Андрей Максимушкин

Гроза над Польшей

Все описанные в романе события и действующие лица являются вымышленными. Любые совпадения с реальными именами случайны.

Глава 1

Размеренный басовитый гул моторов действовал успокаивающе. Под крылом самолета проносились леса, реки, болота. Какое-то время крылатый извозчик шел вдоль железной дороги, но в районе границы рельсы постепенно убежали вправо и исчезли за горизонтом. Потом внизу опять появилась четкая цепочка железной дороги. Рядом вилась серая змея шоссе. Казалось, дороги играли с самолетом в прятки. Выпрыгивали из-за лесного океана и вновь ныряли за зеленую стену, кокетливо махнув на прощание хвостом паровозного дыма. Изредка по курсу попадались синие ленточки рек.

Но очередная железная дорога под крылом самолета и не думала прятаться и сворачивать в сторону. Широкая двухколейная трасса, прямиком идущая на Варшау и дальше, через Позен, на Берлин. Магистраль, транспортная артерия, связующая Восточную и Западную Европу в одно целое. С тихоходного «Ил-26» хорошо видны идущие в обе стороны длинные тяжелые составы. Мощные локомотивы, как ломовые лошади, влекут за собой вереницы вагонов. Большая часть поездов товарные.

С момента пересечения границы Виктор Котлов заметил только один пассажирский состав. Судя по расцветке вагонов, это был берлинский экспресс. Гордый крейсер железных дорог вырвался с двухчасовой стоянки в Бресте и полным ходом летел в столицу германского рейха. Хорошо разогнался, следующая остановка у него только в Позене. С недавних пор стоянка в Варшау отменена. Поезд не заходит в город, идет южнее, по новой ветке. Бывшая столица ныне покойной Польши медленно превращается в третьеразрядный областной центр. Варшау пока остается крупным железнодорожным узлом, но это пока, и для города этого мало.

За Вислой, немцы именуют ее Вайхсель, самолет берет левее. Рельсы опять убегают вправо, длинная гусеница очередного поезда ползет к горизонту и исчезает за хвостом самолета. Скоро промежуточная посадка на военном аэродроме под Литцманштадтом, ранее называвшемся Лодзью. «Ил-26» – машинка хорошая, небольшой, практичный самолетик, но беспосадочные трансконтинентальные рейсы не для него.

Вице-адмирал Котлов громко зевнул и потянулся в кресле. Скоро посадка, скоро им всем дадут потоптаться часок под крылом самолета, пока машину заправляют. На какой-либо комфорт или гостевую программу Виктор Николаевич не рассчитывал. Контингент в люфтваффе простой. Максимум предложат обед в полевой столовой. Магазинов на военных аэродромах не бывает. И за территорию могут не выпустить, ибо виз ни у кого нет, только транзитное разрешение, одно на всех.

Ничего страшного. Зато сегодня летят с относительным комфортом. Вице-адмирал прекрасно помнил, как в сороковых годах ему приходилось мотаться над Европой на старых, латаных-перелатаных бомбардировщиках, наскоро переоборудованных под транспорты. Давно это было. Нынче на дворе 1967 год. Древние «ТБ-3» давным-давно списаны, людей возят достаточно приличными гражданскими самолетами. Настоящими гражданскими самолетами, а не… Вспомнилась расхожая шутка об открывающемся во время полета бомболюке и пилоте, забывшем, что он уже не бомбардировщик.

Летевшие вместе с вице-адмиралом старшие лейтенанты Иванченко и Комаров тоже заскрипели креслами, предвкушая разминку. Перелет от подмосковного Жуковского до Плимута да еще на «Ил-26», с кучей промежуточных посадок, не для неженок. Машнка хорошая, но для ближних рейсов. Молодежь утомилась, не терпится парням кровь с молоком размять ноги, разогнуть затекшие спины. Железные кресла самолетика довольно жестковаты и превращают перелет в сущую пытку.

Вице-адмирал Котлов повернулся к молодым морякам и показал большим пальцем в пол. Дескать, скоро посадка. Дима Комаров в ответ глубокомысленно кивнул и отвернулся к окну. Можно понять – парень первый раз летит на Корнуолл. Раньше он служил на Балтике, и хорошо служил, раз всего через два года получил на погоны третью звездочку, пару благодарностей от командиров крейсера «Командарм Блюхер» и с большим трудом был вырван кадровой службой с Балтики на Атлантический флот.

А вот Саша Иванченко уже считается чуть ли не коренным корнуолльцем. Четыре года службы в самом западном анклаве, за плечами полдюжины походов в Южную Атлантику, победа в прошлогоднем соревновании по торпедной стрельбе. Глядя на молодой задор в глазах старлея, вице-адмирал Котлов иногда вспоминал свою далекую юность и первые морские походы.

Таким же, как Саша Иванченко, мог бы стать сын Виктора Николаевича, тоже Саша. Мог бы стать, если бы выбрал флот, а не гражданское строительство. А так морская династия обрывается на своем основателе. Есть, правда, еще надежда на внуков. Дима уже год как учится во Фрунзенском, но у него фамилия не Котлов, а Смолин. Коренной ленинградец, выросший на берегах Залива. И у Женечки дети тоже на Балтике растут, есть шанс, что морской воздух подвигнет внуков на флотскую службу.

Виктор Котлов и сам не заметил, как гул моторов стих. Машину качнуло. Из кабины пилотов выглянул штурман, жилистый парень с большими карими глазами и смугловатым полувосточным лицом, и заорал:

– Держитесь крепче! Идем на аварийную!

– Мать твою дальним перегибом да об кран-балку еврейским способом! – неожиданно образно выразился старлей Комаров.

Саша Иванченко что-то промычал, лицо подводника моментально побелело, как будто хлоркой обработали. Сам вице-адмирал только крепче вцепился в сиденье и уперся обеими ногами в спинку переднего кресла – все, как учили на курсах боевой подготовки.

Была в свое время на Корнуолле мода тратить время на всевозможные учебные сборы, курсы и переквалификацию. Бывало, моряки даже парашютное и планерное дело осваивали, щеголяли потом соответствующими значками прямо под эмблемами подводников и силуэтами крейсеров. Котлова тоже сие поветрие не обошло стороной, прошел на старости лет через учебный лагерь «юных морпехов». Жена уговорила тряхнуть стариной. Вот и пригодилась наука.

Планирующий самолет ощутимо потряхивало. Уши заложило. Откуда-то доносился противный свист. Виктор Николаевич только вжимал голову в плечи и изо всех сил сдерживался, чтоб не зажмуриться. Нельзя. Так будет еще страшнее. Свист перешел в гул. Кресло под вице-адмиралом отчаянно скрипело и вибрировало.

Один мимолетный взгляд в окно. В память намертво врезался медленно вращающийся винт. Проносящиеся над крылом вершины деревьев. Срывающиеся с ветвей птицы.

Еще один толчок. Что-то заскрипело об обшивку самолета. Резкий удар. Виктора Котлова бросило вперед. Перед глазами выросла спинка сиденья. Вспышка. И темнота.

Над речкой кружат стрекозы. Шелестит рогоз. Легкий ветерок ласкает лицо. Гремят лягушачьи трели. Сделанный из куска пробки и птичьего пера поплавок застыл на водной глади. Вон, у тех кустов блеснуло! По воде разбегаются круги. Рыба играет. Витька Котлов немного приподнимает удилище, подтягивает к себе поплавок и вновь отпускает. Поклевки нет.

Вечереет. На противоположном берегу речушки появляется парнишка. Приветливо машет рукой, улыбается, что-то кричит, вот только не разобрать – далеко. Витя пытается встать и не может. Ноги затекли, одеревенели, пока сидел, совсем не слушаются.

Лягушачьи свадьбы звучат все громче и громче, прямо над головой с нестерпимым треском носятся стрекозы. Рогоз угрожающе шепчет. Шелест травы превращается в рокот волн. Противоположный берег убегает к самому горизонту. Река превращается в морской пролив. За спиной Виктора Котлова возвышаются меловые обрывы. Волны с шорохом набегают на гальку. Гудит ветер. Вдруг волна вырастает прямо на глазах и с размаху бьет в лицо.

– Тьфу, черт подводный! – Виктор Котлов хлопает глазами, размазывает по лицу воду и кровь.

– Очнулся, адмирал! – Дмитрий Комаров наклоняется над старым моряком и машет у него перед носом рукой.

– Да, живой я, живой, – Котлов с кряхтеньем приподнимается на локте и озирается.

Вокруг сущий кавардак. Летчики все же умудрились посадить машину, и даже одним куском, но удар был сильным. В салоне все перемешалось. Кресло, в котором сидел Котлов, вырвано с мясом и валяется в проходе. Недалеко лежит порванный мешок с крупой, через дыры сыплется гречка. Под сиденьями поблескивают банки тушенки. Знаменитая «говядина по-казахски» и конина в собственном соку. Штука на удивление вкусная, у них в Англии так не умеют.

Так вот что загрузили в самолет попутным грузом! Виктор Котлов грешным делом думал, что в ящиках пропагандистские материалы для управления политико-патриотического воспитания или дефицитная аппаратура. Доблестные интенданты любят и умеют «восполнять пробелы» в системе снабжения. Любой транспорт загружают под грузовую марку. Гражданским суперкарго до обычного флотского интенданта как ходом лангуста до луны. Оказалось, везли консервы.

Виктор Котлов с помощью старшего лейтенанта поднялся на ноги и двинулся к выходу. Дверь уже сняли с петель и приспособили под импровизированный трап. Самолет садился на брюхо, поэтому до земли было невысоко. Вокруг стоял лес. Прямо над хвостом «Ил-26» накренилась старая береза. Дальше тянулась заросшая мелким кустарником просека. Видно было, что люди сюда давненько не захаживали.

Да, не все так страшно, как выглядело из салона, бывает и хуже. Летчики умудрились посадить самолет на достаточно широкую просеку. Только в самом финале посадки правое крыло зацепило за старый, подгнивший, неведомо каким образом сохранившийся одинокий телеграфный столб. От удара машину повело в сторону и бросило в густые заросли ивняка. Повезло, в общем-то.

Старичок «Ил-26» ремонту не подлежит, да он и не стоит того. Главное, оба летчика и трое пассажиров живы-здоровы, отделались только синяками и ссадинами. Продовольствия у них хватит до зимы как минимум, у всех пятерых личное оружие. Раненых нет. До ближайшей асфальтированной трассы около двадцати километров. Для непривычных к лесу людей это около суток ходьбы. Благо дорога пусть и заросшая, но есть.

– Да, вот по этой самой просеке выйдем на хуторок, а дальше до дороги рукой подать, – наконец выдавил из себя штурман после четверти часа внимательного изучения карты и попыток определиться на местности.

– Если этот хутор еще живой, – недоверчиво пробурчал Виктор Котлов. – У тебя карта какого года?

– Ну, при Сталине издавали.

– Вот те и ну, – передразнил штурмана пилот, маленький жилистый мужичок среднего возраста. Звали его Алексеем Черкасовым, и служил он в полевой авиации уже без малого два десятка лет.

– Будем выбираться – сказал вице-адмирал Котлов. – А вам, товарищи Черкасов и Халиуллин, выговор за ненадлежащий уход за техникой, повлекший за собой аварию.

Штурман и пилот глядели на Котлова, разинув рты. Ринат Халиуллин попытался было что-то возразить, но Виктор Николаевич не дал ему слова.

– А также объявляю обоим благодарность за мастерскую посадку в сложных условиях.

– Пора бы собираться, солнце клонится, – сказал Александр Иванченко.

Старлей уже успел забраться в салон самолета, перетряхнуть свой нехитрый багаж, выкинуть все лишнее, а остальное упаковать в вещевой мешок. Разумно. К прогулке по лесу более-менее были готовы авиаторы, оба в высоких ботинках и плотных брезентовых комбинезонах. Морские офицеры вылетели из Москвы в летней форме. Суконные темно-синие кители и форменные фуражки хороши, чтоб форсить по набережной и кадрить восхищенных студенток, в них чувствуешь себя к месту на палубе крейсера или авианосца, но вот на идущем в шторм эсминце уже неуютно, и в нехоженых лесных дебрях тоже. Что уж говорить о легких ботинках! Из всех троих самым предусмотрительным оказался Виктор Котлов, не забывший прихватить в рейс свой старый кожаный реглан.

– Давайте проведем инвентаризацию, что нам летное начальство в дорогу дало, – решил вице-адмирал. – Заночуем в самолете, а поутру двинем к дороге. Да, что там у нас с рацией?

– Глухо, товарищ адмирал, – развел руками штурман Халиуллин, – не пережила посадки.

– Если не сегодня, так завтра утром нас будут искать, – размышлял вслух Дмитрий Комаров. – В Литцманштадте не сели, сигнал не дали, а границу пересекли. Посты ПВО должны были сообщить.

– Атташе поднимет шум, – согласился Котлов, – нас будут искать. Посему не теряем время зря. Черкасов, Халиуллин на разведку, пройти по просеке в обе стороны на два километра, в лес не заходить. Остальным собирать хворост. Держаться в пределах видимости самолета. Усекли?

Вице-адмирал не зря потребовал не удаляться от самолета. Был у него случай на Кубе, двое моряков отделились от группы, пошли на цветочки, млин, любоваться. Да заблудились в джунглях. Один полдня плутал в паре километров от трассы, пока его не нашли. Второго обнаружили уже утром. Полуобъеденный падальщиками труп лежал в прямой видимости от просеки. Как сказали врачи, беднягу тяпнула змеюка из разряда особо ядовитых. А уже потом мелкая живность подгрызла. Долго не мучился.

Пусть леса северной части генерал-губернаторства это не тропические джунгли, но и здесь непривычный человек легко может потеряться. Ищи потом растяпу. Лесное зверье здесь тоже водится. Несмотря на близость транспортных узлов, места малолюдные, дороги заросли, многие села, а то и города стоят заброшенными.

Да, за последнюю четверть века здесь многое изменилось. Война, переселения, борьба с партизанами, евгенические эксперименты национал-социалистического правительства кардинально перекроили бывшую Польшу.

Вот и еще одна причина, по которой Виктор Котлов не хотел срываться с места и идти к трассе на ночь глядя. В последнее время в генерал-губернаторстве опять вспыхнули мятежи. Несмотря на бодрые рапорты немецких комендантов активизировались подпольщики и партизаны. Несчастная Армия Крайова, уничтоженная как минимум раз пять или шесть подряд и подчистую, снова поднимала голову. Ликвидировать это движение оказалось не легче, чем убить Кощея Бессмертного.

Отправив молодежь работать, Виктор Котлов поднялся в салон. Пора прибраться, оттащить в хвост раскиданные по полу мешки, ящики и банки, соорудить импровизированные спальные места. Выкидывать продукты никто не собирался, если не им, так какому охотнику или грибнику пригодятся. Поляки живут бедно, для них пара центнеров консервов это как манна небесная, подарок свыше. В буквальном смысле, между прочим. С неба свалилось.

От работы Виктора Николаевича отвлекли выстрелы. Два глухих хлопка «ПМ» и забившая пистолет хлесткая очередь штурмгевера. Вице-адмирал ринулся наружу, выхватывая на ходу свой старый добрый длинноствольный «парабеллум».

– Хенде хох! – в грудь Котлова уперлась автоматическая винтовка.

Высокий костлявый парень, нацеливший оружие на вице-адмирала, повел стволом, дескать, бросай пистолет. Виктор Николаевич медленно поднял руки и выронил «парабеллум» себе под ноги, как бы приглашая партизана подобрать ствол. Пусть попытается – если поддастся на провокацию, кто ж ему лекарь?!

Парень молчит, только нехорошо ощерился, обнажая редкие коричневые зубы.

Стрельнуть глазами из стороны в сторону. Дела паршивы. Вокруг самолета уже собралась банда человек с полдюжины. Все партизаны с оружием, одеты в пятнистые штормовки и немецкое фельдграу без знаков различия. Взрослые мужики, двоим за двадцать, остальные выглядят на тридцать с хвостиком. Алексей Черкасов и Ринат Халиуллин сидят на корточках под старой сосной, руки у обоих завернуты за спину. Не успели ребята от самолета отойти.

А кто же тогда стрелял? Делать нечего, надо идти на контакт. Виктор Котлов, стараясь сохранять спокойное строгое выражение лица, поворачивает голову к троице партизан, с интересом разглядывающих мотогондолу самолета.

– Кто здесь старший? – спрашивает Котлов по-немецки.

– Генерал? Хороший улов, – тоже по-немецки говорит один из троицы.

Обычный человек, лицо даже можно назвать приятным, правильные черты, прямой нос, в зеленых глазах под кустистыми бровями светится недюжинный ум. На вид ему три десятка лет, щеки впалые, худощав, рукава закатаны по локоть, на загорелых жилистых руках белеют шрамы. Из-под солдатской куртки выглядывает рукоятка пистолета, в правой руке человек держит штурмовую винтовку «СГ-49». Движения мягкие, плавные, как у рыси. Опасный противник.

– Вице-адмирал, – поправляет Виктор Котлов. Скрывать свое звание смысла нет, наоборот, есть надежда, что не сразу пристрелят, а попытаются обменять на своих подельников или что полезное. – Мы граждане Советского Союза и не участвуем в вашей войне.

– Вот как? – ощерился поляк. – А мы граждане независимой Польской Республики. Мы не любим оккупантов и их дружков.

– Соболезную, – прозвучал задорный голос Черкасова.

Один из партизан подошел к летчикам и лениво двинул Алексея сапогом в живот. При виде этой картины Виктор Котлов стиснул зубы. Жаль, не получается пока поменяться ролями. Но есть шанс затянуть разговор. Вдруг подойдет поисковый отряд? Лежащий на просеке самолет хорошо виден с неба. Первая же вертушка заметит.

Слева послышался треск сучьев и негромкий мат, перемежаемый польской руганью. Из-за кустов показались старший лейтенант Комаров и двое местных повстанцев. Жаль, и этому не повезло, попался полякам.

– Скоты, быдло холопское! – опять Черкасов задирает конвоиров.

На этот раз реплика летчика не привлекла внимания поляков. К самолету поднесли два тела. При виде безвольно болтающейся головы Александра Иванченко к горлу Котлова подступил комок.

«Они за это заплатят», – решил про себя вице-адмирал.

На второго покойника, парня в блеклой штормовке и заляпанных болотной жижей штанах, моряк и не смотрел. Достаточно короткого взгляда на расплывшееся на груди поляка красное пятно. Сашка успел перед смертью влепить в бандюка стальной привет от советского флота.

– Не участвуете в войне? – главарь поворачивается к вице-адмиралу. – А в нашем небе без спросу летаете, документы на таможне не выправлены, визы нет. Да еще нашего человека убили. Пся крев, – последняя фраза понятна и без перевода.

– Шайсе канаке, – злобно щерится Виктор Котлов, – впятером на одного напали, с автоматами против пистолетика.

Вице-адмирал следит краем глаза за кривозубым детиной. Тот отступил на шаг и смотрит оценивающим взглядом, решает, дать прикладом по мозгам или пока не стоит. Ствол штурмгевера в его руках отведен вправо. Появляется призрачный шанс отвлечь внимание поляков, упасть с перекатом и схватить «парабеллум». Вон он, лежит в полутора футах от правой ноги.

Виктор Николаевич делает шаг вперед, уходя с линии огня, и опускает руки со сжатыми кулаками. В глазах предводителя загорается злобный огонек.

– Боишься, москаль. Правильно делаешь, что боишься.

– Трус! – смеется в ответ вице-адмирал. – Машешь автоматом, испугался безоружного старика.

– Казак шашкой звизднул, лях в штаны дриснул! – зло расхохотался Черкасов.

Вовремя сообразивший, что к чему, Дима Комаров очень удачно поскользнулся и полетел наземь, увлекая за собой одного из конвоиров.

– Я тебя сейчас… – главарь шагнул вперед, его лицо багровело на глазах.

Виктор Николаевич сразу и не понял, что сказано было на чистом русском. Он уже действовал. Шажок влево и падение с перекатом. Вот он, пистолет, пальцы сами тянутся к рифленой рукояти. До земли Виктор Котлов так и не долетел. В глазах потемнело и взорвалось яркой вспышкой. Ослепительно белый свет и парящие над головой черные мушки величиной с бомбардировщик.

Глава 2

Кто говорит, что у солдата не бывает и минуты свободного времени? Для всеобщей срочной справедливо. А вот в настоящей армии о солдатах заботятся. Есть специальные нормативы, регламентирующие личное время бойцов вермахта. Ефрейтор 5-й роты 23-го мотопехотного полка 11-й мотопехотной дивизии Рудольф Киршбаум много мог бы порассказать об отличиях кадровых дивизий вермахта от территориальных частей, суть учебных полков, где пытаются сделать из призывников настоящих арийцев. Мог бы, но времени у него сейчас не было.

До возвращения в казарму остается чуть меньше двух часов. Модлин – город небольшой, но солдат обязан изучить район дислокации части в первые сутки после перебазировки. Неписаное правило, свято соблюдаемое не только кадровыми военными, но и военнообязанными «фольксштурмовцами», особенно в части поиска и всесторонней оценки пивных и борделей.

– Руди, что будет, если гауптман[1] не соврал и завтра нас перебросят в генерал-губернаторство? – Отто Форст дружески пихнул ефрейтора в бок.

– Ничего не будет. Пива не будет, проститутки страшные, из расположения части не выходить.

– Да не пугай! – хохотнул старина Отто. – Там тоже люди живут, не одни поляки.

– Молокососы, – притворно нахмурил брови унтер-фельдфебель Тохольте.

В отличие от своих друзей он не обращал внимания на курсирующие по полку слухи. Любое событие имеет обыкновение обрастать сплетнями и самыми невероятными легендами. Уж отдавший армии семь лет жизни Хорст Тохольте на такие заманухи не ловился.

А ведь был повод для слухов. Полк только сегодня утром расквартировался в Модлине. До этого они стояли в Тильзите близ русской границы. Командир батальона майор Курт фон Альтрок запретил распаковывать интендантское имущество и разворачивать военный городок. Часть остановилась в старой, до недавнего времени пустовавшей казарме на Блюммен-штрассе. Может, это предосторожность ушлых интендантов и старых опытных фельдфебелей, а может, их действительно скоро сдернут еще куда нибудь.

Трое друзей после законного обеда и свалившихся на голову солдатам хозяйственных работ с большим трудом отпросились в город. Увольнительные накопились у всех, посему ротный и комбат вроде бы не имели причин для отказа, но, тем не менее, пришлось долго упрашивать. Наконец майор фон Альтрок махнул рукой и отпустил бойцов под личную ответственность унтер-фельдфебеля Тохольте.

Город они не знали и решили идти куда глаза глядят, главное – в сторону центра, может, что достойное и попадется. Через два перекрестка обнаружилось недорогое заведение с приличным выбором пива. Сосиски здесь подавали свежие, настоящие мясные, горячие, брызжущие жиром. Самое то для уставшего после большого аврала солдата.

В заведении ребята долго не задержались. Выпить по кружке светлого, съесть по паре сосисок, покурить на веранде, сыто отдуваясь и подмигивая проходящим мимо девушкам. Время не ждет, до конца увольнительной надо успеть обойти район, разведать как минимум еще парочку бирштубе[2] и найти галантерейную лавку – у Отто кончились белые нитки.

Улицы наполнялись народом. Вечер, люди спешат домой с работы. Чаще стали встречаться отцы семейств, чинно шествующие по улицам со своими отпрысками и супругами. Точно такие же порядки и обыкновения, как и в Тильзите. Неукротимый прибой времени не успел докатиться до этих провинциальных городков. Консервативные люди, консервативные обычаи, дух старой Германии.

Трое солдат неторопливо шли по тротуару, глазея по сторонам. Настроение у всех благодушное. Даже вечно неугомонный Отто не пытался подшучивать над камрадами. Из-за поворота навстречу друзьям вывернул грузовичок молочника, разрисованный улыбающимися коровами, льющимся из кувшинов молоком и здоровенным вафельным стаканчиком мороженого.

– А это мысль! – на лице старшего солдата Отто Форста нарисовалась озорная улыбка, глаза задорно блеснули. Так всегда бывает, когда в голову Отто приходит очередная каверза.

– Угнать грузовик? – притворно ужаснулся Хорст.

– Я хочу мороженого. Много мороженого.

– Жалованье за июль мы еще не получили, – напомнил товарищу Рудольф.

Воображение ефрейтора враз нарисовало картину подгоняемого к казарме грузовика с мороженым, обалдевшие рожи часовых, уминающего мороженое капитана Шеренберга и побагровевшей от негодования хари гауптфельдфебеля Эмиля Вебера. Нет, это слишком страшно. Рудольфа Киршбаума невольно передернуло.

– Взять ящик и отметить всем отделением день переезда.

– Скромненько, – облегченно вздохнул Рудольф, обычно фантазия Отто была куда более масштабной.

– Не донесем. Этот маменькин сынок пол-ящика по дороге спорет, – хмыкнул Хорст.

– Это кто тут маменькин сынок?!

– Солдат, ты на кого кричишь? – с угрозой в голосе промурлыкал унтер-фельдфебель. – Губы вытри.

– Мы не на плацу, – начал было Отто, машинально проведя тыльной стороной ладони по губам.

Ответом ему был дружный хохот Рудольфа и Хорста. Попался юноша, как школьница в раздевалке. Влип. Поддался на незатейливую шутку старослужащего. Хорст Тохольте хлопнул красного, как вареный рак, Отто по плечу, дескать – расслабься, парень, не принимай близко к сердцу.

Глядя на камрадов, Рудольф подумал, что редко такое бывает, чтоб фельдфебель дружил с солдатами. Обычно унтер-офицеры держатся своим кругом, ветеранская каста. С Хорстом ему повезло, мало того что он хороший командир отделения, так еще и парень неплохой, не забыл солдатскую лямку.

Еще через квартал друзья свернули направо. Пора бы закругляться, сегодня лучше не опаздывать, иначе следующее увольнение будет очень нескоро. Отто на время успокоился. Шел рядом с товарищами, поддерживая разговор о недавно показанном по телевизору русском фильме из жизни крестьян на далекой Кубани. Да, кино так и называется «Кубанские казаки».

В Тильзите 23-й полк буквально наслаждался жизнью. Служба необременительна, начальство, устав ломать голову, чем бы занять солдат, в конце концов плюнуло и взвалило эти обязанности на командиров рот. Те и без того завалены служебными делами по уши. Они, недолго думая, состряпали графики занятий и спустили все взводным и командирам отделений. А уж лейтенанты и унтера выкручивались как могли, да еще с оглядкой на соседей. Вот так и получилось, что личный состав большую часть времени пропадал на спортивных площадках и футбольном поле, бил рекорды по посещаемости борделей и жег патроны на стрельбище.

Несмотря на все потуги унтер-офицеров, личного времени у солдат было много, оставалось даже на телевизор. А что еще делать, когда и в город уже не хочется, и от румынок в борделе воротит, а на спортивной площадке все турники заняты, и к тренажерам очередь стоит? Остается или читать, или протаскивать в казарму пиво, рискуя влететь на «губу», или смотреть телевизор. Благо в последние годы стали больше гонять художественные фильмы, и не только немецкие, но и европейские, и русские. Бывает даже, министерство пропаганды пропускает американское кино, редкие шедевры, снятые расово правильными режиссерами.

Споря о недавно посмотренных «Кубанских казаках», Рудольф все удивлялся тому, что у русских начальником одного из хозяйств работает фрау. Неужели у них такое возможно? И почему она к тридцати годам еще не замужем?

– Удивительные люди, – соглашался Хорст. – Может, это только в кино так показывают?

– Я читал в «Фелькишер беобахтер», у русских так принято. Почти все женщины работают, – заметил Отто.

– А как же дети?

– Не знаю. У них не принято заводить много детей. Не больше четырех. Только на селе остались многодетные.

На этой фразе разговор прервался. Хорст замер на месте, нога унтер-фельдфебеля так и осталась поднятой. Отто и Рудольф остановились следом за товарищем. Прямо перед ними по тротуару шествовал котенок. Крошечный, рыжего с белыми пятнами окраса малыш шел с гордо поднятым хвостом к одному ему известной цели. Если бы не Хорст Тохольте, заболтавшиеся солдаты могли бы наступить на маленького смельчака.

– Потерялся, – выдохнул Отто.

Котенок сел на тротуар, обернулся и жалобно мяукнул. Спешащие по своим делам люди обходили малыша, но никто не останавливался, им не было дела до бедного ребенка.

– Бедняга, – Хорст присел рядом с котенком, осторожно провел пальцами по спинке, погладил за ушком. Почувствовав ласку, котенок еще раз пискнул и потянулся к человеку. – Голодный. Что с тобой делать, Викинг?

– Викинг? Хорошее имя, – Рудольф тоже присел на корточки и погладил котенка.

– Что делать будем? Может, зайдем в молочную лавку, покормим? Жалко бросать такого маленького. Пропадет.

Малыш, почувствовав ласковое обращение и тепло человеческих рук, замурлыкал и принялся тереться о руку Хорста. Унтер-фельдфебель осторожно взял котенка и засунул за пазуху.

– Пошли искать молоко. Вернемся в часть, я сам поговорю с гауптманом, он человек хороший, животных любит, – принял решение Хорст.

– Господин солдат, – пропищали тоненьким голоском за спиной Рудольфа.

Обернувшись, парень увидел маленькую девочку. Белокурый ангелочек лет десяти. Простенькое школьное платье, личико милое, но глаза припухли, словно девочка только что плакала.

– Господин солдат, пожалуйста, отдайте Франтика.

– Это твой котенок?

– Мой. Он совсем маленький, убежал под забор и потерялся. Господин солдат, он хочет домой и очень голоден.

– Держи его, он вырастет большим котом, настоящей грозой всех мышей и защитой для своей доброй хозяйки, – с этими словами Хорст протянул девочке уже успевшего пригреться у него за пазухой котенка.

– Спасибо, – ребенок прижал котенка к груди.

– Вот так, не Викинг это, а Франтик, – улыбнулся Рудольф, глядя вслед убегающей девочке.

На душе у парня было тепло. У каждого должен быть свой дом. Даже солдат со временем находит свою половинку, женится, обзаводится квартирой. А потом появляются дети, такие вот, как эта девочка. Так и должно быть. Это жизнь.

В часть друзья вернулись до шести вечера. Еще успели по дороге приглядеть недорогую приличную бирштубе и пропустить по кружечке. Больше нельзя. Фельджандармерия не обращает внимания на запах, но раскрасневшиеся лица и блестящие глаза сразу привлекают к себе внимание.

Приближаясь к казарме, друзья заметили подозрительное оживление. У ворот стояли полноприводные тентованные грузовики «блитц». Вокруг суетились солдаты. Хорст Тохольте первым перешел на бег, и правильно сделал. У ворот друзей уже поджидал майор Курт фон Альтрок.

– Явились? Вольно, – комбат махнул рукой при виде вытянувшихся по стойке «смирно» бойцов. – Пятая рота грузит оружейный склад. Бегом, и чтоб к ужину все было в порядке.

Команду пришлось выполнять буквально. Стоявший у дверей правого крыла здания гауптфельдфебель Эмиль Вебер демонстративно поднял левую руку и посмотрел на часы, когда мимо него промчалась троица. Они успели, ребята как раз начали разбирать оружейку.

По обрывкам фраз однополчан Рудольф понял, что всего полчаса назад оберст[3] Бадински поднял полк и распорядился готовить второй батальон к срочной переброске. Куда? Зачем? Надолго ли? Никто не знает.

Машины пришли за десять минут до появления Рудольфа Киршбаума. Солдат поставили разбирать полковое имущество. Эх, только сегодня утром затаскивали ящики на склады. Интенданты волосы рвут в разных местах, пытаются понять, что и куда засунули! Офицеры носятся, как скипидаром смазанные, все злые, как черти в аду, орут. Унтера лают собаками. Только один майор фон Альтрок с невозмутимым видом удалился на совещание к оберсту.

Не успели ребята разобраться с оружейным складом, только вытащили на улицу с десяток цинков, как прозвучал сигнал к ужину. Пришлось прервать работу. В столовой Рудольф познакомился с последними новостями «солдатского радио». Неожиданная переброска второго батальона в неизвестном направлении успела обрасти версиями одна другой фантастичнее.

Кто-то считал, что ребят бросают на учения. У штабных появилась в последнее время мода проверять реальную боеготовность частей. Высказывалось мнение, дескать, батальон переводят в польское генерал-губернаторство. Там активизировались местные бандиты. Внутренняя политика правительства Кауфмана дала совсем не те плоды, которые от нее ожидали. Новый канцлер распустил всякую европейскую шваль дальше некуда.

Сидевший с Рудольфом за одним столиком Клаус Зидер с привычным для него идиотским выражением лица предположил, что на Германию напали русские и американцы. Вот батальон и бросают в прорыв на Минск. Идея Зидера заставила заржать даже невозмутимого унтер-фельдфебеля Тохольте.

Нет, все правильно, в случае войны с русскими 11-ю мотопехотную дивизию не оставили бы в тылу. Ясно, что перебросили бы на фронт в первые дни войны. Другое дело, фантастика это жуткая. И уж даже Клаусу Зидеру должно быть известно, что и русские, и американцы, как и они, немцы, сначала постараются накрыть вражескую столицу, транспортные узлы, военные базы и аэродромы атомными боеприпасами. А раз ядерного гриба на горизонте не видно, стены казармы не плавятся, значит, русские и не думают воевать. Да и смешно все это, сколько раз концентрировали войска у границы, сколько раз объявляли повышенную готовность, сколько раз кричали о «красной угрозе», радио и телевизор плавились от истеричных воплей о «жидокомиссарах», а политики всегда находили общий язык – никто не хотел воевать.

Впрочем, к Клаусу Зидеру в пятой роте все привыкли. Парень он был своеобразный. Посмотреть со стороны – нормальный человек, аккуратный, всегда опрятно выглядит, за три года службы только одно взыскание. Стоит же Клаусу открыть рот или просто улыбнуться, и убеленные сединами фельдфебели хватаются за голову и требуют убрать этого идиота. Один Тохольте умудрялся держать Зидера в руках.

Дело в том, что солдат Клаус Зидер отличался почти полным отсутствием мозгов. Нет, медкомиссию он прошел успешно, врачи посчитали, что хронический дебилизм защитнику рейха не помеха. Бойцом Клаус был исполнительным, обращаться с штурмгевером «СГ-56» умел, стрелял аккуратно и в цель. Он все делал аккуратно. Развитие Клауса при этом остановилось на уровне ученика начальной школы. Бывает. Сам Клаус рассказывал, что трех его братьев и сестер усыпили в младенчестве, как биологический брак. Расовый комитет, недавно переименованный в Центр планирования семьи, не признал их людьми.

А вот старшая сестра Клауса человеком была нормальным, успешно окончила школу, профессиональное училище, вышла замуж, родила двух детей и помогает мужу в нелегком крестьянском труде. Выходит, не всегда дебилизм передается по наследству.

После ужина батальон вернулся к погрузочно-сортировочным работам. Еще четыре часа суматошной беготни, дикого ора унтер-офицеров, сдержанной ругани командиров, попыток выпытать из интендантов, что и куда они засунули, и наконец неожиданно все закончилось. Оружие, боеприпасы, походное снаряжение, продовольствие, штабные сейфы, каптерку погрузили на машины. Две полевые кухни прицепили к грузовикам, поваров вместе со всем их хозяйством забросили в кузов. Офицеры еще раз проверили и перепроверили списки – ничего не забыто.

Еще четверть часа на перекличку. Комбат скомандовал: «По машинам!» И автоколонна тронулась в путь. На город опускались сумерки. О конечном пункте пути знали только офицеры. Солдатам осталось трястись на выбоинах, сжимать в руках свои верные «СГ-56» и трепаться с товарищами.

После того как машины прошли по мосту через Вайхсель, до Рудольфа дошло, что едут они в генерал-губернаторство. Оставалось только понять: это разовый рейд, временное усиление или полноценная операция? Сидевший рядом с Рудольфом Отто чуть ли не бился об заклад, что через два-три дня батальон вернется в Модлин.

– Мы мотопехота, понимаешь, Руди? А где наша бронетехника?

– В последний раз я видел броневики и танки на погрузке в Тильзите.

– Вот именно! Не пошлют нас ловить бандитов пешком! – горячился камрад.

– Почему пешком? – удивился Хорст Тохольте. – На машинах поедем. Впереди майор на внедорожнике, а мы следом.

– И классическая засада, как в сороковые годы, – добавил кто-то умный. – Мина спереди колонны, два дерева поперек дороги и – из пулеметов по машинам.

Под тентом в кузове было темно, поэтому Рудольф не понял, кому принадлежала фраза.

– Кто боится, пойдет пешком! – хохотнул Отто и получил чувствительный тычок под ребра.

– Осторожнее, не подпрыгивай, – проворчал Рудольф.

От шуток камрадов ему стало немного не по себе. В генерал-губернаторстве неспокойно, чертовы унтерменши опять распоясались. За четыре года службы в армии Киршбаум успел уяснить одну нехитрую истину: командование всегда все делает не так, как надо, сначала бросают вперед солдат, а потом думают.

Утром колонна остановилась на окраине живописного соснового бора. Выпрыгнувшие из машин солдаты быстро строились повзводно. Солнце было высоко. Утренняя роса успела высохнуть. Погода радовала. Еще не жарко. От леса тянет смоляным духом. В траве гудят пчелы. В заросшей ивняком низине журчит ручеек.

Прозвучали команды: «Равняйсь!», «Смирно!». Командиры отделений, взводов и рот вышли из строя и замерли перед своими солдатами. Майор Курт фон Альтрок прошелся перед строем батальона, недовольно хмыкнул при виде нескольких не успевших привести себя в порядок бойцов, но ничего не сказал.

– Вольно! Солдаты, поздравляю с настоящей работой! С этого дня наш батальон принимает участие в антипартизанской операции вермахта на территории генерал-губернаторства.

Строй, как один человек, выдохнул:

– Хох! Хох! Хох! Хайль!

– Приступим, ребята, – с этими словами майор заложил руки за спину и перешел к делу.

Вот в этой самой точке, где батальон ступил на землю, надо разбить полевой лагерь. Задача на первые полдня. В пяти километрах на запад, за лесом, находится городок Рава[4]. Специально для желающих как следует расслабиться – делать этого в Раве и окрестных селениях не нужно. Вообще не нужно. Местное население лояльно к имперской власти. Все только по взаимному согласию и с оплатой по стандартным расценкам.

– Смотрите у меня! – майор погрозил бойцам кулаком.

В задачи батальона входит патрулирование окрестностей, контроль за автомобильными дорогами, дежурство на блокпостах, поддержание среди местного населения лояльного отношения к законному правительству и уважения к немецким солдатам. Выходить за периметр лагеря без оружия запрещается.

Пока не подойдет штатная бронетехника, батальон будет использовать грузовики. За каждым автомобилем зампотех закрепляет отделение солдат. Машины поддерживать в исправном состоянии, текущий и плановый ремонт проводить силами водителей и закрепленных бойцов.

На этом все. После команды «Разойдись!» бойцам раздали сухой паек. Полчаса на завтрак и личные дела, и батальон приступил к обустройству лагеря и оборудованию внешнего периметра. Специально выделенный взвод отправился к проходящему в паре километров шоссе строить блокпост.

Глава 3

С залива дул приятный прохладный ветерок. Утро. Ночью прошел дождик, тротуары до сих пор мокрые. На улицах города немноголюдно. Большинство жителей уже на работе, детей отвели в детсады, школьники сидят на первом уроке, слушают учителя.

Евгения Викторовна поправила сумочку на плече и одернула жакет. По радио обещали, что сегодня будет пасмурно. Это хорошо. Жара мешает работе. Холод тоже не способствует мозговой деятельности, но в морозы, когда с моря дует пронизывающий до костей сырой ветер, а на улице при минус десяти можно легко обморозить лицо, в институте всегда натоплено, паровая система поддерживает комфортные 18–20 градусов. За этим у них строго следят.

Ноги в легких башмачках отмеряют тысячи раз сосчитанные шаги до работы. Женечке надо пройти мимо старого кирпичного дома, свернуть за угол, потом мимо парка. Миновать булочную, вдохнуть ароматы свежей выпечки – хлеб всегда привозят рано утром, хлебзавод работает в ночную смену – пройти еще 65 метров, свернуть на парковую дорожку, дальше через кованый железный мостик, и перед тобой предстает здание института.

Корпус совершенно новый. Всего пять лет назад здесь был пустырь. Арсений Степанович рассказывал, что место для НИИ искали по всему Союзу. Специалисты перебрали тысячи вариантов. Учитывалось все: размеры города и численность населения, близость к морю или большой реке, количество солнечных дней в году, осадки, наличие поблизости транспортных узлов, климат. В результате после долгих споров жребий пал на Ломоносов. Считается, что на выбор повлияли близость Ленинграда, морской климат, свежий воздух и наличие поблизости крупных военных баз. Тоже важный фактор. Возможность маскировки, придание статуса обычного оборонного НИИ, привычность местных жителей к военной форме и режимным зонам играют свою роль.

Ровно без пяти девять Евгения Викторовна взбежала по гранитным ступенькам, бросила мимолетный взгляд на скромную вывеску «Научно-исследовательский институт экспериментальной биохимии. МО СССР», открыла прочную деревянную дверь и проскользнула в вестибюль. На вахте ее привычно попросили повернуться, сличили фас и профиль на фотографиях – каждый день одно и то же, – и вежливо поздоровались:

– Доброе утро. Проходите, товарищ Петрова.

Все как всегда. Работа старшего научного сотрудника Евгении Петровой не терпит пренебрежительного отношения, отклонений от привычного распорядка и безалаберности. Поднимаясь по лестнице, а потом проходя по коридору к своей лаборатории, Евгения Викторовна настраивалась на рабочий лад. Встречавшиеся на пути сотрудники вежливо кивали, но никто не произнес и слова. В институте вообще не было принято произносить на работе ненужные, лишенные информативного содержания слова. Все это отвлекает от дела, сбивает мозг с ритма, мешает сосредоточению. Для отдыха существуют специальные кабинеты разгрузки. Оборудованные в подвале помещения с прекрасной звукоизоляцией. Это чтоб веселое щебетание, жизнерадостный смех и плач отдыхающих не мешали другим сотрудникам.

– Товарищ Петрова, вам сегодня впитывать информацию по космической программе, – заведующий лабораторией даже не повернулся к сотруднице. Он вошел в рабочий режим и чувствовал приближение Жени Петровой, еще когда она подходила к институтскому корпусу.

Евгения Викторовна повесила жакет и сумочку в шкаф, заглянула в туалетную комнату, сполоснула лицо водой и направилась к своему столу. Справа уже возвышались аккуратные стопочки папок с документами, материалами, отчетами, газетными статьями, досье на ответственных лиц, записями слухов и сплетен, разведданных и прочего, именуемого одним емким словом: «материалы».

В верхнем ящике стола лежали коробочки с пилюлями. На столе, рядом с письменным прибором, выстроились графины с водой, смесью соков, минералкой. Стаканы расположились рядочком перед графинами. Евгения Викторовна сделала несколько энергичных вдохов, задержала дыхание, медленно выдохнула. Мысли в голове замерли. Воздух в лаборатории свежий, комфортной температуры, одежда не стесняет движений, кресло облегает фигуру, подлокотники настроены под свою хозяйку.

Левая рука ныряет в верхний ящик, пальцы находят коробочку с надписью «Комплекс № 7». В рот летят две пилюли, следом за ними еще одна – № 2. Запивается препарат минеральной водой. Две минуты на расслабление. Сейчас в организме старшего научного сотрудника происходят описываемые сложнейшими уравнениями процессы. Все выверено с точностью до молекулы активного вещества. Взгляд женщины затуманивается.

Рука тянется к лакированной коробочке на столе, открывает ее и подносит к носу. Трубочный табак. Привычный с детства запах. Аромат, напоминающий об отце, сильном, мужественном, честном, смелом человеке. В свое время психологи института порекомендовали именно этот аромат в качестве спускового механизма, переключателя.

Очертания предметов на столе, обстановка лаборатории приобретают четкость, как будто подкрутили фокусировку. Товарищ Петрова готова к работе. Сейчас она не только старший научный сотрудник совершенно секретного НИИ. Настолько секретного, что даже факт его существования является государственной тайной. Сейчас товарищ Петрова – переключившийся в режим приема информации ментат.

Начатый в середине сороковых годов группой энтузиастов проект дал первые плоды только в 58-м году. Именно тогда удалось стабилизировать процесс настройки человеческого мозга на режим безэмоциональной работы и подобрать комплексы безвредных для организма биокатализаторов. С тех пор дело и пошло. Результаты шокировали. Еще бы – первые эксперименты позволяли превратить человека в супервычислительную машину, способную перелопатить гору информации и выдать точный прогноз, расчет, но не ясно было, какую часть задачи решит ментат, и будет ли он решать задачу. Теперь ответы давались именно на поставленный вопрос, и не когда человеку повезет настроиться на нужный лад, а сразу после поглощения материала. Это была революция.

Еще раньше удалось организовать отбор будущих ментатов, разработать методики тренировок, наладить реабилитацию ментатов. Тоже проблема. Из десятков тысяч претендентов выбирали пару десятков человек. Людей с врожденными склонностями к математическому мышлению, пространственным воображением, отсутствием страха перед неведомым, зато отягощенных чрезмерным любопытством. Последнее тоже оказалось важным. Ментат без неукротимого зуда к познанию, тяги к неведомому работать не мог.

Вот так и возник институт. На НИИ работали тысячи сотрудников в десятках филиалов. Большинство понятия не имели, какую именно задачу решают, специалисты из управления маскировки тоже недаром ели свой хлеб. Будущих ментатов отмечали еще в школе, собирали сведения в роно и пионерских кружках. С ними проводили беседы, посылали на олимпиады, конкурсы, приглядывались. Перспективных приглашали в заочные математические школы, помогали их родителям с переездом в большие города с хорошими вузами.

После школы молодежь еще раз тестировали. Подходящих приглашали в крупные университеты и институты, незаметно устраняли из их окружения опасных людей, сужали возможное поле соблазнов, бывало, вытаскивали из передряг. Работавшие с молодежью сами не знали, кого и зачем они опекают, считалось, что речь идет о будущих ученых, разведчиках, дипломатах. Фантазия организаторов не ограничивалась ничем. В свое время товарищам в штатском, опекавшим Женечку, сказали, что они оберегают дочку знаменитого адмирала. И это было правдой. Другое дело, та же самая работа велась с детьми простых рабочих, служащих, технических специалистов.

На последних курсах вуза подопечный незаметно для себя проходил еще один тест. Обычно в случае успеха он сам все понимал. Обрывки информации, странности, необычные случаи, разговоры с интересными как бы случайными людьми складывались в цельную картину. Человек разом рвал рамки обыденности и становился ментатом.

Теперь начинались специальные тренировки, и только что уверившийся в безграничности мира человек налетал лбом на новые границы. Мир оказывался не таким безграничным. Новые стены приходилось прошибать, и только с тем, чтобы встретить новые ограничения, дойти до очередной границы. И так до бесконечности. После защиты диплома ментат получал назначение, официально к месту работы, реально на продолжение учебы. И только через пять-шесть лет непрерывных тренировок, изнурительных занятий, развития души, разума и тела человек становился настоящим ментатом.

Или не становился. Примерно половина учеников не могла сдать выпускные экзамены, сказывались проблемы с управлением эмоциями или врожденные дефекты гормональной системы организма. Дефекты крайне незначительные, не мешающие человеку добиваться целей, достигать высот практически в любой сфере деятельности. В любой, но не в работе ментата.

Евгения Викторовна открыла верхнюю папку. Глаза за пять секунд пробежали текст по диагонали. Прочитанное моментально провалилось в память и заняло свою ячейку. Перевернуть лист. Впитать информацию. И так всю папку подряд. Через полчаса работы ментат налила стакан минеральной воды и поднесла ко рту. Водичка приятно холодила небо, стекала в желудок, впитывалась стенками, восстанавливала минеральный баланс организма, восполняла потерю влаги.

После второй папки Евгения Викторовна закрыла глаза, взяла из стола коробочку с порошком № 12. Немного помедлила и, отсыпав на предметное стекло ровно два карата вещества, слизнула порошок. Препарат начал действовать через полминуты. Ментату требовался предварительный анализ проглоченной информации.

Час размышлений. Неторопливое перебрасывание между синапсами цифр, формул, статистических таблиц. Женщина играла с материалом, как кошка играет с полузадушенной мышью.

– Александр Васильевич, принеси тигель, спички и спирт, – прозвучал механический, лишенный всякой эмоциональной окраски голос.

Вскоре перед Евгенией Викторовной поставили баночку со спиртом, платиновый тигель на керамической подставке, положили коробок спичек. Налить в тигель спирт. Чиркнуть спичкой, поджечь, откинуться на спинку кресла, заложить руки за голову и смотреть на огонь сквозь полуопущенные ресницы. Блажь. Случайная прихоть, позволяющая направить мыслительные процессы в нужное русло.

– Еще спичек. Много.

Помощник ни единым словом не высказал ни малейшей тени удивления. За годы работы в лаборатории Александр ко всякому привык. Человеческий мозг штука сложная. Человечество только приблизилось к разгадке этой тайны природы. Нет, не так. Приблизилось не к разгадке, а к возможности четко сформулировать задачу, понять, что именно следует разгадывать. Ответы на вопросы пока отодвигаются на дальнюю перспективу.

Получив задание, товарищ Вершинин побежал собирать по лаборатории спички. Если сказано «много», значит, надо много. Умение угадывать, что скрывается за короткими фразами ментата, входило в обязанности лаборанта. Это несложно, особенно для того, кому в свое время совсем чуть-чуть не хватило, чтоб самому стать ментатом.

Отсеявшиеся тоже находили свое место в структуре института. Всегда нужны люди, умеющие провести черновой анализ информации, отделить ненужное, систематизировать материалы. Необходимы технические специалисты, биохимики, физиологи, высококлассные врачи, инженеры, грамотные рабочие, способные воплотить в металл задумки «мозговиков». Наконец нужны умные, образованные сотрудники управления безопасности и маскировки. Все это не прошедшие финальный отбор ментаты.

Кроме центрального корпуса института в Ломоносове, по стране было раскидано несколько филиалов, работали там над решением узкоспециализированных проблем. Существовали и организации, обеспечивающие связь института с заказчиками. При таком уровне секретности необходимы люди, под благовидными предлогами, прикрытием полномочий и погон собирающие информацию, имеющие доступ к картотекам, архивам. Важны официальные управления, принимающие у народного хозяйства заказы и выдающие аргументированные, подтвержденные расчетами результаты. Большинство заказчиков института не знали, с кем имеют дело, считали, что работают с вычислительной лабораторией, спецподразделением КГБ, ГРУ или секретным профильным институтом смежников.

Организм настойчиво требовал сделать перерыв. Сигналы от нервных окончаний сбивали с рабочего ритма. После перерыва, посещения туалета Евгения Викторовна поднялась на третий этаж, в отдел писем. Под этой вывеской скрывался отдел с весьма широким спектром обязанностей, в том числе – переписка с заказчиками, сбор официальной информации из открытых источников и контакты с НИИ, занимающимися параллельными работами.

Можно было позвонить и попросить принести нужные документы или просто передать информацию по телефону, но товарищу Петровой требовалась разгрузка. Короткая пауза между двумя сеансами поглощения информации. Особенности работы ментата, необходимость ежеминутно контролировать состояние организма, постоянно поддерживать себя на пике.

Передав девочкам из отдела писем список нужных материалов, Евгения Викторовна спустилась в лабораторию. На рабочем столе целый игрушечный городок из спичек, баночка спирта обложена пустыми коробками, пустой тигель стоит на импровизированном помосте из спичек. Процесс обработки информации связан с ассоциативным мышлением, для ментата это волшебный полет на грани строгой математики и поэзии, разновидность магии. Поэтому и приходится применять подручные средства в качестве моделей. Моделей, понятных только их создателю.

Короткий отдых привел к биохимической разбалансировке организма. Старшему научному сотруднику пришлось принять препараты и провести сеанс расслабляющих упражнений. Все. В нос из табакерки бьет горьковатый аромат трубочного табака, мозг специалиста переключается в режим впитывания. Шуршат бумаги. Глаза пробегают по страницам, на доли секунды задерживаются на схемах, графиках, диаграммах. В голову Евгении Викторовны льется поток информации.

К обеду первый этап работы завершен. Закрыть глаза, потянуться в кресле. На лице Женечки появляется лукавая полудетская улыбка, губы чуточку подрагивают, носик морщится. Секунды преображения – и сидящий за столом сосредоточенный, напряженно работавший ментат с выверенными с математической точностью движениями, каменным лицом, холодными глазами, превращается в миловидную молодую женщину. Женя еще раз томно потягивается и подносит к губам стакан сока. Затем рывком встает и выходит в коридор.

Ноги сами несут товарища Петрову в подвал. Пора обедать. Институтская столовая представляет собой уютный зал с резными столиками, картинами на стенах и хрустальными светильниками под потолком. Подходишь к окошку, листаешь меню, делаешь заказ и садишься за понравившийся тебе столик. Полчаса, и тебе все принесут. Коммунизм в отдельно взятом НИИ.

В столовую Женечка спустилась одной из первых, большинство сотрудников еще работали, а многие предпочитали обедать во второй половине дня. Особенности организма, так у них выше работоспособность.

– Евгения Викторовна! – повернулась к входящей молодая девушка, коротавшая время за столиком в углу.

Женя приветственно махнула рукой и направилась к окошку заказов. Выбрав себе обед, подсела к столику подруги.

– Как успехи, Алена?

– На работе или? – улыбнулись в ответ.

– Конечно, на личном фронте. Свидание удалось?

– Спрашиваешь! С обеда и до позднего вечера гуляли по Ленинграду. Саша все время норовил свернуть к Неве и рассказывал о своих кораблях. Наивный! – однако мечтательное выражение лица Аленки говорило, что девушка была совсем не против послушать молодого моряка. Саша с азартом повествовал о конструктивных особенностях замершего на вечной стоянке «Кирова», чем от него отличаются новые крейсера и как изменились быт и служба моряков за последние лет тридцать.

– Он служит на Балтийском? – интересуется Женя.

– Нет, Атлантический, – грустно вздыхает Алена.

– Если все получится, его могут перевести на Северный. В Мурманске тоже есть филиал, – речь идет о подразделении института.

Вот еще одна сторона жизни ментатов. Личную жизнь приходится устраивать с оглядкой на институт. Всем причастным хорошо известно, что кадровая служба не только стаж начисляет, но и бдит за претендентами на руку и сердце своих сотрудников. Молодой моряк Саша и не подозревал, что знакомство и встречи с юной красавицей из небольшого городка на берегу Залива привлекли к нему внимание серьезных товарищей в штатском.

Нет, ничего страшного. Просто прошлое и настоящее лейтенанта Александра Терентьева было изучено, проверено, перепроверено и стало предметом обсуждения ответственных товарищей. И раз молодой человек беспрепятственно встретился с девушкой и провел с ней почти целый день, то это значило, что его сочли достойной кандидатурой, человеком, имеющим шанс связать свою судьбу с судьбой Алены Никифоровой. В противном случае, совершенно случайно возникли бы объективные трудности, мешающие встрече. Скорее всего, неожиданный вызов к начальству, валящиеся на голову задания, необходимость целыми днями лазить по заводу, работать в казарме со срочниками, готовить документы, сдавать зачеты и так далее, вплоть до того дня, когда новый эсминец отдаст швартовы и уйдет в поход до Плимута.

Ментаты знали обо всех аспектах работы кадровой службы и относились к этому делу с пониманием. Вмешательства в личную жизнь не было. Просто товарищи убирали с пути сотрудников недостойных претендентов. Алкоголик, асоциальный элемент, лодырь, грубый бесчувственный человек, домашний тиран не имели никаких шансов. Их просто ненавязчиво убирали в сторону, сметали как мусор. Во всем прочем людям не мешали найти свое счастье. Образование, социальный статус, происхождение не были помехой, куда важнее считались межличностный контакт, взаимопонимание, ответственность и порядочность.

Вскоре официант накрыл стол. Ментаты за обедом продолжили трепаться о личном. По глазам Алены любому было ясно, что девушка влюбилась. Что ж, с точки зрения Жени, подруге можно было только пожелать счастья. Впереди у молодых целый месяц для налаживания отношений. Может быть, что-нибудь да срастется. Глядя на светящиеся глаза Алены, Женя вспомнила саму себя в точно такой же ситуации. Уже восемь лет замужем. Сразу после института познакомилась с вихрастым пареньком Валерой Петровым, да так и вышла за него замуж. И ни разу потом не жалела. Пусть муж из простых рабочих, столяр, но человек хороший, с золотыми руками и большим сердцем.

– Женя, как думаешь, а это тяжело быть женой моряка?

– Не знаю, надо у мамы спросить.

– А все-таки? – не унималась Алена.

– Когда папа возвращался домой, у нас всегда был праздник. И мама его любила. Нет, они до сих пор друг друга любят. А вот дочкой военного моряка быть тяжело. Трудно понять, почему папы неделями нет дома, почему мама все время смотрит в сторону моря и тяжело вздыхает. Зато когда папа возвращался из похода, мама плакала от радости, и мы тоже.

Глава 4

Повстанцы Армии Крайовой ненадолго задержались у свалившегося им буквально на голову самолета. Быстро вразумить пленных, короткий обыск, пара доходчивых пинков и ударов под дых, чтобы не мнили о себе. Выгрузить из самолета драгоценную тушенку, сколько можно унести, – и в путь.

Шли напрямик через лес. Впереди, на расстоянии двухсот шагов, двигались двое дозорных, остальные вытянулись гуськом, стараясь шагать след в след. В середине колонны вели пленных. Каждому на плечи навьючили по мешку с трофеями. Партизанская предусмотрительность – и бесплатные носильщики, и таким образом уже показавшие свою строптивость русские быстрее устанут, не будут пытаться бежать. Двое повстанцев тащили импровизированные носилки с телом своего товарища. Труп старшего лейтенанта Иванченко поляки оставили в самолете, на просьбу похоронить человека главарь ответил отказом.

Примерно через полчаса перехода над кронами деревьев прошел вертолет. Партизаны, заслышав шум винтов, сбили пленников с ног и сами попадали на землю. Машина рубила винтами воздух над самыми верхушками деревьев, почти над головой. В этот момент Виктору Котлову больше всего хотелось, чтоб вертолет завис над лесом и сверху посыпались волкодавы из антипартизанского батальона ваффен-СС или натасканные на польских повстанцев егеря. А еще лучше, если бы это оказались советские десантники или парни из десантно-штурмовой бригады. Эти точно всех кого надо передавят, а пленных спасут.

Эсэсовцы же, по слухам, славились катастрофическим неумением освобождать заложников и пленных. Две последние операции в Кракау и Люблине закончились резней. Бо́льшая часть заложников погибла, из них половина от пуль эсэсовцев.

Мечты остались мечтами. Вертолет скрылся за деревьями, и шум винтов стих. Повстанцы подняли пленников и продолжили марш. Вскоре под ногами захлюпало. Тропка проходила по краю болота.

– Скоты, – просипел сквозь зубы Дима Комаров. – Куда нас ведут?

– Береги дыхание, – бросил в ответ Виктор Николаевич. – Если упадешь, пристрелят.

В действительности он не хотел привлекать к ним внимание конвоиров. Русский и польский похожи. Не выходила из головы и брошенная командиром отряда фраза на русском языке. Где он научился? Может, не поляк, а засланный диверсант? Прошедший подготовку в лагерях ЦРУ боевик? Хорошо, если так, с американцем можно договориться, они работают за деньги, а не за идею. Если не перевербовать, так договориться о выкупе. Намекнуть, что советский военный атташе приложит все силы и немалые средства, чтоб вытащить затерявшихся в лесах генерал-губернаторства соотечественников.

Через три-четыре километра дорога свернула налево. Начался подъем. Под ногами шуршали сухая листва и хвоя. Виктор Котлов уже ничего вокруг не видел и не слышал. Мешок за спиной налился свинцовой тяжестью. Края банок врезались в кожу, плечо затекло. Отвык от марш-бросков с полной выкладкой, да и годы не те. Держаться на качающейся корабельной палубе, белкой взлетать по трапу, это пожалуйста, а от пеших прогулок с мешком за спиной увольте.

Сколько они шли, Котлов не помнил. Наконец по колонне прозвучала команда: «Привал». Виктор Николаевич выронил мешок и рухнул на лесную подстилку как подкошенный. Его мутило, дыхание давно сбилось, изо рта вылетали только сдавленные хрипы.

– Загнали они тебя, адмирал, – рядом прозвучал смешок Алексея Черкасова.

– Еще километр, и я труп, – признался Ринат Халиуллин, вытирая со лба пот.

На штурмана было жалко смотреть. Глаза поблекли, темно-рыжие волосы намокли от пота. Плечи опустились. Ринат с тяжким вздохом опустился наземь и, заложив руки за голову, уставился в небо. Дмитрий Комаров выглядел куда лучше. Неизбежное преимущество молодости. Казалось, молодой офицер даже не утомился. Виктор Котлов запоздало вспомнил, что последние километры Комаров бережно поддерживал его и все порывался отнять мешок.

Партизаны интереса к пленникам не проявляли. Рассредоточились под деревьями, побросали свою ношу, в походе каждая минутка отдыха дорога. Двое молодых разошлись в стороны, поправляя на ходу оружие.

Немного отдышавшийся Виктор Котлов перевернулся набок, приподнялся на локте и, сорвав травинку, принялся ее жевать. Хорошо-то как! Вечереет. Жара спала. Пора думать о ночевке. Любопытно, партизаны прямо здесь собрались разворачивать бивуак? Нет, не похоже – никто за хворостом не идет, палатки не расставляют. Значит, главарь решил устроить еще одну пробежку по вечернему холодку.

Из-за кустов выскочил парень и подбежал к командиру. Они о чем-то пошушукались. Затем старший махнул рукой и первым взвалил на плечо вещевой мешок. Ох, придется подниматься. Подошедший к пленным лохматый, со спутанной бородой мужик подтвердил догадку, просто-напросто пихнув Диму Комарова стволом карабина.

После короткого отдыха подниматься и взваливать на плечи тяжеленный груз было еще хуже. Скоты! Виктор Николаевич уже не надеялся, что этот день когда-нибудь кончится. Остается только сдохнуть как загнанная лошадь.

Но все плохое когда-нибудь кончается. Завершился и этот переход. Через пару километров партизаны вышли к заброшенному лесному хутору. С первого взгляда видно, что здесь давно никто не живет. Огороды затянуло молодой лесной порослью. Некогда крепкий забор в полтора человеческих роста покосился. Дом и дворовые постройки пока стоят, добротные стены сдерживают удары неукротимого прибоя времени. А вот окна зияют черными дырами, стекла выбиты, ставни сняты. Покатая крыша поросла мхом и травой.

Как символ победы природы над человеком, сквозь дыру в настиле крыльца пробилось молодое деревце. Двор зарос травой и кустарником. Рядом с покосившимся сараем лежит уродливая груда железа. Кажется, раньше это был грузовичок.

Если со стороны хутор поражает своей безжизненностью, то, попав туда, понимаешь, что не так он мертв, как кажется. Явно партизаны не один раз останавливались здесь на ночлег. Пол в доме аккуратно подметен, в одном из сараев сооружен летний очаг, под навесами сухие дрова. Окна изнутри закрываются невидимыми снаружи ставнями.

Партизаны проникли на хутор через прикрытый разлапистой пышной рябиной пролом в заборе. Запертые на засовы ворота давно вросли в землю, дорога перед ними цветет некошеным разнотравьем.

Быт лесных жителей продуман до мелочей. Ничего лишнего у них нет, с собой только самое необходимое, но и этого при должном подходе и если руки не кривые вполне достаточно. Люди быстро превратили старый дом в пригодное для ночлега место. Разожгли очаг в сарае. Двое молодых сбегали в овраг за росчистью к роднику за водой. Вскоре с улицы потянуло непередаваемым, сводящим с ума ароматом каши с тушенкой.

– Вот и пригодилась наша конина, – хмыкнул Комаров.

– Это для Рината варят, – подначил Черкасов, – он у нас татарин, конину любит.

– Лишь бы мясо было, – вздохнул штурман. – И за угол зайти не мешает.

Пленные находились в одной из комнат с намертво заколоченными окнами. Было у Котлова такое ощущение, что они не первые заключенные в этой импровизированной камере.

– Накормят, – пробурчал вице-адмирал. – Вы лучше совет дайте.

– Как бежать? – уточнил Черкасов. – Рано еще. Даже если выберемся из дома, и секреты нас не заметят, далеко не убежим. Ляхи, чую, здесь каждую тропинку знают, все бугорки сосчитаны и деревья помечены.

– Не казаком ли ты будешь? – повернулся к Черкасову Дима Комаров.

– Херсонский я, с Новороссии, – кивнул летчик.

– Так вот почему поляков не любишь.

– А что их любить? Чай, не красны девицы, чтоб на Купалу миловаться.

Штурман поднялся на ноги и заколотил кулаком по двери.

– Эй, вертухай, веди до параши!

– Может, тебе еще Глашу привести? – хохотнули за дверью.

– Открывай или я тебе сейчас под дверью наложу.

Угроза возымела действие. За дверью затопали, прозвучала пара неразборчивых фраз. Проскрежетали запоры, и на пороге возник молодой поляк с плохими зубами, Виктор Котлов называл его про себя Зимородком. Зимородок повел стволом штурмгевера, поднял один палец и кивнул подбородком в сторону выхода. Все просто и понятно – в сортир по одному.

– Русский язык они понимают, – Виктор Котлов многозначительно поднял глаза к потолку и пригладил волосы на затылке.

– Откуда? – подал голос из своего угла Комаров. – Послевоенное поколение, знание языков, кроме польского и немецкого, им не положено. Даже если сослаться на схожесть славянского произношения, слишком шустро они соображают. Слышали, как быстро парашу с Глашей срифмовали?

– Так двое-то нас и понимают, – вставил Черкасов, – остальные с пятого на десятое.

– Шустрый ты. Как узнал?

– А что здесь думать, товарищи офицеры, глядеть надобно.

Дальнейшему разговору помешала отворившаяся дверь. В комнату вошел коренастый, широкоплечий, бритый налысо, щеголяющий длинной темно-русой бородой партизан. Колоритная личность зыркнула на пленников недобрым взглядом:

– Проше до дыбы, пан адмирал.

– А в лоб? – поинтересовался Алексей.

Виктор Котлов решил не провоцировать драку, поднялся на ноги и, разведя руки в стороны, шагнул к порогу. Здоровяк посторонился, пропуская вице-адмирала, и аккуратно закрыл дверь на железный засов. Два шага по коридору, и Котлова ввели в горницу. Комната уже успела приобрести обжитый вид. Окна закрыты остекленными рамами, на лавках лежат одеяла и солдатские скатки.

Сидевший за столом командир вежливо приподнялся с лавки при виде Виктора Котлова и сделал приглашающий жест. Пришлось подчиниться, кроме главаря, в горнице находились еще трое человек, включая лысого конвоира.

– Будем знакомы. Капитан Армии Крайовой Юрген Ост, – говорил поляк на чистом русском.

– Вице-адмирал советского флота Виктор Котлов, – смысла запираться не было, если поляки еще не отняли документы, то могут это сделать в любую минуту.

– Как человек культурный, обязан поблагодарить вас за прекрасные консервы. Уверяю, они спасут не одну человеческую жизнь.

– Пожалуйста, в самолете еще много осталось, – пробурчал Котлов.

Запущенный как бы невзначай пробный шар: если у повстанцев так плохо с продовольствием, то, может, они задержатся на хуторе на три-четыре денька? Пока не перетаскают груз по лесным схронам или пока не напорются на немецких ягеров. Второе предпочтительнее.

– Сожалею, но самолет и его груз достались немцам. Видели вертушку?

– Армия Крайова, сколько вы деретесь, сколько сопротивляетесь… – задумчиво протянул адмирал. – Хоть кто-нибудь из первоначального состава остался? Вас уже раз десять уничтожили, а до сих пор деретесь.

– Деремся. Пока жив хоть один поляк, Армия Крайова жива.

– При рейхсканцлере Кохе в генерал-губернаторстве было спокойно.

– Польша. Эта земля называется Польшей, запомните, адмирал, если хотите дожить до отмеренного вам Богом срока, – говорил Ост спокойно, тихим усталым голосом.

За спиной клацнул затвор. Виктор Николаевич медленно повернулся, его взгляд остановился на черном дуле короткого полицейского автомата. Державший оружие поляк злобно пролаял что-то страшно ругательное – Котлов понял только отдельные слова – и поднял оружие, наводя его прямо в лицо пленнику.

Остальные двое никак не реагировали. Лысый бородач лежал на лавке, а второй чистил отнятый сегодня днем у Котлова «парабеллум».

– Збышко, охолонись! – прозвучал резкий окрик капитана Оста. – Я же говорил, не стоит упоминать черта к ночи и немецкое название нашей земли, – добавил Юрген спокойным тоном.

– Сколько лет действует ваш отряд? И сколько он еще проживет? – сдаваться Котлов не собирался, а вот поиграть с противником в психологию, это пожалуйста.

– Пока Польша не освободится.

– Осенью тридцать девятого Польша капитулировала…

Виктор Котлов неожиданно вспомнил, что трубку и табак у него не отобрали. Он полез в карман.

Интересно, как этот самопровозглашенный капитан отреагирует? В том, что звание Ост получил от такого же главаря партизанского отряда, Котлов не сомневался.

– Курите трубку? – с этими словами Юрген извлек из внутреннего кармана серебряный портсигар с одноглавым орлом на крышке.

– Люблю хороший табачок, – кивнул Виктор Николаевич, хитровато прищурившись. – Угощайтесь.

– Нет, благодарю, я лучше свои.

В коридоре опять зашумели, послышались шаги, и в горницу вошел Зимородок. На этот раз повстанец был без оружия, но зато нес котелок. Комната враз наполнилась ароматами конской тушенки. Виктор Николаевич вспомнил, что давно ничего не ел. Самое время приобщиться к партизанской трапезе. Помнится, в далеком детстве батька говорил, что к совместному обеду следует относиться серьезно. Когда люди за столом собрались, меж ними незримо бог присутствует. Поповская пропаганда, конечно, но вдруг у поляков прокатит?

Котелок поставили на досочку. На столе, как по мановению волшебной палочки, появились миски, ложки, краюха хлеба, головка чеснока. Партизаны пересели к столу.

– Угощайтесь, – командир пододвинул к Котлову полную, с горкой, миску дымящейся пшенки с тушенкой.

– Благодарствую. Надеюсь, моих товарищей тоже накормят?

– Не беспокойтесь, мы не немцы, – ухмыльнулся Юрген.

Судя по отдельным словечкам, человек подчеркивал свое интеллигентское происхождение и полученное в молодости образование. Виктор Котлов приглядывался к капитану, не решаясь перейти к главному. Юрген Ост тоже не спешил начинать допрос.

Наконец, когда каша была доедена, горячий травяной чай выпит, Виктор Николаевич набил трубку и повернулся к повстанцу:

– Хорошее знание языка. Я не думал, что встречу в лесу человека, для которого русский как родной.

– В школе заставляли учить, – буркнул Ост.

После сытного ужина его тоже потянуло курить. Котлов заметил на папиросах тисненую метку фабрики «Ява». Еще один вопрос: откуда в польских лесах советские папиросы? Хотя это как раз и не вопрос. Вице-адмирал слышал, что в свое время благодаря стараниям не переносившего на дух табачный дым Гитлера немецкая табачная промышленность почила в бозе. В тридцатых-сороковых немцы набивали в сигареты чуть ли не пропитанную никотином бумагу. С тех пор ситуация изменилась к лучшему, но все равно – немцы предпочитали импортное курево.

– Соотечественник? – Котлов приподнял правую бровь.

– С точки зрения большевиков, да. Мы считаем, что нет. Я вырос в Ковно. Учился в университете, затем уехал на родину предков.

– Многое становится понятным. Только поляк скажет Ковно, а не Каунас.

– Только русский большевик назовет поляка соотечественником, – не остался в долгу капитан Ост.

Фамилия у него, конечно, не настоящая. Партизанская кличка. Ост – восток, восточный, человек с востока. На фанатика капитан не похож. Командир хороший, дисциплину в отряде держит, люди с голоду не пухнут, все обмундированы, оружие приличное, явно с немецкого склада.

– Немецкий учили в школе или уже здесь?

– После школы. Я попал в английский класс.

– Командир у нас грамотный, – добродушно пробасил сидящий рядом с Котловым ярко-рыжий веснушчатый партизан. – Не смотри, что с Виленщины, дело знает туго. Ученый.

– Марко, тебя не спрашивают, – Юрген Ост метнул на рыжего многозначительный взгляд из-под бровей.

– Что думаете дальше делать? – полюбопытствовал Виктор Котлов.

Пришло время нужных вопросов. Простые солдаты вышли из комнаты, прикрыв за собой дверь. Остался только лысый бородатый здоровяк. Он переместился к двери и как бы невзначай принялся чистить ногти егерским тесаком. Охрана. Вполне благоразумно со стороны повстанцев. Виктор Николаевич еще раз восхитился, как все у капитана Оста организовано.

– А я вот тоже думаю, что мне дальше с вами делать? – ласковым, задумчивым таким голосом протянул Ост.

В разговоре возникла пауза. Виктор Котлов глядел на капитана, размышляя, как бы ненавязчиво намекнуть на возможность получить выкуп. Главное – заставить поляка выйти на связь, засветиться, а там уже жизнь покажет. Или соотечественники Котлова действительно пойдут на торг, или повстанцев обложат эсэсовцы. Закономерный, в общем-то, финал для «лесных братьев».

Если вице-адмирал и испытывал сочувствие к повстанцам, так только в глубине души. Все романтичные сопли, трескучие фразы о борцах за независимость, несгибаемых ветеранах подполья, героических героях героической Армии Крайовой вылетели из головы в тот самый миг, когда на полянку перед самолетом внесли тело старшего лейтенанта Иванченко. Остались только холодный трезвый расчет и горячее желание вырваться из этой передряги. Вырваться самому и вытянуть своих ребят.

– Свалились с неба, на вынужденную. Моего хлопца погубили, – размышлял Ост.

– Это твои бандюки убили нашего человека, – Котлов подался вперед, нехорошо прищурившись.

– Нечего было за пукалку хвататься. Поднял бы руки, сидел бы спокойно рядом с нами.

– А немцы уже знают, что мы у партизан…

– Я думаю. Обменять тебя на консервы и патроны по весу?

– Продешевишь. Запрашивай больше, и не у немцев, а у наших. Связь с городом есть? Почту найдешь? Рация? Я скажу, на какой волне связаться со штабом Атлантического флота.

– Добрый ты, адмирал. Или на что-то надеешься?

– Это не моя война. Как в Польшу попал, так и выбраться хочу. Я не поляк и не немец.

– А не боишься, что ваши же тебя потом подозревать будут? Карьера испорчена, к ответственной работе не допустят. Вдруг что мне рассказал, а я еще кому передал? Кто проверит?

– А что я могу рассказать из того, что ты и так не знаешь? О последней аварии на линейном крейсере «Сталинград»? Штурманы кривую прокладку дали. Сел корабль на камни в виду Антверпена. Так об этом весь мир знает. Позывные, коды, спецсигналы? Так они регулярно меняются. Секретчики сегодня не спят, все перепроверяют, что я мог знать и не мог знать. Аврал. Внеочередная, полная смена кодов. Так что такого ты можешь у меня выведать?

Виктор Котлов кривил душой. Сам прекрасно понимал, что после возвращения придется исписать горы бумаг в пяти экземплярах, комитетчики душу вымотают, заставят все по секундам расписывать, да еще перекрестный допрос устроят, чтоб быть уверенными – ничего не забыл. Это жизнь. У мужиков своя работа. Пусть моряки их недолюбливают, но обойтись без комитетчиков не могут.

Может быть, лет двадцать назад Виктор Котлов и задумался бы над словами капитана Оста, но за последнее время в Союзе многое изменилось. На карьере детей казус с попаданием вице-адмирала к польским повстанцам не отразится. Самое худшее – старшему лейтенанту Комарову придержат очередное звание. Ничего. Полгода под контролем проходит, и все. Пятна на карьере не останется.

Вернувшись в комнату к другим пленным и поразмышляв о прошедшем разговоре, Виктор Котлов понял, что капитан Ост не так прост, как хочет казаться. Умен. Прошлое у него темное. Не каждый советский гражданин вдруг вспоминает о своих корнях, эмигрирует или удачно бежит через границу и вступает в партизанский отряд. И уж тем более, поднимается до партизанского капитана, командира отдельного отряда. Не прост Юрген Ост, ой как не прост.

Глава 5

Ближе к ужину 5-ю роту сорвали с рытья траншей вокруг лагеря и построили на плацу перед штабной палаткой.

– Парни, есть дело, – гауптман Хорст Шеренберг поправил кобуру на ремне и, заложив руки за пояс, выпятил нижнюю челюсть.

Люди построились, как были: почти все голые по пояс, с закатанными до колен штанами, перемазанные черноземом и глиной. Многие стояли с лопатами в руках. Капитан на такое нарушение устава и внимания не обратил, сам был без куртки, в одной расстегнутой на груди рубашке.

Убедившись, что все на месте, отставших и потерявшихся нет, Хорст Шеренберг перешел к делу. В зоне ответственности батальона потерялся русский самолет. Небольшой транспортник. Скорее всего, совершил вынужденную посадку или разбился. Самолет надо найти, и как можно быстрее, пока русские не познакомились с местным гостеприимством. Выезд через двадцать минут. С собой личное оружие, сухой паек на двое суток. Отделения истребителей танков и огневой поддержки остаются в лагере. Едут только три мотопехотных взвода.

– Не хватало еще штатских вытаскивать, – довольно громко проворчал Отто Форст.

К несчастью, фраза долетела до ушей капитана.

– Отставить «разойтись»! Повторяю для тупых и свеклоголовых: на борту самолета русские военные моряки. Большой чин с Атлантического флота. Его надо срочно найти живым или мертвым и передать русским. Лучше живым. Нашей стране не нужны осложнения с восточным соседом, самым верным, ненавистным и опасным союзником. Еще раз! Русских надо найти. Из-под земли выкопать, но в Берлин доставить. Люфтваффе уже начали прочесывать район с вертолетов. Если что обнаружат, передадут нам по второму каналу. Рации всем держать постоянно включенными, поддерживать связь между взводами и отдельными группами. Все. Разойтись!

Рудольф Киршбаум был только рад свалившемуся на них развлечению. Прочесывание местности однозначно лучше попыток изобразить из себя землеройную машину. За полдня тяжелой работы солдат порядком устал.

Опыт великое дело – новичков в роте не было, все делалось быстро. Через четверть часа три взвода построились по отделениям перед своими машинами. Моторы грузовиков прогреты. Водители стоят рядом с кабинами.

– По машинам! – командует гауптман Шеренберг.

Через десять километров третий взвод свернул на грунтовку. Тенты с машин были сняты, поэтому Рудольф хорошо видел все происходящее вокруг. Еще пять-шесть километров, и колонна перевалила через подъем. Здесь, на гребне, от шоссе отходила еще одна грунтовка. Настал черед 2-го взвода трястись по ухабам и глотать пыль.

Рудольф крепче вцепился рукой в борт машины. Тяжелый грузовик пролетал выбоины на скорости. Трясло людей нещадно. Да еще палящее солнце и проклятая пыль. Лица и полевая форма бойцов быстро покрылись серым, въедающимся в поры слоем. В носоглотке пересохло и першило. Во рту стоял сухой земляной привкус пыли.

– Взводный дурак, – безапелляционно заявил Отто Форст. – Подвеску растрясет. Завтра полдня будем «блитц» домкратить и болты подтягивать.

– А ребята сейчас миски готовят, – протянул Рудольф. – Дирк кашу помешивает, компот варит, дневальные в столовой столы протирают, а нам опять сухпай жрать.

– А перекусить не мешает, – заметил Клаус Зидер.

