Сергей Зверев

Сезон охоты на ментов

– Папа, мне пора.

Андрей Андреевич, оторвав взгляд от монитора компьютера, посмотрел на своего подтянутого сына – сорок лет, а выглядит молодцом.

– Когда вернешься?

– Не знаю, папа. Работа.

– Овощи не забудь.

– Взял. Спасибо.

– Ирине привет. Пусть девчонок пришлет на выходные, перемоют здесь все. Тяжело мне уже за порядком в квартире следить.

– Приедут, помогут, перемоют. Не вставай, продолжай работать. Я закрою дверь своим ключом.

Андрей Андреевич проводил взглядом сына, услышал, как закрылась входная дверь квартиры, щелкнул замок, и опять повернулся к монитору, пробегая взглядом по последней строчке: «…баронесса прервала поцелуй, лукаво улыбаясь…». Слово «лукаво» ему очень понравилось. Только кто оценит игру слов в этом опусе, который приходилось строчить, позоря седины, чтобы найти хоть какую-то опору в нынешней страшной жизни?

Некогда он был известным писателем и почивал на лаврах – повышенные гонорары за романы о хлеборобах и доярках, бесплатные санатории, зарплата за общественную работу в писательской организации. Он писал то, что требовалось коммунистической доктрине, писал искренне, и считал, что неплохо – социалистический реализм был освоен им до мельчайших нюансов. Дважды Андрею Андреевичу присуждали премии – Государственную и Ленинского комсомола – за романы о молодых комбайнерах. К 1992 году, несмотря на стремительное падение КПСС, он был весьма обеспеченным человеком – двести тысяч рублей на сберкнижке, трехкомнатная квартира, автомобиль «Жигули» и большой частный дом в пригороде.

Девяносто второй год сделал его нищим – деньги на счету сгорели в одночасье, а социалистически выдержанные романы народу были уже не нужны – издательства печатали только переводные.

Годы инфляции не давали покоя. Андрей Андреевич, конечно, получал пенсию (за себя он не переживал), но был ведь еще сын и дочери сына, и надо было как-то помогать, тянуть общую лямку. Жена Андрея Андреевича умерла давно, и теперь он вполне довольствовался малым – приличное питание и одежда, да еще творчество, без которого невозможно обходиться, как наркоману без обязательной порции дурманящего яда. Дом Андрей Андреевич продал и купил сыну квартиру. «Жигули», после небольшого ремонта, он также отдал детям.

У сына Геннадия были жена и две дочери, поэтому семья жила почти в нужде. В последнее время что-то начало налаживаться, появились денежные прибавки, но… Андрей Андреевич наливался бессильной яростью, вспоминая, как быстро потерял свое состояние. А ведь тогда он уже не беспокоился о сыне, уверенный в том, что его семья будет жить в постоянном достатке.

За последние годы Андрей Андреевич не смог пристроить ни одного своего романа, а написал он их за это время целых пять – про казнокрадов и честных деревенских мужиков. Первое время ему отвечали в издательствах и редакциях журналов, что нет бумаги, нет денег на выплату гонораров; потом объявили, что честные мужики и ворующие стройматериалы прорабы никому теперь не интересны, народу требуются убийства, аферы миллионеров и секс. Ему так и сказали: «Пишите про секс!»

В прошлом году новое издательство вдруг само предложило Андрею Андреевичу выпустить книгу его воспоминаний об известных писателях, с которыми он сталкивался, отдыхал и работал в годы застоя. Обещали приличную сумму, но аванса не дали – гонорар по приеме рукописи.

Андрей Андреевич с воодушевлением принялся за работу. Через год сдал готовую рукопись в издательство и получил на руки гонорар.

Новый кризис – и снова крах надежды. Любой другой на месте Андрея Андреевича давно бы сдался, опустил руки и тихо грелся бы на солнышке, стараясь поменьше есть, чтобы укладываться в размер пенсии. Но Андрей Андреевич продолжал чувствовать ответственность за семью сына – внучки уже выросли, одной – восемнадцать, другой – пятнадцать, им надо дать образование, а это – деньги. Сын семью, худо-бедно, кормил, одевал, но учеба… Андрей Андреевич знал, что только ему по силам добыть несколько тысяч долларов, если сумеет найти издательство, которое приобретет его работы и подпишет договор о дальнейшем сотрудничестве. Он накупил глянцевых книг с известными ему именами авторов и дерзкими, жестокими, кричащими названиями, проштудировал их и понял, что сейчас читают и что издают. Но понял и другое – все издаваемое похоже одно на другое, как братья-близнецы. Чтобы его опусы покупали и хотели покупать в дальнейшем, требовалось найти свою нишу. Поразмыслив, Андрей Андреевич пришел к решению написать для начала эротический роман на исторической основе. Он набросал план, буквально вымучил несколько глав и отправился по издательствам, желая, с учетом имени и прошлых заслуг, привлечь внимание редакторов и договориться о сотрудничестве.

Сегодня, после недельных бесплодных и унизительных походов, наконец повезло. Андрей Андреевич еще до конца не верил, что удача снизошла на него в лице молодого директора издательства «Тариф-спорт» Саши Семенова.

Сначала ничто не предвещало успеха. Его с трудом впустили к главному редактору процветающего издательства, рослому усатому нахалу. Отвлекшись от своего компьютера, редактор хмыкнул:

– Что у вас?

– Историческая эротика. Меня зовут…

– Не надо. – Нахал снова зашуршал клавишами клавиатуры, внимательно изучая экран монитора.

Андрею Андреевичу стало жутко неловко. Лезет со своей писаниной. Историческая эротика… Опустился, дальше некуда! Эх, нужда…

Он вышел из кабинета в приемную, поймал ухмыляющийся взгляд стервы-секретарши, согнувшись, устало побрел к выходу.

В коридоре какой-то молодой человек в футболке и спортивном трико читал объявления на стенде. При виде Андрея Андреевича он сочувственно улыбнулся.

– Не взяли рукопись? – Взгляд его был направлен на папку с рукописью в руках писателя. – Что у вас?

– Вы тоже пишете? – спросил в ответ Андрей Андреевич.

– Я издаю. Честь имею представиться – директор, он же редактор издательства «Тариф-спорт». Александр Семенов, Саша. Хотел предложить несколько совместных проектов этим, – кивнул он на дверь приемной, – но меня быстро отшили. А вы что пишете? Боевики, детективы, фантастику?

– Историческую эротику, – усмехнулся Андрей Андреевич. – Моя фамилия Егоров. Может, читали?

– Егоров Андрей Андреевич? Как же! Романы «Однажды в поле», «Трудный год»… Читал в детстве. Как же, как же! И что, вас не печатают?

– Увы, – пожал плечами Андрей Андреевич. Стало неловко до невозможности – даже перед этим желторотым юнцом приходится оправдываться.

– Но вы же – имя! Вот остолопы! – вскипел Саша.

Андрей Андреевич от бурных эмоций молодого издателя совсем затосковал от жалости к себе. Мальчик, мальчик! Читал в детстве… Было время, когда Андрей Андреевич очень сурово встречал литературных новичков, а теперь он – литературный старик, и погоду делают они, новые! Все поменялось. Мэтр литературы должен жалобно лепетать, убеждая, что обладает талантом!

– Говорите, у вас эротический роман? – заинтересовался Семенов.

– Эротический. Начало двадцатого века. Графини, князья… Думаю, фон удачный.

– Интересно, очень интересно. Дадите прочесть? Ха, что мы здесь стоим? Едемте ко мне в офис, – предложил Саша.

Они спустились по лестнице в обширный вестибюль. Андрей Андреевич чувствовал смущение – этот восторженный мальчик, конечно же, был беден и, кроме зарегистрированного устава своего издательства, ничего не имел за душой. Такие «издатели» толпами ходили по процветающим собратьям, предлагая совместные проекты.

Оказавшись на улице, Андрей Андреевич хотел вежливо попрощаться, сославшись на занятость, но Саша опередил его – он вытянул вперед руку с ключами сигнализации, и ему тут же ответило сверкающее перламутром чудо новейшей модели фирмы «БМВ». Такая «карета» стоила огромных денег. Андрей Андреевич был шокирован – а мальчик-то с деньгами!

– Не беспокойтесь, Андрей Андреевич, мы быстро. Офис здесь же, в центре, – заверил его Саша, заметив состояние писателя.

Когда они мчались в роскошной машине по шумному проспекту, Андрей Андреевич спросил:

– Извините, Саша, за любопытство, но не могу не спросить. У вас ведь есть деньги, как я понимаю, зачем же вы стучитесь в чужие двери?

– А-а-а-а, вы о совместных проектах? Скажу честно, Андрей Андреевич, у меня есть в обороте несколько десятков тысяч долларов. Но, чтобы издательская деятельность приносила хорошую прибыль, надо вертеть сотнями тысяч. А лучше миллионами. – И Саша весело подмигнул.

– Понятно.

Издательский офис оказался маленьким – вестибюльчик и две комнатки. Раньше здесь был бутик дорогой одежды, но он недавно обанкротился. В помещении никого не было, даже охранника. Саша кивнул на свои наручные часы и объяснил:

– Обед. Да и сотрудников у меня всего трое. Мы – издательство юное, заварили кашу два месяца назад. Но уже издали две книжки. Садитесь, Андрей Андреевич.

Андрей Андреевич сел в маленькое креслице на колесиках. Саша Семенов устроился за своим столом, скрестив руки в замок, и внимательно посмотрел на него:

– Итак, у вас роман.

– Пока план романа и первые главы. Посмотрите, если заинтересует, можно работать дальше.

– Ага. Понятно. Что ж, давайте ваши главы и план.

Минут двадцать Саша читал текст, изучал с задумчивым видом план, делая в нем пометки шариковой ручкой. Андрей Андреевич ждал. Неважно, что молодое издательство, что директор – юнец, какая разница, кто купит опус?

– Вы знаете, а мне нравится, – оторвавшись от бумаг, произнес Саша и улыбнулся. – Это можно издать. Но вы должны мне помочь.

– Как? – удивился Андрей Андреевич.

– Деньги на выпуск вашей книги и на ваш гонорар я раздобуду, но вы поговорите со спонсором.

– Спонсором? – не понял Андрей Андреевич. Оказывается, придется искать спонсора, снова ходить, канючить деньги…

– Есть человек, который даст деньги, – пояснил Саша. – Вы с ним переговорите. Он мой знакомый, частично финансирует бизнес.

– Что я ему скажу?

– Пообещаете написать следующую книгу по заказу этого господина.

– А кто он?

– Преступный авторитет.

– Что? Преступник?

– Андрей Андреевич, дорогой, – рассмеялся Саша. – Что вы так всполошились? Он не преступник в прямом смысле этого слова. Он – своеобразный гангстер, проповедующий свою философию… На издание книг требуются деньги. Кто их дает? Правительство? Мизер. Преуспевающие политики и банкиры? Только на издание книг о себе, любимых. Нефтяники? Газовики? Самую малость, в рекламных целях. Массовые издания финансирует криминал. Почему, вы думаете, так пестрят витрины книгами о ворах, братве и путанах? По этим книгам выходит, что все они – святые люди… Кто платит, тот и заказывает музыку.

– Что я ему скажу? – снова повторил Андрей Андреевич, рассеянно пожимая плечами. Встречаться с каким-то преступным авторитетом, говорить с ним – ужасно! Он получит за книгу ворованные деньги…

– Он попросит вас написать книгу о ворах, и вы согласитесь. Дальше говорить буду я. – Видя нерешительность Андрея Андреевича, Семенов добавил: – Для себя же предстоит постараться! А, Андрей Андреевич? Под лежачий камень вода не течет!

– Ну, хорошо. Куда мне подъехать и когда?

– Завтра приходите сюда, вместе поедем на встречу. А сейчас возвращайтесь домой и работайте. План книги я утверждаю, деньги мы завтра выбьем. Теперь дело за главным – за готовой рукописью.

Андрей Андреевич опустил в карман пиджака визитную карточку Саши Семенова и покинул офис.

Сейчас визитка лежала на столе, рядом с клавиатурой. Андрей Андреевич повертел ее в руке. Да, действительно счастливый случай. Но в первый день он не был до конца уверен, что договор на издание будет заключен – все зависело от встречи с преступным авторитетом…

Утром следующего дня Андрей Андреевич и Саша поехали к преступному авторитету Юрке Суеву по кличке Ондатр. «БМВ» вихрем пронесся по загородной трассе до охраняемого поселка нуворишей. У кирпичного забора одной из вилл машина остановилась.

– Приехали, – сказал Саша.

Андрей Андреевич вылез из салона. С железных ворот за ними следили видеокамеры. Калитку отворил свирепого вида мужик с короткой стрижкой, явный уголовник. Саша и Андрей Андреевич прошли во двор и… оказались в настоящей березовой роще. За забором был целый парк! Они пошли по бетонной дорожке к дому, напоминавшему дачный дворец. По обе стороны дорожки рос ухоженный кустарник, и из-за одного куста доносились громкие и страстные женские стоны. Приблизившись, Андрей Андреевич увидел сидящего на надувной подушке худого бритоголового мужчину с волосатыми ногами, на котором извивалась молодая привлекательная девушка, и жутко смутился.

– Юрий Палыч! – громко позвал Семенов, не решаясь обойти этот куст.

Парочка затихла, и девушка слезла с бритоголового. Андрей Андреевич хорошо разглядел ее лицо, и оно показалось ему знакомым.

Из-за дома вышел мужчина лет сорока, в спортивном костюме. Лицо его покрывали рытвины, словно он переболел оспой, взгляд был пустой.

– Спасибо за все. Возьми. – Мужчина передал девушке деньги, и та убежала в дом. Тогда он повернулся к бритоголовому и прикрикнул: – Скот! Нельзя это было делать в доме?!

– Но, Юра…

– Пошел…

Так вот кто Ондатр. Андрей Андреевич понял, почему Суеву дали эту кличку – выделявшиеся два передних резца делали его похожим на грызуна.

– Проходи, Саша! – Ондатр пытливо посмотрел на Андрея Андреевича. – Это вы известный писатель?

– Андрей Андреевич, – представился Егоров.

– А я – Юрий Павлович. Но вы человек пожилой, так что зовите меня просто Юра. Прошу. – Авторитет указал на пластмассовые кресла у круглого стола. На столе стоял чайный сервиз и вазы со сладостями и фруктами. – Присаживайтесь. Итак, вы, Андрей Андреевич, решили писать о нас, о поборниках криминальной идеи, о ворах? Сейчас это ходовая тема.

– Да, – сконфузился Андрей Андреевич. Окружающая обстановка давила на него, и он беспомощно посмотрел на Сашу.

– Дядя Юра, сейчас Андрей Андреевич заканчивает эротический роман о распутной баронессе. Книга пойдет. Помоги. Второй роман будет о ворах, «рыцарях удачи». Я тебе говорил – Андрей Андреевич известный писатель, лауреат госпремий.

– Был. Был известный, – вставил Ондатр и посмотрел пустыми глазами на Андрея Андреевича, словно обдал ледяной волной. Глаза смерти. Потом неожиданно заулыбался: – Я ведь читал ваши книги, Андрей Андреевич. Ха-ха. В тюремной библиотеке у нас была целая подборка ваших фолиантов. Ха-ха. Честные благородные советские люди, а теперь – эротика и воры. Ха-ха. Эротика – это хорошо, это ходкий товар, одобряю. Будете писать о ворах, там тоже побольше этого… эротики хреновой… Пейте чай. Чефир? Нет? Ха-ха. Шучу. Пейте, чай хорошо заваренный, ароматный, лечебный.

Андрей Андреевич взял в руки чашку с крепким чаем, сделал глоток. Ондатр, закинув ногу на ногу и развалясь в пластиковом полукресле, пытливо следил за ним. Андрей Андреевич ощутил, что боится уголовника – пальцем шевельнет, и его придавят здесь, как клопа.

– Эротика – это хорошо, – повторил Ондатр. – Видели здесь эротику?

– Нет, что вы, – смущенно ответил Андрей Андреевич. – Только стоны слышали.

– Хорошо, что не видели. Зрелище отвратительное. Но вам предстоит писать об этом, поэтому вы должны знать.

– Посмотрю несколько порнороликов в Интернете.

– Порно – глупость. Надо видеть вживую… Идея! Послезавтра у меня пикник на природе – приезжайте с Сашей. Будут гости – два дружка моих выходят с зоны, хочу их приветить, развлечь. Поедите, выпьете, послушаете, посмотрите. Да и мне престижу прибавится – в друзьях известный писатель! Мы ведь теперь друзья?

– Да, да, – закивал Андрей Андреевич. – Конечно.

Ондатр протянул ему руку, и Андрей Андреевич, тушуясь, пожал ее. Господи, что бы сказал сын, узнай он о таком!

В город возвращались с разными чувствами. Андрей Андреевич был задумчив. Встреча с уголовником потрясла его до глубины души. Надо же!

Саша, напротив, был радостно возбужден. На заднем сиденье лежал «дипломат» – Ондатр, в присутствии Андрея Андреевича, передал молодому издателю деньги на эротическую книгу.

В офисе он выдал Андрею Андреевичу триста долларов, но договор подписывать не стал.

– Дядя Юра хочет сам прочесть весь роман. Если ему понравится, он заплатит вам значительно больше положенного. Пока аванс – три сотни, потом еще дам. И работайте, работайте быстрее. А послезавтра едем на пикник. Встретимся у офиса, как сегодня. Это обязательно, без всяких там «заболел» или «не могу». – Посмотрев на задумчивого Андрея Андреевича, Семенов пожал плечами. – А что делать? Мы люди подневольные – бизнес!

Дома у Егорова работа не шла. Он устало и тупо смотрел в монитор компьютера:

«Графиня Бескова и пани Вешковецкая, прелестные женщины, идеалы небесной красоты и самые развязные распутницы империи, поедали окрошку…»

Его отвлек телефонный звонок, не сотовый – домашний. Встать или нет? Если подойдет, потом опять долго настраиваться. Но ведь это, наверное, Машка звонит. Вот дуреха! Собралась замуж за поэта Самсонова. Поэт – разве профессия для мужчины? Стихами сыт не будешь. Поэты всегда голодные.

Он так и не поднялся, и телефон смолк. Андрей Андреевич повернулся к монитору, и пальцы сами побежали по клавиатуре: «Графиня с перекошенным лицом мчалась к озеру…» Все, сбился. Где-то он эту фразу уже читал. Да, совсем не к месту. Почему графиня мчалась к озеру и что у нее с лицом?

Хватит! Не идет работа… Надо сходить к сыну, поделиться радостью о творческой поденщине и деньгах!

Геннадий нервно постукивал карандашом по чистой от пыли и бумаг поверхности своего стола. В нем кипела злость, и с каждой минутой росла досада. Ох, Машка, Машка! Как же так? Он уже примирился с мыслью, что легкомысленная доченька станет женой дурака-поэта, а тут такой финт – Машка беременна, а толстый подлец Самсонов раздумал жениться! Кабан! Геннадий сжал кулак, и карандаш с хрустом переломился.

Поэт Мишка Самсонов, гордо величавший себя «Мамонт Самсонов, коммерческий поэт, динозавр жанра!», в глазах Геннадия с самого начала их знакомства был козлом. Здоровенный, толстый, с русой шевелюрой из крупных кудрей, он выглядел импозантно: всегда в костюме-тройке, когда при бабочке, когда с шейным платком под дорогой рубашкой; руки холеные, наманикюренные ногти, на мизинце – ажурный перстень с алмазной крошкой. Курил дорогие дамские сигареты, но пил водку и любой крепкий алкоголь, даже самого низкого качества. На каждом углу кричал: «Жизнь – дерьмо!» Обжираясь блинами с красной икрой, особенно страдал, что жизнь идет не так, как хотелось, что вокруг все дрянь, а он – динозавр жанра. Родись он в начале двадцатого века, попал бы в струю – после Октябрьской революции поэзия кипела, волновала сердца, разжигала пожары в душах, а сейчас кому она нужна?

Издавался Мишка с трудом, на что жил – непонятно, но имел двухкомнатную квартиру в центре, «Жигули»-семерку и постоянно ошивался в дорогих ресторанах и на светских тусовках.

На широкую арену Самсонов, как поэт, выплыл на Ленине. Как раз шли предвыборные баталии, и монархическая партия заказала Мамонту какую-нибудь агитационную поэму, принижающую коммунистов и пролетариев. Мишка пошарил в пыльных закромах школьной библиотеки у своего дома (тогда в пространство Интернета выхода он еще не имел), наскоро ознакомился с имеющимися поэтическими одами о Ленине и за пару часов состряпал заказ. Поэма называлась «Как печник не поверил Ленину». Печник Савельич выкладывал печку для Ильича, но ему нашептали соседи, что кто-то в дневное время навещает его внучку Дуньку. Думая на великовозрастного балбеса Потапа – кулацкого сынка, Савельич бросил работу, выломал из забора длинный толстый дрын и кинулся на расправу:

…Злой старик ворвался в хату,<R>С дрыном к спальне – напрямик.<R>Вдруг из спальни вышел… Ленин.<R> – Ленин! – так и сел старик…

Потом, как Ленин ни пытался внушить печнику, что всего-навсего объяснял девушке задачи коммунистического переустройства общества, тот не поверил. Разочаровавшись в Ильиче, печник ушел к белым. Он просился в солдаты, но его не взяли. Адмирал Колчак, наслышанный о славе печника, попросил выложить печку. Старик с удовольствием выполнил просьбу. Печка вышла – одно загляденье. Колчак щедро наградил старика деньгами. Но печник от денег отказался – как можно, деньги с благодетеля России! Подозрительный адмирал усмотрел в отказе явное пренебрежение старика к монархическому движению и симпатию к коммунистам и приказал печника расстрелять. Печника шлепнули.

Начало поэмы привело монархистов в экстаз, но окончание…

– Мамонт, вас не туда занесло! – возмутились монархисты. – У вас Колчак – явный зверь, поборник кровавой реакции. Почему он расстрелял печника? Что о нас подумают избиратели?

Поэму не приняли. Раздосадованный Мамонт поменял Ленина и Колчака местами и предстал перед избирательным штабом «красных». Там Самсонов еле избежал избиения.

– Самсонов, что вы пытаетесь нам всучить?! Ленин приказал расстрелять печника! Вы с ума сошли! Народ до сих пор попрекает нас расстрелом царской семьи!

Мамонт остался без гонорара, на который рассчитывал. Его выручила шумиха, поднятая мировой журналистикой вокруг пристрастия Билла Клинтона к молодым девушкам. В то время Клинтон был президентом США, интрижка с Моникой Левински грозила ему импичментом – все об этом только и говорили. Проворный Мамонт переделал поэму на современный лад: «Клинтон и печник», имея в виду однофамильца и тезку американского президента. Этот самый Билл Клинтон, чтобы не светиться в США, стал инкогнито наезжать в Россию и посещать внучку печника Савельича. Соседи намекнули Савельичу, что в рабочее время, когда старик кладет печи, к его хате периодически подкатывает кортеж из шести лимузинов, и представительный мужчина в черных очках и с саксофоном посещает юную Дуньку. Бросив работу и схватив длинный дрын, Савельич кинулся домой…

Злой печник ворвался в хату,<R>С дрыном к спальне – напрямик.<R>Вдруг из спальни вышел… Клинтон.<R> – Хелло, Савельич!<R> – Клинтон! – так и сел старик.

После объяснений выходило, что Клинтон посещал юную леди ради игры на саксофоне. Еще автором делались тяжеловесные намеки, что только Дунька играла на «трубе» Клинтона.

Поэму купил бульварный еженедельник. Номер разошелся мгновенно, принеся известность молодому поэту. Пришлось допечатывать лишние двести тысяч экземпляров. Мамонту за поэму заплатили шестьсот долларов.

Вечером он пил водку в ресторане, заедая соленой севрюгой, плакал, ругал жизнь и называл себя «динозавром жанра».

– С Лениным поэма читалась лучше! А так – испохабил стихи ради денег…

Рядом гуляла компания «ура-патриотов». Мамонту выделили пять тысяч рублей и попросили экспромт о политическом враге. Взобравшись на эстраду, выпячивая нижнюю губу и тряся кудрями, Мамонт завыл нараспев:

Империя досталася ему.<R>Полмиром правил – царь и бог…<R>Но продал все!<R>Все развалил,<R>Все пропил с королями…<R>И пиццей торговать пошел,<R>И центы брал на чай<R>У школьников английских,<R>Согнувшись,<R>Через руку с полотенцем,<R>Как целовальник…

Сидевшая за дальним столиком полная политическая дама криво усмехнулась и выговорила:

– Мамонт Самсонов – политическая проститутка.

Прошло несколько лет. Самсонов не стал ни на йоту лучше. И вот эта «политическая проститутка» определила в шлюхи дочь Геннадия Егорова Машку – поимел и бросил. Козел!

Геннадий потянулся к телефону, намереваясь позвонить Самсонову, но тут дверь кабинета отворилась, и на пороге предстал отец.

– Отец? Ты? – удивился Егоров. – Тебя пустили?

– Сенька на калитке сидит, – засмеялся Андрей Андреевич, прошел к столу и сел на стул перед сыном. – Что бледный такой? Устал?

Егоров потер виски. Всплыла дилемма: говорить отцу о беременности дочери и отказе Самсонова жениться или нет? Отец знал, что Машка собиралась замуж за поэта. Видя возбужденное, радостное лицо отца, Геннадий решил пока не говорить – сначала изобьет того подонка, а потом…

– Работа, отец, сам понимаешь.

– Да, да, Гена. А я с хорошей новостью. Вот. – Андрей Андреевич суетливо полез в карман пиджака и вытащил две купюры – пятьдесят и сто долларов. – Возьми.

– Сто пятьдесят зеленых! Откуда? – удивился Егоров. В последнее время у него был постоянный напряг с деньгами из-за взятых кредитов. Когда кредиты оформлялись, он рассчитывал и на зарплату жены, но супругу неожиданно сократили…

– Откуда я могу взять деньги?! Веду переговоры об издании своей книги. Пока аванс дали, три сотенных бумажки. По дороге к тебе зашел, разменял. Напополам.

– Папа!

– Перестань, мы одна семья. Из всех нас только я один могу быстро и много заработать. Я же все понимаю.

– Отец, спасибо! Мне так неудобно…

– Перестань. Подпишу договор – я роман еще не закончил, – оплатят полностью.

– Поздравляю! Здорово! – Егоров взял деньги, спрятал в карман. – Ты мне классно помог, отец.

– Ерунда. Вот выплатят гонорар, весь его отдам Машке на приданое. А то поэт ее накормит… А ей еще учиться надо! Я ведь был против всего этого, а потом подумал, подумал – для Машки нашей ведь счастье ублажать этого кабана… Пусть радуется. Ну… не получится, что ж, мы же рядом, в конце концов… вытянем, чтобы ни случилось…

Геннадий помрачнел. Отец словно все чувствовал. Но пока он ему ничего не скажет. Может, все еще наладится. Этот кабан (как говорит отец) перебесится и одумается. Машка-то ведь не замухрышка – мисс Вселенная, не меньше, высокая, красивая…

А Андрей Андреевич подумал, что сын загрустил из-за своего тугого положения с деньгами, что сам не в состоянии устроить свадьбу и помочь молодым, поэтому тут же решил уйти, чтобы дальше не расстраивать его.

– Я пойду, Гена. Торопят. Быстрее, говорят. Ох, прямо камень с души…

– Было бы хорошо, папа… Ты бы нам здорово помог с Машкиной свадьбой.

– Помогу, Гена.

– Я сегодня позвоню тебе, а завтра или послезавтра зайду обязательно.

После ухода отца, еще раз взглянув на свалившееся с неба «богатство» (сто пятьдесят баксов – минуту назад и мечтать о них не смел!), Егоров решил немедленно наказать Самсонова – душа кипела обидой за дочь, за себя, за все накопившееся…

Мамонт упоенно работал. Ему недавно ассоциация народных целителей заказала поэму о нерадивых работниках медицины – врачах и медсестрах. Целители нападали на медиков, чтобы отбить клиентуру.

Мамонт пошел по проторенному пути – старый поэтический материал по теме переработал на новый лад. Он решил, что детский стиль охватит тему полнее, поэтому взял в оборот «Доктора Айболита». По-новому поэма именовалась коротко, но хлестко, как пощечина: «Ветеринар».

А в Африке, а в Африке,<R>На черной Лимпопо,<R>Веселые жирафики<R>Погибли от того,<R>Что по запарке Айболит<R>Вколол им всем гидропирит…

Для невежественных слушателей (а Мамонт знал, что народные целители, в основной массе своей, бывшие троечники с неполным средним образованием, не говоря о медицинском) – так вот, для невежественных слушателей к поэме прилагалась таблица с пояснением значения «трудных» слов. Гидропирит Мамонт вписал в таблицу как химическое токсичное вещество, в быту используемое для осветления волос.

Дальше следовало объяснить, почему в походной аптечке Доктора оказался пресловутый осветлитель. На свет божий выплыла молодая дерзкая ассистентка – старичка Айболита потянуло на «сладенькое». Ассистентка дни напролет красила ногти, осветляла волосы гидропиритом и втихушку потягивала из мензурок медицинский спирт.

Мамонт оторвался от печатания – на мониторе компьютера поэма выстраивалась аккуратными типографскими четверостишиями – и счастливо вздохнул, сто тысяч за «Ветеринара» он с целителей снимет, это факт!

За спиной вдруг кто-то тяжело задышал, и Мамонт испуганно дернулся.

Егоров что есть силы всадил поэту кулаком между глаз. Кабан опрокинулся на пол, зацепив своим телом компьютер. Монитор лопнул. Хищно улыбаясь, Егоров встал ботинком на клавиатуру и хлестко врезал Самсонову пинком в лицо.

Мамонт хрюкнул, блеванув кровью.

– Пидор! – рявкнул оскорбленный отец, он еще раз пнул кабана в брюхо и, брезгливо кривясь, пошел прочь. Что еще взять с подонка? Придется Машку на аборт тащить. Прерывать первую беременность очень нежелательно. Если что с ней случится, он уроет кучерявого гада – удавит по-тихому.

Мамонт, сплевывая кровь и кривясь от боли, привстал на руках – сука, как он вошел? Неужели дверь была не заперта?

С сожалением обозрев угробленный монитор и держась за разбитую переносицу, Мамонт вытащил флеш-карту из проема компьютера, достал из ящика стола ноутбук, вставил в него – на экране ноутбука высветилась поэма. Целая. Мамонт не раз бывал в передрягах и, когда «творил», немедленно все сохранял для верности.

Сука, Егоров, и дочь его сука. Но он отплатит за унижение. Не такой он человек, чтобы позволять каждому козлу…

Умывшись, Самсонов стал названивать своему другу-бандиту. На днях у крутого авторитета намечалось торжество – сорокапятилетний юбилей, и он сочинял оду о правильном разводиле и боссе суровых ребят. Попросит вместо гонорара за оду наказать Егорова – избить до крови. При этой мысли Самсонов заулыбался, глядя в зеркало на свою вспухшую физиономию, – изобьют до крови, он ведь не зверь, не хочет смерти отца своей бывшей невесты…

Геннадий вернулся домой мрачнее тучи – расправа над Мамонтом нисколько не удовлетворила его. Почему Машка выбрала такого идиота? Вокруг тысячи прекрасных молодых людей, красивых, по-спортивному подтянутых, умных и умеющих ценить любовь достойных женщин! Нет, надо было подсесть на никчемного, значительно старшего по возрасту дурака…

У порога квартиры взволнованная жена пристально посмотрела ему в глаза. Геннадий понял: опять что-то неладное в семье. Ох, как достала его Машка! А ведь еще одна красавица подрастает – Наташке уже пятнадцать, скоро тоже начнет вычебучивать, тогда держитесь, родители! С одной девахой тяжело, а когда две начнут выкидывать коленца, тогда все – полная амба…

– Ну, что? – напряженно спросил он.

Жена отвела взгляд.

Геннадий торопливо полез в нагрудный карман джинсовой куртки, вытащил деньги, полученные от отца, – сто долларов (пятьдесят пока придержал).

– Возьми.

– Что это? – удивилась жена. – Доллары? – И тут же ухмыльнулась. – Взятки стал брать?

– Ага, взятки… Кто бы дал! Отец что-то комбинирует по своему писательскому делу; вот, подкинул немного. Я сам не стал менять в обменнике, не стал «светиться».

Забрав сотенную купюру, жена закатила глаза:

– Боже, он боится светиться! Великие деньги побоялся обменять – сто долларов! Геннадий Егоров – великий коррупционер…

– Ира, мне не нравятся такие шутки.

– А мне не нравится, что ты все время на службе, а я одна… – взъярилась вдруг жена. А их двое! Я уже не в состоянии сдерживать… Ты отец или приходящий дядя?

Геннадий понял, что его подозрения обоснованны – дома что-то случилось, опять Машка из-за своего кучерявого урода матери нервы мотала! Господи, почему у всех все нормально, и только в их семье вечные разборки и скандалы?

– Что опять? Скажи! Объясни путно. – Он снял джинсовую куртку, повесил на вешалку, стянул туфли и снова обратил взгляд на жену: – Говори! Что молчишь?

В это время дверь спальни дочерей приоткрылась, и послышался какой-то шумный говор. Гости!

В прихожую вышли три высоких худых парня лет шестнадцати, все в черном, крашеные длинные волосы, сережки в ушах, на цепях замысловатые каббалистические амулеты. И с ними – дочь Наташка, такая же раскрашенная, словно ведьма из фильма ужасов, в таких же побрякушках.

«Господи!» – екнуло в душе у Геннадия.

– Здравствуйте, дядя Гена, – поздоровались парни, оттесняя Геннадия от входной двери, – стали надевать обувь.

Давая место гостям, Геннадий ошалело спросил у дочери:

– Наташа, что это?

– Она теперь гот! – всплеснула руками жена.

– Гот? – продолжал обалдевать Геннадий, глядя на разукрашенную Наташку и ее долговязых друзей. – Это были такие племена в эпоху Римской империи…

– Это молодежная субкультура, отец! – звонким голосом заявила Наташка.

– Что за культура? Панки? – После потрясения от нового образа младшей дочери, Геннадия резануло грубоватое обращение «отец». «Отец» – так говорят парни, а девчонки обращаются ласково «папа».

Парни снисходительно засмеялись и пояснили:

– Панки – это панки. Это было во времена вашей молодости. А мы – готы. До свидания, Геннадий Андреевич!

– Пока! – махнула рукой Наташка, выходя вслед за дружками из квартиры.

– Ты куда?! – возмутился Геннадий.

– Гулять! – в ответ возмутилась Наташка и с силой захлопнула входную дверь.

– Это че было? – посмотрел на жену Геннадий.

– Вот, вот, из-за своей «работы» ты дочерей совсем прозеваешь. – Она пошла на кухню, всем своим видом давая понять Геннадию, что он очень виноват перед семьей.

Геннадий пожал плечами – он-то при чем? Они бесятся, а он виноват? Господи, теперь эта – гот… Нет, он думал, что завихрения в мозгах Наташки начнутся попозже, через год-полтора, но, видимо, прогресс убыстряет развитие детей.

Сердце защемило. Ему что теперь, на сто частей разорваться?! Захотелось курить, и Геннадий вышел на балкон.

День был солнечный, но не жаркий. Небольшой дворик, образованный их панельной многоэтажкой, соседней трехэтажной гостиницей из серого кирпича и неровной полосой старых кладовых и гаражей, нежился в уютной, благостной неге.

В соседнем подъезде на балконе сидел Бонивур. Балкон Бонивура был совершенно открытый, состоявший только из железных штырей ограждения, но это нисколько его не смущало. Виталий Сонин сам так себя назвал. В далекой юности, в семидесятые годы прошлого века, в эпоху Великого Процветания, когда правил Советским Союзом Леонид Ильич Брежнев, на телеэкранах частенько транслировался приключенческий эпос про красного партизана времен Гражданской войны, боровшегося с японской оккупацией Дальнего Востока, – Виталия Бонивура. Этот герой так потряс сознание Виталия Сонина, что он стал с той поры, особенно в пьяном виде, именовать себя не иначе как Бонивур.

Это был великолепный сорокапятилетний мужчина – поджарый, мускулистый, высокий, просто вылитый Савелий Крамаров из фильма о джентльменах удачи. Сегодня этот тип сидел на балконе в стрингах – другой одежды не было, и, держась руками за штыри ограждения, очень походил на человекоподобную обезьяну в зоопарке. Он был уже прилично пьян, но намеревался продолжить алкогольные наслаждения. Денег на утехи не хватало, и его зоркий глаз обшаривал каждый квадрат тихого дворика.

Всю сознательную жизнь Бонивур сидел на шее покорной матери. Пил он тоже на халяву, но пил так, что его несколько раз забирали в психушку, где прокачивали от «белочки». После последней экзекуции с лечением он вернулся особенно добрым и заявил, что теперь он – Полковник. Никто не противоречил. Видимо, лечащий врач нашел в его сознании особые таланты полководца.

Бонивур томился. Он несколько раз поглядывал на нервно курившего Геннадия – тот был далеко, и с ним, даже громко крича, общаться было невозможно.

Геннадий, докурив, уходить не торопился, он чувствовал, что сегодня Полковник проявит себя – он ежедневно себя проявлял…

Бонивур, посмотрев вниз, где сидели на скамейке перед входом в его подъезд соседки, громко прорычал:

– Э-э-э…Пи-пи-пи!!!

Соседки тут же всполошились.

– Пи-пи-пи-пи-пи!!!

Не теряя хладнокровия, он опустил плавки и стал писать вниз на уважаемых дам.

Поднялся страшнейший переполох. На Бонивура кричали снизу, грозили кулаками.

И только два человека сохраняли полнейшее хладнокровие – Полковник и Геннадий, который знал, что оргии соседа только начались – жажда алкоголя поднимет весь двор на уши!

Усмехнувшись, Полковник скрылся в комнате. А дамы, поругиваясь, передислоцировались на скамейку у другого подъезда. Конфликт погиб сам собой. Геннадий усмехнулся, что-то быстро сегодня Полковник угомонился!

Но нет! Бонивур, нацепив черное застиранное трико, снова вышел на балкон. Энергия в его организме бурлила, желание выпить застилало остальные мысли.

– Эй, Бонивур!

Полковник наклонился вниз и сразу потеплел – перед балконом стояли два пенсионера – Антон Семенович и Семен Семенович. Первый был толстым пузатым гигантом, второй – сухоньким коротышкой. Оба, начав заниматься ушу, впали в легкую фазу маразма, взяли китайские псевдонимы и теперь докучали всем хулиганам. Во дворике вечерами пили пиво, громко кричали дурными голосами и визгливо хохотали в четыре часа ночи. Но нинздя-пенсионеры все эти привычные удовольствия пресекли. Они подходили к довольным жизнью юношам и, не здороваясь, наносили ногами удары по ушам. Возмущения пресекались дополнительными ударами. Теперь во дворике вечерами бушевали только местные аборигены, хотя и им периодически доставалось.

Алчущий алкоголя Бонивур кинулся к ниндзя. Глядя на высоченного Антона Семеновича, он скукожился и, изображая полное смирение, гундося, попросил:

– Дядя Антон, дай пятьдесят рублей! Нутро горит!

– Ты забыл, как велено обращаться? – пророкотал «дядя Антон», и Бонивур тут же получил здоровенный удар ладонью в ухо, едва удержавшись на ногах.

Маленький Семен Семенович в прыжке добавил ногой в другое ухо.

Оба ниндзя ходили по двору в черных футболках с длинными рукавами, в черных льняных засаленных трико и китайских чешках.

Наблюдая, как Бонивур получает «порицания» от старших, Геннадий посмеивался. Но Полковник вдруг возмутился:

– Вы че, старичье? Охренели? – И скрылся в подъезде.

Нинздя, усмехнувшись, степенно пошли за дом, видимо, уже взяли под контроль еще пару соседних двориков.

Геннадий уходить не собирался – эксцессы Бонивура, он был уверен, продолжатся немедленно…

Через минуту после ухода стариков-каратистов дебошир вынесся из подъезда, снедаемый гневом. За такой короткий отрезок времени он успел взбежать на четвертый этаж (перепугав старенькую мать), перешарил содержимое выдвижных ящиков на кухне и, не опускаясь до объяснений, сжимая кухонный нож на деревянной ручке с длинным лезвием, устремился на улицу. Наказать стариков-каратистов он собрался с кровопусканием.

Но врагов не было.

Это озадачило Бонивура, но не охладило его гнев.

Тем временем в однозвездочной гостинице, по случаю летнего зноя, все окна были открыты настежь, и публика предавалась меланхоличному созерцанию уютного внутреннего дворика. Только на первом этаже, восседая за столом у окна, весело и громко разговаривали выпивающие горячительное водители-дальнобойщики. Они сидели по-домашнему – в тапочках, трико, майках, общались преувеличенно громко и цензурным лексиконом не ограничивались.

– Эй, вы! – закричал Бонивур, грозя кухонным ножом.

Столь наглая выходка Полковника озадачила подвыпивших мужчин – какой-то хлыщ посмел им, четверым здоровякам, грозить ножом.

– Вы! Что тут пьете! А? – Вид чужого благополучия злил Бонивура все сильнее.

– Ты, урод, понял, на кого попер? – удивился самый могучий из дальнобойщиков.

– Да! Я понял! И ты поймешь! Иди сюда! Иди! Полковник с тобой разберется! – кривлялся Бонивур, размахивая ножом. Он чувствовал себя уверенно, ибо знал, что находится в полной безопасности. Даже если дальнобойщики решились бы вступить с ним в схватку, им пришлось бы покинуть свой номер через дверь, миновать коридор и вестибюль гостиницы, спуститься по ступеням широкого парадного крыльца, обогнуть здание, и только потом они попадали в пространство внутреннего дворика. А еще требовалось добежать до второго подъезда, у которого грозился боевыми позами противник. Время работало не на них!

