Клиффорд Саймак

Планета Шекспира

1

Их было трое, хотя изредка из них оставался только один. Когда так происходило, а бывало это реже, чем должно было быть, этот один не знал о существовании троих, ибо был странным смещением их личностей. Когда трое становились одним, превращение оказывалось большим, нежели простое сложение, словно бы смешиваясь, они приобретали новое измерение, делавшее их в сумме больше, чем целое. Только когда трое были одним, не ведающим о троих, соединение трех умов и трех личностей приближало их к цели существования.

Они были Кораблем, а Корабль был ими. Чтобы стать Кораблем, или попытаться стать Кораблем, они принесли в жертву свои тела и, может быть, существенную часть своей человеческой сути. Может быть, принесли в жертву также и свои души, хотя с этим бы никто, и менее всего они сами, не согласился бы. Несогласие это, надо заметить, совершенно не связывалось с их верой или неверием в существование души.

Они находились в космосе, как и Корабль, что и понятно, так как они были Кораблем. Нагие перед одиночеством и пустотой космоса, как наг был Корабль. Нагие также и перед понятием космоса, которое неохватно во всей его полноте, и перед понятием времени, которое, в конечном счете, еще менее ясно, чем понятие пространства. И нагие, как они, наконец, обнаружили, перед атрибутами пространства и времени: бесконечностью и вечностью, двумя понятиями, стоящими за пределом возможностей любого рассудка.

С течением столетий, как все они были убеждены, они станут по-настоящему Кораблем и ничем иным, отвергнув то, чем они были когда-то. Но этого они пока еще не достигли. Человеческое еще оставалось в них, память еще держалась. Они еще чувствовали по временам свои старые личности, хотя, может быть, резкость этого ощущения и притупилась, и прежняя гордость поблекла из-за точащего сомнения, была ли их жертва так благородна, как они однажды смогли себя убедить. Ибо в конце концов до них дошло, хоть и не до всех сразу, а до одного за другим, что они испытывают чувство вины за смысловую подтасовку, с которой они пользовались словом «жертва», чтобы затемнить и закамуфлировать лежащий в основе всего эгоизм. Один за другим, они поняли в те крошечные промежутки времени, когда бывали по-настоящему честны сами с собой, что это гложущее их назойливое сомнение может оказаться важней, чем гордость.

В иное время старые триумфы и горести выплывали вдруг из давно минувшего времени, и каждый в одиночку, не делясь с другими, наслаждался своими воспоминаниями, извлекая из них удовлетворение, в котором они не признавались даже себе. Изредка они отстранялись друг от друга и говорили друг с другом. То было позорнейшее занятие, и они знали, что это позорно — отдалять время, когда они, наконец, сольют свои личности в одну, образующуюся из соединения их троих. В минуты наибольшей честности они понимали, что, делая это, они инстинктивно отдаляли ту окончательную потерю своих индивидуальностей, в которой и состоит бесконечный ужас, всеми разумными существами связываемый со смертью.

Однако обычно, и с течением времени все чаще, они были Кораблем и только Кораблем, и находили в этом удовлетворение и гордость, а по временам и некоторую святость. Святость — это качество, которое нельзя определить словами или обрисовать мыслью, ибо оно лежит вне и за пределами любого ощущения или достижения, которое существо, известное как человек, может вызвать даже наибольшим усилием своего малозначительного воображения. Это, в некотором роде, чувство малого братства и со временем, и с пространством, способность ощущать себя единым, странным образом отождествленным с понятием пространства-времени, этим гипотетическим условием, лежащим в основе всего устройства вселенной. Под этим условием они были родней звезд и соседями галактик, тогда как пустота и одиночество хотя и не переставали быть страшными, становились знакомой почвой под ногами.

В самое лучшее время, когда они ближе всего были к своей конечной цели, Корабль исчез из их сознания, и они одни, каждый сконцентрировавшись сам на себе, продолжали двигаться по и на, и сквозь одиночество и пустоту, уже не нагие более, но свои во вселенной, бывшей отныне их домом.

2

Шекспир обратился к Плотоядцу:

— Время почти настало. Жизнь моя быстро угасает, я чувствую, как она уходит. Ты должен быть готов. Твои клыки должны пронзить мою плоть в неуловимо крошечный миг перед смертью. Ты должен не убивать меня, но съесть точно в тот момент, когда я умру. И, конечно, ты помнишь все остальное. Ты не забудешь всего, что я тебе говорил. Ты должен заменить моих сородичей, так как никого из них здесь сейчас нет. Как мой лучший друг, единственный друг, ты не должен опозорить меня, когда я уйду из жизни.

Плотоядец съежился и дрожал.

— Я этого не просил, — сказал он. — Я бы предпочел этого не делать. Не в моих правилах убивать старых и умирающих. Моя жертва всегда должна быть полна жизни и сил. Но как одно живое другому, один разумный другому, я не могу тебе отказать. Ты говоришь, это святое дело, что я выполню обязанности священника и что от этого не должно уклоняться, хотя каждый инстинкт во мне протестует против съедения друга.

— Надеюсь, — сказал Шекспир, — что моя плоть не будет чересчур грубой или имеющей слишком сильный привкус. Надеюсь, глотая ее, ты не подавишься.

— Не подавлюсь, — пообещал Плотоядец. — Специально позабочусь об этом. Я буду делать все тщательнейшим образом. Я сделаю все, как ты просишь. Выполню все инструкции. Можешь умирать в мире и спокойствии, зная, что твой последний и самый верный друг выполнит все похоронные обряды. Хотя позволь мне заметить, что это самая странная и неприятная церемония, о какой я слышал за всю свою долгую и рассеянную жизнь.

Шекспир слабо хихикнул.

— Позволяю, — сказал он.

3

Картер Хортон ожил. Он был словно на дне колодца. Колодец был полон аморфной тьмой и, с неожиданным испугом и гневом, он попытался высвободиться из тьмы и бесформенности и выкарабкаться из колодца. Но тьма обернулась вокруг него и бесформенность делала ее трудной для движения. Некоторое время он лежал спокойно. Мысли колебались, он пытался понять, где он и как мог попасть сюда, но не было ничего, что подсказало бы ему ответ. У него совсем не было воспоминаний. Спокойно улегшись, он с удивлением обнаружил, что ему тепло и удобно, словно он всегда тут и был, в удобстве и тепле, и только теперь их осознал.

Но сквозь тепло и удобство он вдруг почувствовал отчаянное беспокойство и удивился — с чего бы это. Вполне было бы достаточно, сказал он себе, если бы все продолжалось так, как есть, но что-то внутри него кричало, что этого недостаточно. Он опять попытался выкарабкаться из колодца, стряхнуть с себя вязкую тьму, и, не преуспев, откинулся в полном изнеможении.

Я слишком слаб, сказал он себе, а с чего бы ему быть слабым?

Он попытался кричать, чтобы привлечь внимание, но голос не действовал. Он вдруг обрадовался, что это так, потому что, сказал он себе, пока он не окрепнет, привлекать внимание может оказаться неразумно. Ибо он не знал, где он и кто или что может скрываться поблизости, и с каким намерением.

Он снова устроился в темноте и бесформии, уверенный, что они скроют его от всего, что может оказаться рядом, и был несколько удивлен, обнаружив, что чувствует медленно нарастающий гнев оттого, что вынужден таким образом скрываться от внимания со стороны.

Тьма и бесформенность медленно исчезали, и он с удивлением понял, что находится вовсе не в колодце. Скорее он, по-видимому, был в каком-то небольшом замкнутом пространстве, которое мог теперь видеть.

По обе стороны от него проходили металлические стены, изгибавшиеся примерно в футе над головой, образуя потолок. В прорезь потолка были втянуты забавные с виду приспособления. При их виде память начала постепенно возвращаться к нему, и воспоминания принесли с собой чувство холода. Обдумав это, он не смог вспомнить настоящего холода, однако ощущение его было. Словно память о холоде протянулась вдруг, коснувшись его, и в нем волной поднялись дурные предчувствия.

Скрытые вентиляторы обдували его теплым воздухом, и он понял, откуда взялось тепло. Удобно же было, как он понял, оттого, что лежал он на толстом мягком матрасе, положенном на пол камеры. Камера, подумал он, даже слова, термины начинают возвращаться. Забавные устройства в потолочных прорезях были частью системы жизнеобеспечения, и находились они там, как он знал, потому что более были ему не нужны. Причина же того, что он в них более не нуждался, заключалась в том, что Корабль приземлился.

Корабль приземлился, и он вышел из анабиоза — тело оттаяло, в кровь были впрыснуты восстанавливающие лекарства, и в него постепенно вводили тщательно отмеренные дозы высокоэнергетических питательных веществ, его массажировали и отогревали, и он вновь ожил. Ожил — если только он был мертв. В процессе возвращения памяти он вспомнил бесконечные дискуссии и размышления над этим вопросом, пережевывание его, обсасывание, кромсание на части и попытки собрать эти части вместе. Конечно, называлось это анабиозом или холодным сном — это просто должно было так называться, потому что такое название звучало мягко и обтекаемо. Но было ли это сном или смертью? Засыпал он, подвергнутый ему, а потом просыпался? Или же он умирал, чтобы потом воскреснуть?

По-настоящему это было теперь неважно, подумал он. Мертвый или спавший, он был теперь жив. Черт меня побери, сказал он себе, система действительно работает — и впервые осознал, что он все же несколько сомневался в том, что она работает, несмотря на все эксперименты с мышами, собаками и обезьянами. Хотя, вспомнил он, он никогда не говорил об этих сомнениях, скрывая их не только от других, но даже от себя.

И раз он живой и здесь, значит, остальные тоже живы. Через несколько минут он выползет из камеры и там будут остальные, и они вновь соединяться все вчетвером. Казалось, только вчера они были вместе, словно провели вечер в одной компании, а теперь, после короткого сна без сновидений, пробуждаются поутру. Хотя он знал, что прошло куда больше времени — может быть, столетие.

Он повернул голову набок и увидел люк с вмонтированным в него стеклянным иллюминатором. Сквозь толстое стекло была видна крошечная комнатка с четырьмя ящиками вдоль стены. Там никого не было — что означает, сказал он себе, что остальные все еще в своих камерах. Он хотел покричать их, но передумал. Это было бы неприлично, решил он, чересчур невоздержанно и несколько ребячливо.

Он протянул руку к задвижке и потянул ее вниз. Действовала она с трудом, но в конце концов он ее отодвинул, и люк отворился. Он подтянул ноги к подбородку, чтобы просунуть их в люк, и сделал это с трудом, так как места было мало. Но, в конце концов, он высунул их наружу и, изогнувшись всем телом, осторожно соскользнул на пол. Пол под ногами был ледяной, а металл, из которого сделана камера, — холодный.

Быстро шагнув к соседней камере, он вгляделся в стекло иллюминатора и увидел, что она пуста; устройства жизнеобеспечения втянуты в прорези на потолке. Две других камеры тоже были пусты. Он стоял, прикованный к месту ужасом. Остальные трое, ожив, не оставили бы его. Они бы подождали его, чтобы можно было выйти всем вместе. Так бы они и сделали, он был в этом уверен, если бы только не случилось что-то непредвиденное. А что могло случиться?

Хелен дождалась бы его наверняка. Мэри и Том могли бы уйти, но Хелен бы дождалась.

Он в страхе бросился к шкафчику, на котором стояло его имя. Ручку, которую он когда-то легко повернул, пришлось сильно дернуть, чтобы замок открылся. Вакуум в шкафчике мешал дверце открыться, и когда она, наконец, отворилась, послышался хлопок. Одежда висела на вешалках, а обувь выстроилась рядком внизу. Он схватил штаны и влез в них, потом втиснул ноги в ботинки. Отворив дверь морозильной комнаты, он увидел, что холл пуст, а главный вход в корабль стоит открытым. Он пробежал через зал к открытому входу.

Пандус спускался на травянистую равнину, протянувшуюся влево. Вправо из равнины вырастали неровные холмы, а за холмами вздымался к небесам могучий горный хребет, подернутый синеватой дымкой от расстояния. Равнина была пуста, не считая травы, волнующейся, словно океанская гладь под дыханием ветра. Холмы были покрыты деревьями с черно-красной листвой. В воздухе носился резкий, свежий запах. Никого не было видно.

Он наполовину спустился по пандусу и по-прежнему никого не увидел. Планета была пуста, и ее пустота словно тянулась к нему. Он начал было кричать, спрашивая, есть ли здесь кто-нибудь, но страх и пустота поглотили его слова, и он не смог договорить. Он задрожал от сознания, что что-то идет неправильно. Так не должно быть.

Повернувшись и тяжело ступая, он взошел по пандусу и шагнул в люк.

— Корабль! — завопил он. — Корабль, что за чертовщина происходит?

Корабль ответил у него в голове — спокойно, незаинтересованно:

«В чем дело, мистер Хортон?»

— Что происходит? — заорал Хортон, теперь уже больше сердитый, чем испуганный, рассерженный снисходительным спокойствием этого большого чудовища — Корабля. — Где остальные?

«Мистер Хортон, — ответил Корабль, — здесь никого больше нет».

— Что ты имеешь в виду — никого нет? На Земле нас был целый экипаж.

«Вы здесь один», — сказал Корабль.

— Что же случилось с остальными?

«Они мертвы», — ответил Корабль.

— Мертвы? Как это так — мертвы? Они были со мной только вчера!

«Они были с вами, — ответил Корабль, — тысячу лет назад».

— Ты с ума сошел. Тысячу лет!

«Таков срок времени, — разъяснил Корабль. Продолжая говорить в его мыслях, — проведенного нами вне Земли».

Хортон услышал позади себя звук и резко обернулся. В люк прошел робот.

— Я Никодимус, — сказал робот.

Это был обычный робот, домашний робот-слуга, того рода, что на Земле был бы дворецким, камердинером или рассыльным. В нем не было никаких механических усложнений, просто грубый и неуклюжий металлолом.

«Вы не должны относиться к нему так пренебрежительно, — сказал Корабль. — Вы найдете его, мы уверены, достаточно эффективным».

— На Земле…

«На Земле, — прервал его Корабль, — вы обучались на механическом чуде, в котором слишком много всего, что может сломаться. Такое устройство нельзя посылать в долгосрочную экспедицию. Было бы слишком много шансов, что оно не выдержит. В Никодимусе же ломаться нечему. Благодаря своей простоте, он обладает высокой способностью к выживанию».

— Я сожалею, — сказал Никодимус Хортону, — что не присутствовал при вашем пробуждении. Я вышел произвести быструю разведку. Мне казалось, будет масса времени, чтобы вернуться к вам. Очевидно, восстанавливающие и реориентационные средства сработали быстрее, чем я думал. Обычно восстановление функций после анабиоза занимает изрядный промежуток времени. Особенно после долгого анабиоза. Как вы теперь себя чувствуете?

— Я в замешательстве, — ответил Хортон. — В полном замешательстве. Корабль сказал мне, что я единственный оставшийся человек, подразумевая, что остальные умерли. И он говорил что-то насчет тысячи лет…

«Чтобы быть точным, — сказал Корабль, — девятьсот пятьдесят четыре года, восемь месяцев и девятнадцать дней».

— Планета довольно приятная, — сказал Никодимус. — Во многом похожа на Землю. Чуть больше кислорода, немного поменьше гравитация…

— Отлично, — резко сказал Хортон, — после стольких лет мы, наконец, приземлились на очень приятной планетке. Что же случилось со всеми остальными приятными планетками? Чуть ли не за тысячу лет, двигаясь почти со скоростью света, мы должны были встретить…

— Множество планет, — докончил Никодим, — но ни одной приятной. Ни одной, на которой мог бы существовать человек. Молодые планеты с несформировавшейся корой, с полями пузырящейся магмы и с огромными вулканами, с огромными озерами жидкой лавы, с небом, затянутым кипящими облаками пыли и ядовитых испарений; зато покуда без воды и с малым количеством кислорода. Старые планеты, соскальзывающие к гибели, с пересохшими океанами, с истончившейся атмосферой и без признаков жизни — если когда-то на них и существовавшей, то теперь исчезнувшей. Огромные газовые планеты, кружащие по своим орбитам, будто гигантские полосатые воздушные шарики. Планеты чересчур близкие к светилам, выжженные солнечным излучением. Планеты слишком далекие от светил, с ледниками застывшего кислорода и морями вязкого водорода. Иные планеты, так или иначе неподходящие, облаченные в атмосферы, смертельные для всего живого. И мало, очень мало планет, чересчур жадных для жизни — планет-джунглей, заселенных свирепыми формами жизни, столь злобными и опасными, что было бы самоубийством ступить на них хоть ногой. Пустынные планеты, где жизнь никогда и не появлялась, — голые скалы без сформировавшейся почвы и почти без воды, с кислородом, запертым в разрушающихся минералах. Мы выходили на орбиту вокруг некоторых из найденных планет; на другие достаточно было просто взглянуть. На немногие приземлялись. У Корабля есть все данные, если хотите, в печатном виде.

— Ну, вот теперь мы нашли подходящую планету. И что же нам делать — осмотреть ее и вернуться?

«Нет, — ответил Корабль, — вернуться мы не можем.»

