Яна Дубинянская

Письма полковнику

ПРОЛОГ

Она узнала случайно. Могла не знать еще часов пять, потому что не собиралась сегодня к нему, думала только позвонить вечером, часиков после восьми. Совершенно случайно услышала по радио в чужой машине.

Машина была физика Лимберга. По средам у них одновременно заканчивались уроки — пятый последний, и физик традиционно предлагал литераторше подвезти ее на своем автомобиле, а она традиционно отказывалась, а сегодня согласилась: в окне между вторым и четвертым закупилась продуктами ко дню рождения, и очень не хотелось тащить на себе сумки. Лимберг истинную причину понял, а потому не слишком воспрял духом. И, чтобы подчеркнуть чисто дружеский характер своего жеста, включил в машине радио и даже не стал искать музыку.

Она думала о своем — как бы с наименьшими потерями отстреляться от юбилея и воспринимала голос диктора как шумовой фон, не вникая в смысл. Но, как оно обычно бывает, сознание подключилось автоматически, когда прозвучали слова не просто знакомые, а имеющие для нее личное значение. «Кровавый режим Лилового полковника». Успела подумать: зачем? Кому это интересно?.. может, какая-то дата?

Экскурс в историю был подробный, даже слишком для радионовостей, и ее недоумение успело вырасти до приличных размеров. И вдруг — будничное, в продолжение темы, для замены фамилии или местоимения «он»: самоубийца…

— Что с вами, Ева Николаевна? — Лимберг притормозил. — Вам плохо?

По радио говорили уже о другом. О новостях спорта…

— Что-нибудь случилось? Вы о чем-то вспомнили?.. забыли?.. Надо вернуться?

Она пусто смотрела перед собой, а физик продолжал сыпать предположениями:

— Или побыстрее домой? Мы уже почти приехали. Вон та высотка за поворотом, правильно?

Очнулась:

— Остановите. Я выйду здесь.

Физик смешался:

— Что вы, я довезу до подъезда… Вы обиделись? Я не хотел, честное слово… У вас же тяжелые сумки!

Сумки, да. Закинуть их домой и ехать. Нет, ехать необходимо сразу. Но не на Лимберговой же машине, боже мой, как глупо, как неправильно… не называть же ему адрес!..

Впрочем, почему бы и не назвать? Если всё равно — по радио. Завтра все будут всё знать, и уже неважно. А сегодня расспросы Лимберга можно попросту игнорировать. Он довезет, дурачок. И это главное.

…В подъезде никто не толпился, и она, не рискнув вызывать вечно застревающий лифт, метнулась вверх по лестнице. Седьмой этаж; ее дыхания всегда хватало максимум до пятого, и это спокойным шагом. Но сегодня она чуть было не взбежала на восьмой. Затормозила, вернулась. На лестничной площадке было пусто, и успел взорваться страх: там, в квартире, тоже никого, только бумажка и пломба на дверях. Опоздала, опоздала!..

И тут из-за двери вышла незнакомая девица в потертых джинсах и с огромным фотоаппаратом на шее. Затянулась, отбросила окурок и сразу потянулась за новой сигаретой. Захотелось ее прибить.

Вместо этого спросила; голос все-таки срывался после бега по ступенькам:

— Он еще… тело не увезли?

— Не-а, — откликнулась девица. — Не разрешают трогать. Какая-то шишка из ментов никак не явится. Все нормальные журналисты разъехались, а моему чудику приспичило комментарий брать…

Сипловатое сопрано заглохло позади захлопнутой двери. В прихожей было натоптано, пахло куревом и чужой парфюмерией, с кухни доносились чьи-то голоса. Она рванулась в его комнату, такую тесную из-за книжных полок по всему периметру и огромного письменного стола, ударилась коленом об угол дивана, остановилась и, вертя головой по сторонам, всё никак не могла его найти…

— Вы эксперт? — вежливо спросил брюнетистый юноша, поднимаясь из-за стола.

Она попыталась вникнуть в смысл вопроса. И вдруг увидела.

Он скорчился в углу кресла, маленький, словно карлик или ребенок. На нем был парадный мундир, и заострившийся подбородок над лиловым воротничком казался желтым, как недопитый чай. Удивленные глаза — в потолок, будто с вопросом к кому-то там, наверху. Чисто выбритые морщинистые щеки. И лиловое пятно на груди, чуть-чуть темнее мундира. Почти правильной круглой формы.

Рука с пистолетом свесилась вниз. Классически — до бессилия в коленях, до спазма в горле, до острого сигнала подступивших наконец слез…

— Интернет-издание «По следам», — сказал вежливый юноша. — Не волнуйтесь, я ни к чему не прикасался. Не могли бы вы проко…

— Что?! — Она обернулась к нему резко, словно отпустили до предела накрученный заводной механизм. Юноша отпрянул, часто хлопая длиннющими ресницами.

За спиной послышались шаги. Кто-то матюкнулся. Другой, посдержаннее, рявкнул:

— Гражданочка, туда нельзя, да сколько можно!.. Вы кто такая?

Она заставила себя посмотреть снова. Да, он должен был когда-нибудь это сделать. Именно так: в парадном мундире, из именного оружия. Еще тогда… Если тогда — нет, то лишь из-за нее. Она всегда это понимала. Бегство, унижение, пресмыкание перед спецслужбами чужой страны, вымоленное инкогнито, жалкая жизнь-заточение в малометражной квартире… Только из-за нее и для нее. Для него — пистолет и лиловый мундир. А когда-нибудь — это в любой момент. И бессмысленно спрашивать: почему именно теперь?.. через столько лет…

И еще бессмысленнее, совсем нелепо и по-детски: почему — сегодня, накануне дня ее рождения?

Был вопрос. Она ответила:

— Я его дочь.

Милиционер за спиной, сбавив тон, пробормотал что-то насчет «пройдемте» и дачи показаний. А юноша с длинными ресницами очнулся и заорал:

— Машка-а-а-а!!!

Должно было. Когда-нибудь. Слезы так и не пришли; она прикрыла веки, пытаясь найти в себе что-то похожее на чувство облегчения. Но никакого облегчения не было. Наоборот — смутная, давящая тяжесть. Теперь придется взвалить на себя еще и это… похороны, журналисты… Почему — журналисты? Ему же обещали…

— Чего тебе? — спросило за спиной хриплое сопрано.

Обернулась; просто на звук.

Навстречу слепящей фотовспышке.

Дорогой папочка здраствуй!

Я пишу сама потомучто я уже болшая. У нас тепло сонце, светит, дождь. Роза говорит настоящая пренцеса недолжна бегать полужам, но так не интиресно. Мне подарили дракона!!!!!!!!! Ево зовут Драго. Он ишо маленький. Не разговариваит, но учиться. Пренцесы все с драконами правда? Вчера в замок привизли уголь на зиму, целую гору!!!!!!! Я лазила. И ничево только шлейф патом выкинули, но мне не жалко. Роза говорит надо писать про важное как я учусь. Я учусь хорошо. Я уже бальшая. Приежжай. Я тибя люблю.

Твоя Эвита.

14.09.07.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА I

Марисабель сидела на подоконнике и курила.

Сигарета у нее была модная, длинная, как и ноги в красных чулках сеточкой. Из-под юбки виднелись чулочные резинки, а также краешек черных трусиков; все пацаны, естественно, пялились туда. Марисабель уже раза три отправляли домой переодеваться из этой юбки в приличное, по теперь она придумала фирменный фокус: приходила в школу в чем-то скучно-клетчатом до колен, а после уроков закрывалась в туалете — и р-раз! Некоторые одноклассники бегали подглядывать, как это самое клетчатое надает к ее ногам. Открывачка точно бегал.

Открывачка тоже дымил, кашляя, как простуженный паровоз. Вонь от его самокрутки шла какая-то сладковатая, подозрительная. Про Открывачку болтали много чего, возможно, в том числе и брехни, но по-любому все точно знали, что он сидел. Что он старше всех на два года, а такой мелкий из-за курева с детсадовского возраста. И еще неизвестно, какую гадость он курит.

Дылда морщила безразмерный нос, купированный сверху очками, и демонстративно отодвигалась подальше. Потом опять придвигалась. Бейсик рассказывал вполголоса, иногда срываясь в полушепот, и с четырех шагов его уже было не расслышать. А у Дылды к тому же не имелось опыта, она всю жизнь просидела за первой партой. И никогда не нуждалась ни в чьих подсказках с места.

— Ну?! — выдохнул Воробей. Искоса глянул на трусики Марисабели. Было непонятно, что возбуждает его больше.

— Спокойствие, — Бейсик мастерски выдержал паузу в рассказе. — Теперь обратимся к достоверным источникам информации. Как сообщает уважаемое интернет-издание «По следам»…

Он был известным приколистом. В его ушастой голове бродили безразмерные стаи тараканов, но это обычно не грузило. Хотя загрузить Бейсик при желании мог кого угодно, даже математичку. А то, что он вытворял на уроках лопуха Блинберга, особенно на лабораторных, моментально становилось общешкольными легендами. К примеру, опыт с последовательным соединением по ножкам парт первого ряда и мощным коротким замыканием на учительском столе поставил именно Бейсик, хотя к директору водили, как всегда, Открывачку.

— Ну?! — требовательно спросила Марисабель. Стряхнула пепел на голову Воробья.

Бейсик молчал, откровенно, в отличие от остальных, уставившись ей под юбку. Марисабель заерзала и юбку одернула. Дылда хихикнула.

— Теперь можно, — кивнул Бейсик, и Дылда, а за ней и все остальные грохнули уже во весь голос. Марисабель пунцово покраснела — под цвет чулок. Ей шло.

— Слушай, ты че?! — Открывачка отщелкнул в сторону окурок, попав, возможно, случайно, Воробью в бок. Двинулся на Бейсика. — Я не понял! Или базарь, или не гони! Понял?!

— Традиционно восхищен твоим словарным запасом, — кивнул Бейсик. — Так вот. Интернет-издание «По следам» сообщает любопытные подробности. В свое время, предоставляя убежище Лиловому полковнику, наша страна действовала в обход международных конвенций. Что из этого следует? А следует из этого…

Марисабель поморщилась. Про международные конвенции ей было неинтересно. Как и большинству собравшихся. Но все, даже Открывачка, знали, что пока Бейсик доберется до интересного, придется выслушать немало всяческой мути, и бороться с этим нет никакой возможности: если перебивать, он вообще ни черта не расскажет. Марисабель вынула новую сигарету, и то ли трое, то ли четверо пацанов защелкали зажигалками. Дылда отодвинулась. Потом придвинулась снова.

— Следуют из этого очень странные вещи. Я бы даже сказал…

— Шухер! — просигналил от лестницы Лысый.

Все подорвались, синхронно обернувшись в ту сторону. Воробей вскочил с корточек, теряя выгодную позицию внизу под Марисабелью, Открывачка независимо сплюнул, Марисабель судорожно спрятала за спину сигарету, затушила ее о раму и, одернув юбку еще ниже, спустила ноги с подоконника. Бейсик умолк с философским видом. Дылда делала вид, что она совершенно случайно оказалась тут, с этими людьми. Что ее вообще здесь нет.

В тишине послышались шаги. Быстрые, вприпрыжку по ступенькам. Никак не учительские.

— Отбой, — усмехнулся Лысый. — Это Стар.

Все выдохнули, расслабились. Открывачка вспрыгнул на подоконник. Воробей извертелся, теснясь поближе к Марисабели, которая с сожалением разглядывала почти целую сигарету: не прикуривать же заново? — пока Бейсик ловко не выдернул длинный бычок из ее пальцев, зачем-то засунув его за ухо. Дылда сняла очки, и ее нос вырос еще на добрых полтора сантиметра. Потом опять надела.

— Салют, — сказал Стар, появляясь под лестницей. — Народ, что за понты, полчаса вас ищу! Я же ясно сказал: в курилке.

Открывачка презрительно хмыкнул. Стар, чистюля и спортсмен, хорошист и староста класса, вообще не курил и даже почти не выпивал. А туда же.

— Ту курилку накрыли, — высунулся Воробей. — На прошлой неделе еще. Мымра теперь лично ходит проверять, а мы здесь тусуемся.

— Мог бы предупредить!.. — обернулась к нему Дылда.

И тут же осеклась под уничижительным, как отрава для насекомых, взглядом Марисабели. Та оперлась пятой точкой на подоконник, скрестив красно-сетчатые ноги; Открывачка ненавязчиво облапил ее за плечо, и его пятерня была сброшена оттуда столь же ненавязчиво, но жестко, коротким изящным движением. Дылда так не умела. Впрочем, ей и не требовалось.

— Короче, — сказал Стар. — К делу. Насчет Евы.

Все посмотрели на Бейсика.

Одна Дылда не отрывала глаз от Стара. И увидела, как на его мощной загорелой шее прыгнул кадык от непроизвольного глотка. Больше никто не заметил, даже Марисабель. Хотя кто ее знает. У нее имелись рецепторы на всех выступающих частях тела, как любил выразиться Бейсик.

Сейчас Бейсик молчал. С таким видом, будто всё это его совершенно не касается.

— Сдаем по двадцатке, — сказал Стар.

А не жирно? — возмутился Открывачка.

— Во-во! — подхватил Воробей. — Может, пускай ихний профсоюз сдает? Мы-то тут при чем?

Народ зашелестел, зароптал, завозмущался. Открывачка и курил новую самокрутку и расчетливо пустил струю вонючего дыма по касательной вверх, прямо в лицо Стару. Тот поморщился, отмахнулся ладонью. Физиономия у него была несколько обалделая. Марисабель взлетела на подоконник, грациозно отпихнув Открывачку локтем. Положила ногу на ногу и тут же поменяла ноги местами. Воробей издал судорожное пыхтенье; совершенно зря, поскольку трюк предназначался адресно Стару. Дылда отвернулась.

— И на что сдаем? — поинтересовалась Марисабель. В ее нежном голоске прозвенело как минимум с десяток смыслов, один порочнее другого. Дылда развернулась обратно.

— На венок, — хихикнул Воробей.

Дылда и Марисабель разом шикнули, а Открывачка сверху дал щелбана. Воробей заткнулся.

Стар пожал накачанными плечами:

— Я, кажется, уже всем рассказывал. Ладно, может, кто-то не в курсе… По-моему, неплохая идея. В учительской говорят, Ева черт-те сколько не была в Срезе, так что, думаю, будет в тему подарить ей путевку на две недели, на сразу после экзаменов. Наш у нее последний, я узнавал и учительской. Красиво, правда? Не попсово, как сервиз или там что. У кого из народа не спрашивал, все за. Но если кого давит жаба на двадцатку…

Он обвел притихшую курилку бреющим взглядом с высоты своих метр девяносто три, снова незаметно сглотнул и добавил:

— Все-таки сороковник. Не каждый день.

Тишина под лестницей стала осязаемой, будто клубы сладковатого дыма.

Бейсик откровенно кайфовал.

— Если я правильно оцениваю ситуацию, — наконец начал он, поправляя дамскую сигарету за оттопыренным ухом, — среди нас есть о-очень малоинформированные личности. Повторяю специально для этих некоторых: как стало известно вчера во второй половине дня…

— Шухер, — сообщил Лысый.

* * *

— Присаживайтесь, госпожа Роверта.

— Анчарова, — автоматически поправила она.

— Да, конечно, — без улыбки согласился сотрудник, заглянув в бумаги. — Анчарова Ева Николаевна. Садитесь.

Он был в штатском. Впрочем, он и вправду был штатским: цивильный характер некоторых спецслужб — одно из завоеваний демократии. Серый костюм с желтым галстуком, не вызывающим, а просто безвкусным, и никакое кабинетное лицо. Эва не могла понять, с этим ли человеком она разговаривала в прошлый раз — или с другим, похожим?

— Вас пригласили, чтобы задать несколько вопросов. Но прежде всего примите наши соболезнования, Ева Николаевна.

Она приняла, утвердительно опустив ресницы. Этого достаточно. Дальше.

На столе перед цивилом, кроме компьютера, телефона и разрозненных кип бумаги, имелась тезеллитовая статуэтка дракона из серии «На память о Срезе» и фотография в тезеллитовой же рамке, развернутая так, что не разглядеть, кто на ней изображен, — а любопытно. Любопытно Эве было и в прошлый раз, да и дракона она запомнила: значит, стол тот же самый. Но, может быть, сотрудники за ним меняются посменно?

— Кроме того, я от имени нашего ведомства хотел бы извиниться перед вами, — сказал он, и Эва вскинула голову. — За допущенную утечку информации. Поверьте, мы сожалеем об этом, Ева Николаевна.

Разумеется, она не собиралась ничего демонстрировать, протестовать, идти на конфликт. Хотела снова опустить ресницы: переходите к следующему пункту, и поскорее. Иронический смешок вырвался сам собой, беззвучный, как грамотная подсказка с первой парты, почти без движения губ. Но цивил, видимо, в свое время отнюдь не блестяще учился в школе.

— Мы сожалеем, — с нажимом повторил он. — Может быть, кофе?

Эва отказалась. Тоже беззвучно, раз уж до него так хорошо доходит.

— А я, с вашего разрешения… Люда!.. Кстати, я бы рекомендовал, кофе у нас хороший. А разговор нам с вами предстоит долгий. И ответственный.

— Уговорили, — она усмехнулась уже откровенно, ядовито. — Со сливками.

— Два кофе со сливками, Люда. И проследи, чтобы нас не беспокоили.

Он замолчал, уткнувшись кабинетным лицом в компьютер: техническая пауза для секретарши. Эва едва сдержалась, чтобы не заерзать нервно на стуле. Как это всё неприятно, тревожно, не вовремя. Сегодня вроде бы должны дать разрешение на кремацию, его нужно завизировать в трех местах, разбросанных по городу, и успеть до шести. С этим допросом она рассчитывала отстреляться, как всегда, самое большее за полчаса; наивная. «Долгий и ответственный разговор. Не беспокоить».

Какого черта им от нее может быть нужно — теперь?!

— У вас возникли трудности с похоронами?

Она вздрогнула. Оказывается, кофе уже принесли — когда?.. надо полагать, признак профессионализма секретарши — и, судя по запаху, правда хороший. Эва протянула руку за чашкой, попутно коснувшись драконьего крыла статуэтки; тезеллит ответил теплой пульсирующей волной. Не подделка.

— Нет, спасибо. Всё нормально.

— Возникнут.

Эва пожала плечами. Чтобы это быстрее кончилось, все резкости и обвинения, а также непроизвольные смешки лучше держать при себе. Тем более что всё равно ничего уже не изменишь. Кто у него там в рамочке — любимая женщина?.. нет, скорее всего, счастливое семейство. Такие всегда сразу заводят образцово-показательную семью. Минуя этап любви.

— Прочтите, — цивил протянул ей ксерокс газетной вырезки. Грязноватый, с кляксой вместо фотографии.

— Спасибо, я не читаю газет.

— И все-таки. Я прошу вас, Ева Николаевна.

Она поставила чашку на стол, взяла листок. Прочла вслух, без выражения:

— «Левая организация «Равенство» протестует против похорон на нашей земле кровавого тирана Николаса Роверты, известного также как Лиловый полковник. «Равенство» возмущено тем фактом, что полковник Роверта не был при жизни выдан властям государства, претерпевшего столько горя во времена его диктаторства. Активисты заявляют о своем намерении пикетировать похоронную церемонию…» Полная чушь, — она сложила листок вдвое. Затем вчетверо. — Насколько я знаю, это «Равенство» — горстка городских сумасшедших. И потом, никакой церемонии не будет. Нечего пикетировать.

Цивил покачал головой:

— Согласен, это мелочи. Но мелочи очень неприятные. Боюсь, вы не сумеете нормально похоронить отца и не будете уверены, что никто не потревожит его прах. А школа? Вы ведь еще не ходили на работу с тех пор, как…

— Вы следите за моими передвижениями?

Он усмехнулся, уронив каплю кофе на желтый галстук. Негромко выругался. И вернулся к усмешке, словно к отложенной телефонной трубке:

— И кто только не следит сейчас за вашими передвижениями, Ева Николаевна!.. Но перейдем ближе к делу. Мое ведомство осознает: в том, что информация просочилась в прессу, есть доля нашей вины. Поэтому и часть ваших проблем мы берем на себя. Полковник Роверта будет похоронен с воинскими почестями, на охраняемой территории кладбища для особого контингента. Не надо морщиться. Если вас не устраивает этот вариант, мы можем организовать скромное погребение инкогнито…

Инкогнито! У нее уже выработалась идиосинкразия на это слово. Микроскопический квадратик между пальцами больше не хотел перегибаться пополам. Эва уронила его под ноги, пусть валяется.

— Нет, почему. Я согласна на воинские почести. Отцу было бы приятно.

Сотрудник покивал и сделал какие-то пометки в бумагах. Потом отпил кофе и вдруг интимно спросил:

— Вздорный был старик, правда?

— Правда, — сухо сказала Эва.

Значит, сегодня уже не нужно мотаться по инстанциям. Она отметила это просто как факт, будто вычеркнула красной пастой несколько пунктов из списка в ежедневнике, не почувствовав ни малейшего облегчения. И чего, интересно, они потребуют взамен?.. любопытство теплилось еле-еле, неспособное всколыхнуть какие-либо сильные чувства. Да что бы ни потребовали. У нее нет никаких обязательств перед ними. А у них — никаких рычагов воздействия, чтобы эти самые обязательства возникли.

И, подчеркивая расстановку сил, сама задала вопрос:

— Каким образом произошла утечка информации?

Сознательно подпустила в голос профессиональные интонации: «Почему вы не готовы к уроку, Иванов?» Цивил вздрогнул, втянув подбородок под узел желтого галстука, — сто процентов, бывший двоечник, — но овладел собой тоже профессионально быстро. Посмотрел на нее грустно и сочувственно. Они умеют так смотреть. Их, наверное, специально этому учат. Всех; кажется, в прошлый раз с ней все-таки беседовал другой.

— Поверьте, мы работаем в данном направлении и скоро будем знать. Вряд ли такое могло случиться по нашим каналам, но, как я уже говорил, это не снимает с нас некоторой доли ответственности за вашу судьбу. Из школы вас, разумеется, уволят. Под любым благовидным предлогом, задействовав очень неблаговидные методы. Лично я посоветовал бы вам, не дожидаясь, уйти самой.

— Куда вы посоветовали бы мне уйти?

Она уже не сдерживала сарказма. И всё же забеспокоилась: не прозвучала ли ее реплика приглашением к началу торговли, предварительным согласием неизвестно на что? Впрочем, даже если и так, это не имеет значения. Отпила кофе, уже остывшего, но всё равно вкусного. Хоть тут не соврал.

— Вы правы, — вздохнул цивил. — Вам будет нелегко устроиться по специальности. А ведь есть еще друзья, соседи, просто знакомые и даже незнакомые люди… вы тонкая натура, вы чувствительны к подобным вещам. Конечно, волна скоро схлынет. Я бы не сказал, что в нашей стране так уж ненавидят Лилового полковника. Да когда это было?.. и где? — Он махнул рукой куда-то вдаль; совсем в другую сторону, машинально отметила Эва. — Но полностью уйти от психологического прессинга вам будет трудно. А ведь вы еще так молоды, Ева Николаевна. Сколько вам, простите за бестактность, лет?.. тридцать пять?.. тридцать шесть? Вы прекрасно выглядите.

Он точно знал, сколько ей лет. Если не помнил, то, в конце концов, у него перед носом лежит ее досье. Наверное, хотел, чтобы она сама напомнила ему… какой завтра день. Не дождетесь.

Эва молчала. Разглядывала статуэтку. И где они видели таких шипастых драконов?

Цивил перехватил ее взгляд:

— Очаровательная вещичка, правда? Кстати, еще один совет. Сразу после похорон вам лучше всего отправиться в Срез. Там легко затеряться, избежать ненужного внимания к своей персоне, да и развеетесь заодно… Мы полностью финансируем вам путевку по самому высшему разряду. Когда вы последний раз были в Срезе?

Она снова не ответила. Он не мог не знать, когда.

— Люблю Срез, — мечтательно протянул сотрудник. — А дети так и вовсе в восторге. Все-таки, как ни крути, несправедливо, чтобы подобными благами пользовался ограниченный круг людей. В чем несомненное преимущество демократии перед диктатурой…

Он кашлянул. До предела наклонил голову, разглядывая пятно на галстуке; поморщился. Заговорил, не поднимая глаз, словно в сотый раз формулировал нечто давно обсужденное и решенное:

— А вернетесь уже в другой город, под другим именем, жилье и трудоустройство гарантировано. Программа защиты свидетелей, может быть, слышали о такой? Стоит дорого, но в вашем случае, повторяю, ведомство чувствует себя обязанным… Да и вы действительно в каком-то смысле свидетель.

Последняя фраза была шуткой. Судя по его собственному негромкому смеху.

За смехом последовала пауза. Такая, какую вежливые хозяева разыгрывают для засидевшихся гостей перед обменом ритуальными фразами прощания. Странно. Да, разговор затянулся немного дольше, чем обычно в этом кабинете (а может, у них и кабинеты все одинаковые, с драконами и фотографиями в тезеллитовых рамочках?), но ведь допрос, по сути, еще не начинался.

— Кстати, — бросила она пробный шар. — Вы хотели задать мне несколько вопросов относительно обстоятельств смерти моего отца. Начинайте.

Цивил недоуменно поднял глаза:

— Что?.. нет, в этом нет необходимости. Обстоятельства смерти полковника Роверты, к счастью, вопросов не вызывают. Цель нашей встречи — наметить шаги в защиту вашей приватности, и я рад, что мы быстро пришли к взаимопониманию. Повторяю: нам очень жаль, что так получилось. Вы можете рассчитывать на всестороннюю помощь, Ева Николаевна.

Даже так. Ну что ж. Это тоже ничего уже не изменит.

— Спасибо, — Эва ослепительно улыбнулась. — Я рада столь трогательной заботе о моей приватности. Однако вы ошибаетесь: в разгаре экзамены, и уволить из школы единственного преподавателя по основному предмету руководство физически не сможет. А сплетни коллег, да и соседей, я как-нибудь переживу. И еще: я не люблю Срез. В вашем досье должно быть записано.

В чем несомненное преимущество демократии перед диктатурой: местных спецслужб можно не бояться. Просто чиновничья инстанция, нудная и нелогичная, местами до абсурда, способная вымотать нервы и довести до истерики, — но абсолютно безопасная для жизни. Хорошо, что они ходят в штатском, а не в лиловых мундирах. Хорошо, что им можно высказать хотя бы малую часть необходимого с точки зрения здравого смысла. И беспрепятственно уйти.

Она встала и оперлась ладонями на стол, глядя на сотрудника поверх монитора:

— Всего доброго. Еще раз спасибо за помощь в организации похорон. Надеюсь, там и увидимся.

— Да-да, разумеется, госпожа Ро… Анчарова. Вас известят.

Ее левая рука почти касалась тезеллитовой рамки. Перед тем как выпрямиться, Эва развернула фотографию на себя: пусть понимает, как хочет. Увидела даму бегемотистой внешности и двух упитанных оболтусов в возрасте где-то на второй-третий и седьмой-восьмой классы. Естественно. А если кабинет все-таки другой — так и в том, первом, примерно такое же фото на столе.

…Она вышла наружу. После хорошо кондиционированного кабинета было не по-июньски душно и парко; наверное, будет гроза. На улице — впрочем, удаленной от центра и потому всегда немноголюдной — не виднелось ни единого человека; по пыльной дороге прогромыхала одинокая развалюха. Эва представила себе хищную стаю журналистов, которые, по идее, должны бы толпиться здесь в ожидании ее выхода; нервно усмехнулась. Какой Лиловый полковник? Кому интересны вчерашние новости? Кому она нужна?

Над асфальтом колебался горячий воздух. Тяжелый, как чей-то взгляд.

Здравствуй, папочка!

У меня всё хорошо, Мы переехали в летнюю резеденцию. Это такой замок поменьше, но зато возле моря. Почему Роза не разрешает мне купатся? Она говорит шторм. А пажи все равно купаются! Шторм очень красивый. Белые-белые волны по всему морю. Море тоже красивое. А Драго боится. Я его просила полетать над волнами, а он не хочит. Говорит что намочит крылья и упадет. Но можно же высоко летать!

Мне подарили водные крылья! Красивые, белые, большие, с перьями, только, тяжелые. Они работают от солнца. Если я хорошо научусь, буду обганять Драго прямо по воде! Но надо, чтобы стал штиль. Я сижу на крепосной стене, смотрю и жду. И пишу тебе письмо.

Чуть не забыла а то Роза будет ругать. Экзамены я здала хорошо. Сеньор Ричес сказал у меня большие способности, особено к языкам. А теперь у меня каникулы и можна не учится.

Почему ты ко мне не приезжаеш? Только не пиши, что у тебя дела. У меня тоже дела. А такое длинное письмо тебе написала! А твои письма все короткие. Жалко.

Драго передает тебе привет. А я целую.

Твоя Эвита

22.05.10

ГЛАВА II

Барышни были в основном тощие и голенастые. Впрочем, попадались и сравнительно кругленькие, по-сосисочному перетянутые поясами: эти перед съемкой затягивали пояса еще туже и клялись: «Я похудею!» Наверное, кто-то из организаторов не любит худышек, иначе пампушечек отсеивали бы еще при входе, на этапе весов с ростомером и бодреньким голоском, который советовал длинноногим пигалицам обратить внимание на питание. Не-длинноногим это не помогало, и они наперебой рыдали в вестибюле.

Самой старшей барышне было лет пятнадцать. Тем не менее, все они старательно изображали многоопытность и сексуальность. У некоторых получалось убедительно. У большинства — смешно. А на фото, черт возьми, должно выйти как минимум красиво.

— Марь-Ванна! — крикнул под руку какой-то идиот; она запорола кадр и гневно обернулась. — Витек швейцарскую бленду продает. Тебе не надо? Недорого.

— Пошел ты… — сообщила она.

Барышни валили нескончаемым потоком; каждой дозволялось принять перед камерой четыре развратные позы, одна из которых всё равно шла насмарку, потому что надо было щелкнуть портрет. Хотелось курить. Хотелось наклацать портретную галерею этих дурех такими, какие они есть на самом деле: например, с рыбьими физиономиями, воткнутыми в зеркальце перед выходом на подиум. А потом послать всех нафиг.

Ага. И перебиваться случайными гонорарами, на фоне которых Толикова шарашкина контора — самый стабильный источник дохода. Пока грант не кончится.

— Перерыв! — зычно крикнул кто-то невидимый.

Барышня, чья очередь вертеться перед фотографом как раз подошла, издала негромкий вой, потрясая кулачками с торчащими кровавыми когтями больших пальцев. Так тебе и надо: Маша не удержалась, сняла. А что, классный кадр, надо будет предложить Толику. Он поставит. И слюни распустит от восторга.

— Нет, Машка, правда, — подскочил давешний идиот. — Бленда — супер! В «Объективе» такая знаешь на сколько тянет?

Она соизволила на него глянуть и вроде бы опознала: пару раз сталкивались лбами на звездных тусовках и прессухах. Кажется, он из какого-то глянцевого журнала… странно, там ведь неплохо платят. Погнали, наверное.

— Чего ж себе не берешь? — осведомилась она.

Он усмехнулся, похлопав свою квадратную сумку на ремне через плечо:

— Себе я недавно покруче справил. Ладно, ты думай, Маха, я Витьке скажу, чтоб до вечера придержал. Пошли покурим.

— Давай.

На ступеньках возле Дома культуры толпились новые претендентки. Каждая полуторная нервно курила; издали, наверное, казалось, что ДК обложили и подожгли. И кто бы мог подумать, что в городе проживает столько нимфеток старшего школьного возраста? Про перерыв, по-видимому, знали не все: задние ряды упрямо напирали на вход, не прекращая дымить. С одной акселераткой Маша столкнулась нос к плечу; и пережила бы, если б длинная сигарета школьницы не вмазалась ей в бок, пропалив, кажется, джинсы! Самое западло, что все соответствующие матюки достались левым барышням, прущим следом. Впрочем, пофиг.

Они с журнальным фотографом пристроились под деревом слева от входа. Закурили.

— Вот коза, — уже выдохшись, в смысле лексикона, сообщила Маша. Осмотрела джинсы: оказывается, сигарета козы не прожгла их, а наоборот, угодила в один из махровых разрезов на бедре. Потому и вышло так чувствительно. Ну ладно, попадись ты мне на съемках!.. если повезет ее опознать, конечно.

— Как оно тебе? — спросил фотограф.

— Что? — Она попыталась вспомнить его имя. Вроде бы что-то простое, без понтов: Коля или Вася. А может, она никогда его и не знала, имени.

Он произвел в воздухе сигаретой неопределенную восьмерку:

— Вся эта бодяга.

— Не знаю. Еще не определилась. Бабки хорошие, а так… Никогда раньше не работала на реалити-шоу.

Кстати, интересно: его уже взяли на проект или пробуют, как ее? А вдруг они конкуренты, претендующие на одно место, точь-в-точь как эти стаи пубертатных барышень?.. Так что нечего ляпать языком. Еще наплетет кому надо, будто у нее нет опыта работы — бабки-то и вправду хорошие. Есть из-за чего интриговать, не считая спортивного интереса.

— И сколько она стоит, та бленда?

Вася или Коля назвал сумму — зашибись! — и Маша, глазом не моргнув, понимающе покивала:

— Поразмыслю. Я еще объектив-призму ищу. Не знаешь, кто-нибудь призму продает?

Пусть не думает, что она позарез нуждается в деньгах. Это для начала.

Толпа нимфеток на ступеньках заметно поредела, наполовину втянувшись в здание. Черт его знает, наверное, перерыв уже закончился. А может, просто штурмовали вход и теперь тупо толкутся в вестибюле. Когда находишься снаружи, всегда кажется, что пропускаешь всё самое важное.

— Я поспрашиваю, — Коля-Вася со вкусом затянулся; прищурился, глядя на нее. — Машка! Стой, где стоишь. В объектив не смотри.

Навел на нее огромный «Никон» и сделал подряд несколько кадров. Эстет, блин. Сама она никогда не снимала ничего такого, что заведомо нельзя было бы куда-нибудь устроить, хотя бы к Толику; ну разве что на заре туманной фотоюности с «Зенитом». Или все-таки поискать себя потом на страницах глянцевых журналов?

— Освещение — супер, — пояснил он. — Ну что, Маха, пошли звездулеток щелкать?

— Пошли, — она запульнула окурком под чьи-то спешащие мимо каблучки. Не попала.

— Вообще работенка, говорят, собачья, — разглагольствовал он, поднимаясь по ступенькам. — Без продыху. Опять же, если у какой дурехи макияж поплыл, виноват, естественно, фотограф. Но не без приятных сторон… — хихикнул, — тебе не понять.

— Они же все несовершеннолетние.

— А про что ты подумала? Я так, в общем… с чисто эстетической точки зрения. Ну, и главное, из-за чего я согласился — Срез. Два месяца на халяву в Срезе! В хорошем отеле, да еще и в окружении таких вот цыпулечек…

Маша раздвинула двух «цыпулечек» локтями и вошла в вестибюль, хлопнув стеклянной дверью прямо перед физиономией Васи… или как его там? Кстати, надо бы уточнить. Чтобы на завтрашнем финальном собеседовании с продюсером проекта ненавязчиво упомянуть о «приятных сторонах» работы, которых ей, девушке с традиционной ориентацией, ну никак не понять. В отличие от некоторых.

Она прошла вестибюль, разгребая столпотворение девиц, словно ворох прошлогодних листьев. Перерыв еще не кончился, и дальше вестибюля их пока не пускали; кондиционер не справлялся с густым амбре пота, диковатых дезиков и кишечного волнения. Перед лестницей Маша по приколу встала на весы: камуфляжный командир агрегата открыл было рот, однако узнал фотографа и понимающе хмыкнул. Ростомер стукнул железной тарелкой по голове, а компьютерный голос чирикнул насчет «внимание на питание». И это вместе с аппаратом на шее и сумкой с объективами, фильтрами и блендами через плечо.

— Вам бы подрасти сантиметров эдак на десять, — схохмил камуфляжный. — И могли бы участвовать.

Маша оценила хохму и посмеялась за компанию. Нормальный парень, наверное, из охранного агентства; и каково ему тут стоять, бедняжке, целый день без перерыва в духотище, взвешивая разных дур? Или тоже не без приятных сторон?..

Уже на лестнице запищал мобильный.

— Машка, — разумеется, это был Толик. — Ты мне нужна. Срочно.

Рассказывать ему про реалити-шоу, серьезные бабки, Срез и прочие коврижки пока не хотелось: Маша была сдержанно, без фанатизма — но суеверна. Посылать на три буквы, ничего не объясняя, тоже: Толик при всех своих закидонах все-таки хороший парень. Поэтому она сказала только:

— Сорри, я сейчас не могу говорить. Перезвони часика через три, ладно?

Он перезвонил через три секунды — она не успела подняться на второй этаж. Пришлось отключить мобилку. И это при том, что Маша ждала как минимум двух важных звонков из журналов, а еще на один, от мальчика-мажора с экономического форума, где она фотографировала во вторник, — надеялась. Впрочем, ему будет даже полезно послушать про «абонент недоступен».

Возле подиума было пусто и безжизненно, никто из обслуживающего персонала и не думал еще возвращаться с перекура. Однако здоровенная баба-зампродюсерша напустилась на Машу с таким криком, словно по ее и только по ее вине простаивает техника и срываются планы проведения отборочного тура. Маша слушала отстраненно, без особых эмоций: послать эту дуру и то не хотелось. Даже вызвалась поискать оператора и осветителей, но в этот момент они вернулись сами, и зампродюсерша поменяла вектор своего гнева.

Перерыв объявили оконченным, и в зал снова нескончаемым ручьем заструились школьницы в мини. Маша ловила в кадр их представления о безумной эротике, достаточно стандартные, чтобы через час-полтора выработался крепкий штампованный кадр, вернее, четыре варианта, считая с портретом. Черт его знает, хорошо это или плохо. Вряд ли от нее ждут полета фотографической фантазии, но мало ли.

Попробовала сменить точку. Очередная долговязая претендентка выставила вперед остренькое плечико, украшенное алой татуированной розой. Маша плотоядно ухмыльнулась: роза вызвала ассоциацию с сигаретным ожогом в разрезе джинсов. А если и не она, пофиг. Поэкспериментируем, да?

И тут ее тронули за руку. Вася-Коля, надо понимать. Хочет, чтоб она выбилась из ритма и запорола какой-нибудь дуре фотосессию; фиг вам.

— Уйди, — не оборачиваясь, бросила Маша. Присела: в таком ракурсе эту фифу мама родная не узнает. И еще. И вот так. И портрет.

— Машка, — дохнуло горячим в шею, — ну наконец-то. Думал, вообще тебя не найду. Пошли, опаздываем.

— Толик?!

На подиум уже вскарабкалась следующая девица, блондинка явно без проблем с питанием по версии весов. Отводить глаз от видоискателя было некогда.

— Ты псих, — шаг назад, чтобы влезла в кадр; щелк. — Какого ты сюда приперся? — Щелк! — Как ты меня нашел?

— Давай живо! У нее сегодня день варенья. Это даже круче вчерашнего визита к цивилам! Контакты, связи, явки-пароли… может, даже интим! Такого наснимаем! Вот увидишь, завтра рейтинг будет выше, чем у «Голой правды»!.. и даже «Топ-секрета»!!!

Снова блондинка. Крашеная. Лет тринадцать, ноги от шеи. Поехали!..

— Машка!!!

— Отстань.

Разумеется, это было нереально. Толик никогда и ни от кого так просто не отставал. Искренне считая свое занудство проявлением журналистских талантов. И портрет. Щелк!

При входе на подиум возникла заминка. Похоже, какая-то коротышка, выбракованная ростомером, ухитрилась просочиться внутрь. Сейчас на нее орали хором зампродюсерша со вторым зампродюсером. Нимфетка с мрачным фанатизмом пыталась все-таки штурмовать место под софитами.

Маша обернулась:

— Как нашел меня, спрашиваю? И как тебя сюда впустили? Взвесился, что ли?.. в мини?

Физиономия Толика оказалась точь-в-точь такая, как она себе представляла, не отрывая глаз от фотографируемых эротичных школьниц. Такая, как всегда, восторженная и наивная. Толик всем нравился; до тех пор, естественно, пока эти «все» не читали о себе в его статьях. Камуфляжный командир весов у входа, по-видимому, еще не читал. И вряд ли станет.

— Мне Длинный сказал, что ты, наверное, здесь. Машка! Это же полный отстой. Это…

По восторженности пробежала рябь тоже привычного Роликового занудства. Сейчас начнется. Маша покосилась в эпицентр конфликта: коротышка уже была вся в слезах и потеках туши, но на подиум по-прежнему стремилась.

— Сними! — прервавшись, возбужденно шепнул Толик.

Маша щелкнула несколько кадров: чтобы сделать ему приятное, чтоб отвязался. Первой цели добилась легко, со второй дела обстояли хуже.

— А теперь пошли. Я ее сегодня с утра отслеживаю! Выходила один раз, купила батоны и зелень. И воды четыре бутылки! А так сидит дома, готовит, наверное.

— Ну и что?

— Как что?! Значит, все-таки будет сабантуй. Причем на работе, я вчера нарыл, она не выставляется, отмазалась, типа старик еще не похоронен, ля-ля, фа-фа! Прикидываешь, какой материалец вырисовывается?!

Барышню окончательно довели до истерики и погнали к выходу. Маша окинула Толика утомленным взглядом. Пора пресекать, хоть и жалко мальчика. В конце концов, он всегда аккуратно платил ей за фотки, правда, сущие копейки, но все-таки. Интересно, надолго еще хватит его гранта?.. или к окончанию шоу он уже тю-тю?

Между прочим, на шоу ее еще не взяли. А на подиум уже лезла очередная звездулетка.

— Значит, так, — Маша поймала ее в видоискатель. — Ближайшие два месяца меня нет. Ты хороший парень, с тобой прикольно работать, но тут, видишь ли, плохие дяди платят много денег и везут на халяву в Срез. Так что, сорри, по охотиться за своей инфантой будешь сам. И рисовать материалец, — она щелкнула портрет и на мгновение обернулась с ослепительной улыбкой. — У тебя получится.

Если б от Толика было так легко отвязаться!..

Она работала, а он мерзко и монотонно канючил под руку; раздражало это всё больше и больше:

— Машка… Это же фуфло. На фига тебе снимать эти сиськи и задницы… кого таким сейчас удивишь? Халтура для пенсионерок. Позавчерашний день. А мы с тобой… Это же наш звездный час! Драйв, улет, оргазм! Такого еще никто не делал! Мы покажем суперкласс современной журналистики! «По следам» побьет все рекорды посещаемости!

Обслуживающий персонал несколько раз пытался разъяснить Толику, где двери, но он вел себя упорнее конфликтной коротышки. И мудрее: он вообще их не замечал.

— Машка! Шестой час уже! Пошли их всех на…

Послать хотелось его самого, но Маша прекрасно знала, что это бесполезно. А положение становилось опасным: с каждой минутой Толиковы художества отнимали у нее всё больше очков и щедро добавляли их Васе-Коле. Надо что-то делать. Щелк. В полный рост. И еще раз. Теперь портрет…

— Слушай, — шепнула она в микроскопическом зазоре между барышнями, — будь человеком, спустись вниз. Жди меня там, тут уже недолго осталось. Хорошо?

Он вроде бы перестал нудить, и, закрепляя успех, Маша бросила скороговоркой:

— К семи должны успеть. Без нас не начнут.

Хотелось курить. Жутко.

* * *

— Катя звонила! — крикнула мама из кухни.

— Ага, — отозвался он.

Прошел в душ. Сегодня он уже был в душе два раза: с утра и после тренировки, — но в такую жару стоит пробежаться по улице, и от футболки несет, как из раздевалки на сборах, несмотря на антиперспиранты. Кстати, мать погладила белую рубашку или, как всегда, забыла? Надо напомнить, время еще есть.

Времени было достаточно, чтобы пройти с десяток билетов по литературе. Водя упругим пучком струй по плечам, Стар твердо решил так и сделать. Сдать экзамен лучше всех в классе! А почему бы и нет, ему не слабо. Главная загвоздка — стихи. Особенно тот длинный, про войну, из пятого билета. Вот с него и начнем.

Закрутил кран и, не удержавшись, глянул в зеркало. Врет он всё, этот психованный Бейсик, и типа-достоверные источники его врут. Насчет того, будто у мелких мужиков всегда больше, чем у высоких, — полная фигня, треп в надежде на благоволение Открывачки. А Марисабель хихикала, потому что дура. Все они дуры, малолетки сопливые. Все до единой.

Обернувшись полотенцем, Стар вышел из ванной. И чуть не столкнулся с мамой; в руках у нее, прихваченная двумя тряпками, дымилась огромная кастрюля. Сразу опять стало жарко. Мама вскрикнула, отступая на шаг:

— Сережа!

— Я не хотел. Предупреждать надо.

— Мог бы обвариться! Это компот. Отнеси на балкон. Тебе Катя звонила.

— Уже знаю, — он аккуратно перехватил из ее рук тряпочки, правую ладонь тут же обожгло сквозь истертую ткань. — Черт! Зачем я тебе прихватки дарил?

— Она опять звонила. И просила перезвонить.

— Ей надо, она и перезвонит. Ты меня пропустишь или как?

Мама посторонилась, и Стар, вытянув руки, потащил кастрюлю с компотом по коридору. Горячий пар от кастрюли мгновенно свел насмарку весь эффект от принятого душа. Ладно, перед выходом по-любому надо будет залезть еще. В дверях гостиной обернулся:

— Погладь рубашку, мам! Слышишь?

Оставив компот остужаться (ха-ха!) на балконе, Стар прошел к себе в комнату. Включил гуделку-вентилятор: громко взвыло, на стенах зашелестели уголки плакатов с игроками Эн-Би-Эй, но прохладнее в его тесном тамбуре окнами на солнце не стало. Стар взгромоздился с ногами на диван, занимавший полкомнаты, и раскрыл хрестоматию. Стих про войну не вызывал никаких чувств, кроме тоски, — даже здоровой спортивной злости. А надо.

Не то чтобы он хотел оттянуть момент. Но, в конце концов, нужно же как-то взбодриться, обозначить, наконец, высокую цель, как выразился бы Бейсик. Не вставая, Стар протянул руку к этажерке, нащупал между корешками двух толстых книг и вытащил за уголок узкий конверт. Полюбовался голографической эмблемой турфирмы: дракон на гребне переливающейся волны. Открыл, провел подушечками пальцев по тисненой бумаге с округлым и тускло-блестящим, как бронзовая медаль, текстом. Красота!..

А бабки ребята еще досдадут. Куда они денутся?

Вздохнул и героически всмотрелся в первое четверостишие. Прикрыл книжку, заложив пальцем, попытался повторить. С первого раза, естественно, не вышло.

А второй перебил телефонный звонок.

— Дылда? — наугад, вместо «алло», спросил Стар. И угадал.

— Я тебе звонила, — в ее голосе, как всегда, подрагивала обида. Не на него, на жизнь. — Тебе мама передала?

— Нет, — соврал он. — А что случилось?

— Да нет, ничего. Просто, во-первых, у тебя есть в тетрадке по Лимбергу про виды аберраций?

— В тетради нету. Но в учебнике же всё написано, он больше не спросит. А что, литературу ты уже всю выучила?

— Конечно. А ты еще нет? У тебя проблемы? Я вообще-то могла бы прийти и…

— А во-вторых?

— Что? — не поняла Дылда.

— Я спрашиваю, что во-вторых? «Во-первых» проехали.

Образовалась пауза. Стар мог поспорить, что оскорбленная теперь уже на него лично Дылда решила бросить трубку и даже поднесла ее к рычагу. Но потом передумала.

— Во-вторых, — она говорила звонко, словно роняла металлические слезы, — я сегодня не смогу пойти. К Еве на день рождения. У меня дела.

— Какие дела?

— У меня… у меня экзамен послезавтра!.. Короче, я не обязана отчитываться. Ты староста, я тебя предупредила. Пока.

Стар послушал с десяток коротких гудков, пожал плечами. Тоже дура.

Снова раскрыл хрестоматию. Военный стих расстилался по бумаге, бесконечный, словно окружное шоссе, заворачивая за горизонт следующей страницы. Ступить на эту дорогу требовало большего мужества, чем располагал Стар после разговора с Дылдой. Экзамен у нее!.. а у кого не экзамен? Полный идиотизм. Но Дылда по крайней мере безропотно сдала двадцатку. Чего не скажешь о многих других.

Он всё еще держал в руках телефонную трубку. Кстати. Нажал на рычаг и, услышав длинный гудок, по памяти отстучал номер Марисабели. Память на цифры у Стара была хорошая, он запросто держал в ней телефоны едва ли не всего класса. Если б со стихами оно выходило так же легко!..

— Здравствуйте! Можно Марину? Спрашивает староста класса.

Привычку солидно представляться Стар выработал давно: это сокращало вступительную часть разговора и открывало внушительный кредит доверия со стороны родителей одноклассников, а особенно одноклассниц. Но не всегда в тему: словоохотливая бабушка Марисабели буквально вцепилась в него, в подробностях, по-родственному рассказывая, почему именно внучки нет дома. Стар пропускал ее слова мимо ушей пачками, выискивая лазейку для побега из разговора; речь будто бы шла о каком-то конкурсе красавиц в телевизоре… и наплела же Марисабель своей наивной бабуле! В конце концов он зацепил левой рукой рычаг. Нет, правда, случайно. А что, случаются же помехи на линии!

Бейсик, как сообщила его мать, ушел в интернет-кафе. Лысого просто не было дома: его старший брат не стал вдаваться в объяснения. Еще несколько номеров вообще не отвечали; и где народ носит, как будто никому не надо готовиться!.. А вот Воробей снял трубку сам.

— Стар? — Энтузиазма в его голосе не слышалось. — Привет.

— Привет. Зубришь?

— Ну? — Воробей явно тревожился. С чего бы это?

— Собираемся возле метро, в полседьмого, как договорились. И деньги не забудь.

— Какие деньги?

— Слушай, — болтать с ним хотелось не больше, чем с Дылдой или бабушкой Марисабели. — Не валяй ваньку. Я почти половину доложил своих, из тех, что у меня на мопед.

— На фига?

Стар выругался мимо трубки. Хотя можно было бы и не мимо.

— Стар, — голос Воробья вдруг понизился, стал почти интимным. — Я тебе одну вещь скажу. Я ж так понял, ты еще не в курсе, боятся говорить, сволочи, а я скажу. Ты меня слушаешь?

В чем сила шестерок: их презираешь, но слушаешь, никуда не денешься. Стар поморщился, сцепил зубы и коротко выпустил в щель между ними:

— Валяй.

— Значит, так, — заторопился Воробей. — Мы с ребятами посоветовались и решили… Никто не идет. Ну и бабки, соответственно… жалко, что ты уже попал с этим подарком. А вернуть никак нельзя?

— Подожди… Куда не идет?!

— К Еве. Ей самой, наверное, не до дня варенья, похороны завтра…

— Я переспрашивал, — отчеканил Стар. — Она ничего не отменила. Она нас ждет.

— Да ну тебя, Стар… Какого хрена? Ее по-любому выпрут из школы, она же дочка этого фашиста. На экзамене всё равно никого не завалит, будет тише воды… так на фига, спрашивается, выпендриваться, задницу старушке лизать? Лично я не по этим делам. Не в кайф.

— Какого фашиста?..

Это всё, на что его хватило.

Стар слушал короткие гудки, в упор не припоминая, сам ли он стукнул кулаком по рычагу или гад Воробей трусливо бросил трубку. А собственно, какая разница? Тем более что Воробей сделал свое хорошее шестерное дело: поставил его в известность. Торчал бы, как идиот, полчаса возле метро… а послезавтра одноклассники делали б одинаковые морды кирпичом: «Сорри, Стар, я думал(-ла), ты в курсе». Бесстыже списывая у нее под носом, — «тише воды!» — и только он один не смел бы поднять глаз выше учительского стола…

И чья, хотелось бы знать, идея? Открывачка припомнил переэкзаменовку в позапрошлом году? Бейсик — из любви к искусству эксперимента над человеком? Или Марисабель — как всегда и всюду, из ревности?

От последнего предположения его бросило в краску. И в пот; но всё равно пора в душ.

Какие все-таки козлы! Он вылил на плечи полбанки геля и начал размазывать его по груди и подмышкам. Во всем классе о том, кто такой Лиловый полковник, раньше знала максимум одна Дылда, и то не факт. Да он им глубоко пофиг, тот полковник. Тут другое. Просто в кайф чувствовать себя сильнее и круче кого-то, особенно если этот кто-то показал слабину. И вдесятеро в кайф — если перед ним, кем-то, предстояло послезавтра трястись со шпорами под партой, но в свете последних событий уже далеко не так страшно…

То есть перед ней.

Лиловый полковник… Он, Стар, знал. Он прочел всё, что нашел на эту тему в Интернете. Да, диктатор, да, жестокий и кровавый, но она… Принцесса! Настоящая! Ей, наверное, стоило заикнуться, и тут же делалось всё, чего б она ни пожелала, и целый Срез без остатка принадлежал ей… с ума сойти. Так странно, а раньше он смотрел на нее — и не замечал. Стар облизал губы: хлорированная вода с мыльным привкусом геля. Да кто сказал этим придуркам, что они вообще достойны переступить порог ее дома?!

Под мышками кололось. Намылился и прошелся бритвой: если в жару отпускать там волосья, никаких дезиков не хватит. На всякий случай поскреб и щеки, хотя они, честно говоря, повода не давали. Открывачка, Лысый и некоторые другие пацаны солидно, по-взрослому обсуждали проблемы, связанные с бритьем, и Стар время от времени сомневался, всё ли с ним в порядке. И прыщей почему-то нет: с одной стороны, вроде бы классно, а с другой — это же, по идее, признак полового созревания… Как всегда, окинул себя в зеркале в полный рост. Да ладно!..

Приоткрыл дверь, впуская иллюзию прохлады, убедительную первые пару секунд:

— Ма! Ты рубашку погладила?

— Сейчас, Сережа, у меня суп на плите.

— Ну ма!!!

— Ты что, сильно торопишься? — Она выглянула из кухни, вся в бисеринках пота. — По-моему, у тебя еще есть время. Я освобожусь через десять минут.

Он вздохнул:

— Давай побыстрей, а? Надо еще цветы купить.

— Что, кроме тебя некому?

— Я же староста класса.

Магический титул помог, как всегда, он выручал в самых разных ситуациях, чем вполне компенсировал неудобства общественной нагрузки. Ей он тоже скажет: я пришел, потому что я староста класса. А вовсе не потому, что, оторвавшись от коллектива, подло надеюсь на особый подход во время экзамена. И тем более не потому, что… о чем она еще может подумать?

Мама вынесла из спальни рубашку на плечиках. Стар щедро втер в подмышки антиперспирант с запахом медицинского спирта. Вообще-то мама права: рановато выходить за полтора часа. Хотя ему же правда нужно купить цветы. И не хватать же первые попавшиеся…

Стар взял с полки конверт с голографическим драконом. Поразмыслил и сунул его в другой, белый, вытряхнув оттуда россыпь фоток «три на четыре», оставшихся от военкомата и паспортного стола. Заклеил, посмотрел на просвет: дракон и волна просматривались неясным пятном, по которому ни в жизнь не отгадать, что там такое. Он попросит ее не распечатывать конверт до послезавтрашнего вечера. И пусть Дылда и все, кто соизволил сдать по двадцатке, сколько угодно не верят, что он об этом попросил. А остальных он тем более заткнет, если посмеют что-нибудь вякнуть.

Черт… Надо было ненавязчиво расспросить в учительской, какие она любит цветы.

.. Уже на лестничной площадке стало страшно. Что цветы не те: действительно, что ей, инфанте, какие-то розы? У нее в замке, наверное, полы посыпали розовыми лепестками. И эта путевка, да еще в идиотском слепом конверте, будто взятка… Главное, не забыть выразить соболезнования. Когда?! Сразу, с порога?.. или сначала поздравить?.. или объяснить, почему, собственно… где…

Он чувствовал, что взмок, что запах пота легко берет верх над антиперспирантом, что необходимо срочно, развернувшись на сто восемьдесят градусов, бежать в душ… Но палец уже сам собой нажал кнопку звонка, отрезая пути к отступлению.

— Сейчас! — Приглушенный голос из сказочного замка с драконом.

Ее зовут Эва. Эва Роверта. Принцесса Эвита.

Клацнул замок.

Жаркий воздух с запахом ванили. Женщина в маленьком фартуке поверх черного платья. Что-то вязкое, непроглатываемое в горле…

— Здравствуйте… Ева Николаевна.

— Старченко, — она улыбнулась грустно, как будто сразу всё поняла. — Входи.

Здравствуй, папа!

У нас зима, очень холодно, некоторые деревья уже без листьев. Вчера даже камин затопили! На огонь интересно смотреть, почти как на море. Но в летней резиденции всё равно лучше. Я бы хотела всегда там жить.

Сеньор Ричес заказал тебе новые учебники. Это хорошо, потому что мы старые уже закончили. В этом году у нас гуманитарный уклон. Мне нравится. Распорядись, чтобы и дальше был гуманитарный, я эту математику терпеть ненавижу! А физику вообще. По ней и учебников нет, то есть они все неправильные, так сеньор Ричес говорит. Он мной доволен. Я уже пишу без ошибок на всех пяти языках! Говорит, я очень-очень способная ученица.

Правда, Вилья смеялся. «Попробовал бы твой сеньор Ричес так не сказать, ему бы знаешь что было?» А что бы ему было, папа? Вилья меня старше на год. Его мама кастелянша в зимнем замке. Мы дружим.

Ты представляешь, тут под северной стеной отражалка!!! Мне Вилья показал. Отражалка — это… Ну, она отражает, как зеркало, а если ходить туда-сюда, появляется картинка, из воздуха просто! Мы их много наделали, очень смешные, особенно где я с высунутым языком. Роза сказала: «Ты принцесса, тебе должно быть стыдно». Но мне не очень стыдно, они же всё равно попропадали потом. А так я тебе прислала бы на память.

Приезжай, папа! Тут хорошо, хоть и зима. А может, ты уже летом приедешь? В летнюю резиденцию, да? Тогда пока пиши письма подлиннее. Знаешь, Вилья говорит, что их вообще пишешь не ты. Врет, правда?

Твоя Эвита

21.02.12

ГЛАВА III

— Билет номер двадцать пять. Гы-гы. Исторический роман двадцатых годов прошлого века. Ни фига себе!.. Творчество Г. Ан-то-ко-ловского. Тю!.. А кто это такой?

— Не паясничайте, Бушняк. Если вы не готовы, кладите билет и можете быть свободны.

Что-то такое звучало сегодня в ее голосе. Неуловимое, как низкие частоты в треснувшей трубе органа. Бесстрастная и безжалостная звуковая волна, на пути которой лучше не стоять. Оказавшись в непосредственной близости от ее источника, это понимали все. Все до единого. От директрисы, которая после трех подряд неудовлетворительных оценок (а кто виноват, что класс явился тотально не готовым к экзамену?) выбежала из кабинета, вероятно, советоваться с кем-то вышестоящим, — и до этого недомерка, на глазах теряющего ошметья наглости и хулиганского куража.

Бушняк сглотнул, сник, встал из-за экзаменационного стола. Если он, великовозрастный второгодник, не сдаст экзамена и не будет переведен в следующий класс, то загремит прямиком в армию. Он был прекрасно осведомлен, что классная руководительница об этом знает. Но не мог предположить, что ей будет до такой степени всё равно.

Функция, принимающая экзамен по литературе в десятом классе. Не больше.

— Кто следующий?.. желающих нет? Тогда продолжим по списку. Дмитриев.

Как еще долго, тоскливо подумала Эва. Хотя, собственно, куда торопиться?

— Тяните билет.

Где-то на краю поля зрения короткопалая рука с обкусанными ногтями зависла над рядами белых прямоугольников. Проделала шутовские манипуляции — класс отозвался безрадостными нервными смешками — и наконец спикировала указательным пальцем вниз. Исчезла вместе с билетом. Поднимать глаз Эва не стала.

— Шестнадцатый.

— Хорошо, — она сделала пометку. — Идите готовьтесь.

— А если я без подготовки? — осведомился мальчишеский голос. — Мне тогда полагаются дополнительные баллы, правда?

По классу пробежал ропот, и стало очевидно, что тут кроется подвох; с этим Дмитриевым, с трудом припомнила Эва, никогда не обходилось без подвоха. Пусть. Сегодня она чувствовала себя неуязвимой, словно крепостная стена замка над морем. И такой же равнодушной.

— Попробуйте.

— Поэты-авангардисты начала века, — с порочным предвкушением в голосе начал Дмитриев. — Разнообразие направлений и школ. Творчество Петра Деомидова. Рассказываю. В начале века в поэзии пышным цветом расцвел авангардизм. Направлений и школ было великое множество. Наиболее ярким представителем своей школы был Петр Деомидов, прославившийся авангардистскими стихами. Второй вопрос: образ Никиты в повести А. Миненко «Хлеб». Это очень яркий, запоминающийся образ, в котором талантливый писатель А. Миненко мастерски раскрыл свое видение психологии главного героя. Повесть «Хлеб» по праву является образцом…

Она посмотрела вдаль, поверх головы отвечающего и прочих перепуганных, но любопытных голов. За последней партой в компании полусонной тетки из гороно страдал физик Лимберг. Встретившись взглядом с Эвой, мгновенно опустил глаза; ему было стыдно. За то, что малодушно согласился подменить директрису, что теперь истово, как невеста моряка, ждет ее возвращения, ну и, конечно, за свой будущий отчет о мероприятии, от написания которого никак не отвертеться. Эва усмехнулась. Ни малейшей жалости к Лимбергу она не испытывала.

Она вообще не испытывала сегодня никаких чувств.

— У вас всё? Два.

— А дополнительные баллы? — злорадно осведомился ученик.

— Это с учетом дополнительных, — пояснила Эва. — Придете на переэкзаменовку. И советую все-таки подготовиться. Кстати, Анна Миненко — женщина. Следующий!

Напоследок она скользнула взглядом по его лицу: растерянные гляделки между пунцовыми крыльями оттопыренных ушей. Как же так?! Ведь училка должна была оценить находчивость и натянуть удовлетворительную оценку, на чем и строился расчет; сорри. Сегодня ты имел дело с чистой функцией, лишенной чувства юмора.

Класс притих, затаился так, что с задней парты донесся шелест страниц дамского романа на коленях у гороношной тетки. Вопрос о желающих не стоял.

— Дымов, тяните билет. Андреева, вы готовы отвечать?

— Д-да, Ева Николаевна, — на бледную отличницу в очках было жалко смотреть; в смысле, кому-нибудь было бы жалко. — Билет номер семь. Периодизация литературы двадцатого века. В общем… ну… На сегодня существуют три основные периодизации литературы этого периода. Согласно первой из них, вся литература двадцатого века делится на три основных периода, каждый из которых, в свою очередь…

…Воинские почести свелись к бордовым подушечкам, куда прикололи кресты и многоконечные звезды нездешних орденов, да к залпу из ракетницы на треножнике, похожем на фотографический штатив. Караульные солдатики трясли в воздухе ненастоящими винтовками, увенчанными совсем уж опереточными штыками. Два цивила, курировавших церемонию, разумеется, были в штатском. Эва так и не смогла разобраться, с кем из них ей пришлось беседовать на днях. Оба смотрели на нее с одинаковым дежурным сочувствием, за которым нарочито маячило некое тайное, даже интимное знание — и укоризна: вас же предупреждали, Ева Николаевна. Вслух ничего подобного, конечно, не произносилось. И она отмахивалась от расшифровки этих взглядов, пытаясь сосредоточиться на другом, на важном и главном; хотя бы теперь…

Не получалось.

Всего лишь толстенный слой грима на мертвом лице, расплывающийся и меняющий цвет от жары. Блики на складках лиловой ткани, чересчур яркой, блестящей и хлипкой, наверное, после химчистки. Белые перчатки; а вот это неправда. Белых перчаток он никогда не носил… ни в прямом, ни в переносном смысле. Ну и что?

А потом была земля. Сухая, но липкая, никак не желавшая счищаться с ладони. Те же солдатики, прислонив винтовки к оградке соседней могилы, браво накидали лопатами приличный холмик. Просто перекопанная земля. Потом, когда она осядет, они, вероятно, поставят что-то вроде памятника… Эва подумала, что никогда больше сюда не придет. Зачем?

Ракетница оказалась, по-видимому, самодеятельной, из тех, какими особенно феерические граждане поддерживают новогодний салют. Оглушительно хлопнуло по ушам, в горячем воздухе мигнула вспышка, а затем сверху посыпались, кружась, вполне материальные пожароопасные искры. Одна из них пропалила блузку на плече, обожгла кожу, и Эва вскрикнула, а цивил…

— У вас всё?

— Всё, — пролепетала Андреева. Отличница, золотая медаль… для чистой функции это не аргумент. Отвечала она средненько, на восемь-девять. Но, пожалуй, пару дополнительных вопросов заслужила:

— Когда и где состоялась премьера спектакля по пьесе Леонида Ланового «Порох»?

Девочка прикрыла глаза под очками и, будто читая с невидимого листа, отрапортовала:

— Двадцать пятого июня двенадцатого года. В театре Современной драмы.

— Правильно. А как вы считаете, почему герой пьесы предал свою невесту?

— Потому что… — Она сглотнула. Сняла очки, сразу став еще некрасивее, потом снова их надела; за стеклами, словно дождь, собирались слезы. — Он ее… мне кажется…

— Вы не читали, — подытожила Эва. — А в учебнике этого нет. Восемь баллов. Можете быть свободны.

Отличница всхлипнула, рывком вскочила, метнулась за вещами — на пол с грохотом свалились и ее сумка, и хрестоматия из-под парты соседа, — и уже в дверях впечаталась длинным носом в декольте директрисы. Почуяв свободу, с последней парты, произведя не меньший, чем Андреева, грохот, сорвался физик Лимберг; напрасно, его явно не собирались так просто отпускать. Директриса держала паузу. Под ее взглядом чиновница из гороно никак не решалась перевернуть страницу.

Наверное, всё это было смешно. Эва опустила глаза на список:

— Евстратова, тяните билет. Васильченко, я вас слушаю.

— Перерыв! — вклинился зычный голос директрисы. — Экзамен будет продолжен в четырнадцать ноль-ноль. Зайдите ко мне, Ева Николаевна.

Класс тихо, без энтузиазма повставал с мест. Эва пожала плечами и закрыла журнал. Функция прервана, только и всего.

В коридоре она столкнулась с Лимбергом. Физик прогуливался вдоль стены, почитывая цитаты великих на дощатых планшетах. Действительно, чем не достойное занятие. Притормозила — не из сочувствия, просто чтобы оттянуть визит к директрисе. Беззвучные тени учеников скользили мимо, стараясь по возможности слиться с интерьером; первый взрыв возмущения донесся снизу мгновением позже, будто далекий гром вдогонку уже погасшей в небе вспышке.

— Зря вы так, Ева Николаевна, — бросил Лимберг, конспиративно задрав голову к планшету.

— Что — зря?

— Устроили разгром. Катя Андреева идет на золотую медаль, вы же знаете. Кроме того, я уверен, что она читала пьесу, просто вы своим вопросом поставили девочку в тупик. Зачем?

— Что — зачем?

— Зачем вам это понадобилось?

Забавный получается разговор, констатировала Эва без намека на внутреннюю улыбку. Самое смешное, что Лимберг однозначно пишет в уме его стенограмму. И цель у него, конечно, самая благородная: разобраться, понять, помочь. Все вокруг словно сговорились ей помогать!..

…настоял, что ожог надо смазать мазью, предусмотренной для подобных случаев личной аптечкой сотрудника цивильных спецслужб. Аптечка находилась в кабинете, том же самом — или точно таком же, — где Эва была в прошлый раз, и в позапрошлый, и так далее. Дракон, семейное фото, компьютер, почему-то развернутый монитором на три четверти к двери. Хотя, впрочем, понятно, с какой целью. Чтобы сразу. Наповал.

— Извините, — довольно убедительно смутился цивил, возвращая монитор в исходное положение. — Перед церемонией я как раз занимался… Мы заблокировали сигнал их сервера, ведутся переговоры. Можете не волноваться, кроме нас с вами, этих фотографий пока никто не видел.

«Пока» у него вышло профессионально, почти без нажима. И времени ей дали ровно столько, сколько нужно. Дабы успела узнать и ужаснуться, но не особенно разглядела детали, вряд ли столь пикантные, как того требует классика жанра. Далее подразумевалась внятная душеспасительная беседа, каковая, разумеется, и воспоследовала. Скучная, словно похоронный штатский костюм.

Вот тут-то Эве и сделалось всё равно. Женщина стала функцией. На тот момент — аналитической функцией, размышляющей, как такое возможно. Технически.

С фотографиями проще всего: на вооружении цивилов наверняка имеется любая оптика. Действительно ли они размещены в реально существующем интернет-издании? Она тогда скользнула взглядом по шапке сайта бездумно, не прочитав, — да какая разница. Подбить же стаю десятиклассников не идти на день рождения к училке тем более проще простого. И, наверное, совсем нетрудно соответствующим образом проинструктировать отдельно взятого мальчика пятнадцати лет…

Но неужели они срежиссировали даже искру от салюта?

* * *

Дылда рыдала отчаянно и молча, не снимая очков: из-под оправы с запотевшими стеклами блестели мокрые щеки и шмыгал малиновый нос. Смотреть на нее было жалко. Даже Открывачке.

— Не реви, — миролюбиво сказал он, возлагая пятерню на ее плечо; естественно, с высоты парапета. — До осени возьмут нормальную литераторшу. И причапаем толпой типа пересдавать: ты, я, Бейсик…

Дылду передернуло — то ли от прикосновения, то ли от предложенного синонимического ряда; так или иначе, Открывачка потерял равновесие, чуть не полетел с парапета на газон и выматерился, помянув Дылду уже в одном ряду с училкой, писателем Антоколовским и прочими классовыми врагами. Затем уселся поудобнее, подвинув Воробья, и закурил что-то самокрутное, мерзкое. Впрочем, тут, на свежем воздухе, почти не чувствовалось.

— Расслабьтесь, — сообщил Бейсик. — Пересдадим уже сегодня. Еве кое-что популярно объяснят, приведут некоторые соображения, и… — Он многозначительно хихикнул. — А кое-кому и без того светит гарантированное двенадцать.

Дылда подняла зареванные глаза. Без очков — очки она протирала носовым платком. Высморкалась туда же, несколько раз моргнула и снова их надела.

Бейсик молчал, обернувшись к дверям школы. До них отсюда было самое малое шагов десять, но интуиция никогда его не подводила.

Двери отворились медленно, артистично, и в проеме показалась Марисабель. Плавно, никуда не торопясь и никого не замечая, поплыла вниз по ступенькам; эротизм ее движений напрочь перечеркивал и клетчатую юбку ниже колен, и косичку за спиной, и полное отсутствие косметики. Бейсик присвистнул. Воробей и Открывачка заерзали на парапете. Дылда чихнула.

— Вот западло, — бросила Марисабель, поравнявшись с группой. — Если б знала, пошла бы первая отвечать. А теперь торчи тут до двух… Как будто у меня своих дел нет.

— Ты шо? — не понял Лысый. — Она же всех валила!

— Плевать, — отозвалась Марисабель.

Загадочности в ее тоне было не меньше, чем у Бейсика, а неотразимости гораздо больше. Навстречу длинной сигарете, извлеченной из скромного портфельчика, защелкали зажигалки. Дылда поморщилась, но всхлипывать перестала.

— Это всё потому, что мы не пошли к Еве на день рождения, — тускло выговорила она. — Я бы на ее месте тоже обиделась.

Марисабель искоса бросила на нее взгляд, в котором аккумулировалось всё, что она думала о перспективах Дылдиного одинокого сорокалетия. Но тема не стоила того, чтобы ее развивать. Однако и подавать сногсшибательную новость вот так сразу, без эффектной паузы, не хотелось. Да и присутствовали не все, кого Марисабель желала бы видеть при ее оглашении. Так что она сексуально затянулась и оперлась на парапет, раздвинув локтями Воробья с Открывачкой.

— Как сообщают компетентные источники, — изрек Бейсик, — Ева Николаевна не скучала.

И замолчал, торжествующе глядя на Марисабель. Один-ноль. Попробовала бы она теперь заикнуться о чем-нибудь своем. Зашикали б насмерть.

— Что, неужели Блинбергу обломилось? — схохмил Лысый. Все прикололись, но ненадолго; из разрозненных смешков образовалась тишина.

— Ну? — нетерпеливо пискнул Воробей.

Бейсик наслаждался.

Открывачка спрыгнул с парапета и несколько раз прошелся туда-сюда по плиткам аллеи, едва не сбив с ног Дылду, попятившуюся на газон. Как ни странно, на бесхитростной Открывачкиной физиономии шевелилась работа мысли. Остановился он внезапно, так что из-под подошв его кроссовок взметнулась пыль, словно из-под колес резко тормознувшего автомобиля. Развернулся к Бейсику:

— Стар?!

— Стар, — чуть разочарованно, однако не без уважения подтвердил тот.

— Убью гада.

Дылда вздрогнула, споткнулась о бровку. Лысый и Воробей переглянулись, пытаясь переварить ошметья информации; выспрашивать более полную версию было стремно. И только Марисабель, выпустив к небу узкую, как миниатюрный смерч, струйку дыма, требовательно заявила:

— Не поняла.

— Шо тут непонятного, — процедил Открывачка. — Я всегда говорил, что он сука последняя. Поперся. Еще и с подарочком небось. За общее бабло. Сволочь.

Бейсик хихикнул. Он никогда не выдавал всю ценную информацию сразу, только порционно. И все об этом знали.

— Ну? — не выдержала Марисабель. Два-ноль.

— Не стоит жалеть бабки на прощальный подарок любимой учительнице, — игнорируя одноклассницу, сказал Бейсик, интимно склонившись к Открывачке; вообще-то они оба и не думали сдавать никаких денег. — Тем более что наш староста отработал за всех. Вот только не надо завидовать.

— Кому завидовать? — зазвенела Дылда.

Бейсик развел руками:

— Вопрос, конечно, интересный. Я бы ответил, что Еве: в ее-то возрасте!.. но, если подумать, — он поморщился. — Ковер у директрисы… фи. Хоть бы дали уволиться по собственному желанию. А зато кому-то — двенадцать баллов. Так что, возвращаясь к вопросу, это с какой стороны посмотреть…

— Стар идет, — с подчеркнутым безразличием бросил Воробей.

Все обернулись: синхронно, как на торжественной линейке.

Стар шагал по параллельной аллее школьного сквера, периодически скрываясь за тополями и снова появляясь в геометрически одинаковых отрезках между ними. Его баскетбольная фигура в костюме и при галстуке отталкивалась от земли пружинисто, словно собираясь взлететь; и точно, на подходе к очередному дереву Стар взмахнул «дипломатом», перебрасывая его, будто мяч, в другую руку, и в высоченном прыжке коснулся косой ветки, нарушавшей форму тополиной кроны. И пошел дальше, чуть запрокинув голову, как если бы подсчитывал ласточек в небе. Одноклассников он, разумеется, не видел. И плевать на них хотел — с высокого, понимаете, дерева.

Дылда подалась вперед, опять топча газон, однако передумала, не окликнула. Открывачка стиснул кулаки и пробормотал что-то матерное сквозь зубы. Лысый хмыкнул, Воробей негромко, но расчетливо присвистнул. Бейсик состроил одну из своих многовыразительных гримас, значение которой можно было бы описать как минимум в двух абзацах.

— А я прошла кастинг на реалити-шоу «Я — звезда»! — очень громко объявила Марисабель. — Съемки начнутся через три дня!! В Срезе!!!

Она спрыгнула с парапета, но неудачно — зацепилась юбкой за какой-то выступ, причем подол задрался некрасиво, без намека на сексуальность. Марисабель дернулась, раздался треск, и сзади над коленом обвис прямоугольный лоскут. Правда, Стар этого не увидел.

Он вообще ничего не видел, кроме ласточек и слепящего солнца.

Здравствуй, папа!

Сегодня у нас идет дождь. И вчера шел. А позавчера немножко шел, а потом перестал, и над морем была радуга. Большая-большая, больше арки над подъемным мостом. Кстати, мост скрипит и качается, просто ужас. Роза боится и ходит в купальню через черный ход. Рабочие на той неделе обещали, что завтра починят. Но дождь.

Сеньорита Мария говорит, что у нас скукотища. Сеньорита Стефани тоже так говорит. Еще они всё время болтают, как весело в городе, и с какими мальчиками целовались, и про модные платья, и про кто чей отец. Они всё время надо мной смеются, когда я не вижу. Папа, ну пусть они уедут! Зачем они? С ними дружить совсем неинтересно, потому что дуры. И Драго они боятся.

Я тебе хотела написать не про них, а про Драго. Роза распорядилась, чтоб его закрыли в башне, представляешь?! По-моему, она превышает полномочия. Может, поменяешь мне дуэнью? Кастеляншу же поменяли. Или прикажи ей. Там бойницы нестекленные и дождинки залетают. И ему грустно, наверное. Он же инициированный, он всё понимает. И разговаривать с ним интереснее, чем с сеньоритами. А Роза перепугалась, потому что мы летали над морем наперегонки. И всех пажей с их дикими драконами победили!!! Пусть его выпустят!

А вообще у нас всё хорошо. Только грустно из-за дождя. Море совсем серое. Я читаю книжки, но мне не все дают. Одну Роза вообще поставила на самую верхнюю полку во второй ряд и закрыла в чулане стремянку. А сеньорита Стефани говорит, очень интересная. Ты прикажи, чтобы мне дали! Называется «Декамерон».

Хотела написать, чтоб ты приехал. Но ты же все равно не приедешь, у тебя дела и долг перед Родиной. Я понимаю. Я же принцесса.

Тогда забери меня отсюда!!!

Твоя Эвита

21.09.14

ГЛАВА IV

Зампродюсерша сказала, что перезвонит сегодня во второй половине дня. И до сих пор не позвонила. Маша начинала нервничать.

Более идиотского занятия, чем торчать на этом чердаке, трудно было бы измыслить — даже с поправкой на богатую Толикову фантазию. Жара под раскаленной крышей стояла неимоверная, от пыли и паутины не продохнуть, а кроме того, периодически нападали сомнения, берется ли здесь, ввиду леса теле- и радиоантенн над головой, сигнал мобилки. Но хуже всего, конечно, был сам Толик.

— Машка, смотри! Мужик на балкон вышел. Голый! Щелкни.

— На фига? Это же другой балкон.

— Ну, мало ли… все-таки сосед. Может пригодиться.

— Тебе нужны снимки всех соседей? Знаешь, сколько в доме квартир?

— А тебя жаба давит? Не на пленку же снимаешь, а на цифру… ну Машка! Он уходит же!.. ну вот, ушел.

— Правильно сделал. Я, пожалуй, тоже пойду.

— Машка!!!

Толик метнулся к ней с другого конца чердака — ему вообще не сиделось на месте, словно барышне в ожидании прихода кавалера; сходство усугубляли беспрестанно шевелящиеся пухлые губы и длиннющие ресницы. Журналиста-папарацци в засаде Маша представляла себе несколько иначе. Раньше. Теперь-то она давно привыкла.

— Не дергайся, я пошутила. Еще полчаса жду. И всё!

Лучше б она ничего не говорила. Толик, естественно, тут же начал канючить:

— Ну Машка-а-а… Это же наша козырная тема! Мы не можем вот так взять ее и слить! Да после того, что мы с тобой в прошлый раз…

Прошлым разом Маша действительно осталась довольна. Чисто технически сделать приличные снимки с этой точки, под углом, сквозь двойное и, по правде говоря, давненько не мытое стекло — хорошо хоть, не бликовало, солнце как раз успело опуститься за крышу, но еще не стемнело… Всё равно: это было практически невозможно — а она смогла! Маша любила делать невозможные вещи. Что, наверное, и сближало ее с Толиком. Больше никаких точек соприкосновения между ними не наблюдалось.

Сейчас нужные окна вовсю сверкали бликами. Прищурившись, она с трудом разглядела в глубине комнаты силуэт дивана и тумбочки с грибочком абажура; а вот стола у окна не было. Наверное, складной, расставляется только по торжественным случаям. Вот и отличненько, без него лучше видно. Если, конечно, будет на что смотреть. Нет, правда, долго там еще?

Маша в сто двенадцатый раз проверила мобилку — пашет — и закурила сто двадцать пятую сигарету. Некурящий Толик поморщился и отодвинулся в противоположный угол. Даже тут они категорически не пересекались. И ничего, отработали вместе восемь с половиной месяцев.

В сто семидесятый раз захотелось самой перезвонить зампродюсерше, но делать этого было нельзя: вдруг они там именно в данную минуту совещаются или, что еще хуже, заверяют выбранную кандидатуру у спонсоров? Милосердно пустив дым в окошко, она обернулась к Толику:

— Слушай, а что ты будешь делать, когда твой грант закончится?

Толик захлопал ресницами. Мыслить такими философскими категориями, как конечность гранта, он был неспособен в принципе. А пора бы научиться.

— Ну, как… наверное… Да ладно, Машка, к тому времени у нас уже будет посещаемость о-го-го, и рекламодатели подтянутся, и вообще… Меня сегодня утром убить хотели, а ты — грант!

Она вздохнула. Тысяча сто первый раз за последние два часа! Ну можно быть таким занудой?

— Ты еще расскажи, как шпионы поставили глушилку нам на сервер.

— Я не знаю, кто именно поставил. Но я их вычислю, не сомневайся! Если, конечно, они меня раньше не…

Толик шмыгнул носом. Он был очень впечатлительный.

— Просто надо не жлобиться и найти нормального провайдера. И попробуй переходить дорогу на зеленый свет, о'кей? Говорят, помогает.

— Тот тип на грузовике перся на зеленый! То есть на красный… ну, ты поняла…

Маше надоело его понимать. Куря в окно, она разглядывала балкон — не тот, с которого ушел оставшийся неотснятым голый мужик, а нужный, выпиравший из стены рядом с бликующими стеклами. Вот на балконе освещение было супер. Но в прошлый раз никто на него так и не вышел. И сегодня — вряд ли, разве что снять с веревки две белые блузки и черные брюки скучного фасона. Бедная зашуганная училка. Сорокалетняя. И с чего Толик к ней привязался?

Она высунулась и посмотрела вниз. Между домами было максимум метров пять-шесть. В этот отрезок втискивались узкий тротуар, дорога для особо вежливых водителей: только после вас! — цепочка приплюснутых каштанов-недоростков, трапеция газона с жухлой травой и мусорный бак, в который большинство выносителей мусора почему-то не попадали: сверху концентрический круг из бутылок и бумажек смотрелся даже стильно. В баке сосредоточенно рылся бомж.

Маша бросила вниз окурок и тоже не попала — ни в бак, нив бомжа. Кружащуюся искорку унесло ветром далеко, за несколько подъездов. Но бомж всё равно поднял голову: интуиция. Он был колоритный, с рыже-седой бородой и крестом в прорехе этнической хламиды с остатками вышивки. Всё это Маша рассмотрела в длиннофокусный объектив. Из любопытства.

— Снять?

— Что? — встрепенулся Толик.

— Мужик в мусорке роется.

— Сними, — разрешил он. — Может быть, пригодится.

Вообще-то за социалку неплохо платили в предвыборной газете одного кандидата-коммуниста. Но пускай Толик думает, что она старается ради него. Бомж нагнулся, выудил из бака что-то большое, темное, видимо, из одежды, встряхнул, приложил к себе, слегка откинувшись назад, — вышел неплохой репортажец, особенно прикольный из-за нестандартного ракурса. Длинная пластичная тень бомжа так и просилась поснимать ее отдельно, но фигушки: это было бы уже пустое эстетство. В стиле Васи-Коли, А может, как раз ему зампродюсерша уже и позвонила?!

На процедуре отбора звездулеток они присутствовали все трое: Маша, Вася-Коля и пожилой фотохудожник с посеребренной бородкой и оптикой начала века. На его снимках нимфетки выглядели целомудренными и воздушными, словно феи, все до единой с огромными прозрачными глазами. Маша даже хотела порасспросить, как он добивается такого эффекта, но пожалела дедушку: ему явно не светило. А вот Вася-Коля напрягал. И снисходительным взглядом, и репликами не в тему, и покровительственной рукой у нее на плече, да и вообще своим существованием на свете.

Если б не это, она прикололась бы по полной программе. Видели б сами барышни, как проходит так называемый «отбор на кастинг»! Ну, несколько номеров внесли в список, не утруждая себя просмотром фотографий — ладно, это святое, чьи-то наверняка даже не любовницы, а дочки. Но затем!..

Перед монитором сгрудились: зампродюсерша, второй зампродюсер, режиссер, главный оператор, парочка редакторов, неутвержденные кандидаты в операторы, визажисты и фотографы, плюс некоторое количество совершенно левого народа, — так что рука Васи-Коли на Машином плече была где-то оправдана. Компьютерщик листал бесконечные страницы, полные фоток-баннеров размером с полспичечного коробка, кликая на те, которые указывал его внутренний генератор случайных чисел — или чей-нибудь голос из публики за спиной. Барышня увеличивалась, и публика вслух давала ей оценку.

Дальше всё происходило точь-в-точь как на гладиаторских боях в древнем Риме. Там ведь тоже, наверное, имели место быть вперемежку и опущенные, и поднятые пальцы, и никто не пересчитывал их в процентном соотношении. Какое из прозвучавших междометий лучше доходило до компьютерщика, парня с прыщавым бритым затылком, так и решалась судьба нимфетки. Вот чьи, оказывается, в лесу шишки. Кто бы мог подумать.

Игра уже начинала надоедать, когда в нее внес разнообразие лысый ледокол, с налета взломавший толпу. Маше досталось от ледокола локтем под дых, поэтому она не сразу его узнала. Но вообще-то масс-медиа и рекламная индустрия давно не оставили никому в стране таких шансов. По сплетням, он тоже пока не был утвержден на роль ведущего шоу, в том смысле, что еще торговался из-за гонорара. Однако насчет собственности на шишки в лесу имел свое мнение.

— Вот, — сварливо бросил ледокол. — Хоть что-то оригинальное. Портрет покажи. Да. Хоть с одной можно будет работать.

Он сделал разворот, начисто сметая левый фланг самозваных арбитров; но Маша стояла справа и успела отметить, что фотография ее. Это радовало. Зато красовалась на снимке дурочка с татуированной розой на плече: всё, кроме розы и гигантских губок трубочкой, ехидно уходило в перспективу и расфокус… ну-ну. В целом чувства получились двойственные: ваша теща в вашей же машине и далее по тексту. Правда, у дурочки еще есть шанс не пройти кастинг… вряд ли, раз уже сам обратил на нее внимание. Но пофиг. Почему она не звонит? Может, угодила с утра под грузовик, эта зампродюсерша?!..

Солнце ушло, лишив бомжа импозантной тени, а окна училки — бликов. Впрочем, ее всё равно до сих пор не было дома. Маша досчитала до пятнадцати и поглубже вдохнула пыльный воздух. Бедный Толик.

— Машка!!! — вдруг заорал он восторженным шепотом. — Внимание!! Идет!

Бог весть что. От неожиданного Толикова крика — не звук, а горячая игла в шею — Машу передернуло, теперь она медленно приходила в себя и злилась. Тоже мне. Как будто сорокалетняя тетка не должна возвращаться вечером домой. Усталая, помятая, поникшая и, главное, совершенно одна — невероятное везение, ничего не скажешь. Эксклюзивная возможность отснять, как она входит в подъезд, а потом валяется у себя на диване. Или в лучшем случае выбирается на балкон за штанами и блузками.

— Работай, — приказал Толик.

Маша пожала плечами и щелкнула училку в компании с бомжем. А что, может, коммунист и купит. Интеллигенция у нас, говорят, тоже нищает.

— Еще, — жарко шептал Толик, — еще!..

Послушал бы его кто-нибудь из-за дверей. Ей стало смешно:

— На фига?

— Пригодится. Я чувствую. Из-за фуфла сервер не глушат. И тем более не пытаются…

Выслушивать эту бредятину в тысячу сто второй раз было бы слишком, и Маша отключилась с его звуковой дорожки, сосредоточившись на происходящем внизу. Училка и бомж держали мизансцену. Стояли как вкопанные, любуясь друг другом. Снимать их становилось скучно.

Первым пошевелился бомж. Отвернулся и направился к следующей мусорке. Он успел приодеться в извлеченное из бака: то ли куртку, то ли пиджак темно-фиолетового цвета, — и уже не выглядел таким колоритным. Отвлекшись на бомжа, Маша пропустила тот момент, когда училка вышла из ступора и опрометью бросилась в подъезд. Поймала в кадр только спину за уже закрывавшейся дверью.

И тут запела мобилка.

— Алло! — И Толик, и училка, и тем более Лиловый полковник начисто испарились из Машиной жизни. — Да, я слушаю. Когда? Да, конечно, буду. Не забуду, что вы!.. и паспорт, и код. Спасибо. До завтра!

— Машка!!! — завопило что-то левое над ухом. — Снимай, ты чего?! Живо снимай!!!

Она умиротворенно улыбнулась и выглянула в окно: там не было никого и ничего, кроме сумерек.

— Это лажа, Машка, — принялся нудить Толик. — Он всё время был здесь, в подъезде! Раньше нас пришел. Какая лажа! Ну чего ты тормозила? Они что, не могли перезвонить?! Сняла бы хоть, как он выбегает через две секунды после того, как она вошла, выложили бы с таймером… а теперь… блин!..

Маша прищурилась. Она видела не мусорку и приплюснутые каштаны, а море с металлическими искорками на спинах волн. И скалы. И дракона в разноцветном ошейнике. Она только раз в жизни была в Срезе. Еще с «Зенитом».

— Кто, бомж? — спросила невпопад.

* * *

Она устала. Она нечеловечески устала. А значит, надо разуться, снять колготки и лечь на диван, ногами на валик. Три простых движения — или четыре, считая с короткой цепочкой шагов по комнате. А если еще переодеться в домашний халат… нет, это было бы слишком. Неподъемно, как стопка бетонных блоков на соседней стройке. Хотя бы колготки и диванный валик. Всего несколько шагов…

Сидела в коридоре на тумбочке для обуви. Не встать. Не пошевелиться.

Кто-то, столкнувшись с непостижимым, враждебным, безликим, — спасается, действует, да хотя бы думает, пытаясь разобраться в происходящем. Она, Эва, просто впадает в ступор. Тупой ступор без движения тела и мысли. Так было всегда. Всё, на что ее хватало, — замереть, окуклиться и как-то пережить. А пережить можно всё. Даже смерть. Даже собственную, не то что чужие. Она знает.

Хорошо, что сегодня больше никуда не надо идти. И завтра. И послезавтра. И в понедельник. Запереться в скорлупе, отлежаться на диване… до дивана еще нужно добраться. Потом. Потом постепенно, одно за другим, начнут проклевываться основные рефлексы, реакции, чувства. И когда наконец наберется полный комплект, совместимый с жизнью, окажется, что она всё равно опоздала. Любые резкие движения бессмысленны, поскольку время не имеет обратного хода. Ни на двадцать лет, ни на неделю, ни на несколько секунд. Она опоздала уже. Так какая разница?

Пахло ванилью. До сих пор пахло ванилью, потому что приготовленного на тридцать человек одному хватит практически на месяц. Правда, не в такую жару. Скоро придется все это выбросить. Черствые остатки пра… Да, праздника. Можно и так сказать.

За день до похорон отца она стояла у плиты, высаживая на противень ряды именинных пирожных. Назло? Кому? Да нет, не назло. Просто она уже тогда начинала чувствовать, как возвращается невидимое, беспощадное. Оно пронизывало их жизнь всегда, но должно было кончиться с его смертью. Ничего не кончилось. Наоборот.

И она не отменила, оставила себе этот праздник — вопреки собственным чувствам, приличиям, здравому смыслу. Она действительно их ждала: толпу двоечников, нимфеток, хулиганов, спортсменов, отличниц, наркоманов, лодырей, панков, геймеров, скрипачей, зубрил, рокеров, прогульщиков, подлиз… Она никогда не была хорошим классным руководителем. Они никогда ее особенно не любили. У них было масса и мелких, и мерзких недостатков — и одно достоинство на всех.

Они не могли иметь к этому отношения. Слишком юные. Слишком другие. Не могли.

Теперь она так не думала. Впрочем, она не думала вообще. Ни о чем.

Со школой, слава богу, покончено. Может, и не стоило вот так сразу класть на стол заявление, написанное прямо в коридоре, размашистым почерком, корявым от капель краски на стене. Может, директриса вообще собиралась задействовать другие, вполне традиционные рычаги воздействия. Но рисковать не было сил. Еще одной порции шантажа — даже грубого, доморощенного — Эва не выдержала бы. Впала бы в ступор еще там, в директорском кабинете. Смешно.

А так сил хватило на многое. Довести до конца экзамен, так же, как и начинала — функционально, беспристрастно.

Собственно, после подачи заявления она могла бы этого уже и не делать. Очень может быть, что экзамен с такими результатами руководство предпочтет признать нелегитимным, и весь класс заставят пересдавать новому педагогу. Но ребятам полезно узнать о себе правду. Маленький кусочек правды о крохотной и далеко не самой важной части жизни — знаниях в области родной литературы. А ни на какие другие области учительница и не должна претендовать.

Средняя оценка по классу — пять-шесть. Девять человек с неудовлетворительными отметками направлены на переэкзаменовку. И один, Сергей Старченко, получил двенадцать баллов. Он единственный знал на двенадцать.

Затем Эва поехала на квартиру отца: цивил на похоронах сказал, что печати сняты, и она решила не откладывать. Там надо было убрать и проветрить. Собственно, и убрать, и проветрить следовало самое малое месяц назад. Как всегда, проявив твердость, преодолев сопротивление отца, а лучше всего — выждав момент, когда он заснет. По-другому не получалось. Полковник Роверта ненавидел открытые окна, потому что за ними обитала жизнь. Чужая, чуждая и вроде бы вполне счастливая; он предпочитал ее игнорировать.

Полковник Роверта боялся открытых окон.

Ненависть была сильнее страха, она глушила его, как рыбу динамитом, парализуя и переворачивая кверху брюхом. Но если Эва могла бы наплевать на отцовскую ненависть, широко распахнув створки и впустив солнце и воздух, то поступить так же со страхом — а значит, и с гордостью, честью, стыдом — было сложнее. Гораздо сложнее. Донельзя.

Тем более что отец, как всегда, оказался прав.

В его квартире привычно пахло книжной пылью, прокисшей пищей, старостью. Непривычно — куревом, перегаром и едкой парфюмерией ментов и журналистов. Оба набора запахов существовали параллельно, не смешиваясь, словно вода и подсолнечное масло в одном стакане. От обоих надо было избавиться.

Эва начала с кухни, где сконцентрировались следы чужаков: затоптанный пол и забитая раковина, тарелки, превращенные в пепельницы, и хрустальные фужеры, из которых пили кофе, полки в снегу рассыпанной муки и распахнутый холодильник в черной плесени… Из бара исчезли бутылки коллекционных коньяков и вин; мародеры, думала она с отвращением, уничтожая тряпкой застарелую грязь и свежие отпечатки чужих пальцев. Отец запрещал даже прикасаться к этим бутылкам, приберегая их до неизвестно каких времен. Теперь они, наверное, проходят как вещественные доказательства. По закрытому и никому не интересному делу.

Она распахнула окна: ручки повернулись легко, без малейшего сопротивления. Наверное, эти, покурив и выпив кофе на чужой кухне, тоже по-хозяйски проветривали ее. А затем опять курили, опять варили кофе, украшая плиту коричневыми звездами… Плиту Эва малодушно оставила на потом. Прошла в комнату.

Солнечный луч лежал на полу узкой пунктирной линией, пробившейся сквозь портьеры и жалюзи. В рассеянном столбе света покачивались чешуйки пыли. Со всех сторон наползали книги — плотно сомкнутыми челюстями корешков, кое-где со щербинками нестандартного формата. Эва провела кончиками пальцев по собранию чьих-то сочинений: пыли, разумеется, не было. И нумерация томов: пятый-шестой-седьмой, первый-второй-третий… Вынимали пачками, а затем ставили на полку как попало. Что искали — деньги, документы, письма? Глупо. Отец никогда не прятал деньги и тем более документы в книгах. А письма… да ему никто и не писал. Только она. Давно.

Письменный стол, конечно, тоже перерыли до основания. Выдвигать ящики и убеждаться в этом она не стала. Лучше сначала перетрясти вещи в шкафу и убрать с дивана белье и наваленную грудой одежду. Бесформенная груда, Эва запомнила, громоздилась там еще в тот день… значит, это не следы обыска. Наверное, отец искал мундир. Лиловый мундир, который она сама много лет назад упаковала в непрозрачный пакет, переложив веточками лаванды…

Запах лаванды. Слишком застарелый, слишком сильный, чтобы его полностью перебила вонь мусорного бака. Если б не запах, Эва не обернулась бы. Не остановилась. Не заметила…

Но этого не могло быть! Она же видела: восковой подбородок над лиловым воротничком. Там, на похоронах… Полковничьи погоны и золоченые нашивки на рукаве. Лоснящиеся до бликов складки сукна, искры непотускневших почему-то пуговиц… и белые перчатки.

Фальшивка.

В гробу на нем был фальшивый мундир, и она знала об этом уже тогда.

А в тот день, когда отец застрелился, когда она узнала об этом из радионовостей в машине физика Лимберга, когда взбежала по ступенькам, едва не пропустив этаж, когда так боялась опоздать, хотя опаздывать, по сути, было уже некуда… Пахло ли тогда в его комнате лавандой?!