Слова прозвучали на удивление к месту и разумно, что для Зидера большая редкость. В животе у Рудольфа заурчало. Взвод сегодня почти весь день махал лопатами и таскал бревна, а тяжелая работа, как известно, способствует пробуждению хорошего аппетита.

– Вертолет! – крикнул кто-то из бойцов.

Рудольф поднял голову. Да, над краем леса кружит винтокрылый «либелле». Небольшой связной и патрульный вертолетик. Уже легче. С летающим глазом поиск пойдет успешнее. Не придется ломиться напрямик через бурелом и болота. Есть надежда, что вертолетчики обнаружат самолет.

На опушке леса колонна остановилась. Бойцы с гомоном и радостными возгласами попрыгали на землю. Самые хитрые сразу же повалились в тенек под деревьями. Рудольфу лежать не хотелось. За то время, когда машина тряслась по грунтовке, задница одеревенела. Лучше пройтись по краю леса. А вдруг ягоды попадутся?

Нет. Отдохнуть солдатам не дали. Лейтенант разделил людей и выдал сектора патрулирования. Одно отделение садится в грузовик и движется вдоль кромки леса. Другое едет в противоположную сторону, через три километра должна быть старая просека. Проехать по ней, сколько можно, а дальше пешком. Все остальные растягиваются цепью и идут через лес. Троих солдат взводный оставил охранять транспорт.

Рудольфу пока повезло, просека досталась отделению унтер-фельдфебеля Тохольте. Машины у них хорошие, есть надежда, что просека не так заросла, как кажется сверху, и по ней можно проехать.

– Отделение, стройся! – в голосе Хорста Тохольте звучат довольные нотки. Похоже, он уже придумал, как выполнить задачу и ребят не гонять больше необходимого.

Унтер-фельдфебель прошелся перед бойцами, проверил снаряжение, лично посмотрел, не забыл ли Клаус Зибер поставить переводчик огня штурмгевера на блокировку. Бывала у солдата такая беда, не все у него чашки в шкафу. Пару раз забывал про предохранитель. Хорошо, ни разу спуск не зацепил.

– Поехали, – проворчал Отто Форст, – не будем тянуть.

– Не спеши, солдат, – рыкнул на него Киршбаум.

Это в увольнении они друзья. На службе Киршбаум ефрейтор, а Форст старший солдат. Разница есть.

Хорст Тохольте бросил на ребят недовольный взгляд и полез в кабину. Порядок должен быть. Приказ надо выполнять. Парням оставалось только вернуться в кузов. Машина вырулила из леса и двинулась вдоль опушки. Вскоре некошеный, заросший сорной травой луг по левую руку кончился, дальше пошло картофельное поле. Между полем и лесом бежала дорога. Извилистая, укатанная телегами и утоптанная ногами. Машины здесь проезжали не каждый год.

– Жильем пахнет, – Отто кивнул в сторону поля.

Намек понятен, рядом должно быть крестьянское хозяйство. Хорст не говорил, что рядом есть деревня, значит, поле принадлежит крестьянину-одиночке. В генерал-губернаторство переселилось много таких хозяев. Землю выделяли всем желающим, даже подъемные давали, и льготный беспроцентный кредит. Кто из переселенцев брал себе дом в деревне, а кто строил отдельный фольварк, крепкое хозяйство, за надежным забором, покупал трактор и грузовичок. Зерновыми культурами бауэры не увлекались, рожь и пшеницу сажали только чтоб было что себе на хлеб смолоть. Предпочитали сажать картошку, свеклу, овощи, растили лен. Лет десять назад пришла мода на кукурузу. Многие бауэры держали стада коров, а также коз, свиней, разводили птицу.

– А вдруг проедем мимо фольварка? – продолжал Отто. – Попросить парного молочка…

– Мороженое здесь не делают, – хмыкнул Рудольф, вспоминая вчерашнюю прогулку по Модлину.

– Парное, только отстоявшееся, с тоненькой такой пленочкой сливок, – простонал Иоганн Миде.

– Ребята, хватит. У меня кишки натуральное факельное шествие проводят, – жалобно протянул Рудольф.

Разговоры о молоке только лишний раз напоминали, что ужин в ближайшее время не намечается. К счастью, машина проскочила мимо картофельного поля, миновала разросшийся на опушке шиповник, прошла вдоль посадок свеклы и остановилась рядом с оградой крестьянской усадьбы.

Бауэр нашел неплохое место, где дом ставить. С трех сторон лес. Чистый сосновый бор. Возвышенность. В паводок не заливает. Хозяйство у него крепкое – сразу видно. Из-за высокого, опоясывающего возвышенность забора доносится мычание коров, блеянье коз. Пахнет навозом и молоком.

В кишках у Рудольфа вновь забурлило. Может, крестьянин угостит доблестных защитников рейха? Или продаст немного молока и свежего горячего ржаного хлеба? Пахнет же. Одуряющий аромат свежего каравая. Стакан молока и ломоть ржаного с маслом. Воспоминания далекого детства.

Машина останавливается у ворот фольварка. Люди уже находятся в предвкушении радушного приема. Однако Хорст Тохольте всего одной фразой заставляет солдат подтянуться и не расслабляться:

– Оружие на изготовку, ослы безголовые.

Унтер-фельдфебель стучит кулаком в калитку. Из-за забора слышится лай собаки. Кто-то говорит дребезжащим ворчливым голосом:

– Увага! Злы пес![5]

– Открывай! Я солдат вермахта, дубина ты лесная! – ругается Хорст Тохольте.

Рудольф понял, что хозяйство принадлежит не немцу, а поляку. Даже странно – он никогда бы не подумал, что поляки тоже умеют с земли жить и работать. По телевизору говорят, что этот народ патологически ленив, склонен к пьянству и подлости. Удивительно! Хозяйство-то крепкое. Сразу видно. И поля ухоженные.

Наконец, калитка отворяется и появляется хозяин. Высокий, под два метра, жилистый широкоплечий мужик с вытянутым лошадиным лицом.

– Куда тебя несет? – рычит крестьянин по-немецки и невольно осекается, увидев направленные на него штурмовые винтовки.

– Сегодня кто-нибудь мимо дома проходил? Видел чужих?

– Не наших – нет. Торговец пан Каштынский заходил, каталог с семенами показывал. Полиция проезжала, в лес пошли триппер собирать.

– Чего?! – гаркнул Тотольхе. – Какой еще триппер? Какая полиция?

– Наша полиция, – пояснил поляк. – С бабами в лес поехали. А больше никого не видел.

– Так бы и сказал, – лицо унтер-фельдфебеля расплылось в улыбке.

Ребята за его спиной еле сдерживались, чтоб не заржать. Хорошо мужик пошутил. Выглядит недалеким деревенским увальнем, а соображалка на месте, не дурак.

– Собаку привяжи. Посторонние в доме есть? – ефрейтор Киршбаум берет инициативу на себя.

Поляк молча кивает, отступает назад и коротким жестом показывает: «Проходите».

– Вальтер, Клаус, остаетесь у машины, – командует унтер-фельдфебель. – Руди, ты первый. Остальные следом. Без команды не стрелять.

Двор фольварка подкреплял первое впечатление. Роскоши не видно, но и нищеты нет. Крепкое крестьянское хозяйство. Дом старый, заметны следы ремонта, желтеют доски крыльца, еще не успели потемнеть от времени. Двор чистый. На цепи у дровяного сарая сидит крупная лохматая овчарка.

Пока хозяин разговаривал с непрошеными гостями, к воротам подтянулись его сыновья. Двое стоят за спиной отца, крепкие молодые ребята с натруженными мозолистыми руками. Третий расположился в тени на веранде. При виде солдат парень быстро опустил и прислонил к стенке карабин.

– Не бойся, мы не бандиты, – Хорст Тохольте дал людям знак опустить оружие.

Рудольф не понял почему, но что-то командира успокоило. Стоило Хорсту шагнуть во двор, и он сразу же расслабился.

– Хорошее у тебя хозяйство. Как ты без трактора управляешься?

– Трактор больших денег стоит, и соляр жрет, как свинья помои, – пробурчал хозяин.

– Не окупается?

– Денег нет. Налоги заплати. Семена покупай, дрова, уголь покупай. Младшим в школу ходить надо. Деньги плати. Одежду, инструмент обновлять требуется. Куда там трактор?

– Уходим, ребята, – махнул рукой унтер-фельдфебель и повернулся к крестьянину: – Молока и свежего хлеба продашь?

– Продам. Одну марку с тебя, – поляк постарался улыбнуться, получилось у него плохо.

Зато один из сыновей негромко что-то спросил по-польски, получил утвердительный ответ и побежал к дому. Вскоре он вернулся с пятилитровой стеклянной банкой молока и парой больших караваев с румяной корочкой.

– Спасибо, – улыбнулся Хорст и отсчитал деньги.

Перекусили солдаты в полукилометре от крестьянского дома, как раз перед просекой.

Хлеб оказался вкусным, только что из печи. Настоящий деревенский хлеб, в булочных такого не бывает. Хотя Вальтер Горбрандт сказал, что в Тильзите есть одна лавочка на окраине, куда после обеда всегда привозят такой же деревенский хлеб.

– Что ж ты раньше не говорил, свин болотный? – возмутился Рудольф.

– Тихо всем! – пресек разговоры Хорст. – Быстрее собираемся и выступаем. Ефрейтор Киршбаум и солдат Горбрандт идут пешком, разведывают дорогу. Машина едет следом. Держать дистанцию пятьдесят метров. Это к тебе относится, – унтер-фельдфебель повернулся к водителю.

Просека заросла. Первый километр с правой стороны вырубки еще шла узкая тележная дорожка. По ней иногда ездили, земля твердая, трава вытоптана. Она кончилась у лесной поляны. Крестьянин здесь заготавливал сено. Дальше по просеке тянулась узкая тропка.

Пешему дозору пришлось сбавить ход, постоянно оглядываться на «блитц» и показывать водителю, как лучше проехать. Еще через полкилометра отделение уперлось в лежащее поперек просеки дерево. Объехать никак не получалось, с одной стороны лес, с другой глубокая, заросшая ряской и тиной лужа. Настоящая болотина. Пришлось бойцам взяться за топоры и пилы. Через сто метров возник еще один завал.

Отделение упрямо пробивалось вперед по старой просеке. Рудольф уже пару раз собирался аккуратно посоветовать Хорсту оставить машину и дальше идти пешком. Все равно скоро придется возвращаться или вставать на ночлег. Солнце опускается к горизонту. А пробиваться по этой чертовой дороге ночью удовольствие на любителя.

Перед очередным завалом Рудольф уже окончательно собрался подойти к командиру отделения, но не успел. В кабине грузовика запиликала рация. Что там говорили Хорсту Тохольте, ребята не слышали, унтер-фельдфебель закрыл дверцу. Судя по его серьезному лицу, речь шла о задании.

– Что там? Нас заворачивают? Русских нашли? – ребята налетели на командира, стоило ему спрыгнуть с подножки.

– Тихо всем. Воздушная разведка нашла самолет. Русские сели на нашей просеке. Примерно десять-пятнадцать километров от нас.

– Они живы?

– Не знаю. Вертолет не смог найти площадку и возвращается на аэродром.

– Идем дальше? – поинтересовался Рудольф.

Мысли о возвращении сами собой вылетели из головы. Надо идти вперед, спасать людей. Вдруг у них раненые?

– Взвод стягивается к просеке. Лейтенант говорит, что они выходят из леса, через полчаса дойдут до машин. Нашему отделению приказано двигаться вперед, расчищать дорогу. Тихо всем! – спокойный уверенный рык унтер-фельдфебеля заставил людей заткнуться, задавить в себе ропот недовольства. – Так лучше. Мы самые первые, мы расчищаем дорогу. Первая догнавшая нас машина занимает наше место. Вот тогда отдохнем. Идти вперед до заката. Как минимум два часа у нас есть. Если не успеем, а мы должны успеть, встаем на ночевку. Вопросы? Вопросов нет, – с этими словами Хорст закатал рукава и взялся за топор.

Несмотря на все старания до заката они не успели. Пусть об усталости и прилипших к позвоночникам желудках никто не думал, пусть подтягивавшиеся одно за другим отделения впрягались в работу, крепкие мужские руки разом раскидывали завалы, мостили гати, все равно завалов было слишком много, приходилось рубить подлесок и прокладывать настоящую дорогу.

Когда солнце зашло за верхушки деревьев, взводный скомандовал привал. Если судить по карте и если вертолетчики правильно передали координаты, до русского самолета осталось меньше семи километров. Не успели. Наиболее бойкие ребята вызывались идти в пеший дозор, но лейтенант Вильгельм Тислер запретил. По его мнению, ничего страшного с русскими не случится. Ночи в конце июля короткие и теплые.

Как понял Рудольф, взводный опасался, что ночью кто-нибудь оступится, сломает ногу или вообще заблудится в лесу. С точки зрения офицера, решение правильное. Солдаты тоже быстро поняли, что им в любом случае придется ночевать в машинах и у костров.

Наутро взвод подняли на заре. Полчаса с четвертью на завтрак, личные дела, проверку оружия, и вперед. Отдохнувшие за ночь люди быстро прошли оставшиеся километры. Вот передовой дозор останавливается, ребята машут руками. Нашли самолет.

С первого взгляда даже далекому от авиации человеку было ясно, что русские летчики мастерски посадили свою машину. Самолет не опрокинулся, не разбит, внешне кажется почти неповрежденным, только одно крыло помято.

Бойцы окружили самолет. Рудольф отмечает примятую траву, поломанные ветви. Люди здесь были. Спят в салоне? Или ушли? Первым к люку подбегает Отто Форст. Перехватывает штурмгевер одной рукой и лезет внутрь. Еще секунда, и из самолета доносится дикая брань. Рудольф Киршбаум инстинктивно падает на одно колено и вскидывает «СГ-56». Многие бойцы следуют его примеру. Взводный при этом спокойно отступает к ближайшему дереву, поднимает пистолет и рыскает глазами по окрестностям.

– Там труп, – из люка высовывается голова Форста.

– Оцепить самолет, – командует лейтенант Тислер. – Гауптфельдфебель Вебер, унтер-фельдфебель Тохольте, ко мне! Форст, остаешься в салоне, ничего не трогать.

Пока солдаты оцепляют просеку, лейтенант осторожно обходит вокруг самолета. Взводный смотрит себе под ноги, стараясь ничего не пропустить. Два унтер-офицера осматривают площадку перед люком. Затем они поднимаются в салон.

Рудольфу до смерти хочется узнать, что они там нашли. То, что русских уже нет, в самолете труп, это понятно. А что еще? Куда делся адмирал? Неужели русские пошли пешком? Но тогда они не оставили бы тело своего товарища непогребенным.

Наконец, лейтенант закончил осмотр. Вебер подзывает четверых бойцов и требует притащить брезент. Надо забрать тело русского обер-лейтенанта.

– Проклятье, – шипит Хорст Тохольте, проходя мимо Рудольфа, – собаки нужны.

– Русских убили? – спрашивает ефрейтор.

– Одного точно, – тихо отвечает командир отделения, – остальных увели.

Лейтенант связывается по рации с комбатом. Докладывает обстановку. Требует вертолет и подкрепление с собаками. Судя по перекошенному лицу взводного, помощи не будет. Бросив в микрофон последнее «яволь», Вильгельм Тислер поворачивается к бойцам и требует собрать личные вещи русских, штурманские карты, планшеты, документы и все, что найдется в самолете. Затем взвод разбивают на поисковые группы.

Люди до обеда обшаривали окрестности. Из результатов – пара стреляных гильз от русского пистолета, несколько гильз от штурмгевера и пятна крови на листьях и траве в двух сотнях метров от самолета. Видны следы волочения чего-то тяжелого, трава примята. Еще нашли следы, уводящие на восток по звериной тропе. Пройдя несколько километров, поисковая группа повернула назад. Искать бандитов без собак бесполезно – лесная подстилка не хранила следов.

Глава 6

Следующие два дня отряд капитана Оста пробивался на восток. Шли лесами, обходя редкие селения и хутора. Железную дорогу пересекали ночью. Подошли к трассе засветло. Остановились, переждали в лесу, пока вдоль трассы не пройдет патруль обходчиков. Выслали дозоры на расстояние километра в обе стороны. После захода солнца поодиночке пересекли опасный участок.

Виктору Котлову и его товарищам по несчастью было неприятно оттого, что отряд покидает сравнительно обжитый район, меняет дислокацию, но сделать они ничего не могли. Приходилось выжидать и приглядываться. Все четверо еще в первую ночь договорились примечать дорогу, характерные ориентиры, прислушиваться к разговорам партизан. Однако пока ничего не предпринимать.

После беседы на заброшенном хуторе капитан Ост больше не возвращался к вопросу, что делать с пленниками. Виктор Котлов первым разговор не затевал, ждал и надеялся, что брошенные в почву семена дадут всходы. Нечего раньше времени тревожить Юргена. Пусть созреет.

Зато на коротких остановках и ночлегах у костров советские исподволь знакомились с повстанцами. Кроме командира, русский язык знал один только рыжий конопатый Марко, а распространенным в генерал-губернаторстве немецким владел лишь Виктор Котлов. Остальным приходилось объясняться на дикой смеси русского, немецкого и польского.

На исходе второго дня отряд остановился в густом сосняке, росшем на месте старой вырубки. Места были обжиты. Последние несколько километров людям на глаза попадались аккуратно сложенные кучи валежника. Подходя к сосняку, партизаны пересекли низовой луг со следами недавнего покоса. На краю прогалины стоял маленький шалашик.

– Человечьим духом запахло, – проворчал Дмитрий Комаров, скидывая наземь мешок.

– Посмотрим, что скажут наши партизаны: духом или еще чем пахнет, – усмехнулся Котлов.

Последние два дня позволили вице-адмиралу войти в форму. Сегодня к вечеру он чувствовал себя достаточно сносно. Спасибо ребятам, заботились о старике, потихоньку разгрузили ему мешок. Наблюдавшие за этим делом партизаны не вмешивались в перераспределение груза.

– Жильем пахнет, – согласился Алексей Черкасов. – Погляди на наших друзей.

Отряд остановился в зарослях. Вместо обычных двух часовых, по периметру разбежались шесть человек. Еще двоих капитан Ост отправил на разведку. Остальные десятеро, включая командира и не считая пленников, расположились в тени разлапистых молодых сосенок. Курить Юрген Ост категорически запретил.

Время шло. Вдалеке лаяли собаки. Вечерело. От деревьев и кустов тянулись длинные четкие тени. Казалось, лес накрыт густой прочной сетью. Сеть. Хорошее слово. Вице-адмирал Котлов физически чувствовал себя попавшейся в сети рыбой. Плыл спокойно по своим делам, и тут раз тебе! Влетел в густое переплетение капроновых нитей. Виси, рыбка, жди, пока рыбаки не решат, что с тобой делать. В уху бросят или помилуют. На второе Виктор Николаевич не рассчитывал, годы не те, чтоб быть наивным. Еще есть шанс притвориться снулой рыбой, подождать, пока тебя не выпутают, да хватануть рыбака зубами и выскользнуть за борт лодки. Вот это более реально, хоть и рискованно. Противник не дурак, ему нужна вкусная наваристая уха, а не располосованные акульими зубами вены.

Примерно через час отдыха, когда солнце совсем склонилось к земле, Юрген Ост поднял своих людей. На этот раз пленных оставили в сосняке под охраной двоих партизан: веснушчатого Марко и жилистого меланхоличного крестьянина из-под Люблина Анжея.

– К селянам собрались? – поинтересовался Алексей Черкасов, когда бойцы капитана Оста скрылись из виду.

– Не-а, – ухмыльнулся Марко, – немаков палить.

– Не так уж много у вас бойцов, чтоб комендатуру громить, – понял по-своему Виктор Котлов.

– Хватит, немаков небогато, – лицо партизана расплылось в добродушной улыбке.

– Тогда понятно. Марко, все забываю спросить… У командира все руки изрезаны. Что это такое?

– Як что? Шрамы.

– Где он руки порезал? – вступил в разговор Ринат Халиуллин.

Штурман человеком был молчаливым. Едва ли из него можно было вытащить больше десятка слов за день. Алексей бывало подтрунивал над товарищем, но беззлобно, сам первым бросался на защиту своего штурмана, когда Дима Комаров поначалу пытался разговорить человека.

– Года три назад дело было, – Марко задумчиво почесал в затылке. – Да, весной, шестьдесят четвертый год шел. Как раз когда Кауфман в фюреры выдвинулся. Юргена тогда немаки чуть было не схватили, он через хрустальную витрину прыгал. Ну и порезался маленько.

– Это не маленько, хорошо располосовало.

– Уж лучше порезать руки, чем попасть в Освенцим, – усмехнулся Марко.

– Согласен.

Речь шла о знаменитом тюремном комплексе на юге Польши. Обычно в освенцимские лагеря отправляли мятежников, попавшихся борцов Сопротивления и других политических. Говорят, был там и специальный сектор для гомосексуалистов. Обычных уголовников в Освенциме не держали.

Грохнул винтовочный выстрел. Ему вторил пистолет-пулемет. Короткая пауза. Еще несколько одиночных выстрелов. Виктор Котлов инстинктивно втянул голову в плечи и покосился на повстанцев. Те спокойно сидели, не меняя позы. Только Анжей поправил лежащий на коленях штурмгевер.

Опять несколько одиночных выстрелов вразнобой. Пара очередей из автоматической винтовки. Наступила тишина. Бой закончился. Виктору Котлову с товарищами по несчастью оставалось только гадать, удачно завершился налет или немцы отбили нападение партизан капитана Оста. Еще полчаса ожидания. Солнце склонилось к земле. Лес накрывало сумраком. Вскоре совсем стемнеет. До ушей Котлова донесся треск ветки. Осторожные шаги, и между деревьями мелькнула штормовка одного из партизан.

– Проше! – выкрикнул подбежавший паренек. Один из самых молодых бойцов отряда, на него обычно и сваливали обязанности посыльного. Звали паренька Сташко.

– Идем, – Марко легко вскочил на ноги. – Собираемся, москали, ночевать будем под крышей.

– А не хохол ли ты? – прищурился Черкасов.

– Точно, пан козак, – улыбнулся повстанец, – с Галитчины родом.

Дорогу показывал Сташко. Сосняк миновали за пару минут, прошли заросли бузины и бересклета, обогнули пригорок, и вот впереди забрезжила прогалина. Еще сотня шагов, за деревьями виднеется поле. Дальше за колосящейся пшеницей темнеет еще один лес. Но не это привлекло внимание Виктора Котлова. Чуть левее к деревьям подходит ровный дощатый зеленый забор, над оградой возвышается мансарда крестьянского дома.

Вдруг над округой пронесся истошный вопль. Не успели остановиться, как полный нечеловеческой муки крик оборвался. Поляки переглянулись. На лице Анжея появилась глумливая ухмылка.

– Кто это? – сдавленным шепотом интересуется Ринат.

– Немак, – щерится Марко.

К воротам они подошли не таясь. Дежуривший у калитки Кароль поприветствовал своих товарищей взмахом руки. Внешне все выглядело пристойно, но Виктор Николаевич уже понимал, что они увидят за забором.

Это не комендатура и не блокпост. Обычный фольварк. Крепкое хозяйство немецкого бауэра, перебравшегося в генерал-губернаторство в поисках лучшей доли. Трудно сказать, приехал он на пустое место, своим трудом поднял заброшенные пашни, поставил дом, от зари до зари вкалывал как проклятый, поднимал хозяйство или раньше на этой земле жили и работали поляки, а немец приехал на готовое. Тоже такое бывало – землю выделили под переселенцев, а местных попросили очистить территорию. Власти с поляками особо не цацкались, гражданами не считали.

А сейчас уже не имело значения, кто здесь жил раньше, что и как происходило на этой земле, на пустошь переселился немец или нет. Сегодня крестьянского хозяйства не стало. Семья бауэра тоже вычеркнута из списка живых.

Взгляд Виктора Котлова отмечает кровавый след на земле, свежие пулевые отметины на стенах дома, сорванную с петель дверь. А вон и сам хозяин. Еще не успели убрать. Не старый, крепкий, подтянутый мужчина лежал, прислонившись к углу веранды. Лицо человека даже после смерти дышало внутренней уверенностью в своей правоте, спокойное, чуточку усталое лицо занятого делом человека. Картину дополнял карабин в руках немца, обычный старый армейский «98 курц». Крестьянин так и не выпустил оружие, даже когда ему в грудь вошла очередь штурмгевера. Может быть, еще приподнял карабин, целясь в бегущих через двор повстанцев, да так и не успел нажать на спуск.

– Скоты, – процедил сквозь зубы Алексей.

Взгляд летчика застыл на лежащих рядом с сараем телах двух девушек. Совсем еще молоденькие. Лица изуродованы гримасой муки, стыда и боли. Одежда на обеих изорвана, ноги оголены, юбки задраны, бедра той, что помладше, еще пятнадцати не исполнилось, совсем еще ребенок, измазаны кровью.

Поляки гульнули от всей души. Не постеснялись. Виктор Котлов механически отмечает тела, следы пуль, пятна крови. На душе противно, тошно, хочется если не передушить всех уродов, так хоть самому застрелиться, чтоб не видеть этого. Близ колодца лежит крупная собака, овчарка. Из раскрытой пасти стекает струйка крови. Рядом брошен вцепившийся ручками в собачью шерсть труп ребенка. Нет, половина ребенка. Кто-то аккуратно рассек дитя пополам, да так и оставил умирать.

Партизаны тем временем наводили в фольварке порядок. Тела снесли в сарай, в доме вытерли кровь со стен и с пола. Зажгли свет. Окна закрыли ставнями. Часовые расположились у ворот и на сеновале, так, чтобы остаться незаметными, если кто ночью подойдет к забору.

– Проше, панове, до хаты, – капитан Ост приветственно махнул Котлову с крыльца.

– Кто хоть так кричал страшно? – спросил Виктор Николаевич. Говорил он по-немецки, специально чтоб его поняли все бойцы Оста.

– Паничка, – просто ответил Юрген. – Кляп выплюнула, когда ее добивали.

– Я думал, вы воюете против захватчиков. Защитники Польши! – сплюнул вице-адмирал.

– Да, против оккупантов. Или ты, адмирал, думаешь, что убивают только солдаты?

– Теперь я вижу, что убивают не только солдаты, но и бандиты.

– О чем говорите? – полюбопытствовал Черкасов.

– О жизни и смерти спорят, – умиротворяющим тоном пояснил Марко.

Рыжий хохол громко, заразительно зевнул и, вскинув автоматическую винтовку на спину, вразвалочку поднялся на крыльцо. Ни дать ни взять – вернувшийся с пахоты крестьянин, как будто ничего страшного не произошло, так себе, обычное дело, не стоит внимания.

– Смешной ты, адмирал, – продолжил капитан Ост, перейдя на русский. – Все мы солдаты, все мы убиваем врагов. Ты думаешь, что это были мирные жители? Безобидные крестьяне? Нет. Польшу убивают не каратели, не расстрелы, не акции устрашения. Польшу убивают вот такие крестьяне, переселенцы. – Юрген перешел на крик. – Нас убивают спокойно, без шума! Нашим детям запрещают учиться, врачи не лечат поляков, а бесплатно раздают презервативы, делают аборты и учат детей разврату. Ты удивлен? На польском языке издаются только четыре газеты. В «Краковски час» публикуют официальную брехню. Три остальные тискают грязноватые шутки, советы, как хорошо жить, не работая, подсказки для женщин, как выгодно продаться богатому мужчине, как быть красивой и как готовить коктейли. По радио передают идиотские концерты, болтовню идиотов и продажных курв. В Польше есть специальный телеканал, только для поляков. Телевизоры стоят очень дешево, вышки почти везде понатыканы. Почему б не смотреть? Все на польском языке. И один изврат, проституция, реклама водки. Предатели с жирными мордами рассказывают, как хорошо работать на немцев и лизать им дупу. Вся программа – сплошное предательство, скотство и тупые комедии. В школах детей учат подчиняться немцам, прислуживать господам и вовремя раздвигать ножки. Математике не учат, физике не учат, химии не учат, биологии не учат. Только простейшая арифметика, немецкий язык, чистописание, закон божий и советы, как предохраняться от беременности и не дай божко заразить кого сифилисом.

– В школах?! Взрывать надо такие школы! – прорычал Дима Комаров.

Судя по интонациям, старший лейтенант успел забыть, как его минуту назад мутило от вида трупов изнасилованных девочек.

– Мы взрываем, когда можем, – на крыльцо вышел Марко, видимо, наскучило парню в доме, решил присоединиться к импровизированной дискуссии.

– А при чем здесь простые крестьяне? – не сдавался вице-адмирал Котлов.

– Ладно, не стой во дворе, поднимайся, – сказал капитан Ост.

За ужином Виктору Николаевичу кусок в горло не лез. Перед глазами стояли лица убитых партизанами крестьянина, его жены, детей. На свою беду, этим вечером в фольварке собрались гости. Две семьи, и детей с собой взяли. К сожалению, оружия у них было мало или не успели схватиться за карабины, когда во двор ворвались бандиты капитана Оста. Среди поляков ни одного раненого. Только Владу не повезло, овчарка располосовала ему руку. Честный пес до конца выполнил свой долг защитника, его смогла остановить только автоматная очередь в упор.

– Давай, жуй, старшой, – заметивший состояние Котлова Алексей легонько пихнул его в бок, – нам еще жить надо. Вырвемся, всех помянем. Пойду в первую же церковь, поставлю за упокой да молитву закажу.

– Подождем, пока водку не найдут, – предложил Халиуллин. – Может, перепьются до хрюканья.

– Надо говорить: до поросячьего визга или как свиньи, рожа ты татарская, – хохотнул Черкасов. – Да только не будет этого. Капитан не позволит. Ни капли не даст.

– Не похоже на поляка, – сказал Халиуллин.

– Он же не местный поляк, забыл? – злобно бросил Виктор Николаевич.

– А кто?

– Наш предатель. Вырос под Каунасом. Вырос, пошел родину предков освобождать, да видишь, в кого превратился.

– И Марко хохол галитчинский. Как он сюда попал?

– Странная парочка, – заметил Комаров. – Украинцы с поляками всегда были на ножах. Мне дед рассказывал, поляки до войны украинцев и белорусов людьми не считали.

– Вот видишь? А сам как полыхнул, когда тебя Ост на жалость развел, – Алексей Черкасов хитро прищурился.

Пока офицеры спорили, летчики наворачивали жареную картошку с мясом, да так, что за ушами трещало. Мясо было свежее, еще пару часов назад жевало жвачку в стойле и тянулось к мамкиному вымени. Повстанцы забили теленка и молоденькую свинку, решив, видимо, побаловать себя в награду за сегодняшние подвиги.

После ужина в выделенную под камеру комнату зашел лысый бородатый Збых и передал Виктору Котлову приглашение на разговор к пану командиру.

– Дженькуе[6], – буркнул в ответ Виктор Николаевич. Он не только разговаривать, но видеть Юргена Оста не хотел. Приходится. Не он, Котлов, назначал время и место встречи. Пока не он.

Капитан встретил Виктора Котлова в гостиной. Партизан вольготно расположился на стуле у камина. Горел электрический свет. На столе стояли чайник, вазочки с вареньем, горкой лежало печенье.

– Проходи, адмирал, угощайся, наливай чаю, сахар рядом, – Юрген Ост кивнул на сахарницу. – Извини, я на тебя накричал. Не сдержался. Наболело. Тут все огнем горит, – капитан приложил руку к сердцу.

– Шнапса или домашнего вина не нашли? Хлебнуть бы, – Виктор Николаевич надеялся личным примером втянуть Оста в пьянку. А там и остальные потянутся за командиром.

– Нашли. Да больше нету. Две бочки вылили в выгребную яму. А чему ты удивляешься? Это на Неметчине не принято больше трех кружек пива за вечер уговаривать, это немцы рюмочку шнапса закусывают кильцем колбасы толщиной в руку. Вы, русские, привыкли ставить на стол бутылку водки, пропускать по паре рюмочек, а недопитое убирать в холодильник, до следующего застолья. Через месяц, – со злобой выдохнул Юрген.

Виктор Николаевич спокойно налил себе чашку чаю и запустил ложку в вазочку с клубничным вареньем. Капитану нужно выговориться. Не удалось напоить, так пусть хоть исповедуется. Для того и пригласил, зараза. Котлов чувствовал себя опустошенным, как в душу нагадили. А пропади все оно пропадом! После сегодняшней расправы с крестьянами он не мог смотреть людям в глаза. Не виноват, а чувство вины есть. Ощущение причастности к мерзости. Как будто провалился в очко солдатского сортира и плаваешь там.

– А поляков считают пьяницами. Нам с детства по телевизору и радио, в газетах, с плакатов внушают: пей, славянская морда! Жри вудку, напивайся до смерти.

– В отряде сухой закон? – Котлов удивленно приподнял бровь.

– Иначе нельзя. Только по большим праздникам, и ничего крепче настоящего вина. Я когда увидел, как поляки пьют, ужаснулся. Их же специально спаивают. В Берлине и Бранденбурге бутылка шнапса стоит пять марок, а здесь от шестидесяти пфеннигов до трех марок. Да еще все самопляс гонят. Полиция не запрещает.

– У нас в деревнях тоже гонят, – усмехнулся Котлов.

– Не путай! Жил я в России, видел, как этот самогон пьют, сам пил. Один день погуляют от души, закатят пир на всю деревню, утром квасом похмелятся и месяц все трезвые. Ты бы видел, как поляки пьют!

– Встречался я с поляками, в Плимуте на нашей улице поляк лавку держит. Хороший человек, вежливый, пару раз я его видел подшофе, так это за пять лет знакомства, – Котлов незаметно втягивался в разговор.

Сыграло обычное человеческое любопытство. За свою жизнь Виктор Николаевич видел много разных людей. Чаще встречались хорошие, порядочные. Но бывало, попадалась такая дрянь, что оторви да брось. Сталкивался он и с подлецами, циничными, беспринципными людишками, способными мать родную продать. Видел, и не один раз, как крепкий, бойкий парень при виде опасности враз бледнеет, забивается в угол и плачет, закрыв лицо руками.

Жизнь – штука сложная. Все люди разные. Но вот такого, чтоб человек час назад хладнокровно руководил расправой над беззащитными людьми, смотрел, как его бойцы насилуют малолетних девочек, душат и рубят топорами младенцев, а потом разглагольствует, что людей водкой спаивают! Вот такого вице-адмирал Котлов за всю свою жизнь еще не встречал.

– Английские поляки, русские поляки, американские поляки, – продолжал Ост, – все они как все. А у нас люди спиваются. Жаль, в этом доме только немецкое телевидение, я тебе как-нибудь покажу польский телеканал. Сам все поймешь.

– По телевизору учат пить водку? – недоверчиво хмыкнул Котлов. Весь его жизненный опыт бунтовал против такого насилия над реальностью. Не бывает такого! Не бывает!

– Рассказывают, какая вудка вкусная да полезная, от радиации спасает. Да кто в Польше эту радиацию видел? Ближайшая атомная станция под Остравой. Внушают, что все мужчины пьют вудку бутылками, кто больше выпьет, тот и самый настоящий. Вот наши и пьют. А кто телевизор не смотрит, пьют от безысходности, душа на свободу просится, о свободной Польше мечтает, а свободы нет. Свобода только на дне бутылки.

– Жуткие вещи, – согласился Виктор Котлов.

Он пил уже вторую чашку чая с вареньем. Рассказы капитана Оста вице-адмирала не трогали. Не тот сегодня день. Стоило закрыть глаза, и перед внутренним взором представал Анжей, волочащий за ноги труп пожилой женщины, и Марко, брезгливо отшвыривающий ногой мертвого ребенка.

Глава 7

Ментат работает не только в лаборатории. После поглощения информации наступает время переваривания пищи. Терминологию специалисты позаимствовали у биологов. Если абстрагироваться от реальности, то информация для ментата равноценна еде, а скорее, даже важнее, и процесс поглощения и переваривания информации очень похож на процессы в желудочно-кишечном тракте. Только на выходе получается не известный продукт пищеварения, а крупицы рафинированной информации, очищенная от примесей истина, настоящее алмазное зерно.

После впитывания информационного массива человеку необходим отдых, полное переключение мозга. Затем, через несколько часов, ментат приводит себя в рабочее состояние, с помощью биокатализаторов добивается абсолютной ясности мышления. Сейчас он может отвечать на вопросы. Методика получения ответов не менее важна, чем биохимическое сопровождение работы. Неправильно заданный вопрос может направить мысль по ложному пути.

На следующее утро Евгения Викторовна была готова к продолжению работы. Сергей Павлович подсел к столу своего сотрудника и положил перед собой чистый лист бумаги. Оба настроились на переработку информации. Ассистент расположился сбоку от стола, ему предстояло подстраховывать ментатов, вовремя подавать необходимые материалы и быть в случае чего готовым оказать первую медицинскую помощь.

Рука Евгении Викторовны ныряет в ящик стола. В рот летят пилюли. Стакан воды. Дыхание замедляется, затем входит в привычный ритм, очертания предметов приобретают четкость, зрение разом ухватывает все помещение целиком, слух обостряется. Научный сотрудник подносит к носу табакерку. Срабатывает переключатель. Сергей Павлович в это время капает себе на язык лимонный сок. Все. Процесс пошел.

– Каковы перспективы программы «Салют»? – звучит механический голос заведующего лабораторией.

– Работы идут в верном направлении. Бюро Королева завершит расчеты к ноябрю. Янгель форсирует испытания тандема на базе, Сергей Павлович, М-216. Экспериментальные пуски будут успешными. Первая рабочая орбитальная станция войдет в эксплуатацию не позднее июля шестьдесят восьмого года в случае обеспечения проекта ресурсами.

– Общий эффект программы?

– Результат в течение десяти лет. Научные эксперименты перспективны, биологи получат материал для лунной программы. Рекомендую сместить акцент в сторону геологических изысканий, картографирования, военной разведки, метеорологии, изучения океанических течений.

– Возможность использования станций в качестве навигационного ориентира?

– Нереально. Одна станция не может служить ориентиром. Необходима сеть опорных реперных спутников с мощными радиостанциями на атомных элементах. – Вот так одним словом была обрублена муссировавшаяся в последнее время идея. Доклад уже сегодня вечером уйдет в курирующее управление, и идея не выйдет за рамки теоретических изысканий. Будут сэкономлены миллионы народных рублей.

– Срок службы одной станции?

– Недостаточно данных. Первая проекция дает пять-шесть лет. Необходимо уточнение.

Сергей Павлович и Александр одновременно стенографируют. На лицах специалистов не отражается ни единой эмоции, ни одного чувства, ни один мускул не дрогнет. Вопросы следуют один за другим. Когда разговор касается перспектив нового космоплана, Евгения Викторовна неожиданно заявляет:

– Риск аварии на взлете превышает допустимый уровень. Ориентировочно в десять раз.

– Причина?

– При расчетах применялась неверная математическая модель. Ошибка проектировщика. Не учтены явления в пограничном слое при пересечении теплового барьера. Аэродинамика. Инженер Бородинцев предупреждал о слабости математической проработки, его не послушали. Эмоциональный эффект, неправильная оценка запасов прочности, синдром «головокружения от успехов».

– Александр Васильевич, срочно дайте задание отделу писем. Немедленно остановить программу, действовать через авиационное КБ Лавочкина, пусть проведут дополнительную серию испытаний атмосферного носителя. Инженеру Бородинцеву обеспечить «зеленый свет».

– Выполняю, – ассистент кивнул и направился к двери.

Молодой человек решил, что быстрее будет подняться на третий этаж и сразу скоординировать работу отдела, чем передавать задание по телефону. Он был прав. Пока Саша ждал окончания телефонного разговора специалистки отдела с конструкторским бюро, пришла срочная телеграмма из московского филиала. Всего несколько слов. На космодроме Байконур произошла катастрофа. Взрыв ракетоплана на третьей минуте после старта, в момент расцепления с атмосферным носителем. Погибли шесть человек экипажей ракетоплана и носителя.

– Зеленая лягушка села на листок. Зеленая лягушка поймала мотылек, – четко, по слогам, произнес молодой человек, вернувшись в лабораторию.

Сергей Павлович и Евгения Викторовна застыли как каменные. Доля секунды на сработку ментальных переключателей. По лицам ментатов прошла судорога, глаза закрылись и снова открылись. Миг, и перед Сашей сидели два обычных человека.

– Что случилось? – первой поинтересовалась Женя. Рука девушки потянулась к графину с соком.

– Ваш прогноз оказался верен, но запоздал на три-четыре часа, – ответил Саша.

– Взрыв? – завлаб приподнимает правую бровь и скрещивает руки на груди.

Ассистент кивает и пересказывает текст телеграммы. Не успели. Не предупредили. Опоздали. Женя наклоняется вперед и закрывает лицо руками. Девушка плачет. Всхлипывания Жени заставляют Сергея Павловича поежиться, рука сама тянется приобнять за плечи, успокоить, но на полпути останавливается.

– Я не могла сказать раньше, – выдавила из себя Евгения Викторовна.

– Ты обработала материал сразу, как только мы его получили, – согласился Сергей Павлович. – Хорошая, честная работа.

Эмоциональный взрыв, расстройство, обида на саму себя. Серьезный старший научный сотрудник вмиг превратился в маленькую девочку. Эмоции – помеха для ментата, но отказаться от них невозможно, уйти от чувств можно только временно, пока мозг работает в режиме беспристрастной обработки информации. В конце концов, чувства – это то, что делает человека Человеком.

Работа на сегодня закончена. Сотрудники пишут отчеты, заполняют формуляры и бланки. Затем Сергей Павлович вместе со специалистами профильных отделов обработает итоги, преобразует их в документы и рекомендации для внешнего пользования.

Так было и так есть. За каждый прорыв, за каждую победу над природой приходится платить. Ментат не исключение. Даже тренировки, рассчитанные до миллиграмма дозировки препаратов, дьявольские смеси биокатализаторов не гарантируют торжества над косной материей. За все приходится платить. В том числе и нервными срывами.

К сожалению, этот день закончился не так быстро, как того хотелось. Перед обедом в лабораторию позвонили из приемной и спросили, смогут ли сегодня Сергей Павлович и Евгения Викторовна принять участие в разговоре с заказчиком. Здесь, в институте. Профессор просит найти время.

– Поднимемся в два часа, – заявляет завлаб и косится на Женю.

Товарищ Петрова согласно кивает. Если заказчик нашел дорогу в НИИ, его пустили и разрешили подняться в приемную, то это не простой человек. Серьезный представитель серьезной организации, владеющей серьезными вопросами. Здесь не нужно бритвенной остроты ума ментата, чтоб понять: разговор будет не просто так.

Ровно в назначенное время товарищи подошли к дверям приемной. Первой порог переступила Евгения Викторовна.

– Проходите, Арсений Степанович ждет, – секретарь кивнул на дверь.

Кабинет встретил сотрудников благоуханием свежезаваренного кофе. Профессор поднялся навстречу ментатам и пожал обоим руки. Сидевший в кресле у книжного шкафа мужчина в военной форме встал, подошел к Женечке мягкими неслышными шагами и с легким кивком поцеловал даме ручку.

– Польщена…

– Присаживайтесь, беседа будет долгой, – профессор расставлял на столе чашечки с кофе. – Знакомьтесь: заведующий лабораторией Сергей Павлович, сотрудник Евгения Викторовна, сотрудник ГРУ полковник Васнецов.

– Можно просто Сергей, – улыбнулся разведчик.

– Сергей Владиславович, прошу вас приступать, – профессор с ходу показал, что время сотрудников бесценно и тратить его на формальную болтовню суть безбожное расточительство.

– Хорошо. Уважаемый Арсений Степанович уже объяснил мне, что не стоит на многое рассчитывать. Я понимаю, Евгения Викторовна не может переходить от одного вопроса к другому. Честно говоря, не моего ума дело, мне достаточно знать, можно это или нельзя.

– Задача касается моей последней работы? – холодно улыбнулась молодая женщина.

Эмоциональный фон ослаблен, специалист готовился к беспристрастной оценке информации. Этакая грань бытия между состоянием обычного человека и режимом ментата.

– Нет. Я не знаю, в чем состояла ваша последняя работа, Евгения Викторовна, речь не о ней, – полковник Васнецов смущенно улыбнулся, словно извиняясь за свое незнание.

– В таком случае, я как непосредственный руководитель обязан вас предупредить, что товарищ Петрова не сможет сразу приступить к новой работе. И тем более я не могу дать на это разрешение, пока сам не знаю, в чем состоит задача, – Сергей Павлович вовремя отвлек внимание на себя, давая Жене возможность обдумать, проанализировать слова полковника.

– Дело связано с флотом, – спокойно заявила Женя. – Атлантика?

– Я удивлен, – при этом глаза Васнецова говорили об обратном. Полковник знал, что девушка произнесет эту фразу. – Феноменальная память. Фотографии?

– Улица старого города. Сквер. Группа военных моряков перед памятником. Осень или ранняя весна.

– В первом ряду ваш отец. Вице-адмирал Виктор Котлов.

– Вы знакомы? – вопрос прозвучал как констатация факта.

– Служим на одном флоте. Речь о нем и пойдет. Меня предупреждали, что институт мало чем может помочь, недостаток информации не позволит сделать выводы, охватить ситуацию в целом.

– Я сам вначале был против эксперимента, – заявил профессор, – но Сергей Владиславович убедил меня дать ему шанс убедить вас.

– Что с отцом? – Женя не плакала, предчувствие говорило, что папа жив.

– Три дня назад самолет с вице-адмиралом Виктором Котловым и еще двумя офицерами флота на борту потерпел аварию на территории польского генерал-губернаторства, между Варшау и Лодзью. Поисковые группы германской армии нашли самолет, но они опоздали. Судя по отчетам немецких офицеров, экипаж и пассажиры самолета попали в плен к польским повстанцам, к так называемой Армии Крайовой. Жизнь четырех советских граждан под угрозой. Их судьба и местонахождение неизвестны.

– Немцы ищут пропавших? Ваши сотрудники принимают участие? – Женя сразу поняла, что раз полковник ГРУ обратился за помощью в НИИ, значит, ситуация неясная, но не безнадежная. Советская сторона заинтересована в спасении вице-адмирала и других, дипломаты и военные работают, давление на немцев оказывается.

– Немцы действуют в рамках обычной спасательной операции, они не делают большой разницы между своими и советскими гражданами. Наши группы не могут работать на территории генерал-губернаторства. Приходится действовать по официальным каналам.

– Что требуется от нашего института? – интересуется завлаб. – Евгения Викторовна не имеет опыта обработки разведывательной и политической информации.

– Зато она родная дочь потерявшегося моряка, – парирует профессор. – Вы сами знаете, синапсоидальные связи между полушариями и отделами головного мозга до конца не изучены. Это задача даже не этого, а следующего века. Мы пока стараемся удалить из мыслительного процесса все эмоциональные составляющие, но это не всегда рационально. Помните опыты Лихоманова?

Речь руководителя заставила Сергея и Евгению задуматься. Было в предложении товарища Васнецова рациональное зерно. Женя прикрыла глаза и попыталась сосредоточиться. Получилось. Эмоциональный фон низок, логика рекомендует согласиться на эксперимент. В свое время доктор Лихоманов успешно работал с пограничными состояниями психики, это было еще в начале пятидесятых. Биохимические процессы головного мозга не изучены, методика не разработана. Приходилось больше опираться на метод «научного тыка».

И если от использования алкоголя и наркотиков очень быстро отказались – невозможность контролировать эксперимент, значительный ущерб здоровью, разрушение мозга, – то метод пограничных состояний был более перспективным. В свое время он уступил приоритет биохимической методике катализаторов, но материалы остались, с ними знакомили всех ментатов, в рамках общего ликбеза.

– Я возьму на себя работу, – уверенно произнесла Евгения Викторовна.

– Но риск, вы не работали с политикой, мало информации, – возразил Сергей Павлович.

Состояние сотрудницы, опасность нервного срыва волновали его больше пропавшего самолета с людьми. Мужчина давно симпатизировал Жене, но никогда не переходил рамки дозволенного. Она замужем, и этим все сказано. Ментаты относятся к семье трепетно, уважительно, никогда не позволят себе флирт или нечто большее по отношению к пусть и понравившемуся, но несвободному человеку.

– Риск невелик. Первая проекция дает красное поле в пять процентов. Допустимо. – Евгения Викторовна повернулась к полковнику Васнецову: – Мне необходима вся информация. Полностью. Начиная с маршрута, технического состояния самолета, журналы обследований, отчеты ПВО. Должны быть, самолет пересекал границу. Полные досье на всех членов экипажа и пассажиров, начиная с вице-адмирала Котлова. Генерал-губернаторство, весь массив информации. Данные по Армии Крайовой. Политика рейха в генерал-губернаторстве. Вы, как сотрудник ГРУ, должны знать.

– Хорошо, завтра утром в институт прибудет нарочный с мешком документов. – Полковник вежливо поклонился: – Спасибо вам, дорогая Евгения Викторовна. Спасибо вам огромное. Помогли.

– Я еще ничего не сделала и не знаю – сделаю или нет.

– Все равно, спасибо за согласие помочь. Это дороже всех официальных соболезнований.

– Он был вашим другом? – прищурилась Евгения Викторовна. Интонации у Васнецова уж больно характерные.

– Не был, а есть и будет. Мой сосед и человек, ради которого я сам лично подниму группу и десантируюсь в Польше. Кто бы ни пытался мне помешать, – сказано это было так, что ни у кого не возникло и тени сомнения в искренности полковника Васнецова.

На этой ноте разговор завершился. Завершился и рабочий день Евгении Петровой. Профессор мог и не приказывать ей выкинуть из головы работу и отдыхать. Въевшийся в кровь и плоть распорядок жизни ментата. Перед новой работой надо освободить разум от предыдущей, выбросить запутавшиеся между нейронами обрывки несвязанной информации, мысли, расчеты, аналитические цепочки.

Времени на отдых мало. После разговора в кабинете профессора, Евгения Викторовна пришла домой. Володя уже вернулся из школы. Обрадованный ранним возвращением мамы с работы, отпрыск взахлеб рассказывал, как он сегодня отвечал на уроках, что сказала Галина Васильевна, почему на «русском» поставили только тройку и куда они бегали с ребятами после уроков.

– А теперь мы пойдем на море, – решила Евгения Викторовна.

– Ура! А Ленку будем из садика забирать?

– Нет. Лену заберет папа.

Если купаться, так как следует. Младшенькую лучше с собой не брать. За девочкой нужен глаз да глаз. Приходится выбирать: или самой насладиться заплывом, или сидеть на берегу, поглядывая на дочурку. Нет, в крайнем случае, через два дня, в субботу, если ее или Валеру не вызовут на работу, они пойдут на пляж всей семьей.

В последние месяцы муж часто берет внеурочные часы или выходит на работу в выходные. Женя и Валера решили купить машину. У Жени оклад высокий и регулярные премии, да Валера работает за шестой разряд, в столярке его ценят. У мужчины золотые руки. Вот Валера в последнее время и накручивает себе выходы, за каждую копейку дерется ради машины. Да еще в августе собрались в Крым, на южном солнышке здоровье поправлять.

Вода в заливе за день успела прогреться. Пляж, как всегда, чистый и немноголюдный, отдыхающие предпочитают берег в районе Ораниенбаума. Володька сразу скинул рубашонку, шорты и сандалии, и с гиканьем бросился в воду. Женя подождала, когда сын наплавается, и только потом сама пошла купаться. Быстро пройти мелководье, присесть, подождать, пока тело не привыкнет к прохладе, и затем толчком вперед, разрезая волны сильными руками.

Морское купание не только закаляет, но и смывает с души всю грязь и коросту. Вода очищает. Выходила Женя из моря как заново родившаяся. Наслаждение незабываемое. Теперь немного позагорать, подсохнуть, не забыть выгнать Вовку из воды – на сегодня хватит. Время подходит к вечеру. Вода залива подергивается рябью. Дует прохладный ветерок. Пора и домой.

Вечером после ужина Женя рассказала мужу о приключившейся с отцом беде. Ничего конкретного, только общая информация. Пусть она и ментат, но при этом остается слабой женщиной, поддержка, внимание любящего мужчины спасают, дают силы жить и бороться. Да, иногда просто нужно почувствовать себя маленькой девочкой, прижаться к груди мужа и заплакать.

Валера все понял как надо. Предложил, когда все закончится, взять отпуск и вместо Крыма скатать в Плимут. Наивно немного, но искренне. Валера Петров не знал, кем работает его супруга. Понятия не имел о специфике НИИ. Для него она была научным сотрудником какого-то оборонного почтового ящика, очень умной, знающей, понимающей и самой любимой, единственной женщиной на свете.

Да, стоило подумать о поездке в Плимут. Если выбрать морской маршрут, то могут разрешить. Ментаты не давали подписок о неразглашении, но они и сами прекрасно понимали, что такое обеспечение их безопасности. В свое время один умный человек сказал, что выпустить ментата за границу можно только под непосредственной охраной роты бойцов спецотряда КГБ и танковой дивизии в качестве дополнительного прикрытия. Четко и точно сказано.

Морское плавание вдоль недружественных берегов или перелет над иностранной территорией считались риском. С кораблем или самолетом всякое может случиться. Вон, как с отцом получилось. Шанс аварии не нулевой, ментат может попасть в руки иностранцев, а значит, опасность положено нивелировать.

Глава 8

Настоящий унтер-офицер всегда найдет, чем занять людей. В полевом лагере даже работу искать не надо – все на виду. Вроде всего один батальон квартируется без техники, а за три дня лагерь в окрестностях Равы превратился в маленький укрепрайон. Солдаты пахали, как римские легионеры. Распланированные с теодолитом улицы между палатками, обвалованные склады, закопанные бочки с бензином, лагерь обнесен системой окопов и огневых точек, рассчитанной на многочасовой бой в окружении. Для автомобилей и застрявшей где-то в районе Варшау бронетехники вырыты полнопрофильные окопы и капониры.

Блокпост на трассе построили в первый же день. На второй день его превратили в приличное укрепление. На обочине установили шлагбаум из пары бревен на катках. В случае чего двое солдат могут быстро перекрыть шоссе и укрыться в окопах или сложенном из толстых бревен пакгаузе и продержаться какое-то время против вооруженного стрелковым оружием противника. Но так как на блокпосту одновременно дежурило не меньше отделения пехоты с тяжелым пулеметом, а полевой лагерь батальона располагался всего в двух километрах и в любой момент мог быть поднят по тревоге, то бояться повстанцев не стоило.

Едва завершили обустройство лагеря, как командование вспомнило, что перебрасывало батальон не для того, чтоб солдаты упражнялись в рытье окопов, прокладке водопроводов до местных родников и занимались полевыми учениями. Часть моментально раздергали по всей округе. В первую очередь ставились задачи патрулирования, отлова подозрительного элемента и проверок на дорогах.

Вот так и сегодня. Пятую роту в полном составе подняли на заре, погрузили в машины и отправили прочесывать лес близ городка Скирнивице. По оперативным данным, на полотне железной дороги были замечены подозрительные личности.

– Так и бывает, – ворчал Отто Форст, пока тяжелый «блитц» трясся по колдобинам грунтовки, – увидели из окна поезда пьяного поляка и роту поднимают.

– Так и быть, – нехорошо улыбнулся унтер-фельдфебель Тохольте, – если действительно найдем на придорожной полосе залитого шнапсом, как пушка, поляка, всем отделением целый день носим старшего солдата Форста на руках.

– А если не найдем? – полюбопытствовал Рудольф Киршбаум.

– Тогда Отто берет у ротного увольнение, мотает в город и притаскивает нам всем мороженое.

Идея была встречена торжествующим ревом десятка крепких глоток. Не все знали об озвученном в свое время в Модлине предложении, но на память Хорст не жаловался. Унтер-фельдфебель вовремя вспомнил о слабости старшего солдата Форста к известному лакомству.

– Ящик, и на всех, – поддержал камрада ефрейтор Киршбаум.

Вскоре машина остановилась у въезда в чистенький немецкий поселок. Вылезший из кузова Рудольф первым делом огляделся. Налицо только 2-й взвод. Опять роту раздергали по всем направлениям. Дальнейшие размышления ефрейтора о тактике действий пехоты прервал бодрый рев гауптфельдфебеля Вебера:

– Взвод, стройся!

Лейтенант Тислер быстро обрисовал ситуацию – оставляем одно пехотное отделение и отделение истребителей танков прикрывать поселок. Называется он Зельце. Остальные растягиваются цепью и прочесывают лес. Два грузовика с пулеметами в кузове следуют по параллельным лесным дорогам. Через километр дороги соединяются. Дальше техника прикрывает пехоту. Дистанция сто метров.

В поселке оставили отделение фельдфебеля Ремера и ракетометчиков обер-фельдфебеля Карла Шмидта. Несмотря на разницу в званиях, старшим лейтенант назначил Марка Ремера. Таковы требования полевого устава – обычно командование возлагается на пехотного или танкового командира, части усиления считаются вспомогательными, пусть даже у них огневая мощь больше, чем у целого взвода пехоты.

Остальные солдаты побежали по вьющейся по окраине поселка дороге к лесу. Рудольф Киршбаум с любопытством косился на небольшие домики за садовыми деревьями и давно не крашенные ограды огородов. Везде как всегда: хваленый немецкий орднунг касается главных улиц, фасадов и центральных дорог. До тылов руки не доходят. А никто из чужих по этой грунтовке и не ездит, только местные бауэры выбираются в поля или в лес. Посему и смысла нет заборы белить, тратить на показуху заработанные нелегким крестьянским трудом пфенниги.

Копавшиеся в огородах люди прекращали работу, распрямлялись и поворачивались в сторону солдат. Некоторые махали вслед. Бойцов вермахта здесь видели редко, на них еще обращали внимание. А может, интерес вызывали два следовавших за пехотой тяжелых трехосных «блитца». Парни прямо на ходу снимали тенты. Редкое зрелище, особенно если не знать, что конструкция кузовов армейских грузовиков изначально рассчитана на такую операцию. В свое время заказчики посчитали, что у пехоты на марше или в бою может и не быть времени на остановку и «раздевание» машины.

Вот и околица. Всего в полутора сотнях шагов начинается лес. Вообще в северной и восточной частях генерал-губернаторства лесов много, люди к ним относятся бережно. Хищническая вырубка запрещена, лесничества озеленяют вырубки, сразу высаживают молодые деревца из питомников.

Привычные к дисциплине солдаты, не мешкая, разворачиваются цепью. Оба грузовика рычат моторами, сбавляют ход, давая людям отойти на заданную дистанцию. Справа, на удалении в два-три километра, виднеются бойцы еще одного взвода. Охватывают лес широким фронтом.

Стоило солдатам углубиться в лес, как пришлось стягивать дистанцию между бойцами. Густой подлесок мешал людям, видимость резко ухудшилась. Сокращать фронт взвода лейтенант запретил, посему пришлось увеличивать промежутки между отделениями. Державшиеся позади своих людей отделенные командиры больше глядели не вперед, а по сторонам и назад – опасались, что повстанцы могут просочиться между группами и зайти в тыл.

Рудольф, как и в прошлый раз, жалел, что им не дали егерей с собаками. Или командование надеется, что у кадровых бойцов 23-го пехотного полка нюх, как у овчарки, или, что куда вероятнее, все охотничьи отряды заняты, а задание считается второстепенным и не требующим отвлечения значительных сил. Этаким образом, чего доброго, отделению действительно придется таскать Отто на руках. Хорст свое слово держит.

Впереди появляются просветы. Ефрейтор Киршбаум останавливает свое звено на краю поляны, остальные ребята следуют его примеру. Залечь у корней деревьев и за подходящими бугорками, внимательно осмотреть пространство. Унтер-фельдфебель Хорст Тохольте дает два свистка и выбрасывает вперед руку. Первым на открытое пространство выходит Миде, за ним крадется Отто Форст.

Поляна неширокая, метров сорок-пятьдесят, но в кустах на противоположной стороне может быть засада. Бойцы быстро перебегают открытое пространство, ныряют в кусты. Оттуда доносится призывный свист. Старший солдат Форст оборачивается и взмахивает штурмгевером. Отделение поднимается и бежит за авангардом.

– Не отрываться! – кричит Тохольте. – Сбавить темп!

Поляну они пересекли первыми. Пока остальные отделения восстанавливают цепь, люди Хорста Тохольте ждут, рассредоточившись между деревьями. У работы в лесу своя специфика. Нельзя нарушать слитность подразделения, отрываться от соседей. Противник может воспользоваться кустарником, заросшими овражками, прокрасться между деревьями и просочиться в тыл наступающего взвода, ударить по флангам пехотной цепи.

Машины огневой поддержки выкатываются на поляну. Лейтенант Тислер приказывает остановиться. Пока солдаты находят дорогу, проходит еще минут десять. Жуткая, изрытая канавами и промоинами грунтовка петляет между деревьями и уходит вправо. Посовещавшись с фельдфебелями, взводный решил не оставлять машины, а двигаться дальше. В крайнем случае, пулеметчики с прикрытием из отделения солдат могут за себя постоять.

Еще метров пятьдесят между деревьями. Люди идут осторожно, прислушиваются к треску сучьев, птиц не слышно, лес как будто вымер. Ни одного постороннего звука. Хорст Тохольте останавливается и, подозвав к себе Рудольфа, тихонько сообщает, что до железной дороги осталось меньше полукилометра.

– Хорошо, – кивает ефрейтор.

Пара коротких команд, и четные номера отстают от нечетных на пять-шесть шагов. Сам Киршбаум никогда не воевал с партизанами и вообще не участвовал в боевых действиях. А вот Хорсту не так везло. В самом начале своей военной карьеры попал в генерал-губернаторство, где и заслужил ефрейтора, и даже получил пару медалек и черненый знак «За ранение».

Слева раздается частая суматошная пальба. При первых звуках выстрелов Тохольте зычным голосом командует занять оборону. Шедший в первом ряду ефрейтор Киршбаум падает на землю и откатывается на два шага вправо. Привычным движением снимает с предохранителя родную «СГ-56» и ставит в положение стрельбы очередями.

Перестрелка разгоралась. Дистанция больше километра. С обеих сторон работают штурмгеверы. Ухо солдата легко узнает знакомый голос немецкой штурмовой винтовки. Изредка в слитный хор вплетают свои куплеты полицейские автоматы и армейские «окопные метлы» «Хеклер-Кох», доносятся приглушенные хлопки пистолетных выстрелов. О! А это уже заговорил ротный пулемет, знакомый рокот «МГ-48».

– Перебежками, вперед. Четные, пошли! – командует Тохольте.

Унтер-фельдфебель забросил переносную УКВ-рацию в рюкзак и, перехватив поудобнее «СГ-56», первым поднялся и, пригнувшись, побежал в сторону выстрелов. Двадцать шагов, Тохольте упал у корней старой березы. Сразу же поднялись и пошли нечетные номера. Обойдя командира отделения и прикрывающих, люди залегли за укрытиями, пальцы лежат на спусковых крючках штурмовых винтовок, глаза непрестанно обшаривают лес. Достаточно одного подозрительного движения, мелькания между деревьями, и бойцы откроют огонь.

Подчиняясь командам лейтенанта Вильгельма Тислера, взвод стягивался в один стальной кулак. Оба грузовика прут вперед по лесной дороге, карта говорит, что грунтовка выходит к железнодорожным путям и дальше идет вдоль рельсов. Самое то, чтоб отсечь повстанцев от железной дороги, окружить и прижать к земле пулеметным огнем.

Солдаты еще не знают, что взводный уже получил ориентировку от соседей и четкий приказ ротного – спешно выдвигаться к участку первого взвода и ударить по бандитам с правого фланга, выслать маневренную группу и прижать поляков с тыла, со стороны железной дороги. Третий взвод выполняет аналогичную задачу.

Не прошло и минуты, как лейтенант довел обстановку до сведения командиров отделений. Удобная штука полевая ультракоротковолновая рация. Пусть она весит больше двух килограммов и мешает унтер-офицеру двигаться ползком, но есть устойчивая связь с отделениями, а это великая вещь! В маневренном бою ее трудно переоценить.

К сожалению, в вермахте еще не все дивизии охвачены внутривзводной связью. В первую очередь снабжают рациями кадровые части. Раций мало. А когда чего-то бывает слишком много? Вот так-то. Как слышал Рудольф Киршбаум, у русских и американцев до сих пор в пехоте штатная радиосвязь доходит только до уровня взводов. Рации командирам отделений положены только в немногочисленных элитных штурмовых частях.

Люди поднимаются и двигаются вперед короткими перебежками. Лейтенант еще раз одернул унтеров, чтоб не расслаблялись, в любой момент можно напороться на кинжальную очередь из кустов. Короткими перебежками. Отделениям не разделяться. Оружие наготове.

Ефрейтор Киршбаум на бегу уворачивается от ветки орешника, ботинок предательски скользит на гнилой деревяшке. Свинские свиньи! Рудольф нелепо взмахивает рукой и падает на одно колено. Ветка над головой выпрямляется, за шиворот ефрейтору сыплется мелкий мусор. Лес становится гуще. Проклятый подлесок, молодые осины и березы, в десяти шагах раскинулся клен. Видимость ни к черту!

Справа трещат выстрелы штурмгевера. Тело реагирует совершенно независимо от мозга. Вбитые в плоть и кровь рефлексы бросают Рудольфа на землю. Бойцы залегают за пнями и у корней деревьев. Только Клаус Зидер стоит, прислонившись к стволу, и внимательно высматривает что-то за кустами через прицел «СГ-56».

– Солдат, ложись! – орет ефрейтор Киршбаум.

Справа двое бойцов открывают суматошный неприцельный огонь. Клаус Зидер не обращает внимания на шум, в шкафу у него больше одной чашки не помещается. Две короткие очереди. В сотне метров впереди что-то вываливается из зарослей бересклета и волчьих ягод. Только тогда Зидер опускается на одно колено.

– Вперед! Перебежками! – командует Тохольте.

Со всех сторон слышатся частые выстрелы. Пули рвут листья, сбивают ветки деревьев и кустарников. Рудольф понемногу приходит в себя. Главное не думать, положиться на рефлексы, опыт и камрадов. Не бояться и идти вперед.

Рывок. Пробежать десяток шагов. Упасть. Короткая очередь в сторону подозрительного дерева. Ага! Из-за ствола выскакивает человек в пятнистой штормовке и пятится, поливая огнем пространство перед собой. Сейчас я тебя… Рудольф дает короткую очередь и перекатывается влево. Промазал. Поляк уходит, меняя на ходу магазин старого русского унтер-офицерского автомата.

За спиной слышится топот. Рудольф дает перед собой длинную щедрую очередь. Его обгоняет Хорст Тохольте. Дождаться, пока унтер-фельдфебель не займет позицию и не даст пару выстрелов. Теперь снова рывок.

Отделение быстро движется вперед. Соседи не отстают, удерживают дистанцию между группами. Взвод наступает одной организованной боевой единицей. Три сотни шагов перебежками и можно ускорить темп. Сопротивления не чувствуется. В лесу вообще сложно что-то заметить. Порой не отличить выстрелы своих от вражеского огня. Только по звуку оружия. А если у противника немецкие штурмгеверы?

Перепрыгивая через неглубокий овражек, Рудольф чуть было не споткнулся о поляка. Не ушел, свинская рожа! Бандит лежит, уткнувшись носом в землю, руки раскинуты, рядом валяется пистолет-пулемет. Мертв, мертвее некуда – на спине расплываются бурые пятна. Срезало очередью, когда перепрыгивал через овражек.

Рудольф приседает рядом с трупом и поднимает заинтересовавший его автомат. Точно, русская машинка. Вороненая штамповка ствольной коробки и кожуха ствола, минимум механической обработки, деревянный приклад и длинный рожок магазина, это и есть давно устаревший и снятый с вооружения ППС. Редкая модель, как рассказывали Киршбауму на учебных курсах, ППС выпускался небольшими сериями для пограничников, танкистам и десантникам предназначалась модификация со складным прикладом. Оружие хорошее, но не прижилось, было вытеснено автоматическими винтовками.

– Быстрее! Где Киршбаум? – орет Хорст Тохольте.

Отделенный командир все замечает. Рудольф с тяжелым вздохом сожаления бросает трофей и припускает на голос, следом за оторвавшимися от него бойцами. Вовремя. Взвод натыкается на организованное сопротивление бандитов. Впереди заслон. В лицо солдатам бьют короткие прицельные очереди. Продвижение замедляется. Взвод залегает.

Кажется, что бой длится больше часа, хотя с первого выстрела прошло двадцать минут. Рудольф прыжком перескакивает на новую позицию в двух метрах впереди и выпускает очередь в прячущегося за пеньком в полутора сотнях метров поляка. Верная винтовка выплевывает пять-шесть пуль и замолкает. Затвор остается открытым. Магазин кончился.

Выхватить из подсумка полный магазин, перезарядить оружие. Рудольф поднимает голову над стволом поваленного дерева и тут же ныряет обратно за укрытие. Ровно за полсекунды до того, как в ствол впиваются пули. Деревяшка качнулась назад, солдату за шиворот сыплются щепки и древесная труха.

Место неудобное. Ползком вдоль бревна к комлю. Выглянуть из-за корней и оглядеться. Поляков не видно. Рудольф сползает в яму под корнями вывороченного клена. В кустах за пятым деревом, если считать от выворотня, видно какое-то шевеление. Рудольф приподнимает штурмовую винтовку и наводит оружие на кусты.

– Давай, выползай, недоносок, – бормочет ефрейтор.

Высокие перистые листья борщевика рядом с кустарником подозрительно покачиваются. Кто там – свой или поляк? Рудольф вспоминает, что противника должны зажимать с двух-трех сторон. Нет, лучше подождать. Так можно своему товарищу залепить пулю в лоб. Ни черта не видно!

Вдруг над лесом проносится уверенная, насквозь знакомая и такая родная грозная песнь ротного «МГ-48». Ему вторит второй номер. Значит, машины вышли на просеку вдоль железной дороги и перерезают бандитам пути отхода.

Рудольф напрягается, подтягивает ноги, готовясь выпрыгнуть из ямы и проскочить еще пару-тройку шагов. Вон, за корнями той сосны можно укрыться. Вдруг из-за спины ефрейтора Киршбаума выбегает ефрейтор Глазер. Товарищ даже не замечает Рудольфа и прыгает к поваленному клену. Не успевает.

Кусты и заросли борщевика оживают. Из-за листьев выглядывают стволы штурмовых винтовок, короткие очереди в упор.

– Нет!!! – Рудольф поднимается над краем ямы и бьет по кустам одной длинной очередью.

Справа и слева его поддерживают огнем. Не менее трех стволов. Пули штурмовых винтовок буквально выкашивают заросли.

Магазин вылетает в пару мгновений. Сухой щелчок затвора, стреляные гильзы под ногами. Ефрейтор встает на ноги и перезаряжает оружие. Поворачивает голову. Юрген Глазер рядом. Лежит в двух шагах от Рудольфа. Глаза открыты, на лице застыло изумленное полудетское выражение. Пилотка слетела с головы и зацепилась за ветку орешника. Штурмовая винтовка валяется рядом со своим хозяином.

– Отделение, не задерживаться! – на сцене появляется гауптфельдфебель Вебер.

Эмиль Вебер перебегает через открытое пространство. Кажется, он даже не обратил внимания на гибель несчастного Глазера. Гауптфельдфебель опускается на одно колено, выпускает короткую неприцельную очередь по кустам и призывно машет штурмгевером. Люди один за другим поднимаются и идут вслед за старшим.

Сопротивление банды сломлено. Рудольф задерживается у кустов. Да, два трупа. Совсем еще молодой безусый мальчишка и полноватый короткостриженный мужчина лет пятидесяти. Паренек сидит, прислонившись спиной к стволу дерева. Грудь разорвана автоматными очередями, голова безвольно склонилась набок, из уголка рта вытекает красная струйка.

Подросток, старшеклассник, в Германии таких в армию не берут и к серьезной работе не допустят – инспекция по охране труда запрещает, – а в генерал-губернаторстве он уже стал боевиком Армии Крайовой, успел убить взрослого человека, солдата вермахта.

Рудольф Киршбаум наклоняется над телом и закрывает пареньку глаза. Единственное, что он мог сделать для погибшего, как и положено мужчине, подростка. Странно, Рудольф не чувствует ненависти к поляку, даже погибший на глазах ефрейтора Юрген Глазер не взывает к отмщению. Все было честно. Смерть уравняла бывших противников: кадрового военного, защитника отечества, и паренька из колонии, погибшего за какие-то свои варварские идеалы.

Бой закончился. Стиснутые со всех сторон огненными клещами повстанцы погибли все до единого. Прочесывавшие лес солдаты нашли четырнадцать трупов поляков. В зарослях акации на краю просеки, по которой проходит железная дорога, обнаружились рюкзаки с взрывчаткой. Повстанцы планировали взорвать поезд.

– Странно, что они так долго выжидали, – пробурчал гауптман Шеренберг, ковыряясь носком ботинка в куче тротиловых шашек.

– Плохо, не взяли пленного, – заметил лейтенант Тислер.

– Так это твои поднажали и бегущих перебили, – парировал командир первого взвода обер-лейтенант Карл Дикфельд. – Сам из пулеметов всех скосил.

– Не спорим, господа офицеры, – негромко проговорил ротный, бросая красноречивый взгляд искоса на крутившихся рядом солдат. – Не надо показывать людям свои ошибки и неуверенность.

Проходивший рядом и слышавший начало разговора Рудольф Киршбаум только грустно вздохнул, ефрейтору было тошно. Почти всей ротой давили банду каких-то подрывников-бомбистов. И при десятикратном перевесе потеряли троих бойцов. Двое погибших, в том числе ефрейтор Глазер, а Адольф Кашка получил три пули в живот. Состояние тяжелое. Если солдата не довезти до врача, дело кончится плохо.

Глава 9

Наутро капитан Ост решил продолжить путь с комфортом. В гараже нашлись две легковушки и грузовичок. Машины на ходу, заправленные. От ворот фольварка шла приличная грунтовка. Покойный бауэр содержал дорогу в порядке, засыпал выбоины, соорудил земляной мостик через низину в полукилометре от хозяйства.

Утром пленники слышали через окно, как повстанцы спорили, стоит рисковать на дорогах или лучше пешком. Самым весомым оказалось слово капитана Оста. Как понял по донесшимся до него фразам Алексей Черкасов, отряд спешил. Несколько раз прозвучало название города Радом.

После плотного завтрака партизаны выкатили машины за ворота. Пленных посадили в кузов грузовика. Тент над передней частью кузова прятал от любопытных глаз форму моряков. Туда же свалили весь груз. С упаковкой легковушек вышла заминка. Неожиданно вспомнили, что штурмгеверы и карабины мешают пассажирам. Прятать оружие можно только под заднее сиденье, а воспользоваться им в случае чего проблемно. Пришлось еще раз перетрясти личный состав и пересадить в потрепанный «Фиат» и чуть лучше сохранившийся «Фольксваген верблюд» бойцов с пистолетами-пулеметами и длинноствольными пистолетами.

Когда все утряслось и автоколонна была готова к выезду, Юрген Ост решил, что кожаный реглан и фуражка Виктора Котлова придают ему сходство с немецким фельдъегерем или офицером вермахта. Сходство если и было, то весьма отдаленное и сомнительное, но Котлову пришлось пересесть на заднее сиденье «Фиата» рядом с капитаном Остом.

Сидевший за рулем Марко лихо газанул с места. Следом тронулся «верблюд». Замыкал колонну громыхающий на ухабах «Майбах». Капитан Ост закурил и, оживленно размахивая руками, рассказывал, как он ловко придумал обмануть немецкие заставы, буде такие им попадутся.

– Идем колонной. Если попадется пост, притормаживаем, пан адмирал махнет в окно, и немцы нас пропустят. А если вдруг захотят проверить документы, подъедет грузовик, и ребята сметут немаков огнем. Как идея?

– Хреновая, – буркнул Виктор Николаевич.

С его точки зрения, после первой же перестрелки с польской полицией машины придется бросать и уходить пешком. С солдатами вермахта такой трюк тем более не пройдет.

– Согласен, – жизнерадостно улыбнулся Юрген. – Есть другие идеи?

Предложений у Виктора Котлова не было, была только надежда, что эпопея с бандитами капитана Оста завершится на первом же блокпосту. Разумеется, он не стал вслух высказывать пожелание напороться всем на полицейские пули.

Пока автоколонна поднимала пыль по грунтовке, Юрген Ост внимательно изучал карту. У одной из развилок он попросил Марко остановить машину.

– Ты спрашивал, почему мы не жжем школы? – повернулся Юрген к Котлову. – Сейчас увидишь.

– Село?

Капитан в ответ только усмехнулся и толкнул водителя в плечо, дескать, трогай. Через десять минут машины остановились на краю пшеничного поля. Дорога шла дальше, извиваясь змеей между двумя покрытыми редким лесом холмами. Партизаны спешились и приготовились к бою. Русские ожидали, что их, как и в прошлый раз, оставят во временном лагере под охраной часовых, но у капитана на этот счет было свое мнение.

– Пойдемте, поглядите на нашу работу, – Юрген сделал приглашающий жест.

Несколько коротких команд на польском языке, и партизаны растянулись цепью. Пять человек во главе с Марко побежали влево вдоль подножия холма. Маневренная группа. Стандартная пехотная тактика – фланговый охват. Еще трое направились к дороге, им предстояло заблокировать узость между холмами.

Основной отряд двинулся вверх по склону. Шли медленно, без передового дозора. Похоже, капитан Ост был уверен, что впереди их не ждут и можно не опасаться случайных прохожих. Сам командир отряда вместе с пленниками шел чуть позади своих бойцов.

На мгновение у Виктора Котлова мелькнула мысль огреть повстанца по голове, отнять штурмгевер и тихо слинять к машинам. Транспорт остался без охраны. Ничего не помешает угнать «Фиат» и добраться до первого полицейского участка. Может быть, мысли ясно отразились на лице вице-адмирала, потому что Алексей Черкасов как бы невзначай наступил тому на ногу и кивнул в сторону идущих в десятке метров Анжея и Збыха. Партизаны приглядывали за пленниками, свобода была только кажущейся. В случае чего, пристрелят, не задумываясь.

С вершины открылся вид на стоящие между деревьями у подножия холма деревянные домики. В центре двухэтажное здание, перед ним бетонированная площадка. На флагштоке развеваются знакомое красное полотнище с черной обратной свастикой и флаг генерал-губернаторства. Узкие дорожки опутывают всю территорию базы, подходят к десятку небольших домиков и сараям за главным корпусом. По периметру тянется невысокий забор. Людей почти не видно. Только сидящий на стуле у ворот мужик в зеленой куртке и еще один, копошащийся у крыльца третьего домика справа.

Больше всего это напоминало пионерский лагерь, в свое время Виктору Николаевичу приходилось сопровождать детей моряков в «Звездочку» под Кингсбриджем. Это в живописном уголке Корнуолла, на берегу Ла-Манша и не так далеко от Плимута.

Партизаны спокойно спускались по склону, передового охранения опять не было. Положительно, капитан ожидал застать обитателей базы врасплох.

– Дом отдыха местной администрации? – на всякий случай поинтересовался Виктор Котлов. Он поверить не мог, что партизаны собрались палить детский лагерь.

– Нет. Официально летний лагерь гитлерюгенда, для детишек коллаборационистов. Шишки из оккупационной администрации здесь тоже отдыхают. Со школьницами, – Юрген сплюнул сквозь зубы. – Официальный бордель Варшавского округа.

– Тихо внизу. Не похоже на детский лагерь, – глухо пробормотал Черкасов.

– Пересменка. Через пару дней новый заезд.

– Специально подгадали?

– А ты как думаешь? – вздохнул Ост. – Нападать, когда здесь пара сотен детишек? Ведь, как ни старайся, а треть под пулями ляжет. Сегодня у них тихо, а вся шобла должна быть на месте, готовят лагерь к официальному параду.

За разговорами Виктор Николаевич и не заметил, как они спустились с холма.