— Если мы отправимся назад немедленно, это займет еще почти тысячу лет. Может быть, немного меньше, потому что мы не будем останавливаться для осмотра планет, но все-таки вернемся мы немногим меньше, чем через две тысячи лет после отбытия. А может быть, и гораздо больше, потому что будет сказываться расширение времени, а по расширению у нас нет данных, на которые можно было бы положиться. Теперь о нас, вероятно, уже забыли. Конечно, должны были быть записи, но более чем вероятно, что в настоящее время они забыты, потеряны или их нет на месте. К тому времени, как мы вернемся, мы настолько устареем, что окажемся бесполезными для человеческой расы. Мы, вы и Никодимус. Мы будем для них помехой, напоминанием об их первых неуклюжих попытках сотни лет назад. Мы и Никодимус окажемся технически устаревшими. И вы тоже устареете, но иначе — варвар, явившийся из прошлого, чтобы преследовать их. Вы устареете социально, этически, политически. Возможно, вы будете по их меркам ущербным дебилом.

— Но послушай, — запротестовал Хортон, — в том, что ты говоришь, нет смысла. Были ведь другие корабли…

«Может быть, некоторые из них нашли подходящие планеты вскоре после вылета, — сказал Корабль. В таком случае они могли бы без опаски вернуться на Землю.»

— А ты шел все дальше и дальше.

Корабль ответил:

«Мы выполняли полученные указания».

— Ты хочешь сказать, что искал планеты.

«Мы искали одну конкретную планету. Такую планету, где могли бы жить люди.»

— И чтобы найти ее, потребовалась почти тысяча лет.

«Поиски не были ограничены во времени», — ответил Корабль.

— Пожалуй, что нет, — согласился Хортон, — хотя об этом мы никогда не думали. Была масса вещей, о которых мы не думали. Масса вещей, о которых нам не говорили. Скажи-ка мне вот что: предположим, ты не нашел бы эту планету. Что бы тогда ты стал делать?

«Мы продолжили бы поиски».

— Скажем, миллион лет?

«Если понадобилось бы — миллион лет», — ответил Корабль.

— А теперь, когда мы нашли ее, мы не можем вернуться.

«Это верно», — согласился Корабль.

— Так что же хорошего в том, что мы ее нашли? — вопросил Хортон. — мы нашли ее, а Земля никогда не узнает о нашей находке. По-моему, на самом деле ты просто не заинтересован в возвращении. Тебя ничего не ждет позади.

Корабль не ответил.

— Отвечай! — заорал Хортон. — Признавайся!

— Вы сейчас не получите ответа, — вмешался Никодимус. — Корабль замкнулся в гордом молчании. Вы оскорбили его.

— Черт с ним, — ответил Хортон. — Я от него услышал достаточно. Теперь я хочу, чтобы ты мне кое на что ответил. Корабль сказал, что остальные трое мертвы…

— Возникла неисправность, — сказал Никодимус. — Примерно лет сто назад. Один из насосов перестал функционировать, и камеры начали перегреваться. Я сумел спасти вас.

— Почему же меня? Почему не одного из других?

— Это очень просто, — рассудительно ответил Никодимус. — Вы были номером первым в ряду. Вы находились в камере номер один.

— А если бы я был в камере номер два, ты бы позволил мне умереть?

— Я никому не позволял умереть. Я мог спасти одного спящего. Когда это было сделано, для остальных было уже поздно.

— И ты делал это по порядку?

— Да, — согласился Никодимус. — Я делал это по порядку. А что, был способ получше?

— Нет, — признался Хортон. — Думаю, что не было. Но когда трое из нас оказались мертвы, не возникало ли мысли прервать миссию и вернуться на Землю?

— Не было такой мысли.

— А кто принял решение? Уж конечно, Корабль.

— Не было никакого решения. Никто из нас не упоминал об этом.

Все пошло неладно, подумал Хортон. Если бы кто-то засел за дело и постарался над этим от всей души, с сосредоточенностью и усердием, граничащими с фанатизмом, то и тогда он он не смог затянуть все гайки крепче.

Корабль, один человек, один тупой неуклюжий робот — господи, что за экспедиция! И более того — бесцельная экспедиция в одну сторону. Мы с тем же успехом могли и не выступать, подумал он. Не считая того, напомнил он себе, что, если бы они не выступили, он был бы уже много столетий мертв.

Он попытался припомнить остальных, но не смог. Он лишь смутно различал их, словно сквозь туман. Образы были смутны и расплывались. Он попытался разглядеть их лица, но у них словно не было лиц. Позднее он оплачет их, но сейчас не мог скорбеть по ним. Сейчас не было времени для скорби: слишком много следовало сделать и слишком о многом подумать. Тысяча лет, подумал он, и мы не сможем вернуться. Ибо только Корабль мог доставить их обратно, и если Корабль сказал, что не вернется, то всему конец.

— Где все трое? — спросил он. — Захоронены в космосе?

— Нет, — ответил Никодимус. — Мы отыскали планету, где они найдут себе вечный отдых. Вы хотите узнать об этом?

— С вашего позволения, — сказал Хортон.

4

Поверхность планеты протянулась от высокого плоскогорья, где приземлился Корабль, к далекому, резкому горизонту — земля голубых ледников застывшего водорода, сползающих вниз по склонам черных, бесплодных скал. Солнце планеты отстояло от нее так далеко, что казалось лишь чуть более крупной и яркой звездой, такой тусклой от расстояния и умирания, что она не имела даже названия или номера. На земных картах ее местоположение не было отмечено даже точкой величиной с булавочный укол. Ее слабый свет никогда не регистрировала фотопластинка в земном телескопе.

«Kорабль, — спросил Никодимус, — это все, что мы можем сделать?»

«Более мы не можем ничего», — ответил Корабль.

«Жестоким кажется оставлять их здесь, в этом пустынном месте».

«Мы искали для них место уединения, — ответил Корабль, — место достойное и одинокое, где никто не найдет их и не потревожит ради изучения или напоказ. Это мы обязаны были сделать для них, робот, но когда это сделано — это все, что мы можем им дать».

Никодимус стоял возле тройного гроба, пытаясь навсегда запечатлеть это место в сознании, хотя, как он понял, глядя на планету, здесь почти нечего было запоминать. Повсюду смертельное однообразие — куда ни посмотришь, везде словно то же самое. Быть может, подумал он, это тоже хорошо, они могут лежать здесь в своей безличности, защищенные неизвестностью места своего последнего отдохновения.

* * *

Неба не было. Там, где должно быть небо, была одна лишь черная нагота космоса, освещенная множеством искрящихся незнакомых звезд. Когда уйдут они с Кораблем, подумал он, эти стальные немигающие звезды тысячелетиями будут смотреть на лежащих в гробу — не охранять, но только следить за ними — смотреть с морозным блеском в древних, заплесневелых, аристократических взглядах, с холодным неодобрением к пришельцам не их общественного круга. Но это неодобрение не имеет значения, сказал себе Никодимус, ибо теперь им уже ничто не может повредить. Они за гранью вреда или же поддержки.

Он прочитал бы для них молитву, подумал он, хотя он никогда не молился прежде, да и не думал о молитве. Однако же он подозревал, что та молитва, какую он может им дать, не будет приемлема ни для лежащих здесь людей, ни для какого бы то ни было божества, которое может преклонить ухо, чтобы услышать его. Но то был бы жест слабой и неуверенной надежды, что, может быть, где-то еще есть инстанция, куда можно обратиться за помощью.

А если бы он начал молиться, что бы он мог сказать? Господи, мы оставляем сии создания на твое попечение…

А когда он это скажет? После такого хорошего начала?

«Ты можешь прочитать ему лекцию, — сказал Корабль. — Можешь произвести на него впечатление важностью этих созданий, о которых ведешь речь. Или же можешь защищать их и спорить о них, не нуждающихся в защите и ушедших за пределы всех споров».

«Ты насмехаешься надо мной», — сказал Никодимус.

«Мы не насмехаемся, — ответил Корабль. — Мы за пределами насмешек».

«Я должен сказать несколько слов, — сказал Никодимус. — Они ждали бы этого от меня. Этого ждала бы от меня Земля. Ты ведь тоже был когда-то людьми. Я думал, в таких случаях, как этот, в тебе тоже должно быть что-то человеческое». «Мы скорбим, — ответил Корабль. — Мы плачем. Мы чувствуем в себе грусть. Но скорбим мы о смерти, а не об оставлении мертвых на этой планете. Им неважно, где мы оставим их».

Что-то должно быть сказано, мысленно настаивал Никодимус. Нечто формальное и торжественное, некое возглашение привычного ритуала, произнесенное хорошо и правильно, ибо они остаются здесь навсегда частицей перенесенного сюда земного праха. Несмотря на всю нашу логику, повелевшую нам искать для них одиночества, мы не должны были оставлять их здесь. Мы должны были найти зеленую и приятную планету.

«Зеленых и приятных планет нет», — сказал Корабль.

«Так как я не могу подыскать подходящих слов, — обратился к Кораблю робот, — то не возражаешь ли ты, если я тут ненадолго останусь? Мы, по крайней мере, должны быть вежливы с ними и не уноситься сломя голову».

«Оставайся, — ответил Корабль. — У нас впереди вся вечность».

— И вы знаете, — сказал Никодимус Хортону, — я так и не смог придумать, что можно сказать.

Корабль заговорил:

«У нас посетитель. Он вышел из холмов и ожидает прямо под пандусом. Вам надо выйти и встретиться с ним. Но будьте внимательны и осторожны, и наденьте оружие. Выглядит он уродливой игрой природы».

5

Посетитель остановился футах в двадцати от конца пандуса и ждал их, когда Хортон с Никодимусом вышли ему навстречу. Он был ростом с человека и стоял на двух ногах. Руки его, безвольно свисающие по бокам, оканчивались не ладонями, а пучками щупалец. Одежды на нем не было. Тело покрывала недлинная линялая шерсть. Было совершенно очевидно, что это самец. Голова выглядела голым черепом. Она не ведала волос или меха, и кожа туго обтягивала костные структуры. Тяжелые челюсти вытягивались, образуя массивное рыло. Резцы, выдающиеся из верхней челюсти, торчали вниз, напоминая клыки древнего земного саблезубого тигра. Прилепившиеся к черепу длинные остроконечные уши стояли торчком, увенчивая лысый, куполообразный свод черепа. На каждом ухе было по ярко-красной кисточке.

Когда они достигли конца пандуса, создание обратилось к ним громким, гулким голосом:

— Добро пожаловать, — сказало оно, — на эту чертову задницу-планету.

— Какого хрена! — вырвалось у пораженного Хортона. — Откуда ты знаешь наш язык?

— Я узнал его от Шекспира, — ответствовало создание. — Шекспир меня выучил ему. Но теперь Шекспир мертв, и мне его чрезвычайно недостает. Без него я в отчаянии.

— Но Шекспир — это очень древний человек, и я не понимаю…

— Отнюдь не древний, — возразило создание, — хотя и вовсе не молодой, и к тому же он был болен. Он называл себя человеком. Выглядел он очень похоже на вас. Я полагаю, что вы тоже человек, однако тот, другой — не человек, хотя в нем и есть человеческие черты.

— Вы правы, — согласился Никодимус. — Я не человек. Я следующая вещь после человека. Я — друг человека.

— Ну, так отлично, — счастливо заявило создание. — Это поистине отлично. Ибо я был тем же самым для Шекспира. Лучшим другом, какой у него был, — так он говорил. Конечно же, мне недостает Шекспира. Я им восхищался до чрезвычайности. Он мог очень многое. А вот чего он не мог, это выучить мой язык. Волей-неволей пришлось мне его языку обучиться. Он рассказал мне об огромных носителях, с шумом и громом путешествующих сквозь космос. Так что когда я услышал ваше прибытие, то поспешил сюда с большой скоростью в надежде, что то приближается кто-либо из народа Шекспира.

— Тут есть нечто совершенно неправильное, — обратился Хортон к Никодимусу. — Здесь, так далеко в космосе, не могло быть людей. Корабль, конечно, занесло сюда в поисках планет, но это потребовало кучу времени. Мы же почти в тысяче световых лет от…

— Земля теперь уже, — отозвался Никодимус, — может иметь и более быстрые корабли, движущиеся во много раз быстрее света. Пока мы доползли сюда, нас могло обогнать множество таких кораблей. Так что, каким бы странным все это ни казалось…

— Вы говорите о кораблях, — заметило создание. — Шекспир говорил о них тоже, но в корабле он не нуждался. Шекспир явился сюда туннелем.

— Послушай-ка, — сказал ему Хортон, испытывая некоторое раздражение, — попробуй же говорить хоть сколько-нибудь вразумительно. Что это еще за история с туннелем?

— Вы хотите сказать, что вам неизвестно о туннеле, проходящем меж звездами?

— Никогда не слышал о нем, — подтвердил Хортон.

— Давайте-ка вернемся назад, — предложил Никодимус, — и попробуем начать все сначала. Я так понимаю, что вы уроженец этой планеты?

— Уроженец?

— Ну да, уроженец. Вы сами отсюда. Это ваша родная планета. Вы здесь родились.

— Ничего подобного, — с большим чувством ответило создание. — Я бы и не помочился на эту планету, коли мог бы того избежать. Я бы не остался здесь и на мельчайшую единицу времени, если бы мог уйти. Я в спешке явился сюда, дабы выторговать проезд отсюда, когда вы покинете это место.

— Ты явился сюда так же, как и Шекспир? По туннелю?

— Конечно, по туннелю. А как бы иначе я здесь оказался?

— Но тогда уйти должно быть просто. Ступай в туннель и отправляйся по нему.

— Не могу, — простонало создание. — проклятый туннель не работает. Он оказался слишком непрочным. Действует только в одну сторону. Доставляет сюда, но не уносит обратно.

— Но ты сказал — туннель проходит между звездами. У меня создалось впечатление, что он ведет ко многим звездам.

— Ко стольким звездам, что ум не в силах сосчитать их, но здесь он нуждается в починке. Шекспир пробовал наладить его, и я пробовал, но мы не смогли. Шекспир лупил его кулаками, пинал ногами, орал на него, произносил ужасные слова. Однако он так и не заработал.

— Коли ты не с этой планеты, — сказал Хортон, — так, может, ты нам расскажешь, что ты такое.

— На это ответить просто. Я плотоядец. Хищник. Вы знаете, что такое хищник?

— Да. Тот, кто поедает другие формы жизни.

— Я — плотоядец, — произнесло создание, — и тем доволен. Я тем горжусь. Встречаются среди звезд такие, кто взирает на плотоядных с отвращением и ужасом. Они ошибочно утверждают, будто неправильно поедать существующих подобно тебе. Они называют это жестокостью, но я вам скажу, что ничего жестокого здесь нет. Быстрая смерть. Чистая смерть. Никаких страданий. Лучше болезни и лучше старости.

— Ну, хорошо, — согласился Никодимус. — Не надо продолжать. Мы ничего не имеем против хищников.

— Шекспир говорил, что люди — тоже хищники. Но не в такой степени, как я. Шекспир делил со мной добытое мной мясо. Он убивал бы и сам, но не мог делать это так ловко, как я. Я был рад убивать добычу для Шекспира.

— Я в этом уверен, — поддакнул Хортон.

— Ты здесь один? — спросил Никодимус. — На планете нет больше подобных тебе?

— Один-единственный, — отвечал Плотоядец. — Я совершал тайное путешествие. Никому не сказал про это.

— А твой Шекспир, — спросил Хортон, — он тоже был в тайном путешествии?

— Были столь беспринципные создания, что хотели бы разыскать его, заявляя, будто бы он причинил им какой-то воображаемый вред. Он не имел желания быть ими найденным.

— Но теперь Шекспир мертв?

— О, он мертв совершенно. Я его съел.

— Ты… что сделал?

— Всего лишь плоть, — пояснил Плотоядец. — И со тщанием сохранил кости. Не вижу, почему бы мне не сказать вам, что он был жестким и жилистым, совсем не того вкуса, какой мне нравится. У него был довольно странный привкус.

Никодимус поспешно переменил тему.

— Мы бы с радостью, — сказал он, — пошли с тобой к туннелю и посмотрели, нельзя ли его наладить.

— Не сделаете ли вы и впрямь того, с премногою добротою? — благодарно согласился Плотоядец. — Я надеюсь на это. Вы можете починить этот распроклятый туннель?

— Не знаю, — ответил Хортон. — Мы можем посмотреть его. Я не инженер…

— Я, — прервал его Никодимус, — могу стать инженером.

— Черта с два, — возразил Хортон.

— Посмотрим, — заявил свихнувшийся робот.

— Так значит, дело улажено?

— Можешь на это рассчитывать, — подтвердил Никодимус.

— Это хорошо, — сказал Плотоядец. — Я покажу вам древний город и…

— Здесь есть древний город?

— Я сказал чересчур поспешно, — поправился Плотоядец. — Из-за нетерпения наладить туннель я забежал вперед. Может быть, это и не настоящий город. Может быть, всего лишь форпост. Очень старый и очень разрушенный, но, может быть, интересный. Однако теперь я должен идти. Звезда склонилась уж низко. Лучше находиться под крышей, когда температура спускается на это место. Я рад встрече с вами. Рад, что народ Шекспира добрался сюда. Привет вам и прощайте! Я увижу вас утром, и туннель будет налажен.

Он неожиданно повернулся и быстрой рысцой побежал в холмы, не останавливаясь и без оглядки.

Никодимус покачал головой.

— Тут много загадок, — сказал он. — Многое надо обдумать. Много вопросов надо задать. Но сначала я должен приготовить для вас обед. Вы уже достаточно давно вышли из холодного сна, чтобы было безопасно есть. Хорошую, солидную пищу, но на первых порах не слишком много. Вам следует обуздать поспешность. Вы должны насыщаться медленно.

— Да подожди же минутку, черт побери, — возразил Хортон. — Ты должен кое-что разъяснить. Tы почему помешал мне, когда знал, что я хочу спросить насчет съедения этого Шекспира, кем бы он там ни был? Что значит, будто ты можешь стать инженером? Ты же чертовски хорошо знаешь, что не можешь стать им.