Табаком. Чужой парфюмерией. Порохом. Кровью. И, в общем, всё.

А настоящий мундир Лилового полковника — на плечах бомжа, который, похоже, только что выудил его из мусорного бака. Напротив ее подъезда. На другом конце города.

Каким образом? Кто?! Зачем?!

Вопросы кружили вокруг, наседали, словно назойливые насекомые. Но не было сил. Даже на то, чтобы, встряхнувшись, отогнать их прочь. И тем более чтобы попытаться на них ответить. И они садились, непуганые, на ее поникшие плечи, наглея и множась: почему?.. когда?.. как?.. что же теперь будет?..

Из комнаты донесся телефонный звонок. Цивил? Директриса? Или, может, Лимберг? Ну и пусть. Позвонит и перестанет.

Звонки методично, один за другим, прессовали голову вибрирующим поршнем. Звонивший, кажется, не собирался сдаваться. На сопротивление, пусть и пассивное, требовались силы. А сил не было. В конце концов оказалось, что гораздо легче встать, пересечь комнату, перегнуться через диванный валик к тумбочке с телефоном. Эва хотела просто приподнять трубку и положить ее на рычаг. Нет, лучше мимо рычага, чтоб не перезвонили. Но вместо этого машинально поднесла ее к уху:

— Алло?

— Добрый вечер, сеньорита Роверта. Позвольте выразить вам наши искренние…

Она не пыталась узнать голос, да что там, даже определить его как мужской или женский… Только язык. На этом языке теперь, после смерти отца, некому было с ней говорить. Во всем городе. Во всей стране. Вообще.

— Вы ошиблись, — тихо бросила на другом языке, на том, который уже десять лет преподавала в школе. И повесила трубку.

…Зато она уже была на диване. Могла лечь и вытянуть ноги. Без помощи рук сбросила туфли, и они с глухим стуком упали на ковер там, возле тумбочки. Стало значительно легче, словно расковали ядро с кандалов… еще колготки. Ладно, колготки — потом.

По потолку тянулась змеистая трещина, голова змеи ныряла за струну для тюля и занавесок. И занавески, и тюль были смяты и загнаны в угол за балконной дверью: бессильный вызов многослойной защите отцовских окон. За стеклом, если смотреть отсюда, наискось и снизу, виднелся чердак дома напротив с темнотой за приоткрытой пыльной рамой. С того чердака, наверное, было бы легко взять ее, Эву, в оптический прицел.

Рывком встала с дивана; от резкого движения закружилась голова, потемнело в глазах. Постояла, придерживаясь обеими руками за край этажерки. Цивилы предлагали ей бегство, исчезновение по программе защиты свидетелей — потому что знали, знали с самого начала то, о чем она, Эва, начала догадываться только теперь? Или наоборот: сами подбросили ей обрывки информации (дезинформации?), чтобы она согласилась участвовать в их раскладе?! Какую предпосылку ни возьми за основу, слетается новый рой вопросов, от которых не отмахнешься. А если позволить им беспрепятственно обсесть плечи — сломаешься под живой жужжащей тяжестью.

На этажерке поверх стопки методических журналов лежал конверт. Просто белый конверт без опознавательных знаков. Эва никак не могла припомнить, откуда он взялся. Повертела в руках. Оторвала сбоку полоску с волнистым краем и вытянула еще один конверт — плотный, с переливающейся голограммой туристической эмблемы. Распечатала и его. Не сразу поняла, что это такое. Она ни разу в жизни не видела путевки в Срез.

В Срез. Ну конечно. Они уверены, что уже теперь-то ей никуда не деться, кроме как ухватиться за эту путевку, будто за ускользающую соломинку. Но подбросить конверт вот так, прямо в квартиру, на самое видное место… Словом, если разобраться, не нужно и оптического прицела с чердака напротив.

Нет. Нет…

Вспомнила! Конверт принес Сережа Старченко. В подарок на день рождения. От класса. Попросил не открывать до экзамена, и она пообещала, сунула на этажерку, а потом…

Дубль? Запасной вариант? Почему бы и нет, и даже скорее всего. Что может быть легче, нежели вручить мальчику конверт в конверте, снабдив соответствующими инструкциями? Но, боже мой, зачем, за каким дьяволом им понадобилось во что бы то ни стало отправить ее не куда-нибудь, а именно в Срез?!

В Срез…

Эва отошла от этажерки и снова опустилась на диван. Медленно стянула колготки, сняла юбку, расстегнула пуговицы блузки. Жарко… Сейчас надо принять ванну и хорошо, очень хорошо подумать обо всем этом. О лиловом мундире и о намеках сотрудника в штатском. О фотографиях в Интернете и о запахе лаванды. О родном языке в телефонной трубке и о путевке в Срез. О последнем экзамене в десятом классе и о Сереже Старченко…

Он действительно знал на двенадцать баллов. Он выучил. И это самое честное из того, о чем придется думать.

Когда опять зазвонил телефон, она уже разделась и закрылась изнутри на шпингалет.

Здравствуй, папа!

Большущее-пребольшущее тебе спасибо!!! Экспедиция — это здорово. Я думала, с ума сойду от этого вечного маятника: зимняя резиденция — летняя резиденция, занятия — каникулы — опять занятия… Все-таки, если ты принцесса, у тебя должна быть интересная жизнь, правда?

Я обещала тебе писать про всё-всё. И держу слово, потому что ты же свое сдержал! А Роза не верила. Видел бы ты ее лицо, когда пришла твоя резолюция! Но вообще-то лучше бы мы оставили Розу дома. Ее на драконе укачивает, каждые два часа у нас остановки только из-за нее! А зачем мне дуэнья в необитаемых местах?

Но я обещала по порядку. Амазонка, которую мне сшили, не очень удобная, но я понимаю, что в пажеских штанах принцессе путешествовать нельзя. Хотя никто же не увидит, я не понимаю. Но Драго сказал, ему нравится, приятно, когда велюр к чешуе, только щекотно. А Драго врать не будет.

Он самый молодой в экспедиции, остальные драконы уже взрослые. Из людей полетели Роза (я уже писала), наш врач сеньор Арьенде, интендант Шмидт и четверо солдат для охраны, только непонятно, от кого. Правда, они еще дрова собирают на привале. Про начальника экспедиции, наверное, можно не писать, ты же его сам назначал лично, этого сеньора Лынина. По-моему, он недобрый. Своего дракона бьет… когда тот не слушается, нет бы объяснить по-человечески. У нас его все боятся, даже Роза. А зато его помощник, Миша, так интересно обо всем рассказывает!

Вчера мы перевалили через Гребневый хребет. Оказалось, там всё точно такое же, как с нашей стороны, только замка нет. Моря отсюда уже не видно, одни голые скалы и плоскогорье. Миша нашел мне цветок, очень красивый, и сказал, что он лечебный и очень редкий там, в Исходнике.

Испросила, что это — Исходник, но он не стал говорить, покраснел весь, что проболтался. Но я и так знаю. Сеньориты, эти дурочки, которых ты прислал мне в подружки, тоже оттуда. Хорошо, что они отбыли по домам на каникулы. Сейчас тряслись бы на драконах еще хуже Розы.

К завтрашнему дню мы должны добраться до Пещеры привидений. Там должно быть очень интересно, только холодно, по этому поводу Роза уже возмущалась. Но я всё равно полезу, даже если Лынин не разрешит. Он же тебе подчиняется, правда? А я твоя дочь. И это моя экспедиция!

Миша сказал, что там, в Пещере, на потолке каменные цветы, а еще есть подземное озеро, в котором плавают рыбы без глаз! Ну и какое-то тезе… не помню, словом, месторождение. Я тебе всё-всё напишу, как и обещала. А сейчас у нас наконец-то заканчивается привал, хотя Роза и против. Драго уже прилетел и меня зовет. Кстати, Миша всё время с ним разговаривает. Ему интересно!

Я тебе буду писать каждый день. А потом все письма сразу отправлю из Восточного поселка. Лынин говорит, мы там будем через четыре дня. Но, если честно, я думаю, что не раньше, чем через неделю, ты меня понял.

До следующего письма!

Твоя Эвита

12.05.15

ГЛАВА V

— Тебе Катя звонила, — сообщила мать.

— А пошла она.

— Сережа!

Он не стал ввязываться в объяснения и, шмыгнув из душа прямо в комнату, закрылся изнутри. Надо подумать. Надо что-то делать. Уже, немедленно, иначе… Почему он не поднялся за ней?! Если б не побоялся, если бы догнал и рассказал обо всем — вместе они бы что-нибудь решили. Почему?!!

Звезды Эн-Би-Эй на крайнем плакате — кстати, уже потрепанном и стремном — тянули к корзине три жилистые руки цвета шоколада разных сортов. В пятницу начинаются сборы. И если не поехать, тренер может выгнать нафиг из команды. И всё равно это ничего не даст, потому что в понедельник сдавать физику. Тренер обещал дать какую-то справку для Лимберга. А если так: справку взять, а на сборы не ехать? Оно ведь не сразу выплывет, и в худшем случае поставят на осень… но из команды, когда узнают, попрут по-любому. Без права на восстановление. Черт!!!

Но она же нуждается в защите. И это важнее всего баскетбола на свете, с турнирами Эн-Би-Эй включительно.

А может, просто позвонить и сказать, чтобы она не ехала в Срез? Чтобы выкинула ту драную путевку!.. и что это даст? Да она просто рассмеется, если он попробует объяснить. Или пошлет его подальше, если объяснять откажется.

Убрал руку с телефонной трубки. И напрасно: телефон тут же нагло затрезвонил.

Если Дылда, обложу открытым текстом, решил Стар.

— Алло.

— Привет. Я тебе звонила. Твоя мама не пе…

— Передала. Дальше?

Дылда на секунду умолкла: наверное, собиралась выяснять, почему же он не перезвонил, но передумала. В паузе надо было повесить трубку, но Стар нужный момент проморгал. Хотя, конечно, трубку можно кинуть и так, без всякого момента.

— Я просто хотела тебя спросить… — начала Дылда умоляюще, и он догадался: звонит она насчет денег. А с деньгами действительно вышло тупо и нехорошо. Как и всё, что касалось того подарка — от начала и до конца.

— Дылда, — выговорил гораздо мягче, нежели намеревался. — Я отдам, честно. И тебе, и всем, кто сдавал. Тебе первой. Только, прости, не прямо сейчас. Сейчас я правда не могу. У меня…

У него еще оставалось примерно две трети из отложенного на мопед. Если брать не отель и не пансионат, а самый дешевый кемпинг далеко от моря… Стар изучал прайсы: на две недели не хватало всё равно. Но ведь главное — попасть в Срез, а дальше можно, выселившись из кемпинга, остаться нелегально. Взять с собой консервов и спальный мешок, испортить чип на визе… Он как-то читал: один чудак полез купаться с чипом, и вся инфа поплыла иероглифами, никак не докажешь, просроченный он или нет.

Дылда, кажется, продолжала что-то говорить; он не слышал, что именно. То ли обиделась, то ли удивилась — как обычно. Пора закругляться.

— Я звякну, когда будут бабки. Пока.

— Стар!!!

Странно, что от такого истошного вопля не замкнуло линию. Стар вернул трубку к уху; кстати, по барабанкам врезало так, будто он и не думал ее опускать. Вздохнул:

— Ну чего тебе еще?

— Ты не слушаешь, — с горечью констатировала Дылда. — Ты совсем меня не слушаешь. Так вот: оказалось, это ветрянка. Потому она никак не может, а деньги вернуть уже поздно, путевка просто сгорит. Она плакала, между прочим!

— Кто?

— Ленка, моя подружка. Мы должны были с ней вместе… Я же говорю! А она заболела в последний момент.

— Чем?

Он не издевался. Он правда никак не мог въехать. Но уже чувствовал, что въехать надо: ощущал тем боковым чутьем, которое очень кстати, когда тебя обходят сзади с двух сторон, а пасануть некому. Там, возле подъезда, оно тоже пригодилось.

— Ветрянкой!

— Сколько ж ей лет, твоей подружке? — по инерции схохмил он. Хотя мог бы и не хохмить.

— Шестнадцать! — Дылде удалось заморозить слезу, в голосе остался холодный звон. — В шестнадцать лет ветрянка — это очень серьезно, если хочешь знать. Последний раз спрашиваю: ты согласен? Если нет, я предложу кому-нибудь другому. Прямо сейчас позвоню и предложу.

— Подожди, — заторопился он. — А физика?

— Физику я сдаю завтра утром с десятым «Б», и оттуда сразу в телепорт… Ты тоже можешь с ними сдать, Лимберг разрешит, он добрый. Я уже всё выучила!

— А я — нет.

— Господи! — не выдержала, всхлипнула Дылда. — Раз в жизни мы могли бы с тобой вдвоем… В Срез!!! Придумай что-нибудь! Приезжай, сядем вместе готовиться, я тебе помогу… А если не хочешь, так и скажи. Прямо сейчас.

— Хочу, — обреченно признал Стар. — Я что-нибудь придумаю.

…Надо что-то придумать.

Оказывается, он буксовал всё на том же месте, не сдвинувшись ни на шаг. Или на шаг Дылдино предложение все-таки тянет? Правда, Срез большой. Путевка этой Ленки-ветрянки может быть на другой конец материка или даже на острова, где, судя по прайсам, самые крутые отели. Но согласиться придется в любом случае. Если нужно, он пролетит зайцем пол-Среза — хоть на рейсовом катере, хоть на попутных драконах, — а вот попасть туда можно только государственным телепортом, и еще не было прецедента, чтобы кому-то удалось просочиться в эту штуковину без путевки.

Конечно, если так, то выйдет некрасиво по отношению к Дылде… Но зато — действующий чип на всё время, патрульные не привяжутся, не вышлют нафиг из Среза. И к тому же — Стар покосился в сторону шкафа, где на второй сверху полке, под трусами лежала тощая пачка сотенных бумажек, эквивалент переднего колеса мопеда-призрака, — останутся деньги. А когда есть деньги, всё становится легче. Гораздо легче. Всё.

Значит, он будет рядом с ней. Постоянно. И что? Что он сможет сделать, если?..

Короче, думать получалось плохо. Хотелось действовать: Стар пружинисто вспрыгнул на диван и подцепил с самой верхушки чемоданной пирамиды на шкафу спортивную сумку, плоскую и пыльную — выездную. Первым делом сунул во внутренний карман на молнии хлипкое богатство — гулять так гулять! — затем бросил на дно пару трусов и футболок, полотенце и плавки. Засомневавшись, выудил их обратно и посмотрел на свет: так и есть, сзади совсем вытерлись. Если б еще спереди, было бы не так обидно, а то… Очень некстати вспомнилась давняя реплика Открывачки насчет объема его, Стара, задницы. Открывачка — козел и недомерок по уши в комплексах… но протерлись же, почти до дырки, черт возьми!

Зеркала в комнате не было, поэтому он глянул в раму открытого окна, поблескивающую под углом: извернулся в профиль, мало что увидел, но успокоился. Просто очень старые плавки. В Срезе первым делом надо будет купить новые.

— Сережа, — мама осеклась за приоткрытой дверью. — Куда ты собираешься?

— На сборы, — отозвался Стар непринужденно. — Ты что, забыла?

— Это же только в пятницу.

— Звонил тренер, там сроки подвинулись.

— Правда?

Мама смотрела на него в упор, как следователь в старом фильме. Странно. А Стару казалось, что врет он очень убедительно. Не хватало еще, чтоб она перезвонила Михалычу, после чего накроется медным тазом и версия о перенесенных сборах, и справка в школу. Или не брать никакой справки, а правда сходить завтра на экзамен вместе с Дылдой? Теорию она подскажет, а с задачами он всегда справлялся неплохо. Блинберг — лопух, ему покатит… и потом, для него совсем не обязательно учить на двенадцать.

Она тогда так и не подняла глаз от журнала. Только кивала в такт его ответу. Не глядя, задала дополнительный вопрос: слава богу, не стихи. И ровное, без ничего, совсем без ничего не-учительского в голосе: «Спасибо, Старченко. Двенадцать. Следующий».

— Сережа?

Он до сих пор не ответил маме ничего вразумительного. А ведь правда, возьмет и позвонит. Отношения с тренером у матери были смешные, но, пожалуй, небесперспективные: звонки на Восьмое марта, Новый год и дни рождения, осторожные такие вопросики, задаваемые ему, Стару, с той и другой стороны… Мама даже иногда приходила на матчи, но во время игры тренеру было не до нее.

Короче.

— Ма, — выговорил Стар; за такое мгновенное слово трудно успеть на что-то решиться, но у него, кажется, получилось. — Мне надо уехать. Не на сборы. Очень надо. Я не буду мужчиной, если не поеду. Говори всем, что ты не в курсе.

Мама однократно, по-птичьи, хлопнула ресницами. Потом кивнула:

— Хорошо. Я скажу Олегу. Он поймет, не волнуйся.

Она ушла раньше, чем Стар сообразил: Олегом зовут тренера — в команде его не называли иначе как Михалычем. Здорово, что мама берет его на себя: глядишь, и не выгонит. А вдруг позвонит Дылда, опять попадет на нее и на радостях всё выложит про Срез?.. Стар представил себе такой расклад и нервно захихикал. После всего сказанного мать наверняка решит, будто Дылда от него беременная. И доказывай потом…

Боже мой, но какая же это всё фигня! Какие мелочи — по сравнению.

…Она пробежала мимо, не заметив его, вернее, скользнув но нему точно таким же взглядом, как по ступенькам и лестничным перилам: главное не врезаться, а дальше безразлично, существуют ли они на свете. И он, Стар, безоговорочно согласился с таким положением вещей; разве можно хоть в чем-то с ней не согласиться?!

А надо было рвануться следом, удержать за локоть, вскочить вместе с ней в лифт! Да мало ли что проделать! — но заставить ее заметить, признать, выслушать. И подробно рассказать обо всем, что происходило у подъезда за час до ее прихода. Может быть, она догадалась бы, кто эти люди. И, в свою очередь, объяснила бы ему, какую роль они играют в ее жизни… если б вообще захотела с ним разговаривать.

Вот именно. Дочь всемогущего диктатора, женщина, вокруг которой тучами клубятся тайны, немыслимая красавица, принцесса Эва Роверта — и он. Кажется, она уже дала ему понять. Еще тогда… и теперь, на лестнице, в который раз. Ну да ладно. Проехали.

Речь не о том, чтобы навязываться ей. Только защитить. Судя по тому, что он видел, стоя за приотворенной дверью подъезда, — есть от кого.

А ведь они могли и вернуться. Мысль была простая, как пять копеек, и Стар враз почувствовал себя полным идиотом. Они, может быть, давно уже вернулись… а он любуется старыми плавками и строит планы будущего геройства в Срезе на деньги Дылдиной подружки. Да он вообще не имел права уходить оттуда, кретин!.. Трус.

— Трус, трус, — приговаривал Стар как можно злее, глуша в себе настоящий страх. Перед шестью цифрами, набранными по памяти дробной очередью длиной в полсекунды. Перед ленивыми, как зевки, длинными гудками в трубке. Перед тем, что гудки никогда не кончатся, — и наоборот, перед…

— Алло?

Стар остолбенел.

Она сказала не «алло». Какое-то другое междометие, похожее, но чужое, окрашенное интонациями нездешнего языка — который ложился на ее голос красиво и естественно, как точный мяч в корзину. Стар вцепился в трубку, повис на ней, не решаясь ответить; и женщина произнесла еще что-то, вопросительное, требовательное.

Он нажал на рычаг.

Нажал на рычаг — и тут же по инерции снова покрыл себя последними словами. Хотя в чем дело? Он же собирался только убедиться, что с ней всё в порядке. Убедился, да? В который раз убедился, как она далеко. Да, собственно, приблизиться к ней он никогда и не надеялся. Не такой уж он беспросветный идиот…

Идиот. Беспросветный.

Бросил в сумку джинсы и реглан. Потом выудил реглан обратно: нечего набирать с собой лишние шмотки. В Срезе никогда не бывает холодно. Он знал. В детстве, еще при отце, они проводили там каждое лето.

Надо было еще перезвонить Дылде, но очень не хотелось. Ладно, чуть позже. А пока… Стар подготовил ручку и блокнот, поосновательнее устроился перед телефоном. Нужно разобраться во всем этом настолько, насколько вообще возможно. И раз уж, будем честными, слабовато выходит шевелить мозгами самому…

— Привет. Это старос… тьфу, Стар. Слушай, Бейсик, расскажи поподробнее, что там за неувязка с этим Лиловым полковником. Про международные конвенции и всё такое… Да, очень надо. Очень. Вот и хорошо, что длинный разговор.

* * *

— Во-первых, провокации со стороны всяческих недобитых «Фронтов свободы», «Идущих в пламя» и так далее. Не надо улыбаться. Меня просили вас проинструктировать, и я это делаю.

— Ну, насчет этих-то я и сам в курсе. Кучки клоунов, разве нет?

— Вот именно. Такие как раз и любят громкие впечатляющие жесты. И, поверьте, редко в состоянии придумать что-то более громкое и впечатляющее, чем теракт с многочисленными жертвами. Тем более теперь, когда ребятам, очевидно, ничего не досталось из наследства старика, на которое они так рассчитывали.

— Это предположение или достоверная информация?

— До чего же вы еще молоды, если верите во что-либо достоверное в Исходнике и Срезе… Ладно. Далее. Местных крикунов вроде «Равенства» выносим за скобки: у них, по крайней мере, оружия нет. Но как фактор все-таки учитывайте.

— Может, перейдем к более реальным факторам? Тезеллитовые разработчики, например…

— Разработчики как раз более кого бы то ни было заинтересованы, чтобы всё оставалось на своих местах. В этом смысле — да, и они тоже. Хотя вряд ли они способны на… м-м… решительные действия. Думаю, мелкий и средний бизнес можно оставить в покое. Тут идут в ход крупные ставки. А значит — крупные игроки. Вам известно, кому принадлежит контрольный пакет на эксплуатацию ресурсов Среза?

— Международной конвенции сферы отдыха и развлечений.

— Я вас умоляю! Знаете, коллега, по-хорошему вас надо направить доучиваться эдак на пару лет… Вы что, спите с Лизой? Ну-ну, успокойтесь, я пошутил. Так вот, контрольный пакет принадлежит Фроммштейну и группе «Блиц». Это так, для информации. Идем дальше. Когда старик просил убежища для себя и дочери, естественно, были достигнуты некоторые негласные договоренности…

— Еще с прошлой властью.

— Такие вещи, юноша, передаются по наследству. Независимо от наличия-отсутствия завоеваний демократии.

— Вы думаете, он пообещал…

— Вот именно что, скорее всего, пообещал. Хитрый был старик. Но такого рода обещания рано или поздно приходится выполнять. Или не выполнять. И в любом случае остаются недовольные стороны…

— То есть цивилов тоже учитывать.

— Разумеется. И не только их. Цивилы — вывеска, хотя недооценивать их нельзя, там работают профессиональные ребята. Меня очень интересует, почему они вдруг решили поиграть в гласность. Привлечь всеобщее внимание к смерти старика, после того, как два десятка лет успешно скрывали его жизнь, — очень смелый ход. Гораздо логичнее было бы попробовать поделить всё втихую, не рискуя имиджем страны в глазах мировой общественности… да вообще ничем не рискуя. Имейте в виду этот момент, он может оказаться ключевым.

— А вы не думаете, что таким образом просто хотели спровоцировать ее?

— Всего лишь?

— А почему бы и нет? Мы же делаем на нее главную ставку. Почему бы не предположить, что не только мы одни?

— Предположить можно всё… Так, говорите, она все-таки решилась?

— Сегодня. Первым утренним телепортом.

— Понятно… А вот я на ее месте не стал бы. Знаете, есть такая древняя мудрость: никогда не возвращайтесь в прежние места. Всё равно ничего не отыщешь, кроме разочарования.

— Ну, ей, допустим, не до сантиментов. Она элементарно дает деру.

— Тем более неразумно. Должна же она понимать, что именно там ее и ждут. Все.

— А я думаю, она, наоборот, надеется всех перемудрить. Мы с вами, и не только мы одни, знаем, что имеем дело с умной женщиной. Которая никогда не сделает того, к чему ее так грубо и навязчиво подталкивают. А она, и свою очередь, зная, что об этом знают, берет и поступает именно так. Понимаете?

— С трудом. Учитесь более внятно выражать свои мысли. Ну ладно. И на что, по-вашему, она рассчитывает?

— Естественно, на замешательство. На первых порах. А затем постарается сбежать куда-нибудь подальше.

— Интересная мысль. И что у нас дальше, чем Срез?

— Ну, во-первых, Срез большой…

— А во-вторых?

— Судя по письмам, ей многое известно. Даже слишком многое. Именно поэтому мы и…

— Да, но вряд ли она сама это осознает. Ее сведения в любом случае недостоверны и разрознены (кстати, делайте на это поправку), а главное — загнаны в пассив, в прошлую жизнь, в подсознание. Она не сумела бы адаптироваться в чужой стране, если б тащила на себе весь этот груз. Тот же старик — он ведь так и не смог.

— Вы, оказывается, психолог. А вам не кажется, что, попав в Срез, она может всё благополучно вспомнить?

— Я бы на вашем месте особенно на это не надеялся. Вряд ли. Вы не застали прошлого Среза. Вы не представляете, как он изменился за эти пару десятков лет. Откровенно говоря, я ей сочувствую. Нет, правда, нельзя возвращаться в прежние места. Туда, где ты когда-то был счастлив.

— Так она и теперь будет счастлива. Фирма гарантирует.

— А вот этого не надо. Не бравируйте вашим цинизмом. Не люблю.

— Не любите? А случайно не завидуете, а?

— Чему тут завидовать… Немолодая женщина с истрепанными нервами, похоронившая отца, загнанная в ловушку со всех сторон… Мне на вашем месте было бы неприятно с ней работать. Вы же читали ее письма, знаете, какую трагедию она пережила в свое время. Потрясающе сильный характер!.. Ладно, это лишнее. Вы, по-видимому, профессионал. В своем деле.

— Должен ли я понимать, что инструктаж окончен?

— Да, вы правы. Разговор становится беспредметным. На когда у вас назначен телепорт?

— Десять тридцать восемь.

— Идите. Еще успеете выпить кофе. В телепорту очень приличный, рекомендую. Удачи!

— Спасибо. Не помешает.

…Кофе действительно был хороший.

Человек сидел на высоком табурете за круглым столиком на одного, с края которого локоть всё время съезжал в пустоту, не давая щеке опереться на ладонь. И стол, и табурет, и кофейная чашка были ярко-синие, как и всё в продвинутом интерьере телепорта. Только стрелки-указатели и пояснительные надписи — серебряным, блестящим. Серебряное на синем выглядело красиво, но читалось с трудом. Впрочем, в телепорту трудно заблудиться. Разве что ты приехал из такой провинции, где не каждый слышал и об автобусах.

Объявили телепорт на десять двадцать шесть. Человеку нравилось, что компьютерный женский голос в телепорту был не звучно-бесцветный, как в аэропортах или на вокзалах, а вкрадчивый, сексуальный. Зато активно не правилось, что одним и тем же словом «телепорт» обозначается всё: и зал в синих тонах, и конкретно прибор для перемещений между Исходником и Срезом, и сам процесс. Попробуй тут «внятно выражать свои мысли», усмехнулся он. Отпил кофе. Почему на подобных «инструктажах» никогда не обходится без того, чтобы тебя — тебя!!! — высмеяли и отчитали, как мальчишку? Причем независимо от личности инструктора, на этот раз все-таки попалось не самое большое «ге» в Структуре. Видимо, порочна сама система. Против системы не попрешь. Но если всё получится так, как он для себя наметил и решил, систему — Структуру? — можно будет вообще пустить побоку…

Человек усмехнулся. Он был реалистом. Он не переоценивал того единственного козыря, которым владел эксклюзивно, сам.

Но и не собирался недооценивать.

Потянулись пассажиры на объявленный телепорт. Счастливое семейство нервного бизнесмена, в кои-то веки вырвавшегося в отпуск; парочка путешествующих пенсионеров нездешнего вида — и почему б им не воспользоваться телепортом родного государства? — еще одна парочка, долговязые мальчик и девочка, которые за две минуты посадки почему-то ни разу не поцеловались, даже странно; толстая дама с котом на руках: надо же, теперь в телепорт пускают с котами. Завоевание демократии…

Они проследовали по серебряной стрелке, и в синем телепорту снова стало пусто и тихо. Его попутчиков на десять тридцать восемь пока не было видно. Тем лучше. Можно успеть выпить еще чашечку кофе, тем более что он тут правда хороший. И на порядок дешевле, чем там, в Срезе.

Человек пил кофе и наслаждался. О задании он не думал. Для этого оно было слишком простое — в предсказуемой части; до обидного простое. Правда, к нему прилагался жирный пласт переменных, иксов, экспромтов. Но какой смысл думать о том, что не поддается предварительному расчету?

Они заявились все сразу, пестрой и галдящей толпой: она хохмила, хихикала, переругивалась. Дружный творческий коллектив. В руках у нескольких мужиков он отследил зачехленные камеры — настоящий телеоператор никогда не расстается с личным инструментом, хотя серьезную технику, ПТС, конечно, везли в контейнере. Чуть поодаль от основной группы высились, как тополиная рощица, десятка полтора юных девочек: ноги от ушей, ядовитые помады и абсолютно бессмысленные глаза. Что забавно, пока барышни предпочитали держаться вместе, это потом они будут воровать друг у друга туфли и резать колготки, — точь-в-точь как в Структуре. Мужская часть коллектива явно уже расхватала девчонок недвусмысленными взглядами. До рук дело дойдет уже в Срезе.

Человек поморщился. С этими людьми у него было так мало общего, что даже не хотелось — до брезгливости не хотелось — делить с ними телепорт. Хотя сколько там того телепорта… в смысле, процесса.

Пора. Он оставил на столике деньги и пружинисто спрыгнул с табурета.

…Всего лишь торопливая посадка в мягкие синие кресла. Интимное пожелание счастливого пути от компьютерного голоса. Мгновенное и медленное, словно падение чашки со стола, помрачение сознания… И всё: второй женский голос (в телепорту Среза он был чересчур жизнерадостный и потому нравился человеку меньше) поздравляет пассажиров с прибытием. И даже не знаешь, сколько прошло времени.

Время в Срезе совсем другое.

Здравствуй, папа!

У нас до сих пор зима. Сегодня утром на траве и на деревьях было такое мерзлое и белое, ты представляешь?! Я думала, это снег, как в книжках, но сеньор Ричес сказал, что иней. Но он тоже бывает очень редко. А так — дожди и дожди. Холодно, даже перед самым камином. Скорее б уже начали тезеллитовые разработки! Или об этом нельзя писать? Секрет, да? Мне Миша говорил. Но ты же всё равно никому не покажешь письмо… если и прочитаешь сам.

Мише я написала уже целых три письма. Просто так, для языковой практики. А он мне — только два! А на третье не отвечает, уже почти месяц как… Ну и не надо. Я ему больше писать не буду, пусть не думает.

А вдруг то письмо не дошло? Ты не можешь проверить? Я слышала (еще летом, от Лынина), что у тебя есть специальная служба, которая читает все-все письма. Вранье, да? Но конверты же, наверное, читают. Прикажи, чтобы посмотрели, хорошо? Только, пожалуйста, не смейся, вовсе это не смешно…

Я совсем одна, папа. Никто мне не пишет, даже сеньориты, хотя Роза говорила, ты их обязал, но это и хорошо. А что они могут написать? Как весело там, у них, в Исходнике? В смысле, у вас. У тебя. Я и так знаю.

Драго впал в спячку, и теперь грустно до невозможности. Он, наверное, долго не проснется, потому что держался до последнего, до самого Нового года. А потом сказал, что ему не понравилось. Мне тоже. И вообще, кажется, никому.

Сеньориты хихикали и говорили, что в Исходнике такие карнавалы бывают только в глухих провинциях, да и то не во всех, а сравнивать со столицей вообще негуманно. Стефани так и сказала: негуманно. И я ей верю, потому что у нее платье было намного красивее, чем у меня. В Исходнике же целые дома моды, а у нас — одна сеньора Хименес. Хотя дело не в ней. Она хорошая портниха. Просто Срез — правда провинция.

Я, принцесса Эва Роверта, живу в провинции. В ссылке. А за что, папа?

Роза, как всегда, напоминает, чтобы я написала про успехи в учебе. Я учусь хорошо. Я только и делаю, что учусь. А насколько хорошо, это еще вопрос, потому что сеньор Ричес всё равно никогда не скажет правду. И вообще, он у меня один, а в Исходнике — целые гимназии и университеты.

Я же принцесса, папа! Я твоя дочь! У меня должно быть всё самое лучшее, а получается — наоборот. Ну что хорошего тут, в Срезе? Летом, в морской резиденции, еще ладно, хотя она мне, если честно, тоже надоела. Единственное, что у меня было в жизни по-настоящему хорошего — та экспедиция за тезеллитом, извини за нарушение секретности… А сейчас — ужас и скука. Слякоть и пустота.

В этом году мне исполняется шестнадцать. Папа, возьми меня наконец к себе, в Исходник!

Нет, правда. Ты ко мне уже сколько лет не приезжаешь! А так мы будем жить вместе, видеться каждый день. Нам будет очень хорошо, папа! Я уже взрослая, я не балуюсь, не играю с пажами и очень хорошо учусь, вот спроси у сеньора Ричеса! Возьми меня к себе! Нам будет так хорошо…

Я даже согласна оставить здесь Драго. В Исходнике же не живут драконы, правда? Значит, ему там было бы так же грустно, как мне — тут, в Срезе…

А если ты не согласишься, если сделаешь вид, что я ничего такого тебе и не писала, и твоя пресс-секретарша опять пришлет мне дурацкую отписку, я буду знать, что ты меня больше не любишь.

Твоя Эвита

25.02.16

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА I

Дракон был немолодой и больной, с тусклой чешуей, тощими боками и мокнущими язвами от шпор, прикрытыми стременами. Впрочем, до стремян большинство детских ног не доставало.

Дракон пользовался успехом; вернее, успех ему обеспечивал фотограф, пристававший к детям на набережной с такой обезоруживающей улыбкой, что мало кто из родителей решался на отказ. Фотограф подхватывал ребенка под мышки, усаживал в пестрое седло, расшитое тесьмой и блестками, и совал в ладошки вожжи кровавого цвета. Затем просил дитя сделать героическое лицо и щелкал пальцами, заставляя дракона вскинуть с парапета усталую голову. Фотоаппаратом-мыльницей щелкал сам родитель. Фотограф же, по сути, был дрессировщиком и зазывалой, на чем и делал, видимо, неплохие деньги.

Эва заглянула в глаза дракона: взгляд у него был мутный и абсолютно бессмысленный. Неинициированный. Но неё равно — жутко.

Она последовала дальше. До катера оставалось еще около часа, и это время надо было убить.

Толпа на набережной, разноцветная, как стеклышки в калейдоскопе, шумная, как школьный коридор на перемене, и текучая, как ртуть в термометре, похоже, преследовала ту же самую цель. Люди медленно двигались параллельно морю, в двух встречных направлениях, поминутно притормаживая возле разнообразных ловушек для их кошельков. Не обязательно что-то покупали, однако отмечались в каждой точке, словно визируя пропуск для дальнейшего пути. Эва тоже так делала: ни в коем случае нельзя выделяться из толпы. Тем более что среди ловушек попадались действительно любопытные.

Сразу за свернутым в кренделек хвостом дракона торчал круглый столик, уставленный статуэтками, тезеллитовыми и поддельными за ту же цену. Воздух вокруг стола плыл и колыхался в радиусе полутора-двух метров, и отличить подделку становилось легко, только если вынести ее за пределы колеблющегося купола, — чего продавщица как раз и не разрешала. В данный момент она переругивалась с мулатом в белых шортах, требовавшим назад свои деньги: шансы незадачливого покупателя явно стремились к нулю. На Эву пахнуло особенным жаром, пронизанным тончайшими иголочками. Ничего особенного, тезеллит как тезеллит. Прошла мимо.

Еще в нескольких метрах по парапету молодой человек предлагал всем желающим заглянуть в квадратный ящик с выступающей маской для лица. Пояснительный плакат гласил, что это скважина в соответствующую по переменным хронокоординатам точку Исходника: «вероятны пикантные сцены». Насколько Эва знала, теория скважин совершенно ненаучна, так что в ящике, скорее всего, спрятан видеоплейер, и «сцены» не вероятны, а гарантированы. Так или иначе, отдыхающие крутили носом: чего такого пикантного они не видели в Исходнике?

Дальше продавали с лотка лекарственные препараты из горных трав и когтей-чешуи-крови-помета дракона в микроскопических расфасовках; фотографировали в костюмах колониальной эпохи, кстати, совершенно непохожих; фотографировали без реквизита, просто на фоне моря и Гребневого хребта, поскольку именно с этой единственной точки просматривалась Скала желаний; делали на лбу, на груди или на интимных местах голографии по мотивам достопримечательностей Среза; записывали на верховую драконью экскурсию по бухте; еще на какую-то экскурсию; предсказывали судьбу; выдавали напрокат водные крылья…

Эва двигалась неторопливо, с периодическими остановками; иногда подходила ближе, читала, присматривалась, брала в руки. Как все. Обычная среднестатистическая туристка с чипом на визе в сумочке. С помощью чипа операционная система Среза отслеживает перемещения любого человека, и мало ли кто может получить доступ к этим данным. Цивилы уж точно имеют — через дружественный Срезпол. Поэтому визу придется где-нибудь забыть. С туристками такое случается, и патрулю, если что, должно хватить растерянных глаз и неумелой взятки скромных размеров. Тем более что, вы же понимаете, она, гражданка Анчарова, впервые в Срезе…

Самое смешное, что последнее было правдой. Вернее, Эва ощущала это правдой — внутренней, субъективной, не желающей принимать во внимание аргументы какой-то абстрактной памяти. Какие двадцать лет?.. Где?

Она никогда раньше здесь не была.

Здесь — никогда.

Снова тезеллитовые сувениры. Пейзажи Среза в плохой и очень плохой живописи. Инициированный дракон играет с желающими в покер и шахматы; желающих не находилось, одни глазеющие. Женские украшения из самоцветов Солнечной бухты. Запись на экскурсию в Замок Лилового полковника… вранье. Никакого замка у отца в Срезе никогда не было. Что же касается ее собственной летней резиденции у моря, то ее сожгли еще тогда. Впрочем, для туристической инфраструктуры подобные пустяки не имеют значения.

Дефилировать по набережной, уткнувшись в эту самую туринфраструктуру, изобретательную и многообразную, ничего кроме нее не замечая. Даже моря как такового: его прибрежная часть, исполосованная волнорезами, причалами и водными горками, с буйками, надувными матрасами, драконьими спинами и головами купальщиков на мутных волнах, тоже была частью незнакомого курорта, куда она приехала впервые. Но Гребневой хребет…

Четкая линия на фоне розоватого неба. Сначала ступенчатая, потом прямая, словно под линейку, чуть-чуть лесистая, курчавая, и, наконец, обрывающаяся в море. Вечная. От этой незыблемой вечности делалось страшно.

Чтобы сотворить идеально ровную набережную, они, наверное, взорвали и срезали бульдозерами целый пласт плоскогорья: со скалами, валунами, расщелинами, кустарником, жухлой травой, звериными норами, муравейниками… Залили бетоном, выложили плиткой, отгородили ажурным парапетом. Выше, выдалбливая котлованы в известняке, понастроили отелей, вилл, коттеджей, клубов и ресторанов — из привозного мрамора, гранита и диабаза, а кое-где, для наиболее состоятельных туристов, с отделкой из местного тезеллита. Ниже к морю, на месте обрывов, гротов и бухт насыпали пляжи, тонны и тонны песка, выкачанного со дна. Мутная вода с головами-поплавками похожа на суп: узкая полоска кипящего супа у берега, чем дальше, тем море синее и чище. Море… да, море — тоже.

Только море и Гребневой хребет. Не так уж мало, чтобы узнать нужное место. Ключевое слово — нужное. Не тратить силы и слезы, пытаясь распознать другие, ненужные, просто когда-то родные места. Это совершенно лишнее.

Она подобралась, вскинула голову. Туристка гуляет по набережной. Любопытствует, глазеет по сторонам, с успехом убивает время, а возможно, высматривает себе курортный роман. А что, интересно даже, насколько убедительно ей это удается.

Дефилирующие толпы двигались стихийными, но стройными параллельными потоками, под которые Эва успела подстроиться, — и вдруг оказалось, что она идет навстречу сплошной человеческой стене. Особенно самоуверенно, в упор, словно пистолетное дуло, приближалась высокая брюнетка не первой, но и не последней молодости, в белом платье на ярко-смуглой коже, с фатальным выражением лица женщины-охотницы. Казалось, что им не разойтись, и во внезапном приливе гнева, смешанного с азартом, Эва решила не отступать первой.

Женщина тоже не отступила. Она исчезла. Вместе со встречной толпой.

— Не проходите мимо, сеньора! Вы только полюбуйтесь, какая замечательная получилась опти…

Оптиграмма? Эва обернулась.

Мальчик-подросток держал полупрозрачную оптиграмму за угол, она перекосилась, слегка колебалась на воздухе, нижний край начал закручиваться, к тому же сквозь нее просвечивали море и набережная. Теперь-то уж Эва с чистой совестью не могла опознать изображение. Выходит, в Срезе еще сохранились оптиграфические аномалии… конечно, куда бы они делись? И, как и всё остальное, приносят кому-то доход.

— Многие себя не узнают, — сказал мальчик. — Потому что смотрят в зеркало и на фотки, но там всё неправда. А на оптиграмме вы — настоящая. Купите! — Он назвал цену.

Дорого. В Срезе безумно дорого всё. А деньги необходимо экономить. Но она купила. Мальчик сбрызнул пленку лаком, и Эва пошла дальше, помахивая невесомой трубочкой.

Опять колеблющийся воздух над статуэтками из тезеллита: кстати, хотелось бы знать, это конкурирующие конторы или разные точки одного и того же разработчика-монополиста? Вряд ли. Тезеллитовые разработчики конкурировали между собой с самого начала бума; за последние годы они укрупнились, их стало меньше, но не настолько, чтобы каждому досталось на откуп по целому городу. Это можно будет — придется — использовать. Но не здесь. Там, поближе.

Страх. Внезапный и нелогичный: что она заблудится, не узнает места. Она же никогда — каких двадцать лет?! — ни разу в жизни здесь не была.

Но паниковать рано. Может быть, там — всё по-другому.

Глянула на часы. Неубитое время до катера сократилось до двадцати минут, а значит, учитывая обратный проход по набережной, пора поворачивать. Вполне обычный маневр здесь, где всем и каждому всё равно, в каком направлении двигаться. Эва прочесала взглядом человеческий поток, из текущего сзади превратившийся во встречный: если кто-то из этих людей следит за ней, через пару минут он развернется тоже. А рядом оптиграфическая аномалия — удобная вещь для подобных случаев. Если она, конечно, двусторонняя.

На этот раз Эва ждала ее приближения, а потому увидела то же, что и в обычном зеркале: немолодую училку со стиснутыми губами и нервозным взглядом, рыщущим по сторонам. Толпа за ее спиной была безликой, незнакомой. Не следят?.. операционная система по чипу не в счет. Или следят напрямую, но более профессионально, чем она надеялась? Юноша-торговец оптиграммами не проявил к ней ни малейшего интереса, хотя вряд ли запомнил; остановил яркую женщину с ребенком, шедших следом. Тоже профессионал.

Какой-то тинейджер сел играть в покер с драконом. Группа поддержки покатывалась от хохота в честь каждого хода. Дракон тоже улыбался золотыми глазами, делая вид, что крайне удовлетворен своей непыльной работенкой. Эва отвернулась.

Она шла всё быстрее и быстрее; приходилось прилагать усилие, чтобы не срываться почти на бег, прилежно притормаживая-отмечаясь у каждой приманки для туристов. Время, его нужно рассчитать с точностью хотя бы до двух-трех минут, а вот это как раз и не получалось. Стрелки часов то замирали так надолго, что Эва подносила запястье к уху, пытаясь расслышать тиканье сквозь курортный шум, то вдруг прыгали на целый отрезок вперед, а ведь еще неизвестно, сумеет ли она с первого раза найти лестницу на нижний ярус набережной и тем более нужную камеру храпения… Эва всегда плохо ориентировалась в незнакомых местах. Даже в таких топографически элементарных, как набережная под линейку вдоль моря.

Ключевое слово — незнакомых.

Катер стоял у пирса, слегка трепеща сложенными крыльями. На палубе уже собрался народ, но спешить было все-таки рано. Со спины фото-дракона под ярким седлом слезла маленькая девочка; перед тем как уйти, она погладила спустившуюся на парапет чешуйчатую голову и протянула конфетку в ладошке. Дракон съел, облизнулся длинным языком, прикрыл глаза. Наверное, нет ничего ужасного в том, чтобы фотографировать с ними детей. Вот инициировать драконов — противоестественный и жестокий эксперимент. Еще одно из преступлений режима Лилового полковника… просто, как всегда. И, как всегда, правда.

На катере шевельнулось одно крыло, расправилось до половины и вновь сложилось — словно большая птица лениво размышляла о полете. Пора. Эва спустилась по мраморным ступенькам: стук каблучков дробный, но не слишком быстрый, да, она торопится, но ни в коем случае не спасается бегством. Зато ему — или им — которые следят за ней, придется и вправду пробежаться. И тем, наконец, выдать себя.

— У вас билет, сеньора, или приобретете на борту? — Матрос в белом принял у Эвы дорожный кофр, а затем протянул ей руку, помогая взойти на трап, и для пущей подстраховки поддержал другой рукой за талию.

— На борту, — улыбнулась, пытаясь ненавязчиво сбросить матросскую руку. Рука не поддалась, и Эва сняла ее, аккуратно, будто приставшую травинку. Матрос не обиделся, улыбнулся в ответ:

— Я подойду к вам после отплытия.

На скамейках у борта уже не было свободных мест, и она встала чуть в стороне, под крылом, которое начинало потихоньку разворачиваться. К трапу бежали опаздывающие пассажиры, и Эва цепляла каждого взглядом, будто прикалывая булавкой к внутренней коллекции. Толстуха в огромной шляпе и рискованном парео. Молодая семья с тремя ребятишками. Мужчина — высокий, смуглый, красивый, хоть и с наголо бритой головой: кажется, знакомое лицо, а может, просто распространенный тип. И вроде бы все… нет, еще двое пенсионеров, моложавых и жизнерадостных. Теперь все.

Катер вздрогнул, она крепче схватилась за борт. По лицу пробежал ветерок, легкий и торопливый, как рябь, которой откликнулись ленивые гладкие волны. Крылья затрепетали, развернулись во всю ширь, замерли в высшей точке, чуть заметно зашевелили перьями, настраиваясь на оптимальный угол для поглощения энергии солнца и ветра. Катер не трогался с места, и старикан, сидевший на скамье неподалеку от Эвы, негромко, но эмоционально высказал всё, что он думает об альтернативной энергетике Среза. Однако никто его не поддержал.

Наконец, крылья пришли в движение, поймали ритм, и катер, сперва рванув так резко, что Эва едва удержала равновесие, заскользил затем по сине-зеленой воде ровно и легко, разрезая встречные волны и оставляя за собой не пенный след, а всего лишь длинные водяные усы, словно и вправду большая птица…

Он начал разворачиваться, и Эва поняла, что ошиблась, неправильно выбрала борт: с ее места было видно только открытое море. Успела подумать, что, может, оно и к лучшему… Нет. Она должна узнать место. С моря, когда города-новоделы с их курортными набережными потеряют пестроту и детали, это станет не то чтобы легко, но, надеялась она, возможно.

Переходя с борта на борт, Эва скользнула рукой в сумочку и ненавязчиво сунула пластиковую карточку визы в щель между спинками сдвоенных скамеек. Вот так. Ее чип будет путешествовать туда-сюда вместе с катером, и его повторяющийся маршрут вызовет подозрения гораздо позже, чем полная неподвижность в какой-нибудь урне на набережной. Теперь бы еще определить, кто именно следил за ней здесь, вживую. И если не обезвредить, то хотя бы взять под взаимный контроль.

Проникнуть к противоположному борту оказалось проблематично: пассажиры оккупировали его вплотную, вооружившись биноклями, фотоаппаратами, видеокамерами и указательными пальцами. Эва заметила, что катер накренил для баланса другое крыло, а то ведь наверняка перевернулись бы. Ничего, скоро они устанут любоваться и запечатлевать, стоя при этом на ногах, и позанимают посадочные места на скамейках или за столиками посреди палубы, освободив борт.

Пока столики пустовали. Эва присела за один из них, повесила сумочку на спинку кресла и долго не могла пристроить как следует тоненькую, но довольно длинную трубочку оптиграммы — ту случайную фатальную женщину, какой не ощущала себя ни единой секунды. И, наверное, не очень-то и хотела ощутить. Правда.

— Вы позволите, сеньора?

Матрос, насчет билета. И опять не без того, чтобы коснуться ладонью ее плеча; пора бы пресечь. Она обернулась.

Вблизи он казался очень, слишком высоким: так всегда бывает, когда ты сидишь, а кто-то нависает сверху во весь рост. Хотя он, конечно, и в самом деле приличного роста. Смуглый красавец с густыми ресницами и выбритой до золотистого блика головой. И она определенно где-то видела его раньше.

— Вы позволите присесть рядом с вами?

Эва разрешила. И хищно, по-охотничьи усмехнулась.

* * *

— Нет, ну человеческим же языком предупреждали: не штукатуриться! Как, по-твоему, визажисту теперь работать? Это что такое?!

— Тон…

— Тон! Это замазка за трешку из подземного перехода. И, кстати, твои прыщи сквозь нее всё равно сверкают. Короче, пошла и умылась!

Крокодилица двинулась дальше вдоль скамьи в вестибюле отеля, утыканной девчонками, как телеграфный провод — ласточками. До Марисабели оставалось еще три-четыре барышни, но она на всякий случай заранее натянула на коленки клетчатую юбку и спрятала ноги поглубже под лавку. Лучше не отсвечивать: что-то тетенька сегодня конкретно не в духе. А ведь Крокодилицей ее прозвали еще вчера, когда она цвела и пахла — всего лишь за уродскую сумочку пупырчатой кожи. Кажется, Славка прозвала. Накаркала.

— Так, а у тебя там что? Руки, руки покажи! Сейчас будешь мне рассказывать, что это маникюр. Ты когда-нибудь видела у звезд такой вот маникюр?! Дракулу играть собралась? Быстренько обстригла наполовину! И не реви. Было б из-за чего реветь…

На самом деле Женьке с длинными кровавыми ногтями реветь было из-за чего. Девки еще с утра договорились, что первой кандидаткой на вылет будет она. Потому что дура и жлобиха: нет бы нормально со всеми затусоваться — уткнулась в книжку, а вместо общего завтрака лопала в одиночестве свои мюсли. Наверное, уже въехала, что ей не светит, а ногти по-любому придется обрезать. Марисабель хихикнула. И тут же зажала рот ладонью — Крокодилица приближалась. Господи, пронеси!..

И пронесло. К ней у Крокодилицы не нашлось никаких претензий. Косметики ни грамма — а на фига, визажист же стопудово лучше нарисует; скромненькая водолазка с юбочкой — модельеры всё равно переоденут; косичка в ожидании парикмахера плюс кротко-никакое выражение морды лица. Как в школе: ведь Крокодилица, по сути, та же училка, дерганая баба без личной жизни. А вот Ленка, блондинка из какого-то затрюханного села, решила сразу поизображать из себя звезду. И тут же нарвалась, дура.

— Как ты сидишь? Коленки спрячь, идиотка, или ты думаешь, мы порнуху снимаем?!

— А я что? — возмутилась Ленка. — Я вообще ничего!

— Разве мы уже в кадре? — встряла рыженькая, имя которой Марисабель не запомнила. — А где камера?

Крокодилица послала ее длинно и непечатно: нет, похоже, ничего еще не снимают. Или, может быть, так и задумано? Типа какая у начинающих звезд тяжелая жизнь; камера, понятно, скрытая. Марисабель на всякий пожарный мило улыбнулась. Хотя в таком случае на фига та гора аппаратуры в углу вестибюля, которую со вчерашнего дня никто и не почесался расчехлить?

В крокодиловой сумке вякнул мобильник. Хозяйка, запустив руку внутрь, чесанула в сторону, однако ее первые слова в трубку до девчонок долетели, и слова эти были еще покруче, чем только что в их собственный адрес.

— Какая-то фигня, — сказала Славка, студентка из медицинского.

— Однозначно, — кивнула Ленка.

Присоединились другие девчонки:

— Вообще уже, третий час ждем!

— И никакого нафиг визажиста.

— Они про нас забыли просто.

— Ага, забыли! Сейчас тебе Крокодилица покажет, как она забыла.

— Я не в том смысле, я про съемки…

— Не терпится, пока тебя снимут? — схохмила мулатка Каролина. Хохма имела успех, и Марисабель тоже похихикала за компанию. Страшно хотелось курить, но в контракте среди многочисленных запретов — беременеть, выходить замуж, есть шоколад и мед, пить спиртное, разглашать конфиденциальную информацию и т. д. — значились еще и сигареты. Прочитала она всё это уже потом, дома, а тогда, в офисе телекомпании, подмахнула не глядя. Два месяца не курить!.. Убиться с тумбочки.

— А знаете что, девки, — страшным шепотом начала Ленка, — может, это вообще никакое не реалити-шоу. А наоборот.

— Что?

— Что-что: торговля людьми!

— Точно, — подхватила рыженькая. — Продадут нас всех в бордель. И никто не узнает.

— Секс-индустрия в Срезе на третьем месте по прибыли, — авторитетно заявила Славка. — После туризма и тезеллитовых разработок.

Самая умная, что ли? Марисабель скривила губки. Сильно умных, вроде Дылды, она не переваривала как класс.

— Гонишь, — вмешалась она. — Зачем бы тут столько народу тусовалось? И мужики, и бабы, и всякая техника, и вообще…

Кивнула в сторону окна. Там, на солнечной площадке перед отелем, рассевшись группами на ступеньках и в тени экзотических деревьев, мирно пили пиво и покуривали всяческие личности, бородатые и длинноволосые, в бахромистых джинсах и растянутых футболках, явно не связанные зверскими контрактами и вообще полные неформалы на вид. Публика посолиднее, при костюмах, галстуках и каблучках, нервно сновала туда-сюда с мобилками наперевес. Из-за крыш и древесных крон фрагментами серебристой полоски сверкало море, и было непонятно, далеко оно или близко.

— Стопудово телевидение, — подвела она итог. — Только у них какие-то проблемы.

— Ага, — кивнула, подходя, Олька, умытая и вправду вся в прыщах. — А как отрываться, так сразу на нас.

— Лучше бы на море пока отпустили, — высказалась Каролина и снова попала в точку, на сей раз вызвав всеобщий ропот и возмущение:

— Не говори!

— Давно бы уже искупались!

— А может, и на драконе прокатиться бы успели!

— Срез, называется!..

Прямо под окном, устроившись на краю клумбы, курила пигалица в джинсах и с огромным фотоаппаратом на шее. Курила хорошую тонкую сигарету, придерживая фильтр двумя пальцами, вкусно затягиваясь и стряхивая пепел в цветы. Марисабель сглотнула.

— Везет же, — шепнула Славка; ее уже раз чуть не поймали в туалете с папироской. — Я не могу… Девушка! Вы не знаете, сколько нам еще здесь торчать?

Фотографша подняла голову. Глянула с таким видом, будто с ней заговорил манекен из витрины. Пожала плечами и снова отвернулась.

— Что-нибудь не так? — не отступалась Славка. — Или нас уже снимают?

Девица затянулась, бросила в клумбу длинный — Марисабель проводила его голодным взглядом — окурок и хрипло соизволила:

— Ведущий пропал. После телепорта завеялся куда-то, и до сих пор нет. Все на ушах. Так что не знаю, кто вас там снимает… петеэску пока не собрали, да и операторы вроде бы все тут киряют. Хотя вру, я всех в лицо еще не знаю. Короче, пофиг.

— А кто ведущий? — спросила Марисабель, присаживаясь на подоконник.

Вопрос беспомощно повис в воздухе, словно вляпался в невидимую паутину. Фотографша и так выдала чересчур длинную фразу, после которой со вкусом прокашлялась. И будто издеваясь, достала новую сигарету.

Марисабель подобрала на подоконник и ноги. Снизу пощипывало, покалывало иголочками, и она провела пальцем по теплой поверхности: тезеллит? Круто, однако. Сидеть на тезеллитовом покрытии оказалось прикольно, даже, можно сказать, эротично. Крылья-кондиционеры, трепеща, приятно овевали затылок и шею. Для полного кайфа не хватало только мужских взглядов откуда-нибудь снизу. Причем, раз уж у нас реалити-шоу, желательно через объектив.

Вернулась заплаканная Женька с короткими ногтями. За ней по пятам следовал бородатый мужик с видеокамерой на плече. Уже?! Девчонки задвигались на скамье, принимая интересные позы и складывая губки в улыбки и бантики. Оператор ухмыльнулся, ткнул пальцем в слепую лампочку на камере. Девки расслабились; кстати, видок без косметики у большинства был еще тот, одна Каролина более или менее смотрелась, потому что негритоска. И набрали же уродин!.. Марисабель усмехнулась, она-то и ненакрашенная выглядела на все сто, и прекрасно знала об этом. Жалко, что он не снимает.

На прощанье бородач шлепнул Женьку по заднице. Из нее, в смысле, из Женьки, брызнули новые слезы.

— Козел, — посочувствовала рыженькая.

Женька отвернулась, беззвучно всхлипывая. Марисабель переглянулась с девчонками, молча скрепляя договоренность голосовать всем вместе против этой дуры набитой. Но тут же шевельнулась зависть: ее, дуру, получается, уже сняли? А может быть, ее того, во всех смыслах?!.. потому и ревет в три ручья, а вовсе не из-за ногтей?

В таком случае, правильно ревет. Нечего давать кому попало, всяким там операторам.

Марисабель снова высунулась в окно:

— Кто тут у вас ведущий, я спрашиваю?!

Снизу вверх трудно смотреть свысока: она любила сидеть на окнах и парапетах в том числе и поэтому. Но пигалице на клумбе каким-то образом удалось. Щурясь на солнце, та повела глазами туда-сюда, словно с трудом отыскивая источник вопроса: муха на стекле, да? — Марисабель заерзала и подоткнула юбку, — и наконец бросила:

— Во-первых, не у нас, а у вас.

— А во-вторых?!!

— Не ори.

Пигалица поднялась, и фотоаппарат прыгнул вниз с ее тощей груди, как большой черный котяра. Подтянулась на цыпочках, а затем встала на край клумбы, и ее затылок с тощим хвостиком оказался почти на уровне лица Марисабель — затылок не задница, но впечатление было примерно такое же. Приложила к глазам ладонь козырьком, потом, наверное, чтоб лучше разглядеть, фотоаппарат. Во всяком случае, щелкать не стала. Только присвистнула:

— Явилось, сокровище. Во-он идет, лысиной сверкает.

Марисабель подалась вперед и чуть не выпала из окна.

Нет, держать равновесие на подоконниках она умела, но дуры-девки навалились сзади всей массой, хватаясь за ее плечи, подпрыгивая и толкая в спину. И всё равно фиг чего-то разглядели.

По направлению к отелю двигалась целая толпа: преимущественно клубился и суетился вокруг новоприбывшего нервный народ с мобилками. Но и мирные неформалы тоже повставали с теплых мест, побросав окурки и пиво, и едва не взяли под козырек. Собственно ведущего — это же он, да? — вычислить в таком столпотворении было непросто. Но когда у Марисабели получилось…

Развернуться в профиль. Обнять колено, ненавязчиво сдвигая край юбки. Тряхнуть головой, чтобы расплелась косичка и волосы волной упали на плечи. Если б еще сигарета… жалко. Но, в конце концов, округлить призывно губки можно и без нее.

Я — звезда, понятно? А те, напирающие сзади, — так, подтанцовка.

— Это правда он?!

— Тю! А ты что, не знала?

— А я слышала, он не соглашался, хотел миллион!

— Значит, дали. Обалдеть!

— Девочки, я от него тащусь!

— Такая лапочка!

— Такой сексуа-а-альный!..

— А ну живо по местам! Сейчас работать, и так три часа простоя, а они тут базар устроили, шлюхи малолетние! Живее, живее, шевелитесь! А это что за… — От возмущения Крокодилица даже проглотила маты с кончика языка. — Марш с окна!!!

Но Марисабель сначала оглядела сверху вниз — с подоконника это всегда удобнее — скамейку, утыканную ласточками-конкурентками. Таким взглядом, что они все всё поняли. А кто не понял, она не виновата. Сами скоро пожалеют, дуры, те, кто не понял.

И слезла, невинно хлопнув ненакрашенными ресницами.

Здравствуй, папа!

Столько времени тебе не писала… И вдруг ты пишешь, будто перечитал недавно мои детские письма. Вот сижу и вспоминаю, что я там понаписывала. Всякие глупости, да? Вообще-то, честно говоря, я думаю, что ты их не перечитывал, а прочел в первый раз. Сразу все. Раньше тебе было не до того. Не до какой-то там дочери-малолетки с ее писаниной… Выборы, революция, война — я понимаю. Но ведь всё более или менее успокоилось, правда? Мы сможем переписываться по-настоящему?

У тебя могло сложиться впечатление, что я какая-то дурочка. Всё время жаловалась, хандрила, просилась в Исходник. Но теперь я уже действительно взрослая. Я понимаю, что у меня не может быть такой жизни, как у всех остальных. Если б я жила там, в Исходнике, это был бы роскошный подарок для твоих врагов, которых у тебя очень много, и постоянная головная боль для тебя. Я долго думала об этом. Уже после того, как сдуру написала тебе, будто хочу поступать в университет. Просто я тогда как раз окончила учебу и была в растерянности, что делать дальше. Прости, пожалуйста. Больше я такой ерунды писать не буду.

В конце концов, Срез — территория массы нереализованных возможностей. Это не я придумала, так сказал один парень из тех, кто прибыл разрабатывать тезеллитовые месторождения. Приятель Миши Анчарова. Когда-то я тебе писала про Мишу, только ты ничего не ответил… Но теперь-то ты прочитал письма и должен помнить. Он был помощником начальника моей экспедиции за Гребневой хребет…то есть это мне тогда казалось, что экспедиция моя, а на самом деле серьезные люди просто взяли девочку с собой по твоему приказу, чтобы развеялась. Смешно. А с Мишей мы потом даже немножко переписывались. Хоть бы ему не пришло в голову перечитать те письма! Припоминаю, что я там писала. Еще более несусветные глупости, чем тебе. Хотя вряд ли он их до сих пор хранит.

Миша (это ты, наверное, знаешь) сейчас руководит исследовательскими работами на месторождении. И мы уже договорились, что я буду ему помогать. Там столько всего интересного! Начинаю потихоньку вникать, хотя поначалу, конечно, трудно. Если хочешь, буду писать, чему я научилась. Детская привычка: Роза же меня постоянно заставляла отчитываться тебе об учебе.

Я попросила Мишу никому не рассказывать, что я принцесса. Тот парень из разработчиков, который говорил про массу возможностей, не знал. Так вот, я думаю, для меня тут открываются нереализованные пока возможности тоже. Ты, наверное, будешь смеяться: я же твоя дочь, мне принадлежат все разработки, месторождения, результаты любых исследований и вообще всё-всё в Срезе. Но я хочу знать, что со всем этим делать. И прежде всего — с самой собой. Раз уж моя жизнь, моя судьба — тут, в Срезе. Я должна себя здесь найти, понимаешь?!

А знаешь, чем занимается Миша Анчаров в свободное время? Ни за что не догадаешься: разговаривает с Драго! Он и раньше, еще тогда, с ним разговаривал, и Драго его прекрасно помнит. Он, Миша, пишет научную работу по инициации драконов. Просто так, для себя, в Исходнике же, наверное, ничего о драконах не опубликуешь. И он мне рассказывал, что Драго…

Ой, папа, извини. Об этом, наверное, не стоит писать. Да тебе, наверное, и неинтересно. И вообще, думаю, не нужно писать тебе длинные письма, у тебя не так много времена, чтобы их читать, даже теперь. Но имей в виду: если ты опять переложишь переписку со мной на секретаршу, я сразу же с замечу и больше не напишу тебе ни строчки! Так и знай!

Ну вот, опять выражаюсь, как маленькая девочка. Наверное, лет через десять и тебе, и мне будет смешно перечитывать эти письма… так что читай их сейчас. Я тебя очень прошу.

Целую,

Твоя Эвита.

23.04.18.

ГЛАВА II

— Что ты с собой сделал?!

Толик улыбнулся, довольный, как слон под кайфом, и особенно ослепительно кайфовала под солнцем его гладенькая смуглая лысина. Блики на ней были еще ярче, чем на купоросно-голубой поверхности бассейна. Обалдеть. Вообще-то от Толика всегда можно было ожидать чего угодно, однако… Нет, определенно, чересчур.

— Ты не шаришь, Машка, — бросил он. — Это круто, это стильно, это кул, а если б не ты, получился бы потрясный перфоманс!

— Чего?

— Ты же уехала и не пофоткала меня в процессе! А могли бы выложить репортаж: главный редактор, отправляясь на спецзадание, безжалостно расстается со старой сущностью, в корне меняет концепцию и экзистенцию…

Он принялся привычно нудить, отчего даже сверкание лысины слегка померкло. Тем не менее Маша узнавала Толика с трудом. Просто удивительно, насколько меняет человека наличие-отсутствие прически. Юноша-брюнет, он, помнится, выглядел таким наивным, очаровательным, неиспорченным — к неслабому облому всех, кто после встречи впервые читал его статьи. Выбритый наголо, Толик прям-таки на глазах заматерел, подернулся пленкой ехидства и цинизма и, подзагорев, заделался чистым мачо. Впрочем, усмехнулась Маша, в Срезе таких мач пруд пруди. Раньше у Толика имелась в наличии какая-никакая индивидуальность. Аминь.

— …а всё из-за тебя. Ну Машка, ну неужели тебе как фотографу интереснее эти…

— Мне деньги интереснее. Мы это, кажется, уже обсуждали. Как ты вообще сюда попал?

Толик временно перестал ныть и пожал плечами:

— Телепортом.

— И ты потратился на телепорт и визу только для того, чтобы мешать мне работать?

По правде говоря, работать ей сегодня практически не пришлось — что и вымотало по самое не могу. Она так не привыкла. Она привыкла, что за день надо успеть отснять с десяток объектов, побывать на нескольких прессухах и тусовках, обзвонить одни редакции на предмет задания и обойти другие на предмет гонорара, а в промежутках раскрутить коллег-фотографов на информацию о местах, где можно подзаработать еще. Толик в ее динамичный график, как правило, укладывался нормально — если не слишком наглел, пытаясь тянуть на себя одеяло; так или иначе, Маша справлялась.

Но здесь, на этом долбаном реалити-шоу, всё было устроено по-другому. Вообще никак не было устроено. Время тут плавало и расползалось, вязкое, как ловушка для муравьев. А всеобщая тупость доводила до белого каления.

— Я тоже работаю, — обиделся Толик. — И я не тратился. Выписал командировку в счет гранта.

Маша присвистнула:

— Плакал твой грант. А ведь еще на пару месяцев должно было хватить… А кто в лавке остался?

— В смысле?

— Ну, сайт же, по идее, обновляться должен. Два раза в день, если я правильно помню.

— А-а, — он поморщился. — Так я оставил Длинному парочку подач. Статью про концептуальный пофигизм, интервью с наркоманами, еще будут новости, туда-сюда… Да фигня это всё!

— Фигня, — согласилась Маша. — Ну и на фига ты здесь?

— Как это на фига?! Это же наш с тобой шанс! Если мы сможем, если вытянем тему, выжмем из нее все, что только…

Старая песня, которая ей надоела и вообще не нравилась. Особенно слово «мы». При чем тут «мы»? Но Толик разогнался не на шутку, его было уже не перебить и не остановить. Разве что отключиться со звуковой дорожки. Вот так.

Тупость несусветная навалилась с самого утра. Весь персонал подняли ни свет ни заря, с тем чтобы запечатлеть утреннее пробуждение малолеток. Через час, когда девиц уже выдернули из постелей, выяснилось, что и петеэска, и большинство ручных камер прибыли другим телепортом и до отеля еще не доехали. Зампродюсерша носилась по вестибюлю, словно пуля со смещенным центром тяжести, и администраторы рангом пониже проявляли чудеса маневренности, чтобы не оказаться на ее пути. Минут через сорок кто-то из них налетел на зачехленный контейнер с техникой, со вчерашнего дня загромождавших добрую четверть вестибюля. Впрочем, идиотизм только начинался.

Петеэску всё равно не собрали: оказалось, что альтернативные аккумуляторы категорически не тянут, а тезеллитовый никаким боком не лезет в смету. В разгар конфликта на энергетической почве Маша пошла в ресторан. Однако спокойно поесть не удалось: через пять минут, как назло, пригнали кормиться нимфеток, прожорливых и шумных. Почему-то это зрелище никто не снимал, а жаль.

После завтрака в бодренькой нервной обстановке — но кормили тут хорошо, не придерешься, — зампродюсерша согнала барышень из ресторана в вестибюль, посадила в рядок на лавочку, а сама устроила громкую разборку со сценаристом: суть проблемы от Маши ускользнула. Сценарист кричал, грозил увольнением и авторским правом. Что-то вяло вякали редакторы, пытались вставить пять копеек шестерки из техперсонала. От шума и недосыпа начинала болеть голова.

Тут явился продюсер (она видела его в первый и пока в последний раз, но сразу догадалась, что это именно он) и всех помирил, сообщив мрачно: всё пропало, поскольку Федор не приехал и вообще находится вне зоны. Виноваты в этом были все. Все снова заметались, засуетились, принялись куда-то звонить…

А к Маше подошел бородатый оператор и позвал на солнышко, на пиво. Относительно пива она его послала — не хватало еще попасться под горячую руку и потерять работу — а на солнце действительно выползла. Закурила. Попыталась разглядеть за деревьями кусочек моря…

А маразм тем временем, естественно, крепчал. На то он и маразм.

— …Ты меня вообще слушаешь?!

— Слушаю, — она и глазом не моргнула. — Только не очень въезжаю.

— Ну ты даешь. Совсем отупела возле своих малолеток.

Толик уселся в шезлонг у самой кромки бассейна, закинул ногу на ногу. Маша представила себе, как заявляется зампродюсерша и обнаруживает тут постороннего в подобной позе. Кстати, как он вообще сюда пролез? Бассейн располагался во внутреннем дворике отеля, и Толик должен был встретить по дороге как минимум четыре поста охраны, двух швейцаров и по-любому кого-то из службы безопасности телекомпании. Как?!..

— Встань, — попросила она. — Сейчас их сюда пригонят, и у меня будут неприятности.

— Боишься? С каких это пор?

Но он все-таки вспрыгнул на ноги, пружинисто, словно что-то крупный из семейства кошачьих. Солнце снова отметилось бликом на гладкой макушке.

— Я ее выследил, Машка! — сказал торжествующе, явно выкладывая главный козырь; правда, пропустив мимо ушей предыдущие, оценить его было трудно. — Я даже познакомился с ней, представляешь?!

— Зачем? — спросила она вместо «с кем».

— Чтобы всё время быть на контакте. Не просто же так она сюда приехала! Я имею в виду и вообще в Срез, и конкретно сюда. У нее какая-то цель.

— Какая?

— Ну, я пока не в курсе. Но сто процентов, что это связано с делом Лилового полковника! Может быть, она просто драпает от них, которые грохнули старика, но скорее тут все-таки выход на его наследство. Я докопаюсь, даже если придется с ней переспать!

— С кем?

Она прикусила язык: все-таки сорвалось. Ну и пофиг. Чем раньше дать ему понять, что она не собирается въезжать в его дела и планы, тем лучше. А может, перелез через ограду? Маша смерила взглядом почти трехметровую ажурную решетку, закрывавшую единственный выход из дворика, и с сомнением покачала головой. К тому же там, наверное, сигнализация.

Так вот, маразм крепчал. Когда лысый ледокол и кумир малолеток, он же телеведущий за миллион Федор Брадай соизволили появиться, моментально выяснилось, что по сценарию в первых нескольких эпизодах из жизни будущих звездулеток его участие не предусмотрено. Зампродюсерша и сценарист снова сцепились, на бэк-вокале звучали голоса администраторов на тему простоя и сметы. Брадай не проявил к происходящему ни малейшего интереса и двинул в ресторан, по дороге задев Машино плечо, будто край этажерки. Как и поступают нормальные люди в таких случаях, негромко выматерился себе под нос.

Зато через две минуты мужские руки коснулись ее плеч именно как плеч, а не мебели. Дыша в шею куревом и пивным перегаром, звукооператор Костя предложил ей завеяться к морю, соблазняя драконами и водными крыльями и мотивируя тем, что снимать сегодня всё равно не начнут. Маша тоже так думала. Но, в отличие от пофигиста Кости, она, во-первых, дорожила этой работой, а во-вторых, не рисковала делать столь далеко идущие выводы. Мало ли.

И действительно, через полчаса съемки начались. Каким-то чудом везде мгновенно установили стационарные камеры, собрали петеэску, построили под козырек мирно пьянствовавшую братию операторов, звукооператоров, осветителей, видеоинженеров, режиссеров и так далее. Барышень выгнали на солнышко, нагрузив чемоданами, кофрами и спортивными сумками через плечо: по-видимому, снималась сцена их вчерашнего прибытия в отель. Обалдеть.

Работа закипела. Маша попыталась выяснить долю своего посильного участия в оной. С таким вопросом она обратилась поочередно к зампродюсерше, главному оператору, режиссеру-постановщику и даже — от отчаяния — к начальнику осветительного цеха. Трудно сказать, кто из них послал ее дальше: пожалуй, все-таки зампродюсерша, ей в этом деле не было равных.

Поразмыслив, Маша начала фотографировать съемочный процесс, стараясь не наступать на кабели и пригибаться перед штативами, чтобы, не дай бог, не попасть в кадр. Операторы всё равно матерились — она давно привыкла, что эти милые ребята превращаются в классовых врагов фотокора на каждой занюханной прессухе. Ракурсы и мизансцены попадались интересные, работа начинала ей нравиться…

— Нет, ты все-таки меня не слушаешь!

— Не слушаю, — честно признала она. — У меня свои проблемы. И вовсе не в смысле, с кем бы переспать.

— Машка!!!

Он захлопал ресницами: оставшись главными представителями волосяного покрова на голове, они казались вдвое длиннее, чем раньше. Бедный Толик. Выражение лица у него было, наверное, точно такое же, как у нее самой, когда зампродюсерша буквально за шлейку от фотоаппарата выдернула ее из-под ног очередного оператора. И в редких цензурных словах пояснила, что она, Маша, своей самодеятельностью срывает нафиг весь четко налаженный процесс, что левый человек на телевидении хуже атомной войны, что еще раз — и ее уволят в два счета, что пора бы уже знать свои обязанности, а ее обязанности, уж если на то пошло — ждать конкурсанток у бассейна.

После данной тирады, без купюр в три раза более длинной, зампродюсерша умчалась, а Маша, вот так же хлопая ресницами, отправилась искать бассейн. Нашла — и тусовалась тут в одиночестве четвертый час, не решаясь ни пойти обедать, ни тем более искупаться в сверкающем купоросе: сто процентов, малолетки появились бы именно в тот момент.

— Не обращай внимания, — сказала примирительно. — Я просто злая, как собака. Кстати, как ты меня нашел? Кто тебя сюда пустил?

Толик махнул рукой с небрежностью истинного мачо, для которого проблем подобного пошиба не существует в принципе. С нормальной прической такой жест фиг бы ему удался — но теперь смотрелся весьма убедительно:

— Вообще-то я тебя специально не искал. Я приехал за ней. И даже пробовал фоткать сам на мыльницу, но как-то оно… Вот глянь.

Маша взяла в руки стопку фотокарточек — и поняла, что пропала.

Она не могла спокойно смотреть на такие фотографии: мутные, темные, мелкие, красноглазые, напрочь лишенные композиции и света, изуродованные рыжими цифрами таймера. Ей было физически неуютно на них смотреть, словно на голодных кошек или сопливых детей. Накормить и вытереть носы — всего-то. Переснять по-человечески…

Быстренько перетасовала, будто карты, и вернула стопку Толику. Нечего.

— Кто это? — спросила как можно более отстраненно.

— Она. Летит на катере.

— На катере?.. С ума сойти. Я думала, где-нибудь в погребе. И кто она?

Толик поглядел как-то странно. Словно раздумывал, не скинуть ли ее в бассейн — или пусть живет.

— Машка, ты чего? Мы же с тобой ее почти неделю щелкали! В квартире у старика, потом возле цивилов, и на день рождения с тем пацаном, и еще когда бомж…

Теперь она сама вылупилась на него, точь-в-точь как четверть часа назад, пораженная его новым имиджем. Протянула руку:

— То есть? А ну дай сюда!

Ну разумеется, он ее разыгрывал. Женщину, изображенную на жутких снимках, Маша, кажется, видела впервые и уж точно никогда не снимала. Для очистки совести она все-таки вгляделась повнимательнее — и щемящее чувство дисгармонии снова дало себя знать. Такую красивую, яркую, волевую женщину — так фотографировать!.. Несправедливо. Даже, можно сказать, преступно.

— Эва Роверта, — сказал Толик. — Она же Анчарова Ева Николаевна. Дочь и единственная наследница Лилового полковника. Она не просто так заявилась в Срез, можешь мне поверить. И уж тем более не просто так бросила нафиг забронированный номер в отеле и прилетела сюда. Кстати, надо бы выяснить, где она собирается ночевать…

Маша вскинула голову — навстречу плотоядным искоркам в его когда-то прозрачных и наивных глазах. Ай да Толик! Впрочем, она всегда знала, что от него можно ожидать чего угодно.

Еще раз рассмотрела как следует снимки. Припомнила свои, несравнимые по качеству, но… Та училка?!

— Ни за что бы не узнала… Толик, солнце!..

— Что?

— Выброси свою мыльницу. Я тебя прошу. Так нельзя.

— Если будешь со мной работать. Хотя бы в свободное время. Будешь, Машка?

Она сделала паузу, собираясь с мыслями: как бы объяснить ему, что в бесформенном телевизионном маразме свободного времени как такового у нее нет и не предвидится, а значит, она при всем желании никак не… И пропустила тот момент, когда Толикова рука нырнула в сумку, висящую на плече, вынырнула с чем-то черным в кулаке, размахнулась…

— Ой!

Прямоугольная граната пролетела над бассейном, беззвучным всплеском взорвала девственную голубизну, медленно закружилась в прозрачной воде и улеглась на дно, дробясь и теряя форму в сверкающих бликах.

— Ну ты даешь, — пробормотала Маша.

И тут же, словно по сигналу к атаке, в тишину внутреннею дворика лавиной ринулись звуки: захлопали двери, и громыхала техника, защебетали девчачьи голоса, заматерился телевизионный персонал…

— Шухер, — негромко бросил за спиной Толик. — Твои малолетки идут. Так мы договорились? В восемь у диско-холла.

Она обернулась к нему: ну не понимает человек, ну надо же как-то ему растолковать…

Увидела купоросные блики бассейна.

Толика не было.

* * *

Дылда зашла в море по пояс, раскинув руки в стороны, постояла немного, потом двинулась дальше, поднимая их еще выше над головой, пока вода не дошла ей до подмышек. Опять остановилась. Выглядело так, будто она рассчитывает искупаться, не замочив рук. Стар этого не понимал.

А фигура у нее в купальнике была ничего. Особенно со спины.

Тоже мне. Он резко отвел глаза и раскрыл путеводитель. Карта побережья располагалась на развороте, и добрый кусок берега прятался в щель между клееными страницами. Городок, где сейчас находились они с Дылдой, Стар отыскал без труда — но тот, другой… На обеих глянцевых половинках, исследованных вдоль и поперек квадратно-гнездовым способом, не было ничего похожего на то название, вытисненное бронзой на плотной бумаге… Короче. Резким движением он разодрал путеводитель надвое. Дылда простит.

Поднял глаза, прищурился: Дылдина голова и вскинутые руки по-прежнему торчали над сверкающим морем. И долго она собирается так?..

Словно почувствовав его взгляд, Дылда вдруг подпрыгнула, показав спину почти до талии, по-дельфиньи изогнулась и ушла под воду. Ничего себе! Стар покачал головой и проследил, когда она снова покажется над водой. Ага, вынырнула. Он вернулся к путеводителю.

Тот разорвался неудачно: на краях обеих половин архипелагами рассыпались шершавые белые пятна, точь-в-точь как на старинных картах. Стар, словно штурман, вел пальцем по извилистой линии побережья. Ему встретились на пути два населенных пункта, оборванные названия которых начинались, как и следовало, на «Лас-», и еще три с окончанием на «-ньес». Прямо ребус какой-то. Письмо, найденное в бутылке. А всё потому, что у тех, кто владеет туристической структурой Среза, нет ни капли фантазии. Это же не настоящие города, а комплексы отелей, казино, ресторанов, санаториев, кемпингов и всего такого прочего, построенные десяток-другой лет назад. Почему им нельзя было придумать разные, непохожие названия?

— Что ты делаешь? — На останки путеводителя упала тень и капли воды. — Сережа?

— Ты уже? — Стар вспрыгнул на ноги, и Дылдина фигура перестала казаться угрожающе нависшей башней. — Тогда я пошел.

— Зачем ты порвал путеводитель?

— А тебя жаба давит? — Он не хотел огрызаться, просто так получилось. — Схожу окунусь. Жарко.

— Я же тебя звала пойти вместе. А ты сказал, что не хочешь.

— Тогда не хотел, а сейчас припекло. В смысле, солнце. Ну, пока.

— Сережа!..

Стоило им оказаться в Срезе, как Дылда тут же перестала называть его по-нормальному, Старом, и теперь в ее обращении слышалось что-то учительски-материнское. Намекала она, по-видимому, на то, чтобы и он звал ее не Дылдой, а по имени. Это напрягало.

Не доходя нескольких метров от берега, он разбежался и торпедой влетел в воду. Нырнул неправильно и, наверное, не слишком красиво, с брызгами и пятками над водой, но зато с полным кайфом от упругой толщи рассеченной воды, щекотных пузырьков воздуха и неописуемого ощущения моря внутри, где-то за переносицей. Открыл глаза, но всё равно ничего не увидел, кроме коричнево-зеленоватой мути; ладно. Проплыл под водой так далеко, как только мог, — не для того, конечно, чтобы Дылда полюбовалась, а просто, — и, вынырнув, поплыл, не оглядываясь, вперед, к горизонту.

Когда вот так плывешь, ничего не видя, кроме гребешков встречных волн, всё на свете и вправду перестает существовать. Во всяком случае, иметь значение. То есть, напрягать.

А напрягало многое. Особенно то, что один день уже пропал, и другой, сегодняшний, норовил уплыть следом. И городок, так и не найденный на карте. И полное отсутствие убедительных причин, чтобы объяснить Дылде, почему ему, Стару, так необходимо туда поехать.

Вернее, полететь. Стар поднял голову над водой: на горизонте, мерно взмахивая белоснежными крыльями, расходились в разные стороны два рейсовых катера. Идея! Название городка по-любому есть в расписании рейсов. Надо подойти в кассу и убить двух зайцев, сразу выяснив, и куда лететь, и на чем.

Он развернулся и поплыл к берегу. Выходя из моря, поймал на себе сразу несколько девчачьих взглядов и съежился: черт, надо срочно покупать новые плавки, собирался же еще вчера! Огляделся в поисках Дылды — где?.. ушла?! — затем сообразил, что волны отнесли его на пару десятков метров в сторону. Пошел вдоль линии прибоя, стараясь разворачиваться тылом к воде; было неудобно. Ну и где эта Дылда под ее розовым зонтиком? Зонтик, кстати, уже успел набить Стару чувствительный синяк под лопаткой. Ничего, будет таскать сама. Не рассыплется.

Дылда лежала на животе, облокотившись и уткнувшись в книжку, в школьных очках на носу. Завидев Стара, быстренько поменяла очки на модные, зеркальные, а книжку захлопнула. Потом снова открыла.

— Искупался?

Стар не стал отрицать очевидное, кивнул. Падать на подстилку не стал, остался стоять.

— Бери полотенце, Сережа.

— Не надо, так обсохну. Собирайся, пошли.

— Уже?

За Дылдиными очками не было видно выражения глаз, но Стар его быстренько себе нарисовал: этакое недоумение с капелькой слезы наизготовку. Ну и как ей пояснить?

— Если хочешь, оставайся. А я хочу по набережной прошвырнуться.

Она опять закрыла книжку:

— Нет, я с тобой.

Пришлось черт-те сколько ждать, пока она сбегает в кабинку для переодевания — как будто нельзя было снять купальник и натянуть трусы без церемоний под сарафанчиком, — пока причешется, подкрасит губки невидимой помадой и нацепит блейзер, под которым ее нос казался еще длиннее.

Стар тем временем оделся, сложил в чехол зонтик, свернул и бросил в сумку подстилку и два полотенца, а также Дылдин мокрый купальник, книжку, путеводитель, косметичку, массажную щетку и еще энное количество прибамбасов, — в общей сложности они тянули килограммов на десять, не меньше. И почему, скажите, девчонки не могут ходить на море налегке?

Дылда радостно повисла на его свободной руке. Акция «Почувствуй себя верблюдом!».

Они поднялись на набережную. Солнечная, яркая, людная, она дробилась в глазах, словно паззлы. Стар сморгнул. Не помешали бы солнцезащитные очки.

— Куда пойдем?

Простейший вопрос поставил его в тупик и в который раз заставил разозлиться. Нет, она нарочно! Она всё делает для того, чтобы максимально усложнить ему жизнь. Тем не менее он сдержался, всего лишь сделав вид, будто не расслышал.

Куда пойдем? К кассам, разумеется. Но где они, эти кассы, надо сначала у кого-нибудь узнать. А пока он, Стар, будет об этом расспрашивать, у Дылды тоже возникнут вопросы, проигнорировать которые ему вряд ли удастся… Черт!!!

Вдоль набережной тянулись торговые точки, стенды турфирм, всевозможные аттракционы, рекламы и прочее завлекалово для туристов. В отдалении, между грустным драконом на цепи и тезеллитовыми сувенирами, Стар углядел лоток с купальниками, плавками и надувными игрушками. Ага. У парапета на открытом солнце пустовала скамейка, и он рванул Дылду за руку, увлекая туда.

— Посиди с вещами. Я сейчас.

— Куда ты? Может, вместе пойдем?

Он застонал сквозь зубы:

— Дыл… Катя! Я хочу купить себе плавки. Это, как бы тебе сказать… мое личное мужское дело, понимаешь?

Она явно не поняла, однако обреченно опустилась на солнцепек. Стар для верности припер ее сверху сумкой и зонтиком.

— Я быстро. Тебе мороженое взять?

Дылда утвердительно кивнула:

— Не надо.

Разбираться в женской логике он не стал.

… — Сколько?

Продавщица с милой улыбкой повторила сумму, на которую дома он спокойно мог бы купить полный комплект спортивной формы самой лучшей марки. Стар озадаченно повертел в руках клаптик ядовито-зеленой синтетики, растянул резинку: пожалуй, все-таки маловаты. И вообще…

— А эти?

Синие со шнурочком оказались еще дороже: больше половины всех его наличных денег. А всё из-за Дылды: если б не пришлось срываться в пожарном порядке, еще и сдавая физику по пути в телепорт, он, Стар, конечно, купил бы плавки там, в Исходнике. С другой стороны, одернул он себя, если бы не Дылда, его бабки плакали б гораздо раньше. И потом, это чистое пижонство — переживать из-за каких-то трусов, пусть и протертых на самом…

А если все-таки порвутся? И если она — она!!! — увидит?!

— О! Какие люди — и без охраны!

— Привет, Стар!

— Прибарахляешься?

Он вздрогнул и обернулся.

На фоне дробной пестроты набережной они казались особенно нереальными — но тем не менее и вправду были здесь, все трое в одинаковых черных очках из «Матрицы», с мокрыми волосами и счастливыми ухмылками: Бейсик, Воробей, Открывачка. Ни фига себе!

— Привет, — сказал он. — А вы тут что?..

— Это ты — шо? — хохотнул Открывачка.

— Я ничего. Плавки покупаю. Мне, пожалуйста, вот эти, синие.

— Ну-ну, — многозначительно протянул Бейсик.

На его ушастой физиономии явственно отобразилось движение внутренних шестеренок: Бейсик сопоставлял эту встречу с длинным телефонным разговором несколько дней назад, с какой-то еще одному ему известной и лично им систематизированной информацией… и делал выводы. Под пронизывающим, будто сканер, взглядом Стару стало неуютно. Нет, ну угораздило же! На набережной тысячи людей. В Срезе, если уж на то пошло, сотни городов… Да какого черта их вообще понесло в Срез?!

— А мы тут типа группа поддержки, — сказал Воробей. — Ты вообще в курсе насчет Марисабели?

— Ни фига он не в курсе, — перебил Открывачка. — Ее по телику покажут! Нехило, скажи? Она по-любому круче всех и всех там сделает. Вот мы и… того.

— Перевожу, — усмехнулся Бейсик. — Наша Марисабель снимается в реалити-шоу «Я — звезда». Съемки проходят тут, в одном отеле. Девушка только свистнула, как эти двое ненормальных моментально примчались за нее болеть — зацени, Стар! Естественно, вчера нас даже к ограде близко не подпустили. Но наши с тобой друзья не теряют надежды: некоторые эпизоды, по слухам, должны снимать на натуре, где-нибудь на море или в тезеллитовых карьерах… короче, блажен, кто верует.

— Заткнись, — огрызнулся Открывачка.

— Допустим, — Стар попытался сунуть плавки в карман джинсов. Не засовывались. — А сам-то ты зачем?..

Бейсик пожал плечами:

— А почему бы и нет? Лишний повод прошвырнуться по Срезу… Бейсик не гордый, Бейсик пьет на свои, но желательно в хорошей компании. Кстати, ты как, присоединяешься, Стар?

— По-моему, компания у него уже есть, — подал голос Воробей. — Во, гляди!

Стар оглянулся. Ну конечно: поперек магистрального движения набережной, озираясь по сторонам, чесала Дылда в блейзере и темных очках. На одном ее плече висела пляжная сумка, набитая под завязку, а на другом — зонтик, похожий на зачехленный гранатомет. Остановившись посреди людского потока, Дылда извлекла из сумки обычные очки, надела их, огляделась, снова поменяла на солнцезащитные и двинулась вперед целеустремленной поступью спецназовца.

Правда, Бейсика, Воробья и Открывачку она заметила в последний момент. Когда они уже закончили переглядываться, толкать друг друга в бок и многозначительно похохатывать.

— Какие люди без охраны! — дежурно выдал Воробей.

Дылда вздрогнула:

— Привет, ребята. Сережа, ты всё?

Лучше всего было бы, конечно, провалиться сквозь землю. Вот если б одна из плит, которыми вымощена набережная, оказалась потайным люком и перевернулась у него под ногами. Или, скажем, улететь куда-нибудь подальше на попутном драконе… Стар встретился взглядом с цепной рептилией, скучавшей слева от торгового лотка. Вряд ли этот дракон помнил, когда он последний раз летал.

Пацаны вот прибыли за Марисабель поболеть, — невнятно выговорил Стар, теребя в руках ни в чем не повинные плавки.

Дылда уничижительно усмехнулась:

— Успехов! Только, сорри, у нас с Сергеем на сегодня другие планы.

Из плавок непонятным образом выдернулся шнурок. В карман они по-прежнему не помещались. Дылда хозяйским движением забрала их у Стара и бросила в сумку, которую тут же перевесила на его плечо. Можно было еще утонуть в море. Или хотя бы уплыть прочь от берега, к островам…

— А мы шо, мы ниче, — Открывачка заржал. — Ну ты, Стар, в натуре, даешь!

— Он хотел вас поздравить, — пояснил Бейсик. — Как говорится, совет да любовь. Ты растешь в моих глазах, Стар. Я думал, ты всё больше по стару… бальзаковским женщинам.

Дылда сняла с плеча зонтик. Подержала на весу и надела обратно. И решительно взяла Стара за свободную руку:

— Пошли. Представление в драконариуме через сорок минут, не успеем билеты взять.

В каком еще драконариуме? Какие билеты?! Он с отчаянием огляделся по сторонам. Кассы. Надо найти кассы рейсовых катеров, узнать расписание, а затем послать подальше и Дылду с ее претензиями, и Бейсика с его грязными намеками, и Открывачку с мерзким ржанием, да всех, оптом, включительно, раз и навсегда!..

И вдруг он увидел.

Она шла вдоль самого парапета, то и дело скрываясь за фигурами встречного людского потока — но сколько бы их ни было, они не могли ее заслонить: яркую, ослепительную, единственную женщину на этой набережной. Алое платье до земли, смуглая кожа, белая шляпа с широкими полями, полускрывающими лицо — нет, ее лицо невозможно скрыть, оно било из-под шляпы брызгами пурпурных губ, тонкой линией носа, искрами жарких глаз из-за темных очков… Конечно, она была не одна, а с мужчиной, среднестатистическим мачо, каких полным-полно в Срезе… но это не имело значения. Она — здесь? Откуда она здесь?!

А может, это не она?

Стар даже усмехнулся: настолько идиотской показалась ему подобная мысль. Разве такую женщину можно перепутать с кем-то другим? Просто ей почему-то понадобилось приехать сюда. И уже не надо никуда лететь. Только и всего.

— Драконариум — это прикольно, — сказал Воробей. — Может, и себе сходить, а, пацаны?

Стар недоуменно обернулся. Он совершенно о них забыл.

— Ты не въезжаешь? — укоризненно вздохнул Бейсик. — Дылда нас с тобой посылает. Могу уточнить, куда именно.

Они что, не видели? Да нет, как они могли не видеть, смотрят же именно туда, в сторону моря. Ладно еще Дылда, она близорукая и в темных очках, но остальные… хотя и Дылда — не ладно, для этого надо быть абсолютно слепой, на оба глаза!..

Они просто ее не узнали. Ни Дылда, ни Бейсик, ни Открывачка, ни Воробей.

И как они, спрашивается, три года учили литературу?

Здравствуй, папа!

Пишу со всей регулярностью, как и обещала. Хотя ты пока и не ответил. Но не теряю надежды, мы же договорились.

Мы с Мишей Анчаровым только что вернулись из экспедиции за Гребневой хребет. Правда, Миша тут же опять уехал ревизировать исследовательские работы в других точках, а я осталась переваривать впечатления. Мы почти неделю там провели. Практически в тех же местах, что и тогда, представляешь? Там теперь всё совсем по-другому. Если б не рельеф самого хребта, в этом ракурсе — точь-в-точь профиль Драго, ни за что бы не определила, где нахожусь. Повсюду карьеры, лагеря разработчиков… Те цветы, лекарственные — помнишь? — там уже не растут. Миша сказал, что каким-то из направлений работ всё равно пришлось бы пожертвовать.

В этой экспедиции мы изучали феномен оптиграфических аномалий. Такая штука, не помню, писала ли я тебе, когда-то была у нас под стеной зимней резиденции, мы ее называли отражалкой. Потом та аномалия свернулась… но Миша говорит, в Срезе их очень много. Однако научный интерес представляют главным образом те, которые расположены в районе тезеллитовых месторождений. Потому что оптиграмма — это недоразвитый, лишенный энергетической подпитки прообраз… н-да. Если честно, я сама не очень поняла, чего именно. А когда неограниченная энергоемкость тезеллита попадает в резонанс с аномалией, там возможны очень интересные эффекты. Правда, тут, в Пещере привидений, мы их не наблюдали. Миша расстроился, потому что это означает какой-то просчет в его исследованиях.

Зато мы с ним наделали массу оптиграмм, одну я тебе посылаю, она же почти ничего не весит и не занимает места. Если не закреплять специальным лаком, они вообще тают через какое-то время. Пришлось сложить ее в несколько раз, чтобы влезла в конверт, жалко, если останутся следы от сгибов. Насчет того, что Миша держит меня на руках, ты ничего такого не думай. Просто мы на этой оптиграмме очень хорошо получились. А остальными я завесила свои покои в замке, и теперь мне не так скучно одной.

И напоследок потрясающая новость. Драго беременный! Ты представляешь?! Вообще-то ничего удивительного, он ведь уже вошел в фертильный возраст. И всё равно — так странно, просто поверить не могу! Да он и сам в полной растерянности. Миша сказал, оно бы не воспринималось так, если бы Драго был инициирован женской личностью. Но кто ж знал? Хотя, с другой стороны, могли бы и подумать уже тогда… Кто у нас вообще занимается инициацией драконов? Миша говорит, что хотел бы встретиться со специалистом. Конечно, для него это скорее хобби, чем основная работа, но ты все-таки дай координаты, хорошо? Миша тебе заранее очень благодарен. И я тоже.

Ну всё, буду заканчивать. Очень жду твоего ответа, и желательно поскорее. Как там вообще политическая обстановка у вас в Исходнике? Ты пиши обо всем, мне же хочется знать. Миша вернется не раньше чем через две недели. Куда я себя дену?.. Ума не приложу. Нет, ты не волнуйся. Просто с ним так интересно!

Целую,

Твоя Эвита.

15.05.18.

ГЛАВА III

Сегодня она была в красном.

Поздний колониальный стиль — когда уже без корсетов и шлейфов, но еще до земли, ниспадающими от пояса складками. И непременно белая шляпа с мягкими широкими полями. Шляпу Эва купила перед телепортом, на порядок дешевле, чем обошлась бы такая же тут, в Срезе. А платья — те самые, которые она хранила в чемодане на антресолях, поскольку не могла придумать, что с ними делать еще. Конечно, пришлось распороть вытачки у талии, но и только. Бесплатное и остроумное решение одной из наиболее вечных женских проблем. Поздний колониальный стиль, как выяснилось, опять был в моде.

