской голос.

Женщина ему поддакивала и соглашалась. Я едва их слышал, потому что вновь погрузился в сон.

Живые и мумии

Дальше все было желтым, песчаным. Каир встретил столпотворением людей на тротуарах и обгоняющими автомобильные пробки велосипедистами, держащими одной рукой на голове подносы со свежеиспеченными лепешками, а другой правившими рулем. Они были похожи на черных ящериц, эти велосипедисты. Странные дома цвета песка. Национальный музей – многоэтажный саркофаг. Всыпающихся в него туристов не хватало, чтобы заполнить его под завязку – стены саркофага, казалось, медленно расширялись. Внутри прохлада, в которой бродят люди и лежат мумии. Мумии большие, маленькие, микроскопические, средние, гигантские, лежащие и стоящие в гробах-ладьях, склепах, на полках под стеклом. А вокруг – разглядывающие их люди. Отстав от экскурсии, я бродил по гулким залам музея. Случайно наткнулся на вывеску: «Тутанхамон». У входа – дежурящие полицейские, внутри, возле выставленных за пуленепробиваемым стеклом золотых украшений не протолкнуться из-за туристов-японцев. Поверх их чернявых стриженых голов я бросил взгляд на маску Тутанхамона. Ожившая картинка с почтовой марки, которая когда-то давно, в моем ясном и солнечном детстве, хранилась в кляссере. Вспыхнуло в памяти мороженое за двадцать две копейки, магазин с надписью «Хлеб», новогодние игрушки в ящиках с ватой. Золото маски Тутанхамона за стеклом было тусклым и немного помятым, словно ее использовали как головной убор где-то в быту. И главное – оно было совершенно живым. Более живее этого мертвого предмета я в жизни никогда не видел.

Автобус ехал по серо-желтым окраинам Каира, опоясанным недостроенными домами, из верхних этажей которых торчали прутья металлической арматуры. На первых и вторых этажах на балконах сушилось белье. На земле высились конусообразные кучи цветного мусора, возле которых копошились дети.

– Многие наши граждане, переехавшие в Каир из провинции, купили здесь земельные участки и специально недостраивают свои дома, – интеллигентно объяснял в микрофон Альвар, – таким образом до конца жизни они могут не платить налог за построенное жилье.

На кривом горизонте показались три освещенные солнцем пирамиды. Саркофаги для мумий фараонов Хеопса, Хефрена и Микерена. Гигантские усыпальницы издали были похожи на угольные терриконы в шахтерском городке, где я жил в детстве – только светлые. Черные терриконы памяти и блестящие на солнце древние пирамиды. И еще цветные пирамиды мусора возле навсегда недостроенных домов здесь, наяву.

Автобус выехал на пыльную каменную равнину и остановился.

Мы вышли.

Пирамиды не оказались большими. Наверное, в моем мозговом экране отпечатались московские высотки, Останкинская и Эйфелева башни, фотографии небоскребов Америки. Нью-йоркцам, вероятно, эти пирамиды кажутся игрушечными.

Но они не были и маленькими. Ветра нет, тишина. Солнце светит размыто, глаза не слепит. Если вслушаться, можно уловить какой-то внутренний, едва слышимый глубокий звук. Шелест то ли песка, то ли волн. Словно где-то далеко под ногами, что-то движется, проворачивается. Может – Земля вертится?

Пирамиды были средними. Но это было то «среднее», что медленно плывет в сторону величия. Туристы с задранными головами, полицейские в белых одеждах, бедуины в цветных халатах и чалмах, ведущие верблюдов под уздцы – все они, как камешки, тихо перекатывались по сферической земле, на которой высились три белесо-желтые пирамиды.

Я подошел ближе. Дотронулся до нижнего камня саркофага Хеопса. Стал на выщерблину в каменном блоке, сделал еще шаг вверх.

– Эй! – раздался сзади окрик. Ко мне вразвалку подходил полицейский в белой форме.

– Ноу! – ослепительно улыбаясь, поднял руку он.

Я спрыгнул вниз. Краем глаза я заметил, как один из туристов – кажется, тот, что ехал впереди меня в автобусном кресле – сует полицейскому деньги, и тот, оглянувшись, машет рукой: давай, мол, быстро. Мужчина в белой майке и шортах вскарабкивается на два метра вверх по пирамиде, а его спутница – брюнетка в цветной юбке – снимает его на видео.

– Инаф! – машет полицейский рукой.

– А я? – растерянно улыбается спутница.

Мужчина лезет в карман.

Я оглянулся. Посмотрел вверх. И тут же почувствовал: в пирамидах теплится жизнь. Они, предназначенные для смерти, почему-то живут и дышат до сих пор. А я, со своим мозгом, с кожей, глазами, мыслями, ртом, пенисом, слюнями, родом, воображением – я со всем этим джентльменским набором живого человека не был сейчас живее этой тщательно сложенной груды бело-желтых камней.

В открытом ресторане с видом на Сфинкса и пирамиду Хеопса были накрыты столы. Официанты разносили холодную минеральную воду и кока-колу. Я взял с подноса бутылку ледяной колы. Налил в стакан, отпил, стал понемногу есть: салат, белая рыба на гриле. Жаль, нет холодного белого вина. Я вспомнил, что сегодня у меня день рождения. Откинувшись на стуле, смотрел на пирамиду. Кажется, на этом месте Наполеон выстраивал своих солдат, напутствуя их перед сражением. Зачем-то он покорял весь этот мир, как покоряли многие до него – но войны до сих пор не кончаются. И люди по-прежнему разные, чужие, никакие они друг другу не братья и никогда ими не были. Ошиблись пылкие французы, придумавшие во время своей классовой революции лозунг: «Свобода, равенство, братство».

«У нас, как ты помнишь, было три революции, – прищурившись, говорил мне в детстве старший брат, – а знаешь, сколько было у французов? Пять!»

Пять. Никто до сих пор не знает, как сделать жизнь лучше. Никто. Только в книгах ее делают лучше. Причем в самых плохих книгах, тех самых, которые наш продюсер милостиво обещал не запрещать. В хороших книгах хорошей жизни обычно не бывает. Просто, когда их читаешь, становится лучше на душе. Даже в Библии предвидят победу на земле зла. И жизнь в большинстве своем зла. Надоело делать вид, что это не так. Мне тридцать восемь. Какая свобода, равенство, братство? Люди не равны, не свободны, не братья. Равенство ремесленников, свобода конвейера. Мать говорила, что я родился в пять тридцать вечера. Значит, по египетскому времени я был сейчас еще тридцатисемилетним. А по российскому – рождался прямо сейчас. Тридцать восемь лет. Не знаю, к чему и зачем я существую. Для наслаждения? – так думал в юности, начитавшись Эпикура. Для радости – когда чувствовал, что вот-вот поверю в Бога. Для прорывов в трансцендентное – когда писал «Адаптацию». Для любви – когда любил. А может, чтобы просто дышать и наслаждаться всем этим, пока не прекратится естественным образом дыхание?

В глубине ресторана, там, где натянутый тент давал наиболее густую тень, сидела за столом и смотрела прямо перед собой женщина в солнцезащитных очках. Она была загорелая, с короткими темными волосами, примерно моих лет. Присмотревшись, я узнал ее: это была женщина-чайка – та самая, что лежала в Хургаде на пирсе и что-то долго писала в тетради. Я помахал ей рукой. Похоже, она заметила мой жест и улыбнулась. Но почти сразу же встала и стала уходить. Наверное, мне показалось, что она улыбнулась – ведь лицо ее было в тени. Вероятно, нужно было встать, подойти к ней, догнать, заговорить. Заговорить? Прохладное пекло бессмысленности давило сверху, уничтожало, высасывало все силы, словно работающий рядом на полных оборотах ядерный реактор. И вдруг мне показалось, что предо мной, как 25-й кадр, мелькнула и погасла картинка из детского сна ужаса: беззвучно крутящееся сверло, на которое накручивалась огромная глинистая масса действительности.

Мир, что был перед моими глазами, наклонился, как от удара, сдвинулся и стал стремительно падать. Он падал вместе с высившейся передо мной желтой пирамидой, полицейскими, туристами, рождением, матерью, отцом, школой, армией, институтом, женой, нерожденным ребенком, работой, говорящей рыбой, Анной, Сидом, «Адаптацией». Все было к черту – или к чему-то еще, что означало конец. Это было разрушение созданного когда-то света. Из хрустального шара с Красным морем и человеческими душами он, мой шар Земли, превращался в завихрение сухой коричневой пыли. Сотворение наоборот. Возвращение в грязь. Меня когда-нибудь спросят: «Зачем ты таскаешь с собой этот кусок засохшей пыли?» «Ну что вы? – весело и немного возмущенно отвечу я, – эта пыль раньше была самой прекрасной планетой на свете!» «Вы шутите? – насмешливо скажут мне. – Ну что ж, не хотите говорить, не надо…» Нет ничего. Нет даже желания умереть. Остановить дыхание здесь, среди мертвого песка и камней? Худшего места для смерти не найти. Здесь умирали лишь залитые коричневым солнцем фараоны, которым ставили памятники в виде собственных гробов. А остальные сгнивали, высыхали и превращались в песок. Я встал и, едва переставляя ноги, поплелся к своему автобусу.

Подарок на день рождения

– Как пирамиды, друг? – вальяжно спросил Муххамед, дымя сигаретой. – Был час ночи, я только что вернулся из Гизы. Бармен был трезв.

– Величественные, удивительные гробы, – кивнул я.

– Гробы? – не понял Муххамед.

– Гробы, – кивнул я. Бармен рассмеялся.

– Слушай, Муххамед, – сказал я, – мне хочется выпить. Желательно водки.

– Водки, конечно! – он снял с полки бутылку «Финляндии». – Сколько налить?

Я пояснил, что мне нужна вся бутылка. Муххамед заулыбался, вжал голову в плечи и назвал тройную цену. Я не стал торговаться.

Когда я пил у себя в номере эту водку, оказавшуюся дрянной подделкой, а не «Финляндией», то позвонил вниз и пригласил Муххамеда подняться ко мне. Мы выпили с ним граммов по сто пятьдесят, а может, и по двести. Курили, произносили обрывочные фразы о Египте, России, Европе, о женской любви и о трудностях заработка денег.

Он нежно рассказывал мне о своей шведской любовнице, с которой занимался сексом в немыслимых позах здесь, в этом номере, три месяца назад, и теперь шведка, кажется, вновь собирается в Египет. Ее зовут Ингрид. Прислала длинное сообщение на мобильный, – Муххамед мне его показал, бережно листая телефон, словно разматывая папирусный свиток.

«Мой дорогой, нежный, красивый фараон, я думаю только о тебе, ночами не могу спать, вспоминаю, что жила с тобой в сексуальной сказке. Как поживает твой каменный цветок? Не завял ли? Он так прекрасен, так нежно благоухает, что я, северная пчела, не в силах противиться этому запаху, лечу через тысячи километров к нему…» – писала Ингрид.

У западного человека от его иррациональности остался, кажется, только секс. Мечты о каменных цветках и хрустальных пещерах. Секс, который хуже всего поддается утилизации в виде брачных договоров, расписаний половых контактов, рекламной продукции, возбуждающей, но не предполагающей реального слияния двух тел. И поэтому все, что вспыхивает в воображении едущей в отпуск западной женщины – это мощный, как удар боксера-тяжеловеса, величественный, как рыцарская башня, эрегированный мужской член. В Египте (говорят, еще и в Турции) таких ждущих и изнывающих от желания членов полно. Иная ситуация в Таиланде, где мужчин, тоже мечтающих о необремененном либеральными предрассудками соитии, ждут юные покорные женские влагалища и рты. Но если европейки в Египте становятся в основном самками, низводя всю свою многослойную, добившуюся колоссальных прав в западном мире женскую суть просто до жаждущего ласки влагалища, – то западные мужчины, приехавшие в Таиланд, ищут не только оргазмический секс, а еще и утерянное у себя на родине внимание к себе как к главному полу, мужчине-главе, самцу-повелителю.

В общем-то, неплохо, что есть такие женские и мужские места, куда оба пола могут поехать и слить свою нереализованную половую суть. Может быть, как писал Уэльбек, стоит эту систему эротического слива официально легализовать и зарабатывать на ней деньги? Но тогда, пожалуй, потерялась бы важная составляющая человеческой жизни. То, о чем говорил Платон, в идеальном государстве которого поэты переставали писать стихи после того, как задумывались: «А почему цветок красив?». Секс, окончательно организованный, перестает быть каменным цветком и становится частью системы «Аll inclusive».

Хотя, собственно, что же здесь плохого? – с легким неискренним недоумением говорит адаптированная часть меня.

Пить едва прохладную водку здесь, в этом номере с неработающим кондиционером, было не очень приятно. «У меня сегодня день рождения», – сообщил я по-русски. Муххамед опрокинул в рот очередную рюмку и ответил по-английски: «Что мы так сидим? Включим телевизор?» Я включил. На экране шла раскрашенная в стиле индийских фильмов драма. «Мне тридцать восемь лет, – сказал я, – и это огромный отрезок жизни. Например, если представить, что сейчас 1900 год, начало нового века, а потом сразу возникает 1938 год. Огромная разница! Мировая война, потом Гражданская, потом…»

Муххамед с прищуренными улыбающимися глазами смотрел телевизор. «Это наша звезда, наша!» – восторженно говорил он, указывая на экран, где пела и танцевала беловолосая актриса с большой грудью. «Я пишу книгу», – сказал я по-английски. «У тебя есть журналы?» – интересуется он. «Журналы? Какие журналы?» – «С сексом, с девушками», – пояснил Муххамед. «А… нет…»

Мы курили, окутывая дымом несказанные слова. Он заметно опьянел, и я тоже. Нам обоим, в общем-то, было не о чем говорить и приходилось напрягаться, чтобы выдавить хоть слово.

Было душно. Я отдал остатки водки Муххамеду, объяснил, что это презент. Он бережно завернул бутылку в полотенце, нежно пожал мне руку, несколько раз произнеся с чувством: «Друг, друг…» Посетовал, что теперь ему нельзя выходить из отеля – пьяных граждан Египта на улице может остановить полиция и посадить в тюрьму – поэтому он заночует в подсобке. И ушел, как законспирированный подпольщик в начале прошлого века, с бомбой в полотенце под мышкой.

Мне хотелось выбить стекла в окне или в зеркале, чтобы порезаться.

Чтобы из меня начала течь кровь.

Я представил, как начну орать: «Я живой, суки, живой!» – и за мной явятся перепуганный пьяный Муххамед и насмешливый копт Эни. Они вызовут врачей, полицию. Я пишу живую книгу, буду кричать я. «Да? – скажут они, – о чем, о жизни?» – «О невозможности ее полюбить… жизнь». – «Ерунда, – ухмыльнется один из них, – так не бывает». «Книга живых?» – расхохочется второй. А другой, кто-то третий, поразмыслив, выдаст: «Так надо с ней спать, с жизнью, как с женщиной, много работать и содержать ее! Или заводить любовниц, другие маленькие жизни, чтоб не было скучно». – «Я так уже делал, – разведу я руками, – но ничего не получается. Дело в том, что я хочу жениться на одной-единственной жизни и прожить с ней много лет до конца жизни и умереть с ней в один день».

Вероятно, они решат, что я сумасшедший. Может быть, Муххамеда выгонят с работы за пьянство или привлекут к суду. В конце концов, мы все родились когда-то и когда-то умрем – в этом наше единственное равноправие.

Я вышел на ночную улицу. Тихо. Мимо прошлепала троица: тонкий худой араб вел под локти двух пышнотелых светловолосых европеек в шортах, выше его ростом. Парень, сверкая зубами, что-то весело им рассказывал, девушки клокочуще хохотали.

Я порылся в кармане, достал бумажку, на котором были записаны продиктованные мне Али адреса ночных клубов.

Рядом остановилась освещенная изнутри белым светом маршрутка. «Май френд, лэтс гоу?» – высунулась голова из окошка.

«Гоу…» – кивнул я. Забрался в маршрутку, объяснил, что мне нужно в центр. Мы приехали и остановились возле «Макдоналдса», водитель вместе с напарником стали говорить мне что-то о том, что проезд стоит намного дороже, чем те деньги, на которые мы договорились. Я сунул им банкноту в десять фунтов, они стали что-то бурно доказывать, но я вышел из такси и медленно пошел куда-то вперед. Затем перешел дорогу.

Я был на центральной улице Хургады, с обеих сторон окаймленной барами, ресторанами, магазинами, отелями. Звенели голоса зазывал, в кафе орала арабская и русская шлягерная музыка. Мне встретился высокий человек с длинным носом, накрашенными глазами и накладными грудями под рубашкой, который заглянул мне в глаза и поинтересовался на выдохе: «У тебя есть друг, друг?» От него пахло сладкими духами. Не останавливаясь, я сказал, что да. Тогда человек с грудями обогнал меня и вновь заглянул в глаза: «А он такой же красивый, как ты?» Я улыбнулся в ответ, точно так же скаля зубы, как и все вокруг, и двинулся дальше своей дорогой.

Слева, в темноте, я увидел вход в клуб. Горело пляшущее название: «Papa’s Beach». «Европейское место», – уважительно говорил мне о «Папас Бич» Али, когда я записывал на вырванный из блокнота листок названия ночных заведений. У входа стоял, округло разведя руки над крыльями мышц, охранник-качок. Вежливо посторонившись, он пропустил меня внутрь.

Я вошел. В клубе было полутемно, под ногами скользили цветные витражные блики. Пластиковые шахматные плиты танцпола. Играет музыка: старый хард-рок в современной электронной обработке. Несколько девушек и парней, стоя на плитах и глядя мимо друг друга, колышутся в медленном танце – словно приклеенные к полу и поддуваемые вентилятором снизу водоросли. По краям расставлены высокие круглые столы, за ними на табуретах сидят одиночки и парочки. В середине сдвинуты вместе низкие мягкие кресла, в них болтают и пьют разношерстные компании. В общем-то здесь тихо. Возле барной стойки я заказал двойной «Джим Бим», прошел через зал и вышел на песчаный берег моря. Похоже, здесь тоже была территория клуба.

Возле кромки едва плещущего моря я сел на песок. Слева от меня, положив руки на расставленные колени, сидела женщина. Я сразу узнал ее. Это была Чайка. Она наклонилась вперед, в темноту. В руках у нее была тлеющая сигарета, которую она не подносила ко рту. Рядом на песке стоял ее стакан.

«Добрый вечер», – сказал я по-английски. Она подняла голову, тряхнув волосами, всмотрелась в меня. «Добрый вечер», – ответила с акцентом. Глаз не видно. Похоже, что Чайка из Европы. «Как насчет танца?» – улыбаясь, спросил я ее и встал. «Танца?» – переспросила она, подняв брови, и снова кивнула: «Хорошо. Почему нет?»

Я протянул ей руку, она с удивлением, мгновенье подумав, обхватила ее своей – и поднялась с песка. Чуть ниже меня. На песке остались ее босоножки. «Ты помнишь меня?» «So, so», – с легкой улыбкой качнула она головой. И добавила: «Женщина, мужчина…» И вновь: «И да, и нет…» Улыбнувшись шире, Чайка пожала плечами.

Мы вернулись в зал – там звучала хриплая, без электронной примеси, композиция Тома Джонса. Мы начали медленно изгибаться в такт музыке, просвечивая друг друга взглядами. В ее глазах было пристальное любопытство. Почему-то казалось, что мы оба похожи на вставших на хвосты рыб. Я попробовал передать ей эту мысль на своем скверном английском – и кажется, она поняла. «Почему – рыбы?» – «Потому что мы должны плавать в море, а не танцевать на хвостах…» Сказав это, я уже пожалел, что смолол такую непонятную чушь. Но Чайка, чуть наклонившись ко мне, коснулась моей руки и проговорила: «Мне кажется, именно сейчас рыбы поняли, что всю жизнь заблуждались, плавая в море. А на самом деле их естественное состояние – танцевать на хвостах. Да и не рыбы они вовсе. Женщина и мужчина».

Потом мы танцевали уже в обнимку, медленно вращаясь слева направо и наоборот. Было странно приятно обнимать за талию женщину, которую я не знал еще полчаса назад. «Мне нравится эта музыка, – сказала она, – напоминает колыбельную для взрослых». «Мне тоже, – сказал я. – И еще мне нравишься ты». – «Ты из какой страны, из Польши?» – «Нет, из России». – «Так я и думала», – сказала она по-русски с заметным акцентом. У нее была шея, кожу на которой хотелось, едва касаясь губами, поцеловать.

Танец кончился. Я взял свою спутницу за руку, провел к бару, где купил ей мартини, а себе снова «Джим Бим». Мы сели за свободный высокий стол и как только она захотела что-то сказать, я взял ее правой рукой за затылок, притянул к себе и поцеловал в губы. Чайка едва ответила губами на поцелуй – в глазах ее стал медленно разгораться огонь.

– Ты из Швеции? – спросил я.

– Нет, я немка. Мое имя Аннет Кюсс, – она протянула мне через стол для пожатия руку. Я назвал себя, взял ее пальцы, потянул к себе и вновь поцеловал ее в губы – на этот раз более чувственно. Ее губы были не полные и не тонкие, но слишком сухие, и с каждым новым поцелуем, казалось мне, можно будет постепенно наполнить их влагой. Ей было явно под сорок, фигура не слишком идеальная, с присущей возрасту тяжестью, но все же привлекательная какой-то сильной красотой. В волосах поблескивают редкие нити седины. Интересно, красила ли она вообще когда-нибудь волосы?

– Где ты научилась говорить по-русски, Аннет?

– Мы должны выучить язык, чтобы лучше чувствовать вашу страну. А вам необязательно учить наш язык, чтобы чувствовать нас, – добавила она так, словно я ее об этом спросил. – В этом мы отличаемся.

– Только в этом?

– Как только вы выучиваете наш язык, вы становитесь западниками. Западные и русские люди очень разные.

– Как мужчина и женщина? – спросил я.

– Ну, где-то так.

– Значит, мы можем влюбляться друг в друга, – сказал я.

– О, это пока еще да! – она с улыбкой закивала.

– У тебя прозрачный взгляд, Аннет.

– Я верю в это, Саша, – сказала она, произнеся мое имя с ударением на последнем слоге.

Я положил ей руку на колени. Чуть приподняв брови, она смотрела мне в глаза с проблеском нежности и усталого удивления. Я чувствовал тепло ее ног. Погладил ее колени и заскользил по шершавой и бархатной коже выше, под юбку. Затем с улыбкой поманил ее пальцем, и она, снисходительно прикрыв веки, поднесла мне свою голову – я вновь поцеловал ее в губы. Мой колодец открылся, вода хлынула в нее. По тому, как целуешься с женщиной, можно понять, как она поведет себя в постели. Мы нежно оторвались друг от друга и отвели назад головы. Как два земных шара, только что целовавшиеся взасос и теперь приходящие в себя. Бывает время, когда два таких мира не могут друг без друга, иначе умрут, пересохнут. Время душевной жажды.

– Как хорошо, – сказала она, все еще не открывая глаз. И добавила: – Мой друг Пушкин.

– Почему Пушкин? – удивился я.

– Когда я была маленькая, отец часто оставлял меня с няней, а она была русская, из семьи эмигрантов. Она читала мне сказки Пушкина на русском языке. Родители не знали об этом, няня боялась, что им это не понравится. Хотя, я думаю, она была не права. Когда я выросла, начала учить русский язык.

– А я почему Пушкин?

– Так. Россия на самом деле тяжелая. Но люди у нее бывают легкие. Пушкин легкий. От тебя тоже легкое впечатление. К тому же ты Александр.

– Знаешь, я как-то не очень люблю Пушкина. Больше Лермонтова.

– Лермонтов не очень русский писатель. Как и ты сейчас. Ты сейчас тяжелый, Саша. Но в тебе сидит маленький Пушкин. Как в каждом русском. И поэтому ты все-таки легкий слабый Пушик.

– Издеваешься? – с легкой улыбкой спросил я.

– Нет! – Аннет открыла глаза. – Я просто выпила, мне хорошо, и ты мне тоже нравишься. Мне сорок лет, кстати. Мы с тобой одного поколения. Так?

– В сущности, так. Мы родились, когда у вас начался рок-н-ролл, а у нас наши шестидесятники начали читать стихи.

– Почему тебе плохо? – спросила она.

– Как ты сказала?

– Так.

– Мне хорошо.

– Ты обманываешь. В сущности, можешь меня обманывать.

– Ну ладно. Мне не хорошо и не плохо. Мне никак. Мне сегодня исполнилось тридцать восемь, – сказал я.

– Вот как? В таком случае прошу прощения, что я явилась на твой день рождения без подарка.

Я поднял и притянул к себе ее ногу и положил к себе на колено, она уперлась пяткой мне между ног. Пошевелив пальцами, нога Аннет надавила мне на промежность.

– Ненавижу секс, – вдруг буднично сказал я.

Она промолчала.

– За то, что никогда не знаешь, есть в нем любовь или нет.

– Может, мы поищем любовь в нашем сексе… Может, найдем? – сказала она.

– Надоело искать. Лучше наоборот. Может, сначала лучше найти любовь и попробовать потом найти в ней секс?

– Так давно уже не бывает.

– А сразу? Одновременно – любовь и секс?

– Ты фантазер, – она взъерошила рукой мне волосы. – Если чего-то нет, то и нет. А если что-то есть, то оно есть сейчас…

– И надо этим пользоваться, – закончил я.

– В общем, так. Знаешь, мне тоже это не нравится. Мы ведь одного поколения романтиков, и я понимаю тебя.

– Романтиков? Да ну! – засмеялся я. – Романтиками были Леннон и Моррисон, те, кто делал вашу сексуальную революцию. А вы, европейцы моего поколения, – яппи.

– Леннон и Моррисон были язычниками, – сказала Аннет. – Вся культура тех лет – язычество. Но мы, кто родился в шестидесятые годы, – романтики. Люди не действия, а только воображения. Мы не состоялись в жизни, как и вы, русские, – сказала она с легкой улыбкой, глядя мне в глаза и тщательно выговаривая слова. Она походила на учительницу, терпеливо объясняющую урок.

Она продолжила:

– Мы, кто родился в шестидесятые годы, пристально смотрели на вашу страну и на вашу систему социализма. Мы не хотели становиться трудоголиками. Капитализм – это труд, который превращает человека в обезьяну. Мы оттягивали до последнего нашу капиталистическую взрослую жизнь. Когда ваша система рухнула, наша романтика тоже… провалилась в… тарта-ра-ры… Мир опять стал везде одинаковым. И мы пошли работать, чтобы просто жить, без идеи.

– А Бог? – спросил я.

– Бог на Западе рекламный продукт. Реклама Бога – на это у нас правительство тратит большие деньги.

Аннет достала из своего рюкзачка пачку «Житан», вытащила сигарету и закурила.

– Я не говорю, что ваш социализм был чудесным. Но это была попытка хоть что-то человечное сделать в человеке. Я смотрела много ваших фильмов. Фильмы о жизни среднего класса в СССР.

– Да, были такие, – кивнул я.

– Если ваши люди действительно жили так, как показано в этих фильмах, значит, вам удалось создать очень бескорыстных людей. Я думаю, тогда на Западе тоже была идея доброты, справедливости. И романтики. Сейчас нет.

– Потому что рухнул Советский Союз?

– Может, и не от этого. Но что-то исчезло. Точно исчезло. Сейчас живут ради семьи и денег. Но кажется, этого мало для смысла.

– Как в «Крестном отце», – сказал я.

– Что?

– Фильм такой был, «Крестный отец». Там бандиты тоже жили только ради семьи и денег.

– Эл Пачино? – сказала она. – Да… Но должно быть что-то еще. А этого нет. И не будет. По крайней мере, в нашей с тобой жизни.

Я помолчал. Такие разговоры-мысли выпивают много сил, но подчас радуют тем, что выход, кажется, вот-вот найдется. Но обычно он не находится.

– Знаешь, Саша, – Аннет прищурила глаза и приподняла подбородок, – я хочу сделать на твой сегодняшний день рождения подарок.

Она ткнула указательным пальцем себя в грудь.

В постели с Жанной д’Арк

Ее крик начал клокотать где-то внизу, будто сорвало бурным водным потоком невидимый клапан – и поток начал подниматься выше, затапливая все вокруг, трубя и ревя, как несущийся снизу вверх водопад. В этом звуке сначала тихо, а потом все громче закричали животные: носорог, тигр, слон, монстр, минотавр, – и лишь немного человек. Потом звук дернулся и выстрелил холодным фейерверком перед моим лицом, и тут же перешел в низкие хлюпающие стоны умирающего человека; наконец, несколько раз дернувшись в конвульсиях, Аннет затихла.

Она тихо лежала подо мной – приподнявшись на руках, я смотрел на ее запрокинутое лицо. Облитая потом и освещенная лунным светом, Аннет медленно с закрытыми глазами поворачивала голову то влево, то вправо, выдыхая сквозь приоткрытые губы уныло далекое, словно кит под водой: «У… у…у-у-у…» Изнеможенный, так и не добравшись до собственного финала – потому что все это время я бился над Аннет, сдерживая себя и пытаясь довести ее до оргазма – я нависал над ней и думал, что хотя бы вот так, по-животному – я все-таки жив.

Так повторялось несколько дней – по нарастающей, будто наши отношения подпитывались одним и тем же водопадом из глубины земли, бегущим снизу вверх, и должны были куда-нибудь выплеснуться; казалось, нас ждет впереди какой-то один ужасающий и главный оргазм. И всегда в эти дни – каждые три или четыре часа, ночью и днем – я вдавливал ее тело в прутья светло-коричневой кровати, вбивал в нее себя, будто лупил молотом из последних сил по стальному колу, изнемогал от усталости, одышки и боли в пояснице, а она хрипела, визжала, орала и, с невероятной для женщины силой обхватив мою спину руками, умудрялась еще и натягивать меня на себя.

Иногда она просила, чтобы я силой удерживал ей руки над головой. Она говорила: «Сделай это насильно, вот так, так, мне очень нравится, я сильнее закончу, Саша…» – и произносила мое имя все так же с ударением на последний слог. Я стискивал ее руки своей одной, но она вырывалась, тогда я вжимал ее запястья в матрас кровати обеими руками – но она все равно, яростно дергаясь, чаще всего выдергивала свои руки из-под моих. Часто мы боролись, сплетаясь на полу, на ковре. Мне казалось, что я встретил самую неудовлетворенную в мире женщину, богиню несостоявшихся оргазмов, носящую в себе кипящее море страстей – и я смог успокоить, утешить ее. Это не было подвигом, заслугой моей личности. Но это и не было следствием любви. Классическое первобытное чувство. Я помнил, что переживал подобные эмоции и раньше. А сейчас мне Аннет говорила: «Раньше мужчины приводили меня к финишу только пальцами руки. Ты первый, кто смог оживить меня настоящим оргазмом… Знаешь, я готова ради такого, как ты, пойти на эшафот, как Жанна д’Арк!» – и тут же смеялась, заразительно и счастливо хохотала.

Я понимал, что она не врет. И в то же время мне было жутко, невероятно мало пика этой физиологической высоты, этого восхождения на Джомолунгму сексуальной любви. Без секса мы рождаемся и без секса умрем. Значит, есть что-то более счастливое, главное в жизни. Если бы я прожил жизнь девственным ребенком в своем наполненном тысячами открытий Америк мире и умер лет в двенадцать, – я что, был бы менее счастлив? Я понимал, что опять, как всегда, лишь только временно жив. Но тем не менее, во время моих египетских дней и ночей с Аннет, я выплескивал, выпускал, выгонял из себя тоску, прорывался сквозь твердую скорлупу одиночества. «Пусть хоть так, хоть так», – думал я.

Я одновременно обожал и боялся Аннет. Во время наших соитий она сильно менялась – так в американских фильмах меняется жена героя, которую кусает вампир. Она всаживала меня в себя, словно я был кол, а сама становилась агонизирующей вампиршей. Казалось, Аннет совсем не помнит, кто я такой и кто она, и пребывала в каком-то помраченном среднем мире, между жизнью и смертью. И скорее всего, этот ее мир был ближе к смерти, чем мой. Часто, мучаясь неразрешенным бременем наслаждения, Аннет вдруг резко сжимала свои ноги подо мной, крепко охватывала меня руками и начинала, сжав зубы и закатив глаза, возить, елозить меня по себе. А я, схватившись руками за брусья кровати, отталкиваясь и подтягиваясь, помогал ей на этом пути. Если я останавливался, она начинала торопливо, без конца глотая концы слов, умолять: «Do stop, please! Do stop… Don…!» переходила на немецкий и еще на какой-то, совсем непонятный мне язык. И когда ее оргазм наконец рождался, он долго аукал, болтал, гудел, пел, не взрослея, потом затихал, старея, пульсировал, дрожал, стекал по мне хриплой влагой – пока не истончался и не заканчивался совсем.

Минут через пять Аннет возвращалась к реальности. Она вспоминала, кто я такой и кто она, поднимала смутно белевшую в темноте голову с рассыпанными по подушке волосами и спрашивала: «Are you finished?» Я насмешливо крутил головой и отвечал: «No…» Разве можно втиснуть мою ничтожно маленькую эякуляцию в ее огромный, эпический оргазм? И пусть она не переживает – мужчинам всегда лестно так бурно удовлетворить женщину, в этих случаях им даже нравится отводить себе роль второго плана. Тогда она говорила уже деловито, по-русски: «Ну, сейчас я тогда сотворю твою сверхновую планету, мой друг», – и обнимала горячими влажными пальцами мой превратившийся в съежившееся земноводное пенис, гладила его, сжимала, теребила, откидывала простыню, чтобы прохладный воздух мог нас освежить. Она массировала мой орган до тех пор, пока он не начинал выпрямляться. Тогда Аннет вставала на четвереньки рядом – моя правая рука оказывалась между ее ног – наклонялась, выгибала спину, ласкала пальцами обеих рук мои гениталии и начинала делать минет. Она делала его с пунктуальной немецкой четкостью, без особой примеси чувств. Правой рукой я в это время гладил и мял обе ее ягодицы – и от этого мое извержение иногда наступало быстрей. Во время пика соития меня подбрасывало, будто током, я складывался почти пополам и утыкался лицом в ее холодные ягодицы и иногда начинал в какой-то сверкающей темноте прикусывать ее кожу зубами. Я отчетливо помню, что мой рот открывался сам по себе, и меня самого, моей личности, в эти мгновения не существовало.

Иногда, уже позже, когда я все это вспоминал, мне представлялась картинка: врачи с помощью электрошока оживляют умирающего человека, а под потолком витает и смотрит на себя самого его вылетевшая душа.

В первые мгновения после моего оргазма Аннет спокойно, все с той же немецкой деловитостью проглатывала сперму, затем досуха облизывала мой орган и уже после оглядывалась, кося ироничным глазом – мол, ну как ты там, друг?

«Знаешь, мой дружочек, – сказала она однажды, – я ведь раньше жила на Марсе». – «Почему?» – спросил я. «Потому что я никогда не заглатывала мужские семена в рот, я несла это в ванную и выплевывала. А с тобой все происходит естественно…» – Аннет прижалась ко мне, стала обнимать и целовать. Но вскоре, почувствовав, что я холоден, она отстранилась и после вдумчивой паузы захотела узнать, что она сделала не так.

«Нет, все так…» – глядя перед собой в желтую темноту за окном, сказал я.

Мне не хотелось объяснять ей, что опять, как всегда, все выходит пошло и грязно, пусть даже в мыслях, пусть даже она отличная, умная и уже надолго удовлетворенная женщина – но ведь все-таки бывает странно тоскливо, что для нее сексуальное удовлетворение может быть полетом с Марса на Землю, а мне напоминает в лучшем случае картинку из «Мира животных», а в худшем – попытку оживить с помощью электрошока труп. Вероятно, нам не хватает любви, – хотел я сказать ей, но не сказал.

После того как мы оба удовлетворялись и распластывались, утомленные, на влажной постели, Аннет, полежав минуту, поднималась и уходила в душ, а потом открывала мини-бар и приносила на подносе открытые бутылочки виски, мартини и кубики льда. Мы пили – я «Джим Бим» или «Черный Уокер», а она свои вермуты или какой-нибудь спонтанный коктейль. Еще мы курили, смотрели в окно, за которым светилась желтая египетская ночь. «Родится ли между нами что-нибудь, кроме оргазма?» – думал я. Еще мы говорили. Было приятно после соития разговаривать с женщиной, которая тебя понимает. А она понимала.

Стыд и Аннет

– Лучшие из вас – несчастливые люди, – заговорила однажды Аннет обо мне и моей стране. – Вы через свои книги впитали в себя лучшее, что есть в прошлой европейской цивилизации, впитали настолько искренне, что стали по-человечески даже выше тех, кто эту культуру создал. Но лучшие из вас не умеют делать практически ничего реального, а могут только мыслить и говорить. Такое раньше было и у нас, в Европе. Передовыми технологиями и быстрым ритмом жизни мы репрессировали свою думающую и неспособную к практическим делам аристократию. И превратили нашу цивилизацию в один большой средний класс. Ввели в закон умение обладать навыками, а не знаниями. Мы стали забывать, что когда-то умение отвлеченно и абстрактно мыслить построило всю нашу культуру и определило наше влияние на другие страны…

Аннет Кюсс была выпускницей факультета восточно-европейской литературы Кельнского университета. Она работала на разных кафедрах университетов европейских городов, несколько лет прожила в России, в Польше и в Югославии. Позже из-за финансовой неудовлетворенности Аннет устроилась по протекции в известную немецкую авиакомпанию рядовым менеджером и за последние восемь лет сделала там значительную карьеру. Но три месяца назад она уволилась. Денег на банковском счету накопилось достаточно, от родителей осталась квартира. Почему бы не пожить для себя? – решила она. Теперь Аннет путешествует и просто живет. Иногда на досуге занимается переводами для знакомого директора цюрихского театра современной пьесы, он приносит ей тексты русских и польских драматургов и платит за переводы. На пирсе отеля «Саунд Бич» Аннет делала пометки в пьесе русского писателя Фарида Нагима, которая называлась «Крик слона». «Гибельное, какое-то карфагенское название», – сказал я и выразил желание ее почитать. «Автор имел в виду звуковой сигнал электрички, – сказала Аннет, – в России он похож на крик слона, да?» Но каждый раз, когда мы приходили к ней в номер, Аннет забывала дать мне эту пьесу, а я забывал ей об этом напомнить.

– На Западе, – говорила Аннет, – в конце шестидесятых еще было престижно поступать на географический или литературный факультеты – а сегодня, те, кто хочет туда поступить, сделать это не всегда могут, потому что деньги на обучение им дают родители, которые в начале двадцать первого века стали считать, что их детям лучше заканчивать финансовые и экономические факультеты, потому что тогда они будут успевать за растущим уровнем жизни. И они правы – что тут сделаешь! Западные люди сейчас только по инерции считают себя образованными наследниками великой западноевропейской культуры. А на самом деле их сила в том, что у них пока еще много денег. Но когда более сильные и менее образованные люди с Востока отберут у Запада деньги – он погибнет.

– А Россия? – спросил я.

– Вряд ли она сохранится в том виде, в котором существует сейчас.

– А какая Россия сейчас?

– Ваши женщины, например, до сих пор еще испытывают стыд. У вас сохранились бесстыдные мужчины – а у нас они беспрерывно стыдятся, жалеют и стесняются своих прошлых дел. Я думаю, это западные мужчины, а не женщины, придумали политкорректность, расовую терпимость, феминизм, права сексуальных меньшинств и животных. Это сделали мужчины – потому что они стыдились, как должны стыдиться женщины. Совсем скоро так будет и у вас.

– И что из этого следует?

– Что ты имеешь в виду?

– Это плохо или хорошо?

Аннет рассмеялась:

– Ты настоящий русский, Саша. Ты любишь мучить себя вопросами!

Это была книжная фраза. Я знал, что это не так. Я не был типичным русским, потому что многие типичные русские давно уже не любят занимать свои мысли серьезными вопросами (главными – как говорил Сид). К тому же я не мучил себя. Эти вопросы облегчают мне жизнь, расцвечивая ее смыслом.

Серьезными же современные русские становятся, только если разговор заходит о деньгах. Я при вопросе о деньгах нечасто становлюсь серьезным. А жаль. Я не люблю себя за это. Ведь деньги, как говорил мой новый знакомый Антон (он появится позже, в главе об абсолютно счастливом человеке), есть такое же достоинство человека, как жена, семья, дом, их надо воспитывать, оберегать, растить, защищать, и тогда они станут приносить добрую пользу.

– Знаешь еще что? – спросила через некоторое время Аннет.

– Да?

– В Берлине одна моя знакомая стала посещать курсы стыда.

– Стыда?

– Да. Там женщину учат умению стыдиться. Считается, что это чувство нужно возрождать. Пример берут с женщин Востока. Преподают на этих курсах марокканки и албанки. Интересно, да?

– У нас тоже есть такие курсы. Я видел по телевизору передачу «Школа стерв». Там инструктор обучает приемам стыдливости, чтобы понравиться мужчине. Рассказывают, например, через сколько дней после начала знакомства нужно соглашаться на секс, как стесняться в постели. Как и в каких случаях в разговоре с мужчиной нужно опускать глаза вниз. Как изображать эмоции смирения, покорности, как научиться краснеть…

– Краснеть? У вас учат краснеть? – Аннет весело рассмеялась.

Я не сказал ей, что несколько лет назад в одном из первых ток-шоу «Красная шапочка» мы подняли тему упадка женской стыдливости: это, мол, мешает в общении с мужчинами. Мы пригласили на передачу психолога, он вызывал желающих из зала и демонстрировал, с помощью каких приемов можно притвориться стыдливой. После этой передачи в Москве появился один из первых тренингов по обольщению мужчин, в который были включены и приемы искусственной стыдливости. Регина Павловна негодовала, что у нас сперли идею и грозила судебным разбирательством.

Три часа дня. Мы с Аннет загораем на каменном пирсе, на ее полиуретановом коврике у полуразрушенного парапета. Только что выпили по бутылке холодного пива. У Аннет светло-коричневый загар с оливковым оттенком. Я кладу ей пальцы в ложбинку – где ягодица переходит в ногу – и чувствую, что ее тело начало стареть. Когда трогаешь кожу молодых женщин, не возникает никаких мыслей о ее упругости – их кожа может быть мягкой, плотной, любой, но это просто молодая кожа, о которой не задумываешься, а только ее чувствуешь. Море еле плещется внизу. Интересно, когда женщины начинают чувствовать границу, за которой начинается их увядание? Мысли тихо шевелятся внутри нас, словно водоросли, между которыми плавают рыбы. Мужчины, например я, начинают чувствовать увядание к сорока, когда замечают несвежесть собственного дыхания. И утром, глядя в зеркало, ты видишь себя очень старым, измятым, похожим на бездомного человека. Раньше, когда ты вставал утром и смотрел в зеркало – то была молодая измятость, которая даже шла к лицу. Самое неприятное для мужчины после тридцати семи – заснуть где-нибудь, не раздеваясь, в одежде. Наутро он будет исковеркан возрастом, покрыт плесенью лет, пахнуть годами. Потом смываешь это в горячем душе. Дует прохладный ветер. Припекает солнце, выбеливая на наших телах кристаллы соли.

В Москве в это время шел дождь. Летний, стыдливый. Женщины с прозрачными юбками шлепали по улице, и на них смотрели, улыбаясь, мужчины. Автомобили разбрызгивали прозрачную грязь. Собака пряталась под аркой и повизгивала, глядя, как вальяжно чертыхающиеся подростки несут мимо нее пакеты из «Макдоналдса». Дождь поливал тонкими струями Москву, словно из лейки счастья. Бывает непогода, утепляющая душу, – таким был этот дождь. Даже невеселое лицо бандита, сидящего в темно-синем «БМВ», которому через час предстояло умереть от пистолетной пули, было легким и почти что прозрачным. Через дорогу, за стеклом магазина видно лицо девочки – она еще маленькая, ей девять лет. Она предчувствует свою жизнь. Сидит на корточках и смотрит через витрину на улицу. Ее взгляд медленно летит сквозь дома и дворы напротив, куда-то в собственную точку на горизонте. Глядя на дождь, она вспоминает говорящую пантеру, увиденную сегодня в мультфильме про Африку. Ее мама стоит позади с молодым человеком, которого девочка называет дядей, они о чем-то вполголоса говорят. Молодой человек моложе мамы на пять лет. Все трое заскочили в магазин, чтобы переждать дождь. На улице парень и девушка, сбросив обувь, танцуют босиком в дождевой луже. Прохожие, улыбаясь, смотрят на них и проходят мимо. Большинству людей на этой улице, сейчас хорошо. В белом от солнца иракском городе только что взорвалась бомба, в воздух подлетели куски разорванных тел. Нож в руке чеченского парня описывает дугу маятника и взрезает горло связанного русского солдата, его ровесника. Одним хорошо, другим очень плохо – но вряд ли кому-то из них стыдно. Моя мать, сев на мягкий пуфик в большой комнате, чувствует, что у нее отнимается рука. Ей больно. Четвертые сутки гниет умерший во сне от сердечного приступа бездомный мужчина, решивший провести ночь в подвале дома на 1-й Владимирской улице. Он был мой ровесник. Как ему там: хорошо, плохо, стыдно? Его найдут только завтра. Трудно быть Богом.

Беспрепятственная любовь

Однажды, когда мы с Аннет, наплававшись, вылезли из воды на полуразрушенный пирс, а потом пошли в расположенное рядом кафе, она сказала, отвечая на мой вопрос: «Знаешь, Саша, у меня просто выключен материнский инстинкт».

Когда мы купались, я завел разговор о детях, есть ли у нее они, и хотела бы она их иметь. Она сказала, что нет, не хочет. Теперь, сидя в пластмассовом кресле, Аннет пояснила, что материнский инстинкт у нее, к сожалению или к счастью, выключен, но она воспринимает это как нормальную, свыше посланную данность. «И что же, ты не хотела иметь детей никогда?» – не мог я скрыть удивления, хоть и пытался спрятать его за беспечностью тона.

Рядом с нами за соседним столиком сидел с родителями и громко капризничал маленький ребенок. Родители пытались его успокоить, но безуспешно; вскоре, завернув трясущегося от крика мальчишку в полотенце, они его унесли. Оба родителя были мрачные, раздраженные, и кажется, находились в ссоре друг с другом. Я заметил, что Аннет была странно спокойна все это время – будто намеренно когда-то приучила себя к такому спокойствию при виде орущих детей. Я заметил эту ее реакцию и опять проговорил улыбчиво: мол, как же дети бывают иногда противны, у них уже с младенчества проявляются характеры. А она сказала: «Знаешь, я вообще детей не переношу. Когда они подходят близко, меня начинает просто трясти внутри».

При этом она была завораживающе спокойна и мила, как мадонна, чей младенец спрыгнул с рук и где-то бегает неподалеку. Я спросил, опять не очень серьезным тоном, как же развился в ней такой антиинстинкт, не свойственный, в общем-то, женщинам? Она сказала, что, напротив, такое отношение к потомству характерно для многих женщин – они, правда, в меньшинстве по сравнению с обычными женщинами, инстинктивно желающими родить детей. «Женщменьшинства», – выразился я и засмеялся. – Как геи и лесби?» – «Наверное – кивнула она с легкой улыбкой. – Но что поделаешь, если это так? Есть женщины, которые вообще рождаются без материнского инстинкта или утрачивают его в течение молодости».

Мы ели парную арабскую шаверму с овощами и соусом «Хайнц», я пил пиво «Стелла», она минеральную воду без газа. Высоко в небе над нами летел самолет, в котором было полно людей, и многие из них наверняка испытывали к кому-либо в течение жизни чувство любви. Некоторые из них были семьями, с детьми, но в основном пассажиры путешествовали парами: любовными, партнерскими, дружескими, или просто один на один с собой.

Аннет сказала, что задумывалась над этой проблемой, которая, как она уточнила, таковой для нее не является, но была актуальна для некоторых ее партнеров. Если мужчины хотели детей и поднимали этот вопрос, и ей приходилось отвечать на него – они, как правило, расставались. Часто это были как раз те мужчины, что ей нравились больше других. Однажды она прожила два года в гражданском браке с итальянцем, у которого уже был ребенок в другой семье – и все же они расстались.

– Надеюсь, для наших отношений это не явится проблемой? – спросила Аннет с серьезной улыбкой.

– Нет, – сказал я.

– Похоже, что ты врешь, – заметила она.

– Не знаю… – ответил я. И добавил: – Все равно наш гражданский брак продлится еще неделю, до тех пор, пока мы оба не разлетимся по своим странам. Так какая же здесь проблема?

На этот раз немного загрустила она. И сказала, когда я вручал чаевые официанту:

– Знаешь, Саша… мне почему-то кажется, что я бы хотела продолжить с тобой наш брак.

– Но ведь мы очень разные, – с усмешкой напомнил я, – мужчина и женщина, Россия и Запад?

– Все равно, – неровно улыбаясь, ответила она, – я уже старая, и понимаю, что различия тоже стареют и умирают, как и люди. Мне кажется, несмотря на то, что ты русский и жутко неприспособленный к жизни человек, я могла бы с тобой жить.

– Почему? – спросил я, когда мы уже шли к ее номеру (ее отель имел отдельный вход по лестнице с пляжа, поэтому мы всегда поднимались в ее номер, а не ко мне).

– Потому что ты хороший человек, – сказала Аннет и добавила шутливо: – И я вроде тоже, да?..

– Знаешь, у нас в России есть такая поговорка: «Хороший человек не профессия».

Аннет засмеялась:

– Если ты не сможешь зарабатывать деньги на Западе, то я их буду зарабатывать – у нас это проще. И без детей у нас тоже неплохо.

Она ходила по номеру и распахивала окна. Потом включила DVD-плеер с музыкой Горана Бреговича и отправилась в душ. Я сидел в кресле возле журнального столика, листал лежащие на нем сшитые листы бумаги. Это была пьеса «Крик слона» Но думал я о другом.

– На Западе не бывает сильного одиночества в старости из-за того, что за человеком некому ухаживать, – сказала Аннет, подходя ко мне со стаканом приготовленного коктейля в руке. Стучали льдинки, я курил. Игги Поп рассказывал о машине смерти.

– Мне нужен мужчина и хороший человек, этого достаточно, – продолжал ее голос. – А остальное все сложно, и это сложное трудно найти. Хороший человек для меня важная профессия, Саша. Кстати, мы сможем с тобой заниматься любовью беспрепятственно, потому что я сделала себе операцию по перерезанию маточных труб. Так что твоя сперма не сможет проникнуть в меня…

Вот так она говорила.

Я не спросил Аннет, почему она решила, что мы обязательно будем жить на Западе, а не в России. Впрочем, я понимал ее логику и, в общем-то, немного разделял.

Я не спросил ее также, почему она решила, что отсутствие ребенка не окажется для меня проблемой. При этом я заметил в ее глазах тень совестливого сомнения. Или мне показалось?

– Что? – спросила Аннет, словно я говорил вслух.

В сущности, она была неплохая женщина. И я тоже бы хотел с ней жить.

Может быть, и умереть вместе с ней в один день.

Ну как? Частое упоминание о смерти кажется вам навязчивым?

– Иди сюда… – сказал я.

Когда мы занимались беспрепятственной любовью на ее широкой кровати, Аннет уже не вопила по-звериному, как в первые дни, а только мягко постанывала. Я трижды кончал в нее, инстинктивными оргазмами пытаясь зачать в ней жизнь. Я ощущал растущую потребность почувствовать хоть что-нибудь, что подтвердило бы нашу с ней близость в будущем. Но мои сперматозоиды, вторгаясь в ее похожее на ущелье темное лоно, тонули в бесконечной космической пустоте.

Текст, найденный в поисковой системе Yandex.

Тема: «Перерезанные трубы»

Название: «Лучшие способы стать бесплодным».

«Существует два вида стерилизации: мужская и женская. Из двоих супругов в силу многих причин стерилизацию лучше всего пройти мужчине. У мужчин эта проблема решается просто: под наркозом делаются два маленьких разреза в области корня мошонки, и семявыводящие протоки перерезаются. Затем на разрезы накладываются швы – и пациент уходит домой. Сексом ему можно заниматься уже на следующий день после операции.

Но еще в течение двух-трех недель вашей партнерше надо будет предохраняться от беременности, так как способные к оплодотворению сперматозоиды могут остаться в яичках пациента. Но зато потом беспокоиться не о чем. Надо заметить, что эта операция не только проста, но и не оказывает никакого влияния на потенцию мужчины.

Операция же по стерилизации женщины дает сразу стопроцентный эффект – правда, проходит несколько сложнее. Ее можно провести двумя способами: открытым, при котором разрезается брюшная полость и перерезаются маточные трубы (после такой операции женщине необходимо провести в больнице пять-семь дней), и эндоскопическим способом (через три прокола внутрь брюшной полости вводят эндоскоп и с его помощью перерезают трубы). В больнице в последнем случае придется остаться всего на один-два дня.

Сексуальную жизнь женщине, прошедшей стерилизацию, можно начинать не раньше чем через две недели.

Но тут следует учесть, что женская стерилизация необратима. У вашей партнерши, прошедшей эту операцию, нет никаких шансов когда-либо восстановить проводимость маточных труб. Если она и решит позже зачать ребенка, то это будет возможно только в пробирке.

А вот прооперированный мужчина при желании может вернуться к исходной ситуации. Проводимость его семявыводящих протоков можно восстановить – правда, такую операцию лучше делать не позже чем через 5 лет, а позже должно последовать специальное лечение.

Профессор массачусетского университета Вильям Ли заявил на пресс-конференции, что современная наука близка к тому, чтобы кардинально решить проблему контрацепции. По его словам, уже через два-три года молодые люди, желающие заниматься до запланированного рождения ребенка или брака беспроблемным сексом, смогут делать это, если обратятся к хирургам, которые за час-два сделают им необходимую операцию, и точно так же, если понадобится, сделают другую операцию, возвращающую способность производить потомство. По словам профессора, такие операции можно будет проводить несколько раз в жизни человека без всякого вреда для его здоровья…»

Это был наиболее эпичный отрывок на заданную тему.

На следующий день по настоянию Аннет мы поехали в Луксор.

Колоссы Луксора

Когда мы приехали в Долину Мертвых, там стояла пятидесятиградусная жара. Воздух был похож на горячее море. Странно, что Солнце может так раскалять Землю, а тень – остужать. А что, если Земля остановится в своем вращении на орбите, замрет в своем полете на месяц, год, два, навсегда? Что случится с нами, как мы будем жить в этом вечном разделении на свет и тьму, холод и пекло?

Вместе с туристами мы вышли из автобуса. Я обмотал голову футболкой, которая случайно оказалась в рюкзаке. Аннет была в кепке с полями, прикрывающими шею и плечи и в длинной тонкой юбке. Кажется, она чувствовала себя здесь вполне комфортно. Со всех сторон воздух прикасался ко мне, словно тело другого, очень жаркого и близко стоящего человека, и все время давил, старался оттеснить. Я прихватил с собой пластиковую фляжку, в которой был замороженный и теперь почти растаявший апельсиновый сок, смешанный с водкой, и прихлебывал коктейль из горлышка. «Не надо этого делать, – мягко сказала Аннет, – в таком климате от водки может прихватить сердце. Тебе сколько лет, мой друг?» И в самом деле, – а я об этом как-то не думал. Одной испанской старушке из нашей группы стало дурно – обмахивая шляпами и туристическими брошюрами, ее увели обратно в автобус, где работал кондиционер. Отсидевшись некоторое время, испанка все же выбралась из салона и отправилась вместе со всеми осматривать долину.

Через какое-то время, побродив по долине, напоминающей карьерные разработки коричневого вулканического пепла и спустившись наугад в одну из гробниц, где сырая старина в виде коптских крестиков на стенах и потертых плит склепов не вызвала у меня интереса, я уселся в тени под навесом у входа в кассы рядом с англоязычными молодыми людьми – их было четверо, с рюкзаками, запыленные блондины и блондинки. Я ждал Аннет, которая бодро исчезала в каждой из сырых нор-гробниц Египетского царства. Оказывается, в прошлый раз, когда она посещала Египет со своим итальянцем, их сюда не привозили – после теракта возле храма Хатшепсут Долина Мертвых не работала.

Потом мы прошлись по той самой дорожке, где террористы в конце девяностых расстреляли из автоматов несколько десятков европейцев. Я не стал подниматься в Храм царицы Хатшепсут, в этот вырубленный в коричневых скалах замок, – было лень, да и тяжело: невидимый насос потихоньку откачивал из меня силы. Я дожидался Аннет в тени под одним из отреставрированных каменных строений. Пил свой коктейль.

На обратном пути нас поджидали арабы, стоящие возле холодильников на колесах, они торговали колой, мороженым и самодельными сувенирами. Вокруг высились коричневые холмы без единого кустика, воздух от них струился вверх потоками прозрачного расплавленного стекла. По холму по тропинке медленно, словно часть воздуха, поднимался человек в длинной белой одежде, чалме и шлепанцах. Он остановился, подрагивая в потоках расплавленного воздушного стекла, обернулся и посмотрел на нас.

В автобусе я смачивал голову минеральной водой из бутылки и дремал у Аннет на плече. «Скоро ты оживишься», – сказала она мне.

И в самом деле – когда мы очутились в тихой заводи Луксорского храма, я ожил. Здесь не было жарко, женщины бродили по территории храма с каким-то мерцающим выражением вечности на лицах. Луксор был бесконечен. Огромные, словно гигантские слоновьи ноги, каменные колонны расчерчивали пространство тенями. Чем-то все это напоминало гигантский супермаркет, мегамолл фараонов, по которому бродили современные женщины, завороженно рассматривая выставленные товары. Мужчины лишь с любопытством крутили головами и явно не были готовы ничего покупать. В этом отличие Луксора от Пирамид в Гизе. Там, у подножия огромных саркофагов, приезжие туристки сразу становились блеклыми и уставшими, а мужчины интуитивно, и может быть, даже против воли, вбирали в себя каменную музыку желтых Пирамид.

А здесь мы шли от колонны к колонне, забыв о туристической группе, которая отправилась куда-то вглубь искать провидческую статую жука-скарабея, чтобы загадать возле нее сокровенные желания. Когда-то здесь бродили жрецы, они молились Осирису, поднимая головы вверх. Воздух становился нежнее, прохладней. Испещренные иероглифами колонны храма с редкими плитами, лежащими сверху, все не кончались; казалось, они бесконечно множились, как в компьютерном фильме.

– Теперь ты понимаешь? – спрашивала меня Аннет.

Теперь я понимал. Эти каменные исполины больше всего напоминали фаллосы – окаменевшие и вставшие из земли, накрытые кое-где треснувшими плитами. Солнце просеивалось в этот мир, как сквозь дырявую каменную марлю. Мы дошли до одной из колонн, в изнеможении опустились на ее основание. Я смотрел вверх и видел плывущее над собой серо-золотое небо. Оно было мирным и успокаивающим, это небо. Я понимал. Вероятно, женщины всего мира в этом месте, среди молчаливых колонн, чувствуют слияние души и тела. Я ощутил, как пальцы Аннет проникли ко мне в шорты. «Не надо…» – хотел я ей сказать, но не сказал. Странная сила, идущая от этих камней, входила в меня и заставила застыть не только тело, но и мысли. Аннет наклонилась, обхватила мой пенис губами, подвигала головой, потом отняла губы, прислушалась: в глубине колонного леса неподалеку от нас кто-то прошел. Мой орган был как колонна – холодный, каменный, я ему не принадлежал. Аннет, откинувшись спиной на колонну, запустила левую руку в ширинку моих шортов и, прикрыв глаза, с нарастающей энергией, почти исступленно, стала двигать рукой. Мне не хотелось кончать. Она же хотела этого космически. Из уважения к ней я пробовал представить незнакомую женщину в бикини, занимающуюся со мной сексом. Но не смог. Среди колонн опять кто-то ходил. Может быть – жрецы?

Мимо нас, немного приседая в коленках, прошли двое японских туристов, он и она, оба маленького роста, в оливковых шортах и шляпах с полями, с рюкзачками и с цифровыми мыльницами в руках. Улыбаясь и выкатывая глаза, они что-то пробормотали и пошли дальше.

Аннет все же добилась своего – или колонна помогла ей? Из меня почти ничего не вытекло, жара Луксора вобрала в себя всю влагу. Но несколько капель спермы все же упали в луксорскую пыль. Из них мог бы получиться красивый человек с талантом Байрона или со способностями менеджера оптовых продаж, юноша или девушка, старик, мачо, ловелас, бездельник, трудоголик, романтик, душка, отличник или троечник. Просто хороший человек. Он мог бы смеяться, интересоваться политикой, любить бокс и футбол, жалеть нищих, плакать, сочинять слоганы, бегать, мечтать, отлично водить машину, нежно целоваться и купаться, поднимая брызги, в волнах соленого моря. Но его нет и не будет никогда. Жизнь не состоялась. Миллионы человеческих капель в эти мгновения проливались во всех точках мира на ковры, на простыни, на землю – и высыхали. У меня кружилась голова, влага покрыла испариной все тело, футболка и шорты липли к коже. Покачиваясь, я встал. Аннет поддерживала меня под руку. Мы отправились искать свою группу. Колоссы Луксора с молчаливым сочувствием смотрели нам вслед.

Однажды мы с Сидом ездили к его приятелю за анашой в Переделкино. Мимо нас, когда мы уже находились на перроне, пронеслась электричка – и загудела так, что Сид заткнул руками уши и, кривясь всем лицом, выхлестнул: «Ревет как слон!» А потом, когда мы шли обратно, и на подъезде к пешеходному переходу вновь зазвучал дальний электропоезд, я добавил: «Как раненый слон». И сказал, что слышал в Египте о пьесе с похожим названием «Крик слона». Сид сообщил, что знает ее автора: это его приятель, к которому мы только что заходили. Я вспомнил: сидит в темноте, ровный, прямой, темно одетый человек, вежливо и без улыбки смотрит вперед и одновременно в себя; курит косяк. Он выглядел как колонна – только тонкая. За ним на стене висел застекленный портрет Рудольфа Нуриева. Да и сам он на него похож, этот… как его? Фарид, как его, Нагим.

Когда на следующий день мы валялись на пляже, Аннет поднялась, накрыла меня тенью и поинтересовалась:

– Не хочешь окунуться?

Я жестом показал, что нет. Она искупалась, вернулась и, капая на меня теплой водой, наклонилась, щуря глаза: «О чем ты думаешь, а?» – «Трудно сразу сказать, о чем, – пожал я плечами, наполовину приоткрывая глаза. – А почему ты спрашиваешь, Аннет?» – «Ты не такой как всегда, вот почему». Тогда я сел, обхватил руками колени и пояснил, что похоже, наши отношения стали напоминать растущий сверху вниз цветок в горшке. «Как это – сверху вниз?» Я сказал: «Он не распускается, а превращается в опутанные землей корни и скоро увянет, погибнет. Понимаешь?» Она помолчала. «Это потому, что я сказала, что, у меня выключен материнский инстинкт?»

Я помолчал немного, щурясь от солнца, и ответил: «Да».

Едва войдя в номер, я прижался к ней сзади и резко задрал ее короткую теннисную юбку. Собственно, настроения для секса у нас не было. И вдруг накатило. Она вздрогнула, почти выскользнула, и вдруг по-кошачьи проговорила: «Можешь взять меня силой? Пожалуйста, так, да?..» Стала сопротивляться, перевернулась на спину, боролась со мной, упираясь руками, поджимая колени, пытаясь сбросить меня с себя, все время сипло выкрикивая: «Так, сильно, сильно, да!» А я долбил ее своей бесчувственной горячей колонной так, словно хотел разорвать ей ее трубы и пустить ей кровь. Она начала кричать что-то по-немецки. Я услышал «найн, битте…» и что-то еще. Я отпустил ее. Мы сидели, тяжело дыша, на ковре посреди номера. У меня была разбита губа.

– Спасибо. Подарок был что надо… – сказал я, наклонился к самому ее лицу и облизнул языком ее кончик носа. Я сделал это с нарастающей пустотой в груди. На носу Аннет осталось пятнышко крови.

Завтра мы оба улетели. В один день и даже час. Только в разные города. Наши отношения скончались в одно время – как в сказке о счастливой жизни влюбленных. Перед вылетом Аннет, которая молчала все время в такси по дороге в аэропорт, обхватила меня рукой за затылок и прижала мое лицо к своему; я почувствовал, что оно мокрое. «Прости меня», – сказала она мне в ухо по-немецки. Ее голос звучал как шелест травы. «И ты меня», – сказал я ей так же тихо. «Мне кажется, что-то еще случится между нами, – продолжала она по-русски. – Что-то хорошее». И она заплакала по-настоящему, не сдерживаясь. «Прощай, хороший мой человек», – она повернулась и отправилась в свой зал вылета, волоча за собой чемодан.

Когда я смотрел ей вслед, казалось, что Аннет ссутулилась, постарела. Но при этом в ней появилось что-то новое – стройное, близкое и настоящее – оно, это совсем другое, будто бы тоже одновременно шло в ней вместе с ней к ее самолету. Не поворачивая головы, Аннет на ходу вытянула вверх левую руку и помахала мне растопыренной пятерней, сжимая и разжимая пальцы. Я ответил ей тем же жестом, с улыбкой – наверное, она тоже улыбалась в этот момент. Мои глаза стали большими и прозрачными от почти выкатившихся и застывших в них слез. Как глаза Рыбы-шар.

Но слезы не выплакались. Я повернулся и, давясь от спазмов в горле, принялся смотреть во все стороны, на мелькающие щитки самолетных объявлений, на цветную толпу вновь прибывающих людей, на торчащую из толпы руку с табличкой туристической фирмы, на мчащихся куда-то сотрудников аэропорта, на солдат с «Калашниковыми» за спиной за стеклами зала. Если насильно долго смотреть на что-то, кроме предмета своей боли, то слезы, как и неродившаяся любовь, войдут обратно в человека и растворятся в нем; пройдут спазмы в горле, и все вновь выровняется, успокоится, как нарушенная случайным ветром гладь озера, моря или песчаной пустыни.

Последнее воспоминание о Египте: когда я зашел в туалет, чтобы отлить, увидел над писсуарами прикрепленный к стене клочок бумаги с надписью по-русски: «Денег уборщикам не давайте!». Когда я тупо смотрел на эту надпись и лил из себя мочу, справа от меня возникла коричневая ладонь, и рядом лицо бородатого человека в спецовке со шваброй. «Долляр надо, – говорил он, глядя на меня боком, с суетливой улыбкой, – долляр сюда, долляр туда, папир надо? – протягивал он мне рулон туалетной бумаги, – долляр надо, долляр туда, долляр сюда, ха-ха, туда-сюда…»

Я сполоснул руки под краном и вышел.

В небе пил из горлышка купленный в «Дьюти фри» за одиннадцать долларов «Тeachers» и вскоре, пьяный, заснул, примостив голову между прохладным стеклом окна и креслом.

Москва. Как много в этом звуке

О Москве почти нет хорошей литературы. О Петербурге, Париже есть, а о Москве – нет. Кроме, может быть, «Романа с кокаином». Москва – важный элемент справочников, рейтингов и мыслей людей, сюда приезжающих. Город скрытых неудачников и успешных одиночек. Нерастраченных несбыточных надежд. Я шел по Москве. Где-то в районе Садового кольца, вдоль безлюдного тротуара. Было полпятого утра – автобус из Шереметьево высадил меня возле Речного вокзала. На нанятой машине я подъехал к центру и решил дальше просто идти. Шел, как все. Но был как я. Как и все, впрочем.

Земля – какое странное образование в черном безвоздушном пространстве, где нет жизни на триллионы километров вокруг! А на земном шаре – есть. Запахи, листья, вода, любовь, сны, мечты. В каком возрасте мы, земляне? Раннем, зрелом, в старости? Сколько нам еще жить, а? Я-то вроде как жив сейчас. Но мертвое во мне шевельнулось, дышит, смотрит, оглядывается.

Было светло и прохладно. Город полит то ли поливочными машинами, то ли дождем. В одной из луж сидел пьяный бомж в ватнике с оторванным воротом и в бейсболке с надписью «Босс». Он пробовал, шевеля руками и ногами, танцевать в луже. Какой танец он вспоминал? Камаринского, вальс, рок-н-ролл? Бомжу было тяжело и лень, и он хмуро, опустив грязную волосатую голову, что-то бормочуще сам себе запел. Знает ли он, этот танцующий человек, зачем дышит здесь, на этом земном шаре? Зачем течет в нем кровь и бьется, впрыскивая кислород в мозг, сердце? Спилась ли его живущая в солнечном сплетении душа или, молодая и невредимая, танцует сейчас вместе с ним?

Я тоже был пьян. Прихлебывал, останавливаясь, из горлышка «Тeachers». Курил. Мне было неплохо. Хотя знал, что умру. И не знал, будут ли у меня дети. Жаль, что только не люблю никого. Интересное дело: ты можешь сказать, например, что ненавидишь жизнь – и тебе поверят. Но если ты сообщишь, что не любишь вообще никого, никогда – все решат, что ты последняя сволочь. Или врешь. Любовь, выходит, главнее жизни. Да. Да? Но с жизнью почему-то расставаться тяжелее, чем с ней. Почему-то. Если бы приговоренному к смерти вдруг объявили, что его милуют – но с одним условием: он никогда не будет любить мать, отца, страну, Бога, женщину, сына, кошку, закат – он бы все равно ухватился руками за жизнь. Вы бы ухватились?

Что бы ты выбрал: жизнь или любовь?

А?

Ну да… правильно. Но я знаю – точно знаю – при каких условиях ты все-таки выбрал бы смерть вместо смерти любви. При одном условии.

Вот при каком: если бы в тот список смертей любви включили бы и слово «себя».

Напоминаю. И привожу весь список снова:

Если бы приговоренному к смерти вдруг объявили, что его милуют – но с одним условием: он никогда не будет любить мать, отца, страну, Бога, женщину, сына, кошку, закат, СЕБЯ – он бы не ухватился руками за жизнь. Только придурок или сумасшедший мог бы ухватиться. Или тот, кто бы решил, что его обманывают.

Но тот, кто знает, что обман абсолютно точно невозможен – не ухватился бы.

Да.

Да?

А вы?

Пришла пора перестать быть нейтральным. Или сдыхать, или жить. Серьезные мысли, не так ли? Но и они вызывают усмешку. Чтобы жить, нужно хотеть жить. Подыхать – это тоже нужно хотеть. А я бреду в середине.

Крик

Из пьесы Фарида Нагима «Крик слона»

СЦЕНА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ. ДАЧА.

Кухня на даче в Переделкино. Полумрак. На столе лежит пачка «Беломора». Анвар включает радио на магнитофоне. Достает из кармана пакетик с анашей, вытряхивает табак из папиросы и набирает травки. Закуривает. Сидит напряженный, распираемый изнутри воздухом. Выпускает дым из ноздрей, потом изо рта. Все это он проделывает под музыку, пританцовывая. Даже дым выпускает ритмично. Докурив до половины, аккуратно, не сминая, тушит папиросу. Берет два стула и ставит их рядом. Садится на один из них лицом в зал, по-детски положив ладони на колени.

АНВАР. Всегда, когда мне плохо, я пишу тебе письма. (Смотрит на пустой стул.) Здравствуй, моя самая любимая девушка на земле! Нет, не так. Здравствуй, моя самая любимая девушка на земле, которой еще нет у меня! У меня все хорошо. Однажды… Там, на юге Советского Союза, в разбомбленном доме я увидел паучка на паутинке. Он спокойно ткал свою паутинку, будто мог склеить ею разваливающиеся глыбы дома, в котором он живет. (Смотрит на пустой стул.) Какие у тебя длинные, золотистые волосы, пушистые, как борода у Бога… (Смотрит на стул.) Хорошо, что у тебя такие темные и короткие волосы, ты похожа на мальчика… Теперь я знаю, каким мне нужно быть. Я теперь не буду во время этого шептать тебе на ухо. Знаешь, как это раздражает или смешит?! И невозможно сосредоточиться! И потом, в этом шептании есть что-то лицемерное. Если бы ты иногда открывала глаза – ты бы заметила, как много масок у мужского лица. Он обещает тебе золотые горы, будто это его обязанность – осыпать тебя золотом, но сразу после этого он кончается и частенько жалеет о сказанном. А ты же чувствуешь себя использованной, хотя ты тоже пользовалась. Ты чувствуешь, что с тобой сделали что-то нехорошее, хотя ты сама в этом участвовала, и даже если тебе было хорошо, и ты обнимаешь своего мужчину, любя и жалея его – маленького, уставшего, беззащитно всхлипывающего, наговорившего тебе кучу чепухи. Все равно… Представляешь, я чувствовал иногда, что на мне маска, гримаса женщины – жалеющей самое себя, слегка презирающей мужчин и восхищенной своим великим терпением… Неплохая маска, правда? (Вспоминает что-то.) Мы с тобой будем гулять по Москве. (Сглатывает слюну, оглядывается.) Знаешь, как я люблю гулять по Москве и пить вино на жестяных крышах. Ты не боишься высоты? (Оглядывается.) Пить хочу. Не обращай внимания, это сушняк. (Встает, берет чайник и долго пьет из горлышка. Когда перестает пить – он трезвеет и с холодной насмешкой смотрит на стул.) Весной, после Пасхи, мы с женой любили бродить по Москве. Садились на развалистые скамьи, пили вино, смотрели на людей и шли дальше, смотрели на дома и их крыши, освещенные красными лучами. Я ее целовал. Шутил, был такой остроумный, она восхищалась мною. Мы сели на скамью в парке. В этом парке вырубили все деревья, торчали одни пеньки. Вдруг она что-то сказала, я посмотрел на ее лицо сбоку, и мне стало странно, что я с нею. Будто со мною рядом незнакомая женщина. Она меня знает, а я ее нет, и я ей что-то должен. Мне захотелось встать и уйти. Странно, думал я, это лицо – лицо какой-то женщины – лицо моей жены. Я испугался пройти с чужой женщиной мимо себя настоящего – бредущего куда-то или одиноко стоящего на углу и наблюдающего за человеком с женщиной. Я часто не узнавал так свою жену. Она, наверное, что-то читала в моих глазах. Потом я сидел на этой самой скамье с другими женщинами и видел, что место рядом со мною все-таки пусто. И мучился потом: где-то бродит в этом огромном мире та душа, с которой моей душе не было бы так… Да и есть ли она?!

Встает, отходит к окну и смотрит на небо.

Небо пустое. Уже которую неделю нет солнца. Солнца нет. Пустое небо и вечные снега.

Подходит к стульям. Смотрит на тот, с которым разговаривал. Отклоняет и роняет его на пол.

Анвар? (Оглядывается.) Где ты? (Оглядывается.) Нет его.

Роняет стул, на котором сидел.

Нет меня.

Тихо звучит музыка. Стук в дверь.

* * *

Зачем я есть? Признак определения жизни – любовь. Без веры в то, что кто-то тебя любит, любил или хотя бы полюбит позже, жизни не бывает. Сначала ты ребенком ощущаешь любовь родителей, а потом уже начинаешь отвечать. Любить первым обычно начинает тот, кого раньше кто-то любил или любит сейчас. И ты, впустив в себя его чувство, будешь рано или поздно отдавать его другим.

Но без первичной любви к тебе ничего не будет! Не может человек, вообще никогда не испытав к себе любви, вдруг начать ее отдавать. Откуда ей вообще тогда взяться в нем? Нет. Ему надо показывать дорогу. Поэтому мы не можем быть созданы без первоначальной любви. Без чьей-то бескорыстной любви. Поэтому Бог, если он нас сотворил, должен был любить нас. Хотя бы тогда, перед тем как создать и в момент создания – любить. Он был первым, кто влил в нас это чувство.

А если это – исчезнет? Если Бог – исчезнет? Даже мертвых любят, что же говорить о живых, которым любовь необходима, как воздух и солнечный свет, как трава для оленей, как кости для собак?

Мальчиком восьми лет, – в это время я ходил во второй класс, – я помню, как однажды мягко вздрогнул, лежа вечером в своей комнате в постели в бабушкиной квартире, от проникновения в меня дикого факела смысла, который осветил казематы моих мыслей – и вот, этот трепещущий свет (будто поочередно зажигались лампы на темном потолке) осветил меня чередой вопросов, от которых стало ярко и страшно, восторженно и серьезно. Я вскочил с постели, подошел к большому трюмо и заглянул в темное, выше меня ростом зеркало. И принялся беззвучно, словно в полутьме сознания, пыльное зеркало спрашивать: «Кто это? Что это? Это – я?! Зачем я здесь? Почему именно я получился вот такой, с такими глазами, с такими волосами, с таким характером? И что же это такое – я?» Смотрел на свое тело, глаза, ноздри, губы и все время гулко, почти что плача, не в силах ответить на свой вопрос, спрашивал того, кто был в пыльной темноте, передо мной: это – я?! Я? Я? Я?

Я тогда чувствовал, как невидимая волна поднимает меня куда-то вверх, и ощущал нечто страшноватое, но волнующее и значительное – да… в те мгновения я как-то точно, до дрожи верно ощущал присутствие в себе собственного тела и… и… может быть, тогда впервые колыхнулась и дала о себе знать моя спрятанная где-то внутри душа. Я остро ощущал свою жизнь тогда, в восьмилетнем возрасте – это я помню отчетливо, словно находился в толще воды тропического моря и видел рифы и плавающие рыбы вокруг. Я был невероятно живым, и тут же, рядом с этим своим ощущением жизни, я боялся себя мертвого…

Когда же это впервые возникло?

Однажды в нашем уютном городке, где я родился, хоронили умершего человека. Звучала за окном музыка: трагический, медленный и часто по-пьяному покачивающийся марш. Находясь в этот час дома – движимый, вероятно, силой толкающего в спину ветра ужаса, – я вдруг оказывался у подоконника, всего в сантиметре от прозрачных кружевных гардин и оконного стекла; стоял, не шевелясь и не смея смотреть вниз на улицу – то есть на смерть. Но все же не выдержал и быстро взглянул, отодвинув гардину, вниз – и тут же наткнулся на выносимый из подъезда гроб, в котором лежал одетый в темный костюм мертвый человек. Странно и совсем не страшно – лишь немного жутковато – было представить, что и я когда-нибудь буду так же лежать в гробу. Так далека от меня была в те годы смерть.

Почему-то мне кажется, что в эти мгновения детства, когда я стоял в полутьме перед пыльным зеркалом и спрашивал, кто такой этот находящийся там, внутри, «я», я не думал и не помнил вообще о любви.

Господи! Сделай так, чтобы любовь была все-таки главным смыслом жизни, и за ней не таилось что-то ЕЩЕ, неведомое, чтобы не было это ВТОРОЕ бездушное, и страшное, страшное!!!

Если случается что-то с твоими родными и в тебя влетает благая или страшная весть во сне или в реальности – значит, ты помнишь и знаешь о том, что между вами все еще есть человеческая связь. Это – как телефонная линия, как электронные кабели Интернета, по которым ежесекундно движутся, толкаясь и сталкиваясь, разбиваясь в катастрофах и проскальзывая мимо друг друга, миллиарды человеческих слов, мыслей и признаний, напоминающих бегущую по капиллярам живого человека кровь. И так может случиться, что ты вдруг забудешь, что есть телефон, Интернет, СМС-сообщения, что вообще существует в мире всякая связь – ты просто бессвязно передвигаешься по мыслям и улицам, не зная, что тебе могут позвонить. И когда вдруг раздается этот звонок, – ты останавливаешься, вздрагиваешь и тут же оглядываешься, и становишься на какое-то время зрячим: твоя слепота вмиг исчезает. Становится виден почти весь пройденный тобой путь. А если потом опять повернуться и посмотреть вперед, то можно ясно увидеть пугающе близкий горизонт.

Удобная жизнь

В день прилета из Хургады, едва добравшись домой, я сразу завалился спать. Проснулся вечером, в шесть часов. Квартира та же. Стол, стулья, кресла, часы, окно и за ним на подоконнике медленно ходит голубь. Тикают часы.

Я вымылся под душем, затолкал вещи в корзину для стирки, заварил кофе, собрался закурить, но смял сигарету в чайном блюдце. Мигал автоответчик. Пролистав сообщения, нашел поздравление Анны: «С днем рождения! Звонила тебе на мобильный, но ты не отвечал. Я уже на Кипре. А ты как?» Голос отца: «Саша, ты дома? С днем рождения, сынок! Не болеешь? Ты куда-то пропал, передаю трубку маме, она немного приболела…» Сид: «Я тут недавно наткнулся на одну мысленцию, и она подцепила меня вот каким соображением…» Звонки с работы: «Ты где?» А позже несколько пустых сообщений, в которых были слышны лишь гудки и молчал неслышный вопрос.

Все-таки мир помнил меня, пока я путешествовал по благоустроенной пустыне на берегу Красного моря. Помнил, хотя я и плевал на него. Он зачем-то помнил меня – и я ощутил к нему благодарность. Несколько людей, звонивших мне – ведь это тоже мир. Как трое – уже церковь. Любая поездка вводит человека в состояние легкой эйфории, прилива сил. И еще успокоения. Как это уже не раз бывало, я почувствовал, что именно сейчас смогу наконец адаптироваться к этой не очень талантливой жизни. Ну что ж, мир не гениален. Но он не отвратителен до конца. Что-то еще осталось.

Я пересчитал свои деньги. Даже если не сильно экономить, можно прожить месяц-полтора. При этом заводить романы с женщинами и ходить в хорошие кафе и клубы. А можно на эти деньги слетать на пару недель в другое полушарие. Что ж, придумаем, как распорядиться купюрами. Пора заканчивать писать «Адаптацию». Герой адаптируется – и точка. У него будет дом, работа, семья. И дети. Дети, говорят, меняют сознание человека и примиряют его с действительностью. Ты начинаешь взращивать человека, которому рано или поздно тоже предстоит войти в конфликт с миром. Потом он тоже родит своего ребенка – и так без конца… Лучше жить ради денег и семьи, как бандиты, чем жить мертвым.

Со старой работой все ясно. За месяц надо найти новую. Надо позвонить Тищику – он единственный, кто хоть и с насмешкой, но смотрел на мир как я. При мыслях о работе нахлынул легкий туман, и я отошел от них, плюхнулся на диван. Включил телевизор. Красивая ведущая вещала что-то о мировой политике. Когда-то она была маленькой, сидела девочкой на горшке, росла из него цветком, как растение. Не знала, что дорастет до этих грудей и бедер, что с ней будут спать мужчины, что она заработает много денег, на которые купит квартиру, в которой потом умрет. Боже, я все-таки болен! Я стал быстро переключать каналы, и везде чудился рокот моторов взлетающих самолетов, которые скоро полетят куда-то бомбить. На одном из фильмов я остановился – «Сны Аризоны», я его когда-то очень любил. Теперь я не мог его смотреть – было невыносимо видеть то, чего никогда в жизни не будет. В сериалах больше правды, не так ли?

Выключил телевизор, включил музыкальный центр. Вспышка раздражения к прежде любимым мелодиям прошлась по мне так, словно дом тряхнуло легкое землетрясение. Я поднялся, стал ходить взад-вперед по квартире. Попытался выйти на улицу – куда-нибудь, в магазин, например, за продуктами. Накупил чего-то. Машины на дороге урчали, словно я попал в обширный сумасшедший заповедник, где механические звуки специально включают на полную мощность, чтобы свести с ума все другие, немеханические устройства. Светофоры мигали зелеными и красными глазами. Звучно, с тихим лязгом моргали. Я вдруг ощутил, что все люди вокруг моргают, моргают. И я моргал. Сокращались сосуды, вены, струилась кровь. По пути из магазина я на ходу откусывал от килограммовой пачки мороженое – словно хотел утихомирить, задобрить кого-то внутри себя. Так дети откусывают по дороге из школы домой от свежей хрустящей булки…

Вошел домой, бросил пакеты на стол.

Увидел, что мигает автоответчик.

Мне кто-то звонил?!

Бросился к телефону, как к источнику, бьющему из горячего песка. Сел рядом на корточки, нажал кнопку. Послышались звуки улицы, шаги… кто-то идет. Вроде бы каблуки. Женщина? Да хоть бы андроид. Кто же? Молчит. Наконец положили трубку. Гудки. Не стала говорить. Какая к черту любовь. Был бы просто человек, человек. Дышал бы рядом и был. Я отправился на кухню, стал разбирать пакеты с едой. Почему я не купил алкоголь? К черту. Выйти второй раз из дома на улицу меня заставит только война. Может, снова заснуть? Но я выспался так, что тошнит мозги. Вода… Вода иногда смывает дерьмо, в том числе и с мыслей. Слышно было, как в кухне, шурша, распрямляется пакет. Вошел, посмотрел на него. Распрямляющийся полиэтиленовый пакет был похож на распускающийся цветок. Разделся догола, пошел в ванную. По пути услышал телефонный звонок. Не спеша вернулся.

– Я звонила тебе на мобильник, ты не отвечал, – это была Инна.

Она шла по улице, цокала каблуками и говорила со мной по мобильному телефону. Я и не думал, что это могла быть Инна, я совсем забыл о ней.

– Извини, забыла поздравить тебя с днем рождения…

– Да ничего. Я потерял мобильник в Египте, так что меня никто не поздравил.

– Да? Купи… (она назвала какую-то модель, но я не расслышал) как у меня. Только у меня женский вариант, а есть еще такой же модели, но только мужской, понимаешь? Я видела. Мой похож на белую птицу, а твой, мужской – на черную. Моя подруга подарила такой на день рождения своему другу. Слушай…

Что за чушь она говорит?

– Да…

– Я подумала тут…

– Ага…

– Я понимаю, что мы расстались и все такое прочее… Но… У тебя ничего не изменилось?

– В смысле?

– Ну, ты никого не нашел, там, возле Пирамид? – голос Инны стал знакомо кокетливым, и в то же время она тяжело дышала – видно, что шла в толпе, спешила.

– Нет.

– Ну, тогда… – сказала она, – у меня тоже никого. А пока у нас нет никого, почему бы нам не встречаться? Так, иногда, как думаешь?

– Иногда?

– Саш, ты там не злишься, эй?

– Да нет, просто переспрашиваю.

– Ну да, по обоюдному согласию, когда захотим. Зачем же нам оставаться одними в тот период, когда мы ищем кого-то?

– Что ж, да, логично…

– Это негуманно. Ты меня слышишь?

– Негуманно, согласен.

– Тем более что будет удобно: не надо снова привыкать друг к другу, ухаживать, искать близости…

– Да, да, конечно, очень удобно.

– Раз мы уж есть такие, то надо это использовать, Саша. Ты слушаешь?

– Да.

– И что?

– Удобоваримо.

– Что? Ты согласен? Ну тогда… приезжай ко мне. Знаешь, прямо сейчас. Знаешь, я тут была в салоне, машину выбирала. Оу, ты знаешь, я ведь машину себе покупаю! Ты водить умеешь?

– Вроде. Правда, не водил уже несколько лет.

– Ну ничего, меня поучишь. Правда, они сказали, что модель, которую я хочу купить, будет только через две недели. Тут очередь, и машины привозят из Кореи. Ты слышишь?

– Да.

– Ну так вот… Права-то у тебя сохранились?

– Конечно.

– Слушай, Саш, ты приедешь?

– А ты точно так думаешь? – сказал я.

– О чем?

– О том, что нам нужно снова вместе.

– Ну конечно точно! – она засмеялась. – Если при взаимном желании, то почему нет? Да и к тому же, пойми, это временно. И к тому же при взаимном желании. Ты слышишь?

– Слышу, – сказал я. – Почему нет. Конечно, приеду.

По пути я купил новый мобильный телефон. Сказал в магазине, что вот, мол, слышал, будто у какой-то новой модели существует женский вариант и мужской, – и мне тут же с улыбкой его вынесли. Сообщили, что эта модель подходит к новой марке автомобиля, но я забыл, какой. Телефон был с фотоаппаратом, с кучей разных технических приспособлений, смысл которых я не запомнил.

С Инной мы поцеловались в коридоре ее новой однокомнатной квартиры, купленной в кредит.

Ежемесячно Инна выплачивает банку за квартиру $800. Пластиковые окна фирмы «Kaleva». Два телевизора: большой с плазменным экраном в гостиной и второй, маленький, прилепленный кронштейном к стене кухни. На столе стоит открытый ноутбук за 35 тысяч рублей. Сервировочный столик и раскладной диван, купленный в кредит. В шкафу тефлоновая посуда, коричневый тростниковый сахар, в холодильнике морепродукты, нежирные биойогурты, свежевыжатые соки. Скоро под ее подъездом появится серебристый «Hyundai Getz», который Инна тоже купит в кредит. Квартира перейдет в ее собственность лет через десять – Инна полагает, что будет зарабатывать больше, чем сейчас, и сможет выплатить кредит банку досрочно. Картина в стиле корреспондента «Gardian» Ника Уолша, который, защищая Россию от нападок коллег (они, мол, слишком часто критикуют русских за их азиатскую медлительность и любовь к тоталитаризму), написал в размноженной в Интернете статье: «Жители России безвозвратно впали в любовь к тому, что здесь называют некрасивым словом „denghi“. Они навсегда полюбили мобильность и блага, которые дает людям глобальный мир».

Инна говорила мне что-то о своих новостях, о том, что долго не высыпалась по утрам, вставая на работу, потому что «сова» и поэтому она записалась на вечерний фитнес, чтобы приходить домой усталой и засыпать мгновенно. Расспрашивала о Египте. Я что-то отвечал. Интересовалась, привез ли я фотографии, я ответил, что нет. Вскоре она принялась жарить рыбное филе.

– Видишь, специально для тебя купила палтус, – говорила Инна с улыбкой. Она была в коротком махровом белом халате. Наблюдала, как я ем рыбу и запиваю ее болгарским белым вином. Сообщила, что пообедала на работе и не хочет есть. Но все-таки выпила со мной бокал вина и откусила раза три яблоко.

– Ну как, вкусно?

– Оргазм желудка, – кивал я с улыбкой. – Знаешь, у болгар есть такая поговорка: оргазм желудка.

Во мне медленно плыли мысли о том, не зря ли я приехал и не ведет ли это все к знакомой пустоте. Я знал, конечно, что у нас будет сегодня хороший, крепкий и обоим знакомый секс. Ее уютное, спортивное тело, как и раньше, возбудит меня.

Я доел рыбу.

– Будешь чай?

Когда Инна проходила мимо, мои руки медленно остановили ее – щупальца подводного батискафа на глубине, – обняли за бедра и посадили к себе на колени. Затем мои пальцы погладили гладкие мышцы ее ног. Ее ноги сжали мою ладонь. Еще один поцелуй, еще.

– Подожди… – сказала она, поднялась и вышла из кухни. По шелестящим звукам из комнаты я понял, что Инна достала упаковку «Фарматекс» и вводит в себя предохраняющий от беременности крем. Она всегда делала это раньше, когда мы жили вместе.

Ее завернутая в халат фигура появилась на пороге кухни.

– Скажи, а у тебя точно ничего не было? – прищурив глаза, спросила она.

Я знал, что Инна тщательно следит за собой. И если она решилась на секс со мной – значит, она тщательно предохранялась с другими мужчинами или прошла недавно медицинский осмотр. Аннет рассказывала мне, что у нее полтора года не было мужчины – и я ей верил. Верил и Анне, что являюсь ее единственным любовником. И пожалуй, сейчас я верил, что у меня ничего не было. Но если бы я стал это говорить Инне, она бы не поверила в мою веру.

В тот вечер я остался у нее ночевать.

Инна сказала, что завтра возьмет на работе отгул, которых у нее накопилось целых два, потому что в прошлом месяце она много трудилась сверхурочно. У нас был здоровый, крепкий и обоим хорошо знакомый секс. Красивая сильная нога Инны лежала на мне, когда я засыпал.

Ад

«Если взять щепотку коричневой земли с безжизненного плато на берегу, – говорит Рыба-шар, – или если зачерпнуть тонну, километр этой земли – и подбросить ее вверх, подуть на нее, смешать, перемешать, заорать на нее, топнуть ногой, – ничего не случится. Прекрасные линии коралловых рифов не возникнут. Хоть миллиард лет подбрасывай землю. Хочешь знать, что бывает в аду для тех, кто считает, что наша Земля возникла из случайного завихрения пыли? Души этих людей сидят на корточках шевелящимися точками в безжизненной пустыне и пытаются – подбрасывая руками над собой щепотки сухой земли, перетирая ее, переминая, смачивая ее слюной – создать Красное море. „Ну, что? – кричат им сверху. – Вы говорили, что все возникло случайно, из какой-то космической вспышки? Ну так давайте, докажите свою теорию, докажите! Сидите и подбрасывайте эти комки пыли, пока не докажете свою правоту. Зачерпывайте ладонями серую коричневую землю, комкайте ее, мните, швыряйте вверх, колдуйте над ней. Если у вас получится хоть что-то микроскопически прекрасное, мы вас отпустим. А пока сидите в аду. Сидите и подбрасывайте“.

«Но это еще не настоящий ад», – сказала рыба.

«Что? А какой настоящий?»

«Настоящий? Понимаешь, подбрасывая землю в пустыне, ты все-таки живешь надеждой. Понимаешь? Глупой, несбыточной – но надеждой. Но самое страшное, когда надежда исчезает. Совсем. Абсолютно. Навсегда».

– О чем ты думаешь? – спросила Инна, когда я долго молчал, сидя вместе с ней за кухонным столом. Мы завтракали, она приготовила омлет с сыром и зеленью: было вкусно.

– Так, сон странный приснился.

– О чем?

– Об аде.

– О ком?

– Ну, об аду… не знаю, как правильно сказать.

Она некоторое время молчала, сжав губы.

– Знаешь, у моей подруги друг работает психотерапевтом. Она и познакомилась с ним, когда ходила на прием. Он хорошо знает свое дело. Его зовут Василий, кажется. Хочешь, я договорюсь и он тебя примет?

– Можно. Только мне кажется, Василий не поможет.

– Нужно использовать все возможности.

– Знаешь, я лучше почитаю какую-нибудь книгу. Хорошая книга, знаешь, иногда может заменить психотерапевта.

– Видимо, в последнее время ты перестал читать.

– Ты думаешь, я действительно болен?

– У тебя депрессия. Так бывает у многих людей, живущих в больших городах. У меня тоже была депрессия. Но я ее вылечила.

– Да? Интересно, как?

– Ну, во-первых, я ходила на прием к врачу. Нет, не к Василию, к другому… Прошла курс психоразгрузочной терапии. Таблетки кое-какие пила, там много есть всяких: прозак, паксил. В конце концов я просто выключила свою депрессию.

Я подумал, что Василий, вероятно, был ее последним половым партнером, с которым она, конечно, соблюдала тщательную половую гигиену и правила обоюдного невмешательства в личную жизнь. Меня это не расстраивало и не удивляло. Я знал, что Инна, как она часто заявляла, не может быть долго одна. Я догадывался, что, скорее всего, я был для нее из всех мужчин в некотором роде больше, чем просто один. Сейчас мне это немного льстило. Позже, я знал, мне станет все равно.

– …дело в том, что я представила свою болезнь в виде лампочки, – продолжала Инна. – Обычной электрической лампочки.

– Вот как? Интересно…

Я настолько улетел сейчас от нее в своих мыслях, что мысль о лампочке вспыхнула в моей голове, словно словосочетание «лампочка Ильича». Но я вернулся в себя:

– Твоя депрессия была похожа на светящую лампочку?

– Голую такую, некрасивую, она светила неприятно и прямо в глаза. Знаешь, бывают такие в плацкартных вагонах.

– Здорово ты описала. Я так и вижу твою болезнь. И свою тоже.

– Так вот, после курса лечения я просто подошла к лампочке поближе, – а она светила, светила так, что мутилось в глазах. Я смогла протянуть руку и на ощупь прикрутила ее. Лампочка погасла – и сразу стало… не то чтобы темно, а неярко. Я успокоилась.

– Понимаю. Отлично понимаю. Неярко – хорошо сказано.

«Хороший способ, – подумал я. – Только зачем ходить на прием к психотерапевту, лучше сразу прикрутить эту лампочку. Легко и просто».

– Знать бы, как выключить свою лампочку, – сказал я.

– Для этого существует психотерапевтическое лечение, – с видом взрослого, объясняющем правила устройства мира ребенку, ответила Инна.

– Эй, – сказал я ей через некоторое время.

Она внимательно посмотрела на меня на фоне бесшумно работающего телевизора.

– Я ведь не изменился, Инна. И вряд ли изменюсь в последнее время. Нас, как горбатых, могила исправит.

– Смешно, – она усмехнулась и наклонила голову, отвернувшись. – Ты стал говорить штампами.

– Да? Я и не заметил. Видно, все-таки меняюсь.

– Знаешь, ты всегда был мне интересен тем, что непохож на меня и моих знакомых, – сказала она. И добавила: – Не меняйся.

– Я помню, как ты говорила, что ставила на меня как на лошадь на скачках и проиграла.

– Я такое говорила? – Инна искренне удивилась.

– И о том, что ты рассталась из-за меня с каким-то англичанином, с которым переписывалась по Интернету.

– Ну, это вообще прошлодавняя история.

– И еще я не думаю, что я есть твое потерянное и найденное теперь чудо.

Инна наклонила голову, выжидая, что я скажу дальше.

– А я – твое, – закончил я.

– Это я уж точно не говорила, – усмехнулась Инна.

– Конечно, это говорила не ты.

– Знаешь, для жизни в браке ты, Саша, невозможен, – сказала она, глядя мне в глаза. – А для временного романа с таким, как ты – вполне ничего. Слушай, пойдем куда-нибудь вместе сегодня вечером?

– Я хочу остаться с собой.

– И что ты будешь вечером делать с собой?

– Лежать, пялиться в телевизор.

– Ну хорошо, Сашка. Тебе никто не мешает лежать и пялиться в телевизор у себя дома. А со мной ты будешь встречаться тогда, когда захочешь, как мы договорились. О’кей? Кстати, как твоя работа на ТВ?

– Послал ее на хрен.

– Ох, как грозно… И что собираешься делать?

– Ничего.

– А жить на что?

– Пока есть на что.

– А потом?

– Ты собираешься за меня замуж?

– Почему ты спрашиваешь?

– Тогда какая тебе разница, на что я буду жить?

– Ладно… От тебя никто ничего и не требует. Не хочешь вечером пойти со мной на «Матрицу», не надо. Схожу с подругой…

– Сходи с Василием.

– Боже, как ты меня достал, – незлобно, но крайне устало сказала Инна, встала, взяла одной рукой себя – будто простудилась – за горло, и отправилась, не убирая руку, в ванную.

– Если бы мужчины меньше говорили, а только делали… – услышал я ее голос из-за двери ванной. – Делали… Господи, зачем ты дал им языки?

– Знаешь, чем мертвые отличаются от живых? – спросит меня через быстро скакнувшее время мужчина моих лет по имени Петр. Был солнечный вечер, мы сидели на лавочке во дворе, в сентябре, рядом прохаживались голуби, мы тепло разговаривали.

– Нет, – сказал я.

– Только одним. У живых есть право на покаяние. А у мертвых его нет. В остальном они не особенно отличаются друг от друга.

– Только этим?

– Да.

– Но тогда выходит, что я вовсе не мертвый?

Петр задумчиво кивнул, разглядывая землю.

– «Матрица» одновременно выходит в нескольких городах: в Токио, Нью-Йорке, Париже и у нас в Москве, – тараторила через пять минут Инна, выходя из ванной. – Я читала, это революционный фильм, может, посмотрим? Ты же знаешь, Сашуль, я не могу ходить в кино и театры с кем попало и тем более одна. В конце концов, ты же писатель, может, тебе интересно будет?

Русский Бог

Вы никогда не задумывались, каков портрет нашего Бога? Все люди, как писал философский аферист Ошо (взявший тоже у кого-то эту мысль), стоят вокруг любого явления мира, словно вокруг слона – и каждый видит какую-то особенную его часть: его хобот, уши, ноги, яйца, хвост. И каждый думает, что перед ним находится весь слон. Так и наш Бог – какая-то часть общего, большого Бога. Как он выглядит? Стояние и ожидание. Мучительное ощущение незнания и дискомфорт. Полумрак, отсвет свечей. Теплый серебряный блеск баков со святой водой. Ощущение величия и значимости церковнославянских текстов, которые не понимаешь так же, как не понимал в юности английских текстов рок-групп – но все-таки нырял вглубь или взмывал по лестнице в небо, когда слышал эти песни. Смиренный и седоватый, молчаливый, хмурый. Ему лет под пятьдесят. Одет неказисто, но опрятно, в темное. Он и в алкоголиках, лежащих в блевотине, и в выходящих из черных немецких машин плотных мужчинах с глазами очеловечившихся свиней. Он в легких снежных обвалах и селях совести, заставляющих молча, хмуро опустив голову, что-то вдруг не сделать, хотя до этого собирался.

«Это тоже у русских исчезнет», – говорила Аннет.

Исчезало не раз, но каким-то чудом возвращалось, словно и не исчезало никогда. Как пружина, распрямляющаяся и сжимающаяся вновь и вновь. Как сверкающий под дождем на солнце, но при этом гниющий на свалке матрас, на котором спят бомжи. Русский Бог – он у нас такой. Проститутки в него тоже верят. Кресты на цепях величиной с чешуйчатую кобру, и крестики, болтающиеся на черной сдвоенной нитке. Красновато-коричневого цвета – как запекшаяся кровь или глина. Как ошметки женских менструаций. Всегда грязноватый и ржавый, неновый и неотреставрированный – наш Бог. Церкви, где он прописан, блестят либо девственной чистотой, либо отвратительной азиатской роскошью. Внутри все начищено, вымыто, понатыкано со смиренной тщательностью – а неподалеку за воротами сквернословят прохожие, плюют и сморкаются в ноги. Он как желтоватые страницы книги, выпущенной лет сорок назад, содержание которой кажется наивным, но которую ты все-таки читаешь, потому что чувствуешь в ней трудную доброту. Был модный, сегодня выходит из моды. Занимает свою уважаемую нишу, как сказали бы в организациях защиты прав Бога. Стыдный. Сильный. Умеет драться, может одним ударом прибить. А может пьяно заплакать, махнуть на все рукой, подставить для ударов висок и ребра. Если бы его вдруг поймали, поставили к стенке и забили бы бейсбольными битами до смерти, он бы все равно выжил, как придавленная оса. Нашлись бы люди, которые бы к нему отнеслись как мать, которой сделали лоботомию и убедили, что ей нельзя любить своего ребенка для его же благополучия – но она темными ночами при свете ночника молилась бы все-таки в пустую стену шепотом, чтобы ее никто не услышал, и говорила бы слова любви к своему ребенку, а потом бы засыпала счастливая и, проснувшись наутро, шла бы в мир, не вспоминая о ночном бдении – и так до следующего раза, до следующей ночи, когда инстинкт любви снова не возьмет верх. И так до тех пор, пока будут эти ночи, пока они не кончатся. А когда кончатся – тогда кончится все.