Налет прошел без сучка и задоринки. Охранник на воротах посапывал с разложенной на коленях газетой и очень удивился, когда перед ним выросли двое мрачного вида личностей с автоматами в руках. Поднять тревогу он не успел. Широкая мужская ладонь закрыла ему рот. Вторая взялась за шею. Рывок. Хруст в позвонках, и темнота. Труп даже не стали убирать с дороги.

Прочесывавшие территорию партизаны деловито убивали всех встречных. Сухой треск выстрелов. Изредка сдавленные крики. Стук падения тел. Как заметил Котлов, повстанцы не делали различия между мужчинами и женщинами. Убивали всех.

– Баб-то за что? – поинтересовался он у капитана Оста.

– За все хорошее, – сверкнул глазами Юрген, переворачивая ногой лежащее поперек дорожки тело в блузке и юбке.

Молодая женщина. Лицо красивое. Только в широко раскрытых глазах застыл смертельный ужас. На белой блузке расплываются пятна крови.

– Эти хуже немцев. За кусок хлеба с маслом все продали и перепродали. Совести нет, чести тоже.

Начальника лагеря они нашли в подвале главного корпуса. Бедняга спрятался под кучей старого тряпья, но его выдали торчащие в проходе ноги. Мучить несчастного пана коменданта не стали. Юрген Ост лично выстрелил коменданту в лоб и брезгливо поморщился при виде заляпавших стены белых с красным пятен.

– Пораскинул мозгами, – цинично пошутил Марко.

Главный корпус они запалили с двух сторон. Занялось хорошо. Минут пять, и пламя охватило здание. Домики для гитлерюгендовцев трогать не стали. Флаги тоже оставили на мачтах. Кто-то из партизан высказался в том духе, что материя плохая, на портянки не пойдет.

До машин добирались бегом. Капитан Ост подгонял людей матюгами и ругался, что зря оставил транспорт так далеко. Перестраховался. Можно было подкатить прямо к воротам. Спешил капитан не зря. Стоило им доехать до развилки, как навстречу пролетела ревущая сиреной пожарная машина.

Марко гнал как бешеный, несчастный «Фиат» перелетал через колдобины и ямы словно настоящий танк. Пассажиров нещадно трясло. Когда водитель резко притормозил перед очередной ямой, сидевшего на переднем сиденье Збыха швырнуло вперед и чувствительно приложило лбом о ветровое стекло.

– Матка божка! Пся крев! – сорвалось с губ партизана.

Продолжения не последовало, Збых вцепился обеими руками в сиденье и молча скрежетал зубами, пока машина тряслась на свежей, недавно отсыпанной щебенке. Капитан Ост переносил страдания молча. Но зато он первым обратил внимание на приближающееся облако пыли. Еще одна встречная машина.

– Марко, сбавляй! – с этими словами Юрген выхватил пистолет.

Збых негромко выругался и поднял с пола пистолет-пулемет, укороченная городская система «Хеклер-Кох».

Встречная машина приближается. Большой темно-зеленый автомобиль, похож на старую мюнхенскую модель для сельских жителей. Виктор Котлов понимает, что сейчас произойдет. Хочется зажмуриться, но вице-адмирал продолжает спокойно, не мигая, смотреть на машину. Встречный равняется с «Фиатом», на передней дверце машины нарисована свастика, в салоне люди в грязно-желтой форме.

– Позор! – выкрикивает капитан и первым открывает огонь через открытое окно.

Лобовое стекло полицейской машины покрывается сеточкой трещин. Автомобиль резко тормозит и рыскает в сторону. Нестерпимо громко трещит автомат Збыха. К кремнистому запаху пыли примешивается острая вонь пороховой гари. Откуда-то сзади бьют длинные очереди штурмгеверов.

Марко тормозит. Юрген Ост выскакивает из машины и прыгает к полицейскому «БМВ». Тянет на себя дверцу. Заглядывает внутрь и отворачивается. На его лице отчетливо видна брезгливая мина. Все понятно. Повстанцы успели первыми. Полицейские погибли, не успев даже схватиться за оружие.

Задерживаться у расстрелянного «БМВ» не стали. Снова по машинам и вперед. Наконец, когда Виктор Николаевич уже решил, что «Фиат» сейчас развалится, машина вырулила на шоссе.

– Вот так лучше, – пробурчал Юрген Ост. – Успели проскочить.

– Скоро объявят перехват, запустят «бредень», – невозмутимо добавил Котлов.

За окнами проносятся домишки и огороды небольшой деревни. Под дорожной насыпью пасется корова. Мирный сельский пейзаж. Картину дорисовывает гнездо аиста на старой опоре линии электропередачи. Двое мужиков тянут по обочине тележку. Пастораль.

– Не успеют, – зло смеется Марко.

– Собаки будут нас искать в окрестностях лагеря, прочешут леса, овраги. Через пару часов поймут, что мы на машинах, – добавляет капитан Ост.

Виктор Котлов искренне сомневается, но держит свои возражения при себе. Немцы должны реагировать быстрее, прибывший в лагерь пожарный расчет уже во всем разобрался и доложил обстановку. Все полицейские участки, военные части, блокпосты предупреждены и подняты по тревоге. Возможные пути отхода партизанского отряда перекрываются.

Капитан Ост может надеяться только на скорость. И то шанс невелик. Дорог в окрестностях мало. Перекрыть их все и стягивать петлю поисковыми группами. Именно так работали советские на Корнуолле в 65-м году, когда активизировались террористы и вражеские наемники. Правда, на Корнуолле было легче, население поддерживало законную власть, и фермеры зачастую первыми открывали по бандитам огонь.

Через час гонки по трассе «Фиат» свернул на грунтовку. Было это сразу после того, как машины проскочили мост через Пилицу и проехали городишко Бялобжеги. Капитан Ост решил не рисковать, тем более, на выезде из города их пытались остановить полицейские. Дорогу Марко знал хорошо. Явно он здесь не впервые. Машина уверенно шла по грунтовке, заранее сбавляя ход перед поворотами и большими ямами.

Миновав небольшой выселок, судя по аккуратным заборам и отсыпанной щебенкой дороге, немецкий, повстанцы свернули на полузаросшую дорогу, ведущую к ближайшему лесу. Проскочив мимо пышных, затянувших низину зарослей кустарника, Марко выехал на опушку.

– Все. Дальше пешком, – изрек водитель, останавливая машину.

– Давай дальше. Не место, – недовольно пробурчал капитан Ост.

– Что не так? – на этом фраза Марко оборвалась.

Партизан врубил первую скорость и рванул с места с прогазовкой. Только сейчас Виктор Котлов заметил двух глазевших на автоколонну подростков. Ребята вышли из леса и держались за кустами. Поэтому их сразу и не заметили.

Громко ругавшийся Марко проехал еще пару километров по лесу. Раза три партизанам приходилось выходить из машин и разбирать перегородившие дорогу завалы. По этой просеке давно не ездили. Нет, это даже не просека, а расширенная до двух колей петляющая между деревьями тропка.

– Все. Приплыли, – улыбнулся Юрген Ост, когда машины остановились на небольшой полянке.

Окруженный лесными великанами пятачок разнотравья. Следов присутствия людей не наблюдается. А, нет, Виктор Котлов замечает старое кострище на краю поляны. А еще дальше из-за деревьев выглядывает нечто фееричное. Облупившаяся краска, проржавевшие ряды заклепок, оплетающие правые катки заросли кустарника, примостившееся на маске пушки птичье гнездо. Брошенный танк.

– Напоминает чешско-немецкую машину, – с видом знатока произносит старший лейтенант Комаров.

– «Т-35 т» или «Т-38 т», – кивает Котлов.

– Хотя башня отличается. Это поляк. Не помню, как он называется, перед войной Польша выпустила больше сотни таких машин. Редкая штука. Большинство еще в тридцать девятом превратили в металлолом.

– Наш «7ТР», – вступает в разговор Юрген Ост. – Брошен при отступлении. Застрял или двигатель поломался, сейчас уже не определить.

– Вытащить его из леса, подремонтировать и в музей, – глаза Димы Комарова светятся огнем, человеку не терпится прямо сейчас заняться брошенным танком.

– Как победим, так и вытащим, – соглашается Юрген. – А сейчас рано.

Партизаны тем временем разгружают машины. Дальше придется идти пешком. Виктор Николаевич почему-то думал, что тропинка проходит мимо танка. Нет, ошибся, шли они в противоположную сторону. Повстанцы спешили. Первые километры отряд практически бежал.

Ох, возраст не в радость. Опять закололо в боку. Приятно ездить на машине, куда хуже передвигаться на своих двоих с тяжелым мешком за плечами да еще смотреть под ноги, чтоб не растянуться на предательской скользкой глине, не запнуться об корень и не промочить ноги в болотине. Виктор Николаевич и не заметил, как отряд вышел к очередной затопленной низине. Вскоре началось настоящее болото.

Район партизанский. В буквальном смысле слова. Двое парней капитана Оста остановились у перегородившей дорогу темной вонючей полосы воды. Тут же у берега нашлись шесты. Пять минут работы, выудить притопленные веревки, вытащить за них груз, и на поверхность болота всплывает аккуратный мостик. Гать. Утопленный на всякий пожарный случай настил.

Гать форсировали по одному. За болотиной шла нормальная, вымощенная бревнами и ветками дорога. А через триста метров еще одна притопленная гать.

– А часовых не видно, – замечает штурман Халиуллин, – никто не охраняет.

– Осторожнее, с дороги не сходи, – замечает Алексей Черкасов. – Обычно такие гати минируют. Шаг в сторону, и все взлетает на воздух вместе с тропинкой.

Державшийся рядом с пленниками Марко хитро усмехается и кивает в сторону свернувшейся на кочке в паре метров от тропинки здоровенной гадюки. Гадина даже не уползла при приближении людей, чувствует себя настоящей королевой. Намек ясен, в ботиночках здесь особо не побегаешь. Нормальные люди ходят по болотам в сапогах не только чтоб ноги не промочить.

А вокруг расстилается унылый пейзаж верхового болота. Заросли тростника и рогоза, оконца темной воды, кочки, засыхающие деревья. В воздухе пищит проклятое комарье. Недалеко от тропинки из кустов выглядывает проржавевшая кабина грузовика. Это каким же чудом сюда машину забросило? Будь это трактор или танк, Виктор Николаевич бы понял.

А ведь болото недавно образовалось. Не могли на этой почве высоченные сосны и вязы вымахать. Вон, дерево стоит, накренившись, корни подгнили, не держат вес. Это с каких же времен машина гниет? Неужто с войны? Внимание Котлова привлекают еще два выглядывающих из тины агрегата. Задний мост грузовика и капот легковушки. Лес крепко держал попавшуюся в его лапы технику. Вскоре дорога обогнула застывший на пригорке танк. Маленькая несуразная машина с двумя пулеметными башенками. Лилипут по сравнению с современными бронемашинами.

– Английский «Виккерс», шесть тонн, – замечает Дима Комаров. – Редкая штука. Не думал встретить в этом лесу.

– Как они сюда попали? – размышляет вслух Черкасов.

– А вон еще! – кричит летчик, показывая пальцем на стиснутый двумя осинами грузовик.

Машине сильно не повезло. За те годы, что она стояла в лесу, молодые деревья не только зажали грузовик своими стволами, но и приподняли кузов, да так, что колеса болтаются в полутора метрах от земли.

– Бросили во время отступления, – поясняет Марко. – Сколько здесь хожу, столько их и вижу.

– Войсковая колонна или беженцы?

– А черт их разберет, – хмыкает повстанец. – Немаки в тридцать девятом знатно вдарили. Поляки с первых дней драпанули, аж до Румынии тикали.

Услышав последнюю фразу, Виктор Николаевич тихо присвистнул. Неплохо для борца за независимость. Обычно такие крайне болезненно реагируют на любые упоминания старых поражений. Современные поляки готовы винить в разгроме Польши кого угодно: подлого Гитлера, предательство союзников, ввод советских войск на «восточные крессы», переброску пары литовских дивизий к границе. Всех причастных и оказавшихся рядом, кроме своей армии. Обычно вспоминают оборону Варшавы и косы Хелль, пару удачных контратак, а не резвый драп своих войск с первых же дней войны.

Разговор сам собой прекращается. Колонна бредет по болоту. Попадающиеся на пути останки уже не привлекают внимание, кажутся естественным элементом лесного пейзажа. Остовы машин постепенно зарастают, поглощаются великим зеленым преобразователем, неумолимым хороводом жизни, затягивающим в себя, переваривающим бренные останки цивилизации.

Идти оставалось недолго. Еще пара километров по заболоченной низине, и отряд добрался до большого острова. Под ногами – приятная твердая сухая земля. Растительность стала веселее. Постепенно исчезли плакучие ивы, осины и прочая влаголюбивая флора. На холме росли нормальные сосны и березы.

Еще немного, еще несколько шагов, перевалить через гребень, и перед глазами открывается уютный сухой распадок. Просторная низина застроена. Настоящий партизанский лагерь. Здесь и пара неплохих избушек из толстых кремлевых бревен, с покрытой дерном крышей и несколько землянок, при ближайшем знакомстве оказавшихся добротными блиндажами.

Есть даже колодец. Неведомые строители лагеря позаботились и о чистой воде. Пусть вокруг острова болото, но в колодец поступает хорошо отфильтрованная, прошедшая сквозь слои песчаника и известняка водица. А людей здесь нет. Все аккуратно прибрано, подчищено, землянки и дома подправлены, даже отхожее место вычищено – идеальный порядок. Вот только пустынно вокруг, и, судя по налетевшим в колодец листьям, в последний раз люди здесь появлялись несколько недель назад.

Глава 10

Последние новости были настолько неутешительны, что Хорст Тохольте даже не стал говорить людям, что он об этом думает. Молча выслушавший камрада Рудольф решил, что либо гауптман Хорст Шеренберг чем-то сильно не угодил командованию, либо у 5-й роты наступила черная полоса неудач и чрезмерной любви герра майора фон Альтрока. Оба варианта для солдат одинаковы. Хорошего мало. А иначе как еще объяснить тот факт, что не успевшую привести себя в форму роту срочно бросают в район Демблина?!

– А где мой законный обед? – первым нарушил молчание старший солдат Форст.

– В твоем рюкзаке, – мрачно бросил в ответ Киршбаум.

Идея провести пару дней на сухом пайке его не прельщала. Мысль согласиться с претензиями солдата в адрес командиров нравилась Киршбауму еще меньше. Рота нехотя грузилась в автомобили. Работа сделана. Тела погибших парней завернуты в брезент и лежат на носилках. Одна машина загружена трупами поляков.

Командирский «блитц» переоборудован во временный лазарет, но это не всем нравится. Санитар-фельдфебель Герт категорически заявляет, что ефрейтора Кашку надо срочно доставить в госпиталь и оперировать, иначе парень преждевременно предстанет перед всевышним. Ротный фельдшер человек настойчивый. Ганс Герт не боится ни ротного, ни комбата, у него свое начальство. Штабс-врач спустит с фельдшера шкуру и отправит в ассенизационную команду, если узнает, что тот не воспользовался шансом спасти раненого.

В результате короткого эмоционального разговора лейтенант Тислер командует гнать машину к дому местного врача, где и оставить бедолагу Ади Кашку. Отвечать за все будет санитар-фельдфебель Герт. Тот только рад возможности побыстрее сбагрить пациента профессионалу с дипломом. Парни понимают своего ротного костоправа, рана у ефрейтора сложная, повреждены внутренние органы, кровоизлияние в брюшную полость. Резать человека в полевых условиях, да еще трясти полтора часа по грунтовке равносильно садистскому убийству.

Настроение у вынужденных коротать время на окраине поселка солдат паршивое. Не помогают даже грубоватые шутки унтер-офицеров и стреляющие глазками местные фройляйн. Весть об уничтожении в лесу банды недочеловеков уже облетела поселок. Местным страсть как хочется выпытать у солдат подробности дела, а кто и не прочь угостить бравых парней в фельдграу кружкой доброго пива собственного приготовления.

Двое седовласых стариков подходят к Эмилю Веберу и завязывают с ним разговор. Слово за слово, откуда-то выскакивает паренек в перешитых из старой военной формы шортах и рубашке, в руках юноши деревянный бочонок и три кружки. Сломленный неумолимым натиском дедов, тем более они оказываются ветеранами, бравшими в свое время Варшаву и прорубавшими линию Мажино, гауптфельдфебель поднимает кружку и опустошает ее в два глотка.

– Гут! Настоящий солдат, – один из ветеранов одобрительно похлопывает Вебера по плечу.

Обстановка постепенно меняется. Ободренные примером стариков, местные подходят к солдатам, то тут, то там завязываются разговоры. На свет божий появляется немудреное походное угощение. Знаменитая немецкая настойчивость, проламывающая все на свете, даже армейскую дисциплину. Молоденькие девушки, стесняясь, завязывают знакомства с выпячивающими грудь солдатами и унтерами. Лед сломан. Раз сам Эмиль Вебер угостился пивом, значит, и остальным можно.

Взводные во главе с обер-лейтенантом Дикфельдом вовремя решили заглянуть в булочную. Как раз в сотне метров от машин. А так как булочник не только продавал хлеб и всякие вкусности, но и варил кофе, то взводные решили немного задержаться. Разумно. Офицеры не хотели запрещать солдатам мелкие радости этой жизни, пусть угощаются от щедрот местных жителей без оглядки на начальство. Допускать потребление солдатами спиртного в своем присутствии офицеры тоже не могли. Карл Дикфельд нашел самое лучшее решение – не видим, посему и не запрещаем. Иногда надо так поступать. Солдаты тоже люди.

– Что здесь происходит?! – прорычал гауптман Хорст Шеренберг.

Ротный оставил машину с раненым ефрейтором, санитар-фельдфебелем Гертом и четверкой солдат у дома местного врача доктора Эрнста Хоникера и решил пройтись пешком. Посему никто из солдат и не заметил появления гауптмана.

– Равняйсь! Сми-и-ирна!!! – отреагировал Вебер, вытягиваясь в струнку и щелкая каблуками.

– Почему пуговица не застегнута? Ты как с девушкой разговариваешь? Куда пилотку засунул? Руки вымыл, перед тем как брать даму под ручку? – ругался Хорст Шеренберг, вышагивая перед вытянувшимся во фрунт Вальтером Горбрандом. – Приношу вам самые искренние извинения, фройляйн, за этого неотесанного чурбана, – гауптман галантно раскланялся перед надувшей пунцовые губки девушкой. – Дамы и господа, – ротный повернулся к гражданским, – прошу меня извинить, но приходится срочно уезжать. Приказ командования, – Шеренберг развел руками. – У нас есть десять минут. Еще раз прошу извинить.

Фраза командира была понята именно так, как надо. Отмеренные им десять минут пролетели как одно мгновение. Не нужно быть слишком строгим – немцы в генерал-губернаторстве не каждый день видят своих защитников, не каждый день рядом с селением происходит бой. И пусть сегодня погибли люди, но ведь и живых можно понять.

– А командир у нас молодец, – хихикнул Хорст Тохольте, наклоняясь к уху Киршбаума.

– Держится, – согласился ефрейтор. – А ночлег нам сегодня обеспечат?

– Обязаны, – заявил Тохольте.

Хотелось верить, что Хорст не ошибается. Машина медленно ползла между полями. На этот раз водитель вел грузовик аккуратно, притормаживал перед ямами. Остановка. Кузов ощутимо качнуло вперед. Идущий следом «блитц» остановился почти вплотную. Хорст Тохольте выглянул из машины:

– Выезжаем на шоссе. Скоро будем дома.

Дождавшись своей очереди, тяжелый полноприводный грузовик взревел мотором и медленно полез вверх по дорожной насыпи. Под колесами противно скрипела щебенка. На этот раз унтер-фельдфебель не ошибся, колонна быстро докатила до блокпоста в районе Равы.

Лагерь встретил солдат непривычной тишиной. Почти весь батальон растащили по окрестностям. На хозяйстве и для охраны остался только один взвод шестой роты. Комбата тоже не было. По словам ребят, укатил два часа назад, взяв с собой седьмую роту и два взвода из состава шестой. Батальон успешно раздергивают по частям, пытаясь прикрыть максимальную территорию.

Неожиданно оказавшийся в положении старшего офицера гауптман Шеренберг быстро навел в лагере порядок. Выразилось это в том, что дежурный взвод заставили выгружать тела бандитов и помогать сборам пятой роты. Гауптман реквизировал одну из трех полевых кухонь и забрал с собой повара вместе с запасом продовольствия на три дня. Люди пополнили боекомплект, интенданта заставили вскрыть склады и погрузить на машины походное снаряжение.

Разозленный полученным приказом, немного удивленный новостями Хорст Шеренберг комплектовал своих людей как следует. С точки зрения гауптмана, брошенный в машину лишний тюк или ящик помехой не будут, а вопрос снабжения на месте неясен и прояснится ли? Неведомо.

Обедали в лагере. Гауптфельдфебель Вебер вовремя подсказал ротному, что время есть, а вот случая покормить людей горячим может и не быть. Только во второй половине дня пятая рота покинула лагерь и покатила по шоссе в сторону Демблина.

После моста через Пилицу гауптман решил срезать путь по грунтовке. Карта говорила, что всего через десять километров будет хорошая асфальтовая дорога. Земля сухая, машины повышенной проходимости, проблем с грунтовкой не ожидается.

Солдаты в грузовиках сдержанно ругались. Жесткая подвеска и обтянутые эрзац-кожей алюминиевые сиденья в кузове превращали поездку в сущую пытку. Даже дубовые солдатские задницы не выдерживали такого издевательства. Приходилось иногда привставать, судорожно хватаясь за дуги тента, не считаясь с риском вылететь из машины кувырком на первой же выбоине, и разминать затекшую поясницу.

– Когда мы спускались с трассы, я видел деревеньку, – мечтательно закатил глаза Отто Форст. – Чистый деревенский воздух, парное молоко, теплый ароматный вкусный хлеб, запеченная в дровяной печи курочка, свиной окорок.

– Заткни хавальник, подштанники видно! – грубо прервал стенания товарища начисто лишенный сострадания к ближнему Хорст Тохольте.

Старший солдат Форст поднял на унтер-фельдфебеля полный муки взгляд больших зеленых глаз. Ребята уже приготовились к очередной шуточке камрада, но тут вмешалось провидение. Воздух наполнил знакомый свист. Ефрейтор Киршбаум, падая на дно кузова, успел заметить свежую строчку пулевых пробоин на тенте. Стрекотание пулемета они и не слышали, мешал шум двигателя машины.

Тяжелый «блитц» сбавил ход. Первым через задний борт перемахнул унтер-фельдфебель Тохольте. За ним посыпались остальные бойцы. Рудольф приземлился на ноги, перекатился, как учили, не выпуская из рук штурмовую винтовку, и, вскочив на ноги, рванулся к придорожным кустам.

Со всех сторон гремели выстрелы, доносились вопли, проклятия, ревели моторы. Не добежав до кустов, ефрейтор бухнулся в придорожную канаву. Вовремя – над головой просвистела автоматная очередь. Где-то рядом грохнула граната.

Приподнять голову и оглядеться. Все не так плохо, как показалось. Пулеметчик слишком высоко взял прицел, и очереди прошли над головами солдат. Второй бой за день. Рудольфа обуяла ярость. Это что такое?! Кто осмелился стрелять в немцев?! Убью!!!

Вскакивая на ноги, ефрейтор полоснул очередью по штабелю бревен, из-за которого били короткими экономными очередями. Взор Рудольфа застилала багровая пелена. Два шага вперед, прыжок в сторону, еще одна очередь. Сбоку выскакивает Отто Форст и палит из штурмгевера по укрытию, еще трое ребят обходят штабель сбоку.

– Вперед!!! – рычит Киршбаум и прыгает прямо под бьющий в лицо огонь.

Нервы противника не выдерживают. Бандит выскакивает из-за своего укрытия и пытается бежать. Поздно. Пули штурмгеверов рвут ему спину. Прицельный огонь в упор, тут даже слепой не промахнется.

Пока ребята разбирались с одним стрелком, пальба вдоль автоколонны стихла. Из леса еще доносится треск веток и топот тяжелых солдатских ботинок. Со стороны дороги слышны резкие свистки унтер-офицеров. Один короткий и два длинных свистка – команда не разбредаться, подтягиваться к машинам.

Оглядевшись, ефрейтор Киршбаум понял, что он и не отходил от дороги. Вон, за деревьями темнеет выкрашенная темно-оливковой краской туша грузовика. Рудольф опускает ствол штурмгевера и вытирает со лба пот, до него доходит, что пилотки на голове нет. Потерял. Или на дороге осталась, или в лесу сбило с головы. Плечо побаливает. В пылу боя солдат и не почувствовал, как приложился, выпрыгивая из машины.

– Отделение, стройся! – доносится зычный голос Хорста Тохольте.

– Да иду я, иду, – пробурчал себе под нос Киршбаум.

Сейчас Рудольфу больше всего на свете хотелось пить и есть, а еще лучше растянуться на траве у обочины, подложить под голову скатку и заснуть. Проклятая земля и проклятые поляки! Надоело все! Пожрать толком не дают! С самого раннего утра по лесам носимся как угорелые.

– Ты что, ефрейтор? Заболел? – перед Рудольфом вырос лейтенант Вильгельм Тислер.

– Простите, герр лейтенант, – Киршбаум вытянулся по стойке «смирно», запоздало понимая, что последние мысли он произнес вслух и достаточно громко.

– Собирай людей и бегом к машинам, – скомандовал Тислер, – и потише в следующий раз. Сегодня не одному тебе плохо.

– Слушаюсь, герр лейтенант!

Рота недолго задерживалась на месте перестрелки. Гауптман выделил два взвода прочесывать лес, а сам со 2-м взводом помчался к деревеньке, находившейся в трех километрах дальше по грунтовке. Что-то подсказывало Хорсту Шеренбергу, что засада на дороге это не просто так. Если поляки и ждали кого-то, так не целую роту вооруженных до зубов и очень злых мотопехотинцев. Это мог быть передовой дозор крупной банды или засада на налогового инспектора.

Сборщиков налогов нигде не любят, но только в генерал-губернаторстве их регулярно отстреливают. Даже вооруженная охрана не всегда помогает. Причем ходят слухи, что руку к исчезновению нескольких особо щепетильных чиновников приложили не только поляки, но и немецкие переселенцы. У немцев тоже не любят платить налоги.

Вот и деревенька, одна улица с не просыхающими даже в жару лужами, похрюкивающими под старыми сливами свиньями и роющимися в пыли курами, с полдюжины жилых домов, да еще столько же заброшенных развалюх. За огородами торчат облезлые скелеты разбомбленных тракторов и машин.

Селение брали с ходу. Одна машина остановилась у въезда в деревню и развернулась, перегородив дорогу. Второй «блитц» с установленным в кузове пулеметом занял позицию в центре селения напротив костела с покосившейся колокольней. Третий грузовик на полной скорости, отчаянно сигналя и разгоняя кур, гусей и поросят, проскочил всю деревню и развернулся за последним домом.

Высыпавшиеся из кузова солдаты бросились устанавливать оцепление. Одна тройка направо, занять позицию на холмике за огородами, вторая тройка налево – перекрыть возможные пути отхода. Остальные, не мешкая, побежали прочесывать заброшенные дома и сараи. Так получилось, что все заброшенные полуразвалившиеся халупы стояли в конце улицы. Дорога за последним домом упиралась в полусгнившую, поросшую травой и мхом кучу бревен. Иного слова и не подберешь. Ехал трактор, тянул тележку, да на въезде в деревню и опрокинулся. С тех пор все так и лежит. Даже обломки тракторной тележки не тронуты, сама сгнила.

В относительном порядке поддерживается только въезд в поселок, там и дома побогаче, с целыми крышами и ровными заборами, из-за одного даже выглядывает кабина грузовика. Таких домов со следами недавнего ремонта, с побеленными известью печными трубами и крашеными оконными рамами целых три. Местные богатеи, по меркам этой деревеньки, даже подъездные дорожки перед фасадами отсыпаны камнем.

Еще четыре двора ближе к костелу явно давно не ремонтировались. Или у хозяев руки не доходят заборы подправить, кровли перекрыть заново толем, либо у них просто нет лишнего пфеннига, и времени на себя тоже нет.

Костел в деревне небольшой, но красивый, и тоже требует приложить хоть немного труда крепких крестьянских рук. Даже уставший как негр на плантации и злой как черт Рудольф Киршбаум почувствовал жалость к приходу местного ксендза. Это что ж за люди, коли даже храм божий забросили? Священник-то должен о храме заботиться, не все только о душе, телесная оболочка тоже требует внимания и заботы.

– Быстрее! Руди, дом слева! Ганс, твой справа! – голос унтер-фельдфебеля Тохольте не дает расслабиться.

Две тройки бойцов согласованно проверяют заброшенные развалюхи. Резерв во главе с отделенным командиром крадется по улице вдоль покосившихся, готовых развалиться от первого же прикосновения заборов.

Рудольф выбивает прикладом калитку и отступает в сторону. Первым во двор врывается Иоганн Миде. По ушам бьет резкая автоматная очередь. Следом слышится тихий жалобный скулеж.

– Порядок! – бодро кричит Иоганн. – Собаку пристрелил.

После этих слов звучат еще два коротких выстрела. Визг стихает. У Миде сердце доброе, он терпеть не может, когда живое существо мучается. Во двор вбегают Рудольф и Отто. В дом первым врывается Киршбаум, Миде подстраховывает у двери и заходит следом за ефрейтором. Отто Форст проверяет двор, пару сараев и поглядывает на пустые глазницы окон хаты. Вообще-то старший солдат должен был работать с напарником, но приходится действовать в одиночку, в крайнем случае, его прикроют Киршбаум и Миде.

В доме пусто. Пол прогнил и местами провалился, солдаты ступают осторожно, стараясь наступать на лаги. В комнатах гниль, тлен и разор, такое ощущение, что люди отсюда не уехали, забрав нажитое добро, а просто в один прекрасный день бросили все. Даже соседи не растащили имущество, так все и пропало. Пыли нет, выдуло сквозняком и прибило к полу сыростью. В воздухе стоит еле переносимый, наполненный горечью запах разложения, гнили и плесени.

Рудольф заходит в спальню. Два ужа стремительно ныряют под кровать. Затем один высовывает черную с желтыми пятнами голову и раздраженно шипит на солдата. Явно пресмыкающегося гада оторвали от важного и нужного дела. Недоволен бесцеремонным вмешательством в его личные покои.

Выбравшись на улицу, ефрейтор Киршбаум первым делом закурил.

– Везде пусто, – подбежал Отто Форст, – в коровнике крыша провалилась.

– Зато вишня спелая, – Иоганн махнул рукой в сторону разросшихся за домом, покрытых крупными темными ягодами деревьев. Судя по испачканным красным соком рукам и губам солдата, он уже успел снять пробу с урожая.

– Если будет время, наберем котелок, – соглашается Рудольф. – Солдаты, вперед!

Время не ждет. Отделенный командир в любой момент может обеспокоиться задержкой тройки.

На улице все спокойно. Ребята завершили осмотр заброшенных домов. Хорст Тохольте молча выслушивает краткий доклад Киршбаума и кивает в сторону взводного. Лейтенант стоит посреди улицы, заложив большие пальцы за пояс. Внимание ротного привлекает разыгравшаяся перед костелом сцена.

Католический ксендз орет на гауптмана Шеренберга. Тот стоит перед священником, пытается перебить, но ксендз просто так не сдается. Отдельные фразы Шеренберга тонут в льющемся на его голову потоке яркой, энергичной проповеди. Чистый немецкий язык, образные сравнения, с языка ксендза непринужденно соскакивают цитаты из Библии и сочные казарменные выражения. Четверо солдат с каменными лицами стоят рядом, парни явно не знают, что им делать дальше.

Ситуация пикантная. Гауптман не представляет, как выйти из положения с минимальными потерями для себя и без членовредительства для священника. Но тут на помощь Шеренбергу пришел случай. За околицей деревни звучат выстрелы. Карл и Ганс, до этого момента с нескрываемым интересом и огоньком в глазах наблюдавшие из кузова машины за эскападой ксендза, резво метнулись к «МГ-48». Пулемет ожил, выплескивая длинную очередь поверх заборов, между домами и сараями в сторону огородов.

Ефрейтор Киршбаум бросился к калитке, заскочил во двор, на ходу ставя переводчик штурмгевера на автоматический огонь. Попавшаяся ему навстречу полная женщина громко завизжала, выронила ведро и присела, зажимая уши руками. Из перевернутого ведра растеклась лужа помоев.

Метнувшегося было к ефрейтору мужика с вилами наперевес остановил Отто Форст. Старший солдат одним ударом приклада отправил поляка собирать зубы.

– Цепью! – хрипит за спиной Хорст Тохольте.

Отделенного тоже как ветром сорвало с места и бросило на звук выстрелов.

Рудольф вышибает ногой калитку в огород, несется между грядками и аккуратно окученными кустиками картошки. Перестрелка стихла. Перепрыгнуть через изгородь. Вот и поле. Ефрейтор чуть было не растягивается во весь рост, споткнувшись о торчащую из земли железку.

– Твою дыру свинячью!

– Цепью! Отсекай! – это уже лейтенант догоняет.

Выпрямившийся и восстановивший равновесие Рудольф понимает, что команда опоздала. Они все опоздали. Тройка бойцов пикета и пулеметчики справились с работой сами. В зарослях рогоза в низине за околицей валяется тело. Еще один труп перевесился через изгородь. Рядом с мертвым поляком на земле сидит девушка. Со стороны кажется, что она опустилась на колени и обняла тело своего друга. Нет, подойдя поближе, Рудольф видит, что девчонка мертва. Длинные, распущенные светло-русые волосы залиты кровью, среди прядей виднеются прилипшие кусочки чего-то белого. Рука неестественно вывернута, а пальцы сжимают ремень автомата. Старая модель «МП-40», пистолет-пулемет времен Европейской войны.

Глава 11

Люди капитана Оста не тратили время на отдых. Стоило отряду ступить на территорию лагеря, как партизаны разбежались по всему острову, придирчиво проверяя территорию, буквально обнюхивая каждый кустик. Через четверть часа капитану Осту доложили, что все в порядке, следов карателей нет.

Пленным выделили отдельную землянку на северной окраине лагеря. Охрану не ставили и свободу передвижения по островку не ограничивали. Единственное, не позволялось приближаться к обеим дорогам с острова. К чести капитана Оста, пикеты он выставил сразу, как только ступил на территорию лагеря. По два наблюдателя у каждой тропинки. Как заметил Алексей Черкасов, поляки еще успели заминировать гати. Обычные растяжки из ручных гранат. Своеобразная тревожная сигнализация.

Наконец-то настало время обеда. Кашеварили здесь же, на острове, в небольшом отрожке распадка с восточной стороны лагеря. А вот отхожее место было с противоположной от кухни стороны, в овражке на обратном скате холма. Сходивший по нужде вице-адмирал оценил старательность и предусмотрительность строителей партизанской базы. Явно не времянка, не на один год строили. При желании или необходимости на острове можно и зимовать.

После обеда Юрген Ост распределил половину отряда и пленных на хозяйственные работы. Еще пять человек во главе с Марко ушли назад по болоту. Алексей Черкасов опять не сплоховал, поднялся на внешний скат и, делая вид, что собирает хворост, приметил, где партизаны поставили растяжки. Вице-адмирал Котлов успел перед обедом шепнуть летчику, что если им показали дорогу на тайную базу, схрон, то партизаны не будут спешить с обменом пленников. Пора бы самим думать, как добыть себе свободу.

Однако у капитана Оста на этот счет было свое мнение. После обеда он предложил Виктору Николаевичу пройтись по лагерю, посмотреть на окрестности. Отказаться было нельзя, не всегда заключенный может перенести время разговора со своим тюремщиком.

– Хорошая крепость, ты не находишь? – поинтересовался командир отряда, останавливаясь у возвышающейся на краю болота старой кряжистой березы.

– Если не знать, что она есть, да, хорошая, – согласился Котлов.

– Адмирал, ты не знаком с тактикой поисковых отрядов и рейдерских групп, но как моряк должен иметь представление о работе сухопутных войск. Те же самые морские десанты. Ты умеешь высаживать морпехов?

– В последний раз это было с транспортов, на причалы, с помощью портовых буксиров, с духовым оркестром встречающей стороны, – съязвил Виктор Николаевич.

– Так тоже бывает? Не знал. А как бы ты штурмовал этот остров?

– Блокировать гати, взорвать тропки, выставить заслоны и ждать зимы. Спорю, к Новому году все это безобразие замерзнет. Или еще проще. Полдюжины вертушек, прижать всех к земле и высадить вертолетные десанты. Надеюсь, зенитки здесь не закопаны?

– Если и была пара штук, то задолго до меня, мы такого сокровища не нашли, – отшутился Юрген.

– Надеешься только на то, что противник не знает об этом схроне? А немецкая деревня на окраине леса? Парнишки на опушке? Они ведь видели три машины с людьми, смогут описать, рассказать и показать.

– Два дня, – улыбнулся командир отряда. – Именно столько надо немцам, чтоб найти тропинку, прочесать болото и вызвать вертолетную поддержку. Ближайшие полицейские вертолетные части под Варшавой и Лодзью. Ближайшие военные всего в сотне километров от нас. Вертолетчики квартируются близ Люблина, у границы, но на прохождение заявки от полицейского начальства до военных нужно время. В обоих случаях два дня.

– На больший срок мы задерживаться не будем?

– Нет смысла. Современная партизанская война отличается от той, что была двадцать лет назад.

– А куда мы держим путь? – любопытствует Виктор Николаевич.

– Один затерянный в лесах под Радомом хутор. Красивое место. Крепкое хозяйство молчаливого, рукастого крестьянина. Красивые гордые девушки и сильные трудолюбивые парубки. Настоящий уголок рая в этом проклятом богом чистилище.

– Это должно быть рядом, дневной переход. И что еще нас ждет на этом хуторе? Не думаю, что ты собираешься распускать отряд.

– Конечно, нет, рейд только начинается, – говорил Юрген искренне, не стараясь ввести собеседника в заблуждение. – Мы на это лето запланировали взорвать поезд. После подумаем об отдыхе.

Иногда такая открытость опаснее прямой угрозы. Виктор Николаевич закурил трубку, сделал пару шагов вдоль кромки болота, приветливо кивнул греющемуся на коряге большому сетчатому ужу. Пора атаковать. Нас затягивают в сеть, так не робеть, бить не по нитям, а по рыбаку.

– Какова цель похода?

– Этого? – в прищуренных глазах Юргена пляшут искорки. – Нанести противнику ущерб. Уничтожать оккупантов, коллаборационистов, нарушать вражескую инфраструктуру. Подожди, увидишь, как телевизионные ретрансляторы взрывают. Красивое зрелище. Я же говорил: взорвать поезд.

– Задача на этот год. А дальше?

– Продолжать борьбу. Или ты, адмирал, предлагаешь что-то другое?

– Сколько лет живет группа Армии Крайовой? – продолжал Виктор Николаевич, постепенно подводя оппонента к главному.

– Думаешь, встретился с новичками? Нет, – усмехается Юрген, – не первый год на войне. Опытные, верные люди. Каждый стоит взвода охотников.

– Ты сумел сколотить сильный отряд, тебе удается обводить врагов вокруг пальца. А другие как? Сколько обычно живет боевая группа Армии Крайовой?

– А пес его знает. Кто лет по пять держится. Помню Вилька Познаньчука, хитер был волк, по всей Польше гулял, псы его долго ловили.

– А чем дело кончилось?

– Вилька прижали на переезде у Жежува. Два дня дрались в окружении. Отряд в полторы сотни бойцов, почти все полегли. А Вилек утек. Среди мертвых и пленных его не было, немцы не упустили бы случая похвастаться, показать его голову. Где он сейчас, что с ним, я, честно, не знаю. А знал бы, не сказал.

– Познаньчуку повезло. А другие как? Сколько таких групп, как твоя, гибнет ежегодно?

– Отрядов десять-двадцать. – Юрген почесал в затылке, задумчивый взгляд капитана бесцельно блуждал по болоту. – Да, примерно так.

– Сколько еще проживет твой отряд?

– Это ты, адмирал, к чему? – злобный колючий взгляд из-под бровей уперся прямо в глаза Виктору Котлову.

– Что со мной делать думаешь? – прищурился в ответ Виктор Николаевич. – Отпустишь или так и будешь за собой таскать, как чемодан без ручки?

– Пристрелить тебя, товарищ Котлов, чтоб вопросов лишних не задавал, – при этих словах лицо Юргена исказила злобная гримаса.

– Не пристрелишь, – усмехнулся вице-адмирал. – Не тот ты человек, чтоб погибать за идею. Выход ищешь.

Виктор Николаевич потянулся к застрявшей между стволом и веткой дерева шишке. Как будто шишка его только сейчас заинтересовала. В действительности это старый добрый способ отвлечения внимания. Когда-то Женечка посоветовала и научила применять в нужное время, после нужного слова.

– Выход? А его нет, – ухмыльнулся капитан Ост. – Нет выхода. Польша это как те машины в лесу: заехали, остановились на пару часов, а оказалось – навсегда. Пока стояли, дорога исчезла, болото поднялось. Все – дорогой ты товарищ адмирал, нет из Польши выхода.

– Глупости. Отпусти моих людей. Все равно пользы тебе от нас нет. Таскать за собой да приглядывать, чтоб не убежали…

– Не убежите, – весело протянул Ост. – Не люблю я бросать да отпускать, что само в руки пришло. Ты не бойся, радуйся, что ко мне попал, а не к Мареку Ковальчуку или Жидкодаву. Парни ой какие веселые. Любят шутить, казнят с заковыринкой, с проказами, так, что ошметки по всей округе разлетаются.

– Немцев казнят?

– А ты для них хуже немца, – заметил Юрген. – Безбожник, коммунист, русский.

– Так и будешь меня за собой таскать? – Виктор Котлов решил вернуться к главной теме разговора.

– Буду. Пока не придумаю, какую с тебя пользу поиметь.

– Я тебе уже предлагал связаться с советским атташе или дать сигнал на флотской волне.

– И что мне за тебя заплатят? Эшелон тушенки, автоколонну винтовок с патронами, танковый батальон или мешок денег? Столько оружия я не удержу. Смысла нет. Что мне нужно, покупаю или у немцев беру. С танками меня полицаи окружат, самого же в броне и поджарят. Деньги мне тоже не нужны. На жизнь и зимовки бойцов я зарабатываю, а больше с собой в могилу не унесешь, – с каждым словом капитан Ост все больше и больше себя распалял.

Последнюю фразу он почти выкрикнул в лицо Виктору Котлову. Тот невозмутимо поднял перед глазами шишку, разглядывая этого маленького древесного ежика. Улыбнулся и тихим тоном произнес несколько фраз:

– Деньги тебе дадут, на обустройство тебе и твоим людям хватит. Новая жизнь требует с чего-то начинать: с магазинчика, фермы, слесарной мастерской, к чему у человека душа лежит и руки приноровлены. Паспорт тебе предлагают. Не германский и не советский, не пустят тебя в Союз, да и сам не поедешь. Паспорт одной маленькой страны, где люди любят свободу, честный труд, красивых женщин, детей, немного спиртного вечерком в баре, крепкую дружбу и… – вице-адмирал замолчал, испытующе глядя на повстанца.

– Извини, адмирал, – буркнул Юрген Ост, – кричу слишком громко.

Наступила долгая звенящая пауза. Оба прислушивались к доносящемуся с острова звонкому голосу топора, трелям лягушек на болотах, писку комаров и идущим со стороны топи вздохам и стонам. Болото дышит. Страшные звуки для тех, кто не знает. Так потом и появляются байки про болотников, ичетиков, лесных людей, шилишиг всяких. И не только по этой причине легенды возникают, в жизни разное бывает. Вице-адмирал Котлов сам мог бы порассказать жутких историй после знакомства с Гемпширской трясиной, пойменными болотами Конго, да и в детстве приходилось сталкиваться с вещами, которые материализм напрочь отрицает.

– Паспорт аргентинский?

– Нет. Нельзя тебе и твоим ребятам в Аргентину. Там немцы в масти, быстро вычислят и закатают.

– А куда тогда предлагаешь?

– Есть такая маленькая свободолюбивая страна Ирландия. Есть такой прекрасный народ ирландцы, – глаза Виктора Котлова светились искренней, человеческой теплотой. – Гордые, порядочные, немного шебутные и драчливые потомки кельтов, саксов и викингов. Уважают католическую церковь, чтут день воскресный, превыше всего ценят свою свободу. Выдачи из Ирландии нет.

– А ваши аэродромы, базы? – скептически ухмыльнулся Юрген.

В словах капитана сквозила тень сомнения. Казалось, еще немного, и он сломается, согласится с предложением вице-адмирала.

– Наши, не немецкие. Ирландцы нас уважают, но свои права, свои законы и свободу чтут выше любых союзников и друзей.

Поляк что-то буркнул себе под нос. Вплотную приблизился к Котлову и тихо попросил:

– Не стоит пока говорить ребятам. Незачем будоражить людей раньше времени. Ладно?

– Повременим, – согласился Виктор Николаевич, про себя уже празднуя победу.

Времени прошло много. Котлов только сейчас почувствовал, как с болота тянет сыростью. Пора было возвращаться в лагерь. Поднимаясь по склону, Котлов и Ост столкнулись с Марко. Партизан сидел на выпиравшем из земли корне сосны. Разложив на коленях тряпицу, боец чистил автоматическую винтовку.

Поравнявшись с помощником, капитан Ост молча кивнул, на его лице мелькнула тень неудовольствия. Виктор Николаевич отступил на шаг в сторону, дабы не мешать разговору. Нет, Юрген, не задерживаясь, продолжил путь к лагерю.

Выбрав повод и время, Виктор Николаевич присоединился к Алексею Черкасову. Летчик усердно махал лопатой, расчищая «противозмеиные» канавки вокруг лагеря. Работать он начал со стороны, выходящей на тропинку через болота. Все уходившие и возвращавшиеся в лагерь не могли избегнуть внимания Алексея. Перекинувшись с товарищем парой слов, Виктор Николаевич выяснил, что Марко вернулся на остров один. Остальные повстанцы задержались на материке. Что они там забыли? Когда вернутся? Сие неведомо.

Близился вечер. Режим в отряде соблюдали. Знаменитое немецкое: «Война войной, а обед по расписанию». В данном случае, ужин. А вот маскировкой повстанцы пренебрегали, дым от костров поднимался к небу и растекался над окрестностями.

– С вертушки нас моментально засекут, – мечтательно протянул Ринат Халиуллин, поднося ложку ко рту и глядя на дымную полосу над болотом.

– Засекать некому, – Виктор Котлов вспомнил свой разговор с капитаном Остом. Тот был уверен, что сегодня и завтра беспокоить их не будут.

На вечерней заре в лагерь вернулись люди Марко. Шли с грузом. Они ходили к брошенным машинам и притащили все, что отряд не смог забрать первым рейсом. Продовольствие, «позаимствованные» в немецком фольварке одежда и инструмент. Прихватили с собой и несколько канистр машинного масла. По словам Марко, в хозяйстве пригодится.

Не вернулся только молодой паренек по имени Лех, прозванный Котловым Зимородком. Виктор Николаевич поинтересовался у капитана Оста, куда тот заслал парубка. Но Юрген в ответ только неопределенно хмыкнул и заявил, что, дескать, парень по девкам отправился. Дело молодое, кровь горячая.

Ночь прошла без происшествий. Правда, русские долго не могли уснуть. С болот доносились чавканье, всхлипы, стоны. Такое ощущение, что трясина ожила и на островок лезут чудища из оживших кошмаров и деревенских сказок. Хуже всего было немало пожившим, всякого повидавшим и испытавшим Котлову и Черкасову. Знаешь, что ничего там нет, вздор все это, обычные природные явления, деревья скрипят, болотные газы прорываются, ветер рогоз и камыш колышет, а на душе все равно тревожно. Неприятное чувство, честно говоря.

Утреннее солнышко растопило все ночные страхи вместе с густым предутренним туманом. Умывание холодной чистой колодезной водой сняло сонную одурь. Побриться, сбегать в туалетный распадок, и вот уже повар колотит поварешкой по миске, созывает отряд к трапезе.

День начался с игр в войнушку. Капитан Ост разделил свой отряд на два отделения и устроил учебный бой. Одна группа обороняла лагерь, а другая его штурмовала. Юрген Ост, Марко и Виктор Котлов заняли наблюдательный пост на пригорке и, вальяжно развалившись, созерцали все это. Остальные пленники исполняли роль солдат обороняющейся стороны. Оружие им дали, правда, без патронов, как и у остальных партизан.

Глядя на маневры, Виктор Николаевич отметил про себя прекрасную подготовку людей Оста. Профессионалы, каждого хоть сейчас можно было брать в ВДВ или морпех. Пусть физической силой большинство не выделяется, но все выносливы, владеют оружием, четко работают на поле боя, голову не теряют. Хорошо дрессированные овчарки. Нет, не овчарки, а волки. Лесные хищники. Грамотные, прошедшие хорошую, даже слишком жестокую психологическую подготовку специалисты.

За полчаса боя атакующие захватили лагерь. Настал черед капитана Оста. Прекратив потасовку громким свистом, командир поднялся, медленно спустился в низину и приступил к разбору полетов. Досталось всем. Оказалось, Юрген Ост успел заметить все и всех: кто как работал, кто не успел вовремя нырнуть в укрытие, кто слишком долго бежал по открытой местности, неудачно выбирал укрытия, не глядел по сторонам. Двоим бойцам досталось за то, что они попытались использовать землянки в качестве дзотов. Идея здравая, но не в данном случае. Сектора обстрела из дверей совсем никакие, запасных выходов и амбразур нет. Так что землянки быстро превратились в ловушки для своих защитников.

Проникновенная, эмоциональная речь командира. Полчаса отдыха. Еще час на физическую подготовку. А затем отряд опять разбился на две группы и опять новый учебный бой. Как заметил Виктор Николаевич, Юрген Ост старался тасовать людей, сохраняя при этом сработавшиеся двойки и тройки. Где-то Котлов это уже видел. Да, точно – стандартная тактика пехоты ваффен-СС. В Союзе тоже разработана подобная методика для элитных штурмовых частей, но есть свои нюансы. Юрген Ост использовал именно германскую систему. Виктор Николаевич был в этом уверен.

Время за молодецкими забавами летело незаметно. Пора было обедать. Хозяйственные работы в отряде Оста не считались чем-то предосудительным. Нормальная крестьянская основательность, понимание, что не войной одной жив человек, готовить, стирать, штопать одежду, прибираться тоже надо. Вторую половину дня командир отряда распланировал на отдых и подготовку к очередному переходу. Большую часть продовольствия и лишнее снаряжение Юрген решил оставить в лагере. Видимо, собирался сюда вернуться и надеялся, что за время его отсутствия на остров не нагрянут весьма любопытные люди в фельдграу.

Алексей Черкасов и Виктор Котлов тоже не теряли время даром. Обдумав как следует вчерашний разговор с Юргеном Остом, Виктор Николаевич пришел к весьма интересным выводам. Командир повстанцев человек хоть и разумный, но с изюминкой, подобрать к нему ключ непросто. И Юрген еще не решил, будет он выходить на связь с советскими дипломатами или постарается провернуть свою игру. Он мог заподозрить в предложении вице-адмирала Котлова второе дно, ловушку и, не говоря ни да ни нет, тянуть время, выжидать. Пленников это не устраивало.

И, кроме того, Марко определенно слышал последнюю часть разговора. Человек не менее интересный, чем Юрген Ост. Тоже из добровольцев, да еще не поляк, а украинец. С одной стороны, что-то связывало Марко с Юргеном, а с другой… Это как посмотреть. Марко только кажется недалеким деревенским увальнем, этаким не хватающим звезд крестьянином из дореволюционных времен.

Пока Дмитрий Комаров и Ринат на два голоса потчевали поляков красноармейскими песнями, Котлов и Черкасов решили навязаться на разговор с заместителем капитана Оста, да так, чтоб без лишних глаз и ушей. С песнями придумал Комаров. Если честно, старший лейтенант намеревался устроить маленькую потасовку, спровоцировать поляков, однако действительность превзошла все самые смелые ожидания. В итоге сейчас у костра целый хор затягивал: «Артиллеристы, Сталин дал приказ!» А до этого с неменьшим энтузиазмом выводили: «По долинам и по взгорьям…» Причем некоторые умудрялись с ходу переводить песню на польский. Артисты, мать, перемать и вымать!

Долго искать нужного момента не пришлось. Марко сам, как будто что-то почувствовав, поднялся и отправился проверять дозоры у тропинок. Минут через пять Алексей Черкасов решил навестить туалетный распадок, а по прошествии еще пары минут Котлову приспичило сбегать в землянку за регланом. Старые кости болели, тепла требовали. Вот только к костру Виктор Котлов не вернулся, направился в сторону болот.

– Искал? – прозвучал у него за спиной знакомый насмешливый голос.

– Я вот думаю, – хмыкнул в ответ вице-адмирал, – искал я тебя или ты меня нашел.

– Общая теория относительности. Сложнейшая штука, если в университете учить, и все так доходчиво и просто, когда по жизни вникаешь.

– Ты ходишь, я лежу, а вместе мы едем, – добавил появившийся из-за ближайшего дерева Алексей.

– С острова не выпущу. Если что дурное надумали, так не помогу. Здесь и днем, не зная примет, не пройти, а на ночь глядя и с приметами потопнешь.

– Так еще не вечер, – притворно удивился Алексей.

– Добрый ты, Марко, – участливым тоном протянул Виктор Котлов.

– А то ж.

– О чем я сегодня с Юргеном говорил, слышал?

– А то ж, – глаза повстанца светились лукавством.

– Что думаешь?

– Доброе дело. В Ирландии я не был. Пиво у них хорошее?

– Пиво доброе, а водка противная, сивухой воняет. Они ее в дубовых бочках выдерживают.

– Это хорошо. Это очень хорошо, – Марко потер руки. – Винокурню поставлю, буду горилкой торговать. Как думаешь, разбогатею?

– Есть такая возможность. Но миллионщиком не станешь. Налоги у них с винокурения дикие дерут. И большой завод ставить нельзя. Только чтоб три-четыре кабачка обеспечить, не больше.

– Ирландия… – мечтательно протянул Марко. – А вот, я слышал, в Южной Африке земли много и переселенцев привечают. Верное дело?

– Да, белым переселенцам землю дают, и кредит выделяют льготный. Вот только… – Виктор Котлов предостерегающе поднял руку, останавливая готового влезть в разговор Алексея. – Вот только с паспортом не знаю как помочь. Не наши это друзья, ничего не обещаю.

– Хорошо, что не обещаешь. Верю. Сулил бы златые горы и кисельные берега, не поверил бы тебе. А так верю.

– У меня самого есть друзья в Дублине, – заметил Котлов, но не стал уточнять, что друзья только из военных, с МИДом и гражданскими министрами общаться не приходилось.

– Верно подсказал. Вляпался я в это болото, а как на берег выбраться, и не знаю. Если Юрген будет вилять, я тебя сам вытащу. Только уговор – всех ребят вытаскиваем, всем новые паспорта и новую жизнь.

– Договорились, – улыбнулся Виктор Николаевич, стискивая протянутую ладонь.

В этот момент над болотами пронесся долгий протяжный свист.

Глава 12

Полковник со знаменитой художественной фамилией не обманул: на следующий день рано утром курьер с погонами старшего лейтенанта КГБ привез настоящий мешок с документами. Одна только опись занимала пять страниц машинописного текста. К моменту появления Евгении Викторовны ассистенты лаборатории и «группы вивисекции» – так называли ребят и девушек из отдела дифференцирования документации – начали разбирать и препарировать материалы.

Естественно, о работе ментата и речи пока не было, штурмовщина и великий русский авось в институте проходили по разряду чумы, конца света, второго пришествия и глобального нашествия леммингов. Все делалось последовательно, по давно разработанным и оптимизированным алгоритмам.

Материал следовало разобрать, рассортировать, привести в вид, пригодный для поглощения ментатом. Курьер уже не первый раз привозил в институт документы с грифом «перед прочтением сжечь», он успел привыкнуть к кажущейся безалаберности персонала в обращении с особо секретной документацией.

После полученного во время первого визита шока, комитетчик накатал своему руководству рапорт, где подробно расписал все замеченные им «нарушения». Начальство обратило внимание на бдительного сотрудника, тут же вызвало на ковер и подробно разъяснило человеку, что он сегодня был в НИИ-которого-нет, переданные материалы уйдут по назначению, беспокоиться об их судьбе не нужно и даже вредно для карьеры. Чекист должен не только все замечать и запоминать, но и, прежде всего, уметь работать головой. В противном случае, есть немаленький шанс отправиться проверять прописку у белых медведей или среднеазиатских кобр. По большому счету, обе перспективы равнозначны.

Для старшего научного сотрудника Петровой день начался не с нового задания, а с написания отчета по предыдущей работе. Ну и пусть срочно, пусть заказчик умоляет и требует, порядок должен быть – таково мнение научного совета и директора института. Написание отчета работа кропотливая и муторная, для ментата куда легче проглотить многостраничную подборку материала и переработать ее в осмысленную информацию второй-третьей проекции, чем накарябать отчетец на три-четыре десятка машинописных листов.

С помощью девочек из машинописного бюро Сергей Павлович и Евгения Викторовна справились с отчетом до обеда. Естественно, им пришлось оптимизировать свои нейронные процессы, на этот счет существовали специальные препараты, система легкого транса.

Со стороны это выглядело как в фантастическом фильме. Сидят два человека, рядом машинистки с «ундервудами», ассистенты на подхвате. Оба специалиста одновременно печатают одной рукой текст, другой рисуют графики да еще и диктуют машинисткам. А Сергей Павлович успевает к тому же обращать внимание на других сотрудников лаборатории. Все делается быстро, четко, безошибочно и при этом оставляет впечатление механичности, неестественности. Роботы в человеческом обличье.

Посторонних в отделе не было, поэтому никто и не считал поведение ментатов необычным. Допущенный персонал и не к такому привык. Многие помнили, как Сергей Павлович в свое время успевал диктовать одновременно трем машинисткам, причем тремя разными голосами, чтоб девочки не путались. Было такое дело, спешил человек, вот и выложился, как следует.

Завершив отчет, проверив машинисток на предмет ошибок и сложив все в папку, Евгения Петровна позвонила «вивисекторам»:

– Катерина Карловна, когда будет готов мой материал?

– Работаем, Женечка, – на том конце провода поняли по интонациям, что Петрова не в рабочем режиме.

– Время?

– В два часа вам занесут первую папку. Общая обстановка, эмоциональные оттенки, контуры геостратегического расклада.

– Добро, – согласился заведующий лабораторией, он слушал разговор по второму телефону. – В первую очередь обрабатывайте материал по персоналиям и биографии пяти акторов.

– Четырех. Старший лейтенант Александр Иванченко погиб через несколько часов после аварии.

– Причина?

– Перестрелка с повстанцами Армии Крайовой.

– Остальные?

– Информации нет. По косвенным данным, находятся в плену.

– Прекратить неадекватную интерпретацию и выдачу информации, – вмешалась Евгения Викторовна. – В первую очередь готовить материал и расчет поведенческой реакции вице-адмирала Котлова.

«Вивисекторы» не обманули. Пусть Катерина Карловна иногда кажется несносной и любит подчеркивать свой возраст, начальник она грамотный и отдел у нее хороший. Ровно в два часа в лабораторию принесли две папки. Сергей Павлович был занят, вместе с двумя сотрудниками работал в режиме «три головы».

Евгения Викторовна попросила Александра принести свежую минералку и постаралась начисто отключить эмоции. К удивлению Петровой, с первого раза это не получилось. Рука потянулась в стол за соответствующим препаратом и остановилась на полпути. Странно. Опыт, разум, поднятые из глубин памяти методики анализа отказывались давать ответ на вопрос, в чем причина сбоя.

Отец. Теплые, крепкие руки. Женечка вспомнила далекий северный порт, холодный ветер, пронизывающий до костей людей на пирсе. Идущий к берегу большой корабль, странный корабль, не такой, как на картинках в книжках. Больше всего отцовский корабль напоминал кита или касатку с высоким гребнем на спине. Это уже потом, когда Женя немного подросла, она выучила назубок силуэты всех советских кораблей. А тогда, сидя на руках у мамы, девочка расстроилась оттого, что корабль так медленно плывет и не спешит отдать ей ее папу.

Заросший, темный, щетинистый, пахнущий морем, табаком и потом отец. Крепкие руки, подбрасывающие в небо верещащих от восторга девчонок. Широкая отцовская улыбка. Слезинки на самом прекрасном, самом любимом, самом-самом лице мамы. Отец, прижимающий к себе и маму, и Женечку, и Катьку.

Папа!!! Где ты? Что с тобой сделали эти польские уроды?! Я тебя найду, обязательно найду! Ты слышишь?

Евгения Викторовна не сразу поняла, что последние фразы прозвучали вслух. Недоумевающие взгляды коллег, подскочивший к столу Саша, поднятая правая бровь Сергея Павловича.

– Работайте, товарищи, – Евгения Викторовна взяла себя в руки. – Теорема Вавилова, – пояснила она.

– Стоп. Вам нужен отдых, – заведующий лабораторией подошел к столу сотрудницы, заглянул ей прямо в глаза. – Теорема Вавилова не применяется при впитывании материала и к эмоциональным механизмам отношения тоже не имеет.

Вместо ответа товарищ Петрова закрыла глаза, положила руки на колени и откинулась на спинку кресла. Медленный вдох. Задержка. Выдо-о-ох. Пауза. Кровь насыщается углекислым газом. В кончиках пальцев ощущается знакомое покалывание.

Рука по привычке тянется к верхнему ящику. Доли секунды, мозг, обработав информацию о собственном состоянии, запрещает прием психокатализаторов. Только две пилюли витаминного комплекса «четверки».

Перед внутренним взором встает молочная пелена густого тумана. Белесая клубящаяся стена. По жилам растекается приятное тепло. Дыхание успокаивается и замедляется. Расслабленному телу не нужно много кислорода. Туманная стена светлеет, истончается, через нее проступает нечеткий силуэт подводной лодки. Старая субмарина типа «Красногвардеец», осколок последней европейской войны.

Корабль разрезает полукруглым форштевнем волны и прожилины тумана. Где-то над головой греет летнее солнце. Море парит. Моря не видно. Туман и подводная лодка. На палубе возле бакового орудия проявляется силуэт человека с трубкой в руке.

Евгения Викторовна открывает табакерку. В нос бьет сладковатый, насыщенный морской солью и крепким мужским потом запах табака. Яркая вспышка. Туман рассеивается. Подлодки больше нет. Сквозь полуопущенные ресницы видны рабочий стол, бра, склонившийся над лабораторными весами Сергей Павлович. Уши улавливают тихий шорох песчинок в часах, скрип стула под Еленой Антоновной, скрежет ветки по оконному стеклу. Триггер переключился, ментат вошел в рабочий режим.

Документы Петрова пролистнула быстро. Теперь можно принять препарат, перейти на другой уровень работы сознания и поразмыслить над проблемой. Информации мало. Кончик шариковой ручки летает по бумаге, накидывая список вопросов и необходимых материалов. Что-то выдадут девочки из отдела дифференцирования документов, что-то придется запрашивать через Васнецова или товарищей из Комитета.

Сознание ментата рисует многомерную схему векторов и взаимодействий, получается паутина с двумя центрами. Четко виден узел в районе Варшау. Просека. Уткнувшийся носом в кусты маленький винтовой самолетик. Лежащее на земле тело моряка. Информации мало. От точки взаимодействия разбегаются круги. Зыбкие тени неявных, виртуальных связей, несколько отливающих сталью логических цепочек. Их мало, слишком мало. Информации не хватает.

Второй узел чувствуется, но непрерывно скачет по сети. Топографической привязки нет, временная топология отсутствует. Скрытые связи, рваные линии, проглядывающие сквозь туман тени информационных объектов и физических конструкций.

– Александр, запросите Катерину Карловну, потребуйте материал. Необходимы данные по политическому устройству, истории генерал-губернаторства, этническая и экономическая карты.

Внутренний хронометр отмечает, что между телефонным звонком ассистента и появлением в отделе Алевтины с очередной подборкой документов проходит четырнадцать с половиной минут. Евгения Викторовна тратит это время на изучение политической карты Европы и комплекс гимнастических упражнений. Специальная методика для восстановления организма, все упражнения делаются прямо за рабочим столом или стоя, и все это не выходя из режима ментата.

Пока научный сотрудник поглощает информацию, в лаборатории появляется очередной посыльный с очередной стопкой бумаг. Работа идет.

Организм устает, сознание механически отмечает незначительные сбои при вычислениях. Два стакана сока пополняют запас глюкозы в организме. Евгения Викторовна принимает пилюлю слабого катализатора. Три минуты на впитывание слизистой кишечника молекул препарата. Одновременно кровь насыщается сахарами. Интенсивная работа нервных клеток требует следить за балансом, питательные вещества, энергоносители сгорают слишком быстро.

Новый материал проливает свет на многомерную конструкцию сценария. Вырисовываются психологические портреты четверых советских граждан.

«Отдел кадров флота всегда ошибался, приписывая Виктору Николаевичу склонность к риску», – отмечает ментат.

Материалы, послужные списки, характеристики и впечатления сослуживцев, сценарии боев и операций говорят, что вице-адмирал Котлов очень осторожный человек, старающийся не делать необдуманных шагов. Ошибочное впечатление создает его высокий интеллект, умение рассчитать и минимизировать риск, склонность к тактическому маневру. Вот это некоторые товарищи и назвали склонностью к риску.

Нет, ошибка. Новая проекция вносит поправки в портрет. Все гораздо сложнее и проще – недвусмысленные приказы командования часто ставят военных в положение, когда приходится играть на грани, рисковать. И опять вмешивается тонкий маневр между двумя огнями, абстрактный расчет, в котором собственное выживание не является необходимым условием.

Вдох. Короткий резкий выдох. Срабатывает переключатель, и Евгения Викторовна выпадает из режима ментата. Потянуться, выгнуть позвоночник, громко, аппетитно зевнуть, и можно открывать глаза. На сегодня хватит. На настенных часах без двадцати пять. Пора закругляться.

Домой Женя не спешит, спускается в подвал и идет в гимнастический зал. Принять душ, поработать на тренажерах, немного отдохнуть на скамейке. В зале безлюдно. Только тренер покачивается на задних ножках стула и читает свежую газету. Новый подход к тренажерам, работа до изнеможения, до полной выработки всех резервов. Сегодня Жене надо сбросить напряжение, отключить мозг тяжелой физической работой.

– Переусердствуете, – замечает тренер, – завтра ноги болеть будут.

– Не будут, – упрямится Женя.

Ментальный контроль над организмом, умение чувствовать необходимую нагрузку, знание биохимии – это даже не элементарно. Для ментата это самые азы, просто, как дышать. Дышать, впрочем, тоже не так просто, как кажется. Существует несколько десятков методик дыхательных упражнений, есть полдюжины типов дыхания. Простая вещь, но в работе и жизни ментатов простых вещей не бывает.

Этой ночью Женя неожиданно проснулась. За окном и в комнате мягкие сумерки. Знаменитые белые ночи ушли, на дворе последние дни июля, но время настоящей ночной мглы еще не пришло.

Женщина резко открыла глаза и затаила дыхание, вслушиваясь в ночь. Рядом негромко посапывает Валера. Тикает будильник на тумбочке, из зала доносится шепот ходиков. В детской тихо, малыши спят, Женя чувствует, знает, что Лена свернулась калачиком и стиснула ладошкой угол подушки. Володя спит на спине, одеяло опять съехало на ноги. Парнишка этим летом решил закаливать волю и тело, с тех пор, несмотря на все уговоры родителей, спит с открытым торсом.

В доме все спокойно. Тревожно только на душе. Женя прикрывает глаза и вызывает из памяти свой сон. Яркое врезавшееся в подсознание видение. Снилось море, темные волны Баренцева моря, узкие улочки Полярного. Стоящие в порту корабли, покатые акульи спины подлодок, знакомые силуэты траулеров, почему-то с пушками на баке и юте.

Взор наблюдателя скользит по территории порта, замечает обложенные мешками с песком гнезда зениток, моряков на пирсе, военные патрули. Слишком много солдат, слишком часто попадаются малиновые петлицы пограничников, слишком непривычно выглядит город. Женя знает, что это лето 42-го года, но не узнает Полярный. Военно-морская база неузнаваемо изменилась. В воздухе висит, ощутимо довлеет предчувствие беды.

В небе появляются самолеты. В верхнем эшелоне идут стремительные истребители, ниже на город и порт накатывается волна двухмоторных бомбардировщиков. Истошный вой сирены. Разбегающиеся по укрытиям и боевым постам люди. Застывшая посреди улицы женщина с ребенком на руках. Молодая, лицо красивое, только в глазах ужас. Женщина вцепилась в малыша обеими руками, стискивает, прижимает к сердцу, и стоит неподвижно. Расширившиеся глаза неотрывно смотрят в небо.

Там на пути самолетов вспухают грязные облачка взрывов. Слишком мало. Истребители сваливаются на крыло и пикируют на зенитки. Следом на цель заходят бомбардировщики. Рев самолетов, грохот взрывов заглушают злобный лай зениток. На крыльях бомбардировщиков отчетливо видны черные кресты с белой окантовкой. Немцы?!

На земле вырастают кусты разрывов. Приподнимается и оседает каменный пакгауз на углу улицы. Два водяных столба вырастают рядом с бортом сторожевика и падают, оседают тоннами воды на палубу. На зенитный автомат обрушивается шквал стали и свинца. «Мессершмит» с ревом проносится над самой землей, а за его хвостом остается мертвая зенитка, лежащие на брустверах люди, свисающий с сиденья, уцепившийся одной рукой за казенник автомата наводчик.

Девушка с ребенком делает шаг, второй, ее глаза оживают, бегают из стороны в сторону. Женщина пронзительно визжит. Два дома почти одновременно разлетаются в щепу. По небу плывут бревна, обломки, листы рваного железа. Молодая женщина поворачивается в сторону моря. Свист осколка. Кусок каленого железа начисто срезает девушке голову. Брызжет кровь, заливает ребенка. Мертвое тело делает еще несколько шагов и медленно опускается на землю.

Картинка меняется. Теперь это поздняя осень. Редкий лесок, покрытая шрамами окопов и воронок земля. Изуродованные осколками деревья. На бруствере окопа, рядом с развороченным пулеметным гнездом, лежит тело солдата в немецкой полевой форме. В двух шагах от окопа застыл танк.

Незнакомая машина, ни в одном справочнике военной техники такой нет. Большие катки, броневые листы под наклоном, крупная башня с длинным орудием. Больше всего танк напоминает советские «Т-34» и «Т-42». На боку башни красная звезда. Люки танка открыты, из башенного свешивается тело погибшего танкиста. От моторного отделения идет черный дым, проглядывают язычки пламени.

На краю леса стоит штурмовое орудие. Угловатый корпус, открытая сверху рубка, в лобовом листе справа от маски орудия зияет рваная дыра. Рядом с подбитым танком и самоходкой лежат солдаты в немецкой и советской форме. Многие еще сжимают в руках оружие.

Взгляд останавливается на молодом безусом пареньке в офицерской гимнастерке. Ветер шевелит льняные волосы командира. На лице застыло умиротворенное выражение успевшего выполнить свою работу человека. Рядом с советским офицером лежит немецкий обер-лейтенант. Этот постарше, губы упрямо поджаты, лицо серьезное, правая рука сжимает гранату.

С неба моросит дождик. Женя не заметила момент перехода, а перед глазами новые кадры из странного сна. Перед широким рвом стоят люди. Строчит пулемет. Люди валятся в ров. Солдаты в похожей на немецкую форме с трезубцем на пилотках идут вдоль рва и спихивают вниз тела расстрелянных. В память накрепко врезались циничные шутки расстрельной команды. Шутки, произнесенные на западноукраинском диалекте.

И опять поле боя. Прущие вперед тяжелые угловатые танки. Бегущие следом пехотинцы. На этот раз Женя узнала машины. Это германские «Pz IV F2» последних модификаций с длинноствольным орудием и усиленным бронированием и знаменитые «Pz V «Тигр». Самый известный немецкий танк сороковых годов, послуживший родоначальником целого семейства тяжелых танков Германии и Франции.

Танки накатываются на еле заметную цепочку окопов. Тяжелая, неукротимая, неумолимая мощь стального кулака. Вдруг на поле между машинами мелькают яркие вспышки. Рокот взрывов. Взметнувшиеся в небо грязные фонтаны огня и дыма. Ближайший к наблюдателю танк замирает на месте, из дыры в основании башни валит дым. Еще один «Тигр» натыкается на невидимое препятствие. Секунда, и в машину бьют два тяжелых снаряда. Страшный удар проламывает лобовой лист насквозь.

Танки ускоряют ход, башни поворачиваются влево. Орудия открывают огонь. А вот и атакующие. На стальную волну немецкой танковой части несется стальной шквал советских танков. Гремят взрывы. Тусклые вспышки у дульного среза орудий. Горящие машины. Растерзанные снарядами, пулями и гусеницами тела. Контратакующая часть проходит по полю, оставляя за собой чадящие дымные костры своих и немецких машин. На башнях танков краснеют пятиконечные звезды. Техника опять незнакомая. Хотя некоторые танки похожи на машину из предыдущего сна, а другие напоминают «КВ-6» с башней от «Т-47».

Окончательно проснувшись и успокоившись, Женя осторожно откидывает в сторону одеяло, встает с кровати и идет на кухню, не забыв прихватить по пути самописку и чистую тетрадку. Включает свет, ставит на газ чайник и садится за стол. Такие сны просто так не приключаются. Съевший не одну собаку специалист по человеческой психике, ментат, не верит в обывательские глупости и бредни туповатых политинформаторов из сельских клубов.

Вещие сны это нормальное явление. Другое дело, вещий сон не имеет ничего общего как с бытовыми предрассудками, гаданием и сонниками, так и с модной теорией «подсознательных образов». Вещий сон – это результат работы сознания, примитивная ментатская проекция, прогноз на будущее или не свершившееся прошлое.

Девушка открывает тетрадь и подробно записывает свой сон. Ни одна мелочь не пропускается, не ускользает от острого взора ментата. Записываются не только видения, но и испытываемые Женей чувства, ощущения, впечатления. Молодая женщина на минуту останавливается, в задумчивости крутит ручку между пальцами. В мозгу срабатывает переключатель. Холодная стальная логика ментата однозначно говорит, что сон не имеет отношения к реальному моменту или ближайшему будущему. Это гораздо серьезнее. Ученые института разрабатывали теорию внепространственного прорыва, и иногда получали подобные результаты – выплеск информационного поля из не свершившегося виртуального отражения нашего мира.

Глава 13

Пронзительный свист. Встрепенулись люди моментально. Взлетевшие на пригорок Котлов и Черкасов видели, как партизаны похватали оружие и споро разбились по звеньям. Юрген Ост распорядился сворачивать лагерь, собирать все самое необходимое. Две тройки бойцов он послал к тропинке, по которой отряд попал на остров. Еще двое повстанцев побежали снимать мины со второй дорожки.

Работали люди быстро, Виктор Котлов специально засек время. Отряду потребовалось полчаса, чтоб быть готовым к выступлению. Как раз к этому времени на болоте замелькала фигурка человека в серой штормовке.

– Лешко драпает, – заметил Збых, лежавший на гребне котловины рядом с вице-адмиралом.

– Дальний дозор? – присвистнул Дима Комаров.

Договорить, высказать свои соображения старшему лейтенанту не дали. Вдалеке прозвучал приглушенный взрыв. И еще один. Застрекотали штурмгеверы. Три короткие злобные очереди.

Виктор Николаевич, вжимаясь в землю, следил за нескладной фигуркой паренька. Лешко бежал изо всех сил, но голову при этом не терял. Парень держался середки тропы, в нужных местах притормаживал, аккуратно пробегал по гатям, перешагивал через растяжки, высоко поднимая ноги.

– Уходим! – прозвучала команда, когда разведчик промчался мимо залегшего у корней старой сосны пикета.

– Что сидим? – рядом с Котловым материализовался капитан Ост. – Немцы идут.

– Много?

– Достаточно.

На этой жизнеутверждающей ноте разговор завершился. Вдалеке громыхнуло. Через минуту последовал еще один взрыв. Немецкая поисковая группа напоролась на мины.

Партизанский отряд собран. Сидеть на острове нет смысла. Даже если отразить штурм, сбить атаку через болото, противник перекроет вторую дорогу и подтянет вертолеты. Заблокирует в ближайшие часы все входы и выходы, если уже не перекрыл. Виктор Котлов покосился на Юргена: а не в ловушку ли идем? Но, трезво поразмыслив, вице-адмирал решил, что это к лучшему. Пленных в голову колонны не поставят. Когда по партизанам ударят пулеметы, будет шанс успеть плюхнуться на землю, вжаться в болотную гниль и выжить.

Уходили быстро. Первым, на удалении сотни метров, дозор из трех человек. Следом основные силы. Замыкали отход четыре партизана. Этим досталось минировать тропу и топить гати, при возможности. Если первую сотню метров еще шли спокойно, осторожно, то дальше пришлось бежать. Немцев не видно, но Юрген не зря подгонял людей. Посреди болота отряд представлял собой не более чем мишень.

Немцы оказались не промах. Гать они перемахнули быстро. Видимо, попавшиеся им мины ненадолго задержали группу. Всего через полчаса после того, как последний боец капитана Оста покинул остров, за спиной партизан воздух резанула длинная автоматная очередь. Люди успели пройти около километра. Остров только-только скрылся из виду.

Черт побери! Пся крев! Можно не успеть. Бегом! Быстрее. Надо успеть!

Когда отряд миновал выступавший над болотом небольшой холмик – бугорок земли в окружении тины и зарослей рогоза, – замыкающие остановились. Все делалось без приказа. Люди сами поняли, что им придется остаться заслоном. Что ж, место удобное. Четыре бойца могут надолго задержать противника.

Немцы, видимо, почти сразу поняли, что партизаны сбежали из лагеря перед самым их носом. Дорожка через болото тоже нашлась быстро. Вскоре по лесу прошлись длинные неприцельные очереди. На испуг бьют. Пытаются заставить залечь, запаниковать, обнаружить себя ответным огнем.

Виктор Котлов ждал, когда за спиной рванут мины. Он сам видел, как партизаны перекрыли гать растяжками, утопили под настилом несколько нажимных противопехотных. Нет, тщетно. Противник настигает. Ударили короткие злобные очереди штурмгеверов заслона. В ответ запело не менее десятка стволов. За спинами партизан разгорался бой. Может, Виктору Николаевичу показалось? Нет, ветер опять доносит обрывки команд на немецком.

Бежать не хочется, а надо. Хмурые ребята в камуфляже подгоняют пленных. Упавшего было в грязь Рината бесцеремонно подняли под руки и направили вперед добрым пинком под зад: «Пошевеливайся, кляты москаль!».

Приходится подчиняться. А за спиной идет бой. Немцы прижимают партизан огнем, а сами, видимо, подбираются к холмику. Брум! Рвануло как следует. И еще. Высокий противный свист и глухой удар взрыва.

– Панцершреками колупают, – заметил неизвестно откуда взявшийся Марко.

– Гранатометы? – хрипит Виктор Котлов.

Нет, заслон долго не продержится. Противники серьезно оснащены, работают как следует. Перестрелка за спиной на какое-то время стихла, а затем снова вспыхнула. На этот раз очереди короче. И голос автоматов казался злее.

Партизаны огибают вытянувшуюся у них на пути лужу темной вонючей воды, перепрыгивают через промоину между двумя островками твердой земли. Еще десяток шагов. Пейзаж незаметно меняется. Под ногами трещат сучья. Рядом с тропкой зеленеют небольшие пушистые сосенки. Поросший костяникой склон, перистые листья папоротника. Болото кончилось.

Люди бегут, не останавливаясь. Бой на болоте еще продолжается, но перестрелка идет лениво. Короткие одиночные очереди с большими перерывами. Взрывов реактивных гранат не слышно. Неужели у немцев было только две ракеты? Или решили сберечь боеприпасы? Трудно сказать.