К тому же ей и вправду шло.

А мужчина снова был ее моложе. Как минимум лет на пятнадцать. На сей раз с шевелюрой, густые черные пряди выбивались из-под банданы в красно-желтую клетку: смотрелось экзотично. А звучало бы еще экзотичнее, если б она, Эва, не пресекла его попыток общаться на родном языке.

Но она пресекла:

— Простите, Сандро. Я плохо вас понимаю. Давно не было языковой практики… вы не могли бы?..

— Д-да, конечно, сеньора Роверта…

— Эва, мы же договорились.

— Д-да, конечно… Эва… Эвита.

В отличие от тех, других, он не делал вид, будто просто так (вернее, со вполне понятной целью) знакомится с красивой женщиной в приморском кафе. Он сразу назвал ее по имени. По имени, которое она уже двадцать лет как не носила — чего те, кто подослал этого Сандро к ней, никак не желали признать.

И не было смысла бежать, изображать непонимание, выдавать себя за другую. Только развернуться ему навстречу, сверкнуть улыбкой в полумраке, принять правила игры. Чтобы поскорее навязать ему свои; как и тем, другим. Парадоксально: она понемногу входила во вкус.

Низкие прямоугольные окна кафе казались картинами в тяжелых рамах. Классические пейзажи Среза для туристов: яркое море, яркое небо с перьями облаков, посредине катер на белоснежных крыльях. Рядом еще одна такая же, только без катера. И на торцовой стене — обрывистые склоны Гребневого хребта: профиль инициированного дракона с мудрым печальным взглядом. В ту сторону Эва на всякий случай старалась не смотреть.

Катер переместился с левой картины на правую. Пора.

— Мне кажется, Сандро, мы привлекаем к себе здесь чересчур много внимания. Может быть, пройдемся?

— Д-да, конечно… Официант!.. ка… Сеньорита! Д-дайте, пожалуйста, — сглотнул, щелкнул пальцами, — …счет! Да, принесите счет.

Иностранные языки явно не были его сильной стороной. Эва мстительно усмехнулась. Сандро терял почву под ногами, начинал заикаться, на глазах превращаясь из мачо в мальчишку. А в ближайшие минуты его ждало еще одно потрясение: рюмочка коньяку, которую она заказала по его же настойчивой просьбе, мельком глянув на карту напитков, наверняка стоила половину всего бюджета операции. У тех, кто его направил, насколько ей известно, постоянные трудности с деньгами.

Сандро героически расплатился, не дрогнув над опустошенным бумажником.

Они вышли на воздух. Эва прищурилась и надела темные очки.

Человеческая река неспешно текла по набережной, притормаживая возле стандартного набора ловушек. Надежда на то, что это место окажется хоть немного другим, знакомым, не оправдалась. Все они абсолютно одинаковы, несовершеннолетние клоны-города Среза; по сравнению с предыдущим, изменился только профиль Гребневого хребта. И эту разницу ни в коем случае нельзя дать кому-либо заметить.

Всё остальное — можно.

— Как вы нашли меня, Сандро? Вы давно за мной следите?

Тем, другим, маскировавшимся под случайных кавалеров, она не рискнула задавать в упор подобных вопросов. Но сейчас ее любопытство прозвучало вполне уместно, не нарушая законов жанра.

— Я — нет, — он по-прежнему с трудом подыскивал слова. — Но д-да. Наши люди никогда не отпускали… не выпускали вас из виду, сеньора… Эва.

— Не упускать из виду — это немного другое. Когда вы начали напрямую за мной следить? Я имею в виду, ходить по пятам? Сразу после смерти отца?

— Эвита!..

Его локоть вздрогнул под ее рукой. Нет, мальчишка определенно не умеет владеть собой, хуже истеричной барышни. Впрочем, они там все такие. «Идущие в пламя», «Фронт свободы», «Кулак и память»… Когда-то они всерьез не давали отцу покоя. Потом притихли. И она была уверена, что в демократической стране ради спокойствия граждан с такими вот черноволосыми парнями вежливо разговаривают еще на границе…

— Д-да, мы ходили за вами по пятам. Мы вам звонили! Только вы почему-то не захотели говорить. Потому что боялись и за вашу жизнь тоже. Те, кто убил полковника Роверту, не замедлятся… не остановятся…

Она вздохнула:

— Сандро, мой отец покончил с собой.

— Вы в это верите?!

Не его ума дело. Эва промолчала. Остановилась возле лотка с сувенирами, взяла в руки тезеллитовую статуэтку, изображавшую нечто абстрактное, на любителя. На ощупь статуэтка оказалась мертвой, грубой подделкой: ничего себе. Прямо под боком крупнейших месторождений Среза. Впрочем, для крупных разработчиков сувенирная индустрия всегда была в лучшем случае побочной ветвью доходов, а в худшем — липовым прикрытием. Стоила статуэтка, разумеется, как настоящая. Эва купила.

— Смерть Лилового полковника… — начал Сандро.

Она перебила его:

— Допустим, вы меня охраняли. В Исходнике. А в Срезе моментально решили выйти со мной на контакт. Почему?

Не моментально. Лишь после того, как она прилетела из одного городка в другой, расположенный с противоположной стороны Гребневого хребта. Это важно; однако пусть он проговорится сам.

Сандро совсем смешался. Конечно, он же не ожидал допроса. Имелось в виду, что он, молодой красавец, проявит внимание к стареющей женщине, близкой ему по крови, по языку, по ностальгии, по ненависти… Отношения должны были завязаться естественно, вспыхнуть предсказуемой близостью, как вспыхивает море навстречу заходящему солнцу. Даже где-то жаль.

Могло ведь так и случиться. Если бы не те, предыдущие.

С ними она держалась иначе. Подыгрывала им в роли роковой красавицы, для которой совершенно естественно флиртовать со случайными поклонниками, желательно с несколькими одновременно, иначе день не удался. Самое смешное, что эта роль начинала ей нравиться.

— Потому что вы с нами. Вы Эвита Роверта, дочь Лилового полковника, и вы должны нам помочь. Нашему общему делу. Нашей правде!

Она вздохнула:

— Сандро… В те времена, когда мой отец был при власти, я жила в Срезе, в полной изоляции от происходившего на родине. А вы тогда, очевидно, были еще слишком молоды…

Посмотрела на него пристально, прикидывая на глаз: лет пять-шесть, не больше. Под ее взглядом на лице юноши и вправду проступили черты обескураженного ребенка. Ну, в крайнем случае, семь. Тоже мне, пламенный революционер в таком-то поколении. Резюмировала безжалостно:

— И вы, и я знаем о режиме Лилового полковника понаслышке, с чужих слов. Причем люди, которые нам об этом рассказывали, преследовали, по-видимому, противоположные цели. Боюсь, у нас с вами разные правды, Сандро. Или, что еще хуже, разная ложь.

Мальчик умолк, переваривая услышанное. Эва молчала тоже. Медленная человеческая река по-прежнему несла их вдоль парапета набережной.

У рекламного щита, прикрыв голову сложенными зонтиком крыльями, скучал инициированный дракон. Встретившись глазами с Эвой, он вскинулся и дежурно выдал приглашение на верховую экскурсию по заливу с выходом в открытое море. Она выслушала внимательно, покивала, задала пару вопросов, пообещала подумать. Рука Сандро на ее локте стала совсем мокрой.

— Вы же прибыли сюда не кататься на драконах, — сказал глухо, почти неслышно.

Эва усмехнулась:

— Вот как? Вам известно, зачем я сюда прибыла?

— Мы предполагаем.

Они предполагают. Уже легче; выдержать еще небольшую паузу, и он выболтает, что именно. С теми, другими, было сложнее, слишком много времени и сил уходило на флирт, игру, взаимное многоступенчатое притворство. Вести разговор в открытую намного легче. Вот только с людьми, интересы которых представляет этот Сандро, дело вряд ли ограничится разговором.

— Наследство Николаса Роверты, — он заговорил чуть раньше, чем она ожидала; ее плечи непроизвольно дернулись. — Вы должны понимать, Эва, оно принадлежит не только вам. Оно принадлежит его стране! Нашей с вами Родине…

Пожала плечами:

— Я никогда там не была.

— Н-не знаю, — к его гортанному акценту прибавилось раздражение. — Может быть, вам она и чужая, но не мне! И я…

— Какое наследство?

Теперь она взглянула на него искоса, не поворачивая головы: темные очки — удобная вещь для подобных маневров. Сандро очков не носил. Его черные глаза сощурились в щелки под еще более черными бровями вразлет, края которых уходили под бандану. Только что по-детски растерянные, эти глаза в одночасье стали совершенно бешеными:

— Наследство Лилового полковника. Ресурс. Вы знаете. Он не мог вам не сказать за столько лет!.. Да иначе вас бы и не было сейчас в Срезе. И тем более здесь, в этом городе. Вы всё знаете!!!

Значит, вы — далеко не всё. Улыбнуться по этому поводу Эва поостереглась. Не всё, но достаточно для того, чтобы понять: она уже практически на месте. А это плохо. Подобный народ в предчувствии близости цели обычно теряет контроль над собой.

Внезапно Сандро схватил ее за плечи, развернул к себе, прижал к парапету. Проходившие мимо отдыхающие повернули любопытные головы; во взгляде толстухи в желтом парео Эва уловила явственную зависть: ах, какой темперамент, какая страсть! Затем упавшие от сотрясения поля шляпы закрыли обозрение, и голос Сандро донесся издалека, нереальный, будто звуковое сопровождение какого-нибудь аттракциона для туристов:

— Ресурс — это наш последний шанс. То единственное, что способно спасти нашу Родину и наше дело! И мы не остановимся ни перед чем, чтобы… Или вы будете с нами, сеньора Роверта, или…

— Вы мне угрожаете.

Сказала печально, устало, без вопроса. И чуть не потеряла равновесие, когда Сандро отпустил ее, расслабленную, не оказывавшую сопротивления. Поправила шляпу и снова отыскала его глаза: опять круглые и обескураженные, они часто хлопали ресницами. А ведь он превысил полномочия. Эти «Идущие в пламя», или кто его там подослал, вовсе не давали ему инструкций в случае чего переходить к угрозам. Сорвался. Не выдержал роль.

Хотя в том, что угрозы настоящие, сомневаться не стоит.

Он попытался взять ее за локоть; Эва отняла руку решительно, но сухо, без мелодрамы. Не хватало еще, чтобы он бухнулся перед ней на колени во искупление своей вины — вины, разумеется, не перед ней. Проговорила негромко, непререкаемым учительским тоном:

— Ваши манеры, Сандро, исключают возможность дальнейшего общения между нами. Прощайте, спасибо за коньяк. Всего доброго!

Вон из класса. Мальчик понял. Не посмел возражать, так и остался стоять у парапета в нелепой, скованной позе: Эва прекрасно видела его в приближающемся зеркале оптиграфической аномалии. На себя же, утомленную и гордую, не обратила внимания; старушка, стригшая тут купоны, что-то крикнула ей вслед, шелестя оптиграммой, но Эва не обернулась.

Хорошо, что удалось избавиться от него вот так, спонтанно, само собой. Повезло.

Оставалось пройти еще с полкилометра оживленной набережной. Дальше начинался парк, засаженный субтропической растительностью: ее явно завезли с островов и с трудом, должно быть, акклиматизировали тут — на привозном красноземе, насыпанном поверх местного известняка, где и до разработок мало что росло. При входе в парк Эва нырнула в туалетную кабинку, обсаженную кустарником синелиста — листья были бледно-зеленые, желтеющие по краям, жалко смотреть. Защелкнула шпингалет, а затем сбросила и сложила в сумку красное платье.

Красное платье — удобная вещь. Когда следишь за красным пятном, нет смысла искать на объекте какие-то другие зацепки для глаз. Впрочем, шляпу на всякий случай она тоже сняла. Задрапировалась поверх купальника в неброское парео: пляжный вариант, здесь многие так ходят. Выскользнула боком, по стенке, пригибаясь за синелистом. Примитивно, однако должно сработать.

Парк был расчерчен, словно под линейку, параллельными и перпендикулярными аллеями, дорожками и тропами: по мере удаления от моря они становились всё более узкими и безлюдными. Эва постепенно сместилась на глухую тропинку, где кроны чахлых островных акаций смыкались над головой, а то и ниже, на уровне лица и груди. Сюда уже почти не долетали звуки набережной. Здесь стоило внимательно смотреть под ноги, чтобы не наступить ненароком на битую бутылку, использованный презерватив или кучу прямо посреди дороги. И зачем, спрашивается, Срез оборудован туалетами и контейнерами для мусора практически на каждом шагу?

Она прошла еще немного, раздвигая руками колючие ветви, и уткнулась ладонями в ограду: теплые прутья слегка липли к коже от натянутой поперек них паутины. Это правильно: не может же городок для туристов попросту плавно перетечь в поселение разработчиков. Где-то в ограде была калитка, но точного места Эва не помнила, а рыскать по кустам в ее поисках не слишком хотелось. Запрокинула голову: высоко. И она давно уже не такая стройная, чтобы пролезть в щель между прутьями. А если попробовать из-под низу?.. Вот как раз и выбоина в земле…

Выпрямилась по другую сторону ограды. Сняла парео, вытряхнула, будто коврик, от пыли и приставших соринок, снова повязала под грудью. Просунула руку за сумкой. Ну вот и всё. Простые решения всегда самые правильные.

Она выбралась из кустарника и огляделась.

Ограда выходила на остаток плоскогорья, голый и узкий, похожий на обглоданный рыбий костяк, упирающийся в подножие Гребневого хребта. Ни самих разработок, ни поселения не было видно с моря; на туристической карте в путеводителе их, разумеется, тоже не обозначили, и Эва тогда, на катере, успела заволноваться, усомниться — то ли место? Глупо, конечно: ничего секретного в тезеллитовых разработках нет, всего-то и надо было запастись заранее нормальной экономической картой Среза.

Маленькие домики сгрудились на краю громадного котлована, словно выгрызенного в земле драконом-мутантом. Глубокий, возможно, даже ниже уровня моря. Карьеры располагались зигзагообразными ступенями, перемежаясь отвалами выработанной породы. Между ними, удаляясь в перспективе, равномерно торчали башни, невысокие и крепенькие, как молодые грибы. Более мелких деталей не разглядеть из-за стабильного тезеллитового поля, почти непрозрачного от взвеси мелких минеральных частиц. Дальний край разработок полностью тонул в колеблющейся мгле. С ближнего края в сторону моря тянулось несколько канатных подъемников.

Поселение выглядело сверху вполне прилично. Аккуратные коттеджики, почти такие же, как в курортной зоне, разве что вид из окон значительно менее живописный. На крышах солнечные накопители: чувствуется хозяйская рука разработчика, не позволяющая разбазаривать по пустякам тезеллит. Впрочем, не секрет, что подавляющее большинство здешних рабочих всё же приторговывают поделками из отходов. А также сдают комнаты наиболее бедным и непритязательным туристам с «дикарскими» визами… или вообще без никаких. И совсем недорого.

С моря дул бриз: почти незаметный на набережной, здесь, на бывшем плоскогорье, он ощущался настоящим ветром. Сощурились глаза, разметалась прическа, полы парео сместились за спину и там удачно притворились крыльями — особенно когда Эва, усмехнувшись, раскинула руки и глубоко вдохнула.

Пахло морем. Наконец-то пахло морем.

Море, не скованное волнорезами, накатывалось на берег неторопливыми волнами, они не казались ни крутыми, ни высокими, пока не наталкивались на какое-нибудь препятствие, скалу или камень, подводный или выступающий из воды. Тогда пологая волна внезапно взрывалась высоченным фейерверком брызг, расплываясь у его подножия бурлящим пенным хаосом. Излишек воды возвращался назад море, ослабляя встречным потоком следующую волну, и она обдавала камень лишь небольшим всплеском, но за ней уже катилась новая волна… Смотреть на это можно было бесконечно. Как когда-то.

Эва вздрогнула, сморгнула, резко отвела взгляд к берегу. В нагромождении скал прослеживалась тропа, естественная, с рукотворными элементами вроде нескольких ступенек, кое-где выбитых в известняке. Наверное, сюда ходят купаться рабочие с разработок, да и их квартиранты тоже. Она разглядела бухточку с пятачком гальки: сейчас его почти полностью захлестывали волны, но в штиль тут, по-видимому, неплохой пляж. Во всяком случае, песок здесь не намывали, а значит, вода должна быть чистая, прозрачная…

За всё время, проведенное в Срезе, Эва еще ни разу не искупалась.

А почему бы и нет, — спуск с плоскогорья оказался неожиданно пологим, удобным, — почему бы не окунуться разок здесь, в настоящем море? В курортной зоне Эву передергивало от самой мысли о том, чтобы войти в воду, стать ингредиентом мутного супа с человеческими головами, надувными игрушками, плавсредствами и драконами. Когда один из вчерашних кавалеров предложил ей спуститься на пляж, то, кажется, был даже напуган внезапной паникой в ее глазах. Пришлось соврать, будто она не выносит солнца и не умеет плавать. Тот, естественно, сделал вид, что поверил…

Кстати, с ним, лысым, у нее свидание сегодня в семь, на набережной под часами. На которое надо будет непременно прийти. Второго тоже касается: он обещал ждать ее возле диско-холла… стоп. А в котором часу?

Рассмеялась, перепрыгивая с камня на камень. В сорок лет, пожалуй, поздновато учиться мастерству роковой кокетки, раскладывающей поклонников, словно пасьянс, который всегда сходится. Накладок с этими двумя, скорее всего, не избежать… да и пламенного Сандро рановато сбрасывать в отбой. Ничего, так даже лучше. Пусть будет коррида. Пускай сцепятся между собой, в открытую подерутся за свои интересы. Ведь всем им, по сути, нужно от нее одно и то же.

И, возможно, именно тогда она сумеет понять, кто из них — вернее, из тех, кто за ними стоит — в стремлении это заполучить уже зашел дальше других. Собственно, она здесь и ради этого.

Нет. На лице медленно, как соленые брызги, высыхали остатки улыбки. Ради этого — в первую очередь. Она должна знать, и она узнает.

Но морю всё равно. Море — вечное. Свободное и живое.

И оно уже слишком долго ее ждет…

Положила сумку на плоский камень, сняла парео, заколола повыше волосы; смешно, первая же волна всё равно накроет с головой. Присев на край скалы, спустила ногу навстречу прибою, нащупала кончиком пальца галечное дно. Продвигаться вперед надо осторожно, всё же незнакомое место, могут быть подводные камни… как-никак, шторм.

— Постойте, сеньора! Разрешите, я…

Эва обернулась.

Он вприпрыжку спускался по тропе, в одних плавках и с полотенцем через плечо, на сей раз далеко не юный, но без грамма дряблости даже на смуглом животе, куда спускались мысом с груди курчавые волосы цвета соли с перцем. Шкиперская бородка той же масти и голубые глаза.

— Вы отважная женщина, — он уже был рядом и, разумеется, тут же взялся за ее локоть. — Вообще-то в шторм здесь не купаются даже мужчины. Но если хорошо знать дно… сейчас я покажу вам один удобный проход…

Нужная улыбка — слегка растерянная и в то же время уверенная, поощряющая — вышла у нее сама собой. Набираем квалификацию. Второй, и это только за сегодняшний день, не считая вчерашних. Четверо общим счетом.

День определенно удался.

* * *

Она не пришла. И это после того, как он на ее глазах, не дрогнув, концептуально утопил в бассейне мыльницу — между прочим, не сказать чтобы дешевую. Самое обидное, Машка даже не почесалась, чтобы снять такой обалденный перфоманс! Это, допустим, можно было бы простить, если б она прониклась сутью и бросила наконец свою телевизионную лабуду. Но Машки не было, и Толик, облокотившись на парапет, мрачно преображал ее предательство в текстовый формат. Она еще пожалеет: беспощадный будет материалец. Под заголовком «Крысы».

Из круглого приплюснутого здания диско-холла неслась оглушительная музыка. И ладно бы что-то пристойно-андеграундовое, а то сплошная попсня в ремиксах с жалкими потугами на рок. Полный мрак и отстой с душком нафталина; впрочем, он и не сомневался. Где еще она могла назначить ему рандеву?

Причем она — уже не Машка, а объект — тоже не пришла. Пока, уточнил Толик. Он ждал уже сорок минут и продолжал ждать с нерушимым упорством, каковое, как известно, является главным качеством при журналистском расследовании. Если она все-таки не придет, он разыщет ее снова. И, если понадобится… тьфу. Но такая у него работа.

Покосился в зеркальную дверь диско-холла. Нет, новый имидж — это супер. Стиль, кул, отпад. Жаль только, что голова уже подернулась легкой небритостью. Как ее вообще брить самому — спереди еще ладно, а на затылке?

Дверь крутанулась, отразив вместо Толиковой лысины сначала новых посетителей, потом огни вечерней набережной, затем опять его лысину, но ненадолго: кто-то снова заходил внутрь и выходил наружу, эта дверь редко пребывала в неподвижности. Как и вообще что-либо здесь, на набережной, в городе, во всем Срезе! — исключая одного лишь главного редактора интернет-издания «По следам» Анатолия Бакунина. Но он не торопился. Он готов был ждать сколько угодно. Если б еще Машка… ладно. Обойдемся без крыс. Тем более что наш корабль и не думает тонуть. Утонула только мыльница, но это не главное.

В принципе, с ней — он опять имел в виду объект — можно сфотографироваться и на набережной, с каким-нибудь попсовым драконом, в чем тоже присутствует своя фишка. Она, объект, поведется за милую душу: романтика, память, ля-ля-фа-фа, — закоснелая старая вешалка. Единственное, наверняка зажмется, встанет навытяжку, как почетный караул возле вечного огня, но это можно будет потом поправить. В фотошопе, у Длинного неплохо получается.

Как он тогда классно обработал Машкины фотки с тем пацаном у нее на дне варенья! Страшно матерился, передвигая туда-сюда конечности, расстегивая пуговицы и обводя расстегнутые места кружочками, — но в результате вышло то, что надо, полный улет. И на кого-то произвело неслабое впечатление, не зря же наутро им подвесили сервер! Журналистика будущего не может игнорировать достижения прогресса, а кто против — тот позавчерашний урод и протухший консерватор, которому ничего не светит, кроме пенсии по профинвалидности.

Толик пощупал джинсы на предмет бумажника, не сразу его обнаружил и успел запаниковать; да нет, на месте, только чересчур уж тощий. Перед тем как отправиться на спецзадание, главный редактор выгреб со счета издания не только командировочные, но и вообще всё, что сумел. Правда, лимит на следующий месяц оказался заблокирован, хотя до конца нынешнего оставалось всего пару дней; ладно-ладно, карточка лежала тут же, в бумажнике. На нее и была вся надежда, потому что наличные успели раствориться в Срезе, как нежелательный свидетель в серной кислоте. Метафора Толику понравилась, он решил ее запомнить. Кстати, о крысах…

— Господин Бакунин?

Голос был мужской. Толик по-быстрому огляделся — набережная-дверь-набережная-в-двери-огни-люди-огни — источник голоса ничем себя не обнаружил. «Господин Бакунин»… офигеть. Ну и?..

— Аккуратно перемещаемся за угол здания. Без лишних движений. Поняли?

— Не понял.

Он искренне надеялся на присутствие в голосе независимости и вызова, однако чувствовал, что на самом деле прозвучало глухо и почти неслышно, жалким бормотанием под нос. Вряд ли его вообще услышали. Кто?! Теперь Толик лихорадочно крутил головой во все стороны, натыкаясь на большей частью равнодушные, изредка удивленные взгляды. А может, это Машка подговорила какого-нибудь и телевизионщика над ним приколоться? Еще и сфоткала наверняка с идиотски выпученными гляделками. Нефиг!

Толик вспрыгнул на парапет; не рассчитал движения, задницу чувствительно садануло даже через джинсы. Ч-ерт!..

— Не чертыхайтесь. Спускайтесь и пройдите за угол, есть разговор.

Получается, насчет «не понял» они тоже слышали. Что ж, можно и пообщаться в диалоговом режиме. Но не за каким ни за углом, не дождетесь; кстати, какие нафиг углы в круглом, будто сковородка, здании?.. И вертеться в поисках контакта он больше не намерен, цирк уехал, сорри.

— У меня здесь назначена встреча, — огрызнулся он.

— Свидание, — поправили из пустоты. — Мы в курсе. О чем, в частности, и поговорим.

— Машка, блин, может, хватит?

Раздался тихий смех. Мужской. Совсем близко, над ухом, он, кажется, даже щекотнул голую кожу головы. А потом — бок сквозь рубашку, чуть выше пояса джинсов. И уже не смех, а что-то куда более материальное. Уже не щекотнуло, а…

Он вздрогнул, взвился, изогнулся — острый предмет повторил его движения виртуозно, не изменив силы давления на квадратный миллиметр Толикова тела. Что за фигня, разве такое можно проделать на расстоянии?! Для этого надо как минимум находиться здесь же, рядом, вплотную… Вокруг же люди, диско-холл, набережная, курортный город, Срез, да как вообще?!.

— Пройдемте, пройдемте, господин Бакунин.

Толик обернулся. И, наконец, увидел.

Он действительно стоял здесь же, и вправду практически вплотную, только по другую сторону парапета: неприметный человек среднестатистической внешности, нивелированной к тому же серым фильтром сумерек. Через левую руку, согнутую в локте, перекинута светлая куртка или что-то в этом роде, закрывая кисть. Он что, левша? — отстраненно подумал Толик.

Так же отстраненно прикинул возможность неожиданно спрыгнуть на землю — между ними тогда окажется парапет — и мгновенно смешаться с толпой на набережной. Вот это был бы драйв!.. Если б еще Машка засняла его в процессе…

— Вы отнимаете у нас время, — укоризненно сказал человек; куртка на его предплечье шевельнулась, и острие ободряюще кольнуло под ребро. — Идемте, я вас провожу.

Толик слез. В диско-холле как раз образовалась пауза между песнями — мгновение никакой не тишины, а разноголосого гула человеческого моря, которому начхать на каждого отдельно взятого индивидуума. Успел отчаянно вглядеться в толпу: Машка!!! Да хотя бы объект соизволила б подойти, им же по-любому нужна скорее она, чем он, главред не самого, если честно, популярного интернет-изда… Грянула могучая попса, и стало совершенно очевидно, что надежды нет. Никакой. Ни на кого.

И вместе с этим пониманием напрочь испарилось ощущение взгляда на происходящее со стороны, беспристрастного такого, снисходительного взора. Это он сам, Толик Бакунин, никакой не главред, а просто парень с колючей макушкой и мокрыми подмышками, здесь и сейчас топтался на месте, зажатый в угол. Угол действительно был: загогулина в круглой стене, как специально. Пряные кусты с кузнечиками, темнотища и холодная сырая штукатурка сквозь рубашку.

— Я ничего не знаю, — превентивно сказал он. — Я только приехал. Спросите у Машки, фотокора… Мария Шабанова, реалити-шоу «Я — звезда». Она подтвердит.

— Только приехал, а так много успел, — хохотнул уже другой голос, визуально представленный темным силуэтом на фоне темных кустов. — И сообщницу сдал в две секунды, молодец. Шустрый мальчик, уважаем. Плохо только, что твоя деятельность мешает нашей работе. Свидания вот назначаешь… взрослым женщинам.

— Она не пришла, — буркнул он.

— А что ей, разорваться, что ли? Ты же у нее не один.

— Вы, господин Бакунин, вклинились в тщательно разработанную операцию, — пояснил первый голос, казавшийся бы вежливым и даже приятным, если б не подкреплялся по-прежнему острым предметом в боку. — В качестве лишнего и нежелательного элемента. Можно сказать, операцию вы сорвали.

— Я? — Толик реально был удивлен. Прикусил язык.

— Не зазнавайся, не только ты, — темный силуэт хохотнул еще паскуднее. Но тоже прикусил язык на полуслове, хотя левша вроде бы ничего ему не сказал.

Он заговорил чуть позже, в установившейся тишине:

— Видите ли, трудно работать с порядочной женщиной, когда с ней параллельно заигрывают всякие дилетанты. Очень трудно. А между тем результат этой работы имеет исключительно важное значение. Мы слишком на многое пошли ради этого результата. Делайте выводы, господин Бакунин.

Острие аккуратно, словно почесывая прыщик, пошкрябало бок. Правда, прыщика на этом месте не было.

— Я вернусь в Исходник, — тихо пообещал Толик.

— В Исходнике вы тоже лезли во все дыры, — неожиданно мрачно бросил силуэт. — Ты и эта твоя… фотодевочка. Последние снимки на вашем сайте вообще отпад. Нас — нас! — там не было, а вы каким-то хреном умудрились. Ну и?

Длинный, тоскливо подумал Толик. Ну кто его просил выкладывать те непонятные фотки с чердака?!. да, собственно, он сам и просил, вместе с анонсом нового этапа сенсационного расследования в Срезе. Сам дурак. Идиот. Так подставляться — после того, как им уже раз блокировали сервер! После грузовика, который перся, что б там ни говорила Машка, на красный свет!!!

— Ваше утверждение, будто вы ничего не знаете, не вполне соответствует истине, — констатировал левша. — Вы достаточно важный и не слишком желательный свидетель. Следовательно…

Серная кислота. Метафора, блин. И надо ж было…

-..он попробует нам помочь, — бодро сказал новый, третий голос; значит, их тут не двое, а… да какая разница? — Я думаю, у него получится. Способный юноша.

— А не получится — сам виноват! — снова повеселел силуэт в кустах. — Так что ты, друг, постарайся. Как она тебе вообще? Ничего, скажи, а?

Образовалась пауза, в которой кузнечики отчаянно пытались перекричать попсятину из диско-холла; шансов у них было не больше, чем у него — раскидать этих троих (или сколько их там?) и раствориться в темноте под вспышки Машкиного фотоаппарата в ночном режиме. От него, Толика, ждали вопроса. Не так уж трудно догадаться, какого:

— Что я должен делать?

— Молоток! — одобрил его сообразительность веселый силуэт.

— Да ничего сверх того, что вы намеревались делать сами, господин Бакунин. Собирайте дальше информацию для своего интернет-издания. Теми методами, к которым у вас… гм… склонность. Подружку вашу, фотокора, подключите…

— Обязательно пусть подключит! — перебил третий. — Хорошая девочка.

Мысль о Машке только добавила мрака и безнадеги. Так она вам и подключится — даже если узнает, что от этого зависит его жизнь… тем более, если узнает. Тоже чересчур актуальная получилась метафора. Корабль, который теперь уже реально идет ко дну. И крысы.

Острие в боку внезапно исчезло, и Толика от неожиданности передернуло так, будто оно, наоборот, вонзилось под ребро. Шершавая штукатурка прошлась по спине, как терка, через насквозь мокрую рубашку.

— Единственное, что своими наработками будете делиться с нами. И согласовывать материал для публикации, — сказал левша. — За отдельную плату, разумеется. Считайте, что у вас теперь новый грантодатель. Вопросы есть?

Он отступил на шаг в сторону, сразу попав в луч света с набережной. Перебросил куртку с локтя на плечо.

В руке у него — Толик смотрел на нее во все глаза и потому разглядел совершенно явственно — ничего не было. Ни ножа, ни какой-нибудь там заточки. Только длинные подпиленные ногти на трех пальцах, какие иногда отпускают себе гитаристы. Правда, обычно на правой руке. Но он же левша.

И тут Толику стало смешно. Невыносимо по приколу, как в тот единственный раз в жизни, когда он побывал под кайфом. Как и тогда, он не сумел сдержаться, расхохотался во всё горло. И очень удивился, услышав вместо смеха какую-то сдавленную, булькающую икоту. Но пофиг.

— Есть, — давясь смехом, выговорил он. — Это вы замочили Лилового полковника?

Он еще хихикал, выбираясь по круглой стенке на людное и ярко освещенное место. Тут он не был одинок: громовым хохотом откликалась могучая попса, дружно смеялась компания тинейджеров у входа, похохатывали целующиеся парочки, да и вся набережная веселилась на разные голоса. В том числе и новые Толиковы грантодатели, по достоинству оценившие его прикол.

— Внимание! — скомандовал кто-то привычно невидимый. А может быть, и он сам.

К парапету, где он проторчал без малого час, искательно озираясь по сторонам, подходила женщина в красном. А встречные мужики, в свою очередь, все как один оборачивались ей вслед. Что опять-таки беспричинно прикалывало, равно как и щекотная щетина, кольнувшая ладонь, когда он пригладил бритую голову, косясь в зеркальную дверь. Стиль. Блеск. Вперед!

Вспышка ослепила его в упор, и Толик, проглотив остатки смеха, закашлялся и чуть не захлебнулся собственной липкой слюной. Хлопая ресницами, уставился на приветственно раскрытую ладонь поверх массивного фотоаппарата: и то, и другое, и хвост на затылке, и футболка выше пупа, и драные джинсы, — отражалось, двоясь, в дверях диско-холла.

И снова о крысах… блин, где она была раньше?! Помахав Толику, Машка решительным жестом пресекла его попытку изменить траекторию, отступила назад, за вертящееся зеркало, и тут же растворилась в мельтешении огней и тел.

Здравствуй, папа!

Спасибо, что прислал мне газеты, это замечательная идея! Действительно, ты же не можешь много писать, и с моей стороны абсолютно нелогично ждать от тебя подробного отчета об обстановке в Исходнике. Лучше пиши о себе, о здоровье, о том, чем ты занимаешься, о чем думаешь… Хотя, знаешь, из газет я и о тебе узнала много нового, чего ты сам из скромности никогда бы не написал. Тебя там так любят! Я так рада за тебя, папа! Наконец-то у вас наладилась счастливая жизнь. Но я не завидую, честное слово! Мне и здесь хорошо.

У меня последнее время вообще, ты уже, наверное, заметил, совершенно радужное настроение. Ну, во-первых, Миша вернулся. Он взял отпуск, и мы теперь целыми днями летаем вдоль побережья, лазаем по пещерам, отдыхаем на пляжах, гоняем наперегонки по морю на водных крыльях и драконах. На диких, разумеется. Драго у нас сидит дома, он теперь на особом режиме, осталось ведь всего каких-то пару месяцев!

Драго просто не узнать. Я не в том смысле, что живот, хотя знаешь, в окно он теперь категорически не пролезает! Да, собственно, он и летать практически перестал, разве что чуть-чуть, по лестницам, ступенек он с детства не любит. Он очень изменился внутренне. Стал очень серьезный, задумчивый, и вместе с тем такой счастливый, аж светится! Мы с Мишей каждый вечер его навещаем, разговариваем обо всем на свете. При свечах в тезеллитовых подсвечниках, от них тепло и свет неимоверные, не просто освещение и нагрев, а ощущение уюта, чуда. Нам в спальню я обязательно поставлю такие же… ой.

Да, так я писала о Драго. Миша его спрашивал, хочет ли он инициировать ребенка. Знаешь, Драго так странно ответил… Он сказал, что теперь уже поздно не хотеть; а почему поздно, драконов же, насколько я знаю, инициируют после рождения? У Драго полная свобода выбора, и он об этом знает, но у беременных же всегда какие-то причуды… Миша пообещал, что сам подберет маленькому личность. Я думаю, мы с ним вместе будем подбирать. Так интересно!

Пару дней назад мы были на дне рождения у Панчо Мартеса, я тебе о нем писала, это приятель Миши, очень хороший парень. Собрались практически все разработчики, и вышел страшный конфуз, потому что один из них оказался Лынин. Помнишь его? Разумеется, он меня сразу узнал и тут же обратился «ваше высочество»… была немая сцена. На Панчо, а ведь это он мне рассказывал про перспективы и нереализованные возможности Среза, вообще было жалко смотреть. И смешно. Зато теперь не надо притворяться. А то, если честно, меня это слегка напрягало.

Они, разработчики, после лынинского разоблачения сначала тоже сидели напряженные, как будто не знали, о чем говорить, кроме погоды. Но потом выпили, расслабились… Вообще постороннему человеку слушать, о чем говорят разработчики, — всё равно что пытаться понять неинициированного дракона. Нормальных человеческих слов — три-четыре на целую фразу. Другое дело, что я уже не совсем посторонняя и кое-что, разумеется, поняла. Но Миша не советует об этом писать, ему кажется, что тебе оно будет неинтересно.

А с завтрашнего дня мы снова начинаем работать. Хватит уже, целых две недели отдыхали…в смысле, Миша. А у меня самой такое чувство, что я отдыхала всю свою сознательную жизнь… ты понимаешь, о чем я. Да, я училась, конечно. Но всё, что у меня есть — целый Срез! — добыл, заработал, завоевал для меня ты. Но теперь всё будет по-другому. И ты уже очень скоро поймешь, что я имею в виду.

Завтра мы вылетаем на разработку Лынина. Там перспективная аномалия, но у Лынина с Мишей небольшой конфликт насчет ее эксплуатации… в общем, на месте разберемся. Я тебе потом напишу, чем там кончилось.

До свидания! Жду твоего письма. И газет пришли еще, очень интересно. Если честно, жалко немножко, что я никогда там, у вас, не была… ладно, не думай об этом.

Целую!

Твоя Эвита.

02.06.18.

P.S. Миша просил пока тебе не писать, но я все-таки… Это будет наш с тобой секрет, хорошо? И одновременно мой с ним. Так здорово!

В общем, мы, наверное, поженимся.

ГЛАВА IV

— Тю! А если я его боюсь?

— Как на него вообще залазить?

— Как-как! Как на… вы здесь пи-ип поставьте, хорошо?

— Ой, девки, щекотно! А куда смотреть?

— Работаем на камеру! Теперь на фотографа! Да не на эту камеру, дура, сюда, на меня!

— Следующая! В темпе, в темпе!

— Чего расселась, ты одна тут, что ли?

— Ой-ой-ой, какие мы умные! А чего сама первая не полезла, а?

— Девочки, правда, не мучайте животное! Он же не вынесет двоих… Бе-е-едненький!

— Там небось центнер с копейками.

— Сама ты центнер! У меня, если хочешь знать, сорок восемь всего! И 84-55-86!

— Ага. И это только голова.

— Слушайте, он, кажется, взлетает… девки, я боюсь!.. А-а-ай!!!

— Стоп-стоп-стоп! Никуда не годится. Сначала!

Солнце светило остервенело, как двойной набор телевизионных прожекторов. Синее-синее небо отражалось в синем-синем море. Худющий, и вправду замученный с виду дракон сверкал чешуей на солнцепеке. Девчонки сгрудились вокруг, все в одинаковых верховых прикидах: черное кожаное мини со стразами и металлической фурнитурой, из-под жилеток выглядывают красные кружевные бюстгальтеры, на ногах сапоги до колен на высоченных шпильках и со шпорами. Плюс экстремальный макияж и маленькие плетки-двухвостки в руках, которыми одни чесались, другие пробовали обмахиваться, третьи шпыняли несчастного дракона, а кое-кто — конкретно Олька и Каролина — стегали друг дружку, сначала в шутку, а теперь уже весьма по-взрослому.

Марисабель благоразумно держалась в стороне. Во-первых, в тени от петеэски. Во-вторых, подальше от конкретно пропотевших назло антиперспирантам и дезикам девок. А в-третьих, без Федора всё равно не начнут. Пускай себе порепетируют, потренируются. На кошках драных.

— Почему опять посторонние в кадре?! В этом бардаке кто-то вообще отвечает за посторонних? Смирнов! Где, я спрашиваю… Очистить мне площадку, живо!!!

Вообще-то левый народ вел себя вполне прилично. Правда, еще с утра один дедок попытался вякнуть нечто возмущенное насчет телевизионщиков, отгородивших себе добрый кусок набережной, но в широких массах понят не был. Народу нравилось. Народ обступил съемочную площадку плотным кольцом, время от времени кто-нибудь пытался поднырнуть под символическое заграждение: ну интересно же! Если б сама Марисабель вот так случайно напоролась на съемки подобного шоу, она по-любому пролезла бы на площадку. И даже в участницы, без всяких там предварительных отборов!

Очкастый Смирнов турнул подальше двух мужиков в майках и белых шортах, вовсю обсуждавших драконьих наездниц и их сексуальные костюмы; вот кретины, знали бы, как в ней жарко, в этой долбаной коже! Жилетку Марисабель давно сняла, оставшись выше пояса в красных кружевах и крестике из четырех ненастоящих рубинов, но с юбочкой и сапогами ничего нельзя было поделать. Хоть бы под ними сыпь не выступила, что ли. Но смотрелось действительно супер, тут мужики не ошибались. И на ней — в десять раз суперовее, чем на других.

Кстати. Она в двадцать пятый раз просканировала взглядом толпу. Ни одной знакомой морды! А ведь должно быть как минимум три. Ну, Бейсик еще ладно, он, как всегда, отпускал двусмысленные шуточки и было непонятно, правда ли он собирается в Срез или опять-таки прикалывается. Но Открывачка! Серьезный же, конкретный пацан, если сказал, то сделал, — и где, спрашивается? А уж как Воробей бил себя в грудь…

Ну и ладно. По правде говоря, у нее были тут виды куда покруче.

— Кто-нибудь звонил Брадаю? Федору звонили, я спрашиваю?!

— Ну?! И когда?!!

Марисабель это тоже интересовало. Вчерашний день принес в активе: один узнавающий взгляд (он же оценивающий: только полные идиотки не чувствуют разницы, но тут имелись оба оттенка); пять-шесть взглядов мимолетных, однако зацепившихся, как ветки акации за платье; одно объятие за талию на съемках, профессиональное, но все-таки; одну фразу «посмотрите все: у Марины получается"; одно прощальное рукопожатие — кажется, чуть более долгое, чем со всеми остальными. Пообщаться с ведущим вне съемочного процесса не вышло: да ладно, не всё же сразу. Марисабель была собой довольна. И ждала.

Съемочная группа ждала тоже. Солнце поднималось всё выше, операторы заботливо прикрывали камеры чехлами и зонтиками, менеджеры нервничали и звонили по мобилкам, Крокодилица орала из-под соломенной шляпы, девчонки по конвейеру лезли на спину сонного дракона, размазывая по щекам поплывшую косметику, девица-фотографша щелкала, как автомат.

— Кто-нибудь раньше с ним работал? Он всегда так?

— Звезда, блин!..

— А может, он тут бабу завел?

— Брадай? Вполне!

— А ты чего вытаращилась? Ты работай, снимай! Может, хоть зажиматься перед объективом перестанут, дурочки…

Марисабель вдруг занервничала. Ясно, что эти фотки пробные, тренировочные, никто не будет их даже печатать, — но кадры же сохраняются в фотоаппарате, и по ним легко можно будет определить, что она продинамила репетицию. Как-то раньше об этом не подумалось. А что если она стукнет, мышь бледная? Полезть? Или уже поздно?

— Привет, Маринка. Давно тут?

Голос был низкий, хрипловатый, единственный в своем роде, но она сразу не поверила. Обернулась. И не поверила уже глазам.

Телеведущий Федор Брадай стоял тут же, в тени, почти невидимый, наверное, издали против яркого солнца. На его бритой голове поблескивали капельки пота, Лицо было осунувшееся, усталое. Глаза в красных прожилках. Несвежая футболка, шорты до колен и пляжные шлепанцы на ногах. Никто его не замечал и не узнавал.

«Маринка»! С ума сойти!!!

Она чуть было не ляпнула что-то вроде «все вас ждут», но вовремя сообразила, что Крокодилица, как только его увидит, заорет примерно то же самое. Ничего не сказала — только улыбнулась нежно и ободряюще. Женское чутье безошибочно подсказывало, что данный мужчина в данный момент нуждается именно в нежности и ободрении.

— Устал, как собака, — бросил Брадай. — Ладно, Мариш. Работаем.

И перед тем как шагнуть под солнце, потрепал ее по щеке!!!

Марисабель лихорадочно завертела головой по сторонам. Ну?! Вы видели?!! Открывачка, Бейсик, Воробей!!! Ну где их носит, кретинов, шестерок, малолеток, черт побери?!

И тут все ее самые сильные девичьи чувства оказались вознаграждены в полном объеме.

Она увидела Дылду.

— Федор!.. — прорезалась Крокодилица. — Я, конечно, не… но все же вас ждут! Света, Люда!!! Костюм, визаж Федору Сергеевичу! И живо, я ж вас поубиваю!!!

Дылда стояла в первых рядах толпы, сдерживая напирающих сзади не хуже волнореза на пляже. Половину ее лица скрывали агромадные очки (писк моды прошлого сезона, сейчас — со скидками на распродажах), но можно было не сомневаться, что всё это время она не отрывала взгляда от нее, Марисабели. И видела!..

— И этим дурочкам поправить грим, быстро! То есть как это нет второго визажиста?! Я сегодня точно кого-нибудь убью!..

Марисабель вышла из тени, эротично помахивая плеткой и не удостоив ни единым взглядом (скрытое наблюдение боковыми локаторами не в счет) ни Дылду — интересно, она здесь одна? — ни операторов, в момент вставших наизготовку, ни девчонок, ошалело рыщущих по съемочной площадке в поисках былой красоты, пегими потеками тона и туши расползающейся по щекам. Их проблемы.

— Так, живенько все наштукатурились! Сами, сами! Нет, вы на них посмотрите! А кто еще должен подтирать ваши?!.

Дальше Крокодилица ударилась в непечатное. Тем временем Федор Брадай уже подходил к парапету, одетый с иголочки, свежий, красивый и демонический. Шустрый мальчик-ассистент вылил на голову спящего дракона ведро морской воды; дракон взвился, отряхнулся, и несколько капель чуть-чуть не долетели до белого костюма ведущего. Мальчику достался такой взгляд, что странно, как он не умер на месте.

— Почему не работаем? — спросил Брадай. — У меня сегодня по контракту час. Я попросил бы.

Фотографша неосторожно хмыкнула. Крокодилица бросилась ее убивать. Так тебе и надо, мстительно (за что? — а, неважно) подумала Марисабель.

Дылда смотрела. Что опять-таки добавляло драйву.

Марисабель прошла к парапету, надевая на ходу кожаную жилетку — если умеючи, это получается не менее сексуально, чем раздеваться, — и остановилась возле драконьего хвоста, напротив ведущего. Все камеры снимали ее — только ее одну! И сам великолепный Федор Брадай на глазах у Дылды, у всей набережной и всей страны улыбнулся ей навстречу.

— Сегодня мы приготовили для наших участниц непростое и даже опасное задание, — заговорил он профессиональным бархатом. — Хотел бы я посмотреть на ту амазонку, которая не побоится первой оседлать дикого, подчеркиваю, неинициированного дракона! Марина, это будете вы?

А кто же еще? Остальные либо толпились вокруг гримерши Люды, отдавливая друг другу сапоги и обрывая стразы, либо делали козьи морды над пудреницами, занимаясь косметической самодеятельностью. Даже где-то жаль, что на них не хватило камер.

— Я попробую, — скромно сказала она.

Дракон поднял на Марисабель мутный взгляд. Ему было пофиг. А зато Брадай поддержал ее за щиколотку возле шпоры! И улыбка на камеры! И в объектив этой, недоубитой в силу своей востребованности в съемочном процессе…

— Как ощущения, Марина?

— Кайф!!! — звонко закричала она, взмахивая плеткой над драконьей головой.

И не соврала.

Но слезать оказалось страшно. Драконий бок круто уходил вниз, наверняка скользкий и холодный — б-р-р-р! — а седло было слишком маленьким, чтобы как следует опереться ладонями и спрыгнуть, будто с подоконника. Марисабель спустила ногу, едва достав до стремени, аккуратно перенесла на нее тяжесть тела, отпустила руки и… Каблук соскользнул, юбочка прокатилась по неожиданно теплой чешуе, перед глазами прыгнули море-небо-толпа-камеры-Крокодилица-девки-парапет — и, разумеется, она завизжали диким голосом..

И пришла в себя, намертво вцепившись руками и ногами в шею и бедра Федора Брадая.

Многочисленные камеры останавливали прекрасное мгновение. За что им вполне можно было простить несомненную фиксацию недавнего позора. Разве женщина не имеет права на слабость? Марисабель прицельно улыбнулась в каждый объектив. Снимайте, снимайте, красиво же: черная кожа, белый костюм… Затем обернулась к Федору (к Феде… нет, Федя — не звучит, пускай так и будет Федор) и улыбнулась уже ему, лично, интимно. И, ободренная ответной улыбкой (профессиональной или не только?) рискнула пощекотать ему спину рукояткой плетки. Со спины его, кажется, не снимали.

Косметически отремонтированные девки толкались у парапета, воюя за место в очереди. Следующей полезла на драконью спину Славка, она побывала там уже раза три, с потому отработала номер гладко и скучно, не прибегая с помощи ведущего. Славке наступала на шпоры Ленка, устрашающая в самодельных стрелках, залезающих на виски… Дальше стало совсем неинтересно.

Марисабель снова подалась было в тень, однако тень укоротилась до неровного пятна под ногами у оператора, который к тому же замахал руками и шепотом заорал, матерясь, что работает петеэска. Ну и ладно, не очень-то и хотелось. Поискала глазами Дылду: интересно, та видела ее, Марисабель, на руках у ведущего — или умотала раньше, обзавидовавшись по самое не могу? Да нет, вон она торчит и своих очках и дурацком блейзере.

А вот пацанов по-прежнему не было видно. Может, Дылда в курсе? Боковым — даже, скорее, задним — зрением Марисабель заметила, как та шагнула было вперед и даже чуть нагнулась, явно примериваясь пролезть под ограждение, но затем передумала, отступила. Дылда всегда такая. Она не рискнет. Придется самой.

Весело размахивая плеткой, она пересекла съемочную площадку.

— Привет, Дылда.

— Привет.

— Ты здесь что?.. В смысле, в Срезе?

— Мы здесь отдыхаем.

«Мы»… Так-так, любопытненько. Хотя, скорее всего, ничего интересного, просто она тут с предками. Уточнять Марисабель не стала.

— А-а, понятно. Наши пацаны тебе случайно не попадались?

Видимая из-под козырька и очков часть Дылдиного лица скривилась: понимать это можно было по-разному. В зеркальных стеклах отражалось море, парапет и девки, залезающие на дракона; хвостик очереди уже укоротился, как полуденная тень. Скоро Федор освободится. И надо будет срочно закреплять достигнутый сегодня успех: расслаблений и провисов на ранней стадии взаимоотношений допускать ни в коем случае нельзя.

Дылда шевельнула губами: хотела что-то сказать и передумала. Как всегда.

— Если встретишь тут Открывачку или Воробья, передай им… — Марисабель задумалась: что бы такого передать? — Короче, скажешь, что у меня всё о'кей. Снимаюсь в реалити-шоу…

— Они в курсе, — бросила Дылда.

Значит, пацанов она видела. Ну и где их тогда, спрашивается, носит?! Весь город, кажется, успел с утра перетусоваться тут на набережной, а они… Ладно-ладно.

— И вообще, — улыбнулась как можно шире, а потом обернулась через плечо и позвала: — Федор Сергеевич! Федор!..

Риск был колоссальный. Но, кто не рискует… вот Дылда, например, не рискнула, наверное, ни разу в жизни. А вот она, Марисабель, прекрасно понимая, что может сейчас нарваться на маты Крокодилицы, выволочку и даже позорно-показательное изгнание из шоу (на глазах равнодушного Брадая и злорадной Дылды), потерять и все достигнутое, и то, что лишь наклевывается, — все-таки крикнула.

Ведущий посмотрел в ее сторону, поднял раскрытую ладонь. Кивнул на дракона, чью спину еще седлала последняя участница. Глянул на часы.

Марисабель ликующе обернулась к Дылде. Видала?!

Дылдины очки отражали много чего, но только не ее эмоции. Которых на самом деле у этой истерички хватало, даже слишком, уж Марисабель-то знала ее как облупленную. Молчи-молчи. Проникайся.

— А Стару что-нибудь передать?

— Чего?

Губы Дылды расползлись в нехорошей улыбке:

— Сережу я точно увижу раньше, чем тех придурков, — пояснила она. — Ну так что?

Марисабель прикусила губу; зубы наверняка измазались в помаде.

Или она врет?

Солнце лупило отвесно, с немыслимой силой, ноги ерзали внутри сапог в липком поту, под юбкой зудело, непокрытая голова раскалывалась, и хотелось сорвать с Дылды ее идиотский блейзер. С чего это вдруг она увидит Стара?.. «Мы»?! Да нет, не может быть, с какой бы стати он… И по контракту не отойти ни на шаг от съемочной группы, торчишь тут, как в плену, будто в заложниках. А вечером они вдвоем будут смотреть по телику у себя в номере, как она визжит, падая со спины дракона. Смотреть, прикалываться — а потом…

— Ты что-то хотела, Марина?

Бархатный голос телеведущего щекотнул шею, а его лицо почти без искажения отразилось в Дылдиных очках. Марисабель приободрилась, подтянулась. Сам Федор Брадай! — подошел узнать, чего она хотела!!! И пусть эта дурочка расскажет своему…

Или все-таки не своему?

— Это моя подруга, Федор… Сергеевич, — она улыбнулась, разворачиваясь ему навстречу. — Катя. Мы совершенно случайно встретились тут. Интересно, правда?

— Интересно.

Дылда сняла очки. Потом надела опять, и правильно с делала. Ее физиономию вообще можно показывать людям только частями.

— Интересно, — еще раз пробормотал Брадай. — Юля!!!

На громовой зов подбежала, отдуваясь, Крокодилица.

Выражение морды лица у нее было такое, что Марисабель зажмурилась. В темноте довольно четко обрисовались лимонно-желтые силуэты Дылды, какого-то толстого дядечки, фонарного столба и — накладкой, светло-сиреневым — дракона на ажурном парапете. А за кадром звучал бархатный голос:

— Петеэску развернуть. Звукооператоров сюда. Нет, девочкам не проще перейти. Где они, по-вашему, могли случайно встретиться: на огороженной площадке? Что?..

Голоса Крокодилицы, как правило оглушительного, она не расслышала.

— Мне плевать, что там у вас по сценарию. Мы, кажется, снимаем реалити-шоу. Ваши постановочные сцены — это детский лепет и гарантия провала. А у меня имя. Я Федор Брадай! Так что работаем. И поживее!..

Марисабель открыла глаза и увидела, как Дылда нервно вертит в руках блейзер, мучительно решая, надевать ли его обратно.

Вот блин.

* * *

— Ну что, поднимаешься, дочка? Сама просила.

Она разлепила глаза. Увидела ряды параллельных темно-серых и светло-серых полосок… жалюзи?.. Раннее утро. И она просила сама.

Снилась сплошная эротика. Пружинистые волосатые животы в ряд вместо подушек, бритые головы, по-детски прижимающиеся к груди, стриптиз в исполнении жгучего юноши с банданой на пол-лица, непристойные рисунки на классной доске — кто?! Вытереть немедленно!!! — и чьи-то руки в школьном пиджаке, обнимающие со спины, и море, и снова упругий мужской живот, уже в роли надувного матраса… До собственно процесса так и не дошло. Жаль.

Ерунда какая-то. Эва села в кровати, передернула плечами. Снов подобного содержания стыдиться глупо, а вот мыслей, которые возникают уже после пробуждения, но еще под впечатлением… н-да. Почему не получается сразу, в один момент переключиться на реальность?

— А если передумала, спи дальше. Рано еще.

— Нет-нет. Я встаю. Всё как договаривались.

— Ну, тогда я тебя в прихожей подожду. Только поскорее, опоздаем.

— Хорошо, я быстро.

Темная фигура хозяина коттеджа скрылась за дверью. Эва не без короткого колебания отбросила одеяло; холодно. Впрочем, у моря по утрам холодно всегда. Сейчас еще, наверное, и шести нет: первая смена как раз в шесть заступает на разработки. А курортный Срез мало сказать, что еще спит — он только-только отправился спать, позакрывав казино, диско-холлы и ночные клубы. Самое лучшее время.

Натянула спортивный костюм: футболка, шорты, сверху накинула куртку с капюшоном. Двинулась к двери, но вернулась и сбросила куртку — сколько там той дороги до подъемника. А внизу, на тезеллитовых отвалах, жар не уменьшается никогда. Удушливый и колкий, как подушка с жестким волосом… нервно хихикнула. Интересно, насколько такие вот сны отражают реальное положение дел в подсознании?

Хватит. Есть вещи значительно интереснее.

— Готова? Пошли.

Хозяин говорил сипловатым полушепотом: его жена и двое внуков, отправленных сюда на каникулы, еще спали. Сын и дочка хозяина с семьями жили в Исходнике. Сам же он рассказывал Эве, что провел здесь, на разработках, без малого тридцать лет и никуда не собирается переезжать.

Тридцать — это он, пожалуй, преувеличивает, самое большее двадцать пять, если считать от самого начала. Получается, она вполне могла его встречать… тогда.

Об этом сейчас не надо.

Так или иначе, рабочему и в голову не приходило пытаться ее узнать. И слава богу.

Они вышли из коттеджа. Небо было еще темноватое, над горизонтом висела белая полупрозрачная луна. Со стороны моря потянуло зябкой свежестью, и Эва поежилась, пожалев о куртке.

— Подмерзла? — усмехнулся рабочий. — А зато море — теплынь! Я сегодня уже окунулся. С утра, перед сменой — самое оно. Курортникам не понять…

Моря отсюда видно не было. Только тихий-тихий плеск там, за остатком плоскогорья, куда они взбирались, направляясь к верхней станции канатной дороги. Аккуратные вагончики на четверых уже вовсю скользили туда-сюда: рабочие торопились к началу смены. Небо над Гребневым хребтом посветлело и чуть-чуть пожелтело в преддверии восхода. Спутник Эвы прибавил шагу.

— Опаздываем? — с тревогой спросила она.

— Нормально, — успокоил он. — Успеем. И разработку посмотришь, и шефа как раз на обходе застанешь. Все путем.

С верхней площадки море мелькнуло серебристой полосой посветлее неба, но рассматривать его долго не получилось: подползла кабинка, и Эва неуклюже вскочила в нее вслед за рабочим, едва не потеряв равновесия. Уже со склона впрыгнули еще двое рабочих, совсем молодые парни чуть постарше ее учеников. Может быть, студенты: за лето в Срезе вполне можно заработать, скажем, на компьютер. Пацаны завели разговор на иностранном языке, однако на две трети состоявший из общепонятной лексики. Эва поморщилась. Нет, все-таки лимита.

Выглянула в окно. Кабинка скользила над темным, совершенно непрозрачным куполом тезеллитового поля. Та, что двигалась перед ними, коснулась его днищем и медленно утонула, словно в болоте, в буром тумане. И как он, любопытно, выглядит изнутри, этот фантасмагорический процесс погружения?

Оказалось, никак. Когда до границы поля оставалось метр-полтора, пожилой рабочий привстал и дернул за шнур сбоку от окна. Защелкнулись герметичные ставни, под потолком зажглась тусклая лампочка. Стало тесно и уютно, как в шалаше. Даже юные лимитчики притихли. Стены кабинки стремительно нагревались, а за ними и маленькое пространство на четверых. У Эвы над губой выступили микрокапельки пота. Нет, насчет куртки она все-таки рассчитала правильно.

Насчет утреннего визита на разработки — тоже. Только так есть реальная надежда, что его удастся скрыть. Все они… претенденты — Эва усмехнулась: словечко очень точно попало в цель, — так вот, претенденты, без сомнения, видят сейчас двадцать пятые сны. И, соответственно, упускают ее из виду. Они уверены, что могут себе это позволить. Она удачно перетасовала их вчера, была убедительна, каждый из них доволен собой и развитием отношений. Эва решилась даже на то, чтобы послабить ритм: один из претендентов передвинут на завтра, все-таки бегать весь вечер со свидания на свидание довольно утомительно. А первым пунктом на сегодня, кажется, прогулка на водных крыльях.

В двенадцать.

Об этой, куда менее романтичной прогулке претенденты не узнают. Ни один.

Кабинка скользила ровно, удачно создавая иллюзию вечного движения. Эва не заметила, чтобы рабочий смотрел на часы, однако в какой-то момент он снова привстал и потянул за шнур: ставни спрятались в пазы, лампочка потухла, а земля оказалась буквально в нескольких шагах, неожиданная, как скала в тумане. Лимитчики отомкнули дверцу и один за другим поспрыгивали вниз, не дожидаясь приземления. Пожилой рабочий вышел спокойно, как из одной комнаты в другую, а Эва опять потеряла равновесие и, пожалуй, полетела бы на землю, если б он ее не поддержал.

Это из-за ветра. Ветер, искусственно продуцированный специальными установками, сбивал с ног, рвал волосы и вздувал одежду парусами — зато разгонял взвесь частиц породы, поднятую тезеллитовым полем, давая возможность нормально дышать. Установки работали на два с половиной метра в высоту, и казалось, будто над головой висит зыбкий потолок.

— Тут у нас карьер, — рабочий повысил голос, борясь с ветром. — Дальше отвалы, ничего интересного. А мы пройдем во-он туда, к шурфам. Самое сердце разработки. И шеф туда же придет, я тебя и познакомлю. Наш шеф — он…

На звук ветра наложился какой-то грохот, и похвалу разработчику Эва не расслышала.

Они пошли вдоль зубчатого края карьера. Зеленовато-бурая порода ступенями уходила вниз, кое-где попадались вкрапления крупных коричневых кристаллов, похожих на плитки шоколада. Несмотря на ветер, ноги все же тонули по щиколотку в мутной взвеси, а спортивный костюм Эвы, как выяснилось, обладал сильной статикой: через несколько шагов штаны оказались сплошь облеплены пылью и каменным крошевом. Горячий воздух пощипывал кожу и потрескивал на волосах, бровях и ресницах, так что всё время хотелось щуриться.

Впереди маячила башня, однако они свернули в сторону раньше. Другие рабочие, парами и небольшими группками, то и дело обгоняли их, и Эва постаралась ускорить шаг: спутник наверняка подстраивался под нее. И только собралась спросить, далеко ли еще, как поняла, что они уже пришли.

— Шурфы, — с гордостью сказал рабочий, делая дугообразный жест.

— Где?

И в тот же момент она узнала. Вспомнила.

Конечно, те, первые, шурфы выглядели совсем по-другому. Бездонные ямы с отвалами по краям, куда было страшно даже заглядывать, не то что спускаться. Во время спуска на голову и за шиворот, случалось, сыпались мелкие колючие камешки, а Миша…

Стоп.

Рабочие выстроились группами перед шурфами, крытыми островерхими навесами, как домики на детской площадке. В основном молодые, а потому неопасные лица. Хорошо бы разработчик оказался тоже из новых, постколониальной волны. Тогда не придется отворачиваться, садиться против света, опасаясь, как бы он ее не вспомнил и не узнал. И держаться, и говорить о деле можно будет гораздо свободнее.

Сколько можно себе льстить? Эва усмехнулась. Да одного взгляда — вернее, двух: в зеркало и на старую фотографию, — вполне достаточно, чтобы убедиться: узнать ее невозможно. В принципе.

— Идет, — негромко сообщил ее спутник. — Значит, так: сначала обход, ну там, вопросы-пожелания, а потом по шурфам. Вот перед спуском я тебя и познакомлю. Наши шурфы крайние, а у шефа после обхода пару минут лишних должно найтись…

Прищурившись, Эва разглядела разработчика. Он шел пружинистым шагом, общаясь с рабочими практически на коду, очень коротко и, судя по отмечавшим его путь взрывам смеха, демократично. За его спиной группы рабочих не спеша, вразвалочку тянулись к шурфам. Приближался он быстро, так что юные лимитчики, которые снова тусовались рядом с ней, бросили материться и подобрались навстречу шефу. Внимание.

Попыталась стряхнуть с колен наэлектризованную пыль; нет, безнадежно. Пожилой рабочий состроил ободряющую гримасу: мол, все тип-топ. Эва надеялась.

Разработчик поравнялся с шурфом. Притормозил:

— Как дыхалка, кроты?

Шутка, по-видимому, была дежурная. Раздался дежурный смех, впрочем, лимитчики ржали вполне самозабвенно. Разработчик посмеялся тоже. Он был немного помоложе Эвы, загорелый и веснушчатый, с усами щеточкой, и легком комбинезоне-антистатике. Разумеется, он сразу же заметил незнакомую женщину, но, видимо, не собирался прерывать ради нее корпоративный ритуал:

— Вопросы-пожелания?

— В четвертом ответвлении база глючит, — сказал кто-то из группы.

— Сильно?

— Би-зет не берет.

Так ты, наверное, в отражалку влез, — предположил один из лимитчиков, и все снова грохнули, на этот раз гора «до веселее.

— Нет, все-таки!

— Разберемся, — сказал разработчик. — Еще?.. Всё. Тогда легкого поля, кроты. По шурфам!

— Легкого поля! — нестройно ответили рабочие, приходя в движение.

— Сеньор Петер!

Разумеется, разработчик ждал, что ему захотят ее представить. Но обернулся с таким видом, будто его здесь уже не было:

— Что такое? Все вопросы-пожелания до легкого поля!

Кажется, Эва начинала понимать их профессиональный жаргон. Улыбнулась. Разработчик улыбнулся в ответ, грозно сведя в сторону подчиненного белобрысые брови. Впрочем, на пожилого рабочего показательный гнев начальства не произвел ни малейшего впечатления:

— С вами желает пообщаться барышня, шеф. Сеньора Ева. Из Исходника. А вот теперь, сеньор Петер — легкого поля!

И тоже усмехнулся, поворачивая к шурфу. Юные лимитчики ныряли внутрь, пригибаясь в проеме, словно великовозрастные подростки на детской площадке. Интересно, насколько усовершенствовалась технология добычи тезеллита за эти годы. А еще интереснее — что они там шутили про отражалку. Шурфы уходили в перспективу ровными рядами, напоминая вдали уже не детские домики, а мозаику черепицы на одной остроконечной крыше. Много. По закону больших чисел — почему бы и нет?

Разработчик что-то сказал. Ветер, жужжание подъемников в шурфах, собственные мысли, — она не расслышала.

— Что?

— Неудобно тут беседовать, говорю! Пройдемте лучше в корпус. Минут через двадцать будет совещание, но мы же с вами успеем? — Он засмеялся. По остаточной инерции после корпоративного стеба, поняла Эва. Ничего личного и неприличного. Во всяком случае, пока.

Кивнула и зашагала следом.

В корпусе, похожем снаружи на гигантский гараж-«ракушку» из гофрированного металла, было тихо и безветренно, однако воздух и тут колол и потрескивал — конечно, не так сильно, как на разработке. С костюма Эвы попадали на пол самые крупные частицы породы: ну вот, не успела войти, как тут же насорила. Разработчик махнул рукой, точь-в-точь беспечный старшеклассник: пофиг. Теперь, разглядев получше, Эва дала бы ему, пожалуй, хорошо за сорок. И всё равно он — из молодых. Постколониальной волны. Хорошо.

В помещении, куда они пришли, стоял овальный стол, утыканный стационарными стульями, где-то десятка полтора. Ну да, совещание. Но мы успеем. Собственно, ей и нет смысла торопиться.

— Меня зовут Петер Анхель, — все еще ребячась, он слегка поклонился и плюхнулся на сиденье. — Разрабатываю с двадцать четвертого по тридцать девятый участок. Ну и?..

Средне, оценила она масштабы. Но это неважно. Начали.

Присела на краешек стула и, потупив глаза, выставила на стол статуэтку, купленную с лотка. В атмосфере тезеллитового поля она щекотнула ладонь, как настоящая.

— Вот, я хотела посоветоваться с вами… Понимаете, я не слишком разбираюсь в тезеллите… и боюсь, что…

— Вас обманули, — уверенно сказал Петер еще до того, как взял подделку в руки. — Нет, ну надо же, какие козлы! Сейчас глянем… ага. Метка четырнадцатого участка, но сто процентов, что это работа Бигля. Они с Варонским на ножах, так чего б не влепить на контрафакт чужую метку? Элементарно.

Эва вскинула ресницы. Беспомощный, влажный, такой женственный взгляд… после тренировок на претендентах у нее должно неплохо получаться:

— И что мне теперь делать?

Разработчик пожал плечами. Он тоже знал правила игры. Женщина должна попросить.

— Вы мне поможете, правда?

— Как?

— Ну, они же сейчас придут сюда на совещание… Скажите при всех этому вашему Биглю!.. Ведь торговать фальшивками — преступление!

Петер негромко, очень конфиденциально вздохнул. Попытался придвинуться поближе, ругнулся, потерпев неудачу, и ограничился тем, что протянул руку на спинку ступа, где сидела Эва. Рука доставала с трудом, разработчику ныло неудобно. Профан. У претендентов подобные мужские штучки получались куда убедительнее.

— Понимаете, Ева, я знаю Бигля как облупленного, но доказать-то ничего не могу. Есть контрафакт, есть метка. Проблемы будут у Варонского. И вообще, мы, разработчики одна команда. Мы делаем большое общее дело, а не подлавливаем друг друга по мелочам. Знаете что?

Он пружинисто вскочил, метнулся к стеллажам, встроенным в стену. Эва наблюдала за ним вполоборота, положив локти и подбородок на спинку стула. Петер шарил на полках, сдвигая в стороны какие-то папки и бумаги, пока не добрался, наконец, до кучки сувенирных фигурок, сиротливо сгрудившихся в углу. Взял в руки поочередно одну, другую, третью… выбрал. Стандартный дракончик со сложенными крыльями. С расправленными, насколько Эва помнила по лоткам на набережной, дороже.

— Вот, — на сей раз он сразу занял стратегическую позицию за ее стулом. — Это вам от нашей разработки и от меня лично. А ту хреновину выбросим и забудем. Договорились, Ева? Давайте лучше кофе попьем. Кстати, что вы делаете сегодня ве…

Вопрос прозвучал так забавно, что она не удержалась от беззвучного смешка; ну не резиновый же он, ее сегодняшний вечер! Но улыбку пришлось стереть раньше, чем разработчик ее увидел.

Встать. Развернуться. Совсем другим тоном. «Вы не готовы к уроку. Садитесь. Два»:

— Вы только что предложили мне взятку, сеньор Анхель. С тем, чтобы я согласилась покрывать ваши махинации. Так вот, у меня другие планы. Я журналистка, приехала сюда в командировку писать большой материал о тезеллитовых разработках. И, по правде говоря, надеялась на ваше содействие… в несколько иной форме.

— Та-ак.

У хозяина коттеджа будут проблемы, запоздало подумала Эва. Ну, до увольнения-то вряд ли дойдет. Сейчас самое главное — быть достаточно убедительной. Чтобы ему не пришло в голову, скажем, потребовать служебное удостоверение.

Разработчик убрал руки от ее плеч. Вернулся к стеллажам и поставил на место тезеллитового дракона. Затем обошел кругом овальный стол и сел по другую сторону, напротив Эвы. Начинается конструктивный разговор, и слава богу. Она уже подустала от растущего, словно снежный ком, количества претендентов.

— Рад, что пресса интересуется разработками, — заговорил он. — Давно пора понять: Срез держится не только на драконах и пляжах. Плохо то, что вам, журналистам, кажется, будто тезеллит — это сувениры на лотках. Да, попадаются и поддельные!.. тоже мне, нашли великую проблему…

Хмыкнул в усы, побарабанил пальцами по столу. Собственная речь ему явно нравилась. Эву магистральное направление устраивало тоже. Примерно так она и планировала.

— …или в крайнем случае отделка номеров в дорогих отелях! Все это было бы смешно, если б не на полном серьезе. Так вот, тезеллитовая разработка — понятие куда более широкое. И если вы собираетесь об этом писать, постарайтесь все-таки вникнуть поглубже в то, о чем пишете. Я не хочу вас обидеть, просто большинство ваших коллег…

Эва кивнула несколько раз подряд. Согласие и понимание:

— Я представляю солидное аналитическое издание, а потому постараюсь изучить тему всесторонне. С вашей помощью, разумеется. Возможно, поддельные статуэтки — действительно мелочь, о которой не стоит…

— Не стоит, — закивал в свою очередь разработчик. — А на мою помощь вы всегда можете рассчитывать. Экскурсия по разработке со спуском в шурф, если захотите, конечно. Любые документы и материалы — нам абсолютно нечего скрывать… Можете даже поприсутствовать сейчас на совещании!

— Было бы интересно.

Да, было бы интересно. Однако рискованно: среди участников совещания непременно окажется кто-нибудь — несколько?.. много? — из разработчиков первой волны. Из тех, кто прибыл в Срез еще тогда, по резолюции за личной подписью Николаса Роверты. Кто рассчитывал на необоримые перспективы и массу возможностей, получил всё это сполна, а главное, сумел отстоять после крушения колониального режима. Кто помнит координатора исследовательских работ Михаила Анчарова и его жену. Или даже присутствовал на той вечеринке, когда Лынин…

Действительно ли ее невозможно узнать?

— Минут через пять ребята начнут собираться. Может, все-таки кофе?

— Давайте.

Сесть против света, как она рассчитывала, не получится: освещение тут верхнее, длинная лампа точно над серединой стола, никаких окон нет и в помине. Разве что опускать пониже лицо, прикрывать подбородок и рот ладонями, как это делают неосознанно, собираясь врать. А врать ей в любом случае придется много. Скоро она вообще забудет, когда последний раз говорила правду.

А если… Если кто-нибудь из них и вправду ее узнает, станет ли он автоматически ее врагом? Или ей, наоборот, есть смысл поискать среди них, старых, опытных, осведомленных, пожалуй, куда лучше, чем она сама, — союзника?

Риск. Но ведь она все последние дни только тем и занимается, что рискует.

Кстати, о риске. О претендентах. Эва глянула на часы: до прогулки на водных крыльях еще уйма времени. Впрочем, занятая женщина, журналистка спокойно может и уйти с середины совещания. Надо только заранее договориться с белобрысым разработчиком о дальнейшем сотрудничестве. И поинтересоваться у него кое о чем уже сейчас. Он из молодых, тут уж она ничем не рискует:

— Петер!

— Да? — Он обернулся от кофеварки на встроенном стеллаже.

— Вот, думаю над вашим предложением спуститься в шурф…

— Боитесь? — улыбнулся разработчик. — Не бойтесь. Шурфы у нас в отличном состоянии, техника безопасности соблюдается образцово. Не страшнее поездки на лифте, честное слово!

— Верю! — она улыбнулась в ответ; вот и хорошо, контакт налаживается снова. — А вот если б это был не просто среднестатистический шурф… Нужна какая-нибудь фишка для читателей, понимаете? Например, оптиграфическая аномалия на глубине. У вас на участках есть что-то подобное?

— Ну вы даете! У меня, к счастью, нет.

— К счастью?

Эва напряглась. Разработчик подошел к столу, поставил перед ней поднос с двумя пластиковыми чашечками, и она тут же спряталась в свою, отпила сразу половину, пытаясь если не сбросить, то спрятать напряжение. За столько лет они могли додуматься и сами. Наткнуться чисто случайно. И — сохранили тайну? Странно. Маловероятно.

— Это скорее из области разработческого фольклора, — он тоже сел, отпил кофе. — А что, для газеты оно будет и любопытно. Сейчас расскажу… О, а вот уже и наши собираются. Салют!

— Салют! — отозвался за ее спиной вошедший. — Ну ты даешь, Пит! В такую рань, да еще и с дамой. Но я всё равно первый доложусь, о'кей? Хочу смыться пораньше: на участках завал, а в двенадцать у меня…

Эва обернулась.

— Свидание, — как ни в чем не бывало договорил разработчик.

Немолодой, со шкиперской бородкой цвета соли с перцем и насмешливыми голубыми глазами.

Здравствуй, папа!

Я сначала хотела вообще тебе не писать. Никогда больше! Какой вообще смысл переписываться с человеком, который настолько… Ты, наверное, просто не подумал. Отцовская ревность, эмоции и всё такое. Но, папа, в государственных делах ты же не позволяешь эмоциям брать верх над разумом! А это важнее, чем государственные дела. Это моя жизнь, ты понимаешь?!

Может быть, ты не до конца понял. Я боялась писать открыто, одни намеки, по которым тебе могло показаться, будто оно так, несерьезно, флирт. Так вот: мы с Мишей любим друг друга! Любим!! Любим!!!

Еще раз написать или хватит?

У нас с ним очень серьезно, папа, ты уж постарайся поверить. И никакое не «физиологическое влечение, естественное в моем возрасте», как ты пишешь. Мы же знакомы целую вечность, мы дружим, у нас общие интересы, взгляды, робота, планы на будущее — всё!!! Когда ты мне предлагаешь «выкинуть это из головы», я не знаю, смеяться или рыдать. Да в моей голове тогда просто ничего не останется! Это вся моя жизнь. Наша жизнь. Общая. Она уже есть, и ты тут ничего не сможешь поделать!!!

Много восклицательных знаков, да? Тебе всё еще кажется, что я пишу глупости? Эмоции через край и ничего больше? Ладно, сейчас изложу доводы разума. И очень надеюсь, что ты ответишь тем же.

Начинаю. За кого ты вообще рассчитывал выдать меня замуж? Здесь, в Срезе, ни с кем из тех, кого ты называешь «равными», я встретиться в принципе не могла! Может быть, ты уже вел насчет меня какие-то дипломатические переговоры? И собирался прислать мне из Исходника готовенького жениха, как в детстве присылал сеньорит в подружки? Если так, удивляюсь тебе. Ты что, не помнишь, чем кончилось тогда с сеньоритами?

Или ты хотел все-таки вывезти меня в Исходник? Теперь, когда в стране установились спокойствие и стабильность, наверное, уже безопасно. Но, во-первых, ты опоздал. А во-вторых, представляю, как бы я там выглядела, в вашем высшем обществе. Чуть-чуть получше, чем Драго, и не говори, что это не так! На меня бы смотрели в лучшем случае как на диковинку из дикого Среза. И какой-нибудь… в общем, стал бы меня обихаживать только потому, что ему нужен ты, союз с тобой, твое покровительство. Скажешь, неправда?

Или что ты там для меня планировал?

А я, видишь ли, способна и планировать, и выбирать, и решать сама. Я твоя дочь. Принцесса Эва Роверта. Мне уже исполнилось восемнадцать! И я выхожу замуж за Михаила Анчарова независимо от того, что ты думаешь по данному поводу. Если это означает полный разрыв отношений между нами — значит, так и будет. Но я надеюсь, что ты меня все-таки поймешь.

Вот и всё. Жду твоего письма. И газет пришли, интересно же. Может быть, мы с Мишей поедем в свадебное путешествие в Исходник, так надо же хоть немного ориентироваться, что там происходит. А тебя мы приглашаем и очень ждем на свадьбу. День пока не назначаем. Очень хотелось бы обсудить и его, и всё остальное с тобой.

Мише я твое письмо не показывала. Давай считать, что его, того письма, и не было, ладно? Драго передает тебе привет. Ему я тоже ничего не говорила, чтобы не волновался. У него уже скоро.

Напиши мне. Хорошо-хорошо подумай и напиши.

Твоя Эвита.

30.06.18.

ГЛАВА V

— Да нет, ножик все-таки был, — задумчиво произнесла она — Не полный же ты идиот.

— Ты думаешь? — слегка воспрял Толик.

Выглядел он неважно: красные глаза, слипшиеся ресницы, бритая голова словно подернулась сизым слоем плесени, футболка и шорты первые попавшиеся, несвежие: ни с стиля, ни куража. На ночных снимках рядом с училкой (если это и в самом деле она; с ума сойти!) он вышел куда так интереснее. Что нам стоит? — умеючи и хорошей оптикой. Она, Маша, ухитрилась выбрать прикольные ракурсы, эти фотки и в фотошоп загонять не надо.

Сейчас они поникли головами вниз, зажатые между двумя не очень чистыми Толиковыми пальцами. И на фига, спрашивается, было печатать их втихаря на студийной технике, если ему по барабану?

— А куда он его в таком случае дел?

— Чего? — Она еле врубилась в смысл вопроса. — А, нож… в рукав спрятал, мало ли.

— Он был с короткими рукавами.

— Какой же ты зануда… Значит, в карман сунул, той штуки, которая у него на локте висела. Элементарно.

— Ты сняла?

— Что?

Толик сорвался с места, заходил туда-сюда по горячим плитам набережной; внутри у него бурлило, пузырилось и посвистывало, как в закипающем чайнике. Нет, ну какого черта? Наконец-то законный перерыв между съемками, стадо звездулеток давно плещется в море, а она… А всего-то надо было — послав его вчера подальше, быть последовательной и никуда не идти. Тогда бы сейчас она с чистой совестью считала, что у Толика окончательно поехала крыша под раскаленным солнцем.

— Слушай, а пошли на пляж. Там поговорим.

Взвился, подпрыгнул, словно крышка чайника, дошедшего до кондиции:

— Какой пляж?! Меня хотели… хотят убить, а ты…

Обреченно вздохнула:

— Хорошо. В тень хоть отойти можно?

Выбросив часть пара, Толик позволил увести себя в кафешку под открытым небом, вернее, «Под платаном". Маша прониклась этим заведением еще во время съемок, разглядев его в подробностях через объектив: столики сгрудились вокруг толстенного ствола, в дупле помещается автомат для разлива пива, а мощная крона не пропускает солнца. Взяла им обоим по светлому, уселась напротив Толика, закурила. Красота. Не хуже пляжа. Если б еще Толиковы проблемы оказались, как всегда, виртуальными, словно интернет-издание «По следам»…

Вряд ли. Она сама видела.

— Ты сняла?!

— Кое-что. Но там брак, почти ничего не видно.

— Где фотки?

— В аппарате. Я не стала печатать.

— Эту хрень печатала, а те не стала?!

Он с размаху бросил веер фотографий на стол, будто проигравшийся картежник. Огни, танцующие пары, женщина в красном платье с бокалом красного вина… И сам Толик, мачо хоть куда: и не скажешь, что поджилки у него трясутся, а морда из последних сил сохраняет подобие кир ича. Она, Маша, старалась, а он… Вот гад.

— Договорились, — она сгребла снимки со стола. — Больше я никакой хрени не печатаю и не снимаю. Пускай обломаются.

— Ты что?! Они же меня… то есть нас…

— Тебя, Толик. Тебя они запугали. А меня — нет.

Он засопел, подходя к новой точке кипения, но сдержался, залив ее длинным глотком пива. Облизал пену с губ, Протянул руку:

— Покажи.

Маша показала, с трудом добыв нужные кадры из-под нескончаемых нимфеток верхом на драконе. Толик усердно вертел в руках фотоаппарат, пытаясь найти угол, под которым несколько темных фигур на темном фоне чуть меньше отсвечивали бы на крохотном мониторе. По правде говоря, тут она действительно лажанулась. Фокусное расстояние слишком длинное, вспышка не взяла, да и выдержку ночного режима не получилось додержать до конца… короче, фотки уже не вытянешь. Да и смысл? Самое разумное — вообще выйти нафиг из чужой игры с непонятными правилами. Она, Маша, с самого начала не могла врубиться, зачем лично ей какая-то дочь какого-то полковника…

— Они сказали, что им от тебя конкретно нужно?

— Ну… В общем, чтобы я продолжал с ней встречаться. А всю информацию сливал им… то есть согласовывал. И фотки. Дай сюда, кстати.

А нефиг было швыряться. Маша выдернула пачку снимков прямо из-под его липких пальцев. Аккуратно сложила, убрала в сумку и демонстративно застегнула молнию.

— Ты чего?!

— Того. Со мной они не договаривались. Пускай попробуют, посмотрим, как это у них получится. Я все-таки не фигней страдаю, а работаю в составе съемочной группы, и чтобы до меня добраться, сначала нужно поиметь дело… да хотя бы с нашей зампродюсершей, — она прыснула, представив себе эту сцену. Отпила пива:

— Разумеется, за тобой по ночам я больше не шастаю. Да и днем тоже, сорри. Купи себе новую мыльницу, если хочешь. А лучше всего — мотай в Исходник. Уже. Сегодняшним телепортом.

— Я им говорил, что уеду. Не катит.

Прозвучало похоронно. Смотреть на Толика было почти так же жалко, как на давешнего дракона, замученного задницами звездулеток. Нет, бросать его на произвол судьбы с особым цинизмом Маша не собиралась. Но что поделаешь, если это сейчас и вправду самый вменяемый выход из идиотской ситуации?

— Кто они вообще такие?

Он шмыгнул носом:

— А фиг их знает. Но это они подвешивали тогда наш сервер… и еще грузовик, помнишь? Они, сто процентов.

— С чего ты взял?

Толик вытаращил глаза. Несколько раз хлопнул ресницами; ему, как всегда, шло. И ляпнул:

— Принцип Оккама.

— Ась?

— Нет, Машка, ну ты совсем отупела со своим отстойным телешоу, — в Толиковом голосе прорезалось привычное занудство; хороший признак. — Принцип Оккама заключается в том, чтобы не умножать сущности без надобности. Занимаясь делом Лилового полковника, мы перешли кому-то дорогу. Сначала они хотели меня убрать, а потом…

— А смысл?

Маша вытащила еще одну сигарету, щелкнула зажигалкой, затянулась. Толик поморщился; во-во, таких не берут в шерлок-холмсы. Кстати, о существовании Оккама, его принципа и прочей ерунды она тоже слышала, не надо ля-ля, но подобная информация еще никому не заменяла собственных мозгов. Глянула на часы: до объявленного сбора съемочной группы оставалось всего ничего, искупаться уже не придется. Придется вникать в то мерзковатое на вкус и запах, куда Толик умудрился влипнуть по самое не могу.

— Неувязочка, — пояснила она. — Либо ты им нужен живой, либо нет. Или же это разные конторы. Давай разбе ремся, кто и чего может хотеть от нашей училки.

— Откуда я знаю?

— А ты подумай, это полезно. Начнем с того, чего ты сам от нее хочешь?

— Ну ни фига себе! — Толик закашлялся, наверное, пиво пошло не в то горло. — Машка! Мы же ведем эту тему уже черт-те…

— Вот я и спрашиваю. Какого хрена ты в нее вцепился? В чем там фишка? Сорри, до меня так и не дошло. Ну, застрелился старик, который когда-то, давно и неправда…

— Он не застрелился, его замочили.

— Уже легче. Поехали дальше. Из-за чего его могли убить?

— Машка!!! Я же об этом еще в первой подаче писал!

— Ну, знаешь, если б я читала всё, к чему делаю снимки… тем более такую пургу. Извини. Рассказывай, — она вы тряхнула в рот остатки пены и отодвинула бокал. — Кстати, за пиво заплатишь?

Толик сделал козью морду; ладно-ладно, не жлобись. Пиво в Срезе наверняка дороже коньяка в Исходнике, а он, кстати, еще должен ей за те снимки с чердака, не считая последней серии фотографий в сумке, которые он в конце концов таки получит, не на стенку же их вешать. И это не вспоминая о бездарно растраченном перерыве.

— Николас Роверта, он же Лиловый полковник, — заговорил Толик, щупая задний карман, — был признан преступником против человечества во всех международных судах. Любая страна, куда бы он попробовал бежать, должна была выслать его на родину, в руки благодарных соотечественников. А наша тогдашняя власть его не выдала. Думаешь, по идейным соображениям? Сомневаюсь. Он их подкупил. Чем-то очень жирным. Тем, что осталось у него после низложения, конфискации имущества, интернационализации Среза… Ой!

— Тепло, — подбодрила Маша. — Ну?

Толик поднял глаза от раскрытого бумажника. Взгляд был трагический:

— Карточка… сперли.

— Покажи, — он протянул ей бумажник, явно на что-то надеясь; вот несчастье. — Ты рассказывай, рассказывай.

— Да что тут… В этом и фишка: что именно у него осталось. Если убивают старика, то по-любому из-за наследства. "Наследство Лилового полковника» — звучит, скажи? Я хотел так финальную подачу назвать… Ну что там?!

— На пиво не хватит, — она бросила на стол две жалкие бумажки и горсть мелочи. — Это что, все твои деньги?

— Так ведь с завтрашнего дня открывается грантовый лимит на следующий мес… ой. Черт, надо же позвонить, чтобы карточку заблокировали…

Толик рванул с шеи мобилку, словно последнюю гранату. Локоть с размаху врезался в его недопитый бокал, пиво фонтаном хлестнуло на белые брюки барышни за соседним столиком, а осколки стекла засверкали у корней платана, как стразы на юбчонках звездулеток. Барышня истошно завизжала; ну, это, допустим, пофиг, а вот за бокал придется платить или спишут в бой? Маша вздохнула.

— Банк в Исходнике, — напомнила она. — Хрен дозвонишься. Только из пункта телепорт-связи.

Толик подорвался:

— Пошли!

Из-за толстого ствола платана выглянул официант. Она вздохнула еще глубже:

— А смысл? Новую карточку ты все равно отсюда не оформишь. И потом, они же сказали тебе, что сами будут теперь твоими грантодателями.

— Думаешь, это они?

— А на фига умножать ненужные сущности?

Он сел. Побарабанил пальцами по столу, сложил столбиком мелочь. А затем на его лице — ничего себе! — проступила гримаса полного удовлетворения:

— Если так, то да. И нож он мог куда-нибудь спрятать, раз профессионал.

Подошел официант с метелкой и совком. Аккуратно сгреб осколки, выслушал вопли барышни в пятнистых брюках, никак не отреагировал, ушел, держа совок на весу, секунд через двадцать вернулся с кожаной папочкой, тисненной под древесную кору. Маша заглянула внутрь, сравнила сумму на счете с бумажками на столе и вздохнула в третий раз. Мысль потихоньку смыться и в дальнейшем обходить «Под платаном» сто двадцать пятой дорогой разбилась о мрачное выражение официантской морды лица. Полезла за кошельком.

Они вышли из-под платана и двинулись вдоль парапета в направлении съемочной площадки. Палящее солнце слегка уравновешивалось послеобеденным бризом. Толик выглядел посвежевшим и воспрявшим. Все свои бумажки и монетки он оставил официанту на чай, а полное отсутствие денег — совсем не то же самое, что их нехватка, этот фокус Маша знала по себе. Когда денег нет вообще, торжествует легкость, свобода и пофигизм. Притом, что все реальные проблемы не только остаются, но и усугубляются.

— Мы остановились на полковничьем наследстве, — на помнила она. — Ты выяснил хотя бы примерно, что оно такое?

— А хрен его знает. Она не говорит. Всё время съезжает на какую-то ерунду, а напрямую допрашивать тоже не хочется, чтобы не спугнуть.

Маша усмехнулась:

— Ты же с ней переспать собирался! Облом, да?

— И ничего не облом! — обиделся, надо же. — Если хочешь знать, при желании я бы уже… конечно, фригидная старуха, противно. Но не в том дело. Я вот думаю…

— Они обломались тоже, — задумчиво констатировала Маша. — Понимаешь? Им же наверняка нужна от нее та же самая информация. Вот они и хотят тебя использовать. Как молодую эротическую силу.

— Перестань.

— А куда ты теперь денешься? Они твои единственные грантодатели.

— Перестань, говорю! Дело в том, что их очень зацепили твои фотки. Те, с чердака, не на день рождения, а в следующий раз, помнишь, Машка? Мы с тобой вышли на что-то очень важное и сами не заметили, как последние лохи. Что там конкретно было?

— Бомж.

— При чем тут бомж… У тебя те кадры в аппарате сохранились?

— Смеешься? Сколько там, по-твоему, памяти?

— Блин. А Интернета в Срезе нет. Вспоминай, Машка, ну!

— И что это даст?

— Как что? Мы тогда раскрутим тему до конца! Индекс цитируемости будет — во!

Толик раскинул руки в типическом рыбацком жесте, не рассчитал и со всего размаху саданулся о парапет. Зашипел сквозь зубы, тряся ушибленной кистью.

— Какой индекс цитируемости, — вздохнула Маша, — если они требуют от тебя сливать информацию. Думаешь, для того, чтобы ее обнародовать? Ага, два раза. Они же сами наверняка и того… Лилового полковника.

— Нет.

— Откуда ты знаешь?

— Я спрашивал.

Маша присвистнула. Вообще-то наивность Толику шла, особенно раньше, до радикальной смены имиджа. Черт возьми. Проболтали битый час попусту, так, по сути, ничего и не решив.

Прямо по курсу замаячило столпотворение. Интересно, звездулетки уже собрались — или неработающая петеэска под присмотром камуфляжников сама по себе вызывает в народе живой интерес? На всякий случай Маша ускорила шаги. Толик тоже пошел быстрее, даже забежал чуть-чуть вперед.

— А что ты предлагаешь? — Его голос опять отдавал занудным нытьем. — По-твоему, мы в безвыходной ситуации, да? Вернее, я один?! Ты где-то права, в таких случаях крысы…

— У тебя сегодня свидание? — Крыс Маша пропустило мимо ушей: давно привыкла прощать ему и не такие закидоны. — Так вот…

— Сегодня она не может. Завтра.

— Советую обо всем ей рассказать. Тебе сейчас гораздо выгоднее быть при ней не соглядатаем, а союзником. Она знает по-любому больше нас с тобой, и вообще, по-моему, умная женщина. Держи, — расстегнув на ходу сумку, протянула ему стопку фотографий. — И красивая.

— Машка!!!

Толик затормозил так резко, что его подошвы взвизгнули о плиты набережной, как автомобильные шины. Схватил ее за руку и дернул на себя; Маша еле удержалась на ногах, а главное — соскользнув с плеча, накренилась расстегнутая сумка, и оттуда едва не посыпались на землю дорогущие объективы и бленды!.. Застегнула молнию и медленно обернулась к нему — киллер к будущему покойнику.

Покойнику, правда, было пофиг:

— Смотри! Узнаешь?! Это он!!!

Никто не учил его в детстве, что показывать пальцем нехорошо, а потому Маша без труда определила в толпе объект столь сильных эмоций. Парень сидел на лавочке, свернув шею, как все, в сторону съемочной площадки и вытянув безразмерные ноги в кроссовках, но без носков. Здоровенный, хоть и совсем мальчишка, чуть ли не школьник. Ну да, он же учится в ее классе. День рождения… точно, он.

Кивнула.

— Он там был, — возбужденно зашептал Толик. — В подъезде. Ты тогда лопухнулась, не сняла — а он как раз… И сервер нам, кстати, подвесили тоже в честь фоток с этим пацаном! А теперь он здесь. Все сходится, Машка! На нем — всё сходится!..

Она пожала плечами:

— Ну так вперед.

Двинулась дальше: перерыв по-любому закончился, и нарываться на темперамент зампродюсерши хотелось меньше всего. Но Толик снова удержал ее, дернув за локоть, к счастью, без катастрофических последствий. И опять указал на парня со скамейки — уже не пальцем, а движением подоородка:

— Сними.

Да ради бога. Маша сняла крышку с объектива, прищурилась в видоискатель и добросовестно щелкнула четыре раза подряд.

* * *

Претендент отстал. Настолько, что, обернувшись, она нигде его не увидела. Правда, слепило солнце, отражаясь от водной ряби, да и крылья, белые и перистые, как облака, закрывали порядочный сегмент обзора. Ничего, догонит.

Было хорошо. После жара и духоты тезеллитового поля — огромное небо, много-много воздуха и зыбкая пленка моря под ногами. Последнее ощущение, нереальное, как полет во сне, Эва, оказывается, совсем забыла.

Азы управления водными крыльями она подзабыла тоже. Надо было все-таки пройти полный курс обучения для новичков, а не бравировать перед претендентом. До сих пор всё шло гладко — и вот на тебе. Оглядываясь, она сбила угол левого крыла, установленный инструктором на пирсе и с тех пор неизменный. Погрешность в несколько градусов сработала мгновенно: Эва переломилась в пояснице, дала крен, словно катер с пробоиной, и по колено ушла под воду.

Над головой зашуршали, ехидно зашушукались перья. Выровнять угол было, в принципе, нетрудно, но как выдернуть ноги из моря, чтобы ступни снова еле касались водной пленки? Взмахнула обоими крыльями, старательно подражая взлетающей птице или дракону. Погрузилась по пояс.

А претендент отстал.

Когда на берегу инструктор спрашивал Эву, что делать в случае потери равновесия, она сообщила со знанием дела, что изменит градус наклона противоположного крыла на пропорциональный углу крена и т. д и т. п. Инструктор хмыкнул. Правильный ответ звучал проще: распластать крылья по воде и ждать спасателей.

Так она и сделала. Надеясь, правда, что до спасателей не дойдет. Где он, этот претендент?

Теперь, когда ее подбородок касался воды, а незаметная раньше зыбь так и норовила плеснуть в лицо, пейзаж вокруг стал совсем другим. Гребневой хребет резко потерял высоту, превратившись в ряд пологих уступов над горизонтом, берег с набережной и пляжами вдали преобразился в условную линию, исчезли катера, яхты, лодки, катамараны и драконы, которыми только что пестрела акватории. В водном пространстве, тесно очерченном новым горизонтом, не было ни души — насколько позволяли видеть крылья, снова закрывшие часть бокового обзора. Перья встали торчком, жадно впитывая солнце.

— Устала?.. уф-ф!

От неожиданности она чуть не вскрикнула. Хлопнула крыльями по воде, подняв концентрические волны, и сама глотнула добрую кружку соленой воды. Отплевываясь, засмеялась: с нервами надо что-то делать. Нет, ну разве так можно?..

Претендент тоже смеялся — меньше чем в полуметре, глаза в глаза. Его волосы, гладкие после нырка, шевелились, как живые, поднимаясь надо лбом спутанной гривой. Крылья были сложены за спиной, перья спрятаны, обтекаемая поверхность поблескивала сквозь воду, делая его похожим на черепаху, а еще больше на жука-плавунца. Вот это фокус!.. впрочем, когда-то она тоже так умела.

— Давай отдохнем, — отфыркиваясь, согласился претендент. — Только руки освободи. А крылья пускай подзарядятся, оно нелишне.