Соседи, наблюдавшие эту сцену, в том числе Геннадий, ожидали предсказуемого развития локального конфликта. Но… Дальнобойщики вдруг разом вылезли во дворик прямо из окна и оказались перед онемевшим от потрясения Бонивуром.

Могучий пузатый здоровяк отнял у Полковника нож и врезал ему сочную оплеуху, а другой дал ему увесистого пинка под зад.

Инстинкт самосохранения сработал у Полковника быстрее, чем его беспокойный разум, – вжимая голову в плечи, он умчался в подъезд и с силой захлопнул за собой дверь.

– Козел какой-то, – выразил общее мнение могучий предводитель компании, вертя в руке кухонный трофей. – Будем им колбасу нарезать! Что, раз уже на улице, может, в гастроном прогуляемся?

– Да, возьмем сразу пяток портвейнов, чтобы потом не выходить!

И водители большегрузов неспешно двинулись в сторону близкого продмага.

Подвергнутые принудительному сеансу уринотерапии соседки на лавочке радостно обсуждали расправу над Бонивуром. И тут дверь подъезда с грохотом распахнулась – Бонивур открыл ее пинком.

– Ну, что делаешь? Что двери ломаешь? Ты хоть копейку дал на установку? – загалдели женщины.

Полковник не удосужил их своим вниманием, зато разглядел Геннадия и крикнул:

– Генка, дай пятьдесят рублей!

– Нету денег! – прокричал тот в ответ.

– Нету у него! Когда они у тебя были? Босота! – проворчал Бонивур.

Тут его взгляд приобрел осмысленность – он заметил играющих у одной из кладовых дедов-пенсионеров. Деды все теплое время года резались за импровизированным столом в домино и карты, выставляя на кон по рублю.

Бонивур чуть набычился, согнулся, растопырил руки и пошел к дедам походкой бывалого рецидивиста – вид его не предвещал ничего хорошего.

Геннадий, на время забыв семейные передряги, следил за упорными попытками Полковника добыть денег на выпивку.

Бонивур встал перед дедами и о чем-то сурово заговорил, быстро шевеля пухлыми губами. Деды на Бонивура старались не смотреть и слушали, напряженно затихнув. Бонивур несколько раз указывал рукой на любимый дом и снова шевелил губами, излагая свой взгляд на проблему.

Геннадий понял, что это могло длиться бесконечно долго, к тому же солнце начало давить зноем по-настоящему, и вернулся в прохладу комнаты, упав на диван перед телевизором. Правы были наши предки, когда имели привычку поспать после обеда часок-другой. Геннадий сейчас бы с удовольствием уснул, только вот обедать его никто не звал, а самому идти на кухню к затаившейся там жене не хотелось.

Хлопнула входная дверь – это пришла с улицы жена. Когда успела выйти?

– Слышал, что Полковник задумал? – снимая босоножки, прямо с порога спросила она, словно они и не ссорились.

– Нет. А что такое?

Она прошла на кухню, жадно глотнула кваса из стеклянного кувшина и вернулась в гостиную.

– Подошел к дедам и сказал, чтобы дали ему пятьдесят рублей; иначе, говорит, возьмет дома ножовку по металлу перепилит в подъездах газовые трубы и взорвет дом!

– Ха-ха-ха!! И что, дали ему денег? Он не успокоится, пока не выпьет.

– Не знаю. Я как услышала это от бабок, что у подъезда сидят, у меня сердце сжалось! Гена, он – реальный дурак! Он сделает! У него справка из психушки – угробит всех, и ему никто ничего не скажет!

– А ты что предлагаешь, денег ему дать на пьянство? – покачал головой Геннадий…

Андрей Андреевич взглянул на часы – девять утра. Не спал всю ночь. Чертова работа. Но зато написано уже изрядно. А еще предстояло ехать на дурацкий бандитский пикник, пить с ними водку, слушать блатную речь, смотреть на их шлюх. Мерзость. Глаза слипались от усталости и желания спать, все тело затекло.

Он отправился на кухню, промыл глаза заваркой, потом сел пить крепкий кофе с сандвичами – долларовый аванс наполнил жизнью его холодильник. Сандвичи были с сыром и ломтями ветчины. Ладно, перетерпит он этих бандюг, их скотство (а что скотство устроят, сомнений не возникало), зато у него будут деньги на Машкину свадьбу, а потом он напишет опус о героических ворах-джентльменах и сможет оплатить учебу внучек в институте. Не стоит хныкать и кривляться. Надо пересилить в себе старые табу, победить любой ценой. А оплачиваемая работа – это победа.

Семенов на своем «БМВ», вопреки договоренности, прикатил сам.

Когда в дверь постучали, громко и неожиданно, Андрей Андреевич вздрогнул. Кто бы это мог быть? Отложив недоеденный сандвич и утерев рот льняной салфеткой, пошел открывать. Увидев стоявшего в дверях Семенова, удивился.

– Саша, вы? Но как вы меня нашли?!

– Очень просто, – хмыкнул тот, улыбаясь непонятливости писателя. – В горсправке взял ваш домашний адрес, и вот приехал. Мы же договорились сегодня отправиться к спонсору!

– Да, да, я помню. Пройдемте, неловко на пороге разговаривать! Я бы подъехал к вашему офису, как мы договаривались… Не стоило беспокоиться. Я человек пунктуальный, особенно по отношению к другим людям.

– Знаете, Андрей Андреевич, – шагнул в прихожую Семенов, но дальше не пошел. – Творческие люди – народ такой: на уме одно, тут же другое, потом третье… Эмоции, впечатления, переживания… А человек, который нас пригласил, он не поймет, если ему пообещать приехать и не появиться или опоздать. Потому, уж не обессудьте, я за вами прямо сюда заехал.

– Понятно. Проходите в гостиную.

– Нет, я здесь вас подожду.

– Хорошо. Я быстро соберусь.

Андрей Андреевич пошел в комнату, сетуя про себя, что Семенов, из-за своей недоверчивости к нему, помешал спокойно позавтракать. Ладно, надо дела делать, надо потакать преступному авторитету ради издания книг, гонорары за которые закроют финансовые бреши семьи сына. Это сейчас самое важное.

– Один живете? – прокричал из прихожей Семенов.

Надевая отглаженную выходную рубаху, Андрей Андреевич, тоже крича, пояснил:

– Один, но сын часто меня навещает, и внучки, и сноха.

– У вас внучки?

– Две. Маша и Наташа. – Андрей Андреевич вернулся в прихожую, оглаживая на себе рубаху. – Готов.

– Отлично. Едем!

И «БМВ» помчался за город, в лесной массив.

Ондатр и его друганы-уголовники уже сидели на складных стульях, вытянув голые волосатые ноги. Они были в купальных плавках, хотя рядом водоема не наблюдалось. Оба рецидивиста были худые, изъеденные туберкулезом. Хорошо выскобленные подбородки их физиономий темнели синевой. Андрею Андреевичу не понравились их пустые глаза, их рахитичные фигуры, большие ладони и ступни. Смеясь, они обнажали желтые кривые зубы. Оба были стрижены под расческу. Одного звали Агей, другого Гордей. Андрей Андреевич решил, что клички образованы от их фамилий.

– Че, папашка, про нас книгу строчишь? – хмыкнул при виде писателя Гордей. – Ну, делай. – Потом покровительственно добавил, обращаясь к Семенову: – Выпей, фраерок, не трясись, как сука.

Ондатр, только пьяно улыбался и молчал.

Худой бритый уголовник-«шестерка» принес шашлыки. Приступили к трапезе, выпили по рюмке водки.

Гордей занюхал своей ладонью и крякнул:

– Ух… Ниче полянка, живописная, но барсучьим дерьмом несет…

– Гордей в дерьме спец, – серьезно заметил Агей. – Я ему на зоне поражался. Нас начальник зоны вызвал, ссучить чтобы. Заводят в коридор, а Гордей уже издали почуял: «Хомяками воняет!» Захожу в кабинет – точно, у майора в клетке хомяки. Ха-ха! Мы на своей зоне, а они – на своей…

– Гордей, откуда так навострился дерьмо различать? – спросил Ондатр.

– По жизни.

– Плохое что было?

– Не смейся. Трагедия это моя. Я женат был до третьей ходки на зону. Жена была баба дерзкая, целеустремленная. Зверей изучала. Ученая, зоолог. Мы тогда жили бедно, в однокомнатной квартире. У нее стол письменный стоял рядом с диваном, на котором мы спали. Она этих сраных барсуков изучала: че жрут, где гадят, как порются. Наблюдала за ними в нашем загородном заказнике, а дома записывала впечатления. У нее среди бумаг стояли банки с барсучьим дерьмом, много майонезных банок с дерьмом, свежим, старым – всевозможным. Я к жене не цеплялся, хотя приятного мало, когда квартира походит на лабораторию по приему анализов. Пишет – и хрен с ней. Что я бандюк, ее не смущало. Хату возьму – дома денег прорва. На третью ходку ушел на зону; моя лярва с доцентом-очкариком спуталась, фуфло подставила козлу, чтобы он ее работу о барсуках одобрил. Мне с воли братки сообщили. Задурил, петуха одного запартачил арматуриной, но дело спустили – петух выжил. Вышел я по амнистии, условно-досрочно. Домой прихожу – жена в ноги. Я спокойный. «Ничего, – говорю. – Не бойся». Пошел за козлом. Тот бледный, трясется весь, думал, я ему печень вырву! Нет. Я из-за их б…ва обратно на зону идти не собирался, не погуляв. Привел его к себе домой, усадил их с женой за стол, поставил перед ними железную чашку – глубокую такую, – вывалил из банок туда все барсучье дерьмо и велел, чтобы они его жрали.

– Ха-ха, калотерапия! – Ондатр отправил в рот очередной кусок шашлыка. – Нашел, чем наказать. Они же на барсуках своих помешаны. Им их дерьмо, что сахар.

– Не скажи, – не согласился Агей. – Вот если ты на машинах помешан, а к тебе братки нагрянут и заставят гайки глотать – приятного мало…

– Сожрали они все до последнего котяка, я доценту на его лысину плюнул, собрал в спортивную сумку свое тряпье и ушел навсегда, – завершил свой рассказ Гордей.

– А с лярвой твоей, что стало? – поинтересовался Ондатр.

– Уехала с доцентом куда-то в тайгу, изучать бурундуков.

– Теперь они друг без друга никуда… Вместе миску дерьма съесть – это объединяет, – хмыкнул Агей.

– Ладно, пацаны, хватит о дерьме, а то блевану, – заключил Ондатр. – Мяса поели, теперь можно к следующему этапу перейти. Поди, соскучились по бабью?

– А то! Одних петухов драть приятного мало, – согласился Гордей.

Андрей Андреевич, несмотря на пять выпитых рюмок водки, ошалевал от спокойно высказываемых мерзких жизненных тем.

На поляне, рядом с дымящим углями мангалом, где жарилась новая порция шашлыков, стоял маленький автобус с зашторенными окнами. Из открытой двери на зов шестерившего урки вышли три юные обнаженные шалуньи и бывалая на вид женщина постарше. Девкам навряд ли было по восемнадцать, уж очень молодо они выглядели, а бабе – лет тридцать пять.

– Поля, Оля, Валя и Светлана Николаевна, – представил их «шестерка». – Девицы – студентки колледжа, а она – их училка по английскому. Все подписались на все, по две сотке на каждую.

– Молодец, Кудым… Такое лакомство нарыл. Гений! Ну, молоденькие, принимайтесь, – подначил компанию и Ондатр, девчонки кинулись проводить оживляющую терапию.

– А ты что, писатель, присоединяйся!

– Нет, нет! Не надо! – испуганно крикнул ошалевший Андрей Андреевич.

– Ну, тогда пей, старик… Сашка, трахни училку, чтобы не скучала. А мы уж потом ею займемся.

И началась оргия.

Андрей Андреевич, чтобы выдержать весь ужас ее созерцания, не переставая пил водку, рюмку за рюмкой. Одно дело, писать об этом, выдумывая, четко не представляя происходящего, и совсем другое – смотреть вживую. Но он терпел. Даже, достаточно опьяневший, готов был присоединиться к компании, лишь бы Ондатр и его дружки остались довольны и оплатили издание его книг. Он не допустит, чтобы его девочки, его милые внучки, зарабатывали себе на учебу и пропитание таким унизительным способом!

Вокруг Андрея Андреевича что-то щелкало и сверкало. Все плыло перед глазами…

Из раскрытой двери балкона в комнату задувал приятный прохладный ветерок. Геннадий вышел на балкон и сладостно потянулся – настроение с утра еще не омрачилось домашними проблемами, и он взирал на уютный дворик с легкой долей умиления.

Из соседнего подъезда вышел бодрый Бонивур, с пакетом мусора в руке. Сегодня он совершенно не напоминал вчерашнего алчущего искателя выпивки. Был тщательно умыт и выбрит, одет в новый спортивный костюм лазоревого цвета с золотым гербом Казахстана на спине. Спортивный облик дополнили бы белые кроссовки, но на Полковнике были домашние шлепанцы.

Подойдя к мусорному баку, недавно опорожненному мусоровозом, он с удивлением обнаружил, что вокруг валяется куча мусора, который разлетелся при опрокидывании бака погрузчиком, а дворник, задумчивый тридцатилетний юноша Степан, со взглядом блаженного, пытался выгрести прошлогоднюю жухлую листву из зарослей шиповника на краю двора.

Метнув свой пакет с мусором в бак, Бонивур возмущенно обратился к дворнику:

– Э-э!!

– Чего? – отвлекся от увлекательной возни с листвой Степан.

– Не понял я тебя!

Степан, отрешенно отвернувшись, пошел с метлой прочь.

– Стой! Ты что слоняешься по двору, как бродяга?! Иди мусор убирай!

– Чего?

– Не чего, а чтобы чисто было! Сейчас из магазина вернусь, проверю. О твой хребет метлу сломаю, если не уберешь здесь! Философ!

Чтобы отвлечь Полковника от растерянного дворника, Геннадий громко поздоровался:

– Приветствую!

– А, Генка! – поднял взгляд Бонивур. – Здорово! Проследи за философом, чтобы убрал здесь. Я – в магазин.

– Хорошо.

Геннадий сладостно зевнул, потянулся и вернулся в комнату. Надо было одеваться и двигать на службу.

– Гена! – позвала жена.

– Что?

– Ты не торопишься?

– А что?

– Будь другом, сходи в гастроном! Я хочу кашу манную девчонкам на завтрак приготовить, а сливочное масло кончилось, да и сахару прикупить надо. И хлеба.

– Хорошо.

– Ты сам-то завтракал?

– Нет.

– Почему?

– Не хочется. На работе чай попью.

Геннадий оделся, взял пакет и неторопливо отправился в гастроном.

Продуктовый супермаркет они в семье именовали гастрономом по старой привычке. Уже давно не было в районе ни одного гастронома или маленького продмага – все выкупила одна известная мегакомпания, и во всех местах торговала однотипным набором товаров. Если у вас появлялось желание купить что-нибудь эдакое, осуществить его было невозможно – строгий набор продуктов от компании, и все.

Когда антимонопольный комитет сделал «внушение» компании, она один магазин передала своей дочерней фирме, переименовала в «Экономный» и продавала в нем все тот же набор продуктов, но на рубль-два дешевле. Геннадий именовал этот супермаркет «магазином для нищих». Вот туда он и направился, так как тот был ближе к дому.

Несмотря на ранний час, в магазине было много покупателей. Стоявший на одной из полок музыкальный центр был настроен на волну радио «Фасон» и громогласно вещал:

«Любой мужчина способен сохранять свою сексуальность до ста лет! И особенно важна для любого мужчины величина его члена! Это не только радость и удовольствие для его прекрасной половины, но и повод для личной гордости и уверенности в себе. Теперь в этом может помочь знаменитый индонезийский корень Тадат. Еще китайские императоры династии Хань прибегали к помощи корня Тадат, а теперь он стал доступен российским мужчинам. Экстракт корня Тадат в средстве «Тадат Лили Плюс Платинум» сможет значительно увеличить объем вашего члена, вернет молодость и подарит радость многократных сексуальных побед!»

Старушки, деды-пенсионеры, дети, цветущие женщины и задумчивые мужчины, в том числе и Геннадий, с отрешенным видом, словно все разом оглохли, выбирали продукты: макароны, банки консервов, напитки, складывали их в корзинки и занимали очередь у кассы.

«Тадат Лили Плюс Платинум» – и ваш маленький член станет большим! Просто позвоните и получите консультацию специалистов!»

Любой менеджер мог подойти к музыкальному центру и сменить радиоволну, любой покупатель мог сделать замечание, что не дело транслировать такие рекламные передачи в общественных местах, где много детей, да и по отношению ко взрослым мужчинам и женщинам это неуважительно. Мог сделать замечание и Геннадий, но он покорно слушал про волшебный корень, который удлиняет мужские члены, и молчал. Рассчитался за купленные продукты и вышел из магазина.

Оставив дома покупки, Геннадий пошел на остановку – в маршрутном такси оставалось еще одно место, он быстро влез и задвинул за собой входную дверь «Газели». Пассажиры передавали деньги за проезд, а из динамиков радиоприемника на весь салон вещало радио «Фасон»:

«Итак, у вас маленький член! Не беда! «Тадат Лили Плюс Платинум!»

Андрей Андреевич проснулся поздно. Он лежал на диване в своей квартире. Голова раскалывалась от боли, тело ломило. Показал себя! Напился, как свинья! Да-а…

Андрей Андреевич дернулся, сжал лоб рукой. Боги, боги! На журнальном столике увидел стакан воды и большую таблетку от похмельного синдрома. Перепил сдуру, теперь организм был насквозь отравлен. А ведь ему надо сочинять дальше, и очень быстро. Чем раньше он закончит чертову книгу о светских шлюхах, тем быстрее получит деньги.

Таблетка плюхнулась в воду, закипела пузырями. Андрей Андреевич жадно осушил стакан и бессильно рухнул обратно на диван.

Рядом с пустым стаканом на журнальном столике он разглядел три банкноты, каждая по сто долларов. Триста баксов! Еще!

Андрей Андреевич мигом протрезвел, сел, взял деньги в руки. Триста зеленых! Выходит, скотство на пикнике ему зачли. Да. А эти листы, отпечатанные на компьютере и скрепленные степлером? Он быстро пробежал их взглядом. Договор! Договор на издание книги – да не одной, а сразу двух. И сумма! Андрей Андреевич сначала не поверил, думал, опечатка, но слова в скобочках точно обозначили сумму гонорара. Немыслимо! Столько за две книги не могут заплатить.

«Выходит, могут», – подумал он и устало опустил голову на подушку. Совершенно не помнилось, чем закончился разгул в лесу. Вроде на него взобралась какая-то худенькая девчонка – ее он помнил, а дальше как отрезало. Она, кажется, что-то кричала… Андрей Андреевич тряхнул головой. Господи, что водка делает!

Видимо, Сашка привез его домой и уложил на диван; он же приготовил таблетку от перепоя. Как неудобно перед ним! Хотя Семенов тоже принимал участие в оргии со студентками колледжа и их учительницей…

Потирая лоб, Андрей Андреевич, через силу приподнявшись, дотянулся до телефона – надо позвонить Геннадию, поделиться радостью. Когда он узнает сумму гонорара, вздохнет с облегчением – половина проблем, связанных с деньгами, отпадет сразу. Набирая номер, Андрей Андреевич заметил, что договор Семенов не подписал – видимо, оставил для ознакомления… Но дело на мази. А эти триста баксов – аванс, чтобы сподручнее было заканчивать роман.

В трубке протяжно раздавались длинные гудки. Сына в его кабинете не было. Какой у него номер сотового? Он так часто менял сотовые номера, что Андрей Андреевич не успевал их запоминать.

Писатель связался с дежурным.

– А Геннадия нет, он на выезде, – сообщил Антонов, друг Гены.

– Сережа, как Гена появится, передай, чтобы сегодня заехал ко мне или позвонил. А я посплю, мне что-то неможется.

Опустив трубку, Андрей Андреевич секунду размышлял, позвонить невестке или нет, узнать сотовый номер Геннадия, а заодно спросить, как у Машки дела, но передумал – усталость, опустошение и боль вернули его на диван. Он уткнулся лицом в подушку и уснул.

Полковник Ассаров стоял, засунув руки в карманы брюк. Геннадий со своей кожаной папкой под мышкой был рядом. Оперативники уже закончили откапывать завернутый в целлофан труп молодой девушки, потом выволокли его, освободили от целлофана. Обнаженная девушка была явно нерусской – смуглокожей, похожей на узбечку. В области печени зияли две раны – били ножом.

Медэксперт в резиновых перчатках, осмотрев труп, вздохнул и обратился к Ассарову:

– Да, товарищ полковник, был половой акт, на стенках влагалища есть кровь. Сделаем экспертизу, узнаем, отчего кровь, а если обнаружим сперму, сделаем и ее анализ.

– Она? – посмотрел на Егорова полковник.

– Она, товарищ полковник. – Геннадий расстегнул папку и вытащил фотографии девушки: – Зия Нуретова, семнадцать лет.

Вчера родители заявили в милицию о пропаже девушки. Сказали, нет уже трое суток. Сегодня утром звонок дежурному дал наводку – в лесополосе за городом видели пожилого мужчину и упиравшуюся, зовущую на помощь девушку-узбечку. Описали местность. Геннадий был дежурным следователем – дал задание дежурной группе с собакой проверить наводку. Опера сообщили – найден труп. Злой Ассаров, потрясая кулаками, – маньяка только городу не хватало! – сам выехал на место вместе с Геннадием.

– Ничего похожего у нас еще не случалось, – сказал он. – Но ты, Егоров, подключи архивников, может, что выплывет. Предварительные результаты экспертизы получишь в три часа. Переговори с родителями по месту проживания погибшей… Если что, готовься, дело тебе поручу.

Геннадий вздохнул, бросил взгляд на убитую. Совсем юная. Убил старик. Ищи теперь старого выродка… Как найдешь, если он ни разу не наследил и впредь поостережется…

В паршивом настроении Геннадий и два оперативника поехали на дом к погибшей. Оперов он отправил вперед – пусть объяснят родителям что к чему.

Рядом с подъездом крутился подозрительный субъект – взъерошенный, небритый малый лет тридцати, но одетый с иголочки. Он криво ухмыльнулся Геннадию и спросил:

– К Нуретовым?

– К ним. А что? – насторожился Егоров.

– Нет их девки. Сбегла. Я ее держал. Если шлюхи нужны, меня спроси.

Геннадий понял мысль, что погибшая подрабатывала проституцией, а это – ее сутенер.

– Тебя как звать?

– Костик.

– Куда пропала Зия?

– Ха, я почем знаю! Когда бабки нужны были, приходила на угол, я вел ее к таксистам на пятак… Ну че, сколько девок возьмешь? Я смотрю, вас трое корешей. Даю почти даром.

– Я – мент, следователь Егоров. – Геннадий по привычке полез в карман за удостоверением, но вспомнил, что забыл его дома, и чертыхнулся про себя. Сутенеру же хватило одного его движения. Он сразу побледнел и попятился.

– Прости, брат. Ошибся. Так, наболтал глупостей…

– Подожди, кое-что спросить хочу.

– Что знал, сказал. Извини, дела. Потом поговорим. – Мужичок приложил руку к груди, испуганно кивнул головой и быстро-быстро пошел прочь.

Геннадий с ненавистью посмотрел ему вслед, закурил сигарету. Ладно, Костика этого он при желании всегда выцепит. Значит, Зия была шлюхой. Понятно, почему она отправилась со стариком в лесопосадки. Он купил ее и повел трахаться на природе. Потом Зия что-то почувствовала и стала орать; ее услышали, заступиться побоялись, но в милицию сообщили… Все логично, все сходится.

Докурив, Геннадий пошел в подъезд – пришло время поговорить с родителями.

Квартира была грязная и вонючая. Родители – законченные пропойцы – оплывшие лица, отвислые обветренные губы. В одной из комнат валялись полиэтиленовые мешки, набитые бутылками и пустыми банками, видимо, живут сбором стеклотары, а дочь помогала родителям, промышляя проституцией. Вот такая семейка. Удивительно, что они заявили о ее пропаже. Хотя как же – исчез источник дохода…

Ничего стоящего не узнав, от Нуретовых Геннадий отправился прямо к отцу – из управления дежурный передал о звонке отца, и его встревожило, что он упомянул о недомогании.

Когда он открыл дверь своим ключом и вошел, Егоров-старший сидел за столом перед компьютером и работал. Обернувшись на звук шагов, он улыбнулся.

– Хорошо, что приехал. Договор почти у меня в кармане. Перекусишь?

– Спасибо, отец. – Геннадий устало плюхнулся в кресло и вытянул ноги. Старик просто хотел его видеть, потому и упомянул о недомогании.

Он заметил на журнальном столике пустой стакан и разорванную упаковку противопохмельной таблетки. Отец пил? Нервничал из-за книги и отрешился с помощью алкоголя? Зря, конечно, в его возрасте пьянка противопоказана. Геннадий не стал высказываться вслух, отец – мужчина и имеет право поступать как считает нужным.

– Торопишься? – обернувшись, спросил Андрей Андреевич.

– Работа.

– Я так понял, что мне предлагают за две книги порядочные деньги. Пока не буду говорить, чтобы не возбуждать в тебе преждевременных надежд. Подождем, когда все будет подписано и перечислено на счет. Вот, возьми еще аванс – разжился. – Андрей Андреевич вытащил из нагрудного кармана рубашки триста долларов, протянул Геннадию.

Три сотни зеленых! Отец таки ухватил фортуну за хвост – баксы буквально сыплются на старика. Можно было и порадоваться трем сотням – эти деньги окончательно перекроют все финансовые пустоты, образовавшиеся в последнее время, но Геннадий не смог. Убитая девушка в лесу, лица ее родителей-пьяниц, грязь в квартире, пустые бутылки – он был полон этим, и места для других эмоций не оставалось. Геннадий машинально положил деньги в карман и сказал:

– Папа, я сейчас должен идти. Вечером позвоню.

– Хорошо, Гена. Иди, я все равно работаю.

– Ты в порядке?

– А? Да, в полном.

Егоров-младший вышел из дома и поежился – ветер показался неприятным, пахнущим канализацией. До автобусной остановки идти минут десять – через парк с аккуратными подрезанными кустами, образующими красивую аллею. Он пошел, глядя себе под ноги и ни о чем больше не думая – ни о деньгах, лежащих в кармане, ни о новом деле с погибшей девушкой-проституткой. В голове пустота. Поэтому и не обратил внимания, что шел по длинной аллее в полном одиночестве.

Удар обрушился сзади. Геннадий согнулся пополам, ослепнув от боли, и рухнул на землю. Его начали бить ногами в голову, в тело. Он закрывал живот – кости проломить тяжеловато, а вот отбить требуху легче легкого, будешь потом весь остаток жизни инвалидом.

Его ухватили за шиворот пиджака и поволокли через кусты, цепляя за острые сучья. Он не соображал, что происходит, пребывая в жгущей пелене боли. Его куда-то бросили, и он ощутил запах гнилой земли и прелых кореньев. Над ним тихо зазвучали голоса.

– Где там моя банка? Босс не терпит, чтобы его приказы выполнялись наполовину.

– Плесни на морду – он весь в крови.

Щелкнула полиэтиленовая крышка и его окатило мочой. Сознание медленно прояснялось.

Два высоких амбала стояли над ним с литровой банкой в руках. В банке еще оставалась моча, и один выплеснул ее до конца. Второй мял в руках деньги, которые десять минут назад вручил Геннадию отец.

– Богатый какой! – неодобрительно отозвался амбал.

– Коррупционер… Больше ничего в кармане не было? – спросил второй.

– Нет.

Геннадий поблагодарил Бога, что умудрился оставить дома свое удостоверение и оружия при нем нет. А вот деньги…

Геннадий приподнялся незаметно и с силой выкинул вперед сжатый кулак. Он попал прямо в естество амбала, и тот, задохнувшись от боли, рухнул, хватая ртом воздух.

– Убью, уроды! – прохрипел Егоров, окончательно приходя в себя.

– Тетеря, бежим! – крикнул амбал, державший пустую банку. Он бросил ее в спортивную сумку, закинул ее на плечо, прихватил подельника под мышки и побежал.

– Твари!! – заорал им вслед Геннадий, опираясь на кулаки. Тело и лицо гудели болью, и не только физически – он окончательно осознал, что только что лишился трех сотен долларов, которые решали все его проблемы…

– О, боже, тебя избили! – всполошилась жена.

– Ерунда.

Геннадий умылся и рухнул на диван – завтра выходной, и он отлежится, выйдет на работу в полном порядке. Кто же это налетел на него средь бела дня? Странно. Особенно странно то, что один из ублюдков назвал его ментом, хотя ничего не указывало на его принадлежность к милиции. Напали по наводке – яснее ясного. А вид денег их удивил. Они не знали, что у него будут доллары. Так что на ограбление не похоже. То есть его ограбили, но с самого начала собирались лишь избить и унизить, облив мочой – полную банку приготовили. Это могли быть приятели его подследственных. Сколько у него дел ведется? Восемь на данном этапе. Слишком много, чтобы вычислить, чьи братки устроили «наезд».

Тут в мозгу высветилась кличка одного из ублюдков: «Тетеря». Уже легче: по кличке можно попробовать отыскать, в чьей банде есть браток с таким прозвищем.

Зазвонил домашний телефон. Трубку взяла жена.

– Геннадия Андреевича? Кто его спрашивает? По работе? – Она зажала трубку ладонью и посмотрела на Геннадия: – Возьмешь?

– Да. – Он через силу встал, взял трубку: – Слушаю.

– Начальник, поговорить надо. Дело не терпит… – отозвался незнакомый мужской баритон, неприятный, с шепелявинкой.

– Кто вы?

– Кто надо. Не задавай вопросов. Скажу одно – дело касается твоего отца.

– Что?! Что с ним?

– С ним? Хе-хе. Да дома он. Пока дома. А может оказаться в тюрьме… Помнишь девчонку, которую выкопали сегодня в лесу?

– Что вам надо? При чем здесь мой отец?

– Узнаешь. Выходи на улицу. – В трубке раздались короткие гудки. И тут же с улицы нетерпеливо запиликал автомобильный сигнал. Придется идти…

Кряхтя от боли, Геннадий спрятал в боковой карман пиджака пистолет. Хотел надеть туфли, но передумал, остался в домашних тапках – будет говорить с шелупенью перед подъездом.

– Гена, ты куда? – испугалась жена.

– Подвезли документы, заберу. Надо просмотреть за выходной.

– Какие бумаги?! Взгляни на себя – синяками и ссадинами весь оплыл…

– Ира, это моя работа.

– Господи! Ладно, лежи, я сама сбегаю.

– Нет. Я вернусь через десять минут.

Геннадий вышел из квартиры, за спиной щелкнул английский замок. Уже смеркалось, в подъезде было темно. Терзаемый тревогой, он поспешил на улицу.

Прямо перед подъездом стоял черный «Мерседес». Задняя дверь была распахнута; ее придерживал худой коротко стриженный мужик, одетый в легкий тренировочный костюм.

– Садись, следак. Поедем на стрелку.

– Никуда я не поеду. – Геннадий встал на пороге подъезда, сжимая в кармане пистолет. Если «шестерка» рыпнется, он выстрелит не раздумывая.

– Твой папашка подставился, понял? Трахнул ту бабу – Зию. Ее ведь убили, а? – ощерился в улыбке «шестерка».

Вихрь мыслей пронесся в мозгу Егорова. Отца втянули в грязное дело, тут сомнений быть не могло – отсюда и доллары. Гады!

Вздохнув, он решительно шагнул к открытой двери «Мерседеса» и сел на мягкое сиденье. «Шестерка» нырнул следом, подтолкнул его, подвигая. Дверца закрылась. «Мерседес» выехал из двора и полетел по темным улицам города.

В голове Геннадия царил сумбур. Отец и Зия – что-то немыслимое! Трахнул… Да он уже не в том возрасте, чтобы вступать в половую связь. Ах, уроды, они просто заманили Геннадия в ловушку… Вывезут за город и грохнут. И жене ничего не сказал. Тупица, осел! Потным от страха пальцем он отщелкнул в кармане предохранитель пистолета.

– Смотри-ка, – гыкнул «шестерка» и всунул Геннадию под нос фотографию.

В полутемном салоне он не сразу разглядел, что на снимке, а поняв, онемел, забыв и про похищение, и про пистолет. Немыслимо! Это явный компьютерный монтаж. Отец, в рубашке, но без штанов, радостно разевая рот в улыбке, сжимал талию кричащей Зии, которая сидела на нем. Голова отца выглядывала из-под локтя девки.

– Так-то, мент, влип твой папик, – довольно кивнул «шестерка», выпячивая нижнюю губу.

– Разберемся, – прохрипел Егоров.

– Это цветочки. На месте тебе ягодки будут, а может, и грибы.

«Мерседес» вихрем слетел с трассы на асфальтированное шоссе, петляющее в березняке, потом вылетел на поляну и притормозил перед опущенным шлагбаумом охраны элитного поселка. Шлагбаум поднялся, и они медленно поехали по ярко освещенной улице, с обеих сторон которой из-за заборов высились вычурные особняки из красного кирпича. «Мерседес» завернул к одному из них, миновал автоматически открывшиеся ажурные ворота и через березовую рощу покатил к трехэтажному дому. У главного входа стояли два джипа и еще один «Мерседес».

– Приехали. Выходим, – засопел «шестерка» и открыл дверцу.

Геннадий вышел вслед за ним. У дверей дома курили два таких же худых мутных типа.

– Входите. Он ждет, – сказали они, открывая входную дверь.

Геннадий прошел в богато обставленный холл. В кресле, у зажженного камина, сидел такой же худой, но явно главный здесь мужик. Он поворошил кочергой полешки, взглянул на Геннадия и кивнул на пустое кресло рядом.

– Садись. Говорить будем.

Геннадий послушно сел.

– Руку-то из кармана вытащи. Пистолетик сжимаешь? Боишься? А ты не бойся. Я человек мирный, позвал тебя в гости – просто пообщаться.

Геннадий вдруг сразу расслабился, скрестил руки перед собой – на входе его не обыскивали, сидящий рядом авторитет в курсе, что у него в кармане пистолет и не боится; значит, разговор будет на равных, без угроз и нажимов.

– Юра, – ощерился в улыбке авторитет и протянул руку для пожатия.

Геннадий посмотрел на руку, но никак не отреагировал.

– Ха, брезгуешь, мент, – незлобиво отозвался Ондатр. – А твой папик не брезговал, дружбу мне предложил. Я ее принял. Как быть? Ты – мент, твой папик – мой друг… А?

– Мне показывали фотографию…

– Не торопись.

– У меня дела.

– Хорошо. Хе-хе… Кто это тебя? Весь сине-зеленый, фиолетовый.

– Вы должны знать. Сначала дали деньги, потом их забрали.

– Не понял… Тебя ограбили?

– Вроде того.

– Кто?

– Два бугая. Недалеко от дома отца. Один – Тетеря.

– Тетеря… Гордей, Тетеря из чьей братвы? – крикнул Ондатр через зал стоявшему у дверей подельнику.

– Сейчас узнаю.

– Значит, торопишься. Хорошо. Твой отец изнасиловал Зию… Мы тут гуляли в лесочке со шлюхами… Мои остолопы прихватили и Зию, она и досталась твоему старику… – Ондатр неторопливо закурил дорогую сигарету и вытащил из-под себя пульт от видеосистемы. – Сам посмотри.

На экране домашнего кинотеатра включилась видеозапись. Отец, пьяно хохоча, обнимал за ягодицы, орущую благим матом, но особо не сопротивляющуюся Зию. Между ног у них все было в крови.

– Мои парни засняли это дело на всякий случай. Ха, он ведь про нас, про воров, книгу решил писать… – Ондатр улыбался довольный произведенным на Геннадия эффектом. – Девка стала грозить, что заявит в милицию. Как я мог подставить друга? Твой папик ведь – мой кореш! Зию мы зарезали. Че пучишь глаза? Говорю как есть…

Я потом велел Гордею в милицию позвонить, сказать, где лежит труп, и намекнуть, что старика с девкой в лесу видели. Понял? Ха-ха. Ловко подцепил, да? По экспертизе сперму твоего папика у Зии найдут. Во к чему клоню. Сделай мне одолжение по дружбе, а я про папика забуду. Не буду наседать, и ты потихоньку спустишь дело Зии на тормозах. У? Не задаром. Я же не шантажист. Десять штук баксов. Купишь себе чего-нибудь. Не просто так дам – у вас, я слышал, сейчас служба внутренней безопасности лютует, словно у нас 37-й год! Ловят коррупционеров для отчетности. Ха-ха! Самые главные коррупционеры ловят не самых главных! Россия! Так вот, оформим взятку, будто твой папик книги издал, договор у него на руках. Налоговая не докопается – все официально. Он ведь все равно тебе все деньги отдает – про это многие знают. Ну, за работу ему тоже подкину еще пятерку, все-таки что-то пишет, строчит – всякий труд должен оплачиваться… Видишь, как все продумано…

У Геннадия голова шла кругом. Он посмотрел на авторитета.

– Зия не была девственницей. Она была проституткой.

– Кто сказал?

– Ее сутенер.

– Брось… Она была целкой. Так что дело ясное. Скажешь мне сейчас «нет» – денег не увидишь, и папик в тюрьму пойдет – мы эту запись сдадим твоим коллегам, а там уж дело техники. И твоей карьере хана придет. Мент – сын сексуального маньяка! Такую лажу сейчас на тормозах не спустят; да и не нужен ты никому, чтобы за тебя задницу рвали. А папика еще в тюрьме додавим… Сначала скажем, что сынок мог спасти, да бросил отца, а потом, когда он переживет все душевные муки и простит тебя (твой отец очень тебя любит, ты это знаешь), тогда зачморим, доведем до самоубийства!

Жесткий стальной голос Ондатра доказывал, что выбор у Геннадия невелик.

– И что ты хочешь? – устало спросил следователь. Ему сейчас было все равно, что от него потребуют, лишь бы поскорее уйти отсюда, стряхнуть с себя этот кошмар…

– Браток наш у тебя в СИЗО сидит. Дело дрянь – мента завалил… Отпусти его.

– Как?

– Твои дела… Я не тороплю. Прикинь, как лучше это сделать, но требование – огради его от любых контактов и сам под него не копай. У меня везде свои люди, я сразу узнаю… За неделю управься, и деньги твои. И папика спасешь…

В холл вошел Гордей.

– Ну, че, узнал? – громко спросил Ондатр.

– Это люди Пантелея работали.

– Понял, кто тебя опустил?.. Пантелей. Да, у него сегодня юбилей. Ладно, иди и думай…

Геннадий поднялся, Гордей всунул ему в руку диск с записью отцовского соития с Зией.

– Гордей, заедь к Пантелею в ресторан, передай от меня букет роз, – велел Ондатр.

«Мерседес» мчался в ночи. Геннадий сидел на заднем сиденье, все еще находясь в состоянии отупения от увиденного и услышанного – отец влез в дерьмо по самые уши, преступники требуют выпустить своего подельника, предлагают деньги…

– Сейчас, начальник, я цветы передам и домой тебя завезу, – обернулся к нему с переднего сиденья Гордей. «Мерседес» встал у сверкающего неоновой рекламой ресторана. Вокруг было тесно от дорогих иномарок, среди которых Геннадий увидел «семерку» Самсонова. Так вот, кто «заказал» его Пантелею! Урод!

– Я здесь выйду, – сказал он и вышел из машины.

Чувствуя, как его переполняет злость, он подошел к машине поэта – сейчас, падаль, ублажает братву в ресторане своими стишатами. И этот слизняк мог стать его зятем! Сука! Он пинком сшиб боковое зеркало, потом поднял с асфальта огромный булыжник и обрушил на окно дверцы – стекло лопнуло.

Не зная, как выплеснуть из себя злость, трясясь в истерике, Геннадий несколько раз ударил кулаком в мягкий металл дверцы – на вмятинах отпечаталась кровь из разбитых костяшек пальцев. Боль в руке прояснила сознание – теперь он знал, как поведет себя дальше. Не на того напали, скоты, чтобы диктовать ему условия. Ах, скоты, скоты, старика подставили… Хрен вы отнюхаете, а не своего братка освободите!

И тут он снова вспомнил о расправе уже над ним самим. Ведь это немыслимо, что с ним совершили подонки. А приказ им дал их хозяин, признанный авторитетный предприниматель города, с прозвищем Пантелей. Этот самый Пантелей держал своих «подконтрольных» в ежовых рукавицах, давил так, что пикнуть никто не смел. Его отморозки были самыми отмороженными и продемонстрировали это Геннадию во всех подробностях! Другие бы просто избили, а они, презрев все понятия, совершили форменный беспредел.

В управлении ходили слухи, в виде догадок, что группировка Пантелея причастна ко многим загадочным исчезновениям людей, ко многим странным, непонятным смертям. Но явных улик не было. И даже если бы кого-то из людишек Пантелея органы прихватили, сам авторитет оставался чист перед законом.

«Перед законом – да, – думал Геннадий, – но не перед людьми. Однажды все зло, которое причинил Пантелей, пусть чужими руками, но своей волей, вернется к нему беспощадным бумерангом».

В это он искренне верил. Всем достанется. А пока он закончит с Мамонтом!

Поймав такси, Геннадий велел ехать по адресу Самсонова. Тот сидел в ресторане, но лично он был не нужен – противно еще раз лицезреть это свиное рыло.

– У тебя есть баллончик с эмалью? – спросил у водилы.

– Зачем тебе?

– Купить хочу.

– Купи.

Выйдя у дома Самсонова, Геннадий нашел глазами темные окна его квартиры, сориентировался, чтобы написанное им на стене противоположного дома было сразу видно, нажал на пульверизатор баллончика и большими буквами начертал: «Самсонов – фуфел».