В следующее воскресенье в квартире Инны я смотрел на свое небритое лицо в зеркале ванной. Полчаса назад мне позвонил Гена Тищенко и сказал, что есть вакансия на новом канале, на котором работает его знакомый продюсер. Планируется создание передачи про социальное перевоплощение жителей России за последние десять – пятнадцать лет. Берется какой-то персонаж от студента до пенсионера – и рассказывает, как он изменился, как адаптировался к жизни, что ему нравится, а что нет. Будут обязательные рассказы и о звездах эстрады, кино, шоу-бизнеса, политики – как адаптировались к реальности VIP-персоны. Вполне в духе моего романа. Меня туда предполагают взять автором пилотных выпусков.

«Сейчас продюсер в отпуске, – сообщил Тищик, – поэтому собеседование состоится через неделю».

Ну что ж.

Еще Тищик добавил, что все это херня и ему лично вообще надоело работать. Мол, как-то все движется в пустоту. Нельзя работать за деньги, нужно, чтобы тебе их платили за что-то другое, главное, – пояснял он. А что это за главное – хрен его знает. Видимо, Гена входил в запой. Он был единственным из нашего коллектива, кто почти полностью разделял мои взгляды насчет «Красной шапочки». Он мне, кстати, сказал, что программа без меня вполне процветает, но руководство до сих пор избегает разговоров о ее бывшем авторе. Больше всех злилась Регина. Красная Шапочка несколько раз вспоминала, куря длинную сигарету: «А где это наш Саша Греков? Он так хорошо стэнд-апы для меня сочинял…»

«Жалко, что ты не успел ее отодрать, Сашка, – сказал Тищик, – по-моему, она этого хотела».

Он уже к чему-то прикладывался, разговаривая со мной, я это чувствовал. Но все же молодец, позаботился обо мне. Я поблагодарил его. Если честно, я тоже не хочу никуда идти работать – так я ему сказал. Но что делать, деньги ведь все равно кончаются.

Инна очень обрадовалась моему предполагаемому трудоустройству. Пожалуй, даже больше меня. Женщины всегда радуются в таких вопросах больше мужчин. Ну да. Все-таки хоть и временно, но я же жил с ней. Поэтому она и радовалась.

Жил?

Я разглядывал свое изображение в зеркале и думал: странно, что на фотографиях и на видеокадрах мы получаемся как-то цветней, чем в жизни. Урывками, тихими каплями памяти я вспоминал тот случай из детства, когда встал ночью с бабушкиной постели и смотрел в пыльное трюмо, пытаясь понять себя. Сейчас я ничего не ощущал: ни страшного, ни прекрасного, просто вяло рассматривал свое мятое лицо, в котором узнавал лишь глаза и думал: «И вот такой я стал? Вот это – ты?»

Инна постучала в дверь.

– Твой, – сказала она, протягивая мне вибрирующий мобильник.

Я взял телефон, нажал кнопку.

– Саша, – послышался негромкий сосредоточенный голос, в сдерживаемых интонациях которого я узнал брата.

– Борис? – удивился я. Брат мне редко звонил. – Привет. Что-то случилось?

– Да… Мама в больнице, ты знаешь?

– Нет… я не знал…

– Там плохо, в общем. Ты сможешь приехать?

– А что с ней?

– Да… Сначала был инсульт. Теперь инфаркт. Дела, в общем, неважные. Она плохо говорит, почти никого не узнает.

– Да ты что… А… Конечно, я приеду. Сейчас только позвоню отцу.

– Он дома?

– Должен быть. Ну, приезжай.

– Конечно.

– До свидания.

– Конечно, Боря, пока…

– От тебя можно позвонить? – повернулся я к Инне.

– Что-то случилось?

– Да.

– Да ладно, сынок, не езжай, – бодро говорил мне отец по телефону. – Я был у мамы в больнице, врач сказал, что ее скоро выпишут, в общем, на поправку пошла, у тебя ведь работа, сынок…

– Ничего, я ненадолго. Сейчас у меня есть время.

– Перерыв между съемками?

– Да…

– Ну ладно, тогда давай, буду очень рад. Родной ты мой, хороший. Ты точно можешь приехать?

– Да, да, папуля…

Я вернулся в ванную, закрылся, включил воду, сел на край ванны. «Черт возьми! – говорил я, утирая слезы рукой. – Черт возьми, суки, боже…» Влага лезла у меня из носа и из горла, словно я простудился. Я бормотал какое-то бессвязное месиво из восклицаний. Казалось, из меня, как из мясорубки, лезут перекрученные спазмами внутренности. «Вот и дождался», – говорил я себе. Потом заметил, что стою в ванной, и футболка на мне теплая и мокрая. Говорят, кровь тоже теплая. Я снял футболку. Затем вылез из ванной, дождался, пока все из меня вытечет, вытерся полотенцем насухо. Голова была влажная, будто я искупался в море. Глаза красные – но немного, только чуть-чуть. На губах соль. «Вот и дождался… – горячо говорилось во мне. А ты как хотел? Вечности?»

Выйдя из ванной, я сказал, что поеду сегодня к родителям. Видимо, с матерью совсем плохо. Инна с тревожной серьезностью смотрела на меня, ходила вокруг, когда я одевался, и говорила, что да, конечно же, нужно ехать. Спрашивала, не нужны ли мне деньги. Я сказал, что у меня достаточно. Спросила, полечу ли я на самолете или поеду на поезде. Может, брат или отец звонили мне в Египет, после того как я зарыл в песок свой телефон? Впрочем, голос отца, поздравивший меня на автоответчике, сообщил, что мама приболела – сейчас-то я вспомнил. Был час дня, поезд уходит с Курского в четыре с чем-то. Думаю, она не умрет за это время. Так?

Я предчувствовал почти все, что произойдет со мной позже. Знаешь, я не очень рациональный человек, мама. Но ты знала и чувствовала это, хотя сама в жизни совсем другая. Что-то есть в тебе такое, отчего ты очень чувствуешь меня.

Письмо к матери

Эти главы тоже не вошли в мой роман, а улетели наверх. Может, там, наверху, когда придет время, прочитают все прилетающие романы. Может быть. Я пишу эти письма к матери, которую мало знал, но которую как-то всегда очень чувствовал. Вероятно, чувствовать человека все-таки лучше, чем знать.

Я ехал в поезде, лежал на верхней купейной полке, смотрел, заложив руки за голову, в пластиковый вагонный потолок и писал это письмо. Я писал его так, как смотрят, усевшись в кресло в кинотеатре, незнакомый фильм. В купе кроме меня ехали пожилая чета и девочка, учившаяся в Москве и жившая в Харькове. Они пили чай, что-то ели. Муж и жена обсуждали современную политику, посмеиваясь. Девчонка иногда им улыбчиво поддакивала, но вскоре надела наушники и стала слушать музыку.

Ты, мама, никогда не была в моей памяти худой. А я был так страшно истощен в детстве, что стеснялся ходить на пляж до десятого класса. Ты шутливо смеялась надо мной: «Кощей Бессмертный… узник Бухенвальда… Давай, ешь иди…» У нас в доме всегда было полно вкусной еды – но я почему-то не любил есть. Было странно смотреть на фотографии из твоей юности, мамка, где ты была еще довольно стройной, хотя, как говорят мужчины, уже «в теле». Ты никогда не была худой с тех пор, как я стал помнить тебя. Ум в твоей голове был соткан из противоречий. Ты любила жизнь в ее прямом, солнечном проявлении, когда легко и празднично становится всем вокруг. Потом, когда твоя сестра и моя тетя Нина рассказала мне о вашем детстве, мама, я представил, какой ты была до моего рождения. Вы обе учились в первом классе трехэтажной школы, в поселке Игрень, и ваш класс располагался в подвальном этаже здания. Эта школа каким-то чудом сохранилась до наших дней, в ней и сейчас учатся нынешние, не советские, а уже украинские дети. Только бывший подвальный класс, где вы учились, забит каким-то строительным мусором. В майские вечера ты с сестрой бегала смотреть на курсантов из военного лагеря, что был разбит рядом с вашей школой, в парке. На этой траве, между этими деревьями, что растут здесь до сих пор. Сейчас мимо этих деревьев проходят люди в джинсах и в юбках, проезжают автомобили. А тогда на этой траве каждые субботу и воскресенье бил литаврами и звенел трубами военный оркестр, и рядом танцевали молодые парни и девушки, и ты, моя будущая мать, Алка, как звали тебя всю жизнь друзья и родные. Ты стояла рядом со своей сестрой Ниной, пучила полные губы, хмурилась с ухмылкой и вздергивала курносый нос. А потом вы, будто дурачась, тоже начинали танцевать друг с другом, кружились по траве и задыхались от юной радости с легкой примесью нестрашного детского стыда.

Позже, когда вы выросли, близкие и друзья разделили вас с сестрой по темпераменту и внешности. Нина с ее склонностью к худобе, диетам и практицизму стала «европейкой», а ты, любившая веселые компании, вкусно поесть, потанцевать и гульнуть, у которой холодильник дома закрывался только ногой, стала щедрой украинкой, умеющей любого знакомого и незнакомого человека приласкать, обругать, захохотать над ним и сочувственно для него заплакать. За год до начала войны ты, Алла, моя мать, мечтала, что подрастешь и влюбишься в такого же вот светловолосого красавца с кубиками на петлицах, в галифе и в фуражке, что танцует сейчас с улетающей от влюбленности в космос десятиклассницей. И тогда в твоей земной жизни, думала ты, наступит настоящая вселенная с вечными парадами, любовью, рыцарскими замками и постоянными путешествиями.

Ты любила бегать босиком по теплой южной земле и почти перелетала вместе с сестрой через забор летнего кинотеатра, чтобы без билета посмотреть кинофильм, что шел там каждый субботний вечер. Развалины этого кинотеатра до сих пор выступают из поросшей кустарниками земли. Если стать спиной к исчезнувшей танцплощадке и посмотреть вперед, можно за серебристыми тополями увидеть выбеленную солнцем реку Днепр, через которую летом 1941-го переправлялись, наступая на Киев, германские войска.

Вы с сестрой слышали в те дни, как летели через Днепр немецкие самолеты, как они бомбили Днепропетровск на левом берегу. А когда вы по приказу своей мамы забирались в погреб возле дома и из-под земли слушали гул самолетов и дальние разрывы бомб, мой одиннадцатилетний отец, твой будущий муж, сын ушедшего на фронт командира Красной армии, ехал по лесной дороге вместе с детьми других командиров в кузове полуторки, – их вывозили из пионерского лагеря под Одессой. Над лесом появился самолет. Он стал снижаться, летел все ниже и ниже, а потом стал стрелять короткими очередями из пулемета по машине. «Прыгайте, бегите в лес!» – крикнул сопровождающий детей лейтенант. Он и солдат-водитель стали помогать детям соскакивать с грузовика. Мой папа упал в кусты и стал, как притаившийся индейский разведчик, следить за самолетом и за стреляющим по нему из винтовки солдатом. В какой-то момент самолет снизился так низко, что папа вдруг встретился глазами с сидящим в кабине немецким летчиком. У немца было худое, обрамленное кожаным шлемом лицо, маленький нос и светлые глаза. «Он не улыбался, – рассказывал позже отец, – просто пристально смотрел на меня, словно заметил в траве какую-то бабочку и ее разглядывал». Покружив над оставленным на дороге грузовиком, продырявив несколькими пулеметными очередями кабину и кузов, самолет наконец улетел. «Топливо бережет…» – мрачно сплюнул лейтенант. Он и водитель-солдат с винтовкой пошли осматривать полуторку. На удивление машина завелась, все влезли в кузов и поехали дальше.

Позже мой брат, коллекционирующий оружие и знаки различия вермахта, надел перед отцом кожаный немецкий летный шлем образца 1939 года, взял в руки тяжелый черный пулемет с дырочками на дульном тормозе – «машиненгевер» – и сказал, позируя: «Ну как, па, похож я на того летчика, про которого ты нам с Сашкой рассказывал?» Отец удивленно засмеялся, как обычно, брызгая в смехе слюной, покачал насмешливо головой и хлопнул сына по плечу: «Ну дурак, большой ты взрослый дурак, где же ты взял-то все это?»

Вскоре после бомбежек немецкие войска, вооруженные «машиненгеверами», «машиненпистолями» и карабинами, войдут в город Днепропетровск, а моя мама вместе с сестрой первыми их увидят. Рано утром, повинуясь разливающейся в воздухе тяжелой, как ртуть, тревоге, обе девчонки, несмотря на приказ матери сидеть дома, выскочат на улицу и побегут по траве и пыли мимо пустого парка и танцевальной площадки на большую дорогу, ведущую между домами к Днепру. Они выбегут на обочину дороги, как раз когда покажутся первые грузовики с сидящими в них немецкими солдатами. Тут же на улицу стали выходить редкие люди: все молча, с зачарованным любопытством смотрели на въезжающую в город армию вермахта. Солдаты, сидящие в грузовиках, были в черной форме – это были войска СС. Самое удивительное, – то, что поразило тогда тебя, мама, – никто из эсэсовцев не повернул головы на глазеющих на них русских, они смотрели только перед собой, как бы в сторону воображаемой точки на горизонте, которая был видна им одним.

А потом, когда вы побежали обратно к дому с криком: «Немцы, немцы пришли!» – увидели жуткую картину, споткнулись в теплой пыли и замерли. На небольшой площади за дворами сгрудились в кучу десятка три раненых солдат Красной армии. Они были в грязных лохмотьях, окровавлены, кто-то из них опирался на винтовку, словно на палку. В одном из красноармейцев ты, мама, узнала танцующего год назад под деревьями курсанта, за которого хотела выйти замуж. Солдаты выглядели так, словно сбежали из ада, но обессилели и не могли идти дальше. Грязные, дряхлые, похожие на нищих, красноармейцы полуползли по земле, словно шли куда-то, но при этом только лишь копошились, ерзали, дрожали и оставались на месте. В их глазах колыхались – как отблески пламени у сидящих возле костра – безумие и потерянность, почти все они молчали и только двое или трое негромко постанывали. Жители поселка, пришедшие с дороги, где все еще бесконечно ехали и ехали на тот берег одетые в черную форму и пронизывающие взглядом горизонт солдаты СС, молча, с ужасом смотрели на советских солдат. И вдруг будто тихий выкрик или стон пролетел над их головами…

Суетясь и шикая друг на друга, люди стали хватать под мышки этих калек и оборванцев, затаскивать себе в дома, стирать тряпками, вениками и граблями с земли кровь, подбирать лохмотья одежды, а оставшиеся после красноармейцев три или четыре винтовки бросили в выгребную яму.

Напрасно жители опасались, что кто-то из оккупантов будет этих раненых солдат искать – шел второй месяц войны, Германия была уверена в победе. Некоторые из бойцов умерли от ран, но многие дожили, спрятанные в погребах, до возвращения советских войск, и, может быть, не все из них исчезли после Победы в послевоенных лагерях.

А потом была оккупация, во время которой менялось сознание и поведение немецких солдат. Офицеры пехотных частей, стоящие на постое в доме Аллы и Нины, все чаще разговаривали о конце Гитлера и войны, а когда в 43-м году к Днепропетровску приблизилась фронтовая канонада, немецкий лейтенант, сдружившийся с моей бабушкой, доверительно пожаловался ей: «Матка, что же нам с тобой делать, красные близко!» А она ему: «Герман, так то же мои красные!» – и засмеялась, а немец, обхватив руками голову, шарахнулся от нее: «Ох, матка, забыл…»

Когда вернулись советские войска, мама и сестра снова встречали их первыми. Влажной ночью обе они вместе с жителями поселка сидели в церкви, потому что немцы перед отступлением выгнали жителей из домов и подожгли пустые хаты из огнеметов. Алка с Нинкой выбежали ранним утром пописать, забрались в кусты – и вдруг увидели силуэты двоих советских солдат в касках и плащ-палатках, с автоматами с круглыми дисками в руках. Эти двое, прижав пальцы к губам, стали тихо спрашивать девчонок, далеко ли немцы. «Нет никого, никого!» – запрыгала Алка и чуть ли не заплясала на месте. «Тихо, никому не говорите, что мы здесь…» – улыбчиво попросили девочек сильные и высокие солдаты в касках, за одного из которых моя мать тут же снова захотела выйти замуж. Но вышла она замуж гораздо позже, за встреченного на улице послевоенного Днепропетровска высокого студента горного института, в темно-синей институтской форме с серебряными погонами. А тогда, в 43-м, Алка с Нинкой, едва вбежав в сонную и заполненную спящими людьми церковь, звонко закричали, словно ударили в колокол: «Наши пришли, наши, наши, наши!»

Те, кто приходит за нами

А после смерти – кто приходит за нами? Наши или чужие? И какие они, как выглядят? Мне часто вспоминается человек, что говорил со мной по телефону ночью, когда мне было одиноко и мучил кафельный холод самоубийства. Встретить бы этого пожилого собеседника сейчас, в накуренном кафе где-нибудь возле вокзального зала ожидания, подойти к нему и неожиданно – не видя до этого ни разу в жизни! – узнать именно его в согбенной фигуре, склонившейся над чашкой чая. Он внушил мне тогда своим хриплым покашливанием и уверенностью веру в то, что спасительное чудо обязательно найдется. Поговорить бы с ним об этом снова – теперь уже сидя за одним столом, глядя ему в лицо, спрашивая и отвечая.

Знаешь, в жизни, начиная с детства, к нам все время кто-то приходит, – наверняка скажет мне этот старик, выслушав мой рассказ про мать. – Это обычно свои, родные люди, они голубят нас, обнимают, лечат, защищают, а если приходят чужие, то мы стремимся побыстрее убежать от них к родным. Потом, во взрослой жизни, мы сами начинаем к кому-то приходить. Мы ищем своих и избегаем чужих, мучительно пытаемся разделять всех на приходящих и уходящих, мы верим или не верим им. Потом наконец мы рождаем, если повезет, сына или дочку, и тогда хоть как-то, хоть наполовину успокаиваемся, потому что можем вновь приходить к своим близким и забирать их из садика, школы, защищать и лелеять, любить. Позже они, взрослые, начнут приходить к нам в старости – так нам кажется…

Но так не всегда выходит, – скажет мне, покашливая и запивая кашель дымящимся чаем, мой собеседник. Что-то меняется и перепутывается в нашей жизни, которая в конце концов вдруг оказывается разбросанной, будто высыпанные из коробка на стол спички. Только смерть пока еще не отменяет прихода близких людей и родственников, только смерть и рождение не отменяет, и еще промежуточное состояние между ними – болезнь, которую мы часто принимаем за жизнь.

Днепропетровск был покрыт пластиковыми магазинами, сверкал рекламными щитами, блестел новенькими азиатскими автомобилями, которыми правили, как и в Москве в начале девяностых, красивые молодые женщины. Но почему-то казалось, что никакого прогресса, ведущего к восхитительным изменениям, здесь нет. Как не было его в Москве, в других городах бывшей советской империи.

Мать лежала в больнице. Отец, встретивший меня на вокзале на дребезжащем «Москвиче» 1986 года выпуска, бодро тараторил по дороге, что мать выписывают, проговариваясь при этом, что у нее из-за болезни ухудшилась память, она с трудом ходит, но он внимательно поговорил с врачом и врач сказал, что все можно вернуть: бывает, и не после таких инсультов пациенты поднимаются.

– Через день будем забирать маму, – весело говорил он, поворачивая ко мне голову, – так что все нормально, сынок. Понял?

Я решил повидаться с тетей Ниной. Последний раз я видел ее, когда приезжал в Днепропетровск с женой – через год после этого я с ней развелся. Тетя улыбчиво вздыхала, глядя на меня, поставила на стол жареные, залитые холодной сметаной и посыпанные морковью кабачки. Пока я ел, она спрашивала:

– Как у вас в России? Не хочешь вернуться на родину?

– Родину? Тетя Нина, разве я живу не на родине?

– Ну ты даешь, – вздохнула она, – вот, вырастила вас мамка… Она же украинка, помнишь? И родина твоя здесь, на Украине.

– Но я не украинец, тетя… – искренне и в то же время устало удивился я. – Я всегда был русским, потому что вырос на русской культуре, говорил по-русски и живу в России. Да и отец у меня русский. Странно, что я должен об этом задумываться.

– Ты живешь в огромной России и не замечаешь свою маленькую родину.

– Для меня наша страна была всегда одной, тетя Нина. А разве для тебя не так?

Тетя Нина молча, с грустной улыбкой опустила голову.

– Ах, Сашка… не наша для тебя здесь земля. Ешь. Вкусно?

Мне было немного тягостно. Вероятно, если бы я остался жить в Днепропетровске и не уехал в Москву пятнадцать лет назад, я бы лучше понял ее сейчас? Вряд ли.

Тете был семьдесят один год, она старше моей матери на год.

Два мира

Больница была похожа на распахнутый старый чемодан – все разбросано, пахнет какими-то разбившимися пузырьками, грязно. Мать все время ерзала на постели, когда мы с отцом стали ее одевать. Она говорила что-то, перепутывая местами слова и буквы, иногда ясно, иногда страшно невнятно. И от этого во мне задрожал какой-то глухой вулкан, очень глубокий.

Сергей, мой школьный друг, ждал нас в коридоре. Я попросил его съездить со мной за матерью – ее надо было донести до машины, а потом поднять в квартиру. Для этой цели мы захватили из нашей кухни стул, который лежал на заднем сиденье «Москвича».

Мать ненадолго останавливала на мне взгляд – но, похоже, она видела меня в каком-то другом времени. У нее были хмурые глаза озабоченного бытовыми делами человека, раздраженного тем, что он что-то ищет, хочет о чем-то распорядиться по дому, но его не понимают.

Мать была похожа на большое разрезанное сердце. Отец суетился над ней, меняя на ней огромные взрослые подгузники. Я смотрел на это в каком-то плотном, неподвижном тумане.

– Ты не помогай, сынок, – говорил мне отец, суетясь и кривя недовольно лицо, словно с трудом прилаживал полку к стене и не мог закрутить шуруп отверткой. – Я сам, сам…

Когда-то мама родила меня в больнице. С болью я выбрался на свет. Мать помнила свою боль при моем рождении, а я нет. Я вылез в мир, который не был в моем представлении больным или несправедливым, он был просто миром без всякого определения, но я не помнил этого. Тогда на меня надели пеленки и повезли домой. Но я не помнил и этого. Сейчас мы надевали пеленки на мать, и она тоже ничего уже не вспомнит.

Она почти все время говорила:

– Было что там… лежит на… задерни, возьми стул тот… не то, куда не ходи, уехала, свет… свет…

Взглядывая на отца, произносила отрывисто, с болью:

– Да какой же ты… я сказала, не сюда, в этот день… гады… – и вдруг начала плакать.

Потом так же внезапно прекратила, и, с ненавистью оглянувшись на что-то на больничной стене, села наконец с нашей помощью на поставленный возле кровати стул.

– Завтра приезжает Борис, – сказал ей отец, – а сегодня Саша приехал. Мы сейчас едем домой, Алла.

Я позвал Сергея. Вдвоем мы взяли сидящую на стуле мать, подняли ее, она была очень тяжелая. Она сидела неподвижно, как статуя с живыми глазами, ее взгляд был устремлен вперед, будто она смотрела видимый ей одной интересный фильм, в котором герои разыгрывали важный диалог. Так же пристально, ни на кого не оглядываясь, смотрели вперед немцы в черной форме, что въезжали в 1941 году на грузовиках в Днепропетровск с левого берега реки Днепр.

Отец не смог подогнать машину к больничному входу – мы с Сергеем некоторое время несли мать на стуле по улице, останавливаясь, чтобы передохнуть. Мимо шли молодые девчонки, ели мороженое, на нас никто особенно не смотрел. С трудом мы втиснули маму на переднее сиденье рядом с отцом. Потом поехали.

– Ох, где это, зачем, поверни не сюда, туда! – вдруг яростно заговорила мать отцу.

Но он раздраженно отмахнулся от нее, как отмахивался всегда во время наших поездок всей семьей на машине.

– Не ори под руку! – резко сказал отец, переключил скорость и стал выруливать на проспект, ведущий к мосту через Днепр на правый берег.

На стуле мы занесли мать по лестнице вверх, в нашу квартиру. Положили ее в спальне на кровать. Отец стал суетиться, готовить что-то на кухне. «Оставайтесь, ребята, поешьте что-нибудь, может, выпить хотите, так у меня там коньячок есть, „Десна“…

Мы выпили. Говорили с Сергеем о его третьей, родившейся вне брака дочери, о том, что я делаю в Москве, о том, как Сергей год назад ездил с компанией на велосипеде в Крым. Потом я вышел на улицу проводить его, пожал руку, он сел в маршрутку и уехал домой. На траве возле дома сидели молодые парни с девушками, пили пиво. Кругом был мусор. Казалось, мусорные кучи здесь не убирались годами.

– Ты не беспокойся, сын, не беспокойся, – говорил отец, – скоро приедет брат, мы подумаем, как быть дальше.

– Придется нанимать сиделку, – сказал я.

– Да, похоже, – кивал он, – если не будет улучшений…

Отец ни словом не обмолвился о том, что мать в таком состоянии может пробыть долго – полгода, год, два. Было сразу ясно, что рядом с ней будет только он. Он и мать ссорились последние лет десять жизни – из-за того, что, как выяснилось, у матери был любовник. Отец даже собирался уйти. И она тоже собиралась. Но все же они остались вместе. Пенсия была ничтожная, квартира одна. Они не расстались, в отличие от сестры матери Нины, которая развелась с мужем, когда ее единственный сын вырос и ей исполнилось пятьдесят. Она встретила, как сказала Алле, мужчину, который действительно ее полюбил и даже писал для нее сонеты. Вот такая история. Любовь для женщин на втором месте после детей. Многое значит.

Конечно, если мать долго пробудет в таком состоянии, к отцу станет чаще приезжать из Симферополя брат. Все-таки ему ближе, чем мне из Москвы. Брат говорил мне в детстве, что нужно поступать, как Юлий Цезарь: быть первым в деревне, а не вторым в городе. И спрашивал иногда с насмешливой улыбкой в мои редкие встречи с ним: ну как ты, в своей имперской столице, процветаешь?

В родной город я вряд ли вернусь, несмотря на неприязнь к Москве, временами переходящую в ненависть. Что я мог делать здесь, в переходящей на украинский язык Украине со своим русским филологическим образованием? Да и не только из-за этого… Тот, кто вылетает из родного гнезда, обычно не спешит в него возвращаться. Разве что к старости. А я находился в середине жизни – так мне, по крайней мере, казалось.

Может, я и уеду когда-нибудь куда-то из ненавистного мне города, но в совсем другие места. В Гавану, на Кирибати… Хотя я знал, конечно, что наверняка разочаруюсь в любой стране. Потому что, помимо каких-то личных вещей, мне придется туда тащить за спиной еще и самого себя. Слишком тяжелый груз.

Вероятно, для отца было само собой разумеющимся, что забота о заболевшей матери ляжет на него, а я молчал. Мы говорили о чем угодно, но только не о долгосрочных проблемах, связанных с ее болезнью. Он сам суетился над ней в спальне, когда ей нужно было сходить в туалет. Я лишь выходил за продуктами и лекарствами.

Вечером отец спросил меня, не женился ли я в Москве.

– Нет, пока нет. Но вообще все нормально.

– Ты давай там, внуков хочется увидеть, – сказал он, отводя глаза.

Я вдруг подумал, что никогда не стану таким, как отец. Ни разу за всю мою жизнь, он, несмотря на склонность к резким перепадам настроения, не упрекнул меня ни в чем. Ругал когда-то за что-то, пару раз ударил ремнем в детстве за какие-то шалости – но никогда ничего не навязывал и не заставлял. Он не требовал соблюдения какого-либо долга – все делал сам, не ожидая помощи от других. Измена матери была для него тяжела, потому что он ей доверял. Он никогда не был равнодушным и циничным ко мне, к брату, ни вообще к людям. Хотя и не верил в Бога, как и все интеллигенты его эпохи. Он любил старые фильмы, в которых не ругались матом и говорили не «набить морду», а «набить лицо». Может, необязательно верить в Тебя, Бог, чтобы быть таким сердечным, как мой отец? Хоть бы Ты и миллион раз внушал мне, что такая доброта, как у отца, есть все та же скрытая вера.

Матери нельзя было ни читать, ни смотреть телевизор. Вхождение в нее любой информации было ей противопоказано. Но когда я смотрел на нее, мне казалось, что внутри у нее происходит шумное шествие жизни, и она, глядя на нас, на самом деле наблюдает что-то в себе. И там, внутри, у нее происходило столько всего бурного, опасного и удивительного, что мать не успевает следить и участвовать в этом непрерывном приключении жизни и, говоря с нами, на самом деле говорит с теми, кто у нее внутри. Мать явно не страдала от одиночества – она страдала скорее от того, что не может объяснить что-то важное и поразительное нам с отцом.

Глаза мамы, тускло вспыхивая, перебегали с предмета на предмет и однажды вдруг замерли, остановившись на мне. Я как раз вошел в спальню. «Игорь! – строго нахмурившись, позвала она отца. – Игорь!»

Папа быстро подошел. «Что тебе?» – «Игорь, накорми Сашу», – тоном задумчивого приказа произнесла мать. Она сказала это точно так же, как говорила много лет назад, когда я ходил в первый или второй класс и возвращался после продленки домой, а она устававшая после смены на заводе, где работала бухгалтером, ложилась отдыхать на кровать, не в силах накрыть на стол. Выходит, мать узнала меня. Не сегодняшнего, а восьмилетнего. Но минут через пять она снова погрузилась в себя.

«Выходит, если убрать время, – вдруг, как восьмилетний мальчишка, подумал я, – тогда никто никогда ничего не забудет?»

Младенцы и старики

На второй день мы с отцом решили ее искупать. Сначала долго набирали полную ванную – воду приходилось греть ведрами на плите, потому что горячей не было. Принесли из кухни стул. Отец, так же неутомимо радостно и немного нудно – как и всегда, когда в чем-то уговаривал кого-то из близких, – стал упрашивать мать пересесть на стул, поднимая ее руками с постели. Она кривилась, вертела головой и отталкивала его. Кое-как мы вдвоем подняли ее, завернутую в халат, и посадили на стул. Но мать тут же начала вставать, говоря, что дойдет сама.

– Хороший знак, – подмигнул мне отец, – если хочет сама идти…

Но она все же не могла передвигаться – у нее подгибалась правая нога. Мы взяли мать под мышки, с трудом довели грузное и шумно дышащее тело до пуфика в гостиной, на который она села, сразу сильно вдавив его. Долго не хотела вставать. «Ладно, пойду…» – сказала самой себе и вновь попыталась встать. Было ясно, что там, в своем мире, она ходит так же легко, как раньше, а здесь ее гнет к земле тяжесть болезни, и мать удивлялась и злилась этой своей физической странности.

Заглянуть бы туда, в этот ее мир! Походить бы по ее перепутанным временам, пообщаться, понять, увидеть. Зачем? Ведь не может же быть, чтобы человек, когда-то родивший тебя и воспитавший, вдруг превратился, как в американских фильмах ужасов, в укушенного вампиром сумасшедшего – оказался неродным, незнакомым? Неужели в человеческом мозгу всего лишь при каком-то инсульте происходит такое глобальное перевоплощение, что родная душа может стать тебе чужой? Химия, биология, выходит, правит чувствами? А душа, почему же она замолчала?

Когда мы с отцом вели мать мимо нашей с братом комнаты, – она в нашем детстве и в моей юности любила туда заходить, говорить о чем-нибудь с сыновьями (мне и Борису это обычно не нравилось, потому что каждый раз интерес матери кончался незлобливым напоминанием об уроках, уборке в комнате или разговором о том, какие наши знакомые девочки ей не нравятся или нравятся), – мать яростно задышала и даже топнула по расшатанному паркету ногой:

– Куда, нет! Сюдо… я сказала… сюдай! Тука! Ванная има…

Ей было плевать, что уже приготовлена ванна, о которой ей только что долго говорили и на которую она согласилась. В своем мире она была чистой и вымытой, ей было в нем, наверное, лет тридцать пять, и у нее были двое сыновей-школьников. Отец стал уговаривать мать идти дальше – а она, как седой рыхлый младенец, топала ногой и неистовствовала, не в силах объяснить, чего же ей нужно.

– Это не ванная, не ванная, – выходил из себя отец, – указывая рукой вперед, – ванная там…

Но мать настояла, чтобы ее завели в нашу с братом комнату. Здесь она сразу успокоилась – будто закрыли форточку и шум за окном затих. Мы посадили ее на диван, на котором в старших классах спал Боря, а позже спал я. Когда-то у противоположной стены комнаты стояла еще детская кровать-малютка, сейчас там находился застекленный шкаф с книгами и сувенирами советского времени.

– Рассказывай… – сказала мне мать, сидя на диване. Затем перевела взгляд на запыленную скульптурку вырезанного из дерева орла, привезенную когда-то родителями из Карпат, и сразу нырнула куда-то в собственную глубину. То, что она там увидела, видимо, вновь ее успокоило. Может быть, в ее мире я наконец стал ей что-то рассказывать – важное и интересное. Она слушала. Хотя в этом мире я молчал. Сидела тихо, сжав губы и немного сопя. Но не улыбалась. Ни разу, с тех пор как мы забрали ее из больницы, она не улыбнулась, ни разу. Только лишь успокаивалась, сосредоточенно о чем-то думая. Но почему же ни разу не было ни одной улыбки?

Вскоре в ее мире вновь распахнулась дверь: отец напомнил про ванную, что надо помыться, потому что в больнице ее никто две недели не мыл и она грязная. «Грязненькая ты моя, – ласково гладил мать по седым волосам отец. – Аллочка, пойдем… помоем тебя, пойдем, милая…» Мать брезгливо кривила лицо, начала быстро что-то отвечать – можно было разобрать что-то похожее на ругательства.

Старики все-таки отличаются от младенцев. Вы когда-нибудь видели, чтобы старые и беспомощные, потерявшие память люди, даже если за ними хорошо ухаживают и лечат их боль, – улыбались? Смеялись? А младенцы, которые тоже ничего не помнят и часто плачут и орут, – улыбаются. И смеются. Очень часто они растягивают маленькие губы в улыбке. А старики – нет.

Неужели жизнь человеческая в конце становится такой отвратительной, что даже нет желания улыбнуться?

Или жизнь просто превращается под конец в навечно серьезную?

– Ну и черт с тобой! – брызжа слюной, выкрикнул матери отец. – Будешь грязная лежать!

Вдвоем мы уже быстрее довели ее обратно до постели. Вновь нагрели на плите воду, я принес в спальню тазик теплой воды. Отец большим белым полотенцем принялся обтирать мать.

Вечером родители вновь говорили на разных языках. Отец раздражался, кричал. Он говорил с ней, как с ребенком, сам злясь, как дитя, на то, что жена его не понимает. Потом она уснула, мы с отцом смотрели в большой комнате телевизор.

Я сказал ему: «Она же больная, не понимает, что говорят. Зачем ты кричишь на нее?» Отец махал рукой, соглашаясь, что да, он вышел из себя. Но что сделаешь? Я сидел, уставившись в экран телевизора, понимая, что вряд ли имел право это ему говорить. Через два дня я уеду в Москву, пойду на собеседование, устроюсь на передачу про «адаптацию». Отец останется с матерью один. Его Адаптация будет страшнее. И человечней. Даже если мы с братом наймем сиделку, – он будет все равно с матерью один. Будет жить с ней, затерянной в двух, трех или в десяти ее временах и мирах, – а мы с братом будем в это время далеко. Когда-нибудь мы вот так же состаримся, и, может быть, кто-то тоже будет сидеть с нами. Ругаясь и крича. Может быть, в развитых государствах Европы, как говорила мне Аннет, и не существует проблемы одиночества. Может быть. У них там, вероятно, не существует проблемы материального одиночества. Но в сущности, мы ведь очень похожи. И лучше бы кто-нибудь из ученых изобрел вакцину неодиночества. Ведь умирать одиноким страшнее, чем умирать вообще. А надо, чтобы нестрашно было умирать именно одному. Как в Спарте или у древних японцев. Чтобы ты просто, если начался приступ одиночества, как у меня тогда ночью, выпил какую-нибудь таблетку, сделал себе укол – и ловил праздничный кайф от того, что ты сейчас один. Нужно, чтобы одиночество превратилось в легкое сердечное недомогание – принял валидол, и все. И мог бы лежать часами, глядя открытыми глазами в одну точку, не унывать, улыбаться и всегда думать о чем-то очень хорошем. Может быть, и умереть в таком состоянии. Главное, надо улыбаться, а не только ощущать покой. Нужно это запомнить, думал я, когда сам буду таким, как мать – нужно будет улыбаться. Но как же это больно, если улыбку придется выдавливать через силу!

Я вспомнил разговор с братом в детстве, когда он впервые принес мне почитать какую-то из книг Ницше. Я тогда любил северные рассказы Джека Лондона.

«А знаешь, правильно немцы при Гитлере делали, – сказал мне тогда с серьезной улыбкой Борис, – что уничтожали неполноценных и больных. Нужно, если человек стал беспомощным и оказался прикованным к постели, разрешать его по закону умерщвлять. И хорошо бы заранее написать завещание: так, мол, и так, в случае моего беспомощного состояния прошу отключить от жизни. Умирать нужно благородно, Сашка. Нельзя становиться жалким телом с мозгами дождевого червяка…» – говорил он, и я согласно кивал.

В сущности, сегодня эвтаназия разрешена в нескольких странах Европы. Но вакцины против одиночества нет. Не знаю, написал ли брат такое завещание. Думаю, нет.

Те, кто пришел

Через два дня отец засобирался на дачу, чтобы собрать урожай помидоров, которые расплодились в этом году и теперь гнили на участке. Он уже две недели не мог съездить за помидорами из-за болезни матери.

– Я только на пару часов, туда и обратно, – говорил мне папа, покашливая и морща щеки. – Ничего, она спит. Побудешь, сынок?

Мать действительно спала, потому что не могла заснуть всю ночь.

Отец тоже рядом с ней долго ворочался, вставал, ходил в туалет, включал свет. Я лежал в это время в своей темной комнате, смотрел на пробегающие по шторам фонарные блики проезжающих машин и представлял, как отец смотрит при включенном свете на мать, опасаясь, что она может умереть. Один раз я слышал, что они стали быстро раздраженно препираться, затем отец выключил свет.

Утром, когда мы пили чай на кухне, отец с успокоенно-тревожной улыбкой ответил мне на вопрос, как мать:

– Сама повернулась на бок, сынок. Лежит, похрапывает. Все-таки немного двигается. Может, все и будет хорошо, да?

– Да, может быть.

– Знаешь, сын. Я догадался, о чем она все время говорила, а мы не понимали!

– О чем?

– Да у нее же просто болела голова! Ты же помнишь, у мамы всегда мигрени были… Я дал ей средство от головной боли, вроде сейчас успокоилась.

И он стал надевать старые джинсы, рубашку с протертым воротником, свитер с катышками – на дачу.

Когда-то давно, лет двадцать назад, в нашей семье открылось, что мать изменяла отцу. Отец случайно нашел в шифоньере несколько писем, где какой-то Жорж писал ей из Запорожья так раскованно вальяжно, что сразу стало ясно, они любовники. Мать в те годы часто ездила в приморские санатории, где лечила мигрень – и теперь по содержанию писем стало понятно, что она туда ездила не одна.

Там же, в пачке писем, нашлась и цветная фотография Жоржа. Полная противоположность моему отцу: грузный, наверняка храпящий по ночам улыбчивый мужчина в кепке и широченном костюме. В моем отце, несмотря на его неприхотливость и простодушие, всегда чувствовались остатки русского аристократизма. Жорж же был смесь домовитого мужика с купцом. В годы экономического хаоса, когда в разваливающейся советской империи начались проблемы с топливом, мать часто деловито говорила отцу, что достанет канистру-другую бензина для нашего тогда еще 407-го «Москвича» у ее знакомого водителя. И доставала.

Впоследствии, хотя отец вроде бы и простил мать, а она, как говорила, полностью порвала с Жоржем, отношения между родителями так и не наладились. С каждым годом совместной жизни они становились все более раздражительными, нервными, все чаще повышали друг на друга голос. Отец замыкался в своем одиночестве на работе, а после выхода на пенсию – на дачном участке в саду. Мать чаще, чем раньше, смотрела телевизор и любила застолья со спиртным больше, чем в молодые годы. Однажды, лет пять назад, когда я приехал погостить из Москвы, мать сидела в кресле, пила в одиночестве вермут и вытирала обильно льющиеся слезы рукой. Отец с простодушной какой-то злостью обронил при мне и брате, что ее Жора умер недавно в Запорожье, откуда он родом, а она только что узнала об этом. Мать исказилась в лице и ушла в спальню – у нее, как обычно в последние годы, стала сильно болеть голова.

Отец уехал.

Я сел в своей бывшей комнате за стол, за которым мы с братом по очереди делали уроки. Достал привезенный с собой ноутбук, стал писать что-то в «Адаптации». Но слова складывались примитивные, детские, будто я снова, как когда-то в школьные годы, сочинял приключенчески-фантастический роман. Попробовал выйти в Интернет с помощью мобильного телефона – по лучилось. Проверил, пришли ли мне письма – их оказалось целых восемь. Понадеялся, что хоть одно письмо будет от живого человека, но все они оказались рекламной рассылкой. На полках шкафа за стеклом стояли книги. Я смотрел на них: они сильно вдохновляли меня в юности. Джек Лондон, Стивенсон, Беляев… Позже Лермонтов, Толстой, Достоевский, Агеев, Кафка, Маркес, Кортасар, Сэлинджер. Эта литература вбивала в меня сваи – но ненадолго. Пришел какой-то исполин и выдернул, вытащил все эти сваи. Топливо, что горело во мне, выгорело. Люди, волнующие меня, пропали. Я не знал, откуда взять новое топливо и чем его зажечь. Все, на чем работал движущийся вокруг меня мир, казалось мне слишком дешевой смесью.

Я вспомнил давний разговор с братом – когда несколько лет назад он оказался по делам своего бизнеса в Москве. Мы перекусили, выпили в каком-то корейском ресторане, и я, дурак, вдруг разоткровенничался. Стал страстно объяснять, почему не могу и не хочу адаптироваться, говорил о своем тоскливом презрении к нарождающемуся среднему классу, у которого отсутствует глубина вкуса и нет той простодушной интеллигентной доброты, что была у поколения наших родителей. Брат слушал молча, откинувшись на стуле, кривя в едва заметной усмешке губы. Потом он заказал еще водки и сказал мне примерно следующее:

– Знаешь, я могу тебя понять, Сашка… Потому что мы, конечно, выросли с тобой на одних книгах. На одних. Но то, что ты сейчас говоришь, это зависть. Зависть, а не желание какой-то там адаптации. Если бы ты, как какой-нибудь христианский оборванец, жил подаянием или просто картошкой и макаронами и не вякал бы тут о своих претензиях на глубокий вкус… я бы зауважал тебя, брат. Но ты хочешь материального благополучия. Гарема хочешь, чтобы людишки тебя понимали и услаждали эстетически. И несмотря на твои духовные страдания, давали бы тебе зарабатывать деньги. Так? Ты прав только в одном – в том, что ты не выдумал такую свою ничтожную боль. Она есть, брат. Таких, как ты – полно. И проблема ваша в одном. Вы хотите быть выше тех, кто вам платит.

– Это не так… – помню, сказал я тихо, – ты же знаешь, что это не зависть… Я не считаю, что родился для того, чтобы идти в пустыню или для макаронов… Я человек, который хочет нормальной жизни сегодня, сейчас, среди современных людей – что же здесь завистливого, брат? Да, я хочу жить достойно, не нуждаться, я не лентяй, черт возьми! Но при этом я не могу сделать себе лоботомию, не могу и не хочу вырезать, черт возьми, то, что я помню, что знаю, что читал, чувствовал, переживал… И, зарабатывая деньги, я ищу единомышленников, с которыми можно говорить о том, что волнует – что же здесь завистливого, что дерьмового!

Я почти кричал, некоторые посетители ресторана на нас оглядывались.

– А ты вырежи, – тихо, как я вначале, сказал мне брат.

– Что?

– Вырежи мозги, сделай лоботомию. Что тут неясного? Если ты попадаешь в джунгли на остров, ты же не будешь там учить обезьян, как им надо правильно жрать ножом и вилкой! Ты будешь жить, как они, если захочешь жить.

– А если я… захочу вернуться на материк?

– А если материка нет? Потоп его поглотил, нету, все?! Что тогда?

– Тогда… – сказал я, – лучше, может… вздернуть себя в этих джунглях…

– Ну так иди вздернись… – без тени улыбки, глядя мне в грудь, сказал брат. Затем он полез в карман за бумажником, вытащил деньги и положил несколько купюр на листок с напечатанным счетом за наш обед. Я видел, что он покрыл всю сумму с учетом чаевых. Я достал свой бумажник, вытащил свою половину счета и положил сверху на его деньги.

Сухо исподлобья взглянув на меня, Борис взял три мои купюры по пятьсот рублей и аккуратно вложил в свой бумажник. Затем закрыл книжку со счетом, отодвинул ее и встал.

Когда мы вышли на улицу и шли по мерзлому асфальту к метро, он сказал:

– Хочешь, одно замечание, последнее?

– Да, конечно.

– Оставайся, Сашка, таким, как есть… Может, это меня выебут на том свете. Так, что я прокляну все, что делал на этом. Забудь обо всем, что я тебе говорил. Может, лучше быть таким, как ты, чем таким, как я. Пошли они все… Пока.

И он протянул мне руку, которую я пожал быстро и нежно.

Брат спустился в метро и уехал.

Кажется, тогда он впервые выругался передо мной матом. Но это было самое чистое, самое безгрешное ругательство из всех, которые я когда-либо слышал.

С тех пор я видел Бориса еще три раза, когда приезжал из Москвы в Днепропетровск. Я знал, что у него в бизнесе случились какие-то серьезные неприятности – кажется, его даже хотели убить. Но брат выкарабкался, только вывозил свою семью на полгода в Израиль. Он даже подумывал туда эмигрировать, надеясь на полуеврейское происхождение своей жены, но потом передумал. С того разговора мы ни разу больше не общались с ним откровенно. Как только речь заходила о серьезных вещах, брат сразу становился как-то неестественно ироничным, иногда даже намеренно строил из себя шута. Это ему, кстати, принадлежит фраза о том, что современный русский становится серьезным только тогда, когда речь заходит о деньгах. И сам он полностью соответствовал своему изречению: когда ему кто-то звонил по делам по мобильному, он отходил в сторону и говорил глухо, серьезно. Потом возвращался и продолжал шутить.

Было около двух часов дня. Проходя мимо спальни, я взглянул, как там мать. Она спала на животе, почти с головой закутавшись в простыню.

Я пожевал что-то на кухне. Потом нашел свой древний серебристый кассетный магнитофон «Шарп», включил его. Он все еще, с шипением, но работал. Достал с полки пыльную кассету «Дип Перпл». Голос Каведэйла напоминал тяжелую морскую волну.

Вновь проходя мимо спальни, я заметил, что мать проснулась – она лежала на боку лицом к выходу из спальни. Я присмотрелся – глаза открыты; не мигая, она смотрит на меня. Я вздрогнул, понимая, что человек не может так долго не моргать. Но взгляд ее был живой. В этот момент мать медленно мигнула. Затем, немного пожевав губами, что-то произнесла.

Я не понял. Кажется, она сообщала мне нечто обыденное, вроде: «Уже два часа, обед разогреть, что ли…»

Потом мама зевнула – энергично и аппетитно, совсем как проснувшийся здоровый человек.

– Ну как ты, мам, – спросил я, входя в спальню, – голова не болит?

Она молчала, кусая изнутри щеку.

– Есть хочешь?

Мать стала что-то буднично говорить, протягивая ко мне руку. И каждый раз отвечала утвердительно почти на все, что я спрашивал. Есть? Да. Жарко? Да. Пить? Да. Я дал ей нужные таблетки и витамины, она самостоятельно запила их водой из чашки. Это были важные таблетки для восстановления памяти, как объяснил мне отец, именно о них говорил ему доктор. Затем я принес ей на тарелке кусочки отварной телятины. Мама брала кусочки мяса левой рукой – правая у нее почти не двигалась, – немного пожевала, потом отпила из чашки сока. Все это молча, в задумчивости. Я отнес посуду на кухню.

Стало тихо. Я сидел в своей комнате, листал Чехова. Начал читать рассказ о студенте, который сошел с ума после свидания в борделе с проститутками.

Услышал какое-то бормотание.

Зашел в спальню. Мать что-то беспокоило. Она ерзала на постели, скребя левой рукой по телу и простыне. Указывала на окно в спальне, что-то поясняя короткими обрывочными фразами.

– Что, мама? – спросил я. – Шторы? Открыть шторы на окнах?

Мне показалось, она кивнула. Шторы на окне в спальне были плотные, солнце бы напекло комнату, если бы их не было. Я раздвинул шторы, как она хотела. Но мать раздраженно замотала головой, зашевелилась сильнее и почти сбросила с себя простыню.

– Душно? Окно открыть?

– Да, жда, открыть, свет, свет включи, света, выгони…

Я не понимал, что она имеет в виду. Включить свет? Зачем, днем? Я включил свет в люстре.

– Да нет же! – сжав челюсти, она сильно крутила головой.

– Голова? Может, у тебя болит голова? – я взял с трельяжа таблетки от головной боли.

– Нет!

В ней словно что-то скрежетало и лезло наружу, напряглись и исказились мышцы лица.

– Нет, не свет, убери… – выдохнула она и опять указала на окно. Я чувствовал, что сам начинаю раздражаться, одновременно ощущая прилив тревоги. Больше всего пугает невозможность понять какое-либо событие, и то, что не можешь на него повлиять.

– Шторы закрыть? – спросил я, ощущая колыхающуюся волну слабости. Тревога, словно скатерть, плыла в густом воздухе.

– Та не д жы ит шт нет, дурак… нет. Оне и, оне и… – трясла головой и скалила зубы мать.

Я открыл окно. На улице в это время дул ветер, не хотелось, чтобы она еще и простудилась. Но что было делать?

Не прекращая ворочаться, мать начала стонать:

– Он, нет, они, не могу, окно, свет, он! Ррр…

Чуть ли уже не рычала. Я понял, что происходит что-то серьезное. Она металась по кровати, с легкостью двигая своим полупарализованным тяжелым телом.

Ватными шагами я вышел в коридор, набрал номер «скорой».

– …недавно из больницы, – говорил я, – уже были инсульт и инфаркт… сейчас стонет, ей явно плохо. Возраст? Семьдесят лет.

Врачи приехали довольно быстро – я вспомнил, что больница, возле которой всегда стояли машины «скорой», находилась в конце нашего дома. Вошли две женщины в белых халатах. Одной лет сорок пять, у нее было укоряющее лицо и на глазах очки с толстыми стеклами – видимо, старший врач. Вторая медсестра – молодая, высокая, с челкой, почти закрывающей глаза. Лицо у молодой было несколько потерянное и отстраненное, какое бывает у людей, обязанных делать неприятную, но обязательную работу и предпочитающих не задевать при этом свои нервы.

Медсестра молчала. Говорила только врач с укоряющим лицом, выясняя, что случилось. Мать ничего объяснить не могла. Интересно, бывает ли когда-либо лицо у врача другим?

– Что у вас болит? – спрашивала врач.

– Болит, болит… – говорила мать, изгибаясь так, словно в спину ей что-то жгло. Я все время поправлял ей простыню, чтобы не оголялось тело.

– Где у вас болит? – спросила врач.

– Иди ты к черту! – рявкнула на нее мать, закрыв глаза и сжав зубы. И отвернула голову: – Пошла от меня…

Мне казалось, она говорит это кому-то в другом мире, не здесь.

– Она что, того? – прибавив к укоряющему лицу гримасу сдержанного недовольства, взглянула на меня врач.

Я вновь повторил то, что говорил в телефонную трубку: был инсульт, потом инфаркт в больнице.

С помощью медсестры врач принялась измерять ей давление, сделала укол. Мать лежала голая, простыня отброшена в сторону. Закрывала и открывала глаза, сжимая зубы. Здоровой рукой мать с отвращением скребла пальцами свою другую руку, грудь, плечо, словно что-то с себя стряхивая.

– Уйдите от меня, уйдите, гады… – сквозь зубы с ненавистью цедила она, – уйдите… не хочу… с ва… не хочу… уйдите…

Врач присоединила проводки к ногам и рукам матери, стала делать кардиограмму. Мать была в своем мире. Она тяжело, с хрипом дышала, пораженная чем-то внутри себя и все время вертела головой.

Врач с укором посмотрела на вылезающий из аппарата лист бумаги, где отпечатался рисунок кардиограммы. Взглянула на медсестру, чуть кивнула ей и сжала губы. Ее лицо будто хмуро укоряло все вокруг.

– Что с ней? – спросил я.

– Переверните ее на бок, может стошнить… – сказала врач. Я выполнил ее просьбу.

Но мать не вырвало. Она лежала на боку и поводила головой, словно у нее в теле что-то больно шевелилось.

Врач сняла с нее проводки, встала. У нее был вид человека, который вздыхает, но этого вздоха не видно.

– Что с ней? – повторил я.

– Вы не видите? – словно самой себе сказала врач. – Все.

– Что?

– Умирает.

Я посмотрел на мать. Внутри нее шли судороги, словно пульсировал медленный разряд электрического тока. Глаза закрыты, челюсти сильно сжаты. Потом она захрипела, и сквозь стиснутые зубы показалась слюна.

– Ничего нельзя сделать? – спросил я.

Врач, как-то исподлобья взглянув на меня, медленно покачала головой. Медсестра со свешенной на глаза челкой смотрела в ковер.

– Обширный инфаркт, – сказала врач. – Вот, уже пописала.

Из матери полилась желтенькая струйка. Цвета тех витаминов, что я ей давал. По ее коже прошла тень, она стала похожа на мраморную. Мать мелко задрожала, открыла глаза и подняла вверх подбородок. Потом опустила голову на грудь и замерла.

– Это… все? – спросил я.

Мы втроем – медсестра тоже подняла глаза – секунды две смотрели друг на друга. Словно встретились три незнакомца и увидели что-то друг в друге, но позже об этом забудут. Врач покачала головой – будто качнулся игрушечный Ванька-встанька. Вероятно, она часто видела смерть. У нее было все то же укоряющее лицо, но при этом с легкой тенью покорности. Так люди, пришедшие арестовывать или отчитывать другого человека и внезапно заставшие его за молитвой, на некоторое время смиряются.

– Теперь можете перевернуть ее на спину, – медленно, словно отмеривая жидкость в стаканчик, сказала врач.

Я перевернул мать на спину. Затем левой ладонью закрыл ей глаза – мне показалось, моя рука сама сделала это – причем глаза закрылись неожиданно легко. Кожа ее головы была теплой. Я накрыл ее простыней до подбородка.

– Сколько ей было лет?

– Семьдесят.

– Семьдесят…

Вероятно, она подумала о своем возрасте.

С закрытыми глазами мать была похожа на серьезно задумавшуюся. Во что превратился, куда уплыл ее мир? Вечная темнота – та, что бывает у камня, – сейчас перед ней? Или она видит что-то другое – яркое, цветное? Мне было все равно, что она видит. Такие мысли возникли потом. А сейчас передо мной была плоская, телесного цвета пустыня. Легкое облако на небе, тихо. Я вновь тронул ее руку: все еще теплая. Ни на градус не остыла. Словно и не умирала. Пять минут после смерти – вот они какие… Почему я решил, что она сразу должна остыть? Человек, который родил меня, вырастил и любил меня – теперь умер. Хотя тело ее было здесь. Я отчетливо понимал, что она неживая. Эта отчетливость хоть и ясная, но все же была подернута дымкой трепещущей, теплой и пустой на вкус пустоты.

– И что теперь? – увидел я со стороны свой голос. – В больницу, на вскрытие?

Зачем я это говорю? Неужели я боюсь, что две живые души в белых одеждах с укоряющим и отстраненным лицами сейчас уйдут из квартиры, ничего мне так и не сказав, и я останусь один?

Или я автоматически говорю эти слова?

– Так как мы были здесь, когда наступила смерть, – отвечала, что-то записывая, врач, – то вскрытие производить не обязательно. Вам нужно прийти в больницу вот с этим… я написала, куда… – она протянула мне листок бумаги. Это было направление на получение заключения о смерти.

Когда-то на реке я ловил рыб на закидушку и видел, как они в траве расстаются с жизнью. В этом не было ни тени трагедии – если не задумываться, конечно. Моя мать стала такой же, как рыба. На моих глазах она выпустила из себя жизнь и умерла. Это совсем не было страшно. Это было скорее нестрашно жутко. Наверное, поры человеческих чувств в эти часы закрываются, чтобы притупить страдание. У всех за чернотой после жизни должны быть какие-то миры, вероятно. Даже у рыб. За то, что они дышали, смотрели, испытывали боль, – должна быть награда. Смерть человека так же обычна, как переставление кувшина со стола на шкаф, а затем в погреб. Рождение больше похоже на чудо. Даже рождение щенка, малька, бабочки. А смерть рожденного существа тускла и обычна. Почему же мы всегда говорим, что все мы смертны, и не говорим о том, что все родились?

Врачи «скорой», собрав свои медицинские инструменты, вышли в коридор. Высокая девушка с длинными каштановыми волосами смотрела в стену перед собой. Она сказала что-то врачу, кажется, назвала ее по имени-отчеству и что-то спросила. Я не расслышал, что.

Я сказал им: «Спасибо. До свидания». Их лица не изменились. Может, эта женщина в толстых очках с укоряющим лицом не уживается с зятем или невесткой, дома бурчит и учит их уму-разуму. А молодая медсестра с челкой танцует на дискотеках до упаду и смеется затем, пьяная и потная, в темноте, обнимаясь со своим ухажером. Почему мне так кажется? Кто-то наделил нас способностями представлять и воображать. Причем эти представления возникают совершенно внезапно.

Они ушли. Не помню, попрощались со мной или нет. Все было в тишине.

Вернувшись в спальню, я наклонился к матери и попробовал губами ее лоб – теплый. И руки еще теплые. Я видел ее смерть, присутствовал при ней. А те, кого она прогоняла, соскребая и сбрасывая, – тоже присутствовали? И видели меня?

Я вспомнил, что сегодня должен приехать брат. Набрал его номер. Ответила какая-то незнакомая женщина, сказала, что Бориса Игоревича нет дома, он в городе по делам. Семья брата держала домработницу, это, видимо, была она.

– Передайте Борису, – сказал я, – что у него умерла мать.

Говоря это, я почувствовал конвульсию плача, которая сразу отхлынула от горла и исчезла.

Порывшись в холодильнике, нашел соленые огурцы, капусту в банке (мать заквашивала), достал из морозильной камеры запотевшую бутылку. Налил, выпил. Выпил еще. Я не пьянел, но чувствовал, что водка поливает меня лучами света. Человека ведь надо, как растение, поливать. Лучше почаще. Алкоголики, например, поливают себя сами. А надо, чтобы хоть кто-то. Жутко поливать себя самому. После водки с огурцами стало теплей.

Я вернулся в свою комнату. Сел за стол, на котором стоял компьютер – все еще подключенный к Интернету. Набрал в поисковой системе слово «умирать».

Прочитал:

«Скептики и оптимисты: никто не хотел умирать.

Оказываются, от даты Апокалипсиса нас отделяют какие-то два с четвертью миллиона лет. Ученые назвали даже точную дату гибели всех представителей Homo sapiens – 31 октября 2 252 006 года. К такому выводу пришли геологи и палеонтологи, изучая ископаемые окаменелости в Испании, чей возраст превышает 22 млн лет. Группа экспертов установила, что средняя продолжительность жизни млекопитающих – 2,5 млн лет, а современный человек свои 250 тыс. лет уже, как говорится, «оттрубил». Люди погибнут, когда Земля в очередной раз удалится на определенное расстояние от Солнца и остынет, что губительным образом скажется на всех живых существах.

Как отмечают специалисты из Утрехтского университета, каждые 2,5 млн лет под воздействием различных астрономических факторов происходит сдвиг земной орбиты. Такой сдвиг не дает возможность Земле приблизиться к Солнцу на необходимое расстояние. В результате Земля как бы отталкивается от Солнца и постепенно остывает, что неминуемо убивает все живые существа.

А вот двое американских ученых – астрофизик Дональд Браунли и палеонтолог Питер Уорд – оказались большими оптимистами и предсказали конец света через 500 млн лет. Браунли и Уорд сравнивают продолжительность жизни с 24 часами в сутках. По их мнению, сейчас на Земле половина пятого утра – или 4,5 млрд лет существования жизни на планете. В 5 утра флора и фауна – все живое – погибнет, в 8 часов испарятся океаны, а в полдень, по истечении 12 млрд лет, Земля будет поглощена Солнцем.

При этом ученые не испытывают особого оптимизма по поводу возможности спасения человека посредством переселения на другую планету: даже если альтернативу Земле удастся найти, добраться туда будет невозможно. Остается разве что отправить на межгалактических космических кораблях образцы ДНК так же, как в море бросают письмо в бутылке. В связи со всем вышеизложенным авторы предлагают человечеству бережнее относиться к своей планете».

В дверь позвонили.

Поливают теплые лучи

Это пришел брат. Он был в черной рубашке-поло и черных брюках. Зашел в спальню, постоял возле матери. Помолчал. Со мной тоже почти не разговаривал. Внизу под окнами стояла его большая черная, словно нарисованная жирным углем, машина – джип «Инфинити». Похоже, брат стал первым в деревне.

Пришли мои школьные друзья, которых мать хорошо знала в нашем школьном детстве. Егор был маленького роста, любитель высоких женщин – у него и сейчас жена была высокая, спокойная и насмешливая. Он работает в пиар-агентстве компании, производящей йогурты. В школе мы с ним дружили больше других. Андрей окончил физический факультет, у него свой микроскопический магазин детских товаров, ежемесячно почти закрывающийся из-за придирок налоговых служб. Сергей, помогавший мне выносить мать из больницы, был свободным художником, – судя по одежде, давно без работы. Он прикатил на велосипеде. Андрей приехал на десятилетнем «Опеле», Егор пришел пешком – он жил через дорогу.

Все трое вполне могли бы стать персонажами какого-нибудь московского сериала о средних представителях среднего класса. Они не были ни успешными, ни беззаботными. Все встретили когда-то свою любовь, кто-то ее убил, кто-то выходил. Всех троих спасало чувство юмора. Юмор бывает разным, у нашего поколения он саркастический.

Я выглянул в окно и увидел, как «Москвич» отца останавливается рядом с черным «Инфинити» брата.

– Надо налить ему валерьянки, дать сразу, когда войдет, – сказал брат.

Я не понимал, почему он так говорит. Словно речь идет о встрече важного гостя. После водки у меня было ровное, бодрое настроение, будто только что удачно пробежался по лесу. Смерть казалась неотделимой от яркого светящего солнца на дворе, от сидящих на скамейке старушек, от копающейся в куче мусора собаки. Я спустился отцу навстречу.

– Ну как ты, пух? – бодро сказал он, широко улыбаясь и входя в подъезд с корзиной помидоров в руке. Он называл меня, как в школьной юности, когда у меня стали вырастать волосы на ногах, за что он и придумал, что я «пух». – Я вижу, большой уже здесь? – спросил отец про брата. – Давай-ка за помидорами в машину, там еще полно.

– Папа, мама умерла, – сказал я.

– Как умерла? – спросил он.

Я увидел, что отец стал прозрачен, из него – как пар изо рта – вышла сила, и ноги его начали подгибаться. Я подхватил отца под руку. Его вышедшая сила толкнула меня – но мои ноги не подкосились. Его сила обдала меня теплым паром и отлетела. Я почти ни о чем не думал – впервые, может быть, за много лет. Зачем я так с ним разговариваю? Почему по-идиотски поверил в банальность смерти? Это же совсем не банально…

– Как умерла? – снова спросил отец.

– Да все уже… – говорил я, – ничего не сделаешь, так уж случилось, папа, понимаешь, ну что тут?

Уже наверху я подумал, что теперь мать мертвая и отцу не надо за ней одному ухаживать.

Когда отец вошел в квартиру, брат взял его под другую руку. Мы провели его в нашу бывшую детскую, посадили на диван. Он сидел с ослабшими поджатыми ногами, в той же позе, что и мать вчера. Брат дал ему выпить рюмку валерьянки с водой.

– Спасибо, да… – сказал на это отец. Его лицо стало прозрачным и седым. Он даже говорил, как мне казалось, седые слова.

Я подумал, что брат был прав, предложив отцу рюмку разбавленной валерьянки – она ему помогла.

Но все же я не мог сообразить, почему отцу стало так плохо? Я словно попал в какой-то другой мир, сделавший меня глупее и жестче. Ведь все в последние дни шло к тому, что она может умереть. А отец был ошеломлен так, словно мать умерла вдруг, будучи совершенно здоровой.

– Как же так? – повторял отец плачущим голосом, но не плакал – только качал головой. – Я ведь накричал на нее, на мамочку, накричал и уехал. А она умерла. Как же так. А?

Он в последние годы часто называл ее мамой, когда говорил с нами.

Мы с братом сидели рядом с ним на диване. Мои друзья негромко разговаривали на кухне. Там стояла открытая бутылка водки. Андрей не пил, он был за рулем.

– Игорь Олегович, – услышал я голос Андрея, – помочь?

Отец попросил съездить за город – там у нас была дача. В поле возле дачи на берегу реки находилось небольшое деревенское кладбище.

– Алла хотела там лежать, – говорил отец, – ей нравилось это место, река… простор, там простор…

Он ходил по квартире, блеклый и прозрачный, и я вдруг вспомнил, что отец еще не видел мать мертвой.

В этот момент он, словно прочитав мои мысли, виновато сказал:

– Ну, я пойду…

И пошел в спальню.

Я зачем-то тоже пошел за ним.

Отец смотрел на задумчивое мертвое лицо матери и покачивал головой, как бы поясняя: «Ну вот так все, видишь…»

Когда мы с Егором и Андреем въезжали в поселок, совсем стемнело. Остановились возле темного покосившегося дома – его хорошо описал отец. Я постучал. Вышла пожилая женщина. Следом за ней ее муж. Они выслушали меня молча. У них были землистые и светлые в электрическом свете лица. «Аллочка умерла, она так болела, – качала женщина головой. – Да, все сделаем. Позовем людей и выроем. Завтра приезжайте к двум, все будет готово».

Мы поехали дальше – машина раскачивалась и кренилась на неровной земле. Остановились возле оград более богатых домов. Я нажал на кнопку звонка. Ворота открылись, вышел небритый полный мужчина в пиджаке, надетом на майку. Нахмурив черные брови, он смотрел на меня внимательно и вместе с тем так, словно думал о чем-то своем. Это был председатель местного сельсовета, чье разрешение нужно было получить, чтобы похоронить человека на кладбище. «Она почти двадцать лет прожила здесь, это был ее второй дом», – говорил я, хотя меня никто ничего не просил объяснять. Мужчина кивнул и негромко, несколько смущенно и хрипло сказал: да, конечно, хороните, потом подъедете, решим бумажные формальности. Я вспомнил, что забыл дать ему бутылку коньяка, как просил отец, – она осталась в машине. Было неловко специально возвращаться за этой бутылкой, да еще и предупреждать об этом. «Потом…» – думал я.

«Опель» выехал на дорогу, ведущую к нашему дачному дому. Фары осветили шедших нам навстречу людей с маленькими детьми, мужчин и женщин, впереди них медленно шла большая собака – дог. Я помнил этого дога еще щенком, кажется, его звали Лорд.

Я стал легко, словно мне помогали голосовые пружины, говорить, что вот, мать умерла сегодня, и завтра здесь будем ее хоронить. «Алла умерла…» – стало передаваться от глаз к глазам, от рта к рту. Как легкое эхо. Люди смотрели на меня и в себя. Бывает так, что человек смотрит как бы в двух противоположных направлениях. Я тоже смотрел в себя и в них. У этих людей, что стоят сейчас передо мной, умерли или умрут когда-нибудь – может быть, даже завтра – их матери, отцы, родственники. Даже их дети. Но они обращают почему-то именно ко мне свое тихое внимание, будто смерть моей матери важнее других смертей. Стоят и выдыхают в меня свое человеческое тепло.

Я почувствовал далекое шевеление стыда. Смогу ли я сочувствовать им так же, как они мне? Хотелось спрятаться и исчезнуть, пока у них не начали умирать родственники. Господи, о чем я думаю?

Большая собака с хмурыми глазами потерлась о мои ноги и хотела положить большую седую голову мне на колени, хотя я стоял.

– Он чувствует, Лорд чувствует, – негромко сказала седая женщина, глядя на меня и в себя одновременно.

Я гладил собаку в свете фар «Опеля» по мраморной голове.

– Привозите завтра Аллочку, мы выроем, конечно, выроем… – слышал я чьи-то слова.

На обратной дороге мы с Егором сидели вместе на заднем сиденье, пили, наливая в маленькие стопки холодную водку, заедали ее хрустящими огурцами, мягким хлебом и колбасой.

Когда мы вернулись, в большой комнате возле серванта стоял на трех стульях привезенный Борисом гроб. Мать, одетая в длинное темно-синее платье, в чулках и в туфлях, накрашенная и причесанная, лежала в кровати. Все детство я боялся гробов. А теперь мне не было страшно. Он был деревянный, обитый красной материей. Я вспомнил какой-то американский фильм. Там дочка после похорон матери со слезами спрашивала отца: почему ты купил матери такой дешевый гроб? Чушь.

Мы выпили еще, поговорили о чем-то. Потом отец попросил, покашливая: «Ребята надо бы Аллочку перенести…» Мы подошли к ней. Взяли вчетвером за простыню, на которой она лежала – я со стороны головы – подняли, понесли в гостиную и положили вместе с простыней в гроб. Выступающие концы ткани аккуратно подоткнули. Я впервые зримо ощутил, что мать умерла, когда мы ее несли, и ее голова и руки безвольно колыхались. Так спящий не колышется.

Брат зашел в ванную, снял с сушильной трубы полотенце, промокнул его в спиртовом растворе, пошел в большую комнату и положил пропитанное спиртом полотенце матери на лицо. Еще он принес раствор марганцовки. Сказал, что ее нужно размешать в тазике с водой и поставить на ночь под гроб. Потом мы еще выпили и брат уехал, довольно пьяный – через дворы, где не стоят посты ГАИ.

Ночью мы спали с отцом в моей комнате. Я лег на полу, отец на нашей с братом детской кровати. Я лежал на тонком матрасе, снятом с этой кровати, натягивая на себя снятую с кресел в гостиной искусственную меховую накидку. Почему-то казалось, что ночью будет холодно, хотя за окнами стоял жаркий август.

Ночью мне снился медленно вливающийся в мое сознание сон: словно я, взрослый мужчина лет тридцати, стою на коленях в развороченной детской постели и заламываю, забрасываю за спину и за голову руки – и глажу себя этими руками так, будто почесываю все свое тело.

Я гладил себя так, как это делают люди, если искренне кого-то ласкают. К концу сна я догадался, что таким способом я поливаю себя лучами человеческой теплоты. И испугался, и хотел соскочить с кровати, но изображение вспыхнуло и растаяло. И наконец я крепко уснул.

Прозрачная темнота

Утром мы с отцом встали как-то легко. На каких-то пружинах силы, что появились у нас внутри. Было семь часов утра. Отец побрился, поставил на плиту греться чайник.

– Я у мамы свет выключил, – с виноватой улыбкой сообщил он.

Ну да, в гостиной, где стоял гроб, всю ночь горел свет, и надо было кому-то его выключить.

Перед приходом людей на похороны отец немного посидел со мной на диване:

– Видишь, сынок. Мы с Аллой сорок пять лет вместе прожили, видишь.

Словно я и не знал об этом. А ведь действительно – знал, не зная.

Просто забываешь об очевидном, о том, что отец с матерью были когда-то молоды, искренне и сильно любили друг друга. Вот он и ответил на мой вопрос, почему был так страшно поражен ее смертью.

Я позже уже подумал: а что, если я женюсь завтра, – проживу ли я со своей женой столько, сколько прожил мой отец с матерью? И дети у меня такие, как я или брат, будут ли? Родив меня, мать совершила чудо. Верующие верят, что чудо жизни продолжается после смерти. Вечное чудо – как этого хочется. А не вечного его нет.

Когда мы стали сносить ее вниз, я все время забегал вперед, подставляя под гроб два стула, потому что ребята, несущие мать, сильно уставали. По пути нам встретился поднимающийся по ступенькам прохожий – худой, в светлом заношенном костюме мужчина. Он посторонился, словно встретил рабочих, с трудом тащащих вниз тяжелый шкаф. Когда мои одноклассники в очередной раз поставили на площадке между этажами на стулья гроб – я положил ладонь матери на лоб. Он не был сильно холодный. Он был прохладный, обычной комнатной температуры. У Егора мать умерла два года назад, я знал ее с первых школьных классов, но не хоронил.

Дальше мать повезли в автобусе, который прислал с бывшей работы отца его начальник. Я сидел рядом с матерью, она лежала слева у моих ног. Почти все время я смотрел в окно, но однажды все-таки опустил ладонь на сложенные руки матери. Потом опять накрыл ладонью ее лоб. Видимо, мне хотелось натрогаться перед тем, как ее опустят в землю.

В поселке нас опять встречало много людей. Не было только Лорда и маленьких детей. Несколько мужчин докапывали могилу. Вместе с ними быстро работал лопатой низкорослый парень лет двадцати, сын тех людей, что жили в покосившемся доме на краю села. Он копал с видимым усилием, но не отставал от других. Казалось, парень был с тяжелого похмелья – по лицу его стекал слишком обильный пот, под глазом багровел свежий синяк. Но на его лице светилось выражение глубины – словно он что-то копал в себе. Глядя на него, я чувствовал, как сильно болит у него голова, как пересохло его горло. Но он рыл, резко и мощно выбрасывая лопатой комья земли. Рубашка порвана под обеими подмышками. Дышало, горело, пекло и резало слух души что-то русское. Или украинское? Ну да ладно…

Лежащую в гробу мать поставили на привезенные из кухни стулья. Стали прощаться. Я подошел к ней, плохо видя ее лицо из-за остановившихся в глазах слез. Нагнулся и поцеловал в лоб – слезы не выпали. Положил вновь свои руки на ее, сложенные на животе вместе. Ее кожа по-прежнему была прохладной, обычной комнатной температуры.

Гроб забили гвоздями, стали медленно опускать на двух полотенцах в могилу. И снова я видел, как тяжело было удерживать на плече свое полотенце двадцатилетнему сыну тех, кто жил в доме на краю деревни.

Столы для поминок поставили в саду. Сверху свисали гроздья винограда; солнце, проходя сквозь них, пахло виноградным соком.

– Алла любила, чтобы всем было весело, – встала с места и подняла рюмку с водкой тетя Нина, – она любила посмеяться, потанцевать, помните? Так что давайте не будем плакать. Может, Аллочка сейчас смотрит на нас. Ну, пусть видит, что нам хорошо… – тетя Нина выпила свою рюмку.

Мы тоже выпили. Ученые назвали точную дату, – вспомнил я, – когда все люди на Земле умрут. Только я забыл, в каком это случится году?

К вечеру все разъехались. Остался только Сергей, у которого не было жены и ему не надо было спешить домой. Я постелил нам с ним на матрасах на втором этаже нашей дачи.

– А пошли к маме на могилу, – сказал Сергей. – Пошли?

Я кивнул. Мы спустились по лестнице со второго этажа, тихо прошли мимо спящего отца и вышли на улицу. Хотя не горел ни один фонарь, было почему-то светло, словно темнота светилась изнутри.

На могиле матери Сергей мне что-то долго рассказывал. А я уткнулся лбом в землю – ужасно хотелось чувствовать кожей землю. Она была прохладная и тихая.

Потом мы долго сидели, пили из маленьких стопок водку, чем-то закусывали. Перед нами горел, уходя бесшумными искрами в небо, воздушный костер – такой необычно прозрачной казалась окружающая нас темнота. Неподалеку текла река, мы чувствовали ее сырое дыхание.

– Когда мы умираем, за нами приходят, – говорил мне Сергей.

Часть третья

Адаптация как галлюцинация

А что ты беспокоишься, что я уезжаю? У нас с тобой еще Бог знает сколько времени до отъезда. Целая вечность времени, бессмертие!

Ф. Достоевский, «Братья Карамазовы»

Шедевры в пролете

Я завис между двумя мирами – из одного места уехал, в другое не приехал. Мир, откуда я родом, состарился и пропах нафталином. Новый, куда я прибыл, оказался ничем. Жизни не было ни там, ни здесь. Той жизни, которой хочется.

Поэтому я знал, что вернусь в Москву по инерции.

А потом… потом, может быть, я наконец пойму, откуда я, а не где мне жить.

А позже догадаюсь – куда жить…

Я чувствовал, что скоро должно совершиться нечто, к чему я шел все эти годы вместе с миллионами «раз, и-и». Бывает так. Идешь по дороге и понимаешь – скоро конец.

В Днепропетровске я прожил месяц. В сентябре здесь жарко, как в московском июле.

Однажды мы с Егором и Сергеем сидели в летнем кафе возле Драматического театра имени Шевченко. Нас обслуживала довольно симпатичная девушка. Коротко стриженная, русоволосая, с голубыми глазами. Мои друзья пытались с ней познакомиться, но она не обращала на нас внимания, пока не услышала, что я из Москвы.

В ее глазах зажегся интерес.

До этого было вежливое равнодушие.

«Так вы москвич?» – спросила девушка, когда мы вышли вечером из кафе; у нее как раз закончилась смена. Мои друзья шли, чуть отстав, чему-то смеялись, что-то обсуждали между собой.

– Нет, я родился здесь. Москву не люблю.

– Зачем же вы тогда там живете?

– Живут же жены с нелюбимыми мужьями, иногда вполне неплохо, – сказал я.

– Я никогда не буду жить с нелюбимым мужем, – объявила она.

Мы с друзьями были довольно пьяными, потому что встретились и начали бродить по городу сразу после полудня; сегодня было воскресенье.

Кристине – так звали девушку – хотелось поговорить со мной, но что-то, похоже, ее настораживало. Она сообщила, что доучивается на отделении перевода и обязательно хочет поездить по миру.

– Ты похожа на Джин Сиберг, – сказал я ей.

– Да? Кто это?

– Была такая актриса.

– Почему была?

– Ну, она покончила с собой когда-то.

– Плохо, – покачала головой Кристина. – Не люблю негатив.

– Только позитив? – со смехом спросил я.

– Да. Всегда.

Мы шли мимо ЦУМа, мимо «Макдоналдса», мимо ряда летних кафе, у которых было припарковано множество дорогих автомобилей.

– А в каких фильмах снималась эта актриса? – спросила Кристина, посматривая по сторонам и трогая языком свою нижнюю губу.

– Самая классная ее роль, – ответил я, – с Бельмондо в фильме «На последнем дыхании».

– «На последнем дыхании!» – воскликнула Кристина, удивленно переводя на меня взгляд, – так я видела этот фильм! Там Ричард Гир играет.

– Нет, это другой, – сказал я. – Американский, ремейк французского. А тот был еще черно-белый.

– А… – протянула Кристина и снова отвернулась. – Фильм твоей молодости? – добавила она, не глядя на меня.

– Нет, – усмехнулся я, – скорее, это фильм молодости моих родителей. Его сняли в конце пятидесятых.

– И он тебе нравится… – сказала она почти что утвердительно.

– Да. Потому что он хороший, – кивнул я.

– А, ну понятно…

Кристина засмотрелась на перегородивший тротуар «БМВ».

– Ух ты ж… Помнишь, у Вдовиченко такой был?

– У кого?

– Ну, «Бумер». Смотрел?

– А… Там именно такая машина была?

– Нет, там черная… Это темный шоколад с молоком. Женский цвет.

Я промолчал. Мы шли дальше.

– А у тебя есть машина? – спросила она.

– Нет, – сказал я.

– Почему?

Я не сразу нашелся, что ответить. Потом сказал:

– Черт его знает, почему. Ты вот почему не куришь?

– Бросила.

– Ну вот и я бросил.

– Значит, у тебя была машина? – Она довольно улыбалась, словно добилась от меня чего-то для себя важного.

– Выходит, что так, – сказал я.

– А какая у тебя была машина? – с некоторым торжествующим упрямством спросила она.

– Слушай, – весело и пьяно наклонил я к ней голову, – ты случайно не собираешься за меня замуж, Кристина?

Кристина, не прекращая улыбаться, немного подумала, прежде чем ответить. Потом сказала:

– Нет. Хотя я могла бы в перспективе пожить с тобой. Дело в том, что мне предложили одну неплохую работу в Москве. Я пока что думаю. Вот поэтому я и спросила. Но это в перспективе…

Я предложил ей выпить что-нибудь. Она сказала: «Хорошо. Но только давай выберем хорошее кафе».

– Давай…

– Знаешь, – через какое-то время отстраненно сказала она, – я не воспринимаю мужчину без машины.

– Да? Почему?..

– По-моему, мужчине в наше время быть без машины стыдно. Это говорит о том, что он или неудачник, или живет в прошлом веке.

«В самом деле», – подумал я.

Наконец мы сели в каком-то кафе под тентом. Егор через каждые две минуты звал «Кристиночку» в художественную мастерскую Сергея, чтобы посмотреть там «шедевры живописи», и рвался поцеловать ей руку.

«Спасибо, – сверкающе щуря глаза, улыбалась ему Кристина, – мне что-то не хочется шедевров»

Когда она вежливо попрощалась с нами и неторопливо пошла к остановке маршрутного такси в свете красноватого заходящего солнца, я подивился тому, как же она была гармонично сложена – как идеально переставляла свои стройные ноги, перекатывала ягодицы, гордо и высоко несла голову на тонкой и нежной шее; и как же мне было противно внутри. Словно напился какой-то тошнотной мути, и все не мог, да и не хотел выблевать из себя эту муть, надеясь почему-то, что тошнота ложная и вот-вот пройдет.

По поводу фильма «Рай»

– У тебя презервативы есть? – перегнулся через стол ко мне Егор.

– Нет. А что?

– Надо в ночнике купить. В баню сходим. Там типа сауны, душ, бассейн, стол, где посидеть. Апартаменты отдельные с альковом. Девочек снимем, по сто гривен за час всего. У меня там Катюша знакомая, юная мадам с во-от с такой грудью, – показал Егор руками. – Я один раз ее уже заказывал, правда, кончить не смог, выпил лишнее. Но зато пообщались.

Покачиваясь посреди проспекта, Егор позвонил по мобильному, заказал два часа в бане. В круглосуточном магазине мы купили все необходимое для культурной программы. Потом пошли пешком по проспекту – баня была рядом. Егор позвонил в ворота, сообщил ответившему через переговорное устройство голосу, что нас ждут. Мы спустились по лестнице в отделанное деревом помещение.

«Садитесь, ребята, сейчас подвезут девочек, – сказала встретившая нас женщина с выражением лица, о котором нельзя было сказать, приветливое оно или равнодушное. Единственное, что точно было в этом лице – работающая на средних оборотах энергия.

Сев за стол, мы распечатали водку и стали ее пить, смешивая с апельсиновым соком. Егор говорил о том, что хочет бросить заниматься пиаром молочных компаний и снять фильм. Художественный большой фильм, не сериал, – говорил он. – Такой, где все люди прекрасны.

– Там все будет прекрасно, и пейзажи, и люди, и отношения. Без конфликтов, – объяснял мне Егор.

– Так не бывает, – возразил я, – жизни не бывает без конфликтов…

– Бывает! – запивал Егор апельсиновым соком водку. – Просто все конфликты от гордыни… Ты подумай, если убрать гордыню из всех нас, – он махнул рукой, словно отрубил мечом невидимую голову – и все, наступит идеал!

– Тогда назови свой фильм «Рай», – сказал я. – Только будет ли он интересен?

– В смысле?

– Ну, будет ли нескучно досмотреть его до конца?

– А жизнь до конца интересна? – захохотал он.

– Так у тебя же фильм, – поправил его я.

– Нет, у меня рай, – напомнил он. – Там будет тотально все хорошо.

Вошли девочки. Их было пять или шесть, среди них была Катя, которую Егор нахваливал. Грудь у нее была действительно большая. В ее глазах не было проблеска сомнения или неуверенности, она напоминала мягкую, отключенную от электричества игрушку – поэтому, наверное, я не захотел выбирать ее. С некоторых пор я стал принимать сомнение за искренность.

Я выбрал другую девушку – постарше, – ее глаза смотрели на меня, как два увядших, но живых цветка. Такие цветы я видел однажды в лесу, неподалеку от Ялты, когда мы с моей женой и с друзьями – с бородатым и хиппующим тогда еще Егором – ходили в поход по крымским горам. Тогда я сказал Лене: «Слушай, видишь какие цветы? Как два глаза в сухих волосах травы». Я спустился с тропинки в овраг, чтобы сорвать для жены эти цветы. Она просила: «Не надо». Но я все равно сорвал цветы, и глаза сразу увяли, до Ялты мы их не донесли.

– Как тебя зовут?

– Света.

– Что будешь пить?

– Вот это. Немного… – она указала на мартини.

Света тоже напоминала Джин Сиберг, только ростом повыше. Мы вовлекли ее в разговор о фильме «Рай». Спросили, интересно ли будет ей смотреть такое кино.

– Разве мы живем для интереса? – спросила она. У нее были короткие, сухие, похожие на желтую траву волосы, из которых синели два глаза-цветка. На щеке, ближе к губе, большая родинка. Когда она подошла ко мне и я взял ее за кисть, у меня задрожала рука. Было в ней что-то настоящее и в то же время болезненное – словно медленный выплеск тоски. Неужели только в надломе, в неудаче женщины могут быть мне близки? Но как же тогда фильм по имени «Рай», где не существует проблем?

Я стал наливать ей мартини, себе водку. И быстро два раза выпил. Мне быстрее хотелось забыть то, что будет потом, еще до того, как это случится. Я снова себе налил.

– Так быстро? – спросила она то ли смущенно, то ли задумчиво. И, словно боясь отстать от меня, со смиренной быстротой опустошила свой стакан с мартини.

За шторой стояла огромная кровать, дальше – проход в бассейн и сауну. Я вошел в холодную воду бассейна, Света, дрожа плечами, ступила в воду за мной. Опустив голову, она двигалась следом за мной, словно домашнее животное. Так же по очереди мы приняли душ. Света дрожала, хотя вода была горячая.

«Хочешь, иди в сауну», – сказал я. Она покачала головой. Я взял ее за жесткие светлые волосы и поцеловал в шею. Она взглянула на меня виноватыми глазами, опустилась на корточки и, приткнувшись губами, одела мне презерватив. Я кончил глубоко и тепло – словно вышли слезы. Затем вошел под душ, и там немного настоящих слез тоже вышло из меня.

Мы сняли покрывало с огромной кровати. Этот сделанный под фальшивый альков будуар напомнил мне виденную в детстве на почтовой марке картину Рембрандта «Даная». Там лежала на простынях обнаженная женщина, а в воздухе над ней застыл ангел. Возможно, на меня сейчас смотрела моя мать. Мне не было ни страшно, ни стыдно. Это было погружение в реку, смывающее все. Не хотелось сливаться телами. Я поцеловал ее в шею, в затылок. Она дрожала, покрывала быстрыми поцелуями мне лицо. В губы мы не целовались. Туман. Я понимал, что она проститутка, но ведет себя так, словно мы вдвоем в какой-то одинокой квартире.

– Сколько тебе лет? – спросил я.

– Много… – она потупилась. – Двадцать восемь. У меня и ребенок есть.

– А ты как живешь? – внезапно спросила она меня. Там, за шторой, лилось, как кровь из раны, застолье с разговорами про Ларса Фон Триера и Тарковского. Мы лежали голые на широченной кровати за красной шторой. Кто-то смотрел на нас сейчас сверху. Мы плавали в озере мерзкого и в то же время убаюкивающего чуда.

– А почему ты спрашиваешь?

– Мне кажется, ты сильно страдаешь, – сказала она.

– Почему ты так решила?

– Потому что у тебя такие глаза.

Я погладил ее по жестким сухим волосам. Она смотрела на меня внимательно, словно собака. Не породистая, но красивая. Я не ответил ей. Потому что не испытывал сильной душевной боли – на меня, словно на пистолет, поставили глушитель. Может, я и стрелял, и убивал сейчас кого-то – но ничего не слышал. Но глаза нас соединяли. У нее тоже были «такие» глаза.

– Давно занимаешься этим?

– Вторую неделю.

– Ты слишком трепетна для этого.

– Женщины делятся на два типа – шлюхи и папины дочки. Иногда переходят из одной категории в другую.

– Откуда ты это знаешь?

– Папа говорил. Шлюхи готовы черту переступить, а папиных дочек сдерживает авторитет отца.

– Твой папа жив?

– Нет. Его убили на улице, когда я школу заканчивала. Деньги хотели отнять, или что-то такое, он пил много. Он у нас в селе был единственным интеллигентом, учитель истории. Мать уехала. Я жила с шестнадцати лет одна. Потом приехала в Днепропетровск, поступила в институт. В девятнадцать родила. Не доучилась. Сейчас учительница в младших классах. Нужны деньги, чтобы сын в школу пошел. Мне же никто не помогал. А сама я как-то вдруг устала. Просто устала – и все. На квалифицированную работу у нас не устроишься, ехать покорять какие-то большие города типа Киева просто нет сил. Официанткой или полы мыть – тоже нет. У меня специальность библиотекарь.

Мы говорили и казалось, что время разговора все время увеличивается.

Хотя мы проговорили всего минут пять.

– Катя учится здесь на заочке, ей деньги платить за учебу надо. Она и предложила: а давай в Днепр по выходным ездить. Показала объявление в газете. Приехали – тут без рэкетиров, все как на обычной работе. Мы ведь больше всего боялись, что бандиты будут. Но ничего. Так и начали свои проблемы решать. Так что плохо ты женщин знаешь. Мы ради ребенка через любую черту переступить можем. Да и не черта это. Если любим – тогда да, черта. А так – обычная жизнь.

Когда мы вышли из-за ширмы, Катя сидела одна за столом, пила сок с мартини и смотрела в экран телевизора. Егор с Сергеем были в сауне.

Вошла женщина с невнятным выражением лица.

– Будете продлевать, ребята?

– Нет.

Вернулись Егор и Сергей.

– Опять не кончил, – улыбнулся Егор, махая рукой. В глазах Кати и Светы стал зажигаться рассвет. Обе они с опущенными головами и невеселыми улыбками попрощались с нами и быстро вышли.

За день до моего отъезда мне позвонил Егор.

– Слушай, мне тут девчонки позвонили.

– Какие?

– Из бани, помнишь?

– А…

– Они хотят встретиться.

– Знаешь, что-то не хочется.

– Да мне тоже, – устало сказал Егор. – У меня жена завтра из Киева приезжает. Просто девчонки хорошие. Говорят, решили больше в Днепр не ездить. Типа как из-за нас, мы подвигли… Видишь как… Давай с ними просто посидим, и все.

– Просто посидим?

– Ну да. Я договорился, мы их на автовокзале встретим.

Мы с Егором прохаживаемся возле автовокзала.

Уже прошло полчаса, как девушки должны были приехать. Но их не было. Я позвонил Свете по мобильному. Оказалось, что они еще и не выезжали.

– У нас нет денег, – помявшись, сказала Света.

– Доезжайте просто, а мы вас встретим.

Она помолчала.

– Понимаешь, я форму сыну школьную купила.

– Но на маршрутку же деньги есть? Приезжай… – уже понимая, что это не те слова, которые нужны, сказал я. Но что нужно ей говорить – я не знал. Хотя понимал – что.

– Приезжайте лучше вы к нам, – сказала она.

Все было ясно. Мы увидели друг в друге тех, кем не являемся. Может быть, они и в самом деле решили прекратить заниматься проституцией – при условии, что мы с Егором будем вытягивать их дальше. Но у Егора жена, у меня поезд в Москву. Похоже, мы хотели романтично посидеть с ними в ресторане, напутствуя в новую жизнь, и все.

Мы занимаемся не тем, к чему склонны, а тем, что нам удобно.

Удобство. Какая же тут романтика?

Мы помолчали еще немного. Я сказал ей: «До свидания». Посмотрел сквозь клавиши телефона на ее увядшие синие глаза среди сухой травы и нажал на одну из клавиш.

Обычная жизнь без рая.

Мы с Егором прошлись немного по набережной, очутились в прибрежном кафе, съели по шашлыку, выпили по пиву. Говорили, глядя на противоположный берег Днепра, о чем-то таком, что весело, хорошо, но что плохо запоминается.

Похоже – по крайней мере, мне так кажется, – что в этом месте вам немного наскучило читать этот текст. Чересчур уныло, скажете вы. Да и сюжет, который и так едва брезжил, совсем закатился за горизонт. Вы, вероятно, правы в этом своем ощущении. Честное слово, я не рисуюсь, вы правы. Но ничего не могу поделать. Бывает так, что не человек пишет текст, а текст пишет себя человеком. И такой текст бывает не увлекателен.

Ладно. Положите эти буквы в мусорную корзину и радуйтесь дальше жизни, если у вас есть чему радоваться и зачем жить. Или радуйтесь просто так. У меня иногда получалось.

У меня нет чувства юмора, признаю. Любая мысль о смехе в тех местах, где смеха нет и в зародыше – только лишь потому, что человек не должен унывать – вызывает у меня смертную тоску. Зачем смеяться? Для «позитива»?

Единственное спасение, считают многие, в крепкой семье. Единственное спасение, считает кто-то еще, в вере в Бога. У меня нет ни того, ни другого.

А впрочем – все не о том.

Прочитал сейчас эти буквы, и думаю: а ведь я вру, в общем-то, вру. Чувствую это, как Родион Раскольников, который стоял когда-то на мосту и хотел утопиться; чувствую, что шевелится внутри меня, как и у него, какая-то глобальная ложь, которой я почему-то подчиняюсь. И верю ей, этой лжи. Почему? Словно обманули меня еще в детстве или в юности каким-то очень каверзным фокусом, и начал я после этого фокуса жить совсем не в ту сторону, не в свою. Те же родители у меня остались, тот же брат, тот же дом, страна, земля – а я живу в другую сторону. А настоящая жизнь, все еще немного видимая, осталась где-то в стороне – да так далеко, что всех оставшихся лет жизни мне до нее дойти не хватит.

А что, если…

Что, если вдруг сложится лист бумаги, по которому я иду по прямой к моей оставленной жизни, сложится прямо под ногами поперек пути – и я, скатившись по этому листу вниз, сразу, одним махом, достигну цели? При внезапном преломлении пространства, по теории Эйнштейна, соединенные прямой линией точки накладываются одна на другую – соединяются.

Что, если бы так, одним махом? А?

Отличие от сумасшедшего Сида

Когда я вернулся в Москву, первым, кого я там встретил, оказался Сид. Он сидел в клубе «ОГИ» в Потаповском переулке, куда я отправился, едва заехав домой и бросив в коридоре сумку. Мне хотелось одиночества и в то же время хотелось видеть вокруг людей.

Сид не входит в число тех, кто мешает тебе быть одному.

– Будешь? – спросил он меня. – Текила. Мать подкинула денег, хочу потратить.

Я кивнул. Сид заказал еще текилы, мы выпили. Я обратил внимание, что он читает Роберта Музиля «Человек без свойств».

– Ужасно увлекательная и в то же время отупляющая вещь, – покачал головой Сид, показывая на книгу. – Чувствуется, что ее писал человек, утративший красоту. Местами написано сильно, кажется, что вот сейчас все разгонится и произойдет что-то настоящее! Но потом все вяло скатывается на обочину и ничего не происходит. Словно скоро наступит оргазм – а его все нет. А сам процесс секса нормальный.

– Перечитай «Илиаду», – посоветовал я, – там совершенно другой мир, с красотой и силой. Может, он всколыхнет тебя.

– Да уже перечитывал, – усмехнулся Сид. – Видишь ли, после того, как дядька Христос привнес в нашу цивилизацию совесть, веришь или не веришь в этого дядьку, а совести в литературе уже не хватает. Как хороших специй в пресной еде.

– И в жизни тоже, – сказал я.

– Что в жизни?

– Совести не хватает.

– А… ну так это да, конечно. Литература, как и любой, впрочем, вид искусства, – это способ познания жизни путем ее художественного преображения. Как тебе кажется, не слабо я придумал определение литературы?

Я кивнул. А потом сказал:

– А может, совесть – это и есть то, что мы едим, а все остальное – просто приправы к ней?

– Как-то слишком уж заумно. Наша жизнь ушла в красивые разговоры, Саша.

– Раньше ты так не говорил, Сид. Ты говорил, что в словах хоть какая-то жизнь есть. А в делах только фальшь осталась. Ты говорил, что без верного слова, которое стоит вначале, делать вообще ничего не стоит. Говорил?

Сид кивнул. Но промолчал.

«Человек без дела все-таки сдохнет…» – подумал он.

Я его услышал. И подумал в ответ: «А разве твой реальный роман не дело?»

Он усмехнулся.

Мы выпили.

– Кстати, как поживает твой реальный роман? – спросил я.

– Паршиво. Полезла банальщина, Саша. Ездил в Амстердам, подрался сперва с арабами, потом с нацистами. Хлипкие они там какие-то, даже я, дохлый чувак, одному морду случайно набил. А арабы смелые, когда их много. Ну посидел в тюрьме голландской, ел там ананасы на завтрак. Потом переспал с какой-то сорокалетней австралийкой, пишущей реальные стихи. Последовательница моя, представляешь? Тоже в реальности пишет, только не роман, а стихи. Сидит, например, в кафе, смотрит на чашку с кофе, на круассан, на бокал вина, потом на себя, на соседей, сидящих рядом. Сначала сочиняет стихи из этих предметов, а потом реально их декламирует: выливает вино себе на грудь, переворачивает чашку с кофе, крошит и подбрасывает круассан, сажает на себя стул, бьет свою руку щекой. А если ее спросить, почему она вылила на грудь именно вино, а не горячий кофе, она объяснит, что грудь с вином лучше рифмуется. Это ее стихотворение называлось «Здравый смысл в окружении сумасшедших». А стихотворение «Русская любовь» (не про меня) было следующим: она подходила к какому-то бюргеру и предлагала ему жениться на ней, уверяя, что будет послушной и верной женой до гроба. Самое интересное, что третий по счету кандидат в мужья вполне серьезно согласился. Они пошли регистрировать свой брак, собрались венчаться, но уже почти под венцом поэтесса заявила, что это всего лишь реальная литература, так что она передумала.

Дым от сигареты попал ему в глаз, и Сид поморщился.

– Они не понимают, Саша, что в реальной литературе, как и в обычной, нужно отвечать за каждое слово. Они вообще почему-то думают, что реальная литература – это новый вид уличного театра. Бездарная она поэтесса, эта австралийка. Хоть и последовательница. Самое смешное: мне одна компания предложила, чтобы я вставлял рекламные блоки в главы своего романа. Ну, заработок. Похоже, там у них реальная литература становится действительно модной.

– И как эти рекламные блоки… рекламируют?

– Идешь где-нибудь, встреваешь в какую-нибудь историю, пишешь и произносишь при этом время от времени рекламу какой-нибудь фирмы. Скрыто, конечно, в виде продакт плейсмента. Или носишь одежду с лейблом. Договор предлагали…

– И что?

– Дурной это знак, похоже. Я исписался, Саша.

– Творческий кризис?

– Ага.

– Бывает, – кивнул я.

– А твой обычный роман как? – спросил он.

– Пустота. Конец близок. В общем, все как у тебя.

Мы помолчали, еще выпили.

– Ты куда-то уезжал? – спросил он меня.

– Да, к отцу.

Сид вновь заказал текилы.

– Смерть банальна, – произнес я.

Он посмотрел на меня.

– Кажется, с тобой что-то происходит, Саша.

– Что?

– Ты сам знаешь. Если тебе в чем-то плохо, скажи. Я думаю, если плохо, то надо говорить.

– Знаешь, мне хочется исчезнуть, но при этом оставаться живым.

– Так бывает только на том свете, – без улыбки улыбнулся Сид.

– А на этом?

– На этом – иллюзия.

– Этот я ненавижу, Сид.

– А я бы рад ненавидеть, Саша. Но я его не люблю и не ненавижу.

– Среднее?

– Да.

– Знаешь, мне иногда бывает жаль, что я не алкоголик и не наркоман, – сказал я.

– Почему?

– Мне некуда уйти.

Он повернул голову. Прищурив глаза, смотрел на меня несколько секунд.

– С тобой что-то серьезное, Саша. Помнишь, Мармеладову в «Преступлении и наказании» некуда было идти? А тебе – некуда уходить. Я бы хотел тебе помочь. Но я не понимаю, как. Скажи?

Я качнул головой:

– Я просто хочу сильнее погрузиться в еще живую реальность. Может, и утонуть в ней. Будь как будет.

– Может быть, ты и прав. Если захочешь выплыть, найди меня.

Кстати говоря, Сид еврей.

«Когда я вижу это лицо, – сказал он однажды, попыхивая сигаретой в шевелящего губами на экране телевизора Березовского, – мне хочется повеситься, как Отто Вейнингеру, от стыда за свою нацию. Но, во-первых, я же не написал, бляха-муха, такой гениальной книги, как Вейнингер, а во-вторых, боюсь, что на том свете всех грешников построят на плацу и заставят отжиматься, как в армии.

– Самоубийство – грех?

– Я думаю, грех – это умереть, не сделав того, что тебе предназначено.

– А ты делаешь?

– Я все еще не понял, что я должен делать. Поэтому и страшно умирать.

«Смерть банальна. Я это видел, – вспомнил я. – И все-таки страшно…»

– А знаешь, ведь ты меня успокоил, – сказал я чуть позже.

– Да? Чем?

– Тем, что понял меня, Сид.

– Понял… Ага… Знаешь, мы и живем, может быть, для того, чтобы нас понимали. Чтобы кто-нибудь когда-нибудь понял. Хоть на пару секунд. Не понимают только сумасшедших, Саша.

– А мы не сумасшедшие, Сид.

– Нет. Точно не сумасшедшие.

Мы выпили.

– А знаешь, – почему-то, сам того не ожидая, сказал я, – мы живем не только для того, чтобы нас понимали. Ведь понимать могут и сволочей, Сид. Другие сволочи.

– Согласен. А для чего тогда?

– Не знаю. Надо подумать… – я сидел и смотрел в деревянный стол. Мне вдруг стало резко тяжело и плохо внутри – но не в теле, а намного глубже. От этого стало портиться настроение.

– Может быть, мы живем для того, – словно издалека слышал я голос Сида, – чтобы не нас, а чтобы мы кого-нибудь поняли? А, ты как считаешь?

Я кивал, чувствуя, что ко мне вплотную приблизилось густое темное пыльное облако – из тех, что я видел в документальных фильмах про торнадо. Изнутри что-то ломало и медленно сжимало мои кости и мышцы в неспешных тисках. Особенно больно не было, но давление все время нарастало, корежило.