Пока Эва путалась в сложной системе креплений, застежек и предохранителей, претендент пошевелил у себя под грудью, и крылья выстрелили в стороны, будто два зонта, разворачиваясь и одновременно ощетиниваясь перьями; брызнула мельчайшая водная пыль, в ее облаке на мгновение проступила радуга. Крылья распластались по воде, а мужчина протянул руки навстречу ее рукам.

"Мы похожи на двух полудохлых чаек-мутантов, — подумала Эва. — С точки зрения какого-нибудь дракона, пролетающего сверху».

— А ты, значит, прибыла в Срез вовсе не отдыхать, — сказал претендент. — Ну-ну, расслабься. Сейчас-то можно.

Эва попыталась; однако напряжение держалось крепко, пожалуй, получше, чем крылья. Надеясь хоть немного его замаскировать, пощекотала пальцем мужскую ладонь, пробежалась по линии жизни к запястью. Ничего особенного виду не имеет. Наверное.

— Можно, — улыбнулась, кивнув мокрыми ресницами; а теперь побольше подтекстов за каждым словом. — Я обычно и стараюсь совмещать. Особенно в таких удачных командировках, как эта.

— Ну и как тебе наши разработки?

Голос звучал безмятежно, с легкой снисходительностью. За которой могло ничего и не скрываться, кроме ощущения превосходства в заведомо мужской, недоступной женскому пониманию сфере. Допустим.

— Пытаюсь вникнуть. Петер обещал мне экскурсию в шурф.

Получилось достаточно двусмысленно. Претендент приревновал, крепче сжав ее запястья:

— Пит?! И что ты думаешь увидеть в его недодолбленных шурфах? Да на всей анхелевской разработке нет ни единого участка колониальных времен!

— А на твоей есть?

— Спрашиваешь!

Претендент просиял на тридцать два зуба, как если бы тут и вправду было чем гордиться. Маленькая волна, откатившись от Эвиного крыла, плеснула ему точно в рот. Отплевывался он смешно, мотая кудлатой головой, как мокрый пес.

— Хорошо, посмотрим, — бросила Эва удобное словцо: оно могло означать как конкретное действие будущего времени, так и его далеко не гарантированную возможность. — Я что-то замерзла. Полетели?

Расчет строился на том, чтобы претендент поднялся на ноги, не выпуская ее запястий, но, увы, не сработал: наоборот, он убрал руки и принялся вдевать их в крепления крыльевых суставов. Вздохнув, Эва занялась тем же с переменным успехом. Крылья покачивались на воде и она никак не могла попасть в нужную петлю.

Р-раз! — взмахнув крыльями, претендент взвился вверх, и прямо перед глазами замаячили его загорелые волосатые ноги; на ступни накатывались прозрачные волны, как будто он стоял на мелководье или подводном камне. А она барахталась перед ним, простертая на поверхности моря, словно рабыня или невольница: каков праздник для мужского самолюбия!.. глупость. Во всяком случае, ее это идиотское положение ничуть не уязвляет. Ни капельки.

Хоть бы руку протянул, что ли.

— Крылья разведи пошире, — сказал он. — Еще шире, под отрицательным углом. А теперь синхронно вверх. Да нет, не так. Не дергайся, ты же накопила уйму энергии. Они сами тебя поднимут.

Инструктор нашелся. Досада усугублялась тем, что приходилось стараться изо всех сил, как можно точнее следуя его указаниям. Эва снова взмахнула крыльями слишком резко, приподнялась в воздух, как подраненная птица, и снова упала с плеском, успев разглядеть в упор упругий живот, поросший пегим волосом; потянулась цепочка совершенно лишних ассоциаций. Но в этот момент крылья сами собой, без какого-либо ее участия развернулись, поймали воздушный поток — и она легко взмыла над морем.

Бриз ударил в мокрое тело, прошивая его ледяными иглами и одновременно высушивая, лаская кожу. Закачалась зыбкая пленка воды под ногами. Горизонт резко расширил свои границы, принимая в них подножие Гребневого хребта в ожерелье прибоя, яркую ленту набережной, крылатый катер далеко в море, пестроту мелких плавсредств и драконьих спин, смеющиеся глаза претендента.

— Полетели! — Он махнул рукой в сторону хребта. — Покажу тебе, что обещал.

Она выставила нужные углы крыльев; вроде бы получилось. Заскользила за широкой спиной претендента, стараясь неизвестно зачем, — так школьницы ходят в коридоре по одной половице — попадать в его след, в расходящиеся по сине-зеленой ряби длинные водяные усы.

Претендент. Один из. Старше других, голубоглазый, с проседью в бороде. Осведомленный, в отличие от остальных (она надеялась, что в отличие), о ее интересе к тезеллитовым разработкам. Соответственно, и сам по легенде — разработчик. Это логично. Самый несложный и беспроигрышный вариант. На месте тех, чьи интересы он представляет, она бы тоже сделала именно так.

Он осторожнее прочих. Все они уже, с той или иной степенью откровенности и напора, пытались свернуть разговор на Лилового полковника, когда-то единолично владевшего всей этой красотой и роскошью, просторами и ресурсами — Срезом. И, возможно, чем-то еще?..

Пока и он будет окольными путями пытаться это у нее выведать — она узнает от него всё.

Всё, что нужно ей.

Гребневой хребет приближался. В этом ракурсе он выглядел отвесной стеной светло-коричневой слоистой породы, прошитой вертикальными трещинами и разломами. Над обрывом, словно буйная шевелюра, нависала узкая полоска растительности; следующий за ним уступ уже казался пятнистым от темной зелени, а дальний сплошь порос лесом. Отдельные деревца и кустарники пытались удержаться и на самом обрыве, корнями углубляя трещины и раскачивая камни, которые время от времени срывались вниз, в мешанину скал у его подножия.

Волны, совсем незаметные в открытом море, здесь набирали силу и разбивались вдребезги, сбитые с толку каменным хаосом. Веера брызг периодически захлестывали нижнюю часть стены, поросшую водорослями. Эва догнала своего спутника и, копируя его движения, наискось опустила крылья; притормозила. Приблизиться тут к берегу было невозможно. И претендент об этом знал.

— Прибой, — констатировал он. — Жаль, вот если б на драконе полетели… Говоришь, не любишь драконов?.. Или, может, боишься? — Он сверкнул насмешливыми искрами и с лазах.

— Не люблю, — бросила она.

— Напрасно. Ну да ладно… постой. Если я не ошибся с местом — а не должен бы — то это здесь, метров десять-пятнадцать в общей сложности. Можно попробовать поднырнуть, — он прищурился и, вытянув руку, провел пальцем пунктир по воображаемому фарватеру. — Жди меня тут. Я сейчас.

Нажал что-то в сплетении ремней и замков на груди — и враз потерял зыбкую опору под ногами, погрузился «солдатиком» в воду, сложив надкрылья жука-плавунца. Выпуклая поверхность блеснула под водой, ушла в глубину, удаляясь, меняя цвет. Последними мелькнули бледные пятки. Эва осталась одна.

Прибой разбивался о беспорядочные камни, и его звук тоже рассыпался, дробился, теряя размеренность и ритм. Скала выглядела совершенно неприступной: странно, что подножие Гребневого хребта оставили как есть, не срыли до основания, не засыпали пляжем, не вырубили в скале удобные ступеньки…

Неприметная зыбь под ногами начала горбиться изнутри, обнаруживая зародыши будущих волн. Эва забеспокоилась: море потихоньку, но вполне серьезно пододвигало ее к прибрежным скалам. Произвести какие-то манипуляции с крыльями она не решалась. Где он? Куда он запропастился, этот водоплавающий претендент?!

Сколько времени прошло с тех пор, как он нырнул?..

Она по-настоящему занервничала. В полосе прибоя, в мутной взвеси из песка, водорослей и пузырьков воздуха он запросто мог потерять ориентировку, врезаться в скалу или еще хуже — зацепиться за что-нибудь своими жучиными надкрыльями, пускай сложенными, но всё равно не приспособленными для такого плавания. Он говорил — поднырнуть: значит, имел в виду какой-то подводный тоннель или проход?.. И не был уверен на все сто, что узнал место. А если он застрял в узкой, никуда не ведущей расщелине?! — так по-глупому, случайно, нелепо, как и происходит большинство трагедий. Обдирая кожу о камни, срывая с плеч ремни, а с пальцев ногти. Не пуская воду в легкие — долго. Минуту, две, две с половиной…

Сколько прошло времени?! Почему она не засекла?!!

— Красс! — крикнула пробно, вполголоса. Как ей показалось — совсем беззвучно.

И громче:

— Красс!!!

Шевельнула крыльями, не зная толком, собирается ли расправить их или сложить, как он, за спиной. Разумеется, тут же провалилась под воду, как в колодец; уже достаточно высокая приливная волна захлестнула ее с головой. Эва беспорядочно забилась, пытаясь одновременно глотнуть воздуха, распластать крылья по воде, сбросить их вообще, понять, в какой стороне берег, убрать мокрые волосы, залепившие лицо…

— Ева! Господи, что с тобой?

Первым делом она отметила, что он почти не задыхается. А потом вцепилась в его жилистую руку, подтянулась, и волны перестали, наконец, захлестывать нос и глаза. Провела свободной рукой по лицу, сдвигая волосы. Отыскала его глаза — смеющиеся, как всегда.

— Красс…

— Опять не справилась с управлением? — Его волосы и борода курчавились, освобождаясь от воды. — Ничего. Как-нибудь я тебя научу. Отдыхай, и полетели обратно. Только давай отгребем от берега, а то на камни снесет.

— А туда, — послушно развернувшись спиной к берегу, Эва махнула рукой через плечо, — не получилось проплыть?..

— Почему, получилось, — отозвался Красс. — Но с тобой я бы не рискнул. Хотя жаль, конечно. Такой сюрприз задумал — а из-за этого чертова прибоя…

— Расскажи.

— Раньше туда был проход с берега, — он плыл рядом, загребая одной рукой, а другой поддерживая ее крыло. — Но потом часть хребта срезали под разработки, и его завалило. Теперь — только с моря. Вон, видишь расщелину? Можно там пролезть. И еще один тоннель под водой, но его мало кто знает… Потрясающее место! Мы, разработчики, зовем его Пещерой привидений.

— Как?

Она перестала плыть и остановилась бы, если он не буксировал ее за крыло, а так — развернулась на девяносто градусов, боком к волне, сразу напомнившей о себе несильной пощечиной. Что теперь делать?!

До сих пор ни один из претендентов не заходил так далеко. Ни один — не знал так много.

Или — случайность?..

Только в том случае, если случайность — всё. Начиная от встречи на скалистом пляже: действительно, разработчику, живущему в коттеджном городке, логичнее всего ходить купаться именно туда. Если он и в самом деле разработчик, настоящий, а не по легенде, как она почему-то решила априори. Не учитывая, что тогда к поддержке этой легенды причастны и Петер Анхель, и даже рабочий, у которого она снимает комнату… просто всеобщий заговор какой-то. Сглотнув соленую воду, Эва нервно усмехнулась. В общем, да, заговор. У нее есть все основания думать именно так.

Пещера привидений. Он только что оттуда. Он знает, как туда попасть.

Он тоже остановился, лежа на воде ничком, расправил крылья и протянул Эве руки, как тогда, в открытом море. Единственное, что там их спины в упор согревало солнце, а сюда уже незаметно, как стрелка часов, добралась тень от Гребневого хребта. Пора поворачивать, возвращаться на набережную, сдавать крылья в пункт проката и прощаться. Не так уж много времени осталось до свидания со следующим претендентом…

Зачем?!

Когда Пещера привидений — здесь, совсем рядом. И человек, который… Если он и вправду не имеет к этому отношения. Обычный разработчик. Не претендент.

А с другой стороны, почему разработчик не может быть претендентом? Подставным, возможно, ни о чем и не осведомленным, единственная задача которого — привести ее сюда, на место. Где ее, вероятно, уже ждут. Там, на берегу подземного озера…

Им было откуда об этом узнать. Из квартиры отца пропали все ее письма.

— Ну что, отдохнула? Полетели?

Не выпуская ее рук, он шевельнул крыльями — и взлетел на ноги одним движением, будто вскочил с постели, увлекая Эву за собой. Стремительно тяжелея на воздухе, тело категорически отказывалось слушаться, крылья обвисли и тянули назад, она попыталась их подтянуть, подалась вперед — и упала прямо ему на грудь, мокрую и пружинистую.

Он подхватил ее, покачнулся, но устоял на ногах. На воде. Он смеялся.

— Красс…

Какое все-таки странное у него имя.

— Что? Угол я тебе установлю, но руки-то просунь в крепления! — Он легонько оттолкнул ее от себя, держа за талию на вытянутых руках, как тяжелую вазу. — Не может быть, чтобы ты когда-нибудь раньше летала… а, Ева? Признавайся: сегодня в первый раз.

— Летала.

— И на драконах?

— И на драконах.

— Не верю.

Я тоже тебе не верю, Красс. Претендент?..

Она чуть было не сказала это вслух; прикусила губу, оглянулась в сторону берега. Волны по-прежнему разбивались о скалы, закручиваясь вокруг камней пенными водоворотами, дробясь на веера брызг и маленькие всплески. Кажется, они долетали теперь не так высоко, как раньше, прибой вроде бы стихал.

Пещера привидений. Так близко.

Рискнуть?

— Постой, Красс, — она вдела в крепление одну руку, а другой взяла его за плечо, разворачивая в сторону берега. — Смотри… по-моему, уже можно проплыть. Давай попробуем. Я хочу.

А теперь — смотреть в его лицо. В насмешливые гласе. В упор, внутрь, в глубину. Не пропустить, мгновенно уловить легчайшую тень удовлетворения собой, своей так хорошо и гладко разыгранной партией. Отказаться можно будет в любой момент. И полностью увериться в своей правоте, поймав в этих глазах досаду от внезапного отказа.

Он смотрел недоуменно:

— Ты с ума сошла?

* * *

Здравствуй, папа.

Решила все-таки тебе написать, хотя Миша и не советовал. Только затем, чтобы ты не пытался собирать информацию о нас через своих соглядатаев. Очень неприятно коситься с подозрением на каждого нового человека. Рассматривай это письмо как исчерпывающее разведдонесение и больше никого к нам не присылай. Уж такую-то малость ты можешь сделать для своей дочери?

Мы живем, как тебе уже, без сомнения, доложили, в лагере разработчиков. У нас отдельный домик, маленький, но с удобствами, и вообще Миша хочет реорганизовать лагерь в разработческий поселок, если, конечно, ты по понятным причинам не наложишь вето на проект. Дома надо строить выше по склону, вне тезеллитового поля — хотя лично я уже привыкла, ничего особенного, только немного жарко и трудно дышать. Но Драго с маленьким мы решили пока к себе не забирать. Ты же, надеюсь, позволишь им остаться на пару месяцев во дворце? Если нет, мы что-нибудь придумаем. Я не собираюсь ни в чем от тебя зависеть.

Ни на какие права, полагающиеся мне как твоей дочери, я не претендую. Живу в лагере точно так же, как обычная жена разработчика, тут многие ребята уже попривозили из Исходника жен. В исследованиях участвую на добровольных основаниях, помогаю Мише, этого ты мне не запретишь. Я отдаю себе отчет в том, что Миша — твой наемный работник, ты в любой момент можешь и уволить его с должности координатора исследовательских работ, и вообще выгнать из Среза. Так вот, он к этому готов. И говорит, между прочим, что ты сам в таком случае потеряешь куда больше, чем мы с ним.

Собственно, мы готовы в любой момент эмигрировать в Исходник. И даже из страны, где, судя по твоим газетам, так хорошо. Только жалко Драго. И маленького, у него ведь еще даже личности нет…

До свидания. Наш адрес ты, разумеется, уже знаешь. Будет желание — пиши. Не будет — как-нибудь переживем.

Твоя дочь Эва Анчарова.

12.07.18.

ГЛАВА VI

Хорошо, что у Дылды был мобильный. Правда, валялся он у нее обычно на самом дне сумки, под купальником, полотенцем, книжкой, путеводителем и т. д., так что дозвониться получилось с восьмого раза: Стар успел пройти полнабережной, притормаживая возле автоматов. Дылда бросила «перезвони», отключилась и переместилась во «вне зоны». Ну и ладно. Не очень-то и хотелось. Только убедиться, что она жива-здорова. По-видимому, вполне.

Но с этого момента всё пошло наперекосяк. Всё.

Во-первых, страшно доставал голубой. Он возник на горизонте еще тогда, когда Стар, потихоньку плавясь и зверея под солнцем, дожидался Дылду на скамейке. Голубой сначала присел на край, где-то в области бокового зрения, потом придвинулся, закинул ногу на ногу, придвинулся еще. Спросил, который час. Стар ответил ему довольно вежливо, прикинув по ходу, что Дылды нет уже сорок пять минут и это не есть нормально. Голубой понимающе кивнул и поинтересовался, кого он, собственно, ждет. Стар послал его открытым текстом, встал и зашагал прочь по набережной, высматривая телефон-автомат. В стеклянной стенке которого и обнаружил, что голубой увязался следом.

На попытки избавиться от него ушло черт-те сколько времени и сил. В комплекте с безуспешными дозвонами Дылде и палящим солнцем — да кто угодно дошел бы до ручки, до белого каления! Пару раз Стар совсем уже было решался развернуться, подойти к голубому вплотную, внятно его послать, а если не поможет, влепить по морде. Что-то останавливало; наверное, брезгливость. Иногда ему казалось, будто бы удалось отсечь хвост, — но стоило расслабиться, как тощая фигура голубого вновь мелькала то в зеркальной витрине, то в оптиграфической аномалии. Всё та же бритая (вернее, небритая) голова и длиннющие, наверняка накладные ресницы. Бр-р-р!

А солнце палило, футболка уже была насквозь мокрая под мышками и посередине спины. В конце концов Стар на всё плюнул и ломанулся на пляж. Где, игнорируя мутное море, сразу же залез в душевую под навесом. И счастье голубого, что он не попробовал штурмовать кабинку.

Под душем, остервенело смывая с плеч пот, пыль и пленку облупившейся кожи, Стар признался, наконец, самому себе в том главном, что не заладилось с самого начала и на что он теперь практически не имел шансов.

Найти ее. Невозможно. В принципе.

До сих пор он сваливал вину на Дылду. Которая нагружала его своими планами и капризами, путалась под ногами и вязала руки, не давая вплотную заняться поисками. Именно из-за Дылды — а что, удобная позиция! — он вынужден был откладывать их на потом, на завтра, на после обеда. Пожалуйста, половина второго. Где, как, с какого конца начинать ее искать?!

По изначальному плану это было проще пареной репы: он сам дарил путевку и знал, в каком отеле забронировано место. Но теперь она здесь — в городе с доброй сотней своих отелей, санаториев, кемпингов и так далее. Они, пожалуй, поделились бы информацией о постояльцах — если бы он был как минимум сотрудником Срезпола или цивилом. Может, подобную услугу оказывает информационное бюро?.. легко представить, какие бабки за нее дерут. Хоть продавай Дылду в секс-бизнес. Или…

Нервно хихикая, высунулся из душа и огляделся. Вроде бы никого.

О том, чтобы надевать обратно пропотевшую футболку, не могло быть и речи. Но плечи конкретно саднило, а когда Стар вышел из-под навеса, запекло по-настоящему, будто он заимел погоны из раскаленных утюгов. Полотенце, как назло, осталось в сумке у Дылды. И потом, на набережной, несмотря на жару, попадалось не так уж много по пояс голых мужиков… тем более что шляются тут всякие голубые. Ну его нафиг…

Короче, по-любому выходило — нужно сбегать в отель.

Голубого Стар заметил уже при входе: тот осторожненько выглядывал из-за пальмы неподалеку. И было поздно делать вид, что живешь совсем не здесь. Вот черт!..

Вот черт, твердил он, поднимаясь по лестнице и пихая в замок магнитную карточку; замок не реагировал, злость нарастала, а перевернуть карточку он догадался с пятого-шестого раза. Что мешало ему, Стару, поступить точно так же?!

Когда он увидел ее. Плюнуть на Дылду, послать подальше Бейсика с Воробьем и Открывалкой — и пойти за ней. След в след, хвостом, тенью, не теряя из виду, ни на кого и ни на что не обращая внимания, в том числе и на того мачо, державшего ее за руку… Какого черта?! Теперь бы знал, где она живет. Знал бы!!! — если б додумался, если б рискнул.

Какой-то дохляк-извращенец и додумался, и рискнул. А он, Стар — нет.

В номере он снова принял душ и еще раз набрал Дылду. Она по-прежнему находилась «вне зоны», и вероятно, ей было там хорошо.

Остаток дня Стар тупо бродил по набережной, убеждая себя, что в карманных городках Среза люди — каких-то пару десятков тысяч, ха-ха! — постоянно сталкиваются нос к носу на вечернем променаде. Толпа текла раздражающе медленно, он перся сквозь нее напролом, то и дело кого-нибудь толкая и нарываясь на разноязычные матюки. Мелькали драконы, фотографы, лотки, встречные лица сливались в тошнотворную пестроту, и он уже не был уверен… ни в чем.

Попробовал по-другому: методично обходить все кафе, бары, рестораны, клубы, казино — мало ли куда она могла пойти, особенно не одна!.. А она же наверняка не одна. Потом еще по-другому: устроился за столиком в баре «Под платаном», откуда неплохо просматривалась набережная — снова поток расплывающихся лиц… Сорвался с места, опять пошатался туда-сюда в толпе. И никого не встретил. Ни пацанов, ни Дылду ни даже голубого. Карманный городок, блин.

Стемнело — моментально, как будто в небе вырубили электричество. Зато зажглось немыслимое количество разноцветных огней, вывесок, витрин, гирлянд, бегущих лучей. Теперь неисчислимые морды на набережной еще и поминутно меняли цвет. А Стару захотелось спать. Там, в Исходнике, у него был режим.

Поднимаясь по лестнице, Стар помедлил в пролете между этажами, предчувствуя, какой скандал закатит ему Дылда, брошенная в одиночестве на целых полдня: после того раза, из номера, он больше ей не звонил. Тем не менее замок он отомкнул четко, сразу попав карточкой куда надо. Внутри было темно. Стар сходил в душ, а затем, не включая ни свет, ни телевизор, завалился в кровать.

Утром он обнаружил, что Дылды в ее комнате нет и, по всей видимости, не было.

Вот это номер!

Первым делом он, правда, подумал не о самой Дылде, а о ее отце, с которым у них были заказаны регулярные, по вечерам нечетных чисел, сеансы телепорт-связи. О том, что сегодня как раз нечетное. И о том, в каком случае последствия будут катастрофичнее: если никто не придет на сеанс — или если придет он, Стар, и попытается соврать что нибудь убедительное? Легко сказать; а что?

Впрочем, до вечера еще уйма времени. Дылда сто раз успеет объявиться и сама наплетет своему папику, что посчитает нужным. Он, Стар, безоговорочно признает за ней право на личную жизнь. И чем дальше от него, тем лучше.

А если с ней что-то случилось?

Рванул трубку, начал было отбивать по памяти цифры Дылдиной мобилки, но телефон помнил этот номер не хуже него, никуда больше отсюда за последние сутки не звонили. При первых звуках нежного голоса с извинениями за абонента Стар чуть было не нанес отелю материальный ущерб. Нервы; надо же. И ведь неплохо вроде бы выспался.

Всё потому что теперь, думал Стар, прыгая через две ступеньки, теперь он обязан разыскивать Дылду, выяснять, что с ней стряслось, и так далее и тому подобное — вместо того, чтобы заниматься своими делами, тем, ради чего он, собственно, сюда приехал. Обязан, как ни крути. Убить ее мало. Тьфу ты черт, типун на язык… В Срезе низкий уровень преступности. Но эта Дылда с ее счастьем…

Из ресторана вкусно пахло шведским столом. Заскочил, нагреб колбасы, ветчины, сыра и зеленого салата не в тарелку, а прямо на кусок батона, накрыл другим куском и, жуя, вышел на улицу. Первым делом на ментовский, то есть срезполовский пост… посмотрят, наверное, как на идиота, а может, и захотят задержать до выяснения. Дудки, виза с чипом у него в полном порядке, не придерешься. А может, все-таки лучше сначала к спасателям или в медпункт? Плавает Дылда, надо признать, классно, но бывают же всякие там судороги…

За воротами отеля, при входе в парк, живописно прислонившись спиной к пальмовому стволу, стоял вчерашний голубой. Только этого не хватало. При виде Стара голубой встрепенулся, отделился от ствола, шагнул навстречу с явным намерением пойти на контакт: даже облизнулся и сглотнул слюну. Стар сделал морду кирпичом и кровожадно вгрызся в сандвич, ускоряя ход. Голубой обломался, отстал. Хотя не факт, что совсем и навсегда.

Ночью прошел дождь; что-то такое Стар вроде бы слышал сквозь сон. Хотя, может, и показалось, а влажные плиты аллеи, усыпанные цветом акации, капли на ветвях и траве — работа поливальной машины. Так или иначе, идти было свежо и приятно.

Она сейчас, наверное, тоже встала, вышла на улицу или на балкон, вдыхает полной грудью морской воздух и улыбается — а в это время…

А он в это время занимается черт-те чем. Он, который с обирался защитить ее, спасти!.. Мог бы с таким же успехом остаться дома, в Исходнике. Мальчишка. Слабак.

— О, какие люди!

Блин. Этого еще не хватало.

Бейсик, Открывачка и Воробей подъехали навстречу бодрой походочкой ментовского патруля, вполне профессионально перекрыв дорогу. Как и в прошлый раз, все трое в черных «матричных» очках; правда, у Бейсика они почему-то торчали на лбу, над прищуренными с издевкой глазами. Физиономии Открывачки и Воробья казались непроницаемыми. По Открывачкиной щеке тянулась из-под стекла длинная ссадина.

— Нырял, — коротко пояснил он, хотя Стар ничего и не спрашивал.

— А ты, смотрю, один, — усмехнулся Бейсик. — Савсэм адын, да?

Стар переводил взгляд с одного на другого, колеблясь, спрашивать ли у них про Дылду. Не хотелось. Очень не хотелось. Не хотелось настолько, что он совсем уже было решил пройти дальше и даже слегка прихватил Воробья за плечо, намереваясь сдвинуть его с дороги. Но ведь они могли, запросто могли ее где-нибудь видеть!..

И не только ее.

— Бейсик… — Он запнулся. Но остался на месте.

— Слушай, Стар, — заговорил Воробей, принимая, очевидно, его руку на своем плече за повышенно дружеский жест, — давай с нами! В девять или там в десять они выезжают на съемки. А мы как раз будем ждать возле отеля. А то вчера…

— Заткнись, — бросил Открывачка.

— Скромный, как все герои, — прокомментировал Бейсик. — Да ладно тебе, Стар свой человек. Рассказываю. Вчерашний день мы все употребили с пользой, особенно Открывачка, известный в узких кругах обостренным чувством справедливости. Но и вашему покорному слуге пришлось постараться, полюбовно договариваясь с законом…

— Заткнись, говорю.

— А в конце дня, когда мы все-таки явились пред ясны очи Марисабель, она не пожелала иметь с нами ничего общего. И служба безопасности не захотела поспособствовать контакту…

— Врезал бы я тому козлу, — мрачно вставил Открывачка.

Бейсик похлопал его по спине, тут же отодвинувшись на пару шагов:

— К счастью, данный инцидент удалось предупредить. И вот теперь, в надежде загладить свою вину… Но тебе, кажется, неинтересно.

— Не очень, — признался Стар.

— А напрасно.

Он отошел еще немного влево: дорога была открыта. Впереди, за наслоениями оград и крыш, стволов и крон, все-таки просвечивали ярко-синим кусочки моря. Туда, выныривая из боковых аллей и дорожек, уже тянулись струйки людей. Одни затылки и спины. Никому не нужно было в противоположную сторону. Кроме этих троих, которые, кажется, перемигивались, молча прикалываясь с него, осведомленного, как всегда, хуже всех. Бейсик прикалывался уж точно. Насчет остальных Стар, правда, не поручился бы — очки.

— Солнце, однако, — сказал Бейсик.

И, ковырнув пальцем надо лбом, тоже закосил под героя «Матрицы».

— Ну, — не выдержал Стар. — Рассказывай.

— Телевидение — это наше всё, — изрек бесстрастный Бейсик. — Почему так популярны в народе эти идиотские реалити-шоу? Как ты думаешь? Элементарно: люди любят смотреть на еще больших идиотов, чем они сами. Или на идиоток…

— Сам такой, — огрызнулся Открывачка.

Стар закусил губу. Теперь надолго; уж Бейсика-то он знал как облупленного. Нет, но какого черта?! На фига ему выслушивать все эти бредни, когда нужно делать конкретное дело, и не одно, а время уходит, и, может быть, именно сейчас…

Но тут встрял Воробей. И Стар, уже ломанувшись вперед, затормозил при первом же слове:

— Дылда! — Воробей аж подпрыгивал, так ему не терпелось. — Она тоже там, прикидываешь?! Снимается вместе с Марисабель! Не знал, да?.. ну ты даешь! А она, кстати, ничего так, наштукатуренная, вся в мини, очень даже…

— Идешь? — Бейсик подмигнул, приподняв очки.

— Да ну ее.

Ему реально отлегло от сердца. Медпункт, менты и спасатели отпадают. Со своим папиком и сеансом телепорт-связи Дылда разберется как-нибудь сама. А он, Стар, совершенно свободен! И может прямо сейчас послать подальше всех, как правильно выразился Бейсик, идиотов с идиотками и телевидением вместе взятых. А затем…

И тут «затем» наступило. Раньше, чем он успел что-то сказать.

Они шли по центральной аллее парка, навстречу Стару, навстречу всем нормальным людям, направляющимся с утра на набережную или на пляж. И больше ничем не выделялись из курортной толпы: те же яркие майки и шорты, банданы, пляжные сумки на плечах. Пятеро… или шестеро?.. короче, неважно. Это они.

По крайней мере трое из них — точно. Он их запомнил. Тогда, у подъезда — у ее подъезда! — изо всех сил запоминал на всю жизнь. Четвертого, пожалуй, нет, раньше не видел, совсем незнакомое лицо. А вот последний, пятый… значит, все-таки пятеро. Впрочем, без разницы.

Пятый, самый молодой, — тот, кто был с ней тогда, на набережной. Они уже вышли на нее. Его, Стара, они опередили. Они…

Они поравнялись с ним, пройдя вплотную мимо Бейсика и Открывачки, оттеснив Воробья с аллеи в мокрую траву. Смуглые, черноволосые и серьезные, чересчур сосредоточенные парни. Мелькнул обрывок их разговора: краткого, делового, на чужом языке, которого не изучали в школе. Стара задело по плечу сумкой одного из них. Чем-то тяжелым, чувствительно, до синяка.

Они прошли дальше.

— Во кретины, — Воробей выбрался с газона. — Смотреть надо, куда прете, придурки!

Предусмотрительно занял позицию за спиной Открывачки. Зря: никто из тех парней даже не обернулся. Наверное, не понимали языка. Или просто очень спешили.

Куда?!

Бейсик проводил их длинным взглядом, пожал плечами и обернулся к Стару:

— Ну ты как, старик? Идешь за девчонок болеть?

— Иду, — он резко развернулся. — Это же там? В ту сторону? Да?!

Казалось, не прошло и полминуты — а смуглые парни успели уйти далеко, и Стар чуть было не сорвался на бег, устремившись за ними. Пацаны перебросились за его спиной недоуменными фразочками по данному поводу, но тоже ускорили шаг. Группа впереди свернула на боковую аллею, Стар повернул следом; судя по тому, что одноклассники ничего не сказали, им было по пути. По правую руку среди буйных парковых зарослей попалась лужайка; в просвете он разглядел на параллельной дорожке еще одну группу, движущуюся против течения. Тоже смуглые брюнеты, тоже с тяжелыми сумками неубедительно пляжного вида. Трое или четверо. Кажется. И внезапно они рассыпались, разошлись в разные стороны, скрылись из виду…

Опять начались сущие джунгли; теперь Стар вообще никого не видел ни справа, ни впереди. Черт!.. долго там еще?

Наконец, сквозь листву замаячил белый фасад.

— Оно, — бросил Открывачка. — Ихний отель.

— Быстрее! — крикнул Стар. — Быстрее, ну?!

И вдруг неизвестно откуда на аллее прямо перед ними образовался человек. Которого Стар настолько выкинул из головы, что сразу не узнал — хотя и видел последний раз каких-то полчаса назад. Щуплый, с бритой черепушкой и девичьими ресницами. Голубой.

Голубой сказал:

— Стойте, пацаны, туда нельзя. Стоять, кому говорю!

* * *

— Смотри, весь балкон мокрый. Был дождь, да?

— Гроза! Грохотало, как из пушки, и ливень. Ты что, не слышала?

— Нет, я спала.

— Кофе хочешь? Сейчас позвоню в ресторан, чтобы принесли. Накинь что-нибудь, холодно.

— Скоро жарко будет. Солнце уже вон как высоко. Который час?

— Зачем тебе?

— Ты прав. Совершенно незачем.

— Алло? Два кофе в сорок второй. Да, эспрессо.

— Мне со сливками, слышишь?

— Один эспрессо и один со сливками. То есть как это нет? У вас вообще сколько звезд на вашем задрипанном отеле?!

— Не ругайся. Выпью эспрессо, ничего страшного.

— Извини. Просто не люблю, когда плохо делают свою работу. Всё равно кто. Не выношу непрофессионализма, понимаешь?

— То есть ты у нас профессионал.

— В своем деле — да. И, думаю… а что? Я дал тебе повод сомневаться?

— Нет. Иди сюда.

— Ева!.. Сейчас же кофе принесут.

— Катер летит. Смотри, как красиво.

— А-а… да, красота. Знаешь, о чем сегодня мечтают более семидесяти процентов совершеннолетних жителей страны? Мы недавно заказывали соцопрос на эту тему. Ни за что не угадаешь!

— О собственном доме в Срезе?

— Ну-у, тебя ничем не удивишь. Кстати, и я не оригинaлен. Если б не закон об интернационализации, давно прикупил бы здесь земли…

— Ты столько зарабатываешь?

— Почему женщины всегда мешают людям мечтать? Впрочем, забыл, для тебя-то это вовсе не умозрительно. Ты, кажется, говорила, будто действительно здесь жила?

— До двадцати лет. Имей в виду, мечтатель, зимой тут довольно мерзко. Холодно, дожди и драконы впадают в спячку.

— Сколько той зимы… Да, спасибо, поставьте на столик. Вот видишь, нашли-таки для тебя сливки. С непрофессионалами можно общаться только в жанре приказа, по-другому до них не доходит. О чем мы говорили?

— О драконах.

— А по-моему, о недвижимости… Ладно, давай о драконах. И что с того, что они впадают в спячку? Пускай себе впадают…

— Если дикие — ничего особенного. А для инициированных это сильнейший стресс. Представь себе полноценную человеческую личность… вот тебе самому каково было бы вычеркнуть несколько месяцев, на которые у тебя, возможно, планы, решающие для всей жизни? Впрочем, это далеко не самая большая их проблема, которую люди благополучно игнорируют. Давай лучше о недвижимости.

— Ты удивительная женщина, Ева. Никогда больше не пойду в драконариум. А с недвижимостью как раз всё просто. Закон законом, а все олигархи группы «Блиц» во главе со стариком Фроммштейном давно отгрохали себе на островах по скромненькой вилле каждый. В колониальном стиле.

— Колониальный стиль — это не виллы, а замки с башнями и крепостными стенами.

— Ну, тебе виднее. Детство в Срезе… необыкновенно было, правда?

— Как любое детство.

— Не скажи… Я, например, родился в задрипанном городке, в семье бюджетников без малейших перспектив. Всего, что у меня теперь есть, я достиг сам. Но детство к тому времени уже прошло, запомнившись полной серятиной и безнадегой. А у тебя наверняка было по-другому…

— По-другому. Но очень давно. Я все-таки намного старше тебя.

— Перестань. Не напрашивайся на комплименты. А я, по твоему, мальчишка? Так почему ты уехала отсюда? Как вообще отсюда можно уехать?

— Телепортом.

— Нет, серьезно? Вот я, например, в тот день, когда уезжал из дому в столицу, записал в своем дневнике красной пастой: «Свершилось!» У меня была такая тетрадка, толстая, в клетку. Потом, лет в двадцать с чем-то, перечитал ее, покраснел до ушей и сжег. Теперь жалею… А ты?

— Что?

— Ты вела когда-нибудь дневник?

— Я писала письма моему отцу. Не уверена, что он их читал. В какой-то момент я их и отсылать перестала, но продолжала строчить по привычке. Вместо дневника.

— И где они сейчас?

— Не знаю. Когда отец умер, я их у него в квартире не нашла.

— В его квартире? Ты же их ему не отсылала.

— Ну, с тех пор много чего произошло и изменилось… Письма хранились у отца. Все.

— Странно… Наверное, плохо искала. Он был разработчиком, твой отец?

— Почему ты так решил?

— А кто еще мог жить в Срезе в колониальные времена? Только разработчики да еще обслуга резиденций полковника Роверты — разве нет?

— Да. Но мой отец не жил в Срезе. Который час?

— Скажи мне, куда ты все время торопишься? Понимаю, если бы я спешил, у меня все-таки работа… половина десятого. Пожалуй, да, пора собираться. Но ты? Ты же приехала отдыхать. Такое чувство, будто у тебя…

— Ревнуешь?

— Нет. Просто я знаю, что женщина, которая не хочет делиться даже воспоминаниями детства, способна скрывать всё что угодно. А я хотел бы узнать о тебе побольше, Ева… У тебя муж есть?

— Когда-то был.

— А дети?

— Тоже.

— Как это?.. Прости. Если не хочешь, я ни о чем не буду спрашивать. Но если у тебя что-нибудь случится…

— Что?

— Женщина, у которой слишком много тайн, обычно очень рискует. Я хочу, чтобы ты знала: я рядом. Ты всегда можешь на меня рассчитывать.

— В каком смысле? Я здесь отдыхаю, как ты правильно заметил. У нас с тобой курортный роман. В постколониальном стиле: Срез, пятизвездочный отель, кофе со сливками. Так что встретимся сегодня вечером, в восемь… нет, знаешь, лучше в половине девятого. Под часами. Чтобы не нарушать стиль.

…Она ушла первая.

Некоторое время человек неподвижно просидел в номере, на краю разбросанной постели, которая с уходом женщины потеряла всякую загадку и шарм — просто неряшливая примета позднего утра. Утро затягивалось сверх всякой меры. Никуда не хотелось идти. По правде говоря, хотелось только спать.

Женщина забыла на тумбочке перед трюмо что-то косметическое: дезодорант, антиперспирант?.. они всегда что-нибудь забывают. Аварийный ход на случай возвращения вне плана. Выбросить? Да ладно, пусть живет. Тем более что она действительно вернется.

И с кем из них, интересно, у нее свидание до восьми? По идее, он должен бы знать. Он должен быть в курсе всех ее перемещений, встреч, связей, — иначе невозможно работать. И пока Структура не обеспечит ему своевременного поступления всей необходимой информации — извините. При такой постановке вопроса он тоже не обязан вовремя поставлять им отчеты. Во всяком случае, не сегодня. Сегодня и без того пахать, как проклятому… а он уже зверски устал. Самую, можно сказать, основную часть работы он выполнил. Никому из тех, других — конкурентов — насколько ему известно, не удалось пока зайти так далеко.

Другое дело, что реально это ему дает?

Не будь он профессионалом, а просто мужчиной, проницательным и опытным, он не усомнился бы в том, что она верит ему. Ни разу она не солгала напрямую, не дала возможности завязать на будущее узелок ее лжи, за который потом легко было бы потянуть. Но в своей откровенности — такой естественной, утренней — ни на слово не превысила уровень его изначальной осведомленности. Будто имела об этом довольно четкое представление. А значит — пыталась играть с ним. Как и с другими. В свою игру.

Что ж… Он заранее знал, что имеет дело с умной женщиной. Которая знает, что он знает, что она знает… учитесь внятно выражать свои мысли, коллега. Он усмехнулся, отпросил смятую простыню, пружинисто вскочил с кровати, подошел к трюмо. Видок так себе. Надо привести себя в порядок хотя бы в первом приближении, не являться же на люди совершенно непотребным, как вчера… Понюхал забытый женщиной флакон. Унисекс. Сбрызнул подмышки.

Спускаясь по лестнице, человек включил мобилку, вычистил ненужные звонки и спокойствия ради отключился снова. Сообщений от Структуры не было. А ведь еще вчера они пороли горячку, настаивая на незамедлительных и решительных действиях. И как они себе это представляют? Сунуть ей под нос ее карточку с чипом, «потерянную» на катере, застукать при входе в коттедж разработческого поселка, шантажируя нарушением визового режима? Вот пока и весь компромат, который коллеги удосужились на нее собрать. Не считая, конечно, свиданий с этими… конкурентами, да и то без надлежащей конкретики. Они что, серьезно думают, будто он способен так тупо, топорно работать?

Они уверены, что он вообще собирается работать — на них?..

А ведь она действительно многое знает. Возможно, даже больше, чем знает он о том, что она… ну вот, опять. Ладно. Пускай ему не даются внятные формулировки — в своем деле он профессионал. Эта женщина — сильная, самоуверенная, но по большому счету дилетантка — уже проявила неосмотрительность, подпустив его слишком близко. И будет странно, если он ее в конце концов не переиграет.

Человек вышел в парк. Прошелестел ветер, дробно стряхнув с деревьев ночные дождинки. Несколько попало и на его непокрытую голову; холодно, мокро. Стер капли ладонью, тем движением, которым другие приглаживают прическу. Глянул на часы, ускорил шаг.

Она старше него. Что сбивает с толку, запутывает, усложняет. Ему всегда было труднее работать с женщинами, которые старше, особенно если они не делали попыток скрывать свой возраст; он знал за собой эту нелепую слабость, он стыдился ее, как юношеских прыщей, но ничего не мог с ней поделать. Надо бы покопаться в детстве на предмет корней данного комплекса. Жаль, что он когда-то сжег ту общую тетрадь в клетку… Да, он тоже был сегодня предельно — до определенного предела — откровенен, это профессиональное. Кстати, и у нее, дочери такого человека, как Лиловый полковник, наверняка имеется собственный комплекс насчет старших мужчин. Что опять-таки надо учесть. Учитывать необходимо всё.

До чего же легче, спокойнее, беспечнее — с молоденькими и бездумными, как сосательные карамельки. Ну так вперед, и побыстрее. Он по-настоящему нуждается в расслаблении и отдыхе… после нынешней ночи.

Человек прошел сквозь распахнутую калитку, мимолетно удивившись отсутствию швейцара. Пересек двор, обсаженный по периметру пальмами, взбежал по мраморному крыльцу. Странно, во дворе до сих пор никого; и что, спрашивается, делать в такую погоду в вестибюле?

Не переставая удивляться, уткнулся взглядом в бездонную, притягательную черноту оружейного дула.

Здравствуй, папа.

Я подумала, может, тебя заинтересует. У нас будет ребенок. Весной.

Эва Анчарова

03.09.18

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА I

— Ну ни фига себе, — в двадцать пятый раз пробормотал Открывачка. И тут же — в двадцать шестой: — Ну ни фига себе…

Летний видеосалон в парке был набит под завязку, как ни разу за всё время своего существования. Люди жались друг к другу на скамьях и на спинках скамей, толпились в проходах между рядами и вдоль ограды, обсели, как птицы, парапет и ветви соседних деревьев. Половине не было видно, она громко возмущалась, требуя подвинуться или пригнуться. Вторая половина шикала, призывая к тишине. На огромном мониторе появлялась очередная журналистка с перепуганными глазами и микрофоном на пол-лица, и тишина устанавливалась сама собой. Все хотели слышать. Все хотели знать.

Те, кого здесь не было, прилипли сейчас к экранам телевизоров в номерах отелей и пансионатов. Не только в этом городе — во всем Срезе. И в Исходнике тоже, если, конечно, уже наладили сигнал телепорт-трансляции. Во время прошлого студийного включения шли сплошные помехи.

Стар подумал, что город теперь, наверное, совершенно пустой. Это должно быть прикольно: широкая безлюдная набережная под ярким полуденным солнцем, брошенные лотки и снисходительные драконы… или драконы тоже смотрят телевизор?

Съежился от стыда, как от удара под дых. Думать надо о Дылде. О Марисабель. Обо всех тех девчонках и остальной съемочной группе… о том, чтобы они остались живы. Хотя бы думать.

— Передает наш корреспондент с места происшествия. Анна? Вы меня слышите? Что у вас там происходит? Каковы последние новости? Террористы уже предъявили свои требования? Есть ли информация о судьбе заложников?

— Дмитрий? Нет, никаких требований террористы пока не выдвигали и вообще на контакт не выходили. За моей спиной вы можете видеть часть двора отеля: при любых по пытках проникнуть за ограду эта территория простреливается. О судьбе заложников на данный момент ничего не известно. Дмитрий?

— Спасибо, Анна. До связи. Напомним, что в захваченном террористами отеле, по нашим данным, находится в полном составе съемочная группа реалити-шоу «Я — звезда», прибывшая в Срез для…

— Ну ни фига себе, — повторил Открывачка.

— Всё они уже знают, — сказал Бейсик. — Просто пока не получили указаний, в каком направлении фильтровать базар, а потому предпочитают вообще помалкивать от греха подальше. Это называется «свобода слова».

— Я говорил, надо было идти с тем пацаном, — бросил Открывачка, — как там его…

— Толик, — подсказал Стар. — Нас бы всё равно не пустили. Он другое дело. Он журналист, у него бэджик…

Снова ударило под дых, правда, уже не сильно, а легонько, будто при воспоминаниях о том, как в детстве поймали на нелепом вранье или на краже орехов с торта в холодильнике. Глупость, а стыдно. И с чего это вдруг он принял Толика за голубого? Нормального парня, журналиста, который сейчас, между прочим, там, за оцеплением! — в то время как он, Стар…

— Смотри, вон он! — подал голос Воробей.

Действительно, бритая макушка Толика мелькнула на мониторе, тут же скрывшись в толпе. Вокруг отеля постоянно сновали туда-сюда какие-то люди: кое-кто из них еще тянул на сотрудников спецслужб, занятых подготовкой операции, но подавляющее большинство явно спешили освещать события — пока с переменным успехом. Диктофоны, микрофоны, фотоаппараты и камеры наперевес; мобилки у виска; поминутно там и тут юноша или девушка становились навытяжку перед телеоператором, готовясь доложить в эфир о том, что им ничего не известно. За их спинами белел из-за деревьев корпус отеля, молчаливый, будто необитаемый. Пустынный двор никто не простреливал. Во всяком случае, видимые фрагменты. На экране.

— Откуда ты его знаешь? — спросил Бейсик.

Стар отвлекся, не понял:

— Кого?

— Этого журналиста.

— Я его раньше не знал. Мы же все вместе и познакомились.

— Странно.

— А ну заткнулись, живо, оба! — прошипел Открывачка.

— Дайте послушать, — поддержал Воробей.

Слова Бейсика, по идее, можно было бы и пропустить мимо ушей, ему по жизни слишком многое казалось странным. Но, с другой стороны… Ведь Толик зачем-то ходил вчера за ним, Старом, по пятам, и сегодня утром ждал же, это факт, за воротами отеля! Надо будет спросить, когда они встретятся, как договорились, возле оцепления — он глянул на часы — уже минут через двадцать. Задать вопрос тогда, в парке, сразу после их короткого блиц-знакомства, не получилось. Было бы ну совсем не в тему.

Оно не в тему и сейчас.

— …гость нашей студии. Господин Ароян, кто, по вашему мнению, может стоять за этим захватом заложников? Почему террористы до сих пор не заявили о своих требованиях?

Пузатый дядечка на экране выглядел полупрозрачным, словно медуза; телепорт-сигнал из Исходника до сих пор проходил кое-как. Но зато там, в отличие от местных развлекательных телекомпаний Среза, по-видимому, уже определились с информацией, которую можно и нужно выдавать в эфир.

— Заявят, и очень скоро, можете не сомневаться. И представятся. Но уже сейчас, по почерку, как говорится, можно утверждать с вероятностью в девяносто семь процен…

Звук пропал, и следующие несколько слов дядечка произнес беззвучно, шевеля в такт толстыми медузьими щеками. По толпе прошел истерический ропот, перерастая в ругань и крики. И почему именно девяносто семь? — успел удивиться Стар.

— …тремистских организаций, считающих себя идейными, и не только, наследниками Николаса Роверты, известного также как Лиловый полковник. Их несколько: «Идущие в пламя», «Фронт свободы», «Единая цель» и так далее. Разница в деталях, это несущественно. А основа их идеологии заключается в том, что Срез должен по праву принадлежать родине полковника Роверты…

— То есть, по сути, оставаться колонией отдельно взятого государства?

— Примерно так. Люди они импульсивные, способные на решительные действия, не всегда, кстати, обдуманные. Помните громкий теракт тридцать пятого года? Когда власти отказались отменить закон об интернационализации Среза, и террористы-смертники из «Фронта свободы» взорвали катер со ста пятьюдесятью заложниками на борту…

— Ну ни фига себе, — пробормотал Открывачка.

— Уже что-то, — удовлетворенно выдал Бейсик. — Я так и думал.

Открывачка зыркнул на него так, что Воробей, оказавшийся на линии взгляда, судорожно передернул плечами. Бейсик заткнулся.

— Вы считаете, господин Ароян, после смерти Лилового полковника экстремисты могли вернуться к прежним притязаниям? В расчете, условно говоря, на его наследство?

— Ну, пожалуй… возможно, однако я бы сделал акцент на другом моменте. Согласитесь, что смерть Николаса Роверты, последние двадцать лет проживавшего инкогнито в стране, которая предоставила ему убежище, могла вообще остаться незамеченной. Но тем не менее…

На последней фразе фигура эксперта с каждым словом становилась прозрачнее — вместе с ведущим и помещением студии, всё больше напоминавшим аквариум. В конце концов и картинка, и звук пропали вообще. Черт, да неужели так трудно наладить нормальную телепорт-трансляцию?!

— Умный дядька, — резюмировал Бейсик. — Потому они и пустили глушилку.

Стар глянул на него косо, недоуменно:

— Ты о чем?

— Он хотел сказать, что это провокация. И сказал, только мимо эфира. И он прав.

— То есть?

На них шикнули: не одни Открывачка с Воробьем, а и соседи со всех сторон. Монитор несколько раз мигнул промежуточными заставками и определился на озабоченной физиономии ведущего местного телевидения. В прямоугольнике над его плечом торчала девушка с микрофоном. Обернулась, что-то сказала кому-то за кадром, пожевала губками, поправила воротничок и тоже сделала озабоченное лицо.

— У нас экстренное включение с места происшествия. Что случилось, Анна?

Барышня помолчала несколько секунд: наверное, до нее не сразу дошло. Над притихшей толпой явственно разнеслось Открывачкино «ну ни фига себе». Журналистка кивнула, расширилась на весь экран и, по-видимому, заговорила; звука по-прежнему не было. Так что Бейсик совершенно зря фантазирует насчет «глушилки». Они все там просто лохи. Не могут правильно соединить пару проводов.

— …мочной группы, — наконец прорезалась барышни, — с гипертоническим кризом. Этот шаг террористов можно рассматривать как жест доброй воли, но, скорее всего, они просто не хотели пока создавать себе проблем с… телом. Сейчас состояние здоровья госпожи зампродюсера удовлетворительное, ее допрашивают сотрудники цивильных спецслужб. Дмитрий?

— Не въехал, — признался Воробей.

— Отпустили какую-то тетку, — бегло пояснил Бейсик. — Слушай.

— Что она говорит, Анна?

— По официальному заявлению цивильной пресс-службы, данная информация разглашению не подлежит в интересах… ну, пока не подлежит. Но сразу после освобождения бывшая заложница немного пообщалась с прессой. Мы можем сейчас дать в эфир эту запись? Дми…

Заткнув девушку на полуслове, на мониторе появилась тетка средних лет, большая, с массивным лицом цвета вареной свеклы. Тетка озиралась по сторонам, тяжело дышала и прижимала к груди сумку из крокодиловой кожи. Со всех сторон на нее нацелились микрофоны в стиснутых кулаках, за спиной толпились журналисты, и среди них Толик: он причудливо изогнул руку, словно собирался пить с заложницей на брудершафт, подсунув ей диктофон под самый подбородок.

Стар отметил, что испуганной тетка не выглядела, скорее клокотала изнутри от негодования и злобы. И несла какую-то пургу:

— Петеэска! Я бы еще поняла, если б… но петеэска! Какой эфир, кретины?! Они хоть представляют себе, сколько это стоит?! час работы?!! — Она задохнулась, побагровела еще больше, закатила глаза.

— Что это — петеэска? — спросил Стар у Бейсика. По идее, должен знать.

Бейсик знал:

— Передвижная телевизионная станция.

Тем временем кулаки с микрофонами вокруг тетки судорожно задергались, из-за кадра посыпались вопросы:

— Живы ли остальные заложники?

— Как с ними обращаются?

— Террористы, сколько их?

— Как они вооружены?

— На каком языке говорят?

— Может, они обсуждали при вас свои требования?

— Изнасилования были?

Последний вопрос задал Толик. Невозмутимо, с профессиональным интересом, так что до Стара даже не сразу дошло. А затем возникло в сознании не фактом, а сразу картинкой, цветной, выпуклой, страшной — и притягательной, от чего стало особенно мерзко. Дылда — какого черта она вообще поперлась на эти съемки?!. и Марисабель. Толику легко спрашивать, он никого там, наверное, не знает. Он журналист, ему положено задавать вопросы… разные. Всё равно — мерзость. А может быть, он все-таки голубой? Одно другому, в принципе, не мешает.

— Ах ты… — начал было Открывачка.

Но в этот момент тетка на экране извернулась, отыскала источник вопроса и выдала в упор пулеметную очередь таких матов, какие Открывачке с его уголовным прошлым вряд ли снились — судя по прикушенному языку и обалделой физиономии. И не думала еще останавливаться, когда запись прервали.

— Дмитрий?

— Спасибо, Анна. Мы следим за развитием событий и будем информировать вас по мере… Что?! Так проверено или нет?!. наладьте же связь, черт бы вас… Извините. У нас технические неполадки.

По монитору издевательски прокатилась рекламная заставка с морским прибоем.

Будто выплеснувшись с экрана, волна передалась толпе наглядно, будто физический опыт в исполнении Лимберга. Ряды пришли в движение, поднимаясь один за другим, от ближайших к экрану и дальше; люди озирались по сторонам, пытаясь определиться с направлением к выходу, жестикулировали, издавая уже не возмущенный ропот, а равномерный деловой гул, похожий на шум прибоя. Всем как-то сразу, в один момент стало совершенно ясно — здесь делать нечего.

Приближалось время, назначенное для стрелки с Толиком, на которую Стар возлагал большие надежды. Спрыгнул с парапета.

— Есть одна идейка, — задумчиво сказал Бейсик. — Надо будет сбегать в кемпинг. Я из Исходника одну штуку привез… было бы прикольно.

— Ну его нафиг, — не слушая, бросил Открывачка. — Подойдем поближе, а там постараемся просочиться через оцепление.

— Как? — спросил Воробей.

— Молча.

Если напрямик через парк, прикинул Стар, до отеля совсем недалеко. Правда, очень мешали люди, валом повалившие из всех проходов. А что, если вся эта толпа тоже ломанется туда? Тогда оцепление по-любому усилят. Ну да ладно, Толик наверняка что-нибудь придумает. Да и Открывачка не просто же так носит свое погоняло.

И тут на его плечо непривычно сверху легла рука Бейсика. По-прежнему удобно сидевшего на парапете:

— Не торопись. Сейчас, похоже, будет самое интересное.

— Чего? — Открывачка обернулся через плечо.

— Смотри.

Рекламная муть на мониторе оборвалась — жужжащими зигзагообразными помехами. Толпа стихла, словно оглушенная этим звуком, замерла, развернулась в одну сторону. Монитор затрещал совсем уж невыносимо, и на нем образовался человек. Его лицо прыгало и ежесекундно искажалось, дробясь горизонтальными пестринами.

Но Стар всё равно его узнал. Еще до того, как тот заговорил.

И вот теперь его ударило под дых как следует, со всей дикой силы, с какой бьют, когда хотят — наповал, на смерть. Стыд, невыносимый стыд. За то, что он забыл. Не додумался связать… да и вообще ни разу не вспомнил, не подумал!..

О ней.

Как если бы происходящее не имело к ней отношения. Дурак.

…Человек заговорил. На чужом языке, непонятном, по-видимому, подавляющему большинству присутствующих. И все-таки они все его слушали. Все смотрели на него — молодого, смуглого, с яркой банданой на черных волосах. Он говорил взахлеб, горячо и запальчиво, сбивчиво и смущенно, слишком эмоционально, чересчур по-мальчишечьи. Как будто вовсе не вступал в переговоры от лица террористической организации, выдвигая какие-то требования, шантажируя, пытаясь давить на власти, — а, к при меру, пересказывал любимое с детства кино… или объяснялся в любви.

* * *

Море было гладкое и белесо-голубое, как подсиненная скатерть. Казалось, что плыть вдаль можно до бесконечности. До островов. До другого материка. Легко и неспешно, чуть-чуть шевеля руками и ногами, без всяких водных крыльев и без намека на усталость. А если это и обманчивое чувство, то оно — сущая мелочь, пузырек пены в море тотального обмана. Хватит. По крайней мере на сегодня — хватит.

В конце концов, думала Эва, почему бы не позволить себе выходной? Передышку, всего лишь на один день. С точки зрения грамотного флирта, наверное, даже полезно пропустить свидание. Просто взять да и не прийти. Ни к кому. Пускай взревнуют, поволнуются, потеряют уверенность и почву под ногами, замечутся, наделают ошибок. С точки зрения дела это полезно тоже.

А с ее личной точки зрения — просто необходимо. Спасительно. Может быть.

Эва опустила лицо в коду. Глубоко. Светло-зеленая толща, прошитая солнечными лучами, а далеко внизу — что то темное, размытое, колеблющееся: камни?.. На краю фения в пленке воды отражались изнутри ее руки, плавно скользящие по кругу. Вот так. Долго-долго… всегда. Вечный двигатель. Она улыбнулась, и несколько сияющих пузырьков воздуха вырвались из губ, потревожив отражение. Подняла голову над водой. Отдышалась.

Ничего особенного не произошло. Она овдовела в двадцать лет, а сейчас ей сорок. Сколько раз за эти два десятка лет она просыпалась рядом с не то чтобы чужим или случайным, но не единственным, необязательным мужчиной? Не сказать чтобы часто: замкнутый образ жизни, женский коллектив на работе плюс паническая — особенно первые годы — боязнь спонтанных знакомств. Но было. И она ни разу не позволила себе превратить это в мелодраму. Так какой смысл — теперь? Какая разница?

Потому что Срез? Неважно, это же совсем другой Срез. Его будто специально изменили до неузнаваемости, чтобы избавить ее от боли соприкосновения с обломками утраченного. Да она и сама оперативно мимикрировала под него, вписалась, как родная, в этот гламурный, комфортный и агрессивный Срез, под завязку полный претендентов. Один ли, другой… кому-нибудь должно было повезти. На третий день после знакомства, почему бы и нет? Классика жанра курортного романа.

Она — женщина с оптиграммы, украшающей пока балконную дверь в разработческом коттедже; оригинально и не лишено эстетики. Ничего общего с измотанной учительницей из Исходника, но уж тем более ничего — с принцессой, которая…

Совсем другая. Но тогда — почему?

Из-за отца?

…Нет, нельзя бесконечно плыть в одном направлении. Надо поворачивать. Если не к берегу, то хотя бы перпендикулярно, и дальше — вдоль подножия плоской отсюда гряды Гребневого хребта. Кстати, сегодня штиль.

Из-за отца — может быть. Вряд ли такие разные заказы поручили бы одному и тому же человеку, но вполне достаточно одних и тех же заказчиков, общих хозяев. Бр-р р… холодная рябь по телу, наверное, течение… И даже если он — конкретно он — не имеет к ним отношения, это ничего не меняет. На его месте с той же вероятностью мог оказаться другой. Такой же претендент, с каждым из которых она ведет игру на поражение. И то, что произошло накануне, — всего лишь элемент игры. Расчетливой, циничной, однако доставляющей всё большее удовольствие от процесса. Женщина с оптиграммы способна на всё. Вот что — болезненно, как шип акации, зацепивший ноготь. И даже страшно.

Но страшно не ей. Она в любом случае своего добьется.

Сегодня выходной; однако только в той части, что не посредственно касается претендентов. В остальном она не имеет права на паузу. Экскурсия в шурфы — это раз, и Петеру Анхелю не отвертеться. Даже если на его разработке нет участков колониальных времен, это еще ни о чем не говорит. Ей может повезти и там. И в любом случае не помешает расспросить гида поподробнее о Пещере привидений. Это два, и это совсем легко — что может быть естественнее, чем интерес журналистки к разработческому фольклору? Даже если Анхель ничего, по сути, не знает, он всё равно расскажет много интересного.

Пожалуй, было бы и лучше, чтобы он ничего не знал. Она сама сделает выводы. А потом (если совпадет, наложится, подтвердит уже известное и предполагаемое, а разве может не совпасть, не подтвердить, не наложиться?!) останется только одно: попасть на место. На то самое; уже известным путем.

Снова опустила в воду лицо; на этот раз дно было светлое, невидимое, только мерцали световые змейки, ныряя в глубину. Внезапно они пропали, погасли — и снова вспыхнули через мгновение. Эва вскинула голову: в небе кружил дракон, и невысоко, она различила поперечные полосы на его животе и подошвы чьих-то ног в стременах по бокам. Крылатая тень лениво скользила по воде. «Воздушная прогулка на драконе — праздник свободы и экстрима!» На инициированных, естественно, дороже. По телу снова пробежала зябкая дрожь. Вода перемешивается, так бывает.

Тем временем Гребневой хребет радикально поменял ракурс: исчез силуэт собственно гребня, осталась отвесная стена в трещинах от древесных корней. У ее подножия громоздились камни, слишком мелкие, чтобы называться скалами, беспорядочные и шаткие на вид. Их было очень много — потому она и не сразу узнала место. Все из-за штиля, вчера добрых две трети каменной мешанины скрывал прибой. Но вертикальную, как бойница, щель в скале — вход в пещеру? — и кривое дерево с обнаженным корнем у ее основания Эва запомнила.

Действительно, здесь. И ведь не искала специально, просто плыла вдоль берега… да, рассказывай. Самое простое и благодарное занятие на свете — обманывать себя саму. Для тренировки в отсутствие претендентов.

Берег приближался. Эва попробовала ногой дно — не достала, только зацепила кончиком большого пальца что-то зыбкое, наверное, водоросль. Проплыла еще немного и встала на камень. Море доходило ей тут до подбородка, и неощутимая волна временами захлестывала губы.

Здесь. Выбраться на берег в штиль совсем нетрудно. Найти проход в Пещеру — сложнее, но ненамного. Кроме подводного, которым воспользовался вчера претендент, должен быть и другой, поверху — иначе не зашел бы разговор о полете на драконе. Может быть, именно эта вертикальная щель. Так или иначе, она, Эва, найдет.

Сегодня. Прямо сейчас. Пока никому не известно о ее плане — ведь она сама лишь минуту назад призналась себе в том, что он существует. Элементарный и безумный, как и всё решающее в этой жизни. Как судьба.

Впереди маячил под водой, извиваясь бурыми водорослями, еще один камень. Хотела перешагнуть — не вышло, пришлось подплыть самое чуть-чуть. Здесь она уже стояла по пояс, шершавый ковер пружинил под ногами. Следующий в направлении берега порос чем-то черным и скользким, она едва удержала на нем равновесие. Перепрыгнула на другой, верхушка которого уже выглядывала из воды. Дальше пошла быстрее, почти как по ровному, мимолетно ступая на горячие или поросшие острыми раковинами, угловатые либо непрочно-живые камни.

На воздухе стало холодно, несмотря на безветрие и яркое солнце. Все-таки она слишком долго пробыла в воде. Перед тем как лезть в пещеру, надо основательно прогреться. Эва присмотрела плоский камень, наклонный, как спинка шезлонга, и устроилась там, турнув стайку мелких ракообразных; прикрыла глаза. Хорошо… Подождать, пока просохнет купальник, и…

Нервно усмехнулась, выпрямилась, обхватила колени. С пустыми руками, в одном купальнике! — туда. Как такое вообще могло прийти в голову? Определенно, во фрейдистской теории что-то есть: ее способность к мыслительной деятельности, по-видимому, сильно пострадала в эту ночь. Там — холодно. А впрочем, теперь там может оказаться… да всё, что угодно.

И что? Возвращаться в коттедж, где дожидается заранее уложенный рюкзак с предметами первой необходимости: свитер-сухари-спички? А если другого случая попасть сюда, обрубив хвосты, больше не представится?

К тому же она понятия не имеет, представляется ли он ей сейчас, этот случай. О существовании здесь прохода в Пещеру привидений ей известно со слов претендента: надежное основание для судьбоносных планов, ничего не скажешь. Претендента, который ведет свою игру. Добиваясь при этом… она лучше него самого знает, чего он добивается, вернее, чего добиваются они все. Но и он может знать больше, чем остальные, и не исключено, что вся его эскапада, связанная с этим местом, — липа и приманка от начала и до конца. Но даже если…

Даже если проход и вправду здесь, между скалами. Пещера привидений. Подземное озеро со сплошь тезеллитовыми дном и берегами… Всё равно. Оптиграфические аномалии нестабильны. А прошло уже двадцать лет.

Из расщелины между камешками высунулся маленький краб. Осмелев, подобрался к неподвижно сидящей женщине почти вплотную. Эва шевельнулась, и он засеменил боком прочь, нырнув в какую-то совершенно невидимую до этого щель. Кстати, поиски прохода, возможно, будут не такими уж легкими. И приступать к ним пора уже сейчас.

Относясь ко всему этому, как к попытке, отработке версии, разведке. Попробовать, поискать, проверить, поставить опыт, — и в любом случае вернуться назад. Независимо от результата.

Она передернула плечами. Поднялась на ноги, оттолкнувшись от горячего камня. Споткнулась, ушибла палец, пошатнулась, но удержалась на ногах. Закусила губу.

Хватит себя обманывать. Оттуда — не возвращаются.

А если она не вернется, если останется — там, то это будет бегство. Удачное, идеальное, безупречное. Такое, как она и планировала с самого начала, отправляясь сюда, в Срез. Но, черт возьми, она планировала не только это. Если б ничего больше — не было бы смысла в рискованной и сомнительной игре с претендентами. Игре, в которую она уже вложила слишком много себя, чтобы вот так обрывать ее на полуслове, ничем не окупив, не оправдав.

Она должна понять, кто.

Кто надел на мертвого отца фальшивый мундир из дешевой лиловой ткани. Кто подбросил под двери ее подъезда настоящий, пахнущий лавандой. Кто вынес из его квартиры коробку с письмами, большинства из которых — а возможно, и всех — он так никогда и не прочитал… На эти вопросы могут быть совершенно разные ответы, и стыковать их между собой не легче, нежели распределить во времени и пространстве свидания с претендентами. И в конце концов вычленить ответ на самый главный вопрос: кто?!

Слово, которого она до сих пор так и не произнесла, даже наедине с собой. И не позволила выговорить вслух никому из тех, кто пытался выйти в разговоре с ней на эту скользкую и нужную тему. Эва смутно представляла себе, что будет делать, когда узнает. Уж точно не мстить, как предлагал, помнится, один из претендентов… кстати, не повод вычеркивать его из списка. Но узнать она обязана, если не узнает, всё остальное теряет смысл.

Так что же — плыть обратно? Или все-таки…

Ее накрыла тень. Скользнула дальше по камням, в которых дробились очертания крыльев. Сделала круг, захватив край моря, и опять вернулась к Эвиному запрокинутому лицу.

Дракон. Тот самый, с полосатым животом и свисающими по бокам стременами. Он дал крен, заходя на посадку, и Эва разглядела всадника в камуфляжном комбинезоне. Патруль? Может быть, здесь запретная для туристов зона? Плохо, если он захочет проверить ее визу — а ведь скорее всего, и наверняка не поленится доставить ее для этого в город, даже к месту жительства. Как не вовремя, как некстати…

Снижаясь, дракон выпустил когтистые лапы, до того прижатые у основания крыльев, словно шасси самолете (двадцать лет назад, впервые увидев самолет, Эва так и по думала: точь-в-точь драконьи лапы…), нащупал удобный камень и сел, складывая крылья. Камень оказался шатким, качнулся, не выдержав тяжести, и всадник чуть было не полетел кубарем с драконьей спины. В последний момент спружинил, выпрямился и уверенно заковылял в сторону нарушительницы границ.

Дракон наблюдал за ним с насмешливой снисходительностью. Инициированный. Эва кивнула ему перед тем, как поздороваться с человеком.

— Я прошу прощения, — она решила действовать превентивно. — Далеко заплыла, устала, выбралась на берег отдохнуть. Я не знала, что здесь… уже возвращаюсь. Еще раз изви…

— Сеньора Эва Роверта?

Живой камень повернулся под ногой. Взмахнула руками.

— Забрались черт-те куда, — укоризненно сказал человек в камуфляже. — И даже телевизор не смотрите.

— Что?

— Я за вами, сеньора Роверта, — он шагнул ей навстречу. — Полетели. С вами хотят поговорить.

Дракон переступил с лапы на лапу. Ракообразная мелочь стайкой брызнула из-под камня. Подошел ближе, присел, подставил спину.

* * *

Здравствуй, па…

Бессмыслица. Зачеркиваю. Я же точно знаю, что этого письма ты не прочитаешь. Я даже не собираюсь тебе его отсылать. Это вообще не письмо.

Но, знаешь, у меня почему-то не получается писать просто, неизвестно для чего и неизвестно кому. Привычна. Наверное, вредная. А полезными они и не бывают, ведь любая привычка — то, что сильнее нас. Не удивляйся, я не сама такое придумала. Это Мишины слова. Наверное, я потому и засела сейчас писать, что всё чаще ловлю себя на его словах, мыслях, выводах… Ничего удивительного, у Миши интересная, полноценная жизнь: исследования на разработках, эксперименты, часто еще и экспедиции на неделю, а то и больше. Мы с маленьким его почти не видим. Если б не Драго, мы бы вообще ничего не видели, даже моря. Только тезеллит. Как я ненавижу этот тезеллит, если б ты только знал…

В поселке скучно. Раньше я дружила с несколькими разработческими женами, а потом поняла: они точь-в-точь как синьориты. Улыбаются, стараются услужить и втереться в доверие — Миша ведь большой начальник! — а сами тихо нас ненавидят. Особенно меня, им же давно известно, что я принцесса. Наша с тобой ссора — предмет для сплетен на всю, наверное, оставшуюся жизнь. Противно.

С их мужьями, разработчиками, хотя бы есть о чем поговорить. Они уже совсем меня не стесняются и обсуждают в моем присутствии то, что сейчас делается в Исходнике. Многие из них завербовались в Срез только потому, что не смогли вовремя эмигрировать из страны. Боже мой, какая я была дура… Верила, как маленькая, твоим газетам. Правда, справедливости ради должна признать, меня обманывал не ты один. Все меня обманывали. Все знали, что я тебя пишу. Маленькая дурочка. Преданная дочь.

Как подумаю, сколько людей пострадало из-за тех моих писем… Начиная с самого детства: например, тот мальчик, Вилья, мы дружили, он что-то там сказал про моего учителя, я тебе об этом написала, — и где он сейчас?.. его мать, кастеляншу, сразу же убрали из замка, теперь я понимаю почему. Я всё понимаю, папа. Этого письма ты никогда не прочтешь. И я могу писать правду.

Панчо говорит, что ты преступник. Что более кровавого режима не знала не только наша страна, но и вообще весь Исходник. Я думаю, он преувеличивает, Панчо вообще очень романтичный… до сих пор верит в Срез и его нереализованные возможности. И очень уважает Мишу.

Его уважают все. Правда, не все почему-то любят. Не понимают, как он после всего, что случилось, остался на должности главного координатора исследовательских работ. Как он договорился с тобой, папа? Я всё время забываю его спросить. Мы так редко видимся… ни о чем не успеваем поговорить.

Миша строит дом на склоне, над тезеллитовым полем, осенью мы должны туда переехать. Скорее бы. Здесь совершенно нечем дышать, жарко, и маленький кашляет. Хорошо, что Драго каждый день вывозит нас к морю. Его малыш уже учится летать. Так интересно наблюдать за ним! Особенно потому, что…

Ладно, об этом напишу в следующий раз. Маленький проснулся. Не дракончик, а… что-то я совсем запуталась. Почему-то почти никогда не называю нашего сыночка по имени. А его зовут Коленька. То же самое, что Николас. Миша предложил так назвать.

Всё, иду.

Эва Анчарова,

22.08.19.

ГЛАВА II

Девчонки молчали, все до единой. Впервые с начала съемок — да где там, с самого первого отборочного тура! — в их толпе не было слышно ни звука.

Невозможно. И страшно.

Они сидели всё на той же лавочке в вестибюле, как в первый день, когда приехали сюда. Только теперь едва на ней помещались, потому что добавилась Дылда. И еще потому, что никому, ни под каким предлогом, ни на секунду нельзя было встать.

Сторожил тот, что был моложе остальных, смуглый чернявый парень, даже красивый. Так Марисабели показалось с начала, до того, как она поняла. Сразу никто не понял. Все думали, что так и надо по сценарию, просто их забыли предупредить, или, может, специально не захотели, для естественности. А дольше всех не въезжала Дылда, она вообще не успела разобраться в съемочном процессе и учудила такое…

Дылду Марисабель со своего места не видела, но знала, что у той синяк на пол-лица. В другое время можно было бы хихикнуть: так тебе и надо. Сейчас не получалось. Уж Дылда-то попала совсем по-глупому, обидно, случайно, ни за ломаный грош.

Слева помещалась Славка. Справа — Каролина, у которой были самые длинные ноги, и колени чуть ли не упирались в подбородок. Впрочем, у самой Марисабели ноги тоже затекли и онемели, а до этого страшно болели, ведь не шевельнуться, и сапоги на шпильках. Утром Крокодилица сказала, что весь материал с драконом в браке, нужно переснимать. И они только-только успели переодеться во вчерашнее, в черную кожу со стразами…

Сделать визаж успели только Ленке. И Славке — наполовину.

Она сидела, повернувшись к Марисабели ненакрашенным глазом. Он двигался туда-сюда, отражая неспешный проход вдоль скамьи чернявого парня в бандане, с автоматом наперевес и со свежим шрамом на всю щеку.

Дылда была уверена, что ее снимают. В жизни она стопудово не сотворила бы ничего подобного, десять раз успела бы передумать. А так — шагнула прямо навстречу автоматному дулу, размахнулась и перетянула бандита по физиономии двухвостой плеткой.

Странно, что он тут же не выстрелил. А только вскрикнул, по-детски схватился за щеку, а затем вмазал Дылде со всей силы, так, что она отлетела в угол вестибюля.

И до нее наконец дошло. Дошло до всех.

Их всех согнали в вестибюль. И девчонок, и колдовавших над ними стилисток с визажистками, и техперсонал, ошивавшийся вокруг, и операторов ночной смены, которые дрыхли в номерах, и поддатых с утра осветителей, и административную группу, как раз прохлаждавшуюся в ресторане, и Крокодилицу с продюсером, на которых жалко было смотреть… Круче всех вывернулась, конечно, Женька. Которую они вчера все-таки выперли из шоу абсолютным большинством голосов.

Фотографша Машка несколько раз щелкнула происходящее из-за колонны; один из террористов заметил, дернул за объектив, порвав ремешок о Машкину шею, хотел засветить пленку, а сообразив, что аппарат цифровой, просто приложил его с размаху о стену. Машке, можно сказать, тоже повезло. Не меньше, чем Дылде.

А Федора Брадая не было. Как обычно. До последнего.

Марисабель, зажатая на лавочке между неестественно молчаливыми девчонками, под хмурым взглядом чернявого со шрамом, успела придумать: вот Федор врывается сюда во главе группы захвата, и вопли, и стрельба, и он подхватывает ее на руки, закрывая своим телом… Тут телеведущий и появился. Под дулом автомата, с заломленными за спиной руками, помятый, растерянный. Его провели через вестибюль, и всё. Больше Марисабель его не видела, как ни вертела головой, как ни вытягивала шею. Даже попыталась приподняться, но парень в бандане так на нее глянул, что она сразу поняла. И больше нарываться не стала.

Они переговаривались между собой на чужом языке. Гортанном и выразительном, как в сериалах, и Марисабели всё время казалось, что вот-вот — и она начнет разбирать смысл слов, отслеживать суть разговоров… Ничего подобного, конечно, не происходило, и делалось еще страшнее.

Правда, как выяснилось, молодой бандит, изукрашенный Дылдой, немножко владел общепонятным языком. Чего он хотел от Крокодилицы, Марисабель не расслышала. На тот момент девчонки, ненадолго оставшиеся без охраны, заерзали, завозились на скамье, пытаясь усесться поудобнее, слегка размять ноги и хоть чуть-чуть распихать локтями соседок; на большее никого не хватило, даже на перешептывания. И все разом повернули головы, когда Крокодилица внезапно взревела, взорвалась непечатным потоком — уже привычным на съемочной площадке, но сейчас, в адрес вооруженных террористов?!

— Ой, — сказала Славка.

— Это был первый звук с их скамейки.

Крокодилица вдруг зашаталась, схватилась одной рукой за горло, а другой ниже, подперев сбоку левую грудь, и медленно, словно тесто по краю кастрюли, поползла вниз. Марисабель успела удивиться, как это она пропустила выстрел. Или они ее ножом?..

— Убили, — выдохнула Славка; в ней будто прорвало клапан, она уже не могла держать язык за зубами. Дура. Каролина шикнула на нее поверх головы Марисабели.

Другой бандит подхватил Крокодилицу, встряхнул ее, а молодой кричал ей прямо в ухо что-то вроде бы и по-нашему, но еще непонятнее, чем если б он по-прежнему изъяснялся на родном языке. Затем оба куда-то потащили ее под руки — живую или все-таки мертвую? — после чего охранник вернулся к скамье.

Девчонки замерли, слиплись в единую массу, втянули головы в плечи.

А скамейка становилась всё более твердой и узкой, и уже казалось, что они сидят на лезвии ножа, вернее, меча — прямого, длинного и наточенного остро-остро. От тезеллитового подоконника несло игольчатым жаром. Подоконник широкий. И такой же точно недостижимый, как море вдали за окном. Как Исходник. Как свобода… слово, под которым обычно понимают неизвестно что.

Оказывается, свобода — это когда ты можешь встать, пройтись по вестибюлю, влезть на подоконник, выглянуть в окно. Всего лишь. Причем можно ничего этого и не делать, вот так и сидеть себе на лавочке с девчонками в ожидании съемок, но знать, что в любую минуту…

К молодому террористу подошел другой, постарше, они перекинулись парой слов на своем языке и ушли вдвоем, но легче от этого не стало: подтянулся поближе тот бандит, что раньше охранял съемочный техперсонал: половину из них тоже увели на другой конец вестибюля. Там происходило какое-то движение. Телеоператоры возили туда-сюда камеры на колесиках, осветители устанавливали прожекторы, а несколько террористов ходили вокруг, подавая команды то отрывистыми голосами, а чаще красноречивыми жестами автоматных стволов.

Если б знать хотя бы приблизительно, чего они хотят. Когда захватывают заложников, рассказывали в одной телепередаче, всегда выдвигают властям какие-то требования. Власти делают вид, что соглашаются, всячески затягивают переговоры, а сами пока готовят штурм. А во время штурма расстреливают всех. И бандитов, и заложников.

Федора нигде не видно. Возможно, они его уже убили показательно, для устрашения властей. А вдруг, наоборот, отпустили? В любом случае, некому будет закрыть ее, Марисабель, своим телом…

Захотелось заплакать. Не от страха — от страха не хотелось, — а от жалости. К себе, такой юной и красивой, так и не узнавшей настоящей большой любви. К Федору, на всякий случай. К родителям, друзьям, одноклассникам, даже к учителям… некоторым. И заодно к дурам-девкам, сидящим рядом на скамейке. Их, наверное, так и застрелят всех вместе, длинной автоматной очередью.

Террорист возвратился, улыбаясь чему-то своему. И со всем ведь молодой парень, даже красивый. Последний, наверное, кого она…

И вдруг Славка ляпнула:

— А можно в туалет?

Вот дура. До сих пор Марисабель как-то не думала ни о чем подобном. А тут мгновенно почувствовала, что это и есть самое главное и неотложное. По-маленькому. Но жутко, нестерпимо, до смерти.

Скамейка завибрировала: все девчонки, словно по команде, начали ерзать, ежиться, сдвигать ноги. Бандит остановился, оглядывая заложниц с легким недоумением. Потом поправил на плече лямку автомата и двинулся было дальше.

— В ту-а-лет, — повторила по слогам Славка. — Ну… он же вроде понимал по-нашему?

— Обломайся, — мрачно сказала Марисабель.

— Почему? Сейчас проводит, вот увидишь. Просись тоже.

Она развернулась вполоборота; между их лицами оказалось, наверное, меньше десятка сантиметров. Славкин левый глаз, накрашенный длинной блестящей стрелкой, перед тем, как расплыться, непонятно подмигнул.

— Д-да, — сказал террорист.

Девчонки повскакивали с мест мгновенно, все сразу, так спугнутая стайка воробьев. Бандит шарахнулся назад, вскинул автомат, что-то крикнул, неразборчиво и скорее испуганно, чем грозно, — и они вразнобой попадали обратно. Лично Марисабель потому, что подвернулась бесчувственная нога на высоченной шпильке.

— Н-не так, — выговорил чернявый. — По д-два… две… по три.

Марисабель поднялась опять, держась для верности за Славку. Третьей встала Дылда, и, надо же, бандит ничего не сказал. А ведь его щека начинала распухать, и глаз уже заметно заплыл. Правда, сама Дылда выглядела не лучше. Так ей и на…

Опять не получилось. Способность к злорадству умерла напрочь, отпала, как хвост пойманной ящерицы.

Они пошли по вестибюлю. Друг за дружкой, под конвоем. Славка шагала первая, довольно уверенно. У самой Марисабели то и дело подворачивались каблуки, а потом ноги начали отходить, и она зашипела от боли. Дылда шла сзади, кажется, тоже спотыкаясь. А террорист — чуть сбоку, чтобы держать под прицелом всех троих.

Туалет располагался за рестораном, и, проходя мимо, Марисабель вспомнила, что позавтракать участницы шоу, в отличие от административного персонала, так и не успели. Правда, на данный момент это не казалось актуальным. Дверную ручку туалета заело, а может, Славка дергала не в ту сторону… Открылось — ну наконец-то! Конвойный вошел следом за ними и остановился у зеркала во всю стену; от близкого движения заработала сушилка для рук, и террориста передернуло вместе с автоматом.

Девчонки метнулись по кабинкам. Марисабель рванула вверх юбочку, зацепив, кажется, молнией белье… пофиг… кайф!!!

— Снимай сапоги. Только аккуратно. Чтоб не видел.

Славкин шепот донесся из-за перегородки, в щель возле сливного бачка. Марисабель не сразу въехала, о чем это она.

— Как откроется окно, сразу прыгай.

— Окно?

Недоуменно огляделась по сторонам: нет, ну что за фигня, какие могут быть окна в туалетной кабинке? За перегородки в обе стороны уходила сплошная стена, кремовая и рифленая… она хочет сказать, это стекло?!

Черт, сапоги… попробуй их снять, не расстегивая молнию. Дверцы тут открывали обзор чуть ли не до колен, Славка еще третьего дня возмущалась по этому поводу. Одну ногу кое-как удалось вытянуть, а вторая застряла, и, отчаянно дергая вспотевшей пяткой, Марисабель успела подумать: а вообще, это же полный идиотизм от начала и до конца…

Больше она ничего не успела.

Раздался треск, огромная рама отлетела в сторону, брызнуло солнце. Марисабель зажмурилась и, вместо того, чтобы ринуться вперед, отшатнулась — а когда бросилась к окну, Славка уже была внизу, на белых плитах. Вскочила, босая, тут же опять присела на корточки, как-то неестественно, боком. Потом приподнялась и побежала, припадая на правую ногу.

Остальные звуки слились в один невозможный грохот, и Марисабель отпрянула, когда совсем рядом, на расстоянии даже не вытянутой как следует руки, из-за перегородки высунулся сначала автомат, а потом — по пояс — и сам чернявый парень, орущий, невменяемый.

Было так громко, что она пропустила момент, когда он начал стрелять.

Славка почти добежала. Ей навстречу даже выскочили какие-то люди, пригибаясь под выстрелами. Наверное, они потом унесли ее туда, за оцепление.

Марисабель не видела.

— В-выходить! — кричал террорист, и голос у него прерывался, будто у плачущего мальчишки. — Д-два… две… обе!!!

Она вздрогнула, крутанулась на каблуке и, едва удержан равновесие, похромала наружу.

Выйдя из Славкиной кабинки, бандит захлопнул дверцу, висящую на одной петле, и два сапога, оставшиеся внутри, очень удачно притворились девичьими ногами. Как она и задумывала.

Наконец-то прорвались и потекли по щекам слезы. Пресные, никакие, как дождевая вода. Хорошо, что не успели сделать визаж.

Из крайней кабинки показалась Дылда. Тоже босая, с голенищами в руках. Марисабель вдруг поняла, что это она открыла шпингалет и толкнула раму. И должна была, но идее, прыгнуть первой.

Но, как всегда, передумала.

* * *

К тому времени, как внизу показался на горизонте остров, она уже обо всем знала. Посыльный оказался словоохотливый. Из тех, кто получает особое удовольствие от пересказывания жутких и обязательно реальных историй. С кровью. С трупами. Но без откровенной гиперболизации — не та порода. Сколько раз Эва слышала в изложении таких вот рассказчиков историю штурма замка Лилового полковника… и не уставала удивляться: почти не приврали. Тут всё дело в отборе темы для рассказа. Реалити-шоу, бьющего без промаха в болевую точку каждого.

Реалити-шоу. Действительно, нарочно не придумаешь.

«Мы не остановимся ни перед чем, чтобы…»

Дракон слегка шевелил ушами, ловя голос всадника, уносимый ветром. Он тоже, как и Эва, не смотрел телевизор. И на него тоже, она видела по мельчайшим мимическим движениям лицевой чешуи, произвело впечатление. Хорошо хоть, не забывал следить за дорогой. То есть за курсом и воздушными течениями.

Остров приближался, похожий на крупную каплевидную жемчужину посередине колье, образованного островами поменьше, три справа и четыре слева, более или менее круглых и, по-видимому, необитаемых. Дракон начал снижаться, и Эва разглядела на конце капли слепяще-белую виллу с башенками и балкончиками, утопающими в зелени. Нет, это не колониальный стиль.

— Сейчас прилетим, узнаем последние новости, — плотоядно бросил посыльный. — Может, уже и штурмовали. Много ума не надо, чтобы штурмовать…

— Что он конкретно сказал?! — крикнула Эва. Дракон за ходил на посадку, и ветер особенно резко свистел в ушах. — Тот террорист?.. в эфире?!

— Так я ж говорю, он по-ихнему… Не разберешь.

— Неужели некому перевести по записи?

— Меня же шеф сразу за вами послал! Перевели, наверное. Сейчас прилетим, всё узнаем.

Дракон вытянул шею, высматривая посадочную площадку. Сама Эва увидела ее только с расстояния в несколько метров над землей, ненавязчивую, будто специально за маскированную декоративным кустарником. Значит, здесь летают только на инициированных драконах. Показатель статуса… довольно дешевый, зло подумала она.

Почему именно съемочная группа? Что они хотели этим сказать? «Стань звездой»… нет, не так: «Я — звезда». Знакомо звучит. Но ведь она никогда в жизни не смотрела телепрограмм в жанре реалити-шоу. Не осуждала со знанием дела, становясь в позу снобки-интеллектуалки, а просто никогда не смотрела, правда. Так почему?..

Они приземлились. Посыльный лихо съехал с драконьей спины, подал Эве руку в камуфляжной перчатке без пальцев. Как для Среза он выглядел чересчур одетым. В отличие, кстати, от нее.

— Я так и пойду представляться вашему шефу в купальнике?

Посыльный остановился, взрыв тракторной подошвой белый коралловый песок. Оглядел Эву с ног до головы:

— Не учел. Ладно, сейчас сдам вас на руки Белле, она что-нибудь придумает, — он снял с пояса мобилку. — Белла! Тут надо гостью экипировать. Мы уже здесь. Какие там новости? Не штурмовали еще?.. да что ты говоришь? Хорошо, давай сюда. Сеньора Роверта. Ну да, а ты думала?

Договаривал он уже на ходу Выключив мобилку, сделал прощальный жест растопыренной пятерней и обезоруживающе улыбнулся:

— Она сейчас подойдет. А я вас потом подхвачу, и к шефу. Сбегаю пока, гляну, как они там. Белла говорит, одну девчонку уже убили.

Развернулся и устремился к ближайшему телевизору.

Эва осталась одна. Осмотрелась. Ничего особенного не увидела: ажурная беседка, пальмы и синелист, стриженые газоны сплошь в ярко-красных декоративных ягодках, дорожки, посыпанные песком, две беломраморные лавочки на драконьих лапах. Присела, скрестила ноги, попыталась освоиться; получалось с трудом. И это было неправильно, раздражало, сбивало с толку. Она, принцесса, когда-то полновластная хозяйка всего Среза! — да как она может комплексовать посреди новодельной, кичевой роскоши нынешних хозяев здешней жизни?.. И ведь она еще не была там, внутри.

Стоп. Это совершенно не имеет значения.

Важно совсем другое. Владелец виллы, по-видимому, намерен говорить с ней именно о важном… вот только зачем это ему?

Еще один претендент?

Из-за беседки вынырнула толстенькая девушка в униформе горничной: ее кружевной фартушек был длиннее мини-юбки, а наколка на кудряшках слегка свешивалась набок, словно петушиный гребень. Эву она заметила сразу, но во избежание ошибки всё же как следует огляделась по сторонам: мало ли кто расхаживает по частным владениям в купальниках. И только потом подсеменила к ней, смешно переваливаясь на высоченных каблучках:

— Сеньора Роверта? Здравствуйте, меня зовут Белла. Идемте, я подберу вам ансамбль.

«Ансамбль» вызвал у Эвы невольную улыбку. Неуместную, как и она сама — здесь. Особенно сейчас. Расспросить горничную (очевидно, минуту назад отлипшую от телевизора) о последних новостях с места происшествия — или лучше не надо?

Сдержалась. Хотя, судя по выражению лица пухленькой Беллы, малейшего поощрения было бы достаточно, чтоб информация полилась сплошным потоком. Однако вряд ли эти сведения претендовали бы на достоверность. Совсем другой тип.

Они вошли на виллу. Уже в прихожей босым ногам стало холодно, несмотря на ковровое покрытие: обыкновенный мрамор. Наблюдение отозвалось у нее внутри парадоксально теплым, одобрительным чувством. Впрочем, это всего лишь черный вход для прислуги. Можно не сомневаться, что хозяйские помещения прямо-таки дымятся от тезеллита.

Посмотрим.

— Проходите сюда. Я сейчас.

Эва опустилась в кресло. Комнатушка была маленькая, плохо освещенная, а после яркого солнца снаружи и вовсе беспросветно темная. Что ж, даже неплохо. Ни на что не отвлекаясь, сосредоточиться, собрать воедино сумбурные мысли, продумать тактику будущего разговора. Первое. Прежде чем отвечать на какие бы то ни было вопросы, выяснить с максимальной точностью, что именно говорил в эфире этот… ну разумеется, Сандро, кому же еще. Действительно ли он обращался лично к ней. Вообще, надо по требовать, чтобы ей дали посмотреть запись — в оригинале, без перевода. Второе. В комнате, где они будут вести беседу, должен работать телевизор, прямая трансляция. Третье…

— Вот, посмотрите, сеньора Роверта. По-моему, как раз ваш стиль.

Она переоделась, вернее, дала Белле себя переодеть, проявляя к «ансамблю» не больше интереса, чем манекен, экипируемый для витрины, только мельком удивилась, что все по размеру, даже туфли на экстремальных шпильках, но с на редкость удобной колодкой. У него в доме что, дамский магазин для таких вот случаев? Интересненько.

— Вы готовы? Спасибо, Белка, молодец. Идемте.

Посыльный ворвался бесшумно, как гепард на охоте, и тут же потянул ее за собой. Только выйдя из темной комнаты, минуя темный же коридор с несколькими поворотами, на широкую лестницу, беломраморную и со всех сторон окруженную зеркалами, Эва заметила, что он уже не в камуфляже, а в смокинге и при бабочке; определенно чересчур. Заодно оглядела в зеркале и себя: брючный костюм, струящийся, ослепительно-белый. Не колониальный стиль, и даже не постколониальный. Ощутить себя в нем естественной и сильной — оптиграмма! — никак не выходило.

Срочно придумала себе лазейку, оправдание: действительно, разве можно сохранять спокойствие, когда произошло такое? Глянула на сопровождающего: он, конечно, в курсе последних новостей, и было бы лучше, если бы перед встречей она уже… Но ее спутник в смокинге молчал. Неожиданно жестким молчанием, заранее подсекавшим под корень любые вопросы.

Комната, куда они вошли, была почти точно такой, как Эва себе представляла. Просторной, словно бальный зал, обставленной белым и ажурным, с пастелями на стенах и лепниной на потолке, с декоративным камином и распахнутым окном во всю торцовую стену, которая выдавалась наружу гигантским балконом, само собой, на море. Правильная обстановка, вот только чего-то в ней заметно не хватало… неважно.

Хозяин сидел в плетеном кресле у окна. Узкий черный силуэт на фоне воздушной занавески. Как следует освещена — так задумано — одна лишь старческая рука на поручне, поигрывающая сухими пальцами. Хорошо хоть, без перстней.

— Добрый день, сеньора Роверта.

— Здравствуйте, господин Фроммштейн.

Силуэт отозвался неуловимой мимикой, склонил голову набок, мимолетно блеснул зубами. Оценил. Указал на соседнее кресло, тем самым жестом отсылая посыльного; экономно.

— Присаживайтесь. Люблю догадливых людей, и знаете почему? Потому что догадливость предполагает осведомленность, в большей или меньшей степени. Так или иначе, есть с чего начинать разговор.

Эва села. Олигарх развернулся ей навстречу, сместившись с выгодной позиции против света. Разглядела его не без любопытства и была слегка разочарована. Обыкновенный старик. Даже немного старикашка.

— Прежде чем его начать, я хотела бы…

— Да, разумеется. Мне доложили, что вы расслаблялись на природе и, соответственно, выпали из информационного поля. Но сейчас там затишье. После того как застрелили ту бедную девочку, как минимум несколько часов ничего нового не произойдет.

— Вы уверены? А если они все-таки решат штурмовать?

Она прикусила язык. Спорить, опираясь на чужой пересказ не самых свежих новостей… И зачем? Демонстрировать свою независимость или, скорее, дерзость, словно не готовый к уроку ученик у доски, к тому же наперекор собственным же предварительным построениям и планам, — чего ради?..

Фроммштейн усмехнулся:

— Не волнуйтесь. Никакие «они» в Срезе, слава богу, ничего без меня не решают. Впрочем, смотрите сами, — ом приподнял руку с телевизионным пультом. — Я и сам поглядываю, просто приглушил пока звук.

Телевизор Эва увидела не сразу. Плоский экран на стене удачно мимикрировал под пастели в изящных рамочках, тоже сравнительно небольшого размера и слишком далеко отсюда: наверное, у хозяина старческая дальнозоркость, Прищурилась, подавшись вперед.

— …жность переговорного процесса. Все попытки властей выйти на диалог с террористами последние по-прежнему игнорируют. Выступление же в эфире лидера группировки эксперты оценивают как слишком малоинформативное в качестве основы для переговоров. Однако пока это единственное, на что мы можем опираться, пытаясь понять намерения террористов. В нашей студии находится известный психолингвист доктор Гор, который согласился прокомменти…

Фроммштейн снова прицелился пультом. Перед тем как нажать кнопку, искоса посмотрел на Эву:

— Не люблю комментариев. Выслушивать их — значит признавать, будто комментатор способен делать выводы лучше, чем ты сам. Что в реальности бывает очень редко. Предпочитаю первоисточники, а вы?

Она кивнула:

— Покажите.

Успела удивиться тому факту, что они, оказывается, прекрасно понимают друг друга с полуслова. Хозяин пустил запись, и Эва нырнула с головой в далекий экран: услышать каждое слово, вникнуть, не пропустить… Сандро. Почему она его недооценила, не попыталась удержать тогда — единственного из претендентов! — отправила в отставку, списала, вычеркнула из плана?..

Изменилось ли бы что-нибудь, если б она этого не сделала?

Ничего нового он не сказал. И, действительно, ничего конкретного. Всё те же — слово в слово — пламенные речи о родине, о ее последнем шансе, о наследстве Лилового полковника, о Ресурсе. Имя отца прозвучало громко и пусто, как надпись на транспаранте. Ее имени Сандро не произнес вовсе. В конце концов, его речь могла быть адресована кому угодно, и нет ничего удивительного в том, что до мелочей совпал текст. Откуда им, этим безумным безбашенным парням, наскрести фантазии на другой?

Изображение оборвалось трескучими зигзагами, и Фроммштейн вопросительно глянул на нее: еще раз? Эва покачала толовой: не надо. Снова заработал телевизор с очкастым экспертом на экране, без звука. Она отвернулась.

— Ну как вам?

Вопрос был чисто вводным, не больше, и она сочла возможным тоже начать с вопроса:

— Почему вы решили, что он обращался ко мне?