Мстительно посмотрев на надпись, Геннадий еще раз обернулся к дому, в котором проживал Мамонт. Да, подонку будет отлично видно написанное.

Руки задрожали от нервного напряжения, захотелось разрыдаться от полного бессилия перед опутавшими его проблемами: беременная Машка, младшая дочка-гот, идиот Самсонов, старый дурак отец и злой, все продумавший Ондатр… А он – как кур в ощипе!

Был бы сейчас Самсонов рядом, Геннадий снова избил бы этого подонка. Надо же, что удумал, мразь, – нажаловался ворам, чтобы его, заслуженного следователя Геннадия Егорова, опустили ниже плинтуса! Хорошо, что эту расправу не додумались запечатлеть на видео мобильного телефона и выложить в Интернет. Тогда бы все, конец карьере – не отмылся бы. Никто в управлении лишний раз руки бы не подал, а за спиной шушукались бы о его позоре. Начальство же тихонько, без лишних разговоров, вывело бы за штат. Адью, Геннадий Егоров, ступай в «гражданский мир», ищи себе лучшей жизни!

Подумав об этом, Геннадий завелся еще сильнее – тварь Самсонов зря с ним так обошелся! Геннадий его порвет. Плевать на Машкину любовь к подонку, тем более Самсонов эту любовь растоптал своими толстыми ступнями.

Геннадий начал чертить по стенам белые полосы вылетающей из баллончика эмалью.

– Э, братан, ты скоро? – вдруг окликнул его водитель такси.

– Что? – удивленно посмотрел на него Геннадий.

– Мы едем или ты остаешься рисовать?

– Если останусь, деньги за проезд не возьмешь? – вроде пошутил Геннадий.

Но таксист юмора не оценил. Он немедленно вытащил из-под своего сиденья монтировку и погрозил ею.

– Видел орудие?

– Понял. Я просто спросил.

– Я смотрю, ты не пьяный, а ведешь себя, как… Э, ты что, обкуренный?

– Все! – Геннадий «сдался» и вернулся к ожидавшей его машине. – Едем дальше.

– Другое дело, – тут же успокоился таксист.

Сидя в салоне, Геннадий не мог отогнать от себя мыслей о расправе над ним в парке, об ошеломляющих подробностях, связанных с отцом, о требованиях Ондатра. Как же отец так облажался и позволил себя втянуть в столь скверный расклад?

И тут же, оправдывая совсем сдавшего в последнее время отца, Геннадий с отчаянием подумал, что в воровскую ловушку, расставленную так искусно, попал бы любой. Сам тоже сел на их крючок. Ох, как все плохо! Но он обязательно справится!

Приехав домой, Геннадий позвонил отцу.

– Ты как, в порядке?

– Отлично, Геша. Работаю.

– Ну, бывай. Я завтра позвоню.

Остаток ночи он просидел на кухне, мучительно размышляя и запивая невеселые мысли крепчайшим чаем.

А утром, когда рассвело, увидел из окна надпись, на стене стоящей рядом гостиницы: «Егоров – позорный фуфел!»

«Ага, позорный… Ладно, посмотрим».

По дороге на работу Геннадий завернул во двор, где жил Самсонов, и остатками эмали в баллончике дописал слово «позорный». Получилось: «Самсонов – фуфел позорный!» После чего поспешил в управление. А все соседи и жители округи теперь знали, что поэт Самсонов и следователь Егоров – позорные фуфелы…

В кабинете сидели молчаливые Ребров и Каузина. Оба были помощниками следователя Егорова.

– Геннадий Андреевич, что с вами?! – воскликнула молоденькая Каузина. Избитый шеф ее поразил – он всегда был такой спокойный и положительный, а тут физиономия в подтеках и синяках…

– Упал, – коротко ответил Егоров. Ему было не до объяснений.

– Нет, правда? – не удержался Ребров, тоже молодой и симпатичный. Геннадий всегда поражался, почему между его подчиненными не возникло служебного романа – оба такие умные и обаятельные.

– Отставить вопросы! Занимайтесь работой.

– У вас выходной сегодня, – напомнила Каузина.

– Вчера вечером отдохнул…

Геннадий сел за свой стол, отомкнул ключом несгораемый шкаф, пробежал пальцем по стопке скоросшивателей с делами. Вот оно, дело того негодяя, застрелившего милиционера. Следователь извлек скоросшиватель из сейфа и стал лихорадочно перелистывать подшитые бумаги, освежая в памяти детали. Две фотографии гада – фас, профиль. Не похож на братка – молодой, с модельной стрижкой, худой, щеки впалые. Больше смахивает на студента. Такие любят сидеть сутками за компьютером, взламывая коды иностранных спецорганизаций, типа ЦРУ и Пентагона. Суть дела простая: пост ГИБДД обратил внимание на мчавшуюся во весь опор «девятку» и попытался задержать ее. Началась погоня по закоулкам. В салоне сидели двое – оставив машину, они кинулись в разные стороны. К этому времени район уже блокировал спецотряд УВД. Игошин застрелил одного из милиционеров. Подоспевшие оперативники прострелили ему руку и скрутили. Подельник Игошина, Самойлов Иван, был убит при задержании – он остервенело отстреливался, его снял снайпер. Возникало три вопроса. Почему Игошин и Самойлов неслись сломя голову? Откуда у них пистолеты «ПМ»? Что было в сумках, которые видели у них, когда они выскакивали из брошенной машины? Игошин молчал. Сумки не нашли. Машина, на которой они неслись, была угнана. Это все. Дальше можно было только гадать. Или они угоняли машины, потому неслись и были вооружены; или везли в пропавших сумках «товар» – тоже оружие, а может, что и покруче, наркотики, например. Раз Игошина хотят заполучить архары Ондатра, причем любым способом (и убивают, и шантажируют, и деньги заплатить обещают), – значит, это курьеры, и они везли «товар». Его успели спрятать, а Ондатр собирается вызволить своего курьера, чтобы узнать, где «товар».

Геннадий устало вздохнул, провел сухой ладонью по оплывшему синяками лицу. И почему именно ему попало это дурацкое дело с курьерами? Влип он. Бандюки все высчитали, проверили и ударили в единственную брешь – отец и безденежье. Отца заманили в ловушку договором на издание книги, словно мышь в мышеловку. Как быть? Как?

В кабинете появился улыбающийся Коля Урюпин, тоже следователь, из другого отдела. Он держал в руке газету. За ним шли его помощники – Николин, Тугаев, тут же заглянула любопытная Лизка Одоева – дерзкая и эффектная бабенка-следователь. Урюпин скромно кивнул своей нареченной невесте Каузиной и подошел к Егорову:

– Генка, читал утреннюю газету?.. Ни хрена себе, тебя отделали! Кто?

– Друзья.

– Ха-ха! Добрые они у тебя.

– Что в газете? – уходя от неприятного разговора, поинтересовался Егоров.

– Анонс! – Урюпин уселся прямо на стол Геннадия, внимательно оглядел аудиторию. – Итак, читаю. На первой полосе крупными буквами: «Завтра в номере горячий репортаж из УВД: «Менстр вышел на охоту!» Ха-ха! Ребята, кто знает, кто такой Менстр?

Все заулыбались, Одоева, хмыкнув, ушла, не проронив ни слова, а Егоров решительно бросил:

– Шли бы вы отсюда, друзья мои!

– А че?

– Я работаю.

– Кислый ты сегодня… На газетку, почитай на досуге. – Урюпин бросил газету на стол Геннадия.

– Давайте, давайте, в коридор! – не унимался Геннадий.

– Что читаешь? А, дело того гада, который нашего убил…

– Идите, говорю!

– Геннадий Андреевич, я тоже покурю, – встал из-за стола Ребров.

– А я в дамскую комнату! – соскочила со стула Каузина.

– Идите все!

Оставшись в одиночестве, Егоров развернул газету. «Менстр вышел на охоту!» Что это за горячий репортаж из УВД? Не по его ли душу? Давит криминал – шевелись, следак: «Или пан, или пропал!» Надо связаться с газетенкой и выяснить, о чем статья.

На столе Геннадия запиликал телефон, но номер не определился.

– Слушаю.

– Егоров? Тебе же вчера велели не копать дело! У нас везде свои люди. Сиди тихо и готовь освобождение. Не дури… – В трубке сорвались гудки.

Геннадий сглотнул слюну и огляделся. В груди нервно стучало сердце – уже доложили, что он просматривает дело Игошина. Боятся бандюки, что он раскусит изюминку. Кто же им сообщил? Кто-то из сидевших здесь. Урюпин заглянул в дело и громко сказал: «Это дело того гада, который нашего убил». Слышали все, кроме ушедшей в коридор Одоевой. Своих юных голубков Егоров сразу отбросил. Оставался Урюпин и его соколы: Николин и Тугаев. Суки продажные! Но что же делать? Чтобы спасти отца, нельзя сидеть сложа руки. А его вынуждают не трогать Игошина и выдумывать способ, как выпустить его в лапы подельников…

Геннадий задумчиво убрал дело Игошина в сейф. Вернулся смеющийся Ребров, но заметив серьезное лицо шефа, погрустнел и, вздыхая, занял свое место за столом с бумагами.

– Я пройдусь, – повернулся к нему Геннадий, чувствуя, что ему необходим глоток свежего воздуха.

Он покинул кабинет. Итак, ворами все схвачено. Если предпримет какие-нибудь шаги, они погубят отца, да и его самого, а подельника вытащат другим способом.

Егоров спустился за данными судмедэкспертизы. Они были готовы еще вчера, но приключение с нападением в аллее смешало все планы.

– Привет, Сева.

– А, Гена, привет! – Медэксперт строчил что-то в своей пухлой тетради.

– Что у нас с девушкой?

– Секунду. – Медэксперт вытащил из ящика стола несколько исписанных листков. – Как и предполагалось – изнасилование. Там анализ спермы. Она была девственницей – ранка еще свежая.

– А соседи в ее доме говорили, что она – шлюха.

– Бывает и такое. Секс, он ведь разнообразен. Вагинальный, оральный, анальный… Можно быть шлюхой, оставаясь девственницей.

– Ты прав, – вздохнул Егоров.

Свернув листки в аккуратную трубку, он пошел во двор управления, где находился буфет. Захотелось горячего кофе и беляшей.

Купив кофе и ватрушку – беляшей не было, он сел за стол, покрытый клетчатой клеенкой. Итак, он на виду… Значит, удар надо нанести с тыла. Бандюки следят только за ним, поэтому выведать подноготную и найти способ избежать огласки изнасилования Зии сможет только другой человек. Опытный человек. Но кому Геннадий мог довериться? Получается – никому.

– Ватрушки пожираешь? – вошла в буфет Лизка Одоева. Она тоже купила кофе и села рядом. – Кто отделал-то?

– Ты мне обязана помочь.

– С какой стати?

– Просто так, – пожал плечами Егоров.

– Почему я?

– Ты – настоящий профессионал.

– А сам?

– Нельзя.

– У тебя в управлении полно друзей.

– Друзей ли?

Лизка задумалась, стала пить кофе мелкими глотками. Глядя на нее, Геннадий понял, что именно она в состоянии ему помочь.

Когда Одоева пришла в управление на должность помощника следователя, опера сразу взяли ее в оборот, поняв ее натуру, и раскрутили на секс. Через два месяца «бурной службы» Лизка вдруг обрезала: «Все, парни, баста! Замуж выхожу!» Окрутила какого-то журналиста…

После свадьбы к ней пытались подъехать, давай, мол, подруга, подсуетись, дело для тебя привычное… Особенно наседал Урюпин. Но Лизка быстро пресекла все домогательства.

– Молчать, твари! Еще только один намек в мою сторону насчет секса – посажу, не посмотрю, что коллеги!

С той поры мужики в управлении относились к Лизке с опаской; даже начальник УВД начинал нервничать, когда случайно оставался с ней наедине в своем кабинете.

– Помочь, говоришь? – Одоева посмеялась, постучала красивыми пальцами по своему пустому стакану. – А в чем помочь?

– Давят на меня…

– Кто?

– Авторитет один.

– У тебя рыльце в пушку?

– Да. Много пуха.

– Я готова тебе помочь, ты не сука, как эти… Но у меня висят дела.

– Вали их на меня. Буду разгребать.

– Что, так приперли?

– Срок на все про все – неделя.

– Ну, расскажи суть…

– Пойдем, пройдемся. Голова кругом идет от всего…

Доверившись Одоевой, Геннадий потом долго терзался (правильно ли поступил?), но дело было сделано – Лизка впряглась, и с удовольствием. Первым делом, она собралась выяснить про завтрашнюю статью в газете – откуда дует ветер? Второе – надо найти сутенера Зии и точно узнать, каким местом она ублажала мужиков. Дальше: кто у Ондатра осведомитель и что вез в сумках Игошин. Выслушав ее план, Геннадий промолчал – все хорошо, только главное для него в другом: выцарапать у Ондатра компромат на отца и посадить авторитета и его братков за убийство Зии.

– Сегодня я сделаю, что наметила, а завтра, может, придумаю, как прижать Ондатра, – самоуверенно заявила Одоева и уехала в редакцию газеты.

Геннадий, проклиная все на свете, пошел домой. Помимо отца, у него еще одна головная боль – дочери. Старшая Машка. Беременная… А еще задурившая пятнадцатилетняя Наташка, жадно отдавшаяся мрачной субкультуре готов. Но про Наташку душа так не болела, как о старшей дочери, – все эти «субкультуры» явление временное, давящее на мозги подростков в переходный период взросления. Они хотят выделиться, но еще не знают как, и внешняя бравада – самый простой способ доказать всему миру, и особенно родителям, что ты уже не ребенок, что у тебя уже свой собственный взгляд на жизнь и его нужно уважать. Наташка подурит-подурит, да бросит малеваться, как ведьма из голливудских фильмов. А вот ситуация с Машкой…

Одоева приехала в редакцию газеты к обеденному перерыву. Она выбрала газету для первого набега из-за своего муженька – ее весельчак Костя трудился здесь штатным репортером, потому вопрос со статьей мог решиться легко.

– Лизок, ты чего тут? – удивился муж, увидев свою благоверную.

Лиза бросила на его стол газету и ткнула пальцем в анонс: «Менстр вышел на охоту!»

– Кто пишет эту статью?

– Кукурузов.

– Кто это?

– Сашка Войлоков.

– Надо с ним поговорить.

– Он на выставке.

– Какой?

– Выставка художников новой волны. Даст в завтрашний номер два материала – про менстра и обзор с выставки. Ты туда?

– Это далеко?

– В галерее Сараева. Рядом. Давай вместе там и пообедаем.

На выставку поехали на автобусе.

– Костя, что у вас за газета? Вы все наше управление насмешили этим «менстром».

– У Кукурузова ноутбук сломался. Он статью от руки накатал своими каракулями. Газету уже в набор сдавали, торопились. Машинистка со слепу вместо «монстр» напечатала «менстр». Статья о гибели девушки в лесополосе. По конфиденциальной информации, девушку изнасиловал и убил старик, человек, известный многим.

– Откуда информация?

– Это у Кукурузова спроси.

– Так кто он: Кукурузов или Войлоков?

– Он – Войлоков, а статьи подписывает псевдонимом «Кукурузов».

– Псевдоним какой-то несерьезный.

Перед стеклянными дверями галереи красовался стенд с огромными зазывными фразами.

– С чего это ваша газета выставкой заинтересовалась? – спросила Лиза.

– Впервые выставлена одна картина. Когда ее писал наш городской Васнецов, уже тогда в среде художников она наделала много шума. Ямщик с красными яйцами.

– Что?

– Картина так называется – «Ямщик с красными яйцами».

– Фу, мерзость! Костя, только ты способен супругу вести на выставку, где демонстрируют половую мощь ямщиков…

– Ха-ха! Ладно, сама увидишь.

В выставочном зале было многолюдно. Супруг подвел Лизу к небольшой яркой картинке, одиноко висевшей на огромной серой стене. Она называлась: «Пасха». Улыбающийся бородатый ямщик, в шапке и тулупе, держал в руках полное сито раскрашенных узорами пасхальных яиц.

– Она… Каково? – Костя ловил изумление жены и радовался, как ребенок. – Ямщик держит сито красивых пасхальных яиц. По-старорусски слово «красивые» звучит как «красные». Красная девка, Красная площадь… Один художник-остряк, увидев картину в работе, окрестил ее «Ямщик с красными яйцами». Местное отделение Союза художников на уши встало: «Не допустим порнографии в искусстве!»

– Дурики твои художники… Ладно, где Кукурузов? – вздохнула Лиза.

– В кафе. Поди, уже строчит обзор. Пойдем. Ты что будешь есть?

– Все.

Кафе было обычным – большой зал с бетонным полом, белые круглые пластиковые столы, стулья из пластика, большие окна, завешанные тюлем, прилавок-холодильник, продавщица в переднике.

– Вон Кукурузов, – указал Костик на волосатого сорокалетнего мужика в пиджаке от приличного костюма, в джинсах и белых кроссовках, с холеной бородкой и усами. Лиза обратила внимание, что, несмотря на внешний «лоск», дела Кукурузова шли не блестяще.

Костя пошел к стойке за едой, а Лиза осталась у столика, за которым сидел Кукурузов и что-то писал нервным почерком на серых листах бумаги. Рядом источала аромат чашка с кофе, в блюдце покоился надкусанный огромный бутерброд с красной рыбой.

– Вы – Кукурузов? – строго спросила Лиза.

– Войлоков, – прекратив писать, представился репортер.

– Тем лучше. – Лиза присела за стол, закинула ногу на ногу.

Кукурузов вожделенно впился взглядом в ее красивые ноги. Тут подошел Костя.

– Как пишется, Саня? – Он поставил на стол поднос с кофе и две тарелочки с кусками пиццы.

– Я его жена, – пояснила Лиза, кивнув на него.

– Она из милиции, – дополнил информацию Костя, присаживаясь на свободный стул. – Мы посидим здесь, ты не против?

– Отчего же. – Кукурузов стал убирать свои листы.

– Вы написали статью про менстра? – спросила Лиза.

– Не понимаю.

– Кто вам передал информацию для статьи?

– А, про убийство… Какой-то мужчина. Сказал, что из УВД. Я видел его удостоверение.

– Фамилия?

– Не могу назвать. Удостоверение видел, а что в нем написано – не всматривался.

– Вас подставляют… Кстати, он сказал вам, кто тот старик, известный многим?

– Есть только намеки… Старик – писатель. Мне передадут полные данные позже, а в анонсируемой статье я рассказал, что появился пожилой любитель извращений, который завлек девушку в лесополосу, надругался над ней и жестоко убил. Я пообещал читателям, что в следующей статье раскрою карты: кто же он, наш местный маньяк!

– Когда вы получите данные?

– Через неделю…

– Слушайте, Кукурузов, нельзя задержать статью?

– Нет, – яростно замотал головой Кукурузов, отхлебывая свой кофе. – Сам Юрий Сергеевич подписал ее на завтра, поэтому в сегодняшнем номере и дали анонс.

– Значит, пока в ней ничего конкретного?

– Фамилии маньяка не будет… А что вы так трясетесь? Он что, бывший сотрудник МВД, этот старикан?

– Прекратите… Утечка информации может повредить расследованию убийства, вот в чем наше беспокойство.

– Народ имеет право на получение информации, – самодовольно улыбнулся Кукурузов и стал жевать бутерброд. С полным ртом добавил: – Правдивой информации.

– И как на вас вышел этот «язык»? Позвонил, и вы сразу клюнули? Не поверю. Откуда возникла уверенность, что не подсовывают «утку»?

– Все было очень буднично – меня вызвал главный редактор…

– Юрий Сергеевич?

– Да.

Костя, молча поедая пиццу, поглядывал то на жену, то на Кукурузова.

Лиза благожелательно смотрела на жующего Кукурузова, ожидая дальнейшего потока красноречия.

– И что было у редактора?

– Он послал меня в городской парк, к памятнику Белинского, где все и случилось.

– Ага… Очень вам признательна. Если можно, не упоминайте в своей следующей статье, что милиция пыталась давить на вас и мешала выходу в свет сенсационной правды!

– Ради меня, – приложил ладонь к груди Костя.

– Согласен, – кивнул головой Кукурузов, заглатывая последний кусок бутерброда.

Оставив Костю с Кукурузовым в галерее, Лиза на автобусе поехала к дому погибшей Зии – там Геннадий повстречал сутенера Зии. Требовалось выяснить у того, почему шлюха на поверку оказалась девственницей?

Покрутившись по пустым дворам, Лиза решила заглянуть к участковому.

– Товарищ майор, дело у меня к вам.

Участковый был в майке и трико и в домашних тапочках.

– Одоева, ты не могла с делами обратиться в опорный пункт? – недовольно проговорил он.

– Вы же сейчас дома! Сан Саныч, просто скажите: кто у Зии Нуретовой был сутенером и где найти этого типа?

– О боже, какие вопросы ты задаешь при детях! Пойдем на балкон.

На балконе участковый закурил, долго молчал, стряхивая пепел с кончика сигареты на развешанное внизу белье соседей, затем сказал:

– Думаешь, Костик Сопливый будет с тобой по душам говорить?

– Со мной заговорит.

– Не думаю… Он умер.

– Как умер? – удивилась Лиза, не ожидая такой подлости от важного свидетеля.

– Возвращайся в отделение, там получишь более полную информацию. Его нашли у распределительного щита, всего обгорелого и мокрого. А Костик, как огня, боялся электричества. Зачем ему было лезть в щиток? Правда, поговаривают, даже от трупа зверски несло алкоголем… Все равно вопрос остается без ответа: зачем он полез в распределительный щит?

– Думаете, убили?

– Почти уверен. Но свидетелей нет – спишут смерть на несчастный случай по пьяному делу.

Покинув квартиру участкового, Лиза посмотрела на часы – неспроста Костик Сопливый бросился мокрым на электрощит. Смерть Зии должна была вызвать у милиции массу вопросов к ее сутенеру, вот его и убрали. Что ж, противник серьезный – у него все продумано до мелочей. А так хотелось, чтобы Сопливый разложил все по полочкам: с кем Зия занималась сексом, когда, куда и почему.

Была одна мыслишка – поговорить с таксистами. Только так они ей все и расскажут – держи карман шире!

Злясь, что все так плохо, Лиза пришла на пятак. «Волги», старые «Жигули», дешевые иномарки, увенчанные шашечками, теснились на небольшой площадке перед сквером. Таксисты скучали на лавке, играя в домино.

– Простите… – робко прервала она игру.

– Что, сестренка, поедем? – оживились таксисты. Их было шестеро – двое молодых, лет под тридцать, и четверо – толстопузые пятидесятилетние мужики.

– Нет. Я спросить хочу.

– О-о-о! Мы не справочная. – И они опять обратились к игре, приняв задумчивый вид.

– Я про Зию узнать хочу.

– Не знаем никакую Зию.

– Ее сюда Костик приводил.

Таксисты повеселели, перемигиваясь, обернулись.

– Подработать хочешь? Ха-ха. Дело хорошее. Но у нас с тугриками туго, выручку еще не набрали. Ночью приходи – с деньгами будем. Или давай в кредит!

– Если хотите меня без денег – расскажите мне про Зию.

– Мы тебе расскажем, а ты обманешь… Да ты и не похожа на шлюху.

– Я не шлюха. Я замужем. – Лиза показала им свою руку с обручальным кольцом. Про себя она уже решила – сегодня это будет не измена мужу, а вынужденная мера, ради спасения отца Геннадия.

– Ого! Ишь ты! Ну, пойдем за киоск. Чистых женщин мы ценим, – загорелся желанием один из пузанов.

– Хорошо. А потом поговорим.

Лизка пошла с пузаном за киоск. Он обалдел от такой удачи – за просто так получить смазливую замужнюю бабенку… Бывают чудеса на свете!

За киоском, задрав платье, она оперлась руками о пустые картонные коробки из-под пива. Мысль о том, что поступает дурно, ей даже не приходила в голову – муж ничего не узнает, а она это делает ради торжества справедливости, потом об этом забудет, вычеркнет из памяти. А раз не помнишь – ничего не было.

За первым последовал второй, третий… В конце ее совсем разморило, она потеряла контроль над собой. Совсем обессиленную, таксисты оставили ее отлеживаться среди ящиков.

– А говорила – не шлюха, – презрительно бросил один из них.

– Крутая – аж шесть человек обслужила. Дрянь!

– А говорила – замужняя.

– Тварь! Я у нее кольцо забрал – за удовольствие надо платить.

Последние слова Лиза уже не слышала – сознание полностью помутилось…

Пришла в себя она ночью – все тело болело. Во рту было горько, словно выпила не одну рюмку водки. Голова раскалывалась ноющей болью.

Она потрогала свои пальцы – кольцо обручальное сняли, скоты. Сумочка валялась на земле, вся истоптанная, а в ней ни кошелька, ни сотового телефона. Слава богу, удостоверение было на месте. Видимо, они в него не заглядывали, когда ее грабили.

Лиза не удержалась и отчаянно заплакала.

Надо было где-то привести себя в порядок – в таком виде по улице идти неприлично, не то что домой. Не дай бог, патруль загребет – тогда все, только повеситься остается.

Ох, дура, дура!

Поднявшись на ноги, она осмотрела себя – вроде ничего, только помятая немного, и вонью от нее несет отвратительной.

Она стукнула костяшкой пальца в окошко киоска.

– Чего? – сердито спросил молодой парень-продавец.

– Позвонить.

– Деньги давай.

– Нету.

– Пошла отсюда!

– Дай позвонить, как человека прошу!

Парень молча затворил окошко. Лиза осмотрелась – пустой сквер, ни одной машины. Все таксисты на трассе. Ничего, завтра она с ними поговорит по-другому. Не понимают по-человечески – будет по-скотски. Им колечко ее сто раз аукнется.

Она уселась на лавку и скукожилась – ночная прохлада все глубже проникала в тело. Ночи уже холодные. Скоро и осень не за горами. Зря, зря она так повела себя с шоферюгами. Надо было предъявить удостоверение и рыкнуть построже – душа сейчас бы так не терзалась, и знала бы гораздо больше.

Окошечко киоска вдруг открылось, и высунувшийся оттуда парень крикнул:

– Эй, девка!

– Чего тебе? – обернулась Лиза.

– Иди звони, а то еще околеешь здесь.

– Не беспокойся, не околею.

Позвонить она могла только одному человеку – Ленке Каузиной. С ней Лиза тесно сошлась по работе. Ленка жила сама по себе в однокомнатной квартире и не любила зря трепать языком.

– Алло, Ленуся, это я. Ты не занята? Забери меня… Надо перышки почистить. Ничего серьезного… Куда подъехать? Сквер Пушкина знаешь? Там киоск такой хреновенький… Да, да… Когда? Сейчас… Жду. – Опустив трубку, Лиза улыбнулась парню: – Выручил меня. Добрый ты.

– Хочешь, зайди, подожди здесь – на лежанке. А? Я ласковый… Я слышал, как ты за киоском с таксистами…

– Добрый ты, но все равно сволочь, как все мужики, – ухмыльнулась Лиза.

Минут через десять подъехала Ленка на своем малепусеньком «Рено».

– Ну и вид у тебя! И воняешь…

– Бывает.

Дома у Ленки Лиза с наслаждением приняла теплую ванну, после чего, распаренная, чистая – аж тело скрипело, в легком халатике на голое тело рухнула в мягкое кресло. Ленка курила и молча смотрела на Лизу.

– Хорошо у тебя, – сказала Лиза.

– Показная роскошь, – горько усмехнулась Каузина. – Квартиру снимаю, плачу помесячно, причем не всегда аккуратно, мебель чужая… Одни тряпки мои, да и те так себе – не крутые.

– А машина?

– Старенькая «реношка»? Каких усилий мне стоило, чтобы купить ее!

– Выйдешь замуж…

– Лучше не будет. – Ленка затушила сигарету в хрустальной пепельнице, поднялась и потянулась. – Спать будем?

– Пожрать бы сначала.

– У нищих, Одоева, прислуги не бывает. Иди на кухню, что-нибудь себе сваргань и поешь.

Каузина выключила свет, оставив включенным бра, плюхнулась на диван и отвернулась к стене. Лиза уже чувствовала себя в норме. Завтра с раннего утра «по-дружески» объяснится с шоферами, потом побеседует с главным редактором газеты, потом… Она ласково посмотрела на засыпающую Ленку. Трудно ей придется с ее амбициями – мечтает жить сыто и богато, а работает в милиции. И официальный жених у нее – следователь Урюпин, тоже не наследник Рокфеллера. Каузина и Урюпин встречались уже год. Он уверял всех, что Ленка еще девственница, и преподнесет ему себя после официального венчания в церкви и свадьбы. Лиза в это не особо верила, но свои мысли на этот счет предпочитала не афишировать. Хочется людям зря время терять – их проблемы.

Подкрепившись на кухне холодцом и салатом из корейской моркови, она вернулась в комнату, улеглась на кресло-кровать и мгновенно захрапела – намаялась за день!

– Вставай! – вывел ее из сна громкий Ленкин голос.

– Чего?

– Семь утра.

– Боже! – Лиза поднялась, протерла слипающиеся глаза. – Не выспалась.

– Это я не выспалась – ты храпишь, как монстр. Иди завтракать – кофе в термосе. Я пока накрашусь.

– Что раньше не разбудила?

– Пожалела. Ты так сладко сопела…

– Сопела или храпела?

– Хрюкала.

Выходя из подъезда, Ленка поинтересовалась:

– В управление?

– Нет. Тут рядом дельце одно есть небольшое…

– Все равно сегодня увидимся.

– Обязательно.

К скверу Лиза прибыла в самом боевом настроении. Все самцы были на месте – теснились на лавке вокруг фанерки и хлопали костяшками домино. Их расхристанные авто отдыхали от трудов праведных вдоль тротуара. Заметив Лизу, таксисты гадливо заулыбались.

– Сестренка! – обрадовался неутомимый толстяк.

– Расскажите о Зие. – Лиза подперла бока кулаками и ждала. Пусть только попробуют покривляться. – Вы пользовались ею?

– Она твоя конкурентка?

– Отвечайте по существу.

– Пользовались, – отозвался молодой таксист. – Конечно, не так, как тобой. Ее Сопливый приводил. Он к нам каждый день кого-нибудь из девок водит, но его уже третий день почему-то нет.

– Она оказывала услуги как-то особенно? – спросила Лиза.

– То есть?

– Ну…

– Да во все щели она прется, твоя Зия… – заржал толстопузый, хлопая себя по ляжкам.

Вот тут Лиза не выдержала и со всей силы врубила толстяку ладонью в обвислую жирную шею. Тот выпучил глаза и, задыхаясь, завалился на землю.

– Боров! – Лизу трясло. Она пнула толстяка в лицо, а потом влепила каблуком между ног. – Ты импотент теперь! Импотент!

– Ты что, охренела! – приходя в себя, вскочили таксисты.

Лиза ощерилась, выгнулась в позе, выставив вперед сжатый кулак, готовая отразить нападение.

– Стоять! Сучары! Козлы!

Хлесть. Хлесть. Два удара ногой с разворота вышибли еще двоих мужиков. Остальные затравленно присели, готовые броситься бежать.

– Но, но, потише!

– Обокрали меня, козлы! Кто взял кольцо? Деньги, телефон – быстро все обратно вернули! – орала Лиза, дрожа в ярости.

– Возьми. – Молодой таксист поспешно извлек из своих карманов телефон, смятые купюры и кольцо.

Лиза надела обручальное кольцо на палец и уже спокойно сказала:

– Платите за вчерашнее.

– Мы же договаривались, ты давала за рассказ о Зие!

– Платите!

– Денег нет. Видишь, все машины на приколе… Вечером приходи.

Боров все еще хрипел у ног Лизы; нос был в крови, руками он зажимал пробитое хозяйство. Лиза еще раз пнула его ногой, увидела на его толстой шее золотую цепь, резко сорвала ее и накрутила себе на пальцы.

– Ого, какая! А у вас полно таких побрякушек. Давайте платите, чем есть!

– Ты очумела? Это же золото! – возмутился пожилой пузан.

– Плати, козел, иначе на отсидку пойдешь за изнасилование – мигом устрою такое удовольствие… Там петушарой последним будешь. Снимай свою цепку.

Пузан послушно передал Одоевой цепочку. У другого она забрала золотой крестик, у третьего – перстень из турецкого золота.

– Дрянь самопальная! – Лизка перстень выкинула в траву. – Отдавай кольцо!

– Это же обручальное!

– А зачем тебе оно, ты же шлюх сшибаешь по углам?!

– Я деньги отдам!

Обобрав таксистов, Лиза покинула сквер в мрачном настроении. Все мужики – козлы. И папашка Генки Егорова – козел. Не трахни он эту шлюху Зию, не было бы никаких заморочек его сыну.

Золото Лиза сдала шустрому сорокалетнему мальчику Сергею. Он стоял на привокзальной площади с табличкой: «Золото, серебро, ордена». Рядом толклись с десяток таких же скупщиков, а через дорогу у ювелирного магазина тусовались разодетые в пух и прах цыгане, облепляющие каждого, кто пытался пройти к дверям магазина.

– Ого, много у тебя, – удивился Сергей.

– Бери оптом по розничным ценам.

– Где разжилась?

– Фамильные драгоценности. На мели я.

– Гы-гы, шутишь все. – Он достал из кармана пиджака аптекарские весы, взвесил золото, проверил его кислотным карандашом.

– Брось, Серый, я фуфло не сдаю.

– Верю, но и тебя могли обмануть.

Получив деньги, Лиза поехала на троллейбусе в редакцию газеты. Главный вопрос насчет Зии она выяснила. Теперь, после беседы с редактором, ей придется еще раз «помучить» медэксперта: почему у них Зия – девственница, а по жизни – последняя шлюха?

Ясное утро, обещающее жаркий день, забивая тополиным пухом тюль в открытом дверном проеме балкона, пришло с рокотом приехавшего во двор «КамАЗа»-мусоровоза. Он грохотал на всю округу, опрокидывая содержимое мусорных баков в чрево своего кузовного приемника.

После нервной от переживаний, бессонной ночи Геннадий, укрываясь сверху подушкой, пытался сохранить сон. Но сон ускользал, и усталый, отупелый мозг снова засвербил мыслями о «проделках» отца и о беде, которой собирались наградить воры все семейство Егоровых.

Господи, за что ему выпало такое наказание? Он никогда не быковал. На службе в армии был примерным и доблестным защитником Родины, всегда готовым отдать свою яркую молодую жизнь ради процветания государства и народа. На службе в милиции, куда был завербован прямо из армии и отправлен в институт для получения высшего образования (тогда такое практиковалось, да и сейчас МВД и спецслужбы отслеживают перспективных парней и пытаются «окрутить»), вел себя корректно, даже по отношению к последним негодяям и подонкам. За что же опять ему выпало испытание? Причем такое, которое ясно говорило – воры победят.

Внутренний голос говорил ему:

«Кто ты, ничтожный, нищий «следачишка» Егоров, всегда предаваемый начальством, коррумпированным и жадным до денег, и кто они – «джентльмены фортуны», богатые, обладающие несметными финансовыми ресурсами и властью, которая держится на страхе?! Этот страх парализует всех, весь российский народ – от младенца в гибнущей деревне до высшего чиновника в Кремле. И ты хочешь им противостоять?»

И тут же другой голос кричал в ответ:

«Да, я буду им противостоять! Буду стоять за себя, за свою семью, за свою страну, за свой народ! Я так сказал. Геннадий Егоров!»

Геннадий вдруг проснулся. Фу, какой нервный сон! А казалось, что не спал… Да, вспомнил он, сегодня надо было переговорить о ремонте купленной по ипотеке трехкомнатной малогабаритной квартиры. Часть финансовых проблем возникла из-за этой покупки. Девчонки становились совсем взрослыми, и жить вчетвером взрослым людям в стандартной «двушке» становилось невмоготу. Геннадий оформил благодаря службе ипотеку, купили квартиру в соседнем доме, здесь же, в родном дворике. Жена, пока работала, взяла кредит на ремонт нового жилья. Они собирались после ремонта переселиться туда, а эту продать и погасить значительную долю ипотечных платежей. Потом бы жили на зарплату Геннадия, а с зарплаты жены рассчитывались с долгами. Но Ирину неожиданно сократили. Без всяких объяснений. Вот такая вышла комедия положений! Теперь к профессиональным строителям обратиться уже невозможно. Вчера Геннадий, терзаемый страшными мыслями о воровском «крючке», все же нашел в себе силы договориться с «дворовыми негодяями», чтобы оценили объем работ и сделали все по «демократичным ценам». Может, сил прибавила подсознательная уверенность в удачном исходе «дела отца»?

Геннадий приподнялся, бросил взгляд на сопящую Ирину – повезло ей с ним. Дрыхнет в свое удовольствие всю жизнь; а что не так, тут же истерика, и он вечно оправдывается и просит прощения! А за что? Это она Наташку проморгала. Сначала Машку, а теперь Наташку. Дуреха ходит вся в черном, раскрашенная, словно призрак… Это нормально, что дочь, которой пятнадцать лет, так дурит, а мамуля сладко спит?!

Геннадий раздраженно покачал головой – спит, слаще некуда! Мамаша…

Злясь на супругу, он поднялся и, ежась от утренней прохлады, вышел на балкон, обозревая пустой внутренний дворик.

Сегодня Бонивура не наблюдалось. Вчера часов до двух ночи пьяный орал песни на английском языке у кладовок.

Геннадий покачал головой – такой маразм только в России возможен: троечник-дебил, неоднократно сидевший в психушке, напившись вдрызг, орал на чистейшем английском песни «Битлз»! Голоса у Бонивура не было, но харизма! Геннадий даже восхитился: «Как вытягивает, тварь этакая!»

Бонивур ведь не всегда был «дураком». Сначала он гремел славой умника и «ботаника» района. Английский ему давался легко, словно был родным языком. Его даже обзывали «шпионом». Но все кончилось, когда его прекрасная мамаша, сейчас старая, всегда во всем черном, словно монашка, пошла в новый «заход». Ее нервный любимый (не отец Бонивура, даже не отчим, так, очередной хахаль) избил маленького Виталю, потому что, во-первых, не любил маленьких умненьких сынков своих гулящих подруг, а во-вторых, Виталька, реально был умнее взрослого придурка… Бил его по голове, сделав наполовину глухим, потом хотел изнасиловать, но тот, укусив гада в руку до крови, рванул прочь. Урод достал его кулаком в затылок. Виталик вылетел из пустого гаража, где все это происходило, выскочил со двора и, ревя благим матом, кинулся прочь почти на четвереньках. Рядом с ним притормозил милицейский «газик».

– Виталя, что с тобой?! – выскочил к перепуганному ребенку участковый.

– Дядя! Дядя! Тот дядя! Меня! Плохо!

Участковый увидел бегущего сожителя матери Бонивура. Рука сама достала пистолет из кобуры. Ублюдок остановился, но тут же нагло ощерился в улыбке:

– Товарищ участковый! Не лезь в наши семейные дела!

Участковый не выдержал, отщелкнул на пистолете предохранитель:

– Убью, мразь!

– Убьешь? Кишка тонка! – ерничал тот.

– Ты, ублюдок, проходил по делам о растлении детей!

– И что? Я свое отсидел! Не лезь ко мне, участковый, всем спокойнее будет!

– Убью! – кинулся к нему участковый.

– Ха-ха-ха! – Извращенец даже не сопротивлялся.

Участковый бил и бил ненавистного гада, но тот был здоровее, мощнее, значительно тяжелее по весу. Видя эту сцену, Виталя первый раз «помешался».

Потом были еще «помешательства», уже связанные с неумеренным употреблением алкоголя, пока он не стал Бонивуром и Полковником.

Геннадий тряхнул головой – отгоняя от себя воспоминания о Бонивуре.

– Гена!

– Что?! – Он аж дернулся от неожиданности.

Жена улыбалась, лежа на раздвинутом диване, – супруги в такую жару любили спать с открытыми балконными дверьми, откуда шла благостная ночная и утренняя прохлада.

– Что ты дуришь? – спокойно спросила она.

– Боюсь я, Ирка, – откровенно признался Геннадий.

– О, мой рыцарь засомневался в своей миссии? – многозначительно расхохоталась жена и позвала грудным голосом: – Иди ко мне, мой господин…

– Геннадий! – грубый окрик со двора мгновенно привел обоих в чувство.

«Теперь ничего хорошего быть не может в принципе, только плохое!» – со вздохом сожаления подумал Геннадий, поцеловал жену в обнаженное плечо и вышел на балкон.

Внизу стоял один из будущих «ремонтников».

– Геннадий, ты когда пойдешь на квартиру? – прокричал он, почесываясь.

– Сейчас уже.

– Ты это… Я в магазин сбегаю и приду.

– Хорошо.

Геннадий вернулся в комнату и стал одеваться.

– Что, сегодня решишь вопрос с ремонтом? – спросила жена.

– Да. Дел масса, а другого времени нет. Разом все навалилось… Плохо у меня на душе, так плохо, что словами не передать.

– Иди сюда, поцелую.

Поцелуй был пресным, но приятным. Все-таки Ирка – душевная женщина.

– Переживаешь о своих синяках? Думаешь, как поймать обидчиков? – насмешливо спросила она.

Геннадий не собирался посвящать супругу в отцовские проблемы – это не ее дело. Ее дело… Тут же сказал:

– Ты с Наташкой поговори.

– О чем? – удивилась Ирина.

– О ее поведении. Что это за маскарад? Фильм ужасов отдыхает!

К удивлению Геннадия, Ирина, изначально воспринявшая «субкультуру» Наташки в штыки, теперь с улыбкой отмахнулась:

– Подурит и сама забросит эти глупости. Без наших наездов. Все девки в этом возрасте немного сходят с ума. Сам понимаешь, становится женщиной. Изменения в организме происходят. И в голове… Не помнишь Машку в ее возрасте?

