Леонид РЕЗНИК

ДОМ В ЦЕНТРЕ

Мой дом везде, где есть небесный свод.

М. Ю. Лермонтов

ПРОЛОГ

Почти все люди сильны задним умом. Фразы типа: «Я же говорил…» — одни из самых популярных. Под любую неожиданно открытую истину с легкостью подбирается цепочка из событий давнего и недавнего прошлого. А некоторое время спустя все это осеняется ореолом собственной прозорливости: «Я так и думал!.. Я давно подозревал…»

Попытаюсь быть оригинальным. Я никогда не думал ни о чем подобном. Я никогда ничего не подозревал. Только слепой и глухой мог проходить мимо очевидных фактов, но я ухитрялся делать это со стопроцентным зрением и абсолютно здоровым слухом. Возможно, речь надо вести о душевных слепоте и глухоте, но мне о них ничего неизвестно.

Все же объяснение такой невнимательности возможно. Мне где-то приходилось читать, что новорожденные котята и щенята, если их поселить в помещении с множеством вертикально натянутых нитей, на всю жизнь останутся неспособными видеть вертикальные линии. То же самое с горизонтальными. Я — человек. Но с младенчества мне пришлось жить в довольно странных условиях. И моя ли вина, что я ослеп и оглох на странные обстоятельства?

Я абсолютно не помню свое раннее детство. Нормально? Да. Но почему в моей памяти если что и осталось из тех времен, так это жаркое солнце, теплое море и горячий белый песок? Странные воспоминания для ребенка, родившегося и выросшего в Ленинграде, не так ли? Младшие классы, старшие классы… Детство как детство? В школе — да. А вот дома… Даже непонятно, с чего начать. С квартиры? С родителей? С домашнего быта? Начну с родителей. Все-таки самые близкие люди.

Отец мой работал патентоведом. Если точнее, так было записано в моем классном журнале и в разных других школьных документах. Скорее всего, эта версия школьными бумагами не ограничивалась. Но уж теперь-то я точно могу сказать, что в этом самом НИИ, где он числился, никто о моем отце не слышал. Из всех слов производственной тематики мне доводилось слышать только одно — «командировка». Так говорила мать, когда отец исчезал на неделю-другую. Большую часть остального времени он проводил дома. Ему не надо было на работу ни к 8 часам, ни к 9, ни даже к 12. Слово «отпуск» в нашей семье не произносилось. Мать «работала» примерно так же, только что не ездила в «командировки» и числилась художником-оформителем. Правда, она много читала и рисовала, иллюстрировала прочитанное, но куда шли все эти рисунки, мне было неизвестно. Если добавить, что отец владел несколькими языками и хранил в своей библиотеке (закрытой для меня) множество зарубежных книг и журналов, то можно понять, как в классе четвертом — пятом мне удалось заподозрить в своих папе и маме иностранных шпионов. Я долго думал, куда бы об этом сообщить, но потом набедокурил в школе, отца вызвали, он (как это ни странно) встал на мою защиту и поругался с учительницей, а я, преисполненный благодарности, обо всем забыл.

С первых классов школы отец пытался приобщить меня к спорту. Я ходил (поочередно) на плавание, легкую атлетику, фехтование, самбо. То ли виной тому были мои способности (вернее, их отсутствие), то ли патологическая лень (мнение отца), но ни в одном из видов спорта я не добивался ни малейшего успеха, а телосложение мое оставляло желать лучшего. С изучением иностранных языков (еще одна мания отца) дело обстояло примерно так же. И платные курсы, и отцовские эксперименты, когда он пытался преподавать сам, были бесполезны. Английский, французский и экзотический итальянский не затронули моей памяти точно так же, как если бы я проходил их в школе (школа у меня была редкая, с испанским языком). К десятому классу отец во мне полностью разочаровался. Его не радовали хорошие оценки, не расстраивали плохие, а мое поступление в политех, похоже, вообще не тронуло. Начало казаться, что сын-середняк попросту не устраивал моего отца, и он старался забыть обо мне, как о досадном эпизоде (вернее, одном из эпизодов) в своей биографии.

В матери было больше душевной теплоты. Она с интересом выслушивала рассказы о школьной жизни, сердилась за двойки, ходила на родительские собрания, интересовалась, какая из одноклассниц, по моему мнению, симпатичней. Она заботилась о моей одежде, да так, что у меня никогда не было желания приобрести что-нибудь особо модное, все уже было. Мой призыв в армию перед окончанием первого курса института мать восприняла с большой тревогой. Отец же, напротив, оживился и даже был рад.

Если вспоминать квартиру и быт, то странностей можно обнаружить намного больше. Я жил в самом центре города, в районе сплошных коммунальных квартир. Да и наша считалась коммуналкой. Но… Невозможно заставить ребенка молчать о том, что его окружает. Почти каждый день мои одноклассники рассказывали о квартирных баталиях, о пьяных дебошах соседей и тому подобном. В нашей «коммуналке» ничего подобного не было. Огромный коридор всегда пустовал, а на кухне царило запустение. Чаще чем раз в два дня встретить кого-либо из соседей не удавалось. В комнатах за стенами всегда стояла мертвая тишина. Все это было очень странно, но… почему-то не вызывало даже намека на удивление.

Что-то не в порядке было у нашей семьи и с питанием. Готовил, как правило, отец. Вернее, подавал на стол уже готовые блюда. И какие блюда! Только бригада прекрасных кулинаров могла изготовить что-то подобное. Да и исходные продукты явно не были приобретены в соседнем гастрономе. (Как я мог об этом знать, ни разу в жизни не побывав в продуктовом магазине?) Но вот увидеть отца за жаркой, варкой, потрошением или просто за завариванием чая мне не удавалось ни разу. Мать — да. Но она готовила только в отсутствие отца, щедро используя содержимое холодильника. А тот — обычно пустой — во время отцовских командировок оказывался битком набитым деликатесами.

Вообще, странностей хватало. Например, случай с приемником. В третьем классе мой одноклассник Миша Петухов принес в школу малюсенький транзистор, и все переменки подряд мы развлекались, слушая то «Маяк», то ленинградское радио. Как сказал Миша, это был подарок на день рождения. Приемничек мне очень понравился, и всю дорогу домой я грезил, что родители подарили мне такой же. Дома, на своем учебном столе, я обнаружил то, о чем мечтал. Меня это ничуть не удивило: родители как-то угадали мое желание. Отец, привлеченный звуками «Маяка», вел себя довольно странно. Сначала он стал свирепо выяснять, откуда взялся приемник, потом вдруг согласился, что это он его мне подарил. Я был так напуган первоначальной атакой, что с радостью принял «подарок» вместе с самой версией дарения. Но непонятное возбуждение отца незамеченным не осталось. Он чуть ли не бегал по комнатам и переспрашивал у матери: «Так ты говоришь, ему десять лет? Десять лет, да?» Очень странные вопросы, не правда ли?

И все-таки, дело было не в родителях и квартире, а в другой, большей, просто огромной странности. Этим большим был наш Дом.

Он стоял недалеко от Невского и выглядел, как построенный в середине XIX века. Высокое серое семиэтажное здание было украшено мастерски вылепленными собачьими головами. Самым непонятным для посторонних казалось отсутствие жизни на первом этаже. Глухие серые стены, окон нет, словно чрезвычайно высокое продолжение подвала. Недоумение случайных прохожих проходило быстро, все сваливалось на загадочный замысел архитектора, скорее всего, иностранца. Жители двух соседних домов могли заметить еще кое-что. Эти дома были такими же старинными, высокими и серыми, как наш, но пользовались куда большей популярностью в народе. Первый дом-сосед всегда славился тем, что имел квартиру (и даже не одну), где в любое время ночи можно было приобрести спиртное. После принятия антиалкогольного законодательства эта торговля особенно расцвела, перекинулась на площадки перед подъездами и велась почти круглосуточно, с перерывом на работу винных магазинов. Публика у второго дома-соседа была другой. Казалось, что в нем жили сплошь одинокие женщины сравнительно молодого возраста. Дни напролет они сидели на скамейках перед подъездами, болтая с мужчинами кавказской наружности и курсантами военных училищ. Около нашего Дома всегда было тихо. По непонятным причинам окрестным алкашам не приходило в голову использовать наши подъезды в качестве распивочных и общественных туалетов, все это выпало на долю домов-соседей. Угрюмый серый исполин, из-за обилия эркеров, башенок и всевозможных надстроек на крыше напоминавший даже не дом, а средневековый город, стоял пугающий островом абсолютного спокойствия в самом центре городского разгула. Документы Дома и жильцов были в абсолютном порядке, и, не привлекая внимания местных властей, он сумел без потерь пережить даже богатое доносами время. В годы блокады рядом с Домом не падали ни бомбы, ни снаряды, как видно, незримая сила хранила его жильцов не только от людского любопытства.

Именно в таком вот Доме мне и выпала судьба родиться.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1. АППАРАТ ФИРМЫ «ПОРОСЕНОК»

— Обидно сознавать, — сказал папа, устав ругаться, — что двадцать лет своей жизни я исходил из неверных принципов.

Такой переход был мне совершенно непонятен. Десять минут доказывать, что я полное ничтожество, и вдруг — глубокомысленное подведение итогов.

— Ты никогда не задумывался, почему из детей великих родителей не вырастает ничего путного?

— Разве? — я попытался вспомнить хоть факт «за» или «против», но безуспешно. Интересно, это он — «великий родитель»?

— Да-да, именно так. Есть исключения, но они лишь подтверждают правило. Обстановка избранности уничтожает любые, самые прекрасные задатки. Мне казалось, что наследный принц, выросший среди простых людей, не зная, кто он, способен на большее, чем такой же принц, росший королевским сыном.

— Красиво излагаешь, папа, как по-писаному, но какая связь между принцами и твоими неверными принципами? — Я давно так не беседовал с отцом, тем более это было лучше, чем ругаться.

— Я полагал, что тебе полезней расти таким же, как все. Закрывал глаза, что ты не развиваешь своих способностей, думал — наверстаешь. Наконец, я понадеялся на армию, мне казалось, что она вырвет тебя из духовной спячки как… как шоковая терапия. Но ты уже почти неделю дома, а я даже не знаю, о чем с тобой говорить!

— Да говори обо всем, пап. Но при чем здесь наследные принцы? Ты что — король в изгнании?

Отец прошелся по комнате такой мощной тигриной походкой, что мать, сидевшая на диване с журналом в руках, оторвалась от чтения, поежилась и плотнее поджала под себя ноги.

— Я — не король, ты — не принц. Но… Отныне и навсегда. Запомни. Любой принц рядом с тобой — это как детский велосипед рядом с машиной «Формула-1».

— Так уж, — я попытался пошутить сам. В отцовскую шутку мне было не врубиться.

— Да, именно так. Ну, может, не детский, а взрослый велосипед. Но тогда не с «Формулой-1», а с космическим кораблем.

За два года армии я сильно отвык от странностей. А от родителей — тем более. Вчера вечером меня угораздило встретить одноклассника. Мы вспомнили детство золотое, после чего я был приглашен на ночной кинопросмотр (кто-то одолжил моему приятелю на ночь видеомагнитофон и три кассеты). Все попавшиеся по пути телефоны-автоматы были испорчены, они глотали монеты, не соединяя. Я истратил весь запас двушек, так и не предупредив родителей, что не приду ночевать. И вот, вернувшись домой около девяти часов утра, нарвался на неожиданно крупный скандал. Конечно, родители всегда волнуются за детей, даже за таких взрослых, как я, но на этот раз аргументация отца была более чем странной. Во-первых, он почему-то был уверен, что я провел эту ночь с девицей. Во-вторых — ничего страшного, что с девицей, но почему где-то, а не дома, где у меня есть прекрасная отдельная комната? В-третьих, почему я вру (это про видео) и упорствую во лжи? Ну, а в-четвертых, если уж я говорю правду, то я вообще полное ничтожество, потому что мужчину в моем возрасте по ночам должны интересовать женщины, а не дурацкие фильмы, которые не стоят украденного у сна времени. Такая вот критика.

Все мои возражения были бесполезны. Я с трудом мог вставить пару слов. Папе хотелось выговориться, он готовил этот ругательный монолог года два, на тот случай, если я вернусь из армии таким же олухом, как ушел. И все можно было бы списать на банальный конфликт типа «отцы и дети», вот только два момента… Первый — пренебрежительное сравнение принцев со мной. Второй — необычная демонстрация отцом физической силы. Ругаясь, он упомянул мою хлипкость. Я не выдержал и сослался на наследственность: каким, мол, уродился, таким и расту. «Ах, значит, я виноват?!» — взревел отец. Невысокий, коренастый, он стремительно шагнул вперед, правой рукой крепко сгреб меня за модную «вареную» куртку и легко поднял в воздух. Мать на диване только тихо взвизгнула. Таких подвигов я от папани не ожидал.

— Итак, — отец словно подвел черту своим словам про космический корабль и начал новую тему, — будем работать с тем, что имеем. Ну-ка, вспомни, что ты смотрел ночью?

— Названия я подзабыл, все-таки четыре фильма. Но там актер очень знаменитый играет: Чарльз Бронсон. И везде он всех вырубает. В одном фильме за дочку с женой мстит, в другом — за каким-то палачом охотиться. В третьем… что-то старинное. Железная дорога, индейцы…

— Ясно, ясно, — перебил отец, — старье это все. А какой аппарат у твоего друга?

— «Панасоник».

— Как-как? — переспросил отец. — Поросенок?

Я аж взвился. И это мой отец. «Король в изгнании». Человек, владеющий иностранными языками, читающий зарубежные журналы. Не знать такой знаменитой фирмы!

— Ну, папа, ты даешь…

— Ничего я не даю. Уже и пошутить нельзя. Барахло эти ваши «Панасоники», не люблю я их. Ширпотреб.

— Ты не любишь? А много тебе их встречать пришлось?

— Почти все модели. Как только новая появится, я ее обкатываю. Что-то они изображение слишком зернистое дают. Или это предубеждение?

У меня начала отвисать челюсть. Ай да папаша! Когда это он их «обкатывает» и где? А может, у него тихое помешательство? «Болезненное фантазирование» или что-то вроде.

— Ну-ка, ребятишки, — отец обратился ко мне с матерью, — давайте-ка выйдем из комнаты.

Не знаю, что думала мать, но я вышел в коридор недоумевая. Отец тоже вышел, закрыл дверь в комнату и секунд через десять распахнул ее театральным жестом.

— Прошу!

Я вошел. Отец за мной.

— …! — Он сказал что-то совершенно непонятное, но больше всего напоминающее иностранное ругательство.

Я оглянулся. На отце, можно сказать, не было лица. Словно по комнате бегал живой поросенок и даже не в одиночестве. Но ничего ведь не произошло! Комната как комната.

— Ты что, пап?

— Т-ты ничего не делал? — Отец задал вопрос с оттенком недоумения, словно не верил сам себе.

— Ничего. А что я должен был делать? Ты сказал — я вышел, потом зашел. Дел-то — в комнату входить.

— Да-а-а, — отец потер щетину на подбородке, — в добрую старую привычную комнату. Возможно и такое. Тогда — силен бродяга, отца родного пересилил, детка. Не зря я тебя в невинности держал.

Только я начал обижаться за «невинность» (откуда ему что-то про мою личную жизнь известно?), как отец продолжил свои эксперименты.

— Стань так вот, — скомандовал он мне, — смотри на входную дверь, так… минуточку…

Он отошел, послышался звук открывающейся двери.

— Пожалуйста! Можешь оглянуться.

Я оглянулся. Да, на этот раз папаня меня удивил. Он открыл дверь, о существовании которой я никогда и не подозревал. Фактически это был кусок стены… нет, все-таки потайная дверь, замаскированная обоями.

— Что стоишь? Проходи.

Я оглянулся. Мать безмятежно сидела на диване и читала журнал. Словно мне старый, давно надоевший фокус показывают.

Потайная дверь скрывала не маленький закуток и не жалкую кладовку. Я вошел в огромную светлую комнату, словно скопированную из фильма о роскошной жизни миллионеров. Какие-то невысокие мягкие диванчики замысловатых форм, эфемерные столики, картины (в основном абстрактные) на стенах. Одна из картин меня поразила. Половина человеческого лица на ней было умело смонтирована с половиной собачьей морды. При этом переход был настолько плавен…

— Не туда смотришь, — вмешался отец. — Иди сюда.

Я подошел к окну. За стеклом вместо щербатой серой стены соседнего дома открывался вид метров эдак с пятидесяти. Пейзаж включал в себя некоторое количество очень высоких домов, можно даже сказать — небоскребов, а также здания поменьше. В любом случае — не родная ленинградская архитектура. Избежать удивления мне помогла случайная догадка.

— Увеличенный слайд с подсветкой? — спросил я.

— Даже с движущимися людьми и машинами, — сказал отец. — Насколько я знаю, никакая подсветка в этом не поможет.

— Что это за город?

— Город… город, — замешательство отца было искренним. — На какой-то город я не ориентировался. Представил себе общую картину… позаграничней, и чтобы время было дневное. Можно телевизор включить, по программе как-нибудь догадаемся.

Взгляд словно сам по себе скользнул в угол комнаты. Там стоял чудо-телевизор с преогромнейшим экраном. Зрение у меня приличное, и даже с большого расстояния я сумел прочитать столь нелюбимую отцом марку японского ширпотреба.

2. ОТЕЦ ВСЕХ ДОМОВ И МАТЬ ВСЕХ ЛЕСТНИЦ

Я всегда считал себя атеистом. И учеником в школе был послушным, почти примерным, хорошо усвоил, что может быть, а чего быть не должно. Потому-то все рассказанное отцом я воспринял как шутку. Шутливую сказку, если точнее. Нет, все-таки вру. Сказки сказками, но небоскребы за окном, фирменная электроника и роскошный зал в недрах родной коммуналки существовали на самом деле. Это была не шутка и не сказка, а невероятная история типа легенд о Бермудском треугольнике, снежном человеке и Лох-Несском чудовище. С той только разницей, что из категории скептиков-слушателей я резко перескочил в очень малочисленную и очень привилегированную категорию случайных очевидцев чуда. Мне все еще не удавалось воспринимать себя непосредственным участником событий.

История, рассказанная отцом, имела древние корни, теряющиеся в глубине веков. Героем этой истории был Дом. Я жил не в обыкновенном здании, построенном на каком-то конкретном месте раз и… на сто-двести лет. Дом был стар и испытывал охоту перемене мест. Когда и где он возник — неизвестно. Отец (без особой уверенности) помнил такие этапы его размещения: Вавилон, Тир, Рим, Константинополь, Мадрид, Лондон. Как правило, Дом находился в самом передовом для своего времени городе (европейской цивилизации). Лондон был покинут в середине прошлого века, а основными кандидатами выдвигались многообещающие Берлин, Петербург, Нью-Йорк. Петербург победил. Как происходил перенос Дома, было для отца загадкой. Ну, а с местными властями проблем не возникало ни в Вавилоне, ни в Константинополе, ни у нас. Штука, кстати, даже более для меня загадочная, чем способность к перебазированию.

Кто и как становился жильцами Дома, отец мне не сказал, намекнув лишь, что наша простая русская фамилия Кононов произошла от английского (или шотландского) имени Конан, после чего я почувствовал себя едва ли ни племянником Конан Дойля. Но пользоваться благами Дома могли только его коренные жильцы (мать моя таковой не была) и то разными благами, в зависимости от этажа.

Блага были серьезными. Действительно, и коронованные особы, и сверхбогачи рядом с жильцами Дома выглядели не такими уж могущественными.

Во-первых, Дом позволял жильцам попасть в любое место мира, где находились хоть какие-то здания. Достаточно было, спускаясь по лестнице, четко представить картину, ожидающую тебя на выходе из подъезда. Открытки и фотографии в этом здорово помогали. Они изображали улицы и площади городов, где жилец Дома никогда не был, но куда хотел попасть. Легко выполнялось и обратное. Зайдя в любое здание мира, обитатель Дома мог подниматься по лестнице и представлять, что следующий пролет — это уже его лестница, широкая, чистая, с решеткой, украшенной маленькими литыми собачьими головками. Если не после первого, так после второго поворота путешественник возвращался домой. Отец сообщил, что возвращение — процедура самая трудная для начинающих, давит отдаленность от родных мест. Ему, в свое время, даже рекомендовали нечто вроде простейшей молитвы для концентрации внимания: «Отец всех домов, Мать всех лестниц, помогите мне!»

Легче всего удавалось менять местонахождение комнаты без выхода из Дома. Достаточно было представить картинку за окном. Все это отец называл транспортной функцией Дома. Ею владели все его жильцы, но для обитателей второго этажа она была единственно доступной.

Во-вторых (и в-последних, для жильцов третьего этажа), у Дома была производительная функция. Это означало, что любая дверь нашей квартиры таила за собой бесконечное разнообразие помещений и вещей, в них находящихся. Все зависело только от фантазии.

— Помнишь случай с приемником в детстве? — Отец был возбужден и резко жестикулировал. — Ты его представил, и он появился. До этого я очень боялся, ведь твоя мать не из Дома, ты мог обладать очень слабым даром власти над ним. А не дай бог сделать несколько неудачных попыток! От неверия в свои силы уже не избавиться. Ну, тебе бояться нечего. Я хотел похвастаться, представить на месте нашей комнаты что-то роскошное. Так ведь не удалось! Твое привычное представление о комнате пересилило. Значит, твоя власть над Домом даже больше моей! Но помни, не вздумай только объяснять свойства Дома с помощью науки. Владей не задумываясь! Задумаешься — потеряешь власть. Знаешь ведь про сороконожку, которая разучилась ходить?

Я знал. К счастью, природная доверчивость, позволявшая мне легко усваивать все дарованные сверху истины: что бога нет, что наше общество самое передовое и т. д. и т. п., — так же легко толкала меня в объятия историй куда более сомнительных. Тот же Бермудский треугольник, Атлантида, НЛО… Только научного анализа мне не хватает, как же! Буду я резать курицу, несущую золотые яйца…

Не покидая своего обжитого уютного мирка, я попадал в Страну Чудес. Конечно, это было несправедливо, что я, такой средний, ничем не выделяющийся, могу овладеть чем угодно без малейшей затраты сил, а другие обязаны трудиться в поте лица. Но разве жизнь не полна подобными несправедливостями? Разве справедливо, что один рождается в семье миллиардера, а другой — в семье безработного? Да и у нас… Тут я понял, что продавцы из пивных ларьков и слесаря автотехобслуживания перестали мне казаться такими уж круто обеспеченными людьми. Теперь, с высоты третьего этажа Дома, они были практически не видны. Да и подпольные миллионеры со своими пачками сторублевок, закатанными в банки и закопанными в землю, тоже. Но еще не осмыслив до конца все свалившиеся на меня возможности, я проявил любознательность… Если я, обитатель третьего этажа, настолько всесилен, то что могут живущие на четвертом — седьмом? Да там еще какие-то мансарды есть…

Мой мудрый всезнающий отец (а каким лопухом он мне казался всю жизнь!) неожиданно спасовал.

— Кое-что я знаю, — бормотал он, — но не окончательно. Слишком уж невероятным это кажется. Я никогда не интересовался… Вот недавно пришлось. Возможно, понадобится твоя помощь… Очень неприятные вещи получаются.

Ответ меня не удовлетворил. Что уж невероятнее недавно мною узнанного? И тон у отца какой-то нехороший. Вообще, какие неприятности могут быть у жильцов Дома?

Но отец не дал мне загрустить. Мы приступили к тренировкам. Сначала я проэкспериментировал с комнатами. Из своей комнаты через дверь в стене, всегда казавшуюся мне наглухо заделанной, я посетил, для начала, палаты типа Эрмитажных. Лепка, позолота, рыцарские латы в углах… Ума не приложу, почему мне рыцари вспомнились. Пройдя сквозь все это великолепие (главное правило — всегда иметь в созданном помещении несколько дверей), я решил удивить отца резким контрастом. За дверью нас ждала моя родная армейская спальня. Кровати в два яруса, тумбочки, ровнейшие одеяла. Особенно удался запах влажных портянок.

Отец нахмурился. Решив, наверное, что двух раз мне вполне хватит, следующую дверь он открыл сам. Честно говоря, за ней я обалдел. Не знаю, может быть, это армейская тематика подтолкнула отца, но мы вошли в отлично оборудованный тир. На столике рядом с входной дверью грудой лежало разнообразное оружие. Отойдя от столика, отец протянул мне АКС.

— Ну-ка покажи, как ты умеешь стрелять.

Даже пообещав себе ни над чем не задумываться, я мысленно отдал дань сомнению. Не гадюки ли у меня? Как пятидесятиметровый коридор смог уместиться в Доме, не нарушив планировку бесчисленных чужих покоев?

Стрелял я, на этот раз, отвратительно. Мою мишень было просто неприлично показывать рядом с мишенью отца, стрелявшего после меня из какой-то английской штуковины. Вся «десятка» у него была измочалена в клочья.

— Плохо же ты служил, — глубокомысленно изрек папаня.

Я хотел было возразить, причем грубо, но вовремя опомнился. Нет уж, нет уж, с таким отцом конфликт поколений устраивать ни к чему. Это вам не папа по системе «диван — газета», а Отец. С большой буквы, как и Дом. Даже внешне… Кого это он мне весь день напоминает? Господи, да этого самого, как его? Чарльза Бронсона! Ай да мы! Мой папа — супермен. Выглядит отлично, движения мягкие, кошачьи, а силища… Как он меня за шкирку взял?! А мама?.. Я понял, что образ родителей надо пересматривать полностью. Сколько матери лет? Чуть больше сорока. А как она выглядит? Фантастика! Это я привык: мама, мама… А была бы мне незнакома, принял бы за девчонку немногим старше меня. Красивую девчонку! Знакомиться бы попробовал…

Отец кончил копаться в куче оружия и прервал мой мысленный панегирик.

— С помещениями у тебя отлично получается, давай теперь поработаем с вещами.

С вещами, так с вещами. В войну играем — тоже согласен. Ну уж сейчас-то я папаню удивлю. Недаром я в ПВО служил.

Почти все пространство соседней комнаты занимала туша ракеты «земля — воздух», снятой с моего родного зенитно-ракетного комплекса.

— Средневысотная, — хладнокровно сказал отец. Похоже, удивить его было невозможно. — И нечего надуваться от гордости. Думаешь, чем вещь крупнее, тем ее труднее вызвать? Никак нет. То, что знаешь, как свои пять пальцев, делать легко, независимо от размеров. А вот то, что видел мельком… или понаслышке знаешь…

Что я видел мельком? Ч-черт. Я или видел и знаю, или не видел и не знаю.

— Видик помнишь?

Я неуверенно кивнул.

— Вот, давай, давай. Для уюта. Возвращайся в свою привычную комнату, но с видиком. И с телевизором. Не будешь больше по ночам шататься. И выспись. А потом я тебе каталоги фирменные подкину. Там и кассеты, и аппаратура, и черт-те что, и сбоку бантик. Не устраивай только оргию потребления. Будь выше этого. Ну, а путешествиями займемся позднее.

3. ЧЕРНАЯ МАГИЯ ЧЕРНЫХ КОЛГОТОК

Неведомые дела позвали отца в одну из его «командировок», и мы с ним так и не сумели попутешествовать. Но дать мне каталоги он успел. Не оставалось ничего другого, как предаться «оргии потребления». Я перемерил десятка два нарядов, забил полку кассетами и посмотрел несколько фильмов. Потом иноземное мне наскучило, я «заказал» кипу журналов и погрузился в чтение. При этом провел эксперимент: к пятому номеру «Юности» (там было начало интересной повести) «вызвал» шестой и седьмой. Чепуха, конечно, если бы на календаре не было начало июня… «Ничего, — успокоил я себя, — у нас от типографии путь долгий, где-то на складах эти номера могут лежать». Появилось желание «заказать» газету из будущей недели с номерами, выигравшими в «Спортлото», но я вспомнил совет отца: «Не зарывайся». Тем более, зачем мне выигрывать? Достаточно представить, что в ящике стола лежат деньги, как они будут там лежать… Тысяча, десять тысяч… Это я проверил в первый же день. А зачем мне деньги? И так имею все, что ни за какие деньги не купишь.

Упиваться своим могуществом — дело, безусловно, приятное. Но мало какая приятность может развеять скуку одиночества. Мне захотелось общения. За окном кипел солнечный летний день, по городу носились шумные людские толпы, а я, хмырь болотный, валялся на диване, наслаждаясь прохладой, и даже словом перемолвиться было не с кем (мать тоже исчезла). С трудом нашлась старая записная книжка. Девчонкам звонить не стоило, наверняка замуж повыскакивали. Ребята… Кто служит, кто только отслужил и болтается в подвешенном состоянии, как я. Из книжки выпал календарик двухлетней давности. Некоторые числа на нем были обведены кружочками. Я проверил сегодняшний день, второе июня. Обведено, и стрелочка отходит к букве Г. Что это? Господи, как все просто! Дни рождения, а сегодня — у Гришки Рябинина, в школе вместе учились. Его в армию не взяли то ли из-за сердца, то ли из-за почек. А может быть, из-за желудка. Бес его знает. Суть в том, что Гришка эти дни рождения любил, отмечал их пунктуально и с размахом. Ну-ка я его поздравлю!..

Минут через пятнадцать, получив приглашение, я уже копался в каталоге, отыскивая подарок. Но, найдя подходящие ультрамодные штаны и прикинув нужный размер, вовремя спохватился. Такие штаты стоили сотни две как минимум. Может, и три. Мне-то плевать. Но что человек подумает? Что Серега Кононов за два года службы так разбогател, что деньгами просто швыряется? Где же это он (то есть я) служил?

Решив быть проще, я остановился на футболке с портретом Майкла Джексона. Теперь не было необходимости бегать из комнаты в комнату. Нужные вещи сами появлялись в шкафу. Открыл дверцу — и то, что надо, уже лежит.

После некоторого раздумья я отправился на кухню («кулинарные таланты» отца больше не были для меня загадкой) и вытащил из холодильника бутылку «Алазанской долины» с баночкой красной икры. Ну пусть люди подумают, что я щедрый! Да я отныне и буду щедрым. Тем более, что это мне ничего не стоит.

Захлопнув за собой дверь квартиры, я спустился вниз. И только перед самым выходом на улицу сообразил, что опыты с «путешествием» можно начать и без отца. Гришка жил в двух трамвайных остановках, и его улицу я знал отлично. Пришлось лишь немного потоптаться в парадном, чтобы настроиться на нужную картинку.

Дом «сработал» прекрасно. Невелико достижение — на двести метров фантастическую технику напрягать, но приятно.

Раскрытое окно и три вентилятора по углам спасали Гришку и его гостей от жары. Я был встречен возгласом: «Привет, Серый)» — и наскоро представлен публике. Подарки Гришку удивили, он явно считал, что я просто заскочил на дармовщинку повеселиться. Но стихия праздника мгновенно разбросала нас по разным углам, так и не дав хозяину выразить благодарность.

Народу было много, парни с девицами в примерно равном количестве. Я стал прикидывать, кто здесь парами, а кто сам по себе. Конечно, прав отец, после двух лет «суровой мужской жизни», как красиво называет армию пресса, не пристало мне тратить время на фильмы, когда такие девочки рядом ходят. Ведь не из-за Гришки, о котором я и думать забыл, меня сюда занесло?

А мода в этом году учудила. Или это уже не первый год, а я из-за службы не знал? Раньше, как мне помнится, в первые же теплые дни женщины стремились избавиться от колготок и чулок, подставив ноги солнечным лучам. Слыхал я, что на Западе такая простота нравов не приветствуется, но это их, иностранцев, дело. А сейчас ситуация изменилась. Последним криком моды стали черные колготки. Простые или с узорами. Так, несмотря на жару, все Гришкины гостьи были одеты по моде. Человеческая психика (в данном случае — мужская) таит много загадок. Действие черных колготок на взгляд — одна из них. Вроде бы, взгляд — субстанция абсолютно нематериальная, но ножки, обтянутые черной или черно-узорной синтетикой, притягивают его так же, как магнит железо. Это странное влияние (усиленное двумя годами службы) я заметил еще пару недель назад, когда ехал из части домой. На станциях ребята так высовывались в окошко и так провожали взглядом чарующие и манящие ножки, что рисковали сломать шеи о столбы, когда поезд трогался. Попал под эту магию и я. Первое время мой взгляд блуждал по нижней части комнаты, пока не остановился на самых симпатичных ножках в самых замысловато исполненных узорах. Тогда я поднял глаза. Обладательницей ножек была очень приятная девочка, подстриженная под Мирей Матье. Со скучающим видом она беседовала с парнем. Тот, между делом, подливал ей… Стоп! Моя «Алазанская долина»! Что я, для него старался?

— Гриш, — крикнул я, — ты хоть «Долину» попробовал? Ее же сейчас не достанешь. А я тебя хотел побаловать.

Гриша был уже явно не в состоянии отличить один напиток от другого, но продегустировать согласился. Я перехватил бутылку, мило пообещал девочке сейчас же вернуться, угостил Гришу и исполнил обещание. Девочка оказалась Наташей, с собеседником, как я понял, ее ничего не связывало, а «Долина» ей тоже нравилась. Вскоре парень понял, что ему ничего не светит, и отошел. А я, словно компенсируя свое затянувшееся одиночество, говорил, говорил, говорил… До сих пор считалось, что язык у меня подвешен хорошо. Наташа уже не скучала, она смеялась и говорила сама. Публика начала танцевать, мы тоже. Как водится, все уже забыли, зачем пришли, только самые близкие Гришкины друзья пытались оживить деньрожденческую тематику. Мы с Наташей таковыми не были, ее привела подруга подруги, для выравнивания баланса, чтобы мужики одни не тосковали. Часам к одиннадцати мы вдвоем решили покинуть общество. Я настаивал на визите ко мне, доказывая, что живу рядом и это очень удобно. Наташа почему-то уперлась и хотела только домой, на Гражданку. Узнав, что она живет одна в бабушкиной квартире, я смирился. На Гражданку так на Гражданку.

— Поищи с собой чего-нибудь попить, — попросила Наташа, — только не вина.

— Один момент!

Я выскочил на лестничную площадку. План у меня был дерзкий. Но получиться должно. Вверх по лестнице… Пролет, поворот, лестница уже шире и чище, еще пролет, поворот… Вот я и дома! Этаж… Квартира… кухня… Холодильник.

Стараясь не терять ни секунды (мало ли что Наташе в голову придет, вдруг какой-нибудь настойчивый ухажер найдется), я вообразил уже готовый пластиковый мешок с двумя бутылками апельсинового сока и коробкой пирожных. Внутри меня все пело. Можно даже сказать — играл большой симфонический оркестр.

Возвращение было настолько быстрым, что Наташа даже не успела отойти от зеркала. Заглянув с изумлением в мешок, она перевела вопросительный взгляд на меня.

— Места знать надо, — авторитетно сказал я. Роль Человека, Который Может Все, мне очень нравилась.

Наслаждаясь теплым безветренным вечером, мы пешком дошли до метро. Доехали до «Гражданского проспекта» и, выйдя на поверхность, сразу же помчались к приближающемуся автобусу.

— Не тот, — с огорчением констатировала Наташа, когда за нами уже захлопнулись двери и автобус поехал. — Ну, ничего. Он не туда поворачивает, а мы угол срежем через лесок. Не торчать же на остановке, сейчас редко ездят.

— У вас тут даже леса есть?

— Да, заповедные. Ты не волнуйся, если тебе от воздуха плохо станет, мы у дома подходящую машину найдем и тебя под выхлопную трубу засунем.

Воздух в лесочке, и правда, был знатный, особенно по сравнению с центром. Я подумал, что жизнь на окраине имеет свои преимущества, но опомнился: Дом позволял выходить куда угодно, даже в другом городе, а не то что на какой-то несчастной Гражданке. Вот это преимущество!

Прогулка на природе оказалась делом настолько приятным, что я забыл и о преимуществах Дома, и о его возможных недостатках, обо всем. Мы с Наташей обнялись и целовались чуть ли не у каждого дерева. Романтика, ничего не поделаешь, в душной квартире это уже будет не то. Я покаялся, каким образом выбрал Наташу среди других девчонок. Она посмеялась, вышутив книги с рекомендациями для девушек.

— А еще пишут, что мужики обращают внимание на интересных собеседниц, на манеры… А вы…

— Но это же все писалось до изобретения черных колготок, — защищался я, — да еще в сочетании с мини-юбками.

Идиллии примечательны тем, что обрываются на контрасте. Да почти все фильмы ужасов начинаются с идиллий! Поэтому, чем более счастливыми выглядят обстоятельства, тем сильнее должна быть готовность к неприятностям. Я этого не знал, потому и готов не был.

— Хорошая телка, — сказал грубый голос почти над самым моим ухом, — зачем ей этот придурок?

Рядом с нами словно из-под земли выросли два парня. Оба были выше меня чуть ли не на голову. Рукава их грязноватых футболок охватывали мышцы такой толщины, что появлялась ассоциация скорее не с руками, а с ногами.

— Слушай, сморчок, — по направлению взгляда второго парня я понял, что это мне, — дуй отсюда, пока живой. И молчи, тебе же лучше будет.

Обида стальной рукой сжала мне сердце. До чего глупо! Я сотни раз слышал рассказы о подобных случаях, иногда даже читал. Это все было банально до тошноты, но это происходило со мной. Я был не слушателем, я был жертвой, и я ничего не мог сделать. Ну как же так?! Я не мог драться потому, что был обречен, но и бежать не мог тоже. Несмотря на все свои недостатки, таким негодяем я не был. Секунды растянулись в часы, я должен был что-то делать, но не делал. Как у умирающих перед смертью проходит в сознании вся жизнь, так и мне молниеносно вспомнились все попытки отца приобщить меня к спорту. Как он прав! Я полное ничтожество…

— Ну? — Один из верзил сделал шаг в мою сторону.

Я «наслаждался» возросшей в триллион раз скоростью мышления, но даже при этом мое время истекало. Вспомнилось изречение, что безвыходных положений не бывает, но толку от него было мало. Почему мы не поехали на такси? Ведь у меня же денег…

Второй верзила двинулся к Наташе.

— Мужики! — Голос хрипел, и я откашлялся. — У меня бабки есть, может, договоримся?

— Бабки? — Один из гадов подошел ко мне вплотную. — Зашибись! Давай сюда.

Я переложил мешок в правую руку, хотя и понимал, что деньги — это отсрочка. Но тут физиономия, нависшая надо мной, вызвала такое омерзение, а тяжесть мешка так хорошо легла на руку, что дальнейшее последовало без участия мысли. Пластиковый пакет мгновенно взлетел вверх, и две бутылки апельсинового сока ударили верзилу прямо по голове. Стукнувшись между собой, бутылки (или одна из них?) разбились, осколки порвали пакет, поцарапали парню лицо. Сок залил ему глаза.

— Беги! — крикнул я Наташе и замахнулся звенящим пакетом на второго. Тот отскочил.

Наташа побежала, я через несколько секунд за ней. Стукнутый остался разбираться со своим лицом, а второй мерзавец погнался за нами. Бегал я неплохо, наверное, лучше, чем эти здоровяки: в армии мы бегали каждый день, да еще в сапогах. Наташка (недаром я выбрал самые стройные и длинные ножки!) тоже мчалась прилично, но не совсем. Скоро я ее догнал и сквозь собственное пыхтение начал прислушиваться к слоноподобному топоту сзади. Он приближался.

Мы выскочили из лесопарка, пробежали по лужайке, перепрыгнули какую-то канаву и пересекли пустынную улицу. Наш преследователь был где-то очень близко, страшно было тратить секунды, чтобы оглянуться.

К моему удивлению, Наташа побежала куда-то вбок. Я схватил ее за руку и потащил к ближайшей пятиэтажке.

— Куда? — выдохнула она на бегу. — Ко мне дальше. Люди — гады… не откроют.

Боковым зрением я увидел верзилу. Он был уже метрах в пятнадцати. Толкнув Наташу к зданию, я развернулся и швырнул пакет. Судя по звуку, попасть удалось. Еще пара секунд выигрыша.

Ворвавшись вместе с Наташей в подъезд, я взял ее за руку, хоть это и затрудняло бег по лестнице. Шаги погони были слышны на асфальтовой дорожке у самого дома. Но я уже успокоился. «Мать всех лестниц» несомненно слышала мою «молитву». А, «Мать»? И «Отец всех домов»?..

Обнаружив на решетке лестничных перил собачьи головки, я постарался восстановить в памяти пейзаж рядом с пятиэтажкой: надо же будет утром выходить. И, мало ли, Наташке захочется ночью в окно посмотреть…

Через коридор родной квартиры я постарался пройти в абсолютной темноте, в комнату зашли так же. Перешагнув порог, я некоторое время обдумывал интерьер. Пусть все выглядит (за дверью моей комнаты) как стандартная однокомнатная квартира: низкий потолок, банальная мебель и тому подобное. Только после тщательного продумывания я включил свет. Наташа прислонилась к стене и пыталась отдышаться.

— Где мы? — тихо спросила она.

— Приятель мой здесь живет. Он в отпуск уехал, а ключи мне оставил. Повезло.

И, поймав взгляд, в котором читалось абсолютное неверие, за неимением лучшего, веско сослался на народную мудрость:

— Места знать надо.

4. ДОБРО И ЗЛО В ТЕНИ ВТОРОГО ЭТАЖА

Папа появился внезапно, и вид у него был озабоченный до чрезвычайности. Я в этот момент валялся на диване, изучая каталог американского магазина, торгующего оружием по почте.

— Что нового? — В вопросе отца не чувствовалось особого любопытства. Скорее, ему самому хотелось выговориться.

— По мелочам. Вот, транспортную функцию попробовал. Получается.

— Молодец! Главное, что вовремя. Пришла пора поговорить серьезно.

— Давай, — мне тоже хотелось поговорить серьезно. После опьянения властью над Домом наступило своего рода моральное похмелье. Накопилась куча вопросов, ответы на которые было очень трудно придумать, не потеряв при этом лицо.

— Итак…

— Нет, — перебил я. — Чур первый. Мне надо определить свое отношение к происходящему.

— Давай определим, — отец недоуменно пожал плечами. — Но не касайся технической стороны.

— Хорошо. Я коснусь стороны продуктовой. И не в том дело, мы питаемся так, как почти никому в этом городе не снилось. Я не настолько наивен, чтобы убеждать наших соседей есть колбасу по два девяносто и полусинтетические пельмени. Меня самого это можно заставить только с ножом у горла.

— В армии ты так не рассуждал.

— То армия. Еще чудо, что я из нее без язвы желудка вернулся. Не перебивай. Я вот о чем хотел сказать: о блокаде.

— Я тогда был ребенком и был далеко. Очень.

— То-то и оно. Тебя и других детей из Дома утащили в безопасное место. А чужих детей из Ленинграда? А взрослых? Это ж надо сидеть на бездонном источнике жратвы и не шевельнуть пальцем, когда вокруг люди мрут от голода!

— Та-ак. А как же с нынешней резиновой колбасой и другими деликатесами? Сам не жрешь, но и людям ничего не подкидываешь. Давай, устраивай во вторник и пятницу дармовую кормежку: свинина пониженной жирности, форель, овощи, фрукты. Для маскировки можешь даже кооперативное кафе открыть по бросовым ценам, если настолько благороден.

— Ну зачем ты паясничаешь?

— А я не паясничаю! В блокаду люди умирали сразу, а эти, вокруг нас, умрут постепенно, от кучи болезней, лет на десять-пятнадцать раньше, чем им на роду написано. Ну, гуманист хренов, жалко тебе их?

— Ты — демагог! — Я понимал, что прав, но не знал, как возразить. — Не в одном Ленинграде и блокаде дело. Возьмем концлагеря. Черт с ним, не кормите, хоть там голод и круче блокадного. Но вытащить людей можно было?

— Сколько вытащить? Миллион? Десять? Куда? И из каких лагерей?

— Да какая разница?!

— Ты прав, никакой. Если вытаскивать из немецких к нам, то это значило — в наши лагеря. А от нас… Запутал ты меня. Хорошо тебе теперь рассуждать, умнику: журналов начитался, когда только за две недели успел. Раньше, небось, думал, что в наших лагерях все прекрасно; порядок, и сидят те, кто должен. Ну, за редким исключением.

— Но жильцы Дома, они должны были знать?

— Что знать? Что они в одной стране помогают «врагам народа», а в другой — «врагам рейха»?

— Плевали вы на ярлыки, как на законы плюете. Вряд ли ты визу оформляешь, когда по заграницам шастаешь. Не могу я с тобой спорить. Скользкий ты какой-то, как угорь.

— Я-то? Да, намылился за столько лет. Я ведь сам с собой такие дискуссии веду… С тобой легко. И просто. Ты хочешь, чтобы те, кто в Доме живет, были на Земле самыми мудрыми. Чтобы знали, кто прав, кто виноват, наказывали и помогали. Это как самая современная сказка о мудрых и всемогущих пришельцах. Вот прилетят они… Войны прекратят, рак со СПИДом вылечат, голодных накормят, засуху оросят. Хотя давно доказано, что кроме вреда эта мудрая помощь ничего не принесет.

— Кому повредит спасение больных от смерти?

— Никому. Кроме конкретного случая, когда спасут негодяя. Но баловать все человечество бесплатной опекой нельзя. Слишком дорого обойдется. Как ребенок переболел корью, так человечество перенесло фашизм. Тот же иммунитет. А потомки тех, кто страдал от блокады, рано или поздно додумаются, что и с их вождями не все было в порядке.

— Это слишком жестоко. Для иммунитета есть прививки.

— А пятьдесят миллионов на три миллиарда — это не прививка? Произойди вторая мировая лет на десять-пятнадцать позднее, вас — мутантов несчастных — было бы куда меньше, чем сейчас людей. Ты Достоевского не читал и фразой о мировой гармонии и слезах младенца тыкать не будешь. Хоть это — слава богу. Учти, есть вещь гораздо хуже нашего, жильцов Дома, невмешательства.

— Что там еще?

— Когда мы вмешиваемся. Именно про это я собирался с тобой поговорить. И даже очень кстати, что ты затеял философские дебаты.

Отец поведал о «несчастной» судьбе обитателей третьего этажа, обреченных на жизнь плейбоев, мотающихся по всему свету в поисках развлечений. Жильцам второго этажа было сложней. Дом не одаривал их вещами и яствами. Деньги еще надо было заработать. Как это можно сделать в их положении, не особенно перетруждаясь? Мне в голову приходила только контрабанда, но отец прибавил к ней и другие, законные виды коммерческой деятельности. Во всяком случае, в отличие от нас, третьеэтажников, бескорыстных одиноких скитальцев, второэтажники были страшными пройдохами, обладавшими отличными связями по всему миру. Наибольшие опасения мог вызывать тот случай, когда какой-нибудь второэтажник скапливал огромное состояние, ударялся в какую-нибудь идею и брался претворять эту идею в жизнь. Второэтажники не чувствовали себя высшими судиями, решающими за человечество, и не терзались сомнениями. А для простых смертных их возможности были слишком велики.

Отец невнятно намекнул, что кой-кто из второэтажников должен отвечать за введение «сухого закона» в США, за финансирование Муссолини в начале его деятельности и прочие подобные дела. Потом он жестом фокусника выдвинул ящик моего стола и вытащил из него несколько цветных фотографий. Я мог поклясться, что их там раньше не было. На снимках в разных ракурсах красовался благообразный пожилой человек, только начинающий лысеть. Глаза его еще недавно были голубыми, а правильность черт лица полностью сохранилась.

— Кто это? — спросил папа. — Попробуй угадать.

— Актер какой-то. Или… политик. А может — отставной военный. Из самых-самых головорезов. Уж очень безжалостный у него вид. Хотя… черт его знает. Говори.

— Это наш с тобой сосед. Этажом ниже живет. Кликуха — Кардинал, — отец пытался выглядеть «своим парнем», но это ему не удавалось. — А сейчас его по-другому должны звать. Аятолла? Или Имам. Хотя, я бы его Ренегатом окрестил.

— Какая разница, как его звать?

— Огромная! Нет, ты прав, никакой разницы. Сейчас поймешь. Начинал Кардинал в конце XIX века. И как-то был связан с иезуитами и католической церковью вообще. А натура у него увлекающаяся. Что-то его в католичестве затронуло. Долгая история, красивые обряды, иерархия церковная… Короче говоря, загорелся он идеей сделать весь мир одним теократическим католическим государством. Постепенно, конечно. Денег вбухал уйму. Но время выбрал крайне неподходящее: двадцатые — сороковые годы. Люди от церкви, как назло, отворачивались. Даже после войны не стали утешения искать. Но на религиозных идеях Кардинал уже помешался окончательно. Марксизм, кстати, он четвертой мировой религией считает. Динамичная, говорит, перспективная, но не проверена временем. А сам Кардинал ударился в ислам. Думает, что только аллах может навести на Земле порядок.

— Он поверил в аллаха?

— Очень-очень сомневаюсь. Но вот в то, что только вера в аллаха, да еще в его, Кардинала, интерпретации, способна объединить весь мир, он верит. Интересно было бы узнать его вариант вселенской гармонии. У меня подозрение, что такое даже никакому аятолле не снилось.

— Кардинал в чалме? Да-а, смешная картинка. Но я не вижу ничего страшного. Если ты не напутал с датами, то у деда просто маразм. Хотя он и неплохо сохранился.

— Я ничего не напутал. И маразмом здесь не пахнет. Никогда не задумывался, почему ты не видел своих бабушек и дедушек?

— Нет. А ведь действительно… Как предохранитель у меня в башке! Никогда ничему не удивляюсь. Умерли и умерли.

— Черта с два они умерли. Эгоисты у нас в Доме бабули с дедулями. И пра- и пра-пра… На потомков им наплевать. Они ведь живут дискретно.

— Как это?

— Да так. Еще одна из особенностей Дома. Гвоздь программы, можно сказать. Для любого этажа. Ложишься спать как все, а просыпаешься и выходишь на улицу — в нужный тебе день через неделю, месяц, год.

— Машина времени?

— Какая там машина! Блоха времени, да и та только в одну сторону прыгает. Но годы жизни экономит. Вот, возьми Кардинала. Уже сколько лет он появляется только по четвергам. Выходит из дома недалеко от Таврического сада и гуляет в нем около часа. Ритуал у него такой. Значит, прожил он за последние годы в семь раз меньше, чем все простые смертные.

— Чепуху ты несешь с этими прогулками по Таврическому. В остальные дни Кардинал так же гуляет где-то в Тегеране, Каире, Рабате и каком-нибудь Исламабаде.

Отец покосился на меня с подозрением.

— Ты уже что-то узнал?

— О чем?

— Про Исламабад. Вроде бы Кардинал с пакистанцами сотрудничает насчет атомной бомбы.

— Чепуха. То-то их по всему миру ловят то с электроникой, то с плутонием. Кардинал бы им обеспечил такую доставку, что о-го-го. Никакой Интерпол или там МАГАТЕ…

— Не все так просто. И Кардинал не всемогущ, и доверия у них полного нет. А то, что он не только по четвергам объявляется, ты прав. Но редко, очень редко. Неужели непонятно? Лет ему за сто, а выглядит — как огурчик. Будто вот-вот полтинник разменял.

Никогда до сих пор я не слышал от отца подобных выражений. Словно он к разговору со мной специально готовился. Где этого словесного добра можно нахвататься? Обычно — интеллектуал, эрудит…

— Ты даже не представляешь, как перенаселен наш Дом! — Отец, похоже, зацепился за любимую тему. — В одном и том же объеме, в тех же самых комнатах, но отделанных в разных стилях — от нас до Вавилона и даже глубже — время от времени появляются наши старички. Глянут в окно, ужаснутся и прикидывают, когда бы попоздней проснуться, чтобы мир вернулся в нормальное состояние. Чтобы все, как порядочные люди, ходили в хламидах. Или в тогах. А может, во фраках. А как силен инстинкт любопытства! Никто не хочет спокойно помирать. Всем хочется узнать, что будет там, впереди.

— Но это же твои домыслы? Сам ведь сказал, что предков наших не увидеть. А что, если они и в самом деле умерли? Добровольно. Заскучали и умерли.

— Хрен их знает. Я-то не заскучал. Я вот состарюсь чуть-чуть — тоже начну раз в год объявляться. Вместе с твоей матерью, конечно. Не люблю одиночества.

— Прекрасно! И это тот самый серьезный разговор, что ты мне обещал?

— Вот черт! Не умею серьезно говорить. Итак, коротко. С Кардиналом все ясно: нехороший человек с абсолютно неприемлемыми планами. Что хуже всего — очень хитрый, несмотря на кажущееся прожектерство. Пока он по всему миру фанатиков воспитывал, я молчал. Мало ли какой дурью человек мается, хоть это и грязные дела? Да и не так уж много информации у меня было. Но в последнее время мне что-то не по себе стало. Уж больно Кардинал обнаглел.

— Только ты забеспокоился или все в Доме?

— Все?! Ну, ты даешь! Тех, кто над нами, ты в расчет не бери. Они такими мелочами не занимаются. Второэтажники тоже побоку. Они — деляги. Такие, как Кардинал, — редкое исключение. И антиисламиста среди них нет, как назло. Остаются соседи по этажу. Но и тут глухо. Массовый эгоизм. Это лишь тебе с отцом судьба удружила. Совестливый я. Даже семью завел. Заметил ведь, что соседи у нас почти все — мужики? Зачем им семья? Одна подруга в Ленинграде, вторая в Москве, третья в Риге, четвертая в Лондоне, пятая в Буэнос-Айресе, шестая в Гонконге… Вся жизнь — одно большое развлечение. Наплодишь по всему миру полк детишек — выбираешь самого шустрого и пестуешь. Или не выбираешь. Не то что я с тобой, оболтусом, мучаюсь…

— Опять тебя, папа, на лирику потянуло. Значит, ты, совестливый самый, решил Кардинала приструнить. А я, оболтус, тебе, вроде как, нужен. Так?

— Так. Зачем бы я начинал этот разговор?

— А если я не совестливый? Если мне годков тридцать тоже поразвлекаться хочется? У меня до сих пор ни одной подружки нет ни в Рио-де-Жанейро, ни в Гонолулу. И даже в Париже нет.

— У тебя вряд ли кто и в Ленинграде есть, — усмехнулся отец. — А насчет совести не ври. Наследственность — штука верная. Кто меня блокадой и концлагерями стыдил? Не прикидывайся.

— Хорошо-хорошо. Что ты хочешь?

— Да пока ничего. Во-первых, будь в курсе, что Кардинал зарвался, а я пытаюсь что-то предпринять. Во-вторых, развивайся в деле овладения Домом, но не рискуй. В-третьих, я исчезну. На недельку. Хочу кое-что выяснить и один вопрос для себя прояснить до конца. Ты матери по хозяйству помогай, сам понимаешь. А если через неделю меня не будет — ее где-нибудь устрой побезопасней, а сам начинай искать меня.

— Пойти к Кардиналу и спросить?

— Аллах тебя спаси! Этого только не хватало. Никаких прямых действий. Только косвенно. Ты — новичок, а новичкам везет. Никакой Кардинал не додумается до тех глупостей, что ты сделаешь.

— Безжалостный ты человек, папа. Сына выставляешь против целой мафии.

— Неужели трусить начал? Ты — третьеэтажник. Тебя поймать практически невозможно, если дураком не будешь. Ну, а дураки и должны погибать. Естественный отбор. Но мой сын… Не боись! Этим гадам нас не взять. Мы не придурки с четвертого этажа, которых Кардинал к рукам прибирает. Он у кого-то там сына взял в заложники, теперь вот хочет развернуться. Я бы на их месте… как клопа! А они поддались. Вот я на четвертый этаж и отправляюсь.

Я подивился новой неожиданной информации и спросил, какова функция четвертого этажа. Отец долго ходил по комнате, мычал, мурлыкал. Наконец вздохнул.

— Я сам в это дело не верю, — веско сказал он. — И тебе пока не расскажу, чтобы ты меня потом сочинительством не попрекал. А функция у четвертого этажа называется вероятностной. Или, как некоторые считают правильней, — вариативной. Такие вот дела.

5. В ЗДОРОВОМ ТЕЛЕ

После беседы с отцом я крепко задумался. Конечно, не давала покоя загадка верхних этажей. Но вопрос о происхождении Дома стал казаться важнее. Кому это все надо? Что греха таить, думал я до разговора о себе и о других жильцах как о неких «высших» существах, чуть ли не инопланетянах. Мы всемогущие, значит, и самые мудрые. А что получается? Банда прохиндеев на втором этаже, компания патологических эгоистов — на третьем. А выше кто-то очень важный, кому на всех нижних наплевать. Да еще дискретные старцы со времен фараонов. Вот уж дал бог соседей!

И папаша совестливый тоже хорош. То ему пятьдесят миллионов погибших и замученных — прививка для человечества, даже слушать страшно. То старичок-мусульманин полуумный — величайшая угроза. А главное — ничего никогда толком не объяснит. Все ему некогда. Час говорил на общие темы, а дошли до конкретного — про заложников с четвертого этажа лишь одной фразой обмолвился. Да про какую-то вариативную функцию упомянул. Под каким хоть соусом ее едят?

Чем больше я думал, тем сильнее «растекался мыслью». И, соответственно, тем сильнее мысль мелела и оскудевала. В конце концов я плюнул на сомнения и решил во всем слушаться отца. Ну кому еще я могу верить в этом непонятном мире? Только отцу родному. Есть еще мать, но она — человек со стороны. Ничего не понимает, судя по взгляду, всего побаивается. Что она мне скажет?

После стычки с громилами, чудом закончившейся счастливо, я до сих пор не мог преодолеть жуткий комплекс неполноценности. Мало ли, что Наташа называла меня героем! Уж я-то знал цену своему героизму! Еще чуть-чуть, и все могло закончиться по-другому, намного хуже. Очень плохо. Этот комплекс сильно давил мне на психику. Что я смогу предпринять в помощь отцу, такой хилый, немощный, неуклюжий? Черт бы побрал папашу с его предрассудками о заколдованных принцах! Нет чтобы с раннего детства по два раза в неделю водить меня в Японию к какому-нибудь сэнсэю в школу каратэ. А за дверью в стене держать наготове целую комнату тренажеров, чтобы можно было накачивать мускулатуру. И каждые школьные каникулы выводить меня куда-нибудь за границу, чтобы я три месяца вынужден был трепаться на английском и других языках. Ну почему он этого не делал?

Через пару секунд до меня дошло, что от тренировок у сэнсэя я уворачивался бы под любым предлогом: начиная с головной боли и до колик в животе. К тренажерам меня бы пришлось гнать палкой. А от легких путешествий за границу могла развиться жуткая мания величия, неизлечимая уже в любом возрасте. Вот сейчас…

Тут я вспомнил «блоху времени» и дискретных старцев. Мне пока старость не грозит. Что если сделать наоборот, получится резерв времени? Пусть «завтра» будет не днем через неделю или через месяц, а одним и тем же завтрашним днем. Если сегодня — третье июня, то завтра четвертое. А если сегодня — четвертое, то «завтра» — опять четвертое. Итак — хоть месяц, хоть два. А за это «бесконечное» четвертое число я постараюсь подготовиться. Что значат в моем возрасте пара лишних месяцев?

Оцепенение как рукой сняло. Я «заказал» новую кучу каталогов. С их помощью «заказал» учебные видеокассеты по каратэ и культуризму, хотя и слышал когда-то, что одно с другим не очень согласуется. Еще пара часов ушла на «оборудование» залов тренажерами. Как выглядит тир, я уже знал после путешествия с отцом.

Подобно примерному ученику второго класса, я составил аккуратный распорядок дня. В него входили общефизическая подготовка, каратэ, стрельба. Не забыт был и отдых, совмещенный с просмотром фильмов без перевода. В сочетании с занятиями по самоучителю я мог рассчитывать на овладение английским языком.

Первые дни прошли прекрасно. Утром я выскакивал на улицу, покупал (для контроля) уже надоевшие «Известия» за четвертое июня, возвращался домой и работал, работал, работал. Конечно, каратэ без партнеров — это не совсем то, что надо, но я со всех сторон окружил себя зеркалами и старался изо всех сил.

Скоро покупать газеты надоело, и я перестал. От ударов по макиварам на руках и ногах появились мозоли, а боль в мышцах, возникшая в первый же день, то ли прошла, то ли стала привычной. Но энтузиазм иссяк. Хотелось вернуться к нормальному человеческому существованию. В конце концов, еще никому не удавалось стать суперменом за два месяца. Разве что в сказке. Ну а Дом — не сказочное явление?

Мое трудолюбие немного восстановилось после просмотра фильмов с Арнольдом Шварценеггером. Он играл легендарного Конана, а у меня к Конанам интерес был особый. Долго после этого я изучал в зеркале свою мускулатуру, но особых сдвигов не увидел. Да и рост 172 см был явно не суперменский. Но однажды в голову пришла дерзкая мысль: а что если смотреть в зеркало раз в день, каждый раз подходя к нему с готовностью увидеть себя подросшим на сантиметр? Деления будут пусть хоть на самом зеркале. Я попробовал, и чудо произошло. За два дня удалось подрасти на два сантиметра. Да, возможности Дома были невероятны и безграничны. По-моему, сами жильцы не знали о многих из них.

Постепенно подрастая (сантиметров до ста восьмидесяти), я сообразил, что так же можно нарастить и мускулатуру. Конечно, не до уровня Шварценеггера, но все же… Возник соблазн отказаться от нудной работы на тренажерах. Я решил проявить честность пополам с осторожностью (выросшие за счет зеркала мышцы могли оказаться бессильными). Однако добровольная ссылка, благодаря удачному стечению обстоятельств, была сокращена до месяца.

Через тридцать дней по моему календарю, но пятого июня по традиционному, я вышел «в свет». Подросший на восемь сантиметров, потяжелевший за счет мышц на семнадцать килограммов, с твердыми, как доски, ладонями. Ноги, привыкшие к ходьбе босиком, чувствовали себя в кроссовках не очень уютно. Мир не заметил, что мне удалось растянуть время как самую эластичную резину. Во всяком случае, в «Известиях» за пятое июня об этом ничего не было.

Вернувшись домой, я на кухне встретил мать. Она шарахнулась в сторону, словно увидела привидение.

— Мама, что с тобой?

— А с тобой что? Тебя словно раздуло!

— Да не волнуйся, мам. Я просто чуть-чуть позанимался гантелями и немного подрос.

— За одну ночь?! — В глазах матери появились слезы, на удивление обильные. — Боже мой, боже! Как вы мне надоели со своими фокусами! Отец твой исчезает, как камень под воду. А в последнее время еще и прощаться начал, словно он на фронт отправляется. Ты не успел из армии вернуться — тело поменял. Да я о таком даже и не слышала! Боже, что ты сделал, сынок?

— Ну, мама, зачем плакать? Все нормально. Когда я хилый рос, ты не плакала. Не менял я тело, просто потренировался, а Дом мне немного помог.

— Чтоб вы провалились со своим Домом!

— Ну зачем так грубо, мам? Хочешь, я завтрак приготовлю?

Я «заказал» роскошный завтрак и бутылку шампанского к нему. За едой мы непринужденно побеседовали. Хоть глаза у мамы и оставались «на мокром месте», она постепенно начала привыкать к моему новому облику.

Удачно получилось, подумал я, что меня угораздило «накачаться» сразу же после возвращения со службы. Кроме матери с отцом удивляться некому, а уж с отцом я разберусь. Больше ведь у меня никого нет?

Стоп! Вот придурок! За месяц все позабыл. Сегодня же пятое число, Наташка сдает экзамен по политэкономии, и в двенадцать мы с ней встречаемся на «Площади Восстания». Чуть-чуть не забыл! Часы показывали половину двенадцатого.

Большую часть оставшегося времени заняли мысли об одежде. Дело отнюдь не в пижонстве. Хоть я и был горд новым ростом и мышцами, но шокировать Наташу не хотелось. Для маскировки роста я выбрал мокасины на тончайшей подошве, а увеличившийся объем спрятал под мешковатой до невозможности пятнистой курткой «а ля десантура». Может, зря стараюсь и против женской наблюдательности любая маскировка бесполезна?

Как и полагается женщине, Наташа опоздала на десять минут. Еще несколько минут я ждал, когда она меня обнаружит среди толпы людей, ожидающих встречи в том же месте. Взгляд Наташи несколько раз равнодушно скользил по мне, в первый раз, правда, ненадолго задержавшись. Наконец ожидание надоело.

— Натали! Уже забыла, как я выгляжу? И это за два дня?

— Это еще что за дела? Тоже мне, шутники выискались. Ты — Сережкин брат? То-то я смотрю, физиономия больно знакомая, чуть не подошла.

— Какой брат? — Я растерялся. — Точно, забыла! Это же я, Сергей.

— Да не ври ты. Может, не родной брат, а двоюродный. Или племянник. Или приятель, хоть и похожий. Люди же не растут за два дня до двух метров, как огурцы.

— Какие огурцы? Ты что, свихнулась? Какие два метра?! Да во мне метр восемьдесят.

— Вообще-то похож. Особенно когда возмущаешься. Но все равно не верю.

— Хочешь, докажу? Расскажу, что и как у нас было там… тогда… Жаль, родинок у тебя на теле нет, а то бы вспомнил.

— Тоже мне, доказатель. Вы же, мужики, хуже баб треплетесь. Рассказал тебе Сережка все с подробностями, вот ты и доволен. И меня передал, как эстафетную палочку. Может, вас — пять близнецов и все у вас общее. А доказательства у всех одни. Кстати, на Мишке Рябинине какого цвета рубашка была?

— Во-первых, на Гришке. Во-вторых, не рубашка, а футболка. Желтая с нарисованными мужиками в шлемах. Не помню, то ли они мотогонщики, то ли игроки в американский футбол.

— В самом деле. — Наташа подошла и прижалась ко мне. — Господи, да ты еще и твердый какой-то стал! Ничего не понимаю. Вроде ты, а вроде и не ты.

— Знаешь, Наташенька, после того случая в лесочке, с насильниками этими чертовыми, муторно мне как-то на душе стало. Мало ли что еще в жизни может приключиться, а я и ростом не вышел и сил не так уж много.

— Ну уж!

— Да-да. Что греха таить. Вот я и решил культуризмом подзаняться, порастягиваться на тренажерах…

— Никогда не слышала, чтобы за два дня люди так вырастали.

А тут, понимаешь, — врать так врать, подумал я, — мне удалось препараты специальные достать. Стероидами называются. Вот они мне и помогли. Что поделаешь, двадцатый век. «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью». Никогда не поверишь, сколько я за эти два дня мяса съел!

— Стервоиды, — со странной интонацией сказала Наташа. — Слышала я, что вредные. Вроде бы импотенция от них?

— А вот это можно проверить, — засмеялся я. — Слушай, и не надоело нам стоять? Мне опять голодно.

— Тебе мясо, — сказала Наташа, — а мне витамины нужны. Пойдем на рынок.

Предварительно запасшись деньгами, я потряс Наташу своей щедростью. Нежнейшие персики, гигантские ярко-красные помидоры, умопомрачительно ранние сливы, черешня — все это я покупал не глядя на цену и в таком количестве, словно поставил перед нами с Наташей задачу наверняка объесться. Конечно, Дом мог дать мне и не такое, но сейчас меня больше интересовал сам акт купли-продажи. Если бы Наташа догадывалась, что деньги для меня — это цветные бумажки, которых сколько душе угодно лежит в ящике стола!

Я познакомил Наташу с мамой (та рисовала), но обедали мы вдвоем у меня в комнате. Не обошлось без «изготовленных» Домом блюд. Обед прошел отлично, и дальше было не хуже. Наташины опасения насчет «стервоидов» оказались абсолютно беспочвенными.

Вдоволь налюбовавшись моим свежеиспеченным атлетическим сложением, Наташа заявила, что я совершенно напрасно так рисковал здоровьем. Мол, ситуации, вроде той, в лесочке, встречаются раз или два в жизни, а в остальных случаях мускулатура практически бесполезна. Главная преступность сейчас в руках мафии, а с ней никакой богатырь не справится.

Я возразил. Наташа начала сердиться.

— Недаром говорят, что в каждом мужике живет ребенок. А в тебе — сплошное ребячество. Насмотрелся по видику фильмов, где Шварценеггер какой-нибудь или Чак Норрис в одиночку целые банды уничтожают, и возомнил себя таким же. Да ты и с нашей мафией не справишься, даже с такой, что послабей.

— Справлюсь!

— Трепло. Надул бицепсы и доволен. Мне показалось, что ты жизнь более или менее знаешь, даже деньги зарабатывать можешь. А теперь вижу — маменькин сынок или папенькин.

— Папенькины сынки в коммуналках не живут.

— Не знаю, что это за коммуналка такая, где соседей нет. Может, вся эта квартира ваша?

Я абсолютно не могу понять, почему Наташа так завелась. Только что была такая умиротворенная… Далась ей эта мафия! Газет начиталась, точно.

— Слышь, Натали, тебя обидел кто? Ты только скажи, я их мигом.

— Эх, герой, герой… Тебя как муху прихлопнут.

Тут пришла очередь обижаться мне. В гробу я видел все эти доморощенные мафии! Но когда Наташа рассказала о своей знакомой, я только присвистнул. Девчонка, бывшая когда-то хорошей, порядочной и т. д. и т. п., влюбилась в нехорошего парня, который втянул ее в занятие самой древней женской профессией. Обнаружилась великолепно отлаженная система, действующая с помощью некоторых таксистов, основных поставщиков клиентов. Большую часть денег забирал бывший возлюбленный. Он же грозил всякими карами, до смерти включительно, если будет проявлено непослушание.

— В милицию обращаться бесполезно, — завершила рассказ Наташа, — этот Валера предупредил. А даже если какой лось здоровый, вроде тебя, вмешается, то выследят и накажут и его, и Ирку.

Не люблю сутенеров, подумал я. Первый раз слышу о них в реальной жизни, но все равно не люблю. А еще… Какими крутыми ни видели бы себя эти парни, перед более сильной мафией они спасуют. Перед ОЧЕНЬ сильной мафией. До срока, установленного отцом, у меня имелась еще пара дней. Думаю, совсем не вредно будет размяться. И развлечься.

— Поговори со своей Иркой, — сказал я. — У меня есть очень хороший способ — сто процентов гарантии. У Валерки при виде ее желудок от страха портиться будет. Даю день на размышление.