– Знаешь, я пойду…

Я встал, протянул Сиду руку и, стараясь не покачнуться и не упасть, вышел из «ОГИ».

Он молча смотрел мне вслед.

На улице меня немного отпустило. Я стал бесцельно бродить по городу, дошел до Тверского бульвара. Я все еще не был пьян и только лишь воткнул свою голову в реальность, я это чувствовал. Вдруг послышалось, будто кто-то меня позвал. Оглянулся – вокруг тишина, если не считать шума машин и гула голосов. На скамейках сидели люди, медленно поворачивающие ко мне лица с чужими взглядами.

Кто-то опять окликнул меня. Я обернулся – и увидел выглядывающую из окна маленькой, застрявшей в пробке серебристой машины, Инну.

Я не хотел ее видеть. Хотя, в общем-то, мне было безразлично. Может, сделать вид, что я ослеп и с улыбкой пройти мимо?

– Саша! Саша! – позвала Инна, приоткрыв дверцу машины и махая рукой.

Я подошел, с улыбкой кивнул.

– Ты давно приехал? Я тебе звонила, – ее лицо было тревожно-радостным.

– Да… я отключил телефон.

– Как твоя мама, Саша?

– Умерла.

– Боже мой, Саша… Ты держись. Поехали сегодня ко мне. Поехали?

Я с улыбкой пожал плечами.

– Ты купила машину?

– Да… Я только не сейчас… Я сейчас с подругой в джаз-клуб договорилась, давай я вечером за тобой заеду и поедем ко мне. Давай? Я хотела тебя на вокзале встретить, но ты не отвечал…

– Хорошо.

– Что хорошо?

– Все.

Автомобили засигналили – пробка двинулась, «Хендай Гетц» Инны загораживал им дорогу.

– Ты включи телефон, слышишь? Я позвоню… – говорила она, садясь на водительское сиденье и закрывая дверь.

– Ага, позвони, хорошо.

Гул голосов, сигналов, моторов слился в один грязевый поток.

– Пока, позвоню.

Машина Инны тронулась. В грязевом потоке едва слышно звенела мелодия: какой-то оркестр, исполняющий классику. Что-то вроде Моцарта в смеси с ранним «Пинк Флойд». Мелодия тихо пела в моей голове.

Семья как галлюцинация

Вот уже третью неделю я живу с Инной.

Похоже, в гражданском, как говорится, браке.

То есть как любовник с любовницей. Партнер с партнершей. Бойфренд с герлфрендшей.

Живем, в общем.

Инна позвонила в дверь моей квартиры на третий день после нашей встречи на Тверском бульваре. У нее была серьезно заготовленная речь. Я к тому времени успел получить деньги за поставленные после моего ухода из «Красной шапочки» передачи, в подготовке которых принимал участие. Уже тогда я понял, что, пока эти деньги не закончатся, я не буду делать ничего. Совсем ничего – абсолютно. И потом, вероятно, тоже.

Войдя ко мне, Инна сообщила, что я ее устраиваю и что нам надо продолжать выстраивать отношения. Ничего, говорила она, не делается без усилий. Я ее почти не слушал. Сказал, что, в общем-то, мне плевать на свою жизнь, да и на ее тоже. Она согласилась: что ж. Помня ее трудоголические нравы, я с издевательской улыбкой сообщил, что любая работа отныне вызывает у меня отвращение, и я не собираюсь никуда устраиваться. Она сдержанно пожала плечами. Также я сообщил, что мне все равно, где жить, здесь или у нее. Если она хочет, я поеду к ней – но буду вести себя как хочу, пусть не строит иллюзий. Со своей стороны, я ее насиловать претензиями тоже не буду. Инна уверенно кивнула. «О’кей, меня все устраивает!» – сказала она.

Я ей, конечно, не поверил. Да и себе – тоже.

Мы поехали к ней на ее новеньком «Хендай Гетц». После небольшого препирательства Инна на полпути пустила меня за руль, и я с веселой злостью, следуя ее четким указаниям, куда поворачивать, поехал по городу – за рулем я не сидел почти два года.

С зеркальца автомобиля свисала на шнурке крохотная иконка с залакированным, наклеенным на фанерку золотистым ликом Богоматери с младенцем. Я кивнул на иконку:

– Что, оберег для авто купила? Какая-то она у тебя народная. Или сейчас у среднего класса популярна простота?

Инна хмуро и, как мне показалось, растерянно взглянула на меня:

– Я не купила, это подарок, в храме бабулька подарила.

– В храм ходишь? – удивился я.

– Нет. Это моя подруга ходит, она верующая. Я ей деньги должна была передать, а у нее вечно времени нет, вот там и встретились. А вообще, при чем здесь: хожу я или не хожу? В вере тоже что-то есть, я еще не разобралась что, но есть.

– Ничего, разберешься, – сказал я, надавливая на газ, – ты ведь умница, Инночка, во всем всегда разбираешься…

– Смотри на дорогу, на дорогу! – резко оборвала меня Инна. – Господи! Тебе надо потренироваться, навыки восстанавливать, а потом уже садиться за руль.

У нее дома мы сразу стали заниматься сексом, и я делал это в какой-то туманной полумгле с проблесками солнечной неги. Сначала я входил в нее сверху, потом она лежала на мне. Всего было пять или шесть оргазмов – у меня, не у нее. Оргазм у Инны был всегда в конце, главный, я делал его ей рукой или языком. Она так была сложена, что не получала сексуальной разрядки от естественного проникновения двух тел. Но говорила, что нимало от этого не страдает – ей было радостно, когда я просто входил в нее и кончал сам. Занимаясь с ней любовью – да, все-таки это была немного любовь… – я вспомнил, что Инна в этот раз не ввела, как обычно, себе внутрь свечу, чтобы обезопаситься от беременности. Хотя, в общем-то, мне было все равно. Когда я довел ее до оргазма, Инна сильно задергалась, выдернула из себя мою руку и затихла, глядя сквозь полуприкрытые глаза в потолок. Я вспомнил, что примерно так умирала моя мать.

– Спасибо тебе, что ты приехал, – сказала она минуты через три. – Еще немного, и у меня бы начался нервный срыв.

На секунду мне стало страшно. Показалось, что покойник воскрес.

Посвежевшая после секса, с сияющим детским лицом, Инна стала рассказывать, что в последний год, после того как мы с ней первый раз разошлись, ее начало раздражать слишком многое, такого раньше с ней никогда не было. Бесило почти все: подруги, работа, клубы, театр, кино. Она даже подумывала, не отправиться ли ей вновь на прием к психотерапевту. Только приходя каждый день на работу, Инна забывалась в бодрых трудовых буднях и шутила с подругами, что лучший ее любовник – должность менеджера в кредитном отделе.

Я думал при этом: а что, если и после смерти, как после оргазма, наступает вот такое же радостное счастливое состояние? Нет, вряд ли. Смерть ведь не назовешь удовольствием. Все-таки – не назовешь.

Инна между тем проникновенно делилась со мной тем, что занималась в одиночестве мастурбацией – но при этом всегда страдала из-за того, что это все-таки был искусственный секс.

Бывает ли искусственная смерть?

Инне всегда, по ее словам, хотелось прикосновения к живому, мягкому, родному мужскому телу.

«Так что же ты не могла найти мужчину?» – спросил я наконец. Нет-нет, она пробовала с двумя. Но это был кошмар. «Один, коллега по работе, – улыбалась, подняв брови, Инна, – вообще оказался импотент, я еле возродила его к жизни» (так она и сказала). Другой, с которым она познакомилась по Интернету, оказался роботом: сделал свое дело и тут же ушел, сославшись на дела.

Искусственной смерти не существует. Как и родов. Ты просто приходишь на этот свет и уходишь на тот. Вот и все. Почему же так много искусственного и лживого в том настоящем, что длится между родами и смертью?

«Представляешь, он пытался со мной в постели говорить о том, как ему нравится нефтедобывающая отрасль, в которой он работает, – со смехом, подперев кулачками щеки, рассказывала Инна. – Я, конечно, понимаю, что нефтедобывающая отрасль приносит хорошие деньги, что это серьезное дело, и я даже уважаю его… но слушать, что нефть бывает еще и прекрасна!.. это выше моих сил», – хохотала она.

Что-то в ее голосе и позе было натужным, нервным. Глаза излучали тепло и бросали искры, готовые вот-вот перейти в слезы. Я знал, конечно, что долго этот ветхий рай не продлится. Людей не изменить, даже если одиночество становится для них невыносимым. Мы разные, просто сейчас мы лучшие – и в нас на миг соединилось между собой лучшее, что есть у нас обоих. Может, это лучшее, как редкое утешение, слетает к нам ненадолго откуда-то сверху, с небес…

Жаль, что это состояние нельзя оставить навсегда.

Мне кажется, в минуты и часы своего бескорыстия Инна искренне полагала, что в наших отношениях можно что-то переменить. И я любил и жалел ее за это, и мне сильно, по-настоящему хотелось ей помочь. Я только старался держать себя в руках и не сползать в иллюзию, в глубине которой так часто тонул. Сейчас во мне тоже работала часть меня – может быть, и лучшая. Но не настоящая.

Кто сказал, что самые искренние части души в человеке и есть лучшие?

Моя рука вытянулась, коснулась пальцами волос на темени. Пальцы медленно и легко продавили черепную коробку, вошли в месиво мозга – и двинулись дальше, через горло вползли в грудную клетку. Оставив в стороне сердце, мои пальцы ринулись сквозь какие-то склизкие мышцы еще дальше в глубь меня, стали там что-то искать, рыться, перебирать…

– Ты что… делаешь? – Инна стоит возле кровати и, расширив глаза, смотрит на меня.

– Погоди! – я отмахиваюсь от нее свободной рукой. – Ищу в себе лучшее, не видишь?

Ее глаза раскрываются шире. Она хватает меня за руку, силясь вытащить ее наружу – а мне смешно. Пока не найду лучшее, не вытащу, ясно? Только почему мне так хохотливо сейчас, если должно быть страшно…

– Саша! Саша! – стоя надо мной на коленях в постели, Инна сильно дергает меня за руку.

Я резко просыпаюсь. И обнаруживаю, что почти наполовину засунул в рот пальцы и кусаю их так, словно они сделаны из плотного теста и их можно перекусить, как трубочки для ленивых вареников.

– Что ты делаешь… – она наконец выдергивает у меня изо рта мою руку.

– Я думал, они пластмассовые… – говорю я, чувствуя в пальцах боль.

– Что?! – в ее глазах пляшут отблески страха.

Укушенные пальцы ноют сильнее.

– Извини… да… – я окончательно пришел в себя. – Что-то дурное приснилось.

Утро. Мы пьем на кухне кофе.

– Саша, – смотрит на меня Инна, – тебе надо показаться к психотерапевту.

– Да? Хорошо.

– У меня есть знакомый психотерапевт, у него лечилась моя подруга.

– Отлично, конечно, твоя подруга.

– Саша, я говорю серьезно. Очень серьезно, слышишь?

Я серьезно киваю. Я не обманываю ее. Мне очень хочется, чтобы она побыстрее прекратила говорить обо всем этом.

Об Инне и новом Лютере

Когда время тусклое, оно движется быстрее. Каждое утро Инна отправлялась в свой банковский офис, а я оставался дома и не делал ничего. Вернее, писал в тетради свою нереальную «Адаптацию», о которой я когда-то говорил Инне и которую она реальным делом не считала.

Многим людям, не только женщинам, занятие, связанное с отвлеченной деятельностью в сфере искусств или науки, кажется значимым только после того, как за него заплатили деньги или ты достиг популярности – то есть социального статуса. Будто времени, потраченного на достижение этого статуса, не существует и художник должен перескочить этот отрезок каким-то фантастическим способом.

Впрочем, я не думал, что «Адаптация» принесет мне деньги. Я просто выписывал в эту книгу себя, чтобы не исчезнуть в реальности. Лучше я убью себя там, на страницах, написанных частично чернилами, частично в воображении. В то же время я понимал, что не хочу себя убивать – и помимо воли скользил по размокшей дороге вниз. Зачем?

Чего-то там не хватало, чего-то точно не хватало.

Помимо «Адаптации» я выходил из дома и тратил деньги на покупку продуктов. Инна мне предлагала несколько раз свои деньги, но я не брал. У меня еще были свои, а во-вторых, наши отношения держались во многом благодаря тому, что я еще мог за что-то платить. В этом была честность, необходимая, когда нет любви. Впрочем, когда она есть, тоже. Честность необходима, чтобы создавать запасы прочности на тот период, когда любовь ослабнет и кончится.

Иногда я приезжал в центр города, выпивал в каком-нибудь заведении типа «ОГИ», «Билингвы» или «Рок-Вегаса» пару текил. После работы Инна, бывало, отправлялась со мной в сверкающие бело-фиолетовым светом кофейни, где мы ели тирамису, штрудели и чизкейки, и там я замечал, что на Инну внимательно смотрят мужчины – она умеет подчеркнуть фигуру одеждой.

Как-то в «Кафе-Бин» мы встретили ее корпоративных знакомых: гражданскую семейную пару менеджеров среднего звена. «А они подходят друг другу…» – вероятно, думали эти люди, улыбчиво рассматривая нас. Но они-то, может, и являлись семьей, а мы – нет. Один раз Инна уговорила меня посетить с ней престижный спектакль в Ленкоме, современный ремейк «Мертвых душ» Гоголя. Мне показалось, я попал в сумасшедший дом смеха – все вокруг в зале с хохотом аплодировали причудам, разыгрываемым на театральной сцене, а мне абсолютно не было смешно. Мало того – меня чуть не вырвало. Не дождавшись конца спектакля, я вышел из зала и с облегчением дождался Инну в фойе. Она решила, что мне стало плохо после пиццы с морепродуктами, но я честно объяснил, что мне не понравился спектакль из-за его пошлости.

«Что такое пошлость?» – спросила Инна, сухими глазами глядя на меня.

«Поддельная красота», – ответил я.

«Да? Может, ты просто не понимаешь юмора? И вообще, ты обещал не насиловать меня своими претензиями. Выходит, врал?»

«Я не насиловал, – сказал я, – просто ты спросила, и я тебе ответил. Я должен был тебе соврать?»

Она промолчала.

Однажды я познакомил Инну с Сидом, который пришел в «Суши-бар», где мы обедали, и съел заказанную ему порцию роллов (деньги матери Сид к тому времени все потратил, угощая друзей).

Уплетая роллы, Сид довольно интересно рассказывал о своей теории реформирования либеральных ценностей западного мира, которым, по его мнению, был необходим новый Лютер. В качестве ненасильственного варианта реформы Сид предложил устраивать время от времени «День без рекламы», «День неравноправия», «День без женщины», «День без мужчины», «День без цветных», «День без белых» и так далее. Делать это, по мнению Сида, нужно для того, чтобы разгрузить забитую излишней толерантностью голову современного человека и дать ему в игровой форме реальную альтернативу, выраженную в схеме: плохо – хорошо. Например, если большинство людей демократически выскажутся, что им лучше жилось в «Дне без рекламы», то технологи должны подумать, как реформировать рекламу как вид деятельности. Та же самая идея заложена в днях «Без белых» или днях «Без цветных». Представьте только, что в один из дней всем людям с белой кожей нельзя показываться в общественных местах. А в другой день – всем цветным людям! Что произойдет в эти дни? Хуже или лучше станет жить, какие производства остановятся, какой будет нанесен ущерб экономике и в каких отраслях? Разумеется, такие эксперименты надо производить лишь в западных странах, а не в азиатских или африканских, где проблемы кризиса либеральной идеологии не существует. Оплачивать эти эксперименты, – говорил Сид, – разумеется, должен сам Запад, денег у него предостаточно. Помню, Инна чрезмерно часто улыбалась, слушая Сида с неослабевающим искусственным вниманием все полтора часа. Один из главных признаков адаптировавшихся представителей среднего класса – двойной стандарт для эмоций.

Придя домой, Инна вдруг резко, словно выпустив воздух из плохо заклеенной шины, заявила, что не выносит бездельников вроде Сида, сидящих на шее у матери, и не понимает, что может быть у меня с ним общего. Я начал было объяснять, что не всем же заниматься бизнесом или службой по найму в офисах, что бездеятельная жизнь Сида совершенно не напрягает его мать и что, в конце концов, мысль о том, что западным либеральным ценностям нужен новый Лютер, верна.

Инна с утончившимися губами ответила:

– Знаешь, меня бесят люди, пытающиеся рассуждать о смысле жизни, но не желающие зарабатывать на нее. Тем более поглощающие суши, которые появились на столе благодаря этим самым либеральным ценностям, которые он ненавидит.

Я засмеялся:

– Не знал, что суши появились благодаря демократии! Демократия должна придавать смысл и значение каждому человеку. Но у нас, кажется, с этим стало еще хуже, чем было при Советском Союзе.

– Надо больше зарабатывать, Саша! Тогда каждому можно будет реализовать свой шанс, – нервно сказала Инна.

– Зарабатывать на жизнь? – еще сильнее засмеялся я. – Так в этом, что ли, выходит, ее смысл?

– Ты… ты слишком все усложняешь.

– Я просто пересказал твои простые слова.

– Ты слишком серьезно относишься к некоторым вещам…

– Серьезно? Разве не видно, как мне сейчас весело?

Инна молча повернулась и ушла в ванную.

«Бытие определяет сознание», – вспомнил я.

All you need is sex

Когда время тусклое, оно летит быстрее, чем когда оно солнечное. Воскресный полдень. Мы лежим с Инной в постели, наши головы выглядывают из-под одеяла. Плечи соприкасаются, нам от этого почти тепло. Наши головы смотрят детективный сериал по телевизору. «Серик», – ласково называет его Инна. Женщины-следовательницы разоблачают мужчин-преступников. Иногда мне кажется, что все телевизионные сериалы похожи на пятку. Обычную человеческую пятку, которая, если приблизить ее к глазам или навести на нее микроскоп, полна загадочных извилин, морщин, трещин. Совсем как поверхность Луны или Марса, где, возможно, есть жизнь. А отведешь взгляд – просто пятка. Во время рекламы я щелкаю пультом в поисках картинок на других каналах. Затем встаю, иду в туалет. На обратном пути захожу зачем-то на кухню и начинаю, сидя за столом, вяло щелкать пультом, разглядывая вспыхивающий экран маленького настенного ТВ. Зачем я это делаю? Инстинкт. Той же природы, что движет нас к открытиям или к женщинам. На экране прыгает и веселится картинка. Кто-то кого-то эротично соблазняет, красивые рубашки, фигуры, юбки, коралловые губы. А, это реклама кофе.

Минут через двадцать на кухню приходит Инна, она закутана по грудь в простыню, как персонаж из американского фильма, повинующийся прокатной цензуре. Внимательно осмотрев меня, она медленно спрашивает:

– Ты чего?

– А? – поднимаю я голову. Замечаю при этом, что листаю лежащий на кухонном столе журнал «Семь дней». «Хочу выпить кофе», – собираюсь я сказать ей, но не говорю. Замечаю стоящую на холодильнике фанерную иконку, которую она, похоже, перенесла сюда из автомобиля. Или бабулька ей подарила новую? Но я опять ничего не говорю.

– Почему ты не идешь… туда? – спрашивает Инна, кивая в сторону гостиной, вместо того чтобы сказать «ко мне».

– Да так, посмотреть хочется… – искренне отвечаю я, беру пульт и снова нажимаю на одну из кнопок.

Придумать бы такую кнопку, на которую нажать – и тебе станет легче. Мне действительно не хочется беспокоить ее своим состоянием, которого я сам не понимаю и страшусь.

Инна несколько секунд выдерживает паузу. Она любит это делать, как бы пристально вглядываясь в сидящего перед ней человека, словно говоря про себя: «Думаешь, я не понимаю, о чем ты сейчас думаешь? Вот сейчас я изучу тебя и все пойму».

Но она смотрела и ничего не понимала. Ее взгляд был не очень пристальным. Она не унывала. Инна давно уже надрессировала себя вот так стараться что-то понять, не раздражаясь и не отвлекаясь. Так ей легче работалось и зарабатывалось. Так ее научили аккуратно сложенные на полке книги по психологии американских и русских авторов. Здесь же стояли оставленные мною еще с поры первого нашего с ней гражданского брака «Братья Карамазовы», Акутагава и Сэлинджер, но Инна говорила, что эти книги про сумасшедших, «а сумасшедших, как ты знаешь, я не люблю».

– Тебе плохо со мной? – спрашивает она.

– Нет. Мне плохо с собой.

Что-то оторвалось внутри и поплыло во мне.

Я улыбнулся:

– Он у меня не работает.

– Кто?

– Я.

Она, выдохнув через нос, промолчала.

– Ты спрашиваешь, я отвечаю, – сказал я.

– Хорошо, говори.

– Я сломался, – сказал я. – Это, конечно, смешно, но знаешь, я не хочу настраивать в себе каналы. Как в телевизоре. Знаешь, как-то я жил с кошкой у Анны…

– Какой Анны?

– Ты ее не знаешь. Знакомая одна, она уезжала на две недели на Кипр к своему жениху, ей кошку не с кем было оставить. Ну, я и жил у нее. Взял к ней в квартиру свой маленький телевизор, чтобы скучно не было, у нее-то своего не было, чтобы не жить с микросхемой, как она говорила. Я телик там автоматически настроил – ведь каналы надо каждый раз настраивать, когда переезжаешь на новое место. Ну а потом, когда я опять привез телевизор к себе, выяснилось, что после двух-трех переездов он уже не может настраиваться автоматически и его нужно настраивать самому.

– Ну и?

– Я попробовал настроить, но у меня ничего не получилось. Разбираться в инструкции было лень, я и бросил это занятие. С тех пор мой телик стоит на полу и молчит. Что ты на меня так смотришь?

В сущности, она классная девчонка. И фигура у нее красивая, и доброта, и ум есть. Только вот морщины от частых принудительных улыбок слегка безобразят ее рот. Морщины ведь разные бывают. Есть естественные морщины, а есть пришлые. Ей на работе часто приходится улыбаться по заказу, она мне сама об этом как-то говорила.

– Просто нет желания, Инна. Понимаешь, когда перестает пониматься общий смысл жизни, не хочется настраивать каналы. Вот и все.

Она молчала.

Я не в первый раз сталкивался с тем, что женщины в попытке понять что-то не могут переступить какой-то черты. Что-то останавливает их размышления – словно заслонка в печи. Женщины богаты практичным средним умом, в отличие от мужчин, которые часто бестолковы в повседневной жизни, но умнее в одноразовых трансцендентных всплесках.

Я смотрел на Инну насмешливым и в то же время, как сам чувствовал, беспомощным взглядом.

А она своими автоматически внимательными глазами разглядывала меня – словно освещала неяркой лампой.

– Понятно… – наконец тихо сказала она. – Ты просто полюбил свою депрессию. Ты упиваешься ею. Она тебе нравится, Саша. Кто-то живет с микросхемой, а ты с ней, родненькой.

– Ну да, – я улыбнулся, – надо же с кем-то жить, если не с кем.

Инна выдержала короткую паузу.

– Я тебе говорила: иди к врачу. Не хочешь идти к врачу, начни принимать, по крайней мере, прозак или паксил. Но ты и этого не хочешь делать.

– Да ладно, – сказал я. – Про телевизор я сочинил. Он у меня в порядке.

– Что?

– Я в порядке, Инна. Завтра начну есть паксил.

Она сглотнула, явно сдерживая свою реакцию на мои слова. Затем, придерживая рукой одеяло на груди, прошла к плите.

– Есть хочешь? – буднично сказала она.

Переборола себя. Молодец, все по психологическим канонам. Герой. Женская воля все искусственные горы своротит. На этот раз ей не пришлось искусно улыбаться. Она просто стала нейтральной – а это, вероятно, сделать было еще труднее. Я почувствовал к ней пришедшую откуда-то, как порыв ветра, нежность.

– Сними простыню.

– Что?

– Простыню сбрось на пол. Пожалуйста.

Инна посмотрела меня секунду, не двигаясь, потом медленно опустила руки, и простыня упала на пол. Кухонный пол был у нее чистым. На ней были тонкие белые трусы, чуть скомканные на левом бедре и оттого совсем девчоночьи. Маленькое загорелое тело с крепкими ногами и острыми грудями. Колени, как у статуи. Ухо выглядывает из волос, словно сыроежка из густой травы. Глаза цвета заваренного много дней назад чая. Серо-голубые ресницы. Смотрит на меня, не моргая. Милая. Я так ей и сказал. Жаль только, что у нас ничего не получится – но этого я не сказал. Мы просто обнялись. Потом опустились вместе на пол на простыню.

Но у меня и тут ничего не получилось.

Кажется, впервые за много лет.

Я какое-то время еще сидел на кухне и переключал каналы.

Жевал печенье из вазочки. Потом вышел в коридор, взглянул на нее, лежащую на диване и вперившую взгляд в свой телевизионный экран. У нее было влажное лицо. Я вспомнил фразу, услышанную в супермаркете «Седьмой континент» из уст ухоженной немолодой женщины, катящей продуктовую тележку и разговаривающей по мобильному телефону: «Ну и что? У нас с ним удачный секс. Иначе бы я давно ушла…» Вот и все. Последний соединяющий нас мостик рухнул. Я был почти рад этому.

Этот последний мостик держит, вероятно, всех взрослых людей на земле. Подпитывает остроту интереса к жизни. Вера не держит. По крайней мере, мостов с надписью «Вера» обрушивается все больше. Хотя я и слышал как-то по ТВ, что вера в успех и в Бога – синонимы. Тогда, в той телепередаче, кажется, под названием «Рецепт успеха», выступал некий создатель сети кофеен, который, сидя в кресле и поблескивая матовым блеском туфель долларов за восемьсот, говорил, что обязан всему в своей жизни вере в Создателя. «Если бы Бог сказал мне, что мне необходимо пойти на вокзал бомжевать – я бы пошел, не сомневайтесь», – уверял он. Но Бог ему этого пока не велел. «А как вы узнаете, что Бог этого от вас захочет?» – спросил в прямом эфире один из зрителей. «Если он даст мне знак, я увижу этот знак, не сомневайтесь», – ответил создатель сети кофеен.

Я решил, что стоит уйти от Инны прямо сейчас, без объяснений, без всякого знака. Качнулся в сторону шкафа в коридоре, где висела моя одежда.

– Саша, – повернула ко мне голову Инна, – завтра придут мастера по установке окон. Я с работы уйти не могу. Ты можешь их принять?

«All you need is sex», – могли бы спеть «Битлз», появись они в наше время. Секс, этот величайший генератор радости, телесный соединитель сердец, оказался бесполезным, потому что действовал на холостых оборотах, без любви.

– Ну так как? Я уже договорилась…

Конечно, она поняла, что мы расстаемся. Иначе не задала бы этот вопрос.

– Будешь менять окна на новые? – спросил я.

– Только одно. То, что в гостиной, мне установили в прошлом году с браком. Я тебе показывала трещину, помнишь?

– Нет. Посижу, конечно. Какие проблемы.

Люди адаптируются, как животные, к любым условиям жизни. Людей не уморить ни сексуальным воздержанием, ни любовным. Они будут жить по-любому, даже не людьми.

– Спасибо, – сказала Инна, глядя в экран телевизора. Она смотрела в него, как смотрят в окна пожилые люди, сидящие сутками на кухне за столом.

Повесть о счастливом человеке

Вы, может быть, думаете, что счастливый человек – это я? Как вы поняли, я разучился острить. С чувством юмора у меня давно уже не все в порядке, Инна права. Счастливый человек в русском мире начала XXI века – это тот, кто позитивно мыслит, мобилен, не заморачивается по пустякам и умеет ко всему, в том числе и к серьезным явлениям жизни, относиться с иронией (к деньгам только нужно относиться серьезно, чуть не забыл). Ах, ирония… Сейчас он появится – счастливый человек. Но не ироничный.

Представители фирмы пообещали заменить пластиковое окно в гостиной бесплатно.

В три часа дня пришли двое рабочих, и с ними менеджер, черноволосый парень лет тридцати – посланный, как видно, проконтролировать работу и восстановить репутацию фирмы. Парень привлек мое внимание тем, что его лицо все время находилось в состоянии, предшествующем улыбке, а из его темных глаз время от времени проливался далекий, сильный и очень пронзительный свет. Тот самый, что, вероятно, был у солдат СС, въезжающих на левый берег Днепра в 41-м. Точно так же смотрела и моя мать, когда мы с Сергеем сносили ее на стуле по ступенькам больницы – взгляд, вскрывающий горизонт и достигающий далекой точки, видной только ей одной.

Я завидовал таким взглядам – мне казалось, что именно они отличают людей, знающих, ради чего они сейчас живут, от тех, кто этого не знает. Те немецкие солдаты, что въезжали в Днепропетровск, пробивали пространство перед собой и уносились дальше за горизонт, словно были навечно уверены в своей правоте – несмотря на то, что позже проиграли войну. Пронизывала невидимый горизонт впереди и моя мать, которая должна была умереть. Все они видели впереди что-то главное, что придавало им смысл.

Что?

Вот так – безнадежно, со светящимся благородным восторгом – смотрел перед собой и этот менеджер среднего звена. В его взгляде было присмиревшее детское восхищение перед теми предметами или явлениями, которые проходили перед его глазами. Пока рабочие снимали старое окно в гостиной и готовились устанавливать новое, я пригласил парня на кухню выпить чаю.

Его звали Антон Искандеров, так было написано на визитной карточке, которую он, аккуратно вынув из нагрудного кармана, мне вручил. Лет ему было примерно тридцать или, может, чуть больше. Весь он – со светлыми карими глазами, с аккуратной прической и мерцающим светло-красным галстуком был красив той умеренной мужской красотой, что вызывает в людях чувство бодрой, стабильной, даже какой-то консервативной гармонии.

Антон со спокойным воодушевлением стал мне рассказывать, в чем преимущество пластиковых окон перед обычными и чем хороша продукция его фирмы. Странно, я совсем не чувствовал фальши в его словах. Было заметно, что он искренне верит в то, что говорит. В этой вере светилось что-то простое, детское, в ней не было преданности служащего кормящей его фирме, – я чувствовал, что, в этом человеке есть нечто подлинное, другое, не то, о чем он сейчас говорит, но при этом связанное с его словами.

Рабочие закончили работы, Антон их отпустил. Я сказал ему, что возможно, несколько моих знакомых (тут я искренне имел в виду и себя) хотели бы поставить в своих квартирах подобные окна. И предложил ему обсудить этот вопрос.

Мы легко разговорились – но почти сразу же внезапно заговорили совсем не о пластиковых окнах.

…Позже, во время нашей последней встречи, Антон признался, что на работе он так откровенно ни с кем никогда не разговаривал – не было повода, да и не принято это у них. Почему же со мной, обычным клиентом, случайным человеком, он заговорил вдруг о смысле жизни? Может, опять к нам слетело – лучшее – как, бывает, опускается на дорожку багровый осенний лист, объединяющий мысли случайно увидевших его разных людей?

– Вы знаете, я разуверился, – внезапно, без перехода сказал я Антону, хотя секунду назад спрашивал о преимуществах окон его фирмы перед другими. – Я совсем не понимаю, что есть в жизни хорошего. Вот вы искренне любите свою работу, я это почувствовал, а я… не понимаю, как это можно любить. Да и любить у меня не получается. Странно, наверное, что я вам это говорю, совершено вас не зная.

– Почему же? – едва заметно пожал плечами Антон. – Мы с вами познакомились, знаем имена друг друга. Этого немало для откровенного разговора.

Он говорил серьезно, будто продолжая рассуждать о достоинствах окон своей компании. Я все никак не мог привыкнуть к его тону, одинаково искреннему и серьезному в любых ситуациях.

– Вы думаете, почему мне нравится работа, которую я делаю? – сказал Антон. – В ней есть много ненастоящего, правда. Но сами-то окна – настоящие. И они приносят пользу. Вещи часто приносят больше пользы людям, чем люди друг другу. Мне нравится моя жизнь.

– Да? А ради чего вы живете?

Он опять коротко пожал плечами:

– Я думал над этим. Ради радости.

Мы сидели на кухне при открытом окне, ветер холодил наши лица.

– Радости?

– Да, когда тебе хорошо, и другим тоже.

– Откуда она берется, радость?

– От веры.

– В Бога?

Антон кивнул.

Вот еще один признак жизни – когда люди говорят о Боге. По крайней мере, в России, при подобном разговоре мы все еще становимся серьезными. Может, это происходит по инерции, благодаря неизжитым архетипам прошлого? Даже если некто, напившись в компании и возомнив себя поэтом, испортит всем настроение романсами под гитару на тему Бога, мы все-таки не будем смеяться. Мы брезгливо, с полуулыбкой поморщимся, но не встанем и не выйдем из комнаты. По крайней мере, не сделаем этого сразу. Потому что это все-таки серьезно. Потому что в нас пульсируют остатки пиетета. Бог, господа, еще одна тема, кроме денег, при обсуждении которой русский человек становится, хоть и нехотя, хоть на некоторое время – серьезным.

Антон кивнул.

– А у меня этого… нет, – сказал я.

– Вы, видимо, не можете верить, – помолчав, произнес Антон.

– Да, это так, не могу, а не не хочу!

– И еще вы, кажется, ищете подтверждения себя в других.

– Да? Ищу. Это хреново?

– Все ищут подтверждения себя. Кто-то в делах, кто-то в религии, кто-то в самоубийстве. Искать подтверждения себя в людях, мне кажется, тяжелее всего.

– Вы… пробовали?

– Меня давно волновал вопрос, один ли я на свете. Я, конечно, читал, думал, людей встречал…

– Но семья, родные, они же у вас есть?

– Это не то, – несколько смущенно, не смотря на меня, улыбнулся Антон. – Это есть, конечно… это и надо любить, но одних родных все-таки недостаточно. Ведь когда остаешься один, понимаете, а мы часто очень, очень одни… в такие моменты всегда хуже всего. Понимаете, у любого человека ведь есть отец. Тогда, думал я, как же тогда может быть все человечество без отца?

– Без отца?

– Да.

– А потом, потом?

– Потом я почувствовал…

– Что Он есть?

– Что Он не просто есть, а действует, заботится о тебе. Просто… я стал обращаться к Нему, и Он мне помог. Я жил тогда в Смоленске, после института начал делать свою газету с рецептами, «Сам себе кулинар» называлась. Весь тираж газеты я носил на себе, в рюкзаке, ездил по городу и области на автобусе, электричке, пешком ходил… Особенно зимой было тяжело все это таскать. Я как-то стоял в электричке, в тамбуре, помню, обратился к Нему… ну, трудно объяснить. Не то чтобы молился, я говорил про себя, просил, или… и как-то вдруг очень быстро почувствовал, что пробил поверхность воздуха перед собой, и слова, мысли полетели в этот пролом, словно меня понесло течение… Да, это было так! Как в море, течение… Я в тот момент точно понял, что значит искренне обращаться. Я это только в детстве помнил, а тогда опять вспомнил. Ну вот, а потом, почти сразу я выиграл «Жигули», шестерку, по конкурсу в «Комсомольской правде». Знаешь, бывают такие конкурсы, заполняешь и отсылаешь в газету. Машину я действительно получил. Стал ездить на ней, развозить тираж.

Он замолчал, отпивая чай. Потом сказал:

– Несерьезно, правда? Многие, кому я рассказывал, не считали даже, что это совпадение. Им не нравилось, что такая вот лубочная история, ангелочек с крылышками. Вот если бы со смертью, страданием… Вообще не хотели верить. А просто так, по просьбе, на Рождество! А надо просто поговорить, и Он тебя будет любить, понимаете? Как отец ребенка. Живи и не греши, просто ведь, да? Ну вот, я и стал жить. Временами Бог помогал, временами наказывал. И деньги приходили, и успокаивался как-то… И трудно, и легко жить.

– Послушайте, Антон.

– Да?

– А как вы… что ты… что ты почувствовал, когда… когда поверил?

Он посмотрел на меня так, словно глядел в этот момент еще и в себя.

Потом покачал головой.

– Это очень трудно передать. Меня… словно накрыло. Все.

Я некоторое время смотрел на него.

– Как же такое возможно… – тихо сказал я, – ведь это все равно что поверить в то, что… невозможно. Совсем невозможно.

– Нет, – ровным голосом сказал Антон. – Все, что я увидел и почувствовал тогда, совсем не оказалось новым. Об этом писали и говорили много раз, и я читал и слышал это. Просто я читал, слышал, но не верил. А тут поверил. Это трудно описать словами, лучше испытать. Это даже… не совсем вера, Саша. Просто тебя вдруг ставят перед фактом, и все.

– Да, – из вежливости сказал я. Мы молчали. Было как-то стиснуто, тесно.

– И что же… – спросил я наконец, смотря в пол. – К нему, что ли… только через молитву можно прийти?

– Не обязательно. Я думаю, у каждого своя дверь туда. Я знаю одного человека, который хотел застрелить себя, и в какой-то момент, как он мне рассказывал, он сильно, дико закричал: «Боже, спаси меня!» Бог спас его, и он поверил.

Мы молчали. Тяжесть кружилась над нами гнетущей птицей, словно примеривалась для последнего объятия.

– Ад тяжело описывать, – внезапно пожал я плечами. – Надоело эту дрянь мне описывать…

– Какую? Ад?

– Мир.

– Описывать? Почему описывать? – недоуменно посмотрел на меня Антон.

– Да какая разница. Живешь, значит описываешь.

Мы опять замолчали.

Кажется, его встревожил мой жесткий тон. За окном ходили по карнизу и хлопали по стеклу голуби. Примерно около минуты мне было легко, хорошо, свободно. А потом, внезапно, быстро – против своей воли – я стал резко слабеть. Словно цунами слабости обрушилось на меня. Это было то самое сильное, мрачное, душное, что приходило ко мне в последнее время так часто – и вот, оно опять вернулось. Что это, как его назвать? Депрессия, сгусток зла, болезнь? Это обняло и сжало меня со всех сторон и стало выдавливать из меня, словно из надутого мяча, воздух. Стало так плохо, что хотелось тут же, невзирая на правила вежливости, вскочить со стула и свалиться на диван или хотя бы на пол и там, сжавшись, свернувшись, хоть как-то пережить этот ужас. Я едва сдерживался.

Что, если встать сейчас и выпрыгнуть в окно? – вспышками думалось мне. – Прямо в эту минуту, сейчас! Каждый ищет подтверждения себя, например, в самоубийстве… А? Прыгнуть?

Казалось, воздух между мной и окном стал втягивать меня в себя – как бывает во время бури в водяной или воздушной воронке.

Внутри меня ходили, словно быстрый прибой, волны лихорадочного тепла; мое стучащее сердце, казалось, должны были слышать на улице.

Похоже, Антон заметил мое состояние. Но он тихо сидел и молчал.

Через несколько минут меня медленно отпустило – словно то, что сжимало, чем-то вдруг отвлеклось или с любопытством решило узнать, что я сделаю дальше. Я почувствовал, что надо говорить, открывать рот – иначе станет еще хуже.

– А у меня, знаешь, нет сил верить в… Бога, – разлепив губы, наконец произнес я.

У Антона снова был этот направленный на меня и одновременно в себя самого взгляд: как бы отраженный луч света.

– Мне трудно что-то советовать, Саша. Это надо почувствовать.

– Что?

– Что другого выхода нет.

– Нет… Почему нет?

– Это как в комнате, в которой только один выход, а мы все время ищем другие.

– А вдруг этого единственного выхода тоже нет?! – резко, чувствуя какую-то новую, побежавшую по мне волну, выпалил я.

Таких резких перепадов настроения со мной давно не случалось. Страшно и больно одновременно.

– Что, если это иллюзия? – злясь, почти уже закричал я. – Если это вбитая в мозги фантазия, если это гипноз? Тогда – что? Вот умер ты, думаешь, что в дверь выйдешь, ан нет, ты просто сгниешь в этой комнате – и все! И вокруг – миллиарды таких же комнаток без выходов, ячейки, в которых все и живут только благодаря иллюзии. А внизу – в ячейках-гробах такие же фантазеры лежат, уже сгнившие, но спокойные, радостные, потому что они, видишь ли, верили. А не увлекались, не верили бы – так сдохли бы от безвыходной жути сразу, едва стали взрослыми. Тогда пусть же она существует, эта иллюзия, дверь, выдуманная, если она так нужна для хорошего самочувствия человеческого, так? Так? Так??

Антон опустил голову. Посмотрел на чашку с чаем. Воздух вокруг стал тяжелым.

– Мне кажется, Саша, иллюзия существовать не может. Ее нет.

– Нет, конечно, – радостно кивнул я.

Мне хотелось смеяться.

– Человек не может опираться на то, чего нет, – сказал Антон, не поднимая головы. – Он не может выходить в нарисованные двери, понимаешь? Это же просто. К тому же верующий человек не выходит в дверь после смерти. Он в нее сразу, только родившись, выходит. И живет уже не в этой ужасной комнате, которую ты описал, а снаружи.

– Факт, – сказал я. И громко засмеялся. И тут же воскликнул: – Но ведь двери-то нет, нет! Я же сказал! Нет! Это иллюзия. Бред, фантастика во спасение!

Антон поднял на меня глаза – тяжелый воздух колыхнулся. Посмотрел на стол, взял со стола чайную ложку и показал мне.

– Что это?

– Ложка, ха-ха…

– Она иллюзия?

– Нет.

– Ну да, это такая маленькая, малосущественная вещь в нашей жизни, чайная ложка – и она тем не менее настоящая. Да? А мы говорим о самом главном. Ты только представь, Саша, – о самом главном в нашей жизни говорим. Как же это – самое главное – может быть иллюзией?

Я смотрел на него. И в то же время смотрел куда-то вперед, дальше, за окно. Я видел бегущие по площади трамваи из какого-то ржавого, но прекрасного века, плещущее море, гранитную набережную, высокие дома. На крышах высоких домов были голубые бассейны, в которых плавали красивые загорелые люди. Солнце, оно светило на них. Везде было солнце. Мне показалось, что во мне прохладно засветился тот самый взгляд, которому я так завидовал у других. Взгляд, который всегда сильнее, чем смерть. Взгляд живого человека. Мелкое, самое ничтожное рождается от чего-то гигантского, а мы этого не чувствуем. Не чувствуем. Мой брат верил в «The Beatles», я его тетрадь под матрацем нашел, когда он учился в девятом классе, в этой тетради было написано «Я верю в the Beatles», и переводы песен Битлов, словно псалмы из молитвенника.

– Рыба-шар, – улыбнулся я Антону, – ты совсем как Рыба-шар…

Антон странно и страшно посмотрел мне в глаза.

Потом взглянул на часы.

– К сожалению, мне надо идти, – сказал он с внутренней тревогой, похожей на начинающуюся дрожь.

Я ответил, что да, конечно. Конечно. Мы встали, вышли в коридор. Когда Антон пожимал мне руку, я вдруг, не отпуская его пальцев, быстро заговорил – словно держал речь на каком-то суде и от этих слов зависела степень моего личного наказания.

– Но все-таки, все-таки! Послушайте! Подождите… – я опять перешел с ним на «вы», – Если вы верите в Бога, то, значит, верите и в Страшный суд! Так? Но ведь это же сказка! Самая натуральная сказка – вот пройдет столько-то лет, и все-все мертвые оживут, и соберутся вместе… Сколько их будет? Сто миллиардов, двести?! И как они уместятся на Земле? И как они будут выглядеть, все эти люди? Как одеты? Как? Как? Как?! Фантастический фильм, Голливуд, сказка…

– Я… могу… это сказать, – медленно выговорил Антон. – Так, как я это себе представляю.

– Да? Скажите… Но не из книг, не из церкви, а из себя, свое собственное скажите, – подрагивая от разбиравшей меня внутри дрожи, с улыбкой быстро говорил ему я.

– Я думаю, это будет происходить не совсем на Земле. Это будет над поверхностью земли, в пространстве, в воздухе. Будет, наверное, темно. И люди будут стоять в воздухе друг над другом и рядом друг с другом – так, что каждому будет место.

– Что, висеть друг над другом? – я почти хохотал. – На каком же расстоянии, касаться пятками они будут голов друг друга, что ли?

– Нет, – серьезно говорил Антон, глядя сквозь меня. – Я думаю, всем будет удобно, никто касаться друг друга не будет. Я… представляю себе все эти бесчисленные ряды неподвижных в воздухе людей, друг над другом, везде, всюду… Может быть, в полуметре друг от друга. Не должно быть толчеи в этом стоянии – это ведь будет последний Суд.

– Они будут одеты?

– Вряд ли. Скорее обнажены. Какая одежда? Вещи не важны там. Выглядеть мы будем, как выглядели, когда умерли. Мне кажется, Страшный суд будет продолжаться совсем недолго. Господь через Ангела явит свою волю каждому. И каждый отправится в рай или в ад по своим делам.

– А как же будет сам проходить Суд, как?

– Я думаю, каждый будет слышать Его голос. И знаете, мне кажется…

– Что?

– Что все хорошо будет.

– Как – хорошо?

– Я думаю, что многих, а может, почти всех… Или даже всех Бог помилует.

– Что? Почему помилует?

– Потому что… Бог милостив. Вот что главное. Он не может не быть милостивым. В этом все. Без этого трудно, очень трудно…

– Но зачем же тогда стараться не грешить, если он все равно всех помилует!!!

– А это… А это, может быть, для того, чтобы… – я увидел, что Антон на грани истерики и может в любую секунду заплакать, – чтобы мы старались… хоть немного… сейчас старались. Может, количество добрых дел… тогда сможет перевалить количество грешных, и Он решит… что надо нас… надо всех помиловать… Ведь это еще неизвестно, помилует ли он. Помилует ли…

Антон ушел.

Я стоял в прихожей, смотрел в зеркало.

Я почти ему поверил. Почти. Даже представил эту картину – в темном тумане возникают одно за другим светящиеся белые, желтоватые тела умерших в разные века людей. Их много, очень много – они висят сплошным потоком, как человеческий млечный путь, опоясывающий Землю. Висят в воздухе один над другим. И все смотрят в одну точку перед собой. Их лица освещены. Они видят Бога и ждут своей участи.

Мне было страшно. Мне было еще и грязно, я был наполнен чем-то невыносимо страшным.

Желтоватые тела мертвецов, похожие на мертвых куриц. Прямо из морга. В таком же голом виде.

Перевоплотиться бы в того фантастического человека, которым был Антон, избавиться от себя прежнего. Но я чувствовал, что это невозможно. Совсем. Дело в том, что я ничего не хотел. Совсем. Ничего.

Я мог только иногда, всплесками, что-то чувствовать.

И все.

Я ничего не хотел.

Захотите же кто-нибудь за меня, всуньте в меня это хотение, всуньте, всуньте! Оттрахайте меня, изнасилуйте, влейте в меня сперму хотения, чтобы родился во мне ребенок Хотения!

Ну надо же что-нибудь хотеть в этом мире, надо!

Даже умереть не хочется…

Я вошел в комнату.

Хотя… Здесь нужен только шаг. Я подошел к окну, посмотрел вниз. На Суде все равно ведь простят. Я засмеялся. А если не простят, то я подниму в сонме шевелящихся голых тел руку и выкрикну с места: «Эй, Боже, помилуйте-ка! Мне Антон Искандеров, менеджер по пластиковым окнам, обещал, что нас всех тут простят! Что за лажа? Хочу посмертного счастья, как все!»

У Инны был восьмой этаж. Внизу, на площадке, играли дети. Отсюда, если выпасть, смерть точно случится наверняка. К тому же под окном асфальт. И без всякой записки. Просто вдруг выпал человек, и все. Почему, как? Кто будет плакать, сожалеть. Отец, брат? В конце концов мы не живем, да и не умираем для кого-то. А для себя. Себя? Я выглянул в окно. Повеяло холодом, а на ладонях выступил пот. Вот так? Так?

В прихожей раздался звонок.

Кто это? Инне с работы возвращаться рано. Да и никто в этом городе ни к кому просто так, без телефонного звонка, не приходит. Может, участковый, проверяет прописку?

Я отпер дверь.

На пороге стоял Антон.

Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга. Я сделал два шага назад. Он вошел в коридор.

– Я тут подумал, – несколько смущенно произнес Антон, глядя то на меня, то на стену, – только вы не подумайте… Я подумал, что я мог бы отдать свою жизнь, если бы можно было, чтобы вам стало лучше. Мне эта мысль в лифте пришла, когда я ехал… Решил вернуться. Нет, мне не страшно умирать, честно! С девушкой я расстался, детей у меня нет… родители давно развелись, живут в разных городах в других семьях и не сразу вспомнят обо мне… В общем, нет тех, кому я был бы очень сейчас нужен… Вот я и подумал, что мог бы вам… Конечно, это только мысль – что я умер бы за вас, мне духовник не разрешит это сделать. Простите. Я только хотел, чтобы вы знали… что я говорю без притворства… Если бы я точно знал, что для вас будет лучше, даже при том, что это нежелательно, преступно… я бы это сделал. Вы только не думайте, что я из организации какой-то религиозной, сентиментальничаю тут… или с ума сошел… Просто… мне очень плохо оттого, что вам плохо… Вам, может быть, хуже, чем тому, кто умирает сейчас в пустыне от жажды или на войне… хуже, потому что на войне естественно, праведно умирать, а вы умираете… хуже, чем они. Потому что вы от самого себя умираете. Паскудно, наверное, все это звучит… Я, может быть, потом в монастырь уйду или в Китай уеду…

– Почему… в Китай? – сухим, липким голосом спросил я, хотя сам подумал: «Почему духовник?»

– Тот человек, про которого я рассказывал… ну, тот, который стрелял в себя и который в Бога поверил… Это я. Просто я не говорил никому, что тогда поверил. Потому что… потому что я там страшное очень встретил. Очень. И не мог об этом рассказывать. Потому что… даже сейчас боюсь. Ничего не боюсь, кроме этого. Вот, извините. Простите меня.

Я посмотрел на него. Антон был точно так же серьезен, как и тогда, когда с увлечением рассказывал про пластиковые окна. Глаза его были широко открыты и – как бы горели, шумели жизнью.

Действительно, это было похоже на сумасшествие – только мы оба находились у этого сумасшествия внутри.

– Спасибо, – сказал я. – У меня… уже все как-то стало нормально.

– Это хорошо, что нормально. Хорошо, – закивал, не закрывая своих огромных черных глаз, Антон. – Точно?

– Все о’кей, – сказал я и намеренно улыбнулся.

– Больше не делайте этого. – Он тоже улыбнулся.

– Да я бы все равно не сделал, – облегченно выговорил я, – для этого ведь нужна смелость.

Антон покачал головой:

– Не нужна. Это бывает просто. Только не нужно за себя умирать. Я бред говорю… духовник, конечно, не одобрит. Он скажет, что в жизни у каждого есть шанс полюбить жизнь. Но если не будешь жить, то точно и не полюбишь…

– А зачем тебе духовник?

Антон задумался. Потом сказал:

– Одному трудно подчиняться совести. Нужен тот, кто поможет ей подчиниться.

– Всем?

Антон пожал плечами.

– А так… нельзя? – спросил я.

Он снова дернул плечами:

– Я – не могу. Без человека ведь многие не могут. А если без человека не могут, то куда без Бога.

Я молча смотрел вниз. Потом кивнул:

– Ага.

И произнес с откуда-то взявшейся хрипотцой:

– У меня, знаешь, мать умерла. Я во сне ее вижу. Она почему-то ведет себя там, как обычно в жизни, когда была живая. Я тоже во сне веду себя так, словно она не умирала. А потом просыпаюсь и думаю: почему же она во сне все время живая?

– Она крещеная? – спросил Антон так, словно она действительно была живая.

– Нет.

– Нужно пойти, помолиться о ней. Пусть и некрещеная, сходите и сделайте это своими словами.

– Хорошо.

– Ну, я пойду… – Антон протянул мне руку. Я пожал ее.

– Я тоже помолюсь за вас, – сказал он, – чтобы вам и ей стало лучше.

– Хорошо, конечно, спасибо.

Он вышел, я запер за ним дверь.

Стоя в коридоре, я слышал, как открылись и закрылись двери лифта, а затем кабина, глухо загудев, поехала вниз.

Вечером, подождав Инну с работы, я попрощался с ней.

Выключенный телевизор

Квартира на Бабушкинской встретила пустотой. Пустотой чернились комнаты и предметы, пустота заглядывала в окна и смотрела на меня из зеркала. Рычали проезжающие по улице автомобили. Я начал автоматически что-то делать: мыл посуду, убирал в шкаф мятую одежду, подметал пол. Но ни одного дела не довел до конца. Мысль о том, что все это бесполезно, изводила меня. Нервно усмехаясь, я бросил веник и сел за стол. Раскрыл и включил ноутбук. Вспыхнувший белый экран на несколько секунд вернул мне силы, я начал было писать – но, так и не набрав ни строчки, выключил компьютер. Нашел чистый листок бумаги, взял ручку и попытался что-нибудь написать ручкой. Но что? Все слова, которые я пытался сложить во что-то значимое, превращались в бессмысленный набор букв. Десятки тревожных воспоминаний и мыслей слетались ко мне птицами из прошлых годов, городов, людей и превращали в хлопающий крыльями хаос все, что я пытался создать. Исчеркав листы, я стал бездумно рисовать на них облака-пузыри, пронзенные пиками и ножами – но вскоре бросил и это занятие, потому что темное отчаяние полностью затопило меня.

– Помогите же мне, помогите хоть кто-нибудь… – просил я заклеенные обоями стены.

Мысль о том, что у меня обычная медицинская болезнь и ее можно вылечить, немного всколыхнула меня. Я вспомнил, что Инна несколько дней назад положила в карман моей рубашки листок бумаги с номером телефона знакомого психотерапевта. Я нашел этот листок и снял с настольного телефона трубку.

Ответили сразу. Глуховатым и несколько вальяжным голосом доктор сказал, что я могу приехать к нему завтра.

А мне нужно было сейчас, прямо сейчас.

Понимая, что выхода нет, я выпил смесь разных успокаивающих средств и лег в постель. Включив лампу, стал читать, и вскоре один из рассказов, кажется, «Сон смешного человека», успокоил, а затем и усыпил меня.

На следующий день я подошел к новенькому белому зданию клиники, где обитал доктор, и понял, что лечение здесь будет очень дорогим. Денег у меня оставалось мало, и я подумал, не уехать ли обратно. Но возвращаться в пустую квартиру, снова подметать пол…

Поднявшись на четвертый этаж, я постучал в нужный кабинет и вошел. В комнате было темновато из-за того, что окна были закрыты шторами. В углу бесшумно светился телевизор. Фигура доктора виднелась у окна, похоже, он поливал цветы.

– Садитесь, – кивнул он мне, не отрываясь от своего занятия. Я сел в кресло возле стола и стал смотреть в экран телевизора, где без звука шла английская экранизация «Гамлета». Закончив поливать цветок, доктор подошел, присел на край стола и, наклонившись, внимательно посмотрел на меня.

– Греча? Ты, что ли? – сказал он, дернув подбородком.

– Я… Стар?

– Да.

Я узнал его. Это был Вася Аристархов, мой одноклассник. Кажется, мы не виделись лет двадцать или тысячу. Аристархов ни с кем особенно не дружил в классе, но удивительное дело, все к нему относились хорошо, даже любили его за аристократические манеры мачо-романтика, которые были тогда в моде. Кличка его в классе была Стар, то есть звезда. Аристархов отличался от многих из нас тогда, в начале восьмидесятых. Изысканнее и дороже одевался, больше нравился девочкам, доставал и перепродавал модную западную одежду – я, как и все, несколько раз покупал у него джинсы и кроссовки. В общем-то Стар был добродушным снобом, сынком обеспеченных родителей. Ему многое прощалось за его улыбчивую, снисходительную манеру общения и за ум. Прощалось даже то, что он брал взаймы деньги и почти никогда не отдавал. Я вспомнил, что Стар как-то занял у меня и не отдал приличную по советским временам сумму – двадцать пять рублей. После школы он поступил в медицинский институт.

Мы пожали друг другу руки. Аристархов продолжал сидеть на краю стола.

– Слушай, Греков, не помню только, как тебя зовут… – с улыбкой покачал он головой.

– Саша.

– Да, Сашка, конечно! Как давно не виделись… Слушай, ну как ты, как жизнь вообще?

– Да нормально. В Москве живу десять лет. Журналистом работаю.

– Ну и как успехи?

– Какие успехи?

– Ну, вообще, жизнь удалась?

– Не знаю. Смотря по чему судить.

– Да по тому же, что и все. Квартиру купил?

– Нет, снимаю.

– Что так? За десять лет можно было Луну купить. У меня две квартиры. Сейчас дом в Подмосковье строю, хочу туда переехать. Слушай, в Днепре ты бываешь?

– В сентябре вернулся.

– Да ты что! Ну как там Екатеринославчик наш, стоит? Изменился, наверное?

Я вкратце рассказал, что видел в Днепропетровске наших одноклассников Егора и Сергея. По лицу Стара было видно, что ему не очень интересно их вспоминать, но он с глубокомысленным видом все время кивал, не отрывая от меня внимательного взгляда.

– А я, вот видишь, психотерапевтом заделался, – сказал он. – Сначала хирургом был, а теперь вправляю души человеческие, – Аристархов засмеялся. – Ладно, я понимаю, у тебя ведь что-то серьезное, Сашка. Рассказывай. И не смотри, что я тебя знаю, говори мне как доктору, хорошо?

Пересиливая себя, я в общих чертах изложил свои проблемы. При этом я все время пытался найти такие слова, чтобы наиболее достойно и небрежно выразить свою мысль.

– Не напрягайся, Греча, – вальяжно кривил губы Стар. – Не хочешь выкладывать мне свою подноготную, не надо! Я и так все вижу. Ведь мы с тобой одного поколения. Думаешь, я не знаю, какой вопрос тебя больше всего волнует? Каким ты был, таким и остался, Грек. Как и многие из нас. Наша беда в том, что мы повзрослели не в том мире, в котором нам предстояло жить. Мы, как червяки, разрезанные пополам, все время ищем свои половинки. А половинки уже чужие и не узнают друг друга. Все время чего-то не хватает. Чего? Единого смысла. Мы, разрезанные пополам, были воспитаны так, что смысл у нас всех был тогда единый. Наши мозги даже не успели сформировать свою собственную идеологию, как она же и разрушилась. Ты, как и мы все, не знаешь, в чем смысл твоей жизни. Отсюда все твои болячки, верно?

– В общем-то так, – ухмыляясь, кивнул я.

– Ну вот видишь… Я давно понял, что самые сложные пациенты – это те, что копают так глубоко, что докапываются до самих себя, только с другой стороны, – он снова рассмеялся. – Из-за этого ты не можешь к жизни приспособиться. Так?

– Да нет, сейчас я уже и не хочу, – сказал я.

– Врешь, Грек, хочешь. Тебе хотелось бы жить комфортно, но чтобы при этом все вокруг было по справедливости. Так? А когда ты сам пытаешься эти правила соблюдать и того же от людей требуешь – твоя жизнь становится нищей. Материально нищей. Так?

Я молчал.

– Слушай, Греча, ты бы написал об этом роман. Тебя же писателем в школе звали! Сейчас-то пишешь?

– Нет.

– А зря. Вот и напиши. Хороший роман получится. И назови его «Зависть». Четкое название. Помнишь, мы в школе называли все, что нам нравилось, четким? Четкая девчонка, четкий парень… Ну так вот. Напиши: завидую тем мудакам, что имеют деньги и поэтому всех их описываю, какие они козлы. А заодно себя через них. Сия печальная повесть найдет горячий отклик в душах многих неудачников наших дней. Тех, кто ненавидит современный мир за все, что в нем плохого, но при этом хочет пользоваться всем, что в нем хорошего. Так? И будут твою «Зависть» покупать, будут! Книга ведь недорого стоит. Прочитал о себе – и лучше на душе стало. Человек любит о себе читать, ох как любит… М-да… а тебе успех, копейка – вот ты и избавился от своих проблем.

– Я не писатель.

– Ну… если не писатель, то и живи тогда, как человек.

– Как?

– Послушай, Сашка. Таблетки тебе я, конечно, выпишу. Но скажу тебе вот что, как старый школьный товарищ: если ты сам себе не поможешь – грош цена будет всем этим таблеткам. Знаешь, чем отличается взрослый от ребенка? Не только умением зарабатывать на жизнь, нет. А тем, что он умеет зарабатывать на самой жизни. Понять и принять жизнь – вот что надо. Я это понял, когда меня этот гребаный капитализм достал. Меня ведь он тоже достал, Грек! И знаешь, что я сказал себе? Нет никакого коммунизма, капитализма, фиделизма, христеизма… Есть только жизнь. И она вот такая. Представь, что ты на необитаемом острове, и на остров приплыла женщина, которая по характеру тебе совсем не нравится. Но она женщина и другой нет. Будешь ее трахать? Будешь. Соблазни жизнь, отымей ее, женись на ней, заключи с ней брак по расчету! Жизнь – это же глупая богатая вдова, которую надо окрутить, чтобы жить по-человечески. Скажи ей: дорогая, я тебя принимаю такой, какая ты есть, выполню все твои правила, но и ты дашь мне взамен свободу, радость и энергию. Вот так.

– А жениться на жизни по любви можно? – усмехнулся я.

– Это прекраснодушие, – поморщился Стар. – Так надо делать с женщинами, а не с жизнью, Греча. Причем с самыми лучшими. Вот у меня третья жена сейчас, младше меня на девятнадцать лет. Красавица, в рот смотрит. Если вырастет и права начнет качать, я может быть, ее на новую сменю, – он несколько деланно засмеялся. – Кто ищет, тот находит. А ты все на месте топчешься. А зачем? Рыбак, когда рыбу ловит, он что, забрасывает невод в Марианскую впадину? Самый верный способ избавиться от страданий – перестать копаться в себе. Не рыть себе могилу, Гречка. Любить и без этого можно. Любить своих детей, жену. Неужели мало?

– Наверное, не мало… Но не любится. В Марианской впадине тоже можно рыбу ловить, Стар, и это интересней, чем возле берега. Знаешь… все, что ты говоришь – это, похоже… для идиотов.

– Ага, так ты особенный? Понятно… – скривил Стар лицо, как в школе, когда с ним начинали говорить на неприятную тему.

– Нет, не особенный. Просто не могу опускаться ниже, чем я есть… Выше не могу и ниже не могу.

– О!.. Отличная логика! Не зря тебе в школе про коллективизм вдалбливали. Вправо, влево – побег, прыжок – провокация. Помнишь то идеологическое дерьмо, в котором мы плавали?

– Помню. А еще помню, что люди тогда лучше были. Теперь они циничнее, лживей. Только смеяться стали больше.

– Ага, а еще они умнее стали. Не заметил? Эх, Грек, Грек, как быстро ты все забыл… Мы же оба с тобой свободы хотели! Читать книги, какие хотим, говорить, что думаем, за границу ездить, куда хочется…

– Помню. Но если свобода освобождает от сочувствия себе подобным, плевать мне на нее, знаешь. Раньше люди были, может быть, и глупее. А сейчас они умнее стали, точно. Но по мне, лучше быть глупым, чем злым.

– Боже мой! Твои бы словечки, Греча, в учебники родной речи времен Брежнева! Детишек учить, мозги штамповать им. Знаешь, от таких, как ты, надо оберегать общество. Ты мешаешь нормальным людям нормально жить. Грек! Такие, как ты, они как ядерный реактор, заражают здорового человека больным настроением. А страдать нормальному человеку противопоказано. Ведь Адам и Ева, когда в раю жили, они что, о смысле жизни задумывались? Нет, они задумались потом, когда плод свой дурацкий съели. Счастье – не в том, чтоб думать! Смысл жизни – в получении удовольствия от нее, а не в вечном копании. Чем глубже задумываешься – тем больше страдаешь. Еще Эпикур говорил…

– Интересно, а ты когда понял, Стар, что счастье в бездумности? Уже в школе?

– Нет, тогда я не понимал ничего такого. Просто жил. Да мы все просто жили, разве нет? Все дети, молодые живут бездумно, легко, и правильно делают…

– Значит, тогда ты вот также бездумно долги не отдавал? И по легкости своей мне четвертак не вернул в десятом классе, помнишь?

Аристархов на секунду опешил, потом расхохотался:

– А ты памятливый, Грек! Писатели все соображают, так ведь? Ну да, долги я частенько не отдавал, признаю… да, я делал это бездумно и легко, потому что мне приятно было брать в деньги в долг и было неприятно их отдавать. Да! Но что же ты или другие не пришли ко мне тогда, не взяли меня за шиворот и не сказали: «Стар, гони бабки, падла»? Почему не пришли? Почему по харе мне не дали? Ведь вам было неприятно, что вы деньги потеряли, и приятно было бы их обратно получить?

– Может, потому не пришли, – сказал я, – потому что не в этом смысл… Жалели тебя и верили, может быть, что отдашь, Стар.

Аристархов сильно изменился в лице – сощурил глаза, стал как-то нереально серьезным, даже солидным.

– Ладно, – встал он со стола, – был неправ, извини. Я тебе отдам сейчас этот четвертак. По курсу… – он открыл ящик стола, порылся в нем и вытащил калькулятор. – Так, на сколько это сегодня потянет?

– Да не напрягайся ты, Васька, – с улыбкой выдавил я, – говорю тебе искренне и с полным удовольствием: не надо… Тем более что деньги меня не вылечат. Брось считать, Стар! – резко крикнул я, видя, что он уже начал подсчитывать что-то на калькуляторе.

Аристархов отложил калькулятор и повернулся ко мне. Его глаза были расширены, светились каким-то важным задумчивым выражением.

– А знаешь, Саша, когда я точно понял, что надо просто жить, не задумываясь над смыслом?

Я смотрел на него.

Аристархов снова уселся на край стола и низко наклонился ко мне:

– Я расскажу тебе, Грек, – сказал он тихо. – Это произошло после… после того, как я побывал на… на том свете. Четыре года назад. У меня была клиническая смерть, три минуты сердце молчало. Я в автокатастрофу попал, лоб в лоб с «КамАЗом». Так вот, знаешь, что оказалось? – повысил он голос. – Ничего. Там. Нет!

– Где?

– После смерти. Никаких тебе тоннелей, свечений в конце – ни-че-го! Просто жизнь выключается, как телевизор, и все. Пустота! – Аристархов протянул руку с пультом, нажал кнопку и экран телевизора погас. – И все. Понял?

– Откуда ты знаешь, – после паузы сказал я. – Ты же ведь был в отключке.

– Я видел, Сашенька, чувствовал! Реально ощущал тогда, что попал в абсолютную тьму. Абсолютная темнота!.. И сколько я в этой темноте пробыл, не знаю. Она была совершенно черная и, знаешь, совсем не страшная. Когда меня к жизни вернули, мне даже обратно в эту тьму захотелось. А что? Здесь заботы всякие, поиски денег, борьба за выживание, а там – вечный сон без снов. Спи себе и спи. Потрясающе! И знаешь, какой я вывод сделал после этого путешествия?

– Ну?

– Надо просто жить и никуда свои мозги не впихивать. Нужно наслаждаться вкусом жизни, ее питательностью, полезностью. Когда ты ешь нежную телячью отбивную, ты ведь не думаешь, Греча, о том, как этот теленок рос, как его закололи, разделывали? И это не только в еде. Да если бы человек хоть на секунду по-настоящему глубоко – не так как ты, Гречка, а по-настоящему глубоко задумался о том, из чего состоит тот маленький кусок жизни, который он сейчас проживает, какие миллионы страданий в этом куске, как мошкара, роятся, он бы просто сдох от разрыва сердца! Мы и живем, Сашка, только потому, что мало задумываемся. Надо радоваться, что пока ты живой, все есть, а потом не будет ничего. Это такую энергию освобождает! Все, чего я добился, я достиг после того, как понял, что мы выключаемся, как телевизор. Можно сказать, я заново включил себя, вот так, пэк! – вытянув руку, он щелкнул пультом, и телевизор вновь заработал. – Сменил пять работ, но свое дело нашел. Сейчас у меня такой доход, что я могу себе, Сашка, позволить работать полгода, а все остальное время где-нибудь на Самоа в океане нырять. Скоро я открою собственную клинику и стану зарабатывать еще больше. А может, и вообще работать не буду – зачем, если деньги есть? Какой же тут смысл жизни, зачем он мне? Зачем портить себе аппетит за ужином?

Я не стал ему возражать. Было видно, что Стар во многом делает вид, что у него все отлично; точно так же он вел себя в школе. Я только спросил:

– Стар, а как же Адам и Ева? Ты веришь, что они были, а после смерти, говоришь, наступит темнота. Как можно верить в одно чудо и не верить в другое?

– А… так боже мой… это просто метафора…

– Значит, и высшего наказания нет? Делай что хочешь, потом просто выключишься?

– Почему же нет? Общество недаром законы придумало, чтобы преступников судить и наказывать. Вот этим законам порядочный человек и должен следовать…

– А откуда эти законы взялись, Стар? Кто первый определил, что такое хорошо, а что такое плохо?

– Да какая тебе разница! Опять ты копаешь, Грек!..

Я вдруг стал смеяться. Сам не понимаю, как это у меня получилось. Аристарх, натянуто улыбаясь, с подозрительным любопытством смотрел на меня.

– А если… – сквозь смех говорил я, – а если… в телевизоре вместо выключения, как ты говоришь, и темноты… просто переключат программу… что тогда? Представь, был ты сперва фильмом «Гамлет», а потом – раз, стал рекламой средства от перхоти, вот как эта, – я показал на экран телевизора. Или нет, – щелкал я пультом, – был ты, например… был хирургом… а стал – вот… – Я кивнул на экран, где, высоко вскидывая ноги, танцевал немолодой юморист.

Аристархов растянул в кислой улыбке левую щеку.

– Знаешь, это остроумно, конечно. Да только вот не надо. Не надо. Любые формы жизни приемлемы. Какая разница, смешон я или нет, низок или велик, значителен или ничтожен, – если у меня есть друзья, любимая жена, дети… Если я никого по башке не бью и законов не нарушаю?

– А ты не думал, что существует общее для всех форм жизни понятие красоты и безобразия, великого и низкого?

– Не существует. И не может существовать. Реклама средства от перхоти нужна тем, у кого завелась в волосах эта перхоть. Шекспир нужен, не знаю, для воспитания, для образования, там. Петросян нужен для тех людей, которые его смотрят. Зачем же возвеличивать одно и принижать другое? Пусть постановщики Шекспира соревнуются между собой, а утверждать, что это выше, чем реклама шампуня… знаешь, просто даже смешно для такого взрослого чувака, как ты, Грек.

Я молчал. Я чувствовал усталость и раздражительность.

Аристархов слез со стола, сел передо мной на корточки и заглянул мне в лицо.

– Ладно, Сашка… Выпишу-ка я тебе хорошего снотворного. Паксил тоже обязательно… Денег не надо, раз я задолжал тебе. Только принимать надо строго по расписанию. Строго по расписанию. Эй, слышишь меня?

Позитива не будет

По расписанию. Слышу. Только это вряд ли что-то изменит.

Борьба идеологий, как говорил когда-то Черчилль, лежит в основе всех неизлечимых болезней. Если тебе что-то отвратительно, доказывать это не надо. Делай свое дело – или умри.

Для начала я убил свою анкету с сайта знакомств. Включив Интернет и заглянув в содержимое анкеты, я содрогнулся от обилия в ней примитивных вопросов, на которые я когда-то точно так же примитивно дал письменные ответы. Особенно те, что обозначены красными звездочками – то есть обязательны к заполнению. Сколько тебе лет, кто ты по знаку Зодиака, женат или замужем, есть ли дети. Еще «требования к будущему партнеру», «ваши увлечения» и «расскажите немного о себе». И это читали тысячи незнакомых людей! Словно вышел голый на рынок: склонности такие-то, увлекаюсь тем-то, купите, не пожалеете… Я усмехнулся, тыча мышкой в нарисованную на экране кнопку, чтобы побыстрее себя уничтожить. Но смерть получилась не сразу. Сначала электронный глаз мигнул и переспросил: «А вы точно желаете удалить свою анкету?» Я подтвердил, что да, точно, и вновь надавил на кнопку. Анкета провалилась в небытие, возникла надпись: «Ждем вас снова на этом сайте».

Было непонятно, темно ли за окном – шторы давно не раздвигались. Выпив очередную таблетку паксила, я лег на диван. Примечательно, что когда я развернул инструкцию в аптеке и принялся ее читать, там было написано, что данное средство уничтожает склонность человека к суициду. Это меня заинтересовало больше всего. Моя египетская подружка Аннет говорила как-то, что пыталась принимать паксил в самом начале собственных душевных недомоганий, но через несколько дней бросила, потому что ее резко стало тянуть в сонливость и тошноту. Но в инструкции ведь так и было написано: в течение первой недели после начала приема возможны приступы слабости и тошноты.

Валяясь на диване, переключая пультом каналы телевизора и управляя музыкой на СD-плеере, изредка выходя на улицу, чтобы купить еды, я пил одну таблетку паксила в день и еще другие, назначенные Аристарховым. Приступы тошноты и сонливости прошли через неделю – сейчас внутри вяло протекала апатия, похожая на влажный туман. Мысли двигались потоком расшифрованных иероглифов, которые почему-то было неинтересно читать.

Один раз меня навестил Сид. Он явился без предупреждения – просто позвонил в дверь. С тех пор, как я отключился от мира – а вернее, мир отключил меня от себя, и у меня не было ни сил, ни желания упрашивать его восстановить нашу связь – я бы открыл, пожалуй, каждому, кто просто позвонит в дверь. Даже грабителям. Но никто не приходил.

Сид вошел, промокший насквозь.

– Там что, дождь?

– Ага. Шли мимо с Ксю, решил к тебе заскочить, ты не отвечал на звонки.

– Знаешь, я думал о тебе и хотел позвонить.

– Так позвонил бы.

– А Ксю, это кто? – спросил я.

– Моя девушка, Саша. Кажется, я люблю ее.

– Вот как? Любишь? Правда? – заинтересовался я.

– Да, – кивнул Сид, – знаешь, я кажется, лишился любовной девственности и скоро брошу на фиг свой реальный роман. Любовь настоящей.

– Настоящей? – удивился я. – Где-то я слышал это слово. Черт, но в прошлом я точно его не слышал. Откуда оно тогда?

– Значит, залетело из будущего, – засмеялся Сид, открывая дверь в туалет, – пойду отолью, а то скончаюсь от передозировки мочи.

– Разве так бывает, что слово, которое ты слышишь, залетело из будущего? – спрашивал я в закрытую дверь.

– Конечно! – весело отвечал Сид. – Почему нет? Будущее – это страна, в которую ты, бродяга, бредешь из своей нынешней. И вот, ты уже к ней подходишь и слышишь в отдалении слова, произносимые в этом самом будущем…

– Выходит, я уже перешел границы этой страны, – сказал я, – если так хорошо слышно.

– May be, – Сид вышел из туалета. Вошел в ванную, открыл кран и стал мыть руки.

– Знаешь что, – услышал я его голос из ванной. – Я тут подумал недавно, что хорошо было бы до смерти решить один главный вопрос.

– Какой вопрос? Почему до смерти?

– До того, в смысле, как умрешь… – Сид, вытирая руки полотенцем, вышел в коридор. – Было бы обидно умереть и не решить этого вопроса.

– Что же это за главный вопрос?

Сид сузил глаза и кивнул в мою сторону.

– Ты знаешь.

– Напомни.

– Кто мы такие, откуда пришли и кто нас такими вот сделал, – буднично сказал Сид. – К чему все это, – он махнул рукой, обводя глазами коридор. – Почему это я, а ты – это ты, почему мы не камни и не пни, а вот такие, как сейчас… Почему мы такие, – Сид взял себя руками за голову, – вот такие, с дырками рта, с кровью, глазами, с членом, с мозгами, с мыслями о смысле жизни… почему шевелимся, ходим… почему это мы?

Он замолчал, стоя передо мной с опущенной головой и по-прежнему обхватив ладонями виски. Потом словно очнулся. Поднял голову и улыбнулся.

– А Ксю где? – спросил я.

– Домой побежала, собаку выгуливать. Она здесь неподалеку живет.

– Сид, надо будет увидеться, поболтать, – сказал я.

– Конечно. Слушай, включи телефон. Я к тебе завтра заеду, и мы смотаемся куда-нибудь. Хочешь, в лес? Я тебя с Ксю познакомлю. Проветришься.

Он посмотрел на меня. Мы помолчали. Странное было молчание: словно что-то разъединило, или объединило, или предупредило о чем-то нас…

– Ладно, я побежал. Ксю ждет, – сказал Сид.

Пожав мне руку, он ушел.

Путешествие в да

Сколько прошло часов? Дней? Телефон не звонит, анкета на сайте знакомств уничтожена – нажал кнопку, и все. На свидание с красной кхмеркой Марией я не пошел. Ленку из Ялты больше не видел. Аннет тоже. Анна уехала к своему жениху на Кипр – женились они там, вероятно. Плывут, как и пять тысяч лет назад, рыбы в воде, бегают в лесу олени, шевелятся в траве ежи. Человеческий мир держится на двух бодрых, непьющих и некурящих китах: статусе и сексе. Я послал на хрен обоих. Теперь самое то, чтобы удалить основную анкету – себя. Но нет. Еще пока нет. Не до конца распрощался, что ли? Или, чтобы быть, кроме двух монстров-китов существует третья причина?

Много лет назад моя жена ждала ребенка. Недель пять или шесть прошло от зачатия – ранняя стадия. Она пришла из поликлиники, где ее просвечивали – зародыш оказался ростом двенадцать миллиметров. Я посмотрел по линейке: 12 миллиметров живого существа, которое увеличится, вылезет, начнет думать, складывать цифры, восхищаться, плакать, страдать. Может, эти 12 миллиметров тоже когда-нибудь будут смотреть в зеркало и спрашивать: кто это там? Неужели – я?

Ночью я лежал рядом с женой и думал, представлял себе этот тонкий, продолговатый и едва шевелящийся зародыш внутри ее тела. Маленькое сердце, которое, вероятно, уже стучит. И прилепившаяся к нему душа, похожая на маленькое жаркое солнышко.

У нас с женой не совсем хорошо тогда было в жизни, совсем неважно. К ней приехала подруга из Симферополя и говорила, глядя мимо меня ей в глаза: как же вы в Москве и так ужасно живете?

Мы снимали комнату в коммуналке. Оба были студентами, но Лена взяла академический отпуск – ей подвернулась работа, которую трудно было совмещать с учебой. Жена находила по всей стране художников, которые продавали оптом свои пейзажи, натюрморты и тематические композиции приезжающим скупщикам живописи из Голландии. Те перепродавали картины европейским сувенирным салонам и компаниям для развешивания по стенам офисов. В моде был социалистический реализм. Лена получала проценты с продаж, ходила на презентации, возвращалась домой поздно. У нас перестало с ней ладиться – это часто случается, когда женщина начинает зарабатывать больше, чем мужчина. Но мы были молоды и пока не очень понимали, что происходит. Вероятно, мне нужно было тоже уйти в академический отпуск, тоже начать зарабатывать деньги, окончить институт заочно. Но мне казалось, что все нормально и так. Как хорошо жить просто, бездумно!

Жена стала нервной, я тоже. Она несколько раз говорила то, чего я от нее раньше не слышал: мужчина должен быть сильным, в меру циничным, уметь со здоровой агрессией осваивать этот мир. Тогда подобные выражения как раз стали появляться в наших новых цветных журналах. Ее зачатый ребенок, вероятно, был подсознательной попыткой наладить нашу жизнь, избежать разрыва, который становился все более неотвратимым. Может быть, родись наш ребенок, мы бы смогли продлить свой брак навсегда. И выбрались бы из кризиса человечности, в котором пребывали не только мы, но и вся наша страна, и весь, как потом стало казаться, мир.

Однажды после ссоры Лена вдруг объявила, что, вероятно, я просто не хочу быть отцом. И после этих слов она сильно, почти истерически зарыдала. Я не знал, как успокоить ее – я сам был раздражен ее несправедливым обвинением. Мне казалось, что она видит во мне совсем другого человека – того, кто должен был радоваться будущему первенцу с несравнимо большим восторгом, чем это делал я. Успокоившись – на следующий день – жена сказала, что в нынешних условиях, без собственной квартиры и стабильного дохода, с ребенком нам, вероятно, лучше действительно подождать. Нам тогда было по 24 года. Эти ее слова остались без моего внимания. Я лишь сказал, что ребенок для меня желанен и она ошибается. Это была правда. Но, видимо, жена жаждала от меня другой, не моей эмоциональности.

Однажды, вернувшись домой раньше меня, Лена разделась и вошла под горячий душ. Стоя под струями воды, она так разговаривала с тем, кто был у нее внутри:

– Ты не нужен, сейчас не нужен… Будет лучше, если ты уйдешь, уйди, пожалуйста, уйди…

Вероятно, она при этом плакала.

И он ушел. Почти безболезненно. Неопределенные 12 или уже 13 миллиметров в длину. Кровавые сгустки выскочили под струей горячей воды из стоящей в ванной женщины, влетели в водовороте закручивающейся воды в отверстие ванного слива. И помчались вместе с сердцем и прилепившейся к нему душой по подземным коммуникациям огромного города, вылетели на его окраине в большую трубу, выплеснулись с грязной водой в реку, потекли по ней и влились в море. Могли ли они кричать, эти миллиметров живущей жизни, когда умирали? Погасла ли его солнечная душа или осталась все-таки живой? Видел ли он что-нибудь, этот непоживший человек? Успел ли, как моя мать на семидесятом году жизни, на своей шестой неделе жизни рассмотреть впереди что-то важное?

Жена вышла из ванной – я уже пришел домой к тому времени – и сказала, сдерживая слезы, что ребенок ушел. Это не страшно, пояснила она, просто душа его улетела из нее и вернется в следующий раз. А мы обождем. Нам пришлют другую душу. Обождем.

Появятся ли эти 12-миллиметровые живые ошметки на Страшном суде?

А, Антон?

Мы разошлись примерно через год. Спустя десять лет после нашего развода я узнал, что после нескольких попыток создать семью у Лены случился нервный срыв, она два месяца пролежала в психиатрической клинике. Сейчас, как я слышал, она успешно руководит отделом закупок в какой-то компании. Детей у нее нет. У меня тоже. Она адаптировалась.

Для кого?!!

Пью паксил. Прозак кончился.

Я не сплю, не вижу снов. Сколько прошло времени? Как бы заснуть и проспать сутки, двое? Мне давно уже не снится мой старый кошмар про закручивающуюся спираль на конце сверла. Страх ведь тоже признак жизни. У меня его нет.

Чтобы уснуть, я развожу в чашке густую смесь из пустырника, пиона, валерьянки, еще каких-то растворов. Выпиваю четыре таблетки назначенного Аристархом снотворного, грубо нарушая написанное на рецепте расписание. Вспомнил, что много таблеток снотворного пьют, чтобы умереть. Сон и смерть – как это близко!

Но я не умру. Сейчас не умру, я чувствую.

И вдруг я понял. Понял, что ошибался. Страх – это все-таки признак смерти, а не жизни. Далекий и верный отголосок ее. Через какое-то время, уже закрыв глаза, я услышал странный, глубокий звук – так, словно где-то неподалеку повернулась в воде большая рыба. Плавное, тугое движение, возникающее от перемещения тяжелого тела на глубине. Кажется, это сон. Но какой-то он ясный, чистый, объемный. Вскоре раздался плеск. Потом еще один. Ясно, что эти звуки реальные, они звучат в квартире. И мне становится страшно…

Пересилив себя, встаю с дивана, включаю свет, прислушиваюсь. Нет, вроде не сплю. Но почему так страшно? Плеск повторился снова. Теперь уже ясно, откуда он доносится – из ванной.

Я подошел к ванной. Включил свет, распахнул дверь.

Ванна была наполнена светло-зеленоватой, немного подсвеченной снизу водой, в которой плавала, лениво вращая большими круглыми плавниками, Рыба-шар. Хороший тропический экземпляр со сложенными назад коричневыми иголками, сантиметров двадцать пять в длину. Рыба, чуть прищурившись, словно у нее было неважное зрение, смотрела на меня.

– Привет, – сказал я.

– Здорово, – выпятив толстые губы, кивнула Рыба-шар. – Мы что, уже встречались?

– Ага. В моем романе.

– Да ты что? Дай почитать!

– Это не написано. Главу с тобой я придумал, но не написал. Я и сейчас тебя не пишу.

– Понарошку, значит, корябаешь… – Рыба покривилась и задумчиво куснула изнутри щеку. – А ведь наша встреча с тобой сейчас тоже понарошку. Но, похоже, третье свидание состоится точно по-настоящему. Неуютно у тебя тут, в реальной ванне. Море размером с раскладушку. Как ты так живешь, а?

– Это моя жизнь, – тускло ответил я. – Тебе что надо?

– Мне? Сам таблеток нажрался, а меня спрашивает. У себя и спрашивай.

– Я не хочу у себя ничего спрашивать. А ты, если плаваешь тут, должна нести какой-то смысл. Ничего просто так не бывает. Это я знаю.

– Ну да. Оказывается, ты умный. Слушай, ты, может, думаешь, что я черт какой-нибудь, появляющийся, как в романах Достоевского или Томаса Манна, но только в виде рыбы?

Я молчал.

– Гордишься.. – хлюпнула водянистым смехом Рыба. – Не гордись. Черти таких, как ты, своим присутствием редко жалуют.

– Что мне делать? – зачем-то спросил я.

– Ты у меня спрашиваешь?

Я молчал.

– Тебе не на что опереться. Самого себя тебе недостаточно, а чтобы опереться на что-то другое, ты недостаточно умен. Точнее, тут ты полный кретин. Так?

Я молчал.

– Ты завис между жизнью и смертью. Не мрешь и не живешь, – сказала Рыба-шар. – Ты никакой. Недоваренный. Вроде бы сварили индюка, есть его пора, а он рот разевает, шевелится, что-то болтает… Так?

Я смотрел на нее.

– Ты не хочешь выбора. Тебе подавай такой выбор, как в какой-нибудь рекламе путешествия на тропический курорт. С говорящими рыбами, – Рыба-шар довольно усмехнулась. – Разъяснить себе смысл жизни не можешь, вот и родил меня. Мужчины тоже ведь рожают, не знал? Только, в отличие от женщин, они рожают идеи. Вот я и живу. И кое-что могу. Показать тебе, например, твое Да?

– Что?

– Да!

– Что такое… Да?

– Ад. В зеркале слово «ад» читается как «да», не знал? – Рыба засмеялась. – Ад – это всегда Да.

– Почему?..

– Потому что если ты со всем соглашаешься, то поневоле плетешься к Аду.

– Я не соглашаюсь…

– А помереть кто согласился? Если протестуешь, то протестуй до конца. Даже когда только сдохнуть и остается. Ясно?

– Неясно. Давай, показывай свое Да.

– Твое, а не мое, – рыба смотрела мне в глаза.

– Мне все равно.

– Только учти, это твое будущее. В единственном экземпляре.

– Давай, показывай!

– Хорошо. Выходи, – сказала рыба.

– Куда?

– В дверь, куда же, – она дернула вверх толстой головой.

– В эту, что ли? – я обернулся к выходу из ванной.

– В эту, эту, – растягивая толстые губы, с усмешкой кивнула Рыба-шар. – Другие входили, а ты будешь выходить. Такая твоя судьба, челочка века.

Я посмотрел на дверь. Странно, что я раньше этого не замечал: она была двустворчатой, более трех метров в высоту, огромной. Ручек на двери не было.

Я толкнул ее – но дверь оказалась настолько тяжелой, что почти не шевельнулась. Тогда я налег на нее всем телом и что было сил нажал. Царапая пол, створы сдвинулись и немного приоткрылись. Образовалась щель. Снаружи было темно и, судя по всему, холодно. Несколько снежинок вылетели из щели и осели на моей руке.

– Ну что, идешь или нет? – услышал я плещущий голос рыбы над самым ухом.

Я резко толкнул двери вперед – створы раскрылись. И я вышел наружу.

На мгновение весь мир, который меня встретил, качнулся и поменялся со мной местами. На секунду я увидел себя со стороны – скрюченный человек, стоящий посередине заснеженной набережной. Холодно, ночь. Что это за город? Ветер гонит по асфальту ледяную крошку. Никого, ни души. Справа, за каменным парапетом, блестит холодными искрами река. Фонари не горят. Дома стоят без проблеска света. По правую сторону реки настолько темно, что противоположного берега не видно совсем.

Покачиваясь, засунув руки в карманы, я стоял, вжав голову в плечи. Где я? Холод и страх, сплетаясь друг с другом, быстро заползали под одежду. Ужас затопил грудь, начал сковывать пальцы. Замерзли виски. Я понимал, что надо куда-то срочно идти, но не мог шевельнуть ногой. Каким-то ясным, немым и страшным чувством я вдруг осознал, что в домах вокруг совсем нет людей. Может быть, они жили в них когда-то, но теперь – не живут. Ни единого. Никого.

И тут я вздрогнул.

Мне показалось, что далеко впереди сдвинулась с места похожая на статую тень.

«Человек?!» – блеснула, как комета, в голове мысль.

Я всмотрелся.

Нет, не ошибся. Точно! Вдоль каменного парапета набережной действительно кто-то шел, удаляясь от того места, где стоял я. Он был одет в длинное пальто.

Мгновение – и я рванулся за темной фигурой.

– Эй! Эй… – закричал я. – Эй…

Но мой голос оказался таким свистяще-сиплым, что я сам его не услышал.

Ледяной ветер бил в лицо.

– Эй, да подождите же! – орал я.

Человек не спеша удалялся. Он то исчезал в темноте, то вновь появлялся на одном из тускло освещенных луной участков набережной.

А я бежал за ним, как казалось, с огромной скоростью.

Пробежал всего-то метров сто, а казалось, уже полгорода вместе с набережной просвистело мимо. Дома, мосты, фонари, какие-то темные каменные памятники – все летело навстречу, проносилось слева и справа и быстро исчезало сзади.

Незнакомец же, опустив голову, шел – я это точно видел! – вдоль парапета с прежней неторопливой скоростью.

Я понимал, что мне нужен лишь какой-то последний, исступленный миг, чтобы одним махом догнать его.

Напротив высокого здания с колоннами это и случилось. Я увидел, что человек, вынырнув из темноты на свет, стал наконец-то намного ближе ко мне – казалось, только руку к нему протяни. При этом незнакомец еще и как-то заметно увеличился в росте.

Отталкиваясь, словно безногий, кулаками от мерзлого асфальта, я сделал последний рывок. Спина преследуемого тут же стала расти передо мной вверх, будто гора. Мгновение – и я налетел на эту гору, вцепился рукой в толстенную ткань пальто этого человека и начал карабкаться вверх. Человек качнулся и остановился. Медленно развернул он с вершины свою громадную голову, посмотрел вниз, прищурился, увидел меня и ухмыльнулся половиной лица.

«Ты-ы-ы..! – выдавил я, увидев его лицо. – Ты?..»

Я смотрел на себя самого.

А мои глаза смотрели на меня почти без всякого выражения: холодно и немного выпучено. Я чувствовал, что моя кожа шевелится от копошащихся под ней тысяч ледяных и живых атомов страха.

Мой двойник все так же, с легким мрачноватым недоумением и с едва заметным презрением разглядывал меня сверху вниз. Потом он сильно искривил рот и вобрал зубами изнутри щеку. Все его тело вздрогнуло, затряслось и стало расти еще выше, суживаясь к небу и расширяясь к земле – и я, и так едва держащийся на складках его пальто, не выдержал этих сотрясений, оторвался и заскользил вниз, в темноту, где утратил сознание…

– Эй, душа! – позвал меня кто-то.

Глаза открылись.

Я увидел себя.

Я стоял на карнизе с внешней стороны окна какого-то высоченного здания. Плотно прижавшись спиной к оконному стеклу, разведя руки в стороны и едва держась пальцами за какие-то выступы на раме. Далеко внизу под ногами виднелся окутанный туманом проспект, в который, сужаясь, как клинок, входил мой небоскреб. Рядом высились такие же дома.

В паре метров от меня висела в воздухе и шевелила плавниками моя старая знакомая – Рыба-шар. Позади нее проносились – словно проплывали в воде, а не пролетали по воздуху – разные люди; они легко размахивали руками, как крыльями, и напоминали стрекоз.

– Итак? – прищурившись, посмотрела на меня Рыба.

– Что? Прыгать? – как-то сразу понял я.

Она кивнула.

Я посмотрел вниз. Подо мной было этажей сто. Еще страшнее, чем глядеть вниз, было поднять голову, чтобы увидеть всю высоту этого дома.

– Это что, смерть? – спросил я.

– Лучше, – ответила Рыба. – После смерти жизнь только начинается, а тебе выпала честь исчезнуть раз и навсегда. Представляешь? Темнота, и никого, никогда и ничего.

– Никого, никогда… – вдруг я отчетливо испугался, – и что же, ни одного шанса? Никогда ничего?

– Да какие еще могут быть шансы, если ты сам согласился, чтобы я показала тебе «Да»? – с раздражением быстро сказала Рыба.

– Но… они? – кивнул я подбородком на проносящихся мимо людей-стрекоз. Пальцы, которыми я держался за выступы на окне, быстро теплели и покрывались влагой. Я понимал, что еще немного, и я сорвусь вниз.

– Они адаптировались, – покусывая изнутри толстые губы, немного нервно пояснила Рыба.

– А у меня… я… смогу адаптироваться?

– Не знаю, может быть, может быть… В этом я не участвую, я не тренер по воздушному плаванью. Главное – прыгай. А там увидишь, получится или нет. Да и зачем тебе плыть? Куда? Ты же уже наплавался, еще, что ли, хочешь? В общем, решай сам. Главное, прыгнуть. Помнишь, как там у… Я вышел на балкон. Увидел птиц небесных. Они кружили тихо, шептали что-то мне. Одна сказала: чудо! Взгляните – человек, он ходит по земле.

– Что это? – не понял я.

– Твои стихи, сочиненные в пятнадцать лет, – бесстрастно сказала Рыба.

Что-то я смутно припомнил. И посмотрел на нее.

– Я, пожалуй, прыгну, – сказал я.

Рыба-шар прищурилась, подняла правый плавник, ловко щелкнула им, словно пальцами, в воздухе и медленно поплыла прочь от меня. Я вдруг понял, что она, Рыба-шар – единственное мне родное существо в мире. И она же, самая родная, была такой чужой…

Я хотел окликнуть рыбу, но звук остановился в горле. Рядом повис в воздухе менеджерского вида чернявый молодой парень в очках и, рассматривая что-то на своей ладони, негромко спросил:

– Итак, вы приняли решение себя удалить?

Дрожа всем телом, я кивнул.

– Действуйте, – офисным тоном произнес чернявый, сильнее наклонил голову и несколько раз клюнул пальцами правой руки по правой ладони, будто выстукивая там что-то на мини-клавиатуре.

Я закрыл глаза, разжал пальцы и наклонился вперед. В ту же секунду холодный воздух уперся мне в грудь и с силой отвел назад, к окну.

– Вы точно желаете удалить себя? – спросил, покачиваясь в воздухе, чернявый.

Я несколько секунд помолчал. «Надо же… еще шанс дают»

Потом вновь кивнул:

– Да.

Чернявый что-то опять отстучал на ладони. Не поднимая головы, сказал:

– Итак… Вы удаляетесь в мусорную корзину без права восстановления в течение…

Я не расслышал, что он сказал дальше, потому что разжал пальцы и резко ухнул вниз. И тут же понял, что совсем не владею своим телом – я несся вниз с нарастающей скоростью. Вскоре я услышал щелчок, и четкий, размеренный голос менеджера с ладонью вместо клавиатуры произнес мне в ухо:

– Приятного забвения. Ждем вас снова на нашей планете.

Последнее, что я увидел, уже влетая в туман, окутывающий основание небоскреба, было неожиданно приблизившееся ко мне лицо Сида; он внимательно смотрел на меня сквозь что-то плотное и прозрачное, похожее на стекло. На его губах, по обыкновению, блуждала полуулыбка. Казалось, он обдумывает свою очередную логико-иррациональную сентенцию.

Я вышел на балкон.

Увидел птиц небесных.

Они кружили тихо, шептали что-то мне.

Одна сказала: чудо!

Взгляните – человек, он ходит по земле…

Утро счастливчика

Помните насквозь западный фильм семидесятых годов прошлого века под названием: «О, Счастливчик»? Он пробрался на советские экраны, потому что ставил смертельный диагноз капиталистическому обществу, попасть в которое мечтали многие из нас, будущих пессимистичных синглов, живших на обширных территориях к востоку от Берлинской стены. Мальчиком лет двенадцати я смотрел этот фильм в летнем кинотеатре на берегу Азовского моря. Была наполненная бесшумными мотыльками и комариным зудом ночь, гравиевые дорожки санатория, где располагался кинотеатр, шуршали под ногами, когда наша семья – я, отец, мать и брат с девушкой, с которой он познакомился три дня назад на берегу, счастливые и беззаботные, шли смотреть «О, Счастливчика!».

Начинался фильм стрекотанием кинокамеры и черно-белыми кадрами плантации кофе, где один из работников, негр, прячет под рубашку несколько зерен кофе. Воровство замечает надсмотрщик. Вора хватают, зачитывают приговор: отрубить руку, своровавшую зерно. Плантатор взмахивает топором. Немой вопль боли приговоренного внезапно сменяется выплеском музыки Алана Прайса. И сразу начинается полуфантастический цветной road movie с участием юного беса Малколма Макдауэла. Он, Макдауэл, и есть тот самый Счастливчик, которому фирма по производству кофе оказала честь стать ее коммивояжером. Счастливчик путешествует на машине через всю Англию, попадает в кучу различных передряг. Вот он заблудился на территории военной базы, где его допрашивают и пытают военные. Но база взрывается, и Счастливчика подбирают на автомобиле две престарелые леди, едущие в медицинский центр, где за хорошую плату над ними будут проводить биологические опыты. Счастливчик тоже согласен на опыты – но, оказалось, в клинике ему хотят отрезать голову и пришить к телу дикого кабана. Он сбегает: выпрыгивает из окна палаты. Путешествует по стране полунищим бродягой, спаривается со случайными попутчицами, знакомится с полусумасшедшей дочерью миллионера. Устраивается на работу, но не успевает к ней приступить, потому что его босс выбрасывается из окна небоскреба. Тогда Счастливчик решает стать актером. Он приходит на кинопробы: Счастливчику дают в руки пулемет, просят улыбнуться. Он улыбается, но как-то неправильно, не так, как требует режиссер. «Ты должен выглядеть счастливым, понимаешь, счастливым! – орет режиссер на Счастливчика. – Улыбайся! Не вижу счастья на лице, где твое счастье, собака?» – и бьет Счастливчика по лицу. Наконец Счастливчик через силу растягивает губы, разбитые в кровь, в счастливой улыбке. Последние кадры: улицы заполняет возбужденная толпа, в которой очутились все, живые и мертвые, персонажи фильма. Задрав головы, они с воплями счастья, словно восставшие для Страшного суда, подскакивают, пытаясь поймать летающие над головами воздушные шарики, на каждом из которых написано: «О, lucky, lucky man!»

Под радостные вопли последних кадров «О, Счастливчика!» я и проснулся.

Сегодня был первый день после того, как я перестал пить паксил, – и, кажется, наступило выздоровление.

Мне было неплохо. Да, не хорошо, а именно неплохо. Знакомо вам такое состояние? Когда ощущение тепло-прохладной середины вдруг, после окончательного щелчка в голове становится нормальным, естественным и единственно главным во всем твоем существе. Знакомо? Конечно, вы еще помните себя тем, кем были раньше, вы еще понимаете, кем хотели стать – но вы уже ощутили удобство новой жизни. Ваша душа закрыта двустворчатой раковиной, внутри которой вы можете уже почти безболезненно, почти совсем бесстрадательно заставлять себя не страдать. Это неплохо. Поистине неплохо! Not bad, как говорят американцы. В этом рубленом, как недожаренный бифштекс, выражении заключена точная, вселенская суть. Мир не хорош и не ужасен – он именно неплох. Может, когда-нибудь очередные протестанты, созвав новый Вселенский собор, перепишут надоевшее начало Ветхого Завета. И будет там отныне читаться так: «И увидел Бог, что Он создал, и это было неплохо».

А у меня был вечер, и было утро, и какой-то там по счету день. Я выздоровел. Невозможно было вечно полупадать и полуумирать, пора выбирать что-то из трех частей. Каких? Белое, черное, среднее. Мир состоит из трех полюсов. Вот такая революция случилась. Расстроение. Все! И нечего тут отрицать. Жить отлично в любой из этих трех категорий. Правда? Интересно, а смерти может быть три? Смерть до рождения, смерть после и в середине. Ад и рай. Третье состояние у этих двух имеется наверняка. Чистилище у католиков ведь основа их средней ментальности. Полубессмертное это место, должно быть, между раем и адом. Ну, разберемся после. Да и к тому же я чувствую, что среднее – фаворит в гонке смыслов. Скоро среднее проглотит обе крайности (точнее, усреднит их) и останется в качестве единственного смысла человеческого существования. Ура! Нет – полу-ура! Полу-у-у-ра!

Я бродил по квартире, глядя сквозь приоткрытые створы глазных раковин на располагающийся снаружи вполне неплохой мир. Плавно раздергивал шторы на окнах, впуская в помещение свет. Мне было не нервно – нормально. Было даже почти хорошо. То бодрое состояние, в котором не хочется быть малоподвижным, нищим или мечтательным. Оказывается, среднее – такой двигатель, такая сила!

Я стал мобильным. Жух-жух-жух! – работали внутри меня батарейки. Изнутри меня просвечивали лампы дневного света. Я оживал, как прибор, в который наконец пустили электричество.

Ведущая нашего шоу Красная Шапочка утверждала, что всегда подзаряжается от утренней зарядки, фруктового десерта и музыки во время пути на работу. Я «Энерджайзер»! – взахлеб орала мне сквозь звуки музыки Инна в ночном клубе, пританцовывая на месте. Был бы такой домашний прибор, останавливающий мысли, ныряющие на глубину – я бы носил его с собой. Я включил мобильник, воткнул штекер стационарного телефона в розетку. Вдавил клавишу автоответчика, отправился в ванную. Намыливаясь пеной для бритья, услышал в ряду прослушиваемых сообщений голос незнакомой женщины:

– Саша… вы дома? Если да, то позвоните, пожалуйста… Богдана нет.

Герой своего романа

Я позвонил Сиду домой. Мне никто не ответил. Тогда я набрал номер его мобильного. Трубку взяла незнакомая девушка, она сказала, что ее зовут Оксана.

Вероятно, это была та самая Ксю, про которую Сид говорил в последнюю нашу встречу.

– Я Александр, друг Богдана. Вы мне звонили несколько дней назад. Что случилось?

– Богдан погиб, – сказала Ксю.

– Как это… – невнятно сказал я.

– Две недели назад.

Слово «погиб» вошло в сжатую раковину моих глаз, тусклой вспышкой растеклось в горле, поближе к груди.