– Машка во всем черном не ходила, ногти в черный цвет не красила, амулеты дурацкие на себя ворохами не навешивала!

– Перебесится. Все это мелочи, Гена, – снова отмахнулась жена.

– Ты права, по сравнению с другими проблемами Наташкины выкрутасы – сущие пустяки, – мрачно согласился Геннадий и отправился на встречу с «отделочниками».

Квартира, купленная по ипотеке, раньше принадлежала бабе Зое, изрядно выпивавшей старушке. Располагалась она на первом этаже первого подъезда соседнего дома. Входя в подъезд, Геннадий вспомнил, как отравилась неугомонная бабулька. Она периодически приходила в гости к тете Саше – соседке Геннадия. Тетя Саша тоже была дамой преклонного возраста, но активность в ней с годами не угасала. Мало того, что пережила четверых мужей (все умирали от сердечной недостаточности после пятилетней супружеской жизни), она вела бурную экономическую деятельность – стряпала пирожки и булочки и разносила их по близлежащим офисам, а также продавала студентам техникума, в обеденное время бегала на конечную остановку кормить горячими обедами водителей автобусов и маршруток, а после десяти вечера продавала прямо из квартиры выпивающей дворовой интеллигенции самогон и наливки домашнего изготовления. Геннадий знал, что тетя Саша получала хорошую пенсию и в деньгах не нуждалась – экономические заботы просто скрашивали ее одинокую жизнь. Баба Зоя частенько помогала тете Саше с тестом для пирожков, а после они дегустировали настойки. В тот раз все было так же, только тетя Саша угощала бабушку питьевым спиртом. Маленькая бутылочка спирта в шкафчике стояла рядом с такой же маленькой бутылкой уксусной эссенции. Геннадий потом слышал версию событий из уст тети Саши, когда был приглашен понятым при составлении протокола. Добрые милиционеры успокаивали:

– Не переживайте, тетя Саша, напишем как надо!

– Я просто сослепу перепутала бутылочки. Налила ей в рюмку уксуса. Она уже хорошо выпившая была – одним махом в себя его опрокинула, и все. Пока «Скорую» вызвала – по дороге умерла…

Оценив ситуацию, милиционеры составили протокол, что бутылочку перепутала сама баба Зоя, и сама себе же налила. Вроде несчастный случай по неосторожности.

Понятые подписали протокол. Геннадий, давно знавший тетю Сашу, тоже думал, что такая интерпретация гибели бабы Зои была верной – из-за нелепой смерти выпивавшей бабульки губить еще одну человеческую жизнь было бы реальным преступлением. Такой грех на душу никто не собирался брать – ни понятые-соседи, ни милиция.

Прошло положенное время, и объявившиеся родственники бабы Зои сначала пытались удержать квартиру в чьих-то конкретных руках, но после судебных баталий и смертельных обид выставили ее на продажу по дешевой цене. Вот тогда-то Ирка и высмотрела ее, уговорив Геннадия взять ипотеку.

Геннадий вошел внутрь квартиры, осмотрелся – скоро будет выполнен косметический ремонт, и больше ничего не напомнит о бабе Зое, прожившей здесь долгую жизнь.

Посреди комнаты стоял стол, рядом – несколько кухонных табуреток – все наследство бабы Зои, которым пренебрегли родственники. Кровать и старый шифоньер Геннадий успел вынести еще до воровского наезда. Случись наезд сейчас, опустил бы руки, ни о каком ремонте речи бы не шло. Но дело было решенным заранее, и Геннадию даже было удивительно, что сейчас, так увязнув из-за отца, он занимается обыденными делами, словно не произошло никакой «катастрофы», грозящей сломать судьбу семейства Егоровых настолько, что сравнимо только со смертью…

Он присел на табуретку и кинул свою кожаную сумочку на стол, и тут дверь отворилась, и вошел высоченный – больше двух метров, худющий небритый субъект. Звали его Серега по прозвищу Апатия.

– Тебя я увидеть не ожидал! – радостно воскликнул Геннадий, думая, что, пока будет обсуждать ремонт с дворовыми субъектами, немного отвлечется от переживаний. Все равно он никто в «деле отца», пока одна надежда на Одоеву. Сможет ли она сделать все, как надо? Геннадию оставалось только верить в свою интуицию. Внутреннее чутье подсказывало, что она, Лизка Одоева, сможет его вытянуть из трясины, в которую его загнали все продумавшие воры.

Серега тоже обрадовался и заявил тоненьким детским голоском:

– Апатия приходит всегда неожиданно!

– Здорово, Серега! – протянул ему руку Геннадий.

Апатия, пожав руку, весь как-то скукожился и совсем пискляво проныл фразу, которую любили произносить почти все мужчины двора:

– Генка, дай пятьдесят рублей! Такая апатия у меня! Ничего неохота!

От Апатии несло застарелым перегаром и еще каким-то тухлым запахом, каким обладают закоренелые бомжи, но одет он был во все чистое, даже новое. В руке у него был полутораметровый оструганный пруток.

– Палка для чего? – спросил Геннадий. – Бить кого-то будешь?

– А-а. Нашел во дворе. У телевизора пульт сломался, а кровать у меня прямо перед телевизором. Чтобы не вставать – буду лежать и палкой кнопки нажимать.

– Ха-ха! Здорово!

– Ген, давай деньги. Я в магазин слетаю – вместе выпьем. Все внутри горит. Такая апатия…

Геннадий вдруг подумал, что в предстоящих переговорах с остальной дворовой элитой лучше пребывать на общей волне, причем одной бутылкой портвейна дело не ограничится. «Может, алкоголем марь эту в душе заглушу?»

– Хорошо. Дуй в магазин. И стаканчиков купи. Шесть штук, – протянул он Сереге сотню.

– Полторашку куплю, – оценив сумму, заявил Апатия. – А зачем шесть стаканчиков?

– Парни придут насчет ремонта. Есть желание поучаствовать?

– Я хорошо шпаклюю!

– Отлично. Придешь, поговорим.

Радостный Серега вынесся из квартиры, позабыв про свой прут-пульт.

Геннадий вздохнул. Надо не думать о работе. Пусть ее не будет на ближайшее время, пока он все как следует не обдумает и не найдет решения проблемы. Изыски Одоевой – это одно, но главное – в нем самом. Он решил для себя, что выйдет победителем из противостояния, навязанного ему Ондатром, поэтому сейчас возьмет маленькую паузу и решит обычную бытовую проблему. Сейчас у него забота – договориться о ремонте квартиры, о цене работы и сроках. Чем быстрее семья переберется в эту квартиру, тем быстрее будет продана та, двухкомнатная, и быстрее будет погашена часть ипотечного долга.

Подумав о той прыти, с какой Апатия побежал в магазин, Геннадий улыбнулся. Апатия был добрым мужиком, лет сорока пяти, жил в двухкомнатной квартире с женой и детьми. Правда, жена была бывшая, а младший ребенок прижит женой не от Сереги. А квартира была коммунальная, и Сереге принадлежала одна комната. Сначала она была вся Серегина, перешедшая в его собственность от умершей матери. Потом Серега продал большую комнату тете Насте с дочерью, приехавшим из Самарканда. Предприимчивая тетя Настя, оценив обстановку, быстро окрутила наивного Серегу со своей дочерью и какое-то время все шло нормально, даже ребенок появился – девочка, но потом… Апатия объяснял распад семьи своей сексуальной неумелостью. В его устах эта обидная для любого мужчины правда звучала так жалко, что ни один из слышавших его рассказы о тяжкой доле даже не усмехнулся. Жена ушла к более сексуально активному кавказцу, а теща осталась жить рядом с Серегой и, после долгих интриг и судилищ, целью которых было полное изгнание бывшего зятя с его законной жилплощади, смогла отсудить только кухню – ванная с туалетом оказалась в совместном пользовании. В ответ Серега бесшабашно запил, устраивая в своей маленькой спаленке пьяные посиделки с такими же опустившимися дружками. Сердце тещи после десятилетней пытки не выдержало и остановилось. Кавказец, подарив жене Сереги наследника, уехал на Кавказ, и та вернулась в квартиру, став соседкой Апатии. Она в личную пьяную жизнь бывшего супруга не встревала, правда, иногда проводила неожиданные судебные атаки с целью отобрания комнатки. Апатия брался за ум, по году не пил, жил случайными заработками, выделывая своими руками великолепный конечный результат. Неловко оправдываясь, комментировал:

– Мастерство не пропьешь!

Геннадий вздохнул – пропьешь, и еще как! Сколько профессионалов растворили свое умение и талант в алкогольном угаре! Еще Апатию было жалко из-за отношения к нему юного отпрыска бывшей супруги, откровенно презиравшего его. Когда у Сереги была надобность обратиться к бывшей жене и он тихонько стучал в дверь большой комнаты, выходивший юный джигит измерял двухметровую фигуру Апатии уничижающим взглядом, метал в него щелчком добытую из носа козюльку и уходил специфической походкой.

– Дал бы ему поджопника! – советовали мужики. – Растет волчонок под боком!

Апатия жалко улыбался и отмалчивался. Геннадий считал, что бывшая супруга, словно паучиха в центре раскинутых сетей, только и ждала такой оплошности – суда бы Серега не миновал.

После таких передряг станешь Апатией! Вот прижмут его воры как следует, сам в такого Апатию превратишься!

Послышались приближающиеся шаги в подъезде – что-то быстро Апатия слетал. Но в распахнутом проеме просиял улыбкой пятидесятилетний белобрысый Вовка Чекушка.

– Здорово!

Геннадий, усмехнувшись, кивнул, ожидая заветной фразы – Вовка в день выпивал две-три чекушки водки и просто обязан был попросить для начала разговора. Несмотря на постановление правительства о нижнем пределе цены водки в 89 рублей, в ларьке у круглосуточного детсада чекушку можно было купить по старой цене – 35 рублей, а стандартная поллитровка стоила полсотни.

Вовка, не в пример Апатии, ухоженный, причесанный, гладко выбритый, в отглаженной рубашке и легких льняных брюках, прошел к столу и, вытащив из черного пакета, торжественно водрузил початую поллитровку.

– Во че у меня есть! Давай, отхлебывай! Я уже пригубил.

Геннадий усмехнулся – Вовка сегодня был при деньгах. Что же это, жена ему лишнюю сумму выделила? Или закалымил где-то с утра? Вовка настойчиво кивал на бутылку:

– Не смей отказываться, следователь! Мы же с тобой всю жизнь бок о бок прожили. Всегда вот так! А теперь будешь жить в квартире, мной отремонтированной! У меня с собой бутербродики, бери, закуси.

Из пакета на стол были извлечены аккуратные, чуть больше канапе, различные бутербродики из черного хлеба и разных колбас, балыков и копчушек. Такое великолепие Вовка позволял себе постоянно, потому что, помимо неверного случайного дохода от ремонтно-строительных работ, имел немалый доход постоянный – ренту. Пару лет назад у него скончался отец. По наследству Вовка стал обладателем трехкомнатной квартиры в центре, которую сдавал за очень приличные деньги, а сам продолжал проживать в квартире жены, в соседнем с Геннадием подъезде. После обретения ренты, Чекушку во дворе стали звать Олигархом и Квартирным Магнатом. Ни первое, ни второе прозвище его не обижало.

Геннадий, уловив приятные ароматы закусок, пустил слюну и не удержался – сделал пару глотков прямо из бутылки и тут же закусил. Горячая волна понеслась вниз. «Хочу опьянеть. Пусть все идет к черту!»

– Молодец! – рассмеялся Вовка и сразу перешел на деловой тон, закрутив головой и осматривая помещение. – Вот, значит, какая была квартира у Зои… Сколько раз вместе выпивали, а у нее в квартире не бывал! Генка, аванс требуется перед началом работ – такой строительный закон.

– Будет аванс, не переживай.

– Ты пей еще, ешь.

– Сейчас Серега придет.

– Апатия?

– Говорит, шпаклюет хорошо.

– Когда не пьяный – хорошо.

– А ты?

– Я всегда хорошо. И шпаклюю, и крашу, и кафель выкладываю. Только пусть шпаклюет Серега – муторное это занятие. А сантехнику кто ставить будет?

– Сема-сварщик.

– Американец?

– Ну.

– Ха-ха. Он тоже сегодня придет?

– Сейчас должен подойти.

– Тоже водку принесет. Он перед началом дела всегда выставляется.

– Перед кем? Перед хозяевами квартир?

– Перед нами. Да мы все как родня. Генка, ты же наш в доску, дворовый!

– Да, я ваш, – не стал спорить Геннадий.

Вернулся Апатия, с полуторалитровой пластиковой бутылкой портвейна и горстью маленьких стакашек. Про остаток суммы Геннадий спрашивать не стал – Апатия кинул на стол пачку сигарет.

Вовка налил себе в пластиковый стаканчик водку и спросил:

– Что, Апатия, покурим?

– Кури… Генка, открывай портвейн, наливай.

– Сам пей портвейн, – презрительно заявил Вовка, поднимая стакан. – Мы с Геной водку пьем.

Геннадий посмотрел на Серегу, извиняясь, пожал плечами – раз уж начал с утра пить, лучше не мешать напитки. А выпивший Вовка, закинув в рот копчушку и вскрывая пачку сигарет, заметил:

– Он один вдрызг упьется с полутора литров. Не ел ни хрена, наверное, дней десять.

– Да ел я, – пискляво оправдывался за неестественную худобу Серега, вскрывая портвейн.

В квартире появился улыбающийся одногодка Вовки – полноватый и почти лысый Гоша-художник. Он был в старом, но чистом легком белом костюме – в таких принято прогуливаться по курортным набережным, когда находишься на отдыхе.

– Ба, Гоша! – полез к нему обниматься Чекушка. – Нарисуй меня, художник!

Оттеснив Чекушку, Гоша поздоровался за руку с Геннадием и Апатией, молча налил себе водки и выпил.

– Ты че здесь? – блаженно пуская дым в сторону Гоши, спросил Вовка. – Фрески задумал рисовать на стенах?

Гоша был настоящим художником, рисовал пейзажи и жанровые картины, которые почти не продавались, поэтому он перебивался строительными приработками – предоставлял всевозможные малярные услуги.

Гоша налил себе еще водки.

– Э-э, тише на поворотах! – пророкотал Чекушка.

– Пей у меня! – кивнул Апатия на портвейн.

– Убедил! – согласился Гоша. И тут же, обращаясь к Геннадию, заговорил: – Есть у меня идея: нарисовать на одном холсте Серегу, на другом – Вольдемара. И отправить холсты к «знатокам» на передачу. Поняли, про что речь веду? Есть такая передача, где телезрители вопросы задают «знатокам».

– Поняли, – отозвался Геннадий.

– Ну-ну, – заинтригованно заулыбался Вовка.

– Про Серегу спрошу – какое изображение перед вами? Они посмотрят – мужик нарисован. А правильный ответ – Апатия! Ха-ха-ха! А про него, – указал на Вовку художник, – какой жанр картины? Тоже мужик нарисован. Скажут – портрет. А правильный ответ – натюрморт!

– Какой натюрморт? Ты, рисовальщик! – взвился возмущенный Вовка.

– Ха-ха-ха! Потому что ты Чекушка! – со смехом толкнул его животом Гоша.

– Что за смех?! – раздался чей-то твердый голос, и все дружно обернулись.

– О, Сема пришел!

– Американец!

– Проходи!

– Водку принес?

Сема прошел к столу и выставил из большой спортивной сумки литровую бутыль дорогущей водки.

– Принес! Во какая! Здорово, мужики!

Сема был истинный красавец – высокий, черноволосый, мускулистый, сорокалетний атлет с лицом голливудского героя. Прозвище имел Американец, потому что в бурные девяностые умудрился оказаться в Штатах и там по стандартному контракту работал на строительстве небоскреба сварщиком. Эпопея в Америке ничего, кроме насмешек и двусмысленных вопросов о сексуальных контактах с афроамериканками, юноше не принесла. Ему до сих пор приходилось давать подробный отчет жаждущим правды россиянам.

Ополовинив емкости с алкоголем и поглотив Вовкину закуску, сборище уже не говорило о предстоящей работе в квартире, а обсуждало отвлеченные вопросы. Геннадий слушал с упоением – о ворах и отце не думалось, было только вот это – общение с бывалыми мужчинами, в чем-то неудачниками, но в чем-то очень сильными… «Как в армии! – подумал он. – Все разные, и все вместе!»

– Я, вообще, не люблю, когда в мужской компании про секс с женами рассказывают! – говорил Сема Американец. Ну, ладно, про случайные связи – для смеха. А так… Не понимаю. Наш Снегирев Федор Палыч, ну, поняли, о ком я…

– Я же с детства знаю его жену – Лидию Арнольдовну. Все же ее знаете? Такая суровая леди, представительная. А тут Федор Палыч в подробностях описывает это великолепие… Нехорошо как-то!

У всех уже заплетались языки. Алкоголь вершил свое страшное дело по полной программе.

Через некоторое время, окончив распитие, все расположились, в том числе и Геннадий, где пришлось – на полу, по углам… Послышался громкий храп.

Геннадий был, как в бреду. Он и спал, и не спал. И вдруг сквозь похмелье услышал откуда-то издалека надвигающиеся голоса.

Скрипнула входная дверь – и голос Ирины проговорил:

– Сейчас, Леночка, посмотришь нашу новую квартиру. Странно, что Геннадий еще здесь. Я думала, он давно на службе…

– У вас на первом этаже? – Геннадий узнал голос своей помощницы Каузиной. Ишь, потеряли его, незаменимого, Ленку прислали.

– Да, на первом. Очень удобно. Плохо, конечно, что балкона нет… – И Ирина онемела при виде того, что предстало ее глазам. Придя в себя через пару минут, она изрекла голосом Зевса Громовержца:

– Что здесь происходит?

Геннадий смог только поднять голову, секунду смотрел на плавающие пятна, одно из которых было женой, а другое верной помощницей, и, больно ударившись затылком, снова уронил ее на пол, проговорив заплетающимся языком:

– Пришел Апатия! Потом все напились.

Ирина удивленно посмотрела на свою спутницу, а Каузина категорически заявила:

– Вы говорите неправильно, Геннадий Андреевич. Апатия – не пришел, а пришла. Мое второе высшее образование – филологическое. Пришла. Апатия – женского рода.

– Я не женского рода! – взревел Серега, пытаясь сесть, но тут же рухнул обратно и громко захрапел.

– Лена, один из них мой муж? – обращаясь к Каузиной, спросила Ирина.

Андрей Андреевич обедал на кухне. Он обкусал копченую куриную ножку, налил в прозрачную чашку кипятка, закрасил его растворимым кофе и стал пить вприкуску с рафинированным сахаром и мягкой булочкой, макая ее в пластиковый стаканчик со сливками.

В дверь позвонили. Андрей Андреевич вытер льняной салфеткой рот и пошел открывать.

На пороге стояла заплаканная Машка.

– Ты что? – удивился Андрей Андреевич.

Машка сердито потеснила его и бросила на тумбочку для обуви свою спортивную сумку.

– Из дому сбежала. Не говори отцу, что я здесь.

– А что твой Самсонов? – Андрей Андреевич ничего не понимал.

– Он от меня отказался.

– Как?!

– Так. Послал подальше.

– А ребенок?

– Да отстаньте вы все от меня! – вдруг заголосила Машка, всплеснула руками и ушла в комнату. Упав на диван, уткнулась в подушку, продолжая рыдать.

Андрей Андреевич стоял над ней и не знал, что делать.

– Успокойся, Маша. Что все-таки случилось?

Машка сердито посмотрела на него, высморкалась и села, размазывая по щекам потекшую тушь.

– Самсонов передумал жениться, отец велел идти на аборт. Пьяный сегодня! Орал, как бешеный!

– Аборт? Он с ума сошел! Прерывать первую беременность очень опасно!

– А кому я буду нужна с ребенком?! – визгливо вскрикнула Машка.

– Только не кричи. Попей водички. – Андрей Андреевич налил из графина воды в стакан, подал внучке. – Кушать хочешь?

– Не хочу.

– И что? – подсел он на диван рядом с внучкой.

– Сбежала из дома. Как он смеет приказывать мне! Это моя жизнь, мой ребенок и я сама решу, как поступить!

– Что же ты решила?

– Не знаю, – опять заревела Машка.

Андрей Андреевич был ошарашен услышанным. Ее жизнь. Сразу понятно – связалась с козлом! От Самсонова доброго ожидать – себя подставлять. Вот Машка и влетела.

– Внуча, ты не спеши. Может, еще помиритесь со своим поэтом?

– Не хочу, – перестав плакать и глядя куда-то в сторону, потерянно отозвалась Машка. – Ненавижу его!

– Ага… Ну, ничего. Ты, главное, успокойся. Будем думать. Правильно?

Вздохнув, Маша кивнула головой.

– Вот и отлично. – Андрей Андреевич прижал ее к себе, улыбнулся, понюхал ее волосы. Уже совсем взрослая, и пахнет по-взрослому – будущая мать. Время летит. Маша, Маша – вместо мозгов каша…

Жара так и не уходила, хотя было четыре утра. Рассвет чуть позолотил край горизонта, а мухи уже затеяли свои веселые игры. Из-за них Геннадий смог проспать только до шести, больше не выдержал. Поднял голову от подушки, с пола посмотрел на диван, на котором спала Ирина (пьяного с собой рядом не положила). Еще он вчера накричал на Машку. Пьяный дурак! Что, спас алкоголь от проблем? Новых только добавил. Вот куда она вчера умчалась?

«Я – больной гомункулюс», – ругнулся Геннадий, поднимаясь. В отравленном алкоголем организме болело все. Абсолютно. Он прошел в кухню, заварил себе кофе. То есть зарядил все необходимое в кофейную машину и ждал результата, а сам страдал. Мухи не отставали от него, даже намеревались залезть в рот, Геннадий отбивался как мог, размахивая перед собой руками и вспоминая детство, когда это было не просто неприятно, а очень больно!

Он ел малину на дедовской даче. А что еще делать на даче у деда в десять лет? Поглощать! Клубнику, малину, все виды смородины и крыжовника, сливу, жимолость, черешню и вишню, яблоки (это обязательно!), еще морковку (чтобы расти!), свежие огурчики, лучок, укропчик… Обязательно надо купаться в баке для воды и в бочках, где полно плавунцов и каких-то суетящихся червячков. Разжигать костры, ломать ветки у плодовых деревьев и кустарников, топтать грядки…

После всех дачных подвигов, затопив во дворе печь на вишневых ветках и поставив кипятиться чайник, юный Гена решил попробовать малинки. А она тогда была еще не спелая – на сто зеленых ягод одна-две чуть покрасневшие. Но разве это препятствие для десятилетнего пацана!

Он присел в малиннике и, не обращая ни на что внимания, принялся поедать белые и розоватые плоды. На одной из ягод сидел зеленый толстый плодовый клещ – его-то Гена вместе с малиной пропихнул в рот и раскусил. Клещ в последнем порыве гнева укусил Геннадия в язык.

Гена не заплакал – он выплюнул клеща и ходил с раздутым опухшим языком до вечера. Когда действие яда прекратилось, язык сдулся до нормального размера, и малину можно было есть снова.

Дед дважды звал Гену:

– Внучок! Генка! Ты где?

– Здесь!

– Где?

– В малине!

– Уже не видно ничего! Зеленую есть будешь? Завтра, внуча, наешься!

– Еще видать!

Только в глубокой тьме Гена унялся и пришел в домик. Укушенный язык ныл, и он все время трогал его пальцем.

Тогда, впервые, Гена понял, что в рот лишнего запихивать не следует.

Второй раз случилось еще более ужасное, но без физических последствий. Последствия были психологические – Гена по нескольку раз в год вспоминал этот случай и переживал его раз за разом…

Ему было одиннадцать, жил он у деда с бабкой, а замечательные родители осваивали северные просторы Якутии, на предмет укрепления экономического потенциала Родины и пополнения семейного бюджета «длинными» рублями – тогда это так называлось. Родители приехали в отпуск. Отец ходил по городу, как Крез. Гена думал, что все так и живут в Стране Советов.

Отец заходил в овощной магазин и указывал пальцем на виноград:

– Ящик!

На черешню:

– Ящик!

Дед вообще арбузы машинами привозил. Килограмм – пять копеек.

Геннадий до сих пор помнил, что тогда было настоящее Счастье.

Геннадий очнулся – странно, что детство вспомнилось.

Он пошел под холодный душ и, ощущая, как холодные струи, обжигая разгоряченное тело, стекают вниз и вода льется по лицу, щекам, губам, охлаждая и успокаивая, закричал: «Все будет хорошо! Плевал я на все эти козни!»

Так вот, тогда родители приехали в отпуск с Севера, с огромными деньгами и, прежде чем уехать на курорты Кавказа и Латвии, постоянно устраивали у деда на даче роскошные пикники.

У маленького дачного домика деда, в импровизированной беседке, укрытой виноградной лозой, где гроздья свешивались и создавали иллюзию кавказского курорта, Гена восседал на кожаном курортном стуле с металлическими ножками, а на круглый стол водружались всевозможные излишества и яства. И когда он собрался укусить обычный бутерброд с колбасой, огромная оса, со скоростью сверхзвукового истребителя, влетела прямо в рот и около минуты, под смех всей родни, лазила в открытом рту Гены по колбасе, а потом мирно улетела. Тот бутерброд он выкинул…

Геннадий вышел из ванной, кое-как обтерся большим махровым полотенцем с эмблемой английского футбольного клуба третьей лиги – бульдог на голубом фоне, и вдруг остолбенел – оказывается они всю ночь спали с незапертой на засов дверью!

– Ха-ха! Не ожидал? Я – Зло! – вошел неожиданно на кухню Вовка Чекушка. – Генка, одевайся, на твоей квартире надо кое-что порешать. – Он подошел к столу, налил в рюмки водку из бутылки, из закуски своим опытным глазом нашел пучок укропа. – Пей!

– Не буду! У меня все болит после вчерашнего… Там жена спит, если она увидит…

– Пей, я сказал! Я – Зло!

Геннадий выпил водку, тут же закусил вчерашним укропом и сразу понял, что не стоит закусывать вчерашним укропом, если есть манты, колбаса, рыба или икра. Никогда!

– Дядя Вова, – вяло начал он. Вовка Чекушка был старше Геннадия лет на пятнадцать, поэтому, в зависимости от настроения, Геннадий называл его то «Вовка», то «дядя Вова».

Чекушка приложил к его губам свой нечистый палец.

– Тц-ц-ц-ц. Аванс когда нам выдашь?

– Могу сегодня.

– Хорошо. Ты прав, это самое главное – выдать аванс, и выдать сегодня!

– Дядя Вова, я сейчас раздам всем необходимые суммы по ремонту. Сейчас оденусь, пойдем на квартиру, и я все раздам.

– Не называй меня дядя Вова! – заявил Чекушка. Он снова налил себе, выпил, сморщившись, ушел из кухни, отмахиваясь от вопросов Геннадия, но через пару секунд вернулся и спросил: – Почему у меня такое имя?

Этот вопрос, с утра, да после рюмки водки, мог обескуражить любого, не только Геннадия. Он промолчал, никак не отреагировав на вопрос.

Тогда Вовка Чекушка стал объяснять:

– Гена, почему у меня такое имя? Нет, посуди: у моей супруги Ольги Аароновны, имя как имя – Ольга! Ну, как ее назовешь? Ольга! И все. А меня? Вовка! Вовка-Морковка! Вован! Вовян! Вовчик. Володя. Вова! Мне уже пятьдесят с лишком лет, а я все Вова. А я теперь буду Зло! Зло-о-о-о!!! – И дядя Вова заорал во весь голос, нисколько не беспокоясь о спящей в зале Ирине и последствиях ее пробуждения.

Геннадий опустил свою руку на плечо Зла.

– Дядя Вова…

– Я – Зло!

– Дядя Зло, кушать будешь? Я сейчас котлеты разогрею и чай с мелиссой оформлю.

– Мой чай – вот! – показал Зло на недопитую бутылку. – А котлеты буду. Накладывай!

– Хорошо. А зачем, дядя Зло, я должен идти на квартиру? Все еще спят, а мне уже на службу пора. Я Ирине с работы позвоню – она с вами рассчитается. У меня другие планы на утро. Правда, поверь, завал полный!

– Хочу, чтобы ты был. Американца будем пытать!

– Опять?

– Не опять, а снова! Пусть объяснит, как он обходился в Америке без женщины столько времени и были ли у него связи с афроамериканцами.

– Гомосексуальные? – поразился Геннадий.

– Я не знаю какие, – отмахнулся Зло. – Пусть объяснит, особенно про вот эти, что ты сказал…

– Если он про «эти» скажет?

– Вот и увидишь, что с ним будет, если узнаем, про «эти»… – наполняя рюмку, пояснил Зло.

Одоева позвала Геннадия в курилку пошушукаться – на виду у всех они не могли обсуждать «свои» дела, пока не выявлен стукач. Курили, сидя на подоконнике. Геннадий играл со спичечным коробком. Со стороны казалось, что это занятие его очень увлекло, на самом же деле он страдал, ощущая непоправимость случившегося с отцом и с ним. Для себя он решил – если за оставшиеся дни не найдется приемлемый выход из ситуации, он застрелится, на хрен. Что ворам с мертвого мента? Тогда они пошлют отца подальше… И примутся за другого мента – того же Урюпина, или вот за нее, Одоеву, и добьются желаемого – получат в руки арестованного Игошина, выдавят из него, где он устроил тайник, а потом вернут милиции в виде трупа. Начальство пошумит да успокоится – убийца милиционера так или иначе наказан. Грустно все это. По-любому воры окажутся наверху. И отца они не пощадят – специально утопят в помоях… Такие это люди… И семью выгонят из ипотечной квартиры. Ирка совсем не самостоятельная, одна семью не вытянет… Но главное другое – нельзя все купить за деньги! Вот его, Генку Егорова, за бандитские деньги, за самые большие, за большущие, в крови и наркоте вымазанные, не купишь. И за то, что старика-отца так «опустили», они должны ответить. Наступает такой момент в жизни, когда охреневший кабан должен получить за все нож под ребро. Пойти прямо к этому Ондатру, снова, как тогда ночью, с пистолетом, и всю обойму в его башку всадить…

Егоров вздохнул, а Лизка, видя его состояние, кивнула головой:

– Понимаю тебя. Время идет, результата нет.

Пока они курили, Лиза успела рассказать и о смерти сутенера Зии Костика Сопливого, и о беседе с репортером Кукурузовым и его боссом, главным редактором газеты Юрием Сергеевичем, и о «чистосердечных показаниях» таксистов с пятака, доказывающих, что Зия никак не могла быть девственницей.

– А что редактор говорил? Я как-то пропустил мимо ушей.

– Тот еще жук, этот редактор. Вошла к нему в кабинет. Сидит лысоватый тип в круглых очках за столом, читает передовицу – вылитый Берия из фильмов о ГУЛАГе. На меня посмотрел поверх стекол. «Что вам угодно?» – спрашивает. Голосок масляный. Интеллигента из себя разыгрывает. Но я-то знаю, кто он, – Костя порассказал об этой свинье. Бесцеремонно сажусь на стул и спрашиваю:

– Пузатый, с кем твой козел Кукурузов у памятника Белинского общался?

– Что-о-о?!

– Кто тебе бабки стеганул за статью про монстра?

– Вы кто такая?

– Узнаешь – лысина плесенью покроется!

– Ага… А ну, пошла отсюда! Пошла, хамло!

Я ему – бабах пальцами по губам.

– Тише, кабан! Колись, иначе я сейчас выйду, а ты навсегда останешься. – Лиза хмыкнула, надула губки, красиво стряхнула пепел с сигареты на бетонный пол курилки и добавила: – Газета принадлежит Авдотьину.

– Это я знаю, – кивнул Геннадий, стараясь не потерять нить рассказа. Все время в голове свербил вопрос: «Где Машка?» Вчера истерику закатила, когда он только намекнул, что, раз Самсонов козлом оказался, надо бы от его плода избавиться… Как Машка разоралась! Он в ответ тоже накричался до хрипоты, а после затаился в кухне, думал, Машка завалится плакать – она уже какие сутки напролет ревела, – а эта дура в сумку вещи побросала, и бегом на улицу. Звал, кричал – куда там, прыг в такси – и была такова… Зря он вчера так напился, голова как ватная. И Зло этот, принесла его нелегкая с самого утра.

– Ты меня слушаешь? – обиженно спросила Лиза.

– Да, конечно.

– Сонный ты какой-то… Пил вчера?

– Каузина сказала?

– И так вижу.

– Была бы ты на моем месте…

– Не каркай! Вникай в информацию. Газета принадлежит Авдотьину, а он связан с группировкой Ондатра.

– Все понял. Через газету выявить иудушку в нашем управлении не удастся.

– Да. Авдотьин приказал редактору толкнуть материал, чтобы ты поторопился Игошина бандитам сдать. На встречу с Кукурузовым пришел урка Ондатра, сунул ему липовое удостоверение, рассказал, что пока требовалось… А осторожный Кукурузов ему поверил, потому что сам главный редактор велел поверить.

– Что из этого следует?

– Что и раньше следовало. Стукач известен только Ондатру, ну, может, еще кому из его приближенных. И все…

– Если мы не сможем обезвредить «глаза и уши» Ондатра, я всю неделю буду сидеть сложа руки… А одна ты ничего не успеешь.

– Егоров, ты мне не доверяешь?

– Не обижайся. Именно тебе одной и доверяю. Но ты одна… Вместе мы могли бы сделать больше.

– Что же делать?

– Не знаю. Но если мы не вычислим крота – мое дело проиграно.

– Не кисни раньше времени. Ладно, расходимся. Поговорим вечером.

Из курилки Одоева пошла к медэкспертам, а Геннадий – звонить отцу.

– Алло, отец?

– Гена… Что у вас стряслось? Маша…

– Она у тебя? – Геннадий напрягся. Как вчера не догадался отцу позвонить? – Что молчишь?

– Мне с тобой поговорить надо.

– И мне с тобой… Как твой роман?

– Почему спросил?

– Саша твой, издатель, не показывался?

– Да в чем дело?

– Не телефонный разговор. Сейчас приеду. Машка у тебя?

– Пошла прогуляться.

– Тем лучше. Жди.

В коридоре Геннадий столкнулся с Урюпиным.

– Куда лыжи навострил? – улыбаясь, спросил Коля.

Геннадий подозрительно взглянул на него. Может, он ворам продался? Нет, Урюпин не дешевка – совесть на зелень не променяет.

– Дела.

– Ты в делах, как в шелках! Где твоя помощница Каузина?

– Здесь, в управлении… Тебе она на что?

– Забыл? Я – ее жених! – засмеялся Урюпин. – Прячешь ее от меня? Ревнуешь?

– Личные отношения в рабочее время… – усмехнулся в ответ Геннадий.

– Иди, иди, куда шел…

Пока ехал домой к отцу, снова передумал обо всем случившемся – о наезде криминала, о «проколе» отца, о дурости Машки, об Игошине и загадочном содержимом сумок, из-за чего, в сущности, и разгорелся весь сыр-бор.

Открыв дверь своим ключом, вошел в квартиру. Отец сидел за компьютером, строчил текст, который никому на самом деле был не нужен; договор на книги – лишь скрытая взятка ему, Геннадию.

– Все пишешь? – спросил мрачно, усаживаясь в кресло.

– Подожди минуту. Мысль закончу.

– Отец, что тебе наплела Машка? О чем она думает? Время идет – ребенок не болячка, сам по себе не рассосется, если не принять меры. Тут каждый час дорог.

Отец, морщась, отвлекся от монитора и снял очки.

– Гена… Так нельзя.

Геннадий нервно отшвырнул лежавшее на журнальном столике яблоко.

– Нельзя-я! А трахать бл…ей с бандюками можно?!

– Что-о-о?

– Да ничего! Не корчи из себя святого! Ты спутался с ворами, а они тебя подставили! Договор на твои книжонки, подачки баксами – думаешь, все это им так нужно? Они схватили меня за горло – им нужен их дружок, дело которого я веду… Если не отпущу его – тебя ославят в газетах…

– Что-о-о?

– Заладил одно и то же… Меня шантажируют, вот что! По твоей вине. А ты мне собираешься мораль читать? Потом – пожалуйста, а сейчас – уволь. С Машкой я решу сам. Она еще молода, у нее жизнь впереди, и мы вместе должны убедить ее…

– Гена, я не понимаю… – Андрей Андреевич растерянно озирался то на монитор, то на сына, то на свои сухие руки. – Что ты мне говорил о…

– Боже! – вдруг опомнился Геннадий и схватился за голову. – Прости… Я не хотел говорить.

– Что стряслось? Объясни толком.

– Договор на твои книги – ловушка для нас. Твой друг Ондатр…

Андрей Андреевич вздрогнул при упоминании клички авторитета. Яркая картинка былой оргии четко встала перед глазами. Фу! Господи…

– Что ты говоришь?

– Тебе плохо? – Геннадий вскочил с кресла, взял отца за плечи. – Воды дать?

– Нет, все в порядке. Так что, у них есть видеозапись с моим «подвигом»? Неужели это такой страшный проступок?.. Это была приятная молодая женщина… Что же тут страшного? Она – женщина, я – мужчина…

– Ты не все знаешь – ее убили. Ондатр говорит, что если я не выпущу Игошина, их дружка, они настучат, что это ты изнасиловал ее и убил. Уже есть «свидетели» – видели, как ты волок ее в лесополосу. У медэкспертов есть образцы твоей спермы… Дело дрянь, отец. Все очень серьезно.

– Боже мой… Эту девочку убили… За что?!

– Чтобы припереть нас с тобой к стенке. Видимо, этот Игошин спрятал крутой товар до того, как его арестовали, и воры теперь готовы на все, чтобы забрать его. Думаю, это порядочная партия наркотиков.

– И нельзя ничего сделать?

– Выпустить его нельзя – он милиционера убил при задержании… Я пытаюсь, комбинирую – но, скрывать не стану, все очень плохо…

– А эта девочка, кто она? Видимо, нищенствовала, раз ее уговорили, да еще и девственницу…

– Она – шлюха! Проститутка…

– Но она кричала, что девственница… Я был очень пьян, не соображал, что делаю, но это очень хорошо помню… Вот до чего упился – пошел против своей совести, растлил невинную девушку… О боже… какая же я сволочь! Твой отец – сволочь, Гена…

– Прекрати.

Оба надолго замолчали, думая каждый о своем.

– Отец, наведайся к этому Саше на фирму. Мол, зашел кое-что уточнить… Может, заметишь кого из его «сотрудников»? Понимаешь, надо ухватить нить, найти их слабое место. Прежде чем нажать на нас, они разработали план, но в любом плане есть недочеты, прорехи – и их надо выявить. Вдруг кто из «сотрудников» Саши снимал тебя?

– Мы приехали туда только вдвоем.

– Ондатр и Саша – одна команда, и люди Саши – это люди Ондатра. Мы прижмем эту суку… Не знаю, что делать, но бездействие губительно, поэтому мы должны действовать, и очень активно… Поговори с ним о чем-нибудь, но не показывай, что знаешь обо всем, что я тебе рассказал… Посмотри номер его машины. Я еще не придумал, под каким соусом… Вообще, я ничего не соображаю… Но что-то все равно надо делать!

Андрей Андреевич громко вздохнул. Ему стало жалко сына, и вдруг сердце сдавило сильно-сильно… Жизнь все-таки – несправедливая штука. Как дурак бился в стену, уже поверил, что нашел просвет, а оказалось – провалился в еще более глубокую яму… И как жить после всего этого? Убили девчонку. Неважно, кто она – праведница или проститутка, всего лишь молоденькая девчушка, почти ребенок. Убили из-за наркоты, из-за дурмана, который калечит наших детей, а подонкам приносит миллионные прибыли. Убили – а у нее, может, еще бы все наладилось. У нее же была цель в жизни, мечта, она верила в нее, мучилась, путалась с кем попало за кусок хлеба, вот и с ним, с мерзким стариком. А ее убили, закопали и сообщили в милицию – заберите. Какие страшные люди… Да люди ли, если способны на такое? И ради чего? Ради черной икры каждый день, ради того, чтобы летать в Европу и Штаты и обжираться свежевыловленными омарами и свежесорванными плодами маракуйи?..

Андрей Андреевич долго тер грудь. Сердце свербило, ныло, но не болело. Просто стало пусто внутри. Ай, ай, ай! Как же он на это купился? Преступил через свою совесть, через мораль, внутренние табу, полез в навозную жижу за лишним куском сливочного масла… Вот и жри теперь, навозная жижа тоже жирная. Жри, если не вырвет… – Ему стало так муторно, что он сорвался со стула и, держась за стены, пошел в туалет.

– Отец, тебе плохо? Открой! – долбился в дверь Геннадий.

А его рвало. Его выворачивало наизнанку, со слезами, с болью.

Почему на старости лет пришлось хлебнуть такого? За что Господь решил покарать его в финале жизненного пути?

Умывшись, с покрасневшими глазами он вышел к сыну в гостиную.

– Сынок, не надо ничего делать. Я это все натворил, я и отвечу. Пусть сажают. Ту девочку убили из-за меня… Один раз попытался вступить в сделку с совестью, и вот какой страшный результат… Я готов отвечать.

– Отец! Что за чушь ты несешь?! Хоть раз в жизни будь честен с собой! За что ты собрался отвечать? Ты не святой, чтобы на своем горбу подлецов в рай везти. К одному греху новый прибавить собрался – чтобы они здесь жировали и творили новое зло? Бороться надо! Слабым быть – вот самый главный грех!

– Да, ты прав, надо бороться, – опустился на стул Андрей Андреевич, закивав головой.

Щелкнул замок. В комнату из прихожей заглянула Машка и, увидев отца, гневно поджала губы.

– Маша, – устало произнес Геннадий. Спорить с дочерью сил уже не было.

– Нет! Понял? Не буду я делать аборт!