— Потому что так оно и есть. Поверьте, Эвита, я неплохо осведомлен, а значит, могу позволить себе быть догадливым. Ничего, если я буду вас так звать? Я знал Николаса еще в те времена, когда вы были совсем крошкой. Он очень вас любил, потому и прятал здесь, в Срезе. Тогда это еще было надежное место…

— Думаю, вы хотели поговорить со мной о более поздних временах.

Он иронически прищурился:

— Никакой ностальгии? Хорошо. Сразу переходим к делу. Срез — это мой бизнес. То, что сейчас происходит, реально моему бизнесу мешает. А поскольку весь этот сомнительной эстетической ценности спектакль предназначен лично для вас, напрашивается вывод: моему бизнесу мешаете вы. Вы, Эвита, как бы хорошо я к вам ни относился, в память о вашем отце. Ладно, если вам неприятно, не буду. Хотя, не скрою, я был рад вашему появлению в Срезе — через столько лет… Но теперь оно, к сожалению, вылилось в достаточно серьезную проблему. И ее надо решать.

— Вы тоже за мной следили?

— Вот именно. Очень уместное слово — «тоже». Или вы рассчитывали обрести полное инкогнито, пустив свою визу в свободное плавание на катере? Излишняя наивность, Эвита, не идет даже хорошеньким женщинам. Поверьте, ваши перемещения по Срезу отслеживают все кому не лень.

Она усмехнулась:

— В цивильном управлении со мной, помнится, говорили примерно теми же словами.

— Да, и цивилы в том числе. Для них вы являетесь собственностью государства, на службе которого они состоят, слишком ценной, чтобы так просто выпустить ее из рук… Но меня это не касается. Я принципиально не занимаюсь политикой с тех самых пор, как наша группа пролоббировала закон об интернационализации Среза. Я сторонник умеренности во всем, Эвита. Срез — больше мне ничего не нужно. Туризм, тезеллит, индустрия развлечений, — вот формула моей спокойной старости. А вы своим остреньким каблучком бьете с размаху сразу по всем трем направлениям… Не скрою, я очень недоволен.

Он говорил ровно, не повышая голоса, но Эва всё равно сжалась изнутри, машинально задвинула ноги под кресло. Каблучки… да никогда в жизни она не носила таких каблуков! Всё продумано до мелочей, в том числе и «ансамбль». Туризм, развлечения — понятно. Но каким образом захват заложников может помешать разработкам?

Тезеллит. Она вдруг сообразила, чего именно не хватает в интерьере для достижения эффекта абсолютной роскоши. Нигде — на полу, на стенах, в оконных рамах и парапете лоджии, даже в отделке камина — ни грамма тезеллита. Для верности обшарила взглядом этажерки по углам и декоративные полочки на торце балкона: ни единой статуэтки из правильного материала.

— Ненавижу тезеллит, — кивнул Фроммштейн. — Вернее, в первую очередь его не переносит моя астма, но я с ней совершенно солидарен. Тезеллитовые побрякушки — пошлость. Я имею с этой пошлости свой доход, но, поверьте, сравнительно небольшой. Вы вообще знаете, что такое тезеллит?

Не первый раз ей задавали этот вопрос. Разработчик Петер Анхель, помнится, обещал на него подробно ответить, но она пока не успела предоставить ему такую возможность. Что ж, фактический владелец всех разработок Среза наверняка осведомлен лучше. Подняла недоуменный взгляд:

— Что?

— Всё. Я не преувеличиваю: Срез без тезеллита существовать не может, по крайней мере теперь. Вы же помните, Эвита, ваше детство прошло при свечах. Николас был страшно раздосадован, когда понял, что в его дивном новом мире в силу иных физических законов невозможно добывать электроэнергию стандартными способами. Кстати, не в последнюю очередь поэтому он практически никогда здесь не бывал, слишком любил комфорт… Так вот. Альтернативная энергетика Среза — полная чушь. Неужели вы действительно верите, что многотонный катер может сдвинуться с места из-за того, что погреет крылышки на солнце?

Эва пожала плечами:

— Я женщина, к тому же гуманитарий. Ничего в этом не понимаю.

— Не кокетничайте. В Срезе отдыхает и немало физиков, которые принимают на веру эти сказки. Энергетика Среза — тезеллит, и ничего кроме. Открытие месторождений, а главное, их энергетического потенциала, перевернуло Срез. Именно тогда я по-настоящему им заинтересовался. А для вашего отца именно тогда, по сути, всё было кончено… Однако мы отвлеклись. Я не могу позволить себе роскошь спустить с рук посягательство на формулу благополучного Среза кому бы то ни было. В том числе и вам.

— И каким же образом я посягнула на тезеллитовые разработки? Допустим, туризм действительно пострадает из-за теракта, но…

Она чувствовала, что говорит не то. Все-таки косвенно берет на себя вину за действия Сандро со товарищи по убеждениям. И потом, да неужели сейчас главное для нее — оправдаться перед этим стариком? В то время как надо вместе с ним искать пути для спасения заложников — если она и вправду может чем-нибудь помочь. Выйти на переговоры с Сандро, пообещать ему всё, что угодно… Он ведь может это устроить, сам Фроммштейн, богатейший и могущественнейший человек, по слухам, настоящий хозяин Среза?!

Он махнул рукой, досадливо, словно разгоняя стайку москитов:

— Теракт!.. С терактом как-нибудь разберемся. Мне вообще не нравится то, чем вы здесь занимаетесь, Эвита. Вы, наверное, не представляете себе, к чему это может привести, а я представляю. Напрасно вы решили пойти на такое, совершенно напрасно…

— Вы тоже приставили ко мне своего претендента?

Вопрос вышел лишний, спонтанный и малопонятный. Эва запоздало прикусила ему хвост, скомкав последнее слово. Которое собеседник, к ее удивлению, прекрасно понял:

— Я?! Боже избавь. Для меня такие методы совершенно неприемлемы, особенно если речь идет, извините еще раз, о дочери старого партнера. Как видите, по мере надобности и просто прислал за вами человека. А что касается ваших… претендентов…

Он принялся загибать костистые пальцы, начиная с мизинца:

— Во-первых, разумеется, некто в цивильном, это их работа. Юноша из «Идущих в пламя» тоже проходил у вас в этом качестве?.. н-да, жаль. Лучше б они продолжали действовать по, так сказать, романтическому сценарию. Идем дальше: кто-нибудь из них наверняка просто дилетант, случайно получивший доступ к нужной информации. И, наконец, самое главное, — он пошевелил в воздухе указательным, острым, как рыболовный крючок. — Вы когда-нибудь слышали о Структуре?

Эва неопределенно повела бровями. Структура… безликое, смазанное слово.

— Что это такое?

— Структура, Эвита, это моя головная боль. В отличие от меня, только Срезом она довольствоваться не хочет. Люди Структуры есть везде: в правительствах, в спецслужбах разных государств, включая, конечно, и ваших цивилов; в экономических сферах, причем не удивлюсь, если и среди моих разработчиков… Ну, и в экстремистских организациях, как же без этого. В том, что данный теракт проходит с ее благословения и под ее же контролем, я не сомневаюсь ни секунды.

Эва машинально глянула на экран: там крутился рекламный ролик. Нечего показывать? Ничего не происходит?

— Но, тем не менее, Структура не всесильна, как ей хотелось бы думать, — звучно, снова завладевая ее вниманием, сказал Фроммштейн. — Я, в частности, ей не подчиняюсь И полковник Роверта, даже давным-давно низложенный, не подчинялся тоже.

Она вскинула глаза. С незаданным вопросом. С вопросом, который никогда не будет задан… и всё же хотелось бы получить на него ответ.

Но олигарх заговорил о другом. Вернее, начал слишком издалека:

— Это они помогли вам тогда бежать, предоставили политическое убежище, действуя от имени правительства тщательно подобранной для этой цели страны: авторитарной, насквозь коррумпированной, способной наплевать на международные соглашения. Кто б мог подумать, что через несколько лет там установится образцовая демократия? Они упустили момент. А вот ваш отец не упустил, и успел договориться с новой властью напрямую раньше, чем Структура восстановила там потерянные было связи. В результате он провел всех. Представляю, как старина Николас потешался над ними всеми…

Эва медленно покачала головой. Нет. Ни над кем отец не потешался. Он не выходил из дому и боялся открытых окон.

— Меня такое положение вещей более чем устраивало. Но, увы, только меня одного. Никто, кроме меня, не хочет довольствоваться малым. Всем остальным нужно всё. Вы понимаете, о чем я. Ресурс. Структура надеялась, что после смерти Николаса она будет первой в очереди…

Незаданный вопрос снова постучался в сомкнутые губы. Не надо. Если он захочет, то скажет сам, а если нет и спрашивать бессмысленно.

— На самом же деле так было до тех пор, пока не вмешались вы, Эвита. И кто, интересно, спровоцировал вас вмешаться?.. впрочем, уже неважно. Теперь все, как вы их называете, претенденты вынуждены ставить на вас. И самое досадное, что кто-нибудь из них непременно выиграет. А я при любом раскладе проиграю.

— Почему?

И вдруг Фроммштейн вскочил — настолько неожиданно. что Эва вздрогнула. Он был совсем маленького роста: удивление, сродни тому, когда она впервые, уже взрослая, увидела близко отца, тоже оказавшегося ниже нее на полголовы… Олигарх заметался туда-сюда по громадной лоджии, и воздушные занавески шевелились вслед его движению, будто под воздействием тезеллитового поля. Старомодную рассудочную вежливость напрочь смело волной гнева, внезапного, разрушительного, как зимний шквал над Гребневым хребтом:

— Почему?! Вы же умная женщина, так не задавайте, черт возьми, идиотских вопросов! Потому что это Срез. Полому что тезеллит — не драконье дерьмо! Такой энергоемкий процесс сожрет все запасы, а для начала целиком перетянет их на себя, неужели непонятно?! Ресурс!.. У меня свои ресурсы. Да, я могу заломить какую угодно цену, но тут дело не в деньгах. Я не хочу, чтобы Срез — мой Срез!!! — превратился в руину, транзитный пункт, пересадочную станцию для драных…

Он выругался на чужом языке, длинно и заковыристо. Намереваясь тоже встать, Эва выдвинула ноги из-под кресла, поустойчивее поставила в исходную позицию туфли на высоких каблуках. Намекнуть, что пора бы переходить к делу, к тому, ради чего он, собственно, приказал привезти се сюда. Бросила взгляд в сторону телевизора…

— Я очень тепло к вам отношусь, Эвита, — в старческом голосе дрожала ярость, близкая к безумию. — Но вы мне мешаете, крайне мешаете, ясно?! И что, по-вашему, мне остает…

И тут она перестала его слышать.

Картинка на экране была красивая и мирная; титр в верхнем левом углу — она еле его прочла с большого расстояния — сообщал, что это кадры одного из первых выпусков реалити-шоу «Я — звезда». Молоденькие девушки с огромными сумками сгрудились перед входом в фешенебельный отель. Камера гуляет крупным планом по девичьим физиономиям с лакированными челками, губками бантиком и размашистой тушью на ресницах. Боже мой, Марина Круцюк, десятый класс!.. да, действительно, она говорила на экзамене что-то об отборе в телешоу… вот почему — знакомое название…

— Что с вами? — как-то сразу придя в себя, недоуменно спросил Фроммштейн.

Эва медленно обернулась:

— Там девочка из моего класса… вы, наверное, знали. Надо что-то делать. Всё остальное обсудим потом.

Встала, покачнувшись на каблуках.

Он не должен был догадаться, что — кого — она увидела еще.

Мозг новорожденного дракона — как холст, загрунтованный, чтобы писать картину. По мнению Миши, это доказывает, что дракон — не животное. Все животные Исходника и Среза, включая человека, уже при рождении имеют определенный набор инстинктов, безусловных рефлексов и так далее. А маленький дракончик совершенно беспомощен. Чистый холст. И это поразительно, потому что через пять недель всё приходит в соответствие с законами животного мира, появляются инстинкты и рефлексы, обычные для рептилий. У диких драконов. У тех, кого не инициировали за эти пять недель.

Почему так? Этот срок — кому он изначально предназначен? Ведь люди появились в Срезе совсем недавно. Раньше такой период полной беспомощности, очевидно, только увеличивал смертность среди новорожденных. А в природе ничто не может быть направлено на смерть. Только на жизнь.

Зачем? Миша не знает. И Драго тоже. Не знает никто.

Они тянули до последнего. Прошел уже месяц после того, как малыш родился, я страшно волновалась, потому что была абсолютно не в курсе их планов. Они все от меня скрыли, Миша и Драго. Впрочем, тебя-то это не должно удивлять, ты сам благополучно обманывал меня целых восемнадцать лет. Как-то вечером я в очередной раз подступила к Мише: когда?!. ведь еще чуть-чуть — и опоздаем, маленький так и останется диким! А он ответил как бы между прочим: уже. Было обидно, я очень хотела посмотреть на инициацию. Но ничего не сказала, только спросила, не было ли проблем с банком личностей. Ведь мы тогда только поженились, ты был страшно зол на Мишу, — хотя в любом случае, Драго-то тут при чем? А Миша ничего не ответил. Он… в общем, мы начали целоваться. И я решила, что всё в порядке.

Всё в порядке, папа. Просто так странно… Мне признался Драго, потом, позже. Его сыночек уже немного летает и начинает говорить, драконы и растут, и учатся гораздо быстрее людей. Я смотрю на него и на нашего сына… Не могу. Не укладывается в голове.

Коленька — это немного я, немного Миша, но все-таки отдельная личность, созданная из невероятных по сложности генных комбинаций. А маленький Драми…

Михаил Анчаров. Мой муж. От первого до последнего нейрона. Только в детстве.

Ты, конечно, сказал бы: ничего особенного, эксперимент как эксперимент, правда, довольно смелый. На всякий случай взял бы под личное наблюдение, а там и засекретил бы для верности. Потому я и не написала тебе об этом раньше. Но ты никогда больше не получишь ни одного моего письма. Боже мой, до чего же легче и свободнее стало писать теперь, когда я точно это знаю…

Рассказать, как мы живем? Хорошо. Немного похолодало, осень. Коленька недавно температурил, зубки лезут, но сейчас уже всё прошло. Так интересно наблюдать, как он растет! Каждый день — какое-нибудь новое впечатление, чудесное, ни с чем не сравнимое. Правда, положив руку на сердце, сравнивать мне особенно не с чем. Нет у меня больше никаких впечатлений. Совершенно никаких.

С тех пор как мы въехали в новый дом на склоне, я практически перестала общаться с разработчиками и их женами. Последнее даже приятно, да и насчет первого я сразу не особенно переживала, тем более что первое время Панчо и еще пару человек иногда заходили в гости. Потом всё реже и реже… Действительно, зачем это им? Весь поселок смотрел косо, я знаю. В свой последний визит Панчо рассказывал мне, что разработческий профсоюз (оказывается, у них есть такая организация — ты в курсе?) хотел через Мишу и как бы от его имени выйти на тебя со своими условиями. A Миша отказался даже выслушать, чего именно они хотят. Не знаю, почему. Я с ним об этом не говорила.

Мы вообще теперь почти не разговариваем. Миша пропадает в экспедициях, а когда возвращается, то в основном возится с сыном — не стану же я им мешать. И даже Драго с маленьким он, кажется, уделяет больше внимания, нежели мне. Хотя и это, если разобраться, понятно…

Сейчас он снова в Пещере привидений. Ты не представляешь, папа, как бы мне хотелось спуститься туда вместе с ним! Я никогда тебе не писала… Мы с Мишей впервые поцеловались — там. Там все наши самые главные воспоминания. Не знаю, может быть, для него, да и вообще для мужчин оно совсем по-другому, не так уж и важно. Помню, даже тогда — тогда!!! — Миша был страшно раздосадован, что не получается его эксперимент с оптиграфической аномалией. Что-то пытался мне объяснять, а я смотрела счастливыми глазами и ничего не слышала, кроме его голоса. Сейчас вот пытаюсь припомнить, о чем. именно шла речь. Чтобы потом, когда он вернется, задавать правильные вопросы. Чтобы ему снова стало интересно со мной. Как тогда.

Вот так, папа. Я тебе еще напишу. Я привыкла.

Эва Анчарова, 15.10.19.

ГЛАВА III

Сволочи. Разбили фотоаппарат. Цифровой «Никон». Убила бы.

Собственно, она едва удержала себя в руках. Больше всего на свете хотелось смести все барьеры, наплевать на расстановку сил, кинуться на него, очертя голову, с кулаками, когтями и зубами… и что? И фиг. В лучшем случае ее саму приложили бы головой о колонну. А голова, если разобраться, все-таки дороже, чем самая навороченная камера.

Маша мрачно сидела в углу вестибюля, прямо на полу, подпирая спиной ту самую колонну. Влипла. Это ж надо было так влипнуть! Реалити-шоу… а как же. Шоу маст гоу-он, и далее по тексту.

Уж лучше бы по-прежнему щелкать за копейки компромат на корм Толиковым амбициям. Выслеживать мало кому интересных полковников с их дочерьми. Кстати, именно сегодня утром Толик позвонил ни свет ни заря, умоляя ее подежурить возле какого-то там отеля. Разумеется, Маша его послала, отключила мобилку и даже попробовала поспать еще чуть-чуть, до авральных воплей зампродюсерши.

Выспалась. Проявила характер, блин.

Становилось всё жарче, похоже, заглючил кондиционер. К тому же снизу поднимался мерзкий жар от плинтуса, по-модному отделанного долбаным тезеллитом. Жутко саднило шею, и без зеркала — вернее, без двух зеркал — никак не рассмотреть, содрана ли кожа до мяса или так, слегка. Приспичило же фотографировать!.. да какого хрена, чего ради?! Толиков дурной пример, не иначе. Жажда всемирной репортерской славы и толстой сумки с деньгами. Ага, два раза. Копи теперь полжизни на новый «Никон».

Причем насчет «полжизни» — это еще вопрос. И не из приятных.

Хотелось воздуха и пить. В туалет — после того, что случилось с девчонкой-звездулеткой — как-то перехотелось.

Как именно всё произошло, можно было догадываться, но лично Маша особого смысла в этом не видела. Достаточно того, что из трех возвратились две — с физиономиями, достойными сняться в каком-нибудь ужастике. То же выражение мгновенно, как эпидемия гриппа, распространилось на остальных нимфеток. Впрочем, ей со своего места было куда лучше видно частокол из длинных сапог: носки каждой пары одинаково смотрели внутрь. А вообще, жалко дурочек.

По другую сторону колонны тяжело опустился на пол звукооператор Костя, которого террористы выдергивали обслуживать петеэску; конвойный проследил за посадкой, да так и остался неподалеку. Не мешало бы с ним поболтать, в смысле, с Костей. На предмет, с чем именно эти козлы выходили в эфир. Только, блин, не сейчас: еще нарвешься на «разговорчики в строю». Пускай чурка с автоматом сначала на что-нибудь отвлечется.

Кстати, ситуацию надо бы проанализировать, и как можно детальнее. Не надеяться же, в конце концов, на доблестный спецназ: мировая статистика по жертвам среди заложников неутешительна. А с другой стороны, и пытаться с бухты-барахты бежать из-под конвоя — так себе вариант, что и было, по-видимому, доказано. Лучше всех, конечно, выкрутилась зампродюсерша, Маша оценила. Дело даже не в том, симулировала она или нет — дело в ощущении момента. Сейчас, после девчонки, такое уже не прокатило бы.

Так вот, если прикинуть. Террористов Маша насчитала в общем девять: могло, конечно, быть и больше: ведь кто-нибудь наверняка сторожил снаружи. Из них непосредственно охраняли заложников четверо-пятеро, иногда меняясь. Когда самый молодой и смазливый отлучался в эфир — тоже мне, блин, телезвезда, — на хозяйстве вообще оставалось всего трое. Правда, вооруженных автоматами, а это существенно влияет на арифметику.

Теперь геометрия. Вестибюль — правильный прямо угольник примерно метров десять на пятнадцать. Слева проход в боковой коридорчик, к ресторану и туалетам, участок, на котором эти сволочи теперь будут особенно звереть, так что, пожалуй, отпадает. Возле центрального входа лестница наверх: кстати, чем не оригинальный путь для бегства — взлететь на третий этаж и закрыться в собственном номере, пускай поищут? Но, во-первых, под лестницей держали на прицеле целую кучу менеджеров и стилисток-визажисток, а во-вторых, у входа с внешней стороны наверняка стоял еще один террорист, а то и парочка. Если поднимется шум, они тут же заскочат и первым делом дадут очередь, а потом уже будут разбираться, если вообще будут.

Идем дальше. Справа от выхода — два больших окна и скамейка со звездулетками: бесперспективно. Торцовая стена, возле которой сидела она сама, Костя и еще несколько операторов, осветителей и видеоинженеров, была совершенно глухой, для красоты отделанной колоннами, толку с них. За стойкой ресепшна, в помещениях для персонала отеля, тусовались террористы, не занятые непосредственным делом (самих портье, горничных и официанток согнали сюда же, в вестибюль). Сбоку от стойки — выход во внутренний дворик с бассейном. Для самоубийц, желающих после смерти красиво плавать в голубой воде.

Ничего жизнеутверждающего. Полный отстой, сказал бы Толик.

Интересно, где он сейчас? По-прежнему пасет свою полковничью наследницу или все-таки отвлекся на такое убойное для всего Среза событие, как захват заложников? Фиг его знает, Толик по жизни загадочный. А кроме того, есть еще эти, свистнувшие его карточку, предварительно вусмерть запугав ножиком под курткой… Ей бы, Маше, его проблемы.

Террорист, который сторожил ее и других заложников, сгрудившихся между колоннами, поудобнее подбросил автоматный приклад и провел дулом вдоль стены: немое кино, и хорошо, что немое. Продемонстрировав таким образом свои действия на случай «если вдруг», отошел к ресепшну и что-то гаркнул вдаль на своем языке. Вникать Маша не стала.

— Костя, — позвала неслышно, уголком рта. Никто не отреагировал, и пришлось повторить громче, вполголоса: — Костя.

— Ну?

Отозвался он громко, без малейшей конспирации. Болван. Однако бандит у стойки не обернулся, ему как раз вынесли пластиковую бутылку газировки. Блин, до чего же хочется пить… Ладно, быстрее:

— Костик, зачем они выходили в эфир?

— А я откуда знаю?

— Блин. Что они говорили на камеру?!

— Не они, а он один. Вон тот пацан, — видимо, Костю в детстве не учили, что показывать пальцем нехорошо, но и это сошло ему с рук. — Не по-нашему болтал. И, насколько я понял, не по делу.

— То есть?

— Ну, не требования четко по пунктам, а какая-то психованная экстремистская мурня. Роверта-моверта… Маха, они нас тут замочат. Всех.

— Как ты сказал?!.

Террорист допил воду, зашвырнул бутылку за стойку и повторил издали свой показательный жест, неторопливо, будто снимал панораму камерой странноватого дизайна. После чего без особой охоты возвратился на пост. Маша умолкла и отвернулась от Кости. Уткнулась в частокол звездулетковых сапог со стекляшками. Потом подняла глаза и напоролась на разукрашенную физиономию парня в бандане. Тот сморгнул, отвел взгляд.

Странно. Она думала, что в эфир отправили именно его, молодого и зеленого, только потому, что он знает язык той страны, которая, по идее, должна быть заинтересована в освобождении заложников, — логично, разве нет? Но он, оказывается, выступал на своем, далеко не международном языке. Зачем?

Роверта. Черт возьми. Костя, конечно, мог и недослышать, и напутать. Но все-таки… Неужели этот вполне реальный теракт имеет что-то общее с высосанными из пальца Толиковыми сенсациями?

Обалдеть.

И тут бесшумной вибрацией под ребра отозвалась ее мобилка.

С мобилкой вышло случайно, само по себе. У остальных позабирали телефоны сразу же после захвата, а она именно тогда попалась на фотографировании, и черный массивный «Никон» оттянул на себя всё внимание, полагавшееся маленькой серебристой трубке, невидимой под футболкой навыпуск. В беззвучный режим Маша переключила мобилку еще до того, как забыла о ней.

Террорист стоял слишком близко. Маша подтянула повыше колени, приподняла на секунду складку футболки, искоса глянула на определитель номера. Толик. Кто бы сомневался.

Толик?!.

Она всегда умела быстро соображать. Выстраивать длинные, многоступенчатые логические цепочки — за время выдержки кадра в солнечный день. А уж тем более за тягучие секунды периодического массажа в бок.

Толик — именно тот человек, который сейчас ей нужен. Единственный. Без вариантов.

Она еще больше сгруппировалась — колени к подбородку — и негромко позвала:

— Костя.

— Чего тебе?

Всё прошло, как по толстому слою вазелина. Звукооператор откликнулся в полный голос, еще и развернувшись с ней всем корпусом; террорист шагнул к нему, бросил что-то угрожающее, подцепил автоматным дулом фенечку на его шее и громко хохотнул; Костино лицо посерело, а смотреть дальше Маша не стала. Расщелкнула заколку на затылке, склонила голову набок. Рука ненавязчиво переместилась от пояса под рассыпавшиеся волосы. Поковыряться в ухе, а что?

Никакого «алло». Догадается сам. Уж настолько-то у него должны варить мозги.

— Машка, ты там?

Вопрос, конечно, интересный. Она едва не хихикнула вслух — не от веселья, разумеется, а от истерики. Больно укусила себя за губу. И лишь после этого рискнула ответить быстрым шепотом, прикрыв ладонью нижнюю часть лица:

— Слушай меня внимательно. Как можно скорее найди эту свою… как ее — Ева, Эва… ну, ты понял. Они, похоже, хотят вести переговоры только с ней. Скажи ей, что я твой фотокор, ничего личного, но без меня ты никак. Это же правда. Короче, пусть первым делом потребует, чтобы они меня отпу…

Бандит отвлекся от Кости, прислушался. Маша умолкла и замерла.

В принципе, проговорить главное она успела. Теперь всё зависит от Толиковой поворотливости, убедительности и чуть-чуть от соображалки; последнее удручало больше всего — а что делать? Перед глазами маячили косолапые звездулетки, взъерошенные и несчастные, как воробьи в мороз: сорри, девочки. Самая распространенная психологическая ошибка заложников — проникаться чувством "одной лодки» друг с другом, а заодно и с террористами. На самом деле там, где необходимо выжить, каждый за себя.

Толик что-то сказал. Она прослушала.

— Маша?!

Рискнула отозваться:

— Да.

— Я спрашиваю, что в помещениях за стойкой? Там кто-нибудь есть?

Это ему еще зачем? Собирается поделиться ценной информацией с оперативниками? Или нет, скорее, с ними, своими новыми грантодателями, мастерами невидимых ножичков и карманного воровства… только их тут, блин, не хватало.

Из упомянутых помещений как раз показались двое: пересменка, что ли? Заговорили, загалдели по-своему, давая ей возможность ответить вполне развернуто:

— Эти козлы там отдыхают. И боеприпасы, наверное, хранят… А тебе на фига?

— Ага, спасибо, учтем. Мы тут нашли план отеля на случай пожара. Дальше всё элементарно. Ты ж не подведи, Машка, хорошо?

— Мы?..

Она ничего не понимала. Кроме того, что он, и не думая ее спасать, снова влипает в какую-то несусветную глупость.

— Долго рассказывать. Мы уже здесь. Когда решим начинать, я тебя наберу, и будь готова.

— Подожди… Здесь — это где?

— Возле бассейна.

Маша вскинула голову; хлипкий занавес над ухом рассыпался прядями, но она не обратила внимания. За рифленым стеклом дверей, ведущих во внутренний дворик, где поблескивала купоросная синь, вроде бы ничего не мая чило. Может, он прикалывается? Может, это какой-нибудь другой бассейн?!

— Толик, — зашептала она, — если ты правда здесь, то уходи, я тебя очень прошу. Найди ее, слышишь? Это же на прямую связано с твоей… с нашей темой…

— Ну ты поняла? Как начнется, сразу же снимай!

Идиот!!!

Она уже не помнила ни о конспирации, ни о тишине, ни о нацеленных автоматах. Она почти кричала звонким шепотом, сдвинув трубку от уха к самому рту:

— Роверта! Он так и сказал!! Они тоже охотятся за наследством Лилового полковника!!! Это твой шанс — пере хватить ее раньше, чем… И мой тоже, или тебе пофиг?!

Молодой террорист смотрел на нее во все глаза, позабыв о перепуганных девчонках.

* * *

— Ну?! — хором выдохнули все четверо.

Толик повесил мобилку на место, выпростал из-под шнурка концы шейного платка, поправил и только потом сложил пальцы колечком: нормально. А Машка, оказывается, истеричка. Вот он, к примеру, сохранял самообладание даже под ножом, приставленным к ребру… Ладно. Главное — чтобы сняла. Хорошо, что позвонил заранее, — у нее еще будет время собраться, взять себя в руки.

— Так что там типа? — спросил мелкий пацан со смешным погонялом Открывачка.

Пожал плечами:

— Мандраж, истерика. Как и следовало.

Высоченный даже на корточках Стар поморщился, но промолчал; он почему-то вообще неадекватно реагировал на каждое Толиково слово. Бейсик поднял ушастую голову над планом отеля и пояснил с легкой снисходительностью, которая уже успела достать:

— Открывачка интересуется конкретикой. Что в этих помещениях? — Он ткнул пальцем в две сиамские стрелки, чьи отдельные хвосты занимали каждый по комнате-квадратику, а сросшиеся головы, изогнувшись, ныряли в проем условной двери. — Вы должны были выяснить.

— Выяснил, — ответил как мог небрежнее; несмотря на подчеркнутое «вы», ушастик грамотно ставил его в позицию докладчика перед начальством. — Они там базу себе оборудовали. Отдыхают, едят, ну и стволы-патроны…

— Ясно, — Бейсик кивнул. — Светиться под окнами нельзя.

— А как же?.. — встрял было Воробей, но не закончил. Отодвинулся поглубже в кусты.

— Молча, — сказал Открывачка.

И все действительно замолчали.

Сквозь ветки кустарника, облепленные белыми и розовыми цветочками (от их дурманящего запашка начинала болеть голова), внутренний дворик просматривался, как в оптический прицел. Ярко-голубой бассейн в форме распашонки, зеленая подстриженная травка, дорожки белого песка, шезлонги, кабинки для переодевания, перекладины с полотенцами и карликовая пародия на тренажерный зал в отдалении, прямо под окнами подсобок. Пустота, тишина и много солнца.

Толик представил себе: вот он выходит из укрытия, неторопливо раздевается в кабинке. Оставляя на шезлонге темные очки, ныряет в бассейн и проплывает несколько раз из рукава в рукав распашонки. Вылезает, не спеша вытирается, подходит к тренажерам… И всё это — под безмолвно опасным взглядом четырех окон в ряд. Обалденный перфоманс. Если бы только было кому заснять. Да и плавал он, если честно, не очень, по-собачьи.

— Ребята, — вдруг заговорил Стар. — Может, все-таки не надо? Мы же не профессионалы, и риск чересчур… А там девчонки.

— Они тоже непрофессионалы, — усмехнулся Бейсик. — Если тебя это успокоит.

Толик не совсем понял, кого тот имеет в виду — девчонок, террористов, оперативников Срезпола или, может, спецназовцев, прибывших час назад из Исходника? Но переспрашивать не стал. Если честно, план Бейсика, в общих чертах вызвавший поначалу полный восторг, и ему нравился всё меньше и меньше. Ушастый старшеклассник напускал туману, информацию выдавал дозированно, а главное — явно не собирался уступать руководство операцией ему, Толику, старшему, опытному, к тому же кое в чем как раз профессионалу!

Бейсик раздражал. Малолетний уголовник Открывачка и шестерка Воробей — еще больше. Какого черта он, Толик, показал им дыру в решетке?! То есть сдал за здорово живешь эксклюзивную информацию, которую ни власти, ни спецслужбы не рассматривали даже как версию: невозможно, отель такого класса!.. Слил на халяву, как последний идиот. Поддался слишком стремительному ходу событий. Не сумел оказать сопротивления на голодный желудок.

Если разобраться, он вообще не звал сюда эту школьную компанию. Ему был нужен только Стар.

Стар. За вчерашний день и сегодняшнее утро Толик выучил наизусть его походку и наклон головы на крепкой шее над уровнем остальных голов толпы — кстати, тотально жующих без остановки. Но выдержал, не отстал, ни разу не потерял из виду, вызубрил четко, будто знаки дорожного движения перед экзаменом на права. И вот теперь, когда объект сидел тут, рядом, переломившись втрое, подперев коленями подбородок, насупив лоб рельефной ижицей и поминутно взглядывая на часы, — не было никакой возможности с ним переговорить!..

А надо бы. Особенно после того, что сказала Машка. Хотя ничего принципиально нового она, конечно, не сообщила. Ничего такого, о чем он не догадывался бы сам.

Наползало мерзкое, будто колотье небритой лысины под ладонью, чувство потери контроля над ситуацией. Наследство Лилового полковника уплывало из рук. Пускай не само наследство, но уникальная тема, для понимания которой не хватало, возможно, одного-единственного логического кирпичика. Не исключено, что торчащего тут же, в полуметре, на корточках под цветущим кустом. Несколько слов наедине на диктофон. И резонанс, индекс цитируемости, рекламодатели… засесть «Под платаном», взять пива и хот-дог…

Сглотнул. Заставил себя встряхнуться. Если у них выйдет то, что задумал ушастый, и Машка успеет заснять — это перевесит всё.

Но, по правде говоря, он уже сомневался. И не он один.

— Ты же даже не был внутри, — сказал Стар. — Откуда ты знаешь? А если там нет никакого…

— Смеешься? — осведомился Бейсик. — В отеле класса «люкс»? Не переживай, у них всё утыкано тезеллитом. Поле не хуже, чем на разработке.

— Но ты его не замерял. Как ты можешь рассчитать?!

— А правда? — вклинился Открывачка. — Еще поубивает всех на хрен.

— Или наоборот, не возьмет, — поддакнул Воробей. — Помнишь, ты тогда говорил, что Блинберг подскочит, а он малость дернулся, только и всего.

Ушастик вздохнул. Глубоко, снисходительно, устало:

— Пацаны, я удивляюсь. Если вас так интересуют чисто технические подробности, почему никто не ходил после уроков к тому же Блинбергу?.. на физику Среза? А Бейсик теперь должен на ровном месте, за две минуты растолковать, что и как. Это вам не Исходник, тут половина законов работает по-другому… Короче: никого не убьет, но и в сознании никто не останется, гарантирую. Не волнуйся, Стар, поле мы, естественно, замерим. Вон Открывачка сейчас пойдет и…

— Чего? Они же зырят в окна!

— А ты аккуратно, по кустам, по стеночке. Возле двери тебя уже видно не будет, разве что сам засветишься через стекло. Но ты же у нас не полный идиот, просто иногда удачно прикидываешься… Держи!

— Покажь!!! — выдали разом Стар и Воробей, и собственный Толиков голос сам по себе присоединился к общему хору.

На грязноватой Открывачкиной ладони лежало нечто. Пластмассовая коробочка, набитая картонными цилиндриками, переплетенными и спаянными проводами разных цветов, металлическими болванками, кривыми циферблатиками, еще невесть чем, невесть как туда впихнутым… Толик поежился. Застарелый комплекс мальчика-гуманитария высунулся во весь рост, приговаривая что-то ехидно неприличное. Утешало лишь одно: обалделые старшеклассники тоже, по-видимому, слабо представляли себе, как эта штука сделана и тем более как она работает. Единственная кнопка морковного цвета косо торчала из ложбинки, вы плавленной сбоку в пластмассе, и неубедительно покачиваясь на тоненьком проводке.

— Сам дурак, — запоздало буркнул Открывачка.

— Ну, вперед! — сказал Бейсик. — Взламываешь замок, приоткрываешь, суешь в щель, давишь на кнопку. То есть наоборот: сначала давишь, потом суешь. У тебя получится.

Открывачка непристойно заржал и скользнул в кусты, двигаясь бесшумно, как уличный кот. Стар, подавшись было следом, всё же остался на месте, проводил его взглядом и в который раз посмотрел на часы.

Толик тоже хихикнул; однако веселью что-то мешало. Не голод, не близость опасности и тем более не моральные заморочки для замшелых консерваторов, нет. Что-то неправильное, прозвучавшее в предыдущих словах Бейсика, сказанных вроде бы на полном серьезе, хотя с этим ушастым фиг разберешь, он и хохмы выдавал нейтрально-невинным тоном… Стоп. Никто не останется в сознании? А как же Машка будет снимать?!

Кажется, Стар хотел что-то сказать. Но заговорил Бейсик:

— А мы пока поделим сферы влияния, — он расправил на коленке разрисованный стрелками план: точь-в-точь полководец с политической карикатуры. — Нас пятеро, следовательно, каждый должен разоружить и обездвижить как минимум…

— А если не всех возьмет? — снова чирикнул Воробей.

Ушастый поднял полководческий взгляд — в упор и наповал:

— Всех.

Толик тихо чертыхнулся. Попал в паузу и был услышан.

— Вам что-то не нравится, Анатолий? — осведомился Бейсик.

— У меня же фотокор, — мрачно бросил он; чего уж тут скрывать. — Который должен работать. Можно его… ее… заземлить как-нибудь, что ли?

Осекся. Малолетка смотрел на него с превосходством мудрого старца над люмпеном, профессора над второгодником, нобелевского лауреата над домохозяйкой. Физика Среза, тьфу. Почему он, профи современной концептуальной журналистики, должен комплексовать перед школьником-недомерком, который бегал на какие-то там дополнительные занятия?! Попробовал вскинуть голову; по бритой макушке чувствительно проехалась колючая ветка. Зашипел сквозь зубы.

— Понимаю, — нежно сказал Бейсик. — Боюсь, Анатолий, ваш героизм останется незапечатленным для потомков. Но ведь вам, думаю, все-таки важнее ее спасти, эту вашу… фотокора? Или я не прав?

Его гляделки издевательски сузились. Ах ты… достойного ругательства на язык не подвернулось — равно как и достойного ответа. Тем более что ушастый не стал ждать:

— На чем мы остановились? Значит, Открывачка обрабатывает часовых и встает на стреме. Я беру на себя базу, то есть подсобки с клиентами включительно. Воробей на всякий случай прочесывает этажи. Стар…

— Черт!

Толик обернулся синхронно с Воробьем и Бейсиком; не без удовлетворения отметил, что та же ветка, отскочив, хлестнула ушастого по носу. Стар выпрямился, подобран колени, почти привстал, но мешали кусты. Выражение лица у него стало странное, непростое. Концептуальное, сформулировал бы Толик.

— Что важнее… Я должен сейчас быть совсем в другом месте! — Голос Стара сорвался, он закашлялся, перевел дыхание. — Я тебя прошу: рассчитай как следует. Чтобы наверняка. Я Дылдиному бате обещал…

— Чего там рассчитывать, — Бейсик небрежно махнул рукой. — Да и плевал ты на Дылду.

И Стар вдруг согласился:

— Плевал. Потому что…

Образовалась тишина.

На физиономии Воробья, вращавшего глазами туда-сюда, прыгало жадное любопытство. Толик напрягся: где-то рядом, он чуял, совсем-совсем близко ходило то самое, готовое вырваться наружу, пролиться потоком информации-исповеди, тайну которой он, профессионал, вовсе не обязан блюсти. Эксклюзив, за каким он так долго охотился впроголодь. Незаметно включить диктофон, клон мобилки на том же шнурке. И пусть выкладывает свое накипевшее, слишком долго державшееся в тайне, а теперь дрогнувшее под чересчур высоким напряжением. Ну, Стар, поехали!..

И тут на шее громыхнула авангардным аккордом мобилка.

— Машка, блин!..

— Здравствуйте, господин Бакунин.

Он покачнулся на корточках и чуть было не рухнул назад, позорно, прямиком на пятую точку. Только этих не хватало. Почему, какого черта все, абсолютно все вокруг только и делают, что командуют им?! Независимым, самодостаточным профессионалом — каждый, буквально каждый, кому не лень?!!

Выдавил:

— Да, я слушаю.

— Начну с приятного, — собеседник, похоже, был настроен на долгий задушевный разговор. — Сегодня вы получите гонорар. Совсем без денег в Срезе — я вам искренне сочувствую.

— Чего вы хотите?

— У вас мало времени? — весело удивился звонивший. — Бросьте, этот юный взломщик еще минут пять проваландается с замком. Но ваш деловой подход мне нравится. Мы хотим, чтобы вы остались живы, господин Бакунин. Поэтому оставайтесь на месте до последнего. Потом, при встрече, поделитесь впечатлениями.

— Подождите, — Толик зыркнул на пацанов, отодвинулся на полметра, прикрыл трубку ладонью. — Откуда вы… а почему вы реши… а Машка?!

Мобилка ответила дробными гудками. Чертыхнулся, нажал ответный звонок: абонент был недоступен. Огляделся по сторонам: снисходительный Бейсик, любопытствующий Воробей, Стар, безнадежно съехавший с темы… впрочем, уже неважно. Они что-нибудь слышали? Что-нибудь поняли?!

— Фотокорша? — спросил Бейсик. — Что там у них? Как она ухитрилась позвонить?

Ага. Аки фанера над Парижем. Идиот.

— Значит, так, — отчеканил Толик, поднимаясь на ноги. — Всё отменяется. Всё.

— Да что вы говорите, Анатолий?

— Нет, правда, Бейсик, — Стар тоже встал, протаранив головой кусты. — А если их там просто тряхнет, если начнут с перепугу палить куда попало?! Пускай сначала Открывачка вернется с результатами замеров, и тогда…

— Я ж говорю, — подскочил Воробей. — Вдруг не возьмет?!

— И вообще, — почувствовав поддержку, Толик воспрял и пошел в наступление, — мы уже минут сорок не отслеживали никаких новостей! Хрен его знает, что там сейчас происходит. Может быть, уже наладили переговоры. Он же чего-то предлагал, тот черный. Возможно, к ним как раз послали парла…

Толик осекся. Лицо Стара наполовину заслоняли ветки, другая половина дробилась в тени. Но что-то прыгнуло, изменилось в этом лице — до ужаса разительно, как если б его прогнали через мультимедийную программу. Он знал. Он всё, к чертям, знал, и надо было с самого начала послать подальше остальных — и прижать его к стене, допросить, вытянуть информацию!..

А потом всё равно позвонили бы… эти.

Бейсик усмехнулся. Он единственный остался сидеть, и его взгляд снизу вверх не потерял ни капли превосходства. Пожал плечами — сверху этот жест выглядел странновато, в нем было что-то сейсмическое. Вздохнул:

— Бунт на корабле, да? Я предвидел. Ни с какими результатами Открывачка уже не вернется. Сами видели, там одна кнопка. И замерит поле, и замкнет, и далее по тексту… Стой, дурак! Тебя же из окна подстрелят!!!

Толик рванулся было следом. Разумеется, не по-идиотски, напролом, сверкая движущейся мишенью на фоне бассейна. По кустам, по стеночке, аккуратно… сколько там еще, они говорили, Открывачка проваландается с замком?..

Мобилка.

— Алло?!

— Вам плохо объяснили, Бакунин? На место! И пригнитесь, черт бы вас побрал!..

Он собирался ответить. Или спросить.

Застучало сухой россыпью: та-та-та! — как будто продырявили мешок с горохом или пустили автоматную очередь, ненастоящую, киношную. И окно напротив перечеркнулось косым пунктиром, и мелкий дождик прошелся по глади бассейна, и посыпались ветки кустарника за тренажерами, и Стар, взмахнув руками, откинулся на спину… А оно все сыпалось и сыпалось, скучно и монотонно, и Толик успел удивиться — зачем? — прежде чем догадался упасть лицом вниз в теплую пыль…

И настала тишина.

— Это не я, — очень отчетливо произнес голос, похожий на рвущуюся бумагу.

Толик приподнялся на локтях и увидел цветы. Ковер из бело-розовых цветов, покрывающий чьи-то плечи и затылки, чью-то обувь, землю, отогнутый язык драной решетки. Цветов не осталось только на ветвях, и потому они сделались совсем прозрачными. Они открывали, как на ладони, по-прежнему девственно-голубой бассейн, перевернутый шезлонг, выглядывающие из-за него ноги в кроссовках без носков…

Окна скалились по краям клыками осколков, что-то темное было перекинуто через раму, словно сброшенная одежда. Потом там показался темный силуэт с длинным выростом на плече, спокойный, деловитый. Выглянул в окно. Проверил.

Дальше Толик не смотрел.

Рухнул, будто на дно пропасти, в удушливые цветы.

Когда мы с сеньором Ричесом дошли по физике до электричества, он сказал: этот раздел можно пропустить, когда-нибудь его всё равно перепишут для Среза. И мы пропустили. Поэтому об электричестве Исходника я тоже ничего толком не знаю. А Миша, он же всегда начинает с того, что пытается объяснить мне разницу — между двумя неизвестными. И сердится. Говорит, если я в принципе ничего не способна понять, зачем мне вообще это нужно, занималась бы лучше домом, ребенком… Так несправедливо, папа. И домом, и ребенком я занимаюсь. Просто хочу хоть немного вникнуть в то, чем занимается он.

Последнее время к нам часто ходит Лынин, они с Мишей подолгу обсуждают разработки. Я напросилась присутствовать при их разговорах. Миша удивился, завел, как всегда: зачем тебе это надо, ты же ничего не поймешь… а Лынин, когда услышал, вообще почему-то воспринял в штыки. Знаешь, по-моему, именно поэтому Миша и разрешил. Странные у них отношения. Миша говорит, сугубо деловые, ничего личного. Не знаю.

Вчера договорилась с Драго, чтобы он присмотрел за Коленькой, пока мы будем в гостиной. Подала мужчинам чаю и сама тоже присела с ними за стол, с краю. Старалась следить за разговором, просто следить, не теряя нити, но даже это получалось с огромным трудом, под конец ужасно разболелась голова. Сам понимаешь: разработческий жаргон, цифры, формулы и тезеллит, тезеллит… иногда мне казалось, будто это — единственное знакомое слово. Но досидела до конца. И кое-что все-таки уловила.

Они начинают промышленные разработки. Ты, конечно, в курсе, что такое промышленность. Я тоже — из уроков истории и твоих газет. У нас в Срезе никакой промышленности, естественно, не было и быть не могло без электричества… мы с сеньором Ричесом, как ты помнишь, пропустили эту тему. Но теперь всё будет по-другому, потому что Миша открыл способ высвобождения энергии из тезеллитового поля. А, собственно, почему я решила, что Миша? Это мог быть кто угодно из исследовательской группы или даже любой разработчик они все ему подчиняются и обо всем докладывают. И Лынин. По-моему, он никак не может забыть, что Миша когда-то был молодым специалистом, мальчишкой под его началом…

Так вот. Он говорит, что добывать тезеллит на подсвечники и утепление домов — всё равно что перевозить грузы на инициированных драконах. И собирается подать тебе на утверждение глобальный проект по грамотному ведению разработок и внедрению альтернативной тезеллитовой энергетики. Это будет промышленная революция, она перевернет Срез! Лынин сказал, что тебе проект должен понравиться. То есть нет, если дословно, он выразился так: идея богатая, полковник, безусловно, поведется.

Что он имел в виду, папа? Я имею право тебя спрашивать, ты ведь всё равно не прочтешь и не ответишь…

Именно поэтому делюсь с тобой своими… даже не предположениями, догадками, не больше. Мне почему-то кажется, что весь этот проект с тезеллитовой энергетикой и промышленностью Среза придуман специально для тебя. Что Миша рассчитывает получить под него куда большую свободу действий, чем была у него до сих пор. Для чего-то она ему нужна, эта свобода… Для чего?

Он не говорит. Представь, он обсуждает это с Лыниным, который его ненавидит и при первой же возможности под ставит ему подножку! — а мне не хочет сказать ни слови. На все мои расспросы только усмехается: мол, ты же грозилась разобраться сама, И объяснять теорию давно уже не пробует, отмахивается и предлагает сначала пройти самостоятельно физику Исходника. Я попробую. В замке должны были сохраниться мои учебники. Если удастся их забрать, я всё выучу. Без помощи сеньора Ричеса.

Но я и так понимаю, что для промышленного использования тезеллита совершенно необязательно снаряжать новую экспедицию в Пещеру привидений. Миша опять не берет меня с собой. И он прав, не могу же я надолго оставить Коленьку. Драго своего Драми не отпускает ни на шаг. Я недавно поймала себя на том, что мне жутковато на него смотреть, на Драми. На маленького дракончика, инициированного личностью моего мужа…

Сегодня утром, как всегда, летали к морю. Холодно, серая гладь без ряби; раньше в октябре мы уже уезжали в зимнюю резиденцию, я не видела моря таким. Смотрела на берег, скалы, Гребневой хребет — спящие, но дышащие, живые. Папа, ведь правда, промышленность — это когда не остается ни травинки, ни камня посреди плоскогорья? Мне она представляется одной гигантской разработкой без конца и края, на весь Срез… Хотя, скорее всего, я всё это просто себе выдумала.

Ты, конечно, утвердишь Мишин проект. Утверди. Я тебя прошу.

Эва Анчарова,

21.11.19.

ГЛАВА IV

Она в который раз перемерила расстояние между креслом и противоположной стеной: тринадцать шагов. Вернулась, присела на подлокотник. Вскочила, метнулась к двери, прислушалась: гулкая тишина, вакуум. Тарабанить в дубовую створку, чуть шершавую, приятную на ощупь, было бы совсем бессмысленно. Тем более что она уже пробовала.

Снова подошла к окну. Тончайшее белое кружево, произведение искусства, а не решетка; и все-таки. Прислониться лбом к стеклу можно только в одном месте, где в причудливом узоре угадывается удивленно распахнутый глаз. Стекло прозрачнейшее, чуть подсиненное, как морская вода. Настоящее море сквозь него — неправдоподобно яркого кобальтового цвета. Кроме моря, не видно ничего. Только если встать на цыпочки, скосить глаза вниз — больно, до рези — можно разглядеть верхушки магнолий, кустов синелиста и кусочек дорожки, выложенной белыми плитами.

Отвернулась, сделала восемь шагов, села в кресло. Встала. Села опять, глубоко, с ногами. Надо подумать. Больше ничего все равно не остается.

Подумать. Только не о том, что происходит сейчас там. Где перепуганные, ничего не понимающие старшеклассницы; и дерзкие вооруженные парни, уверенные в своей правоте, но на самом деле понимающие немногим больше; и каждый в напряженном, приникшем к телевизорам Срезе, — все ждут ее одну. Которая единственная могла бы разобраться. Найти компромисс. Развести в стороны. Каким образом? Допустим, она сама не знала и не знает до сих пор, но не может же быть, чтобы ничего не приду…

Об этом — нет смысла. И, скорее всего, уже поздно.

Тогда хотя бы о себе.

Теперь стало очевидным, для чего Фроммштейн приказал привезти ее сюда. Легко себе представить, какие инструкции были у посыльного на случай, если б она отказалась лететь добровольно. А видимость переговоров, все эти рассуждения об отце, о тезеллите, о претендентах были так, для души; по-видимому, старик никогда не упускает случая подискутировать. Зная, что собеседник вряд ли будет иметь возможность пересказать кому бы то ни было по дробности дискуссии…

Передернула плечами. Впрочем, раз она до сих пор жива, не исключено, что он ее и отпустит. В память о старом партнерстве с отцом и в знак теплого отношения к ней лично. Прямиком в телепорт, в Исходник. Разумеется, когда все будет кончено.

Усмехнулась. Если он это и сделает, то лишь из эксцентричности: хозяин Среза может позволить себе всё. Например, сохранить жизнь отдельно взятой женщине, пускай за нее идет борьба, в которой, с точки зрения его интересов, никто не должен выиграть. И пустить в расход несколько десятков других жизней он тоже может себе позволить. Пускай даже временно упадут доходы от туризма и индустрии развлечений.

Просто он еще не решил. Выжидает, оценивает. И она должна подождать тоже.

Тринадцать шагов от стены до стены. Шесть — от дверей до кресла, еще восемь — от кресла к окну. Если б тут был телевизор!.. Только книги, сплошными стеллажами по периметру, от пола до потолка. Хорошие книги. Тщательно подобранные корешки: одновременно и по тематике, и по языкам, и по цвету… Почти как в библиотеке зимней резиденции, только зал там был намного больше. Зимой, слякотной зимой прежнего, первозданного Среза лучшего места в замке нельзя было найти. Та библиотека, конечно, сгорела. Книги замечательно горят.

Всё тот же посыльный, проводивший ее сюда, ничего не сказал, ни единого слова. Эва и не спрашивала, молча удивляясь по дороге, зачем они поднимаются, а не спускаются вниз. Дальше — классика жанра: клацанье замка, отчаянный стук в дубовую дверь, удаляющиеся шаги. Решетка на окне — и запах книг. Тюрьма, не лишенная изящества и вкуса. Господин Фроммштейн элегантно предлагает самоустраниться от всего происходящего вне, выбрать себе книгу с полки, отрешиться, почитать. Тем более что реально, физически ее уже устранили.

Что с наибольшей вероятностью может произойти там в ее отсутствие? Сандро со товарищи, не получив ответа на свой сумбурный призыв, надо думать, полностью деморализованы. При малейшем форс-мажоре они начнут стрелять не глядя. Плюс цивилы, чья первейшая обязанность спасти заложников, граждан своего государства — однако они ведут собственную игру в погоне за тем же призом, что и террористы; и трудно сказать, какая задача в решающий момент станет для них приоритетной. Они тоже вряд ли обойдутся без оружия.

И еще Структура.

Структура, которой не подчиняется хозяин Среза, олигарх Фроммштейн. Но которую боится даже он, считая самым опасным игроком — режиссером? — в этом противостоянии. Причем не сомневается, что Структура тоже подослала к ней, Эве, своего претендента…

Кто?

И если действительно тот, о ком она думает, то как он поступит?!

Если он до сих пор — там.

Она снова подошла к окну. Прислонила горячий лоб к прохладному стеклу с ультрамариновым оттенком; на верняка это какое-то особенное стекло, небьющееся, не пропускающее звуков. К тому же высоко, четвертый этаж виллы со впечатляющими потолками — во всяком случае, внизу. Здесь, под самым чердаком, скромненько, метра три, не больше. Для того чтобы доставать книги с верхних полок, предусмотрена даже не стремянка, а так, скамеечка для ног. Кстати, если встать на нее, наверное, получится больше разглядеть из окна. Правда, смысл?..

Не больший и не меньший, чем в любом другом телодвижении. Эва подтащила скамеечку к окну и влезла сверху босиком; только теперь догадалась сбросить кинжальные туфли. Магнолии и синелист внизу сдвинулись с мест, но в целом обзор не увеличился, потому что из-за стального кружева нельзя было приблизить лицо вплотную к окну. То ли это место, где она ждала посыльного, прогуливаясь по двору в купальнике, еще будто бы на свободе — или другая сторона виллы?.. да какая разница.

И вдруг она уловила там, внизу, какое-то движение. На белые плиты упала тень, и еще, и вот они подробились темно-пестрым — человеческими фигурами, сплющенными в перспективе, одна за другой выныривающими из-за магнолиевой аллеи. Три или четыре человека прошли по направлению к вилле слишком быстро, чтобы она смогла разглядеть что-то большее, чем движущиеся силуэты. Потом образовалась пауза, плиты снова стали сияюще-пустыми, а Эва впечаталась лбом в решетку, в извилистые ножи кружевного узора…

Еще один. Уверенная походка, резкие движения рук, лохматая шапка волос цвета соли с перцем. Зачем-то при остановился. Взглянул вверх?!.

Она замахала руками, застучала по стеклу, обдирая о решетку костяшки пальцев. Даже выкрикнула имя, и только тут сообразила, насколько всё это нелепо. Взглянула напоследок на обрывок безлюдного пейзажа, спустила ноги на пол и села — сползла — на скамейку спиной к окну. Прикрыла глаза.

Во-первых, вряд ли это был он. Во-вторых, он, конечно, никак не мог ее заметить — снизу, сквозь синее стекло и густую ажурную вязь. В-третьих, если она не ошиблась: то, что он здесь, само по себе достаточно красноречиво.

И вообще, разумнее всего сейчас — действительно взять почитать какую-нибудь хорошую книгу.

Эва встала и медленно, с остановками, двинулась вдоль стеллажа, выбирая. Разноцветные корешки — будто толпа на набережной; правда, гораздо более благородная, гармоничная, выстроенная со вкусом в ряд, но все-таки. И точно так же, как толпа, книги на стеллажах производят обманчивое впечатление единого целого. На самом деле это сотни, тысячи индивидуальностей, и выбор одной-единственной — непростая вещь. Как в анкетах школьного психолога: какую книгу вы возьмете с собой на необитаемый остров?

В ее случае — в тюрьму. Точнее, в камеру смертников. С вопросительным знаком в скобках, что немногим легче. Забавный тест.

А с другой стороны, Фроммштейн ведь контролирует практически все разработки Среза. Вполне вероятно, что время от времени он лично вызывает разработчиков на ковер. Или раздает ценные указания, особенно актуальные сейчас, в кризисный момент… И потом, он же клялся, будто не приставлял к ней своего претендента.

Впрочем, и это ничего не меняет.

Скамеечка по-прежнему стояла у окна, к ней сиротливо притулились туфли, неустойчивые на своих каблучищах. Лучше уж использовать ее по назначению. Походя расфутболив обувь в разные стороны, Эва приставила скамейку к стеллажу. Что там у нас на верхних полках?

Интересно. Именно здесь, в труднодоступной зоне, стояли книги на ее родном языке. Том самом, на котором обращался к ней с экрана юный Сандро, претендент, безнадежно оставшийся в проигрыше… и неизвестно, какой ценой. Нет, думать об этом по-прежнему бессмысленно и саморазрушительно. А язык… да, язык. Когда-то — пару дней назад — она говорила тому же Сандро, что давно не имела практики.

Взяла в руки первый попавшийся томик. Стихи, и не самой высшей пробы; зато много восклицательных знаков и эпитета «лиловый» в разных конфигурациях. Глянула на год и место издания: ну конечно. Вернула на полку и только тут обнаружила, что книги на ней стоят в два ряда. Вынула сразу несколько из первого ряда, заглянула внутрь. Это становилось даже увлекательным. Во всяком случае, оттягивало на себя внимание и мысли.

Задний ряд был составлен куда более вразнобой, к тому же многие корешки нуждались в переплете. Эва аккуратно вытянула из стайки брошюр толстый потрепанный том. «Декамерон». Оно. Выбрала.

Пересекла комнату, села в кресло. Старое издание, даже старинное, обтянутое кожей, с гравюрами, которые было так интересно рассматривать в тринадцать лет… Да, точно такое же. Почему Фроммштейн задвинул эту книгу так далеко, он же не обременен несовершеннолетними дочерьми?

Что-то в этом есть — в сорок лет разглядывать те же картинки.

Любопытно, что подумал бы старый олигарх, узнав, чем именно занимается пленница в ожидании его судьбоносного решения. А что — Красс, один из претендентов или просто разработчик, — если он действительно здесь, двумя-тремя этажами ниже? Улыбнувшись, Эва перевернула страницу. История о голом студенте, мерзнущем под воротами красавицы…

Человечек на гравюре кутался в мохнатую шубу, нарисованную синей тушью. Аккуратно, завиток к завитку, с нажимом, как рисуют старательные девочки.

Встала рывком, уронив книгу с колен. Потом подняла. Рассмотрела получше.

Вор. Нет, хуже — мародер.

Она заметалась по комнате, и с каждым шагом, уже без счета, улетучивалось, рассыпалось в пыль самообладание, на котором удалось продержаться последние часы. Надо что-то делать, надо вырваться отсюда, любой ценой, и, может быть, еще удастся что-нибудь успеть! Под ноги подвернулась туфля; Эва схватила ее за длинный каблук, затарабанила в дверь. Поднять шум! Они услышат, разработчики или кто бы там ни было, всё равно посторонние люди, они по меньшей мере удивятся, начнут задавать вопросы… Подняла скамейку, швырнула в окно: стекла орудие не достигло, а решетка задрожала тихо, с тоненьким женским слоном. Тяжело дыша, Эва огляделась по сторонам: что еще?.. только книги. Нет. Книги трогать нельзя. Особенно если они, по крайней мере, некоторые — ее.

Он забыл? Или намеренно поместил ее сюда, из любви к дешевым эффектам?

Вдохнула поглубже, готовясь закричать. Как можно громче, и не имеет значения, что именно. На помощь! Пожар!! Кто-нибудь!!! Красс!!!..

И услышала плавный щелк поворота ключа.

Вошла горничная Белла, пухленькая и улыбающаяся, в кружевном фартушке и с наколкой набекрень. В руках она держала поднос, накрытый перевернутым куполом, из-под которого кое-где просачивались струйки душистого горячего пара. Рядом с куполом стоял графин: он, наоборот, был холодный даже на вид, и что-то оранжевое просвечивало сквозь запотевший хрусталь.

— Это вам, — улыбнулась девушка. — Приятного аппетита. А почему вы разулись? Жмут?

Эва сглотнула, перевела дыхание. Перевернуть поднос, оттолкнуть горничную, вырваться, сбежать вниз по лестнице, истошно зовя на помощь?.. Бред какой. Или же тупо смотреть, как она поставит куда-нибудь свой поднос, выйдет из комнаты и аккуратно закроет дверь на ключ?

— Белла, — голос прозвучал хрипло, хоть она ни разу и не крикнула. — Кто там прилетел?.. Разработчики?

— Да, у шефа сегодня совещание. Вам соку налить?

Захотелось пить. Внезапно и страшно, до наждачной сухости в горле.

— Да… налейте, пожалуйста.

Странно, думала Эва, напряженно следя за оранжевым стебельком, проросшим от носика графина к чашечке высокого бокала. Мало того что девушка пришла одна, без охраны. Непохоже, чтобы ее вообще как-то проинструктировали, дали знать: она обслуживает не гостью, а пленницу. Сто раз можно было бы бежать. Допустим, Фроммштейн уверен, что ей в любом случае некуда деться с острова… но разработчики? Выходит, он убежден в их нейтралитете и молчании — настолько?!

Выхватила бокал. Приникла. Прикрыла глаза…

— Здравствуй, Ева. Наконец-то. Допивай, и пошли.

Бокал она не выронила. Только медленно опустила вниз, не замечая, как выливается на пол недопитый остаток сока. Спохватилась, протянула Белле — замершей на месте, часто хлопая ресницами.

— Ну?!

Красс шагнул вперед, схватил Эву за руку и повлек за собой быстрее, чем она вышла из ступора; споткнулась, больно сбила босые пальцы о порог и лишь потом по-настоящему побежала, стараясь попадать в его ритм, размашистый и спокойный, без лишних рывков, а потом, на лестнице — без пропущенных ступенек. Мельком отметила, что лестница не та, по которой они поднимались сюда с посыльным, более узкая, непрезентабельная: аварийная или для прислуги. Красс двигался уверенно, он точно знал, куда идти, а спрашивать его об этом было, пожалуй, не к месту и не ко времени…

Но об одном она должна была его спросить. Немедленно:

— Как там сейчас?

Не останавливаясь, обернулся через плечо, мгновение глядел недоуменно, потом понял и ответил:

— Там уже всё.

* * *

На плече у девушки алела роза. Нечеткая, полустертая. Не татуировка, как он думал раньше, а так, переводная картинка…

Человек присел на корточки, убрал волосы с ее лица. Не успела испугаться — в смысле, испугаться еще больше, — и потому осталась красивой. Удивленное личико без косметики, без порочных взрослых ужимок. Ребенок. И так происходит каждый раз… Нет, у него никогда не будет детей.

Над ухом истошно рыдала какая-то другая, живая девочка, а еще одна тоненько, почти хрустально повторяла без остановки: «не надо, не надо…» Голоса звучали точно в терцию, словно жуткий безумный дуэт. И оркестровкой — крики, топот, ругательства, команды, переговоры по рации, сигналы скорой помощи, профессионально-дробная начитка репортажей с места происшествия… Человек поморщился, приложил ладони к ушам и вискам. Шум смазался, накрылся пленкой-фильтром. Так лучше.

Болела голова. Несильно и равномерно, без пульсации, будто заполняя тихой болью весь мозг, от лобных долей до затылка. Никогда раньше человек не терял сознания. Он нe представлял себе, что за технологию они применили. Впрочем, было бы даже странно, если б его честно и открыто ознакомили со всеми технологиями, имеющимися на вооружении Структуры.

Рядом с мертвой девушкой лежал ничком террорист: масса черных волос из-под съехавшей набок банданы, поперек спины — густой пунктир кровавых дыр в рубашке. Смуглая рука, отброшенная в сторону, почти касалась девушкиного бедра. Из-за этого парня ее и зацепило. Случайно. Всё всегда происходит случайно.

И они еще называют себя профессионалами. Неужели так трудно прицелиться в неподвижно лежащую мишень?

Человек попробовал вспомнить, как ее зовут… звали. Не сумел. Да уже и неважно.

Подошли двое камуфляжных спецназовцев с носилками. Хотели положить туда девушку, один даже взялся за ноги — за черные сапожки на высоких каблучках, — но в последний момент почему-то передумали, погрузили террорисга, перевернув лицом вверх. Совсем молодой парень. Тот самый… Человек хотел рассмотреть его получше, встал с корточек, подался вперед, однако носилки уже качались в воздухе, уплывая из поля зрения…

Чуть поодаль энергичная женщина в белом халате сгоняла в компактную группку девчонок в длинных сапогах и мини-юбках, словно птичница — голенастых страусят. Девчонок, которым повезло. Которые могли сейчас оглушительно рыдать и плакать без звука, причитать и шевелить онемевшими губами, вздрагивать от каждого прикосновения и сжиматься в комочек в углу скамьи. Ничего им не сделается. Пройдут хороший курс реабилитации здесь же, в Срезе — если, конечно, психологи не решат, что лучше сразу отправить бывших заложниц в телепорт, по домам… и, кстати, гораздо дешевле. Прямо скажем, человека не особенно интересовала их дальнейшая судьба.

Во всяком случае, вряд ли кого-то из них когда-нибудь еще потянет участвовать в реалити-шоу.

Ему и самому осточертели все эти игры. Чересчур реальные, а главное — чужие.

Вокруг сновали туда-сюда люди в камуфляже и в штатском, медики и журналисты, родственники пострадавших и просто зеваки, прорвавшиеся через уже номинальное оцепление. Горы битого стекла, облака тезеллитового крошева, съемочная техника, побитая, разбросанная кое-как по всему вестибюлю; вон дорогущий объектив треснул под лапой санитарного дракона. Драконы, люди… все в кучу. Потом, когда общественность, прийдя в себя, потребует разобраться: кто виноват, кого судить и что же, в сущности, произошло, — это будет уже невозможно. По большому счету, оно невозможно и сейчас.

Самое время, не прощаясь, выйти из игры.

Человек пересек вестибюль зигзагом, огибая скопления людей и завалы телекамер, и вышел к дверям, ведущим во внутренний дворик. Посторонился, пропуская санитаров с носилками; надо же, кого-то достало и там. Вышел на солнце, прищурился, надел темные очки. Проходя мимо бассейна, жизнерадостно сияющего голубым глазом идиота, бросил через плечо мобилку, а затем, усмехнувшись, и прямоугольную карточку визы с тускло-медным чипом. Наивно и нелепо — но жест. Символический, стильный. Можно сказать, даже красивый.

— Вы в этом уверены?

Он остановился. Обернулся небрежно, как будто и не ожидал ничего другого, кроме знакомого до оскомины голоса из-за спинки шезлонга:

— Присаживайтесь. Надо поговорить.

Человек поднял другой шезлонг, валявшийся на боку, перевернул, поставил рядом, проверил устойчивость. Как будто от этого что-то зависело. Сел, скрестил ноги и даже улыбнулся:

— Может быть, и надо.

— Структура приносит извинения за форс-мажор. Вам компенсируют в эквиваленте.

— Вы думаете, хватит? При всем уважении к бюджету Структуры — вряд ли.

— Если вы пробуете торговаться, то не имеет смысла, сами прекрасно знаете. Если просто дерзите — тем более.

— Ни то, ни другое. Просто в последнее время мне всё меньше нравятся методы работы Структуры. Если так и дальше пойдет, вы разоритесь на компенсациях. По-моему, для всех было бы лучше…

— Стоп-стоп-стоп. Перед тем как сказать глупость, сделайте глубокий вдох и сосчитайте до десяти. Помогает, знаете ли. Какие такие методы? Что конкретно вы имеете в виду?

— Да как вам сказать.

— Так вот, уясните себе: если Структура приносит извинения и предлагает компенсацию, это вежливость по отношению к сотруднику, и не более того. Никакой нашей вины в случившемся нет. Штурм готовили цивилы, ваши, кстати, соотечественники, а провел его ваш же спецназ под их чутким руководством. Когда работают такие люди, Структура, поверьте, отдыхает.

— А…

— Разумеется, я бы тоже поинтересовался на вашем месте. Кольцевое замыкание по тезеллитовому полю — конечно, слишком оригинальное для них решение. Представьте себе, это сделал мальчик. Один, отдельно взятый. Виталик Дмитриев, пятнадцать лет. Хороший мальчик, мы обязательно будем с ним работать. Кстати, учился в классе вашей… клиентки.

— Та девочка тоже училась в ее классе. Интересное совпадение, правда?

— Какую вы имеете в виду? Катю Андрееву или Марину Круцюк?

— Марина… Да, Маринка. Я забыл. И во сколько вы ее оцениваете… в эквиваленте?

— Это не ко мне. Обратитесь потом в бухгалтерию, а если все-таки хотите поторговаться, предварительно к исполнительному директору по вашему округу. Кстати, Лиза передавала вам привет. К чему бы это, а?

— Понятия не имею. Передайте ей тоже, мне не жалко. Меня сейчас больше волнуют немного другие вещи.

— Вещи или женщины?

— Странно. Вы же, в отличие от меня, по имиджу не циник. Думаете, самое время поболтать о женщинах?

— Так и вам, согласитесь, не по имиджу пускать кораблики в бассейн.

— Тем не менее, я это сделал. И, знаете, не собираюсь нырять.

— Повторяю: глубокий вдох и счет до десяти. Иначе мне будет трудновато растолковать начальству это место в фонограмме. Когда вы шли в Структуру, вас ознакомили со всеми требованиями, и вы дали все обязательства, так что закроем тему. А поговорить нам придется именно о женщинах. Вернее, об одной.

— Тогда разговаривать не о чем. Я не видел ее со вчерашнего дня.

— Любопытно. Ее никто не видел со вчерашнего дня. И вся операция пошла насмарку.

— Вот вы и проговорились. Это от начала и до конца была операция Структуры, и скажите мне, что я не прав.

— Вы не правы. Структура лишь грамотно использовала внешние обстоятельства и кое-где корректировала час «икс». Вы прекрасно знаете, что не мы одни интересуемся Ресурсом. Все претенденты действовали своими методами, и по меньшей мере непонятно, почему вам не понравились только наши.

— Дети из ее класса… Вы бы захватили в заложники и ее ребенка, если б могли, правда?

— Не мы, а члены экстремистской организации «Идущие в пламя».

— Бросьте.

— Н-да… вас не узнать. Но, так или иначе, сейчас основная ставка Структуры — на вас. Клиентку мы отыщем, не беспокойтесь, это не ваша забота. А вот всё остальное — именно ваша. И Структура ждет от вас профессиональной работы.

— Боюсь не оправдать ожиданий. Она не подпускает меня так близко, как вам хотелось бы. Поэтому…

— Да что вы говорите? У нас другая информация.

— Правда? Ну что ж, для полноты информации: во время секса она молчит. А после — говорит вовсе не о том, что интересует Структуру. Если хотите, я предоставлю фонограммы.

— Разумеется, предоставите, это, как-никак, входил в ваши обязанности. Возможно, специалистам удастся вытянуть из них чуть больше, чем было произнесено открытым текстом… междустрочник, так сказать. Термин, кстати, из области работы с письмами.

— О письмах она говорила. Она знает, что вы знаете, что она… может, вам трудно меня понять?

— Справлюсь, не переживайте. Меня настораживает ваше «вы». Говорите «мы», так будет легче в первую очередь вам самому. У нас впереди еще много работы… Сегодня я оформлю вам новую визу и выпишу аванс в счет компенсации. Займусь лично и постараюсь сделать так, чтобы сверху не возникло лишних вопросов.

— Я должен быть благодарен по гроб жизни?

— Попробуйте, только вряд ли у вас получится. Знаете, вы мне даже больше нравитесь таким. Ступайте в отель и отдохните, вы же пережили не меньше, чем все они… остальные. Признайтесь, был такой момент, когда казалось, что эти сумасшедшие могут и вас убить?

— Представьте себе. И как вы догадались?

— Не надо, не язвите. На самом деле так оно и было.

— Рад слышать. Не ошибся.

— Ступайте. Не напоритесь на репортеров. Во-он там дыра в решетке… хотя вы, похоже, туда и двигались. Я прав?

— Вы всегда правы.

Человек поднялся с шезлонга, отряхнул, наконец, брюки от пыли, поднял руку в условно-прощальном жесте и зашагал прочь. Не оборачиваться. По их расчетам, сейчас, после такого вот разговора, он ни за что не должен позволить себе обернуться… Выдержать роль. До конца.

Будем надеяться, ему удалось. Провести сложную, достаточно многоступенчатую комбинацию, чтобы они потеряли нить, перестали следить за его игрой. Собственной игрой. Теперь — больше, чем когда бы то ни было.

Его виза осталась посверкивать чипом на дне голубого бассейна, и куратор только что пообещал никому не сообщать об этом. Значит, до завтрашнего дня Структура действительно не в состоянии отслеживать его перемещения стандартным способом. А что до остальных методов, имеющихся на ее вооружении, то он неплохо о них осведомлен. Равно как и о том, что Структура вовсе не настолько всесильна и вездесуща, какой хочет казаться самой себе.

Для отвода глаз действительно вернуться в отель. Затем обрубить хвосты — и вперед. Исчезнуть, залечь на дно. А потом…

После того как схлынет первая волна возмущения и лихорадочных поисков, они махнут рукой, решив, что он вышел из игры. Найдут ему замену. И будут продолжать в том же духе, наперегонки с конкурентами пытаясь чего-то от нее добиться. Глупости. Все доступные их воображению методы он уже испробовал. Но она не та женщина, которую можно взять на стандартный инструментарий приемов и приманок Структуры. В сущности, время, скорость, первенство сейчас уже ничего не решают.

Он подождет.

А когда наступит время действовать, придет к ней и получит всё.

Кустарник с переломанными ветками и сбитыми на землю цветами смотрелся странно, особенно потому, что ничего уже не маскировал. Человек развернулся боком, проходя в узкую, как готическая арка, прореху в решетке. Зацепился подошвой за петлю, невидимую в цветочном ворохе, выругался, присел на корточки. Высвободился, выпрямился по ту сторону, пошел дальше по аллее, навстречу бывшему оцеплению, теперь расслабленно перекуривающему группками на лужайках…

— Толик!!!

Бывают крики, на которые невозможно не обернуться.

Девушка была худенькая, в потертых джинсах и широкой футболке навыпуск. Кажется, он ее где-то видел. Возможно, горничная или еще кто-нибудь из обслуживающего персонала — таких профессиональный взгляд хоть и цепляет, но сбрасывает в память общим блоком, не сортируя. Бледная, растрепанная, круги под глазами и темная ссадина полукольцом на шее: в этом было нечто птичье, вроде кольчатой горлицы, сильно потрепанной голубями.

— Я могу вам чем-то помочь?

Он понятия не имел, зачем и почему это спросил.

Она ответила:

— Ой. Простите.

Миша обиделся. Он думал, я обрадуюсь, а я… Я ничего не понимаю, папа.

Знаешь, мне ведь очень нравился наш дом. Уже начала его обустраивать, и здорово было обставлять каждую комнату именно так, как хотелось мне самой. Миша заказывал в Исходнике мебель по моим рисункам, коврики, занавески, а всякие салфетки и скатерки я вышивала сама, а какие подсвечники мы с Драго выклеивали из раковин! Каждая вещичка на своем месте. Правда, Коленька последнее время хватает всё, до чего может дотянуться, уже четыре вазочки разбил и одно большое блюдо…

И вдруг Миша говорит, что мы возвращаемся в замок! Как это, почему?! — я спросила, а он обиделся. Так жалко было смотреть. Он же улыбался, светился весь, точь-в-точь как Коленька, а я будто плеснула в лицо холодной водой, смыла с него улыбку. Зачем я это сделала? Он же, наверное, представлял себе заранее, как скажет мне, а я просияю, взвизгну, брошусь ему на шею… Самое подлое — убивать чью-то радость. Он мне, наверное, не простит. Хоть я и убеждала его потом, что рада. Но чересчур поздно.

И все-таки я не могу понять. Ведь мы уходили тогда… вернее, я уходила к Мише, несмотря на то, что ты был против… Так уходят навсегда. Если потом вернуться, всё обесценивается, превращается в фарс. Нет, другое дело, если б мы с тобой нашли какие-то пути навстречу друг другу, сумели друг друга простить, помирились, в конце концов! Но ведь этого не было. Ты по-прежнему не получаешь моих писем. Ни разу не написал мне сам, я уже молчу о том, чтобы приехать, у тебя же растет внук, наследник… не думай, нам с Коленькой ничего от тебя не нужно. Но ты ведь мог захотеть просто увидеть его! Не захотел. Ничего не изменилось. Так почему же…

В последний день перед отъездом у нас собрались разработчики, человек десять. Давно мы не принимали столько гостей. Я совсем забегалась на кухню и обратно, и даже не поняла толком, что именно они отмечали. Но все были веселые, много выпивали, балагурили. Какие-то странные тосты: за отражалки, за теорию Множественных срезов, за Ресурс. Лынин напился совершенно непотребно, вылез на табурет и кричал что-то про конец диктатуры сумасшедшего старика… кажется, он имел в виду тебя, папа. Хотя ты никакой не старик. И почему это вдруг — конец?

Еще был Панчо. Мы с ним не виделись уже почти полгода. Он в какой-то момент улизнул из-за стола, и мы немного поговорили на веранде. Я спросила, не собирается ли он жениться. Панчо ответил, что за женой надо отправляться в Исходник, а он не самоубийца, да не очень-то и хотелось. Посмеялись. Я спросила, что такое Ресурс. Панчо сделал большие глаза: разве Миша тебе не говорил? И смотрел на меня так странно, будто на новорожденного драконенка, голенького, неинициированного. Я спросила, будет ли он приходить к нам в гости в резиденцию. Он сказал: может быть, посмотрим.

Не будет он приходить. Никто, наверное, не будет.

А в замке всё по-старому. Комнаты, вещи, книги, люди. В моих покоях вполне жилой дух, тепло, тезеллитовые подсвечники: жутковатое чувство, будто я и не уходила никуда. Роза стала совсем старая, у нее какой-то нервный тик, и кажется, что она всё время ухмыляется пренебрежительно, издевательски. А может быть, так оно и есть. Я ее понимаю.

Оказывается, я совсем забыла, как это — когда слуги и ничего не надо делать самой. Столько свободного… нет, просто пустого времени. Даже для Коленьки Миша нанял няню из Исходника — зачем?.. и почему не посоветовался со мной? Когда она его уносит, мне остается только библиотека. Не такая большая здесь, как в зимней резиденции… кстати, надо спросить Мишу, поедем ли мы туда зимой. Наверное, да. Всё теперь выглядит так, будто мне, принцессе, снова принадлежит весь Срез. А мой муж распоряжается им по своему усмотрению. Логично.

Как он договорился с тобой, папа? Ведь я вижу, между вами голая договоренность, чисто деловая, ничего личного. И еще мне кажется, что это он говорил с тобой с позиции сильного, а не наоборот. Правда?

Жаль, что ты не можешь мне ответить. Хотя в любом случае я вряд ли дождалась бы от тебя правды. Как и от Миши. Знаешь, по-моему, вы чем-то очень похожи. Словно два разных дракона, инициированных одной личностью. Так иногда случается, мне рассказывал Драго. Когда эксперименты только начинались и не было банка личностей, за этим не следили строго… Таким драконам при встрече невыносимо находиться рядом. Кто-то один вынужден уйти.

Драго тоже не хотел возвращаться в замок. Хотя у него там специальные драконьи покои, с высокими потолками, удобным ложем. К нашему приезду приготовили всё и для маленького Драми. Для него Миша не брал обслуживающего персонала. Ходит к нему сам, по несколько раз в день. Чаще, чем к сыну. И тем более чем ко мне.

А вчера Миша сказал, что намерен как следует отпраздновать наше новоселье. Устроить не разработческую вечеринку, а настоящий бал с гостями из Исходника. Мне шьют платье. Красивое.

Ты приедешь, папа?

Эва Анчарова,

06.03.20.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА I

Раны обкололи со всех сторон какой-то гадостью, и боли уже не было, только странноватое ощущение, будто грудная клетка огромная и твердая, как панцирь краба-мутанта. Правую руку Стар не чувствовал и пальцами на обходе пошевелить не смог. Но врачиха сказала, что это временное явление.

А теперь про него вообще все забыли. Это и естественно: всего лишь турист с двухнедельной визой и без страховки; скоро они вообще допрут, что не обязаны держать его за здорово живешь в своей крутой клинике. Кто он такой? — даже не заложник, а так, пробегал мимо…

Часа три как в реанимацию никто не заходил. Правда, может быть, и меньше. Или больше. Часов в поле зрения не наблюдалось. Был белый потолок со сдвоенной длинной лампой, стена с кондиционером, спинка кровати, навороченной, со всякими приспособлениями для ног, которые ему не понадобились. По левую руку, если скосить глаза — внушительный приборище с монитором, обширным пультом, джунглями цветных проводков с датчиками, трубками, выдернутыми врачихой из его рта и носа, — а тумбочка, как назло, справа. И прямо по курсу — окно, закрытое наглухо и припертое с той стороны сплющенной веткой синелиста. Вдали за окном, если всмотреться в разномастную зелень, виднелся даже лоскут моря. А он, Стар, валялся тут, как последний идиот. Он и есть идиот. Непроходимый.

Какого хрена он молчал? Ну, допустим, не молчал, но бездействовал?! Надо было сразу отобрать у Бейсика его штуку и шмякнуть ее об землю. Потому что с психами иначе нельзя, а Бейсик по жизни псих. Сработает или нет? Всё остальное ему пофиг. Вот и сработало. Еще как сработало!!!

«Это не я». Все так говорят — потом. В кабинете директора.

Докторша с китайскими глазами над маской сначала сказала, будто жертв среди заложников нет. Потом поправилась, что минимальные. Врет. Стояла такая пальба… еще до того, как он отрубился и перестал слышать.

Открывачка с Воробьем, те просто болваны. На них не стоило обращать внимания. Но тот журналист, Толик…

Это он сбил Стара с толку. Они должны были поговорить о чем-то важном, о таком, что, возможно, помогло бы разобраться в происходящем, прояснить, как действовать дальше. А может быть, и ничего подобного. Но по-любому он, Стар, должен был узнать, чего ради за ним два дня подряд велась слежка! Задать один-единственный вопрос; из-за этих придурков не вышло даже такой малости. А тем временем уходило время, и она…

Если б он написал так в сочинении, то она обвела бы оба «времени» двумя красными овалами, соединенными перемычкой, словно очки. И снизила бы оценку на балл.

Она. Только она. Какого черта ему стрельнуло думать о ком-то еще, отвлекаться на кого-то постороннего, размениваться на несостоявшиеся разговоры и потакать безумным экспериментам?! Тогда как она, возможно, и не знала ничего. И он — а кто еще?! — обязан был найти ее, рассказать, предупредить, не пустить в ловушку, расставленную по всем правилам и с размахом… А сам топтался на месте — вслепую. Ждал неизвестно чего. Дождался.

И еще Дылда. И Марисабель.

Ни телевизора, ни радио; разумеется, все-таки реанимация. Как бы разузнать, чем там кончилось на самом деле? Врачиха-китаянка не скажет, это у них называется заботой о психике пострадавшего или еще хрен знает как. «Жертвы минимальны». А ведь могли замочить всех. Чтобы поглубже спрятать концы.

Пришла ли она — туда?!.

Заныла правая рука. Стар даже обрадовался, теперь он ее по крайней мере чувствовал. Но пальцы всё равно не шевелились. Хорошо хоть, с левой всё в порядке, а главное — действовали ноги: для верности Стар согнул их в коленях, затем поднял уголком и держал до тех пор, пока не разболелась грудь. Интересно, получится ли встать? В принципе, он же не пристегнут больше к этой штуке… Просто выйти из палаты, встретить кого-нибудь и спросить. Сейчас во всем Срезе, наверное, только и разговоров, что о теракте.

Тихо, без скрипа открылась дверь. Стар догадался об этом скорее по движению прохладного воздуха из коридора. Попробовал повернуть голову; ничего не вышло. Один герой собирался на разведку… н-да. Скосил глаза так, что вполне отчетливо разглядел собственный профиль. И размытую белую фигуру где-то на периферии.

Впрочем, санитарка довольно резво двигалась по палате, возя по полу длинную красную щетку. Добралась до окна, развернулась и по-свойски подмигнула Стару:

— Открыть?

Он кивнул. То есть опустил ресницы.

— Не положено, — весело отозвалась она. — Реанимация! Ну да ладно. Чуть-чуть.

Привстав на цыпочки, девушка расщелкнула шпингалет, распахнула створки, с хохотом отшатнулась от ветки синелиста, мазнувшей ее по лицу. В палату ударил воздух: свежестью, коктейлем запахов, жизнью. Которая продолжалась там, за окном — пока он валялся на спине, беспомощный, как перевернутый жук. Стар чуть было не застонал сквозь зубы. Но санитарка всё похихикивала, и он сдержался.

Девушка закончила уборку и двигалась к выходу, когда до него наконец дошло, что о последствиях теракта можно спросить и у нее. Как именно ее окликнуть. Стар не знал; издал сдавленный звук, похожий из икоту.

— Чего? — Санитарка вернулась в поле зрения, таща за собой щетку.

— Я хотел… — в горле запершило, и кашель отдался в груди неожиданно острой болью. — Вы не в курсе… там много народу убили?

— А-а, — она почему-то опять хихикнула. — К тебе как раз барышня. Я ей говорю: не положено, реанимация. Ну да ладно. Только недолго, понял?

У него не хватило сил подумать над зигзагами женской логики. И вообще о чем-нибудь подумать. Боль наплывала кругами, пульсирующими и давящими, словно кольца большой змеи. Наверное, переставали действовать уколы. Надо было попросить эту, с красной щеткой, позвать врача…

— Сережа?

Порыв ветра зашелестел синими листьями в окне, бросил в лицо горсть пряного запаха; Стар чихнул. Потом еще раз, неудержимо, со слезами. Проморгался.

На краю кровати сидела Дылда.

— Живая.

— Что?

Стар прикрыл глаза. Снова открыл: Дылда не исчезла, она была действительно живая, хоть и с огромным синяком в пол-лица — глаз совершенно заплыл — и почему-то без очков. Странно, в очках было бы меньше заметно… Еще у нее висела на перевязи рука, и розовые кончики пальцев смешно выглядывали из толстого гипса. Левая; повезло.

Что-то сказала; звон голоса повис в воздухе, смешавшись с запахами из окна. Стар не расслышал слов, но догадался:

— Нормально.

— А мне сказали… знаешь, я тебя искала. Хотя говорили, что ты вообще в другой больнице. Но я… Вчера оперировали, да?

— Ага. Что с рукой?

Дылда пошевелила пальцами в гипсовой трубе. Везет, подумал Стар; мысли подозрительно ходили по кругу. Дылдины лицо и фигура постепенно теряли четкость и мелкие детали. Темнеет?

— Я потеряла сознание, упала, а когда очнулась… не смейся!

Вообще-то он и не думал смеяться. Так, улыбнулся слегка и довольно криво.

— И очки разбились… Сережа? Тебе плохо?

Только сейчас догадалась, внезапно рассердился он. В ее приходе было что-то неправильное, словно прокручивался запасной, недоделанный вариант событий, ведь на самом деле войти сюда, присесть на край кровати должна была не она, не она… И как-то неправильно вел себя он сам. Он должен был… но никак не приходило в голову, не вспоминалось, что же именно он должен.

— Позвать врача?

— Позови… стой!

— Что? — Дылда еще не успела встать.

— Тебе же нельзя тут быть. Что ты докторше скажешь?.. сиди.

Длинная фраза разлила по всему телу усталость, даже приятную: нет, никому он ничего не должен. Какая, в сущности, разница, о чем он там забыл?.. И как только он разрешил себе не помнить, оно тут же всплыло, отдавшись болью во всем теле:

— Дылда!!!

Ее силуэт, уже совершенно темный на фоне окна, обиженно дернул плечами. Стар прикусил язык, срочно поправился:

— Катя… как оно там… чем… кончилось?

Она уронила голову в ладонь здоровой руки и разрыдалась.

Стар прикрыл глаза, совершенно обескураженный, сбитый с толку. До сих пор держалась совсем неплохо, и тут на тебе. Сейчас прибежит кто-нибудь из обслуживающего персонала, вкатят ей успокоительное, уведут, а он так ничего и не узнает.

— Кать… ну успокойся. Расскажи.

Дылда неудержимо всхлипывала:

— Они ее убили… наши… Стреляли по террористам и случайно попали в нее… Зачем они вообще стреляли?! Там же все лежали без сознания, можно было так…

— Кого? — Он вскинул голову с подушки и тут же уронил обратно, гулкую и тяжелую, как раскаленное ядро. — Кого убили?!

— Марисабель…

Длинное, текучее, как ручеек, имя потонуло в потоке слез. Марисабель. Стар попробовал представить, поверить — ничего не вышло. А Дылда поверила, ей это, наверное, далось легче, она же видела собственными глазами… Как вспомнишь, они с Марисабелью терпеть друг друга не могли. Но уже неважно. Неважно…

— Не плачь, — неловко сказал он. Хотел придумать что-то еще утешительное, но не смог и только повторил: — Не плачь, Катя…

Сглотнул и все-таки спросил:

— А Ева?

Дылда подняла мокрое лицо:

— Что Ева? А при чем…

— Ее там не было? Точно?!

В ушах запело — тоненько, красиво, так что поначалу показалось, будто это и вправду музыка. Потом загудело по нарастающей, заклокотало, словно прорванная груба… Стар сморгнул, поискал глазами Дылду: ее нигде не было видно, он вообще ничего не видел — только темнота со всех сторон, чересчур густая даже для позднего вечера…

— Сережа, что с тобой? Сережа?!

Голос булькнул, растворился в бурлении водоворота, нечистого, с мусором и сыплющимся отовсюду песком… Издалека, извне что-то захлопало, заметалось, затопало каблуками, заговорило отрывисто, звонкими командами… А потом стало хорошо и совсем не больно.

И захотелось спать.

* * *

Кофеварка отключилась с шипением: воды на самом дне. Где здесь набирают питьевую воду? Правда, шестая чашка кофе с утра — на этом можно и остановиться. Тем более что, судя по часам на стене, утро давно прошло.

Эва наполнила всё ту же коричневую чашечку небьющегося стекла, взобралась с ногами на всё то же кресло у стены, под сводом покатого потолка. Ночью это кресло, в разложенном виде, служило ей кроватью. И ноги почти упирались в противоположную стену возле двери с низкой притолокой. Такую каморку даже не стоило измерять шагами: подсобка без единого окна, отгороженная у внешней стены разработческого корпуса. Впрочем, шагами меряют тюремную камеру. Здесь — убежище.

Если так, то где он? Они договорились — до утра. Где?!

Потрескивало тезеллитовое поле. Она давно к нему привыкла, но временами снова начинала ощущать — так, опаздывая, слышишь тиканье часов, а споткнувшись — чувствуешь вроде бы притихшую боль.

Она споткнулась. Она опоздала — безвозвратно, всюду.

Кофе был немыслимо горький. Отставила чашку на тумбочку, втиснутую между креслом и стенным шкафчиком. За тумбочкой всю ночь что-то скреблось. В тезеллитовых месторождениях, Эва помнила, имеется своя специфическая фауна… но чтобы вот так, прямо в корпусе? Наверное, просто звуковой эффект, связанный с полем и статикой. Надо будет спросить.

Где он?!

Встала с кресла — и оказалась прямо напротив распахнувшейся двери.

— Привет. Не скучала?

В первый момент Эве показалось, что он сейчас чмокнет ее в щечку или по-свойски потреплет по шее. Красс вошел в каморку с видом хозяина, по возвращении из привычной отлучки нашедшего всё в своем углу на местах: кресло, тумбочку, кофеварку, женщину. Любопытно, кстати: он кого-нибудь сюда водит?.. Вряд ли. Для этой цели у него есть вполне холостяцкий коттедж в поселке.

— Где ты был? Посмотри, который час.

Прикусила язык; действительно, точь-в-точь капризная любовница или даже ревнивая жена. Красс усмехнулся в пегую бороду:

— Ну, я кроме всего еще и руковожу разработкой. Обход, совещание плюс некоторый форс-мажор. Сама понимаешь.

— Я ничего не понимаю, — самообладание ускользало из рук; наверное, сказывались пять с половиной чашек кофе. — Мне же до сих пор ничего толком не известно! Ты говорил, я смогу хотя бы посмотреть новости…

— А ты не смотрела? Напрасно. Телевизор вон там, в шкафчике, — он распахнул дверцу, привстал на цыпочки и ловко выдернул прямоугольный сверток прямо из-под потолка. — Переносной, на аккумуляторе, удобная штучка. Сейчас наладим…

Он пристроил мини-телевизор на полке, сдернул с него упаковку и, отступив на шаг, чуть не сбил Эву с ног; она едва успела отступить в угол между тумбочкой и подлокотником кресла. Красс глянул через плечо:

— Тесновато? Ничего. Зато здесь тебя не найдут: ни Фроммштейн, ни другие желающие, претенденты, как ты говоришь. Гарантирую. Нам же всё равно, какой канал? Тут «Срез-два» прилично ловится. И как раз новости.

Эва опустилась на подлокотник, словно подсеченная под колени. Красс долго крутил колесико странного телевизора: по крошечному экранчику бежали то зигзаги, то полосы. Наконец, удовлетворенно отступил и сел в кресло за спиной у Эвы и положил руку ей на талию.

Она не заметила.

— …две несовершеннолетние участницы реалити-шоу «Я — звезда», Марина Круцюк и Ярослава Смирнова, чьи тела после медицинского освидетельствования отправлены в Исходник. Несколько человек, получивших ранения и травмы разной степени тяжести, проходят лечение в клиниках Среза. При штурме были также ликвидированы все одиннадцать террористов, члены экстремистской группировки…

Закрыла лицо руками, перестала видеть и слышать тоже. Сжаться в комочек, отключиться, пережить. Главное — не шевелиться. Только так. Иначе она никогда не умела.

Наверное, могло быть хуже… нет, не могло.

Юная, красивая, наивная девочка Марина. Юный, красивый, наивный парень Сандро. У них было слишком много общего, и нет ничего случайного в том, что теперь они — вместе. Кощунственный парадокс, от которого никуда не деться. Их похоронят в разных странах и даже, наверное, мирах, разные люди о них заплачут… и только ей одной эти двое всегда будут сниться в паре. Кто-то позаботился, чтобы это было именно так.

И та, другая девочка; господи, какой ужас. И еще десять парней, которые… лучше не думать. Хотя бы сейчас.

— Ева! Ева, ты что?

Оказывается, она все-таки потеряла равновесие. Очень кстати пришлась Крассова рука у нее на талии. Но теперь эту руку лучше убрать.

— Ничего-ничего. Я смотрю.

— …сих пор остается неизвестной судьба популярного телеведущего Федора Брадая и фотографа Марии Шабановой. В интервью нашему корреспонденту сотрудник цивильных спецслужб, пожелавший остаться неизвестным, высказал предположение, что…

Широкая грудь Красса заслонила маленький телевизор: седая поросль в расстегнутом вороте разработческой спецовки. Эва попыталась отодвинуть его в сторону — где там — тогда с резкой злостью оттолкнула, упершись в пружинистую грудь раскрытыми ладонями. Услышала треск и скрежет. Красс восстановил равновесие и отступил на шаг, открывая экранчик с цветными зигзагами; вздохнул:

— Ну зачем ты так?.. я же просто хотел… С тобой всё в порядке? Подожди, сейчас настрою. Ева!

Не переставая крутить колесико, обернулся через плечо:

— Ты что, знала кого-нибудь из них?

Коротко, почти без гласной:

— Да.

— Понятно.

Что ему может быть понятно?! Эва пересела с подлокотника в кресло, оно было еще теплое, и она поморщилась, подтянув колени к подбородку. Красс возился слишком долго, в первый раз он настроил свой допотопный агрегат значительно быстрее. А ведь, если разобраться, ему вполне может быть понятно всё. Хорошо информированный претендент. Не столь важно, какой именно стороны.

Хотя не помешало бы выяснить.

— Красс.

— Да? — Он, наконец, отступил в сторону.

На экране, разумеется, уже крутился рекламный ролик. Да и вообще, похоже, это был какой-то другой канал.

— Как долго ты собираешься меня здесь продержать?

— Я тебя не держу, — он присел вполоборота на подлокотник. — Но в твоих интересах, Ева, пробыть здесь, на разработке, как можно дольше. Абсолютно безопасное место. Пожалуй, единственное в Срезе…

— Ты имеешь в виду всю разработку или конкретно этот закуток?

— Ева… На разработке заняты сотни людей. У меня двадцать шесть участков, ты представляешь себе, что это такое? Далеко не всем своим рабочим я могу доверять, как себе. Тем более что, сама понимаешь, задеты интересы патрона, и в случае чего какая тут, к черту, субординация… Я вынужден тебя прятать и от своих людей тоже. Так что…

— А сюда никто из твоих разработчиков не сунется в принципе? — Она усмехнулась. — Скажем, кофе попить…

— В корпус допускаются только бригадиры участков.

— Двадцать шесть человек.