6. ИГРА С МАФИЕЙ, ИГРА В МАФИЮ

Красные «Жигули» располагались на небольшой площадке между домами по четной стороне Лиговского проспекта. Белая ночь позволяла разглядеть номер даже на большом расстоянии. Я сверил цифры с бумажкой. Сошлось. Несмотря на позднее время, стояла жара, и я медленно таял в мешковатой десантной куртке. На этот раз она скрывала не фигуру, а висящий на ремне автомат. В правом кармане лежал пистолет. По каталогу я выбрал «Смит и Вессон», 38-й калибр, барабанный, с коротким дулом. Даже с навинченным глушителем он хорошо умещался в кармане.

В «Жигулях» сидело четверо: двое парней, двое девчонок. Девицы — товар. Парни их охраняют он нечестных клиентов и собирают деньги. Клиентов должны были подвозить таксисты. Я подошел к самому началу «смены», а то можно было и опоздать. Моя подопечная, Ира Казакова, сегодня «отдыхала».

— Валера? — Парень рядом с водителем был очень похож на свой словесный портрет.

— Ну да. А что надо?

— Скажи телкам, чтобы вышли. Поговорить надо. По серьезному делу.

— Говори так.

Решив не тратить время на пререкания, чтобы не выглядеть неавторитетным человеком, я вытащил из кармана пистолет и выстрелил в переднее колесо, лопнувшее на удивление тихо. Потом, шагнув назад, поднял дуло выше, так что оно оказалось прямо на уровне широко раскрытых Валериных глаз.

— Следующая пуля может быть твоей. Понял?

Валера издал какой-то утвердительный звук.

— Косая! Ленка! — наконец выдавил он. — Ну-ка быстро.

— Водила пусть тоже вылезет, — добавил я. — И все трое во-он к той стеночке. Но не бегом, а то я очень по бегущим люблю стрелять. И почти всегда попадаю.

Я слегка распахнул куртку, и Валера, вместе с только что вылезшим водителем, смогли увидеть направленный на них автомат. Дав людям полюбоваться, я запахнулся, а пистолет вместе с рукой опустил в карман. Не дай бог, какой-нибудь бдительный милиционер что-то с Лиговки увидит!

— В чем дело? — На удивление, Валера начал первый. — Неделю назад я Тимуру заплатил. Мы краями. Следующий раз в июле. Мы же больше ни разу не нарушали!

Рэкет, подумал я. На каждую мафию своя мафия есть. Но мне-то это все до лампочки.

— Слушай, — мой голос зазвучал веско, как он должен был звучать у Аль Капоне или Диллинджера, — я не от Тимура и даже не от Тамерлана (Валера напрягся, пытаясь вспомнить, чье же это второе имя). Я вообще по пустяку. Одна очень маленькая мелочь. Просто не хочется потом к этому делу возвращаться. Учти, если ты меня еще раз увидишь, то больше ты не увидишь никого. Понял?

Валера кивнул.

— Итак, запоминай. Иру Казакову знаешь? Хорошо… Так вот, ты ее больше не знаешь. Она где-то есть, может быть, даже рядом с тобой стоит, но ты ее не знаешь. Тебе даже не придет в голову спросить у нее: «Который час?» Запомнил? Тогда мы с тобой больше не увидимся.

— Зачем тебе эта соска? — На лице Валеры читалось полное недоумение. — Таких на каждом углу по десять штук стоит.

— Не твое дело. И не мое. Кому-то надо. Я просто выполняю заказ, делаю работу. А все, что я делаю, я делаю хорошо!

Шум мотора приближающегося такси совпал с моими последними словами. Я приветливо помахал рукой девицам, словно прилипшим к желтой каменной стене, и быстро покинул пустырь. Черт с ними, они моей помощи не просили, значит, довольны своей участью.

Назавтра вечером Наташа позвонила и предупредила, что идет ко мне в гости, притом не одна. Ее знакомая, та самая, хочет меня отблагодарить. Мне было не совсем ясно, как она собирается это сделать, но я согласился. Хоть и почувствовал в душе, что знакомые у Наташи какие-то «не те».

Благодарность оказалась на удивление банальной, без всякого оттенка фривольности. Ира принесла бутылку марочного коньяка «Дагестан», и мы трое должны были эту бутылку распить. Неожиданная гостья явно не подходила под Балерину характеристику, выделяясь своей неординарной внешностью. Отличная фигура, длинные ноги, золотистые волосы, ярко-голубые глаза… Да ей в кино играть, а не на панели работать! Действительно, начнешь верить рассуждениям стариков о падении нравов.

Я засунул в видик кассету с музыкальными номерами, включил телевизор и вышел на кухню за чем-нибудь съестным. На какую тему мне говорить с гостьями? Ей-богу, до чего же я закомплексован! Достаточно рядом оказаться даме с сомнительным прошлым, и мне уже не лезет в голову ни один вопрос, к этому прошлому не относящийся. Прямо наваждение какое-то!

Девчонки от подобных комплексов не страдали. Пользуясь пультом дистанционного управления, они уже вовсю гоняли туда-сюда пленку с записью и обсуждали рок-звезд. Я тоже подключился к разговору, но как дилетант: два года армии сильно ослабили мою эрудицию в подобных делах.

Пить я почти не пил, «девочки-ромашки», особенно Ира, лихо справились с коньяком при моем чисто символическом участии. Кроме оживления разговора никакой другой реакции не обнаружилось. Учитывая нарастающее веселье и желая выглядеть гостеприимным, я вышел на кухню, а вернулся точно с таким же «Дагестаном». Без сомнения, это мог быть и «Камю», и «Наполеон», знай я, что как выглядит.

Вечеринка становилась все громче и громче. Даже у меня начала появляться «легкость в мыслях необыкновенная», а уж про Наташу с Ирой и говорить нечего. Ира лезла целоваться, говорила, что я стр-р-рашный человек, что Валера сегодня в баре при случайной встрече аж позеленел от страха. Наташа, смеясь, покачивалась в кресле-качалке и дразнила меня «дутышем».

— Ведь не поверишь, Ир, — говорила она, — он хилый-хилый был. Только что шустрый очень. А теперь вот как его разнесло. Всего за два дня!

Поменяв несколько кассет с записями, я тоже начал молоть чепуху. Язык потерял тормоза. Я казался властелином жизни: к моим услугам были две симпатичнейшие девчонки, еще сколько угодно, если захочу, любая вещь, все-все-все. Мне захотелось хоть немного приоткрыть завесу над моим истинным могуществом, намекнуть этим двум милашкам, ловящим каждое мое слово, с каким невероятным человеком они встретились…

Приходить в себя я начал лишь в час дня. Наташа с Ирой еще спали. Так как никто из нас не работал, никого и не могло волновать, рабочий сегодня день или выходной. Я даже не помнил числа. И только когда напряг намять, до меня дошло, что вчера закончился срок, отпущенный мне отцом на безмятежное существование. Он не вернулся, значит надо срочно прятать мать и приступать к его поискам. Куда спрятать? Так-так-так… Конечно, туда, где много народа, притом случайного. Например, на курорт. Ах, да! Надо выпроводить двух спящих красавиц.

— Что я буду делать на курорте? — спросила мама.

— Что все делают. Отдыхать.

— Но я же не устала, я всю жизнь отдыхаю.

— Тогда будешь работать. Рисовать море. Как Айвазовский. Идет?

Мать недоумевала и долго возражала. Даже сославшись на папино пожелание, чтобы она обязательно с сегодняшнего дня отправилась на отдых, я не мог ничего добиться. Как не хотелось мне ее пугать, но все же пришлось намекнуть, что оставаться в Доме чревато опасностью для жизни. Она сникла, в глазах опять появились слезы.

Упоминание об Айвазовском остановило мой выбор на Феодосии. Хоть я и никогда в ней не был, Феодосия показалась мне городом достаточно курортным, но не таким перенаселенным, как Сочи и Ялта. «Заказав» стандартный рекламный набор цветных открыток «Феодосия», я выбрал подходящий вид на городскую улицу, и после недолгих сборов мы с матерью уже стояли на ней. Расспросив людей, мы добрались до вокзала, а там, не торгуясь, сняли комнату у приятной пожилой женщины. Я довел мать до ее временного жилья, передал ей толстенную пачку денег и попрощался. Впереди было самое трудное.

Остаток дня прошел в размышлениях. Что я мог? Да ничего. Кроме фотографий Кардинала, отец оставил мне фотографию еще одного старичка, почему-то названного Атлантом. По словам отца, тот казался неплохим человеком, жил в соседней квартире, кое-что знал и обязан был помочь. Но как найти этого Атланта? Интересно, о чем думал папаша, поручив мне миссию подстраховки и не снабдив никакими инструкциями? И думал ли он вообще? Привык в одиночку действовать, эгоист чертов. Супермен… Куда его занесло? Неужели попался исламским фанатикам в лапы?..

Дурные мысли лезли в голову. Чтобы избежать бессонницы, я решил было позвонить Наташе и позвать ее в гости, но скоро передумал. Никто не должен был отвлекать меня, только тогда есть шанс до чего-нибудь додуматься. Лучше как следует помучиться на тренажерах.

На следующее утро я был разбужен телефонным звонком. Незнакомый мужчина позвал Сергея Кононова и сказал, что хотел со мной поговорить по очень важному делу. Себя он назвал Николаем. Я подумал, подумал и согласился. Встречу назначили у меня через час. Отказаться я не мог. Вдруг это было связано с отцом?

Я быстро оделся, позавтракал без особых деликатесов и приготовил свой «Смит и Вессон» с глушителем. Мало ли что.

Николай оказался парнем лет тридцати, одетым в джинсы с огромным количеством ремешков и карманчиков. Он осмотрел комнату (я полностью сменил обстановку, сделав ее абсолютно аскетической) и остался в недоумении. Кажется, Николай даже забыл, о чем собирался говорить.

— До нас дошла кое-какая информация, — начал он. — Люди говорят, что у тебя какой-то канал есть. Можешь любой товар из-за границы сюда переправить.

Приплыли, подумал я. Или Наташка, или Ирка трепанула. Но виноват один я. Да еще коньяк проклятый. Что я нес, когда хвастался? Вот бы вспомнить. Ой, трепло!.. Какое трепло! Что же дальше?

— Нам кажется, что у тебя нет возможностей для отдачи?

— Чего-чего?

— Тебе некому продавать. А возможность есть. У нас. Мы можем договориться. К взаимной выгоде.

— Кто такие «мы»?

— Мы? Я, приятели мои. Деловые ребята. У нас всегда все четко.

— Мафия, значит? — Слово выскочило на язык само собой.

— Да какая это мафия! — Николай засмеялся. — Мы никакой крутизной не занимаемся. Это сейчас мода такая везде мафию совать. Мясо воруют — мясная мафия. Спиртным торгуют — алкогольная мафия, вот у тебя в соседнем доме обитает, со всего города туда люди ездят. Этих мафий — как собак нерезаных. Ну, пусть и у нас мафия, как тебе нравится.

Я задумался. В отсутствие отца меня окружало полное одиночество. Где-то бродил мифический Атлант, но толку от него пока даже не предвиделось. Легче всего послать этих мафиози подальше, хотя могут и разозлиться, попытаться нагадить. Ну их, не боюсь. А что, если использовать эту шайку? Попробуем…

— Может, и договоримся, — сказал я. — Но у меня одно условие.

Николай был весь внимание.

— Никаких наркотиков, никакой валюты, никакого оружия.

— Конечно, конечно, — гость сделал обиженное лицо. — Не надо. Да наркотики с оружием мы и сами могли бы на экспорт… Не надо нам этого добра. Нас вещи более простые интересуют. Аппаратура, тряпки, косметика. Уговор простой: мы заказываем партию и платим за нее три четверти рыночной цены. Идет? Я считаю, это очень даже по-божески. Никаких проблем со сбытом, никакого риска, если с твоей стороны все чисто.

— Не знаю, что будет дальше, но сейчас я хотел бы рассчитаться немного по-другому. Пока у меня нет нужды в деньгах, и я предлагаю плату натурой.

Глаза у Николая полезли на лоб.

— Нет-нет. Не то, что ты думаешь. Пусть пара ваших ребят отработает эти деньги. Проследит за кое-кем… Мне нужны новые люди, чтобы никто из наших не засек. Подозрение есть, что меня тут маленько обувают.

Николай посмотрел на меня с уважением и Другим непонятным мне чувством.

— Я за всех не отвечаю, — наконец сказал он, — есть люди покруче меня. Но я им все передам.

— Поторопитесь. Сегодня вторник. Люди нужны мне в четверг рано утром. Потом будет поздно.

Предупрежденный в среду по телефону, что мои условия приняты, в четверг я встречал своих «наемников». Оба они были довольно молодые парни, года на три старше меня. Один — красавец в «вареных» джинсах и черной майке, открывающей взгляду неестественно огромные бицепсы, обтянутые загорелой до шоколадности кожей. Второй выглядел попроще и был одет в рубашку с коротким рукавом и брюки, полосатые как матрас. И тот, и другой жевали резинку и пытались выглядеть американскими полицейскими.

— Расслабиться! — скомандовал я, — а то светитесь за версту. Вот фотография клиента. Руки у вас пустые? Так и думал. Вот вам «уоки-токи», засуньте их в эти пластиковые пакеты. Говорить сможете только со мной. Связь между вами — через меня. Мужик этот, — я кивнул на фото Кардинала, — войдет в Таврический сад или с Потемкинской, или с Таврической, так что вы разделитесь. Живет он где-то недалеко от входа, надо выяснить, где, наблюдайте за ближайшими подъездами. Как появится, сообщите мне. Ну, а потом смотрите, что он делает, с кем встречается. Когда он выйдет, не знаю, может, весь день примется ждать. И в саду вряд ли что интересное будет: гуляет старичок, и все. Но, в любом случае, работа не пыльная.

Красавчик с дутыми бицепсами вытащил из кармана бумажку.

— Шеф просил передать. Это заказ.

Я окинул взглядом список (слава богу, ничего страшного, банальный ширпотреб) и выпроводил парней «на работу». Сам же включил радиостанцию на прием и принялся зубрить английский. В голову ничего не лезло. Зачем мне английский? Раз я пошел против Кардинала, лучше учить арабский. Или урду? Что я знаю об исламе? Шииты, сунниты… Муллы, аятоллы… Отец, видимо, проштудировал достаточно, он у меня основательный. А я вот шиитов от суннитов не отличу. Читал, еще какие-то друзы есть. Или это уже не ислам?

О том, что Кардинал человек серьезный, я подумал, когда рация ожила в одну минуту одиннадцатого. По-моему, надо быть сверхсерьезным, чтобы выходить на прогулки с такой точностью.

— Говорит «Потемкин». — Голос я не узнал, но так мы договаривались окрестить ребят по дислокации. — Дедуля вышел из подъезда дома номер одиннадцать. Там еще телефон-автомат рядом, веду его.

Потемкинская, одиннадцать. И автомат рядом. Не знаю, меняет ли Кардинал маршрут, но если папаша не найдется, через неделю попробую подкараулить старого придурка. Я переключился на своего второго агента.

— «Таврида», это шеф. Деда засекли, он идет в садик от Потемкинской, идите навстречу.

— Иду, — прохрипела рация.

Считая, что до конца Кардиналовой прогулки никакой информации не будет, я с журналом откинулся в кресле. Но отдохнуть не удалось. Уже через пять минут мой агент вышел на связь. Хрипение не могло скрыть паники в голосе.

— Эй! Это «Таврида». Очень плохие дела. Сашка мертвый лежит на земле. Я сматываюсь. Мне кажется, его убили.

7. ВЕТЕР, ВЕТЕР, ТЫ МОГУЧ…

Мой собеседник здорово напоминал американского гангстера тридцатых годов из фильма в стиле ретро. Очевидно, к такому сходству он и стремился, раз в жаркий летний день не снял свою широкополую шляпу даже у меня в комнате. Широкие брюки… Или сейчас мода такая? А двое его спутников даже не скрывают, что они телохранители. Стоят, как цепные псы, только свистни. Ну ничего, у меня пистолет в кармане и палец на спусковом крючке. А еще лучше — дверь за спиной. Кто меня поймает в моем Доме?

— Я понимаю, — сказал «гангстер», и узкие усики над верхней губой капризно изогнулись, — всякое бывает. У вас свои разборки, у нас свои. Но зачем наших ребят подставлять? Договорились же на мелочевку!

— Да кто его подставлял? И кто сказал, что его убили? Ваш второй ведь ни крови не видел, ни выстрела не слышал. Может, у него сердце прихватило?

— Какое сердце? Не было у него сердца сроду. Он вообще культурист. — Значит, красавчик в майке, подумал я. — А Сибиряк не подошел, потому как там такие костоломы суетились… Пульс с умным видом щупали. Он испугался, что они у него одинаковый пакет с рацией увидят. Жить-то хочется. Да тебя за такие дела наказывать надо!

Я крепче сжал пистолет. Интересно, он виден или не виден? А у них есть оружие?

— Вот что, — мой гость подошел к оконному стеклу и, глядясь в него, как в зеркало, поправил шляпу. — Мы можем договориться. Заплатишь компенсацию. Десять тонн. Даем три дня на доставание. Попробуешь слинять — еще накинем. Не советую.

Ох, орлы, подумал я. Не знают, с кем дело имеют. Да я ведь могу никогда больше в жизни через свой подъезд не выходить. А никто из посторонних ни за что ни одну дверь в Доме без согласия изнутри не откроет. Гарантирую. Разве что с динамитом. Но зачем мне искать осложнения? С моим-то материальным положением… Я заставил себя нахально улыбнуться.

— Не надо мне сроков. Я уже думал на эту тему. Договоримся так: даю вам не десять тысяч, а двадцать. Но с условием. Вы про меня навсегда забываете. Телефон вымарываете. Никаких заказов, никаких списков, не буду я больше этими мелочами заниматься. Своих дел хватает.

«Гангстер» так разволновался, что даже снял шляпу. Под полями скрывались пронзительные серые глаза, а под самой шляпой — коротко стриженные черные волосы. В глазах читалось жгучее любопытство. Он явно не хотел терять такой контакт.

— Я не жадный. За лишним червонцем не гонюсь. Может, десять тысяч, а потом свяжемся? Когда свои дела закончишь.

— Не будем торговаться. — Я достал из ящика стола две пачки сторублевок. Конечно, никто их не готовил специально, но Дом не должен был обмануть. — Бери, и с богом. У вас своя свадьба, у нас — своя.

На этом мы и расстались. Я наблюдал в окно, как троица села в элегантную голубую «девятку». Следом за «девяткой» тронулись белые замызганные «Жигули», битком набитые народом. Вот это банда!

Говорят: «Трус в минуты опасности думает ногами». Первоначальный испуг уже давно прошел, бежать было не от кого и некуда, но я не мог придумать ничего другого, кроме метания по комнате подобно дикому зверю в клетке. Ай да Кардинал! Ай да я, король дураков! Не догадаться, что Кардинала тайно охраняют! Ну, я дилетант. О преступниках сужу по книгам и фильмам, да и то… Но этот красавчик, неужели не мог осторожнее, если явные костоломы рядом бродили?

Проклятый сентиментальный Кардинал! У человека к услугам все парки мира, а его, гада, в Таврический садик тянет. Видали ностальгию? Я ругал Кардинала, хотя знал, что виноват сам. Нужно мне было с барахольщиками связываться?! А если бы не связался, сам бы и погиб? Нет, надо искать Атланта. Где этот старый пень шатается? Нет, чтобы как все нормальные пенсионеры в Таврическом саду гулять…

С интервалами в час я выстукивал дверь в комнату Атланта (дверь в его квартиру меня впустила). Безрезультатно. Старик не явился домой даже в полночь. Дискретностью он не баловался, а то бы отец предупредил. Неужели нашел себе старушку, где-нибудь на другом континенте? Вот некстати!

На следующий день моя вахта у дверей Атланта началась в семь часов утра, но толку не было никакого. К полудню я разнервничался. Мне начало казаться, что отец уже убит и все мои старания напрасны. Заведенный донельзя, я сбегал в Феодосию проведать мать. Тоже лопух. Конечно, она была на пляже, и хозяйка даже не знала, на каком.

К семи часам вечера я подумал, что сейчас сойду с ума. Книги не читались, кино не смотрелось, музыка не слушалась. Деликатесы не лезли в рот. Я вспомнил выражение: «Пережили голод, переживем и изобилие». Да, пытка изобилием тоже имеет место. Я находился в одиночной камере, откликающейся на любой мой чих. Но камера была ОДИНОЧНОЙ. Хорошо хоть, двери не заперты.

Меня потянуло к людям. К тем, на кого я смотрел свысока. Они питались черт знает чем, они слыхом не слыхивали о новых фильмах, они считали даже не каждый рубль — мелочь считали. Еще совсем недавно я представлял, что сам такой же, как и они. Потом вознесся… А по сути, мы были почти одинаково беспомощны перед лицом обстоятельств, когда близкие в опасности, а как им помочь — неизвестно.

Я вышел на улицу. Просто так. В окрестностях Дома жизнь кипела. У здания справа, после битвы в очередях за вином, подтягивалась гвардия спекулянтов. Они обменивались впечатлениями, смаковали подробности недавних боев. От здания слева доносился звонкий женский смех. Прямо по курсу формировалась гигантская очередь за черешней.

Я вдохнул насыщенный выхлопными газами воздух. Внезапно возникшая жажда чувства локтя постепенно исчезала. Раку-отшельнику захотелось назад в камеру. Пардон, в раковину.

Уже поворачиваясь обратно к подъезду, я скользнул взглядом по знакомому лицу. Вот это номер! Правильно говорят: «На ловца и зверь бежит». Но где же ты был, зверюга?

Прогулочным шагом к нашему подъезду шел Атлант. Аккуратненький такой старичок, божий одуванчик.

— Извините, — я решил не терять ни минуты, — отец сказал, что вас можно называть Атлантом. А я — Сергей Кононов.

— Ах, Сережа! Очень приятно познакомиться. Ваш отец про вас рассказывал, — голос у старичка был отнюдь не стариковский, бодрый, энергичный. — Что-нибудь случилось?

— Вроде бы. Отец в назначенный срок не вернулся. Я должен его выручать, так мы условились. Но я почти ничего не знаю кроме того, что существует очень плохой Кардинал. И еще мне сказано обратиться к вам за советом. А я вас не мог найти. Дня четыре или больше.

— Вот ведь незадача какая. Дела у меня были, мелочь, конечно. Если бы я знал… Ну, ничего. Давайте-ка поднимемся. К вам, например. Там и поговорим.

— Вы хоть знаете, где искать отца?

— Знаю. Или, точнее, догадываюсь. Плохо, очень плохо, что он в срок не вернулся. Ваш отец — очень достойный молодой человек. И знаете, большой перестраховщик. Он часто со мной делился своими приключениями, так вот, на все случаи жизни у него все было предусмотрено. Просто удивительно: в таком молодом возрасте — такая осторожность.

— Мне это не показалось. — Разговаривая, мы вошли в подъезд и начали подниматься по лестнице. — Я думал, что он авантюрист. Почему бы не рассказать все мне? Нет, сиди, жди, ищи Атланта.

— О-о! Это и есть перестраховка. Он о вас заботится. Тут ведь очень деликатная история. Ваш отец вышел на одну даму с четвертого этажа… Нет, давайте у вас в комнате поговорим.

Мы уже поднялись на нашу лестничную площадку. Следом за нами на нее вышли еще двое мужчин. Я даже удивился. Для Дома два человека — уже толпа. А четыре человека в одном месте — это…

Я не успел додумать, что это такое. Один из мужчин выхватил пистолет и уткнул его дуло мне в спину. Другой приставил нож к горлу Атланта.

— Заходите, — скомандовал мой конвоир. — Быстро и тихо.

Кляня все на свете, а сильнее всего свою ненаблюдательность и поганую реакцию, я прошел в комнату, настроившись на самую убогую обстановку. Да мне было и не до обстановки. Я пытался понять, кто эти двое. Крепкие мужики, лет по тридцать с небольшим. От Кардинала? От какой-нибудь мафии? Что им надо?

Тип с ножом спрятал его куда-то в рукав, вытащил из кармана прочный тонкий шнур и привязал меня и Атланта к стульям. Потом оба бандита, не перемолвившись словом, принялись за обыск. Искать было особенно негде: письменный стол и какой-то допотопный сервант. Откуда его выкопало мое воображение? Повинуясь озорному импульсу, я представил себе, что все ящики и стола, и серванта забиты старыми газетами. Через пару минут весь пол был завален макулатурой. Обыскивающие начали материться.

— Где деньги? — наконец расщедрился на вопрос тот, который был с пистолетом.

Мы с Атлантом начали было одновременно отвечать, что ничего не знаем, но налетчик цыкнул на старика.

— Заткнись, дед. Тебя не спрашивают. Не твоя квартира. — И уже ко мне: — Недавно у тебя было здесь двадцать тонн. Такие бабки на ровном месте не растут. Должно быть еще. Ну! Тебе же лучше по-доброму рассчитаться.

Все ясно. Этот гад в шляпе руку приложил. Но что мне делать? Откупиться? Запросто. Но если я отдам им деньги, меня могут и того… прикончить. Чтобы не мстил. Это если дам много. За мало… Не поверят, что больше нет, будут пытать. Вообразить в стене сейф, сказать, что он открывается моими отпечатками пальцев, открыть и выхватить оттуда пистолет? Черта с два. С дулом у спины особенно не повыкаблучиваешься.

— У меня здесь больше ничего нет. Все в другом месте.

Мой «опекун» без дальнейших разговоров влепил мне пощечину. Голова загудела, щека запылала. Стоило качаться, тренироваться… Ч-черт. Последний раз меня били в армии, да и то в начале первого года. Уже отвык. Да и не привыкал никогда.

«Опекун» Атланта выудил из внутреннего кармана паяльник и включил его в розетку.

— Сейчас заговорит, падла, — сказал он. — Подогреем маленько, и все дела.

Плохие дела, мысленно добавил я, не забыв при этом представить, что ни на одной из розеток нет напряжения. Выручай, «Отец всех домов». Та-ак. А вторую дверь в комнате пока лучше сделать неоткрывающейся, якобы глухой. Вовремя. Второй налетчик пошел к ней.

— Дверь глухая, — спокойно сказал я. — Пережиток прошлого.

Грабители ходили по комнате, выстукивали мебель, стены, паркет и, между делом, проверяли паяльник. Меня даже удивила их неразговорчивость. Профессионалы, время на угрозы не тратят.

Паяльник, конечно, не нагрелся ни на градус. С тем же результатом его попробовали еще в двух розетках. Незваные гости обматерили свою пыточную технику и шепотом посовещались.

— Тебе не повезло, парень, — обладатель пистолета, наверное, был главным, — мне говорили, что ожоги хоть и больнее, но заживают лучше порезов. Придется тебе шкуру попортить.

— Я же сказал, у меня все в другом месте. Я здесь не живу, неужели не видно? У меня тут место для деловых встреч. А на сегодня двадцать тысяч никто не заказывал. Может, договоримся? Я вас отвожу, даю пятьдесят тысяч — и мы краями. Идет?

Господи, чтоб между нами оказался только один лестничный пролет, думал я. Будет вам и пятьдесят тысяч, и сто миллионов. Любого калибра. Изрешечу!

— Проходи-или! — неожиданно взвыл второй, с ножом. Я вдруг увидел, что глаза у него как-то ненормально заблестели. — Не ку-упишь. Знаем мы, что ты здесь живешь. Еще недавно здесь барахла было навалом. Двери не глухие, врешь. Открой! У тебя не полтинником, у тебя миллионами пахнет.

Молниеносным движением он вытащил нож и нажал кнопку. Зеркальное лезвие заблестело перед моими глазами.

— Отре-езать пальчик? — Гад аж стонал от возбуждения. — Мизинчик? А может, ухо? Или еще что?

Он пару раз кольнул меня острием в щеку, перешел к Атланту и стал сзади него, приложив лезвие к горлу.

— Хороший дедуля? Жалко? Говори скорее, а то кончу. Говори, гад!

Лицо Атланта цветом стало напоминать свеклу. Старичка явно мог разбить удар.

— Ве…р… — Атлант сказал какое-то слово, весь вытянувшись, в направлении закрытой двери. Я ничего не сумел понять. Вера? Поверь? Ветер? Зверь?

— Ты еще вякаешь! Ну, погоди!

И больше не говори ни слова, грабитель без особых усилий провел ножом по горлу старика. Я закрыл глаза.

— Смотри! — Обладатель финки уже стоял рядом со мной и тряс мою голову за волосы. — Смотри, пес! И с тобой так будет. Хуже будет!

Я старался не видеть с открытыми глазами. Бедный Атлант. Что же это делается! Боже, сколько крови. Уж сейчас-то я влип. Зачем старик заговорил? Что он сказал? «Поверь», «ветер» или «зверь»?

Как и при стычке в лесопарке, мои мозги вдруг начали работать с невероятной скоростью. Неважно, что сказано. Мое спасение может явиться мне только из-за двери. Но во что мне поверить? Никакого человека там быть не может, отец предупреждал, что людей Дом не создает. А если не человек, если зверь? «Поверь в зверя». Как заклинание. Магия звуков.

Мое правое ухо больно крутили и что-то шептали в него, брызгая слюной. Я ничего не слышал, хотя и понимал, что ухо сейчас отрежут. Я думал. «Заказать» зверя. Какого зверя? Льва? Тигра? А если не «зверь», а «вера» или «ветер»? «Вера» ничего не дает. «Ветер»? Вообразить за дверью ураган, да такой, что всех сдует?

Предчувствие близкой опасности заставило разум перенапрячься. Озарение, яркое как свет молнии, позволило мне решить головоломку. «Звери», «веры» и «ветры» сложились в единое целое. За дверью был зверь. Атлант хотел позвать свою собаку. Ее кличка — Ветер. Бедный старик… не успел.

— Все скажу! — заорал я.

Ухо отпустили. Сделав глубокий вдох, я чуть-чуть расслабился и ясно представил бесконечную череду пронизывающих Дом комнат. А по ним бежит огромный дог. Настоящее чудовище. Он уже близко!

— Ветер! — крикнул я. — Ветер!

Дверь распахнулась, как под ударом урагана. Чудовище из моей мечты ворвалось в комнату и прыгнуло. Единственное, что успел сделать хозяин пистолета умирая, — выстрелить куда-то вбок. Челюсти пса сомкнулись на его шее. Второй налетчик, несмотря на истеричную придурковатость, сообразил бежать. Дог за ним не гнался.

Отпустив убийцу Атланта, Ветер подошел ко мне. Я даже похолодел, но напрасно. Под натиском острых зубов пса шнур, намертво привязавший меня к стулу, продержался недолго. Свобода пришла, но какой ценой?

Мертвый Атлант, весь залитый кровью, сидел на стуле. Мертвый налетчик лежал на полу. Вид у него был куда более пугающий: собачьи челюсти сработали не так аккуратно, как нож. Меня еще не тошнило, но ждать оставалось недолго.

Я не знал, что делать. Вызвать милицию? Значит, раскрыть тайну Дома? Последствия непредсказуемы. Хорошо, не вызову, но куда деть трупы? Множество способов, вычитанных в детективах, ожило в памяти. Я представил себя расчленяющим, выносящим мертвецов по частям, сжигающим их, растворяющим в кислоте. Ни за что!

Был еще вариант. Очень удобный. Я мог представить за окном любой город мира, открыть окно, выкинуть трупы, закрыть окно и оказаться в родном городе. А там пусть разбираются. Но я не хотел и этого. Грабителя — пожалуйста, хоть в помойную яму. Но Атланта… Бедный старик! Встретил меня на свою беду, спас своими невнятными советами и погиб из-за моей нерасторопности и несообразительности. О боже, боже! Ведь вместе с его горлом была перерезана последняя ниточка, связывающая меня с отцом.

Во время моих размышлений исчадие ада (или исчадие Дома) по кличке Ветер стояло рядом. Неожиданно дог потерся о мое бедро, потом аккуратно взял меня зубами за рукав и потащил к выходу. Мы выбрались в коридор. Что дальше?

Дог выпустил рукав, подошел к двери, которую я постарался закрыть поплотнее, и толкнул ее лапой. Дверь открылась. За ней я увидел пустую, абсолютно лишенную мебели комнату. В ней не было не только мебели. Ни покойников, ни крови, ничего.

Проблема перестала существовать. Не было больше трупов. Есть комната, владей на здоровье. Опять можно обставлять ее роскошной мебелью, видеосистемами, прочими вещами. Жизнь прекрасна, а смерть (чужая) вполне переносима. Есть Дом, есть комната, нет Атланта. А мой отец? Есть он, или его больше нет, растворился в небытие, как эти два покойника?

Я понял, что задумался не над тем. Я, человек, не мог догадаться, как очистить комнату, хоть это и совсем просто. А догадался пес. Животное? Непонятная флюктуация материи, самозародившаяся в недрах Дома, благодаря дикой игре моего запуганного воображения. Или я не прав? И Ветер совсем не простая тварь? Ветер, кто ты?

8. ВИЗИТЫ

Огромный пятнистый дог (серый с черным) удобно устроился в углу, положив голову на передние лапы. Как Ветер кормился и ходил по нужде, оставалось для меня загадкой. Все это делалось где-то за дверью, куда он время от времени выбирался.

Я тоже лежал, но не на подстилке, как Ветер, а на диване. И мой взгляд был устремлен не в стенку, а в потолок. На этом отличия кончались. Мы оба молчали, оба думали о чем-то своем. И интеллект мой в этих размышлениях был ненамного выше. Единственное, до чего я додумался, так это обнаружил сходство головы Ветра с собачьими головками на перилах и с лепкой на фасаде Дома. Что из того?

Мне крайне необходимо было что-то сделать, чтобы стряхнуть с себя путы оцепенения. Пусть это окажется поступок не совсем умный (в меру, конечно), но это должно быть ДЕЙСТВИЕ. А в таком состоянии можно проваляться всю жизнь.

Я решил повидать Наташу. Неужели это она, зараза, накликала на меня все беды своим языком? Или Ирка? Попробую узнать.

Я позвонил. Телефон был занят. Значит, дома. Сессия еще идет, надо готовиться к экзаменам. Поеду-ка я к ней. Не скоро мне удастся принимать женщин здесь, в этой комнате, где Атлант…

Тут мне в голову пришла дерзкая мысль. Не внезапно, кое-что наклевывалось, когда я обдумывал способности Ветра перемещаться сквозь пространство (или пространства?) с помощью Дома. Уж в пределах одного города он должен суметь? Тем более, он не совсем собака, судя по его сообразительности. Может быть, даже не сверхсобака. Я вспомнил первый из интерьеров, показанных мне отцом с помощью Дома. Там на стене висела картина. Получеловек-полусобака. Предвидение?

Я представил в ящике стола фотографию Наташи. Достал ее. Показал Ветру. Тот глухо уркнул и посмотрел мне в лицо.

— Ищи! — скомандовал я. — Иди, Ветер! Ищи!

Ветер понюхал фото и повернулся мордой к стене. Все ясно, «факир был пьян, фокус не удался». На всякий случай я пару раз повторил команду. Ветер повернул морду ко мне, посмотрел на меня грустным-прегрустным взглядом и поднялся с подстилки. Еще раз понюхал фото и направился к «специальной» двери. Вот это дела! Интересно, он по нужде или к Наташе? Я же в домашних тапочках!

Опасения насчет тапочек оказались напрасны. Ветер вел меня не выходя на улицу. Все комнаты, сменявшие друг друга в считанные секунды, были мне неизвестны. Потолки быстро снизились, промелькнули какие-то коридоры. Кое-где, казалось, только-только были люди, даже слышался за дверью звук их шагов.

Такое впечатление, что мы прошли сквозь квартиры половины Ленинграда, от центра до Гражданки, прежде чем очутились в обычной прихожей однокомнатной квартиры. За полуоткрытой дверью горела настольная лампа и слышалась какая-то возня. Ветер с недовольной мордой прилег на пол. Весь его вид говорил: «Я умываю лапы».

Украдкой я заглянул в комнату. Свет от настольной лампы был направлен с журнального столика на пол и освещал стоящую у ножки стула пустую бутылку «Айгешат». На самом журнальном столике стояла такая же бутылка, только начатая, и два бокала. На тахте копошились два человека. Кто-то и… Наташа. Не совсем понимая зачем, я вошел в комнату. Шум моих шагов услышали. Мужчина повернулся, увидел меня и вскочил. Парень как парень. В другой ситуации я бы даже сказал: «Приятный молодой человек».

— Убирайся отсюда! — закричала Наташа. — Тебя никто не звал!

— Заткнись! — Я решил не очень-то церемониться. — Я и сам уйду. Теперь-то ты мне точно не нужна. Только один вопрос.

Парень стоял, не совсем понимая, что он должен делать, и заправлял рубашку в джинсы. Наташе заправлять было особенно нечего, на ней оставалась только юбка. То ли от алкоголя, то ли от злости глаза ее буквально фосфоресцировали.

— Это ты натрепала всему городу, что я могу провозить вещи из-за границы?

— Ничего я не трепала. Сидели в кабаке, я одному парню сказала, что есть такой дурак, очень ленивый. Мог бы как король жить, но не умеет. Он заинтересовался. Попросил, чтобы я свела. Тебе, мол, выгодно, и нам выгодно. Ну и что? Как ты сюда влез, гад?

— Дура ты, Наташка. Ох дура, дура… — Решив не устраивать больше никаких сцен ревности, я повернулся к выходу.

Вдогонку из уст моей бывшей подруги понеслось подробное перечисление моих пороков. Лично для себя я отметил лишь то, что в моем молодом теле жил старый пень. Наташа явно не могла выдать подобную мысль экспромтом. Это было похоже на плод длительных размышлений.

Ветер отвел меня домой. Настроение из плохого стало просто отвратительным. Конечно, я мыслю уже не как двадцатилетний, тут Наташа права. Но кое в чем я наивен невероятно. Случайная знакомая, а я в эпизодических мечтах представлял, что мы будем вместе долго-долго, что мы попутешествуем по всему свету, как отец с матерью… Да ведь это для нее даже не измена! Норма поведения. Если честно, я что, прошел бы мимо симпатичной девчонки? Нет. Так почему Наташа должна быть святой?

Я попил кофе, потом пострелял в тире. Опять попил кофе. Намерения у меня были вполне определенные, вот только стоит ли? Чувство мести — не из благородных.

К часу ночи я созрел. Засунул АКС в пакет с эмблемой «ДЛТ», рассовал по карманам запасные магазины. Зачем-то прихватил пару гранат. И, наконец, сунул Ветру под нос фотографию «гангстера».

— Ищи, Ветер! Ищи!

Путь наш оказался намного короче, чем до Наташи. Потолки не снижались, возможно, даже стали выше. Я оказался в роскошной квартире, в доме дореволюционной постройки. Несмотря на позднее время, везде горел свет, со всех сторон доносились голоса. Мы с Ветром стояли в прихожей. Неожиданно прямо на нас выскочила девица с кофейником. Увидев Ветра, она раскрыла рот, чтобы завизжать.

— Тихо! — Я вырвал автомат из пакета и направил на нее. — Поставь кофейник, на пол и молчи. Ничего не будет. Ветер! Стереги!

Я приоткрыл дверь в самую спокойную комнату и угадал. За столом сидело четверо. Они играли в карты, и «гангстер» был среди них.

— Руки за голову! — скомандовал я негромко и закрыл за собой дверь. — Всем встать! Ты сиди, — кивнул я на старого знакомого. — Подойдите к стене, обопритесь на нее руками. Так и стойте.

Я уселся на стул, выбрав позицию, чтобы держать под прицелом и находящихся в комнате, и дверь.

— Значит, так ты держишь слово? — спросил я.

«Гангстер» посмотрел на меня с недоумением.

— Не прикидывайся. Я отдал тебе двадцать штук, а тебе захотелось больше. И ты прислал двух громил с паяльником.

— Клянусь! Клянусь! Я никого не присылал.

— А кто мог еще знать про двадцать тысяч?

— Не знаю! Не знаю! Честное слово, это был не я.

— Чем ты можешь доказать?

— Ничем. Но это не я. Меня все знают. Я таких дел не делаю. Про «паяльников» я слышал, они недавно Скорлупу опустили на полтораста тонн. Но это не наши. Я с ними не связан. Все знают. Ребята, верно?

«Ребята» молчали. Я задумался. Убить человека просто так, когда у него пустые руки, — непросто. Тем более, он может и не врать. А как проверить? В прихожей раздались голоса и пару раз гавкнул Ветер. Да так, что задребезжали оконные стекла. Если пристрелят Ветра…

Я прыгнул, схватил «гангстера» за шиворот, уткнул ему в бок автомат и вместе с ним выбрался в прихожую. Ветер стоял наизготовку. Из дверей других комнат торчали любопытные. Прикрываясь «гангстером» и угрожая автоматом, я вышел на лестницу.

— Честное слово, честное слово, — мой невольный спутник аж зациклился на «честном слове». — Это не я.

— А кто?

— Кто-то из тех парней, которые приезжали со мной. Больше никто ничего не знал. Даже Николай. Кто-то из них сговорился с «паяльниками».

— Слушай, — от всего этого меня начало тошнить, и я решил побыстрее развязаться, — я тебя оставлю. Но как-нибудь вернусь. Чтобы ты сам разобрался. Во всем! А мне отчитаешься. Понял?

Конечно, он понял. Конечно, согласился. Удивительно, какие все сговорчивые, когда на них в упор смотрит что-то огнестрельное. Я испугался собственных садистских мыслей. Жаль, что лицо убийцы Атланта будто стерли из моей памяти. Уж этого бы я убил не задумываясь.

Раздеваясь перед тем как лечь спать, я вновь пережил озарение. Она заставило меня буквально зависнуть над диваном и миллион раз повторять: «Я идиот!» А кто же я еще, если, разыскивая с помощью Ветра всяких потаскух и мелких хулиганов, я не догадался отыскать родного отца?! Ведь это же так просто.

Я оделся. Я заказал кучу оружия. Я увешался им почти так же, как герой Шварценеггера, отправляющийся на базу, террористов, только что решил не брать радиоуправляемые мины. После такой вот подготовки я показал Ветру фото отца и отдал приказ искать.

Ветер понюхал карточку, вытянул передние лапы, положил на них голову и принялся щуриться. По-моему, так должны были делать кошки, а не собаки. Мне без разницы, пусть отца найдет.

Ветер не хотел искать. После неизвестно какого по счету приказа он громко гавкнул и отрицательно покрутил своей огромной башкой. Внутри у меня все замерло. Отец мертв? Его больше нет? Ну, Кардинал…

Через несколько секунд, оставаясь в той же амуниции, я совал дрожащей рукой в морду Ветру фотопортрет Кардинала.

Пес презрительно глянул мне в глаза, свернулся калачом и притворился спящим. Я решил пнуть проклятое животное ногой, но вовремя одумался.

Вот черт! На кой мне такие озарения? Спал бы нормально, а сейчас разве уснешь?

Часов в десять утра меня разбудил звонок в дверь. Так как в последний месяц ни к кому, кроме меня, гости не наведывались, и эти, скорее всего, направлялись ко мне. Ветра не было, но я и без него решил не оплошать и пошел к дверям с автоматом наперевес.

— Кто там?

— Мне бы Михаила Кононова, — сказал голос за дверью.

— Его нет, а что передать? — автоматически спросил я, лишь потом подумав, что впустить гостя надо в любом случае. Может, у него есть хоть тончайшая нить к отцу?

— Передайте, что приходил его сын.

Я настолько растерялся, что открыл дверь, забыв об автомате. За дверью стоял высокий, стройный, аккуратно одетый парень, с недоумением уставившийся на автомат.

— Дело в том, что его сын — я.

— Вот как? Очень приятно познакомиться.

— А кто же вы?

— Тоже сын. Не вижу ничего странного. У любого мужчины может быть сколько угодно сыновей. Два — совсем немного.

— П-проходи… — Я жутко растерялся, вплоть до заикания. — Никогда не слышал о других детях. Хотя, конечно… Сколько тебе лет?

— Тридцать. — Неожиданный брат прошел за мной в комнату. — Я о тебе знал. Отец все обещал познакомить. Зачем тебе автомат? А это? — Он кивнул на груду оружия, оставшуюся после несовершенных походов.

— Кое-какие неприятности. Между прочим, с нашим отцом.

Его звали Борисом. Наша беседа напоминала странный допрос, где стороны все время меняются местами. Мне удалось узнать, что из-за жуткого характера матери Бориса (он сам это признал) отец не смог с ней ужиться, но благодаря фантастически щедрым алиментам, конечно, не по исполнительному листу, мать не возражала против общения отца и сына. Борис окончил политех, работал в НИИ, был женат, имел сына и дочь, вот-вот собирался защищать диссертацию. Отец не оставлял его щедротами, помог с кооперативом, с цветным телевизором, с мебелью и т. д., и т. п. В свое время Борису было рассказано о Доме, у него даже что-то начало получаться, но точно — научная душа не стерпела, он попытался подвести под это дело материалистическую базу. За что и был наказан потерей власти. Кстати, знание о Доме помогло не удивиться автомату и прочей боевой амуниции.

Я рассказал про исчезновение отца и козни Кардинала, про свои последние приключения с Атлантом и Ветром. Потом попросил помощи. Уже давно меня свербила мысль, что научное знание о Доме может оказаться моим козырем в борьбе против Кардинала. Ведь никто же не знал правду о Доме! Все только умели им пользоваться.

А как узнать правду, не потеряв власть? Только посвятив человека со стороны. Но ни с кем нельзя делиться! Теперь можно. Борис подходил идеально. Он уже все знал, то есть не был чужим, и одновременно не мог претендовать на власть над Домом.

— Не потяну, — отказался брат. — Здесь нужен могучий физик, второй Эйнштейн. А я специалист по сверхсильным токам. Узкий специалист.

В ходе дальнейшего разговора у узнал, что Борис пришел, как обычно, за материальной помощью. У какого-то знакомого продавался персональный компьютер. Позарез нужен для диссертации…

Я засмеялся, принес братцу проспект фирмы IBM, а когда он выбрал себе модель, из-за двери в соседнюю комнату появились фирменные ящики. Компьютер, принтер, монитор, еще какая-то дребедень…

Братишка готов был носить меня на руках, но мне нужно было другое. Неужели ничего нельзя придумать? Ведь речь идет о родном отце!

— Есть один человек, — наконец сказал Борис, — в нашей лаборатории. Непризнанный гений. Нет, гений он настоящий, даже кандидатскую защитил. Хотя мог бы и академиком быть. Но как ему рассказать?

— Запоминай! — Моя голова стала работать не хуже компьютера. — У тебя есть родственник, кинорежиссер. У него есть сценарий фильма. Фантастического. Расскажешь про Дом, про второй и третий этажи. Скажешь, что бюрократы на студии не любят фантастику, хотят зарубить сценарий. Надо научно обосновать существование Дома. Хотя бы с техникой будущего. Понял? Гонорар за консультацию — огромный. Если обоснование будет написано хорошо — возьму соавтором в сценарий, заплатят еще больше.

Борис только потряхивал головой. Для него, человека, привыкшего к спокойной и размеренной жизни, самыми стрессовыми ситуациями были ежедневные путешествия в час пик и регулярные поездки на сельхозработы. Мой афоризм его одновременно и возмущал, и восхищал. Но все же недаром братец был ученым. На одну умную рекомендацию его хватило. Именно он посоветовал с помощью Ветра найти комнату Атланта.

9. ВАРИАНТ ВАРИАНТУ…

Я сидел за столом, покрытым грудой атласов, справочников и энциклопедий. Скорее всего, я делал не то, что следовало. Но в комнате Атланта было лишь две вещицы, при мысли о которых в моем мозгу начинал мерцать знак вопроса.

Я понял, почему старика звали Атлантом. У него было хобби: начав собирать фотографии атлантов и кариатид, он перешел к сбору фотографий всевозможных лепных украшений и статуй на зданиях. Я вспомнил, почему Атлант никогда далеко не удалялся от Дома: он был абсолютно неспособен к иностранным языкам. Такой вот безобидный оригинальный «божий одуванчик». Вся его комната была забита папками с названиями городов СССР. В каждой папке десятки и даже сотни изумительных цветных фото. Да, только Дом мог помочь в составлении такой уникальной коллекции. Вряд ли в каком музее имелось что-либо подобное. Но мне от этого великолепия было ни тепло, ни холодно. Нигде — ни слова, ни полслова об отце.

А заинтересовали меня два пухлых конверта с такими же, как и в папках, фотографиями. Конверт с надписью «Вышгард» я просто отложил, а вот надпись «Верхний Новгород» заставила задуматься. Поразмыслив, я захватил оба.

И уже день ломал голову в поисках городов с таким названием. Их не существовало! Я не ограничился СССР, повозился с Болгарией и Югославией, потом с Чехословакией и Польшей. Вышгард мог быть и там. Пусто.

Сообразив, что задача не имеет решения, я задумался о своих дальнейших действиях. Внезапно дверь в комнату распахнулась. Я схватил пистолет.

— Ишь какой нервный стал, — сказал отец. — Боже! Как тебя разнесло. Сколько тут у вас времени прошло?

— Недели две. А у вас?

— Тоже, — папа с облегчением вздохнул. — Обувайся, быстро пошли за мной.

— Не пойду. Объясни свои фокусы. Я тут землю рою, Атланта убили. Не знаю уже, что и думать, а ты как огурчик. Развлекаешься, наверное? Где тебя носило?

— Атланта убили… Жалко, жалко. А вот в истерику не ударяйся, не время бастовать. В тюрьме я сидел. Ясно? Теперь пошли. Перед человеком неудобно, ждут нас.

Чуть ли не на ходу завязывая шнурки, я пошел за отцом. Путь наш лежал наверх, на четвертый этаж.

— Сергей, мой сын. Хочу, чтобы он был в курсе. — Отец представил меня женщине среднего (это от тридцати до пятидесяти) возраста, одетой в умопомрачительный наряд.

Я вспомнил слова Атланта. Да, к ней определенно подходит слово «дама». А я-то попенял на атлантовскую старомодность.

Втроем, тесной группкой мы стали спускаться по лестнице. И вышли на улицу.

— Черт знает что! — царственно выругалась дама.

— Опять ты, Серж, — со злостью сказал отец.

Мне стало ясно: я их пересилил, и отца, и даму. А скорее всего — только даму. Мы с отцом были ведомыми.

— Ну и сынок у вас! — Дама была возмущена.

— Извините, мы исправимся. — Отец только что не ходил на цыпочках. — Серега, дай руку и закрой глаза. И думай о чем-нибудь нейтральном.

С нейтральными мыслями и закрытыми глазами, держа отца за руку и спотыкаясь на ступеньках, я кончил путешествие на незнакомой улице. Она была тихой и спокойной, но совсем недалеко ощущалась жизнь огромного города.

— Мне пора! — Дама развернулась и ушла.

— Где мы? — спросил я.

— В Стокгольме.

— Я-то думал, что в Стокгольм можно и без помощи сбегать.

— Да я оговорился. Мы в Бирке. Географически это очень близко, но Стокгольма здесь нет вообще. Вместо него — Бирка. Ведь мы в другом варианте. Посмотри на Дом!

Я оглянулся. Дом как Дом. Ба-а! Да Дом же в Ленинграде! Он на всю Землю один-единственный, в Стокгольме ему делать нечего, даже если этот Стокгольм «с биркой». Я посмотрел внимательней и обнаружил, что собачья голова на Доме какая-то странная. Другой породы, что ли.

Отец высмеял мои выводы. Вместо собаки здесь был медведь. Мы зашли в подъезд, и на решетке лестничных перил вместо собачьих головок я увидел маленьких медвежат.

— Куда нас занесло?

— О! Это долгая история. Ее не рассказать стоя. Пошли-ка в кафе.

На соседней улице мы спустились в уютный подвальчик. Выпив огромное количество превосходного кофе, я выслушал отца не перебивая. Возражения готовы были посыпаться из меня одно за другим, но я смолчал. Вся окружающая обстановка, наш Дом с медведями в центре незнакомого города… Все подтверждало правоту отца.

Разгадка таилась на четвертом этаже Дома. Изучая историю человечества, люди могли делать весьма проблематичные выводы о том, как бы жили страны и народы, если бы события сложились не так, а иначе. Дом же, начиная с четвертого этажа, позволял своим жильцам свободно жить в различных вариантах земной истории. Каждый вариант был абсолютно реален для тех, кто в нем существовал. Остальные представлялись всем лишь дерзкими гипотезами ученых. Но только для обитателей четвертого этажа и выше были реальны ВСЕ варианты. Из одного варианта в другой они могли ходить так же свободно, как мы с отцом ходили из города в город. В этом и заключалась вариативная функция.

Я слушал, по привычке стараясь не задумываться над научной стороной дела, и пытался избавиться от сомнений в собственной нормальности, нормальности отца, нормальности окружающего нас мира. Отец невнятно излагал, что вероятность — это не математическое, а физическое понятие, такое же, как пространство, время, энергия, масса. На этом, мол, и зиждется вероятностная, то бишь вариативная функция, а уж дальше нам лезть не стоит.

Когда я смирился с мыслью, что все в мире висит на волоске, а каждый удачный или неудачный чих может породить новые, соответственно, удачные или неудачные миры, отец принялся уточнять наши координаты. За несколько минут я распрощался с мечтами побывать в романтических мирах, где Цезарь или Александр Македонский жили долго-долго, где Карфаген победил Рим, где Антоний победил Октавиана. Нет. Путешествие отца было продиктовано чисто утилитарными целями борьбы с Кардиналом. И потому-то нас занесло в такой мир, мысли о котором никогда даже в диком бреду не могли влезть в голову порядочному историку. Да и непорядочному тоже.

Мы сидели в одном из самых крупных городов мира, столице Федеративной Республики Балтийского Союза, одной из сверхдержав этого варианта. Республика включала в себя (без строгого совпадения с границами в нашем варианте истории) Данию, Норвегию, Швецию, Финляндию, Латвию, Литву, Эстонию и Северо-Запад РСФСР. Абсолютно противоестественный, на мой взгляд, конгломерат процветал. Для людей, живущих в этом варианте, слова о тысячелетии крещения Руси, отмечавшемся у нас не так давно, были пустым звуком. Нет, вру. Скорее, они прозвучали бы дико. Такой же дикой и противоестественной казалось мне реальность этого варианта, где практически на всей территории СССР, не входящей в ФРБС, царил ислам.

Как только до меня дошло, что я не ослышался и ничего не напутал, я мертвой хваткой вцепился в папашу. Какая цепочка событий привела к столь невероятному результату? Кто допустил подобное безобразие? Отец не знал. Я аж зашелся в приступе возмущения. Надо же быть настолько нелюбопытным! Это же просто тупость какая-то!

Отец небрежно отмел мою критику.

— Я не хочу быть похожим на лекаря из анекдота, — сказал он. — Этот лекарь очень настойчиво спрашивал: «Скажите, больной потел перед смертью? Это очень важно!» Мне плевать, потел ли больной, мне надо, чтобы он выжил. Мне недосуг узнать, как почти вся Россия омусульманилась. Зато я знаю, что Кардинал начал сотрудничать с Объединенной Исламской Республикой. А это сулит нам так мало хорошего… Понял?

Я понял. Но непонятного все равно оставалось намного больше. Зачем нам вслед за Кардиналом залезать в этот бредовый, противоестественный вариант? Подготовились бы лучше на родной почве! Спросить об этом не удалось. Заказав очередную порцию кофе и пирожных, отец перешел к допросу.

Я рассказал все без утайки. Кончил своей встречей с братом Борисом и упреком, что столько лет был в неведении.

— Ничего страшного, посмотрим, столько ты детей наплодишь и от скольких женщин. — Отец вроде как и не понял, в чем суть упрека. — Но, кажется, я начинаю тобой гордиться. Ведешь ты себя как дурак, язык твой на цепь посадить, а вещи творишь невероятные. Никто так не владеет Домом, могу поклясться. Вот говорят: «Сказка — ложь, да в ней намек». Третий сын — всегда дурак, и всегда он выигрывает. С тобой — то же самое.

— У тебя еще сын есть?

— Дело не в количестве, — усмехнулся отец. — Дело в глупости. Совсем не обязательно быть третьим. Достаточно быть дураком. За одни сутки превратиться в Геракла! С помощью обыкновенного зеркала! Ну какому умному человеку придет в голову что-нибудь подобное? А с собакой? Это же мистика чистейшей воды!

Я хотел сказать, что оба мы, сам Дом, все его жильцы, варианты истории — сплошная мистика, и мои штучки-дрючки с Ветром на подобном фоне выглядят просто дешево. Но папа подозвал официанта, расплатился с ним какими-то квадратными купюрами, и мы пошли к выходу.

— Отправляемся в Новгород, — коротко бросил отец. — В Балтийском Союзе 6 федеральных земель. Новгород — федеральная столица. По количеству жителей он только Бирке уступает. А по площади даже превосходит. Мы посетим НИИ, Институт Изучения Ислама. Проще говоря — восточный филиал контрразведки. Я туда сразу же обратился, как только прибыл. А они меня — в тюрьму. Я на лестнице убежал, и опять к ним. А меня в дурдом. Я и оттуда убежал. Меня опять в тюрьму, да по всей строгости. Уже испугался, что не выберусь. Сбежал по дороге на допрос. И опять к тому же офицеру. Говорю ему, что последний раз предупреждаю. Если Исламская Республика их оккупирует — пусть пеняет на себя. Слышал бы ты, как я изъяснялся! У них же и язык-то не совсем русский, куча скандинавских слов навешана…

Я слушал и удивлялся. Какая сила погнала моего отца из уютного мира, где ему подвластно все и вся? От роскоши курортов, из объятий жены и не только жены — в абсолютно чужой противоестественный вариант, в лапы какой-то бредовой контрразведки, в стены психушки? Оказывается… трусость, оказывается… лень?

— Весь этот шпионаж, — говорил отец, — все эти потасовки и перестрелки лучше смотреть на экране, а не переживать самому. Я не хочу этим заниматься, я этого просто боюсь. Вот ты накачался, натренировался и запас гору оружия. Все равно грош тебе цена. Ты — террорист-любитель. Самоучка. Чтобы расправиться с Кардиналом и его бандой, нужен террорист-профессионал. Лучше несколько. Я попросил дюжину. Мне дали одного. Да и то… со странностями.

С умной беседой на устах мы дошли до Дома, поднялись на пару лестничных пролетов и вышли обратно. Нет, не обратно. Отец вывел меня на широкий проспект. В окружении газонов и кустарника просторно стояли дома-небоскребы. Люди и автомобили мчались по своим делам. Слышалась непривычная полузнакомая речь. Отец в кафе говорил не так…

— Здесь рядом. — Папаня был так доволен перемещением, словно только-только научился делать подобные фокусы. — Ты этого парня увидишь, так не спрашивай, почему у него все волосы седые.

— А что? Какая-нибудь жуткая история?

— Да уж. Седой (это кличка, имя мне так и не сказали) был офицером очень способным, карьеру делал лихо. При большом чине в первых помощниках состоял. Приехали они на аэродром как-то и сидели там в открытом джипе. А рядом пассажирский вертолет. А начальник Седого как раз прикуривал и за секунду до аварии уронил зажигалку. Седой полез ее под сиденьем искать. Только нашел, а в это время — взрыв и лопасть от винта над машиной пролетела. Разгибается Седой, а все вокруг без голов сидят. Ну и — пожар, вертолет разбитый, все как полагается. Он и поседел за несколько минут.

— Вертолет?

— Седой! Не цепляйся к словам! Ему что-то серьезное теперь доверить боятся, врачи не рекомендуют.

— А у нас несерьезно?

— У нас — бред сивой кобылы! Все считают, что я их как-то дурачу. А на такое им Седого не жалко. Но он, кстати, парень не промах. Мы из него выжмем немало.

Я подумал, что человек, переживший то, что пережил Седой, сам сумеет выжать что угодно и из кого угодно. Но и папаня ведь не совсем дурак!

Мы зашли в один из самых низких небоскребов, сели в лифт с удивительно малым для такого дома количеством кнопок и вышли на шестом этаже. Пройдя по коридору, мы сели в другой лифт, где отцу пришлось предъявить пропуск. Закончилось наше путешествие в аскетически обставленном кабинете. Там нас ждали два солидных мужика при мундирах и непонятных регалиях. Рядом с ними сидел Седой, одетый в штатское.

Отец представил меня, сказал, что во всем мне доверяет и если его, отца, не будет, то у меня, сына, есть все полномочия. Беседу я понимал неплохо, лучше, чем по-польски или по-болгарски. Офицеры разглядывали меня, как редкий экземпляр в зоопарке, но, в их взглядах читалось большое уважение к моим новым габаритам. Седой же глянул пару раз искоса и только презрительно ухмыльнулся. Мне показалось, что я прочитал его мысли: «Тоже мне, здоровяк нашелся! Любитель сопливый!»

От этого косого взгляда я разозлился. Неожиданно заработал какой-то печатающий аппарат в углу комнаты. Один из офицеров оторвал бумажку, прочитал, передал другому.

— М-да, — сказал тот, обращаясь к отцу, — ваши друзья шалят. Организация «Дух пророка».

— «Душа пророка», — поправил отец. — Это друзья наших врагов. Что они натворили?

— В Твери, как и в других пограничных районах, чуть ли не треть населения — мусульмане, — сообщил офицер с трагическим выражением лица. — Хотят присоединиться к Исламской Республике. А эти бандиты, которые из «Души пророка», молодежь на беспорядки толкают. Хорошо хоть, что не по нашей это части. Спецотряды все в Менске, армию привлекать не хотят, а дружине одной не справиться. Всю Тверь разнесут гады.

— Их Менск — это наш Минск, — сказал отец то ли мне, то ли себе, — самолеты здесь хилые, от нас отстают здорово. Без армии им не обойтись.

Дружина — это милиция, подумал я. Или полиция. Мне все никак не удавалось «переварить» презрительный взгляд Седого, ну а местные проблемы с Тверью казались надуманными, бутафорскими. И тут меня осенило. Вот как можно утереть нос Седому!

— Сколько человек надо перебросить в Тверь? — спросил я.

— Надо несколько тысяч, — ответил офицер. — Но здесь в Новгороде только восемьсот. Остальные в Менске, я же говорил.

— В здании есть лестница, идущая сверху донизу?

— Есть.

— Хорошо. Доставьте сюда своих восемьсот человек и достаньте фотографии с видами Твери. Я вас туда доставлю. Ах да! Еще нужна очень длинная веревка.

Седой смотрел на меня с презрением. Отец — с недоумением и злостью. Он понимал, что я влез в опасную авантюру. Если ничего не получится, не видать нам ни помощи, ничего. Такая толпа!.. Вдруг не получится? Плевать. Кривая вывезет.

Оба офицера выскочили из кабинета. Они немного посовещались за дверью. Потом один вернулся и принялся звонить, а второй куда-то побежал. Отец, не проронив ни слова, сидел с несчастным видом. В свое время он заставил местных олухов поверить в чудеса. Что ж он стушевался?

Через полчасика все было готово. Я разместился на двенадцатом этаже, чтобы иметь запас лестницы в малознакомом мне варианте. За мной вверх по лестнице располагались спецотрядовцы в полном боевом облачении. Многие были с овчарками. Отец «для поддержки» замыкал шествие. И все мы были в одной связке.

Я спускался вниз по лестнице легкой трусцой с полузакрытыми глазами. Мимо меня уже давным-давно должны были проноситься перила с чугунными медвежатами. Должны. Обязательно. Но открывать глаза не хотелось.

И все же я их открыл. Медвежата были тут как тут. Я начал вспоминать понравившуюся мне тверскую улицу. Не подведи, Лестница! Будь ты хоть с медвежатами, хоть со щенятами — не подведи!

И она не подвела. Затянутые в черную кожу спецотрядовцы, все как один в белых шлемах с пластиковыми забралами, выстроились колоннами на изумительно красивом бульваре. Их старший офицер, краснощекий толстяк, сам себя шире, связался с местным начальством, и через десять минут за нами приехали автобусы. События развивались как в бредовом сне наяву, цеплялись одно за другое. И от меня больше уже ничего не зависело. Я выпустил джинна из бутылки. А в джинне было восемьсот человечьих сил.

Беснующаяся толпа спокойно занималась своим делом: била витрины, скандировала лозунги, писала что-то на стенах огромными арабскими буквами. Заметив спецотряд, демонстранты принялись швырять камни. Солдаты строем шли вперед. От камней их защищали небольшие круглые пластиковые щиты. Но стоило противникам подойти друг к другу вплотную, спецотрядовцы преобразились. Щиты повисли на локте левой руки, в воздух взлетели дубинки. Началось избиение. Демонстрантов было намного больше, раз в десять, что ли. Они тоже дрались, а у многих из них были палки. Но ничего поделать со специально обученными войсками они не могли. Да еще овчарки! Вот это точно страх божий!

Отец, Седой и армейский начальник находились рядом со мной. Мы медленно перемещались вслед «за линией фронта». Во взгляде Седого читалось уважение. Во взгляде офицера было не просто уважение, а благоговение. Даже можно сказать — религиозное преклонение. Он готов был за мной хоть в огонь, хоть в воду. А если в мой мир, в мой вариант?

Где-то наверху над нами раздался звон разбитого стекла и женский визг. Мы подняли головы. На балкон ближайшего дома буквально сквозь окно выскочил молодой парень в рубашке навыпуск, как и у других демонстрантов. Он замахнулся правой рукой, но Седой оказался быстрее. Пистолет словно материализовался у него в руке и дважды выстрелил. Парень упал на балконе. Через несколько секунд там прогремел взрыв.

— Еще немного, — сказал офицер, — и конец нам. Почему стоим на открытом месте? Не годится такие глупости делать.

И тут смутьяны перешли в наступление. Спецотрядовцам пришлось расступиться: прямо на них покатились автомобильные шины, начиненные чем-то очень-очень горючим. В образовавшиеся бреши врезалось пришедшее к демонстрантам подкрепление: с палками, цепями, ломами, в касках, напоминающих строительные. Все близлежащие улицы заполнило скандирование:

— Са-ид! Са-ид! Са-ид!

Восемьсот человек — мало, подумал я. Этих придурков здесь тысяч десять. Ну и худо нам сейчас будет!

— Сайд — это самый главный в Исламской Республике, — попытался было объяснить мне отец. Но было уже не до разговоров. Прямо на нас мчалась толпа. Первым в драку вступил Седой. Он захватил руку с ломом, вывернул ее и швырнул бывшего обладателя лома на асфальт. Лом остался у Седого. Что делали отец и офицер, я не видел, на меня налетел белобрысый верзила с цепью, вопящий: «Аллах акбар!» Почти как Седой, я нырнул под цепь и двинул верзилу в солнечное сплетение. Потом, как на тренировке, подпрыгнул и ударил ногой. За бахвальство это меня чуть не наказали еще несколько смутьянов, решившие не дожидаться, когда я кончу выпендриваться. К счастью, на помощь пришел Седой с ломом. Я побежал, мы побежали… Отец был где-то рядом, он кричал: «Сергей! Ты жив?!» Я орал: «Да!» Чья-то палка чуть не сломала мне ключицу, офицер свистел в какую-то дурацкую дудку, наверху загрохотали вертолеты… Точка в этом приключении получилась увесистая и ослепительно-черная. Она вспыхнула у меня в голове, и все остальное происходило без моего участия.

Как и полагается, вначале был белый потолок, потом в кадр влез сидящий рядом отец.

— Ага, — сказал он. — Проснулся, авантюрист чертов! — И тут же зашептал прямо в ухо: — Идиот слабоумный, зачем на публику работал? Нас ведь теперь черта с два выпустят. И Седого не дадут. Мы теперь — секретное оружие.

— К черту! — Я сел. Голова раскалывалась. — Надоело! Пошли отсюда.

— Куда пойти? — шепотом шипел отец. — Куда? Сильвия через два дня должна зайти. Нас теперь на молекулы разберут за это время!

Сильвия?.. Я вспомнил даму в вечернем платье, напоминающем пеньюар. Или в пеньюаре, напоминающем роскошное платье. Сильвия… Ой, как-то мне не до нее сейчас. Как мне не нравится в этом проклятом варианте! В голову лезла дурацкая фраза какого-то кулака из телесериала о коллективизации: «Я не против колхоза, но не в нашей деревне». Мне хотелось придумать что-то похожее своей афористичностью. Например: «Я не против ислама, но не в нашем варианте». Ох, как болит голова.

— Не нужна мне твоя Сильвия, — сказал я. — Обойдемся. Даром я ее пересилил, что ли, в самый первый раз? Зови Седого!

Седой нашелся секунд за двадцать. За ним примчалась толпа офицеров.

— Не мешайте! — скомандовал я. — Там… в Твери…

— Тут, — поправил отец.

— Еще лучше. Выведите меня на улицу.

Отец с Седым подхватили меня под руки и зашли со мной в лифт. Я прислонился к стенке и стал вспоминать свой ленинградский лифт. Старый, скрипучий, которым никто никогда не пользовался. Эй! Отец всех домов! Эй! Лифт всех лифтов! Я хочу в Ленинград. Голова закружилась, лифт все мчался, словно к центру Земли. Молча я молился Дому, Лестнице, Лифту, Богу и Черту. Движение замедлилось, потом прекратилось. Заскрипели двери. За ними виднелась решетка, украшенная собачьими головками…

10. ОХОТА

Мою комнату в Доме занял Седой, которому не оставалось ничего другого, как выполнять ранее намеченное задание. Я успел увидеть его (мой) стол, на котором громоздились учебники русского языка, истории и географии СССР. Меня же в кратчайший срок отец заставил перебазироваться в Феодосию, на смену матери. Он считал, что я наследил и перед Кардиналом, и перед нашей доморощенной мафией. И самое лучшее сейчас — залечь на дно. То бишь — на южный берег Крыма.

Удивительная вещь, но на курорте я чувствовал себя как в ссылке. Толпы отдыхающих страшно раздражали. Солнечная погода и теплое море не радовали. Денег я захватил с собой сверх всякой меры, но где их потратить, если все ломится от очередей? Фрукты?… В Доме я и получше ел.

Только одной радостью жизни я еще мог наслаждаться. Женщины! Благо здесь на курорте их было невероятного много, а моя свежеприобретенная мускулатура действовала неотразимо. Стоило мне появиться на пляже, как атака начиналась на всех фронтах. У меня просили прикурить и почитать газету. Звали поиграть в карты и волейбол. Даже в случае отказа у навязчивых собеседниц были домашние заготовки: «Как я не догадалась, что вы не курите?! Вы же спортсмен, наверное. А каким спортом вы занимаетесь?» Или: «Ах, как здесь тяжело с газетами! Дома я так привыкла к «Литературке», а здесь даже «Известий» не достать». Поначалу это выглядело забавно, и лучшая из претенденток вечером удостаивалась приглашения в гости. Но несколько дней спустя мои временные подруги, сами демонстрируя удивительную простоту нравов, почему-то не одобрили эту простоту ни у меня, ни друг у друга. Начались взаимные претензии. Я вынужден был перебраться сначала на другой конец пляжа, потом на другой пляж. Виноватым я себя не считал, так как никому не навязывался, а развлечься и отвлечься хотелось. Но через две недели любительницы курортных знакомств пришли к выводу, что самой успешной может оказаться атака по месту жительства. И, не сговариваясь, стали толпами наведываться ко мне в комнату.