– Ну и дура! Дура-а! – взорвался Геннадий, дернул руками и вскочил, тыча пальцем Машке в глаза. – Дура набитая! Вся в любимого дедушку! – И ушел, громко хлопнув дверью, так, что оборвалась полочка для головных уборов.

Андрей Андреевич тоже покинул квартиру – не хватало воздуха, и медленно пошел по тротуару вдоль многоэтажек. Потом вспомнил, о чем просил сын, сел в автобус и поехал в центр, к офису Саши. Он знал, что приедет и увидит большущий замок на входных дверях. Но нет – двери были открыты, только комнаты пусты. В одной из них стоял посередине стол, за ним сидел мужик с газеткой. Увидев Андрея Андреевича, он поднял голову и строго спросил:

– Вам чего?

– А здесь… Э… издательство было. «Тариф-спорт».

– Издательство? Не знаю. Было здесь что-то, а сейчас помещение сдается в аренду. Интересуетесь, можете посмотреть. Вот номер телефона записан, по нему можно договориться об аренде.

– Нет, я…

– Я понял. Нет здесь никакого издательства!

– А где оно?

– Откуда я знаю? Старик, обратись в справочное бюро – там тебе подскажут новый адрес твоего издательства.

– Спасибо, – вздохнул Андрей Андреевич, направляясь к выходу.

– Не за что, – проворчал мужик, переворачивая страницу газеты.

Горькое разочарование – вот то чувство, которое заполняло теперь Андрея Андреевича. Еще час назад он жил полной жизнью, ему хотелось писать книги, есть, спать, думать, загадывать на будущее. А теперь? Подстава, ловушка для дураков. Сейчас таких доверчивых людей называют лохами.

«Старый лох», – подумал о себе Андрей Андреевич и тут же словно обжегся яркой вспышкой воспоминания – он уже был в пьяном бреду, а эту девушку, которую он… В общем, ее под руки повел к своей машине Сашка. Да-да, Сашка Семенов. Они поехали с поляны вместе. А номер машины, номер… Надо вспомнить. Он же видел машину несколько раз, видел номер, и этот номер сейчас где-то глубоко в мозговых извилинах.

Андрей Андреевич зажмурился, и перед ним замелькали цифры: шесть, шесть, шесть… Вот почему он их запомнил – «число Зверя». Странный номер – не многие отважатся ездить под таким дьявольским числом. Но это уже что-то!

Семенов увез девушку с поляны еще живую. Если пошарить в его машине, можно обнаружить следы крови (может быть!)… Нет, они не убивали ее в машине. Андрей Андреевич даже не знал, как убили бедняжку – зарезали, застрелили, удавили, сломали хребет, но Семенов усадил ее в машину, и на переднем сиденье должны остаться пятнышки ее крови, сиденья в машине были без чехлов.

Воодушевившись, Андрей Андреевич подошел к автобусной остановке. Вот разиня! Уходя из квартиры, оставил сотовый телефон дома… Не до того было… Всю дорогу он ехал, сжимая и разжимая кулаки. Казалось, стоит только рассказать сыну о машине и следах крови, и все наконец закончится.

Дежурный сообщил Геннадию о приходе отца.

Андрей Андреевич пошел по коридору, поднялся по лестнице на второй этаж и, уже подходя к кабинету Геннадия, вдруг столкнулся с девушкой. Она была в строгом костюме, держала под мышкой несколько бумажных скоросшивателей, о чем-то думала и, случайно толкнув Андрея Андреевича, даже не обратила на него внимания. Егоров-старший посмотрел ей вслед. Он уже видел ее, но где?

– Отец, кого там приметил? Заходи! – позвал Геннадий.

Андрей Андреевич еще раз посмотрел вслед уходящей девушке и, войдя, ошарашенно проговорил:

– Я уже видел ее.

– Ну, видел. Это моя помощница – Лена Каузина.

– Нет, я видел ее не здесь. Она была на вилле Ондатра, резвилась с каким-то уркой, а Ондатр ей денег дал и поблагодарил за все.

– Ха-ха-ха!!! – Геннадий засмеялся деревянным нервным смехом и отжался на вытянутых руках от стола. – Папа, это все нервы. Тебе показалось.

– Почему ты мне не веришь? – возмутился Андрей Андреевич. – Я лично видел, вот этими глазами, как она прыгала на урке. Поверь своему отцу.

– Да? – Геннадий сразу стал серьезным.

Заявление отца о Каузиной очень взволновало Геннадия – неужели Ленка была связана с Ондатром и его преступной организацией? Это совсем не вязалось с ее образом исполнительной, честной простушки. Нет, такого не могло быть, как бы ни горячился отец. Отцу, скорее всего, показалось.

Геннадий отправил Каузину и Реброва заниматься делами, которые висели на нем, а сам, раз обещал Одоевой прикрыть «тылы», направился к ее помощнику Пашке Пашкину, взбодрить его и озадачить пусть небольшим, но все-таки заданием, чтобы не расслаблялся, пока его «шеф» отсутствовала. Пашка Пашкин был тот еще хлыщ! Как слышал Геннадий, благополучный сынок из некой благополучной семьи, отбывавший в управлении необходимый «срок» для стажа, чтобы родители могли продвинуть чадо на федеральный уровень Министерства внутренних дел.

Геннадий всегда считал его подонком. Почему у богатых людей дети, презрев трудности, с которыми их родители достигли положения, считали всех, без исключения, даже людей, находящихся выше их по рангу и социальной лестнице, отстоем и быдлом?

«Для Пашки я тоже быдло и отстой», – подумал Геннадий, входя в кабинет Одоевой.

Молодой субъект, увидев Геннадия, помрачнел (Одоева, естественно, предупредила подонка, что Егоров вправе давать ему задания), кивнул и продолжил яростно бить по клавишам клавиатуры компьютера. Из колонок неслись яростные шумы взрывов и стрельбы.

Геннадий зашел за спину Пашкину.

– Играешь?

– Угу.

– Какая миссия?

– Семьдесят шестая.

– И кто они?

– В смысле? – не понял Пашкин, даже удосужился обернуться к Геннадию.

– Кто твои противники?

– Монстры и, видишь, такие гадкие зомбяки, во… Ха-ха! Видел, как он разлетелся в ошметки?

– Пашкин, я пришел по твою душу, – не разделил радости победы Геннадий. – Пока Елизавета отсутствует, я буду курировать твою работу.

– С какой стати?! – возмутился Пашкин.

– Елизавета тебя предупредила! – Тут уже возмутился Геннадий. – Она знает, что ты лентяй. Я за тобой присмотрю, и все будет в норме.

– Тебе-то что? Своих дел мало, что ли?

Это уже был «перебор» со стороны Пашкина. Наглый молокосос, самоуверенный, рассчитывающий на силу своих родителей.

– Сбавь обороты! Сейчас идет аттестация, и можно устроить тебе… – строго проговорил Геннадий.

Пашкин, глядя через плечо на Геннадия и одновременно «стреляя» в компьютерных монстров, рассмеялся:

– Это ты бойся! Вас всех могут уволить, а меня оставят. Понял?! Я сам вас буду аттестовывать! Что? Каждый сверчок знай свой шесток! Знакомая пословица?

Геннадий, устало подумав: «Как вот вместе с такими «коллегами» бороться с преступностью, если они сами – настоящие преступники», погладил отвернувшегося к монитору Пашкина по плечу и вдруг сжал так сильно, что тот, забыв о компьютерном бое, выгнулся в кресле.

– Встать, когда говорите со старшим по званию! – неожиданно крикнул он.

– Чего?! – сдернув с плеча руку Геннадия, с остервенением вскочил Пашкин.

– Одоева что приказала сделать? – уже спокойным голосом спросил Геннадий. И снова сжал плечо Пашкина, да так, что тот начал приседать от боли.

– Телеграммы отправить! – ответил тот, позабыв о спеси. – Получить фотографии с негативов, оформить видеозапись следственного эксперимента, напечатать шесть отчетов о беседах со свидетелями…

– Выполнять! – И Геннадий выпустил плечо Пашкина из своей страшной «клешни».

Тот, непроизвольно потерев пульсирующее болью плечо, резким ударом пальца отключил компьютер, презрев всякие «ждите», «сохранение информации» и тому подобное.

Компьютер затих, а монитор погас. Геннадий с ехидцей улыбнулся Пашкину, но ничего не сказал. В течение нескольких секунд они молча смотрели друг на друга, затем Пашкин, оправив фирменный китель и приходя в себя, официальным тоном заявил:

– Попрошу освободить кабинет!

– С чего этого? – удивился Геннадий, думая, что помощник Одоевой вздумал «бунтовать», отказываясь исполнять приказы своего босса, которые, по ее же «просьбе», контролировал Геннадий. Но новой «стычки» не получилось.

– Я ухожу выполнять распоряжения шефа, посторонним лицам в пустом кабинете пребывать запрещено, – объяснил Пашкин.

«Все-таки уколол, щенок, – посторонним лицам! Ну-ну», – усмехнулся про себя Геннадий.

– Выходим вместе. Я еще подойду минут через пять, проверю…

– Слушайте, вам какое дело?

– Твой босс велела проследить за тобой. Выполняй свою работу!

– А вы – свою!

– Я свою работу выполняю на все сто! А ты? – Геннадий кивнул на выключенный компьютер.

Окончательно взбесившийся Пашкин демонстративно взял с подоконника ключ от кабинета и подошел к двери. Геннадий последовал за ним, а столкнувшись с Пашкиным в дверях, посмотрел на него в упор и сурово произнес:

– Не ссорься со мной!

– Кто с вами ссорится? Я? Нет! – срываясь на писклявые нотки, ответил тот.

– Вот так-то!

Удовлетворенный «воспитательной проработкой» Пашкина, Геннадий завернул к автомату с газированной водой, установленному начальством на втором этаже управления.

Он не пожалел «десятика» – стеклянный стакан наполнился чистой газированной водой, а после туда резко вспрыснулся грушевый сироп. Вода была холодная, обжигала небо, била пузырьками газа в нос. Все как в детстве. Только тогда газировка с сиропом стоила три копейки, а без сиропа копейку. А так, все то же самое…

– Егоров! – раздался за его спиной суровый голос Ассарова.

Геннадий, опорожнив стакан, обернулся. Ассаров смотрел на него так, словно Геннадий в чем-то очень сильно провинился перед ним.

И сразу стало понятно – вчерашнее отсутствие на рабочем месте и возможная информация о его «переговорах» с отделочниками… Тогда что, Каузина сдала? Нет, Одоева говорила, что и так все ясно, все написано на его физиономии – помимо следов побоев, оставленных боевиками Пантелея, он просто излучал энергию вчерашних алкогольных подвигов.

– Что с делом Нуретовой? – помолчав немного, спросил Ассаров.

– Идет.

– Ты где вчера был?

– Семейные обстоятельства.

– Вижу твои обстоятельства.

– Ремонт идет в квартире. Вы же сами помогли мне ипотеку оформить… Вот… Общался с отделочниками.

– Геннадий, ты знаешь, что я тебе доверяю на сто процентов… – устало вздохнул Ассаров. – Давай, ремонт и другие личные дела – это отдельно… Чтобы не мешало работе. Всегда ведь так было!

– Так и будет, – заверил начальника Геннадий.

– В честь чего вчера «сорвался»? – вдруг спросил Ассаров.

– Со всяким может быть. Больше не повторится, – скупо проговорил Геннадий.

Ассаров, видя нежелание Геннадия общаться, обиженно кашлянул:

– Повториться может всякое. Но не забывай о работе! Первое твое дело (другие можешь отодвинуть на задний план) – дело Нуретовой. Читал газету? В статье прямо говорится: насильник и убийца – человек, известный многим в нашем городе. Прямая наводка тебе… Что так побледнел? Выпей еще газировки, может, она быстрее выведет алкоголь из твоего организма. Такое поведение недопустимо. Ты словно с цепи сорвался. – Чувствуя себя неловко из-за вынужденной «проработки» самого умелого следователя управления, он ворчливо закончил: – Общественность через газету давит на власть. Власть давит на меня. А я буду давить на тебя! Надо расследовать дело Нуретовой быстро и качественно! Доходчиво объясняю ситуацию?

– Доходчиво, – согласился Геннадий.

– Очень рад. И еще… Что там у вас с Одоевой за «бригадный подряд»? – Слышал, вы с ней помогаете друг другу?

– Да! Я ее консультирую…

– Одоева нуждается в консультациях? – удивился Ассаров. – Геннадий, она же лучшая после тебя!

– Нуждается, – пожал плечами Геннадий.

А какую еще придумывать ложь! За такое утверждение Одоева потом, естественно, прибьет. Но это будет потом. Сейчас Геннадию хотелось побыстрее прервать общение с начальством и перевести дух в курилке или туалете.

– Ты не болен? – еще раз внимательно оглядел Геннадия Ассаров.

– Нет.

– Это все алкоголь, который бродит в организме. Лучше попей крепкого чая или кофе. Похмелялся?

– Нет. Нет. Только не это! – скривился Геннадий.

– Хорошо. Приведи себя в порядок, и – дело Нуретовой, всеми доступными ресурсами… Понял меня?

– Да.

– Отлично! – Ассаров повернулся и пошел по коридору.

Геннадий машинально помыл уже трижды вымытый стакан и проводил его долгим взглядом. Вот как тут что-то делать, когда все, абсолютно все давит на него?! Неужели это финал его истории?

Когда Ассаров свернул за угол, Геннадий снова посмотрел на вымытый им стакан, подумал, может, еще выпить воды; и тут в голову пришла мысль, прозвучавшая так ясно, словно произнесенные вслух слова: «Надо обязательно отомстить тем ублюдкам – Тетере и тому, другому. Потом времени может не быть».

Он стремительно пошел к лестнице и, перепрыгивая через две ступени, поднялся на четвертый этаж, где находилась оперативная служба. Бригаду Пантелея «курировал» недавно произведенный в майоры Борька Кулаков, у него можно получить нужную информацию о Тетере.

Кабинет, в котором заседали оперативники, был приоткрыт, и Геннадий пару раз стукнув костяшкой пальца, толкнул дверь и вошел.

Опера с любопытством взглянули на вошедшего. Два архара – подопечные Кулакова, тут же вернулись к утомительному печатанию на компьютерах – бюрократия так же сильно угнетала оперативников, как и следователей.

Фамилия Кулакова соответствовала его физической сущности – это был крупный мужчина, угрюмый, с мощными кулаками. Когда они сжимались, становилось больно даже от одной мысли, что можно получить такими кувалдами по физиономии. Но в обычной жизни Борька был добрым и веселым парнем. Они с Геннадием не считались близкими приятелями, но относились друг к другу с теплым участием.

– Приветствую оперативную гвардию! – чуть шутливо поднял ладонь Геннадий. – Всем здрасте!

– Здорово, коли не шутишь, – отозвался Кулаков. – Какими судьбами, Геннадий Андреевич? Неужто хочешь озадачить? Тогда не по адресу пришел – вы с Одоевой прикреплены к другой оперативной бригаде.

– Согласен с тобой, Боря. – Взяв за спинку стул с жестким сиденьем, Геннадий установил его перед столом, за которым восседал Кулаков, и медленно опустился на него. – Уф! Неужели старею? Немного попрыгал по этажам управления – и уже устал.

– Не юли, говори прямо, – с шутливой угрюмостью настаивал Кулаков.

– Буду говорить прямо. Помощь твоя требуется, дядя Боря. Вопрос, можно сказать, личный.

– Личный? Подожди-ка… – Кулаков выдвинул ящик из тумбочки стола, извлек лист с вычерченным от руки графиком, посмотрел на него. – Прием по личным вопросам я осуществляю по четвергам, с четырнадцати до восемнадцати ноль-ноль.

Архары Кулакова дружно прыснули, улыбнулся и Геннадий – что-то опера сегодня не в меру довольны собой, неужто какого-то важного злодея изловили? Они бывали веселы и радостны только после таких событий, в остальное время пребывали в мрачном напряжении – дел навалено на них много, а людей в бригаде мало – не хватает ни рук, ни ног, ни глаз.

Кулаков убрал листок с графиком обратно в ящик и смилостивился:

– Хорошо. Говори, что хотел.

– Ты же «опекаешь» авторитета Пантелея?

– Ха-ха. Слово какое придумал – опекаешь! Кто бы посторонний тебя услышал, бог весть что о нас подумал бы… Да, мы пасем его бригаду. Что, в какое-то твое дело затесались люди моего подопечного?

– Вроде того… – Геннадий замялся, не зная, как правильно сформулировать вопрос. – Есть у Пантелея браток в команде, погоняло у него Тетеря. Хотелось бы узнать его нормальное имя.

– А-а… – Кулаков посмотрел на Геннадия с нескрываемым подозрением, понимая, что информация о Тетере требовалась Геннадию вовсе не для работы, и словно нехотя отозвался… – Есть такой. Тот еще упырь.

– Беспредельщик? – спросил Геннадий.

– Мелкая паскуда… – невнятно отвечал Кулаков. – Ладно, Егоров, дам я тебе информацию о Тетере.

– Отлично.

Кулаков повернулся к архару, сидевшему за компьютером справа от него.

– Сережа, отложи в сторону свою писанину. Посмотри в нашей базе фамилию, имя, отчество и год рождения Тетери.

– Босс, ты мзду за услугу не забудь потребовать, – шутливо проговорил Сережа, подмигивая и защелкав мышью.

– Мзда будет, – заверил оперов Геннадий.

– Надеемся. А то потом с личными вопросами не подпустим, – усмехнулся Кулаков.

– Есть информация. Записывайте. Тетеря. Маркухин Альберт Иванович, тысяча девятьсот восемьдесят четвертого года рождения.

– Ишь ты, Альберт, – удивился Кулаков. – У него рожа тупая, не обиженная интеллектом; как он при таком имени не поумнел?

– Видимо, с детства его так и называли – Тетеря, – предположил Сережа.

– Домашний адрес дадите? – попросил Геннадий.

– Егоров, ты очень многого хочешь! Спустись в адресное бюро, там тебе девчонки быстро найдут адрес, по которому он прописан, но не проживает.

– А где реально проживает?

– А кто его знает!

– Ладно, и на том спасибо. – Геннадий поднялся, поставил стул на прежнее место, к стене, пожал крепкую пятерню Кулакова.

– А мзда? – спросил Сережа. Видимо, его просто распирало яростное желание употребить в конце рабочего дня.

Геннадий, ухмыляясь, подтвердил свое обещание:

– Будет, будет. К вечеру занесу…

В адресном бюро улыбчивые женщины, Маша, Катя и Танюша, быстро нашли и вручили Геннадию домашний адрес родительницы Альберта Маркухина, по которому у него была постоянная прописка.

«К матери же он, каким бы подонком ни был, хоть иногда, да заходит. У нее узнаю, где может обитать негодяй», – решил Геннадий. Хотя самым простым было бы затаиться у виллы Пантелея, а уже потом, сев на хвост Тетери, проследить его до места обитания. Могло быть и так, что Тетеря и второй субъект, надругавшиеся над Геннадием в парке, проживали на вилле Пантелея, делая бандитские вылазки из-за ее высокого забора. Тогда будет сложнее наказать негодяев. Но он их все равно накажет. Есть вещи, которые прощать или спускать на тормозах никак нельзя.

По большому счету требовалось жестоко наказать Самсонова, придумавшего расправу, и организатора, давшего отмашку архарам, – самого Пантелея, но… На Пантелея у Геннадия кишка тонка; там, если рыпнешься, сразу голову открутят, не посмотрят, что следователь. А лицезреть урода Мамонта душа не желала ни под каким соусом. Он накажет Тетерю и его подельника, а там… О дальнейшем думать пока не следовало. Дальнейшая его судьба сейчас в руках Одоевой. От ее ума, расторопности и желания зависит будущее следователя Егорова и его отца-писателя…

Из адресного бюро Геннадий отправился к медэксперту Севе, тоже с личной просьбой.

– Егоров, ты по делу или опять машину просить будешь? – сразу спросил его Сева, как только он вошел к нему в кабинет.

Сева – мужик, что надо, не жадный. Геннадий несколько раз брал машину эксперта, когда требовалось срочно съездить куда-нибудь, а личное авто Геннадия «прело» на автостоянке, рядом с квартирой, или «лечилось» в СТО. Геннадий собирался прямо сейчас съездить к матери Маркухина и постараться выяснить хоть что-нибудь, потом, в зависимости от результата, принять решение – гнать по следу врага или вернуться в управление и снова встретиться, как было уговорено, с Одоевой, чтобы обменяться информацией. Только бы вести от Лизки оказались добрыми, а там, там…

Видя необычную задумчивость и заторможенность Егорова, Сева пожал плечами, извлек из кармана белого халата ключи от машины и потряс ими:

– Ау! Когда вернешь?

– Час, два максимум. Моя колымага снова убитая.

– Ты что, на металлолом ее не сдал, когда была акция? Получил бы скидку в пятьдесят тысяч при покупке новой машины.

– Какая новая машина, Сева? О чем ты?! У меня долгов и расходов выше головы!

– В кредит тачку купи.

– Кредит? Уже есть один, о котором, когда вспоминаю, хочется порвать паспорт и сбежать далеко-далеко. У меня ипотека, будь она неладна, и деньги на ремонт. Ирка постаралась, ухватила в банке ссуду, а теперь сидит безработная! Дочки взрослые… А-а! – махнул рукой Геннадий, забирая ключи от Севиной машины. – Не вынуждай меня вспоминать о своей жизни. Я когда не думаю обо всем этом ужасе, чувствую себя более спокойно… Спасибо, Сева! Ты самый лучший!

Сева усмехнулся, отваливаясь на жесткую спинку стула.

– Все так говорят… Интересно, что вы запоете, когда перестану свое авто одалживать!

– У тебя мелькают такие мысли?

– Иногда мелькают.

Заполучив ключи от машины, Геннадий поднялся в свой кабинет – никого, помощники трудились в поте лица, выполняя следственные мероприятия, – завернул к кабинету Одоевой, постучал, дернул ручку на себя – заперто. Постучал еще раз – тишина. Ладно, хрен с ним, когда Пашкин вернется, Геннадий не поленится, снова придет и спросит о выполнении порученной ему работы.

У медэксперта была новая, прошлого года выпуска, вазовская «четверка», купленная им как раз по акции утилизации автохлама, поэтому Сева направо и налево восхищался акцией.

«У него другая жизненная ситуация, – думал Геннадий, усаживаясь за руль «четверки». Она еще пахла по-новому, свежим дерматином и пластмассой. – Он даже не в кредит купил ее. Вишь, умудрился с законной зарплаты деньжищ накопить! Умеют же люди. А я не умею. Ну и ладно! Я другое умею…»

От управления до требуемого Геннадию места было минут сорок езды, но он трижды попадал в пробки и добрался до места прописки Тетери значительно позже, чем рассчитывал, вымотанный и злой.

Оставив машину посреди двора, рядом с подъездом, Геннадий поднял голову – мать Маркухина обитала на третьем этаже в старом кирпичном доме, построенном еще при Хрущеве, и ворчливо пробормотал себе под нос:

– Сегодня мне везет с хождением по лестницам вверх-вниз.

Дверь подъезда была заперта на домофонный замок. Он набрал номер квартиры Маркухиных, вызов не сработал – домофон в квартире матери Тетери отсутствовал. «Что ж он так, поскупился для матери домофон установить? Хотя неизвестно, какие у них отношения; может, ненавидят друг друга лютой ненавистью». Геннадий обернулся, оглядывая двор. Плохо, что нет в квартире домофона. И не видно никого, чтобы торопился к подъезду. Еще его поразило, что у дома стояла только одна машина – та, на которой он приехал. Неужели здесь все безмашинные живут?

Он набрал квартиру соседей Маркухиных.

– Да, – с натугой отозвалась пожилая женщина.

– Откройте замок. Я к Маркухиным, из собеса.

– Нет, не открою!

«Вот, тварь!» – возмутился Геннадий.

Пришлось набирать номер другой квартиры – там не отвечали. И тут случилось чудо – изнутри пропиликал зуммер, и дверь внезапно отворилась. Геннадий чуть отошел в сторону, выпуская выходящего жильца. Это был… Тетеря!

Геннадий ошалел от неожиданности. В таком же состоянии был и Тетеря мгновенно узнавший Егорова.

Он первым пришел в себя, двумя руками с силой оттолкнул Геннадия и, высоко задирая ноги, бросился удирать во всю прыть.

Геннадий едва устоял на ногах и крикнул ему вслед:

– Гад!

Но Тетеря был уже далеко – он выскочил за пределы двора и теперь бежал в сторону проспекта. Геннадий бросился в погоню, но через пятьдесят метров понял, что бегает совсем худо – сразу устал, появилась одышка (все сидячая работа!).

Дальнейшее поразило Геннадия не меньше, чем появление Тетери из дверей подъезда, – рядом с автобусной остановкой стоял лоток с книгами и газетами, около которого пускала выхлопные газы «семерка» Мамонта Самсонова, а сам толстый урод разговаривал с продавщицей, указывая на газету в своих руках.

И этот здесь! Не догонит Маркухина, вломит Мамонту за все хорошее, а потом пусть жалуется, если выживет!

– Быстрее! Ходу! – проорал Тетеря, подбегая к Мамонту. Тот, мгновенно оценив ситуацию, бросился к своей заведенной машине, оба тут же нырнули в «семерку», и авто сорвалось с места.

Запыхавшийся Геннадий, остановился. Это что такое было? Толстый урод стал шестерить на бандюков? Слава богу, что у Машки с ним все кончено!

Постепенно успокаиваясь, Геннадий дошел до лотка. Плохо, что он провалил «операцию мщения», – подонки теперь затаятся, будут начеку, поняв, что он им парковской выходки не спустит. Посмотрев на худую пожилую продавщицу, спросил:

– О чем разговаривал с вами тот человек?

– Что? – часто-часто заморгала продавщица.

Геннадий полез во внутренний карман, показал удостоверение.

– Милиция. О чем вы разговаривали с человеком, который купил у вас газету и только что уехал на машине?

– А-а, – просияла продавщица, поняв, что чересчур любопытный, помятый, с битой физиономией субъект имеет отношение к Министерству внутренних дел. – Он наш городской поэт. Вот, в этой газете опубликовали его стихи. Они на очень злободневную тему. Мы с ним говорили о стихах.

– Вы его хорошо знаете?

– Нет. Совсем не знаю.

– Ясно. Почем газета?

– Двенадцать рублей.

– Давайте, – протянул мелочь Геннадий.

С газетой медленно двинулся обратно во двор, где стояла машина медэксперта, и, развернув ее, стал искать, на какой полосе опубликованы стихи Мамонта. Это газета Авдотьина, за которым стоит Ондатр. Что там этот ублюдок насочинял? Не дай бог, будут выпады или намеки в адрес отца – тогда все, Самсонову полная хана!

Стихотворение Мамонта Геннадий обнаружил внизу статьи Кукурузова о полном беспределе на Приречном мясном заводе. И Кукурузов здесь… Да, но статья явно сделана по заказу Пантелея – все в управлении следили краем глаза за рейдерской атакой, которую организовал сей криминальный авторитет на преуспевшее, на свою беду, малое предприятие. Уже были судебные иски к мясному заводу, набеги пожарной и санитарной инспекций. Но, видимо, у Пантелея пока не нашлось крючка, с которого не соскочишь, и он натравил на несговорчивых мясников прессу и общественность. Получалось, Пантелей стал работать в согласии с Ондатром? Раньше они были конкурентами, не раз сходились на стрелках, правда, без крови; а тут Ондатр явно помогал своему «визави».

В статье Кукурузов обвинял мясной завод в антисанитарии, в опасности производимой на предприятии продукции, делал прозрачные намеки на недопустимые, вопиющие случаи. А Самсонов резал поэтическую правду-матку:

Поселились у реки<R>Мясники!<R>Мясо рубят, водку пьют.<R>Продают.<R>Только мясо то<R>Никто не берет.<R>Кто приценится – <R>Тот в землю плюет!<R>Что, цена виновна в том?<R>Велика?<R>Продаются<R>Лишь собачьи бока!<R>Изуверы, видно, те мясники.<R>Подобраться к ним, увы,<R>Не с руки!<R>Что творится тут,<R>Не каждый поймет – <R>Это мясо все же кто-то берет…<R>Не корейцы то берут – русачи,<R>А ты знаешь,<R>Но сиди и молчи.

Геннадий свернул газету. Угробят ведь предприятие, не дадут нормально работать. Лично он не раз брал продукцию мясного завода, всегда отмечая ее качество, а тут – ложь в каждом слове. Мамонт, Мамонт, последняя ты сука!.. А вот заграбастает Пантелей мясной завод, тогда описанные в стишке события станут реальностью. И никто слова сказать не посмеет, будут все знать, и сидеть, и молчать, как пишет Самсонов.

Геннадий подошел к машине, снова бросил взгляд на окна квартиры матери Маркухина и сел за руль. Значит, в криминальной городской среде происходят какие-то скрытые подвижки. Пантелей, Ондатр. Может быть, дело Игошина и дело Зии Нуретовой – звенья одной цепи?

Следовало переговорить с Одоевой, поделиться своими мыслями и сомнениями, узнать новости…

– Опять ты?! Сколько можно сюда ходить? – Медэксперт смотрел на Лизу с нескрываемой неприязнью, не понимания, чего она домогается, а Одоева молча бросала на него испепеляющий взгляд. – Я все знаю, – не выдержал он наконец. – Зия Нуретова была проституткой, но на поверку оказалась девственницей. Все уже об этом говорят!

– И? – Лиза ждала объяснений.

– Что? Все же ясно, я Геннадию объяснял, заниматься любовью можно по-разному… Одоева, тебе ли это рассказывать!

– А кулаком в глаз? Ты свои грязные намеки брось.

– Даже в мыслях не было! Ты же предупредила…

– Я прошу объяснений по очень простой причине. Вот, смотри, медик хренов, ты тут каракули накрутил – мол, перед смертью Нуретову лишили девственности, о чем свидетельствуют свежие ранки от девственной плевы.

– Все правильно. – Медэксперт, поджав губы, откинулся на спинку стула и нервно забарабанил авторучкой по столу.

– А по моим данным, Нуретова – крутая шлюха!

– Я описал то, что раньше увидел, – ухмыльнулся медэксперт. – А твои сведения? Какие они? Сплетни?

– Мои сплетни вернее твоих гляделок.

– Ты что, меня оскорбляешь?! – вдруг возмутился медик, бросив авторучку на медицинский журнал.

– Ну, ну, не дуйся, – примирительно заулыбалась Лиза. – Ты был самым лучшим в управлении. Я же по-дружески, напрямую.

– Нет, ты что от меня хочешь? У тебя на руках есть заключение? Там все ясно прописано? – кипел медэксперт.

– Ясно.

– Вот и иди с ним, иди…

– Сева, успокойся. – Лиза состроила милую гримаску и быстро-быстро захлопала ресницами. – Сева, зайчик!

– Ха-ха-ха! Я снова стал зайчиком! Одоева, ты любого допечешь. Я всегда говорил, красивые женщины опасны и должны состоять на учете в ФСБ – мужчины не могут им отказать! Это же вопрос безопасности государства! Тебе разве скажешь «нет»?

– Вот и хорошо. Давай по душам поговорим, разберемся во всем без нервов. Нуретова сто процентов занималась вагинальным сексом.

Медэксперт, жуя губами и скрестив руки на животе, стал крутить большими пальцами.

– Сева! – попыталась ускорить его мыслительный процесс Лиза.

– Есть такие медицинские услуги – снова плеву пришивают. Любая желающая дама, ты, например…

– Сева…

– Я и говорю. Натешившись вволю перед свадьбой, идет в гинекологию и выходит оттуда, после несложной операции, чистой, аки ангел небесный. У молодого супруга (особенно если он немолод и богат) претензий нет. Восточные мужчины – в основном торговцы овощами – на это покупаются.

– Операция дорогая?

– Думаю, не очень. Пару месячных зарплат, от силы, или того меньше.

– Значит, Нуретова при желании могла сделать операцию?

– Могла. Но зачем ей, если она шлюха?

– Может, замуж собралась, – усмехнулась Лиза. – Одному Богу теперь доподлинно известны ее мотивы. Спасибо за консультацию, Сева. Я знала, что ты спец по женским вопросам, только это тщательно скрывал. Кстати, не знаешь, кто у нас в городе делает такие операции?

– Ты следователь, тебе и карты в руки. Честно, никогда не интересовался. Я говорю: в принципе такие операции делают, но чтобы у нас в городе – не слышал. Хотя это понятно – дела секретные, личные…

Вечером в коридоре Лиза перекинулась несколькими фразами с Геннадием. Он был не столько расстроен, как задумчив.

– Отец говорит, что видел Каузину среди шпаны Ондатра. Она там с ними сексом занималась. А Коля Урюпин Богом клянется, что не спал с ней, только из-за ее девственности – они решили, что в церкви при венчании она должна быть чистой, не познавшей плотского греха…

– Ты как монах говоришь, не познавшей плотского греха. На Ленку, значит, думаешь?

– Мне резона нет отцу не верить. Но здесь явная неувязка с девственностью и сексом.

– Прямо как у Нуретовой. Ну, проверить ее девственность легче легкого – сегодня пойду ночевать к ней, подсыплю снотворного в чай и произведу осмотр. Короче, иди домой и спи спокойно.

– Будешь тут спокойным! – буркнул Геннадий.

– А ты мне верь. Утром расскажу, что смогла высмотреть…

На желание Лизы вновь заночевать в ее квартире Каузина ответила безразличным согласием.

– Валяй. Мне не скучно будет.

Всыпав в чашку с кофе пакетик снотворного, Лиза добилась своего – Ленка ушла в отруб, так что свой план она осуществила без проблем, после чего пошла в ванную и тщательно вымыла руки с мылом. Потом долго и задумчиво пила кофе на кухне. Конечно, Ленка была девственницей, что-то Генкин папик напутал. У него от стресса голова кругом пошла, вот он любого в управлении готов за криминального крота принять.

Чтобы не мучиться в одиночестве от мыслей, она позвонила Геннадию.

– Это я. Спишь?

– Вообще не сплю в последнее время, словно в бреду барахтаюсь.

– Я проверила ее. Она целая.

– Да? Черт, я не ожидал. А ты того… точно?..

– Я в этом разбираюсь, если ты сомневаешься.

– Сам хочу убедиться.

– Что?! Посмотреть хочешь?

– Да.

– С ума сошел!

– Почему нет? Я должен быть уверен на все сто, а с твоих слов, прости, только на восемьдесят.

– Враг! А я-то для него стараюсь… Ну, приезжай, посмотришь на богатство Урюпина.

– В каком смысле? При чем тут Урюпин? Ты и Урюпина усыпила?

– Ха-ха! Тормозишь? Я про Ленку говорю. Урюпин ведь над ней так трясется, как скупой рыцарь над сундуками с золотом…

Геннадий нажал на сотовом клавишу разъединения.

Через полчаса он был на квартире Каузиной. Вошел, озираясь. Лиза, в халатике, босиком, зажимая себе рот ладонью, еле сдерживала смех.

– Что смеешься? – набычился Геннадий.

– Затюканный ты весь… Не бойся, она спит крепко. Вон, видишь, какая вся?

– Тише! – шикнул на нее Геннадий.

– Ты делай то, зачем приехал, развратник. Жену бросил посреди ночи, примчался… Верь вам после этого…

Лиза стянула с Каузиной трусики. Та недовольно заворчала во сне и живописно изогнулась.

– Ну, что, увидел, что хотел? То-то.

– Да… Ладно, поеду.

Провожая Геннадия к двери, хмыкнула:

– Ну, и мужики пошли… Ты зачем мчался сюда? Чтобы посмотреть?

– А что еще?

– В этой квартире не только она женщина.

– То есть?.. Лиза, ты же понимаешь…

– Иди, Егоров.

Геннадий, совершенно расстроенный от сделанного открытия – отец снова ошибся, вышел из подъезда. Долго стоял у своей машины. Одоева что-то опять дурить начала. Господи! Красивая баба, муж ей под стать – прекрасный человек… Что еще нужно? Живи да радуйся… Нащупал в кармане брюк горстку семечек и защелкал, рассеянно сплевывая кожуру на старые итальянские туфли-плетенки. Сколько лет он в них ходит, а им износу нет – вот настоящее качество! Снова подумалось об отце. Он морально разбит, как бы с ума не сошел. А что, он почти старик, натура творческая, нервная, впечатлительная… Что же делать со всем этим? Сейчас повеситься или в конце недели застрелиться?

И ярко представил, как из разомкнувшейся тьмы выглянул козлоподобный рогатый бес, сказал с подлой усмешкой: «Отдай Игошина, и дело с концом! Все останется шито-крыто, плюс денежки!»

Глубоко вздохнув, Геннадий открыл дверцу и сел за руль. У светофора на проспекте притормозил – красный сигнал. Хотя вокруг не было ни одной машины, Геннадий упорно стоял на месте. Вдруг крупная тень метнулась к нему и настойчиво застучала в окошко. Геннадий дернулся от испуга, сердце забилось в бешеном ритме, давление резко подскочило. Господи, поседеть можно от таких приемчиков!

Он опустил стекло и обомлел – перед ним замаячила толстая растерянная физиономия Самсонова.

– Ты? – пораженно выдавил из себя Геннадий.

– Геннадий Андреевич, надо поговорить.

– Иди к черту! Понял?

– Послушайте, я виноват, очень виноват…

– Машке это скажи, а я поехал.

– Нет, подождите. – Самсонов вдруг протиснулся в окно, вцепившись руками в руль. – Мне необходимо сказать вам очень важное…

– Отце-пи-ись. – Геннадий, пыхтя, пытался оторвать клешни Самсонова, но кабан был неподъемный. – С ума сошел! – выдавил он из себя со злостью.

– Я знаю про Зию! – выкрикнул Самсонов.

– Что? – Геннадий от удивления выпустил поэта из своих рук.

– Я знаю про Зию. Выходите – поговорим.

Чертыхаясь, Геннадий вышел из машины. Кто натрепал этому придурку? Если он знает что-то о причастности отца к смерти Зии, все, пиши пропало, весь город через сутки будет в курсе. Как все плохо!

У тротуара, мигая габаритами, стояла «семерка» Мамонта. Взглянув на нее, Геннадий, ухмыльнулся:

– Уже отремонтировал? Ну, говори, что хотел?

– Геннадий Андреевич, я сегодня был там, у Ондатра. У них какой-то праздник. Читал стихи за деньги. Краем уха случайно уловил их разговор. Против вас что-то затевается. Зию Нуретову, убитую в лесополосе… она как-то связана с вами…

– Что ты хочешь сказать конкретно? – нервно дернулся Геннадий.

– Зия… Она ведь шлюхой была.

– Ты знаешь всех шлюх в нашем городе… А моя дочь хотела за тебя замуж, дура! Молодец, хоть вовремя нас предупредил, что ты только игрался, – у нее еще есть время аборт сделать!

– Аборт? Как – аборт? – побледнел Мамонт. – То есть она сделала аборт? Она убила нашего ребенка?!

– Она сделает аборт.

– Где она?

– У Андрея Андреевича.

Самсонов, вытирая потное жирное лицо платком, вдруг бросился к своей машине.

– Эй, придурок! Что ты хотел мне сказать?

– А, да… – Мамонт затравленно остановился. – Зию Нуретову за три дня до убийства оперировал доктор Калитов. Наверное, это важно для вас…

Резко вывернув, «семерка» Самсонова умчалась в темноту. Судя по всему, Мамонт вновь «воспылал» к Машке. Идиот. Но, с другой стороны, пусть лучше между ними все наладится. Он хоть и дурак, а все-таки крутится. А женится на Машке, Геннадий выбьет из него эту дурь – за ворьем ради их бабок увиваться!

Так-так… Значит, Зию Нуретову кто-то оперировал за три дня до гибели. Зачем? Что у нее там латали? Медэкспертиза не упомянула свежих швов. Доктор Калитов. Ладно, это легко выяснить.

Егоров начал набирать номер на своем сотовом телефоне…

– Алло, Лиза, это я. Спала уже?

– Я знала, что ты позвонишь. Говори.

– Я не по этому поводу…

– Я знаю, что по «этому» ничего не может быть. Говори.

– Есть информация, что покойную Зию Нуретову за три дня до гибели оперировал некий врач Калитов.

– Калитов? Ха-ха! Здорово!

– Слышала о таком?

– Самый дорогой гинеколог нашего города. Ты понял, <I>что</K> Зие делал этот эскулап?!

В груди Геннадия екнуло – есть, сдвинулось с места. Зию прооперировали, чтобы сделать ее снова девственницей! Ай да злодеи, ай да проворные ребята. Но на любую старуху находится проруха. Поистине, язык мой – враг мой! Если бы они не трепали языками в присутствии Самсонова…

– Ты где, Егоров?

– Здесь.

– Поняла. Значит, садись в свою колымагу и вертай обратно. Я знаю, где этот сыч Калитов живет, мы его вынем из постельки и пристрастно с ним поговорим. Позаимствую у спящей Ленки одну из ее фотографий из альбомчика. Может, Калитов ее признает?

– Молодец!

– Не радуйся раньше срока. Жду тебя.

В обратную сторону мчаться было куда приятнее. Сдвинулось дело, пошло! Геннадий лихо затормозил перед Одоевой, визжа шинами об асфальт. Она прыгнула на переднее кресло рядом с ним.

– Поехали!

Калитов Сысой Савельевич жил в одном из престижных районов, недалеко от центра.

– Ну и имя у него, – сказал Геннадий, – не выговоришь. Сысой, да еще Савельевич. Кто его так назвал?

– Родители. Ха! У него родители интеллигентные были. О них как-то местная телекомпания передачу выпустила ко Дню города.

– Померли уже?

– Наверное, если ему шестьдесят семь.

– Откуда ты про него знаешь?