— Все в свое время, — сказал Никодимус. — Как вы и говорите, кое-что следует разъяснить. Но вначале вы должны поесть, да и солнце почти зашло. Вы ведь слышали, что сказало существо о том, что надо быть под крышей после захода.

Хортон фыркнул.

— Предрассудки. Бабушкины сказки.

— Бабушкины сказки или нет, — не согласился Никодимус, — а лучше подчиняться местным обычаям, пока не будешь уверен.

Поглядев вдаль через море волнующейся травы, Хортон увидел, что солнце разрезано пополам линией горизонта. Травяные волны казались полосами расплавленного золота. У него на глазах солнце погружалось все глубже в золотое сияние и по мере погружения небо на западе перекрашивалось в нездоровый лимонно-желтый цвет.

— Странные световые эффекты, — заметил он.

— Давайте вернемся на борт, — поторапливал Никодимус. — Идемте. Что бы вы хотели поесть? Что скажете, например, насчет супа по-вишийски? Чудные ребрышки, печеная картошка?..

— Недурной стол ты устроил, — заметил Хортон.

— Я изощреннейший повар, — заявил робот.

— Да ты хоть чем-нибудь не занимаешься? Инженер, повар. Что еще?

— О, многое, — отозвался Никодимус. — Я много умею делать.

Солнце скрылось и пурпурная дымка начала словно бы сеяться с неба. Она нависла над желтой травой, приобретшей теперь цвет старой, отполированной меди. Горизонт сделался агатово-черным, не считая зеленоватого свечения молодой листвы в том месте, где зашло солнце.

— Чрезвычайно приятно для глаз, — высказался, глядя на все это, Никодимус.

Краски быстро тускнели, и вместе с их потускнением по земле начал прокрадываться холодок. Хортон повернулся, чтобы подняться по пандусу. И, покуда поворачивался, что-то обрушилось на него, схватило и не пускало. Схватило не по-настоящему, так как не было ничего, что могло бы хватать, но некая сила утвердила себя на нем и поглотила, так что он не мог двинуться. Он попытался бороться с нею, но не мог шевельнуть ни единым мускулом. Он попытался кричать, но язык и горло застыли. Он вдруг оказался голым — или почувствовал себя голым, не столько лишенным одежды, сколько всякой защиты, открывшимся так, что глубочайшие уголки его существа были выставлены на всеобщее обозрение. Возникло ощущение, что на него смотрят или же проверяют, зондируют и анализируют. Раздетый, освежеванный, открывшийся, так что наблюдатель мог докопаться до самого последнего его желания и исходной надежды. Было так, сказала мелькнувшая в глубине сознания мысль, словно явился Бог и завладел им, быть может, для того, чтобы свершить правосудие.

Ему хотелось убежать и спрятаться, натянуть содранную кожу обратно на тело и удержать ее там, прикрыть зияющее, распластанное нечто, которым он стал, вновь спрятаться в изодранные лохмотья своего человеческого существования. Но он не мог убежать и некуда было спрятаться, так что он продолжал напряженно стоять, оставаясь под наблюдением.

Ничего не было. Ничто не появлялось. Но что-то же схватило его и держало, и раздевало, и он пытался высвободить свой ум, чтобы увидеть это, узнать, что это за штука. И пока он пытался это сделать, череп словно бы треснул и сознание выпало оттуда, освободилось и раскрылось, так что могло теперь вместить то, чего ни один человек никогда бы не понял прежде. На один миг слепой паники ум его словно бы объял всю вселенную, стискивая проворными мысленными пальцами все, что было в границах застывшего пространства и текучего времени, и на мгновение, но только на мгновение он вообразил, будто заглядывает глубоко в суть всеобщего смысла, сокрытого у самых дальних границ вселенной.

Потом ум его сжался и череп вновь слился, и нечто отпустило его, и он, шатаясь, потянулся схватиться за поручень пандуса, чтобы удержаться на ногах.

Никодимус был рядом, поддерживал его и озабоченным голосом спрашивал:

— В чем дело, Картер? Что на вас нашло?

Хортон ухватился за поручень мертвой хваткой, словно тот был единственной оставшейся у него реальностью. Тело болело от напряжения, но ум еще сохранял нечто от своей неестественной остроты, хотя он и чувствовал, как эта острота блекнет. С помощью Никодимуса он выпрямился, встряхнул головой и поморгал, проясняя зрение. Краски над морем травы изменились. Пурпурная дымка преобразилась в глубокие сумерки. Медный цвет травы сошел до свинцового оттенка, а небо сделалось черным. У него на глазах появилась первая яркая звезда.

— В чем дело, Каптер? — снова спросил робот.

— Ты хочешь сказать, что не почувствовал этого?

— Почувствовал что-то, — ответил Никодимус. — Что-то пугающее. Оно поразило меня и соскользнуло. Не с тела моего, но с ума. Словно бы кто-то нанес удар мысленным кулаком, но промахнулся, только слегка задев мой мозг.

6

Мозг-бывший-когда-то-монахом был напуган, а испуг приносит честность. Исповедальную честность, подумал он, хотя никогда не бывал на исповеди так честен, как сейчас.

«Что это было? — спросила гранд-дама. — Что мы почувствовали?»

«То была рука Божья, — ответил он ей, — коснувшаяся слегка нашего чела».

«Это нелепо, — возразил ученый. — Это заключение, сделанное без достаточных данных и без добросовестного наблюдения».

«Что же тогда вы извлечете из этого?» — спросила гранд-дама.

«Я не извлеку из этого ничего, — ответил ученый. — Я отмечаю это, вот и все. Как проявление чего-то. Может быть, чего-то далекого в пространстве. Пришедшего не с этой планеты. У меня отчетливое впечатление, что это феномен не местного происхождения. Но покуда у нас не будет побольше данных, мы не должны пытаться его охарактеризовать».

«Это самое наиполнейшее пустословие, какое мне приходилось слышать, — сказала гранд-дама. — Наш коллега священник преуспел больше».

«Да не священник, — сказал монах. — Я вам говорил и говорю: монах. Просто монах. В рваных штанах».

Так оно и было, сказал он себе, продолжая свою честную самооценку. Он никогда не был ничем большим. Меньше, чем ничем — монах, боящийся смерти. Не святой, которым его провозглашали, но хнычущий, дрожащий трус, боявшийся умереть, а ни один человек, который боится смерти, не может быть святым. Для подлинной святости смерть должна быть обещанием нового начала, а он, вспоминая прошлое, понимал, что никогда не мог воспринять ее как что-то иное, кроме конца и полного ничто.

Впервые, думая об этом, он смог признаться в том, в чем никогда не мог признаться или не был достаточно честен, чтобы признаться прежде — что он ухватился за возможность стать слугой науки, чтобы избежать страха смерти. Хотя он и знал, что приобрел этим только отсрочку от смерти, ибо даже будучи Кораблем, не мог избежать ее полностью. Или, по крайней мере, не мог быть уверен в том, что избежит ее полностью, так как оставался шанс — наималейший шанс, — который ученый и гранд-дама обсуждали сотни лет назад, тогда как он старательно оставался вне дискуссии, боясь включиться в нее, что с течением миллионолетий, если только они проживут так долго, все трое, возможно, станут одним лишь чистым сознанием. И если таков будет исход, подумал он, то тогда-то они и станут в самом строгом смысле бессмертными и вечными. Но если этого не случится, им по-прежнему придется встать перед лицом факта смерти, ибо космический корабль не может существовать вечно. В свое время он станет, по той или иной причине, изношенным, разбитым корпусом, дрейфующим между звезд, и в должное время — не более, чем пылью на ветрах космоса. Но этого еще долго не случится, сказал он себе, хватаясь за эту надежду. Корабль, при некоторой удаче, может просуществовать еще миллионы лет, и это даст им троим время, необходимое, чтобы сделаться одним чистым сознанием, — если только действительно возможно стать одним чистым сознанием.

«Откуда же этот всеподавляющий страх смерти? — спросил он себя. — Откуда это раболепие перед нею, не такое, как у обыкновенного человека, но как у кого-то одержимого невыносимостью самой мысли о ней? Быть может, это из-за того, что он утратил свою веру в Бога или, возможно, что было бы еще хуже, вовсе никогда и не достигал веры в Бога? И если причина в этом, то почему же он тогда стал монахом?»

Начав с честности, он и сейчас дал себе честный ответ. Он избрал монашество в качестве занятия (не призвания, но занятия), потому что боялся не только смерти, но даже самой жизни, и думал, что это, быть может, достаточно легкая работа, которая обеспечит его укрытием от пугающего его мира.

В одном он, однако, ошибся. Монашество не давало легкой жизни, но к тому времени, как он это обнаружил, он уже вновь боялся — боялся признать свою ошибку, боялся исповедаться даже перед самим собой во лжи, которой он жил. Так что он оставался монахом и с течением времени, тем или иным образом (более чем вероятно — по чистой случайности), приобрел репутацию благочестия и набожности, бывшую некогда предметом зависти и гордости всех его товарищей-монахов, хотя некоторые из них при случае делали кое-какие недостойные, гнусные замечания. С течением времени, казалось, великое множество людей стало каким-то образом прислушиваться к нему — не из-за того, может быть, что он делал (ибо, по правде сказать, делал он лишь малое), но ради вещей, которые он как бы представлял, ради его образа жизни. Теперь, думая об этом, он гадал — не имело ли место недоразумение, раз его благочестие проистекало не из набожности, как все вроде бы думали, но из самого страха, и из-за страха же сознание его старалось сгладиться, стушеваться. Дрожащая мышь, подумал он, ставшая святой мышью из-за своего дрожания.

Но как бы то ни было, он сделался в конце концов символом Века Веры в материалистическом мире, и один писатель, бравший у него интервью, описал его, как средневекового человека, просуществовавшего до современности. Образ, происшедший из этого интервью, опубликованном в имеющем большое хождение журнале и написанного восприимчивым человеком, не стеснявшегося для пущего эффекта слегка приукрасить факты, дал толчок, который несколько лет спустя возвел его к величию, как простого человека, сохранившего проникновенность, необходимую для возврата к первичной вере, и душевную силу, чтобы удержать эту веру против вторжения гуманистической мысли.

Он мог бы стать аббатом, подумалось ему с волной нарастающей гордости, а может быть, и более, чем аббатом. И когда он осознал эту гордость, то предпринял не более нежели символическое усилие, чтобы ее подавить. Ибо гордость, подумал он, гордость и, в конце концов, честность было все, что у него осталось. Когда Бог призвал аббата, ему стало известно разными тонкими способами, что он мог бы суметь стать новым аббатом. Но внезапно испугавшись снова, на этот раз уже поста и ответственности, он обратился с прошением остаться при своей простой келье и простых обязанностях, и, поскольку в ордене его ставили очень высоко, прошение было удовлетворено. Хотя, думая об этом теперь, после обретения честности, он позволил себе подозрение, которому не давал прежде прорваться наружу. Оно было таково: возможно, его прошение было удовлетворено не оттого, что в ордене его ставили высоко, но потому, что орден, зная его слишком хорошо, понимал, каким плохим аббатом он стал бы? С точки зрения благоприятствия общественного мнения, назначение его могло быть позволено ради сопутствующего ему признания, и не был ли орден поставлен в такое положение, что чувствовал себя вынужденным, по крайней мере, сделать предложение? И не вздохнула ли братия от всего сердца с облегчением, когда это предложение было отклонено?

Страх, подумал он — человек, всю жизнь преследуемый страхом, если не страхом смерти, так страхом перед жизнью. Может быть, в конце концов, в страхе и не было нужды. Может быть, после всей его боязливости выясниться, что бояться по-настоящему было нечего. Больше чем вероятно, все дело в его собственной непригодности и недопонимании — что же заставляет его бояться.

«Я думаю, как человек из плоти и крови, — сказал он себе, — а не как бестелесный мозг. Плоть еще крепко держится за меня, кости еще не растворились».

Ученый все еще говорил.

«В особенности мы должны воздержаться, — говорил он, — от машинального представления этого явления чем-либо, обладающим мистическими или спиритуальными качествами».

«Это и была всего лишь одна из таких простых вещей», — подтвердила гранд-дама, довольная, что это, наконец, решилось.

«Мы твердо должны придерживаться сознания, — сказал ученый, — что простых вещей во вселенной нет. Нельзя безнаказанно отбросить ни одно происшествие. Во всем, что происходит, всегда есть цель. Всегда есть причина — можете быть уверены, — а в должное время проявится и следствие».

«Хотел бы я быть таким же уверенным, как вы», — сказал монах.

«А я бы хотела, — сказала гранд-дама, — чтобы мы вовсе не приземлялись на этой планете».

7

— Вы должны подкрепиться, — сказал Никодимус. — Не надо слишком много есть. Супу, ломтик жаркого, половину картофелины. Вам надо понять, что ваш желудок сотни лет пребывал в бездействии. Замороженным, конечно, и не подверженным порче, но все-таки ему следует дать возможность вновь обрести тонус. За несколько дней вы восстановите привычку к питанию.

Хортон уставился на еду.

— Откуда ты взял такую провизию? — осведомился он. — Уж конечно, она не привезена с Земли.

— Я и забыл, — сказал Никодимус. — Вы, конечно, не знаете. У нас на борту самая эффективная модель преобразователя материи из тех, что были произведены ко времени нашего отбытия.

— Ты хочешь сказать, что это просто лопата какого-нибудь песка?

— Ну, не совсем так. Это не настолько уж просто. Однако, общее представление у вас верное.

— Подожди-ка минутку, — сказал Хортон. — Есть в этом что-то очень неправильное. Я не помню никаких преобразователей материи. О них, конечно, поговаривали, и была вроде некоторая надежда, что можно собрать такую штуку, но и по самым лучшим моим воспоминаниям…

— Есть некоторые вещи, сэр, — довольно поспешно произнес Никодимус, — с которыми вас не ознакомили. Одна из них состоит в том, что после того, как вас ввели в анабиоз, мы отбыли не сразу.

— Ты хочешь сказать, была какая-то задержка?

— Ну… да. Чтобы быть точным, довольно большая задержка.

— Христа ради, да не будь ты таким таинственным. Насколько долгая?

— Ну, лет пятьдесят или около того.

— Пятьдесят лет! Почему же пятьдесят лет? Зачем было погружать нас в анабиоз, а потом выжидать пятьдесят лет?

— Настоящей потребности спешить не было, — ответил Никодимус. — Срок всего проекта оценивался таким обширным — пара сотен лет или, может быть, несколько больше, пока Корабль вернется со сведениями о пригодной для жизни планете, — что задержка в пятьдесят лет не казалась чрезмерной, если за такой срок можно было приобрести некоторые системы, которые дали бы побольше шансов на успех.

— Как преобразователь материи, например?

— Да, это одна из таких вещей. Конечно, не абсолютно необходимая, но удобная и прибавляющая известный запас прочности. И что более важно, могли быть выработаны некоторые особенности корабельного устройства, которые бы…

— И они были выработаны?

— Большей частью, да, — ответил Никодимус.

— Нам никогда не говорили, что может быть такая задержка, — сказал Хортон. — Ни нам и никому другому из экипажей, обучавшихся в одно время с нами. Если бы хоть один экипаж знал, они бы передали и нам словечко об этом.

— Не было надобности в том, чтобы вы знали, — отвечал Никодимус. — Могли бы последовать какие-нибудь нелогичные возражения с вашей стороны, если бы вам сказали. А важно, чтобы команды людей уже были готовы, когда будет решено отправить корабли. Видите ли, все вы были очень особыми людьми. Может быть, вы помните, с какой тщательностью вас выбирали.

— О боже, да. Нас пропускали через компьютеры, чтобы рассчитать фактор выживаемости. Наши психологические профили перемеривали снова и снова. Нас измотали этими чертовыми физическими испытаниями. Нам имплантировали в мозг телепатическую штучку, чтобы мы могли разговаривать с Кораблем, и это было самое беспокойное. Я, кажется, припоминаю, мне потребовались месяцы, чтобы научиться пользоваться ею как следует. Но к чему было делать все это, а потом укладывать нас на хранение в анабиоз? Мы могли бы и просто подождать.

— Одно из решений могло бы быть и таким, — согласился Никодимус, — и вы становились бы с годами все старше. Один из факторов, входивших в критерий отбора членов команды, — чтобы они не были слишком молодыми, но и не особенно старыми. Смысла мало отправлять стариков. В анабиозе же вы не старели. Время для вас ничего не значило, ибо время не имеет значения в анабиозе. При том, как это было сделано, экипажи ждали в полной готовности, причем их качества и способности не страдали от времени, пока отлаживались остальные приборы. Корабли могли бы вылететь сразу же, когда вы были заморожены, но пятидесятилетнее ожидание существенно увеличило шансы кораблей и ваши шансы. Система жизнеобеспечения мозга усовершенствовалась до степени, считавшейся за пятьдесят лет до того невозможной, а связь между мозгом и кораблем сделалась более чувствительной и эффективной, почти безупречной. Улучшились системы анабиоза.

— У меня это вызывает противоречивые чувства, — заявил Хортон. — Во всяком случае, для меня лично, пожалуй, никакой разницы это не составляет. Если невозможно прожить жизнь в своем собственном времени, то, наверное, неважно, когда именно вы ее проживете. О чем я жалею — так о том, что остался один. У нас с Хелен что-то начиналось, и другие двое мне нравились. Есть у меня, кажется, и некоторое чувство вины, потому что они умерли, а я выжил. Ты говоришь, что спас мою жизнь только потому, что я находился в камере номер один. Если бы я был не в ней, то выжил бы кто-нибудь другой, а я был бы теперь мертв.