Голубой глаз под мохнатой бровью иронически сузился:

— Вообще-то им есть чем заняться. И кофе ребята обычно пьют не здесь. Но в принципе ты, конечно, права, риск есть. Однако несравнимый с тем, если ты будешь бродить по разработке, заглядывая в шурфы… вся в белом.

— Выдай мне спецовку, я переоденусь.

— Это не проблема, — он перегнулся через подлокотник, заглянул ей в лицо. — Я угадал? Хочешь полазать по шурфам, как договаривалась тогда с Анхелем? Несмотря на… последние обстоятельства?

Она промолчала. Да, действительно, он чересчур многое понимает. Вести с ним беседу в этом направлении рискованно; конечно, всё равно придется, но не сейчас. Надо хоть немного прийти в себя. А пока — о другом, не менее важном:

— Обстоятельства… да, кстати. Красс, как оно было? Штурм… и вообще.

Он снова прищурил глаза. Понял, что она уходит от темы. Но не стал препятствовать:

— Штурм как штурм. С поправкой на энергетические особенности Среза, ты не поймешь. Короче, замкнули поле вкольцевую, вырубили всех, кто был в отеле, а потом методично, спокойно расстреляли террористов. Вот и всё.

— Зачем?

— Зачем расстреляли? Ты наивная, Ева. Потому что с трупами всегда проще, чем с живыми людьми. Мало ли чего они могли порассказать, эти чернявые ребятки… насчет того, кто их на такое надоумил.

— И кто?

Усмехнулся:

— Ты меня спрашиваешь? Простого разработчика?

Разработчика, а как же. Казалось, он сам смеется над своей хлипкой легендой. Или, наоборот, подтрунивает над ее, Эвы, нелепым недоверием к чистой правде.

Ладно. Теперь — как можно более равнодушное лицо:

— Если всё произошло так методично и спокойно… Откуда тогда пропавшие без вести? Девушка-фотограф и этот… телеведущий?

Кажется, получилось.

Красс поднялся и снова склонился над телевизором, гоняя колесико туда-сюда и тихонько поругиваясь себе под нос. Не оборачиваясь, пожал плечами:

— Ну, зато после штурма началась полная неразбериха. Оцепление рассыпалось, прорвались репортеры, родственники, зеваки дикими стаями, ну и медики, естественно, причем от конкурирующих клиник, полно драконов с логотипами топталось перед камерами… Короче, при желании запросто можно было пропасть.

— При желании?

— А что? Говорят, он по жизни редкостный бабник, этот Брадай.

— А-а.

Вот, собственно, и всё. Большего ей не узнать: ни от него, ни от кого-то другого. Что ж, вынесем пока за скобки; если хватит самообладания и сил. Должно хватить.

— Оставить? — Красс отодвинулся от экранчика с веселеньким видеоклипом.

Эва кивнула.

— Подвинься.

Он втиснулся рядом, обняв ее за плечи, вернее, пристроив у себя под мышкой, — словно вставил деталь механизма в соответствующее гнездо. Плотно, не пошевелишься. Претендент, удачно примеривший роль героя-спасателя и разжившийся на этом неограниченными полномочиями. На данный момент она во всем зависит от него, о чем он прекрасно знает. С этой зависимостью надо что-то делать. Срочно.

— Кстати, ты же не завтракала, правда?

— По-моему, уже скоро обед.

— Не учел, — он слегка нагнул голову, и борода щекотнула Эвину щеку. — Ладно, обед скоро будет. Доставка в корпус. Правда, на одного, но я…

— Ничего, поделимся.

— Я тоже так думаю. После обеда отлучусь ненадолго, надо покрутиться среди ребят, чтобы не было лишних вопросов. Заодно принесу тебе спецовку со склада. А как закончится вечерняя смена, пойдем гулять.

— Куда?

— Куда ты хотела. На экскурсию по разработке.

В его объятиях — сухой мускусный запах и потрескивание тезеллитовых искр в волосах — становилось всё труднее дышать. Эва попыталась высвободиться; разумеется, ничего не вышло. Слишком четко, плотно пригнанная деталь чужого механизма…

— Подберем впечатляющий шурф, древний, колониальных времен. Как ты заказывала.

— Я заказывала? Кому?

— Не мне, так Питу Анхелю, какая разница. И желательно с отражалкой, верно?

Ей вроде бы удалось отодвинуться от него на самый край кресла:

— Что?

— С оптиграфической аномалией, — спиной почувствовала его ироническую улыбку. — Можно устроить. У нас на разработке есть всё.

Он попытался снова притянуть ее к себе, но Эва не далась, встала рывком, опять сбив резким движением настройку хлипкой антенны. Красс чертыхнулся, протянул руку через подлокотник и выключил телевизор. Эва обернулась: искорки ехидной усмешки по-прежнему прятались в его бороде.

— Договорились?

Пожала плечами:

— Договорились.

…Он ушел. Предварительно занес и оставил на тумбочке запечатанный фаст-фудовский пакет; поделился, и не сказать чтобы нечестно. Эва медленно пережевывала сандвич, многослойный и основательный, рассчитанный на полное насыщение здорового мужчины-разработчика. Который, без сомнения, перекусит где-нибудь в другом месте. И который дал ей непозволительно много — несколько часов — на размышление.

То, что он ей предложил, больше всего похоже на приглашение в ловушку. Откровенное, без особой маскировки — что неправильно, поскольку идет в разрез с основными законами игры. Тот, другой, работал гораздо тоньше… и еще вопрос, кто из них большего достиг. С какой стороны посмотреть.

Нервно усмехнулась, отпила газировки из закрытого стакана, продырявленного сверху трубочкой. Претенденты, до сих пор утомлявшие однообразием тактики, вдруг резко свернули в разные стороны. Панибратская откровенность нараспашку — и рафинированная загадка, инкогнито в чистом виде. Хозяин каморки с тумбочкой и раскладным креслом — и призрак, растворившийся в ничто.

Кстати, может быть, удастся узнать о нем что-нибудь еще.

Отложив полсандвича, она включила телевизор и на удивление легко настроила изображение; даже странно, что Красс так долго возился каждый раз с этим колесиком. Подкрутила звук и вспрыгнула с ногами в кресло.

Минут десять ничего интересного на крошечном экранчике не происходило. Эва успела дожевать сандвич и допить воду, когда, наконец, соизволил начаться выпуск новостей. Тех же самых. Вялых, вчерашних по сути. Всё те же имена и цифры бегущей строкой. Выступление эксперта по экстремистским движениям, речь которого показалась бы умной, если б ничего не знать… И последнее:

— Наш корреспондент посетил в больнице бывших заложников, пострадавших в результате теракта. Подробности в сюжете.

Сюжет длился не больше минуты. Следующие полчаса Эва просидела неподвижно, не в силах протянуть руку, чтобы избавиться от пестроты и щебета рекламы. Увиденное не заключало в себе ни малейшей информации, напрямую связанной с тем главным, что было необходимо всерьез и немедленно обдумать…

И тем не менее, это меняло всё.

* * *

Ты не приехал. Впрочем, я так и знала. С тех пор, как увидела у Мишиной секретарши приглашение для тебя. Точно такое же, как для всех остальных. На стандартной открытке с золотым тиснением. Официальный текст, отпечатанный в Исходнике, и в специальной графе — секретаршиным почерком с завитушками: полковнику Николасу Роверте. И небрежный Мишин росчерк внизу.

А меня он даже не попросил подписать. Не знаю, согласилась ли бы я. Но Миша не предложил, и… Я не стала заговаривать с ним. об этом. Может, надо было? Папа?!

А так — мне скорее понравилось. Конечно, очень устала с непривычки, зато впервые за последние два года — море впечатлений, разговоров, лиц, шуток, развлечений, танцев, конкурсов, игр, фейерверков… Оказалось, что Миша потрясающе умеет организовывать праздники. Все гости, включая аристократов и миллионеров из Исходника, выражали свое восхищение — искренне! — я бы заметила, если б нет. О каком-то провинциальном уровне и речи быть не могло. И, знаешь, у меня и вправду оказалось самое красивое платье!

Когда объявили драконьи состязания, и гости высыпали на внешнюю галерею замка, я улизнула и поднялась в детскую. Уверенная, что Коленька уже спит, а спящий он похож на лунный лучик — такой сияющий, прозрачный, нездешний мальчик… Но он не спал. И няни в комнате не было.

Был Мшиа. Он держал Коленьку на руках у сводчатого окна с витражом, и огни фейерверка сверкали сквозь цветные стекла, а драконы носились туда-сюда, и чешуя переливалась, и всё это было так потрясающе красиво, что я тоже прильнула лицом к витражу, и Миша обнял меня за плечи. Вот так мы смотрели в окно все трое, и он шептал: это всё наше, наше… Коленька тихонько смеялся. Понимал. А мне хотелось одного: чтобы вот так — навсегда.

Несправедливо, что праздники всегда кончаются. Но еще несправедливее то, что раньше их у меня вовсе не было.

Наутро Миша улетел раньше, чем я проснулась. И все-таки я твердо решила: теперь всё будет по-другому. Срез — наш; замечательно, я согласна. Но отныне мы будем вместе решать, что нам с ним. делать. У нас получится, мы же любим друг друга. Надо только поговорить с Мишей откровенно, дать ему понять: я — с ним, за него.

Против тебя?..

…Время и место для разговора я выбрала заранее. Правда, пришлось подождать почти неделю: Миша, оказывается, снова летал в экспедицию. А как только вернулся, разумеется, первым делом поднялся в драконьи покои.

Я тоже поднялась.

Драго — мой самый старый, лучший и, если разобраться, единственный друг. А Драми еще слишком маленький… да и какие секреты могут быть у Миши от себя самого?

Когда я вошла, Миша его тестировал. Какие-то датчики на висках, записывающее устройство на тезеллитовом аккумуляторе, который сам по себе вдвое массивнее собственно прибора, и вопросы один за другим, сплошным текстом, так что у меня самой через пять минут голова пошла кругом. Бедный ребенок. Посмотрела на Драго и поняла, что он тоже так думает.

Знаешь, я чуть было не ушла. И всё так и осталось бы, как было. Но Миша, не прекращая работы, сделал мне знак: не уходи. Еще немножко.

Закончил и улыбнулся. Я давно не видела его таким — веселым, довольным и разговорчивым. Спросила, как экспедиция. Он ответил: замечательно. Теория Множественных срезов подтверждается на все сто, осталось слегка подтянуть техническую часть — и можно будет говорить о Ресурсе уже не умозрительно, а вполне реально, как об Исходнике или Срезе. Увидел мои недоуменные глаза и рассмеялся: глупышка ты моя…

Какая же я глупышка, папа, если он сам всё от меня скрывал?!

Я, конечно, сдержалась, не стала ему об этом говорить. А он посмеялся еще, обнял меня и вдруг спросил: хочешь, полетим в Пещеру привидений?

Я сказала: хочу. И больше ничего, чтобы не сглазить, не сбить.

Потом мы заговорили о празднике. Драго вспомнил шестнадцатый Новый год, когда мы тоже пробовали сделать что-то подобное, он даже в спячку не впал вовремя, а потом жалел. И как тогда вместо салюта над морем получились искры и шипение. Хохотали все, даже Драми, хоть его и замучили донельзя тестами. А потом все начали делиться впечатлениями, и у него стало точно такое же выражение лица, как у Коленьки, когда мы смотрели на фейерверк… И я его поцеловала, впервые после инициации, а до нее Драго и подходить к нему близко не разрешал, так что вообще впервые. Драконий ребенок, прелестный и замечательный. А вовсе не маленькое чудовище, как я сама себе выдумала. Действительно, глупышка.

Затем мы с Мишей, конечно, пошли к сыну. Но Коленька только-только заснул, и пришлось сразу выйти на цыпочках. Зато мы проговорили весь вечер. Обо всем. Наконец-то.

А уже перед сном Миша вдруг попросил: Эва, только, пожалуйста, не пиши об этом отцу. Я изумилась, ведь мы же с тобой давно не… И он сказал: я знаю, что ты всё равно ему пишешь. Пиши, если тебе так легче. Но об этом — не надо.

Хорошо, не буду.

Странно вообще-то, что он так сказал.

Эва Анчарова,

03.04.20.

ГЛАВА II

В голове всё еще слегка шумело после вчерашнего укола. Они сначала укололи, а потом начали расспрашивать и выяснили, что воздействию кольцевого замыкания он не подвергался. Но сказали, всё равно не повредит. И сегодня с утра отпустили на все четыре стороны под расписку: он, Бакунин Анатолий Владиславович, претензий к медперсоналу клиники не имеет и за свое здоровье несет ответственность сам. Хотя, по правде говоря, уже слово «ответственность» как таковое нагружало по самое не могу. За что бы то ни было. Отстаньте, задолбали.

Народу на набережной тусовалось раза в три меньше, чем пару дней назад, половина сувенирных и туристических лотков свернулась, пляжи выглядели полупустыми. Народ разбегался прочь из Среза, и правильно делал. То есть в другое время и в другой ситуации Толик непременно вспомнил бы крыс. Но сейчас он и сам был бы не прочь присоединиться. Если б только достать где-нибудь денег на телепорт…

Поднял мобилку, висящую на шее, ввел всё тот же номер. Услышал вдохновляющие длинные гудки. Целых десять. Потом телефон поинтересовался, не повторить ли звонок. Толик повторил. Естественно, без толку.

Прищурился против солнца, прогоняя из воображения картинки, самой безобидной из которых была одинокая мобилка, закатившаяся в угол вестибюля в опечатанном отеле, а самой издевательской — презрительный взгляд искоса на определитель номера. Ну ее нафиг. И вообще, надо было оставаться в больнице. Там хотя бы кормили.

Бодренький дракон у парапета предложил воздушную прогулку-экстрим с экскурсионным сопровождением. Толик его послал. Дракон, похоже, обиделся.

Следовало срочно придумать, как жить дальше. Не в широком смысле, не на перспективу. Он уже попробовал было, лежа на больничной койке: всё, хватит, никакой больше экстремальной журналистики, переквалифицироваться на культурку, книжки-презентации, полный отстой, мрак и депресняк во цвете лет… Нет, сейчас он имел в виду программу-минимум, хотя бы на сегодня.

Вернуться в кемпинг? Припоминалось, будто в заднем кармане костюмных брюк, тех самых, что он ни разу не надел по причине смены имиджа, но по инерции всё же захватил с собой, лежит двадцатка. Или даже полтинник — чем дольше Толик размышлял, тем сильнее склонялся к последнему варианту. Разумеется, в Срезе это не деньги. Но перекусить на них можно, а если хот-догами на набережной, то и несколько раз. А тем временем, глядишь, и Машка соизволит взять трубку или сама как-нибудь объявится. Если только…

Дальше думать в этом направлении не хотелось. Напрягало, вызывало чувство стремного дискомфорта, вроде плавок, трущих в паху. Как будто он что-то сделал не так. Что-то, дающее ей теперь право… словом, пофиг. В принципе, можно обойтись и без нее.

На полтинник, завалявшийся в штанах, лучше всего заказать сеанс телепорт-связи с Исходником. В конце концов, предки просили его позванивать — робко так, без особой надежды. Самое время. Для чего, спрашивается, еще нужны родители, как не для помощи в случае финансовых затруднений?

Хотя, конечно, тоже стремно. Разве что самый последний, пожарный вариант.

А если — он шел, барабаня пальцами по парапету, и кисть руки словно бы догоняла хозяина собственными тонкими лапками — если попросить о помощи ее, объект? Бывший объект, если уж на то пошло; окучивать ее и дальше он не стал бы ни за какие коврижки. Но вообще брать деньги у престарелой любовницы — в этом присутствует нечто концептуальное и вызывающе-стильное. Правда, она не совсем престарелая и, если по-честному, не совсем любовница… впрочем, мелкие детали Толик всегда предпочитал опускать. Хуже было другое. Он понятия не имел, где ее разыскивать.

До сих пор эта простая мысль как-то не приходила в голову. Объект являлась на свидания не сказать чтобы пунктуально, однако являлась, что он, разумеется, принимал как должное. Но она ни разу не позволила ему ее проводить. Не говорила, насколько Толик мог припомнить, в каком отеле живет. И главное, что в свое время вызвало его невысказанное, но глубокое презрение — у нее не было мобильного телефона.

Они должны были встретиться на набережной вчера в восемь. Блин, вчера в восемь он бы многое отдал, чтобы больше никогда в жизни не слышать эту отстойную фамилию — Роверта. Не иметь ничего общего с ублюдочной возней вокруг наследства пронафталиненного полковника. Потому что — фуфло и туфта. Ничего такого, ради чего стоило бы еще раз ткнуться носом в цветочный ковер пополам с пылью.

Нашли идиота. Уж лучше — презентации, культурка…

На этом месте, как и вчера, стало тоскливо. Взялся за мобилку. Или нет смысла?

И вдруг она зазвонила прямо у него в руках. Это было так неожиданно — будто зашипело и зашевелилось чучело ядовитой змеи, — что Толик выронил трубку из рук, и она, совершив в воздухе параболу на шнурке, чувствительно саданула по ребрам. Машка?!

Впрочем, поднося трубу к уху, он уже прекрасно понимал, кто звонит.

— Здравствуйте, господин Бакунин.

— Нафига? — огрызнулся он. — Вы уже всех замочили. И до сих пор недовольны?

— Во-первых, не всех, — добродушно отозвался голос. — Вы, например, живы, и это радует. Во-вторых, не мы, но доказывать что-либо еще и вам я не собираюсь. А в-третьих, прежде, чем сморозить следующую глупость, сосчитайте, пожалуйста, до десяти.

Толик сосчитал. Успел подумать злорадно: мобилка вот-вот накроется, а подзаряжать ее негде. Может быть, тогда они оставят его в покое?

Звонивший тоже выдержал паузу. И как раз по счету «десять» спросил:

— Кстати, вы уже получили гонорар?

Хотелось внятно пояснить козлу, куда именно он может свой долбаный гонорар засунуть. Но вслух сказалось почему-то другое:

— Как? У меня же карточки нет.

— Идете в местное отделение «Срез-банка», предъявляете документ. Всё равно какой, но желательно с фотографией. И визу. Карточку вам оформят на месте, но можете всё забрать в кассе наличными. Понятно?

— Да.

Толик сглотнул. Навстречу шла девчонка, пигалица, чем-то похожая на Машку, она широко разевала рот, с трудом засовывая туда многослойный сандвич. Нет, в больнице кормили совсем неплохо. Но давным-давно, в восемь утра…

Девчонка прошла мимо, резанув острым запахом жареного и специй, и тут до Толика дошло, что разговор не окончен. А если быть совсем уж точным, только начинается.

— …вы меня слушаете? Ладно, я повторю.

— Не надо, — выдавил он. — Я не хочу больше. Я даже не знаю, где она. Я…

— Какие вы все одинаковые, — по голосу было слышно, что человек поморщился. — Где-где… тоже мне, проблема. Получите деньги, пообедаете в хорошем ресторане, сегодняшний день целиком и полностью в вашем распоряжении, отдыхайте. А завтра с утра отправитесь в клинику, не ту, куда отвезли вас, а в центральную, «Медик-люкс». Конечно, можете выспаться, но особенно не затягивайте. Договорились?

Толик вздохнул, снова сглатывая слюну:

— Да.

— И не вздумайте делать глупости, Бакунин. Всё гораздо серьезнее, чем вы думаете. Если раньше вы были, так сказать, подстраховочным вариантом… ладно, об этом вам знать необязательно, — голос кратко усмехнулся. — Расписывать, что может случиться, если вас потянет на самодеятельность, тоже не буду. Вы юноша с воображением.

Воображение не заставило себя долго ждать. Толик закусил губу, прогоняя услужливые картинки, какими они с Длинным любили иллюстрировать на сайте материалы наподобие статей о концептуальном антигуманизме или хит-параде извращений. А всё из-за Машки, с тоскливой злобой подумал он. Если б она не пропала, он бы давно — еще вчера вечером — смылся в Исходник.

Впрочем, эти достали бы и там.

— Надеюсь, мы понимаем друг друга?

В который раз выдавил:

— Да.

— Замечательно. В клинике попросите провести вас к пострадавшему Сергею Старченко. Ваш давний знакомый, если не ошибаюсь.

— Так он жив?!

Это известие потрясло. Неизвестно почему, но Толику и не пришло в голову анализировать. Его бросило, словно на качелях, от тоски и злости — в радость и эйфорию, будто после затяжки травой. Чужой, по сути, пацан, за которым он упорно следил в Исходнике и Срезе, с которым едва успел мимолетно познакомиться и катастрофически не успел поговорить о важном… Так он жив! Черт возьми, да чудику в трубке достаточно было просто сказать об этом. Он, Толик, побежал бы в больницу без всякого гонорара и тем более угроз.

— Не затягивайте, — мягко повторил человек. Как если бы не приказывал, а давал дружеский совет.

— Хорошо, — заторопился Толик. — Скажите, а…

Вдруг оказалось, что у него имеется масса вопросов к своему, как бы помягче выразиться, грантодателю, один важнее другого. Тем более неожиданными и нелепыми показались дробные гудки в трубке. Некоторое время он смотрел на нее ошалело, будто не знал, что это такое. По крайней мере, такое впечатление явно складывалось у проходивших мимо барышень, каждая из которых до упора сворачивала шею в Толикову сторону.

Только через пару минут он сообразил, зачем до сих пор держит мобилку в руках. Машка. Но совсем по другому поводу. Что она говорила тогда? — кажется, просила найти ее, Эву Роверта, утверждая, будто террористы… черт, нифига он толком не запомнил. Длинные гудки подгоняли мысли, словно трудолюбивых, но тормознутых (после укола, не надо ля-ля!) сельскохозяйственных животных. Осталось совсем немного, чтобы собрать воедино четкую картинку, где встанут на свои места и Лиловый полковник, и анонимные грантодатели. А когда он, Толик, будет всё знать, то сумеет взять верх над ситуацией. Он по-любому что-нибудь придумает.

Итак, план действий. В обратном порядке, что не лишено концептуальности. Свидание с объектом, которое ему гарантированно устроят — это три. Но предварительно переговорить, наконец, со Старом — это два. И во-первых… Машка, да возьми же трубку, ну что тебе стоит?!

Мобилка поинтересовалась, не повторить ли звонок.

И тут же разрядилась с мелодичной трелью.

* * *

— Хорошо, оформляем выписку, — сказала узкоглазая женщина-врач. — Завтра до обеда будет готова.

— Как это завтра?! — возмутился отец. — Я прибыл из Исходника забрать дочь! У меня однодневная виза!

— Сожалею, но таковы правила клиники.

Отец побагровел и раскрыл рот, и уж она-то знала, что он его не закроет, пока не выскажет свое мнение по поводу не только клиники, ее правил и расценок, но и всей инфраструктуры Среза включительно с обслугой телепорта и такси-драконами. Как всегда. Как скучно и стыдно.

Отвернулась к окну. Потом снова посмотрела на отца и докторшу. Та улыбалась, кивала и, разумеется, стояла непробиваемой стеной. У нее, Кати, так не получится — когда папа, уже дома, начнет рассказывать ей лично, что он думает о телевидении вообще и реалити-шоу в частности, о косметике и коротких юбках, о мамином давлении и позоре перед соседями, ну, и о международном терроризме пару слов. Она, как всегда, попробует что-то ему доказывать, сорвется, заплачет, вмешается мама… нет.

Как всегда больше не будет.

Закусила губу и несколько раз повторила, прижавшись лбом к оконной раме: никакого Исходника. Никуда она не уедет. Пока Сережа здесь… никуда и ни за что. Ни за что. Никуда. И она не передумает.

Мешала оправа очков, новых, принесенных отцом. Катя стянула их, взявшись пальцами прямо за стекла. Стилистка с телевидения, помнится, обещала помочь подобрать линзы: «В твоем цвете, но поярче, будет самый писк. С волосами ничего не давай делать, тут всего-то подровнять слегка, мелирование такое легонькое и холодную волну еще можно, больше ничего, а то ведь сожгут на корню!.. Людка, ты видела, какая фактурная у нас новая девочка? Одно удовольствие работать. Сюда кладем тон посветлее, укорачиваем носик, а губки, наоборот…»

Выпрямилась, взглянула под углом в оконное стекло. Зыбкое, нечеткое отражение, особенно если смотреть без очков. Даже синяк можно при желании не заметить…

Главное — поверить, что это действительно было. Вернее, могло быть. И не с кем-нибудь, а с ней. Ее, Катю Андрееву, увидели бы весь Срез и весь Исходник. Учителя и одноклассники, родители и соседи, все-все!.. Увидели бы и поняли, наконец, какая она — на самом деле. И больше никто на свете не посмел бы назвать ее Дылдой.

И Сережа.

Сережа. Боже мой, а она еще обижалась на него, дулась совершенно по-детски: ну как он мог повесить на нее тяжеленную сумку?.. не купить мороженое?.. ни разу не пойти вместе купаться?! Глупости, мелкие девчачьи придирки. Она хотела — всё и сразу, романтическое путешествие с первым поцелуем прямо на выходе из телепорта. Напридумывала себе: лунная дорожка на море, красное вино в бокалах, и свечи, и запах магнолий, и прочая романтическая ерунда. А он — не такой. Может быть, не все понимающий с полуслова, иногда грубоватый или равнодушный на вид… Но он, не раздумывая, бросился грудью на автоматные очереди. Чтобы ее спасти.

Ее — или Марисабель?!

И опять затрясло, обожгло изнутри, брызнуло из глаз. Она прикусила губу, обняла вздрагивающие плечи, уткнулась лицом в стену, — взять себя в руки, успокоиться, пока папа, слава богу, отвлекает докторшу. А то ведь снова вкатят укол, после которого не очень-то выйдешь даже в коридор. А нужно — в соседнее крыло, да еще и пройти мимо поста, где ее, наверное, хорошо запомнили сегодня утром… Не надо про Марисабель. Тут уже ничего не изменишь. И она, Катя, ни в чем не виновата. Ни в чем.

Потому что она не могла иначе. Есть вещи, с которыми невозможно смириться. Когда у кого-то красные чулки и тонкая сигарета, а у кого-то очки на длинном носу. Когда одна Марисабель, а другая — Дылда. И так изо дня в день, всю жизнь! Она всегда, чуть ли не с восьмого класса, строила ему глазки, перекидывала ногу на ногу и назад, округляла накрашенный ротик — эта дура, которая не могла связать двух слов у доски и, кажется, так и не исправила двойку по физике… стоп. Нельзя. Спокойно… еще спокойнее. Вытереть слезы и как-нибудь незаметно высморкаться. Не думать.

Сережа не мог. Он никогда не велся на ее дешевые штучки, вычитанные из глянцевых журналов для проституток. Или?..

Когда она, наконец, перестанет во всем на свете сомневаться?! Постоянно прикидывать за и против, и передумывать, и менять решения в зависимости от чего-то зыбкого и недоказанного, возможно, и не существующего на самом деле… когда?

Просто она близорукая — во всех смыслах этого слова, мерзкого, словно слизь на растопыренных пальцах. Она полностью теряет контроль над происходящим рядом, в двух шагах, как только снимает очки. Без очков она оказалась не в состоянии даже отличить реальную жизнь от реалити-шоу. И Сережа не должен узнать, что она успела натворить еще — без очков…

— Катерина!.. Я к кому обращаюсь?!

Обернулась, опять поправляя оправу на переносице:

— Что, папа?

— Собирайся. Мы уезжаем немедленно. Я не собираюсь платить еще за сутки в этом жульническом заведении только потому, что…

— Я же вам говорила, медицинскую помощь жертвам теракта в полном объеме финансирует господин Фроммштейн и группа «Блиц», — очень спокойно, будто ребенку, напомнила врач.

— Я, слава богу, пока не нуждаюсь в благотворительности. Катя моя дочь, а не этого… как его…

— В таком случае вам не должно быть безразлично состояние здоровья девочки. Лично я посоветовала бы вам оставить ее в клинике еще на несколько дней. Но если вы настаиваете на выписке, то завтра к обеду…

Беседа совершила полный круг. И, судя по истерическим взлетам в голосе отца, он был готов еще не на один такой же. Врач разговаривала всё так же ровно и терпеливо, однако уже поглядывала на часы. А если она все-таки сдастся, заставит его написать какую-нибудь расписку, и…?!

Катя на невидимый шаг пододвинулась ближе к кровати. Искоса проверила расстояние до подушки: не промахнуться бы. И, придерживая за локоть сломанную руку, осторожно рухнула на спину. Причем таки зацепилась за что-то твердое затылком.

Но в общем всё прошло настолько гладко, что даже удивительно: у нее, тотально невезучей, впервые в жизни решившейся испробовать приемчик из арсенала… неважно чьего — получилось! Забегали, зашумели, затарабанили наперебой медицинскими терминами. Отца, пришибленно умолкшего на полуслове, вытурили из палаты, и он почти не пробовал сопротивляться. Под нос сунули мерзко пахнущую гадость, чьи-то пальцы обхватили запястье здоровой руки, и Катя, перепугавшись — укол?! — открыла глаза. Встретилась взглядом с раскосой докторшей; та беззвучно шевелила губами, маленькими и пухлыми, вырезанными сердечком. Сердечко улыбнулось. Понимающе и, пожалуй, заговорщически.

И она рискнула:

— Скажите, пожалуйста… Сергей Старченко. Который в реанимации. Как он?..

Врач досчитала пульс до конца минуты. Нахмурилась. Начала считать заново. Катя и сама слышала его — все быстрее, быстрее, словно поезд, удаляющийся от перрона… Почему она не отвечает?! Еще быстрее! И внакладку, не в такт, совсем неслышно:

— Он… всё?

— То есть? — Врач отняла руку. — Состояние стабильно тяжелое. В общее отделение пока не переводим, может быть, завтра.

— Спасибо…

Выдохнула легко, будто колечко дыма с кончика длинной сигареты… прикусила язык. Докторша смотрела как-то странно, сузив глаза настолько, что там, казалось, вообще не осталось щели для взгляда. Катя поежилась.

— Еще раз увижу возле реанимации — сдам на руки отцу, — отчеканила врач.

И вышла из палаты.

…А что еще оставалось делать?

Стояла тишина, мягкая и чуть пружинистая, как медицинская вата, с тем же еле уловимым лекарственным запахом. Мертвый час. Катя выглянула в коридор — правда пусто или кажется? — и тихо, по стеночке выскользнула наружу. А с другой стороны, разве она не ходячая больная? В этом крыле, пожалуй, можно смело передвигаться в любом направлении. Да и узкоглазая докторша наверняка уже сменилась с дежурства.

Вышла на середину коридора и зашагала вперед широким гренадерским шагом. Спохватилась: выпрямила спину, расправила плечи и ступила от бедра, стараясь поточнее вспомнить, как учила ставить носок хореограф из съемочной группы… хотя какая разница? Состояние стабильно тяжелое. Он, конечно, лежит. И вряд ли встретится ей в коридоре.

Всё равно. Она — почти звезда, пускай со сломанной рукой и подбитым глазом, но зато, что принципиально, без очков. Она чуть-чуть было ею не стала. И стала бы, запросто победив их всех на том реалити-шоу. И Марисабель.

Вот так. Получилось. Без малейшей дрожи во внутреннем голосе.

Впереди маячили двери с рифленым стеклом; странно, вроде же не было никаких дверей, был сквозной проход в другое крыло. Еще не подойдя и не дернув за ручку, Катя заподозрила, что дверь может быть и заперта. Так оно, естественно, и оказалось.

С минуту она топталась на месте. Вернуться в палату и ждать завтрашнего утра? Вот так просто лежать на кровати и ждать — в пустоте, напряженной и колкой, как тезеллитовое поле? И еще неизвестно, что будет завтра. Даже с ней самой. А с Сережей?!

Перпендикулярно к запертой двери в стене имелась еще одна, двустворчатая, с зеленой надписью «выход» сверху. Катя приоткрыла левую створку: ступеньки. А если спуститься вниз, на первый этаж, пройти по вестибюлю, найти еще одну лестницу?.. Вообще-то она категорически не ориентировалась на местности, особенно в сложных постройках. Но в крайнем случае можно будет у кого-то спросить. Придумать, будто она пошла на процедуры и заблудилась… ну, что-нибудь.

Больничные тапочки захлопали по ступенькам весело и гулко, словно аплодисменты в пустом цирке. Она лихо преодолела полтора пролета, потом сообразила, что спускается в подвал, и вернулась на пролет вверх. Двустворчатые двери были закрыты неплотно, и сквозь щель Катя оглядела видимую часть вестибюля. Монстера, китайская роза, окно, пуфики, пусто. Пришло в голову, что именно здесь, в вестибюле, может отсиживаться отец, и даже скорее всего. Но осмотреть из укрытия всё помещение никак не получалось, приходилось рисковать.

Приоткрыла створку. И храбро — не передумать, не отступить! — шагнула вперед.

— Ну ни фига себе!

— Какие люди — без охраны…

— Привет, Дылда.

В первый момент ее сотряс испуг. Нервная реакция — на внезапные голоса, на три темные фигуры против света, на чью-то руку на плече… Рука, впрочем, от резкого движения тут же убралась, будто турнули наглого кота. Лица одноклассников постепенно сфокусировались, приобрели очертания, знакомые и банальные, словно обложка задачника по физике. Ну да, конечно. Они с Сережей как-то встретили эту троицу на набережной…

— Не знал, что тебя тоже сюда положили, — сказал Бейсик.

— А мы к Стару, — встрял Воробей. — Только нас к нему не пускают. Типа кто вы, мол, такие…

— Козлы, — бросил Открывачка.

— Сережа в реанимации, — сухо сообщила она. — Туда действительно нельзя.

Хоть бы до них дошло, что здесь нечего ловить, что надо разворачиваться на сто восемьдесят градусов и топать, откуда пришли… Они стояли полукругом, загораживая проход в вестибюль, да и куда она, собственно, могла пройти, пока эти трое здесь торчат? Но раздражали они, пожалуй, не поэтому.

Они были — прежние. Из прошлой жизни, которую она зачеркнула раз и навсегда, без права усомниться и передумать. Но любые судьбоносные решения набирают силу только тогда, когда обнародованы, донесены до всех и каждого. А пока все и каждый не поставлены перед упрямым фактом и даже не подозревают о его существовании, решения как бы и нет. Зато есть путь назад, удобный, завлекательный. И никто ничего не заметит. Назвал же ее Бейсик Дылдой. И она, кажется, кивнула в ответ.

— Что у тебя с рукой? — спросил он. — И с физи… с лицом?

Выпрямилась, развернула плечи. Самое время. Пускай начинают понимать:

— Меня ударил террорист. После того, как я его хлестнула плеткой по морде. Рассекла до крови.

Открывачка среагировал быстрее всех:

— Ну ни фига себе.

Воробей присвистнул. Бейсик шагнул вперед и оглядел ее в упор и вверх, от груди до макушки, а затем скользнул взглядом вниз, к тапочкам. Усмехнулся:

— Ну ты даешь, Андреева. Если, конечно, не сочиняешь. А рука?

Она не сочиняла, и в этом была ее сила, абсолютное превосходство над ними. Не опуская гордой головы, грустно вздохнула:

— Руку сломала по-глупому, упала неудачно. Когда цивилы замкнули поле.

Открывачка заржал как-то странно, негромко, без особого веселья. То ли хихикнул, то ли всхлипнул Воробей. Бейсик бросил коротко, угрюмо:

— Заткнитесь.

Вообще, он был сегодня сам на себя не похож, с большим опозданием заметила Катя. Слегка пришибленный, а главное — слишком простой, без обычных своих заморочек, подколок, двусмысленностей. Всего лишь ушастый пацан мелкого роста. Не из тех, кто способен устроить короткое замыкание под учительским столом…

Взглянула на него пристальнее, с нарождающимся подозрением. Да нет, так не бывает. Или?..

— Короче, — сказал Открывачка. — Мы что, зря перлись? Где эта хренова реанимация?

— Правда, Катька, — поддержал Воробей. — Покажи.

Они смотрели на нее снизу вверх. Во всех смыслах.

И самое обидное было то, что насладиться своим превосходством, долгожданным, достигнутым немалой кровью, — никак не получалось. Слишком близко подступило неотложное, требующее от нее немедленных и решительных усилий: нейтрализовать, обезвредить, не пустить их к нему! Зачем он им?.. кто они вообще такие?!

— Говорят вам, туда нельзя, — пробормотала она, чувствуя, что просто отказать в помощи мало, эти трое прорвутся и сами. А затем и окончательно сдала позиции, ударившись в откровенное вранье: — И я не знаю, где он. Я там не была.

— Да ну, — ухмыльнулся Бейсик.

На мгновение он стал прежним, тем, кто знает на порядок больше других и уже сделал из этой информации нужные выводы. Катя поежилась, трогая здоровой рукой переносицу. Накатывало чувство беспомощности, такое знакомое, из якобы навсегда зачеркнутого прошлого, когда то снимаешь очки, то снова надеваешь, но от этого ничего не меняется…

— …Стар-чен-ко. Сергей.

Возможно, разговор за спиной, у регистрационной стойки, звучал и раньше, но Катя услышала его только теперь, зацепившись за внезапное Сережино имя. Пацаны, видимо, тоже: обернулись они, все трое, синхронно с ней. Но в первый момент никто из них не понял, не узнал. И она, Катя, тоже.

Женщина в белом костюме облокотилась на стойку, заглядывая в окошко. Стройные складки шелковых брюк, плавная линия талии, черный завиток над смуглой шеей, выбившийся из гладкой прически. И голос — совершенно потрясающий, низкий с томной хрипотцой, какую так старательно пыталась изображать бедная Марисабель…

— Разумеется, вот мои документы. Виза… подождите… кажется, забыла в отеле, неважно. Я понимаю, что это конфиденциальная информация, но по-человечески прошу вас пойти мне навстречу… Нет, не родственница. Я его учительница. Классный руководитель.

Они потрясенно молчали до тех пор, пока она не обернулась от окошка.

— Ну ни фига себе, — прошептал Открывачка.

А затем выдали хором, словно вышколенные первоклашки:

— Здравствуйте, Ева Николаевна.

Всё время прибывают какие-то новые люди. Странные. Я бы сказала, неприятные.

Миша говорит, иначе нельзя. Разворачивается промышленное производство, и требуется постоянный приток рабочих рук. А откуда их взять? Только из Исходника, причем из твоей страны, а она, как я понимаю, совсем маленькая, правда, папа? И речь уже не идет об авантюристах в хорошем смысле слова, которые составили первую волну разработчиков. Таких там, у тебя, больше не осталось; не будем уточнять, почему. Остались — в плохом. Люмпены. Шпана. Они к нам и едут. В Срезе их уже, наверное, тысячи.

Миша смеется. Советует поменьше вникать в производственный процесс, если мне неприятно. Ничего. Теперь, когда мы, наконец, вместе управляем Срезом, я не побоюсь и не побрезгую вникать во что бы то ни было.

Сегодня мы с ним опять облетали разработки. Они теперь расширились в несколько раз, половина плоскогорья перекопана, испещрена шурфами — правда, сверху их не очень-то видно из-за тезеллитового поля. Я летела не на Драго, на другом драконе, тоже инициированном и незнакомом; было неловко. Но Драго не любит разработок. Когда мы жили в поселке, он вообще старался не смотреть в ту сторону, а после каждого полета над шурфами у него заметно портилось настроение. Не знаю, почему. Когда я пыталась поговорить с ним на эту тему, он каждый раз переводил разговор на детей. Хитрый, знает, что перед этим маневром я не могу устоять.

А дети растут. Коленьке на днях исполнился годик — и вдруг он заговорил, обо всем сразу, иногда его трудно понять, и он повторяет по нескольку раз, чуть ли не по слогам, с досадой: ну мама, ну что же ты?! А Драми всегда его понимает. Когда они вместе гоняют по замку, это нечто. Счастье, если какой-нибудь тезеллитовый подсвечник останется на своем месте. Но замок пока не сожгли, тут достаточно прислуги, чтобы сразу восстанавливать произведенные разрушения. В море оба купаются до одури! Драго своего сына вытаскивает из воды просто: подлетает сверху, спускает лапы и подхватывает маленького под крылья — в такой позе дракончик совершенно беспомощен. С Коленькой куда сложнее…

Я отвлеклась, да? Писала же о разработках. Тут все-таки в основном работают те же люди, что и раньше. Лимиты (ударение на последний слог; Мишино словечко, я его раньше не слышала) пока совсем немного. В основном пришлых направляют на север, в глубь континента, где строятся промышленные предприятия различной специализации. Небольшие, ориентированные только на удовлетворение потребностей населения Среза, то есть, по сути, нашей семьи, обслуги и тех же разработчиков, — но ведь приходится начинать с нуля! Поэтому работы там очень много.

Для руководства Миша нанял специальных людей из Исходника: насколько я знаю, они иностранцы, какая-то промышленно-финансовая группа, не помню названия… ты-то в курсе, ведь международные договоры по Срезу ты подписываешь лично. Миша летал на ревизию несколько раз и, в принципе, остался доволен, а я вообще там не была. Мне само слово не нравится — промышленность. Как Драго — разработки. Я его где-то понимаю: конечно, эти выгрызенные пласты земли страшно уродуют наше побережье. Но для меня разработки — другое. В них вся наша с Мишей любовь. От ее зарождения, в той экспедиции, когда мне было лет пятнадцать… и до самого сегодня.

Сегодня мы с ним спускались в шурф. Я боялась! Еще немножко — и завизжала бы, как ошпаренный дракон, особенно когда сверху прошел какой-то разработчик, оступился, наверное, на краю, и каменное крошево посыпалось прямо на спину, за шиворот! Все-таки они очень смелые, ребята, которые здесь работают. Миша говорит, за всё время разработок в шурфах засыпало двух человек. Одного откопали… другого тоже, но уже на четвертый день…

Это он потом рассказал, когда мы выбрались на поверхность. А там, внизу, было так тихо и жарко, и воздух остро покалывал со всех сторон… Нет, папа, ничего подобного. Мы были слишком заняты. Искали оптиграфическую аномалию, с этого участка поступил сигнал. Нашли, но она оказалась слабая и не в резонансе, и Миша расстроился. Я считаю, напрасно. Если у нас есть Пещера привидений, где опыты продвигаются успешно, зачем искать что-то еще?

Миша признался, что хотел бы заниматься только этим. И не потому что Ресурс, а ради самого результата как такового. Знаешь, папа, я ему верю. Я прочла его монографию по теории Множественных срезов, неопубликованную, конечно. Масса цифр, целые страницы формул, но… Так пишут стихи. Или письма к любимой.

А я вот пишу тебе совсем по-другому. Не знаю даже, тебе я их пишу или себе самой. Скорее, думаю, второе, эти письма у меня — вроде дневника. Но иногда мне кажется, что когда-нибудь ты их прочтешь. И как будто каждая строчка пишется именно в расчете… то есть нет — в надежде…

Значит ли это, что я не могу быть до конца искренней?

Не знаю. Слишком сложно. Потом. До свидания.

Эва Анчарова,

21.04.20.

ГЛАВА III

Всё вроде бы осталось на своих местах, даже скомканная обертка от сандвича на тумбочке. Он аккуратист, непременно выбросил бы. Значит, его здесь не было. Вот и замечательно.

Эва включила телевизор, поставила варить кофе, устроилась с ногами в кресле. Все-таки она задержалась слишком рискованно, Красс мог вернуться с минуты на минуту. Важно, чтобы он не догадался об ее отлучке хотя бы сегодня. Разумеется, рано или поздно ему доложат о внеочередном пользовании канатной дорогой в рабочее время, да и женщину в белом на разработке вряд ли никто не заметил… но даже завтра это уже не будет иметь значения. Завтра с утра она будет в Сережиной палате независимо от чьего-либо мнения по данному поводу.

Однако сегодня он не должен ничего заподозрить.

Показывали какую-то шоу-викторину, причем с не самыми глупыми вопросами, Эва даже увлеклась. Кофеварка отключилась, запах наполнил каморку — слишком острый, свежий, пускай немного настоится. Тем более что кофе ей совершенно не хотелось.

— Скучаешь?

Она не напряглась, не повернула головы. Ответила безмятежно:

— Нет. Интересно. Иди сюда, может быть, ты знаешь. Художник, который расписал Понтийский храм?..

— Ева!..

Почувствовала его ладони у себя на плечах, положила сверху свои. Просто мужские руки на плечах; абстракция. Даже приятно.

— Я принес тебе спецовку, как ты просила. Переодевайся, и пойдем.

Эва обернулась:

— Уже?

— А что толку здесь сидеть? — Его глаза, как всегда, насмешливо щурились. — Да и темнеет как раз. Хотя ты права, сначала по кофейку. Нам с тобой сегодня практически не спать.

Всё шло правильно. Слишком правильно, что само по себе давало повод забеспокоиться, почуять подвох… или она все-таки перегибает палку? Если б он был претендентом, то, конечно, не оставил бы ее просто так, без присмотра. А снабдив соответствующим присмотром, отследив все ее перемещения… вот именно. Сделал бы вид, что ничего не знает. Тоже правильно.

Подогрела сваренный кофе — ужас, но не выплескивать же при Крассе в раковину полную кофеварку. Честное слово, лучше бы он вернулся на пять минут раньше нее и закатил бы что-нибудь на тему «Где ты была?!». В голосе, особенно на повышенных тонах, гораздо легче ловятся фальшивые ноты, чем в молчании. Оглянулась через плечо: Красс устроился в кресле и смотрел викторину с не меньшим интересом, чем она сама.

Спецовка лежала тут же, перекинутая через поручень. И где, скажите, переодеваться в этом закутке? Выходить в туалет?.. глупости. Ей давно не семнадцать. К тому же они с Крассом были вместе на пляже, катались на водных крыльях, а под костюмом у нее до сих пор надет тот же самый купальник.

Сначала все-таки разлила кофе по чашкам. Чтоб ему было чем занять руки.

…Когда они вышли из корпуса, уже действительно стемнело. Сначала показалось, что к этой темноте, глухой, клаустрофобной, будто внутри запаянного контейнера, глаза не смогут привыкнуть никогда, в принципе. Потом Эва, проморгавшись, все-таки уловила слабый абрис собственной ладони, а затем Красс включил фонарик-светонакопитель.

Ветровые установки работали, пожалуй, чуть слабее, чем днем, но дули без устали. Тезеллитовый «потолок» нависал над головами, словно грозовое небо без единой звезды, едва не касаясь Крассовой макушки, буйной, взбитой ветром, как гребень волны. Луч фонарика то по-собачьи скользил перед ними по дорожке, просвечивая насквозь взвесь каменного крошева, то поднимался, прыгал по сторонам, выхватывая из темени иногда зернистые, с гладкими шоколадными вкраплениями, склоны отвалов, иногда крепенький боровик башни в отдалении, порой ряды шурфов, издали похожих на спящую пасеку. Людей нигде не было видно, хотя, по идее, сейчас на разработке ночная смена. Наверное, они там, под землей.

— Красс.

Неудачно глотнула воздуха на вдохе, запершило в горле. В шурфе, скорее всего, придется надеть респиратор, пристегнутый к спецовке, и уже не поговоришь.

— Что, Ева? — Он легонько похлопал ее между лопатками.

— Далеко еще? Ведь нам нужен, я так поняла, конкретный шурф?

— Ты правильно поняла. Е-четыре на сто восьмом участке. Уже близко. Вон, — лучик взметнулся, описал дугу, но Эва ничего толком не разглядела. — Как для твоего интереса — лучше не придумаешь.

— Там работают люди?

— В Е-четвертом? Смеешься. Он заморожен с прошлого года. В октябре там пропали двое рабочих. Угодили в отражалку и не вернулись. И еще один…

— Что?

Его глаза насмешливо блеснули, отразив свет фонарика:

— Вернулся.

Она притормозила:

— И?..

Если он — претендент, уверенно ведущий ее в ловушку, то сейчас он соврет. Собственно, в этом случае он врет уже, нахально и складно, словно точной рукой надевает на крючок извивающегося червяка. Но сейчас он непременно проговорится. Не сумеет удержать за зубами слишком широкую для простого разработчика осведомленность. И тогда…

Что именно — тогда, она до сих пор представляла себе смутно. Но в авантюре подобного пошиба по определению нельзя ничего планировать заранее.

— И фиг, — отозвался Красс. — Никто этого парня больше не видел. Ни на разработке, ни в клинике, где наши ребята собрались было его навестить, ни в поселке. Такие дела.

Эва кивнула. Разумно. Чем больше туману, тем проще спрятать ложь. Тем более что и правда в данном контексте выглядела бы примерно так же: вряд ли Фроммштейн позволил бы случайно, по-глупому раскрыться невыгодной ему тайне, а сделать так, чтобы человека никто никогда не увидел, вполне в его компетенции. И даже, пожалуй, в стиле.

Попробуем зайти с другого конца:

— А ты там был?

— Я?

— Ты. Я имею в виду, после той истории.

— Честно?

Он снова посмеивался над ней с легкой ехидцей, небрежно под замаскированным превосходством. Как будто просчитывал все ее ходы на четверть часа вперед. Вздохнула и снова поперхнулась, закашлялась.

— Респиратор надень, — посоветовал Красс. — Уже, считай, пришли. Конечно, я туда лазил, само собой. Но, как бы получше выразиться, с переменным успехом.

— Не сработало?

Подставка была, пожалуй, слишком смелая; Эва усилием воли не смотрела на него в упор, стараясь при этом не упустить ни малейшего мимического движения, взгляда, шевеления губ. По его реакции на этот вопрос можно понять многое. Ну?!

Он как раз надевал респиратор. Обернулся: глухая маска. Всего-то. И снова очко в его пользу.

Карниз треугольной крыши над шурфом в нескольких шагах, казалось, нависал не выше, чем на уровне пояса. Но дорожка незаметно уходила вниз; Эва споткнулась на невидимой в пыли пологой ступеньке, — и когда они приблизились вплотную, осталось только чуть наклонить голову. Они вошли под крышу игрушечного теремка, и тут у Красса погас фонарик.

Если б не респиратор, она бы закричала. Абсолютная темнота — и бездонная дыра где-то здесь, под ногами. Шорох камней, сорвавшихся из-под подошвы, чтобы догнать чью-то спину… Резкий крен на краю, и уже ничто не важно, кроме всемирного тяготения, и ничто не спасет, кроме твердой руки на запястье… Миша?!.

Зажегся свет. Ровный, неяркий. Снизу.

Весьма цивилизованный шурф: ни единого камушка по всему периметру площадки, за край которой чуть-чуть выступает крыша, круглое отверстие посередине, идеально гладкие стены, освещенные несколькими рядами лампочек, гостеприимно уходят вниз. Полупрозрачная люлька подъемника, больше похожая на лифт в небоскребе. Красс шагнул туда, не отпуская Эвиного запястья; удобно, даже не надо подавать даме руку. Тем более что у дамы нет особого выбора.

По-прежнему держа ее за руку, Красс левой уверенно ввел программу на пульте в стене. Люлька плавно поползла вниз. На стенах, обшитых светлым покрытием-антистатиком, деликатно светились лампочки, воздух был безветренный и чистый, кондиционированный, открытые части тела покалывало совсем чуть-чуть, и Эва успела удивиться: зачем в таком вот шурфе нужны респираторы?

Красс подмигнул поверх маски. Насмешливо, как всегда… или ободряюще?

Внизу замаячило темное, и она опять удивилась: для дна что-то слишком уж неглубоко…

И тут они ухнули в сплошную пыльную взвесь. Эва зажмурилась и уже не открывала глаз до конца спуска, безвременного, словно телепорт.

Она даже не почувствовала остановки. Красс потянул за руку, и Эва неловко выпрыгнула из люльки, ощутив под ногами довольно крупные камни. Проморгалась. Изумленно покачала головой.

Тут, внизу, шурф был точно такой же, как во времена ее молодости, на заре разработок. Галерея, прорытая в породе, уходила в кромешную тьму: единственным источником света опять стал фонарик Красса, если не считать мерцания сверху, слабого, будто от звезд в туманную ночь. Никакого антистатического покрытия и тем более кондиционеров здесь не наблюдалось и близко. Жар сконденсировался, пыль не стояла столбом лишь из-за легкого движения воздуха: явно не ветроустановки, а просто сквозняк между соседними штольнями. Неужели рабочие и сейчас трудятся в таких условиях? Да нет, не может быть. Наверняка запустение связано с тем, что шурф законсервирован. Она вопросительно взглянула на Красса; тот пожал плечами и обвел пространство непонятным полукруговым жестом.

Затем он направил фонарик в темноту; лучик растворился, словно капелька крови в океанской воде. В этой дыре вполне реально пропасть без всякой оптиграфической аномалии, нервно усмехнулась Эва. Поправила респиратор. Вообще-то раньше рабочие, да и сами разработчики, прекрасно обходились без подобных штук. Маневр, призванный отсечь ее лишние вопросы?

Красс шагнул в темноту. Последовать за ним?.. а какие еще остаются варианты?

Галерея оказалась короткая, слишком короткая для старого шурфа, разрабатываемого с колониальных времен. Уже через несколько шагов луч фонарика уперся в неровную каменную стену. Заскользил по выпуклостям и выбоинам, зерну материнской породы и вкраплениям шоколадных плит обманки, вспыхнул на случайной друзе ведьмина кристалла, потерялся в черной лакуне, снова выбрался на поблескивающее зерно… А вот собственно тезеллита — матового темно-коричневого камня, едва различимого в породе, но уж она-то не разучилась определять его на глаз, — мало. Даже странно, что тут до сих пор держится поле, наверняка остаточный эффект. Всё равно оно слишком слабое, чтобы надеяться на резонанс. Ничего не выйдет.

Стоп. Красс говорил, что работы в шурфе заморозили сразу же, как только пропал тот человек. То есть с тех пор тут не добывали тезеллит. А значит, вся эта история — липа от начала и до конца. Не мог здесь никто пропасть, физически не мог. Вранье. Н-да… Уже что-то: все-таки ей удалось поймать его на вранье, откровенном, наглом, непродуманном. Наверняка здесь вообще нет никакой аномалии. Просто старый заброшенный шурф. Ну и?.. что дальше?

Покосилась на Красса: его глаза, подсвеченные отблеском фонарика, были серьезны и сосредоточены как никогда. На что он рассчитывает? Какова цель всего этого фарса с элементами триллера? Неужели надеется, потерпев неудачу на глазах у нее, Эвы, тем самым вызвать ее на откровенность? Ставка на азарт или, может, ностальгию? Наивно.

Но не более, чем всё то, что они, претенденты, предпринимали до сих пор. Им известно далеко, очень далеко не всё, иначе методы были бы совсем другими. Да ничего они, по большому счету, не знают. Оптиграфическая аномалия, тезеллитовое поле, множественные срезы и, наконец, Ресурс — хаотичные понятия, кружащиеся, словно соринки в воронке воды у стока, ускользающие, неуловимые. Похоже, она действительно единственная, кто знает, как их объединить. А главное, какая досада, она ничего не написала об этом в письмах… кажется. Почти ничего.

— Есть, — сказал вдруг Красс чужим голосом из-под маски.

Эва обернулась.

Тонкий лучик прорезал темноту — до некой невидимой преграды. И, отскочив от нее под острым углом, вычертил в воздухе букву V. Или римскую цифру пять. Или… Красс повел фонариком, и два луча совместились в один, оборванный во мраке, будто разговор на полуслове.

— Отражалка, — прогудел чужой голос.

Чужая маска в темном, чуть маслянистом зеркале.

Эва шагнула вперед и тоже увидела себя — условную фигуру в темной спецовке и респираторе на пол-лица. Про тянула руку, коснулась невесомой пленки. Просто сделать еще один шаг. Так они, наверное, себе это представляют, догадываясь, однако, что это еще не всё. Самое время — и место! — узнать у нее, чего именно им не хватает.

Передернула плечами; банальные мысли почему-то всегда приходят в голову последними. Заброшенный шурф, никто не услышит. Их может быть несколько здесь, в темноте, а возможно, другие спустятся позже. Впрочем, не исключено, что он профессионал в такого рода делах и прекрасно справится сам…

Едва не закричала, почувствовав его руки на плечах.

Поле не в резонансе. Всё равно ничего не добиться. Даже если б она…

— Ева.

Голос за спиной поменял тембр. Разумеется, респиратор — лишний аксессуар на допросе. Она развернулась, сдвигая маску с подбородка. Поговорим.

Он не убрал рук, и фонарик теперь находился где-то за ее спиной, неплохо освещая его лицо и оставляя против света ее. Так даже лучше. На ее лице написаны сейчас совсем не те эмоции, которые стоило бы демонстрировать вероятному противнику. Претенденту.

А Красс улыбался. Без обычной своей снисходительности, дерзко и восхищенно, словно мальчишка, пролезший в запретный подвал. Странная вообще-то улыбка… для претендента. А может, все-таки нет, может, она всё выдумала, на ровном месте, из ничего… а он просто привел ее на экскурсию в любопытный шурф на своей разработке. Как и обещал.

— Нравится? — спросил Красс. — Сейчас наделаем с тобой оптиграмм на память. Смотри туда, — он взял ее лицо в ладони и слегка развернул в сторону черного зеркала.

Бородатая щека возле гладкой щеки. Вдох над самым ухом, так, что успеваешь уловить в нем дрожь. И губы…

А может, все-таки допрос, предположила холодно и цинично.

С пристрастием.

* * *

Гора, кажется, была та же самая. Только смотрелась отсюда не ступеньками, а пологим спуском, вроде трассы по слалому для новичков. Правда, в курортном поясе Среза, говорят, даже зимой не бывает снега.

Маша ее сфотографировала. На мобилку, морщась и подавляя отвращение до дрожи в ладонях. Чтобы потом хотя бы примерно определить координаты кемпинга. Все-таки она привыкла иметь представление, где именно находится. А привычка — такая вещь, отступление от которой всегда напрягает. Например, жутко хотелось курить, а сигарет здесь, естественно, не было.

На катере они оба всю дорогу не высовывались из каюты, иллюминаторы которой выходили на открытое море, и вряд ли это стоило считать чистой случайностью. Конечно, потом, со спины пассажирского дракона, можно было бы и обозреть как следует окрестности, но Машу укачало, она заклевала носом и уснула на могучем плече — предел мечтаний нимфеток и домохозяек Исходника и Среза. Не исключено, что предел мечтаний и поспособствовал именно такому развитию событий. С привлечением фармацевтики.

Но вообще здесь было прикольно. Скалы, каменистый пляж, море гораздо чище, чем в городе, с мелкими разноцветными рыбками и рыбами поприличнее, которых целыми днями ловил главный хиппи, седой мужик с волосами по пояс и батальной сценой в стиле фэнтези, татуированной вкруговую на мощной груди и спине. Каждый раз, когда Маша видела его с удочкой на прибрежном камне, руки сами собой тянулись к фотоаппарату. Чувство при этом возникало такое же, как у раненого, которому хочется почесать ампутированную ногу.

А может, они и не хиппи, а какая-нибудь религиозная община или даже исчезающее племя: разобраться было трудно, общались обитатели кемпинга на совершенно экзотическом языке с прищелкиваниями и певучими гласными. Впрочем, она неплохо с ними затусовадась, особенно с одной девчонкой, отвязной и стильной, словно с обложки журнала для неформалов. Это она сделала Маше потрясающую прическу: половину волос выстригла коротко, на уровне мочки уха, а другую заплела тонюсенькими косичками — одни просто, а некоторые с цветными нитками, металлическими цепочками и даже колокольчиками.

Самое смешное, ему тоже понравилось. Глубокомысленно покивал и без тени иронии предложил выкрасить стриженую половину в зеленый цвет. Конспиратор, блин. И какого, спрашивается, она вообще за ним увязалась?

И самое непостижимое: на кой она ему сдалась?!

Себя, дуру, понять еще можно. Когда в голове гудит, будто с жесточайшего бодуна, когда не понимаешь, что с тобой случилось и случилось ли вообще — может быть, сон, кошмар, глюки? — но вокруг беготня и орущие морды, телекамеры и носилки, белые халаты и камуфляж, сапоги и драконьи лапы, и вопли, и рыдания, и деловые голоса в микрофоны… Ты подрываешься и бежишь, куда глаза глядят, ты деморализована и потеряна, как маленькая девочка, готовая ухватиться за чью угодно руку — Толик!!! — а навстречу оборачивается мужчина, по которому сохнет каждая первая дурочка в любой точке обоих миров. Нет, ты сама, конечно, не такая, ты не из тех… Но он говорит: пойдем со мной! — тебе. И куда, спрашивается, деваться?

По зрелом размышлении, перспективы у нее и вправду были не ахти. Реалити-шоу, разумеется, накрылось медным тазиком. О том, чтобы получить с начальства какие-то бабки, можно забыть, в договоре записано черным по белому: обстоятельства непреодолимой силы, она еще похихикала в свое время над этим пунктом. Максимум, на что оставалось рассчитывать, — медицинская помощь на халяву и бесплатный билет в телепорт. И, возможно, какая-нибудь гуманитарка жертвам теракта, для которой еще пришлось бы собирать энное количество бумажек. А там — перебиваться тухлыми подработками на казенной аппаратуре, откладывая на приличный «Никон» и, естественно, не помышляя о какой-то там путевке в Срез… короче.

Хипповый рыбак контрастно возвышался на фоне белого неба и сверкающего моря, а чуть левее шли купаться четверо девчонок, в том числе Машина подружка, имя которой было невозможно не только выговорить, но и запомнить; из одежды на них были одни фенечки. Маша стянула через голову футболку и сбросила юбку пеструю, до земли, с вышивкой и фестончиками, выменянную у всё той же девчонки на джинсы, тоже, кстати, весьма стильные, с разрезами и бахромой ручной работы. Поразмыслив, сняла и стринги, нефиг потом ходить в мокрых. Всё равно он не увидит, смылся куда-то с самого утра. А больше во всем кемпинге стесняться некого.

Выкрикнув неразборчивое, но понятное по сути, поскакала по камням догонять девчонок. И наперегонки с ними хлюпнулась в воду.

…— Мария!

Все-таки голос у него обалдеть. Низкий, глуховатый, но звучный, как если бы он постоянно носил на воротнике петличку микрофона. Маша развернулась и погребла к берегу; а ведь далековато заплыла. Девчонки-хиппи плескались на мелком, она еще вчера за ними заметила. Какое то сухопутное племя, не знающее водоемов и бассейнов: и как их угораздило выбраться в Срез, да еще толпой, на целый кемпинг? Жалко, что нельзя с ними нормально пообщаться.

Он стоял на плоском камне у самой воды и то ли пялился на девчонок, то ли просто созерцал пространство, трудно понять. Полосатое пончо с кистями, позаимствованное у кого-то здесь же, падало складками с его плеч. Но на местного он категорически не тянул. Всё та же морда из телевизора, всего лишь слегка (Толик рулит, честное слово!) сменившая имидж. Ежик на голове безжалостно обрисовывал две залысины, так надежно спрятанные раньше. Однако чтобы эта прическа могла реально изменить ему внешность, ее еще растить и растить. Желательно до пояса, как у главного хиппи.

— Мария.

Он совершенно не напрягал голос. Знал, что его и так неплохо слышно.

Она уцепилась за камень, поросший водорослями. В принципе, тут можно было бы уже выпрямиться во весь рост, но как-то не хотелось:

— Привет, Тедди.

Это «Тедди» ее смешило по самое не могу. Конспирация, тоже мне. Но если ему так нравится, пусть будет, не жалко.

— Вылезай.

Сказал в сторону, равнодушно, по-прежнему глядя неизвестно куда, но явно мимо нее. Вот и замечательно; Маша нащупала более или менее ровный кусочек дна, встала на ноги и пошла к берегу, высматривая сквозь прозрачную воду позицию для каждого шага: не хватало еще плюхнуться на задницу у него перед носом. А насчет всего остального — плевать. Причем в первую очередь ему на нее.

Это и злило, и ставило в тупик, и напрягало сильнее всего. На съемках он обращал на нее не больше внимания, чем на неработающую осветительную аппаратуру. Оно не очень-то задевало: он ни на кого не обращал внимания, разве что изредка на ту дурочку-звездулетку с розой на плече — у богатых свои причуды. Но потом, когда он взял ее, Машу, с собой, увез, не сказав и не дав возможности разобраться самой, куда… Если честно, на катере, в их двухместной каюте, она не очень-то и пыталась определить курс, озабоченная, прямо скажем, совсем другим. И, как выяснилось, напрасно. Совершенно зря. Ну и пофиг.

Сдернула с камня хипповую юбку и, набросив ее на плечи — длины хватило почти до колен, — принялась на ощупь натягивать стринги. А бюстгальтер она, Маша, между прочим, в жизни не носила.

Смотрит он или нет, ее не волновало. Ни капельки.

— Готова?

Маша склонила голову набок и, собрав косички в кулак, выжала из них воду; на редкость удобная прическа, особенно на море. Между делом поинтересовалась:

— Где ты был?

— Слетал в город, — названия города он, естественно, не уточнил, и спрашивать было бесполезно. — Пошли, у меня кое-что для тебя есть.

— Что?

— Увидишь. Сюрприз.

— Ненавижу сюрпризы.

Она была вполне искренней. Единственный способ получить от кого бы то ни было адекватный подарок — привести этого кого-то в соответствующий магазин, ткнуть пальцем на полку и проконтролировать, не отходя от кассы, чтоб ничего не перепутал. Кстати, с чего она взяла, будто речь идет о подарке? Он, Тедди, вроде бы не давал ей повода. А сюрприз — слово довольно многозначное. Причем в самом худшем из своих смыслов оно навязчиво ассоциировалось с Толиком.

Глянула на мобилку: так и есть, опять звонил. Как все-таки медленно до него доходит.

Тедди уже браво скакал с камня на камень по направлению к палаткам. Маша догнала его и запрыгала рядом, путаясь в подоле. Ступив на шаткий камень, ухватилась за звездный локоть, да так и повисла там: а разве кому-то обещали субординацию? Она уже почти без усилий обращалась к нему на «ты», и это, кажется, слегка его задевало. Вот и славненько.

— Скажи мне такую вещь, — они вышли на ровное, можно было отцепляться, но, пожалуй, не стоило. — Зачем тебе всё это надо? Рейтинг поднимаешь?

Он обернулся с очень натуральным недоумением:

— То есть?

— Ну, как… Жертва теракта — не слишком круто, я согласна. Пассивная роль, не по имиджу. То ли дело пропасть без вести: масса слухов, допущений… Через неделю фанатки разорвут на части. Или через месяц?

— Мария, — говорил он ровно, однако ей явно удалось его достать. — Я, к сожалению, не успеваю следить за ходом твоих мыслей. Что ты себе напридумывала?

— Да так… Просто интересно, надолго ли у нас с тобой.

— Что?

— Вот именно.

— Ничего не понимаю.

Посреди кемпинга несколько хиппи что-то варили в ко телке над костром. Запашок распространялся странноватый, а ведь, пожалуй, продымят этой гадостью все палатки. Колоритная парочка — парень сплошь в пирсинге, а девушка лысая, расписанная по черепушке волнистыми и ломаными линиями, — танцевала нечто медленное, нагруженное, похоже, ритуальным смыслом. Взять бы да и потянуть Тедди туда, к ним, присоединиться. Для пущей маскировки.

Не рискнула. Зато выдала другое предположение:

— Или ты действительно решил съехать с темы? Всерьез и навсегда? Типа всё осточертело, хроническая депрессия, ушел бы в монастырь, так ведь и там достанут… со знаменитостями бывает, я читала. Да?

— Почти.

— И что, — нащупав брешь в его обороне, Маша развеселилась, — правда не вернешься?

— Почему? Еще как вернусь.

То, что прозвучало в его голосе, она поначалу приняла за раздражение — ага, ведемся! — но через пару десятков секунд с опозданием дошло: да нет, это скорее угроза. Допустим, адресованная не ей… кстати, любопытно было бы узнать адресата, но фиг он скажет. И всё равно: держаться за его локоть стало как-то неуютно. Отняв руку, Маша тут же отстала на несколько шагов, и он вопросительно обернулся на ходу через плечо. Небритый подбородок поверх грубой ткани пончо, тяжелый взгляд. Она поежилась, устыдилась своего движения — заметил?.. пофиг! — и прибавила шагу.

Без денег, без документов, без визы, в неизвестном месте, с человеком, у которого непонятно что на уме. И чем, интересно, ее нынешнее положение качественно отличается от тогдашнего, на полу вестибюля, под автоматным дулом? Кроме декораций, практически ничем. Заложница. Странно, что она не догадалась раньше.

И вправду, нашел же дуру! Не пришлось ни наводить пистолет, ни заламывать руки за спину — сама побежала за ним, как миленькая. Любая побежала бы, он прекрасно знал об этом. Просто ее, Машу, угораздило с ее счастьем появиться на его пути сразу же, как только его осенила данная идея. Первая встречная, классика жанра. Тьфу.

Ну, давай, допрашивай его дальше, выясняй, куда именно он намерен вернуться, с кем свести счеты, на кого и каким образом воздействовать. Вникай в его проблемы, и поглубже: тебя они касаются, как никого другого. А потом придумаем, что делать дальше. На крайняк, есть мобилка, и никогда не поздно позвонить цивилам. Или, скажем, Толику.

Она прыснула и поймала на себе недоуменный взгляд.

— Чего ты смеешься?

— Да так… Всё думаю: и что во мне такого выдающегося? Надо же, сам Бра… то есть, сорри, Тедди, просто Тедди… ну ты понял.

— Нет. Я уже говорил, тебя трудно понять. Но выразись поточнее, и я постараюсь.

— Вот и взял бы с собой кого-нибудь попроще и понятнее. А заодно и с ногами подлиннее.

— У тебя нормальные ноги.

— И я о том же. На фига тебе нормальные? Ты же звезда. Позвал бы лучше ту нимфеточку, у нее-то от шеи… Ну, эта, губки бантиком, роза на плече, — она состроила со ответствующую гримаску, и пусть не делает вид, будто не въехал. — Думаешь, она бы отказалась?

— Помолчи, пожалуйста.

Еще чего! Похоже, тактика выбрана правильно. Он явно не подозревал, что его слабость была видна невооруженным глазом — а уж тем более через объектив — и теперь заводился, а значит, терял контроль над собой. Дожмем:

— Или тебе слабо связываться с несовершеннолетними?

— Я сказал, заткнись!!!

Они как раз подошли к палатке, и он резко отбросил входной полог: Маша едва отскочила, чтобы не схлопотать брезентом по лицу. Ничего себе! На ровном месте, с пол оборота. Псих. Да все они психи, звезды голубого экрана, особенно те из них, кто ударяется в бега, прихватив с собой на всякий случай дуру-заложницу… Не мешало бы сто раз подумать, стоит ли нарываться. Пожалуй, не сейчас.

Он уже нырнул в палатку. Маша осталась при входе. Внутрь как-то не тянуло, темное пространство два на три метра — не лучшее место для уединения с психом. Правильно, уже куда-то там не вписался: стук, лязг, мат сквозь зубы. Мелькнула мысль развернуться и уйти, не дожидаясь сюрприза.

И далеко ли, интересно, уйти?..

Полог снова всколыхнулся, и Тедди, щурясь, выбрался наружу. Не глядя, протянул квадратную черную сумку:

— Держи.

Сумка оказалась тяжелая, словно под завязку набитая объективами и блендами, и Маша от неожиданности чуть было не грохнула ее о камни. И чего он туда мог напихать?

Присела на корточки, установила сумку между коленями, расстегнула молнию.

И по-детски прикрыла пальцами раскрытый рот.

… — Нравится? — В бархатном голосе еще поскрипывало раздражение.

Маша кивнула. Потом кивнула еще раз.

Нет, ей часто пытались дарить что-нибудь целевое, по профессии. Мыльницы, например. Или альбомчики девять на двенадцать. И так далее в том же духе, когда сначала изо всех сил сдерживаешь смех, а потом ломаешь голову, куда б его засунуть, чтоб не попадалось на глаза. И даже коллеги, которые, по идее, разбирались, всё равно попадали пальцем в небо, ухитряясь выбрать либо точно такой же объектив, как она купила неделю назад, либо категорически не подходивший к ее фотоаппарату. Только подвести к полке в магазине и ткнуть пальцем. Иначе никак.

В сумке лежал ее «Никон». Тот самый. Любимый, безотказный. Разбитый вдребезги о колонну в вестибюле отеля… Нет. Лучше. Следующая модель, отличающаяся не столько, в принципе, характеристиками, сколько по цене. Рядом — сменные объективы: широкий, длиннофокусный, призма… Плюс набор бленд, фильтров… с ума сойти.

Поднесла фотоаппарат к глазам, ловя в видоискатель море, скалы, пологую гору, татуированного рыбака, хиппи у костра, танцующую парочку, — всё, абсолютно всё вокруг притягивало потрясающей динамикой, красками, формами, идеально компоновалось, просилось в кадр. Снимать и снимать, без остановки, не потому, что кто-то заказал или теоретически может купить, снимать просто ради процесса, в кайф!.. Стрекоза на ветке синелиста. Яркий камешек под ногами. Темная полоса облаков над серебряным горизонтом. Две пары босых ног, торчащих из палатки. Небритая щека, четкая линия носа и прямой взгляд в объектив…

Спохватилась:

— Спасибо.

Опустила фотоаппарат, коротко глянула в упор и потупила глаза. Получается, он знал? То есть не только замечал, что она, фотограф Мария Шабанова, входит в состав съемочной группы и вообще существует на свете, но и обратил внимание, какая у нее аппаратура… еще тогда.

Первая встречная?..

Зазвонил мобильный, она сбросила звонок не глядя: кому еще звонить, кроме Толика? Не дождется. Никогда больше она не будет с ним разговаривать, с предателем и трусом. Пальцем не пошевелил, чтобы ее спасти, хотя мог, она дала ему всю нужную информацию! Мало того, первым смылся с места происшествия, а она искала его тогда, сначала у бассейна, затем в парке… И трезвонит же, сволочь, как ни в чем не бывало, и наверняка начнет канючить, что бы она кого-то там фотографировала для его идиотского ресурса с нулевым индексом цитируемости…

Действительно, что ему еще может быть от нее нужно?

…Только ему?

Искоса взглянула на Тедди: оброс, ничего не скажешь, теперь его не спутать за здорово живешь с Толиком, даже со спины. Впрочем, тот, наверное, тоже оброс… да и не в этом дело. Все они одинаковые. С чего ты взяла, что какой-то мужик, совершенно равнодушный, кстати, к твоим нормальным ногам и прочему, мог просто так, из чистого альтруизма, подарить тебе дорогущий «Никон»?!

Отыскала его взглядом и напрямую спросила:

— Кого снимаем?

И, надо же, он не стал делать вид, будто не способен проследить за ходом ее мыслей. Ответил просто и лаконично:

— Женщину по имени Эва Роверта.

Совершенно жуткая история произошла на днях. Немыслимая.

Миша не знает, он был тогда в экспедиции в горах, а когда вернулся, я не стала ему рассказывать, он настолько увлечен сейчас научной работой, что ему совершенно не до того. Теперь вот снова улетел… Попробую разобраться сама.

Мы с Драго и детьми отдыхали на пляже. Маленькие плескались, мы загорали и разговаривали, время от времени оттаскивая детей от воды, прохладно уже… В общем, всё как всегда. И вдруг появляется группа каких-то людей, по виду рабочих, и располагается буквально в нескольких метрах от нас. Шумные, грубые, неопрятные. Конечно, надо было сразу брать детей и улетать; но, с другой стороны, мы сидели на собственном пляже, пришли не так давно и домой пока не собирались. Или вызвать охрану: в конце концов, посторонние, как бы они себя ни вели, не имеют права находиться на территории резиденции!

Смешно, однако именно это меня и остановило. Стало стыдно за такие мысли. Принцесса!.. Каких-то пару лет назад гордо ушла из дворца, добровольно отреклась от привилегий, отказалась от комфорта и прочая, прочая… помнится, страшно гордилась собой. Я жила рядом с разработчиками, в тех же условиях, мы общались совершенно на равных, — так почему сейчас меня начали раздражать люди, которые просто пришли на пляж отдохнуть после рабочего дня? Вот примерно такое я себе нарассуждала. И не сдвинулась с места, только морщилась, когда они особенно громко матерились, надеясь, что дети у воды не услышат.

Замечание им сделал Драго. Потом говорил, будто сожалеет, что так получилось. Но я… не знаю, может, это уже ненормальная подозрительность. Но мне кажется, он нарочно спровоцировал конфликт. Зачем? Кто его знает. Кто вообще может со всей точностью просчитать мотивации драконов?

Всё произошло с неправдоподобной скоростью, словно раскрутились сами собой витки отпущенной пружины. Я даже не помню последовательности слов и фраз, не в состоянии проследить задним числом, как именно вполне корректная просьба перешла в разговор на повышенных тонах, потом в выяснение отношений, всё более нервное и грубое, затем в стычку на грани рукоприкладства и, наконец… Может, когда я сказала, что они вообще-то у меня дома, и не только на этот пляже, но и вообще в Срезе? Или когда кто-то из них назвал твое имя, а остальные дружно грохнули, как будто услышали неприличный анекдот? Или… нет, не помню. Наверное, я тоже была неправа. Тоже провоцировала и сама поддавалась на провокации. Всё случилось так молниеносно.

Вдруг оказалось, я одна — посреди круга озверевших мужиков, без проблеска чего-то человеческого на тупых орущих мордах, агрессивных, слетевших с катушек, готовых на всё. И я — никакая для них не принцесса, а если и да, то это лишь усугубляло… и Коленька!!! Я надеялась, что Драго догадается улететь с ним в замок. Только об этом и могла думать… а если б и получилось о чем-нибудь другом, всё равно ничего бы не изменилось. Их было семеро или восьмеро… И один, самый буйный, шагнул вперед и схватил меня за плечо…

Драго ударил его крылом, с полета. Остальные отшатнулись; пока они приходили в себя, я вспрыгнула на драконью спину, и мы полетели. А детей Драго, оказывается, оставил поблизости, на плоскогорье, я еще напустилась на него: как можно, совсем одних, Коленьке же всего годик с небольшим, а если бы?! Нервная реакция, потом я перед ним извинилась. Тем более что Коленька был все-таки не один, а с Драми. Ты понимаешь, о чем я.

Вот, собственно, и всё. Мише я, как уже писала, решила ничего не рассказывать. Драго, кстати, меня уговаривал, именно поэтому я и начала его подозревать, безосновательно, скорее всего. Натравить Мишу на разработчиков? — а смысл?.. Ни к каким радикальным решениям, вроде закрытия разработок, это всё равно не привело бы, а показательные наказания только накалили бы обстановку, которая и так оставляет желать лучшего. К тому же я не запомнила ни одного лица.

Но я решила разобраться. Притом, что в этой истории много спонтанного, она дикая изначально, в самой своей основе. Пускай я не считаю себя вправе держать дистанцию с простыми людьми — похоже, это моя ошибка, — но как они сами могли забыть о субординации?! Наемники, лимитчики, прибывшие в Срез подзаработать, — да они молиться должны и на меня, и на Мишу, и уж тем более на тебя, папа, на само твое имя! Так было всегда. Что изменилось за последнее время? Почему они позволяют себе — или кто позволяет им — вести себя таким образом? Как они вообще оказались на моем личном пляже?!

Миша улетел в очередную экспедицию, а я занялась расследованием. Летала по разработкам, расспрашивала и руководителей, и простых рабочих, и старых знакомых, и вновь прибывших «промышленных разработчиков». Многие отмалчивались, еще больше — врали. Но я все-таки собирала информацию, накапливала факты, сопоставляла… интересные выходят вещи. Я бы сказала, странные. Очень.

Какая-то группа «Блиц». Одни ее искренне поносят, другие произносят это название с таким же искренним пиететом. О полковнике Роверте — либо с пренебрежением, либо с ностальгией; и то, и другое, впрочем, наигранное. Такое чувство, будто на разработках (то есть, собственно, в Срезе) тебя не принимают больше в расчет. А уж тем более меня, очень сомнительную принцессу…

Кстати, почему я принцесса, папа? Себя-то ты не короновал, даже не возвел в высшее воинское звание, так и остался полковником… Мне кажется, «принцесса Роверта» — проявление твоей слабости, папа. И, боюсь, не единственное.

Надо выяснить у Миши поподробнее насчет этой группы «Блиц». Кто они вообще такие? Откуда у них авторитет среди разработчиков? На чем держится власть? Если она, конечно, реально имеет место.

Тот инцидент на пляже мог быть случайным следствием странных процессов, происходящих сейчас в Срезе. А мог — и не случайным.

Кроме того, на разработках ругают Мишу. Я говорила с Панчо, он, кажется, единственный был со мной до конца откровенен, но он, в отличие от разработчиков новой волны, сам мало что знает. Однако о Мише мы разговаривали долго. Все жалуются, что после заключения договоров Анчаров совершенно отошел от реального дела, целиком переключившись на свои исследования. По сути, отдал разработки на откуп этим, из группы «Блиц».

Мишей недовольны все: и прежние друзья, первая волна, которую медленно, но верно теснят с их позиций и уж тем более не пускают на новые разработки в промышленной зоне, и эти, теперешние, которым его номинальное, но все-таки руководство как кость в горле… Панчо и сам обижен, сразу видно, он никогда не умел ничего толком скрыть. Я пообещала ему, что поговорю с Мишей. Я поговорю. И серьезно.

А с другой стороны, я уверена, он знает, что делает. Ведь Ресурс — его главная ставка. На ней он уже выиграл (не обижайся, папа, мы же оба знаем, что это правда) у тебя. И эту самую группу «Блиц» наверняка надеется обыграть той же картой…

Как ты думаешь, папа, у него получится?

Эва Анчарова,

01.05.20.

ГЛАВА IV

Палата, куда его перевели, оказалась на третьем этаже, и в окно виднелись только верхушки деревьев и еще изредка — пролетающие птицы или драконы. Правда, из положения сидя обещали шикарную панораму моря с куском Гребневого хребта. Но до положения сидя было как до Исходника пешком. Стар попробовал заикнуться про баскетбол, но врач — не китаянка, а седой мужик с двумя подбородками — глянул на него так, что пришлось немедленно заткнуться. Радуйся, мол, чувак, ты больше не в реанимации. Понял, не дурак. Дурак бы не понял.

За жизнеутверждающими мыслями заглянула дежурная медсестра:

— К тебе пришли.

Дылда, подумал Стар.

Вошла Дылда, и он удовлетворенно улыбнулся ей навстречу. Всегда приятно почувствовать себя умным.

— Доброе утро, Сережа.

— Привет.

— Тебе лучше, да?

Он пожал плечами: в смысле, все относительно. Кстати, Дылдин синяк приобрел относительно светлый зеленовато-желтый оттенок. Захотелось сделать ей комплимент по этому поводу, но может и обидеться, и даже до слез. Сформулировал шире и нейтральнее:

— Ты тоже неплохо выглядишь.

Дылда просияла.

Стару вдруг пришло в голову, что за десять лет совместной учебы он ни разу не видел, как она улыбается. Всегда либо насупленно-сосредоточенная, либо разобиженная по самое не могу. Нет, конечно, похихикать за компанию она могла… но чтобы вот так просто — взять да и улыбнуться… Ей шло.

Но, разумеется, она тут же насупилась и стала такой, как всегда.

— Сережа… а меня сегодня выписывают.

— Везуха.

— Ты не понимаешь, — в ее голосе зазвенела привычная слеза. — Приехал папа, он хочет меня забрать. В Исходник. Совсем.

— Везуха, — Стар вздохнул. — Моя мать тоже сюда рвется, они ей вчера сообщили. Врач на обходе сказал… Надеюсь, Михалыч ее отговорит, нет у нас таких бабок, чтобы выбрасывать на Срез. А со мной тут еще долгая песня…

— Да? — Она явно хотела спросить, кто такой Михалыч. Не спросила. Вот и ладненько, ее не касается. И пора, похоже, переходить к прощанию.

— Пару месяцев как минимум. Вообще-то им тут выгодно меня побыстрее собрать, халявщик все-таки. Если к сентябрю справятся, встретимся в школе. Увидишь кого из наших — передавай привет. Ну, счастливо.

Дылда сидела на табурете, прямая, напряженная, и казалось, будто она приросла к сиденью навеки: попробуй сдвинь. Она часто смаргивала, наверное, потому что была без очков. И словно чего-то от него ждала. А он, как всегда, не мог въехать, чего именно, и всё делал неправильно… или не делал вовсе, что еще хуже.

Спохватился:

— Кать… спасибо. За путевку, и вообще… Жалко, что так получилось.

Она не шелохнулась. Мимо.

Стар отвернулся. Оторвал голову от подушки и вправду увидел над рамой тоненькую полоску моря. Откинулся назад и снова искоса взглянул на Дылду. Ну чего она от него хочет? Ну?..

— Никуда я не поеду.

Прозвучало чуть слышно. И зависло в воздухе, незыблемо, как она сама — в его палате. Ну вот. Час от часу не легче. А он, Стар, еще размышлял, чего ему не хватает для полного счастья.

— Дылда, не дури, — он старался говорить убедительно, по-взрослому. — Что тебе тут делать со сломанной рукой? И вообще… короче. Предков слушаться надо…

Всхлипнула. И когда он успел ее обидеть? А, ну да.

— Извини, вырвалось. Катя, я хотел сказать.

— Ничего ты не хотел. Ничего ты не понимаешь…

Она вскочила. Стар даже удивился, насколько легко это у нее получилось. Метнулась к выходу. И тут же развернулась. Передумала.

Сначала Стар разглядел только то, что глаза у нее сухие, а лицо собранное и будто закрытое на кодовый замок. И лишь потом сообразил, что за ее прямой спиной торчат три фигуры в белых накидках, похожие на тощих Карлсонов в роли привидений. Ну ни фига себе, как выразился бы…

Открывачка, впрочем, этого не сказал. И Воробей не ляпнул про «каких людей без охраны». Такое чувство, будто всем троим отчекрыжили как минимум по кончику языка. Немая сцена. На стоп-кадре.

Дылда пересекла палату в обратном направлении и демонстративно уселась на табурет.

— Привет, — усмехнулся Стар.

И картинка ожила. Заговорила одновременно разными голосами:

— Ну как ты, старик?

— А мы тебя по телику видели!

— Про Марисабель слыхал?

— Что врачи говорят, надолго ты тут?

— Козлы, вчера не хотели пускать!..

— А вставать можешь?

— Круто здесь. За всё платит этот, как его, правда?

— У нас телепорт сегодня вечером, завтра похороны… Ее вчера еще отправили.

— А кормят чем?

— Ша!!!

Дылда вздрогнула, и показалось, будто именно ее движение перекрыло до упора звук в палате. Бейсик всегда умел оставаться в тени, он ни разу не попадал за свои подвиги в кабинет директора.

— Заткнитесь, пацаны, — попросил негромко в полной тишине. — Нам же сказали: двадцать минут. И есть серьезный разговор.

Но перед разговором он отошел к дальней стене просторной палаты, взял один из двух стоявших там стульев, установил его возле изголовья Стара, потеснив Дылду с ее табуретом, сел. Открывачка проделал то же самое, только расположился чуть подальше. Воробью стула не хватило, и он остался болтаться в пространстве, маяча попеременно за чьими-то плечами.

— Так вот, — сказал Бейсик. — Извини, Стар, что я собираюсь тебя нагружать в таком состоянии, но ты бы сам не простил, если б мы не поставили тебя в известность. Ты ей все-таки не совсем посторонний, правда?

— Ближе к телу, — не то поторопил, не то схохмил Открывачка.

Но Бейсик все-таки не отказал себе в паузе. Раз-два-три-четыре. Поехали:

— Это касается Евы.

Когда лежишь мордой лица в потолок, не особенно рискуешь, что на этой морде что-либо отразится. И вздрогнуть в таком положении трудно. И вообще, можно сказать, ему повезло. Никто из них ничего не заметил. Только Дылда чуть больше съежилась на своем табурете. Но Дылда по жизни такая, можно не принимать в расчет.

— Что именно?

Тяжелораненым и положен слабый, чуть подрагивающий голос. Ни малейшего риска.

— Всё, — бросил Открывачка. — Вся эта бодяга только ее и касается.

— …Бейсик говорит, — уточнил Воробей.

— Пацаны, может, я сам скажу? — оборвал Бейсик, и оба замолкли. — Слушай, Стар. Начну с главного, чтоб ты не считал меня последней сволочью. Я знал, что делаю. Я грамотно замкнул поле. Все отключились, но никто не пострадал, — он хмыкнул, зыркнув вбок, — ну, кроме Дылды. Пока не ворвались цивилы и не замочили всех, кто им не нравился, в том числе Марисабель, ну, и тебя тоже зацепило… короче. Я еще тогда подумал, что они как-то слишком быстро среагировали. А потом они сами мне позвонили.

— Кто, цивилы?

— Не знаю, не представились. Но вряд ли. Никогда не слышал, чтобы в цивилы вербовали так… артистично. А тот чувак развел прямо-таки шпионское кино. Мы, мол, давно за вами наблюдаем, Виталий, вы не созданы для рутины, в вас определенно чувствуются задатки к настоящему делу…

Он пробовал прикалываться, иронизировать, но в голосе заметно проскакивало самодовольство, а уж физиономия сверкала, как новая копейка с ярко-малиновыми ушами. Открывачка и Воробей пытались скрыть зависть, но у них это выходило еще хуже. Дылда, когда Бейсик упомянул о ней, явно хотела что-то сказать, но передумала, промолчала.

— Ну и как? — спросил Стар. — Завербуешься?

— Посмотрим, — Бейсик загадочно повел бровями. — Но дело не в этом. Дело в том, что для Евы ничего не закончилось. Они настроены решительно.

Дылда вскинула голову. С вызовом:

— А при чем тут Ева?

Бейсик вздохнул. Покосился на нее, явно решая, стоит ли ради одной малоинформированной личности возвращаться к самому началу. Глянул на часы и, видимо, решил, что не стоит. Дылда поняла, поникла. Стару стало ее жаль.

— Я тебе потом объясню, Катя.

Сглотнул. Спросил очень даже нейтрально:

— Откуда ты знаешь? Они с тобой о ней говорили?

— Пока нет. Но если они отследили мой опыт с кольцевым замыканием и организовали под него ликвидацию террористов, значит, тот вариант себя исчерпал, верно?

— Не обязательно.

Это могло означать совсем другое, вдруг понял Стар, и мысль сразила своей простотой. Что всё уже кончено. Что они, которые звонили Бейсику, добились от нее всего, чего хотели. И напоследок подчистили за собой следы.

А она?!

— Вряд ли, — сказал Бейсик, преспокойно считывая информацию с его лица. — Они обломались и сейчас пребывают в подвешенном состоянии. Ева тоже. Спрашивается вопрос: чем мы ей можем помочь?

На последнем слове что-то в груди оборвалось, заболело физически, будто ковырнули рану. Помочь!.. Он прибыл сюда, в Срез, рассчитывая стать ее телохранителем, защитить ее ото всех и каждого, кто посмеет… А в сухом остатке? Те, от кого он собирался ее защищать, уже мертвы, без всякого участия с его стороны. Всё, что он смог, — по-глупому нарваться на цивильские пули. Валяется здесь в полном ауте, ни на что большее уже не способный. Они даже так и не встретились.

И он до сих пор не знает… Почему Бейсик так уверен, что она… что с ней ничего не случилось?

— Я думал, — продолжил тот. — Ей лучше всего вернуться в Исходник.

Стар поморщился:

— Если б это было лучше, она бы так и сделала. Они и там ее достанут.

— Ты не шаришь, — ушастый снова подпустил в голос загадочности. — Не просто. А вместе с нами, на похороны Марисабели.

Вздрогнула Дылда. Стар заметил, но не стал отвлекаться:

— Всё равно не понимаю. Что это меняет?

— Да так… Когда присутствует мотивация, подчеркиваю, реальная, не липа, все действия объекта в данном направлении начинают казаться предсказуемыми. Объясняю популярно, для тебя, Открывачка…

— Уже объяснял, — огрызнулся тот.

— Послушаешь еще раз, для закрепления материала. Большая ошибка, Стар, считать такие вот организации всемогущими и вездесущими. Как правило, финансовая сторона у них оставляет желать лучшего. Станут они тратиться на лишний телепорт туда-сюда, будучи уверены: она съездит на похороны и вернется…

— А если станут? — Стар криво усмехнулся. — Откуда ты знаешь? Ты их налоговую декларацию видал?

— Я предполагаю. Делаю выводы на основе анализа имеющейся у меня инфо…

— Достали уже твои выводы.

— Я когда-нибудь ошибался?

Стар прикрыл глаза. Можно было с ходу припомнить Бейсику какой-нибудь его прокол, и желательно не один… но зачем? Привести еще парочку аргументов, не оставив камня на камне от его очередной авантюры… опять-таки, на фига? Вообще, в чем смысл этого разговора?

Если никто из них даже не знает точно, жива ли она. Где она сейчас: в Срезе или уже в Исходнике — без посторонней подсказки и помощи. Да, посторонней. Кто они ей такие, эти Бейсик, Открывачка, Воробей… Дылда… да и он сам? Она уволилась из школы и, если разобраться, все они больше не имеют к ней ни малейшего отношения. У него, Стара, нет никаких оснований и тем более прав вмешиваться в ее жизнь. Чужую. Полную опасностей, тайн, страстей, каких нет и не будет в его собственной жизни. Далекую настолько, что это не укладывается в сознании, как время и длина телепорта…

— Сережа, ты что? — тихонько позвала Дылда.

Проморгался. Изобразил на лице улыбку и жест «всё нормально» ладонью левой руки. Как бы пояснить им всё это попроще, популярно, как говорит Бейсик? Вы ей никто, ребята. Она давным-давно позабыла, что вы вообще существуете на свете…

И он, Стар, в первую очередь. Объяснить популярно самому себе.

— Парень только-только из реанимации, имейте совесть, — донеслось из коридора ворчание медсестры. — Мальчишки те как засели, так и сидят… сейчас зайду прогоню.

— Не надо, — отозвался звучный женский голос. — Я сама с ними разберусь. Это мои ученики.

…И не хватило воздуха, как бывает, когда выныриваешь из-под волны, а следующая накрывает тебя раньше, чем успеешь вдохнуть. И швырнуло, завертело в водовороте, и замелькали, сливаясь, полузнакомые лица вокруг, и стало уже неважно, догадаются ли они, отследят ли по выражению его глаз, или по щекам, не то пылающим, не то мертвенно-бледным, трудно определить самому… и неважно, неважно…

Он никак не мог ее увидеть. Смаргивал, до предела сворачивал шею, всё время натыкаясь взглядом на ненужные предметы и людей. Хотя бы край накидки, белой, как королевская мантия… ему казалось, будто летящие складки едва не касаются его лица. Эва Роверта. Принцесса Эва… Эвита…

Разглядел, только когда она подошла вплотную, и одноклассники синхронно повскакивали, уступая ей место. Дылда, впрочем, тут же села обратно. А Открывачка так и остался стоять, хотя был выбран стул Бейсика.

Точно такая же, как он себе представлял ее все последние дни. Ничуть не менее прекрасная. Ничуть не более досягаемая.

Прошептал:

— Ева Николаевна…

* * *

Он проспал. Проспал с размахом, почти до десяти утра, и был готов продолжить еще как минимум на пару часов здорового сна. Но в промежуточном пробуждении бросил взгляд на мобилку и понял: он уже практически труп. Подскочил мгновенно и резво, словно гальванизированная лапка дохлой лягушки.

Они успели ему позвонить. И наверняка остались очень недовольны.

Лихорадочно натягивая футболку и джинсы, Толик попытался прикинуть, стоит ли перезванивать. Сказать, например, что он давно уже в клинике и не мог ответить на звонок, потому что как раз вел концептуальные переговоры в кабинете главврача. Не покатит, они же наверняка отслеживают его перемещения, по чипу или еще каким-либо образом… Или, наоборот, повиниться, сославшись на вчерашние излишества, непосредственно вызванные большим количеством наличных на руках, а значит, косвенно лежащие на совести самих грантодателей… лучше не надо. Могут понять буквально. И даже чересчур.

Кстати, о деньгах. Заглядывать в бумажник было боязно. О финале вчерашнего вечера Толик помнил только то, что в стрип-баре не оказалось блондинки с четвертым размером, умеющей делать колесо, и он, крайне возмущенный, требовал компенсации в виде четырех негритянок, танцующих канкан; хозяин заведения обещал устроить. А вот устроил ли и, если да, сколько это стоило, из памяти совершенно выветрилось. И на фига, спрашивается, ему сдалась та блондинка?

Спустился на первый этаж. Запах из ресторана вызывал легкую тошноту. Впрочем, времени на завтрак у Толика не было при любом раскладе. Выбежал на улицу, глотнул свежего воздуха — в голове вроде бы немножко прояснилось — и помчался по аллее.

Мчаться предстояло почти через весь город. Единственный неводный транспорт Среза, пассажирские драконы, Толика не устраивал категорически. Вообще феномен инициации драконов как пример концептуальных экспериментов режима Лилового полковника в другое время потянул бы на неплохой материалец, но оказаться в воздухе в полной власти подобной твари… бр-р-р-р. Глянул на часы: половина одиннадцатого. Если он разминется с объектом, его точно убьют.

Становилось жарко. В парке еще кое-как спасала тень и оросительные фонтанчики: в их радужные облака прикольно врезаться на полной скорости, — однако искать сквозной путь в лабиринте аллей, дорожек и тропинок Толик не рискнул, с ориентировкой на пересеченной местности у него всегда было не супер.

На набережной его мгновенно расплавили солнечные лучи, уже прямые, как строительный отвес. Футболка высохла и тут же снова промокла насквозь, но теперь без малейшего воспоминания о свежести. Мобилка ритмично стучала о грудь. Редкие прохожие почему-то шарахались в стороны; когда впереди замаячила оптиграфическая аномалия, Толик прекрасно их понял. Море было издевательски гладкое, оно сверкало на солнце, как фольга, не собираясь расщедриться даже на самый легкий бриз.