– Он – светило гинекологии. Каждой даме хочется, чтобы ее осматривал суперврач, а не простой заштатный мужичок-извращенец.

– Гинекологи, в твоем понимании – извращенцы?

Лиза неопределенно хмыкнула и вдруг положила руку на руль:

– Все, подъехали, сворачивай в проулок и ставь машину у подъезда.

Геннадий нажал на тормоз, выключил зажигание и фары и спросил, посмотрев на Одоеву:

– А он нас впустит?

– Какой ты, Егоров, пришибленный! Пустит – не пустит… Нам каждая минута дорога, не до сантиментов.

Они вылезли из машины и вошли в освещенный подъезд.

– Ну и люди, лампочки у них горят, – удивилась Лиза. – Во всех нормальных подъездах освещение естественное.

– Ты что делаешь?

– Выкручиваю. У меня в прихожей перегорела, а покупать средств нету. Блин, горячая! – Она спрятала лампочку в карман.

– Жлобствуешь? – съехидничал Геннадий.

– Быкую. Ну вот, на площадке темнота, теперь можно ломиться в дверь. – Лиза нажала на звонок.

На него долго никто не отвечал, наконец заспанный мужской голос спросил:

– Кто там?

– Откройте, милиция, – сурово рявкнула Лиза.

– Какая милиция? Мы не вызывали.

– Гражданин Калитов, у нас ордер. Открывайте!

За дверью замолчали, щелкнул выключатель, два раза несмело тявкнула комнатная собачонка. Но ключ в замке все-таки повернулся, и дверь приоткрылась, натянув цепочку.

– Следователь Одоева, – строго проговорила Лиза, показывая свое удостоверение.

На площадке было темно, и Калитов не мог ничего разглядеть.

– Сысой Савельевич, мы не бандиты. Я – Лиза. Помните меня? – сказала Одоева неожиданно потеплевшим голосом.

Калитов сразу успокоился и отомкнул цепочку. Когда они вошли в прихожую, он остановился в ожидании объяснений, переводя взгляд то на Лизу, то на Геннадия. К его ногам жался коричневый кокер-спаниель.

– Сысой Савельевич, вы слышали о гибели Зии Нуретовой? – спросила Лиза.

Калитов, скривившись, повернулся к ним спиной и призывно махнул рукой.

– Пойдемте в кухню. В комнату не приглашаю – там сын спит. У нас квартира двухкомнатная, лишней спальни нет. О Нуретовой читал в газетах.

На кухне он усадил следователей за стол, включил газовую плиту и поставил на конфорку чайник со свистком, поинтересовавшись:

– Почему ночью пришли?

– Мы только что узнали, что вы ее оперировали за три дня до гибели, а время не терпит, Сысой Савельевич.

– Понимаю. Отпираться не имеет смысла, да и зачем? Да, оперировал. Думаю, знаете, какая была операция.

– Знаем.

– Между прочим, и не раз.

– Вот как? Чем она объясняла свое желание постоянно обновляться?

– Ничем не объясняла, – усмехнулся Калитов. – Она была продажной женщиной и периодически находила клиентов, которые за хорошие деньги хотели лишить ее девственности.

– А вы?

– Что – я? Желание клиента – закон. Операция платная. Есть деньги – пожалуйста, деньги в кассу, и никаких проблем.

– Как же с моральными принципами?

– Какие принципы, деточка? Знаете, сколько таких операций я делаю? Не менее десятка в неделю. Это только в журналах пишут, что операции помогают оступившимся девушкам наладить нормальную жизнь и выйти замуж. Бред! На девственности делают деньги. Обычная проститутка стоит пятьдесят долларов, а девственница – от тысячи, и цена доходит, бог знает до каких высот! Есть за что терпеть и страдать.

– Вы тоже делаете деньги на девственности, – хмыкнул Геннадий.

– А как же! Неплохой доход, – не стал отпираться Калитов.

– Зия Нуретова одна пришла к вам в клинику?

– Нет, ее сопровождали двое мужчин. Они и расплатились. Потом, после операции, сразу увезли.

– Фоторобот мужчин поможете составить?

– Помогу. Я человек законопослушный.

– Сысой Савельевич, а эту девушку не помните? – Лиза показала Калитову фотографию Каузиной.

– Ее зовут Лена.

– Знаете ее? – удивился Геннадий. Он чувствовал, чувствовал, что с Каузиной не все чисто. Значит, отец действительно видел ее на бандитской «малине».

– Только имя. У нас ведь клиника не требует с клиентов их паспортных данных – операционная помощь анонимная. Все, что связано с сексом, – сфера деликатная. Требуй мы паспортные данные, немногие решились бы…

– Она была не девственница?

– Была, но мы сделали ее девственницей.

– И когда?

– За день до гибели Нуретовой.

– Отлично! – Геннадий даже потер руки – все сходится. – Можете написать нам объяснительную?

– Мы сами напишем, а вы подпишете, – успокаивающе объяснила Лиза. – Эта Лена причастна к гибели Нуретовой. Вы нам здорово помогаете, Сысой Савельевич.

– Долг гражданина – помогать правоохранительным органам. Теперь давайте пить чай, чайник вскипел.

Калитов наполнил чашки, поставил вазу с конфетами и коробки с зефиром, мармеладом, оригинальными тартинками, печеньем в виде персиков.

– Люблю сладости, – смущаясь, произнес он. – Угощайтесь.

– Спасибо. – Геннадий отпил глоток крепкого чая. Кажется, дело сдвинулось с мертвой точки. Каузина – крот, нейтрализовав ее, можно свободно приниматься за Игошина. Время еще есть!

– Прочитайте, внизу напишите своей рукой: «С моих слов записано верно» и поставьте подпись.

– По предъявленной мне фотографии я опознал прооперированную мною Елену Каузину. У нее была восстановлена ранее утраченная девственная плева, – вслух прочитал Калитов. – Верно, именно так.

– И число поставьте, – добавила Лиза.

Быстренько, ради приличия, попив чайку, с объяснительной Калитова на руках следователи помчались обратно к Каузиной.

Пробуждения Ленки ждали еще с час, терзаясь бездействием.

– Да проснись! Проснись! – Лизка бесцеремонно лепила пощечины, и голова Каузиной моталась по подушке. Наконец, застонав, Ленка разлепила тяжелые веки.

– Что-о-о?

– Вставай, иуда!

– Ты что, сдурела! – подскочила Каузина, приходя в себя. Заметив Геннадия, она натянула на себя одеяло. – А вы здесь зачем?

– Елена, ты давно сотрудничаешь с преступниками? – присел на стул перед диваном Геннадий.

– Что?! – перепугалась Каузина, побелев как мел.

– Тебя видели на вилле Ондатра, ты там деньги получала. Вот показания доктора Калитова.

– Что?! Нет! – Ленка вдруг заморгала и разрыдалась, уткнувшись в кулак.

Геннадий растерялся – эта милая девушка была шпионкой криминала, и вдруг так легко «раскололась» и рыдает, словно ребенок. Как себя вести? Орать на нее, тоже бить по щекам, как Одоева? Что делать?

– Ты на службе у Ондатра? – спросил Геннадий.

– Да, – выдохнула Каузина. Капельки слез застыли на щеках.

– Почему?

– Он спас меня, оплатил учебу в институте…

– И все эти годы ты работала на него?

– Да, да! – И Лена спрятала лицо в колени.

Геннадий помолчал в нерешительности, но потом взял себя в руки – Каузина враг, надо вести себя жестко, и заговорил ровным голосом:

– Тебе придется искать другую работу. Это самое хорошее, что тебя ожидает. А плохое – ты можешь попасть в тюрьму. Твои действия определяются, как коррумпированность и участие в преступном сообществе.

Ленка рыдала от всей души. Геннадий смотрел на нее и удивлялся: никогда бы не подумал, что она связана с ворами. Они ее спасли от чего-то, скорее всего, от какой-то глупости, определили в институт через своих людей, платили за учебу – готовили с самого начала, словно лазутчика в стан врага.

Одоева принесла Ленке воды. Та выпила, немного успокоилась.

– Я уволюсь сама. Не выдавайте меня.

– Хорошо. – Геннадий рассчитывал именно на такой поворот. Он не желал, чтобы Каузину трепали на дисциплинарной комиссии – зачем? Ее вовремя разоблачили. Сейчас более выгодно, чтобы воры не знали о «провале» Каузиной. – Будем сотрудничать. Ты не скажешь Ондатру, что я копаю под него и Игошина, а я позволю тебе потихоньку уволиться и уехать.

– Нет. Не могу. – Каузина вдруг замотала головой и опять заплакала.

– Почему?

– Мне не позволят уйти из органов. Как я объясню? Меня так долго внедряли.

– Объяснять ничего не придется – Ондатра и его бригаду мы посадим, а ты уедешь куда-нибудь.

– На какие средства?

– Продашь машину, – сказала Лиза. – Речь идет о твоей жизни – или ты уедешь, или тебя убьют твои «друзья».

– Господи, как мне плохо, – шептала Каузина. – Куда я поеду? Меня они всюду найдут… И вообще, я Урюпина люблю. А-а! Все кончено. Никуда я не поеду… Пусть лучше меня убьют.

Одоева присела на край дивана.

– Как ты попалась этим ублюдкам?

– Молодая была, дурная. Еще девчонкой меня уговорил один гад поехать в Турцию работать танцовщицей. Мне было пятнадцать лет. Жила я у тетки-пьяницы, вдали от родителей – приехала поступать в техникум, не поступила, подала документы в местную школу, чтобы домой в деревню не возвращаться. Писала родителям, что в техникуме учусь, тетке тоже врала. Подумала, съездить в Турцию – это выход. Вернусь через два года с деньгами. У кого деньги – тот и прав, буду независимая. Мне сделали липовый паспорт, прибавили возраст, вывезли в Стамбул. И сразу продали толстому кабану-греку. Он лишил меня невинности и отвез в горную деревушку. Там жила два года. У центральной дороги стояла харчевня; шоферы-дальнобойщики останавливались пообедать и поиметь девок по дешевке. Со мной еще с десяток девчонок из России и Украины работали.

Потом хозяин повез нас к морю, и еще год я работала в курортном городке. Он сдал нас в аренду – развлекали гостей на яхтах. Однажды гуляла наша братва. Один из них, Ондатр, мало пил, все расспрашивал меня: почему я здесь, как попала сюда, и всякое такое. Вдруг решил меня выкупить. Так я вернулась в Россию. Мне было восемнадцать лет. Ондатр определил меня в школу милиции, и все годы, пока училась, содержал, опекал, помогал во всем. После распределилась в ваше управление – тоже не обошлось без Ондатра. Здесь познакомилась с Колей Урюпиным, влюбилась и очень боялась, что он оттолкнет меня, если обо всем узнает. Ондатр заплатил – меня прооперировали, я – снова стала девственницей и невестой Коли. Несколько дней назад к Ондатру приехал один «смотрящий» – важная фигура. Ондатр попросил отдаться этому человеку – я же была девственница. «Смотрящий» оценил старания Ондатра – они договорились, о чем хотел Ондатр. Тогда меня и видели на вилле. Ондатр за ту услугу дал мне тысячу евро. Я опять прооперировалась у Калитова. Как видите, я целиком в руках Ондатра, никуда мне от него не деться.

– Не все так страшно. Ондатр тебя выкупил, потому что уже имел план «сделать» своего мента. Вот и поехал в Турцию, высматривал, кто сможет подойти, – там все девки в безвыходном положении, он искал самую покладистую, но достаточно умную, и нашел тебя.

– Может, и так, – вздохнула Каузина. – Дальше-то что?

– Ничего. Будешь извещать Ондатра, о чем я скажу, – сказал Геннадий. – Кстати, зачем ему нужен Игошин?

– Не знаю. Мне велели следить, чтобы вы не копали его дело.

– Где мне найти Сашу Семенова?

– Не знаю такого.

– Может, по-настоящему он не Семенов – молоденький такой, играет роль предпринимателя – у него «БМВ», номер – три шестерки.

– Не сталкивалась, хотя «БМВ» пару раз видела на вилле Ондатра.

– Ясно, – посмотрел на Одоеву Геннадий. – Поехали?

– Она не сбежит? – зло спросила Лиза – в отличие от Геннадия предательство Ленки ее взбесило.

– Самый лучший вариант для нее – соблюсти наш дружеский договор. Поехали, Лиза.

Андрею Андреевичу не спалось после жесткого правдивого разговора с сыном. Сейчас в сторону компьютера, который еще недавно казался самой важной и нужной машиной, смотреть не хотелось. Все рухнуло в одночасье. И даже важная информация, которую он вспомнил, – о следах крови Нуретовой на сиденье машины, о номере автомобиля, о девушке, помощнице Геннадия, работавшей на воров, – не могла изменить ситуации, вернуть все в стабильное русло. Нет Зии Нуретовой. Нет такого существа на планете Земля, ее убили, теперь это мерзлое мясо в милицейском морге. Нет контракта на книги, которые собирался написать Андрей Андреевич. А ведь для него это жизнь – написание слов, укладываемых, словно кирпичики, в текст. Поверил, что вернулось прошлое, когда писал и верил, что написанное будет востребовано, пусть даже такое написанное, нечто извращенное – историческая эротика, но… Оказалось, он никому не нужен. Он – такое же, как убитая Зия, звено в цепи, которой воры стягивают Геннадию горло, лишая кислорода. Ситуация безвыходная… Если Геннадий выдаст ворам их подельника Игошина, он лишится работы из-за «прокола», а может быть, и осужден, обвиненный в связях с криминалом. А Ондатр, взгляд которого каждый раз холодил сердце Андрея Андреевича, стоило только вспомнить эти пустые жестокие глаза, получив свое, все равно выпустил бы в свет сфабрикованную информацию об Андрее Андреевиче и Зие, чтобы погубить семью мента.

Андрей Андреевич потер грудь, в том месте, где свербило измученное переживаниями сердце. В квартире было душно, захотелось выйти на воздух прогуляться.

В кухне гремела посудой Машка.

Она заглянула в комнату, посмотрела на Андрея Андреевича, растерянного, притихшего на диване, и спросила:

– Что сидишь в тишине? Включи телевизор, там сериал начинается…

– Все равно…

– Дед, есть будешь? Я разогрею.

– Нет, не хочется. Пойду пройдусь.

– За меня переживаешь? Успокойся. Все будет в порядке!

– Простишь его? – спросил вдруг Андрей Андреевич.

Машка задумалась на секунду, сложила кукиш и покрутила им перед своим лицом.

– Вот ему, я и ребенок!

Андрей Андреевич снова вздохнул, а Машка вернулась на кухню, включила там телевизор. Андрей Андреевич не спеша собрался и ушел на улицу. Как-то он постарел сразу после всего произошедшего. Видимо, больше уже ничего не будет за то время, которое ему отпустила судьба. Слишком велико потрясение.

Почему он ввязался в историю с этими книгами? Можно было сразу отказаться, как только «издатель» Семенов упомянул спонсора – криминального авторитета. Да и потом, после встречи с Ондатром, можно было все повернуть вспять, остановить… Но он ведь не ради себя старался, ради Геннадия и внучек.

Медленно передвигая ноги, Андрей Андреевич шел по тротуару мимо серых панельных многоэтажек. По проезжей части буквально полз нескончаемый поток легковых машин. Вот тебе и свежий воздух!

Андрей Андреевич отвлекся от мыслей, поднял глаза и увидел медленно проезжавший мимо него огромный черный «Мерседес» с тонированными стеклами. На задней дверце стекло было опущено, и прямо на Андрея Андреевича внимательно смотрел своими пустыми глазами Ондатр. Лицо – словно маска. У Андрея Андреевича замерло сердце от ужаса.

«Мерседес» прополз в потоке машин дальше, стекло поднялось, скрывая физиономию авторитета.

Андрей Андреевич резко развернулся и быстро зашагал в сторону дома.

За ним следят! Катастрофа приближается! Дома Машка, одна! Надо немедленно позвонить Геннадию!

На звук отмыкаемого замка в прихожую выглянула Машка. Ошарашенный вид деда поразил ее не менее чем его недавняя пришибленность.

– Что-то стряслось?

– Стряслось!

– Что?! Сердце прихватило?

– Нет. Геннадию надо позвонить. – Скинув сандалии, Андрей Андреевич потянулся к телефону, стоявшему на полочке у зеркала.

– А-а… Если про меня будет спрашивать, ничего не говори – я на него сильно обижена!

Машка снова вернулась на кухню, где бубнил телевизор, и на экране кипели сериальные страсти.

Андрей Андреевич набрал сотовый сына.

– Да, слушаю, – тут же ответил Геннадий.

– Гена, это я.

– Я понял.

– Я только что Ондатра видел!

– Как?! Ты разговаривал с ним? Что он тебе сказал?

– Нет, он мимо проезжал в своем «Мерседесе» и так посмотрел мне прямо в глаза, что у меня даже сердце упало…

– Успокойся. Не переживай. У нас все будет в порядке, – словно нехотя проговорил Геннадий.

– Я за Машку боюсь.

– Все будет нормально. – И сын отключился.

Андрей Андреевич, обидевшись, опустил трубку на аппарат и посмотрел на свое отражение в зеркале – лицо осунувшееся, бледное, какое-то больное. Что это Геннадий так резко ответил? Может, правду сказал, что будет все в порядке? Что-то, видимо, накопал на этого Ондатра и его злодеев. Дай-то бог, чтобы все они получили по заслугам. И честные люди, чтобы тоже получили по своим честным заслугам. Под честными людьми Андрей Андреевич подразумевал себя и сына.

Он вошел в кухню, ожидая увидеть Машку, смотревшую телевизор, но ящик бубнил сам по себе – внучки на кухне не было.

Андрей Андреевич налил в высокий стакан вишневого сока из пакета, немного разбавил его водой, чтобы не был таким сладким, жадно выпил несколькими глотками и вернулся в гостиную. Машка сидела за компьютером, увлеченно читая его рукопись о распутной баронессе.

Она обернулась и, словно оправдываясь, пояснила:

– Пока ты гулял, решила полюбопытствовать, что ты пишешь. Ну, дед, ты и извращенец!

Это заявление внучки поразило Андрея Андреевича до глубины души и заставило улыбнуться. Медленно опустившись на диван, он сказал с напускной суровостью:

– Это ты так деда родного величаешь?!

– А как еще тебя величать после чтения такого опуса?

– Дожил, внучка старым извращенцем зовет, – усмехнулся он.

– Не старым, а просто извращенцем. Такое накатал, уши аж покраснели от выкрутасов твоей баронессы.

– Я хотел денег подработать, чтобы ты себе свадьбу нормальную справила!

– Да? Здорово! Ты самый великий извращенец планеты, дедуля! Я тебя очень люблю! А что дальше не пишешь?

– Плохо себя чувствую… – солгал Андрей Андреевич.

Какое теперь имеет значение, будет он писать или не будет? Это никому не нужно. Никому.

– Что отец про меня сказал? – спросила Машка.

– Ничего.

– Про меня ни слова? – обиженно уточнила она.

– Нет.

– Вот гад!

Наутро, еле продрав глаза после бессонной ночи, Геннадий решительно взялся за дело – повел наступление по всем фронтам. Своего помощника Реброва вместе с Одоевой Геннадий отправил к вилле Ондатра следить во все глаза: кто въезжает, кто выезжает из бандитской «малины»; особенно было указано уцепиться за «БМВ» с номером 666 и проследить водителя. Что Саша Семенов появится у Ондатра, сомнений не возникало. Сам же взял скоросшиватель с делом Игошина и направился в СИЗО на «беседу» с преступником. Каузина сегодня на работу не вышла, позвонила, что «приболела». Геннадий не настаивал – пусть отлежится, вчерашнее разоблачение напрочь выбило ее из колеи.

Игошин сидел на стуле, сверля взглядом пол. Раскаиваться и признаваться в своих грехах он, как и прежде, не собирался.

– Будем молчать? – Геннадий просматривал все, что имелось на Игошина. Справки с места жительства, объяснительная родителей, с места работы… Работал Игошин продавцом в мебельном магазине, но был нерадив, и его держали лишь благодаря родственным связям – владелец магазина приходился ему тридесятым дядей. Иван Самойлов (застреленный подельник Игошина) работал в компьютерном салоне. Далее следовало описание задержания преступников. Угнанную «девятку» тут же вернули владельцу – преступники позаимствовали ее с автостоянки у старого универмага. Пистолеты «ПМ», изъятые у Игошина и Самойлова, чистые – ранее из них не убивали, номера на пистолетах были сбитые, и откуда они пропали, выяснить еще не удалось. Это все.

Геннадий вздохнул. Конечно, Игошину впаяют приличный срок за убийство милиционера – доказывать его вину не требуется. Но что было в сумках, которые он и Самойлов спрятали? Почему они неслись по городу во весь опор, чем и привлекли внимание ГИБДД? А главное, зачем Игошин Ондатру? Каузина удивилась, услышав, что пахану «нужен» Игошин – ей велели лишь следить, чтобы Геннадий не лез в его дело. Скорее всего, она никогда не видела Игошина и Ондатра вместе, но это он потом выяснит. Хотя Каузина, вернее всего, мало кого знала из организации Ондатра, как и о ней знали лишь особо посвященные. А ключ к решению дела именно в последнем: зачем Игошин Ондатру? Версия о «товаре» в сумках – только предположение Геннадия. А как на самом деле, знают Игошин и Ондатр. Но первый молчит, а второй недосягаем в своей вилле-крепости.

– Игошин, почему вы не идете навстречу следствию? – устало спросил Геннадий, чувствуя, что все усилия разговорить преступника пойдут насмарку.

– Зачем?

– То есть?

– Зачем идти вам навстречу? Все и так ясно – угнал машину, убил мента. Судите и везите в зону. Что вам еще надо?

– Но это не все.

– Если вы решили, гражданин следователь, прицепить мне в довесок пару ваших зависших дел – ничего не выйдет, – ухмыльнулся Игошин.

– Вы очень самоуверенны.

– Хотите сломить меня угрозами?

– Какие угрозы? Я говорю с вами предельно корректно. Просто любопытно, почему вы неслись под сто двадцать километров в час на угнанной «девятке»?

– Испугались.

– Кого?

– Не кого, а чего. Угнали и перепугались, что догонят.

Геннадий улыбнулся. А Игошин наглый малый, еще и шутит. Чувствует себя достаточно уверенно. Конечно, его по-настоящему не «ломали» – не обливали холодной водой, не сажали в ледяной бетонный карцер, не били по зубам и почкам, не пинали в яички, не подсаживали к уркам. Его «берегли». И он, побыв здесь, в камере предварительного следствия, вдруг решил, что все описанные в коммерческих книжонках ужасы «милицейских застенков» – лишь плод воображения жадных до гонораров писак.

– А где вы взяли пистолеты?

– Нашли.

– Где?

– Не помню. Шли, шли и нашли. Удивились и тут же решили похитить старую «девятку».

– Что вы с ней собирались делать?

– Ничего. Обидно всю жизнь было – у многих молодых людей есть машины, а у нас – нет. Собирались покататься, а потом вернуть машину на место, а пистолеты сдать в милицию.

– Почему вы убили милиционера? Почему так ожесточенно сопротивлялись при задержании?

– Все от испуга. И я, и Ванька с детства милиции боимся. Я себя не контролировал, стал почти безумен.

– Невменяем, – поправил его Геннадий.

– Правильно. Само получилось… Почему вы ничего не записываете, гражданин следователь?

– А что записывать?

– Как – что? Я вам четко объясняю – при моем задержании я был невменяем, в состоянии психического аффекта, вызванного страхом перед милицией и перед пенитенциарной системой вообще, и не соображал, что делал.

– Игошин, если я запротоколирую эту лабуду и подошью ее в ваше дело, вас на зоне вэвэшники задавят. Или еще хуже – переведут в «опущенные». А ближе к окончанию срока вас повесят или кастрируют, и вы умрете от потери крови…

– Опять вы меня пугаете, гражданин начальник.

– Гражданин следователь… Как я понимаю, говорить сегодня вы не намерены.

– Отчего? Давайте поговорим. В камере скучно.

– Что было в сумках?

– Каких? – напрягся Игошин.

Геннадий мгновенно уловил это напряжение. Ага, он был прав – именно сумки здесь самое главное.

– Которые вы спрятали в заброшенном квартале.

– Не знаю ничего о сумках. Кто вам сказал, что у нас были сумки?

– Сотрудники ГИБДД. Они видели – вы и ваш подельник, отстреливаясь, покинули машину, держа в руках по объемной спортивной сумке.

– Им пригрезилось. Мало ли, что с испугу покажется. Думаете, им не было страшно нас ловить?

– Если и было, то не до такой степени, чтобы жопу с пальцем спутать.

Игошин никак не отреагировал, а Геннадий вдруг задорно улыбнулся и сказал:

– А ведь я могу вас отпустить. – Заметив, как Игошин недоуменно воззрился на него, добавил: – Сижу вот, любуюсь вашей спесивой физиономией и терзаюсь: отпустить или не отпустить? Могу повезти вас на место задержания, якобы уточнять детали, а там вы сбежите… Бывает такое, поверьте.

– Зачем это? – В глазах Игошина заиграла усмешка. Он понял, что следователь издевается над ним, одновременно пытаясь и заинтересовать.

– Из корыстных интересов… Да-да, не округляйте глаза. Вы алчны. А чем я хуже вас? Есть человек, гражданин Игошин, который, в отличие от меня, знает, что в ваших сумках.

Игошин даже вздрогнул от такого неожиданного перехода.

– Знает, и просто проходу мне не дает, чтобы я вас ему «продал». Хотите? Уверен на все сто – он не ваш доброжелатель. Печенку вам вырвет, но расколет, где сумки спрятаны.

– Блефуете, – успокоившись, благодушно проговорил Игошин.

Геннадий нажал на кнопку, вызывая конвоира.

– Хорошие деньги за вас дают, Игошин. Вот и маюсь, что выгоднее: «продать» вас или остаться безупречным ментом и довести дело до суда?

Когда вошел конвоир, он улыбнулся Игошину – мол, думай, подонок, комбинируй, а вечером вновь побеседуем.

– Значит, отсидеть срок и выйти на свободу все-таки можно? – спросил Игошин, все так же посмеиваясь.

– Все можно, гражданин подследственный. При желании.

Игошина увели, а Геннадий нервно провел по лицу рукой – правильно ли поступил, надавив на него? Что даст эта игра в открытую? Игошин обдумает все «за» и «против» и выдаст тайник с «товаром»? Ага, и к убийству и угону добавит себе еще что-то… Транспортировка наркотиков? Ограбление (если в сумках краденые вещи)? Во всяком случае, шанс есть – Игошин может поверить, что он, следователь Егоров, в состоянии пойти из-за денег на сделку с совестью, и выбор у него простой – добавить к сроку лишнюю статью или подохнуть «проданным» подельникам… А почему подохнуть? Наоборот, за успешную операцию по спасению товара Ондатр своего курьера может спрятать на каком-нибудь курорте с липовым паспортом…

Геннадий снова вспомнил о сбежавшем Тетере. Если Мамонт пошел на попятную, сдал ему воров, рассказал о докторе Калитове, из-за чего все и сдвинулось с мертвой точки, он может и лежбище Тетери указать. Просто обязан.

«Я теперь сделаю все и сразу», – решительно подумал Геннадий, набирая на сотовом номер Самсонова.

– Да, Мамонт Самсонов слушает.

– Это Егоров.

– Геннадий Андреевич! – Голос Самсонова сразу приобрел подобострастные нотки.

– Ты с Машкой разговаривал?

– Пытался говорить. Стучался к ним ночью, звал ее, просил прощения через дверь.

– И что?

– Не знаю. Надеюсь, она простит меня. Как мне жить без нее дальше?

– Ладно, это ваши дела. Ты мне скажи, как тебе в голову пришла бредовая идея, чтобы со мной расправились люди Пантелея?

Самсонов засопел в трубку, не зная, чем оправдаться.

– Ы-ы-ы…

– Что ты там блеешь?

– Это не я придумал, Геннадий Андреевич!

Геннадий усмехнулся при этих лживых словах, а Самсонов нагло продолжал лгать.

– Меня Пантелей спросил: откуда, мол, побои? Вы же меня вон как отделали тогда…

– Мало тебе еще!

– Согласен. Надо было сильнее надавать. Я сказал Пантелею, что вы меня избили, а он сам остальное придумал – мол, чтобы менты не борзели, мол, любимых поэтов братвы, чтобы не смели трогать…

– Ты, значит, любимый поэт у них? У меня к тебе вопрос, поэт. Мне нужно достать Тетерю и напарника его – того, второго…

– Я не в курсе, кто был с Тетерей, а сам он живет на съемной квартире, в Приречном районе. Недавно туда переехал.

«Приречный район! Пантелей тихонько стягивает свои силы вокруг обреченного на захват мясного завода. Значит, скоро последует силовая акция, будут брать штурмом контору и выгонять руководство, нарядившись в форму некоей охранной фирмы… Понятно. Интересная информация. Только с какого края она связана с Игошиным и Ондатром?» – подумал Геннадий, разглядывая свои аккуратно подстриженные ногти.

– Покажешь, где он живет.

– Нет! Вы что! Меня сразу убьют! – запаниковал Самсонов.

– Не бойся.

– Боюсь. Очень боюсь. Я вам адрес скажу, а там вы сами свои дела делайте. Вы же адрес и так можете узнать, так что я буду вроде бы чист.

– Именно, вроде бы. Когда ты бросишь ворам прислуживать?

– Это мой хлеб.

– С тобой все ясно. Когда буду бить физиономию Тетери, скажу ему, что ты всех сдал!

Геннадий ясно представил, как Мамонт, услышав это заявление, подавился воздухом и выпучил глаза от ужаса, словно лягушка, сдавленная в руке. В трубке раздавались только булькающие звуки:

– Ы… Бы… Ы… – Наконец Самсонова прорвало, и он почти прокричал: – Зачем вы так со мной, Геннадий Андреевич?!

– Слизняк ты, Самсонов, а не мамонт. Успокойся, не скажу. Это я так пошутил. Говори адрес Тетери…

Записав в органайзер место проживания своего врага, Геннадий решил, что, пока результаты наблюдения, производимого Ребровым и Одоевой за виллой Ондатра, ему неизвестны – а скорее всего, нет еще никаких результатов, – он может спокойно поквитаться с Тетерей.

Покинув СИЗО, Геннадий поехал в Приречный район города на маршрутке. Выйдя на нужной остановке, глубоко вздохнул, настраиваясь на «физический контакт». Взгляд скользнул по портфелю в руке. Да, вот так придет к Тетере в гости и прямо в прихожей забьет его портфелем до кровавых соплей.

Добравшись до пятиэтажного панельного дома, построенного еще при Брежневе, Геннадий сел на лавочку у подъезда. Дверь в подъезд была закрыта, мигал красный огонек домофона. Так, на каком этаже находится лежбище бандюганов? Судя по номеру, выходило, что на самом верху. Опять придется пешком на пятый этаж подниматься!

Пропиликал зуммер, дверь подъезда отворилась, и Геннадий весь подобрался, но вышла какая-то девочка-школьница. Конечно, было бы странно, если бы снова вышел Тетеря.

– Девочка, придержи дверь! – попросил Геннадий.

Оказавшись внутри, он стал подниматься на пятый этаж. Как заставить, чтобы ему открыли дверь? Что сказать? Они, бандюганы, всегда на стреме. Ничего не придумав, решил, что скажет первое, что придет на ум, когда из квартиры отзовутся.

Вот она, дверь, за которой ждет возмездия придурок, не побоявшийся так надругаться над следователем. Геннадий аккуратно постучал костяшкой пальца – «тук-тук-тук-тук».

Тишина. Никакого движения внутри. Постучал сильнее. Снова тишина. Спят днем, что ли? Может, напились, валяются в бесчувственном состоянии?

«Бам-бам-бам-бам!» – уже ногой стал долбить в дверь Геннадий.

Реакция нулевая. Что же ему так не везет, с этим Тетерей? Какой-то он неуловимый! Конечно, неправильно вылавливать негодяя случайным наскоком. Надо сидеть и ждать, может, и несколько часов, пока субъект не проявит себя. Только нет у него такой возможности.

Геннадий вздохнул. Ладно, Тетеря, живи пока. Дело Ондатра сейчас самое важное. Все силы надо приложить к устранению проблемы с компроматом на отца и узнать тайну сумок Игошина…

– Интересно, о чем сейчас думает Егоров? – Ребров, не отрываясь от окуляров бинокля, ощерил рот в усмешке.

Они с Лизой сидели в «шестерке» оперативно-следственного отдела УВД, откуда Ребров напряженно следил за воротами виллы Ондатра.

– О чем думает? О чем-нибудь приятном, – отозвалась Лиза.

– Что для него приятное? – не отставал Ребров.

– Мысль о том, как ты вычислишь «БМВ» с номером 666.

– Одоева, ты обладаешь даром предвидения.

– В смысле?

– Сказала о желании Егорова, и пожалуйста – «БМВ».

– Дай-ка бинокль, – оживилась Лиза.

Она приникла к окулярам. В воротах виллы показался «БМВ», за рулем сидел какой-то молодой пижон.

– Отлично! – обрадовалась Лиза. – Птенец в ловушке. – Опустив бинокль, она толкнула Реброва плечом. – Как думаешь, парень, сразу отзвониться Егорову или подождать развития событий?

– Эта тачка его сильно волнует?

– Много будешь знать, плохо станешь спать, сынок.

– Ой, мамаша!.. Я не сынок, я оперативный работник.

– Смотри на ворота! – Одоева передала бинокль Реброву. – Я еще покемарю.

– Могла не ехать со мной – я бы один прекрасно справился с наблюдением.

– Без чуткого руководства? Ты себе льстишь. К тому же в лесу так романтично, деревья, листва. Поспать на таком пейзаже – одно удовольствие.

– Ночью надо спать, дома в своей постели.

– Не ворчи, оперативный работник. Ночью мне спать некогда – я женщина замужняя, развлекаю супруга всяческими способами, в том числе и исполнением супружеского долга.

– Че, он у тебя крепкий мужик, не дает расслабиться? – заулыбался Ребров.

– Не твое дело! Смотри в бинокль. Разве можно замужней женщине такие нескромные вопросы задавать?

– Я же в шутку. О, Лиза, он уже выезжает!

– Что-то он быстро… Заводи колымагу, будем его вести.

Ребров впихнул бинокль в пустой бардачок, повернув ключ, выжал сцепление. «БМВ» вихрем пронесся по трассе мимо низины, где таилась «шестерка» следователей. Надрывно заревев, «шестерка» по круче взобралась на дорогу.

– Не догоним, – с сомнением произнес Ребров, прибавляя газу.

– Давай, давай, Севастьян!

– Степа-ан!

– Степан слишком буднично, а Севастьян – круто!

– Издеваешься?!

«Шестерка», дребезжа всеми частями кузова, выжимала из своего потрепанного движка сто километров в час, медленно приближаясь к «БМВ».

– Там поворот – видишь, он тормозит.

– Не слепой, не говори под руку, – сердился Ребров.

– Степка, его бы здесь в лесочке придавить к обочине! Раскололи бы гада.

– Мечтать не вредно.

После поворота «БМВ» снова оторвался от «хвоста». Гнать со скоростью больше ста Ребров не решился. Настигли беглеца только за постом ГИБДД, а по улицам города «вести» «БМВ» было уже несложно.

У пивной «Пьяный матрос» иномарка притормозила, и водитель зашел в кирпичный павильон. Припарковавшись рядом, Ребров подмигнул Лизе:

– Пивка попьем?

– Нет, сделаем проще. Ты встань у двери, а я поглажу его колымагу. Думаю, все пройдет как по маслу.

Одоева подождала, пока Ребров поудобнее устроился у двери пивной, вышла из «шестерки» и ласково опустила руку на капот «БМВ». Мгновенно сработала сигнализация, и через две секунды из распахнутой ударом ноги двери вылетел обалдевающий водитель иномарки. Увидев у машину молодую женщину, он сразу расслабился.

– Эй, руки убрала с машины! Чего надо? Ты не в моем вкусе. Пошла на… – зарычал он улыбающейся Лизе.

– Тихо, козел, – ткнул пистолетом в его затылок Ребров. – Пошел к машине! Быстро.

– Эй, ты что?!

– Молчи! Рыпнешься – убью. Открывай.

Водитель, нервно подрагивая, пиликнул замком.

– Это прокол, ребята. За машину вам шеи свернут. Это не моя машина, а очень-очень важного дяди.

– Мы знаем, чья это машина. Лиза, садись за руль. А мы с тобой, браток, сядем сзади.

Ребров с водителем устроились на заднем сиденье. Лиза села за руль – и иномарка влилась в поток машин.

– Тебя как зовут? – не поворачивая головы, спросила Лиза.

– Саша, – жалобно отозвался водитель.

– Семенов?

– Окунев. – Глаза у Саши забегали, он еще больше перепугался.

– А я думала – Семенов…

– Э, вы кто? – Сашу вдруг озарило – это не «братья-бандиты».

– Менты, – сознался Ребров.

– И че вы меня схватили? – сразу загундосил Окунев.

Но ответа не услышал, так как иномарка уже влетела во внутренний двор областного управления. Увидев за рулем Одоеву, дежурный без расспросов отворил ворота, впуская внутрь крутое авто.

– Будем бить, пока не сдохнешь, – убирая пистолет в кобуру, заверил Ребров. – Никто не знает, что ты у нас. И не узнает – убьем, вывезем, да сами и найдем. Дело начнем крутить: кто, мол, убил неизвестного, изувеченного молодого мужчину? И не найдем виновных, как ты догадываешься. Выходи, козел! А труп твой, покрытый синяками, зароют в могилу с номером на кладбище за казенный счет.

Окунев, оглядевшись, вдруг до отупения перепугался и вцепился в рукав Реброва.

– Это незаконно! Какие основания меня задерживать?

– Гражданин Окунев, вы задержаны по подозрению в убийстве Зии Нуретовой, – сурово произнесла Лиза.

– Я не убивал! Нет у вас на меня компромата! – Окунев походил на помешанного. – Ничего из меня не выжмете! А просто так держать – не имеете права.

– При официальном задержании – не имеем. Но мы никаких протоколов составлять не намерены. И регистрировать твое пребывание здесь, Саша, тоже. Или всех сдашь, или сдохнешь – ничего, одним подонком будет меньше. Пшел! – Ребров толкнул Окунева к дверям управления.

– Это незаконно! – снова взвизгнул Окунев.

– Иди, иди!

Визжащего, как свинья, Окунева провели мимо дежурного, и Лиза незаметно кивнула:

– Я подам на него бумаги минут через двадцать.

В кабинете Окунева усадили на стул. Ребров пристроился на подоконнике. Лиза села за стол и включила диктофон.

– Итак, гражданин Окунев, вы убили Зию Нуретову?

– Я ничего не скажу.

– Хорошо, – выключила диктофон Лиза. – Степа, зови мясников, пусть его покалечат малость.

Подмигнув из-за спины съежившегося Окунева, Ребров выглянул в коридор и крикнул в пустоту:

– Зуева и Александрова сюда! С инструментами!

Вернувшись, ухмыльнулся:

– Сейчас явятся. Надо окно зашторить и этому отморозку рот залепить. Где наша клеенка? Терпеть не могу после всего кровищу с пола замывать… Ты, парень, не рассчитывай, что тебя будут бить в нос и зубы. Нет, – юродствовал Ребров, вытаскивая из несгораемого шкафа клеенку в цветочек. Ее стелили на стол, когда устраивали в кабинете посиделки, но в глазах похищенного Окунева эта покрытая пятнами томатного соуса клеенка была ужасным подтверждением ожидающих его мучений. – Нет, дорогой, тебя будут бить резиновой палкой по яйцам – очень больно. И сразу инвалид, никакая больница не вылечит.

Лиза молчала, кривила губы. Слушая Реброва, она опасалась, как бы увлекшийся помощник Геннадия не поверг своими фантастическими рассказами Окунева в обморочное состояние. А он должен многое ей поведать – о плане Ондатра, об убийстве Нуретовой и смерти ее сутенера, о сумках Игошина. Лиза была уверена, что Окунев посвящен во все нюансы наезда на Егорова и его отца-писателя.

– Подождите, – истерично прошептал Окунев.

– Чего ждать? Мы еще не обедали сегодня. Из-за таких козлов катар желудка себе зарабатываешь! Ну, где они?

– Я потороплю их, – сказала Лиза. – Вообще, вы тут занимайтесь, я потом приду, через полчасика, когда он созреет для разговора.

– Подождите, не уходите, я все расскажу, – вдруг раскололся Саша.

– Руки назад, – бросил под ноги Окуневу клеенку Ребров.

– Я же согласился все рассказать! – запаниковал Окунев.

Ребров защелкнул на заведенных назад руках Окунева наручники, подмигнул Лизе – теперь, мол, он беспомощен и, толкнув дверь, вышел в коридор.

– Пойду, приведу наших друзей.

– Не надо! – визгливо попросил Окунев.

– Хорошо, – спокойным голосом произнесла Лиза, оставшись наедине с задержанным, и включила диктофон. – Гражданин Окунев, расскажите, кто убил Зию Нуретову? Вы?

– Нет.

– А кто?

– Гордей.

Это была победа! Окунев назвал имя, его слова зафиксировал диктофон. Даже если он вдруг опомнится и прямо сейчас заткнет себе рот, все равно он раскололся, сдал подельника, и за это ему смерть от своих собратьев. Учитывая его слабость и вшивость, теперь можно тянуть и тянуть сведения.

– Кто приказал?

– Ондатр.

– Вы не клички называйте, а нормальные человеческие имена.