— Вы не должны чувствовать вину, — возразил Никодимус. — Если кто-то и должен чувствовать вину, так это я, но я вины за собой не чувствую, так как рассудок говорит, что я мог действовать и действовал в границах нынешней технологии. Но вы-то — вы вовсе в этом не участвовали. Вы ничего не делали, вы не принимали решения.

— Да, я знаю. Но все-таки не могу не думать…

— Ешьте суп, — сказал Никодимус. — Жаркое стынет.

Хортон зачерпнул ложку супа.

— Хороший суп, — сказал он.

— Конечно, хороший. Я же вам говорил, что я отличный повар. Или могу быть отличным поваром.

— «Можешь быть», — передразнил Хортон. — Странный способ делать утверждения. Или же ты повар, или не повар. Но ты заявил, что можешь быть поваром. И так же ты сказал насчет того, что можешь стать инженером. Не сказал, что ты инженер, но что можешь им стать. Мне кажется, дружище, что ты можешь быть слишком уж многим. Только что ты сделал утверждение, подразумевающее, что ты можешь быть еще и хорошим техником по анабиозу.

— Но я высказал все это в точности, — возразил Никодимус. — Так оно и есть. Сейчас я повар, а могу стать инженером или математиком, или геологом, или астрономом…

— Геологом тебе быть ни к чему. Геологом в этой экспедиции был я. Хелен была биологом и химиком.

— Когда-нибудь может появиться нужда в двух геологах, — сказал Никодимус.

— Это ужасно, — проворчал Хортон. — Ни один человек или робот не может сразу быть стольким, скольким, по твоим словам, являешься или можешь являться ты. Это отняло бы многие годы учения, и в процессе обучения каждой новой дисциплине ты терял бы что-то из предыдущего. Далее — ты просто служебный робот, неспециализированный. Посмотрим на это прямо — возможности твоего мозга невелики, а твоя система реакций относительно малочувствительна. Корабль сказал, что ты был избран специально из-за несложности — из-за того, что с тобой мало что может произойти неладного.

— Что было совершенно верно, — признал Никодимус. — Я таков, как вы сказали. Посыльный и подручный, и мало для чего еще гожусь. Возможности моего мозга малы. Но когда у тебя два или три мозга…

Хортон швырнул ложку на стол.

— Ты свихнулся! — воскликнул он. — Два мозга не могут быть в одном теле.

— У меня два мозга, — спокойно отвечал Никодимус. — У меня прямо сейчас два мозга — старый, глупый стандартный мозг робота и поварский мозг, и если я захочу, я могу добавить еще один мозг, хотя я не знаю, какой мозг мог бы послужить дополнением к мозгу повара. Может быть, мозг специалиста по питанию, хотя в наборе такого мозга нет.

С некоторым усилием Хортон овладел собой.

— Давай-ка начнем сначала, — предложил он, — давай-ка начнем с самого верху и пойдем эдак легонько и осторожненько, чтобы мой тупой человеческий мозг мог уследить за тем, что ты говоришь.

— Это все те пятьдесят лет, — пояснил Никодимус.

— Какие еще пятьдесят лет, будь оно все проклято?!

— Пятьдесят лет, прошедшие после того, как вас заморозили. За пятьдесят лет можно сделать массу исследований и изобретений, если много людей направят на них умы. Вас учили, не правда ли, при участии сложнейшего робота — совершеннейшего экземпляра человеческой технологии, какой только был построен.

— Это так, — согласился Хортон, — я его помню, словно видел только вчера…

— Для вас это было только вчера, — согласился Никодимус, — тысячелетие, прошедшее с тех пор, для вас все равно, что ничто.

— Вот уж был мерзкий тип, — продолжал Хортон, — вот уж поклонник строгой дисциплины. Он знал втрое больше нас и был вдесятеро работоспособнее. Он нам постоянно талдычил об этом в своей гладенькой, елейной, мерзкой манере. Так наловчился, что не заткнуть было. Мы его, сукина сына, все ненавидели.

— Ну, вот видите, — победоносно сказал Никодимус. — Так продолжаться не могло. Ситуация создалась невыносимая. Подумайте, какие были бы трения, если бы его послали с вами, какое несовпадение личностей. Вот потому-то вы и получили меня. Такими, как он, невозможно пользоваться. Нужен был простой, непритязательный олух, вроде меня, такой робот, какому вы приучены отдавать приказы и который не станет обижаться на то, что ему приказывают. Но простой, непритязательный олух, вроде меня, был бы неспособен сам справиться со случайностями, в чем иногда может возникнуть необходимость. Так натолкнулись на мысль о вспомогательных мозгах, которые можно было бы вставить на место при необходимости подкрепить туповатый мозг, вроде моего.

— Так ты хочешь сказать, что у тебя полная коробка запасных мозгов, которые ты попросту приставляешь себе!

— Ну, не настоящих мозгов, — пояснил Никодимус. — Они называются трансмогами, хотя я не совсем знаю, почему. Кто-то мне говорил однажды, что это сокращение от слова «трансмогрификация». Есть такое слово?

— Не знаю, — признался Хортон.

— Ну, как бы там ни было, — продолжал Никодимус, — у меня есть трансмог повара и трансмог физика, и трансмог биохимика — в общем, мысль вам понятна. В каждом закодирован полный курс колледжа. Я их сосчитал как-то, но уже забыл. С пару дюжин, пожалуй.

— Так ты можешь и вправду оказаться в силах наладить этот туннель Плотоядца?

— Я бы на это не рассчитывал, — возразил Никодимус. — Я не знаю, что в трансмоге инженера. Существуют ведь столько разновидностей инженерного дела — химическая, электрическая, механическая.

— По крайней мере, у тебя будет какая-то основа.

— Так-то оно так. Да ведь туннель, о котором говорил Плотоядец, наверняка выстроен не людьми. Людям бы не хватило времени…

— Нет, он может быть человеческим изделием. У них была почти тысяча лет, можно сделать много чего. Вспомни-ка, чего мы достигли за пятьдесят лет, о которых ты говорил.

— Да, я знаю. Может быть, вы и правы. Может быть, полагаться на корабли не очень-то хорошо. Если бы люди полагались на корабли, они бы не добрались к этому времени так далеко и…

— Могли добраться, если изобрели движение быстрее света. Может быть, если добиться этого, то никаких природных ограничений скорости уже не останется. Если сломать световой барьер, то, может, и нет никаких границ насколько быстрее света можно лететь.

— Я почему-то не думаю, что изобрели движение со сверхсветовой скоростью, — ответил Никодимус. — Я слышал множество разговоров об этом после того, как меня вовлекли в проект. Ни у кого, похоже, не было никакой отправной точки и никаких стоящих соображений о том, как это сделать. Более чем вероятно — люди просто высадились на планете, далеко не столь удаленной, как наша, и нашли один из туннелей, а теперь пользуются ими.

— Но ими пользуются не только люди.

— Да, это совершенно очевидно по Плотоядцу. И сколько иных рас пользуются ими, у нас не может быть представлений. А как быть с Плотоядцем? Если мы не заставим туннель действовать, он захочет отправиться с нами на корабле.

— Только через мой труп.

— Вы знаете, я чувствую в точности то же самое. Он довольно неотесанная личность, и может быть немало хлопот со введением его в анабиоз. Прежде, чем мы сможем это сделать, нужно узнать его химизм.

— Этим ты мне напоминаешь, что мы не возвращаемся на Землю. Что это еще за новости? Куда Корабль намерен отправиться?

— Не знаю, — ответил Никодимус. — Мы, конечно, разговариваем время от времени. Корабль, я уверен, ничего не пытается от меня утаивать. У меня такое ощущение, что Корабль сам еще не очень хорошо знает, что намерен делать. Просто, наверное, идти дальше и смотреть, что найдет. Вы, конечно, понимаете, что Корабль, если захочет, может услышать все, что мы говорим.

— Это меня не беспокоит, — ответил Хортон. — При нынешнем положении все мы повязаны одной веревочкой. Причем ты куда дольше, чем я. Каким бы ни было положение, мне, пожалуй, придется отталкиваться от него, ведь другого-то основания нет. Я почти в тысяче лет от дома и в тысяче лет от теперешней Земли. Корабль, несомненно, прав, говоря, что, вернись я обратно, то оказался бы отщепенцем. Можно, конечно, принять все это умом, но остается странное ощущение в горле. Если бы остальные трое были здесь, все, мне кажется, было бы по-другому. Я чувствую себя страшно одиноким.

— Вы не одиноки, — возразил Никодимус. — У вас есть Корабль и я.

— Да, пожалуй, что так. Я все время забываю. — Он откинулся от стола. — Чудесный был обед, — сказал он. — Хотел бы я, чтобы ты мог есть со мной. Как ты думаешь, не расстроит мне желудок, если я, прежде чем отправиться спать, возьму ломтик этого остывшего жаркого?

— На завтрак, — ответил Никодимус. — Если хотите, то кусочек на завтрак.

— Ну, ладно, — согласился Хортон. — Меня еще одно беспокоит. При твоем теперешнем устройстве человек в этой экспедиции не очень-то и нужен. Когда меня обучали, команда, состоящая из людей, имела смысл. Но теперь иное дело. Вы с Кораблем могли бы сами выполнить задание. При таком положении, отчего бы нас просто не исключить? Зачем было беспокоиться и совать нас на борт?

— Вы стараетесь принизить себя и человеческую расу, — ответил Никодимус. — Это не более, чем шоковая реакция от того, что вы сейчас узнали. Вначале идея была в том, чтобы поместить на борт знания и технологию, а единственный способ, каким это можно было сделать, — поместить на борт людей, обладающих этими знаниями и технологией. Ко времени отбытия корабля, однако, были найдены другие средства сохранения знаний и технологии — в трансмогах, которые могли бы сделать даже таких простых роботов, как я, множественными специалистами. Но даже при этом нам все-таки недоставало одного качества — этого странного фактора человека, биологического условия, которого у нас по-прежнему нет и которое еще ни один роботолог не смог в нас встроить. Вы говорили о вашем учебном роботе и вашей ненависти к нему. Вот что происходит, когда переступаешь определенную границу в улучшении роботов. Они становятся более способными, но нет человечности, чтобы уравновесить способности, и робот, вместо того, чтобы сделаться более человекоподобным, становится раздражающим и непереносимым. Может быть, всегда так и будет. Может быть, человечность — это такой фактор, которого нельзя добиться искусственно. Экспедиция к звездам, я полагаю, могла бы эффективно функционировать с одними роботами и наборами трансмогов для них на борту, но это была бы не человеческая экспедиция, а ведь это то, ради чего и затевалась эта и другие экспедиции — искать планеты, на которых могли бы жить люди. Конечно, роботы могут делать наблюдения и принимать верные решения, и девять раз из десяти наши наблюдения будут точными, а решения — действительно правильными, но на десятый раз то или иное, а то и оба, окажутся неверными, потому что роботы будут рассматривать проблему с роботной точки зрения и принимать решение роботными мозгами, которым недостает важнейшего человеческого фактора.

— Твои слова успокаивают, — заметил Хортон. — Надеюсь только, что ты прав.

— Поверьте мне, сэр, я прав.

Корабль сказал:

«Хортон, лучше бы вас сейчас лечь спать. Утром Плотоядец придет на встречу с вами, и вам нужно хоть немного отдохнуть».

8

Но сон приходил с трудом. Лежа на спине и глядя во тьму, он чувствовал, как в него вливаются отчужденность и одиночество, отчужденность и одиночество, которые он до сих пор сдерживал.

«Только вчера, — сказал ему Никодимус. — Вы погрузились в анабиоз только вчера, потому что века, что пришли и ушли с тех пор, значат для вас меньше, чем ничего».

Так и есть, подумал он с некоторым удивлением и горечью, только вчера. А теперь он один, и можно лишь помнить и скорбеть. Скорбеть здесь, в темноте, на далекой от Земли планете, куда он попал, как ему казалось, в мгновение ока, чтобы обнаружить родную планету и людей, которых он знал в этом вчера, погрузившимися в пучину времени.

Хелен умерла, подумал он. Умерла и лежит под стальным блеском чужих звезд на безвестной планете незарегистрированной звезды, где на фоне черноты космоса громоздятся туши ледников застывшего кислорода и изначальные скалы лежат, не подвергаясь эрозии тысячелетие за тысячелетием; на планете столь же неизменной, как сама смерть.

Все трое вместе — Хелен, Мэри, Том. Только он избег этого — избег потому, что находился в камере номер один, потому что тупой, неуклюжий, ограниченный робот не мог придумать ничего другого, чем делать дело по номерам.

«Корабль», — прошептал он в уме.

«Спите», — ответил Корабль.

«Черт тебя побери, — прошептал Хортон. — Нечего обращаться со мной, как с младенцем. Нечего указывать, что я должен делать. Спите, говоришь. Отвлекись, говоришь. Забудь все это, говоришь».

«Мы не говорили, чтобы ты забыл, — возразил Корабль. — Память драгоценна, и пока ты должен горевать, держись за память покрепче. Когда горюешь, знай, что мы горюем с тобой. Ибо мы также помним Землю».

«Но вы не хотите туда вернуться. Вы собираетесь идти дальше. Чего вы ждете найти, чего ищете?»

«Невозможно узнать. У нас нет ожиданий».

«И я пойду с вами?»

«Конечно, — ответил Корабль. — Мы — одна команда, и ты ее часть».

«А планета? У нас будет время ее осмотреть?»

«Спешить некуда, — сказал Корабль. — У нас впереди все время, сколько его есть».

«Что мы чувствовали этим вечером? Это ее часть? Или часть того неизвестного, что мы отправляемся искать?»

«Спокойной ночи, Картер Хортон, — сказал Корабль. — Мы еще поговорим. Думайте о приятном и постарайтесь уснуть».

О приятном, подумал он. Да, приятное было — там, позади, где небо было голубым и по нему плыли белые облака, и океан, словно нарисованный, поглаживал длинными пальцами словно нарисованный берег, и тело Хелен — белее песка, на котором она лежала. Был пикник и костер, и ночной ветер, колеблющий смутно различимые деревья. Был огонь свечей на нежно-белой скатерти с расставленными искрящимися рюмками и мерцающим фарфором, с музыкой на заднем плане и разлитым повсюду довольством.

Где-то в окружающей тьме неуклюже шевелился Никодимус, силясь не создавать шума, а в открытый люк проникала отдаленная скрипучая возня чего-то, какого-то, как он решил для себя, насекомого. Если только здесь есть насекомые, подумалось ему.

Он попытался думать о планете, лежавшей за иллюминатором, но, похоже, не мог о ней думать. Она была слишком новой и странной, чтобы думать о ней. Но зато он обнаружил, что может вызвать в уме пугающее представление об огромной, пугающей глубине пространства, разделяющего Землю и это место, и увидел мысленным взором крошечное пятнышко Корабля, плывущего в этой страшной необозримости пустоты. Пустота преобразилась в одиночество, и он со стоном повернулся на другой бок и крепко стиснул подушку под головой.

9

Плотоядец явился вскоре после рассвета.

— Хорошо, — сказал он. — Вы готовы. Мы выступим без спешки. Идти недалеко. Я осмотрел туннель, прежде чем уйти. Он не исправился.

Он возглавил шествие — вверх по крутому склону холма, потом вниз, в долину, лежавшую так глубоко среди холмов и настолько поглощенную лесом, что ночная тьма там еще не совсем рассеялась. Деревья уходили ввысь, лишь с немногими ветками на первых футах тридцати или около того, и Картер заметил, что по общему строению они сильно напоминают земные деревья, кора обыкновенно выглядит, как чешуйки, а листья в основном имеют цвет черный и пурпурный вместо зеленого. Под деревьями лесной пейзаж выглядел довольно открытым, лишь с изредка разбросанными там и сям тонкими, хрупкого вида кустами. Временами по земле проносились проворные создания, шнырявшие среди множества опавших ветвей, но Картер ни разу их не смог хорошо рассмотреть.

Тут и там из склона холма выступали скальные выходы, а когда они спустились по второму холму и пересекли небольшой, но бурный ручей, на противоположном берегу встал невысокий гребень. Плотоядец привел их туда, где тропа уходила в разлом посреди каменной стены, и они вскарабкались по углубленной в камень тропе. Картер заметил, что гребень был чистым пегматитом, без признака осадочных наслоений.

Они поднялись на обрыв и оказались на холме, поднимавшемся к новому гребню, выше того двойного, который они только что пересекли. У вершины гребня проходил низкий скалистый выступ с россыпью валунов. Плотоядец уселся на каменную плиту и похлопал возле себя, приглашая Хортона присесть.

— Здесь мы передохнем и восстановим дыхание, — сказал он. — Земля здесь вокруг неровная.

— Далеко еще? — спросил Картер.

Плотоядец помахал пучком щупалец, служившим ему рукой.

— Еще два холма, — сказал он, — и мы почти на месте. Вас, кстати, не захватил божий час вчера ночью?

— Божий час?

— Так его называл Шекспир. Что-то опускается и касается. Словно кто-то есть рядом.

— Да, — подтвердил Хортон, — он нас застал. Ты нам можешь сказать, что это?

— Не знаю, — ответил Плотоядец, — и мне это не нравится. Оно тебя открывает до брюха. Потому-то я и оставил вас столь внезапно. Очень уж оно меня пробирает. Прямо водой делает. Но я все же чересчур задержался. Меня захватило по пути домой.

— Ты хочешь сказать, знал, что оно наступит?

— Это бывает каждый день. Или почти каждый. Бывает время, не очень длительное, когда это вовсе не приходит. Оно сдвигается по суткам. Теперь это наступает по вечерам. Каждый раз чуточку позже. Сдвигается через день к ночи. Все время меняет свой час, но изменение очень маленькое.