Щедро заплатив хозяйке за непредусмотренные моральные издержки, я счел за благо ретироваться. Дефицит общения с женским полом был с лихвой компенсирован, я загорел и соскучился по комфорту Дома.

Процедура возвращения заняла минуту. За две недели ничего не изменилось. Мать рассеянно листала какой-то журнал. Отец с Седым сидели в моей комнате и совещались, уставившись в монитор персонального компьютера. Вид у обоих был измученный. Они поприветствовали меня бурчанием и вернулись к экрану. Тоже мне: «Следствие ведут Знатоки».

Я быстренько представил себе дверь в стене и вообразил за ней свою прежнюю комнату. Зашел, повалился на кровать. Вот я и дома. В Доме. Что-то не радует меня это.

Без толку повалявшись на кровати, я захотел помотаться по городу. Просто так. Соскучился. Даже решил не пользоваться услугами Дома, а ехать автобусом, благо остановка совсем недалеко.

Вылез я на Невском у Казанского собора. Меня тянуло в толпу, в людскую гущу. Феодосия своей курортной бестолковостью служила как бы продолжением полуреального мира из другого варианта истории. А Невский… Родные знакомые дома, примелькавшиеся толпы, очереди. И такой привычный-привычный говор улицы, ласкающий слух знакомыми словами.

Я подошел к самому собору. Его колонны издалека не казались такими уж толстыми, но вблизи их размеры внушали уважение. Я нуждался в них, как корабль нуждается в якоре. Эта мощь и эта изъеденная поверхность служили вернейшим подтверждением абсолютной реальности нашего мира. Они не могли бесплотным миражом раствориться в воздухе по прихоти исторических личностей. Они были так же солидны и основательны, как планета Земля. Это меня очень радовало и успокаивало.

Несколько раз, словно из суеверия, я потрогал грязноватый камень собора. Потом подошел к фонтану, постоял и послушал уличных музыкантов. Пошатавшись бесцельно пяток минут, я заметил, что кто-то еще слоняется перед собором почти так же бесцельно, как я, но всегда — невдалеке от меня. Это был парень в белой футболке и джинсах. Случайный взгляд напомнил мне, что он садился в тот же автобус, что и я. Интересно, интересно…

Для контроля я прошел вдоль канала мимо Дома Книги. Потом постоял у перил, якобы любуясь своим отражением в воде. Мой преследователь в это время любовался своим отражением в витрине Дома Книги.

Так-так-так. Если верить отцу, то это или от Кардинала, или от мафии. Что я знаю о способах избавления от хвоста? Сесть в автобус, чуток проехать, а потом выскочить через закрывающиеся двери? Бездна воображения…

Неожиданно я засмеялся. Тоже проблема! Уйти от «хвоста» можно через любой подъезд. Дом выручит. Но игра «в кошки-мышки» мне не нравилась. Хотелось определиться.

Я зашел в телефонную будку, позвонил отцу и рассказал о преследовании. Отец, не задумываясь, посоветовал смыться с помощью Дома. Я предложил, чтобы наоборот, он с Седым через Дом перебрались сюда и помогли взять «языка». Телефонная трубка долго молчала, отец задумался.

— Надо выбрать улицу поспокойнее, — наконец сказал он. — Ты ведь гуляешь? Гуляй. Мойка нам подойдет. Иди к ней и сверни направо, там еще дом голубовато-салатный стоит. Спокойно иди, не спеши. А мы подскочим через минуту-другую. В белой футболке, говоришь?

Прогулочным шагом я дошел до Мойки и прилежно повернул направо. Метрах в сорока от Невского рядом со мной притормозил белый «Жигуль».

— Слушай, дорогой, — высунулся из машины мужчина южного вида, — объясни, где здесь кавказский ресторан?

Я остановился и обернулся. Мой преследователь был почти рядом, он целеустремленно шел куда-то мимо меня.

— Вам надо… — начал я, но кончить не успел. Задняя дверца «Жигулей» распахнулась, мой преследователь прыгнул на меня, заломил руку и принялся заталкивать в машину. Изнутри меня тоже ждали и принялись усердно втаскивать. При моем нынешнем росте и телосложении и вел себя просто постыдно, не сумев оказать почти никакого сопротивления. Выручали габариты, мешая мне протиснуться сквозь маленькую дверцу. Несколько секунд спустя, словно сокол на зайца, на моего преследователя обрушился Седой, нанеся удар двумя руками почти одновременно. Я к этому времени был в машине почти целиком. Напор сзади исчез, и уже Седой схватил меня за ремень джинсов, рванул, чуть не перерезав пополам. Я начал вылезать.

Водитель оказался хитрее. Он резко дал задний ход. Я вывалился, а Седой даже упал на мостовую. Слегка отъехав назад, шофер переключил передачу и бросил «Жигуль» на встающего Седого. Дальнейшее запомнилось мне своей неправдоподобной кинематографичностью. За долю секунды Седой стал так, как стоят в боевиках шерифы и ковбои: ноги расставлены, правая рука с пистолетом смотрит вперед. Три выстрела слились в один, а Седой ловким кульбитом увернулся от мчащейся вперед машины с мертвым водителем.

Отец уже стоял на корточках рядом с лежащим парнем в футболке и грустно качал головой.

— Мертв. Точно мертв.

Со стороны Невского на эту бойню недоуменно смотрели люди. Некоторые пошли к нам. С другой стороны неуправляемая легковушка врезалась в высокий каменный бордюр и рикошетом поехала поперек дороги.

— Пошли отсюда, — скомандовал отец. — Нашли где развлекаться. Самый центр города!

Мы нырнули в ближайший подъезд и через минуту уже были дома. На удивление, все мы трое, разгоряченные схваткой, не нашли ничего лучшего, как втроем молча ходить по одной комнате из угла в угол. Занятие это надоело нам лишь после нескольких столкновений.

— Отдай пистолет, — неожиданно скомандовал отец Седому. — Я понимаю, для тебя здесь все не свои, никого не жалко… Но нельзя же так палить.

— Лучше убивать, чем быть убитым, — изрек Седой, но пистолет отдал. Я подумал, что впервые слышу его говорящим в полный голос, да еще афоризмами. Кстати, без всякого иновариантного акцента.

Отец молча крутил пистолет на пальце, и я решил нарушить молчание.

— Кто это был?

— Хороший вопрос, — отец положил пистолет, — но его надо задавать тебе. Ты ведь здесь Дон Кихота с Джейсом Бондом в одном лице совместить пытался. То проституток от сутенера спасти решил, то Кардинала выследить.

— Меньше надо по тюрьмам шастать, — огрызнулся я. — Сам же говорил, что мне, как дураку и новичку, должно повезти.

— Я тебя недооценивал, — мягко сказал отец, явно имея в виду мою глупость. — Так явно подставиться!.. Ведь люди Кардинала не убили твоего агента. Во всяком случае — сразу. Оглушили, усыпили… Мало ли способов? А потом допросили и теперь знают, что некто Сергей Кононов из 28-й квартиры копает под Кардинала.

— А про тебя не знают?

— Пока не должны. Если за нами во время драки не наблюдал человек с фотоаппаратом.

— Так это были мусульмане от Кардинала?

— Пятьдесят процентов, что да. И лучше, если это они.

— Почему?

— Если это мафия, то можно гарантировать, что кто-то за всем этим наблюдал. Я не верю, что они так просто от тебя отстанут. Хочешь в Феодосию? А может, тебя во Флориду проводить? Долларов дам… Будешь богатого иностранца играть.

— Я и есть богатый иностранец.

— Скучно мне, — неожиданно вмешался Седой. — Где тут у вас тир? Схожу потренируюсь.

Пока отец обустраивал тир, я подумал над его предложением. Конечно, заманчиво. Судя по кино, там во Флориде очень красиво. Дом сделает любой паспорт, любую валюту… Я выгнал из головы дезертирские мысли. Нельзя же всю жизнь по Флоридам и Багамам прятаться! Побегаю, побегаю, а там глядишь, и весь мир — сплошная исламская республика. Нет, надо выяснить, против чего мы воюем, и довести войну до конца.

Отец вернулся, и я набросился на него с вопросами.

— Кардиналу нужны миссионеры, — сказал отец, усаживаясь в кресло и настраиваясь на долгий разговор. — Но пропагандировать ислам — дело не простое. Представь, что к нам приехали ребята из Средней Азии в чалмах и тюбетейках. Кого они обратят в свою веру? Никого. То же самое в Европе, Америке. Откуда взять нужных миссионеров ислама, за которыми пойдут народы? Только в других вариантах истории, где ислам победил в той или другой стране.

— Много таких вариантов?

— Хватает. Самая, удачная операция Кардинала — создание организации черных мусульман в Штатах. Нужных людей Кардинал набрал в мире, где Арабский Халифат покорил пол-Африки, открыл Америку задолго до Колумба и ввез туда миллионы черных рабов. А те восстали в очень удачное время. Халифат как раз распадался. Так возникло в Америке черное мусульманское государство.

— Экзотический вариант, — вежливо сказал я.

— То ли еще бывает, — отец махнул рукой. — Для Кардинала эта операция — проба сил. Он ее особенно и не продолжает. Что толку, если все американские негры станут мусульманами? Может, это даже хуже, белых станет трудней обращать. А сейчас у Кардинала два основных плана. Во-первых, для Советского Союза набрать людей в ОИРе.

— Где-где?

— А Объединенной Исламской Республике. Во-вторых, для действий в Италии, Испании, Франции, ФРГ набрать людей в том варианте, где войска Халифата дошли аж до Эльбы, а реконкисты не было.

— Чего не было?

— Ну, никто не выгнал арабов назад, как в нашем мире их выгнали из Испании. Так вот, со вторым случаем я решил не связываться, так как не очень хорошо знаю Европу. А вот в Союзе я решил дать бой.

— Будто ты Советский Союз знаешь, — мне хотелось рассмеяться. — И ты, и я — ничего мы не знаем, кроме родного Дома. Кроме того, я не верю, что эти миссионеры кого-то обратят. В каком веке мы живем? Что за чушь? В снежного человека люди поверят, в НЛО поверят. А в Аллаха… Черта с два!

— Ты согласен, что мистика всякая сейчас очень популярна? — Отец решил не трогать мои обвинения в незнании родной страны.

— Согласен.

— Насколько я знаю, ислам у них подается как мистическое вероучение. Для начала. Создаются группы. Самые разные. Начать ведь можно с чего угодно. Например, обучение у-шу. Это сейчас очень модно.

— При чем здесь у-шу? Китайская гимнастика…

— При том. Все миссионеры — хорошо обученные офицеры спецвойск. В их мире очень популярно тхэквондо. Как у нас каратэ. А азы у всех восточных единоборств приблизительно одинаковые. Ну, допустим, не у-шу они учат. Да кто это знает? От у-шу они быстро перейдут к философии, к гипнозу… Или другой случай, когда создают кружок при обществе трезвости. Ислам же запрещает алкоголь! Опять восточная философия, мистика, гипноз, круг вовлеченных расширяется. Программу можно менять. Для студентов и инженеров она одна, а для пэтэушников — другая. Агитаторы должны прекрасно владеть русским языком, иметь соответствующую внешность, знать историю нашего мира.

— Не впечатляет.

— Зря. Три группы уже действуют. В Москве, в Казани и еще где-то. В Оренбурге, что ли. Десятка три миссионеров живут в нашем мире. Переподготовку проходят.

— И ты хочешь, чтобы Седой их всех нашел и уничтожил?

— С нашей помощью, с помощью Дома.

— Ты думаешь. Кардинал без помощи Дома обходится? Нет, неправильно ты действуешь. Тебе надо было начинать с Запада. Навербовал бы каких-нибудь наемников, заплатил бы как следует. Не все же им на диктаторов разных работать.

— На меня и так работает четыре детективных агентства. Знаешь, сколько это стоит? Зато досье у меня на Кардинала такое…

— А толку? Нет, папа, не верю я в исламскую опасность. Двадцатый век — дураков нет. Скорее культ вуду станет мировой религией. Все-таки что-то оригинальное.

— Тоже мне, Станиславский! «Не верю!» Не верь. Не верь! Не надо. Мне, отцу своему, помогать будешь? Времени же у тебя, бездельника, уйма. Поможешь?

— Помогу.

— Ну и умница, уважил папочку. Можешь мне поверить, в корыстных целях я тебя использовать не буду. Есть у меня идея-фикс: остановить Кардинала. И я это сделаю. А ты — мое стратегическое оружие.

— Так уж и стратегическое.

— Конечно! С тебя же пылинки сдувать надо. Я сразу после возвращения ничего не говорил, чтобы ты, по горячим следам, не зазнался. Я тебя, дурака, стал вспоминать малышом, совсем пупсиком, так мне захотелось сказать что-то совсем детское. «Радость ты моя», — что ли. Без всякого труда ты делаешь то, что делают ребята с четвертого этажа. Жаль, ты не знаешь других вариантов… Ничего, натаскаешься.

Я аж обалдел от такого странного прилива нежности. Ей-богу, у папаши не все дома. А этот «пупсик» вообще в краску меня вогнал. Только отец родной в двухметровом мужике может пупсика разглядеть. А вот насчет моей способности к межвариантному переходу… В кого это я такой удался? Может, все так могут, просто зациклились на своих этажах?

Отец забраковал мою гипотезу. Умников всегда хватало, все в свое время пытались, и отец пытался по молодости на другие варианты выскочить. Глухо!

Мы расстались. Папа пошел в тир, я к себе в комнату. Смешно, люди считают богатых бездельников, плейбоев, самыми счастливыми людьми на свете. Я себе таковым не ощущал. Мне была крайне необходима хоть какая-то работа, какая-то деятельность. От досуга я просто устал. Никакой отдых, никакое видео, никакая книга не могли вытеснить из моей головы массу идиотских, надоевших мне вопросов.

Говорят, что преступника всегда тянет на место преступления. Не знаю, можно ли меня винить в том, что совсем недавно произошло на Мойке, но мне захотелось посмотреть на последствия со стороны. Например, из окна дома напротив. А добираться я туда буду только через Дом. И вообще, больше никогда не выйду через свой подъезд. Пусть следят хоть в тысячу глаз.

Тихо и незаметно, чтобы отец не запретил, я выбрался в коридор. И так увлекся, стараясь бесшумно закрыть дверь квартиры, что опять прозевал опасность. Уже через долю секунды после моего выхода на лестничную площадку в мою голову уткнулось дуло пистолета. На этот раз угроза исходила от милиционера. Два других милиционера надевали мне наручники.

— Вы арестованы, гражданин Кононов, — сказал милицейский капитан, убирая оружие в кобуру.

Надежда, что мои конвоиры пожелают зайти в квартиру, оказалась ложной. Все вчетвером мы двинулись вниз по лестнице.

Итак, по закону подлости, судьба выбрала наименее желательный вариант развития событий: похоже, я оказался втянут в конфликт с государством.

11. НЕЗНАНИЕ — СИЛА

Кажется, обилие неожиданностей научило меня быстро думать. Уже спустившись вниз на пару ступенек, я почти начисто отверг мысль об аресте. Во-первых, если судить по кино, арестовывают, да еще так лихо, люди без формы. Во-вторых, за нормальным арестом должен последовать нормальный обыск, благо арестован я у дверей квартиры. В-третьих… Да на кой мне эта бумажка, ордер на арест?!

Придя к выводу, что рядом находится кто-то из «старых друзей», я вспомнил о «паяльниках». Вот черт! Похоже, на этот раз они очень бдительны, и вырваться будет не просто. Надо действовать, пока я в Доме.

— Ветер! Ветер! — Интересно, где околачивается эта чертова псина?

Лжекапитан ощутимо двинул меня по зубам и вытащил из кобуры пистолет.

— Где твоя собака Баскервилей? — спросил он. — Пусть прибегает, с-с-сука.

Я и сам не верил, что Ветер объявится. Чудес в Доме предостаточно, но нигде не сказано, что пес зачислен в мои ангелы-хранители. Что бы еще придумать?

Особенно напрягаться не пришлось. Ситуация была знакомая. Там, в варианте Медведя, пусть так называется, меня вели под руки отец и Седой. Здесь — два… гм… милиционера. Не стоило выходить на другой улице или в другом городе, конвоиры все равно не выпустят. Нужен иной вариант истории. «Медведь»? Ни в коем случае, хоть там и «свои люди». Эти же «свои» сами наложат на меня лапу.

Секунды уходили вместе со ступеньками. Третий этаж — запас слишком мал. Интуитивно я решил выбрать вариант с более «далеким» существом. Собака, медведь — это близко. Млекопитающие. Надо… птицу… Нет, гада какого-нибудь. Ящерицу! Закрыв глаза, я изумительно четко представил перила с маленькими чугунными ящерками. Без особого узора… с растопыренными лапками… Выждав два лестничных марша, я открыл глаза. Тьфу, пронесло. Мой дар никуда не делся. Ящерицы были на месте и смотрелись ничуть не хуже собак и медведей. А почему пронесло? Еще неизвестно, во что я влип. Ведь еще Шекспир говорил: «Мириться лучше со знакомым злом…»

Ожидай лжемилиционеры подвоха, они бы заметили его еще до выхода на улицу. В Ленинграде тоже стояла солнечная погода. Но там, куда мы попали, было куда солнечней. За дверью подъезда все просто сияло. Мои же спутники были настроены на обычные опасности. Плевать им на яркость солнечного света!

А вот на выходе из Дома они сломались. Это можно было понять. Ну, угнали бы у них поджидавшую машину, меня бы увели силой. Но чтобы кто-то «увел» улицу! Да еще, похоже, вместе с городом!

Только последний идиот мог сомневаться, что мы находимся не в Ленинграде. Солнце стояло почти над самой головой. Везде зеленела тропическая растительность. На улицах — ни одной машины, но зато море велосипедистов. А люди здесь… Вот это да! Все: и мужчины, и женщины — в этом варианте носили юбки!

Я был готов к какому-нибудь казусу. Мои спутники — нет. Столпившись вокруг меня, они растерянно матерились, не зная, что случилось и что теперь делать. Привлеченный нашим необычным (по местным меркам) видом, вокруг начал собираться народ. Аборигены были темноволосыми и, в большинстве, кареглазыми, с более-менее европеоидными чертами лица. На другую одежду (кроме юбок) и обувь я внимания не обратил, весь сосредоточившись на речи. Безуспешно. Ничего знакомого по европейским языкам, ни слова, ни полслова. Гортанности арабского тоже не чувствовалось. Куда нас занесло? Явно в тропики, но не в Африку, не к арабам и не в Индию. Южная Америка? Кое-что индейское углядеть можно. И все равно…

Отнюдь не немая сцена «моя твоя не понимает» обрастала все новыми и новыми участниками. Мои спутники вытащили пистолеты. Я, чтобы никто не обвинил меня в учиненном безобразии и не заставил под дулом пистолета восстановить статус-кво, орал во весь голос, поливая конвоиров отборной бранью и требуя вернуть меня обратно. Наиболее смелые граждане из толпы пытались потрогать милицейские мундиры. Спешившиеся велосипедисты держали свои машины в руках, и это не позволяло толпе стать слишком густой и опасной.

Через пять минут такого странного стояния мы узнали, что в этом варианте тоже есть автомобили. Серебристый микроавтобус с красными полосками на боках лихо промчался среди уличных наездников и остановился рядом с нами. Из него выскочили здоровенные парни в клетчатых юбочках с винтовками в руках. Шустро оттеснив толпу, они окружили нас, взяли на мушку и отобрали у моих конвоиров оружие. Подъехал еще один микроавтобус. Под дулами винтовок нас попарно посадили в машины и повезли.

Все это безобразие, думал я, до первой порядочной лестницы. Только не надо нервничать. Плевать мне на моих незадачливых пленителей, сами напросились.

Район, в который нас доставили, отличался более современной архитектурой и плотной застройкой. По обилию машин (серебристые и золотистые микроавтобусы с боковыми линиями разных цветов) можно было догадаться, что дома вокруг административные. Уже с меньшей бдительностью, без винтовок наизготовку, нас ввели в солидное трехэтажное здание. В нем царила тишина. Наши спутники в юбках о чем-то заговорили с толстым типом, явно каким-то официальным лицом невысокого чина. Бочком-бочком я пробрался к идущей наверх лестнице и прислонился к ее перилам. Наверху тихо. Прекрасно, никто не встретит меня пулей. А тут, внизу? Тоже спокойно. Никто не успеет вскинуть винтовку. Да и зачем стрелять, если идиот-пленник рвется наверх? Другое дело — на улицу.

Я рванул. Конвоиры очухались поздно, к концу лестничного марша. Мне уже было плевать. Я бежал с полуприкрытыми глазами, стопроцентно уверенный в успехе, заранее думая, самому снять наручники или обратиться за помощью к отцу.

Дом не подвел, Лестница не подкачала. Возвращался я еще тише, чем уходил, а пробравшись в свою новую комнату, взялся выдумывать инструменты для снятия наручников. Зачем лишний раз убеждать отца в моей глупости?

А для самого себя я сделал кое-какие выводы. Эти, в форме, — мафия. Тут сомнений нет. Они знают о Ветре. Те, кто пытался засунуть меня в белые «Жигули», — «гвардейцы Кардинала». То, что один из них — южанин (предположительно — мусульманин), не так уж важно. Суть в том, что они не рискнули нападать в Доме. Знают, насколько это может быть опасно для нападающих. Интересный расклад получается. Поделиться с отцом, что ли?

Я еле успел расправиться с наручниками, как тут же меня позвали к телефону. Слегка заикающийся мужской голос сказал, что звонит по совету Бориса в связи со сценарием. Михаил Ильич (так звали звонившего) находился на Невском и был готов заехать через четверть часа. Конечно, если я сейчас отдыхаю, он готов навестить меня и на «Ленфильме»…

— Нет-нет, что вы! — «Ленфильм» был мне категорически противопоказан. — Я жду вас с нетерпением.

Пришлось обдумать, как должны выглядеть покои режиссера. Роскошь, роскошь, везде разбросаны видеокассеты. Интересно, кто из режиссеров так красиво живет? Да, еще нужны вещественные доказательства: крупное фото, где я стою в обнимку с Никитой Михалковым и Эльдаром Рязановым. Вешают режиссеры такие фото на стенку или…

В дверь зазвонили. Я решил положиться на интуицию. Судя по рассказу братца, Михаил Ильич из породы неудачников. Вряд ли он побывает когда-нибудь в гостях у настоящего режиссера. Такого обмануть — пара пустяков.

Невысокий плотный мужчина с какими-то неуклюжими, словно наклеенными усиками щеточкой примостился на самом краешке огромного кресла и восхищенно разглядывал комнату.

— Да садитесь вы нормально, чувствуйте себя как дома. — Я попытался выглядеть радушным хозяином. — Вот вам сок апельсиновый, журналы интересные. Вы же на английском читаете? Вот и хорошо. А я пока гляну ваше обоснование. Мало ли какие вопросы возникнут.

Заветная папка с покрытыми машинописью страницами, где, возможно, раскрывались все тайны Дома, перекочевала в мои руки. Я принялся за чтение.

Разочарование появилось на третьей странице. Для большей уверенности пришлось заглянуть в середину и в конец. Так и есть. Ни одной формулы или, на худой конец, графика. Чистой воды беллетристика. Дальше я читал по инерции, хотя и не без удовольствия.

Как сказал бы мой отец: «Факир был пьян, фокус не удался». Попытка обмануть Дом не прошла. Да и были ли у меня шансы на успех? Не приходилось сомневаться в искренности Бориса, назвавшего Михаила Ильича гением. Не исключено, что он и был гением. Но тогда, чтобы понять Дом, требовался гений в квадрате. Или в кубе? А может, и просто гений бы справился. Но не на нынешнем уровне развития науки.

Удивляло и восхищало другое. Мой гость, неуклюже сидящий в кресле и листающий «Ньюсуик», обладал незаурядными литературными способностями. Не знаю, насколько хорош был его слог, в этом я не специалист. А вот содержание… Михаил Ильич написал изумительный трактат о Доме. Знал он мало, очень мало, но отсутствие информации ему не помешало, скорее, пошло на пользу. Это была философско-романтическая легенда, настолько же красивая, насколько и бесполезная.

В самом начале автор сослался на восточный образ мышления, опирающийся на философию дзэн. Человек, приведя себя в определенное состояние (душевной гармонии, что ли?), мгновенно проникал мыслью в стоящую перед ним проблему и получал ответ в результате озарения, а не долгой мыслительной работы, основанной на логике. Опыт Японии и других бурно развивающихся стран Азии подтверждал действенность подобных методов и их применимость в науке. Михаил Ильич объяснил подобные чудеса тем, что отдельные личности умело подключались к Сфере Разума (следовали ссылки на Вернадского и других, неизвестных мне ученых). Далее автор отметал все попытки объяснить Дом с помощью инопланетян и жителей Атлантиды как банальные. Хотя не исключалось, что по древности Дом превосходит даже мифические Атлантиду с Лемурией.

Мой скромный гость пришел к выводу, что уже упоминавшаяся Сфера Разума может не только помогать людям в решении задач, но и награждать тех людей, кто совершил наиболее выдающиеся изобретения. Например: добывание огня, колесо и э-э-э… Жилище. Награда, разумеется, более чем царская, так как навеки распространяется на всех потомков. Дом — награда первому строителю домов. Она просто не может быть делом рук человеческих (или инопланетных), настолько велика сила создателя Дома. Только гипотетическому уникальному сверхсуществу по плечу подобное.

У меня зачесался язык задать пару вопросов. Наверное, потомки первого человека, добывшего огонь, владеют пирокинезом? Потомки изобретателя колеса катаются по свету на суперавтомобилях с вечными двигателями? А потомки первого человека, который догадался проложить дорогу?[1]

Я дочитал рукопись и рассказал о вариативной функции, якобы забытой Борисом.

— Отлично! — Михаил Ильич аж засиял. — Это четко относит возникновение Дома к самым диким временам. Животные — это тотемы. Явный первобытно-общинный строй. У каждого племени свой покровитель. Медведь там или лев… Орел, змея, лось…

— А если не животные, а какие-нибудь знаки, узоры?

— Из той же оперы. Магические символы.

Чувствовалось, что гость не прочь поговорить о кинематографическом Доме, но мне было не до разговоров. Интересный, конечно, он человек, Михаил Ильич, много мудрого может рассказать, и все-таки… Уж больно странное наследство мы получили. Не верю.

Я взял адрес для пересылки гонорара. Расчет наличными выглядел слишком уж подозрительно. «Консультант», похоже, так и не понял, пригодился его труд или нет.

Отец лежал на диване и задумчиво разглядывал потолок. Седого рядом не было. Я вспомнил, что давно не разговаривал с отцом один на один. И именно Седой мог стать прекрасным поводом для разговора.

— Послушай, папа, ты знаешь, что в нашем мире пять миллиардов человек?

— Слышал что-то подобное. А какая тебе разница? Миллиардом больше, миллиардом меньше…

— Есть разница. Ты мобилен, как никто в мире. Ты беспредельно богат, неужели среди пяти миллиардов ты не смог найти себе одного-двух помощников? Ты только подумай, какое это огромное число: пять миллиардов. Среди них есть люди с самыми невероятными способностями…

— Хватит. Я все понял. Тебе не нравится Седой. Это твое личное дело. Я гарантирую, повторяю — гарантирую, что он именно тот человек, который нам нужен. Всего не выразишь словами. Но один факт «за» перевесит тысячу «против». Седой — не просто высококлассный рыцарь плаща и кинжала. Только он один имеет опыт борьбы с агентами ОИР. А наши миллиардные толпы — нет.

— Так ты боишься этих агентов?

— Да, боюсь. Я ведь уже не раз каялся в трусости. Слишком хорошо я живу, чтобы рисковать жизнью.

Отец, конечно, прибеднялся. Настоящий трус на его месте просто не думал бы о Кардинале. Я решил сменить пластинку и предложил папане почитать рукопись Михаила Ильича. Для меня тоже было кое-что приготовлено. Седой надиктовал небольшую лекцию по истории своего варианта.

Яснее ясного, что историк из контрразведчика никакой. Я снял наушники и выключил плейер, когда отец только дочитал до середины. Можно было спокойно обдумать услышанное. История наизнанку выглядела довольно любопытно, несмотря на недостаток информации.

Расслоение вариантов появилось во времена киевского князя Святослава Игоревича. В нашей истории он погиб совсем молодым, угодив в печенежскую засаду. В варианте Медведя князь уцелел. Незадолго до несостоявшейся засады он попал в плен (на довольно почетных условиях) и в плену на берегу Каспия прожил около семи лет.

В Киев Святослав вернулся правоверным мусульманином и привел с собой мощную мусульманскую дружину. В отсутствие Святослава Русь была поделена между тремя его сыновьями. В Новгороде княжил Владимир. Святослав рьяно принялся насаждать мусульманство, жестоко наказывая всех несогласных. Новгородские земли Святославу одолеть не удалось, этому мешали самые разные обстоятельства. Кроме того, Святослава не отпускала идея уничтожения Византийской империи. Тут была замешана какая-то давняя обида, возможно — отказ в сватовстве. Отдавая всего себя этой грандиозной мести, князь временно смирился с присутствием в тылу языческого (а на самом деле стремительно христианизирующегося) Новгорода. Походы на юг должны были вот-вот смениться походом на север. Но… Владимир женился на дочери очень знатного варяжского вождя, сработали еще какие-то механизмы исторического процесса, а в результате — объединенное новгородско-варяжское войско разбило армию киевского князя, когда он, наконец-то, выбрался, чтобы покарать непослушного сына. Дальше — больше. Один из сыновей Владимира был призван для правления в Бирку, Новгородчина практически безболезненно крестилась, наследник Святослава заключил с Владимиром мир…

Можно еще раз повторить, что Седой не был историком. Отец хотел узнать, как мир Седого стал таким, каков он сейчас, — пожалуйста. А вот остальное… Как там у них было с татаро-монголами? А с немецкими крестоносцами? Был ли кто-нибудь вроде Наполеона? Единственное, что перестало меня смущать (даже без лекции Седого), — это само государство Балтийский Союз. Существовала же в нашем варианте Австро-Венгерская империя! И долго существовала, и совсем неплохо жила. Почему тогда Балтийский Союз не может? В его идее даже больше логики.

— Красиво излагает, собака. — Отец дочитал рукопись. — Кто это такой, и почему допущена утечка информации?

Я рассказал об авторе и о своей кинолегенде. Отец рассмеялся.

— Аферист! — сказал он. — На первый раз прощаю. Но еще что-нибудь этакое вытворишь — морду набью. Не посмотрю на твои бицепсы.

— Почему? — Я искренне удивился.

— Повторяю для идиотов. — Каждое слово отца было веским, значимым. Словно он инструкцию по выживанию читал. — Никогда не старайся понять Дом. Пользуйся, еще раз пользуйся. Обнаруживай новые возможности. Но не задумывайся. Я не хочу знать, правда ли здесь написана. Это не поможет нам ни на йоту. А помешать может. До сути вещей докапывайся в обыденной жизни. Но не в Доме. Не хочу, чтобы мой сын на своей шкуре осознал это… как его: «…От многого знания много скорби». Обитателю Дома, лишенному поддержки Дома, придется тяжелее, чем рыбе, выброшенной на берег. Усек?

— Усек.

— Ты журналы научно-популярные читать любишь?

— Да как-то не до того… — Я мог ожидать чего угодно, но не этого вопроса.

— Ну и зря. Ты читай. Полезно это. И любопытство удовлетворишь, и на уровне будешь. Не все же боевики с мордобоем смотреть. Но вот что касается Дома… Тут у тебя журнал один — «Незнание — сила». — Для большей убедительности отец потряс почему-то именно злосчастной рукописью.

Словно ставя точку в нашей беседе, зазвонил дверной звонок. Отец пошел разбираться. Вернулся он секунд через двадцать.

— Иди, Сергей, это к тебе. Девушка.

12. ПЕРВЫЙ ПАРЕНЬ НА ДЕРЕВНЕ

Как-то так получилось, что начиная с приобщения к Дому, моя жизнь стала напоминать сценарий, сработанный ремесленником от творчества. Приключения чередовались с сексом и умными разговорами, а по мере движения к развязке (интересно, какой?) чередование становилось все более напряженным. Направляясь к дверям, где меня ждала загадочная гостья, я мысленно настроился на какой-то подвох. Сценарий обязывал. И так чередование немного нарушилось. Между моими разговорами с Михаилом Ильичем и отцом запросто уместилась бы небольшая драчка, погоня через несколько вариантов или, на худой конец, перестрелка. Не шпионка ли Кардинала пришла ко мне со спрятанной под юбкой гранатой?

Что касается юбки — тут я ошибся на все сто процентов. На гостье были джинсы. Да и на шпионку она не тянула. Если посылают женщину, значит, хотят мужика совратить. А тут… Джинсы мешковатые, линялые, рубашка джинсовая навыпуск — еще более линялая и мешковатая. Никогда не догадаешься, что там за фигура спрятана. Косметики никакой не видно. В чем здесь подвох?

Решив, что знакомиться лучше в комнате, я пригласил девушку к себе. И, как истинный джентльмен, у двери пропустил спутницу вперед. В результате вместо своей комнаты попал в совсем другое помещение. Подвох не заставил себя ждать.

Явной причины убегать не было. Комната как комната, сработана под дворец, притом дворец жилой. А незнакомка, надо понимать, тоже из Дома? Гостья-хозяйка уверенно села в шикарное кресло и заговорила.

Все оказалось на удивление просто. Никакого шпионажа, никаких козней. Проще таблицы умножения. У папиной знакомой с четвертого этажа была дочь. Рута. От матери Рута узнала, что в Доме обитает молодой человек приятной наружности. Так как о других мало-мальски молодых обитателях Дома у Руты никакой информации не имелось, она решила познакомиться со мной. Нельзя сказать, чтобы я был польщен. Это, получается, про меня сказано: «На безрыбье и рак рыба»?

Но Рута не испытывала ни малейшей неловкости. Она говорила так много, словно до сих пор подходящих собеседников у нее не было. Вначале я выслушал аргументацию, почему Руте необходим парень именно из Дома. Мужчины со стороны не выдерживали двух испытаний: «бедностью» и «богатством». Первое заключалось в том, что при знакомстве девушка была одета чрезвычайно скромно, неброско. И разговор вела от лица бедной, почти убогой провинциалки, внимательно следя за реакцией собеседника. Выдержавших экзамен Рута приглашала в гости. Через первый попавшийся дом она приводила их к себе в комнату, где старалась поразить уму непостижимой роскошью. На этом все ломались. В чем заключалась ломка, мой грубый мужской ум понять не мог. А испытуемых, надо полагать, было совсем немало.

На вопрос о несогласии случайных знакомых с Рутиными выводами об их непригодности, девушка только рассмеялась.

— Кто может поймать обитателя Дома? — спросила она. — Ведь любая лестница в мире для нас — мост через бездну. Бездну для других. А любая дверь из моей комнаты может вывести гостя не в спальню, а на лестницу в каком-нибудь нежилом доме.

Каждый развлекается как умеет. Девочка была совсем не глупа, но мне немного претило ее отношение к людям как к подопытным кроликам. А дальше стало еще интереснее.

Рута пересела на диван, еще более роскошный, чем кресло. Я сел рядом, и она стала просвещать меня во всем, что касается путешествий из варианта в вариант. Я понял, что именно моя нетипичная для третьеэтажника способность и вдохновила ее на знакомство. А уж в чем я был профан, так это во всем, что касалось вариативной функции.

К сожалению, очень скоро выяснилось, что неглупая на первый взгляд девчонка использовала божий дар не совсем так, как это можно было делать. Хотя какая есть инструкция по эксплуатации, когда речь идет о чудесах?

Что интересовало Руту в других вариантах? История, научные открытия, обычаи? Нет. С натяжкой можно было сказать о произведениях искусства. Но каких!

Из варианта в вариант моя новая подруга ходила, чтобы посмотреть фильмы с участием ее любимых актеров (каскад незнакомых имен) либо послушать тех или иных певцов (еще десяток-другой имен). Там-то устраивали изумительные дискотеки, а еще где-то каждую субботу развлекали народ мастерски сделанными фейерверками.

Вся эта «полезная информация» моментально мне надоела. Я стал задавать вопросы и кое-что узнал. Оказывается, варианты могли отличаться совсем не сильно. Это было «зашифровано» в тотеме: та или иная порода собаки (в нашем случае), либо — просто разное исполнение элементов. Рута особенно далеко не забиралась, ей хватало Собаки, Волка, Шакала. Миры отличались не очень сильно. Чем — для Руты значения не имело.

У меня всплыли в памяти мысли, навеянные толстыми журналами, которые я успел прочитать после возвращения из армии. Как могла развиваться история, не захвати Сталин власть в свое время? Рута таких вариантов не знала. Неужели они так сильно отличались? Или она вообще не имеет понятия об истории?

Тут я гостью маленько обидел. Она слыхала, что жили когда-то Бухарин и Троцкий. Но чтобы они руководили страной?.. Нет. Хотя… Рута вспомнила: в каком-то из вариантов (лисицы, что ли?) она даже полюбопытствовала и сходила в библиотеку. Уж больно странное ощущение она там испытывала: с одной стороны — все очень родное и близкое, с другой — как-то все не так. Из энциклопедии Рута узнала, что в том мире после Октябрьской революции в стране установилась двухпартийная система. Большевики и левые эсеры конкурировали почти так же, как в США республиканцы и демократы. И Троцкий семь лет был министром иностранных дел. А в тридцать каком-то году он же получил Нобелевскую премию по литературе. За что — этого Рута не знала.

Мои расспросы о партийных вождях, о второй мировой войне (была, не была, как проходила) могли вывести из равновесия и серьезного человека, а не только легкомысленную девчонку. И Рута стала расспрашивать меня сама. Конечно, не об истории. Ее интересовал я, моя жизнь, мои приключения. Дошла очередь и до моей мускулатуры. Честно и откровенно я признался, что именно Дом с помощью зеркала сумел сделать меня атлетом.

Рута задумалась и надолго замолчала, блуждая взглядом по лепке и украшающим стены картинам, изредка поглядывая на меня. Я начал испытывать некоторое смущение.

Девушка молча встала и подошла к настенному зеркалу в бронзовой раме. Она долго изучала свое отражение, потом совершенно беззаботно, словно в пустой комнате, через голову стащила с себя рубаху. Под рубахой никакой другой одежды не было. Критический взгляд Руты явно относился к ее маленькой груди. Поворот направо, поворот налево, приподняла грудь ладонью, погладила…

Брошенный то в жар, то в холод, я натужно кашлянул. Рута никак не отреагировала, продолжая самосозерцание.

— Ты меня пустым местом считаешь? — спросил я.

— Нет, — ответила Рута после долгой паузы.

— Или ты не из стеснительных?

— Я очень стеснительная, но я стесняюсь мужчин, а ты, похоже, человек бесполый.

— Что?! — Обвинение было более чем неожиданным.

— Конечно. Сидишь с девушкой тет-а-тет, обстановка самая располагающая, а ты к ней ни малейшего внимания не проявляешь. Если ты не бесполый, то, может, просто неодушевленный? Таких тоже стесняться нечего. Кто портрета, на стене висящего, стесняется? А ты — статуй. Говорящий и двигающийся.

Чувствуя себя идиотом, я начал путано оправдываться: мы, мол, только познакомились, Рута такая молоденькая… Но оправдания лишь усугубили идиотизм ситуации. Так вот оправдываться — совсем не по-мужски. Подойти, обнять ее, поцеловать, приласкать? Тоже глупо после напоминания. Как плохо быть дураком!

Рута продефилировала по комнате. Комично же она смотрелась без рубашки, в мешковатых джинсах, в тапочках каких-то!.. Грудь у нее маленькая, но фигурка совсем не плоха. Личико приятное. И все-таки у нее мания. Неужели я должен кидаться на каждую оказавшуюся рядом женщину, если обстоятельства располагают?

Весь мой миллион терзаний Рута разрешила сама. Она подошла ко мне, села на колени и обняла за шею, сказав только два слова: «Истукан дубовый!»

13. ПОДКУП И ШАНТАЖ

Общение с Рутой вырвало меня из заколдованного круга околоисламских козней, игр с мафией и прочих, жутко актуальных, но до безобразия надоевших реалий моей жизни. Шел Руте всего-навсего семнадцатый год. Домом она пользовалась уже года два, и его невероятная сила вскружила девчонке голову. Рута забросила школу и занялась поисками смысла жизни. Немного почитала индийской религиозной литературы, немного пообщалась с системой хиппи… Смысл жизни все не находился. Бог был ее Домом, а Дом — Богом, какие-то внутренние тормоза не пускали удариться в разгул (а тяга, надо понимать, была). И тут, как дар небес, на горизонте появился Я. Без особых недостатков и без корыстного расчета (власть над Домом у меня такая же). Вот и упало созревшее яблоко на первого мало-мальски подходящего едока.

То ли бурный ход событий меня состарил, то ли четыре года в нашем с Рутой возрастах — слишком серьезная разница, но я воспринимал свою подругу как капризного ребенка. Потакание капризам таило в себе приятную новизну. Во всем, что касалось любви, Рута обладала неплохим теоретическим багажом при почти полном отсутствии опыта. Это тоже доставляло определенную приятность.

Любовь людей, обладающих некоторыми из способностей богов, вряд ли можно назвать божественной. С точки зрения физиологии мы все-таки люди. И, рано или поздно, должно было наступить пресыщение. Тем более, что все обитатели Дома по натуре — индивидуалисты, и всех нас тянет побыть в одиночестве. А благовидных предлогов для расставания всегда в избытке.

Если подходить к знакомству с Рутой сверхпрагматично, то кое-какую пользу я извлек. Перестали быть загадкой пятый, шестой и седьмой этажи. Даже мне, с трудом постигшему вариативную функцию (шутка ли, побывать в разных вариантах исторического развития Земли!), не очень верилось, что Рута говорит правду. Словно какой-то всемогущий безумец захотел собрать в нашем Доме всю тематику фантастических произведений. Легкость, с которой я узнал целых три тайны (по штуке на этаж), тоже настраивала на определенное недоверие.

Пятый этаж — путешествие во времени. С учетом всех прелестей четвертого этажа — в любом варианте истории. Выходи, куда хочешь, делай, что хочешь. Если очень постараешься, наследишь в истории, — окажешься в другом варианте. И никаких хроноклазмов, никакой охоты за собственным прадедушкой, как в книгах и в кино. Дешево и сердито.

Шестой этаж. Дверь на другие планеты. Далекие или из параллельных — перпендикулярных миров? Рута не знала. Не знал пока и я. Если учитывать багаж предыдущих этажей, то голове было от чего закружиться: иные миры, иные времена, иные истории. Только сверхчеловеческий разум мог найти дорогу в этом лабиринте.

Но седьмой этаж… Вот где жили истинные хозяева. Не Дома, нет. Хозяева Вселенной, бесконечно-мерной Вселенной, в центре которой стояло неприметное серое здание. И все мы: люди, народы, цивилизации, планеты — могли оказаться плодами их воображения. Жильцы седьмого этажа создавали миры. Как самые настоящие боги. Им было достаточно придумать и продумать в деталях мир — и, пожалуйста, выходи, пользуйся. Я, Рута, отец, Седой, Кардинал, прохожие на улице — кто нас придумал? Стоим ли мы чего-нибудь сами по себе, или чей-то вымысел нас питает? Страшные мысли… Из них следовала головоломка: Вселенную, в которой существует Дом, придумал кто-то, живущий на седьмом этаже. То есть придумал сам себя, но как? Вечный вопрос о курице и яйце, что было раньше?

Мрачные мысли не терзали меня особенно долго. Я получил прививку от подобных потрясений, когда размышлял о хрупкости бытия у колонн Казанского собора. Существование одного мира не мешает существованию другого. Пусть кто-то с седьмого этажа начитается «Анны Карениной» и живет в мире, созданном Толстым. Пусть любитель древней дальневосточной литературы воплотит мир, где среди людей живут духи и оборотни. Пусть даже кто-нибудь напишет роман, где я — главное действующее лицо. Но этот «кто-то» не властен над моей волей! И в гостях у Анны Карениной, и в романе про самого себя — только я хозяин своих поступков.

Я вышел из душа в прекрасном настроении. Планы были самые разнообразные. Например: набрать петербургских городских пейзажей начала прошлого века, подняться на пятый этаж и попытаться навестить Александра Сергеевича Пушкина. Пусть это авантюра, но попытка не пытка. Подчинился же мне четвертый этаж, может, и пятый подчинится. О чем я буду говорить с Пушкиным? А может, и не буду я с ним говорить. Может, он в Болдино окажется или в Михайловском. Я ведь не умею во времени ориентироваться. Короче говоря, разберемся.

Я вошел в комнату и обмер. У письменного стола с бумагами стоял карлик и что-то искал. Или не искал, а подкладывал. Неважно, что он делал, но рожа у него!..

Увидев меня, карлик кинулся к стенке, толкнул ее. Открылась потайная дверь. Я бросился следом, несмотря на свой комичный (махровый халат и тапочки) вид. Главное, не дать ему закрыть дверь! С этой задачей я справлялся успешно. Мы проскочили несколько комнат, между нами было не больше двух метров, но ухватить эту тварь… Никак. Комнаты сменились грязными лестницами, потом пошли извилистые коридоры казенного вида. Левая тапочка повисла на большом пальце, но я сумел ногой перехватить ее в полете. Карлик бежал, семеня короткими кривыми ножками. Мой шаг — три его шага. Еще несколько комнат…

Погоня кончилась неожиданно. Нырнув вслед за карликом в очередную дверь, я не нашел за ней того, за кем гнался. Зато «не карликов» там было в избытке. По периметру вдоль стен плечом к плечу стояли крепкие молодые ребята. «Живая изгородь» мгновенно сомкнулась за моей спиной, отрезав доступ к двери. В центре комнаты за столом сидел молодой человек типично бюрократического вида: аккуратная короткая стрижка, темно-серый костюм-тройка, светлая рубашка, галстук, на столе лежала тонкая папка.

— С легким паром! — сказал хозяин кабинета, дав мне отдышаться.

То ли от погони, то ли от беспокойства я взмок так, что мне впору было обратно в душ. Добегался…

— Наивный ты парень, Серега, — продолжал «молодой бюрократ», — кто же так за миражами гоняется? Неужели не разглядел, что лилипут киношный?

Я буркнул что-то нечленораздельное.

— Давай знакомиться. Тебя мы знаем, Сергей Кононов. А ты нас?

— Не знаю.

— Я — племянник Кардинала и его первый помощник.

Мое сердце скатилось в желудок, но не задержалось, а проследовало к пяткам. Если я когда-то влип в жизни, то это именно сейчас.

— Да не пугайся ты так! — помощник Кардинала разглядел ужас в моих глазах. — Мы не собираемся с тобой ссориться, наоборот, хотим подружиться. А эти ребята у стен — для страховки. Иначе ты ведь до конца не дослушаешь, вообразишь потайную дверь и сбежишь. Ведь сбежал бы?

Я пожал плечами. Разговор (с моей стороны) не клеился. Вполне хватало жестов.

— Мне не понятен один момент в твоей биографии, Сергей. Ты рожден для жизни сверхчеловека. Для тебя нет ничего недоступного в этом мире. Никого из обитателей третьего этажа не трогают житейские проблемы. Почему ты полез в наши дела? Отвечай.

— Телевизор, газеты… Не нравится мне весь этот мусульманский терроризм. — Я старался запутать след, увести его от отца.

— Врешь ты все. По телевизору про Кардинала ничего сказано не было. А тебя даже на место его прогулок вывели.

Я вспомнил слова: «Мертвым не больно». Попробую свалить все на Атланта. Пусть добрый старичок, даже находясь на том свете, сделает хорошее дело. И я стал вдохновенно врать, как Атлант втянул меня в борьбу с Кардиналом. Концовка этой истории была пересказана почти без вранья: месть мафии, чьих людей я втянул в слежку, смерть Атланта. Племянник Кардинала слушал не перебивая.

— Сделаем вид, что ты говоришь правду, — резюмировал он. — Но ты хоть понимаешь, что полез не в свое дело?

Я пожал плечами.

— Вот посоветовал бы тебе Атлант с колумбийской наркомафией бороться, ты бы полез? Нет. Хотя от наркотиков вред, а от истинной веры только польза. Мудрые законы, проверенные временем, запрет на дурные привычки…

Я не был готов к антирелигиозной дискуссии. Особенно в такой обстановке. Даже заключенным на допросе разрешают присесть. Я приготовился согласиться с чем угодно, но моему собеседнику нужно было не это. Такое впечатление, что он сдавал экзамен по ораторскому искусству. Даже слушая его речь через слово, я узнал всю историю ислама, понял, что мусульманская культура — самая передовая в мире и что Россия не приняла ислам лишь в результате недоразумения. Задача Кардинала и его организации — исправить эту ошибку. Ведь беды России в том, что восточная страна пытается идти по западному пути. А вот примет ислам, тогда все станет в порядке.

Я потерял ориентацию во времени. Возможно, я слушал этот бред час. Возможно — три часа. Но не исключено, — минут пятнадцать. Внезапно последовал резкий переход. Оратор остановился, раскрыл папку и подозвал меня.

— Узнаешь?

В папке лежала рукопись Михаила Ильича. Все-то они знают.

— Как это можно?! — Праведный гнев лез из серого костюма, как шампанское из бутылки. — Рассказывать о Доме! Даже мы немного опоздали. За несколько часов до нас к твоему таракану усатому приходила милиция или кто там под них работает. Они тоже прочитали эту белиберду.

Сердце, постепенно поднявшееся из левой пятки до уровня пупка, опять покатилось вниз. Апологет ислама на фоне «паяльников» показался мне не таким уж плохим парнем. А он сам, словно услышав мою последнюю мысль, стал ее развивать: ворон ворону глаз не выклюет, обитателям Дома нечего делить, всего для нас хватит и на всех наших потомков останется, какая разница, какому богу люди молятся за стенами Дома? Меня хотят видеть другом, да-да, другом, а не врагом. Если меня интересует власть над народом, это тоже можно будет устроить в близком будущем, когда начнется строительство буферных государств.

Я отказался от щедрого дара. Я отказался от всего, согласившись остаться в стороне. И (о чудо!) был с миром отпущен. По совету помощника Кардинала я вообразил дверь в стене, толкнул ее и оказался в своей комнате. Случившееся напоминало кошмарный сон. Легкий испуг — вот и весь результат. Легко отделался? А обещание не вмешиваться? А если отец попросит?

С забитой сумбурными мыслями головой я плюхнулся на диван, нашарил рукой пульт дистанционного управления и включил видик с телевизором. Очень кстати (может, это мысленный заказ?) там лежала кассета с музыкальной программой. Тупо уставившись в экран, я попытался расслабиться. Если кто-то там, наверху, на седьмом этаже, пишет обо мне сценарий, то сейчас, надо понимать, наступила пауза?

Зазвонил телефон. Приглушив звук, я снял трубку.

— Сергей?

— Да.

— Это твои друзья говорят. У нас тут твоя подруга сидит. И мы обещали ее сберечь. За очень хорошие деньги.

Наташка со своими балуется, подумал я. Вымогатели хреновы. Вас только не хватало.

— Слушай, друг! Пошел ты… — Я выпалил это и грохнул трубкой об аппарат.

Телефон зазвонил через секунду. Голос в трубке был тот же.

— Мы твою девчонку на куски разрежем, — пообещал он.

— Ради бога! Хоть дольками, хоть ломтиками! — После этих слов я чуть не раскрошил телефон еще более сильным ударом трубки.

Проклятый звонок продолжал звонить. Я немного подождал. Звон мешал сосредоточиться. Я приготовил хороший набор ругательств и снял трубку. После короткой паузы с шумом легкой возни зазвучал женский голос:

— Сергей! Это Рута говорит. Извини, ради бога, но это меня тут схватили.

Вот теперь-то я точно перестал соображать. Схватить Руту?! Голос ее, точно… Но как?! Кто?

— Я не буду объяснять, как это получилось. Неважно. Главное, заплати выкуп. И не расстраивайся. Сохраняй чувство юмора! Запомнил? Чувство юмора тебе поможет. Повтори, чув… — Девчонка не договорила, телефонную трубку опять взял мужчина.

— Мы деловые люди, — сказал он. — Не будем тратить время на сантименты. Мы давно чувствовали, что с твоим домом нечисто. Теперь точно знаем, что именно. Любые деньги для тебя — цветная бумага и только. Запоминай: с тебя миллион. Половина баксами, половина деревом.

— Не понимаю, — перебил я.

— Повторяю: пятьсот тысяч долларов, пятьсот тысяч рублей. Положи в один чемоданчик. Но запомни. Это не выкуп. Это первый взнос. За эти деньги ты с подругой увидишься. Убедишься, что мы ее не обижаем. Грешно все на деньги переводить. У нас к тебе еще кое-что будет. Встречаемся послезавтра в семь вечера в Колпино. Адрес:… Повтори.

Я повторил.

— И не вздумай разыгрывать из себя Рэмбо или Грязного Гарри, — вкрадчиво посоветовал голос. — На подобные случаи у нас все оч-чень хорошо отрепетировано.

Вот так. Разговор закончился. А жизнь продолжалась. Надо было что-то делать, но что?.. Кто бы, большой и умный, дал мне мудрый совет.

14. В ПОИСКАХ СОЮЗНИКОВ

Несколько минут я чувствовал себя как человек, утративший все точки опоры. А потом пошел к отцу. Он умный, он все знает. Но отца не было, как не было его всегда, когда мне требовался совет или помощь. Мама не знала, где его искать, а уж на ее совет рассчитывать не приходилось. Однако меня удивило и даже обрадовало (если в моем состоянии можно радоваться) мамино рабочее настроение. Наверное, уже лет десять она не писала маслом, но сейчас я застал ее именно за этим занятием. Картина была почти полностью закончена, и если раньше я невысоко оценивал мамин талант, то сейчас вынужден был изменить свое мнение. Главным действующим лицом картины, как я понял, была Смерть. Скелет, одетый в дырявый плащ, восседал на велосипеде и старательно крутил педали. Внутри колес эллипсоидной формы вместо спиц находилось по человеку — обнаженные мужчина и женщина в позе лежащих в утробе младенцев. За спиной у скелета торчала коса, фактически деля пейзаж пополам. Перед этой косой под голубым небом стояли ветряные мельницы, паслись кенгуру, маячил на горизонте замок из красного камня. За косой под серым небом лежали руины, стояли изувеченные деревья, реяли вороны и птеродактили. С трудом оторвав взгляд от холста, я понял, что в любой момент смогу с помощью Дома восстановить картину по памяти. Вспомнился совмещенный портрет человека и собаки, висевший в «заказанной» отцом комнате. Не мамина ли это работа?

Обстановка не располагала к размышлениям о живописи, и я побрел к себе, в объятия дивана, моего единственного верного друга. Если бы он еще умел говорить и мог дать мудрый совет!

Я повалялся и немного поразмышлял о Ветре. Куда он делся? С его помощью я смог бы выследить Руту и ее похитителей. А там… В любом случае, прорвались бы. Где же Ветер? Я подумал, что сочиняй наш мир (и мою биографию в частности) кто-то с седьмого этажа, он обязательно прислал бы мне на помощь пса. Если в каком-то из действий упоминалось ружье, оно должно выстрелить. Так, кажется? Но это литература, там все сюжетные нити увязаны между собой. В жизни куда сложнее. Такая материя… Концы торчат во все стороны. Был Атлант — нет Атланта. Был Ветер — нет Ветра. Откуда появился, куда исчез — ничего не понятно. Отец то есть, то его нет. Седой, казалось, вообще станет главным действующим лицом — тоже исчез. Один я, как дурак, никуда не исчезаю, бегаю только бестолково туда-сюда, с бабами путаюсь…

Для очистки совести я встал в центре комнаты, напрягся, представил Ветра и принялся звать пса по имени. Безрезультатно. Нет, никто не пишет на седьмом этаже ни романа, ни сценария. Какой интерес писать о ничтожествах? Не человек я, а ходячее недоразумение, раб обстоятельств.

Чтобы иметь хоть какой-то результат своей бурной деятельности, я соорудил чемоданчик с двумя полумиллионами: в рублях и долларах. Конечно, не денег мне жалко. И по десять миллионов заплатил бы за полное освобождение. А попадать в кабалу… Да и как узнаешь, плохо или хорошо эти гады с Рутой обращаются? И даже если плохо, то я все равно беспомощен.

Зазвонил телефон. Я снял трубку. Далекий, как из другого варианта, в ней звучал голос Седого.

— Звоню тебе из Ташкента. Из аэропорта, вылет через сорок минут. За мной следят. Узнай, когда мой самолет будет у вас, рассчитай время и незаметно встреть меня на пересадке из автобуса в метро. Но не подходи! Надо выяснить, кто за мной следит.

— Зачем самолет? Давай договоримся о встрече, я через десять минут буду в Ташкенте и вытащу тебя. Ты мне позарез нужен! — выпалил я.

— Мне надо лететь. Приготовься встречать.

Разговор закончен. Слава богу, хоть не буду один. Не все сюжетные линии прерваны, вернулся Седой. В запале я несколько раз быстро прошелся по комнате. Седой! Это мужик! Ну, мы им покажем! Седой поможет…

Он выскочил из тридцать девятого автобуса и вразвалочку стал спускаться в подземный переход. Перед станцией метро «Московская», в настоящем подземном лабиринте, было где развернуться и дичи, и охотникам. И, конечно, мне, охотнику за охотниками.

Показалось, что я увидел знакомое лицо. Вернее, не лицо, а фигуру. У помощника Кардинала такие вот крепкие ребята стояли вдоль стен. Хотя мало ли таких ходят сами по себе?

Я стрелял глазами во все стороны, пытаясь засечь слежку, но и Седого из поля зрения не упускал. Поэтому сумел разглядеть все случившееся с самого начала.

На следующем пересечении двух тоннелей траектории четырех здоровенных мужиков, идущих с четырех разных направлений, пересеклись с траекторией Седого. Будь на его месте кто-либо другой — и не вздохнуть бы ему, и не пошевелиться. Здесь же коса нашла на камень. Седой сделал какое-то неуклюже-замысловатое па, один из охотников рухнул на бетонный пол, второй отлетел и стукнулся о стенку, а двое словно проскочили мимо по инерции. Они развернулись и вместе с двумя новыми крепышами кинулись на Седого. Со всех сторон выросли как из-под земли атлетически сложенные молодые люди. Обычно многолюдный подземный переход сегодня, казалось, заполнили только гвардейцы Кардинала. Хотя нет. Завизжала женщина, другая подхватила: «Убивают! Милиция!»

Я, со своим «Смитом и Вессоном» в кармане куртки, чувствовал себя беспомощным. А Седой не сдавался. Это была не киношная драка, где противники разрешают друг другу проводить серии ударов и обмениваться этими сериями до полного изнеможения. Седой только что не бегал по потолку, нанося неуклюжие на первый взгляд удары, больше напоминающие толчки, увеличивая число лежащих на полу. Нападавшие тоже были не дилетантами, но равняться с Седым они не могли. Точку в этом приключенческом спектакле поставил один из молчаливых зрителей, находившийся метрах в трех от меня. Он поднес к губам кулак, что-то шепнул… Каким-то шестым чувством я понял, что в кулаке пряталась трубочка и ее владелец не шепнул, а дунул. Седой остановился и начал оседать. Сделать это ему не дали. Двое бережно подхватили его под руки и без особого труда понесли, как носят пьяных или тяжелобольных. Потной рукой тиская в кармане пистолет, я пошел следом. Под бдительной охраной целой толпы Седого погрузили в белую «Волгу». Я остался стоять. Как последний идиот. Как последний предатель.

Постояв минут пять, я отправился на Московский вокзал. Сомневаясь, что существует набор открыток «Колпино», и не зная, как выглядит этот пригород, я решил воспользоваться таким примитивным транспортным средством, как электричка. Надо было осмотреть место предстоящей встречи.

Шантажисты выбрали его мастерски: большой участок со строящимися, почти законченными девяти- и двенадцатиэтажками. Самый край города, только поля рядом. Строители работают в одну смену, в шесть часов квартал вымрет. Я облазил все, словно искал подходящую дырку, чтобы вместе с Рутой в нужный момент провалиться под землю. Куда там! Почва настолько пропитана бетоном…

Вернувшись домой, я почему-то включил телевизор. Шла Ленинградская вечерняя программа новостей «600 секунд». Комментатор рассказывал, какое оружие было обнаружено в одном из баров при облаве. Граната, автомат, пистолеты, баллончики со слезоточивым газом. Подумать только, и это у мелкой шушеры! Интересно, с чем будут встречать меня? С базуками?

В голове засела мелкая несообразность, имеющая отношение к оружию. Трубочка с отравленными стрелками. Это же взято из Юго-Восточной Азии или, на худой конец, у индейцев Южной Америки! Вот уж нетипичное для мусульман оружие… Но это мелочь. Рядом маячит еще какой-то нонсенс. Всем нонсенсам нонсенс. Настолько явное «не то»…

Вот оно! Зачем шантажировать меня, если Рута у них в плену? Они могут у нее самой потребовать все то же самое. Не потому ли такое совпадение во времени: мафия знакомится с рукописью о Доме, мне об этом сообщают, я только-только расстался с Рутой, тут же мне звонят, что она похищена… Кто врет? Помощник Кардинала? Или он ни при чем вообще, случайная накладка? Рута? Может, она не из Дома, а подослана со стороны? Специально, чтобы обаять меня, а потом использовать? Нет. Отбой. Рута создала комнату при знакомстве, она из Дома, безусловно, не ниже третьего этажа. Кстати, почему я ломаю голову? Если верить Руте, мы с ее матерью знакомы.

Меня как молнией ударило. Мать! Жительница четвертого этажа! Опытная женщина… Уж она-то должна знать, что делать.

Через минуту я мчался на четвертый этаж. Чопорный, уходящий корнями в глубокую древность Дом начал казаться чуть ли не студенческим общежитием, где жильцы бегают с этажа на этаж за сахаром, солью и чаем. Правда, в Доме бегали за другим. Неплохо было бы, окажись у Рутиной матери в каком-нибудь из вариантов поклонник помощнее. Главный контрразведчик, к примеру. Или мультимиллионер с личной охраной в двести человек. Выделит мне кто-нибудь сотню людей, вооружу я их снайперскими винтовками, проведу через Дом в новостройки, рассажу у окон…

Мать Руты оказалась дома (удивительно, я даже не подумал, что она может шататься где-нибудь, как мой отец). Где дочка? Неизвестно, девочка в последнее время страшно разбаловалась, шатается везде, мать совсем не жалеет…

Тут я и выложил свои плохие новости. Сильвия рухнула в кресло, собралась с мыслями и задала мне два вопроса: не связано ли похищение с нашим путешествие в вариант Медведя, и почему шантажируют постороннего человека, а не ее, мать? На первый вопрос я с уверенностью ответил отрицательно, а вот второй поставил меня в тупик. Хотя если учесть, что мафия уже знала мой номер телефона, а войти в Дом больше никто не рисковал… Как же они сумеют связаться с матерью? Тут меня осенило, что не заходя в Дом бандиты не могут эксплуатировать Руту. Дурак же я, девчонку заподозрил…

Не вставая с кресла, Сильвия достала из шкафчика красивую бутылку с лимонно-желтой непрозрачной жидкостью и стакан. Налила, выпила и позвала какого-то Валеру. В дверях смежной комнаты показался мужчина в ярких шортах и белой майке. Широкоплечий, с бочкообразной грудью, он здорово напоминал гориллу. Сходство усиливали густые черные волосы, обильно покрывавшие все тело. Такая роскошная женщина могла бы найти себе кавалера получше, подумал я. Но здоровьем, похоже, бог мужика не обидел.

— Валера, ты помнишь Руту, мою дочь?

Титаническое мыслительное усилие отразилось на Валерином лбу сеточкой морщин.

— Ты знаешь, какие-то негодяи ее похитили. И требуют выкуп с этого молодого человека. Он из Дома, с третьего этажа. Надо что-то делать.

— Неужели не убежать было? — пробурчал Валера. И после паузы добавил: — Надо платить. Тем более, мальчик с третьего этажа. Не хватит — одолжишь. — И завершил, придя в восторг от собственного юмора: — Гы-гы-гы.

Сильвия расслабленно махнула рукой и налила себе еще полстакана.

— Валера, ты что, не хочешь мне помочь? — томным голосом спросила она. — Это не выкуп, это первый взнос. Они ее покажут за эти деньги, и только.

— Я подумаю, — важно ответил Валера, повернулся и исчез за дверью.

— Он подумает, — сказала женщина «в никуда», — как будто у него есть чем думать.

— Он из Дома? — осторожно спросил я.

— Да, но не совсем. Второй этаж, мелюзга.

Я стоял дурак дураком. Дама расслабилась с помощью напитка, ее кавалер думал, а точнее — делал вид. Разве такая картина должна наблюдаться в подобной ситуации? Это-мать? Ей-богу, либо Дом населен какими-то моральными уродами, либо мне просто везет на подобных типов.

Переминаться с ноги на ногу надоело, и я ушел. Чего угодно я ожидал, но не такой реакции. Мать Руты могла обрушиться на меня с проклятиями, обвинить во всех бедах. Она могла закатить истерику. Я уже не говорю о том, что она могла хотя бы задуматься, что делать! Но так бездарно сидеть и напиваться…

Сильвия пришла ко мне около часу ночи. Я только что изрешетил в тире добрый десяток мишеней и, от нечего делать, пересчитывал деньги в чемоданчике. Гостья была окружена парами алкоголя. Она рухнула рядом со мной на диван, уткнулась мне в плечо и принялась плакать о своей тяжелой женской доле. На что может жаловаться женщина, в жизни не ударившая палец о палец, имеющая возможность удовлетворять все свои прихоти со скоростью мысли? Она жаловалась на мужчин. Женщины, мол, существа слабые, им не по плечу решать трудные задачи, а мужчины хоть и умеют это делать, но озабочены другим: как бы урвать что-нибудь для себя. И не найти одинокой тонкой женской душе опоры в мире грубых и хитрых мужчин-эгоистов.

Сильвия прямо прилипла ко мне. От нее пахло не только спиртным, но и духами. Тело под тонкой тканью платья грело, как печка. Забавно, не она ли объясняла Руте, что должен делать мужчина, оказавшись один на один с женщиной. Конечно, она очень красива. Сейчас, разглядев в упор ее лицо, я убедился, что морщинки, свидетельницы времени, отнюдь не замаскированы косметикой. Их попросту не оказалось! Фигура изящная, гибкая. Нет, больше тридцати Сильвии не дашь. Но что ей от меня надо? Прямо воплощенная мечта сексуального маньяка: позаниматься любовью и с дочерью, и с матерью. А что у моего отца с ней было?

До меня дошло: и я, и Сильвия ведем себя просто по-свински. Неизвестно, ни где находится Рута, ни что с ней делают, а мы тут как подонки какие-то… Но я не оттолкнул Сильвию. Я обнял ее за плечи и стал гладить, как гладят по головке маленького капризного ребенка. Она прильнула ко мне, пробормотала что-то непонятное и… заснула. Немного подождав, я устроил ее на диване, положил под голову подушку и накрыл. А сам вообразил потайную дверь в стене, маленькую комнатку со скромной кроватью и сбежал. Хоть один раз в жизни я не пошел на поводу у инстинктов и избежал соблазна.

15. ЧУВСТВО ЮМОРА

Хоть и принято считать, что утро вечера мудреней, мне от этой мудрости перепало не слишком много. Осенила только «гениальная мысль»: найти в фантастических мирах, созданных седьмым этажом Дома, либо помощников-суперменов, либо супероружие, способное защитить меня и Руту от превосходящих сил противника. Я загорелся, стал вспоминать фильмы и книги. Первой отпала идея «помощников». Как их завербовать? Что им сулить? Что объяснять? Я вообразил себя входящим в эти миры с чемоданами, набитыми миллионами долларов… Вот уж зрелище не для слабонервных!

Куда привлекательней была другая идея. Я представил, как с устройством, извлеченным из какого-нибудь фантастического романа, подхожу к Руте, нажимаю кнопку, и мы оказываемся за прозрачной пленкой, которую не одолеть ни пуле, ни снаряду, ни пламени, ни слезоточивому газу. До армии я читал много фантастики, там подобные оболочки назывались силовыми полями. А где именно они встречались? Все перечитаю, но найду. Времени не будет хватать — растяну сутки, как сделал это однажды, накачивая мускулы.

Правда, меня не отпускали сомнения. Подчинится ли мне седьмой этаж? Будут ли предметы из другого мира действовать в нашем? Вроде бы все миры равноправны, и невозможно узнать, находясь в каком-то из них, придуман он или нет. Но без проверки на практике говорить не о чем.

Почитав без передышки до четырех часов дня, я нашел два подходящих произведения. К сожалению, действие там разворачивалось на других планетах, героев было мало и похищение или покупка генератора силового поля выглядели совсем не простой задачей. Но времени (даже обычного, нерастянутого) еще хватало, и я решил продолжить свое копание в книгах.

В шесть часов вечера, отдыхая от чтения за завтрако-обедо-ужином, я подумал о Руте. Как она там? До встречи целые сутки. Только бы ее не обижали.

В тысячный раз в голове прокрутились мои мысли и Рутины слова. Как ее поймали? Она ведь с самого начала хвалилась, что убежит от кого угодно. Что она мне по телефону говорила? Ничего особенного, успокаивала. Странно, не я ее успокаивал, а она меня. Сохраняй, мол, чувство юмора. Как будто мне до шуток. Сколько раз она про этот юмор упоминала? Три или четыре? Ей-богу, что-то здесь не так. Словно намек какой-то. Но что проку от чувства юмора?

Я крепко задумался и вытащил на свет божий смутное воспоминание, послужившее основой для подозрения. А подозрение переросло в уверенность. Если Рута что-то имела в виду, то речь шла именно об этом.

Закончив рассказ о чудесах седьмого этажа и обсудив вместе со мной пугающе огромную силу его обитателей, Рута не согласилась, что именно они и есть хозяева Вселенной. Она сравнила их с художниками. Недаром же они живут выше всех, их комнаты-мастерские, где создаются миры-картины. Все миры тщательно продуманы и логически непротиворечивы. Об этом заботятся творцы, воплощай они хоть «Братьев Карамазовых», хоть драму из жизни роботов. Обитатели седьмого этажа — художники-реалисты… Их творения законопослушны.