Отряд скрывается в лесу. Впереди все спокойно. Выстрелов не слышно. Тропа идет поверху оврага, обходит холм, ныряет в заросшую травой по грудь низину. Виктор Котлов уже окончательно потерял ориентировку. Ему кажется, что сейчас люди опять выйдут к болоту. Вон справа светлеет прогалина. Это только кажется. Грунт под ногами сухой и твердый. Светлое пятно остается позади, людей со всех сторон окружает темный мрачный смешанный лес. Тянет сыростью. Высокий подлесок закрывает солнце, приходится продираться через заросли орешника и молодого граба.

За спиной слышится топот и треск веток. Котлов оборачивается. Позади, в сотне метров, мелькает пятнистая куртка. Немцы?! Партизаны сбавляют шаг. Вскоре колонну догоняют трое из оставшихся в заслоне бойцов. У одного разорван рукав фельдграу. Рана наспех перевязана окровавленным бинтом прямо поверх солдатской куртки. А четвертого нет. Все ясно и понятно. И спрашивать не стоит.

Ребят молча пропускают вперед. Эти уже отвоевались. На сегодня. Ни у кого не хватит подлости второй раз оставить в заслоне людей, только что вырвавшихся с того света и выкупивших время для отхода отряда.

А вот Лешко, наоборот, отстает. Парень явно собирается взять на себя преследователей. Виктор бросает недоуменный взгляд на Марко. В глазах вице-адмирала явственно читается немой вопрос.

– Парубок из лесных, – бросает Марко, – не пропадет. Лешко любого из нас вокруг трех сосен заплутает, через лес напрямик как по шоссе пройдет, здесь ему и кров, и стол, и дом родной. Защита и укрытие тоже, – добавил партизан.

Виктор Николаевич ждал, что за спиной послышится знакомый треск выстрелов. Минуты бежали за минутами, а перестрелки не было. Ни единого звука. Только топот ног, тяжелое дыхание товарищей, шорох травы и сухих листьев под ногами.

Через полтора часа капитан Ост объявил привал. Люди попадали на землю как подкошенные. Виктор Николаевич лежал на спине и, жадно глотая ртом воздух, думал, что это проклятое приключение в конце концов его доконает. Не мальчик уже по болотам бегать. Опустившийся рядом Дима Комаров выдал тираду, состоящую из многоэтажных морских терминов, да с такими загибами, что не каждый боцман повторит.

– Немцы, гады! – нервно дернулся Ринат. – На болоте застряли, уроды!

– Тише, а то местные батыры услышат, – заметил Черкасов.

– А пусть! Имел я этих батыров! И мать их тоже имел!

– То-то тебя под белы ручки волокли, – рассмеялся летчик.

Штурман дернулся, как от удара, повернулся к Алексею, бешено вращая глазами. Сейчас бросится на товарища. И тут что-то внутри Рината сломалось. Он опустил голову, закрыл лицо руками да так и застыл. Черкасов только головой покачал – сорвался человек. Понятно ведь, бежать пытался, а не удалось. Тяжко.

Виктор Котлов приподнялся на локте и огляделся. Повстанцы разбрелись по прогалине. Юрген Ост расположился в тени раскидистого дуба и устроил совещание с тройкой младших командиров. Со стороны посмотреть – натуральный патриарх, этакий древний вождь, осененный мудростью и благодатью, заседающий на троне под сенью священного древа. А похож, поганец, на вождя. Люди его любят, слушают и уважают безмерно.

Из-за деревьев послышался шорох, треск. Кто-то нарочито безалаберно пробирался через лес. Специально, чтоб часовые услышали шаги и не открыли с перепуга огонь. Лешко возвращается. Кто же еще? Неутомимый лесной паренек возник на границе лагеря и как ни в чем не бывало направился к командиру. Интересно послушать, что он там докладывает. Сколько немцев? Далеко ли они? К сожалению, говорили тихо и по-польски. Ничего не понять.

Время позднее. Надо бы думать о ночлеге. Интересно, найдется в этом лесу глухая заимка, заброшенный кордон или хутор, выселок, на котором партизан примут как своих и не будут ни о чем спрашивать? За недолгое время знакомства с капитаном Остом Виктор Котлов ко многому привык, он не удивился бы, даже если бы партизанский командир снял номера в гостинице. Найти бы эту гостиницу. Эх, наивно-то как! Останется нам отель «У трех сосен», много-многозвездный. Мириады звезд на вывеске. Все, что над головой, все наше.

Последняя догадка оказалась правильной. Отряд до позднего вечера пробирался по лесным тропам. Один раз пересекли отсыпанную щебенкой дорогу. И опять Осту везло – погоня отстала. Немцы потеряли след. Виктор Котлов слишком устал, чтобы чему-то удивляться, иначе он бы задумался над источником этого везения. Соотнес бы удачный отрыв группы Оста с непонятной, еле слышной вдалеке пальбой.

На ночлег расположились в сухой низине, в темном буковом лесу. Костры разжигать капитан Ост запретил. Ужинать пришлось сухим пайком: хлебом, колбасой и холодной тушенкой. Спать укладывались на нарубленный лапник, заворачиваясь кто во что горазд. Вечером еще ничего, а вот утром было плохо. Холодно, как в мертвецкой. Прыгая между деревьями и лежащими в живописных позах партизанами, ежась и пытаясь закутаться в реглан, Виктор Николаевич от души проклял капитана Оста, партизан, Польшу, Третий рейх и свою дурость, решение лететь домой на самолете, а не идти морем на новом эсминце, как и положено уважающему себя младшему флагману Атлантического флота.

Ближе к завтраку, после умывания чистой, холодной, как лед, родниковой водой настроение немного повысилось. Немцы нас не догнали, а посему надо думать, как жить дальше. Виктор Николаевич изумился, поймав себя на мысли, что только что произнес про себя слово «нас». Однако! Что будет дальше? И действительно, вчера вечером, когда люди спешили как можно дальше оторваться от преследователей, сознание незаметно перестало разделять своих и поляков. Забавные фортели выкидывает психика.

Можно было потихоньку поговорить с Комаровым и Черкасовым, поделиться с товарищами впечатлениями и опасениями, но лучше не надо. Вице-адмирал, сочувствующий своему врагу, это нечто невообразимое, особенно на советском флоте. Ребята могут и не понять.

После завтрака капитан Ост объявил, что от карателей они оторвались, – это и так всем было ясно. Отряд находится севернее Радома. До цели пути меньше дневного перехода, а это уже радует. Под конец для самых ворчливых и вечно всем недовольных – речку Радомку форсировать не будем. Достаточно только пересечь асфальтовую дорогу. Это даже не вопрос. Один недостаток – движение сильное. Дорога идет к военной базе у Варки. Немаки могли ввести патрулирование трассы, и придется думать, как дорогу перепрыгивать.

– А если с боем? А заодно автоколонну спалить? – предложил Збых.

– Не стоит, – миролюбивым тоном отреагировал Ост, – нам важнее дело сделать. Грузовики на потом.

– Что у него за дело? – Алексей Черкасов ткнул в бок Виктора Котлова.

– Надеюсь, будет нас выменивать на патроны и тушенку, – зевнул вице-адмирал.

Пленники сидели на склоне рядом со строем повстанцев и внимательно слушали, о чем говорят поляки. Дело полезное, как минимум в части изучения языка. Если уже сегодня капитан Ост доведет людей до неведомого хутора, то все может проясниться. Виктор Котлов был уверен, что на этом самом подпольном схроне найдется рация или будет кого послать в город на почту. Что бы ни говорили об успехах немцев в наведении порядка, а связь у повстанцев должна быть.

Опять подъем и марш-бросок по лесу. В отличие от прежних переходов, это была настоящая прогулка. Шли налегке, ибо большая часть груза осталась в лагере на острове посреди болота, и не неслись галопом. Нормальный быстрый шаг. Для успевшего привыкнуть за последние дни к нагрузкам Виктора Котлова сущее удовольствие, спортивная разминка. А что говорить о молодом старлее Дмитрии Комарове или крепком, жилистом Алексее Черкасове?! Даже Ринат почти не чувствовал усталости, хотя выносливостью и привычкой к физическим нагрузкам штурман не отличался.

Шоссе, о котором говорил Юрген Ост, пересекали в полдень. Предосторожности капитана оказались излишними – патрулей не было. Выждали момент, когда шоссе опустеет, и перебежали по одному. При этом возле пленных ненавязчиво держались крепкие ребята, готовые в любой момент помочь неожиданно «захворавшему» или споткнувшемуся человеку. Предусмотрительный этот капитан Ост, не забыл, как вчера на болоте Ринат Халиуллин в грязь нырнул.

Обедали повстанцы на солнечной недавно выкошенной полянке недалеко от свекольного поля. В лес не забивались, ограничились обычными пикетами на ближних подступах. Похоже, опасаться здесь некого. Повстанцы вели себя так, как будто знали – местные, встретив группу вооруженных людей, в полицию не побегут.

После обеда, когда костер уже догорал, на полянку вышел седобородый поляк в засаленной штопаной-перештопаной фуфайке и войлочной шапке. Было в облике деда нечто патриархальное, дореволюционное. Виктор Котлов при виде гостя сразу вспомнил свое детство и крестьян из окрестных сел, вот так они и выглядели, если не одевались по-воскресному перед поездкой в город.

Крестьянину предложили место у костра, угостили наваристой партизанской кашей. По его виду нельзя было сказать, что появление вооруженного до зубов отряда повстанцев удивило или напугало туземца. Дед с чувством собственного достоинства опустился на пустой рюкзак и вытянул к огню костлявые узловатые пальцы.

– Паном Кострюком мое назвиско ест, – представился крестьянин, когда Лешко протянул ему полную миску. – Дженькуе.

Представляться в ответ, похоже, не требовалось. Во всяком случае, никто не спешил называть себя. Партизаны не обращали на деда никакого внимания, как будто так положено. Пришел, сел, угощается, ну и пусть сидит себе.

После того как пан Кострюк пообедал и протер миску куском хлеба до блеска, чтоб ни жиринки не пропало, к нему подсел Марко. Разговор шел по-польски, прислушивавшиеся к беседе Котлов и Черкасов понимали с пятого на десятое. Общий смысл был в том, что партизаны обещают никого в округе не обижать, не шалить и немцев не задевать. Вроде бы Марко интересовался, можно ли у местных прикупить продовольствия и одежды. Во всяком случае, Виктор Николаевич понял именно так. Понятным было и согласие старика. Сначала короткое утвердительное «так», а затем нудное перечисление всего, что крестьяне предложат «панам войсковым». Список получался внушительным.

Несколько раз в разговоре упомянули какого-то ксендза Кароля. Судя по сквозящей в словах Марко почтительности, речь шла о весьма уважаемом человеке. Похоже, Марко интересовался возможностью встречи с ксендзом Каролем. Иногда еще звучало слово «Лолусь». Виктор Николаевич готов был биться об заклад, что это не название местечка или какого фрукта, а имя человека, близкого к ксендзу.

Потом Кострюк поднялся, поблагодарил «панов войсковых» за угощение, пожелал всем здравствовать, подобрал свою палку и ушел по направлению к дороге. Партизаны отнеслись к уходу старика совершенно спокойно. Часовые не пытались помешать, даже не выдали своего присутствия.

– Кто это такой? – Виктор Котлов подсел к Марко.

– Кострюк? Хороший человек, очень уважаемый. Пан очень стар и считается очень мудрым.

– Считается?

– Ну, как тебе сказать… – Марко поскреб затылок пятерней. – Пережил пять правительств, в царской армии служил, потом у Пилсудского, дети у него крепко хозяйства держат, с немцами не ссорится, наши его уважают. Раз до сих пор жив, значит, недюжинного ума человек, – сделал неожиданный вывод конопатый партизан.

– А кто такой ксендз Кароль?

– Есть у нас такой ксендз. Может, я и дурак, чего-то не понимаю, но он настоящий святой. Пусть кардинал его не признает, обещает снять сан, но люди лучше знают. Наш ксендз выше всех кардиналов, архиепископов, и папа ему в подметки не годится.

– Это ты зря, – прозвучал тихий голос Юргена Оста. – Ксендз Кароль близок к Богу, его молитвы Дева Мария слышит, но и папу не хай. Не нашего с тобой ума дело разбираться, кто выше, а кто святее. Наш Кароль за папу и церковь молится, а значит, и нам грешно папу ругать.

– Неужели настоящий святой? – влез в разговор Дима Комаров. – Вот бы увидеть, поговорить. Может, благословение даст.

– За благословением лучше в первый попавшийся костел идти, – заметил Марко, – наш Кароль не всех благословляет. Он такой человек, душу насквозь видит. Если не понравишься, может и на порог не пустить.

– Неужто?!

– Бывало такое, – усмехнулся Юрген, – прямо из церкви выгонял. Особенно предателей и любопытных туристов.

– Силен ваш поп, – присвистнул Черкасов.

– Он святой, – Юрген произнес это так серьезно, что желание спорить отпало.

После отдыха повстанцы продолжили марш. Шли не по дороге вдоль поля, как надеялся Виктор Котлов, а напрямик через лес. Сказали, что так будет гораздо короче и быстрее. Места здесь были обжитые. За последние дни советские научились отмечать такие вещи с первого взгляда. Лес как лес, но встречаются пеньки, тропки между деревьями вьются, завалов меньше, валежника мало, на полянках следы покоса.

Еще пара часов бодрого марша, и люди вышли на большую поляну. Вот и тот самый хутор. Спрятавшееся в лесу хозяйство. Заметно, что место удобное. Кругом лес, утрамбованная до твердости камня грунтовка змеится между полем и лесом, вдалеке из-за рощи выглядывает еще один домик, видимо, у крестьянина есть соседи.

Глава 14

Рота в тот день так и не добралась до Демблина. После стычки с партизанской засадой на гауптмана Шеренберга свалились три распоряжения от комбата, и все три противоречили друг другу. Ротный был в бешенстве. Срывавшиеся с его губ ругательства вгоняли в краску видавших виды унтер-офицеров и прошедших огонь и воду обер-ефрейторов со знаком «Шесть лет выслуги».

Ситуация в целом была проста, как два пальца обмочить – майор Курт фон Альтрок сам не знал, что ему в следующий момент прикажет большое начальство и как растянуть батальон на весьма немаленький район ответственности. Комбат не был богом, и лишних людей у него не было, он с большим удовольствием отвел бы роты в лагерь на отдых, но замены нет и не будет. Полк во главе с оберстом Гюнтером Бадински застрял вместе с тылами в Модлине, бронетехника и артиллерия потерялись, а за все про все отвечал один майор фон Альтрок.

Обстановка менялась каждые полчаса, с каждым сеансом связи. Жизнь, как всегда, не желала подчиняться планам командования. Неизвестно с чего активизировались повстанцы Армии Крайовой, регулярно приходили сообщения об акциях неповиновения, бандитских налетах, волнениях в местах компактного проживания поляков.

Солдаты не знали, что работавшие в этом районе егерские команды сами сбиваются с ног, полиция перешла на казарменный режим и тщетно пытается защитить хотя бы города, с минуты на минуту ожидается разрешение на формирование фольксштурма, обстановка в генерал-губернаторстве препоганейшая. Люди получали противоречивые приказы, они видели тела своих погибших товарищей и не знали, что их ждет завтра.

Солдаты видели неуверенность начальства, видели, что, несмотря на бравый, горделивый вид ротных и взводных командиров, те не могут сказать ничего толкового. Да, сегодня гауптман Шеренберг уже был готов сослаться на неисправность радиостанции и оккупировать деревеньку. Людям нужны отдых, горячая пища и возможность снять нервное напряжение. Что касается местных… Пусть терпят. Они уже виноваты тем, что дали кров бандитам. В перестрелке с рванувшей из селения четверкой повстанцев погиб штаб-ефрейтор Шмидт. Вечная ему память.

С учетом вышесказанного, Хорст Шеренберг не стал бы возражать, возжелай его люди раскатать проклятую деревню по бревнышку, главное, чтоб живых свидетелей не осталось. Появилась в последнее время у судейских мода принимать и даже рассматривать иски недочеловеков. Год назад одного майора разжаловали за неадекватную жестокость по отношению к населению без гражданства. Скоты, одним словом!

Из трех пришедших в течение получаса распоряжений первое требовало продолжать движение к Демблину. Второе предписывало возвращаться к месту дислокации. Гауптман Шеренберг уже успел обрадоваться и поделиться своей радостью с взводными и старшими унтерами, как рация снова ожила. Третий приказ был более адекватен, хоть и не таил в себе ничего выдающегося. Роте предписывался бросок по направлению к Радому. Далее занять большое немецкое село Кюхендорф и установить посты на подступах к мосту через Радомфлюс[7].

Огласив ледяным голосом приказ, комбат пообещал, что местный партайляйтер будет в курсе и в лепешку расшибется, дабы расквартировать роту с максимумом удобств. Немцев в окрестностях Радома мало, все больше поляки, потому переселенцы чувствуют себя, как сидя голой задницей на раскаленной сковородке. Дошло до того, что оружейные магазины перевыполнили годовой план по продажам, люди активно вооружаются. Еще немного, и граждане сами без приказа свыше организуют отряды самообороны и займутся отстрелом потенциальных укрывателей и сочувствующих повстанцам. Надо ли говорить – вспышка насилия немцам не нужна. У поляков тоже немало стволов на руках. Нельзя отнимать у деревенских жителей охотничье оружие, а боевое они сами добывают без всякого разрешения.

Вот в чем был прав комбат, так это в том, что в Кюхендорфе роту приняли с распростертыми объятиями. Людей разместили в деревенской школе, накормили, обогрели. На следующий день на деревенском кладбище похоронили штабс-ефрейтора Шмидта. Прощались с боевым товарищем честь по чести, с отдачей воинских почестей и троекратным залпом из штурмовых винтовок.

Разозлившийся на местных повстанцев, обидевшийся на родное командование гауптман Шеренберг развил бурную деятельность. Автомобильную трассу перекрыли блокпостами, восстановили старые заброшенные блиндажи перед мостом через реку. Отдельная группа унтер-фельдфебеля Тохольте отправилась обустраиваться на лесной развилке в десятке километров от деревни.

Во время рекогносцировки ротный приглядел удобный холм. С одной стороны старый строевой лес, с другой сосновая поросль на месте вырубки, с третьей вырубленная полоса. Грунтовка перед холмом раздваивается, одна дорога уходит на кордон лесничего, а другая поворачивает к реке и выходит на отдаленный польский хутор.

Обустраиваться начали сразу же по прибытии. Благо шанцевый инструмент под рукой, лес для строительства блиндажа и наблюдательной вышки растет в двух десятках метров от стройки. Работай – работа делает свободным, солдат!

– Надежное окапывание дает шанс дожить до пенсии, – проворчал Хорс Тохольте, беря в руки лопату.

– Давай сначала лагерь распланируем, – предложил фельдфебель Древс, вместе со своим отделением выделенный в помощь людям Хорста Тохольте.

– Планировать нечего, – вмешался Киршбаум, – на склоне, в полутора-двух метрах ниже вершины, роем две позиции для пулемета. Вышку ставим вон у той сосенки. Палатку растягиваем у подошвы холма, как раз напротив дороги в деревню. Рядом окапываем машину.

– Зачем ее окапывать? – пробурчал Гейнц Древс.

Работать ему не хотелось, да еще так получилось, что фельдфебеля отдали в подчинение младшему по званию. Безобразие натуральное, с точки зрения Древса и его отделения. Впрочем, к его счастью, группе Тохольте дали не тяжелый армейский «блитц», а позаимствованный гауптманом у местного старосты двухосный даймлеровский «Веспе». Небольшая машинка, до мобилизации возившая тушу старосты и молоко в город.

Водитель тоже был из местных. Славный паренек по имени Гельмут, уже успевший вырвать из гаупт-фельдфебеля Вебера бочку бензина и заодно вооружиться пистолетом-пулеметом «МП-46». Надо ли говорить, что Гельмут пришелся ко двору, ребята быстро оценили его хозяйскую, прямо-таки ефрейторскую хватку.

– Не будем спорить. – Радостно улыбающийся Хорст Тохольте взял Древса за пуговицу и, наклонившись к невысокому фельдфебелю, громко прошептал: – Гауптман велел до вечера управиться. А иначе все вместе будем здесь ночевать.

Угроза возымела действие – никто не роптал и не сачковал, за этим следили оба унтера. Два отделения молодых крепких мужчин быстро справились с работой. Вечером подъехавший с инспекцией гауптман Шеренберг увидел отстроенный пост. Окопы, палатки, наблюдательная вышка, бревенчатое укрытие для машины и установленные у всех трех дорог импровизированные шлагбаумы из бревен. Хорст Тохольте посчитал, что два бойца, взявшись за вершину лежащей у дороги сосны, перегородят дорогу за две минуты.

– И блиндаж начали строить, – довольно промурлыкал ротный, останавливаясь возле срезанного лопатами склона холма.

– Герр гауптман, солдаты просят вас разделить с нами ужин, – вовремя нашелся Хорст Тохольте.

Ротный появился как раз в тот момент, когда парни снимали с огня котелок и разворачивали на земле брезент в качестве скатерти. Провизией пост снабдили на три дня, да еще Киршбаум и Форст успели скататься в деревню на грузовике и существенно пополнить запасы за счет обрадованного появлением в Кюхендорфе солдат вермахта местного населения.

– А стол и скамейки не сколотили, – заметил Хорст Шеренберг.

Солдатским котлом гауптман не побрезговал, первым снял пробу с картошки с тушенкой, удивленно приподнял бровь, когда ефрейтор выложил на брезент не только хлеб, чеснок, но и огурцы, и сыр, и даже копченую колбасу.

– Молодцы, – осторожно произнес ротный.

Он грешным делом ожидал, что на столе появится бутылка шнапса. Напрасно. Такие вещи с Тохольте не проходили. Запас спиртного был, надежно прикопанный под палаткой. Но поить людей на боевом посту унтер-фельдфебель бы не стал, только в качестве лекарства, восстановления психики и в аптекарских дозах.

За ужином ротный поделился с бойцами последними новостями. Батальон через два дня получит свою бронетехнику. Обещается даже усиление ротой легких танков «лухс». Район считается спокойным.

Последние слова гауптмана были встречены изумленными возгласами.

– Считается спокойным, – повторил Шеренберг. – В районе Кракау за последнюю неделю сожжено шесть полицейских участков и разграблены две немецкие деревни. Убит бургомистр Тарнова. У нас только мелкие стычки, пара набегов на хутора и спаленный лагерь гитлерюгенда.

Да, недавние новости. Повстанцы уничтожили летний лагерь, хорошо, что попали в пересменку. Детей там не было. По словам Хорста Шеренберга, работала группа известного бандита гауптмана Оста. Личность легендарная. Ориентировку на Оста ротный получил сегодня днем с курьером. Информация не секретная, а совсем наоборот – рекомендовалось довести ее до личного состава. Чем сейчас Шеренберг и занимался.

Юрген Ост по происхождению полуполяк, полунемец, родился и вырос в России. Работал на немецкую разведку. Попал под подозрение КГБ, вовремя бежал, убив двух агентов русской охранки. Пересек границу Германии и сдался. Затем попал в знаменитый полк «Бранденбург». Дослужился до обер-лейтенанта, в «русском» батальоне. В один прекрасный день, а точнее, ночь Ост покинул расположение части, прихватив с собой секретные документы и оружие.

Гестапо искало дезертира два года, и безуспешно. А он сам объявился. Три года назад засветился в генерал-губернаторстве уже как командир боевой группы Армии Крайовой. С тех пор он славится как самый опасный, дерзкий и неуловимый полевой командир повстанцев. Все операции капитана Оста тщательно готовятся, налеты он проводит без сучка и задоринки, ни разу не повторяется, всегда бьет там, где его не ждут.

– Опасный зверь. Учтите, солдаты, его видели в нашем районе. Два дня назад егеря сели ему на хвост, но упустили. Ребята потеряли пятерых своих и смогли убить только одного бандита. Ост ушел, оторвался от погони и растворился в лесах.

– Герр гауптман, у нас неприятности со связью, – заметил унтер-фельдфебель Тохольте. – Рация недотягивает до деревни. В случае нападения бандитов, мы не сможем вас предупредить. Только если удастся отправить посыльного на машине.

– Плохо. Почему сразу не сказали? – нахмурился ротный. – У нас только две большие рации. Завтра утром одну отправлю вам. И под твою ответственность, унтер-фельдфебель. Понял?

– Так точно!

Лес шумит. Темные страшные ветви заслоняют небо, грозно колышутся, хватают Руди за шиворот. Мальчик стискивает зубы, упрямо выпячивает челюсть и делает следующий шаг. Сердце бешено колотится, по щекам текут слезы. Шум ветра и шорох листьев кажутся завываниями вылезших из могил мертвецов, за спиной явно подкрадываются злобные гоблины и звероподобные негры с подпиленными зубами, ожерельями из человеческих черепов и сделанными из кости дубинками.

Почему негры? Темень. Ничего не видно. Темно, как у медведя в заднице. У негров шкура черная, они очень хорошо умеют ночью подкрадываться, опасные африканские хищники. А еще бывают львы, пантеры и тигры. Они еще опаснее.

Руди дрожит, как осиновый лист, но делает еще один шаг, еще и еще. Отводит заслоняющую дорогу ветку. Впереди, за деревьями, светится фонарь. Лес заканчивается. Ночные страхи на мгновение рассеиваются, отступают перед чистым электрическим светом, выпускают подростка из своих цепких холодных лап. Паренек, не оглядываясь, бежит вперед. Вдруг нога цепляется за корень, и Руди кувырком летит на землю.

– Что там на горизонте? – доносится снизу бодрый голос Хорста.

Рудольф вздрагивает, распрямляется и нервно крутит головой. Задремал на посту. На всех трех дорогах пустынно. В лесу тихо, спокойно. Подозрительного движения не замечено, только птицы порхают между ветвями.

– Все в порядке.

– А почему так долго молчал?

– Горизонт большой, – смеется в ответ Рудольф.

– Я тебе покажу «большой горизонт»! – Тохольте пинает стойку вышки.

Служба на передовом посту идет своим чередом. Движение по лесным дорогам редкое. Пару раз в день проедет «Виллис» лесника, да иногда – крестьянские телеги. Пешеходы тоже бывают, все больше юные фройляйн и панночки с корзинами, рано поутру в лес по грибы да ягоды.

Да, оказывается, в генерал-губернаторстве грибы любят не только поляки, но и местные немцы. Выгнанный в свое время из университета за хроническую неуспеваемость Иоганн Миде, состроив умное лицо, обозвал это дело наглядным примером взаимопроникновения культур и рецессивных процессов мимикрии человека к окружающей среде. К счастью Иоганна, камрады его не поняли.

Разговоры с прохожими, неторопливые рассудительные беседы о жизни с лесником герром Прауном, бесхитростные заигрывания с девушками – вот и все развлечения. В первые дни унтер-фельдфебель Тохольте еще находил, чем занять людей. Дозорный пост укрепили, опутали окопами, в склоны холма врыли пару блиндажей и перекрыли их толстыми бревнами в два наката.

Появилась самодельная мебель. Солдатская смекалка позволила обойтись без досок и соорудить приличный стол из коротких бревнышек. Столешницу собрали из выстроганных топором половинок бревен. В качестве стульев приспособили пеньки. Для Хорста Тохольте вырезали настоящее кресло. Заготовкой послужил комель вывернутой ветром березы. Получилось величественно, красиво, но тяжелая вышла бандура до одури. Передвигать кресло можно было только втроем.

Рудольф Киршбаум наклоняется над ограждением и запускает в унтер-фельдфебеля сосновую шишку. Точно в затылок. С земли доносится негромкая ругань и обещания добраться до шутника. Рудольф снова наклоняется над перилами и глядит на Хорста полным детской наивности и искреннего изумления взором.

– Герр унтер-фельдфебель, а вы кого ругаете?

Хорст уже не слышит, он уже скатился с холма к палаткам. Киршбаум поднимает бинокль и обводит взглядом горизонт. Все чисто. Все спокойно. На посту порядок. Ефрейтор лезет в карман за шоколадкой. Служба идет, а подкрепиться не мешает. Вдруг мимолетный взгляд Рудольфа замечает облако пыли на ведущей к реке дороге. Далеко, километра три примерно.

Привычка к порядку какое-то время борется с обычным для старого солдата наплевательским отношением к тому, что в данный момент не касается службы. Все спокойно. Все в порядке. Бандитов в зоне ответственности роты не замечено. Наконец, Рудольф поднимает бинокль и наводит его на дорогу.

Шоколадка напрочь забыта. Ефрейтор подкручивает резкость, негромко ругается. Великолепная цейсовская оптика приближает едущую по дороге машину. Старый «Фольксваген», серый от пыли и грязи. Ветви и деревья мешают рассмотреть ветерана отечественного автопрома во всех подробностях, но это и не нужно.

– Аларм!!! – ревет Киршбаум и привычным движением меняет магазин штурмгевера.

В кузове грузовика сидят вооруженные люди. Машина идет в сторону поста. Ефрейтор скатывается с вышки и бежит искать Хорста Тохольте. Отделенный командир уже тут как тут. Унтер-фельдфебель с кислым видом выслушивает рапорт и отправляет часового обратно на вышку. Отделение встает в ружье. Двое бойцов бегут к импровизированному шлагбауму и перекрывают дорогу.

Подразделению хватает минуты, чтобы приготовиться к бою. Подгоняемый отборными матюками Тохольте Курт летит к палатке и включает рацию. Первой обязанностью солдата является дать в эфир тревожный сигнал, а потом уже можно будет погибать в бою. Двое пулеметчиков перекидывают «МГ-48» во фланговый окоп. Еще два солдата спускаются к дороге и занимают позиции в лесу. Остальные прячутся в окопах.

Машина приближается. Наблюдатель различает людей в кузове. Гражданские, вооружены карабинами и полицейскими автоматами. Есть раненые. Двое лежат на носилках, еще один с перевязанной рукой сидит за кабиной. Рудольф передает доклад присевшему у опоры вышки Хорсту Тохольте.

Вскоре «Фольксваген» выкатывает к перегородившей дорогу сосне. К кабине подходит Иоганн Миде, отступивший к обочине старший солдат Форст страхует напарника. О чем разговаривают люди с часовым, наблюдателю не слышно, но, видимо, Миде и Форст убедились в неопасности группы. Вместе с вышедшими из машины мужчинами они откатывают дерево в сторону, и сами запрыгивают на подножки грузовичка.

Хорст Тохольте громко вспоминает свиней собачьих и штатских недоносков, не умеющих ходить строем. Еще раз напомнив Киршбауму, чтоб не забывал глазеть по сторонам, унтер-фельдфебель спускается к подножию холма. Неизвестные ополченцы и не думают нападать на пост. Машина останавливается рядом с палатками, из кузова выносят раненых и укладывают на еловые ветки у блиндажа.

Рудольфа Киршбаума так и подмывает спуститься вниз и выяснить, что это за люди. Но покидать пост запрещено, и повода нет. Наконец унтер-фельдфебель соизволил прислать замену. Скатившись с вышки, Рудольф первым делом находит Хорста. Тот в двух словах поясняет приятелю обстановку.

На пост приехали ополченцы, выжившие после неудачного антипартизанского рейда. Гражданская инициатива, мать их так и растак через колено! По рассказам крестьян, повстанцы в последнее время регулярно тревожили их деревню. Угоняли машины и лошадей, разгромили пару окрестных фольварков, пугали жителей. Не дождавшись помощи от властей, крестьяне решили своими силами выловить партизан. Но в результате сами были разгромлены и разогнаны повстанцами.

По словам бауэров трудно было понять, как шел бой. Люди путались, постоянно скатывались на ненужные подробности. С точки зрения Хорста Тохольте, ополченцы нарвались на заставу в районе партизанского лагеря, которая и связала их боем. А затем подошли основные силы партизан и всыпали ополченцам по первое число. Немцы отступили. К чести ополченцев, отходили они более-менее организованно, раненых и убитых не бросали.

Сколько там поляков? А черт их знает. По словам ополченцев, чуть ли не сотня бандитов. Так как немцев было три десятка, и всех их не перебили, большинство выжило, то со стороны Армии Крайовой в бою участвовало не более двух отделений пехоты. Немецкие герои драпали так, что не заметили, как перелетели через мост и убежали в противоположную от своей деревни сторону.

Унтер-фельдфебель Тохольте сразу же, как только разобрался в ситуации, связался с командованием. Ротный не стал разводить канитель, отправил на помощь ополченцам взвод на броне.

– Бронемашины? – изумленно протянул Киршбаум.

– Радуйся, Руди. Сегодня утром пришла наша броня. Четыре «пумы» и дюжина шестисотых «ганомагов».

– Живем, командир. Когда нам нашу коробочку пригонят?

– Обещают сегодня, – хмыкнул Хорст.

Глава 15

Раннее утро начинается с крика петуха на заре и заканчивается легким завтраком. Старый добрый патриархальный быт. К тому времени, когда солнце поднимается над верхушками деревьев, все уже давно на ногах, коровы подоены, корм скотине задан, в доме прибрано, мужики в поле или по хозяйству что мастерят.

Виктор Котлов быстро привык к такому режиму. Есть в крестьянском быте что-то от корабельной службы. Все должно быть на своем месте, жесткий режим, распорядок дня, немало работ, которые нельзя перенести на завтра. Даже если болеешь, если встать с лежанки трудно, все равно поднимаешься, ибо коровы, свиньи да куры с гусями ждать не будут, они есть хотят, их выпасать надо. Не можешь, а делаешь. Совсем как в море.

На хуторе семьи Завадских жили четверо партизан, капитан Ост и пленные. Остальные бойцы расселились по окрестным хозяйствам. Различия между поляками и русскими не делали. Даже позволяли гулять по окрестностям, но за ограду выпускали только под присмотром, а вице-адмирала Котлова исключительно с сопровождением, когда остальные русские были под охраной. Самый ценный пленник, его и стерегли пуще зеницы ока.

Неделя на хуторе пролетела незаметно. Капитан Ост часто пропадал по каким-то своим делам, с Котловым он почти не общался. Марко жил в десятке километров по направлению к городу. На хуторе Завадских он и не появлялся. Жизнь идет, время неумолимо и незаметно бежит, утекает, как вода между пальцами.

Это утро ничем не отличалось от других. Поднявшиеся на заре Виктор Котлов и его товарищи помогли пану Вильку с чисткой коровника. Ринат Халиуллин и старший сын Вилька Завадского Юлиан занялись починкой трактора. Старая «Шкода» была капризной и требовала к себе внимания и постоянного ухода. На новый трактор денег у крестьянина не было, приходилось обходиться тем, что есть. Даже когда «Шкода» окончательно развалится, Завадские смогут взять на распродаже только видавший виды агрегат.

Время идет. Виктора Котлова начало беспокоить молчание Юргена Оста. Капитан ни разу больше не возвращался к вопросу – что делать с пленными? Частотой волны связи со штабом флота он тоже не интересовался. Разговоров о делах, предстоящих операциях, планах на будущее также не было.

Партизаны пользовались выпавшими им днями отдыха, наслаждались спокойной размеренной сельской жизнью. Дисциплина однако сохранялась. Ни капли спиртного, с дочерьми и двумя молодыми наймитками отношения подчеркнуто корректные, только незатейливый, ни к чему не обязывающий флирт. Куда уж без него? Жизнь это жизнь.

Поработали с утра как следует. Вильк должен радоваться таким постояльцам. Ринат даром что штурман, а не механик – в технике разбирается. Нашел, почему мотор отказывался заводиться, наладил все. Да еще выявил у старушки «Шкоды» с полдюжины болячек и заставил Юлиана вместе со Збыхом заново разбирать трактор. Отвлекшийся ради такого дела от попыток реанимации сеялки Вильк Завадский только хлопал по бедрам и от избытка чувств сам побежал в дом за парным молоком для работников.

Потом крестьянин долго ходил кругами вокруг трактора, заглядывал в его железные потроха, что-то лопотал по-польски и все лез Ринату под руку. Пришлось и Вилька припрячь к делу, заставили чистить запчасти от нагара, грязи и ржавчины. А затем отправили собирать импровизированную кран-балку из бревен, чтоб двигатель снять.

Постепенно к работе присоединялись все освобождавшиеся мужчины. К обеду, когда пани Марта выглянула во двор, старый трактор было не узнать. Все блестело свежей краской, колеса подкачаны, помятую дверцу выправили. Молодежь аккуратно перебирала подшипники и протирала поршни гидравлики. Сам Ринат увлеченно разбирал нутро мотора, с его губ то и дело слетали короткие фразы на смеси русского, польского и татарского. Любой переводчик сошел бы с ума, а люди вокруг – вот чудо! – все прекрасно понимали.

– Обед стыне. Проше, панове, ше чэнстовач!

– Ну, пойдемте. Баста. Кончай работу. Пани Марта ждет, – озорно скомандовал Виктор Котлов и первым пошел умываться, оттирать с себя черную едкую грязь.

Он успел как следует проголодаться и уже предвкушал наваристый куриный суп пани Марты и блинчики с медом в исполнении красавицы Владиславы. Кормили в доме Завадских от пуза. По старой крестьянской манере считали, что кто ест за двоих, тот и работает за троих.

Но вот мяса на крестьянском столе было мало. Скотину берегли. Предпочитали разнообразить стол супами, кашами разными, пирогами, блюдами из репы, картошки, молочным. Масла, сметаны и творога не жалели, на стол ставили полными мисками, чтоб всем хватило. Что уж о хлебе говорить! Кто не ел деревенский хлеб прямо из печки, тот не поймет.

Трактор после обеда собрали быстро. Ринат завел агрегат и сделал круг почета по двору. Все работало как часы, стальная зверюга басовито ревела перебранным движком и пускала вонючие клубы сизого дыма. Подскочивший к машине Вильк обнял перемазанного маслами штурмана и долго тряс его руку. Уборочную страду «Шкода» протянет. Только масло заливай и о солярке не забывай. Трактор надежный, хороший.

Все дела сделаны. Виктор Николаевич собрался пройтись по окрестностям. В качестве провожатого он выбрал бородатого толстопузого здоровяка Збыха. Капитан Ост рекомендовал своим людям русских не обижать, на просьбы откликаться, вот этим Котлов и надеялся воспользоваться. Проведенная за время отдыха на хуторе разведка и разговоры с местными позволили определиться с местностью. Все четверо пленников прекрасно знали географию района. Прекрасно, с точки зрения горожанина. Могли рукой показать, где что находится, и не путались с направлением дорог.

Сегодня Виктор Котлов хотел дойти до края картофельного поля и спуститься к протекавшему в паре километров от хутора ручью. Если русло действительно не заросшее, ручей глубокий, то можно будет завтра поутру прогуляться с бредешком. Збых завзятый рыбак, потому Котлов выбрал именно его. Сам поляк уже пару раз прогуливался к Радомке и возвращался с хорошим уловом. Радость соскучившимся по жареной рыбке мужикам и работа дочкам Вилька. На Радомку Котлова бы не отпустили, больше пяти верст, а вот на ручей – пожалуйста.

Збых сразу согласился с предложением пройтись по окрестностям, еще больше здоровяка обрадовала перспектива утренней рыбалки. Порасспросить хозяйских детей, можно ли и как лучше на ручье рыбачить, партизан забыл. Особой живостью ума он не отличался да и понадеялся на Виктора Котлова. Зато Збых не забыл бросить в карман моток лески и несколько насаженных на деревяшку крючков. А вдруг на вечерней зорьке посидят?

Недогадливость попутчика была как нельзя на руку вице-адмиралу Котлову. Его больше заботила не рыбалка, а именно прогулка по окрестностям – была надежда найти легкий мостик на другой берег ручья, а если и вода окажется глубокой – это полный ажур. При удачном стечении обстоятельств можно будет рвануть ночью на свободу.

Собак пленники не опасались, за прошедшую неделю обе овчарки привыкли к новым людям, брали еду из рук, радостно виляя хвостом и заглядывая в глаза умильным взглядом. Часовые на ночь не выставлялись. Если не разбудить кого ненароком скрипом половиц и двери, то можно спокойно выбраться за забор. Проверено Алексеем Черкасовым лично. Два дня назад бравый летчик ночью три часа бродил по окрестностям хутора, и о его отсутствии, что характерно, знали только его друзья по несчастью. Они же и следили за обстановкой в доме, не проснется ли кто, не зажгут ли свет. Нет, все прошло тихо-спокойно, Алексей вернулся на хутор тем же путем, через калитку, и спокойно завалился спать до утра.

Виктор Котлов и Збых уже собрались на прогулку, как в их планы вмешалась неумолимая и непредсказуемая сила в лице капитана Оста. Юрген прикатил на новеньком «Фольксвагене-Висель». В качестве водителя у него был Сташко. Паренек явно гордился оказанной честью управлять машиной командира, нос кверху, движения нарочито вальяжные, щегольская фуражка с околышем сдвинута на ухо. Заехав во двор, Сташек остановился прямо у крыльца и просигналил.

– Пан Юрген воротился! – радостно оскалился Збышко.

Он и Котлов как раз вышли на крыльцо и уже собирались двинуть на ручей.

– Незваный гость хуже партизана, – пробормотал себе под нос Виктор Николаевич.

Прогулку явно придется отложить на вечер или на завтра.

Предчувствие не обмануло. Капитан Ост выпрыгнул из машины, успев надвинуть Сташко фуражку на нос, взлетел на крыльцо, поздоровался за руку.

– Адмирал, на пару слов, – говорил Ост по-немецки, – новости есть.

– Пошли в дом или покурим? – Виктор Николаевич успел разжиться запасом курева во время налетов партизан на фольварк и пионерлагерь.

Цинично, конечно. Неприятно было запихивать в карманы пачки папирос, чувствовал себя мародером, обирающим покойников, но, с другой стороны – законы войны в действии. Товарищи, участвовавшие в региональных войнах, и не такое рассказывали после третьей рюмки. Мораль – штука интересная, зачастую ее приходится растягивать или поджимать, и благословен тот, кто о таких вещах только в книгах читал.

– Покурим на солнышке, – согласился Ост.

Спустившись во двор, капитан неторопливым шагом направился в сторону свинарника. По дороге он закурил, жадно затянулся и медленно выдохнул облако дыма. Глаза Юргена закатились в неземном блаженстве.

– С самого утра не курил.

– Я тоже. Это у меня третья за день, – заметил Виктор Николаевич, размяв папиросу и забивая табак в трубку. – Пора завязывать. Вредная привычка.

– Это не самое вредное в нашей жизни. Я точно умру не от рака.

– Один мой старый знакомый тоже говорил, что погибнет на мостике корабля.

– И что? Не утонул?

– Утонул. – Котлов повернулся к собеседнику и заговорщицким тоном прошептал: – Улетел на машине с моста через Везер.

– Дурная смерть, – покачал головой Юрген Ост. – Не повезло человеку.

– Вот и ты не заговаривайся. – И, не давая собеседнику опомниться: – О чем поговорить хотел?

– О жизни.

– А что о ней говорить? Она идет. Быстрее, чем хотелось бы.

– Вот именно, – согласился Юрген. – Я вот хотел бы поинтересоваться: легко ли в России поступить в институт?

Следующие два часа благополучно были убиты. Капитан Ост расспрашивал Котлова о жизни в Союзе, о современной политике, о том, что за пределами генерал-губернаторства думают о политике рейхсканцлера Гюнтера Кауфмана. Разговаривали черт знает о чем, а к занимавшему вице-адмирала делу так и не подошли. Было такое ощущение, что Юрген намеренно уходит от скользкой темы, вовремя уводит разговор в сторону, стоит Виктору Николаевичу затронуть вопрос собственного будущего.

Наконец, Котлову все надоело. Пропустив мимо ушей очередную тираду Оста, он задал прямой вопрос в лоб:

– Это все, конечно, интересно, а как насчет связи?

– Сложный вопрос, – скривился Юрген Ост. – Нормальных раций нет. Есть только старые английские с фиксированными диапазонами.

– Это что ж за раритет такой? С какого года сохранились?

– С того самого. Пока вы с немцами бриттов не разбомбили, они нам немного оружия поставляли.

– Вот это да! Лихо законспирировались! – присвистнул Виктор Котлов.

По его мнению, ничего из поставок сорокового просто не могло уцелеть. Двадцать семь лет прошло. За это время повстанцев громили ежегодно, регулярно и подчистую. Отлову радистов, уничтожению каналов связи восставших с заграничными благодетелями немцы уделяли достойное внимание. Любое государство серьезно относится к вражескому шпионажу.

Получается, несколько раций и другого снаряжения были законсервированы в начале сорок первого года, пока связь Армии Крайовой с правительством Польши в изгнании не оборвалась. Изумительно. Как же так получилось сохранить рации и поддерживать их в работоспособном состоянии?

– Нашли недавно тайник Армии Крайовой, еще первого состава, – пояснил Юрген, – там и пара раций была. Батарейки давно сели, все окислами покрылось, но мы наладили, почистили, батарейки заменили на современные. Старье, барахло настоящее, только если для себя использовать, – подразумевалось, видимо, для связи между отдельными группами.

– А твое руководство может организовать радиосеанс?

– Руководство может, если его пнуть как следует. Волокиты, бюрократии много. Придется вводить в курс дела кучу народа, объяснять лишнее. Понимаешь, не люблю я много рассказывать ненужным людям, потому и жив до сих пор.

– Думал, у вас все проще… – удивился Виктор Николаевич.

Коллегиальность, обсуждение, голосование – такие знакомые процедуры, характерные для советских органов управления на местах. Процедуры естественные для государственной структуры и прямо-таки противопоказанные подпольному повстанческому движению. В условиях мятежа куда практичнее обыкновенная военная иерархия с единоличным командованием, секретностью, личной ответственностью и изолированностью боевых групп друг от друга. Если человек ничего не знает, то он ничего не выдаст – примерно так.

– На уровне лесных отрядов и городских ячеек все просто. Я выполняю задачи в пределах своей компетенции и возможностей, могу отказаться от операции или проявить инициативу, отчитываюсь по мере возможности и желания, – по выражению лица Юргена Оста явно читалось, что желание докладываться командованию у него возникает крайне редко. – Чуть выше, на уровне бригад, тоже все просто. А когда дело касается координаторов и штаба – пиши пропало, – последние слова прозвучали на русском, – политики, дипломаты, сторонники интеграции и мягких вариантов. Сам понимаешь, бордель и зоопарк в одном лице.

– Не думал.

– А много ли ты, адмирал, знаешь о Польше и нашей борьбе? У вас в газетах и десятой доли не пишут.

– А другие варианты связи? – Котлов чувствовал, что разговор опять уходит в сторону, скатывается на любимую всеми ругань в адрес политиков и властей.

– Есть у меня свои каналы. Отправил человека с запиской одному старому приятелю. Не завтра, но доберется и с нужными людьми встретится. Полномочия у него достаточные, если твои начальники не будут хитрить, все получится.

– С этого и стоило начинать.

– Рано еще говорить, – прищурился Ост, – дело не сделано, ответ не получен. Как КГБ отзовется, да предложит варианты, так и гульнем на радостях. Так, адмирал?

– Гульнем. Снимем ресторан в Дублине и отметим наше спасение и вашу новую жизнь.

Котлов не верил Юргену Осту, чувствовал, что капитан юлит, тянет время. Легенда с древними рациями и болтунами в штабе показалась подозрительной. Так не бывает. Говорите что угодно, доказывайте, как хотите, но так не бывает.

Поздно вечером, после ужина, когда обитатели дома разбрелись по своим углам, Виктор Котлов, Алексей Черкасов и Дмитрий Комаров долго обсасывали, разбирали по косточкам сегодняшний разговор с Остом. Рината в доме не было, ушел с Анжеем и Юлианом в ночное, сторожить яровые хлеба от лесных любителей полакомиться житом.

Спорили мужчины долго. Причем более молодой старлей Комаров считал, что Юргену Осту можно доверять. Алексей Черкасов полагал рискованным верить на слово поляку, тем более эмигранту, белогвардейцу, как выразился летчик. Сам Виктор Котлов не знал, к какой точке зрения склониться. С одной стороны, риска нет, если Юрген не расстрелял пленных в первый же день, то и потом убивать не будет.

Просто привыкший учитывать в своих расчетах политику, вице-адмирал боялся неожиданных финтов партизанского командира. Никто не знает, что придет в голову Юргену Осту в следующий момент. Человек он непредсказуемый, вполне может воспылать дружбой к пленникам, да так, что от избытка чувств протащит за собой через ад. Так сказать, покажет работу Армии Крайовой изнутри. Нет, излишне доверять партизанскому капитану не стоит. Опасно для жизни.

Так ни к чему и не придя, не договорившись, друзья решили на словах соглашаться с поляком, а самим искать выход, готовить побег. С каждым днем бдительность охраны падает. Местные вообще знают только то, что с паном Юргеном прибыли уважаемые гости из России, фактически находящиеся на положении почетных пленников. Впрочем, друзей капитана Оста этим не удивить. Еще пару дней, и бдительность окончательно притупится. Выбрать ночь, когда капитана Оста опять куда-нибудь унесет. Сделать так, чтобы трактор остался за забором. Дождаться, пока все уснут, ночью выбраться из дома и укатить к шоссе. «Шкода», несмотря на почтенный возраст, бегает резво, пешком ее не догнать, а лошадей у Завадских нет. Если повстанцы сразу не откроют огонь, есть шанс добраться до ближайшего военного поста или полицейского участка.

Юрген Ост намеревался дождаться ответа от своего человека, наладить контакт с советской военной миссией или разведкой. Это никак не меньше недели в самом идеальном варианте.

Завтра утром на рыбалку. Виктор Котлов и Збых решили выйти из дома на рассвете, взяв с собой снасти, бредень и пару мешков из рогожи. Даже если заросшее дно и болотистые берега помешают пройтись по ручью с сеточкой, то можно будет посидеть на зорьке с удочками. Улов будет, без этого Збых на хутор не вернется, натура у мужика такая. Молодежь говорит, что рыба в ручье водится, так что мешки для улова пригодятся.

Глава 16

Работа над новым проектом шла не так быстро, как хотелось бы. Евгении Викторовне не приходилось раньше трудиться над геополитической и разведывательной информацией. Сейчас ей нужно было поднимать свой уровень информированности с нуля. Приходилось поглощать массивы информации, которую коллеги из специализированных лабораторий давно уже изучили, обработали и только дополняли новыми данными.

Куда проще было работать по привычной, изученной вдоль и поперек космической тематике. Конфликты между разработчиками, динамика роста характеристик систем космических конкурентов. Вспомнилась немецкая аэрокосмическая спарка на базе модернизированного бомбардировщика. Уникальная штука, с идеальным на сегодня соотношением веса выводимого в космос корабля к стартовой массе. Нашим еще лет пять работать, чтоб сделать такое же или лучше. Одно радует – немцы резко сократили свои космические программы. У нас есть шанс вырваться вперед.

Или взять разрабатываемый сейчас «Вулкан», практическое применение жюльверновской «космической пушки». Евгения Викторовна была влюблена в эту установку. Гениально и просто, уже сейчас две установки обеспечивают запуски метеорологических зондов и низкоорбитальных спутников. Если промышленность выполнит свое обещание и выдаст компактное, способное выдерживать значительные динамические нагрузки оборудование, то «Вулканы» просто вытеснят практикующиеся сейчас малые беспилотные ракетопланы. А модернизационный задел у наших космических пушек есть – и соответствующие проекты имеются.

Хорошо мечтать о привычной, любимой и несложной работе, а дело делать надо. Евгения Викторовна и работала. За три дня она переработала и впитала огромный массив информации. Наконец, ранним субботним утром у товарища Петровой появились первые результаты. Сотрудники института традиционно весьма халатно относились к трудовому законодательству, посему просьба Евгении Викторовны выйти на работу была встречена с пониманием.

Заведующий лабораторией, два ассистента, коллеги «вивисекторы», дежурный врач и Лидия Сергеевна, работавшая над параллельной темой – вот и все. В последние дни Лидию Сергеевну подключили к проекту товарища Петровой.

– Первая проекция, – монотонный механический голос ментата заставляет сосредоточиться.

– Четверо фигурантов живы. Местонахождение неизвестно, ориентировочный квадрат поиска: Варшау, Радом, Люблин, Кильце, Сандомир. Захватившим пленных повстанцам известен статус вице-адмирала Котлова. Предположительно, повстанцы планируют использовать ценного заложника в качестве живого щита или как резервный капитал.

– Маловероятно, – отвечает Сергей Павлович, он тоже перешел в режим ментата. – Использование заложников в качестве средств накопления рискованно. Выгоды владения заложником необходимо реализовывать сразу.

– Риск выхода на связь? Отсутствие контактов?

– Оставляем на рассмотрении.

– Мог ли вице-адмирал Котлов бежать от повстанцев? – вступает в обсуждение Лидия Сергеевна.

– Вероятно.

– Шанс незначительный.

– Психопрофиль говорит об отсутствии склонности к необдуманному риску. Из членов группы самым неустойчивым является штурман Халиуллин. Он может послужить провоцирующим фактором.

– Вероятность?

– Пять процентов в случае высокой дисциплинированности внутри отряда повстанцев. Пятьдесят-шестьдесят процентов при низкой дисциплине и слабых волевых качествах командира.

– При этом возрастает риск гибели пленных в результате конфликта внутри отряда.

Короткие реплики сыплются одна за другой. Сергей Павлович и Лидия Сергеевна ведут игру на Евгению. Помогают ей дорисовывать многомерную картину модели. Схема растет и проясняется с каждой секундой. Хирургически точная логика ментатов отсекает все лишнее, проявляет детали, снимает налет информационной шелухи с внутренних связей. Работа идет.

Заведующий лабораторией и ассистенты конспектируют. Рядом стоит магнитофон. Не стоит пренебрегать техникой, она поможет при последующей чистовой обработке сеанса. Евгения Викторовна удерживает свою психику на уровне чистого, математически точного, беспристрастного, освобожденного от гнета эмоций анализа.

Расчет на уровне первой проекции остался позади. Недостаток информации не дает возможности определить местонахождение вице-адмирала Котлова и его людей. Слишком много неизвестных. Отчеты ГРУ и КГБ определенно говорят, что на территории генерал-губернаторства установился паритет между повстанцами и оккупационными властями.

Первые не проводят масштабных операций и не пытаются заменять собой немецкую администрацию, ограничиваются незначительными акциями и набегами ради поддержания собственного реноме. Вторые не проводят масштабных зачисток и не стремятся полностью подавить движение Армии Крайовой, ограничиваются удержанием позиций и уничтожением засветившихся, замазанных кровью повстанческих отрядов.

Существует мнение, что такое положение вещей выгодно всем. В первую очередь официальным властям. Армия Крайова втягивает в себя наиболее неустойчивый и социально опасный контингент, служит предохранительным клапаном для сброса народного недовольства.

Специалисты перешли к комплексному анализу, проекции третьего-четвертого уровня. Евгения Викторовна тянется к ящику стола, требуется дополнительная доза психостимулятора и витаминного препарата. Две пилюли, запить все минеральной водой, теперь можно продолжать работу.

– Анализ отчетов немецкой полиции и колониальной администрации говорит о резком увеличении боевых групп повстанцев в Радомском районе.

– Да, вероятность высокая, – соглашается Лидия Сергеевна. – Происшедшие за последний месяц инциденты соотносятся с версией.

– Официальный штаб аковцев реально не контролирует боевые группы, он не может приказывать.

– Приказывать он может, – поправила коллегу Евгения Викторовна, – он не может добиваться исполнения приказа.

– Потеря контроля над исполнителями – фикция.

– Доклады агентов об активизации городского подполья и полулегального крыла Сопротивления, – напоминает Сергей Павлович.

Информация воспринимается и принимается. Еще одна черточка, штришок на многомерной модели процесса, еще одно решенное уравнение, найденное неизвестное. Штаб подполья концентрирует силы? Возможно появление новых людей в руководстве? Намеков нет, разведданных нет. Само по себе это тема для отдельного рассмотрения. Сложный, требующий высокой квалификации и опытного специалиста вопрос.

По прожилкам, ниточкам, пунктирам и фрактальным поверхностям модели в голове ментата пробегают огоньки смысловых нагрузок. Проекция четвертого уровня. Сама по себе неординарная задача. Создание модели такой сложности не каждому под силу. Человеческий мозг не может долго удерживать под контролем такой объект. Не может рассматривать модель со всех сторон, по всем элементам и в комплексе одновременно. Возникает фрагментарность, мозаичность процесса.

– Вице-адмирал Котлов стал невольным участником сложной игры штаба Сопротивления, командира боевой группы и местной администрации. Неизвестные руководители движения и боевой командир являются активными участниками, субъектами игры. Вице-адмирал и официальные чиновники – объекты игры, – делает вывод Евгения Викторовна.

Многомерная картина в голове в последний раз вспыхивает многоцветьем красок и рассыпается. Перегрузка. Внутренние предохранители отреагировали на изменение гормонального уровня, кровяного давления, содержание специфических веществ в крови и разом сбросили человека на обычный уровень восприятия.

– Проклятье, как весь день на лесопилке вкалывала, – стонет Женя.

Молодая женщина закрывает глаза и опускает голову на стол. Александр наливает в стакан минералку и ставит рядом с Женей.

– Спасибо, – голос сотрудницы напоминает стон из-под могильной плиты.

Сергей Павлович и Лидия Сергеевна выходят из режима ментата. Завлаб глубоко вдыхает и с шумом выдыхает. Лидочка взъерошивает свои короткие, стриженные под мальчика рыжие волосы и хватает графин с водой. Пьет женщина жадно, большими глотками. На лбу и висках моментально выступают капли пота.

– Солевую таблетку? – Леночка протягивает коробочку с препаратом.

– Давай, – Лидия бросает в рот горсть таблеток и запивает стаканом минералки.

Евгения Викторовна приходит в себя. Молодая женщина вытягивается в кресле, массирует виски, переносицу, активные точки на крыльях носа, подбородке. Массаж приносит облегчение, теперь можно выпить воды и глотнуть пару пилюль комплексного витаминного препарата. Открыв глаза, Евгения изумленно смотрит на разбросанные перед ней бумаги, берет ручку, подносит к глазам и, негромко выругавшись, швыряет в угол. Короткая незатейливая тирада научного сотрудника способна вогнать в краску видавшего виды боцмана или заслуженного старшину, но коллеги не обращают на брань никакого внимания.

– Еще один такой сеанс, и я сойду с ума, – заявляет Сергей Павлович.

Ответом ему служит грустный смех сотрудников. Нарушения психики у ментатов встречаются не чаще, чем комары на Северном полюсе. Сумасшествие – это защитная реакция, популярная у простых смертных. Предохранитель, который срабатывает при слишком жестком столкновении с реальностью и переводит человека в мир его фантазий. Ментату это недоступно, бегство от реальности невозможно, проклятые тренировки, специальное кондиционирование не позволяют прервать связь с этим миром, а наркотики и алкоголь ментаты не приемлют как медленное самоубийство.

Женя вымученно улыбается, точечный массаж и витамины принесли облегчение. Теперь можно еще немного поработать. Впятером они быстро наводят порядок в записях ментатов и стенограммах ассистентов. Определенно, пропавшие находятся в окрестностях города Радом, они живы и должны готовить планы побега. Совместно составляется отчет. Сегодня уже можно выдавать заказчику черновые наработки.

С точки зрения Евгении Петровой, полковник Васнецов сможет понять, что именно в расчетах ментатов надо четко принимать к исполнению, а что – после проверки и перепроверки. Человек он умный, должность и звание заработал руками и головой, а не связями и языком.

– Пойдемте обедать, – предлагает Сергей Павлович.

– А столовая сегодня работает?

– Я просил дать дежурную смену, – на полном серьезе заявляет завлаб. – Форель в кляре не обещаю, но котлетами разживемся.

– Пойдемте есть котлеты! – Александр вскочил, всем своим видом демонстрируя готовность перерыть холодильники хранителей Большой Поварешки и спасти коллег от голодной смерти.

– Надо бы заказать обычную яичницу, – с придыханием произносит Лидочка. – Знаете, скворчащую такую, на гусином сале, с маленькими кусочками ветчины и лимончиком.

– Ни слова о еде, – морщится Лена. – Сок, пару яблок и…

Что именно еще хотела Лена, никто так и не узнал. В дверь постучали, и в лабораторию вошли профессор и легкий на помине полковник Васнецов.

– Однако! – притворно удивилась Женя Петрова.

В действительности старший сотрудник с девяностопроцентной вероятностью была уверена, что полковник приедет в институт. Косвенные, неуловимые простыми смертными намеки способны много сказать человеку, для которого внимание к мелочам давно превратилось в привычку.

– Прошу извинить меня за бесцеремонное вторжение. Понимаете, до смерти любопытно, что у вас получилось.

– Да, проходите, товарищи, – вяло махнул рукой Сергей Павлович.

– Результаты есть, вице-адмирал и трое его спутников живы, – сказала Женя. – Точных данных о местоположении и составе удерживающего пленных отряда дать не можем.

– А примерные можете?

– Держите, – Женя протянула полковнику листок бумаги.

Васнецов рысью метнулся к столу, выхватил лист и впился в него глазами. Читал разведчик быстро. Глядя на его спокойное сосредоточенное лицо и резко контрастирующие с ним живые, пробегающие по строчкам глаза, Женя поняла, что полковник сейчас вежливо поблагодарит специалистов, согласится разделить с ними обед, во время трапезы в институтской столовой будет внешне непринужденно балагурить.

Сильный человек, железные нервы. Есть в нем что-то от большого дикого кота, благодушная улыбка, пушистая шерстка, добродушное мурлыканье, некоторая демонстративная лень, вальяжность, а под ними скрываются острые когти, крепкие зубы, готовность в любой момент отпустить сжатую внутри пружину и прыгнуть на жертву сверкающим стальными лезвиями комком мускулов. Кот. Прирожденный охотник. Убийца.

Васнецов постарается не показать нестерпимый, раздражающий его зуд, и, только вежливо попрощавшись с сотрудниками, выразив восхищение… Да, он обязательно выдаст пару комплиментов, поблагодарит за работу. А потом метнется к ближайшему телефону звонить в Ленинград или Плимут, докладывать начальству, отдавать распоряжения своим людям, сам свяжется с советской военной миссией в Берлине. Такой он человек. Изучая материалы на своего отца, Евгения Викторовна встречалась и с документами, составленными начальником корнуоллского отделения ГРУ полковником Васнецовым С. В., читала она и досье на самого Васнецова.

– Сергей Владиславович, время позднее, вы, наверное, с утра ничего не ели. Составите нам компанию за обедом? – говорила Женя мягким, проникновенным, насквозь женственным голосом, таким, от которого мужчины теряют голову и пускаются во все тяжкие. – А пока дайте нам полчаса привести себя в порядок, и встречаемся в столовой, – проворковала девушка, бросая на Васнецова чуть усталый задумчивый взгляд из-под полуопущенных ресниц.

– Отчет не забудьте, – недовольно бросил завлаб.

– Спасибо вам огромное, – обернулся Васнецов, прежде чем вылететь из лаборатории.

– Ну ты даешь! – восхищенно протянула Лида.

Леночка только смущенно опустила глаза, ее пунцовые щечки яснее ясного выдавали все ее мысли. Васнецов девушке понравился, и неожиданная эскапада Евгении Викторовны сбила ассистентку с толку.

– Товарищи, не будем обсуждать человека, ему нужно было срочно позвонить, вот и убежал, хлопнув дверью.

Женя провела по фигуре Леночки оценивающим, раздевающим взглядом сверху вниз, так что девушка вспыхнула и метнула ответный негодующий взгляд. Дуэль глаз продолжалась пару секунд, потом Женя коротко улыбнулась, опустила глаза, как бы извиняясь. В свою очередь до Лены дошло все, что хотела сказать старшая подруга.

– Да он не в моем вкусе, – пробормотала ассистентка.

– Вот так-то лучше, – кивнула Лидия Сергеевна, она-то прекрасно поняла смысл игры коллеги.

Женщина-ментатор – такое непостижимое существо, что читает мужчину как раскрытую книгу. Евгения Викторовна вовремя уловила бросаемые Леной взгляды, почувствовала выброс гормонов в атмосферу и, просчитав ситуацию, ловко сбила Васнецову всю игру. Полковник, конечно, мужчина интересный, женщины в него влюбляются, и он прекрасно этим пользуется. Таким образом, по мнению Жени, пара фраз и многозначительных взглядов избавили Лену от нервного расстройства и слез в подушку после расставания с бравым полковником.

– Садистка ты, – пробурчал Сергей Павлович.

Будучи мужчиной, он слишком поздно просчитал ситуацию. Есть вещи, в которых женщины, особенно умные, дают представителям сильного пола сто очков форы. Дело во врожденных особенностях, в воспитании и в личных целях в старом, как мир, бесконечном и вечном противоборстве двух полов. Противоборстве, которое дает жизнь и стимул для развития в полном соответствии с идеями диалектического материализма.

В столовой Женя продолжила играть с полковником, бедный вояка и не понял, что оказался в роли мышки в кошачьих лапах. Сергей Владиславович механически жевал, поддерживал разговор на автопилоте, вставляя в нужный момент дежурные фразы и эмоциональные возгласы. Все внимание разведчика было приковано к симпатичной, чертовски обворожительной, восхитительной, прелестной, чуточку сумасшедшей, необычайно умной и дьявольски привлекательной женщине.

Леночка была напрочь забыта, Васнецов не уделил ей даже мимолетного взгляда и пары ничего не значащих фраз из дежурного репертуара. Из головы полковника вылетел даже тот факт, что он с вожделением смотрит и прямо сейчас готов наброситься на родную дочь своего старого друга.

– Подайте солонку, – деловой тон Евгении Викторовны и холодный взгляд подействовали на Васнецова, как лопата снега за шиворот.

– Пожалуйста.

Полковник поставил перед девушкой солонку, выпрямился, пробежал взглядом по лицам научных сотрудников. По лицу Сергея Владиславовича прошла волна, стирая слащавый взгляд масленых глазок. Доля секунды, и облизывающийся на сметану, готовый заорать от перевозбуждения мартовский кот исчез, напротив ученых сидел спокойный, чуть ироничный военный разведчик.

– Спасибо, – Васнецов махнул ресницами в ответ на вежливую извиняющуюся улыбку Евгении.

Женя, в свою очередь, пожала плечами и скосила глаза в сторону Лены. Да, полковник человек умный и сообразительный, короткий обмен взглядами дал больше, чем долгий разговор с переливанием из пустого в порожнее. Женя поняла, что Сергей Владиславович извиняется за свое поведение и с честью принимает полученный урок. Мозги у него есть, выдержка тоже, порядочность и честь офицера наличествуют в должной мере, то есть – настоящее рыцарское отношение к даме. Рыцарское в том качестве, как было принято у настоящих дворян, а не героев любовных романов позднего Средневековья.

– О чем замолчали? – завлаб вежливо вернул товарищей к некстати оборвавшемуся разговору.

А обсуждали они последние новости с мировой арены. Евгении Викторовне и Сергею Павловичу было интересно слушать рассуждения кадрового разведчика, его короткие, емкие и точные определения известных политиков и непомерных амбиций некоторых европейских государств.

Речь у них шла об Италии. Товарищ Васнецов живописно, в полном соответствии со своей фамилией, рисовал фееричную картину планов итальянского правительства на постройку десяти больших многоцелевых авианосцев, шести линейных крейсеров с ракетным вооружением и четырех десятков эсминцев и эскортных крейсеров. Особый восторг вызывали точные, как бы между делом, но очень меткие замечания Васнецова по поводу реального положения дел с экономикой, возможностями верфей, язвительные характеристики итальянских моряков и соответствующие выводы, чем все это кончится.

– Ставлю на Качиони, – саркастически усмехнулась Лидия Сергеевна. – Вызовет ажиотаж, взрыв патриотических чувств, победит на выборах, а затем спокойно похоронит программу.

– Я не буду с вами спорить! – расхохотался гость. – Это очевидно для всех умных людей.

– Выходит, итальянцы не умные люди? – подпустила шпильку Леночка.

– Качиони очень умный человек, в молодости успешно пользовался знакомством с Муссолини. Качиони итальянец. Значит, итальянцы умные люди.

– Подсказать, где логическая ошибка? – предложила Евгения Викторовна.

– И не одна, – согласился Васнецов. – Народ хочет жить в сильной, богатой державе. И если не в богатой, так обязательно в сильной, чтоб танковые армии на границе с потенциальным агрессором, ракеты на парадах, авианосцы в море. Умные политики на этом людей и ловят, обещают если не накормить, так дать повод для гордости.

После обеда, провожая Женю до дома, полковник Васнецов еще раз поблагодарил ее за прекрасную работу.

– Я уже позвонил в Большой Комитет и своему начальству. Наши уже сегодня передадут немцам настойчивую просьбу прошерстить как следует Радомский район.

– Спасибо, Сергей Владиславович, я так рада, что у отца есть такие друзья.

– И вам еще раз спасибо, Евгения Викторовна, – улыбнулся в ответ Васнецов, тем самым давая понять, что он хорошо усвоил сегодняшний урок. – Жаль, что вы не моя коллега. Золотые головы у нас ценятся. Разведка это не знаменитый Джеймс Бонд из романов товарища Иенса Флеминга, а работа головой в первую и последнюю очередь.

– Головой гвозди забивать? Как Бонд? – рассмеялась Женя, нацепив одну из самых глупых своих улыбок.

– Совершенно верно, товарищ Петрова.

Глава 17

В антипартизанский рейд ходил первый взвод обер-лейтенанта Дикфельда. Примчавшийся на пост гауптман лично обо всем расспросил крестьян, и только затем разрешил взводу выступать. Раненых отправили в Кюхендорф, троих ополченцев в качестве проводников забрали с собой парни Карла Дикфельда, а оставшихся четверых мужчин определили Хорсту Тохольте в усиление.

В действительности гауптман Шеренберг просто опасался, что осмелевшие после встречи с солдатами гражданские рванут в лес, прямиком к партизанской базе. Предсказать последствия такой эскапады мог даже не хватавший звезд с неба Клаус Зидер. В лучшем случае бауэры пошатаются по лесу, постреляют по деревьям и вернутся по домам разглагольствовать о своих подвигах. Это в лучшем случае. Это если сильно повезет. А скорее, ополченцы опять напорются на повстанцев, завалят войсковую операцию, отвлекут солдат суматошной стрельбой и погибнут по собственной дури, глупо и без пользы.

Война войной, а обед по расписанию. Усадив ополченцев за стол, ребята между делом учинили им форменный перекрестный допрос. Чувствуя неподдельный интерес к своим горестям, гражданские слово за слово разговорились и проговорились. Ненароком выяснилось, что в конфликте не только поляки были виновны.

Началось все с того, что соседи не поделили заливные луга. Раньше жили мирно, а вот в этом году одному из немцев показалось, что поляки скосили кусок его делянки. Дальше больше, пара мелких ссор на бензозаправке, две недели назад немцы перевернули трактор польского хуторянина. Было там еще что-то нехорошее. А как итог появившийся в окрестностях партизанский отряд отплатил польским крестьянам за гостеприимство, примерно наказав обидчиков.

Смертоубийства, к слову сказать, не было. Спалили несколько сараев, а угнанные машины через пару дней вернули да еще оставили в кабинах немного денег. Так сказать, расплатились за неудобства.

– Вот так и бывает, дураки друг другу волосы рвут, а нам разнимать, – тихонько пробурчал гауптман Шеренберг. Слышали его только сидевшие рядом солдаты.

Проблему поиска и уничтожения боевой группы Армии Крайовой это не снимало, но как-то нехорошо получалось. Район-то считался спокойным, повстанцы здесь не шалили. Конфликты между поляками и немцами случались редко и чаще всего оканчивались примирением.

После обеда гауптман укатил в Кюхендорф на своей «пуме». Хороший, надежный бронетранспортер. Шесть колес, мощный мотор, надежная рация и спарка двадцатимиллиметровых автоматов в башне. Командирская машина. Ну настоящая командирская машина.

Только командир отъехал, как к посту подкатил «ганомаг». Высунувшийся из люка Курт Вахтель радостно замахал руками, оскалившись при этом на все тридцать два зуба. Нашелся, блудный мехвод! Догнал свое родное отделение. При виде сверкающего свежей краской бронетранспортера сердце Киршбаума бешено заколотилось. Больше всего ефрейтора радовали прожектора и рация «ганомага».

Подлетевший к машине Хорст Тохольте буквально вытащил Курта за шкирку из люка и чуть было не удушил в объятиях.

– Прикатил! Гад ты этакий!

– Придется копать окоп, – грустный голос Отто Форста вернул Киршбаума на грешную землю.

«Ганомаг» машина большая, рыть для него укрытие это сущее наказание.

– Зато после увольнения из армии нас с радостью возьмут на любую стройку, – утешил солдата ефрейтор. – В качестве землекопов.

– А если из бревен?

– Хорст не разрешит, – Киршбаум помнил страсть унтер-фельдфебеля к окопам в полный профиль.

Друг он хороший, но как командир отделения зверь еще тот. Рудольфу с большим трудом удалось уговорить Хорста не рыть окоп для «Веспе», а ограничиться двумя стенками из толстых бревен. С броневиком такой трюк не пройдет, Киршбаум низом спины чувствовал.

Поздно вечером мимо поста пропылили бронетранспортеры 1-го взвода. Остановивший «ганомаг» у обочины унтер-фельдфебель Баур вкратце рассказал Хорсту Тохольте, куда их сегодня носило. Партизанский лагерь они нашли. Уже пустой, брошенный. Самих повстанцев не поймали, только напоролись на засаду. Потерь нет. Ни одной царапины, если не считать ссадин. У повстанцев тоже все целы. Трупов и крови на позициях не было.

Набегавшись по лесу, солдаты сожгли хутор какого-то недочеловека, укрывавшего партизан. Все культурно, без чрезмерной жестокости. Пособнику бандитов разрешили забрать все ценное, погрузить на грузовичок семью и проваливать ко всем чертям. Только потом выпустили из сараев коров, свиней, птицу и запалили дом.

– Вот так мы и настраиваем против себя поляков, – процедил сквозь зубы Хорст, глядя вслед пылящему по дороге «ганомагу».

– Будут мстить? – поинтересовался Рудольф.

– Будут. Считай, за сегодняшний день у повстанцев прибавилось человек десять солдат. И это без учета сочувствующих.

Предсказание Хорста Тохольте сбылось в эту же ночь. После захода солнца повстанцы нанесли удар по многострадальной, послужившей детонатором конфликта деревне Скирфельд. Действовали поляки крайне жестко и дерзко. Налетели, обстреляли деревню, закидали бутылками с зажигательной смесью десяток домов и растворились в ночи. Суматошный огонь ополченцев был им не помехой.

Примчавшийся в деревню на утренней заре с двумя взводами на броне злой, как русский медведь, гауптман Шеренберг немедленно приступил к прочесыванию окрестностей. Людей у него было много, гребень поставили частый. Местные крестьяне горели жаждой мести и рвались в бой. Пораскинув мозгами, ротный разослал по окрестностям летучие отряды на бронетранспортерах, разом перекрыл все перекрестки и мосты.

Ополченцев отправили прочесывать подозрительные леса. Два отделения солдат объехали ближайшие польские поселения. Бойцам строго-настрого запретили обижать местных, только разведка, и не более того. Разумеется, приказ был понят не так как надо. Без трупов не обошлось.

Ближе к полудню один из дозоров засек подозрительную автоколонну. Это были повстанцы. Завязался бой. Тяжелый пулемет «ганомага» прошил насквозь вражеские грузовики, заставил поляков залечь в кювете. Минут через десять на помощь к немцам подтянулся второй патруль. А затем примчался целый взвод.

Броня и пулеметы аргументированно показали превосходство строевой кадровой пехоты над повстанцами. Большая часть боевой группы полегла на месте. Если кто и ушел, так погоды он не сделает. Ядро банды уничтожено. Потерь у немцев не было, только двое легкораненых.

Ребята надеялись, что с разгромом банды их работа под Радомом завершена. Не тут-то было. Рыпнувшегося было намекнуть начальству на желательность возвращения в расположение батальона Хорста Шеренберга моментально осадили и поставили на место. Роте приказано удерживать район и наводить порядок до идеального состояния, чтоб о повстанцах и слуху не было. Майор фон Альтрок дважды повторил: «До последнего бандита!».

Новость привела солдат в уныние. Унтер-фельдфебель Тохольте попытался было поднять бойцам настроение с помощью строевой подготовки, зачетов по стрельбе и внеурочных работ по хозяйству. Получилось плохо. Люди роптали. Старший солдат Форст не вовремя вспомнил, что отделение давненько не было в бане.

Позаимствованная у русских гигиеническая процедура давно стала одним из любимых солдатских развлечений. А офицеры даже ввели моду париться с девочками. Говорят, рискованное развлечение – удовольствие непередаваемое, но опасно для сердца. Одним из достоинств жизни в генерал-губернаторстве считались бани. И не только у поляков, но и у немцев, особенно в крестьянской среде.

– Командир, когда нам разрешат помыться и попариться? – поддержал товарища Вальтер Горбрандт.

– Мыться хотите? Ежедневно? – нехорошо ухмыльнулся Тохольте. – Значит, утром приступаем, начинаем рыть колодец.

– Хорст, ты командир, но будь осторожнее, – вмешался ефрейтор Киршбаум. – Какой еще колодец? Баню ставить тоже мы будем? А если через два дня нас снимут с поста? Если отправят в батальонный лагерь? Для кого работаем?

– Для людей, – веско заявил Тохольте, демонстрируя крепкий кулак с натертыми костяшками. Унтер-фельдфебель был не самым худшим бойцом-рукопашником в батальоне.

– Или для поляков? – ехидно поинтересовался Миде.

– Нас так и будут держать на этом лесном прыще, но командиры будут каждый день обещать перевести нас в город. Еще неделя, и мы все одичаем хуже папуасов. Будем по лесу с топорами бегать, в пальмовых юбочках, – в голосе Форста явно проскальзывали истеричные нотки.

– Солдат, нюх потерял? – тихим, ласковым голосом поинтересовался Тохольте.

– Старший солдат Форст, заткни пасть, трусы видно, – Киршбаум отступил на шаг в сторону, демонстративно наматывая на руку ремень. Поправить отделенного командира это одно, а открыто ставить под сомнение его авторитет – совсем другая статья.

Подействовало, бунт задавили в зародыше. В тот же вечер унтер-фельдфебель связался по рации с командиром взвода и выпросил своим людям вечер отдыха для банно-прачечных процедур. К удивлению Тохольте, намек был понят как надо, уже через час на пост прикатил бронетранспортер с отделением фельдфебеля Древса. Предыдущему составу соответственно было предписано возвращаться в Кюхендорф на отдых.

Отдых, отдых и еще раз отдых! Ефрейтору Киршбауму за последние дни изрядно надоела жизнь в палатке на опушке леса, с удобствами в виде воняющей хлоркой и дерьмом ямы. Вода из канистры, невозможность нормально помыться ему тоже надоели. На обратном пути ребята всю дорогу орали «Варяг», «Идет солдат по городу» и «Марш панцергренадеров».

К всеобщему удовольствию, пошел дождь. Вовремя вырвались. Выгружаясь из бронетранспортера, люди уже предвкушали натопленную баньку, распаренные березовые веники с дубовыми и пихтовыми веточками, свежесваренное пиво после парной. Предчувствия не обманули. Гауптман Шеренберг и лейтенант Тислер вполуха выслушали рапорт унтер-фельдфебеля и в один голос разрешили отделению отдыхать до утреннего построения.

Дальше все шло по накатанной. Гауптфельдфебель Вебер не зря дослужился до высшего унтер-офицерского звания, хозяйственные дела вел лучше любого дипломированного штатского интенданта. Жили солдаты в пустовавшей по случаю каникул деревенской школе. С кроватями и постельным бельем помогли местные жители. Эмилю Веберу хватило одного дня, чтоб превратить здание в нормальную, приличную казарму. Даже столовую оборудовали и кухню для поваров.