— Оно все время приходит, пока ты здесь?

— Все время, — подтвердил Плотоядец. — Не оставляет в покое.

— У тебя нет представления, что это?

— Шекспир говорил, это что-то из космоса. Он говорил, что оно работает, как нечто отдаленное в пространстве. Приходит, когда та точка планеты, на которой мы стоим, поворачивается к какому-то месту далеко в космосе.

Никодимус, рыскавший по каменному уступу, вдруг нагнулся и подобрал обломок камня. Теперь он гордо возвращался к ним, держа в ладони несколько камешков.

— Изумруды, — сказал он. — Вымыты эрозией и лежат на земле. В породе есть и еще.

Он протянул их Хортону. Хортон рассмотрел их поближе, держа на ладони, попробовал указательным пальцем.

Плотоядец заглянул ему через плечо.

— Милые камешки, — сказал он.

— Черт возьми, — сказал Хортон. — Больше, чем милые камешки. Это изумруды. — Он поднял взгляд на Никодимуса. — Как ты узнал их? — спросил он.

— На мне минералогический трансмог, — ответил робот. — Я вставил трансмог инженера и осталось место еще для одного, вот я и поставил минералогический…

— Минералогический трансмог! На кой черт тебе минералогический трансмог?

— Каждому из нас, — с достоинством отвечал Никодимус, — позволили взять один трансмог для хобби. Ради нашего личного удовольствия. Были марочные трансмоги и шахматные, и множество других, но я решил, что трансмог собирателя камней…

Хортон ткнул пальцем в изумруды.

— Говоришь, здесь есть и еще?

— Подозреваю, — сообщил Никодимус, — что нам повезло. Изумрудные копи.

— Как повезло? О чем ты говоришь? — возроптал Плотоядец.

— Он прав, — подтвердил Хортон. — Весь этот холм может оказаться залежью изумрудов.

— Эти славные камешки чего-то стоят?

— У моего народа — стоят очень много.

— Никогда не слыхал ничего подобного, — заявил Плотоядец. — По мне, это выглядит безумием. — Он сделал презрительный жест в сторону изумрудов. — Всего лишь хорошенькие камешки, приятные для глаз. Но что с ними делать? — Он не торопясь встал. — Идем дальше, — заявил он.

— Отлично, идем, — согласился Хортон. Он протянул изумруды Никодимусу.

— Но мы должны осмотреться…

— Попозже, — сказал Хортон. — Они никуда отсюда не денутся.

— Нам нужно произвести обследование, чтобы Земля…

— Земля более не берет в расчет никого из нас, — ответил Хортон. — Вы с Кораблем полностью это прояснили. Что бы ни случилось, чего бы ни нашли, Корабль не вернется.

— Вы говорите так, что я не могу воспринять, — пожаловался Плотоядец.

— Прости, — извинился Хортон. — Это небольшая личная шутка. Не стоит объяснять.

Они спустились по холму и пересекли еще одну долину, потом вновь поднялись на холм. На сей раз остановок на отдых не было. Солнце поднялось повыше и развеяло часть лесной угрюмости. День теплел.

Плотоядец продвигался вперед неуклюжим, но целеустремленным шагом, который, казалось, вовсе его не затруднял; Хортон пыхтел следом, а Никодимус плелся в хвосте. Глядя на их спутника, Хортон попытался составить представление о том, что за существо Плотоядец. Он, конечно, лопух — в этом сомнения никакого — но злой, способный на убийство лопух, который может стать опасен. Он казался довольно дружелюбным с его непрерывной болтовней о старом друге Шекспире, но за ним следует наблюдать. Пока что он не выказывал никаких признаков, кроме простодушно-доброго настроения. Не подлежало сомнению, что пристрастие, питаемое им к этому человеку — Шекспиру — могло быть только подлинным, хотя Хортона и глодал еще вопрос о его словах насчет съедения Шекспира. Непонимание Плотоядцем ценности изумрудов было забавным. Казалось невозможным, чтобы какая-нибудь культура не осознала ценности драгоценных камней, если то не была культура, лишенная концепции украшения.

С последнего холма, на который они взобрались, спуск вел не в долину, а в чашеобразное углубление, окаймленное холмами. Плотоядец остановился так внезапно, что Хортон, идущий следом, натолкнулся на него.

— Вот он и есть, — произнес Плотоядец, указывая рукой. — Вы можете увидеть его отсюда. Мы почти на нем.

Хортон посмотрел туда, куда он указывал. Он не видел ничего, кроме леса.

— Вот это белое? — спросил Никодимус.

— Оно, — с удовольствием подтвердил Плотоядец. — Это оно, его белизна. Я поддерживаю ее в виде чистом и белом, соскабливая растения, что пытаются возрасти на ней, и вытирая пыль. Шекспир называл ее греческой. Можете ли вы мне сказать, сэр или робот, что означает — греческий? Я осведомлялся у Шекспира, но он только смеялся, тряс головой и рассказывал, что это чересчур длинная история. Я временами думал, что он и сам не знал. Просто пользовался словом, которое слышал.

— Слово «греческий» происходит от человеческого народа, называемого греками, — ответил Хортон. — Они достигли величия много сот лет назад. Здания, возведенные так, как они их некогда возводили, называют построенными в греческом стиле. Это очень общий смысл. В греческой архитектуре много разных элементов.

— Построено попросту, — сказал Плотоядец. — Стены, дверь да крыша. Только и всего. Однако ж, хорошее обиталище для жилья. Крепкое против дождя и ветра. Вы все не видите его?

Хортон покачал головой.

— Скоро увидите, — пообещал Плотоядец. — Мы будем там очень скоро.

Они спустились по склону, и у подножия его Плотоядец снова остановился. Он указал на тропу.

— Вот сюда — домой, — сказал он. — Туда — всего шаг-другой — к ручью. Хотите добрый глоток воды?

— Я не прочь, — согласился Хортон. — Прогулочка была выматывающая. Не слишком-то далеко, зато все вверх да вниз.

Ручей изливался из склона холма в окаймленный скалами бассейн; из бассейна вода лилась крошечным журчащим ручьем.

— Вы пойдете первым, — сказал Плотоядец. — Вы мой гость. Шекспир говорил, что гости все делают первыми. Я был гостем Шекспира. Он попал сюда раньше меня.

Хортон встал на колени и оперся на руки, опустив голову, чтобы напиться. Вода была такой холодной, что словно обожгла горло. Сев, он остался на корточках, пока Плотоядец встал на четвереньки, опустил голову и пил — не по-настоящему, а лакал воду, как кот.

Сидя на корточках, Хортон впервые как следует увидел и оценил мрачную красоту леса. Деревья были толстые и даже при солнечном свете темные. Хотя деревья и не были хвойными, лес напомнил ему мрачный сосновый бор в земных северных странах. Вокруг ручья росли, протягиваясь вверх по склону холма, на котором они стояли, заросли кустов, футов трех в высоту, все кроваво-красного цвета. Он не мог припомнить, чтобы видел где-нибудь хоть один цветок или бутон, и сделал заметку в уме, чтобы спросить об этом попозже.

На полпути назад по тропе Хортон, наконец, увидел строение, которое пытался показать ему Плотоядец. Оно стояло на возвышении посреди небольшой поляны. Выглядело оно действительно по-гречески, хотя и не имело признаков архитектуры греческого или любого другого типа. Небольшое и выстроенное из белого камня, очертания простые и строгие, но отчего-то казалось, что выглядит оно, как коробка. Не было портика, не было вообще никаких излишеств — просто четыре стены, дверь без украшений и не очень высокая двухскатная крыша с маленьким коньком.

— Шекспир жил здесь, — когда я пришел, — сказал Плотоядец. — Я поселился с ним. Мы хорошо проводили здесь время. Планета эта — сущее охвостье, но счастье приходит изнутри.

Они пересекли поляну и поднялись к зданию, шагая все трое рядом. Когда оставалось всего несколько футов, Хортон посмотрел вверх и увидел нечто, ускользнувшее от него ранее — его выбеленная поверхность терялась на белизне камня. Хортон в ужасе остановился. Над дверью был прикреплен человеческий череп, ухмылявшийся им сверху.

Плотоядец увидел, на что он смотрит.

— Шекспир просит нас пожаловать, — сказал он. — Это череп Шекспира.

Глядя со страхом, как зачарованный, Хортон увидел, что у Шекспира не хватает спереди двух зубов.

— Нелегко было укрепить там Шекспира, — продолжал Плотоядец. — И нехорошее место для хранения, потому что кости скоро выветриваются и выпадают, но он так просил. Череп над дверью, сказал он мне, а кости развешать в мешочках внутри. Я сделал, как он меня просил, но то была грустная работа. Я делал ее без удовольствия, но из чувства дружбы и долга.

— Шекспир просил, чтобы ты сделал это?

— Да, конечно. Вы думаете, я это сам придумал?

— Не знаю, что и подумать.

— Таков способ смерти, — пояснил Плотоядец. — Съесть его, когда он умирает. Обязанности священника, как он объяснил. Я сделал, как он сказал. Я обещал, что не подавлюсь, и не подавился. Я крепился и съел его, несмотря на дурной вкус, до последнего хрящика. Я старательно обгладывал его, пока не остались одни только кости. Это было больше, чем я хотел бы съесть. Брюхо чуть не лопалось, но я продолжал есть, не останавливаясь, пока он весь не кончился. Я сделал это правильно и должным образом. Я сделал это со всем благочестием. Я не опозорил своего друга. У него не было друзей, кроме меня.

— Это может быть, — сказал Никодимус. — Человеческая раса могла приобрести какие-нибудь своеобразные представления. Один друг переваривает другого друга в знак уважения. Среди доисторических народов существовал ритуальный каннибализм — настоящему другу или большому человеку оказывалась особая честь его съедения.

— Так это было в доисторическое время, — возразил Хортон. — Я никогда не слыхал о современной расе…

— Прошла тысяча лет, — сказал Никодимус, — с тех пор, как мы были на Земле. Довольно времени, чтобы возникли самые странные верования. Может быть, эти доисторические народы знали что-нибудь, чего мы не знаем. Может быть, в ритуальном каннибализме была своя логика, и за последнюю тысячу лет эту логику открыли вновь. Извращенная логика, по всей вероятности, но со всеми привлекательными сторонами.

— Вы говорите, — спросил Плотоядец, — что ваша раса так не делает? Не понимаю.

— Тысячу лет назад так не делала, но может быть, теперь делает.

— Тысячу лет назад?

— Мы покинули Землю тысячу лет назад. А может быть, и куда больше, чем тысячу. Мы не знаем математики расширения времени. Могло пройти куда больше тысячи лет.

— Но человек не живет тысячу лет.

— Верно, но я находился в анабиозе. Мое тело было заморожено.

— Заморожено, и вы умерли?

— Но не так, как обычно мы умираем. Как-нибудь я тебе это объясню.

— Вы не думаете обо мне плохо за то, что я съел Шекспира?

— Нет, конечно, не думаем, — сказал Никодимус.

— Это хорошо, — сказал Плотоядец, — потому что если бы вы думали, то не взяли бы меня с собой, когда уйдете. Самое мое сильное желание, это убраться с сей планеты возможно скорее.

— Может быть, мы сумеем починить туннель, — сказал Никодимус. — А если мы сделаем это, ты получишь возможность уйти по туннелю.

10

Туннель был десятифутовым квадратом зеркальной черноты, установленным в склоне маленького скального купола, выдававшегося из каменной основы ниже по холму от «греческого здания». Между зданием и куполом проходила тропа, вытоптанная до скалы и даже, казалось, углубившаяся в саму скалу. Когда-то в прошлом здесь было сильное движение.

Плотоядец указал на зеркальную поверхность.

— Когда туннель работает, — сказал он, — он не черный, а сияюще белый. Шагаешь туда, а на втором шаге попадаешь куда-нибудь в другое место. А теперь заходишь туда, и он выпихивает тебя обратно. Невозможно приблизиться. Там ничего нет, но это ничто отпихивает от себя.

— Но когда он тебя куда-то переносит, — спросил Хортон, — когда он работает, я имею в виду и переносит тебя куда-то, как ты узнаешь, куда он тебя…

— Этого не узнаешь, — сказал Плотоядец. — Когда-то, может быть, можно было сказать, куда хочешь попасть, но не теперь. Эта вот механика, — он махнул рукой, — эта панелька возле туннеля… возможно, когда-то с ее помощью можно было выбрать место назначения, но теперь никто не знает, как она действует. Но разница небольшая. Если вам не нравится место, куда вы попали, шагаете в него снова и попадаете в другое. Всегда, может быть, после многих проб найдется место, которое вам понравится. Сам я счастлив буду уйти отсюда куда угодно.

— Звучит не вполне правдоподобно, — сказал Никодимус.

— Конечно, нет, — согласился Хортон. — Наверняка вся система должна быть неисправна. Никто, находясь в здравом уме, не стал бы устраивать транспортную систему, лишенную избирательности. Так могут потребоваться столетия, чтобы добраться до места назначения — если вообще до него доберешься.

— Очень хорошо для тех, кто скрывается, — безмятежно заметил Плотоядец. — Никто — и даже ты сам — не знает, куда тебя занесет. Может, если преследователь видит, как ты ныряешь в туннель, и ныряет сам следом, он и не попадет туда, куда ты.

— Ты это знаешь или просто предполагаешь?

— Пожалуй, предполагаю. Откуда бы знать?

— Вся система разлаживается, — сказал Никодимус, — если начала действовать беспорядочно. По ней нельзя путешествовать. Вы играете с ней, и туннель всегда побеждает.

— Но этот туннель не переносит никуда, — простонал Плотоядец. — Я не слишком разборчив в том, куда попаду, — только бы прочь отсюда. Моя самая пламенная надежда — что вы сможете починить его, чтобы он унес меня куда-нибудь отсюда.

— Я подозреваю, — сказал Хортон, — что он выстроен тысячи лет назад и вот уже столетия, как заброшен теми, кто его создал. А без должного обращения он сломался.

— Но дело совсем не в этом, — запротестовал Плотоядец. — Вопрос в том, можете ли вы его починить?

Никодимус подошел к панели, вделанной в скалу возле туннеля.

— Не знаю, — ответил он. — Я даже не могу разобраться в приборах, если только это приборы. Некоторые из них выглядят, как управляющие устройства, но я не могу быть в этом уверен.

— Не повредило бы испробовать их и посмотреть, что получится, — предложил Хортон. — Хуже от этого не станет.

— Но я не могу, — возразил Никодимус. — Я не могу даже коснуться их. Там, видимо, какое-то силовое поле. Наверное, тонкое, как бумага, — можно прикоснуться к приборам или, вернее, можно вообразить, что прикасаешься к ним, но настоящего касания нет. Я даже чувствую их под пальцами и все-таки не прикасаюсь по-настоящему. Будто они смазаны скользким жиром.

Он поднес руку к лицу и внимательно оглядел ее.

— Но никакого жира нет, — сообщил он.

— Проклятая штуковина работает только в одну сторону, — взревел Плотоядец. — Она должна работать в обе!

— Держи себя в руках, — кратко ответствовал Никодимус.

— Ты думаешь, что можешь с ним что-нибудь сделать? — спросил Хортон. — Ты же сказал, что там силовое поле. Взорвешься, чего доброго. Ты что-нибудь знаешь о силовых полях?

— Совсем ничего, — бодро ответил Никодимус. — Я даже не знаю, могут ли они вообще быть. Просто я это так назвал. Такое слово всплыло в голове. А что это, я не знаю.

Он поставил коробку с инструментами, которую нес с собой, и встал возле нее на колени, начал выкладывать на скалистую тропинку инструменты.

— Так ты взял штучки, чтобы его чинить, — возликовал Плотоядец. — У Шекспира-то их не было. «Нет у меня этих чертовых инструментов», так он говорил.

— Дудки бы они ему помогли, даже если бы и были, — заявил Никодимус. — Как же они помогут, коли не знаешь, как ими пользоваться.

— А ты знаешь? — осведомился Хортон.

— Я-то как раз знаю, — подтвердил Никодимус. — Я же при этом инженерном трансмоге.

— Инженеры инструментами не работают. Инструментами работают механики.

— Нечего меня подлавливать, — обиделся Никодимус. — Стоит мне увидеть и взять в руки инструменты, как все становится на свои места.

— Видеть этого не могу, — заявил Хортон. — Я лучше уйду, пожалуй. Плотоядец, ты говорил про разрушенный город. Пойдем, посмотрим его.

Плотоядец заерзал.

— Но вдруг ему понадобится помощь. Например, чтобы кто-то подавал инструменты. Или возникнет нужда в моральной поддержке…

— Мне понадобится более, чем моральная поддержка, — сказал робот. — Мне понадобится немалая доля удачи, да и немножко божественного вмешательства тоже не повредит. Ступайте смотрите ваш город.

11

Никакой силой воображения это нельзя было представить городом. Не больше двух дюжин зданий, из них ни одного большого. Продолговатые каменные постройки с внешностью бараков. Место это было примерно в полумиле от домика с черепом Шекспира и являлось небольшим возвышением над застоявшимся прудом. Между зданиями густо проросли кусты и отдельные деревья. В нескольких местах деревья проломились сквозь стены или углы зданий, разрушив часть кладки. Хотя большинство построек поглотила густая поросль, кое-где вились тропинки.

— Тропы проложил Шекспир, — объявил Плотоядец. — Он обследовал это место и принес кое-что домой. Немногое, лишь кое-что и изредка. То, что его заинтересовало. Он говорил, что мы не потревожим мертвых.