Осень, как и все в Москве, рано кончилась – на улице лежал бело-серый снег. Мы встретились в центре зала метро «Курская». Вышли на улицу, поймали возле «Атриума» дребезжащие «Жигули» с седым водителем за рулем и поехали за город, на кладбище. Водитель не спрашивал, сколько мы ему заплатим, но я чувствовал, что он не будет торговаться. Кто бывал на загородных кладбищах Москвы – где хоронят основную массу людей, не известных обществу, – знает, наверное, какие они, эти кладбища. Поля изжеванной земли, которую долго кусал и сплевывал какой-то исполин. Тоскливо, жутко быть неизвестным. Неизвестный человек – это хуже, чем раскольниковская вошь. Машина ехала, расплескивая серую снежную грязь, а вокруг не кончались могилы. Одинаковые, похожие на застолбленные крестами участки голой мерзлой земли. Сколько можно врыть в землю мертвецов? За всю историю планеты мертвых под ногами скопилось намного больше, чем живых. Насколько больше? В десять, в сто миллионов, в триллион раз? «И что, все они еще встать должны?..» – думал я, выходя из машины, идя по узкому проходу между желтыми деревянными крестами и свежеокрашенными черными железными оградами могил.

Хорошо, что моя мать лежит на маленьком, почти домашнем кладбище на берегу реки Днепр. Встать ей оттуда будет легче.

Земля лежала над мертвыми свежим чугунным пластом – и я вспомнил свой сон, как нас закапывали и забрасывали землей в заброшенном пионерском лагере. Мне показалось, под землей кто-то, словно муравей, пискнул и шевельнулся – но наверху ничего не дрогнуло. Так и мы шевелимся, дергаемся, мчимся, зажигаем бенгальские огни красоты, машем ими в воздухе – а Титаник все плывет к айсбергу, который еще не виден.

Подошли к могиле Сида.

Деревянный свежеотесанный крест, к которому прибита деревянная табличка. Фотографии нет. На табличке масляной краской написано:

Богдан Игоревич Сидников

СИД

Погибший герой своего романа

– Ты знала, что он пишет реальный роман? – спросил я Ксю.

– Все знали, кто его знал. В блогах писали комментарии.

– Его мать знает? – я имел в виду, конечно, его смерть.

– Мы не смогли ее найти. Ни у кого нет ее телефона, у Сида дома не оказалось записных книжек. Потом мы узнали, что она сейчас на Кубе.

– На Кубе?

– Да, ее друг, кубинец, оттуда.

– А… Сид говорил. Его, кажется, зовут Сиро.

– Наверное. Богдан говорил, что вы ему все равно что старший брат. Он однажды признался, что всегда хотел старшего брата. Но он был один в семье.

– А я хотел сестру, – сказал я. – Странно, что он считал меня старшим братом. Я ведь его чаще спрашивал о жизни, и он мне всегда точно и длинно отвечал.

– Да, – сказала Ксю, – это было в его духе. Он был такой умный, что я умнела рядом с ним. Его ум обгонял его жизненный опыт, так бывает. Но… он был еще очень маленький, Сидюшник… и очень хотел старшего брата…

Ксю заплакала, положив голову мне на плечо. Я обнял ее и как-то сразу, легко понял, что действительно был для Сида как старший брат. Ведь если бы я находился рядом с ним тогда в парке, я бы защитил Сида, чего бы мне это ни стоило. Во мне плавала та самая взрывная храбрость, которую даже очень слабый человек может мгновенно и бездумно выплеснуть, сражаясь за близкого. Я знал, что и мой старший брат, несмотря на наши с ним расхождения величиной в Египетскую пустыню, бросился бы на любого, кто посмел бы меня обидеть. Без этого не бывает братьев. Нет, не бывает.

Сид погиб глупо и мерзко. В тот дождливый день, когда он вышел от меня, сказав, что позвонит завтра и мы поедем в лес, он вошел во двор дома, находящегося на соседней улице, где выгуливала свою собаку Ксю. Вместе с Оксаной он пошел через парк в расположенный неподалеку магазин, чтобы купить еды. Дождь кончился. Когда они шли по парку, мимо, почти задев их, быстро проехала машина и сильно, с головы до ног, обрызгала водой из лужи. Те, кто был в машине, собирались, как видно, объехать через парк автомобильную пробку на проезжей части. Но они не смогли выехать на дорогу – пробка стояла и здесь, едва двигаясь. Сид, забрызганный грязью с головы до ног, со словами: «А мне эта лужа тоже по колено!» прыгнул обеими ногами в лужу позади машины, еще больше запачкав себя и бампер автомобиля. Двери машины открылись, вышли водитель и пассажир. Оба смотрели на Сида. Сид, улыбаясь, не отводил взгляд. «Ты что делаешь, урод?» – оттопыривая губы, спросил пассажир. Он был невысокого роста, с плотным, свежим лицом комсомольского чиновника восьмидесятых. «Грязь за грязь, господа», – объяснил Сид, показывая на себя и на стоящую рядом забрызганную грязью Ксю с собакой. «Сид, кончай», – сказала ему Ксю, беря за руку. «Сейчас он кончит», – улыбнулся пустой улыбкой комсомолец восьмидесятых. Бросив водителю: «Дай ему в душу», – он стал садиться в машину, но потом повернулся и сказав: «Нет, я сам», – резко шагнул к Сиду и с громким театральным выдохом, будто играя перед зеркалом в боксера, ударил его кулаком в грудь. Видимо, он вспомнил о своей неплохой физической форме и решил показать водителю класс. Сид упал. От удара у него произошло сотрясение всего организма и сердце остановилось. Так во время толчка землетрясения, бывает, останавливаются навсегда часы. Уже потом выяснилось, что у Сида сердце было очень слабое с детства – он родился с пороком сердца. Водитель и мужчина с лицом комсомольского лидера сели на свои места. Машина поехала, медленно втиснулась в начавшую двигаться пробку и исчезла в ней.

«Скорая» двигалась в этой же пробке, поэтому она почти сразу же оказалась здесь. Но Сид был уже мертв. Замолчав, его сердце так и не начало больше стучать. Ксю еще не знала, что его ничем не воскресить. Ничего не сказали и врачи, просто погрузили его в машину и увезли, поехав через парк, тоже чтобы объехать пробку. Только в больнице Оксана узнала, что Сид исчез из ее живой жизни навсегда.

Что такое смерть? Господи, что такое смерть? Мы все рано или поздно задумываемся о ней – о том, как будем чувствовать себя в последние минуты, каким окажется для нас умирание. Случайным, осознанным, глубоким, поверхностным, мучительным, мгновенным, черным? Религиозным – или, может быть, мы не успеем ничего почувствовать и понять? Странно смотреть на старые, четкие фотографии своих освещенных солнцем предков, тогда еще неизъяснимо живых. Вот они сидят на лавках парковых аллей, стоят у домов, на мостах, на проспектах, едут на велосипедах, на красивых старинных блестящих машинах, смеются, обнимаются, смотрят в кадр. Они тоже ведь кусочками своего сознания часто задумывались, какая у них может случиться смерть. И вот они давно уже не существуют на этом свете, тела их сгнили, и души их, неизвестно, витают ли где-нибудь? Так и мы сегодня иногда представляем, что когда-нибудь умрем – но при этом еще живы. И я, тот, который сейчас это пишет – тоже ведь представляю свою смерть, и я еще жив. Кто-то когда-нибудь будет смотреть на мою фотографию и думать: вот ведь, и он тоже, как и я, когда-то представлял свою смерть, а его давно уже нет на свете.

Как все происходит? Сначала нас смутно беспокоит далекая мысль о конце всего существующего, позже мы начинаем бояться смерти своих родителей. Мы думаем о своем собственном конце и о смысле рождения и умирания мира и человека в нем. Этот последний страх, наверное, единственный из страхов, делающий человека хоть немного живее. Остальные страхи мертвят.

Пассажира и водителя той машины нашли. С мужчины с лицом комсомольского лидера сначала взяли подписку о невыезде. Но в интернетовских блогах вскоре прошла акция протеста – Сид оказался все-таки немного известным в Москве (не в России) человеком. Вероятно, хоть и после его смерти, но можно сказать, что Сиду повезло. Несколько десятков людей с плакатами вышли на улицу, журналисты написали несколько статей о безнаказанности тех, кто имеет в России деньги и связи. Реальность фактов и желание редакторов изданий повышать рейтинги совпали. К тому же поступило редкое в наши дни одно из высочайших распоряжений федеральных властей и убийцу Сида заключили наконец под стражу. Редактора СМИ ликовали: общественное мнение победило! Как побеждало оно во времена избрания Гитлера, в канун распада СССР и перед всеми революциями. Общественное мнение, похоже, бывает разным и состоит как из поклонения отвратительному, так и из вполне нравственных порывов – как, впрочем, и характер человека, душу которого обычно качает, словно маятник, из стороны в сторону. Какая может быть демократия, если все зависит от того, куда качнет тебя маятник? Что за ветер качает твою душу, а?

Я пошел на заседание суда. Человек со здоровым лицом комсомольского лидера оказался бывшим работником ФСБ. Сегодня он был совладельцем предприятия по производству удобрений. Его звали Глеб Анзорин, ему было сорок пять лет. Он много и бурно говорил на суде, почти не давая вставить слова своему адвокату – видимо, у него имелись ораторские способности, которые он желал проявить. Говорил Анзорин небрежно, быстро, влажно, словно рассказывая занятную историю или анекдот, брызгая слюной, пульсируя всем телом, как бы разминая одновременно со словами и мышцы. По его театральному рассказу выходило, что Сид в парке намеренно подошел к его машине, обрызгал ее, а затем, когда Анзорин вышел узнать, в чем дело, полез в драку. «Характерное для нашей ленивой неработающей молодежи презрение к людям, ответственным за своих близких», – пуча темно-красные губы, пояснял Анзорин. Он напоминал энергичный, отлично сваренный пельмень. Его нижняя губа была полнее верхней, немного тряслась при разговоре и выдавала скрытую натуру труса – но при этом было видно, что он громко и тупо уверен в себе. У таких людей уверенность обычно основывается на жесткой и примитивной логике – например, что любого человека можно запугать или купить, а каждую женщину можно уложить в постель. И эта логика при безапелляционной уверенности в ней редко дает сбой в реальной жизни, она победно двигает верящего в нее к успеху.

Анзорин рассказывал, что, защищаясь, он попытался слегка оттолкнуть Сида, а тот упал. Про Ксю он сказал, что она тоже на него бросалась, пытаясь ударить. Закончив речь, Анзорин напыщенно, с улыбкой в глазах посмотрел на своего адвоката, как бы говоря ему: вот, мол, видишь, я хоть и плачу тебе деньги, но и без тебя могу обойтись. Стоя прямо и обводя глазами зал, он вдруг задержал взгляд на мне и покровительственно мне подмигнул. Скорее всего, он сделал это автоматически, в состоянии эйфории после своего выступления.

Начали давать показания свидетели из проезжавших машин – все они подтвердили показания Анзорина. А его адвокат зачитал медицинский документ, свидетельствующий о том, что Богдан Игоревич Сидников скончался от острой сердечной недостаточности, не связанной с ударом, которую ему нанес подозреваемый. Было предъявлено также досье на Сида, откуда следовало, что Богдана Сидникова дважды задерживали в состоянии наркотического опьянения, что он личность непредсказуемая, отличается склонностью к хулиганским акциям, которые он называет главами из реального романа, который пишет в воображении. Сущность акций сводилась к тому, что Сид провоцировал людей, чаще всего представителей власти, на какие-либо уличные скандалы, нередко заканчивающиеся драками и потасовками. Ксю, сидящая рядом со мной, была бледна и смотрела прямо перед собой. Ее выступление как свидетеля не произвело ни на кого особенного впечатления – внимание судьи и присяжных заседателей было, казалось, заморожено тонким слоем льда, как бывают заморожены утренние лужи. Анзорин щурился и покровительственно, устало улыбался. Мне казалось: он нанял и адвокатов с обеих сторон, и судью, и свидетелей, и только из милости не говорит ничего вместо них. Вообще, я мало что понимал. Мне казалось, я нахожусь в каком-то сюрреалистическом фильме. Помню, я тоже стоял и говорил в зал о том, что знал Сида, что он мой друг и младший брат, что никакого насилия в его акциях, которые Сид называл главами из реального романа, не было, а было желание искренне выразить свой взгляд на происходящее. Я видел, что меня почти не слушают. Я видел: они думают, я свалился к ним на голову из какого-то сюрреалистического кино. Впрочем, вряд ли они именно так думали. В наше время сплошных экстравертов и поголовной практичности о сюрреализме мало кто слышал.

Петр и разговор о молитве

В один из дней, когда заседание суда в очередной раз перенесли, я зашел в расположенную в одном из окраинных районов Москвы церковь. Интересно, что средний современный человек – а я, без сомнения, относил себя именно к таким – всегда чего-то стесняется, когда ему необходимо по какой-либо надобности войти в церковь. Что-то – пусть очень маленькое, незначительное, но ощутимое, – цепляет внутри и останавливает, как только подходишь к церкви. Конечно, ты обычно легко преодолеваешь этот внутренний барьер, крестишься и входишь внутрь. Но всегда чувствуешь: есть нечто, отделяющее полутемный, мерцающий мир внутри церкви от мира внешнего – то есть от твоего. Разумеется, я понимал, что так происходит потому, что я, как и многие, был неверующим. Или, точнее, маловером, как писал когда-то Шмелев, – то есть верящим только вспышками, в минуты отчаяния, страха, да и то не до конца, а в остальные часы, дни и месяцы – вообще не верил.

Но было все же странно, что я, свободный живой человек, не мог просто и легко войти в церковь. Ведь все же это был, пусть и необычный, но дом – здание из камня и дерева, как и квартира, супермаркет, офис, банк, кинотеатр, аэропорт, метро. Каждое помещение имеет свою функцию. В чем же дело?

Почему из-за того, что ты не можешь поверить в сказку, тебе трудно сюда войти?

Была в этом трудном пересечении храмовой границы обидная схожесть с боязнью переступить порог тюремной камеры при незнании законов уголовного мира, аналогия с беспокойством прибытия в страну, языка и обычаев которой ты не знаешь: наконец было явное сходство с тревогой при посещении кладбищ и приближении к мертвецу. Такое чувство досаждает, беспокоит, раздражает, удивляет, а иногда ты просто отмахиваешься от него. Но все же оно есть.

Войдя в церковь, я перешагнул свой обычный порожек отчуждения – это было похоже на легкий спазм глотательного движения. Купил в лавке у входа свечи, направился к кануну, прямоугольному поминальному столику, вставил в подсвечник горящую свечу и стал молиться своими словами о том, чтобы Бог помог моей матери и облегчил ей существование на том свете. Я не то чтобы верил в собственные слова – просто говорил их, находясь в состоянии прозрачного автоматического движения. Я молился с той же мучительной силой, с какой, наверное, пытается получить солнечный загар пришедший на пляж человек. Ему жарко, душно, он лежит на солнцепеке лицом вверх и минут десять – двадцать терпит солнечный жар, пытаясь расслабиться – все это время его кусают насекомые, щекочут травинки, пот заливает лицо. Ему хочется забыться под солнцем – но чем больше он так думает, тем все мучительней ему лежать и не двигаться. Вытерпев и досчитав про себя до тысячи, человек наконец с радостью вскакивает и бежит окунуться в холодную реку, зная, что порцию загара он все-таки получил.

Было легче понять, что я говорил, чем произнести:

– Господи, сделай так, чтобы ей было хорошо, чтобы было так, как должно быть, чтобы не было несправедливости, чтобы что-то изменилось к лучшему… Пожалуйста, сделай так, Господи, прости мою маму, да и меня, да и всех нас… Господи, помоги мне, дай мне смысл, чтобы я любил кого-то и меня кто-то любил. Сделай так, чтобы я чаще встречался с хорошими людьми, а не с плохими, и чтобы я сам стал лучше, чем есть. Сделай так, чтобы я, если даже и не поверю в тебя на все сто процентов, все же получал что-то от тебя, пусть по вере моей, но получал. Почему так отвратительно, тяжело бывает жить, Господи?

Я несколько раз перекрестился. Где-то дома лежал алюминиевый крестик, который на меня надели, когда я крестился в двадцать пять лет. Я был без креста – ну так что же? Моя мать умерла некрещеной. Я крестился тринадцать лет назад, потому что мы с женой хотели тогда венчаться, а я был некрещеный. Мы как-то легко это хотели и в то же время вполне серьезно. В том небрежном, чудесном возрасте многое, наверное, удалось бы, если бы мы делали все, как задумали.

На кануне лежал закапанный воском листок, на котором шариковой ручкой было написано:

«Умоли, Уаре, за внешние наши роды».

Несколько раз я машинально повторил эти слова. Потом повернулся и пошел к выходу, где меня ожидало то же глотательное движение, что и при входе. Ни войти легко, ни выйти.

Во дворе я не пошел к воротам, а повернул налево, обходя здание церкви. Был легкий мороз, но светило солнце, и холодно не было. Возле церковной ограды у небольшого белого здания были сложены строительные материалы, стояли пластмассовые ведра с краской. Из здания вышла женщина в пальто и платке; когда она открывала и закрывала дверь, я заметил сидящего внутри дома священника.

Я постучал в дверь, затем открыл ее и вошел. Кажется, священник не услышал моего стука. Левой рукой он касался пальцами виска, будто, опустив голову, о чем-то думал.

При желании заговорить со священником в нас тоже часто появляется порог – словно вырастает лишний зуб.

– Извините, можно с вами поговорить?

Если бы он ответил неприязненно или предложил прийти к нему на исповедь, я бы ушел.

Но священник повернул, не поднимая, голову и взглянул на меня с явным интересом – будто увидел во мне что-то отдаленно знакомое.

– Да, конечно, – в его слабом голосе чувствовалось преодоление несильной физической боли.

– Может Бог говорить с человеком через Рыбу-шар? – спросил я.

Священник все с тем же вниманием смотрел на меня. Затем попросил разъяснить вопрос подробнее. Я пояснил, что иногда воображаю, будто тропическая Рыба-шар разговаривает со мной, как мне кажется, от лица Бога. Рассказал, как однажды под влиянием снотворного и антидепрессантов видел все это очень явственно.

– А вы сами в это верите? – спросил священник, массируя пальцами висок.

Я пожал плечами.

– Бог все может, – морщась, сказал священник, – бес тоже многое может, но не все. По силе они неравны, Бога в нас все-таки больше. Но вопрос в том, кого мы выбираем. Молится ли за нас кто-нибудь и мы за кого-нибудь. В этом все дело. Кого мы выбираем, молимся ли за кого-нибудь, и молится ли кто-нибудь за нас. Эти три вещи решают все.

– Есть что-то третье между добром и злом? – спросил я.

– Нет. У реки только два берега.

– Я тоже так думаю, – сказал я. – Иногда мне кажется, что я верю… в один из этих двух берегов. В Бога?

– Вряд ли это вера, – мотнул головой священник, морщась от какого-то своего внутреннего дискомфорта. – Вера накрывает, как потоп… А у вас ручеек течет… – говоря, он почти не смотрел на меня. – Скорее всего, вы собираете фантазии, которые могли бы подчеркнуть вашу исключительность. Фантазии, конечно, искренние, они подтягивают к вашей душе много действительно стоящих вещей. Но в сути своей они выдумки. Искреннее – еще не значит верное. Многие убийцы тоже убивают искренне. Это не нравственная честность.

– Что такое нравственная честность?

– Это когда честность не ведет к греху, то есть к безнравственности. Но вы вроде не убийца, не вор… мне кажется. Поэтому будьте до конца честны. Поставьте перед собой главные вопросы, которых все время избегаете, и предельно честно ответьте на них. А на остальные, неглавные, можно и не отвечать. Христос тоже ведь не говорил всей правды.

– Христос? Почему?

– Он хорошо знал, чем все закончится. Даже когда родился, уже знал. Но не говорил ученикам – и они шли за ним. Потому что главное было, чтобы они пошли. А не то, что его распнут. Да, Бог нам не говорит всей правды. Он ведь знает, чем все у каждого из нас закончится – но не говорит. Если бы мы знали, мы бы не действовали, то есть не жили бы.

– А главные вопросы?

– Что – главные?

– Какие это вопросы?

– Да вы сами знаете. Что мы попадем в ад или в рай по делам своим. Что молиться надо и каяться. Что такое хорошо и что плохо. Об этом еще Маяковский писал, помните? – священник наконец поднял на меня голову и улыбнулся. – Ну, что же так смотрите? Ничего нового вам не открыл, да?

– Ничего.

– Ну вот видите. И не верите.

– Не верю.

– Что ж, хотя бы уже честно.

– Скажите, а… после смерти может быть так, чтобы человека выключили, как телевизор и наступила темнота.

Священник внимательно посмотрел на меня. Потом усмехнулся.

– Чему вы смеетесь?

– Вы мне напомнили моего сына, который в четырехлетнем возрасте сказал, что хочет познакомиться с девочкой из телевизора. Он так и сказал: «Папа, позови девочку, которая живет в телевизоре». Он был еще маленький и не знал, что люди, которые появляются на экране, не живут в нем, а являются изображениями. Что они не просто так что-то говорят и совершают какие-то поступки в фильме, а их учит этому режиссер, что именно режиссер вместе с киносъемочной группой и создает фильм, который потом снимается и показывается на экране. Я к чему это говорю? Мы похожи на актеров, которые в какой-то момент, играя в фильме, вдруг почему-то забыли, что у нас есть режиссер и что мы живые. Решили, что живем в телевизоре, с выключением которого кончается наша жизнь. А ведь в телевизоре выключается не такая уж важная наша оболочка – изображение. А самое главное – жизнь – она-то остается навсегда. Вот что такое безверие и что такое вера.

– Знаете, а вы очень хорошо все объяснили.

– Я рад, что вы поняли. Как вас зовут? – священник вытащил из кармана платок и стал вытирать лицо.

– Александр.

– А меня Петр. Вам сколько лет?

– Тридцать восемь.

– И мне тридцать восемь. – Качая головой, священник промокнул платком лоб. – У меня голова часто болит. Внутричерепное давление. У вас не болит?

– Бывает иногда.

– Понятно. Мы, Саша, в одном классе могли сидеть.

– Могли. Вы даже на моего одного одноклассника похожи, – сказал я, – Петьку Хромова. Только ведь это не вы.

– Не я. Но мы из одной заначки.

– Как?

– Я иногда думаю, – сказал Петр, – что наше поколение похоже на денежную заначку. Напечатали нас на денежных станках, принесли домой, спрятали в шкаф, чтобы позже на нас какие-то важные покупки сделать. А потом революция капиталистическая случилась, реформы рыночные начались. Вытащили нас из заначки – глядь, а мы-то устарели, деньги другие в ходу.

– Похоже, – кивнул я.

– У каждого свой способ или путь. Я за тебя его не пройду, Саша. Ты если будешь идти по своему пути, то выйдешь. Каждый выходит. Только кто-то один проходит путь во время жизни, а кто-то после смерти. Но проходят все.

Я посмотрел вверх, на небо. Оно оказалось необычайно чистым и голубым для Москвы. На небе были несколько маленьких белых облачков, похожих на пущенные по воде и застывшие от безветрия корабли.

– Петр, – сказал я, – ну а ты… как шел? Потоп накрывал?

– Вера?

– Ну да.

– Знаешь… – чуть покривившись в улыбке, Петр наклонил голову. – Не обижайся, я тебе честно скажу. Если бы ты действительно поверил в Бога, то понял бы, что нормальными словами этого до конца не выразишь. Так что не могу я тебе объяснить, как это – верить. Я только…

Я подождал, пока он помассирует пальцами виски.

– Да… когда-то, лет десять назад, еще до потопа, я спорил с одним человеком… просто верующим, не важно, какой религии, просто верующий был и есть… Я говорил ему: вот ты считаешь, что всем надо молиться, потому что в этом спасение. А как же тогда государственная граница, безопасность страны, культура – что ж, выходит, все надо бросить и только стоять и молиться? И ракеты бросить, и танки, и заводы, и хлеб печь, и медицину – просто всем хором начать молиться? И все, значит, будет в порядке – и граница, и еда сама приготовится, и люди вылечатся? А он мне на это знаешь, что говорит? Да! Именно молиться надо, потому что это все равно будет сильнее, главнее всех границ, ракет и заводов. Не могу объяснить, почему, говорит, но сильнее. Так что, мол, молиться надо и все тут… Махнул я тогда на него тогда рукой, решил, что он просто полный кретин, зомби.

А потом я вдруг понял… Знаешь что? Ведь если серьезно помолиться: по-настоящему, искренне, до конца, по-честному, по той самой честности, когда это уже и не честность в чистом виде, а крик, вселенский вопль души о помощи, да еще всем людям это вместе сделать…ведь это будет даже не цунами, а миллиард ядерных взрывов. Если высвободится такая сила и хлынет в нужном направлении – она же действительно… Если бы все люди на Земле бросили все свои дела и вот так бы искренне… – Петр встал. – Все, Александр, на службу пора. Пойду. А ты заходи, одноклассник, заходи… – он улыбнулся и хлопнул меня ладонью по плечу.

Слабость слов

На последнем судебном заседании Анзорина оправдали и освободили из-под стражи в зале суда. Я опаздывал и успел только к концу заседания. У входа я заметил стоящего возле ступенек Анзорина – он с улыбкой пожимал руки подходящим к нему людям, с кем-то обнимался, целовал руки женщинам. Было во всем происходящем что-то купеческое – словно только что были выиграны торги по покупке морского лайнера и все поздравляли покупателя.

Светило яркое солнце. Я чувствовал, что во мне дрожит, шевелится увеличивающийся в размере жаркий ком. У меня было состояние, когда хочется поднять руку и либо перекреститься, либо кого-нибудь ударить. Но ноги становятся чужими, и ты не можешь сделать и шага, не то что руку поднять. Отлепив все-таки ноги от асфальта, я пошел. Анзорин разговаривал по мобильному телефону, отойдя в сторону от своих приятелей. Подойдя к нему вплотную, я сказал:

– Послушай, а ведь я тебя убью.

Мне показалось, что мои слова прозвучали слишком тихо и он их не услышал. Почему так тихо? Я уже собрался повторить их громче, но в этот момент Анзорин повернулся, просквозил меня холодным взглядом и с улыбкой, напоминающей вылезшее из-под сжатых пальцев пирожное, выдохнул: «Ух!». Затем отступил на шаг и выбросил вперед полусжатый кулак. Отшатнувшись, я инстинктивно поднял правую руку – хотя тут же догадался, что его удар имитация. Анзорин расхохотался, щуря слезливые глаза и выпячивая губы.

– А ведь я тебя запомнил, запомнил, запомнил, там еще в зале, твои глаза запомнил… – быстро, сквозь смех, сипло, качая головой с сощуренными глазами, говорил он.

– Проблемы, Василич? – очутился рядом один из его приятелей, верзила в черно-серебристом костюме. Он пристально смотрел на меня.

– Не-а, – закачал головой, отвернувшись, Анзорин. – Все в порядке, Тимофеич. В порядке! Хочу быть добрым, Тимофеич. Добрым хочу быть, братцы! – он вновь засмеялся, повернулся, обнял верзилу за плечо и повел его к припаркованным автомобилям.

Кто сказал, что склонности закладываются при рождении? Может быть, раньше?

Бывает, что прирожденные неубийцы перерождаются.

Когда я сказал, что убью Анзорина и он посмотрел на меня, я увидел в его глазах мелькнувшую тревогу: кто я?

Конечно, он сразу же понял, что я никакой не убийца, такие люди сразу это определяют. Но в то же время он не мог не почувствовать – я это тоже ощутил, – что тот, кто находится перед ним, все же может убить. Иногда, но может. Этот «тот» был не совсем я. «Тот» был во мне.

Наверное, Анзорину очень не хотелось заносить в свое расписание новый неприятный конфликт, ведь его только что освободили от уголовной ответственности. Скорее всего, он теперь начнет выяснять, кто я такой.

Достаточно ли я силен, чтобы противостоять ему? Или же мои слова «Я убью тебя» были трехсекундной вспышкой слабого человека?

Что толку от моих полуслов, полумыслей, если я сейчас, сразу же, на месте не убил его?

Что же, все-таки меня испугал мой страх? Страх суда, тюрьмы, мести со стороны его друзей, которые меня изобьют до смерти тут же, у зала суда?

Убийство запрещено, преследуется законом – а между тем сильные и низкие души только и делают, что убивают таких, как ты.

Сид бы не сделал так.

Нет, не сделал.

Если бы Сид пожалел своего убийцу, он бы честно сказал ему: «Да, мне хочется тебя уничтожить, но мне стало жалко тебя, и я передумал». Или – сказал бы примерно так: «Знаешь, я хотел тебя убить, но испугался за свою жизнь и теперь отказываюсь от убийства из трусости». Даже если бы над ним стали смеяться, если бы его снова ударили кулаком в грудь и вновь убили – он бы сказал именно так. Сид не делал бы из гордости вид, что может, но боится убить – как это только что сделал я.

Я и написал сейчас все это, господа, только потому, что хотел остаться чистым в ваших глазах.

Человек – существо статусное.

Писатель не должен быть человеком.

Человеком он не напишет ничего человеческого.

Литература кончается, господа.

Вот здесь она и кончается – несмотря на все свыше данные ей форы.

К черту литературу!

Органайзер

В январе я устроился работать в новый, только что созданный в Москве журнал, пишущий о распорядке дня делового человека – называется он «Органайзер». Коллектив журнала сплошь состоял из молодых женщин. На собеседовании меня так и подмывало на вопрос «Почему вы решили пойти работать в наш журнал?» ответить: «Потому что его название напоминает слово “оргазм”». Но, конечно, я не сказал этого, а лишь обстоятельно пояснил на словах мою двухстраничную концепцию новой журнальной рубрики «Сколько стоит досуг», которую главный редактор – ухоженная женщина лет сорока с фигурой двадцатилетней – держала в руках. Зная, как важно произвести первое впечатление, я тщательно подготовился к собеседованию. Поэтому, похоже, и победил всех остальных претендентов.

Хотя, может быть, я был принят потому, что в редакции просто не хватало мужчин.

Десятка два вечных посетительниц фитнес-клубов, молодых и привлекательных женщин от двадцати до тридцати пяти лет ежедневно приезжали в редакцию на маленьких, словно отутюженных автомобилях и ежевечерне уезжали на них же.

С первых же дней я почувствовал, что сильно падаю в их глазах, не имея собственного авто. Поэтому, вливаясь в коллективную струю адаптированности, я в первую же неделю отыскал и расчистил от снега свою брошенную возле дома полтора года назад «девятку» – я врезался тогда на ней в кирпичную стену, смял бок и оставил машину так, без ремонта. Если не понимается общий смысл жизни, не хочется настраивать каналы – помните? Тем более нет смысла ремонтировать автомобиль.

Теперь я перестал хотеть понимать жизненный смысл – и настраивать каналы оказалось необходимо. Продав «девятку», я занял денег у Тищика, устроившегося режиссером на новое телешоу, и купил подержанный, но вполне пристойный темно-зеленый «Фольксваген Пассат». Когда я заявился в нем на работу, мои коллеги вздохнули с облегчением.

«Органайзер» – журнал о том, как надо планировать дела и тратить деньги – пользовался популярностью и процветал. Моя зарплата в пересчете с рублей составляла более двух тысяч долларов в месяц, вскоре ее обещали поднять, и должны были поднимать снова и снова, каждые полгода. Я делал обзоры о денежных тратах на современный человеческий досуг: фитнес-центры, бассейны, дайвинг-центры, клубы, кафе, выставки, театры. Иногда брал интервью о распорядке и тратах у тех, кого называют VIP-персонами или звездами. Другие сотрудницы в редакции писали о меняющихся ценах на недвижимость, телефонных тарифах, потребительских кредитах, автомобилях – то есть о том, о чем принято было писать мужчинам. Но жизненные тарифы поменялись: чистых женщин осталось в больших городах России немного, чистых мужчин – тоже.

Мне нравилась моя новая роль – она позволяла быть честным. Не таким, конечно, как говорил отец Петр, но церковь ведь была в другом мире. Может, там и находилась главная честность, но здесь она тоже была, второстепенная. Здесь не нужно было пыжиться, чтобы стать или казаться кому-то со стороны правильным. На самом-то деле, то, что есть правильно или неправильно, определяет только то, чем ты занят. Или точнее – дело. «Вначале было дело» – так надо писать.

Уже через месяц я почувствовал, что работается мне до странности легко. Каким-то чудесным образом все мои предыдущие мысли об абстрактных вещах и смыслах постепенно померкли. Кажется, я научился их останавливать. Как? Просто зажмуривал себя, когда мысли особенно сильно лезли. Идем же мы спать, зная, что голова забита кучей проблем, и понимая, что лучше сейчас заснуть и подумать о них завтра. Так и я засыпал. А во сне души часть мыслей куда-то делась. Хотя я понимал, конечно, что часть из них – главные, самые сильные, опасные – затаились где-то на глубине сознания и ждут своего часа. Жаль все-таки, что не делают пока еще в нашей медицине операций по вырезанию злокачественных мысленных опухолей.

Когда испаряется иррациональность, жить, и особенно выполнять ежедневную работу, становится нетрудно. Мы ведь больше всего устаем не от непосильного труда, а от непосильных мыслей. А тут мысли исчезли. Может, кто-то там, наверху, решил сделать мне лоботомию, чтобы избавить наконец от мучений? Ясно было одно: сам бы я никогда не достиг бы того, что делал сейчас, – тут точно вмешались иные силы.

Я ощущал постепенное наполнение своей новой жизни по всем статьям. Наверняка на этой работе у меня скоро должна появиться любовница, Hand Girl – так зовут таких офисных подружек (а мужчин-любовников – Hand Boy). Моя ручная любовница будет немногословна днем, будет ездить на серебристом «Гетце», поджимать на крутящемся компьютерном кресле стройные ноги под не очень короткой черной офисной юбкой, смотреть на меня почти незаметно подкрашенными глазами, когда я буду снимать с нее ее блестящую белую кофточку, закидывать обе ее ноги в чулках на свои плечи и пробивать ее своим уверенным и практичным членом до умеренной глубины наслаждения. Мы оба будем срывать свои крыши по расписанию в органайзере, выбирать систему «все включено» в приморских отелях, посещать по путеводителю каменные древности и иногда говорить о литературе.

Саму литературу, как и прочие искусства, будут где-то на стороне делать марсианские, несуществующие гоблины, потому что нормальные люди будут зарабатывать деньги и жить легко и практично. Это будет Hand Girl, с которой не обязательно вступать ни в реальный, ни в гражданский браки – в определенные дни ты будешь иметь с ней секс, душевную теплоту и бизнес-ланч в кафе. Корпоративный брак – так, наверное, будут именовать эти отношения в скором будущем.

Жить нужно, закрывая глаза на смысл.

Смыслотомия станет популярной хирургической операцией, если медицина до этого дорастет.

Интересно, где находится в теле человека смысл?

Не вертится ли он вокруг желтой планеты Солнечного сплетения?

Вначале стало дело

Я узнавал, анализировал, превращал в практическую статью материалы о том, что сколько стоит и как на этом можно сэкономить. Ездил на интервью в образцовые капиталистические российские семьи и начинал свои статьи примерно так:

«Добрый день, господа! В семье по имени Человечество наконец-то не осталось несовершеннолетних. Россия до недавнего времени являлась последним невзрослым ребенком в семье цивилизованных родственников. Теперь мы шагнули во взрослую жизнь с ее законами: ответственностью за себя и близких, способностью трудиться и умением отдыхать. Сегодня я хочу познакомить вас с новой семьей нашей страны, уверенно смотрящей в будущее…»

Мне не приходилось выдумывать, то есть сочинять. По сути, в советское время в этой статье можно было бы поменять лишь несколько слов – и ее тоже можно было запустить в печать. Но люди тогда были другие. Бескорыстнее, что ли. Черт, к черту эти мысли – к черту их!

Работа сильно выручала – деньги ведь способны на многое. Я позвонил отцу и сказал, что через год перевезу его к себе. Зачем я сделал этот лиричный жест? Но когда я звонил ему и говорил об этом, я действительно хотел это сделать. Хотя и было предчувствие, что этого не произойдет. Почему?

«Адаптация»? Сначала я собирался над ней работать по часу в день, по утрам, до выхода на работу. Я изо всех сил старался не забросить этот текст. Так подросток, уже почти повзрослевший, трагически рвется достроить свой песчаный замок на берегу, который он начал возводить еще ребенком и который не успел закончить до конца эры детства. По сути, любая хорошая книга пишется в состоянии детства и юности. К тому же мое новое существование предполагало всегда завершать любое дело – только за то, что оно называется делом. Но увы… текст по утрам дописывал совсем другой человек. Я – но другой. Вскоре этот другой понял, что книга, начатая его предшественником, неинтересна ему. Все, что истово строчилось по утрам за час до выхода на работу, походило на баловство переростка: все равно что стараться лет в тридцать поверить, что Дед Мороз все-таки существует. Но каждое утро я волок себя к столу и писал. Не помню уже что. И однажды, тупо рассматривая белый экран компьютерного монитора, догадался, что – все. Конец. Выключил экран, встал из-за стола и пошел на работу.

Был уже апрель, суббота, я сидел дома, смотрел телевизор. По каналу «Культура» шла передача о том, что в мире почему-то резко упала рождаемость. Ученые, сексологи и политики собрались за круглым столом и спорили, почему так случилось. Зазвонил мобильный телефон.

– Здравствуйте, я Антон Искандеров. Вы меня помните?

– Антон? Да, конечно. Как жизнь?

Это был голос из прошлого, который, как и все, что касалось меня нынешнего, я принял доброжелательно.

– Нормально. Еду в Китай… – Антон замялся, не зная, видимо, что сказать дальше.

А я повторил, словно хваля услышанное слово:

– В Кита-ай!

– Да… Помните, я вам говорил… А у вас как дела?

Конечно, я сразу понял, что Антон имеет в виду.

– Неплохо, – кивнул я. Хотел еще добавить: «Из окна не выбрасываюсь», но только повторил: – У меня все неплохо.

– Я вспомнил о вас и захотелось с вами увидеться, – сказал Антон. – Не знаю почему, но захотелось.

Слушая Антона, я видел, как за стеной из тысяч домов и десятков улиц сидит другой человек и смотрит на меня своим светящимся взглядом.

Вдруг мне показалось, что этот человек – и есть тот самый горизонт, та крайняя точка, на которую смотрели въезжающие на левый берег Днепра немцы и моя умершая мать.

Мне хотелось сказать: «Зачем?» Но вместо этого я быстро и почти бодро ответил:

– Конечно! Почему нет. Можем увидеться хоть… завтра.

– Скажите, у вас точно все хорошо?

– Конечно. У меня до крайности все неплохо. Можно завтра встретиться в семь в кафе «Бункер» на Тверской. Знаете, где это?

В студию, где шел диспут о падении рождаемости, позвонил зритель из Владивостока. «А может, все дело в том, – предположил он, – что люди перестали любить?» Собравшиеся за столом попожимали плечами, покивали, поулыбались, некоторые сохранили серьезные выражения лиц. Обсуждение продолжилось.

Ночью мне впервые за последние полгода стало плохо. Не вставая с постели, в полусне-полуяви я долго плакал, отчетливо сознавая, что ничего стоящего мне уже не светит. Ничего. Даже в Китае. С такими мыслями я и уснул. Хотя нет, последние выныривания из черного океана сна были все-таки другие: триединство отца Петра, о котором он мне говорил. Помните? Кого мы выбираем, молимся ли за кого-нибудь, и молится ли кто-то за нас. Эти три вещи решают все, говорил отец Петр. Я не выбирал и не молился. Но может, кто-то молился за меня в ту ночь, чтобы я не вставал с постели и не шел к окну?

Часть четвертая

Ночные воришки

Только сказка может подсказать человеку выход из положения.

Эмир Кустурица

Элизабет

В пять часов вечера я вышел на улицу, прошелся пешком через парк, спустился в метро и минут за сорок доехал до Тверской. Возле памятника Пушкину стояло, как всегда, очень много молодых людей и девушек, все они кого-то ждали, курили, звонили по мобильным телефонам. Это удивительное место в Москве – площадка вокруг памятника Пушкину напротив кинотеатра «Россия». Несмотря на то что в этом городе все куда-то спешат, ожидание здесь всегда неторопливое и даже вальяжное. Не встретишь хмурых и озабоченных лиц, никто не поглядывает нервно на часы – такое ощущение, что людей тут успокаивает нечто особенное, что у них наконец-то появляется время подумать о чем-то легком и личном, и поэтому они не слишком переживают, если кто-то опоздает или не придет на встречу. Да и очень важных встреч, как мне кажется, здесь никто не назначает.

Клуб «Бункер» был рядом, в начале спуска Тверской к Манежной площади. В Москве давно стало модным – но при этом немодно было признаться в этом – бывать в подобных кафе, где на втором этаже подают суши с саке, а дружеские встречи назначаются на первом, где пьется мате или полезный зеленый чай без сахара. Такое обильно модное место появилось, например, в Камергерском проезде. А здесь, в «Бункере», я несколько раз встречался с женщинами, с которыми перед этим переписывался по Интернету – было удобно назначать встречи в центре города и сразу же расставаться, выяснив, как правило, неизбежное. Хотя иногда я чувствовал, что она будет ждать моего звонка. А иногда и сам хотел позвонить. Но желания обычно не совпадали.

Я приехал рано, было еще минут сорок до встречи с Антоном. Я решил посидеть за столиком и выпить пива.

Как только я открыл стеклянную дверь и по просьбе охранника стал показывать содержимое своего рюкзака, сразу обратил внимание на девушку – она сидела лицом ко мне за столиком, выгнув спину и подперев рукой щеку. Девушка что-то читала, у нее были волнистые светло-коричневые волосы и длинные ноги, которые она держала, скрестив, под стулом. В конце тех нескольких секунд, что я смотрел на нее, она задумчиво подняла голову, невидяще посмотрела прямо мне в глаза, сделала такое движение губами, будто удивилась про себя какой-то интересной мысли – и тут же вновь опустила голову. Бывает, что ты сразу и вдруг выделяешь среди массы людей одного человека, причем не обязательно женщину – и чувствуешь волнующий, даже какой-то магический интерес к нему.

Девушка с легким выражением любопытства на лице листала лежащий перед ней журнал.

Я сел за соседний стол. Некоторое время я посматривал на нее сбоку, как бы невзначай – не хотелось ее смущать. Потом мне показалось, что она так увлечена чтением журнала, что я могу спокойно рассматривать ее, как скульптуру в музее. Она была одета в потертые голубые джинсы и серую тенниску. За ее спиной висела на спинке стула смятая джинсовая курточка. На ногах бежевые туфли-мокасины, которые она носками повернула друг к другу. В позе, в которой она сидела, было что-то трогательно девчоночье. Она чему-то спокойно и добродушно усмехалась про себя. Чуть прищуренные большие глаза без косметики. Длинные, растянутые в полуулыбке губы с легкой родинкой слева.

Тут я рассмотрел журнал, который она листала – это был «Смена» еще советских времен, наверное, семидесятых или начала восьмидесятых годов.

Ко мне подошла официантка и положила на стол меню.

– Пиво, – сказал я ей, – светлое.

– Хейникен, Хольстен? Сибирская корона?

– Корону ноль пять.

Официантка ушла. Девушка за столиком перевернула еще несколько страниц и принялась рассматривать заинтересовавшие ее фотографии.

Я встал и пошел мимо нее к стойке.

Возле стойки я внимательно осмотрел все выставленные на стеллажах бутылки с напитками, затем повернулся и вальяжной походкой пошел к своему столику. Возле читательницы «Смены» я остановился.

– Ну и как вам это? – спросил я.

Девушка полуобернулась, внимательно взглянула на меня.

– Что – это?

– Ну, «Смена»…

Она дернула бровями – будто пожала плечами: мол, ну что тут сказать? И сказала:

– Забавно. Местами даже серьезно.

– Серьезно? – улыбаясь, спросил я. Пока я размышлял, что говорить дальше, она приняла решение.

– Да вы садитесь. – Девушка чуть съехала со стула, выбросила вперед обе ноги и толкнула носками мокасин ножки противоположного стула. Я сел.

– Давно на вас смотрю, – сказала она, глядя на меня смеющимися глазами.

– Давно? Но, кажется, вы читали журнал…

– Да. Но я люблю наблюдать за людьми. У меня это получается как-то одновременно, что-то делать и смотреть на людей. Как в метро.

– Метро?

– Ну да. Жизнь, как метро. Ты куда-то едешь, в вагон входят люди. Ты смотришь на них, думаешь о них, можешь поговорить. Но на самом деле не смотришь и не думаешь – просто куда-то едешь. Можно воображать, что вы едете вместе. Но в конце концов поезд прибывает именно на твою станцию.

– Или на конечную, – сказал я.

– Ну да. Я и имела в виду смерть. А вы что подумали? – засмеялась девушка. – Вы, кстати, давно думали о смерти?

Ее большие глаза светлого чайного цвета разглядывали меня с добродушным любопытством. Внутренними поверхностями сжатых кулачков она подпирала щеки. Сколько ей лет? Двадцать, двадцать два… что-то было в ней от ребенка.

– В общем… – сказал я, – я думал об этом… о смерти. Не далее как вчера.

– О своей?

– Откуда вы знаете?

– Мы перешли на вы? – ее длинные губы растянулись в еще более длинной улыбке.

– Кажется, мы все время говорили на вы, – я напрягся и неестественно улыбнулся. – Или мне показалось?

– Нет, вам не показалось! – девушка качнула головой, коротко рассмеялась и вновь сомкнула губы в длинной улыбке. – Просто это мне померещилось, что я говорю с вами на ты… У меня бывает. Да, вот когда! – вспомнила она. – Когда я говорила о вагоне метро.

– Ну что ж. Давайте тогда уж на «ты», – согласился я.

– Отлично. И не будем переходить на вы даже в воображении. Угу?

– Угу. Не будем. Но…

– Но? – она расширила глаза и подалась ко мне.

– Почему вы… то есть ты решила, что я думал о самоубийстве?

– Ты же сам это сказал, – улыбнулась она.

– Послушай, но я говорил об этом после, после того, как ты спросила!

– Да?.. – она нетерпеливо дернула бровями. – Ну, тогда мой вопрос прозвучал позже, чем твой ответ, вот и все.

– Странно. Никогда еще не слышал о том, что вопросы могут задаваться позже ответов.

– Могут, – чуть обиженно сжала она губы. – Кроме того, у тебя было такое лицо, что можно было подумать, что ты как раз и способен размышлять о самоубийстве. Кстати, я тоже об этом частенько думала. Но раньше, давно.

– А сейчас?

– Сейчас я просто знаю, когда умру, – сказала она с видом знатока, ответившего на умный вопрос.

Возникла пауза. Девушка молчала как-то радостно, опустив глаза и задумчиво, почти вежливо улыбаясь.

– Интересно, какая у тебя профессия? – наконец подняла она голову.

Ну вот, пошли вопросы о моем социальном статусе. Это было уже не так интересно.

– Журналист, – сказал я. – Работаю в журнале «Органайзер».

– Что-что? – откинувшись назад вместе с волосами, она громко расхохоталась.

– Что тут смешного? – спросил я.

– Смешнецкое название… – все еще смеясь, она качала головой.

Я насмешливо улыбнулся. И в самом деле – смешно. А я об этом и забыл.

– К тому же ты врешь… – сказала она, все еще посмеиваясь.

– Я? Вру?

– Ну да, врешь, конечно. Насчет того, что работаешь в журнале с таким смешнецким названием «Органайзер».

Она говорила так, как я уже давно не говорил – меняя слова на уютный, собственный лад. Последний раз я так, наверное, разговаривал в десятом классе школы.

– Послушай, но я действительно…

– Да верю, что журналист, верю.

Она прищурено улыбалась, глядя мне в глаза, но рассматривая не меня, а именно мои глаза, как бы выискивая: ну-ка, что там в них?

А что, если и она… видит горизонт?

– Почему же тогда…

Она шире, удивленнее раскрыла глаза, немного наклонилась ко мне и пожала худыми широкими плечами.

– Ну как так почему? Это же сплошное вранье, ты же там не просто не в своей тарелке – а в какой-то марсианской, летающей тарелке, разве не так? Люди врут, когда делают не то, что должны делать.

Я внимательно смотрел на нее.

– Ну хорошо. Я действительно соврал, что работаю в «Органайзере» ради семидесяти тысяч рублей в месяц. Из всех, кому я это рассказывал, это заметила только ты. Знаешь, я даже не спрашиваю, как ты это разоблачила. Мне-то казалось, что я очень жизненно все это придумал. Надо же!

– Да ладно тебе, – сказала она. – Не обижайся. Помнишь про вагон? Если человека в метро спросить, что он делает, он может сказать «читаю», и ему поверят. А на самом деле – он едет. Я тоже врала в тринадцать лет. Хотела стать мальчиком, а не девочкой. Мне казалось, что женщина слишком неправильное существо на свете и вообще не имеет права жить. Я даже в секцию бокса записалась, и роман стала в тетради писать – о жизни на планете без женщин, у меня там мужчины научились сами рожать… мальчиков! – Она легко и добродушно засмеялась, широко раскрывая большой рот.

– И я роман писал. Но не дописал.

– Тут ты, похоже, меня не обманываешь… – она смотрела на меня смеющимися и одновременно серьезными глазами. – Я тоже роман не дописала. Мы оба с тобой недописатели.

– Почему?

– По той же причине, что и ты. От внезапного наступления взрослости.

Я смотрел на нее, как бы говоря: «ну-ну». Хотелось возмутиться, что мое наступление взрослости эта девчонка определила в тридцать восемь лет, но благоразумие победило.

– …к тому же не был до конца ясен вопрос с полом автора. Знаешь, я так мальчиком хотела быть, что даже с одной девчонкой по Интернету переписывалась, выдумала, будто меня зовут Игорь и что она мне жутко нравится. Эта девчонка написала мне, что я что-то уж слишком истерична в своих посланиях, словно баба какая-то. Разоблачила, в общем.

– Ну а сегодня, как у тебя решился вопрос с полом? По-прежнему женщины недостойны жизни?

Она медленно покачала головой, будто что-то подумав, но не захотев сказать. Потом спросила:

– Скажи, ты сможешь донырнуть до глубины себя?

Я пожал плечами:

– Вообще-то глубоковато.

Она помолчала, прищурившись, словно размышляя о чем-то, не относящемся ни к ней, ни ко мне.

– Внутри у нас всех есть Марианская впадина, – сказала она с широко раскрытыми глазами, смотря в меня и одновременно мимо меня. – У кого-то не одна впадина, а несколько. В Боге, наверное, миллион таких впадин. Или миллиард. Знаешь, когда я выросла, то поняла, что лучше мужчин нет ничего на свете – но только если ты родилась девчонкой. Я вдруг как-то правдиво поняла, какое это гениальное произведение искусства – мужчина и женщина, если они вместе. По одному они оба сухие какие-то, корявые. А вместе – мировой океан. Они такие красивые вдвоем, что оттуда, из них все картины рисуются и романы пишутся, и дети рождаются. Романы – это дети, как и дома. Мужчина хороший роман не напишет и хороший дом не построит, если у него нет настоящей женщины. Да ведь? И женщина хорошего ребенка не родит без хорошего мужчины. Ты как считаешь? Я думаю, недаром Бог мужчина. Как ты думаешь?

Я помолчал. Потом спросил:

– А как же он, Бог, сотворил мир без женщины? Ты же говоришь, поодиночке они не могут создать ничего стоящего.

– А мир разве стоящий? Ой, я что-то не то сказала… – она закрыла улыбнувшийся рот худыми пальцами и, задумавшись, опустила голову. Ее волосы свесились вниз. Глаза блестели и смотрели сосредоточенно. В ней что-то потемнело: словно солнце зашло за тучу.

– Знаешь, я об этом много раз думала, – хмурясь, сказала она, – раньше думала. В художнике существует немного женской души. Он бывает, конечно, плаксивый, истеричный, нелогичный там… В нем сидят и женщина и мужчина. Но он сильный. Поэтому он и сочиняет иногда так прекрасно. В Боге есть что-то женское. Но если бы он создавал мир вместе с женщиной, он получился бы лучше, мир.

Было нечто в ее рассуждениях взрослое, размашистое и одновременно девчоночье, когда рассуждают про кукол и принцесс.

– В тебе много мужского, – сказал я. – Ты веришь в Бога?

– Не только.

– В смысле?

– Я чувствую, что люди когда-нибудь откроют и богиню, а не только Бога, – помолчав, с тем же серьезным взглядом произнесла она. – Только не в этом мире, а потом, в следующем.

– В следующей жизни?

– Да! В том следующем романе, который напишет про нас Бог уже вместе с богиней.

Она уже вернулась «от горизонта» к себе самой и улыбалась длинной радостной и одновременно тихой и печальной улыбкой.

– А может, богиня уже существует, но Бог ее просто никому не показывает? – сказал я. – Может, ему хочется жену поменять?

– Ты веришь сейчас в то, что говоришь?

– Нет…

– Зачем тогда говоришь?

– Не знаю.

Мы помолчали. «Бывают же такие девки…» – подумалось во мне. Я не понимал, хорошо это или плохо, что они такие бывают.

– Знаешь, а ты пиши, – снова заговорила она, – пиши о том, во что веришь, а не о том, что происходит в жизни.

– Я ни во что не верю, – с тупой улыбкой сказал я.

– Так не бывает…

– Много ты понимаешь.

– Я не понимаю, но я чувствую.

– Зачем ты мне это говоришь?

– Как зачем? Чтобы ты роман дописал! А чтобы он получился, пиши в нем то, во что веришь, а не то, что есть, вот.

– Выдумывать, что ли?

– Нет же, – с досадой мотнула она головой. – Не выдумывать. А наоборот. Говорить правду.

Она сказала это с видимым удовольствием, будто съела что-то вкусное. Мне показалось, она даже вот-вот сейчас облизнется.

– Послушай, а ты ничего не путаешь? – Я почувствовал легкое раздражение оттого, что эта девчонка, которая, кажется, младше меня чуть ли не вдвое, безапелляционно учит меня жить. – Ведь правда – это не то, чего нам хочется, а то, что у нас есть…

– Нет, – серьезно сказала она. – Созданный мир всегда настоящее реального.

Она подняла вверх указательный палец, как бы придавая значимость своему выводу. Словно учительница в кукольной школе. Ей бы еще очки круглые на нос, только бутафорские, без стекол.

– Как ты сказала, «настоящее»?

– Ой… – она прикрыла рот пальцами, – а так нельзя, да?

– Да нет, хорошее слово – настоящее. Сколько тебе лет, умница?

– Это все спрашивают, – она откинулась на стуле, и ее волосы вновь красиво упали назад. – Девять энд надцать.

– Девять энд надцать?

– Да. Я знаю, конечно, что старше выгляжу.

– Ты выглядишь на двадцать… пять, – зачем-то приврал я.

Она коротко рассмеялась:

– Не беда, хоть на тридцать.

– Как тебя зовут? – спросил я.

– Мое имя тебе понравится, в отличие от всей меня.

– Почему?

– Потому что меня зовут Лизой, но Лизу я не люблю. Особенно Лизочку. Или еще хуже – Лизоньку.

– А Лизку? Лизкой можно?

– Только иногда.

– Как же тогда тебя зовут? Совсем без имени?

Она внимательно посмотрела на меня чуть картинно потемневшими глазами, будто играя в экстрасенса.

– Да ладно, можно и Лизой, все равно этот мир не изменишь. Но я бы хотела, чтобы иногда, в очень важные моменты моей жизни… Понимаешь, не в такие дни, как сегодня, сейчас, завтра, вчера и позавчера, а именно в наиглавнейшие моменты всей абсолютно жизни… меня звали… точнее – чтобы позвали… как в одном фильме, не помню его названия, он старый, французский, там главную героиню зовут Элизабет. И вот, в один очень ответственный и важный, и может быть, в самый высший момент жизни, он, то есть главный герой, позвал эту женщину, полузакрыв глаза, куда-то в сторону, как бы в вечность: Элизабет! Элизабет! Элизабет!.. Но дальше я не хочу рассказывать, это очень важная сцена во всей моей жизни, и я не собираюсь сразу вот так исповедоваться, блин!

Она действительно на последних словах сказала что-то вроде смятого слова «блин» и опять зажала рот пальцами.

Некоторое время я смотрел на нее. Она – на меня, при этом погрузившись в что-то свое, как бы перемешав свое и мое в одном взгляде. Мне показалось, что на какую-то секунду я влетел в ее пронизанный светлым песочным солнцем мир, увидел там пустые, без людей, площади и тротуары, а в середине одной из площадей высилось и крутилось громадное, усыпанное сверкающими цветными камнями колесо – колесо обозрения, на нем сидели и беззвучно смеялись ярко одетые люди. Потом пейзаж потемнел, исчез и вновь высветлился от света электрических ламп, зашумел эскалатор, загудел приближающийся поезд, и я увидел себя спускающимся по эскалатору в станцию метро: вот я подошел к краю платформы, посмотрел вниз на рельсы…

Потом все исчезло – на меня по-прежнему смотрели ее пытливые глаза с застывшим оттенком какого-то далекого переживания.

– Вам сюда поставить? – услышал я сбоку далекий, словно пробившийся сквозь пелену облаков голос.

Я обернулся: возле столика стояла девушка в переднике, в руках она держала поднос с бокалом пива.

– Корона ноль пять, – чуть иронично напомнила официантка.

– А, ну да, да… – кивнул я.

Она поставила бокал на стол и ушла. Я посмотрел на Лизу.

– Знаешь, – сказал я, – мне померещилось, будто я только что побывал у тебя внутри. Точнее – внутри твоего мира. А потом вернулся.

– Похоже, так и было, – вскинув брови, медленно проговорила она. – Только, кажется, в мой вагон метро ты не успел войти. Или не захотел.

– Может, я просто не нашел его?

Две-три секунды она продолжала внимательно смотреть на меня, словно тщательно выискивая и запоминая все мои черты, затем несколько театрально покачала головой. Мне показалось, что мы оба после невнятного и сумасбродного полета приземлились на хорошо знакомую утоптанную землю аэродрома.

– Заказать тебе что-нибудь? – спросил я.

– Нет, спасибо, я не хочу, – с серьезной сосредоточенностью сказала она. – К тому же мне скоро придется отправиться по своим очень многим неотложным делам.

Я почувствовал, что она начала закрываться. Я даже слышал, как вдалеке захлопывались поочередно все ее двери, а затем захлопнулась последняя, и голос в динамике объявил, что поезд отправляется дальше, и на следующей станции будет очередная остановка.

– Слушай, какой у тебя номер телефона? – спросил я.

– Во-первых, у меня его нет. А во-вторых, не стоит оставлять вчерашние следы себя в моем будущем.

– Как ты сказала?

Сощурившись, Лиза смотрела куда-то вперед, за мое плечо.

– Это не тебя молодой человек там ищет? – вновь заулыбавшись, спросила она.

Я обернулся и увидел стоящего возле входных дверей Антона. Он крутил головой, оглядывал посетителей. Я помахал ему, но он меня не заметил.

– Это мой друг, – радостно сказал я Лизе. – Кстати, самый счастливый человек на свете! Подожди, я сейчас…

Я встал, мне показалось, что Лиза согласно кивнула. Но, видимо, только показалось. Пока я здоровался с Антоном, жал ему руку и объяснял, почему не отвечал на звонки (пришлось вытаскивать из кармана мобильный и рассматривать табло, где отпечаталось несколько его звонков, которые я почему-то не слышал), Лиза о чем-то быстро переговорила с подошедшей официанткой, дала ей деньги и встала из-за столика. Она забросила сумочку на плечо и прошла мимо нас с задумчиво поднятыми бровями, бросив на меня лишь короткий взгляд, который можно было бы перевести так: «Хм… ну вот как, видишь?» Выйдя на улицу, она быстро повернула направо и исчезла. Антон проводил ее медленным недолгим взглядом.

– Странно… – сказал он, то ли не додумав, то ли не закончив вопрос.

Мы сели за оставленный Лизой стол, на котором стояли мой нетронутый бокал и ее выпитый и лежал оставленный ею журнал «Смена». Растерянно улыбаясь и не глядя на Антона, я сказал:

– Ну что, как дела? Рассказывай…

– Мне показалось, вы давно знаете друг друга, – неожиданно произнес Антон.

Я посмотрел на него.

– Почему?

– Так бывает, люди как-то выделяются своей близостью друг к другу. И сразу угадываешь, что вот эти двое знакомы.

– Вероятно, это не мой случай, – пожал я плечами. – Ты когда уезжаешь?

– Завтра. Уже получил визу, заказал проживание в гостинице с курсами китайского языка в одном маленьком городке под Пекином. Сначала на полгода, а там посмотрим.

– Не жалеешь?

– Позже, наверное, пожалел бы. Найду работу, поживу год, два. Хочешь со мной? Приезжай, тебе, похоже, тоже надо изменить свою жизнь.

– Поменяться?

– Нет, человек не меняется, я думаю. Он может только подниматься или опускаться нравственно. А мы принимаем эти подъемы или спады за перемены.

– Антон, а ты не видел случайно один фильм… – я, как смог, пересказал ему содержание рассказа Лизы о французском фильме, в котором главную героиню в один очень ответственный и важный, и может быть, самый важный момент жизни главный герой зовет Элизабет.

– Это «Ночные воришки», – сказал Антон.

– «Ночные воришки»? Точно?

– Да. Старый французский фильм. Восьмидесятых, что ли, годов. Он у меня дома есть, от сестры старшей остался, на кассете.

– Не дашь посмотреть?

– Тебе когда нужно? Сейчас?

– Да ладно, – я махнул рукой. – Это потом, вообще… А о чем он?

– Там парень и девушка любили друг друга. Ночью они обворовали какого-то богатея…

– Ладно, – вновь махнул я рукой. – Слушай, а зачем ты со мной встретился?

Антон с улыбкой покачал головой:

– Да сам не знаю. Может, для того, что это вот рассказать?

– Так вот какое у тебя задание, счастливый ты человек! – откинувшись на стуле, я рассмеялся.

– Счастливый человек, – тоже почти смеясь, смотрел на меня черными глазами, Антон, – это ты меня так называешь?

– Тебя, да. Ты показался мне – тогда, когда окно ставил в квартире – таким счастливым!

– Знаешь, я совсем не знал, когда шел сюда, зачем я нужен тебе, а ты мне! – говорил Антон. – Честное слово, не знал. Просто хотелось встретиться перед отъездом. Ты прав, я ведь действительно какой-то жутко счастливый. Часто счастливый… даже много, слишком… Вообще, мне кажется, все счастливые должны обязательно делиться с несчастливыми.

– По справедливости? Взять все и поделить? – смеялся я.

– Слушай, она что, ушла и не оставила никаких следов?

– Никаких, кроме этого журнала, – я взял со столика «Смену». – Когда я спросил телефон, она сказала… как же она сказала? Типа… не нужно пытаться наследить в будущем, пока сам туда не заявился… Или что-то вроде того.

– Это ерунда. Она просто не верит в человеческую волю.

– Что? Что ты имеешь в виду?

– Ну, есть такие люди, которые не считают, что человеку надо упорно добиваться всего, чего желается. Они думают, что если тебе предопределено что-то твое, именно для тебя, то это все равно произойдет. Надо только прислушиваться к окружающей жизни, чтобы это случилось.

– Ты хочешь сказать, она не дала мне телефон, потому что хотела проверить, суждено нам на самом деле встретиться или нет? Астрологично как-то, скучно! – сам не знаю почему смеялся я.

Антон взял журнал в руки, полистал его:

– Может, здесь есть тот след, который она из будущего оставила в твоем прошлом?

Вместе с Антоном мы спустились в метро. Я долго жал ему руку, наконец он сел в вагон и уехал. Я стоял на перроне, смотрел на входящих и выходящих из вагонов людей. Смотрел, как они с безличными лицами усаживаются на сиденья, смотрят сквозь меня, как отъезжают. Что-то было завораживающее в звуках приближающегося поезда. В открытии и закрытии дверей, в этой меняющейся толпе людей. Сотни судеб и лиц втекали и вытекали через стеклянные двери. Поезд набирал ход, стирал скоростью свое изображение и исчезал. Это действительно было похоже на жизнь. Куда они едут, зачем входят в метро? Одинокие, забывающие в бессмысленном потоке о своем одиночестве. Забывающие любить. Там, наверху, в машинах, запрудивших асфальтовые улицы, жизнь была более упорядоченной, но и закрытой, тесной. Один, два, три четыре человека закрыты в автомобиле, как в танке, отделены от мельтешащего за окнами мира. Стоят или медленно ползут куда-то в толпе таких же танкеток.

Мне казалось, что сейчас я ощущаю обе эти жизни – ту, что наверху, и эту, внизу. Я вытащил из кармана и полистал журнал, взятый из «Бункера». На одной из страниц было черно-белое фото девушки, очень похожей на Лизу. Снимок был сделан в актовом зале то ли школы, то ли института советского времени. И подпись: «Ярославские выпускники пединститута готовятся…» Я не стал дальше читать. Я поймал себя на мысли, что вглядываюсь в эту текущую массу людей, чтобы увидеть Лизу. И сразу же ощутил, как чудовищно тяжело будет отыскать ее здесь – даже если она действительно сейчас проезжает мимо в одном из вагонов метро. Я положил журнал на мраморный выступ в вестибюле станции и пошел к выходу. Мне вдруг расхотелось разгадывать какие-то там загадки со следами в будущем или в прошедшем. Если что-то тебя взволновало, поразило, зачем это усложнять? А ее, наверное – ничего не поразило. Игру, в любой ее форме, я сейчас ненавидел. Не хочешь встречаться со мной, не надо. Твои следы, Элизабет, остались внизу, в мавзолее метро.

Я поднялся на эскалаторе на улицу и вернулся к «Бункеру». Зачем?

На входе меня вновь пропустили сквозь арку металлоискателя и обыскали рюкзак.

Подойдя к официантке, обслуживавшей меня час назад, я почти спросил у нее, не знает ли она девушку, которая сидела за этим столом с этим журналом, который остался навсегда в метро? Официантка пристально смотрела на меня, будто ожидая вопроса. Но я ничего не сказал. Сел молча за стол. Заказывать ничего не хотелось. Опять немного, совсем чуть-чуть захотелось умереть. Скажем, хотя бы на месяц или год – только чтобы на это время исчезнуть из жизни совсем. А потом… очнуться. И посмотреть, что ты потерял. Все-таки жить иногда хочется. Знать бы хоть что-то, ради чего тебе хочется жить. «Дурак, ты не умрешь никогда», – словно закадровый голос в кино, глухо сказал кто-то во мне, – я даже вздрогнул. Боковым зрением увидел, что слева ко мне подошла и остановилась официантка.

– Знаете что, – сказала она с холодной усмешкой.

Я поднял голову. Официантка полезла в карман передника, вытащила листок бумаги и протянула мне.

– Она просила не отдавать вам, если вы про нее не спросите. Но я подумала, что вы не спросите. И решила отдать так.

– Спасибо.

Она ушла. Я развернул записку. На ней четким почерком синей шариковой ручкой было написано:

«Привет! Ну вот, ты все-таки вступил в мое будущее. Боюсь, при взаимных чудовищных усилиях это будущее может оказаться чудовищно прекрасным. Поэтому у нас мало времени. На самом деле его вообще нет».

Дальше следовал адрес.

Колыбель для взрослых

Это было общежитие гуманитарного университета, как явствовало из таблички над входом. В холле – турникет и охранник в камуфляжной форме. С тех пор, как в России стали взрывать бомбы, во всех образовательных учреждениях появилась эта военизированная охрана. Я показал паспорт, охранник списал мои данные. Поднялся на лифте на шестой этаж. Постучал в дверь под номером 627, никто не ответил. Постоял возле двери в коридоре. Подождать? Или у кого-то спросить? Мимо прошла коротко стриженная девушка в обрезанных по колено джинсах, она несла в руках кастрюлю с супом. Нырнула в арку справа, по-видимому – кухня. Вышла через полминуты уже без кастрюли, вновь прошла мимо, окинув меня пустым взглядом из-под очков. Появились двое парней лет двадцати, один, похоже, был сильно пьян и едва держался на ногах, второй его поддерживал под мышки. Тот, что покачивался, мутно поглядел на меня и с легким усилием спросил:

– Ты кто?

– Цицерон, – сказал я.

– Где моя водка, Цицерон?

– Понятия не имею.

Спрашивающий понурил голову, второй парень дернул его и увел.

Я решил оставить записку в двери комнаты. Пошарил по карманам: ни блокнота, ни ручки. Вновь постучал в дверь: может, спит?

Дверь подалась вперед, и я понял, что она была все это время не заперта.

– Лиза? – позвал я, шире приоткрывая дверь. Заглянул внутрь. В комнате никого не было. Две кровати, одна из которых тщательно, а вторая небрежно застелена одеялом – видно, на ней недавно спали. На кровати несколько тюбиков с кремом, дезодорант. Под ногами – старый стершийся паркет, наполовину покрытый тонким ковром. Прислонено к стене высокое зеркало. Книжная полка. Некоторые книги лежат на полу.

На круглом столике возле застеленного темно-зеленым покрывалом кресла стоит пепельница, в ней лежит потушенная недокуренная тонкая сигарета. Возле двери я увидел пару сморщенных замшевых коричневых мокасин – тех самых, в которых Лиза вчера была в «Бункере».

Дверь открылась, когда я стоял посреди комнаты и разглядывал книжную полку.

Вошла Лиза, правой рукой она прижимала к бедру красный пластмассовый таз, в котором лежала в целлофановом пакете какая-то мокрая одежда. Она была в длинном белом махровом халате, волосы обмотаны махровым полотенцем.

Лиза внимательно, чуть прищурено взглянула на меня.

– Привет! – ее длинные губы растянулись в улыбке. – А я в душе была…

В этом халате она казалась выше, чем была вчера. И женственней. Я ясно почувствовал, что никакая она не девчонка, а женщина.

Лиза поставила таз на пол, подошла ко мне.

Она была лишь немного ниже меня ростом. От нее пахло чем-то свежим, травяным – кажется, это был запах масла каркаде. Я почувствовал, что во мне усиливается давно начавшаяся дрожь.

– Ты что же, дверь не закрываешь, когда уходишь?

– Вряд ли кто-то что-то возьмет, – она пожала плечами.

Она стояла в полуметре и, задумчиво улыбаясь, смотрела мне в глаза – так, словно с любопытством выискивала в моих зрачках наскальные надписи. Наши взгляды, сливаясь, втекали друг в друга. Казалось, между нами возникла какая-то всасывающая воздушная масса, которая медленно начала прижимать нас друг к другу.

– Легко нашел? – спросила она сухими губами, но не успела договорить. Я обнял ее и почувствовал сквозь махровую ткань тепло ее тела. Ее талия напряглась и выгнулась. Мы оба мгновенно наполнились травянистой влагой.

Закидывая назад голову с закрытыми глазами, она втягивала воздух, словно дышала какой-то невероятной свежестью и, удивляясь чему-то, пела:

– А-а-а…

Одной рукой я разметал полы ее халата. Она подогнула колени, опустилась на них. Я – рядом. Мы куда-то поползли на коленях. Упали. Я погрузился в нее, как в качающееся прозрачное море. И оказалось, что могу дышать под водой. И казалось, погружаюсь все ниже. «Марианская впадина, – в полумраке сознания думал я. – Это Марианская впадина…» Несколько глубинных движений – и из нас обоих хлынуло, смешиваясь, теплое море, ее и мое.

Через несколько минут мы, ставшие одним человеком, шевельнулись, – вернее, пошевелилась Лиза.

– Подожди, милый мой, хорошо?.. – сказала она, не открывая глаза, – сейчас я встану, закрою дверь и вернусь. Хорошо?

Она медленно вышла из меня, встала, закрыла дверь – я не видел этого, потому что лежал с закрытыми глазами. Потом я почувствовал, что утраченная часть меня восстанавливается – Лиза вернулась в меня, вновь прижалась и обвила меня ногами и руками.

Так мы лежали какое-то время. И погрузились в сон.

Прошло десять минут или час. Мы одновременно открыли глаза.

Сквозь окна в комнату вливался молочно-бежевый солнечный свет. «Разве это может погаснуть?» – мелькнула мысль.

– В колыбели, – сказала она.

– Что? – я приподнял голову. Лиза, закинув подбородок вверх, с пристальной улыбкой рассматривала солнечный свет.

– Мы сейчас в колыбели для взрослых, Сашка. Есть такая специальная колыбелька для взрослых людей. Ты не знал?

– Конечно, Лизка. Мне очень хорошо в ней сейчас.

– Мне тоже. Очень-преочень…

– Знаешь, когда шел к тебе, я не хотел этого. Вообще не хотел, – через какое-то время сказал я.

– Но ведь это любовь, – кивнула она, не отрываясь взглядом от света. – Когда любовь – то можно.

– Ты думаешь?

– Конечно.

– А ты не боишься… спешить?

– Как это? – она привстала, опираясь на локоть. – У нас мало времени, я же тебе написала. Когда мало времени, то не надо бояться спешить.

– Тогда переезжай ко мне, – сказало что-то во мне. И гулко забилось сердце.

– Конечно, – буднично ответила Лиза и глубоко вздохнула. Она встала, скинула халат и голая, в одних белых, с синей каймой трусах, стала вытаскивать из шкафа и ящиков свои вещи и складывать их в большой старый, желтой искусственной кожи чемодан. В нескольких местах дерматин на этом чемодане лопнул и облез, но в целом он еще держался. Я лежал на кровати и водил лучом своего взгляда по ее телу.

Я почувствовал, как слова «я люблю тебя» заскользили во мне и заполнили горло и грудь. Так же в горле застывали слезы о моей маме и Сиде. Почему все самое настоящее, высшее всегда драматично? Иногда хочется казнить иронию. Если мир спасет красота, то погубит его ирония.

Лиза обернулась и посмотрела на меня. Задумчиво улыбнувшись чему-то своему, она снова склонилась над чемоданом. Радость от ее присутствия напрямую, словно жизненные соки через материнскую пуповину, передавалась мне.

– Я думал, что стал ненавидеть спать с кем-то.

– Я тоже так думала. Правда, не ненавидела, просто не хотела.

– С тобой это по-другому.

– Это потому, – она вжимала руками горку вещей в чемодан, – что мы полюбили друг друга.

– Думаешь?

– Я знаю.

– А…

– Говори, Саш. Надо-надо говорить все. Опрокинуть эту мусорную корзину.

– Конечно, Лиза. Я тоже знаю, но только то, что сейчас. А в будущем – нет, не знаю. Когда что-то начинается вот так быстро, как у нас с тобой, все быстро и кончается.

– Это правда, – она подмигнула кому-то невидимому. – Только это не наш случай, Сашка. У нас ничего не успеет закончиться. Длинного будущего у нас с тобой не будет.

– Почему не будет?

Она уселась лицом ко мне на горке вещей в чемодане, расставив согнутые в коленях худые длинные ноги.

– Ну я же тебе писала! Ладно, объясню. Понимаешь, во мне что-то есть от предчувствия. Я много чувствую в жизни своей, ну, и других. Мама даже называла меня Лизкой-ведуньей. У многих людей есть такие способности, знаешь? Это не дар, нет, просто я немного яснее вижу, что там впереди движется на меня или кого-то. У нас же разной остроты зрение, но мы не считаем это чем-то необычным, правда? Так и здесь, Саш. Может, это потому, что я Водолей. Не знаю. Но я точно знаю, что мы с тобой не успеем состариться.

– А ведь говорят еще, ты слышала такую фразу: «Я хочу с тобой состариться»?

– Ага, говорят. Только люди старятся очень быстренько. Им кажется, что любовь закончилась, и они начинают требовать друг от друга соблюдения правил. Чтобы кто-то из них зарабатывал, чтобы не ущемляли их личных прав. Только в детстве и в старости люди ничего такого не хотят, правда? В детстве еще не знают, что надо хотеть, а в старости просто устают хотеть. Ты не думай, что я тут умная такая в девятнадцать лет. Я просто лучше тебя чудо чувствую, как и все люди в юности. Ты сам был такой, помнишь, да? В детстве и в старости человек самый чистый, самый райский, я думаю. Плохо, что люди встречаются в основном в середине жизней. Когда эти их дурацкие хотения в самом разгаре. Плохо, да?

– Да, Елизавета Единственная. Люди привыкают друг к другу. Хотя, подозреваю, любовь не умирает на самом деле.

– Еще бы ей не умирать! Если цветок не поливать, он засыхает.

– Это если цветок растет в квартире. В поле его поливает дождь.

– В поле его поливает Бог. Но любовь-то у нас сейчас происходит в квартирах, где должны поливать мы! А мы не поливаем.

– Но любовь не всегда засыхает в квартирных буднях, – сказал я. – Я знаю, например, пары, которые относительно счастливы.

– Относительно! Почему надо быть счастливым относительно? Кто такое придумал? – засмеялась она.

Я тоже засмеялся:

– Слушай, почему же ты все-таки думаешь, что мы не состаримся?

– Я уже сказала, что чувствую, что будет так, и не как иначе, и все тут.

– Ну ладно. Но как тогда все это произойдет? Каким образом случится, что мы возьмем с тобой и не состаримся? Вовремя разбежимся? Встретим новых Александров и Елизавет?

– Да нет же, – она засмеялась, и смех ее брызнул, как фонтан воды. – Нет, это слишком не сказочно. Мы умрем с тобой в один день и час, как и должно быть в идеале со всеми мужчинами и женщинами, вот что случится.

– Знаешь, я хочу спать с тобой на большом поле, среди цветов, чтобы нас поливал дождем Бог…

Лиза покрыла меня своим длинным и худым телом и, упираясь носом в мой нос, смотря глазами в глаза, сказала:

– Только я переживу тебя на несколько секунд, ладно?

– Ты же говорила, в один день и час?

Она привстала и вновь нырнула в меня, и наши сомкнутые носы стали горячими.

Через час она несла по коридору свой чемодан (он легкий, – поясняла Лиза, – там одни трусы и джинсы, я хочу его сама понести). По пути нам встречались ее однокурсницы, которые удивленно спрашивали: «Лиза? Куда ты?» Она отвечала – с буратиньей улыбкой до ушей: «Влюбилась! Уезжаю с ним навсегда». Один из парней – тот, что интересовался у меня, где его водка, восхищенно проблеял нам вслед:

– Как молоды мы были… как искренне любили… как верили в себя-а-а!..

Мне всегда было жаль, что если возникает какое-либо чудо, то оно кончается только потому, что ты поспешил приблизить его. Чудо заканчивается оттого, что мы слишком спешим его приблизить. Говорят, что когда влюбляешься, не спеши. Потому что все, что движется с бешеной скоростью, пожирает чересчур много топлива. И в твоем любимом обязательно обнаружится что-то неизвестное, тайное, злое… Так происходит. Но если вдруг окажется, что ваше время ограничено? Надо ли тогда вообще любить?

Говорят, самые главные, но короткие отношения между мужчиной и женщиной случаются на войне. Там, где человеческие недостатки уничтожаются близостью смерти. Отпущенное на любовь время становится очень коротким, и вся мерзость, что может гнездиться в человеке, улетает куда-то в сторону, с удивлением наблюдая издали за людьми, которые оказались на войне, как в раю.

Даже очень порочные мужчины и женщины в период влюбленности становятся на время бескорыстными и отзывчивыми. Почему же тогда говорят, что любовь – болезнь? Даже если ты лишь на короткое время был бесконечно добр к человеку, который позже начал тебя раздражать, – разве можно называть это болезнью?

«Рая не существует», – с мудрой похмельной ухмылкой киваем мы, когда превращаемся в истериков, грызущихся из-за ничтожных пустяков так, словно в ваших душах поселились два мелких дьявола – разве не горько при этом вспоминать, какими мы были всего лишь несколько лет назад? Так, может быть, это – болезнь?

Угасание любви напоминает исчезновение веры.

Скептически смотря в пустоту, мы говорим: «Да, мечтать, пожалуй, не вредно, но жизнь такая практичная штука, которая требует совсем иных вещей. Давайте смотреть на жизнь реально…»

Давайте.

С Лизой – по ее инициативе – мы так и договорились. Реальность для нас двоих стала означать правду, даже если правда часто не походила на реальность. Мы условились говорить друг другу только ее, правду. «Я понимаю, что это будет трудно, – добавила Лиза, – но ты уж не волнуйся. Во-первых, мы не даем друг другу глупых обещаний в вечной любви, – хотя я, честно говоря, его бы дала. Во-вторых, короткое время можно потерпеть и не обманывать. Зато жизнь в этот период станет такой настоящей…»

«А до нас с тобой ты всем говорила правду?» – поинтересовался я.

«Редко, одной быть правдивой трудно, – грустно ответила она. – Нужно, чтобы кто-то тебя поддерживал. Богу нужна богиня, мужчине женщина, помнишь?»

– А может, наоборот? – с усмешкой спросил я. – Женщине необходим мужчина, богине – Бог? А Бог без богини как-нибудь и сам проживет?

В ответ она набросилась на меня и повалила с кресла на пол.

Странное дело – я и подумать не мог, чтобы говорить с Лизой о каком бы то ни было предохранении. И она не говорила об этом со мной. Даже если бы мы болели опасной болезнью, нам было бы все равно, ведь нам вместе оставалось недолго.

А если бы зачался ребенок? Нам тоже было бы все равно?

Будто почувствовав опасную темноту моих мыслей, она резко закрыла глаза и отвернула лицо. «С тобой что-то?..» – спросил я. «Ничего, мой милый Саш. Ничего».

Не открывая глаз, она удивленно подняла брови и посмотрела в себя, а затем в нас обоих.

– Иди сюда.

– Я здесь.

– А ты все равно иди.

Реальность похожа на правду, но не является ею. Реальность – это не всегда то, как нужно поступать. Часто это как раз то, как поступать не нужно, но поступают. Адаптация к социальной жизни невозможна без лжи.

Когда я спросил Лизу, почему она читала в кафе старый журнал, она ответила:

– А, там были слова человека, который хотел хорошего и не врать.

– Что это за человек?

– А покажи журнал. Он у тебя?

– Я потерял его. То есть… оставил в метро.

– Ну не важно. Там было напечатано письмо одной девочки в редакцию «Смены», она писала: «Когда я вырасту, я хочу любить всех людей и никому не делать плохо, и особенно не врать никогда. Мама объяснила мне, что так должны жить люди при коммунизме и поэтому теперь я понимаю, что хочу для себя и для всех людей на свете коммунизма».

Вот такое было письмо.

– Многие раньше врали, что строят коммунизм.

– Да, но она нет. Ей было десять лет, когда она это писала. Я думаю, идея коммунизма такая настоящая, что люди с ней просто не справляются. Как не могут они справиться с идеей христианства. Это же две страшно настоящие идеи, христианство и коммунизм. А может, это одно и то же, только придуманное с разных концов.

– Почему же они не справляются? Может, просто идеи надуманные, не имеют отношения к реальной жизни?

– Жизнь не бывает реальной и нереальной, она просто есть, и все! Если идеи придумались, значит, они уже из жизни взялись, разве нет? Дело только в том, хорошие они или плохие, эти идеи. Но я не думаю, что коммунизм и христианство плохие. Просто в них верят, верят, но доверить до конца не могут. Чтобы доверить до конца во что-то, надо быть честными до конца, а это нелегко, ох как нелегко, почти невозможно, потому что тут нужно быть очень сильным… а у нас эту силу куда-то забрали. Но я чувствую, что она где-то есть, эта сила.

– Знаешь, я тоже чувствую. Интересно, с этой девчонкой, которая письмо написала, что сталось сегодня? Может, доросла до нашего времени, устроилась куда-то, зарабатывает деньги и врет понемногу, как все мы, когда хотим адаптироваться? Вот и весь коммунизм…

– Это была моя мама.

– Твоя? Мама?

– Да.

– Слу-ушай… И как же она сейчас? Чем занимаются вообще, где живут твои родители, расскажи, мне очень интересно.

– Они погибли, когда мне было десять лет.

– Извини.

– Ничего, я уже отпереживала. Мне бабушка помогла, она меня воспитывала все это время.

– Как они погибли? Случайно?

– Нет. Разве смерть может быть случайной? Мы в Грозном жили. Собирались уехать, но квартиру хотели продать подороже, чтобы купить нормальное жилье в Ярославле. В 93-м году меня отправили к бабушке в Ярославль, а мама забеременела и ждала, что ее с отцом увезут на машине знакомые. Но потом под Новый год в Грозный вошли войска, началась война, в дом, где родители жили, попал снаряд и все погибли. Говорят, танк в этот дом выстрелил. Ну это понятно, война шла.

– Сейчас ты живешь с бабушкой?

– Бабушка тоже умерла, прошлым летом, когда я в институт поступила. Да ладно, ничего, я уже привыкла, что ее нет и что я живу сама.

– Мне казалось, что у тебя никто еще не должен умереть. Никто. Знаешь, у меня тоже мама умерла этим летом. А отец жив. И брат есть.

Лиза улыбнулась и провела рукой по моим волосам:

– Ну ничего, зато мы теперь вместе и не одни. Так ведь?

Я кивнул.

– Летом, если время не помешает, поедем знакомиться с твоим отцом, – с серьезным видом вдруг сказала она.

По моему телу прошла похожая на слабый электрический разряд дрожь. Обняв друг друга, мы долго лежали рядом. Мне казалось, я чувствую, что наши души, ее и моя, как два теплых озябших солнца, отогревают друг друга сквозь наши тела.

Кругосветное путешествие

Рай еще тяжелее описывать, чем ад, Данте прав.

Как я жил?

Продолжал ездить на работу, приходил в офис «Органайзера», брал задания на неделю, звонил куда-то, ездил на интервью, расшифровывал, писал и сдавал тексты. Но что-то уже надломилось в моей офисной жизни. За мной следили. Я чувствовал, что рано или поздно меня разоблачат. Энергия, с которой я выполнял свои профессиональные обязанности, утратила силу. Батарейка «Энерджайзер» выработала ресурс, и в редакции это стали замечать. Наконец меня вызвала для разговора наш главный редактор – симпатичная женщина лет сорока с искусственно влажной кожей. Глядя мне в глаза, она мягко сказала, что, как бы ей ни не хотелось этого говорить, но все же мои журналистские материалы стали хуже, чем раньше. «Вероятно, вы переработались, – сказала редакторша, – это бывает. Не взять ли вам, Саша, недельный отпуск, чтобы прийти в норму?»

«Нам бы не хотелось терять такой ценный мужской кадр», – добавила она с искренней улыбкой.

Однажды субботним утром, когда мы еще не встали и валялись в постели, Лиза принялась спрашивать меня, о чем я мечтал и что не успел сделать в жизни.

– Начни с детства, – попросила она.

Я сосредоточился, и вспомнил, что лет в пять на вопрос нашего соседа «Кем хочешь стать, Сашка?» ответил, что хочу быть пулеметчиком. Мать купила мне тогда пластмассовый зеленый пулемет «Максим», из которого я строчил, насмотревшись фильмов о Павке Корчагине, по воображаемым цепям врагов-белогвардейцев, лежа на полу в коридоре нашей квартиры.

– А еще? О чем ты еще мечтал? – спрашивала Лиза.

Я вспомнил, что в юности, лет в пятнадцать, очень хотел совершить одиночное кругосветное путешествие. В шестнадцать лет я написал самому себе такую записку: «Я, Греков Александр Игоревич, клянусь, что в течение всей своей жизни когда-нибудь однажды совершу кругосветное путешествие на яхте», и положил ее между книг в шкафу в своей комнате. Когда я приехал в днепропетровскую квартиру во время болезни матери, то вспомнил об этой записке и попытался отыскать ее, но не нашел.

– Да, жаль, что мы не успеем совершить кругосветное путешествие, – сказала Лиза, глядя в потолок.

Она явно думала о чем-то своем. Я просунул руку под ее талию, но она мягко – впервые за время нашего знакомства – меня отстранила.

– Скажи мне лучше о всех-всех своих мечтах. Только точно – обо всех. Ты же помнишь, мы договорились говорить правду?

Это точно, договорились.

Я перевел разговор на какую-то другую тему – надо, мол, пойти куда-нибудь в парк погулять. Или взять напрокат ролики и покататься, хотя я никогда не ездил на роликах. Интересно попробовать то, что раньше никогда не делал.

– Может, ты еще захочешь с парашютом прыгнуть! – несколько пренебрежительно сказала Лиза.

Едкость в ее голосе меня покоробила.

– С парашютом у меня, честно говоря, прыгать нет желания, – сказал я. – С детства боюсь высоты.

– А я хоть ее не боюсь нисколько, но считаю, что с парашютом прыгать банально.

– Банально?

– Ага, – она зевнула. – Это не разрушает страх до конца.

– Ты думаешь, я боюсь?

– Конечно. Ты трус. Как и большая часть людей. Я тоже страшная боязлиха. Знаешь, как я однажды разрушила свой страх?

– Ну?

– Смотри, – она показала мне свой маленький костлявый кулак: на нем был шрам величиной с мизинец.

– Меня называли в классе жирафой и утконосом. За худобу и сутулость, а нос тогда у меня был еще сильнее приплюснутый. В девятом классе один хулиган – его боялся даже наш учитель физкультуры – назвал меня шлюхой. Он якобы видел, как я целовалась с кем-то, а на самом деле он меня перепутал с одной девчонкой. Ну, после того, как он сказал это, я закрыла глаза и начала его молотить руками и ногами. Это его зуб мне руку вспахал. Меня оттащили – но до конца школы про меня больше никто так не говорил.

Я молчал. Я чувствовал себя неловко после ее рассказа.

– Я это сказала не для того, чтобы тебя унизить, что я вот, девчонка, такая храбрая, а ты нет. Нам ведь намного легче, чем вам, мужчинам. Ведь если бы я была пацан и полезла на того хулигана, он бы меня все равно задавил морально или вообще убил. А на меня он, видно, махнул рукой, во многих ведь мужчинах все-таки сидят джентльмены. Так что тебе точно трудней. Мужчинам вообще трудней. Ну, давай, говори правдиво, я жду.

– Знаешь, больше всего меня с детства беспокоил мой страх. То, что меня могут оскорбить, побить, а я побоюсь и не смогу дать сдачи.

– Вот это откровенно, – глаза Лизы вспыхнули интересом, и она придвинулась ко мне. – Дальше?

– Иногда я дрался, – продолжал я. – В армии несколько раз, и после. Последний раз ударил одного типа в кинотеатре… Но все это было, как бы сказать… наполовину. Я просто распалял себя и в каком-то злом ослеплении кидался в драку. Или изначально знал, что противник передо мной не очень сильный. Были случаи, когда меня били, унижали, а я потом спать не мог от обиды, так мечтал отомстить.

– Раз мечтал, так надо дать в морду, и все. Впрочем, я знаю, – внимательно посмотрела она мне в глаза, – ты просто боишься, что тебя могут в драке убить.

– Может быть. Скорее, покалечить.

– Ну, за калекой я уж как-нибудь доухаживаю, – с серьезным видом сказала Лиза. – А если убьют, ты зато умрешь настоящим человеком. Разве не так?

Она смотрела своими чайными глазами мне в глаза. В них не было и тени насмешки. Только тепло.

– Так, – сказал я.

– Я однажды прочитала про Че Гевару, – не моргая, сказала Лиза. – Когда его пришли убивать, он заметил, что у солдата, которому приказали его расстрелять, дрожат руки. И Че Гевара сказал этому солдату: не бойся, ты будешь убивать мужчину. Чувствуешь?

Мне стало жутковато. Холод прошел по моему лицу. Я чувствовал, что с этой женщиной я распрямляюсь. И почему она утверждает, что мы не будем жить вместе? Буквально в несколько секунд я почувствовал, что стал невероятно силен – будто прямо сейчас, пренебрежительно и вальяжно управляю всем миром.

– Я бы добавила к этим словам знаешь что? – услышал я голос Лизы, – вернее, перевела бы их для людей знаешь как? «Не бойся, ты будешь убивать человека», – вот что сказал он. Потому что, а если бы на его месте была женщина? Я, например? Хотя, – опустила она голову, – я, честно говоря, не знаю, сказала бы я что-то такое на его месте…

Мы помолчали.

– У тебя… были еще мечты? – наконец сипло сказала она.

– Да.

Она молчала, не поднимая глаз.

– Была еще вот такая мечта… Когда я понял, что навсегда стал взрослым, то снова захотел стать ребенком.

– Это, наверное, сделает Бог, – кивнула, не поднимая глаз, Лиза, – если, конечно, после смерти наши души влетят в другую женщину и мы снова родимся и станем детьми.

– Я бы очень хотел снова пожить ребенком. Пусть даже девочкой, а не мальчиком, все равно.

– И я, – подняла она голову. – И мне. А о каких ты женщинах мечтал?

– Что?

– Ну, о каких женщинах ты мечтал в школе или когда, например, мужчиной стал? – Она смотрела мне в глаза. – Вы ведь всегда мечтаете о каком-то особом типе женщины, с которой хочется переспать: тело, внешность…

– Откуда вдруг такие сведения? – усмехнулся я.

– Мне брат двоюродный рассказывал. Выпил один раз и рассказал, что у каждого мужчины есть свой недоступный тип женщины, с которой он мечтал бы переспать. Не жениться, а именно переспать. Вот он сначала мечтал со своей учительницей, а потом с китаянкой или японкой. А ты? Кто-то с культуристкой хочет, с негритянкой. А у тебя?

– Это… не у всех, наверное, есть.

– Слушай, давай без наверное. Мы же договорились говорить правду! Итак, я вся внимание.

– Нет.

– Что – нет?

– Об этом я рассказывать не хочу, – сказал я.

– Как? Как… – она подняла брови в весело-гневном удивлении.

– Это моя тайна и умрет она со мной, хоть ты и переживешь меня на несколько секунд, Лиза. Выдавать тайны мы не договаривались. Так что извини. Эту тайну ты у меня и под пыткой не вырвешь.

– Ладно… – откинув назад голову с рассыпавшимися волосами, Лиза как-то немного искусственно рассмеялась. – Я подумаю над каким-нибудь особенно страшным способом пытки, чтобы узнать твою тайну.

– А о чем ты мечтала? – спросил я.

– У меня все проще, – пожав плечами, сказала она. – Я еще с детского сада мечтала полюбить мужчину. Ну вот, выросла и полюбила.

– Кого? – несколько глупо спросил я.

Лиза, слегка наклонив голову, посмотрела на меня и сделала один свой глаз большим, а второй – маленьким. При этом она не особенно улыбалась.

– Я – полюбила – тебя, – четко разделяя слова, сказала она. – И чего я не буду делать, так это стесняться своей любви.

Способ вернуться в рай

В воскресенье Лиза уговорила меня поехать покататься по реке на прогулочном катере. Я не хотел этого делать, потому что за годы жизни в Москве окончательно убедил себя, что все туристические места здесь лишены поэтического обаяния в отличие, например, от Петербурга. Старый Арбат, Красная площадь, Тверская, Чистые пруды – эти старинные районы столицы утратили атмосферу созерцательного покоя. Но Лиза почти взмолилась, заявив, что никогда еще не каталась ни на одном речном трамвайчике ни на одной реке мира.

Ладно.

На машине мы доехали до Киевского вокзала, спустились на пристань, купили билеты и сели на отходящий катер.

Было еще утро, любителей покататься по Москве-реке в этот час было совсем мало. Мы сидели в открытом кафе на палубе, смотрели на проплывающий мимо берег.

– Мужчины, повзрослев, сохраняют детское восприятие жизни, а женщины еще девочками смотрят на мир с подлой трезвостью, – вспомнил я вычитанные когда-то слова жены Мандельштама.

– Хорошее наблюдение, – сказала Лиза, – я с ней почти согласна. Только женщины не сразу такие уж подло-трезвые, они такими постепенно становятся. Знаешь, к чему я? К тому, что я тоже не исключение из общего правила. Это сейчас я такая умная и романтичная, Саша. И большинство нормальных начитанных девчонок в моем возрасте такие же, понимаешь? Мы очень способны вдохновлять вас, мужчин. Я тебя ведь вдохновляю, правда? Но вдохновляем-то мы вас до определенного возраста. У всех женщин этот возраст разный. Когда мы чувствуем, что пора создавать семью и рожать ребенка, мы меняемся и становимся жутко материальными. Причем все без исключения, будь я хоть принцесса, хоть продавщица. Конечно, у всех это происходит по-разному. Но мы все такие. Даже западные женщины меняются, я уверена. Да и вообще, я ухахатываюсь над феминизмом! Ведь феминизм – это вид развития женщины, в котором главная идея добиться материальной, а не духовной независимости от мужчины. А женщина всегда и мечтала быть материальной, что же здесь нового? Ты думаешь, почему некоторые из нас с поэтами живут? Не потому что стихи обожают. Просто нам нравится быть с мужчиной, который пишет талантливые стихи. Мы восхищаемся больше не произведениями, а написавшим их человеком. Конечно, я литературу люблю и понимаю, но что толку от Лермонтова и Достоевского, если бы на свете не существовало мужчин! Искусство всегда идет против материальной жизни. Поэту нужно насочинять стихов до тридцати лет, а потом или забросить все, или умереть.

– Знаешь, мне уже тридцать восемь.

– Помню, ты говорил. Знаю, что ты неудачник и жизнененавистник.

– И ты говоришь это мне… любя? – неискренне усмехнулся я.

– Конечно! Прежде всего – правдиво. Если б не любила, то я бы тебе страшно врала. А что, ты разве удачник по жизни? Обожаешь жизнь?

– Нет, но…

– Не надо нокать. Скажи честно: я неудачник, лузер! Я, если хочешь знать, неудачников как раз и люблю больше всего на свете. Потому, что по правде, они самые настоящие. Только неудачники, несмотря на их противное нытье, правильнее всего чувствуют мир, то, что он несправедливо устроен. А те, кто преуспевает, приспосабливаются к мировой несправедливости, то есть врут, врут, врут! А потом настолько завираются, что и сами искренне верят в свое вранье. Вот с этими-то конкретными врунами мы, женщины, и обожаем создавать семьи, по горло начитавшись стихов и романов в юности. И я когда-нибудь… То есть, – поправилась Лиза, – создала бы семью с вруном, бросив тебя на фиг, если бы не знала так точно, что все скоро закончится.

– Теперь я понимаю, в какую фурию ты можешь превратиться, если мы заживем вместе, – кривя улыбку, сказал я.

– Да ладно, я ангел. Но мы не заживем.

– Разве не бывает исключений?

– Из ангелов?

– Нет, в отношениях между мужчиной и женщиной? – запальчиво и немного раздраженно возразил я. – Ну, например, вот прожили двое, он и она, свой яркий романтический период, но потом все же взяли и остались такими же целыми и яркими, какими были раньше, женились, родили детей… И при этом она не превратилась в материальную самку, а он в тупо работающего обывателя. Разве так не бывает?

– Ох, эти мужчины и женщины! Сашка, я серьезно подозреваю, что на том свете полов не существует, просто человеки. Ну конечно, исключения бывают, наверное. Мои бабушка и дедушка, например. Но, во-первых, все исключения из правил – это рулетка. А во-вторых, если ты имел в виду меня, то я прекрасно себя знаю и понимаю, что рано или поздно оматериалюсь, как все девчонки на свете. И тогда ты меня вряд ли будешь любить. Да и я тебя тоже. Вернее, понимать-то я тебя буду, но любить – уже нет. Мы с тобой такие лузеры, такие недописатели, что нам нельзя оматериализовываться, потому что мы пропадем. А мы сделаем это, особенно я. Я вообще-то деньги люблю, Сашка, и не представляю, чтобы я, например, была мамой, у меня были дети и мне было бы как-то некомфортно жить. Да и поездить по миру хочется, а на это тоже деньги нужны. Сейчас я другая, сейчас я идеалистка, а потом-то точно знаю, что изменюсь. В этом мое преимущество перед другими девчонками: они-то искренне верят, что всегда останутся такими влюбленными бескорыстками. А я знаю, что нет. Знаешь, моя двоюродная тетя однажды в сорок пять лет влюбилась в мужчину младше себя. Так она на него такими глазами смотрела… знаешь, как Христос, наверное, на людей смотрел. Она ему деньги давала, когда он нуждался. А потом они стали жить вместе и у нее глаза открылись. Стала говорить, что он лентяй и бездельник, что она больная была, что влюбилась. Она когда это все в моей семье рассказывала, я одна вступилась за ее мужа, сказала ей: ты же сама в него влюбилась, кто же тут виноват? А она мне: ты, Лизка, еще побудешь в моем возрасте и поймешь, что почем. А я думаю, что и она права, и я. Но так ужасно противно, что наступает такое время! Наверное, не социализм или коммунизм надо строить, а такую систему придумать, чтобы рай как начался, так никогда и не заканчивался! Ведь если в раю находишься, плевать, как ты живешь, сколько там у тебя денег. Потому что там все на любви построено, и расчета совсем нет и не будет никогда! Вот уж там действительно в шалаше можно жить, потому что никому в голову не придет упрекать своего любимого за то, что ей неудобно. Да и дети, я уверена, в раю нормальные вырастут, они просто не могут другими вырасти! Да? Ты почему молчишь?

Я молчал. А она продолжала:

– Знаешь, среди нас хуже всех те, которые якобы там свободны от материальных оков, продвинутые, мол, понимают мужчин и всякое такое. Те, что стихи пишут, картины, музыку сочиняют. Но когда их материальное все-таки наружу выпрыгивает – а оно не может не выпрыгнуть, – они такими вдруг ужасными тетками становятся! Природа берет свое, и чем дольше они, поэтессы эти, закрывают глаза на свое предназначение, тем сильнее она им за это мстит. Когда их бабское накопится, оно их просто рвет изнутри, они просто с ума начинают сходить.

– Да, пожалуй, что это так, – медленно сказал я. – Ну а ты?

– А про себя я уже сказала. Я знаю, что изменюсь, если все будет не так, как я знаю. Ты писателем не станешь, тебя никто не опубликует, а я…

– Ты уверена? – мрачно усмехнулся я.

– Ага. Хотя ты мог бы стать писателем, может, даже хорошим. Но тебе раньше надо было послать на фиг свою адаптацию. В смысле, адаптироваться перестать. Лет хотя бы в двадцать пять, в тридцать. А ты продолжал адаптироваться, адаптироваться… Даже роман этому посвятил! А сейчас уже поздно, ты устал, Саш. И писать, и адаптироваться устал. Все, что тебе нужно, это отдых длиной в хотя бы год.

– Ты говоришь так, словно ты – это не ты. Это ты?

– Я же не марсианка, я женщина, Саша! Я говорила, что будущее предчувствую. Мы, женщины, что бы ни болтали, согласны жить только с успешными поэтами. С романтичными неудачниками мы искренне возимся только в юности, когда кажется, что все еще впереди. А потом…

– Я не про это. Я про то, что мне отдохнуть надо.

– Конечно. И мне надо! Потому что я хочу вернуться с тобой в рай.

– В рай?