Этой ночью Рудольф Киршбаум впервые за много дней выспался на настоящей кровати, на чистых простынях, и разбудил его не холодок по пояснице, а дневальный. Солдатская служба не так тяжела, как расписывают зеленым юнцам убеленные шрамами ветераны. Жизнь на казенном довольствии имеет свои достоинства. Никогда не останешься голодным, к примеру. Денежное довольствие приличное, и профессия пользуется уважением.

После завтрака гауптман Шеренберг построил на плацу перед школой оба остававшихся в деревне взвода и объявил, что с этого дня они превращаются в поисково-спасательную группу. Ротный напомнил о поисках русского адмирала. Люди до сих пор не найдены, находятся в плену у бандитов. Сегодня ночью пришел приказ от оберста Бадински, предписывающий батальону и пятой роте в первую очередь приложить усилия к спасению русских.

Не все так плохо, как кажется. Русская разведка работает, гестапо работает, полицейские осведомители работают, все ищут потерявшегося адмирала. Группе остается только проводить рейды, там, где скажут, и, отстреливая повстанцев, постараться не зацепить пленных.

Шеренберг специально напомнил людям о воинском долге, о присяге, о взятом на себя праве быть судьей и спасителем. Все на благо нации, все на благо Германии. Спасение потерпевших катастрофу на территории рейха людей тоже является долгом солдат вермахта. Ибо кто, если не они? Кто защитит гражданина или союзника, если не немецкий солдат?

Ротному положено поднимать моральный дух людей, это входит в обязанности командира. Стоя с каменным выражением лица в рядах своего взвода, ефрейтор Киршбаум думал, что зря Хорст вчера напросился на смену с поста. Уж лучше было бы построить баню и выкопать колодец, чем носиться по окрестным лесам как в задницу укушенные. Для десятка крепких парней работа на один день, и дождь при наличии палаток не беда.

Нет, зря вчера спровоцировали Хорста на разговор со взводным. Напросились на баню. Сами виноваты. Поближе к кухне, подальше от начальства – первая и самая святая солдатская заповедь. Служба на посту куда лучше и полезнее для здоровья, чем беготня по лесам со штурмгевером наперевес. Ни один русский адмирал не стоит жизни защитника рейха.

Объясняя людям задачу, ротный сказал далеко не все, что знал, и умолчал о том, что думал. Гюнтер Бадински сообщил гауптману, что русская разведка настойчиво требует перевернуть кверху дном район Радома. По их данным, всех четверых пленных держат на одном из лесных хуторов или в хорошо замаскированном, неизвестном егерям лагере Армии Крайовой. Источник информации русские не разглашают. Если бы командир полка знал, то сам бы все рассказал своим офицерам, но информацию ему спустили сверху, напрямую из Берлина, строго дозированно и сугубо по делу.

Выслушав оберста и пообещав сделать со своей стороны все, что можно, Хорст Шеренберг решил, что русские коллеги ориентируются в генерал-губернаторстве куда лучше, чем печально знаменитые гестапо, полиция, фельджандармерия и антипартизанские егерские зондеркоманды. Почему?

Гауптман Шеренберг не первый день в армии, и с мерзостями родного национал-социалистического правительства знаком, в молодости чуть было не попался гестаповцам за связь с молодежным социалистическим движением. Привычка к вольнодумству и здоровый цинизм у него остались именно после знакомства с интересными особенностями немецкой оппозиции. Да еще благодаря интересу гестапо пришлось срочно бросать политех, вербоваться в армию, а затем идти в военное училище.

Подчиненным это знать не нужно, но оппозиция в Германии еще хуже официальной партийной баронщины, в НСДАП хоть не так подло подставляют, как у «борцов против авторитаризма и фашизма». И партийные подставы не приводят человека на скамью подсудимых, когда нужно выдать очередную партию «мучеников за дело справедливости».

Сейчас Хорст Шеренберг со свойственным ему практичным отношением к жизни планировал сделать финт ушами, отличиться в деле с политической окраской. Спасение высокопоставленного союзника это хороший толчок для военной карьеры. Попутное уничтожение нескольких банд повстанцев тоже будет характеризовать офицера с положительной стороны. Для беспартийного это шанс дослужиться до оберста как минимум.

Операция началась. Ротный еще раз прошелся с офицерами по карте, прикинул, как лучше действовать. Усиление гауптману Шеренбергу не дадут, это точно. Могут только его роту дать для усиления егерской команде, а это совсем другой расклад, вся слава достанется командиру егерей, а не пехотному офицеру. Перекрыть весь район одной ротой нереально, даже в книгах герра Курта Воннегута так не бывает. Остается работать точечными ударами, допрашивать местных, и пытаться застать повстанцев врасплох. Дело сложное, но при должном подходе у умного офицера все может получиться. А себя Шеренберг дураком не считал.

Плохо, когда командиру в голову бьет моча, плохо для солдата. Эту нехитрую мудрость ефрейтор Киршбаум ощутил на собственной заднице. Именно этой части солдатского тела пришлось пять часов подряд прыгать на жестком сиденье «ганомага». Утреннее построение плавно перешло в рейд по селам за Радомфлюс. Может быть, командование действовало в соответствии с планом, но для ефрейтора это все было бесцельным катанием по раскисшим после дождя дорогам. Грунтовки. Человеческий асфальт в генерал-губернаторстве бывает редко.

Очередная остановка. Командирская «пума» лихо тормозит у деревеньки в пять дворов. Два бронетранспортера проносятся по улице и высаживают десант. Напуганные шумом жители быстро разбегаются по дворам, прячутся и сидят тихо как мыши. Солдаты оцепляют селение, и начинается проверка. Надоевшая всем за этот день банальная процедура.

– Стоять! Кто живет в этом доме? – ефрейтору Киршбауму приходится с силой выдавливать из себя идиотские фразы. Надоело. Как будто нельзя просто спросить человеческим языком, без дубовых фраз?!

– Посторонние есть?

– Никак нет, пан солдат, – пожилой, седовласый, с изрезанным глубокими извилистыми морщинами лицом поляк стоит посреди комнаты. Из-за его спины выглядывают две напуганные клуши неопределенного возраста и с полдюжины разновозрастных детишек.

– Форст, проверь погреб. Миде, ты на чердак, – бросает ефрейтор.

Тут до него доходит одна странность. Киршбаум проходит мимо старика, пробегает взглядом по большой фотографии на стене. Так и есть: хозяин дома, жена, внуки и двое сыновей с женами. Молодые крепкие ребята с открытыми честными лицами и белозубыми улыбками. Оба на две головы выше отца и раза в два шире в плечах.

– Хорошее у тебя хозяйство, – замечает Киршбаум.

– Да, пан солдат, – поляк говорит по-немецки, но опять назвал ефрейтора паном. – Хозяйство есть, Дева Мария дает, вот и живем, от земли кормимся.

– Много земли?

– Много не бывает, бывает мало рук, – смеется поляк и с хитрым прищуром глядит на Рудольфа. – Дети работают. Бог дает.

– А где дети сейчас?

– Влад в город поехал, а Сташек в поле морковку и свеклу смотрит.

– С женами уехали?

– Обе молодухи с Владом. Нет, это Маженка в город поехала, а Влад и Лиза с ней.

– В город поехали, – неопределенно тянет Рудольф. Подозрительно это дело.

– Лекаря у нас нет, только в городе, вот и повезли в больницу рожать. Спокон веков такого не было. Всегда дома или в бане рожали, – рассуждает крестьянин. – Нет, совсем Польша сгинула, нет порядка, даже немцы порядок не могут навести. Когда это видано было, чтоб молодуха на сносях сама к врачу ездила? А если растрясет дорогой? Дороги-то у нас, служивый, сам знаешь какие.

– На чердаке чисто, в задних комнатах чисто, – появившийся в дверях Миде прерывает словоизлияния поляка.

– Пошли, – мотает головой ефрейтор.

Во дворе Киршбаум останавливается и посылает солдат проверить сараи и коровник. Что-то ему показалось подозрительным. Не так все. Не так должно быть. Поляк врет. А в чем врет – не понять.

– Идиоты! – доносится с улицы рев лейтенанта Тислера.

Солдаты, переглянувшись, резво выскакивают со двора. Рудольф при этом пропускает вперед Миде и Форста, еще раз оглядывается, обводит дом и двор пристальным взглядом, пытаясь запомнить каждую мелочь, и только затем идет на улицу.

– По машинам! – не унимается взводный. – Быстро! Быстро!

Приходится ускориться и поспешить к «ганомагу». Курт Вахтель уже сидит за рычагами, Ганс пристроился за пулеметом. Как только последний солдат запрыгивает в машину, Курт берет резкий старт, да так что колеса рвут грунт и забрасывают ближайший забор комьями грязи.

– Что случилось? – Рудольф подсаживается к Хорсту Тохольте и легонько пихает камрада локтем в бок.

– В деревне одни старики и дети. Вся молодежь ушла вчера вечером. В твоем доме то же самое?

– Старый пень, две коровы и целый выводок щенков.

Рудольф бьет себя ладонью по бедру. До него только сейчас дошло, что было в доме не так.

– Что случилось? – с тревогой интересуется Отто Форст.

– Я дурак, и ты дурак! – безапелляционно заявляет ефрейтор. – Дед сказал, что у него сноха рожать поехала вчера вечером, а с вечера всю ночь дождь лил. Кто роженицу в такую погоду повезет, да по таким дорогам? И не похоже было, что там ребенка ждут.

Отъехав от села на пять-шесть километров, взводный остановил колонну на лесной развилке. Солдаты получили десять минут отдыха, ноги размять и пройтись по окрестностям, воздухом подышать. Для желающих прекрасная возможность вернуть немного жидкости природе. Чем Рудольф и воспользовался, его уже полчаса мучило давление в мочевом пузыре, а отлить не получалось.

Ровно через десять минут к взводу присоединился отряд гауптмана Шеренберга. Судя по кислым мордам солдат и недовольному виду ротного, у них тоже ничего нового. Партизаны в округе есть, как минимум с полдюжины боевых групп, но найти их та еще проблема. Так просто этих гадов не поймать.

Выслушав рапорт лейтенанта Тислера, ротный объявил привал. Даже до гауптмана дошло, что обед, как и порядок, должен быть. От того, что солдаты голодные, выигрывают только повстанцы. Воевать тоже надо с умом.

Глава 18

Ночной дождь спутал все планы. Никуда они со Збыхом не пошли, ни на какую рыбалку. Выглянувший утром на крыльцо Виктор Котлов поежился от сырости и прохлады и закурил трубку. Пасмурно. Небо затянуто. Трава мокрая, на дорожках лужи, земля сырая. Остается только провести этот день, как прочие – помогать пану Вильку по хозяйству, можно взять лопату, кайло, тачку и засыпать пару ям на дороге перед воротами. Хоть одно доброе дело будет.

– Не спится? – скрипнула дверь, на крыльцо вышел Юрген Ост.

Капитан довольно потянулся и громко, аппетитно зевнул. Спустился с крыльца и встал на руки.

– Утренняя зарядка? – прищурился Виктор Николаевич.

– Ага, – отозвался повстанец, возвращаясь в нормальное положение. – Зарядка это полчаса усиленной работы, чтоб пар из ушей шел.

– Скучно здесь. Сидишь, как сыч в лесу, света не видишь. Еще неделя, и совсем одичаем, волками выть будем.

– Пан Вильк не воет, хоть он и Вильк, – хохотнул Юрген. – Зато от города отдохнешь. Свежий воздух, здоровая крестьянская жизнь. Газет, телевизора нет, радио у Вилька не включают – благодать.

– Ни одной живой немецкой рожи не вижу, вот это хорошо, – прогудел по-немецки выглянувший из дома Збых.

– Далеко забрались, – невозмутимо отозвался Котлов, тоже переходя на официальный язык генерал-губернаторства.

– Не далеко, но глубоко, – хмыкнул партизан.

Виктор Николаевич и сам об этом догадывался. Хутор не на сибирских просторах утонул, если постараться, можно за пару часов добраться до цивилизованных мест, то есть до полиции и немецкой администрации.

– Я вот думаю, а не съездить ли нам до ксендза Кароля? – задумчиво протянул Юрген Ост.

– К святому? Хорошее дело. С божьим благословлением лучше будет. Может, ксендз и подскажет чего, добрым словом поможет или от беды убережет, – горячая, сбивчивая, рваная речь Збыха произвела на Виктора Николаевича впечатление. Если одно только упоминание о местном святом так влияет на флегматичного Збыха, то что-то в этом есть.

Из рассказов поляков Виктор Котлов представлял себе ксендза Кароля этаким местечковым блаженным, убогим в рванине и веригах, изрыгающим невнятные, но близкие сердцу поляков пророчества. А как иначе? Святой это значит необычный, оторванный от реального мира человек, полусумасшедший, отмеченный вышней печатью или наоборот грозный правитель, заставивший церковников присвоить себе звание святого, что-то вроде ордена от церкви.

Люди верят всему необычному, и чем больше необычного, тем больше верят. Обычный, умный, смелый, популярный у прихожан, пользующийся уважением священник это просто уважаемый человек. Для того, чтоб человека назвали святым, этого мало, нужна изюминка, необычность, отметка нереального, странные привычки, странная, идущая вразрез с общепринятыми нормами жизнь.

Вспомнилась прочитанная в свое время между делом книжка об Иване Грозном. Вот там хорошо показали Василия Блаженного. Настоящий святой не от мира сего, и чудеса покажет, и муху съест, и царю правду-матку с паперти резанет. Народ таких любит. А больше Виктор Николаевич, как ни старался, вспомнить святых не мог. Нет, имена-то в памяти остались, бабушка любила поминать Николу Вешнего, Матрену, Илью Громовержца, Космодемьяна, Мокшу Мокропряху и прочих, а вот чем они прославились, Котлов не помнил. Темное дело, в общем-то.

– Так давайте сейчас и поедем, – предложил Ост. – Пойду Сташко распинаю, пусть мотор прогревает.

– Поехали, – согласился Котлов.

С точки зрения вице-адмирала, это однозначно лучше бесцельного сидения на хуторе. Развеяться, мир посмотреть, окрестности разведать, перед людьми показаться, последнее самое важное. Котлов искренне надеялся, что слухи о странных, неизвестно откуда взявшихся, говорящих по-русски людях дойдут до нужных ушей. Главное, чтоб обладатели этих ушей еще и мозгами обладали, вместе с некоторой амбициозностью и энергией.

Сборы недолги. Сташко уже сам проснулся и, скорбно позевывая, растирая кулаками глаза, выполз на крыльцо. В крестьянском доме долго не поспишь, не дадут. Это не городская привычка дрыхнуть до семи часов, на земле встают с рассветом, а то и чуть раньше.

Сразу после завтрака капитан Ост, Виктор Котлов и Збых погрузились в «Фольксваген-Висель». Сташко поправил фуражку, горделиво приосанился, положил левую руку на руль. Пассажиры уже приготовились к рывку с места, но паренек обманул ожидания – тронулся плавно.

Вопреки опасениям Котлова дорога от дождя не раскисла, грязь быстро подсыхала. Проехали мимо хутора, на котором жил Марко, и свернули налево. Виктор Николаевич старался запомнить дорогу, характерные приметы, окрестные селения. Он радовался самой возможности вырваться за пределы тесного мирка отдаленного хутора.

Капитан Ост, сегодня слишком много болтал, вел разговор о подвигах юности. Юрген красочно, с выражением, помогая себе активной жестикуляцией, разыграл целую пьесу с одним актером, как он воровал яблоки из колхозного сада и как бедный сторож перепугался от одного вида нарядившегося в старую простыню школяра и громко, нараспев читал молитвы.

Зрители ухахатывались при виде умильного лица Юргена, живописующего ночную сцену на фоне старых, усыпанных наливными яблочками деревьев, тревожного шелеста кустов и изредка выглядывающей из-за туч луны. Видимо, сторож был старой дореволюционной закваски, у молодежи привидение пробудило бы не страх, а неукротимый исследовательский зуд. А что?! Не каждому удается поймать и послать в Академию наук почтовой посылкой настоящее, свежепойманное, еще матерящееся под хлороформом привидение.

Завершился рассказ не так оптимистично и безобидно, как начался. Хотя это с какой стороны посмотреть. Любой агитатор средней руки, прочитавший пару лекций о религиозных пережитках и суевериях, с удовольствием ухватился бы за многообещающую тему. Поняв, что католические и православные молитвы и крестное знамение на призрака не действуют, а тот вместо того, чтоб продолжать свои жуткие пляски при луне, принялся обирать яблони, сторож провел один поучительный научный эксперимент. Просто поднял ружье и всадил в привидение два полновесных заряда крупной соли.

Вот так и завершилась эта ночная вылазка юного Юргена за колхозными яблоками.

– Вот так я первый раз в жизни побывал под обстрелом, – окончил рассказ капитан Ост.

– В дупу попало? – притворно посочувствовал Збых, еле сдерживая истеричные рыдания. На глаза здоровяка навернулись слезы, смеяться он больше не мог.

– Хуже, по ногам и животу засадил, старый пень.

– А между?

Капитан Ост немного помялся и шепотом произнес:

– Там успел закрыть.

– Наш пострел везде поспел! – расхохотался Виктор Николаевич.

– Подстрелили нашего пострела, но в должной мере, без членовредительства, – добавил немного отдышавшийся Збых.

Да, дорога была веселой. Сташко еле сдерживался, кусал щеки и неимоверным усилием удерживал руль. Ему приходилось хуже всех: и сохранять серьезность невозможно, это не в человеческих силах, и руль не бросишь. Пусть дорога как в грустном польском анекдоте – дескать, выезжаю из деревни, бросаю руль и сплю, машина сама по колее до трассы доедет, – а не ровен час, вылетишь с трассы на вязкое раскисшее поле или перевернешь машину. Сиди, водила, крепись – хохочи, а руль не бросай.

Поля кончились, машина шла лесом. Справа за деревьями светлела прогалина, вырубка или врезавшаяся в лесной массив узкая полоска поля.

– Стоять! – заорал сидевший на переднем сиденье капитан Ост.

Сташко послушно ударил по тормозам. «Фольксваген» клюнул носом, зарываясь передними колесами в песок. Пассажиров немилосердно швырнуло вперед, а потом отдачей приложило к сиденьям.

– Твою! – готовое сорваться с губ Виктора Котлова крепкое морское ругательство примерзло к языку.

Оказывается, рядом с дорогой шла еще одна. Совсем близко, метров тридцать, не больше. И по ней катили два немецких бронетранспортера. За деревьями хорошо были видны рубленые, со скошенными прямолинейными поверхностями корпуса БТР и башенки с черными стволами крупнокалиберных пулеметов.

– Давай назад!

– Так точно, капитан, – отозвался Сташко, врубая заднюю скорость.

Развернуться они смогли только за следующим поворотом. Дорога узкая, съезжать с нее рискованно, легко можно сесть на брюхо. Разговоры в салоне смолкли. Люди напряженно вглядывались в лесные заросли, пытаясь уловить малейшее движение. При этом Збых как бы невзначай подвинулся к Виктору Котлову и взял того за предплечье. Котлов только горько усмехнулся. Слишком поздно он сообразил, что можно было выпрыгнуть из машины, пока повстанцы, раскрыв рты, глазели на броневики, и рвануть к немцам что есть мочи.

Перед развилкой капитан Ост попросил водителя сбавить ход. К перекрестку «Фольксваген» буквально крался. Нет, все чисто. Сташко переключился на пониженную и добавил газу. Машина резво выскочила на открытое пространство и уверенно вписалась в поворот. А теперь гари давай!!!

– Здесь недалеко, – бодро заявляет Юрген Ост. – Проскочим через мостик и выйдем на край леса.

– Немаки! – тут же выкрикнул Сташко.

На этот раз водитель первым заметил опасность. Впереди мелькнула вымазанная оливковой с темными разводами краской корма бронетранспортера. Еще немного, и повстанцы догнали бы немцев. Ирония ситуации дошла не до всех. Только Виктор Котлов изумленно приподнял правую бровь. Ост и Збых встретили новость отборной руганью.

– Давай, ползи за ним. Попробуем уйти в сторону на развилке перед мостом. Помнишь старую дорогу на пасеку старика Воблынского?

– Там сто лет не ездили, – пожал плечами Сташко, – все заросло.

– Ничего, попытаем счастья. Рули, давай.

За сто метров до развилки Ост попросил водителя остановить машину, как раз возле дороги нашелся подходящий «карман». Оставив Збыха охранять вице-адмирала, Юрген Ост выскочил из машины и побежал вдоль леса. Вернулся он быстро. Дошел до поворота, постоял немного, спрятавшись за стволом старого клена, и направился обратно.

– Глухо, – раздраженно пробурчал командир, открывая дверцу.

– Стоят?

– Да, перед мостом легкий броневик. Как раз близ нашего отворота на пасеку.

– «Пума»? – восхищенно протянул Сташко.

Мальчишка, неизбывный восторг юности при виде грозной мощи военной машины и чеканного шага парадного строя солдат в идеально подогнанной форме. Ему бы с оловянными солдатиками играть, а не с автоматом по лесам мотаться.

– Опасный противник, – заметил Виктор Котлов. – Трехосный броневик. Бронирование противоосколочное, в башне у него двадцатимиллиметровый автомат. Питание ленточное, как у авиационных пушек. Еще спаренный с пушкой пулемет. На башне мортирки для дымовых гранат. Может комплектоваться тяжелым гранатометом. В экипаже два человека и шестеро десантников.

Рассказывал все это Котлов специально для Юргена Оста и Збыха, медленно, внятно выговаривая слова на немецком. Пусть понервничают. Им это полезно. Характеристики основных боевых машин большинства крупных армий он знал по справочникам для старшего командного состава. Пусть говорят, будто моряку это не нужно. Ерунда! Адмирал, флагман флота, обязан знать, с чем столкнется высаженная на плацдарм морская пехота. Он должен проработать огневую поддержку десанта, на лету схватывая короткие, зачастую дико матерные доклады корректировщиков и воздушных разведчиков. Он обязан знать все сильные и слабые места противника, а не судорожно листать справочник и опознавательные таблицы в самый ответственный момент.

– Кончай болтать, – раздраженно бросил капитан Ост.

– Давай лучше покурим, – с этими словами Виктор Николаевич распотрошил пару папирос и принялся набивать трубку.

Збых что-то неопределенно хмыкнул и полез в карман за пачкой «Явы». Сташко заглушил мотор и вытянул из-под сиденья пистолет-пулемет. Юрген Ост бросил на товарищей недоуменный взгляд, задумчиво поскреб в затылке и, смачно сплюнув сквозь зубы, тоже полез за папиросами.

Следующим в дозор отправили Сташко. Паренек благоразумно ушел с кромки дороги и занял наблюдательный пост в кустах за поворотом. Остается только ждать и надеяться, что немцы не полезут прочесывать лес. Порывы ветра доносили до повстанцев гул мотора и приглушенные обрывки разговора. Юрген Ост и Збых сидели в машине, положив автоматы на колени. Оба молчали.

Виктор Котлов удобно расположился сзади, заложив руки за голову и уперев колени в спинку переднего сиденья. Оружия нет, даже паршивого ножа, шансы убежать от двух крепких, привыкших к изнурительным пешим переходам мужчин ниже нуля. Да, вероятность успеха есть величина отрицательная. Посему и пытаться не нужно. Лучше спокойно сидеть, поглядывать украдкой на повстанцев и надеяться на лучшее.

Пауза затягивалась. От Сташко ни слуху ни духу. Со стороны моста слышно довольное урчание мощного мотора на холостых оборотах. Немцы никуда не спешат. Перекрыли дорогу и не чешутся. Наконец, капитан Ост решается покинуть укрытие. Выглянув из машины, он негромко свистит иволгой.

– Попробуем другой дорогой.

– Получится? – басит Збых.

– Должно получиться. Машину бросать не хочу.

Сташко появляется, откуда не ждали. Выходит из леса с противоположной стороны дороги.

– Тьфу, ты! Лысый дидко! – ругается Юрген Ост, опуская нацеленный на паренька автомат.

Реакция Збышко была сдержаннее, здоровяк только пригладил бороду и убрал за пазуху неведомо как очутившийся в его лапе пистолет.

– Заводи, – бросил капитан. – Давай назад и разворачивайся. Только тихо, не шумим.

На этот раз дорога была чистой. Машина крадучись прошла мимо последней развилки. Еще полкилометра по лесу, и Сташко прибавил газу. Несмотря на молодость водителем он был хорошим, интуитивно чувствовал дорогу, поворачивал руль за секунду до того, как она резко виляла в сторону. Другой на его месте ехал бы раза в два медленнее или давно вписался в дерево.

Еще одна развилка, капитан Ост просит взять влево и сбавить скорость. Напоминание излишнее, дорога чуть шире машины, колея заросла. По крыше и обшивке «Фольксвагена» колотят ветви, по днищу скребут растущие посреди дороги кустики. Мужчинам дважды пришлось выходить из машины и убирать перегородившие дорогу деревья. Хорошо, в багажнике нашлись пила и топор.

Наконец лес кончился, и они вырулили в поле. Большая поляна, вырубка или гарь, в свое время распаханная и засеянная трудолюбивыми крестьянскими руками. Поле со всех сторон окружено лесом. За полем, на краю леса, виднеется хутор. Дорога стала лучше, видно, что по ней ездят. Справа тянется пастбище, слева картофельное поле. Затем, в километре от хутора, идут посадки свеклы и капусты. На выгоне пасется три десятка коров. Пастух только один. Невысокий паренек в огромных сапогах, плаще с отцовского плеча и войлочной шапочке гонит стадо к хутору.

Капитан Ост просит остановить машину рядом со стадом. Выбирается из салона и идет к пастуху. Разговор недолгий. Паренек показывает кнутом в сторону дома и энергично кивает.

– Чисто? – интересуется Виктор Котлов, когда Юрген возвращается к машине.

– Да, немцев нет. Пан Адам дома, но нам он пока не нужен. Все спокойно. Новостей в этом захолустье нет.

Однако капитан Ост все же остановил машину у ворот крестьянского хозяйства. И опять пошел один, оставив спутников дожидаться в машине. Вернулся он через пять минут. Кроме Юргена Оста, за ворота никто не выходил. Такое ощущение, что и живых людей в доме не было. Впрочем, кое-чем командир повстанцев разжился, в руках он держал каравай хлеба и пару витков колбасы фунтов этак на десять.

– Угостили, – смущенно пробормотал капитан Ост, передавая трофей на заднее сиденье. – Пан Адам удивительно гостеприимный, щедрый человек. Кажется, он даже канцлера Кауфмана приветит и угостит от всей души, если того вдруг нечистый занесет в наши края.

– Дай божко здоровья и благополучия пану Адаму, – ответствовал Збых, отламывая от каравая внушительный кусок и отрывая полкольца колбасы.

Видя такое дело, Котлов сам ухватил кусок колбасы, рассуждая, что погоня погоней, а обед никто не отменял. Нечего упускать момент плеснуть мазут в топливную цистерну.

Угощения хватило на всех. Сташко уминал краковскую, держа руль одной рукой. То, что осталось, Збышко аккуратно завернул в чистую тряпицу и положил на сиденье.

– Перекусили, а воды нет, – констатировал Ост, сдерживая сытую отрыжку. – Давай через Бискувицы, там перед деревней в роще у холмов должен быть родник. Дорога безопаснее, – добавил Юрген, осматриваясь.

– Немаков опередить бы, – озабоченно сказал Сташко, не прекращая жевать.

Несмотря на опасения парня, патрулей на дороге не было. Видимо, немцы до сих пор прочесывали оставшийся позади лесной массив. Повстанцы ехали без остановок. Збых пару раз напоминал, что неплохо бы тормознуть, поспрашивать местных, но капитан Ост решил все по-своему. Предпочел не светиться.

Как Юрген Ост объяснил товарищам, разведка дело обоюдоострое. Ты расспрашиваешь людей и тем самым выдаешь свой интерес. Посторонние всегда привлекают внимание, служат источником сплетен и пересудов. Тем более в сельской глубинке. Чужих здесь не бывает, все на виду. Немцы ведь тоже могут расспрашивать местных. Глядишь, кто и ляпнет лишнего. Не со зла, от дури, не подумав.

У родника не только попили вдосталь чистой, необычайно вкусной водицы, но и наполнили канистру из багажника. Виктор Котлов изумленно присвистнул, увидев, что в багажнике «Фольксвагена» лежат не только шанцевый инструмент, две канистры, но и единый пехотный пулемет «МГ-48». Машину Юрген комплектовал вдумчиво, на любой случай, не забыв ничего нужного.

– Плохо, – пробурчал капитан Ост. – Я сегодня должен был встретиться со связником.

– Что? – не расслышал Котлов.

– Встреча с нужным человеком сорвалась. Немцы помешали, – тяжело вздохнул капитан. – Трудно сказать, когда он меня найдет в следующий раз.

Отдохнув, размяв затекшие поясницы, двинули дальше. Еще час катания по лесным да полевым грунтовкам, и машина вышла к селу. Селение невелико, всего два десятка дворов. Поля за околицей ухоженные, пасущиеся в низине коровы глядят весело, лоснятся крутыми боками.

На окраине села стоит церковь. Польский костел с пристроенной сбоку колокольней. Архитектура нехарактерная для христианских церквей. Как объяснил Виктору Котлову капитан Ост, костел два раза перестраивали после пожаров. Последний раз храм горел в сентябре 39-го, сразу после того, как старую часовню и кусок стены разнесло гаубичными снарядами. Восстановили костел только лет десять назад, когда здесь поселился известный своими антинемецкими настроениями ксендз Кароль Войтыла. Именно из-за своих резких высказываний в адрес церковных и оккупационных властей Войтыле и пришлось покинуть Краков и перебраться в окрестности Радома. Чему местные только рады, к слову сказать.

Глава 19

Удача – дама себе на уме, никогда не знаешь, когда она тебе улыбнется. В этот день Фортуна долго заигрывала с ротой гауптмана Шеренберга, манила, вертела хвостом, стреляла глазками и заманчиво улыбалась. Понемногу настроение мрачной решимости найти и задавить неуловимых бандитов передалось всем солдатам.

Ближе к вечеру Хорсту Тохольте выдалось проверить отдаленный хутор, спрятавшийся в паутине оврагов и перелесков. Просто во время очередной рекогносцировки взводный ткнул пальцем в карту и поднял глаза на первого попавшегося ему командира отделения:

– Много их не будет. Ты, главное, не заблудись. Дорог много, леса маленькие, но между ними легко потерять ориентировку.

– Так точно! – унтер-фельдфебель щелкнул каблуками, развернулся и побежал к своему «ганомагу».

Задача несложная. Главное, тут лейтенант Тислер прав, не запутаться и выйти именно к нужному хутору, а не в ближайшее болото, к примеру.

– А что если там целая банда сидит? – резонно заметил Руди Киршбаум. – А нас всего отделение!

– Разговорчики! – рыкнул Тохольте. – Отделение солдат вермахта на броне разорвет любую банду. По машинам!

Бойцы послушно полезли в боевое отделение бронетранспортера. Короткий отдых закончился. Курт Вахтель завел двигатель и выжал сцепление. Хорст Тохольте развернул на сиденье пулеметчика карту и сосредоточенно водил по ней пальцем, пытаясь понять, соответствует она местности или нет. Да, в диких отдаленных районах бывает и так: вроде нарисован мост, а его давно нет или не было, местный барончик вытребовал бюджетные деньги, благополучно их украл, а доложил, как будто все построено.

Через два километра броневик свернул на заросшую, давно неезженую дорожку. Отделенный командир посчитал, что так будет быстрее. Мехвод был с ним согласен, Курт вообще считал, что там, где прошла одноконная телега, там и «Ганомаг-600» проедет. Машина мощная, проходимая, не танк, но дает фору любому гражданскому внедорожнику.

– Вижу следы привала! – выкрикнул Ганс, махнув рукой вправо.

– Тормози!

Курт Вахтель выполнил команду, машина буквально врылась колесами в землю. Хорст Тохольте чудом успел в последний момент ухватиться за сиденье, но все равно его чувствительно приложило черепом о бронестекло.

– Урод! Свин болотный! – с чувством произнес ефрейтор Киршбаум, вылавливая на полу свой штурмгевер.

Неожиданное происшествие почти не повлияло на боевой дух солдат. Хотя Гансу досталось за всех. Выяснив, что следы привала представляют собой старое кострище и брошенный в десятке метров от дороги дырявый котелок, под которым еще обнаружился мирно спящий свернувшийся спиралькой уж, унтер-фельдфебель Тохольте устроил солдату разнос всеми путями и во все отверстия. Впрочем, солдат воспринял начальственный гнев спокойно, без обиды, молча козырнул и ответствовал, что больше такое не повторится.

– Командир, тормозил Вахтель, а растоптал ты другого, – негромко проговорил Киршбаум, когда солдаты возвращались к машине.

– Кричал громко, мехвода напугал, – нервно заявил унтер-фельдфебель. – Давай, поехали. Время идет.

На этом приключения закончились. Дорога была правильной, ровно три километра по лесу, затем она вышла на нормальную укатанную грунтовку. Тохольте распорядился бдеть в оба, до хутора оставалось совсем ничего.

На этот раз отличился Рудольф Киршбаум. Ефрейтор заметил в бинокль шевеление на опушке леса. Да еще за кустами поблескивали стекла машины.

Бронетранспортер, урча мотором, свернул с дороги и понесся напрямик через поле яровой пшеницы. Бойцы приготовились десантироваться. Помня недавнее приключение, парни предусмотрительно с сидений не вставали, одной рукой держались за поручни. Отделенный командир сложил карту и взялся за штурмгевер.

В полусотне метров от края леса Вахтель повернул машину налево и снизил скорость. Солдаты без напоминания посыпались через задний борт. Перекат. Подняться на ноги и, пригибаясь, трусцой к лесу. Рудольф еще успевал бросать короткие взгляды на своих людей, не отстает ли кто. Нет, отделение вытянулось ровной цепочкой.

Между деревьями мелькает оранжевая куртка. Не стрелять! Чуть дальше, за кустами бузины, стоит машина. Легковушка.

Рудольф бежит туда. У дерева ефрейтор остановился и огляделся. Кажется, застали врасплох. Выстрелов и криков не слышно. Только из-за кустов доносятся странные звуки.

– Иоганн, Ганс, догоняйте оранжевого! – командует Киршбаум. – Не увлекаться! Глядеть в оба!

Парни расходятся цепью, занимают опушку леса, двое бойцов выдвигаются вперед. Еще двое по команде ефрейтора бегут вслед за неизвестным. Выстрелов не слышно. За спиной урчит мотором бронетранспортер. Хорст Тохольте готов в любой момент прикрыть людей пулеметным огнем.

Десять шагов вперед. Обойти кусты. Вот и машина. Ядовито-зеленого цвета «Фиат», нечто гражданское и совершенно новое. Машина сверкает свежей лакировкой, протекторы почти не стершиеся, на стеклах ни единой царапины. Ефрейтор заходит за машину и останавливается. Глаза невольно расширяются и лезут на лоб. Штурмовая винтовка опускается, а в штанах наоборот чувствуется пробуждение.

Открывшаяся взору солдат картина впечатляла. У машины на гобеленовой накидке расположились трое молодых людей. Естественно, они совершенно ничего не слышали, рев мотора БТР, треск сучьев под ногами солдат остались за гранью их восприятия. Двое мужчин без штанов и одна совершенно голая девушка. Все трое на коленях. Девица расположилась на карачках между мужчинами. Один драл ее естественным путем, а второй вгонял в рот. Глаза парней горят огнем, видят только спину подружки.

Рудольф Киршбаум заставил себя оторвать взгляд от порнографической картины и оглядеться. Следы пикника. На газетке нарезанная колбаса, сыр, бутылка вина, четыре стаканчика. Рядом скомканные коричневые брюки и форменный китель гражданского чиновника. На боковом зеркале машины висит фуражка.

– Я следующий, – громко заявил Отто Форст. Старший солдат широко улыбался, всем своим видом демонстрируя, что не прочь принять участие в забаве.

Один из мужчин, тот, что был сзади девушки, дернулся и выпучил глаза при виде нежелательных свидетелей. Рудольф с садистским наслаждением отметил про себя, что человека остановили в самый последний момент, в двух шагах от пика.

– Продолжайте, пожалуйста, мы подождем, – грустным голосом вежливо предложил ефрейтор, показывая кулак Отто Форсту.

Не помогло. Мужчина, наоборот, отстранился, поднялся на ноги и, прикрывая руками обвисшее достоинство, затравленно озирался.

– Вот они! – с этими словами молодой человек рванулся к машине и выловил из-под бампера полосатые подштанники.

Его товарищ оказался крепче. Он только схватил готовую вскочить девицу за волосы и продолжил свое дело. Глаза парня налились багровым, из глотки вырывался звериный рык. Ситуация явно доставляла ему извращенное удовольствие. Девица прекратила вырываться и вернулась к своему прямому делу, благо держали ее крепко, а кричать не получалось, ибо рот занят. Мужчина последний раз двинул тазом, остановился и, отпустив девушку, вытер тыльной стороной ладони пот со лба.

– Добрый день, извините за неприличный вид, – человек развел руками и вежливо кивнул.

Совершенно не стесняясь наготы, он поднялся, нашел свои штаны. Те самые, коричневые, от формы чиновника. Оделся и повернулся к ефрейтору Киршбауму.

– Чем обязан? – держался человек ровно, с чувством собственного достоинства.

В процессе короткого разговора выяснилось, что трое друзей решили провести прекрасный летний день на природе. Взяли машину, подцепили по дороге девочку и покатили в лесок. Рудольф Киршбаум усомнился, что для того, чтоб покататься на смазливой девице и выпить немного вина, надо забираться в такую глушь. С ним согласились. Эрвин Готенберг, тот самый, что драл девицу в рот, рассмеялся и честно рассказал, как все было на самом деле.

Простой инспектор министерства народного образования – да вот и китель – отправился с инспекцией по вверенным его попечению школам. Все просто, как старшеклассница: проверка подготовки школ к началу учебного года, заявок и учебных программ. Обычная работа инспектора. Сегодня утром Эрвин проезжал через деревню Липскирх, встретил своего старого друга Макса, работавшего директором школы, и решил это дело отметить на природе.

Сверившийся с картой унтер-фельдфебель Тохольте согласился с версией. Липскирх находится в десятке километров к северу, по дороге получается километров с пятнадцать. Совершенно верно. Но друзья еще проскочили через какую-то польскую деревню, выбрали понравившуюся девицу и двинули дальше.

– Неужели здесь так просто? – удивился Рудольф.

– Вы недавно в генерал-губернаторстве? Польки очень сговорчивы, всем, конечно, не дают, но если вы ей понравитесь, то за пару марок, а то и дешевле, можно хорошо провести время.

– А я думал, здесь все закостеневшие католики! – изумился Тохольте.

– Старое поколение, а молодежь еще в школе теряет девственность и учится ублажать настоящих арийцев, – оскалился Эрвин. – Сразу говорю, не ищите целок из тех, кому за шестнадцать. Если хотите редкое удовольствие – берите школьниц. Они быстро взрослеют. Самое лучшее: молодость и одуряющий аромат гормонов.

Пока солдаты допрашивали инспектора, его товарищ спокойно курил у машины. Но стоило ему заметить ухмылку на лице кого-то из солдат, как директор школы сразу же краснел и отводил взгляд в сторону. Человеку было стыдно, не мог успокоиться после того, как его поймали без штанов и в самый пикантный момент. А вот девица и не думала смущаться. Сидела себе на траве в одной юбочке чуть выше колен и наброшенной на голое тело незастегнутой рубашке. Молоденькая, стройная, с нежной кожей и небольшой упругой грудью полька беззастенчиво стреляла глазками. При этом как бы невзначай пододвинулась к Отто Форсту. Явно крепкий светловолосый солдат с квадратным мужественным подбородком и открытым взглядом ей понравился.

Иоганн и Ганс вернулись с пустыми руками. Шофер оказался достаточно прытким и оторвался от преследователей. Что ж, с точки зрения ефрейтора Киршбаума, это уже проблема не солдат, а инспектора Готенберга. Ничего, если водитель не заплутает, не потеряется в ближайшем овраге, вернется. Машина-то под его ответственностью, как расписался в гараже перед выездом, так должен вернуть все в целости и сохранности.

Пока Хорст Тохольте расспрашивал гражданских обо всем, что они видели или могли видеть по дороге, пока солдаты глазели на красотку, ефрейтор обошел вокруг машины, невольно любуясь железной лакированной красавицей. Да, пожалуй, после отставки тоже надо будет купить себе машину. Вдруг внимание Рудольфа привлекло что-то лежащее на заднем сиденье и прикрытое газетой.

Киршбаум огляделся, поправил висевший на груди штурмгевер и осторожно приоткрыл дверцу. Газета отлетела в сторону, открывая бельгийский пистолет-пулемет. Решение пришло сразу же. Ефрейтор отступил в сторону и поднял свой «СГ-56». Мгновение, доля секунды. Готенберг по глазам Киршбаума понял, что его разоблачили. Рука инспектора нырнула за пазуху. Стеснительный школьный директор Макс бросил папиросу в лицо Вальтеру Горбрандту и прыгнул к переднему сиденью машины.

Доля секунды. Готенберг выхватывает пистолет. Гремят выстрелы. Перед глазами Рудольфа стоит изумленное лицо Иоганна Миде, парень летит на землю, зажимая рукой рану на груди. Палец ефрейтора жмет на спусковой крючок. Короткая злобная очередь бьет инспектора в грудь. На груди расплываются красные пятна. В стороны летят брызги, какие-то ошметки. Школьный директор не успевает дотянуться, выхватить из-под сиденья автомат, как ему в спину впиваются пули из пистолета Хорста Тохольте.

Все произошло очень быстро. Половина солдат не сообразила, что к чему, парни даже не успели поднять штурмгеверы, только присели, отшатнулись в сторону или упали на землю. Девица поднялась на деревянных ногах, шагнула к телу Эрвина, остановилась, подняла на Рудольфа круглые, полные ужаса глаза и пронзительно завизжала.

– Я не понял, откуда у него пистолет, – растерянно произнес Хорст Тохольте, разводя руками.

Отто наотмашь хлестнул девицу по лицу, чтоб заткнулась. Рудольф привычным движением поставил штурмгевер на предохранитель и забросил его за спину. Настроение было паршивым, хотелось напиться и забыть все как страшный сон. Двое парней наклонились над бедолагой Миде. Парню повезло, выпущенная в упор из спортивного пистолета остроконечная пуля пробила грудь навылет. Кровь, конечно, хлестала, как из свиньи, но это дело поправимое, солдатская аптечка для таких случаев и предназначена.

В машине «педагогов» нашли небольшую американскую рацию на русских аккумуляторах. В салоне обнаружились два автомата и армейский пистолет. В карманах мертвецов были документы на имя Эрвина Готенберга и Макса Готфрида фон Штраале, немного наличности, сберегательные книжки Рейхсбанка. Вот и все. Налицо застреленные террористы, один раненый и зареванная девица. Все на руках унтер-фельдфебеля Тохольте.

Мужчины ряженые. А вот девушка-то была самая настоящая, ни за кого себя не выдававшая Вика Нуркевич, шестнадцати лет от роду, католического вероисповедания, дочь батрака и продавщицы из села Вукобары. Покойных панов она раньше не знала и никогда не видела. Эрвин мужчина был ничего, обстоятельный, интересный, да и деньги лишними не бывают. Родители зарабатывают сущие гроши, отец с утра до ночи пропадает в поле, пашет, как негр, денег нет, да еще половину получки спускает на самогон. Мать тоже работает с утра до позднего вечера, в лавке. Братишка пока не работает, маленький еще. Денег не хватает, а молодой девушке хочется одеться, в люди выйти, мужа себе хорошего, непьющего, перспективного да удачливого найти, вот и приходится подрабатывать. В деревне знаете как, платят совсем ничего, а пан Эрвин такой красивый да мужественный, улыбался, конфетами угощал, сразу заплатил три марки за троих панов.

– Надо таксу запомнить, – хмыкнул себе под нос Хорст Тохольте.

На вопрос, почему б не наняться работать в публичный дом, девица ответствовала, что у них так не принято. Полька никогда не будет работать проституткой. Свободная любовь, да еще когда за это деньги платят – это одно, можно согласиться, можно отказаться. Приличная девушка сама выбирает, с кем провести время и стоит ли позволить парню нечто больше поцелуя. А вот когда с кем попало, продавать себя первому желающему, это позор. Торговля своим телом это большой грех.

Командир отделения вовремя вспомнил, что задача не выполнена, в перестрелку попали, на руках два трупа, раненый солдат, девка и по лесу где-то бегает подельник убиенных бандитов. Связываться с взводным Тохольте решил по рации на бронетранспортере. Она мощнее переносной УКВ, и ребятам лучше не слышать, как командиру выволочку устраивают. В том, что взводный разорется, Хорст был уверен. Живыми надо было диверсантов брать, тогда бы все оказались героями, а так…

Унтер-фельдфебель ошибся. Лейтенант Тислер выслушал доклад, поинтересовался состоянием Иоганна Миде и спросил, точно ли шофер далеко убежал. Получив утвердительный ответ, лейтенант приказал оставить с раненым и девкой одного солдата, а отделению галопом нестись и выполнять задачу.

– Чтоб за четверть часа доехали и все там обыскали! – рыкнул Вильгельм Тислер. – За людей не бойся, я высылаю броню. Миде заберут и отвезут к врачу.

– Слушаюсь, – Тохольте постарался выдавить из себя чуточку энтузиазма, специально для взводного. Получилось плохо.

Выполнить приказ буквально – добраться до проклятого хутора за четверть часа – не удалось. Пока собирались, рубили лапник под лежак для Иоганна Миде, прошло минут пять, на дорогу до хутора потратили еще двадцать. Однако успели, лейтенант Тислер вызвал по рации командира отделения как раз в тот момент, когда бронетранспортер подкатывал к воротам фольварка, а ребята готовились спешиваться. Взводный радировал для того, чтоб сообщить, что Миде забрали, с солдатом все в порядке, его везут в больницу.

Трое бойцов побежали вокруг забора в поисках лазеек или задней калитки. Тохольте вразвалочку подошел к воротам и пару раз как следует стукнул прикладом по калитке. Открывай, давай! Ответом ему послужил только истошный лай собаки. Хорст уже подумывал, не стоит ли перелезть через забор, благо он не высок, два метра и поверху доски не заострены, а обшиты планками.

За воротами послышался шум, топот, кто-то уронил пустое ведро, собака успокоилась, лай сменился глухим ворчанием. Хорст обернулся, окинул оценивающим взглядом своих ребят и еще раз приложил по калитке, да так, что чуть ее не вынес.

– Клац-клац, дома кто есть? – поинтересовался унтер-фельдфебель.

– Я бегу, пан солдат. Бегу! – крикнули с жутким акцентом дребезжащим старческим голосом.

Задвижка щелкнула, и на пороге появился седовласый старец. Подняв на Хорста мутные выцветшие глаза, дед залопотал по-польски. Судя по интонациям, рассказывал что-то или жаловался, без переводчика и не понять. Возникла заминка. Отодвинуть старика в сторону и пройти Тохольте стеснялся, а дед знай себе трещал, как сухие дрова.

– Дорогу, старый пень! – не выдержал Рудольф. Дед ему порядком надоел.

– Пан солдат хочет зайти? – старик сразу вспомнил человеческий язык. – Только у нас ничего нет. Вудки нет, пива нет, браги нет, свинины нет, сосисок нет.

Дед еще долго бы перечислял, чего у него нет, но двинувшийся вперед ефрейтор просто заставил его отступить в сторону. Надоел. Специально зубы заговаривает, чтоб успели спрятать недозволенное к хранению.

Во дворе Киршбаум первым делом обратил внимание на новенький трактор. Агрегат купили только в этом году, заводская краска не успела обтереться, крылья и боковины без вмятин. На нем даже почти не работали. Только успели убрать озимые, может быть. Хм, если бауэр раскошелился на такое, просто удивительно, что у него в доме ничего нет. Хотя спиртного точно может и не быть. Некогда ему пить. Замечено – поляк, работающий как немец, и живет как немец.

Выглянувшие из дома молодой паренек и девушка, почти девочка лет четырнадцати, во все глаза смотрели на солдат. А вот и кто постарше появился – из сарая вышел мужчина средних лет в замаранной рваной рубахе и испачканных навозом сапогах.

– Посторонние в доме есть? – интересуется Хорст Тохольте.

– Да, уже есть, – ответствовал крестьянин, упирая руки в боки.

– Кто?

– Пять немецких солдат.

– Я спрашиваю, кроме нас и твоей семьи, посторонние есть? – Хорст свирепо вращал глазами, однако про себя и Тохольте, и Киршбаум были восхищены удачной незатейливой шуткой.

Молодец поляк, не строит из себя темное тупое быдло из глубинки, лишь бы отстали, знает себе цену.

– Нет. Посторонних сегодня нет, у меня гости редко бывают. Вот два дня назад торговец заглядывал, хотел урожай сторговать.

– Сторговал?

– Нет. Как соберу, подсчитаю, так и повезу закупщикам, а крапивное племя у меня гроша ломаного не получит, пусть дураков ищут.

Говорил поляк правильно, почти без акцента. Видно было, немецкий для него хоть и не родной, но и не чужой. Языковая практика регулярная. За последние дни Рудольф Киршбаум наслышался таких акцентов, такого косноязычного коверканья языка Гете, Ницше и Шиллера, что уши вянут, а язык сам по себе к небу прирастает. С этим же человеком поговорить приятно.

Глава 20

Машину Сташко остановил на въезде в село. «Так принято, если идешь к святому Каролю Войтыле», – заметил Юрген Ост. Закрывать салон не стали, оказалось, что здесь не воруют. В селе вообще не воруют, положи на землю деньги и иди спокойно. Если тебе их не принесут, то сам потом заберешь, где оставил! Чудо настоящее.

По дороге к костелу Виктор Николаевич обратил внимание на зажиточность села. Домов мало, деревенька крошечная, но все вокруг обихожено, дома и заборы крепкие, стоят основательно. Ни одной покосившейся хибары, ни одного перекошенного ставня или битого окна. Улица подсыпана щебенкой, привычных деревенских ям и луж, в которых и трактор утонет, не видно. Перед домами разбиты палисадники.

Вот и церковь. Храм небольшой, но видно, что он в хороших руках, ограда сверкает свежей краской, дорожки подметены. К задней стене примыкают строительные леса, двое мужиков в рабочих спецовках красят оконные рамы.

– Богато живут, даже хуторяне не так зажиточны, – уважительно протянул Виктор Котлов.

За время своего недолгого пребывания на землях генерал-губернаторства вице-адмирал еще не видел такой богатой польской деревни. Наоборот, он уже привык на глаз из окна машины отличать немецкие селения от польских. В первую очередь по заборам, признакам благополучия или нищеты. Да и рассказы Юргена Оста подтверждали вывод о повальной беспробудной бедности местных, тщетности всех попыток выбраться из нищеты.

– Телевизор не смотрят, радио не слушают, газет не читают, – рассудительно ответствовал капитан Ост, – вот и живут. Вудку пьют только по большим праздникам, и в меру. А если не пьешь, идиотские фильмы не смотришь, пропаганду не слушаешь, что еще в деревне делать? Только работать.

– Молодцы. Редкое у вас дело. Это все отец Кароль постарался?

– Я же говорил, он святой.

Было далеко за полдень. Обедня давно закончилась, и прихожане разошлись по домам. На улицах пустынно, только у колодца судачат несколько пани. Вечная картина в любой день и у любого деревенского колодца. Там, где встречаются больше одной женщины, без разговоров и пересудов не обходится.

Проходя в ворота церковной ограды, капитан Ост снял фуражку, Сташко последовал его примеру. Боевитый, шебутной, немало видевший в свои юные годы паренек неожиданно присмирел и спрятался за спину командира. На лице Сташко появилось непривычное для него мечтательное выражение, небесной синевы глаза светились теплом и нежной грустью.

Виктор Николаевич тихо дивился происходящим с его спутниками переменам. Сам он давно уже относился к церковникам и церкви как к своего рода торговцам, пиетета и почтения он к ним не испытывал, если те того не заслуживали. Разве может верить в какого-то там заоблачного бога прошедший огонь, воду и медные трубы ветеран флота? Разве может серьезно относиться к загробным карам моряк, неоднократно бывавший под ударом эсминцев, знающий, что чувствует человек, когда за бортом подлодки рвутся глубинные бомбы? Ад после такого кажется детскими играми. И бог не властен над сталью кораблей и атомом энергоустановок.

Обстановка церкви была Котлову знакома. Почти совсем как в уже виденных им католических церквах в Германии, Франции и Аргентине, похоже на англиканские церкви Корнуолла. Что хорошо у западных христиан, так это ряды стульев или лавки перед кафедрой, или как там это называется? Виктор Николаевич все не мог вспомнить название возвышения перед царскими вратами, там еще большой подсвечник ставится. И еще у католиков специальные кабинки для исповедания, очень хорошо для стеснительных людей, особенно для тех, чьи грехи не только против церкви и морали, но и попадают под интерес правоохранительных органов.

К вошедшим под своды храма людям тут же подошел молодой послушник и вежливо поинтересовался целью визита. Услышав, что пришли специально встретиться со святым Каролем, спросить благословления, паренек кивнул, перекрестился и предложил всем выйти на улицу. По словам послушника, ксендз Войтыла сам пригласит тех, с кем захочет разговаривать, а если не захочет… На все воля Господня, а наша церковь наместник Бога на земле.

Виктор Котлов во время этого разговора осматривал храм. Хоть раз в жизни побывать в польском костеле, будет о чем рассказать. Царившая под сводами костела атмосфера удивила моряка. Было тут что-то такое умиротворяющее, успокаивающее, доброе. И запах ладана не раздражал. В церкви пустынно. Только на скамейке перед распятием сидел мужчина средних лет. Почувствовав упершийся в спину взгляд Виктора Котлова, священник повернулся, кивнул визитерам и широко искренне улыбнулся.

– Анжей, пусть юноша останется, ему не надо исповедоваться. А остальные пусть подождут, – в голосе ксендза Кароля Войтылы чувствовалась такая уверенность и внутренняя сила, что все трое беспрекословно повернулись и вышли.

Спустившись с крыльца, Котлов и Ост закурили. Капитан долго пытался зажечь спичку, руки дрожали. Наконец Виктор Николаевич догадался угостить его огнем. Непривычно было видеть настолько взволнованного Юргена Оста, удивительно и непонятно. Неужели поездка, визит к местной церковной достопримечательности настолько серьезное дело, что выбило бравого капитана, несгибаемого командира боевой группы Армии Крайовой из колеи?

Не успел Виктор Котлов докурить трубку, как на крыльцо вышел Сташко. Паренек сдержанно кивнул им и пошел за ограду, на улицу. Следующим на прием к святому отправился Збых. Виктор Николаевич хотел было расспросить Сташко, что там за разговор был, но вовремя вспомнил, что так не принято. У сторонников традиционного христианства беседа по душам со священником дело серьезное, интимное, об этом не принято кричать на улице и болтать с кем ни попадя.

После Збыха настал черед Виктора Котлова. Вице-адмирал еще думал, стоит ли идти. Что хорошего и полезного может сказать этот поп? Но служка настойчиво повторил приглашение «пану моряку», да и Збых скромненько дважды напомнил, что не стоит заставлять себя ждать.

– Здравствуйте, пан Виктор, очень рад, что Бог дал нам свидеться, – первым заговорил ксендз, причем на русском.

– Здравствуйте, удивлен такому радушию. Я-то ведь не католик.

– Для Бога нет разницы, в какой церкви Ему молятся. Молятся или служат по зову сердца. Он все видит и знает. Ведь суббота для человека, а не человек для субботы, – лицо Кароля Войтылы озарила мягкая улыбка. Слова, фразы из его уст звучали слишком правильно, книжно. Видно было, язык он учил по учебникам, много читал, а вот живую речь слышал редко.

– Я много о вас слышал, люди вас любят и уважают, – начал Котлов осторожное прощупывание собеседника.

– Пустое, – махнул рукой ксендз Кароль. – Я исполняю свой долг, не более того.

– Долг можно исполнять по-разному, католическая церковь давно примирилась с нацистами, поддерживает оккупантов, – жестковато, зато прямо к делу. Виктор Котлов решил сразу проверить реакцию собеседника неудобными вопросами.

– Не церковь, а люди. Не каждый может бороться со своими слабостями, думать о душе, а не о теле. Враг многолик, он находит слабости, соблазняет неукрепившихся духом. Вынужден признать, режим дал нам много: привилегии, гарантии, поддержку. Золотые цепи, бриллиантовая клетка. Это дары Сатаны, подкуп, хитрость вечного обманщика, – прямой честный ответ умного человека. Одновременно признание своего оппортунизма по отношению к начальству. Многообещающее начало.

– И удар по церкви, – добавил Виктор Николаевич.

– Вы правы. Скажите, вы действительно родом из России?

– Совершенно верно. Вице-адмирал советского флота Котлов Виктор Николаевич, участник Европейской войны и битвы за Британию. Один из тех, кто ставил на колени империалистов. Во время перелета на Корнуолл мой самолет потерпел катастрофу под Варшау. Вот так я и встретился с капитаном Остом и получил возможность познакомиться с вами.

– Да, так и должно было быть, – задумчиво пробормотал ксендз. – Знаете, в нашей жизни ничего не бывает случайным. Неисповедимы пути Господни. Я сожалею, что вам выпало потерпеть на нашей земле. Может быть, вы обижены на людей Юргена, негодуете оттого, что не можете вернуться домой, на Большую землю. Просто примите это как есть, Бог всегда воздает нам за наши усилия, поступки, помыслы и страдания ради ближних. Я вижу, вы хороший человек с чистым сердцем, вы вернетесь домой, ибо это не ваша война. Простите еще раз, но это не ваш дом, вас ждут другие дела.

– Я надеюсь на это, но мне тяжело быть ведомым, идти на поводке за непонятно кем, чувствовать, что я несвободен.

– Вы свободны. Виктор Николаевич, вы сами не понимаете, что вы свободнее всех нас, живущих на этой многострадальной и страшно грешной земле, в страдающей из-за своей гордыни Польше. Страшно идти на Голгофу, еще страшнее, когда тебя гонят на крест бичом.

– Трудно понять, – хмыкнул Виктор Котлов.

Он чувствовал, что в словах ксендза есть внутренняя правда. Умный, честный человек, сильный человек.

Котлов хотел подружиться с ксендзом, сделать его союзником, попросить передать весточку, сказать пару слов нужным людям в немецкой администрации или в полиции, но понял, что Войтыла этого не сделает. Не сделает, так как это не его метод, не его правда, не его принципы. Ксендз никогда не будет пешкой в чужой игре, никогда не сделает того, что может принести вред людям, только если ради спасения других людей. Войтыла абсолютно независим, независим настолько, насколько можно быть независимым в рейхе. А жизни Виктора Котлова сейчас ничего не угрожает, посему и…

– Я много слышал о России. Удивлен, как вам удалось обойти соблазны врага рода человеческого и как близко вы подошли к настоящему христианскому государству.

– К христианскому государству?! – глаза Котлова полезли на лоб. Моряк не верил ушам своим.

– А что вас удивляет? – в глазах Войтылы плясали лукавые искорки. – Вы живете по заповедям Господа нашего, приближаете Царствие Его. Пусть у вас много атеистов, но лучше искренне творящий добро атеист с чистым сердцем и помыслами, чем лукавый фарисей с крестиком.

– Странно слышать такое от священника.

– Мне тоже странно такое говорить. Поверьте, не многие мои собратья во Христе разделяют это мнение. Понимаете, я много общался с людьми, много думал, молился, сравнивал, как мы живем в Польше и как живут люди в бывших крессах, тех землях, что русские заняли в тридцать девятом году. У нас живут с церковью, но без Бога. Вы с Богом, но церковь для вас не важна, она свободна, как должно быть христианской церкви.

– Официально у нас возбраняется ходить в церковь, – заметил Котлов.

– Возбраняется, но не карается. В вашу русскую церковь идут по зову сердца, а не соседей. Вашей церкви не приходится освящать непотребство и сатанинские обряды, ей не нужно приносить требы нечистому. Каюсь, я раньше не понимал вас. Считал коммунистов сторонниками Сатаны. Но только время, опыт и молитва позволили мне понять свою ошибку, увидеть, что вы отошли от неправого Люцифера и постепенно движетесь по пути Христа.

– Вы удивительный и редкий человек…

В действительности Виктор Котлов уже встречался с такой точкой зрения, ему приходилось общаться с православными попами, англиканскими пасторами, да и с лютеранами, принявшими советскую идеологию. Принявшие если не букву, то дух социализма. Другое дело, католики всегда занимали антисоветскую позицию, для них это один из догматов веры.

Виктор Котлов незаметно для себя проникся чувством уважения к этому необычному человеку, который со спокойной улыбкой на устах высказывает крамольные идеи и одновременно почитается местными жителями святым. Постепенно разговор перешел на польские дела. В голосе ксендза звучала острая боль, когда он рассказывал, какими методами действуют оккупанты, уничтожая поляков.

Нет, внешне все прилично и пристойно, законы для поляков и немцев почти одинаковы, расстрелы заложников и беспричинное выселение людей с понравившихся переселенцам земель уже не практикуются. Времена Гитлера и Коха прошли.

Сейчас все куда мягче, благопристойнее… и ужаснее. Оформление иное, а цель прежняя – гуманное убийство целого народа. Мягкое, ласковое утопление целого народа в собственном дерьме. Все делается для того, чтоб местное население тихо-мирно вымирало. Причем уничтожение осуществляется под лозунгами свободы от предрассудков, под защитой прав личности. А реально, если убрать красивую обертку, права эти сплошь такие, что нормальный человек сам от них отказывается.

В первую очередь у поляков убивают душу, а потом уже они сами убивают себя. Кароль Войтыла рассказывал о школьной программе, о рекламе вудки, о популярности самогоноварения, о целенаправленной политике по разрушению душ молодежи. Ведь как иначе можно назвать мягкое внедрение в головы убеждения, что всего можно добиться, не работая? Достаточно только везения и умения выгодно себя продать. Разве может быть труд позорным? А детям говорят, что половой, холуй поганый в трактире, живет гораздо лучше крестьянина или механика.

– Виктор Николаевич, Польши нет, нашего народа нет. Вы говорите, Армия Крайова? Это даже не смешно. За все время своего существования повстанцы не добились ничего. Абсолютно ничего.

– Странно. А то, что они убивают компрадоров, бомбят полицейские участки и фольварки переселенцев? Тот факт, что они существуют и не дают немцам жить спокойно? – Виктор Котлов прекрасно помнил, как работает отряд Юргена Оста. Трудно сказать, что они ничего не делают. Отвлекать на себя отряды егерей и служить примером для молодежи это тоже немало.

– Убивают простых людей. В действительности немцам нужна Армия Крайова, – грустно молвил ксендз. И это было еще одной страшной правдой генерал-губернаторства. – Несколько убийств в год, десяток налетов – этого достаточно для того чтобы оправдать оккупацию, Армия Крайова дает противнику моральное право убивать поляков. Молодые люди с чистым горячим сердцем и болью в душе идут к повстанцам, исчезают в лесах вместо того, чтоб жить ради своей страны. А ведь от одного крупного чиновника пользы больше, чем от всех этих повстанцев. Но честные люди не идут в чиновники, они идут в АК. Во власти остаются бездушные черви, рабы Сатаны. Об АК много говорят, но в действительности повстанцы за все время своего существования не нанесли ни одного серьезного удара по немецкой власти или армии. Мелкие уколы, писк комара над ухом медведя.

– С вами тяжело разговаривать. Я в свое время сталкивался с германскими методами умиротворения оккупированных территорий. С одной стороны, жестокая бездушная практичность, но при этом честная жестокость. Человеку всегда дается выбор: умереть, убежать, пойти к новой власти на службу или принять все как есть и жить по новым правилам. В Польше все не так. Здесь нет знаменитой гитлеровской прямолинейности, открытого вызова и требования бороться или погибнуть.

– На открытый бой вызывают равного. Нас же не считают людьми. Для вас это странно, вы не привыкли к разделению людей на категории. У нас это уже привычно. У нас это естественно.

Разговор постепенно перешел на обсуждение оккупационной и внутренней политики Германии. Кароль Войтыла хорошо прошелся по канцлеру Гюнтеру Кауфману. С точки зрения ксендза, либерализация кабинета Кауфмана очень сильно ударила по полякам. Если раньше житель генерал-губернаторства знал, что его считают двуногим животным, никогда не позволят сравняться с белыми людьми, и соответственно ненавидел оккупантов, не мучая себя несбыточными надеждами, то сейчас стало только хуже.

Из рук поляков вырвали ненависть. Реально отношение немцев и арийских народов к славянам не изменилось. Кто-то испытывал неприязнь и при первой же возможности демонстрировал свое превосходство. Кто-то вспоминал, что имеет дело с низшей кастой, только когда дело касалось личных интересов. А некоторые даже при власти Гитлера и Коха оставались христианами, сочувствовали угнетенным, относились к полякам как к людям.

Сейчас все хуже. Полякам дали надежду. Нет, не надежду, а призрачный лучик, приманку, надежду на надежду. Им сказали, что они почти как люди, они могут сделать один шажочек и стать настоящими людьми. Лукавство. Изуверский шаг, обман с помощью самого святого и чистого, что есть у человека. Самое последнее, что остается у раба, это надежда на свободу. Надежду не отнять, но, оказалось, ее можно использовать против человека.

Беседуя с ксендзом, Виктор Николаевич ловил себя на мысли, что все в Польше не так, как кажется на первый взгляд. Здесь все хуже, чем кажется. Жадное, топкое болото, зловонная лужа, из которой нет выхода. Сплошная иллюзия благопристойности, за которой скрывается трясина. Котлов с грустью подумал, что выхода из ситуации нет. Даже если (а ксендз настойчиво подводил его к этому решению) донести всю правду до руководства СССР, пользы будет мало. Это чужая, не наша земля, территория сильного и нужного нам союзника. Советский Союз слишком прочно связан с Европой и недостаточно силен, чтобы лезть во внутреннюю политику Германии. Каждому свое. Каждый хозяин в своем доме, даже если это не нравится соседям.

Кароль Войтыла человек умный, твердый и удивительно честный. Недаром местные называют его святым. Католическая церковь никогда не признает Войтылу, официально его не канонизируют, но ему это и не нужно. Мятежный ксендз считает себя находящимся под юрисдикцией другой, нечеловеческой силы и власти. Удивительная твердость, верность убеждениям. Виктор Котлов умел это ценить, хоть и не разделял веру Войтылы.

– А чем все это кончится? – поинтересовался Виктор Николаевич, заранее зная, каков будет ответ.

– Один Бог знает, – грустно вздохнул ксендз. – Это поколение уйдет. А оно хуже послевоенного. Следующее будет еще хуже. Еще одно-два поколения, и поляков не останется. Может быть, немцы окажутся благодушными и отселят оставшихся в резервацию. Специальное гетто со своими законами, своей властью и колючей проволокой на границе.

– Два поколения это целых полвека, – ободряюще сказал Виктор Николаевич. – Еще многое может измениться.

– Да, уныние – это грех. Вы сильный человек, вы живете в сильной стране, среди свободных добрых и сильных людей, а мне выпало испытание нести свой крест унтерменша под властью национал-социалистов. Я вижу, как умирает мой народ, как постепенно уходит христианство, а на его месте растут языческие идолы Мамоны и золотого желудка, – ксендз Войтыла намеренно назвал так золотого тельца.

Виктор Котлов его понял. Пропаганда безудержного стремления к ежеминутному удовлетворению прихотей, жизни на полную катушку с одновременным акцентированием на врожденной неполноценности, неспособности к труду пожинала обильный урожай.

– Я заметил, вот это селение выглядит очень неплохо, – усмехнулся Виктор Николаевич. – Ваше влияние?

– Мое, – улыбнулся в ответ Кароль Войтыла. – Маленький островок старой Польши. Но это ненадолго. Найдется повод, и людей переселят или уничтожат, чтоб не портили картины всеобщего пьянства, разврата и безделья.

– А если это и будет ядро будущей резервации?

– Тогда мне остается только молиться за этих людей. Лучше смерть с Богом в душе и огнем в сердце, чем сытая, бездумная жизнь растения. Лучше умереть, чем превратиться в обитателя зоопарка, стать животным и жить с подачек туристов, как негры в Нигерии.

Виктор Котлов, – продолжил ксендз, – иди и живи с Богом. Не забывай, что здесь увидел. И если тебе придется делать выбор из двух зол, не выбирай ни одного. А я молю Деву Марию, чтоб тебе не пришлось делать такой выбор.

– Странно, я всю жизнь только и делал, как выбирал между плохим и жутко плохим, – пробурчал моряк.

– Значит, ты не понимал, что выбираешь, – мягким тоном молвил ксендз. – Впереди тебя ждет испытание. Ты не бойся, Бог тебя любит. Слушайся своего сердца, и оно не позволит свернуть с пути, даст спасение и надежду.

– Благодарствую, – Виктор вежливо поклонился.

Ксендз перекрестил на прощание русского гостя и отвернулся к иконам. Аудиенция завершилась.

Глава 21

Зашедшие на хутор солдаты уже собрались было тихо, спокойно провести осмотр, ефрейтор Киршбаум заранее рассчитывал, что ничего подозрительного они не найдут, пошумят и уедут, как тут Фортуна выкинула очередной фортель. Из-за дома, со стороны заднего двора, хлестнула автоматная очередь. Рудольф инстинктивно припал на одно колено и навел штурмгевер на крестьянина. Двое бойцов бросились к дому. Хорст Тохольте сбил с ног уже поднявшего руки поляка и нырнул в сарай. Оттуда донеслось недовольное лошадиное фырканье, глухой стук чего-то тяжелого по дереву, сдавленный крик, а затем дикая отборная ругань унтер-фельдфебеля.

Еще выстрелы. На этот раз бьет пистолет. Ему отвечает штурмгевер. Стрельба доносится из-за двора. Кажется, вообще стреляют за забором. Ефрейтор Киршбаум послал Клауса Зидера проверить задний двор, а сам бросился к сараю. Навстречу ему выскочил заляпанный навозом по самые уши Хорст.

Оказалось, что отделенный командир неудачно попал под копыта взбрыкнувшей лошади. Повезло, удар скользящий, Хорст отделался парой синяков и нырянием в заботливо собранный в кучу конский навоз. Рудольф на всякий случай заглянул в сарай и, не обнаружив там ничего подозрительного, кроме пары лошадей и свирепо фыркающего быка, вернулся во двор.

Перестрелка прекратилась. Парни обежали весь двор, заглянули за дом, проверили сараи и риги, двое бойцов поднялись на второй этаж дома. Через пару минут во двор вбежал Отто Форст.

Старший солдат доложил, что патрулем перехвачен перелезший через забор и пытавшийся скрыться бандит. После предупредительной очереди поверх головы партизан начал отстреливаться. Затем Ганс срезал его очередью.

– Насмерть? – недовольно пробурчал унтер-фельдфебель.

– Две пули в голову. Разорвало как тыкву.

– Идиоты! Живым брать надо было. Бегом назад и принести сюда труп.

– Так он…

– Живо!!! – зарычал Тохольте.

Солдата как ветром сдуло, только пятки засверкали. Ефрейтор Киршбаум тем временем распорядился все здесь обыскать, перевернуть вверх дном, но следы бандитского логова найти. Поднявшимся на ноги крестьянином занялся лично унтер-фельдфебель Тохольте. Пара ударов кулаком под дых, и поляк опять рухнул на землю.

– Стоять, свинья! – Рудольф дернул гада за ворот.

Гнилая ткань не выдержала, поляк вырвался и отскочил в сторону, а в руке у немца остался воротник. На помощь пришел Хорст. Поляк схватил было лопату, но командир отделения ловким движением ударил его прикладом по бедру и от всей души приложил кулаком в челюсть.

– Не убивай, – Рудольф потрогал носком ботинка неподвижное тело. – Кого допрашивать будем?

Поляк застонал, попытался подняться. Удар ногой в живот подбросил его на полметра, крестьянин опять растянулся на земле.

– Не будет лопату хватать, – недовольно буркнул Тохольте.

В этот момент на голову унтер-фельдфебеля опустилась длинная жердина. Рассвирепевший унтер развернулся и с ходу дал нападавшему в торец. Старый пень, досаждавший солдатам у калитки, улетел в сторону, нелепо взмахнув руками и выронив палку.

– Прибил, – констатировал Киршбаум.

Падая, дедок налетел спиной на зубья бороны. Хорошо нанизался, как бабочка в альбоме. Помощь ему уже была не нужна.

– Отец!!! – крестьянин рывком вскочил на ноги и прыгнул на солдата.

Шаг в сторону и прикладом по спине. Все отработано до автоматизма. Пролетев пару шагов, поляк пропахал носом землю и уткнулся в колесо трактора.

– Хватит бить, – Рудольф недовольно поморщился.

Ефрейтору было неприятно от вида избитого крестьянина и насаженного на зубья бороны старика. Слишком много грязи и крови. Омерзительный вид. Впрочем, Хорст тоже выглядел паршиво. Фельдграу заляпано дерьмом и грязью, лицо багровое, на виске свежая царапина, по щеке стекают капельки крови.

Бойцы сноровисто согнали всех местных обитателей в одну комнату и обыскали дом. В подполье обнаружилась старая громоздкая коротковолновая рация с полустертыми надписями на русском и нанесенными поверх химическим карандашом немецкими пояснениями. Два комплекта аккумуляторов, немецкий и русский. В спальне на втором этаже в детской кроватке Ганс выловил «парабеллум».

Обыск продолжился. Теперь перешли к дворовым постройкам. Перед сараем с лошадьми возникла заминка. После близкого знакомства Хорста Тохольте с лошадиными копытами желающих повторить его подвиг не находилось. Вальтер уже поднял штурмгевер, чтобы перестрелять агрессивную, опасную для человека живность, но вовремя вмешался командир отделения. Тохольте распорядился открыть ворота и выгнать весь крупный скот на природу. Пусть попасется на свежей травке, пока с хозяевами разбираются.

– Жалко божью тварь, – смущенно пробасил унтер-фельдфебель в ответ на недоумевающие взгляды солдат.

Пристыдил. Одним словом, поставил людей на место, пробудил в них совесть. Не зря. Мало того, что парням не пришлось потом таскать тяжеленные туши, чтоб добраться до тайников, так еще подал личный пример, каким должен быть немецкий солдат – без излишней жестокости, в должной мере милосердным.

Как раз самое главное в сарае и находилось. У задней стенки был тайник с двумя «СГ-56» и дюжиной снаряженных магазинов. Все ясно и просто, как жевать, – база повстанцев, бандитское логово.

Унтер-фельдфебель Тохольте, заложив пальцы за ремень, прохаживался по комнате перед обитателями фольварка. Невелика у крестьянина семья: он сам, жена, ныне покойный отец, сын и две дочери, одной лет пятнадцать, вторая на два годика помладше. Да еще на руках у жены младенец сопит. Хорст Тохольте подошел к фермеру, взял того двумя пальцами за подбородок и поднял вверх лицо, криво усмехнулся, разглядывая багровеющий, с синими прожилками фонарь, ободранную нижнюю челюсть, запекшуюся в уголках рта кровь.

– Ну! Говорил, чужих в доме нет? – Хорст повернул голову поляка так, чтоб тот видел брошенный на пол труп бандита.

Выглядело тело жутковато. Половина лица разорвана осколками черепа, глаз выпал из глазницы, висит на ниточке. Одет беглец просто, в пятнистую туристскую штормовку, штаны из американской парусины и добротные армейские ботинки. В таком наряде хорошо по лесу ходить: тепло, практично, немарко и расцветка маскировочная.

– Не знаю. Может, через забор перелез, украсть чего хотел, да твои люди его спугнули, – просипел поляк.

– Рация в доме, пистолет, штурмгеверы тоже воры подкинули?

– А как в лесу жить без винтовки? Как от гайдамаков отбиваться? Как детей да хозяйство защищать? Ваших-то пока докличешься, – держался крестьянин хорошо, разговаривал в меру дерзко, не теряя достоинства, да еще пытался улыбаться, хотя улыбка на его разбитом лице выглядела жутким оскалом. – А радио в доме держать не запрещается. Уж какое купил, такое и слушаю. Хороший аппарат, не только местные, но и немецкие станции ловит. Новости-то знать надо. Так без новостей в нашей глуши и помрешь диким медведем. Вдруг атомная война начнется?

Хорст Тохольте хотел было еще раз ткнуть наглеца под дых, уже сжал руку в кулак, но ему помешал пронзительный рев младенца.

– Заткни его, – скривился Рудольф Киршбаум.

Горбрандт прикрикнул на бабу. Та прижала к себе младенца, взялась укачивать его, сюсюкать. Не помогало. Киндер орал как недорезанный. Долго терпеть этот крик никакой выдержки не хватит. Наконец, Вальтер Горбрандт не выдержал, вырвал из рук у женщины младенца и, крутанув его над головой, со всей силы приложил об стену. Вот это подействовало. На миг в комнате установилась тишина, а затем начался сущий ад.

Жена крестьянина побледнела, тихо пискнула и рухнула на пол. Сам поляк отшвырнул державшего его Зидера и прыгнул на Хорста Тохольте. Пальцы крестьянина железными клещами сжали горло унтер-офицера. Оба с грохотом рухнули на пол, при этом поляк умудрился ударить немца лбом в переносицу. Хорст поплыл.

Рудольф Киршбаум вовремя пришел на помощь товарищу. Штурмгевер висел за плечом, тянуться за ним – время терять. Зато пальцы сами нащупали на поясе саперную лопатку. Рудольф с хеканьем рубанул поляка по шее. В глаза брызнула кровь. От неожиданности ефрейтор отшатнулся и выпустил лопатку из рук. Она так и застряла между позвонками.

Все было кончено. Жена крестьянина и обе его дочери лежали на полу с закрученными за спиной руками. При этом ножки старшей девицы соблазнительно оголились. Парнишка же успел схватиться за нож, но кинжал Отто Форста оказался быстрее. Сейчас парень лежал, свернувшись клубочком в углу. Крови почти не было. Колющий удар в сердце милосерден, от него не мучаются, умирают сразу.

– Натворили дел, – протянул ефрейтор Киршбаум, окидывая взглядом следы погрома и трупы на полу.

Проклятие! Так все хорошо начиналось и так паршиво закончилось. Ну какого дьявола Вальтеру потребовалось разбивать младенцу голову? Да и сам Киршбаум хорош – вместо того, чтоб аккуратно оглушить поляка прикладом по затылку, чуть не отрубил его тупую польскую тыкву саперной лопаткой. Да еще две девки и баба валяются. Все живы, все могут говорить. Непорядок.

Труп крестьянина шевельнулся. Послышались хрипы и кашель Хорста Тохольте. С трудом спихнув с себя мертвяка, унтер-фельдфебель сел на полу, негромко выругался, почесал затылок, глядя на торчащую из шеи крестьянина лопатку.

– Уроды, собаки свинские… – Хорст опять закашлялся.

Ребята стояли, растерянно озираясь. Даже до солдата Зидера дошло, что они вляпались в дерьмо по самые помидоры. Пусть прибили унтерменшей, да еще оказавших сопротивление, все равно придется серьезно озаботиться собственной невиновностью. Местные законы запрещают убивать кого бы то ни было, даже если очень хочется, можно только по приказу и разрешению большого начальства. Особенно плохо, если рядом с солдатами не было офицеров. Офицерам немецкие суды верят на слово.

Наконец Тохольте откашлялся, поднялся на ноги, сорвал с окна занавеску и вытер лицо. Выглядел он зверски. Натекшая с поляка кровь только размазалась по лицу, затекла под китель. Форменная рубашка на груди была бурой от крови. Как свинью резали, только хуже.

– Что делать будем? – проворчал ефрейтор Киршбаум, обращаясь больше к камрадам, чем к командиру.

Дело такое, что решать надо всем вместе и объяснительные писать тоже всем вместе. Второй прокол после случая с диверсантами в лесу, да еще в один день. Гауптман Хорст Шеренберг офицер справедливый, церемониться с виновными не будет, а виновато получается все отделение. Точно придется на «губу» маршировать.