Мобилка пока молчала. Останавливаться было нельзя, но физиологические потребности, как известно, значительно сильнее всех прочих проявлений человеческой сущности. Возле лотка с прохладительными напитками Толик притормозил. Поколебавшись, мужественно полез за бумажником. И обнаружил, что брюки на нем не вчерашние, а другие, от костюма, категорически не по имиджу и, разумеется, с пустыми карманами… стоп.

В кармане действительно обнаружилась двадцатка. Хотя вчера он не сомневался, что сам себе ее нафантазировал.

Вода, у которой даже не было вкуса, только холод до ломоты в зубах и пузырьки, лопающиеся на нёбе, с каждым глотком возвращала к жизни концепцию здорового пофигизма. В конце концов, они сами сказали: он, Толик, больше не подстраховочный вариант, а значит, кое-чего он для них стоит, и его уж точно не грохнут на месте всего лишь за опоздание. И вообще, в клинику он направляется не выполнять их приказ, а по собственной инициативе, чтобы переговорить со Старом. Поняли, вы, грантодатели хреновы?.. сколько там осталось от вашего гранта…

На бутылке погасли блики, и Толик вскинулся, расплескав на футболку ледяную пену.

— Я вижу, вы торопитесь, — сказал, улыбаясь, желтоглазый дракон. — Полетели?

…Кстати, чешуя у них оказалась теплая и приятная на ощупь, словно тисненая кожа. А он думал — холодная и склизкая.

На вопрос о номере палаты Сергея Старченко милая девушка в окошке не ответила, а потребовала подождать. Нормально?! После того как он судорожно одевался в номере, после раскаленной набережной, после полета на драконьей спине… ну, полет еще туда-сюда, в нем присутствовал-таки элемент перфоманса. Ладно-ладно. Толик решительно нацелился на окошко, проговаривая про себя вступление к импровизированному тексту. Осторожно, ненормативная лексика.

Тут они и позвонили.

— Не ругайтесь с персоналом, Анатолий, — как ни в чем не бывало попросил знакомый голос. — Палата номер триста шестнадцать. Третий этаж. Без резких движений, но в темпе. Удачи.

Они его недооценивали. Проникнуть к нужному месту, минуя сторожевые медицинские посты, было делом техники, давным-давно отполированной до блеска: сложнее назвать с ходу место, куда он, Толик Бакунин, не смог бы запросто проникнуть. По правде говоря, заглядывать в первую попавшуюся сестринскую и тырить с вешалки белый халат было необязательно, он проделал это исключительно из любви к искусству, в который раз пожалев об отсутствии Машки с фотоаппаратом.

Однако уже возле двери Толик притормозил. И выдал шепотом себе под нос невысказанное регистраторше в окошке.

Там, в палате, кто-то уже был. Вообще, создавалось впечатление, что там засела целая толпа, галдящая вразнобой мальчишескими голосами. Общая палата? Да нет, быть не может, в такой крутой клинике наверняка одни лишь отдельные номера с персональным унитазом каждый. Значит, к Стару пришли. Те, кто сегодня не проспал. В принципе, Толик догадывался, кто именно.

Опять не дадут нормально поговорить. Дежа вю, блин.

Застрял в нерешительности, барабаня пальцами по косяку. В интересах его собственного расследования стоило, пожалуй, подождать в коридоре, пока эта шайка-лейка уберется. Но господа грантодатели, если он их правильно понял, требуют, чтобы он вломился в палату уже сейчас. Вламываться?.. или только после того, как они пнут его, позвонив еще раз?.. Или — не входить даже тогда?

Почему-то в последнем варианте совсем не чувствовалось концепции героизма. Хотя она, без сомнения, имела место быть. За дверью по-прежнему галдели, но он не мог разобрать ни отдельных голосов, ни тем более слов.

И вдруг донеслось внятное:

— Структура.

Звучный женский голос.

Она.

Толик напрягся. Доводы «за» и «против» быстренько рассчитались на первый-второй и совершили построение в две шеренги. Если остаться ждать за дверью, пока объект выйдет, то ему, Толику, достанется либо она, либо Стар. Если войти — получаем обоих сразу, правда, с нагрузкой. Но обоих, а не кого-то одного. Элементарный расчет.

Медленно повернуть ручку. Двери здесь, понятно, не скрипят. Проникнуть внутрь если и не совсем незаметно, то хотя бы ненавязчиво. Кивнуть от входа тем из них, кто все-таки обернется: продолжайте, не обращайте на меня внимания. Я подожду. Послушаю.

Никто не обернулся.

— …ни в коем случае, Дмитриев. Не советую иметь с ними что-то общее.

Он видел ее со спины: черный узел волос верхом на белом конусе накидки для посетителей. Эстетика, блин; Машка бы протащилась, честное слово. Ладно, забыли. Он, Толик, справится сам.

— Да я ж и не собираюсь, Ева Николаевна, — между тем оправдывался Бейсик. — Только для того, чтобы держать руку на пульсе. Отследить, действительно ли они упустили вас из виду…

— Так прям они тебе и доложатся, — хохотнул Открывачка.

Толик поискал глазами Стара. Разглядел элементы навороченной кровати, едва заметной — белое на белом — за пятью белокрылыми спинами: объект, трое пацанов и еще какая-то малолетка на табурете с ногами от шеи… то есть ноги, понятно, у малолетки. Однако. Похоже, Стар и в больнице не теряет времени даром.

Но он молчал. Невидимый и неслышный. Как будто его вовсе здесь не было.

Снова заговорила объект:

— Дело даже не в этом. Ты неплохо придумал, Виталик. Цивилы в Исходнике — и те предлагали мне что-то похожее, а они ведь профессионалы. Но, ребята, оценивая мою ситуацию, вы с ними совершаете одну общую ошибку.

— Мы с цивилами? — уточнил Воробей.

Бейсик и Открывачка на него шикнули.

— Вам почему-то кажется, будто у меня неприятности… нет, не так, это как раз правда, — она усмехнулась. — Вам кажется, что меня нужно спасать, помочь мне бежать, скрыться… Что я жертва. А на самом деле всё наоборот. Я прибыла в Срез, потому что у меня тут есть кое-какие дела. И не могу уехать, пока их не закончу.

— Понимаю, — кивнул Бейсик. — Вы ищете убийцу, да?

И оглядевшись по сторонам, разъяснил остальным гоном снисходительного экскурсовода:

— Убийцу Лилового полковника.

Толик подался вперед. Воробей оглянулся и, ничуть не удивившись, кивнул ему через плечо. Осмелев, Толик подошел еще ближе и в просвет между спиной Открывачки и ногами девчонки наконец увидел Стара. Н-да. Опять до ужаса не хватало Машки. Чтобы потом свести рядом две фотки: здоровенный, загорелый пацан на скамейке — и почти бескровное, угловатое лицо из-под простыни. Белое на белом. Класс.

Сглотнул. Снова накатило мерзкое чувство натирающих плавок в паху. Да нет, что за понты, с каких это пор за настоящий профессионализм должно быть стыдно?..

Стар его не видел. На всякий случай Толик отступил подальше за чужие спины.

Пауза слегка затянулась.

— Да, — наконец ответила объект.

Со своего места он смотрел на нее в четверть оборота: волосы, ухо, линия шеи и лица, краешек ресницы. Чуть развернулась — полупрофиль — и Толик уловил направление ее взгляда. А также ответного. Если б Машка щелкнула с этого ракурса, можно было бы провести между их глазами линию, тонкую и прямую, как хороший пиар-ход. И, блин, вышло бы куда убедительнее, чем художества Длинного в фотошопе на снимках с ее дня рождения…

И вдруг Стар заговорил:

— Не надо, Ева Николаевна, — негромкий, но ровный голос. — Я знаю, кто это был. Я видел их тогда возле вашего дома. Но ведь их всё равно уже… Бейсик прав, вам лучше вернуться в Исходник.

Было секунды три тишины.

— Ну ни фига себе, — сказал Открывачка.

— Мог бы и раньше сказать, — проворчал Бейсик, явно уязвленный в своей монополии на всезнание.

— Я говорил, — возразил Стар. — Еще тогда, когда мы их встретили в парке. Что это они. Я сразу узнал тех троих…

— Ни хрена ты не говорил, — перебил Воробей.

— Тихо все!

Ее голос прозвучал, словно колокол. Все не то что заткнулись — замерли, съежились, чуть ли не пригнулись, даже Открывачка Наверное, она была хорошей училкой, подумал Толик не без уважения. С железной дисциплиной в классе.

— Рассказывай, Сережа. Только не волнуйся. Не торопись.

Не торопись, мысленно повторил за ней Толик. В гробовой тишине было как-то стремно включать диктофон. Пришлось это сделать чуть позже, на первых звуках голоса Стара, что, впрочем, было не принципиально.

— …ждал. И тут подъехали они. Смуглые, заметные; это в Срезе таких немерено, а там… короче. Начали ходить туда-сюда, заглядывать в подъезды. Когда подошли к вашему, я поднялся на площадку и встал за углом, а они стопорнулись внизу, где списки жильцов. Читали по складам… И вдруг один тыкает пальцем: «Роверта-Роверта — Анчарова!» — и еще ругнулся, кажется, по-ихнему…

— Непереводимая игра слов, — пробормотал Бейсик. Никто, кроме Толикова диктофона, его не услышал.

— Они вышли, я тут же спустился. И увидел, как они достали из машины сверток и подбросили в бак перед вашим подъездом… Я думал — бомба. Не знал, что мне делать. Бежать, звонить в милицию или цивилам… но вы же могли в любой момент вернуться! Решил дождаться. А тут — бомж. И оказалось, это…

— Мундир, — почти беззвучно произнесла объект.

— Теперь понимаете? — спросил Стар еще тише, и Толик забеспокоился, возьмет ли диктофон, все-таки приличное расстояние.

Правда, главное он уже записал. Хоть сейчас выкладывай на сайт и развешивай по Сети сенсационные баннеры. Толик выключил диктофон. Моментом — в пункт телепортсвязи, надиктовать Длинному текст, фотки с бомжем уже на сервере, супер!!! И пошли бы подальше все самозваные грантодатели с их нелепыми претензиями и высосанными из пальца угрозами…

— Понимаю, — сказала объект.

Блин. По их указаниям, он ведь еще должен продолжать ее окучивать. И на фига, спрашивается? — если с убийством Лилового полковника всё ясно? Правда, не совсем ясно с его наследством, уточнил Толик. Если тех, кто убил старика, благополучно замочили при штурме… Ладно, подождем.

— Анатолий?

Она только теперь заметила его.

— Что вы здесь делаете?

— Пришел навестить приятеля, — он как можно непринужденнее шагнул вперед. — Привет, Стар. Смотрю, ты слегка расклеился…

Обернулся через плечо и совсем уж внаглую бросил:

— А вы? А то я даже сразу вас не узнал, Ева.

Она смотрела на него в упор. Насквозь. За те несколько дней, пока они не виделись, объект изменилась едва ли не разительнее, чем после прибытия из Исходника в Срез; а ведь тогда Машка, помнится, даже не поверила, что это именно она, училка, синий чулок, старая вешалка…

Старая вешалка. Синий чулок. Училка. Фригидная бабуля… Прежние мантры категорически не помогали, сколько Толик ни твердил их про себя, стараясь во что бы то ни стало выдержать ее взгляд.

Сорвался, сморгнул, опустил глаза.

— Вы знакомы, Сережа?

Если Стар сейчас начнет распространяться, что познакомились они позавчера, что накануне он, Толик, полдня ходил за ним по пятам, а потом, возле бассейна… блин. Она пошлет его подальше, и грантодатели неслабо обломаются.

Но Стар, похоже, устал. Сказал только:

— Да.

Объект кивнула. Снова посмотрела на Толика, но уже обычным человеческим взглядом:

— Сергей Старченко учится в моем классе. Вы всех ребят знаете, Анатолий? Тоже мои ученики: Виталик Дмитриев, Саша Бушняк, Игорь Воробьев, Катя Андреева. И еще одна наша девочка, Марина Круцюк… она погибла. Там, во время штурма, вы, наверное, слышали. Сегодня вечером мы все вместе возвращаемся в Исходник на ее похороны. Кроме Сережи, конечно.

— И кроме меня.

Толик недоуменно повернул голову. До сих пор малолетка с длинными ногами сидела тихо и пришибленно, с успехом изображая деталь больничного интерьера. Ее неожиданный голос как-то даже выбился из стиля и уж тем более прозвучал совсем не в тему. Толик предпочел бы не отвлекаться.

Но объект, конечно, тут же переключилась на нее:

— В чем дело, Катя?

Малолетка втупилась в пол:

— Ни в чем. Просто я не поеду на похороны Марисабели.

— Почему?

Длинноногая девчонка съежилась еще сильнее. Шевельнула губами, как будто хотела что-то сказать и передумала. Зыркнула исподлобья сначала на учительницу, а потом, если Толик правильно уловил направление взгляда, на Стара. И вдруг резко вскинула голову:

— Потому что это я ее убила.

Мы там были, папа.

Я все-таки уговорила Мишу взять меня с собой. Он долго отказывался: огромный риск, полная, по сути, неизвестность: до сих пор ведь в опытах участвовали только драконы, и половина из них так и не вернулась. Я возразила: не возвращались только дикие, все опыты с инициированными прошли успешно. Миша сказал: подумай, у нас ребенок. Но это был с его стороны запрещенный прием, он сам понимал. И в конце концов я полетела с ним. В Пещеру привидений.

В пещере всё очень изменилось с тех пор, как мы с Мишей последний раз туда спускались. Оптиграфическая аномалия, как ты, наверное, знаешь — чисто природный феномен, повлиять на нее искусственно невозможно в принципе. Пока «наша отражалка» (Миша так говорит, и надо слышать его интонацию), к счастью, не понижает фокусности, то есть в обозримом будущем свернуться не должна. Однако повысить ее фокусность мы не можем, а потому все силы брошены на интенсификацию тезеллитового компонента. Я понятно пишу? В смысле, пещеру буквально облицевали тезеллитом. В сумме с природными залежами это дает такое высокое поле, что без специального костюма там нельзя находиться. Миша говорит, это пустяки, дело техники: ничего не стоит оборудовать защитную капсулу с салоном повышенной комфортности, как у тебя в телепорту. Резонанс достаточно сильный, чтобы оперировать совокупной массой до трехсот пятидесяти килограммов; кстати, потому и драконов для эксперимента подбирали помельче…

Перечитала предыдущий абзац: ужас. Хорошо, что я не собираюсь тебе этого отправлять. Но всё равно: еще немного — и начну писать формулы в столбик. Зачем? Чтобы показать, какая я умная? Мол, все-таки выучила теорию, прониклась, разобралась! Или оставить подробную инструкцию для всех желающих повторить наш эксперимент? Тоже бессмысленно. Хотя бы потому, что желающие, да и кто бы то ни было вообще, вряд ли станут читать мои письма.

Поэтому перехожу сразу к главному. Не как это было сделано — а как это было. Комфортная капсула пока существует только в Мишиных мечтах, поэтому мы просто держались за руки. И…

Не знаю даже, какими словами описать. Миша говорит, по ощущениям практически тот же телепорт. Так что ты, папа, наверное, поймешь… хотя когда ты последний раз пользовался телепортом? Иногда я думаю: а ты вообще хоть раз в жизни был в Срезе?

Вечно я отвлекаюсь.

Не было ни движения, ни времени, ни света, ни звуков, только жар от тезеллитового поля, но ведь его, когда оборудуют капсулу, тоже не будет… И еще Мишины руки. Твердые и совсем сухие — а мои вспотели, и я всё время боялась, что они выскользнут, что расцепится наш замок, единственная прочная вещь в мире… вернее, межмирье… неощутимом, непознаваемом.

Исходник и Срез. Так странно: как я могла, как мы все могли всерьез думать, что это — всё? Двойная симметричная структура миров, по принципу «черное-белое», «день-ночь», «мужчина-женщина», — так мне объяснял сеньор Ричес. Красиво, но невероятно наивно. А Миша говорит, что с того самого момента, как узнал о существовании Среза, он не сомневался, что срезов должно быть несколько. Много. Бесчисленно. По его гипотезе, они существуют не параллельно, обособленно друг от друга, — а последовательно соединены в одно нескончаемое ожерелье…

Теория Множественных срезов. Теперь, когда мы проверили ее на практике, Миша опубликует, наконец, свою монографию. Там все написано. И, знаешь, куда более доходчиво и по-человечески, чем я пыталась изложить в начале письма.

А тот, другой Срез, куда мы попали… не знаю. В первый момент показалось, будто ничего не изменилось. Нет, внешние различия сразу бросились в глаза: зима, заснеженная равнина, ни гор, ни моря… Но, как бы тебе объяснить, всё это мелочи. От другого, принципиально иного мира ожидалось чего-то большего. Такого, о чем не помыслишь, чего не нафантазируешь заранее. Наверное, у первооткрывателей Среза было точно такое же чувство. Ведь наш Срез, он по большому счету тот же Исходник, правда?

На редкость условное и самонадеянное название — Исходник…

А вообще-то я пытаюсь лукавить. Смотреть на всё глобально, по-философски… наверное, смешно получается. На самом деле всё было: изумление, потрясение, восторг! Я же никогда в жизни не видела столько снега! У нас в Срезе снег — в лучшем случае белый пушок с утра на земле и ветвях деревьев, редко когда он дотягивает до полудня. А тут — бескрайняя-бескрайняя белая равнина. И только цепочка драконьих следов, короткая, до взлета…

Страшно было ступить. Так ровно и, наверное, глубоко… Но Миша, оказывается, взял нам с ним, кроме теплой одежды, еще такие забавные длинные узенькие дощечки для ног, две пары, и к ним две палки с кольцами и остриями на концах. Стоять на них у меня еще получилось, но когда попробовала шагнуть, сразу зарылась носком доски в снег и полетела вверх тормашками. Мы так смеялись!.. Потом Миша показал, как на них ходят, я прошла чуть-чуть очень даже. А когда разворачивалась назад, на снегу остался цветок, похожий на тот лечебный, с плоскогорья, где теперь разработки…

Вот и всё. Какова научная ценность нашего эксперимента? — по-моему, так никакой. Мы даже и не пробовали начать какие-то исследования того Среза, даже ничего толком не видели, всего лишь прошли с десяток метров по снегу. Миша против: он говорит, первый опыт по перемещению человека между Срезами — само по себе событие историческое. Раньше, я уже писала, сюда направляли одних драконов.

Мы недавно беседовали об этом с Драго. Я говорила: использовать драконов для опытов аморально, особенно после того, как первый из них не вернулся. Была уверена, что Драго со мной согласится. А он вдруг сказал: а может быть, им там хорошо?

Теперь я думаю, да, может быть.

Мне самой было там хорошо. В том мире даже мысли не возникало о разработках, конфликтах вокруг них, твоих и наших с Мишей проблемах, последних инцидентах, группе «Блиц»… Только искры на снегу, синее-синее небо и одно общее облачко от нашего замерзшего дыхания…

Пишу и вру. Не тебе, так себе самой. Возникнут они, эти мысли, никуда не денутся. Не просто же так все множественные срезы среди разработчиков уже сейчас называются коротко, одним словом — Ресурс.

Ты сам понимаешь, папа.

Эва Анчарова,

25.05.20.

ГЛАВА V

Объявили телепорт на восемнадцать сорок пять. Все-таки она рано пришла. Мальчишки, конечно же, прибегут впритык. Но, с другой стороны, так даже лучше.

Эва заказала еще капуччино; в телепортах всегда хороший кофе. В ожидании заказа принялась разглядывать бегущие огни табло на стене, ненавязчиво повернувшись в профиль к окну. Мерзкое ощущение — когда чувствуешь виском взгляд в лучшем случае фотообъектива, если не дула с оптическим прицелом. Когда почти веришь, будто сама себе его внушила, это чувство. И почти наверняка знаешь, что нет.

Зал после двух-трехминутной пустоты стал снова заполняться людьми, пассажирами следующего телепорта. Мальчиков по-прежнему не было. Сто процентов, кому-нибудь из них придет в голову идея искупаться напоследок, а в море трудновато следить за временем, и в телепорт все трое прискачут с мокрыми волосами, торчащими в стороны, и языками на плече. Но успеют. Таким, как они, всегда везет.

Главное, что удалось отправить Катю. На какое-то время это вообще сделалось важнее всего, отодвинув на второй план, словно ненужные бумаги в конец письменного стола, все другие задачи и цели. С того момента, как она вскочила и, в последний раз глянув на Сережу, бросилась бежать по больничному коридору. Никто из ребят, кажется, не успел переварить того, что она сказала. Сама Эва успела только скороговоркой уточнить у мальчишек время телепорта. Девятнадцать ноль четыре. А сейчас уже почти без пяти. Может быть, она ошиблась или забыла? Не должна была, нет.

А Катя сорок минут подряд неудержимо плакала, уткнувшись лицом в загипсованную руку, и говорила, говорила — сначала совсем бессвязно, чуть позже из обрывков фраз между всхлипываниями стало возможно составить картинку, абсурдную, нелогичную и пронзительную, как все несчастья и преступления юности. Которые никак нельзя принимать всерьез. Но и не всерьез — никак…

Она, Катя, знала, что прыгать ни в коем случае нельзя. Она и не прыгнула, и Марисабель не прыгнула тоже, но она-то думала, даже больше — надеялась! — что та прыгнет… И застрелили другую девочку, Славку, здесь ничьей вины нет, Славка сама придумала бежать через окно, а Марисабель ничего не могла придумать, потому что дура, но она же не виновата, что дура… И ее не убили еще тогда по чистой случайности, ведь она, Катя, промолчала, заранее решив: пожалуй, так будет лучше. Она была… разочарована, когда Марисабель не прыгнула. И потому…

Эва сидела в ее палате еще часа полтора, не меньше. Осторожно, будто тонкую нитку, по миллиметру вытягивала из нее ни на чем не основанное, но тем не менее настоящее, глубокое и искреннее чувство вины. Которое возникло бы и на более ровном месте. Она, учительница, хорошо знала, в чем корни этого чувства. У нее на глазах несколько лет подряд вызревало девчоночье противостояние, очевидное даже до того, как сфокусировалось на одном и том же…

Сережа.

Тот последний Катин взгляд был способен прожечь насквозь, как лазерный луч. Но вряд ли он что-то заметил. Мальчишки никогда не замечают. А вот девочка — если она б не была с такой страстью погружена в свою вину, то непременно уловила бы, на кого он смотрит и как… и тогда у нее, Эвы, уж точно ничего бы с ней не вышло.

Пришлось еще отвлекаться на врача, потребовавшего освободить палату в самый неподходящий момент, потом долго разговаривать в вестибюле с Катиным отцом, не менее непонятливым, чем медицинский персонал, лично проконтролировать выписку. Найти для девочки напоследок слова, которые, Эва надеялась, не дадут ей передумать, наделать глупостей по дороге до телепорта. По правде говоря, она и сейчас не была до конца спокойна. Но это уже слишком. Не стоит.

Телепорт на восемнадцать пятьдесят восемь снова очистил зал. Эва залпом допила капуччино. Выглянула в окно — анфас посреди мишени — закусила губу, не давая себе вздрогнуть. И увидела их: разумеется, мокрых, разумеется, несущихся очертя голову, размахивая спортивными сумками. Слава богу.

Когда, проводив Андреевых до выхода из клиники, Эва снова поднялась на третий этаж, Сережа спал. Так ей сказала дежурная медсестра. К нему никого не пускали. Даже не попрощалась. Жаль.

Они ворвались в зал. Эва призывно махнула рукой, но подниматься навстречу не стала. Они должны подойти. Она должна остаться у окна. Их должны увидеть вместе.

Четыре минуты до телепорта. Хорошо.

Претендент по имени Анатолий, самый безобидный на вид, но и самый трудноопределимый из всех, не дождался ее в вестибюле больницы, хотя и должен был — по законам жанра. Дежурная на регистрации вроде бы вспомнила его по описанию, но затруднилась уточнить, когда он ушел. Странно, что он вообще приходил. Во-первых, никак не мог он быть Сережиным другом. А с другой стороны, никак не мог знать, что застанет в больнице ее, Эву, — именно тогда. Или ему просто повезло?

Так или иначе, он услышал всё, что нужно. Всё, что нужно ей. Включительно со временем телепорта.

Девятнадцать ноль две. Экстремально даже для непредсказуемого Дмитриева и второгодника Бушняка, не говоря уже о Воробьеве.

Подлетели, пыхтя, как три замученных саксофониста:

— Ева Никола…

— Уже?..

— Нас ждете? А мы…

— Не опоздали, да?!

— Идемте быстрее!!!

Встала, ненавязчиво тесня троицу от окна. Только ее силуэт — на прощание. Если, конечно, не… если ее так просто отпустят. Впрочем, почему бы и нет? Они, претенденты, знают, что у нее есть уважительная причина для визита в Исходник. Они много чего знают. И уверены, что она вернется.

Ребята заспешили в сторону раскрытых, как у вареного моллюска, створок телепорта. Быстрее всех Бушняк, за ним Воробьев. Виталик Дмитриев поотстал, по-джентельменски взял ее под локоть и вдруг спросил:

— Ева Николаевна, а где ваша сумка?

— Я же ненадолго, без вещей, — ответила отрывисто, не в такт.

— Ага.

На мгновение она поймала его взгляд: искоса, из-под низу, чуть не из-за оттопыренного малинового уха. В этом взгляде было: понимание, одобрение (впрочем, с оговорками), легкая насмешка. Удивительный мальчик. Структура его не получит. Она, учительница — бывшая, но разве это что-то меняет? — сделает всё, чтобы такого не допустить.

Воробьев и Бушняк уже заняли места в креслах телепорта. Дмитриев отступил немного в сторону, давая ей дорогу; в этот момент Эва шагнула назад и легонько подтолкнула его в спину: иди. Садись в кресло и ни о чем не спрашивай. Ты умный парень, ты сам, сопоставив и проанализировав факты, сделаешь выводы. И объяснишь остальным — если посчитаешь нужным.

Поехали, ребята. Слава богу, с вами разобралась. Счастливого телепорта.

Створки схлопнулись, будто гигантский моллюск внезапно ожил. Эва распласталась по одной из них и стремительно, как ртуть, перетекла к ее основанию, где очень кстати ветвилась в огромной вазе декоративная акация. Присела за вазой на корточки; цепляясь за шипы, стащила белый костюм и повязала поверх купальника парео. Отработанный, прямо-таки родной уже способ. Переждать несколько минут, до прибытия телепорта из Исходника. Выйти, смешавшись с толпой. Должно получиться. Стоп, темные очки. Какая маскировка без очков…

Когда она вышла на улицу, уже темнело. Освещение здесь было далеко не такое яркое, как на набережной; хорошо. На площадке перед телепортом толпились пассажирские драконы, дикие с погонщиками, а инициированные сами по себе, со светящимися логотипами фирм-перевозчиков. Взять инициированного. С драконами всегда легче договориться, чем с людьми.

О чем договариваться, решим уже в небе.

— Повыше, — попросила она, и дракон, понимающе кивнув, энергично заработал крыльями под острым углом. Стоячий знойный воздух превратился в прохладу и ветер.

Ей тоже необходимо сейчас же, немедленно — перевоплотиться, сменить роль, стать другим человеком. Не в первый раз за эти дни; но до сих пор оно выходило само собой. Как легко и мгновенно она сегодня утром снова превратилась в учительницу, Еву Николаевну, для которой не было и не могло быть ничего важнее, чем эти непутевые ребята, оставленные без присмотра и успевшие натворить бог знает что… Они и сейчас — на первом плане, заслоняя собой всё. Мертвая Марина. Катя, не находящая себе места от любви, ревности и вины. Виталик, попавший в поле чужих интересов… И Сережа.

О них надо забыть.

Впрочем, о Сереже — нет. Она может позволить себе роскошь помнить о нем, вернее, о том, что он рассказал. «Идущие в пламя» — значит, это они подбросили отцовский мундир под ее подъезд. И они же позвонили ей через некоторое время, надеясь на ее реакцию, ожидаемую, так хорошо подходившую для их целей… Пока всё совпадает. Сандро и его товарищи хотели, чтобы она, Эва Роверта, знала: отца убили.

Вот и удалось выговорить. Хотя бы про себя. Но — удалось, и теперь будет легче.

«Идущие в пламя». Экстремисты, молодые и не очень, жестокие и наивные, романтичные и беспощадные. Чего они добивались? Реставрации режима Лилового полковника, о котором знали в своем большинстве понаслышке, но четко ассоциировали с величием и процветанием Родины. И, конечно, доступа к Ресурсу — слабо представляя себе, что это такое. Отец и слышать о них не хотел. В те считанные разы, когда этим ребятам удавалось прорваться к нему сквозь кордоны цивильных спецслужб, — безжалостно высмеивал и спускал с лестницы.

Возможно ли, что однажды… Они рисковали головой — и были встречены в штыки, они ждали обрести духовного лидера — а нарвались на желчного старика, давно разочаровавшегося во всех на свете идеалах… Могли?!

Могли. Особенно если вспомнить, что они натворили потом. Убить в порыве жгучей обиды и благородного гнева — вполне. Но фальшивый мундир, инсценировка самоубийства, а затем циничное обращение к ее, Эвы, дочерним и патриотическим чувствам… нет. На такое претендент по имени Сандро способен не был. И другие, такие как он, тоже. Никогда они не посмели бы настойчиво обращать ее внимание на убийство, если бы сами совершили его. У них было понятие о благородстве, своеобразное, но незыблемое.

Даже Структура, которая, по словам Фроммштейна, контролировала их действия с терактом включительно, без сомнения, делала на него поправку. Она могла подвигнуть этих ребят на безумие, преступление, смерть, но не на подлость.

Сережа ошибся. «Идущие в пламя» отца не убивали. Собственно, потому она до сих пор здесь, в Срезе… в этом Срезе.

Дракон выровнялся; огромные звезды, летевшие в лицо, снова заняли законное место над головой. Заметно похолодало, Эва обхватила руками плечи, символически кутаясь в невесомое парео. Ничего. Она должна привыкать к холоду.

— Куда теперь? — спросил дракон.

— Туда, — она махнула рукой в сторону горизонта. — Полетаем над морем.

— Может быть, немного снизиться? Вам будет теплее.

— Не надо.

Идем дальше. Раз уж она вспомнила о Структуре… Грязную работу Структура вполне могла выполнить и сама. Отец не подчинялся Структуре, сказал Фроммштейн. Значит, его пытались себе подчинить… а она, Эва, ничего не знала. Похоже на отца. Никогда он не рассказывал дочери о том, что по-настоящему принимал всерьез.

Но если они, исчерпав все прочие методы воздействия, приняли решение… Тогда у них должен был быть четкий, безотказный план дальнейших действий. Когда организация такого уровня готовит операцию заранее, она проводит ее чисто. Как случилось, что Структура, имея безусловную фору по всем направлениям, допустила весь этот хаос с претендентами и террористами, до сих пор, по сути, ничего не добившись?

Как они могли пойти на убийство, зная, что не обладают достаточной информацией по Ресурсу? Понадеялись на альтернативный источник, который считали гарантированным? На ее письма?.. или на нее саму?

Возможно, им спутали карты цивилы. Последние двинулись ва-банк, сделав смерть отца публичной, достоянием общественности. И, кстати, именно они с самого начала приложили максимум усилий к тому, чтобы она, Эва, попала в Срез. Они хоронили отца в фальшивом мундире… и, наверное, могли бы ответить на вопрос, до или после его смерти пропал настоящий. В обоих случаях, именно у цивилов была самая простая возможность совершить эту подмену. И множество других возможностей: от доступа к ее письмам — до…

Решение устранить отца могло быть принято и на государственном уровне. Версия, ничуть не хуже и не лучше других. По крайней мере, она объясняет множественные нестыковки и накладки: на государственном уровне без таковых никогда не обходится.

И что теперь?..

— Я разворачиваюсь, — сказал дракон. — Дальше частные владения.

Эва всмотрелась в далекие огоньки внизу: неужели вилла Фроммштейна?.. конечно, у кого еще могут быть частные владения в интернационализированном Срезе. Далековато залетела. По-видимому, все оставшиеся деньги пойдут в уплату услуг дракона. Но это уже не столь важно. Она не собирается задерживаться здесь. Она просто не имеет такого права — если не хочет, чтобы кто-нибудь из претендентов всё же добился с ее помощью своей цели. Сейчас, когда удалось обрезать все хвосты, ни в коем случае нельзя рисковать.

Жаль, что Сережа не оказался прав. Если бы смерть отца можно было и вправду взвалить на совесть «Идущих в пламя»…

Структура или цивилы?

Цивилы или Структура?

А ведь она в любом случае ничего не смогла бы поделать. Даже если бы узнала точно. Какое тут может быть возмездие — в отношении государственной спецслужбы или международной организации? Максимум, что ей доступно — высказать правду в лицо соответствующему претенденту.

Высказать в лицо? Кому? Она так и не уверилась до конца в принадлежности каждого из них. Ни того, который исчез, и неизвестно, жив ли, увидятся ли они когда-нибудь снова. Ни того, которому, наоборот, позволила приблизиться настолько, насколько нельзя допускать, имея дело с претендентами… но ведь она не уверена на все сто, что он претендент.

Впрочем, вопрос даже не в этом. Вопрос гораздо проще: зачем?

Она может наказать их — тех, кто стоит или не стоит за этими двумя конкретными мужчинами — куда больнее и беспощаднее. Навсегда лишив их того, на что они с такой страстью… претендуют.

Ресурса.

Она давно на это решилась. С самого начала, со дня своего рождения, когда Сережа подарил ей путевку в Срез. Жаль, что так и не выйдет с ним попрощаться… А может быть, прямо сейчас взять да и скомандовать дракону завернуть в город, прямо под окно клиники?.. Стоп.

До каких пор она будет выдумывать для себя самой всё более убедительные поводы, чтобы хоть ненадолго, но — остаться?!

Наклонилась к самой чешуйчатой шее. Ветер не унесет ни полслова:

— Летим на поселок разработчиков. Там я укажу коттедж, сойду на минуту, подождешь с расправленными крыльями. Потом огибаем Гребневой хребет… ты хорошо знаешь окрестности? Я не уверена, что сама сориентируюсь в темноте. Нужно будет найти одно место, там бухта, дерево на обрыве и вертикальная расщелина…

Дракон обернулся на лету и понимающе кивнул:

— Пещера привидений.

* * *

— Не может такого быть, — повторил человек. — Ты что-то перепутала. Ты ее упустила.

Мобилка отозвалась жалкими оправданиями, теми же самыми, слово в слово; не в силах выслушивать их еще раз, человек уронил руку с трубкой. Посмотрел вдаль: вечернее море поблескивало лиловыми искрами, гаснущими на глазах, склон горы стал глухим и сине-черным, как задник виртуальной телестудии. На берегу горел костер, вокруг него сидели жители кемпинга, обнявшись по двое-трое, склонив головы друг другу на плечи. Всё бросить — и туда, к ним, к костру…

Человек усмехнулся и снова поднес к уху мобилку. Девчонка уже не оправдывалась. Спрашивала, что ей делать дальше.

— Что хочешь, — бросил он.

Она удивилась. Или обиделась. Наверное, надеялась, что она всё еще ему нужна.

Все-таки Структура развращает. Приучает к мысли, будто вспомогательную работу всегда выполнит кто-то другой, более того — выполнит ее хорошо. А потом удивляешься, внезапно осознав разницу между безымянными профессионалами, тщательно подобранными Структурой, — и первой встречной дилетанткой. На что он вообще рассчитывал, беря ее с собой?

Делая свою игру, нельзя полагаться ни на кого. Потому что единственный профессионал, пребывающий в твоем распоряжении, — ты сам. Жестко, но достаточно просто. Пора усвоить.

В трубке уже частили короткие гудки. Наверняка девчонка прервала разговор эффектно, на фразе резкой и шумной, как хлопанье дверьми. Даже где-то жаль, что он ее пропустил. Человек повесил мобилку на пояс. Времени в обрез. И он один.

Уверенно прыгая по невидимым в темноте камням и скалам, человек спустился к морю. Какая-то патлатая фигура, обернувшись, помахала ему от костра; ответил. Славные они все-таки ребята. Признают за каждым право на собственные странности и ничему не удивляются. А с другой стороны, что тут странного, если кому-то захотелось порыбачить ночью?.. или просто выйти на катере из бухты…

Катер стоял в скальном гроте, как всегда. По-ночному бескрылый, куцый, словно недоделанный. Ну, аккумулятор там, конечно, тезеллитовый, не надо рассказывать байки про солнечную энергию. Человек отвязал швартов и приготовился прыгнуть на палубу; в последний момент поскользнулся на влажном камне и по пояс провалился в теплую темную воду. Ч-черт!..

Заводя мотор, глянул напоследок в сторону костра. Вряд ли симпатяги в лохмотьях и фенечках увидят когда-нибудь еще свою калошу. Если всё действительно обстоит так, как ему кажется. Нет: так, как он знает точно, потому что просчитал, вычислил, проанализировал, сопоставил, выкристаллизовал выводы. Потому что — профессионал.

Не могла она вернуться в Исходник. Женщина, которую он изучил от косточки на щиколотке до причудливого завитка ушной раковины. Разложил, словно криптограмму, на отдельные символы, расшифровал, снова сложил воедино и прочел — почти до конца. Но прочитанного должно хватить. Если он ошибся, если она все-таки поддалась, позволила себя уговорить, нарисовала самой себе какие-то иные ценности и приоритеты, если самое главное в ней вовсе не то, что ему удалось разгадать, — тогда всё кончено. Конец его одиночной самодостаточной игре. Конец всему.

На малом ходу, почти без плеска он обогнул выступающую в море скалу и, уже невидимый с берега, дал максимальную скорость. Катер вскинул нос и понесся вперед практически без осадки, оставляя за собой на воде тонкую светящуюся вилку. Теплый ночной воздух сменился свежим ветром, мокрую одежду пробрало насквозь. В одну секунду человек продрог, обхватил плечи руками и, выставив катер на автопилот, съежился на корме, поближе к аккумулятору. Однако преобразованная тезеллитовая энергия целиком уходила в движение, горячего игольчатого поля здесь не было, а стучать зубами всю довольно длинную дорогу было бы и непродуктивно, и унизительно.

Вздрогнул, встряхнулся, сбрасывая, будто капли воды, напряжение борьбы с холодом. Выпрямился. Раскинул руки и запрокинул лицо навстречу ночи. У него есть время. Надо всё как следует обдумать.

Он думал о том, что скажет ей и что она ему ответит: многоступенчатый, мультивариантный сценарий, словно разработка компьютерной игры. Нужно предусмотреть всё: до оговорки и междометия, заминки и взгляда, — каждая мельчайшая частичка их будущего разговора может стать решающей. Он знал, что не имеет права на ошибку, — и просчитывал варианты действий на случай, если ошибется. И ее, и своих собственных, это в равной степени важно.

И еще. Впервые за всё время он по-настоящему задумался о том, что будет дальше. Если всё получится. Если он выиграет. У Структуры и у прочих — как она говорит? — претендентов. И в том числе у нее самой. Если бы эта женщина не вела свою игру, она вообще не прибыла бы в Срез. Она тоже надеется выиграть, особенно теперь, когда уверена, будто ей удалось провести всех, заставив поверить в ее отступление, капитуляцию. Смешно. Такие как она не капитулируют ни при каких условиях. Он во что бы то ни стало должен добиться союза с ней. Равноправного. На иное с этой женщиной рассчитывать не приходится.

Выходит, в случае успеха это уже будет их общая игра и общий выигрыш. Максимум, на что он может рассчитывать, — половина. Или?..

Преграда в мозгу, мутная, словно взгляд измученного дракона с набережной. Сознание сопротивляется, блокируя направление мысли. Но он должен. Он обязан проанализировать все варианты. С этим включительно.

Гора по левую руку меняла очертания, поворачиваясь то голым и обрывистым боком, то лесистым, мохнатым, как темная шерсть, то вдавленным внутрь узкой бухты черным провалом. Уже скоро. Выключить автопилот, взять в руки и себя, и рулевое управление. Снизить скорость. Следить за берегом. Не проскочить.

…Темную фигуру на берегу человек заметил сразу. Сгруппированную, сидящую на камне. Точно под вертикальной расщелиной и кривым силуэтом дерева на скале.

Что-то здесь было неправильно.

Он должен был понять сразу же, мгновенно, но сообразил только через несколько секунд, когда катер уже развернулся и до берега было пару десятков метров; профессионал?! Теперь ничего не оставалось, кроме как, ругая себя, плыть дальше, несмотря на осознание ошибки, накладки, прокола. Ни в коем случае не стала бы она вот так сидеть без движения на берегу. Внутри, в пещере, — может быть, при определенных обстоятельствах, — но не здесь. Это не она. Не она!!!

Подплыв ближе, человек разглядел: то вообще была не женщина. Мужчина. Широкоплечий, бородатый. Немолодой. Он поднялся навстречу катеру и приветственно махнул рукой. Оказалось, в этот жест можно вложить бездну иронии.

— Здравствуйте, — сказал он.

Человек поднял с палубы швартов и спрыгнул на камни. К счастью, не потерял равновесия. Ответил сквозь зубы:

— Здравствуйте… коллега.

— По-моему, мы с вами представляем разные структуры.

— С чего вы взяли, что я представляю Стру… какую-то организацию? Я имел в виду другое. Мы с вами коллеги по интересам, не так ли?

— Претенденты, вы хотите сказать.

— В общем, да. Претенденты.

— Где она?

— Вы меня спрашиваете? Я думал…

— Я тоже. Надеялся, что она появится здесь. Вот, жду уже второй час… По-видимому, мы оба ошиблись. Зря вы накричали на вашу девочку.

— Что?

— Зря, говорю, девчонку обидели. Наши люди сообщили то же самое. Телепорт в Исходник, девятнадцать ноль четыре.

— Тоже, значит, не поверили… Подождите, вы что, прослушивали мой мобильный?!

— Служба.

— Срезпол? Хотя вряд ли. Из наших, из цивилов. Угадал?

— Вы вообще догадливый, я в курсе. В вашем досье указано отдельно. Кстати, долго собираетесь числиться в без вести пропавших? А то ведь проходите по нашему ведомству, лишний висяк, оно нам надо?

— Спихните Срезполу. Я все-таки пропал на их территории.

— Плохо разбираетесь в интернациональном законодательстве. Вот если б вы отдыхали в Срезе — тогда легко. Но вы-то здесь работали, Брадай… или как вас там?

— В досье написано.

— Хохмите… это хорошо. В такой ситуации, как наша с вами, ничего не остается, кроме как хохмить на полную катушку.

— По-вашему, всё так безнадежно?

— А по-вашему, нет? Она действительно вернулась в Исходник. Иначе давно была бы здесь.

— Может, ей известно другое место?

— Бросьте, вы же читали ее письма.

— Вы тоже, я правильно понял? Служба?

— Служба. Правда, нам ради них не пришлось никого убивать.

— Представьте себе, и нам.

— «Нам»? А говорили, что никого не представляете… Нелогично, молодой человек. Да и что вы можете об этом знать? В вашей Структуре, насколько мне известно, каждый элемент на своем месте. Инструктаж непосредственно перед заданием и никакой информации сверх того. Я не прав?

— Только не рассказывайте, что у вас по-другому.

— Не до такой степени. Мы же спецслужба демократического государства, а не тайный орден с привидениями. Так значит, решили кинуть своих? Смело, поздравляю. Но, боюсь, вы крупно прокололись.

— Как и вы.

— Как и я. Торчим тут, точно два старых…

— Не могла она вернуться в Исходник. Может, решила выждать какое-то время.

— Может. Собственно, поэтому мы тут и торчим, разве нет, коллега?

— Или все-таки знает другое место.

— Говорю же вам, нет! Пыталась разведать что-то на разработках, но ничего у нее не вышло. Гарантирую.

— И какие у вас, интересно, гарантии?

— Мне тоже много чего интересно. Например, какого хрена ваши подсовывали ей того лысого пацаненка, имея в своем распоряжении целого вас? Не доверяют? Правильно делают, однако… А какого вы сами, нет бы остаться тогда с ней и закреплять успех, поперлись в отель с террористами? А упустить ее в руки Фроммштейна?! Не пойму я ваших методов, ей-богу. У нас всё проще. Нормальная оперативная работа: прямой контакт плюс постоянная наружка, иногда дистанционка по чипу, но здесь не тот случай. Если я говорю, что гарантирую, значит, так оно и есть.

— Допустим. Допустим, она еще придет сюда… Как оно вообще — там?

— Что?

— Пещера привидений? До сих пор всё действует — аномалия, поле, резонанс?

— Что-то я не понял. Опять хохмите или правда не знаете? Н-да, элемент Структуры… не позавидуешь вам.

— И не надо завидовать. У меня такое чувство, будто вы блефуете. Вам самому ничего не известно.

— Зачем же вы тогда меня спрашиваете? Вот она, пещера. Залезайте и проверьте.

— То есть вы уже там были.

— Разумеется, если вы это хотели выведать. Я там был. Вернее, пытался проникнуть со стороны внешнего входа, с галереи, с разработки, из-под воды…

— Даже так?

— Представьте себе. Мы, цивилы, только так и работаем. Мы проверили все пути. Я лично проверял.

— И?

— Думаете, я стал бы вам об этом рассказывать, если бы знал больше вашего?

— Завалено?

— Наглухо. Тоже лазали или догадались?

— Я же догадливый, вы в курсе. Так зачем вы тогда пришли?

— За тем же, за чем и вы. То, что известно нам с вами, неизвестно ей. У нее несколько раз была возможность попробовать и убедиться, но всё время что-то останавливало. Однажды я самолично. Не хотелось, знаете ли, чтобы она потеряла надежду раньше времени.

— А говорите, у вас, цивилов, простые и понятные методы.

— У нас, цивилов, очень разнообразные методы. Возможно, вы еще в этом убедитесь. Вот как раз в данный момент стою и думаю, что мне с вами делать.

— Аналогично.

— Не сомневаюсь. До сих пор мы шли параллельными путями, неудивительно, что и новые задачи перед нами встают одни и те же. Особенно теперь, когда параллельные пересеклись. В Срезе своя физика, почему бы не быть и своей геометрии?

— С геометрией как раз всё просто. Как в любовном романе: треугольник — не лучшая фигура. Мы с вами так мило беседуем только потому, что ее, третьей, здесь нет.

— А если б она была здесь, попробовали бы разбить мне голову о камни?

— А вы — разве нет?

— Нет. Я всего лишь сообщил бы куда следует, что нашелся Федор Брадай, телезвезда, числящаяся в розыске… Это к вопросу о методах. Не забывайте, у меня за спиной вся цивильная служба нашей с вами родины плюс дружественный Срезпол. А вы, как сами же признались, совсем один. И на что вы рассчитывали, когда кидали свою Структуру?

— Как бы это помягче сказать, не ваше собачье дело.

— Ошибаетесь. Это единственное, что меня интересует. Ради чего я вообще разговариваю с вами.

— И ради чего?

— Вы давно разведали, что Пещера привидений обвалилась. И все же решили охотиться за Ресурсом в одиночку. Вернее, вместе с ней. Мы с вами оба читали ее письма; ей известен алгоритм, но место она знает только это. Значит, другое — известно вам. Не из писем, не через вашу Структуру, а из какого-то своего источника… неважно. Важно то, что вы мне его укажете, это место.

— Вы уверены?

— Разумеется. Иначе я прямо сейчас вызываю людей, и вас с почестями доставят к телепорту. Возможно, меня даже повысят в звании.

— Не знал, что в цивильных спецслужбах всё равно цепляют звездочки. И кто вы сейчас? Капитан или уже майор?

— Представьте себе, полковник.

— Символично.

— Да. Но вы уходите от темы.

— Для меня в ней нет ничего интересного. Не вижу, что вам помешает призвать на помощь доблестный Срезпол сразу после того, как я поделюсь ценной информацией.

— Я сказал: укажете. На местности. А когда мы там будем, для меня чье-то еще присутствие станет не более желательным, чем для вас.

— Даже так? А я думал, вы из любви к родине, полковник… Как же ваша служба?

— Не ваше, молодой человек, собачье дело.

— Что ж, наконец-то мы достигли взаимопонимания. Поздравляю, коллега. Однако сами видите: весь наш разговор от начала до конца носит благотворительный характер. Ее здесь нет.

— Пока нет.

— Собираетесь ждать до утра?

— Вы можете предложить что-то другое?

Могу, мысленно усмехнулся человек. У меня своя игра. И мне, в отличие от некоторых, не нужны никакие компаньоны. Кроме нее; но об этом подумаем позже.

Главное — чтобы тот, другой претендент ничего не заподозрил. Ни одного лишнего движения, жеста, взгляда. Не выдать себя даже напряжением в ногах, устойчиво расставленных на широком, надежном плоском камне. Камень, на котором стоит противник, — близко, буквально в двух шагах, — неправильной формы, скользкий, возможно, шаткий. И зубчатое нагромождение скал там, куда враг по законам физики, общим для Исходника и Среза, приложится затылком.

Бросок.

Если бы цивил среагировал мгновенно, это его не спасло бы. Но он непостижимым образом сыграл на опережение, бросившись вперед на долю секунды раньше, и тем самым сравнял шансы. Оба устояли на ногах; сцепившись, некоторое время беззвучно и беспощадно боролись в темноте, а затем, потеряв равновесие, покатились по острым камням и с плеском рухнули в воду.

И тут раздался смех. Резкий, издевательский. Сверху.

Оглушенный падением, смаргивая и отплевываясь, пытаясь сообразить, где находится противник, человек всё же посмотрел вверх. И увидел.

Женщина сидела на искривленной нижней ветке дерева, вросшего в вертикальную скалу. Сидела совершенно по-девчоночьи, обняв одной рукой ствол, запрокинув голову и болтая ногами.

И самозабвенно хохотала.

Здравствуй, папа.

Мы только что узнали. Я заказала телепорт, буду у тебя рано утром.

Держись, это еще не самое страшное.

Твоя Эвита.

08.06.20.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

ГЛАВА I

Она черт-те сколько не спала на скамейках в парке. Пожалуй, еще с неформально-студенческих времен. Лет пять-шесть как.

Но ощущения, в сущности, были те же самые, неплохо забытые. Свежий воздух, удобное предплечье под затылком и запах свободы — с вечера. Собачий холод, ломота во всем теле и мерзкий привкус во рту — с утра. Плюс паника, от которой взвиваешься, как пружина: сперли!!! И отходняк, когда, окончательно проснувшись и ощупав себя с ментовской сноровкой, констатируешь: вроде бы нет, все на месте.

Впрочем, беспокоиться ей было особенно не о чем. Кроме, конечно, сумки с «Никоном», стоившим, наверное, дороже, чем всё остальное по прайсам секс-индустрии Среза. Потому лямка сумки вдвое опоясывала Машино тело, а сама она, засыпая, свернулась вокруг, словно кобра на сундучке с кладом. И ничего, обошлось. В Срезе, говорят, низкая уличная преступность. И потом, на вид — сумка как сумка. А больше с нее, Маши, было действительно нечего взять. Ни денег, ни прочих материальных ценностей. Даже рюкзак со шмотками — и тот, наверное, валяется где-то в Срезполе в качестве вещдока.

Прокатилась, называется, на халяву в Срез. Заработала кучу бабок. И далее по тексту.

Она села, выпрямилась, потянулась, массируя шею и плечи. Ну и куда теперь? Решать проблему в глобальном смысле ломало, и Маша предельно ее конкретизировала: надо чего-нибудь пожевать. В кожаном мешочке-кошельке свернулась пара последних купюр, неприлично мелких: то, что на них теоретически можно было купить, не вызывало энтузиазма. И вообще, есть особенно не хотелось. Хотелось курить, это да. Но сигареты в Срезе поштучно не продают, а самая дешевая пачка тут стоит, как в Исходнике целый блок. Ну его нафиг. Давно пора бросать.

Она со скрипом встала, оправила юбку и зашагала по аллее. Было ужасно рано, как раз то время, когда ночная жизнь уже замерла и расползлась по номерам, а утро еще не началось даже для самых конченых поборников здорового образа жизни. Предутренние сумерки почти рассеялись, но ничего похожего на солнце пока не было. А может, его сегодня и не будет. Небо невыразительно серело сквозь темные кроны. По дорожкам парка сновали дворники на солнечных батареях. Интересно, они заряжаются накануне, что ли?

Маша вышла на набережную. Пустота, бесшумные дворники, лысые остовы лотков и стендов, драконья цепь с ошейником на парапете. По пляжу, утыканному кое-где стационарными зонтиками, бродили чайки. Гладкое море цвета асфальта на горизонте казалось светлее неба.

Она расчехлила «Никон». А что? Когда еще удастся поснимать в Срезе… Может, кто-нибудь в Исходнике и купит.

Пустынная набережная в перспективе — словно кинозвезда без косметики, попавшая в объектив папарацци. Щелк. И еще раз. И зуммом на драный драконий ошейник — щелк-щелк с раскадровкой. И море на заднем плане, уже подсвеченное оранжевым из-за Гребневого хребта. Чайка нашла на берегу мокрый порнушный журнал, озадаченно ковыряет лапой, пробует клюнуть, а затем возмущенно взлетает — щелк-щелк-щелк-щелк, классная серия снимков, почти комикс. Бескрылый катер у причала. Какой-то парень сидит на берегу возле пирса и бросает в воду камешки. Ни один из них не делает приличного блина, и пацан, наверное, матерится себе под нос, строя прикольную морду. Накрутить длиннофокусный объектив и поймать крупным планом…

Ничего себе!

Это был Толик.

Скорее по инерции она сделала несколько снимков. Нагибается, выбирает камень, долго примеривается, бросает, кривит физиономию. Топорщащийся свежим ежиком, небритый, помятый, слегка бомжеватый на вид. Такое чувство, будто ночевал здесь же, на пляже… н-да, ничего себе. А впрочем, его проблемы. И ее счастье — надо проникнуться! — что они теперь никогда больше не будут ее волновать.

Маша опустила фотоаппарат. Поменяла обратно объектив и уложила оптику в сумку. Вздохнула. И двинулась в сторону пирса.

…— Привет.

Пару секунд он протормозил. Потом дернулся, будто едва заслышал ее голос. Вскинул ошалелые глаза. Протормозил еще чуть ли не с полминуты. И лишь затем выдал:

— Машка…

Пожала плечами: прав на все сто, тут уж не поспоришь.

— Садись, — Толик подвинулся, словно на пляже было мало места. — Откуда ты взялась? Ты же того… без вести…

Голос его звучал тускло, без особого интереса и даже изумления. Продолжает тормозить? После ночи под пирсом, в принципе, нормально. Другой вопрос, с чего это вдруг он здесь ночевал? Наверное, всё еще ведет свои шпионские игры, к которым она, слава богу, больше никогда, никогда… Ни для Толика, ни для кого бы то ни было другого.

Опустилась на гальку, холодную и, кажется, более твердую и угловатую, чем днем. Неопределенно махнула рукой:

— Да вот… как видишь. А тебе чего не спится?

Он скукожил плечи и ответил обиженно, по-детски:

— Замерз.

— Не нашел места потеплее?

— Если ты про кемпинг, то там всё. Кончилась бронь. Я думал, еще хотя бы пару дней, а вчера вечером возвращаюсь — все мои вещи при входе, аккуратненько так, рюкзак, сумка, а в палатку уже вселились какие-то лохи… В администрации ткнули носом в ихнюю отчетность, а там хрен чего-то разберешь, не по-нашему. Скажи, козлы?

— Языки знать надо. И считать уметь. Ничего хоть не сперли?

Толик взвился, лихорадочно огляделся по сторонам и притянул к себе за лямки рюкзак и спортивную сумку. В этом жесте было нечто настолько близкое и родное, что Маша вдруг почувствовала настоящую нежность. Неуместную, мягко говоря.

Попыталась поярче прокрутить в памяти: гладкий пол вестибюля, автоматное дуло в двух шагах, запретная мобилка возле уха… Ничего не сделал! Не пошевелился!!! Да с какой стати она вообще к нему подошла?!

Возмущение вышло вялое, как плеск стоячего моря у ног.

— Вроде бы нет, — выдохнул Толик.

Маша нащупала хороший камешек, похожий на сплюснутое яйцо. Примерилась и запустила параллельно серой водной глади. Насчитала одиннадцать блинов. И еще один, неожиданно высокий, под занавес.

— Ух ты…

Да ладно, ничего особенного. Правда, рука уже искала новый камень, и Маша знала, что остановится теперь нескоро, это бессмысленное в общем-то занятие затягивает не хуже щелканья семечек. Четыре блина. Слабовато.

— А с бабками у тебя, значит, пролет, — констатировала она. — А как же эти твои… грантодатели? Кинули, да?

— Нет, почему, — отозвался печально и отстраненно, словно заказная музычка на похоронах. — Они заплатили. Только я все нафиг растратил.

— За один день? Круто. Кстати, какого ты мне названивал?

— Забудь. Уже неактуально.

— А, ну да. Она же умотала в Исходник. Некого больше снимать.

— Откуда ты знаешь?

— Да так. И кроме тебя были… претенденты.

Толик отвернулся. Его темный колючий затылок выглядел трогательно, как неоперившийся птенец. Захотелось, честное слово, погладить его по головке. Маша сдержалась, хмыкнула. Запустила блинчик и позорно смазала, точь-в-точь как Толик. Хорошо, что он не видел.

Он сосредоточенно смотрел на свои брюки, оглаживая их на коленях. Не джинсы, а обычные черные штаны от костюма, все в разводах от гальки — смахивало на крокодилову кожу. Ни на что не способен сам, даже правильно одеться для ночевки под открытым небом… Она вздохнула. Что-то подсказывало: отмазаться от его проблем ей уже не удастся при всем желании. Причем не факт, что оно, желание, будет.

И вдруг он резко вскинул голову. Маша даже испугалась.

Заговорил горячо, быстро, с едва звенящей слезой:

— Я практически закончил расследование! Я знаю, кто убил Лилового полковника! Последние деньги потратил на телепорт-связь…

— Длинному звонил?

Толик умолк и несколько раз скорбно кивнул. Продолжил уже на полтона ниже:

— «По следам» больше нет… Вообще нет. Адрес не работает. Доступ к серверу закрыт, Длинный даже не успел перекинуть куда-нибудь материалы… Это они, Машка. Зачистили следы. Вместо того, чтоб меня убить.

— Гуманно, — съязвила она. И тут же прикусила язык. — Слушай, не переживай ты так. Может, какие-то чисто технические проблемы. Еще наладится…

— Хрен что-то наладится. И грант кончился. У Длинного уже другая работа… ну их всех нафиг.

— Подожди. Если ты знаешь убийцу… У тебя есть какие-то реальные материалы, доказательства?

— Показания Стара на диктофоне. Ну, тот пацан, помнишь, ты его снимала на ее дне рождения и еще потом здесь, на скамейке? Я был прав, он действительно всё знает. Он сейчас в больнице, и она к нему туда приходила. Это раз. Плюс твои фотки с бомжем, там бомж как раз и концептуален, у него был мундир!.. Но они-то сдохли вместе с сервером…

— Ничего, я тогда слила себе в компьютер. Негусто, конечно, хотя, с другой стороны… Слушай, так в чем же дело? Возвращайся в Исходник и публикуй свое расследование где угодно. Или твои грантодатели против?

Он снова помрачнел:

— Не знаю… Я из больницы сразу бросился Длинному звонить, пока они не перехватили. А когда Длинный сказал, что типа всё… я только вышел из пункта… тут они и объявились.

— И ты им, конечно, всё выложил?

Толик взвился:

— Тебе легко говорить! Почему ты не брала трубку, когда я звонил, а?! Кинула меня одного — против целой организации! Они отслеживали все мои перемещения, они в любой момент могли меня… Но я их сделал. Я рассказал только про нее. Что она возвращается в Исходник и время телепорта. Им хватило, отвязались.

Оказывается, это она, Маша, его кинула. Ну-ну. Намекнуть, что он сам кидает всех направо и налево — так не поверит же. Усмехнулась:

— И что, звонили после ее телепорта?

— Нет.

— Значит, можешь считать секс-миссию оконченной. Больше не позвонят.

— Ты так думаешь?

— Ага. У тебя полная свобода действий. Кати в Исходник, публикуйся и лови всемирную славу. Я тебе, так и быть, даже ключи от квартиры дам, только, пожалуйста, никуда не лезь, кроме компа… Фотки в каталоге «Бакунин», найдешь. И кто его, кстати, убил?

— Да те же экстремисты черномазые. Которые типа заложников захватили… ой.

Вот тут-то она и расхохоталась в полный голос. Впервые за всё время.

Ну скажите, как можно обижаться на это чудо в проклевывающихся перьях — после такого вот «ой»? Чтобы обижаться, сердиться, негодовать — надо принимать всерьез. А у нее никогда не получалось. Чем он, кстати, всегда с успехом пользовался и, похоже…

Нет. Воспользоваться ею у него больше не выйдет. Не выйдет ни у кого. Никогда.

— Да ладно, не щади мои чувства. Слабоватое, между нами, разоблачение. На покойников можно хоть все трупы Исходника и Среза вешать, хуже никому не будет. А с наследством что?

Толик закусил губу. Потом шмыгнул носом:

— Хрен его знает. Меня оно уже достало, это наследство. Наверняка же какая-то хрень, а те козлы… Машка! А если они только и ждут, чтобы я тоже отправился в Исходник? Вдруг они там опять…

— Вряд ли. В Исходнике у них дополна своих агентов. Было бы совсем тупо с их стороны снова подсылать к ней тебя. Расслабься. Счастливого телепорта, — она рывком поднялась с гальки.

— Машка!!!

Обернулась через плечо:

— Денег нет? Так позвони в кредит маме, пусть она тебе оформит билет в телепорту Исходника. Элементарно.

— А ты?

— Что я?

Он тоже встал, потянув за собой по камням сумку:

— Машка, поехали вместе.

— С чего это вдруг?

— Ну… А какие у тебя планы?

Ну наконец-то. Удосужился поинтересоваться чьими-то планами, кроме собственных.

И сразу стало тоскливо.

Над морем поднималось солнце, совершенно не розовое и даже не оранжевое, а уже ослепительное, дневное. Море потихоньку теряло оттенок асфальта, наливалось синим, а небо всё светлело, обесцвечивалось до белого, день обещал быть перекаленным, знойным. И правда, какие у нее планы на этот никчемный день?

Да и вообще.

— Я слышал в новостях, тебя ищут, — сказал Толик. — Надо объявиться на пункт Срезпола, пусть они тебе как жертве теракта оформят бесплатный телепорт. Ну, и мне попросим заодно…

Ага, кто бы сомневался. Бескорыстно, как всегда.

— Ни фига они не оформят, — бросила она. — Скорее всего, наоборот, задержат до выяснения. Триста лет оно мне надо.

— Задержат? Почему?

— Догадайся, ты же умный.

Толик подумал. Смотреть на это, как всегда, было забавно, однако Маша не улыбнулась. Отвернулась к морю. Оно подернулось серебристой рябью, и хотелось запустить хороший блинчик, но лень было нагибаться за камнем.

— Точно, — выдал на выдохе Толик. — Федор Брадай. Ваш телезвездун, тоже без вести… из-за него, да?

— Молодец, далеко пойдешь.

— Машка! — В голосе за спиной дрожало знакомое возбуждение. — Ты правда знаешь, где он? Да?!

А ведь у него чутье, устало подумала она. Интуиция, блин. По идее, понятия же не имеет, что Брадай тоже в очереди за наследством Лилового полковника, — а как заинтересовался! Не настолько оно его достало, чтобы отмахнуться от такого роскошного следа, покруче фоток с каким-то бомжем… но фиг вам. Она, Маша, больше в это не играет. Ни с Толиком, ни с кем бы то ни было другим.

— Ни черта я не знаю, — отмахнулась она. — И знать не хочу. Счастливо.

Поправила лямку на плече и зашагала прочь, спотыкаясь и съезжая по гальке.

Толик догнал. Догнал сразу же, бросив на произвол судьбы рюкзак с сумкой. Маша отметила это с автоматическим удивлением, глядя назад поверх Толикова плеча и едва не теряя равновесия, потому что его локоть уперся всей тяжестью в сумку с фотоаппаратом. А глаза оказались так близко, что выпадали из фокуса, и она совершенно не могла ничего в них разобрать. Нефиг. Нефиг, нефиг…

— Что с тобой, Машка? Что у тебя случилось? Расскажи, слышишь?!

Оттолкнула его обеими руками, отвернулась и успешно проглотила слезы и всхлипы. Не получилось только промолчать:

— Меня использовали, Толик. Примерно так же, как тебя. Использовали и бросили.

Обернулась назад и повторила почти с улыбкой:

— Бросили.

* * *

Драконы летели клином, словно боевые самолеты. Как выяснилось, групповые заказы на дальние перелеты вглубь материка только так и обслуживаются: ведущий дракон инициированный, ведомые — дикие. Эва летела на диком. И один из претендентов, Красс. Другой, Федор, возглавлял клин, и это было как-то неправильно, асимметрично.

Он один знал, куда лететь. Или делал вид, что знает.

В любом случае, у нее не оставалось выбора.

Они уже порядочно удалились от побережья. Море давно скрылось за горизонтом, равно как и узкая полоска туристической инфраструктуры. Внизу расстилалось каменистое плоскогорье, скучное, буро-коричневое, кое-где поросшее редким кустарником. Перепады высоты, нерезкие и незначительные, совершенно не просматривались сверху — лишь кое-где змеистые трещины разломов и ущелий. Смотреть туда было неинтересно.

Зато впереди уже виднелись горы.

В горах, настоящих горах Среза Эва не была никогда. Ко времени ее детства горы были обнаружены, описаны, нанесены на карту и оставлены за границами интересов колонистов. Предстояло освоить целый новый мир; действительно, не начинать же с гор. Очередь до труднодоступных местностей, по идее, должна была дойти не раньше чем через пару поколений. И, насколько Эва знала, едва-едва доходит сейчас, несмотря на конец колониальной эпохи, интернационализацию, туризм и тому подобное. Не так-то просто организовать прибыльный бизнес в горах. А кроме бизнеса, в Срезе никого ничто не интересует.

Но сюда, в горы, летал Миша. В одну из его последних экспедиций… Писала ли она об этом в письмах?

Неважно. Летим.

Федор нагнулся, переговорил со своим драконом. Затем обернулся и что-то прокричал; до Эвы не донеслось ни звука, а расслышал ли Красс, понять было невозможно, он вообще демонстративно не реагировал на Федора, что бы тот ни говорил или делал, Брадай же, наоборот, не оставлял ни одного действия, ни одной реплики Красса без иронического комментария. Впрочем, время от времени они менялись ролями. Противостояние нагревалось постепенно, неравномерно, как вода в огромной кастрюле на медленном огне. Рано или поздно оно дойдет до точки кипения. Или взрыва.

Претенденты. До чего же они ей были омерзительны — оба. И до чего омерзительно вспоминать, что совсем недавно она почти поверила одному, боялась и переживала за другого, и что оба они…

Хватит.

Горы приблизились резко, словно сами сделали гигантский шаг навстречу. Уже не вдали, а просто впереди поднималась наискось к округлой вершине белая стена, ровная и пушистая, как одеяло… вряд ли. Если б эта гора была такой дружелюбной, как кажется, здесь давно процветал бы турбизнес. Отвесные скалы у побережья честнее. Они сразу дают понять, что неприступны, отвращая от себя всяких… претендентов.

Передернула плечами, покрепче прижала к себе сумку. По крайней мере, теплые вещи здесь пригодятся. В любом случае.

Брадай показывал вытянутой рукой вперед и вниз. Эва присмотрелась и разглядела базу. Кучка спичечных коробков у подножия горы, крыши такие же бурые, как и окружающая местность; до снежного одеяла оттуда еще высоко. Всех строений, прикинула на глаз, не больше полутора десятков. Зародыш будущего горнолыжного комплекса — или, может быть, нового разработческого поселка? Второе более вероятно. Если, конечно, претендент, летящий впереди, не блефует.

Так или иначе, здесь, в горах точно имеются залежи тезеллита. Миша об этом знал. И она сама знала бы гораздо больше, если бы получше расспросила его тогда, если б нашла время поговорить… Миша.

Он давным-давно перестал ей сниться. А сегодня ночью… В заштатном полукриминальном отеле, под чужим именем, в смежных комнатах с этими двумя, — которых больше всего на свете хотелось забыть и зачеркнуть, — но повязанными накрепко и с ней, и друг с другом… Приснился совсем юным. До Коленьки, до свадьбы, даже до их второй, «взрослой» встречи. Таким, как в той первой экспедиции, когда они познакомились… или нет? Пожалуй, еще моложе. Мальчишкой-старшеклассником, вроде Сережи Старченко. Она и не знала Мишу таким, но сейчас, через двадцать лет, это уже не имеет значения.

Нет. Теперь, когда она решилась, значение имеет всё.

Драконы пошли на снижение слаженно, как эскадрилья. Необходимо собраться. Тайм-аут кончился, пора снова включаться в игру с претендентами, колючую и напряженную, как тезеллитовое поле. А ведь совсем недавно эта игра даже доставляла ей удовольствие… невозможно. Ее передернуло при одном воспоминании. Нет. Собраться. Взять себя в руки.

Она думала, что претенденты устроят стычку по поводу того, на чью руку ей опираться, спускаясь с драконьей спины. Прокол: повод, видимо, оказался чересчур очевидным, и оба синхронно решили быть выше этого. Пришлось слезать самой. Неловко повернулась в седле, спустила одну ногу и довольно-таки грузно съехала вниз по теплой чешуе. Наверху осталась сумка, и Эва подпрыгнула, стараясь подцепить ее за ручку. Дракон не шевельнулся, здоровенный и равнодушный, давным-давно свыкшийся с мыслью, что он — транспортное средство, и не больше. Хотя какие там мысли у дикого дракона…

Сумку у нее взял Красс. Федор по-прежнему показывал дорогу. Вернее, выяснял ее у кого-то из местных, с драконьего пункта.

Эва осмотрелась. Еще когда они снижались, она успела отметить, что база на вид гораздо цивилизованнее, чем можно было ожидать в такой глуши. Посадочная площадка была выложена плиткой, розоватой и скользкой, прилегающие строения выглядели не хуже приморских отелей средней руки, не говоря уже о разработческих коттеджах. Воздух пахнул совсем по-другому, чем у моря, но тоже свежо и остро. Было прохладно, и Эва расстегнула молнию сумки на Крассовом плече; замерзла-то она еще в воздухе, но доставать свитер в полете не рискнула. А каково будет там, в заснеженных горах?

И не только — там.

— Идем, — Брадай обращался исключительно к ней. — Прежде всего нужно купить снаряжение и теплые вещи. Магазинчик там, — он указал направление энергичным полководческим жестом, и Красс иронически хмыкнул.

— Давай, Ева, для начала поселимся в какой-нибудь отель, — параллельной звуковой дорожкой заговорил он. — Потом я схожу на разведку, ну, и за снаряжением заодно, а ты отдохнешь немного. Тем более что вещи у тебя, вижу, с собой…

Эва нырнула в пуховый омут свитера и не торопилась выбираться наружу. Пускай повыясняют отношения без нее.

— Отменная наблюдательность, — донесся издевательский бархатный голос. — Достойная настоящего полковника. Цивильного, разумеется. А ничего, что все отели Среза в единой базе данных, и стоит нам зарегистрироваться, как об этом будет знать и Срезпол, и твоя родная контора тоже?

— Заметь, Ева, наш честный парень, пропавший без вести, всегда селится строго под настоящим именем. Если, конечно, получается его вспомнить навскидку…

— Ага. Как заметил со знанием дела некто… Красс, я правильно произношу?

Она поправила горловину, высвободила волосы. Без единого слова двинулась в указанном направлении. Претенденты приостановили перепалку и потянулись следом.

База казалась практически безлюдной: так странно после пестрого курортного муравейника побережья. Кроме транспортника, которого расспрашивал Брадай, Эва лишь раз заметила вдалеке, на перпендикулярной дорожке, группу из пяти-шести человек с высокими, как бочки с топливом, рюкзаками на спинах. Впрочем, это еще ничего не значит, дорога до магазинчика заняла не больше трех минут.

Кстати, ничего так магазинчик. Она с удивлением переступила порог и посмотрела, будто на проезжей части, сначала налево, а потом направо. Вдаль. На бесконечные секции с рюкзаками и спортивной обувью, лыжами и альпинистским снаряжением, свитерами и пуховыми комбинезонами, чем-то еще кислотно-ярким, к чему надо подойти поближе, иначе не разглядеть… Интересно. Неужели на весь этот ассортимент реально найти покупателей — в такой вот дыре, удаленной от цивилизации на пять с половиной часов драконьего полета?

Красс присвистнул. Отпустил ценник с ярко-красной куртки, и тот закачался миниатюрным маятником.

— Кусается? — с готовностью отреагировал Федор. — Конечно, какие там у цивилов зарплаты… Да ладно, не жмись. В крайнем случае, если ничего не выйдет, сдашь меня, тебе премию дадут.

Эва медленно пошла вдоль рядов. Ее догнала девушка-продавщица:

— Вам помочь?

Улыбнулась в ответ:

— Нет, спасибо. Я привезла всё с собой. Не думала, что у вас тут настолько хороший магазин, — она снизила голос до почти интимной интонации. — И как, что-нибудь покупают?

Барышня неопределенно повела бровями:

— Ну, в общем… Курорт только развивается, клиентов пока немного, в основном это VIР-персоны в поисках острых ощущений. Потому и цены высокие даже для Среза. Но я могу проводить вас на склады, там у нас есть более демократичные предложения. Или, может, ваших спутников?

— Да, спутников… пожалуйста.

Значит, все-таки курорт. Не разработка. Впрочем, на побережье курорты и разработки существуют бок о бок, уживаются, сотрудничая на почве тезеллитовых поделок, а за приморскую зону если и сражаются, то не на глазах широкой публики. Правда, и тех, и других контролирует Фроммштейн; монополия многое упрощает. Хотелось бы знать: горы тоже в сфере его влияния? Если да, то этот развивающийся курорт не может не быть одновременно разведывательной базой новых месторождений тезеллита…

Кажется, она почувствовала легкое покалывание поля, которое тщетно пыталась уловить с самого момента посадки. Огляделась по сторонам: конечно же, всего лишь отделка крутого магазина. Снаружи не ощущается ничего подобного — значит, разработки здесь пока не ведутся, мощных поверхностных залежей тоже нет. Хотя что ей известно о горах?.. они, в принципе, могут и экранировать поле…

Если претендент не врет.

Они вернулись. Оба в лыжных комбинезонах, с высокими яркими рюкзаками, похожими на попугаев-мутантов, обвешанные связками каких-то веревок и крючьев, с гроздьями фирменных пакетов в каждой руке. У Федора их было раза в полтора больше; видимо, поэтому он и лоснился, как лысина под солнцем — его собственная в лучшие времена. Подошел к Эве и торжественно вручил ей несколько пакетов, бросив уничижительный взгляд на Красса.

— Структура угощает, — прокомментировал тот.

— Не валяй дурака, почитай лучше мое досье. Там же написано, сколько мне платят за съемочный день? Видишь ли, у меня неплохая работа, полковник.

— Не терпится к ней вернуться?

— Пока нет.

Они как раз выходили из магазина. Эва обернулась и напоролась на любопытный взгляд продавщицы, гарпунивший их спины. Слышала? Господи, какого черта они всё время препираются, да еще при посторонних, идиоты-претенденты…

Заглянула в один из пакетов: свитер толстой вязки, на этикетке три овечки в детских каракулях — знаменитый, дорогущий брэнд. Ну и зачем?

— Зачем? — спросила вслух. — У меня есть теплые вещи.

— Это теплее, — сказал Федор. — Кстати, ты неплохо подготовилась, вон полковник и тот оценил. Думаешь, там холодно? Не в горах, а… ты понимаешь, о чем я.

— Странный он какой-то, Ева, — усмехнулся Красс. — Надеется, что я не понимаю?

— Заткнитесь, — бросила она. — Оба.

Они оба всё понимают. Оба прекрасно осведомлены, потому что читали ее письма. И теперь оба хотят… чего?! Каким образом один человек — ведь ни тот, ни другой больше не представляют интересов своей организации или службы — может использовать Ресурс? Чисто практически: как? Целый мир не унесешь в кармане, не запатентуешь, не продашь с аукциона… или с аукциона как раз можно? Покупатели, пожалуй, найдутся. Начиная с тех же патриотов-экстремистов — нет, у этих не хватит денег — ну, скажем, с той же Структуры. Включая правительства богатых стран Исходника, военные блоки, торгово-промышленные союзы и так далее, заканчивая стариком Фроммштейном с его пожизненными планами на этот, единственный Срез. Простор для маневра есть.

Она поотстала, глядя претендентам в спину — в два рюкзака, за которыми не было видно голов. Интересно, они уже прикидывают возможные варианты? Или пока просто охотятся за Ресурсом как за абстракцией, символом, главным призом, кубком богатства и власти? И обоим ясно, что победитель будет один.

Причем ее это касается тоже.

— Куда мы теперь? — спросил Красс.

С его стороны такой вопрос к противнику был явным отступлением с позиций. Но, как ни странно, Брадай не поспешил воспользоваться слабиной, высмеять, уколоть в незащищенное место. Ответил лаконично, по-деловому:

— В крайнем корпусе формируются группы для восхождения. Мы или примыкаем к уже сложившейся, или берем инструктора и отправляемся сами, но в любом случае не позже чем через полчаса.

— Зачем инструктор? — отрывисто спросила Эва.

— Затем, что это серьезные горы, а никто из нас раньше… Или цивилов обучают альпинизму? — В его баритоне прорезались издевательские нотки, и она немного успокоилась.

— Спросил бы я, чему у вас на телевидении учат, — Красс криво хмыкнул. — Ты лучше скажи, как мы от него потом избавимся?

— Обыкновенно.

Эва вздрогнула.

Брадай похлопал себя по карману и потер друг о друга кончики пальцев. Деньги. Ну, допустим, деньги решают многое, а он и вправду прилично получал до недавнего времени за съемочный день. Да, но здешний персонал постоянно имеет дело с очень состоятельными людьми. Захочет ли человек, который тут работает, рисковать местом ради… стоп. Думать еще и о судьбе какого-то инструктора — это для нее уже слишком.

Не надо притворяться. Она прекрасно знает, на что идет. И с кем.

…Сквозь огромное, во всю дальнюю стену, окно было видно, что сразу за корпусом действительно начинаются горы. Пологий подъем, поросший кое-где ползучей травой, усеянный мелкими камешками и утыканный камнями покрупнее; чуть в отдалении начинались скалы, за которыми скрывались извилистые и неприметные, как змеи, горные тропы. И совсем близко, будто в паре сотен метров, ослепительно искрился снег. Хотелось бы знать, сколько нужно идти на самом деле, чтобы добраться хотя бы туда, до снега.

Холл был просторный, ощутимо отделанный тезеллитом, и пустынный — только у окна с видом на гору расположилась небольшая группка туристов. Эве показалось, те самые, которых она видела по пути от посадочного пункта к магазину: такие же рюкзаки… хотя рюкзаки тут, допустим, у всех одинаковые. Но не покидало ощущение, что на всей базе не больше десятка человек, не считая персонала. И разработчиков; если тут все-таки есть разработчики.

— Ждите, — бросил Федор, скинул в угол рюкзак и взбежал вверх по лестнице; Эва и не заметила ее сразу.

Опустилась на кожаный пуфик у стены. Красс присел рядом на корточки и попытался взять Эву за руку. Собственно, взял на какое-то мгновение — она не успела отдернуть, только выдернуть. До чего мерзко: проигрывая на одном фронте, тут же пытается взять реванш на другом. Отвратительно, гадко, но все-таки она в одной связке и с этим претендентом, и со вторым, и намерена идти так до конца. Причем скоро эта метафора воплотится в реальность. Эва нервно усмехнулась.

— Ева, — негромко позвал Красс.

— Что?

— Как ты думаешь, откуда он может знать место? Если не знаешь даже ты… откуда?!

— Чего ты от меня хочешь? Твое цивильное управление уж точно осведомлено лучше.

— Ева!

Он снова протянул к ней руку, но не донес, застопорил на полдороги. Потом запустил пальцы в полуседую шевелюру и проговорил обиженно, как ребенок:

— Не надо так со мной.

Она пожала плечами.

Спустился Федор. Однако не подошел к ним сразу, а сначала направился к дальней стене, где некоторое время, задрав голову, пристально смотрел в окно, потом перекинулся парой слов с туристами, отозвавшимися эмоционально и многоголосо. Красс отвернулся, демонстрируя намерение не замечать соперника. Эва ждала.

Он подошел, мрачный и, пожалуй, немного растерянный:

— Значит, так. Инструктор говорит, барометр низко, в горы идти сейчас нельзя. Как это надолго, неизвестно.

— Странно, — Эва поднялась. — Погода вроде бы хорошая.

— Я тоже не понимаю. Возможно, им уже сообщили про нас, и они просто тянут время… хотя вон тем ребятам сказали то же самое полчаса назад.

— Н-да, этих могли бы спокойно повести, мы б даже не заметили, — пробормотал Красс. — Похоже, правда.

— И что будем делать?

Она не думала специально их провоцировать, ставить друг против друга: ну, кто из вас найдет выход, кто первым предложит рискнуть, наплевать на всех на свете инструкторов и барометры, да неужели уместна мелкая осторожность в игре, которую всё равно выиграет кто-то один?! Просто сказала. Ни к кому не обращаясь, в гулкое пространство холла.

— Я предлагаю пообедать, — буднично откликнулся Красс. — Может, он и поднимется пока, их чертов барометр.

Брадай косо глянул на него, молча признавая свое маленькое поражение. Ничего, он еще отыграется, подумала Эва, осматриваясь в поисках вывески ресторана. Ага, вон там, под лестницей.

…Они как раз усаживались за столик. Вернее, Федор уже раскрыл меню, когда в дверях показалась продавщица из давешнего магазина. Что-нибудь забыли? — удивилась Эва. Девушка подошла ближе — запыхавшаяся, раскрасневшаяся. Кажется, смущенная.

— Извините, — пролепетала, переводя дыхание. — Как хорошо, что вы еще здесь… Я сразу не решилась, а потом… Пожалуйста, дайте автограф!

И, внезапно испугавшись возможной ошибки, уточнила:

— Вы же правда Федор Брадай?!

* * *

Здравствуй, папа.

Оказывается, это единственное, что я еще могу. Писать тебе. Зная: ты — в соседней комнате. Письмо, которое ты никогда не прочитаешь, теперь я уверена в этом больше, чем когда бы то ни было. Нельзя, чтобы ты сейчас прочел такое вот письмо. Но я не могу, не могу поделать ничего другого. Не могу держать в себе. Но и поговорить с тобой — не могу и не знаю, смогу ли когда-нибудь.

А кроме тебя, мне тут не с кем говорить. Ты, наверное, не сумеешь себе представить, что это такое — чужой мир. Мир, где живут миллиарды людей, — и никто из них, ни один…

Нет. Я сама себя обманываю, а возможно, это просто спасительный маневр подсознания, которое стремится отсечь, спрятать, забыть… Исходник тут не при чем. У меня нигде никого нет, кроме тебя. И я не знаю, есть ли у меня ты. Но всё же пишу, потому что это единственное…

Хожу по кругу. Страшно. Если я не разорву его сейчас, могу остаться в нем навсегда.

Я должна.

Не всё сразу, папа, ты ведь поймешь? Лучше я начну с конца. С нашей теперешней жизни. Ты, наверное, воспринимаешь ее совсем по-другому. Может быть, тебе еще тяжелее, чем мне: я ведь всё это время прожила, как в тумане, в ирреальности, из которой пытаюсь теперь выбраться, а конкретные обстоятельства и детали не имели для меня особого значения. Для тебя же всё это — по-настоящему. Реальное падение с громадной высоты. Любой другой на твоем месте разбился бы насмерть. Но ты сильнее любого другого. Сильнее, чем все они думали. Сильнее, чем думала я.

Ты остался жив, а значит, тебе очень больно. И я ничем не могу помочь, а ведь я хотела и, наверное, смогла бы, я чувствовала в себе силы накануне, когда заказывала телепорт… Знаешь, Панчо силой запихнул меня туда. А сам остался прикрывать… Думаю, то есть, я точно знаю — его тоже убили.

Всё перевернулось, всё оказалось наоборот. Вместо того чтобы поддержать тебя, увезти, спасти, я сама спасалась, бежала, хотя, по сути, мне было уже всё равно… Тот момент, когда оказалось, что телепорт с этой стороны никем не контролируется, забыт и бесхозен в неразберихе переворота, многое решил. Я должна была куда-то бежать, кого-то расспрашивать, что-то делать. У меня была цель — разыскать тебя. Я сузила, сфокусировала всю себя в яркую точку этой цели, оставив там, в темноте, на слепом пятне всё остальное. Только поэтому я до сих пор живу.

Мы с тобой живы, папа. Теперь я уже в состоянии осознать, как это важно и ценно само по себе. Какая она, моя нынешняя жизнь? Другая. Если ты перечитаешь мои детские и подростковые письма, то увидишь, как я стремилась к ней, к другой жизни. Как мечтала попасть сюда, в Исходник… Нет, не хочу делать ударение на грубой иронии судьбы, это слишком общее место, это неинтересно. Мне, потерявшей всё, необходимо без малейшей иронии разобраться в том, что я приобрела. Только так — раз я действительно собираюсь начать сначала.

В конце концов, прошло уже больше года. Я смогу. Я же пишу тебе, правда, папа? Я пытаюсь разобраться. Найти точки соприкосновения с этой жизнью — для нас обоих.

Вижу, как тебя раздражает наша квартира. Да, первое время мне тоже казалось, что тут негде повернуться, что стены наползают со всех сторон, а до потолка можно дотронуться, не выпрямляя руки. Но, папа, это обычная двухкомнатная квартира, здесь очень многие так живут, просто им не приходится сравнивать с резиденциями и дворцами. Тебе, конечно, труднее. Я-то совсем недавно жила в разработческом поселке…

Стоп. Этого нельзя вспоминать..

Еще язык. Ты не поверишь, я даже удивилась, мне ведь и в голову не приходшю, что ты совсем его не знаешь. Ничего, я буду с тобой заниматься. Я тебя научу, главное, чтобы ты сам захотел учиться. Но это твое и только твое дело; а пока я возьму на себя все повседневные переговоры с этим миром, таким же чужим для тебя, как и для меня самой.

Последнее мне было трудно осознать: я привыкла жить в координатах миров: Исходник, Срез, Множественные срезы… А оказалось, страны одного несчастного Исходника не менее далеки друг от друга, чем разные миры. На днях читала в газете, будто правительства всех государств намерены распоряжаться нашим Срезом сообща: готовится законопроект «Об интернационализации Среза» или что-то вроде того. Не верю. Кажется, ты не веришь тоже.

Это называется — политика. В моем бывшем мире ее не было. Отдаю себе отчет: именно она разрушила тот мир, но всё равно не понимаю до конца, что же это такое. Игра? Даже если я ошибаюсь, буду пока писать так, для хоть какой-то определенности. Ты играл в нее всю жизнь, да, папа? И продолжаешь играть даже теперь. Иногда мне кажется, что ты до сих пор надеешься выиграть.

Лучше бы нас с тобой оставили в покое. Странные люди, которые нас как бы спасли, зачем-то привезли в эту страну и поселили в эту квартиру, вроде бы помогают материально, чего-то от тебя хотят и почему-то не могут взять. Я не пытаюсь разобраться в вашей с ними игре. Но вижу, что в ней — вся твоя жизнь. Главный стержень, на котором она держится.

Если б мы могли поговорить с тобой, папа… Просто поговорить. Сначала, может, о чем-то самом обычном, из того, что нас окружает, поделиться впечатлениями и мыслями, сравнить их, поспорить. А затем понемногу, мелкими шажками, прийти к тому, что важно для каждого из нас. Высказать вслух хотя бы то, что я здесь написала… папа?!

Мы двадцать лет жили в разных мирах. Мы чужие, полузнакомые люди. Нас объединяет только общее крушение. Выбираемся мы — каждый по отдельности. Я, во всяком случае, пробую выбраться…

Когда я пишу тебе, папа, то забываю, что я теперь в Исходнике — навсегда, будто и не существует никаких других миров. Этого нельзя допускать, раз уж я решила все-таки построить здесь новую жизнь. Однако чувствую, ничего у меня не получится, пока не напишу тебе — обо всем.

Иначе я не могу.

Но, знаешь, когда-нибудь потом.

Твоя Эвита,

06.03.21.

ГЛАВА II

Машки не было сорок две минуты. За это время даже тень передвинулась почти на метр, пришлось двигаться за ней вместе с газетой, чтобы не плавиться на солнцепеке. И Толик успел четко проникнуться: Машка вообще не придет. Не зря же отказалась оставить здесь, рядом с ним, свою сумку с фотоаппаратом, а ведь махина ничего так, тяжеленная… Короче, ясно. Смылась со всеми деньгами, сколько их там набралось в складчину. Сидит где-нибудь и трескает себе пиццу или хот-дог. Крыса.

Толик сглотнул, заерзав на парапете. Море металлически сверкало сквозь листву, ограждавшую, словно театральный занавес, сцену праздника жизни. Знал бы, пошел бы сам. И сейчас сидел бы где-нибудь «Под платаном»…

Тут она и появилась. Почему-то не с той стороны, откуда он ждал.

Выпрямился навстречу:

— Машка!.. ну ты и…

Что он ей скажет, Толик продумал в подробностях с десятой по двадцатую минуту после ее ухода, когда еще верил в относительно скорое возвращение. И, разумеется, не забыл ни слова, ни оборота, ни метафоры: память у него была профессиональная, он ею гордился. Но Машка отреагировала неожиданно быстро и жестко:

— Заткнись и ешь.

Она аккуратно поставила на парапет фотографическую сумку, а затем обрушила рядом пластиковый пакет с супермаркетовской символикой и поочередно выгрузила оттуда газету на желтой бумаге, пакет молока, батон, кусок вареной колбасы, похожий на толстую шайбу, и… и всё. Толик недоуменно возвел глаза:

— Ты чего? Я же просил нормального хавчика купить! Ну, пиццы там, хот-догов… пива, само собой…

— Собо самой, — передразнила Машка. — На какие шиши? Жуй, что дают. И помни, с этого момента мы на нуле.

В принципе, ему и тут было что сказать. Брезгливо косясь на разложенный на газете натюрморт — завтрак бомжа, однозначно, только поллитры не хватает, — Толик мысленно выстраивал текст поконцептуальнее, чтобы прониклась. Тем временем Машка оторвала уголок молочного пакета, отхлебнула из дырки и, широко разинув рот, откусила золотистую батоновую задницу. Слюна фонтаном ударила в нёбо, и он сдался:

— Хоть нарезала бы.

— Чем? — с набитым ртом удивилась Машка. — Лопай так.

Придвинула к нему пакет; внутри громко хлюпнуло молоко. Толик приложился, не рассчитал наклона, по футболке потекло. И стало окончательно пофиг.

А потом оказалось, ничего, даже вкусно. Под конец он реально словил кайф, выхватив из-под Машкиного носа огрызки батона и колбасы и вытряхнув в запрокинутую глотку последние капли молока; правда, Машка ухитрилась после всего, повернув пакет под другим углом, вылить в себя еще приличную струйку. Жизнь налаживалась. На нуле, говоришь? Вот и замечательно. Начинать с нуля всегда лучше, чем с какой-нибудь жалкой драной трешки.

Он чувствовал кайфовую легкость во всем теле, не исключая умеренно подкормленного желудка. Ощущал, как мозги, до сих пор слегка кумарные после ночи под мостом, просыпаются, разворачиваются и снова пружинно скручиваются в упругие извилины. Как всплескивает волной креативный талант, который не все воспринимают адекватно, — но под который именно ему, Толику Бакунину, а не кому-нибудь другому, выделяют гранты и скучные меценаты, и международные преступные организации.

Он что-нибудь придумает. Убойное, классное, концептуальное. Вот-вот.

Машка сгребла с газеты хлебные крошки, а затем уткнулась в желтый листок. Ее глаза маятниково зашастали туда-сюда, наводя на пока неуловимую, но уже близкую идею.

— Что пишут? — поинтересовался Толик.

— Фигню всякую, — отозвалась она. — «Срез-ревю», местная газета для курортников… нет, ты глянь. Ну кто так снимает?!

Толик взял газету из ее рук. Повертел, пробежался по фоткам и заголовкам, спустился взглядом к цифре тиража и присвистнул.

Тут его и осенило:

— Машка!..

…Сидеть на месте было уже немыслимо, его распирало, несло, гнало вперед так, что лотки, стенды и драконы набережной галопом неслись навстречу, а Машка едва поспевала следом со своей фотосумкой (оставить ее на хранение у спасателей на пляже, куда сама же устроила Толиков багаж, наотрез отказалась, дуреха) и негромко поругивалась в такт развитию его гениальной идеи. Новорожденной, свеженькой, с нуля:

— При таком тираже у них по-любому неслабые спонсоры. Пишут, что учредитель — Конвенция сферы отдыха и развлечений Среза, контора сама по себе не бедная, но лично я думаю, за ними стоит какой-нибудь олигарх… черт, неважно. Бабки есть, а с контентом напряг. И когда мы придем в ихнюю редакцию с концептуальным материалом, с настоящей сенсацией…

Машка бросила прерывисто, но саркастично:

— Про Лилового полковника?

— При чем тут, — отмахнулся Толик; с нуля так с нуля!.. — На самую актуальную для Среза тему: про теракт! Журналистское расследование плюс взгляд очевидца. Так и быть, возьму тебя в соавторы, тем более что как фотокор ты пролетаешь. Блин, вот если бы ты тогда наснимала…

— Чем?

— Тьфу, я забыл. Ладно, это не главное…

— Главное, что они обсосали эту тему со всех сторон еще в позапрошлом номере.

Однако сбить Толика с курса, когда он чувствовал внутри клокотание вихря креатива — свежего, потрясающего, наповал! — было далеко не так легко. А попросту говоря, невозможно:

— Со всех сторон? Не смеши мои тапочки! А ты знаешь, что там на самом деле одна девчонка убила другую?! Ага, вот именно. Фиг об этом кто-то писал. Мы с тобой сбегаем в больницу к Стару, расколем его на подробности. Это раз. И второе, почему я, собственно, беру тебя в соавторы…

— Какая честь!

— Перестань. Второе — это Брадай.

Аритмичное сопение за его спиной оборвалось. Толик по инерции пролетел еще несколько шагов, прежде чем догадался притормозить и обернуться. Машка стояла возле лотка с тезеллитовыми статуэтками, ее фигура преломилась наискосок на границе поля. Полуразобранная матрешка. Торчала как вкопанная. Пришлось вернуться:

— Ты чего?

— Я как раз ничего. А ты, думаю, как-нибудь управишься без соавторов.

Взяла в руки пошловатую статуэтку дракона и принялась вертеть и разглядывать так пристально, будто и вправду собиралась покупать. Ладно-ладно. Он, Толик, чувствовал себя сейчас в силах переубедить, призвать и мобилизовать кого угодно. А уж тем более Машку, которую знал как облупленную со всеми ее закидонами и заморочками:

— А как ты себе вообще представляешь, а? Ты же реалистка, Маха. Ты последняя, кто его видел. Сама говорила, тебя не пустят в телепорт, пока не допросят с пристрастием…

— Это мои проблемы.

— Вот и делись своими проблемами с цивилами и Срезполом, если в кайф. Только на фиг а оно тебе? Кто он такой, этот Брадай, чтоб из-за него…

— Да тише ты!..

Действительно, продавщица сувениров уже отрастила на макушке здоровенные локаторы. Толик заткнулся, и она разочарованно рявкнула:

— Вы берете или нет?

— Отстоем не интересуемся, — вежливо ответил Толик. Машка хмыкнула.

Они пошли дальше, правда, помедленнее. Машка молчала, и Толик благоразумно давал ей вымолчаться. В результате он не сомневался. Добавил для верности неакцентированно, в пространство:

— Тем более что он-то тебя кинул.

Поднялся ветерок, море сморщилось, позеленело и покрылось штрихпунктиром белых барашков. Народ купался, загорал, дефилировал; чуть подальше украшали пейзаж катера и яхты на расправленных крыльях, а над ними носились туда-сюда прогулочные драконы. Стопудово, Срез — обалденное место. И гораздо круче за здорово живешь заделаться первым журналистом здесь, в Срезе, чем драться за звание двести двадцать пятого в гнилом Исходнике. Место, судя по контенту газеты, вакантно. Почему? — а гениальные идеи тем и отличаются от обычных, что никому не приходят в голову до тебя.

Покосился на Машку: она, кажется, дозревала. Постепенно ускоряла шаги, барабаня пальцами по черной крышке своего гробика на лямке. Вот бы ей сейчас догадаться щелкнуть его, такого победительного и вдохновенного, на изумрудном фоне приближающегося шторма. Концептуальное фото для его будущей авторской колонки в «Срез-ревю»… обидно, блин!

Но сбивать ее сейчас нельзя. Капризное она существо, эта Машка, еще психанет, пошлет, развернется, растворится в толпе и не будет брать мобильный. А ведь без нее было хреново. На будущее, сногсшибательное будущее в Срезе, никак нельзя допускать такой лажи — чтобы без нее…

— В общем, да, сказала Машка. — Ты прав. Он скотина.

Ага. Толик весь сфокусировался в собственных ушах, подгоревших на солнце, зудящих и шелушащихся по краям. Подобрался как мог ближе, мгновенно подстроился под такт ее шагов. И на всякий случай, сначала перепутав на ощупь с мобилкой, со второй попытки включил диктофон на шее.

— А я дура набитая, — мрачно продолжила она. — Следила для него, как идиотка, за этой вашей Ровертой, кучу фоток наснимала. А как только она укатила в Исходник — вуаля, всем спасибо, все свободны… Вру, какое там спасибо. Хотя компенсация за моральный ущерб ничего так. Не жлоб.