– Приказал Суев Юрий Павлович, по кличке Ондатр, он преступный авторитет, неоднократно судимый, – говорил монотонным голосом Окунев и с каждым словом наполнялся еще большим ужасом от своего предательства. Но страх перед надвигающимися пытками был сильнее, и он продолжал, боясь остановиться: – У него загородный дом. Он контролирует организованную преступную группировку. Количество членов в группе не знаю, но помогают Ондатру, то есть Суеву, Гордей, Агей, Кудым, Савелий и Паша – фамилии и отчества не знаю. Все уголовники. Я занимался легальным бизнесом – Ондатр давал мне деньги, я проводил через счета нескольких зарегистрированных фирм эти суммы, как оплату взаимных услуг.

– То есть отмывали деньги.

– Да. Чистые деньги официально, в качестве дивидендов, переводились на личные счета Ондатра и тех людей, которых он указывал. В этот раз Суев велел разыграть одного старика – Егорова Андрея Андреевича, писателя. Его сейчас не печатают и дела у него в глубоком ауте. Даже начал эротику сочинять, лишь бы какие-то деньги получить… Я представился Егорову как издатель Семенов и согласился «издать» его книги, но он должен был пообщаться со спонсором – Суевым. Я их свел – Суева и Егорова. Суев пригласил Егорова на пикник. На пикнике, напоив Егорова, ему подсунули Зию Нуретову, и все снималось на видео– и фотопленку.

– Нуретову принудили силой заниматься сексом с Егоровым?

– Нет. Ей заплатили деньги.

– Она была девственницей?

– Да.

– А по нашим сведениям, она проститутка.

– Когда акт был заснят, – продолжал Окунев, – я усадил обнаженную Нуретову в машину.

– Вашу машину, которая у нас во дворе?

– Да. Она, правда, не моя, а Суева, но записана на меня. В машине Зия оделась. Я хотел отвезти ее обратно в город, как было мне велено с самого начала.

– Кем?

– Суевым. Но тут в машину сел еще Гордей. Он сказал, что и ему нужно в город. Недалеко от трассы, уже на выезде из лесополосы, Гордей попросил остановить машину, а Нуретовой предложил отдаться ему. Она сказала, что у нее все болит после писателя, но он дал ей пятьдесят евро, и она согласилась. Они вышли из машины, отошли чуть подальше. Она сняла с себя платье, оперлась о дерево, и тут Гордей дважды ударил ее ножом в бок. У него нож был спрятан за поясом, а рубаха навыпуск. Он крикнул мне, чтобы я вышел из машины и помог ему прикопать труп. Так велел Ондатр. Сделав все, мы вернулись на поляну, где проходил пикник. Суев сказал, чтобы я три дня не появлялся в городе, и дал три тысячи долларов. Я жил это время в Петраковске, в частной гостинице.

– Почему не сообщили в милицию об убийстве?

– Боялся. Меня бы убили. Меня и сейчас убьют… за все, что я сказал.

– Лучше умереть, чем жить козлом. Офис вашего «издательства» кто ликвидировал?

– Все сделали люди Суева, пока я прятался в Петраковске.

– Хорошо. – Лиза выключила диктофон. – Теперь, гражданин Окунев, вас отведут в камеру на часок, а потом мы продолжим. Вы сдадите мне Ондатра полностью, во всех нюансах и деталях.

Окунев, расслабленно вздохнув, свесил голову и расплакался.

– Шеф, друг раскололся, – радостно сообщил Ребров, позвонив Геннадию.

– Чей друг? Говори яснее.

– Одоева просила передать тебе: «Друг раскололся».

– Вы задержали Семенова?

– Настоящая его фамилия – Окунев. Ну и фрукт… Но он все рассказал.

– Молодцы! Просто молодцы! Я сейчас приеду.

Когда Геннадий приехал в управление, он так и не успел расспросить ни о чем Одоеву и Реброва – Лиза неслась по лестнице вниз, следом за ней спешили Ребров и бледный Коля Урюпин.

– Гена, Каузина покончила с собой! – на бегу выпалила Лиза.

– Как? – не понял Геннадий.

– Вены вскрыла в ванной. Поехали. Только что позвонили из райотдела милиции.

Геннадий посмотрел на страшное, с трясущимися губами лицо Урюпина.

– Коля…

– А-а, – отмахнулся тот, отворачиваясь.

Помчались на двух «уазиках». Геннадий ехал с Одоевой и Ребровым.

– Как ее обнаружили?

– Вода перелилась через край, и соседей затопило… Они и сообщили.

Такого Геннадий не ожидал. Дура! Вот дура набитая! И себя погубила, и его – Ондатр, узнав о самоубийстве, все поймет и выставит видеозаписи с участием отца на всеобщее обозрение. А это – настоящий крах! Что бы там ни рассказывал Окунев, ни он, ни отец такого сильнейшего удара не выдержат. Его уволят из милиции с «волчьим билетом», а отца уже точно никогда не будут печатать. Позорище на весь город!

«Уазики» затормозили перед подъездом. Здесь уже стоял микроавтобус «Скорой помощи». Раньше всех в подъезд нетерпеливо побежал Урюпин – оно и понятно, Колька ее очень любил, эту воровскую шлюху в милицейских погонах. Входя в квартиру, видя ссутулившегося Урюпина, Геннадий только сейчас проникся к погибшей Каузиной жестокой ненавистью. Дрянь! Беспринципная и слабая, такого парня заставила страдать… Самый легкий выход – сбежать из жизни. А ты поборись, выстрадай и победи – тогда тебе уважение и любовь. Каких-то бандюков испугалась… Он все равно повяжет Ондатра и его сявок, по-любому они не уйдут. Дура, дура набитая… Не имеет права человек сам себя лишать жизни – люди такого не прощают, а Бог – тем более. Страдай, борись, мучайся, и будешь победителем в жизни!

Геннадий искренне жалел Урюпина. Ни он, ни Лизка Коляну о Каузиной правды не раскроют, но счастливое неведение долго не продлится, не в характере Ондатра щадить противников – обязательно все распишет Урюпину в деталях и ярких красках.

Стоя в дверях ванной комнаты и тупо глядя на мертвую Ленку, Урюпин беззвучно шевелил губами, как лунатик или помешанный. Геннадий разобрал только одно слово: «Почему?»

Потеснив прибывших, защелкал аппаратом фотограф. Урюпин, вздрогнув, закрыл руками лицо и вышел из ванной комнаты.

Стоя в углу, Геннадий механически наблюдал за суетой экспертов, за медиками, извлекающими труп из ванны.

– Что предпримем? – спросила подошедшая к нему Одоева. Когда Геннадий никак не отреагировал, добавила: – Не молчи. Действовать надо – весть о смерти Каузиной разнесется быстро.

– А что делать? – вздохнул Геннадий. Ему казалось, что в нем не осталось ни капли борцовской энергии. Увидев покончившую с собой Каузину, он словно сдулся, думая, что победить в схватке с Ондатром не получится.

– Предлагаю просить у прокурора санкцию на арест Гордея – Окунев назвал его убийцей Нуретовой.

– А что дальше? Гордей Ондатра не сдаст, а вот Ондатр за арест Гордея ушат говна выльет. Чувствую, попал я прочно…

– Давай возьмем всех скопом?

– Прокурор не разрешит. На Ондатра и его людей у нас компромата нет.

– Что же делать?

– Думаю, уже ничего. Конечно, в такой момент нельзя так говорить, но Каузина подставила нас по полной.

– Не ожидала такого от Ленки.

– Никто не ожидал.

– Может, она его по-настоящему любила? – Лизка достала из нагрудного кармана блузки пачку сигарет и неторопливо закурила.

– Фу… – Геннадию стало вдруг нехорошо от сигаретного дыма. – Кого она любила?

– Кольку. Поэтому и чик себе по венам. Он же все равно теперь узнает.

– Все равно… узнает, – машинально повторил Геннадий.

– Пойдем отсюда, Гена. Не паникуй раньше срока. Время у нас еще есть.

– Сколько? – горько усмехнулся Геннадий. – Час, два? Я не хоккеист. Это они, даже проигрывая ноль: пять, бьются до последнего.

– И правильно делают. А ты, выходит, слюнтяй.

– Давай, обзывайся…

Оба вернулись в управление в отвратительном настроении. Морально совершенно опустошенный Геннадий, невзирая на протесты Одоевой, от вечернего допроса Игошина отказался и уехал домой. Поужинав через силу, залег на диван, глядя в потолок и ни о чем не думая. Обеспокоенная жена пыталась расшевелить его, расспросить, но Геннадий молча отвернулся к стене.

– Ты совесть-то поимей! – обидевшись, прокричала Ирина, глядя Геннадию в спину. – Свои проблемы с работы домой не тащи! У нас их и так некуда девать!

Геннадий резко обернулся. Неожиданно подумалось, что Ондатр, узнав о самоубийстве Каузиной, начнет действовать совсем уж безбашенно, он хрипло спросил:

– Наташка где?

– В магазин ее отправила, за хлебом.

– Давно?

– Да… Наверное, со своими придурками лясы точит.

Геннадий соскочил с дивана, выбежал на балкон и торопливым взглядом обшарил пространство двора, чувствуя, как сердце сжимается испугом. У подъезда стоял «Мерседес», тот самый, на котором Геннадия вывозили на «беседу» с Ондатром. У открытой задней дверцы стоял урка, первым сообщивший страшную весть о «проколе» отца с Зией, и мило беседовал с млевшей от такого внимания Наташкой. Она прижимала к груди купленный батон хлеба, совершенно очарованная «крутым меном» из «Мерседеса». Заметив Геннадия на балконе, урка, не смущаясь, продолжал говорить Наташке любезности. Судя по его самодовольному виду, люди Ондатра были еще не в курсе гибели Каузиной. И все равно Ондатр давил на Геннадия всеми способами, ломая его волю, чтобы ускорить освобождение Игошина.

– Наташка! – закричал Геннадий дочери. – Домой!

Дочь подняла голову, посмотрела на отца, как на пустое место, и опять заулыбалась мужчине, стоявшему у «Мерседеса».

– Наташа! – гневно повторил он.

Никакой реакции.

В это время из второго подъезда выполз изрядно выпивший Бонивур и сразу громко возмутился:

– Наташка! Оглохла, что ли? Отец домой зовет!

Разозленная Наташка, кивнув на прощание урке, скрылась в подъезде. А тот, не убирая с лица масляной улыбки, посмотрел на Геннадия и помахал ему рукой: мол, помни, следак, ты везде под колпаком, везде у тебя оголенные тылы, куда очень легко нанести жестокий удар.

– Эй, ты! – дерзко выкрикнул урке Бонивур. Видимо, он пребывал сейчас в образе Полковника и никого не боялся, наоборот, сам пытался навести страх. – Ты что к детям пристаешь? А?

Улыбка слетела с лица урки, он сузил глаза, смерил Бонивура презрительным взглядом, потом сплюнул сквозь зубы в его сторону и сел в машину, захлопнув дверцу. «Мерседес» медленно покатил прочь со двора.

«Гады такие!» – подумал Геннадий, возвращаясь с балкона в комнату. Нет, он не выберется из трясины, она засасывает его глубже и глубже. Он снова рухнул на диван, отвернувшись к стене. Делать какие-то внушения Наташке не хотелось, было противно.

Связавшись с прокурором и опираясь на показания Окунева, Лиза испросила санкцию на задержание Гордея, заверив, что после суд выдаст разрешение на арест за полминуты. Она намекала на задержание самого Ондатра и обыска на бандитской вилле, но этот номер не прошел. Лизка не отчаивалась. Она направила представление в оперативный отдел, чтобы Гордея быстро выследили и тихонько задержали, а сама собиралась вновь приняться за сопливого Окунева – требовалось выспросить о темных делишках банды Ондатра, и Окунев мог слышать о гибели Костика – сутенера Нуретовой, но бравые оперативники сообщили, что имеют информацию о лежбище Гордея, и Лиза поехала на задержание вместе со спецгруппой.

– Лизок, ты зачем с нами? – приставали оперативники. – Сидела бы себе в кабинете, комбинировала… Гордей на подъем тяжелый, за ним гоняться по дворам не надо.

– Надоели кабинеты, действия хочу.

– Так бросай следачить, иди к нам – в опера.

– Предложение заманчивое. Подумаю на досуге.

Две «оперативные таратайки» («уазики» с брезентовой крышей 96-го года выпуска) приехали в пригород – вокруг грязь, коровьи лепешки, заросли бурьяна и серые дощатые заборы. Дома – старые, маленькие, обшитые крашеной доской, и с расписными ставнями.

– Подсолнухов не хватает, – заметила Лизка, выходя из «уазика».

– Подсолнухи имеются – в огороде.

Двое оперативников, в спортивных костюмах, кроссовках, шлемах и легких бронежилетах, с короткими автоматами в руках, резко перескочили через забор и, прячась в зарослях высокой травы, двинулись к окнам.

– Эй, хозяева! Открывай! – громко забарабанил в калитку кулаком командир группы.

Тут же сорвалась заливистым лаем дворовая шавка – она мячом соскочила по ступенькам крыльца и забилась в истерике у калитки, брызгая слюной – маленькая, коротконогая и широкогрудая.

– Хозяева! – орал командир.

– Чего? – наконец выглянула из открытой двери дома пожилая женщина.

К ней кинулся один из оперативников, прятавшийся в траве под окном.

– Господи! – перепугалась женщина.

Опер ее оттолкнул и нырнул внутрь дома.

– Ребята, вперед! – подал команду командир, и еще трое парней в бронежилетах и трико, с пистолетами «ПМ» скакнули через забор.

Шавка взвизгнула в ужасе и, скуля, унеслась под дом. Калитка открылась. Командир группы и Лиза вошли во двор. Из дома доносились ругань и грохот опрокидываемой мебели.

– Милиция, мамаша! – сурово обратился к испуганной хозяйке командир.

– …! – рыкнули из дома.

Грянули два выстрела: «Бах! Бах!» С хрустом и звоном вылетели стекла из рамы с той стороны. «Бах! Бах!»

– Тварь!

«Бах! Бах!»

– Перехватывай! Дворами уходит!

«Тра-та-та-та-та!» – сорвалась короткая автоматная очередь.

Хозяйка завизжала, приседая и хлопая себя по полным бедрам. Лиза напряглась – неужели упустили? Хвастуны! Тяжелый на подъем… А он вышиб гнилую раму – и был таков!

– Гольберг! Карташов! В обход! – Командир группы показал на соседний двор.

Оперативники, резво перепрыгнув через невысокий забор, помчались наперехват. С хрипом залаял цепной пес, кидаясь на непрошеных гостей, но те уже пропали за следующим забором.

Где-то далеко еще раз хлопнул выстрел.

Лиза вошла в разгромленную комнату. Хозяйка, причитая, материлась на оперативников.

– Что наделали, подонки, ублюдки!

– Ты потише! Устроила тут бандитский притон… – осадил ее уполномоченный.

Лиза увидела смятую постель на панцирной кровати, стол, заполненный неприбранной посудой с объедками, несколько пустых бутылок из-под дешевого крепленого вина, обрушенный на пол сервант, табуретки, раскиданные по углам, порванные занавески. Как же опера лоханулись? Скорее всего, «гость», услышав стук в калитку, улизнул из комнаты в коридорчик и затаился в нише с зимней одеждой. Когда его там «обнаружили», он атаковал – влепил одному, второму, обрушил сервант и скакнул в дальнюю спаленку, где вышиб оконце.

Лиза с сомнением смотрела на зияющий пролом. Чем это он? Неужто от страха ногой смог высадить? Феномен. А, нет, рама от старости сгнила, гвозди проржавели. Такое оконце и она смогла бы выдавить. Видимо, Гордей всегда имел его в виду на случай экстренного отхода. Надо было сюда кого-то тоже ставить.

На Лизу из бурьяна смотрел сердитый опер Потапенко, небрежно державший автомат в руках.

– Чем обрадуешь, Алеша?

– Повязали.

– Взяли? Вот молодцы! – обрадовалась и одновременно удивилась Лиза. Догнали, выходит. Не ожидала от оперов такой прыти. – Без жертв?

– Слава богу! Из него жертву надо сделать.

– А говорили, Гордей – тяжелый на подъем!

– Это не Гордей.

– А кто? – снова удивилась Лиза.

– Абрикос.

– Не знаю такого.

– Молодой подонок, «шестерка» Гордея.

Лиза вышла из дома во двор. Оперативники втащили с улицы избитого парня с рыжими лохмами. Вот почему абрикосом прозвали. Он смотрел зверем, руки сдавлены стальными браслетами. Оператор вел видеосъемку задержания. Гольберг продемонстрировал на камеру изъятый у задержанного пистолет.

– Пистолет «ПМ». Из этого оружия задержанный Хорьков оказывал сопротивление работникам милиции. Им было произведено шесть выстрелов.

– Хорьков, где Гордей? – спросил Шматов, командир спецгруппы.

– Не знаю.

– Когда он ушел? Мы знаем – он был здесь.

– Час назад ушел. В город поехал.

– Куда конкретно?

– Он мне не докладывает.

– В машину его! – велел Шматов операм и посмотрел на Лизу. – Это Абрикос, подручный Гордея, можно даже сказать – напарник.

– На безрыбье и рак рыба. Покручу его. Срок за незаконное ношение оружия и попытку убийства сотрудников милиции впаять проще пареной репы. Но мне нужен Гордей, и очень быстро.

– А кого он пытался убить? – усмехнулся Шматов.

– Вас.

– Ха-ха! На видеозаписи этого нет. Одоева, ты же знаешь, судьи такую наживку не заглатывают… Только оружие на нем; и то, гад, скажет, что нашел случайно в огороде. – Он обернулся к хозяйке дома. – А вы, гражданка, что смотрите на меня? Берите паспорт – и вперед в машину!

– Меня-то за что? – очумела тетка.

– За преступную «малину».

– Какую «малину»? Ты что, дорогой? Сняли комнату мужики – мне все лишняя копейка, я ж пенсионерка.

– Не рассуждайте. В управлении разберемся.

Лиза разочарованно рвала листочки с куста смородины. Что же делать? Гордея она не взяла, Абрикос этот сопливый ей совсем не нужен…

– Ты едешь? – нетерпеливо спросил Шматов.

– Еду. Не останусь же!

По дороге Лиза комбинировала. Надо действовать! Действовать! Оглянувшись на задержанного Абрикоса, сказала сурово:

– Парень, мне нужен Гордей!

– И что? – дерзко осклабился Абрикос, за что получил от оперативника по загривку.

– Давай договоримся: сдаешь Гордея, и я тебя отпускаю!

Абрикос презрительно скривился.

– Я тебе правду говорю, парень.

– С ментами не сотрудничаю.

– Козел! – сквозь зубы процедила Лиза и обратилась к водителю: – Высади меня в районе заброшенных домов.

«Уазик» затих у череды пустых, с зияющими дырами, оконных проемов заброшенных аварийных пятиэтажек.

– Володьку возьми с собой, – посоветовал Лизе Шматов.

– Возьму. Район пустой, а я девушка хрупкая… Борьке Кулакову привет от меня!

– Передам, если увижу.

Высадив Лизу и оперативника Крошина, «уазик» умчался. В повисшей тишине они посмотрели друг на друга, вздохнули и пошли внутрь безжизненного микрорайона. Шлем и бронежилет Крошин оставил в машине, с собой взял только пистолет.

– Где Игошина с Измайловым брали? – спросила у него Лиза.

– В следующем дворе они бросили машину. Измайлов скрылся в первом подъезде, а Игошин – в третьем подъезде пятиэтажки напротив, – рассказывал Крошин, участвовавший в задержании преступников.

– Две пятиэтажки не могли перетряхнуть и найти проклятые сумки?

– Посмотрели – не нашли.

– Знаю я, как вы смотрите…

– Игошина вам сдали – его и крутите.

– Представь, он не хочет рассказывать, куда спрятал сумку.

– Людей нет, Лизок, многоэтажки прочесывать, – беспечно отозвался Крошин.

Подходя к дому, где отбивался Самойлов, отчетливо услышали хруст обваленной штукатурки под чьими-то ногами и грубые мужские голоса. Лиза предостерегающе подняла руку – ко входу в первый подъезд они с Крошиным подобрались очень тихо.

– Кто там можеть быть? – прошептала она.

– Бомжи или наркоманы.

Войдя в подъезд, они потихоньку стали подниматься по лестнице наверх. Крошин, на всякий случай, держал пистолет наготове.

На втором этаже из дверного проема квартиры вышли два грязных, в пыли, мужика и остолбенели, столкнувшись нос к носу с Крошиным и Лизой. Первый из мужиков – высокий, мускулистый, держал пухлую спортивную сумку, тоже испачканную в штукатурной пыли. Он зыркнул на Крошина, увидел в его руке пистолет и мгновенно швырнув в Володю сумку, рыкнул подельнику, пятясь обратно:

– Менты!

Крошин машинально отмахнулся от сумки, и она полетела вниз.

– Это Гордей! – повернулся он к Лизе и уже громко закричал: – Стой! Милиция!

Бандиты улепетывали что есть духу. Их топот гремел внутри квартиры, а потом стал куда-то удаляться.

Прижавшись к стене, выставляя вперед пистолет, Крошин пошел к дверному проему.

– Володя, они убежали в другой подъезд – думаю, в стене квартиры есть пролом, – сказала Лиза. – Я вниз, за сумкой.

Крошин резво скакнул внутрь квартиры. А Лиза бегом спустилась вниз, подобрала сумку. Видимо, это одна из тех, спрятанных Самойловым и Игошиным. Она была пухлая, но легкая, словно набитая скомканными газетами. Она нетерпеливо расстегнула замок-молнию. Так и есть – скомканные газеты. Вытряхнув газеты на бетонный пол, Лиза даже пробовала прощупать дно сумки. Что же здесь важного? Зачем Ондатру эти сумки?

Сверху грянули два пистолетных выстрела. Лиза вздрогнула. С улицы вдруг закричал какой-то человек, и Одоева кинулась к выходу из подъезда, но затаилась – раненный в ногу Гордей лежал в пыли между домами и кряхтел. Его дружок скрылся в подъезде пятиэтажки напротив.

– Малофей, сука! Помоги! – орал ему Гордей, но в ответ грянул сверху еще один выстрел – пуля выбила ямку в земле.

– Лежать, Гордей! Ты арестован! – прокричал сверху Крошин.

Лиза выглянула из-за сломанной двери подъезда.

– Володя, спускайся, я держу его на прицеле!

Про себя она усмехнулась – знал бы Гордей, что целиться ей в действительности нечем. Но Гордей этого не знал, поэтому резко извернувшись, вдруг выстрелил.

«Бах!» – чиркнула по кирпичу пуля. Лиза отпрянула обратно – оказывается, Гордей при оружии! А как могло быть иначе? Он же бандит!

Тут же грянул выстрел из другого подъезда, а Гордей, взвыв, выронил пистолет и сжался в комок – Крошин прострелил ему руку.

– Суки-и! Падлы! Малофей, загаси их!

– Лиза, не выходи! – прокричал Крошин. – У второго тоже оружие.

– Поняла!

Лиза пожалела, что не знает номера сотового Шматова, – сейчас бы завернула спецгруппу, и делу конец – повязали бы всех! Придется звонить дежурному, а дальше будет долгая история… Она запустила руку в свою сумочку, нашаривая телефон и продолжая высматривать в зияющих проемах окон дома напротив подельника Гордея.

Снова раздался выстрел, а потом – тишина.

Неужели Володю убили? Страх дернулся в ее душе – как же она одна против вооруженного подонка? И тут же стало совестно – Крошин погиб, а она себя жалеет. Ей ужасно захотелось крикнуть, узнать, жив ли Крошин, но накативший страх сдавил горло.

– Эй, менты! – раскатисто прозвучал бас, многократно отразившийся среди стен кирпичных трущоб. – Что попрятались, как крысы?

– Сдавайся! – рявкнул Крошин.

У Лизы отлегло от сердца – живой, слава богу! Она осторожно выглянула на улицу – Гордей распластался безжизненной грудой, развороченная пулей голова залита кровью. Его пристрелил свой же подельник.

– Не мути! Взять меня вы не сможете! – громко кричал бандит. Где он сидел, нельзя было определить – его слова эхом прыгали по зияющим дырам оконных проемов. – Гордей мертв! Это он убил шлюху, которую подсунули старику!

Лиза испугалась, что тайна Егоровых – отца и сына, сейчас выплывет наружу. Она не могла этого допустить и, не думая об опасности, высунулась из дверей.

– Малофей, давай договоримся!

– Ты кто, лярва?

– Следователь Одоева.

– Слышал о такой. Так вот, мои условия – я сдаю Ондатра, а вы сохраняете его организацию!

– Хочешь стать боссом?

– Я им стану!

– А если мы не согласимся?! – рявкнул Крошин.

– Ну и будете козлами!

– Не лайся. Я тебя отсюда не выпущу! – горячился оперативник.

– А я будто разрешения твоего жду, чтобы уйти…

И тут же грянул выстрел. Кто стрелял – Крошин или Малофей? Лиза была открыта для удара пули, но бандит не спешил стрелять в нее.

– Малофей! – крикнула она.

– Я тебя слушаю!

– Не стреляй!

– Да я подельника твоего пугнул!

– Ах ты – козел! – завелся Крошин и наугад выстрелил.

Бандит в ответ только расхохотался.

Лизе стало не по себе.

– Володя, помолчи, я хочу с ним договориться! – крикнула она Крошину.

– Зачем? Возьмем его, и дело с концом!

– Здесь я решаю! – разозлившись, твердо сказала Лиза и повернулась в сторону Малофея. – Мне нужен Ондатр и все материалы – видеозаписи и фотопленки… Ты сам знаешь…

– Согласен.

– Малофей, это, конечно, не мое дело, но как ты удержишься? За Ондатра тебя авторитеты не помилуют.

– Я сам в авторитете! А тебе я позвоню сегодня…

– Когда?

– Через три часа.

– Буду ждать!

– Жди, Одоева, жди. Это твой шанс… и мой. Я ухожу. Сидите тихо еще пять минут.

Сзади Лизы кто-то крался. Она вздрогнула и пугливо оглянулась. Это был Крошин. Он выглядел вконец раздосадованным.

– Надо было взять его.

– Нам выгоднее, чтобы он ушел.

– С бандюгами сделок не заключают.

– Это не мир, Володя, это – перемирие.

Натолкав обратно в сумку газет, они подошли к трупу Гордея.

– Он убил Нуретову? – толкнул ногой труп Крошин.

– Он. Есть свидетель.

– Громкое дело.

– Много грязи в нем.

– Его ведет Егоров.

– Мы поменялись. Он мне дело Нуретовой, я ему – десять бытовух.

– Здóрово… Так что с трупом? Ты будешь звонить или я?

– Звони Шматову – они не успели далеко уехать.

Крошин остался ждать свою группу, а Лиза, выбравшись из заброшенного района, на автобусе поехала в управление.

Вручив сумку с газетами экспертам (поколдуйте!), она прошла в кабинет Егорова. Ребров с довольным видом подшивал дело Окунева. Лиза села за стол Каузиной, устало вздохнула и, берясь за телефон, велела Реброву:

– Севастьян, извлеки из шкафа дело Игошина.

– Тебе шеф разрешил?

– Выполняй. Что-то сильно усердствуешь перед Егоровым…

Она набрала домашний номер Геннадия.

– Слушаю. – Голос Егорова был настолько бесцветным, что даже противно стало.

– Это я.

– И что?

– Фу, Егоров, какой ты слизняк! Я тут работаю…

– А я? Я тоже помогаю! – подал голос Ребров.

– Тш-ш! – шикнула на него Лиза. – Умри… Алло, Геннадий! Есть крепкая зацепка. Приезжай.

– Ладно, приеду.

– Правду говорю. А чтобы ты поторопился, добавлю: мы нашли сумку, которую спрятал Самойлов.

– Точно? Тогда лечу! – В голосе Егорова наконец проблеснули нотки азарта.

Лиза с удовлетворением опустила трубку на аппарат. А то скис, бросил бороться… Нет, дорогой товарищ Егоров Г.А., мы еще повоюем. Мы еще так вдарим, что от хитрых бандюг только пух и перья полетят!

Известие о найденной сумке заставило Геннадия стряхнуть с себя подавленность. Он умылся, побрился, поцеловал жену на прощание и в приподнятом настроении вышел на улицу. Нет, он не тешил себя иллюзией, что Одоева достигла какого-то четкого результата – если бы в сумке было что-то, она сказала бы сразу, – просто он по натуре был бойцом, и временная хандра вновь сменилась железной решимостью бороться. Только слабаки не борются с судьбой, а лишь ждут ее ударов. Пусть Самсонов и написал на стене, что он позорный фуфел, на самом деле, он не такой.

Взгляд Геннадия тут же уперся в стену гостиницы, испачканную Самсоновым оскорбительной надписью, и эта надпись, не трогавшая вообще-то душу Геннадия, вдруг яростно возмутила его.

Он увидел тронутого, как всегда, легкой меланхолией дворника, который неспешно мел асфальт у кладовых, и позвал его:

– Степан!

Дворник не спешил откликнуться.

– Степа-а-ан!!! – закричал Егоров.

– О-у? – поднял тот наконец голову.

– Это что такое? – указал в сторону надписи Геннадий.

– Что?

– Надпись!

– А-а… – просиял удовлетворенной улыбкой Степан. – Надпись! Да!

– Закрасить надо! – посоветовал Геннадий.

– А краска где?

– Я тебе куплю краску, только замажь эту хрень! – начал заводиться Геннадий.

– Сами и замажьте! Я за двор отвечаю, а не за стены! – вдруг возмутился дворник.

Геннадий не нашелся, что возразить, и, чертыхнувшись, пошел прочь от дома. Какие все самолюбивые! Философ долбаный. Метлой через раз махнуть как следует не может – а туда же, гонорится…

В управление поехал на автобусе. Зайдя в свой кабинет, удивленно воззрился на деловитого Реброва, сидевшего за его столом и писавшего от руки что-то на листе.

– Лиза где?

– Сейчас подойдет. Садись, босс, на свое место.

– Что это ты за моим столом писал? Место себе примериваешь? – попытался пошутить Геннадий.

– Когда-нибудь вы – на повышение, а я – за ваш стол! – в тон ему ответил Ребров, усаживаясь за свой стол.

– Когда-нибудь, – без особого энтузиазма согласился Геннадий.

– Слышали новость?

– Какую?

– Отдел внутренней безопасности сегодня следователя Ступина повязал.

– Как это? – удивился Егоров.

– Очень просто, при получении взятки.

– Он взятки брал?

– Поймали же…

– С ума сойти. А за что ему пытались дать? У него важных-то дел и не было, чтобы кто-то из крутых проходил.

– Он вел дело того мальчика, спортсмена – помните, мы все тот случай обсуждали? Семнадцатилетний паренек, начал делать успехи в спорте, не знаю, по какому он там спорту спортсмен, его восторженный тренер, в виде поощрения, чтобы показать свое самое лучшее расположение, взял его с собой отдохнуть на дачу – покупаться, позагорать, обсудить планы тренировок… Они выпили как следует. Паренек, естественно, ушел в алкогольный отруб, а когда очнулся, с ужасом обнаружил, что лежит совершенно обнаженный, а любимый тренер забавляется с его… ну, в общем… Паренек взбесился, вскочил и забил тренера насмерть. Во всяком случае, это версия паренька, а как там на самом деле было, неизвестно.

– Помню это дело.

– Так вот, мать паренька все подкатывала да подкатывала к Ступину, чтобы он что-нибудь сделал для ее сына…

– А что тут сделаешь? Убил ведь.

– Можно обернуть в несчастный случай – мол, подрались, а тот оступился, неудачно упал, виском ударился… Есть же нюансы, Геннадий Андреевич…

– Согласен. От нюансов зависит срок отсидки.

– Вот, она все надоедала Ступину, а тот и попросил денег. Может, у него какие-то обстоятельства сложились или жадность взыграла… в общем, назвал он сумму мзды. Радостная мамаша кинулась по месту своей работы – она частный предприниматель, на рынке хламом китайским торгует, – кинула клич среди соратников-торгашей: выручайте, взятку за сына надо следаку отвалить. Торговцы быстро скинулись, собрали требуемую сумму, и мамаша понеслась вручать мзду. А кто-то из торгашей (у них же там на рынке свои разборки, интриги, зависть) оперативно отзвонился в отдел внутренней безопасности – мол, следователю Ступину сейчас мать подследственного будет взятку давать. Эти архары тут как тут – хап обоих при передаче денег!

– Да-а… – протянул Геннадий. Ондатр ему тоже собирался деньги свои нечистые всучить, а результат вон какой – отдел внутренней безопасности, и наручники на запястьях!

– Ужасная картина получается, – продолжал Ребров.

– Ты это о чем? – посмотрел на него Геннадий.

– Об этой семье. Мать одна сына растила, спортсменом его сделала, чтобы кусок ему в жизни посытнее достался, а кто-то там, наверху, который выше облаков, щелк, рубильник свой переключил, и семья угроблена. Сын и мать будут зону топтать. Сын – за убийство, мать – за дачу взятки. В одночасье погибли люди…

– Ох-х, – громко вздохнул Геннадий. Если не получится обойти Ондатра, жизнь его семьи тоже будет повержена в прах в одночасье. – Жуткие истории рассказываешь.

– Чистую правду… А слышали, что Пантелей учудил? – вдруг спросил Ребров.

– Нет. Откуда? Меня же не было в управлении.

– К помощнику Урюпина женщина приходила с жалобой, хотела заявление написать об угрозе жизни ее шестнадцатилетнему сыну.

– На Пантелея? – поразился Геннадий. Вот наивная, не знала, на кого пришла жаловаться! – И что?

– Тот ее выслушал, но заявления не принял. Успокоил, мол, ничего страшного, все образуется…

– Правильно сделал, а то бы урки Пантелея ей такую головомойку устроили бы – примчалась бы вприпрыжку обратно заявление забирать, и жила бы потом в вечном страхе. А что там Пантелей на парнишку наехал?

– Парнишка этот, даже фамилию его запомнил – Пыгин, явно на головушку слабый. Сам по себе здоровый лось, под два метра, качок-культурист, даже на турнирах выступает, мускулами сверкает. По-моему, я его даже по нашему телевидению видел – он тогда пятое место взял на федеральных соревнованиях… Дело вот какое вышло. Этот Пыгин занимался в спортзале, туда к нему Пантелей личной персоной наведался.

– Сам? – удивился Геннадий.

– Сам. Поговорил. Мол, он крутой авторитет, все у него схвачено, а он, Пыгин, парнишка сильный, перспективный. Пыгину деньги нужны на оплату тренировок, на белок, который качки жрут, а Пантелей ему все это предоставит – надо только вечерами ходить в его свите и, если случится, двинуть кому следует кулаком.

– Шестнадцать лет, сопляк еще!

– Геннадий Андреевич, вы его не видели, этого Пыгина. Такой лось здоровый, одной пятерней мне черепушку раздавит!

Геннадий засмеялся – Ребров, когда входил в азарт рассказчика, лгал очень живописно, и сам искренне верил в правдивость своих преувеличений.

– Ну, дальше что…

– Пыгин согласился, всем нахвастал – я буду в свите крутого авторитета, сам крутым стану. Пантелей лично свозил его в ЦУМ, выбрал ему дорогой спортивный костюм. На другой день взял сопляка с собой в сауну, чтобы вместе с братвой потусовался, а потом говорит, отечески обнимая за плечо: «Рома, есть такая тема, надо за одного пацана на зоне посидеть… Не бойся, ты там, как царь, будешь, у меня все схвачено. Посидишь, выйдешь, дальше будем вместе дела делать!» Пыгин обалдел от такого предложения, сказал, что подумает, а сам со страху вообще из города умотал. Через пару дней позвонил Пантелею, что не сможет «посидеть» и такая «работа» ему не нужна. Пантелей его выматерил так, что Пыгин трубку бросил и увидел себя уже окоченевшим трупом в гробу. А Пантелей матери Пыгина позвонил и велел, чтобы вернули спортивный костюм!

– Ха-ха-ха! – расхохотался Геннадий.

Да, как у них это легко – возьми костюм и посиди лет пяток за решеткой, а когда отказываются, они обижаются и обещают порвать, что не приняли дружбы авторитета, не пожелали сделать ему «уважуху»; ведь услуга плевая – отсидеть чужой срок. Права пословица – бесплатный сыр только в мышеловке.

Дверь кабинета открылась, вошла Одоева и улыбнулась, увидев Геннадия.

– Приехал! Молодец! Ребров, дуй в курилку, нам надо посекретничать с Геннадием Андреевичем.

– В курилку – это хорошо. Еще в буфет зайду.

– Зайди, зайди.

Она, не церемонясь, вытолкала Реброва из кабинета, прошла и села за стол Геннадия. Придвинула к себе телефонный аппарат и спросила:

– Отошел?

– Немного. Итак, в сумке ничего нет? – уточнил Геннадий.

– Почему нет? Есть!

– Что?

– Скомканные старые газеты. Эксперты их как следует изучили и пришли к выводу, что Самойлов заранее наготовил себе бумаги, на случай проблем со стулом.

– А я уж хотел испугаться, – разочарованно ухмыльнулся Геннадий.

– Пугайся, не пугайся, а мне два часа назад один нелюбезный авторитет обещал сдать Ондатра и вручить чемодан с грехами твоего папика.

– То есть?

– Малофей на моих глазах завалил Гордея. Да, да, убийца Зии Нуретовой мертв, застрелен.

– Черт! Лучше бы он был жив!

– Не боись, Егоров! Малофей сдаст нам Ондатра в обмен на неприкосновенность банды.

– Как это?

– Думаю, мальчики Ондатра поняли, что их босс затеял гнилую авантюру, отсюда заговор и «дворцовый переворот» – Ондатра убьют, Малофей выдаст нам видео и фото с твоим папиком, а сам останется во главе организации.

– Ого! Не ожидал такого поворота событий.

– Ты думал, только один Ондатр крутой? Много парней мечтает о его короне.

– Как еще на эти перестановки Пантелей посмотрит… Они, я понял, с Ондатром стали общую игру вести.

– Жизнь покажет, – равнодушно бросила Одоева.

– Может, подстава? Может, Малофей по указанию Ондатра тебе такое заманчивое предложение сделал, чтобы меня совсем загнать в угол?

– Садись на стул и не суетись. Малофей обещал мне позвонить. Все, сказанное им, сказано от своего имени. Он свою игру ведет. Уверена в этом… Я велела дежурному перевести звонок в твой кабинет. Скоро все прояснится.

Геннадий задумался. Только бы произошло так, как говорит Лиза! Тогда проблема с отцом рассосется, а Игошина он раскрутит…

– Зачем Реброва услала?

– Ты же сам требовал, чтобы посвященных в твое дело было только двое – ты и я.

– Какой уже в этом смысл!

– Смысл есть.

– Слушай, Лиза, зачем Самойлов спрятал сумку, если в ней не было ничего, кроме старых газет? Зачем сумки Ондатру? Что в сумке Игошина? Почему он молчит? Почему Малофею сумки не интересны, если он решил сбросить козыри, которыми обладает Ондатр? Он ведь тебе про освобождение Игошина ничего не говорил?

– Нет, не говорил.

– Поче…

– Гена, утихни! Твои вопросы останутся без ответа.

– Лиза, ты же понимаешь, что самое главное в этой истории – содержимое сумок!

– Понимаю. Это все понимают – ты, я, Ондатр. Понимает и Малофей – он рассчитывает вернуть тебе грешки твоего отца и уже спокойно поискать сумку Игошина, благо сумку Самойлова он уже проверил. Не смотри на меня так. Малофей не собирается отступаться от сумки Игошина. Если из-за ее содержимого братки готовы убрать главаря, только бы мы, менты, успокоились, – это содержимое ой-ой-ой, какое ценное! И они попытаются добраться до этих ценностей. Просто, забраковав план Ондатра, они придумали новый, более простой, ведущий к легкому успеху.

Затрезвонил телефон. Геннадий напрягся, а Лиза, застыв на мгновение, погрозила ему пальцем и проворно схватила трубку.

– Алло, следователь Одоева… Да…

Геннадий сидел как на иголках. Кто это? По лицу Лизки не определишь – звонят козлы-следователи из других отделов или это ТОТ САМЫЙ звонок?

Лиза слушала минуты две говор в трубке, потом сказала:

– Я приеду не одна. С Егоровым… Да, это его отец… Хорошо. – Положив трубку, она внимательно всмотрелась в напряженное лицо Геннадия. – Итак.

– Что, Лиза?

– Едем на стрелку.

– Когда?

– Уже сейчас. Ты и я. Берем оружие. И бронежилеты.

– Боишься?

– Да. Что-то жить хочется. Почему, сама не пойму.

На стрелку поехали на машине Каузиной – перед трагической развязкой она оставила свое авто во внутреннем дворе управления. Под пиджаки и рубашки оба надели неудобные голубые бронежилеты из какой-то синтетической дряни. Пистолетный выстрел эти штуки держали, а вот автомат бил бронежилет вместе с живым содержимым навылет.

– Далеко ехать? – спросил Геннадий.

– В ближайший лесок.

– Музыку включи, что ли. Муторно как-то.

– Боишься? Ничего, Егоров, умный ты али дурак, если суждено нам с тобой сегодня сдохнуть… то и сдохнем, невзирая на умственные способности. – Одоева уверенно управляла машиной в подвижной толчее центральных улиц. То и дело, справа и слева, неуклюжее авто Каузиной объезжали крутые иномарки.

– Спасибо тебе, Лизок.

– За что?

– Что впряглась за меня.

– Я же благородная. Ха-ха-ха! Как мушкетер. – Лиза заметно нервничала. – Ничего, Егоров, все обойдется.

– Надеюсь на это.

Центральный проспект плавно вылился в межгородское шоссе – высотные дома сменились панельными пятиэтажками, потом пошли коттеджи за высокими кирпичными заборами, а их сменило старье – домики из бревен, с маленькими оконцами и покосившейся дощатой оградой. Вскоре домики отодвинулись – впереди показалось широкое чистое пространство и избитое рытвинами полотно дороги.

Через десять минут, у знака «конец города», «реношка» сошла с трассы на обочину и затихла.