— Мертвых? — переспросил Хортон.

— Ну, может быть, я выразил это чересчур пышно. Тогда ушедшие, те, кто покинул это место. Хотя и это звучит не совсем верно. Как можно потревожить тех, кто ушел?

— Все дома выглядят похоже, — сказал Хортон. — По-моему, они напоминают бараки.

— Бараки — слово, которого я не знаю.

— Бараки — место, где содержится много людей.

— Содержится? Проживает в нем?

— Верно. Здесь жило много людей одновременно. Может быть, это торговый поселок. Склады и бараки.

— Здесь не с кем торговать.

— Ну, ладно, тогда охотники, трапперы, горнодобытчики. Никодимус нашел здесь изумруды. Это место может быть битком набито несущими драгоценные камни формациями или россыпями. Или пушными животными.

— Никаких пушных животных, — уверенно сказал Плотоядец. — Мясные животные, только и всего. Некоторые — невысокой степени хищности. Ничего опасного.

Несмотря на белизну камня, из которого были выстроены здания, они производили тусклое впечатление, словно были всего лишь хижинами. Очевидно, когда их построили, для них было расчищено место, потому что, хотя деревья и пробрались на бывшую поляну, вокруг стоял более густой лес. Но несмотря на тусклый вид, в постройках было и ощущение прочности.

— Они выстроены надолго, — сказал Хортон. — Это было какое-то постоянное поселение, или, по крайней мере, замышлялось, как постоянное. Странно, что домик, в котором жил Шекспир, поставлен отдельно от остальных. Пожалуй, это мог быть сторожевой домик, чтобы присматривать за туннелем. Ты обследовал эти здания?

— Я-то нет, — ответил Плотоядец. — Они меня раздражают. Есть в них что-то гнусное. Небезопасное. Войти в такое — все равно, что попасть в ловушку. Все кажется, что закроются за мной двери, и я не выйду. Шекспир — тот совался в них, нервировал меня. Приносил мелкие предметы, что ему нравились. Хотя, как я уже сказал, он лишь слегка их тревожил. Он говорил, что это надо оставить другим ему подобным, которые разбираются в таких вещах.

— Археологам.

— Это слово я и искал. Оно ушло у меня с языка. Шекспир говорил, что позорное дело — мешать археологам. Они узнают многое из того, что ему не скажет ничего.

— Но ты же сказал…

— Всего несколько мелких предметов. Посподручнее. Полегче нести, говорил он, и может быть, поменьше ценой. Он говорил, что не стоит плевать в глаз фортуне.

— А что Шекспир думал о том, чем может быть это место?

— У него было об этом много мыслей. В основном, он обдумывал тягостные мысли — не место ли это для преступников.

— Ты хочешь сказать, колония каторжников.

— Он, сколько я помню, не употреблял слова, которое вы произнесли. Но он размышлял о месте, где держат тех, кто в другом мире не нужен. Он прикидывал, что, может, туннель никогда и не должен был действовать иначе, чем в одну сторону. Никогда не было двухсторонним, только односторонний туннель. Чтобы отправленные сюда никогда не могли вернуться.

— В этом есть смысл, — признал Хортон. — Хотя так не должно быть. Если туннель заброшен еще в старину, он должен был долго оставаться без присмотра и постепенно сломался бы. И к тому же ты говорил, что не знаешь, куда попадешь, когда входишь в туннель, и что двое вошедших в него попадают в разные места, а это тоже неправильно. Беспорядочная транспортная система. При таких условиях маловероятно, чтобы туннель широко использовался. Чего я не пойму, так это зачем таким людям, как вы с Шекспиром, пользоваться туннелем.

— Туннелями пользуются только те, — жизнерадостно заявил Плотоядец, — кому море по колено. Только те, кому не осталось выбора. Те, кто согласен попасть туда, куда нет смысла попадать. Все туннели ведут на планеты, где можно жить. Пригодный для дыхания воздух. Не слишком жарко, не слишком холодно. Не такие места, которые убьют насмерть. Но много мест не стоящих. Много мест, где никого нет, а может быть, никогда и не было.

— У тех, кто построил туннель, должно быть, имелась причина бывать на столь многих планетах, даже на тех, которые ты считаешь нестоящими. Интересно было бы узнать эти причины.

— Сказать вам их могли бы только те, — молвил Плотоядец, — кто произвел туннели. А они ушли. Они в ином месте или вообще нигде. Никто не знает, кто они были и где их искать.

— Но ведь некоторые из соединенных миров обитаемы. Я хочу сказать, обитаемы людьми.

— Это так, если определение людей очень широкое и не слишком сложное. На многих туннельных планетах быстро возникают неприятности. На последней, где я был перед этой, неприятности возникли не слишком быстро, зато большие.

Они медленно шли по траве, вьющейся между зданиями. Густой подлесок впереди смыкался, закрывая тропу. Тропа кончалась как раз перед дверью, ведущей в одно из строений.

— Я войду, — сказал Хортон. — Если не хочешь, то подожди меня снаружи.

— Подожду, — сказал Плотоядец. — Внутри них меня по хребту пробирает и в брюхе урчит.

Внутри было темно. Влажно и затхло, и пробирал холодок. Хортон, напрягшись, ощутил побуждение уйти, выскочить обратно на солнце. Здесь было ощущение чужеродности, которое можно было ощутить, но не определить — такое чувство, будто находишься там, где не имеешь права находиться, чувство, будто вторгся во что-то, что должно оставаться темным и скрытым.

Потверже установив ноги, Хортон стоял, хотя и чувствовал, как дрожь пробегает вверх и вниз по спине. Постепенно глаза начали привыкать к сумраку, и он смог различить смутные очертания. Возле стены справа от него стояло нечто, что могло быть только деревянным шкафчиком. Он одряхлел от возраста. Казалось, если его толкнуть, то он развалится. Дверки закрывались деревянной задвижкой. Возле шкафчика стояла деревянная четвероногая скамья, по сидению которой бежали большие трещины. На скамье находилось глиняное изделие — может быть, кувшин для воды с отвалившимся по горлышку треугольным куском. На противоположном конце находилось еще что-то, возможно, ваза. Она была явно не из глины. Выглядело это как стекло, но слой тонкой пыли, покрывавшей здесь все, не давал возможности судить с какой-либо уверенностью. А возле скамьи стояло то, что должно было быть стулом. У него были четыре ножки, сидение, наклонная спинка. На одной из стоек спинки висел кусок ткани, который мог быть шляпой. На полу перед стулом лежало нечто, казавшееся миской — белый керамический овал, а на миске — кость.

Кто-то, сказал себе Хортон, сидел на этом стуле — сколько лет назад? — с миской на коленях, ел мясо, может быть, держал его в руках или в том, что ему служило руками, обгладывал кость и держал под рукой кувшин с водой, хотя, может быть, и не с водой, а с вином. А покончив с мясом или съев все, что ему хотелось, он поставил тарелку на пол, а после того, может быть, откинулся на спинку и похлопал себя по полному животу с некоторым удовлетворением. Никто никогда не вернулся, чтобы поднять тарелку.

Он стоял, зачарованный, глядя на скамью, стул, тарелку. Казалось, какая-то часть чужеродности исчезла, потому что вот был набор вещей, извлеченный из прошлого народа, который, как бы не выглядел, имел часть того общего, что объединяло людей, распространявшихся, возможно, на всю вселенную. Может быть, кто-то закусывал здесь среди ночи — и что же случилось после этой полуночной закуски?

Стул, чтобы сидеть, скамья, чтобы поставить кувшин, тарелка, чтобы положить мясо — а ваза, как насчет вазы? Она состояла из шарообразного корпуса, длинного горлышка и широкого основания. Больше похоже на бутылку, чем на вазу, подумал он.

Он шагнул вперед и потянулся к ней, и, потянувшись, наткнулся на шляпу, если это была шляпа, висевшую на стуле.

При его прикосновении шляпа развалилась. Она исчезла в маленьком облачке пыли, поплывшем по воздуху.

Он обхватил рукой вазу или бутылку, поднял ее и увидел, что ее шарообразный корпус украшен резными рисунками и символами. Держа ее горлышко, он приблизил ее к лицу, чтобы рассмотреть украшения.

Странное существо стояло внутри вместилища, имевшего остроконечную крышу с шариком на верхушке. Во всем мире, подумал он, решили бы, что существо находится в кухонной жестянке, скажем, для хранения чая. А существо, — гуманоид это или просто животное, стоящее на двух палочкообразных задних лапах? У него была только одна рука и толстый хвост, протянувшийся вверх. Голова представляла собой шарик, но вытянутый вверх и от него отходило шесть прямых линий, три слева и одна прямо вверх.

При повороте бутылки (или вазы) стали видны другие гравированные рисунки-горизонтальные линии внутри двух полос, одна повыше другой и, вроде бы, прикрепленных друг к другу вертикальными линиями. Строения, размышлял он, где вертикальные линии изображают колонны, поддерживающие крышу? Еще было много закорючек и наклонных овалов, которые выстроились короткими рядками и вполне могли быть словами на неизвестном языке. И нечто, напоминающее башню, с вершины которой выглядывали три фигурки, имевшие облик лисиц, извлеченных из какой-то старой земной легенды.

С тропинки снаружи к нему воззвал Плотоядец.

— Хортон, все ли у вас хорошо?

— Вполне, — отозвался Хортон.

— Я исполнен тревоги за вас, — заявил Плотоядец, — не будете ли вы столь любезны выйти? Вы заставляете меня переживать, оставаясь там.

— Хорошо, — ответил Хортон, — раз уж ты так переживаешь.

Он повернулся и вышел из двери, все еще с бутылкой в руках.

— Вы нашли любопытное вместилище, — заметил Плотоядец, разглядывая ее с некоторым недоверием.

— Да, взгляни-ка, — Хортон поднял бутылку, медленно поворачивая ее, — изображения какого-то образа жизни, хотя мне и трудно сказать в точности, что они представляют.

— Шекспир находил пару подобных. Тоже с пометинами, но не в точности такими же, как на вашей. И он тоже ломал голову над тем, что же они такое.

— Они могут быть изображениями жившей здесь расы.

— Шекспир говорил тоже, однако отнес свои высказывания лишь к мифам тех существ, что здесь обитали. Он объяснил, что мифы — суть расовых воспоминаний, память, зачастую попорченная, о том, что произошло в прошлом. — Плотоядец нервно заерзал. — Давайте вернемся, — сказал он. — У меня в животе урчит от нужды в питании.

— У меня тоже. — согласился Хортон.

— У меня есть мясо, вчера только убитое. Присоединитесь ли вы ко мне за трапезой?

— С удовольствием, — согласился Хортон. — Продукты у меня есть, но не столь хорошие как мясо.

— Мясо еще не испортилось, — сообщил Плотоядец. — Но завтра я убью снова. Люблю свежее мясо. Испорченное ем только при опасности. Я думаю, вы подвергаете свою пищу огню, так же, как Шекспир?

— Да, я люблю есть мясо приготовленным.

— Высохшее дерево для огня есть во множестве. Собрано перед домом и только ждет огня. Там есть очаг. Вы, я думаю, видели?

— Да, очаг я видел.

— А тот, другой? Он тоже ест мясо?

— Он вообще не ест.

— Непредставимо! — произнес Плотоядец. — Откуда же он берет силы?

— У него есть то, что называется батареей. Она его снабжает пищей иного рода.

— Вы думаете, что этот Никодимус не починит тоннель сразу же? Вы, вроде бы, говорили там нечто подобное.

— Я думаю, это может потребовать времени, — сказал Хортон. — Он понятия не имеет как тоннель устроен и ни один из нас не может ему помочь.

Они пошли назад по извилистой тропке, которая привела их сюда.

— Что это за запах? — спросил Хортон. — Будто запах трупа, а то и похуже.

— Это пруд, — ответил Плотоядец. — Пруд, вы, должно быть заметили?

— Я его видел, когда шел.

— У него несноснейший запах, — сказал Плотоядец. — Шекспир называл его Вонючим Прудом.

12

Хортон присел на корточки у костра, присматривая за ломтем мяса, жарящемся на углях. Плотоядец сидел напротив, по ту сторону костра, терзая зубами сырой кусок мяса. Кровь стекала по его морде.

— Вы не возражаете? — осведомился он. — Желудок мой настоятельно взывает о наполнении.

— Вовсе не возражаю, — ответил Хортон. — Через минуту с моим будет то же самое.

Послеполуденное солнце пригревало ему спину. Жар костра пек лицо и он чувствовал наслаждение удобством временного лагеря. Костер разожгли прямо перед снежно-белым зданием и череп Шекспира ухмылялся им сверху. В тишине слышалось журчание ручья, бегущего от источника.

— Когда мы кончим, я покажу вам имущество Шекспира, — сказал Плотоядец. — Оно у меня все аккуратно упаковано. Вам это интересно?

— Да, конечно, — подтвердил Хортон.

Во многих отношениях, — сказал Плотоядец, — Шекспир был досаждающим человеком, хоть я и сильно любил его. Я никогда не знал по-настоящему, нравлюсь я ему или нет, хотя и думаю, что нравился. Мы жили вместе. Мы очень хорошо вместе работали. Мы рассказывали друг другу о многом. Но я никогда не мог избавиться от чувства, будто он надо мной смеется, хотя отчего, я так и не понял. Я вам не кажусь забавным, Хортон?

— Ни в коей мере, — ответил Хортон. — Ты это, должно быть, выдумал.

— Вы мне не могли бы сказать, что значит «чертпобери»? Шекспир всегда пользовался этим словом, и я перенял от него эту привычку. Но я никогда не знал, что это значит. Я его спрашивал, что это такое, но он не говорил. Он только смеялся надо мной, глубоко внутри.

— У этого слова и нет настоящего смысла. Я имею ввиду — обычно нет. Оно используется для выражения чувств, без настоящего смысла или значения. Большинство людей не пользуется им постоянно, только некоторые. Остальные используют его изредка и только при наличии эмоционального повода.

— Так оно не означает ничего?! Просто способ выражаться?

— Верно, — подтвердил Хортон.

— Когда я говорил о волшебстве, он называл это чертовыми глупостями. Оказывается, это не означает какого-то особого вида глупости.

— Нет, он имел ввиду просто глупости.

— Вы тоже думаете, что волшебство — глупости?

— Я не готов ответить. Пожалуй, я никогда об этом как следует не думал. Я бы предположил, что волшебство в общеупотребляемом смысле может быть и глупости. Может быть, волшебство — это то, чего никто не понимает. Ты веришь в волшебство? Ты сам занимаешься волшебством?

— Мой народ многие годы владел великим волшебством. Иногда оно и срабатывает, иногда — нет. Я говорил Шекспиру: «Давай объединим наше волшебство, может оно откроет тоннель». Шекспир тогда говорил, что волшебство — это чертовы глупости. Он говорил, что у него нет волшебства. Он говорил, что волшебства не бывает.

— Подозреваю, — сказал Хортон. — что он говорил из предубеждения. Нельзя отрицать то, о чем ничего не знаешь.

— Да, — сказал Плотоядец, — на Шекспира это похоже. Хотя я думаю, он мне врал. По-моему, он пользовался своим волшебством. У него была вещь, которую он называл «книга», он говорил, что это книга Шекспира. Он мог с ней разговаривать. Что это, коли не волшебство?

— Мы это называем «чтением», — сказал Хортон.

— Он брал эту книгу и разговаривал с ней, а потом она говорила с ним. Он оставлял маленькие знаки на ней особой палочкой. Я его спросил, что он делает, но он на меня наворчал. Ворчание значило оставить его в покое, не докучать ему.

— Эта его книга у тебя?

— Я ее вам покажу позже.

Мясо поджарилось и Хортон принялся есть.

— Вкусно, — сказал он. — Что это за животное?

— Не слишком большое, — ответил плотоядец. — Убивать его не трудно. Не пытается сопротивляться, убегает и все, но зубастое. Много мясных животных, но вкусное только это.

По тропе протопал Никодимус, держа в руке коробку с инструментами. Подойдя к Хортону, сел.

— Пока вы еще не успели спросить, — сказал он, — я его не починил.

— Но сдвиги есть? — спросил Плотоядец.

— Не знаю, — сказал Никодимус. — Я, кажется, знаю, как я, может быть, смогу отключить силовое поле, хотя не уверен. По крайней мере стоит попытаться. В основном я пытался вычислить, что там за силовым полем. Рисовал всяческие наброски и пытался составить несколько диаграмм, что бы получить представление, что там к чему. Тут у меня тоже есть несколько мыслей, но все это ничего не стоит, если я не смогу убрать силовое поле. А, может быть, конечно, я во всем ошибаюсь.

— Но ты не обескуражен?

— Нет, я продолжу попытки.

— Это хорошо, — сказал Плотоядец.

Он проглотил последний кусок сочащегося мяса.

— Пойду к ручью, — сказал он, — умою лицо. Я неаккуратный едок. Вы хотите, чтобы я вас подождал?

— Нет, — ответил Хортон. — Я спущусь попозже. Я еще съел только половину.

— Надеюсь, вы меня извините, — сказал Плотоядец, поднимаясь на ноги. Другие двое сидели, глядя как он неуклюже спускается по тропе.

— Что новенького? — спросил Никодимус.

Хортон пожал плечами.

— Прямо к востоку отсюда есть какая-то заброшенная деревня. Каменные дома заросли кустарником. Судя по виду, там никого не было сотни лет. Нигде не видно, что им здесь было нужно и почему они ушли. Плотоядец говорит, что Шекспир думал, будто это должна быть каторжная колония. Если так, то она была неплохо устроена. С недействующим тоннелем нечего было беспокоиться, что кто-то убежит.