Постучала по крышке переносного гробика уже кулаком. Еще раз беззвучно выразилась сквозь зубы.

Ушные рецепторы зашкаливало. Диктофон подпрыгивал на груди. А вот соображалка отставала, и что самое обидное — он чувствовал, осознавал в полной мере свое позорное торможение. Главный месидж того, о чем она сейчас говорила, никак не желал стряхнуть с себя эмоции, выкристаллизоваться в сухой остаток единственного факта — каковой еще предстояло увязать со множеством других, давно собранных и уже почти выкинутых по ненадобности из памяти…

— Подожди, — все-таки вклинился он. — Ты фотографировала Эву Роверта? Для Федора Брадая?!

— А что? — Машка усмехнулась ему снисходительно, словно несмышленышу. — Он же тоже претендент. На твое любимое наследство Лилового полковника. Ты не знал?

Толик кивнул. Творческий подъем, на волне которого он летел, как серфингист, до сих пор, не шел ни в какое сравнение с цунами, с девятым валом восторга, взметнувшим его к небу теперь. Прошептал восхищенно и тихо:

— Не знал.

* * *

Ботинки с шипастыми платформами всё равно скользили по льду. Хотя лед здесь пока еще был тонкий, еле видимый, словно ламинатная пленка на камнях. Снег, а возможно, иней, лежал кое-где, в основном сглаживая затененные ложбинки и шпаклюя трещины в скалах, — и тем не менее выглядел дико, самим своим присутствием бросая вызов солнцу, лету, Срезу.

Это горы. Просто она ни разу тут не была. Миша, наверное, не удивился бы.

Это безумие.

Красс тоже поскользнулся и высказался длинно и заковыристо, но негромко, себе под нос. Федор нервозно усмехнулся. Идиоты. Самоубийцы. И она сама — ничуть не лучше них обоих.

Погода действительно портилась. Вершина горы полностью тонула не то в тучах, не то в тумане: нечто белесое, расползающееся, как раствор известки в ведре. Эва затруднялась определить, видны ли отсюда настоящие снега — или это всё та же туманная взвесь маячит прямо и вверх по курсу. Ветер налетал порывами, похожими на рваные лоскутья колючего одеяла, а в промежутках просто секло наискось чем-то невидимым, не понять даже, сухим или мокрым. И ни малейших сомнений: всё это — только начало.

Брадай вырвался вперед; взобрался на площадку, ровную и длинную, как фуршетный столик, и остановился там, нервно постукивая палкой с металлическим наконечником — альпенштоком?.. Чересчур архаично звучит, наверняка уже выдумали другое название. Самой Эве не удавалось извлечь из такой палки ни малейшей пользы: на льду скользит, в трещинах застревает намертво, а выдергивая, рискуешь потерять равновесие. Правда, Красс вроде бы страховал сзади, оправдывая таким образом свое вечное отставание. Может быть, пора уже пропустить веревку через карабины на поясе и дальше идти в связке? Или еще рано?

Никогда в жизни она не чувствовала себя такой идиоткой, недоразвитой девочкой, ничего не знающей о жизни, как здесь, в горах. Даже тогда, в жуткие первые месяцы в Исходнике… самое время вспомнить.

Решительно двинулась вперед. Поскользнулась. Запоздалое подстраховочное движение Красса, желчная усмешка Федора. И туман впереди. Или все-таки снег. Или и то, и другое.

Брадай протянул руку, помогая вскарабкаться на фуршетный столик. Хотел сразу двинуться дальше, не дожидаясь соперника; Эва придержала его за локоть комбинезона, скользкого даже сквозь шерсть толстой перчатки. Посмотрела вниз, поверх Крассовой головы в шапке с нелепым помпоном. База казалась отсюда еще более игрушечной, чем со спины транспортного дракона, Эва еле отыскала крайний корпус у подножия горы. А ведь они, по идее, еще совсем невысоко. Даже не добрались до линии серьезного снега.

— Уже недолго, — сказал Федор негромко, ей одной. Уверенности в его голосе не было.

Откуда у него возьмется уверенность? Откуда ей хотя бы теоретически взяться?! Она, Эва, поверила ему и пошла за ним только потому, что больше верить было некому и, соответственно, не за кем идти. А он сам? Кому или чему он поверил? Какой у него источник информации? Будет смешно, если выяснится, что опять-таки — ее письма… В особо оригинальной трактовке пространства между строк.

Да нет. Вряд ли. Не настолько же.

— А ведь хорошая штука — барометр, — Красс, пыхтя, вылез на площадку. — Действительно, буран идет. И нас предупреждали.

Брадай сделал широкий жест полукругом вниз, красивый, телевизионный:

— Спускайся, полковник. Пока не поздно.

Пожалуй, уже поздно, прикинула Эва, взглянув на небо. За несколько минут оно спустилось совсем низко, тяжелое и бледное, как нечистая вата. Склон просматривался теперь не больше, чем на десяток метров вперед и вверх, база внизу потонула во мгле. Ветер сек по щекам всё сильнее и почти непрерывно. Снег отвоевывал себе приличные территории длинными узкими языками. Она переступила с ноги на ногу, и на снегу образовался рубчатый след. На мгновение.

— Кто-нибудь знает, что делать, если нас занесет? — спросила со звенящей издевкой. — Зарываться в снег и ждать спасателей? Или…

— Спасателей здесь нет, — отрывисто ответил Брадай.

— То есть?

— Это правда, Ева, — вмешался Красс. — Потому курорт и не развивается. Насколько мне известно, им не дают лицензии на турпоходы в горы, потому что не могут наладить как следует спасательную службу.

— Странно.

Претенденты переглянулись — помимо воли обоих получилось, будто они дружно высказываются на одну тему и, что еще недопустимее, согласны друг с другом, — и двинулись вперед одновременно, как по стартовому выстрелу. Эва чуть застопорилась, и Красс подтолкнул ее в спину. Нежно. Насколько возможно сквозь комбинезон.

— Да, странно, — заговорил Федор. — А знаешь, в чем дело, Ева? Всё дело в том, что здесь пропадают драконы. На порядок чаще, чем люди. Чуть ли не каждый второй-третий драконий патруль не возвращался даже с тренировочных вылетов. Улавливаешь?

Красс едко усмехнулся его многозначительности. Эва кивнула; да, улавливаю, но это мало о чем говорит. Внезапно пробила паника: а вдруг у него больше ничего нет? Вдруг — только результаты изысканий над картой горной местности с точками в местах предполагаемого исчезновения патрулей и кривыми между ними?! Если это всё, на чем строятся его предположения… Если они лезут неизвестно куда только потому, что какие-то драконы…

Драконы — да. Они всегда чувствовали это гораздо тоньше людей. Гораздо легче попадали в резонанс. У них получалось само собой… всегда… почти.

Сцепила зубы. О Драми — не сейчас.

Ветер превратился в колючую стену, которую приходилось пробивать, нагнув голову. Эва поскользнулась; тормозя, застряла шипастой подошвой в трещине, уже невидимой в снегу. Красс стремительно упал на колени — нет, все-таки на корточки, — завозился у ее ног, помогая выбраться, и она успела удивиться, как это Федор уступил без боя такую честь. Щурясь, подняла голову: Брадай разматывал тонкую веревку у пояса, неуклюже тыкая ее конец в карабин. Попав, развернулся, сделал несколько обратных шагов, размашистых из-за попутного ветра, и оказался рядом с Эвой в тот самый момент, когда Красс выпрямился во весь рост.

Они стояли совсем вплотную. Слишком. Особенно для врагов.

Эва шагнула вперед, попыталась встать между ними; Федор слегка отстранил ее и ловко, с первого раза пропустил веревку через ее карабин. Размотанная часть витка, чересчур длинная, болталась на ветру, путаясь петлями и узлами.

— Полковник?

Красс не двинулся с места. А Федор ступил еще на полшага ближе, хоть это и казалось невозможным. Протянул руку… то есть протягивать было некуда, просто поднес пальцы к его поясу. Мгновенное движение: шерстяная перчатка на карабине, и тут же поверх — другая перчатка.

— В этом нет смысла, — сказал Красс.

— Да неужели? В цивильном управлении, наверное, такому не учат, но вообще-то в буран альпинисты…

— Вот именно. Мы не альпинисты. Мы не сможем друг другу помочь, а вот спровадить на тот свет — запросто. Лично я предпочел бы иметь возможность спасти Еву, когда ты оступишься и потянешь ее за собой.

— Я оступлюсь?

— Ну, в принципе, могу и я. И не хотел бы, чтоб из-за меня…

— Так я же тебе предлагал, полковник: спускайся. Лучшее, что ты можешь для нас сделать.

— Для вас? Непонятно выражаешься.

— Можно проще. А не пошел бы ты…

Надо было что-то сказать. Вмешаться, вклиниться, развести в разные стороны. Это горы. То, что там, внизу, оставалось на уровне словесного фехтования, пикировки, жонглирования ролями, перетягивания амбиций и выглядело скорее карикатурно, чем пугающе, — здесь могло обернуться чем угодно. Дракой, убийством. Уже оборачивалось. Нарастало на глазах, как сила ветра, как буран, как снежная темень…

Она, Эва, очутилась теперь в одной связке с Брадаем, а значит, формально на его стороне. Но выдернуть шнур из карабина означало безоговорочно перейти на сторону Красса; черт возьми, до чего же бессмысленное, патовое положение. До чего же она их ненавидела — обоих. Сейчас, когда снежная пыль припорошила и седую шкиперскую бороду Красса, и черную небритость Федора, когда черты расплывались во мгле, у них стали совершенно одинаковые лица.

Они поубивают друг друга. Не сейчас, так чуть позже, чуть ближе к цели. Вероятнее всего, непосредственно рядом, вплотную. Если оба доберутся туда…

Главное, не сейчас.

Она развернулась и без единого слова двинулась дальше, черкая снег опереточной палкой. Брадай устремился следом, теряя равновесие, никак не догадываясь отпустить или хотя бы послабить веревку, подобрать ее свободный конец, летевший по ветру причудливыми петлями. В одной связке, не без злорадства подумала Эва. Красс держался сзади, замыкающим. А может быть, просто отставал. Она не оборачивалась. Жмурилась от ветра, почти ничего не видела и не слышала, кроме свиста и завывания, то монотонного, то совершенно джазового. Ботинки уже не скользили, а крахмально похрустывали на снегу, но этот звук пробивался лишь изредка, в мгновения затишья, и то если она опускала голову чуть ли не на уровень пояса.

— …от!..

Наверное, это Брадай. Он уже обогнал ее, вышагивал в двух шагах впереди, похожий со спины на настоящего альпиниста. Ветер пронес его слова мимо нее, хотя, по идее, должен был бросить в лицо. Попробовать не нагибаться так низко. Еще раз?..

— …изко подошли! Вот-вот!

— Откуда ты знаешь?

Голос улетел за спину, и ей пришлось догнать Федора короткой пробежкой — маневр, который никак не удался бы, если б Красс был с ними в связке — и повторить почти в ухо, белеющее из-под шерстяной шапки:

— Откуда ты знаешь, что близко?!

— У меня компас! — по-мальчишечьи гордо крикнул он.

— Я не… Откуда ты знаешь место? Сам догадался? По драконам?!

Она закашлялась. Вспомнила, что нельзя кричать на морозе. И вообще в горах. Впрочем, это слово не для нынешней ситуации — нельзя.

Федор полуобернулся через плечо. Отблеск усмешки — а может, просто снег:

— Не настолько же я догадливый. Нет, конечно. Прочитал.

— Где?!

Метель вдруг налетела густо, крупными хлопьями, непохожими на прежнюю пыль. Эва временно ослепла — Федор?.. Красс?.. претенденты?! — и шла на ощупь, помня только о том, что вперед это вверх, пытаясь карабкаться выше, пока веревка не натянулась куда-то вбок. Значит, сбилась, ушла в сторону, заблудилась бы, если б не… Все-таки в горах важно идти в связке. С правильным человеком. Который откуда-то знает направление.

Прочитал. Не в ее письмах, нет. Но ведь тогда… Попыталась осмотреться: ничего, непроглядная серо-белая свистящая взвесь… Был только один источник, где он мог бы прочесть что-нибудь подобное. Рукопись, которую даже она сама давным-давно перестала искать…

Признается. Расскажет.

Ничего не видя, нащупала на поясе карабин и двинулась по веревке, как в лабиринте. Не тянуть слишком сильно, а то ведь потеряет равновесие, упадет, может что-нибудь сломать, а то и покатиться вниз по склону. Интересно, как ведут себя опытные альпинисты… вообще альпинисты — в такую вот метель? Что грамотнее: идти, не останавливаясь, пока это возможно, или, наоборот, окапываться в снегу? Хотя какой смысл вести себя сейчас грамотно…

Если и вправду — близко. Вот-вот.

Брадай возник перед ней внезапно, лицом к лицу, и она разглядела это лицо неожиданно четко, до сплывающихся гроздей капель на сизых щеках, залепленных снегом ресниц и красных прожилок в глазах. Удивилась, сообразила, что метель кончилась, вернее, снова перешла в хлесткую пыль, летящую навстречу почти горизонтально. Проморгалась и спросила, будто разговор и не думал прерываться:

— Где ты прочел?

Усмехнулся. Кажется, хотел поинтересоваться, о чем это она. Однако придумал кое-что получше:

— Ты же умная. Скажи сама.

Эва отступила на шаг. Медленно помотала головой, подставляя то одну, то другую щеку под снежные пощечины:

— Нет.

Оскалился еще шире. Кивнул:

— Да.

Они оба остановились и синхронно развернулись спиной к бурану. Стало гораздо легче — и дышать, и видеть, и говорить.

— Где ты ее взял? — отрывисто спросила Эва.

— Купил.

— У кого?

— С аукциона. Маленький такой, маргинальный аукциончик в Срезе… распродажа награбленного. Лет десять назад. По чистой случайности. Если б ты знала, у кого мне ее удалось перекупить…

— Ну?

— Всё равно не поверишь.

Еще и кокетничает. Не дождется. Впрочем, оно и неважно:

— Допустим. И что ты с ней делал… десять лет?

— Что и положено делать с рукописями — читал. Внимательно. Параллельно стал членом Структуры, а чтобы там укрепиться, тоже необходимо время. На том этапе она была мне нужна.

Его высокомерие, присыпанное снегом и лоснящееся малиновым на кончике носа, вызвало у Эвы нервный смешок:

— Зачем?

— Чтобы провести предварительную работу чужими профессиональными руками. В частности, надеялся с их помощью надавить на твоего отца. Правда, не вышло. Не успел. Зато прочел твои письма.

— Ну, это уж точно ничего тебе не дало.

— Почему? Я понял, что должен найти тебя. Что ты мне нужна.

— Как Структура?.. на определенном этапе?

— Нет.

Коротенький шаг, внезапные руки на ее плечах, заснеженное лицо наискось перед глазами. Внизу, у моря, под закат и соленый бриз — это было бы стремительно, властно, романтично. Здесь, в громоздких комбинезонах, с рюкзаками, палками, мотками веревки, неровным льдом под нотами — неуклюже и смешно. Судорожное, бессмысленное движение отставного претендента. Которого и оттолкнуть-то нельзя как следует, чтобы, не дай бог, не загремел вниз… А может — шальная мысль, отменяющая на корню всё, что сейчас единственно важно, — пускай? Претендентом больше, претендентом меньше…

Не выйдет. Они, как-никак, в одной связке.

— Зачем тебе вообще это надо? — спросила губы в губы, вместо поцелуя. — Ресурс. Что ты с ним будешь делать?

— Что-нибудь придумаю.

— Неужели до сих пор не придумал?

Их дыхание смешивалось в узком промежутке между лицами и поднималось вверх плотным туманом. Ничего не разглядеть. Только голос:

— Это не так уж важно, Ева. Главное — сам процесс. Игра. Я надеюсь выиграть главный приз и выиграю, а там — посмотрим. Возможно, подарю тебе на память…

— Сомневаюсь.

Отстранила его, огляделась вокруг, прищурилась:

— Где Красс?

Вокруг — только снег, белесая темень, да еще лицо Брадая со слишком сложным выражением, наскоро прикрытым снисходительной маской. Под его освободившиеся, пустые руки удобно подвернулся небрежный жест: а ну его. Озвучил уже следующую фразу:

— Идем.

— Подожди, — удержала его за веревку, словно пса за поводок, — так нельзя… это горы…

— Вот именно. Я предлагал ему идти в связке. Но у цивилов своя гордость. Пошли, Ева. Догонит.

— А если…

— А разве ты сама не видишь, что так было бы лучше всего?!

Молчание. Его — ожидающее, и ее — обескураженное, сбитое с ног, пойманное с поличным. Да, так было бы лучше. Лишний претендент, цивильный соглядатай. Обманывавший ее тем более цинично, что был, был момент, когда она поверила ему! — тогда как Федору Брадаю не верила ни секунды, и потому теперь с ним гораздо легче, как бы ни пыталась она втиснуть между ними, претендентами, знак равенства.

К тому же Крассу ничего не известно, кроме слабеньких данных цивильских досье. Он повязан с ними обоими (именно так, с обоими, как ни гадко осознавать) только шантажом, не больше. От него всё равно пришлось бы избавиться. Она с самого начала знала об этом.

Так — лучше.

— Да не переживай ты, — бросил Брадай. — Ничего с ним не случится. Наверняка идет по нашим следам и готовит какую-нибудь подлянку. Но мы попробуем оторваться. Если ты, конечно, не против.

Она всё еще молчала.

— Против?

Стояла на месте.

— Та-ак, — протянул Федор. — И чем же он тебя взял? Западаешь на пожилых папиков?.. Девочка, выросшая без отца, да? Особенно если еще и полковник…

Этого ему не стоило говорить.

…Пальцы в толстых перчатках плохо гнулись и никак не могли разобраться с устройством карабина. Зато, соскользнув, обнаружили рядом на поясе вполне серьезный складной нож.

Брадай смотрел на ее неловкие манипуляции всё с тем же снисходительным выражением, уже сведенным судорогой, как улыбка начинающей фотомодели. Однако, заметила Эва с усмешкой, и сам ненавязчиво положил руку на аналогичную деталь своего снаряжения. На всякий случай.

Лезвие перерезало веревку легко, одним движением, будто расколов тонкую сосульку.

Так будет еще лучше.

Здравствуй, папа.

Вчера в который раз пыталась с тобой поговорить. Невозможно. Правда, ты уже не взрываешься, не кричишь, не разражаешься оскорблениями, но… ты просто меня не слышишь. И это еще хуже. Безнадежно. Как, впрочем, любая попытка вернуть прошлое. Даже по кусочку. Безнадежно и бессмысленно.

Но ты не прав. Смысл есть. Сейчас попробую объяснить. Старинным, проверенным способом… А потом подумаю, стоит ли тебе читать это письмо. Хотя что изменится, даже если я решу, что стоит?

Ладно, сколько можно тянуть никому не нужное вступление, ты так никогда не доберешься до сути, если и начнешь читать. Перехожу к делу.

Мишины рукописи.

Всего было несколько монографий. Ни одну из них Миша, разумеется, не мог нигде опубликовать: Срез не дорос до автономного издательского дела, а в Исходнике эти исследования воспринялись бы как бред и бессмыслица. Впрочем, до сих пор жалею, что не уговорила Мишу все-таки обратиться в свое время к тебе, ведь в твоем распоряжении было всё, в том числе и типографии, где не задавали бы лишних вопросов, И сейчас шла бы речь о целом тираже, а не о нескольких кипах исписанной вручную тонкой бумаги…

На пожаре бумага горит в первую очередь. Правда?!

Но я знаю, пожар быстро потушили. Вовремя поняли, что грабить куда полезнее и приятнее, чем просто жечь.

«География и физика месторождений тезеллита»; «Феномен инициации драконов в популяционном и личностном аспектах»; «Разработки: научный и промышленный потенциал»; и самая, на мой взгляд, важная и ценная — «Теория Множественных срезов».

Да, папа, я читала их все. Да — очень мало что поняла и еще меньше запомнила. Но если бы мне удалось разыскать эти рукописи и донести их до тех, кто способен вникнуть, разобраться, оценить… Только не смейся, папа, даже если я впаду в пафос. Над такими вещами не смеются.

Это придало бы смысл моей жизни. И — не на человеческом, но зато на социальном, глобальном, мировом уровне — отменило бы Мишину смерть.

Я прочла всё, что писали о конце колониальной эпохи Среза. О нашем конце. О наших резиденциях, летней и зимней, — сожженных, снесенных до фундамента, о малых строениях, превращенных в разработческие склады или переоборудованных для туристов. А перед тем, конечно же, разграбленных, распроданных с аукционов, растащенных по частным коллекциям… Ничего. Ни малейшего следа.

Не знаю, где именно Миша хранил рукописи. Может, и не в замке, где мы жили до последнего дня, а где-нибудь еще, поближе к месту работы. Если быть до конца откровенной, я очень мало внимания уделяла написанному им — читала, но не вчитывалась, восхищалась, но не пыталась как следует понять. О том, чтобы восстановить его монографии по памяти, не может быть и речи. А впрочем, такое не удалось бы никому. Михаил Анчаров был великим ученым, папа. Если б только ему не приходилось так много заниматься в жизни другими, не связанными с наукой вещами…

Хорошо, не буду тебя раздражать. Я знаю, как ты к нему относился и относишься до сих пор. Знаю, что именно он, которого ты отличил еще мальчишкой, допустив в состав той первой экспедиции, которому дал дорогу и шанс, — в конце концов лишил тебя Среза. Среза и меня… хотя не уверена, что последнее когда-то было для тебя важно. Я стараюсь верить, что да. Но и ты постарайся осознать: теперь я — с тобой. Навсегда.

Помоги мне разыскать Мишины рукописи! Думаю, тем людям, с которыми ты ведешь свои двойные и тройные игры, может быть что-то известно. Не всё; иначе они не стали бы с тобой играть. Ведь твоя главная ставка — Ресурс, правда? Но ты блефуешь. У тебя самого выхода на Ресурс нет. А вот они могут и обладать им, сами того не зная: надо быть очень неординарным и мыслящим человеком, чтобы разобраться в Мишиной «Теории Множественных срезов».

Понимаю, как это рискованно. Но ведь ты можешь! Проведи многоступенчатую операцию, используй их, обведи вокруг пальца!.. Ты же этим живешь, я знаю. А мне тоже необходимо хоть чем-то жить…

Заканчиваю; пора бежать на курсы языка. Кстати, у меня неплохо получается, учительница на каждом занятии восхищается моим произношением. Хорошо, что я все-таки туда записалась, и ужасно жаль, что так и не удалось уговорить тебя. Попадаешь в совсем другую жизнь. Иногда после занятий мне кажется, будто я всегда жила здесь, в Исходнике, разве только в другой стране. А Срез… нет никакого Среза. Так, экзотический, развивающийся и очень дорогой курорт…

А может, поддаться этому ощущению, позволить ему стать единственным и главным? Зачеркнуть всё — и просто жить?

Не знаю.

Когда вернусь, перечитаю это письмо. Не исключено, что оно покажется мне истеричным и совершенно лишенным смысла. Тогда, конечно, ты его не прочтешь.

На всякий случай — до свидания, папа.

Твоя Эвита,

15.09.25.

ГЛАВА III

Узкоглазая докторша вчера вечером сказала, что завтра приедут родители. То есть, уже сегодня. Стар тогда кивнул с равнодушной мордой лица — родители и родители, обычная вещь, — а потом весь остаток дня думал, как же так случилось, что отец… Как мать вообще его разыскала? Может быть, увидел по телику и объявился сам? Возможно, предложил матери денег… она, само собой, отказалась… поругались на этой почве: насколько он помнил из детства, они не в состоянии находиться рядом больше пяти минут и не ругаться. Потом нашли компромиссный вариант — заказали на двоих телепорт в Срез…

Стар фантазировал на данную тему до самого сна. А сегодня утром проснулся с четким, будто подсказанным кем-то пониманием: никакие это не родители. Просто мама с Михалычем не хотят нарываться на лишние вопросы и запреты. И, в общем-то, они правы.

Только почему-то сразу стало тоскливо.

Далеко за окном пролетел пассажирский дракон, семнадцатый за сегодняшний день, если считать после обхода. Умное, а главное, продуктивное занятие — подсчитывать пролетающих драконов. На ближайшие несколько месяцев. На вечность вперед.

И дело даже не в том, что на большее он не способен. Дело в том, что от него ничего уже и не нужно. Никому. Всё кончилось. Он рассказал всё, о чем давно должен был рассказать, и тем самым поставил точку на этой истории. Во всяком случае, для себя самого. Здоровенную, жирную точку.

…Она даже не зашла попрощаться.

А теперь он один. Один во всем Срезе. Вот и неплохо: никакая Дылда не заявится в палату, как привидение, не сядет на кровать, не поклянется остаться здесь навсегда и не признается в убийстве… н-да, с Дылдой он бы точно не соскучился. Даже где-то жаль, что она уже бесповоротно в Исходнике. И Бейсик — с ним весело, никогда не угадаешь заранее, на какие фокусы он еще способен. А вообще-то, усмехнулся Стар, он был бы рад сейчас и Открывачке. Или Воробью.

Размечтался. Никому он нафиг не нужен, кроме матери и Михалыча. Ни пацанам, которые после похорон Марисабели, скорее всего, разбегутся до сентября, найдут, чем заняться, каждый по отдельности. Ни Дылде, которая, порыдав вволю, преспокойненько забудет о нем до школьных времен.

И ни тем более — ей.

Ее он больше никогда не увидит. Ее не увидит никто из тех, кто знал учительницу языка и литературы Еву Николаевну Анчарову. Ребята помогли ей исчезнуть, и можно не сомневаться: она растворилась бесследно, оставив в дураках своих врагов и в недоумении — просто знакомых. А что касается него самого…

У нее совсем другая жизнь, и если он, Стар, случайно соприкоснулся с этой жизнью, нездешней и настоящей, сыграл в ней какую-то роль, то ему просто повезло. Такое везение не повторяется. Забудь. Или наоборот — помни. Вспоминай по дням, по минутам, по мгновениям, на которые вы пересеклись. Тем более что времени впереди…

— Вот он. Давай!

Стар недоуменно повернул голову. И ослеп.

Когда он проморгался, девушка с огромным фотоаппаратом делала снимки, сидя на кровати у него в ногах. Щелкнула еще пару раз, потом встала, опять нацелилась, щелкнула, опустила черную махину и сказала:

— Нормально.

Он приподнялся на локте и выговорил, кажется, угрожающе:

— Не понял.

— Не люблю, когда позируют, — объяснила девушка. У нее была прикольная прическа: мелкие косички на половине головы, а другая половина стриженая. — Меня зовут Маша.

— Сергей. Можно Стар.

— Я в курсе.

— Машка в курсе, — подтвердил оттуда, куда голова категорически не поворачивалась, знакомый голос. — Она давно с тобой работает. Только ты ни разу не позировал, она этого не любит.

— Привет, Анатолий, — сказал Стар.

По правде говоря, он не особенно удивился. Конечно, журналист должен был объявиться снова, он единственный, кому до сих пор что-то от него нужно… вот только совершенно вылетело из головы. Толик еще вчера так и рвался продолжить разговор, когда дежурная медсестра вытолкала его из палаты вслед за пацанами. Но ему, Стару, было не до того, потому что минутой раньше выбежала в коридор рыдающая Дылда, а за ней, наскоро уточнив у пацанов время телепорта, — она…

Он уже знал, что она не вернется.

Он ее ждал.

А потом медсестра сделала укол, и захотелось спать.

Толик обошел вокруг кровати и, наконец, возник в поле видимости. Со вчерашнего дня он конкретно изменился. Был стильный и зашуганный — стал помятым, небритым и сверкающим, как новенький сидиром. Хоть у кого-то жизнь удалась. И чего ему, хотелось бы знать, надо?

— Как ты, Стар? — спросил Толик, усаживаясь на табурет возле кровати. — А то мы с тобой вчера не договорили.

— О чем?

— Ну… Помнишь, ты рассказывал…

Толик замялся, и Стар посоветовал:

— Диктофон включи.

Полустриженая девушка Маша громко прыснула. Она ему нравилась, хоть и странные у нее понты — снимать со вспышкой без предупреждения.

— Мы готовим материал а газету «Срез-ревю», — сказала она, снова присаживаясь у него в ногах. — Эпохалку, обо всем понемножку. О теракте, заложниках, экстремистах, Федоре Брадае, об убийстве Лилового полковника, о его наследстве, о претендентах…

— Наследстве? — тупо переспросил Стар.

Толик ерзал на табурете, как будто ему было трудно усидеть на месте. Но ничего, держался. Сиял всё ярче с каждым Машиным словом. И наконец вклинился:

— Ты не представляешь, Стар, насколько классно оно всё увязалось! Материал уже практически готов, осталось вбить пару убойных фактов, и можно нести в редакцию. Сейчас прямо от тебя и пойдем. Главное, я совсем уже думал забросить эту тему, но потом вдруг выяснилось… Давай с самого начала, чтоб ты въехал как следует. Так вот: когда после смерти старика его дочь, принцесса Эва Роверта..

Он говорил — увлеченно, зажигательно, жестикулируя и в конце концов все-таки подорвавшись с табурета, говорил, говорил… Движущаяся картинка, словно в телевизоре без звука. Нет, Стар всё слышал. Наверное. Просто довольный, мечущийся туда-сюда по палате Толик не имел никакого отношения к тому, что он, Стар, слушал и пытался понять. Впрочем, он давно уже всё понял. Прояснялись или поворачивались под другим углом мелкие детали, а суть оставалась прежней.

Больше никогда.

Именно сейчас, вдруг осознал он, происходит их прощание. Она не пришла проститься сама, да и не могла прийти, нельзя ожидать от принцессы, чтобы она помнила о каком-то школьнике. Но в эти минуты, когда, счастливый и смешной, одинаково небритый на щеках и голове парень пересказывает взахлеб ее историю — она прощается с ним, Старом. Эва Роверта. Принцесса Эва. Эвита… хотя какая она ему Эвита.

Оказывается, их фотографировали тогда, на дне ее рождения. Непременно попросить у Маши те фото… Когда играла музыка, и он всё твердил про себя, что нужно пригласить ее на танец: ведь никто не пришел, а у нее день рождения, и музыка играет, и должен же кто-нибудь пригласить, а никого нет, кроме него… Так и не решился, дурак. Она сама его пригласила. И надо увидеть те фотки, чтобы проникнуться, как это было здорово, как немыслимо ему повезло тогда. Потому что на самом деле весь танец он думал только о своих ногах сорок девятого размера: не наступить!.. ну не дурак ли? А потом они сидели на диване. Близко. Так близко, что он дотронулся до нее локтем, чуть-чуть — ей вполне могло показаться, будто случайно, — подвинув руку…

Всё это по-настоящему было. А настоящие вещи всегда кончаются.

Фотограф Маша смотрела на него, склонив голову косичками к плечу. Так, будто всё понимала. Улыбнулась, поймав его взгляд, и пришлось срочно изображать улыбку в ответ.

И сразу же прорезался Толик:

— …Брадай. Он у нас пойдет отдельным подзаголовком, совершенно темный элемент. Лично меня он не очень-то убеждает в роли случайной жертвы теракта, организованного опять-таки ради наследства Лилового полковника! Что он там делал, неясно, Машка его в вестибюле не видела. Но самое интересное начинается потом. Наш телезвездун пропадает без вести, это все знают. Так вот. Он смывается в какой-то отстойный кемпинг, прихватив с собой для верности Машку…

— Ему была нужна шестерка, — скороговоркой вставила девушка. — С камерой.

— Вот. А затем отправляет ее следить угадай за кем!.. И только после того, как Машка сообщила ему, что дочь Лилового полковника вернулась в Исходник…

— Понял, что обломался, — сказала Маша мрачно и злорадно.

— Спрашивается вопрос, — перебил Толик. — Нафига? Какого хрена он прятался, покупал Машке оптику, транжирил время и бабки, и в конце концов остался с носом?! Спорим, не угадаешь. А я поразмыслил, сопоставил, сделал концептуальные выводы. Именно тогда, когда исчез Брадай, мне позвонили… ну, эти… и дали понять, что теперь я — их основной вариант. Сечешь фишку?!

Стар усмехнулся:

— Вроде бы. А до того ты был у них дублером, да?

Маша прыснула:

— Я ж думала, чего ради ты имидж сменил?

— На себя посмотри, — огрызнулся Толик. — Я не о том. Получается, он работал на них, а потом взял да и кинул.

— Какая разница, если и они обломались, — сказала Маша.

— Ага, — Толик наконец присел, выпятил грудь и потрогал мобилку на шнурке. — Что-то давно их не было… Не звонят.

Стар подумал, что сейчас по законам жанра мобила должна взорваться музычкой, а Толик — судорожно отдернуть руку, словно от ожившей дохлой змеи. То же самое, кажется, пришло в голову и Маше; их взгляды пересеклись, и Стар негромко засмеялся вместе с ней.

Мобилка молчала.

Все остальные тоже.

— Ладно, — сказал Стар. — Спасибо, что зашли. Классная у вас будет статья. Газетку занесете?

— По-любому, — Толик встал. И тут же снова хлопнулся на табурет, будто не хватило горючего для взлета. — Блин! Совсем забыл.

— А может, не надо? — бросила Маша.

— Надо-надо, — Толиковы глаза разгорелись еще ярче, а секундой позже к ним присоединился огонек диктофона на груди. — Там же еще одна темка намечается на подзаголовок. Про девчонку-убийцу.

— Чего?

До Стара не дошло. Ни сразу, ни после того, как журналист поинтересовался, что он может сообщить по данному поводу. Маша встала и, возвышаясь над Толиком, настойчиво тянула его за рукав. Толик не велся, а до Стара всё никак не доходило; наверное, он просто устал. Наползала тупая боль в затылке и груди, на слух наложился шуршащий фон, а на глаза — мутный фильтр, постепенно размывающий резкость. Хотелось спать. Они ведь уже обо всем поговорили.

— Ты же с ними в одном классе учился, с обеими. Они еще тогда что-то между собой не поделили, да? Или кого-то?

— Толик, пошли. Хочешь, чтобы тебя снова медсестра вытолкала взашей? Какая еще девчонка? Ничего подобного там не…

— Машка, ты не втыкаешь. Она сама вчера призналась. На этом самом месте.

И укололо длинной иглой в висок, тряхнуло током, подбросило на постели: Дылда!!! Дылда, которая… надо ж было ей так влипнуть, и почему она по жизни такая невезучая? Блин, Толик, идиот, ну как тебе объяснить…

— Никого она не убивала, — выговорил Стар. — Просто так сказала… просто.

— Гонишь, журналист был разочарован. — Она что, того?.. крейзи?

Стар сморгнул, прогоняя пелену перед глазами. Поймал Толика в фокус, зацепился взглядом за его зрачки и сказал негромко, раздельно:

— Сам ты крейзи. Дылда… то есть Катя, если хочешь знать, она отличница, самая умная девчонка в классе… И добрая, отзывчивая, и готова принять на себя всё что угодно, лишь бы…

Замолчал, припоминая, что бы еще хорошего сказать про Дылду. Но вместо отдельных черт из школьной характеристики она всплывала в памяти вся, целиком, объемная, живая. Вчера она правда сидела на том самом месте, где сейчас Толик. Сидела очень прямая, без очков, со сломанной рукой на перевязи. А на уровне его глаз были ее ноги, такие длинные-длинные… красивые.

И она тоже убежала, не попрощавшись.

Ладно, с ней-то еще увидимся.

— Короче, ты не поймешь, — устало бросил он. — Но если черкнешь про нее хоть строчку… я тебя достану и в Срезе, и в Исходнике…

— Поймет, не дурак, — усмехнулась Маша. — Так, прикидывается.

Толик, вставая, пожал плечами:

— Да ну тебя… Вообще-то оно к тому материалу не очень и клеится.

Заглянула медсестра, и он поспешно добавил без паузы:

— Уже идем.

Прикрыв глаза, Стар слушал, как удаляются по гулкому коридору их шаги. Все-таки здорово, что они к нему зашли. И обещали заглядывать еще… неплохо бы. Хорошие они ребята. Всё у них получится.

* * *

— Я больше не могу! Ева!! Ты слышишь?! Не могу!!!

Тяжесть, оседающая в снег, тянущая ее за собой. Выпустила на мгновение — бессилие, слабость, я тоже не могу!.. — опустилась рядом на колени, по колено… Подняла голову, отыскала взглядом высокую фигуру в снежной мгле:

— Тогда я дальше не пойду.

— Эва!!!

— Я сказала, не пойду!

Злорадная усмешка внизу, у ног. Уже припорошенная снегом. Поднял руку, обтерся ладонью, но ухмылка осталась. По правде говоря, он вполне заслужил, чтобы бросить его здесь. И уж точно не заслужил, чтобы вот так тащить его за собой, на себе… неизвестно куда. Но других вариантов всё равно нет. И нет смысла.

— Ева, — Брадай вернулся, навис над ней, крича почти в ухо. — Это бессмысленно, как ты не понимаешь?! Мы все здесь замерзнем! Тупо, нелепо замерзнем все, если не по пробуем найти дорогу…

Вскинула глаза:

— Мы заблудились, да?

— Разумеется, — пробормотал снизу Красс. — Попробуй не заблудиться, когда прешь сам не зная куда.

Федор вряд ли мог его расслышать. Впрочем, такие мелочи уже неспособны повлиять на расклад. Патовый, заведомо проигрышный для всех.

— Как нога? — спросила негромко.

— Ничего. Я ее давно не чувствую.

— Перестань с ним шушукаться! — Брадай рванул ее за плечо, поднял на ноги, развернул к себе. — Да, мы сбились с пути. Но ненамного. Я еще примерно представляю себе, где мы находимся. Если прямо сейчас попытаться… Уже совсем близко, Ева!

— Ты говорил то же самое час назад.

— Час назад я не рассчитывал тянуть на себе… этого!..

Усмехнулась:

— Что ты предлагаешь?

Она прекрасно знала, что он предлагает. И он знал, что она об этом знает. И тот, второй претендент, приподнявшийся на локте в снегу, тоже всё великолепно знал.

Отступила на шаг. Посмотрела вверх. В небо. Нет, просто вверх: никакого неба всё равно не видно в снежной сумеречной мгле. Неужели уже вечер? Не может быть, хотя кто его знает, в горах время идет совсем по-другому. Если б их могли заметить с воздуха!.. нереально. Даже если бы здесь летали драконы — видимость сквозь туман и тучи нулевая. Но драконы тут не летают. Они пропадают здесь. Они безошибочно находят дорогу…

Эва огляделась по сторонам — над головой одного из претендентов, проскочив без зацепки нависающую фигуру другого. Если и вправду близко… Почему бы не попробовать? Самой?! Неужели у нее одной меньше шансов, чем у всего их невозможного, бессмысленного трио? Просто развернуться и уйти. Раствориться в снегах и ветре. И пускай делают что хотят. Сколько угодно убивают друг друга.

Нет. Федор бросится за ней и догонит, а Красс… не догонит. Нечестно.

Или, может, хватит быть честной-благородной — с этими?!

Какое уж тут благородство: злая ухмылка сквозь стиснутые зубы. Она с удовольствием бросила бы их обоих замерзать в снегу, если б могла. Ключевое слово — обоих. Отдавать предпочтение кому-то одному гнусно. Омерзительно. И ничего не изменилось бы, если бы взять да и поменять их ролями.

Ничего?..

Ничего. Когда она, освободившись от связки, металась по заснеженному склону, срывая голос, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь полуослепшими глазами — темное пятно?.. нет, правда, темное пятно?!! — ей было совершенно всё равно, кого именно искать. Кого вытаскивать на себе, неповоротливого, обездвиженного, совершенно чужого и неважного… Важен был другой. И тоже не потому, что его звали Федор Брадай. Потому что — здоровый, на обеих ногах. Готовый идти дальше, несмотря ни на какие досадные помехи.

А пришлось посмотреть. Пришлось принять как данность. Тащить на горбу, собственноручно уравнивая с собой в правах. Сомнительных правах претендентов…

Тряхнула головой, сбрасывая с себя, словно снежную шапку, их взгляды. Один, бесшабашный, иронический, умоляющий — снизу. И другой — в упор. Чересчур в упор.

— Значит, так, — сказал Брадай очень спокойно. — Что я предлагаю. Мы выкопаем ему укрытие в снегу, оставим снаряжение, палатку, продукты, чтоб он мог продержаться до прихода спасателей.

— Каких спасателей?! Ты же сам знаешь…

— Неважно. Может, ему повезет. Может, нам.

Хотелось отпарировать это «нам» чем-то хлестким, колким, как метель, секущая по лицу. Но Эва промолчала. Не стоит. Сначала дослушать.

— Это в том случае, если ты согласна пойти со мной. Если ты действительно хочешь его спасти. Потому что иначе я его убью. У тебя на глазах. Уже.

Он выдержал ровный тон почти до конца. Только сглотнул перед «уже».

Красс приподнялся на локте, саркастически хмыкнул, шевельнул губами, облизнув с них снег. Слов не разобрать, даже ей.

— Ну?!!

Федор снял с пояса нож. Как театрально. Нелепо, гадко и утомительно. Эва отвернулась.

— Я сейчас его прирежу, слышишь?!

Сквозь вой ветра прорвалась дребезжащая истерическая нота. Убийство в состоянии аффекта. Блефует, шантажирует — или правда способен?.. вполне. Естественно, на самом деле никакого аффекта, голый и трезвый расчет. С его точки зрения, соперника давно пора устранить, это, пожалуй, и не обсуждается. А вся театральщина — для того лишь, чтобы заставить ее, Эву, разделить с ним вину, а значит, и будущее. Почувствовать себя его сообщницей. Которой предложили определенные условия сговора, и она приняла их по умолчанию.

Так оно и есть. Она войдет с ним в сговор. Уже входит. Для этого необязательно делать выбор между двумя равно бессмысленными вариантами, высказывать вслух какое-то решение. Достаточно подольше не оборачиваться. И всё. Так просто.

В конце концов, разве не самое ее отчаянное желание — избавиться от них обоих? И если не получается одновременно, так хотя бы по очереди… От одного — уже. А что касается второго, то еще, возможно, выпадет удобный случай.

Ее передернуло. Мерзость.

Красс что-то сказал. Эва опять не расслышала. Только общий издевательский тон.

Резко обернулась, но было уже поздно.

Они катались по земле, неразличимые и неразделимые в клубах взрыхленного снега. Мутное многоногое пятно внизу, спрут-мутант, издающий отрывистые звериные звуки. Смаргивая, она вглядывалась в эту дикую биомассу пытаясь разглядеть хоть что-нибудь, какие-то детали положения тел и расстановки сил, — как вдруг пульсирующий клубок подкатился ей под ноги, и Эва отпрянула, отскочила, потеряла равновесие… Сумеречное небо перед глазами, колкая метель на вдохе, бритвенный холод в лицо.

Кажется, она упала на четвереньки, но никакой опоры под локтями и коленями не было, одна ледяная вата, в которой любое движение обращалось в бессмысленную возню и трепыхание, будто на дне омута. Удалось лишь вскинуть голову, глотнуть воздуха и увидеть, как они катятся на нее, надвигаются вплотную: взгляд прямо перед собой — совсем не то, что сверху вниз… Мелькнула чья-то рука с растопыренными пальцами, шипастая подошва, а затем ударило снежными брызгами по глазам, ослепляя, зачеркивая…

Откатились в другую сторону. Не потому, что она лежала на пути. Просто повезло.

Все-таки нащупала какой-то подснежный камень, оперлась на него и провела по лицу перчаткой, залепленной острыми льдинками. Встать. Во что бы го ни стало — встать, а уже потом… Разлепила мокрые ресницы и у видела кровь.

Яркий след на снегу в нескольких сантиметрах от глаз, Падающие снежинки таяли на нем и, вместо того, чтобы мгновенно замести, тоже окрашивались красным.

Так и должно было случиться. Рано или поздно.

Она сама хотела.

…Она металась над ними, вокруг них, скользя и спотыкаясь, пытаясь ухватиться за что-нибудь, каким-то образом растащить в разные стороны… Они уже почти не шевелились — оба. Претенденты. У нее впервые по-настоящему, без самообмана, не получалось их различить.

Ничего у нее не получалось.

Внезапно сделалось темно, еще темнее, чем было, неужели все-таки вечер?! И снова относительно просветлело, потом опять мелькнула тень, низко, над головой, Эва оторвалась от чьего-то заиндевевшего плеча, и выпрямилась, и догадалась вскинуть взгляд, и различила — показалось?! — в сумеречном буранном небе силуэт дракона с раскинутыми крыльями.

Она давно не кричала так. Никогда она так не кричала.

Дракон снижался.

Все-таки здесь есть спасатели. Все-таки, получив сигнал о группе туристов, пропавших в горах, за ними выслали патруль. Сейчас и ее саму, и обоих претендентов, живых или мертвых, погрузят в седло, доставят на базу…

И всё.

Но ведь если совсем близко, думала Эва, напряженно следя за тенью, которая двигалась по небу сужающими кругами, словно хищная птица, если действительно так близко, то он, конечно, чувствует. Дракон. И он в любое мгновение может повернуть — туда. Кто бы ни был и чего бы ни хотел от него всадник. В такой ситуации любой дракон, даже дикий, бессмысленный, сломленный рабством, — свободен.

Дракон — ее лучший сообщник. Он покажет путь, и она справится сама. Без всяких претендентов. Которые теперь вряд ли смогут ее преследовать. Ни один.

Снижался.

И накатила волна мутного отвращения — уже не к ним, к себе. Боже мой, да во что же она превратилась, приняв правила этой чужой игры и практически выиграв ее?! Двое мужчин, раненых, возможно, умирающих здесь, у ее ног — разве они ей безразличны? А даже если и так, если цинично зачеркнуть всё, что у нее было с каждым из них, если просто — два ни в чем не повинных человека… да! Если разобраться, вся их вина только в том, что она может инкриминировать и себе самой: участие в игре с не самыми честными правилами. Ни один из них не совершал преступления. Не убивал ее отца.

Она, Эва, до последнего убеждала себя, что ее главная цель здесь, в Срезе, — найти убийцу. Она не приблизилась к этой цели ни на шаг. И уже, по сути, отказалась от нее.

Особенно теперь, когда так близко другая цель.

Дракон завис в нескольких метрах над склоном, высматривая место для посадки. Значит, всё же слушается всадника, спасателя, — а может, поблизости и нет вовсе никакой аномалии; впрочем, неважно. Большой, многоместный дракон. Он вынесет, спасет их обоих…

И ее тоже.

Она вернется.

Он выпустил, наконец, лапы-шасси, когти ковырнули снег, взметнули белую тучу, в которую дракон будто провалился по брюхо, продолжая двигаться по инерции, а может, не в состоянии найти жесткую точку опоры. Но когда Эва, задыхаясь, подбежала к нему, он уже затормозил. Уже встал на колени и отставил под углом крыло, помогая всаднику спуститься с занесенной снегом спины.

Маленькая щуплая фигурка; странно для спасателя, успела удивиться Эва. Или просто очень крупный дракон, и это сбивает с толку, искажает масштаб?

Она уже подбежала вплотную. Столкнулась с ним лицом к лицу.

Выговорила:

— Вы… сами?!

Ну что ж, здравствуй хотя бы так, папа.

Я должна была сразу понять, что ты не придешь. Наверное, ты прав. Наверное, и вправду опасно. Я же ничего не знаю. Примерно так же, как ничего не знала когда-то давно, живя в Срезе, куда ты так и не приехал, несмотря на мои отчаянные детские письма… Ладно, примем как данность. Единственное, ты мог бы предупредить. Чтобы я не готовила все эти нелепые салатики и торт со свечками.

Торчит, как башня, посреди стола. Тридцать лет. Как-никак, юбилей. И новоселье. И новое место работы. Конечно, это не повод выбираться из своей двухкомнатной крепости и ехать к единственной дочери через весь город, рискуя максимум… а впрочем, я же понятия не имею, чем ты рискуешь. Поэтому пора закрыть тему.

Только, знаешь, очень странно не слышать тебя за стенкой.

Так вот, чем я хотела тебе похвастаться. Квартира у меня однокомнатная, однако хорошей планировки, гораздо просторнее, чем наша… то есть теперь уже твоя. Кредит выплачивать двадцать пять лет, но я же никуда не тороплюсь. Мебели мало, и надеюсь не слишком обрастать, дорожу свободным местом. Обстановка по моему вкусу, тебе, конечно, не понравилось бы, особенно прозрачные занавески. Я не собираюсь бояться, папа. Я буду здесь жить. Принимать гостей… много, целыми классами.

Так интересно получилось. Я была уверена, что буду преподавать как иностранный наш с тобой язык. Но, оказывается, его здесь не изучают ни в одной общеобразовательной школе, а для преподавания в вузе мой педагогический диплом с курсов, понятно, не годится. И я уже собиралась уйти, когда они вдруг предложили: много вакансий на родной язык и литературу, попробуйте, вы же филолог… «Родной язык», представляешь? Хотела посмеяться, но не стала. И спорить тоже. Знаешь, в новых паспортах ведь не пишут национальность. Решила попробовать. Вот, вчера прошла собеседование…Я так счастлива, папа! Наконец-то — настоящая работа, ничего общего с бессмысленными приработками по распределению цивильных служб, такими же унизительными, как наше «социальное пособие для перемещенных лиц»… извини. Я знаю, ты относишься к этому совсем по-другому. Во всяком случае, пытаешься… Это твое дело.

С нового учебного года я буду вести уроки с восьмого по двенадцатый классы. И классное руководство, обязательно, меня предупредили. Тебе, наверное, надо объяснить, что это такое? Хотя когда ты слушал какие-нибудь мои объяснения… Словом, у меня начнется осенью совсем новая жизнь. Своя работа, свой дом, даже, можно сказать, свои дети… Видишь, я смогла написать даже такое — и ничего, не дрогнула рука. Я не иронизирую, нет. Я действительно надеюсь, что они станут частью моей жизни, а не только «внеклассной работой», как это здесь называется. Через год, папа, мой день рождения пройдет совсем по-другому…

Я понимаю, почему ты не пришел. На самом деле новая жизнь у меня давно уже началась. А у тебя осталась — прежняя. Мы снова разъехались по разным мирам. Ничуть не менее удаленным друг от друга, чем Срез и Исходник.

Разумеется, я буду к тебе приезжать. Раз или два в неделю, а может, и чаще, как получится. И, наверное, снова начну писать тебе письма. Когда переписываются люди, живущие в одном городе, это все-таки менее дико, чем писать человеку за стенкой…

Мы почти десять лет прожили с тобой в одной квартире. И я до последнего надеялась, что… Ладно, не буду. Знаешь, когда я собирала вещи, делила наш скарб на мое и твое, нашла стопку своих писем к тебе за все эти годы. Я не взяла их с собой, папа. Они остались там, в твоей квартире. Может быть, ты их как-нибудь найдешь.

Мы так и не научились разговаривать с тобой. Теперь уже понятно, что и не научимся никогда. Сколько раз я хотела расспросить тебя о том, как это было: мятеж, крушение твоего режима, твоими собственными руками возведенного мира… Я прочла на эту тему всё, что могла: от официальных монографий, где педантично перечисляются преступления Лилового полковника, до панегириков экзальтированных юношей, жаждущих возродить великую державу. Но я не знаю правды, пока не услышала твоего рассказа. Уже, конечно, не услышу. И, кажется, понимаю, почему.

Это было… очень страшно?..

И ты — ты ведь тоже никогда меня не спросишь, не заставишь рассказать. Сама я вот уже десять лет не могу собраться с силами. А наверное, мне стало бы легче. Я действительно смогла бы жить заново. Весь мой судорожный оптимизм по поводу новой жизни в начале этого письма… ну, его-то ты не получишь, и хорошо. Ты бы только посмеялся. Тебя всегда смешила всякая фальшь.

Заканчиваю. Сейчас попробую салаты, надрежу торт. Потом поставлю музыку, почитаю книжку… надо срочно купить телевизор. С первой же учительской зарплаты, если, конечно, хватит, как-то забыла ею поинтересоваться…

Боюсь. Боюсь ложиться спать одна в пустой квартире. Ты сам знаешь, почему.

Но когда-нибудь я справлюсь и с этим.

Твоя Эвита,

15.06.30.

ГЛАВА IV

— Разумеется, — сварливо бросил он. — Некоторые вещи либо делаешь сам, либо они не делаются вообще.

Дребезжащий голос с трудом перекрывал свист метели, и Эва расслышала его с опозданием, будто в плохой телепорт-трансляции между Исходником и Срезом, когда последние слова диктора звучат уже на фоне его сомкнутых губ. Фроммштейн успел скатиться с драконьей спины, провалиться в снег, негромко выругаться, когда она наконец выговорила:

— Здравствуйте.

Невольно глянула вверх: на спине дракона больше никого не было, в небе не виднелось ничего похожего на другой крылатый силуэт. Какие люди — и без охраны. Всплыв на поверхность сознания, она закрутилась на языке, хулиганская фразочка из школьной, прежней, нереальной жизни, и в ее водовороте напрочь тонули все уместные, адекватные слова.

— Рад вас видеть, Эвита. Назрела серьезная беседа, — он говорил, словно сплевывая снежинки сквозь полусжатые губы. — В прошлый раз вы пренебрегли моим гостеприимством, снова взялись за свое, а зря. Ведь я вас предупреждал.

Слегка пошатываясь от ветра, Фроммштейн опирался вытянутой рукой на драконье крыло. Одетый в горный комбинезон, темно-синий с серебряной окантовкой — она видела точно такой же в магазине внизу, у подножия; неудивительно, это ведь, по-видимому, его магазин. Какая чепуха лезет в голову… наверное, из-за полной абсурдности происходящего… какие люди — без охраны…

— Какие люди без охраны, — пробормотала вслух. Стало легче.

Олигарх не расслышал:

— Что?

— Я тоже рада вас видеть, господин Фроммштейн, — слова, будто прорвав плотину, полились неудержимо, все убыстряющейся скороговоркой. — Конечно, нам с вами есть что обсудить, но, может, в более удобной обстановке? Со мной два человека, вон там, они оба в тяжелом состоянии, у вас же крупный дракон, их необходимо срочно…

— Срочно сейчас вовсе не это, — оборвал он. — Плевал я на ваших… претендентов. А побеседуем мы здесь. Обстановка не хуже любой другой.

Да уж. Если вспомнить, где и как они разговаривали в прошлый раз, и чем это кончилось, и чем могло бы кончиться, если б не Красс. Пожалуй, действительно лучше встречаться с этим человеком на нейтральной территории, а что может быть нейтральнее горного склона, занесенного бураном… Но каким образом он сумел ее найти? Правда, у него практически неограниченные возможности. Видимо, следил за ней с того момента, как она сбежала, вернее, раз уж так, когда он сам милостиво позволил ей сбежать. И вмешался именно сейчас, увидев, что она, по сути, осталась одна… Но почему — сам?

Все-таки выговорила на остаточной инерции:

— Но ведь живые люди! И… метель.

— Ну, метель — это, допустим, поправимо.

— То есть?

Тут она заметила, что на фоне его темного комбинезона уже не сечет сплошная белая сетка, а кружатся отдельные мушки-снежинки. На серебряном канте загорелся блик. Эва вскинула голову к небу: наверху, точно в зените, из мохнатого нагромождения туч смотрел круглый ярко-голубой глаз. Расширялся, превращаясь в кусок ясного неба. Фантасмагория…

— Перестаньте, — досадливо проговорил Фроммштейн. — Так делается перед любым идиотским праздником с воздушными шарами и драконьим пилотажем. Один выстрел по облакам, и готово. Действительно удобнее говорить, когда ничего не свистит над ухом.

Эва сморгнула, заставляя себя перестать таращиться в небо. Как школьница, стыдно.

— Прошу вас, отправьте их вниз, на базу. Это же, наверное, проще, чем разгонять тучи. Один из них сломал ногу, а другой ранен, видимо, серьезно…

Почему — другой?.. Только теперь до нее дошло: неизвестно, чью кровь она видела на снегу. Если разобраться, скорее сам Брадай, здоровый и с расчехленным ножом, мог… впрочем, ножи входили в снаряжение обоих, а у Красса было время подготовиться к обороне. Они оба, когда она заметила снижающегося дракона, почти — совсем?! — не двигались, и у нее не нашлось лишней секунды-другой, чтобы наклониться над каждым из них.

Оглянулась, всматриваясь в ярко-белое, слепящее до слез пространство склона… где?!!

Раздался странный трескучий звук, и Эва обернулась.

Фроммштейн смеялся. Он спустил на глаза огромные зеркальные очки и выглядел даже не человеком, а каким-то насекомообразным хохочущим монстром. Абсурд. Дикий. Непобедимый.

— Вы меня умиляете, Эвита, — сказал он. — А вы разве не собирались последовательно посталкивать их обоих в пропасть? Были у вас такие планы, ведь были, признайтесь. А теперь вот разыгрываете передо мной сестру милосердия, и вам это совершенно не идет.

Хватит. Эва сглотнула, отступила на шаг. Немедленно избавиться от ощущения ирреальности происходящего, в котором она барахтается, будто в снежной каше, не в силах отыскать точку опоры, — в то время как он стоит рядом и глумится над ней. Ему что-то от нее нужно. А значит, она вправе ставить свои условия.

Тоже сдвинула со лба защитные очки. Снег под уже низким, но ярким солнцем перестал слепить, и голос вроде бы прозвучал достаточно жестко:

— Удобнее разговаривать, когда никто не истекает кровью в двух шагах. Вы не согласны?

— Нет, почему же. Согласен. Но я здесь в частном порядке, Эвита, без эскорта и связи, я не могу позволить себе отпустить единственного дракона. Ничего личного, поверьте.

— А… — Она невольно глянула в небо.

— Погоду я обеспечил еще перед тем, как вылетел сюда; простите за дешевый эффект. У меня к вам серьезный деловой разговор, Эвита. Тема же здоровья ваших любовников мне, поверьте, малоинтересна.

Не заводиться. Не вступать в мелкую пикировку. Спокойно:

— Хорошо, поговорим. Сейчас я их найду, попробую оказать первую помощь и сразу же вернусь к вам. Подо…

— Стоять.

Спокойно. Всё логично, всё имеет свое объяснение. В том числе и монстрик-насекомое с небом в зеркальных глазах, широко расставленными коленчатыми ножками и направленным на нее в упор маленьким серебристым пистолетом…

Просто старик в альпинистском комбинезоне, нетвердо стоящий на ногах, щуплый, со складками дряблых щек из-под очков и невидимыми губами. Просто ему необходимо сказать ей что-то сию же секунду. Не сценка из театра абсурда, а реальная жизненная ситуация — здесь и сейчас.

Пусть говорит.

— Я спускал вам до последнего, Эвита. Когда вы сбежали с вашим так называемым разработчиком, я махнул рукой: не принимаю, знаете ли, всерьез цивилов. Потом поверил донесениям, будто вы вернулись после теракта в Исходник…

Глянула недоуменно: неужели правда? Но в таком случае как же он ее нашел?

— Да, представьте себе, даже выпил за благополучное завершение этой истории, которая меня порядком утомила. И вот сегодня мне приносят, — его свободная рука нырнула в карман комбинезона и с размаху швырнула что-то яркое на снег. — Почитайте, вам понравится.

Газетная бумага казалась на снежном фоне темно-желтой, почти коричневой. Черные столбцы колонок. Пестрые заголовки. И фотографии, фотографии… Эва прищурилась, подалась вперед. Сережа?!

Наклонилась. Негнущиеся пальцы в перчатках никак не могли подцепить газетный лист; в конце концов удалось поднять, скомкав почти до половины. Попыталась расправить на ладони: буквы прыгали, складывались в бессмысленные сочетания. Невозможно читать, когда на тебя направлено пистолетное дуло, взгляд постоянно дергает туда, как на пружине. Статья на целый разворот, много снимков, очень выразительных, несмотря на некачественную печать. Смотреть картинки пока еще получается.

Да, действительно, Сережа Старченко, сидит, вытянув ноги, на солнечной скамье набережной. И рядом — лежит на больничной койке. А вот она сама, Эва, в красном платье, под руку с каким-то претендентом, смазанным, неважным… Она же среди ребят у входа в телепорт. Отдельно, крупным планом — Федор Брадай. Красавец. С мятой газетной морщиной поперек бронзово-лысого лба…

— Любопытно? — поинтересовался Фроммштейн.

Кивнула. Наконец смогла прочесть заголовок, набранный огромными буквами: «Наследство Лилового полковника». И две фамилии под гигантской «Н»: Анатолий Бакунин, фото Марии Шабановой.

Надо же. Анатолий, самый нелепый и нелогичный из претендентов. Получается, самый бескорыстный — единственный, кому было нужно от нее не это самое «наследство», не Ресурс, а всего лишь несколько жареных фактов для газеты… Комната отца, фотовспышка, девица в потертых джинсах, вежливый чернявый мальчик с диктофоном. Точно. Его лицо всё время казалось ей знакомым.

— Зачем-то побрился наголо.

— Что? — не понял Фроммштейн. — Читайте-читайте. Вы первая после меня, кто это видит, не считая, конечно, работников редакции. Говорят, пришло самотеком. Разумеется, номер не выйдет в свет… если, конечно, мы с вами договоримся.

Эва отогнула край листа, заглянула на первую страницу:

— «Срез-ревю». Ваша газета?

— Чья ж еще? Имею привычку лично просматривать за обедом каждый номер перед тем, как он идет в печать. Жаль, честное слово, давно у нас не было такого живенького…

Ей стало смешно. Неужели он надеется шантажировать ее этим желтым листком?

— Так выпускайте, в чем же дело?

— В чем дело?!!

Рявкнул на внезапно высокой, надрывной ноте, пистолет в его руке описал сверкающую дугу, и Эва невольно втянула голову в плечи. Он же психопат, он и в прошлую встречу демонстрировал ей ненормальный контраст настроений, резкие зигзаги от делового разговора к истерике и гневу. А сейчас еще и вооруженный психопат. Фроммштейн двинулся с места, проваливаясь в снег, и дракон за его спиной предусмотрительно попятился; кажется, инициированный дракон… Эва тоже отступила на шаг. Без паники. Держать в руках себя и, по возможности, его.

— В чем дело, — бормотал он, — действительно, в чем дело… Почему бы не сообщить всему Срезу: Фроммштейн старый кретин, и его служба информации — кретин на кретине?! Я был осведомлен о каждом его шаге, не подозревая при этом, с кем имею дело! Искренне считал его ординарным претендентом от Структуры. Человека, за которым охотился десять лет!..

Он неожиданно ринулся к ней, вспахивая снег, и прежде, чем она успела среагировать, ткнул пальцем в газетный лист. Эва отпрянула, и бумага прорвалась длинной дырой. Точно посередине брадаевской лысины.

— И ведь мне было известно, — продолжал он, накручивая себя всё сильнее, — что он тогда обратился к Структуре, что это она помогла ему скрыться, сменить внешность, имя, гражданство, профессию!.. И всё это даже не в обмен на рукопись! Рукопись он как раз, получается, придержал до лучших времен… Вы-то, конечно, об этом знали!

— Нет, — мягко сказала Эва. — Узнала буквально только что… час назад, не больше.

— Похвастался? Что обставил, как ребенка, самого старика Фроммштейна?!

— Он не говорил, кого.

Кажется, немного успокоился. Эва перевела дыхание и, поминутно косясь на пистолет в уже опущенной руке, снова попыталась вчитаться в статью. Подзаголовок: «Федор Брадай — чужой среди своих». Черт, дыра прямо посреди газетной колонки… но откуда Анатолий мог знать?

Подняла глаза:

— Там обо всем этом написано?

— А вы разучились читать? Если вкратце, там написано, что он кинул своих, то есть Структуру, и повел собственную игру.

— И всё?

— Умному человеку достаточно.

Фроммштейн выдержал паузу навстречу ее недоуменному взгляду. Если б не эти очки, в которых можно разглядеть только себя… Продолжил на удивление ровным голосом:

— Достаточно, чтобы сделать предположение: у данного претендента на руках более чем серьезный козырь. А о том, что оно верно, вы только что сказали мне сами, Эвита. И вот теперь я знаю точно.

Он трескуче расхохотался. Эва тоже нервно усмехнулась. Получается, эта его истерика, метания, крики, размахивания пистолетом… Убедительно, ничего не скажешь. Разжала пальцы, и газета спланировала на снег.

— Как же простой телевизионщик мог обставить вас на аукционе? — спросила ядовито: слава богу, уже не надо беспокоиться о его психике в сочетании с огнестрельным оружием.

— Во-первых, тогда он не был даже телевизионщиком. А во-вторых, по чистой случайности. Мой агент оказался полным идиотом, отлучился не вовремя, извините, в туалет. Не думайте, что я не пытался выкупить у этого зарвавшегося пацана рукопись, предлагал хорошие деньги…

— А подстрелить его из-за угла не пробовали?

За «посталкивать обоих в пропасть». Теперь они квиты. Снова мелькнула мысль о крови на снегу, странно медленная, инертная мысль. Разговор с Фроммштейном занимал ее определенно больше. Кошмар. Вот что происходит, когда принимаешь чужие правила абсурдной игры. В то время как они замерзают там, двое мужчин, которых она… Нет, не любила, но разве это важно?

Сейчас. Вот только выждать момент, когда он позабудет о своем пистолете.

— Пробовал, — легко согласился Фроммштейн. — Но он, как вы уже знаете, спрятался под крылышко к Структуре. И стал моей головной болью на все эти десять лет… Самой сильной — конечно, пока не появились вы, Эвита.

— Сочувствую. Думаете, он многое там вычитал?

— Ну, вам лучше знать, что мог понаписывать ваш покойный супруг; простите, если я не к месту его упомянул. Во всяком случае, ваш… претендент весьма уверенно двигался к цели. Я был искренне изумлен, когда его, пропавшего без вести, через сутки обнаружили по моему запросу здесь. А рядом с ним — вас.

Значит, выследили не ее, а Федора. Впрочем, какая теперь разница.

— И тут же примчались сюда сами, без охраны, — подавила истерический смешок. — Зачем? Если вы хотели меня… нас остановить, разве не проще было бы…

— А вы не понимаете?

Эва покачала головой.

— Она не понимает, — сообщил Фроммштейн, полуобернувшись через плечо. — Ты себе можешь такое представить? Грамотная женщина, знакомая с теорией Множественных срезов! Находясь уже здесь, буквально в двух шагах, только руку протянуть! — не понимает. Может, хотя бы ты ей объяснишь?

Он обращался к дракону. Невозмутимому, опустившему голову на сложенные крылья, прикрыв глаза. Конечно, инициированный. Но ничего не ответил, только приподнял веки, блеснув золотистыми зрачками.

— А между тем понимать-то здесь нечего. Бывают в жизни такие моменты, когда множество независимых факторов сходится в контрапункте, и тогда всё уже решает не разум, а интуиция и способность к действию. Немедленному, своевременному. И либо ты действуешь сам, либо момент упущен. Вы тоже безошибочно отслеживаете такие моменты, Эвита, иначе вас не было бы в Срезе. Двадцать лет сидели смирно в Исходнике, и вдруг… Если быть откровенным, я от вас не ожидал. Но вы действовали правильно от начала и до конца. И за каких-то несколько дней оказались там, куда я не мог добраться два десятка лет!..

— Вы? Но вы же говорили, что вас не интересует Ресурс.

Прикусила язык. Фроммштейн усмехнулся:

— Боитесь опять проговориться? Бросьте, мы с вами владеем аналогичной информацией и можем говорить без обиняков. Ресурс — это смешно. Ведь вас он тоже ни капли не интересует. Не станете же вы доказывать, что пришли сюда с теми же самыми мотивациями, какие были и у всех разномастных претендентов, от которых вы с большими или меньшими потерями избавились по дороге? Молчите, не перебивайте. Вас тоже коробит до глубины души, когда это — называют «Ресурсом». Да и «Множественные срезы», согласитесь, звучит суховато, когда речь идет о целых мирах, о бесконечном ожерелье миров!..

Какая патетика. Эва поморщилась:

— Помнится, вы клялись, что лично вам ничего не нужно, кроме спокойной старости в одном-единственном Срезе.

— Да, вы правы, — уже совершенно ровным тоном, — в прошлый раз мы рассмотрели с вами экономическую сторону вопроса. Что было актуально в виду множества претендентов именно на Ресурс как таковой. Однако все они успешно сброшены со счетов — по крайней мере, на данный момент. И я не намерен его упустить.

— То есть одного Среза вам все-таки мало.

— Перестаньте! Ваш сарказм совершенно неуместен. Вы понимаете меня лучше, чем кто бы то ни было другой в Исходнике и Срезе. Не берем Исходник — он подроблен и переделен миллион раз еще в незапамятные времена. Но Срез — единый, до сих пор цельный мир!.. и я им владею. Я! Надеюсь, вам не придет в голову оспаривать столь очевидный факт? А до меня Срезом владели вы, принцесса Эва Роверта. Вы единственный человек, который помнит, как это — владеть целым миром. Невероятное, пьянящее чувство, оно не забывается никогда. Потому вы и здесь.

— Не потому.

Фроммштейн, конечно, не услышал. Он продолжал, все сильнее жестикулируя, периодически воздевая руки и совершая ими кругообразные движения. Эва подумала, что если броситься внезапно, резко ударить в плечи, сбить с ног, — он выстрелит мимо, в белый свет, и даже, скорее всего, разрядит беспорядочно всю обойму. И что дальше?..

Дракон. Но ведь это его дракон. Инициированный, имеющий свое мнение. Да и при чем здесь дракон, если ей нужно всего лишь обезопасить его хотя бы на время, вооруженного безумца, чтобы тут же броситься на поиски Федора и Красса…

«Да неужели, Эвита? Вам нужно вовсе не это. И не коситесь на моего дракона».

На самом деле он, конечно, говорил что-то другое. Она совсем перестала его слушать. Тряхнула головой; нападение, стрельба, дракон… нелепость. Попробовать все-таки его убедить:

— Имейте в виду, я не знаю, где аномалия. Знает Федор Брадай. В ваших интересах, чтобы…

— Вы опять?

Фроммштейн коротко расхохотался:

— Когда же вам надоест выуживать из себя остатки благородства? Мне, как и вам, совершенно неинтересен этот Брадай. Если я не прекращал его разыскивать, то по одной причине: переходить мне дорогу не дозволено ни-ко-му. Разумеется, обидно за «Теорию Множественных срезов». Но на данный момент это уже неважно. Он сыграл свою роль. Всё совпало. Контрапункт. Мы с вами. И никаких претендентов.

На солнце снова наползли облака: наверное, кончалось действие заряда, разгоняющего тучи. Дракон Фроммштейна открыл глаза, поднял голову, и Эва поймала сквозь очки его бесконечно мудрый взгляд. Почему инициированные драконы позволяют людям, даже законченным мерзавцам, как угодно их использовать?.. Он, конечно, без труда найдет дорогу к аномалии. Всё действительно совпало. Для Фроммштейна. Он безошибочно поймал момент.

Ему осталось только уговорить ее. Самая малость.

— Мы ведь можем беседовать с вами на равных, Эвита? Вы, как и я, понимаете: владение новым миром ценно само по себе. Для спокойной старости мне и вправду достаточно одного Среза. А в том, другом… может быть, выстрою какой-нибудь замок для души, как в свое время ваш отец. Ну и, конечно, займусь научными изысканиями. Поисками выхода в следующий Срез, как это до последнего дня делал ваш муж…

Грубо. Она ожидала от него большего.

— Вам там не понравится. Холодно. И потом, у вас, кажется, нет ни жены, ни дочери.

Вздрогнул, срезанный на полуслове.

Заговорил после паузы:

— То есть вы отказываетесь помочь мне добровольно? Что ж, вы меня не разочаровали, Эвита. Я и не рассчитывал. Так, из чистого интереса, поупражнялся в лирике… Но вы предпочитаете деловой разговор. Хорошо. Поднимите газету.

Присела на корточки, не отводя глаз от пистолета, снова направленного в упор. Вот и совершили полный круг. Ожерелье миров, пьянящее чувство, замок для души… тьфу, до чего же противно. Спросила, выпрямляясь:

— Все-таки Ресурс?

— Не ваше дело. Ищите подзаголовок: «Кольцевое замыкание». Нашли? Думаю, вы в курсе, о чем речь, тем более что, если не ошибаюсь, отличился юноша из вашего класса. А теперь представьте себе то же самое, только несколько в иных масштабах. Ведь весь Срез нашпигован тезеллитом не хуже, чем вестибюль того отеля… вы следите за моей мыслью, Эвита?

Она читала газету. И вправду читала, даже увлеклась… занятно он пишет, Анатолий Бакунин, хотя местами и чересчур брутально… Кольцевое замыкание, да. Абсурд. Невероятный абсурд…

Спросила спокойно, не поднимая глаз от листа:

— Вы маньяк?

— Может быть, вы надеетесь, что я этого не сделаю?

— Надеюсь.

— Напрасно. Я уже это сделал. Запущена программа сбоя на одной из центральных подстанций… впрочем, вам вряд ли интересны технические детали. Замыкание произойдет через три часа, — он сковырнул с запястья край манжеты. — То есть уже через два часа пятьдесят четыре минуты. Правда, в отличие от вашего школьного гения, не ручаюсь за силу его воздействия. На всякий случай приказал поставить на максимум.

Блефует, думала Эва, ну разумеется, блефует, до сих пор ему то и дело удавалось ее мистифицировать, обводить вокруг пальца, но не до такой же степени!.. Срез, его вотчина, его бизнес, его жизнь… не говоря о том, что он рискует погибнуть и сам. Никакой Ресурс не стоит того, чтобы ставить под угрозу так много. Не может быть…

А что, если они вовсе не были чистой демагогией, его рассуждения о высшей самоценности владения мирами?!.

— У нас с вами времени в обрез, — буднично сказал Фроммштейн. — Находим аномалию, вы показываете мне алгоритм, туда-сюда, плюс еще спуститься на базу, чтобы я мог отменить приказ. Думайте быстрее, погода портится.

На газетный лист упала снежинка, села на волосы Сережи Старченко. Эва подняла взгляд: в воздухе кружились белые мушки, цепляясь за окантовку фроммштейнового комбинезона. Хоть бы он снял очки. Тогда она уловила бы, заметила, отследила мельчайшие искорки хитрости и самодовольства на дне его глаз. Но в двух полукруглых зеркалах ничего не разглядеть, кроме горного склона и себя самой, обескураженной, ссутулившейся над газетой в руках…

Выпрямилась, расправила плечи. Посмотрела поверх его очков. Дракон, огромный и невозмутимый, ни одним движением не выдавал своего отношения к происходящему. Поднял голову, взглянул куда-то назад, на черное пятно на снегу… и снова устроил узкую чешуйчатую морду между сложенных зонтиков крыльев.

Пятно приближалось. Медленно, натужно. Приобретало очертания. Росло.

— Я жду, Эвита! А время, как вы сами понимаете, не ждет.

Вдохнула ртом полную грудь морозного воздуха; на нёбе растаяла снежинка. Кивнула:

— Идемте.

— Я всегда знал, что с вами можно договориться, — Фроммштейн не двигался с места, и она почти уверилась в его блефе. — Вы способны мыслить крупными категориями, глобально, на уровне миров. Николас не мог. Кто он был такой? Диктатор отдельно взятой, мелкой, никому не нужной страны… Да еще и засунул неизвестно куда свой идиотский мундир.

— Что?..

Она бы многое отдала, чтобы дослушать. Чтобы понять непостижимое: зачем он говорит ей об этом — сейчас?!

И вообще — чтобы понять.

Красс был уже почти у него за спиной. Он полз на локтях и одном колене, волоча ногу, страшный, с заиндевевшей бурой бородой и темной бороздой через щеку, нос и губы. Он мог в любую минуту отразиться в ее очках, спохватилась Эва.

Сдвинула на лоб. Зажмурилась.

* * *

Человек выбрался из расщелины и тяжело привалился к заледенелому краю скалы. Холодно, даже сквозь комбинезон… хорошо. Когда холодно, почти не больно.

Теперь женщина могла видеть его отчетливо, хоть бы и с высоты драконьего полета, а уж тем более в двух шагах, практически в укор, если б догадалась повернуть голову. Но она не видела. Беспорядочно металась по склону, взмахивала руками и вопила так, что, как известно любому альпинисту-новичку, могла запросто вызвать горный обвал. Впрочем, горы здесь, наверное, сплошь из тезеллита, а эту породу не так легко привести в движение. Так или иначе, женщина об этом не думала. Просто кричала, и ее голос многократно отдавался звучным эхом.

«Красс!» Еще раз: «Красс!!!»… и так далее. Хорошо быть героем. Катиться с ускорением по горному склону, по-кошачьи обнимая противника, под раскатистую музыку собственного имени. Постепенно превращаясь в изломанный неузнаваемый труп. Романтично. Она не забудет.

Извините. Не в каждом заложено с детства стремление к героизму и цивильным погонам.

Остановилась, опустила руки. Медленно побрела вверх по склону, проваливаясь в снег, и на мгновение человеку показалось, что она его наконец-то заметила. Нет, куда там. Подошла к дракону. Заговорила. Она всегда питала болезненную склонность к этим рептилиям-мутантам, особенно говорящим, по прихоти колониальных экспериментаторов наделенным подобием интеллекта. Любопытно, что они там сейчас обсуждают. Не его ли, к примеру, судьбу… ага, размечтался.

Сейчас она взберется в седло на чешуйчатой спине — и всё.

Человек задвигался, погромче шелестя тканью комбинезона. Потом кашлянул. И наконец сдался:

— Ева!

Обернулась стремительно, как на выстрел. Увидела. Бросилась было к нему, но — это еще что такое? — затормозила на полпути, нагнулась, что-то нашарила на развороченном утоптанном снегу. Подошла. Медленно. И не вплотную.

Человек едва не рассмеялся вслух, разглядев серебристый пистолет в ее руке.

— Боишься меня?

— Так спокойнее. Неплохо тебя знаю.

— Думаешь?

— Знаю, что ты не остановишься. Ты ведь собираешься всё равно добраться туда? Даже если я тебе скажу, что Срез под угрозой катастрофы… меньше чем через три часа…

— Какой еще катастрофы?

— Кольцевое замыкание по тезеллитовому полю. Как тогда. Фроммштейн уже не отменит свой приказ, но если поднять тревогу, сообщить по всем подстанциям, что где-то запущена программа на сбой…

— Это он тебе сказал?

— Я тоже надеюсь, что это блеф. Но не могу быть полностью уверена. Он же сумасшедший… был.

— Такое невозможно чисто технически, Ева. Успокойся.

— Правда?

С женщинами просто. Любой аргумент, апеллирующий к технике, воспринимается ими на веру магически, априори. Не говоря уже о том, что женщина легче легкого позволяет убедить себя в том, чего хочет сама. А ей сейчас меньше всего хочется спасать какой-то Срез. У нее совсем другое желание. Одно-единственное.

Но она слишком устала и потому взяла паузу. Опустилась на снег, и их лица оказались вровень.

— Знаешь, Федор, это Фроммштейн убил моего отца.

— Я догадывался.

— Даже так?

— Даже больше: наш герой, покойный полковник Красс, думаю, знал наверняка. Это было дилетантское убийство, Ева, и сомневаюсь, чтобы цивилы не раскрыли его в два счета. Представь себе: один старик стреляет в другого, затем пытается представить это как самоубийство, да еще и эффектное, в мундире. А не найдя его в шкафу, заказывает своим службам срочно подвезти такой же, ведь для олигарха нет ничего невозможного… Ты думаешь, вся эта возня осталась незамеченной? Смешно.

— Мне — нет.

— Извини. Хотя лично я не понимаю, почему он не поручил это дело профессионалам.

— Он говорил, некоторые вещи всегда приходится делать самому. Не думаю, что он заранее планировал… убивать. Наверное, пришел к отцу вести переговоры по Ресурсу… Просто поймал момент. Так совпало. Контрапункт.

— Да уж.

— Но я все-таки не понимаю, почему…

— Ты наивная, Эва. Таких, как Фроммштейн, сажают за неуплату налогов, но никак не за убийство. Это во-первых. А главное, всем было выгодно, чтобы преступление осталось нераскрытым. Чтобы за него взялась ты. Всем до единого…

— …претендентам.

— Может, хотя бы теперь перестанешь меня так называть?

— Почему? Разве что-то изменилось?

Металлический звон в голосе. Чуть заметное движение пистолета, о котором вспомнили, хоть пока и не направили в упор. Человек снова чуть не рассмеялся. Подумал, что, наверное, неплохо выглядит. Видимо, из-за мороза.

— В общем, да. Расстановка сил. Ты вооружена, ты успела пошушукаться с драконом. Я тебе теперь совершенно не нужен. Не бойся, я понимаю.

— Федор…

— А ты думала, я начну тебя убалтывать? Мол, только ты и я, и больше никаких претендентов, так близко, не упустить момент… и что-нибудь еще о власти над новым миром. Глупо. Хотя старику Фроммштейну почти удалось.

— Неправда.

— Не буду настаивать. Сейчас уже не проверишь, благодаря самоотверженности нашего доблестного…

— Прекрати!

— Прекращаю. Я, конечно, мизинца его не стою, поскольку, увы, до сих пор жив. Но попробую все-таки потягаться в благородстве, раз уж пошла такая пьянка. Не буду тебе навязываться, Эва. Иди. Вернее, лети.

— А ты?

— Можешь профилактически прострелить мне ногу, если боишься, что я уцеплюсь за драконий хвост. Опять-таки, рана добавит мне чуть-чуть героизма.

— Перестань паясничать!!!

Ну наконец-то. Впервые за всё время — слезы в ее глазах. Зрелище, ради которого стоило десять лет назад ввязываться в эту игру с рукописями, ресурсами и абстрактными мирами. Красивая точка.

— Хорошо, Эва, не буду. Я серьезно… иди. Сама знаешь, другой возможности у тебя не будет. Претендентов на Ресурс по-прежнему полный набор: и цивилы, и экстремисты, и группа «Блиц», и моя родная Структура…

— Понимаю. Федор…

— Что?

— Летим со мной.

— Не переживай. Я не приду по твоим горячим следам, я же не знаю алгоритма. Думаешь, ни разу не пробовал за десять лет на этом самом месте? У меня не получается. Глухо. И вряд ли у кого-нибудь получится в ближайшие…

— Я не о том. Они же тебя убьют. Твоя Структура.

— Попрошу убежища в Срезполе. Сразу же, как только спущусь вниз. Заодно сообщу на всякий случай об этом… кольцевом замыкании. Вдруг правда?

— Так это может быть правдой?!

— Всё может быть.

— Значит, спускаемся вместе. Прямо сейчас.

— Тебе нельзя спускаться. Всё начнется сначала, и вряд ли тебе снова посчастливится избавиться ото всех… претендентов. Не бойся, я успею.

Пауза.

— Хорошо.

Встала. Теперь самое главное — чтобы она ни о чем не догадалась.

— Счастливого пути, Ева.

— Федор… Хочу, чтобы ты знал: мне не нужно никакое владение миром. Я иду туда только ради него. Он меня ждет… должен ждать.

— Знаю.

— Откуда?

— Я же читал твои письма.

— Понятно. Почему ты не встаешь?

— Мне так нравится. Удобно. Хочу посмотреть, как ты будешь взлетать. Потом пойду.

— Не холодно?

— Нет. Потеплело, ты разве не чувствуешь? Смотри сама не замерзни. Там, наверное, гораздо холоднее.

— Наверное.

Женщина подняла руку в прощальном жесте; смутилась, совершенно некстати обнаружив в ней пистолет. Кажется, хотела бросить на снег, но передумала, пошла дальше, нелепо размахивая оружием, и только у самых драконьих лап опустила его на землю. Естественно, она так и не начала ему доверять… было бы странно, если б иначе. Перекинулась парой слов с драконом, вскарабкалась в седло. Обернулась и снова подняла руку, открытой ладонью.

…Пистолет лежал на снегу, уже не серебристой, а просто темной, еле заметной точкой. Пошел снег, и человек некоторое время напряженно следил, как она пропадает. Слишком далеко. Не дотянуться. Не доползти.

Вот если бы покойный Фроммштейн и вправду запустил программу на кольцевое замыкание… Тогда будет безболезненно и сравнительно быстро. Правда, за компанию с целым Срезом… любой вариант имеет свои недостатки. Такова жизнь. И смерть в этом отношении ничуть не лучше.

Человек засмеялся. Посреди смеха согнулся пополам, вжимая в снег пульсирующий огнем и железом живот.

Будет больно. И, по-видимому, долго.

Ты же хочешь знать, как всё это было?!

Не хочешь. Но никому другому я всё равно никогда не смогу рассказать. А пока я не расскажу — это не кончится. Будет со мной каждую ночь, а ведь мне уже на днях сорок лет, папа. И я по-прежнему боюсь ночей…

Тогда, ровно двадцать лет назад, — не боялась. Спокойно легла пораньше, я хотела выспаться перед утренним телепортом. Ты же помнишь, я собиралась к тебе. Я знала о перевороте. Могла себе представить, насколько это страшно… Поцеловала Коленьку, легла и сразу уснула. Может быть, если б я сильнее переживала за тебя, если б не могла спать, сидела бы всю ночь напролет в напряжении и тревоге, — нас не застали бы врасплох.

И еще одно. Миша… он лег намного позже, не знаю, во сколько, но он обнял меня среди ночи… А я — отстранилась. Пробормотала сквозь сон что-то о том, как рано мне завтра вставать. Никогда не забуду… не прощу… не…

Нельзя о таком писать, правда? Тем более отцу.

Но если я остановлюсь сейчас, папа, то уже никогда больше не соберусь с силами. Я знаю. Поэтому — дальше.

Это началось под утро. Не знаю, как много я проспала. Когда проснулась и вскочила, в комнате уже было полно дыма, откуда-то снизу неслись крики, одни тонкие, полные пронзительного ужаса, другие грубые, похожие на звериный рев, и даже веселые. Миша бросил мне одежду, и я рассердилась, как же это он встал раньше меня и не разбудил немедленно, на что, спрашивается, надеялся?! Одежду он мне дал какую-то неуместную, платье, длинное платье со шнуровкой, которую и не затянешь сама… Я даже начала ему выговаривать. Я полезла в шкаф и вывернула его на себя. И только тут вспомнила: Коленька!!!

Ты, наверное, удивляешься, почему я не задавала ни Мише, ни себе естественных вопросов: что происходит, кто эти люди внизу, чего они от нас хотят и так далее. Не знаю, у меня их не возникало. В общем и целом всё было ясно. Детали не имели значения.

Панно мне рассказал уже потом. Я потом и напишу.

Коленькин плач мы услышали еще на галерее. Подумала: если плачет — значит, жив. Дичайшая мысль… никогда в жизни он так страшно не кричал. Но тогда я обрадовалась! И Миша, кажется, тоже.

В детской была няня, молоденькая, новая, она и месяца у нас не прослужила. Совсем голая, с распущенными волосами. Увидев нас, завизжала каким-то птичьим голосом. А может быть, она всё время визжала. А может, только тогда, когда Миша убивал его у нее на глазах. Насильника, любовника — не знаю. Я не видела. Я выхватила Коленьку из кроватки, и он заплакал еще громче. Обхватил за шею так, что у меня всё поплыло перед глазами. Очнулась уже на бегу. Миша тащил меня за собой, и что-то говорил, говорил… ему казалось, наверное, что он старается меня успокоить.

Все четыре лестницы были в дыму. Миша выглянул в бойницу, перевесившись по грудь, и сказал, что нижние помещения целиком охвачены огнем. Когда он выпрямился и шагнул вбок, за стену, в бойницу тут же влетел горящий шар, я зачем-то бросилась его затаптывать, и мне мгновенно прожгло насквозь подошву… Мы уже опять куда-то бежали, Коленька чуть успокоился и только всхлипывал навзрыд на руках у Миши, я не помнила, когда он взял его у меня. Понемногу я приходила в себя. Поняла, что мы бежим наверх, в драконью. И что это действительно единственный выход.

Они настигли нас уже на последней лестнице. К счастью, не успели ее перекрыть. Их было пятеро или шестеро, я никак не могла сосчитать, у них были звериные рыла в саже, и факелы отражались в красных глазах… Миша отстреливался, я и не знала, что у него есть пистолет, он стрелял через плечо, спиной к ним, прижимая к себе Коленьку, и никто из них не падал, они наступали, толпясь в проеме, а я металась вверх-вниз по двум ступенькам, хотела забрать Коленьку из Мишиных рук, но он не отдавал и только кричал, чтобы я поднималась, живее!.. живее!!!

Чуть позже я поняла, что он был прав, что можно было только так. Внизу раздался крик: Миша попал, один раз, но одного раза вполне достаточно, чтобы остановить пятерых или шестерых трусов. Мы взбежали наверх. Заперли драконью изнутри на засов.

Драго сказал: наконец-то. Он уже думал, нас убили.

Миша спросил, вынесет ли он нас всех. Или только жену с сыном?

Далеко? — спросил Драго.

До Пещеры привидений.

И тогда Драго медленно, очень медленно покачал головой: только двоих.

Я до сих пор не понимаю, почему он так сказал. Он был сильный, он мог бы попытаться. Мы могли погибнуть тогда все вместе, папа. Наверное, это многое бы упростило.

Его сын Драми возмущенно затрепетал крыльями, поднимаясь в воздух, и в его золотистых глазках на миг отразилось выражение Мишиных глаз. Миша ничего не сказал. Маленький дракончик, инициированный его личностью, — тоже.

В этот момент засов слетел с двери, лязгнув с размаху о противоположную стену. И ворвался человек, всего один, и я ни на секунду не усомнилась, что Миша сейчас убьет его голыми руками, как того, в Коленькиной спальне. Страшный, в саже, с кровавыми белками безумных глаз. Крикнул: Эвита!.. Это был Панчо.

Он сказал, что спасет меня. Спрячет, выведет отсюда. Он говорил только обо мне, обо мне одной. Казалось, он вообще больше никого вокруг не замечал. Эвита, Эвита, Эвита… Как безумное заклинание. Ему было невозможно не поверить.

Наверное, я не должна была оставаться с ним. Наверное, Миша не должен был позволять мне с ним остаться. Не должен был садиться на спину Драго с Коленькой на руках. Я не должна была ему этого позволять…

Но в тот момент мы обменялись взглядами и решили: так — лучше всего.

…Мы стояли у окна, Панчо обнимал меня за плечи, горячо и щекотно дышал в шею и рассказывал, рассказывал… О том, что слухи о готовящемся перевороте циркулировали на разработках давно, поговаривали даже, будто его финансирует группа «Блиц», что в каких-то конспиративных кругах уже вынесен приговор Михаилу Анчарову, — но всё это воспринималось обычными разработчиками как досужие сплетни, бредни, домыслы. И вот, когда стало известно о падении режима Лилового полковника… совершенно спонтанно, стихийно, без какой-либо организации, без командиров…

Я почти не слушала. Я смотрела.

Они уже миновали самый трудный отрезок пути — над замковым двором и крепостной стеной, откуда в них стреляли из всего, что нашлось под рукой и могло выстрелить. Теперь они летели над морем. Миша распластался низко над спиной и шеей Драго, прикрывая Коленьку своим телом, и мне был виден издали только драконий силуэт, как если б на нем не было никакого всадника. Маленький Драми летел рядом, взмахивая крылышками быстро-быстро, почти невидимый в сером сумраке… Небо над горизонтом светлело. Начинался рассвет.

За ними пустились в погоню на нескольких диких драконах. Курьерских, скоростных. Вспоровших небо, словно ракеты… то есть, как выглядят ракеты, я узнала намного позже… И стреляли. Стреляли!..

Я видела вспышку. Видела огромный сгусток огня, падающий в море… Потом Панчо рванул меня от окна, а о том, что было дальше, я, кажется, уже тебе писала, да оно и не имеет значения.

Вот только еще одно.

Я не успела тогда разглядеть в рассветном небе драконьего ребенка, который, потеряв, как и я, в тот миг всё, — отчаянно продолжал полет.

Но знаю, точно знаю, что он долетел.

Твоя Эвита,

09.06.40.

ЭПИЛОГ

Снег.

Бескрайнее полотно внизу: до горизонта и дальше. Не потревоженное ничем, кроме короткой цепочки драконьих следов. Спокойное и мягкое для глаз.

— А если бы я так никогда и не пришла?

— Тогда я знал бы, что ты счастлива.

— Я пыталась.

— Я знаю.

— Откуда?

— Я же всё знаю о тебе.

Гибкая чешуйчатая спина мерно покачивается, словно лодка, словно колыбель. И совсем не холодно, хоть дыхание и замерзает на губах игольчатыми льдинками.

— Как ты жил здесь?

— Ждал тебя.

— А кроме того? Занимался наукой?

— Как ты догадалась?

— Так ведь и я тебя неплохо знаю… Ты случайно не женился?

— Забыла, что драконы не делятся на мужчин и женщин?

— Забыла, что ты дракон.

Тишина. Почти не нарушаемая двойным негромким смехом.

— Сейчас покажу тебе свое жилище. Не уверен, правда, что тебе там будет удобно, в драконьем доме…

— Так и вам вряд ли было удобно в наших человеческих домах. Постараюсь привыкнуть. Расскажи мне об этом Срезе. Тут всё время снег?

— В общем, да. Летом чуть более тонкий слой. В экваториальной зоне, конечно, теплее… мы с тобой переберемся туда, если захочешь. Знаешь, когда-то здесь был совсем другой климат. Тепло, высокая влажность и уровень углекислоты в атмосфере, гигантские хвощи и папоротники… Расцвет эпохи драконов. Жаль, что у них не было письменности, практически ничего не осталось, кроме устных пересказов, вряд ли достоверных. А теперь мы вырождаемся и, по сути, вымираем.

— Почему?

— Потому что, когда наступило оледенение, нарушился важный жизненный цикл… Я назвал этот феномен естественной инициацией, по аналогии с тем, что проделывали над нами в том Срезе. Маленький дракончик получает наследственную интеллектуальную информацию не при рождении, а чуть позже, в течение первых пяти недель жизни. Сейчас успешно инициируется примерно один из тысячи драконов. Остальные либо гибнут в детстве, либо вырастают дикими. А дикие драконы не могут выжить самостоятельно в таком холоде. Мы вымрем. Это вопрос нескольких сотен или даже десятков лет.

— И ничего нельзя поделать?

— Зачем? Это естественный процесс. Одни биологические виды вытесняются другими, более приспособленными к изменившимся условиям. Здесь есть такие мелкие зверьки, я тебе их как-нибудь покажу… Возможно, в процессе эволюции именно эта ветка трансформируется в разумную расу. Кстати, они млекопитающие. Не исключено, что через миллионы лет и в этом Срезе появятся люди… похожие на тебя, Ева.

Нескончаемое снежное полотно. Там, внизу, движется по белому сиреневая тень с распахнутыми крыльями. Спросить, долго ли еще лететь. Нет, не спрашивать. Так хорошо. И так теперь будет… всегда?

— Миша… ой, прости, Драми…

— Называй меня так, как хочешь.

— Я боюсь.

— Не надо. Здесь тебе нечего бояться. Кроме холода; но в нашем доме всегда будет тепло, обещаю.

— Я боюсь, что когда-нибудь они все-таки прорвутся сюда. Те, кому нужен Ресурс. Установят телепорт, и тогда ничего не останется ни от этого снега, ни от свободы… У них есть твоя, то есть Мишина, рукопись. Рано или поздно они отыщут эту аномалию, а если она свернется, то найдут другую, ты ведь точно описал все физические характеристики. Им неизвестен только алгоритм… так они это называют… но…

— Успокойся, Ева. Мы-то с тобой знаем, что никакого алгоритма нет.

— Любой может об этом догадаться.

— Нет, не любой. Точно так же, как не каждый, даже оказавшись точно в нужном месте, способен попасть в резонанс. Подумай, за двадцать лет это не удалось никому.

— Разве? Мне рассказывали о людях, пропавших на разработках…

— Никому из тех, кто целенаправленно пытался проникнуть сюда. Об опытах в Пещере привидений знали многие, разработчики и не только, заставшие колониальный Срез. Уверен, пока пещера существовала, они пробовали, и не раз. Но — бились об аномалию, словно о зеркало… Так и возник миф об алгоритме. И в то же время, да, кто-то проходил беспрепятственно, порой даже неосознанно… И драконы, и люди.

— Значит, люди здесь все-таки есть?

— Я тебя познакомлю.

— Если хочешь. Но я всё равно не понимаю, Миша…

— Всё очень просто. Те, кто ищет в новых мирах только Ресурс… не волнуйся на их счет. Они не пройдут. Алгоритма нет, но есть две разные, на молекулярном уровне, расы разумных существ. Гораздо более разные, чем люди и драконы…

— Правда?

— Правда.

— А мой отец? Как мог такой человек, как он, первым проникнуть из Исходника в Срез?

— А ты уверена, что знала по-настоящему своего отца?

Бескрайний снег.

Бесконечный полет.

— Ева… Угадать, о чем ты хочешь спросить?

— Об очень многом… ни о чем.

— Ты хотела бы знать, занимался ли я поисками пути в новый, следующий Срез.

— Да ну тебя. Я еще и здесь-то не успела осмотреться.

— Потому и стесняешься спросить. Тебе кажется, будто это неуместно, преждевременно. Не надо, мы же с тобой всё знаем друг о друге… Я искал, Ева. Я уже почти нашел.

— Я так и думала.

Ровная белизна внизу, без резкости, без блеска. Словно тщательно загрунтованный холст. Или чистый лист, на котором так заманчиво и страшно написать первую строчку.

И далеко-далеко на горизонте — заснеженные горы.

Content

Яна Дубинянская
Письма полковнику

ПРОЛОГ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ЭПИЛОГ