– Добить самок и писать: сопротивление. Благо оружие и рацию нашли, бандитское логово накрыли, – прохрипел Тохольте. Кажется, его гортань пострадала сильнее, чем показалось в первый момент.

– Командир, жалко так убивать, – высказал общую мысль Отто Форст.

Старший солдат наклонился над девочкой и разрезал ножом юбку. Открывшиеся взору стройные ножки и прикрытый трусиками лобок, выглядывающие волосики заставили Рудольфа сглотнуть слюну.

«А почему бы и нет?» – пронеслось в голове.

В борделе он давно не был, почитай с Тильзита. Стоит немного расслабиться. С другой стороны, сама мысль об изнасиловании претила, была ему неприятна.

– Уроды, – отозвался Хорст Тохольте. – Время позднее, вечер, нам еще домой ехать, докладываться, Иоганна надо проведать.

По лицам парней было видно, что они готовы к неподчинению. Командир отделения один, за него вступится только ефрейтор Киршбаум, может быть. Помешать растянуть полячек со всем прилежанием они не смогут. А вот авторитет унтер-фельдфебеля пострадает, неповиновение подчиненных приводит к тяжелым последствиям в первую очередь для карьеры.

– Мы быстро, – Клаус Зидер облизал губы и присел рядом с девкой, та завозилась с кляпом во рту, попыталась отползти в сторону, но путы мешали. – Давай, командир, ты первый. Сам себе выберешь цыпочку.

Хорст Тохольте покачал головой, швырнул на пол измазанную кровью занавеску и, наклонившись над телом поляка, выдернул лопатку.

– Держи, хороший удар.

– Спасибо, – кивнул Рудольф.

Лопатку он вытер о скатерть со стола и убрал в чехол. Ребята, уже не обращая внимания на командира, готовились оторваться на девках. Молодкам развязали ноги. Старшая еще пыталась отбрыкиваться, бесполезно. Хватка у Клауса Зидера такова, что быка удержит. Младшая девочка тихонько поскуливала через кляп. Старая баба лежала в отключке, закатив безумные глаза к потолку.

Рудольф огляделся. А живут здесь небогато. Нет, не живут, а жили. Обстановка простенькая, берегли каждый пфенниг, покойный крестьянин работал сутки напролет, обеспечивал семью. Вроде детей у него немного, а поди ж ты – небогат. С точки зрения обычного немецкого бауэра, семья поляка была небольшой. Всего четверо детей и последний поздний. У немцев так в городе живут, ибо в городе жизнь дороже, на детей приходится больше тратить. А на селе крестьяне строят большие дома и обзаводятся пятью-шестью потомками, а то и больше.

– Ну так что, командир? – облизывается Отто Форст.

Глаза старшего солдата огнем горят, ноздри раздуваются. Чувствуется, что вид беззащитной девушки, стыдливо пытающейся сдвинуть ножки, и то, что открывается там, настолько раззадорил человека, что себя он уже не контролирует.

Руди еще раз косится на полячек – нет, жалко, конечно, но участвовать в развлечении он не будет. Он человек, а не унтерменш. И Хорст не будет, унтер-фельдфебель отчаянно пытается сообразить, как остановить солдат. А товарищи тем временем верно превращаются в натуральных скотов. В движениях, взглядах, коротких репликах проглядывает что-то животное, свинское. Это уже не солдаты вермахта, а недоношенные унтерменши с пропагандистского плаката.

Глядя на Форста, Рудольф вдруг вспоминает Модлин, увольнение перед маршем. Потерявшийся котенок на улице. Девочка. Своих друзей, озаботившихся спасением пушистого бродяги. А ведь тот ребенок вырастет и… Нет, та девочка не попадет в такую же ситуацию, как эти две польки, ведь она немка, но все равно, все так похоже. Она такая же, как эта девочка на полу.

– Стоять! – командует ефрейтор.

Дуло штурмгевера в его руках смотрит на солдат. Решение пришло само собой. Отто поднимает глаза на старого друга, смотрит зло, но в его взгляде легко читается страх. Смерть. Остроконечная, стальная смерть калибра 7,92 мм смотрит в лицо солдата. Остальные парни поворачиваются к ефрейтору, кто-то пытается с ним заговорить. Рудольф не слышит слов, глаза следят за людьми, пытаются предвосхитить, уловить момент, когда кто-нибудь решится на рывок.

– Так лучше! – короткая очередь рвет воздух.

Двое бойцов прыгают в стороны, Отто закрывает лицо руками. Нет, не в них. Не в своих. Прицельная очередь штурмгевера пришила девочку к полу. Еще три патрона, и успокаивается вторая девчонка. И еще короткая очередь на бабу.

«Извините, девочки, я сделал для вас все, что мог. Извините, ребята, но скотами вы не будете. Я не позволю».

– Отделение, равняйсь!!! – орет Хорст Тохольте.

Люди подчинились. Стрельба из штурмгевера в помещении действует удивительно умиротворяюще. Недаром считается, что запах горелого кордита стимулирует работу мозга, пробуждает сознание и помогает сделать из животного человека.

– Ефрейтор Киршбаум, опустить оружие! На предохранитель! Благодарю за снайперскую стрельбу! – не унимается унтер-фельдфебель.

Тохольте в своем праве, проявивших признаки неповиновения людей следует поставить на место, прочистить им мозги.

Пять минут на приведение личного состава в чувство. Чистка оружия, придать себе человеческий вид, навести порядок в одежде. Хорст находит на кухне воду и умывается. Затем еще раз обыскать хутор, роют парни, как следует, знают: пропустить какую-либо мелочь будет себе дороже. Клаус Зидер находит несгораемый шкаф с тремя карабинами и парой охотничьих двустволок.

– Один идиот лучше трех придурков, – ворчит Хорст Тохольте.

Находка из того разряда, что лежит прямо на виду. Ничего запретного в хранении «98 курц» нет. Продается свободно, для всех старше двадцати лет. В том числе и в генерал-губернаторстве. В отличие от автоматического оружия, на которое требуется разрешение полиции и справка о службе в армии.

Наконец, все находки грузят в бронетранспортер, унтер-фельдфебель наскоро пишет акт, заставляет всех расписаться. Предосторожность, предусмотрительность, прикрытие задницы – штука полезная, пригодится, когда всем отделением будут писать отчеты. Хорст и Рудольф еще раз обходят хозяйство. Крепкое было владение. Киршбауму по-человечески жалко крестьянина и его семью. Достойный был человек и умер достойно, как и положено мужчине.

Всю дворовую живность выгнали за забор, собаку спустили с цепи, даже двух кошек выловили с чердака и отнесли на улицу. Последним дом покинул Рудольф Киршбаум. В прихожей он чиркнул зажигалкой и запалил занавеску. Дом деревянный, доски внутренней обшивки проолифлены, дерево сухое. Занялось быстро, весело. Хорст, в свою очередь, поджег сухую солому в сарае.

Когда бронетранспортер пылил по дороге навстречу закатному солнцу, за спиной у солдат поднимался к небу столб густого дыма. Погребальный костер, это тоже неплохо для достойного человека. Огненное погребение приближает покойного к германским героям, неустрашимым берсеркерам, бросавшимся на врага без доспехов и с одной только верой в свою непобедимость и покровительство древних богов.

Глава 22

После короткого двухдневного перерыва Евгения Викторовна вернулась к проекту. В институт как раз поступила очередная партия документов. Переработка много времени не заняла. Для ментата проглотить и переварить пару папок материалов – дела на два часа.

Убрав обратно в папку последний лист, Евгения Викторовна вызвала из памяти паутину связей проблемы и раскидала по ней новые данные. Модель практически не изменилась, только стала еще четче и контрастнее. Выявилось несколько мелких нюансов, незначительных деталей общей картины. Холодный рассудок парил над моделью, сканировал ее узлы острым скальпелем математического анализа, выявлял скрытые связи, рисовал фантасмагорическую и одновременно абсолютно логичную, точную, как математическая формула, картину.

– Активность боевых групп аковцев в южной части генерал-губернаторства аномально низкая, – говорит ментат.

– Переброска сил в более перспективный район? – подсказывает завлаб.

– Нет. Затишье перед крупной операцией. Усыпление бдительности контрпартизанских частей, полиции и администрации. Расчет на две недели. Быстрая переброска боевых групп или расконсервирование подполья. Вероятна крупная акция на химическом комбинате или серия взрывов на железной дороге.

– Вероятность участия группы, захватившей вице-адмирала?

– Высокая. Пленные будут использованы в качестве живого щита или в качестве приманки.

– Прошлый сеанс дал возможность такого использования, – заметил Сергей Павлович.

Завлаб прекрасно помнил все, что происходило во время последнего сеанса. Ему, как и Евгении Викторовне, не требовалось сверяться с записями.

Глаза ментата закрылись. Два глубоких вдоха, долгая пауза, выдох, принять пилюлю с препаратом. Желатиновая оболочка растворяется в желудочном соке за две минуты. Усилие воли вызывает сокращения желудка, порошок проталкивается в кишечник. Препарат начинает всасываться. Дьявольские молекулы сложнейшего соединения, целого комплекса соединений попадают в кровь и быстро достигают мозга. Попутно препарат изменяет работу желез, стимулирует кровоток через печень, усиливает вывод продуктов распада.

– Изменяю уровень, – звучит механический голос.

– Выявляются нарушения взаимодействия штаба повстанцев с курирующим его отделом гестапо. Власти ждут диверсию, но не могут назначить или установить конкретные сроки акции и объект.

– Штаб контролируется оккупационными властями?

– Частично. Гестапо и полиция считают, что контролируют. Рядовые повстанцы считают себя частью независимого подпольного движения. Часть руководства Армии Крайовой отдает себе отчет в наличии контроля и ведет свою игру. Влиятельная группа в штабе разрабатывает операцию, не понимая, что работают под колпаком и являются частью операции отвлечения.

– Наличие агентов иностранных разведок?

– Гарантировано. Расчетом выявляются агенты ЦРУ, КГБ и Италии. Низкая вероятность работы разведок Канады, Австралии, Швеции, Турции и Аравии.

– Степень влияния?

– Не определяется. Предполагаю только сбор информации и использование групп аковцев в качестве промежуточной базы для заброса нелегалов.

Работа шла. Чередование вопросов и ответов. Четкое скальпирование проблемы, хирургическое препарирование вопроса. Ассистент еле успевал фиксировать материалы. К сожалению, ответа на главный вопрос сеанс не дал. Просчитать вероятное местонахождение вице-адмирала Котлова и его людей не удалось. Зато в качестве попутного продукта ментат выдал интерпретации текущего положения дел в генерал-губернаторстве.

Выйдя из режима глубокого анализа, Женя Петрова сделала медленный вдох полной грудью, потерла переносицу и потянулась к стакану с соком. Сергей Павлович отложил в сторону ручку и глубокомысленно изрек:

– Не так все плохо, как кажется. Если прогноз на диверсию в южной части Польши верен, наши политики посоветуют немцам усилить бдительность.

– Наши не будут советовать, – резко мотнула головой Женя. – Предупреждение без веского основания подозрительно. Оно становится подозрительным вдвойне, если сбывается. Если вскроется подготовка к акции или повстанцы сумеют провести операцию, заподозрят нас.

– Логично, Евгения Викторовна, – на лице Александра играла жизнерадостная, полная задора и энергии улыбка. Такое лицо, такая искренняя радость от проделанной работы бывают только в юности. С возрастом мы привыкаем радоваться только конкретному результату.

– Закругляемся, идемте все обедать, – серьезным тоном произнес завлаб.

– Заказываем овощи, – кивнула Женя.

– Мне трудно понять, – задумчиво промолвил Александр, – почему польский вопрос оказался таким сложным? Почему вдруг выявляются такие сложные связи между властями, повстанцами, иностранными разведками, выясняются дрязги внутри движения?

– Дрязги внутри движения это естественное явление, – пояснила Евгения Викторовна. – Всегда идет борьба между локальными группами, и всегда эту борьбу пытается использовать третья сила.

– В Польше третьей силы очень много.

– Так регион интересный. Я думаю… – ментат тряхнула головой. – Я думаю, генерал-губернаторство – это слабая точка Германии. Полигон. А регион, в котором ведется открытое уничтожение местного населения, колонизация, отрабатываются технологии «мягкого» подавления и истребления неугодных, всегда интересен. Империалистам важно перенять нацистские технологии, научиться применять их для собственных нужд. Нам необходимо научиться противостоять методам гуманного истребления населения, выявить слабые точки и разработать лечебные методики.

– Нацизм совсем не изменился. Пусть после смерти Гитлера он стал мягче, гуманнее, но суть-то прежняя – бесчеловечность в кубе.

– Предпосылки ошибочные, расчет неверный, а выводы правильные, – рассмеялся Сергей Павлович.

– А где ошибка?

– Молодой человек, вам должны были еще в политехе читать лекции о политических системах. Да вы же почти ментат, сами должны учиться и работать головой, не особо доверяя официальным газетным статьям, – говорил завлаб совершенно спокойно. Здесь, в стенах института, допускалась любая ересь, любые идеи и предположения, любые сомнения. Контингент настолько сознательный и независимый, что ему дозволялось все.

– Нацисты делают акцент на национальном и расовом вопросе. Это не хорошо и не плохо, межнациональные различия зачастую велики, расовые еще больше. Некоторые ученые на полном серьезе заявляют, что основные расы это подвиды человека, настолько велика разница между европейцем и, к примеру, негром. Различие на уровне физиологии, биохимических реакций, скорости прохождения нервных импульсов, разной пропорции частей мозга.

Национализм и расизм всегда сопутствовали нашей цивилизации. Всегда производилось сравнение между различными нациями. Тем более, различия зачастую видны невооруженным глазом, национальные особенности, врожденные склонности никуда не деваются. Антропологи делят большие расы на десятки малых рас, и везде есть различия. Карта рас хорошо ложится на этнические, национальные карты.

Только в Советском Союзе кардинально отошли от практики разделения людей на хорошие и плохие нации. У нас реально действует принцип: от каждого по способности, каждому по труду. И даже неспособным к труду обеспечивается небогатая, но сносная жизнь. Если, конечно, эта неспособность не вызвана криминальными наклонностями или патологическим отвращением к труду, – улыбнулся Сергей Павлович.

– В большинстве передовых стран не так, там зачастую и вопроса равенства не возникает. Традиция, обычай, политические предпочтения однозначно ставят определенные нации и расы в положение париев. Да, знаменитая американская «Декларация прав человека» писалась рабовладельцами, и слово «человек» в ней относится только к англосаксам протестантского вероисповедания, с натяжкой – к другим белым.

– Это известная практика, – заметил Александр. – А в чем ошибка нацистов?

– Наши «заклятые друзья», как в свое время выразился товарищ Сталин, ставят расовый вопрос во главу угла, это для них «священная корова», краеугольный камень и эквивалент Единого уравнения Вселенной. Идея великой арийской расы направляет политику и ведет страну в тупик. Интересная, но рискованная концепция. Здесь все дело в чувстве меры.

Можно использовать национальную гордость, чувство превосходства над соседями для позитивного развития. Можно ставить вопрос так, что национализм приведет к здоровой конкуренции, к прогрессу, заставит людей брать пример с идеала своей нации и тем самым самим становиться лучше. А можно тупо кичиться своей исключительностью и уничтожать всех, не попадающих под стандарт, вместо того чтоб сотрудничать, правильно учитывать национальные различия и учиться у соседей. Именно учиться, перенимать лучшее, не забывая о собственных достоинствах.

Нацисты, акцентируя внимание на расе, сделали ошибку в формировании образа истинного арийца. На первое место ставились физиологические признаки, характер жесткого, неукротимого, непобедимого воина, физическое развитие и верность партийным идеалам. Именно идеология, отбор по верности идеалам, публичным клятвам делу рейха, громким заявлениям, а не конкретной работе, преувеличение роли военных привело в сороковых годах к резкому падению уровня образования, росту коррупции и снижению социальной защищенности рабочих. Явление временное, немцы быстро разобрались в ситуации и выправили положение, для этого им пришлось провести пару масштабных чисток, внести поправки в официальную идеологию.

Нехорошо повлияли на ситуацию межклановые войны, излишняя независимость партийных бонз, попытка поставить науку под партийный и расовый контроль. Советский Союз в свое время отказался от партийного контроля над народным хозяйством, немцы – нет. В результате у них существует ситуация двоевластия, вмешательства в хозяйственные вопросы идеологической составляющей. Не получивших профильного образования, в общем-то, людей.

– Полезная лекция, спасибо, Сергей Павлович. А у нацистов есть шанс исправиться?

– Шанс на исправление есть у всех, – поднял палец завлаб. – Гюнтер Кауфман – молодой, энергичный товарищ, был в руководстве молодежным движением. Если его политика отказа от наиболее одиозных форм расовой политики, перестройки отношений в Европе и сокращения армии не приведет страну к краху, Германия сделает еще один шаг к настоящему социализму.

– Я считала, что Кауфман политик прагматичный и под видом либерализации уводит свою страну с передовой в тыл, за счет сокращения расходов готовит промышленное перевооружение, – сказала Евгения Викторовна.

– А на линию фронта, на передовые позиции пришлось вместо немцев выдвинуться нам, – отозвался Александр. – У нас возникли проблемы с европейцами, обострились отношения с США, мы были вынуждены усилить наши передовые базы и занять позиции в Ирландии.

– Не так уж и велики наши расходы, усиление произошло за счет частей из европейской части Союза, – заметила Евгения Викторовна. – Оборонный бюджет не изменился.

– Поговорили о политике, и стало ясно, что в Польше не так все сложно, как на мировой арене, – усмехнулся завлаб.

Он-то политикой интересовался, читал не только газеты, но и специальные аналитические статьи отечественных политологов. Почитывал и зарубежные издания. Маленькое хобби, отличавшее Сергея Павловича от остальных сотрудников института, зачастую вообще не знавших месторасположения ларьков «Союзпечати» и интересовавшихся международным положением, только если это относилось к разрабатываемой теме.

– Польша, бывшая Польша, а ныне генерал-губернаторство это один из элементов европейского раздела мировой политики, – констатировала Евгения Викторовна. – Заговорились мы, товарищи. Пора обедать, а после отдыха у меня по плану легкая гимнастика.

Возражений не последовало. Восстановление ментата после сеанса – дело святое, оно даже не обсуждается. График реабилитации каждый составляет себе сам, и только изредка приходится привлекать врачей. Бывали в институте такие случаи, когда заработавшегося человека насильно высылали в санаторий или военным самолетом забрасывали на Алтай. А что? Поездом долго, а тургруппа уже скомплектована и уходит на маршрут через два дня. Врачи же назначили человеку именно пеший переход по алтайскому предгорью.

Вечером Женя пришла домой отдохнувшей и посвежевшей. Глаза молодой женщины светились бесовским огнем. Домашняя работа спорилась. Дети умыты, накормлены и отправлены кто спать, а кто гулять. Вернувшийся из столярной мастерской Валера только головой покачал при виде легкой радостной улыбки на личике жены.

– Такое чувство, что ты на работе отдыхала, – рассмеялся он, когда перед ним поставили тарелку тушеной говядины с картошкой, а рядом, как по волшебству, появились горшочки со сметаной, соленьями, помидорной закуской.

Вечер они провели семейно, гуляли по парку, прошлись по тихим, застроенным финскими домиками улочкам на окраине города, спустились к морю. Вдыхая свежий воздух, подставляя лицо дующему с залива ласковому прохладному ветерку, Женя думала: какое это счастье жить в свободной стране, в небольшом приморском городке, дышать свежим воздухом и знать, что будущее принадлежит тебе.

Непривычно. Раньше такое считалось само собой разумеющимся. Раньше, до знакомства с материалами по колониальной политике Германии на своей восточной окраине. Просто удивительно ощущать разницу, глубочайшую пропасть между гражданином Советского Союза и гражданином второй категории Великого рейха. Первый не понимает, что такое быть ущемленным в правах, не иметь возможности дать своим детям образование, выехать за пределы своего региона, всегда и во всем уступать любому представителю высшей расы. А поляк уже забыл, что такое знать, что будущее есть, быть хозяином своей судьбы, глядеть на мир трезвым спокойным уверенным взглядом свободного человека.

Ночь супруги Петровы провели совсем как молодожены. Женечка пылала страстью и нежностью, ну а если молодая, красивая, умная женщина хочет, то… мужчина будет настоящим мужчиной.

Под утро Жене опять приснился страшный сон. На это раз ей привиделся Ленинград. Не привычный нарядный чопорный имперский город с одетыми в гранит набережными, широкими прямыми проспектами, затопленный потоками транспорта и затянутый в кольцо новостроек. Нет. Зима. Безлюдные улицы. Застывший посреди Лиговского разбитый трамвай. Заклеенные бумагой крест-накрест глазницы домов. Затянутые маскировочными сетями, закамуфлированные деревянными щитами дворцы. Вмерзший в лед на Неве эсминец с расчехленными, направленными в сторону моря орудиями.

Запомнились зенитки на перекрестках. Свернувшееся у парадного тело замерзшего человека в ватнике и бабьем платке. Сыплющийся с неба снег. Дребезжащая полуторка с сидящими в кузове бойцами в старой, тридцатых годов, форме. Люди измождены, черты лиц заострились, под глазами мешки, но глаза горят холодным неукротимым огнем.

Посреди сна вспомнилась импровизированная лекция Сергея Павловича. Истинные арийцы. Да, именно такие глаза – ледяное пламя серо-стального цвета, прожигающее насквозь альпийский гранит – и должны быть у тех самых арийцев из полубезумных пророчеств Гитлера. Но тогда почему эти люди в советской форме? И почему точно такие же глаза у матросов на палубе эсминца? Почему? Почему? Почему?

Очередь. Десятки людей выстроились перед дверями магазина. У дверей стоят двое, один в форме НКВД, второй в рабочем ватнике, с винтовкой в руках и красной повязкой на рукаве. Патруль, следят за порядком. Нет, не только – они охраняют хлеб!!! Ножом по сердцу режет жуткий безмолвный крик, тяжкий невыносимый стон умирающего от голода и холода, но не сдающегося города. Жуть! Это невозможно себе вообразить, такого просто не может быть, но это есть. Это есть. Не в нашем мире, но есть. И от этого никуда не деться.

Холодный рассудок ментата выносит вердикт: это все могло быть. Мозг даже во сне работает как часы. Анализ говорит, что сны – это прорыв из иного, не свершившегося мира. Из того варианта истории, который здесь счастливо избежали.

Страшная война. Немыслимое напряжение сил. Время высочайшего подвига, самоотверженности. Всплывает незнакомое выражение: «массовый героизм». Героизм, самопожертвование и крадущиеся следом подлость, трусость, мелкое предательство, глупость. Куда уж без глупости, она неизбывна, как этот мир.

Жизнь идет рука об руку со смертью. Героизм частенько есть результат чьего-то головотяпства. Головокружительная победа приводит к сокрушительному поражению. Простой расчет первой проекции говорит, что эта война должна была стоить Советскому Союзу больше двух десятков миллионов жизней, материальные потери не менее двух третьих стоимости основных фондов, бюджет целой пятилетки, сама страна отбрасывается на десять лет назад. Потерянное, сгоревшее в пламени войны десятилетие. Рвущиеся в небо, прущие вперед семимильными шагами, смеющиеся комсомольской молодостью тридцатые, годы, которым сам черт был не брат, для которых не было неразрешимых задач, обратились в пепел.

Евгения Викторовна открывает глаза. Мягкий сумрак. Рядом тихонько посапывает Валера. Тихая, мирная ночь. Ментат успокаивается. Железная воля усмиряет эмоции, консервирует чувства, загоняет их в пронумерованные ячейки памяти. Разум понимает, что все это только сон. Всего лишь пророческий сон, прорыв несбывшегося в наш солнечный, счастливый мир.

Евгения Викторовна скатывается с кровати и идет на кухню. После прошлого пророческого сна она вписала в свой список привычек обыкновение держать на холодильнике тетрадь и шариковую ручку. Специально на случай, если ночью придется работать. Сегодня тетрадь пригодилась. Записать сон в мельчайших подробностях, отдельно разложить эмоциональную составляющую, описать свои чувства, ощущения, оценить по десятибалльной шкале амплитуду эмоционального возбуждения. Теперь это не просто сон. Теперь это рабочий материал для будущего проекта.

Евгения Викторовна знала, что, завершив текущие проекты, она обязательно займется изучением случайно открытого феномена. Ментат тем и отличается от обычного человека, что он сам находит себе дело. Ментат терпеть не может тайн и необъяснимых явлений.

Глава 23

Если с Котловым ксендз Кароль беседовал долго, то капитан Ост в костеле не задержался. Виктор Котлов только успел с чувством, смаком насладиться трубкой и перекинуться парой незначащих фраз со Збыхом, как на паперти нарисовался Юрген Ост. Капитан поправил фуражку, запахнул плотнее куртку и скатился с крыльца.

– Что Лолусь нам обещает? – спросил Збых.

– Пошли к машине. Потом расскажу, – капитан резко махнул рукой.

– А почему его так называют? – поинтересовался Виктор Николаевич.

– Это его мама так именовала в детстве, – пояснил Збых. – Сказывают, частенько говорила: «Вот увидите, мой Лолусь станет большим человеком».

– Большим человеком он не стал, – ответствовал моряк, имея в виду большие чины, – а великим будет.

– Уже есть, или ты не понял? Он настоящий святой. Ему молятся, и он помогает.

Сташко сидел в машине, при виде товарищей он механически кивнул и вдавил кнопку стартера. Настроение у всех было… Нет, не подавленное, наоборот, какое-то мечтательно-задумчивое. Казалось, что повстанцы приблизились к чему-то большому, светлому, многообещающему, а прикоснуться, взять в руки остереглись.

– Обратно возвращаться не будем, – промолвил капитан Ост. – Старую дорогу на Магев помнишь?

– Як же?! Прошлым летом ходили, – кивнул молодой водитель.

– Давай. Перед селом уходишь направо и полями до леса. Там разберемся.

– А как быть с теми, кто остался у Вилька и на соседних хуторах? – поинтересовался Виктор Котлов.

Он серьезно опасался за своих товарищей по несчастью. Если пленных разделят, труднее будет договариваться об освобождении. Юрген Ост или его переговорщик всегда могут сказать: дескать, не знаем, отряд залег в кусты, а связи нет.

– Их предупредят. Я распорядился, передал весточку, – успокоил Ост адмирала. – Видел утром, облава идет? Немцы будут прочесывать весь район.

– Уходишь к границе? А как через Вислу переправляться?

– Посмотрим, – вмешался в разговор Збышко. Партизан развалился на сиденье и с умиротворенным видом поглаживал живот. – Переправа – это самое простое. Батька рассказывал, в послевоенное время было хуже. Немцы патрулировали реку и расстреливали всех, кто казался подозрительным.

Виктору Котлову осталось только отвернуться к окну и смотреть на проносящиеся мимо рощи, поля, редкие деревеньки и пустоши. Район был тихим: ни патрулей, ни блокпостов, ни машин с солдатами. Облава осталась позади, гораздо западнее. Встречные поселки были уже не такими чистенькими и благополучными, как село ксендза Войтылы.

Остановившись в придорожной роще на отдых, повстанцы случайно обнаружили пасеку. Небольшой липовый лесок, рядом заброшенные, заросшие сорным разнотравьем поля, луга и лесные полянки – прекрасное место для пчельника. Живший в крохотной избушке в тени раскидистых лип седовласый пасечник не отказался продать «панам городским» флягу жидкого меда и пару фунтов в сотах. Переговоры с хозяином вел Збых, капитан Ост и Виктор Котлов предусмотрительно держались поодаль.

Возвращаясь к машине, Юрген Ост пропустил вперед Збыха и придержал Виктора Николаевича за локоть. Намек на короткий разговор.

– Если не секрет, о чем с тобой так долго ксендз разговаривал? – полюбопытствовал Юрген.

– О жизни. Да, все больше о жизни и преимуществах, даваемых национал-социализмом для немцев. – Виктор задумался и добавил: – Старый римский принцип: «Горе побежденным».

– Ксендз Войтыла может, – согласился Юрген Ост. – Я думал, он будет склонять тебя остаться в Польше или посоветует оставить военный флот, сложить оружие и трудиться на ниве морских грузоперевозок.

– Нет, он прямо сказал, что это не моя война и делать мне здесь нечего.

– Он прав. Необычный он человек, – Юрген перешел на русский язык. – Я попов не люблю, не верю им, кормят людей сказками о добреньком боженьке, учат быть слабыми и терпеливыми, хозяйские сапоги лизать. А вот Лолусь действительно настоящий человек, есть в нем нечто. Говорит вроде то же самое, что и другие попы, а чувствуешь, что не врет.

– Так ты тоже атеист?

– Нет. – Ост задумался. – Я попам не верю, а Бог есть. Только он не такой, как в костелах и кирхах брешут. Он холопов не любит.

– А тебе что сказал ксендз? Я думал, пару часов будете болтать да исповедоваться, а оказалось, в четверть часа уложились.

– Меньше, – лицо Юргена расплылось в хитроватой улыбке. – Исповедоваться мне не в чем. Грехов за собой не числю, а если что и завалялось, так я их давно немецкой кровью смыл.

– А он о грехах и не спрашивает.

– Ошибаешься. Если скажешь, что пришел на исповедь, спросит. Пан Войтыла так спросит, так всю душу наизнанку вывернет, двадцать раз потом пожалеешь, что к нему пришел, а не к другому ксендзу попроще, из тех, что гопом всем все отпускают, стоит только в кружку пару рейхсмарок бросить.

– Я думал, все поляки страшные католики. Пока не перекрестятся да нужного святого не припомнят, ложку ко рту не поднесут, – Виктор Котлов ехидно подмигнул собеседнику.

– Мы разные, – Юрген не растерялся и подмигнул в ответ. – Знаешь, – капитан Ост враз принял серьезный вид, – я до сих пор над словами святого Кароля думаю.

– Что он сказал?

– Спросил: уверен ли я, что выбрал правильную сторону?

– А ты?

– Разумеется, ответил «да». А он спросил: бывает ли цена победы дороже самой победы? Посоветовал подумать и не спешить, если придется выбирать между душой, ценой победы и победой правой стороны. Напомнил о том, что борьба имеет смысл, когда есть кому воспользоваться плодами. Странные слова. Я до сих пор не могу его понять.

– Победители и воспользуются.

– Я тоже так думаю. Вернее, раньше думал, а сейчас сомневаюсь. Я не зря говорил: не стоит исповедоваться у ксендза Войтылы. Душу выворачивает, раскладывает ее перед алтарем и насквозь ее просвечивает. Он никогда зря не говорит, а если спросил, значит, по делу. От него после исповеди уходишь другим человеком, не тем, кем ты хочешь быть.

– Поживем, увидим, – ответствовал Виктор Николаевич.

Они уже давно дошли до машины. Юрген Ост разговаривал, облокотившись на дверцу. Збых и Сташко крутились рядом, всем своим видом показывая, что им совершенно не интересно, о чем там командир с русским болтает. Но Котлов чувствовал неизбывный, жгучий интерес повстанцев к рассказу Оста. Недаром Юрген разговаривал на русском, чтоб свои же не поняли.

– Пора в дорогу, – наконец пробурчал капитан, недовольно зыркая на своих товарищей.

До места назначения они добрались к вечеру. Крохотная рыбачья деревенька на берегу Вислы у места впадения узенькой речушки, почти пересыхающего ручейка. Пять дощатых халуп, из них только три жилые. Остальные две местные приспособили под сараи, склады для всякого барахла. В деревне жила одна большая семья, три или четыре поколения – Виктор Котлов так и не разобрался.

Держал деревеньку невысокий широкоплечий мужичок по имени Франтишек. При первом взгляде его так и хотелось назвать гномом – низкий, с крепкими, увитыми узлами мышц руками, длинные усы переходят в густую бороду. Волосы Франтишек не стриг много лет, темно-русые локоны с проблесками седины он скреплял ремешком или завязывал узлом на затылке. Жена Франтишека сохранила юношескую стройность и гибкость, казалось, годы прошли мимо нее, и только по глазам Лаймы да еще сеточке морщин вокруг можно было понять, что двое молодых мужчин за спиной Франтишека это ее дети, а не братья.

Три семьи: Франтишек с женой и престарелым отцом в одном доме, сыновья с семьями еще в двух. По их словам, старший сын и племянник пару лет назад отделились от общины и перебрались в город. Куда именно, гномоподобный рыбак не говорил, при попытках разговорить его на эту тему резко глупел – дескать, для него все города на одно лицо, да и нет разных городов, все, что находится за пределами деревни и где живет много людей, и есть один Город.

Неожиданному приезду Юргена Оста, да еще не одного, никто не удивился. Встретившие гостей Лайма и две крепкие фигуристые крестьянского вида девушки сообщили, что мужчины уплыли проверять сети и вернутся поздно. Однако гостям в этом доме всегда рады, особенно если это поляки, посему Лайма отправила невесток с внуками постарше навести порядок в пустом доме, что ближе к коптильне, и разместить прибывших со всеми удобствами.

Как оказалось, под всеми удобствами подразумевались отдельный дом с наспех подметенным полом и небрежно сдвинутой в дальний угол целой грудой – и слова-то другого не подберешь – всевозможного барахла и соломенные матрасы на грубо сколоченных из неструганых досок нарах. Да еще два тяжелых с гнутыми резными ножками стула, явно доставшихся Франтишеку на распродаже барского имения, причем еще в предвоенные годы.

Оригинальная, в высшей степени оригинальная обстановка. Есть в этом нечто истинно польское, как выразился капитан Ост. Особенно дико выглядело соседство прекрасных стульев из гарнитура прошлого или позапрошлого века с нарами, на которые постеснялся бы прилечь заключенный из концлагерного барака для пассивных гомосексуалистов. Впрочем, капитану Осту и его людям на это было глубоко наплевать.

Пока Сташко отгонял машину в прибрежный лесок и маскировал ее в кустах, Виктор Николаевич, Збышко и Юрген Ост переглянулись и быстренько соорудили четыре приличных топчана, пустив на это дело найденные за домом кирпичи и выловленные из груд хлама приличные, струганные и даже лакированные панели от шкафа. Мебель явно в свое время входила в комплект со стульями, но затем была разобрана за ненадобностью. Видимо, выкинуть жалко, а в собранном виде занимает много места.

Подглядывавшие за гостями пятеро разновозрастных сорванцов обоего пола попытались было запретить перебирать хлам и переделывать откровенный утиль в лежанки, обещались нажаловаться взрослым. На что Юрген Ост просто предложил детям не стесняться, заходить в дом и заодно немножко помочь. Новая забава была воспринята как надо. По-видимому, дом раньше служил отпрыскам рыбачьего семейства местом игр. Пусть помощники больше мешали, чем помогали превращать халупу в жилое помещение, но зато не надоедали визгом и кляузами.

– Надо устанавливать контакт, – тихонько проговорил Юрген, наклоняясь к уху Виктора Котлова, – нам здесь не один день жить, а киндеры вполне могут устроить нам форменное чистилище.

– Дети, – улыбнулся моряк.

– Дети, – согласился Юрген. – Они не со зла шалят, но жестоко.

– А у тебя самого потомки есть?

– Сложный, тяжелый, бесполезный вопрос, – капитан Ост тяжело вздохнул, выпрямился и полез за папиросами.

– Сам не знаешь?

– Наверное, есть, сын точно был. Что с ним сейчас, где он и жив ли – я не знаю.

– Родился в Польше?

– Два года назад я был счастлив. Только что вырвался на свободу, распрощался с молниями на петлицах, – задумавшийся Юрген и не понял, что ляпнул лишнего, – была у меня любимая женщина. Жили мы тогда в маленьком уютном городке под Краковом. Милана любила меня, верила в меня, подарила мне сына, всегда ждала, когда я уходил в рейды. Это было счастливое время.

– Ее нашли каратели? – попытался угадать Виктор Котлов.

Мужчины разговаривали у окна. Юрген курил папиросу, а Виктор свою любимую трубку. Виктор Котлов подметил оговорку командира отряда, молнии на петлицах это знак эсэсовца, бойца элитной, гвардейской части. Простые люди в СС не попадают. Насколько помнил вице-адмирал, брали в СС только чистокровных арийцев, без примесей цыганской, еврейской, финно-угорской крови.

Да, существовали отдельные национальные части, но расовый отбор в них был не менее тщательным, чем в германские «Лейбштандарт» и «Дас Райх». Опять, только те, кто по расовой доктрине рейха проходил как ариец или полуариец. Поляки явно к таковым не относились. Даже половина польской крови, даже четверть ставили на претенденте крест, а если он пытался скрыть свое происхождение, то нередко натуральный деревянный, на скромной могилке.

– Каратели! – сверкнул глазами Юрген. – Хуже. Расовый комитет. Центр планирования семьи. Знаешь такую банду?

– Слышал, – Виктор не кривил душой. Он действительно краем уха слышал об этой организации.

Если вычленить из хаоса слухов, легенд, откровенных баек главное, то в сухом остатке будет организация, блюдущая расовую чистоту граждан Третьего рейха. В обязанности Центра планирования входили собеседование с молодоженами, пропаганда здорового образа жизни и многодетных семей среди полноценных граждан. В ведении Расового комитета находились детские дома, к слову сказать, сироты там долго не задерживались, им быстро находили новых родителей. Важная, полезная, нужная людям государственная организация, это если говорить о ее положительных сторонах.

Но были еще весьма интересные дела, тоже входившие в сферу интересов Комитета. Это в первую очередь освидетельствование младенцев и выбраковка новорожденных с пороками развития. Выбраковка буквальная – генетический брак усыпляли. А еще врачи и воспитатели Комитета выискивали детей неправильной расы, но от «правильных» родителей и забирали их в приемники для последующей германизации. Попадали в поле зрения специалистов и дети негерманской крови, но нордической внешности.

– Проклятый Комитет, – продолжал Ост. – Кто-то донес, что у Миланы ребенок от меня.

– Ты немец?

– Наполовину. Такие дети особенно ценятся у бездетных пар, – Юрген сглотнул подступивший к горлу комок. – Такое дело. Когда я вернулся домой… Нет, уже близ дома меня перехватили друзья и все рассказали. Вацлава забрали люди из Центра планирования. Пришли ночью. Долго выпытывали у Млавы и ее родителей все, что они про меня знают, пугали, обещали отправить в концлагерь. Потом забрали ребенка и ушли.

– Страшное дело. А вы потом не пытались уехать и начать все заново?

– Не с кем. Моя милая, любимая, ненаглядная не выдержала удара. Через три дня она повесилась. Ее нашли висящей на люстре, в белом свадебном платье. Мы так и не успели обвенчаться.

Виктор Котлов молча слушал Оста, что-либо говорить сейчас было бы бестактностью. Только в глазах читалось сочувствие. Виктору Николаевичу стало понятно внимание, уделенное капитаном Остом детскому лагерю, и хладнокровное спокойствие, с которым Юрген пристрелил начальника лагеря. Это ведь одно из подразделений, кусочек паутины Центра планирования семьи. Могло получиться так, что кто-то из персонала лагеря имел отношение к похищению ребенка Юргена Оста.

Мужчины вернулись домой перед закатом. Франтишек нисколько не удивился негаданному визиту командира повстанцев. Виктор Котлов, наблюдавший издали за разговором хозяина с Юргеном, догадался, что они старые знакомые и разрешение на отдых бойцов в деревеньке давно получено. Одна из тайных резервных баз повстанцев, где они могут «залечь на дно», переждать облаву, отдохнуть после тяжелого рейда.

На следующее утро всем четверым гостям подыскали одежу из хозяйских запасов. Пусть не по размеру и не из модного ателье, но зато все враз стали похожи на простых крестьян или рыбаков. Машину Сташко отогнал и спрятал в заросшем ивняком овраге в десятке километров от дома. Обратно он возвратился пешком.

Глядевший на этот маскарад Виктор Николаевич про себя изумлялся: неужто Юрген Ост думает, что, если вдруг в поселок нагрянут солдаты или полиция, то пленник будет до конца играть свою роль и не рванет к немцам?! С другой стороны, капитан может рассчитывать на поверхностный взгляд проезжающих мимо посторонних или экипажа подошедшего близко к берегу патрульного катера. На авось Ост не надеется, чувствуется у него серьезный, грамотный подход кадрового офицера.

Переезд для Виктора Николаевича означал только смену впечатлений. Отдых на хуторе сменился отдыхом в прибрежном рыбацком поселке. Тихая мирная жизнь, сельский быт во всей его красе, с жесткой лежанкой, подъемом на заре и одноочковым сортиром – немудреным сооружением, в которое летом без противогаза не зайти.

Надежда на скорое освобождение еще теплилась, но… Зыбкой она была, призрачной. Оставалось ждать подходящего момента, чтобы самостоятельно пробить дорогу к свободе.

Вице-адмирал подсознательно выбрал вариант бегства по воде. Обе лодки Франтишека на ночь вытаскивали на берег, но замков здесь не знали. Есть вариант уплыть от партизан. Если большую парусную лохань в одиночку будешь битый час к воде толкать, то вторую лодку, поменьше, легко можно угнать. Остается только подгадать момент, когда хозяева и повстанцы крепко спят. Жаль, Ост не отменил караульную службу, только перевел ее в скрытый режим. Почти круглые сутки кто-нибудь из партизан да не спал. Даже ночью, выходя во двор, Виктор Котлов чувствовал взгляд в спину или сталкивался с кем-то из «страдающих бессонницей».

Через два дня в деревеньку начали прибывать люди капитана Оста. По двое, по трое, кто пешком, кто на машине или подводе, а Лешко, Анжей и Вацлав пригнали прогулочный катерок. Вместе с ними прибыли Алексей Черкасов и Дмитрий Комаров. Рината на следующий день привез Марко. Заместитель командира приехал с помпой, на старой громыхающей и стреляющей глушителем через каждые пять минут советской полуторке. Откуда взялся в Польше сей ветеран автопрома – тайна великая есть. Халиуллин предположил, что машина потерялась еще во времена освобождения Западной Белоруссии. Судя по ее внешнему виду и следам ремонта руками местных деревенских ковалей, так оно и было.

Обрадовавшийся возвращению своих товарищей, Виктор Котлов при первой же возможности шепнул ребятам, что сегодня ночью можно будет рвануть на свободу. Время самое подходящее. Отряд собирается в одно целое, народу в деревеньке все больше и больше, оба заброшенных дома заняты, кое-кому приходится ночевать в коптильном сарае под связками вялящихся лещей и красноперки. В общем, в отряде капитана Оста наличествует определенный бардачок-с.

Капитан Ост, в свою очередь, обрадовался появлению Марко. Виктор Котлов в первый раз видел Юргена буквально лучащимся от счастья, готовым пуститься в пляс. Многое связывало этих двоих, не только служба, но и старая крепкая дружба. Некоторая внеуставность отношений. Оставивший большую часть жизни на военной службе, Котлов такие вещи нутром чувствовал и умел ценить.

Глава 24

Вечер для отделения унтер-фельдфебеля Тохольте так просто не закончился. Ознакомившись с подсунутым ему под нос актом и выслушав объяснения командира отделения, взводный достаточно эмоционально помянул «свиней свинских». Настроение у лейтенанта Тислера и так было паршивым, да еще Тохольте со своими обезьянами добавил. Мало того что превысил полномочия, так еще врет так, что щеки сгибаются.

– Оказано сопротивление. Бандиты и простые жители, пособники погибли в перестрелке. Приключившийся от стрельбы пожар погасить не удалось. Улики спасли, все тайники во время пожара перерыли, а тела так в доме и остались. Я правильно понимаю? – произнес лейтенант с угрозой в голосе.

– Не успели, – согласился Тохольте.

– Не успели, говоришь? – Вильгельм Тислер повернулся к Киршбауму: – А ты что, ефрейтор? Свежачка захотелось?

– Никак нет, герр лейтенант!

Разговор шел в школьной учительской, оприходованной офицерами под штабное помещение. Тислер поднялся со стула, подошел к карте на стене, ненароком коснулся превращенного в вешалку скелета. Лейтенант думал.

Ефрейтор Киршбаум скосил глаза на плакат, демонстрирующий принципы эволюции. Марширующая на четвереньках обезьяна, питекантроп, еще пара заросших шерстью, негроподобных древних людей, коренастый неандерталец с дубиной на плече и человек в набедренной повязке и с копьем в руке – забавная картинка.

Помнится, в детстве особо много удовольствия доставлял пририсованный чуть ниже человека американский банкир в велосипедных очках на здоровенном носу с горбинкой, с чувственными пухлыми губами, длинными вьющимися волосами, с портфелем в руке и поводками, на которых идут негр и китаец. Учительница объясняла, что внизу пририсованы боковые ветви нашего вида, дескать, существует не только эволюция, прогресс, развитие, но и деградация с регрессом и возвратом от человека к обезьяне.

Сегодня Рудольф воочию наблюдал, как этот самый регресс и происходит. Буквально на примере своего отделения. Еще неделю назад это были прекрасные люди, настоящие солдаты, верные товарищи, отзывчивые, неплохие в целом парни, и вот совсем незаметно они скатились до недочеловеков. Вон, как тот негр на плакате, который с костью в носу и массивными надбровными дугами. Тоже, наверное, не прочь изнасиловать захваченную в набеге на чужое селение девку, а затем забить ее, разделать и зажарить на вертеле. Да, в газете писали о местных обычаях и национальном колорите в освободившихся от английского колониального гнета африканских колониях.

– Так что будем делать? – лейтенант Тислер повернулся к штрафникам.

– Это наши стрелки? – распахнулась дверь, и на пороге возник гауптман Шеренберг.

Рудольф вздрогнул от неожиданности, он стоял спиной к двери и не видел, как она открылась. Взводный неопределенно хмыкнул, подхватил со стола несчастный акт и, обойдя солдат, протянул бумагу Шеренбергу.

– Бывает! – хохотнул гауптман. – В один день дважды в штаны нагадить. Сдаешь, Тохольте. Я уже собирался тебе фельдфебеля дать, а ты… – ротный скривился и осуждающе покачал головой.

– Бандитское логово накрыли, рация, оружие… – Хорст Тохольте избрал единственно верную тактику: стоять на своем до последнего, как настоящий бронеголовый унтер-офицер.

– Баб перетрахали, а потом спохватились, добили и фольварк подожгли, – продолжил Шеренберг. – О том, что некого под суд отдавать, что столовавшихся на хуторе бандитов уже не найти, благополучно позабыли. Мне надо обер-лейтенанта Оста поймать, мне надо русского адмирала найти, а вы благополучно все упустили.

Ротный сразу раскусил простецкую солдатскую хитрость. Однако осуждения в его взгляде не было. Хорст Шеренберг человек тертый и битый жизнью, немало видел, немало пережил. Бурная оппозиционная юность давала о себе знать. Больше всего его волновала не расправа его людей над второсортными обитателями местного зоопарка, именуемого генерал-губернаторством, а как все это будет выглядеть и как выполнить боевую задачу.

В последние годы в рейхе проявились очень интересные политические моменты, идет либерализация, или как там это называется, дышать стало свободнее. Меньше преследуют за инакомыслие. С одной стороны, это хорошо, а с другой – не всем положена эта свобода, не все должны иметь право жаловаться на солдат вермахта и – что еще хуже – добиваться чего-то через суд.

– Сначала с диверсантами освинячились, не могли целым отделением скрутить, привезли трупы с рацией да еще товарища не уберегли. Затем еще одну рацию нашли и опять устроили перестрелку, – продолжал ротный. – Тохольте, ты не мог работать аккуратнее? Что мне теперь с этими рациями делать? Их же не допросишь. Как мне объяснять, что кадровые военные, отслужившие не один год бойцы, превратились в тупых баранов и не смогли взять хоть одного свидетеля?

– Не получилось, герр гауптман, – заявил Киршбаум, – на хуторе по нам стреляли. Пришлось сначала выложить по магазину по окнам, а затем действовать, как вы нас учили. Зачистка по всем правилам. А там уж, когда все закончилось… – ефрейтор пожал плечами.

– Надо патроны проверить, – пробурчал ротный, повернувшись к лейтенанту Тислеру. – Спорю, они забыли расстрелять боекомплект.

– Не спорю. Вы выиграете, – согласился взводный.

– Решаем так. По возвращении к месту постоянной дислокации всему отделению по пять суток гауптвахты, – заявил гауптман. – Завтра до обеда положите мне на стол подробный отчет об обоих инцидентах. Усекли?

– Так точно, герр гауптман! – гаркнули оба солдата.

– Может? – лейтенант приподнял бровь и сделал легкий жест рукой.

– Хорошо. По трое суток, – смилостивился Шеренберг.

– Премного благодарны!

– Кругом! Шагом марш!

Выскочив на улицу, солдаты поспешили на задний двор, превратившийся с недавних пор в автопарк. Рудольф первым добежал до «ганомага» и прыгнул в кузов. Слова ротного о расходе боеприпасов не выходили у него из головы. Офицеры чего доброго могут пойти на такой шаг.

– Стой! – Хорст положил руку на плечо друга. – Мы сейчас делаем то, что от нас ожидают. Ты хочешь выкинуть одну пулеметную ленту?

– Хорошая идея, сильно запоздавшая, – согласился ефрейтор.

Киршбаум прошелся по боевому отделению машины, перевесил на поручень забытый на сиденье подсумок. Запихнул под сиденье вывалившийся в проход мешок с колбасой. Покидая обреченный хутор, ребята прошлись по кладовым, прихватили с собой колбас и сыров, решили, что не стоит добру пропадать. Пусть лучше на дело пойдет, на поправку солдатских организмов.

Грустно все это. С ребятами поссорился. Рудольф заранее знал, что слушаться люди его будут, вопроса нет, а вот доверительные отношения нарушены. Человек такое животное, не любит тех, кто помешал ему вернуться в лужу и захрюкать.

– Руди, я вот думаю, а не зря ли мы отказались от девочек? – саркастически ухмыльнулся Тохольте. – Все равно никто нам не поверил.

– Пойти рассказать все гауптману?

– Засмеют ведь.

– И ребят подставим окончательно, – согласился Рудольф.

За бортом машины послышался шорох. Выглянувший через борт Рудольф узрел Форста и Вахтеля. Парни сразу же вытянулись по стойке «смирно». Пришлось выбираться из машины и готовиться выслушивать заявление. Рудольф был уверен, что люди пришли жаловаться и обвинять во всем унтера и ефрейтора. По дороге домой Киршбаум слышал, что кто-то бурчал, дескать, зря Тохольте бумаги пишет, проще сказать, что все так и было, и морду кирпичом.

– Герр унтер-фельдфебель, разрешите обратиться к герру ефрейтору Киршбауму, – отчеканил Отто Форст.

– Обращайся, старший солдат, – хмыкнул Хорст, на его лице появилась странноватая усмешка, как будто он что-то понял, но решил пока не говорить.

– Герр ефрейтор Киршбаум, мы с товарищами поговорили и решили, что вы были правы. Извините дураков. Мы чуть до греха не дошли, до открытого бунта против командира. Вы один нас спасли, да еще унтер-фельдфебель Тохольте не дал опуститься до мятежа, – Отто покосился на отделенного командира.

– Спас дураков, говоришь? – горько усмехнулся Киршбаум. – Приказу не подчинились, попытка изнасилования вдобавок. Настоящие бравые солдаты вермахта. Извиняться пришли: пьяным согрешил, трезвым расплатился, старший солдат.

– Затмение нашло, я как на ножки девочки глянул, так все забыл. В шкафу больше одной чашки не помещалось.

– Одна рейхсмарка. Ты поднялся против командира из-за одной марки, – продолжал Рудольф. – Значит, ты, Форст, стоишь ровно одну марку?

– Именно за столько можно найти местную девочку, все добровольно, без эксцессов, по взаимному согласию, к общему удовольствию, – добавил Тохольте.

– Иди, Отто. Ты сам все сказал. Нет, подожди. Все отделение за сегодняшнее разгильдяйство по возвращении к месту постоянной дислокации строится и с песнями марширует на «губу». Нам дали по трое суток на каждого.

– Виноват, – вздохнул Форст.

– Готов понести наказание, – вторил ему Курт Вахтель. – Дурак и есть дурак. Как вы сказали: пьяным согрешил, трезвым расплатился.

– А ведь мы всем обязаны Вальтеру Горбрандту, – заметил Хорст Тохольте, когда солдаты скрылись за грузовиком. – Если бы не он…

– Успокоил ребенка, – грустно рассмеялся Киршбаум, настроения ему это напоминание не улучшило.

– А ведь стоит разок прилюдно припомнить, с чего все началось, и Горбрандта всю жизнь будут так называть.

– Стоит припомнить, – мстительно произнес Рудольф. – Кличка Гроза Младенцев ему подходит.

Несмотря на опасения Хорста Тохольте история с хутором уже на следующий день была забыта. Офицерам было не до того, они просто отписались об уничтожении логова бандитов, на обмусоливание инцидента времени не было. Командование наконец-то созрело перебросить в генерал-губернаторство весь 23-й полк. И как всегда, все было сделано по старому армейскому принципу: круглое таскать, квадратное катать.

Второй батальон перебросили в Кюхендорф с приказом расквартироваться в окрестностях. Оберст Бадински специально напомнил комбату, чтоб тот губу не раскатывал и разместил в деревне только одну роту, во избежание возмущения местных жителей. На место второго батальона, в прекрасно оборудованный, распланированный и обжитый полевой лагерь переводят 3-й батальон. А 1-й батальон получает место дислокации на окраине Радома. Причем вопрос размещения будет решаться уже после переброски людей и техники.

Два дня люди носились как угорелые, пришлось подыскивать склады и территорию, разгружать батальонное имущество. Майор фон Альтрок оказался умнее своего начальства и зря людей не перетасовывал, 5-я рота осталась в деревне. Но все равно, на плечи гауптмана Шеренберга в нагрузку взвалили ответственность за размещение батальонной техники и складов.

В результате этих нехитрых изменений гауптману пришлось распроститься со своей идеей самому найти неуловимого знаменитого ренегата или спасти приснопамятного русского адмирала. Половину роты приходилось постоянно держать на хозяйстве и караульно-постовой службе. Зато майор фон Альтрок переложил патрулирование района на остальные свои роты. Энтузиазма особого не было, люди просто исполняли свой долг. Никто, кроме гауптмана Шеренберга, не горел желанием отличиться.

В ближайшую субботу произошло еще одно событие, поставившее полицию и расквартированные под Радомом войска на уши. Ясным днем неизвестные совершили налет на городской Центр планирования семьи. Существовала такая гуманитарная организация, призванная облегчить положение польской бедноты.

Самое интересное – одним из свидетелей налета оказался Хорст Шеренберг. Гауптман обедал в уличном кафе и имел счастье лично наблюдать за работой диверсантов. К зданию центра подкатили две машины, из легковушек выскочили несколько человек с автоматами в руках и вошли в здание.

Сначала Шеренберг ничего не понял, но когда до его ушей донеслись стрельба и истошные крики с улицы, все стало ясно. Ротный человеком был разумным, вовремя сообразил, что один военный с пистолетом ничего не сделает полудюжине человек с автоматическим оружием, только если глупо погибнуть, задержав противника на пару минут.

Стрельба закончилась быстро. Из дверей Центра начали выбегать люди, гражданские, естественно. Одна девица, пулей вылетев на улицу, ничего не видя, попала под проезжавшую машину. На противоположной стороне улицы стали собираться зеваки.

Наконец в одном из окон появилось пламя. Налетчики спокойно сошли с парадного крыльца, сели в машины и укатили. Никто им и не помешал. Бросившийся было к ним полицейский быстро изменил свои намерения, юркнув за грузовик, стоило над его головой просвистеть автоматной очереди. В здании полыхал пожар.

При виде огня Хорст Шеренберг впервые испытал беспокойство. Он уже раньше слышал, чем занимались в этом заведении и какое там стоит оборудование. Польский филиал Центра сильно отличался от привычных бывших отделений Расового комитета. Гауптман подошел к стойке, расплатился и обернулся к окну. В этот момент в Центре прозвучал первый взрыв. На улице началась паника. Кого-то оглушило грохотом, кого-то задело осколком стекла, остальные поддались животному инстинкту – беги, когда все бегут.

После четвертого и последнего взрыва гауптман Шеренберг покинул кафе и, закрывая нос платком, быстрым шагом поспешил в противоположную от Центра сторону. Офицер, конечно, многое забыл из того, чему его учили, но такие вещи как таблицы воздействия гамма-излучения на человека и допустимые дозы он помнил.

Шеренбергу повезло, а многим не очень. Только через неделю стала более-менее ясна картина происшедшего. Сам гауптман приложил усилия, дабы собрать информацию, очистить ее от шелухи слухов, фантастических вымыслов и сложить в голове цельную картину. Человек удовлетворял свое любопытство.

Повстанцы, попав в здание, перестреляли весь персонал Центра, при этом посетителей не трогали и не мешали им бежать. Зачистка много времени не заняла. Уходя, бандиты заложили бомбы под стерилизаторы в кабинетах «кардинальной контрацепции». Работали грамотно, взрывами вскрыло все находившиеся в кабинетах свинцовые контейнеры с радиоизотопами.

Пожар тушила несчастная городская пожарная служба. Большей частью поляки. Плюс помогали полицейские, тоже по большей части из местных. И только после того как пламя погасло и командир пожарного расчета доложил, что все в порядке, здание было оцеплено. Подоспевшие во время пожара чины из гестапо перекрыли все подходы, в оцепление попал и один взвод 6-й роты второго батальона полка Шеренберга. Ребята не вовремя организованно попали в город. Везли их в бордель, а угодили они в… В общем, им лучше было бы перетерпеть пару деньков без женщин.

Трое гестаповцев в белоснежных костюмах радиационной защиты, с приборами в руках вошли в здание. По словам армейского офицера из оцепления, дозиметры пищали уже на улице. Ровно через пять минут специалисты покинули Центр планирования семьи и погрузились в кузов специального автомобиля. Еще через минуту пришла команда расширить периметр оцепления. Радиус триста метров. Из всех попавших в зону заражения домов немедленно отселить людей. Увести также домашних животных.

К вечеру город бурлил. Слухи ходили такие, что если бы герр Курт Воннегут проезжал в эти дни через Радом, то он, особо не утруждая себя, собрал бы материал не на один фантастический роман. Например, многие горожане были уверены, что диверсанты были русскими или американцами и взорвали они не что-нибудь, а настоящую атомную бомбу. Бомбу, по одной версии, они привезли с собой на парашюте. Другие же на голубом глазу доказывали, что атомный заряд был похищен с немецкой военной базы. Даже уточнялось, с какой именно, жаль, каждый раз упоминались разные названия военных городков.

Рудольфу Киршбауму и его товарищам сильно повезло, комбат сумел настоять на том, что батальон в первую очередь должен заниматься охотой на бандитов и поддержанием порядка на вверенной территории. При этом Курт фон Альтрок ссылался на приказы командира дивизии, который, понятное дело, был далеко – штаб размещался в Кенигсберге. Так что батальон к оцеплению зараженной зоны и работам по дезактивации не привлекали. За это потом многие были искренне благодарны своему майору и его жесткой позиции.

В самом Радоме творилось жуткое народное веселье из разряда тихой паники. Люди, поразмыслив, побежали к родственникам и хорошим друзьям за город. Зараженный район потихоньку вычищали. Прибывшие из Богемии специалисты организовали работу. За городом образовался могильник радиационных отходов. Сперва хотели было снести половину квартала, но грамотные люди успокоили городское начальство, убедили ограничиться только сносом и вывозом в могильник обломков здания Центра. Что-то дезактивировать там было просто бесполезно.

Как-то вечерком, вернувшись из рейда по ближним лесам и селам, рейда безрезультатного, ефрейтор Киршбаум набрался смелости и подошел к гауптману. Шеренберг курил в беседке на школьном дворе и был в самом распрекрасном настроении.

– Герр гауптман, разрешите обратиться.

– Обращайся, ефрейтор.

– Вы офицер, учились в свое время в университете, много знаете, – начал Киршбаум. – Скажите: откуда в Центре планирования семьи взялись атомные материалы?

– Откуда взялись? – задумался Шеренберг. – Наши специалисты по планированию семьи и завезли. Согласно нашей партийной доктрине, унтерменши не имеют права на эту землю. Нет, они очень полезны, они работают, помогают немцам под пристальным немецким надзором, но они не нужны.

– Вы тоже так считаете?

– Ефрейтор, ты дурак или провокатор? Я сказал: согласно партийной доктрине.

– Понял, герр гауптман, партия сказала, солдат сделает.

– Так-то лучше, – буркнул ротный.

Он уже хотел прекратить разговор и услать навязчивого солдата заниматься делом – сортир чистить, – но передумал. Не походил Киршбаум на провокатора, умный он и хороший человек.

– Центр планирования семьи в рейхе и в генерал-губернаторстве это разные вещи. Если у нас эта организация служит цели вырастить как можно больше здоровых, развитых, правильных немецких детей, то на этой земле все наоборот – требуется сократить прирост недочеловеков. Посему специалисты Центра пропагандируют контрацепцию, ранние сексуальные контакты, однодетную семью как идеал для поляка. А еще лучше, если поляки не будут обзаводиться семьями, хлопотное это дело, дорогое, вредное для здоровья и карьеры, дети только мешают жить.

У Рудольфа глаза на лоб полезли.

– Никогда бы не поверил, что дети мешают жить!

– Ты немец, для тебя большая семья благо, а к обязанностям ты привык с детства. Спорю, как уволишься из армии, сразу женишься и настрогаешь детишек.

– Так точно, герр гауптман, – кивнул Киршбаум. – Разве можно без детей? Как я буду жить, когда постарею?

– Вот именно. У нас население растет, а в генерал-губернаторстве пока не растет.

– Переселенцы? – прищурился Рудольф.

Ефрейтор начал понимать, что происходит на этой земле. Раньше многие местные особенности казались ему странными, неприятными и даже омерзительными. Пусть даже поляки неполноценные люди, это не объясняло всей глубины деградации. Тем более немногие местные, с которыми Рудольф общался, производили впечатление неглупых, даже ответственных, нормальных, в общем, людей. Исключения?

Теперь-то понятно, что это результат действия системы, прекрасного, тщательно разработанного, учитывающего все нюансы, не упустившего ни одной мелочи плана. Немцам нужна земля – что уж тут непонятного?

– Возвращаясь к Центрам семьи, – говорил Хорст Шеренберг спокойным голосом, как лекцию читал. – Аборты вредны для женского организма. Для избежания нежелательной беременности желательно пользоваться спецсредствами. Но и эти средства дают сбои, презерватив может порваться, в пылу страсти про него можно забыть, таблетки не дают полной гарантии. А вот если человек бесплоден, у него не будет ребенка. Полякам предлагают не плодить нищету, а стерилизоваться.

– Серьезно?! – Рудольфа передернуло.

– Совершенно серьезно, ефрейтор. Да еще согласившимся на стерилизацию выплачивают хорошую премию. Представляешь: обычный врач берет деньги за операцию, а в Центре платят!

– Я слышал, радиация влияет на член.

– Не только. Направленный пучок жесткого излучения на половые органы в комплексе с таблетками гарантируют полное бесплодие. Быстро и без операции.

– Жестоко.

– Зато результативно.

После этих слов Шеренберг закурил папиросу. Наступила пауза. Киршбаум думал о своем: больше всего ему хотелось, чтоб эта операция как можно быстрее закончилась. Вернуться бы в Тильзит, в знакомую казарму, гулять вечерами по старому городу, познакомиться с милой, хорошей, добропорядочной немкой, готовой разделить судьбу с солдатом, и жениться наконец. Дело после армии он найдет, это даже не вопрос, рабочие руки Германии нужны.

– А скоро по генерал-губернаторству пройдет атомный поезд, – задумчиво протянул Шеренберг. – Готовься, ефрейтор, все будем бегать на ушах.

– Атомный поезд? – удивился ефрейтор.

– Перевозят отходы с атомной станции под Острау. Поезд идет через Кракау и Тарнов на русский Лемберг. Станцию строили русские, они и забирают отработанные материалы, будут из них атомные бомбы делать.

– Охрану усилят, как во время визита канцлера в Прагу? – Киршбаум еле сдерживался, чтоб не высказать все, что он думает по поводу этой новости.

– Нас тоже бросят в усиление. И это вдобавок к батальону ваффен-СС, который сопровождает поезд.

Глава 25

Бойцы на деревне у Франтишека приносили с собой свежие новости. Да, немцы устроили облаву. Причем было такое ощущение, что все получилось спонтанно, с бухты-барахты, без подготовки и разведки. Во всяком случае, все отмечали, что для добровольных стукачей-лизунчиков, полицаев, официальных осведомителей и местной администрации рейды карателей оказались неожиданностью.

Двое бойцов капитана Оста чуть было не попались в сети охотников. Драпавшие напрямик через лес парни доложили – за ними шли не егеря, не полиция, не эсэсовцы, а обычная пехота. Может быть, из кадровой дивизии первой линии. Кроме того, Юргену Осту уже сообщали, что в генерал-губернаторстве замечены свежие армейские части. Вояки стояли на блокпостах, брали под свой контроль немецкие поселения, участвовали в прочесывании лесов.

Марко, со своей стороны, заметил, что сам он солдат не видел, снялся с хутора и забрал с собой приглянувшегося ему русского механика, но люди говорят, что солдат очень много, целую дивизию вроде бы в Польшу бросили. Сам же Марко считал, что немцев всего один батальон егерей и батальон мотопехоты или панцергренадеров. Дескать, шумят сильно, носятся как угорелые, людей пугают, вот все и думают, будто их много, а на самом деле… Тут рыжий партизан закатил глаза, ткнул пальцем в небо и с видом натурального деревенского дурачка признался, что не знает, сколько и чего против них бросили.

Шутка удалась, смеялись долго. А потом Марко, понизив голос, рассказал, что в Радоме неизвестная группа спалила кастрационную контору вместе со всем персоналом. Во второй половине дня открыто подкатили на машинах, вошли, всех перебили, полили пол бензином, запалили, мины заложили и спокойненько так уехали. Двое попавшихся им навстречу уже на выезде из города полицаев получили свинцовые приветы в грудь и с божьей помощью упокоились навеки.

Новость была воспринята неоднозначно. Кто бурно выражал одобрение, присутствовавший при разговоре Франтишек заявил, что, дескать, давно надо было очистить богопротивный вертеп божьим огоньком да душегубов на колах рассадить. А вот капитан Ост не проронил ни слова, только кивнул, давая понять, что все прекрасно слышит.

Дождавшись, когда командир отряда выйдет покурить, Черкасов и Виктор Котлов подошли к нему и поинтересовались: что это за кастрационная и почему ее так не любят?

– А за что полякам любить этот бордель? – усмехнулся Юрген. – Еще одна выдумка нацистов. Специально для поляков.

Кастрационной конторой в просторечии именовался Центр планирования семьи, интересное такое заведение, декларирующее в высшей степени благородные и гуманные идеи, а в реальности работающее, в первую очередь, на дело уничтожения поляков как нации. Под видом помощи малообеспеченным семьям, ради того, чтоб якобы люди могли растить счастливых здоровых детей, им навязывали бездетность.

Особое возмущение у мыслящих патриотов вызывала пропаганда добровольного бесплодия. Да еще жертвам пропаганды выплачивали за согласие на операцию хорошие деньги. Первое время операции проводились хирургически, и если с мужчинами все просто, достаточно перерезать семенники, то с женщинами больше возни. Нужен постельный режим, послеоперационный период реабилитации.

По словам Юргена Оста, лет пять назад светлые головы додумались применить в этом богопротивном деле передовые достижения науки. Дьявольскую смесь препаратов, подавляющих половую функцию, и узконаправленного гамма-излучения. Быстро и дешево. То, что у жертв операции возрастает риск заболеть раком, никого не волнует.

Слушая капитана, Виктор Котлов отметил про себя правильную речь и свободное владение специальными терминами. Юрген Ост совершенно случайно продемонстрировал свою образованность, владение достаточно специфическими знаниями.

– Радиоизотопы попали в воздух? – поинтересовался Котлов.

– Как я понял Марко, капсулы разорвало и вывернуло. В Радоме столпотворение. В городе видели людей в костюмах химзащиты.

– Заражение местности, – протянул вице-адмирал.

Вспомнились сухие строчки нормативов, строжайшие запреты и меры предосторожности при обращении со спецснарядами на линкорах. Вещи, которые знает любой морской офицер, и не дай бог допустить промашку, махнуть рукой на безопасность, тут же снимут с должности, а могут и разжаловать. Советскому флоту хватит одной атомной аварии. В свое время из-за разгильдяя, уронившего торпеду при погрузке, пришлось топить современную подводную лодку. Два десятка человек получили дозу.

Перед внутренним взором Виктора Котлова предстал гигантский атомный шар над укромной бухточкой у Новой Земли. Бегущая по воде белесая дымка, захлестываемые ей корабли. Люди в белых балахонах, противогазах и с громоздкими приборами, изучающие поврежденные взрывом корабли. Жесткий неумолимый вердикт – списать все участвовавшие в испытании корабли. Затопили даже те, что можно отремонтировать – металл конструкций фонил.

– Город заразили, – согласился Юрген Ост.

– И ради чего все это? Вы хоть понимаете, что налет принесет полякам больше горя, чем этот растреклятый Центр? – возмущался Котлов искренне, он не понимал, ради каких таких великих целей можно подводить под удар своих же людей. Как можно запихнуть под радиацию тех, о благе кого беспокоишься?

– Все ради свободы и пробуждения. Да, ущерб велик. Да, многие получат лучевую болезнь. Все верно. Ты о другом подумай: люди воочию узрят, насколько вредна радиация. Живой пример – лучшая пропаганда. После этого налета никого силком в кастрационную не заманишь. Все затраты немцев на сеть Центров планирования семьи пойдут прахом. Поляки задумаются о своем здоровье. Маленький шажок. Еще одно движение к будущему.

– Вам еще осталось устроить наглядную агитацию о вреде пьянства, – хмыкнул Виктор Котлов. Он считал, что нельзя бороться со злом такими методами. – Разложить на центральной площади наглядное пособие. Вот, полюбуйтесь: печень трезвенника, а вот рядом печенка человека, пившего всю жизнь и от вудки помершего.

– Слово «печенка» употреблено специально? Я не русский, но разницу понимаю.

– Как насчет такой агитации?

– Благодарю за хорошую идею, – по лицу Юргена Оста невозможно было понять, шутит он или нет.

Поздно вечером Виктор Котлов шепнул пару слов на ухо Алексею. Пора сматывать удочки и отдавать швартовы. В буквальном смысле слова. Дима Комаров как раз проявлял трудовой героизм, помогая рыбакам распутывать сети и выгружать из лодки улов. Заодно он случайно бросил пару весел в прогулочный катер. Посудина Диме понравилась: небольшая, стальная, легкая и с мотором. Последнее для пленников было особо ценным.

Алексей Черкасов отложил в сторону заготовку корзины, прицепил к поясу нож, сегодня вечером позаимствованный у Анжея, и громко изъявил желание прогуляться до ветра. Дескать, живот пучит, не любит крестьянское брюхо жареных лещей. Ответом послужили незамысловатые шутки на желудочно-туалетную тему. Этого Черкасов и добивался.

Через четверть часа Виктор Котлов вспомнил, что ему надо срочно пообщаться с Франтишеком, рыболов обещал ему показать пару приемов вязания сетей. Пора напомнить, пока не забыл, и пока все спать не легли. Выйти из дома ему никто не мешал. Народ собрался у печки и травил партизанские байки.

Виктор Николаевич дошел до соседнего дома и вдруг, словно о чем-то вспомнив, махнул рукой и свернул к бане на участке старшего сына Франтишека. Место было тихое. В тени старой сливы рядом с навесом Котлова уже поджидали Черкасов и Комаров.

– Все спокойно?

– Тихо, адмирал, – Алексей незаметно перенял у Юргена Оста манеру обращения к моряку.

– Ждем Рината и тихонько, огородами к причалу. Старлей, ты катерок проверил?

– Порядок. Пришвартован парой веревок, на тумбы петли накинуты. Весла я взял. Бензин, думаю, есть.

– Думаю или есть? – улыбнулся Виктор Николаевич, его откровенно позабавило применение термина «тумба» по отношению к вбитым в дно тонким бревнышкам, к которым обыкновенно и привязывали лодки.

– Не проверял. Но когда мы шли к месту сбора банды, топлива оставалось чуть меньше половины бака.

– Если хватит на десять верст, будет просто здорово, – сказал Алексей.

Во дворе послышался шорох, кто-то хрустнул веткой. Между сараями мелькнула тень. Виктор Николаевич отступил к поленнице и взялся рукой за как нельзя кстати забытую кем-то острогу. Алексей и Дмитрий разошлись в стороны. Если доглядчик один, скрутить его и спрятать в бане.

– Это Ринат, – прошептал Черкасов, – походка его.

Действительно, кравшаяся вдоль сараев тень отделилась от стены и направилась к бане. Характерный силуэт, нескладная фигура штурмана. Это он.

– Слишком быстро пришел, – заметил Виктор Котлов.

При этих звуках Ринат шарахнулся в сторону, задев кустик смородины.

– Не шуми, – раздался зверский шепот летчика.

– Тьфу, шайтан ночной! – выругался Халиуллин.

– Оторвался чисто? – Виктор Котлов, не мешкая, перешел к делу.

– Да, пошел со Збыхом искать Оста.

– А этот где потерялся?

– Говорят, по деревне колобродит, но его никто не видел.

– Час от часу не легче, – буркнул Алексей.

– Так даже лучше, – ободрил товарищей Виктор Котлов.

По мнению вице-адмирала, партизанский капитан пошел на встречу с нужным человеком. И встреча эта за околицей. Наверное, не надо бойцам видеть связника. Другие варианты казались маловероятными. Как заметил Виктор Котлов, партизанский командир человеком был информированным, кроме заявленного состава боевиков у него определенно были еще связники, осведомители и разведчики. Ни один человек их не видел, но Ост всегда был в курсе последних изменений ситуации, при необходимости быстро связывался с нужными людьми.

– Пойдемте, время дорого, – Алексей Черкасов первым скользнул за баню и двинулся вдоль плетня, стараясь выбирать дорогу так, чтоб постоянно находиться в тени построек или садовых деревьев.

До причалов добрались без приключений. Пару раз пришлось прятаться, ждать, пока мимо не пройдет повстанец или родич Франтишека. Но никто ничего и не заметил. Собак не боялись. Пара местных зверюг неопределенной породы давно привыкла к гостям и совершенно на них не реагировала, даже ночью, только если те не несли к будке что-нибудь мясное и вкусное.

Пока товарищи сидели, притаившись за ивняком, Виктор Котлов подбежал к мосткам и перепрыгнул через борт катера. Темно, конечно, как у негра в дупе, но весла на месте, целых две пары, в носу комом свален тент, от мотора пахнет бензином. Разбираться в работоспособности этого агрегата времени нет. А вот и швартовы. Накинутые на колышки веревки – угоняй, не хочу!

Еще немного, и здравствуй, свобода! Сейчас прибегут товарищи. Несколько секунд на то, чтоб отвязать катер. Оттолкнуться от причала. Минут пять дрейфовать, пока течение само не отнесет катер от берега, и можно браться за весла. Утром разберемся. На Висле много городов и просто поселков, где есть полицейские участки.

– Я так и думал, что вас потянет на водную прогулку, – прозвучал с берега насмешливый голос Юргена Оста.

– Не спится, народу много, душно, – нашелся Виктор Николаевич.

– Да, воздух на реке свежий, холодком тянет. К утру будет еще холоднее. Не простыть бы вам. Давайте на берег, – заботливо предложил Ост.

Котлов медленно, осторожно перебрался через борт, проклятая лодка качалась, днище пыталось выскользнуть из-под ног. Утвердившись на мостках, он с кряхтеньем разогнул спину. Не следовало показывать, что ты в хорошей форме. Слабость и старость вызывают сочувствие и чувство превосходства, не стоит этим пренебрегать.

Из-за лежащей на берегу лодки выступили две тени. Еще один повстанец показался с другой стороны. Призрачная надежда обмануть Юргена, заболтать и отправить в нокаут резким ударом улетучилась, растаяла, как утренний туман. Проклятый герой Сопротивления не случайно оказался на берегу.

– Ребята, а что там такого интересного в кустах? – раздался радостный голос Марко.

Ну кто же еще? Лица на фоне темного берега не различить, но фигура узнаваема.

Поравнявшись с Остом, Котлов различил в руках партизан автоматы. Серьезно приготовились к перехвату беглецов.

– Кто мне говорил, будто ночью у берега ужей кишмя кишит? – резко спросил Алексей, обращаясь к Марко.

– Так должны быть. Ты под ноги смотри.

– Ни одного не видел.

– А зачем тебе ужи?

– Посмотреть хотел, правда ли лягушек на лету ловят.

Если не удалось тихонько уплыть, приходится играть, делать вид, будто ничего страшного не произошло, все идет, как и должно, по плану. Побег все равно провалился. В драку лезть бесполезно. Хотя… Виктор Николаевич «оступился» и чуть было не упал на Юргена Оста. Партизан легко шагнул в сторону и любезно поддержал моряка за руку, да так ловко, что вместо того, чтоб сделать подсечку и сбить Оста, Виктор Котлов сам чуть было не шлепнулся носом в песок.

– Осторожнее, адмирал, бревна, палки раскиданы, плавник. Не ровен час, и ногу можно сломать.

– Спасибо, – последняя попытка переиграть ситуацию с треском провалилась.

– Виктор Николаевич, не заметили, бензин в моторке есть? – поинтересовался Марко. Разговор шел на русском.

– Не видно ничего. Темно. Но в баке что-то плескалось.

– И я забыл проверить. Жаль.

– Катер заметный, – вступил в разговор Комаров, – с реки его хорошо видно. В Польше речная полиция есть?

– Встречается. Еще не всю перестреляли, – грубовато пошутил Марко.

– Это хорошо, что вечером решили к реке прогуляться, – глубокомысленно заявил Юрген Ост. – Завтра утром отправляемся в путь. Катер и одна лодка. Нам как раз хватит.

– Куда поплывем? Вниз по реке, по течению? – интересуется Черкасов.

– Вниз опасно. Под Варшавой слишком шумно. И не сможем мы незамеченными город миновать, а там уже граница, усиленные патрули. Нет, мы пойдем вверх по течению. Я правильно выразился? По воде ходят, а не плавают?

– Моряки в море ходят, по рекам ходят. А кто по воде плавает, тот не моряк, – отшутился Котлов. Далеко не все сухопутные понимают разницу, Юрген хотя бы наслышан.

Вот так они и поплелись к дому. Виктор Николаевич закурил трубку. Табак помог пережить горечь поражения. Грусть еще лежала на душе тяжелым камнем, но рассудок напомнил, что не все потеряно: раз их не расстреляли на берегу, значит, они еще нужны Юргену Осту. Простая такая циничная философия.

Каждый прожитый день открывает перед тобой новые шансы и возможности или закрывает старые. Но это если ты раззява и не сумел воспользоваться подарком судьбы. Тихонько распрощаться с навязчивым капитаном на воде не получится, но кто знает – куда их занесет в конце плавания?

И во время ночевок, необходимого отдыха на берегу, могут появиться шансы. Пусть даже не всем сдернуть, а только «потерять» Рината Халиуллина. Это тоже идея – оставшихся не убьют. Определенно, самым ценным пленником является вице-адмирал Котлов. А стоит штурману добраться до властей, как в хвост парням Оста тут же вцепятся гончие.

Ночью Виктор Котлов спал безмятежным сном младенца. Свежий воздух, прогулка по берегу на него так подействовали или чувство правильности выбранной линии поведения – Виктор и сам не знал.

Свист ветра в палубных надстройках. Чистое небо над головой. На мостике свежо. Виктор Котлов опускает бинокль и улыбается парящему над морем альбатросу. Горизонт чист. Адмирал кладет ладонь на тумбу КДП. Тихо как! Только свист ветра и шелест волн. Эсминец идет полным ходом, от носа тянутся водяные «усы», но привычного гула турбин не слышно. Вообще ни одного звука, кроме шума ветра и волн. И настил мостика под ногами не дрожит, словно он влит в камень, а не держится над палубой на стойках. Безмолвие. Вице-адмирал Котлов понимает, что он один на корабле. Никого нет. Абсолютно ни одной живой души. Только одинокая фигура в фуражке и реглане на мостике несущегося по волнам корабля.