Но над седьмым этажом находятся мансарды. Кто живет в мансардах обычных домов? В старину (во всяком случае по литературе) там обитала всякая голытьба: художники-авангардисты, модернисты, сюрреалисты. Те, кто живет в мансардах Дома, если сравнивать их с обитателями седьмого этажа, и есть такие вот авангардисты-сюрреалисты. Рута ухитрилась объяснить это четырьмя-пятью фразами, добавив, что совершенно случайно познакомилась с жителем мансарды, который потряс ее своими способностями. При знакомстве он представился так: «Вся ваша жизнь — это большая-большая шутка. Поэтому зови меня просто Юмор».

— Он смешной и страшный, — сказала тогда Рута, — очень смешной и очень страшный. Но, кажется, неплохой. — И нервно передернула плечами, словно мороз пробежал по коже.

Та наша встреча была насыщена и любовью, и информацией. Слова о Юморе, который живет на крыше, а также о других обитателях мансард моментально выветрились из моей головы и ожили в памяти только сейчас. Решив не терять ни секунды, я отправился на поиски.

Ступеньки, ведущие вверх с лестничной площадки седьмого этажа, были в два раза уже обычных. В полутьме под самым потолком размещались две обшарпанные двери. Я ожидал, что в мансарды входят прямо с крыши. Значит, заблуждался. Кстати, совсем не обязательно Юмор живет в нашем подъезде. Тогда придется опять спускаться и подниматься.

Левая дверь не откликалась на звонок минут пять. Гуляют, модернисты чертовы. Вот смешно будет, если в мансардах вообще никого не окажется. Только на свое чувство юмора и останется уповать. Да на сомнительную идею с силовым полем.

Через минуту после звонков в правую дверь за ней послышались какие-то звуки. Но дверь не открывалась. Я продолжал названивать еще минуты две. Наконец-то! Дверь распахнулась, за ней стоял одетый в джинсовый костюм мужчина с физиономией то ли алкоголика, то ли дебила. Соломенного цвета нечесаные волосы почти закрывали ему глаза, а странной формы нижняя челюсть придавала лицу сходство с лошадиной мордой.

— Добрый день, — я чувствовал себя более чем неловко, но старался не показать это, — знаете ли, мне нужен Юмор.

— А сатира тебе не нужна?

— Понимаете, Юмор — что-то вроде имени. Этот человек сам так представлялся. Он сказал: «Вся ваша жизнь — шутка. Поэтому зовите меня Юмором».

— Слышал, — сказал мой собеседник. — Слышал. Может быть, даже от себя. Значит, я и есть Юмор. Заходи.

Мы прошли в аскетически обставленную, но на удивление чистую комнатку, сели в кресла. Юмор убрал волосы с глаз, его лицо стало выглядеть совсем по-другому. Словно не с ним я встретился в дверях.

Выслушав рассказ и просьбу о помощи, Юмор принялся раскачиваться в своем кресле-качалке. Что за черт? Мы ведь сели в одинаковые обыкновенные кресла. Или этот абстракционист на меня галюки напускает: не было полозьев изогнутых, так выросли.

— Рута — хорошая девочка. Я ее даже помню, — сказал Юмор. — Наивная, чистая. Не стоило им ее захватывать, не стоило. Завтра в шесть встречаетесь? Как бы не забыть, как бы не забыть…

Откуда-то из-за спины Юмор вытащил кисть. («Он что, в самом деле художник?» — подумал я). Встал, прошелся по комнате, нашел подходящее место на стене, уверенно нарисовал здоровенную шестерку. Немного подумал и обратился ко мне:

— Адрес!

Я назвал адрес, который мгновенно был записан под шестеркой. Непонятного происхождения красная краска словно горела огнем. Я предположил, что она с добавлением фосфора. Не подобные ли знаки появились у Валтасара на стене?

— Иди на встречу, — обратился ко мне Юмор, — неси деньги. Веди себя смирно. Увидишь меня — тоже веди смирно. А потом вместе с Рутой убирайся подальше. Нервный я что-то стал, разойтись могу.

Нельзя сказать, чтобы я ушел обнадеженный. Ничего смешного и страшного я не заметил. Ну, трюк с креслом, краска необычная, манеры странные… Достаточно ли таких фокусов для нашей защиты? Тип этот юморной в себе уверен, но разве мало самоуверенных болванов?

Вернувшись домой, я по инерции продолжил свое запойное чтение. Сутки не растягивал, спал, с незапомнившимися кошмарами, но спал. На следующий день книги уже не читались. Еда не лезла в горло. Хотелось побродить по городу, и все же, во избежание непредвиденных осложнений, я решил не выходить из комнаты. Меня так и подмывало выпить самую малость для храбрости, однако и этот соблазн я преодолел.

Без пяти минут шесть я со вздохом отложил пистолет (толку от него не было никакого), взял чемоданчик с деньгами и вышел из комнаты. Через минуту неторопливой ходьбы перед моими глазами уже стояли колпинские новостройки. Мафия, как ей и полагалось, не дремала: меня ждали двое «Жигулей», грузовой фургон с надписью «Продуктовый» и шесть бравых молодцов рядом. Один из них с широкой улыбкой на лице пошел мне навстречу.

— Пунктуальный человек, дорогой, — сказал он, — уважаю. Наверное, и деньги принес?

Подавив желание двинуть «дорогого» по морде, я поднял чемоданчик, подержал на весу, опустил и спросил:

— Где Рута?

— Вот она, твоя родная-любимая, бери, пользуйся, но далеко от машины не уходи. И деньги давай!

Приоткрыв чемоданчик, парень крякнул и направился к голубым «Жигулям», около которых стояли другие бандиты. Я двинулся к зеленой машине, где на переднем сиденье успел заметить Руту. Моя подружка выглядела неважно, хотя единственным заметным доказательством непорядка был небольшой фингал под правым глазом. Я хотел было сесть в «Жигули», но, увидев на заднем сиденье типа, скалящего зубы в мерзкой ухмылке, передумал.

— Рута, лапушка, выйди, — попросил я.

Вместо ответа она подняла левую руку. На ее запястье красовался металлический браслет, от которого тянулась цепочка серебристого цвета. Я вскипел от бешенства. Шутники хреновы! «Далеко не уводи…» Ну, я теперь эти рожи запомню… Пусть только попробуют не снять цепь!..

Я повернулся крикнуть, но крик застрял в горле. Из-за соседнего дома выходил Юмор. Мысленно оценив длину цепочки более чем в метр, я предпочел, чтобы Рута, даже прикованная, находилась не в машине, и громко произнес:

— У меня есть чувство юмора. Давай-ка вылезай.

Взгляд Руты изменился. Стараясь не демонстрировать спешку, она принялась выбираться из машины со стороны руля, так как именно к нему и был прикован другой конец цепи. Я в меру сил пытался помочь.

А наш странный знакомый приближался. Никто не обратил внимания на покачивающегося человека в старом джинсовом костюме, измазанном побелкой. Нечесаные патлы неопределенного цвета свисали на лошадиное лицо Юмора. Алкаш алкашом. Пьянь хроническая. Краса и гордость любой очереди за вином.

Мерзавцы забеспокоились, лишь когда «забулдыга» оказался от нас метрах в десяти. Двое направились ему наперерез. Рутин «компаньон» вылез из машины.

— Эй, ты,…, стой! — крикнул один из бандитов.

Юмор не откликнулся, продолжая с трудом переставлять ноги, словно шел по глубокому песку. Он стал чуть ближе, а вот двое держиморд как будто занимались ходьбой на месте и не продвинулись ни на йоту. Это вызвало беспокойство во вражьем стане. К нам направилась уже вся «великолепная шестерка», а перед Юмором оказался парень, сидевший в зеленой машине. Юмор приостановился и дунул. Лично я не почувствовал ни малейшего ветерка, но парень отлетел, словно воздушный шарик, подхваченный ураганом. Приземлившись в нескольких метрах от зеленых «Жигулей», он больше не подавал никаких признаков жизни.

А время вокруг нас потекло по неизвестным доселе законам. Бандиты медленно-премедленно, как будто я наблюдал снятые рапидом кадры, лезли под куртки за оружием. Юмор уже стоял передо мной и Рутой. Правой рукой он сгреб за грудки меня, левой — ее. Я хотел крикнуть: «Цепь!», — но боковым зрением заметил, что ее звенья покатились маленькими ртутными шариками.

— Домой! К мамам! — скомандовал Юмор и швырнул нас, резко распрямив руки.

Оказывается, взбесилось не только время, но и пространство. Судя по ощущениям, мы падали. Судя по траектории полета, — поднимались. Больше всего это напоминало движение по желобу из скользкого-прескользкого, упругого и прозрачного до невидимости пластика, когда кажется, что ты стремительно падаешь, но земля не приближается, а отдаляется.

Невидимый желоб доставил нас на третий или четвертый этаж строящегося дома, прямо в незастекленное окно, да так деликатно, что даже деревянная рама осталась незадетой. Мы безболезненно плюхнулись на пол, вскочили и бросились к окну досматривать спектакль.

Внизу законы природы вроде бы пришли в норму. Молодчики уже почти все были с пистолетами. Однако бред не кончился. В руке у Юмора возник здоровенный подковообразный магнит, словно взятый из школьного кабинета физики. Юмор бросил магнит на землю между собой и своими противниками. Оружие само вырвалось из их рук, и даже мы с Рутой услышали металлический лязг. Кучка пистолетов почти скрыла под собой красно-синюю поверхность магнита.

Где-то далеко, но очень громко, сломали ветку. Юмора качнуло, и тогда я понял, что это не ветка треснула, а прозвучал выстрел какого-то сидящего в засаде стрелка… На голубой куртке Юмора проступило багровое пятно. Мне стало жутко. Мы-то с Рутой теперь в безопасности, а вот Юмор… Не был он, оказывается, всемогущ.

Раненый не проявил заметных признаков беспокойства. Он пару раз провел по пятну ладонью, и пятно исчезло. Еще дважды прозвучал выстрел, но Юмор уже был настороже. После каждого из выстрелов слышался звон от удара пули по металлу и визг рикошета. Похоже, что пули попадали в цель, но мишень изменила свои свойства.

Стало понятно, откуда велся огонь. Этот дом стоял немного особняком вдалеке, напротив нашего. И недавняя мысль, что мы находимся в безопасности, показалась мне преждевременной. Будь снайпер поумней, я и Рута, маяча в окне, как дураки, запросто могли получить по пуле.

Юмор тем более «вычислил» стрелка. Он повернулся к нам спиной и лицом к противнику, поднял вверх руки, как дирижер перед финальным аккордом, и сделал жест, словно потянул на себя какой-то большой невидимый предмет.

Я весь покрылся испариной, а слабость, ударившую в ноги, вообще описать невозможно. Дом, где прятался стрелок, практически построенный дом, со стеклами, блестящими от вечернего солнца, словно превратился в стопку гигантских костяшек домино. Верхние этажи-«костяшки» поехали по нижним, накренив здание в нашу сторону, притом деформация произошла без малейшей трещины. Как будто весь вид из окна оказался панорамой, нарисованной на упругом холсте, и какой-то гигант с той стороны холста навалился на него, выпятив рисунок дома в нашу сторону. Описание процесса часто занимает больше времени, чем сам процесс. Короче говоря, дом поехал — качнулся к нам, а от крыши отделилась и полетела вниз малюсенькая человеческая фигурка, ну никак не больше муравья, если смотреть из нашего окна. И громкий, совсем не муравьиный вопль разнесся над новостройками.

Избавившись от снайпера, дом принял нормальный вид. Стоявшие внизу и наблюдавшие за поединком бандиты избавились от последних остатков любознательности и кинулись врассыпную. Но безуспешно. Вначале мы могли лицезреть уже известный «бег на месте». Потом бегущие вроде как бы начали помаленьку терять в росте. Я пригляделся повнимательней. Мне показалось, что их ноги словно стачиваются о почву, как мягкий материал о грубый напильник. Нет, это их почва затягивает, как трясина. Нет, это они растекаются…

Я отказался от попыток понять происходящее. Несложно было свихнуться. Вопли неудачливых мафиози несли в себе страшную боль. Они гибли, и спасения им не было. Вот исчезли ноги, вот туловища, руки, головы. Жутчайший хор затих.

— Пошли! — Я схватил Руту за руку и потянул. Ее трясло. — Пошли, Юмор сам предупреждал. Это опасно!

Но оторваться от страшного зрелища было не просто. Внизу как раз ожили голубые «Жигули». Затененные стекла мешали разглядеть, кто сидит внутри. С визгом то ли колес, то ли мотора машина рванулась с места. Недалеко. Мотор ревел, колеса крутились как бешеные, но из-под них, всех четырех, только летела в стороны жидкая грязь. Автомобиль постепенно проседал в вырытые вращением ямы. «Что-то я не слышал о «Жигулях» с четырьмя ведущими колесами», — подумалось мне.

Юмор пошел к машине. Вернее, не пошел, а двинулся. Это движение нельзя было назвать ходьбой, от него за версту несло мультипликацией: Юмор исчезал и тут же появлялся через три-четыре метра, вновь исчезал и вновь появлялся таким же образом, притом исчезновения казались настолько кратковременными, что их и исчезновениями-то нельзя был назвать. Через несколько секунд Юмор уже стоял у голубых «Жигулей» и зачем-то вытирал их рукавом.

Как картинка, нарисованная на стекле, смывается растворителем, так исчезали «Жигули» после джинсового рукава Юмора. Это было уже слишком. Оставался продуктовый фургон, неизвестно, что в нем скрывалось, и неизвестно, как Юмор мог его уничтожить. Я сгреб Руту поперек туловища, взвалил на плечо и побежал к лестнице.

16. КАПИТУЛЯЦИЯ

Удобно устроившись на диване, я смотрел прямую трансляцию матча «Наполи» — «Рома». Хотел прогуляться по Риму, сделал за окном вид Вечного Города, зачем-то включил телевизор и… не смог оторваться. Темпераментный комментарий на непонятном мне итальянском языке воспринимался как своеобразная музыка. Ну, а зрелище в переводе не нуждалось. Я махнул рукой на прогулку. Вечный, он вечный и есть, денек подождет. А футбол… Хорошего футбола я не видывал целую вечность. Неплохой каламбур?

«Рома» забила гол, сократив разрыв в счете. На трибунах гремели петарды. У меня в комнате зазвонил телефон.

На мгновение я задумался. Вроде бы не междугородный звонок, а в Риме я еще никого не знаю… Тут же дошло, что для Дома звучание звонков — сущая мелочь, и законы, по которым работают его телефоны, — не меньшая загадка, чем все остальное.

После таких вот основательных размышлений я снял трубку. Голос в ней показался знакомым. В самом деле. Звонивший представился. Это был племянник и заместитель Кардинала. Он хотел, чтобы я его немедленно принял.

Рим и футбол мгновенно вылетели из головы. Как ни прекрасен отдых, но исламскую тему еще никто не снимал с повестки дня. А как расценить случившуюся с собеседником метаморфозу? Он не слал больше голографических фантомов, не являлся в окружении дюжих костоломов, как хозяин всех и вся. Он смиренно просил его принять. Не забавно ли? Я вернул за окно вид вечернего Ленинграда и стал ждать звонка в дверь, попутно вспоминая давнюю идею: комната с замаскированными пулеметами, где простреливается почти все пространство. Приводишь опасных гостей, заходишь сам в мертвую зону и общаешься. А если что не так — нажимаешь нужную дощечку паркета. Вот лень проклятая! Нарисовал бы эскизик и был бы готов ко встрече со всякими… террористами. Жаль, поздно поумнел, не додумался до подобного тогда, с Атлантом.

Зазвенел дверной звонок, и я пошел открывать, на ходу прикидывая, где надо разместить хотя бы спрятанные пистолеты. На всякий случай. Не верю я в перевоспитание фанатиков.

Гость пришел один и уже не выглядел бюрократом. Галстук и жилетка исчезли из его гардероба, а в глазах появилось выражение загнанности, явного страха. Хотя разве не бывает запуганных бюрократов? Вдруг Кардинал решил устроить сокращение штатов? А как у них сокращают? «Пиф-паф, ой-ой-ой…»

— Ты нас обманул, — с места в карьер рванул помощник Кардинала. — Обвел вокруг пальца, как щенков. Сам щенком прикинулся.

Я удивился и задумался. Как обманул? Промолчал кое о чем, это да. Но что случилось? И как себя вести, признавать обман или отрицать? Признать опасно, но вдруг это признание какой-то силы, за которую меня зауважают и не тронут.

— Мне плевать, — гость не дал мне додумать, — на причины. Дураку ясно, что тебе, молодому, нечего делить со старым хреном. И он так считал, потому приказал тебя не трогать… «Люблю, — говорил, — идейных людей. Их всего-навсего надо переубедить». Да и твой третий этаж… Ему же цены нет! Нас, из Дома, всего двое на все дело. Старый пень ленился, вечно жить хотел. А я ишачь! Вечный проводник… Да ты мне больше, чем Кардиналу, нужен был! Ждали мы, когда шпана тебя достанет и ты у нас помощи попросишь. Это не я! Кардинала идея! Дождался… Довыпендривался… Скрытым имамом себя вообразил!

За короткий срок в моем мозгу произошла гигантская работа. Многие детали оставались неясными, но кое-что… Пока болтун переводил дух после пылких оправданий, я пытался понять главное: какого черта он тут кается?

— У меня одна просьба, — взмолился гость, — убери своего киборга-убийцу! Ты хороший актер, ты и сейчас сидишь с невинным видом, но не смей повторять, что ты ничего не знаешь! Это ты его нам подкинул, еще проследил, как мы его брали!

— К-какой к-киборг? — Мое изумление было более чем неподдельным, я даже начал заикаться. — Седой, что ли?

— Он седой, это точно. И человек он, наверное. Но как он это сделал?.. Ты хоть знаешь, что он Кардинала убил?

— Что-о? Как?

— Может, и не знаешь… Пес с тобой. Вчера убил. А как — один Аллах знает. Вот я и назвал его киборгом. Человеку такие вещи не по силам. У меня кассета…

Недавний заместитель Кардинала, а ныне, надо понимать, новый глава организации, достал из кармана кассету, дрожащими руками сунул в видик и стал перематывать пленку в поисках начала записи. А во время перемотки — бормотал, бормотал, бормотал:

— Его брали, там два се-узу были. И у Кардинала два се-узу. Слава Аллаху, меня там не было. А что случилось — никто не знает. Только трупы. И куда он скрылся — никто не знает, наружная охрана никого не выпускала. Словно этот твой… Седой умеет Домом пользоваться.

На экране телевизора появилось изображение незнакомого кабинета. Пол, кресла, ковер — везде валялись трупы. Назойливо, как специально размазанная краска, лезла в глаза кровь. Дрожание камеры в руках оператора можно было объяснить как неопытностью, так и чрезвычайным волнением. Однако, дважды прочертив комнату, объектив быстро нашел чеканный профиль Кардинала. Крупный план… Оператор обошел покойного, чтобы показать его анфас. Камеру бросало из стороны в сторону, ее хозяин в буквальном смысле слова шел по трупам.

Я внимательно вглядывался в экран. Похоже, подвоха не было. Совсем недавние воспоминания перед глазами: отец показывает фотографию, что-то говорит… Словно полжизни я ухлопал на войну с Кардиналом. А всего прошло… Месяц или два? И какое время считать: растянутое, нерастянутое? М-да, поработал Седой, порезвился. И без папаши моего не обошлось, кто, как не он, помог Седому бежать?

— Ну что, доволен? — спросил гость, выключив видик.

Я помолчал секунд двадцать, не зная, что сказать. И от этого незнания захотелось ответить вопросом на вопрос, да так лихо, чтобы и мне узнать хоть самую малость.

— А где гарантия, что это не спектакль? Набрали статистов, измазали томатным соком, мебели наломали. Одного загримировали Кардиналом…

— Да как?.. Да зачем?.. — Собеседник даже вспотел от возмущения. — А если бы у тебя твой наймит сидел?

— Нет наймита. Пришили вы его и прикидываетесь, что он ушел. А кто такие се-узу?

— Живой он! Живой! Дай мне Аллах таким живым быть. — Гость достал платок и вытер вспотевший лоб. — А се-узу — земляки его, Седого твоего. Из одного мира, только из другой страны. Се-узу — примерно как суперагент переводится. Специальная подготовка, сверхшпионы… Это еще с древности идет. Они мне рассказывали, что их шейх, учитель, значит, говорил: «В мире может быть только сто один се-узу». Самые лучшие считались в ОИРе и в Чосоне, Корее по-нашему, если я не ошибаюсь. Вот… Восемь се-узу нам дали и еще двадцать два простых офицера. А Седой, получается, тоже се-узу. И классом выше. Что нам теперь в ОИРе сказать? Четырех Седой у Кардинала кончил. Из них трое — аристократы, из центра, корни к Рязанскому халифату уходят. И еще…

Он посидел, помолчал, откинувшись в кресле, потом вновь взял пульт управления, принялся возиться с видиком и продолжил:

— Говоришь, убили мы друга твоего Седого? Ну, ну… Вот тебе еще привет от него. Лагерь у нас был такой… Неважно, где. В средней полосе. Вроде как шабашники в нем жили, а на самом деле гости из ОИРа с обстановкой знакомились, русский язык учили, обычаи. А шабашники работали, да. Накрыл их кто-то ракетами, я думаю, Седой… с тобой.

— Нет-нет-нет, — я завертел головой так, что чуть не вывернул шею, — первый раз слышу, клянусь.

— Не могу тебе это место показать, не сняли мы, гебешников там много набежало и военных. Да и ничего особенного там. Выжженная земля. А вот другой лагерь у нас в Средней Азии есть… был, так там видеокамеры стояли, записывать могли. Не густо, но записали.

На экране появилась картинка как из голливудского кинобоевика. С той только разницей, что здесь разобрать что-либо было абсолютно невозможно. Ночная темень, прожектора, проволока, мечущиеся фигуры, в том числе в милицейской форме, сполохи взрывов.

— Разница во времени, — продолжил добровольный комментатор, — три часа. Это же надо таким лосем быть! У него что, личный самолет сверхзвуковой? Или его кто-то через Дом таскает? А ну давай говори!

Пришел гость явно как проситель, но горечь поражения, а главное — привычка командовать — изменили его поведения. Я же был настолько обескуражен, что не смел возразить. И выдумал настолько неправдоподобную историю, что даже через пять минут уже был не в состоянии ее вспомнить. Опять Атлант, его брат, сват… Через четвертый этаж вытащили Седого…

— Надоел ты мне, — племянник Кардинала перебил мои излияния. — Где-то врешь, где-то не врешь. Мне не до того. Запоминай. Увидишь своего Седого — передашь: Организации больше нет. Я ухожу от дел. Ухожу! Все. И без моей помощи мусульмане вас съедят. С нами бы все даже тише было бы, почти без насилия. Но зачем мне это? Я могу в месяц по миллиону делать. Зачем мне власть? Надоело. Передай Седому — ухожу. А вам и сто Седых не помогут.

Гость извлек из видика кассету, покряхтел, посопел, словно старый дед, откашлялся вместо прощания и ушел.

«Весь вечер на манеже, — подумал я, — все рассказал, покаялся в грехах и отрекся. Мавр сделал свое дело».

Голове было от чего пойти кругом. Во-первых, никто не давал гарантии, что все услышанное правда. Во-вторых, если правда, то получается, все меня подставляли. Кардинал — мафии, а родной отец вместе с Седым — Кардиналу. Просто Иванушка-дурачок какой-то. Своего «я» ни на грош. В-третьих… а в-третьих, дурак — он дурак и есть. Вот хотя бы с четвертым этажом. Кардинал кого-то в заложниках держал. Почему я, идиот, забыл о них? Мог ведь потребовать, чтобы отпустили.

Долго ломал я голову над самыми разными загадками. А поздно вечером позвонил недавно найденный и тут же забытый в суматохе брат Борис и сообщил, что Михаил Ильич два дня назад умер при странных обстоятельствах.

17. ЖИЗНЬ ПРЕКРАСНА, НО… УДИВИТЕЛЬНА

Прошло три дня. Отец с Седым так и не объявились. Что непонятней всего — исчезла даже мать. Хорошо, если это отец спрятал ее на время своих авантюр. Оставалось надеяться на это. А искать… Кого из жильцов Дома можно найти?

С Рутой я тоже не виделся. Идти к ней первому, после всей истории с похищением и освобождением, не хотелось. То ли чувство вины мешало, то ли какой-то дурацкий принцип. И она не шла. Ничего, не последний день живем…

Я побывал в Риме. Поборол опасения оказаться белой вороной в чужом непонятном городе. И был вознагражден. Рим — лучшее в мире место для «белых ворон». Я выглядел банальным туристом, которые встречались здесь на каждом шагу. Да почему выглядел? Я БЫЛ туристом! А паспорт и виза — это уже вторично.

Рим меня восхитил. Я не собирался ограничиваться кратким знакомством. А своей очереди ждали Венеция, Милан, Флоренция… Да и не сошелся свет клином на Италии! Мало ли в мире интересных мест?! Япония, Франция, Индия, Мексика… Господи, до чего странен же был Атлант, обуздавший свое хобби государственной границей. Уж в Риме бы он нафотографировал…

Я настроился на самое подробное знакомство с земным шаром. Чуть позднее, получив понятие о странах и народах, можно было махнуть в другие варианты истории. А там, глядишь, если высшие этажи мне подчинятся, и по времени попутешествую, и дальше… Ни к чему делать кавалерийские наскоки на Пушкина. Если уж Дом обещает превратить мою жизнь в роскошное пиршество, то надо соблюдать меню.

Но я не расставался с Ленинградом, возвращаясь в город для ночлега. С одной стороны, еще не набрался нахальства, чтобы устраиваться в отелях, с другой — надеялся на встречу с родителями и Рутой. А на четвертый день римских каникул — «спекся», замучила ностальгия. И после завтрака, начитавшись родных газет, решил прогуляться по Питеру.

Вышел я сразу на Невский рядом с Домом Книги, сам толком не зная, куда направиться. «Потолкаюсь среди очередей, у Казанского постою, послушаю ораторов, — думал я, — и надоест. Уж на что римский воздух ругают, а наш, похоже, ядовитей будет. Вон как «Икарусы» копоти поддают!»

Летние дни готовились к превращению в осенние, но кое-что от летнего зноя в них осталось. Облака старались не баловать ленинградцев солнечным теплом, солнце успешно ускользало… Одним словом — день как день. На миг во мне вспыхнуло ощущение жуткой зависти к людям, деловито снующим вокруг. Они ЗНАЮТ, зачем пришли сюда, ЗНАЮТ, что им надо делать в ближайшее время. А я? Я — человек без желаний; у меня ВСЕ есть, мне нечего больше желать. Противоположности сходятся: чья-то абсолютная бедность сходна с моим абсолютным богатством. В чем сходство? В безысходности…

Чувство было жуткое, словно мир вокруг меня поплыл, потерял ясность очертаний. Мне показалось, что этак я смогу ходить сквозь варианты даже без помощи Дома. Наваждение постепенно рассеялось, вернулась способность к логическому мышлению. Что это? Жесточайший приступ угрызений совести? Зависть к тем, кто знает смысл жизни? Чепуха. Текущие заботы — еще не смысл жизни. А вот то, что мои невероятные возможности ко многому обязывают — точно.

Я подумал, что такой вот приступ запросто мог толкнуть моего отца к действиям, не позволить ему просто наслаждаться всеми прелестями жизни. Получается, и я в туристах надолго не засижусь, куда-нибудь полезу восстанавливать справедливость в моем понимании.

Побродив у фонтана рядом с Казанским собором, я, как в старые недобрые времена, попытался установить наличие слежки. Никого. Сложновато это, выследить человека, выходящего не из Дома, а бог знает где…

— Извините, вы говорите по-английски? — Изящная стройная брюнетка с болтающимся на груди фотоаппаратом обратилась ко мне на таком разборчивом английском, что я автоматически ответил:

— Да. — И после недолгих размышлений добавил: — Немного.

Моя собеседница так же разборчиво спросила, как проехать до Исаакиевской площади. Я объяснил и добавил, что могу проводить. Она согласилась, и мы сели в автобус. По дороге я вспомнил слова о ружье, видящем на театральной сцене. На этот раз «ружьем» оказался английский язык. Не зря, выходит, я зубрил его, накачивая мышцы! Шибко не преуспел, но с девушкой симпатичной пообщаться хватит. И в чем особенная прелесть — не где-нибудь в Нью-Йорке или Майами, а у себя в Ленинграде, на своей, так сказать, территории.

Девушка оказалась американской студенткой, приехавшей в Ленинград в составе туристской группы и пожелавшей осмотреть городские достопримечательности самостоятельно. Я вызвался поработать гидом, и мое предложение было принято. Слава богу, перед выходом из Дома мне хватило ума заменить лежавшие в кармане брюк итальянские лиры на изрядное количество рублей. Это позволило лихо катать американскую гостью на такси и щедро угощать ее в кафе, куда мы прорвались лишь благодаря еще более щедрым чаевым швейцару. Моя спутница, в полном соответствии с тем, что я знал об американцах, вначале пыталась платить сама, но я пресек ее поползновения на корню. С шутливой (насколько я разбираюсь в английском) интонацией она спросила, богатый ли я человек. Мне не оставалось ничего другого, как согласиться.

Кроме фраз типа: «Это очень старый дом», «Это очень красивый дом», — я оказался способен и к диалогам на более сложные темы. Ну, а под вечер мы так наловчились общаться, словно нашему разговору помогала телепатия. Я предложил Кэт (так звали американку) побывать у меня в гостях, и она согласилась.

Первым делом Кэт из моей квартиры позвонила в гостиницу «Пулковская», где ей удалось застать в номере свою соседку, и предупредила, чтобы та не волновалась из-за ее, Кэт, отсутствия. Поговорив, она приступила к изучению висящих на стенах живописных полотен. Дело в том, что, стараясь потрясти гостью, я «заказал» настоящие хоромы, а стены украсил запомнившимися работами матери, дополнив их и врезавшимся в память «Собакочеловеком». Именно «Собакочеловеку» да еще картине со скелетом-велосипедистом Кэт уделила особое внимание. Она спросила, не Сальвадор ли Дали автор этих полотен, и высказала несколько предположений об их возможной баснословной цене.

Вечер прошел замечательно, аванс на еще более замечательную ночь (звонок в «Пулковскую») я получил… О чем еще остается мечтать человеку? Да я ни о чем и не мечтал. Правда, лаская Кэт, я вспомнил о Руте, и кое-какие угрызения совести зашевелились в душе. Но не сильные. В конце концов, мы ведь не давали друг другу никаких клятв верности?

Засыпая, я пообещал сам себе, что не расстанусь с Кэт ни завтра, ни… в ближайшее время. Наверное, навещу ее в Штатах…

Ярчайший солнечный свет наконец сумел пробраться даже сквозь мои закрытые веки. Сзади, уткнувшись носом в спину, посапывала Кэт, и я боялся пошевелиться, чтобы не разбудить ее. Но через несколько секунд после пробуждения до меня дошло: ни разу в жизни в моей комнате не было так солнечно. Как это я расположил спальню, разместил кровать? Или заказал наутро за окном калифорнийский пейзаж?

Я открыл глаза. И сразу же понял, что комната мне незнакома. Надо вспомнить вчерашний вечер… ночь. Пили мы шампанское и французский коньяк, притом не так, чтобы слишком. Спальню я придумал без выкрутасов, простенькую. Но не эту комнату, точно. Это же… крестьянская изба какая-то. Верно, изба. Разве Кэт тоже из Дома? Какие сволочи так шутят!

Осторожно, стараясь не разбудить Кэт, я повернулся. Господи, боже мой! Спаси и сохрани! Рядом со мной лежала не Кэт! Рута? Трудно даже за день пересказать весь поток мыслей, гипотез, часто абсолютно противоречивых, выданных моим мозгом за какую-то долю секунды. Нет, не Рута. Но и не Кэт. От Руты только соломенного цвета волосы и короткая стрижка. Волосы меня обманули. А вот все остальное…

Похоже, женщина почувствовала на себе мой взгляд, ритм ее дыхания изменился, она открыла глаза.

Первой естественной реакцией женщины в подобной ситуации должна быть попытка прикрыться. Во всяком случае, я так думал. Однако, моя соседка по постели была другого мнения. Не меняя позы, она окинула меня изучающим взглядом и спросила на английском, с трудом поддающемся пониманию:

— Кто ты такой, парень? Что ты здесь делаешь?

— Не знаю. Кто ты? Где я? Чей это дом?

— Это мой дом, — ответила хозяйка на один из моих вопросов, — и ты должен мне деньги… за ночлег.

Мысленно проклиная все на свете, я натянул брюки и полез в карман за деньгами. Интересно, рубли ей подойдут? Кстати, я перевел «за ночлег», а может быть, она имела в виду «за ночь»? Вот переплет… За такие шуточки убивать мало…

Женщина повертела в руках десятирублевую купюру и бросила на пол.

— Это деньги?! — взвизгнула она. — Ты, черт бы тебя побрал, кто ты такой? Почему ты не платишь? Я — бедная женщина, а ты…

Дальше, мне кажется, последовали ругательства, но с этим разделом английского я почти не был знаком. Из добродушной с примесью любопытства женщины хозяйка начала превращаться в крикливую ведьму. Рассчитывать на диалог с ней не приходилось. Да и ситуация пиковая. Лучше сматываться подобру-поздорову.

Я накинул рубашку, всунул ноги в кроссовки, сгреб носки и куртку, окинул комнату взглядом в поисках своих вещей. Ничего. Оставив за дверью крики и вопли, я выскочил на улицу. Отбежал метров на пятьдесят, остановился, привел в порядок одежду, завязал шнурки. И только потом огляделся.

Без сомнения, меня занесло в деревню, притом очень большую, дома равномерно тянулись во все стороны до горизонта. Но сами дома… Во многом они напоминали обыкновенные крестьянские постройки, бревенчатые и кирпичные. Только крыши подкачали. Односкатные, почти параллельные поверхности земли, лишь с самым минимальным наклоном. Эти крыши, да еще малая высота домов, метра три — три с половиной, придавали всем постройкам эфемерный вид. Сараюшки, да и только. Но все остальное вокруг домов — вполне основательно. Заборы, огороды, фруктовые деревья. Где-то лают собаки, где-то курица кудахчет. Улицы не замощены, вдоль заборов стоят столбы с натянутыми проводами.

Я не был за границей нигде, кроме Рима. Куда меня забросили неизвестные шутники? Мысленно я перечислил все англоговорящие страны. Если судить по фильмам… Не знаю. Я огляделся. Ни одного высокого дома, выходит, «Мать всех лестниц» на помощь не позовешь. Та-ак. Кто же так тонко пошутил и зачем? Да и шутка ли это? Отсутствие высоких домов означает мою полную изоляцию на приличный срок. В зависимости от расстояния до ближайшего города. Кому надо меня изолировать? Кардиналу, если его помощник врал, или самому преемнику, если тот врал лишь о своем выходе из игры? Есть у меня еще враги? Не слыхал, не знаю. Неожиданно в памяти всплыла случайная встреча, когда мы с Кэт шли к Дому. У соседнего здания, того самого, с преимущественно женским населением, стояла симпатичная девушка, которую я вначале принял за Руту и здорово струхнул. Но она, скользнув равнодушным взглядом, отвернулась, а я, подойдя поближе, признал свою ошибку. Опять же — блондинка с короткой стрижкой, но Рута так никогда не одевалась. На этой платьице — закачаешься. А если, все-таки, это была Рута? Увидела, закипела от ревности и сама или еще, не дай бог, с мамашиной помощью отомстила?

Я стоял посреди улицы и ломал голову над происками неизвестных врагов. Одно можно сказать: все мои неприятности от женщин. Из-за Наташки со шпаной связался, потом Рута влипла, тоже «весело» было. А теперь — Кэт. Нет, это она меня сюда доставила, точно. Только я убедился, что слежки нет, она объявилась. И я хорош, ас сыскного дела.

Через секунду меня занимали уже другие проблемы. Я увидел вывернувшую из-за угла странную процессию. Впереди в обтрепанной красной накидке с белыми крестами на груди и спине шел скелет. Да-да, скелет. Бело-желтые кости, череп с пустыми глазницами… Как он ходит, что он видит?

За скелетом вереницей шли пятеро хмурых людей: трое мужчин и две женщины в самой… гм… разнообразной одежде. На шеи пятерых была петлями накинута общая веревка.

Процессия прошла мимо меня, стоящего с отвисшей челюстью, и остановилась у одного из домов. Скелет бросил на землю конец веревки, открыл калитку, прошел к зданию. Подойдя к дому вплотную, он засветился сиреневым светом и… прошел сквозь стену. Секунд через тридцать дверь распахнулась, он появился на пороге. Костлявая образина тащила отчаянно сопротивлявшуюся женщину в изодранной рубашке.

Высокая, плотного сложения женщина не могла противостоять усилиям непонятного, чуть ли не просвечивающего насквозь существа. Скелет волок пленницу абсолютно без усилия, как это делал бы какой-нибудь мощный механизм. Вопль стоял жутчайший.

Я почувствовал себя как на просмотре объемного, да еще и с запахами, фильма ужасов. В дырах ночной рубашки мелькнула белая грудь, ягодицы. Фильм ужасов, да еще и с элементами эротики. Но ведь у скелета не видно никаких признаков пола.

Вопль был хуже всего. В фильмах так не кричат. Я находился в очень-очень реальном мире. Что делать? Вмешаться? Я огляделся. У дома напротив во дворе стоял здоровенный парень и наблюдал за действием без малейшего любопытства или чувства сопереживания на лице. Та-ак, аборигены в курсе, им это не в новинку. Вмешаться? Ведь потом даже не смоешься, Дом далеко.

Веревочная петля, накинутая на шею женщины, мгновенно остановила вопли и сопротивление. Теперь все пленники выглядели одинаково.

Внезапно из распахнутой двери выскочил-вывалился мужчина в исподнем с лопатой в руках и кровоподтеком в пол-лица. Он поднял лопату как топор и, пошатываясь, кинулся на скелета. Образина дважды взмахнула бичом, до этого висевшим на каком-то подобии бедра. Первый удар перерубил лопату. Второй — сломал мужчине ногу. Хлынула кровь, треснула кость, и ее острый обломок разорвал кожу. Раненый с воем свалился на землю. Скелет равнодушно отвернулся и пошел как ни в чем не бывало, ведя за собой невольничий караван.

Да-а. Ну и скелеты здесь. Пожалуй, подерешься с таким… Движимый каким-то извращенным любопытством, я пошел за прецессией. Одно мне стало ясно. Попал я сюда через седьмой этаж. Это не иная история, не иное время и не иная планета. Это вымышленный мир. Сто процентов. Значит, Кэт с седьмого этажа? Или тот, кто ее послал. Но мне нечего делить ни с кем из семиэтажников. Чья-то наводка? Чья?

На противоположной стороне улицы появился еще один скелет с пленниками. Шли они навстречу нам, а накидка на том скелете была салатная с какими-то закорюками на груди и спине. Скелеты поприветствовали друг друга взмахами рук и продолжали свой путь.

Я брел, продолжая ломать голову. Мое подозрение упало на несколько мгновений морального самоедства рядом с Домом Книги. После этих мгновений все и началось. Словно высшая сила с ногами влезла в мою жизнь, распорядилась мной как беспомощной марионеткой, персонажем своего безумного сценария. Может, это экзамен на зрелость? Что я стою без Дома? Вечно мне кто-то помогал, даже в безнадежных ситуациях. То Ветер, то Юмор. А вот теперь, парень, выкрутись сам. Без помощи Бога с Машины.

Мимо прогромыхала телега, запряженная вполне земной лошаденкой. И старичок-боровичок тоже вполне земной. Вообще, райский уголок, дачное место, если бы не скелеты проклятые.

Я остановился! Работа матери! Скелет на велосипеде! Но какая связь? Неужели мать меня?.. Ну, нет. Она же никого не знает и ни в чем не разбирается.

Я решил не преследовать процессию. Ну их. Надо получить какую-то информацию. Слава богу, хоть в англоязычный фильм или роман засунули. Могли в японский, китайский… Интересно, а живопись как-то связана с языком? Или Кэт просто домыслила мир картины?

Я подошел к первому же встречному, пожилому опрятно одетому мужчине с ящиком в руках.

— Скажите, пожалуйста, здесь есть поблизости большой город?

— Большой… — Мужчина отвечал вполне дружелюбно, просто надолго задумался. — Очень далеко. Вниз по реке — две недели плыть. Наш город — самый большой в провинции. Шестьдесят тысяч жителей, может быть, и больше.

«Вот это да, — подумал я, — домики до горизонта, точно. Но должно же здесь быть хоть одно высокое здание! Например, церковь. Или электростанция. Провода же есть. Мне бы только до лестницы добраться…»

— А есть здесь поблизости какое-нибудь высокое здание? — спросил я.

— Что? — Дружелюбие собеседника мгновенно испарилось. — Еще сам Великий император Лентяй Первый запретил строить дома выше дюжины футов под страхом мучительной…

Договаривал он уже отвернувшись и направляясь быстрой трусцой в сторону, противоположную той, куда шел.

Вот это да! Какова империя Первого Лентяя или его наследников? Дела-а-а… Что-то у него не то с именем. Что? Лентяй по-английски — лэйзибоунз. Дословный перевод сказанного стариком — ленивые кости. Как понимать: скелет — император?

Меня засунули в жестокий мир. Засунули всерьез и надолго. Бессмысленно гадать, кто и зачем. Надо искать выход. Искать, искать, искать, не надеясь на чудо и внезапный подарок судьбы. Этот мир создан по тем же законам, по каким создаются все художественные произведения. А ни один автор не в силах предусмотреть все. Моя задача — обнаружить чужой просчет.

Кстати, какой палач не захочет посмотреть на мучения жертвы? Надеюсь, и загадочный сценарист навестит свои угодья. Буду ждать. Ведь он же не Юмор, и он не растает в моих руках. Добро пожаловать!

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1. ЛЕСТНИЦА ИЗ ПРЕИСПОДНЕЙ

Я глубока вдохнул. Задержал дыхание. Наверное, курящие так затягиваются последней сигаретой. Мне же хотелось надышаться… воздухом. Обыкновенным воздухом. Там, у нас, на Земле, такого воздуха не было, помню точно. Надо же, даже в кошмарнейшем из мест можно найти свои прелести. Как тут — хрустальной чистоты воздух с легкой примесью лесных запахов. Я должен был запомнить его, так как собрался покинуть этот мир. Навсегда? Возможно. Не буду зарекаться.

На дальнюю дорогу полагалось присесть. Я и присел на нагретый ласковым солнцем камень. Посмотрел вниз, в долину. Вверх, на склон горы. Еще раз вниз… Поля представлялись беспорядочным набором лоскутков. Желтые, зеленые, коричневые — с этим все ясно. Но красные? Так и не удалось мне узнать, что там выращивали. И не удастся уже. И слава Богу! Чем меньше я буду вспоминать этот безумный мир, тем меньше вероятность, что меня замучат ночные кошмары. Интересно, те сволочи, которые отправили меня сюда, хотели, наверное, чтобы я разыграл из себя героя и по геройски же погиб, защищая местное человечество?

Я прикрыл глаза, подставил лицо солнечным лучам. Да-а… Сейчас вспоминаешь — гадко и неприятно. Но ужас первых дней прошел. Стерся. Ежедневный ужас — это уже не ужас. Это просто сложности жизни.

В первые же часы, проведенные здесь, я наткнулся на ходячие скелеты, ведущие пленников, избивающие людей. Потом узнал, что местная власть запрещает строительство зданий высотой больше трех метров. Получалось, что я не мог убраться из этого мира, используя мою власть над Домом. Мало было представить перед собой знакомую ленинградскую улицу. Надо было спуститься к этой улице по ступенькам. Но где найти достаточно длинный спуск со ступеньками в этом мире?

Мне пришлось задержаться. Надолго. По моим оценкам — чуть ли не на год. Из наблюдений за скелетами я понял, что справиться с ними мне не по силам. Истории о том, как храбрый землянин попадает в мир, порабощенный чудовищами, поднимает восстание и освобождает добрых аборигенов, годились только для книжек и для фильмов. Но в жизни… В какой, к черту, жизни набор костей, годящийся лишь для демонстрации в медицинских учебных заведениях, мог передвигаться, не рассыпаясь на составные части? При этом он еще и очень ловко дрался, владея чудовищным всесокрушающим бичом. Этого не могло быть!

После того, как один из скелетов проводил меня «долгим задумчивым взглядом» (интересно, что он видел пустыми глазницами?), я решил ретироваться подальше от населенных пунктов. Куда уходят люди в моей ситуации? Правильно, в горы. А за неимением гор — в холмы. Уже тогда в моем мозгу стали вызревать различные варианты возвращения в свой мир.

Ни одного дня мне не удалось прожить в одиночестве. «Пятница» нашелся очень быстро. Да не один, а… «с половиной». Так я узнал, что просто ходячими скелетами местные кошмары не исчерпываются.

Выбирая удобное место для шалаша, я обнаружил, что оно уже занято. В шалаше жил Джон (вполне нормальное имя для местного англоязычного населения) — высокий рыхлый и патологически трусливый парень. Поговорив с ним, я понял, что он еще может считаться местным олицетворением храбрости. Но осуждать бедолагу не стоило. Аборигенам было кого и чего бояться.

Первой у шалаша я увидел неряшливую расплывшуюся женщину с каким-то странным, дебильным лицом. Я даже назвал бы его супердебильным. Женщина не обратила на меня ни малейшего внимания. Двигаясь медленно-медленно, она возилась на небольшом огородике. Я попытался с ней заговорить — безуспешно. Еще одна попытка — то же самое. Эти попытки здорово облегчили мое знакомство с Джоном. Его удивил незнакомец, пытающийся заговорить с шулу. По моему поведению Джон догадался, что я не опасен. Он вышел из своего укрытия и мы познакомились.

Еще за несколько месяцев до нашей встречи Джон работал при дворе местного скелетного начальника. Он относился к третьему кругу (кто жил в первом — никто не знал, а второй состоял из скелетов и женской прислуги) и был вполне доволен безумным для меня, но вполне разумным для него миропорядком. Неожиданно, каким-то шестым чувством Джон понял, что скелеты начали смотреть на него не так как раньше. Для них он «созрел». Что такое «созрел», Джон знал намного лучше других в силу своей жуткой профессии. Единственным шансом выжить был побег.

Оказывается (как говорил Джон), скелеты совсем не набрасываются на кого угодно. Они мудро правят (?!) в своих владениях, отбирая лишь необходимый им человеческий материал. Это либо пожилые люди со слабым здоровьем, либо «созревшие» люди между тридцатью и сорока годами. В «созревшие» обычно попадали матери трех-четырех детей и неженатые или бездетные мужчины. Джону еще не было тридцати, он привык жить сегодняшним днем и, до поры — до времени, не думал об опасности. К тому же, работа Джона позволяла ему прекрасно обходиться без женщин.

В чем состояла работа, и как Джон обходился без женщин, нормальный цивилизованный человек вряд ли мог выслушать без сильнейшей рвоты и потери аппетита как минимум на неделю. Я тогда, в свой первый день здесь, уже успел проголодаться. Мой желудок был пуст. Таким образом, мне удалось избежать рвоты. А как средство борьбы с голодом… Да, рассказ Джона очень пригодился.

«Проще всего» было с больными пожилыми людьми. Особым образом (после их умерщвления или усыпления?) их скелеты освобождались от всего лишнего, присущего людям (кожа, мышцы и прочее) и присоединялись к себе подобным в их военно-полицейской деятельности. Молодые мужчины и женщины тоже лишались своих скелетов (без черепа), но на этом их злоключения не кончались. Из оставшихся после извлечения скелетов тел изготавливались шулу.

Естественная брезгливость так и не позволила мне узнать абсолютно точно, как устроены шулу. То ли это были выпотрошенные и набитые каким-то составом человеческие оболочки (кожа, грубо говоря). То ли, после извлечения костей и еще других «мелочей», все извлеченное заменялось суррогатами… Бр-р-р. Неважно. Суть в том, что шулу являлись местной разновидностью зомби. Еще около года они вполне успешно функционировали на самых простых работах, не нуждаясь ни в пище, ни в отдыхе (интересно, какого типа батарейки скрывались у них внутри?). Интеллектом шулу не блистали и говорить не могли, хотя иногда, совершенно неожиданно и не к месту, выдавали бессмысленные речи. Шулу женского пола использовались лишенными брезгливости аборигенами как суррогат женщин в интимных отношениях. В третьем круге брезгливостью не страдал никто. В четвертом тоже, но туда перепадало не так уж много полуживых чучел. А работой Джона было зашивать готовеньких, поступивших из второго круга шулу.

Джон гордился своей бывшей работой. Говорил, что считался выдающимся специалистом. (Из его рассказа я понял, что особые нитки обладали очень сильным зарядом статического электричества, а шулу «оживал» мгновенно после наложения последнего стежка). Парень вовсю, что называется, злоупотреблял служебным положением: ухитрялся удерживать новых шулу-женщин при себе, пользовался ими сам и за определенную мзду допускал к ним других работников. Даже решившись бежать, Джон ушел не с пустыми руками. Он захватил с собой свое последнее изделие. Кстати, несколько месяцев спустя, когда я собрался было пойти и поискать себе другое, более подходящее место, Джон предложил мне (чтобы я не уходил) пользоваться его шулу без стеснения. Я ухитрился без особых эмоций отказаться от щедрого подарка.

Делать было нечего. Я расширил шалаш и стал жить с Джоном и его служанкой. Мой напарник был вполне безобиден, в долину он спускался только по ночам вместе со мной, чтобы украсть что-нибудь в садах. «Поживу несколько лет тут, — говорил он, — потом спущусь вниз, найду какую-нибудь вдову, у которой забрали мужа. Скелеты долго не заглядывают в те семьи, где уже были».

Поначалу я просто бесился. Скелеты, шулу… И я! Какого черта? Что за сила забросила меня в этот одноэтажный бордель, попахивающий мертвечиной? Ну, хорошо. Неважно какая. Как мне отсюда выбраться?

Путь на свободу лежал через лестницу. Не приставную, а лестницу со ступеньками. Хотя бы один лестничный пролет! Но к нему нужен дом высотой минимум в два этажа. В местном Скелетлэнде (Скелетистане? Скелетии?) таковых не имелось. Я попытался получить у Джона урок географии. Но узнал немного, а полезного — еще меньше. За границами цивилизованного мира, если можно было так назвать территорию контролируемую скелетами, жили кочевники. Никто не складывал песен об этих свободных людях и никто не пытался к ним убежать. Кочевники были отменными воинами и безгранично жестокими грабителями. Насколько Джон помнил местную историю, скелеты появились как последнее средство борьбы со страшным врагом. Как из искусственных воинов скелеты превратились во властителей, и были ли они в самом деле сами себе хозяевами, история умалчивает. Суть в том, что искать спасения у кочевников было невозможно. В лучшем случае они могли сделать меня рабом. Но не имея гарантий, что на землях кочевников мне удастся найти хотя бы двухэтажное здание, отдаваться в беспросветное рабство не хотелось. Что делать? Построить лестницу, даже отдельно от дома, я не мог. Ни топора, ни пилы у меня не было, а если бы я их и украл, то плотник из меня мог получиться только лет этак через… много.

Даже такой радикальный (это всего лишь для постройки высокого дома) шаг, как организация восстания против скелетов, не годился. Ну, подниму, ну, одержу верх. Как? Неважно. Но в избавленные от скелетов края тут же ворвутся кочевники. Мне будет не до лестниц. Тьфу, черт! Джон был абсолютно уверен, что никто не будет восставать против скелетов. Да, есть отдельные недовольные. Но их меньшинство. Да, людей забирают. Но раньше от войн и набегов гибло намного больше. А тут, под надежной защитой — живи, плодись, размножайся. Ах, у тебя нет детей? Ну, считай, что ты смертельно болен.

Такая вот идеология. И я на ее фоне. Прожив месяц жизнью дикаря я нашел выход. Хотя, даже сейчас, сидя на камне и греясь на солнце, я не был уверен в его стопроцентной надежности. А ведь какую работу предстояло выполнить год назад!

Я нашел подходящий склон: угол чуть меньше сорока пяти градусов, сравнительно толстый слой земли, камень, выглядящий не слишком твердым. И начал вырубать ступеньки. Один. Ворованной крестьянской мотыгой. Сколько я их сломал и сколько еще украл!

Было тяжело. Я тысячу раз поблагодарил себя за стремление к физическому совершенству, заставившее меня приобрести телосложение атлета. Если бы не мои мышцы… Не знаю, что бы сделал тот хлюпик, которым я был после возвращения из армии. Но даже мышцы не могли спасти мои руки от мозолей.

Особенно мешали дожди. Земляная составляющая ступенек смывалась очень сильно. Но делать лестницу чисто каменной тоже было невозможно. Даже моя мускулатура не справилась бы с работой всего за год.

Сорок ступенек. Я посмотрел вниз. Выглядят достаточно ровно. Вот перила… М-да, перил нет. Мне их вряд ли осилить. Остается надеяться, что это не самое главное.

Я оглянулся. Наверху, в четверти часа ходьбы, в тени гигантских елей скрывался наш шалаш. Шулу, конечно, не заметит моего исчезновения, а Джон… Перепугается. Решит, что скелеты меня схватили или еще что-то вроде. Может быть, даже построит шалаш в другом месте. Его проблемы. Не тащить же этого отставного живодера в Ленинград? Каждому свое. Каким бы безумным кошмаром ни выглядел этот мир, в нем жили миллионы людей. Может быть, он прекратит свое существование после моего ухода, но…

К черту философию! Я поднялся. И остановился. Желательно было вернуться с первой попытки. Неудачная попытка может вызвать недоверие к собственным силам, а не веря в себя, далеко не уйдешь. Что из того? Сорок ступенек — маловато. Спускаясь, я проскочу их за несколько секунд. Могу не успеть настроиться. Надо… Надо подниматься! Не ахти как мудро, но двигаться я буду медленнее. Глядишь, мои шансы возрастут… на сотую процента. Хе-хе.

Спускаясь по лестнице (без намерения куда-нибудь переместиться), я размышлял. Мои мысли отнюдь не прибавляли уверенности в себе. Я мог, используя Дом и Лестницу, выходить в любой город. Я мог выходить в любой вариант истории, хоть это и не соответствовало моему третьему этажу. Но фантастический мир скелетов… Его могли создать только обитатели седьмого этажа. Или мансард. И мог ли я, третьеэтажник, уйти отсюда, используя всего лишь жалкий суррогат лестницы?

К сожалению, выбор был небогат. Я не собирался кончить жизнь в шалаше или, достигнув спасительного сорокалетнего возраста, в доме какой-нибудь вдовы. И чтобы кто-то из моих детей стал ходячим скелетом или шулу? Не-ет. Я буду ходить по этому убожеству пока не выберусь. Или пока стопчу ее «назад», до состояния склона холма, каким он был не так давно.

Решимость, желание вырваться из хитроумной ловушки переполняли меня. Да я готов пообещать кому угодно и что угодно, лишь бы мой план удался! Что? Кому? Какой святой обет годился для моего… для моего… трусливого побега?

«Обещаю, — сказал я сам себе, — если я выберусь из этого проклятого места, то обязательно сюда вернусь. Добровольно. И кое с кем разберусь. Как минимум — со скелетами. А там — посмотрим» Я остановился перед самой первой ступенькой. Бросил взгляд наверх, прикрыл глаза. Представил серый гранит ступенек с закругленными углами. Представил серый полумрак родного подъезда и влажный ленинградский воздух. Шаг. Шаг. Еще шаг. Перила с собачьими головами должны быть слева. Впереди — лестничная площадка, над ней окно. Серый рассеянный ленинградский свет. Тут бы это считали сумерками. Не тут! Там! Я же должен быть в Ленинграде. Сейчас открою глаза, встану на лестничную площадку, в окне увижу темно-желтую сплошную стену со странным одиноким окном примерно на уровне пятого этажа.

Я открыл глаза. Да, сыро, тускло. Под ногами гранит лестницы. А в окне… Стена не была темно-желтой. Ее пересекали разноцветно-радужные огромные буквы. Они складывались в совершенно дурацкую надпись. Что это еще за «Норд-Вест Инвест»?

2. ЗАБЛУДИВШИЙСЯ

Тысяча купаний в самой чистой горной речке не смогут заменить одну горячую ванну. Год я не знал горячей воды (кроме как в похлебке) и не пользовался мылом. Разумеется, не могла идти речь и о бритье, я подрезал волосы ножом, глядя на свое карикатурное отражение в воде. Поэтому мое первое желание — принять ванну — было исполнено с максимальной скоростью. Дурацкая цветная реклама величиной со всю стену удивила меня, но ничуть не задержала на триумфальном шествии к Большой Горячей Воде.

Я со вкусом отмокал. Подстриг бороду (но не сбрил — легкая маскировка), долго любовался то ли собой в зеркале, то ли самим зеркалом. Отсутствие отца и матери меня даже радовало. Как бы я, грязный, вонючий, сразу же кинулся пересказывать свои тошнотворные приключения? Подумать страшно. Не исключено, меня вообще похоронили, и мой рассказ о жизни среди ходячих скелетов и выпотрошенных, но полуживых мертвецов, заставил бы воспринимать меня, немытого, как одного из таких зомби. Нет, лучше встретиться с предками при полном параде.

Я удобно и легко оделся, причесал роскошную шевелюру (тут уж без услуг парикмахера не обойтись) и надолго задумался. В самый раз было заказывать праздничный обед. Я глянул в окно. Не обед, ужин. Неважно. После кулинарных изысков Джона и моих попыток подражать ему (только в приготовлении пищи!) любая трапеза покажется мне деликатесом. Но вначале надо вспомнить, что едят нормальные люди.

Я остановился на фирменном блюде моего отца, которое он называл «Мясо по де Голлю». Скорее всего, он попробовал такое мясо в каком-нибудь французском ресторане, запомнил вкус и внешний вид, а об остальном уже заботился Дом. Я тоже не особенно задумывался об ингредиентах и процессе приготовления. Смешно: такая громадина, как Дом, вместе с грандиозными процессами создания новых миров способна реагировать на мелкие гастрономические прихоти каждого из тысяч своих жильцов.

Я накрыл на стол, удобно уселся и включил телевизор. Пора было узнать, что творится в мире.

Несмотря на весь мой аппетит и давнюю мечту о хорошей еде, покушать не удалось. После нескольких минут у экрана я понял, что заблудился. Случилась накладка, которую даже трудно было представить. Очевидно, я что-то напутал, вспоминая атрибутику родного дома: лестницу, решетку, фигурки собачек на решетке. Я попал в другой вариант истории!

Когда речь идет об исторических развилках, отстоящих лет на пятьсот-тысячу тому назад, и необычных мирах, которые так давно возникли, сознание воспринимает всю эту экзотику почти спокойно. Например, вариант Медведя с его Рязанским Халифатом и Балтийской Федерацией: да, бредятина какая-то, ну и пусть себе бредят люди. Но когда окарикатурен и искажен оказывается донельзя знакомый мир… Просмотрев отрывок из теленовостей, я так и не понял, где именно этом мир отклонился от нашего. Я просто усвоил следующее: Ленинград здесь назывался Санкт-Петербургом, и располагался не в Советском Союзе (такового просто не было), а в России (или Российской Федерации?), Армения воевала с Азербайджаном, а Таджикистан с Афганистаном. Деньги тут тоже называли рублями, но считали на десятки тысяч и миллионы. Никаких следов КПСС и лично Генерального Секретаря не наблюдалось. Управлял Россией Президент, какой-то Ельцин. В новостях присутствовали коммунисты, но в почти анекдотическом плане. Жуткая война шла в какой-то Боснии, там фигурировали сербы и мусульмане. Россия грозила вмешаться на стороне сербов, я так понял. «Постойте, — подумал я, — сербы — это же Югославия. Получается, в этом варианте Югославия называется Боснией? Но откуда там, в центре Европы взялись мусульмане?» Я плюнул на новости и серьезно занялся «мясом по де Голлю». Ну, заблудился. С кем не бывает? Поем, полюбопытствую еще, как тут аборигены живут. Сувенир захвачу какой-нибудь анекдотический. Например, местную газету со стремным названием «Коммерсантъ» и еще более стремным заголовком на первой странице: «Армения захватила 20 процентов территории Азербайджана». Отец со смеху умрет. На экскурсию сюда попросится. Надо будет запомнить, как местная порода собак выглядит. Какая-нибудь помесь бульдога с бульдозером?

Несмотря на то, что насыщение сопровождалось расслабленностью, одновременно я почувствовал и некоторые опасения. Дело в том, что долбя холмы, я мог забыть, как выглядит собака-тотем нашего варианта. Конечно, именно таким образом я заблудился. Вспомнил другой тотем и попал в другой мир. Потому-то и с родителями разминулся. А если я никогда не вспомню свой тотем? Так и буду мотаться по близким вариантам, коллекционируя анекдотические газетные заголовки? Что там в новостях мелькнуло? «Обостряются российско-украинские противоречия», «Президент Чеченской республики предъявляет ультиматум России», «Китайская мафия в Москве». Не соскучишься. Черт побери, как выглядела наша собака-тотем?

Я вспомнил Ветра, огромного дога, творение Дома. Он спас мне жизнь, какое-то время жил со мной, потом исчез в той же неизвестности, из которой пришел. Голова Ветра была точной копией собачьей головы с лепки, украшающей Дом. Это позднее я узнал, как много значило такое «украшение». Итак, Ветер, как он выглядел? Огромный дог, по-моему — серый…

Я доел мясо, выпил стакан сока, вышел на лестничную площадку и занялся изучением перил.

Черненая металлическая решетка с литыми собачьими головами была такой же, какой я ее помнил всю свою жизнь. Или думал, что помню? И вообще, почему собачьи головки? Почему не собаки целиком?

В задумчивости я вернулся домой. Хотелось общения, но общаться здесь было не с кем. Подняться, что ли, выше этажом и попытаться найти Руту, мою подругу? Обитатели четвертого этажа не зависят от вариантов. Нет. Стоп. Пока я не разобрался, какая сволочь отправила меня в ссылку, надо быть осторожным со всеми случайными знакомыми. Год я прожил без Руты и еще немного могу прожить. Ну, а без общения еще день продержусь, в этом сомнений нет.

Смотреть телевизор после долгого перерыва почему-то не хотелось. Скорее всего, мешала странность, непривычность всего происходящего на экране. Одна реклама чего стоила! Какие-то идиотские банки с длиннющими названиями-словосокращениями, фонды, сулящие безумные прибыли… Еще, подумать только, реклама израильского кофе! В нашем мире и на нашем телевидении израильскими могли быть только агрессоры. А тут — кофе. Кстати, очень интересно, каковы размеры Израиля в этом мире? В нашем мире, насколько я разбирался в географии и биологии, кофейные деревья в Израиле не росли.

Я уснул с мыслью о том, как завтра воображу решетку с миниатюрными литыми песиками, похожими на Ветра. Это же надо так учудить! Собачьи головы…

Первый удар я получил утром. Проснувшись в шесть часов и включив радио, я узнал, что вернулся не только в другой вариант, но и на три года позднее, чем предполагал. Упрятали меня летом 1989-го года. Долбежные работы длились примерно год (сверхмаксимум — полтора). Я ожидал, что сейчас, судя по погоде, то ли осень 1990-го, то ли весна 1991-го. Но за окном стояла осень 1993-го. Наверное, в мире скелетов время шло медленнее раза в три. Боже мой! Вот теперь-то мои родители точно меня похоронили. Куда я мог исчезнуть на четыре года?

Я так разнервничался, что пропустил мимо ушей местные идиотские новости. Успел только понять, что у российского президента конфликт с главой Верховного Совета, обладателем какой-то таджикской фамилии (или узбекской?). Аллах их разберет. Уж не ставленник ли Кардинала?

Плотно позавтракав, я заказал себе любимый пистолет, слегка вылинявшие джинсы, футболку и кожаную куртку. Оценить настоящую прелесть красивой, а главное — чистой одежды мог лишь человек, побывавший на моем месте.

Я вышел из квартиры. Зажмурился. Представил нужную решетку (ох, не нравится мне это, что-то не помню я таких собачек). И пошел вниз по лестнице. Глаза, разумеется, открыл, но смотрел не по сторонам, а прямо перед собой. Только у самого выхода скосил глаза на решетку. Порядок (порядок ли?), собачки на месте.

Было около семи утра. У соседнего молочного магазина стояла огромная толпа. Я подошел поближе, прислушался. Говорили только о молоке: привезут, не привезут, на прошлой неделе дважды не привозили… Ясно. Оставалось вернуться домой и послушать местное радио. Хотя было и другое решение. В трех минутах ходьбы отсюда, рядом со сквериком, располагались газетные стенды. Что пишет пресса?

Газеты оказались все знакомые: «Правда», «Известия», «Комсомолка». Никаких «Коммерсантов»! Цена — копеечная, как и была. СССР, Пленум ЦК — все как у людей. Генеральный Секретарь — какой-то Ивашко. Вот я и дома. Нельзя сказать, чтобы я был поклонником КПСС. Да я тысячу лет бы мог прожить и не вспомнить о ней. Но что поделаешь, если меня угораздило родиться в таком «революционном» варианте? Как говорила в одном анекдоте крыса, когда крысята, обитатели помойки, увидели синее небо, зеленую траву и возмутились своей жизнью в мусоре: «Что поделаешь, детки, зато здесь наш дом.» Я побрел к себе, мысленно представляя разговор с родителями. Надо же, считай — с того света вернулся через четыре года.

Родителей не было дома. Вот чертовщина-то какая! С отцом понятно, — бродяга. Но мать ведь такая домоседка! Куда она делась?

Я в буквальном смысле слова послонялся из угла в угол, не зная, что делать. Включил телевизор. Сплошные вести с полей, старые фильмы, учебные передачи. Никаких анекдотов. И никакой рекламы.

Заниматься спортом, после ежедневной работы киркой, не хотелось. Шататься по городу — тоже. Я решил, что стоит освежить свои навыки стрелка. Дом оборудовал мне отличный тир, удовлетворил заявку на оружие. Водрузив наушники, я занялся уничтожением мишеней.

Дождавшись семи часов вечера, я нашел номер сводного брата Бориса и позвонил ему. Мне ответили, что Борис Канаан тут не живет и никогда не жил. Странно. После нескольких минут размышлений я перезвонил и вежливо спросил, как долго у людей этот номер телефона. Оказалось — восемь лет. Я заказал Дому телефонные справочники Ленинграда с 1988-го по 1993-й год. Канаанов не было вообще. Итак, вторая попытка — опять мимо.

Я не находил себе места. Куда меня занесло? Почему я не вернулся домой? Может быть, из вымышленного мира со скелетами я попадаю в такие же вымышленные миры? Не похоже. Вокруг — серый быт.

Интересно было бы узнать, какая связь есть между тотемом и историей варианта. Интересно, но нереально. На это можно жизнь угробить. Одних собачьих пород — миллион. Стоп! Горячо. Что я знаю о породах собак?

Уже через минуту вокруг меня громоздилась гора справочников по собаководству. Но даже они мне не очень помогли. Я толком не мог вспомнить, как выглядел Ветер! Больше всего он был похож на дога. Но если задуматься и вообразить невероятно огромного доберман-пинчера (а ведь Дом может позволить себе вырастить собаку-гиганта любой породы, хоть пуделя, хоть болонку), то это тоже мог быть Ветер. Я разнервничался, попытался представить морду Ветра. У дога она кирпичеобразна, у доберман-пинчера — намного острее. Смотрю на рисунок дога — он. Но гляну на добермана… Тоже он! Никакой зрительной памяти. А честно говоря, побаивался я смотреть на Ветра в упор, не хотел встретиться взглядами. Но ведь на собачьей морде свет клином не сошелся. Я о хвостах. У догов есть хвосты, у Ветра был хвост. У доберманов — нет. Извините… В справочнике написано, что хвосты у доберман-пинчеров купируют, обрезают. А если это сверхсобака из Дома? Кто рискнет обрезать ей хвост?

На всякий случай, я отложил книгу, раскрытую на рисунке доберман-пинчера. Ничего не оставалось, как попробовать и этот вариант.

Утром следующего дня я спустился по лестнице, украшенной хвостатыми (вопреки правилам) доберман-пинчерами. Перед выходом я выслушал пересказ исторической речи товарища Ивашко, говорившего о социалистической демократии. Упоминались какие-то «печальные итоги августовских событий» и несколько раз декларировался лозунг: «Перестройка должна быть конструктивной». Помнится мне, что в 1989-м в армии на политзанятиях нам что-то долбили про перестройку и демократию. Скорее всего — это мой мир, непонятно только, куда делись родители и Борис. Да, надо будет узнать, что это за печальные августовские события.

Вариант Доберман-пинчера встретил меня дождем. Выходить в город не хотелось. Я подумал, что не так уж важно узнавать фамилии генеральных секретарей и цены. Важнее всего — родители и Борис.

В комнате меня ждала стопка телефонных справочников Ленинграда. Я взял в руки один из них и удивился. Справочник был тяжел и толст. Вчера я держал в руках совсем другую книгу. Ну, неважно. Где здесь Канаан? Канаанов не было.

Я закрыл справочник. На задней странице обложки была таблица: «Коды междугородней связи». Боже мой! Первым шел… Петроград. Насколько я понимаю, Петроград и Ленинград здесь не одно и то же. По размеру Петроград был больше идущего за ним следом Киева и… Варшавы. Что за черт? Я «заказал» газету «Правда» и не глядя достал ее из ящика стола. Так и есть. Адрес редакции — Ленинград, проспект Революции… Подумать только! Местные ублюдки окрестили Москву именем Ленина. А когда они завоевали Польшу? И тут я понял, что мне это неинтересно.

В самом начале своего знакомства с Домом я радостно кинулся бы выяснять особенности других вариантов истории. Но сейчас… Плевал я на эти особенности! Именно сейчас я понял, что никакие политические события не заменят родных людей. Для меня, с моим знанием, что судьбы миллиардов и границы государств зависят от тотема, оставалось мало святого в жизни. Историй и человечеств много, а мать и отец — одни.