— Плотоядец знает, что это был за народ?

— Не знает. По-моему, ему и дела нет. Он не особенно любопытен. Его интересует только «здесь» и «теперь». К тому же он боится. Прошлое, по-видимому, пугает его. Я предполагаю, что они были гуманоидами, хоть и не обязательно людьми, в нашем понимании. Я заходил в одно из зданий и нашел какую-то бутылку. Сперва подумал, что ваза, но, пожалуй, все-таки бутылка.

Он пошарил вокруг себя рукой и протянул бутылку Никодимусу. Робот повертел ее в руках.

— Грубая работа, — сказал он. — Рисунки могут быть только приблизительными подобиями. Трудно сказать, что на них изображено. Кое-что из этого выглядит, как надписи.

Хортон кивнул

— Все верно, но это значит, что у них было какое-то представление об искусстве. Это может говорить о кочующей культуре.

— Этого недостаточно, чтобы объяснить сложную технологию тоннелей, — возразил Никодимус.

— Я совсем не имел в виду, что это народ, построивший тоннели.

— Плотоядец говорил еще что-нибудь о своем намерении присоединиться к нам, когда мы уйдем?

— Нет. По-видимому, он уверен, что ты можешь починить тоннель.

— Может быть, лучше не говорить ему, но я не смогу. Никогда не встречал такой путаницы, как на этой панели управления.

По тропе вперевалочку явился Плотоядец.

— Теперь весь чистый, — заявил он. — Я вижу, вы уже кончили. Как вам понравилось мясо?

— Оно было превосходно, — заверил Хортон.

— Завтра у нас будет свежее мясо.

— Мы зароем остатки мяса, пока ты охотишься, — предложил Хортон.

— Нет нужды закапывать. Бросьте его в пруд. В процессе этого держите нос в полной безопасности.

— Так ты всегда делаешь с мясом?

— Конечно, — ответил Плотоядец. — Это самое легкое. В пруду его что-то съедает. Может быть оно довольно, что я бросаю мясо.

— Ты когда-нибудь видел, кто съедает мясо?

— Нет, но мясо исчезает. Мясо по воде плавает. А то мясо, что я бросаю в пруд, не плавает никогда. Наверняка его кто-то ест.

— Может быть пруд воняет от твоего мяса?

— Нет, — возразил Плотоядец. — Он всегда так вонял. Еще до бросания мяса. Шекспир оказался здесь раньше меня и он мяса не бросал. Но он говорил, что пруд воняет с тех пор, как он здесь.

— Застоявшаяся вода может очень дурно пахнуть, — заметил Хортон, — но я никогда не встречал пахнущей настолько дурно.

— Может быть это не настоящая вода, — сказал Плотоядец. — Она гуще, чем вода. Течет, как вода, выглядит, как вода, но не такая жидкая, как вода. Шекспир назвал ее «суп».

По лагерю протянулись длинные тени от стоящих на западе деревьев. Плотоядец задрал голову, щурясь на солнце.

— Божий час почти пришел, — сказал он. — Давайте найдем укрытие. Под прочной каменной крышей не так плохо. Не так, как на открытом месте. Чувствуется, но самое худшее камень отсеивает.

Обстановка в домике Шекспира была простой. Пол выложен каменными плитками. Потолка не было, единственная комната находилась прямо крышей. В центре комнаты стоял большой каменный стол, а вдоль стен проходило возвышение из камня высотой со стул.

Плотоядец указал на него.

— Это чтобы сидеть и спать. А также чтобы ставить вещи.

В задней части комнаты возвышение было завалено вазами и кувшинами, странными изделиями, выглядевшими, как небольшие статуэтки и другими изделиями, которым, на первый взгляд, нельзя было подобрать названия.

— Из города, — сказал Плотоядец. — Предметы, которые Шекспир приносил из города. Может быть любопытные, но ценности небольшой.

На одном конце стола стояла деформированная свеча, прилепленная к камню.

— Это дает свет, — пояснил Плотоядец. — Шекспир изготовил это из жира того мяса, что я убил, чтобы он мог размышлять над книгой, иногда говорил с ней, иногда делал на ней пометки своей волшебной палочкой.

— Это-то и была книга, которую, ты мне сказал, я могу увидеть? — спросил Хортон.

— Конечно же, — заверил его Плотоядец. — Может быть вы растолкуете ее мне. Скажите мне, что она такое. Я много раз спрашивал у Шекспира, но объяснение, которое он давал, не было настоящим объяснением. Я сидел и изводил душу от желания узнать, а он никогда не говорил. Но скажите мне, пожалуйста, одну вещь. Почему он нуждался в свече, чтобы разговаривать с книгой?

— Это называется «чтение», — объяснил Xoртон. — Книга говорит посредством стоящих в ней знаков. Нужен свет, чтобы видеть знаки. Чтобы книга заговорила, знаки должны быть ясно различимы.

Плотоядец покивал головой.

— Странное обыкновение, — сказал он. — Вы, люди, занимаетесь странными делами. Шекспир был странный. Он всегда надо мной смеялся. Не снаружи смеялся, смеялся внутри. Он мне нравился, но он смеялся. Он смеялся так, будто он лучше, чем я. Он смеялся втайне, но все же давал понять мне, что смеется.

Он шагнул в угол и поднял сумку, изготовленную из шкуры животного. Плотоядец сжал ее в кулаке и встряхнул, а оттуда донесся сухой шорох и стук.

— Его кости! — воскликнул он. — Теперь он смеется только костями. Даже кости все еще смеются. Прислушайтесь, и вы их услышите. — Он злобно встряхнул мешок. — Вы не слышите смеха?

Ударил божий час. Это было все-таки ужасно. Несмотря на толстые каменные стены и потолок, сила его уменьшилась незначительно. Снова Хортон обнаружил, что его схватило, раздело и распахнуло, раскрыло для изучения, и на этот раз, казалось, он был не только изучен, но поглощен, так что, казалось, хоть он и боролся за то, чтобы остаться собой, он сделался одним с тем, что поглотило его, что бы это не было. Он чувствовал, как растворяется в этом, становится его частью, и когда он понял, что нет способа бороться против этого, то попытался, несмотря на унижение от того, что стал частью чего-то, как-нибудь прозондировать себя и таким образом узнать, чем он является, будучи частью чего-то. На миг ему показалось, что он понял на один-единственный, ускользающий миг то, чем он был поглощен, то, чем он стал словно бы растянулось и заполнило вселенную, все, что когда-либо было, есть, или будет и показало это ему, показало логику (или нелогику), цель, причину и результат. Но в этот миг познания его человеческий разум восстал против сопричастности к знанию, ужаснувшийся и разгневанный тем, что такое может быть, что возможно так показать и понять вселенную. Ум его и тело поникло, сжалось, предпочитая не знать.

У него не было возможности определить, долго ли это продолжалось. Он бессильно висел, охваченный этим, и это поглотило, казалось, не только его самого, но и его чувство времени — словно оно могло орудовать временем на свой лад и для своих целей, и у него промелькнула мысль о том, что если оно на это способно, то перед ним ничто не устоит, так как время — самая неуловимая составляющая Вселенной.

Наконец это кончилось и Хортон с удивлением обнаружил себя скорчившимся на полу, закрывающим голову руками. Он почувствовал, что Никодимус подымает его, ставит на ноги и поддерживает. Разгневанный своей беспомощностью, он оттолкнул руки робота и, шатающимся шагом подойдя к большому каменному столу, отчаянно ухватился за него.

— Опять было плохо, — сказал Никодимус.

Хортон потряс головой, пытаясь прочистить мозги.

— Плохо, — подтвердил он. — Так же плохо, как в тот раз. А тебе?

— Так же, как прежде, — ответил Никодимус. — Слабый психический удар, только и всего. Это сильнее воздействует на биологический мозг.

Как сквозь туман Хортон услыхал патетическую речь Плотоядца.

— Что-то там, наверху, — говорил он, — похоже, интересуется нами.

13

Хортон открыл книгу на титульном листе. У его локтя дымила и оплывала самодельная свеча, смутный и мерцающий свет. Он нагнулся поближе, чтобы можно было читать. Шрифт был незнакомый и слова, казалось, выглядели неправильно.

— Что это? — спросил Никодимус.

— Я думаю, это Шекспир, — ответил Хортон. — Что же еще? Но правописание совершенно иное. Странные сокращения. И некоторые буквы другие. Однако взгляни сюда — это должно означать: «Полное собрание работ У. Шекспира». Вот как я это понимаю. Ты со мной согласен?

— Но здесь нет даты публикации, — сказал Никодимус, заглядывая Хортону через плечо.

— Я бы предположил, издано после нашего времени, — сказал Хортон.

— Язык и правописание изменились с течением времени. Даты нет, но напечатано в — ты можешь прочесть это слово?

Никодимус нагнулся поближе.

— Лондон. Нет, не Лондон. Где-то еще. Я никогда не слышал об этом месте. Может быть, и не на Земле.

— Ну, во всяком случае, мы знаем, что это Шекспир, — сказал Хортон.

— Вот откуда взялось его имя. Он это затеял, как шутку.

Плотоядец проворчал с другой стороны стола:

— Шекспир полон шуток.

Хортон перевернул лист и увидел чистую страницу, заполненную от руки неразборчивым почерком. Писали карандашом. Он нагнулся над страницей, разгадывая написанное. Он видел что оно состояло из того же странного написания и организации слов, которые он нашел на титульном листе. Мучительно складывал он несколько первых строчек, переводя их почти так же, как переводил бы с чужого языка:

Раз вы читаете это, то есть вероятность, что вы могли натолкнуться на это чудовище, Плотоядца. Если вышло именно так, то не верьте ни на мгновение этому несчастному сукину сыну. Я знаю, что он собирается меня убить, но я намерен еще в последний раз над ним посмеяться. Легко смеяться последним тому, кто знает, что он в любом случае близок к смерти. Замедлитель, который у меня был с собой, теперь почти на исходе, а когда его у меня не будет, пагуба начнет въедаться в мой мозг. И я убежден, пока не пришла последняя смертная боль, что смерть от этого слюнявого чудовища будет легче, чем от боли…

— Что там говорится? — спросил Никодимус.

— Я не уверен, — ответил Хортон. — Это дело трудное.

Он отодвинул книгу в сторону.

— Он говорил с книгой, — упрямо повторил Плотоядец, — своей волшебной палочкой. Он мне никогда не рассказывал, что он говорит. Вы мне тоже не можете этого сказать?

Хортон покачал головой.

— Вы должны быть в силах это сделать, — настаивал Плотоядец. — Вы точно такой же человек, как он. Что говорит один человек палочковыми знаками, то другой должен понять.

— Все дело во времени, — сказал Хортон. — Мы были в пути по меньшей мере тысячу лет, чтобы сюда попасть. А может быть, куда дольше тысячи лет. За тысячу лет или даже поменьше должно было произойти множество изменений в символах, которые делаются знаковой палочкой. И к тому же его написание символов не из лучших. Он писал дрожащей рукой.

— Не попытаетесь ли вы снова? Чрезмерно любопытно узнать, что говорил Шекспир, в особенности, что он говорил обо мне.

— Я буду пытаться дальше, — уверил его Хортон.

Он снова притянул книгу к себе…

…легче, чем от боли. Он заявляет, что испытывает ко мне величайшую дружбу, и исполняет свою роль так хорошо, что требуются величайшие аналитические усилия чтобы раскрыть его истинное отношение. Чтобы добиться понимания его сути, необходимо вначале узнать, что он такое, и ознакомиться с его природным фоном и побуждениями. Лишь постепенно я пришел к пониманию, что он в действительности то, чем кичится — не просто закоренелый плотоядец, но и хищник. Убивать для него — это не просто образ жизни, это страсть и религия. Не он один, но вся его культура основана на искусстве убивать. Часть за частью я смог, при помощи величайшего познания его сути, приобретенного длительной жизнью рядом с ним, сложить всю историю его жизни и ее фон. Если вы его спросите, он, я полагаю с гордостью скажет вам, что принадлежит к расе воинов. Но это не скажет вам всего. Он и среди своей расы — очень особое создание, по их меркам, возможно, — легендарный герой, или по крайней мере, близкий к тому, чтобы стать легендарным героем. Дело его жизни, как я понимаю, (а я уверен, что я понимаю верно), состоит в том, чтобы путешествовать с планеты на планету и на каждой планете бросать вызов и убивать самые смертоносные из развившихся на ней видов. Подобно легендарным североамериканским индейцам Старой Земли, он ведет счет символическим победам над каждым противником, которого убивает и, как я это понимаю, теперь он достиг успеха, не превзойденного почти никем за всю историю его расы и превыше всего жаждет стать абсолютным чемпионом, величайшим убийцей из всех. Что это ему даст, я не знаю с уверенностью — может быть, бессмертие в расовой памяти, вечное захоронение в пантеоне его племени…

— Ну? — спросил Плотоядец.

— Да?

— Теперь книга говорит с вами. Так и знал. Он называл мое волшебство чертовыми глупостями, и он же им сам занимался. А меня он там не упоминает? Вы уверены, что он не упоминает меня?

— Пока нет. Может быть, немного дальше.

Но на этой отвратительной планете он попался вместе со мной. Он отгорожен, как и я, от других миров, где бы он мог разыскивать, вызывать на битву и уничтожать самые могучие формы жизни, о каких сумеет пронюхать — к вечной славе его расы. Следовательно, я уверен, что мне удалось обнаружить в его психике великого воина растущее постепенно отчаяние, и я с определенностью чувствую, что когда настанет время, и вся надежда на иные миры исчезнет, он включит меня последним пунктом в список своих побед, хотя видит бог, убийство меня сделает ему мало чести, ибо я безнадежно проигрываю ему в силе. Косвенным образом я сделал все что мог, чтобы различными тонкими способами произвести на него впечатление, что окажусь хилым и немощным противником. В моей слабости, я думал, кроется моя единственная надежда. Но теперь я знаю, что я ошибся. Я вижу, как в нем растут безумство и отчаяние. Если это будет продолжаться, я знаю, однажды он меня убьет. В то время, когда безумие услужливо раздует меня до размеров достойного его бойца, он меня получит. Какая выгода ему будет в том, я не знаю. Казалось бы мало смысла убивать, когда другие члены его расы не в состоянии об этом узнать. Но у меня каким-то образом создалось впечатление, не знаю, откуда, что даже в теперешней его ситуации затерянного в звездных просторах, убийство станет известно и отпраздновано его расой. Это далеко за пределами моего понимания, и я оставил даже попытки это понять. Вот он сидит за столом напротив от меня, когда я пишу, и я вижу как он оценивает меня, вполне, конечно, будучи осведомлен, что я — не достойный предмет для его ритуального убиения, но продолжая пытаться вбить в себя веру в противное. Когда-нибудь это ему удастся и это будет тот самый день. Но я побью его одной рукой. У меня есть туз в рукаве. Он не знает, что во мне кроется смерть, которой осталось теперь лишь краткое время, чтобы произойти. Я созрею для смерти раньше, чем он будет готов для убийства. И так как он сентиментальный слюнтяй — все убийцы сентиментальные слюнтяи — я уговорю его убить меня в виде священной службы, для отправления которой я обращусь к нему в величайшей нужде, как к единственному, кто способен выполнить это деяние последнего утешения. Таким образом я исполню две вещи: я воспользуюсь им, чтобы оборвать последнюю агонию, которая, как я знаю, должна наступить, и отниму у него его последнее убийство, так как убийство, сделанное из милости, не считается. Он не сможет справить победу надо мной. Скорее я справлю над ним победу. И когда он милостиво убьет меня, я и дальше буду смеяться ему в лицо. Ибо в смехе — последняя победа. В убийстве — для него, в схеме — для меня. Таковы мерки наших отношений.

Хортон поднял голову и сидел в ошеломленном молчании. Этот человек был безумен, сказал он себе. Безумен холодным, застывшим, морозным безумием, которое куда хуже безумия неистового. Не просто безумием мозга, но безумием души.

— Итак, — предположил Плотоядец, — он меня в конце концов помянул.

— Да. Он написал, что ты сентиментальный слюнтяй.

— Звучит не слишком приятно.

— Это слова величайшей приязни, — уверил его Хортон.

— Вы в этом уверены? — переспросил Плотоядец.

— Вполне уверен, — подтвердил Хортон.

— Так значит, Шекспир действительно меня любил.

— Я уверен, что да, — ответил Хортон.

Он вернулся к книге, перелистывая страницы. «Ричард III». «Комедия ошибок». «Укрощение строптивой». «Король Иоанн». «Двенадцатая ночь». «Отелло», «Король Лир», «Гамлет». Все они были здесь. И на полях, на частично чистых страницах, где оканчивались пьесы, змеился неразборчивый почерк.

— Он много с ней говорил, — сказал Плотоядец. — Почти каждую ночь. А иногда и в дождливые дни, когда мы не выходили.