– Ну да, я стану Евой, а ты Адамом. Конечно, это будет не тот рай, который был при Боге, но мы попытаемся его воссоздать. Потому что, по-моему, рай – это единственное, ради чего надо встречаться с мужчиной.

– И как мы попадем в этот твой рай?

– Он не мой, а наш. Просто. Надо перестать думать о материальном так же, как и о будущем. Надо бросить страдать о деньгах и начать просто жить.

– Но для этого, Елизавета Всезнающая, все-таки нужно некоторое количество таких, знаешь ли, шуршащих бумажек.

– Слушай, не рассуждай как тридцатилетняя женщина, которая решила наконец начать вить гнездо! Если человеку нужны деньги для свободы, они рано или поздно у него окажутся.

– Вот так? Ограбим банк?

– Способов много. Мы можем взять, например, две твои последние зарплаты в твоем «Органайзере» и уехать во Вьетнам или Камбоджу. Там можно полгода жить на эти деньги, причем в райской природе.

– Ну а когда финансы закончатся?

– В этом вопросе положись на меня. Не закончатся, пока это не станет не важно. Весь вопрос в том, чтобы успеть пожить свободными. Будет глупо, если мы не используем этот шанс.

– Ну хорошо. Это я живу в Москве и работаю в глянцевом журнале, где получаю почти две с половиной тысячи долларов. А если бы я сидел где-нибудь библиотекарем в Саратовской области, и мы бы с тобой встретились, что тогда?

– Как что тогда? Да то же самое! Дело же не в размере денег, а в желании! Ну хочешь, уедем в лес, построим там шалаш и будем жить? В лесу еды много, вода есть, будем охотиться, пищу найдем. Хочешь? Нет, не хочешь. Ты хочешь прожить нашу с тобой свободу в комфорте, потому-то я и встретила тебя тогда, когда ты работал в своем «Оргазме», или как там его зовут, твой журнал? Видишь, я верю в рай в шалаше, а ты не веришь. Даже во временный.

– Да, не верю, – согласился я. – Даже во временный. Интересно, почему?

– Потому что ты живешь в Москве, – буднично сказала Лиза, отвернувшись.

– Что? Ну и причина! Ну и что же? Я, как ты знаешь, не особенно люблю этот город.

– Это совсем не важно, Саша. Ты давно стал москвич по духу. Ты уже не можешь иначе жить.

– Как это, например?

– Не сытно, вот как.

– Да ладно! Не такой уж Москва сытный город…

– Конечно, по сравнению с другими сытостями. И все же, ты посмотри на бомжей московских, они же гамбургеры едят, апельсины, я видела. Я даже спросила, откуда они апельсины берут, а он мне говорит – это ж Москва, девочка! Тут такие помойки шикарные в центре имеются! В общем, ладно, поедем, до того как все кончится, за границу. Ты куда больше всего хочешь?

– Слушай, но откуда ты вообще взяла, что все закончится?! – вдруг раздраженно почти крикнул я. – Почему я должен в это играть?

– Как, ты что же, мне… не веришь? – раскрыв глаза и отклонившись назад, Лиза удивленно посмотрела на меня.

– Конечно. Ну да. С какой стати я должен верить – в это? Ты что, Будда, Христос, Ленин?

Лиза смотрела на меня не мигая, и мне казалось, что она окончательно заигралась в какую-то свою высоко-трагичную комедию.

– Разве можно любить человека, которому ты не веришь? – негромко, словно саму себя, наконец спросила она. Затем пожала плечами, отвернулась, встала и отошла к борту судна.

– Лиз, – через некоторое время позвал я.

Не оборачиваясь, она стояла у ограждения борта катера и смотрела на проплывающий мимо берег. На ней было короткое легкое платье; ветер, задувая снизу, довольно высоко его задирал. Я заметил, что бармен из-за стойки зачарованным взглядом смотрит на Лизины ноги. Мне стало вдруг весело и смешно, захотелось с ней помириться.

Подойдя к Лизе, я положил руку ей на плечо – и сразу почувствовал под тканью платья, какая она худая и озябшая.

– Слушай, давай не дуться?

– Это… Воробьевы горы? – сказала она, не отрывая глаз от проплывающего мимо берега.

– Ага.

– Значит, это здесь когда-то Огарев с Герценом поклялись создать совершенное общество?

– Да. Но у них ничего не получилось. Лиза, прости меня. Я тебе верю.

– Только не здесь.

– Что не здесь?

– Здесь не хочется тебе верить, что ты веришь. Вот на том берегу – да.

– Ну хорошо, скоро причалим и пойдем туда.

– Долго ждать. Надо сейчас.

– Сейчас не получится.

– Не веришь?

– Что не веришь?

– Ты никогда ни во что не веришь.

– О чем ты, Лиз?

– Надо же хоть во что-то маленькое сначала поверить, а потом уже в большое. Неужели не ясно? – качая головой, говорила она, словно что-то объясняя самой себе и по-прежнему глядя не на меня, а на проплывающий берег.

– Слушай, Лиз, пойдем вниз, ты тут совсем замерзла…

– Ну да, чтобы заснуть и мило причалить к берегу…

– Что с тобой?

– Я поплыву.

– Куда?

Она вдруг дернулась и так резко перемахнула через поручни катера, что мои пальцы только царапнули ногтями по ткани ее платья. Мгновение – и Лиза с прижатыми к груди руками и задранным до талии платьем летит за борт ногами вниз. Удар, брызги. Секунда, другая… и вынырнувшая Лиза легко и спокойно плывет к поросшему лесом берегу.

Я оглянулся. Бармен с вопросительным лицом и открытым ртом, застыв, смотрит на меня. Секунды две я помедлил. Затем обреченно махнул рукой, перетащил свое тело через поручни ограждения и, так же как Лиза, ухнул ногами вниз. Врезавшись в воду, я на миг будто бы потерял сознание, а потом все вдруг стало не важно. Вода оказалась не холодной. Вынырнув, я вытянул голову, заметил далеко от себя Лизу и поплыл за ней. Сзади, с корабля, раздавались какие-то крики, я не обращал на них внимания.

В общем-то, несмотря на тяжело облепившую тело одежду, плыть было можно. Я ритмично дышал, разводил в стороны и сводил руки, стараясь не терять из виду плывущую впереди Лизу. Вскоре я увидел, что она уже взбирается на бетонный парапет берега. Когда я стал влезать на берег в том же месте, то поразился тому, что мое облепленное одеждой тело стало весить, наверное, раза в два больше обычного. Мои нетренированные руки, уцепившиеся за край парапета, не выдерживали тяжести тела – дважды я срывался. Наконец, собравшись с силами, я рывком подтянулся, перевалился через бетонный парапет и закряхтел от резкой боли, прострелившей запястье – похоже, я его растянул.

We are the animals

Поднявшись по асфальтовой дорожке на холм, я огляделся: Лизы нигде не было. Я громко позвал ее. Затем быстро пошел, хлюпая водой в туфлях, по аллее, поднимающейся от реки по холму вверх. Я чувствовал, что она где-то здесь, рядом.

Раздался не очень умелый свист.

Остановившись, я повернул голову в направлении свиста.

Длинная и тощая, облепленная мокрым платьем, перепачканная, как и я, речной зеленью, Лиза висела, держась руками за ветку дерева. Ее ступни в полусвесившихся босоножках едва доставали земли.

– Алекс, о какой женщине ты мечтал? – спросила она каким-то хрипловатым незнакомым голосом, раскачиваясь и смотря на меня немигающим пустоватым взглядом.

– Что? – весь ее вид, длинной и тощей девчонки, облепленной мокрым платьем, был настолько нелеп по сравнению с ее вопросом, что я начал негромко смеяться.

– Нет, я говорю серьезно. О какой женщине ты мечтал, я хочу знать. Потому что собираюсь раз и навсегда ликвидировать этот вопрос, раз уж нам суждено быть вместе. Что тут смешного?

– Вопрос детский, и сама ты похожа на кикимориху.

Я подошел к ней, попытался обнять и снять с ветки, но Лиза вдруг несильно толкнула меня коленями – я сел на траву.

Она спрыгнула с ветки и встала надо мной.

– Я серьезно спрашиваю. Ты же обещал говорить правду. Опиши мне ее, кто она должна быть? Отвечай! – она топнула ногой.

– Лиза, честное слово, – говорил я, инстинктивно понимая, что говорить сейчас надо совсем другое, – с самых своих пеленок я мечтал только о такой чудесной девчонке, как ты…

– Варенистое вранье, – растянулись в отрешенной улыбке ее губы.

– Слушай, я тут потерял мокасин… – я встал и оглянулся в поисках своей правой туфли. – И мобильник, конечно, накрылся. Интересно, сим-карта целая?

Острый холод, а потом огненный атом пощечины накрыли меня.

Я не сразу понял, что она ударила меня – так это было невероятно.

И в то же время это было вероятней всего… Понятно, понятно?!

– Ну, ты и… – кривя лицо куда-то в сторону, а улыбающимися глазами глядя в нее, произнес я.

– Что? – с незнакомым вызовом, ярко и холодно вливая себя мне в глаза, спросила она.

Пожалуй, сейчас это была действительно «она», не Лиза…

– Хорошо, – продолжая кривить лицо, комфортным голосом сказал я. – Ты хочешь знать, с кем я мечтал переспать со школы? Хорошо, ладно! Хо-ро-шо. Понимаешь, отнюдь не с таким кузнечиком, как ты! А с длинноногой идеальной бабой с вот такими бедрами, с моделью для плейбоя или черт там знает для чего. Понятно? Есть, есть такие недоступные идеальные тела, которые уже лет с пятнадцати определяют свое половое будущее и потом их ровесникам никогда их даже не потрогать! Я хотел идеальную самку, но это была дурацкая, гнилая мечта, которая ничего не значит. Есть такие идеальные, просто совершенные женские тела, которые зачем-то, чтобы нас, подразнить, наверное, производит иногда Бог. Одну на тысячу, на миллион – но производит. Нас не интересовала никогда душа в этом теле, нам нужно было только одно, это идеальное тело – понятно?

Мне казалось, что именно сейчас она и должна меня ударить – а не пять минут назад.

Но может, она ударила меня в будущем – а сейчас я просто догнал его, свое будущее?

Ее лицо изменилось и тоже, как у меня, как-то покривилось в сторону…

Это было совсем «ее» лицо, но не Лизы.

И тело.

Лизы, Лизки, Элизабет не существовало. Совсем.

Чего-то еще не было, напрочь.

Одной рукой я толкнул ее к стволу дерева, а свободной задрал лоскуток ее короткого мокрого платья. Дернул с себя вниз тяжеленные от влаги джинсы, быстро, сильно вошел в нее и почти сразу же кончил. И еще несколько секунд прижимался к ней, шумно, остервенело дышащей и подрагивающей одновременно со мной, чувствуя, как пульсируя, с шумом, будто кровь из раны, толчками выходит из меня горячий поток семени и вливается в нее.

Затем я открыл глаза. И увидел рядом ее лицо с закрытыми глазами, которое шевелил нараставший прибой наслаждения.

«Нечеловеческое, слишком нечеловеческое…» – вдруг привиделись ему вывернутые слова Ницше.

Сколько прошло времени – они и не вспомнят. Они стали как животные. Желание услаждать себя мчалось по нарастающей и все никак не могло их насытить; с каждым новым оргазмом две спаривающиеся человеческие личности меркли, будто заливаемые потоками штормовых волн моря или ордами варваров античные города. Он кусал ее за ухо и за шею, как это делают львы, когда берут сзади львицу. Она царапала его ногтями сквозь одежду. И с каждым приступом наслаждения начиналась новая, еще более жестокая схватка двух живых существ, которые лишь из-за физической усталости на время прекращали свой бой, а потом бросались вновь друг на друга.

Секс, половое сношение, по-русски – любовное соитие – всегда схватка, борьба. Как у животных, так и у людей. И к каким бы высотам нежнейшего чувства любви ни взлетали человеческие соития, все же без насилия они пусты. Без элемента захвата, подчинения, без хоть крошечной, но борьбы – они ведь ничто. Человеку сексуальному в его нынешнем исполнении никогда не избавиться от плещущего внутри него омута смерти, которому ты неподвластен и который может тебя утопить. Именно поэтому, вероятно, самый яркий оргазм напоминает смерть. И в том, что от секса рождаются дети, чтобы вырасти, а потом умереть – есть своя правда. Трудно представить, что бы там, на том свете, люди вот так же, как здесь, будут животно сношаться друг с другом. Те, кто не верит в вечность, обычно слишком превозносят секс. Но и они иногда стыдятся.

Стыд.

Между самыми родными людьми во время бурных ночей хоть иногда, но высекаются искры стыда.

Если бы стыда не существовало совсем, можно было заниматься сексом прилюдно. Но большинство людей все-таки этого не делают.

Если стыд существует, значит, несмотря на вселенское наслаждение во время соития, что-то в нем происходит не так.

Только когда мы делаем что-то стоящее – мы не стыдимся.

Когда погибаем, защищая страну, жену и детей.

Когда признаемся в любви. Когда любим, мы не стыдимся.

Зачем ты прячешься от Меня? – спросил Бог Адама, когда тот впервые за свою вечность устыдился собственной наготы и спрятался в кустах эдемского сада. Рай после этого закончился. Теперь, чтобы вернуться в него, как думают многие, надо отбросить полностью стыд. Но разве может быть рай, если ты собираешься быть бесстыдным, оставаясь порочными? Может, чтобы в самом деле вернуться туда, человечеству надо застыдиться так ярко, так сильно, так искренне, чтобы пороки испепелились в стыде?

Двое вышли из кустов, когда мы еще прижимались друг к другу.

Парни тяжело остановились метрах в трех от нас. Казалось, они продавливают тяжестью своих тел под собой землю, хотя были обычной комплекции. Они покачивались, в руках у них были банки с пивом. Первый был невысокого роста и усатый, второй высокий и с пристальным мрачным взглядом.

– Опа-на, – сказал тот, что с усами, – давай-давай-давай! Эти, что ли, с корабля спрыгнули? – обернулся он к своему товарищу. – Видал?

Высокий, не отвечая, смотрел каким-то сутулым взглядом на нас.

Я торопливо застегивал джинсы. Лиза стояла, прислонившись к дереву, не двигаясь и смотря странным белым прищуренным взглядом на них. Я вдруг увидел, почувствовал – что в нее именно сейчас возвращается, словно пущенный ток, «Лиза».

А в меня…

– Полиция нравов! – бухнул хриплым криком усатый. – Документы, бля! – и хрипло, весело засмеялся.

Второй угрюмо, тускло молчал. В левой руке у него была банка пива, из которой капала на траву пена.

Лиза стиснула мне руку. Она была уже вполне человеческая, очень человеческая – Лиза.

А я…

Не глядя на нее, я чувствовал, что она вся дрожит. Во мне тоже все затряслось. Почувствовав мою дрожь, она вытащила свою руку из моей. Но потом вновь схватила за кисть и сильно потянула в сторону.

– Пойдем, – услышал я ее жесткий полушепот.

Я двинулся с места полузаведенной игрушкой. Стыд беззвучно взорвался во мне, мешаясь с холодными жалами уязвленной гордости.

– Слышь, я не понял! – хрипнул голос усатого. – Цурюк, я сказал! Документы, аусвайс! Эй, телка, куда телка уводишь? Дай нам его схавать, слышь!

Снова раздался хриплый веселый смех.

В спину мне ударила легкая пивная банка.

Я остановился. Медленно повернулся. Парень с усами был метрах в трех от меня. С сутулым взглядом с ним рядом. Лиза сзади, правее.

– Надо умереть, – полуспросил я.

Усатый не услышал. Сутулый, кажется, услышал.

– Э? – раздался голос хриплого. – Зассал разобраться? Его с говном мешают, а он ссыт. Мужик, еб твою мать.

Мое сердце сильно стучало, как поршень, сделанный из тяжелой резины. Было жарко, мутно. Сердце било в одну точку внизу грудной клетки – в район солнечного сплетения. Я заметил, что мои туфли валяются на траве. Я что, уходил от них босиком? – вспомнил я, – босиком? Эти двое, стоящие передо мной, были как львы, готовящиеся убить свою добычу. Они что, принимают нас за добычу?

– Твою мать… – заново услышал я плывущие из тумана слова хриплого.

– Мать мою не трогай, – громко сказал я.

– Что?

– Рот закрой.

Усатый широко улыбнулся, развел руками.

– Вот и лады, – он радостно оглянулся на сутулого, – с утра мечтаю кому-нибудь харю начистить. Выходит, твое счастье, парень. А ты, телка, не ссы, дрючить не будем. Мы только его ща отдрючим.

И сделал ко мне шаг.

Время остановилось.

Я замахнулся и в ту же секунду понял, что ударяю как-то неудачно, сбоку, и мою руку легко отбить. Но ее почему-то не отбили – кулак с сухим звуком врезался в скулу возникшего передо мной усатого. «Твое счастье парень, – щелкали его слова, – твое…»

Сутулый вдруг оказался как-то очень близко от меня – я сразу понял, что сейчас он ударит меня. Сейчас… Он был очень здоровый, этот сутулый… Мне померещилось, что я удачно, словно в телевизионном боксерском поединке, отклоняюсь от прямого удара высокого, отпрыгиваю… Отвечаю… Снова удар… Чей? Его? Вдруг, словно рефери, появилось время – оно оттолкнуло меня назад, забежало за спину и влепило мне в затылок страшным ударом. Боль загорелась, словно космическая звезда – но когда она догорела, то оказалась маленьким бенгальским огнем… Мир побелел; звуки, став осенними листьями, падали вниз. Мое тело, став удивительно легким, медленно подлетело, а потом кружась, стало опускаться на землю. Было светло, сыро – словно я вместе со всем, что меня окружало, сочился холодной влагой.

Я открыл глаза. Попытался поднять голову и сразу почувствовал растекающуюся расплавленным свинцом боль в голове. Лиза сидела рядом на корточках и поддерживала ладонью мой затылок. Я лежал на земле. Все сочилось влагой, по лицу Лизы стекала вода.

– Дождь идет? – спросил я.

– Нет, это я плачу…

– Зачем? Не дождь? – я мало что понимал.

– Я думала, ты умер, – Лиза заглядывала в меня влажными глазами. Кожа вокруг ее левого глаза налилась опухолью.

– Что у тебя с глазом? – спросил я.

– Он меня ударил, когда я укусила его за руку.

– Ты укусила за руку?

– Сквозь одежду рука не очень прокусывалась, – Лиза засмеялась сквозь слезы. – А ты ему хорошо врезал!

– Я?

– Да, он кричал, что ты сломал ему челюсть.

– Не помню…

– Я, я помню! Когда ты потерял сознание, они, наверное, подумали, что убили тебя и убежали. Тот, второй, сутулый, ударил тебя ногой по голове. Ты упал и уже не поднимался. А они убежали. А может, они испугались, что я так жутко заорала. Я орала так, что даже прохожий, который шел по аллее, повернул назад и тоже убежал. А ты остался живой. Ты живой!

Она ликовала, тряся головой, с которой, как у мокрой собаки, разлетались во все стороны слезы.

– Мне трудно шевелить… – сказал я, показывая на голову, выросшую, как мне казалось, на несколько размеров. – Я забыл, как зовут ее, – объяснил я, имея в виду голову. И стал хрипло и весело смеяться, почти теряя сознание от приступов боли во время толчков смеха.

– У тебя сотрясение мозга, наверное… Я уже вызвала «скорую помощь», они сейчас приедут, сейчас приедут…

Но «скорую помощь» мы не дождались. Наверное, машина заблудились в аллеях Воробьевых гор. С помощью Лизы, поддерживая тяжелую голову рукой, я кое-как доковылял до выхода на дорогу, где ездили машины; там мы поймали такси.

Труд уничтожает человека

Послеполуденная жара спала, окна открыты, занавески шевелятся от легкого ветерка. Прошла неделя. Я лежу на диване, все еще доходяга после сотрясения мозга второй степени, как определили в больнице врачи. Я едва могу ходить, мне нельзя смотреть телевизор и читать. Когда мне надо вставать, я поднимаю голову рукой и затем только приподнимаюсь, иначе голова начинает сильно болеть. Я лежу и не знаю, что буду делать, когда выздоровею. Снова идти в офис, где мельтешат вылетевшие из цветных «Пежо» и «Гетцев» бодрые девушки, где сидит сорокалетняя редакторша с телом двадцатилетней и адаптированным к нему духом? Интересно, когда они все адаптировались. Может быть, адаптация сегодня уже, как вирус, проникает в человека с самого рождения? А я и мои неадаптированные приятели – реликтовые экспонаты, тупиковая ветвь эволюции вида?

За окном был прекрасный, прохладный мир и я не понимал, почему существует такая разница между этим миром и тем, в котором мне приходится жить. Раздался телефонный звонок. Телефон стоит рядом, я снимаю трубку – это Тищик. Он не звонил мне тысячу лет.

– Привет.

– Привет, дружище!

– Что делаешь?

– Ничего. Лежу рядом с девушкой по имени Лиза. Она спит, а я нет.

– Красивая?

– Очень. И сумасшедшая.

– Сильно?

– Порядком. У нее такой вид сумасшествия, от которого люди глупеют и добреют. И я тоже такой теперь.

– Она любит тебя?

– Очень. И я ее тоже.

– Ты молодец, Сашка.

– Это не я молодец. Это подарок откуда-то ни за что. А ты что делаешь, Генка?

– А я свою жену давно не люблю, Сашка. Просто привык с ней жить. Да и без нее не хочу. Что делаю? Хрен его знает. Что и всегда: зарабатываю деньги на жизнь. У меня, ты же помнишь, дочь. Ее я люблю. Только… не знаю. Должно быть что-то еще. Должно быть еще что-то. Знаешь, что я тут подумал? Мне нечего вспомнить. Понимаешь, я зарабатываю, зарабатываю. Двадцать лет зарабатываю… Мы с женой рассчитали, что еще девять лет нужно работать, чтобы отдать кредит за двушку нашу, в которой мы сейчас живем. Мы ее купили за 130 тысяч долларов, а отдадим, когда выкупим полностью, 340 тысяч. Мне кажется, неправильно все это, Сашка!

– Да, мне тоже так кажется, Гена. Это как болезнь, которой долго-долго болеешь, и она тебя убивает.

– Но ведь живут, Сашка! Конечно, мы привыкли к своей работе, как не знаю… ну эти, на галерах-то, привыкают к веслу. Мне даже иногда кажется, что я ее люблю, когда какого-нибудь мудака удается под удачным ракурсом снять.

– Знаешь, Генка. Может, нам надо было стать врачами или учителями, или хотя бы военными. А телевизионщики, журналисты, редакторы – зачем нужны? Что, умерли бы все от несчастья, если бы телевизор и газеты исчезли? Зачем мы?

– Перемешивать дерьмо, вот зачем. Сашка! Черт возьми! Я знаешь, что думаю?

– Что?

– Вот я, Генка Тищенко, уже сорокалетний почти мужик, мне ведь за последние двадцать лет и вспомнить нечего! Я говорил уже? Не помню, забыл… Ничего. Только детство и лет до двадцати трех так… Во ВГИКе, когда мы учились с женой, книги читали, стихи сочиняли. Мне такие всякие вещи нравились… Не знаю, сейчас даже как-то неловко рассказывать. Потому что – бац! Только заработок. Чтобы жить. А жить уже ни сил, ни желания. Не знаю… Моя жена любила «Прощай, оружие!», а теперь читает иронические детективы. Эх, Сашка. На Западе сейчас люди могут не работать тридцать лет и с голода не умрут. А я так и умру от страха умереть с голоду. И вынесут меня на кладбище из собственной квартиры, если я ее себе, наконец, заработаю.

– Слушай, Генка, ты не пьешь там?

– Может, послать все на хрен, а? Ведь на кусок хлеба всегда можно найти. Дом в деревне купить, огород там, куриц завести. А можно и не покупать. Заброшенных домов в России знаешь сколько? Земли еще больше. Но мы же боимся. Мы же не хотим так, на земле. Некомфортно, немодно, ну и вообще… На Западе этим мудакам повезло, что они родились там. Здесь бы они тоже вкалывали и бухали.

– Давно пьешь?

– Нет. Вообще-то нет, все одинаково везде, Саш. Просто мы живем для пользы, а не для души. А как для нее жить? Как? Недавно, неделю всего пью. А ты думал, чего я звоню? Да ладно! С работы выгнали, жена с дочкой остались в невыкупленной у банка квартире, а я тут бухаю в коммуналке у друга. Попью недели две или три, отлежусь под капельницей, вернусь. Буду дальше вкалывать, для пользы хрен знает чьей, как и раньше. Это понятно. Это я сейчас тебе так только говорю, душу помять, она у меня затвердела, душа. Ну, пока. Ушел за водкой, твой Генка Тищик, не забывай!

Не помню, сколько мы еще пролежали с Лизой. Это блаженство – ничего не делать и болеть рядом с любимой. Дни и ночи, солнце и луна. Снова солнце. Больше всего в жизни бывает солнца, а я и не замечал. Лиза кормила меня супом с ложки, подняв мне подбородок и поцелуями заставляла хорошо есть, как ребенка. Я знал, что отдал бы жизнь за нее. Если бы настала такая ситуация и нам предложили поменяться жизнями… такая дрожь сейчас по телу идет… – я бы отдал. А она… Она бы даже и не отдавала. Если бы кто-то явился сейчас меня убивать и я не успел бы ничего сообразить (ну, предложить убийце, чтобы он не вздумал убивать ее, если она захочет) – как вместо меня тотчас умерла бы Лиза. Просто бы это случилось. Ударили бы меня мечом (или вилами), сожгли бы молнией – а умерла бы она, а не я. Никто бы даже ничего не успел понять. Неужели это правда, что женщины если по-настоящему любят, то всегда делают это сильнее, чем мужчины? А если разлюбят – то тоже сильнее…

Ночью, когда мы засыпали, во мне прыгало внутри сердце, и я сжимал обеими руками простыню, чтобы не улететь.

Постепенно боль уходила из глаз, словно вода просачивалась сквозь камни.

Вскоре я начал читать.

Однажды я открыл ноутбук и прочитал на каком-то сайте вместе с перечнем текущих новостей вот что…

«КТО УПРАВЛЯЕТ БРОУНОВСКИМ ДВИЖЕНИЕМ?»

«Заметки о динамическом хаосе и материалистическом мировоззрении» – статья профессора и доктора физико-математических наук из Новосибирска С.А. Дзюбы.

Читал я целиком, но интуитивно выделяя проникающие в меня похожие на хаос отрывки:

«…Сложившееся в массовом сознании современное мировоззрение основано в основном на научных успехах XVII и последующих веков. Открытые законы природы привели к созданию механистической картины мира, которой свойственны строго определенные причинно-следственные связи и материалистический взгляд на природу вещей. Это мировоззрение еще со времен Лапласа, произнесшего однажды: „В гипотезе о Боге я не нуждаюсь“, – считается внутренне замкнутым и самодостаточным. Особенно глубоко оно укоренилось в СССР по причине многолетнего господства сугубо материалистической идеологии.

«Материя первична, сознание вторично» – такое выражение вошло в плоть и кровь тех, кто учился в то время. В практически неизменном виде это мировоззрение перешло и в массовое сознание постсоветской России.

А между тем развитие науки в XX веке привело к появлению знаний, совместимость которых с механистической картиной мира оказалась под вопросом. Речь идет о явлении так называемого динамического (или детерминированного) хаоса. Этот хаос возникает в случаях, когда небольшая неточность в определении начального состояния системы приводит к непредсказуемым последствиям.

Самый простой пример – так называемый бильярд Синая, в котором один шар движется без трения между квадратными стенками, а посередине этого квадрата помещено круглое препятствие с отражающими стенками. Оказывается, уже через несколько столкновений со стенками движение шара становится хаотичным – координаты шара невозможно рассчитать ни на каком компьютере. Это происходит потому, что любая погрешность в исходных данных (а она есть всегда) с течением времени приводит к экспоненциальному росту ошибки вычислений.

На возможность динамического хаоса указывал еще Анри Пуанкаре в конце XIX века: «Если бы мы точно знали законы природы и положение Вселенной в начальный момент, мы могли бы в точности предсказать положение той же самой Вселенной в последующий момент. Но это не всегда так. Может случиться, что маленькие различия в начальных условиях приведут к очень большому отличию в конечных явлениях. Предсказание становится невозможным…»

«Невозможным, – думал я, закрывая глаза. – Но ведь наша жизнь, человеческая, всегда подчинялась каким-то невидимым точным законам, благодаря которым все связано со всем. Неверность с предательством, любовь с искренностью, награда с подвигом, забвение с утешением, неудача со страхом, победа с силой и легкостью, прощение с милосердием, смерть с болезнью, риском, карой, наконец, с интуитивным глубоким предчувствием. Разве не ощущаем мы уже давно, что каждый наш шаг к чему-то ведет и чем-то или кем-то понуждаем? Разве не чувствуем хоть иногда, что все события в жизни, только на первый взгляд беспорядочные и хаотичные, на самом деле кем-то, с какой-то целью замышлены? Разве не угадываем мы изредка свое будущее, разве не вспоминаем забытое прошлое, разве не верим – хоть в тайне, хоть чуть-чуть, хоть только на миг – не только ясновидящим и пророкам, но и в того, кого называют создателем нас?»

«В окружающем нас мире, – читал я, – существует много явлений, подчиняющихся законам динамического хаоса. Подобные эффекты называют „эффектом бабочки“. Например, такое незначительное событие, как порхание бабочки над Бразилией, может привести к торнадо над Техасом.

Если от неодушевленной природы мы перейдем к жизни людей, то увидим, что ситуация с непредсказуемостью событий становится еще более интересной. Окружающая нас инфраструктура, человеческие взаимоотношения, наш внутренний мир – это очень сложные субстанции, с огромным количеством «параметров», не поддающихся не только точному «измерению», но и зачастую просто определению. Например, нашу жизнь могут полностью изменить неожиданные встречи с другими людьми, выбор специальности, решение поселиться в данном городе или районе, творческие озарения, находки и потери, адекватные или неадекватные эмоции, случайное попадание в определенное место в определенное время… И течение этих событий может определяться совершенно неуловимыми факторами как извне, так и внутри нас. Никакой компьютер никогда не рассчитает того, какая мысль придет нам сейчас в голову или какие чувства нас начнут вдруг обуревать. Все, что касается идеальной сферы жизни человека, строгому научному анализу пока не поддается. Существующая наука совершенно неспособна описывать подобные явления, и есть большие сомнения, что когда-нибудь окажется способной в будущем.

Весь накопленный мировой научный опыт свидетельствует, что в нашей повседневной жизни какого-нибудь видимого вмешательства извне не наблюдается. Но все же, теперь нельзя считать, что такое влияние исключается. Более того, наука сегодня указывает на некоторые возможные пути влияния на нашу жизнь Идеального. Но существует такое влияние или нет – доказать по-прежнему невозможно».

Невозможно. Но можно почувствовать. До каких пор мы все на свете будет пропускать через мясорубку логики?

Закрыв глаза, я представил, как некто, огромный, как вечность и совершенный, как подводный мир моря, садится перед гладким столом, в середине которого торчат маленькие, словно противотанковые ежи, препятствия. Этот некто запускает нас – меня, Лизу, отца, мать, человечество, всех – одним малюсеньким шариком вперед, к невидимому горизонту – к краю стола. Мы долго катимся, едем, идем, плывем, бежим, летим ровно и предсказуемо, думая, что движемся по миллиардам дорог по своей воле и только иногда в этом сомневаемся. А когда мы хоть чуть-чуть касаемся противочеловеческих ежей – то сразу тихо и громко, каждый на свой лад, с бесноватым хаотичным ревом разлетаемся на куски, на крошки, на глыбы, на астероиды и на пыль – но потом, когда мы уже почти изничтожились, когда уверились, что нас уже нет, мы вдруг с радостью обнаруживаем, что остались не только живы, но и наполнились новой силой и новым счастьем. Вот тогда-то мы и произносим с облегчением, что все, что случилось, было к лучшему, что трудности, оказывается, лишь закаляют личность и что ничего не бывает просто так. Но когда следующий еж появляется впереди, мы вновь боимся и часто обходим или уклоняемся от него, лишь бы не изменять свою жизнь. Даже самые смелые из нас вынуждены давить свой страх при преодолении этих ежей. Мы думаем: если бы знать наверняка, что наше хаотичное движение управляемо, что мы всегда выживем, всегда выплывем, выберемся на берег. Если бы…

Давно мне не снился сон о наворачивающейся на сверло и расширяющейся с бешеной скоростью галактике. Чуть не написал – смерти. Что, сон уже показался на горизонте? Бешеный, бесит – от слова «бесы», да? Да, вот он… Сначала видна только маленькая точка, наконец, несется ко мне увеличивающийся с каждой секундой смерч. Как и раньше, как всегда и во все времена, с неизъяснимой, необратимой, ужасающей скоростью, превосходящей все мыслимые скорости на свете. Я бросаюсь в спящую рядом Лизу, ныряю в ее прозрачную воду. Погружаюсь и успокаиваюсь.

Нет. Не может так быть, чтобы был хаос. Нет – говорю почти вслух. Слишком все предназначено, слишком все связано со всем, чтобы верить в ничто. Если на добро отвечают добром, а на любовь – любовью, это не хаос. Пока еще – нет. Пока хоть кто-то, но отвечает. И только это сцепляет нас и направляет миллиарды наших странников-душ по триллионам дорог в обход самого главного препятствия. О чем я? Что это за главное препятствие? Небоскреб, Вавилонская башня среди вросших в землю домишек? Нет, вы знаете, о чем я. Мы знаем, и ты тоже знаешь, ЧТО ЭТО. Это то, что находится за горизонтом, за краем нашего конечного стола. Без всякой примеси логики мы со страхом чувствуем: когда-нибудь тот, кто катит сейчас нас по столу, тот, кто каждый раз поднимает нас с колен после ударов и падений, не сможет спасти нас от этой преграды. Что будет, когда мы сорвемся с края стола и врежемся в эту бесконечную черную стену, как авиалайнеры врезались в нью-йоркские небоскребы? От удара мы разлетимся, тихо и громко, каждый на свой лад, с бесноватым хаотичным хрипеньем на куски, на крошки, на глыбы, на астероиды, на пыль, но при этом не умрем, не заснем в спасительной темноте, не вынырнем и не выберемся на берег. Нет, нас не будет ожидать новое счастье. Нет. Оставаясь живыми, мы начнем мучиться в попытках собрать себя по кусочкам, и каждое мгновение, каждый атом мига нас будут раздирать, разрывать и разбрасывать на куски, и так без конца, навсегда, без всякой надежды остановить этот осмысленный броуновский танец ужаса. Существует ли выход?

Что надо, чтобы этого не произошло?

Может быть, мы не врежемся в эту стену,

если не расцепимся сами в пути,

перестав отвечать на доброту добротой

и на любовь любовью. Может быть.

Сколько еще осталось нас таких, отвечающих?

Там и здесь? Впереди и сзади идущих,

еще не родившихся и умерших,

сколько? Хватит ли одного?

Или все-таки нужны двое?

Двое любящих? Или один?

Ноль… Кто придумал эту цифру.

Которая не означает ничего,

но почему-то существует так,

словно живет вечной жизнью.

Впрочем, можно и без любви,

то есть дышать, шевелиться, есть и спать.

А потом перестать это делать – сгинуть,

столкнувшись с небоскребом вечной темноты.

Что, интересно, случится с нами,

Если телевизор не выключится никогда?

Ночью, когда я спал, во мне тихо летало внутри сердце, и я гладил руками воздух, по которому плыл.

Ли, Са, счастье

Утро. Шесть часов.

– А знаешь, что я придумала, – сказала, проснувшись, Лиза, касаясь с закрытыми глазами сухими мягкими губами моих губ, – точно придумала, потому что мне это только что приснилось, – открыв глаза, она коротко рассмеялась, – приснилось мне, что мы можем называть друг друга… эй, – ее расширенные глаза отпрыгнули, – слушай, ведь ты ни разу не назвал меня так, как я просила, Элизабет!

– Не называл. Но ведь ты говорила, что тебя так надо назвать только в самый серьезный, самый важный момент твоей жизни.

– Понятно, отсочиняиваешься.

– Нет, просто я думаю, что этот самый важный момент в твоей жизни не наступил.

– Ну хорошо. Значит, когда такой момент в моей жизни наступит, ты меня позовешь: Элизабет?

– Позову Элизабет.

– Громко?

– Да.

– Смотри, кричи так, чтобы я услышала, а то вдруг я к тому времени оглохну? Пока что называй меня Ли. Это надеюсь, не слишком вычурно звучит для человеческого уха.

– Хорошо, Ли. Но почему – Ли?

– А, для короткости. Конечно, Ли всей этой дурацкой Лизы не отменяет, но знаешь, к своему удивлению, к Лизе я уже немного, общаясь с тобой, привыкла. Но Ли как-то тоньше и нереальней Лизы. Слишком много реальности плохо. Согласен? А ты будешь Са. Нравится?

– Нормально, Са. Слушай, а долго мы так будем называться? – осторожно спросил я.

– Да не волнуйся! – рассыпалась Лиза сахарным смехом и волосами, закидывая верх голову, – сколько нам самим захочется, столько и будем называться. Например, захочу я называть тебя Са больше, чем сегодняшний день, так и буду называть. А ты можешь пару раз обозвать меня Ли и снова перейти на что хочешь, хоть на Лизуху, ладно уж. Мы же свободные и ненапряжные человеки, так, Са?

– Так, Ли. Са. На лису похоже.

– Не на лису, а на Лизу. Видишь, наши имена оказались ближе ко мне, а не к тебе, – аппетитно сказала она. – Ну и ладно, я ведь сама тебя позвала тогда знакомиться, поэтому наши имена на меня и похожи.

– Ты позвала знакомиться? Я первый с тобой в «Бункере» заговорил!

– Ага. Если бы я не пригласила тебя сесть, ты бы смылся, Са.

Я не стал врать, что не ушел бы. Я обнял ее, мягкую и теплую после сна, прижал к себе, чувствуя движение тонких суставов в ее худом теле. Тихо, словно в песчаный бархан, я погрузился в нее. Мы достигли оргазма одновременно – только она стонала в голос, а я про себя. Потом мы лежали, не расплетаясь. Через какое-то время мы еще раз проникли друг в друга и достигли наслаждения вновь вместе – ее любовная агония длилась намного дольше, чем моя. Оргазм так напоминает смерть: судороги, покой. Почему так? Неужели природа удовольствия и страдания одинакова? Или суть в том, что в сексуальном слиянии зарождается жизнь, а в смерти она отнимается? И все, что мы испытываем, одинаково, только лишь заряжено разными знаками, плюсом и минусом?

Наши тела стали влажными, я встал и накрыл ее и себя одеялом.

– Если бы можно было встать и пойти одним человеком, – вздохнула Лиза с закрытыми глазами, – встать человеком по имени Ли Са. Имя Ли, фамилия Са…

– Интересно, какого пола этот Ли Са?

– Человеческого. Адам был человеческого пола до того, как Ева появилась, он был просто человек.

– А национальность? Ли Са – китайское имя.

– Ага. Пусть мы будем китайцем. Может, поедем на родину?

– Можно, Ли. У меня один друг уехал недавно в Китай. Его зовут А.

– Слушай, Са, – Лиза открыла глаза и прищурила их, – а давай совершим кругосветное путешествие. Будем ехать через все страны и плыть через все моря, какие встретим, и все будут нам знакомы и незнакомы одновременно, представляешь? И рыбы, и люди, и птицы, и дома.

– Давай. Только надо подумать, кого можно ограбить для этого путешествия.

– Меня, – зевнув, растянула в улыбке длинные губы Лиза.

– Тебя?

– Ага. Причем я настаиваю на моем ограблении и на изнасиловании во время него. Са, я немного вздремну. А когда проснусь, мы начнем выполнять наш грабительски-сексуальный план… Пока, Са, твоя Ли…

Лежа на боку и упираясь головой мне в подмышку, Лиза заснула. Ее губы касались моих пальцев. В середине и ближе к краям ее губы были сухие и немного липкие, а в середине, там, где они смыкались, влажные.

Спала она тихо, словно и не дышала совсем. Я положил пальцы в ямку на ее спине, там, где она переходила в ягодицы. Ее кожа была нежной и едва пушистой, этот едва заметный пушок шевелил невидимый ветер. Мой палец лежал там тихо и спокойно, словно ребенок в мягкой траве.

Я смотрел на Лизу и чувствовал, что она очень живая.

Сон не похож на смерть.

Попробую описать счастье, ладно?

Не удовольствие, нет – счастье.

Однажды я шел из дома в школу – я учился тогда в классе четвертом или пятом. Была весна, май, лужи уже высохли, пахло листьями и землей. Накануне я плохо сделал домашнее задание и теперь представлял, как учительница математики начнет меня ругать, а потом вызовет к доске и поставит двойку. Вот с такими мыслями я шел в школу, хмуро глядя прямо перед собой. И вдруг – что-то изменилось.

Мир посветлел и стал таким, каким я его не видел никогда. Деревья, трава, дома, люди, машины, скворцы на траве – все высветилось изнутри каким-то особенным, ярким и в то же время нежным, успокаивающим цветом. Я вдруг остро, пронзительно почувствовал, как необыкновенно прекрасно все то, на что я сейчас смотрю. Словно до этого я шел по сумрачному, черному лесу, а теперь вспыхнула молния и все вокруг осветила, сделав каждую травинку, каждый изгиб на древесной коре каким-то невероятно чудесным, любимым, вечным. Дрожа от восторга, я стоял на старой, с выщерблинами асфальтовой дорожке и вбирал, втягивал, впивал в себя это небо, эти облака, каштаны, акации, ползающих по листьям и коре деревьев муравьев и красных жучков-солдатиков – и дышал, жил этими деревьями и солдатиками, так глубоко дышал, что захотелось плакать. И я, помню, беззвучно и сладко заплакал, не испытывая при этом никакого чувства стыда.

Не помню, сколько продолжалось это мое состояние. Мне казалось, что долго, может быть, час, полчаса. Но позже, вспоминая этот случай, я понял, что простоял на асфальтовой дорожке не больше двух минут, потому что пришел на первый урок вовремя, а он начинался через десять минут. Через какое-то время я ясно почувствовал, что луч радости, осветивший меня, переместился в сторону и я вышел из него – но по-прежнему оставался все в том же легком, восторженном состоянии. Сжимая в руке портфель, я пошел в школу, здание которой уже виднелось за углом хлебного магазина. Я шел и не боялся ни грозной математички, вообще никого на свете, потому что сейчас я всех на свете спокойно и радостно любил. И чувствовал, что мир тоже меня очень любит.

День тогда в школе прошел так же солнечно хорошо. Мне не поставили двойку по математике, лишь строго, но не обидно отчитали за неправильно решенные дома примеры. Меня не тронул школьный хулиган из параллельного класса, который давно придирался ко мне. Мне, наконец, добродушно улыбнулась в каком-то ничего не значащем разговоре одноклассница-отличница, в чьи густо-голубые глаза, звонкий смех и сверкающие из-под короткой школьной юбки золотые колени я был тайно влюблен, но раньше она никогда даже не смотрела в мою сторону.

Что это было?

Счастье явилось вдруг, ни за что и ни от чего. Казалось, оно просто спрыгнуло с неба ко мне. Оно не возникло, как это случалось раньше, из-за того, что я заболел и не пошел в школу, что отменили контрольную или потому, что родители разрешили посмотреть мне какой-то взрослый фильм.

Может быть, думал я годами позже, я испытал то, что называется благодатью? Говорят, так бывает, что Бог почему-то внезапно выбирает одного человека на Земле и некоторое время ласкает его, как отец сына.

Не знаю. Явных причин, из-за которых на меня нашло тогда счастье, не было.

Сейчас, когда я смотрю на спящую рядом Лизу, мне почти вот так же, как тогда, в детстве, нереально и неземно хорошо. Хотя сейчас я понимаю причину своего состояния: я ее люблю. И она меня тоже, хотя и спит. Так, может, в этом причина всех – всех-всех – таких состояний? Тебя просто любят, и ты любишь кого-то… Точно так же, как и тогда, в мае на асфальтовой дорожке, со скачущим сердцем, я сжимал сейчас в обеих кулаках воздух, чтобы меня не унесло.

Еще я вспоминал своего одноклассника Стара, наш разговор с ним в полутемном кабинете с мерцающим в углу телевизором. Стар говорил, что такие, как мы, мучаются, потому что не понимают смысла жизни. Если когда-то существовал рай, то я в него попал именно в мае по дороге в школу, в середине семидесятых годов прошлого века. А потом вышел из него. Из рая. Нет, Стар. Отвратительно не думать, зачем ты живешь. Это даже невозможно – не думать. Это еще хуже, потому что изводит душу сильнее. Может быть, поиск смысла жизни – это поиск обратной дороги в рай. Как просто, и как далеко. И как хорошо.

Кажется, я ее больше не называл Ли. А она меня иногда звала Са. Как на островах Кирибати, – сказал я ей. Что это? – спросила она. Там живут туземцы, меняющие свои имена каждый месяц и даже каждую неделю, как кому вздумается, – пояснил я. Надо будет побывать там, – с серьезным видом сказала Ли.

Ее подарок и жизнь

Я не заметил, как уснул. А когда проснулся, Лизы в квартире не было. Я подумал, что она вышла в магазин. Встав, я пошел в душ, а когда вернулся в комнату, то вовсю звенел мой мобильный.

– Привет, – сказала Лиза. – Проснулся?

– Ага.

– А я уезжаю. Ненадолго, максимум на неделю. В Ярославль, по домашним делам.

Я не спросил, по каким делам она уезжает. И даже не удивился тому, что она сообщила мне это сейчас, выйдя из дома. Такая она была, Лиза, я к ней привык. Но какая-то маленькая песчаная струйка печали просыпалась у меня в груди.

– Ты вернешься?

– Разумеется. Помнишь, мы же обещали говорить друг другу правду? Так вот, правда говорится. Скоро увидимся, целую в оба уха со страшным колокольным звоном! Пока.

Через два дня после ее отъезда – в тот день заканчивался мой больничный и на следующий день нужно было выходить на работу – мне на мобильный позвонила незнакомая девушка. Она сказала, что ее зовут Алена и ей поручила со мной встретиться Лиза. Я не спросил, зачем. Предложил увидеться где-нибудь в центре, в кафе, но она сказала, что мне лучше приехать в гостиницу, где она остановилась. Что это важно и именно так просила ее Лиза. Я сказал, что, конечно, не против, договорился о времени встречи и перезвонил Лизе.

– Все нормально, иди, там тебя ждет сюрприз. Там все узнаешь.

Я поехал. Встреча была назначена в гостинице недалеко от Чистых прудов. Отель был маленький, оформленный в английском стиле, в холле никого не было. Я сообщил девушке за стойкой свое имя, сказал, что меня ждут. Та позвонила, удостоверилась, что это так. Я поднялся по застланной бархатным ковром лестнице на третий этаж, постучал в дверь номера. Дверь открылась, передо мной стояла высокая девушка в джинсовой юбке и в короткой футболке. Я назвал свое имя. Она улыбнулась, отступила в сторону и пригласила меня войти. Мы сели напротив друг друга в кресла.

Девушка заложила ногу на ногу и внимательно смотрела мне в глаза. И я на нее. Она была из тех женщин, от которых трудно отвести взгляд. Поражала ее идеальная – другого слова не подберешь – фигура. Настолько совершенная, что для ее описания трудно подобрать какие-либо художественные эпитеты. Тот случай, когда лучше не рассказывать, а смотреть. Рост за метр семьдесят, белокурые волосы, загорелая, как видно, в солярии. Крупные, но не пухлые губы, чуть раскосые ненакрашенные глаза. Чрезвычайно узкая талия, делающая обычные бедра довольно широкими. И ноги. Это были идеальные женские ноги, которые в любое время суток захотел бы каждый гетеролюбивый мужчина: длинные, литые, в меру мускулистые и изящные. При этом во всей ее внешности вместе с одеждой и манерой держать себя не было ни малейшего намека на пошлость. Только немного отстраненная идеальность линий и форм. Я сразу понял, что появление девушки связано с моим рассказом Лизе про идеальную женщину – и мне стало немного смешно.

– Так какое же у вас дело? – спросил я.

Девушка старалась держаться непринужденно, но было видно, что она немного напряжена.

– Вы точно такой, как Лиза мне рассказывала, – чуть замявшись, сказала она. – Вас действительно можно не бояться.

– А вы боитесь мужчин?

– Как все женщины, – она облегченно рассмеялась, – немного.

– Итак, что вы должны мне передать?

– Себя, – сказала она почти уверенно, но с легкой, едва заметной опаской.

Я откинулся в кресле, растянул в улыбке губы и сказал:

– Так я и думал!

Лиза отправилась в Ярославль, чтобы продать свой дом. Сейчас, после смерти родителей и бабушки, их фамильное гнездо в старом районе города полностью принадлежало ей. Зачем Лиза его продавала? Чтобы адаптироваться к меняющемуся миру – а в том, что мир скоро изменится, она была уверена.

Сойдя с поезда в три часа дня, Лиза на вокзальной площади села в троллейбус. Через полчаса она была на месте. Жилье в этом месте на берегу Волги стоило уже почти столько же, сколько в Москве. Купить здесь дом с участком можно было только за огромные для России деньги, но когда Лиза еще в Москве обратилась в агентство недвижимости, покупатели нашлись сразу. Она выбрала нефтяника из Сургута – он перебирался с семьей куда потеплее, сам родился в Ярославской области. Лиза знала, что за свой дом она могла выручить четверть миллиона долларов. Но это если ждать, торговаться и не снижать цену. А ждать она не хотела и не могла. Да и торговаться не любила.

Войдя в дом, она прошлась по всем его поскрипывающим этажам, вошла в свою спальню с огромным скошенным окном, из которого открывался вид на Волгу, легла на постель. Всюду лежала пыль, Лиза не была здесь почти два месяца. Она лежала и слушала дом: ей казалось, что у него, как у пожилого и взволнованного человека, глубоко внутри стучит старое сердце, и она, лежа в постели, сейчас слышит этот стук.

– Прощай мой дом, ничего, что ты уходишь, – сказала она тихо. – В тот момент, когда все уходят, кому-то надо уйти раньше, чтобы другие успели стать счастливыми.

Когда через какое-то время она открыла глаза, то увидела, что на стене напротив появились оранжевые отблески заходящего солнца. Было прохладно. Лиза встала и, завернувшись в одеяло, подошла к окну. Внизу, под домом, все заросло высокой травой. Лиза вытащила из пачки сигарету, закурила и стала смотреть в окно. Прошли двое прохожих. Пробежала собака. Трава то ли постепенно теплела от лучей заходящего солнца, то ли покрывалась какой-то кровавой изморозью. Она стояла и смотрела в окно так, словно это было глубокое и безразмерное зеркало. Ей было печально, и печаль ее колыхалась, как взвесь поднятого со дна песка. «Что будет?» – думала она. Все можно предчувствовать – но все-таки, что будет на самом деле, никто не знает. В детстве ее называли юпитерианкой. Она сама выбрала себе такое прозвище, когда их дворовая компания, в которой она вечно придумывала всякие фантастические нововведения, решила поменять имена – так, ради интереса. Вот она и стала юпитерианкой. Хотя никто из ее друзей не собирался выговаривать такое длинное имя и называли ее просто, как мальчишку: «Юп». Ее родители хотели разводиться перед самой своей смертью. Интересно, если бы они знали, что погибнут, захотели бы этого? Наступает ли смерть, как наказание за что-то? Или это награда? Почему человек смертен? Почему нам даны все эти живые радости при жизни и зачем их затем так резко, грубо отнимает смерть?

Если нет никакого замысла – тогда все бессмысленно, даже самая сумасшедшая, чарующая красота. Все.

Лиза подошла к холодильнику, открыла его и достала пакет с холодным яблочным соком, который она поставила туда, когда только приехала. Налила в стакан, стала большими глотками пить. Мама всегда недовольно удивлялась, что Лиза в любую погоду пьет все холодное – сок или газированные напитки. Мама говорила: ты простудишься, дочка! Только отец ее весело улыбался, смеялся, обнимая Лизу за плечи: «Наша дочь закаленная не только телом, но и душой, она никогда не простудит ни тело, ни душу, правда, Лизка?» Мать усмехалась и называла ее «папиной дочкой».

Моя душа простужена, а я нет.

Господи, милый, вылечи мне душу, согрей ее, любимый, дай ей отлежаться, дай ей поболеть в уюте и тепле, чтобы она выздоровела!

Отец. Да, она была скорее дочкой отца, чем матери. Потому, наверное, что папа один из всех людей на свете серьезно выслушивал все ее самые сумасшедшие фантазии и даже, как думала Лиза, искренне верил в них.

Когда отец впервые, когда ей было лет шесть, рассказал ей историю о том, что Бог создал человека по своему образу и подобию, Лиза упросила купить ей побольше пластилина и, усевшись в своей комнате на полу, принялась вылепливать свой мир: пластилиновые дома, деревья, людей.

«Раз я такая же, как Бог, – рассуждала Лиза, – значит, я тоже могу создавать землю, только маленькую, малюсенькую такую по сравнению с этой большой землей, – говорила она себе, раскатывая в ладонях, словно тесто, тело еще одного будущего жителя нового мира. – Ой, – сказала она вдруг, задрав голову к потолку – а вдруг нашу землю и Бога тоже кто-то вылепил, и этого кого-то тоже кто-то вылепил, и его, и его, и его… – она засмеялась, – и мы все живем в большой матрешке!»

А однажды, перед самым поступлением в школу, Лиза поразила взрослых (у ее родителей в тот вечер гостили друзья, с которыми они выпивали вино и водку, и горячо спорили на философские темы) следующим рассуждением, сказанным с глубокомысленным и серьезным видом:

«Нет-нет, все не так, как вы думаете! Дело в том, что вся наша жизнь сейчас – это сон. Только не наш сон – а чей-то! Того, кому мы сейчас снимся. И раз мы во сне, то нам нужно поскорее жить и все делать быстрее и лучше, пока тот, кому мы снимся, не проснулся! Понятно? Понятно, как надо жить?» – приставала шестилетняя Лиза к смеющимся и восхищающимся умненькой девочкой друзьям отца и матери.

Ее мать была биологом, а папа учителем русского языка и литературы.

Отец действительно верил в Лизины сказки. Он верил в них как в необходимое для каждого взрослого человека чудо, это было своего рода окно в добрый и справедливый мир, такой, какого не существовало в реальной жизни. Например, он поверил в придуманную дочкой травяную страну. Эту страну Лиза сочинила, ходя еще в детский сад, и потом, когда ей было уже восемь или девять лет, она часто – одна или с папой – навещала свое травяное государство, располагавшееся на лужайке возле парка и возле бабушкиного дома в Ярославле, где росли высокая трава и цветы. Лиза представляла, что в этих растениях живут травяные жители – маленькие мужчины и женщины, которые прячутся днем, а ночью, или когда рядом нет больших людей, они выходят и любят друг друга, и живут счастливо, и у них внутри из раскрывающихся бутонов цветов рождаются маленькие дети, которые очень быстро, стремительно вырастают и становятся взрослыми травяными людьми.

Позже, уже повзрослев, Лиза представляла себе роды, как распускание бутона цветка, из которого вылезает маленький человечек – тогда-то она и решила для себя, что не будет испытывать боли при родах, потому что какая же может быть боль, если человек появляется из распускающегося цветка?

Как-то, в возрасте девяти лет, отправленная мамой в магазин за продуктами и сжимая в руке деньги, Лиза подошла к высокой траве, где жили ее герои, и стала пристально в нее вглядываться, чувствуя, что вот-вот из-под тяжелой темно-зеленой травины выглянет человечек, откинет маленькой ручкой свои густые вихры и скажет, глядя на нее добрыми улыбающимися глазами: «Привет, авторесса! Как нелегкая жить?» Это был ее собственный язык, которым она наделила травяных граждан: авторесса – это она, от слова автор, жить – жизнь. Смерть на травяном языке была сметь. Мама были – мо, папа – по, ну и так далее, долго можно перечислять.

В это время к ней сзади подошла бродячая цыганка. Она хотела загипнотизировать девочку и отобрать у нее деньги. Но когда Лиза, услышав «Дай погадаю, маленькая, чтобы училась хорошо, чтобы папа с мамой тебя любили…», обернулась, цыганка, встретившись с ее взглядом, осеклась и замолчала. Затем, пристально глядя на нее, сказала: «У тебя, девонька, в роду или ангел был, или ведьма. Дай Господи тебе справиться с этим». После этого цыганка приложила пальцы своей правой руки к ее лбу, словно хотела дотронуться до чего-то необычного, и ушла.

Ее жизнь. Продолжение

Девственность Лиза потеряла в шестнадцать лет. Это случилось в деревне, куда ее отправили к бабушкиной сестре на август. Лиза была тогда тощая, долговязая, почти без груди, с узкими острыми бедрами, и никто из местных парней на нее внимания не обращал. Целыми днями она читала в бабушкином дворе или на пляже книги, потому что готовилась поступать в университет на филфак. Как раз в то лето она запоем читала Толстого и полностью погрузилась в его миры. В деревне Лиза подружилась с Натальей, своей одногодкой, тоже приезжей и также готовящейся поступать в этом году в вуз. Наташа была необыкновенно фигуристой девчонкой, с большими выпуклыми грудями и такими же выдающимися ягодицами, на которые глазела вся мужская часть деревни, когда подружки шли загорать через понтонный мост на песчаную косу. Там они ложились в стороне от остальных отдыхающих и читали книги и учебники. Читала, в общем-то, больше Лиза. Наталья давно уже заигрывала с компанией местных ребят, которые приезжали на «Жигулях» и мотоциклах, пили пиво в кафе, расположенном за понтонным мостом. Лизе Наташа рассказывала, что никому из них она «особенно не дает», потому что влюбляться и отдаваться по-настоящему надо в большом городе, где она будет учиться.

Однажды, когда Лиза и Наташа лежали в тени дерева на пляже, к ним на двух мотоциклах подъехали двое знакомых парней; они стали уговаривать девчонок прокатиться. Лизе ехать никуда не хотелось, но Наталья после минуты уговоров прыгнула к одному из парней, рыжему, сзади на сиденье и обняла его за талию. Компания умчалась. Читая свой учебник, Лиза слышала, как мотоциклы с грохотом переезжали понтонный мост, как они затем вернулись и затарахтели вдоль реки. Внезапно рокот моторов оборвался. Лиза подняла голову. Ей показалось, что настала какая-то очень странная тишина – такая, что даже перестал шуметь легкий ветерок и стрекотать кузнечики.

Тишина сильно, тревожно давила на уши и на грудь. С застучавшим сердцем Лиза встала, вытянув шею, стала осматриваться. Положив учебник на подстилку, она, как была, в купальнике, пошла, а затем побежала по песку к растущей неподалеку ивовой роще. Непонятно, как она угадала именно это направление – но она угадала. Подбегая, Лиза сразу услышала шум и пыхтенье борющихся тел; проломившись сквозь царапающие кусты, она очутилась на небольшой поляне. Рыжий парень нависал над распластанной на песке Наташей, а его приятель вжимал коленями в песок ее завернутые за голову руки. Лизе увидела красное, заплаканное лицо подруги, ее колыхающуюся огромную голую грудь и вмиг повернувшиеся к ней лица парней.

– Не надо ее, – выговорила Лиза неожиданно для себя твердым голосом. – Возьмите меня.

– Что? – не понял рыжий.

– Возьмите меня вместо нее.

Парень, державший Наталье руки, громко, по лошадиному засмеялся, но рыжий резко встал и оборвал смех, ткнув парня тыльной стороной ладони в лоб и бросив: «Хавальник прикрой!» Наталья глядела заплаканными глазами то на Лизу, то на рыжего. Рыжий пристально смотрел на Лизу. В глазах его не было злобы – скорее жесткое любопытство.

Наконец, Наталья резко встала и стала натягивать на грудь купальник. Деловым и немного всхлипывающим тоном, обращаясь то к Лизе, то к рыжему, она стала быстро, с нарастающей властностью, говорить: «Так, все, везите нас обратно, нам в институт готовиться надо… слышь, Лизка! Петя, закинь нас туда, откуда взял, я сказала, слышишь?»

Но Петр продолжал пристально смотреть на Лизу. Затем рывком поднял с травы мотоцикл, сел на него и кивнул себе за левое плечо:

– Ну поехали.

Лиза молча подошла к нему, не замечая ошарашенного взгляда Натальи, взобралась на мотоцикл сзади Петра и прижала свои пальцы к твердым мышцам его спины. Мотоцикл взревел, немного пробуксовал в песке, и через секунду они вылетели из рощи. Горячий ветер бил Лизе в лицо. Прикрыв веки, она почти ничего не видела, только чувствовала, что они едут очень быстро.

Когда скорость немного замедлилась, Лиза открыла глаза и увидела, что они отъехали уже далеко от реки и вокруг расстилается только желтая, покрытая сухой травой степь. Лиза молча смотрела в покрытую выцветшей футболкой спину Петра.

Они все ехали и ехали, степь не кончалась, все больше становясь похожей на открытое море: безбрежные волны жухлой травы. Наконец, Петр резко повернул влево, но не остановился: мотоцикл кружил по степи, то суживая, то расширяя круги. Лиза ясно почувствовала, что Петр не остановится никогда, разве что если кончится бензин. Тогда она подняла правую руку и тронула Петра за плечо. Его мышцы сразу ослабли, мотоцикл остановился. Петр продолжал сидеть, не поворачиваясь.

Лиза слезла, подошла к нему спереди и сказала:

– Давай.

Ее слова прозвучали, словно выдох неведомого существа посреди тихой ночной степи. Она подумала, что сейчас Петр поднимет голову и скажет: «Я отвезу тебя домой» – и после этого все кончится. Но когда он поднял голову и Лиза увидела его глаза, то сразу поняла, что все будет иначе. Петр резко зачерпнул – словно воду ковшом – ладонью ее волосы, притянул к себе и стал истово целовать. Эта истовость, напоминающая неуклюжую попытку стать нежно-приличным, наполнила Лизу отвращением. Но и страх у нее тоже был. С каменеющим сердцем она расслабила тело, словно выпуская из себя кровь. Обхватив Лизу за талию, Петр повалил ее в хрустящие волны степного моря и начал, сжимая пальцами ее груди, плечи, ягодицы, продавливая их до костей, быстро, словно в каком-то помутнении, говорить:

– На самом деле ты лучше ее… лучше. Думаешь, я ее силой, да? Она сама ко мне то тянулась, то брыкалась, ей нравилось так, вот, а ты не такая, какая ты, я не знаю, но я хочу, чтобы тебе было хорошо…

Накатывая на нее, как большая волна, он толчками входил в нее. Лизе стало сразу же очень больно, как будто волны превратились в огонь – а Петр все входил в нее, втискивался, жег, рвал, задирая вверх ее длинные худые ноги, и бормотал, словно читая какие-то стихи: «Так будет лучше, так не больнее, так…»

Лиза терпела. У нее в душе поселилась спокойная злость: она знала, что если дала слово, то обязательно его сдержит, чтобы спасти своего друга (странно, что слово «друг» кажется весомей и сильнее «подруги», – думала она в мареве боли, когда Петр продолжал себя в нее втискивать). Держа слово, Лиза ощущала себя не женщиной, а настоящим человеком – таким, каким хотела быть всегда.

Петр через какое-то время выбрался из нее; боль стала стихать. Петр стал каким-то некрасивым и слабым. Лиза подумала, что, вероятно, он кажется ей таким, потому что она не любит его. Полежав несколько минут, Лиза встала, стянула с себя испачканные кровью трусы и, зажав их в кулаке, пошла босиком по колкой траве. Отойдя метров на двадцать, она вырыла подобранной палкой и руками небольшую яму и зарыла в нее трусы. Затем обернулась – сзади подъехал на мотоцикле Петр. Не глядя на него, она села на свое место сзади. Петр положил руку на ее ногу и с закрытыми глазами хотел поцеловать ее в губы. Но Лиза отстранилась и твердо произнесла:

– Хватит.

Помедлив секунду, Петр повернулся и завел двигатель.

Странно: они так долго ехали в открытое степное море, а обратно домчались минуты за три.

Наташа с одеждой Лизы в руках сидела на берегу реки.

Когда Лиза оделась и собралась вместе с Наташей уходить, Петр взял ее за руку и, морща лицо, тихо сказал ей на ухо:

– Я знаю, где ты живешь. Приду сегодня.

– Только попробуй, – ответила Лиза, – убью тебя и себя.

Он не пришел. Еще через день Лиза и Наталья уехали из деревни – юная женщина Лиза и девственница Наталья, они отправились каждая в свой город и больше не виделись, хотя и переписывались еще некоторое время по Интернету.

Второй мужчина Лизы был старше ее на четыре года; так же, как и она, он жил в студенческом общежитии университета, где они оба учились, только она на первом курсе, а он на третьем.

Алексей вошел в ее жизнь, потому что много и подолгу уверял Лизу, что любит ее. А она никого не любила и сильно из-за этого переживала – ей казалось, что если не развить в себе это чувство хотя бы насильно, оно так и умрет в зародыше.

Однажды ночью, лежа на кровати в свой комнате, Лиза подумала: а вдруг ее карма (тогда она увлеклась «Бгахават-Гитой») как раз заключается в том, чтобы ответить на чувства любящего ее человека и тем самым не дать сделаться несчастным ни ему, ни себе?

Она рассуждала примерно так: я ведь не страдаю, что не люблю этого мужчину, а он от своей любви ко мне сильно мучается – так почему бы мне не сделать его счастливым без всяких душевных потерь для себя?

Но потери случились. Это стало происходить позже, когда они стали жить вдвоем в комнате Алексея. Начались странные, как бы обратные, чудеса: если обычные чудеса приводят к счастью, то эти, наоборот, его необъяснимо разрушали. Леша ничем не раздражал Лизу, когда был влюбленным в нее однокурсником. Но когда они стали гражданскими мужем и женой, стал выводить из себя во всем. В том, как сидел за компьютером, как читал книги, как ел, как и о чем говорил. Даже в том, о чем думал, – так ей иногда казалось. В конце концов, печальная истина нашей жизни заключается в том, что в каждом человеке существует его второе, темное «я», которое, как вулкан, может вырваться как раз наружу тогда, когда мы ожидаем этого меньше всего. Наверное, чаще всего эта темнота выходит наружу тогда, когда мы кого-то не любим, но находимся рядом с ним.

Нелюбовь очень жестокая вещь. Не любить – это все равно что восхититься изящной, разрисованной тончайшим живописцем бабочкой, а потом вдруг увидеть ее отвратительное волосатое тело под микроскопом.

Видимо, люди нас тогда не раздражают, – размышляла Лиза ночью, когда Леша засыпал после любовных объятий, – если, общаясь с ними, мы находимся каждый на своем месте. Например, чужой человек занимает место чужого, враг – врага, родственник – родственника, друг – друга, партнер – партнера… То же происходит и с любовью: обоим любящим просто необходимо быть на своих естественных местах и взаимно любить друг друга. А если кто-то только делает вид, что любит… Из них двоих именно Лиза находилась сейчас не на своем месте – то есть врала.

В роли гражданской жены Лиза продержалась ровно полгода. Несколько раз, понимая, что их брак обречен, она пробовала с Алексеем поговорить и объяснить, что им необходимо расстаться. Но каждый раз Леша сводил на нет все ее эти попытки, уверяя, что «главное – родственная привычка, которая обязательно перерастет в любовь». Так, мол, было у его родителей и вообще, страсти лишь губят чувства.

Не переросла.

Костер нелюбви выплеснулся из Лизы и стал поджигать все вокруг.

Лиза с нарастающим ужасом чувствовала, что в ней поселилась и начинает вести себя по-свойски другая, маленькая, злобная и примитивная Лиза. Та, которая способна произнести с насмешливым педантизмом вот такие слова: «Так, объясняю пятнадцатый раз, я терпеть не могу, когда кто-то садится за компьютер, за которым я работаю, даже если я и вышла, например, покурить или в туалет». «Значит, я для тебя кто-то?» – после хмурой паузы отзывается Леша. «В данном случае – да». «Ну и катись ты тогда в данном случае!» – с расширенными от обиды глазами произносит Алексей и выходит в коридор. Лиза чувствует, что обидела его несправедливо, ведь на самом деле он не виноват, что сел к их общему компьютеру посмотреть почту, – так он поступал всегда, когда они только стали вместе жить, и ей в голову не приходило раздражаться из-за подобных пустяков. Но при этих мыслях маленькая Лиза внутри нее злобно шикала на Лизу большую и требовала победного исхода в бою. Лиза оделась, вышла из комнаты и, цокая каблуками мимо курящего на лестничной клетке Леши, лениво бросила в ответ на его вопрос «Куда ты?» слово «Качусь».

В этот же вечер они помирились. Но, как всегда происходит в подобных случаях, колесо неизбежности не остановить, делая вид, что оно не катится. Лиза стала больше времени проводить с подругами и друзьями, чем с Лешей. Однажды она вернулась в общежитие довольно поздно, ближе к полуночи, потому что долго сидела в кафе, читала рассказ Сэлинджера «И эти губы, и глаза зеленые», а потом вызвала по телефону подругу. Вместе с подругой они выпили несколько «отверток» – смесь апельсинового сока с водкой. Когда Лиза вошла в комнату, Леша сидел на кровати и смотрел телевизор; шел сериал «Бригада». Лиза сходила в душ, вернулась, села на кровать рядом с Алексеем и некоторое время смотрела молча в экран: «Что это?» – спросила она. «Бригада», – сказал Алексей, не поворачивая головы. «Тебе нравится»? – «Конечно». – «А чем?» – «Ну как… посмотри, каждый кадр сделан. Актеры классно играют». – «А по-моему, это дрянь, – сказала Лиза. – Они играют сволочей». – «Ну и что? – стал раздражаться Алексей. – Разве не бывает таких бандитов в жизни? Фильм, черт возьми, сделан мастерски! Это искусство». – «Ага. А если бы сейчас шел классный фильм про то, как солдаты Адольфа Гитлера вешают наших солдат, ты бы им тоже восхищался?» – «Слушай, Лисенок, ты стала не такая, как раньше, я тебя не узнаю…» – качая головой, с сентиментальной тревогой произнес Алексей. «А ты присмотрись хорошенько, – скривилась в язвительной улыбке Лиза. – Я сейчас именно такая, какая есть, самая-самая настоящая». – «Выходит, я тебя и не знал никогда? – сказал Алексей с каким-то новым для себя трагическим вызовом в голосе. Лиза рассмеялась, чувствуя, что смех ее отдает каким-то странным, злым, чужим для нее голосом.

Алексей встал и с четверть минуты пристально и мрачно разглядывал сверху вниз улыбающуюся Лизу.

– Знаешь… – наконец выдавил он.

– Что?

– Почему-то хочется вот прямо сейчас врезать тебе по губам. Так, чтобы кровь пошла.

– Да? А ты ударь, – Лиза не отрывала от него сверкающего взгляда, подняла подбородок, – именно так врежь, как сказал, чтобы кровь пошла. Я, может, только рада буду. Чтобы тоже, как твой герой, в сволочь не превратиться. Ну, что же ты?

Алексей молчал.

– Ну, как хочешь, – пожала плечами Лиза. – Я ведь все равно уйду, Алеша. Это даже не для меня лучше, а для тебя. Понимаешь, я…

– Да ты просто пьяная, – перебил он ее, брезгливо искривив губы.

– А? Может быть. Выпила пару отверток в кафе с Лоркой. Или три, четыре, не помню. А что?

– Ничего. Просто неприятно. Ты пьяная сволочь.

– Спасибо. Извини. Мне пора.

Она встала, подошла к шкафу и, качнувшись, стала вынимать из него вещи.

– Что ты делаешь?

– Пойду ночевать к Ларисе. То есть я от тебя ухожу… – неожиданно для себя Лиза рассмеялась неприятным голосом и едва не упала. Он подхватил ее и, видимо, неожиданно для себя, начал целовать в волосы, в нос, в губы. Она резко отвернула лицо и вновь расхохоталась:

– Ой, ой, ну зачем же так, как в этих дурацких твоих сериалах… Слушай, может, мне тоже бандита в мужья найти? Сволочь со сволочью два туфля пара…

Алексей отшатнулся. Лицо его исказилось, он толкнул ее на кровать. Выражение на глаз было такое, что казалось, он вот-вот ее сильно ударит. Лиза, лежа на кровати, зажмурила глаза.

Но удара не последовало.

– Вот что… – услышала она. – Спи здесь, а я к Славке. Завтра делай что хочешь.

Хлопнула дверь.

Скинув с себя халат, Лиза заползла под одеяло и полетела в сон.

Под утро она проснулась, потому что услышала, как Леша вошел в комнату. По шумному передвижению его тела она догадалась, что он сильно и тяжело пьян. Алексей залез к ней под одеяло и стал, сопя, переворачивать ее на спину. Перед ней высветилась картинка пьянки: «Пойди прямо сейчас и трахни ее! Трахни как следует, по мужски. Она и успокоится, уж поверь, я знаю, что бабам нужно. Будь мужиком, Лешка, и все наладится. Ну, давай по последней…» Алексей перевернул Лизу на спину и одним рывком разорвал на ней трусы. В первый момент Лиза хотела начать дико сопротивляться. Но вдруг ее посетила какая-то до странности тупая и легкая мысль, что этого не обязательно делать, что ее честь совсем не нуждается сейчас не в каком спасении. Молча, закрыв глаза и отвернув голову, она отдалась ему. Алексей шумно вошел в нее. И в ту же секунду она ясно почувствовала, что сейчас может забеременеть. Лиза быстро, истово заговорила про себя: «Господи, только не дай, только не дай. Не надо, не дай…» Леша, тяжело дыша, качался на ней, поднимался и опускался, стучал в нее тазом. «Не надо, не дай, не дай, только не дай…» – летели в темноту слова ее мольбы.

Утром Леша впервые в жизни проспал на первую пару. Прыгая по комнате в наполовину натянутых джинсах, он с деловитой веселостью говорил лежащей в постели Лизе: «Лисенок, все наладится, все… я решил этой ночью, ты знаешь, иногда надо супругам побыть одним или со своими друзьями, с подругами… вот увидишь, мы заживем по-новому, увидишь, я изменюсь, вот увидишь, я кое-что важное решил, в универе встретимся, расскажу, а тебе тоже надо вставать и идти, а то потом зачет будет, знаешь, проблемы… вот деньги если что, на столе, все… – поцеловав ее, он выскочил из комнаты.

Через два часа Лиза «переехала» на шестой этаж к подруге, оставив бывшему гражданскому мужу записку такого содержания:

«Я ушла. Дальнейшее неуместно по причине отсутствия с моей стороны любви. Извини, что сделала тебе больно, но, если бы мы продолжали жить вместе, нам обоим было бы еще больнее».

Раз десять или пятнадцать Алексей пытался ее вернуть. Один раз со слезами с обеих сторон и легкой потасовкой, после которой Лиза в одних шортах и футболке выскочила из общежития на улицу, где был март и минус два.

Часто во время этих разборок Леша упрекал Лизу, что она растоптала его любовь и сделала ему больно. Лиза плакала почти каждый раз, но ничего не говорила Леше о своей боли, потому что искренне считала, что его боль сильней – ведь он потерял любимую. А она лишь потерпела фиаско в эксперименте. «Нет, – однажды, уже без слез, стоя под струями воды в душе, сказала она себе, – если любовь такая сволочь и дура, что не может заставить людей взаимно любить друг друга и к тому же еще ведет к таким страданиям – то зачем она вообще нужна?!»

Но где-то глубоко внутри себя она все-таки чувствовала, что на самом деле взаимная любовь в жизни есть. Просто она ее не встретила.

В то время Лиза потеряла интерес к восточным философскими системами и увлеклась Чеховым. Впервые стала читать Библию, где ее больше всего поразили послания апостолов, особенно Иакова и Павла.

Увлекаясь людьми, как новыми книгами, она создала о себе славу общительной и умной девчонки – но при этом никто не мог к ней приблизиться настолько, чтобы заполучить ее в близкие друзья или любовники.

Однажды, когда один из приятелей в шутку пожаловался ей на это, она ответила, что просто всех обгоняет. Приятель не понял, что она имела в виду, и даже, похоже, обиделся, а между тем это была правда. Лиза не то чтобы быстро жила – она, как сама ощущала, обгоняла саму себя, потому что мысленно участвовала в тех событиях, которые еще только могут произойти. Она была уверена, что в жизни каждого человека нет четко вычерченной судьбы. Перед каждым из нас, считала она, всегда находятся несколько дорог или распутий (перед каждым, даже мельчайшим поступком и мыслью возникают свои маленькие расходящиеся тропки). И хотя все эти дороги ведут человека от рождения к смерти, все же движется он по разным, все время ответвляющимся от главной дороги тропам, сходящимися только в конце. При этом, если ты отправишься в путь по самой труднопроходимой тропе – будешь так долго по ней идти, что устанешь, постареешь, потеряешь здоровье и, когда добьешься наконец чего хотел, тебе это уже будет в тягость.

Как же найти свою нужную тропу?

Лиза на этот вопрос отвечала так: по интуиции, если она у тебя есть. А если нет… Рядом с тобой обычно оказываются люди, которые могут помочь тебе, как слепому, найти свой путь.

Как обнаружить этих людей и отличить ложных проводников от истинных?

Здесь Лиза развела руками и ответила так: «Только, наверное, по степени душевного комфорта и уюта, которые дает общение с этими людьми». Иными словами: хорошо тебе, спокойно с человеком – доверяйся его указаниям, невзирая на социальный статус или странность его профессии.

О себе Лиза точно знала, что самая сильная ее сторона – интуиция.

Если бы ее вызвали на экзамен по жизненным поступкам и спросили, почему, начитавшись классиков и почти ежедневно мечтая о встрече с любимым человеком, который будет похож на Мышкина, Ставрогина и князя Болконского одновременно, она предпочла так грубо и некрасиво расстаться со своей невинностью, она бы ответила, что четко чувствовала (она бы так и выразилась: «четко чувствовала), что в противном случае жизнь обошлась бы с ней, да и с Натальей, гораздо хуже. Например, закричи тогда Лиза, заплачь, начни убегать, ее бы догнали и, в лучшем случае, тоже взяли бы силой, а в худшем… В общем, на таком жизненном экзамене, отвечая на вопрос, зачем она тогда это сделала, она именно так бы все объяснила, и конечно, экзаменаторы подивились бы ее фантазии, может быть, даже посмеялись, но отпустили бы с хорошей оценкой – это она знает точно. Вообще, у нее давно уже появилась привычка свои самые важные поступки оценивать с такой точки зрения: „А что бы я сказала на экзамене?“ Это не раз помогало Лизе. Ей очень важно было понимать и объяснять собственные поступки. И если не находилось подходящего собеседника, она всегда могла мысленно обратиться к воображаемому экзаменатору.

Подарок Лизы. Продолжение

Девушку звали Алена.

Вполне подходящее имя, думал я, для такой тотально совершенной и в то же время немного наивной и тревожной красоты. Если бы девчонка была москвичка, то, конечно, при такой фигуре это имя никак бы ей не шло.

Сидя напротив Алены в гостиничном номере, понимая, что Лиза прислала мне эту девушку для того, чтобы я переспал с ней и тем самым утолил свою школьную мечту, я точно так же, как и Лиза, мысленно беседовал сейчас с воображаемым экзаменатором. Экзамен был в разгаре и строгий профессор меня спрашивал: «Возьмете вы эту девушку? Если да – то почему? Если нет – то тоже, потрудитесь объяснить, почему? И вообще, какой из двух ответов на этот вопрос правильный?»

Я внутренне смеялся как над вопросами экзаменатора, так и над затеей Лизы, каким-то образом уговорившей Алену приехать сюда. Как же она это сделала?

А вот как.

Лиза попросту купила девушку. Покупатель дома в Ярославле перечислил на ее счет в банке крупный задаток. С Аленой она сдружилась, когда они вместе поступали в Ярославский пединститут. Перед этим Лиза сдала экзамены в РГГУ и узнав, что принята в оба вуза, выбрала Москву. Алена говорила, что хочет сделать карьеру модели и мечтает стать гражданкой мира. Сейчас Лиза легко нашла Алену в дворике института – как и два года назад, она оказалась самой красивой среди студенток, выскочивших покурить на улицу. Они разговорились. Алена рассказала, что пожила полгода с каким-то парнем, разочаровалась в нем, участвовала в областном конкурсе моделей, но ее не приняли, потому что ей не хватило денег заплатить за фотосессию. Сейчас она посещает фитнес-центр, загорает в солярии и готовится сразу к нескольким модельным кастингам.

Лиза предложила ей прогуляться по городу, посидеть в кафе, там она и выяснила, что у Алены сейчас проблемы с деньгами – ее родители живут в маленьком районном городке и не могут помогать дочери.

Подружки выпили пива в пиццерии «Европа», потом поехали в развлекательный центр «Союз», где, после трех партий в боулинг, сели за стол, заказали мохито, и Лиза сделала ей предложение. Когда сумма выросла с тысячи долларов до десяти, Алена согласилась.

В тот момент, когда Алена давала свое согласие, в ней возникла какая-то приятная прохладная тишина и она мягко подумала: а зачем я это делаю? Секс, как и у многих идеальных телом женщин, в ее жизни большой роли не играл. Но некоторые эмбрионы необходимости духовной связи с мужчиной, внушенные семейным воспитанием, блуждали в ее сознании и едва слышно полемизировали с душой. О чем шел этот разговор? Вообще-то разговоров в момент принятия решения в ней звучало два: один (души с сознанием) был еле слышен, а второй, более представительный и существенный – был диалог ее рассудка с внешним миром. Алена понимала, что дело, которое ей предлагают, довольно важное и, стало быть, дорогое. Она догадывалась, что за то, что предлагала ей Лиза, в столице или, по крайней мере, в Петербурге можно было запросить в два, а то и в три раза больше. Но в пределах ярославского развлекательного центра, хоть и в пяти часах езды от Москвы, такая цена была просто подарком. Итак, сделка состоялась, женщина была куплена.

А что же первый разговор Алены – ее души с сознанием?

Алена попросту закрыла глаза и уши, чтобы не слышать окончания тихих дебатов.

Вот так, интуитивно, как и многие из нас, она вступила на путь жизни российского среднего класса, один из принципов которого отлично выразил автор американского учебника по достижению успеха Ричард Бренсон: «К черту все! Берись и делай!»

Здесь стоит сказать, что мне лично призыв этого американца очень по нраву. Еще бы, ведь он призывает работать, а не распускать нюни! Но все же… Почему так часто современное поколение русских буржуа любит уплощать и перетягивать в сторону темной стороны природы вещей почти что любую сильную и здравую мысль? Ведь дело не в том, что мы что-то делаем, а в том – ради чего и зачем.

Разве не так?

Лиза, не потребовав с Алены расписки или честного слова, сразу вручила ей задаток – три тысячи. Она чувствовала, что насчет этой девчонки беспокоиться нечего, она все сделает как надо. Беспокоиться надо было только насчет меня. Поэтому Лиза накатала по мою душу небольшое послание и вручила этот листок бумаги Алене, с тем, чтобы она мне его передала.

Вот это письмо:

Лешему моему друге Сашке

Дорогой мой мужчина, которого я первый раз в жизни раз и навсегда называю любимый. Так как я точно знаю – а ты, зная меня, знаешь, конечно, что я могу знать только точно и никак иначе! – так вот, зная, что мы с тобой встречаемся раз и на всю жизнь, и нам не предстоит провести после засыпания наших чувств будничную, сорную, разводную и прочую плохую жизнь, – я хочу вот что. Чтобы ты, мой милый человек, принял этот подарок от любящей тебя женщины (прошу заметить, именно, не человека, а женщины, ибо женщина – это другое состояние, подозреваю, даже большее, чем просто какой-то там человек, каковым всегда был и останешься ты, мужчина). Прими сей подарок без свойственных тебе бурчаний и смехчаний, просто осуществи свою мечту юности, о которой ты мне, хоть и под пыткой, но все же признался. А я от этого получу особый вид радости похлеще и повыше любого твоего оргазма. И помни – что никаких последствий такое приключение в нашей жизни иметь не будет, потому что просто не случится у нас времени это последствие почувствовать. Времени мало, мой леший друг, ох как мало! Так что не рассуждай, а эпикурействуй.

Покедова.

Ночная воришка Элизабет.

P.S. Я очень-очень скоро вернусь.

Прочитав это письмо, я положил его рядом с собой на стол и стал говорить с Аленой, движения которой были мягкими и нежными, словно у молодого зверя. О чем мы беседовали? Я спрашивал ее, каким образом Лизе удалось уговорить ее приехать ко мне, но она отвечала, что пообещала Лизе не говорить мне об этом. Что ж, я не настаиваю, только полагаю, что нам не стоит с ней делать то, ради чего она сюда пришла. Почему? Ну, у меня тоже есть причины не раскрывать побуждающие меня к этому причины. Увидев мягко вспыхнувшую в глазах Алены тревогу, я уверил ее, что сам лично поговорю с Лизой и скажу, что все было.

Я спрашивал Алену о том, как она росла, кто ее отец и мать, любит ли она жизнь и чего вообще ждет от нее. Почувствовав, что я говорю искренне, она, похоже, поверила мне и устроилась в кресле поудобнее, заложив ногу на ногу, показывая мне всю свою фигуру в красоте совершенства. И, как это часто бывает, именно тогда, когда мы решили сложный вопрос, расслабились и стали непринужденными, ее поза в кресле стала для меня необыкновенно привлекательной и я даже несколько раз подумал во время нашего разговора (или кто-то во мне думал об этом), что было бы неплохо все-таки…

Алена говорила искренне, я это чувствовал. Она рассказала, что у нее есть младшая сестра, которая еще учится в школе, мать, отец и бабушка. Главная мечта – встретить мужчину, которого она могла бы полюбить. И что, пока этой любви нет, она живет инстинктивными движениями вперед, стараясь сформировать себя как личность. Тщательно изучает языки – уже знает английский, теперь принялась за испанский. Хочет работать в какой-нибудь серьезной, высокооплачиваемой компании. Наверное, переедет в Москву, где попробует сделать самостоятельную карьеру.

– А что, – говорила она, закурив тонкую сигарету и озабоченно вздергивая тонкие брови, – мир таков, нужно заботиться о себе, потому что если тебе хорошо не будет, то не будет хорошо и другим. Еще я думаю, что в жизни особенно важен здоровый цинизм…

Я с улыбкой кивал. Ее эротическая привлекательность заметно поблекла после этих часто слышимых в жизни и по телевидению слов.

Алена поставила на стол бутылку «Джек Дэниэлс», я налил виски в стаканы и мы выпили. Я спросил, любила ли она уже кого-нибудь. Алена ответила, что всегда искренне этого хотела, но, похоже, ее тело мешает любви. Мерным тоном она сказала, что пока у женщины тело молодое, ему надо найти удачное применение, и что лучше всего, по ее мнению, сделать это в кино. Поэтому, несмотря на свой в сущности уже не юный возраст, она, пожалуй, обязательно попытается поступить в этом году во ВГИК или в Щукинское училище.

– В кино, мне кажется, сейчас лучше чем где-то еще. К тому же оно сейчас находится на подъеме, там вращаются хорошие деньги, – говорила она.

– А что ты думаешь о деньгах? – спросил я.

– Что?

– Что такое деньги? Для чего они даны человеку?

Алена вздернула свои тонкие брови и поменяла местами ноги, сильнее обнажив их.

– Я думаю… – сказала она, – что деньги даны человеку для счастья. Да, наверное, это банальность, но это правда. Большие деньги дают человеку свободу и он может делать все, что хочет.

– Как ты думаешь, в раю могут быть деньги? – зачем-то спросил я. И вдруг заметил, что у нее выступили на глазах слезы; быстро закрыв глаза руками, Алена встала.

– Я… не понимаю, что со мной происходит, – выговорила она.

Я подошел к ней, она резко качнулась в мою сторону. Гладя ее по волосам, я чувствовал, что сам каким-то таинственным способом познакомился с этой девушкой и привел ее сюда, и сейчас она даже почти влюбилась в меня, а я – в нее, и нет никакой Лизы, а существуем только мы вдвоем…

Отпив виски, Алена в самом деле внезапно встала, оперлась со стаканом в руке о кресло и провела пальцами свободной руки по своим зажмуренным глазам – может, у нее там и в самом деле выступили слезы?

– Вы… – сказала Алена, забыв, что мы уже общались на «ты», – говорите так странно, словно в мире не существует вещей.

– Но мне кажется, что их и в самом деле нет.

– Тогда, – неуверенно произнесла она, – все как-то слишком уж серьезно. Вы какой-то ненормально серьезный по жизни, Саша. Вам не говорили об этом?

– Нет. – Я поднял свой стакан, посмотрел на Алену сквозь янтарную жидкость и улыбнулся. – Разве это ненормально, когда-то кто-то улыбается меньше, чем как считается, следует улыбаться?

– Нет, но, я… То есть, если честно, да… это напрягает меня, вот, – Алена облегченно улыбнулась и села на подлокотник кресла. – Вы знаете, почему я сейчас заплакала?

– Я не заметил, что вы плакали.

– Потому что мне стало страшно, словно скоро случится что-то ужасное и я… как будто там будто на секунду побывала. Вам не бывает страшно?

– Бывает, – улыбался я. – Но радости, мне кажется, больше в жизни. Серьезное не всегда муторное, Алена. Наоборот, бывает такая очень хорошая серьезная радость. Не пробовали?

Глядя на меня во все свои блестящие глаза, Алена медленно покачала головой. Возьми я сейчас ее за тонкую талию и перегни назад – так, чтобы волосы коснулись пола, все бы кончилось. Или только началось.

В этот момент я вспомнил слова Христа о том, что грех в душе есть тот же самый, что и наяву, но легко прогнал эту мысль: нет, не то же самое… Сделать то, о чем думаешь, гораздо труднее.

Я не сделал ни одного движения.

Когда любишь женщину – когда действительно ее любишь, – обычно не хочешь других, потому что любовь все-таки, что бы ни изобретали, не имеет материальной основы. Любить – ведь это все равно что поверить в Бога. Это так же страшно, так же катастрофично, так же нелогично и так же навсегда. Любовь – вера в другого человека, путь в него, по которому ты идешь и идешь, входя все в новые и новые города, поселки, деревни, страны. Как же гениально поступил человек, когда пошел впервые по этому пути!

Мне кажется, Алена, когда я уходил, хотела дотронуться до меня – просто дотронуться, – чтобы потом ее ни в чем не могли упрекнуть. Как и большинство женщин, нацеленных на какую-либо цель, она хотела хоть отчасти прикоснуться к ней, хотя и понимала, что это уже совершенно не нужно. Странно, ведь мы ни разу не соприкоснулись за время нашей почти трехчасовой встречи. Если не считать, конечно, что я прижимал ее к груди и гладил по волосам в своей секундной фантазии.

Мы вместе вышли из номера. На улице нам вслед оглядывались мужчины и женщины. Я посадил ее в такси, и она исчезла из моей жизни навсегда. Сам же, пройдя мимо своей припаркованной в гуще автотранспорта машины, пьяный спустился в метро.

Утром, когда я собирался на работу, позвонила Лиза и сообщила, что приезжает сегодня вечером.

– Знаешь, я думаю, пора нам рождаться, – весело тараторила она. – Как, Са, родимся? Что, если сегодня вечером устроить день нашего общего рождения?

– Ты уверена, что именно сегодня день нашего нового рождения? – несколько скептически ухмыльнулся я.

– Конечно, дата не имеет значения, – последовал ответ. – Но зачем откладывать на завтра то, что началось давно вчера? Кстати, у меня для тебя есть ко дню рождения подарок, – добавила она.

– Еще один?

– Ну, скажем так. Тот, первый, был только для тебя. А этот, второй, который сейчас, для нас обоих.

– Лиза.

– Что?

– Ничего… Давай, приезжай.

– Ладно, конечно. Поезд приходит в восемь двадцать вечера. Ты что-то хотел сказать?

– Хотел. У меня нет для тебя подарков.

– Ага, а я что, их тут замогильным голосом требую, что ли? Саша, ты, по-моему, все еще ничего не понимаешь.

– Наверное. Приезжай, я тебя очень-очень жду.

Я ехал на метро к тому месту, где оставил припаркованным свой «Пассат». Сегодня с утра меня мучила изжога и болела какая-то точка в левой половине живота. Интересно, что там находится? Может ли душа забиться в эту точку и заболеть вот так, как болит живот?

А что, если смерть уже близко и прямо сейчас, в эту минуту летает надо мной? А я, строя какие-то нереальные, детские планы с девчонкой младше себя почти на двадцать лет, собираюсь сбежать с ней в какой-то надуманный рай. Что, если вместо рая я почувствую огненную боль в животе и умру в переполненном вагоне метро, не доехав даже до своей машины, не то что до рая?

Жизнь – вагон метро. Пустой или полупустой, общительный и дружелюбный, как в одни времена, или набитый измученными толпами выживающих, как в другие. Люди не могут не собираться вместе, по принуждению или свободному желанию: на демонстрациях, на фуршетах, в концертных залах, экскурсионных группах, в солдатском строю, на флэш-мобах, в метро… Когда вагон полон съежившихся душ, кажется, что страшнее времени, чем сейчас, еще не было. Во время войны было страшнее и жестче – но там ведь был враг, против которого ты воевал. А сейчас?

Они вечно ищут врага, – презрительно говорят о таких, как мы. А что, разве бывает мирная жизнь? Если хоть один человек на земле умирает оттого, что ему нечего есть или потому, что у него нет денег на лечение – какая же это жизнь без врага?

Лучше бы он был, враг, чтобы хоть как-то встряхнуть и вытащить за шиворот из себя самого человечность.

Боль остановилась, стоит на месте.

А если она начнет постепенно грызть, как точит москит деревянный столб, если она захватит, обездвижит… на год, на два, на несколько лет, навсегда?

Лиза говорила, что женщины хотят жить с удачливыми мужчинами. Сейчас же она будет жить со мной так, временно, понарошку, потому что скоро все кончится.

Что – кончится?

Дикая сладкая ерунда.

Заболей я или умри – тогда все действительно исчезнет.

Если уйду с работы, кончатся деньги. А с ними – все. Что толку от моих разговоров с Сидом, Тищиком, Лизой, с собой, если лучшее, на что меня хватило, это смыться в Египет? Да и то не навсегда. А потом влюбился в юную, не больную, полную революционной энергии женщину… Денег не будет. У меня нет даже своей квартиры. Что происходит? Кто говорит сейчас во мне? Элизабет… У тебя еще ничего не болит. Ты даже еще не рожала, Элизабет. А? Кто говорит?

Снова свербит в боку – так, словно приткнули изнутри к коже сверло и начали наворачивать им на себя мою плоть.

Что там происходит, какой мой орган подыхает? Может, он просто болен душевно, как и я?

А она говорит, что хочет жить со мной в шалаше в раю… Ха-ха-хах-ха-ха-ах… А после тридцати она станет среднеклассовой материальной стервой – так она тоже говорила… Что со мной? Кто во мне?

Если ты пошел к Богу, то бесы, – вы слышали, что бывает так? – начинают обращать на тебя внимание, они оборачиваются и бросаются именно на тебя… А что, разве ты к Богу идешь? Ну а куда же еще идти. Сам же говорил, что полюбить, это все равно что в Него поверить. Полюбить.

А я-то в Него не верю.

Хоть и не могу написать Тебя с маленькой буквы.

Не верю, но не пишу.

Господи, СТРАШНО!

В метро остекленели все живые люди вокруг, куда-то отодвинулись от меня, стали неважными, дальними, дальними, дальними.

Я один с собой. Как же страшно! Все далеко, а я один.

Достоевский писал, что ад на земле наступает, если каждую секунду с тобой рядом находятся чужие люди, и ты ни на миг не можешь остаться один. Но ад наступает и тогда, когда ты остаешься слишком долго в одиночестве. Один сам с собой навсегда – это похлеще, чем быть рядом с чужими людьми, с которыми всегда есть шанс найти хоть слово общее.

Да какая разница, когда ты умрешь, в эту секунду или через сто лет. Неважно, потому что, если есть главное, что ждет после смерти – то ему-то все равно, главному, сколько ждать тебя к себе в гости, через секунду или через век.

Темнота, говоришь…

А вдруг – нет?

Я вышел из метро, поднялся по эскалатору, пошел по улице. Солнце как-то нереально, болезненно сияло, заглушая лучами уличный грохот.

Иду.

Вроде бы в ту сторону, где оставил машину.

Тоскливо, свинцово, хотя боль в боку почти кончилась. Вокруг, несмотря на яркое солнце, холодное лето, и кажется, что даже зима. Что если сейчас, за вот этим поворотом, покажутся заледенелые сугробы. Времени-то, по большому счету, нет. Время существует, чтобы мы боялись старости и смерти и что-то успели главное сделать до того, как заболеем и умрем. Какое это главное – то, что ждет нас? Пройдя несколько десятков метров, словно несколько лет, я остановился и не сразу понял, что вижу: мой бледно-зеленый «Пассат» грузят на желтый эвакуатор. Какая неважность. Двое рабочих в оранжевых спецовках заканчивали свою работу. Мой «Пассат» был для меня чужим.

– А пошлите вы все, – шепнул я, повернулся и пошлепал по скользкому рыхлому снегу к метро.

На работу я опоздал почти на два часа.

Новый секретарь – юный парень со старательным интеллигентным лицом – сообщил мне ухоженным голосом:

– Татьяна Александровна просила вас к ней зайти.

Когда я вошел в кабинет редактора, Татьяна говорила по телефону. Положив трубку, она, прищурившись, смотрела на меня.

– Чувствую, по вашим глазам, Саша, вы хотите покинуть нас. Это так?

Помедлив, я кивнул.

– В общем-то, я сразу поняла, что вы врали о своем желании работать у нас, когда устраивались. Зачем?

– Я не врал, – пожал я плечами. – Я действительно хотел зарабатывать деньги. Но саму работу здесь я не любил и не люблю. Но вы о любви не спрашивали.

– Не спрашивала. Но это подразумевалось.

– Вами. Но не мной.

Мы помолчали. Татьяна вытащила из лежащей на столе пачки сигарету.

– Я вас почти понимаю, Саша, – кивнула она, выпуская дым. – Почти. Итак, причины вашего ухода – это нелюбовь к нашей работе?

– Не только к вашей, Татьяна. Я не хочу работать вообще.

– Да? – она подняла брови. – Мне кажется, что тогда вы сейчас поступаете не до конца честно.

– Почему?

– Потому что вы уходите, видимо, раздобыв где-то деньги. Если вы не хотите работать, как вы говорите, вообще, то и уходить надо в никуда. Так честнее. А то ведь деньги, которые у вас есть, тоже кто-то на чем-то заработал, так ведь?

– Вы ошибаетесь, – сказал я, – у меня нет накоплений. Так, тысячи четыре долларов в рублях, и все. На это особенно не проживешь.

Она пристально взглянула мне в глаза и улыбнулась.

– Четыре тысячи? Я не о том говорила, Саша. А о том, что надо во всем идти до конца. Сильные люди это понимают. А слабые нет. Слабый, это тот, кто все делает наполовину. Я внимательно наблюдала за вами, Саша. Вы не похожи на бунтаря-романтика. Вы дауншифтер. Слышали о таком явлении?

– Что-то да. Это когда обеспеченные люди сбегают куда-то в деревню или в глухомань?

– Примерно так. Мой бывший муж тоже дауншифтер, только у него денег хватит, чтобы прожить еще несколько жизней. Уехал куда-то в Азию, как мне недавно рассказали, купил там лодку и возит туристов через озеро к буддийским развалинам. Слушайте, а давайте вместе? – сказала она, подняв острый подбородок и выпустив в мою сторону тонкую струйку дыма.

– Что? – не понял я.

– Уедем куда угодно. В Индию, Таиланд, Бирму, на Огненную землю. Вы знаете, Александр, я ведь состоятельная женщина. Мы сможем жить на проценты с моих счетов сколько угодно времени.

– Мы сможем?

– Да, мы.

– Странное предложение.

– Отчего же. Вы мне нравитесь, и не только внешне. Поверьте, я ценю и ваш ум. С вашей стороны ум, с моей деньги. Неплохой баланс, не правда ли? Почему нет. К тому же вы писатель, а писателю, чтобы писать, работать противопоказано. Но при этом ему нужно на что-то жить и желательно жить хорошо. И вот как раз в этом я вам помогу.

– Откуда вы знаете?

– Что вы писатель? Читала ваш роман в Интернете. Он называется «Адаптация». Правда, мне он показался неоконченным. Вот и допишите.

– В Интернете? Как он там оказался? Где?

– Не помню, на каком сайте. В общем-то, мне понравилось.

Я молчал.

Лиза? – думал я. Или… Тищик? Как-то я ему посылал одну из частей романа, чтобы он сказал свое мнение. Но он запил, и я так и не спросил. А что, если Инна… да, точно, я ведь забыл в ее квартире диск. Или… все-таки Лиза? Не может… Или может? Черт возьми… Я даже не знаю, хорошо это или плохо, что… если допустить, что она.

– Ну так как, Саша, насчет моего предложения?

Она смотрела на меня прозрачными синими глазами, сорокалетняя женщина со спортивной фигурой двадцатилетней. У нее есть деньги, чтобы всю жизнь не работать. Не работать никогда. Ты же этого хотел? Тех денег, которые останутся у меня после увольнения, хватит на два-три месяца жизни с Лизой в Москве. Если уехать в Юго-Восточную Азию, то на полгода.

А если не уезжать?

Никогда.

– Я… подумаю, – выговорило что-то во мне.

– Вот и отлично, – кивнула она. – Уволиться можешь хоть сейчас. Я позвоню в бухгалтерию, тебе выдадут деньги за неиспользованный отпуск плюс премию. Все. Позвони мне, пожалуйста, сегодня и сообщи о своем решении. Не стоит откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня. У тебя есть мой мобильный? – она протянула мне визитку.

Смотря ей в глаза, я взял карточку и кивнул.

– Что с тобой? – с фыркающим смехом спросила Лиза, когда мы поздно вечером собрались выйти посидеть в каком-нибудь кафе. – Ты выглядишь так, словно мы собираемся праздновать день нашей смерти, а не день рождения.

– А, – отворачиваясь, махнул я рукой, – из-за того, что уволился.

– Подумаешь, так надо вдвойне это отпраздновать. Я воспринимаю твой уход из «Оргазма» как подарок на наш день рождения. А еще говорил, что подарков нет! Поехали куда-нибудь в центр…

– Слушай, – я взял ее за руку, – скажи как можно конкретнее.

– Ага, слушаю. – Лиза застыла передо мной в позе первоклассника, подперев ладонью левой руки локоть правой руки и положив подбородок на кулак правой.

– Скажи, зачем я тебе нужен.

Ее глаза театрально расширились:

– Во-первых, мне с тобой умно, что бывает не со всяким. Во-вторых, ты хорошо со мной смотришься. В-третьих, ты наверняка будешь хорошим отцом.

– Ты же… говорила, что мы не доживем до этого.