Я задумался, что мне предпринять. Вернуться в мир, который я теперь считал своим: с генсеком Ивашко и «конструктивной перестройкой». Пошататься по улицам, сходить в кабак, подцепить девочку. Надо же! Последней у меня была загадочная американка Кэт, из чьих объятий я и отправился прямиком в ссылку. Это было… Четыре года назад! Вот так воздержание. Или моей последней женщиной была блондинистая шлюха, которую я обнаружил, когда проснулся в мире скелетов? Какая, к черту, разница? Просто надо возвращаться к нормальной человеческой жизни.

И тут же я подумал, что не годится мне так легко сдаваться. Надо же! Меня, здоровенного детину почти двух метров ростом, имеющего возможность получить от Дома за несколько секунд любую сумму денег и любое оружие, вывели из игры с неописуемой легкостью. Не посылая наемных убийц, не сажая на цепь и даже не объявляя о запрете на строительство домов, высотой превышающих курятник. Я свободен, как никто! Но я не умею правильно распоряжаться своей свободой.

3. ПО СТАРОМУ СЛЕДУ

Кроме родителей, Ветра и Бориса, был еще один человек (надо же, пес Ветер у меня зачислен в люди!), с которым я хотел бы встретиться, и который мог бы подсказать какой-то выход из ситуации. Седой, контрразведчик из варианта Медведя, бесстрашный супермен, почти в одиночку разрушивший все тайные мусульманские структуры на территории Советского Союза. Где можно его найти?

Я подумал, что такого буйного помощника, как Седой, с его привычкой убивать людей пачками, отец должен был вернуть в его родной вариант немедленно после завершения работы. Значит, его можно найти в варианте Медведя. А как я попаду в нужный мне вариант, если я даже в родной вариант вернуться не могу? Да, я знаю, что медведи тоже разные бывают, но забивать голову этим знанием не буду. Для меня они бывают только белые и бурые, с обложек детских книг. Белые — это не по моей части, а бурые подойдут. Хватит маяться дурью и вспоминать, когда в последний раз прикасался к женщине. Еще прикоснусь и не один раз. А теперь — в Бирку, столицу Балтийской Федерации!

Я вышел в Бирке. На Доме красовались медвежьи морды, а на перилах — медвежата. Удивительно, я даже вспомнил кафе, где мы пили кофе с отцом.

Кофе мне не хотелось, и сама Бирка была не особенно нужна. Седой жил в Новгороде и работал в ИИИ (институте изучения ислама). Там мы его нашли в прошлый раз, там же я собирался найти его сейчас. Как? Подежурю день-другой у входа в ИИИ, если он не на задании — увижу. А если на задании? Тогда будем считать, что мне в очередной раз не повезло.

Я напрягся и вспомнил Новгород. Вышел. Тщательно изучил ИИИ, запомнил, как он должен выглядеть из дома напротив. Вернулся в Бирку, в Дом. И заказал в окне… вид на ИИИ. Гениально! Теперь можно заказывать Дому кофе, пирожные, все что душе угодно, и сидеть, бдеть, ждать, когда из здания выйдет Седой. Ждал я до вечера. Недаром говорят, что нет занятия хуже, чем ждать и догонять. Надоело! И вообще, Седой ведь не канцелярская крыса, ему нечего делать в ИИИ. Я просто теряю время. Одновременно с этими мыслями, сквозь сгущающиеся сумерки, я увидел Седого.

Сильнее всего я испугался, что он сядет в машину и уедет, пока я буду выбегать из Дома, настраиваясь на нужную картинку. Я помчался, перепрыгивая через ступеньки и удерживая в памяти изрядно намозолившее глаза здание ИИИ. Седой никуда не уехал, он стоял, словно ждал кого-то. Я перешел с бега на быстрый шаг, меня прямо трясло от нетерпения.

Седой повернулся и посмотрел на меня. Я — на него. Между нами было приблизительно десять метров. И я увидел… Это был не Седой, это был кто-то, загримированный под Седого. Этот «кто-то» поднес к губам зажатую в кулаке трубочку, я успел увидеть стремительно летящую черную точку и ощутить укол в лицо.

Я сидел на жесткой, приделанной к стене кровати. Больше всего она была похожа на вагонную полку. Сам я тоже был прикреплен к стене. На запястьях и на щиколотках у меня плотно сидели стальные браслеты. От них отходили длинные стальные же цепи, каждая из которых отдельно крепилась к стене. Но если не считать цепей, то временами я мог почувствовать себя не как заключенный на нарах, а как король на троне. Потому как меня, словно придворные коронованную особу, окружали важнейшие чины разведки Балтийской Федерации. Или они только называли себя важнейшими?

Меня приковали сразу же после встречи с Лже-Седым. Общение с моим отцом, который ухитрился убегать то ли три, то ли четыре раза из под самой плотной опеки, внушило балтийцам почти мистическое преклонение перед нашими семейными возможностями. Даже на долю секунды они боялись оставить меня непривязанным.

А попался я, как всегда, глупо. В любом порядочном разведывательном учреждении ведется съемка прохожих, снующих мимо. Личности особо назойливых, по возможности, устанавливаются. Меня в таковые занесли, уж больно настойчиво я изучал ИИИ, а потом с трудом, но опознали. (Оказывается, мой портрет хранился в картотеке). Дальше, дедуктивное мышление местных Шерлокхолмсов пошло по следующему пути: «Что связывает этого странного типа (меня) с ИИИ? Сотрудник ИИИ (Седой), которого тип (я) похитил четыре года назад. Четыре года все было тихо, никто не появлялся. Что случилось сейчас? Скорее всего, сотрудник сбежал, и тип пытается выследить его здесь. Как поймать этого неуловимого типа? Подстроить ловушку, куда заманить фальшивым сотрудником (благо его внешность, из-за характерной седины, легко фальсифицировать)». А дальше — дело техники.

Зачем я нужен разведке? Ну, вот идиотский вопрос! Да любая разведка (и не только она) отдала бы свой годовой бюджет за возможность ходить пешком в любую точку в мире, пользуясь только художественными открытками с видами городов (так я, в свой прошлый визит сюда, прибыл в Тверь с толпой местных спецназовцев). А если попасть в такие места, где наука-техника далеко впереди и есть всевозможные невиданные типы оружия (это они так про наш вариант истории понимают)… Ну, без особых объяснений ясно, как это все важно. Потому и отнеслись ко мне с чрезвычайной серьезностью.

Можно понять балтийцев. Они не подозревали о существовании Дома и считали, что наша с отцом невероятная способность — либо нечто генетическое, либо (скорее всего) результат использования какого-то таинственного механизма, которым я и отец владеем. Если считать Дом механизмом, то тут балтийцы были правы. Но они предполагали, что механизм этот должен быть чрезвычайно портативен и (после тщательных поисков в моей одежде) вмонтирован у меня внутри.

Понимая, что сделать меня своим преданным соратником вряд ли возможно, балтийцы решили любой ценой сами овладеть невероятным механизмом. И единственным препятствием на их пути был я.

Если не считать некоторых «мелких» неудобств, таких как цепи и… э-э-э… параша, поначалу меня содержали прекрасно. Разговаривали более чем вежливо. Кормили просто изумительно. Еду подавали настоящие красавицы, готовые, как я понял, запрыгнуть ко мне на нары при малейшем моем желании как поодиночке, так и в любом количестве. Несколько раз я чуть было не поддался на провокацию. Остановила мысль о том, какую мелодию будут при этом вызванивать мои четыре цепи, и сколько зрителей под разными углами зрения будут наблюдать за моими действиями. Таким образом, и я, и девицы, и мои тюремщики — все остались разочарованы.

Не исключено, что в еду подмешивали какой-то слабый наркотик. Все время я был беспричинно весел и беззаботен. Меня ничего не волновало. Я чувствовал себя не как в тюрьме, а как на курорте. Но… Говорил только то, что хотел сам, а не то, что хотели балтийцы. Да, мы с отцом такие. Ходим, куда захотим, способность у нас такая. Откуда? Не знаем. Есть еще такие же люди, один из них — наш враг (Кардинал). Как ходим? Представляем себе нужное место и выходим именно в него. Механизм? Никакого механизма!!! Не верите — проверьте.

Проверяли. Притащили портативную рентгеновскую установку, просвечивали не один раз, под разными углами. Даже мне стало интересно: вдруг обнаружат что-то? Не обнаружили.

Поиски машины временно отложили, рацион немного ухудшили и принялись выяснять: где Седой и чем мы с ним занимались эти четыре года?

Когда я стал рассказывать про мир скелетов, мой русский язык перестали понимать, позвали специалистов по языку, и те помогали объяснять, что же творится в том странном мире. Когда все поняли, то позвали местных психиатров, и те стали выяснять, нормален ли я. По-моему, признали нормальным. Потом я честно-откровенно признался, что заблудился и не могу вернуться в свой мир (о тотемах я умолчал, не могу — и все). Мне радостно предложили считать Балтийскую Федерацию своим домом и остаться здесь (о том, что снимут цепи, никто даже не заикнулся). Про Седого я тоже рассказал без утайки, о его подвигах в борьбе с Кардиналом и т. д. и т. п. Балтийцы по своим разведывательным каналам уже знали, что несколько отпрысков солидных рязанских шейхов бесследно исчезли при проведении каких-то тайных операций. За это кое-кто в ОИР (Объединенной Исламской Республике) поплатился жизнью.

Узнав все, что было возможно, меня на время оставили в покое. Рацион еще раз ухудшился, красавиц сменили когда обыкновенные женщины, а когда и простые охранники. Мне стало скучно (убрали наркотики?), я попросил книги. Увы, мало того, что книги были на языке не особенно похожем на русский, так и написаны они были латиницей. Не особенно разгонишься почитать. Что делать? Я решил, что будет очень интересным ознакомиться с местным изобразительным и прочими искусствами. Опять же, мне пошли навстречу, натащили книг по искусству. Книги с картинами художников, произведениями скульпторов, граверов… Каталоги музеев… Не знаю, интересно ли это было бы нашим искусствоведам, художники-то незнакомые… Мне стало интересно.

Названия музеев расширяли мои познания о местной географии. Больше половины городов были мне незнакомы. Не было Парижа! Я полюбопытствовал. Париж здесь назывался Лютецией, и его музей выглядел беднее Лувра.

Мое внимание привлекла фотография: «Зал холодного оружия». Я глянул на обложку книги: «Музей прикладного искусства. Шомрон». Шомрон? Еще один новый город и, возможно, новая страна. Наверное, где-то в Юго-Восточной Азии. По звучанию похоже: Шом-рон, Ран-гун, Пном-пень…

«Пень пнем», — подумал я и подозвал наблюдавшего за мной охранника, ставшего в последнее время и искусствоведом-географом.

— Шомрон? — консультант наморщил лоб. — Слышал, слышал, дай-ка я прочитаю. Да, все правильно. Вот: «Древняя столица Израильского царства. Вместе с Шомронским Университетом музей является главной достопримечательностью…» Пару минут я слушал пересказ статьи о том, как хорош музей, потом до меня дошло, что это в Израиле. Пока охранник читал, я задумался, какое впечатление на моих тюремщиков могло произвести заявление о том, что я еврей и требую выпустить меня в Израиль. Умерли бы со смеху.

У нас, тех, кого не пускали в Израиль, помниться, называли, отказниками. Отец как-то обмолвился, что двум-трем он помог, через Дом перетащил их куда надо, наплетя невероятных баек и продержав два дня в полной темноте (для маскировки). Ну, отец, он авантюрист известный. А я… известный дурак. Заблудился в трех соснах, потерял родной вариант, клюнул на приманку и сел на цепь. Если еще потребовать, чтобы меня выпустили в Израиль… Точно, когда они поймут, что мой дар нельзя присвоить, они меня убьют, чтобы не достался никому. Например, Израилю.

Я принялся листать книгу о музее, мечтая, что когда-нибудь мне самому удастся пройтись по его залам.

То ли терпение тюремщиков иссякло, то ли на них надавило какое-то высокое начальство (меня держали на Новгородчине, а столица же была в Бирке, в Скандинавии), но меня стали пугать. Забрали книги, два дня почти не кормили. Потом пришли новые, свирепого вида мужики и потребовали, чтобы я все рассказал, а то они со мной сделают следующее… Я здорово струхнул. Обещания были серьезными, особенно неприятно было то, что обещали сделать с яйцами. Ну, что, рассказать всю правду про Дом? Я представил, как местные коммандос пытаются ворваться в Дом этого варианта. Скорее всего, после моего признания он исчезнет из Бирки и возникнет в другом городе. А со мной, после неудачных поисков в Балтийской столице, сделают все, что сулили. И даже если вдруг пожалеют и отпустят, то Дом меня, как предателя, не примет.

Вышло по-другому. В разведке имелся способ, более гуманный, чем пытки. На следующий после угроз день ко мне явились те же мужики и двое в голубых халатах. По проверкам моей психики я уже знал, что так одеваются врачи. Один из мужиков оскалился: — Ну что, не хочешь говорить? Теперь ты нам все скажешь.

Меня схватили, прижали к нарам. При всей моей силе я ничего не мог сделать, держали профессионалы. Один из докторов вытащил огромный шприц, второй взялся готовить вену на моей левой руке. Ввели, отпустили.

Я не почувствовал в себе никаких изменений, но, наверное, наркотик действовал не сразу, поэтому меня ни о чем и не спрашивали. В первые секунды я обреченно подумал, что уже сейчас-то мне не по силам ничего изменить, и я могу успокоиться. Потом пришла другая мысль, очень логичная, еще более успокаивающая, а потому — приятная: «Для Дома, создающего целые миры из фантазии семиэтажников, какой-то шприц с наркотиком — даже не укус комара. Куда местным спецам до палачей из НКВД, а ведь даже те проворонили Дом у себя под носом, в четверти часа ходьбы от Большого Дома на Литейном. Я могу не бояться, Дом не позволит выдать свои секреты. Я могу не бояться. Я могу не бояться. Я… могу… могу… я… не…

Я, наконец-то, понял, что такое настоящий кайф. Это не опьянение, это не близость с женщиной. Это невесомость! Я парил. Вокруг меня звучала чудесная музыка человеческих голосов. Каждый звук — музыкальный аккорд. Они хотят, чтобы я подпевал? Я могу, я могу даже позвать кого-нибудь, чтобы пел с нами. Ветер сможет выть. Ветер, где ты? Ау-у!

Тело было легким, как воздушный шарик. А шарики полагается привязывать. Вот меня и привязали. Четырьмя стальными цепями, за руки и за ноги. А разве у шариков бывают руки и ноги?

Мне стало интересно, сколько у меня рук и ног. Кажется, их больше, чем должно быть. Ах, вот в чем дело! Это же не руки-ноги, это лапы, я же пес, Ветер, у меня много-много лап. И хвост. Конечно, хвост, как же мне без хвоста? Смотрите, я могу шевелить хвостом. Пусть только кто-то попробует отрезать мне хвост. Не позволю! Р-р-р-р-р!

Рычать неудобно, першит в горле. Я не Ветер, я не пес, я пошутил. А кто я? Человек. Я? Человек? Не-ет. Я — что-то другое. Есть что-то очень похожее на человека. Папа мне говорил, кто я, но я забыл. Как выяснить? Это где-то глубоко-глубоко во мне.

Я увидел огромную саблю, кувыркающуюся в воздухе. Вначале я испугался, что мне этой саблей отрубят хвост, потом вспомнил, что хвост мне уже отрубили. Давным-давно. А сабля висит в музее. На стене. И еще много сабель. И топоров, и булав, и мечей, и копий, и этих… как их… алебард. В этом… как его… Шомроне.

Я понял, что должен найти себе хороший топор, чтобы меня никто не обидел. Неважно, что с моим хвостом, но если у меня будет хороший топор, то я сам кому угодно отрублю не только хвост, но и что-то еще.

Я сделал то, что должна была сделать порядочная собака: залаял, завыл. Потом понял, что запутался. Какая, к черту, собака? Я же человек, и могу взять в этом музее все, что угодно, например, мой любимый топор.

Вокруг залаяли и завыли. Я выключил слух, как выключают радио. Я летал очень далеко, хорошо бы подремать.

Мне приснилось, что я в школе, на уроке испанского языка. От меня требуют, чтобы я по-испански рассказал о походе в рыцарский зал Эрмитажа. А мне так хотелось спать…

Меня трясли за плечи дергали за одежду. При этом что-то кричали по-испански, или очень похоже. Я открыл глаза, сел. На полу… Без цепей… В музее, в оружейном зале… Точь-в-точь, как на фотографии из книжки. Где здесь мой топор?

Меня окружало несколько человек, бурно жестикулирующих, темноволосых и довольно смуглых. Женщина и трое мужчин. Я попытался встать, но удалось подняться только на четвереньки. Неужели я, все-таки, собака?

Нет, в гладком до зеркальности гранитном полу отражался хоть зверски всклокоченный, но человек. Серега Кононов, собственной персоной. А вот с чувством равновесия у меня явный непорядок. Только попытаюсь выпрямиться — шатает, как при землетрясении.

Я огляделся на висящее на стенах оружие. Ну и ничего себе! Это же музей в Шомроне. Как меня занесло сюда? Без Лестницы? Но ведь и к скелетам меня занесло во сне. И кто может сказать, что тот сон обошелся без наркотиков?

Окружающие не оставляли своих попыток разговорить меня. И, если не считать каких-то коротких попыток на непонятных языках, делали это на испанском. Но с каких пор в Израиле говорят по-испански?

4. ДРУГОЙ ИЗРАИЛЬ

В ЭТОМ Израиле говорили не только по-испански. Кроме испанского, государственными языками считались еще хазарский (тюркская группа языков) и хиджазский, который больше всего походил на арабский. Незадолго до моего прибытия, в Израиль валом повалили евреи из не на шутку развоевавшихся между собой германских княжеств. Польша заявила, что не останется в стороне от германских дел и, предчувствуя близкую войну, евреи Польши и даже всегда нейтральной Чехии, тоже двинулись в Израиль. За три года прибыло больше двух миллионов. Германцы воевали не на шутку, Польша присоединила к себе Саксонию… Ну, это, наверное, не так уж важно. Суть в том, что два миллиона прибывших говорили на идише. Четыре миллиона собирающихся приехать — тоже. Вставал вопрос о введении еще одного государственного языка, но это только усугубляло проблему разноязычия. В конце концов, правительство сумело уломать религиозные круги и принять закон о введении, через пять лет, единственного государственного языка. Им должен был стать священный язык иврит. Новый закон получил поддержку с самой неожиданной стороны. Хиджазцы, самая буйная и воинственная, но наименее образованная община, дружно проголосовали «за». Их «почти арабский» был ближе всего к ивриту, да и из-за своей религиозности они почти все прекрасно знали сам иврит. Возможность получить отличную фору перед сефардской интеллигенцией, хазарскими торгашами, а особенно — перед этими новоприбывшими дармоедами из Ашкеназа — радовала. Таким образом вся страна засела учить иврит…

Если бы не последействие наркотика в первые часы моего пребывания в музее, я, скорее всего, растолкал бы любопытных, добежал до первой подходящей лестницы и… сидел бы в своей семиэтажной суперкамере со всеми удобствами, слушал бы, позевывая, умные речи Генсека Ивашко, разглядывал бы с лупой фотографии собак разных пород, мечтая найти ту самую, свою.

Но я упустил момент. Вначале меня отвезли к медикам, те сделали анализ крови, проверили мои рефлексы и вкатили такую дозу успокоительного, что я два дня был слаб как ребенок и кушал, в основном, с ложечки. Пока я так возвращался в человеческий облик, у меня пытались узнать, кто я такой. К делу привлекли полицию, посчитав меня то ли ненормальным, то ли ограбленным новоприбывшим, оле хадашем. Когда выяснилось, что я не знаю идиша, зато пытаюсь говорить на никому не известных и, похоже, очень редких языках (русский, английский), к делу подключили Службу Безопасности. После того, как были найдены знатоки новгородского, со мной стали разговаривать. Я, опасаясь быть прикованным к стене, стал разыгрывать из себя помешанного. Но еще до того, как я встал на ноги, чтобы убежать, был послан запрос в балтийскую резидентуру. ИИИ оказался абсолютно прозрачен для израильской разведки, одновременно с первыми попытками принять вертикальное положение я получил протоколы своего нарко-допроса.

Протоколы были небогатые. То ли Дом защитил себя, то ли моя психика на грани ущерба вытащила меня из этой неприятной ситуации.

Итак, отдышавшись после инъекции балтийских медиков, я, поначалу, говорил, что мы все друзья, и что я хочу петь хором. Когда меня спросили, как я хожу в другие места, я стал звать Лестницу и Мать Всех Лестниц. Потом — Ветра. Потом стал лаять, рычать, выть, скалить зубы и даже… пытался кусаться. Меня оставили, я заснул, и даже новый, протрезвляющий наркотик не мог вернуть меня в сознание. В какую-то из секунд, когда наблюдавший за мной охранник отвел взгляд, я исчез. Цепи и кандалы остались на месте неповрежденными.

Я ломал голову над тем, что произошло. Получается, Дом совсем не обязателен для перемещений? Уже дважды я переместился, не пользуясь лестницей: в мир скелетов и в музей. Было еще что-то, еще какой-то случай… не вспомнить. Если бы речь шла только о побеге из тюрьмы, я решил бы, что это Дом меня вытащил, спас. Но тогда, от чего я спасался в мире скелетов? Тогда запишем «прыжок» на счет наркотиков. Они мобилизовали ресурсы мозга… Остановимся на этой версии.

Израильтяне не повторили ошибку балтийцев. Меня не приковали и даже не пытались допрашивать. Вся информация, уже добытая в Новгороде, тут была, силовой путь, как известно, никуда не привел. Что оставалось? Дать мне полную свободу, пообещать что-то вроде статуса национального достояния и, в связи с тем, что я заблудился (я об этом почти честно рассказал в Новгороде) предложить пожить тут, сколько моей душе будет угодно. Что от меня хотели взамен? Чтобы я, по просьбе руководства разведки, отводил нужных людей в нужные места и, изредка, кое-кого забирал.

Я подумал и… согласился. Конечно, я был эгоистом и индивидуалистом. Смешно было бы вести речь, что меня стали интересовать проблемы еврейского государства, не имеющего ничего общего с теми евреями, которых я знал. Знал я, кстати, Эйнштейна, Ландау и Спилберга. Что удержало меня в Израиле варианта Медведя? Утеря корней. Мир, в котором я жил, исчез. Исчезли родители. Миры, в которые я мимоходом попадал, производили угнетающее впечатление своей фальшью. И тот, с анекдотической армяно-азербайджанской войной, и другой, с «конструктивной перестройкой». Да вообще, за время, проведенное среди скелетов, я забыл, каким на самом деле был мой мир! И что-то меня уже не тянуло к нему. Вот если бы родители… Увы.

Очень забавным мне показалось языковое совпадение: в свое время я попал в редкую — возможно единственную — испанскую школу в Ленинграде, а теперь, столько лет спустя, попал в экзотический вариант к испано-говорящим евреям. Мимоходом промелькнула в очередной раз мысль о загадочном сверхчеловеческом сценаристе сочиняющем, с непонятной целью, мою биографию. Что же это, очередной зигзаг моей судьбы был предусмотрен давным-давно? Честно говоря, мне понравилась легкость, с которой я усвоил английский язык. Почему бы не повторить этот же номер с испанским? Тем более, перед тем, как приступить к исполнению обета, я должен был отдохнуть в нормальных человеческих условиях. А заблудившись между мирами, в каком еще из вариантов я мог рассчитывать на заботливых гидов, готовых водить меня за ручку? Правда, при условии, что иногда водить за ручку буду я.

Когда мне представили человека, обязанностью которого отныне становилась забота о моей сверхважной персоне, я сделал молниеносный вывод, что уж этого парня я точно завербую сопровождать меня в мир скелетов. Еще бы! Несмотря на скромное имя Моше, мой ангел-хранитель выглядел как возмужавший Д'Артаньян и, по идее, должен был обладать соответствующей любовью к приключениям. Увы, внешность обманчива. В теле героя жил исполнительный чиновник и добропорядочный семьянин. Как такой человек мог попасть в контрразведку? Неужели местных кадровиков, как и меня, запутал обманчивый внешний вид? Ах да, они же не могли читать Дюма…

Игра слов: я, обитатель и властелин Дома, прикинулся бездомным. Меня поселили в Хевроне, огромном древнем городе в Иудейских Горах. В одном из новых районов, живописно карабкающихся по поросшим лесом холмам, находился мой коттедж. Я делил его с семьей какого-то офицера. Хеврон славился хорошим нежарким климатом, новоприбывшие из Германии валили туда валом, спасаясь от влажности побережья и жары расположенных в пустынях городов. Я, если и выделялся на их фоне, то только габаритами и незнанием идиша. Но особенно долго «выделяться» не пришлось. Догадываясь, что рано или поздно я заскучаю и смоюсь, контрразведка приступила к эксплуатации моего таланта.

Человек, стоящий на проходе, обречен на то, что его все время будут толкать. Государство, расположенное на стыке Азии с Африкой, да еще и на кратчайшем пути из них в Европу, обречено на войны. А если учесть, что в том же месте находятся религиозные святыни и удобный подход к огромным запасам нефти, то война в таком государстве должна выглядеть куда более естественным состоянием, чем мир.

Когда 500 лет тому назад лидеры евреев, покидающих Испанию и Португалию под страхом смерти на кострах инквизиции, договорились с правившими в Египте мамелюками, — беженцев просто использовали. Мамелюки тогда владели территорией библейского Израиля, но натиск турок османов становился все сильнее и сильнее. Турки не нравились не только своим египетским единоверцам. Еще меньше они нравились христианским владыкам Европы. Набеги Рязанского Халифата на Польшу и Трансильванию становились все разрушительней, казалось, что вот-вот — и из всех щелей на Европу полезет мусульманская чума. Четверть миллиона испанских евреев не были нужны никому. И их решили использовать так же, как шахматист использует пешку в гамбите. Была заключена, если пользоваться терминологией ХХ века нашего варианта, «пакетная сделка». Христиане, мусульмане, иудеи.

Евреям, за их же деньги, было позволено добраться до Святой Земли и основать там, под протекцией мамелюков, очень зависимое государство Иудея. Какое-то время спустя, турки действительно напали, но тогда же рязанцы вторглись на Балканы, и турки сцепились с более сильным, опасным и близким противников. Так мусульманская не-Россия, сама о том не зная, ухитрилась спасти местный Израиль. А он жил не очень легкой, какой-то «политически ненормальной» жизнью. То пиренейские монархи, изгнавшие еретиков, вдруг вспомнили о том, как долго жили с этими же еретиками в мире, бок о бок (обыкновенные торговые и политические интересы), и испанцы стали соперничать с португальцами, кто пошлет больше пышных посольств в Иерусалим. То вдруг папа римский решил изгнать евреев из Италии, а те, разумеется, перебрались в Иудею. О протекторатах даже смешно говорить: Иудея прыгала как мячик то под крыло Турции, то под крыло Египта, не забывая о мачехе Испании. В какой-то момент началось жуткое истребление евреев в Персии и Междуречье, уцелевшие бежали в Иудею, оставляя в пустынях тысячи трупов, лежавших вдоль караванных путей. А откуда взялись хазарские евреи, и почему Иудея стала вдруг называться Израилем, я уже не понял. И куда делась страна, которую в нашем мире называли Сирией — тоже. Так далеко моя любознательность не простиралась.

Границы местного Израиля (даже при моем не очень хорошем знакомстве с географией нашего варианта) выглядели намного логичней и удобней. На западе граница шла по искусственному Синайскому каналу. На северо-востоке и востоке Израиль граничил с совершенно мне неизвестным Курдистаном. На юге граница проходила по пескам, примерно в середине полуострова Арава (Аравийского, надо понимать?). Сложнее всего было с юго-восточной границей. Лет тридцать назад она проходила по Ефрату. В Междуречье располагались буферное арабское королевство, жители которого одинаково ненавидели и боялись и Персию, и Израиль. В соревновании между Персией и Израилем, кто первым захватит этот рассадник терроризма, Израиль оказался у финиша раньше. В результате Двухнедельной Войны новая граница Израиля прошла по Тигру. Треть королевства забыла о своей ненависти к персам и перебралась под власть шахиншаха. Остальные присягнули на верность Иерусалиму и поделили между собой земли беженцев. Беженцы поклялись превратить жизнь израильтян в один большой кошмар.

Мне вручили несколько фотографий. Одноэтажные бедные домики, высокие, белые же, каменные заборы. — Сможешь сюда выйти? — спросил Моше. — Выйти-то я смогу, но есть ли там многоэтажные дома, чтобы вернуться?

Моше посоветовался с сидящими рядом мужиками профессионально-убийственной внешности.

— Нет, — ответил он, — но нам это очень важно, чтобы ты без помех вернулся, привел наших ребят и притащил одного типа. — Что за тип?

— Какая разница? Да ты не волнуйся, это не очень хороший человек, раз он знает несколько десятков убийц на территории Израиля. Именно про них мы его и хотим спросить.

Я уже заранее был настроен не очень задумываться над заданиями. «Клиент» меня не особенно волновал. Но проблема возвращения — да, волновала.

Слишком быстро для моего испанского, вставляя массу непонятных мне разноязычных слов, Моше стал что-то обсуждать со своими коллегами. Все загалдели, замахали руками, как фехтовальщики своим оружием.

Через несколько минут на стол вывалили еще груду фотографий. Разведчики забыли про меня, они тыкали пальцами в однообразные белые домики и кричали, иногда даже переходя на арабский.

— Это почти одноэтажный город, — объяснил мне Моше, — там есть многоэтажные дома, но они, в основном, все правительственные, туда так просто не зайдешь.

— У Эль-Сулейха есть огромная вилла, — сказал один из головорезов. — Три этажа. Но туда тоже так просто не войти… — Придется ворваться, — сказал, судя по тону, командир.

— Жалко Эль-Сулейха, хороший мужик. Его же убьют, подумают, что он нас прячет…

После бурного обсуждения мне были предъявлены фотографии других домиков (как бы их не спутать?). Была показана и фотография полуразвалившейся водонапорной башни.

— Это старый минарет, — сказал Моше. — Лет сто тому назад он пострадал при землетрясении, и с тех пор его не трогали. Сойдет? — А он не рухнет под нами? — Сто лет простоял, думаю, и вас выдержит.

— Но мы же евреи, мало ли, Аллах рассердится… Кстати, ваши люди что, весь город засняли?

— Почти. Мы планировали эту операцию именно в расчете на тебя. Вот и фотографировали. А теперь тебе надо одеться, времени мало. Нужный человек заедет в эту деревню на несколько часов. Посоветоваться с шейхом.

Вскоре я уже красовался в довольно необычной одежде, напоминавшей длинное платье из плотной белой материи. «Платье» посерело от грязи и… дурно пахло.

— Не расстраивайся, — успокаивал меня Моше, — тебе придется побыть сорок минут одному. Вдруг кто-то захочет с тобой заговорить? Будешь изображать ненормального дервиша. А тут лучше выглядеть правдоподобней. Не волнуйся, одежда не чужая, ей просто специально придали такой запах…

В дополнение к вонючему балахону я получил еще и грязное полотенце, обмотал его вокруг головы. На лицо был нанесен «грязный» грим. Борода оказалась очень кстати, а вот волосы я подстриг зря. Хотя, под полотенцем не видно…

Меня дрессировали, как крысу перед лабиринтом. Рисовали на бумажке мой путь от места выхода до старого минарета. Предупреждали, что деревенские улицы похожи одна на другую. И заверяли, что в старом минарете мне ничего не грозит, дервишу там самое место, я должен буду ждать группу не только полагающиеся сорок минут, но и еще немного, хотя бы час. Я согласился.

Вышли мы на рассвете. Идущий за мной следом разведчик крепко держал меня за шиворот. Те, кто шли за ним, наверное, делали то же самое. Домиками мои спутники остались довольны. Еще бы! Автомобиль ждал их в двадцати метрах от места выхода. А вот мне предстояла пешая прогулка.

Я с тоской проводил глазами своих спутников, садившихся в машину. Двое в балахонах, трое в старомодной европейской одежде. Без них мне стало как-то неуютно. Восстановив в памяти план местности, я двинулся к минарету.

Задача оказалась намного сложней, чем я думал. Улицы переплетались как любовники во время буйной оргии. Они были категорически не похожи на рисунок. Я считал повороты, искал ответвления, вместо «влево» мне почему-то попадалось «вправо». Через десять минут таких мучений я наконец издалека увидел минарет. Плюнул на планы и двинулся напрямую. Внимание на прохожих я не обращал, шел быстрым шагом, размахивал руками и делал вид, что шепчу что-то сам себе под нос. Боковым зрением я заметил, что на меня оглядывались, но без особого удивления. Неужели и в самом деле сумасшедшие выглядят именно так?

Наконец, я вышел на небольшую площадь перед минаретом. И мне тут же стало плохо. Очень плохо! Минарет был, возможно, не новый, но аккуратный и чистый. А рядом с ним, под зеленым куполом, громоздилась еще более чистая и красиво изукрашенная мечеть. Все ясно. Это другой минарет. Я шел к нему, наплевав на план. Как я теперь найду свою развалину?

Здесь было намного жарче, чем в Хевроне. А если учесть, что и одежда на мне была не легкая израильская, то можно догадываться, как я потел. Воды с собой я не захватил. Да какая, к черту, вода? Уже через тридцать минут у минарета могут появиться израильтяне с погоней, а я…

Я остановился, с «умным» (или безумным?) видом глядя на мечеть и задумался. Проходивший мимо старик подошел ко мне, потрогал мой балахон и что-то сказал.

— Алла! В лесу родилась елочка! — крикнул я по-русски и поклонился на четыре стороны света. Старик покачал головой и ушел. Почему израильтяне не дали мне никаких инструкций по сумасшествию?

Учитывая, что ориентация на местности была давно утеряна, я решил идти по расширяющейся спирали. Пошел. Метров через двести я проклял свое решение. Какая спираль? В этом гадючнике через минуту забываешь, откуда ты пришел!

Я проклял свое задание. Появилось искушение бросить все: Моше-благодетеля, разведку-мать и весь вариант Медведя вместе с ними. Мало того, что я зубрю испанский. Надо же! Добровольно залезть в вонючую робу! На жаре! Да я сейчас умру от обезвоживания. Или смотаюсь в Ленинград. Где здесь ближайшая многоэтажка?

Внезапно я унюхал запах, превосходящий по гадости мой собственный. Потом увидел перекресток… Кажется, я видел его на плане. Запах — грязная окраина, минарет там. А перекресток — инструкция к дальнейшему продвижению. Я пошел на запах. Нечистоты текли по улице. Грязные дети бегали прямо по местной канализации. Да я здесь могу работать эталоном чистоты в своем рубище! Какой-то оборванец с бельмом (конкурент?) загородил мне дорогу и грозно сказал… Интересно знать, что?

— Алла! Пошел ты дядя к чертовой матери! — рыкнул я, проверяя магическое действие русского языка на аборигенов.

Оборванец открыл рот, а я продефилировал мимо, размахивая руками и говоря первое, что пришло в голову. А пришло следующее: «Широка страна моя родная! Много в ней лесов, полей и рек!» К минарету я прибыл, имея в запасе две минуты. Очень важно было проверить лестницу. Что, если она, не дай Бог, разрушена?

Лестница уцелела. Но она не имела ничего общего со всеми известными мне лестницами! Даже моя каменно-земляная самодельная дорога из мира скелетов выглядела более похожей на лестницу. А здесь… Ступеньки разной высоты идут спиралью, на некоторых камень сколот, на некоторых лежат груды мусора и высохшие экскременты. С полузакрытыми глазами, воображая Лестницу Дома, тут не пройдешь. Десять раз споткнешься или врежешься лбом в стенку. Почему я заранее об этом не подумал? Что я ожидал найти внутри похожего на палку минарета?

Выскочив из минарета, я огляделся. Да, здесь словно прошелся уже известный мне Лентяй Первый со своим запретом на высокие дома. Трущобы и пустырь. Что теперь? Погнать группу захвата на поиски подходящего здания? А если они прибудут вместе с погоней? И вообще, они уже опаздывают.

Я решил работать с тем, что есть. Вернулся в минарет, пробежался… нет, скорее, — проковылял вверх. Как, помня о том, что все время надо поворачивать направо, одновременно вспоминать прямую лестницу? А какой ублюдок сделал одну ступеньку высотой в десять сантиметров, а следующую — в добрые полметра? Я вернулся к выходу, выглянул. Никого. Опоздание на десять минут… Сейчас-то это мне на руку, можно пытаться освоить идиотскую спиральную лестницу. Но не случилось ли чего-нибудь с группой?

Я еще раз поднялся по лестницу. Глаза полузакрыты, руки расставлены. Пару раз наступил на какое-то дерьмо. Тьфу, черт, боюсь, что я и один отсюда не выберусь, не то что с сопровождением.

Группа появилась с опозданием на двадцать две минуты. К этому времени я уже научился подниматься с полузакрытыми глазами до середины минарета. Неуклюжая на мой взгляд машина подъехала к самому входу. Непривычные к такой роскоши, трущобные подростки нахально глазели на нее со всех сторон. Погони я не заметил. Из машины вылезли шесть человек. Они вытащили седьмого, больше всего похожего на огромную мягкую куклу. Я подумал, что не так давно сам выглядел примерно так же в руках балтийских умельцев. На мгновение промелькнула несуразная мысль о солидарности всех жертв похищения. Но события диктовали другую логику.

— Надо двигаться, — сказал старший группы. — Погоня отстает на две-три минуты. Как пойдем? — Как вы понесете эту тушу? — ответил я вопросом на вопрос. — Просто, — старший повернулся и отдал команду.

Между руками и между ногами пленника было привязано по веревке. Двое самых крупных разведчиков перекинули эти веревки через плечо. Пленник стал выглядеть как длинная дорожная сумка, очень нетрадиционной формы. Все выстроились цепочкой, держа друг друга за шиворот. Я, разумеется, шел первым.

— Старайтесь двигаться ровнее, — приказал я. — Если будете спотыкаться и дергать меня, то мы просто выйдем на верхушку минарета. И нам останется только прыгнуть вниз.

Странная шеренга со мной во главе двинулась по спиральной лестнице. Мне стало неудобно от руки, держащей за шиворот, и я опустил ее вниз, на пояс. Как приспосабливались остальные — не знаю. И еще у нас была весьма необычная «связка» в середине: огромный бородатый пленник без сознания.

Мои недавние тренировки пригодились. Я с запасом высоты запрыгивал на каждую следующую ступеньку и автоматически с каждым шагом поворачивался на нужный градус. Я воображал, как лестница постепенно выпрямляется, ступеньки выравниваются, появляются перила с медвежатами. И воздух! От жаркого, затхлого — к прохладному и чистому.

Я действительно почувствовал, как изменились ступеньки. Воздух… стал свежее. Или это у вершины минарета ветер подул? Не-ет, никаких ветров, Дом в Бирке, а Бирка на Скандинавском полуострове. Там прохладно, намного прохладнее, чем здесь.

Дышать стало значительно легче, я замедлил шаг, приоткрыл глаза. Ура! Свершилось! Я вырвался из этой спиральной западни! А мои спутники? Все были на месте и, ничего не понимая, глазели на лестницу, на решетки. Кстати, совершенно ни к чему им соображать, что мы находимся в столице Балтии.

— Разворачиваемся! — скомандовал я. — Идем в том же порядке, но вниз. Пока все было нормально, вы шли хорошо. Держитесь крепче, чтобы не потеряться. — А внизу нас не…, — начал было выяснять старший, но я перебил: — Что, этот дом очень похож на минарет? Внизу будет то, что захочу я.

Я захотел лужайку у своего коттеджа, так как из-за перенапряжения позабыл, куда именно мы должны были выйти. Нет, я, конечно, помнил куда. Но как это место выглядело — хоть убейте… А газон у дома — это уже как-то осело в памяти.

Наша колоритная группа выбежала на траву. Вокруг стояли, как я их и помнил, соседские домики. А за спиной… Порядок, мой коттедж. Вон соседские дети глазеют на наш «десант мусульманских террористов». Вот и мать их, офицерская жена, в испуге созывает свои чада. Представляю, что она думает. — Быстро в дом! — скомандовал я. — Где мы? — спросил командир. — В Хевроне, у меня. Свяжитесь по телефону с кем надо. Торжественная делегация встречающих прибыла очень быстро.

5. ЗАСТОЛЬЕ С НОВОСТЯМИ

У коттеджа стояла похожая на обрубок полена машина. Из-за руля выглядывал Моше, его Д`Артаньяновская борода с усами победно топорщились.

— Приветствую! — опекун вылез, потом нырнул в машину и, кряхтя, вытащил тяжеленный ящик. В ящике что-то позвякивало и булькало.

— Что такое? — подозрительно спросил я. — Новое задание? Буду красить волосы? Или кожу?

— Внутренности. — Моше потащил ящик к входным дверям. — Открывай, пока я не уронил.

Оказалось, что шеф контрразведки, в благодарность за блестяще проведенную операцию, послал мне подарок лично от себя. А так как был он большим любителем и знатоком вин, то и подарок оказался соответствующим: уникальный сорт вина «Финикия» с виноградников посаженных где-то рядом с кедровыми лесами чуть ли не самими финикийцами.

Я удивился, бутылки выглядели вполне современно. Моше объяснил, что он не уверен и насчет самого виноградника, а уж вину-то всего лет пятьдесят. Главное, что это урожай какого-то там года, который ценится во всем мире на вес золота.

Я уже знал, что выходцы из Испании все немного чокнутые насчет марочных вин и бренди. Ну, подарили и подарили. В моем варианте и стране за подвиги давали Героя Советского Союза, а тут — ящик вина. — Ну, что, — сказал Моше, вытирая пот и плотоядно облизываясь. — Попробуем?

Мне стало смешно. Бедный мужик! Он, наверное, ничего подобного попробовать не мог на скромную зарплату контрразведчика. Но всю жизнь мечтал. А тут объявляется какой-то странный тип, на которого волшебный нектар сыплется ящиками. Надо исправить несправедливость.

Через несколько минут мы уже сидели с бокалами в руках. Вполне возможно, что вино классное. Хотя я не специалист. На всякий случай, надо запомнить бутылку, чтобы в любой момент потребовать ее у Дома. И удивлять знатоков, если таковые окажутся среди моих гостей. Отцу было бы интересно. Отец…

Несмотря на знаменитое вино мне стало тошно. Я стал пить сам и наливать Моше так, словно мы не кейфуем, дегустируя уникальную «Финикию», а… в самоволке из рядов доблестной Советской Армии заглатываем с трудом добытый портвейн.

— Странно, — сказал Моше неуверенным голосом, когда мы открыли вторую бутылку, — каждая такая бутылка стоит две моих месячных зарплаты. Никогда в жизни я не тратил так много денег за такое короткое время.

Я разлил вторую бутылку. Попробовал. Вкус немного отличался. Странно. Я сказал об этом Моше.

— Да-да, — Моше согласно кивнул, — ничего странного. Это вино тем и знаменито. После того, как его разольют по бутылкам, у каждой бутылки начинается своя жизнь. Нет двух одинаковых бутылок. Как и людей.

Когда мы кончили вторую бутылку, болтая о всяких пустяках, Моше неожиданно перешел к деловому разговору. — У нас огромные планы, которые касаются тебя, — заявил он. Я недовольно поморщился. Нашли дурака, таскать бандитов со всего света.

— У нас были огромные планы, — Моше сакцентировал слово «были» и я насторожился. Если бы хотели убить, то не предупреждали бы. Да и зачем меня убивать? Ну, а прогонять… это вообще идиотизм.

— У нас уже разработали график, — грустно говорил Моше. — Где, что и когда ты будешь делать. Но разведка принесла очень странные вести. Я тебе раскрою один секрет, ты уж не принимай его близко к сердцу. Я изобразил на лице глубокомысленную заинтересованность.

— У нас были совсем неплохие отношения сначала с Рязанским Халифатом, а потом с ОИР. Мы оба — естественные союзники, оба — враги Турции. Ну и прочие мелочи. Рязанцам никогда не было особого дела до святого Иерусалима, а про Хеврон я уже не говорю. В последнее время в ОИРе набрала силу «Душа Пророка». Наши связи очень ослабли, «наши» шейхи отодвинулись от власти. В противоположность этому, с Балтией, хоть мы никогда и не воевали, но дружбы особой не было. Мы обе морские державы… сам понимаешь. Кстати, почти вся информация о тебе шла через разведку ОИР. Но ситуация меняется со временем, в последнее время мы с балтийцами дружим сильнее. Им нужна наша нефть, а нам — противовес, если «Душа Пророка» полностью захватит власть. — В нашем мире где-то около Скандинавии нашли нефть, — сказал я.

— Т-с-с, — зашипел Моше, оглядываясь по сторонам. — Забудь, забудь! Не дай тебе Бог проболтаться. Это же миллиарды.

Пока Моше уговаривал меня молчать я, затуманенными от алкоголя мозгами, пытался понять: зачем меня посвящают в тонкости местной геополитики? Неужели вино просто развязало Моше язык?

— Так вот. Мы знаем, что есть твой мир, который ты, кстати, потерял. И мы знаем, что у «Души Пророка» есть связь с твоим миром. Наконец-то!!! Я «сделал стойку».

— На какое-то время эта связь ослабла, ее года три вообще не было. Потом восстановилась. В ОИР вернулся один офицер разведки, которого уже похоронили. Он сказал, что в новом мире все идет прекрасно, истинная вера наступает. Еще он сказал, что иногда он бывал в «сумасшедших мирах». — Что за миры?

— Ты меня спрашиваешь? В «сумасшедших мирах» все не так, как у нормальных людей. Вот, что дошло до нас. Там нет ислама и христианства. — А Израиль?

— Про это мы не знаем. В «сумасшедших мирах» то, что у нас дорого, у них дешево. За какого-то редкого человека можно выменять оружие страшной силы. — Что значит «редкий человек»?

— Прекрати свои вопросы! Ты хочешь, чтобы я тебе устроил встречу с этим офицером? — Извини.

— Хорошо. Так вот, на какую-то редкую девушку они выменяли бомбу страшной силы. Таких бомб нету даже у вас, в «новом мире», так они твой мир называют. Сейчас они ищут еще одну девушку и несколько юношей. Хотят поменять на такие же бомбы. «Какая-то разновидность атомной бомбы», — подумал я.

— Но бомба почему-то не работает в вашем мире, — продолжил Моше. — В мирах разные законы. Сейчас в какой-то «чистой стране» вашего мира ученые делают устройство, чтобы бомба смогла взорваться и у вас. Сначала они уничтожат маленький Израиль, а потом Большой. — Объясни.

— Опять ты… Маленький Израиль — это, наверное в вашем мире. Он у вас маленький. — По-моему, да.

— А большой — это наш. Мы заметили такую закономерность: с самого начала как установилась связь в вашим миром, «Душа пророка» стала кричать об освобождении Иерусалима, и что евреи — самые неверные из всех неверных. Нам этого не понять.

— А вот мне, кажется, понятно, — мрачно ответил я. «Финикия» выветрилась из головы, как запах цветов из памяти. Оставалось только с грустью вспоминать легкий пьяный кайф. — Ты знаешь, есть такое… ненависть к евреям. Особая ненависть к евреям, сильнее, чем ненависть к другим людям. Разговоры, что все плохое в мире от евреев, что евреи самые жадные, что они убивают нееврейских детей и берут их кровь…

Моше насторожился. Каждый ус завился вопросительным знаком. Кажется, подобной чепухи он еще никогда не слышал.

— Ну, персы пугают евреями своих детей, — наконец выдал он, — и турки. Но это же наши вечные враги. В германских княжествах и в Польше евреев не очень любят, но там их слишком много, и эти ашкеназы, ты извини меня, и правда, не самые приятные люди.

Я начал смеяться. Смех перешл в ржание. Надо же! Мир с евреями, но без антисемитизма. А это заявление Моше о европейских евреях! Ну, уморил. Меня он что, к выходцам из Испании относит?

— А про детей… Это же про христиан рассказывали. Но я не верю, нормальные люди в такие глупости не верят.

— Хватит, — перебил я Моше. — В нашем мире есть такая болезнь, называется антисемитизм. Только что я тебе про нее рассказал. Боюсь, что зараза перебралась сюда. А теперь давай откроем третью бутылку и разберемся, что я должен делать после всех интересных новостей про иные миры. Можно было и не спрашивать. Ответ я знал лучше, чем Моше.

Моше очень сдержанно объяснил, что у его государства и так забот по горло. Мало того, что длится вялотекущая война с Персией, а Египет закупил огромное количество оружия, в основном танков. Так тут еще на сорок миллионов граждан свалилось два миллиона идиотов из Европы. Половина из них умеет только молиться и толковать священные книги, другая половина — делать деньги буквально из воздуха. А приехать должно еще в два раза больше… Я поинтересовался, какое отношение это имеет ко мне и к бомбе.

— Мы кажемся очень богатыми, — продолжил Моше, — но мы не в состоянии усадить себе на шею еще и ваш Израиль, какой бы маленький он не был. Мы бы, вообще, не думали о нем, если бы не обещание, что после маленького Израиля уничтожат нас. Мы можем рискнуть и посмотреть, не придумана ли сверхмощная бомба обкурившимся офицером. Достаточно подождать, удастся ли вашим мусульманам уничтожить ваш Израиль, но если мы дождемся, может оказаться слишком поздно даже для нас. — И вы хотите, чтобы я утащил у врагов эту самую бомбу?

— Это мелочи. Мы хотим, чтобы ты, с нашей помощью устранил человека, который ходит в «ненормальные миры» и достает ненормальные бомбы.

Я кончил разливать третью бутылку и потянулся к четвертой. Для Моше это был слишком. Он протестующе замахал руками. — Когда мой отец, — сказал я, — вытащил от балтийцев Седого…

— Кнут Ларсов, — кивнул Моше, — отличный агент, хотя начальство его и не любило.

— Кнут? Очень подходящее имя! Так вот, вначале я был против. Очень даже против! Но отец оказался прав. То, что сделал этот седой кнут, не смог бы сделать никто. Так мне кажется. Самую большую рекламу ему устроил один из наших врагов, рассказавший, как Седой перебил несколько этих… се-узу. Моше еще раз кивнул.

— Да, Седому не хотели поручать какую-либо оперативную работу и отправили совершенствовать свое боевое искусство. Вот он и доусовершенствовался. — Первым делом, мне надо вернуться в свой мир, вторым — найти Седого.

— Первое — твоя забота. А вот Седого искать не надо. Я тебе не зря рассказывал о нашей нелюбви с Балтией. Седой может не захотеть сотрудничать с нами.

— За четыре года Седой оторвался от Балтии. А мусульман он ненавидит со страшной силой и ввяжется в любую авантюру, только бы им навредить.

— Я сказал. Оставь. Как думает разведчик, я знаю лучше тебя. Даже если десять лет пройдет. — Но вы найдете мне в помощь человека такого же класса, как Седой? — Это сложно.

— Что?! В сорокамиллионном государстве не найдется классного бойца? Почему же у израильской разведки такой невероятный авторитет?

Моше посмотрел на меня как-то странно, а я понял, что сморозил глупость. Это в нашем варианте у израильской разведки был авторитет!

— Ну, такие бойцы, как Седой, есть, наверное, в каждой сильной армии. Но ими не бросаются, как это сделали в Балтии. Вот у нас есть один хиджазец, Ави. Это из тех, про кого я знаю. Но Ави используют только в самых-самых ответственных операциях. — А у меня что — детские игры?

— Только сам шеф принимает решения об использовании Ави. Даже не надейся, что кто-то отпустит Ави в ваши ненормальные миры. Скорее шеф пришлет тебе еще один ящик «Финикии».

Я мысленно определил адрес, куда шеф мог засунуть свою «Финикию» вместе с ливанскими кедрами. Вслух я сказал:

— Пока Ави не нужен мне в других мирах. Пусть его и еще нескольких приготовят мне в помощь здесь. Мы должны любой ценой захватить офицера, который вернулся из нашего мира.

6. РЯЗАНЬ МУСУЛЬМАНСКАЯ

Рязань чем-то напомнила мне Ленинград. Звучит довольно дико, особенно если учесть, что столько мечетей и минаретов, как в Рязани, я вообще раньше не мог представить за один раз. Но Рязань, в отличие от Хеврона и других городов Израиля, где я успел побывать, располагалась на равнине и построена была с чисто российским (несмотря на ислам) размахом. Мне даже как-то легче стало дышать (или это из-за осенней прохлады?).

Высадились мы в центре, я вывел группу из трех человек напротив какой-то мечети, по открытке. Со мной шли двое бойцов и Ави, о котором Моше отзывался, как о супермене. Руководство поначалу очень возражало против операции в дружественной Израилю ОИР, но я настоял, объяснив, что без дополнительной информации не смогу вернуться в наш мир. Решено было замаскировать группу под представителей конкурирующего клана. Мы должны были выглядеть как наемники из южных провинций ОИР. Двоим моим спутникам это было совсем несложно: как хазарские евреи они просто изображали сами себя. Жгучий брюнет Ави тоже выглядел достаточно южно. А вот мне, в очередной раз, пришлось натереться «смуглым» гримом.

Недалеко от места выхода мои спутники облюбовали подходящую машину, открыли дверцу, завели. Даже самый слабый намек на какую-либо связь с резидентурой Израиля в Рязани исключался. Мы должны были действовать абсолютно автономно, рассчитывая только на себя. Потому и опустились до кражи.

Машина, не покидая центра, въехала в район вилл. Нет, не вилл. Куда больше здесь подходило «дворцы». Мне на ум почему-то опять пришел Ленинград. Ведь местные шейхи — это же, как в нашей России, — знатные дворянские роды. Вот у нас, в Питере, все эти нынешние Дома Культуры, пионеров, журналистов, писателей и прочих — бывшие особняки. А в Рязани у каждого семейства — совсем не бывший особняк, «обыкновенный» дворец. Вокруг дворцов — высоченные каменные стены, небольшие парки. Но последние этажи с орнаментами (никаких статуй, ислам!) видны даже из-за стен. Это хорошо, что этажей много. Убегать будет легко, главное — ворваться.

Шофер остановился у одного из дворцов, мои спутники вылезли, огляделись и направились к воротам.

— К младшему господину Бахтияру из военного министерства, — заявил один из нас, предъявляя документы.

Разумеется, я не понимал каждое слово, русский язык был искажен здесь достаточно сильно. Но я не нуждался в понимании, мы все обсудили заранее, основные варианты поведения просчитали.

— Кто к Бахтияру? — грозно уточнил охранник, поглядывая на нас, бездокументных. Пришлось и нам полезть за своими фальшивыми удостоверениями. Сошло, пропустили.

Пока мы не видели ни одного охранника, кроме стоящего на воротах. Обитатели дворца жили своей обычной жизнью. Слуги мыли автомобили, дети швыряли мяч в круглый деревянный щит… Все тихо и спокойно.

Дворецкий выслушал просьбу немедленно провести нас к Бахтияру и невозмутимо ответил: — Господин Бахтияр сегодня не принимает. — У нас дело государственной важности! — Не имеет значения.

— Вы что, хотите, чтобы… (неизвестно кто) рассердился на господина Бахтияра?

Дворецкий задумался, потом вышел и стал перекрикиваться с кем-то наверху. Вернулся он несколько обескураженный.

— Мне сказали, что Бахтияра нет. Около часа назад он покинул дом. Тоже по государственным делам. Проверьте, может быть, он у вас в министерстве?

— Не верю! — свирепо крикнул наш «старший». — Бахтияр дома, и если он так глупо себя ведет, я могу арестовать его. Вот фирман!

При виде фирмана, кожаной, с золотым и серебряным тиснением пластинки, дворецкий побледнел и громко позвал кого-то для выяснения.

Когда «кто-то» зашел в комнату, я сразу понял, с кем мы имеем дело. Это не мог быть никто другой, как местный «шеф безопасности». Почти двухметровый, бородатый аж до самых глаз, расслабленный и напружиненный одновременно. (Как одновременно? А черт его знает! Но именно такой.) На бедрах у него болталось по пистолету, а на поясе — кинжал в тридцать сантиметров длиной.

Наш «начальник» не снижая оборотов налетел на «шефа безопасности». Разговор шел очень быстро, я ухватывал лишь главное.

— У нас есть фирман, мы даже можем применить силу. До каких пор род Мустафаевых будет считать себя самым главным в государстве?

— Бахтияр выполняет особое задание тайной службы и не подчиняется никому, кроме их визиря.

— Тайная служба и военное министерство должны работать вместе, а не враждовать. И т. д. и т. п.

В конце «наш» сказал, что он удивлен нежеланием Бахтияра встретиться. Ведь никто не собирался его арестовывать, речь шла об обычной работе. Но если Мустафаевым нужен конфликт… Можно вызвать отделение солдат…

«Шеф» ухмыльнулся. Отделения будет мало. Да и Мустафаевы тоже могут кое-кого вызвать. Если братья Бахтияра приведут своих людей… Они ведь тоже служат в армии. Но лично он, «шеф», клянется своей бородой, что Бахтияр ушел час назад. — Мы знаем, что он не выходил из дома, — нахально соврал «наш». — Да, — согласился «шеф». — Но у тайной службы есть свои методы.

«Ушел в другой вариант, — подумал я, — по закону подлости. Не вчера и не позавчера, а за час до моего прихода!» Мои спутники оглянулись на меня. Все это выглядело так, словно именно я был настоящим командиром. Но я не мог ничего сказать! Хотя, и говорить особенно нечего.

Зачем мне был нужен Бахтияр? Через него я надеялся найти след, ведущий к моему варианту. Нет Бахтияра — нет следа. Все эти игры с бомбами будут проходить без моего участия. Нет Бахтияра… Стоп! Это когда-то уже было. Когда убили моего соседа, старичка Атланта. Я долго рылся в его бумагах и кое-что нашел там. Но как сказать по-рязански «бумаги»? «Кабинет Бахтияра»?

Размышления длились секунды. Я сделал властный жест рукой. В этом мире не знали памятников Ленину, поэтому и не могли обвинить меня в плагиате. Моя правая рука показала вверх и вперед, то ли на второй этаж, то ли в светлое будущее. В дополнение, я сделал шаг вперед, на «шефа».

— Мы должны лично убедиться, что Бахтияра нет дома, — «наш» очень верно истолковал мою пантомиму.

— Вы что не верите моей клятве? И с каких пор наша армия подчиняется гяурам? — наконец-то вычислили мое гяурское происхождение.

В ответ «шеф» получил пулю в лоб. Ави выстрелил из-за моей спины. Охраннику не помогли ни пистолеты, ни кинжал, ни огромный рост. Страшно. Никогда еще я не видел смерть с такого близкого расстояния: дыра во лбу — все, нет человека. А ведь был уверен, что проживет долго.

Один из разведчиков уже держал за шиворот перепуганного дворецкого. Они двинулись вперед. — Бумаги, — сказал я. — Мне надо посмотреть бумаги Бахтияра. — Где живет Бахтияр? Веди! — крикнули дворецкому. — Но меня… Его нет… — Веди!

Шум выстрела привлек несколько человек, шарахнувшихся в стороны от вида нашей компании. Прозвучал еще один выстрел, это Ави увидел вооруженного мужчину и убил его.

— Веди быстро! — скомандовал разведчик, успевший снять с пояса охранника его мачете.

Дворецкий перешел на трусцу. Я вытащил пистолет. Вокруг широкой лестницы, по которой мы поднимались, было слишком много неконтролируемого пространства. Выстрелить могли сверху, снизу, из-за тысячи колонн и углов. С широкой лестницы мы завернули на узкую. Потом — в длинный коридор.

— Вот. И вот. И там… — выдавливал из себя дворецкий. — Спальня, кабинет, а тут он с женами.

Сзади выстрелили. Еще раз. Наши ответили. Я открыл дверь в спальню. Ави возился с дверью кабинета. Потом стал стрелять в замок.

Я вбежал в спальню. Одежда, тряпки, полотенца, кровати, зеркала, ни одной бумажки. Подушку на пол, перины, одеяла… Я распахнул несколько шкафчиков. Не то!

— Эй! — послышался окрик из коридора. Ави кончил стрелять в дверь, зато теперь стреляли все и во всех. Пули ощутимо ударялись в стены.

Дверь кабинета была напротив и немного наискосок от двери в спальню. Как можно более элегантно я постарался нырнуть из одной в другую. Кто-то пытался подстрелить меня «в лет».

Приземлился я на одного из «хазар» лежащего на полу головой к дверям. Дуло его короткого автомата поначалу дернулось, чтобы встретить меня очередью. Уфф! Вовремя он сообразил.

— Смотри, ищи! — крикнул Ави, лихорадочно раскладывая на полу гранаты. — Чем быстрее найдешь, тем легче потом остаться в живых.

Книги, книги, книги… Все написаны затейливой арабской вязью. Как такое можно читать? Ч-черт!. Я сбросил на пол несколько книг с полок. Непонятно зачем. На полках среди книг ничего быть не могло. Я повернулся к столу, подошел (скорее, прыгнул). В коридоре стреляли. — Кончил? Нашел? — крикнул Ави. Вот зараза! Я еще и не начал.

Методично (или судорожно?) я принялся швырять на пол все, что не понимал. Несколько исписанных от руки листков я сунул в карман. Израильтяне прочитают. На пол, на пол, на пол… Поверхность стала абсолютно чистой. — Сейчас прибудет полиция, — крикнул кто-то из наших. — Надо уходить.

Я перешел к ящикам от тумбочки. Первый — не то, второй — не то. Третий — какие-то фотографии. Девушка, парни. Я сунул в карман. Там же — лист из газеты. Русский шрифт! Кириллица, родимая!

Еще два ящика я вывернул на пол, но не увидел там ничего. Подскочил Ави, профессиональным взглядом выбрал что-то для себя, схватил. Я глубже упрятал свою добычу в карман. Пора было сматываться. — Мне нужна лестница, — сказал я, — и чтобы вокруг не стреляли.

Большей глупости придумать было нельзя. Ну, со мной-то все ясно, мне к глупостям не привыкать. Но мои спутники, опытные, лихие люди, как они пошли на эту авантюру? Оказаться в столице чужого далекого государства, перебить массу народу, а потом инфантильный идиот, вроде меня, скажет: «Извините, я не могу вас вывести. Стрельба мешает мне сосредоточиться.» Ави не разделял мои опасения. Он деловито раздал гранаты и проинструктировал:

— Забрасываем проход гранатами, идем. Забрасываем лестницу и вокруг, стреляем в тех, кто виден и уцелел. А потом — бежим по лестнице.

Хорошо придумано. Только если кто-то из хозяев сумеет выжить? Он же перестреляет нас, спускающихся. Или вдруг кто-то подбежит снизу? Кстати, а лестница уцелеет при таком количестве взрывов?

Мои напарники уже приступили к реализации взрывного плана. В коридоре загрохотало. Осколки и штукатурка полетели в дополнение к пулям.

— Пошли! — Ави, а за ним двое разведчиков выскочили в коридор. Я тоже. Никто не стрелял. Неужели мы их задавили?

Мои спутники побежали к лестницу, выполнять вторую часть плана. Я уже качнулся в том же направлении, но зачем-то оглянулся и… замер. Коридор шел и в обратном направлении. Еще метров пятнадцать, а там — закрытая двухстворчатая дверь. И никакой стрельбы. Постойте, господа, в любом дворце кроме главной лестныцы должно быть еще как минимум две боковые! Додумывая на бегу, я мчался в противоположную от моих спутников сторону. На бегу же, я вытащил пистолет, собираясь, по примеру Ави стрелять в дверной замок. Но дверь даже не была заперта! Я толкнул створки и отскочил назад.

Никто не выстрелил, засады нет. На всякий случай, вслед за дулом пистолета я высунул свой нос. Никого. Все слишком заняты в центре. Да, кстати, как там мои друзья?

Друзья закончили вторую волну гранатометания и, похоже, собирались воспользоваться лестницей без меня. Вот идиоты.

После взрывов и стрельбы мой голос казался мне недостаточно громким. И, благо пистолет был в руке, я несколько раз выстрелил в потолок. Кто-то из «моих» обернулся. Я помахал рукой. Ави, выстрелил на прощание по местному гарнизону, и все трое побежали за мной. — Хватайтесь за меня, друг за друга. Цепочкой! — скомандовал я.

Мог бы и не говорить. Весь этот групповой бег был прекрасно отработан на тренировках. — Внизу нас ждут, — сказал Ави.

— Ну и зря, — не будучи достаточно силен в испанском я ответил по-русски. Сам себе.

Выскочив на задний двор Хевронского управления военной разведки (хватит пугать моих несчастных соседей), я первым делом стал избавляться от теплого европейского костюма. Израильское солнце грело не по осеннему жарко. Мои спутники о чем-то докладывали руководству.

— Слушай, — обратился я к освободившемуся Ави, — вот тебе несколько листков…

— Извините, — вынырнул как из под земли Моше. — Серджо, пошли со мной, ты расскажешь о результатах.

«Результаты» лежали в моих карманах, я сам еще ничего не видел. Но убраться с этого солнцепека — мысль совсем не плохая…

Облегченно вздохнув в прохладе кабинета, я вытащил из кармана свой улов. Не густо. Фотография девушки, миловидной, но отнюдь не красавицы. Фотографии трех парней. Тем более — не красавцы. Один — явный дегенерат. На обороте фотографий нацарапаны непонятные значки. Я спросил у Моше, что это такое.

— Не умею читать арабские буквы, — сказал он. — Кажется, это рост, вес и размеры тут и тут… — он принялся хватать меня за бедра и за талию.

Я ускользнул и перешел к последнему, самому главному документу: листу из русскоязычной газеты. При ближайшем рассмотрении, это оказался не лист, а обрезок листа, без числа и указания на газету. На одной стороне — просто текст, без конца и начала, обрезанный с краев и кусок заголовка: «…устить катаст…». Наверное: «Не допустить катастрофу», — но не из-за этого же кусок вырезали?

Как всегда, до нужного докапываешься в последнюю очередь. То, что я искал, было на обороте. Объявление, даже с фотографией. «Рекламному агентству «Фантазия» требуются манекенщики и манекенщицы. Мы не гонимся за идеальными лицами и пропорциями. Каждый может попробовать. Внимание! Компьютерная лотерея! Девушки, если вы хоть чуть-чуть похожи на эту фотографию, то вам стоит рискнуть. Та, чьи данные совпадут с запросами нашего компьютера, сможет получить крупный денежный приз». М-да, с их фотографией может совпасть половина Советского Союза без различия пола и возраста. Отвратительное качество печати. Адрес… Москва, почтовый ящик… Короче — пишите письма.

Я откинулся в кресле и попросил что-нибудь попить. Моше, как услужливая официантка, тут же подал мне высокий стакан с ледяной газировкой. — Ну, нашел то что искал? — Почти. Надо еще чуть-чуть подумать.

«Москва, Москва… Как много в этом…» — кажется это цитата. Где искать Москву из объявления? В каком варианте? Придется проверять в нескольких.

— Моше! Вот тебе фотография. Найдите похожую девушку, загримируйте ее так, чтобы нельзя было отличить от этой, на фото. И проследите, чтобы фигура совпадала с тем, что на обороте написано.

Моше хмыкнул, изучил фотографию и стал звонить по телефону. А я задумался над процедурой поисков. Обойти несколько вариантов, похожих на мой. Сделать себе паспорта на другую фамилию. Отправить письма с фотографией нашей подсадной утки. Мои обратные адреса — «До востребования», на новую фамилию. Фамилию надо такую, чтобы мужчину не отличить было от женщины. Например… Гутман. Не годится, слишком еврейская. Черт, я забыл, какие бывают русские фамилии кроме как Иванов и Петров. Еще… Зайцев, Волков… Стоп! Волк. Е. Волк. Себе сделаю паспорт на Евгения, а этот Бахтияр с друзьями пусть поломает голову, кто такая Е. Волк: Елена, Елизавета, Екатерина? Отлично. Так, решая задачку за задачкой можно подобраться и к самому главному.

Я стал было складывать газетную вырезку, потом передумал и глянул в обрывок статьи на обороте. Вдруг там подсказка?

Речь в статье шла о каких-то энергоносителях. Я не успел задуматься, что это такое, объяснили: нефть и газ. Нельзя мол, повышать цены, такое начнется… Это о катастрофе, ясно. Несколько раз в тексте упоминалась Россия, дважды Украина, какие-то республики СНГ. Ни разу — Советский Союз, пятилетка или ударный труд. Стали формироваться определенные подозрения. Так, а это что за перл: «Попытки Баку договориться с ме-…? Какое, к черту, «ме»? И вот, в самом конце, в углу, искомое: «армяно-азербайджанский конфликт». Теперь я знаю точный адрес! Неужели весь этот бардачный вариант — мой родной? Неужели Союз Нерушимый Республик Свободных развалился всего за четыре года?

Несмотря на усталость, я поднялся с кресла. В те мгновения, когда я возбужден, меня всегда тянуло ходить, чуть ли не бегать. Я прошелся из угла в угол. Еще раз. — У тебя что-то случилось? — насторожился Моше, — ты что-то забыл? Какой удачный вопрос! Насколько он попал в точку!

— Вспомнил, Моше, вспомнил. Теперь я знаю, где надо искать. И бомбу, и все остальное. Когда будут готовы фотографии? — Какой быстрый! Ты что думаешь, мы сутенеры? Сутки, самое малое.

7. ЛОВЛЯ НА ЖИВЦА

Я глянул на предложенное фото девушки, сравнил его с образцом. Да, гримеры свое дело знали. Сестры-близнецы, да и только. А вот вид в купальнике, лицо в пол-оборота. Надеюсь, что пропорции совпадают с требуемыми. — Я готов уходить. Есть для меня какая-то охрана?

— Есть двое из хазарских евреев знающих рязанский, им легче будет овладеть вашим языком. И внешность у них подходящая. Ты извини, они, наверное, не такие хорошие бойцы как Кнут и Ави, но тоже крепкие профессионалы, не подведут в случае чего. «Крепкие профессионалы» ждали за одной из дверей. Нормальные ребята, хорошо сложены. Правда лица у них… Пустяки, если кому-то не понравится, то обвиним во всем татаро-монгольское иго. Беру.

Для возвращения домой я решил воспользоваться лифтом. Никаких хождений цепочкой с хватанием друг друга за шиворот. И не под руки, это вообще… почти неприлично. — Ничему не удивляться, — инструктировал я своих спутников перед выходом. — Выполнять все мои команды. Как вас зовут? — Йегуда. — Рами.

Так. Первое имя исключительно «подходило» для России. Надо было что-то придумать.

— Ты, Рами, будешь Ромой, — я начал с того, что полегче. — Рома, полное имя Роман, хотя это и не важно. Запомнил, Рома? Рома кивнул. — А ты, Йегуда, ты… будешь Юрой. Юра. Запомнил?