Глава 26

На работе Евгения Викторовна подняла все материалы по интересующему ее феномену. На это ушло два дня. Задачу по поиску отца все равно пришлось пока отложить. Наработанные ментатом материалы переданы нужным людям. Теперь остается ждать ответной реакции, промежуточного результата. И материалов новых тоже пока нет. Все, что можно было найти, все, что доставили в институт по теме, Евгения Викторовна уже проглотила.

Новая тема оказалась захватывающе перспективной. Работа с пограничными состояниями психики в институте велась бессистемно, от случая к случаю. После первых удачных опытов пробуждения ментатов и открытия триггерных механизмов, все силы были брошены на перспективное направление, и от многих исследовательских программ пришлось отказаться. В первую очередь, забросили не сулящие быстрого конкретного результата и связанные с малоизученными областями психики опыты. Ученых можно было понять – практичный инженерный подход требовал повторяемости эксперимента. Без этого феномен остается феноменом, без каких-либо шансов на практическое применение.

Руководство института одобрило новое увлечение старшего научного сотрудника. Тему утвердили сразу после ознакомления с материалами и докладной запиской. Бюрократии в НИИ отродясь не водилось, документооборот велся для дела, а не наоборот. Директор института Арсений Степанович посоветовал товарищу Петровой поработать с психиатрами. Контингент их пациентов весьма разнообразный, многоплановый и служит не только источником анекдотов, но и благодатной почвой для научных исследований и экспериментов.

Предложение Евгения Викторовна приняла с благодарностью – да, среди пациентов психбольниц могут оказаться индивиды с повышенной чувствительностью к межмировым пробоям. Грань между сумасшествием и гениальностью тонка, зачастую люди с нарушениями психики видят то, что обычные люди и вообразить себе не могут. Здоровый мозг встает непробиваемым фильтром на пути аномальщины, автоматически пропускает только то, что считается реальным.

Сам термин «межмировой пробой» незаметно вошел в оборот сотрудников. А как еще назвать информацию из мира, которого нет? Как еще представить нереализованное настоящее? Примененное Сергеем Павловичем выражение «виртуальный мир» быстро забылось. У сотрудников оно в первую очередь ассоциировалось с квантовой физикой и уравнениями электронных орбит.

Увлечение увлечением – это очень хорошо, когда человек сам находит себе важное, сложное и архиинтересное задание, – но от главного проекта Евгению Петрову никто не освобождал. Руководство, правда, не вмешивалось, сотрудник самостоятельно определял свое время, свои возможности и режим.

Очередное рабочее утро началось с поглощения очередной папки материалов. Сосредоточенный внутренний взор ментата параллельно правил модель ситуации. Каждый новый сеанс требовал все меньше и меньше усилий для удержания модели в голове. Тренировка, мозг тоже может адаптироваться. Другое дело, после завершения проекта Евгении Викторовне придется брать отпуск и не менее интенсивно отдыхать. Освобождение сознания от лишних материалов и связей, очистка рабочего инструмента тоже требует усилий. Врачи рекомендовали морской круиз. Скорее всего, так и будет, надо только согласовать маршрут и лайнер с управлением безопасности и маскировки.

Завершив анализ и выйдя из режима ментата, Евгения Викторовна рассеянно потянулась к лабораторной тетради. Опять, как прошлый раз, новый материал не дал немедленной разгадки проблемы. Сдвиг был – выше степень вероятностей предполагаемых событий, четче привязка к району, повысился процент соответствия модели реальности. Работа идет, а результат еще расплывчатый. Проценты к докладу заказчику не пришьешь.

– Саша, поднимись к вивисекторам, забери у них материалы, – попросила Женя.

– Сей секунд, – сеанс завершился, ментат вышел из режима, и все перешли на нормальный человеческий язык.

– Догадка?

– Вторая проекция, – молодая женщина грустно улыбнулась. – Я знаю, что сейчас выдадут еще пару листков.

– Значит, выдадут, – согласился Сергей Павлович.

Кратковременный прогноз похож на чудо. Непосвященного человека он может изумить до невозможности, но сотрудники НИИ прекрасно знают, что это элементарная вещь. Немного напряжения серого вещества под черепом, и никакой мистики.

Пока специалисты отдыхали и пили сок, ассистент успел сбегать за документами и вернуться.

– Давай, – Евгения ловко выхватила из пальцев Александра три машинописных листа.

Чтение документов даже в обычном состоянии заняло ровно минуту. Лицо Петровой окаменело. Первым желанием было вновь погрузиться в режим обработки информации. Как можно быстрее включить мозг на полную катушку и вычислять, вычислять, вычислять.

Ужас! Незнакомое научному сотруднику состояние паники, секундная потеря контроля над собой. Евгения Викторовна тряхнула головой, прогоняя наваждение. Задание у нее действительно высшей степени сложности. Работа на грани потери контроля и за пределами реальности. Наверное, нельзя было соглашаться. Слишком опасны эксперименты с эмоциями, слишком зыбка грань, на которой приходится работать, пограничные состояния сознания до сих пор не изучены, слишком велик риск выйти за рамки и уже не вернуться. Да еще новая работа – изучение «межмировых пробоев» – способствовала раскачиванию психического баланса.

– Вы про диверсию в Радоме? – завлаб изумленно приподнимает бровь. С его точки зрения, новость не должна была так подействовать на ментата.

– Акция результативная, эффект значительный и неоднозначный, – старший научный сотрудник быстро взяла себя в руки. Секундный выброс эмоций остался в прошлом.

– То, о чем мы говорили. Люди, считающие, что контролируют Армию Крайову, в действительности держат на поводке только второстепенных лидеров движения. Истинный штаб пока в тени.

– Они ничего не контролируют, – вступил в разговор Александр. – Диверсия не могла быть организована немцами: ущерб от радиоактивного заражения, полная дискредитация Центров планирования семьи не окупаются ни потерей аковцами поддержки населения, ни выставлением себя в роли пострадавших, ни ущербом для польского населения.

– А никто не говорит о роли гестапо в организации акции, – на губах Евгении Викторовны играет легкая холодная улыбка. – Это в первую очередь работа Армии Крайовой и в последнюю тоже, это совершенно неожиданный, неучтенный в прогнозах наших немецких коллег ход. Всплеск болезненного интереса к радиации, эпидемия боязни всего, связанного с расщепляющимися материалами, будет повстанцам только на руку.

– Антивоенная пропаганда? Целевая операция против немецкого атомного оружия? – улавливает ход мысли завлаб.

– Одно из направлений, одна из пораженных выстрелом целей. Атомная энергетика дает восемнадцать процентов вырабатываемой в Германии энергии. АЭС считаются надежными, но аварии первой и второй категории случаются. Как минимум раз в год в мире происходит одно ЧП с оборудованием АЭС. До сих пор выбросы радиоактивных веществ были незначительны, число пострадавших – двадцать три человека во всем мире.

– Данные приблизительные, – заметил Сергей Павлович, – завеса секретности вокруг аварий не позволяет точно вычислить получивших пороговую дозу облучения.

– Нам важен порядок цифр. Он микроскопический, величина, стремящаяся к нулю. По сравнению с общим уровнем производственного травматизма нет разницы – десять человек облучилось или пятьдесят.

– Разный масштаб. Согласен, даже учитывая только топливно-энергетический комплекс, атомная составляющая получается самой безопасной. Но вы не учитываете атомную промышленность в целом, здесь травматизм выше, чем только в атомной энергетике.

– На порядок. Но суммарное число в любом случае получается меньше учитываемого в расчетах порога.

Обсуждение шло предельно серьезно, с изрядной долей цинизма. Это единственно допустимый ракурс, когда речь идет о статистических данных, валовых цифрах и не касается судеб конкретных людей. Специалисты пришли к выводу, что спровоцированная вспышка эпидемии боязни радиации при должном подходе может нанести ущерб не только экономике Германии. Рикошетом ударит по остальным европейским странам. Проблемы возникнут у Франции, энергетика этой страны ориентируется на атом, ибо собственных месторождений угля и нефти у нее нет, а транспортировка нефти из Алжира не покрывает потребностей химической промышленности.

Разбегающиеся от города Радома круги на воде достигнут СССР. Удар косвенный, связанный с контрактами на строительство АЭС. Последствия от экономического кризиса в Германии тоже имеют значение. Сократится объем экспорта, партнеры могут не выполнить часть своих обязательств, изменится торговый баланс.

– Мы можем спорить и обсуждать проблему хоть до вечера, но без переключения в режим жесткой логики результата не будет, – заметила Евгения Викторовна.

– Переносим на завтра?

– Нет. Я смогу работать через три часа.

– На этом завершим, – согласился Сергей Павлович.

– Мы говорили об АЭС? – встрепенулся Александр. – Через десять дней с АЭС «Вундерфегель» под Острау выйдет спецпоезд с отработанным топливом.

– Топливо советское, как и станция, – Евгения Викторовна подалась вперед.

– Состав идет под усиленной охраной через Кракау на Львов, и дальше ему дают зеленый свет до Урала.

– Нас интересует германский участок маршрута. Краков, Кракау – разницы нет, – проворчала Женя. – Закрываем лавочку. Александр, мне нужны материалы по АЭС, железнодорожному сообщению, охране спецсостава – все, относящееся к вопросу.

– Сделаем, Евгения Викторовна.

– Три часа на подготовку материала. Работать будем сегодня.

Товарищ Петрова успела восстановить силы за назначенное время. Ассистент не подкачал, два часа сидел у «вивисекторов», но своего добился – пусть не все, но необходимый для первой и второй ментатской проекции материал он организовал. Проще всего было Сергею Павловичу: всего-то предупредить уборщика не подходить к рабочему месту Евгении Викторовны, и тем более – упаси, партия родная! – трогать что-то, в том числе корзину для мусора.

Уборщики в НИИ экспериментальной биохимии все как один заслуженные седовласые ветераны органов, люди уважаемые и знающие себе цену. Начинали службу еще в НКВД, некоторые помнили Берию, посему на приказы старших реагировали адекватно. Это вам не тетя Маша в министерской конторе, способная с тряпкой и ведром ввалиться в кабинет заведующего прямо в разгар совещания.

Отдых товарища Петровой прошел с должной степенью интенсивности. Изнуряющая пробежка по парку, работа в тренажерном зале под надзором врача, короткая полудрема в насыщенной озоном и отрицательными ионами атмосфере кабинета разгрузки – этого было достаточно. Курировавший товарища Петрову врач Анатолий Сигизмундович с полным основанием мог сказать, что пациент готов к труду и обороне.

Четверть часа на концентрацию внимания и расслабление. Организм успел за последнее время привыкнуть к частым переключениям в режим ментата. Потом придется восстанавливаться, но это потом, и это не опасно. Евгения Викторовна закрывает глаза, успокаивает дыхание, нормализует гормональный баланс. Первым в ход идет «комплекс № 7», достаточно одной пилюли. Следом, когда организм докладывает о готовности, глотаются препараты № 2 и № 9. Три минуты на усвоение катализаторов.

Сознание освобождается от эмоций. На первый план выходит стальная математически точная логика. Сотрудник готов к переключению. Рука тянется к табакерке, в нос бьет резкий аромат. Щелчок триггера. Время тянется послушной каучуковой массой, из секунд лепятся часы, пространство сжимается и становится доступным логическим щупальцам человеческого мозга.

Две папки документов съедены за десять минут. Евгения Викторовна раскрывает сознание, разбрасывает перед собой ворох фактов, цифр, таблиц, схем, позволяет им лечь на чистый снег прихотливым хаотичным узором. Короткая команда, и в центре образовавшегося ковра вспыхивает яркая звездочка атомной станции. Исходные данные расцветают связями второго и третьего порядка. Картина оживает. Все движется, из хаотичного вороха элементарных данных на глазах растет законченное великолепие модели реальности.

Недостающие данные взяты из глубин памяти. Космическая отрасль связана с атомной. В свое время Евгении Викторовне пришлось переварить немало материалов по атомной физике и технологиям.

Ментат отступает на шаг, окидывает придирчивым взглядом творение разума своего, открывает рот и втягивает в себя фрактальную многомерность. Второе поглощение материала. Холодный рассудок препарирует, рассекает модель скальпелем математического аппарата на элементы. Идет дифференцирование модели.

Очередной этап. Теперь синтез. Кусочки мозаики заново складываются в единое целое. На этот раз модель становится еще красивее и совершеннее, чем до рассечения. Все лишнее отметено, забытые, незамеченные, не выявленные при первом рассмотрении кусочки и связи добавлены. Цельная многогранная и многомерная картина настоящего парит в воздухе. Ментат кладет еще пару мазков, добавляет несколько штрихов, промывает результат холодной кристально чистой водой гармонии и соответствия физическим законам.

Вот теперь все! Модель создана, с ней можно работать. Краем сознания ментат замечает, что ему требуется новая партия стимуляторов. Биохимические процессы идут, катализаторы выводятся из организма через кожу и почки, разлагаются в печени, сгорают во внутриклеточных реакциях. В ход идет точно отмеренная доза «девятки». Мыслительные процессы ускоряются, пытавшиеся было пробиться сквозь фильтры сознания эмоции гасятся в зародыше.

К работе подключаются Сергей Павлович и Александр. Ментату требуются наводящие и корректирующие вопросы. Неумолимые законы мышления – процесс надо направлять.

– Вероятность запланированной диверсии на пути следования спецпоезда – восемьдесят процентов. Цель – дискредитация мирной составляющей атомной программы, радиоактивное заражение местности с разбросом осадков на территорию Словакии и СССР.

– Какова вероятность удара на коренной территории рейха?

– Желтая зона, участок близок к зеленой зоне, – это означало низкую степень опасности, – участок магистрали от Острау до Кракау надежно защищен.

– Высокая плотность застройки?

– Да. Группа обеспечения, охранные отряды не успеют расслабиться, правила однозначно требуют беспрецедентных мер безопасности при движении по густозаселенному району. Любая акция будет парирована охраной поезда и расквартированными вдоль полосы следования войсками.

– Приграничный район тоже зеленый? – уточняет завлаб.

Александр в это время стенографирует сеанс, успевая поглядывать на ментата. Такие вещи, как ненормальный пульс, потливость, неритмичное дыхание, он диагностирует на глаз. Опыт в приложении к острому как бритва разуму творят чудеса. Любой терапевт обзавидовался бы при виде таких способностей. Пока все нормально. Ментат в рабочем состоянии.

– Начиная с Пшеворска и до границы. Дальше риск снижается до нулевой отметки.

– Дальше нам неинтересно. Какова степень активности Армии Крайовой в районе трассы?

– В настоящий момент низкая. Активизации до начала акции не будет, наоборот, предполагаю полное замораживание партизанской деятельности, залегание на дно всех боевых и разведывательных ячеек. Начиная с сегодня идет переброска боевых групп в красный район. Активность аковцев под Радомом снижается. Предполагаю серию разрозненных разовых акций. Цель – маскировка отхода, создание впечатления нахождения в районе крупных партизанских сил.

Если модель ситуации вокруг спецпоезда практически идеальна, то связанные с ней модели и схемы партизанских действий, планов немецкого командования, политической обстановки менее проработаны, это накладывает свой отпечаток на процесс обработки. Приходится оперировать вероятностными массивами, все прогнозы и расчеты идут с высокой степенью погрешности. Да, закон суммирования погрешности никто не отменял.

– Радомская диверсия, – говорит Сергей Павлович.

– Подготовка к операции. Обеспечение перевозок расщепляющихся материалов организовано на высшем уровне. Диверсия нервирует ответственных лиц, вынуждает их изменить график движения спецпоезда, усилить охрану, стянуть к железнодорожной линии дополнительные силы. Люди дезорганизованы, действуют в состоянии цугцванга. Изменение режима обеспечения неизбежно ведет к сбоям. Усложнение системы, появление избыточности нарушают работу. Надежность неизбежно снижается. Действуют дополнительные неучтенные факторы. Энтропия системы растет.

– Группа, захватившая пленных, – напоминает Сергей Павлович.

– Местонахождение неизвестно. В ударе по радомскому отделению Центра планирования семьи не участвовала, потери в последних акциях неизвестны. Ориентировочно приемлемые. Никто из боевиков в плен не попал.

Последнее замечание излишне, немцы сейчас потрошат всех попавших им в руки повстанцев как следует. Поиск советского вице-адмирала считается приоритетной задачей. Советская дипломатия недаром ест свой хлеб. Вопрос поднят на самом высшем уровне.

– Группа движется в район Тарнов – Жежув. Пленные идут с группой, – Евгения Викторовна замолчала, налила стакан минералки, медленно, маленькими глотками выпила. – Да, вероятность использования советских пленных в операции прикрытия выше порога прямого попадания. Погрешность в сотые процента.

– Операция отвлечения, – завлаб четко направляет процесс.

– Многоступенчатая. Четкая, грамотно разработанная многоходовая операция с «плавающими» переменными и элементами рукотворного хаоса. Налицо непрямая координация работы нескольких боевых групп, – ментат задумалась. – Непосредственно по поезду будут работать две-три группы. Наиболее подготовленные и слаженные отряды с опытными неординарно мыслящими командирами. В прикрытии не менее двух десятков групп и ячеек.

– Очень сложно, – замечает Александр. – Сложность операции не повлияет на ее надежность?

– Самоорганизующаяся система. Преимущество атакующей стороны и эшелонирование, включение в схему дублирующих звеньев. Вероятность вскрытия плана специалистами гестапо или полиции незначительна. Люди, владеющие информацией, надежно защищены и не попадут к ним в руки.

– Диверсия. Советские граждане.

– Будут применены в операции прикрытия. Вероятность пятьдесят процентов – как живой щит. Вероятность пятьдесят процентов – как носители дезинформации.

– Механизм?

– Вице-адмиралу Котлову в нужный момент подсунут ложную информацию и отпустят либо позволят бежать. Зная о готовящейся диверсии, он сам доберется до старших офицеров вермахта или полиции и сделает все, чтобы к его информации отнеслись серьезно.

– Вероятность семьдесят четыре процента, – добавляет ментат, – если вице-адмирал донесет дезинформацию до адресата, диверсия пройдет удачно. Есть незначительный шанс на то, что Котлов разгадает планы повстанцев и поведет свою контригру. Сложность системы увеличится на порядок. Расчет на основе имеющихся данных невозможен. Но прикидка первой проекции говорит о снижении риска диверсии.

Глава 27

Переход вверх по Висле капитан Ост организовал безупречно. Он все делал как следует, прекрасный боевой командир. Вице-адмирал Котлов с грустью отметил, что не ударь в свое время Юргену Осту моча в голову, останься он в Союзе и поступи в военное училище, быстро бы дослужился до больших чинов. Такие люди даже в мирное время быстро поднимаются по карьерной лестнице, профессионализм не скроешь, такие люди армии ой как нужны.

Прогулочный катерок с лодкой на буксире мирно пыхтел вдоль берега. Шли по утрам и во второй половине дня. Юрген Ост посчитал, что в это время риск нарваться на слишком бдительный патруль невелик, можно сойти за рыбаков или компанию туристов. Оказывается, есть в генерал-губернаторстве и такое – богатые поляки и немецкая молодежь любят в свободное время многокилометровые прогулки по воде или дикой природе. Называется это «слушать зов предков».

В дороге Юрген Ост регулярно включал радиоприемник. Оказывается, хранилась у него в заплечном мешке такая полезная для партизана вещь. Судя по реакции капитана, хорошего ему не передавали. Штаб движения Армии Крайовой отдает приказы. Связник погиб. Да, тот самый человек, с которым Юрген Ост собирался встретиться в районе Радома, если бы не внезапная облава.

В полдень и ночью отряд отдыхал в укромных местечках на берегу реки. Юрген и взявший на себя обязанности штурмана Збых выбирали заливчики или устья небольших речек с заросшими ивняком и травой берегами. Один раз разведывательный отряд выбрался в деревеньку между устьем Сана и Сандомиром. Командовавшего группой Марко в первую очередь интересовала охрана железнодорожного моста. Можно ли под ним беспрепятственно пройти?

Основной отряд замаскировался в большом овраге у реки. Двое часовых над обрывом следили за окрестностями. Кашевары варили обед. С недавнего времени грустная обязанность. Продовольственные запасы отряда иссякали. Знаменитая доставшаяся повстанцам вместе с вице-адмиралом тушенка вся была потеряна на маршруте. В котел сегодня пошли пшенная крупа, собранные на острове напротив убежища грибы и немного завалявшейся в партизанских мешках колбасы. Хлеб кончился еще вчера.

– А хорошо, что ты взял в рейс попутный груз, – заметил Виктор Николаевич, обращаясь к летчику.

– Только все в лесу осталось, – вздохнул Алексей.

– Бросить в котел банки три конины, – жалобно протянул Ринат Халиуллин, – самое то было бы.

– Да, нет той конины, – сказал вице-адмирал. – И нести было тяжело, и сейчас без нее тяжко.

– Зато кулеш с грибами попробуешь.

– Воспоминания детства. У нас под Нижним грибы не то, что здесь. Пройдешься на заре в лесок, два часа, солнце только-только над деревьями поднимается, а у тебя уже корзина обабков. Крепенькие все, ни одного червивого. Шампиньоны за грибы не считали. Грузди только осенью брали на засолку. У меня матушка хорошо грибы солила. Вкуснее ни у кого не было.

– Давно на родине был?

– Три года прошло. Мы тогда последний раз всей семьей на родительских могилах собрались. Выберусь из этой проклятой Полонии, – Виктор Николаевич намеренно употребил латинское название этой страны, получилась очаровательная и очень точная двусмысленность, – опять всех соберу, и рванем в Богородск. Город, наверное, изменился сильно. В прошлый раз я его не узнал. Все перестроили, новые районы поднялись. Магазин, где отец работал, снесли. Построили новый, раза в три больше.

– А прилавки изменились? – прищурился Черкасов.

– Как по всей стране! – хохотнул Котлов. – Снабжение хуже, чем в крупных городах, но одеться со вкусом можно, техника самая разная, а вот тушеную конину не завозят. Народ не привыкший. У нас конину вообще не едят. В целом снабжение лучше, чем в Англии и Польше, но хуже, чем в Москве и Берлине.

Легкий непринужденный треп позволял скоротать время. Прислушивавшийся к разговору русских Юрген Ост задумчиво жевал травинку. Капитан порывался было вступить в разговор, но не осмелился. По большому счету, бытовые подробности жизни на бывшей родине его не интересовали. Скучно это. Все равно в Союз он никогда не вернется. Но при этом по лицу Юргена ясно читалось, что и Польша ему обрыдла.

Над обрывом появилась голова часового, Анжей призывно махнул рукой и громко свистнул. Отряд всполошился. Бойцы похватали оружие и оттянулись к отрожкам оврага. В случае чего так удобнее подниматься наверх. Жизнь есть жизнь, и менять ее по раздолбайству на смерть никто не собирался.

Тревога была ложной. Это возвращались Марко и трое его бойцов. Спустившись к лагерю, заместитель командира с победоносной улыбкой бросил к костру мешок. Еще два таких же тюка положили на землю его спутники.

– Что притаранил? – поинтересовался капитан Ост.

– Колбас, сальца копченого да соленого, окорок на полпуда будет. Половинку барашка купил. Булочную маленько облегчили, круп взяли, мешочек макарон.

– Соли не взял?

– Два килограмма.

– А полпуда это сколько? – поинтересовался Юрген Ост.

– Совсем забыл ты все, командир, – на веснушчатой роже Марко светилась простецкая улыбка с легонькой такой хитрецой. – В пуде шестнадцать килограммов. А фунт это четыреста граммов будет.

– Хозяйственный ты у меня, – похвалил заместителя капитан Ост. – Рассказывай, что видел, что слышал, о чем разговаривал.

Новости Марко принес обнадеживающие. Деревенька большая, одни поляки. Из полусотни домов только дюжина пустует. Подвернувшийся повстанцам мужичок уцепился в щедрых панов, стоило им только дать ему полмарки на опохмелку. После пары стаканчиков оживляющей жидкости от местной самогонщицы на мужичка напала болтливость. Все рассказал, что знал, что не знал, тоже порывался разболтать.

Мост охраняется, раньше обычные егеря стояли, а два дня как охрану приняли армейские. Нет, крестьянин не ошибался, не мог он ошибаться, в форме и знаках различия разбирается, в молодые годы работал на богатого бауэра, а тот хозяйство держал у военной части. Военных мужик повидал столько, сколько пану не дай матка божья в жизни увидеть. По мосту без документов не проехать. Пешком еще можно, но солдаты больно сердитые, всех обыскивают и спрошают: куда идешь? А рыбаки, спрашиваете, как? Так кто ж их останавливать будет? Чай, по воде топают. Мост им без надобности.

В стране неспокойно, народ волнуется. В Тарнуве и Люблине горожане взяли да кастрационные конторы разгромили. Вот так, панове, взяли да разгромили. Дескать, от этих богомерзких вертепов болезнь страшная расходится. Лучи какие-то бывают. Само без цвета и запаха, только специальными штуковинами увидеть можно. Да, вроде микроскопа. А ведь от этого невидимого, неощутимого люди болеют и даже умирают.

Вот как в Радоме было. Четыре дня минуло, как взорвалось все. Полгорода лучами осветило. У кого волосы повылазили да осыпались, и у баб тоже, с кого кожа лоскутами отвалилась. Так и мучались, болезные, без кожи. И хрен от этой напасти падает. Кто облучился раз, так почитай все – баба хоть перед ним попой виляй, хоть титьками тряси, а бесполезно. Стручок висит и морковкой уже не станет. Да, точно, пан, не встанет.

– Слухи – это самое страшное оружие, – хохотнул Юрген Ост, слушая, как Марко копирует болтовню опохмеленного крестьянина.

В деревне и городе весь йод раскупили. Народ считает, что это лучшее средство от радиации. А вот вудкой, к удивлению, не лечатся. Один умный ксендз сказал, что вудка усиливает действие лучей. Трезвый поболеет и выздоровеет, а коли принимаешь на грудь регулярно, так прямая тебе дорога в гроб.

– Удивительно, – покачал головой Юрген, – я уж думал, наш народ от вудки ничем не отвадить. А с йодом они что делают? Пьют?

– Мажутся.

– Быстро народ отреагировал, планирование семьи разгромил, – вступил в разговор Виктор Котлов.

– А то! Поляки народ такой! Мы еще воспрянем с колен. Еще Польска не сгинела, – воодушевился Юрген, его глаза пылали огнем, лицо буквально светилось гордостью. – Поднялись быстро. И слухи как лесной пожар распространились. Сам видишь: полезная была акция, очень полезная.

Принесенная Марко провизия пришлась очень кстати. Колбаса, хлеб и сало разнообразили стол приунывших было повстанцев. Баранину решили оставить на ужин. До вечера мясо не испортится.

После обеда отряд собрался продолжить путь. Под мостом решили пройти открыто, под видом рыбаков, на этот случай специально прихватили с собой снасти. Сборы были недолги. Пока сменившиеся часовые наворачивали за обе щеки оставленную им кашу с колбасой, остальные собирали в лодки скарб и придавали себе нарочито небрежный вид – следовало замаскироваться под настоящих рыбаков.

Вдруг сверху раздалось тревожное стрекотание сороки. Бойцы похватали оружие и устремились к подъему. Юрген Ост пошел первым, не забыв оставить с пленниками троих бойцов охраны. Овраг тем нехорош, что из него ничего не видно, и слышно плохо. Можно к самому обрыву на машине подъехать, а внизу и не услышат, особенно если ветер в кустах шумит.

Повстанцы исчезли в боковых отрожках. Над кромкой обрыва ничего не видно, только склонившаяся над оврагом березка и трава. Виктор Котлов спокойно набил трубку и закурил. Табак есть, и это хорошо. Жить можно. Проведенные в отряде капитана Оста дни приучили его спокойно относиться к тревогам и авралам. Опасности пока нет, и шанса на побег тоже не видно. Охранники держатся от пленных на расстоянии, бдят. Помнят недавнюю попытку русских молча распрощаться с повстанцами.

Наверху хлопнул выстрел. Затем еще один. Ударила короткая очередь. Все. Тишина. Это было похоже не на бой, а на короткий прицельный удар из засады. Вскоре догадка подтвердилась. Спустившиеся в овраг партизаны привели с собой пленного. Молоденький сероглазый парнишка в полицейской форме. Руки завернуты за спину, идет, запинаясь, но держится смело, спина прямая, голову не опускает.

Капитан Ост распорядился не мешкать с погрузкой. Время дорого. Бросив короткий взгляд на своих старых пленных, он приказал вести полицая в глубь оврага. Сам оставил за старшего Марко и двинулся вслед за конвоирами.

Виктор Котлов и Алексей Черкасов, не сговариваясь, с двух сторон насели на заместителя командира. Тот и не запирался. Сам хотел похвастаться удачным боем. Часовой заметил пылящий к реке автомобиль. Сигнал тревоги. Буквально взлетевшие на обрыв партизаны заняли огневые позиции. Машина приближалась к оврагу, полевая дорога проходила всего в полусотне метров от его кромки.

Марко надеялся, что нежданные гости проедут мимо, не останавливаясь. Мало ли по какой надобности людей к Висле понесло. Ошибся. Автомобиль остановился прямо напротив лагеря. Видимо, людей привлек вившийся над оврагом дым костра. Из машины вышли двое полицаев. Огляделись, перекинулись друг с другом парой слов и неторопливо зашагали к обрыву. Шофер остался в машине.

Позиция неплохая. Здесь все изрезано оврагами. Земли непахотные. Много кустарника. В отходящем от основного оврага отрожке засели трое партизан. Получилась фланговая отсечная позиция. Остальные бойцы разобрались на двойки и тройки, залегли в ямах, ровиках, на склонах овражков.

Один из полицейских задержался, закуривая. Второй, сосунок еще, молоко на губах не обсохло, оставил товарища и дошел до оврага. Остановился, видимо, узрел лагерь, и тут… Тут его подсекли прикладом по ногам и сдернули вниз. Остальных полицаев сняли прицельным огнем. Они и понять ничего не успели. Одного очередью поперек груди, а водитель лег на баранку с простреленной головой.

Ничего ценного в машине не нашли, забрали оружие и документы. Трупы решили сбросить в овраг, туда же сейчас Сташко машину загонит. Вот и все. Тремя врагами польского народа меньше. Виктор Николаевич хотел было поправить партизана: два трупа, а не три, но вовремя понял, что это не важно. В итоге все равно будет три мертвых полицая. Паренька недаром отвели на допрос в укромный уголок, чтоб криками людей не нервировал. Может быть, это звучит цинично, но для капитана Оста важно любыми путями извлечь из полицая все, что тот знает. Речь идет о жизни его людей, и сантименты здесь излишни. Пытая чужого, Юрген Ост спасает своих. Такая нехитрая философия, простая логика выживания.

Минут через двадцать капитан Ост присоединился к дожидавшимся его Марко и Котлову. Сел на бревнышко, закурил, провел по волосам рукой, зачесывая их назад.

– Что рассказал? – заговорил первым Марко.

– Срисовали тебя в деревне. Доложили, что шатались четверо подозрительных чужаков. Пришли пешком, ни подводы, ни машины, на батраков или коробейников не похожи. Напоили на халяву первого же пьяницу, закупили в лавках продуктов и ушли, как и пришли, пехом. Полиция и всполошилась. Подозрительный контингент, требуется проследить, проверить, удостовериться. Да сам знаешь правила.

– Правила знаю, да не все им следуют.

– Эти были правильные. Им два дня назад хвосты накручивали на предмет бдительности. Спустили ориентировку. И знаешь на кого? Не угадаешь.

– На тебя лично? – оскалился Марко.

– Нет, на него, – Юрген Ост вытащил из кармана сложенный вчетверо листок. – Полюбуйся.

Ориентировка заслуживала внимания. На отпечатанном в типографии плакате красовался Виктор Николаевич Котлов собственной персоной в фас и профиль. Текст на немецком гласил: «Знаменитый русский путешественник, потерявшийся на территории генерал-губернаторства Виктор Котлов. Видевшему этого человека или знающему о его местонахождении немедленно сообщить в ближайшее отделение полиции или воинскую часть. Любому оказавшему помощь в поиске и спасении путешественника Виктора Котлова полагается награда в 1000 рейхсмарок». Ниже шел текст на польском, видимо, перевод.

– Хорошая идея, – улыбнулся Виктор Николаевич. Ему импонировал тот факт, что на родине о нем не забыли, ищут.

– Тысяча марок, – Марко поскреб пятерней в затылке. – А ты, адмирал, нам ведь больше предлагал. Так?

– Паспорт свободной страны и новая биография стоят дороже тысячи.

– Знаю, надоела тебе наша компания, – заметил Ост. – Подожди денька три, как доберемся до Тарнува, сразу выйду на связь с твоими моряками. Частоту помнишь?

– Ты связь обеспечь, а на кого выйти, я скажу, – говорил Котлов серьезно, так, чтоб его поняли и поверили.

– Что с парнишкой-то? – вспомнил Марко.

– Весь наличный состав отделения погрузился в машину и рванул по грунтовке, именно туда, куда твой похмельный страдалец указал. Увидели дым над оврагом, решили проверить. О засаде не думали. Полагали, что гонятся за твоими гайдамаками.

– Весь наличный состав, – пробурчал Виктор Николаевич. – Больше в деревне полиции нет.

– Через неделю появится. Место хлебное, желающие находятся. Я думаю: что с молокососом делать? Рассказал он все, выложил, как на исповеди. Претензий у меня нет. Но ведь он нас видел. Знает, что у реки остановилась боевая группа. Что делать будем?

Обращался капитан Ост ко всем, но Виктору Николаевичу было ясно, что вопрос адресован именно ему. Юрген Ост не дурак, проверяет вице-адмирала, хочет кровью повязать. Пусть косвенно, но все равно сделать так, чтоб пленник чувствовал, понимал, что мог спасти человека, а не спас. Горячиться не следовало, покричать, на совесть надавить мы всегда успеем.

– Он ведь поляк? – лениво поинтересовался Котлов.

– Поляк. Большинство полицаев поляки. Немцы в эту службу не идут. Брезгуют.

– Молодой паренек. Не женат еще. Детей нет и не будет. А мог бы жениться, стать отцом семейства, вырастить троих или даже четверых маленьких поляков. Служит в полиции, значит, не пьяница, семья у него будет крепкая.

– Ладно складываешь, – в голосе Марко звучали уважительные нотки. – А то, что он нас видел?

– И что он видел? Засада. Боевая группа Армии Крайовой? Так их все равно будут искать. Найдут тела, машину, следы боя, лагерь найдут. Поймут, что по воде пришли и по воде ушли. Ничего не изменится.

– Время изменится, – ответствовал Юрген Ост. – И все равно нас будут искать.

– Предатель он, полицейская шкура, – скривился Марко. – Пристрелить предателя.

– А полиция только повстанцами занимается? – медленно проговорил Виктор Николаевич. – А кто ворье ловит? Дебоширов успокаивает? Кто за порядком следит? Насильников отстреливает?

– Молодой, не женатый, – улыбнулся Юрген Ост. – Будет по-твоему, адмирал, отпустим паренька, дадим шанс на исправление. Свяжем и оставим наверху подмоги дожидаться.

Мост они миновали в этот же день. Действительно, все просто. Шли вдоль правого берега Вислы. Капитан Ост рисковать умел, но такой трюк, как пройти вдоль набережной и речного порта крупного города, даже он считал опасной авантюрой. Посему, отчалив от места отдыха, катерок и лодка сразу пересекли русло Вислы, ушли к противоположному берегу.

Речной круиз близился к завершению. Еще одна ночевка на берегу, еще один утренний и один послеобеденный переход. Ближе к вечеру Збышко скомандовал поворачивать к берегу. Солнце позволяло пройти еще несколько миль, но это было не нужно. Судя по охватившему людей капитана Оста ажиотажу, Виктор Котлов понял, что они достигли цели путешествия.

Прогулочный катер и лодку спрятали в заросшем камышом и осокой затоне, дорожный скарб погрузили себе на плечи. Для привычных к бродяжничеству людей это не составило большого труда. Сожаления никто тоже не испытывал. Прошлись по реке, теперь пройдемся пешком. Поднявшись на береговой обрыв, Юрген Ост осмотрелся, довольно хмыкнул и, махнув товарищам рукой, зашагал в сторону подступавших к реке лесистых холмов.

Местность южной Польши отличалась от окрестностей Варшавы и Радома. Если на севере была болотистая равнина, то здесь предгорья Карпат. Район холмистый, рельеф неровный. И плотность населения больше. С точки зрения повстанцев, это повышенный риск. Тем более, рядом граница, базируются воинские части, много немецких переселенцев.

Глава 28

Солдат – это такой несчастный человек, который не знает, куда его пошлют завтра. Даже спокойная мирная служба в гарнизонах не избавлена от этой напасти. А что уж говорить о мотопехоте в процессе выполнения оперативной задачи? Тут и старшие офицеры не всегда могут ответить на простой как жизнь вопрос – что будет завтра? Честно офицер вам не ответит, ибо это ставит под сомнение его компетентность, да и невежливо посылать человека по сексуально-пешеходному маршруту.

Максимум командир потребует действовать по уставу и в свете последних приказов. Что в целом не лишено смысла. Все равно предсказывать будущее не умеют, а тратить нервные клетки на бессмысленное гадание на кофейной гуще нерационально. Нервы в этой жизни еще пригодятся.

Еще немного, и 2-й батальон приобретет прочную репутацию кочевников. Часть только успела обустроиться на новом месте, и опять ее бросают к чертовой бабушке. На вечернем построении майор Курт фон Альтрок объявил об оказанной батальону чести приступить к несению службы в приграничном районе. Перебазироваться завтра с утра.

Вот так, намеченный Киршбаумом и Тохольте визит в одну известную личному составу благонадежную польскую деревеньку отменяется. Вместо немудреного отдыха с местными красавицами солдатам придется весь вечер носиться со взмыленной шеей, грузить на машины батальонное имущество, вытаскивать намертво засевший в болоте бронетранспортер и не забыть проверить и подремонтировать собственный транспорт. Уже бывало такое – за полчаса до марша выяснялось, что техника стоит без колес и с полуразобранным мотором.

– Ефрейтор Киршбаум! – лейтенант Тислер совсем не вовремя заметил направлявшегося в автопарк бойца.

– Слушаю, герр лейтенант!

– Хватай двоих парней и галопом к своему бронеходу. Пока Вахтель машину не переберет и не подтянет каждый болтик, никого не отпускать. Понял?

– Так точно! Я, герр лейтенант, и собирался проверить технику, – звучало не по-уставному, но старослужащему иногда разрешается немного поправлять взводного. На то Киршбаум и поставлен помощником командира отделения.

– Молодец. Чтоб утром бронетранспортер блестел. Нам предстоит марш до Тарнова. Если в дороге машина встанет, смотри у меня! – поднесенный к носу ефрейтора лейтенантский кулак впечатлял.

Через полчаса Рудольф Киршбаум, раздевшись до пояса, помогал ребятам снять крышку коробки передач. Курт Вахтель прочищал карбюратор и одновременно давал советы, как лучше освобождать идущие через сальники тяги. Работа кипела. Судя по тому, что у каждого «ганомага» суетилось по три-четыре человека, а над командирской «пумой» корпела сборная бригада, не только лейтенант Тислер, но и гауптман Шеренберг отнесся к предстоящему маршу со всей серьезностью. Работали как проклятые.

Остальные ребята были заняты погрузкой складов и помогали водителям грузовиков. Хорст Тохольте заскочил на минутку в автопарк, пробежался шальным взглядом по фигурам солдат и снова убежал. Унтер-фельдфебелю явно было не до разговоров, убедился, что люди работают, все на месте, и поскакал дальше. Парни не сачковали, каждому было ясно: чем быстрее справятся с работой, тем быстрее отпустят спать. А уж в том, что батальон поднимут на заре, никто и не сомневался.

Марш особых неприятностей не доставил. Колонна тяжелых грузовиков в сопровождении бронетехники прошла через Радом и взяла курс на Седловец и далее на Сандомир. Майор решил, что так будет короче и быстрее, чем через Кильце и Кракау. Трасса менее загружена.

Построение походное, без излишних, замедляющих движение предосторожностей. Ребята рассказывали, что командир 4-й роты гауптман Мюллер предлагал развернутый ордер по всем правилам передвижения по опасной местности в условиях активности вражеских диверсантов. Слава Всевышнему, комбат его не поддержал. В действительности, предложение было срезано одной короткой фразой. Когда надо, фон Альтрок умел быть грубым. Максимум, на что он пошел, так это поставил ремонтный взвод в конце колонны да еще оставил один мотострелковый взвод замыкающим.

Не повезло как раз людям Дирка Мюллера. Дышать поднятой километровой колонной пылью удовольствие еще то. А закрыть наглухо верхние люки «ганомагов» равнозначно тому, чтобы обречь себя на медленное поджаривание в духовой печи. Люки-то летом и в бою не закрывали, на многих машинах они были намертво примотаны проволокой к бортам. Поднимут их только ближе к зиме, когда в десантном отделении будет нежарко.

Гауптман Шеренберг не зря устроил своим людям вечер практического ознакомления с устройством боевой техники. Рота шла как одно целое. Тяжелые четырехосные машины катили по асфальту, мехводы и в ус не дули, поломок после вчерашнего техобслуживания и быть не могло. А вот соседей их ротный вчера пожалел. Сейчас это сказывалось. Не доехав до Седловца, два бронетранспортера разом свернули к обочине. Первая поломка.

Майор вызвал по рации незадачливого взводного и устроил ему форменный разнос. Лейтенант, в свою очередь, остановил свою «пуму», вернулся к вставшим бронетранспортерам и как следует прочистил мозги унтерам и мехводам. Обычное армейское дело. А за машиной надо следить! Зампотех не может каждую машину лично проверить. На это дело мехводы есть, которые в итоге за все и отвечают.

Проскочив маленький сонный городок Седловец, майор фон Альтрок вспомнил, что давно не докладывался вышестоящему начальству. Идея вызвать оберста Бадински по рации прямо из броневика оказалась далеко не самой лучшей. Комполка достаточно было поинтересоваться у майора, где тот находится, глянуть на карту, и все.

С точки зрения оберста, для людей фон Альтрока не составит большого труда отклониться немного от маршрута, проверить одну забытую местным начальством, богом и партией деревеньку на предмет поиска повстанцев. Батальон это, конечно, на одну деревню много, но можно выделить маневренную группу. Быстренько проверят и догонят остальных. Здесь рядом, всего десять километров по грунтовке.

Отказаться майор не смог, особенно после того, как ему напомнили, на чей авторитет он ссылался, отказавшись посылать своих людей в очаг радиационного заражения. Зато комбат отправил в проклятую деревню целый взвод. На этот раз не повезло лейтенанту Тислеру.

– Свиньи, – коротко высказался унтер-фельдфебель Тохольте, услышав новый приказ.

Разумеется, выругался отделенный командир, только выключив рацию. Не хватало еще, чтоб лейтенант принял это на свой счет.

– Неймется взводному, все хочет медаль заработать, – по-своему понял Клаус Зидер.

– Солдат Зидер, заткнись! – рявкнул Киршбаум. Обсуждать офицеров не положено, особенно при выполнении боевой задачи.

Еще полкилометра по асфальту. У очередного съезда с шоссе командирская «пума» притормозила и легко скатилась на грунтовку. За ней последовали пять «ганомагов». Задумавшийся лейтенант попросту забыл оставить в колонне свое отделение противотанкового оружия.

Десять километров до деревеньки это по карте получается, по дороге бронемашины отмерили все пятнадцать. И это с учетом того, что полноприводные армейские бронеходы местами попросту срезали путь напрямик через пашню или заросшую молодым осинником и ельником вырубку. На обычной машине получалось почти двадцать километров. Зато к деревеньке взвод лейтенанта Тислера подошел вовремя.

Обычное для этих мест небольшое селение. Домов двадцать, почти все жилые. Изгороди местами повалены, крыши домов покосившиеся, привычный неряшливый вид польской деревни. И на въезде в деревню традиционная непересыхающая даже в адскую жару лужа с копошащимися в ней утками, свиньями и чумазыми детишками.

Работал взвод по обычной схеме. До околицы ехали спокойно. Потом командирская «пума» резво рванула по центральной и единственной улице. Два бронетранспортера пошли в обход деревни, выбирая удобные огневые позиции. Остальные машины высадили десант у околицы и откатились назад, готовые в случае чего прикрыть людей огнем.

Лейтенант Тислер вышел из броневика и объявил в рупор, что деревня в безопасности, всех просят оставаться дома, не препятствовать солдатам в исполнении их обязанностей.

Паники, к удовлетворению взводного, не было. Несколько женщин неопределенного возраста метнулись загонять детишек по домам. Два возлежавших у завалинки тела попытались принять вертикальное положение. С третьей попытки это у них получилось, но ненадолго.

Наблюдавший вполглаза за пьянью подзаборной ефрейтор Киршбаум презрительно сплюнул сквозь зубы. Утро на дворе. Работать надо, а не шнапс жрать.

Проверка шла спокойно. Войти во двор, заглянуть в дом и сараи. Постараться на глаз выцелить среди обывателей явно посторонних личностей. Разрешить работать дальше и покинуть двор. Ефрейтор Киршбаум работал с половиной отделения. Командир посчитал, что не стоит бегать толпой друг за другом. Небольшими группами по четыре-шесть человек получается быстрее. А в случае осложнений ребята быстро прибегут на помощь.

Явных бандитов в деревне не было. Зато в заброшенном доме на окраине обнаружился тайник с оружием и взрывчаткой, а фельдфебель Древс притащил к командирской «пуме» упиравшегося паренька лет шестнадцати со здоровенным багровеющим синяком под глазом.

Фельдфебель поймал щенка в тот момент, когда тот крался огородами, явно намереваясь нырнуть за плетень и умотать в лес. Паренек в свою очередь орал, что он ни в чем не виноват, шел в сортир, и если пан унтер-офицер его не отпустит, сейчас здесь будет плохо пахнуть.

– Свинья! – бросил лейтенант Тислер. – Куда собрался? Дружков в лесу предупредить?

– Пан офицер, я простой рабочий, крестьянин, бедный человек, – паренек быстро сообразил, что дело пахнет керосином, сейчас его будут бить, может быть, убивать.

Короткий удар под дых заставил поляка сложиться пополам. Гейнц Древс взял его за плечи и выпрямил пинком под зад.

– Стоять смирно перед лейтенантом! – прорычал ефрейтор, свирепо вращая глазами.

Убивать парня не собирались, нельзя убивать человека, даже если он поляк, просто так, только за подозрение в бандитизме, да еще посреди улицы в окружении его сородичей. А вокруг командирской «пумы» постепенно собирался народ. Обыск завершился. Местные полезли на улицу.

Ефрейтор Киршбаум нехорошо покосился на как бы невзначай перекрывший дорогу возок с дровами. И откуда он взялся?! Минуту назад все было чисто. Разумеется, взвод мотопехоты перекопает деревню за считаные минуты, но это нежелательный вариант. Приличия должно соблюдать.

Поляки тоже сообразили, что к чему. Первый страх прошел, люди медленно стягивали кольцо вокруг солдат. В первых рядах, как это ни удивительно, держались женщины, среднего возраста и пожилые, крепкие жилистые крестьянки. Если глаз Рудольфа и замечал молодых и привлекательных, так все с младенцами на руках.

Парнишку тем временем безрезультатно допрашивали. Фельдфебель Древс приложил его пару раз кулаком, но пользы от этого было мало. Наоборот, вид несчастного, избиваемого широкоплечим солдатом паренька провоцировал толпу. Первым это понял лейтенант Тислер. Коротким брезгливым жестом он приказал Древсу остановить допрос.

Ситуация патовая. Грузить арестанта в броневик не хотелось. Допрашивать на улице бесполезно и опасно. Со стороны поляков раздавались крики. Пока просьбы отпустить мальчишку. Народ умолял солдат проявить милосердие. Какой-то неуловимый миг, пройденный порог, и настроение толпы изменилось. Зазвучали резкие требования отпустить арестанта и убираться к черту. Даже залитые шнапсом, как пушка, мужички с завалинки приползли к народу и пытались кричать что-то явно угрожающее, но совершенно неразборчивое. Ухо Рудольфа Киршбаума улавливало не только немецкие фразы, но и нечто непонятное, явно польское и явно ругательное.

– Тихо всем! – лейтенант Тислер поднял рупор. – Кто может сказать, что это за человек? С кем он живет?

– Это мой сын, пан офицер, – к броневику выбежала пожилая, с высохшей кожей, заострившимися чертами лица, похожая на ведьму женщина.

– Почему он пытался бежать из деревни во время обыска? Кто спрятал в том доме оружие?

– Пан офицер, пожалейте. Прошу вас, пожалейте, пожалуйста. Он хороший мальчик, ничего плохого в жизни не делал. Не видела я оружия, сроду в руках не держала, – старая кочерга трещала без умолку.

– Почему он хотел бежать?

– Пан офицер, посмотрите на него, он же совсем еще молодой, усов нет. Ну какой из моего Сташека бандит? Он даже мешок силоса с фермы не украдет.

Последние слова вызвали на устах Рудольфа невольную улыбку. Хорошее сравнение. Выходит, для местных утащить что с фермы не преступление, а добрая шалость. Надо запомнить.

Женщина наседала на лейтенанта. Ей на помощь пришли две товарки, хором расписывавшие, какой этот Сташек хороший да добрый, да родителям помогает, да работящий. Хвалили, прям как девку на выданье.

– Почему ты пытался бежать? – сбитый с толку лейтенант напустил на себя серьезный вид.

– Он не бежал! – выкрикнули из толпы. – Он наш! Не трогайте его!

– Кто кричал? – с этими словами Хорст Тохольте метнулся к кучке обывателей, легонько отпихнул в сторону дородную бабу с вилами в руках. Секунда, и унтер-фельдфебель волочет за шиворот сизоносого мужичка с испитым лицом.

– Герр лейтенант, – поляк вытянулся перед Тислером, – парень от полиции прячется. Вы солдат, вы его не заберете.

– Почему прячется?

– Неделю назад с ребятами на танцах подрались. Двоих подрезали. Вот полиция и ищет всех, кого там видели.

– Это правда? – лейтенант взял арестанта двумя пальцами за подбородок. – Отвечай!

– Так точно, пан лейтенант! Бежал, думал, что ищете дравшихся на танцах.

Получалось нехорошо. Киршбаум чувствовал, что дело идет не так, как надо. Оружие нашли. Подозрительный поляк у них в руках. Надо брать его и везти в полицию. А там пусть сами разбираются. Но не получается. Местные возбуждены. Деревня на грани бунта. А арестованный молокосос, получается, не так уж и виноват.

Люди продолжают стягивать кольцо вокруг солдат. Напряжение нарастает. Лейтенант думает. Ситуация непростая, а ему за все отвечать. Солдаты злобно косятся на поляков. Вилы, грабли, косы в руках у крестьян наводят на определенные размышления.

Рудольф поднимает штурмгевер и ставит переводчик на автоматический огонь. Солдаты из отделения Тохольте следуют его примеру. Отто Форст отступает на левый фланг. Парень вовремя сообразил, что так удобнее будет косить толпу, своих не заденешь. Ефрейтор замечает в глазах Форста страх – идти против возбужденной толпы это тебе, парень, не просто так. Здесь сила нужна, настоящий боевой дух.

– Всем отступить на два шага назад! – ревет гаупт-фельдфебель Вебер.

Киршбаум сам чувствует, что ситуация на грани. Страх у местных прошел. Они могут броситься. Тонкая грань, когда еще можно остановить людей. Достаточно громкой команды уверенным голосом, одного выстрела, любого резкого звука, и поляки наложат в штаны и опомнятся.

Голос Вебера действует. Люди медленно, нехотя отступают. Старый опытный старший унтер умеет так гаркнуть, что не ставящие ни во что ни бога ни черта призывники из детишек высокопоставленных партайгеноссе вытягиваются в струнку. Лейтенант стреляет из пистолета поверх голов. Народ отшатывается. Три женщины и сизоносый мужичок вжимают головы в плечи и замолкают. Баба, заявлявшая, что она и есть мать несчастного паренька, набрала в грудь воздуха. Сейчас она устроит, заорет так, что ставни повылетают.

Со стороны околицы бодро взревел пулемет. Народ враз присмирел. В глазах местных читались растерянность и желание тихонько расползтись по углам. Боевой задор исчез, как и не бывало. Стоявшие у броневика бабы с визгом рванули вдоль по улице.

Древс мигом заломил осмелевшему было пареньку руки за спину и затолкал того в броневик. Следом зашвырнули подвернувшегося под руку мужичка. «Пума» взревела двигателем. Солдаты спокойным шагом, как на параде, двинулись к выезду из деревни. Перегородившие дорогу дровни броневик аккуратно отбросил в сторону кованым стальным бампером.

– Все на месте? Командиры отделений, провести перекличку, – высунувшийся из верхнего люка лейтенант Тислер окинул взглядом свое воинство.

Получили веселье, нечего сказать! Еще одно слово, еще чуть-чуть, и закончилось бы все не так весело. Разбираться, какой заднице с ушами они обязаны приключением некогда и смысла не имеет.

Колонна бронемашин потянулась в сторону трассы. В пяти километрах за деревней «пума» остановилась. Из броневика выкинули обоих поляков, захлопнули за ними люк и рванули дальше. Проезжавший мимо Киршбаум со злорадством помахал отступившим от дороги и недоуменно глазеющим на немцев полякам рукой. Пусть прогуляются немного, нечего было головы честным солдатам морочить.

– А зачем отпустил? – удивился Отто Форст. – Вдруг настоящие повстанцы?

– А это и есть настоящие повстанцы, – хохотнул Хорст Тохольте, – только мороки с ними много.

Рудольф понял, что хотел сказать старый камрад. Захваченных бандитов, нет – подозреваемых в противозаконной деятельности – по всем порядкам следует доставить в ближайшее отделение полиции или в расположение егерей. Это до трассы ехать и еще возвращаться в Седловец. Арестантов и трофеи передавать по акту. Все с подписями, оформленное надлежащим образом. Времени на бумажные процедуры у лейтенанта Тислера уйдет два часа. А оно ему надо?

Взводу еще ехать до Тарнова, и желательно добраться до места сегодня. Мехводы тоже люди, гнать тяжелую машину сутки напролет без отдыха удовольствие маленькое. Засыпающий на ходу мехвод вполне может не заметить поворот, забыть притормозить и улететь в придорожный овраг. Зачем лейтенанту своих людей гробить?

Взводный принял самое мудрое решение – всыпал подозреваемым предупреждение и отпустил. Передать кому надо конфискованное оружие он забудет. Это дело обычное и привычное. Невелик грешок. Не только офицеры, но и солдаты при случае не прочь обзавестись личным неуставным стволом.

Глава 29

Отработанные данные товарищи в тот же день передали полковнику Васнецову. Сергей Владиславович лично прилетел в институт. Военный разведчик серьезно относился к сотрудничеству с НИИ, настолько серьезно, что предпочитал не ограничивать себя чтением материалов, а искал повод для встречи с ментатами, старался получать информацию из первых рук. Правильное, в общем-то, решение. Язык, машинописный текст искажают информацию, стирают полутона, нивелируют тончайшие нюансы, видимые только при общении вживую.

Евгения Викторовна тоже была не прочь поговорить с другом своего отца. Ради этого она и задержалась в лаборатории. Полковник прибыл в начале седьмого вечера. Большинство сотрудников института разошлись по домам, в коридорах было тихо и безлюдно. Тренеры и врачи закрывали свои кабинеты, заявок от ментатов на вечер не было, можно было спокойно расходиться. Столовая давно уже закрылась.

Полковника минут пять продержали на вахте. Спокойно сличили фото на документах с немного усталым оригиналом, проверили пропуска, глянули в поданный список приглашенных лиц. Только когда все сошлось, Васнецову вежливо предложили проходить и с легким кивком напомнили, что лаборатория товарища Петровой на втором этаже. По лестнице и направо, третья дверь, товарищ полковник ГБ.

– Здравствуйте, уважаемая Евгения Викторовна, – Васнецов перешагнул порог, снимая на ходу фуражку и совершенно не удивляясь тому факту, что дверь открыли перед самым его носом.

Молодой человек по имени Александр отступил в сторону, пропуская визитера. Ментат и завлаб сидели в кожаных креслах за журнальным столиком и обсуждали какую-то необычайно важную проблему. Именно так можно было подумать, глядя на непривычно активную для специалистов чудо-НИИ жестикуляцию.

– Проходите, – приветственно махнул рукой Сергей Павлович.

– Здравствуйте, вы быстро доехали, – вежливо кивнула Женя.

– Вы звали, и я приехал.

– Очень хорошо. Ознакомьтесь с отчетом, – Женя показала на три машинописных листа на столе.

Читал полковник Васнецов быстро. Глаза пробежали текст меньше чем за минуту. Лицо разведчика во время чтения медленно вытягивалось. Наконец он глубоко вздохнул, аккуратно положил отчет на стол и бросил на ментатов полный горечи, смешанной с чувством невольного уважения взгляд.

– Я очень надеюсь, что Евгения Викторовна ошибается. Я надеюсь на то, что вам дали неправильные данные, нам подсунули дезу, мы все совершили ошибку.

– Я тоже на это надеюсь, – согласилась с ним товарищ Петрова.

– В отчете указаны проценты вероятности. Означает ли это, что все может быть не так, как вы расписали? – чувства чувствами, а полковник схватывал суть дела на лету.

– Диверсия на пути следования спецсостава готовится. Ошибка в расчетах пренебрежимо мала. Вице-адмирал Котлов может быть втянут в игру аковцев, а может сидеть в тайном лесном убежище, ждать возвращения активного ядра повстанческой группы с задания. Прогноз неоднозначен. Я только даю рекомендации и выдвигаю предположения.

Все может быть, все может статься.

С женою может муж расстаться.

Невесте можно изменить,

Но чтобы бросили мы пить —

Такого вот не может быть, – продекламировал Васнецов.

– Что будете делать? – поинтересовалась Женя Петрова. – Да вы присаживайтесь, не стойте как пень.

– Стихи ваши? – в свою очередь полюбопытствовал Саша.

– Народное творчество. И я, честно говоря, не знаю, что делать с вашей аналитической запиской.

Васнецов буквально рухнул в кресло и, заложив руки за голову, уставился в потолок. Его взгляд блуждал между светильниками, карнизами на окнах и антресолями шкафов. Научные сотрудники не мешали человеку переваривать информацию, разговоры стихли. Стихли на словесном уровне. Пока полковник тщетно искал на потолке руководство к действию, ментаты обсуждали его реакцию с помощью коротких незаметных жестов, взглядов, мимики. Со стороны невозможно было понять, что между тремя молчаливыми товарищами идет бурный обмен мнениями.

– Хорошее дело, – полковник рывком подался вперед, время размышлений в расслабленной ленивой позе прошло. – Виктор жив, и это главное. Завтра в Ленинград приезжает один человек, генерал-майор КГБ, я обязательно с ним встречусь и поговорю об опасности перевозок радиоактивных веществ по неспокойным районам.

– Как фамилия комитетчика?

– Аркадий Муромец.

– Говорите ему прямо и открыто: институт экспериментальной биохимии, он поймет, – посоветовал завлаб.

– Не думал. Легче будет разговаривать. Муромец занимается обеспечением атомной промышленности, спецпоезд это его епархия. Он имеет право задать немецким коллегам пару жестких вопросов и потребовать на них однозначный ответ.

– Есть еще каналы, по которым можно передать немцам информацию о предположительном местонахождении вице-адмирала Котлова? – Евгения Викторовна задумчиво смотрит на полковника.

С точки зрения ментата, Васнецов хороший специалист, знаток своего дела. У него не только официальные каналы связи с немцами, есть и личные отношения, контакты с высокопоставленными коллегами из германских спецслужб. Вопрос прозвучал в первую очередь в качестве напоминания, подсказки. Люди увлекаются, сконцентрировав внимание на одном варианте. Заработавшись, человек может забыть куда более простые и доступные пути решения проблемы.

– Выходы есть, – соглашается полковник Васнецов. – Будем работать. Я передам ваши наработки коллегам из КГБ и МИДа. Выйду на связь с немецкими товарищами. Они сами заинтересованы в спасении наших граждан.

Прозвучавшее из уст разведчика множественное число успокоило Евгению Викторовну. Речь идет не только об отце, но и его товарищах по несчастью. Небольшая тонкость, нюанс, точно отражающий отношение к спасательной операции. Недаром советский МИД давно заслужил репутацию самой лучшей в мире службы спасения, особенно когда дело касалось попавших в неприятности советских граждан. Их спасали любой ценой, не считаясь с последствиями.

На втором месте были немцы. У них тоже считалось, что своих граждан надо выдергивать из любых передряг, это даже не обсуждалось. Даже если гражданин рейха совершил преступление за границей и попался, по мнению германского МИДа, судить его должен только германский суд. Эту нехитрую истину заклятые друзья и доводили до сведения всех иноземцев. Бывало, не обходилось без примитивного шантажа – вы выдаете нам нашего гражданина, а мы не будем подсовывать героин вашим гражданам.

Полковник Васнецов еще раз перечитал отчет, глубокомысленно крякнул, почесал в затылке и попросил разрешить позвонить по телефону.

– Пожалуйста, – Евгения кивнула в сторону синего аппарата на столе заведующего лабораторией. – Городской, номер ленинградский, прямой выход на АТС. Коммутаторов у нас отродясь не было.

– Хорошо живете, – заметил Васнецов. – Внутренняя связь тоже есть?

– У нас все есть.

Ответ полковник уже не слышал, он крутил диск аппарата. Две минуты ожидания. Брови Васнецова медленно ползли вверх. Затем Сергей Владиславович глянул на часы, усмехнулся и набрал второй номер. На этот раз ответили сразу. Разговор состоял из резких коротких фраз. Военный разведчик требовал обеспечить ему рабочую визу в Германию и билет на самолет до Кенигсберга. На том конце провода, видимо, вяло отбивались, ссылаясь на бюрократические процедуры, но деловой напор полковника сыграл свою роль. Вопрос решился.

– Через три дня улетаю, – Сергей Владиславович повернулся к ученым. – Пора вспоминать работу в поле.

– Раньше не получится? – Евгения Петрова никогда лично не сталкивалась с оформлением поездки за рубеж.

– Самый быстрый срок. И мне повезло, что срок действия загранпаспорта не истек. Хотелось бы взять с собой оперативную группу спецназа, но Германия это не Конго и не Маньчжурия, с немцами такие трюки не проходят.

– В Румынии наши помогали местным ликвидировать цыганские банды. Как я слышал, работали десантные батальоны, – сказал Александр.

– Ну ты сравнил! – хохотнул полковник. – В Румынии можно все, а если немножко заплатить, то запретов вообще нет. Бандитов мы давили из-за их набегов на нашу территорию и пиратство на Пруте и Дунае.

– Извините, столовая у нас уже закрылась, но чаем напоить можем, – Сергей Павлович недвусмысленно дал понять, что деловые разговоры можно прекращать. С его точки зрения, все нужное сказано, все важное услышано. Рабочий день давно закончился. Пора по домам.

Гость все понял как надо. Сергей Владиславович наотрез отказался от угощения и засобирался в Ленинград. Ему завтра утром рано вставать и идти на поклон в знаменитую Контору с видом на Колыму. Разговоры будут серьезные, вопросы неотложные, посему сегодня желательно выспаться.

Распрощавшись с Васнецовым, Евгения Викторовна задумчиво поправила челку. Заметивший странность в поведении сотрудницы завлаб вернул свой портфель на стол и поспешил прикрыть дверь за полковником.

– Отчет неверен, – просто и спокойно произнесла ментат.

– Причина?

– Мы только что подбросили в схему еще пару неизвестных. Увеличили энтропию пространства операции. Участие в перехвате наших специальных управлений не учитывалось.

– Завтра новый сеанс? – Александр все понял по-своему.

– Нет. Не завтра. Расчет успел устареть. Новых данных нет. Смысла в работе я не вижу.

– Новые переменные, новые факторы, – медленно, пробуя каждое слово на вкус, произнес Сергей Павлович. – А ведь мы увеличили степень хаотичности системы. Получается принципиально не решаемая задача. Определенно два слова уравняли шансы немцев против поляков.

– Верно, – согласилась товарищ Петрова, – хаотичность системы ударит в первую очередь по повстанцам. Возрастает риск провала диверсии. Шансы выравниваются.

– И на первую роль выходит Его Величество Случай, – поднял палец завлаб.

– Удача будет на нашей стороне, – заметил Александр Васильевич, – сработает «закон победы добра над злом».

– Уходим в дикую метафизику, товарищи, ступаем на зыбкую почву предположений, надежд и религиозно-этических представлений.

– Все равно система принципиально не просчитываема, – рассмеялась в ответ Евгения Викторовна. Глаза ее светились надеждой.

На этом обсуждение и завершилось.

Следующие дни не принесли нового материала. Полковник Васнецов улетел в Германию. На связь с институтом он, понятное дело, не выходил, режим секретности не позволял ему допускать даже тень намека на сам факт существования НИИ. Евгению Викторовну это не беспокоило.

Дело подошло к тому этапу, на котором улучшить работу невозможно, приходится спокойно сидеть, ждать свежую информацию и готовиться к следующему этапу. А он обязательно будет. Ментат определенно была уверена, что дело не закончено и институту еще придется вернуться к расчетам ситуации вокруг вице-адмирала Котлова.

Без работы сотрудники не сидели. Руководство попросило выдать прогноз на ситуацию по генерал-губернаторству. Дело на один рабочий день. Группа специалистов из занимавшихся германскими делами и европейской политикой провела мозговой штурм. Благо тратить время на поглощение информации не было необходимости.

Как и предполагали в верхах, оказалось, что попытка диверсии на железной дороге это последняя крупная операция Армии Крайовой в этом году, «лебединая песнь» польского Сопротивления, со значительной долей вероятности, на ближайшие пять лет. Повстанцы понесли значительные потери на подготовительном этапе, «засветили», подставили под удар безопасные ранее районы, потеряли схроны и базы.

В результате акции и последующей операции правительственных войск аковцы потерпят полный разгром. Наиболее подготовленные, сплоченные, результативные боевые группы будут выбиты. Число боевиков резко сократится. Резервы будут потрачены. Возможна серия арестов среди штаба движения. Очередной разгром и резкое снижение активности.

Из неожиданных выводов – ментаты пришли к тому, что еще через десять-пятнадцать лет Германия начнет новую войну за территории. Колонизационный ресурс генерал-губернаторства исчерпывается. Высокий уровень жизни, неработающие домохозяйки, возведенная в ранг престижности многодетность однозначно потребуют для немцев новых земель. В Старом рейхе уже наблюдается перенаселенность. Всего десять лет, и проблема окончательно назреет. Решать такие вопросы в нашем мире принято силой. Будет война за пригодные к колонизации территории с мягким, умеренно континентальным климатом.

Глава 30

Отряд капитана Оста пробивался к Тарнуву. Расстояние вроде маленькое, все здесь близко, а времени переход занял много. Мало того, здесь, в предгорьях Карпат, приходилось на каждом шагу опасаться карателей.

Капитан Ост вел отряд со всеми предосторожностями. Как показалось Виктору Котлову, партизаны опасались встреч с местными, намеренно избегали торных дорог и жилья. Первую ночь отряд провел на заброшенной, полуразвалившейся ферме.

Не успели люди расположиться на отдых, как Юрген Ост разослал половину отряда по окрестностям. Разведка. Капитана интересовали любые следы присутствия людей поблизости от временного лагеря. Юрген чувствовал опасность и всеми силами старался ее избежать.

Костров не разжигали, ужинали всухомятку. Ночью прошел мелкий дождик. К утру все замерзли, да так, что два часа ползали, как сонные мухи. И спать невозможно, холодно как в мертвецкой, и бодрствовать не получается, состояние дремотное, глаза сами слипаются.

Виктор Котлов как бы невзначай поинтересовался у капитана Оста: а зачем мы сюда пришли, если опасаемся за свою жизнь? Ответом послужило короткое напоминание о суетности бытия и долге, который превыше всего, в том числе и жизни. После разговора на душе Котлова остался нехороший осадок. Капитану явно попала вожжа под хвост, его понесло на подвиг. Однако и от своего обещания освободить пленных Юрген Ост не отказывался.

На исходе второго дня, когда отряд вышел к притаившейся между поросшими лесом холмами заброшенной каменоломне, Виктор Николаевич догнал капитана Оста. Юрген шел без груза, рукава фельдграу закатаны по локоть, в руках старый армейский «СГ-49».

Ни дать ни взять – настоящий боец вермахта из фильма «Наш реванш», хорошая добрая лента об Арденнском прорыве 40-го года. Честный военный фильм несмотря на пафос и кучу технических ляпов. Помнится, ребята настоящий конкурс устроили – кто найдет в фильме больше ошибок, неточностей и вещей, которых не могло быть на Европейской войне. Да, солдаты со штурмовыми винтовками и танки «Тигр» в кино смотрелись эффектно, все разработки середины сороковых годов. Карманные рации «Сименс», реактивная артиллерия французов, самолеты середины сороковых годов – похоже, режиссеру понятие историзма было незнакомо.

– Мы идем к Тарнуву? – поинтересовался Виктор Котлов.

– В направлении Тарнува, – поправил его капитан Ост. – Нам нужна железная дорога.

– Взорвать поезд. А потом?

– Потом мы залегаем на дно в городе. Связываемся с твоими друзьями и тихо-мирно ведем переговоры. Логово у меня надежное. Нас не найдут. Кто там обещал ирландский паспорт? – хитро прищурился Юрген Ост.

– Послушай, а зачем ты решил взорвать поезд именно у Тарнува? На севере через Варшаву движение гораздо сильнее, много товарняков.

– Это особый поезд, – рассмеялся повстанец, на его лице светилась счастливая улыбка дорвавшегося до сметаны кота. – Совершенно особая цель. Второй такой нет. Это мечта каждого бойца за независимость, каждого солдата удачи.

– Крупный чиновник? Военный эшелон? – попытался угадать Котлов. Бил он навскидку, сам понимая, что это все не то.

– Чиновников много, всех не перестрелять. Военные эшелоны – заурядная цель, взорвать не сложнее, чем состав с цементом и щебнем под откос пустить. Вот тебе, адмирал, что интереснее топить: вражеский линкор или зачуханный транспорт?

– Что нам больше мешает, то и топим, мне чаще приходилось транспорты торпедировать, – пожал плечами Котлов, напуская на себя равнодушный вид.

– Поезд будем выворачивать? Как и планировали? – вмешался в разговор Марко.

– Именно. Через два дня. Выходим на место и действуем по плану.

После этих слов Юрген Ост внезапно заинтересовался вершиной ближайшего холма. Капитан остановился и долго изучал окрестности в бинокль. Разговор сам собой прекратился. Виктор Котлов попытался было разговорить Марко, но тот на все отвечал короткими рублеными фразами, ссылаясь на командира. При этом рыжий конопатый партизан аккуратно намекнул, что надеется продолжить разговор в лучшем ресторане Дублина или Белфаста. На выбор уважаемого адмирала.

Каменоломню они нашли именно там, где и ожидали, и именно в том состоянии, на какое надеялись. Юрген Ост очень удивился по этому поводу. Капитан говорил, что прошлой зимой ходили слухи: дескать, один местный промышленник решил возобновить добычу камня. Намечался у него контракт на поставку облицовочных плит и щебенки.

К счастью партизан, каменоломня пустовала. Пустовала она давно. Часть карьеров успела превратиться в глубокие озера, дороги заросли, ограда сгнила. Три сложенных из местного камня домика стояли без крыш. Заглянувший внутрь любопытства ради Виктор Котлов заметил на полу и стенах следы давнего пожара.

На ночлег повстанцы расположились во врезавшемся в склон холма забое. Пусть от камня тянет холодом, но зато сверху не капает и ветер не дует. Да, прошлая ночевка приучила ценить любое укрытие. И костры сегодня можно было разжигать. Капитан Ост посчитал, что легкий ветерок развеет дым над каменоломней, а языков пламени не видно даже с противоположного конца карьера.

Утром Виктор Николаевич обратил внимание на разложенную на коленях у капитана Оста карту. Хорошая армейская километровка. Секретная, естественно. Юрген Ост внимательно изучал участок железнодорожного пути восточнее Тарнува.

– Хорошая карта, – хмыкнул Котлов. – Купил?

– Совершенно верно, – согласился капитан, – други раздобыли, вытянули у раздолбая из танковой бригады.

– Только одну карту? – не поверил Котлов.

– Весь планшет и чемоданчик документов в придачу. Часы, кошелек, документы, деньги нашлись.

– А тело куда дели?

– Не спрашивал.

Виктор Котлов разжег трубку и присел на камень рядом с капитаном. Глаза моряка быстро срисовали карту, особенно Виктора Николаевича интересовали карандашные пометки. Обведенный кружком участок железной дороги, значки на господствующей высоте, крестики и отметки на грунтовых дорогах. Юрген Ост готовился к акции, заранее просчитывал местность, удар и пути отхода.

– Охраны слишком много, – проворчал капитан себе под нос. – После взрыва в Радоме немецкие собаки злые как собаки. Пся крев. Войск нагнали, пути проверяют, чуть ли не всю полосу вдоль рельсов перекрывают.

– Так что такого ценного в этом поезде? – Виктору Котлову было до ужаса любопытно. Заинтриговал его проклятый Ост.

– Большая мишень, – улыбнулся капитан, сворачивая карту.

Этот день большая часть отряда провела в каменоломне. Разведчиков это не касалось. Две группы утром ушли на рекогносцировку. Одну вел Марко, а вторую Лешко. Паренек рос, мужал на глазах. За внешностью деревенского пастушка скрывался молодой и сильный волк, настоящий боец спецподразделения.

Днем делать было нечего, за пределы каменоломни пленных не выпускали. Виктор Котлов и Алексей Черкасов со скуки полезли обследовать заброшенную разработку. Все равно заняться нечем, а так хоть какое-то развлечение. Летчика манили оставшиеся в карьере с лучших времен экскаваторы.

Поучительное зрелище – брошенная, проржавевшая, разваливающаяся на глазах техника. Застывшее монументальное напоминание о суетности мира и попытках сделать его лучше. Котлову вспомнилась беседа с ксендзом. Наивный и добрый святой человек. Он искренне надеялся, что словом можно повлиять на людей, сделать их лучше. Может быть, где-то это и действует, но не в генерал-губернаторстве.

Виктору Котлову эта территория напоминала полигон, на котором проводят чудовищный эксперимент. Люди как скорпионы в банке. Идет война всех против всех. Нет, это даже не война, на войне сразу ясно, где наши, а где враги. Здесь такого нет. Задавленный, тихо тлеющий конфликт, иногда прорывающийся языками пламени. Ненависть, вражда, незатейливое предательство ради секундной, копеечной выгоды, изредка подливаемое в огонь масло, когда кому-то сверху кажется, что конфликт утихает.

– Ты посмотри! – восторженный вопль Алексея бесцеремонно прервал грустные размышления вице-адмирала.

Черкасов увлеченно разбирал груду камней перед въездом в карьер. Подошедший к нему Котлов заметил выглядывающий из-под валунов угол деревянного ящика. Вдвоем они быстро раскопали свою находку.

– Весело, – выдохнул Виктор Николаевич, вытирая со лба пот.

Клад им попался достойный, в стиле той трагедии, сценической постановки, куда товарищам довелось вляпаться. Под камнями прятались четыре ящика динамита. Маркировка на бирках говорила, что выпущена взрывчатка в славном городе Магдебурге в 1963 году. С точки зрения военного моряка, динамит за четыре года испортиться не мог, особенно в заводской упаковке, завернутый в промасленный пергамин.

Оставалось найти взрыватели, бикфордов шнур или электродетонаторы с проводами и подрывной машинкой. Получится очень хорошо, можно устроить веселую шутку для их заклятых друзей партизан. Но эйфория быстро сменилась тревожным чувством. Виктор Котлов огляделся и принялся закидывать ящики камнями.

Не зря Юрген Ост привел свою группу именно в эту каменоломню. Возможно, он сам и закладывал этот клад с динамитом. Речь шла о крупной диверсии на железной дороге, партизанский капитан решил взорвать какой-то особый поезд. А как взрывать пути без взрывчатки? Гранаты к рельсам привязать? Так это что слону дробина. Шанс опрокинуть состав весьма незначителен. Это только в кино поезда взрывают гранатами. В жизни не обходится без полкилограмма тротила или динамита.

Вернувшись в лагерь, Котлов и Черкасов ни словом не обмолвились о своей находке. Зато очень внимательно следили за повстанцами и принимали самое живое участие в упаковке рюкзаков. Вдруг удастся найти детонаторы? Поиски были безрезультатны. Если что у людей капитана Оста и было, то прятали они саперное имущество как следует.

Алексей предположил, что дураки мы все, дескать, лежит все в тех же самых ящиках с динамитом, дожидается своего часа. На что Виктор Котлов шепотом процитировал летчику выдержки из правил хранения и транспортировки взрывчатых веществ. Категорически не допускается держать взрыватели рядом с шашками. Это такая вещь, которая даже не обсуждается. И ни один самый лихой, дерзкий и бесшабашный партизанский командир не позволит своим людям пойти на такое нарушение. Ибо жить все хотят.

Вечером Юрген Ост обронил при Викторе Котлове пару коротких фраз ворчливым тоном: дескать, связник так и не появился, отряд действует по первоначальному плану, не имея понятия об изменении обстановки. Марко только добавил огонька – по его словам, разведчики заметили передвижение войсковой колонны, в районе железной дороги патрулей больше, чем деревьев.

– А далеко ли до рельсов? – поинтересовался Котлов.

– Километров десять по прямой, – ответил Марко. – Мы рядышком расположились. Немаки и не подозревают. Один бросок, захватить транспорт, сбить заслоны, выйти в нужный момент к рельсам, сделать дело и уходить к границе. В горах легко оторваться от преследования. Граница со Словакией не охраняется, можно будет заглянуть в гости к соседям.

Виктор Николаевич только головой покачал. По его мнению, Юрген Ост страшно рискует. Может быть, риск точно рассчитан, в системе охраны железной дороги имеются бреши. Но все равно, даже если акция будет успешной, шансов оторваться от преследования у боевой группы очень мало. Котлову показалось, что Юрген и не думает об отходе. Вспомнилась история с сыном партизанского капитана. Месть?! Попытка уйти из этой жизни, забрав с собой как можно больше врагов? Но тогда что стоят все обещания, данные Виктору Котлову, согласие на переговоры и освобождение пленных?

Вице-адмирал подошел к курившему на свежем воздухе Осту.

– Когда собираешься выступать?

– Послезавтра утром. Ты остаешься в лагере, через два часа после того, как мы уйдем, можешь тоже уходить. Извини, адмирал, но у меня нет выхода на радиостанцию. Хотел тебя обменять на что-нибудь полезное, да… – Юрген Ост невесело усмехнулся.

– И стоило ради такого пробираться через всю Польшу, – недоверчиво буркнул Виктор Котлов. Он не верил повстанцу. Не верил ни на грош. Человек Юрген Ост неплохой, но опасный.

– Не веришь. Чувствую, что не доверяешь. Правильно делаешь, я тебя уже обманывал, обещал связаться с твоими друзьями, да не сделал.

– Неужели так сложно было найти рацию?

– Мой связник погиб. Напоролся на армейский патруль. Немцы в этом году перебросили в Польшу дополнительные силы, мы на это не рассчитывали. Так получилось, попала в руки золотая рыбка, да не удержишь. Отпустить раньше времени не могу, извини, адмирал.

– Взорвать поезд… Сам же говорил, что все подходы к рельсам перекрыты. Как будешь взрывчатку закладывать?

– Все давно уже заложено. Под путями труба. Ручеек протекает. В трубе центнер тротила лежит. Проводок в земле идет до ближайшей посадки. Остается добраться до провода, подсоединить две батарейки, дождаться поезда и нажать кнопку. Все просто.

– А потом бежать, пока народ паникует, – недоверчиво хмыкнул Виктор Котлов.