– Я говорила? Ничего я такого не говорила! Что все кончится – это говорила! Но кто знает, как быстро оно начнет кончаться? – беззвучно хохотала Лиза. – А, Са? Сможешь ввести собственных детей в герои своего вечного романа? Как тебе моя литературная идея?

– А как же материальная сторона дела? – криво спросил я.

– Какая, какая сторона?

– Ну, что у меня ничего нет.

– Чего – нет? – немного отодвинувшись, Лиза с недоуменным лицом взглянула на меня.

– Квартиру я снимаю, ты же знаешь. Работы у меня с сегодняшнего дня тоже уже нет.

– А зачем мне что-то еще кроме тебя? – перестав смеяться, спросила Лиза. – Вот тебе нужно еще что-то, или там, кто-то, кроме меня?

– Нет, – проглотив ком в горле, – ответил я. – Нет…

– Ну вот и мне нет.

Она отправилась в душ. А я сидел на кухне и выпивал. Что происходит? Что происходит со мной?

Я сидел, лил в себя виски. Лиза в это время стояла в ванной под душем и, закинув назад голову, плакала. Она плакала сильно, навзрыд, трясясь всем своим длинным и нежным телом, но почти беззвучно – струи воды, смешиваясь с потоками слезами, заглушали рыдания. Когда два часа назад, вернувшись из Ярославля и войдя в нашу квартиру, она увидела мое лицо, то холод начавшего остывать солнца моей любви мгновенно коснулся ее сердца.

Если солнце на небе начинает остывать – разве это можно скрыть от землян?

Если вы любите, господа, если вы все еще любите… По настоящему, навсегда, жизненно и смертельно, если любите, то вам никогда не придет в голову обманывать человека, которого любите. Но если ваша любовь остынет, планета, которую вы грели, превратится в мертвую пустыню без всякого Красного моря. Исчезновение любви – это расстрел без суда и следствия главной, светлой половины человека и погружение его во мрак второй части существования – нежизни. Наверное, это и есть выключение телевизора навсегда.

Любовь в «Рок-Вегасе»

Гуляя по Москве в районе Замоскворечья, мы заходили в бар за баром, но везде или не было свободных мест, или нам не нравилась обстановка внутри.

Мы вышли на Пятницкую, дошли до здания, на котором висела табличка: «Рок-Вегас».

– Когда-то я здесь был. Зайдем?

Купив на входе билеты, мы стали подниматься по ступеням на второй этаж. Был слышен гул музыки – поднявшись, мы увидели, что на сцене играет рок-группа, а зал до отказа забит танцующими. Было странно смотреть на двадцатилетних людей, танцующих под «Дым над водой». Двадцать лет назад мы с точно такими же глазами танцевали под эту же музыку. И наши старшие братья и сестры 30 лет назад тоже танцевали под Deep Purple.

Музыка закончилась, музыканты объявили перерыв. Мы с Лизой прошли во второй зал, где официант нашел нам свободный столик. Мы заказали телячьи отбивные, греческий салат, лимонад и две самбуки. Принеся горячую самбуку в бокалах, официант перелил ее в небольшие стаканы и поджег.

– С днем рождения, – сказала Лиза, поднося мне свой стакан. Мы чокнулись, выпили каждый свою порцию самбуки и вдохнули остатки ее паров через трубочки из перевернутых бокалов.

– А здоровски тут, – сказала Лиза с блаженной улыбкой и сощуренными глазами, – что они пели, не знаешь?

– Это музыка моей молодости. Deep Purple. Мы их вообще-то попсовой командой считали. Забойные работяги с несложными текстами. Но теперь они уже аристократы. Странно, что такую музыку до сих пор слушают.

– Почему странно? Я-то не старуха, а твои взгляды разделяю, – сказала с серьезным видом Лиза. – Все это деление – для молодых, для взрослых, мудистика какая-то! Нет никакого деления, есть хорошее или плохое! Я когда маленькой была, изо всех сил всякими взрослыми делами интересовалась. И папа мне в этом не отказывал…

Лиза погрустнела и опустила голову.

– О, давай-ка я покажу тебе подарок. Забыл? Смотри… – обернувшись, она полезла в висящий на спинке стула свой маленький рюкзак.

Меня что-то глухо стукнуло внутри в груди и сбило дыхание.

Я встал:

– Подожди, мне надо… сейчас я, – глядя на нее, я беспомощно улыбался.

Музыканты уже поднялись на сцену и готовились начать играть. Войдя в туалет, я вытащил из кармана мобильный, затем визитную карточку главного редактора «Органайзера» Татьяны Латвийской. Набрал ее номер. После пяти или семи гудков раздалось ее «алло».

– Привет, это я.

– А? Привет, Саша! – выкрикнул ее далекий веселый голос на фоне музыки. Похоже, она тоже была в каком-то баре.

– Судя по твоему голосу, – услышал я, – ты хочешь сказать, что не принимаешь мое предложение?

– Да… – с замороженным удивлением кивнул я.

– Ну так отлично! – звенел ее голос. – Все, что с нами случается или не случается, Саша, заранее запланировано. Я думаю, где-то там, наверху, на каждого из нас давно составлен свой бизнес-план. А мы с тобой хотели эти планы нарушить. Не вышло. Я рада, что ты отказался, Саша, честное слово!

– Я тоже.

– Отлично! Надеюсь, ты все еще счастлив? Не забудь дописать свой роман. Это существенная часть твоего бизнес-плана. Выполняй его. Ну все, пока!

– Пока, Таня.

Я вошел в зал – Лиза, сидя за столом, смотрела в свою записную книжку. Заметив меня, она закрыла книжку и подняла на меня лицо с большими блестящими глазами и длинной улыбкой.

– Ну что, – сказал я, садясь на свое место, – что у тебя там за подарок?

Еще больше удлинив улыбку, Лиза выложила на стол четыре пластиковые кредитные карты разных платежных систем.

– Что это?

– Наши с тобой деньги. Я продала свой дом в Ярославле за страшно много денег – двести тысяч долларов. И перевела деньги на эти карточки. Наличными у меня тоже есть тысяч десять в рублях. Только не спрашивай, зачем я это сделала – дом нам с тобой не нужен, потому что жить мы в нем не будем. А твоей зарплаты с «Оргазма» нам надолго не хватит.

Я смотрел в ее блестящие глаза. Было что-то в ней такое, что отметало вопросы.

– Ты веришь в Бога? – спросил я Лизу.

– Так же, как и в тебя, – чуть помолчав, ответила она, не отводя от меня блестящего взгляда.

Мы молчали.

Мир вокруг нас затуманился и стал ватным. Вскоре сквозь вату воздуха стали просачиваться тягучие звуки приближающейся песни:

I’ve been mistreated, I’ve been abused.

I’ve been struck downhearted, baby, I’ve been confused…

– Когда-то я под эту песню влюбился, – сказал я. – В десятом классе, в одну девчонку. Мы с ней танцевали, и я влюбился… Это было в десятом классе.

– Пойдем влюбляться? – робко улыбнулась Лиза.

Я кивнул и встал. Держась за руки, мы пошли в зал. Там в темноте медленно танцевали десятки мужчин и женщин, а другие вокруг стояли и молчали. Мы были как дети, и в то же время невероятно взрослыми. Вплыв в море людей и звуков, мы стали медленно качаться в волнах поднимающейся в небо и опускающейся к земле музыки.

– Cause I know, yes, I know – пел двадцать лет назад, закрыв глаза и задрав голову, Кавердейл. – I’ve been mistreated…

– Since my baby left me I’ve been losing my mind… – пел парень на сцене «Рок-Вегаса».

– Я хочу тебя, родная, – прошептал я Лизе в ухо.

– Я тоже тебя страшно хочу, мой лучший человек, мой хочуча… – плыл ко мне ее голос.

В такси мы сидели обнявшись и погрузив руки друг в друга.

Приехав домой, мокрые и полоумные, мы упали в одежде на кровать, не раздеваясь, бесконечно входили друг в друга, достигали пика телесной радости и затем облегченно, с внутренним хохотом и космическим ознобом скатывались с этой вершины, словно со снежной горы. А затем вновь и вновь, таинственным образом отыскивая в себе новые силы, взбегали и восходили вверх. Во время очередного восхождения мы, словно заколдованные, вдруг застыли на полпути, склеили веки и блаженно уснули на теплой траве солнечного склона Эвереста любви.

Солнце, начав гаснуть, снова каким-то чудом разгорелось и стало, как и прежде, греть нас обоих.

Солнце не погасло, не погасло!

Это уже было какое-то новое тепло – мы чувствовали, что оно не кончится никогда.

Бедняги физики, они вечно изобретали вечный двигатель и мучились, не находя способа избавиться от законов трения. Мой отец рассказывал, что когда-то, в институте в пятидесятых, он, как и многие его сокурсники, страстно увлекался идеей придумать вечный двигатель. Но никто так ничего и не смог изобрести.

Как придумать движение в безвоздушном пространстве, чтобы части двигающихся механизмов не соприкасались – вот в чем состояла неразрешимая задача вечного движения!

Мы с Лизой ее разрешили. Мы двигались благодаря исходящей от любви силе, и эта сила, – мы точно знали, – никогда не иссякнет, только если мы сами ее не остановим.

Как сделать, чтобы чувства не угасли?

Остывание любви – все равно что трение для шестеренок псевдовечного двигателя…

Как сделать, чтобы колеса любви не начали соприкасаться с поверхностью дороги жизни? Как сделать, чтобы трение не началось?

Дорога, как и жизнь, совсем ни при чем. Никакие физические законы здесь ни при чем. Все дело в людях, позволяющих или не позволяющих угаснуть чувству любви.

Женщина, с которой можно плакать

Ночью, часа в два, за окном ударила молния и начался дождь. Гром громыхал все сильнее, казалось, что водяной ураган вот-вот ворвется к нам в комнату. Лиза спала, а я подошел к окну. Воздух за окном был похож на прозрачный океан, в котором идет дождь. Дождь под водой. Я прикрыл окно, зашторил его, вернулся к кровати и лег рядом с Лизой под одеяло. Смотрел на нее, спящую. Она лежала на спине и, казалось, смотрела из-под сомкнутых век куда-то далеко вперед перед собой, словно зачарованная какой-то изумительной и в то же время трагической мыслью. При этом она чуть-чуть улыбалась. Я обнял ее, и она повернулась ко мне. Мы прижались друг к другу. Чувствую, что она полупроснулась и полувидит меня. А во мне, кажется, впервые в жизни, проснулось что-то, оказавшееся сильнее желания войти в ее тело.

Это новое чувство окутало нас обоих и, когда мы очутились в нем, сразу почувствовали, насколько оно мощнее, человечнее и добрее секса.

Дождь ровно льет за окном. Я прижимаю к себе Лизу и какое-то время мы касаемся носами, ресницами глаз, дышим друг другу в рот. Потом я ложусь на спину и глядя сквозь светящуюся темноту над собой, вспоминаю, как мать за несколько часов до смерти все-таки узнала меня. Я был для нее в другом возрасте, лет восьми-девяти, когда приходил после продленки домой из школы, а она буднично говорила отцу: «Игорь, накорми Сашу». Теперь я, тридцативосьмилетний, стоял перед нею, помрачненной умирающей семидесятилетней женщиной – и она, словно только что заметив своего сына-школьника, буднично бросила заглянувшему в комнату отцу: «Игорь, накорми Сашу».

Копившееся во мне слезное море всколыхнулось, поднялось, хлынуло и начало вытекать из глаз. Нос заложило. Я вспоминал мать и трясясь, плакал, почти не стесняясь лежащей рядом Лизы. Горло и нос душили спазмы; вскоре я громко стал втягивать через нос воздух, потому что уже не мог дышать. Лизины теплые тонкие руки обвили меня, прижали мою голову к своей маленькой, очень теплой груди.

– Все хорошо, мой мальчик, – говорила она светящимся голосом моей мамы, – мой родной, поплачь, это пройдет, сейчас это пройдет…

Ее сердце стучало маленьким стуком, словно птенец пытался выбраться из яйца.

Меня трясло, я вытирал слезы простыней.

– А если сейчас это не пройдет, – говорила она, гладя меня ладонями по волосам, – то и ладно, пусть и не проходит никогда. Плачь, плачь даже вечно. Я хочу, чтобы ты плакал всегда, а я буду тебя жалеть, буду очень тебя жалеть, мой родной…

Слезы. Наводнение на опустевшую, засохшую пустыню. Наступление Красного моря. Поглощение красотой безжизненности. В пустыне снова зацветают цветы и деревья, выбегают на пастбище олени и буйволы, к которым начинают подкрадываться, пригибаясь в траве, тихие львы и гибкие гепарды.

Одно из чудес, вспыхивающих, словно искра, между мужчиной и женщиной, если они любят друг друга – то, что при любимой женщине ты можешь заплакать.

Лиза лежит на мне, подперев подбородок длинными пальцами своих рук. Она смотрит на меня. Ее лицо в прозрачной полутьме воздуха спальни кажется вечным.

– Мне кажется, – фосфоресцируют ее слова, – что твоя мама сейчас видит нас. Знаешь, она смотрит сверху на нас обоих и радуется за тебя…

– Ты думаешь? – с распухшим носом и горлом говорю я.

– Нет, не думаю, – звучит свет ее голоса. – Я верю.

– Я тоже.

Сид и сила свободы

– А ты слышал, – перегнувшись через стол в кафе, где мы завтракали, сказала Лиза, – чтобы вернуться в рай, надо снова пройти испытание яблоком.

– Это как?

– Ну, чтобы обратно в рай войти, нужно пройти через то же испытание – то есть не соблазниться плодом, который опять поднесет тебе змей. Если был охраняемый выход из рая, то должен быть и охраняемый вход, по логике?

– Кто тебе сказал?

– Мне это сказали словами в тексте, который я прочитала. Сегодня в Интернете. Есть такая служба, рассылка философизмов, я на нее подписалась еще учась в универе, тебе присылают на ящик разные прикольные философские изречения разных времен и народов. Бывают, конечно, попсовые и глупые мысли, но сегодня мне понравилось. Я дословно не помню, но смысл такой.

– Где-то я уже это слышал. Ты не помнишь, кто автор?

– Помню. Сид.

– Как… Сид?

– Ну так, Сид и Сид. Умный парень, там у него есть много интересного про наше время и про то, что либеральная идеология нуждается в новом Лютере…

– Слушай, ведь это же мой друг был…

– Друг? Почему был?

– Потому что он умер. Помнишь, я тебе рассказывал, что у меня был очень хороший друг и его одна сволочь убила…

– Так это был Сид?

– Он.

– Я хочу с ним познакомиться.

– Что?

– На свете все остается, и хорошее и плохое, Са. Ты мне расскажешь о нем, вот я с ним и познакомлюсь. А потом мы пойдем на его могилу. Когда я прихожу на могилу бабушки – к родителям на могилу я не могу поехать, они в Грозном, – то чувствую все ее главные мысли и слова. То есть получается, что в жизни мы много говорим неглавного, а после смерти – только самое важное. Ну ладно, путешествия-то это не отменяет! Мы ведь уже родились, так что пора отправляться. Если и встретим какое-то дерево на входе, то уж вдвоем мы как-то с ним справимся. С какой стороны мы в него заедем, Саш?

– В рай?

– Йес.

– Можно хоть с этой улицы, на которой мы сейчас сидим. Встанем и пойдем в рай.

– Это очень близкий вход, – засмеялась Лиза. – Зря я, что ли, дом продавала? Слушай, ты в других землях земли часто бывал?

– Приходилось иногда.

– Где?

– В Европе, Турции… да как все сейчас.

– А я нигде не была. Так, давай начнем с Африки. Или с Австралии. Или, слушай, а что если на Кирибати? Помнишь, ты рассказывал, там все равно, где право а где лево, и можно имена менять каждый месяц.

– Лиза, я боюсь, что так быстро уехать нам не удастся.

– Почему?

– У тебя паспорт заграничный есть?

– Не-а… – Лиза скорчила скептическую гримасу.

– Ладно, если заплатим, быстро сделают. Но все-таки придется подождать.

– И все из-за каких-то дурацких бумажек? – Лиза покачала головой. – Абсурд какой-то! Почему так? Слушай, интересно, нам хватит денег, чтобы проехать вокруг света?

– Хватит, я думаю… Да какая разница, хватит или нет! Поедем и все, хоть куда-нибудь, раз решили.

– Ну вот, наконец-то! – засмеялась Лиза и сжала обеими руками мою ладонь.

Мы заплатили в туристическое агентство тысячу долларов и заграничный паспорт для Лизы был сделан за неделю. О визах в Великобританию, Австралию или в США нас в этом агентстве сразу попросили забыть: вы не женаты, сказали нам, не имеете постоянного места работы, к тому же Лиза ни разу еще не была за границей, так что несмотря даже на наличие денег на банковском счете, визы в эти страны получить будет крайне сложно. Кирибати мы долго искали на карте, потом, когда нашли, выяснилось, что лететь туда надо с пересадками в нескольких странах и подобный маршрут турфирма организовать сможет не раньше чем через месяц. Когда мы заговорили о шенгенской визе, нас вновь попросили принести справки с места работы. Пришлось повторять, что мы нигде не работаем.

– Концлагерь какой-то, а не мир, – возмущалась Лиза, стоя посреди комнаты агентства. – Туда нельзя, потому что работы нет, сюда нельзя, потому что мужа нет… Бред какой-то! Правильно? Как вы думаете? – спросила она у туроператора, молодой девушки с правильным заученным выражением лица, старше Лизы года на три.

Турператор, на секунду забыв о выражении своего лица, с интересом посмотрела сначала на Лизу, а потом на меня. Потом сказала, что если бы у нас на банковском счету была бы весомая сумма, скажем тысяч сто рублей, и мы могли бы это подтвердить выпиской из банковского счета, то она попыталась бы нам оформить шенгенскую визу в максимально короткий срок.

– Ну вот он, рай, вход только за деньги! – засмеялась, посмотрев на меня, Лиза и картинно вскинула руку в пионерском салюте. – Яволь! Мы в состоянии заплатить за вход в рай. Какой банк нужен? – она извлекла из рюкзака кредитные карточки, – или все сразу подойдут?

Девушка-туроператор взглянула на нее уже более умиротворенным взглядом (видимо, сообщение о нашей платежеспособности успокоило ее) и сказала, поворачиваясь на вращающемся кресле к экрану компьютера:

– Что ж, посмотрим, куда мы вас можем отправить… Значит, Европа? Так, здесь все забито, тут… мест нет… Здесь тоже не втиснуться… Ага, вот есть окно! Двое молодоженов отказались от тура в Германию и Чехию. Что ж, давайте-ка нам срочно подтверждение вашей платежеспособности, и я попробую сделать вам шенгенскую визу через Германию. Вылет в Кельн через три дня. Вас этот вариант устраивает?

– Са, ты как? – Лиза посмотрела на меня.

– Вполне, – кивнул я, – тем более что шенгенская виза даст нам право въезда в другие страны Евросоюза.

– Хочу вас предупредить, – отвернувшись к компьютеру и поджав губы, сказала туроператор, – что если немецкое посольство откажет вам в визе, деньги за стоимость тура не возвращаются. Дело в том, что посольство Германии, как, впрочем, и посольство любой другой страны, оставляет за собой право без объяснения причин…

– Са, заплати скорее, – насмешливо перебила ее Лиза, – и пошли куда-нибудь пива попьем. Поговорим о чем-нибудь более интересном, чем всякие права-неправа.

Через два дня нам позвонили и бодрый голос девушки-туроператора сообщил, что виза готова и послезавтра мы можем вылететь в Кельн.

За день до отлета, ближе к вечеру, мы с Лизой поехали на могилу Сида. Был красно-синий солнечный закат, когда тени казались живыми и нестрашными, и нас, идущих по мягкой разрыхленной земле, касались осторожно и нежно. Мы подошли к деревянному и уже потемневшему кресту. Лиза, внимательно глядя сквозь землю, наклонилась и положила на могилу свежий букет светло-зеленых хризантем. Вокруг был лес могил других людей, и они смотрели на нас крестами и надгробиями, словно молчаливые, задумавшиеся о чем-то лица.

– Я вижу его там, – сказала Лиза, глядя нахмуренными глазами куда-то вперед, в лес могил. – Я чувствую, какой он был, и я понимаю, как… – она посмотрела на меня, и я увидел, что ее глаза влажно блестят.

– Мне кажется еще, что я с ним дружила, – продолжала она, глядя вниз. – Да, мы были попутчиками в метро. Несколько раз выходили на одной станции, бродили по улице, разговаривали о чем-то очень интересном. Заходили в церковь. Кажется, на Белорусской. Там есть церковь?

– Есть, – сказал я. Старообрядческая. Белая такая.

– А потом он уходил от меня, и я сама спускалась в метро и ехала. Раза два или три я снова случайно встречала его в метро. Он здоровался со мной, мы снова выходили наружу, на улицу и шли гулять. Мы всегда говорили на умные и страшно главные темы. А потом… Однажды я снова встретила его в вагоне метро. Сид – он сидел один в углу на боковом сиденье – посмотрел на меня, кивнул, улыбнулся и долго смотрел так, что словно все уже кончено, и никуда мы в этот раз вверх, наружу, на улицу не пойдем. Я как-то сразу поняла, что все закончилось. И тоже ему улыбнулась. На какой-то станции я вышла, поднялась по эскалатору вверх, а он поехал дальше, освещенный желтым светом электропоезда. Улыбающийся и погруженный глазами в самого себя.

Она замолчала.

Одновременно мы протянули друг другу наши руки и сплелись пальцами. Лизины пальцы были прохладнее моих, тонкие и стройные, и в этот момент из всего ее тела я любил ее пальцы больше всего.

Так, не глядя друг на друга, близкие как никогда, держась за руки, мы повернулись и пошли от могилы. Мне казалось, я вижу, как Сид смотрит нам вслед своим чуть насмешливым, но в то же время очень чистым, невероятно чистым взглядом.

На следующий день мы улетели в Кельн.

В самолете, во сне, меня окутало странное, похожее на колышущийся шар видение. Я будто бы находился в прозрачном коконе, в котором не существовало времени – но тем не менее картины разных времен моей жизни со всех сторон окружали меня. Одно из времен – там, где я был восьмилетний – смотрело на меня сверху. Другое, то, что происходило перед смертью матери – сбоку. Где-то сзади, за спиной – я чувствовал это – находилось то, что скоро случится со мной в будущем. Третьи, четвертые, пятые, сотые и миллионные мои времена мириадами цветных картинок калейдоскопом вращались со всех сторон, словно бесконечный парад планет. От каждой картинки тянулся ко мне прозрачный, похожий на хрустальную нить луч – и в этих сотнях тысяч, триллионах скрещивающихся лучей я менял каждым движением и каждой мыслью что-то очень важное в своем будущем, настоящем и прошлом.

А может, и в жизни всех нас.

– Дамы и господа! Просьба застегнуть поясные ремни. Наш самолет совершает посадку в аэропорту Кельна…

За окном все сверкало. Солнечные лучи заливали прячущийся внизу город.

Где-то в Интернете

«Восстановление советского государства и плановой экономики явилось бы действенным фактором экономического роста России. Всем памятны успехи в экономическом развитии страны в годы сталинских пятилеток. При сохранении капиталистического строя, считают коммунистически настроенные жители России, солнце погаснет раньше, чем кончится запланированный свыше срок его горения.

Впрочем, независимо от наших идеологических предпочтений, попробуем представить, что произошло бы с Землей и с населяющими ее людьми, если бы мировое светило, не состоящее ни в одной из известных политических партий, действительно погасло?

Солнечное излучение определяет тепловой баланс суши, океана и атмосферы. За пределами земной атмосферы на каждый кв. м площадки, перпендикулярной солнечным лучам, приходится чуть больше 1,3 кВт энергии. Суша и водные просторы Земли получают примерно половину этой энергии, а в атмосфере поглощается около одной пятой ее части. Остальная часть солнечной энергии (около 30 %) отражается обратно в межпланетное пространство, главным образом земной атмосферой.

Трудно себе представить, что случится, если лучи перестанут согревать Землю! Арктический холод быстро окутает нашу планету, тропики занесет снегом. Замерзнут реки, стихнут ветры, а океан промерзнет до дна. Зима наступит внезапно и всюду. Начнется сильный дождь, но не из воды, а из жидкого воздуха (в основном из жидкого азота и кислорода), который моментально замерзнет и семиметровым слоем покроет все вокруг. Никакая жизнь не сможет сохраниться в таких условиях.

К счастью, ничего подобного произойти не может, по крайней мере, внезапно и в обозримом будущем. Зато описанная картина достаточно наглядно иллюстрирует значение Солнца для Земли.

Солнечный свет и тепло были важнейшими факторами возникновения и развития биологических форм жизни на нашей планете. Энергия ветра, водопадов, течения рек и океанов – это запасенная энергия Солнца. То же можно сказать и об ископаемых видах топлива: уголь, нефть, газ. Под влиянием электромагнитного и корпускулярного излучений Солнца молекулы воздуха распадаются на отдельные атомы, которые, в свою очередь, ионизуются. Образуются заряженные верхние слои земной атмосферы: ионосфера и озоносфера. Они отводят или поглощают губительное ионизирующее и проникающее солнечное излучение, пропуская к поверхности Земли только ту часть энергии Солнца, которая полезна живому миру, к которой приспособились растения и живые существа – люди».

Если верить, что все появляется неспроста и для чего-то предназначено, то совершенно ясно, что Интернет есть полное информативное отражение существующего мира. В Интернете, в этой единой огромной библиотеке человеческого рода, есть все, что этот род волнует, радует, печалит, красит, позорит, уничтожает, возрождает. То есть человек, подключающийся к Интернету, в общем-то, действительно познает реальность. Но только, в отличие от реальности реальной, Интернет – это одна информация, и больше ничего. Здесь нет мыслей и чувств, возникающих при соприкосновении с теплым живым человеком, животным, травой, песком, землей, деревом, снегом, водой. «Знаешь, зачем к нам прилетают инопланетяне? – с серьезной улыбкой говорил мне в детстве отец, когда я, начитавшись книжек про НЛО, мечтал, что встречу летающую тарелку и познакомлюсь с теми, кто сидит в ней. – Они прилетают для того, чтобы на дождь посмотреть. Понимаешь? Приземляются, выходят из своей тарелки, становятся над нашим обычным днепропетровским дождем и стоят, стоят, долго стоят под ним, мокнут… И так им хорошо под дождем!»

Поэтому, может быть, и коммунизм потерпел крах, потому что человек коммунистический стал тосковать по ветру и запаху дальних странствий. Ведь коммунизм – это тоже идея, почерпнутая из книг и учений. А капитализм, где каждому дана свобода как бесконечно развиваться, так и бесконечно давить себе подобного, есть порождение реальности реальной. Но закон джунглей, который восхищал меня в юности, когда я читал Джека Лондона и Ницше, теперь вызывал у меня омерзение и тоску. Разве такая реальность, построенная на принципе выживания сильнейшего, справедлива для нас, человеков?

Может быть, существует какая-то другая, главная, первичная реальность, которую нужно просто вспомнить?

Мы мечтаем о романтике закона джунглей тогда, когда у нас его еще нет.

И наоборот, бежим от него, когда он появляется.

Просто вспомнить.

Помните, как нас восхищали редкие американские и европейские боевики, прорывающиеся на советские экраны в восьмидесятые годы прошлого века?

А сейчас с тупым умилением и плачущей душой мы смотрим советские фильмы семидесятых.

Что надо тебе, человек?

Просто вспомнить.

Идея социальной справедливости, которая время от времени вспыхивает и поджигает людей, а потом все-таки гаснет – попытка стать верующими без веры. Поэтому такая идея обречена на провал. А также и на то, чтобы вновь вспыхивать и разгораться – ведь ближе к Богу, чем коммунизм, теории человеческой справедливости, в мире не существует.

Но и Бога в ней тоже нет.

А у тебя – есть?

– Я иногда думаю, почему же мир не оказался великим…

– Таким, каким он нам представлялся в детстве и в юности, да?

– Да.

– Да… знаешь, я тоже иногда думаю об этом. Но может быть, он не оказался великим потому, что на самом деле для него оказалось важно что-то другое.

– Что – другое?

– Может быть, жизнь в мире – просто испытания для человека. И когда мы в юности думаем, что мир прекрасен, это значит, что именно мы рождены свободными и прекрасными, но не мир. И это значит, что не нужно, когда становишься взрослым, надеяться на то, что все вокруг тебя останутся чудесными и добрыми, какими казались в детстве. Просто именно тебе нужно стараться оставаться великим, свободным, прекрасным и добрым. Ведь мир без человека – ничто.

– Что ж. Может и так.

– Конечно, когда большинство против тебя или думает не так, как ты, – это очень непросто. Но ведь все равно все дело в тебе. Ты же есть ты, забыл? Нищий или богатый, средний или ничтожный – ты. И тебе одному за себя отвечать. Если бы ты знал, как тяжело за себя отвечать… Если бы знал. Готовься.

Дом в волшебных очках

Знакомо вам ощущение: если сильно выпил с вечера или не спал всю ночь – то ранним утром, когда выйдешь на улицу и посмотришь на мир, он станет более прозрачным, чем раньше. И те его стороны, что ты давно уже не замечал, высветятся специально для тебя каким-то особенным внутренним светом. У нас было так же, хотя мы не напивались и спали ночью, и бодрствовали днем. Европа, где я бывал раньше несколько раз, высветилась иначе. Весь Кельн поблек и слился с текущим мимо Рейном, зданиями на берегу, возвышая над собой только одно темное и величественное сооружение, которое немцы называют Дом. Кельнский собор. Это было странно – все исчезает и пропадает, и только Дом стоит раздвоенной, остроконечной, устремленной в небо дорогой.

– Это неудивительно, – сказал нам молодой улыбчивый немец по имени Йохим, с которым мы разговорились на вокзальной площади перед собором, – есть такая теория, что на земном шаре все вещи делятся на настоящие и второстепенные. Второстепенные – это сорняки, которые, впрочем, нужны для поддержания жизни, потому что мир не является идеальным. А если бы он был идеальным – сорняки бы завяли. Но так не бывает, без сорняков нельзя. В одной немецкой сказке маг дарит герою волшебные очки, через которые можно видеть только настоящих людей, здания, вещи, а все второстепенные исчезают, как будто бы их и не существовало никогда. Вот Дом – он настоящий. В войну Кельн был разрушен, и только Дом остался, – говорил нам Йохим, когда мы шли по улице, удаляясь от собора. – В любом месте, в любом городе можно найти свой Дом.

Йохим хотел угостить нас истинно кельнским пивом – кельшем. Но куда бы мы ни заходили, везде подавали какое угодно пиво, но только не кельш. Йохим с растерянной улыбкой разводил руками: вот это да, не думал, что в моем родном городе будет трудно найти кельш! Может, бармены перестали носить волшебные очки? – смеялась Лиза, и я переводил ее слова на английский. – Ладно, – сказал в конце концов Йохим, – я знаю, где кельнское пиво есть точно, но только вы не смущайтесь.

Мы пришли в бар для геев, отодвинув пластиковые шторы при входе, и нам действительно принесли в невысоких и узких, похожих на мензурки стаканах, пиво. Оно было особенно вкусно тем, что было кельшем. «Главное – индивидуальность, – кивал Йохим. – Как говорил Ницше, „главное, не спутайте меня с кем-то другим“.

Речь Йохима лилась Рейном, мы слушали его и вставляли свои втекающие в его поток реки, причем, несмотря на полное незнание Лизой английского, на котором Йохим говорил лучше меня, они оба хорошо и радостно понимали друг друга. Ничего в жизни не бывает случайно и все для чего-нибудь нужно, – уютно кивал Йохим с мензуркой пива в руке. Да, недаром он встретил нас в этих самых волшебных очках, вычленяющих из мира главное и отбрасывающих вторичное. «Как ты думаешь, – спрашивал я Йохима, – эти очки общие для всех людей или у каждого они свои?»

«Это все равно что поиск истины, друг, – с задумчивой улыбкой отвечал немец, – как ты думаешь, может быть истина у каждого своя? Если так, то было бы шесть миллиардов Домов, а не один. Или миллиарды солнц, у каждого разные. Но солнце у всех одно, и греет всех одинаково. Конечно, истина может быть раздроблена на осколки, как в одной индийской сказке, где рассказывается о том, что сначала истина была дарована людям в виде необыкновенно красивого драгоценного сосуда. По приказу Вишну вся сила и красота истины была воплощена в хрустальном сосуде, увидев его, каждый понимал, в чем же заключается истина. К сосуду, установленному высоко в горах, началось паломничество. Но когда дьявол понял, что скоро все люди на земле познают истину, он превратился в орла, схватил когтями сосуд, взлетел высоко в небо и бросил его вниз. Истина разбилась, с тех пор ее осколки разбросаны по всему миру. И теперь, чтобы найти истину, нужно как можно больше путешествовать и собирать эти осколки, а не сидеть дома и довольствоваться только одним блестящим кусочком.

– А знаете, что больше всего интересно? – говорил через пару часов Йохим, заказав всем по пятому кельшу. – То, что время иногда меняется. Вот как сейчас. С вами, ребята, я становлюсь моложе – теку, как вода, назад, в то время, когда я только закончил университет и поехал на практику в Ленинград. Я еще не был женат, это сейчас у меня жена и трое детей… Честное слово, мне сейчас кажется, что у вас в России еще только началась та самая перестройка, которая сделала вашу страну похожей на остальные страны. И ваш русский капитализм все еще в зародыше, и социализм еще не кончился… Честное слово, – улыбался Йохим, – посижу тут с вами еще час, два и стану школьником, а потом младенцем, и втеку обратно в свою маму. Я становлюсь моложе не от воспоминаний, нет… А будто возвращаюсь куда-то, во время, когда я не был таким искушенным… Пожалуй, еще один кельш, и пойду к детям и жене!

Мы посмеялись над этими его словами, и заказали еще по «кельшику», как прозвала Лиза маленькие порции пива, и обнялись потом, как старые друзья или родственники, и расцеловались на прощанье. Мы не знали, что дед Йохима был один из тех солдат в черной форме, въезжающих в грузовике на левый берег Днепра, что мой дед, будучи командиром «тридцатьчетверки» на Курской дуге, убил деда Йохима прямым попаданием снаряда, выпущенного по его приказу. Дед Йохима пронзал уверенным солнечным взглядом горизонт за рекой Днепр в 41-м, а мой дед обрел точно такой же огненный и пронизывающий любую жизненную броню взгляд летом 1943-го. Они оба были очень сильны, наши деды. Но сила – категория, лежащая вне нравственности, она может служить как добру, так и злу. Я не знал, как и Йохим, что его дед однажды летом 1942-го, сопровождая колонну пленных красноармейцев, выпустил автоматную очередь поверх головы украинской крестьянки, бросавшей в колонну голодных солдат хлеб и овощи, и снес этой очередью полголовы ее четырехлетнему сыну, наблюдавшему за происходящим с забора. Дед Йохима слышал, как мать завопила и бросилась к убитому ребенку, но не обернулся, сжимая руками MP-40 и зубы, бормоча про себя закаляющую силу воли скороговорку: «Так, спокойно, это не я, это война, это не со мной, это война, это на войне, это война…» Интересно, что было бы с нами, если бы каждый узнал о себе и своих знакомых больше, чем мы знаем сейчас? А если бы о нас, о том, что мы тщательно скрываем даже от самих себя, узнали другие? Все злое и доброе – узнали бы?

Адам и Ева, вкусивши сочного плода, узнали многое из того, что существует на самом деле, – и после этого не смогли жить в раю.

Так может, счастье в неведении?

Мои украинские родственники и дальние знакомые, с которыми я общался, когда был в Днепропетровске, уверяли, что сейчас стали хуже относиться к России и русским, потому что узнали многое, чего раньше не знали. У них появилось чувство гордости за свою маленькую страну, хотя большинство из них были этническими русскими и не говорили на украинском. Они вдруг полюбили украинскую культуру и историю, хотя раньше не интересовались ею. Если я не разделял этой любви, это печалило и даже злило некоторых из них. Новые знания всегда в чем-то трагичны. Может, счастье не в неведении, а в том, насколько истинно знание, которое ты узнал?

Что значит – истинное?

Может быть, истинно оно, только когда говорит человеку о заключенном в нем добре. Только о добре – без капли пусть и существующего на самом деле зла.

А узнавание зла делает нас еще злее…

Прощаясь с Йохимом, я не узнал его номер телефона или электронный адрес – почему-то я чувствовал, что это совсем не важно, что это лишнее.

– Ребята, носите ваши волшебные очки, не снимайте, – обернувшись, громко сказал нам Йохим и помахал рукой. Он и вправду стал какой-то юный, худой, смешной, хотя, когда мы встретились на площади возле Кельнского собора, казался ненамного моложе меня.

Улыбаясь, Йохим опустил руку, повернулся и стал спускаться по лестнице вниз, туда, где странствует маленький кельнский подземно-наземный трамвай.

Ближе к вечеру мы зашли в Дом. Нас окутал светящийся сумрак готической старины с цветными островами витражей. Мы поднялись по витой лестнице на одну из башен. Странно, внизу было так тихо, а здесь завывает ветер. Как в человеке, который внешне, внизу, спокоен, а где-то в вершинах его личности бушует шторм. Говорят, что союзническая авиация, бомбившая Кельн, не разбомбила собор лишь потому, что Дом был отличным ориентиром для пилотов, сверявших его местонахождение с картой и определявших, где находятся предназначенные для уничтожения объекты. Вот, пожалуй, тоже знание, которое не стоит знать.

Неужели Сид был неправ, когда искренне хотел говорить только правду?

А может… может, он как раз хотел говорить только то, что несло бы в его словах любовь?

Или я ошибаюсь?

Вспомни, вспомни… как же было на самом деле?

Человек движется к истине, хочет он того или не хочет.

Вот только к какой – доброй или злой?

Мне и в голову раньше не приходило, что истина может быть двоякой. Вернее, что есть только одна истинная сторона истины – доброта. А то, что озлобляет, несмотря на открывшуюся правду – всегда ложь.

Почему я только сейчас задумался о том, как именно пытался говорить свою правду Сид? Не потому ли, что я был замурован в собственные страдания о самом себе? Уныние, человек в человеке, злоба внутри добра.

Как же бывает все поздно, как!

Вот сейчас бы, сейчас, встретить Сида и спросить. Сид, скажи, Богдан, скажи…

Призрак праздника, который с нами

На следующий день, проходя по одной из улиц, мы увидели вывеску агентства по аренде автомобилей. Как явствовало из вывески, мы могли стать попутчиками любого автопутешественника в любую точку Европы – для этого нужно было оплатить расходы на топливо владельцу машины, с которым нам окажется по пути. Это нас устраивало, так как водительские права я оставил в Москве. Я поинтересовался в агентстве, едет ли кто-нибудь в ближайшее время в Париж. «Да», – сказали мне и указали на женщину в красной куртке, разговаривающую по мобильному телефону неподалеку от нас.

– Привет! Вы откуда? Из России? Никогда не была в вашей стране. Я из Великобритании, меня зовут Энн.

Энн выезжала на арендованной машине в Париж прямо сейчас. Мы с Лизой сели в ее маленький красный «Форд» на заднее сиденье и отправились в путь.

В дороге Энн после первых банальных вопросов о жизни в России, на которые мы отвечали столь же общими фразами, стала рассказывать о своей жизни с мужчинами. Я не очень понимал, что она говорит, из-за быстроты ее речи, но в конце концов – хоть я и не просил – Энн стала говорить медленнее и четче. Она рассказала, что разошлась со своим мужчиной, с которым долго встречалась, но теперь чувствует, что все-таки любила его, что он уехал в Америку, что они созвонились и договорились, что она полетит к нему, но потом, когда она вновь позвонила ему, ей сказали, что он умер. Умер от остановки сердца, говорила Энн, ехал в машине за рулем, здоровый цветущий парень, и у него внезапно остановилось сердце, он врезался в столб и врачи не сразу смогли понять, от чего наступила смерть. Ему было тридцать четыре года, – говорила Энн, – мне сейчас тридцать, и было все это больше года назад.

Я выразил какие-то корявые соболезнования, после этого мы некоторое время ехали молча. Лиза склонила мне голову на плечо и закрыла глаза. Я спросил, что Энн делает в Германии. «В Британии высокие налоги, – с натянутой веселостью ответила она, – поэтому я предпочитаю работать за рубежом. В Кельне у меня бизнес в страховой компании. Страхую жизни, – с улыбкой грусти посмотрела она на меня через зеркало. Лиза спала. „Как ты думаешь, загробная жизнь существует?“ – спросила Энн. „Было бы странно, если бы она не существовала“, – ответил я. Энн кивнула. Но только вот она не уверена, что после смерти встретится со своим Эндрю. „Кто знает, может, на том свете нам не дадут встретиться с теми, с кем бы мы хотели“.

Потом она похвалила спящую Лизу, сказала, что она очень красивая и добрая девушка и пожелала нам счастливой жизни вдвоем.

В Париже Энн высадила нас возле собора Парижской Богоматери. Еще один Дом, французский. А в России?..

Был вечер. Мы с Лизой наугад бродили по набережной, попали в Латинский Квартал, забрели в район Монмартра, на Пляс Пигаль, где нас принялись хватать за руки непохожие на французов арабы – худые черноволосые мужчины.

– Пип шоу! – приглушенно орали они. – Секс, месье, для вас и вашей подружки, самый лучший секс в Париже, столице мира, секс номер один в Европе!

Глядя на их чрезмерно улыбающиеся и одновременно скрывающие недовольство лица, я подумал, что со времени моего последнего посещения Франции шесть лет назад арабов здесь стало намного больше. Смешно было в центре Парижа вновь очутиться в Египте.

Несмотря на приставания со всех сторон, настроение у нас с Лизой было отличное: вдвоем проходить сквозь палочные строи жизни всегда легче. Я предложил Лизе откликнуться на один из призывов посетить самое передовое в мире секс-шоу в городе номер один и посмотреть, что из этого получится. Лиза легко согласилась. Думаю, в ней тоже, как и во мне, поселилось чувство, что ты ничего не боишься. Мы вошли за вертлявым, одетым в белые джинсы арабом под арку дома, спустились по лестнице в подвал и очутились в стрип-клубе. Скорее, это была стрип-комнатушка – так можно было назвать темное тесное помещение столиков на шесть-семь, расставленных вокруг круглого помоста с шестом. Вокруг шеста медленно и лениво, не глядя в зал, вертелась негритянка лет тридцати пяти. Кроме нас, здесь был лишь один сгорбившийся над столом седой мужчина. Негритянка на помосте была похожа на колыхающуюся черную медузу.

К нам подскочил улыбчивый худой чернявый официант и стал перечислять какие-то напитки.

– Он думает, что мы его добыча, – шепнул я Лизе. И заказал два пива. Пиво нам тотчас же принесли, вкус его оказался в стиле этого заведения – кисловато-затхлый, пустой. Мы смотрели на лениво танцующую медузу-негритянку, которая, как мне показалось, косилась на нас с сочувствием. И она думает, что мы попались, – смеялся беззвучно я. Откуда во мне эта смелость? Эту бы смелость лет двадцать назад, может, тогда бы моя жизнь иначе сложилась… Иначе? Ну конечно, я стал бы удачливее, адаптировался давным-давно и не встретил Лизу. Как можно обменять Лизу на удачу, скажите мне, а?

Все во мне колыхалось от внутреннего смеха. Нечто подобное тому состоянию, захватившему меня тогда, по дороге в школу. Только сейчас это состояние было нервным, что ли…

На глазах колыхающейся черной медузы я поцеловал Лизу в губы. Затем мы допили пиво, – все-таки любовь умеет превращать воду в вино. Я подозвал официанта и попросил счет. Тот кивнул и исчез. Черная медуза сползла с шеста и уплыла. На подиум вползла бледная, со светящимися голубями венами белокожая женщина лет сорока. Официант принес счет. Я взглянул на листок бумаги: так я и думал, оказывается, мы должны этому кислому заведению четыреста с чем-то евро.

Есть нечто жизненное в том, когда события, которые ты предвидел, осуществляются, а ты к ним легко и снисходительно готов. Особенно если это дурные события.

Я спросил по-английски официанта, как его зовут.

– Иса, – ответил он, выжидательно улыбаясь.

– Хорошее имя, – кивнул я, – Иисус, по-нашему. Выходит, ты не должен врать?

Кажется, Иса меня не понял. Он стоял, выжидающе и чуть тревожно улыбаясь.

– Я не очень-то верю в Иисуса и не знаю, был ли он на самом деле сыном Бога, – сказал я, – но думаю, он был очень правдивым и совестливым человеком. Наверное, самым совестливым на Земле. Ты как считаешь, Иса?

Иса быстро, с натянутой улыбкой проговорил что-то, из чего явствовало, не желаем ли мы еще заказать что, а если не желаем…

– Нет, Иса. Не желаем. Платить не желаем, – с расстановкой сказал я. – У тебя, уважаемый тезка Спасителя, ошибка в счете.

– Никакой ошибки, – после короткой паузы, все еще улыбаясь, сказал Иса. – Нужно платить, платить.

– Значит, у вас тут продают бокалы пива по двести евро. Это что, благотворительная вечеринка? – рассмеялся я по-русски. – Или вы хотите нас ограбить? – продолжил я по-английски.

Официант, поменявшись в лице, но все же сохраняя улыбчивую мину, кивнул:

– Да, мы хотим, чтобы вы заплатили.

– Так, значит, хотите ограбить?

– Да, хотим, – вспыхнули его глаза тлеющими угольками.

Я повернулся к Лизе:

– Лиз, вот это мне нравится! Какие же они честные, эти люди – и я их просто люблю. Весь мир врет, что не хочет нас грабить и обманывать, а здесь прямо объявляют – хотим! Ну что, и мы будем честными?

– Яволь, – с серьезным лицом кивнула Лиза. – Зуб за зуб, честность на честность.

Я поднялся из-за стола. Лиза тоже встала. Краем глаза я уже заметил появившихся слева двух верзил-охранников, которые вальяжно смотрели в нашу сторону. Интересно, куда ведет ход, прикрытый шторой, возле которого стоят эти монстры? Наверное, там находится спец-альков для туристов, решивших соблазниться телом медуз-танцовщиц. Какой же им выставляют счет?

– Вы будете платить? – скорбно покачивая головой, спросил Иса.

Но у меня тоже, по капиталистическим канонам, есть право на стачку или забастовку. Полагаю, что и на революцию.

– Честно? Не-а. Не хочу. Просто не хочется, понимаешь, – мешал я английские слова с русскими. – Хотя денег у меня полно, видишь? – Я вытащил из кармана и потряс перед лицом официанта бумажником, набитым евро. Затем положил на стол пятьдесят евро.

– Думаю и этого будет много, Иса. Ну да ладно. Прекрасное у тебя имя, Иса. А меня знаешь как зовут? Адам. А это моя женщина, Ева. Мы сейчас возвращаемся к себе домой, в рай, а тут так, временно, по пути решили заскочить и посидеть немного. Ну ладно, пока, Иисус. Желаю тебе воскреснуть.

Мы с Лизой пошли к выходу. Двое накачанных служащих стрип-комнатушки тут же преградили нам путь. Может быть, нас начнут сейчас убивать и закопают здесь же, в полу этого арабо-парижского стрип-подвала. Какая мелочь! Я совсем не дорожил своей жизнью. А Лиза не дорожила своей – в этом я был уверен. Но мы оба слишком ценили необъятное чувство нашей общей жизни, чтобы вот так, по-животному, его потерять. Победа – это двигает человека вперед. Если ты умрешь на пути к победе – так и что же? Умирать, побеждая – что может быть жизненней. Я не знал, что буду делать в ближайшие полсекунды – и поэтому, вероятно, внезапно для самого себя заорал что было силы, по-русски, вылупившись на стоявших на нашем пути охранников:

– Стоять! Упали, отжались, духи! Что? Не ясно?! Упали! – и тут я начал греметь на такой смеси мата с матом, какой никогда еще в своей жизни ни от кого не слышал. Откуда взялись во мне эти кладовые слов и выражений? Я строчил свою новую, матерную главу «Адаптации» с упоенной радостью и вдохновением. Я орал так, что белая медуза на подиуме стекла с шеста и куда-то исчезла. Седой старик за столом смотрел на меня с открытым ртом. Даже охранники, судя по их ошалевшим глазам, видели такое представление впервые. Продолжая орать, я размахивал руками, подпрыгивал, топал ногами, превращая свой матомонолог в танец, вставлял в него какие-то бессмысленные, но полные пограничной страсти выражения: «Ты кто такой, а, чайник, быдло, что смотришь, убью, в Багдаде все спокойно, вешайтесь, духи!»

Когда я, задохнувшись, наконец замолчал, а потом, сделав передышку, вновь набрал в грудь воздуха, то услышал звон бьющегося стекла. Повернувшись, я увидел, что Лиза стоит, широко расставив ноги, наклонившись вперед и выставив перед собой горлышко разбитой пивной бутылки «розочкой» вперед – словно средневековый воин с мечом. По выражению ее лица я понял, что она намерена также произнести свою программную речь. Широко раскрыв глаза, Лиза подняла вверх руку с «розочкой» и звонко запела:

– Там вдали за рекой засверкали огни, в небе ясном заря догорала… Сотня юных бойцов, из буденновских войск на разведку в поля поскакала…

Она пела так вдохновенно и громко, что все в помещении, в том числе и я, и обе выглянувшие из-за портьер медузы, охранники, Иисус, молча и с изумлением смотрели на растрепанную высокую девчонку, поднявшую над собой, словно знамя, отколотое бутылочное горлышко:

– Они ехали долго в ночной тишине по широкой украинской степи. Вдруг вдали у реки засверкали штыки: это белогвардейские цепи… И без страха отряд поскакал на врага, завязалась кровавая битва. И боец молодой вдруг поник головой – комсомольское сердце пробито…

– Рашенс… – кивая головой, сказала выглядывающая из-за портьеры черная медуза и улыбнулась.

– Рашенс? – повернулся к ней Иса.

– Рашенс, – кривя лицо в усталой гримасе, сказал появившийся в стрип-комнате еще один человек, полный, лысоватый и по виду совсем не похожий на араба – вероятно, владелец заведения. – Рашенс, – сказал он охранникам, повернулся к нам и брезгливо махнул рукой в сторону двери:

– Рашенс, гоу хоум!

На улице я выпятил грудь и забарабанил по ней кулаками, трубя как Кинг-Конг. Лиза, извиваясь всем телом, тряся волосами и широко расставляя ноги, начала танцевать. Проходящие мимо туристы с улыбками восхищения смотрели на нас, одна женщина зааплодировала. Арабы-зазывалы с мрачноватыми лицами улыбались.

Ночь. Мы идем через освещенные парижские улицы, опускаемся на плетеные стулья уличных кафе, пьем прохладное вино, смотрим на пышные, как застывший салют, звезды над головой, поднимаемся и плывем дальше, вплываем, как бабочки, на желтый свет освещенных залов и комнатушек, пьем холодное вино с белым хрустящим хлебом, пьем горячий кофе и запиваем его ледяной водой. Бабочки живут сутки или несколько дней, в зависимости от своего рода и окружающих их опасностей. Человек живет шестьдесят – семьдесят лет. И бабочки, и мы летим на свет радости и приключений. Если бы каждый день длился так же долго, как сейчас, или как в детстве. Бессмертие – это, вероятно, когда всю жизнь, каждый день и час ты влюблен. Отбираемые у тебя кусочки счастья – как отваливающиеся кирпичи со стены дома, как листья, опадающие с дерева, – приближают тебя к смерти.

На рассвете мы сидим на берегу Сены рядом с седым бродягой, пьем утренний кофе в бумажных стаканчиках из «Макдоналдса». Бродяга похож на Хемингуэя. Мы говорим с ним, не понимая ни слова, о вечности и любви. И мы, и этот старик, и ночные отблески Сены, и танцующие медузы в подвале, и арабы, владельцы медуз, – все это вместе с миром кажется разбросанными в результате какого-то гигантского взрыва слов. Да, именно слов, которые были сложены когда-то вместе и представляли собой идеальную книгу. Книгу, которую в результате жестокого террористического акта однажды взорвали – и слова из нее разлетелись миллиардами осколков по миру. Теперь мы ходим, собираем эти осколки, пытаемся сложить пазл жизни вновь. Кому-то это удается время от времени – и он восстанавливает часть книги. Тогда начинаются революции, войны, болезни, бумы рождаемости, расцветы и закаты искусства, строительство и запустение монастырей, создание и забвение книг. Когда-то, вероятно, пазл полностью восстановят. Но писать тогда ничего уже будет не нужно. Потому что, по сути, все хорошие книги пишутся для того, чтобы преодолевать зло.

Войдя в семь утра в гостиницу, мы вошли друг в друга и уснули: она на мне, я под ней, потом повернулись на бок и проспали все так же, слитым воедино человеком, до двух часов дня.

Надо быть честным.

На следующий день мы уехали на поезде в Амстердам.

Надо быть честным. Есть и другие книги, пишущиеся – сознательно или нет – для того, чтобы проповедовать зло. А бывает, что обе цели – добро и зло – слиты в одной книге воедино, словно человек с человеком. Что победит, а? Что окажется сильнее? Доброту труднее выписать, вычленив из тонкого и рафинированного, воспитанного и обладающим неплохим вкусом зла. Доброту лучше выписывать не в словах на бумаге, а в поступках. То есть вообще не писать. А у меня? Что делать?

Я помолюсь… Сейчас. Простите, понимаю, что это литературно. Но литературы вообще нет. Можете не читать.

Все, я молюсь.

Господи, прости меня, грешного человека. Прости, пожалуйста, даже если Тебя и нет. Прости, если я ошибаюсь и все-таки втискиваю, вливаю нечто отвратительное в свои слова. Господи, дай мне послабление на Своем Суде, я старался, пойми. Я ведь действительно хотел и хочу, чтобы было хорошо. Чтобы тому, кто прочтет написанные мной слова, стало чуточку лучше. Чтобы и я сам сделал что-то стоящее. Я делал все честно, я старался. Гордыня в том, что я писал, была и есть. Но я стараюсь выдавливать ее из себя, как господина. Человеку ведь не только раба надо выдавливать из себя. И рабство, и господство – лишнее, наносное, прилепленное с обоих концов человека. Господи, Ты меня создал и я Твое, не свое. Я многого не знаю, но чувствую. Во многом сомневаюсь. Но чувствую иногда точно, что хорошо и что плохо. Для себя хотя бы чувствую… Прости меня и пойми. Пожалуйста, пойми. Сейчас я помолюсь уже молча. Потому что слова стали мешаться и становиться лукавыми, словно я пытаюсь не опозориться, выглядеть достойным и сильным. Это и рабство и господство одновременно. Ладно, я понял. Каюсь. После этого романа я пойду на исповедь, обещаю. Веры во мне мало, но она есть. Я обещаю. Все. Даже если я сейчас нажму на «delete», мои слова уже прочитаны, они никуда не денутся в черноте безмолвия. Прости меня.

Шестидесятые начала XXI века

В Амстердаме царили шестидесятые годы прошлого века, обернутые в обложку нулевых века нынешнего. Практически на каждой травяной лужайке, на скамейках, на асфальте лежали или сидели лентяи со всего мира, в основном западного, курили, пили, читали, разговаривали или просто глазели в небо. Большая часть из них была молода, неопрятно одета, нечесана и немыта.

На взятых напрокат велосипедах мы с Лизой катили по одному из скверов.

– Эй, ребята, хотите познакомлю с медведем? – крикнул нам по-английски один из лежащих на траве парней, длинноволосый настолько, что волосы полностью закрывали ему глаза и было непонятно, как он вообще видит.

– С каким медведем? – я притормозил рядом с ним.

– Вот с ней, – кивнул парень на лежащую рядом с собой хрупкого вида девушку, похожую на тщедушного парня. Она была коротко пострижена и лежала на спине, заложив за голову руки. По тому, что она все-таки девчонка, можно было угадать по форме ног – она была в шортах.

– Она – медведь?

– Да, самый сильный медведь, тебя заломает в один миг.

– В смысле?

– В том смысле, что положит тебя в армрестлинге.

Я с сомнением посмотрел на тонкие руки спящей девчонки.

– У вас акцент прикольный, вы поляки? – спросил длинноволосый.

– Нет, рашенс.

– С русскими она еще не боролась. Бер! Эй, Бер, просыпайся, с тобой русский медведь будет сражаться.

Девушка проснулась, окинула меня взглядом. Она была курноса, с темными провалами глаз. Сощурилась и сказала мне по-русски с сильным акцентом.

– Кто, ты русский?

– Я. А ты откуда?

– Я никто. Будешь бороться? Ставка сто евро.

Посмотрев на Лизу, которая заинтересованно улыбалась, я кивнул:

– Идет.

Бер встала – и оказалась мне по грудь.

Мы разместились на коленях на траве за каменным столбиком, похожим на постамент для скульптуры. Сплели пальцы, и волосатый парень, которого звали Фишер, скомандовал: «Начали!» Рука Бер мгновенно налилась невероятной силой и стала чугунной. Я сразу понял, что шансов у меня никаких. Кажется, я не продержался и секунды, как ее тонкая рука пригнула мою к каменной поверхности постамента.

– Можешь попробовать двумя, – безразличным голосом сказала Бер.

Когда я жал ее одну руку своими двумя руками и медленно сгибал, мне казалось, что я могу победить. Бер держалась несколько секунд, потом хладнокровно, не меняя безразличного выражения лица, выровняла позицию и припечатала мою руку к постаменту.

– Да, – сказал я, доставая двести евро, – если бы это не произошло со мной, никогда бы не поверил. Ты профессиональный армлестлер?

– Да она в спортивном зале никогда не была, – сказал Фишер и достал сигарету. – Будешь? Неплохая трава.

Я отрицательно покачал головой.

– А не хочешь теперь со мной? – сказала Лиза. Бер посмотрела на нее и снисходительно усмехнулась:

– Пятьдесят евро.

Фишер спросил меня, о чем они говорят, я перевел. Он засмеялся и поджег свою сигарету.

Я взглянул на Лизу, она мне подмигнула. Ладно, в конце концов, денег у нас куча. Я беспокоился только об одном: как бы Бер не сломала Лизе руку.

Они легли на траву напротив друг друга, уперлись локтями в землю, сплели пальцы.

– Action! – крикнул Фишер.

Сначала я решил, что Бер поддается. Потом я понял, что нет: такое разрывающееся от внутренней натуги лицо подделать было невозможно. Менее чем через минуту рука Бер впечаталась в траву.

Изумленный Фишер восхищенно ругался на каком-то непонятном мне языке.

– Черт, как ты это сделала? – спросила Бер; стоя на коленях в траве, потирая свою руку.

– Как обычно, – растянула в длинной улыбке губы сидящая на коленях Лиза, – напрягла все силы и победила.

– Давай на левых!

На этот раз они схватились за каменным постаментом. Левой Бер продержалась чуть дольше. Как она ни извивалась, как ни шипела, скривив лицо и выпучив глаза, Лиза ее уложила.

– Попрошу мои деньги, – сказала Лиза, отряхиваясь.

Получив сотню евро, она с горделивой улыбкой засунула их в карман джинсов.

– Ну что, отыграем вторую сотню? – посмотрела она на меня. – Хотя не знаю, эта медведица не такая уж слабая, – кивнула она на Бер.

– Дело не в этом, Лиз, – сказал я.

– Слушайте, а вы друг с другом боролись? – спросил Фишер меня и Лизу.

Лиза пожала плечами:

– Са меня заломает даже мизинцем. Он сильнее меня раз в сто тринадцать, наверное.

– Нет, вы все-таки попробуйте, я не верю!

– Это действительно так, – сказал я, – и я ничего не понимаю.

– Я в шоке, – качала головой Бер… – Это что, сон?

– Наверное, твоя сила, Бер, заточена только против мужчин, – сказала Лиза. – Вот и все. Против женщины ты не можешь сражаться.

– А ты?

– А я могу сражаться только с тобой.

– Нет, гайз, герлз, – замотал головой Фишер, – это розыгрыш какой-то, сейчас я лично все разрешу. Давай со мной, – повернулся он к Лизе. – Меня Бер заламывала еще быстрее, чем твоего друга.

Он и Лиза легли напротив друга. Фишер без труда положил в траву сначала правую руку Лизы, а затем и левую.

– Бер, – озадаченно повернул он голову, – она не поддавалась. Что происходит, а? Бер, ты же только тому американцу проигрывала…

– Давайте что-нибудь выпьем, – предложил я. – Есть тут поблизости бар? Мы угощаем.

В кафе я заказал для нас всех виски. Здесь же продавали небольшие дозы марихуаны и пирожные с коноплей. Фишер предложил мне попробовать все это, и я отказался. Лиза тоже.

– Вы первые иностранцы, кто не хочет пыхнуть в Амстердаме, – с подозрением констатировал Фишер.

– Понимаешь, Фишер, – сказал я, – приехать в Амстердам, официально считающийся предназначенным для того, чтобы курить траву, и курить тут траву – как-то скучно и пошло, не находишь?

Фишер посмеялся моему ответу, согласно закивал и закурил конопляную сигарету.

Слово «poshlo» я сказал по-русски, но, кажется, он понял.

Бер была мрачна. Я спросил, не из проигрыша ли она расстроена.

– Нет, – пожала она плечами, – я всегда такая.

– Слушай, откуда ты? Из какой страны?

– Не помню. Откуда-то из Европы.

– Ну, если не хочешь говорить…

– Не не хочу. Действительно не важно. Усекаешь разницу?

– Ты хорошо говоришь по-русски.

– Я китайский тоже учу.

– Один мой знакомый уехал в Китай.

– Это классно. Китайцы есть, мы – нет.

– А твой родной язык, Бер, – английский?

– Нет у меня ничего родного, что пристал? Я даже не знаю, кто я. Да мне и по хрен. В грибах только нормально.

– В грибах?

– Ну да. Грибы пробовал?

– Галлюциногенные, что ли?

– Псилоцибин, мескалин, по хрен. Там я есть. А здесь нет. Надоело здесь. Паршиво, черт возьми.

Бер вдруг опустила голову на руку и расплакалась. Глядя на ее узкие вздрагивающие плечи, мне не верилось, что только что она положила меня одной правой. Не верилось, что я говорю с этим человеком наяву. Было жаль ее. Или его? Лиза положила Бер на плечо руку, погладила, присела рядом на корточки.

– Что с тобой? Не надо, ты не одна, мы тут все рядом, поможем тебе…

Бер подняла заплаканные глаза:

– Ты кто?

– Какая разница, – улыбнулась Лиза, – я люблю тебя.

– Точно?

– Ну конечно.

Бер смотрела на Лизу полувидящими глазами.

– Обними меня, пожалуйста… поцелуй.

Лиза, с улыбкой взглянув на меня, наклонилась к Бер, обняла ее и поцеловала в губы. При этом они обе закрыли глаза.

Лиза встала:

– Извини, у меня друг, – она указала на меня, – и я хоть и люблю тебя, но до конца жизни буду с ним, а не с тобой.

Бер встала и взъерошила свои волосы:

– Твой друг разрешает тебе целовать других?

– Он понял, что этот поцелуй нужен тебе. К тому же я думаю, что в любви нет пола. Я люблю в Са близкого мне человека, а не только мужчину.

– Тебя зовут Са? – посмотрела Бер на меня.

– Да.

– Давай я угощу тебя и ее грибами.

– Правда же, не хочу. Нам хорошо и так.

– Да, – подтвердила Лиза, – нам хорошо просто без ничего, только вдвоем.

– Вам хорошо. А я… ем грибы.

– Давно?

– Не помню… С тех пор, как забыла.

– А что ты там видишь, в грибах? – поинтересовалась Лиза.

– Все. Все, что здесь, там вот такое, – Бер показала кончик своего ногтя. Я хожу и ищу себя.

– Почему ты не ищешь себя здесь?

– Здесь нельзя. Здесь не получается. Там. Там есть такая дверь, можно войти. Но я не решаюсь.

– Какая она?

– Не знаю. Живая, очень живая. Может быть просто дверью, может быть из воздуха, из веток, неважно – всегда дверь.

– Дверь восприятия, – сказал я.

– Это очень важная дверь. Мне кажется, если я туда войду, сразу пойму, кто я. Но каждый раз… что-то мешает. Или я боюсь. Или это кончается.

Бер замолчала. Она вытащила из кармана шорт холщовый мешочек, затянутый тесемкой, вытряхнула из него на ладонь кучку сухих мелких грибов, похожих на скрюченных и высушенных человечков. Затем она наклонила голову и стала есть грибы с ладони – так кошка обстоятельно и внимательно поедает «Китикэт» с блюдца.

– Все, через пятнадцать минут отъедет, – заботливо сказал Фишер.

Вместе с Бер мы вышли на улицу, вошли в сквер и она улеглась в тени под кустом.

– На что вы живете, – спросил я Фишера, – армрестлинг?

– Так, живем и все. На пиво и на косяк всегда хватит. Знаешь, мы с Бер не трахаемся, – добавил он, вероятно, подумав, что мне это важно знать. – Для секса у меня есть одна бирманка, работает тут неподалеку официанткой. Я думаю, Бер вообще не трахается. Ей все равно.

Бер лежала, закрыв глаза. Пятнадцать минут уже прошло и, вероятно, все уже началось.

Интересно, войдет ли она сегодня в свою дверь? Отыщет ли себя?

На следующий день, с утра, пошел дождь. Мы с Лиз прогуливались по зданию аэропорта, раздумывая, куда отправиться дальше. На глаза попался плакат с надписью по-английски:

«Куба! Последний оплот коммунизма в Америке. Желаете там побывать?»

Я поинтересовался у сидящей за стойкой служащей аэропорта, симпатичной азиатки, как можно получить визу на Кубу. Узнав, что мы русские, служащая порылась в компьютере и сообщила с улыбкой, что для граждан России на Кубе действует безвизовый режим.

Я оглянулся на Лизу, перевел ей эти слова. Лиза захлопала в ладони.

В Ираке в это время толпа из нескольких десятков человек начала топтать захваченного американского солдата. Через пять минут, когда солдат превратился в сочащийся кровью кусок отбитого мяса, его, еще дышащего, облили бензином и подожгли. В последнюю секунду перед смертью душа морского пехотинца вложила в его губы молитву, которой его в пригороде Орлеана научила его негритянская бабушка. Подумав несколько начальных слов, двадцатидвухлетний парень скончался, и молитва договорилась его душой уже в другом мире. Через два часа, после бомбардировки с воздуха, в городок ворвались британские десантники. Было убито семьдесят восемь иракцев, в том числе трое детей и восемь женщин. Было ранено пятеро англичан – один из них через полчаса умер от ран без молитвы. Когда смолкали последние выстрелы и еще звучали стоны умирающих и живых иракцев, самолет, в котором находились я, Лиза и еще 150 пассажиров, взлетел из амстердамского аэропорта и взял курс на Гавану. Каждую минуту нашего полета в разных точках плывущей под самолетом земли умирало по разным причинам около 100 человек. Каждые 10 секунд нашего полета из чрева матерей рождалось 40 людей, а умирало примерно 18–20. Жизни производилось пока еще больше, чем смерти. Предприятие жизни, если говорить языком бизнеса, было рентабельным.

Последние часы секса

Над Атлантическим океаном все спали. Кроме меня и Лизы. Она, кажется, вообще не сомкнула век за все двенадцать часов полета, а я только проснулся и в полусонном, туманном состоянии смотрел в окно на плывущие под нами города и замки кучевых облаков. Лиза зашевелилась в своем кресле, прижалась ко мне и тихо сказала на ухо:

– Я чувствую, что наш секс скоро кончится.

– Почему ты так говоришь?

– Да… мне кажется, что граница нашего секса – это Атлантический океан. А за ним у нас начнется что-то другое, что-то более важное… Не знаю, понимаешь ли ты меня.

– Ты опередила мои мысли, Лиз. Они меня пугали, и я не говорил о них.

– Новое всегда пугает, Са. Но оно, мне кажется, сейчас лучше, это новое. Его не надо бояться.

– Мы с тобой будто бы в детство возвращаемся. Да? В то время, когда секс был не важен, но мы были счастливы. А может, не в детство, Ли? Может быть, у нас просто начинается настоящая любовь…

– И пока она окончательно не наступила, – улыбнулась мне в ухо Лиза, – мне очень хочется получить тебя в свое безраздельное пользование на высоте 12 тысяч метров.

– И мне.

Мы пошли вдоль рядов кресел, в которых спали люди. Вошли в туалет и закрыли за собой дверь. На последних вздохах своей жизни секс особенно прекрасен. Лиза сильно застонала, дернулась несколько раз в судороге и затихла. На мгновение я даже подумал, что она умерла – но она тихо дышала и я догадался, что она заснула. Одев ее и себя, я вывел обмякшую Лизу из туалета, а когда понял, что она спит очень крепко, взял ее на руки, пронес по проходу и посадил на свое место. Рядом со мной очутилась встревоженная стюардесса:

– Девушке плохо?

– Ну что вы, – улыбнулся я, – она просто спит.

– Спит? Как спит?

– Как ребенок. Как маленький ребенок.

Стюардесса еще некоторое время с подозрением оглядывала меня, потом, видимо, мое добродушное лицо ее убедило, она ушла. Я сел рядом с Лизой и тоже закрыл глаза.

За самолетным окном сидели на крыле два ангела – один был светловолосый, второй курчавый и темнокожий. Они были похожи на мужчин и женщин одновременно.

– Люди чокнулись, – сказал один из них, светлый, – вместо того, чтобы превращаться в бесполых после смерти, они делают это на земле.

– Я бы хотела быть человеком, – грустно сказал темный.

– Что ты сказала… сказал? – расширил глаза белый.

– Что слышал… – симпатичная мулатка резко потянулась ко мне синеватыми губами сквозь стекло иллюминатора самолета.

Я открыл глаза. Лиза спокойно спала рядом, склонив мне на плечо голову. Во рту было склизко и противно, в мыслях тоже. Жутко хотелось секса – как никогда. Что это со мной? Словно что-то долго сдерживаемое взорвалось. Что? Не в силах совладать с собой, я разбудил Лизу, тряся ее за руку.

– Что такое, Са? – сонными глазами она удивленно посмотрела на меня. У тебя лицо какое-то…

– Какое?

– Недоброе, – улыбнулась она. – Тебе что-то приснилось?

– Пойдем, – сжал я ее локоть, – ты мне нужна. Наверное, у меня лицо действительно было такое, что вопросы задавать было бесполезно. Лиза поднялась, мы прошли мимо спящих людей.

Едва закрыв дверь туалета, а повалил ее головой в умывальник и задрал юбку.

– Сашка, ты что!

– Не спрашивай, что, не спрашивай!

Я сразу же кончил. Пенис мгновенно налился новой силой. Я снова кончил. Он вновь затвердел, будто пропитался мгновенно каменеющим раствором…

– Боже, Са… – слышал я где-то далеко голос Лизы.

– Сейчас… сейчас… заткнись, слышишь, – резко наклонившись, я укусил ее за плечо и схватил за волосы.

Лиза вскрикнула, потом заплакала.

– Сука, – сказал я, сука… – и прошептал уже себе – сука, падла. – Отпустив ее, я схватил правой свою левую руку и резко выкрутил – и вскрикнул от боли, едва не потеряв сознание.

Поднял глаза. Лиза, тяжело дыша, с мокрым лицом, с выражением смеси покорности и ужаса смотрит на меня.

– Я… – сказала она, прерываясь, чтобы вздохнуть, – я… не… спрашиваю… что с тобой… Не спрашиваю…

– Иди к черту! – шипяще заорал я, схватил ее за плечи, рывком поднял и развернул к двери, – убирайся… То есть… прости, любимая… просто уйди. Я должен остаться здесь… чтобы… мне надо, надо!

Лиза смотрит на меня. Вот сейчас она скажет свое собачье: «Я не спрашиваю…»

«Уйди!!!» – заорал я без звука.

Она повернулась.

«Возвращайся…» – услышал я ее слова, произнесенные тоже без звука.

Лиза ушла.

А я стоял и смотрел на свой вновь вставший орган. Он задрался так, что почти лежал у меня на животе.

– Господи, что делать… – услышал я собственный стон.

Я слышал его сквозь гул – далекий приближающийся гул страшной и грозной силы, невероятно быстро приближающейся ко мне. Я не успел даже что-либо осознать, как тысячи, сотни, миллионы, миллиарды невыплеснутых оргазмов, моих и чужих, вломились, ворвались в меня и я почувствовал, что хочу во что бы то ни стало получить раз и навсегда самое громадное, самое великое сексуальное удовлетворение, прямо сейчас, прямо тут… Я начал тереть свой пенис обеими руками – но не чувствовал ничего. Затем я сжал его что было силы – и не почувствовал даже намека на боль. Цунами невзорванного наслаждения вздыбилось надо мной и застыло. Я ждал, страстно желал, чтобы волна обрушилась на меня – но она стояла на месте и не шевелилась.

– Дамы и господа, – услышал я голос из самолетных глубин, – пристегните поясные ремни. Наш самолет начал снижение и через двадцать минут совершит посадку в аэропорту имени Хосе Марти города Гавана Республики Куба. Просьба всем занять свои места…

Зачем-то я стал шарить по карманам. Что я ищу? Потом стал искать что-то в шкафу над зеркалом. Открыл дверцу и сразу увидел лежащую на полке сложенную опасную бритву. Зачем она здесь, в голландском самолете, летящем на Кубу? Кто бреется опасной бритвой в наше время? Кто-то из бортпроводников? Или это… оставлено для террориста? Какого еще террориста? Ха-ха! Самолет же уже садится… – я смеялся… – Это… это оставлено для меня.

Я взял в руки бритву, раскрыл ее.

Продолжая смеяться, второй рукой я обхватил и вытянул свой орган. Он был на ощупь пластиковый. Что ж, тем лучше. Кажется, какой-то монах когда-то отрубил себе палец. А я… Когда я рождался и вылезал на свет божий из своей матери – думал ли я, что вот так все будет?

Мама, ты где… Лиза… прости. Резко опустив кулак с зажатой в нем бритвой, я успел подумать: «Как гильотина…»

Волна мгновенно ожила и обрушилась на меня. Боли не было – разве она бывает в воде? Я плавал под водой, раздвигая руками чернила крови, пытаясь вынырнуть и глотнуть воздуха. Вот сейчас… сейчас, выплыву… только бы кровь не вытекла из меня полностью, прежде чем я найду воздух… Хоть один раз – но вздохнуть. Еще секунду пожить. Хотя бы секунду… Но что это, где же поверхность воды? Может, я не в ту сторону выныриваю? И поверхность воды совсем не там, где я думаю, не вверху, а внизу? Воздуха нет… совсем… хотя бы минуту воздуха…

И вдруг вода разорвалась, лопнула, как ткань, моя голова выскочила наружу и губы уловили прохладу воздуха. Я задышал так, словно неделю брел по безвоздушной лунной пустыне и наконец наткнулся на оазис воздуха и стал его жадно пить, пить…

Милый, родной мой, что с тобой?

Ты же говорила, что не будешь спрашивать…

Разве я могу это не спрашивать, мой любимый?

Вода и воздух схлынули. Я увидел: надо мной зависли, как две планеты, огромные встревоженные глаза Лизы. Глаза цвета светлого чая.

Я окончательно проснулся, понимаю: мы по-прежнему сидим в креслах, все вокруг спят, самолет летит.

Я понимаю, что жив. И живо все, что внизу…

– Я… Мне сон какой-то приснился… Дикий. Или не сон.

И вдруг почувствовал, что у меня в паху влажно. Оргазм во сне? Или…

– Тебе плохо? Тошнит?

– Нет… то есть… сейчас, – говорил я, поднимаясь.

– Дамы и господа. Через двадцать минут наш самолет совершит посадку в аэропорту имени Хосе Марти в городе Гавана Республики Куба. Просьба не покидать свои места и пристегнуть поясные ремни…

Возле туалета меня настигла бортпроводница.

– Пожалуйста, займите ваше место, мы совершаем посадку!

– Я сейчас, я на секунду только… надо же секунду пожить, – говорил я, – я сейчас, сейчас…

Наверное, выражение моего лица было такое, что бортпроводница оставила меня в покое.

В туалете я руками, в которых трещали токи страха, расстегнул свои джинсы.

Орган был цел и находился в своем обычном съеженном состоянии. Только… Почему-то на ткани трусов были пятна крови. Несколько крупных бурых и еще свежих пятен. Дрожь страха прошлась по груди и по горлу. Я откатывал и закатывал крайнюю плоть. Все цело. Но откуда же кровь?

– Молодой человек? – в дверь постучали. – С вами все в порядке?

– Да, сейчас…

Я быстро стянул джинсы, снял и скомкал запачканные кровью трусы и швырнул их в пластиковый бачок возле унитаза. Сверху набросал скомканной туалетной бумаги. Вновь надел джинсы, плеснул в лицо себе воды из-под крана.

Нетвердыми шагами дошел до Лизы, сел в кресло.

– Ну как ты? – спросила она.

– Все нормально, Ли. Знаешь… – шепнул я ей на ухо, – у меня такое ощущение, что я стал мужчиной… – и рассмеялся.

Лиза растянула губы в своей длинной улыбке, затем кивнула и расширив глаза, смешливо произнесла:

– Да? Ну наконец-то. Не бойся, я с тобой, мой мужчина.

Обвив меня своими длинными, как ветви, руками, она прижалась к моей щеке.

Другой Париж

– В каком отеле вы собираетесь остановиться?

– «Куба Либре».

– Может, «Гавана Клаб»? «Мутусалем», «Каней»? – усмехается усатый таможенник. – У вас есть подтверждение на резервирование номера в отеле?

– Конечно, все есть. Конечно, мы выпьем «Гавана Клаб», «Мутусалем», «Каней» за этот славный юбилей. Куба – это праздник, который всегда с нами. Каждый день юбилей. Мы любим Кубу. Куба – наша самая любимая женщина, и мы приехали признаться ей в любви. Я люблю тебя, Куба!

Таможенник качает головой, говорит с усмешкой стоящему рядом коллеге «русо» и отдает нам наши паспорта.

Накатывают густые волны мокрого воздуха. Воздух касается тела, как теплая влажная простыня. Капельки воды оседают на руках, на лице. Словно вошли в один огромный предбанник. Пахнет чем-то бархатным, терпким. Такси в центр Гаваны. За рулем полная негритянка с большими красно-синими губами. По краям дороги плывут деревья, на них, как огромные маки, пятна красных цветов. Таксистка все время вертит головой, о чем-то говоря с нами, но мы не понимаем ни слова, хотя я в руках держу русско-испанский разговорник.

– На набережную, мар, Малекон, – говорю я, смотря в разговорник.

– Малекон?

– Си.

Наше такси, понтиак каких-то древних годов, задребезжало и заглохло, когда мы въехали в центр Гаваны.

Негритянка о чем-то громко заговорила, жестикулируя руками, вышла из машины и открыла капот. Пояснила нам, что машина умерла (муэрте!), сложив руки на груди и закрыв глаза.

– Малекон, – с улыбкой махнула она рукой вперед, указывая нам путь.

Мы шли по заполненной людьми улице, окруженной выбеленными солнцем высокими каменными домами с колоннами и балконами. У открытых дверей этих домов, на ступеньках, сидели старики в широких пальмовых сомбреро, дети и женщины. Они сидели, дремали, или о чем-то разговаривали, или смотрели на нас. К нам подскочил темнокожий кубинец в шортах и порванной майке, стал что-то быстро тараторить на смеси испанского и английского:

– Вы откуда, друзья? Россия? О, мои друзья все из России, я очень люблю Россию. Купите сигары, настоящие, дешевые. Хотите ром, полцены? А девочек? Хотите девочек? Есть и мальчики, отличные мальчики! Вам куда надо в Гаване, я покажу вам любое крутое место в Гаване…

Мы отнекивались, шли дальше, но к нам подбегали новые парни, почти все сплошь темнокожие и что-то наперебой предлагали. Опять, как в Египте или в Париже, приходилось проходить сквозь строй приставал – на этот раз темнокожих парней и подростков, светлокожих кубинцев среди них почти не было. Но эти приставания нас совсем не раздражали. Может быть, потому что на наших глазах все еще были магические очки, преображающие мир и показывающие только хорошее. А может – и это вернее всего, – кубинские зазывалы, в отличие от арабских в Париже или Хургаде, не были агрессивными. Они были бесшабашно-веселыми, немного беспардонными, страстными, обидчивыми – но не злыми. Отойдя от нас, они не унывали, сразу же начинали чему-то смеяться, садились на ступеньки у открытых дверей, смотрели на проходящих девушек и отпускали вслед им восторженные комплименты. Девушки оборачивались, с улыбкой что-то им отвечали. Такие же комплименты, в том числе и сидящими на ступеньках стариками, отпускались и идущей рядом со мной Лизе. Высокая, с развевающимися волосами, в короткой льняной юбке, она привлекала внимание почти всех проходящих мимо мужчин. Сидящий на ступеньках старик лет восьмидесяти приподнял свое сомбреро, когда мы с Лизой проходили мимо, восхищенно присвистнул и сказал по-испански, но я его понял:

– Эй, друг! Твоя девчонка красивее, чем Гавана моей юности. Завидую тебе!

Внезапно впереди, в проеме между двумя зданиями показался океан. Он был темно-бирюзовый, по нему катились барашки волн. Мы вышли на набережную Малекон, и океан оказался уже слева и справа от нас. На широком парапете Малекона лежали или сидели девушки и молодые парни. Здесь вообще была сплошь одна молодежь. Многие обнимались, целовались. Мы сели на плиты парапета. К нам подошли какие-то парни и девушки, о чем-то спрашивали, что-то предлагали купить – все тот же набор: проститутки, ром, сигары. Один раз предложили купить гашиш. Какой-то негритенок прямо попросил денег, сказав, что он очень бедный, а мы, наверное, богатые. Мы не возражали и дали ему пять конвертируемых песо. Потом вытащили бутылку купленного в аэропорту виски, откупорили, стали, передавая из рук в руки, пить со всеми, кто стоял рядом. От нас перестали что-либо хотеть, просто стояли и весело говорили о чем-то. Потом возле нас очутилась бутылка рома и мы вновь пили его вместе с кубинцами.

– Вы из России, – говорил нам поджарый, мускулистый, в одних шортах мулат на неплохом английском, – у вас давно капитализм, у нас еще нет. Ну ничего, скоро у нас тоже все будет отлично, как и у вас. Я специально выучил английский. А вы как, хорошо там у вас?

– Нет, – сказал я, – нам не нравится.

– Почему?

– Потому что капитализм дерьмо.

– О!.. А социализм?

– Социализм меньшее дерьмо, чем капитализм, – заверил его я, отпивая из горлышка.

– Ты так говоришь, потому что уже забыл этот долбаный социализм.

– А ты так говоришь, потому что еще не видел долбаный капитализм.

Мы улыбнулись, засмеялись, ударили по рукам и еще выпили.

– А я знаю, что никогда не бывает дерьмом, – философски сказал через некоторое время, дымя сигарой, мулат.

– Что?

– Жизнь.

Жизнь. На Кубе она странным образом сконцентрирована, здесь она светит прямо на человека, минуя потолки, тучи, загазованные слои атмосферы. Мы лежим на теплых плитах парапета Малекона, жмуря глаза от слепящего солнца. Лиза лежит сзади, ее щиколотки на моих плечах. Справа накатывают и бьют о камни набережной океанские волны. Время от времени одна из волн ударяет сильнее других и тогда нас накрывает душ из прохладной соленой воды.

Мы сидим в прохладном кафетерии, под потолком медленно вращаются лопасти двух вентиляторов.

Кафе обшарпанное, как и почти все здания в Гаване, но, в отличие от стрип-подвала на Пляс Пигаль, здесь нет и намека на затхлость и пустоту.

– Ты чувствуешь?

– Да.

– То же, что и я?

– То же что и ты.

Кожи наших касающихся друг друга тел почти склеиваются от влаги, нам очень хорошо, мы все время подрагиваем от дрожи внутреннего восторга, так, словно в нас стучат, кроме обычных, еще и другие, новые сердца.

– Мохито? – протирая стаканы, наклонился через стойку бармен.

– Мохито.

Бармен ставит на стол два мохито. Мы вливаем в себя тонкими струйками холодную от мяты и горячую от рома льдистую жидкость.

– Похоже, Сашка, мы прибыли по адресу.

– Это точно. Весьма напоминает рай.

– Мас Мохито? – кивает бармен.

– Мас, мас…

Улицу за окном заливает горячее солнце. В баре темно, прохладно, мятно. Внутри меня тоже распускается солнце, оно распирает меня, обжигает, побуждает к движению.

– Я сейчас… – встаю и выхожу в соседний зал, где в окна вплетаются вьющиеся растения, на ветках которых расцветают красные цветы.

В зале за одним столом сидят несколько девушек, как только я вошел, они сразу посмотрели на меня.

– Пс-с, – зовет одна из них меня, смуглая креолка с мелкокучерявыми волосами, связанными сзади хвостиком. – Ойе, мучачо!

Девушка подошла ко мне. Погладив меня по руке, она что-то с улыбкой хрипло произносит – перевода не требуется. От нее пахнет красными цветами.

– В следующей жизни, – сказал я по-английски, – хорошо? А в этой жизни я люблю одну женщину.

– А я хочу, чтобы ты на один час полюбил меня, мучачо, – хрипло смеется кубинка. – Это стоит всего тридцать конвертируемых песо.

– Не могу, мое сердце занято.

– Твое сердце так сильно занято? – девушка изумленно выкатила глаза. – Дай мне двадцать песо, и я освобожу твое сердце на час.

Я отрицательно качаю головой и развожу руками, показывая, как сильно занято мое сердце.

– Пока, большое сердце! – улыбаясь, помахала мне рукой кубинка и отошла к своей компании подружек.

Я вернулся к Лизе – возле нее стояли и разговаривали двое парней. Увидев меня, они отошли, один из них многозначительно показал мне знак «ОК».

Бог революции

Вечером, проходя по одной из улиц в районе Кафедрального собора, мы услышали музыку и увидели танцующих людей. Латиноамериканская мелодия звучала из стоящего на земле музыкального центра с колонками, рядом танцевали десятка два человек, среди них были и взрослые, и подростки, и совсем маленькие дети. Лиза тоже начала танцевать, и я тоже. Сначала мне было не по себе, но потом я увидел, как танцует Лиза: самозабвенно, без напряжения, отвернувшись от всего мира, в том числе и от меня, и в то же время любя и меня, и мир. Каждый удар ритма, каждый взлет голоса поджигал Лизу, и она, объятая этим то затухающим, то вновь вспыхивающим невидимым пламенем, пульсировала телом в такт музыке. Сгореть можно не только в болезни или в жизни – но и в танце. Танец – величайший способ слияния человека с океаном жизни и в то же время беспрестанное ныряние в себя самого. Одиночество и неодиночество одновременно. Сошествие небесного танцующего огня на людей, которые поджигают в танце себе подобных. Я уже не замечал своего тела, оно само совершало пульсирующие движения, словно дышало отдельно от меня. Когда музыка закончилась, все, в том числе и мы с Лизой, стали аплодировать, высоко подняв руки над головой.

К нам подошел загорелый пожилой мужчина в шортах и белом гуевере.

– Россия? – спросил он по-русски.

– Да…

– Первый раз в Гаване?

– Первый.

– Меня зовут Хосе. У меня жена русская, она в прошлом году умерла. Сейчас я живу со старшим сыном и его семьей. Дом у меня большой, места всем хватит.

Выложенный из серых каменных плит дом Хосе был похож на перенесенное из кинофильма жилище Дона Хуана. На балконах стояли статуи испанских рыцарей, в гигантских каменных вазах росли цветы – красные, желтые, синие. Я спросил Хосе, сколько нужно ему заплатить, чтобы жить здесь.

– Я не возьму денег, – сказал Хосе; мы поднимались по широким каменным ступеням на террасу его дома. – Вчера выехали итальянцы, они хорошо заплатили. Мне хватит, амиго. Пусть это будет маленький подарок богу революции.

– Революционному богу? – удивился я.

– Есть у меня в доме такой бог, – заулыбался Хосе и хлопнул меня по плечу, – увидите, амигос. Мой дом еще испанцы строили, ему триста лет. Мне его отдали за революционные заслуги брата.

– А кто ваш брат? – спросила Лиза.

– Он был с Че Геварой в Боливии, его тело не нашли. Нас было четверо в семье, я самый младший, брат был самый старший, скульптор.

Мы поднялись на верхний этаж и вошли в просторную комнату с большими окнами и высоким потолком – мастерскую скульптора. По краям, на полках или на полу, стояли маленькие и большие скульптуры из мрамора, гранита, глины, красного, черного дерева. Большей частью они напоминали доисторических животных, черепах, рыб, песчаные барханы, гигантские руки, глаза, кораллы. Но были и портреты известных исторических личностей, выполненные более или менее реалистично. Например, лица Энгельса, Маркса и Ленина были отлиты в пене поднявшейся и застывшей морской волны из бронзы.

Посередине мастерской, на небольшом деревянном помосте, стоял кусок красного гранита высотой метра три. Он был едва обработан и смутно напоминал изображение человека по пояс.

– Это последняя работа Орландо, моего брата, – сказал Хосе. – Он хотел изваять всемирного революционера. Но долго думал, как он будет выглядеть. И тогда, то ли в шутку, то ли всерьез, стал называть свою недоделанную работу «Бог революции». А потом Че позвал его за собой в Боливию. Орландо хотел отказаться, потому что очень хотел доделать свою работу. А потом сказал мне: если мне суждено вернуться, значит, я доделаю. Если нет – значит, бог революции должен остаться таким.

Вечером мы ужинали на террасе в окружении белых статуй конкистадоров. Ели черную фасоль, рис, кукурузные лепешки и лангуста в томатном соусе.

– Я думаю, – сказал Хосе, – брат знал, что сделать портрет бога революции невозможно. Если бы он даже вернулся из Боливии – он бы не смог доделать свою скульптуру.

– Но ведь, – возразил я, – все-таки изображают Христа…

– Потому что он есть. А бога революции, в которого верил брат, не существует. Он воображение, хаос, который мы наделили именем бога. Вот команданте Че можно изобразить. У брата были его портреты. Сейчас они у Фиделя и в Национальном музее хранятся.

– А почему вы думаете, – спросила Лиза, – что бога революции не существует?

– Знаете, амигос, в настоящего Бога я тоже как-то не верю. Знаю, что он есть – но не верю в него. В его справедливость. Вера, моя жена, которая умерла, говорила, что у вас самое лучшее время было в шестидесятые годы, когда не надо было думать так много о деньгах, как надо думать сейчас. У нас на Кубе тоже так было. Но вам хуже, чем нам. Вы слишком угрюмые, не понимаете, что стаканчик рома, сигара, хорошенькая девчонка, вот такая, как твоя Лиза, амиго, могут спасать не хуже проповедей. Не обижайся, у нас принято делать комплименты хорошеньким девчонкам. И не волнуйся, у меня тоже красивая девушка есть, – Хосе рассмеялся.

– Я не волнуюсь, друг, – улыбался я. – А где твоя красивая девушка?

– Она придет вечером. Ее зовут Хуанита. Днем она работает на фабрике сигар. Тайно продает сигары туристам, таким, как ты. Я ей не запрещаю, хотя знаю, что она ворует и продает. Она хочет быть самостоятельной, моя Хуанита, и когда-нибудь уйдет от меня. Но я не обижаюсь. Здесь, на Кубе, вообще никто ни на кого не обижается. Есть жизнь – мы живем. Не будет – и жить не будем. Жизнь – самое совершенное произведение искусства, говорил мой брат Орландо. Ею надо любоваться как картинами или скульптурами в музее. Хуаните двадцать лет и ее фигура – лучшая скульптура, которую я когда-либо видел.

– А революция, – сказала Лиза, – тоже произведение искусства?

– Любовь – это и есть революция. Это сражение за правду. Мы можем ошибаться и в людях, и в правде. И все-таки каждый раз снова хочется сражаться и любить. Когда нет революции – это смерть. А насчет нашей кубинской революции я скажу вот что. Я не жалею, что у нас и вас были эти пятнадцать – двадцать лет. У других стран и этого не было. А у нас было. Вот и сейчас – я денег с вас не возьму. Вы видели, как попрошайки за вами бегают? И это мы, кубинцы, революционеры. И девушки за деньги себя предлагают. Это и раньше было, но не так много. Я хочу спокойно дожить, пока сюда американцы не пришли. А они придут. И у нас будет так же, как у вас. Всем все будет все равно, лишь бы выгодно было. Но я надеюсь, на мой век революции еще хватит.

Когда мы стали пить коктейли с ромом, пришел сын Хосе Алехо и его жена Алисия. С первых слов разговора с Алехо стало ясно, что он и его отец живут на разных планетах – причем эти планеты удаляются друг от друга. Алехо сразу стал нам говорить на неплохом русском языке, что мечтает в будущем открыть свой магазин или кафе, а может быть, сделает карьеру в Америке, заработает там денег и купит дом во Флориде. Его молчаливая беременная жена все время улыбалась и молчала. Мы с Лизой тоже молчали и слушали.

– Отец живет в другом веке, – говорил, подмигивая нам, Алехо, переходя на отличный английский, – что поделаешь, он ребенок своего времени…

Мне было неловко, что он принимает нас за тех, кем мы не являемся. Поэтому, дождавшись паузы в его тирадах, я стал говорить:

– Алехо, в восемьдесят пятом году я точно так же, как и ты, мечтал, что социализм рухнет и наступит счастье. Мне хотелось свободно путешествовать, свободно говорить то, что думаю. Потом я поездил по другим странам и понял, что свободы нигде нет. В Америку я не смог поехать, туда визу трудно получить, но мне рассказывали мои вернувшиеся оттуда друзья, что американские спецслужбы следят за людьми, что американцы любят доносить друг на друга, как у нас во времена Сталина. Я понял, что и в советское время было плохо, и сейчас не лучше. Снова, чтобы выживать, я вынужден притворяться и с этой властью сотрудничать. Как человек во время оккупации сотрудничает с оккупантами. Я стал умным, искушенным, но злым, Алехо. Я чувствую, что стал злее, чем был раньше.

Допив свой дайкири, Алехо сказал:

– Все же лучше быть умным, чем глупым. А с добром и злом… как-нибудь разберемся. Главное – быть свободным.

Хосе во время нашего разговора с его сыном сидел в плетеном кресле, курил сигару и смотрел вдаль, на разгорающийся над океаном закат.

Быстро стемнело. Алехо сказал, что завтра ему рано вставать на работу – он служил охранником в отеле. В этой же гостинице работала горничной и его жена. Они попрощались и ушли. На террасу вошла высокая стройная креолка с мелко кучерявыми волосами, завязанными сзади хвостиком, поздоровалась со всеми и села Хосе на колени. Я вздрогнул.

Хосе обнял девушку.

– Моя любимая, – представил он ее. – После того как не стало моей Веры, Хуанита вернула мою веру в себя, – он легко поцеловал ее в губы и нежно погладил по щеке. – Я бы, конечно, поменялся с тобой, амиго, – с улыбкой сказал он мне, указывая на Лизу. – Но боюсь, Хуанита будет ревновать.

Хосе сделал еще несколько коктейлей с ромом и мы, глядя на ночные огни Гаваны, пили их и курили сигары.

Убирая со стола, Хуанита незаметно для Хосе и Лизы погладила меня по руке.

– Привет, сердце, – хрипло прошептала она, – ты знаешь, где меня найти.

Ее прикосновение было бархатным.

Конечно, я знал, где ее найти. В том кафетерии, где она «продает сигары» по тридцать конвертируемых песо за час.

«Москвич-407»

Через несколько дней, когда мы с Лизой исходили практически всю Гавану, побывали в Капитолии, в барах, где когда-то готовили мохито и дайкири для Хемингуэя, съездили на пляж Аройо Бермехо, нам захотелось попутешествовать по острову. Лучше всего для этого подходил автомобиль, но права я забыл в Москве. Хосе, узнав об этом, сказал, что нам поможет. Его друг работал в недавно открывшемся пункте по прокату автомобилей. Автомобили там были все раритетные, в основном американские 50–60-х годов, но двигатели в них были заменены на новые и поэтому они все были на ходу. Правда, цена за суточную аренду такого тюнингованного старика была немалой.

– Дело не в цене, – сказал я, – денег у нас хватит. Как быть с правами?

– Нет проблем. Педро все сделает.

И в самом деле, все оказалось просто. Педро взял мой зарубежный паспорт, сделал с него ксерокопию, потом удалился и через час вернулся и протянул мне бумагу, где было отксерокопировано водительское удостоверение с моей фотографией.

– Туристы часто забывают дома свои права и тогда им высылают факс прав, по которому можно арендовать машину, – переводил Хосе слова Педро, – тебе он сделал липовый факс. Если полицейский остановит, покажешь ему эту бумагу и проблем не будет.

Нет проблем – любимое слово кубинцев.

Я заплатил названную Педро сумму. Теперь настала очередь выбрать машину. Но, как назло, в гараже, куда мы пришли, в этот день не было тюнингованных старых авто – все разобрали вчера и сегодня утром. Были только два современных «Пежо» и одна новенькая «Ауди». Нас с Лизой это не устраивало – мы настроились ехать на потертой жизнью, настоящей кубинской машине.

– Приходите завтра. Завтра парочка геев-французов должна вернуть «Мустанг-кабриолет» 1957 года, – обнадежил нас Педро.

Завтра – маньяна – еще одно любимое слово кубинцев.

Ждать до завтра не хотелось. Мы с Лизой были настроены уехать немедленно.

– А это что у вас? – спросил я, указывая в глубину гаража, где стоял, накрытый тенью, небольшой автомобиль салатового цвета, похожий на перевернутую ванну из советских квартир семидесятых годов.

– А это ваш, советский, – переводил Хосе ответ Педро, – его сделали в то время, когда у нас революция случилась. Тоже с новым двигателем, только не пользуется спросом у туристов.

Мы подошли поближе – и у меня замерло сердце.

Передо мной стоял «Москвич-407» – такая же машина была у моих родителей в течение двадцати лет. Я, можно сказать, родился в этой машине, потому что первые детские воспоминания связаны именно с ней: вот мне три года, передо мной рулевое колесо «Москвича» и мои крошечные пальцы на нем. Я вращаю руль с помощью больших рук отца и грозно жужжу сквозь выпученные губы, имитируя звук работающего мотора. Новая вспышка детской памяти: блестящее на солнце зеленое пятно «Москвича», со стороны водительского сиденья, открыв дверь, выходит отец – высокий, подтянутый, улыбающийся, с небрежной прической «ежиком», в линялых голубых шортах и в рубашке навыпуск с короткими рукавами, молодой, моложе меня сегодняшнего. Отец присаживается на корточки, щурит глаза, протягивает руки и говорит мне: «Саша, Сашка! Иди же сюда…» Я, смотря перед собой так, словно мне в глаза вставлены кинокамеры, бегу к отцу, спотыкаюсь и падаю…

Что такое память? Почему что-то мы помним, а что-то нет? И почему переживаем, и радуемся, и плачем, когда видим картинки нашего прошлого? Какие внутренние кинопроекторы в нас включаются? Что было бы, если бы мы потеряли память, утратили бы эти кинопленки наших прошлых лет…

В кино, в настоящем кино, кадры которого есть неподдельное волшебство, а не кривляние за деньги взрослых людей, всегда есть что-то от человеческой памяти.

Память – пракинофильм.

И стирание, забывание памяти – вероятно, есть то же самое, что и выпадение из проката, забвение любимых когда-то кинофильмов, которые пылятся и тускнеют от времени на полках киноархивов.

Также, вероятно, пылятся где-то и наши забытые воспоминания.

Не могут же они исчезнуть насовсем, если были когда-то!

Каждый год в августе родители уезжали со мной и братом на нашем «Москвиче» в Геническ на Азовское море, где мы жили сначала в палатке на обрывистом глинистом берегу, а потом в пансионате на Арабатской стрелке. Мы ставили палатку, в которой днем было очень душно, ходили за два километра по степи к водокачке и набирали местную, пахнущую подземным газом воду, потом отстаивали ее в ведре и пили. Готовили еду на керосиновой печке. Кругом простиралась выжженная солнцем холмистая степь с высокой колючей травой, а впереди, под обрывом, было море. Нам было очень вкусно, радостно жить в этом месте. Мы спускались по тропе с терракотового глиняного обрыва, шли по песку и высохшим вынесенным волнами водорослями и ныряли в мелкое соленое Азовское море. Одноногий бахчевой объездчик дядя Коля привозил нашей семье на двуколке арбузы и дыни. Просто так привозил, бесплатно. Выпил однажды с нашим отцом самогонки и стал привозить. Мать говорила ему: «Да хватит, Коля, куда нам столько!» – а он вез и вез: «Пусть Сашка с Борькой кавуны едят!» Объездчик обычно появлялся в степи ближе к двум, трем часам иссушенного жарой дня, и мне, лежащему на обрыве в высокой траве, изображающему сражающегося с кем-то солдата, его появление – сначала точка на горизонте в солнечном мареве, а потом человеческая фигура на двуколке – представлялось чем-то запредельным, таинственным, как кажется чудесным детскому воображению существование волшебников, колдунов, Деда Мороза. Я жадно высматривал в степи появление одноногого объездчика, как моряк высматривает в море землю. Дядя Коля подъезжал, спрыгивал, хромая на своем костыле, с двуколки, выгружал маленькие желтые дыни-колхозницы и огромные полосатые арбузы, гладил меня сухой рукой по волосам (брат обычно избегал этих нежностей) и уходил, хромая протезом, поговорить с родителями. А мы ели арбузы и дыни, выедая в арбузах сочные и сладкие сердцевины. Потом, почти взрываясь, бежали к морю: жили, растворяясь в природе, и природа растворялась в нас.

В начале девяностых годов двадцатого века наш «Москвич-407», похожий на перевернутую зеленую ванну, исчез где-то в металлоломе перестройки. Отец пытался его продать, хотя бы на запчасти – но кому была нужна эта старая, больная, коммунистическая машина? По сравнению с новыми иностранными автомобилями, постепенно заполняющими нашу страну, «Москвич» был жалким, маленьким и каким-то постыдным.

– Откуда на Кубе взялся «Москвич»? – спросил я Педро.

Педро развел руками:

– Вероятно, привезли с первыми партиями ваших советских автомобилей. Этой бабушке лет пятьдесят, не меньше, – он похлопал «Москвич» по бамперу, – но работает, как юная чика!

– Что такое чика? – спросила Лиза.

– Стройная девчонка вроде тебя, – улыбнулся Педро, – которая все умеет и у которой все впереди.

Хосе перевел его слова. Педро открыл капот, стал что-то объяснять, показывая, какие детали двигателя заменены.