Второй телохранитель тоже не возражал. Так, в сопровождении Ромы и Юры я зашел в лифт Хевронского управления. Вышли мы уже в Ленинграде. О! Прошу прощения! В Санкт-Петербурге.

У меня не было причин обставлять квартиру с королевской роскошью. Что надо людям для жизни? Где спать, где есть и на чем присесть. Ну и телевизор не повредит для самообразования. Пусть пока Рома и Юра познакомятся поближе с великим и могучим русским языком.

Я вообразил «Самоучитель русского языка для иностранцев» и вытащил его из ящика письменного стола. Значит, таковой существует! Отлично. Тогда — второй экземпляр. Занимайтесь, ребята.

Не успел я задуматься, с чего начать свою деятельность, как Юре уже понадобилась моя помощь. — Что это такое? — разведчик ткнул пальцем в раскрытую страницу учебника. — Мы про такие буквы даже не слышали.

Вот черт! Вместо того, чтобы заниматься делом, я должен открывать частную школу. Ведь в варианте Медведя кириллицы вообще не существовало. Новгородцы пользовались латинским алфавитом, рязанцы — арабским. Израильтяне — латинским и ивритским. Бедная моя голова.

Я вытащил из стола два букваря, и тыкая пальцем в буквы, стал диктовать, что как произносится. Мои соратники прямо на книгах записывали произношение латинскими и ивритскими буквами. Вот путаница-то будет! Закончив диктант, я посоветовал начать с чтения букваря и удалился через дверь в стене в наскоро придуманный кабинет. Вид двух здоровенных мужиков, возящих пальцами по строчкам и голосящих по слогам: «Мама мыла раму» и «У мамы мыло», мог вызвать в моей психике потрясение куда более сильное, чем новость о (подумать только!) армяно-азербайджанской войне.

В кабинете я вытащил из стола кипу газет. Этот самый загадочный «Коммерсантъ» и более-менее знакомые «Известия». Увы, после второго номера «Коммерсанта», я понял, что эта газета не для меня. Были кое-какие читабельные материалы, но в основном — китайская грамота, хотя написано вполне по-русски. Какие-то бартеры, лизинги, брокеры… А «малые предприятия», что это такое? Просто маленькие заводики или что-то другое? По тексту трудно понять.

Я перешел к «Известиям». Это уже похоже на газету, можно читать. Конечно, в политику сразу не въедешь, все имена незнакомые. Но хотя бы понять, чем живет страна… Страна жила «чем-то не тем». Если бы не косвенное подтверждение через людей из ОИР, что я нахожусь дома, я никогда бы не поверил, что за четыре года произошли такие колоссальные изменения. Не существовало ни страны, ни города из которых я ушел. И все это — сравнительно мирным путем, без войн и революций. А может быть, здесь была революция, только я об этом не знаю? Как узнать?

Я вытащил из стола телефонный справочник Ленинграда. Нашел Канаана. Сверил с записной книжкой. Итак, во-первых, Борис Канаан здесь существует, во-вторых, это действительно мой брат. Никакой ошибки. Я дома, в родном варианте, насколько бы неродным он не показался мне в первый визит.

Я посмотрел на часы. Полдень. Борис, наверное, на работе. А если сегодня выходной? Совсем утратил чувство времени со своими переходами. В Израиле выходной — суббота. Но лично у меня все дни выходные. Плюнув на все, я выскочил к Юре с Ромой, оторвал ребятишек от букваря. — Какой сегодня день? — Понедельник.

М-да. Не везет. Ждать, что ли, когда Борис вернется с работы? Ведь не дождусь, так хочется услышать родной голос, получить ответ на миллион вопросов. Вот забавно: я общался со сводным братом всего два или три раза, а тут он стал для меня самым родным. Это лишь подчеркивает, насколько я одинок. Одинок без особой надежды когда-то расстаться со своим одиночеством.

Я не выдержал и позвонил по телефону Бориса. Мало ли, жена дома, скажет его рабочий телефон.

Вместо жены противный женский голос с какими-то блатными интонациями ответил, что таких здесь нет.

Озадаченный, я переводил взгляд со справочника на аппарат. Что за невезение меня преследует? Наверное, не так давно изменили номер. Или сбой на линии, соединяет не по тем цифрам, что набирал. Говорят, бывает такое.

Аккуратно набирая цифры, я перезвонил. Тот же мерзкий голос. Я повторил номер вслух. — Нету здесь ваших, нету, — прогнусавил голос. — Были, да все кончились. — А как… — начал было я, но трубка запикала короткими гудками.

Что оставалось делать? Распрощаться с мыслью о Борисе и продолжить поиски агентства «Фантазия»? Нет. Я так просто не сдамся. Тем более, хорошая идея появилась. Обе прочитанные газеты были просто переполнены всевозможными криминальными историями. Вот что мне поможет.

— Эй, ты, заткни глотку! — рявкнул я в телефонную трубку, как только в ней послышались уже ставшие знакомыми неприятные звуки. — Этот ваш Борис Канаан мне сто лимонов должен. Я сейчас приеду со своими людьми и все с тебя получу. Поняла? Или ты скажешь, где он сейчас живет, или я приеду. И никакой ОМОН тебе не поможет.

Я толком не знал, что это за загадочный ОМОН, только подпись под одной фотографией заставила меня блефануть: «Бойцы ОМОНа обезвредили…» И какие-то мужики в масках с автоматами кого-то скручивают. Блеф подействовал.

— Да нету уже здесь этих евреев проклятых, — заголосила женщина, — нету их давно. Года два с лишним как они в Израиль уехали. Ничего больше не знаю. Христом богом клянусь.

Я с тоской положил телефонную трубку и подумал, что меня подвела инерция мышления: заказал справочник не Санкт-Петербурга, а Ленинграда. Устаревший. Но надо же, какой паралеллизм наблюдается!

Я там — в Израиль, и он здесь — тоже в Израиль. Словно независимо от варианта там медом намазано. Правда он учуял этот «мед» два года назад, а я — две недели. Ну, это уже мелочи. В местный Израиль я могу сбегать без проблем, но как искать там Бориса? И что он мне сможет подсказать, находясь там? А с другой стороны, это совсем неплохо, что он там. Мало ли, какие связи мне придется налаживать по ходу дела между двумя Израилями. Хоть зацепка какая-то будет.

Установление контакта с Борисом откладывалось до лучших времен. Так и неознакомленный с окружающей меня действительностью, я приступил к выполнению плана. Первым делом — документы. Я не знаю, как они теперь здесь выглядят, но Дом должен знать. Пусть позаботится. Переходим на легальное положение.

Вначале получил паспорт я, Евгений Волк. Следом за мной — Роман Зайцев и Юрий Медвевев. Были, конечно, и отчества, но ими я уже не поинтересовался. А вот фамилии я подобрал вполне сознательно. «Звериное трио»: заяц, волк и медведь.

Вытащив из стола конверт, я понял, что не знаю новые цены и марки. Дом тут не помощник. Придется прогуляться на почту. Учитывая сильно возросшую преступность, я поступил весьма мудро, обзаведясь двумя телохранителями.

Встреча с родным городом после четырехлетней разлуки — серьезное испытание. Я был бы абсолютно бесчувственной толстокожей скотиной, если бы не распереживался. Улицы, по которым я ходил в школу десять лет — такое воспоминание невозможно стереть из памяти даже пройдя через тысячу новых вариантов и через чистилище мира скелетов. Знакомые дома, среди которых не было двух похожих, громыхание трамвайных колес на стыках рельсов — аудиовизуальный портрет родного района, который невозможно подделать. Или возможно? Я вспомнил свои короткие выходы в родственные «собачьи» варианты. Чертовщина! Благодаря очередям и убогим идеологическим клише неродные варианты выглядели даже более родными и знакомыми. «Святее папы римского», — так, кажется, можно сказать? Но ведь тогда я каким-то образом почувствовал фальшь! Увы, ту же самую фальшь я почувствовал и здесь. То ли это зависело от настроения, то ли я, по-настоящему, уже не принадлежал ни к какому варианту. Как сказал бы братец Борис, я стал инвариантен.

Поход на почту и обратно занял вместо возможных двадцати минут два часа. Я петлял, как заяц, запутывающий следы. Телохранители, наверное, считали, что я пытаюсь засечь слежку. Объяснение было намного проще. Мне хотелось пройтись по как можно большему количеству улиц, проникнуться атмосферой этого города, этого варианта, восстановить в памяти хотя бы кусочек Невского и Литейного. А почта… Никуда почта не денется, отправка письма займет минуты.

Прогулка оставила у меня двойственное впечатление. Во-первых, конечно, приятно вернуться домой. Во-вторых, как это не парадоксально звучит, грустно возвращаться на родное пепелище. Может быть, это кощунство, сравнивать бурлящий пятимиллионный город с пепелищем, но что поделаешь, если перемены, произошедшие за четыре года, оказались столь разительны?

Показательным для «нового мира» стал забавный диалог с художником, продававшим свои картины прямо на Невском проспекте. Я никогда не считал себя знатоком и великим ценителем живописи, картины всегда привлекали меня «сюжетом», если можно применить такой термин к картине. Не исключено, такой своеобразный вкус у меня сформировала мама-художница. Картина уличного живописца как нельзя лучше удовлетворяла моим требованиям. Автор ухитрился, не много — не мало, скрестить одну из достопримечательностей города — Исаакиевский собор с… осьминогом. Сделано это было мастерски. Собор-головоногий моллюск простирал свои колонны, превратившиеся в гигантские щупальца, рушил дома, поднимал обломки к темному небу, грозя обрушить их на меленьких разбегающихся людишек. Из щелочки между тучами пробивался солнечный луч, и одно щупальце-колонна обвилось вокруг этого луча, как будто вокруг материального предмета. Такой неожиданный поворот фантазии мне особенно понравился, я решил сделать то, что не делал никогда в жизни: купить картину.

Художник окинул меня мутным взглядом, потом смерил от асфальта до макушки стоящих рядом Юру и Рому. Одно из двух: либо он прикидывал сколько с нас можно содрать, либо, посчитав нас новичками-рэкетирами, искал путь для отступления с минимальными потерями. Привлеченные актом купли-продажи рядом с нами встали несколько амбалов в кожаных куртках, судя по всему — охрана уличной ярмарки искусств. Теперь мы уже не выглядели грозной силой. Художник пришел к определенному заключению (или просто вынырнул из наркотического транса?). — Двести, — сказал он.

Я уже знал, что на рубли здесь давно не считают. Двести, надо понимать, тысяч. Перед выходом я заказал Дому две пачки новых денег. Пятидесятитысячные купюры лежали у меня в правом кармане. Я вытащил четыре бумажки и протянул художнику. Тот посмотрел на меня как на ненормального. — Баксов. Двести баксов.

Что-что, а доллары я захватить не догадался. Чай не в Нью-Йорк вышел. Конечно, я мог заплатить и рублями, сделав перерасчет по неизвестному мне курсу, но тут до меня дошло, что понравившуюся мне картину достаточно просто запомнить, а потом заказать у Дома. Покупать совсем не обязательно. Я внимательно посмотрел на монструозный гибрид и гибнущий город. Достаточно. Сунул купюры в карман, повернулся и пошел прочь. — Эй, мужик! — неслось сзади, — триста тысяч и бери. Мужик!

Я остановился. Искусство надо поощрять. Особенно учитывая, как легко мне достаются деньги.

«Отрастить» гвоздь в стене для Дома было легче легкого. Я улегся на диван, разглядывая свою пополнившуюся коллекцию. Что теперь? Лежать на диване и ждать, пока загадочная «Фантазия» не среагирует на мою приманку? А если не среагирует? Вдруг они уже нашли необходимых им людей? Что тогда, я останусь ни с чем? Да, надеяться только на «Фантазию» нельзя. Сосредоточить все надежды только на одном направлении это, что называется, «держать все яйца в одной корзине». Но есть ли у меня какой-либо другой выход? Что-то не видно. А если хорошенько подумать?

Я подумал, но придумал немного. Вернее — ничего. Как я раньше боролся с Кардиналом? Громко сказано: «я» — боролся мой отец. Хорошо. Как боролся мой отец? У него была какая-то начальная информация о Кардинале и его людях. После этого в странах Европы отец задействовал несколько детективных агентств, а в СССР пустил по следу Седого, выведя его на известные отцу тайные исламские организации. Чем мое положение похоже на положение отца? Да ничем! Кроме агентства «Фантазия» — никакой информации. И пусть даже я имею вместо одного Седого двух бойцов, Рому и Юру, но на какой кроме «Фантазии» след их выводить? Жалко, конечно, что мне запретили сотрудничать с Седым. Уж он-то за четыре года разобрался в этом варианте и теперь знает мой мир куда лучше меня. А что если не подчиниться Моше? Запросто! Только как найти Седого?

Я поиграл с телевизионным пультом. Смотреть телевизор не хотелось. Неужели я не могу как следует сосредоточиться и найти решение? Неужели я ни на что не способен без чужой опеки? Получается, мое единственное призвание — работать проводником? Туда провести, сюда провести… Наверное, это отец виноват со своими принципами. Воспитывал меня как самого серого обывателя, называется — берег мою силу, власть над Домом. В результате, кроме этой власти у меня ничего нет. Для роскошной жизни хватает, а вот на роль спасителя человечества претендовать сложновато. Действительно, может и не стоит ввязываться? А кто вместо меня будет спасать человечество от «ненормальных» бомб? Э-э… какое из человечеств?

Диван развращал мое мышление самым бессовестным образом. Я понял, что если не оторвусь от него, то не начну нормально мыслить. Встал, прошелся по комнате. Придумал за стеной уютный тир с любимым «Смит энд Вессоном» и наушниками. Начал стрелять и размышлять на фоне выстрелов.

Итак, отец действовал на двух направлениях. На него работали сыскные агентства и Седой. Седого нет, а вот агентства… Господа, у нас же в России сейчас натуральный дикий капитализм, если я правильно понимаю газеты. Значит, должны быть и свои сыскные агентства, не надо соваться в незнакомую мне Европу. Но как сотрудничать с сыскными агентствами? Потребовать, чтобы мне собрали сведения о владельцах «Фантазии»? Об исламских группировках? Учитывая, насколько я разучился общаться с людьми и каким идиотом буду выглядеть в процессе общения, наемные сыщики вряд ли будут выполнять мои задания с особым рвением. В лучшем случае, они допустят утечку информации. А в худшем — просто дадут себя перекупить. То есть, не меня выведут на моих врагов, а моих врагов — на меня. Что, очередной тупик?

Я расстрелял все патроны и вышел из тира, вертя на пальце свою карманную пушку. Что-то мне подсказывало, что я не в тупике. Есть выход! Какой? Если я боюсь, что сыщики выведут на меня моих врагов, то надо… надо искать друзей. Какие у меня друзья? «Друзья» в переносном смысле, конечно. Мне надо найти Седого. Отлично! Седого и, что легче всего, Бориса.

Наконец я до чего-то додумался. Сам, что важнее всего. Оставалось найти подходящее агентство.

8. КОГДА ЗА ДЕЛО БЕРЕТСЯ ПРОФЕССИОНАЛ

Частное детективное агентство «Аякс» выглядело достаточно солидно. Мощная дверь, достойная рыцарского замка. Не менее мощный квадратно-двухметровый охранник на входе. Просторный, хорошо меблированный холл, секретарша, довольно милая и довольно неглупая на вид. Я надеялся, что и сам «соответствую». На мне был серый костюм-тройка, сооруженный Домом в соответствии с каким-то модным журналом. Оба «хазарина» выглядели как двоюродные братья Шварценеггера в своих джинсах, кожаных куртках и темных очках. Юра держал в руке скромный чемоданчик набитый долларами. Меня не оставляло ощущение, что несмотря на всю мою кажущуюся респектабельность от нашего «гангстерского» трио за версту разило кинопародией. Но разве вся окружающая обстановка — не автопародия? Все эти торговые дома, акционерные общества… Словно кто-то написал памфлет о неудавшейся реставрации капитализма в России, настолько это несерьезно (на мой взгляд). Поневоле придет в голову мысль о шутнике с седьмого этажа и о том, что меня занесло в один из его бредово-фантастических опусов. Я поздоровался с секретаршей и сказал, что пришел по объявлению в газете. — Вы вместе? — спросила секретарша. — Да, — я подумал, что ошибся насчет умного вида.

— Заполните анкеты, — девушка метнула на стол три листка бумаги. — Не пытайтесь написать неправду, все будет проверяться и если обнаружится вранье — ни на что не надейтесь. Я подумал, что это какая-то чушь. Какое вранье? Что значит «не надейтесь»?

Повертев в руках бумажки, но даже не глянув на них, я сказал, что хотел бы встретиться с начальником. — Зачем? — удивилась девушка. — Если вы подойдете, вас вызовут. — У вас что, такой строгий отбор клиентов? — удивился я.

— Клиентов? — секретарша удивилась еще больше. — Вы же сказали, что вы по объявлению. А по объявлению к нам на работу приходят устраиваться. Вот, я думала, и вы…

М-да. Не поймешь, кто из нас глупее. Я или она. Ведь действительно, я взял объявление из раздела «требуются». Просто мне на глаза не попадалась другая реклама детективных агентств. А выглядели мы все трое соответствующим образом, даром что я на себя костюм-тройку нацепил. Сидит ведь, как на корове седло.

— Вот что, девушка, — я толкнул по столу листочки анкеты, — мы не на работу устраиваемся, у нас дело, притом важное и срочное. Я очень хотел бы встретиться с кем-нибудь из руководства и все обсудить.

Контора не страдала от избытка бюрократизма. Уже через минуту я сидел в кабинете какого-то Вадима Николаевича Семенова, чей внешний вид требовал обращения не иначе как «товарищ полковник», или, на худой конец — «гражданин начальник».

Я представился Евгением Волком. Сказал, что четыре года меня не было в России и мне надо, очень надо, найти двух старых знакомых. Берется ли «Аякс» за такую работу?

Семенов оценивающе посмотрел на меня, потом на сидящих в отдалении Юру с Ромой и туманно пообещал:

— Можем помочь. Скорее всего. Это связано с тем, какой информацией вы располагаете и какую сумму вы готовы заплатить. Расходы, сами понимаете. Сыскная работа…

Пока мне заливали о безумной дороговизне и о дневных расходах сыщика высокой квалификации, я прикидывал, как мне добиться, чтобы оплата не была привязана ко времени поисков. Иначе, на мой счет будут записываться всякие там человеко-дни и прочие бухгалтерские гибриды, а поиск будет затягиваться до бесконечности…

— Я вас перебью, извините, — мне надоела болтовня, — у меня серьезное дело, я спешу. Я заинтересован, чтобы вы нашли моих знакомых как можно быстрей. Мне неважно, сколько времени и сил затратят ваши агенты. Я плачу за результат. И за скорость. Даже если нужный человек сидит с соседней комнате, и вы приведете его через минуту — я заплачу. Особенно щедро.

— Конечно, конечно. — Семенов стал сама сердечность. — А вы, извините, что хотите, чтобы этих людей доставили прямо к вам? Я проследил взгляд, брошенный на Рому с Юрой, и засмеялся. — Нет, что вы. Один из них, я точно знаю, за границей. — У нас очень большие возможности.

— Нет-нет, никакой необходимости. Насчет этого, первого, достаточно телефона и адреса. А что касается второго, то даже при сильнейшем моем уважении к вашим возможностям, вы вряд ли сможете его доставить. Во всяком случае — живым. А он мне нужен живым и, очень надеюсь, здоровым. Я ведь сказал вам, что оба — мои друзья. Друзья, а не враги. — Понимаю. — Семенов изобразил понимание.

Я выложил на стол бумажку с данными Бориса. Как звать, где жил, куда уехал. Примерно когда. Сказал, что за координаты заплачу: сегодня две тысячи долларов, завтра — тысячу, во все остальные дни — только пятьсот.

Кажется, Семенов понял, что имеет дело с не совсем нормальным человеком. Во всяком случае, он перешел на успокаивающий тон психотерапевта и стал убеждать, что все будет хорошо, они найдут…

— А вот задачка потрудней, — я не дал главному детективу расслабиться. — Мой второй друг, я с ним знаком не столь хорошо, но он мне тоже очень нужен. Вот фотографии, — я выложил на стол несколько штук, изготовленных Домом. — Его фамилия может быть Седов или Седой (самое досадное, что я забыл, на какое имя отец изготовил Седому паспорт).

Семенов перебрал фотографии, внимательно их рассмотрел. Я с изумлением обнаружил, что он почему-то отводит глаза в сторону. — Как вы заплатите за этого? «Что-то здесь не так, — подумал я, — почему он отводит взгляд?» Семенов тоже понял, что ведет себя странно. Уже через секунду он смотрел мне в глаза взглядом верного друга и заботливой жены одновременно.

— Понимаю, что дело тут потрудней, — я еще надеялся «расшифровать» эти метаморфозы. Нет, ничего не приходило в голову. — Сегодня, за информацию об этом человеке я заплачу… двадцать тысяч долларов. Завтра — пятнадцать. А потом за каждый день буду сбрасывать по тысяче долларов. До пяти. И никакой торговли. Вы прекрасно знаете, что больше меня вам никто не заплатит.

Семенов пожал плечами, как бы говоря: «Ну, всякие клиенты бывают…» На его лице появилась победная улыбка. Она меня разозлила.

— Я плачу вам большие деньги, — мне захотелось как-то подчеркнуть, кто здесь заказывает музыку. — Поэтому я хочу узнать, что этот человек делал последние четыре года.

— Да-да, конечно, — похоже, Семенов был очень доволен нашей сделкой. — Пожалуйста, заплатите задаток, и сейчас я оформлю заказ. — Какой задаток? — Ну, скажем… пять тысяч.

— Хорошо, — я махнул Юре, чтобы он принес чемоданчик. — А заказ оформляйте сами. Без меня. Я отвык от этих бумажных дел, разучился писать по-русски. — А где вы были, если не секрет, — самым невинным тоном спросил Семенов.

— В Америке. В Голливуде. Снимал фильмы ужасов, — сказал я, отсчитывая купюры. Что-то Дом размелочился, мне пришлось использовать даже двадцатидолларовые.

— Извините. — Семенов полез в стол, вытащил какую-то странную машинку и стал всовывать в нее деньги. — У нас тут столько всяких артистов развелось… Вот где фильм ужасов! Недавно один поляк наловчился двадцатипятидолларовые бумажки делать. Представляете?

Я представил и внутренне напрягся. Что-то раньше у меня никогда не возникало вопроса: настоящие ли деньги поставляет наш Дом? Тратил, не считая. Никто никогда ничего не почувствовал. Но прибор же — не человек. Его обмануть невозможно.

— Я слыхал, — продолжал Семенов, — что есть такие подделки, что и прибор не берет. Ну да ладно, — он сложил деньги толстой стопкой, даже не закончив проверку. — Вы говорите — сегодня? А как это понимать? До конца дня? — Да. — Вы хотите, чтобы информация была доставлена прямо к вам домой?

— Нет, — я подумал, что не стоит затевать новых романов с мафией (а детективное агентство отличалось от мафии чисто условно) по месту жительства. — Вы считаете, что к вечеру у вас что-то будет?

— Да, я считаю. Но как же мы свяжемся? То вы говорите, что вам надо срочно, то… — Во сколько вам позвонить? — Но я же не могу держать агентство открытым до ночи! — Я же не прошу вас сделать мне доброе дело. Я плачу вам деньги.

Семенов стал путанно оправдываться: я, мол, сам сказал, что затраченное время меня не интересует… В результате договорились, что я позвоню в десять вечера, а там — как получится.

Выйдя из «Аякса», я тщательно запомнил внешний вид соседних домов. Не хотелось шататься по ставшему почти чужим Питеру ночью, таская с собой чемодан долларов. Тут даже два хазарских Шварценеггера не спасут, если что. И к себе лучше вернуться через Дом, чтобы Семенов меня не выследил.

Дверь «Аякса» нам открыл уже другой охранник, не исключено — персональный телохранитель Семенова. Стол секретарши пустовал. Неофициальная, можно сказать, обстановка. Довольный Семенов встретил меня как дорогого гостя, даже пододвинул стул, усаживая.

— Все готово, — сказал он, — как и договаривались. Когда за дело берется профессионал — беспокоиться нет о чем. Давайте деньги и можете забирать. — А где гарантии, что ваша информация верна?

— Мы — солидная фирма, — Семенов насупился. — Вы хоть догадываетесь, из каких органов мы все это получили, если сделали работу так быстро? Ну а гарантии… как там у Остапа Бендера написано про гарантии… короче, ваши люди должны быть по тем адресам, что у нас указано. В таком бизнесе как наш, хоть он и грязноват, минимальное доверие необходимо. Иначе, каждый засидится на своем добре, никому не веря, а толку не будет. Я на информации, а вы на деньгах. Что там с деньгами?

Юра открыл заветный чемоданчик, и Семенов занялся своим любимым делом, проверкой долларов. Когда вся эта процедура завершилась, я получил отдельный листок и неразрезанную компьютерную распечатку. На листке был написан израильский адрес, какая-то Петах-Тиква. А на стопке листов что? Все адреса, по которым можно найти Седого?

Опасливо поглядывая на Юру с Ромой, Семенов сгреб деньги в ящик стола, запер его и поднялся, как бы показывая, что нас больше ничего не связывает. Странно, он даже не посмотрел в сторону огромного сейфа. — Что это? — я тряхнул стопкой листков. — Где здесь адрес?

— Вы же сами просили: что делал, где был. Я как фото увидел — сразу почувствовал, знакомое лицо. Потом с нашими тут поговорил и вспомнили, кто это. Оказалось — один из наших конкурентов. Не самый удачливый, конечно. Открыл одно из первых агентств, правда специализировался больше на подготовке и поставке охранников. Сейчас он в Риге поселился. В независимой, можно сказать, Латвии.

Дома я погрузился в чтение драгоценной распечатки стоимостью аж в двадцать тысяч долларов. Переплатил? Возможно. Долбанный профессионал, хитрый лис Семенов меня хорошо нагрел. Я-то думал — найти человека всего лишь по фотографии — колоссальный труд. Кто мог предположить, что Седой ухитрится стать такой известной фигурой? Как только он расстался с отцом (когда же я узнаю причину?), то сразу попал в поле зрения МВД и КГБ. В каком деле мог попробовать себя бывший разведчик, оставшийся без средств к существованию? В сыске, охране и подготовке охранников. Но ведь именно туда же пошли и бывшие кагебисты с милиционерами. И уж конечно, они не утратили связей с родными ведомствами. Так, по-родственному, Семенов получил материалы о Седом, а из них подготовил мне удобочитаемый, не перегруженный агентурными сведениями отчет. Впрочем, достаточно информативный.

Я узнал, что Седой стал здесь Седовым Кириллом Михайловичем (папаша, что ли, ему свое отчество одолжил?), 1958-го года рождения. В поле зрения органов попал в апреле 1990-го года, когда открыл частное агентство «Охрана и безопасность». Предыдущая биография не прослеживалась. Есть основания считать, что Седов действует не под своей настоящей фамилией, но конкретных фактов не зафиксировано. Отрабатывалась версия, что Седов — отставной офицер ГРУ, но ГРУ категорически ее отрицает. Не исключено — с целью дезинформации.

Несмотря на контакты Седова и его людей с преступным миром, речь не шла о взаимовыгодном сотрудничестве. Трижды предпринимались попытки убить Седова, но все три раза — безрезультатно. Как правило, руководители преступных группировок, заинтересованных в убийствах, сами были убиты либо исчезли некоторое время спустя. Причастность Седова к этим убийствам и исчезновениям не подтвердилась. Вскоре Седов перешел на подготовку наемников для локальных войн на территории СНГ (что за дурацкое сокращение?) и за рубежом. Основные пункты назначения, куда Седов летал сам и поставлял своих питомцев: Армения, Нагорный Карабах (?), Грузия с Абхазией. Главный объект Седова за границей — Югославия и Босния. За выполнение какого-то специального поручения латвийского правительства Седов получил латвийское гражданство. В настоящее время его агентство находится в Риге, но значительную часть времени Седов проводит в странах Европы. Адрес агентства прилагается.

Я отложил распечатку. Моя информация о Седом-Седове намного уступала сведениям бывшего КГБ-МВД, но кое что я мог предсказать даже не знакомясь с текстом. В кавказских войнах я уже заранее мог сказать, на чьей стороне выступал Седой: на стороне Армении в одном случае и на стороне Грузии — в другом. Оба раза на стороне христианских государств. Хотя, идеология идеологией, но уверен — и там, и тут Седой работал совсем небескорыстно. С Югославией же и Боснией мне еще предстояло разобраться.

Хитрый сыщик Семенов, конечно же, меня надул. За двадцать тысяч долларов он связался со своими приятелями-чекистами, пообещал им тысячу (если не меньше), получил кое-какие устаревшие сведения и передал их мне. Где сейчас в действительности находился Седой, не знал ни Семенов, ни КГБ, ни… я, дурак, заплативший такие деньги. Контора в Риге, Седой — в Европе. А Европа большая. Сколько человек живет в Европе? Миллионов триста. Какова вероятность, что я зайду в контору и застану там Седого? Одна тристамиллионная.

Дом любезно предоставил мне набор открыток с видами Риги. Я выбрал здание, напоминающее сам Дом, с огромной клумбой красных цветов перед ним. Открытка называлась: «Вид с площади Красных латышских стрелков». Теперь-то, конечно, площадь должна называться по-другому. И для цветов холодновато.

Незаметно для Юры с Ромой я покинул квартиру. Израильтянам ни к чему было знать о моих контактах с Седым. Конечно, они спрашивали, куда я хожу, кому плачу деньги чемоданами. Я отвечал просто: «Ищу выходы на Бахтияра, ищу знающих людей.» Интерес проявлялся и к источнику денег. Ну, с этим проще всего: отец оставил наследство.

В Риге было прохладно, серо. Моросил мелкий дождь. На мой вопрос, как пройти на улицу Таллинас, почему-то никто не отвечал. Только пожимали плечами. К счастью, проехало такси и даже остановилось, когда я махнул рукой. Сев в машину, я назвал адрес и продемонстрировал двадцатидолларовую бумажку. Водитель изобразил на лице готовность доставить меня хоть на край света и рванул, разбрызгивая лужи.

Не знаю, как в действительности обстояли дела у Седого, но рядом с «Аяксом» его контора действительно выглядела, как неудачливый конкурент. Агентство с громким названием «Ваltic Security Inc.» размещалось в маленьком деревянном (это почти в центре каменной Риги!) здании. Никаких крепостных ворот, решетки на окнах можно погнуть руками. Стыдно за Седого. Никакой охраны. Секретарша — простецкого вида веснушчатая девица с толстым, явно художественным томом в руках.

— Мне нужен ваш начальник, Кирилл Седов, — сказал я после краткого, не принятого девицей приветствия.

Секретарша оторвалась от книги и посмотрела на меня с досадой, как на помеху. — Его нет, он за границей. — В Югославии? — Справок не даем.

— Не надо. Мне нужен сам Седов. Вы можете с ним связаться? Я очень хорошо заплачу. — «Очень хорошо» — это сколько? — Сто… двести долларов. — Мало. — Тысяча!

— Жалко. Очень жалко. Так хочется заработать тысячу, но я не могу с ним связаться.

Девица улыбнулась и, несмотря на все эти фокусы с деньгами, связью и отсутствующим Седым, показалась мне намного более приятной, чем с первого взгляда.

— Но как же мне его найти? — я понял, что лучше всего не разыгрывать крутого или ловкого парня, а держаться естественно.

— Он иногда звонит, — девушка лениво потянулась, — оставьте свои координаты, я передам их ему.

«Или не передаст», — подумал я. Потом подумал еще и вместо координат кинул на стол двести долларов. — Вы не забудете?

— Нет, — девица продемонстрировала, зачем ей нужна толстая книга. Доллары буквально растворились между страницами.

— Итак, как вас найти? — одновременно с вопросом собеседница прижала палец к губам и придвинула ко мне лист бумаги и карандаш.

Я подумал, что секретарша перегрузила свою девичью память детективными романами, но карандаш взял и нацарапал: «Это я, Сергей. Ищу отца, ты мне тоже очень нужен. Есть новые проблемы то ли с Кардиналом, то ли с твоими земляками из ОИР. Свяжись срочно.». Одновременно с писаниной я говорил.

— Запишите, пожалуйста. В Петрограде… ой, извините, в Петербурге есть такое детективное агентство «Аякс», пусть свяжется. Телефон в любом справочнике.

Девушка прочитала мою записку, пожала плечами и так же, как деньги, «растворила» ее в толстом томе.

— Спасибо, — сказали мы друг другу практически одновременно и синхронно улыбнулись. Я сделал в памяти зарубку. Эта конопатенькая довольно приятна. Если вдруг мне захочется прогуляться по старым улочкам Риги, я буду знать, где искать компанию.

9. ДЕТИ-УБИЙЦЫ

Дома Рома с Юрой закончили изучение букваря и вслух читали какие-то стихи из конца книги. Кажется, Некрасова. — Мужики, в Израиль хотите? — спросил я. — Домой? — изумился Рома. — Мы же ничего не сделали! — Не домой. В местный Израиль. Он, правда, маловат, но нам места хватит.

Телохранители оживились. Люди действия, они заскучали тут у меня, сидя за букварем. Где мы были, кроме почты и «Аякса»? Нигде. Даже в Ригу я их не взял.

Как попасть в Израиль? Я, конечно, не имею в виду официальные каналы. Старым испытанным способом, через Дом. Но где взять израильские «картинки»? Что-то мне не представить набор открыток с названием «Израиль». Где бы что найти?

Я задумался. В самом Израиле ведь наверняка печатаются какие-то книги и открытки для туристов. Это будет… это будет какая-нибудь глянцевая яркая цветная книжка. С крупным, написанным по английски название ISRAEL. Я напрягся, пошарил рукой в столе. Уф-ф! Сложновато вытаскивать предмет, о котором у меня лишь самое приблизительное представление.

Рома и Юра зависли над моими плечами. Всем нам было интересно, как выглядит маленький Израиль. — Что за город надо? — спросил Рома. — Петах-Тиква.

Этого города не знали ни они, ни я. Не беда. Если это окажется какая-нибудь деревня, выйдем, например в Хевроне, доллары у меня есть, на такси поедем.

Я листал книгу (на английском), просматривая только фотографии. Иерусалим и Тель-Авив. Такое впечатление, что вся страна состоит из двух городов. Фото из одного, фото из другого… И наоборот. Ага, Беэр-Шева, столица Негева. Это нам не надо, Негев где-то сбоку. Вот Хайфа, симпатичное фото. Но где же эта Пятак-Тыква?

Все было не то, меня начала разбирать злость. Нету Петах-Тиквы — подайте мне Хеврон! Почему захудалый Ашдод в книге есть (кстати, довольно неплохо он здесь спланирован), а красавца Хеврона нет?

Пошли фотографии киббуцев, напоминающих райские кущи, какие-то музеи-заповедники. И… наконец-то! Хеврон.

Хевронская фотография была всего одна. Дома на ней красотой не отличались. Но я, став за две недели настоящим патриотом Хеврона, решил начать знакомство с Израилем моего родного варианта именно там, в святом городе.

— Узнаете? — я ткнул своим спутникам под нос большую книгу с маленьким фото. — Хеврон? — Рома прочитал латинские буквы.

— Деревня это, а не Хеврон, — неодобрительно сказал Юра. — Я же видел хорошие города на фотографиях. Пойдем туда, а не в эту дыру.

Теперь я должен был возразить уже хотя бы для того, чтобы подтвердить свой статус руководителя. Я и возразил. Но на всякий случай (вдруг местный Хеврон — в самом деле дыра, где не будет такси) вырвал страницу с зеленой и тенистой тель-авивской улицей на фотографии.

Подготовка к визиту была недолгой. Мы все нарядились в легкую и светлую одежду. Я положил в один карман адрес Бориса, в другой — пачку двадцатидолларовых купюр. Моя память сохранила народную мудрость образца 1989-го года: «Доллар — он и в Африке доллар.» Я не мог точно определить, относится ли Израиль к Африке, но точно усвоил: если что-то и не изменилось в моем варианте за четыре года, так это человеческое отношение к доллару.

— Забудьте про испанский, ребята, — сказал я. — В нашем Израиле должны говорить на иврите.

Мне самому казалось, что еще там говорят и по-английски, но моим хазарам это не особенно помогало. Лично я больше всего надеялся на доллары.

Из прохладного санкт-петербургского подъезда мы вышли на раскаленную хевронскую улицу. Мне здесь категорически не понравилось! Какая грязь, какая вонь… Просто стыдно перед телохранителями из альтернативного Израиля.

Но куда больше антисанитарного состояния города меня удивило население. Только про нескольких из людей, встреченных нами, я мог сказать, что они похожи на европейских евреев. И одеты как-то странно. Может быть, в этом варианте Хеврон заселен исключительно хиджазцами? При том, из самых-самых низов, с социального дна, говоря по-научному. И смотрят на нас как-то странно… Волком смотрят.

Проехало несколько длиннющих машин такси. Но они были под завязку набиты пассажирами. Странно, по-моему надписи на них арабские, а не ивритские. — Почему они здесь пишут по-арабски? — спросил кто-то из хазар.

— Не знаю. Вообще, мне кажется, что здесь живут одни хиджазцы. Мало ли, какие у них порядки.

Хазары горестно вздохнули. Рами подошел к сморщенному, но осанистому старику (должен быть религиозен и знать иврит), спросил его: — Где здесь остановка автобуса? Или такси?

Старил молодо стрельнул глазами по сторонам, что-то прошамкал беззубым ртом и, гордо семеня, быстро удалился. Я не понял ни одного слова! — Он сказал по-арабски, — помог мне Юра, — чтобы мы шли к солдатам. Быстро. Какие солдаты?.. Или мы не в Хевроне? А если не в Хевроне, то где?

Из-за угла выбежали и остановились, глазея на нас, трое чумазых мальчишек. В отличие от взрослых, их взгляд был не «волчий», а любопытствующий. Понадеюсь-ка я, что дети еще не испорчены неизвестной мне враждой. — Эй! Парни! — крикнул я по-английски. — Это Хеврон?

Мальчишки удивленно переглянулись и затарахтели между собой. По-моему, и это был арабский. Внезапно, самый маленький пацан спросил (во всяком случае — сказал с вопросительной интонацией): — Яуд? Я пожал плечами.

— Яуд, — ответил Юра. И перевел мне. — Это — еврей по-арабски. Мы что, не похожи на евреев?

Я успел подумать, что Юра если и похож на кого-то, так это на выбритого молодого Чингис-хана. Мальчишка, тем временем, показал пальцем за наши спины. — Хеврон.

Мы повернулись и пошли. «Это, наверное, был какой-то пригород Хеврона, — предположил я. — Трущобы, населенные недавно переставшими кочевать совсем дикими хиджазцами. Или, чем черт не шутит, тут вообще живут арабы.» Мы не прошли и десяти метров, как кто-то из моих хазарских друзей вскрикнул, оба они (Рома при этом схватил меня за локоть) рванулись в стороны. — Что… — я даже не успел спросить.

— Камень, — прохрипел Юра, — в спину. Эти дети… — и выругался на своем степном наречии.

Мальчишек уже было больше. И эти маленькие (и не очень маленькие) ублюдки швыряли в нас камнями! При этом кое-кто держал в руках палки и мечтал после артиллерийской подготовки поупражнятся в изготовлении отбивных. Несколько сопляков, которым не удалось обзавестись ни палкой, ни орудием пролетариата, прыгали на месте и пытались что-то выкрикивать хором. Но получалось вразнобой и даже слово «яуд» еле прослеживалось.

— Они кричат: «Зарежь еврея!» — перевел Юра. — Куда ты нас привел? Мне кажется, что это Персия.

Честно говоря, мне это тоже больше всего напоминало мое совместное с разведчиками путешествие. Но времени на размышления оставалось мало. Камнеметателей и, соответственно, камней, становилось все больше. Мы отбегали, лавируя. Свернули за угол и собрались было помчаться уже намного быстрее, по прямой. И тут метрах в пятидесяти перед нами на ту же улицу высыпала огромная толпа подростков. Были среди них и парни вполне взрослого вида. Я попытался затормозить, хотя и понимал, что сейчас прибудет первая группа хулиганов. Телохранители увлекли меня за собой. Я открыл рот, чтобы возразить, и закрыл. Им было виднее. У одного и у другого в руках появились пистолеты. Интересно, где они были спрятаны в такой легкой одежде?

Размеренная жизнь в мире скелетов и размеренная работа каменотеса сделали меня тугодумом. Я должен был искать вход в какой-нибудь многоэтажный дом, чтобы смыться, но мой взгляд натыкался либо на ворота в каменной стене, либо на полуэтажную развалюху за проволочным забором. Там, куда мы вышли из подъезда Дома, были высокие многоэтажные здания, но, как помнится, почти весь низ этих домов был забран грязной, измазанной красками жестью.

Одновременно с поисками подходящего дома я следил, насколько мои спутники контролировали ситуацию. Наш маневр (бег вперед, на толпу) заставил подростков сбиться в кучу и остановиться. В нас полетели камни. Я не совсем понимал, что делают мои хазары. Мы ведь бежали прямиком под камнепад.

— Стой! — вовремя скомандовал Юра. Мы остановились и мои спутники открыли стрельбу по мальчишкам. Я увидел, как один парень упал, прижимая руки к животу. Второй… Вообще, они же дети… Но ведь эти дети могли нас запросто убить!

За нашей спиной послышался топот множества ног. Я обернулся. Та-ак. Первая толпа прибыли. Почему я не взял пистолет?

Теперь хазары стреляли вперед и назад. Камнеметание прекратилось. Группа спереди вообще начала рассеиваться. Сзади — тоже. Если сюда прибудет полиция… Чья полиция?

Из боковой улицы перед нами, туда где была вторая толпа, вынырнул странный фургон-обрубок грязно-белого цвета. Непонятное чучело с какой-то тряпочной головой и без лица выскочило из кабины. Я засек в его руке автомат Калашникова.

Телохранители среагировали быстрее. Один из них повалил меня на землю, второй встал как в тире и стал прицельно стрелять по автоматчику. Не знаю, с какого выстрела он попал и попал ли вообще, но очереди по нам не последовало.

— Нам нужен высокий дом, — сказал я, выплевывая уличную пыль. — Кто видит высокий дом? — Какой высокий? — Рома оглядывал вымершую улицу, меняя обойму в пистолете. — Два этажа хватит.

Внезапно проснулся кто-то из машины-обрубка. По родному затарахтел Калашников, и пули пропели рядом с нами. Рома свалился на землю. К счастью — живой и невредимый. — Дом прямо перед нами, — сказал он. — Перелезем через забор — и там.

Прогремела еще очередь. Пули зацокали по камням. Хазары пару раз выстрелили в ответ, Юра скомандовал, мы разом вскочили, пробежали несколько шагов, подпрыгнули и переползли-перевалились через каменный, толщиной в добрый кирпич, забор.

Двор оказался вполне приличный. С одной стороны маленькая теплица. С другой — скопище кур за проволочной сеткой. Но куда я смотрю? Мне же дом нужен!

Слава Богу, лестница в доме была. Она начиналась снаружи, проходила мимо отсутствующего первого этажа (здание стояло на столбах) и входила в дом. Но там, внутри, был еще этаж! Прорвемся…

— Хватай меня за рубашку, — скомандовал я Роме, — другой рукой размахивай пистолетом. Ты, Юра, тоже. Но лучше никого не убивайте. Пошли. Подталкивайте меня, куда надо двигаться, я закрою глаза.

Действительно, отвлекающих факторов было слишком много! В одном из окон мелькали женские лица в обрамлении белых платочков. В другом — рожицы малышей. Заплакал младенец.

— Стойте! — скомандовал я. — Сделаем по-другому. Ты, Рома, идешь спереди, тащишь меня за руку. Юра, ты держишь меня за рубашку, подталкиваешь, чтобы я не упал. И сам за меня держись. А я закрою глаза.

Меня потащили. Я только начал было сосредотачиваться на прохладной и ровной лестнице Дома, как продвижение прекратилось. Мы остановились, меня заштормило, послышался грохот, треск, женский визг, детский плач. «Рома дверь ногами выбивает», — подумал я.

Судя по тому, что мы пошли вперед, дверь поддалась. Запахло специями, чем-то вареным. Я мысленно отключил обоняние. На лестнице Дома никогда не пахло едой. Прочь запах, прочь звуки, прочь жару… Если бы еще удалось отключиться от бьющих по ногам ступенек, на которые мне никак не наступить «вслепую».

Я почувствовал, как изменились эти ступеньки. Края из острых стали закругленными, камень потерял свою скользкую поверхность. «Все хорошо, — сказал я сам себе, — Дом, Питер — все на месте. Перила, собачьи головки на них…» Пройдя еще немного я остановился, повиснув на спутниках. Те тоже остановились, тяжело дыша. — Как ты это делаешь? — спросил Юра.

— Сам не знаю, — частично искренне ответил я. — Родился такой. А что вы рядом со мной чувствуете?

— Ничего не чувствуем. Идем, потом вроде как вечер наступает, темнеет. Все звуки затихают, как в тумане. Надо идти осторожней, непонятно куда ногу поставить. А потом — утро, светлеет. И видно, что лестница совсем другая.

— А я видел даже, когда темно и туман был, — добавил Рома. — Видел, как будто со всех сторон зеркала появились. Темные зеркала, они словно свет высасывают и туман из них идет. А лестница наша в них отражается, но не во всех одинаково. И даже не понятно, где отражение, а где мы. Но все это — очень короткое время. Я рассказывал намного дольше, чем видел.

Все это было настолько неожиданно и интересно! Надо же, сколько пользуюсь Домом, сколько людей вожу, а никого ни разу не спросил о впечатлениях. Мы зашли в квартиру. Я наконец-то додумался до следующего вопроса: — Рома, а в этих зеркалах мы отражались?

— Ну, там же темно. И туман. Вообще, какие-то тени там были. Но только тени.

— Тени и я видел, — Юре, наверное, стало обидно, что он увидал меньше, — мне даже странным показалось: как же так, света нет, а тени есть?

Я представил три душевые, отправил телохранителей мыться и пошел сам. Стоя под струями теплой воды, я пытался осмыслить услышанное. Лично я ничего подобного не видел. Почему? Вопрос идиота. Потому, что глаза были закрыты. А что если не закрывать глаза? Что я тогда увижу? Может быть, больше, чем мои спутники? Ни черта я не увижу! И никуда не попаду! Не исключено, что умный братец Борис во время своих путешествий попытался так вот «подглядывать» за Домом. И был наказан. В момент перехода я должен не анализировать и не осознавать. Я должен воображать место доставки. А забота умницы-Дома, супермашины-Дома — называйся, как хочешь, — усилить работу моего воображения и превратить воображаемое в реальное. Точка. И не дай Бог мне над этим задуматься. Для общего развития зеркала с туманами не повредят. Забывать не стоит.

Было еще что-то. Ведь, например, подруга Наташа и прочие, кто со мной шел, ничего о зеркалах с тенями не говорили. Почему? А потому, что переходили с одной нормальной лестницы на другую. Относительно гладкий переход если и сопровождался оптическими трюками, то какие-то микросекунды. А вот вы попробуйте состыковать арабскую лестницу из Хеврона с санкт-петербургской!.. Хорошо бы порасспросить тех, кто вместе со мной выходил из минарета. Они, наверное, видели что-нибудь еще более интересное. И особенно жалко, что никто вместе со мной не выходил из мира скелетов. Пикассо с Дали приобрели бы в лице таких моих спутников опаснейших конкурентов.

После душа я принес телохранителям по новому пистолету и по куче запасных обойм. Парни стали профессионально обсуждать новое оружие. Потом сказали, что хорошо бы его пристрелять. И за этим дело не стало, я соорудил тир. После стрельбы поели. Повторную попытку посещения Израиля мы предприняли уже ближе к вечеру. Я отбросил свои хевронские сантименты, вытащил листок с красивым тель-авивским фото. Если я, наконец-то, встречу Бориса, то первый вопрос у меня будет о недоразумении в святом городе.

— Странный у вас какой-то Израиль, — сказал Юра перед выходом. — Теперь я начинаю понимать, почему нас просили не ввязываться ни в какие официальные отношения с ним. Если в стране целые районы находятся без государственного контроля — это признак страшной слабости. — Посмотрим, — буркнул я.

Тель-Авив был зелен и чист, гудел от огромного количества машин, в большинстве — очень элегантных. Население не имело ничего общего с хевронским, хотя я и увидел сразу же араба в национальной одежде. Или я теперь всех хиджазцев принимаю за арабов?

Детей, которые могли бы поработать камнеметателями, я тоже не заметил. Правда, почему-то попадалось слишком много людей в военной форме с оружием. Но они совсем не выглядели настороженными и несли автоматы не наизготовку, а как не особенно нужную, хотя и важную вещь.

Такси не ловилось минут пятнадцать. Я начал злиться. Подходить к кому-то и спрашивать про Петах-Тикву не хотелось, хватит, в Хевроне уже побеседовали «по душам».

Наконец-то остановилось такси. Мы сели и я, стараясь не перегружать речь избытком слов, сказал: — Петах-Тиква. Водитель ждал еще чего-то. Я сверился с бумажкой и добавил: — Жаботински стрит. — Жаботински или Петах-Тиква? — не понял водитель.

Юра, которому вполне можно было превращаться назад в Йегуду, пришел на помощь. Объяснил, что здесь город, а что улица. Водитель вроде как начал тормозить. — Петах-Тиква — другой город, — сказал он на ломаном английском. — Я думал — дорога Петах-Тиквы. Это будет дороже.

Я удивился, что выгляжу неплатежеспособным. Потом отмел шоферское недоверие в сторону. Мы наконец-то сидели в нормальной машине, даже с кондиционером, с нами культурно говорили и никто не пытался нас убить. Я понял, что вылезу из этой машины только в Петах-Тикве на улице Жаботинского. Чего бы это мне ни стоило!

Из кармана появилась пачка долларов. Я показал ее водителю и принялся вытаскивать двадцатидолларовые купюры. Три, четыре… Интересно, ста ему хватит?

По-моему, уже на четвертой купюре шофер начал резво выходить на новый курс. Приняв сотню, он спросил? — Руси?

Я посчитал, что это значит «русский». В «том иврите» и в том варианте слова «русский» вообще не было. — Да.

— Мафия? — водитель улыбнулся. Мне стало совершенно наплевать, что он подумает, и я согласился, сказав: «Да». — Йоффи, — зачем-то представился водитель.

Сергей, — я вежливо представился в ответ, но таксист посмотрел на меня как-то странно. Весь остаток дороги мы молчали.

10. БРАТСКАЯ ВСТРЕЧА

Дверь открыла молодая женщина. Она утвердительно кивнула на мой вопрос о Борисе Канаане и крикнула, повернувшись к нам спиной. — Боря! К тебе.

— Кого там черти… — послышалось недовольное ворчание брата. Через секунду появился и он сам. Глянул на меня — и замер с разинутым ртом.

— Серега! — наконец-то выдавил он. — Живой! Ну, дела. Нашелся, пропащий. С ум-ма сойти! Прямо не верится, что это ты.

Борис шагнул ко мне, схватил за руку, потом похлопал по плечу. Словно сомневался в моей материальности. — А это кто? — брат наконец заметил моих хазар.

— Личная охрана. — Мне было не совсем удобно: я сам довольно крупногабаритен, а тут еще двое телохранителей не самых маленьких по размеру… Хоть мы и не с ночевкой сюда пришли, но места займем много.

— Большим человеком стал, парень, — Борис удивленно покачал головой. — Ну, пошли, тут такие дела творятся — посмотри.

Мы прошли в большую комнату. Борис плюхнулся перед телевизором и словно забыл обо мне. Я чуть не взорвался от возмущения. Брат, называется! Меня четыре года не было, а он поздоровался — и к телевизору. Ей Богу, сейчас повернусь и уйду!

На экране танк стрелял по какому-то высокому белому зданию и попадал в верхние этажи. Диктор тарахтел по-английски так быстро, что я не понимал ни слова.

— Слушай, ты, поросенок, — сказал я, стараясь сгладить свою злость шутливым тоном, — можешь от кино оторваться? Выруби ты к черту свой ящик!

Жена Бориса бросила на меня испепеляющий взгляд и вернулась к экрану. Сам же Борис только хохотнул.

— Ну, даешь, Серега, кино! Надо же… Супербоевик. Вижу, что у вас на том свете с чувством юмора полный порядок.

После хевронских передряг я рассчитывал на лучший прием. Что мне, действительно уйти?

— Слушай, Боря, мне в самом деле не до шуток. Не вижу ничего смешного в своих словах. Ты мне не рад? Скажи, и я уйду. Не буду отвлекать тебя от важного дела.

— Серега, черт, — брат убрал звук почти до нуля, — ты что: с Луны свалился? Это же гражданская война, Ельцин с парламентом сцепился, по Белому Дому из танков палят. А ты выступаешь, недоволен. Это же исторические кадры, считай, что штурм Зимнего в натуре смотришь. — Боря, сделай звук нормально, — сказала жена брата сердитым голосом.

Я посмотрел на экран. Высокое здание совершенно не напоминало невысокую резиденцию американского президента. Но танк… трах-тарарах! Это советский, тьфу, уже российский танк. И толпа на заднем плане типичная, знакомая. А главное — надпись на экране: Москва, сегодняшнее число, только время не вечернее, не сейчас. Экран мигнул, на несколько секунд на нем действительно появился американский Белый Дом, потом возник официального вида мужчина, официально зачитывающий какую-то бумажку под сенью американского флага.

— Дела-а, — протянул Борис, отворачиваясь от телевизора, — говорят, что Руцкого с Хасбулатовым уже взяли. Но провинция Ельцина не особенно поддерживает. Как ты думаешь, он их пересилит?

— Да я их никого не знаю! — тут я, подобно охотничьей собаке, сделал стойку, почувствовал интересующий меня предмет, — а этот, как его… Булат… Хасбалаев… — он мусульманин?

По тому, как Борис с женой посмотрели в мою сторону, я догадался, что свалял дурака. Но одновременно понял, что без подробной лекции Бориса (а кому еще я смогу так откровенно задавать идиотские вопросы?) мне никогда не разобраться в этом безумном мире, где танки стреляют в центре Москвы, Армения воюет с Азербайджаном, а в Хевроне дети на улицах кричат: «Зарежь еврея!» — Боря, извини. И вы… — я посмотрел на молодую женщину. Борис поспешно вскочил и представил.

— Это — Люда, моя жена, а это — Сергей, мой брат. Брат по отцу, — добавил он в ответ на недоуменный взгляд жены.

— Борис и Люда, извините меня, пожалуйста. Я выгляжу сумасшедшим, но это не совсем верно. Считайте, для простоты, что я провел четыре года на необитаемом острове.

Глаза Бориса загорелись, его жена, наоборот, сделала страдальческое выражение лица и отвернулась к экрану.

— Хорошо, — сказал Борис, — ты меня заинтриговал. Наши, я думаю, все равно победят. Пошли поговорим. Туда, где нормальные люди говорят. На кухню. Твои друзья пьют, или они на работе?

Тут до меня дошло, что из-за дурацкой возни с телевизором я забыл о спутниках. Но их это не смутило, они нашли себе стулья и сидели, глазея на непонятную им гражданскую войну.

— Они пьют на работе, — ответил я, одновременно задумавшись, что можно предложить хазарам по части выпивки. Кумыс?

Провожаемые не слишком любезным взглядом Люды, мы вышли на кухню. Борис достал из холодильника уже ополовиненную бутылку вполне русской водки.

— Убери ее, — скомандовал я. — Забыл, с кем дело имеешь? Жди меня, и я вернусь. Организуй пока стулья.

Здание, в котором жил Борис не особенно отличалось от самых обычных советских домов современной постройки. Сбегать в Санкт-Петербург, взять в Доме пять бутылок «Финикии» и немного снеди на закуску оказалось совсем просто. Когда я вернулся, Борис еще не успел всех как следует рассадить.

— За два великих события в один день! — мой брат провозгласил тост. — За окончательное поражение коммунизма в России и за воскрешение моего брата из мертвых!

Я вполне мог бы обидеться, что московские разборки со стрельбой почему-то оттеснили мою персону на второй план, но не стал лезть в бутылку. Родной вариант сильно изменился за четыре года. А странные обстоятельства даже самых нормальных людей могут склонить к странному поведению.

— Вот что, Боря, — сказал я после первой, пока братец разливал вторую порцию, — давай совмещать приятное с полезным. Тебе вино нравится? — Угу, — Борис кивнул.

— У меня его — хоть залейся. Выпьем, сколько захотим. А ты мне пока рассказывай все, что в вашем долбаном мире произошло за последние четыре года. Проведи самую масштабную политинформацию в твоей жизни. Поехали! — С чего начать? — спросил брат, осушив вторую рюмку. — С лета 1989-го. — Та-ак. Ты помнишь Горбачева?..

Я узнал все. Или почти все, так как Борис не обладал абсолютной памятью. Мир действительно изменился, притом настолько необычным образом, что я заподозрил самое наглое и беспардонное вмешательство со стороны. Но Борису не сказал, чтобы не прерывать лекцию. Тем более, одна помеха уже была. Сердитая Люда с каменным лицом заглянула на кухню и сказала металлическим голосом:

— Попрошу потише, дети спят. И, вообще, уже поздно, а Борису завтра рано на работу.

Брат с виноватым видом открыл рот, чтобы возразить. Потом, неожиданно, замолчал, задумался.

— К черту работу, — сказал он. — Я уже у Сергея работаю. Он меня по протекции берет, как родственника. Ведь правда, Серега?

Я немного обалдел от такого нахальства, но быстро сообразил, что дела у Бориса идут не совсем хорошо. И не только на работе. Недовольное лицо жены, початая бутылка в холодильнике… И это отчаянное заявление…

— Все правильно, — важно сказал я, — Боря будет директором моего израильского филиала. И деньгами не обижу. Когда жена ушла, я негромко спросил: — Что там у тебя с работой? Ты же диссертацию защищал.

— Диссертацию? Да, было дело. Но уж больно сильные токи я исследовал. В Израиле с такими токами не развернуться. А работа… Пусть мои враги на ней работают. До ста двадцати лет. Ты мне деньжат подкинешь? Тебе же просто. — Нет проблем. — Я засмеялся. — Считай, что ты уже миллионер. Гони дальше.

Когда Боря дошел до сегодняшней заварухи в Москве, я махнул рукой. Хватит, мол. И одновременно подумал, что большего мерзавца, чем я, наверное, в природе не существует. Называется — любящий сын, к родителям стремился. И не спросил про отца родного! Конечно, с Борисом они общались не ахти как, но все же… Брат развел руками.

— Ну, ты же папашу знаешь, — сказал он. — Великий путешественник и борец за правое дело. Хотя меня в борьбу он не впутывал. Значит так. Когда ты исчез, он меня допрашивал, как в КГБ. О чем мы говорили, что ты собирался делать… Словно мы с тобой не полтора раза виделись, а каждый твой шаг обсуждали. Потом летом девяностого он на меня свалился, говорит, что надо из Союза убираться и чем быстрее, тем лучше. А ехать надо — только в Израиль. Дал немного денег, сказал, что еще добавит. Ну, в Союзе тогда такой бардак был, хуже, чем сейчас, наверное. Путч, то, другое… Я и рванул. Отсюда позвонил — он ко мне через десять минут прибежал. Притащил двадцать тысяч долларов, обнял, похлопал по плечу и сказал, что хоть за меня он теперь спокоен. «Какое, — говорю, — спокоен? С Ираком тут заваруха…» А он опять похлопал и сказал, что Ираку уже конец скоро. Посмотрел на обстановку, вышел, принес видик классный, пожелал успеха и ушел. Потом звонил…

— Слушай, а почему он тебя именно в Израиль упек? Мог бы в Америку или на какие-нибудь банановые острова.

— Понимаешь… Отец наш — он ведь большой ребенок, если задуматься. И живет он, исходя из очередной владеющей им идеи. Это — как я сейчас понимаю ситуацию. Ты его помнишь борцом с мусульманской агрессией. Чуть позднее он занялся поисками корней. Я попал под еврейский период. И слава Богу, что не в шотландский. Подыхал бы сейчас с тоски где-нибудь в Шотландии.

— М-да. Что-то русский период у нас оказался растянутым. А что ты говоришь со звонками?

— Да ничего! Уже около года — ни слуху, ни духу. Без объяснения. Его телефон в Доме не отвечает. — Глубоко же он закопался в поисках корней. — Да уж.

Я оглядел стол. «Финикия» иссякала. Вспоенные кумысом хазары пили вино из детских пластмассовых чашек, как воду. Я был слишком сосредоточен, чтобы опьянеть, Борис — слишком увлечен рассказом. А, тут, как раз, наступила моя очередь рассказывать.

Я сделал вторую вылазку в Питер. В дополнение ко второй пятерке «Финикии» я заказал Дому чемоданчик с долларами. Мысленно прикинул-намекнул, что там должен находиться миллион. Вернувшись, поставил вино на стол, а деньги вручил брату. — Тебе! — Что это? — Я же обещал миллион.

— Что-о!! — Борис распахнул чемоданчик и то, что не сделало вино, сделал опьяняющий вид денег. Борис окосел.

— Ты бы лучше… шекелей… — сказал он заплетающимся языком. Мне же их… менять… замучаешься. — Ты недоволен? — я сделал вид, что собираюсь забрать деньги.

— Доволен, — Борис, кажется, протрезвел. Закрыл чемодан, вышел из кухни и вернулся уже с пустыми руками. — Я весь внимание. Кого надо убить?

— Никого. Для этих целей у меня Йегуда и Рами. А ты просто посиди, послушай меня. Кстати, шекели — это местные сикли?

— Какие такие сикли? — похоже, мои слова еще раз прозвучали, как бред сумасшедшего. — Неважно. Слушай сюда.

Я рассказал все. Не очень подробно, но достаточно для понимания. В середине рассказа Борис сбегал за географическим атласом, и мы вчетвером стали наносить на карту контуры альтернативного Израиля. Борис аж постанывал, издавая восклицания типа:

— И нефть у них есть! И Сирии у них нет! А почему они Кипр не захватили? Сорок миллионов, говоришь? Зато мои хазары при виде карты «нашего» Израиля только что не плевались.

— Восточный берег Иордана! — кипел от возмущения Рами, — это же исконная еврейская земля. Как можно было ее отдать.

— Ливан? — вторил ему Йегуда, — нет такой страны! В каком году мы разбили султана Абдаллу под Цором? Ты не помнишь, Рами? И потом догнали и добили под Цидоном. Я сам на берегу Литани родился.

— Вот удивил! — возмутился подвыпивший Рами. — Литани. Я вообще в Пумбедите родился. Это же еврейские места, там Вавилонский Талмуд составили. А где у вас Пумбедита? — Пум… что? — Борис полез в атлас, раскрыв его, почему-то, на Индии.

— Это ты слишком размахнулся, — рассмеялся я. — Раз Вавилонский Талмуд, то где-то в Ираке или в Иране надо искать.

Рами открыл рот, но так как кроме доказательств исконности еврейских земель ничего другого он сказать не мог, я сделал резкий жест и приказал: — Все, хватит о чепухе. Нам карты не изменить. Рассказываю дальше.

Когда я дошел до своих утренних злоключений в Хевроне, Борис начал неприлично хихикать. Вскоре хихиканье переросло в хохот. — Хеврон — это же территории. Там евреев почти нет. Это все были арабы. — А как же пещера праотцов? — удивился Йегуда.

— Не знаю, — Борис пожал плечами. — Я нерелигиозный. Может быть, и есть там какая-то пещера.

— У нас религиозных почти нет, — не сдавался Йегуда, — но все равно, в пещеру праотцов все ездят еще школьниками.

— Нет религиозных? — это сообщение, кажется, изумило брата больше, чем наличие нефти в Израиле. Я даже не понял, почему. — И как вы без них живете?

— Есть, конечно, — пошел на попятную мой телохранитель. — Даже в кнесете три человека религиозные. А что такое? Живем.

— Три человека! — Борис тряхнул головой. — Живут же люди… А что ты дальше делать будешь?

— Тебя спасать, — ухмыльнулся я. — Разве ты не понял, что именно ваш Израиль мусульмане хотят уничтожить в первую очередь?

— Мы тут на первой очереди с сорок восьмого года стоим, — сердито ответил брат. — Хотеть не вредно. — А как же бомба? На такой маленький Израиль одной бомбы хватит. — Бомба? — Борис зевнул. — Черт его знает. Конечно, надо ее найти.

Тут я понял, что брат уже давно находится в полусонном состоянии. Пора было удаляться. Тем более, теперь не было никакой проблемы в том, чтобы найти Бориса в следующий раз. Мы откланялись. По дороге домой телохранители поинтересовались, зачем я дал «этому человеку» так много денег. Я ответил, что раз это мой брат, то ему принадлежит половина наследства моего отца. Вполне приличное объяснение.

11. ВТОРЖЕНИЕ В САНКТ-ПЕТЕРБУРГ

Несколько дней мы валяли дурака. Хазары учили русский язык и скоро научились говорить, почти как телевизионные дикторы. Я валялся на диване и смотрел видео, наверстывая упущенное за четыре года. Можно было вернуться в Израиль варианта Медведя, но я боялся упустить звонок Седого, который должен был вернуться с какой-нибудь из войн.

Наконец, в один из визитов на почту, я получил отправленное Е. Волк письмо следующего содержания:

«Уважаемая Е. Волк! Поздравляем, Ваши данные совпали с требованиями к победительнице компьютерной лотереи. С Вами будет заключен контракт, также вы получите приз в размере 1500000 рублей.» Разумеется, следовали подписи президента компании и ее казначея. Обратиться предлагалось к представителю компании в Санкт-Петербурге Дмитрию Салаеву.

Я обсудил ситуацию с хазарами. Конечно, совсем неплохой результат дала моя невинная провокация. В наших руках оказалась тоненькая ниточка, которая при умелом обращении, могла вывести нас сквозь запутанный мафиозно-политический лабиринт прямо на мусульманского Минотавра. Но в чем заключалось это «умелое обращение»? Не дать нити оборваться, вытягивать на себя, одного за другим, все более и более информированных членов исламской банды.

Возникла проблема связи с Салаевым. Я мог позвонить сам, представившись братом Елены Волк. Но тогда меня не будут ждать люди желающие схватить эту особо ценную девушку и доставить ее в «странный мир» для обмена на «странную бомбу». Я смогу поторговаться от имени сестры, но… это все — не то. Куда лучше, если позвонит сама девушка и договорится о встрече. Я не мог говорить женским голосом даже очень постаравшись. Значит, надо найти какую-нибудь девушку хотя бы для одного звонка. Но где? Старых подруг у меня нет, а новых я не завел. Найти случайную шлюху, заплатить ей за звонок и разговор? А если она ляпнет глупость, и Салаев что-то заподозрит?

И тут меня осенило. Я вспомнил умненькую секретаршу Седого. Кажется, у меня было желание с ней встретиться? Отлично. Встретимся. Поговорим. Дам девушке возможность заработать без ущерба для ее девичьей чести. Уж она-то глупость не ляпнет. А там — посмотрим.

Я наскоро обучил телохранителей искусству обращения с пультом дистанционного управления и оставил их перед видиком с кучей боевиков. Они пытались было протестовать, но я спросил, похож ли я на человека, который любит рисковать жизнью? Парни согласились, что не похож. А когда я намекнул, что собираюсь навестить одну старую знакомую, то успокоились окончательно. Хотя, я считаю, кадры из фильма «Терминатор-2» убедили их куда сильнее, чем мое вранье. Девушка была в конторе. Толстую книгу сменил тонкий журнал. Все остальное — без изменений. От Седого-Седова — никаких вестей. — Меня зовут Сергей, — сказал я, — напоминаю, если вы забыли, а вас? — Света.

— Знаете, Света, я пришел сюда не только из-за Седова. Вы понимаете, я в Риге проездом, ничего не знаю. И как раз сейчас я слегка проголодался. Вы не составите мне компанию в каком-нибудь кафе или ресторанчике?

Девушка недоверчиво посмотрела в мою сторону и показала на стоящий рядом с раковиной стакан и маленький кипятильник.

— Вот мое кафе, — сказала она. — А в честь некоторых праздников — даже ресторан. Мне платят зарплату, чтобы я сидела в конторе.

— Это единственная проблема? Возьмите пол-дня отгула, и я заплачу вам в два, нет — в пять раз больше. Ничего неприличного, как гиду. Идет?

— Вы очень хорошо умете убеждать, Сережа, — девушка сложила журнал, я увидел, что это банальный «Огонек». — Раскрою вам маленький секрет, хоть я и не должна это делать. Седов сказал, что если меня захотят подкупить, я должна взять деньги, а потом рассказать ему, и он заплатит в два раза больше. Я очень рада, что меня, наконец, подкупают.

— Спасибо за откровенность, — сказал я, — но что если я захочу разорить Седова? Я заплачу вам очень много, и он обанкротится. Или не сдержит обещание. Вообще-то, я вынужден вас разочаровать. Это не подкуп. Это обыкновенная реализация человеком прав не только на труд, но и на отдых. Вы идете? — Иду.

Кафе оказалось именно таким, каким я представлял себе рижские кафе: уютным и прекрасно декорированным. Кофе был не особенно вкусен, а вот пирожные — в самый раз. Я чувствовал на себе изучающий Светин взгляд. Конечно, девушка подозревала, что я польстился не на ее неброскую внешность, а на возможность получить какую-то информацию о Седове. Придется ее разочаровать.

Я сказал, что мне требуется помощница для одного очень важного телефонного розыгрыша. Это никак не касается Седова, а за помощь я хорошо заплачу.

— Если это не касается Седова, то почему именно я? — Света умела задавать вопросы. Попробуй ответь, что она — моя единственная знакомая! Стыд и позор!

— Звонить надо именно сегодня, — сказал я, — у меня нет знакомых девушек в Риге кроме вас. — Сколько?

— Тысяча долларов. — Я уже знал, что за такие деньги на территории бывшего СССР я мог попросить у девушки значительно больше, чем участие в розыгрыше по телефону. Потому и добавил. — Это не просто розыгрыш. Это очень важная операция, и одно слово, сказанное невпопад, может все испортить. — Так что надо? — Вы согласны? — Это будет только по телефону?

— Клянусь! Вы поговорите, получите деньги — и все. Хотя, я надеюсь, вы и после этого иногда составите мне компанию в кафе. — Согласна. Что надо сделать?

— Запоминайте. Вас зовут Елена Волк. Вы послали свои фото в рекламное агентство для участия в компьютерной лотерее. Вы должны получить приз и заключить договор на работу манекенщицей. Пока все ясно? — Да.