– Приехали, – сказала Лиза, выключив двигатель.

– Никого.

– Подождем. – Она достала из кармана мобильник, продавила на кнопках номер.

– Кому звонишь?

– Суперкомандиру. – Лиза имела в виду начальника УВД.

– Зачем?

– Просил позвонить.

– Зачем? – настойчиво повторил он.

– Егоров! – Лизка скривилась, приложив сотовый к уху. – Ты же не Буратино, нос у тебя не длинный, нечего его совать не в свое дело. Ого… Я чувствую, Егоров… – Лиза опустила мобильник. – Сработала блокировка сигнала. Бандиты приближаются – у них система гашения сотовых.

Мимо пронесся и плавно стих громадный «Мерседес» – он свернул на обочину и встал.

– Зачем я его брала? – удивленно повертела мобильник в руке Одоева.

Левая передняя дверца «Мерседеса» открылась, и из нее шагнул мужчина в строгом деловом костюме. Это был Малофей. Геннадий смотрел на крутой лайнер, стоивший бешеных бабок, на крутого бандита в крутом костюме, но был спокоен.

Малофей призывно махнул рукой, чтобы к нему вышли.

– Сколько их в машине? – спросил Геннадий, телом чувствуя свой пистолет под мышкой.

– Двое. Малофей и Ондатр. Я пошла.

– Может, я?

– Нет. Сиди.

Лиза ловко выскользнула из кресла, захлопнула дверцу. Она подошла к бандиту совсем близко. Оружие у него было в кармане пиджака и сзади за поясом. В любом случае она быстрее вырубит его ногой в глаз.

– Привезли материалы? – спросила Одоева.

– Материалы, слово какое строгое, – ухмыльнулся Малофей. – Вы очень похожи на Джулиан Андерсен. Лет пятнадцать назад или больше, пользовался популярностью сериал «Секретные материалы». Должны помнить. Она играла агента Скали. Про всякую фантастическую дрянь. В бурной молодости Скали снималась в порно. Читали газету «Калейдоскоп»? Скали враскорячку и подпись: «Мои материалы ни для кого не секрет». Эти фотографии не повредили ее карьере.

– Что из этого следует? – не понимала Лиза.

– Может, материалы про похотливого старика-писателя не настолько важны?

– Вопрос излишен. Мы здесь, и этим все сказано. Нам они нужны.

– Мне требуются гарантии.

– Какие?

– Что мою организацию завтра не разгромят, а меня не арестуют.

– Погасите защиту сотового сигнала, сделаем звонок. И не бойтесь, – усмехнулась Лиза. – Вам ведь нужны гарантии… для вас и ВАШЕЙ организации. Ондатр знает, что вы уже король? – Увидев, как засмущался Малофей, добавила: – Что вы мнетесь? Обратной дороги уже нет.

Малофей вздохнул, вернулся в «Мерседес». Что он говорил Ондатру, предположить было невозможно. Ведь как-то Ондатра заманили на эту роковую встречу… Интересно, что ему наплели?

Лиза снова достала из кармана мобильник. На этот раз сигнал прошел. Вернувшийся вскорости Малофей был напряжен. А Лиза сказала в трубку:

– Да, пока все нормально. Нужно подтверждение, о котором мы договорились заранее. – И протянула ее Малофею: – Пожалуйста.

– Кто там?

– Мой непосредственный начальник – первый зам в областном УВД.

– Алло… – поднес к уху мобильник Малофей. Он слушал довольно долго, потом коротко прорычал: «Договорились» и, вернув мобильник Лизе, сказал: – Зови своего напарника.

– Зачем?

– Я привез сюда Ондатра «обговорить» условия передачи Игошина. Пусть Егоров выйдет из машины, дальше – мое дело.

– Хорошо.

Лиза вернулась к «Рено», постучав по лобовому стеклу, поманила Геннадия. Тот, волнуясь, толкнул дверцу и шагнул на хрустящий гравий.

Из «Мерседеса» вышел задумчивый Ондатр. Глядя на следователей, он уверенно пошел к ним. Малофей чуть отстал. Ондатр остановился, запустив руки в карманы брюк, и сказал с наглой спесью:

– Слушаю тебя, Егоров.

В это же мгновение Малофей выхватил из-за спины громадный пистолет и выстрелил. Лиза от неожиданности присела, у Геннадия внутри екнуло. Голова Ондатра разлетелась кровавой скорлупой, и он тяжелым кулем рухнул на землю.

Малофей опустил пистолет.

– Где записи? – спросила Одоева.

Геннадий был шокирован – вот так стрелка! Но ни Лиза, ни Малофей не выглядели взволнованными. Труп Ондатра, казалось, их совсем не занимал.

– В «мерсе»…

Одоева мгновенно выхватила свой пистолет и выстрелила Малофею в лицо. Эхо от выстрела поскакало по дороге. А Малофей, разведя руки, упал в траву.

– Ты что?! – дернулся Егоров.

– А ты что хотел? Договоры с ним подписывать? – Одоева убрала пистолет в кобуру под мышку.

– Ему же дали гарантию!

– Кто дал? Не знаю того человека!

Неловко ступая в туфлях по гравию, Лиза подошла к распростертому телу Малофея, забрала из его пятерни пистолет и с разворота всадила в лобовое стекло «Рено» и передок несколько пуль.

– Ты что?! Сдурела?! – истерично заорал Геннадий.

– Замолчи! Каузиной ее рыдван уже не понадобится. А мы должны обосновать, почему замочили подонка. – Одоева кивнула на Малофея, потом вытащила из кармана платок, тщательно вытерла пистолет и вновь вложила его в руку бандита. – Пошарь в «Мерседесе», там должны быть материалы на твоего отца.

Геннадий поспешил к «Мерседесу», спросив на ходу:

– Как ты обоснуешь смерть Малофея?

Лиза набирала на мобильнике номер дежурного в управлении, чтобы вызвать спецгруппу, но и без того, завывая сиренами, к ним уже неслись «Приоры» автоинспекции – выстрелы были слышны далеко.

– Проезжая, заметили разборку – Малофей вывел Ондатра и выстрелил ему в затылок. Мы – к обочине, и попытались задержать бандита, он открыл пальбу в нашу машину, мы – в него, – торопливо заговорила Лиза.

– С первого выстрела, – ухмыльнулся Геннадий.

– Я – отличник по стрельбе. Хотя ты прав, следует сделать предупредительный выстрел… – Одоева быстро достала свой пистолет и выстрелила в сторону бандитского «Мерседеса», после чего повторно набрала номер дежурного: – Алло, дежурный, это Одоева говорит…

Геннадий заглянул сквозь распахнутую дверь внутрь «Мерседеса» – на заднем сиденье ничего не было, впереди – тоже. Он занервничал, открыл переднюю дверцу, рванул на себя крышку бардачка, и сразу отлегло от сердца – там лежали диски, катушки с фотопленкой и флеш-карты. Он суетливо запихал найденное в карманы пиджака.

Две «Приоры» автоинспекции, мигая, оглушая сиренами и взрывая колесами гравий, тормознули, блокируя место разборки. Гаишники, с автоматами, ругаясь, вылезли наружу.

– Стоять!

– Милиция! Все в порядке! – показала свое удостоверение Лиза. – Проводилось задержание, но, увы…

Гаишники заходили кругами, косясь на Геннадия и его раздутые боковые карманы пиджака. Он тоже развернул свое удостоверение.

– Следователь Егоров.

– Мы уже вызвали спецгруппу из управления, – добавила Лиза. – Сейчас подъедут.

– А «Скорую»? – спросил гаишник.

– Забыли.

– Эх-х! Пашков, вызови по рации «Скорую»!

Пока ждали прибытия спецгруппы, Геннадий места себе не находил – хотелось поскорее проверить, те ли это диски.

Лизе было уже не до него – прибывшие налетели коршунами: почему стреляла сразу в лицо? Почему сделала только один предупредительный выстрел? Почему в сторону «Мерседеса», а не в воздух?

– Стрелять в воздух не было времени – он нам всю машину разворотил.

– Просто чудо, Одоева, что вас не убили!

– Действительно, чудо, – серьезно проговорила Лиза.

– И ты от ужаса пальнула ему в лицо?

– Я стреляла в руку, чтобы выбить пистолет, но промахнулась…

– В лицо?

– Что вам надо? Мы попали под обстрел и чудом выжили! У меня погибнуть в расцвете лет желания нет никакого. Я действовала по инструкции!

– Лиза, я поеду в управление, – сказал Егоров.

– Езжай. Завтра поговорим.

Примчавшись в управление на попутной машине, Геннадий чуть не бегом ворвался в свой кабинет – Реброва не было. Тем лучше, не придется давать лишних объяснений. Он пошел в кабинет фотомонтажа – там стояли телевизор с видеомагнитофоном, аппарат для просмотра негативов фотопленки и компьютеры. В коридоре его перехватил, поймав за локоть, начальник отдела полковник Ассаров.

– Егоров, что за пальба была?

– Самозащита.

– Опять Одоева накуролесила? Знал бы, не разрешил бы вам никакой стрелки с бандюками! Я, как дурак, распинался по телефону перед этим уродом Малофеем, а через полминуты Одоева шлепнула его… Я очень недоволен! Что с делом Нуретовой? Ты занимаешься им или только свои проблемы решаешь, да еще Одоеву подключил к этому процессу?

– Все идет по плану!

– Результат! Где результат? Результата нет. Плохо! Очень плохо, Егоров! Завтра утром я устрою вам с Одоевой хорошую проработку!

– Почему?

– У тебя завал. Что с делом Игошина?

Этот вопрос напряг Геннадия; он только собирался с завтрашнего утра, обсудив с Одоевой все перипетии разборок с Ондатром, приступить к плотному расследованию в отношении сумки Игошина…

– Что потупился? – наседал Ассаров. – В деле Игошина все предельно понятно, чего еще ждать? Надо передавать в суд. Наверху требуют, чтобы мы быстро завершили это дело и отчитались перед общественностью. Убит наш коллега, сотрудник Министерства внутренних дел! Мы должны отстоять честь мундира, подонок сядет надолго! Ненужные затяжки в этом деле недопустимы!

Геннадий не мог ничего возразить. Да и как возразишь? Промямлить насчет содержимого сумок? А кто видел эти сумки? Только несколько бойцов спецгруппы во время задержания? Ассаров слушать не станет. Ему такие доводы до балды, он функционер и карьерист. Велено сдать дело в суд – и плевать на то, что оно трижды сырое и его легко могут завернуть на доследование. Он всех подчиненных морально раздавит, но выполнит указание сверху. Такой это человек.

– Хорошо, будем готовиться к передаче дела в суд, – выдавил из себя Егоров.

– Вот и ладушки, – улыбнулся Ассаров. Тут же потеряв интерес к Егорову, он, уже витая в своих мыслях и улыбаясь им, пошел дальше по длинному коридору.

Геннадий хотел разозлиться, но столько уже нервов растрачено, что он просто посмотрел вслед удаляющемуся полковнику и двинулся к комнате, которую посетить жаждал больше всего, – в фотолабораторию. Сейчас главное – установить, что заграбастанные Геннадием носители информации содержат именно ту информацию, которую он так вожделел; все остальное – дешевая маета. Как только он убедится, что получил компроматы на отца, станет ясно, что бояться уже нечего; он одержал верх над Ондатром, и жизнь, сделав такую ужасную, страшную петлю, возвращается в прежнее русло – множество обычных расследований, домашние неурядицы и финансовые проблемы. Но как прекрасна эта жизнь по сравнению с адом, в котором он пока пребывает! Даже мертвый, Ондатр держит его на крючке.

Если носители будут не те, Геннадий не знает, что сделает с собой и с Одоевой. В глубине души кусался червяк дурного предчувствия: с чего это воры повели себя честно, договорившись с ментами, и привезли на стрелку именно тот компромат, который обещали сдать в обмен на договоренности? Геннадий бы так опрометчиво никогда не поступил, хотя и считал себя образцом честности и добропорядочности. А у них какая философия? У них кодекс рыцарской чести только по отношению друг к другу, остальной народ для них быдло, кормовой ресурс, стадо, с которого следует стричь шерсть.

В кабинете фотомонтажа Геннадий просмотрел диски, фотопленки и флеш-карты. Удивительно, что подвиги отца с бедной Зией «шестерки» Ондатра снимали на обычную фотопленку, с обычной «мыльницы», а не на цифровой фотоаппарат. Качество было бы лучше, изображение не такое размытое… Тем не менее это были те самые материалы. Только вопрос: не оставил ли где запасливый Ондатр несколько лишних копий, на всякий пожарный случай?

В фотолабораторию заглянул Ребров и, увидев Егорова, удивился:

– Уже вернулись?

– Что хотел? – спросил в ответ Геннадий, рассовывая компромат на отца по карманам.

– Телевизором хотел воспользоваться.

– Воспользуйся. Пожалуйста. Что там?

– Прямое включение по местному каналу – люди Пантелея штурмом берут мясной завод!

– Ого! Вон оно, значит, как! – покачал головой Геннадий. Но больше ничего говорить не стал, потому что тут же промелькнула мысль о какой-то спланированности стрелки, на которой погибли оба авторитета и куда кинулась теперь вся милиция, плюс прокуратура, плюс следственный комитет по особо важным делам, и рейдерского вторжения боевиков Пантелея на мясной завод. Помешать расправиться с собственниками успешного предприятия теперь было некому. Все внимание силовых структур и местной власти было привлечено к гибели авторитетов. Получалось, у Пантелея тоже свой крот в управлении орудует? Это что же, у каждого авторитетного предпринимателя есть свой информатор, свой «засланный казачок» в силовых структурах? Так выходит? Кто-то искренне пытается бороться с преступностью, как Геннадий или, вон, Одоева с Ребровым, а кто-то беззаконие провоцирует, потакая засилью воров во всех сферах жизни? Так решил ли Геннадий свою проблему, получив компроматы на отца и трупы Ондатра и пытавшегося свергнуть его с трона Малофея? Или это будет бесконечной проблемой органов внутренних дел – воровские прихвостни и лазутчики в системе, уничтожающие в зародыше возможность победы над коррупцией и преступностью?..

Ребров уже сидел перед телевизором и смотрел прямой репортаж побоища у крыльца заводоуправления, а после, когда тренированные злодеи Пантелея, наряженные в черную униформу мифической охранной фирмы, чем-то похожую на тюремную робу, легко сбили заслон обычных сторожей, мордобой и женские визги конторского персонала переместились в узкие коридоры. Там и тут полопались оконные стекла, грохнул взрывпакет, из одного кабинета второго этажа, сквозь открытую форточку, повалил дым – собственников выкуривали дымовой шашкой.

Пантелей, значит, город теперь под себя подломит – организация Ондатра, лишившись своей верхушки, ослабла, ей еще предстоит кровавый разбор «должностей» среди тех, кто остался. Она Пантелею теперь не противовес. Сейчас начнется беспредел, как в лихих девяностых, только успевай уголовные дела открывать!

– Как съездили на стрелку? – не отрываясь от экрана, спросил Ребров.

– Ты не в курсе?

– Нет. Как?

– Хорошо… Два трупа.

– Что?! – обалдело оглянулся Ребров. – Одоева-то жива?

– Типун тебе на язык! Лиза – молодец!

– А-а… – Ребров снова обратил свое внимание на экран телевизора, совсем не любопытствуя, кто же стал «добычей» патологоанатомов.

Геннадий не стал вдаваться в подробности. Поглаживая карманы, в которых покоились компроматы, глядя на творящийся на мясном заводе беспредел, подумал, что хранить их не стоит – это самая опасная бомба по его душу, надо их уничтожить, просто сжечь.

Тут из открытой настежь входной двери заводоуправления показалась женщина лет сорока, которую выволок за волосы и пинком столкнул с крыльца Тетеря! Ах, тварь, вот он, «охранник» липовый!..

Там ведь и второй урод должен быть – Пантелей всю свою шушеру отправил громить заводскую контору.

А милиции все нет и нет. Тут что хочешь думай, а эти две акции – стрелка следователей с Ондатром и Малофеем и штурм людьми Пантелея мясного завода – задуманы как одно целое. Опять кто-то ведет свою большую игру, и снова Геннадий в ней разменная пешка. Как и Лиза Одоева…

Геннадий еще пару минут смотрел на погружающееся в дым здание, слышал крики, матерки, женские и мужские вопли, потом посмотрел на Реброва и спросил:

– Ты как?

– Не понял.

– Работаешь?

– А как же! Минут десять еще посмотрю и дальше буду трудиться.

– Я – по делам. Если меня кто спросит, придумай что-нибудь.

– Ага… Хорошо.

Геннадий сначала хотел уничтожить компроматы в своем кабинете, потом передумал. Он спустился в туалет и приспособил для сожжения грязное ведро уборщицы. Что смог, изломал. Все это полил из бутылки смесью для розжига древесного угля. У них в кабинете эта бутылочка всегда была в наличии, потому что, когда случалась премия или какой-то успех, разжигали на внутреннем дворе, недалеко от мусорных баков, мангал и разогревали на угольях купленный заранее готовый шашлык.

Пламя в ведре вспыхнуло небольшим взрывчиком и стало жадно пожирать компроматы.

«Все, отец, мы избавились от козней Ондатра. Он хотел, чтобы у нас все было плохо, чтобы мы всего лишились, даже самой жизни, а в результате всего лишился он сам. А у нас все хорошо… По сравнению с тем, какие неприятности грозили из-за его ловушки, сейчас все просто замечательно… Остальное можно решить, уже не так страшно», – думал Геннадий, глядя на фиолетово-красные язычки пламени. Открыл форточку, чтобы не пахло дымом.

Надо бы съездить к мясному заводу. Тетеря сейчас в азарте, может, удастся его выловить, чтобы наказать? А что еще делать? Мозг Геннадия, переживший за короткий срок столько эмоциональных взрывов, не был способен сразу вернуться к рутинной следовательской работе. В крови кипел адреналин. Егоров не ожидал, что все закончится так хорошо для него и для отца. Организм требовал действий. Дважды Тетере везло, на третий раз осечки не должно быть! Гад понесет заслуженное возмездие!

Когда все компроматы превратились в черную вязкую лепешку пластмассы, Геннадий залил ее водой в противопожарных целях и, усмехнувшись, покинул управление. На автобусной остановке, пропуская частые маршрутные такси, терпеливо дождался автобуса и вошел в полупустой салон.

Теперь на душе было спокойно. От мясного завода следует проехать к отцу и обрадовать старика, что все неприятности позади. Пусть не вешает носа, снова садится за компьютер и строчит свою историческую эротику, а потом вновь начинает бегать по редакциям. Деньги нужны. Снова навалятся финансовые проблемы: ипотека, кредит за ремонт квартиры, планируемое обучение девчонок в институтах, и Машка, может быть, все-таки помирится с Самсоновым и выйдет за него замуж… А еще достало его вот так мотаться по делам на автобусе да на маршрутках; надо колымагу как следует подлатать. Тут же подумал, что на ремонт машины можно будет втихушку потратить часть денег из кредита, который расходуется на отделку ипотечной квартиры. Правда, Ирка его убьет, когда дознается, но… Если быть с ней поласковей, она и не такие выкидоны прощает!

К мясному заводу Геннадий подъехал в хорошем настроении. Внутри здания управления все еще шла схватка между захватчиками и последними стойкими приверженцами старых хозяев.

Геннадий покинул салон автобуса, перешел дорогу. Из автобуса все было прекрасно видно, а тут толпа зевак, теснившаяся у опущенного шлагбаума при въезде на территорию мясного завода, совсем закрывала обзор. Егоров стал продираться сквозь толпу, вызывая раздражение своей бесцеремонностью.

– Куда прешь, баран? – оскорбился небритый субъект с початой бутылкой крепкого пива в руке.

– Сам баран! – огрызнулся Геннадий.

– Самый охреневший? – начал развивать конфликт субъект.

Геннадий, толкаясь с двумя полными тетками, кивнул на открытую бутылку пива.

– Пьешь в общественном месте?

– А ты мент, что ли? – наваливаясь на Геннадия, пророкотал субъект.

Разозленный Геннадий коротким пинком влепил негодяю в мошонку. Тот обалдел от боли, задохнулся, пуча глаза, и облился своим пивом.

Егоров, орудуя локтями, прорвался в первый ряд зевак.

– Бух! – снова грохнул взрывпакет.

Вся толпа кинулась прочь, истерично крича, только Геннадий остался на месте. Из раскрытой нараспашку входной двери заводоуправления повалили черные клубы дыма.

Зеваки, видя безопасность пиротехники, тут же навалились снова, придвинув Геннадия к красной трубе опущенного шлагбаума.

И тут из потоков дыма и гари вышел на крыльцо Тетеря, потный, чумазый, раскрасневшийся, – внутри здания, видимо, шла жестокая рукопашная схватка. Он бросил взгляд на зевак и сразу побледнел, увидев в первом ряду серьезного Геннадия, даже сглотнул слюну от волнения. Прямо глядя в глаза своему врагу, Геннадий провел пальцем по своей шее. Тетеря в панике нырнул внутрь здания.

«Боится, упырь», – удовлетворенно подумал Егоров, понимая, что сейчас достать негодяя невозможно.

Опять расталкивая зевак, он пробрался сквозь толпу, оправил сбившуюся одежду, вернулся на автобусную остановку и сел на лавку.

Когда входил в салон подошедшего автобуса, внутренний голос пискнул: «Не твоя это победа, а Одоевой! Она все сделала!»

– Пускай. Я рад, что не ошибся в Лизе, – вслух сам себе ответил Геннадий.

– Вы что-то спросили? – обернулся к нему молодой парень-кондуктор.

– Возьмите за проезд, – протянул деньги Геннадий.

Поговорить с отцом не удалось. Когда Геннадий, сделав пересадку, уже сел в автобус, чтобы ехать к нему, во внутреннем кармане зашебуршился сотовый, играя звонком и щекоча вибровызовом.

«Отец», – сразу понял он.

Сейчас его обрадую, а то совсем скис старик, собрался умирать раньше отпущенного Богом срока! Так не пойдет! Еще поживет, и поживет хорошо. Обязательно найдет какое-нибудь издательство, которое начнет его публиковать, он же профессионал в своем деле.

– Да, отец, – отозвался Геннадий.

– Па… это я, – раздался в трубке рыдающий Машкин голос.

– Маша, что стряслось? – Сердце Геннадия защемило плохим предчувствием.

– Дед… У него удар, па… «Скорая» увезла.

– В какую больницу?! – закричал на весь автобус Геннадий, вскакивая с сиденья.

– В Савеловскую.

– Я – туда!

– Я тоже туда! Мама уже там!

Геннадий вытер подступившие к глазам слезы и оглядел салон автобуса, словно не понимая, где находится. Только бы старик перенес этот удар! Это важно не только Геннадию, это важно Ирине, важно девчонкам. Они все очень любят своего старика и не готовы навсегда отпустить его из своей жизни!

«Господи, если он умрет сейчас, это будет верхом несправедливости!» – взмолилась вся сущность Геннадия.

Бессильно опустившись обратно на сиденье, уткнувшись лбом в пыльное, нагретое солнцем стекло, он ехал, не думая ни о чем. Потом, очнувшись, вышел на какой-то остановке и стал ловить такси.

«Господи, мне уже ничего не нужно! Ничего! Я устал! Я не могу выдерживать эти бесконечные удары со всех сторон! Не могу, поверь. Делай, что хочешь, только пусть он живет! Пусть!» – Мысли Геннадия текли, словно шуршащий ручей по каменистым кручам.

– Куда едем? – спросил таксист.

– Что? – очнулся Геннадий.

– Ехать куда, друг?

– Савеловская больница.

– Понял. Что-то серьезное? На тебе лица нет.

– Отец…

– Не переживай. Все будет в норме, поверь мне. – Пожилой таксист обернулся к Геннадию, улыбнулся и ободряюще подмигнул.

– Спасибо. – Геннадий со вздохом отвернулся к боковому стеклу задней дверцы. Он просто жаждал, чтобы произошло все так, как пожелал этот посторонний человек…

Утренняя «проработка» в управлении, обещанная Геннадию Ассаровым, получилась не такой, какой представлял Егоров. Обычно, если следователи срывали намеченные Ассаровым сроки сдачи дел, он не только, постепенно заводя себя, переходил на повышенные тона, но мог даже и поорать. Сегодня же после вчерашней катастрофы, Геннадий был бесчувственен к какому-либо давлению. Пусть бы даже его уволили, он не испытал бы никаких эмоций, хотя работа была его сутью, частью его души.

Ребров, встреченный Геннадием в вестибюле, посоветовал не злить Ассарова и, даже не заходя в родной кабинет, двигать к нему на «совещание».

– Он как на иголках! Идет и то подскакивает! Ох, Геннадий Андреевич…

– Лиза уже в управлении?

– Уже у Ассарова… После вчерашнего вашего рандеву с Ондатром и Малофеем ее буквально рвут на части наши коршуны…

Геннадий махнул рукой – ничего не поделаешь, когда от твоей пули погибает человек, кем бы он ни был по роду занятий, на какой ступени социальной лестницы ни стоял, придется упорно доказывать, что лишил жизни отъявленного подонка из-за критически сложившихся обстоятельств, при которых закон разрешает отнять чужую жизнь, чтобы сохранить свою. Достанется теперь Одоевой, но Геннадий был уверен, что Лиза отобьет все атаки чересчур прытких проверяющих и продолжит успешную работу следователем.

Поднявшись по широким мраморным ступеням лестницы на второй этаж, где группировались кабинеты начальства управления, Геннадий прошел к шпонированной двери с табличкой: «Заместитель начальника областного управления внутренних дел Ассаров Игорь Георгиевич» и постучал.

– Заходи, Геннадий! – прокричал из кабинета Ассаров. Значит, кроме Геннадия, больше никого не ждали.

Егоров вошел. За длинным столом сидели Одоева (по ее бодрому виду было ясно, что основные наскоки она уже отбила), Урюпин, командиры оперативников Кулаков и Шматов. Ассаров восседал во главе этого сборища, физиономия полковника выражала легкую растерянность. Указывая на свободный стул у длинного стола, он сказал без всякого раздражения:

– Присаживайся, Геннадий. Дело Игошина готово к передаче в суд?

– Сегодня закончу оформление.

– Ситуация изменилась. Все материалы дела сдашь мне, я сам назначу человека, который оперативно все оформит и передаст в суд. Ты же срочно нажимай на дело Нуретовой!

Усевшись за стол рядом с Урюпиным, Геннадий чуть двинул плечом в знак согласия, хотя как нажимать на дело Нуретовой, если теперь, после устранения компроматов на отца, оно полностью расследовано, только в суд его не передашь, его закрывать надо. Окунев указал убийцу Зии – это Гордей, но Гордей мертв. Окунев указал заказчика убийства – Ондатра, но Ондатр тоже мертв. А Окуневу, оговорившему себя, что вменишь? Только соучастие и сокрытие. Помог Гордею прикопать труп Зии, не донес в органы о случившемся – так это другая песня, отдельная…

Скрестив руки в замок и покручивая большими пальцами, Ассаров внимательно изучал их, говоря при этом:

– Обстановка в городе сложилась критическая… Сразу три криминальных авторитета лишились жизни… Баланс сил между группировками нарушился. Пантелей начал подминать город под себя. Вчерашние события на мясном заводе – тому пример. Для чего я вас всех здесь собрал? Коллеги из ФСБ поделились информацией – в город к нам едут трое «смотрящих»… Пантелею город на откуп забрать не позволят, заявят, что гибель авторитетов – его рук дело.

– Наших рук это дело! – подал голос Кулаков.

– Пантелею еще потребуется доказать своим, что он не прибегал к нашим услугам.

– Мы услуг криминалу не оказываем.

– Кто не оказывает, кто оказывает… Вопрос в другом. Будет важное совещание среди воров, и его последствия могут оказаться непредсказуемыми. Нам надо быть готовыми ко всему, даже к серии кровавых преступлений.

– Мы всегда готовы, Игорь Георгиевич, – отозвался Шматов.

– Не уверен, – не согласился с ним Ассаров. – Призываю всех к согласованной работе, внимательной работе и, самое главное, к продуктивной. Кулаков, надо бы выделить хоть пару человек для наблюдения за прибывающими «гостями».

– У меня людей нет. Вон, берите у Шматова!

– Шматов!

– Товарищ полковник, «гостей» ФСБ будет вести.

– Это понятно. Но мы тоже должны обладать информацией, что у них да как. Информаторов потрясите – все решения, которые будут приняты на совещании воров, должны лежать на столе у начальника управления. Лихих девяностых никто уже не допустит, ни под каким соусом! Ясно объясняю ситуацию?

– Ясно-то ясно, – вздохнул Кулаков, – но людей нет. По другим делам зашиваемся. У меня следователи в очереди стоят на выполнение оперативных поручений! Куда это годится?

– Товарищ полковник, разрешите идти. Я же вам больше не нужен, – попросил Геннадий.

– Иди, собери все материалы по делу Игошина, и сразу их ко мне, – постучал пальцем по столу Ассаров. – Хватит пяти минут?

– Десять минут.

– Хорошо. Жду тебя с материалами дела.

Геннадий поднялся, поймал выразительный взгляд Одоевой, но никак на него не отреагировав, вышел из кабинета. Затворив за собой дверь, задумался. Вот и не расследовал он дело Игошина, не довел до логического конца… Все торопливость начальства. А смысл в этой торопливости – чтобы бюрократическая отчетность была в порядке? Как объясняла Геннадию Одоева, Малофей, сдавая ему Ондатра и компроматы на отца, рассчитывал именно на такой оборот: Геннадий – спокойный и добрый, дело, не доведенное до конца, – в суде, а криминал – с сумкой Игошина, точнее, с ее содержимым.

Так что же было в сумке? Что?!

Вроде все закончилось, но Геннадий никак не мог успокоиться. Он не успел довести разборки с Ондатром до трагического финала – отец от нервного потрясения, от ожидания страшной огласки и последующей кары испытал сильнейший «удар» – мозг его не выдержал, он оказался в больнице с инсультом.

Пренебрегая службой, Геннадий периодически дежурил у его койки. Через несколько суток состояние отца стабилизировалось, но врачи сказали, что он немного «помешался» – никого не узнавал… И будет ли прогресс, хотя бы частичное выздоровление, они не знали. Инсульт, убивающий нейроны мозга, отнимающий у человека способность нормально мыслить, – самая ужасная болезнь из списка мук, отпускаемым людям матушкой-природой. Так закончилась его писательская карьера. И хотя отношения дочери и дурака Самсонова наладились и дело безоговорочно приближалось к свадьбе, у всей семьи было мрачное и подавленное настроение – бедный отец и дед, что дальше будет с больным старым человеком? Из помощника и опоры он превратился в обузу, а жизнь и так была не сахар.

Как-то, столкнувшись в коридоре управления с Кулаковым, Геннадий узнал еще одну неприятную для себя новость. Хотя как посмотреть – может, она не была такой плохой, может, просто отпала еще одна проблема – проблема мщения, которая грызла его разум, не отпуская, мешая думать о другом…

– Успел совершить с Маркухиным, что планировал? – поинтересовался Кулаков, не здороваясь.

– О чем ты?

– С Тетерей разобраться успел? Помнишь, ты у меня его данные спрашивал, потом в адресное бюро бегал? Я у девок узнавал – адрес его мамаши ты брал.

– Боря, ты почему такой любопытный? – притворно возмутился Геннадий.

– Работа у меня такая – все оперативно вызнавать.

– А-а…

– Так что? Пообщался с Маркухиным?

– Нет. Как-то не случилось, хотя очень старался.

– Моих парней бы попросил, они бы тебе его быстро выцепили.

– Хотелось лично, с глазу на глаз.

– Теперь, увы, никаких с глазу на глаз. Свалил твой Тетеря.

– Как, свалил?! – поразился Геннадий.

– Так. Выписался с адреса мамаши, и… в дальнюю даль! Видимо, ты его так напугал своим пристальным интересом, что он упросил Пантелея выслать его в какой-нибудь их бандитский «филиал» в другом регионе.

Значит, Тетеря сбежал от ответственности. Геннадий испытал укол сожаления – так хотелось избить подонка, и не один раз, чтобы жил и трясся, и проклинал себя за свою спесь, с которой он тогда унизил Геннадия.

– Ничего, – бодро отозвался Геннадий. – Когда-нибудь и где-нибудь он проявится.

– Может и не проявиться.

– Проявится!

– И что, возьмешь командировку и поедешь на рандеву?

– Не знаю, – пожал плечами Геннадий, – будет видно. – А сам подумал, что, наверное, судьба такая Тетере, пока избегать наказания за гадости, творимые над людьми. Но предел терпению Бога на небесах и людей на земле придет, и тогда Тетере не поздоровится по полной программе!

Лиза Одоева ежедневно интересовалась здоровьем отца Геннадия, проявляя теплое участие. После истории с Ондатром они с Геннадием стали настоящими друзьями по работе. Некоторые коллеги пытались посмеиваться в сторону их дружбы, подмигивали Геннадию, имея в виду прошлое Лизки, но Егоров отсекал такие шутки.

В этот раз Одоева, мило улыбнувшись и потрепав Геннадия по плечу, тоже поинтересовалась самочувствием отца:

– Как он?

– Да, так, – вздохнул Геннадий, давая понять, что с отцом никаких положительных изменений не происходит.

– Крепись, Егоров, – ободряла Одоева. – Главное, папик жив, и честь сохранена.

– Хорошо тебе, Лизка, все нипочем, – брюзжал Геннадий.

– Ну, если расслабиться и принять жизнь такой, какая она есть… Вот, смотри, мой благоверный очередное колечко подарил.

– Очень рад за тебя и твоего благоверного.

– Хочешь с ним поговорить?

– Насчет чего? – насторожился Геннадий.

– Ну, как? Со времени нашей памятной разборки с Ондатром и Малофеем много воды утекло, столько свершилось, а ты, как амеба, холодный и безучастный, не мучают тебя приступы любопытства…

– Хорошо, поговорю. Пусть пивом угостит.

– Пиво он тебе поставит – вопросов нет. Но заранее предупреждаю – он пишет одну разоблачительную статью, и мне хотелось бы, чтобы и ты был в курсе. На всякий случай. Вдруг одна я не смогу его отмазать, а с таким проверенным напарником, как ты…

– Понял я, Лиза, все понял. Без проблем.

С Костиком – мужем Лизки – Геннадий встретился в кафе «Молодежное». В этой забегаловке в основном тусовались студенты. И сейчас большинство столиков были заняты разряженными девицами и парнями. Сигаретный дым висел над столиками плотной пеленой, а воздух был пропитан пивными парами. Удивленно улыбаясь, Костик крутил на столе твердую пачку сигарет. Геннадий, не торопясь, тянул светлое пиво из высокого стакана с фирменной наклейкой.

– Статья заказная, я не скрываю. Но факты… короче, все правда. Помнишь дело Игошина?

Геннадий напрягся – как же, как же, у него забрали дело, но до суда довести не сумели, хотя отняли именно под предлогом срочной передачи в судилище. Как же такое не помнить! Из-за этого проклятого Игошина и его отец повредился, и Геннадий массу нервных и душевных сил растратил.

– Это дело ведь было сначала у тебя, – продолжал Костик. – Вроде все просто: ГИБДД пыталась задержать угонщиков, они спрятались в многоэтажных заброшенных трущобах. Вызвали группу захвата. Самойлова застрелили, а Игошин при задержании убил сотрудника МВД. Все ясно как дважды два – угон и убийство. Но там еще фигурировали две пресловутые сумки. А? Ха-ха. Лиза мне кое-что поведала, как на тебя бригада Ондатра наезжала. Деталей не раскрыла, можешь не беспокоиться, но намекнула, что им был нужен от тебя живой Игошин.

– Да, от меня требовали, чтобы я организовал его побег.

– Им нужен был Игошин, чтобы вызнать у него, где он спрятал сумку. Ведь так?

– Думаю, именно так.

– Так. Бандиты ведь сами пытались искать сумки в трущобах. И нашли сумку, спрятанную Самойловым, а там, кроме старых газет, – ничего.

– Это я знаю.

– Почему они суетились? Потому что в сумках было что-то очень ценное, и бандиты знали об этом. От кого?

– Да?

– Ни от кого.

– То есть?

– Их ограбили. – Костик улыбался, наблюдая, как его информация постепенно доходит до Геннадия. – Точнее, ограбили Ондатра. Эти двое, Самойлов и Игошин, проследили, что бандиты ежемесячно выносили из универсального оптового рынка, который Ондатр контролировал, две сумки наличности. Выносил всего один охранник и передавал в машину. Бандиты были королями района – на них просто никто не смел наехать, и они утратили бдительность. Самойлов и Игошин с двумя сумками, набитыми смятыми газетами, пришли в урочный час к рынку и на выходе перехватили курьера. Но в тот день он выносил только одну (одну!) сумку. Ему приставили пистолет к лицу, отняли сумку и бросились бежать. Пока курьер приходил в себя, налетчики уже мчались на угнанной «девятке» во весь опор, боясь бандитской погони. Игошин переложил деньги в свою сумку, а в сумку Самойлова перекладывать было нечего, потому в ней и остались скомканные газеты. ГИБДД привлекла «девятка», летящая по городским улицам с космической скоростью. Ее загнали в трущобы, и там был бой – Самойлов убит, Игошин взят. Но тот и другой свои сумки спрятали.

– Выходит, в сумке Игошина были бандитские деньги, потому об ограблении никто не заявил в милицию? Ондатр, скорее всего, возместил ущерб, собрав «выход» по второму кругу, но жадность его сгубила – он решил вернуть и то, что отняли налетчики у курьера.

– Именно. А раз дело Игошина крутил ты, Ондатр и наехал на тебя, чтобы ты ему выдал Игошина.

– Кто тебе все это рассказал?

– Есть люди.

– Зачем они набили сумки газетами? Для чего сумки должны были быть пухлыми?

– Может, они рассчитывали взять курьера в вестибюле оптового рынка, как-нибудь придавить в углу… Там ведь видеокамеры охраны. Вошли мимо камер с пухлыми сумками, вышли обратно с пухлыми сумками. Сразу никто не хватится.

– Да, может быть.

– Слушай дальше. Ондатра убили, дело у тебя забрали, но передать в суд не успели – Игошин в камере СИЗО загадочным образом взрезал себе вены.

– Гнилая история. Но он убил милиционера, и ему могли таким образом «отомстить». Дело чести, так сказать… Хоть и трясли охрану СИЗО из отдела внутренней безопасности, но ничего криминального не нашли. Так все и спустили – взрезал вены, и слава богу!

– Хренотень это! Он сдох под пыткой.

– Пыткой?!

– Ваш начальник Ассаров к тому времени уже знал, что находится в спрятанной сумке Игошина.

– То есть?

– Двоюродный брат Ассарова служил тогда в ФСБ. Стукач в организации Ондатра поведал своему «опекуну» о проколе Ондатра с деньгами и о том, что они в сумке Игошина. Ассарову о твоих затруднениях с Ондатром рассказала Лиза.

– Лиза? Рассказала?! Как она могла?!

– Она думала о тебе. Это был единственный шанс спасти тебя от скандала – не знаю уж какого, – но она мне сказала, что был бы суперскандал… Ассаров дал «добро» и на «сговор» с Малофеем, и на устранение Ондатра. Он помог тебе избавиться от компроматов, и ты, успокоенный, передал Ассарову дело Игошина, не пытаясь «закусить удила». Он лично его пытал.

– Ассаров?

– Да, Ассаров и его подручные. У меня все фамилии.

– И ты хочешь такое напечатать? – ужаснулся Геннадий.

– Это политический заказ, старик. За статью я надеюсь получить бабки, которых мне хватит на подержанный «Мерседес».

– Не в деньгах счастье…

– А в их количестве. Правильно. Все дело в том, что Ассаров расколол Игошина… За гибель подследственного он слетел со своего кресла. Ты помнишь, он ведь совсем не расстроился, потеряв пост замначальника областного УВД, – тут же уволился на «гражданку». И сразу купил себе крутую квартиру, зарегистрировал охранную фирму – у него несколько автостоянок и кафе, в том числе это, где мы сейчас сидим.

– Он нашел деньги Игошина!

– Да, Геннадий. Он нашел сумку Игошина с бандитскими деньгами.

– Знаешь что, Костик? Я тебе советую забыть о такой статье.

– Я уже согласился ее написать. Ассаров выставил свою кандидатуру на должность мэра областного центра, но есть люди, которых это не устраивает.

– Понятно.

Приехав домой, Геннадий первым делом прошел в комнату отца – он теперь жил дома, но основное время проводил, сидя в своей комнате, бессмысленно глядя в стену, пуская пузыри или теребя пальцами край рубахи.

– Как дела, папа?

Отец не отозвался. Геннадий встал у окна и долго смотрел на улицу. Он знал, что будет дальше, после выхода разгромной статьи – братки угрохают Ассарова, и он не станет мэром. Журналиста Костика обманут заказчики статьи и не заплатят обещанных наградных – он не купит вожделенного подержанного «Мерседеса». Лизка Одоева, скрывающая свою болезненную чувственность, в конце концов сдастся и пойдет по рукам – она никогда не сможет жить нормальной семейной жизнью. Машка выйдет замуж за дурака Самсонова и родит ему сына – Петьку Самсонова. Геннадий не будет ходить к ним в гости, как ему мечталось прежде, и не будет говорить по душам с зятем за бутылочкой водочки, ибо Самсонов так и останется бандитским подпевалой, продолжая сочинять восхваления к дням рождения братков и их паханов. И вообще, он, Геннадий Егоров, так никогда и не выбьется окончательно из состояния финансового ступора, когда живешь от зарплаты до зарплаты и экономишь на каждой мелочи. А Андрей Андреевич никогда не закончит своего романа исторической эротики о баронессе Зинельс.

Сплошное неисполнение желаний…

Content

Сергей Зверев
Сезон охоты на ментов