Но мне это было не важно. Я сел на водительское сиденье. Положил руки на тонкое колесо руля, похожее на пожелтевшую кость мамонта. Потрогал выступающую из рулевого цилиндра рукоятку коробки передач с круглым набалдашником на конце. Пять скоростей – первая, вторая, третья, четвертая и задняя. На панели управления – ребра радио, которое, если его включить, наверняка передаст сообщение о выводе на орбиту космического корабля с первым в мире человеком на борту. Задний привод. Мощность двигателя 45 лошадиных сил. Какая разница… Максимальная скорость – 105 км в час, но мы разгонялись не больше восьмидесяти… Обивка сидений из того же цветастого, похожего на плюш материала. Неужели это тот самый? Не может быть… Просто тогда делали все одинаково, в том числе и обивку для сидений. Но все же…

– Все же я советую вам, ребята, дождаться завтра мустанга, – сказал за спиной Хосе, – Педро признался, что на этой дряхлой чике год никто не ездил. Мало ли что случится в дороге.

– Мы поедем на этой машине, – сказал я.

Он не узнал нас

Последний раз мы – отец, мать, я и брат – отправились в большое путешествие на «Москвиче-407» в середине восьмидесятых годов прошлого века, когда невидимые термиты социального разрушения уже начали свою незаметную работу. Тем летом я забрал свои документы с первого курса киевского иняза и заявился домой, сообщив родителям, что с учебой покончено и этой осенью я пойду в армию. Разумеется, я не сказал родителям о главной причине своего бегства из Киева. Меня бросила однокурсница. Бросила меня ради какого-то выпускника физмата. Мой старший брат тоже вернулся домой, разведясь с женой, с которой прожил два года, и объявил, что теперь собирается эмигрировать в Европу. Отношения наших родителей также трещали по швам в это лето. Как раз тогда отец случайно нашел письма Жоры из Запорожья. Они оба, в общем-то, не хотели разводиться, потому что привыкли друг к другу, им некуда было идти. Но ни отец, ни мать не хотели ущемления своих гордостей и амбициозно, зло ругались друг с другом.

Переругивались они и этим августовским утром, когда наша семья стала собираться в поездку, хотя спокойно упаковать вещи можно было еще вчера вечером.

Ругались и мы с братом – потому что я тоже уже вырос, потому что Борису пришлось на время вернуться в нашу с ним комнату, в которой теперь хозяйничал я, потому что у каждого из нас были свои серьезные проблемы, до которых никому, кроме нас, как нам обоим казалось, не было никакого дела.

Почему же мы отправились в эту совместную поездку?

Инициатором была мать. Несмотря на свои пошатнувшиеся семейные позиции, мать, как и раньше, все еще командовала отцом и в какой-то степени нами с братом. Она не то чтобы хотела склеить нашу растрескивающуюся семью – нет, она просто всегда жила в глубокой убежденности, что любое движение вперед лучше, чем стояние на месте. Впервые за два года оба ее сына оказались вместе и должны были скоро вновь разъехаться – почему бы не использовать этот шанс и не отправиться, как и в былые времена, к морю?

А отец… Он тоже любил нас, своих сыновей, любил, может быть, сам не догадываясь об этом, и свою жену – и ему тоже было не так мучительно ехать вперед, как оставаться на месте.

Борису просто хотелось убить время, ожидая приглашения от друга во Францию.

Ну а мне…

Еще вчера я хотел сигануть с крыши нашей девятиэтажки. Разумеется, ниоткуда не прыгнул, решив вместо этого, что лучше там, на морском берегу, заведу феерический роман с какой-нибудь суперкрасавицей и тем самым отомщу бывшей любимой. А бывшая любимая принялась говорить по телефону, что, мол, у каждой любви имеется срок годности и мы с ней нашу любовь просто просрочили, потому что не стали развиваться дальше, а стояли на месте, поэтому, мол, и случилось то, что случилось. Под «развиваться дальше» она, вероятно, имела в виду утрату девственности. Что, как я полагал, и сотворил с ней ее физик во время ее поездки к бабушке в Канев, где физик проходил преддипломную практику.

В течение полугода нашей любви мы с ней целовались, обнимались и занимались, как я потом узнал из глянцевых журналов, «петтингом» – но не больше, по ее настоянию. И это при том, что я тоже был девственником, хотя на вопросы друзей – как, мол, там у вас с Иркой, отвечал, что у нас с ней все, разумеется, по-взрослому. Ира была младше меня на год. Мы мечтали, что обвенчаемся и «это случится» в свадебную ночь. «Как у моих бабушки и дедушки было, – мечтательно закрывая глаза, говорила Ира, – по-настоящему, как полагается у мужа и жены». И вот – оказывается, «любовь имеет срок годности»… «Прости, но он оказался более настойчивым, чем ты, а со мной, видимо, так и надо поступать…» – убийственно честно сформулировала моя просроченная любимая причину своего ухода. Сказала, что ушла от меня бесповоротно и предложила остаться друзьями. Как же коротка бывает эмоциональная память женщин, стоит им встретить другого мужчину! Я решил было бежать драться с ее физиком и силой вырвать ее из его лап, с этой мыслью и заснул, а наутро в квартире началась кутерьма сборов на море. В общем, я был посажен в наш салатовый «Москвич» безвольным и пропащим девственником, рохлей, уверенным, что никакой любви не существует, и до слез ярости страдающим по своей просроченной иллюзии.

Где-то часам к двум дня все мы, вся семья Грековых, доругавшись и дособиравшись, сели наконец в навьюченный вещами «Москвич». Отец завел двигатель, и зеленая перевернутая видавшая виды ванна, покачиваясь и урча, тронулась со двора. Наш путь лежал в Геническ, на Азовское море, как и в стародавние времена. Путевки в санаторий у родителей на этот раз не было, но на работе отцу сказали, что путевку можно легко купить по приезде.

«Москвич» бежал по шоссе ровно и споро, лишь иногда что-то слегка дребезжало внизу и отец дважды останавливал автомобиль, чтобы подлезть под машину и посмотреть, в чем причина шума. Скорость была не больше восьмидесяти километров в час. Передние боковые стекла были опущены; отвернуты наружу и две маленькие, похожие на стеклянные паруса, форточки. Мать сидела впереди рядом с отцом, мы с братом сзади. Один раз на спуске скорость движения зашкалила за 100 км в час, и тогда мать, как и в былые времена, нервно схватила отца за руку: «Игорь, тише!» – а отец, морща лицо, отвечал ей: «Под руку не хватай, под руку!»

Мы ехали по Запорожскому шоссе, вдоль которого слева и справа группами стояли продавцы придорожной снеди, в том числе дынь и арбузов. Родители покупали дыни и арбузы, мы с братом разрезали их прямо в машине и ели, и мать, так же как и в былые годы, говорила нам, не оборачиваясь:

– Не ешьте в машине, закапаете!

Но мы ели и капали арбузной кровью на свою одежду, коврики под ногами, на сиденья.

В безлюдных местах трассы наш «407-й» тормозил у обочины, и мы шли по колкой сухой траве в придорожные заросли «по-маленькому». Затем мыли руки водой из пластиковой канистры, мать расстилала на капоте автомобиля газету и раскладывала на ней сваренные вкрутую яйца, бутерброды с колбасой, огурцы, помидоры, холодного цыпленка-табака. Запивали мы все это вишневым компотом и кислым домашним квасом.

Мать с отцом почти не разговаривали друг с другом. А если начинали говорить, то почти в каждом сказанном ими слове светилось едва скрываемое раздражение. Это раздражение я, ощущая себя мрачным космическим страдальцем, относил на свой счет. Брат был погружен в себя, жуя то травинку, то дыню, и кисло смотрел на дорогу. Пару раз он просил дать ему сесть за руль, дескать, так мы быстрее доедем, но мать, сидя грузной царицей на переднем сиденье рядом с отцом, не разрешала.

На подъезде к Геническу стемнело. Когда море, по нашим расчетам, было уже рядом, «Москвич» застрял в какой-то канаве. Мы с братом вылезли и толкали машину, отец нажимал на газ и выворачивал руль, а мать стояла возле «Москвича» и разглагольствовала на тему, что нужно было слушать ее и выезжать рано утром.

– Ты же дольше всех собиралась! – раздражался, газуя, отец.

– Игорь, нужно возвращаться к селу и спросить дорогу.

– Покомандуй, покомандуй еще!

Наконец, «Москвич» с писклявым ревом выбрался из кювета. Тяжело ему приходилось, бедолаге.

– Пап, давай я поведу, – снисходительно бросил брат.

– Да сиди уж! – раздраженно махнул рукой отец.

Мы вернулись к селу, которое проехали четверть часа назад. Звезд на небе не было – наверное, их закрывали тучи. Было так темно, что фары «Москвича» светили бледным пучком света на десяток метров вперед и сразу терялись в абсолютной тьме. Мы ехали по ухабистой дороге, слева и справа были силуэты домов, но ни одного человека. Окна не светились – видно, все уже давно спали.

– Игорь, здесь же Коля живет, помнишь, Коля! – вдруг всполошилась мать.

– Какой Коля? Да не хватай под руку!

– Ну Коля, одноногий, объездчик.

– А… помню… Лет сколько прошло… его и нет, наверное… Он же тогда старый какой был…

– А вдруг есть? Вот здесь должен быть его дом, посвети…

– Ну если и есть… Через десять лет вот так здрасьте… они и спят давно уже.

– А где мы дорогу спросим?

– Да не гунди под руку, Алла… Сейчас остановимся и спросим.

– Да вот же его дом, вот же! Сюда поворачивай…

– Вижу я. Под руку не хватай!

«Москвич» остановился, осветив фарами деревянные, обитые крашеной фанерой ворота и покосившийся плетень.

– Точно его дом. Помните дядю Колю без ноги, что арбузы возил? – обернулась к нам с братом мать.

– А как же, – брезгливо скривив лицо, со скукой сказал Борис. И повернулся ко мне:

– Мале, одноногого Джона Сильвера помнишь?

– Я тебе не мале, понял? – огрызнулся я, размышляя, стоит ли завтра сорваться с моря домой, чтобы помириться с любимой.

Черт, разве с этим помиришься? Она же бросила меня, бросила!

От бессилия я даже всплакнул – слава богу, в темноте не было видно моих слез.

Мы все вышли из машины. Во дворе лаяла собака. Потом загоготали не то утки, не то гуси. Было уже двенадцать часов ночи. Наконец, кто-то вышел на шум из дома.

– Добрый вечер, – сказала мать, – здесь Николай живет?

Фигура оказалась женщиной, она щурилась от света, рассматривала нас, как видно, пытаясь узнать и улыбалась.

– Тато! – крикнула она, оборачиваясь. – До тэбэ приихали…

Из дома, упираясь в костыль, показался человек. Он зажег лампу, висящую в виноградных ветвях над крыльцом дома.

– Коля… – сказала мать, – ты, ты?

– Коля, – восторженно заговорил отец, – это я, Игорь Греков, моя жена Алла и сыновья, Боря и Саша, помнишь нас, помнишь?

Щуря глаза и прикрывая глаза рукой, словно от солнца, одноногий мужчина с растерянной полуулыбкой глядел на нас, оборачивался на свою дочь, что-то говорил ей.

– Та вин не баче почти уже, та й слыше плохо, – смущенно сказала нам женщина.

Отец, раскрыв для объятий руки, пошел во двор. Одноногий мужчина тоже развел руки и обнял отца, что-то растерянно бормоча.

– Да мы это, Коля, мы! – теперь обнимала его мать.

– Вы… вы… – говорил Коля, – заходьте, гости дороги, заходьте… машина… – указывал он на «Москвич».

– Да, да, это тот самый «Москвич», Коля, помнишь? Жив еще! И мы живы!

– Заизжайтэ, гости дорогие, заизжайтэ… – хромая, Коля стал открывать ворота. Отец помогал ему.

– Боря, поставь машину во двор, – обернулся он к брату.

Борис со снисходительным лицом сел за руль, резко тронулся и рывком въехал во двор, напугав многочисленных разбуженных утят и уток.

В окнах стал зажигаться свет – не только в доме Коли, но и в соседних. Во двор входили веселые, нарядно одетые люди, они несли корзины, сумки, скамейки, стулья. Двое мужчин принялись составлять перед домом вместе столы, накрывали их длинной белой тканью.

Отец о чем-то разговаривал с Колей и его дочерью. Мать сновала вокруг стола, помогая его накрывать. Брат, засунув руки в карманы, стоял в стороне от всей этой суеты, возле огораживающего двор плетня и со снисходительным лицом наблюдал за происходящим. Я сел рядом с ним на деревянную скамейку.

– Ось поснидайтэ пока, хлопчики, поснидайте… – Толстая женщина, тяжело дыша, поставила рядом с нами на скамейку миску с разрезанным сочным арбузом.

Мы стали есть этот арбуз. Брат ел лениво, не торопясь, не пачкаясь соком. Он выедал свою скибку, затем ломал ее и аккуратно бросал на землю подбегавшим утятам. Я ел небрежно, складывая объеденные арбузные корки в ту же миску.

– Ну да, это не южный берег Франции, – выплевывая косточку, сказал брат.

– Утки везде есть, – неожиданно разозлившись на его снобистский тон, выпалил я.

– Дело не в утках. Понимаешь, я с рождения чувствовал себя европейцем. А здесь совок.

– А мне нравится… совок, – из чувства противоречия глухо сказал я.

– Дурак, – бросая очередную арбузную корку утятам, сказал брат. – Здесь и через пятьдесят лет ничего не изменится, так же будет. Знаешь почему? Правильно, и я не знаю. Загадочная, блин, русская душа. Это же уму непостижимо, какая страшная душевная загадка: огромная Россия, самая богатая страна в мире – и всегда во все времена бедная. Почему?

– Ну и что, что бедная, – упрямо повторил я, – зато здесь… – Я не знал, что сказать.

– Ты чего злишься, Саш? – добродушно усмехнулся Борис. – Из-за своей несчастной любви, что ли? Так у тебя таких еще штук десять будет. Говорю тебе, и запомни на всю жизнь: никогда не относись к женщине, как к другу. Она не друг, она женщина.

И зачем я с ним поделился своими проблемами?

Швырнув недоеденную дольку арбуза на землю, я встал и пошел в другую сторону двора – туда, где в темноте виднелись высокие густые деревья сада.

– Набери абрикосов… – какая-то женщина сунула мне в руку корзину, – в садку лестница е…

Я шел дальше с корзиной. Едва не столкнулся с толстым усатым дядькой с длинной шеей и длинным носом, прижимающим к груди такого же, как он, толстого длинношеего гогочущего гуся.

– Ось, спиймав зараза, ось спиймав… вкусненький будэш… – ласкал, как ребенка, дядька гуся.

Я вошел в сад. Тучи на небе стали расходиться, и сквозь облачную прореху засветились луна и звезды. Я нашел приставленную к одному из деревьев лестницу и, с корзиной в руках, начал подниматься. По пути обрывал с веток крупные мясистые абрикосы и ел. Разламывал плоды пополам и отправлял в рот, косточки бросал вниз. Сел на последней перекладине лестницы и одновременно на толстом суку дерева. Повесил корзину рядом на ветку. Прямо надо мной, источая густой лимонный свет, горел в черном небе месяц, а вокруг звезды. Казалось, я могу протянуть руку и коснуться пальцами месяца и, может быть, даже снять его с неба. Вспомнился фильм моего детства – «Вечера на хуторе близ Диканьки». Там тоже вот так же кто-то забрался в небо и стал снимать месяц. А может, и не было там такого, и мне только кажется… Небо было тихим, как ночная трава, и казалось, что это звезды стрекочут, а не цикады.

– Сашка, ты где? – услышал я голос отца.

– Са-ша-а! – это уже зычный голос матери.

Оставив корзину висеть на дереве, я стал спускаться.

Праздновали почти до утра. За столом собралось, наверное, человек двадцать. Пили самогонку, которую брат, брезгливо морщась и театрально улыбаясь, только пригубливал. «А мой старший в Париж уезжает, – серьезно разглагольствовал пьяный отец, – Борька, расскажи, как там в Европе…» Недовольный брат ловко менял тему разговора или делал вид, что не слышит отца. Потом пели тягучие, как свет месяца, и сладкие, как мед, украинские песни. Брат песням не подпевал, я тоже. Мне наливали самогон, и я его пил, закусывая облитыми подсолнечным маслом варениками с капустой и с картошкой. Потом мне понадобилось выйти, и я ушел из-за стола в темноту. Обратно уже не вернулся. Чьи-то руки взяли меня под локти и куда-то повели, на что-то опустили, я сел и провалился в бездонную перину: «Ложись, синочку…» – сказал голос и исчез. «Надо встать и раздеться…» – усиленно думал я. Мне казалось, что я встаю и раздеваюсь, но потом понял, что уже засыпаю. Сон был уютный, радостный: моя просроченная любимая обнимала меня, целовала и говорила: ну вот видишь, это была шутка, я вернулась, твоя…

До сих пор я думаю, что потерял невинность именно в том сне на той самой бездонно-мягкой перине в доме одноногого объездчика бахчи дяди Коли – настолько все было явно, сладостно, зримо. Бывает же так!

Наш «Москвич» тоже ночевал во дворе, облитый лунным и звездным светом, под ветками раскидистого дерева. У колес его спали в траве гусята, на крышу несколько раз шлепались спелые абрикосы.

На следующий день, после полудня, с багажником, полным гусями, арбузами, дынями, абрикосами, мы выехали из дома объездчика дяди Коли и поехали к уже хорошо видному на горизонте морю.

Брат управлял машиной. Отец похрапывал сзади рядом со мной.

Мы отъехали от села уже километра на три, когда мать, царственно сидящая на этот раз рядом с Борей, вдруг сняла с себя солнцезащитные очки, опустила голову на руки и заплакала.

– Что ты, ма? – сбросив скорость, удивился брат.

– Алла, что случилось? – проснувшись, всполошился отец. Мать не отвечала. Ее плач перешел в рыдания. Наш «407-й» остановился.

– Что, Аллочка, что?

– Ты разве не понял? – повернула мать к отцу залитое слезами лицо. – Он ведь даже нас не узнал!

– Кто?

– Коля! Он же не узнал нас, потому что слепой и глухой. Он не узнал, но все равно… И дочка его… она же нас и не видела никогда… Такие люди… Понимаешь… люди…

Брат, изобразив мину безучастности, отвернулся.

«Москвич» хрипло постукивал – он был жив, и до его смерти было еще далеко. До наших смертей тоже еще были версты событий, во время которых мы переживем собственную страну и начнем жить в новой. Брат пробудет во Франции год, вернется оттуда разочарованный и займется бизнесом. Я отслужу в армии, встречу еще не одну женщину, поступлю в московский институт, женюсь на Лене, а потом разведусь с ней. Отец так и не разведется с матерью и проживет с ней до ее последнего дня. Одноногий объездчик Коля умрет через девять месяцев после нашей последней с ним встречи.

Море лежало рядом, на расстоянии вытянутой руки. Казалось, до него можно было дотронуться. В лучах солнца море слепило глаза разбросанными по своей глади расплавленными лепестками громадного фантастического цветка.

Карибское

Двигатель «Москвича» звучал ровно и глухо, словно работал тот самый вечный двигатель, который в молодости изобретал мой отец.

Мы ехали по автобану, пересекающему Кубу поперек, от Атлантического океана к Карибскому морю. Останавливались на автозаправках, чтобы сжевать купленный здесь несвежий сэндвич и запить его тростниковым соком.

Машин на шоссе почти не было – как в наши советские времена. Иногда вдоль дороги шли или голосовали люди. В основном молодежь. Если им было с нами по пути, мы подвозили их.

Однажды в «Москвич» сели две светлокожие кубинки, одна из которых немного говорила по-английски. Девушка вытащила из сумочки и показала нам бумагу, которая была приглашением от ее канадского жениха.

– Я уезжаю от Фиделя, говорю революции «Аста маньяна!», – смеялась она и одновременно строила мне глазки. Когда на автозаправке Лиза пошла в туалет, Хуана, так звали покидавшую Кубу девушку, оседлала меня и втиснула свою ладонь между своим и моим пахом.

– Поехали дальше с нами, – кивнула она на свою подружку.

– А как же твой жених из Канады?

– Жених никуда не денется, я улетаю к нему через месяц.

– А я улетаю сейчас… – я ссадил Хуану с себя и кивнул на идущую к машине Лизу, – понимаешь, у меня очень ревнивая чика. Однажды она приревновала меня, взяла нож и отрезала… – я сымитировал руками удар ножа, рассекающего воображаемую колбасу.

– Как? – расширила в ужасе глаза кубинка. Но тут же понимающе потрогала мою промежность:

– А это что?

– Вырос заново, – сказал я, – как хвост крокодила.

Сидя за рулем, я вспомнил: за эти десять дней, что мы уже прожили на Кубе, мы с Лизой ни разу не входили друг в друга. Просто спали вместе, обнявшись, иногда целуя друг друга. Почему? Странно, но меня это не пугало. И ее, кажется, тоже. Похоже, мы стали забывать о том, что между взрослыми мужчиной и женщиной должна быть сексуальная связь. Мы будто стали детьми, еще не вступившими в пору сексуальной зрелости. Похоже, о подобном говорил в Кельне Иохим. Но разве так бывает? И где – на одном из самых любвеобильных островов мира, где сам воздух, кажется, пропитан мириадами монад совокупления…

– Помнишь, мы говорили как-то…

– О чем?

– О том, что люди старятся в жизненных буднях очень быстренько. Сначала люди говорят, что любовь кончилась, потом начинают требовать друг от друга соблюдения норм и правил… Только в детстве и в старости люди ничего такого не хотят, правда?

– Да, правда.

– В детстве люди еще не знают, что им надо хотеть, а в старости они уже устают хотеть. Люди лучше чувствуют чудо в юности и детстве. Ты сам был такой, да, помнишь? А самые главные знания идут человеку не от ума, а от чудности, вот. Ну так вот. В эти-то моменты – в детстве и в старости – человек становится самый чистый, самый райский, я думаю. Вся беда, Александр ты мой Великий, что мужчина и женщина встречают друг друга и начинают хотеть создать что-то вместе в основном в середине своих жизней. То есть тогда, когда эти их дурацкие социальные хотения находятся в самом своем разгаре. Так ведь?

– Так, Елизавета первая. Но сейчас мы не в середине жизни, а в ее начале.

– Да! И как это хорошо…

– Да, очень, очень хорошо, потому что мы можем сливаться вместе, не сливаясь телами. Как ребенок сливается с матерью, с отцом, с такими же, как он, детьми, со всем окружающим миром…

– Это же чудо, чудо, так не бывает!

– А кто сказал, что любовь только та, что бывает?

На подъезде к Плайа-Хирон мы подсадили троих ребят лет десяти – двенадцати – двоих мальчишек и девчонку. Они были в красных галстуках, такой и я носил когда-то. Уже лет через десять на Кубе пионеров не будет. Мир, как радостный странник, спешит куда-то вперед – но точно ли к лучшему? Лучшее будущее… Таких и слов-то уже нет, они стали стыдными. А к какому же тогда идем будущему?

Мы не понимали ни слова из того, о чем весело болтали пионеры. Ребята выскочили возле небольшой деревушки. «Вива Фидель!» – на прощанье пропела одна из девчушек, подняв в пионерском приветствии руку.

Подводный сад

– Чувствуешь, чувствуешь? Море, – вытянув шею, Лиза напряженно вглядывалась вперед. – Но где же оно?

Мы ехали по узкой грунтовой дороге через мангровый лес – листья и ветки шлепали, скрежетали по корпусу «Москвича», проникали в открытые окна и выдирались из них. Йодистый запах чувствовался в жарком воздухе, но где же в самом деле море?

Дорога не кончалась, становилась все уже – и вот, когда уже казалось, что наш «Москвич» застрянет между деревьев, лес внезапно кончился, и машина, перевалив через корягу, выбралась на каменистую поляну, перед которой, за низким обрывом, расстилалась прозрачная бирюза Карибского моря.

– Море, – сказала Лиза так, словно мы были на корабле и увидели наконец землю.

Я протянул руку, чтобы выключить поворотом ключа зажигание – но двигатель, словно почувствовав движение моей руки, замолчал сам. Море было как зеркало – ни единой волны, ни одного порыва ветра. Выйдя из умолкшего «Москвича», мы стояли и смотрели на воду. Отсюда, с берега, было хорошо видно, насколько она прозрачная: видно песчаное дно, водоросли, кораллы и снующих между ними рыб.

– А ведь там внизу сад, – услышал я Лизу, – рай под водой…

Впереди, в километрах двух от берега, возникали и исчезали на спокойной глади моря бурунчики пены.

– Интересно, что там, мель?

– Это, наверное, опоясывающий берег риф, – сказал я, – я читал об этом. Вот там и должен быть настоящий подводный сад.

– Пошли, погуляем по саду?

– Конечно…

Мы стали раздеваться, бросая вещи на заднее сиденье нашей нагретой на солнце перевернутой ванны.

– В раю ведь не было одежды? – сказал я.

– Я тоже только что об этом подумала… – Лиза с растянутыми в улыбке губами сняла трусы и положила их на горку нашей одежды. Я снял свои.

– Но чтобы видеть, надо все-таки что-то надеть, – я протянул ей подводную маску.

Минут через пять мы сидели на коралловом обрывчике, свесив ноги с натянутыми ластами в воду подводного сада и надевали маски и дыхательные трубки. Солнце грело нам плечи. За нашими спинами на клиросе трав и мангровых листьев сотни маленьких живых существ пели божественные гимны трескучими и звонкими голосами. Впереди едва шевелились прозрачные мегатонны соленой воды, наполненные стадами живых разноцветных существ, пасшихся в гротах и на холмах подводного райского сада и переговаривавшихся между собой на неслышном человеческому уху языке.

«Ты готова?» – спросил я Лизу на таком же языке.

Она, уже в маске, с загубником трубки во рту, кивнула мне и подмигнула.

Какое-то неясное, тревожное предчувствие внезапно мягко обволокло мое сердце. Так бывает, когда становится чрезвычайно, слишком хорошо…

Почему человека всегда беспокоят эти толчки тревоги, когда он находится на пике счастья?

Неужели потому, что счастье не может быть абсолютным?

Или потому, счастье не должно иметь эпитета «слишком»?

– Придерживай маску рукой, – сказал я Лизе, взял ее за руку, и мы прыгнули в море. Ударил гулкий подводный салют из миллионов цветных пузырьков. Мы вынырнули, вытолкнули выдохами воду из трубок и, уже спокойно дыша и медленно шевеля ластами, поплыли вперед.

Может быть, дело в том, что абсолютного счастья на самом деле не существует? И нас, загордившихся своим счастьем, принявших его за результат своей собственной силы и воли, эти толчки тревоги предупреждают…

Мы плыли, опустив головы и рассматривая дно сквозь стекла масок. У нор на песчаном дне стояли плоские рыбы с задумчивыми глазами и острым плавником-рогом на спине. Когда мы проплыли над ними, рыбы задом вплывали в песчаные норы и, выглядывая из них наполовину, смотрели на нас. Когда мы проплывали дальше, спинороги выходили из своих убежищ и вновь замирали на посту возле них.

О чем предупреждают? Не о том ли, что есть нечто высшее и сильное, кроме тебя, и не надо приписывать себе самому все свои достижения?

Сколько мы плыли до барьерного рифа? Время под водой размыто и молчаливо, его трудно определить. Но чем дальше, тем коралловых насаждений вместе с их разноцветными обитателями становилось больше.

Как же тогда быть счастливым, как?

И вот – риф. Тихий взрыв красоты, время и тревоги разлетаются вдребезги. Горы и долины, овраги и гроты – все кишит, дышит, молится совершенством. Сотни рыб, моллюсков, животных, растений. Красное море – всего лишь провинция, здесь же была столица. Вечный город, Рим подводного мира, обитатели которого, увидев нас, разом выглянули из своих замков, дворцов и хижин. Разве такое бывает… Если не веришь – тогда и не будет. Но ведь это не значит, что этого нет. Неверие – просто закрытые глаза. Жизнь вслепую. Можно быть счастливым, можно. Только если ты, ребенок, не взваливаешь на себя роль отца. Можно. Ребенок ведь, – помнишь? – был по-настоящему счастлив, когда родители открывали ему мир. Так почему же ты, когда тебе открывают счастье, решаешь, что это ты открыватель его?

Может быть, ты не ребенок?

А кто же ты, человек?!

Властелин природы? Мера всех вещей?

Ха-ха-ха-ха…

Тогда бери и наслаждайся. И не пугайся, когда толчки тревоги начнут сначала тихо, а потом сильно сотрясать тебя. Не ори от ужаса, когда самолеты начнут врезаться в высоченный, отлично построенный небоскреб твоего самоуверенного духа.

Молись, разве что только. Молись, если успеешь, молись.

Мы с Лизой замерли, стоя в ластах на похожих на оленьи рога кораллах и опустив головы в масках под воду. В ту же секунду к нашим ногам стали подплывать любопытные рыбы самых невероятных расцветок, крошечные, маленькие, большие. Они смотрели на нас, тыкались в нас своими мордочками, иные пощипывали кожу на наших ногах. Мы стояли и смотрели, как из подводной пещеры выползает зелено-коричневая мурена, как смотрит на нас издали прозрачная трехметровая барракуда, как выползают из коралловых нор желтые, в фиолетовых и ярко синих пятнах, лангусты. По песку, помогая себе роговыми когтями, будто лапами, ползали гигантские и крошечные моллюски в раковинах. Все это шевелилось, плыло, ползло, ело, смотрело и не смотрело на нас.

Рука Лизы нашла мою руку, моя нога тронула ее ногу.

Мы неслышно спрыгнули с хрупких кораллов, коснулись ластами дна залитой солнцем подводной поляны. Эта поляна напоминала амфитеатр, в котором со всех сторон за нами наблюдали зрители. Мы были полностью в воде и смотрели друг на друга через стекло масок, дыша через трубки. Затем, закрыв глаза, мы вошли друг в друга – так две капли воды сливаются в одну. Обнявшись, мы с Лизой колыхались единым моллюском в солнечном амфитеатре, поднимая коралловую крошку со дна, и маленькие рыбы-зрительницы подплывали и нежно касались нас своими телами. Вскоре я услышал, как во мне стала зарождаться волна жизни – и вот она уже струится, выходит из меня и входит в ее тело, и Лиза сильнее сжимает меня ногами и обвивает руками. Если есть Бог, есть и Богиня, помнишь, говорила ты? Может, Вселенная вот так и создавалась – в облаке чистой, лишенной страсти абсолютной любви? Ты слышишь, как твоя жизнь соединяется с моей? И вот уже обе они, соединенные во что-то третье, несутся бурным потоком куда-то вверх… Мир не был сотворен ради страдания, если он рождался именно так. Не был. И ты, и я – не были задуманы для страдания, если рождались так… Не были… что-то было когда-то, то, о чем мы забыли. Что-то было… Отсутствие страдания. Почему же мы страдаем, если раньше существовала только радость? Сотни крошечных и громадных существ наблюдали со скамей и из лож амфитеатра за появлением нового уникального мира. Соленая вода моря была нашим небом, коралловое дно землей. Свет струился от солнца. Темноты не существовало. Может, люди действительно родились из воды?

А это… что?

Или мне кажется?

Нет, она здесь. Она появилась.

Рыба-шар – та самая, из «Адаптации», из снов и наркотических видений, теперь абсолютно реальная – подплыла к нам с Лизой, легла на дно и, шевеля круглыми пятнистыми плавниками, стала наблюдать за нами спокойными большими глазами. Мне показалось, что ее напоминающий попугайский клюв рот снисходительно ухмыляется. Да, Рыба-шар улыбалась. И ее улыбка светилась чем-то водяным и печальным. Еще, кажется, сейчас она говорит что-то на непонятном человеку морском языке. Но мы-то понимаем.

– Ты еще увидишь меня, ныряльщик. Увидишь меня. А я тебя – нет.

Вновь разделившись на два тела, но по-прежнему оставаясь единым существом, обнаженные и счастливые, мы поплыли с Лизой дальше, вперед, за царство кораллов.

Плывя рядом с ней, я видел свое омываемое водой тело, ее испещренные солнечными зайчиками спину, ягодицы, грудь. Никогда еще мне не было так не стыдно. Вернее, стыда не существовало совсем. Проплыви мимо нас сейчас такой же обнаженный, как мы, в ластах и в маске Бог – мы бы улыбнулись ему, не заметив своей и его наготы.

Глубина под нами постепенно увеличивалась. Но прозрачность не уменьшалась, а наоборот – казалось даже, что вместе с понижением дна видимость в морской воде улучшается. Вот как, оказывается, бывает: чем глубже – тем дальше видишь. Я не мог определить, сколько под нами сейчас метров. Пятнадцать, двадцать, тридцать?

Поросшее мягкими водорослями и твердыми кораллами дно все больше уходило вглубь, цвета вливались в один – синий. В некотором отдалении от нас, словно патрули морских глубин, медленно дрейфовали темные силуэты огромных рыб, каждая из которых, наверное, была больше вместе взятых меня и Лизы.

Сколько уже под нами? Сорок метров, пятьдесят?

Нет, постоянный взгляд в глубину все-таки затуманивает взгляд. Дно внизу уже начало исчезать в чернеющей сини.

Куда же мы плывем, зачем? В открытое море? Не пора ли вернуться?

Я посмотрел на Лизу, потом поднырнул под нее. Ее волосы на голове и вокруг входа в нее развевались. Она была дикая, спокойная, свободная. Но заглянув ей в глаза, я увидел там задумчивость и тревогу.

«Что с тобой, Лиза?»

«Посмотри вниз…»

«Я вижу. Дна почти не видно. Ну и что же?»

«Его не просто не видно. Его нет».

«Но это просто обман, иллюзия. Ты знаешь, что дно все-таки есть».

«Знаю. Но я не могу не видеть его под собой. Это страшно – не видеть дна под ногами…»

Дно уже действительно едва проглядывало в глубокой чернильной синеве. Прозрачность не могла быть вечной. Что же вечно тогда?

Страх коснулся моей груди – словно там, из ультрамариновой бездны что-то невидимое, огромное протянуло ко мне руки.

Нет!

Лиза прикоснулась пальцами к моему локтю, я остановился, повернулся к ней. Она качала головой, давая понять, что нам нужно возвращаться.

Несколько секунд я смотрел на Лизу.

Потом высунул голову из воды, она – тоже. Я вытащил загубник трубки из рта и сказал, что хочу доплыть до предела, когда дна уже действительно не будет видно.

– Ты плыви назад, – кивнул я ей, – а я скоро вернусь.

Внимательно посмотрев мне в глаза, Лиза кивнула, развернулась и поплыла к берегу.

Вспенивая ластами воду, я рванулся вперед.

Дно! Вот оно… Его все еще видно, видно! Оно не исчезало в чернильной сини, а обрело черты холмов, горных хребтов. Сколько сейчас метров подо мной? Сто? Сто пятьдесят, двести?

Я плыл и смотрел вниз под собой, смотрел.

И вдруг…

В одну секунду я понял – и эта догадка, тихо взорвавшись, на мгновение ослепила меня. Я понял, что все эти горы внизу, хребты, склоны – иллюзия, мираж. Что никакого дна там нет, и все, что я вижу, мне только лишь кажется. Как же не хватает человеку дна под ногами, как же не хватает, до такой степени ему этого не хватает, что он начинает изобретать, придумывать дно…

Как только горы внизу исчезли, и я увидел под моими шевелящимися в ластах ногами бесконечную синюю бездну, страх цепкими щупальцами охватил меня и начал вползать внутрь – под кожу, под ребра, в сердце.

Я оглянулся – вокруг была только сгущающаяся синяя мгла. Почему стало так темно? Или мне кажется… Я высунул голову из воды, снял маску и попытался отыскать взглядом Лизу на поверхности моря. Вот, кажется, торчит из воды ее трубка… Хотя нет, это просто бурунчик волны… Почему так темно, где же солнце? Подняв голову, я понял, что солнце зашло за тучи. Задул легкий ветер, который стал вспенивать на поверхности моря небольшие хаотичные волны, захлестывавшие мне глаза и мешавшие видеть и дышать. Я вновь надел маску, взял в губы загубник, опустил голову. Вода подо мной уже была мутной.

Я плыл к берегу, стараясь смотреть только вперед. Но иногда я все же бросал взгляды вниз: бездна не кончалась. Страх, смешанный в жилах с кровью, бурлил и ускорял мое движение, будто работающий во мне двигатель. У меня появилось чувство, что я распахнул какую-то долго закрытую дверь, а теперь убегаю, не закрыв ее за собой. И весь тот бездонный мир, который прятался за этой дверью, мрачно и с угрозой смотрит мне вслед. Он может сделать лишь один быстрый змеиный бросок, этот мир, чтобы достать и схватить меня – ведь дверь-то распахнута…

Вскоре я увидел, что внизу впереди наконец-то прорисовываются в синеве холмы. Нет, это не мираж… Наконец-то я вижу дно. Наконец-то. Вода вновь становится прозрачной, хотя колышется и пенится она сильнее, на поверхности уже плещут волны. Вот и барьерный коралловый риф: все те же рыбы, большие и маленькие, цветные, фантастичные, выплывают из нор и гротов, с тем же любопытством смотрят на меня. Я стою по пояс в воде, упираясь ластами в кораллы, похожие на рога оленя. Ползут по песку перламутровые раковины. Вот здесь, на этой белой песчаной поляне мы с Лизой совсем недавно любили друг друга.

Где же она? Где ты, Лиза? Сняв маску, я всматриваюсь в покрытое маленькими пенными бурунчиками море.

Лизы нигде нет.

Наверное, она уже вылезла на берег. И теперь сидит, обсыхает возле нашего «Москвича»…

Выйдя на берег, я снял ласты, подошел к машине. Лизы ни рядом, ни внутри не было.

Зато в глаза сразу бросился вырванный из записной книжки листок бумаги, лежавший на переднем сиденье и придавленный серым обломком коралла. Я взял в руки этот листок и прочитал:

Надеюсь, любимый мой человек, ты снова меня до конца поймешь. Мне нужно побыть одной, поэтому я и сбежала. Перед тем, что нас ждет совсем скоро, любому человеку нужно побыть одному, чтобы сделать то, что только он один и может сделать. Я почувствовала, что оно уже начинается, когда мы были там, за рифом, на границе дна и бездны. Ты решил доплыть, а я нет. Я боюсь, потому что это уже наступает и я, несмотря на свои девчоночьи-провидческие способности, все-таки не знаю, что там на самом деле на дне.

Пока. Разумеется, я к тебе вернусь, когда сделаю все свои дела. Встретимся в «Рок-Вегасе» в наше обычное время. До скорого!

Р.S. Обо мне не беспокойся, я доберусь да Гаваны, и дальше сама. В левом кармане твоих шортов я оставила немного денег, тебе понадобятся.

P.P.S. Слушай, а что, если у нас после любви под водой родится рыбка? Как мы ее назовем? Шучу и страшно целую тебя в затылок и уши.

Ураган Ниньо

До Гаваны я доехал к вечеру. Погода, начавшаяся ухудшаться еще в пути, стала совсем скверной, когда я на облепленном грязью «Москвиче» подъехал к агентству Педро. Хлестал дождь, дул сильный ветер. Педро встретил меня в свитере и ветровке. Вместе с ним вышел молодой парень, который стал осматривать машину.

– Ты единственный из клиентов, кто добрался сегодня до Гаваны, – сказал Педро, парень перевел на английский его слова, – что-то странное случилось с нашим климатом. Ураганы возле Кубы в это время не начинаются.

– Так это ураган? – спросил я.

– Да, и его уже назвали Ниньо – малыш. По ТВ передали, что таких малышей не водилось в Атлантике последние лет тридцать.

Парень, осматривавший машину, с удивлением стал что-то говорить Педро. Потом они обернулись ко мне:

– Чика выдержала все испытания, – хлопнул Педро «Москвич» по бамперу. – Честно говоря, мы хотели эту посудину перекрасить и подвесить над входом в агентство.

– А моя девушка, Лиза, здесь не появлялась?

– Она заходила к Хосе, – перевел парень слова Педро, – спроси у него. Что, поссорились?

Я пожал плечами.

– Она была здесь три часа назад, – сообщил мне Хосе. – Сказала, что все нормально, вы не поссорились, просто ей надо раньше по каким-то делам улететь в Москву. Если хочешь, амиго, поживи у меня, – добавил Хосе, внимательно посмотрев на мое лицо. – Можешь и не возвращаться в Москву, если хочешь.

– Нет, спасибо, амиго. Мне надо лететь.

Хосе обнял меня и трижды поцеловал. Затем дал мне вязанное из хлопка пончо:

– Возьми, у нас здесь сейчас стало холодно, как у вас, в России.

На Малеконе ветер переворачивал столы уличных кафе и стенды с сувенирными открытками. Служащие кафе и магазинов поспешно затаскивали все это в помещения.

Я вошел внутрь одного из кафе, сел за стол. Ко мне подошла немолодая светловолосая женщина с европейской внешностью, спросила по-английски, что я буду заказывать. Лицо этой женщины мне кого-то напомнило.

– Лангуст в томате, черная фасоль, ананасовый сок, ром, – сказал я.

Блюда принесла уже не эта женщина, а молодая мулатка. Я начал есть. Ел и смотрел в окно на Малекон – как океанские волны разбиваются о каменную стену парапета и захлестывают набережную. В небе пролетел набирающий высоту авиалайнер. Может, Лиза летит на нем?

Поев, я попросил счет. Молоденькая мулатка принесла его. Счет был явно завышен – наверное, раза в два, – но мне было все равно. Когда я отсчитывал деньги, то услышал из глубины кафе – оттуда, где сидела европейка – несколько слов по-русски. Одно из них было «хрен», другое – «понял?». Я увидел, как от женщины, раздраженно махая рукой и ругаясь по-испански, отходит молодой парень в шортах. «Игнасио! – требовательно крикнула ему вслед европейка и тоже, кажется, выругалась по-испански. – Игнасио!» Но Игнасио ушел, женщина раздраженно повертела головой и встретилась взглядом со мной. И тут я понял, кого она мне напоминает. Сида. Такое же, как у него, тонкое, немного ироничное лицо. И глаза…

Я поднял руку и призывно помахал.

Женщина, раздраженно поискав глазами, видимо, куда-то запропастившуюся официантку, широким шагом пошла ко мне.

– Цены такие, потому что ураган, – с ходу начала она говорить по-английски, – когда ураган, подвоз продовольствия затруднен…

– Я не об этом, – перебил я ее по-русски, – вы русская?

– Да… – ее лицо сразу приобрело усталое выражение.

– Вас зовут Марина.

– Да… – немного удивилась она.

– У вас муж Сиро…

– Да, но… А вы…

– Я друг вашего сына Богдана.

Несколько секунд она молчала. Потом произнесла:

– Вот как… И… как он? У него все хорошо?

– Он… Я… я его, правда, не видел с осени. Но полагаю, у него все хорошо.

– Это хорошо… А я тут кафе… английского из персонала пока никто не знает… вот и приходится самой… А вы скоро в Москву?

– Сейчас в аэропорт.

– А… я, может быть, тоже вернусь в Россию. Здесь стало невозможно нормально жить. Погодите, я сейчас… – она увидела появившегося в дверях подсобного помещения Игнасио и направилась к нему. Подождав немного, я положил деньги на стол и вышел из кафе.

На улице поймал такси. За рулем оказалась та же полная невысокая негритянка, что везла нас с Лизой из аэропорта в Гавану. Она меня не узнала. Со слов таксистки, цена из центра города в аэропорт тоже выросла вдвое.

– Что поделаешь, ураган Ниньо идет, – вздыхала, улыбаясь, негритянка. – Бензин дорогой, все стало дорого…

На экранах телевизоров во время полета показывали какие-то фильмы, но я не понимал ни слов, ни действия. Было спокойно и пусто. Похоже, я очень устал. Но это была нервная, несонная, дурно-бодрая усталость. Весь полет я то проваливался в сон, то, так и не достигнув его дна, выныривал: просыпался и открывал глаза.

Войдя в свою квартиру, я еще надеялся – каких-то два-три процента из ста, – что Лиза будет дома. Что она, например, сейчас спит, завернувшись в широкий клетчатый плед, на нашей большой кровати в маленькой комнате, рядом с незашторенным окном, куда вечно заглядывает одинокий свет уличного фонаря.

Но я был один.

«Ночные воришки»

Был уже вечер. Я откупорил привезенную с собой бутылку рома «Каней» и выпил сразу две или три рюмки. Глаза слипались, но я зачем-то, развалясь в кресле, включил телевизор. Шли титры окончания какого-то фильма. Я прочитал его название: «Ночные воришки». Только через несколько секунд я осознал, что обычные ТВ-программы отключены и работает только мой подключенный к телевизору DVD. Я остановил воспроизведение и вытащил из плеера диск. На нем была наклейка с названием: «Ночные воришки», Франция, драма. 1984 год, режиссер Сэмюэль Фуллер…

И только сейчас я заметил приклеенную скотчем к тумбочке под телевизором записку.

Отодрав этот листок бумаги, я прочитал:

«Это те самые „Ночные воришки“, о которых я говорила. Купила в магазине антикварного кино. Фильм так же хорош, как и грустен, как и тогда, когда я его смотрела. Он тебе тоже понравится. Только имена я взяла и перепутала. В кино главную героиню звали Изабель, а не Элизабет. Тоже красивое имя, но не мое. Хорошо, что я перепутала. Потому что иначе, наверное, судьба бы меня так запутала, что я не встретила бы тебя. Представляешь, ты был бы с другой женщиной, и я с другим мужчиной? И мы были бы абсолютно счастливы, не подозревая, что существует еще другое счастье – мы с тобой. Какое из этих счастий было бы главное? Я не знаю. Думаю, что если Бог един, то и мы с тобой единственные друг для друга. Пока еще раз, мой единственный, до встречи в Рок-Вегасе.

P.S. Знаешь, когда мы не занимались сексом на Кубе – ну, кроме того единственного раза на рифе, – я любила тебя больше, чем когда мы этим занимались. Вот уж не думала… Я не верю, как пишут всякие там Хемингуэи, что влюбленные, достигнув вершины своей любви, затем скатываются с нее. Значит, не на ту вершину взбирались.

Ну ладно! Наговоримся еще, мой любимый.

Или намолчимся.

Обнимаю за уши, Элизабет.

P.P.S. Не забывай, что звать меня в самый ответственный момент нашей жизни надо все-таки Элизабет, а не Изабель. А то не услышу и пропаду.

Шмок-Чмок!!!»

Меня, сидящего в кресле перед телевизором, окончательно сморило в сон после того, как главный герой фильма «Ночные воришки» по имени Франсуа начал звать в болезненном горячечном исступлении свою девушку: Изабель! Изабель! Изабель…

Часть пятая

Свет

Привет с того света, привет с того света, привет с того света…

Юрий Шевчук, «Пропавший без вести»

Конец

Когда CNN передали, что с солнцем что-то неладно, оно уже полчаса как начало гаснуть. В Москве была ночь, в Монголии рассвет, в Нью-Йорке день клонился к вечеру. Хотя дня как такового не было уже нигде. Солнце гасло не вдруг, а постепенно меркло – так затухает костер, на который накрапывает усиливающийся дождь. Землю начала окутывать сгущающаяся серая мгла, которую многие приняли за странное атмосферное явление. Хотя холодок поднимался в груди почти у всех нас, идущих по городским тротуарам, едущих в машинах, застигнутых в поле или в лесу, – но никто и подумать не мог, что на их глазах совершается самое страшное и самое великое событие нашей жизни, которое не останется ни в чьей памяти, ни на каких скрижалях истории. Пересказывая выкладки ученых, прогнозирующих скорый, в месяц-два, конец человечества, телеведущая, несмотря на бодрый тон, выглядела довольно забавно со своим антибским загаром и в золотисто-бежевом жакете из новейшей коллекции Труссарди.

В Москве первыми показал экстренный выпуск CNN оппозиционный канал «Rash ТВ» – ведущая с трагической укоризной оповестила страну о том, что правительство во главе с премьер-министром вновь пытается скрыть от народа правду. «Все это напоминает события прошлого века, – говорила она, – когда взорвался атомный реактор в Чернобыле. Тогда в стране был тоталитарный режим. Но правительство и сегодня продолжает нарушать демократические принципы!»

Я проснулся в ночь начала конца света от приступа бессонницы. Хотелось выпить чего-то холодного, резкого, может быть, пива.

Выйдя на кухню, я обнаружил, что в холодильнике нет даже воды. Идти в ночной магазин не хотелось. Вчера, когда мы с Тищиком пили у него водку, а потом он вызвал по Интернету проституток, я не стал с девицами спать. Тищику я ничего не стал объяснять – он уже неделю как находился в запое, ему было все равно. Просто сел в такси и уехал домой.

Хотелось пить. Я открутил кухонный кран, пустил струю холодной воды, наклонился и стал лакать воду, как делал это когда-то студентом в общаге.

Лизу я не видел почти два года.

Закурив сигарету, я сел на стул у окна. Мною овладело ставшее привычным в последние месяцы отвратительное тоскливо-возбужденное состояние, когда спать не хочется, но и делать что-либо нет никаких сил. Раньше в таких случаях я проводил час-два в темной комнате с бутылкой пива перед экраном телевизора или читал «Братьев Карамазовых», открывая книгу в первом попавшемся месте.

Но это было раньше.

Что делать сейчас?

С жизнью в одиночку не справиться. Понимаешь это и все равно как-то паскудно живешь. Вот Сид попытался когда-то справиться с жизнью – и его убили. Как давно это было… Пива в доме нет. «Братья Карамазовы» пылятся где-то на верхних полках моего сознания. Докурив сигарету, я вернулся в комнату. Подоткнув под голову подушку, развалился на диване и взял телевизионный пульт. Экран старого «Самсунга» вспыхнул с сухим электрическим треском.

«…в связи с тем, что обстоятельства происшедшего еще только выясняются, правительство Соединенных Штатов Америки просит своих граждан и также жителей других стран соблюдать выдержку, спокойствие и ждать результатов расследования специальной комиссии, которую в эти часы уже собирает Организация Объединенных Наций. Не исключено, заявил нашей компании по телефону госсекретарь США, что катастрофа – результат ужасной террористической атаки, которую международные преступники решили обрушить на все человечество. Но, по крайней мере, точно известно, что запасов теплоэнергии на Земле хватит еще на два с половиной месяца автономного функционирования. За это время, утверждают ведущие ученые Соединенных Штатов, вполне возможно создать технические средства, что позволят решить проблему в масштабах всей планеты Земля…»

Я переключил канал. На первом – фильм «Тени исчезают в полдень», на втором Сванидзе рассуждает о проблемах уровня жизни в современной России:

«В ходе опроса, проводившегося на портале www.BizTime.ru, на вопрос „Сколько лет потребуется России, чтобы достичь европейского уровня жизни?“ ответили: „5 лет“ – 1 % россиян, „6–15 лет“ – 11 %, „15–40 лет“ – 37 %, „мы не доживем“ – 23 %».

Совсем не спалось. Я встал, оделся, вышел на улицу. В ночном воздухе было разлито влажное тепло, будто легкое дуновение тропиков достигло московских улиц. Еще не было часа ночи и метро работало. В центре я был через полчаса. Проходя мимо освещенного здания бара «Рок-Вегас», я остановился, потоптался немного. По возвращении из Гаваны в первые месяцы я побывал здесь раз сто, может быть. Решил войти внутрь.

Улыбчивый охранник лениво проверил металлоискателем мою одежду, принял за вход сто пятьдесят рублей и вручил отрывной билетик. Я поднялся по лестнице в зал. Лиза сидела на табурете возле стойки, пила коктейль и со своей обычной пристальной гримасой насмешливости наблюдала за мерцающими в полутьме фигурами танцующих.

– Что пьешь? – спросил я, усаживаясь рядом.

– То, что мне сильно понравилось, когда мы были с тобой на Кубе – дайкири, – ответила она.

– Ну и как Дайкири, хорош?

– Не-а. Совсем не тот.

Лиза оторвала от коктейльной трубочки губы и взглянула на меня с выражением насмешливой грусти.

– Почему ты так долго не приходила, Лиза?

– А ты… приходил?

– Почти каждый день, утром, вечером.

– А я не приходила, – качнув головой, она длинно, потерянно улыбнулась.

Только теперь я заметил, что Лиза изменилась за эти два года. Нет, она не постарела – ей был-то всего двадцать один год, – только будто бы состарилась душевно. Это было заметно по более тусклому выражению ее некогда горевших жизнью глаз, по намеренно доброжелательной улыбке и легким морщинкам в уголках губ, которые появляются у тех, кто часто неискренне улыбается. Так меняются девственницы, лица которых раньше были окутаны туманом нежности и трепета, а теперь, когда они стали женщинами и погрузились в нервную городскую жизнь, покрылись, при еще сохранившейся красоте, пыльным налетом искушенности.

– Ты тоже изменился, – сказала Лиза, словно прочитав мои мысли о ней.

Вероятно, так оно и было. Конечно, я изменился. Иначе, но, вероятно, в еще более худшую сторону. Измена себе безобразит всех – и мужчин, и женщин. Даже если ты внушаешь себе, что нашел в этой измене себя.

Бармен налил виски в два стакана, положил в них лед.

Я подвинул к Лизе ее стакан, но она, смотря на меня пыльным пронзительным взглядом, отрицательно качнула головой.

Тогда я залпом выпил сначала ее порцию, затем свою. Вновь попросил бармена наполнить стаканы. Расплатился и перенес стаканы на стол в зале. Мы с Лизой сели напротив друг друга.

– Ты решил, что я тебя бросила? – сказала она.

Я кивнул.

– Что обманула, – добавила она.

Я промолчал.

– Иногда ты думал, что меня сбила машина или зарезал какой-то бандит.

Я кивнул и отпил немного виски.

– Еще ты решил, что я встретила кого-то из старых знакомых и осталась с ним.

– Ну да.

– Ты не поверил тому, что я обещала говорить тебе только правду.

Я пожал плечами.

– Что ж, я действительно хотела уйти, Саша.

– Значит, я все правильно думал.

– Нет. Помнишь, я говорила, что буду с тобой только в том случае, если все кончится?

– Вот ты и вернулась? – я усмехнулся.

– Нет, не поэтому. Я вернулась к тебе раньше, еще месяца два назад. Но ты уже перестал меня искать.

– Конечно. Даже не знаю, почему сегодня сюда зашел.

– Бог есть имя случайности, помнишь? – беззащитно улыбнулась она.

– Помню. Но сейчас, наверное, уже нет Бога.

Я отпил виски, пьяно усмехнулся и, подавившись, как-то некрасиво хрюкнул.

Лиза опустила голову и посмотрела увеличившимися глазами в свой стакан. Потом робко, словно собака, взглянула на меня:

– Знаешь, давай сначала я расскажу о себе, а потом ты мне о себе? Давай?

– А надо ли?

– Решай. Я хочу выслушать себя и тебя. Если не хочешь, можем прямо сейчас разойтись.

– Нет. Рассказывай.

– Ладно. Тогда слушай.

Лиза подняла подбородок и улыбнулась своей прежней, длинной и беззаботной, но теперь немного усталой улыбкой.

– Когда я сбежала от тебя тогда на Плайя Хирон, я была точно уверена, что это уже началось. Думала – ну вот, еще дня два-три – и все. Но знаешь, солнце, может, и действительно начало тогда гаснуть, но почему-то потом передумало – может, специально для таких самонадеянных гордячек, как я. Ну что для солнца каких-то два года или пару тысяч лет, какая ему разница? А мне… Когда я вернулась в Москву, то очень быстро поняла, что ничего не случится. Что я ошиблась… Подожди! Ты, наверное, хочешь знать, почему я сбежала тогда на Кубе? Ну неужели непонятно, что перед тем, как все должно кончиться, человеку, даже очень любящему, нужно побыть одному? Я… я хотела прийти в себя. Попрощаться с теми, с кем хотела. В церковь собиралась пойти, исповедаться, причаститься… Дура! Я готовилась к концу света, как к ритуалу какому-то индейскому. Думала: вот есть пока жизнь – значит, живу ее как хочу! Если полюбила человека, то и буду с ним до конца только потому, что скоро конец света наступит, то есть удобненько так я, Елизавета Валерьевна Артемьева, устроилась! Если не грозят мне вечные жизненные проблемы, если светит мне такая разовая революционная романтика, что только перед концом мира случается – то и буду я с этим жить. А вот если проблемки замучают, денежки надо будет зарабатывать, семью выстраивать, ребенка воспитывать – вот тут-то я с этим моим любимым возьму и расстанусь, и стану обычной меркантильной сучкой, найду себе мужичка понадежнее, покрепче, пожестче, чтобы на плечищи его можно было бы опираться – и дело в шляпе!

Ах, Сашка! Как мне хотелось романтично умереть где-нибудь с тобой вместе, в одну секунду, на берегу замерзающего тропического океана! Апокалипсические Петр и Февронья, блин! А для настоящего… для обычной, банальной и скучной жизни, где никаких концов не предвидится, где надо тупо, по-земному год за годом трудиться… вот тут-то труднее всего. Неприспособленная я оказалась.

Знаешь, что произошло, когда я прожила в Москве месяц и поняла, что никакого конца не будет? У меня даже не хватило мужества сообщить тебе, что я не вернусь. Утешала себя тем, что, мол, я ведь все равно не обманываю тебя, ведь предупреждала же, что буду с тобой только в том случае, если завтра солнце погаснет.

Но оно не погасло.

Тогда еще не погасло.

Вот оно, испытание, чем бывает…

Любовь ведь совсем не то, что мы с тобой тогда делали, Саша. Совсем не это любовь! Это, может быть, только время, чтобы принять человека в свою душу со всеми его недостатками, это только, может быть, подготовка к тому, чтобы научиться хранить любовь в обычной рутине… Ведь не всегда же революции происходят! И вот эта самая просто жизнь меня и не устраивала… В рай тебя повезла, в шалашике жить хотела. А попробуй, здесь, на обычной земле этот шалашик построить. Здесь не ад вовсе, как мы думали. А мытарства перед теми самыми настоящими раем и адом.

А знаешь, как я их проходила? Знаешь? – Лиза с влажными глазами вытащила из пачки сигарету, зажгла ее, затянулась. – Сашка. Ты можешь ударить меня после того, что я тебе сейчас расскажу. И уйти, я бы на твоем месте так и сделала. Я… избавилась от твоего ребенка, Сашка. От рыбки, помнишь? Проплакала потом три дня – и все.

А что, если мне предстоит теперь жить обычную, до старости жизнь, как у всех, если у меня все еще впереди? Я же ведь еще молода, симпотная, мне еще и двадцати не было. Ну и начала жить. Ох как начала! Через два месяца восстановилась в университет. Но особенно не училась. За мной столько однокурсников увивалось! А мне, знаешь, нравилось шокировать моих ухажеров тем, что я могу за них платить – денег ведь у меня много оставалось. А потом разонравилось. Ну как деньги стали заканчиваться. К тому же объявились дальние родственники, стали канючить, почему я бабушкин дом продала и не поделилась. Стала ходить по клубам, миллионерчика одного молодого склеила. Его сразил наповал мой ум, как он говорил. Ха! Счастье от ума! Он снял мне квартиру, там мы с ним и встречались. На тусовки его с ним ездила. Меня даже пару раз в каком-то светском журнальчике на фото с ним изобразили. И подпись: такой-то с загадочной подругой Катей. Мне он не нравился – кроме денег, у него ничего не было, он сынок папаши из газовой империи был… Вот, потом на троллейбусной остановке познакомилась еще с одним. Он меня на машине подвез, и прямо там, в машине, и взял. Помнишь, как на Воробьевых горах? Мне жутко понравилось, я с ним еще полгода встречалась – без всякой любви. Любила только его тело и волю. Он автогонщик. И меня машину водить научил, я ее потом себе купила. Вот, у этого мужчины было то самое недостающее для меня – сила. Он брал меня где угодно и как угодно – а я была просто пищащим от восторга щенком.

В это же время еще одного паренька встретила – на выставке в ЦДХ. Он был талантливый художник, только ужасно слабый. Просто нежный и добрый. Я ему словно мама была, хотя он и старше. И умный… все же с ним было о чем говорить. Я с ним и спала, как мама, у нас не было секса. Вот тогда и решила – раз не могу найти мужчину, в котором соединялись бы все нужные мне качества, буду встречаться сразу с тремя. Миллионер давал деньги, гонщик – силу, художник – умные разговоры и материнский инстинкт. Одному ум давала, другому – тело, третьему – маму. Что еще надо для продвинутой шлюхи? В общем, год, наверное, у меня своих денег не было ни копейки – только чужие. Ездила на «жуке», квартиру мне в конце концов подарили, чем не жизнь…

Лиза отвернулась, закрыла лицо волосами.

Я вдруг подумал, что никогда не видел ее плачущей. Никогда.

– У меня… однажды случился такой – нервный срыв, что ли… – продолжила она. – Я попробовала напиться – но меня вырвало. Пробовала марихуану курить – тоже рвет. ЛСД, кокаин подружки посоветовали. Так я в клубе разделась и голая стала танцевать. Кавказцы в туалет потащили, какие-то парни за меня вступились, в общем, драка, милиция приехала… Мой миллионерчик меня выкупил. А я на следующий день ему ключи от квартиры отдала и сюда пришла. Было это полгода назад. Потом тебя на старой квартире искала, мне сказали, ты там уже не живешь. Телефон не отвечал твой. В общем… Сейчас я менеджерица среднего звена в филиале в испанской компании – над чем смеялась, тем и оказалась. Испанский стала учить после Кубы, сейчас почти свободно говорю. Работа, знаешь, спокойная… никто не домогается, денежки вовремя платят. На жизнь хватает… – Лиза нервно рассмеялась, сделала сигаретную затяжку и отвернулась.

Я смотрел на ее руки – худые, дрожащие, с вздувшимися венами. Никогда раньше у нее не было таких нервных рук.

К нам подошла официантка. Лиза улыбнулась и попросила принести мне виски, а ей дайкири.

– Это ведь исповедь, – сказал я. – Ты исповедовалась мне только что и ждешь того же от меня, да? Что ж. Друг другу, наверное, исповедоваться легче, чем священнику. Скажу и я. Только рассказ мой будет не о жизни. После того как я вернулся с Кубы, я вообще как-то не очень живу, Лиза. Ты изменилась, стала потасканней, что ли. На тебе, твоей коже, глазах появился блядский налет. Извини. Ты же хотела честно. Но у меня тоже случилось свое мужское дерьмо. Я сдулся, слег, хотя ничем не болел. Добровольно стал овощем, доходягой, чмом, каким не должен быть живой человек. Для мужчины это, наверное, то же, что для женщины стать шлюхой. Когда ты исчезла, я в первый месяц облазил все места, где ты могла быть – твой универ, Ярославль, даже в Грозный собирался ехать тебя искать. Но когда понял, что тебя больше не будет никогда, сразу как-то прекратил трепыхаться. А ведь, может, мне просто давали шанс, чтобы я в одиночестве попытался что-то понять. Ведь чтобы что-то очень важное понять – для этого нужно именно в одиночестве побыть, да. А я… Не понимал ничего. Хотел только тебя, как ребенок игрушку. Я тебя ненавидел, презирал, умолял, любил, жалел, снова ненавидел… А потом… как-то вдруг пришла тупость, равнодушие. Знаешь, Ли, я ведь тоже ждал этого конца света, тогда, два года назад, когда летел из Гаваны в Москву. В самом деле, было бы так романтично умереть на пике любви, так и не познав тухлой жизни. А солнце… Оно вдруг взяло и не потухло. И жизнь продолжилась. Уже без тебя. Первые месяцев пять я по-свински жил на твои деньги, Лиза, те, что ты мне тогда в машине оставила. Снимал с карточки и тратил. Еще я пытался уехать. Так пытался, что казалось, хотел обогнать самого себя, хотел убежать так далеко, чтобы нельзя было самому себя поймать… Даже в Китай забрался, друга одного там искал, может, помнишь?.. А когда нашел, он предложил мне с ним работать… Он там совместную с китайцами компанию по производству пластиковых окон организовал. Антон мне обрадовался, подумал, что у меня наконец жизненная энергия появилась. А на самом-то деле я просто обозлился на жизнь. Решил – опять, в который раз! – тупо деньги зарабатывать, хотел все загасить деньгами, любыми путями нажраться бабла – раз уж этот чертов свет не кончился и нужно по-прежнему существовать в этом свинском мире. Я, как и ты, с цепи сорвался. Все! Раз любви нет – то буду гнуть, проламывать этот мир. Пусть гнется, сволочь, под меня, а не я под него. Знаешь, песня такая была… Против мира все средства хороши, решил. На меня будто что-то нашло, китайцев за людей не считал, заказы им левые впаривал, как туземцам, мы ведь в дальних районах работали. Фирму нашу расширил, землей, недвижимостью занимался. Несколько сделок провернул по незаконной закупке земельных участков. Это могло принести такие деньги! Но власти вычислили… Не знаю. Мне грозил пожизненный срок, вряд ли я не сдох бы в их тюрьме… Антон, ангел хранитель, спас меня. Как тогда, когда я… ты не знаешь… Антон, в общем, соврал, что я уехал уже, он же по-китайски хорошо говорил и его уважали за честность в бизнесе, в отличие от меня. Я еще посмеялся над ним: что, опять за меня прыгнуть из окна хочешь? А он: езжай домой, вот тебе новые документы, я что-нибудь придумаю… Уже в России я узнал, из телеящика этого гребаного, что в Китае все счета Антона арестовали и его самого тоже, что ему смертная казнь грозит. Все-таки прыгнул за меня, прыгнул! Но его помиловали. Ну, вроде он монастырям каким-то помогал во время своей работы, и это учли… А сейчас он все там же, в Чайне, обретается – православным монахом в каком-то микроскопическом монастыре где-то на границе с Тибетом. Про него передача была в нашем «Вокруг света», оттуда я и узнал про все… Вот так, Лизка. Думал, жизнь человеку сломал, а он рад оказался. Письмо написал, два месяца назад один китаец привез. Писал, чтобы я не переживал и не мучился, потому что Господу якобы было угодно устроить для него все эти испытания и сейчас он счастлив, потому что всегда чувствовал, что его место в монастыре. Еще просил меня в этом письме – осторожненько так просил, по-монашьи – чтобы я больше не делал того, что делал в Китае… А зачем мне это делать, если… если…

Я запнулся, потому что из моих глаз вдруг потекли слезы. Я ничем не мог их сдержать. Черт, сколько же можно слюни пускать, сколько?!

Я высморкался, вытер лицо салфеткой.

– Честно говоря, я… потом уже не пытался стать человеком… или как там еще это назвать… Когда из Китая сбежал… тут, в Москве, бухал долго, ну и, кокаин, да…героин тоже как-то вкололи приятели… Классика жанра. Меня не брало ничего, Лиза. Думал, подсяду и сдохну. Ан нет! Нет у меня привычки ко всем этим заменителям сознания. Такое ощущение, что ломка все эти годы какая-то душевная была, та, которую ничем не снимешь, кроме… Да разве я знаю? В общем, решил я как-то в один отвратительный день – а плевать на все! Кончено с этой вонючей адаптацией раз и навсегда! Ну раз все – так все. Денег не было, на работу я и не устраивался. И не искал ее. Лежал целыми днями дома, пялился в телевизор, в Интернет, пил что-то, снова лежал и пялился. Иногда нюни пускал, когда смотрел слишком уж плаксивые фильмы, иногда ржал над какой-то ублюдочной комедией. Женщины? Были… Снимал прямо здесь, в «Рок-Вегасе», с бабами тут отлично знакомиться, в этом баре воздух какой-то женский. Ну, познакомлюсь с девчонкой, встречаюсь с ней несколько дней, максимум – месяц. Потом расстаемся. Из меня энергия-то ушла, а женщины это чувствуют. Да мне плевать было. Первое время еще таскался на свидания, в кафе сидели, в парках гуляли, спали иногда. Рассказывал им сказки о том, какой я крутой писатель, как офигительно дописываю свою «Адаптацию»… Ну а потом, когда оказывалось, что я никто и все вокруг вызывает у меня только рвоту – девушки быстренько сваливали. Я и не обижался. Я просто не притворялся, делая из дерьма человека. Я просто бухал и смеялся. Потом дома включал какую-нибудь порнуху и дрочил. Днем и ночью, утром и вечером, по десять раз в день. Ха! Ну что за исповеди? Никто никого не убил, не расчленил. В общем, дальше у меня остался один онанизм. Ха-ха, представляешь, я не то что не любил, я ненавидел всех и все вокруг и себя. Себя, может, даже больше всего ненавидел. От себя у меня осталась только сперма, которая по несколько раз в день улетала брызгами в темноту… Вот и жил я так, наверное, полгода. Жрал только гречку и пшенку, на водку у Тищика одалживал. Он парень щедрый, никогда мне в мелочах не отказывал. За квартиру не платил, повезло, хозяин-то, хипарь взрослый, в Индию на Гоа укатил. Знаешь, дауншифтинг называется. Так вот этот парень с женой, оба менеджеры какого-то там недостающего звена, и были дауншифтерами, буддизмом увлекались. Хобби такое религиозное. Только этот мой дауншифтер позвонил мне из Индии, поинтересовался, когда буду платить за квартиру. А я бухой как раз был, ляпнул, что денег нет и платить не буду. Так он мне в ответ: ну и ладно, не плати, видно, так Брахмапутре угодно, или кому там… Видать, и в буддизме что-то есть, если он так сказал, а? Может, действительно Бог вообще один? А то ведь, если нет, это же как-то, черт, хуже всего на свете… Чего это я? А… Если он и есть, Бог, зачем же он с солнцем-то так сделал? Это же все равно, как если бы мой сын родной в реанимации в коме лежал, а я бы его от дыхания отключил… ну ладно, чего я? А, да… В общем, мне благополучно разрешили жить бесплатно. Продукты кончились, лакал уже только воду. По мне тараканы бегали, а по полу мыши. Вот лежу я, значит, этакий самый крутой русский дауншифтер. Лежу, мру. И вдруг… Не выдержал, блядь! Лучше бы помер, так хоть мужественней бы было. Помню, встал кое-как, шатаясь, стал бродить по комнатам. Включил телик, а там такая жизнь вспыхнула! Здоровая, цветная, иностранная какая-то… все такие пышущие, сильные, яркие, и люди красивые, в тренажерных залах педали крутят, на новых автомобилях ездят, в кредит технику разную покупают… Переключаю программу – а там в каком-то шоу таких, как я, неудачников, клеймят и презирают. Вгляделся в экран… а это же мое шоу, в котором я когда-то работал! «Красная шапочка» вечная! Только переназвали сейчас. Как увидел я все это, так мне сразу будто укол правды сделали. Понял я. Пусть я ненавижу и отвергаю эту жизнь, считаю ее ничтожной, фальшивой, какой угодно… но все же… все же она даже сквозь эти пластмассовые улыбающиеся рожи живая была! Живая, несмотря на сто слоев грима. Не мертвая все-таки – а живая. А я – труп… Представил, что вот умру и начну разлагаться на этом диване… когда вонь пойдет, взломают квартиру и вместо меня вынесут месиво, что было мной когда-то… А потом, может быть, отца моего старого вызвонят, и придется ему вместе с братом меня доставлять и хоронить…Ну, правда, кто знает, где мой отец. У меня ведь адреса днепропетровского в паспорте нет, я же купил за тысячу долларов прописку подмосковную… да и паспорта нет, потерял, даже не стал искать. И так стало мне муторно, так стало наизнанку выворачивать, что я, лежа на диване, зарыдал, потом на пол скатился и там плакал, как последний соплежуй, плакал от жалости к себе и от невозможности выхода. А передача по телику, как назло, о лечениях нервных расстройств и депрессий началась, мол, положим вас в клинику, стоит это столько-то… а у меня ни копейки… Помню, мычал только: помогите, помогите же кто-нибудь… Умирать очень уж расхотелось. Рыдал, трясло всего, и не сразу услышал, как в дверь колотят. Встаю, а там Тищик, свежий, нарядный, пьяный как всегда, с двумя девицами. Орет: где же ты Грек, пропадаешь, у меня праздник, с женой развелся.

Ну… девицы-то сразу смылись. А Тищику до фени, он друг, он меня неделю выхаживал. Потом на работу приткнул в своем проекте – у него же проект свой интернетовский появился, весь такой актуальный, «Саморождение» называется. Про то, как лучше выходить из кризиса и так далее, представляешь? Очень популярный сайт, деньги на рекламе приносит. Ну, вот так я выжил, по милости Тищика… На работу не хожу, редактирую что-то, тексты с потолка сочиняю. У меня неплохо получается – о негативе. Ник в блоге: negative boy, куча френдов, причем не только в России. Смешное дело, Лизка! Сколько можно гнуть это проволоку в разные стороны… Ведь какая живучая тварь человек – и вот что теперь… Чего? А, это… Помнишь, как я презирал позитив? Улыбаться, на все отвечать «о’кей»? Как ненавидел, помнишь? О-хо-хо, жизнь это страдание, глубокомысленно говорил я… А теперь что ж? Все поменялось, теперь негатив в моде. Теперь не актуально улыбаться, хвастать дорогими машинами дурной тон. Опять модно курить – хотя бы безникотиновые сигареты, модно говорить о бездуховности и бессмысленности жизни, модно протестовать против чего-нибудь время от времени. Лузер стал тот, кто хоть раз не засветился на какой-нибудь демонстрации против чего-нибудь. А Сид! Целый клуб поклонников Сида на нашем сайте организовался, все его только и цитируют, погибшего борца с оптимизмом. Ха-ха-ха… Блин, Лиза, даже снова врать захотелось! Ну я и стал врать. Стал. Вру, вру… До блевотины. Этот негативчик, это всегда подчеркнуто-серьезное выражение духовной глубины, это нарочито-глубокомысленное отсутствие иронии… Вот такие дела. Знаешь, я даже не жалуюсь. Смешно как-то просто: так долго искал свое лицо, а в конце концов нашел жопу. Ну да похоже, все поиски так заканчиваются. Вот Куба, помнишь? Куба, где начинали с идеалов свободы и справедливости… А кончилось повальной проституцией. Знаешь, я тут Шумакова, моего бывшего коллегу по ТВ, встретил. Он в «Красной шапке» директорствовал. Так он часто на Кубу ездит. Понятно, зачем? Потому что рай он там нашел. Для пидорасов. Рассказывает мне: идет по Гаване парень со своей девушкой, видит скучающего Шумакова и кричит ему, эй, парень, мучачу хочешь? А Шумаков ему: нет, тебя хочу. Парень: нет проблем! Поднимается к Шумакову, они сношаются. Шумаков ему платит, довольный парень выходит, подхватывает под руку свою девчонку, целует ее взасос и они идут дальше. Вот такой коммунизм. Верили, а потом разхуерили. Как и у нас. Человек человеку волк, как и при царизме было, и при коммунизме, и всегда будет… было. Теперь уж не будет. И не надо. Я не воскресну. Слышь, Антон Искандеров. Не воскресну! Зачем в такой мир воскресать, скажи мне? Для кого, чего? Как же глупо, что умирать придется. Нет, у меня как раз все к черту идет и всегда почти шло. Но ведь этот конец света с протухшим солнечным яйцом уже ничего не изменит, вот в чем идиотизм! И так катилось все к чертям, так зачем же нужно еще солнце выключать, зачем? Что, Бог гестаповец, энкавэдист, садист-мазохист? Ах да… Человечеству, которое в реанимации в коме лежит, дыхание отключает. Эвтаназию проводит. Ну да, как же это я сразу не догадался, что остывание солнце просто благо для нас, ублюдков!

– Может… это и действительно так… – медленно сказала Лиза, не поднимая глаз, – только это не то плохое, о котором ты сейчас говоришь.

– Да? – усмехнулся я. – А какое же оно? Просвети, предскажи еще что-нибудь!

– Может… то, что происходит сейчас, для людей вообще хорошо.

– Хо-ро-шо?

Лиза подняла на меня глаза. Затем кивнула.

– Солнце гаснет, – медленно сказала она. – Похоже, нам всем действительно конец. Но… Бога-то это не отменяет.

– Ко-го?

– Бога, – повторила она.

Я помолчал. Потом пожал плечами и сказал:

– Знаешь… а мне надо выйти. Я кажется, перепил.

Лиза не мигая смотрела на меня. Потом положила руку на мое запястье.

– Иди. Только… не уходи надолго, ладно?

Покаяние

Покачиваясь, я встал и едва смог сделать несколько шагов, чтобы не упасть. Я действительно напился. Кажется, за время наших исповедей я вылакал натощак бутылку виски.

Кое-как доплелся до туалета. Вошел внутрь и в умывальной комнате увидел упирающегося руками в кафельную стену полного лысоватого мужчину. Он был в костюме, под ним на полу была лужа рвоты. Меня стало сильно тошнить – зайдя в кабинку, я едва успел засунуть в горло два пальца, и меня сразу же вырвало. Когда я вышел в умывальную комнату, лысоватый мужчина все еще был здесь – он покачивался, опустив голову, и шарил руками в карманах расстегнутого пиджака и брюк.

Я открыл кран и стал умывать лицо. Увидел в зеркало, как этот человек вытащил из кармана руку с зажатым в ней платком. Тут же на пол возле его ног что-то упало и зазвенело. Вытираясь бумажным полотенцем, я повернулся к нему. Рядом с ним валялись выпавшие из кармана бумажник, ключи и несколько визитных и пластиковых карточек. Человек медленно, будто задумавшись, тер свои щеки платком. Потом повернулся и начал уходить.

– Эй, – тронул я его за плечо. Мужчина остановился. Стоял, опустив голову и тяжело дыша, напоминал впавшего в амнезию борова.

– Вы уронили тут… – сказал я. Он не реагировал. Я подобрал все его вещи и опустил ему в карман пиджака. Так и не обернувшись, человек в костюме качнулся и двинулся к выходу. Вышел. Я заметил, что на полу, под раковиной, осталась лежать одна из его визитных карточек. Повинуясь какой-то задумчивой интуиции, я наклонился и отлепил визитку от грязного пола. Поднес к крану, смыл водой грязь. Фамилия на ней показалась знакомой. «Анзорин Глеб Васильевич. Вице-президент ОАО „Семирамида“. Сельскохозяйственные удобрения, техника, оборудование». Зажав в пальцах карточку, я вышел из туалета и почти бегом спустился по лестнице на улицу.

Двое широкоплечих мужчин в черных костюмах подсаживали Анзорина в черный, похожий, на уменьшенный вагон электрички джип. Один из охранников ворчал, брезгливо кривя лицо:

– Если ему еще раз приспичит, точно финал пропустим…

Лиза внимательно смотрела на меня, когда я подходил к столику.

– Ничего не случилось?

– Нормально, лучше, – я сел.

– Ты прости меня, – сказала она.

– Что? Да все нормально. И ты меня тоже прости, знаешь. Что было, то было. Я… просто не знаю, как нам быть дальше… то есть сейчас.

– Я тоже не знаю, Саша.

– И нужно ли дальше быть?

– Мы изменились.

– Стали хуже?

– Не знаю. Разве мы были раньше лучше, если смогли потерять друг друга?

– Да, – кивнул я, – если считать, что сейчас мы нашли друг друга…

Мы с Лизой улыбнулись одновременно. Но как же жалко, потерянно улыбнулись, словно две бродячие собаки.

– Тебе точно лучше?

Я кивнул и накрыл ладонью ее руку:

– Лучше. О чем мы говорили перед тем, как я ушел? Знаешь, я по-прежнему люблю всякие умные разговоры.

– И я. Мы говорили о Боге.

– Да-а? А о чем именно о Боге?

– О том, что… я говорила, что, несмотря на все, что сейчас происходит… он все равно есть, – Лиза посмотрела на меня уставшими внимательными глазами.

Я опустил голову, потом поднял ее:

– А что. Действительно, может и есть. Потому что я только что встретил тут одного человека… старого знакомого. И, знаешь, если бы я узнал его на десять минут раньше, чем он вышел из туалета, может быть, я бы убил его.

– Что? – спросила Лиза.

– Ну, я понял, кто он, только когда он ушел, – говорил я с едва заметной ухмылкой. – А зря. Сейчас ведь все равно конец света. Значит, и в тюрьму не попадешь. Если все равно всем конец, какая разница, убил ты или не убил? Так ведь?

Лиза, не мигая, растерянно и в то же время чрезвычайно внимательно смотрела на меня.

– Да ладно, шучу я, шучу! – рассмеялся я, откинувшись на стуле. – Что, конец света отменяет возможность шутить? А, отменяет?

Когда мы вышли из клуба, диджей на сцене исполнил короткий микст из роковых мотивов и христианских молитв. Несколько человек вышли на танцпол и начали танцевать. Диджей остановил музыку и поднял руку, призывая всех к тишине.

– Любовь! Бог есть любовь! – проорал он в микрофон. – Вы верите в любовь?

– Да! – нестройным хором ответили ему.

– Да здравствует мир во всем мире!

– Ура!

– Миру мир!

– Мир!

– Нет войне!

– Нет!

– Да здравствует наша родина и наше правительство, ведущее нас к светлому будущему! – кричал диджей и непонятно было, говорит ли он это с издевкой.

– Ура! – подхватили в зале, многие вскакивали, целовались и обнимались.

– Миру угрожает опасность! Все слышали по ТВ?

– Да! Да!

Кто-то из девушек в зале заплакал.

– Американцы опять выдумали, что это какие-то террористы. На самом деле это они сами все подстроили, как и теракты 11 сентября, как и все последние войны. Наше правительство делает все возможное, чтобы солнце не погасло. Нет ничего невозможного! Мы прорвемся! Прорвемся на другую сторону дня из ночи. Прорвемся! Break on through to the other side!

– Да! Да! Да! – кричали в зале.

С диджейского пульта ударила жаркая смесь композиций «Дорз», церковных хоралов, думских стенограмм и латиноамериканских революционных песен.

– Да! Прорвемся! Прорвемся! Прорвемся! – гудел пьяный танцующий зал.

Войдя в мою квартиру, мы с Лизой сразу предались телесной любви. Мы занимались ею в коридоре, едва раздевшись, затем на кухонном столе, давя телами забытые на столе остатки пищи в тарелках, затем в ванной, под струями воды в душе, как в американских фильмах, потом на диване в большой комнате, не разложив его и поминутно скатываясь на ковер.

– Скажи, почему ты уехала тогда, с Кубы? – спросил я ее, когда мы, забравшись под одеяло, еще тяжело дыша, лежали на диване рядом. – Если бы мы уехали вместе, может, ничего и не было бы сейчас.

Лиза повернулась ко мне, подперев ладонью голову, и улыбнулась.

– Ты говоришь как мужчина. Я бы все равно ушла от тебя, если бы ничего не было. Если бы мы вернулись с Кубы вместе, мы бы все равно расстались, Саша. Только переживали бы все намного болезненней.

– Но ты ведь на Кубе думала, что конец света вот-вот наступит?

– Да.

– И все же уехала?

– Я хотела проститься с родными и покаяться.

– Покаяться?

– Да. Тебя это удивляет? Как в церкви, то есть пойти на исповедь. Но не успела. Ну а потом ты знаешь…

– Интересно…

– Что?

– Сейчас, когда солнце действительно начало гаснуть, ты думала об исповеди?

– Думала. Только солнце было уже ни при чем.

– Ни при чем?

– Да. Я захотела покаяться за два дня до встречи с тобой, Са. Тогда никто еще ничего не знал. И я ничего не знала.

– Выходит, ты все-таки покаялась?

– Не до конца.

– Как это – не до конца?

– Так. Шла мимо церкви и резко решила зайти. Увидела, что на исповедь очередь. Я встала, очередь очень медленно продвигалась. Я стояла и думала, что же нужно говорить на исповеди, и вдруг поняла, что смешно вот так заморачиваться на эту тему, даже посмеялась, Са, над собой… А потом… Потом дошла моя очередь, священник позвал меня, и это случилось совсем неожиданно. Он сказал: пожалуйста, девушка… Я очнулась, сделала шага три к нему… и во мне будто что-то перевернулось… я плыла, как корабль, по тихому морю, и вдруг перевернулась, и стала… нет, не тонуть… а будто вошла в какой-то совсем другой мир, где невозможно спрятаться, притвориться… И я подошла, стою, молчу. А он: говорите, пожалуйста. А я молчу. А он… Потом выдавила из себя: «Я в первый раз». А он: «Надеюсь, что не в последний». Знаешь, я даже лица его не помню… И стала говорить. Почти то же, что тебе в «Рок-Вегасе» рассказывала… но меньше, может быть, что-то и забыла… И еще раньше, до тебя, свою жизнь вспоминала… Ну вот… Священник выслушал, потом сказал, чтобы я три дня соблюдала пост и после этого приходила к причастию.

– К причастию? Зачем к причастию? Разве недостаточно исповеди?

– Нет… Исповедь – только первый шаг.

– К чему?

– Исповедь – это подготовка к встрече с Богом. А соединение с Богом – это причастие.

– И ты не…

– Не причастилась.

– Почему? Когда тебе туда идти, завтра? Завтра истекает третий день?

Лиза молчала, смотря сквозь меня и одновременно в меня. Я сел на кровати.

– Лиза.

– Я…

– Что случилось?

– Ничего. Да, завтра третий день. Но я не пойду. Не пойду. Вчера утром я была в Ярославле, на могиле бабушки… и вдруг там я так отчетливо поняла, что если немедленно, сейчас не увижу тебя, то… мне ничего не надо… никакого покаяния вообще. Никогда. Знаешь, я еще умею иногда предчувствовать. Приехала… встретила тебя, и сегодня мы, сейчас, здесь, спали вместе… какой же это пост? Даже не в этом, даже не в этом… Я не могу тебе рассказать, какие грехища зажигались во мне в эти дни… какое тут покаяние? Я упала опять… упала, понимаешь? И хотя внешне все вроде бы гладко, незаметно – я же не сплю за деньги, как раньше – но я упала глубже, потому что мне, прости меня, пофиг стала эта исповедь… все равно стало, успею я или не успею, понимаешь? Лучше бы ты не понимал… Тогда, когда я пьяная под кайфом сношалась и мне платили, я, может быть, меньше грешной была, потому хотела все-таки исповеди, хотела. А сейчас ничего явно сволочного не делаю, а не хочу. Прости – не хочу. Я не знаю почему, прости, ничего не знаю, не могу, ничего… – говорила Лиза, закрывая глаза и прижимаясь к мне. – Прости меня, прости пожалуйста, прости… – продолжала она говорить странным голосом, так, что казалось, она обращается не ко мне…

Давно начался рассвет – солнце ведь еще не погасло. Я не спал. Волны прохладного воздуха, словно ладьи по морю, вплывали в комнату и выплывали обратно через полуоткрытое окно. В этот холодный рассвет так легко понять, почувствовать, что существует смерть и что непременно из-за этого есть вечность. Легче всего было начать не бояться смерти в такое утро. Обняв спящую Лизу, я тоже уснул ее сном.

Мы проснулись под звуки экстренных телевизионных новостей, включенных, наверное, во всех телевизорах в городе и может быть, в мире. Передавали, что обстановка очень серьезная, в Нью-Йорке собирается экстренный съезд ООН с главами всех государств. Сразу несколько крупнейших террористических группировок, в том числе и «Аль-Каида», взяли на себя ответственность за умирание солнца. По центральным каналам вплоть до самого вечера не показывали ни одной развлекательной передачи. На первом канале трижды в день транслировался балет «Лебединое озеро» Чайковского.

Признание

Но до того, как звуки дневных экстренных новостей разбудили нас, мы с Лизой успели увидеть длинный волнующий сон на двоих. Такие сны, поверьте, бывают, хотя доказать это невозможно. В этом сне стояла утренняя мгла и происходила какая-то масштабная, гулкая эвакуация: сотни, тысячи человек, в том числе и я, грузились в вагоны и нас куда-то везли. Сначала я думал, что, как это часто бывало, мне снится сон о том, что меня вновь забирают в армию, несмотря на то, что я уже отслужил в ней. Но потом, увидев громадное количество садящихся в вагоны людей – мужчин, женщин, детей (причем дети, даже самые маленькие, вели себя спокойно и не плакали), я понял, что здесь происходит что-то другое. Я пошел по забитому людьми поезду и увидел лежащую на одной из полок Лизу. Место возле нее было свободно, и я прилег рядом. Вероятно, в этот самый момент я и вошел в ее сон, а она в мой.

– Куда нас везут, знаешь? – спросил я.

– Знаю, – ответила она с улыбкой, смотря широко раскрытыми глазами вверх над собой.

Лиза не объяснила, что она знает. Но почему-то я сразу отчетливо понял, что именно она имела в виду. И тоже, как и она, я не смог ни мыслью, ни словом выразить это знание. Успокоенный, я лежал рядом с Лизой и смотрел через силуэт ее лица в окно, за которым проносились на фоне темного рассвета деревья.

Раза два или три, мы вот так, лежа, случайно проваливались в сны еще нескольких людей, наших соседей по поезду. Но каждый раз, смущенно улыбаясь, мы извинялись и возвращались в наш общий сон.

В какой-то момент я вновь посмотрел в окно и с тревогой понял, что проносящийся в окне пейзаж уже напоминает космический.

– Лиза, – взволнованно спросил я, приподнявшись, – куда мы летим?

Лиза ласково потрепала рукой меня по волосам:

– Ты что, забыл?

– Ах да… – я блаженно улыбнулся, откинувшись затылком на жесткую вагонную подушку, – вспомнил, я вспомнил…

Катастрофа надвигалась быстрее, чем все предполагали. Через неделю климат Земли стал меняться. В Москве заметно похолодало – только начался сентябрь, а приходилось уже надевать пальто, куртки. Один раз даже выпал снег. Днем солнечный свет стал каким-то рассеянным, тусклым – какой бывает в Петербурге в зимнюю погоду. Теперь все автомобили ездили днем с зажженными фарами.

Но люди реагировали все-таки как-то беззаботно. Паники не наблюдалось, лишь некоторую нервозность общего настроения можно было почувствовать, выйдя на улицу или спустившись в метро. Рынок ценных бумаг функционировал по-прежнему, а акции некоторых компаний даже поползли вверх. Магазины тоже работали. Хотя некоторые, в основном мелкие, все же закрылись, но крупные сетевые гипермаркеты только увеличили товарооборот. Кроме того, в прежнем режиме работало телевидение. Было ощущение, что катастрофа – пока еще очень далекое от всех цивилизованных людей явление, такое, как война в Ираке или голод в Сомали. Все будто бы были уверены, что солнце непременно скоро починят.

Хотя… Может, многие из нас просто оказались слишком заражены ядом реальности, чтобы поверить в то, что происходящее не фантастика?

Мы с Лизой жили у меня дома, ели, пили, выходили на редкие прогулки в город, чтобы запастись продуктами. Иногда я ловил себя на мысли, что мне стали неприятны касания ее вялого тела, ее поцелуи, в которых было слишком много слюны. Как и все, мы еще не понимали, как нужно жить сейчас, когда жизнь не только лично наша, но и всех на свете кончается.

Я продолжал сочинять материалы для нашего с Тищиком сайта, иронизировал по поводу того, что человечество должно спасти себя само с помощью психологических тренингов, вырабатывающих силу воли и оптимизм.

Однажды, когда мы с Лизой смотрели телевизор и переключились на канал «Культура», на экране возник серьезно-улыбчивый ведущий, который произнес мою фамилию после слова «Адаптация».

– Я прочту вам отрывок из одного провидческого романа, только что выпущенного нашим издательством, – сказал ведущий. – Вы поймете, почему я решил его процитировать. К сожалению, автор, приславший нам свое произведение, не оставил координат для связи, и нам известно только его имя: Александр Греков. Мы понимаем, что нарушаем авторские права, публикуя произведение без договоренности с автором – но, Александр, поверьте, мы руководствовались исключительно любовью к литературе и целительной силе слова! Этот роман-пророчество мы не могли не опубликовать, потому что, увы, сегодня каждая неделя, если не день, или даже не час… на вес… гм, даже не знаю, чего… того, что важнее всех сокровищ мира, потому что… Ну, вы сами знаете, дорогие друзья. И поэтому мы не можем молчать. Искусство не должно быть немым! Саша, если вы слышите и видите нас сейчас, пожалуйста, напишите или позвоните нам. Разумеется, вам будет выплачен достойный гонорар. А теперь, уважаемые друзья, представляю вашему вниманию отрывок из романа «Адаптация», о котором я говорил…

Я смотрел в экран телевизора и как-то неулыбчиво улыбался. Что это, насмешка свыше? Или… Я похолодел – словно только что меня, в чем-то смехотворно обвиняемого, в речи защиты вдруг ненароком объявили действительно виновным – причем так объявили, что это понял только я один из всех присутствующих в суде.

Лиза тоже молчала. Хотелось, чтобы она что-то сказала, но она даже не улыбалась своей фирменной длиннющей улыбкой.

– А ты знал? – наконец спросила она.

– Почти.

– Как почти?

– Я послал им роман полтора года назад. Как раз кое-как закончил и решил рассылать во все издательства подряд. Помню, нервничал очень, что могу забыть свои данные оставить и, видимо, на одном экземпляре действительно не оставил. Я посылал с разных электронных адресов под разными именами, думал, так быстрее прорвусь… Потом свои электронные ящики я ликвидировал, когда из Китая вернулся, уже прятался. Вот они меня и не нашли…

– Пойдешь объявишься?

– Я… нет, конечно. И…

– Что?

– Я не потому к ним не пойду, что все вот так. Не потому, что теперь это ни к чему. Я из-за…

Лиза кивнула. Но почему-то, может быть, впервые – я не поверил ей. Мне очень хотелось, чтобы она, как в нашем общем с ней сне, произнесла сейчас слово «Знаю». Но она не произнесла.

Знание и понимание – это ведь разные вещи, да?

Мы много чего не сказали друг другу. Из этого мог бы получиться отличный роман.

На следующий день я собрался съездить повидаться с отцом и братом, но оказалось, что Украина «временно», – как сообщили по ТВ, – закрыла свои границы. Тогда я позвонил в Днепропетровск и услышал в трубке вполне бодрый голос отца.

– Ну ничего, – говорил отец, – главное, быть счастливым, сынок. Я вот счастлив.

– У меня тоже все нормально, пап.

– Я слышал, у тебя книга вышла, сынок! Тут у нас еще ловят по спутнику российские каналы, там передали… Ты молодец!

– Да… спасибо, пап.

– А о чем книга, сынок?

– Обо… не обо мне, папа, о людях… о любви (хотя хотелось сказать: «нелюбви»).

– Привези почитать, когда границу откроют. Я горжусь тобой. Жалко, мама не дожила, как бы она гордилась…

– Да, папка, да, – говорил я, бестолково улыбаясь… А Боря как?

– Уехал с семьей куда-то за границу… говорит, что там будет пережидать все эти катаклизмы. Ну ничего, сдюжим. Если войну пережили, то уж это точно переживем.

– Переживем, па, точно!

– А девушка, сын, девушка у тебя есть? Как на личном фронте?

– Есть девушка, есть, – заверил я его.

– Точно? – придирчиво улыбаясь, спросил отец.

– Да есть, есть! – смеялся я.

– А где она? – не унимался отец.

– Да вот, рядом сидит.

– Ну-ка, дай ей трубку…

Я дал Лизе трубку, и она, ослепляя отца своей длинной счастливой улыбкой, стала что-то слушать… Потом, кажется, спрашивала про огород на даче, говорила о том, что мы едим на завтрак и на обед, о последних событиях в политике и о солнце.

– Ничего, разберутся, и границы откроют, и все будет иначе, – сказал мне напоследок отец, – вы давайте там, дети, до встречи…

– До встречи, папка!

– Вот я и познакомилась с твоим отцом, – сказала мне, сияя улыбкой, Лиза.

Дозвонился я и на мобильный владельца своей квартиры. Начал было ему говорить про деньги за квартиру, но он, не слыша меня, сразу стал бурно, солнечно рассказывать:

– Надо же, какой счастливый звонок! Мы с Маринкой только что встретили наконец своего гуру, представляешь? Полтора года всего искали – и вот, так быстро его нашли… Наверное, время уже ускоряется. Проходили по пляжу мимо маленькой деревни, навстречу нам идет индиец лет шестидесяти, остановился, посмотрел на нас и спокойно сказал, чтобы мы шли за ним. Попросил только, чтобы мы выбросили наши паспорта, деньги, мобильные телефоны. Я как раз собрался бросить свой мобильник в море, как ты позвонил. Представляешь, это последний телефонный звонок в моей жизни! По-след-ний! Как ты живешь?

– Хотел тебе выслать деньги за ква…

– Ничего не нужно, кроме поиска самого себя. Я уже близко, оно есть, да, Маринка? Мы уже близко. Мы идем в горы, за теплом для себя. Наш гуру сказал, что время внешнего тепла иссякло, сосуд догорел. Теперь главное – найти и разжечь в себе свой внутренний огонь, который никогда не затухает. Найди свой огонь. Разожги его в себе. Ну все, до встречи у всемирного костра жизни!

– До встречи, – сказал я и положил трубку.

Солнечный зонтик раздора

Через три недели все резко ускорилось. Каждый день теперь все больше напоминал последний. По мере того, как попытки разжечь солнце гасли, закрывались границы не только между государствами, но и между городами внутри стран. Многие магазины уже не работали, хотя продуктов еще хватало – все-таки капитализм с его накопленным товарным изобилием не так легко с первого удара отправить в нокаут. Но что самое удивительное: вовсю пылало ярчайшими красками телевидение.

Уже почти не выходили газеты, дышал на ладан общественный транспорт, но как только человек включал пластиковый ящик – экран всякий раз вспыхивал цветом, разражался звуком, и в нем обязательно демонстрировалось что-то чрезвычайно увлекательное из жизни микросхем. Пропали лишь передачи для детей. Но большинство программ для взрослых, причем вполне серьезные – продолжались. Ведущие с возбужденными то ли от переживаний, то ли от алкоголя, то ли от антидепрессантов лицами вещали день и ночь, соревнуясь в методах и страстях освещения происходящего. Это был настоящий шабаш ТВ, питаемый, казалось, какой-то невиданной космической энергией, которой наверняка хватило бы на излечение десятков солнц.

В одной, например, программе, было затеяно бурное обсуждение того, какая нация наиболее стойко переживает катаклизм конца света. Украинцы спорили с русскими, русские с поляками, поляки с немцами, немцы с французами, французы с англичанами… Москвичи с остальной Россией – и все это транслировалось по телемостам.

На российском ТВ возник довольно роскошно оформленный канал «Вече спасения», который обвинял во всем евреев, кавказцев и всех тех плюгавых русских, кто не считает себя принадлежащим к великой империи.

В поте лица трудились и многочисленные шоу. В студии моей бывшей «Красной шапочки» в яростных поединках сталкивались члены семей, у которых имелись разные взгляды на суть происходящих событий.

В Нью-Йорке продолжались круглосуточные заседания ООН, на которых в срочном порядке собирались средства со всех государств на реализацию различных глобальных проектов, могущих спасти Землю. Один из этих проектов предполагал выстрел в сторону солнца гигантским газовым снарядом, который, будучи начинен новейшим мгновенно множащимся горючим средством, должен при взрыве на поверхности светила активизировать процесс его горения. Как желчно посмеялся участник одного из телешоу, таким образом авторы этой идеи собираются подлить в затухающий солнечный костер керосина.

По многим развитым странам прокатилась волна самоубийств, быстро, впрочем, спавшая на нет. «Человеческий ум, – как выразился один из философствующих участников круглого стола по духовному спасению солнца, – несмотря на частые предостережения в разные времена, оказался совершено не готов к Апокалипсису».

Вскоре, когда закончился первый месяц солнечного остывания, стало известно, что американцы тайно от всех ведут работы над специальным проектом «Солнечный зонтик». Проект этот включает в себя строительство искусственного солнца, которое, будучи запущено в небо на высоту примерно 30–50 км и оставаясь привязанным к земле специальными магнитными полями-проводниками, сможет на какое-то время (предположительно, на шесть месяцев) согревать и освещать определенный участок земли, включающий в себя часть США и Кубу. Споря о Кубе, американские сенаторы сначала запросили с вялых продолжателей дела Кастро огромную плату за право прикрыться американским «зонтиком», но многочисленные левые, набравшие вес в Америке, заблокировали это предложение: мол, сейчас, пора забыть старые обиды и спасаться вместе! Хотя, по мнению посмеивающихся телевизионных аналитиков, все это была просто нелепая поза американцев, потому что перенести Кубу куда-либо из-под зонтика вышло бы дороже, чем построить сам зонт.

Когда о ведущихся тайно работах стало известно в мире, разразился международный скандал – у многих государств тут же возникло подозрение, что деньги, которые они перечисляли в общий фонд ООН на борьбу с космическим бедствием, попросту присвоены янки. Разумеется, власти Соединенных Штатов все подобные домыслы о «перетягивании на себя одеяла» гневно отвергали и уверяли мировую общественность, что работы на американской территории ведутся исключительно, во-первых, на собственные средства подданных дядюшки Сэма, а во-вторых – создание собственного маленького зонтика не может мешать одновременному созданию общих больших зонтов.

Разумеется, подобные аргументы никого не убедили. Сначала зал совещания в здании ООН показательно покинула китайская делегация, затем – иранская. Позже ушли французы, индийцы… Мир понял, что спасаться каждому придется в отдельности.

И уже на следующий день на планете Земля началась гигантская волна нового переселения народов, хлынувшая, как и в прошлом веке, в Америку. Власти США тут же закрыли границу для всех, включая граждан Канады. Был, впрочем, введен избирательный визовый режим для некоторых стран, но он практически не действовал, так как было понятно, что на территории, покрываемой американским зонтиком, при всем желании невозможно разместить всех желающих.

Несмотря на то что въезд в Соединенные Штаты был запрещен, огромные массы людей хлынули на североатлантический берег. Западные европейцы впервые за многие десятилетия оказались в общей толпе жаждущих спасения граждан стран третьего мира, плывущих через океан на яхтах, катерах, утлых лодчонках, незаконно переползающих сухопутную государственную границу по пустыне. И уже на второй день после начавшейся миграции случилось то, чего невозможно было избежать. Американские пограничники стали открывать огонь по нарушителям границы на поражение. Счет убитых и раненых пошел на десятки, сотни, затем на тысячи.