— Вы позвоните, представитесь. Скорее всего, вам назначат время и место встречи. Это в Петербурге. Да, кстати, вы сами из Петербурга. Будут спрашивать адрес — не говорите. Будут настаивать — вы поссорились с родителями и живете у подруги. Да, а звоните вы после того, как получили от компании письмо «до востребования» с известием о выигрыше. Не запутаетесь? — Не должна.

Я расплатился долларами (ах, каким взглядом меня провожала официантка!). Звонить мы поехали на Главпочтамт, чтобы не засвечивать ничей телефон. Стараясь, чтобы Света не запомнила цифры, я набрал номер. Мне не удалось услышать, что говорил Салаев, но по репликам Светы можно было догадаться об отсутствии каких-либо проблем. Действительно, повесив трубку, девушка повернулась ко мне и сказала:

— Он очень рад. Завтра приедет специальный представитель фирмы для вручения приза. У них нет оффиса в Питере, поэтому встречаемся у него на квартире. В шесть часов вечера. Какой приз? — Полтора миллиона. — Чего?

— Конечно, рублей. Обрати внимание: если пересчитать по курсу, твой гонорар больше их приза. — Я оценю твою щедрость, если ты мне сейчас заплатишь. — Ах, да!

Я заплатил Свете немедленно, прямо в переговорной кабинке. Потом, заботясь и о ней, и о долларах, проводил домой. Увы, она не позволила себя навестить, и я вернулся в Питер, удовлетворенный не до конца. Операция шла превосходно, по плану, но ведь не одной же операцией жив человек?

Юра с Ромой выслушали мой отчет. Я рассказал, как моя подруга поговорила с Салаевым и договорилась о встрече. Встал вопрос, что делать дальше.

— Представлюсь братом, — сказал я, — хочу, мол, удостовериться, что девочку не обидят. — Тебя заверят, что не обидят. Скажут — приводи. Кого ты приведешь?

— Черт… Ну, хорошо. Представлюсь братом, скажу то же самое, посмотрю: кто этот представитель фирмы? Вдруг это сам Бахтияр? Если он, то я говорю, что приведу свою сестру через час, выхожу из квартиры, подаю сигнал вам, и мы берем Бахтияра, а с ним возвращаемся в ваш Израиль.

— Все это было бы хорошо, — сказал Юра, — но ты знаешь, что Бахтияр — се-узу? — Слышал. — Ты что, считаешь, что мы самоубийцы? — Ребята, вы же профессионалы, вас двое.

— Именно как профессионалы мы говорим, что это работа не для нас. Тут нужны или се-узу или целый отряд таких, как мы. — Где я возьму отряд? — А почему не в нашем Израиле?

Я подумал… и согласился. Совет был очень хорош. При условии, что израильская разведка даст мне людей.

Минут через пять я уже был в альтернативном Израиле из варианта Медведя, а еще через минуту — в кабинете Моше. Тот выслушал краткий пересказ и стал созваниваться с начальством.

— Ави на задании, Шломо тоже, — сказал он, — Шимон на учениях, но это очень далеко. — Я могу сбегать.

— Не можешь. Тебе ведь здания нужны? А там даже деревьев нет. Пять человек нам могут дать. Хватит?

— Ты в этом лучше меня разбираешься. Я из се-узу только одного знаю. Седого. Для него пятерых мало. — Он будет в квартире? — Седой? Да ты что? Бахтияр там.

— Тогда сделаем так. Взрываем дверь, стреляем внутрь несколько слезоточивых ракет. Хорошо бы, чтобы не было света.

Я вспомнил, что в советских домах предохранители, обычно монтируют, на лестничных клетках. — Света я отключу.

— Очень хорошо. Наши будут в противогазах и с ночным зрением. Взорвем дверь, нагоним газ и прострелим все пространство квартиры. — Ты что, с ума сошел? Бахтияр нам живой нужен! — Конечно. Это будут пули для животных. Со снотворным. — А оно быстро действует? — Не очень. Но ничего лучше нам не придумать.

Мы договорились, что завтра, в пять часов вечера по местному времени спецотряд из пяти человек будет ждать меня в полном боевом облачении на знакомой лестнице Хевронского отделения контрразведки.

Салаев жил в высоком и длинном здании на углу улиц Бухарестсткой и Бела Куна. Во всяком случае, вторая так называлась до всех местных перестроек, а читать и запоминать новое название мне было просто неинтересно. На лифте мы поднялись на седьмой этаж, телохранители прошли еще один лестничный пролет и затаились. Я нажал кнопку звонка.

Человек, открывший дверь (ровно в шесть) был невысок и лысоват. Он явно рассчитывал что-то найти взглядом на уровне моей груди и когда, наконец, добрался до моего лица, то выглядел очень удивленным. — Вам кого? — наконец спросил он. — Салаева Дмитрия. — Это я. А что вам надо? — Я брат Елены Волк… — А-а! — Салаев понимающе закивал и высунул голову на лестничную площадку. — А где Лена? — Лена дома. Я сначала хотел бы с вами поговорить. — Пожалуйста, но я не понимаю… Хорошо, проходите.

Я прошел в гостинную. На диване там сидело еще трое мужчин и смотрели китайский каратэ-боевик по видео. Ничего не скажешь, подходящая компания для приема будущей маникенщицы. — Кто это? — спросил светловолосый плечистый мужчина с дивана. — Это брат Елены Волк, — ответил Салаев. — А почему без сестры?

Пришла пора излагать свою версию. При этом надо было как-то установить личности присутствующих. Три человека вместо одного. Что, если спецотряда окажется недостаточно? И кто может быть Бахтияром? Израильтянам так и не удалось достать его фотографию. Говоривший мужчина светловолос, для рязанца это нормально, хотя фамилия Мустафаев… Черт, у них в Рязани у всех такие фамилии. А еще двое — темноволосые, носатые, какие-нибудь кавказцы, наверное. Если один из них — не Бахтияр. — Так где же девушка? — спросил Салаев, удивленный моей паузой.

— Я забочусь о сестре. Отца у нас нет, я уже давно о ней забочусь. И мне не нравится посылать сестру на какую-то квартиру. — Но у нас нет отделения в Петербурге.

— Все равно. Вот что это такое: четыре мужчины ее тут ждут? А вы говорили только про представителя фирмы.

— Конечно! Из-за нее и приехал наш представитель, — Салаев сделал жест в сторону светловолосого. — Ну а с ним наши зарубежные партнеры. Из Государства Палестина, из Ливана…

Я не смог удержаться, у меня буквально отвисла челюсть. В Ливане, как мне казалось, шла гражданская война, но вот Палестины я что-то вообще не помнил среди государств. Интересно, может быть он из альтернативного мира, и Салаев проговорился?

— Вот видите! — я решил использовать новую информацию для своей версии, — вдруг вы мою сестру захотите продать в гарем какому-нибудь арабскому султану? Недаром я сюда приехал. Деньги вещь хорошая, но сестру терять не хочется.

— Паспорт есть? — неожиданно спросил светловолосый. Акцент у него, безусловно, был. Очень легкий, но акцент. Я достал паспорт, показал. Светловолосый глянул и вернул.

— Хорошо, — сказал он, — парень прав. Нельзя девушке одной ходить по чужим квартирам. А почему ты ее не взял с собой?

— Да я думал — все тут фуфло. Обман. Никогда не верил всяким лотереям. Думал, что если Ленку приведу и будет какая-то драка, то могут ее задеть, поцарапать. Я-то выкручусь.

— Да, ты парень крепкий, — «представитель фирмы» кивнул. — Ты кем работаешь?

— Пока никем, — я решил не врать, чтобы не засыпаться. — Из армии недавно пришел, ничего хорошего не найду.

— Прекрасно, — мой собеседник закинул руки за голову, расслабленно положил ногу на ногу. — Я беру тебя на работу. Нам нужны охранники. Будешь присматривать за своей сестрой. Матери скажи, что вы сегодня ночью поедите в Москву. Надолго. Билеты за наш счет. Закажем вам номера в гостинице. Давай, жду.

Я вышел из квартиры, произнося мысленно миллион проклятий. Если бы у нас была настоящая девушка с фото! Если бы… Тогда, вместе с ней я, возможно, попал бы в другой «ненормальный мир».

«Черта с два, — сказал я самому себе, — на кой ты нужен в другом мире, да еще защищающим интересы сестры. Этот Бахтияр, увидев сестру и убедившись, что она подходит, убрал бы тебя, даже глазом не моргнув. И никто бы искать не стал. Сказано ведь: уехали в Москву надолго.» Предупредив охрану, я сбежал по лестнице в Бирку и сразу же — в Хеврон. Пять солдат стали натягивать маски. Дали такую же и мне. Я попросил очки ночного видения, но запасной пары не нашлось, и Моше заметил, что мне они вообще ни к чему. Я быстренько набросал на лист план квартиры.

Бирка, Санкт-Петербург, улица Бухарестская… Рому я отправил на улицу к двери подъезда. На всякий случай. Вдруг светловолосый сумеет проскочить мимо нас?

Солдаты закрепили на двери взрывчатку, натянули маски. И именно в этот момент на лестничную площадку вышла какая-то старушка из соседней квартиры. Каково ей было увидеть пятерых монстров-инопланетян?

Бабулька открыла рот для истошного визга, в руке одного из десантников сверкнул нож… Я сумел опередить всех и самым грубым образом зажал старушке рот рукой.

— Бабка, молчи! Мы из милиции. Бандитов арестовываем. Посиди дома десять минут и не высовывайся, — прошипел я ей в ухо. И довольно невежливо втолкнул старушку в квартиру. Я нашел распределительный щиток. Пробок там не было, только выключатели. — Приготовились, — скомандовал я и нажал на все выключатели сразу.

Погас свет. Грохнул взрыв у дверей. Зашипели газовые гранаты. Застучали не очень громкие «усыпляющие» выстрелы. Еще через несколько секунд солдаты рванулись в квартиру. Я отскочил назад и вместе с Юрой (на нем вообще не было маски) поднялся на несколько ступенек.

Вопреки моим ожиданиям ни одна дверь на верхней площадке не открылась. Родной вариант явно оскудел любопытствующими за четыре года.

Из квартиры раздалось несколько более громких выстрелов. Это означало, что кто-то все же нашел в себе силы сопротивляться. Еще через несколько секунд загрохотали выстрели на улице. — Это Рами, — сказал Юра. — Кто-то выскочил. — Кто выскочил? — изумился я. — Мимо нас никто не пробегал! — Но это же се-узу… — К черту се-узу! Он же не человек-невидимка.

Юра не ответил. А до меня, кажется, дошло, как се-узу Бахтияр мог оказаться на улице.

— Окно, — сказал я, — он вышел через окно. Он может спрыгнуть с седьмого этажа? — Се-узу могут все.

Тут на лестничную площадку вылезли наши «инопланетяне», тащившие на себе тела пленников. Троих. — Ушел через окно. — Я даже не спросил — констатировал факт. — Да, — пробубнил кто-то из-под маски. — У нас двое раненых, но все ходят. Я подобрался поближе к пленникам. Все правильно, не хватало светловолосого.

Появился Рома-Рами, взбежавший по лестнице (очевидно, он решил не доверять лифту). — Ушел, — выдохнул он. — Только Бахтияр так мог. — Как?

— Он прыгал. Из окна — вбок, на балкон нижнего этажа. Оттуда — наискосок, этажом ниже. Он прыгал — как летел. Я сначала стрелял, кажется даже ранил. — А потом?

— Потом… убрался, иначе бы он меня просто убил. Скажи, что, тебе было бы легче, если бы он меня убил?

В чем-то Рома был прав, но этот их панический страх перед се-узу по-настоящему начал меня раздражать.

Я посмотрел на лифт. Грузоподъемность — шесть человек. Не стоит рисковать. Интересно, где бы мы застряли в случае перегрузки: между этажами или между вариантами? — Взяли пленных! — скомандовал я. — Всем построиться, как обычно! Держитесь друг за друга крепче и чтобы не спотыкались!

12. ПОХИТИТЕЛИ И ПОХИЩЕННЫЕ

Моше провел меня в кабинет, где на стуле сидел один из захваченных арабов.

— Знакомься, — сказал опекун, — Халед Шараф. Требует адвоката и утверждает, что он гражданин Израиля.

— Да, — по-русски подтвердил араб, — я гражданин Израиля. Они забрали мой паспорт.

— Самое смешное, — Моше развел руками, — что про паспорт он не врет. По этому паспорту он — действительно гражданин Израиля. Но как это может быть? — Что? — не понял я. — Как араб может быть гражданином Израиля?

— А почему нет? — удивился я. Хотя, честно говоря, как-то недосуг было спрашивать у Бориса о гражданских правах арабов.

Тут наш пленник вмешался в разговор. По-моему — на отличном иврите. Моше перевел на испанский.

— У них очень много арабов — граждан Израиля. Примерно восемьсот тысяч арабов — граждане. — И от себя прокомментировал. — Что за чепуха! У нас в стране тоже живут арабы, да, ничего с этим не поделаешь. Но как можно дать им гражданство? Они же тогда будут участвовать в выборах, и в кнессете окажутся арабские депутаты. Мне надоела эта идиотская дискусския.

— Он рассказал еще о чем-нибудь кроме своего гражданства? Совсем недавно он говорил про Государство Палестину.

— Это не я! Не я! — заюлил араб, разобрав в моем испанском «Палестина», — это тот русский, он дурак, ничего не понимает. Я просто сказал, что я араб из Израиля, а он видно — антисемит и не признает Государство Израиль. Все русские — антисемиты, а у меня много друзей израильтян, я люблю иврит… — Заткнись, — я прервал словоизлияние. — Еще раз откроешь рот без вопроса — двину. Понял? — Понял. — Что он еще сказал, Моше?

— Он ничего не знает. Учится в Университете Папи… Палум… секунду, — Моше сверился по бумажке и по слогам прочитал — Па-т-ри-са Лу-мум-бы. Что это такое? Он говорил про сельское хозяйство. — Я слышал что-то похожее. Кажется, есть такое. А дальше?

— Чуть-чуть работает в фирме. Тот, кто убежал, — большой начальник. Как его зовут — неизвестно. Он попросил Халеда поехать с ним в Сампт…э-э-э… — Моше полез в бумажку. — Неважно, продолжай. — Нечего продолжать. Все. Они приехали, пришел ты, потом — взрыв, стрельба. — Хорошо… Мне нужны две вещи. Карта Израиля и хороший острый нож.

Карту нам принесли примерно через минуту, а нож вытащил из ножен и дал один из двух дежуривших в кабинете солдат. Я расстелил карту и повернулся к арабу. — Ну-ка, покажи, где ты жил в Израиле?

Халед бодро подошел к столу, уткнулся в карту. Я услышал, как изменился ритм его дыхания.

— Не могу найти, — сказал, как всхлипнул, он. — Здесь его нет. Умм-эль-Фахм — нет его.

Меня не интересовало, где находится его город. Это ничего не меняло. Я просто хотел, чтобы он посмотрел на карту ЭТОГО Израиля, чтобы ЭТА карта шокировала его и лишила способности к сопротивлению.

— Слушай сюда. — Я говорил по-русски, проверяя пальцем остроту лезвия. — Израильтяне — они гуманисты. Может быть, они даже приведут к тебе адвоката. Но… Если я соглашусь. Ты сказал, что русские — антисемиты. А что ты можешь сказать про русских евреев? Ты ведь знаешь, какие они? — Я поиграл ножом и Халед кивнул. — Так вот. Я буду спрашивать — ты будешь отвечать. Если нет — я начну отрезать от тебя куски. То, что останется — заговорит. Но к нему уже не позовут адвоката. Нельзя такие вещи показывать посторонним людям. Понял? — Понял. — Рассказывай.

С серым как пепел лицом араб стал говорить. Еще в Израиле он вступил в какой-то Фронт и этот Фронт послал его в Москву учиться. В Москве он перешел в другую организацию, мусульманскую. Занимался поставками оружия в Ливан и на территории. — Какие? — спросил я. — Контролируемые Израилем. — Халед посмотрел на меня как-то странно.

Потом с палестинскими арабами связалась местная мусульманская организация. Первый контакт был осуществлен через Иран, и о Большом (единственное известное «имя» светловолосого) была информация, что он — не из Советского Союза. Никто не знает, откуда он, но у него огромные деньги и связи по всему свету. Он тренирован настолько, что сравниться с ним никто не может. До недавнего времени Халед сотрудничал с Большим в деле вербовки и отправки наемных солдат в Боснию, на войну против сербов. Недавно Большой познакомил Халеда с Фаруком Джаббаром из ливанской Хизбаллы. Большой сообщил, что есть шанс достать простую и нерадиоактивную бомбу такой страшной силы, что станет возможным уничтожить пол-Израиля. Тут араб отклонился от темы, стал объяснять, что это бомба не против Израиля, он же сам оттуда, у него там родственники… Я поиграл ножом и посоветовал вернуться к Большому.

Для того, чтобы получить бомбу, надо было найти девушку или парней, чьи фотографии показал Большой. Халед и Фарук с другими партнерами организовали сеть агентств по найму манекенщиков и манекенщиц. Халед контролировал Россию, Украину, Польшу, Чехословакию, Болгарию. Фарук пытался что-то сделать во Франции и Бельгии, но там такие убытки… В бывшем Союзе легче работать, все дешевле. Но тоже убыток. Шесть месяцев это длится, чуть-чуть удается подработать поставкой девиц из Союза на Запад, но все равно — прибыли нет. А нужных не найти. Пять раз уже появлялись похожие на фотографию, Большой забирал их с собой, но возвращался очень злой: клиент находил что-то «не то» и возвращал товар. Все. — Почему ливанец в Питере, а не во Франции?

— Да нечего там делать, во Франции! Только деньги тратить. А в Москве он оружие закупает, взрывчатку, продает кое-что. — Что?

— Ну… Наркотики. Деньги очень нужны. Плохо стало с деньгами. Большой шиитов не очень любит, я так думаю. Работает вместе, но не любит. Или просто у него денег нет.

— Сейчас я буду говорить с остальными. Если узнаю, что ты забыл о чем-нибудь, — пожалеешь. Ну? Где Большой собирается менять бомбу на людей? — Клянусь! Не знаю. — Где первая бомба, которую Большой уже выменял? Почему ты о ней не сказал? Порозовевшее было лицо Халеда вновь посерело. — Не знал! Не знал! Клянусь!

Это было похоже на правду. Не мог же Бахтияр настолько доверять такому ублюдку. А теперь — вопрос на сообразительность. Как бы его получше сформулировать? Хотя, араб достаточно напуган. Спрошу грубо, в лоб. — Где находится «чистая страна»? — Что? — «Чистая страна». Может быть, — «страна чистых». Что это такое. Халед пожевал нижнюю губу. — Наверное — Пакистан, — сказал он.

— Посадите его в отдельную камеру, — попросил я Моше, — и не обижайте. Пока.

Тут я обратил внимание, что Моше как-то странно себя ведет. Смотрит не на меня, а в сторону, говорит так, словно не он — мой опекун, а я — его главный начальник… Одним словом — нет обычного мушкетерского задора. — Сейчас пойду перекушу, — сказал я, — потом поговорю с остальными.

— Не спеши, — Моше вообще повернулся ко мне спиной, изучая в окне что-то очень интересное. — У тебя не будет никакого разговора после еды. — Почему это?

— Маленький человек умер. В него попало шесть пуль со снотворным. Он не проснулся. — А вы его будили? — Еще как! Слабый оказался. — Та-ак. А жирный, волосатый? Фарук Джаббар? С ним что? — Заболел. — Тяжело?

— Очень. Сегодня и завтра говорить не сможет, а потом, если не умрет, тоже вряд ли. Так врачи сказали. Может быть, через неделю.

— Чем это он так тяжело заболел? — Мне стала ясна причина странного поведения Моше, но причина болезни? Аллергия на снотворное? Мне кажется, из-за обычной болезни Моше бы так не смущался. — Хочу видеть больного, — сказал я. — Нельзя. — Почему? — Ты только не сердись. Эта его болезнь… Его очень сильно побил охранник. Вот так фокусы! — Как это получилось?

— Чиновник спросил его имя, а он кинулся на чиновника и стал его душить. Душит и кричит: «Аллах велик! Смерть евреям!» В кабинете был охранник-хиджазец. У них же все деды и прадеды занимались тем, что скакали по пустыне и били арабов. Для него услышать от араба: «Смерть евреям», — это… это… Ну, попробуй понять… Охранник же не знал, что твой герой может рассказать важное… — Чем он его бил? — мне надоели идиотские оправдания. — Чем мог. Руками, ногами… Может быть, — стулом. Ты же знаешь хиджазцев?

Теперь я знал. Совсем недурственно было бы выпустить какой-нибудь батальон хиджазцев в Хевроне нашего варианта. Кому-то жутко повезло, что не хиджазцы, а хазары охраняли мою персону в Хевроне.

Говорить больше было не с кем. Я попросил разрешения пройти в камеру с Халедом и потребовал у араба составить список всех своих контактов в Израиле, Ливане, Боснии и России.

Выйдя из Хевронского отделения я задумался. Захотелось куда-то закопаться и никого не видеть. Только ли плохое настроение от неудачной операции тому виной? Я крайне нуждался в одиночестве, чтобы придумать что-нибудь стоящее. Другая странность — одиночество моего коттеджика почему-то уже не устраивало. Я побывал в Доме, активно проэксплуатировал его и… пропал. Как излечившийся наркоман, не выдержавший искушения и вернувшийся к наркотику, не может без него, так и я больше не мог жить без Дома. Только в его стенах я чувствовал себя по-настоящему комфортно. Только там, если мне не изменяет память, меня посещали иногда умные мысли.

Я «заказал» за окном вид на Нью-Йорк, не понадобилось даже никаких открыток: знаменитый Эмпайр Стейтс Билдинг сидел в памяти лучше, чем Медный Всадник. Почему именно Нью-Йорк? Да просто рок-музыку хорошую захотелось услышать. Нормальные люди для этой цели используют магнитофоны, проигрыватели, а мне вот приспичило под радио побалдеть. Довольно любопытное применение Дома.

Подходящая музыкальная станция в конце концов нашлась, и теперь я размышлял под очень приличный рок. Только бы это помогло до чего-нибудь додуматься!

У меня было достаточно поводов для недовольства. Например, можно рвать и метать из-за неудачной операции с агентством «Фантазия». Какой след упущен! Какой шанс выскочить прямиком на Бахтияра и загадочную супер-бомбу! Досадно. Но ладно. Дело в другом. Главная причина недовольства — явное отупение. Мое. Как я использовал Дом в последнее время? Сходить куда-то — раз. Денег соорудить миллион-другой — два. И по части выпивки — три. Нет, вы только подумайте! ТАКОЙ Дом для ТАКИХ целей! Даже не смешно — стыдно.

Одна песня сменила другую, диктор понес какую-то чепуху из рок-новостей. А я маленько остыл. Конечно же, я был частично неправ. Ведь если задуматься, чем занимаются несколько сотен (или тысяч) избранных обитателей Дома? Ходят, куда хотят, получают «на халяву» все, что им надо. Короче — живут в свое удовольствие. Если здесь уместно подобрать какие-то сравнения, то это: стрелять из пушки по воробьям, забивать гвозди микроскопом… Все — занятия исключительно плодотворные по части неэффективности. Грех, грех, грех — миллион раз грех так использовать Божий дар. А как надо?

Я вспомнил, что начинал свое знакомство с Домом совсем неплохо. Даже потряс отца, который, надо думать, прожил немало, а повидал еще больше. Мой первый сюрприз — изменение собственного тела (рост, мускулатура). Второй — вызов Ветра, фантастического пса, который спас мне жизнь и помог в некоторых мелких делах. А в-третьих — я, каким-то образом, нарушил законы Дома: ходил в иные варианты истории, хоть это мне и не положено, и даже — выбрался из фантастического мира скелетов. То есть — работал не как третьэтажник, а на уровне семиэтажника или даже — обитателя мансард.

Юмор… Я вспомнил о Юморе и поежился. Ведь я даже его ухитрился привлечь к делу! Тоже записать на свой счет? Все. Стоп. Хватит. Нечего хвалиться, наоборот, надо осознать, что хвалиться нечем. Я должен тщательно обдумать, какие «новинки» я могу получить от Дома, чтобы успешно выступать в своей борьбе с исламским монстром.

Очередная песня оказалась такой забойной, что я чуть ли не начал под нее танцевать. Итак: какие есть предложения? Повторение трюка номер один с изменением внешности. Беру фото парня, который нужен Бахтияру и его команде. Смотрю на фотографию. Потом в зеркало. Представляю, что вижу себя, похожего на фото. Растягиваю время, как в прошлый раз… Стоп. Не хочу. Толку, что под чужой маской я попаду в странный мир, не так уж много. В одиночку не навоюешь, а как бегать за помощью в параллельный Израиль? Каждый раз доказывая, что я — это я? К тому же — противно. Надеть чудое лицо, чужое тело — в миллион раз противней, чем самую грязную чужую одежду.

Зазвонил телефон. Я подпрыгнул от неожиданности и выключил музыку. Первый звонок после такого отсутствия! И куда? В Нью-Йорк. Ну… Дому-то наплевать куда. А кто звонит? Братишка Борис, больше некому. А если Седой объявился?

Голос в телефонной трубке оказался женским. Незнакомка меня узнала, поздоровалась. Я ее — нет.

— Это Света, — представилась моя рижская знакомая. — Несколько минут тому назад позвонил Кирилл. Я ему передала твою просьбу. Он сказал, что вырвется через день-два, просил передать, чтобы ты был готов к встрече.

— А где он находится? — мне не терпелось увидеть Седого немедленно. День-два казались немыслимо долгим сроком. (Это после четырех лет разлуки!) — Не знаю. Слышимость был отличная, значит — из-за границы звонил.

Интересная логика… Знала бы Светик, с какой далекой «заграницей» разговаривает сейчас! Возбуждение от рок-музыки смешалось с возбуждением от скорой встречи с Седым. Мне стало тесно в каменной клетке. Да и девочка на том конце линии заслуживала внимания. — Света, как насчет еще одной экскурсии по Старой Риге? — Когда? — Конечно, сегодня. — Сейчас три часа дня. У тебя есть личный самолет? — Лучше. Отодвинь подальше от уха телефонную трубку. Начинаю вылезать.

Похоже, Света хихикнула. Очень приятно. Раньше мне не удавалось ее рассмешить. Но надо же придумать какое-то объяснение моему скоростному передвижению.

— Я сейчас нахожусь в машине недалеко от Риги. С санкт-петербургского телефона, что ты звонила, произошло автоматическое переключение на мой радиотелефон в машине. Не самолет, конечно, но тоже помогает. Минут через сорок буду у тебя. Пока. Включив радио погромче, я отправился в душ.

По неизвестной причине вечер получился крайне неудачный. Вначале все шло хорошо, потом еще лучше… Света раскрепостилась, смеялась моим шуткам… Увы. Уже незадолго до ухода из кафе ее настроение резко ухудшилось. Вроде бы я не ляпнул ничего из своих традиционных глупостей, но девушка внезапно помрачнела, стала отвечать на мои вопросы односложно и даже невпопад. А я-то дурак, собирался сегодня ее или в Риге навестить, или пригласить к себе, в Дом. Такую, пожалуй, и пригласишь, и навестишь.

Пару раз чуть было не нарвавшись на грубость, я, с грехом пополам, отвез Свету домой на такси. Попрощался и оставшись один на улице, принялся оглядываться в поисках подходящего незапертого подъезда, необходимого мне для возвращения.

Боковым зрением я успел заметить, что из-за кустов у ближайшей скамейки появилась какая-то тень. Я попытался одновременно сделать три дела: повернуться лицом к «тени», вытащить пистолет и отпрыгнуть в сторону. Конечно, дилетанту не справиться с несколькими профессионалами. Хоть я и сделал все, что хотел, но толку от этого не было никакого. «Тень» действовала не в одиночестве. Двое набросились на меня сзади (откуда? там же никого не было?), один захватил и больно вывернул руку с пистолетом, другой ударил по ногам. Через какую-то долю секунды я уже стоял коленями на мокром асфальте с руками выкрученными за спину. Нападавшие так и остались для меня «тенями»: уже через мгновенье после приземления мне нахлобучили на голову матерчатый мешок. Ни черты лица, ни одежду не удалось разглядеть. В довершение, почти одновременно с одеванием мешка на голову и наручников на руки я получил сильный удар в солнечное сплетение. Рядом тихо-тихо заурчал автомобильный мотор. Меня немного протащили ногами по земле и затолкали в машину.

Самое странное: несмотря на боль и внезапность нападения, я не испугался. Если не убили сразу — значит, нужен живым. А если я недавно ухитрился убежать, будучи прикован к стене за руки и за ноги, то убегу от кого угодно и из чего угодно.

Время было позднее. Машина ехала очень долго. Поначалу я ломал голову, кто организовал похищение. Потом задумался, нет ли какой-то связи между испортившимся настроением Светы и моим пленением. Может быть, она кому-то меня продала, а потом стала терзаться угрызениями совести? Езда все не прекращалась, похитители молчали. Я мечтал уснуть, но так далеко крепость моей психики не простиралась. 13.Умение пускать пыль в глаза.

— Здравствуй, дорогой, — сказал частный детектив Семенов, когда мне сняли с головы мешок.

— Здравия желаю, гражданин начальник, — вежливо ответил я. — Мне бы руки освободили, я бы вам еще спасибо сказал. Да и пожалел бы потом. — Мне твоя жалость на… не нужна. Ты себя пожалей.

Я немедленно пожалел себя, но еще сильнее — снятый с моей головы мешок. Пока от моего взгляда прятались, я имел все шансы выбраться из этой заварухи живым. Но если мои похитители не боятся раскрыть себя… Плохой признак. Они уверены, что я их никому не выдам. А кто лучше всех хранит тайны? Правильно, покойник. Как бы мне вовремя успеть применить мое искусство побега?

— У вас есть какие-то претензии ко мне? — спросил я. — По-моему, мы не ссорились. Вы сделали свою работу, я вам заплатил. Много заплатил. В чем дело?

— Какой шустрый! — демонстративно обратился Семенов к одному из моих конвоиров, — даже не понять, кто здесь кого спрашивает. Коля, задвинь его на место.

Конвоир почти без замаха нанес мне сильнейший удар в живот. Второй, третий… Было больно и обидно, я почти утратил способность дышать. Наручники на скованных за спиной руках немилосердно врезались в кожу. Второй конвоир толкнул меня по направлению к стулу. Я уселся.

«На этот раз просто бегством все не закончится, — подумалось мне. — Прощай «Аякс», больше такой фирмы уже не будет. А Семенов — первый кандидат в покойники.» Мысли были весьма неожиданными для моего положения. Они могли свидетельствовать или об огромных запасах оптимизма, или об идиотизме. А еще скорее — о том и о другом одновременно.

— Ну, как? — Семенов по-отечески улыбнулся. — Вернулся на грешную землю? Дошло, кто здесь хозяин? А то выступает — словно за ним вот-вот американская морская пехота приплывет. Еще выступишь… Так, значит, говоришь, что рассчитался со мной? Я кивнул.

— Рассчитался… Но вот чем? Проверил я твои доллары. Настоящие доллары, хорошие, любой банк в мире их с радостью возьмет. Но что-то меня насторожило. Уж больно ты запросто их отдал. Ненатурально. Вроде и на слабоумного почти не похож. Связался я кое с кем из специалистов. Тоже говорят: «Деньги настоящие». Но, есть одна загвоздка. Купюры из твоего чемоданчика все принадлежат к сериям, которые никогда раньше не встречались. У нас нет своих людей там, где печатают доллары, но, скорее всего, твои доллары сделаны не в Америке.

— Чушь какая-то, — влез я, хотя сам прекрасно знал, насколько прав Семенов. — Все согласились, что доллары настоящие? Да. Те серии, не те серии… Что я, псих, что ли, печатать деньги, не похожие на настоящие? Это проблема не моя, а американского министерства финансов. Или ихнего главного банка. Они что, наняли вас разбираться?

— Никто меня не нанимал. Я работаю сам на себя. Сам заказываю, сам расследую. Очень удобно. Не буду же я сам с себя три шкуры драть за работу? А с долларами… Ты знаешь, если бы дело только в них было, то я бы даже мог тебе поверить. Но дело ведь и в тебе самом. Вот, например, твой паспорт. Евгений Волк — это ты? — Да.

— А жаль. Нет такого. Есть несколько Евгением Волков, но никто из них на тебя не похож. Не то, одним словом. Откуда, ты сказал, у тебя доллары? Из Америки, где ты четыре года был. Так вот, тоже мы не нашли ни одного Волка, который бы туда-сюда в Америку летал. Ну-ка, скажи, какого числа ты прилетел, в какой город?

— Эх, еще называется детективное агентство, — я разыграл возмущение. — Все проще и сложнее. Число не помню, а прилетел я в Париж, из Парижа вылетел в Варшаву, а из Варшавы поездом — до Питера. До такого вам додуматься слабо? — Тебе что, еще вмазать или сам заткнешься? — полюбопытствовал Семенов.

— Поехали ко мне домой, — сказал я как можно миролюбивее, — там у меня заграничный паспорт лежит со всеми делами, с визами. Посмотрите, убедитесь.

Если бы Семенов согласился! Увы. Он отмахнулся от моего предложения, как от назойливой мухи.

— В гробу я видел твой паспорт, — сказал он, — с визами вместе. Тот, кто был когда-то с Кирюхой Седовым знаком, тот любую визу нарисует. Понимаешь, если бы я по тебе следствие для суда вел, то копал бы шире и все проверял и выяснял: кто ты, откуда и зачем? Но тут я сам — судья. И мне особых доказательств не надо. Меня твои странные доллары интересуют.

Об этом я и без объяснений догадался. Но, оказывается, Семенов имел в виду что-то другое.

— Похожие купюры нам уже попадались, — сказал он. — Приблизительно четыре года назад люди услышали на пустыре рядом со стройками в Колпино какие-то вопли. Пенсионер один слышал, сообразительный мужик, героя из себя не разыгрывал, милицию вызвал. Так вот, милиция нашла там чемоданчик, в котором полмиллиона рублей и полмиллиона таких странных настоящих долларов.

Разумеется, я знал, откуда что взялось. Старина Юмор не обратил внимание на такую мелкую сумму. Интересно, как он покончил с оставшимися в живых бандитами? Думаю, Семенов разделял мой интерес.

— Кроме чемоданчика там нашли… — сыщик глянул на лежащий перед ним листок бумаги, — пятна человеческой крови, как минимум трех разных групп, гильзы стреляные от пистолетов ТТ и «Макаров», автомат «Узи» с полной неизрасходованной обоймой и… э-э-э… задний мост автомобиля ЗИЛ-130, вырванный прямо «с мясом»: так никто и не понял, как это можно исхитриться. Теперь смотри. Плюнем на визы. Четыре года назад появляются при странных обстоятельствах странные доллары. Еще через несколько месяцев, ну, почти через год появляется Седов. Очень странный тип, совсем без прошлого, как из пробирки, но с деньгами и с выучкой. Я бы эти два события никак не связал, я бы о них просто не знал. Но тут появляешься ты. Расплачиваешься такими же деньгами, говоришь, что тебя не было четыре года и ищещь Седова. А по документам тебя вроде как и нет. Почти как Кирюхи. Круг замыкается. Если не круг — то квадрат. В углах: во-первых, странные доллары, во-вторых, Седов, в-третих, ты, в-четвертых, срок в четыре года. А теперь рассказывай. Кто вы такие, откуда и зачем?

Семенов, конечно, был профессионалом. Моментально увязал факты, которые, на первый взгляд, абсолютно не были связаны друг с другом. Что хуже всего — такому не наплетешь с три короба, не навешаешь на уши лапши.

— Может быть, вы развяжете мне руки? — я не просто выгрывал время, наручники терзали меня немилосердно.

— Открой ему, — Семенов махнул рукой, — надеюсь, ты отблагодаришь меня интересным рассказом.

— Слушайте, гражданин начальник, — сказал я, — потирая запястья и пытаясь вернуть на место плечевые и локтевые суставы, — рассказать-то я вам кое-что могу. Но почему вы так наплевательски относитесь к собственной жизни? Нет-нет, не заводитесь. Вот жили вы себе неплохо, не знали обо мне ничего. А теперь вдруг приперло узнать. Ведь бывает так: люди узнают что-то, что им знать не положено. Ну, их… того… сами понимаете. Убирают.

— Слышь, Коля, — на лице Семенова появилась недобрая ухмылка, — он, кажется, опять пугать начинает. Я струхнул, что сейчас Коле опять прикажут меня бить, и пошел напролом.

— А Коли это тоже очень касается. И второго вашего, не знаю, как звать. Они ведь тоже свидетели, тоже с ушами. Им-то за что помирать? За зарплату? Вы же про Седова достаточно знаете. Вы хоть представляете, что будет, если на вашу банду спустят несколько таких, как он? Сами же упоминали задний мост от ЗИЛа, что непонятно, как его оторвали. Очень много в этой жизни непонятных вещей. Не дай вам Бог…

— Цыц! Заткнись, щенок. Седовым нас пугаешь, хотя сам его искал с нашей помощью. Да ты хоть знаешь, сколько Коля таких седовых в Афгане голыми руками подушил? А что Алик может делать? Он в спецназе на китайской границе четыре года кувыркался. Плевали мы на твои угрозы! По тебе видно, что ты — никто, пустое место, даром, что накачанный, по блату тебя кто-то на денежное дело поставил. Из-за папаши или из-за мамаши. Хорош пиликать, давай, колись!

Ей Богу, Семенова можно было смело принимать на работу. Все он видел насквозь, даже меня. Ведь именно из-за рождения от папы — обитателя Дома я оказался на «денежном месте». Без Дома я — никто, ноль.

— Все, сдаюсь, — я картинно поднял руки, — разрешите только последнюю сказку. В отличие от моих страшилок ее вы сможете сейчас проверить по телефону.

— Интересно, — Семенов повертел карандаш, пытаясь сделать какой-то простой трюк, — трави.

— Вчера или позавчера — с днями я путаюсь из-за вашего мешка и частых перелетов — тут была заварушка в большом доме на Бухарестской улице. Угол с улицей Бела Куна. В квартире жил некто Салаев Дмитрий. Там взорвали дверь, напустили газу, захватили людей и скрылись.

— Ну, и что? У нас каждый день так делают в пяти-десяти местах. Каждый считает себя великим гангстером, оружие всякое дешевле выпивки. Любого продавца из кооператива берут с таким шумом, словно он — Рокфеллер. Что ты хотел доказать своей травлей? Ведь, небось, еще по радио обо всем услышал, даже номер дома не помнишь.

— Не помню. Но этой атакой я руководил. Свяжитесь с милицией, узнайте подробности. Рэкетиры с таким размахом не работают. А меня одна старушка из соседней квартиры видела. Я ей жизнь спас, затолкал назад. Если надо, думаю — узнает. Еще проверьте: в Москве двое учились, Халед Шараф из Израиля и Фарук Джаббар из Ливана. Вот их-то мы и взяли на Бухарестской.

Семенов позвонил по телефону, позвал какого-то Петровича, упомянул в разговоре недавние события на Бухарестской. Долго слушал. — Кто это там по балконам прыгал? — спросил он, положив трубку.

— Ага! — я изобразил радость. — Кажется, дошло! Муджахед один, старый Колин приятель. Не знаем, кто он, узбек или татарин. Учился в Иране. Может абсолютно все. Именно против него я искал Кирюху Седова. Если ваши спецназовцы захотят рискнуть, то мы можем договориться. За этого зверя я берусь выбить из своего начальства, ну… тысяч сто пятьдесят.

— Интересно-интересно. Какое начальство готово платить такие деньги за дикого чурку? Даже если он хороший акробат? И слушай, почему ты мне рассказываешь все про свой налет? А если я тебя в милицию сдам как подарок? Или в органы? Там же из тебя всю душу вынут, не будут, как я, церемониться. — Тебе органы «спасибо» скажут, а я ведь и заплатить могу.

— Наше русское «спасибо» может подороже стоить, чем твои фальшивые заморские деньги, — в голосе Семенова не чувствовалось особенной уверенности. — Свои ведь ребята, если надо — они потом мне помогут…

Я уже размечтался, как Семенов сдает меня в Большой Дом на Литейном. Здание там высокое, как минимум пару лестничных пролетов придется пройти. Или на лифте прокатиться. Тут я им и покажу кузькину мать!

— Полторы сотни тысяч. Николаич, — неожиданно вмешался Коля, — и всего-то навсего за чурку дрессированного. Давай подпишемся.

— Разговорчики в строю! — Семеновв резко осадил бывшего «афганца». — Кто здесь решает? Что, мы его из Риги в Питер тащили в лучшем виде, чтобы наняться на работу?

— А почему нет? — я почувствовал слабинку в стане противника. — Будем считать, что вас наняли схватить меня, а я вас перекупил. Вы же работаете за деньги, а не за красивые идеи. Кстати, здесь ведь даже идея есть симпатичная. Из-за чего мы чурку этого ловим? Он вместе со своими арабами на атомную бомбу вышел, мать его…

— А-а-а! — Семенов откинулся на стуле и вновь безуспешно попытался сделать трюк с карандашом. — Кажется, я что-то понимаю. Слышал я, что у нас контору одну собрали для подобных дел. А деньги на работу чуть ли не американцы дают. Люди из ГРУ…

— Все! Хватит! — я жутко обрадовался. Умница-Семенов сам за меня все придумал. Чем черт не шутит? А что если его подключить к поискам? — Вы здесь прекрасно все понимаете. Учтите, я ведь вам ничего не сказал! Правда? Ни слова!

— Тоже мне, тайны мадридского двора, — хмыкнул Семенов, — чего огород городить? Какой это, к черту, секрет, если о нем почти во всех газетах писали?

— Написать можно все, — я не сдавался, — но ведь в газетах не названо ни одного конкретного человека… Ничего! Все. Молчу-молчу-молчу. Давайте, мужики, как, договорились? Вообще, на кой черт вы меня в Риге захватили?

— Это наше дело, — отрезал Семенов. — Я перед тобой отчитываться не собираюсь. В любом случае — не зря. Считай — получили выгодный заказ. Давай, колись, втемную работать не будем.

— Нечего колоться мне! И так вы уже все поняли. А за конкретные имена и детали можно в ящик сыграть. И мне, и вам всем. Болтливость — это такой порок, что меня даже мой папаша спасти не сможет. — Я решил стойко держаться версии «сынка», по протекции устроенного на денежное место. — И вы лучше о своих догадках забудьте. У нас конкретное дело. Рискнете остаться со мной один на один?

Легкий жест ладонью и семеновские спецы оставили комнату. Я получил еще несколько секунд на обдумывание. Как бы напустить туману, да поубедительней? И желательно, еще раз в деликатной форме пугануть зарвавшегося сыщика — Не знаю, пишете вы наш разговор или нет, — сказал я шепотом, — но хорошо бы включить радио…

Семенов хмыкнул, процедил сквозь зубы: «Меньше видео смотреть надо,» — но послушался и включил стоящий на столе японский магнитофон.

— Я жить хочу, гражданин начальник. А тут за болтовню по нашему следу таких косильщиков пустить могут — о-го-го! Вы вот сказали, что никого не боитесь. Рад за вас. А я побаиваюсь. И только намекну вам кое на что. Насчет правильных-неправильных долларов. Вы ведь газеты читаете, знаете какой в Штатах шум поднимают если находят какое-нибудь неправильное финансирование? А если источник не совсем обычный… Фу, черт, разболтался, я что-то сегодня… Давайте уж о делах лучше. Тогда и музыку можно выключить. Надоела проклятая.

Мы долго и нудно обсуждали условия сделки. Семенову нужны были гарантии, что я действительно заплачу, не исчезну сразу же после расставания. Я объяснил, что о моей реальной заинтересованности говорит атака на Бухарестской улице. И за поиски Седова я исправно заплатил. В конце концов, мне пришлось дать Семенову свой адрес и телефон.

На мою голову еще раз был надет мешок. Оказалось, что мы сидели в каком-то из городков Петербургской области, где «Аякс» располагал учебным полигоном и где, при желании, запросто можно было закопать мой труп.

Коля с Аликом проводили меня до самой квартиры. Я переборол сильное желание вывести моих конвоиров в вариант какой-нибудь Гремучей Змеи и забыть их там навсегда. Месть — дело хорошее. Но если Семенов действительно выполнит работу и схватит Бахтияра, то мое пленение и избиение можно будет просто внести в счет, приплюсовав к ста пятидесяти тысячам долларов.

Я попросил конвоиров подождать, вынес им по бутылочке пивка, а сам удалился в соседнюю комнату. Там, с помощью Дома, изготовил несколько приличных фотографий Бахтияра. Продублировал вырезку из газет с рекламой «Фантазии». Вручил этот скудный материал Коле с Аликом, дал десять тысяч долларов задаток, как было договорено с Семеновым.

Распрощавшись с гостями, я плюхнулся на диван и с облегчением вздохнул. Надо же! Как плохо все начиналось и как неожиданно неплохо закончилось. Семенов со своей следовательской интуицией учуял что-то подозрительное в моем деле и решил силой вырвать из меня как можно больше непонятных денег. А заодно, возможно, и перед старыми друзьями в органах выслужиться. Я же, несмотря на всю мою непроходимую глупость, сумел задурить умнику-Семенову голову стоящей за моей спиной сверхмощной организацией и нанять его к себе на службу. Вынудил старого лиса со мной сотрудничать. Только бы их Бахтияр не перекупил! Я даже не успел как следует утолить голод. Зазвонил телефон.

— Привет! Что за безобразие? С утра я тебя вызваниваю и не могу поймать. Зачем же я тебя предупреждал? В телефонной трубке гремел уверенный голос Седого.

14. ВЕЧНЫЙ ВОИН

— Я, конечно, понимаю, — сказал Седой, — что твои дела самые главные, но сейчас я даже не хочу о них слышать. Сейчас мне позарез нужна твоя помощь. Я как услыхал, что ты прибыл, так подумал, что это сам Бог тебя послал.

— Хорошо, помогу, — я сдался, понимая, что ради дружбы с таким ценным кадром, как Седой, придется пойти на некоторые жертвы. — Но есть вопрос, который я хочу задать тебе раньше, чем начну помогать. Что ты знаешь о моем отце? — Отец… отец… Ничего я о нем не знаю.

— Ничего не знаю Я, — меня начала раздражать высокомерная манера Седого разговаривать. — Я отсутствовал четыре года и не могу знать, что за это время произошло с отцом. Ты ведь как-то общался с ним! Да или нет?

— Общался. Сначала он поручил мне отыскать тебя. Я не нашел даже малейшей зацепки. Потом твой отец без предупреждения исчез месяца на два, а я остался один, почти без денег. Так… потом он объявился… извинился, сказал, что не может меня вернуть в Балтию. Дал денег… Так… так… Ну, дальше я уже работал сам, без всякой помощи. Несколько раз звонил твоему отцу — никто не отвечал. Много я знаю? Видишь! Давай лучше моими делами займемся. — Что за дела? — Ты ведь слышал про войну в Югославии? — Слышал.

— Так вот. Примерно неделю назад мы взяли одно мусульманское село. И совсем случайно нашли пятнадцать картин. Старинные картины, целая коллекция. Там же много старых замков, дворцов. Музеи всякие. А какая война обойдется без грабежа? Крадут все подряд. Я картины припрятал, съездил в Германию. Там нашел покупателя. Хороший клиент, не посредник. Заплатит много. Поехал в Боснию. И по радио слышу новости: мусульмане атакуют в моих местах. Кинулся, перепрятал картины глубже в тыл, в другой деревне. В Ригу позвонил, просто так. А мне про тебя рассказывают. Теперь мне надо, чтобы ты помог вытащить эти картины из Боснии. Понимаешь, везти их на машине — сложно. Можно, но рискованно.

— Послушай, но это же как-то… нехорошо. Противозаконно. Получается, что мы украдем эти картины.

— Ты что, из детского сада сюда пришел? О каком законе можно говорить на войне, особенно, если война — гражданская. На такой войне все грабят всех. Обрати внимание, картины уже были украдены. Если бы не я их захватил, то кто-нибудь другой. Ты имеешь против меня что-нибудь? Почему я должен уступать такую выгодную добычу другим? Там все воруют и все торгуют. Офицеры из войск ООН вообще все завели себе счета в Швейцарии и гонят туда деньги реками. И еще счастье, что картины не попали к каким-нибудь мусульманским фанатикам. Они вообще могли их уничтожить.

У меня не было ни малейшего желания спорить с Седым. Действительно, безупречная аргументация. Не придерешься. Так что это получается? Я попрусь в Боснию? Господи, чем я занимаюсь! Чем я занимаюсь, Боже мой! Таскаю картины из Боснии, мусульман из альтернативной Персии. Солдат из альтернативного Израиля — в центр Питера, арабов из Питера — в альтернативный Израиль. Театр абсурда, а не жизнь.

Воспользовавшись одной из любительских фотографий Седого, мы вышли в типичное дачное местечко. Седой попросил меня приготовить для нас обоих пятнистую униформу, пуленепробиваемые жилеты и какое-нибудь оружие. Рядом со своим спутником, которого в деревне знала каждая встречная собака, и я выглядел бравым солдатом удачи.

В маленьком домике на окраине нас встретил покрытый щетиной детина с крупной фиолетовой татуировкой VOVA на фалангах пальцев правой руки. Помещение было довольно чистое, без ожидаемого разбойничьего беспорядка. Единственное, что отравляло атмосферу (в буквальном смысле этих слов), — запах нестираных носок. Хотя, чего еще можно было ожидать от давно небритого Вовы?

— Откуда ты взялся? — удивился детина. — Турку сказали, что ты сегодня утром куда-то летишь из Берлина.

— Турок все перевирает, — Седой внимательно осмотрел помещение. — Никто не заходил. — Нет. — Сам ты не выходил? — Нет.

— Отлично. Пошли, — позвав меня за собой, Седой нырнул в узенький коридорчик. — Эй, шеф, кто это? — заволновался небритый.

— Мой двоюродный брат, — сказал Седой. — Видно же, что похож. Доверяй ему, как мне.

Картины хранились в маленькой комнатке (на язык так и просилось слово «горница») с вообще микроскопическим окошком. В полумраке Седой повозился с брезентовыми свертками, удовлетворенно хмыкнул.

— Пошли, — сказал он. — Тут недалеко здание Совета двухэтажное. Сначала к тебе в Питер, картинки посмотришь, если захочешь. Потом я позвоню а Ахен… — Куда-куда?

— Ахен. Городок в Германии. Очень приятный, чем-то мне и Питер, и Ригу одновременно напоминает. И нашу Бирку. — Архитектурой, наверное.

— Да. Там что удобно? Городок стоит почти на границе. С одной стороны — Голландия, с другой — Бельгия. Никаких пограничников, не то что у вас тут. — Сам-то Ахен в какой стране? — Я же говорил, в Германии.

Трудно объяснить причину моей брезгливости, но, кроме как во время переноски, я не прикоснулся к картинам и не посмотрел их, несмотря на предложение Седого. Мне была противна моя роль, я старался не вникать в происходящее, во всю эту торговлю с переговорами. Мы вышли по фотографии, запасенной предусмотрительным Седым, проехали несколько остановок на автобусе, сели в припаркованную на стоянке машину.

В довольно среднем (на мой неискушенный взгляд) отеле нас уже ждал мужчина с очень интеллигентной внешностью. Вьющиеся волосы, высокий лоб с залысинами, холеные борода с усами, очки в тонкой оправе… Потом я вспомнил, что он, вроде бы, не перекупщик, а будущий хозяин картин. Учитывая их возможную цену, — миллионер.

Седой меня не представил, мое участие в сделке не требовалось. Я отошел к окну, хотя и мог наблюдать искоса миллионерскую возню с увеличительным стеклом вокруг разложенных на столе полотен. Благодаря своему безделью, я во всех деталях разглядел, как вылетела дверь нашего номера, и помещение заполнили вооруженные люди (часть из них в форме). Седой даже не среагировал, я эгоистично предположил, что он решил не подвергать опасности мою драгоценную жизнь. К нашим головам приставили пистолеты, сковали руки за спиной. И прочитали короткую официальную речь на непонятном нам немецком языке.

Я тупо наблюдал за происходящим. Фотограф делал снимки, он старался, чтобы в кадр попало как можно больше разложенных на столе и кровати картин одновременно. «Покупатель-миллионер» стоял совершенно свободно, без наручников, и что-то объяснял дородному мужчине в очках, указывая пальцем то на одну картину, то на другую.

Седой стоял спокойно. Судя по его лицу, он был очень увлечен решением сложной математической задачи. Неужели он в состоянии освободиться от наручников? Если да, то он сейчас просчитывает свои движения, как мастер-бильярдист просчитывает комбинации с ударом шаров друг о друга.

Немецкий язык жутко раздражал. Все воспоминания о нем были связаны с фильмами про фашистов. Получается, я, по доброй воле, сам забрел прямо в лапы гестапо. Или как оно у них сейчас называется?

Нельзя сказать, что я особенно нервничал. Лично мне смыться не составляло никакого труда, наш номер размещался на втором этаже трехэтажного отеля. Достаточно мне чуть-чуть пофантазировать на спуске, и я вместе с конвоирами окажусь, где захочу. Но Седой-то, Седой! Он же не будет никак связан со мной во время движения. Следовательно — останется под арестом. Конечно, Седой сам во всем виноват. Если бы не его желание поторговать краденым — ничего бы не было. С другой стороны, друзей (да еще таких ценных, как Седой!) не оставляют в беде из-за мелких грехов. Каждый зарабатывает на жизнь, как умеет. Торговля трофеями для профессионального военного так же естественна, как для огородника — торговля овощами. Ведь еще слава Богу, что Седой тут не занялся подрывом самолетов и захватом заложников. А арест… Седой далеко не пай-мальчик. Можно поспорить, что через самое короткое время он будет на свободе, сбежав из любой тюрьмы. Но простит ли он мое позорное бегство?

Двое конвоиров захватили мои руки поближе к плечам и, подталкивая сзади, повели по коридору. Седого вели передо мной аналогичным образом. Когда до лестницы оставалось метров пять, мне показалось, что я нашел решение. Если у самой лестницы рвануться, прыгнуть на Седого и покатиться общим клубком вниз, по ступенькам? Выгорит? Я где-то слышал, что у каскадеров падение по ступенькам считается одним из самых тяжелых трюков. Для неподготовленного человека это просто чревато переломами. Можно представить, как мы на пару с Седым кувыркаемся. Я шлепаюсь ребрами на выпирающие углы ступенек, на меня приземляется мускулистый Седой, еще один-два полицейских сверху. Потом мы меняемся местами, чьи-нибудь сто килограмм обрушиваются на мою бедную голову… И при этом я еще должен воображать перила, картину на выходе и прочий антураж! Лучше всего будет «заказать» карету «Скорой помощи» у подъезда. Если не катафалк.

Был еще шанс, что в полицейском управлении нас всех загонят вместе в один лифт. Но рассчитывать на это… Извините. Понимая, что уходят последние из возможных секунд, я крикнул:

— Седой! Я сейчас ухожу. Ничего не делай, вытащу тебя через несколько часов…

Я выпалил все это с пулеметной скоростью и хотел сказать еще что-то, но немцы залаяли, толкнули Седого идти быстрее, а меня огрели по спине чем-то твердым. То ли дубинкой, то ли прикладом автомата. Больно!

Я ступил на лестницу и, как это у меня водится, прикрыл глаза. Я шагал медленно, переставляя ноги, как ожившая статуя Командора. Полицейские толкали меня в спину и командовали: «Шнеллер! Шнеллер». Ей Богу — кино из жизни советских партизан.

Нельзя сказать, что мне предстояло совершить легкий переход. Я ведь находился не в Доме. На первой стадии надо было попасть в Дом. Потом… Что, потом? Выскочить с двумя полицаями в какой-нибудь вариант Ракоскорпиона? Где я потерял русских бандитов? В непонятном мире Ящерицы…

Время истекало, кончалось, как воздух при глубоком нырке. Я решил проламываться по самому простому (ой ли?) пути. Во-первых, Дом. Ступеньки под ногами приобрели знакомую округлость. Немцы за спиной загалдели-залаяли. Я отключился, мысленно превращая собачьи головы питерского Дома в медвежат его брата-близнеца из Бирки.

Один из немцев ощутимо тряс меня за руку и что-то орал. Второй, кажется, отпустил. Только не это! Где мне его потом искать, идиота? До меня дошло, что именно этих двух полицаев будет удобнее всего обменять на Седого. — Я не понимаю по-немецки! — крикнул я по-английски. И еще громче добавил. — Хватайте меня сильнее! Хватайте меня сильнее! Я падаю!

Насчет «падаю» я, конечно, соврал. Но удачно, меня действительно крепко подхватили с двух сторон, и я продолжил свой «триумфальный» спуск, осуществляя переход с первой лестницы ах на четвертую. И вышел… в Хевронское отделение контрразведки. (В альтернативном Израиле, разумеется).

Нельзя сказать, что я был там личностью популярной. Фактически, кроме Моше меня там знали еще несколько человек. Но если представить ситуацию…

Итак, на одном из этажей управления останавливаются трое неизвестных, спортивно сложенных мужчин. У одного из них за спиной скованы руки, у двоих в руках автоматы неизвестной конструкции. И вдруг «скованный» начинает орать на ломаном испанском:

— Позовите Моше Толедано, он меня знает! Арестуйте этих двоих сзади меня! Осторожно, у них оружие! Осторожно, они могут меня убить! — и дальше в том же духе.

Через несколько минут двое полицаев, ошалевших от неожиданно направленной против них огневой мощи, сложили оружие. Я был раскован и отправился с Моше в его кабинет.

— Когда это кончится? — обрушился на меня опекун. — У тебя появилась дурацкая привычка таскать в наш мир всякую мразь из своего. Мало того, что ты перестал работать на нас, так ты стал еще и мешать нам своими действиями.

— Если бы ты знал, как тяжело я на вас работаю! Если бы ты знал, как я рискую! — мне не оставалось ничего другого, как пустить пыль в глаза. — Только что меня арестовали в Германии, Ашкеназе, по-вашему…

— Да, это опасно, — кивнул Моше, — там все время воюют, и в любом княжестве могут принять тебя за шпиона из другого княжества. Я решил не разубеждать опекуна.

Примерно через час я с двумя телохранителями, переводчиком Вольфом и пленными полицейскими совершил переход в Дом, в мою квартиру. Глаза у немцев были завязаны, чтобы они не смогли даже заподозрить предназначение всех этих прогулок.

Я получил от полицаев их рабочие номера телефонов, код Ахена и код Германии. Через переводчика надиктовал им короткий текст, предупредил, чтобы ни один из них не ляпнул ничего лишнего (переводчик рядом), позвонил и передал трубку одному из немцев.

Полицейский позвал начальника, доложился, сунул трубку под нос напарнику, тот пробурчал что-то подтверждающее свою принадлежность к миру живых. Далее от моего имени был предложен обмен двух полицейских на моего недавно схваченного друга. Я потребовал, чтобы по этому номеру телефона начал дежурить человек, говорящий по-английски, для непосредственных переговоров со мной.

— Делайте все, как он говорит, — сказал напоследок пленный. — У них тут целая армия.

Я немного обдумал ситуацию после прекращения разговора. Конечно, немцы проследили, что звонок пришел из России. Скорее всего, проследили и Питер. Но Дом? Черт его знает… Лучше не рисковать и звонить из другого места. Из какого? С Главпочтамта?

Поначалу я решил позвонить по телефону-автомату из Нью-Йорка (сто раз в кино видел, как оттуда звонят в любую точку мира). Выскочить в Нью-Йорк — пара пустяков… Потом до меня дошло, что я даже не знаю, каким образом звонят из автомата в Америке. Монетами, жетонами или какими-нибудь магнитными карточками? Кинофильмы, полезные для общего развития, не оставили в моей памяти конкретной информации. Тут я вспомнил, что в одной достаточно цивилизованной стране у меня есть вроде как консультант. Я об Израиле и о Борисе. Немедленно позвонил ему и стал выяснять, можно ли из Израиля позвонить в Германию по телефону-автомату и как это делается.

Борис ответил, что можно, но… У него на все случаи жизни было «но». Для таких звонков нужны специальные карточки «Телекарт», у Бориса только одна такая, а почты сейчас закрыты. Вот идиот! Забыл, с кем имеет дело. Через пять минут я уже был в Петах-Тикве, а еще через две минуты — вновь у себя в Доме, но уже с «Телекартом» в руках. Когда я вернулся и принялся высыпать на стол груды «Телекартов», братец только развел руками. И повел меня к ближайшему телефону-автомату.

Перед тем как звонить, я надолго задумался. Легко сказать: «Меняю двух ваших полицаев на моего друга». Но как это осуществить? Если учесть, что я не знаю в Ахене ни одного здания, то как обговорить с полицией удобное место, где я не рискую оказаться под прицелом снайперов?

Топчась в нерешительности у телефона, я перебирал всевозможные варианты. Если бы у меня остались открытка Седого, которой мы воспользовались, когда выходили с картинами… Увы. Фотокарточки нет, а местность я не запомнил. Не хотел, видите ли, глубоко вникать в грязный бизнес. Зато сейчас закопался — глубже некуда.

Наконец до меня дошло, что я довольно неплохо помню второй этаж отеля, из которого я убежал при помощи Лестницы. Подходящее место для встречи.

Я позвонил. Сообщил, что двое полицейских чувствуют себя отлично. Самое лучшее место для их обмена — отель, где мы были арестованы. Полиция должна очистить отель от постояльцев и персонала, а потом — позволить Седому одному без сопровождения зайти в здание.

— Окружите отель, — сказал я, — хоть целую армию разместите вокруг. Но чтобы внутри — никого.

Торговля шла изнурительная. «Телекарты» кончались — как спички гасли на ветру. Беседа прерывалась, немцы мне не верили… Чтобы германская полиция не связалась с израильской и нас не арестовали прямо у телефона-автомата, я ухитрился (с помощью Дома и имевшихся у Бориса картинок) сбегать в Хайфу и Беэр-Шеву. В столице Негева мы ухитрились четверть часа искать телефон.

Англоязычный немец на другом конце провода не выдержал. Он спросил, не могу ли я разговаривать без перерывов.

— Не могу, — ответил я. И с детским простодушием добавил: — Я делаю так, чтобы вы меня не смогли обнаружить. А телефонная компьютерная программа дает сбои.

Договорившись с немцами, я вернулся в Дом. За окном «заказал» панораму, запомнившуюся мне в номере отеля. Там у меня было время наблюдать…

В Ахене шел дождь. Мигали огнями полицейские машины оцепления, сновали полицаи в дождевиках, выводя под зонтиками постояльцев отеля. Наконец все успокоилось. Я внимательно вглядывался в надвигающиеся сумерки. Не вижу никаких признаков ловушки. Может быть, их люди спрятались в отеле в момент эвакуации?

Подъехал микроавтобус. Из него вывели Седого. Полицейский снял с него наручники, указал в «мою» сторону, что-то сказал. Седой кивнул и пошел к отелю.

В соседней комнате меня ждали двое пленных полицейских под опекой Рами и Йегуды. Я вручил телохранителям по «Узи», сам ограничился «Смит и Вессоном». Пленникам на головы накинули по мешку (школа частного детектива Семенова).

Переход прошел гладко. Седой со скучающим видом топтался около нашей бывшей комнаты. Телохранители с автоматами наизготовку озирались по сторонам, я оттолкнул немцев, схватил за руку Седого, позвал Рами с Йегудой, и всем дружным коллективом мы выскочили в Санкт-Петербург.

— Почему ты не потребовал, чтобы нам вернули картины? — хладнокровно спросил Седой.

Я схватился за голову и открыл рот, чтобы сообщить свое мнение о торговле краденым. Но передумал. В конце концов, если уж мать-природа освободила меня от необходимости добывать хлеб насущный в трудах праведных (и не очень), то надо, хотя бы, научиться понимать других.

15. СТАРЫЕ И НОВЫЕ СОЮЗНИКИ

Последовавший за спасательной операцией разговор с Моше был очень тяжел. Ничего не подозревающие хазары отчитались, что вытащили откуда-то человека со следующими приметами… Мой опекун по седым волосам сразу же разобрался «кто есть кто». И гром грянул. Не меняя фасона усов и бороды, только за счет манеры говорить, Д'Артаньян уступил место кардиналу Ришелье.

— Я долго терпел, — Моше чеканил слова как монету. — Я принимал на себя все укоры со стороны начальства, я доставал, как из под земли, лучших специалистов. Я надеялся, что эта дурацкая история когда-нибудь кончится, и ты займешься полезным делом. Мы работаем в лучшей разведке мира (плагиат, это я научил их так говорить!), и наша работа слишком важна, чтобы отвлекаться на случайно подвернувшихся фокусников вроде тебя. Скажи, ты можешь мне гарантировать через… э-э-э… неделю свою бомбу? Интересно. Бомба уже стала моей. — Нет, — честно ответил я.

— Тогда считай, что ты у нас больше не работаешь. Жить тебе, как я понимаю, есть где, так что в квартире твоей кого-то поселят. Там есть твои личные вещи? Я задумался, но вспомнить ничего не смог.

— Итак, — продолжал Моше, — с жильем разобрались… За помощью больше не обращайся, у тебя теперь Кнут есть. И скажи спасибо, что работал с нами. В Балтии или у рязанцев тебя бы живьем не отпустили.

Недалеко от кабинета меня с видом нашкодивших школьников ждали Йегуда и Рами. Они каким-то образом догадались о моих неприятностях и теперь наперебой извинялись за свою болтливость. Говорили, что они нечаянно, что их надо было предупредить, и тогда они ни словом не обмолвились бы про седые волосы. — Успокойтесь, ребята, не пропаду, — убеждал я своих бывших телохранителей.

Потом меня осенило, и я предложил Рами и Йегуде уволиться с работы и отправиться в мой мир, чтобы работать у меня. К сожалению, оба отказались. При этом оба с грустью вспомнили увиденные фильмы, повздыхали: «Эх, если бы не семьи», — и распрощались. В очередной раз я остался один.

Вру. Где-то в недрах Дома меня поджидал Седой, который даже один стоил целой армии.

— Где тут у вас еда? — таким вопросом встретил меня доблестный рыцарь плаща и кинжала. — Немецкая полиция деньги экономит, кроме стакана воды ничего во рту не было. — А не били? — спросил я по дороге на кухню.

— Не успели. Даже допросить толком не успели. Ну, главное они получили, картины. Почему ты картины не вытащил? Вот те раз! Сказка про белого бычка какая-то.

Я покрыл стол горами хлеба и ветчины, налил себе и Седому кофе. Прихлебывая ароматный горячий напиток и наблюдая за почти раблезианской атмосферой насыщения Седого, я принялся рассказывать. Седой слушал и ел, почти как кот Васька из Крыловской басни.

— Пострадал из-за меня, значит, — подвел он итог всей эпопее. — Не волнуйся, если надо, я тебе организую любую армию, наши мужики из Югославии за несколько марок кому угодно глотку перережут. Только не надо им говорить, что ты в интересах Израиля работаешь. — Почему?

— Сам не понимаю, в чем дело, но в вашем мире какое-то странное отношение к евреям… — Антисемитизм называется, — сказал я. — У вас этого нет, мне уже доложили.

— Да-да. Все верно. Невозможно работать, какое-то массовое помешательство. Примерно раз в неделю попадаются нам в Боснии убитые арабы или персы, а мужики все говорят, что против них сионисты воюют. Я даже перестал обращать внимание на эту глупость. А то ведь скажут, что агент сионистов. — Вообще-то, я на Израиль не работаю, — заметил я. — Меня уволили. — А на кого ты работаешь?

— Наверное, сам на себя. — Мне было наплевать на формальности. Какая-то сволочь подрядилась таскать в наш мир всякую дрянь, используя Дом. Прекратить это стало для меня делом чести, навязчивой идеей.

— Не жалей картины, Седой, — сказал я. — Заплачу тебе хорошо. Считай, что ты у меня теперь работаешь. Если я не исчезну внезапно, как мой отец, то все будет нормально. Скажи, ты хочешь вернуться к себе в Новгородчину? Седой задумался, но ненадолго.

— Я сам себя уже спрашивал об этом, — сказал он. — Когда ты рассказывал про наших, как они тебя поймали. И ждал все время твоего вопроса. Но ты меня тогда не спросил, только сейчас. Понимаешь, разведка — дело очень тонкое. Человек, который отсутствовал четыре года неизвестно где, занимался неизвестно чем, да так, что ничего не проверить, — потерянный человек. Я не могу представить, что со мной там будет. Надиктую подробнейший отчет о своей деятельности, о вашем мире. Потом ко мне прицепятся: почему я не захватил тебя? Проще всего, думаю, остаться тут у вас. Никаких старых долгов, никаких комплексов. Семьи у меня не было… Мир ваш выглядит довольно просто, я уже в нем ориентируюсь. Жизнь комфортабельней…

Седой почти убедил меня, что я живу в лучшем из миров. Закончить это благородное дело ему помешал зазвонивший телефон. Кто бы это мог быть на ночь глядя? Звонил Семенов. — Вечер добрый, Сережа, — сказал мой недавний мучитель. — Как дела? — Более-менее, — услышать от сверхделового Семенова пару слов «просто так» — настоящий подарок. — Нашел ты друга своего, Кирилла? Я задумался, соврать или нет, потом решил не усложнять. — Нашел, рядом тут сидит у меня.

— Отлично! Отлично… Слушай, тут для тебя есть две новости. Хорошая и плохая. С какой начать? — С плохой, конечно. — У тебя непредвиденные расходы появились.

Я с облегчением вздохнул. Расходы меня уже давно не расстраивали. Но я, все-таки, спросил, в чем дело. — Нашли твоего чурку. — Ну??? — насторожился я.

— Нашли в Москве, доложили мне. Я подрядил московский ОМОН, чтобы его для меня взяли. Не бесплатно, конечно. И ведь предупредил гадов, что мужик крутой. Не помогло. Три трупа у омоновцев, а чурка ушел.

Я выругался. Седой посмотрел на меня с удивлением. Вот это плохие новости! А при чем тут дополнительные траты?

— Теперь с меня требуют отступного. По десять тысяч с головы. Семьям, начальству, туда-сюда…

— Слушай, гражданин начальник, а если я с тебя отступного потребую? И не тридцать тысяч, а побольше? — За что? — обалдел от моей наглости Семенов.