– Паника будет. Это я обещаю. После этого поезда немчура долго будет сожалеть об оккупации Польши.

Виктор Николаевич вновь попытался было выяснить, что это за поезд такой волшебный. Но Юрген отшутился. Посоветовал читать передовицы газет и как можно быстрее возвращаться на родину. По его словам, больших проблем не будет, только придется первое время от журналистов прятаться, ибо замучают, не дадут спокойно спать, и на работу придется с охраной ездить.

Многообещающая шутка. Благодаря подкинутой ему Остом головоломке, Виктор Котлов полночи не спал. Под утро вспомнились слова святого Кароля Войтылы. Ксендз ведь прямо сказал – это не твоя война. Иногда надо слушать умных людей. И Юргену Осту святой дал хороший совет. Может быть, именно благодаря ксендзу капитан Ост и решил освободить пленных?

Последний день в лагере повстанцы посвятили разведке окрестностей. Капитан Ост с раннего утра разослал почти всех своих бойцов группами по два-три человека. Как заметил Виктор Котлов, поляки отнеслись к предстоящему бою очень спокойно. Даже страшный риск не повлиял на настроение людей. Видимо, они настолько верили своему командиру, что сама мысль о поражении, неудаче, разгроме казалась им дикой.

Днем над каменоломней пару раз проходил вертолет. Оба раза повстанцы успевали нырнуть в укрытия, и воздушные наблюдатели не заметили никаких следов присутствия человека. Ринат Халиуллин пытался под шумок выскользнуть из забоя, но ему помешал сам Юрген Ост.

– Не спеши, еще не время, – благодушно пробурчал капитан, придерживая штурмана за локоть. – Они все на нервах, взбудораженные, сначала стреляют, а потом смотрят.

Ближе к вечеру Марко пригнал машину. Легкий армейский внедорожник «БМВ». Конопатый партизан рассказал, что угнал машину у патруля. Лопухов нагнали. Три молокососа остановились у родника воды набрать да и не заметили, что за ними наблюдают через прорезь прицела. Нет, обошлось без смертоубийства. Связали зеленоносых и бросили отдыхать в холодке.

Партизаны работали, готовились к акции. На закате в лагере появилась вторая машина, на этот раз позаимствовали у молочника легковушку с кузовом грузовика. В Америке такие машины называют пикапами. Как грубовато пошутил Збых, молочнику же полезнее будет, пузо отрастил до колен, совсем ходить разучился. Пусть тренируется, пешие прогулки полезны для здоровья.

Виктор Котлов предупредил своих людей о неожиданном предложении и откровениях капитана Оста. Мнения разделились. Если Комаров и Халиуллин считали, что у Юргена взыграла совесть и надо спокойно ждать, когда им разрешат уйти, то Черкасов не был так уверен в благородстве партизанского командира. Алексей убеждал товарищей не спешить, не терять бдительность и не надеяться, что все закончится так просто. Виктор Николаевич разделял точку зрения летчика. Не нравилось ему предложение Оста. Чувствовался подвох.

Поздно вечером накануне выступления Виктор Котлов вышел покурить на свежем воздухе. Через пару минут к нему присоединился Алексей. На землю опустились сумерки, по небу плыли редкие облака. В каменоломне было тихо, но деревья над обрывом колыхались от ветра. Прекрасная летняя погода. Тихий ласковый вечер. Погода радует. А вот на душе неспокойно, кошки скребут. Виктор Николаевич не признавался в этом, но ему было жаль расставаться с партизанами. Неплохие они люди. Пусть их методы борьбы с оккупантами давно за гранью добра и зла, но все равно – совесть и порядочность у этих людей еще остались. Чисто по-человечески их жалко, они не виноваты в том, что родились на этой многострадальной земле. На дьявольском полигоне.

– Вечерний перекур? – из темноты выступил Марко.

– И тебе здравствуй, – кивнул Виктор Котлов.

– Адмирал, помнишь, я обещал, что если Юрген откажется, я тебе помогу вырваться из Польши?

– Помню. Ну так завтра нас отпускают, – миролюбивым тоном ответствовал Виктор Котлов.

– Юрген решил взять тебя на операцию. В случае осложнений будешь заложником. Немцы не станут в тебя стрелять, может быть.

– Он умеет держать слово? – резко спросил Черкасов.

– Умеет, но только перед своими. Не обманывайся, москали для нас враги.

– Что предлагаешь? – Котлов пока не знал, стоит ли принимать неожиданное предложение помощи. Все было зыбко и неясно.

– Внедорожник стоит под деревьями в сотне шагов от спуска в карьер. Бензина на полбака. Машина исправна. Рано утром на заре… нет, до рассвета поднимай своих и ползите к выходу. Утром моя смена караулит, пропущу.

– А дальше? Куда ехать?

– Как спускаетесь со склона, сразу за рощей будет дорога. Поворачивай направо и гони до первого поворота. Это километра три-четыре. Потом налево. Перед тобой будет блокпост. Спокойно останавливай машину и выходи с поднятыми руками. Говори по-немецки. Солдаты должны разобраться. Потом уже, как попадешь к своим, не забывай про нас. Замолви словечко. Может, и удастся хоть кого-то из группы спасти.

– Складно рассказываешь, – хмыкнул Алексей. – А Юрген тебя не пристрелит, когда обнаружит пропажу?

– Не поймет. Решит, что сами сбежали. У него времени не будет разбираться, и погони не будет. Идем взрывать пути. Помнишь? Труба под насыпью, участок за изгибом рельсов, в десяти километрах от каменоломни.

– Спасибо тебе, Марко, – Виктор Котлов протянул партизану руку. – Спасибо, что не забыл обещание, слово держишь. А сам с нами не хочешь? Вместе прорвемся. Немцам соврем, что ты такой же пленник, как и мы. Крестьянин простой из-под Варшау.

– Благодарствую, но я лучше сам буду выбираться. Может быть, удача Юргену еще не совсем изменила, – невесело усмехнулся Марко.

– Скажи, а что это за знаменитый состав? – спохватился Алексей Черкасов.

– А ты не знал? Атомный поезд, – и, предвосхищая уточняющий вопрос, Марко пояснил: – Перевозят радиоактивную грязь с атомной станции. Помнишь Радом? Будет то же самое, только больше и грязнее. Немцы все награбленное в Европе бухнут на зачистку последствий радиоактивного заражения. Атомные станции позакрывают. Русским туго придется, все от их реакторов откажутся. Одним ударом мстим за всю поруганную честь Польши.

Глава 31

Новое место базирования не радовало солдатский глаз. Это не желток с яйца. Батальон запихнули в бывший армейский склад на окраине города. Хорошо еще, интенданты не совсем потеряли совесть и позаботились о кроватях, белье и провизии. Ночи теплые, посему никто на неотапливаемое помещение не жаловался. Солдатам по большому секрету сказали, что долго здесь не задержатся. Неделя. Максимум две. Потом батальон возвращается в северо-восточную часть генерал-губернаторства, а может быть, домой, в Тильзит или Модлин.

Рудольфу Киршбауму эти новости были до известного места. Ефрейтора в первую очередь беспокоило снабжение. Хотя вот с этим проблем не было. Даже удивительно! Батальонные повара получили полное довольствие на весь личный состав, да еще сразу на десять дней. Патроны тоже подвезли в достаточном количестве. Но с этим делом в вермахте никогда дефицита не было.

Взвод лейтенанта Тислера догнал своих только поздно вечером, когда батальон уже расквартировался на новом месте, избранные счастливчики получили увольнения и шатались по улицам Тарнова, а остальной личный состав медленно подтягивался к столовому залу. Повара готовили ужин. Пусть не по расписанию, на ночь глядя, зато горячее.

Наутро майор фон Альтрок построил батальон и объявил боевую задачу: патрулируем, ребята, железную дорогу. Два часа на личные дела, приведение себя, снаряжения и техники в порядок, и выступаем. На хозяйстве остается только один взвод из состава 4-й роты. Остальным работать в поле.

Солдаты восприняли новость как должно, то есть без особого энтузиазма. За последние дни патрулирование, обыски, прочесывание местности, поиск повстанцев надоели людям хуже горькой редьки. Куда интереснее было наблюдать вытянувшиеся лица офицеров.

Причину столь необычной реакции ротных, технических замов и взводных ефрейтор Киршбаум выяснил совершенно случайно. Подслушал разговор между гауптманом Шеренбергом и лейтенантом Тислером. Взводный настойчиво интересовался у командира: где найти карты района патрулирования? На что гауптман коротко отправил лейтенанта прямым путем в заднее отверстие майора фон Альтрока. Дескать, именно там и следует искать карты, а гауптман Шеренберг понятия не имеет, где им придется работать и какого черта штабные свиньи не озаботились картографическим материалом. Затем Шеренберг, немного успокоившись, сделал предположение, что в магазинах найдутся туристические карты, в крайнем случае, можно попросить краеведческий материал в ближайшей школе. Злая, грустная шутка.

Утро просто так не закончилось. С улицы донеслись дикие вопли, грязная ругань и громкий истеричный смех. Затем в воздухе поплыло амбре. Воняло так, как будто диверсанты взорвали канализационный коллектор. Истина, как оказалось, была рядом. Недалеко от казармы находился старый уличный туалет. Ветеран ассенизационной службы долгие годы исправно служил благородному делу санитарии, пока над ним сегодня рано утром жестоко не надругались.

Пожалуй, если бы повстанцы – а кто же еще?! – бросили в очко связку гранат, результат вышел бы не таким катастрофичным. В жизни все проще и хуже – неизвестные опустили в очко сортира обычные пекарские дрожжи. Утро жаркое, органической массы в выгребной яме накопилось изрядно. Тесто быстро поднялось и поперло на улицу. Проходившие мимо несчастные обыватели с воплями бросились наутек. Ручейки благоухающей пузырящейся жидкости потекли по брусчатке к казарме.

Катастрофа. Ливневой канализации на окраине Тарнува отродясь не бывало, других естественных препятствий на пути смердящей антисанитарии тоже не возникло. Начало дня не задалось. Выскочивший из ворот складской территории гауптфельдфебель Эмиль Вебер распорядился было разбирать брусчатку и рыть канаву, но его вовремя остановил проходивший мимо гауптман Мюллер. Офицер понял, что территория воинской части от потопа не пострадает, а посему не будем переживать и брать на себя обязанности городских служб.

В назначенное время батальон с развернутыми знаменами выехал за город. Мелкие досадные неурядицы разрешились, а что не разрешилось, оказалось неважным. Картами офицеров обеспечили. Пусть это были обычные гражданские карты, но по ним можно ориентироваться, рельеф и основные дороги указаны.

Разумеется, никто из проклятых штабных задниц с ушами не удосужился дать схемы патрулирования, четкие границы зон ответственности и радиочастоты для связи с соседями. Комбат получил приказ в случае чего радировать в штаб кемпфгруппы и хороший совет решать проблемы своими силами. По данным разведки, в районе творится сущее безобразие. Войска стянули, а организовать работу не успели. Все решали по ходу дела, старым армейским способом унтер-офицерского рыка.

К собственным неурядицам добавилась неприятность с дорожными указателями. Некие злоумышленники сорвали их со столбов, а те, что остались, были перепутаны и показывали совершенно не в ту сторону. Ефрейтор Киршбаум надолго запомнил фееричную картину – на перекрестке дорог два указателя с надписью «Кракау 76 км», глядящие друг на друга.

В первое время неправильные указатели доставили ребятам неприятностей, кое-кто укатил совсем не в ту сторону. Проблема решилась просто: майор фон Альтрок категорически запретил своим людям пользоваться дорожными указателями, ориентироваться только по карте и методом опроса местного населения. Дорогу спрашивать только у немцев и чехов.

Во второй половине дня до кого-то дошло, что днем-то трассу прикрыли, а на ночное патрулирование не остается сил. Люди не могут работать в поле без сна и отдыха. Майору фон Альтроку срочно спустили приказ отделить половину батальона для ночной смены. Бедный комбат, по рассказам свидетелей, ругался как пьяный поляк и разъяренный русский в одном лице. Ротные с постными лицами громко выражали желание раздобыть в ближайшем селе шнапса и залиться им по уши. Дескать, все равно от них уже ничего не зависит.

Майор в душе был согласен с предложением, но пересилил себя, сработала армейская привычка всегда выполнять приказ, каким бы он ни был идиотским. Сначала выполнять, а потом думать, стоит ли жаловаться на высокопоставленного дебила.

Приказ не предусматривал возвращение отдыхающих взводов в расположение части, еще одно упущение штабных. Пришлось разбивать временный полевой лагерь в редком лесочке на склоне холма в километре от охраняемой дороги. Припасы, ясное дело, с собой не взяли.

Комбат вызвал по рации машины с полевыми кухнями и распорядился погрузить палатки, но время было потеряно. Пока зампотех и интендант готовили автоколонну, пока собирали груз, пока машины ползли до полевого лагеря… Солдаты бродили вокруг бронетранспортеров злые и голодные. Спать на расстеленном на траве брезенте удовольствие ниже среднего. Пытаться уснуть на сиденье в боевом отделении «Ганомага-600» можно. Именно попытаться. Получиться может только у индийского факира, они и на гвоздях дрыхнут как на пуховой перине.

В следующие два дня бардак постепенно сошел на нет. Это означало, что батальон немного освоился в своем районе ответственности, мехводы и унтера запомнили основные дороги и больше не пытались заблудиться среди трех грунтовок. Режим патрулирования установился.

Комбат и ротные разобрались в обстановке и перекрыли основные дороги блокпостами. Солдаты, которым выпало дежурить на дорогах, считались счастливчиками. Остальным приходилось мотаться вдоль железной дороги туда и обратно, глотая дорожную пыль и отбивая зады на жестких сиденьях. Приказы командования, как всегда, шли вразрез со здравым смыслом. Вместо того, чтоб оседлать транспортные узлы, развилки, установить заставы на въездах в села, поставить наблюдательные посты на высотах, людей заставили бесцельно носиться по полям. А моторесурс брони не бесконечен. Это не легковушка. Даже неприхотливая и надежная как топор «пума» требует регулярного ремонта, смены масел и обслуживания умелыми руками в специализированной мастерской.

К концу третьего дня, когда все успокоилось и начало понемногу налаживаться, людям сообщили, что завтра по магистрали пройдет атомный поезд. Осталось совсем чуть-чуть, только сопроводить состав, прикрыть его от возможного налета и все. После того как поезд дойдет до русской границы, батальон возвращается в Радом.

Новость вызвала не взрыв воодушевления, как надеялись большие идиоты в больших штабах, а ропот. Солдат можно было понять – они только смирились со своей участью, привыкли к району, понемногу наладили свой быт, и все оказалось тщетно. Даже простой ефрейтор Киршбаум понимал, что большая часть их работы за последние дни не более чем бесполезное уничтожение собственных сил, времени и ресурсов.

Взводные и командиры отделений успокаивали людей как могли. Унтер-фельдфебель Тохольте вовремя вспомнил, что в деревеньке под Радомом у них остались друзья, а местный пивовар герр Виленброк варит великолепное светлое. Еще два дня, еще немного, и они вернутся в Кюхендорф, на старое обжитое место.

Воспоминания о пиве, великолепных копченостях и жареных сосисках, которыми местные жители угощали солдат, вызвали у Рудольфа Киршбаума невольную улыбку. Неплохое было время. Они жили среди милых, добрых людей, знающих скромные немудреные нужды своих защитников. Крестьяне слишком хорошо понимали, чем им грозит бунт поляков, поэтому и отнеслись к бойцам вермахта со всем радушием.

Здесь, между холмами Тарнова, все не так. Даже немцы недовольно косятся на бронемашины, ворчат, жалуются на перекрывшие дороги блокпосты, ругаются, когда им приходится на каждом шагу предъявлять документы. Не понимают, чудаки, что лучше свои немецкие солдаты, чем польские бандиты. Первые защищают местное население, а не наоборот.

Батальон глотал пыль на дорогах, а в районе между тем было неспокойно. Водители передавали солдатам свежие новости, кое-что рассказывали офицеры. Неожиданно активизировались повстанцы. В течение последних трех дней сразу больше двух десятков диверсий и налетов. Поляки подожгли нефтехранилище под Кракау. Не редкостью стали обстрелы полицейских участков и лихие рейды по немецким фольваркам и фермам. В городах разом полыхнуло несколько подозрительных пожаров.

Власти с ног сбились в поисках бандитов, полиция и войска стоят на ушах. Да еще ко всему прочему добавился проклятый атомный поезд. Проводить его до границы, и пусть дальше русские сами заботятся о своих радиоактивных материалах! Осталось только проводить.

Поздно вечером Рудольф Киршбаум столкнулся с гауптманом Шеренбергом. Точнее говоря, это ротный чуть было не споткнулся о вытянутые ноги мирно спавшего у задних колес броневика ефрейтора.

– Простите, герр гауптман! – вовремя отреагировал Киршбаум, почувствовав пинок по голени и услышав короткое эмоциональное ругательство.

– Это я должен извиниться, Руди, – присев рядом, мирно ответствовал Хорст Шеренберг. – Когда твоему отделению идти в патруль?

– Завтра утром. Взводный говорит, что работаем в пятом районе вдоль рельсов. – Зону ответственности на районы разделили офицеры батальона. Так удобнее и проще, не нужно уточнять границы участка, когда тебя посылают в поле.

– Завтра утром пройдет поезд, – буркнул ротный.

– Как раз в нашу смену. Хоть посмотрю на это бесценное сокровище, над которым так трясется командование, – с горечью произнес ефрейтор.

Он давно уже устал от суматохи и бестолковой беготни. Как давно это было! Кажется, еще позавчера Рудольф искренне радовался жизни, смене впечатлений, мечтал увидеть настоящие горы. Наивный ефрейтор. С тех пор многое изменилось. Солдату оставалось радоваться выдавшейся минуте отдыха и надеяться на то, что его накормят горячим обедом с обязательным супом, а не холодной тушенкой из банки с каменными галетами вприкуску.

– Герр гауптман, разрешите вопрос?

– Говори, ефрейтор, – кивнул Шеренберг.

– Я слышал, до войны в бывшей Польше жило тридцать пять миллионов человек. После того, как наши отцы уничтожили это надругательство над цивилизацией, всех поляков свезли в генерал-губернаторство.

– Совершенно верно, ефрейтор, но учти, что в Польше жило немало немцев, кашубов, гуралов, словинцев, вагров, это настоящие арийцы и полноценные граждане рейха.

– Их не так много, – прищурился Киршбаум. – Мы вернули рейху наши исконные земли, а поляков выслали в генерал-губернаторство. Казалось бы, на этой земле мы должны наблюдать перенаселенность. Но где она? Почему во время рейдов я часто вижу полупустые деревни и заброшенные дома?

– Хороший вопрос умного человека. Киршбаум, ты не собираешься идти учиться на офицера?

– Не думал.

– Ты умеешь видеть суть вещей. Редкое дело для наших дней. Возвращаясь к твоему вопросу. Со времен войны прошло двадцать семь лет. Срок не маленький. За это время многие поляки уехали, мы не мешали эмиграции. Пусть катятся, нам они не нужны. Многие умерли от шнапса, болезней, старости. Детей у них мало, многие предпочитают вообще отказываться от детей. Вот так в одно время перенаселенное генерал-губернаторство превратилось в заманчивое место для переселенцев.

– Неужели так много людей так быстро умерло? – не поверил Киршбаум.

– Конечно, нет. Мы ведь видели заброшенные дома в деревнях – полякам надоедает работать на земле. Крестьянский труд благороден, но тяжел. Поляки едут в города, там легче жить, там проще найти кусок хлеба. Деревни умирают, на запустевшие земли приходят немцы, а в польских городах растут трущобы, нищие пригороды.

– Благодарю вас, герр гауптман.

– Не за что. Если возникнут вопросы, обращайся. – Шеренберг говорил совершенно серьезно.

Гауптман поднялся на ноги и поспешил к дороге, мимо полевого лагеря проезжала артиллерийская батарея. Пушкари остановились перекинуться с пехотой парой фраз, поинтересоваться обстановкой и посудачить на вечные армейские темы.

Рудольф Киршбаум просто перекатился, так, чтобы бронетранспортер не закрывал обзор. Подниматься, идти здороваться с камрадами было лень. Лучше вот так подпереть щеку кулаком и задумчиво глазеть на два грузовых «Мерседеса» с пушками на сцепках. По-видимому, артиллеристов бросили в усиление пехотных и егерских частей. Командование кемпфгруппы совсем потеряло связь с реальностью, раз подтягивает артиллерию. Они бы еще танки прислали!

С точки зрения простого ефрейтора, помощника командира отделения, против повстанцев лучше всего работает обычная мотопехота, специально обученные егеря и авиация. Пушки если и нужны, так только для штурма укрепленных партизанских лагерей в лесной болотной глуши. А еще лучше обычные армейские вертолеты. Два пулемета с вертушки заменяют две роты пехоты. Проверено на практике.

Артиллеристы уехали, а еще через час по этой же дороге прогрохотали четыре легких танка. Что и говорить – накаркал! Шум моторов, лязг гусениц мешали спать. Ефрейтор Киршбаум приподнялся, бросил на технику мутный взгляд и уронил голову на куртку. Через три секунды он провалился в глубокий сон.

Глава 32

Раннее утро 11 августа 1967 года началось точно по плану. Первым пробудился Алексей Черкасов. Кажется, он вообще не спал, боялся, что уйдут без него. Друзья тихо, стараясь красться, как мыши, выбрались из рукотворного грота. Похоже, никого не потревожили. Часовых не видно. Зато Виктор Котлов умудрился стянуть по дороге свой же собственный «парабеллум». Уставший вчера за день Анжей бросил пояс с кобурой рядом с собой на землю, да так и забыл про него.

Небо светлело. Летние ночи коротки. Перед рассветом уже можно нормально ориентироваться в поле. Вокруг лагеря никого не видно. Алексей дал товарищам знак не шуметь, он шел первым. Виктор Котлов оглянулся на партизанский лагерь. Все спят. Капитан Ост лежит у входа, завернувшись в старый плащ, спит спокойно и в ус не дует. Котлов еще раз подивился железной выдержке этого человека. Не каждый может вот так спокойно дрыхнуть, зная, что через несколько часов ему придется лезть головой в петлю.

На подъеме пленников догнал Марко. Заместитель командира махнул рукой, словно старым товарищам, и сделал жест следовать за собой. Шума за спиной не слышно. Часовые глядят в другую сторону. Метров двадцать крадущимся шагом, и люди рванули во весь дух. Первым до рощи добежал Ринат. Он же нашел замаскированный под стог сена автомобиль.

Да, тот самый армейский «БМВ». Осталось только раскидать сено, и можно ехать.

– Не забыл? – Марко поворачивается к Виктору Котлову и привычным движением бросает на заднее сиденье машины планшет. – Сразу направо, на первом повороте крути влево и до блокпоста.

– Не передумал? – спросил Котлов.

Дмитрий Комаров уже сидит в машине, готовится запускать мотор. Вообще-то движок надо прогреть, но сейчас не до этого. Шум мотора могут услышать в каменоломне. Или не услышат? А если услышат, решат, что так и надо?

– Я остаюсь с Юргеном, – смеется Марко, на его лице светится простецкая, такая располагающая и одновременно обманчивая улыбка. – Не могу ребят бросить. Если погибну, то с ними.

– Очень жаль.

Короткий хук под дых, точнехонько в солнечное сплетение. Полшага влево, и рубящий ребром ладони по шее. Повстанец со сдавленным хрипом валится на землю.

– Получилось! – радостно заявляет Котлов, заворачивая Марко руки за спину. – Вяжем его. Давай кляп.

Опешившие было от неожиданности товарищи скрутили партизана, в рот ему запихнули промасленную тряпку.

– Товарищ вице-адмирал, вы его из-за автомата приложили? – интересуется высунувшийся из машины старлей Комаров.

– Не верю я ему. Врет. Посмотри, что он там в машину бросил.

– Карты. Отмечены немецкие посты, место заложения мины на путях. Кажется, пути подхода и отхода группы.

– Я в это не верю, – упрямо повторил вице-адмирал. – Мне его предложение и как Юрген рассказывал о диверсии, заложенной два года назад взрывчатке, сразу показались подозрительными.

– Куда едем, командир? – Алексея Черкасова волнует близость партизанского лагеря. Летчик вооружился отнятой у Марко штурмовой винтовкой. Пистолет достался Ринату.

Марко отнесли на край рощи и положили под дерево. Подальше от машины, чтоб не подслушивал и разговаривать не мешал. Обыскали его тщательно, сюрпризов с этой стороны не будет.

– Недавно один умный человек мне советовал не делать выбор из двух зол, всегда искать третий вариант. Если мы сейчас побежим к немцам, то невольно передадим им дезинформацию. Капитан Ост на то и рассчитывает: армейцы стянут силы к точке закладки взрывчатки, может быть, остановят поезд. Они сделают то, чего хочет наш диверсант.

– А если мы не будем говорить о мине? Если наведем солдат на лагерь повстанцев? – предложил Алексей.

– Через четверть часа в каменоломне никого не будет. Юрген не дурак, он просчитал ситуацию, готов к тому, что мы выложим все, что знаем о нем и его людях.

– Не делать выбор из двух зол, – повторил Ринат Халиуллин. – Глупость говорите, товарищ вице-адмирал. Нам бежать надо, к немцам спешить. За пять минут доедем, а потом уже будем решать, как жить дальше.

– Дурак! – резко осадил товарища Черкасов. – Если Юргена упустить, если он взорвет поезд, всем будет плохо. Тысячи людей погибнут: немцы, поляки, чехи, словаки, русские. Ты возьмешь на себя вину за их смерть? Ты сможешь сказать: я мог остановить диверсанта, но испугался?

– А как мы его остановим? Нас четверо, солдаты мы плохие. На четверых один автомат и пистолетик.

– Два пистолета, – проворчал Виктор Котлов. – У меня длинноствольный «парабеллум». Нам не обязательно вступать в бой. Достаточно проследить за партизанами, в нужный момент послать гонца в сторону ближайшего патруля, открыть стрельбу. Сегодня в районе трассы солдат, как блох на бродячей собаке. Выпустить две очереди в воздух, и через три минуты кто-нибудь да прибежит.

– Поехали, – зло ощерился Дмитрий Комаров, – потом поговорим, на безопасном удалении.

Совет пришелся кстати. Старший лейтенант запустил мотор, дождался, пока товарищи загрузятся в машину, и плавно тронулся с места. Машина легко скатилась по склону. Фары Комаров не включал. Ехал он тихо, утренний полумрак не мешал видеть дорогу. Вот и тот самый поворот, о котором так настойчиво напоминал Марко.

Виктор Котлов попросил остановить машину и первым вышел наружу, набивая на ходу трубку. Раннее утро. Над полем ползет туман. Низина затоплена белым молоком. Ни черта не видно. Прислушавшись, Виктор Николаевич уловил мычание коров и шум мотора. Кто там и где выгнал стадо, кого и куда несет по дороге – непонятно.

– Так что делать будем, командир? – старшинство вице-адмирала Алексей Черкасов признавал безоговорочно.

– Можно послушаться нашего конопатого друга и махнуть до блокпоста. Но я не уверен, что нас на трассе встретят немцы, а не партизаны. Можно отправить одного человека на машине, а самим вернуться к каменоломне и следить за партизанами. Можно всем поворачивать назад и делать то, что должно.

– Первый вариант оставляем, – сказал старлей Комаров. – У Юргена еще одна машина. Он вышлет вперед маневренную группу, мы за ней пехом не успеем. Думаю, надо возвращаться назад и приглядывать за нашим боевым эсэсовцем.

– А почему эсэсовец?

– Он же сам рассказывал, носил черную форму с рунами на петлицах.

– Не СС. Скорее всего, спецподразделение диверсантов с национальным уклоном, может быть, «Бранденбург», – размышляет Котлов.

– Странный, непонятный человек этот капитан Ост, – задумчиво протянул Черкасов. – Я не могу понять, кто он, на кого работает и против кого воюет.

– Товарищи, вы чего?! – в голосе Халиуллина отчетливо слышались истеричные нотки. – Мы на свободе! Понимаете, мы на свободе!

– И что? А в поезде едут наши советские люди, наши русские атомщики. Оставим их на произвол судьбы?

– Кругом полно солдат. Пусть немцы сами решают свои проблемы.

– Я бы рад, – согласился Котлов, – да совесть не позволяет. Держать тебя не буду. Вот дорога, налево и четыре километра прямо. За полчаса добежишь. Никого не держу. Оставите мне автомат и машину.

– Я офицер, от врага не бегу, – шагнул вперед Комаров.

– Я с тобой, адмирал. Напомню Юргену о погибшем морячке, – Черкасов поправил штурмовую винтовку и дослал патрон в патронник.

– Я с вами, – мрачно пробурчал Халиуллин.

Оставаться в одиночестве он не хотел. Или вспомнил, что немецкого языка не разумеет. А как еще прикажете с солдатами объясняться?

– Тогда поворачиваем направо. Видите, козья тропка между холмами? – Виктор Котлов склонился над любезно подсунутой русским картой.

– Сможем проехать?

– Должны, она обходит каменоломню с севера и идет к рельсам. Посмотрим. Через четыре километра высаживаем пеший дозор.

Юрген Ост поднял своих людей ровно через пять минут после того, как беглецы выскользнули из лагеря. Пусть бегут. Марко молодец, сумел втереться в доверие, сыграть роль недовольного командиром заместителя. До последнего момента капитан Ост не знал, что ему делать со свалившимся на голову счастьем в виде русского адмирала, держал его при себе на всякий случай – вдруг пригодится. Пригодился. Сыграет свою роль в последней партии Юргена Оста, сам того не подозревая, поможет ребятам прорваться к поезду.

На сборы отряда ушло меньше четверти часа. Тратить время на завтрак не стали, капитан решил дать людям возможность поесть в дороге. Через три километра будет тихая роща в распадке между двумя высотами. Место хорошее, чистое, там и позавтракают, и подготовятся к бою.

Оставалось только дождаться Марко, а заместитель все не спешил возвращаться. Дозорные сообщили о шуме мотора, вынырнувшей из-за деревьев и укатившей по дороге машине. Русские спешат, радуются тому, что им позволили уйти. А где же Марко? Куда подевался старый гайдамак?

Пришлось отправлять за заместителем людей. Ребята быстро обернулись. Ага, идут втроем. И Марко с ними. Только почему вид такой понурый?

Выслушав новости, Юрген Ост только головой покачал – ну адмирал! Не ожидал от него такого! Настроения неожиданное происшествие капитану не испортило. Пусть русский оказался умнее, все равно он сыграет им на руку. Обычный тупой русский Иван, даже если что-то и заподозрил, распорядиться с умом своей свободой и своим знанием не сумеет. Наверное, решил разжиться штурмовой винтовкой, не понимая, что солдаты все равно отберут у него оружие.

Небольшая заминка в начале пути не помешала отряду быстро войти в график. План расписан по минутам. Сегодня все решают точность, координация, и немного удачи тоже не помешает. Штаб разместил вдоль пути следования атомного поезда три отряда. Группа капитана Оста первая. Если Юрген сумеет реализовать свой план, парням Дроговоза и Чумового Стаса только и остается, как возвращаться по хатам и отвлекать на себя немцев. Юргена это устраивало.

Самым слабым местом плана Оста был выбор ударного средства. Взорвать рельсы не получится, однозначно. Для этого надо было размещать заряд пару месяцев назад, когда все было тихо. Точно как в слитой русскому адмиралу легенде. Да и мало пользы от мины. Перевернуть, сбросить с рельсов поезд это одно, а вот разворотить контейнеры с радиоактивной заразой совсем другой коленкор выходит.

Вообще-то, если планировать все по правилам, нужны два батальона пехоты со штатным усилением. Остановить поезд, перебить волкодавов из охраны, взорвать контейнеры и уходить. Правда, последнюю часть плана выполнять будет некому. За те полчаса, пока идет бой и саперы закладывают заряды, вокруг поезда соберется целая дивизия. Немецкая, разумеется.

Задача, на первый взгляд, неразрешима. Юрген Ост ее решил. Помогли смекалка, умение смотреть на вещи под непривычным ракурсом, ну и немцы тоже помогли. Да, выбор метода атаки до последнего момента оставался величиной неизвестной. Ост уже был готов отказаться от своего плана, как вернувшиеся ночью разведчики принесли хорошие новости. Все пройдет как по маслу.

Главное, Юрген Ост вовремя подготовил и снарядил в дорогу русского. На «случайно» показанной ему, а потом заботливо «забытой» в машине карте не зря отмечен участок у старого водостока. Рельсы перед водостоком делают поворот, обходят холм. Поезду придется сбавить ход. Если русский успеет, если немцы четко передадут информацию по инстанции, начальнику охраны состава дадут команду на остановку. Как раз на изогнутом участке пути. Вынужденная заминка. Остановка. Даже снижение скорости и то будет повстанцам на руку.

Об отходе Юрген Ост не беспокоился, все рассчитано. Быстро ударить, воспользоваться паникой, проскочить через опасный район и галопом к границе. Отряд, тех, кто выживет, он распустит. Хватит партизанствовать. Пора взрослеть, становиться серьезным человеком.

Жаль, связник погиб, полезный был человек, мог бы помочь с еще одним паспортом. Но и без него справимся. Во внутреннем кармане куртки лежал слегка потрепанный паспорт гражданина Хорватии. На первое время этого хватит, а там, чем черт не шутит – можно воспользоваться предложением русского адмирала и уехать в Ирландию. Уж там призраки прошлого Юргена Оста точно не найдут.

Выдвижение к первому пункту маршрута прошло без сучка и задоринки. Большая часть группы шла пешком. Разведка на машине проскочила мимо приметной рощицы, обогнула холм и вернулась к отряду. Все тихо, все спокойно. Озиравший окрестности с заднего сиденья легковушки Збых не заметил вовремя нырнувший в кусты армейский внедорожник. А если бы и заметил, то очень бы удивился – этот «БМВ» он уже видел не далее как вчера.

– Что там интересного? – Виктор Котлов подполз к устроившемуся в кустах на вершине холма Алексею.

– Топают наши гаврики. Как я и говорил, передовой отряд на машине, остальные пехом. Вон, видишь – между деревьями мелькают.

– Куда их понесло? Машина дальше не проедет.

– Склон ровный. А может, через лес дорога проходит?

– Заезда не вижу. Партизаны прямо по лугу проехали.

Разведчики выбрали прекрасное место для наблюдения. С холма открывался великолепный вид. Роща с нырнувшим под ее сень отрядом как на ладони. Внедорожник стоит за обратным скатом холма. Будем надеяться, что Ост не догадается выслать пеший дозор вокруг холма. Нет, не станет он время терять. Если не обманул, сегодня будет обстреливать поезд. У него день по минутам расписан. И район спокойный.

– Что они там делают? – с того момента, когда партизаны скрылись в роще, прошло больше получаса. Давно должны были пройти ее насквозь.

– Не знаю, – Алексей почесал в затылке.

– Товарищ вице-адмирал, – послышался за спиной громкий шепот Дмитрия Комарова, – за пастбищем, у оврага, остановились пушки.

– Немцы?

– Они, – улыбнулся старший лейтенант. – Может, сбегать к ним, поговорить?

– Сколько их?

– Два грузовика, два полевых орудия. Похоже, калибром четыре-шесть дюймов.

– И пятнадцать-двадцать солдат должно быть. – Котлов задумался. – Давай, отходим к машине. По дороге подумаем.

Идея интересная. Самое главное, у немцев должна быть связь. Артиллерийское подразделение без рации это не боевая часть, а бордель с пушками. Не могут их без связи оставить. Просто не могут. Виктор Котлов понимал, что переговоры с немецким офицером придется вести ему. Никто больше из его маленького отряда не владел языком. Немцы ему поверят, это не проблема. Найденная в свое время Марко листовка с портретом «великого путешественника» яснее ясного говорила, что Котлова ищут.

Армейские не сильно удивятся, если вдруг из кустов выйдет советский вице-адмирал в потертом, грязном, пропитанном дымом реглане, без фуражки, но зато с «парабеллумом» в руке. Проблема в потере времени. Пока немцы поймут, с кем разговаривают, выслушают Котлова, свяжутся со своим начальством, получат разрешение действовать, пройдет время. Минимум час на бюрократию да убьем. За это время Ост может сбежать.

Пока Котлов и Черкасов возвращались к машине, артиллеристы снялись с места. Грузовики покатили по направлению к железной дороге. Минут десять, и они скрылись из виду, ушли за холм.

– Что делать будем? – растерянно тянет Алексей.

– Следить за партизанами.

Возвращаться на вершину холма они не стали, Ринат предложил проехать вдоль подошвы холма и спрятаться в густом кустарнике за южным скатом. Недолго думая, Котлов согласился, можно сменить позицию. Партизаны капитана Оста все равно не подают признаков активности. Вице-адмирал был уверен, что повстанцев они не потеряют, если судить по карте, у капитана Оста одна дорога – на юг. А они пойдут параллельным путем.

– Нехорошо получилось, – первым нарушил молчание старший лейтенант Комаров.

– Потеряли, растяпы, – согласился с ним Алексей.

Виктор Котлов с мрачным надутым видом набивал трубку. Ситуация выходит из-под контроля. Артиллеристов они не догнали, партизан не видно, из рощи повстанцы не выбирались, но и в роще их давно уже нет. Это любому ясно и понятно. Двум местным крестьянам, за которыми с интересом следили Котлов и Комаров, потребовалось ровно десять минут на то, чтоб пройти насквозь лесистую седловину, в которой якобы скрывались партизаны.

– Попробуем двинуть на юг, обойдем распадок. Вот мостик через ручей, иначе на машине не проехать, – не сдается Черкасов.

Вице-адмирал косится на карту. Летчик прав, если они и отстали от капитана Оста, то догнать его можно, у него большая часть отряда пешком идет. Здесь главное даже не догнать, а не обогнать его и не попасться гайдамакам во второй раз. И артиллеристы движутся в том же направлении. Шансы есть.

Размышления Виктора Котлова прервал яростный треск штурмгеверов. Километрах в трех к северу шел бой. Партизаны! Артиллеристы! В голове что-то щелкнуло, два плюс два сложилось, картина происходящего приобрела четкость.

– Поехали! – командует Котлов и запрыгивает на переднее сиденье машины.

Глава 33

Бывали такие минуты, когда ефрейтор Киршбаум тихо радовался тому, что он не офицер. Если этой ночью солдатам еще дали возможность отдохнуть и ухватить несколько часов сна, то командирам оставалось только мечтать об отдыхе. На рассвете в расположение батальона нагрянула целая банда больших шишек. Абвер. Всем заправлял злобного вида генерал-майор. С ним три старших офицера, человек двадцать охраны. Чуть поодаль, сохраняя дистанцию, держался русский оберст.

Солдатам хорошо. Рудольф Киршбаум приподнял голову, окинул связанную с гостями суматоху мутным сонным взглядом и провалился в глубокий сон. Офицерам батальона пришлось хуже. Мало того, что двое ротных вернулись с ночного патрулирования, а остальные командиры до поздней ночи корпели над картами, так еще визитеры ни свет ни заря на голову свалились.

Абверовцы вели себя корректно, но сразу показали, кто здесь главный. Майору фон Альтроку устроили настоящий допрос, выясняли, как организовано патрулирование района. Русский затребовал карты и уже через минуту поинтересовался: почему патрулируют только десятикилометровую полосу вдоль путей?

– А что если повстанцы стоят и ждут удобного момента точно в полукилометре от границы зоны? – говорил русский на правильном имперском немецком практически без акцента.

– Людей мало, район большой, у меня приказ контролировать выделенный участок, – парировал фон Альтрок.

– А ближайшими достопримечательностями пейзажа не интересовались? Что это за котлованы? – ноготь оберста черканул по указанной на карте старой каменоломне, заброшенным карьерам, где в лучшие годы добывали плитняк и щебень.

– Майор, срочно проверьте котлованы, – живо отреагировал генерал-майор Вальдштейн. Наклонившись к комбату, он тихо добавил: – Рекомендую слушаться герра оберста Васнецова, он один стоит всего нашего свинского гестапо.

– Когда выступать? – в голосе комбата звучала неприкрытая горечь.

– Час назад.

– Гауптман Шеренберг, поднимай роту, – тон фон Альтрока не оставлял сомнений в том, что приказ он выполнит и покажет господам из разведки вместе с их русскими друзьями, кто здесь владеет ситуацией, а кто просто гость.

– Яволь, мой майор.

Вскоре бронетранспортеры с солдатами покатили к северо-восточному углу зоны ответственности. Тяжелые внедорожники гостей пылили следом за мотопехотой. Перед выходом бойцов вкратце просветили насчет ситуации и новой задачи. Генерал-майор Вальдштейн прямо заявил, что, если удастся перехватить на марше и разгромить банду повстанцев, задачу по охране поезда можно считать наполовину выполненной. Раздача наград на усмотрение командиров батальона, естественно, в случае успешного выполнения боевой задачи.

Русский оберст оказался прав. Никто не знал, как он с ходу выявил лагерь бандитов, но он был прав, черт побери! Спустившиеся в котлованы и карьеры солдаты быстро обнаружили следы недавнего отдыха группы неизвестных. Костры жгли буквально вчера.

Оберст Васнецов не брезговал грязной работой, одним из первых спустился вниз, прошелся по забоям и карьерам, долго копался в куче мусора. При этом с губ иностранца слетали короткие фразы на непонятном державшемуся рядом Киршбауму языке.

– Ефрейтор, погляди на это, – русский подобрал пустую консервную банку. – Замечательная была тушенка.

– Не могу знать, герр оберст, – на всякий случай отрапортовал Киршбаум.

– В Германии или генерал-губернаторстве можно такую купить?

Рудольф взял протянутую ему банку, покрутил в руках. Незнакомая штука. На крышке странная маркировка. На днище выдавлен значок в виде пятиугольника с непонятными символами. Этикетка пообтрепалась, полустерлась. Часть букв неразличима. Попадаются как знакомые немецкие буквы, так и совершенно непонятные. Хорошо видна изображенная на этикетке лошадь.

– Русские консервы? – догадался Рудольф.

– Верно, ефрейтор! – лицо герра Васнецова расплывается в широкой белозубой улыбке, сам он при этом становится похожим на ужасно довольного жизнью и сытого белого медведя. – Это «конина по-казахски». Вкусная штука.

– Русский самолет под Варшау, – демонстрирует свою осведомленность подошедший к русскому лейтенант Тислер.

– Боевая группа Армии Крайовой, захватившая наших сограждан, – соглашается оберст Васнецов.

– Киршбаум, бегом к гауптману, все доложить. Мы выступаем, – понял взводный.

Рота пошла вдогонку за бандой повстанцев. Шеренберг разделил своих людей по взводам и отправил разными дорогами, общее направление на юг, к железной дороге. Русский оберст одобрил решение, абверовцы промолчали, в пехотной тактике они разбирались как зеленоносые новички.

По дороге Хорст Тохольте шепотом рассказал Рудольфу, что один из абверовцев спрашивал у гауптмана, можно ли спешить солдат, чтобы они шли цепью до самой трассы. К счастью бойцов, ротный оказался не промах, быстро разъяснил штабному пиджаку, что повстанцы таким образом легко убегут от пехоты. А вот на броне мы их догоним. Ну что здесь сказать?! Не приходилось абверовцу командовать ротой. Штабной офицер, одним словом.

Среди солдат быстро распространилась новость, что они не только охотятся на диверсантов, но и спасают русского адмирала. Здесь он, в плену у бандитов. Бедняга совсем измучен, разве в человеческих силах столько времени провести в плену у поляков? Легко можно с ума сойти, человеческий облик потерять. Неожиданное превращение боевой операции в спасательную приободрило людей. Всегда приятнее осознавать, что ты делаешь хорошее дело, вызволяешь из плена боевого товарища, спасаешь человеческую жизнь, восстанавливаешь справедливость, чем понимать, что просто убиваешь, потому что приказ.

Остатки артиллерийской батареи они нашли на краю оврага, между зарослями кустарника и пологим спуском в низину. Идеальное место для засады. Бойцам капитана Оста оставалось только первыми занять позицию, подпустить немцев на пистолетную дистанцию и открыть огонь.

Виктор Котлов остановился возле трупа молодого паренька в фельдграу. Этот еще успел выпрыгнуть из машины и увидеть врага в лицо. Остальным не так повезло. Большинство солдат погибло в первые секунды боя, под кинжальным перекрестным огнем из кустарника и оврага. Партизаны выкинули тела из машин и укатили, даже не озаботившись скрыть следы боя. Спешат или считают, что догонять их некому.

– Командир, зачем им пушки? – Алексей озирается, пытаясь представить себе картину боя.

– А как ты думаешь поезд взрывать? К рельсам не подойти. Спорю – вдоль путей немцы чуть ли не колонной выстроились.

– Два полевых орудия в четыре дюйма, – невесело усмехается Комаров. – Если у Юргена есть кому стрелять, поезд они разворотят.

– У него есть кому стрелять, – говорит вице-адмирал. – Иначе не стали бы захватывать батарею.

Товарищи вернулись к машине и развернули карту. Дорога через два километра, вон за тем геодезическим знаком, раздваивается. Направо должна быть ферма, кустарники, овраги, распаханные клочки земли между неугодьями. К железной дороге этим путем не выйти. Виктор Котлов на это искренне надеялся. А вот дорога, идущая налево, поднимается по склону холма, идет вдоль перелеска, пересекает мостик над ручьем и опять раздваивается. Дальше либо ехать к переезду, либо вдоль путей к деревеньке Липпенвальд.

– Зато мы нашли следы Юргена, – заявляет оптимистичным тоном Алексей. – В погоню!

– Погнали, – бурчит Ринат.

Он уже смирился с авантюрой товарищей, всю дорогу молчит, как воды в рот набрал.

– Догоним. У него сейчас все на машинах, но мы его догоним, – старлей Комаров поднимает с земли штурмовую винтовку.

Поляки даже не стали собирать трофеи, оставили оружие там, где упало. Зато товарищи Виктора Котлова воспользовались шансом пополнить свой весьма скудный арсенал. Каждому по «СГ-56» и два-три запасных магазина. Алексей даже нашел две ручные гранаты. В бою все пригодится. Немцы не успели, а они успеют, отомстят и за себя, и за Сашку Иванченко.

За перекрестком старший лейтенант Комаров увеличил скорость. Машина легко катилась по сухому песчаному грунту, широкие покрышки прекрасно держали дорогу. Пожалуй, «БМВ» и по болоту пойдет, пусть и не так быстро. Вокруг все тихо и спокойно. Перекресток не охраняется. Но вдоль дороги видны следы гусениц, не далее как вчера здесь прошел полугусеничный вездеход или танк.

За очередным поворотом, уже перед подъемом, Алексей обернулся. К перекрестку со стороны фермы подъезжали армейские броневики. Две машины с грязно-зелеными в темных пятнах бортами свернули на боковую дорогу.

– Растяпы! – громко выругался Черкасов. Немцы ушли туда, откуда пришли повстанцы и гнавшиеся за ними русские.

На середине подъема блеснуло стекло. Догоняем! Два тяжелых грузовика с пушками на прицепе и пикап вынырнули из зарослей кустарника и редколесья. Сейчас они хорошо видны, ползут по склону.

– Комаров, как проедем кусты, останавливайся, прячь машину, – командует вице-адмирал. – Дальше пойдем пешком.

– Догоним ли? – сомневается Халиуллин.

– Иначе они нас заметят, высадят трех бойцов за поворотом и перестреляют как тех пушкарей.

Угроза подействовала. Больше ни у кого сомнений в правильности командирского решения не возникало.

Песочек не самое лучшее покрытие, тяжелая машина буксует, вязнет всеми колесами. Полноприводный мощный внедорожник быстро догонял партизанскую колонну. Близость противника приободрила людей. Если раньше кто и малодушничал, то сейчас лица русских светились суровой решимостью расквитаться с Юргеном Остом за гибель товарища, собственное унижение, попытку использовать пленных как источник дезинформации. За все хорошее оптом и в розницу.

Как Виктор Котлов и надеялся, у кромки кустарника стояли несколько деревьев. В отличие от лесных великанов деревья на открытом пространстве росли вширь, во все стороны выбрасывали ветки с густой зеленью листвы. Как раз у дороги нашелся кармашек для машины. Внедорожник зеленый, маскировочного цвета, в тени деревьев его почти не видно.

– Давайте, быстрее! – вице-адмирал перекинул через плечо ремень штурмгевера и зашагал вверх по склону.

Шагов через двадцать пришлось сбавить темп. Покрывавший склон ежевичник скрывал под своими листьями острые камни, рытвины и пни. Если идти в обход, склон крутой, ноги скользят. Ничего, совсем немного осталось. Вот и кустарник. Последний рывок. Виктор Котлов со стоном падает на траву. Они поднялись. Взбежали по склону.

Над головой шумят кроны деревьев. Вершина и большая часть холма поросли лесом. Виктор Николаевич переворачивается на бок и извлекает из кармана трубку. Перекур. Ребятам нужен отдых. Пока командир курит, Дмитрий Комаров изучает карту.

– Нам перевалить гребень и можно спускаться, – изрекает старший лейтенант.

– А если они дальше поехали? – беспокоится Ринат. – Может, стоило развернуться и догнать солдат?

– Солдаты их не догонят, а у нас шанс есть. Вперед! – Котлов поднимается на ноги и идет к вершине холма.

Плохо, деревья мешают. Ничего вокруг не видно. Вице-адмирал надеялся засечь с вершины, куда повернули повстанцы. Бесполезно. Придется идти вслепую. Одно хорошо, грузовики с пушками на прицепе далеко видны. Стоит Юргену Осту вывести свою банду на открытое пространство, и ее сразу засекут. Даже пыль от машин бывает полезной. Длинный шлейф пыли далеко и хорошо виден, а уж морские офицеры на зрение никогда не жаловались.

Капитан Ост был доволен. Все идет по плану, все идет точно по графику. Немецкие артиллеристы даже не успели дать больше двух неприцельных очередей по кустам. Бойцы их всех положили за считаные минуты. Тех, кто успел залечь на полу машин, и раненых добивали выстрелами в упор. Партизанам были нужны пушки. Без артиллерийской прислуги.

Быстро проверив трофеи, Юрген Ост посадил своих людей в захваченные грузовики. Первой шла легковушка. Именно благодаря этому старому «Фольксвагену» и остановили немецкую колонну. Сташко просто перегородил дорогу, а когда немцы полезли из машин с целью выпороть заглохшего на пути раздолбая и сбросить его развалюху в овраг, по ним ударили автоматные очереди.

Юрген Ост не спешил. Все идет по плану, все по графику. Они не коммунисты, они не будут перевыполнять план. Пятнадцатиминутный резерв времени на непредвиденные проблемы пока не использовали. Автоколонна проскочила узость, вышла на полевую дорогу и свернула к высоте 214. На склоне холма Юрген еще год назад приглядел приличную артиллерийскую позицию.

Да, весь план висел на одном волоске. Расчет делался на захват немецких пушек. Иначе атаковать поезд бесполезно, иначе положишь тщательно подобранный, любовно выпестованный отряд без пользы. Другого варианта нет. Юрген Ост рискнул, положился на случай, и Судьба его не обманула. Немцы любезно предоставили в распоряжение капитана идеальное оружие нападения.

Достигнув ровного участка дороги перед спуском, верный Сташко сбавил ход. Вот и приметный камень. За ним надо сворачивать направо. К сожалению, легковушке не удалось выбраться из колеи и вскарабкаться на дерн. Пришлось спешно хватать в руки лопаты, срезать кусок обочины и руками толкать «Фольксваген» на луг. Армейские грузовики проехали сложный участок без проблем. Высокие и широкие шины спокойно перенесли машины через обочину.

Дальше Юрген Ост направился пешком, следом шли Марко и Збых. Остальные ехали на машинах. Пусть отдыхают, вскоре ребятам придется попотеть. Ноги капитана привычно ощупывают дорогу. Грунт плотный, каменистый. Прошедшие дожди не успели напитать почву водой, размочить глину, превратить косогор в адов участок, где и пешком тяжело идти.

Склон холма неровный. Сейчас отряд движется по узкой террасе, слева вниз обрывается крутой склон, справа затянутая ежевикой, акацией и колючками каменистая осыпь. На краю террасы за землю цепляются низенькие кривые деревца. Грунт плохой, ветра и дожди норовят сбросить деревья вниз, а они не сдаются.

Юрген невольно усмехнулся. Как все похоже на людей: одному дано спокойно тянуться к небу в лесу, расцветать пышной кроной в поле, а другим приходится с детства бороться за жизнь, всеми силами цепляться за землю, с боем тянуть из почвы соки, сгибаться под безжалостными ветрами.

Еще двести метров. Терраса незаметно сужается и сходит на нет, плавно перетекает в склон холма. Вот оно! Самая лучшая позиция. Растущие на склоне деревья мешают обзору, скрывают террасу от наблюдателей. Внизу все как на ладони. Вон и железнодорожная насыпь. Рельсы выныривают слева из ложбины между двумя возвышенностями, обходят высоту 214 по дуге и уходят за реденький лесок.

Дистанция три километра. Можно бить прямой наводкой. Пехотные стопятимиллиметровые орудия прекрасно подходят для этой задачи. Юрген Ост не знал, что за пушки ему попадутся, и попадутся ли вообще. Судьба подарила неугомонному командиру повстанцев самый лучший инструмент возмездия. Точные, длинноствольные, скорострельные пушки, бьющие по цели шестнадцатикилограммовыми фугасами.

В боеукладках есть еще бронебойные, осколочно-фугасные, шрапнельные снаряды, но повстанцам они не понадобятся. Для вскрытия блиндированных вагонов вместе с начинкой лучше всего подходят фугасы.

Пушки выкатили на огневую позицию. Юрген Ост бросил взгляд на часы: до подхода поезда остается полчаса. Это если немцы не изменили график. Не изменят, товарищи из штаба гарантировали, что менять время и скорость немцы не могут, они и так очистили участок почти от всех поездов. Одна перевозка урана парализует все движение в южной части Польши.

Немного подумав, Юрген Ост оставил при орудиях восемь человек, остальных отправил в заслон. У начала террасы как раз удобное место. Перегородить дорогу машинами, троих стрелков послать на склон, остальных расположить в укрытиях за баррикадой. Полчаса против пехоты они продержатся. А скорее всего, немцы проскочат мимо. Недаром парни постарались прикрыть поврежденный колесами дерн травой. С дороги повстанцев не видно.

Опасения капитана Оста вызывала только вершина холма. Если враги заберутся на обрыв, вся огневая позиция и заслон у них как на ладони. Вообще-то, надо бы послать наверх дозорного, но лишних людей нет. И риск невелик. Никто не попрет напрямик через гору. А если немцы найдут отряд и ударят через баррикаду, им еще надо сообразить выслать группу для флангового удара. Солдатам придется возвращаться на пару километров назад, подниматься на холм, идти через лес. Меньше чем за час не управятся.

За это время отряд или сомнут, или пушки расстреляют поезд, и тогда партизанам надо быстро скатываться к подошве холма и уходить, отрываться от преследования. Юрген рассчитывал воспользоваться машинами, под прикрытием паники проскочить через рельсы в трех-четырех километрах от обломков поезда и прорываться к границе. Оптимальный план, ловить-то его будут на северном, а не на южном направлении.

Время течет незаметно. На горизонте появился дымок. Вот и поезд. Внизу вдоль путей идут два легких танка. Дальше полевую дорогу перекрывают бронетранспортеры. На склоне соседней высотки партизан различает солдат. Немцы бдят, всеми силами прикрывают свой проклятый поезд. Никто и не думает, что партизаны не будут прорываться к путям.

Состав приближается. Сбавляет ход на сложном участке. Впереди поезда катится легкая дрезина. Разумно. Дополнительная защита от мин. Капитан Ост встает на место наводчика, крутит маховики, выбирает упреждение.

Оптика прицела услужливо приближает уродливое железнодорожное детище двадцатого века. Специальный состав. Два мощных паровоза спереди и сзади. Перед паровозами площадки со шпалами и путеремонтным инвентарем. Всего пять вагонов. Второй и четвертый, похоже, представляют собой пулеметные вагоны от бронепоезда. Неплохо вооружились, пожалуй, одна только охрана состава способна отбить любую атаку.

Вот оставшиеся три вагона и привлекают внимание Юргена. Обтянутые железом, без окон, с покатыми крышами, на боках оранжевые полосы и знаки радиационной опасности.

– Они бы еще мишень нарисовали, – смеется Юрген, наводя орудие на паровоз.

– Наш адмирал не стал рассказывать немцам о заминированной трубе, – замечает Марко. – Видишь, останавливаться не собираются.

– Пся крев. И черт с ними. Передай Збыху: стрелять по моей команде.

Поезд приближается. Паровоз поравнялся с выбранным капитаном в качестве ориентира телеграфным столбом. Юрген Ост отступает назад и дергает спуск. Пушка рявкает, казенник прыгает назад. С задержкой в пару секунд бьет второе орудие. Первый снаряд попадает в насыпь под паровозом. Второй ложится перед насыпью. Видно, как паровоз подпрыгивает от взрывной волны, но удерживается на рельсах.

– Заряжай! Збых, поправь дистанцию!

Капитан Ост наклоняется над прицелом. Сейчас бить на поражение. Стрелять и стрелять в одну точку. Вдруг за спиной капитана грохочет взрыв. Юрген инстинктивно падает на землю, чувствительно приложившись лбом о станину орудия. Это его и спасло. Над головой свистят осколки.

Еще один взрыв гранаты. Кто-то истошно орет. Прямо на капитана валится Марко. Юрген чувствует, как на него течет что-то теплое и липкое. А заместитель тяжелый, навалился мешком и не шевелится.

Глава 34

– Вот мы и пришли, – замечает Виктор Котлов, подползая к краю обрыва.

– Вот и поезд, – вторит ему Черкасов.

– Вот и Юрген, – добавляет Комаров.

– И пушки нашли, – улыбается Ринат.

Вид с горы открывался великолепный. Все как на ладони. Люди поднялись на возвышенность вовремя. Из-за холма показался поезд. Два тяжелых паровоза играючи тянут цепочку из пяти броневагонов. Острые глаза моряков вылавливают немецкие посты и патрули в окрестностях железной дороги. Приготовились союзнички как следует, все перекрыли, это только Юрген Ост сумел всех обмануть, придумать неожиданный ход и подобраться к рельсам на дистанцию прямого выстрела.

Вот он, внизу. Партизаны уже развернули орудия, подтаскивают ящики со снарядами и зарядами. Им для полного счастья не хватает только, чтоб поезд остановился напротив огневой позиции, перед якобы заложенной под рельсами миной. Именно этого капитан Ост и добивался, отпуская русских пленных. Ничего, поезд и так сбавляет ход. Полотно делает поворот, виляет между возвышенностями.

– Что делать будем? – злобно щерится Алексей Черкасов.

– Стрелять, – заявляет вице-адмирал.

Другого варианта у него нет. Ошибся, понадеялся на авось. Лопух! Капуста морская! Салака! Остался один на один с Юргеном Остом.

– Послать гонца к ближайшему патрулю мы не успеем, – говорит старший лейтенант Комаров.

Парень тоже понимает, что без стрельбы не обойтись. Поляки откроют огонь минуты через две. Им нужно пять минут, чтобы разбить снарядами паровозы и изорвать вагоны с контейнерами в клочья. Не успеем.

– Халиуллин, ты давай бегом к машине. Заводи и гони к перекрестку, – решает Виктор Николаевич. – Вот тебе карта. Как увидишь немцев, кричи, маши руками, покажи им карту, постарайся сделать так, чтобы они тебе поверили.

– Я язык не знаю, в школе толком не учил, а после школы вообще все забыл, – хмурится штурман. – Я лучше, товарищ адмирал, с вами останусь. Автомат есть. Постреляем мал-мала.

Позиция удобная. Четверо стрелков перекрывают и покрывают огневую позицию вместе с расчетами орудий вдоль и поперек. Есть шанс сразу положить половину отряда. Дальше остается держаться за гребень, постреливать по артиллерийской позиции, не давать партизанам подняться в гору и отстреливать особо борзых, желающих во что бы то ни стало пострелять из пушек.

Виктор Котлов опускается на одно колено и поднимает штурмгевер. Машинка простая, удобная, пусть и отличается от советской АВС, но принцип одинаков, все просто и понятно. Прицел ставится на двести метров. Кажется, так будет лучше.

– Подожди, командир, – Алексей выкладывает на траву две гранаты. – Сначала пробомбим наших друзей.

– Давай.

Товарищи распределились вдоль обрыва, выбирая себе огневые позиции. Вдруг до ушей Котлова доносится грозный рев орудий. Не успели! Поезд уже близко. Пушки на площадке подпрыгивают. Через пять секунд у основания насыпи, прямо у поезда, вырастают два грязных куста разрывов.

Алексей подбегает к краю и одну за другой бросает две гранаты. Еще два взрыва, в ответ на польские снаряды. Удачно накрыло. Котлову показалось, что летчик целился в снарядные ящики, надеялся подорвать снаряды. Не получилось, гранаты легли слишком далеко, но и без того все вышло удачно.

Внизу хаос. Вокруг орудий лежат посеченные осколками тела. Трое партизан резво отползают к подошве склона. Юргена Оста не видно. А вот Марко жалко, рыжий партизан лежит окровавленной грудой у казенника орудия.

Повстанцы быстро опомнились и открыли заградительный огонь. Над головой Виктора Котлова звенькнули пули. Гады! Прицелиться, короткая очередь по бегущему к склону человеку. Промазал. Автомат непривычен, хоть и удобен. Еще очередь. Котлов привстает и бьет в грудь лезущему вверх повстанцу. Партизан опрокидывается на спину и катится вниз по склону. Одним меньше.

Бой быстро превращается в ленивую перестрелку. Поляки прячутся за деревьями, кустами, орудийными щитами и пытаются сбить огнем оседлавших обрыв русских. Команда Виктора Котлова стремится прижать противников к земле, задержать их, не дать подойти к пушкам и подняться на гору. Пока удается. Перестрелка идет короткими прицельными очередями. Патронов мало.

Повстанцы понимают, что быстро справиться с неведомыми стрелками не удастся. Поезд прошел опасный участок и скрылся за лесом. К артиллерийской позиции спешат армейские патрули. Еще немного, и холм плотно оцепят. А там уже дело решат бронемашины, численный перевес и пулеметы.

Вдруг слева вспыхивает яростная перестрелка. До ушей Виктора Николаевича доносится рев моторов, треск выстрелов, приглушенные взрывы. Партизан обложили со всех сторон. Видимо, они оставили у съезда с дороги заслон, сейчас там идет бой. Бойцы капитана Оста пытаются сдержать немцев, льют свою кровь, еще не зная, что все бесполезно. Поезд ушел. В буквальном смысле слова.

Внизу откуда-то выныривает Юрген Ост. Жив, гад. Капитан резво откатывается за камень. Выпущенная Котловым очередь проходит мимо. В ответ партизан бьет по верху обрыва. Снова меняет позицию.

Огонь повстанцев становится точнее и плотнее. Бойцам вице-адмирала приходится залечь и чаще перекатываться с места на место. Они пока все живы. Виктор Котлов слышит уверенный злобный лай штурмгевера Комарова справа и еще двух автоматов летунов слева.

Партизаны меняют тактику. Заслон пока держится. Сухой треск выстрелов не стихает. Хотя его уже заглушает деловитое урчание пулеметов. Еще две минуты, и армейский патруль передавит обороняющихся, смешает их с землей. Остатки артиллерийской команды Оста стягиваются к краю площадки. Сейчас они выпустят еще по очереди, заставив стрелков залечь, и рванут вниз. Юрген Ост уходит.

– Вперед! – Виктор Котлов поднимается на ноги и выпускает в сторону противника полмагазина.

Все решают секунды. А к капитану Осту у вице-адмирала накопилось немало вопросов. Серьезных вопросов, и на каждый надо отвечать кровью. Не все пули ушли в молоко, двое партизан падают на землю. Виктор отмечает, как Сташко безвольной куклой валится с обрыва. Жалко парня.

Котлов первым поднимается и скатывается вниз. Ребята молодцы, не отстают. Скользя по склону в туче земли, камней и пыли, Котлов успевает дострелять магазин. Сухо щелкает затвор, выплевывая последнюю гильзу. Менять магазин времени нет. Вице-адмирал забрасывает штурмгевер за спину и выхватывает свой верный «парабеллум».

Неожиданная психологическая атака возымела действие. Партизаны бегут, скатываются с обрыва. Несколько человек падают, сраженные выстрелами в упор. Достигнув подошвы склона, Виктор Котлов теряет равновесие и кувыркается через голову. Поднимаясь, он выпускает две пули прямо в грудь выросшему перед ним Анжею. А не надо лезть под руку. Не надо ствол поднимать.

Оглядеться по сторонам. Краем глаза Котлов замечает, что скатившийся вниз Ринат Халиуллин так и остался лежать, зацепившись ногой за куст акации. Штурмовая винтовка выпала из рук. Жаль парня. Наш был человек. А где Ост?!

Котлов прыгает вперед, уходит с линии прицеливания. Пули взбивают фонтанчиками землю под ногами. Еще один прыжок и откатиться в сторону. В боку покалывает, не для старика такая нагрузка. Зато пистолет в руке Котлова направлен прямо в грудь Юргену Осту.

Партизанский капитан злобно щерится, отщелкивает пустой магазин штурмгевера, поднимает глаза на вице-адмирала и останавливается. В его глазах светится понимание. Еще один шаг, одно движение, и Виктор Котлов не промахнется. А если промахнется, в десяти шагах слева стоит Алексей Черкасов. Черный зрачок ствола штурмовой винтовки в руках летчика глядит прямо в глаза капитану Осту.

Вид остатков расчета артиллерийской батареи произвел на людей эффект разрыва трехсотпятимиллиметрового фугаса. Те, кто еще утром ворчали и скулили, вслух мечтали быстрее добраться до нормальной койки, теперь первыми требовали быстрее идти вдогонку за бандитами. На лицах людей читалась решимость голыми руками разорвать поляков на куски, зубами рвать им горло.

Оберст Васнецов и гауптман Шеренберг, насупленные как сычи, бегали по окрестностям в сопровождении абверовцев и полувзвода солдат. Командиры перекидывались короткими фразами, общий смысл был в том, что бандиты специально захватили батарею. Это не отвлекающий маневр. Пушки нужны для расстрела атомного поезда.

Нашедшие первыми место побоища солдаты 6-й роты 2-го батальона доложили Шеренбергу свой маршрут патрулирования. Командовавший ими фельдфебель Вертер клялся, что с момента выхода из лагеря не видел ничего подозрительного. Фельдфебелю можно было верить, надежный солдат. Если бы он заметил что-то странное, то обязательно сказал бы офицеру.

Вертер сам рвался в бой вместе с 5-й ротой, его люди места себе не находили, понимая, что артиллеристов положили считаные минуты назад, практически перед патрулем. Но Хорст Шеренберг приказал Вертеру оставаться на месте и собрать тела погибших ребят. Парням уже не помочь, остается только отдать им последний долг. А отомстит 5-я рота. Сил хватает. Достаточно даже одного отделения. Люди уже между собой решили, что пленных брать не будут. И требовать подмогу тоже. Сами справятся, никому не отдадут честь задушить убийц собственными руками.

Благодаря патрулю, офицеры точно выяснили, где не могли пройти повстанцы. Оставалась только одна дорога, идущая по склону высоты 214. На высоте должны быть подходящие позиции для установки пушек.

– По машинам! – ревет гауптман Шеренберг.

– По машинам! – дублируют команды унтер-офицеры.

Рота срывается с места. Бронетранспортеры и броневики рвут колесами дерн и песок. Мехводы держат максимальную скорость. Партизанам не уйти. Если что, бойцы бросят броню, пешком налегке догонят. Настроение как у гончей, охотничий инстинкт передается всем бойцам от простого солдата до гауптмана и оберста.

Рудольф Киршбаум видел выражение лица русского, когда тот смотрел на растерзанные пулями тела. Ох, не хотелось бы видеть такое лицо во второй раз. Внутри оберста Васнецова все кипело и бурлило огнем, глаза потемнели, в них светилась мрачная решимость догнать убийц, догнать любой ценой.

По радио пришло сообщение: егеря нашли и разгромили боевую группу Чумового Стаса. Знаменитого бандита взяли в кольцо в тот момент, когда его люди готовили грузовик с взрывчаткой. Видимо, собирались таранить поезд на переезде. Молодцы, камрады!

Получив сообщение из штаба батальона, гауптман Шеренберг передал новость всем своим взводным и командирам отделений. Солдаты должны знать, что их товарищи не промах, успешно ловят и давят бандитов. Ни один человек из отряда Чумового в плен не попал. Причина понятна любому солдату, видевшему следы «развлечений» борцов за независимость Польши.

Поворот рота проскочила, далее подъем, вьющаяся между зарослями кустарника и редколесьем дорога. Бойцы идущих первыми машин видят отпечатки шин на песке, совсем недавно здесь прошли грузовики, а следом что-то вроде небольшого грузовичка. Шины широкие, с глубоким рифленым рисунком протектора. Не сразу люди поняли, что точно такие же следы оставляют внедорожники абверовцев.

Подъем. Еле заметный отворот вправо они чуть было не проскочили. Откуда-то издалека доносится непонятный приглушенный рокот. Брум. Брум. Ротный приказывает остановиться и высылает пешую разведку. Два отделения бойцов. На проверку полянки им дается минут десять.

Стоило ребятам пройти с полсотни метров, как по ним ударили из засады. Проклятье! Половина группы полегла в первую минуту. Остальные залегли и отстреливаются.

Команда гауптмана запоздала. Солдаты сами посыпались из «ганомагов». Цепью. Частые выстрелы. Короткие прицельные очереди. Перебежками. Вскоре возникла заминка. Уступ между двумя склонами слишком узок.

Лейтенант Тислер повел своих людей в лоб на вражеские позиции. Первый взвод полез на склон. Прикрываемые плотным огнем солдаты быстро шли вперед. Следом за бойцами идут бронетранспортеры и «пумы». Рокот пулеметов звучит мажорной ободряющей музыкой.

До вражеских позиций ребята добежали за минуту, потом пришлось залечь. Поляки держатся как черти. Дорога перегорожена грузовиками. Повстанцы залегли за машинами, оседлали склон, прячутся в рытвинах и наскоро вырытых окопах.

Плотный огонь штурмующих заставляет противника вжиматься в землю, бить длинными неприцельными очередями. Вскоре наступает возмездие. Пулеметы в считаные минуты изрешетили баррикаду из грузовиков. Пули стригут ветки деревьев, кусты, рвут человеческую плоть.

Рудольф Киршбаум поднимается. Делает пять шагов. Падает и стреляет в сторону противника. Над головой поют пули. Из-за корявой, цепляющейся корнями за склон березы выныривает человек, размахивается и бросает гранату. Рудольф успевает выпустить в него короткую очередь. С удовольствием отмечает – попал. И не только он один. По партизану били не менее чем из полудюжины стволов.

Еще один короткий рывок. И еще. Машины, партизанские позиции рядом. Шагов двадцать. Вражеский огонь ослаб.

– Вперед!!! – звенит голос Хорста Тохольте.

– Хура!!! Форвертс!!! – Рудольф бросает себя вперед. Ноги сами толкают тело. Штурмгевер в руках живет своей жизнью, огонь, только огонь. Бить, жечь, резать очередями.

Ефрейтор перескакивает через груду бревен. Чуть было не поскальзывается на трупе бандита. Вперед!!! Последних засевших на склоне повстанцев сбивают плотным огнем в упор. Рота продолжает натиск. Противника больше нет, но что-то же они прикрывали?

Вперед! Только вперед. Рудольф на бегу осматривается. Кажется, все отделение идет рядом. Потерь нет. А вот другим не так повезло. В память ефрейтора намертво врезались лежащие на траве тела в фельдграу, падающий на землю старший солдат Мюллер, подброшенный в воздух взрывом гранаты паренек из 1-го взвода.

И имя все забывал спросить, тихий такой был камрад, незаметный. Кажется, родом из Богемии или с Карпат. Чех или гурал, говорил с легким акцентом. Жаль, не познакомился. А сейчас уже не придется выпить с ним пива, покурить за казармой, просто дружески поговорить за жизнь.

Сопротивления нет. Повстанцев не видно, однако впереди гремят выстрелы. Там идет бой. Рудольф на ходу меняет магазин. Приготовиться, скоро придется стрелять. Дорога заканчивается узкой площадкой над обрывом. Впереди стоят две пушки. Ефрейтор замечает лежащие тут и там тела. Следы боя. Пока парни в фельдграу рвали в клочья заслон, кто-то хорошо здесь поработал.

Впереди, спиной к солдатам, стоят три человека. Невысокий темно-русый мужчина в кожаной командирской куртке держит в руке пистолет. Двое его товарищей сжимают штурмгеверы. Лицом к ним стоит высокий светловолосый человек в солдатском фельдграу, штанах армейского покроя и тяжелых ботинках. Поляк. Повстанец.

Люди что-то говорят друг другу. Рудольф не понимает слов. Только презрительные насмешливые интонации. Светловолосый отступает к обрыву, бежать ему некуда. Рука партизана ныряет под штормовку и выхватывает пистолет.

Грохот выстрелов. Человек в кожаном реглане падает на одно колено и всаживает в бандита целую обойму из пистолета. Два его товарища бьют из «СГ-56». Рудольф успевает дать прицельную очередь. Точно в цель.

Шквал, ураган свинца и стали сбивает поляка с ног, швыряет тело как тряпичную куклу, бросает вниз с обрыва. За спиной Киршбаума раздается дикий нечленораздельный рев. Мимо ефрейтора проносится оберст Васнецов и бросается к человеку в кожанке.

– Дальше будем бегать? – Виктор Котлов поднимается на ноги.

– Обманул ты меня, адмирал, – зло смеется Юрген. Бесполезный штурмгевер он бросил себе под ноги. Понимает, что не успеет перезарядить.

– Руки поднимай.

– Тебе же сказали: это не твоя война.

– Моя война. С тех пор, как ты убил моего товарища, с тех пор, как ты попытался взорвать поезд, в котором могли ехать мои соотечественники, эта война стала моей.

– Кончай его, командир, – ворчит Черкасов.

Летчик и старлей Комаров держат Юргена на мушке. Пальцы лежат на спусковых крючках.

– Все равно я тебя обманул, – смеется капитан Ост. – Не нужен ты мне был и выкуп за тебя не нужен. Попросил бы, я б тебя и так отпустил.

В руке Оста появляется пистолет. Капитан выбрасывает руку вперед. Вице-адмирал Котлов опускается на одно колено и жмет на спуск. И так пять раз подряд. Пистолет в руке отзывается сильными толчками. Где-то сбоку и за спиной лают штурмгеверы. Виктор Котлов глядит прямо в злые зеленые глаза Юргена Оста, видит в них испуг и досаду.

– А ему говорили, – ворчит вице-адмирал, отщелкивая пустую обойму – не спеши, если придется выбирать между душой, ценой победы и победой правой стороны. Не спеши, а он поспешил.

Виктор Котлов поворачивается и отшатывается от летящего прямо на него человека. Полковник Васнецов – кто же еще? – стискивает старого товарища в объятиях.

– Жив! Жив, чертяка! Жив!

Эпилог

Летом 1982 года в Ленинграде состоялась премьера французского фильма «Профессионал». Из дверей кинотеатра «Октябрьский» текла пестрая толпа граждан. Лето, жара, белые ночи, люди одеты легко. Редко встретишь человека в пиджаке или матерчатой ветровке.

Среди впечатленных великолепной игрой Жан-Поля Бельмондо зрителей выделялся невысокий пожилой моряк в белом парадном кителе с погонами адмирала флота. Из-под фуражки выглядывали щедро посеребренные сединой короткие волосы. Рядом с дедушкой держалась стайка разновозрастных внуков, немолодая миловидная женщина, поражавшая своей прекрасной фигурой и молодым задором в больших темно-серых глазах, двое мужчин под сорок.

– Хорошо играет, стервец, – пробурчал адмирал.

– И как они осмелились снять фильм об этом чудовище! – возмущенно сказал один из его спутников.

– Не так все просто, зятек, он был сложным, неоднозначным человеком, – адмирал привычным жестом извлек из кармана потрескавшуюся, с обгрызенным чубуком пеньковую трубку. – Я до сих пор не могу понять: кто он такой, капитан Юрген Ост?

Перед глазами Виктора Николаевича стояли финальные сцены фильма. Чуть ироничная улыбка на лице Юргена Оста в исполнении Бельмондо. На заднем плане почему-то самоходная артиллерийская установка «веспе», вертолет. Молодой длинноволосый Бернар Боннадье в форме ефрейтора вермахта, советский адмирал с холодным убийственным взглядом Робера Оссейна.

Мы стреляем в капитана Оста, как в жизни, так и в кино. Аккорды финальной сцены, волшебная, чуть грустная, зовущая вдаль музыка Эннио Морриконе, пули рвут куртку капитана, тело валится на землю. Камера отступает, и перед зрителем предстает зеленая лужайка, холмистые пейзажи предгорий Карпат на заднем плане, САУ, мрачные сгорбленные фигуры ефрейтора и адмирала.

– Дедушка, а правда, ты его убил? Не в кино, а взаправду? – глаза Саши горят молодым задором и чистой белой детской завистью к настоящему герою.

– Правда. Не я один стрелял, но мы его уложили. Жаль только, я его не убил, когда мы только встретились. Меньше было бы проблем.

В руках Виктора Котлова дымится трубка. Он вспоминает историю пятнадцатилетней давности. Перед внутренним взором проходят Ринат Халиуллин… старший лейтенант Иванченко… рыжий улыбчивый Марко… словно сошедший с нацистского плаката светловолосый, зеленоглазый истинный ариец Юрген Ост… Талант французов оживил тени минувшего, облек их в плоть и кровь, но и переделал, вывернул все наизнанку. Не был капитан Ост благородным разбойником, тот немецкий ефрейтор – Киршбаум, кажется, – оказался куда честнее и порядочнее, Виктор Николаевич в свое время немало общался с этим человеком.

Не был и сам Виктор Котлов холодным циничным разведчиком, майором КГБ, внедрившимся в отряд Оста под видом потерпевшего крушение адмирала ради предотвращения диверсии на атомной станции. Не было гордого вызова, обещания во что бы то ни стало взорвать станцию. Впрочем, АЭС в кино взорвали. Хватило трех снарядов «веспе». Хорошо, хоть атомный взрыв не стали изображать.

Все было не так. Все было проще и страшнее, чем в кино.

– Я до сих пор не знаю, кем был капитан Ост, – повторил адмирал Котлов. – Он сотрудничал с КГБ, служил в полку «Бранденбург», работал с ЦРУ и канадскими спецслужбами, был лучшим полевым командиром Армии Крайовой. Он обманул всех и остался один. Один на один со своей местью. Сложный был человек.

Толпа у кинотеатра постепенно рассасывалась. Люди расходились по домам, многие отправились гулять по улицам вечернего города. Суббота, время законного отдыха, в городе царят белые ночи, на улицах светло, жара спала, с залива тянет прохладой. Семья адмирала Котлова чинно шествует к припаркованным у тротуара двум автомобилям. Виктор Николаевич уже знает, что, вернувшись домой, он достанет из серванта бутылку «Плимутской» и накатит пару рюмок беленькой, помянет тех, кто погиб в проклятом генерал-губернаторстве пятнадцать лет назад. А в понедельник пойдет в магазин покупать видеомагнитофон и обязательно возьмет кассету с фильмом «Профессионал».

Вспомнился сухонький ксендз в деревенском костеле, последний святой нашего времени:

«Не спеши, если придется выбирать между душой, ценой победы и победой правой стороны. Не спеши выбирать. Остановись и подумай».

Примечания

1

Капитан. (Здесь и далее – примечания автора.)

2

Пивная.

3

Полковник.

4

Рава-Мазовецка.

5

Осторожно! Злая собака (польск.).

6

Благодарю (польск.).

7

Река Радомка.

Content

Андрей Максимушкин
Гроза над Польшей

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Эпилог

Примечания