В это же самое время было объявлено, что и российские ученые вплотную заняты созданием солнечного зонтика и что уже достигнуты значительные результаты. В Россию тоже хлынули – правда, гораздо меньшим потоком – жители ближайших стран. За неделю население западных, восточных и азиатских окраин страны выросло, по неофициальным данным, в полтора раза. Ехали поляки, венгры, чехи, румыны, болгары, украинцы. Страсти несколько поутихли, когда правительство выступило с заявлением, что российский зонтик, если он будет создан и установлен, накроет собой не только Россию, но и большую часть Восточной Европы. Несмотря на то что прозападные политические круги в Польше, Прибалтике, Грузии и в Западной Украине начали тут же кричать о том, что это очередная провокация русских, что у них все равно нет на создание зонтика ни материально-технической базы, ни научного потенциала и что надо срочно эвакуироваться за океан к американским братьям – все равно, несмотря на подобные отдельные сполохи недоверия и ненависти, миграционный пожар вспыхнул и политико-географическая обстановка в восточно– и центральноевропейской части мира вдруг кардинальным образом изменилась. По сути, стал восстанавливаться не только Советский Союз, но и заново собираться Варшавский блок. Правительства в нескольких странах бывшего СССР ушли в отставку или были разогнаны. В Украине, Польше, Чехии, Венгрии произошли полубархатные революции, которые ведущие экстренных политических теленовостей тут же стали именовать «красными». Украина, Белоруссия и Казахстан заявили о желании присоединения к России. Раздираемая внутренними противоречиями Грузия, так же как и Польша, попросила включить ее в кандидаты на присоединение к РФ. Через несколько дней даже Финляндия и Латвия подали свои заявки. Литва и Эстония пока воздерживались, но и в этих государствах дело шло к тому же. Случились перемены и в правительстве России. Почти полный верх в Думе одержали возглавляемые бывшим столичным мэром националисты, которые требовали от всех государств, намеренных войти в состав России, сначала публично покаяться за былой отрыв от своей матери-прародины, затем – выплаты контрибуции и только тогда – как они говорили – «мы подумаем, принимать вас или нет под сень нашей империи». Кроме того, некоторые пришедшие к власти национал-имперцы истерично вещали с трибун о том, что русский зонт будет иметь техническое превосходство над заокеанским, заключающееся главным образом в том, что энергию искусственного света в нем можно будет умерять или увеличивать на отдельных зонах покрытия – с тем, чтобы усмирять непокорных и поощрять друзей.

Вскоре шевельнулся и Пекин. ЦК Компартии Китая объявил, что начинает грандиозное строительство собственного Великого Поднебесного Зонтика. Было предложено покрыть Поднебесным щитом Японию, Монголию и Корею взамен на присоединение к Китаю этих стран. Корейцы и монголы согласились сразу, а по Японии прокатилась волна массовых самоубийств, разделившая страну сразу на три лагеря: прокитайский, проамериканский и самурайский.

Звучали также разговоры о создании всеобщего западноевропейского зонтика, но в это мало кто верил – сливки европейского общества вместе с политиками и учеными в первые же дни хаоса перебрались в США. К тому же у западных стран не было природных энергоресурсов – нефти и газа.

Новый лидер арабского мира взамен то ли снова умершего, то ли опять убитого Усамы бен Ладена объявил начало вселенского газавата против неверных, у которых необходимо силой отобрать средства для создания панисламского солнечного зонта. Но новая война, не считая отдельных локальных конфликтов, так не вспыхнула, потому что западным дипломатам удалось расколоть исламский мир, уговорив часть стран на создание солнечного зонтика совместно с Ираном, Пакистаном и Индией, у которых имелась ядерная энергия.

Но скорее всего, новая большая война не началась потому, что время уже слишком убыстрилось…

Тищик и сила обстоятельств

По ТВ передали, что закрываются сетевые супермаркеты. Останутся работать только отдельные магазины, находящиеся под государственным контролем. Тут же показали репортаж о работе одного из таких магазинов: длинная, втиснутая в узкую дверь очередь, измученные люди выносят, прижимая к себе, пакеты с сахаром, солью, консервами, крупами. Затем начались новости на самую актуальную тему последних дней: мировая гонка по созданию защитных солнечных зонтиков. Противостояние ведущих мировых держав в этой области уже называют «теплой войной», – говорили журналисты…

– Знаешь, я чувствую с себя трясущимся дедом, которого собираются сдать в дом престарелых, – с усмешкой сказал я Лизе. – В убогий стардом, где смерть будет длинной и нищей…

– Не будет, – покачала головой Лиза.

– Конечно, – кивнул я. – А какие есть способы? Срочно поплыть в Америку? Или записаться на завод по производству отечественного зонтика, чтобы по блату нам с тобой выделили места под ним?

– Зонтики не оттянут финал…

– Тогда что, харакири? Я думаю, ядов приличных сейчас хрен найдешь. Ты знаешь способ, чтобы умереть безболезненно?

– Саша, надо… мне кажется, просто… подождать немного… Если есть что-то, что может спасти нас, оно спасет.

– Да? Мы что, смотрим сейчас многосерийный фильм под названием «Смерть под солнцем?» Знаешь, когда неизлечимо больного подключают к дыхательному аппарату, то обычно все знают, что он все равно умрет…

– Я думаю, если вот так говорить и думать… точно все будет плохо…

– А еще что думаешь, провидица?

– Если мы родились человеками, то и должны умереть ими, Саша.

– Я так не думаю, Лиза.

– Почему?

– Потому что не чувствую себя человеком.

Раздался телефонный звонок. Я снял трубку и услышал в ней глухое мычание. Тищик – сразу понял я. Как видно, он развязал.

– Гена, ты?

– Я тут подумал… о тебе… – промычал Тищик, – у меня тут…

На фоне слов Тищика послышались мужские голоса. Потом Гена уронил трубку, но не на рычажки телефона, а, видимо, на пол. Голоса продолжали о чем-то спорить, раздался грохот, словно что-то упало. Потом снова грохот.

Несколько раз произнеся «Гена» и не получив ответа, я стал одеваться.

Лиза отправилась со мной, хотя я ее не просил и не говорил, куда иду.

На улице в глаза летел крупный льдистый снег, было холодно и темно. Мы сели в машину, немного проехали, но вскоре стал заканчиваться бензин. Завернули на заправочную станцию – но не обнаружили там ни служащих, ни топлива.

В окнах дома напротив мерцали экраны телевизоров.

Неужели действительно последним, что поглотит мрак, будет телевизионный экран?

Дойдя пешком до дома Тищика, мы поднялись на третий этаж. Дверь открыл мужчина с рыжими усами во врачебном халате.

– Я его друг, – сказал я, – что с ним?

– Обычный запой, – с вежливой улыбкой сказал врач. – Вызвал нас по телефону, просил вывести, вот и выводим…

Я прошел в комнату, где на диване, отвернувшись лицом к стене, лежал Тищик. Он был в одежде, которую, видимо, не снимал уже несколько дней. Комната была чрезвычайно грязная, в ней был сильный беспорядок. Стоял кислый запах от протухшей пищи, на полу были горки грязи, которые липли к подошвам обуви, когда я на них ступал.

– Как процесс? – спросил я.

– Хорошо, что вы пришли, – обратился ко мне второй врач, – мы сделали все, что нужно, капельница, таблетки. Но дело в том, что за работу нужно расплатиться. А клиент, как видите, в некондиции.

Гена пошевелился и что-то промычал.

Я достал бумажник. Помня, что подобная наркологическая процедура обычно стоила от ста до двухсот долларов, я протянул врачу шесть тысяч рублей – почти все, что у меня оставалось.

– Хватит?

– Видите ли, – ухмыльнулся, покусывая рыжие усы, первый врач, – сегодня данная работа стоит полторы тысячи долларов…

– Что? Что это за цены?

– Равновеликие обстоятельствам, – пожал плечами второй врач.

Какие-то секунды я соображал. Потом сказал.

– Ну хорошо. А если у меня нет этих денег? То есть у меня их точно нет?

– Тогда… немного нервно ответил рыжеусый, – мы… оставляем за собой право ввести больного обратно в состояние… так сказать, перманентного алкогольного состояния. Потому что…

– Да что ты объясняешь, Миша! – брезгливо бросил второй врач у окна. – Мы не лохи тут, чтобы вкалывать за какие-то копейки. Нас уже трое клиентов за последние три дня кинули. Так что…

– Извольте платить, – вежливо закончил рыжеусый.

Только теперь я заметил, что беспорядок в комнате напоминает тот, что оставляют после себя квартирные воры: ящики столов выдвинуты, книги сброшены с полок. Генка хоть и бухал в последние месяцы, но так со своими вещами, тем более с книгами, никогда не обращался.

Еще краем глаза я увидел взгляд Лизы – усталый, дрожащий…

– Ну хорошо… – сказал я, увидел лежащий на стуле шприц и взял его, – ну хорошо… – обхватив шприц как нож, я поднял его над собой, – ну хорошо…

– Эй, ты что это? – сказал, пятясь рыжеусый…

– Ну-у опять… – досадливо морща лицо, протянул второй врач.

– Ну хорошо, – со шприцем, как с копьем, я шел на них, – равновеликие обстоятельствам, значит? И у меня – равновеликие. Сейчас сделаю тебе укол в лобешник! А тебе в горло. И мне за это ничего не будет. Время такое сейчас, что можно не платить. Понимаешь?! – резко заорал я и взмахнул шприцом. И тут же почувствовал за спиной, как похолодела от испуга Лиза. Решила, что я ударю?

Наркологи уже вываливались из квартиры через распахнутую входную дверь. Но рыжеусый задержался и опасливо шагнул назад:

– Послушайте, деньги-то дайте. Ну, те шесть тысяч, что…

Я дал ему деньги. Но он не уходил:

– Вы это… Я понимаю… Ему покой нужен, пусть спит. Я таблетки на столе оставил… Главное, проследить, чтобы он опять не выпил…

– Знаю, – махнул я рукой.

Дверь закрылась.

Лиза сидела на корточках на буграх грязи возле дивана и гладила рукой по грязным взъерошенным волосам Тищика.

– Привет… други… – услышал я его слабый голос. Он часто так говорил – «други» вместо «друзья».

Тищик медленно повернулся к нам лицом.

– Ну ты и орешь, мертвые вскочат… – улыбнулся он кислой улыбкой. – Сань, ты меня с леди не познакомил.

– Это Лиза, – сказал я.

– Привет, меня Геннадий зовут… – Тищик протянул Лизе дрожащую руку, она накрыла ее своими обеими ладонями. – А у нее ладони… как у моей бабушки, мягкие… маленькие солнца. Тебе сколько?

– Двадцать один, – сказала Лиза.

– Двадцать один! Еще ничего позади, кроме детства… ах, чудо! – медленно, хрипло усмехнулся Тищик и тяжело задышал: – Сашка, слушай, налей водки, чуть-чуть совсем, а то говорить не могу! Там, на кухне в холодильнике… Да не боись, – добавил он, видя мое лицо, – я и без нее помру, ты же знаешь…

– Хорошо, – сказал я после паузы.

Сходил на кухню. Принес бутылку и стакан. Наливая Гене, я сказал:

– Только чуть-чуть…

– Конечно! – Генка быстро, залпом выпил, и лицо его сразу разгладилось. Словно смятый лист бумаги намок и распрямился, а внутри изможденного тела включился и заработал генератор по выработке энергии.

– Ну вот, теперь мы стали все одинакового возраста, – произнес уже здоровым голосом порозовевший Тищик. – Времени-то нет, други, его нет совсем… оно как море, когда плывешь по нему, а оно штилевое… и нет движения, и никакого горизонта вокруг… Хорошо, что я побыл когда-то моряком, Сашка! Как там на улице, холодно?

– Снег идет. Мороз ударил, градусов пять.

– Понятно. Значит, весны уже не будет. Слушайте, други, а выпейте со мной? Что я, как алканавт, сам с собой бухаю. Ну давай, друг!

Помедлив, я кивнул и разлил водку по стаканам. Гене налил меньше всех. Хотя к чему это теперь?

– Давно вошел? – спросил я.

– Да разве важно, Сань?.. – поморщился Тищик. – Важно, куда я выйду. Так все обрыдло, что когда входишь… то выйти уже на дарк сайд оф зе мун, хочется. Понимашь? А вы… Вы валяйте, други, куда-нибудь… далеко-далече. Мерзко будет вам сдохнуть в квартире, как насекомым каким-то.

– А ты что же? – усмехнулся я.

– Не-а! Я в запое. Тебе, трезвеннику, этого не понять. Когда я в запое, я… не в щели, а… в запое. Красивое состояние. Ну, иногда красивое.

– Хорошо, Гена. И куда же нам ехать?

– Налей еще грамм.

Я покачал головой.

– Черт, налей, прошу! На себя смотри, на себя, а не на меня! За себя реши, а я за себя сам решил. Ну? Мне так надо!

Я налил.

– А вы молодцы, что пришли, – сказал Тищик, выпив и отморщившись. – И ты, Лиза, как сказка в гости… Я люблю тебя, Лизка. Не обижайся, Саныч. Сказочно ее люблю, это глобальнее, чем просто мужик к бабе… Куда ехать, говоришь? Вот что скажу вам, други, не езжайте на Кирибати.

– Почему не на Кирибати? – спросил я.

– Помнишь, Саня, я тебе рассказывал про Кирибати, что там умирать отлично.

– Помню.

– Ну так вот, туда не надо. Но это не важно… Саш! Ты там, когда пойдешь уходить, водки купи мне, ладно? В супермаркете напротив, хорошо?

– Гена… он не работает, там никого нет.

– Да знаю, знаю! Второй день уже не работает. А ты входишь со служебного входа и берешь. Так все делают – охраны-то никакой. Не боись, там разрешили, – указал он пальцем на потолок.

– Ладно, сделаю, – сказал я.

– Только водки, чистой белой, настоящей возьми, а не мочи этой оранжевой.

– Ладно…

– Ну, давайте тогда за вечность… – поднял Гена свой стакан, – чтоб она не кончалась!

Мы чокнулись втроем, выпили. Водка шла как вода, запивать и заедать ее не хотелось. Лиза лишь пригубила из своего стакана.

– Вот что, парни и девчонки… – проговорил Гена уже несколько вялым и заторможенным голосом. – О чем был я? А, да… Не в Кирибати… Я говорил, что там лучшее место для умирания… Но когда говорил? При жизни! А что толку умирать, когда и так умирается? – Гена хрипло засмеялся. – Но я, други, знаю еще место, где хорошо не умирать, а рождаться. Знаешь?

– Нет, – сказал я.

– Здесь неподалеку, в Союзе… бр-р, блин… то есть в России. Байкал-озеро. Бывали там?

– Нет, – сказала Лиза.

– Не близко, – сказал я.

– Да ближе чем Кирибати. На Байкале я один только раз был после того, как меня выгнали… По стране шарился, работу искал. В Иркутск прилетел, болтаюсь там-сям. А подруга мне одна и говорит, как же ты здесь сидишь, а Байкала еще не видел? Ну, я… Посадила, значит, она меня и повезла… Там рядом-то, от Иркутска. И уже на подъезде у меня что-то такое началось, трясучка, что ли… не передать… Ну, думаю, план вроде не курили, что же со мной происходит? А подруга… Вилия ее звали, кстати, классное имя, правда? В честь Володьки Ильича Ленина назвали, наполовину бурятка. Хорошо с ней было… Да. Вилька… так вот с ней мы ехали. И спрашивает: что, пробило уже? Байкал всех так пробивает, говорит, недаром мои предки его святым считали. Ну так вот… а как выехали на берег… Такого я еще никогда не видел, други… Озеро – как огромное море жидкого бриллианта… И ощущение такое же бриллиантовое. Я по берегу спокойно ходить не мог, только прыгал, как на шарнирах…Другая планета. Я купаться полез, хотя Вилька орала на меня, температура-то – семь всего… А я все-таки прыгнул. Будто печкой ледяной обдало, вылетел обратно на берег и… смыл с себя что-то, грязь душевную, что налипла, смыл. Сижу, дрожу такой. А Вилька мне говорит: в древности люди чувствовали энергию, идущую из-под дна Байкала, и строили здесь капища, и что до сих эта энергия здесь, и что-то такое со всеми здесь происходит. И тут-то я и почувствовал, други, что нашел место на Земле, где, понимаешь, хочется родиться! Но не заново родиться, пойми, а по-настоящему, так, как мы и должны были… По… понимаете?

Генка уже сильно устал, язык его заплетался. Он опустил голову на подушку и прикрыл глаза. Потом с трудом прошептал:

– Валите… Свет только… не выключайте… не так страшно быть.

Я встал. Лиза тоже.

– Погодите, други… – Гена вдруг сел на диване. – А давайте по последней, по-русски? Не откажи, Саня. Друг.

Я медленно кивнул и разлил по стаканам остатки водки.

– Знаете, за что? – задумчиво улыбнулся Тищик. – За жизнь. Дай Бог, не последняя.

Выпили. Генка снова прикрыл глаза. Затем, с сомкнутыми губами вздохнул и выдохнул – так, словно его отключали от генератора. Медленно сполз по спинке дивана, поджал ноги, отвернулся и замер.

Лиза накрыла его шерстяным одеялом.

– Оставь свет, – тихо сказала она мне, когда я потянулся к выключателю.

Выплата долга

В супермаркете оказалось все так, как говорил Гена. Мы спокойно зашли через дверь служебного входа и нас никто не остановил. Горела неоновая вывеска и лампы внутри, работала движущаяся рекламная композиция – но обслуживающего персонала не было. Лишь несколько человек быстро и воровато мелькали возле прилавков, засовывая что-то в пакеты, клеенчатые баулы и какие-то похожие на наволочки мешки. Одна из таких «покупательниц» – молодая женщина, цокая каблуками, прокатила мимо нас свою доверху забитую тележку с продуктами к кассам.

Мы шли по залам супермаркета в поисках отдела с алкоголем. Продукты в изобилии лежали в ярких пластиковых упаковках на полках. Вероятно, когда люди узнают, что сюда можно войти, они в один день сметут все. Но они еще не знали. Уже через пару минут мы с Лизой вдвоем как-то машинально стали брать с полок продукты. Для Генки я взял пять бутылок водки и рассовал их в карманы куртки. Затем мы подошли к кассе, положили все продукты в пакеты, кипой лежащие на товарном столе. Я достал бумажник. Зачем я это делал? Может, позировал перед кем-то невидимым?

Денег в бумажнике почти не было. Даже на водку для Тищика не хватило бы. Что ж, уходить?

– Лиз, у тебя есть деньги? Нужно заплатить, – сказал я могильным тоном с улыбкой.

Лиза послушно кивнула и протянула мне на ладони бумажную мелочь.

– Вот.

Я взял ее деньги. Вместе с моими сотнями, за вычетом десяти рублей, хватало заплатить только за водку для Тищика. На секунду мелькнула мысль оставить деньги и продукты возле кассы и взять только водку. Чтобы честно… Честно? Кому нужны эти мои несколько сот рублей? Кому я собираюсь их заплатить? В любой момент могут сюда ворваться… Но – не врываются. Почему? Вероятно, если бы сейчас была революция, война, наводнение – уже врывались бы. А так… когда, как говорила когда-то давно Анна, все станут равны перед смертью, кому нужно куда-то врываться?

Но мне жутко, словно я вожделел женщину, хотелось заплатить. Какая-то чушь… Что это, синдром грешника, раскаявшегося в самом конце пути и желающего хоть последние минуты прожить достойно?

Но меня ждал достойный ответ мира, которому я собирался платить.

Я вытащил из своего бумажника карточку «Visa», вставил ее в расположенный возле выхода из помещения супермаркета банкомат. Набрал пин-код. По моим расчетам, на кредитке должны были оставаться пять-шесть тысяч рублей. Не проверяя баланс, я набрал сумму в три тысячи рублей и нажал кнопку выдачи. Я думал, что автомат не выдаст ничего, но, к моему удивлению, внутри застучал механизм подачи денег, пластиковый щиток приподнялся, и я извлек из приемного отверстия три купюры по тысяче. После этого почему-то не раздался звуковой сигнал, напоминающий о том, чтобы я не забыл извлечь кредитную карточку. Я протянул руку, чтобы вытащить кредитку, и тут услышал, что механизм подачи денег внутри автомата вновь заработал. Щиток опять приоткрылся, приемник стал наполняться денежными купюрами. Я смотрел. Глуховатая автоматная дробь не прекращалась, и казалось, даже нарастала – и вот, под напором потока прибывающих денег купюры одна за другой начали вылетать из автомата. Это были все те же «тысячные». Банкноты стали усевать пол возле автомата.

Я нажал кнопку прекращения операции.

Раздался писк, замигала лампочка: теперь уже автомат просил меня забрать кредитную карточку. Я вытащил ее.

Но деньги продолжали падать. Внутри железного ящика словно строчил вечный машиненгевер, выплевывая из пулеметного ствола пулю за пулей – купюры достоинством тысяча рублей каждая.

Деньги падали. Они опадали как листья в осеннем лесу, как плоды с дерева при порывистом ветре.

На полу возле автомата образовалась уже внушительная кучка банкнот.

– Манна земная… – услышал я голос Лизы. – Интересно, что за банк мы сейчас обчищаем?

– Может, и не обчищаем. Может, это он нам платит.

– Интересно, сколько должен нам мир?

Деньги продолжали падать.

Я нагнулся и стал собирать купюры с пола, ворохами запихивая их в карманы одежды и в рюкзак.

– Ты думаешь, надо? – услышал я вопрос Лизы.

Не прекращая работу, я молча кивнул.

Через какое-то время Лиза нагнулась и стала помогать мне.

Мы вернулись в квартиру Тищика. Гена лежал тихо и сначала мне показалось, что он умер. Но наклонившись над ним, я вроде бы расслышал едва слышное дыхание. Водку я положил в холодильник, ключи оставил на стуле возле дивана. Уходя, мы закрыли входную дверь, и замок защелкнулся сам.

На улице уже порядком стемнело. Проходя мимо все того же, ярко освещенного изнутри супермаркета, мы увидели сквозь стеклянные двери, что банковский автомат продолжает рожать деньги. В сугробе тысячерублевок, в который врос автомат, рылись двое мальчишек и один взрослый мужчина.

Уже пройдя с полчаса по улице, я вдруг вспомнил, что когда мы пришли второй раз к Тищику, в его квартире был выключен свет. Может, просто перегорели пробки? Или… Лиза тоже ничего не заметила. Что-то с нами происходило – с мной и Лизой. Мы стали как будто стареть. Или…

Почему мы не попытались включить ему свет, как он просил?!

С утра Лизе нездоровилось, она лежала, закутанная в два одеяла, молчала и смотрела мимо меня в окно. А я начал обзванивать авиакомпании. Мне сообщали, что регулярные рейсы как внутри страны, так и во все направления мира отменены еще неделю назад, но курсируют специальные чартеры по специальной цене. Билеты в одну сторону в Иркутск на сегодняшний вечер имелись, но стоили они как двухнедельный тур в Австралию в прежние времена. Я попроси менеджера авиакомпании забронировать два билета. Мне ответили, что выкупать билеты нужно сейчас, и как можно быстрее.

Выйдя из дома, я долго голосовал, пытаясь остановить машину. Наконец возле меня остановилась «Волга», и сидящий за рулем хмурый старик согласился подвезти до аэровокзала. Мы поехали. Я пытался заговорить со стариком на предмет того, где он разживается бензином, но он ничего мне не отвечал. Мы проехали мимо церкви, в дверях которой толпился народ. «Надо же», – подумал я и вспомнил отца Петра.

Наконец мы приехали. Денег старик не взял. Когда я пытался почти насильно ему всунуть несколько тысячных, он молча отпихнул мою руку.

Когда я входил в здание, где располагалась нужная мне авиакомпания, то заметил, что, кроме множества табличек над дверью с логотипами фирм, на стене висит большой плакат с надписью: «Продаем добро. Добро пожаловать!».

Получив билет, я спросил у менеджера авиакомпании:

– Скажите, а кто это продает здесь добро?

– Какое добро? – удивился менеджер.

– На входе висит плакат: «Продаем добро».

– А… вы об этом, – скривился парень, – компания есть одна в нашем здании, продает удобрения для сельского хозяйства. «Семирамида» называется.

– Удобрения?

– Типа того.

Я полез в задний карман джинсов, вытащил мятую визитку. Прочитал: «Анзорин Глеб Васильевич. Вице-президент ОАО „Семирамида“. Сельскохозяйственные удобрения»…

– А на каком они этаже, не знаете?

– На втором, кажется. Там указатели висят. Да их может и не быть на месте. Это мы еще работаем, потому что нам зарплату в четыре раза подняли… А остальные…

Следуя указателю с надписью «Семирамида», я поднялся по лестнице на второй этаж, пошел по коридору.

Постучал в дверь с табличкой, вошел.

Девушка с худым бледным лицом сидела за столом за монитором и смотрела на меня. У нее были влажные, бледные глаза. Рядом на столе стоял наполовину полный стакан с жидкостью, напоминающей виски.

– Шеф у себя? – спросил я, подходя.

– Да, – испуганно кивнула влажными глазами секретарша, – он вас ждет.

– Меня? – я остановился.

– Ва-ас, – пролепетала девушка. Казалось, она сейчас заплачет.

Я постоял секунду, потом подошел к двери, распахнул ее и вошел.

Вжав голову в плечи, Анзорин сидел с ногами на столе и смотрел в экран ноутбука. Рядом на полу, да и вокруг, везде – были разбросаны листы покрытых текстом бумаг, некоторые из которых были смяты и разорваны. В углу стоял сейф с распахнутой дверцей, в котором – мне сразу бросилось это в глаза – лежал пистолет.

«Как по заказу…» – мелькнула тревожащая мысль.

– А… это вы… – проговорил Анзорин, казалось, за секунду того, как поднял голову и посмотрел на меня. И сказал как-то неестественно вежливо: – Проходите, садитесь вот сюда… – и тут же вдруг резко стукнул ладонью по столу рядом с собой, так, что я вздрогнул. – Садитесь, – вновь ненормально вежливо продолжил он, – я тут, видите ли, любопытный график вычертил…

Я подошел.

– Какой график?

– Гениальный, – Анзорин указал в экран компьютера. – Понимаете, я никак не возьму в голову, почему же раньше никто до нас не додумался? Ведь это же очевидно!

– Что очевидно?

Он не ответил, вновь погрузившись в созерцание чего-то на экране ноутбука, и улыбнулся.

Я медленно подошел к сейфу, медленно взял лежащий там пистолет – его рукоятка плотно легла мне в ладонь. Поднял рычажок предохранителя, вернулся к столу и упер ствол Анзорину в висок.

– А? – обернулся Анзорин.

– Очевидно? – превозмогая себя, зло заговорил я. – Вот что очевидно… Ты помнишь меня, Анзорин? Помнишь, как ты человека убил, и тебе за это ничего не было?

– Помню я, помню… – как-то странно радостно и мелко закивал он. В нем не было страха, только чрезмерная и какая-то ненормально восторженная возбужденность.

– Ты помнишь, я говорил, что убью тебя? – говорил я, сильно давя стволом его голову.

– Помню, конечно помню… – качался он как ванька-встанька.

– Но ты… не верил, что я тебя убью, помнишь?

– Не верил… Почему же не верил?

– Сейчас самое время пристрелить тебя, сволочь… – почти рычал я, – потому что мне, гад… ничего за это не будет. Понимаешь?

– Понимаю, понимаю, – кивал Анзорин, – только ты не переживай так сильно, не расстраивайся. Мы же выпутаемся!

– Что? Выпутаемся? – я почти продавил его висок стволом.

– Выпутаемся, не волнуйся так… Потому что существуют законы рынка… – скороговоркой, дурашливо улыбаясь, говорил мне в глаза Анзорин.

Казалось, что он говорил это не мне, – кому-то другому.

– Ка-кого рынка?

– Как какого? Нашего, родного, рыночного рынка… Ты посмотри только… – Анзорин, ненормально, рвано улыбаясь, с расширенными глазами, потянул меня пальцами за локоть к экрану ноутбука: – Ведь совершенно же ясно, видишь? Что по законам рыночного саморегулирования, если существует спрос на то, чтобы солнце не погасло, то и способы для реализации этого спроса найдутся. А они-то, дураки, не подозревают, что мы с тобой додумались! Вот посуди сам: спрос рождает предложение – так? Никто не хочет погибать – так? Каждый из нас готов отдать последние деньги, чтобы люди не вымерли. Так? А значит, значит… хи-хи, – должен возникнуть невероятно феноменальный спрос на то, чтобы солнце не погасло. Понимаешь? – брызгая слюной, взахлеб говорил мне Анзорин. – А что это значит? А то, что по законам саморегулирования если возник спрос, то немедленно появится и предложение! И… и солнце, так и не погаснув, вновь возгорится. Оно будет пылать, одаривая нас теплом до тех пор, пока кто-то снова не попытается нарушить рыночные механизмы… Но мы-то будем начеку! Да? Понимаешь? – подмигнул мне Анзорин. – Ага? Мы с тобой на страже будем!

Почувствовав его панибратское похлопывание по своему плечу, я резко отшатнулся, чуть не упал и едва не выронил пистолет.

– Да что ты, что ты! – пуча глаза, обеспокоенно оглядываясь и еще больше пригибаясь в мою сторону, заговорил Анзорин. – Я тут разработал кое-какие нужные алгоритмы вероятности, вот! – он ткнул пальцем в экран ноутбука, – и вычислил, что предложение по спасению солнца уже появляется! Кто-то прямо сейчас, невидимый и всемогущий, настоящий суперменеджер высочайшего звена, гений рыночного саморегулирования, уже делает свое дело. Понимаете? Предложение оформилось, обрело силу и спешит нам на помощь! Скоро оно начнет действовать, охлаждение солнца будет остановлено. Все просто. Это как если подойти к солнышку и пописать на него, вот и все… Все! Поссать и затушить! А знаешь, а я рад, что мы с тобой компаньоны. Разумеется, всем порядочным людям нужно теперь узнать банковский счет нашего спасителя, чтобы немедленно перевести на его счет деньги. Конечно, мы с тобой не сможем так уж много перевести… от возможности, так сказать, по потребности… Но все же – не жалей средств! Там, в сейфе, вложены кое-какие ценные бумаги. Я бы хотел поручить тебе, как самому надежному своему компаньону, реализовать их по выгодной цене. Но не сейчас, разумеется. О, только не сейчас! А подождать немного, когда солнышко совсем почти погаснет… и вот тогда, акции – бряк, и в дело! Вот тогда станем триллионерами и весь мир будет наш… Ну не весь, но полмира точно, пойми, точно! И это ничего, что спасение не наступило ни месяц, ни неделю назад… А внезапно! Сказано же – рынок спасет. В любой день, в любую секунду… главное, верить в него и ждать… ждать… он придет, наш спаситель… Так? Придет?! – Анзорин встал со стола и его глаза безумно сверкнули.

В ту же секунду, будто вновь забыв обо мне, он опять взобрался на стол, скрючился над ноутбуком и стал сосредоточенно щелкать по клавиатуре указательным пальцем правой руки:

– Ага! Вот так, вот так! А мы им – хоп, и не дадимся. Ха-ха-ха! Не-е-т уж. Мы первые застолбили этот участочек, он наш, наш… А это… Ух ты! – Анзорин вдруг резко отшатнулся от экрана ноутбука – так, что едва не упал со стола.

– Ах вот оно что… – изумленно бормотал он с выпученными глазами, и качая головой, словно изумляясь чему-то. – Оказывается, идея-то спасения солнца – твоя, твоя… – Анзорин пристально вглядывался в ноутбук, словно увидел что-то важное внутри экрана. – Твоя идеища-то, твоя! Ух, твоя… Ну, монстр… Ах, голова! Знаешь, я… я ведь надежный партнер, очень надежный, сверхнадежный партнер! Я бы хотел быть твоим… Слушай, возьми меня на работу! А? Ну пожалуйста! – разговаривал он с экраном. – Возьми для начала ну хотя бы на какую-то низенькую должность… Я готов даже бумажки на твоем столе разбирать и складывать, только… я на все… я… – лицо Анзорина исказилось в мучительном экстазе.

У меня похолодели уши, подбородок, грудь. Медленно отойдя от него, я швырнул пистолет в стену напротив – там тотчас же что-то разбилось и зазвенело осколками.

Анзорин не шелохнулся. Он сидел на столе, скрючившись в три погибели над маленьким ноутбуком, и его расширенные глаза и рваную улыбку освещали сполохи огней компьютерного экрана.

Выйдя из кабинета, я встретился с бледным взглядом смотревшей на меня секретарши. Пустой стакан из-под виски валялся на полу. Девушка смотрела на меня так, что казалось, сейчас мы убиваем кого-то вдвоем взглядами. В три шага я подошел к ней, перегнулся через стол, схватил за худые плечи и выдернул из-за стола, словно овощ. Она была легкой, только платье мешало – тяжелое и длинное, словно старинная гардина. Я комкал это платье и заворачивал его вверх, а она только тонко дрожала, глядя на меня ледяными глазами. Грязно, глинисто я вошел в нее, и комкал, и мял, возя, словно живую куклу, по гладкому секретарскому столу, с которого свалился компьютер вместе с клавиатурой, и падало и разбивалось что-то еще и еще. Наконец из меня хлынул поток грязного селя, который, забурлив, заполнил ее всю и выплеснулся через все ее отверстия. Выдернув себя из селя, почти не застегнувшись, как зверь, все еще рыча, стуча ногами, я пошел вон. В зеркале успел увидеть, как секретарша поднимает обе руки, зажимает ими уши, а затем зажмуривает и глаза.

Почти бегом я спустился вниз, пролетел мимо испуганно глянувшего на меня менеджера авиакомпании и очутился на улице.

«Передаем экстренный выпуск новостей. Принято решение закрыть с завтрашнего дня специальные коммерческие авиарейсы. Все полеты будут осуществляться теперь только по мере необходимости самолетами МЧС, а также военной и правительственной авиацией Российской Федерации…»

Когда я пришел домой, Лиза спала, завернувшись, как в кокон, сразу в три одеяла.

Я стоял над ней и размышлял, будить ли ее. Самолет улетает через три часа. Наконец Лиза сама открыла глаза. Посмотрела на меня и проговорила хриплым шепотом:

– Саша, я хочу тебе сказать…

– Подожди, не надо. Лучше я скажу.

– Что-то случилось?

– Да. Я… не люблю тебя. Но это не важно. Я сейчас улетаю. Если хочешь, можешь со мной.

– Хорошо… пусть будет так… Как тебе, – сказала она, и я заметил, что у нее задрожал кончик левого века.

– Ты слышала, что я?..

– Конечно. Ты хочешь, чтобы я полетела?

– Не знаю.

– Тогда я лечу. – Лиза отбросила одеяла и с трудом поднялась. – Когда?

– Через три часа. Одевайся вот в это… – я бросил на пол вещи, которые принес из туристического магазина. В этот магазин я зашел по пути домой, там можно было, как и везде, взять просто так меховые куртки, альпинистские брюки, шапки, унты.

За окном ночь. Салон «Боинга-747» почти пуст. Из пассажиров только мы с Лизой, одинокая старушка, мужчина лет пятидесяти, беспрестанно целующиеся парень с девушкой. Земля, над которой летит наш самолет, погружается в нечто подобное холодному летаргическому сну. Над руинами Ирака, где никто уже не воевал, бродили закутанные в тряпье люди и часто смотрели в небо, откуда шел снег. Впервые в жизни ударили морозы и на островном государстве Кирибати. При температуре –1 половина населения Кирибати заболела простудными заболеваниями, а несколько десятков человек умерли. Люди зачарованно смотрели на легкий пушистый снег, который таял, падая в океан. Смотрели на снег и вылезшие на песчаный берег морские черепахи. Было очень молчаливо по всей земле. Затихли военные конфликты, люди впадали в анабиоз – как бывает с хамелеонами, которые, сидя на закате на теплых камнях, замирают, впитывая в себя остатки дневного света.

Озеро рождения

Когда мы прилетели в Иркутск, там была ночь. Температурное табло показывало, что на улице сейчас –50 °C. Мы вышли из здания иркутского аэропорта и сразу же стало темно – в городе погас электрический свет. Через несколько минут некоторые здания частично осветились, а многие так и остались во тьме.

Мы шли вдоль проезжей части, останавливались, я поднимал, голосуя, руку. Ни одна из редко проносившихся мимо машин не останавливалась. Начали замерзать ноги, нос. Может, вернуться в аэропорт, отогреться? Но ведь там нет света, и может быть, и тепла… Наконец возле нас затормозила темно-бежевая битая «пятерка».

– Чего надо? – спросили.

– До Байкала.

– Э-э… далеко, очень далеко…

– Довези, заплачу любые деньги.

– Какие любые?

– Ну, долларов пятьсот, в рублях…

– Э, дорогой, копейки это!

– Сколько же ты хочешь?

– Слушай, а купи машину! Сам на ней и доедешь, – засмеялись в салоне.

– Эту? Хорошо. Сколько?

– Миллион.

– Рублей?

– Рублей, рублей… – смеялись, – рубль сейчас самая крепкая валюта в мире.

Я вытащил из карманов несколько охапок денег.

– Вот все, что есть. Тут много. Может, и не миллион, но, согласись, много.

Те, кто сидел в машине, видимо, не ожидали такой реакции. Двое мужчин в тулупах вылезли, взяли в руки деньги, стали, освещая фонариком, их смотреть.

– Слушай, не фальшивые, а? Где взял, а?

– В банке. Слушай, если продаешь, то продавай, тут тысяч шестьсот, семьсот будет.

– Берем, – сказал один из них.

Я и Лиза сели в машину.

– А куда ехать, мужики? – спросил я.

– Да вот прямо езжай и приедешь…

Неожиданно дверь рванули.

– Э, слушай, мало здесь! У тебя еще есть?

– Нет!

– Э, давай выходи, говорить надо…

Я с силой захлопнул дверь. Распахнулась дверь со стороны Лизы, рука схватила ее за шею, потащила из салона. Лиза, уцепившись за эту руку ногтями, впилась в нее зубами. Раздался вопль, рука исчезла. Я нажал на педаль газа, и «пятерка» рванула с места.

– Ничего, – засмеялся я. – Break on through to the other side!

Мы ехали по городу какое-то время, Лиза листала путеводитель, который я взял вчера в туристическом магазине. Потом я очнулся и почувствовал, что она тормошит меня:

– Что случилось?

Наша машина стояла у обочины, развернувшись, освещая фарами заснеженную ель в двух метрах от капота.

– Ты заснул за рулем, родной мой… сейчас, давай, садись сзади и поспи, а я поведу.

На заднем сиденье я сразу провалился в сон, в котором ничего не видел, кроме слов «родной мой», которые выглядели как рисованный белый извивающийся человечек. Потом я почувствовал, что вокруг стало очень темно и холодно, и кто-то тормошит меня и говорит: «Не спи… Сашка! Слышишь, не спи… Нельзя спать на закате, плохо потом будет, плохо… не спи».

Такие слова мне говорил когда-то отец, когда я, школьником, бывало, ложился поспать часов в шесть вечера. Когда просыпался после такого сна «на закат», действительно болела голова, и было как-то дымно, тяжело, плохо…

Как сейчас.

Вскоре я ощутил, что что-то в самом деле будит меня – теплое, подрагивающее от радости, словно воспоминание из юности – как тогда, в тот день, когда я пошел в школу, не выучив математику, и меня осветил луч счастья. И как потом это же счастье повторилось, когда я смотрел на спящую Лизу… И теперь, такое же точно счастье толкало меня, вливалось в ноги, журчало через позвоночник, пронизывало ручьями, било потоком в голову, в горло, в глаза…

Я открываю глаза.

– Что это, Лиза?

Лиза молча ведет машину.

Я замечаю, что воздух вокруг стал светлее. Словно темноту стали просеивать через многослойный фильтр света – и вот, черное растворяется, исчезает… Я вижу дорогу, хвойный лес по краям. Спуск вниз – и вот, впереди открывается покрытое снегом и льдом гигантское поле. Подъезжаем ближе, поворачиваем влево – и эта гладь, сверкающая в бледных лучах желтоватого солнца, кажется уже нескончаемой.

Что это, рассвет? Неужели солнце… встает?

Оно действительно вставало. Тяжело, через силу, грузно – но все-таки вставало. Вставало так, как поднимается в последний раз утром с постели смертельно больной человек, которому вчера вечером врачи предписали смерть. Но он назло всем решил прожить еще один день. Последний…

Лиза остановила машину. Мы медленно вышли наружу – каждый из своей двери.

Байкал, залитый сверкающим ледяным панцирем, начинался метрах в двадцати перед нами. Справа и слева из озера пили воду косматые мамонты – поросшие коричневой шерстью елей и сосен холмы. Вдали, за горизонтом, застыли, словно пришельцы с другой планеты, прозрачные голубые горы.

– Ты… чувствуешь? – разлепил я губы…

– Да.

Растворенное в морозном небе солнце освещало серебристое озеро светло-оранжевыми лучами.

– Пошли?

– Да, конечно.

Когда-то очень давно, на жаркой, плавящей душу Кубе мы снимали с себя одежду, перед тем как ступить в море. А здесь мы надеваем на себя меховые шапки, куртки, унты. И когда мы надели все это, нам стало так же легко и свободно на душе, как если бы мы были совсем без одежды.

Взявшись за руки, я и Лиза, переступая ногами в тяжелых унтах, спустились с обрывистого берега на лед.

И пошли по нему.

Мы медленно шли по льду к голубым горам на горизонте. Сколько до них было километров пути? Тысяча? Сто тысяч? Миллион? Морозный воздух над озером был таким же прозрачным, как воды Карибского моря. Под нашими ногами тоже было море – только пресное. Я посмотрел вниз – и замер. Сквозь прозрачный лед под ногами хорошо просматривалось дно. Еще неглубокое, поросшее зелеными и желтыми водорослями, усеянное серебристыми рыбами. Но… рыбы застыли почему-то на месте. И водоросли не шевелятся, будто окаменели. Через какое-то мгновение я понимаю, что озеро попросту промерзло до дна – и мы сейчас идем по гигантской ледяной глыбе, в которой умерли и остались навечно, как в окаменевшем аквариуме, ее обитатели.

Может ли холод стать такой силы, что заморозит не только воду, но и воздух над ней?

И тогда Вселенная вместе с землей превратится в один нескончаемый кусок прозрачного льда, в котором будут недвижно вращаться вмерзшие в него, словно камни, планеты.

Что это?

Я остановился и стал всматриваться внутрь ледяной глубины.

– Лиза! – позвал я.

Она была рядом, я взял ее за локоть.

– Видишь?

Лиза молча смотрела вниз.

Метрах в двух под нами, в прозрачной замороженной синеве застыла с раздутым телом, оттопыренными плавниками и расширенными глазами Рыба-шар. Ощетинившись иголками, она чуть удивленно, немного нахмуренно смотрела на нас. Глаза у нее были, как и всегда, синие.

– Помнишь, я говорила, что ты встретишь меня? А я тебя – нет?

Подул легкий ветер. По льду покатила снежная поземка, задувая белой пудрой лед, и вскоре застывший подводный мир внизу уже нельзя было рассмотреть.

А потом вдруг стало резко, тяжело темнеть.

Что это? Неужели вот сейчас, прямо сейчас все кончается?

Может быть, это только тучи, обычные тучи над нами заслонили с таким трудом вставшее сегодня солнце? Но не должно вот так просто все кончиться, не должно…

Мы переставляли ноги, повинуясь тому же инстинкту, по которому плывут куда-то киты или совершают дальние переходы пингвины. Удалялись от берега, который, если обернуться – я знал это точно, – уже не рассмотреть. Шли, потому что так и не научились доставать взглядом горизонт. Мы просто теперь к нему шли. Шли к горизонту, на котором виднелись горы. Горизонт ведь существует специально для того, чтобы к нему идти. Вот только нельзя дойти до горизонта…

Я остановился, держа в своей руке руку Лизы. Мне показалось, что… горы, к которым мы идем и которые, казалось, все время к нам приближаются – вдруг сейчас, прямо на наших глазах начали отодвигаться от нас еще дальше.

Ожившие, они двигались, уменьшались – и вот, вскоре исчезли совсем…

Я не спрашивал ни о чем. Я не мог говорить.

– Внимание, – сказали где-то далеко на Земле, в тех городах, где все еще каким-то виртуальным чудом теплились в квартирах экраны ТВ. – Важное сообщение… процесс затухания энергии на планете Солнце вступил в необратимую фазу… В связи с этим… в прямом эфире ООН перед нациями Земли выступят ведущие мировые политики… Слово предоставляется президенту… (пауза… потеря изображения… шипение). Прощайте. Кажется, это конец. Простите, кто может… я вас всех… Господи, какая мелодрама… (послышался плач).

Тишина. Темнота.

В недрах моего альпийского комбинезона что-то пискнуло. Будто что-то живое. Протиснув руку за пазуху, я с трудом нащупал рукавицей мобильник. Вытащил – на табло светился значок присланного сообщения. Не от микросхемы, от человека. Одно слово: «Прощай». Номер телефона абонента был мне неизвестен. Я хотел ответить этому неизвестному, снял перчатку, стал набирать буквы – но пальцы онемели, телефон легко скатился с моей ладони и упал под ноги, в снег, в темноту. Да, вокруг уже снова сгущалась тьма. Я нагнулся, но ничего не нашел.

– Где Лиза? – вдруг вспомнил я, – где она?

В этот момент она ткнулась в меня сзади. Я обернулся – и увидел ее лицо, окутанное заиндевевшим меховым воротником куртки. Она ведь была ненамного ниже меня ростом – поэтому мы сразу коснулись друг друга губами. Там, где соприкасались наши лица, образовалась оттаявшая от холода прогалина.

– Кажется, сейчас это должно произойти, – тихо, почти мысленно, сказал ей я.

– Да, я знаю… – она сильнее прижалась ко мне, – сейчас я…

– Что?

– Хочу тебе сказать… – ее ресница коснулась моего носа.

– Говори…

Небо над нами темнело все глубже, одна за другой на нем гасли звезды. Мы чувствовали, что темнота, накрывающая нас, похожа на огромную ладонь… Мы стояли на одной ладони, а нас накрывала другая.

– Говори… Только прижмись ко мне сильнее, милая… ведь так мы еще сможем чуть-чуть пожить.

– А я уже очень сильно прижалась к тебе. Разве ты не слышишь, что у меня бьются два сердца?

– Два… сердца?

– Да. Вчера утром я узнала, что беременна от тебя. Почти месяц уже. Это когда я говорила по телефону с твоим отцом, помнишь? И мы потом… Теперь во мне живет новое сердце. Это наш детеныш. Он нас не видит, он только стучит. Знаешь, первое, что появляется внутри материнского организма – это сердце. Уже потом оно обрастает плотью, кровью, рефлексами… Но сначала – сердце. Оно застучало во мне тогда, четыре недели назад. Слышишь? Он уже не станет человеком, ну и что ж с того? Он все-таки пожил немного во мне… Как ты думаешь, нам не будет троим холодно, когда мы…

– Нет. Конечно же нет, Лиза! Ты не знаешь, кто он – девочка, мальчик?

– Не знаю… Просто человек.

– Просто – человек… Нам не будет больно, нет! Помнишь, нам всегда говорили и писали, что когда замерзаешь, то это нестрашно и не больно, никак…

– Да. Словно погружаешься в теплый сон.

– Или в ванну с теплой водой.

– Вот, мы вернулись в воду, как хотели.

– Конечно, мы ведь и идем по воде.

– Помнишь, я хотела, чтобы я чуть-чуть пережила тебя?

– Помню! Но не знаю, смогу ли я умереть раньше… – тихо засмеялся я. – Давай уж как получится, хорошо?

– Хорошо, – с таким же тихим звоном засмеялась она.

– Тебе тепло?

– Да. И ему, сердцу, тоже тепло, я чувствую…

– Ничего, что он прожил только месяц, это ведь тоже жизнь, да?

– Конечно, и секунда, наверное – это целая огромная жизнь. А тут – целых четыре недели… Это может, как двести лет…

– Он долгожитель, наш маленький… Ты хорошо сказала о секунде, очень хорошо… Знаешь, что-то я вспомнил сейчас о секунде, что-то очень хорошее…

– Конечно! Ведь это же все равно намного больше и лучше, чем совсем ничего, чем ни единой секунды жизни, чем нежизнь…

– Да, да… мне надо только вспомнить…

– Ведь не может быть, чтобы одна секунда хоть чего-то, но значила. Ведь если бабочка умирает за день, значит, она не просто так мало живет, и это не мало?

– Да… где-то я видел эту секунду… и помнил, помнил, как много может вместиться в ней жизни… Мне надо ее найти…

– Я помогу тебе, милый, давай вместе… Господи, как темно. Я почти не вижу тебя! Давай искать…

– Мне очень надо вспомнить, родная… мне кажется, это важнее всего… Неужели что-то одно может быть важнее всего!

– Может, может! Я всегда это знала, хотя и не знаю, что это… Но мы ищем, мы это найдем…

– Это было где-то там, в тепле, на солнце, на желтом солнце, в боли, в нескончаемой боли…

– Да, да… если у тебя осталось несколько минут, даже несколько секунд – вечность туда вполне может вместиться. Даже если одна секунда осталась. Это ведь довольно много – целая секунда времени. Посчитай, закрыв глаза: раз, и-и… И если не сфальшивить и делать, или хотя бы думать, в эти два длинных счета только лишь абсолютную правду – то все получится.

– Господи, как темно… я даже не вижу сейчас тебя, хотя прикасаюсь к твоему носу и целую его… Кто говорит сейчас эти слова – я или ты? Что происходит? Что… Кто мы… Откуда?.. Ведь не может же быть, чтобы было так темно! Мы – умираем?!

– Мне холодно, любимый…

– Что? Ты – еще здесь? Мы – еще здесь?

– Ты, кажется, хотел вспомнить о секунде.

– Что? Кто это? Ты?

– Милый, я здесь. И… мне страшно холодно.

– Мне тоже… Почему же говорили, что замерзать тепло… Нам должно быть тепло…

– Я… замерзаю…

– Я тоже. Господи, какой холод… О чем я думал? О чем хотел сказать? Как же холодно здесь, как больно!

– Ты хотел о секунде…

– Да, ты хотел мне сказать о ней…

– Кто это? Сид, это ты? Мать, это ты?

– Это я, мой хороший, я… Я… не могу согреться… совсем…

– Нет! Это нет! Это…

– Ты говорил о секунде… – О последней…

– Какой? О какой?

– О последней…

Не видя ее, я почувствовал, что ее глаза закрываются. Я обнял и прижал к себе ее голову – но она была уже холодной… Волосы – льдинки… Только щеки еще теплые… Что? О последней секунде? Умереть позже меня? Небо вверху медленно выключалось, словно гигантский экран телевизора… Нет! Нельзя умирать, не доделав, не дожив, нельзя. Вспомни, ты вспомни… Ты должен вспомнить. Что? Это что-то очень важное, важнее этого не бывает ничего на свете. – Знаешь что, – услышал я голос Сида из ванной. – Я тут подумал недавно, что хорошо было бы до смерти решить один главный вопрос. – Какой вопрос? – удивился я. – И почему до смерти? – До того, в смысле, как умрешь… – Сид, вытирая руки полотенцем, выходил в коридор. – Было бы обидно умереть и не решить этого вопроса. – Что же это за главный вопрос? Сид сузил влажные глаза, с улыбкой кивнул в мою сторону. – Ты знаешь. – Напомни. – Кто мы такие, откуда пришли и кто нас такими вот сделал, – буднично говорил Сид. – К чему все это, – он махнул рукой, обводя глазами все вокруг. – Почему это я, а ты – это ты, почему мы не камни и не пни, а вот такие, как сейчас… Почему мы такие фантастичные, – Сид взял себя руками за голову, – вот такие, с дырками рта, с кровью, глазами, с членом, с мозгами, с мыслями о смысле жизни… почему шевелимся, ходим… почему это мы? – Ты хочешь сказать… – начал я. И тот час же что-то вспыхнуло надо мной, словно гигантское пламя свечи, вспыхнуло… как экран… Я вижу! Вот оно – неужели я вижу? Секунду? Да… холм, люди, три деревянных креста с распятыми на них. Еще задолго до той самой секунды разбойнику, висящему на кресте, сказали: вот, если уверуешь вот прямо сейчас, до смерти… то все, смерти не будет, а будет небесное царство… и ты будешь в нем… И он… вдруг поверил… всего секунду… Лиза… Что-то сдвинулось в темноте и понеслось мне навстречу, и из меня тут же что-то выдернулось и понеслось к этому несущемуся на меня…

Что это?!

Взрыв. Совсем не больно, яркий, сияющий. Он осветил все вокруг, словно поднятый над озером факел: меня, сидящего на льду, Лизу, лежащую на моих коленях, километры белой пустыни вокруг. И я наконец-то в этом замершем факельном свете, понял то, что понял тогда разбойник на кресте. Секунду, которую он прожил длинно и счастливо, совсем другим человеком.

Он прожил ее живым.

Живым.

Живым…

– Элизабет! – заорал я.

Темное небо колыхнулось надо мной – так, словно в него, как в лежащего без сознания человека, кто-то пытался вдохнуть воздух.

– Элизабет!

На секунду шевельнулся, зашатался лед под ногами – и вновь затих.

– Э-ли-за-бе-е-ет!

В темноте надо мной начали тускло вспыхивать и гаснуть звезды – словно лампы, которые пытались зажечь, но они не зажигались.

Я нагнулся, прикоснулся к ее холодному уху и впустил в нее шепчущие горячие буквы: Элизабет…

Я тряс ее – но ее длинный рот был сомкнут в безвольной улыбке, а глаза закрыты и покрыты инеем.

– Элизабет! – заплакал я. – И темнота вздрогнула, напряглась.

– Элизабет! – закричал я так, что мои собственные барабанные перепонки почти лопнули, а темнота вспучилась, пошла трещиной, как черный толстый лед.

– Элизабет! – выорал я в ее глаза – и трещина темноты ее глаз лопнула, разлетелась и показалась светлая, как солнце, вода.

Глаза Лизы приоткрылись, она посмотрела на меня.

– Элизабет, – бормотал я, растирая ее снегом, – очнись, отзовись, отзовись…

– Да, я слышу тебя… – слабо сказала она и растянула свои губы в длинной улыбке, – ты звал…

– Слышишь? Слышишь?! – ликовал я, поднимая ее и прижимая к себе. – Мы спасемся… слышишь, мы спасемся… я знаю, я понял, как! Слышишь, не надо умирать, вот так сейчас, вот именно сейчас – не надо! Я не хочу смиряться, не хочу себя и тебя убивать!!! – тер я ее снегом. – Помнишь про человека на кресте, помнишь? Ну, вспомни, это ж как книжка в школе, это же все помнят… он ведь за одну секунду успел спастись… секунда важна, секунда… Понимаешь? Живи, живи, даже секунда важна! Жизнь снова вернулась – слышишь, видишь, она вернулась? Разбойник за секунду до смерти успел… Он успел, успел, и мы успеем…

Внезапно я почувствовал, что мороз возвращается и что нам вновь очень холодно, очень…

– Нет, нет, Господи, нет, не дай вот так, не дай, должна же быть и у меня эта секунда, эта секундочка, прости, прости, прости, дай же мне и ей, Господи… раз и-и, ну что тебе стоит… Что же делать… Я люблю тебя! – кричал я Лизе, словно в пропасть, и эхо неразборчиво отзывалось… Я люблю тебя, я люблю тебя, ребеночек мой, – говорил я, припадая к ее животу и хватая его губами, – я люблю тебя, – оборачивался я в темноту, не понимая, где под ногами озеро, а где небо над головой и кричал, надрывая горло, во все четыре черные стороны:

– Не дай умереть за секунду до смерти, не надо за секунду, не дай же, не дай, ну пожалуйста, нет, не хочу, дай же еще мне поверить за эту секунду, потому что я не хочу умирать, не поверив, нет, не хочу, не поверив, нет…

Лопнул звук. Тишина.

И в этой тишине отрезок времени, который можно перешагнуть в два коротких счета: раз, и!.. – отрезок, который давно уже готовился стать для застывших посреди озера мужчины и женщины последним в их жизни, – он начал вдруг растягиваться. Он растягивался, как слюдяная нить, как нагретое каучуковое полотно. Он расширялся одновременно во все стороны, вверх и вниз, влево и вправо, множился, делился, рос, вился, тихо шептал и ласково плакал, едва слышно смеялся и спокойно, как мать, молчал. И двое, еще не понимая, что происходит, но уже очутившись в середине этой бесконечно растягивающейся секунды, упали в нее, как в плетеный гамак, качались, закрывая и открывая глаза, с удивлением рассматривая небо, которое быстро покрывалось хрустальными фонарями звезд, сильно светлело, словно солнце переставало гаснуть – и, наконец, все остановилось.

Оба они, мужчина и женщина, медленно посмотрели вокруг себя. Они стояли на льду, одетые в меха, шевелились и дышали – а пейзаж вокруг них вместе с воздухом замер – так, словно кто-то огромный и невидимый нажал на кнопку «пауза» вселенского проигрывателя по имени мир. И мир не шевелился – даже снежинки, сдуваемые ветром с поверхности ледяного Байкала, замерли в прозрачном остекленевшем воздухе.

Спустя две или три минуты – потому что здесь, в их секунде время существовало точно так же, как и за ее пределами – где-то вдалеке, там, за прозрачными горами, к которым они, словно Магометы, шли и которые от них все время отодвигались – там, за этими похожими на седые головы волшебников вершинами, послышался шелест, тихий звук движения какой-то огромной, совсем незнакомой и не слышимой никогда ими исполинской силы. И оба они тут же стали утрачивать свое «я», свое цивилизованное и пугливое «я», и начали прислушиваться в них только две их души, его и ее – и они стали внимать тому, что было за горизонтом и шло сейчас к ним. Они улавливали этот шелест и понимали – что это. Это был шум совсем другой жизни, ими забытый, но которой их предки когда-то жили и которую они теперь, слыша – вспоминали. Раньше они думали, что были строителями пирамид – а между тем они оказались двумя глиняными песчинками, прижавшимися друг к другу на одной из ступеней той действительно великой пирамиды, шум которой они сейчас слышали. И эта подлинная жизнь, гул которой нарастал – двигалась к ним.

А еще через полминуты они воочию увидели ее. Цунами хлынувшей жизни поднялось над сжавшимися в общий комок на льду мужчиной и женщиной – и заревело, упало и накрыло их. Оно втекло в их глаза, в их губы, в их мысли, в каждую пору на их коже и в каждую пору на коже их исстрадавшихся душ.

– Я с ума схожу, умираю? – думал он.

– Где я, что с мной, это смерть? – думала она.

И оба они восторженно чувствовали, что души их не слышат того, что думают их рассудки.

Вскоре им стало жарко, душно, как никогда – и они стали сбрасывать с себя меховую одежду, шапки, унты. Наконец, мужчина и женщина остались совсем обнаженными на заснеженном льду, не чувствуя никакого холода.

Обернувшись друг к другу, они поняли, что эта новая жизнь странным образом разделила их. Странным… потому что то, что они чувствовали, оказалось намного сильнее их любви к друг другу. И даже сильнее их любви к ребенку, находящемуся сейчас в утробе женщины. Они перестали быть мужчиной и женщиной, родителями, людьми, они стали человеками. И каждый из них теперь только в одиночку мог прожить ту секунду, что каждому из них была дарована.

Ведь если мы рождаемся в одиночестве – то и уходим из жизни в последнюю секунду одни.

Мы одни встречаемся с экзаменаторами, мы одни проваливаем экзамен или выдерживаем его.

Если бы мы всегда выдерживали наши одиночные экзамены – мы бы, наверное, жили вечно.

А на последнем экзамене, если бы мы пришли на него вдвоем, нас, вероятно, с насмешкой спросили бы: эй, у вас что, одна душа на двоих, если вы заявились вместе?

Как прожила свою секундную часть жизни Лиза? Не знаю. Может быть, когда-нибудь она об этом расскажет – вам или мне. Может быть… Чужая жизнь, даже самого дорогого тебе человека – всегда сумерки для тебя. Тем более если речь идет о последней секунде. Может быть, наш ребеночек с нашим стучащим сердцем тоже когда-нибудь что-то кому-то расскажет.

Я очень на это надеюсь.

Простите за то, что говорю с вами сейчас. Дело в том, что если ты начал книгу – надо ведь ее закончить, так? Ведь если ты начал речь об адаптации, так почему бы не адаптировать себя к этой книжке, в конце концов? Или признать хотя бы – что адаптация невозможна. Конечно, у этой книги уже могло было пять или шесть вполне закономерных концов. Но, мне кажется, все они были бы ложью, даже если бы это и случились в реальности.

Часть последняя

Адаптация

Как только гигантская волна жизни накрыла нас и схлынула, и мы остались стоять каждый на своем островке времени, моя секунда тронула меня прозрачным краем – и я вплыл в нее, словно в глубокое море. Не знаю, дышал ли я в этой замершей стране времени, скорее – я просто в ней был. Или вообще – был.

В море и в океане нет направлений, нет понятий «слева» и «справа», волны плещут здесь во все стороны, когда того хочет ветер. Каменная песчинка, лежащая в солнечной долине посреди простирающихся во все стороны до горизонта гор – вот, что такое был я.

Есть ли внутри этого камешка или хотя бы на его поверхности жизнь?

Неужели я так и умру – мертвым?

Должно же быть что-то, что отличает, выдавливает, вычленяет меня из мутного пространства полупрозрачного камешка, едва видимого на ладони человека – не то что вечности?

Облака плывут над головой, кристаллы прозрачного льда светятся и звеняще шепчут. Воздух с нарастающей скоростью оживает так, как будто в нем проснулись невидимые существа. Исчез не только мороз, но и ощущение собственного тела вместе с костями, тяжестью, болью.

Повернув голову, я вижу Лизу. Я помню все – кто я и где живу, помню, что была античная Греция и Древний Рим, помню, как зовут нашего президента, помню, что есть люди, машины, книги, животные, помню о том, сколько мне лет и что солнце вот-вот погаснет. Мне не кажется странным сейчас, что я так страстно ценил и любил эти знания, остающиеся за прозрачной стеной секунды. Мое острое, как у сверхягуара, зрение пересекает горизонт не только пространства, но и времени, и я вижу, что на белой, выжженной солнцем горе стоят три деревянных креста, к которым прибиты люди. Я проникаю своим взглядом дальше этих крестов, в поля и моря, леса и эскадры, когорты, фаланги, в гущи битв и пиров, в толпы умирающих и в толпы рождающихся, лечу все дальше и дальше, влетаю в сад, вижу двоих обнаженных мужчину и женщину, таких же, как мы, потом проникаю и в них – и оказываюсь в облаке глинистой пыли, которую орошает дождь созидания и из которой чьи-то руки вылепливают первое в мире человеческое сердце, которое тут же, оживленное чьим-то свежим дыханием, начинает тихо стучать на ладони… Я вдруг понимаю, что если сильно задуматься о смысле человеческой жизни – задуматься искренне, глубоко, отчаянно, честно, причем не только о своей жизни, но и смысле существования всех, абсолютно всех людей – если у тебя только достало сил задуматься об этом – то получается только один ответ, состоящий только из одного слова. Что это за слово? Слова не пишутся, они рождаются как дети, в чревах душ, воспитываются, вырастают, становятся большими взрослыми, чтобы их могли понять. Они получаются разные по характеру, могут стать преступниками, подлецами, святыми, чудиками, добряками, неудачниками, гордецами, ничтожествами, своими парням или девчонками. Если мысли трудно отслеживать из-за хаоса их проникновения в душу и ухода из нее, то слова – можно. Может быть, именно за слова, за их последствия мы будем по-настоящему отвечать, а не за наши дела и мысли. Прояснить и понять мир можно только одним способом – радикально изменив его. Лучше всего с помощью слов. Слова – это пушки и мечи революции, цель которой – бунтовать, воевать, докапываться до сути существования, узнавать, с чего мы начались, почему такие сейчас и чем мы можем кончить.

Да и молимся мы словами, ведь так?

И тут я почувствовал, что кто-то еще, третий, начинает проникать в меня словами.

Я не слышал их, нет – но я чувствовал их сильнее и ярче, чем если бы слышал.

Эти слова доносились до меня тихим шорохом, дыханием, просто ощущением силы чего-то нового, куда я входил. Задрожал и задвигался воздух вокруг – и я увидел, что снежные исполины на горизонте ожили, шевелятся. Мне стало тревожно. Я оглянулся и увидел, что цвет вокруг изменился. Лиза стала бледно-желтой, потом лимонной. Лед под моими ногами фосфоресцировал всеми цветами радуги. Потом он начал медленно плавиться, но ногам не было жарко. Тонкий, как нить, луч солнечного света подплыл ко мне и остановился возле меня. Так что же – солнце не гаснет? Луч света стоял неподвижно и был объемным, как в стереоскопическом фильме. Хотелось взглянуть на то, что было за ним, и я обошел вокруг этого тонко вытканного золотистого столба.

А в воздухе уже летали и жили цвета. Яркие и густые, прозрачные и чернильные, теплые и холодные, горькие и соленые, смешные и злые, пугающие и умиротворенные – они, казалось, повторяют мысли и эмоции, выходящие из меня, и окрашивают их в цвет.

Глянув под ноги, я едва не вскрикнул: подо мной оживало море – плавающие в нем рыбы были такими красочными и такими объемными, что мне хотелось протянуть руку и потрогать их. Протянув руку, я дотронулся до улыбающейся мне Рыбы-шар – и не ощутил прикосновения ко льду. Меня обдало жаром страха: «А где же лед?»

Я стоял… вернее, сидел на воде. Подо мной на многие километры вниз уходила пропасть, заполненная прозрачной водой, в которой плавали и шевелились животные. Повернув голову, я увидел берег, с которого мы пришли. Странно… я видел там, далеко, даже маленьких жучков, ползущих по коре деревьев, растущих на берегу. И отдельные травинки мха на холмах, похожих на пьющих из озера мамонтов. На дальних горах – голубых, что колыхались на горизонте – был виден стекающий вниз водопад, крадущийся по склону снежный барс, блеск его глаз… Я смотрел и видел все это так, словно ко мне вдруг вернулось мое настоящее, забытое зрение, которое оказалось в тысячи, миллионы раз сильнее того, что было у меня раньше…

И тогда, повинуясь внезапному инстинкту панического бегства, я зажмурил глаза – но тут же с изумлением понял, что продолжал видеть все то же самое, как будто у меня и не было глаз!..

Я не помню, открыл ли я снова глаза или продолжаю и тогда, и теперь смотреть без них?

Мои пальцы стали чрезвычайно мягкими, словно были сделаны из пластмассы, которую разогрели на огне. Я поднес один палец ко рту, с интересом попробовал его на зуб – он и в самом деле гнулся и деформировался, как происходит это с пластиком или с пластилином – и было понятно, что я легко, если только вздумаю, смогу его откусить.

Я уже положил в рот пальцы своей правой руки и начал сжимать их зубами, как в моем мозгу мелькнуло дальнее воспоминание – словно я нырнул на предельную глубину памяти и резко достиг дна. Там, на дне, я увидел сверкавшие россыпи своих слов, мыслей, поступков. Здесь же лежали и прочитанные мной и моими предками сказки, предания, притчи, легенды, слова из которых выскочили и заструились в меня, и тут же я вспомнил, что когда-то мне, маленькому, сидя у моей постели, читала сказки бабушка – читала тогда, когда я еще вспомнить об этом не мог – но сейчас-то вспомнил… Там, в этих сказках, были такие слова: «Иди, добрый молодец, вперед, и не оборачивайся. Если встретишь злые чудеса перед собой – скажи им: не верю! А если поверишь, то пропадешь ни за что, добрый молодец…»

Мои зубы вошли в мякоть пальцев, продавливая ее. Еще мгновение – и я откушу собственную руку. «Не верю!» – вдруг кометой из прошлого вспыхнули слова. И сразу же мои пальцы стали обычными, твердыми – только заныла надкушенная плоть. Выдернув руку изо рта, я увидел, что с прокушенных пальцев течет кровь. Но что это? Я пристально вгляделся: пальцы моей руки повисли, словно были без костей, вытянулись и заострились на конце. Еще мгновение – и концы пальцев почернели, вздулись, я увидел, что в них копошатся и вылезают наружу черви. Мои пальцы гнили, они были мертвыми!

«Нет, не хочу… – задрожал я, – я хочу выйти отсюда…»

Гниль ползла, извиваясь червями, вверх по руке, и вот, она уже достигла кисти…

– Не верю… – сквозь сжатые зубы выдавил я.

Пальцы вздрогнули, черви задрожали.

– Не верю! – громче крикнул я. Потом еще и еще.

Черви испарились – словно были нарисованы и кто-то стер их. Пальцы подтянулись, стали нормальными.

Я расслабленно улыбнулся: спасибо вам, сказки… И тут же, случайно опустив вниз голову, задрожал.

Снизу, из бездонной воронки морского дна, раскрыв пасти, на меня неслись несколько огромных рыб, похожих на львов.

– Не верю! – выкрикнул я, подскочил – и пасть одного изо львов лязгнула зубами у меня под ногами и тут же превратилась в мирно пасущуюся морскую корову. В тот же миг что-то подлетело ко мне слева, дохнуло ужасом – я вновь бормотнул спасительное «не верю» – и оно растворилось.

Похоже, у меня нашелся способ противостоять этому нашествию…

Не верю. Я кричал свое «не верю», когда ледяная масса вокруг меня превращалась в кипящий снег и брызгала каплями, напоминающими змеиные языки. Никогда не думал, что снег может кипеть, не превращаясь в воду. Я кричал «не верю», когда солнечные лучи обращались в пики копий и падали на меня. Я смеялся «не верю», когда цветы, вырастающие из снега, становились лопающими головами каких-то человекозвериных существ.

Но движение вокруг меня все время нарастало, на какие-то доли секунды оно уже опережало мои спасительные заклинания. Что-то щелкало, свистело, ухало рядом, шелестело, с шепотом проносясь мимо и задевая меня то ли струями воздуха, то ли телами. Я вертел головой и упрямо, с веселой злостью бросал всему этому:

– Не верю. Не верю, не верю, не верю!

– Во что – не верю? – вдруг чешуйчатым телом проскользнул в меня странный вопрос.

В то, что опутывает меня сейчас атаками и прикосновениями, свивая мое мышление в клубок хаоса? В это? Или в то, что может этот клубок разорвать, вырвать, выдернуть из него? Не является ли мое «Не верю!» ответом на мой главный не заданный вопрос: «Как спастись?»

Верю ли я?

Я вспомнил, как моя мать перед смертью сбрасывала с себя с искаженным лицом невидимые руки или когти, будто бы уцепившиеся за нее и пытавшиеся куда-то утащить. «Уйдите, не надо, нет, не надо, уйдите…» – яростно шипела, лежа в кровати, моя полупарализованная мать, мотая головой с зажмуренными глазами, с усилием срывая со своего тела эти жуткие объятия. Что видела она? Во что верила или не верила в свои последние секунды?

И… ушли ли они от нее?

Количество мелькающих вокруг меня больших и маленьких, ничтожных, мельчайших, средних, гигантских существ увеличивалось с каждой секундой. Казалось, воздух сгустился и распался на какие-то цветные живые субстанции, которые без конца шелестели, брюзжали, шептали, кричали, лягались, сношались, кусались – и скорость их беспорядочного мелькания беспрерывно нарастала. Мои спасительные «не верю» уже не успевали за их появлениями и киданиями на меня. Не успевал я договорить одно «не верю», как сбоку, сверху или снизу на меня прыгало новое существо, одним своим видом или прикосновением увеличивающее мой страх. Сжавшись, уцепившись за воду под собой руками, я тараторил без умолку пулеметную дробь из «не верю», уже почти не веря в него. А пляшущая сила вокруг становилась все мощнее, весомей, страшнее, все давила и перла, как вдруг – в какой-то ослепительно черный миг я почувствовал, что уже не управляю окружающим миром и что, наоборот, теперь этот новый, населенный жуткими и непонятными существами мир – он управляет мной!

Воздух вокруг меня превратился в густую кипящую кашу. Скрючившись, шатаясь от толчков и ударов, я уже просто мычал, боясь произнести хоть слово. Как вдруг все, что летало вокруг, разом бросилось на меня, присосалось, облепило, сдавило, перегнуло и…

Раздался громкий хруст – будто меня, как сухую ветку, приложили к колену – и сломали.

Затем швырнули обломки в кипящий снег.

Свет померк.

И тут же вновь вспыхнул.

Но это был уже совсем другой Свет…

Сначала мне показалось, что прошло много лет. Потом я почувствовал, что времени вообще нет.

Наконец я начал видеть: Лиза и я, голые, сидим возле костра и смотрим друг на друга.

– Что-то случилось… – полувопросительно произнес я.

– Ничего. Ты положил руку в костер. Но не обжегся.

Я посмотрел на свою руку. Потом медленно положил ее в огонь. Стало только немного тепло, но не горячо. Костер горел прямо из снега.

Я оглянулся. Вокруг нас уже рос лес из разных деревьев: пальм, елей, хвощей и папоротников – и все это жило, шевелилось, дышало. Я поворошил в костре палкой. На наших телах подрагивали тени от листьев, зайчики от солнца, отблески от костра.

– Вот так все начиналось… – вошел в меня голос.

Мне не хотелось спрашивать, кто это.

– Где я? – выплыл из меня мой ответ.

– Ты вернулся. Ты в человеческом детстве.

Я ощущал, что Лиза тоже, как я, что-то неслышно говорит. Но ее непроизносимые слова были предназначены не мне – поэтому я их не слышал.

Что это, отмирание слов? Или я там, где уже нет слов?

Узнаешь.

Меня медленно потянуло куда-то вперед – словно шевельнулась воздушная воронка. И в то же время я оставался на месте, сидящим возле костра. От огня летят искры. Я слышу, как колышутся травы, листья на деревьях, как стучит лапами по паутине идущий по ней паук, как складывает крылья садящаяся на цветок бабочка.

Так вот какое оно, прадетство.

Так было в правремена, слышишь?

Нега покоя. Вечные дети. Плывет мимо лес, который как-то странно, необычно освещен. Из-под каждого дерева, камня, травинки льется свет. Словно солнце светит не с неба, а отовсюду, снизу и сверху, даже из-под земли. Живой свет, залитый в каждый земной предмет и лучами высвечиваемый оттуда. Вот оно – решение проблемы угасания светила! Как просто. Не нужно ничего заново сооружать, нужно лишь равномерно распределить свет по всей планете, как я сейчас это вижу… И я знаю, как это воплотить в жизнь – но не могу выразить словами. Не могу, потому что так осветить землю, наверное, не мог человек…

Но ведь сейчас, сейчас я понимаю, как это сделать, да?

Ведь если я понимаю, значит, и все остальные смогут?

Меня все быстрее уносит куда-то вперед, хотя я по-прежнему, вместе с лесом вокруг и с Лизой, сижу возле костра. Странно, тревожно вот так одновременно лететь и оставаться неподвижным. Я даже хватаюсь руками за траву, хотя ведь это смешно, я же сижу на месте!

Мир состоит из двух разных половин, рано или поздно мне придется выбрать одну из них. Поэтому я лечу. Больше чем сижу возле костра – лечу. Тихо, как на воздушном шаре, плыву над лесом. Вскоре, глянув вниз, замечаю себя сидящим внизу возле костра рядом с Лизой. Озноб страха пробегает паучьими ножками по груди и рукам. Я чувствую в этой раздвоенности какой-то подвох…

Мне хочется вернуться. Но как? Мой шар вынесло уже так далеко за лес… Я замечаю внизу обрыв, глубокий разлом в земле, из которого торчит, почти доставая до меня, похожая на четырехгранный штык остроконечная башня. Башня, облепленная со всех сторон то ли окаменевшей глиной, то ли бетоном.

Что это?

Гулко стучит сердце, будто мне нужно сейчас прыгнуть вниз, лететь мимо этой башни и разбиться.

А может, и насадиться на нее, как на кол…

Что это за башня? Что – она? Кто – она?

Почему облеплена окаменевшей грязью?

Вдруг входят, ударив в сердце, слова:

– Это ты.

Я?!.

– Ты.

Кто – я?!

– Присмотрись.

Смотрю. Там… мое?

Самое главное в тебе.

Я чувствую, – и это чувство входит в меня как нож – что облепленный каменной глиной хрустальный стержень… в самом деле – я…

Хрустальный? Я что же – хрустальный?

Можешь не гордиться. Все – такие. Теперь – смотри.

Замерев в своем воздухе, вижу…

Как кто-то невидимый, огромный, взмахивает молотом и начинает бить по облепленному каменной грязью стержню.

Зачем? Кто! Нет!

Гулкие, тяжелые удары, освобождающие стержень от налипшей на него грязи.

– Вот ты кто! – грохочет в каждом ударе. – Вот кто ты, вот! – удары трясут, рвут, и с меня отваливается грязная, бетонная, старая, твердая, гнилая окаменевшая оболочка…

Когда отлетает последний кусок, тот, кто крушил меня, отбрасывает молот.

Куски падают вниз. Они, как гниющее мясо – мясо потуг на значительность, раздражения, злобы, пренебрежения, исключительности, избранности, жажды, черной депрессии, ноющего уныния, жалости к себе, упоения собой, ненависти к… неверия в…

Я смотрю на оставшийся голым сверкающий стержень, вижу:

Так вот ты какая, хрустальная…

Вот, значит, какая ты – моя душа… бывшая когда-то солнечной медузой, обитавшая где-то в районе моего солнечного сплетения… ты…

Вот она – ты.

Голая, как и я.

Впервые мы – наедине.

Что же мне делать с тобой?

Узнаешь.

Узнаю?

Воздух вновь становится как вода. Так было уже когда-то, давно, на солнечной подводной поляне, в окружении кораллового амфитеатра и молчаливых зрителей-рыб. Я плыву куда-то, почти что в полной тишине. Слышен лишь звук поднимающихся со дна и лопающихся пузырьков воздуха. Мне легко, вода меня приятно колышет, она меня убаюкивает. С замирающим сердцем я наконец спрашиваю:

Что это – смерть?

В ответ – пустота.

Я опускаюсь глубже, плыву, здесь какое-то течение. Вокруг – приятное ничего. Вода или воздух вокруг? Плацента вечности… Там, где вверху нет поверхности, снизу нет дна. Слева и справа – нет берегов…

Я умер уже?

Нет, ты еще жив.

Почему же…

Ты на границе жизни и смерти.

Что мне?..

Скоро.

Что – скоро?

Выбор.

Две половины?

Да.

Жизнь или смерть?

Да. Я или он.

Ну так… могу я выбрать прямо сейчас?

Все гораздо серьезней.

Серьезней?

Да. Все очень серьезно.

…Всегда?

От начала и до конца.

Так… когда же?

Сейчас. Молись.

Вспенился воздух-вода, качнулся амфитеатр, завертелось солнце поляны. Меня вкрутило, ввинтило в пенный поток внезапно возникшего сильнейшего течения – и понесло. Я схватился за траву пальцами – а она оказалась воздухом. Тогда я стал рыть яму руками в воздухе и содрал их до крови. Я хотел удержаться – но меня сорвало и понесло. Вспышками, мгновенными картинками я видел сидящую возле костра Лизу, скрючившуюся, спрятавшую лохматую голову среди своих длинных ног. Меня рядом уже не было. Меня будто вытерли виртуальной резинкой, нажали на кнопку «delete». Что видела сейчас там одна Лиза? Куда несло ее? Где мои родители? Есть ли они? Где друзья мои, любови, дети? За что мне уцепиться, чтобы меня перестало нести? За что, чтобы хоть как-то почувствовать себя? Моя хрустальная душа оказалась пустой, сдернутая с нее кожа гниет на земле и ее поедали черви. Чем наполнить мне душу? Была ли она хоть когда-то наполнена чем-то? Где же оно? Где?!

Навстречу мне вынырнуло нечто, напоминающее темное скопление каких-то слов. Как ручное животное, это окружило меня и стало влезать мне в рот, в уши… И я стал говорить этим – получился какой-то птичий, похожий на китайский, язык. Тут же в меня впрыгнули новые слова – и я быстро заговорил и ими, напоминающими латынь… Так значит, я все-таки еще соображаю, если вижу человеческую разницу этих языков?

Но это не важно, не важно, – входило в меня ощущение… Продираясь сквозь планктонную завесу влетающих в меня языков, я выплевывал их изо рта и что было сил греб по течению дальше, дальше…

Это – не то… И это – не то… Где же я? Где мне найти, отыскать себя?

Книга! – вдруг вспомнилось мне. – Адаптация? Я же писал ее… И услышал ответный смех. Кто смеялся – я? Или некто, вошедший в меня?

Ты же сам знаешь, что и это не важно.

Что же тогда?

Узнаешь.

Я летел.

Сжимая в кулаках клочки вырванной воздушной травы. Как же мне уцепиться хоть за что-то! Хоть за что-нибудь… Нет! Я не хочу туда… не хочу…

Поздно уже.

Я хочу быть Я!

Сейчас будешь.

Полет вдруг прервался – сила, несшая меня, вонзилась в мягкую подушку из воздуха. Удар без боли. Я упал на траву, которая оказалась прохладной, шелестящей. Вокруг все тот же лес – только сейчас почему-то немного волшебней. Густая зелень, тропические лианы, платаны, эвкалипты, сосны, лиственницы. Красная земля, ярко-зеленые листья, лимонные цветы, красные, золотые цветы на них. Все слишком реально, объемно. Все слишком живое. Я вновь могу без усилий рассмотреть каждую прожилку на просвечиваемом светом листе. Но появилось и что-то новое… Прозрачные секции, разделяющие лес на несколько зон. Лес, разделенный, как офис, на секции – смешно! Но это было. Только стены секций были прозрачные, словно сделаны из застывшей воды. И тонкие, как бумага… Одна такая стена начиналась прямо из травы возле меня. Мне не хотелось протыкать эту стену рукой или переходить ее границу. Что-то мне опять показалось тревожным на той стороне… Хотя там росли такие же деревья, кусты, трава. Но… лес был все-таки разный. Справа от меня был один лес, слева – совсем другой. Я не видел, но чувствовал, что это так. Слева тянуло теплотой, негой, солнцем. А справа… веяло Антарктидой страха… Казалось, что справа, там, в чаще, притаился какой-то огромный зверь. Я сижу. Слышу справа далекий, едва слышный гул. Может, кто-то там уже встал и начинает сюда идти? Мне бы найти себя… Смотрю на свои руки, ноги, тело. Я не чувствую их тяжесть и боль – но я вижу их. Они есть, существуют. Выходит, я жив. Еще? Или…

Вновь что-то глухо, утробно сдвинулось в правой части леса. А потом – я это почувствовал – это сдвинувшееся и начало идти. В мою сторону. Страх мгновенно откуда-то выполз, подполз ко мне, заскулил, прислонился, дрожа, ко мне…

Что же там, что? Что надвигается?

Где?

Справа! Там!

А… Не бойся. Это ничего.

Ничего?

Я сказал – ничего.

Ты… не так говоришь, как раньше, не так!

Как так не так? Ты слышишь, чувствуешь? Это же я.

Нет…

Или да?

Да…

Ну вот видишь. Не бойся. Я здесь.

Кто ты здесь?

Скоро поймешь.

Ты… усмехаешься?

Нет, я серьезен. Помнишь мои слова?

Какие?

О том, что все очень серьезно.

Да…

Ну так что же?

Я боюсь… того, что там, справа.

Посмотри лучше влево.

Куда?

Налево.

Я смотрю. Слева, пригибая к земле стебли трав и растений, течет узкая, размером с ручей, река. Желтая, прозрачная вода, выходящая ключом из земли прямо у моих ног.

Откуда здесь река? Почему я раньше ее не видел? Похоже на текущее время. Но это не время. Это… что-то, вытекающее из меня.

То, что справа, продолжало приближаться ко мне. Шум нарастал. Это был даже не шум, а гул, скорее, скрежет, рев, словно далекие еще трубы или звери вопили, рычали. Это шло тяжело, ломая деревья. Казалось, будто через лес волокут тело исполинского мертвеца.

Почему – мертвеца? Мне просто так кажется. Слышишь? Не молчи… Оно движется прямо на меня… Мне… страшно!

Страх, до этого лишь испуганно жавшийся ко мне, вдруг вскочил, распрямился, заорал и влетел ко мне внутрь.

Что это! Нет… Что делать, что? Должно же быть спасение…

Гул приближался. И вот – это нечто, огромное, тяжелое, ломая ветки, как спички, вывалилось на поляну…

Нет! Только не смотреть на него, не смотреть…

Но моя голова уже медленно поворачивалась…

Что делать? Заорать «не верю»? Но я же чувствую, знаю, что то, что я сейчас увижу, не подчинится этой хлипкой фразке… Должно же быть что-то, что может спасти…

Что!!! Не молчи!

Обхватившие мою голову клещи страха медленно, но верно поворачивают ее вправо. И тут – я увидел…

!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!

…резко зажмурился, отвернулся,

…вжал голову в плечи,

…слился с землей,

…схватил свое склизкое сердце и сжал между пальцами его так, точно хотел удавить – так оно сильно стучало.

Что? Ты испугался? Ну, как? Как тебе то, что увидел?

Я не могу… не могу… если бы я смотрел на это дольше секунды, я бы… умер…

Неужели? А разве ты жив?

Что? Нет, мне казалось, что я еще…

Я же говорил, помнишь: все очень серьезно.

Но какой теперь смысл, если я…

Мертв?

Да… я…

Думаешь, то, что ты мертвый, спасет тебя?

В этот миг я почувствовал: то, что вышло на поляну, сотрясая землю своим гулом, идет ко мне.

– Что же делать? Господи, нет, не хочу, – зарыдал я, вцепившись в траву, кусая до крови свои руки, колени, пальцы ног. Я… не хочу туда… Не хочу…

Это уже почти нависло надо мной.

Мне конец… Потому что…

Вы хотите знать почему? Что я увидел, когда повернул всего лишь на мгновенье голову вправо? Хотите? Вам, может быть, тоже хочется сейчас повернуть свою голову туда же? Да? Вам хорошо, потому что вы еще здесь, не там, где я сейчас. Еще… Вы еще можете выключить мой рассказ, как телевизор, закрыть книгу… Но когда-нибудь вы будете на моем месте. Будете… Через год, через сто лет, через тысячу – будете. А может – и через секунду. Скажите… Скажите мне вот что… Вы когда-нибудь испытывали очень сильный страх? Нет, не тот обычный страх, с которым мы все постоянно сталкиваемся – а настоящий, катастрофический, последний ужас? Тот взрыв, который охватывает только при самых крайних, пограничных состояниях жизни? Например… если вы увидите, что ваш ребенок, поскользнувшись, падает из окна… Таких страхов в вашей жизни бывает немного, ведь так? Ну, может быть, два-три наберется за всю жизнь. Конечно, у кого-то, более впечатлительного, их окажется больше… Но сколько, скажите, сколько времени длится этот высший страх в своем крайнем пределе? Секунду, две, три? Не больше. А потом… потом ведь неизменно наступает облегчение, передышка. Если бы не было этих передышек, если бы ваш страх продлился бы секунд двадцать, тридцать, даже пять секунд – ваше сердце не выдержало бы. Те, кто падал с большой высоты, умирали ведь не от удара о землю, а от затянувшегося во времени падения страха. А теперь… представьте, что было бы, если бы состояние этого невыносимого кошмара, которое вы испытали только в две-три секунды своего испуга, длилось бы минуту, две минуты, три, полчаса, час, день? С той же постоянной силой напряженности, что и в первые полсекунды! Ужас не может быть бесконечным, так ведь? Вероятно, поэтому мы и живем. Но если пофантазировать… ну, как художнику! – и нарисовать жизнь одной белой краской, а высшие ее страхи изобразить в виде черных угольных колонн – то таких колонн на белой карте жизни отыщется немного. И торчать они будут на значительном расстоянии друг от друга.

Ну так вот… В том, что вышло из леса и двинулось на меня – было не два, не три и не десять таких колонн высшего страха. Их были миллиарды, а может быть, триллионы. И все они были так тесно сдвинуты вместе, что между ними не оставалось зазора – ни мгновения, ни полмгновенья облегчения. И вот все это войско сомкнутых ужасов, огороженное спереди плетеной клетью, издавая скрежещущий рык, двигалось на меня. Когда я повернул голову вправо, я это увидел. Сквозь пространство между прутьями лезли сотни языков, высунутых из пасти рычащих существ, которые сливались в неразличимой массе.

Вот тогда-то, в одну тысячную секунды я догадался – что же такое настоящий страх. Это – бесконечный, без единого мига передышки ужас. Длящийся не минуту – а годы, столетия. Если бы такое войско сомкнутых ужасов хоть однажды обрушилось на людей, живущих на Земле, – они бы умерли почти мгновенно.

Но в том-то и дело, что живых истязать неинтересно. Каких-то несколько секунд мучения – и все. А вот для тех, кто уже не может умереть от ужаса, потому что сам мертв, а живы только их бессмертные души – для них это действительно… вечная смерть.

Так вот же он какой?

Вот он на самом деле – какой?!

Почему же наши души сделаны вечными, почему?! Ведь если бы они могли умирать с нами, не было бы того, что я видел, не было бы! Зачем эта вечность, а! Скажи, разъясни? Я, не убивший ни одного существа – за что это мне?! Я не был плохим, у меня была совесть, я пытался, я ошибался, страдал… За что же – мне? Я любил, я завидовал, может быть, презирал, гордился…Да, я обманывал… Как все… Если я раскаялся и Антон меня сам простил – за что же это мне? Почему ты жесток так, а? Ведь нельзя же видеть только дерьмо в человеке, ты же сам говорил, что у любого есть шанс, у любого… Почему же ты не показывал, не рассказывал нам всем раньше – что такое на самом деле АД? Почему ты так жестоко с нами поступал, держал в неведении? Ведь тогда, если бы мы знали, что нас действительно ждет, самые кровавые из нас, может быть, не стали бы такими… Точно не стали бы! И я бы не стал… Но я же все-таки не такая же сволочь, как они, да? Ведь бывают же разные там грехи… легкие и тяжелые, да? Скажи – так? Мы же не преступники, мы же… по эту сторону всегда с тобой были, хоть и мучились, ошибались, но были… Нам-то за что? Мне – за что? Объясни… А… может за роман? Слова не понравились, ха-ха-ха… Но так это же не я, это мой персонаж. Но ведь не он, а я сейчас туда попаду! Меня за что? Его, его возьми – и туда! Его… Он заблуждался, прости его, не суди его так… Он не знал, он не думал, он не… Как и я. Не молчи, скажи что-нибудь! Это же… Оно ведь – близко уже. Слышишь – близко? Должно же хоть где-то найтись спасение! Ведь должно же быть так, чтобы каждому человеку было куда спастись… Не молчи!

Расслабься.

Что? Он… близко!

Вот именно – расслабься.

О чем ты? Как же ты не понимаешь, что это все, это конец! Что я не смогу – не смогу даже не выдержать, понимаешь? Потому что не будет шанса на смерть, на избавление от мук…

В этот момент это… вплотную подступило ко мне.

Когда-то нас с Лизой накрывало цунами подлинной жизни. Как же давно это было! А сейчас – надо мной склонилась подлинная смерть. Вечная. Непрекращающаяся. Сейчас она хлынет вниз.

Моя душа задрожала, треснула. Под волной ужаса она распалась на тысячи мелких осколков, тут же пыталась вновь собраться вместе, но новый порыв ужаса вновь разваливал мою душу. И так все быстрее, быстрее… Как я не собирался в комок, как не сжимал все свои силы – все новые и новые удары разламывали меня, не давая собраться. Но это сейчас, когда у меня еще есть микроскопические промежутки облегчения между всплесками ужаса… Это сейчас я еще могу хоть как-то собираться и жить. Я жив еще, чувствую. Но что будет, когда эта решетка, за которой вопят триллионы тесно сомкнутых ужасов без малейшего намека на пространство между ними – что будет – когда все это поглотит меня?

Что же мне делать? Что? Чт…о? Ч…т…о?

Я распадаюсь, разлетаюсь, что же мне делать…

Хочешь спасения?

Хочу! Очень хочу! Да!

Тогда шевельни пальцем.

Что? Что?

Пальцем, просто пальцем, любым…

И что? Что?

Ты не попадешь в него.

А куда…

Ты поплывешь по этой реке, вот сюда. Видишь?

Я видел. Я смотрел. Вода беззвучно журчала слева от меня на траве всего лишь в метре от меня, и оттуда все дышало спокойствием.

Ну, шевельни!

То, что нависало надо мной, склонялось все ниже и уже оглушало уши вопящим рыком.

Шевельни же просто пальцем. Ну?

Что? Я… И все же, каким-то последним хлюпающим вздохом интуиции внутри себя я ощутил мягкую, ласковую ложь в этих входящих в меня словах. Я ясно почувствовал, что если шевельну сейчас пальцем и поплыву вслед за этим по теплой желтой реке – то как раз тогда весь этот ужас и накроет, поглотит меня…

Шевельни пальцем.

Держаться, держаться… только бы держаться… Но как? На чем? Чем? От реки веет покоем, лаской, забвением… Может быть, все-таки… шевельнуть?.. если поплыть… там же так хорошо…

Шевельни – и это исчезнет.

Нет! Где же правда, где? Кто говорит? Найти бы, найти бы, за что зацепиться… Роюсь, копаюсь в себе… Держаться… Держаться… где же, за что?!

Клетка с языками нависает все ниже, уже закрывает, как тяжелая туча, горизонт, уже капают мне на голову капли… что это, кровь? Да, идет дождь из крови, ливень из крови. Сжимаюсь, сворачиваюсь, стискиваю себя сам, как склизкое сердце в руках…

Где же спасение? Где?!

Здесь. Шевельни пальцем – и все! Вот оно. Я говорю, еще не поздно, еще секунда осталась – шевельни. Я тебя не призываю встать и сражаться. Даже напрягаться не надо – только лишь шевельни вот этим мизинцем – и все, уплывешь по реке…

Нееееет!

Полсекунды осталось. Ну?!

…не… Нет выхода, нет… Я ныряю…

Ну!

Должен же где-то быть выход, должен…

Он только один. Шевельни.

Нет!

Дрожащие внутри меня ужасы замерли, сжались, взмолились – потому что их стала накрывать черная тень… Дыхание вечности смерти лизнуло меня. Ад, как змея, растянул свою глотку – и начал меня заглатывать…

Все.

И… вдруг что-то во мне всхлипнуло и наконец завопило что было сил моим голосом:

– ГОСПОДИ, СПАСИ МЕНЯ!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!

Впервые в жизни, глядя в себя через закрытые глаза, я видел глаза в глаза свою собственную душу. Не помню, как она выглядела, совсем не помню, потому что она кричала…

Мой крик еще не закончился, как все изменилось. Будто по окружающему меня воздуху прошла конвульсия – он вздрогнул, исказился, пошел цветовыми пятнами, сложился надвое, скомкался, а потом раскрылся… И я увидел бутон распускающегося с огромной скоростью цветка. Боже мой, как красиво! Я не думал никогда, что наш мир – это один гигантский цветок! То, что нависало справа, мгновенно уменьшилось до размеров какого-то черного точечного животного и пропало. Повсюду вспыхивал яркий белый свет – словно на вычищенный от старой краски холст выливали новую белую краску. И этот свет совсем не слепил мне глаза – я мог на него смотреть.

Снизу, из-под земли, через траву, за которую я держался, в меня потекли с бешеной скоростью токи какой-то невероятно сильной энергии. Как новая, чистая кровь, эта энергия заполнила меня и… заставила открыть глаза. Может быть, я их еще и не открывал? Но теперь…

Теперь я увидел перед собой сияющее новое солнце. Похожее на диск и на сердце одновременно, с лучами, напоминающими огненные руки, оно пульсировало в белом небе и дрожало, беспрерывно взрываясь изнутри вспышками золотого света.

Кто-то коснулся моего плеча:

Ну вот видишь, ты продержался. Ты молодец.

Так там… у реки… был не…

Да. Но Я был с тобой.

Смотря перед собой прямо в золотое сердце, не ощущая ни проблеска боли ни в теле, ни в душе, я почувствовал, что плачу. Но не слезы вытекали из моих глаз, а что-то другое, чистое, как руки солнечных лучей…

Господи, как же хорошо… Меня будто вынесли из-под вечной бомбежки и принесли наконец туда, где я должен был быть… Всегда должен был быть. Почему же я раньше тут никогда не был? Почему? Где я был? Почему так долго не возвращался? Это ведь мой дом? Да?

Теперь ты понимаешь, что такое вера?

Да, понимаю, – плакал я, закрыв глаза.

Все понимаешь?

Господи… Господи, неужели с Тобой… все встречаются?

При жизни, как ты, не все. А после смерти – все, конечно.

При жизни? Ты сказал – при жизни?

Конечно, ты еще жив. Но твоя жизнь скоро кончится.

Когда?..

Не только твоя. Сейчас.

Задрав душу, я смотрел на огромное ультрамариновое небо над головой и видел, как снизу, с Земли, в него медленно взлетают белые светлячки, оставляющие за собой легкий огненный свет.

Это души.

Умершие?

Живые, конечно. Души умерших людей.

А эти? Эти? – смотрел я на огоньки, что ракетой отрывались от Земли и с огромной скоростью догоняли и опережали другие.

Это души верующих людей.

А с теми что? С теми, кто не верил, что?

Там не все неверующие. Есть маловеры, заблудшие. Многие из них поблуждают по вечному миру и когда-нибудь, может быть, снова родятся и снова ощутят радость жизни.

А Земля? – спрашивал я, видя, как с поверхности планеты начинается массовый взлет светлячков – так, что все небо покрывалось летящими кометами. – Она погибает?

Это не навсегда.

Но почему?

Люди так захотели.

Сами?

Конечно. Каждый из вас с детства знал, что такое добро, а что зло.

И… я?

И ты. Ни один из людей не придумал и не написал сказки или книги, где зло признавалось бы хорошим, а добро плохим. Все знали, что зло – это плохо, а добро – хорошо. Но ни одному человеку, выросшему из ребенка во взрослого, не удавалось прожить свою жизнь без намеренно сделанного зла.

Но ведь… иначе же не бывает…

Почему же не бывает? Совершенство существует, уж поверь мне.

Так что же… то, что случается сейчас с Землей – это наказание за несовершенство?

Нет. Просто пришел свой срок.

Какой срок? Кто его назначает? Ты?

Да. Если бы ты писал книгу и у тебя бы получалось очень плохо – что бы ты сделал?

Сжег бы ее… Или… Нет, постарался бы переписать или написать заново.

Ну вот и Я. Сначала переписывал. Потом писал заново. Потом опять переписывал. Иногда поправлял. А теперь собираюсь писать заново.

Так значит…

Я еще не решил. Может быть.

Скажи… а что нужно, чтобы когда-нибудь… чтобы вернуться?

Конечно. Все как и у вас, писателей. Вы же судите по своей совести, кому из персонажей остаться в живых, кому умереть, кому стать счастливым, кому нет. Так и у Меня.

Суд?

Да.

Страшный?

Серьезный. Все ведь очень серьезно. Помнишь, Я тебе говорил?

Да…

Ну, тогда счастливо…

Скажи… А где будет моя душа, пока я… если я когда-нибудь вернусь?

Здесь. Где же еще?

Я почувствовал, что мои ноги заливает теплая вода. Я увидел, что стою по колени в прозрачном море. Ко мне подплывали рыбы и тыкались своими мордочками в ноги. Сделав шаг к берегу, я услышал рядом с собой фыркающий смех. Обернулся и встретился глазами с Лизой. Она тоже стояла по колени в воде и смеялась, плескалась водой:

– Боже мой, как здесь хорошо! Как хорошо, боже мой!

Подойдя, я обнял ее:

– Хорошо, родная… Ты здесь, здесь…

– Не только я, Сашка!

– Кто еще?

– Как кто? Ты забыл? – она приложила мою руку к своему животу. – Наш ребеночек, наше сердечко. Оно стучит. Слышишь? Слышишь? Оно стучит!

Мы вышли из воды и пошли по берегу, погружая ноги в мягкий белый песок.

Навстречу нам шел, тоже обнаженный, как и мы, парень, в котором я сразу же узнал Сида.

– Богдан, и ты жив?

Мы обнимались, смеялись.

По берегу моря к нам подходили люди. Заметив среди них Тищика, я подбежал к нему, обнял, поцеловал.

– Генка, ты Инну не видел? – спросил я его. – А Анну… – помнишь ее?

– Помню, – улыбался он, – наверное, они еще не пришли.

Лиза вдруг побежала вперед и повисла на шее у высокого седого мужчины, потом стала обниматься с женщиной. Я понял, что это ее родители.

Кто-то погладил меня по голове, как в детстве. Я обернулся:

– Мама?!

– Сыночек… – мама, улыбаясь, стояла передо мной. Она была в том же возрасте, в котором умерла. Без одежды, как и все. Но, Боже, до чего же она была красива! Она прямо светилась от бушующей, переливающейся красоты, которая разливалась по ее телу. И Лиза, вновь подскочившая ко мне, тоже была так красива… И все вокруг… Господи, неужели же это мы? Неужели Ты создавал людей такими прекрасными? Почему же раньше мы не замечали этого?

– А где отец? Брат? – спросил я у матери.

– Они еще не пришли, – ответила она.

НАЧАЛО

Ты создал нас для Себя, и не знает покоя сердце наше, пока не успокоится в Тебе.

Августин Блаженный, «Исповедь».

Content

Валерий Былинский
Адаптация

Intro

Часть первая Любовь как галлюцинация

Ода Макдаку

Когда погаснет солнце

Новые христиане

Этот и тот свет

Красная Шапочка адаптируется

Разговор о чуде

Любовь к мастурбации

То, чего нет

Ливайсы в ведре

Все-таки действие

Сид и сила обстоятельств

Мир поймает и поджарит

Женщина в конце

Через год

Полет в Египет

А сам ты – кто?

Эни, Муххамед, Кирибати

Рыба-шар и женщина-чайка

Разговор с Рыбой-шар

Доказательство № 1

Песня группы «Сид Баррет воскрес» «Хорошая жизнь»

Часть вторая Погружение

Последний день тридцати семи

Планета солнечного сплетения

Сид. All inclusive

Ветер пустыни

Живые и мумии

Подарок на день рождения

В постели с Жанной д’Арк

Стыд и Аннет

Беспрепятственная любовь

Колоссы Луксора

Москва. Как много в этом звуке

Крик

Удобная жизнь

Ад

Русский Бог

Письмо к матери

Те, кто приходит за нами

Два мира

Младенцы и старики

Те, кто пришел

Поливают теплые лучи

Прозрачная темнота

Часть третья Адаптация как галлюцинация

Шедевры в пролете

По поводу фильма «Рай»

Отличие от сумасшедшего Сида

Семья как галлюцинация

Об Инне и новом Лютере

All you need is sex

Повесть о счастливом человеке

Выключенный телевизор

Позитива не будет

Путешествие в да

Утро счастливчика

Герой своего романа

Петр и разговор о молитве

Слабость слов

Органайзер

Вначале стало дело

Часть четвертая Ночные воришки

Элизабет

Колыбель для взрослых

Кругосветное путешествие

Способ вернуться в рай

We are the animals

Труд уничтожает человека

Ли, Са, счастье

Ее подарок и жизнь

Ее жизнь. Продолжение

Подарок Лизы. Продолжение

Любовь в «Рок-Вегасе»

Женщина, с которой можно плакать

Сид и сила свободы

Где-то в Интернете

Дом в волшебных очках

Призрак праздника, который с нами

Шестидесятые начала XXI века

Последние часы секса

Другой Париж

Бог революции

«Москвич-407»

Он не узнал нас

Карибское

Подводный сад

Ураган Ниньо

«Ночные воришки»

Часть пятая Свет

Конец

Покаяние

Признание

Солнечный зонтик раздора

Тищик и сила обстоятельств

Выплата долга

Озеро рождения

Часть последняя Адаптация