— За провал. Ты думаешь, ты Большого (так его называют) нашел? Хрен тебе! Ты его спугнул, вот что ты сделал. Теперь, после твоих подвигов…

— Не-е-ет, — засмеялся, как заблеял, Семенов, — я же тебе говорил, что у меня и хорошая новость есть. Он у нас на поводке. Ведут его наши ребята и даже знают, куда ведут. Мы его людей взяли, они нам напели про несколько хат. В четыре мы милицию послали, а пятую решили не трогать. Мужик этот, наверное, их повызванивал и теперь едет куда надо. — В Москве? — Ну… не совсем. Как насчет денег?

— За адрес? А не много ли ты от меня хочешь? То ты мне за двадцать тысяч дал Кирюхин телефон без самого Кирюхи, я за ним потом всю Европу оббегал. — Забавно, с учетом картинной эпопеи я сказал почти правду. — Тут я тебе обещал полторы сотни тысяч — вынь и положь мне Большого. — Тебе Большой нужен или экономия важна? — Не понимаю.

— Буду я твоего Большого брать и, допустим, еще раз облом получится. Ты деньги свои сбережешь? Да. А Большого получишь? Нет. — Что ты хочешь, в конце-то концов? — не выдержал я.

— Ты мне платишь, я тебя вывожу на последнюю его хату, и ты вместе с Кирюхой его берешь. Ты же мне хвастался, какой Кирюха у тебя ушлый. — По-моему, ты своими ребятами еще больше хвастался.

— А мы от своих слов не отказываемся. Кирилл пускай в доме сидит, в засаде. А наши в оцеплении будут. Сам понимаешь, это тоже дело важное, если вырвется — так просто не найдем. Короче, время дорого. Бери Седова, бериденьги и дуй к нам. Поедем на машинах.

Белая обивка «Мерседеса» прекрасно гармонировала с белым цветом самой машины, но все вместе абсолютно не соответствовало моим представлениям, на чем должна ездить группа захвата. Или это мне с Седым такой почет? Остальные хоть и ехали на иномарках, но не на таких броских.

Седой с самого начала предупредил, чтобы на него одного выделили заднее сиденье автомобиля. Сказал, что ему требуется кое-какая разминка, подготовка. Старый стал… Так мы и поехали. Публика набилась в другие машины, как рыбки в консервную банку, а у нас — полный комфорт. Коля-«афганец» — за рулем, я — рядом, и Седой разминается на заднем сиденье. Что он там делал? Черт его знает. Неудобно было сидеть с вывернутой назад головой. Да и Семенова я всю дорогу терзал по радиотелефону.

Для нормальных сыщиков, плотно поддерживающих контакт с милицией, раскрутить сеть Большого-Бахтияра по предоставленным мной данным оказалось парой пустяков. Агентство «Фантазия», Халед Шараф и Фарук Джаббар имели конкретные адреса и деятельность свою, ввиду абсолютной и явной безопасности и неприбыльности, особенно не маскировали. Огромная сумма в долларах заставила частныых детективов (а следовательно — и купленную или милицию) творить чудеса. Сомневаюсь, что против каких-нибудь торговцев наркотиками могли быть предприняты столь эффективные меры. Было арестовано под разными предлогми несколько связанных с двумя арабами людей. Из них было выбито все, что они знали. По цепочке арестовали еще нескольких, попутно раскрыли какие-то махинации с оружием…

По словам Семенова, и мы, и Большой двигались к одной и той же цели, но с разных сторон. Одна из баз Большого находилась в Бологом. У меня всплыли в памяти какие-то детские стихи, связанные с Бологим. Про Рассеянного с улицы Бассейной, что ли? На удивление, уже и Седой лучше меня знал российскую географию. Он заметил, что от Бологого примерно одинаковое расстояние и до Москвы, и до Петербурга. Как же мы подготовим засаду, если Большой должен появиться одновременно с нами? Семенов нас успокоил, сказал, что Большой из Москвы ездил в подмосковный город Электросталь и только оттуда недавно направился в Бологое. Для меня было загадкой, как можно отслеживать такого аса, как Большой, да еще и знать наперед, куда он собирается ехать? Своими сомнениями я поделился с Седым, но тот успокоил меня, заявив, что на этих профессионалов можно положиться.

Лично мне вся операция по захвату Большого-Бахтияра не нравилась даже самим своим замыслом. Учитывая, каковы эти «разбойники на страже закона», как они захватили меня с целью элементарного грабежа, я просто обязан был подозревать их в самом худшем. Например, сейчас. Мы отдали Семенову деньги и ехали в какую-то глушь вдвоем с Седым в сопровождении целого отряда Семеновских боевиков. Где гарантия, что мы не получим по пуле в затылок и не упокоимся в новгородских или тверских лесах? А наши кровные доллары атаман Семенов по-разбойничьи честно распределит в своей банде.

Перед самым выездом из Питера я сумел затащить Седого в уголок и, напомнив про недавнюю попытку грабежа-шантажа, спросил, не слишком ли мы рискуем, доверившись людям из «Аякса». Седой пальцами причесал свою стального цвета шевелюру, глянул на садящихся в машины «сыщиков» и сказал:

— То, что сомневаешься — молодец. Никому не верь. Но сейчас все выглядит чисто. Когда они тебя брали — расклад был другой. Ты тянул на классного фальшивомонетчика, но совсем без крыши. А теперь они поверили, что у тебя есть крыша. Пусть ты и теперь выглядишь — дурак-дураком, но лучше им не рисковать. Крыша у тебя щедрая на деньги, значит, может быть опасной. К тому же, такой толпой никто не едет убивать двух человек. Пока Семенов чист.

Я ожидал, что Семеновские «афганцы» и прочие «советские» профессионалы могут враждебно принять Седого, как человека со стороны, да еще после моей не совсем умелой похвальбы. Ничего, сошло. Коля окинул Седого цепким взглядом и, кажется, остался доволен. Во время езды «афганец» завязал какой-то малозначащий разговор, стал интересоваться, сколько платят сербы своим наемникам. Седой ответил, они оба повозмущались, потом сошлись, что больше всех платят хорваты, но тоже мало. Вскоре оба нашли общих знакомых, воевавших вместе с Колей в Афгане, а потом под началом Седого — в Югославии. Кто-то очень удачно устроился телохранителем на Кипре… Да, я понял, что Седой прекрасно вписался в мир нашего варианта и возвращаться в свой родной, где он даже без всяких сомнительных исчезновений на четыре года считался человеком «со странностями», ему совершенно ни чему.

В крепко построенном деревянном доме было два этажа. Остальные дома на улице выглядели примерно так же. Наши машины (особенно белый «Мерседес»!) пришлось оставить в более подходящем месте. К дому прошли пешком, но приблизиться не удалось. Люди Семенова, прибывшие в Бологое раньше, остановили нас на достаточно далеком расстоянии. Во дворе было две собаки, и появление даже одного прохожего на пустынной ночной улице вызвало бы истошный лай. До сих пор только наш одинокий наблюдатель сидел в припаркованных недалеко от дома «Жигулях» и поддерживал с нами связь по радио. — Кто внутри? — спросил Седой. — По документам дом принадлежит… — начал было кто-то из «союзников». — К черту документы. Воюют с людьми, а не с бумажками. — По приборам — четыре человека. Трое спят, один ходит. — Ночью ходит? Ин-те-ресно. А Большой точно не прибыл? — Точно. Ему до нас минимум часа два ехать, недавно докладывали.

— Сергей, — обратился ко мне Седой, — может, ты знаешь, что можно охранять в пустом доме? — Бомба? — не удержавшись ляпнул я. — Не-ет. На хрен им бомбу в центре России держать? Ну? Я пожал плечами. — Как спят люди?

— Один наверху, двое внизу. Эти двое — в одной комнате, но на разных кроватях. Мужики, скорее всего. — Яйца их прибор не показывает? Зря.

Я не ожидал от Седого такой шутки. Если точнее — либо просто не ожидал шутки, либо шутки настолько примитивной для уникального человека. А с другой стороны — самый подходящий юмор для наемника, пусть он хоть трижды супермен. По-моему, ситуация просто не располагала к шуткам. Как можно бесшумно захватить охраняемый дом на окраине тихого городка? Ночью! С двумя волкодавами во дворе! Седой, наверное, тоже подумал о собаках. Поэтому и спросил: — Есть духовое ружье и инфракрасный прицел? — А шапку-неведимку тебе не надо? — процедил сквозь зубы какой-то боевик.

— Тихо ты, блин, — осадил его другой, — ты, блин, не заводись, а думай лучше. Может, блин, у местных кого-то есть? Захарыч, где здесь может быть?

Захарыч пожал плечами и сплюнул. Под распахнувшимся пиджаком сыграл блик на черном, кое-где потертом до белизны «Узи».

— Кто дом покажет, мужики? — спросил Седой. — Если надо — полезем через чужие дворы. Главное, чтобы против ветра.

— А дальше что? — спросил кто-то. — Подойдем, а ветер назад подует. Тебя же залают до смерти. — У меня ножи, — коротко ответил Седой. — Ну?

Пошел Захарыч, у которого, возможно — на нервной почве, было сильнейшее слюноотделение. От плевался на каждом шагу.

Действительно. Кроме пистолета с глушителем, патронов и бронежилета Седой перед выходом заказал мне ножи. Я стал уточнять, какие. Оказалось — очень странные, нетрадиционные. Без обыкновенной деревянной или пластмассовой рукоятки, с плоской металлической, короткой и с особо расположенными дырками. Седой даже набросал эскизик, а первую мою модель, изготовленную Домом по моему мысленному заказу, забраковал. Вторую модель забрал и потребовал еще четыре таких же ножа. Я, разумеется, исполнил заказ. Получается, что не зря.

— Серега, думай, что там такое может быть внутри, — сказал Седой на прощание и исчез в ночи, вслед за Захарычем.

16. ПЛЕННИК

Человек пять сидело на обыкновенной уличной скамейке. Остальные стояли плотной группой рядом. Внешне меня трудно было выделить из толпы, спасибо Дому и моей находчивости, я выглядел даже покрепче многих семеновских бойцов. Но ведь внешность обманчива! Где можно использовать мои непомерно развитые мускулы, кроме как на тяжелой физической работе? У каждого из моих временных соратников по оружию был за плечами огромный боевой опыт. Они воевали, захватывали и освобождали, стреляли в живых людей, сами рискуя быть подстреленными. Такой опыт не заменят никакие тренировки в тире и на тренажерах. А мое карате с отражениями в зеркале, без партнеров? Это ведь даже стыдно кому-то рассказать…

В ночной тишине взвыла собака. Скулеж длился несколько секунд, тут же залаяла другая, но успела гавкнуть всего лишь раза два. Эстафету подхватили собаки в других местах, этим никто лаять не мешал, и они расстарались вовсю. Еще через несколько секунд в окнах второго этажа «нашего» дома загорелся свет. — … твою мать, — выругался Семенов.

Загалдели и остальные, значительно перекрывая начальника ненормативностью своей лексики.

— База, база, — заскрипела рация в чьих-то руках, — вам что, не интересно? Почему молчите? Прием. — Интересно, — Семенов выхватил приемопередатчик, — говори. Прием.

— Двое наших подошли через соседский огород. Один залез на забор, посидел, помяукал. Потом что-то кинул и спрыгнул. Собака завыла, дальше непонятно, я не видел, как он бежал, а он уже у второй собаки стоял. Она гавкнула и все. Я еще увидел, как он к стенке дома прижался. Потом во дворе фонари загорелись, прибор мой перестал тянуть. Фонари мешают. Прием. — Из дома кто-нибудь выходил? — спросил Семенов. — Прием. — Пока никого. В окна смотрят, наверное. Прием. — Мертвых собак из окон видно? Прием. — Видно. Прием. — Жди-жди, мы подходим.

Отряд двинулся к дому, по ходу дела распределяя обязанности. Как я понял, пока было решено затаиться вокруг двора, не перелезая через забор. Собаки по-прежнему лаяли, но уже без прежнего задора.

Семенов не пошел вместе со всеми. Он присел на скамейку, отложил приемопередатчик, вытащил из кармана радиотелефон. Связался с кем-то, перекинулся парой слов.

— Все идет по плану, — он повернулся ко мне. — Часа полтора у нас есть. Ваш чурка едет сюда. Никуда не денется. Все идет по плану.

— Какому плану? — до меня наконец дошло. — Он подойдет к дому и вдруг увидит, что собак нет. Уже рассветет, наверное… Он же все поймет сразу!

— Тут мы его и возьмем, — радостно заявил Семенов. — Прямо у калитки. У нас же тут целая армия! Рассадим всех, он к калитке подойдет, а мы ему все одновременно — по ногам очередями. Ведь кто-нибудь попадет, как ты думаешь? В живых-то он останется, а ноги… На кой нам черт его ноги? Тебе что, танцевать с ним надо? — А зачем мы сейчас мучаемся, дом берем, если он нам для засады не нужен?

— Как же можно целый дом в тылу оставлять? Там четыре человека, кто знает, что у них есть? Они могут либо Большого прикрыть, либо… Ты знаешь, они же его и сами застрелить могут, чтобы он у нас не раскололся. — База, база, — ожила рация, — меня кто слышит? Прием.

— Слышу, Витя, — Семенов схватил аппарат. — Я тут сбоку, расскажи, как кино. Прием.

— Наш убрал охранника, — сказал Витя, — вошел в дом. Сразу весь свет погас, наверное, пробки нашел. Теперь видно отлично. Кто был наверху — там и лежит. А двое других вылезли из кроватей и ползут по полу. В разные стороны. А наш на карачках идет. Еще несколько наших перелезли забор…

— Эй! — я дернул Семенова за рукав, — останови ваших. Их же Седой в темноте прикончит.

— Витя! Витя! — командир пытался позвать наблюдателя, но тот, не сказав заветное слово, не переключился на прием и продолжал что-то бормотать в микрофон. Семенов выматерился и побежал к дому. Я спокойно пошел за ним.

Можно было двигаться и помедленнее, я прождал еще минут десять, прежде чем в доме загорелся свет. Кто-то подогнал УАЗик с брезентовым верхом, туда погрузили двух мертвых собак и одного охранника. Судя по тому, что больше никого не выносили, двое ползавших по полу пока жили. Оставалась еще одна маленькая загвоздка. Человек на втором этаже.

Зайдя в дом, я оказался в «первых рядах». Седой, несомненно, был главным действующим лицом сегодняшней ночи, но ведь он — «при мне». Или я — «при нем»? Во всяком случае, наверх поднялись мы с ним, Коля-«афганец» и еще парочка боевиков. Все быстро проскользнули мимо двери в заветную комнату, только я стоял немного в стороне.

— Заперто, — подвел итог Коля, как можно бесшумней пытавшийся толкнуть дверь, оставаясь при этом не в дверном проеме. — Где у нас ключник?

Подошел еще один мужик. Наверное — профессиональный взломщик. Боязливо покосившись на дверь, он повозился с замком. Усмехнулся. — Это вообще не замок. Открыто. И резво отодвинулся подальше от дверей.

Седой не спешил, а остальные и подавно. Чувствовался в этом деле какой-то подвох. Кто может настолько безразлично относиться к чужому вторжению в дом? Почему?

— Может, это баба ихняя? — подал голос один из боевиков. — Эти трое все по виду кавказцы. Как бы они могли тут без бабы прожить? Седой тяжело вздохнул, взял пистолет наизготовку.

— Давайте, — сказал он, — за мной. Только не стреляйте зря. Здесь кто-то безопасный.

В комнату врывались — как в кино. Построившись клином, все с пистолетами в вытянутых руках.

Ну, ворвались. В комнате загорелся свет. Кто-то из наших хихикнул, двое вышли, на ходу убирая оружие. Заинтригованный, я заглянул. Коля прислонился к стене, Седой проверял постель. А в центре комнаты стоял, качаясь, как от сильного ветра… обыкновенный мальчишка в трусах и в майке.

«Чушь какая-то, — подумал я. Что на одной из главных баз Бахтияра может делать мальчишка?» У меня в голове зашевелились кое-какие подозрения. Кто-то тут сказал, что все трое из этого дома — кавказцы. У нас в армии про кавказцев довольно определенно говорили… хоть я и не очень-то верил… Может быть, этот мальчишка им всем троим здесь женщину заменял?

Действительно, мальчик выглядел замученным до крайности. Невероятно бледный, с какой-то просинью, худой, почти как узник концлагеря. Я даже затруднялся сказать, сколько пареньку лет. А быть ему могло… от тринадцати до… семнадцати. — Кто ты, мальчик? — спросил Седой. — Как тебя зовут.

Струйка слюны вытекла у мальчика из уголка рта. Он смотрел на нас и ни видел. Ничего не читалось в его взгляде.

— Эй, парнишка! — Седой положил мальчику руку на плече. — Тебе холодно. Оденься. Ничего не бойся, мы тебя не обидим. Скажи что-нибудь.

Пузырь слюны надулся на губах и лопнул. Парень повернул голову, оглядел нас всех (Слава Богу! Хоть какая-то реакция) и вытянул руку ко мне. — Деда, — сказал он. — Де-да. Я — Вальтер.

Мальчишку затрясло крупной дрожью. Мы с Седым осмотрели комнату, но не нашли никакой одежды. Тогда я сгреб с кровати одеяло и накинул на паренька. «Деда», — еще раз сказал он. — Эй, кончайте там! — крикнул снизу Семенов. — Надо порядок наводить.

Коля погасил свет, мы вышли из комнаты и двинулись вниз. Я полуобнимал мальчишку за плечи, придерживая одеяло. Беднягу трясло, иногда он чуть ли не складывался пополам. — Таблетку дашь? — неожиданно спросил страдалец. — Таблетку? — я удивился. — Ну… хорошо, дам тебе таблетку.

Двигаться по ступеньками было особенно трудно. Парня качало, как на палубе в шторм. Я качался вместе с ним. И внезапно на одном из «качаний» понял, что двигаюсь уже не по деревянной поскрипывающей лестнице захваченного домика, а по другой. Каменной, более широкой. Что это? Мне в Дом захотелось вернуться? Действительно, и голосов никаких не слышно. Охренел я, что ли?

Я остановился, огляделся. На лестнице было темно, хотя какой-то свет сквозь подъездные окна пробивался. У меня отпали последние сомнения. Я был в Доме. Вот чертовщина! Ну, Седой-то поймет, а вот что семеновцы подумают. Исчез человек с концами. Да еще паренька слюнявого с собой прихватил.

Я решил не терять время даром. Раз меня сдуру занесло в Дом, то надо это использовать. Чертовски неудобно водить мальчика в одеяле!

Схватив обмотанного одеялом паренька через плечо как куль (веса никакого в нем не было), я запрыгал по ступенькам. Вбежал в квартиру, заскочил в комнату, опустил «куль» на диван. Мысленно прикинув размер, вытащил из шкафа теплый спортивный костюм. Мальчишка был явно не в состоянии одеть его сам, пришлось поработать мне. — Таблетку, — сказал парнишка окрепшим голосом после одевания. — Ты обещал.

— Какая таблетка? — спросил я. Парень запросто мог оказаться больным. — Аспирин? Анальгин? Антибиотик какой-нибудь? — Таблетку! — в голосе у парнишки появились жесткие нотки. — Таблетку!

Вот черт! Кажется, я начинаю понимать. Мальчишка — наркоман. Таблетка — наркотик. Сейчас его ломать начнет. Честное слово — дал бы я ему эту таблетку, только чтобы отцепился. — Как таблетка выглядит? — спросил я. — Как называется? — Красиво. О-о! Красиво. Дай.

Тьфу ты, черт. Вот влип. Надо сбегать в Бологое, узнать у опытных людей, какие бывают наркотики в таблетках, вернуться в Дом, заказать…

Хотя парень уже не был завернут в одеяло, проще всего оказалось еще раз взвалить его на плечо. Я вышел на Лестницу, настроился на первый этаж домика в Бологом… Я даже сделал несколько шагов. У тут до меня дошло. Что-то не то было в Доме. Какое-то несоответствие. Но что?

Перила. На них не было собачьих головок. Я вышел не в том варианте! Какого черта? Квартира и комната приняли меня нормально, как принимали до сих пор в разных вариантах. Поэтому я не заметил разницы. Но куда это меня занесло?

Я смотрел на перила и ничего не понимал. Там не было ни собак, ни медведей. Вообще, никаких животных. Зато вот узор самой решетки… Очень похоже на цветок. Но почему я сюда забрел? Мне ведь даже, честно говоря, страшно выходить на улицу в настолько чужом мире. Какого черта?

Я привалился к перилам. Унял дрожь в ногах. Что-то не в порядке со мной. Или с Домом? Дом перевирает мои приказы? Что-то разладилось. А как же костюм, ножи для Седого? — Таблетку, — подал голос мой наездник. — Таблетку!

Я вспомнил, что однажды, под действием наркотика, уже учудил, перебравшись из одного здания в другое даже без помощи Дома. Что если в этот раз на меня повлиял наркотик, принятый другим? Как это возможно?

И тут до меня дошло. С опозданием на… не знаю сколько. Как до жирафа. Почему я насколько туп?

Мальчишка, лежавший у меня на плече, был одним из обитателей Дома. Это он, сам того не осознавая, вывел себя (а заодно и меня) в загадочной вариант!

Операция в Бологом прошла в десять… нет, в тысячу раз удачнее, чем от нее можно было ожидать. Теперь исламская змея утратила свой самый ядовитый зуб — возможность перемещаться между вариантами. Никаких бомб, никакой помощи из могущественной ОИР. Кажется, я выиграл свою персональную войну.

В моей памяти ожило то, что рассказывал отец. В свое время банда Кардинала сумела захватить сына кого-то из четвероэтажников. Они держали этого сына под замком, как заложника, а сами шантажировали и эксплуатировали его отца или мать. Это то, что я знал со слов отца. Остается дополнить историю самому. Реконструировать, как облик динозавра по обломку кости. Ну, не так сложно, у меня данных поболе.

Итак, Кардинал был убит. Его заместитель-племянник, струсил и бежал. Или Седой убил его тоже в мое отсутствие? Важно то, что организация Кардинала, лишившись вождя, утратила канал связи с четвероэтажниками. Даже те офицеры ОИР, которых не убил Седой, не могли вернуться в свою Рязань.

Бахтияр был неглуп и знал кое-что о Доме. К счастью, далеко не все. Сравнительно недавно мальчик-заложник повзрослел достаточно, чтобы ходить в разные варианты. К тому же, из парня сделали наркомана, легко управляемого, готового за таблетку вывести куда угодно.

Еще раз стоило упомянуть о «счастье». Ни лежащий на моем плече бедолага, ни его мучители не знали истинных возможностей обитателя Дома. Они понятия не имели о производительной функции. Ведь мальчишка… Черт побери! Страшно подумать! Он же мог, притащив бомбу из «странного мира», придумать и заказать улучшенную версию, которую не надо доводить до ума в далеком Пакистане.

Чертовщина… Как я мог забыть. Обрадовался пареньку, а про первую бомбу забыл. Осталось еще одно усилие, чтобы дожать мусульманскую гадину. Да, кстати… А почему такой ценный мальчик был так халтурно спрятан?

«Ценный ребенок» завыл и начал извиваться. Я перехватил изможденное тело поудобней. Необходимо было срочно что-то предпринять, учитывая мое, самое неподходящее для стояния место — лестницу чужого варианта.

Я вернулся в квартиру. Усадил Вальтера на стул рядом с мощным двухтумбовым письменным столом (придумал перед входом в комнату). Встряхнул Вальтера для протрезвления, указал ему на один из ящиков и внятно произнес: — Твои таблетки в этом ящике. Две таблетки. Там, в глубине. Бери их сам!

Мальчик наклонил голову вбок, прижал к плечу и посмотрел на меня таким вот «перевернутым» взглядом. Я повторил свою просьбу. Расчет был очень прост. Вальтер не умеет добывать вещи с помощью Дома, но он способен на это. Если он поверит в мои слова и полезет в ящик за таблетками, Дом воспримет его действия, как элементарный «заказ». И таблетки появятся. Почему две? Вторую я конфискую. «На развод».

Дважды, переставляя слова для большей убедительности, я интонационно превратил свою просьбу в приказ. Наконец-то, дошло! Подергиваясь, словно его знобило, мальчик открыл ящик. Пусто… Вальтер засунул руку вглубь. Пошарил, выпустив из уголка рта струйку слюны. И вытащил две голубенькие обтекаемые пилюльки.

Сработало! Я еле успел выхватить одну из таблеток. Ничего особенного, для аспирина великовата, а так…

Мне надлежало действовать, а не рассуждать. Я напрягся, представляя маленький пластиковый мешочек с точно такими же таблетками. Мысленно поместил этот мешочек в самый нижний ящик стола. Открыл и, не глядя вытащил. М-да. Опасная это вещь — Дом. Можно весь мир героином потравить, а потом еще и кокаином припудрить. И никаких бомб не надо.

Мне было не до анализа мальчишкиных ощущений. Подхватив кайфующего Вальтера, я помчался вниз по Лестнице. Вначале в свой вариант. Потом на улицу в Бологом. Напротив скамейки, где кучковалась наша банда. В Бологом светало. Воспользовавшись тем, что парень начал подавать признаки жизни, я поставил его на землю и попытался вести за руку. Получалось. Кое-как.

Несколько боевиков стояли у входа в захваченный нами двор. Они увидели меня, перекрикнулись с кем-то в доме. На улицу выскочил разъяренный Семенов.

— Сдурел, что ли? — заорал он. — Я тут чуть не полысел, все думал, куда ты делся. Что за фокусы. Зачем ты убежал? — Надо было, — ответил я. — Вот мальчонку одел. Видишь?

Семенов озадаченно посмотрел на паренька, пытаясь осознать, где я мог его одеть, что же происходит. Тряхнул головой, словно отгоняя наваждение, и сказал:

— Вот-вот, придет ваш друг. Давай в дом, быстро. Люди сейчас залягут. Быстро, быстро!

Мы прошли в дом. Седой и еще четыре человека были здесь. У одного из союзников я засек снайперскую винтовку. Седой вопросительно прожестикулировал.

— Половина дела сделана, — сказал я шепотом, приблизившись к Седому, — этот мальчишка был очень важен, без него Бахтияр почти не опасен. Когда будете его брать, ты не рискуй. Если что — лучше убей его. Останется ненайденная бомба где-то в Пакистане, но… — Разберемся, — Седой понимающе кивнул, с интересом посмотрел на Вальтера. — Он больной?

— Ему давали наркотики… — начал было я. Тут мальчишка заливисто засмеялся и быстро заговорил на лающем языке. По-моему…

— Немецкий, — раньше меня разобрался Седой и заторопил. — Вот туда проходи, быстрее. Только не высовывайся.

Ожидание — не самый лучший способ времяпровождения. Особенно — при выключенном свете, завешенных шторах и ежеминутных попытках подопечного мне мальчишки что-либо спеть или сказать. Минуты тянулись, как часы. Пели невесть откуда взявшиеся петухи. По улице проехала машина. Мимо. Вторая… Мимо. Третья… Сколько можно, где Бахтияр?

Одна из машин вроде бы стала сокращать число оборотов двигателя. Я в очередной раз цыкнул на мальчишку, непроизвольно затаил дыхание. И тут водитель этой останавливающейся машины дал газу! Уж не знаю, что там был за двигатель, но половина Бологого должна была схватиться за сердце, перепуганная чудовищным ревом.

Седой ругался ненамного тише. Семенов отдавал какие-то распоряжения по рации и радиотелефону одновременно. Коля-«афганец» побежал к белому «Мерседесу», самой быстрой из наших машин. — Что его спугнуло? — спросил я у Седого, когда тот перестал ругаться.

— Какой-нибудь условный знак отсутствовал, — ответил тот. — Я тоже виноват, не догадался спросить у пленных, их сразу увезли. — Воспользовавшись отсутствием Семенова, он тихо добавил. — Сейчас наступает опасный момент. Держись поближе ко мне и сам будь настороже. — Что еще? — удивился я.

— Мы отдали деньги, а товар убежал. Возвращать уже полученные деньги — в тысячу раз тяжелее, чем просто отказаться от искушения. Что может влезть к Семенову в голову?

Действительно, вернувшийся Семенов выглядел довольно мрачным. И закинул удочки в неожиданном направлении.

— У твоих знакомых есть какие-то связи в ВВС? — спросил он у меня. — Если послать за Большим вертолеты, какой-то шанс сохраняется.

Я задумчиво посмотрел на Седого. Ему мои «связи» были хорошо известны. Что бы такое придумать? — На какой машине он был? — спросил Седой.

— Ребята говорят — на «Волге», — ответил Семенов. — Но двигатель там другой, не от «Волги». И по звуку слышно, и по рывку видно.

— Вот что, — я решил немного разрядить ситуацию. — Деньги назад я не требую. Считайте, что получили беспроцентный кредит. На…, на… ну, потом уточним. А вот с кем я бы не хотел связываться — так это с армией. Они так любят, когда их на чем-нибудь ловят… Потому я и ищу сейчас эти три боеголовки, как частная лавочка. Вдруг военные захотят замять дело?

Седой посмотрел на меня, как на последнего идиота (какие, к черту боеголовки?). Так и надо. Пусть Семенов считает меня проболтавшимся идиотом, я согласен.

Первым делом после возращения я наведался на четвертый этаж. Искал родителей Вальтера. При этом рискнул даже постучаться в квартиру, где жили Сильвия с Рутой, хотя до конца и не избавился от подозрения, что это именно они упекли меня в принудительную ссылку к скелетам и шулу. Увы, никого. Четвертый этаж словно вымер. Ни одного человека! В каких вариантах их носит? Но, надо признать, я уже давно, сразу после возвращения, заметил, что с Домом происходит нечто странное. Поначалу я все списывал на счет своего отвыкшего от обычной жизни взгляда. Нет, дело было не во взгляде. Дело было в жильцах, которые, по каким-то своим причинам, потеряли интерес к пребыванию с Санкт-Петербурге. Я даже немного пофантазировал. Может быть, именно так и происходить перемещение Дома из одного города в другой? Никакого «собрания жильцов», никакого голосования. Просто базовый город перестает интересовать обитателей Дома, они перестают в нем появляться и… Что «и»? Дальше я не продумал, но очень просто предположить, как Дом, исчезнув в Санкт-Петербурге, появляется в другом городе. Может быть, именно я своим регулярным верчение-кручением в районе Питера удерживая серую махину от перебазирования в… Вашингтон?

Нахождение Вальтера в Доме было чревато непредсказуемыми сюрпризами. Поэтому после плотного завтрака с обильным кофепитием (уж больно ночь выпала бессонная) я вышел в Ригу. Разумеется, с Седым и насильно покормленным мальчишкой.

На такси мы подъехали к какому-то мощному кирпичному гаражу с металлическими дверями. Седой влез в потрепанную «Ладу», долго прогревал двигатель. За это время я успел надавать ему поручений. Следовало тщательно сторожить мальчишку, найти и арендовать одноэтажный домик без малейших признаков лестницы в конструкции, нанять специалистов, которые могли бы излечить Вальтера от пагубного пристрастия… Целое дело. Такому лентяю, как я, не пристало углубляться в детали.

Седой подбросил меня до своей конторы и там начальственно разрешил Свете оставить работу для серьезного разговора со мной. Девушка выглядела недовольной моим визитом, но не напуганной, как если бы она сотрудничала с Семеновым с целью моего похищения. Я подходил и так, и сяк — она отказывалась говорить, в чем была причина ее странного поведения.

Психолог из меня плохой. Специалист по допросам — еще хуже. Я не выдержал и ляпнул, что если она отказывается от объяснения, я сейчас пойду к Седову и скажу, что подозреваю его секретаршу в работе на конкурентов. Света посмотрела на меня ненавидящим взглядом.

— Ну, хорошо, — сказала она. — Слушай. У тебя настоящий талант все портить. Ты так хорошо начал, ты понравился мне с самого первого своего появления. И нравился больше с каждой нашей встречей. Но одновременно я замечала, что с тобой что-то не то. У тебя какая-то редчайшая форма эгоизма. Я даже могла бы понять, будь у тебя элементарное мужское желание переспать со мной и смыться.

Я хотел сказать в свое оправдание, что желание было, даже смываться я не особенно собирался. Потом передумал. А Света продолжала.

— Но твой эгоизм другой. Я даже не могу объяснить, я чувствую. У меня дурацкое ощущение, что ты — инопланетянин и отношение ко мне и другим людям у тебя — как к подопытным животным. Или вроде этого. И одновременно меня тянуло к тебе. Я не знала, что творится, психовала. Пора было делать какой-то ответственный шаг, а я не решалась. Из-за этого злилась. Спасибо, теперь ты все решил за меня. Иди, пожалуйста. — Извини, — сказал я. Это недоразумение. Забудь, извини. И пошел, как оплеванный.

17. ПОПЫТКА ПОДВЕДЕНИЯ ИТОГОВ

Я — не большой любитель спиртных напитков. В мире скелетов я даже чуть было совсем не отвык от алкоголя. Ну, а пить в одиночестве — просто из ряда вон. Но я пил. Выставил на стол батарею «Финикии», заказал Дому цыпленка, жаренного на вертеле, и засел за трапезу.

Мне хотелось накушаться и отключиться, погрузиться в сыто-пьяное оцепенение, когда чувство вины и осознание собственного ничтожества вязнут в алкогольном дурмане и перестают жалить. Но получалось наоборот. Выпив, я стал еще более самокритичным. Света, обругав меня, столкнула камень, потащивший за собой целую лавину, Моя жизнь разваливалась на несколько слабо стыкующихся друг с другом кусков. Первый, самый длинный — образцово-показательное советское детство и отрочество. Второй — яркий короткий период в несколько месяцев, когда я приобрел власть над Домом и, на фоне отцовской борьбы с мусульманами, пережил некоторое количество приключений. Третий — жизнь в мире скелетов, которую можно было назвать так: «человек-растение в стране кошмаров». Четвертый — вот он я, сейчас, во всей красе: «Сергей Кононов против мусульманского подполья в поисках супербомбы».

Что я мог сказать об этих периодах? Первый — черт с ним, под опекой и защитой любящего отца я жил вместе со всей Страной Советов и даже не знал толком, что такое жизнь. Второй — простительно для молодого парня, мгновенно взлетевшего к вершине власти. Тем более, там у меня было несколько интересных находок.

С присущей пьяным нелогичностью, я не стал обдумывать третий и четвертый периоды. Я перешел конкретно к упущениям.

Сбежал Бахтияр. Опаснейший убийца оказался предоставлен самому себе. Где-то в дебрях исламского мира лежит и дожидается своего часа чудо-бомба, выхода на которую я лишился с исчезновением Бахтияра. И еще — я полное дерьмо, как говорит Света, умная девушка, которая мне так внезапно понравилась. А раз она умная, то все, что она говорила — правда. Ну…

Я сидел, обхватив голову руками. воспоминания смешались и стыковались совершенно неупорядоченно. Мои попытки ухаживать за девчонками в школе, секс-марафон на пляжах Феодосии и… чудовище-шулу, с которой мне предлагал переспать мой сосед по шалашу. Грязное рубище, в котором я делал вылазку в Персию, и чистые простыни на широкой кровати, где мы нежились с Рутой.

И тут меня как громом поразило. У меня же еще одна подруга могла быть… Там, в варианте Медведя, приятнейшая девушка лет двадцати, недавно приехавшая из воюющей Германии и подрабатывавшая уборкой комнат в моем коттеджике. Она так преданно на меня смотрела, когда случайно заставала дома! Я бы даже сказал — нежно смотрела. Жаловалась на свою тяжелую судьбу на смешном исковерканном испанском. Почему я и тогда оказался такой бесчувственной скотиной? Ведь мог же помочь и… приласкать. И сам найти ответную ласку, понимание. Как мне ее найти? Номер ее телефона висел на видном месте, рядом с номерами пожарных и контрразведки. Как же ее звать? Забыл, черт. Сейчас схожу, посмотрю…

Я привел в порядок одежду, вышел на лестницу и двинулся в вариант Медведя. Я шел, шел, и… обнаружил себя уже в Хевронском отделении контрразведки. Вот, занесла нелегкая на пьяную голову!

Ноги сами вывели меня в коридор, где находился кабинет Моше. Я чуток поднапрягся и вспомнил, что кроме безымянной любимой девушки посеял в этом месте еще двух нелюбимых арабов. Один из них мне точно не нужен. А вот второй должен был либо умереть, либо очухаться. Что он скажет очухавшись?

Без всяких бюрократических процедур я ввалился в кабинет к Моше, плюхнулся на край стола и поздоровался. Моше принюхался и страдальчески сморщил лицо. Кабинет у мужика был маловат, еще немного — и он окосеет. — Что случилось? — спросил бывший опекун. — У тебя какой-то праздник?

— Именно так! — язык говорил сам, без моего участия. — У нас праздник. Задание выполнено, вам ничего не грозит. Я уничтожил связь Бахтияра с другими мирами. И с вашим, и с тем, где делают супероружие. — А сам Бахтияр? — Опять ушел. Но ненадолго. — Ясно… А бомба? — Ищу, ищу. У вас сидит один мужик, который может мне помочь. Джаббар? — У нас два твоих ублюдка.

— Одного я вам дарю. Мне нужен Джаббар. Тот, которого потоптал бешеный пустынный еврей.

Моше посмотрел на меня странным взглядом. Моя манера изъясняться была ему не очень привычна.

— Бери двоих, — сказал Моше. — Первого убивать вроде не за что, отпускать нельзя, а кормить — жалко денег. Только двоих. — Я его тут же отпущу. — Только попробуй!

Мне в голову пришла замечательная пьяная идея. Я засмеялся, довольный, и заявил: — Веди двоих. Я уведу их по частям. — Что-о? — Сначала первого, потом второго. Моше пожал плечами и снял телефонную трубку. А я попытался сосредоточиться.

Халед Шараф выглядел прекрасно. При виде меня он почему-то испугался. Почувствовал, тварь, еще что-то, кроме винных паров. А тут и Фарука Джаббара ввели, с загипсованной ногой, на костыле, с наклейками пластыря на лице. И осанка у него была какая-то неестественно напряженная. Уж не из-за переломанных ли ребер?

Халед при виде искалеченного соратника окончательно приуныл. А тут я подошел к нему и похлопал по плечу. — А! Это ты говорил, что любишь иврит? — Да, я… — Пошли.

Я обнял ничего не понимающего араба, как брата, оперся на него всем своим центнером, включавшим и несколько бутылок, и жареную курятину. Так мы, подобно сиамским близнецам, вышли в коридор, а потом на лестницу. Еще через несколько секунд мы были на Лестице. И здесь начали овеществляться мои фантазии. Мне понравилась идея перил без украшений, но с узорной решеткой. А если еще представить, что орнамент составлен из ивритских букв… Кое-какие я успел запомнить. Самые симпатичные. Шин, мем, айн. Я открыл прищуренные глаза. Красивый орнамент получается из ивритских букв…

Вместе с арабом мы вышли на улицу. Небо хмурилось, дул холодный ветер. Я глянул на дома и содрогнулся. Два ближайших здания словно составили из кубиков. Множество кубиков отсутствовало, и сквозь здания вполне можно было смотреть. Как они не рушились?

Местный Дом значительно отличался от нашего Дома, но не пристало мне обращать внимание на всякие мелочи. Главное, чтобы назад вывел.

— Я тебя отпускаю! — мое торжественное заявление повергло Халеда в состояние ступора. Уже поднимаясь по Лестнице, я вспомнил, что не снял с него наручники. Ничего. Разберется без меня. — Где он? — спросил Моше, когда я вернулся за Джаббаром. — В лучшем из миров.

Моше окинул меня взглядом в поисках какого-либо орудия убийства. Я, тем временем, подошел к Джаббару, отложил его костыль в сторону и сказал: — Пошли. Я буду твоим костылем… — Постарайся сюда больше не возвращаться! — крикнул вдогонку Моше. Я хотел сплюнуть на пол, но передумал и вежливо попрощался Правоверный мусульманин Фарук Джаббар не мог дышать со мной одним воздухом, иначе ему пришлось бы нарушить запрет на употребление алкогольных напитков. Он старательно отворачивал голову в сторону, а я это никак не мог удержать в памяти. В результате раза четыре задел Джаббаровой головой о стены и дверные косяки.

Костыль из меня получался неважный. Успокоился ливанец только в маленькой комнатке, которую я вообразил в недрах своей квартиры и определил как камеру предварительного заключения.

Оставив Джаббара, я кинулся в Ригу. Связался с Седым и через час встретился с ним.

— Последний шанс, — сказал я. — Если мужик, который сидит у меня в доме, не знает, где бомба — никто не знает. — Расскажи подробней. Кто он? Откуда? Почему может знать?

Я рассказал. Отвел Седого в Дом. Познакомил с Джаббаром. И потом, по просьбе Седого, вывел обоих в Ригу.

— Мне надо идти, — сказал я. — Срочные дела. Поработай с ним. Попытайся узнать о бомбе. — Сделаю все, что в моих силах, — спокойно ответил Седой.

Фарук буквально обмяк после этих слов. Неужели он действительно что-то знал?

Через день Рига встретила меня уже привычным дождем и почти зимним холодом. Еще чуть-чуть и дождь превратится в снег. Зато прием у Седого согрел мою душу.

— Джаббар раскололся, — сообщил мой соратник после приветствия. Он знает, где находится бомба. Совсем не там, где мы думали. — А где? — На родине у Джаббара. В Ливане. — Ты уверен, что он не соврал? — Уверен.

— Может быть, ты выбил из него этот ответ, и он сказал тебе, только чтобы отцепиться?

Седой посмотрел на меня таким взглядом… Хорошо, все-таки, что он допрашивал какого-то ливанца, а не меня.

— Хорошо-хорошо, — я пошел на попятный. — Но как она попала в Ливан? И почему этот израильский араб ничего не знал?

— В таких делах каждый знает очень мало, только то, что ему полагается. А с Джаббаром нам просто очень повезло. И именно его организация крутила эту бомбу.

Я вспомнил все наше везение с Джаббаром. Как его до полусмерти избили в альтернативном Израиле… Что, если бы он умер? Седой, между тем, продолжал:

— Бомба, действительно, была в Пакистане. Но не в каком-то научном центре, а на границе с Афганистаном. В бывшем центре афганских муджахедов. Арабы боялись, что пакистанское правительство наложит лапу на эту штуку. Они ввезли бобму контрабандой через Иран, который им покровительствует, и Афганистан, в котором серьезной власти вообще нет, вызвали каких-то пакистанских физиков для консультации. Частным образом. — А Иран не хочет наложить лапу? — Ты меня спрашиваешь, словно я у «Хизбаллы» в руководстве состою. — Кто такая «Хизбалла»?

— Что такое. Это организация Джаббара. Я не могу тебе ответить точно. Мне кажется, что Иран держит ситуацию под контролем, но, во-первых, не особенно верит в супербомбу, во-вторых, на всякий случай, чтобы не запятнать себя чем-нибудь слишком кровавым, оставляет все возможные эксперименты на «Хизбаллу». — Понятно. А что дальше было с бомбой?

— Физики приехали, посмотрели, даже дали какой-то ценный совет. Получили деньги и вежливо уехали, так как очень опасались за свою жизнь. А потом настучали пакистанскому правительству. Там такое было… Большой-Бахтияр полетел в Кабул, там они угнали (или перекупили?) военный вертолет и улетели с бомбой за пару часов до прибытия пакистанской армии. Бомбу потом поместили в долине Бекаа, под прикрытием сирийских войск. — А при чем здесь Сирия?

— Фактически Ливан оккупирован Сирией. Но сирийцы, хоть они и поддерживают «Хизбаллу», о бомбе не знают. Во всяком случае, о ее настоящей мощности. Зато в этой долине под сирийским прикрытием «Хизбалла» чувствует себя очень уверенно. — Как называется это место?

— Там нет какой-либо деревни. Просто военный лагерь в горах. Пять-шесть домов и склады. Джаббар показал на карте. — А какие планы были с этой бомбой?

— Тут говорить трудно. У каждого — свои планы. Что планирует Бахтияр — судить не берусь. Возможно, он хочет испытать бомбу в этом, вашем мире, заодно — продвинуть местный ислам, укрепить свой авторитет. А потом, наверное, притащить эти бомбы в свой (и мой) мир, использовать их против Балтии. У нас важность этих бомб резко возрастает, так как у нас нет ядерного оружия, а химическое тоже не слишком развито. Получается, я больше тебя заинтересован в уничтожении бомбы, хотя и не собираюсь возвращаться.

— Успокойся. Бомба одна, и пока Вальтер у нас — больше бомб не будет, а эта далеко не убежит. Что Джаббар говорит о планах этой «Хизбаллы»?

— Они дожидались новых бомб, чтобы не блефовать после взрыва первой, а действительно угрожать. — Но теперь, когда новых бомб не будет…

— … они либо взорвут бомбу в Израиле и станут блефовать, угрожая другими взрывами, — Седой закончил мою мысль без моей помощи, — либо увезут бомбу в Иран, где станут выяснять как же она устроена.

Пауза. И я, и Седой молча обдумывали сложившуюся ситуацию. Было ясно, что бомбу необходимо либо украсть, либо уничтожить. Оптимально — сначала украсть, потом уничтожить. Но как? Пять домиков в горах Ливана. Сирийская армия. Убийцы из «Хизбаллы». Против них — мы с Седым. Даже если Седой на мои деньги завербует сотню головорезов из воюющих сейчас в Югославии, что они смогут сделать?

Я думал, пока в мозгу что-то не начало потрескивать. Седой мне не мешал. Или он тоже думал. Ни-че-го! Плохо быть дураком. С кем бы посоветоваться?

Посоветоваться было с кем. Совсем недалеко от Ливана, в Израиле, жил мой сводный брат Борис. Если я вожусь со всеми этими мусульманами и бомбами чуть ли не из спортивного интереса, то он кровно заинтересован. В этой бомбе — его жизнь и смерть, как у Кощея Бессмертного — в персональном ларце и яйце. (Я подумал, что вчерашний хмель не до конца выветрился из головы, раз в нее лезут такие сравнения). До сих пор Борис выглядел умным человеком. Иногда он даже давал мне умные советы.

Я сообщил Седому, что в Израиле у меня живет брат. Умный парень. Частично в курсе наших авантюр. Стоит с ним поговорить. А вот у Джаббара хорошо бы получить рисунок. Пусть изобразит пять домиков. На пределе своих художественных способностей.

Во взгляде Седого легко прочитались сильные сомнения в моих умственных способностях. Я мысленно простил его и отбыл в Петах-Тикву.

Беспорядок в квартире Бориса был грандиозен. Я чуть было не вывихнул челюсть, так изумился. Оказывается на мои деньги братец приобрел новую квартиру и готовился к переезду. Ха-ха, меня хлебом не корми, только дай кому-нибудь улучшить жилищные условия. Пускай…

— Прошу прощения, — я внес разлад в активный семейный труд, — есть очень срочная и очень важная работа. Я забираю Бориса на какое-то время. Надо оправдывать свою высокую зарплату.

Изумленный брат, держа меня за руку, совершил вместе со мной переход в Санкт-Петербург и, первым делом, кинулся к окну любоваться видом родного города. С некоторым трудом я оторвал Бориса от окна, усадил и заставил выслушать эпопею супербомбы и описание сложившейся ситуации. Брат задал несколько уточняющих вопросов и основательно задумался. Я походил кругами вокруг стула с Борисом, но никак не скмел стимулировать его мыслительные процессы. Потом решил, что две головы (я плюс Седой или я плюс Борис) неплохи, а три (я, плюс Седой, плюс Борис) могут сработать эффективнее. Сообщив о своей догадке брату, я оставил его думать в Доме, а сам пошел в Ригу за Седым. 18.Комбинированый удар.

Мы втроем сидели в Доме и решали труднейшую военную задачу. За стенкой в комфортабельной комнате-камере томился прихваченный на всякий случай Фарук Джаббар. Странно, я не заметил на ливанце каких-либо следов от жестоких пыток, использовавшихся Седым во время допроса. Или пыток вообще не было? Черт его знает, какие у Седого методы.

Мы пили кофе и вяло обсуждали сюжет, как я перетаскиваю в Ливан соратников Седого по Югославии. Перебираемся мы по какой-нибудь сувенирной открытке, потом крадемся в долину Бекаа… Полнейшая чушь. Бродить по густозаселенному Ливану с небольшой армией? При том, что там в каждой деревне есть своя армия. И мин понаставлено — видимо-невидимо.

— Если бы в Израиле было другое правительство, — неожиданно подал голос Борис, — мы могли бы его завести на военную операцию против этой базы. — Как? — заинтересовались мы с Седым.

— Я часто видел в русскоязычных газетах объявления типа: «Если вы знаете что-то важное для безопасности государства Израиль, позвоните по телефону…». И номер.

— Прекрасно! — восхитился я. — Любое правительство обязано заботиться о безопасности страны. А тут такая опасность! Да они пошлют десяток самолетов и перепашут там все к чертовой матери! Седой одобрительно закивал, зато Борис скорчил такую гримасу…

— Любое правительство обязано, — сказал он. — Но нынешнему израильскому правительству эта аксиома неизвестна. Они готовы бороться за мир до тех пор, пока в Израиле никого не останется. Из евреев.

Мы с Седым переглянулись. Похоже, у Бориса было явное предубеждение против своего правительства. Но мы-то люди беспристрастные, со стороны.

— Давай позвоним, — предложил я. — Скажем, что у нас есть информация, пришедшая через Россию от находящегося в Москве ливанского террориста Фарука Джаббара (можно и Халеда Шарафа упомянуть, чтобы показать собственную осведомленность). Что в долине Бекаа, в месте с такими-то координатами, находится база «Хизбаллы». Там хранится бомба новой необычной конструкции и огромной мощности. Бомба вот-вот будет взорвана в Израиле, надо нанести упреждающий удар. Думаешь, не поверят?

— Я бы не поверил. Представь: звонит какой-то идиот с русским акцентом и без малейших доказательств просит разбомбить ливанскую деревеньку. А после бомбежки может оказаться, что там был детский сад, родильный дом, приют какой-нибудь. Обыкновенная провокация, чтобы подставить нас перед ООН.

Я чертыхнулся. Как бы предвзято Борис ни относился к израильскому правительству — он был прав. Если по случайным телефонным звонкам начнут посылаться самолеты на бомбежку соседних стран — весь мир полетит в бездну. Конечно, у Израиля очень специфическое положение, ни у кого нет такого количества врагов… И все равно. Это моя война, я ее веду, мне ее и кончать. Но как?

Я предложил выпить что-нибудь спиртное. Может быть, алкоголь разбудит наше воображение? Странно, и Седой, и Борис отказались. В комнате установилось тяжелое предгрозовое молчание.

Борис протянул руку и взял листки, на которых Джаббар схематически набросал эскизик: база на склоне горы.

— Все упирается в отсутствие картинки, — наконец разродился брат. — Если бы у нас была точная картинка, мы могли бы высадиться прямиком на базу. Сто человек, с гранатометами, базуками…

— Не трави душу, — перебил я. — Если бы была картинка! Я бы и без сотни людей обошелся. Заказал бы вид в окнах. Хорош трюк! Дом стоит в Питере, а окна — в долине Бекаа. Набиваем комнату всем, что стреляет. Помощнее. Становимся к окнам и открываем огонь.

— Картинка, картинка… — задумчиво произнес Борис. — Самое обидное, что ведь есть же у кого-то эти картинки. Израильские самолеты-разведчики регулярно такие места фотографируют. Но как у них получить фото?

— Может быть, эти фото у них хранятся в памяти компьютера, а ты бы сумел влезть в нее по телефону? — спросил я брата. — Я закажу для тебя у Дома самый современный компьютер.

— Не настолько я крут, чтобы вламываться в компьютер военной разведки, — усмехнулся Борис. — Если такой взлом вообще возможен.

Очередной приступ молчания. По лицу Бориса я догадался, что брат увлечен обдумыванием чего-то очень важного. Он покусывал нижнюю губу и делал ладонью такие жесты, словно спорил сам с собой.

— Послушай, — брат увлек меня на диван, как бы переводя беседу в разряд почти личной. — Вот мы говорили о компьютерах… Возможно, я упрощаю, возможно, обижаю Дом… Ведь можно представить Дом как супер-суперкомпьютер небывалой мощности. Он подключен к информационному полю Земли и знает все. — Не только Земли, — поправил я Бориса, — но к чему ты ведешь?

— То, что ты можешь задумать любую дыру и Дом выведет тебя именно туда, доказывает: от Дома можно получить любую картинку, любой вид местности. — Отлично! Но как?

— Как… как… Назвать координаты и взмолиться: «О, Дом, покажи мне…» Чепуха. — Чепуха. Тут я кое что вспомнил и обратился к Седому:

— Послушай, я помню, что вы с моим отцом работали на компьютере. Откуда отец брал данные? — Не знаю, — Седой удивленно пожал плечами, — в компьютерах я не силен.

— Во! — Борис, похоже, завибрировал от возбуждения. — Есть! Значит так. «Заказываешь» каталог фирмы IBM. По нему выбираешь компьютер. Потом «заказываешь» комнату со специальным разъемом в стене. Наш компьютер подключаем к этому разъему, и ты мысленно уверен, что наш компьютер подключен к сети Дома. Неважно, если ее не было, ты создашь ее своим воображением, как создал ту собаку, нечто другое, о чем я даже не знаю. А дальше мы с тобой вместе попробуем что-то выжать из памяти Дома.

Наконец-то я смог действовать! Да и план выглядел совсем неплохо. Три головы, действительно, оказались лучше двух. И самая ценная голова была у Бориса.

Почти час понадобился мне, чтобы оборудовать требуемое рабочее место. Особенно трудно давался кабельный разъем в стене. Но в конце концов Борис уселся перед экраном, и там начали мелькать куски географических карт вперемешку с видами, напоминающими аэрофотосъемку. — Бейрут нашел! — раздался радостный вопль брата. — Действует!

— Бейрут найти легко, — скептически заметил Седой. — А вот как отличить одну горную базу от другой? Домики одинаковые, горы одинаковые. На километр ошибся — и все. Уничтожим не те дома.

— Ничего, — успокоил я сам себя. — Сверимся с рисунком Джаббара, покажем картинку ему. Выкрутимся.

Следующие полчаса мы любовались пасторальными пейзажами вперемешку с сирийскими зенитно-ракетными комплексами. А горные хутора там действительно были похожи один на другой. Кстати, речь ведь шла о долине Бекаа. С каких пор горы торчат в долине. Или эта база на краю долины?

Один раз мы нашли что-то очень похожее, но там не было длинного узкого помещения, похожего на теплицу. Забраковали. И наконец… — Оно! — уверенно сказал Седой. — Ну-ка, чуть-чуть ближе… Нашли.

Борис сотворил с компьютером нечто, уподобившее нас пилотам вертолета. Мы начали «облет» базы «Хизбаллы».

— Выбирай, — обратился брат к Седому. — С какой стороны и с какого расстояния лучше всего стрелять?

Седой выбрал самый подходящий ракурс. Борис зафиксировал изображение и привел в действие цветной лазерный принтер. Вскоре у нас в руках было две картинки. И мы отправились на окончательную экспертизу. К Фаруку Джаббару. Покалеченный ливанский террорист изумленно глянул на картинку.

— Тут, — наконец выдавил он из себя. — Как вы достали? Вам сам шайтан помогает.

Если ласково называть Дом «шайтаном», то бандит был прав. А мы перешли к очередному этапу нашей программы. К добыванию оружия.

— Седой, ты — спец. Что лучше всего использовать? — спросил я у своего «министра обороны».. — Я уже давно об этом думаю, — почему-то мрачно ответил Седой. — Что за проблема? По-моему, РПГ — в самый раз. И я их хорошо знаю…

— РПГ — прекрасное оружие. Мощное, безотказное, удобное. Особенно против танков. Но рушить дома и их содержимое? Немного не то. В РПГ узконаправленный заряд взрывчатки. Стену-то он пробьет…

Я не был особенно заинтересован в сугубо теоретической лекции. Но Седой, увы, не из тех людей, которых можно перебить на полуслове. Пришлось слушать дальше.

— Сейчас есть очень хорошая взрывчатка, типа пластиковой. Она успевает перед взрывом расплющиться, как бы «растечься» по стене. И есть американские наплечные ракеты «Лау», часть боеприпасов к которым снабжена именно этой взрывчаткой. Но я знаю из своего опыта, что по домам можно стрелять даже из танка, а они не рушатся. — Как выглядят твои «Лау»? — не выдержал я.

— Наш кибернетический друг нам подскажет, — вмешался Борис, лихо щелкнув пальцами по монитору. И добавил что-то не очень вразумительное, — кибенематический…

Я уже набрал было воздух для облегченного вздоха. Но безжалостный Седой не дал расслабиться.

— РПГ нам тоже пригодятся. Вы с Борисом будете стрелять из них. Я — из «Лау». У нас получится комбинированный удар. И не забудь, если заботишься о своем здоровье: вытяжная вентиляция — раз, противогазы — два, наушники-заглушки — три.

Я вздохнул совсем не так, как планировал. А почти как в наушниках с противогазом.

По-моему, на этот раз я установил личный рекорд в создании вереницы комнат за один прием. Помещение для нас, камера для Джаббара, комнатка для создания компьютера, три (!) комнаты с неудачными кабельными разъемами, четвертая — с удачным, комнаты-склады с наплечными ракетами и с РПГ… И мне еще предстояло выдумать последнюю из необходимых: просторную комнату с принудительной вытяжной вентиляцией и окнами с видом на базу «Хизбаллы».

Мы перекусили, попили ароматного чайку. Посидели молча, как перед дальней дорогой.

В Ливане тоже шел дождь. Мы полюбовались на базу. Перетащили ракеты в комнату с окнами. Заткнули уши специальными затычками, а поверх них нацепили наушники. Разместили, каждый у своего окна, три видеокамеры (совет Седого). Очень внимательно выслушали подробнейший инструктаж с демонстрацией. И наконец…

Я включил вентиляционную установку, занял боевую позицию. Первым стрелял я, вторым Борис, третьим Седой. Трудно передать словами то, что сделали наши гранаты и ракеты. Трудно вообразить, какая разрушительная сила может таиться в лежащем на плече сравнительно небольшом предмете. Крепенькие на вид домики рушились, как картонные, что-то загорелось, обломки летели во все стороны. Я старался не особенно вглядываться в происходящее, не изучать мелкие детали. Стрелять, куда прикажет Седой, и не более. Как ни крути, на базе находились люди. Седой вдоволь налюбовался картиной разрушений, повернулся ко мне.

— Остается надеяться, что Джаббар не соврал и на базе не было укрепленных подвалов, — сказал он. — Ну, что? На заслуженный отдых? Или мы про кого-то забыли?

— Нет-нет. — Я двинулся к дверям, остальные за мной. — Ничего не забыли. Всем спасибо за сотрудничество. Вы очень славно поработали. Без вас… ничего бы не было без вас. Ты, Боря, заслужил высшую израильскую награду. Есть там у вас звание «Герой Израиля»?

— С вручением Золотой Шестиконечной Звезды, — сказал брат. — А як же? Будет! Черт! Ну, я и устал! И оглох. А дома у меня… Господи, там же разгром почти как на той базе.

От великого до смешного один шаг. Я проводил брата в Петах-Тикву. Вернувшись, сотворил Седому внушительный долларовый гонорар и проводил суперсолдата в Ригу. При желании, он теперь мог отойти от дел и зажить спокойной обеспеченной жизнью. Или опять примется за авантюры со своим агентством и наемниками?

А я остался один. Не считая дрожащего за стеной Фарука Джаббара. Ну, это временный компаньон. И абсолютно несущественный. А что вообще существенно в этой жизни?

Только что я потерял очередных врагов. Туда им и дорога. Хотя, учитывая, что жизнь — борьба, мне надо срочно подбирать новых. Или жизнь — не обязательно борьба? Возможно, я просто испорчен революционным советским воспитанием?

Я сидел в кресле и думал, чем занять руку: бокалом спиртного или чашечкой кофе. В ушах еще грохотали ракеты, перед глазами, как в замедленной съемке, пролетали обломки домов и поднимались клубы дыма. Возможна ли жизнь без борьбы? Не пропадет ли интерес к жизни вместе с врагами?

И тут до меня дошло, что пропадать ему рано. Ой как рано! Несмотря на лавину приключений в разных вариантах, я прекрасно помнил о неком долге. Моральном долге. Клятве, если быть более точным. Поторопился я отпустить своих верных помощников. Вряд ли я найду с кем еще посоветоваться перед экспедицией в мир скелетов.

ЭПИЛОГ

Я сидел на веранде в гостях у своего сводного брата и дегустировал оригинальный китайский чай и арабские сладости. Чай, на удивление, пах не чаем, а соленым морем. Сласти же были липкими и тягучими, как окружающий нас зной. Растягивая минуты покоя, я учился наслаждаться непривычными вкусовыми ощущениями. К тому же, впервые после долгого перерыва я мог говорить без оглядки на чужие уши, не заботясь, чтобы моя очередная ложь стыковалась с предыдущей. Увы, даже самый доверенный собеседник далеко не всегда согласен с тем, что ему говорят. Так и здесь. Только что Борис отказался от приглашения сопровождать меня в мир скелетов.

— Я сугубо гражданский человек, — сказал братишка. — Недавняя стрельба из гранатомета — случайный эпизод. В любой экспедиции я буду в тягость. Но это неправда, что я волнуюсь только об успехе экспедиции. На самом деле я куда больше забочусь о детях. Если бы ты был семейным человеком, ты бы понял. Оставить детей сиротами…

— Вообще-то, я собираюсь вернуться, — меня удивил такой пессимизм. — Да и тобой жертвовать я тоже не планировал. — Кто знает, кто знает…

Я понял, что как попутчик Борис потерян, а слушать его дальше — у самого пропадет желание действовать. Тем более, Седой говорил, что уже почти подобрал отличную команду: сербы, специалисты по диверсиям, двое наших, бывшие десантники, еще кто-то. А здесь пора было менять тему.

— Кстати о детях, — сказал я. — Твоему старшему скоро будет тринадцать. Ты не хочешь, чтобы я научил его пользоваться Домом? У парня может получиться. Гены у него такие же как у меня.

— Хочу ли я? Не знаю, как насчет хотения. Скорее — я боюсь, что он научится. Понимаю, это выглядит странно. Ведь ты — человек куда более могущественный, чем я. Это ты выручаешь меня деньгами, а не наоборот. Но я боюсь возможности, что мои дети овладеют таким… такой мощью. Власть и сила — не всегда в радость. Лично я не хотел бы взваливать на себя твою ответственность. Разобраться с мусульманскими террористами… Разобраться со скелетами… Это даже не простой страх.

— То есть ты считаешь, что мое богатство мне не в радость, — пробормотал я.

— Вот! Вот! — брат подпрыгнул на стуле и шлепнул себя ладонью по лбу. — Вот что мне это уже давно напоминало. «Богатые тоже плачут.»

— Кто плачет? — не понял я.

— Это такой долгоиграющий сериал по телевизору, — объяснил брат. — Название такое. Жена иногда смотрит. Там действуют отец и мать главного героя. Очень важные персонажи. Но в какой-то момент они вдруг становятся не нужны сценаристу. И их отправляют в Европу. Без всякой на то причины! Дальнейшее действие происходит без них.

— У тебя чай, случайно не с градусами? — пошутил я. — При чем здесь сериал?

— Наш отец, — Борис не обиделся. — То он был, тебя на подвиги вдохновил, меня в Израиль упек и… исчез. Нет его. Какому сценаристу он мешал? И в какую Европу его послали вместе с твоей матерью?

— Вообще, он сам кого угодно может послать, — неуверенно сказал я. — Именно это тебя и озарило?

— Цепочка ассоциаций такая: твое заявление, что богатым тоже бывает хреново, исчезнувшие отцы и, главное, твое упоминание о генах. В одном из последних разговоров, когда отец в миллионный раз уточнял подробности твоего исчезновения, он сказал, что разгадка таится в твоей наследственности. — Что?

— Да-да. Мы, мол, зря пренебрегали фактом, что ты одарен сверх меры. Это — неспроста. Он, отец, не мог творить чудеса. Наш дед, его отец, тоже не мог. Лезть глубже в этом направлении смысла нет. Надо разобраться по твоей материнской линии.

Я подумал о матери. Что тут разбираться? Ведь мать — человек со стороны, не из Дома. Неужели… Неужели во время частых «командировок» отца она ему изменила? И отец — не мой отец?

Решив не обсуждать подобный бред вслух, я отдал должное остывающему чаю. Как китайцы добиваются такого удивительного результата? Коптят они его, что ли?

— Лично я, — философствовал тем временем Борис, — несмотря на все свои гены просто не могу заставить себя поверить в Дом. Я подозреваю… Мне кажется, что этот многоэтажный серый ящик — просто огромный прибор по производству галлюцинаций. Этакий огромный сверхмощный иллюзион. Уж не потому ли я его боюсь? Мне страшно не то, что кем-то выдуманные типы сдерут с меня кожу, набьют заговоренными травами и заставят мое чучело работать на плантации. Мне страшно, что зайдя в Дом, я отключусь и навсегда погружусь в мир иллюзий.

— А твой призрак, этакая ожившая галлюцинация, будет тем временем шастать к твоей жене? — не удержался я. — К моим визитам ты уже привык, на мои галлюциногенные деньги купил дом. А еще одна седая галлюцинация вообще действует абсолютно автономно. К счастью — на нашей стороне. Чего, увы, не скажешь о Бахтияре. Кстати, физик, что ты думаешь о «неправильных мирах» и «неправильных бомбах».

— Галюки, — махнул рукой брат-скептик. — Но если пойти у тебя на поводу и допустить альтернативные миры, где жизнь миллиардов людей отличается от нашей только потому, что некий князь с крутейшего похмелья возненавидел пьянство и принял ислам вместо христианства, то должны существовать миры, где, всего-навсего, кое-какие законы природы отличаются от наших. — Но как же там живут люди и почему они остаются такими же, как мы?

— Я же говорю — галюки. Просто там, где нет людей, нет и Дома. И получается, выходить можно только туда, где законы природы чудят недостаточно сильно. Но на бомбу хватает. Например, мир, где энергия химических реакций приближается к энергии ядерной. — И каждый лесной пожар вызывает несколько ядерных взрывов, — съязвил я.

— Не утрируй. Просто их взрывчатка многократно превосходит по силе нашу. Их войны ужасны, а так как нет страха перед радиацией, подобного нашему страху взаимного гарантированного уничтожения, воюют в таких мирах часто. Отсюда — нехватка людей, рабочих и солдат. Отсюда — необходимость в размножении клонами, почти почкованием. Вот эти свирепые ребята и заказывали в наших краях нужный им генетический материал. А Бахтияр его поставлял.

Я вспомнил, как неуютно чувствовал себя в мире шин-мем-айн. А вот Бахтияр, мусульманский супермен, не побоялся, оказавшись в подобном. Смело вышел, не зная ни языка, ни обстановки, сориентировался. Установил контакт, договорился. Наверное, жить с верой и по вере легче? Во всяком случае — нет страха смерти. Даже не важно во что ты веришь.

Нам еще было, что обсудить. Бориса переполняли идеи. Похоже, брат мог объяснить все на свете. Мне будет чертовски не хватать его подсказок в Скелетии.

Южная ночь наступает быстро. Сумерки мимолетны, их можно пропустить за время между глотками чая. На свет электрической лампочки слетелись комары. Пришло время прощаться.

Я шел по лестнице, постепенно превращающуюся в родную питерскую. Еще через несколько дней у меня под ногами должен был оказаться шершавый камень, неумело обтесанный моими руками. Что вело меня в Скелетию? Чувство долга? Клятва? Месть? Нет. Суетясь и делая даже вполне достойные вещи, я вечно упускал самое главное. Я ни на шаг не приближался к ответу на абсолютно личные вопросы: где мои родители? какие семейные тайны хранит моя наследственность? Моя изоляция в Скелетии, вернее, причины этой изоляции могли оказаться подсказкой.

Многотомная сверхчеловеческая библиотека Дома, где варианты — книги, страны — страницы, семьи — слова, а люди — просто буквы, не могла существовать без Писателей. Картины матери: Собакочеловек, Мир Скелетов… Неужели моя скромная мама годилась здесь на роль Иллюстратора? Как мало я знаю. Но в одном уверен: место буквы в чужом сценарии — не для меня.

Примечания

1

См. Р. Желязны «Знаки дороги».

Content

Леонид РЕЗНИК
ДОМ В ЦЕНТРЕ

ПРОЛОГ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1. АППАРАТ ФИРМЫ «ПОРОСЕНОК»

2. ОТЕЦ ВСЕХ ДОМОВ И МАТЬ ВСЕХ ЛЕСТНИЦ

3. ЧЕРНАЯ МАГИЯ ЧЕРНЫХ КОЛГОТОК

4. ДОБРО И ЗЛО В ТЕНИ ВТОРОГО ЭТАЖА

5. В ЗДОРОВОМ ТЕЛЕ

6. ИГРА С МАФИЕЙ, ИГРА В МАФИЮ

7. ВЕТЕР, ВЕТЕР, ТЫ МОГУЧ…

8. ВИЗИТЫ

9. ВАРИАНТ ВАРИАНТУ…

10. ОХОТА

11. НЕЗНАНИЕ — СИЛА

12. ПЕРВЫЙ ПАРЕНЬ НА ДЕРЕВНЕ

13. ПОДКУП И ШАНТАЖ

14. В ПОИСКАХ СОЮЗНИКОВ

15. ЧУВСТВО ЮМОРА

16. КАПИТУЛЯЦИЯ

17. ЖИЗНЬ ПРЕКРАСНА, НО… УДИВИТЕЛЬНА

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1. ЛЕСТНИЦА ИЗ ПРЕИСПОДНЕЙ

2. ЗАБЛУДИВШИЙСЯ

3. ПО СТАРОМУ СЛЕДУ

4. ДРУГОЙ ИЗРАИЛЬ

5. ЗАСТОЛЬЕ С НОВОСТЯМИ

6. РЯЗАНЬ МУСУЛЬМАНСКАЯ

7. ЛОВЛЯ НА ЖИВЦА

8. КОГДА ЗА ДЕЛО БЕРЕТСЯ ПРОФЕССИОНАЛ

9. ДЕТИ-УБИЙЦЫ

10. БРАТСКАЯ ВСТРЕЧА

11. ВТОРЖЕНИЕ В САНКТ-ПЕТЕРБУРГ

12. ПОХИТИТЕЛИ И ПОХИЩЕННЫЕ

14. ВЕЧНЫЙ ВОИН

15. СТАРЫЕ И НОВЫЕ СОЮЗНИКИ

16. ПЛЕННИК

17. ПОПЫТКА ПОДВЕДЕНИЯ ИТОГОВ

ЭПИЛОГ

Примечания