Слева на полях во «Все хорошо, что хорошо кончается», на странице 1038, было нацарапано:

Сегодня пруд воняет хуже, чем когда-либо. Он стал зловонным. Не просто дурно пахнущим, но зловонным. Словно что-то живое, исторгающее из себя зло. Словно в глубине его скрыто что-то непристойное…

В «Короле Лире», на правых полях страницы 1043, надпись гласила:

Я нашел изумруды, вымытые из уступа в миле или около того пониже ручья. Просто лежат, и ждут, чтоб их подобрали. Я набил ими карманы. Не знаю, зачем я побеспокоился это сделать. Вот он я — богач, и это ровно ничего не значит…

В «Макбете», страница 1207, на нижних полях:

В домах что-то есть. Что-то, что следует найти. Загадка, на которую следует ответить. Не знаю, что это такое, но я это чувствую…

В «Перикле», на странице 1381, на нижней половине листа, оставшейся чистой, так как текст там подходил к концу:

Все мы затеряны в необъятности вселенной. Потеряв свой дом, мы лишились места, куда можно пойти, или, что еще хуже, теперь у нас слишком много таких мест. Мы затеряны не только в глубинах нашей вселенной, но и в глубинах наших умов. Когда люди оставались на одной планете, они знали, где они. У них был свой аршин, чтобы мерить, и большой палец, чтобы пробовать погоду. Но теперь, даже когда мы думаем, что знаем, где мы, мы все-таки остаемся затерянными; ведь либо нет тропы, ведущей нас к дому, либо же, во многих случаях, у нас нет дома, который стоил бы времени, затраченного на возвращение. Неважно, где может находится дом — люди сегодня, по крайней мере интеллектуально, — лишенные опоры странники. Хотя мы можем называть «домом» какую-либо планету, хотя остались еще немногие, кто может называть своим домом Землю, такой вещи, как дом, в действительности больше нет. Теперь человеческая раса разбросана среди звезд и продолжает по ним распространяться. Мы как раса нетерпимы к прошлому, а многие из нас и к настоящему; у нас только одно направление — в будущее, и оно уводит нас все дальше от концепции дома. Как раса, мы неизлечимые странники и не хотим ничего, что бы нас связывало, ничего, за что мы могли бы зацепиться — до того дня, который должен когда-нибудь прийти к каждому из нас, когда мы осознаем, что мы не так свободны, как думаем, что мы, скорее, затеряны. Только когда мы пытаемся вспомнить при помощи расовой памяти, где мы были и почему мы были именно там — тогда мы осознаем всю меру нашей затерянности.

На одной планете, или даже в одной солнечной системе мы могли на нее ориентироваться, как на психологический центр вселенной. Ибо тогда у нас была шкала ценностей, ценностей, которые, как мы теперь видим, были ограниченными, но по крайней мере ценностей, дававших нам человеческие рамки, в которых мы передвигались и жили. Теперь же эти рамки разбиты вдребезги, а ценности наши столько раз расщеплялись разными мирами, на которые мы натыкались (ибо каждый новый мир давал нам либо новые ценности, либо же устранял некоторые из старых, из тех, за которые мы цеплялись), что у нас не осталось основы, на которой можно бы было сформировать собственные суждения. У нас теперь нет шкалы, по которой мы могли бы в согласии выстроить наши потери или стремления. Даже бесконечность и верность стали концепциями, различающимися во многих важных отношениях. Некогда мы пользовались наукой, чтобы разобраться в месте, где мы живем, придать ему форму и смысл; теперь мы в замешательстве, ибо узнали так много (хотя лишь немногое из того, что нужно узнать), что уже не можем привести вселенную, как мы знаем ее теперь, к точке зрения человеческой науки. У нас сейчас больше вопросов, чем когда-либо было прежде, и меньше, чем когда-либо, шансов найти ответы. Мы могли быть провинциальны, этого никто не будет отрицать. Но многим из нас, должно быть, уже приходило в головы, что в этой провинциальности мы находили удобство и определенное чувство безопасности. Вся жизнь заключена в окружающей среде, которая куда больше, чем сама жизнь, но имея несколько миллионов лет, любой род жизни в состоянии извлечь из окружающей среды достаточно осведомленности, чтобы сжиться со своим окружением. Но мы, покинув Землю, отвергнув презрительно планету нашего рождения ради более ярких, далеких звезд, непомерно увеличили свое окружение, а этих нескольких миллионов лет у нас нет; в своей спешке мы совсем не оставили себе времени.

Запись кончилась. Хортон закрыл книгу и оттолкнул ее в сторону.

— Ну? — спросил Плотоядец.

— Ничего, — ответил Хортон. — Одни бесконечные заклинания. Я их не понимаю.

14

Хортон лежал у костра, завернувшись в спальный мешок. Никодимус бродил вокруг, собирая дерево для костра, на его темной металлической шкуре плясали красные и голубые отблески языков пламени. Вверху ярко светили незнакомые звезды, а ниже по ручью что-то пронзительно сетовало и рыдало.

Хортон устроился поудобнее, чувствуя подкрадывающийся сон. Он закрыл — не слишком плотно — глаза и принялся ждать.

«Картер Хортон», — сказал Корабль у него в мыслях.

«Да», — откликнулся Хортон.

«Я чувствую разум», — сказал Корабль.

«Плотоядца?» — спросил Никодимус, устраиваясь у огня.

«Нет, не Плотоядца. Плотоядца мы бы узнали, он нам уже встречался. Устройство его разума не исключительно, он не слишком отличается от нашего. А этот отличается. Сильнее нашего и острее, проницательней, и в чем-то очень иной, хотя смутный и неопределенный. Словно это разум, пытающийся спрятаться и уйти от внимания.»

«Близко?» — спросил Хортон.

«Близко. Где-то рядом с вами».

«Здесь ничего нет, — возразил Хортон. — Поселение заброшено. Мы за весь день ничего не увидели.»

«Если оно прячется, вы и не должны были его увидеть. Вам нужно оставаться настороже».

«Может быть, пруд, — предположил Хортон. — В пруду может что-то жить. Плотоядец, по-видимому, так и считает. Он считает, что оно поедает мясо, которое он бросает в пруд.»

«Может быть, — согласился Корабль. — Мы, кажется, припоминаем, что Плотоядец говорил, будто пруд не из настоящей воды, а больше похож на суп. Вы не подходили близко к нему?»

«Он воняет, — ответил Хортон. — Близко не подойдешь.»

«Мы не можем точно указать местонахождение этого разума, — сказал Корабль, — не считая того, что он находится где-то в ваших местах. Может быть, прячется. Не слишком далеко. Не рискуйте. Вы взяли оружие?»

«Конечно, взяли», — подтвердил Никодимус.

«Это хорошо, — сказал Корабль. — Будьте настороже».

«Хорошо, — согласился Хортон. — Спокойной ночи, Корабль».

«Еще нет, — не согласился Корабль. — Есть еще одно. Когда вы читали книгу, мы пытались следовать за вами, но разобрали не все из того, что вы прочли. Этот Шекспир — друг Плотоядца, а не древний драматург — что о нем скажете?»

«Он человек, — ответил Хортон. — В этом не может быть никакого сомнения. По крайней мере, череп у него человеческий и почерк его похож на подлинный человеческий почерк. Но в нем сидело безумие. Может быть, его породила болезнь — опухоль мозга, более, чем вероятно. Он писал о „замедлителе“, ингибиторе рака, я полагаю; но по его словам, ингибитор кончался, и он знал, что когда он выйдет совсем, он умрет в страшных болях. Поэтому он и обманул Плотоядца, заставив, того убить его и смеясь над ним в то же время».

«Смеясь?»

«Он все время смеялся над Плотоядцем. И давал ему понять, что он смеется над ним. Плотоядец часто говорил об этом. Это глубоко его задевает и давит на его мысли. Я сначала подумал, что у этого Шекспира был комплекс превосходства, требующий, чтоб он каким-то образом, не подвергая себя опасности, в то же время непрерывно подкармливал свое „эго“. Один из способов это делать — начать потихоньку смеяться над другими, вынашивая выдумку о надуманном и иллюзорном превосходстве. Это, говорю, я подумал сначала. Теперь я думаю, что этот человек был безумен. Он подозревал Плотоядца. Он думал, что Плотоядец собирается его убить. Был убежден, что Плотоядец в конце концов прикончит его…»

«А Плотоядец? Что вы думаете?»

«С ним все в порядке, — сказал Хортон. — В нем большого вреда нет».

«Никодимус, а ты что думаешь?»

«Я согласен с Картером. Он не представляет для нас угрозы. Я вам собирался сказать — мы нашли залежи изумрудов».

«Мы знаем, — сказал Корабль. — Это взято на заметку. Хотя мы и подозреваем, что из этого ничего не выйдет. Изумрудные залежи нас теперь не касаются. Хотя, раз уж так вышло, может быть и не повредит набрать их ведерко. Неизвестно. Может они где-то, когда-то и пригодятся».

«Мы это сделаем», — пообещал Никодимус.

«А теперь, — сказал Корабль, — спокойной ночи, Картер Хортон. Никодимус, а ты присматривай хорошенько, пока он спит».

«Я так и собирался», — согласился Никодимус.

«Спокойной ночи, Корабль», — сказал Хортон.

15

Никодимус, встряхнул Хортона, разбудил его.

— У нас посетитель.

Хортон выпростался из спального мешка. Ему пришлось протереть заспанные глаза, чтобы поверить тому, что он видит. В шаге-другом от него, рядом с костром стояла женщина. На ней были желтые шорты и белые сапожки, достигавшие середины икр. Больше не было ничего. На одной из обнаженных грудей была вытатуирована роза глубокого красного цвета. Росту она была высокого и вид имела гибкий и стройный. Талию ее стягивал ремень, на коем держался странноватого вида пистолет. На одном плече висел рюкзак.

— Она пришла снизу по тропе, — сказал Никодимус.

Солнце еще не взошло, но уже различался первый свет зари. Утро стояло мягкое, влажное и какое-то тонкое.

— Вы пришли по тропе, — промямлил Хортон, все еще не совсем проснувшийся. — Это значит, вы пришли через тоннель?

Она захлопала руками от удовольствия.

— Как чудесно, — произнесла она.

— Вы так хорошо говорите на старом языке. Как приятно найти вас двоих. Я изучала вашу речь, но до сих пор у меня не было шанса попрактиковаться. Я подозреваю теперь, что произношение, которому нас учили, отчасти было утрачено за эти годы. Я была поражена, а также и обрадована, когда робот заговорил на нем, но я и надеяться не могла, что найду других…

— Странно получается, что она говорит, — сказал Никодимус.

— Плотоядец говорит так же, а он узнал язык Шекспира…

— Шекспир, — произнесла женщина.

— Шекспир ведь был древним…

Никодимус ткнул большим пальцем в череп.

— Можете любить и жаловать, — сказал он. — Шекспир, или то что от него осталось.

Та посмотрела в направлении, указанном его большим пальцем. И снова захлопала в ладоши.

— Как очаровательно по-варварски.

— Да, не так ли? — согласился Хортон.

Лицо у нее было тонкое до костистости, но с печалью аристократизма. Серебристые волосы зачесаны назад и собраны в небольшой узел на затылке. Это еще более подчеркивало костистость лица. Глаза ее были пронзительно-голубого цвета, а губы тонкие, бесцветные и без следа улыбки. Хортон обнаружил, что размышляет — возможна ли у нее вообще улыбка.

— Вы путешествуете в странной компании, — обратилась она к Хортону. Хортон оглянулся. Из дверей показался Плотоядец. Он выглядел, как неприбранная постель. Он потянулся, высоко воздев руки над головой. Он зевнул, и клыки его заблестели во всей их красе.

— Я приготовлю завтрак, — сказал Никодимус.

— Вы голодны, мадам?

— Зверски, — ответила она.

— У нас есть мясо, — сообщил Плотоядец, — хотя и не свежеубитое. Я спешу приветствовать вас в нашем маленьком лагере. Я Плотоядец.

— Но ведь плотоядец — это название, — возразила та.

— Это определение, а не имя.

— Он плотоядец и тем гордится, — сказал Хортон.

— Так он себя называет.

— Шекспир так меня назвал, — сказал Плотоядец. — Я ношу иное имя, но это не важно.

— Меня зовут Элейна, — представилась она, — и я рада встрече с вами.

— Меня зовут Хортон, — сказал Хортон.

— Картер Хортон. Вы можете называть меня любым из этих имен, или обоими сразу.

Он выкарабкался из спального мешка и встал на ноги.

— Плотоядец сказал «мясо», — произнесла Элейна. — Не говорил ли он о живой плоти?

— Именно это он и имел в виду, — подтвердил Хортон.

Плотоядец постучал себе в грудь.

— Мясо — это хорошо, — заявил он. — Оно дает кровь и кость. Наливает мускулы.

Элейна вежливо пожала плечами.

— Мясо — это все, что у вас есть?

— Мы можем организовать еще что-нибудь, — предложил Хортон. — Пищу, которую мы привезли с собой. В основном дегидратированную. Не лучшего вкуса.

— О, черт с ним, — заявила она. — Я буду есть с вами мясо. Меня удерживал от этого все эти годы всего лишь предрассудок.

Никодимус, ушедший в домик Шекспира, теперь появился наружу. В одной руке он держал нож, а в другой ломоть мяса. Он отрезал большой кусок и протянул его Плотоядцу. Плотоядец уселся на пятки и принялся терзать мясо, по его рылу потекла кровь.

Хортон заметил на лице Элейны выражение ужаса.

— Для себя мы его приготовим, — сказал он. Он прошел к груде дерева для костра и уселся, похлопав по месту возле себя.

— Присоединяйтесь ко мне, — предложил он.

— Кухарить будет Никодимус. Это займет время.

Никодимусу он сказал:

— Приготовь ей получше. Свое я приму хоть недожаренным.

— Я сначала сделаю ей, — согласился Никодимус.

Поколебавшись, она приблизилась к куче дров и уселась рядом с Хортоном.

— Это, — заявила она, — самая странная ситуация, в которую мне приходилось попадать. Человек и его робот разговаривают на старом языке. И плотоядец, который тоже хорошо говорит, и человеческий череп, прибитый над дверью. Вы двое, должно быть, с совсем глухой планеты.

— Нет, — ответил Хортон. — Мы явились прямо с Земли.

— Но этого не может быть, — сказала Элейна. — Теперь никто не приходит прямо с Земли. И сомневаюсь, что даже там говорят на старом языке.

— Но мы оттуда. Мы покинули Землю в году…

— Никто не покидал Земли уже больше тысячи лет, — сказала она. — У Земли теперь нет базы для дальних путешествий. Послушайте, с какой скоростью вы двигались?

— Почти со скоростью света. С небольшими остановками там и тут.

— А вы? Вы вероятно, спали?

— Конечно. Я был погружен в сон.

— Почти со скоростью света, — повторила она, — невозможно подсчитать. Я знаю, что раньше были способы исчисления, математические формулы, но они в лучшем случае были грубыми приближениями и человеческая раса не путешествовала со скоростью света достаточный промежуток времени, чтобы достигнуть сколько-нибудь истинной оценки эффекта замедления времени. Были отправлены всего несколько кораблей, летевших со скоростью света или чуть менее, и вернулись из них немногие. А прежде, чем они вернулись, появились системы получше для дальних путешествий, и в то же время Старая Земля обрушилась в ужасную экономическую катастрофу, и в военную ситуацию — не в одну всепоглощающую войну, но во много средних и мелких войн — и в процессе этого земная цивилизация оказалась фактически уничтожена. Старая Земля и по сей час на том же месте. Может быть, оставшееся на ней население уже опять выкарабкивается. Никто этого, по-видимому, не знает, да никто по-настоящему и не интересуется; никто никогда не возвращался на Старую Землю. Я вижу, вы ничего этого не знаете.

Хортон покачал головой.

— Ничего.

— Это означает, что вы были на одном из ранних световых кораблей.

— Одном из первых, — подтвердил Хортон. — В 2455. Или около того. Может быть, в начале двадцать шестого столетия. Я как следует не знаю. Нас погрузили в анабиоз, а потом последовала задержка.

— Вас держали в резерве.

— Пожалуй, можно и так назвать.

— Мы не абсолютно уверены, — сказала она, — но мы думаем, что сейчас идет 4784 год. Настоящей уверенности нет. Вся история каким-то образом оказалась изгажена. То есть — человеческая история. Есть масса иных историй помимо истории Земли. Были смутные времена. Была эпоха ухода в космос. Когда-то была разумная причина уходить в космос, никто не в силах был дальше оставаться на Земле. Не требовалось великих аналитических способностей, чтобы понять, что происходит с Землей. Никто не хотел попасться в развал. В течение огромного множества лет велось не слишком-то много записей. Те, которые существуют, могут оказаться ошибочными; а иные затерялись. Как вы можете себе представить, человеческая раса претерпевала кризис за кризисом. А некоторые сохранились, а затем пали по той или иной причине, или не смогли восстановить контакт с другими колониями, так что были сочтены потерянными. Некоторые и до сир пор потеряны — потеряны или погибли. Люди уходят в космос во всех направлениях — большинство из них без каких-либо действительных планов, но надеясь в то же время, что они найдут планету, где бы смогли поселиться. Они уходят не только в пространство, но и во время, а фактор времени никому не ясен. И до сих пор не ясен. При таких условиях легко на столетие-другое продвинуться или столетие-другое потерять. Так что не просите присягать на том, который нынче год. И история. Это еще хуже. У нас нет истории; у нас есть легенда. Часть легенды, вероятно, является историей, но мы не знаем, что история, а что нет.

— А вы пришли сюда по тоннелю?

— Да. Я член команды, занятой картированием тоннелей.

Хортон поглядел на Никодимуса, сгорбившегося у огня и наблюдавшего за готовящимися бифштексами.

— Ты ей сказал? — спросил Хортон.

— У меня не было случая, — ответил Никодимус. — Она не дала мне такой возможности. Она была так возбуждена, узнавши, что я говорю, как она выразилась, на «старом языке».

— Чего он мне не сказал? — осведомилась Элейна.

— Тоннель закрыт. Он не работает.

— Но он ведь привел меня сюда.

— Сюда он вас привел. Но обратно не выведет. Он выведен. Он вышел из строя. Работает только в одном направлении.

— Но это невозможно. Есть ведь панели управления.

— Про панель управления я знаю, — проворчал Никодимус. — Я над ней работал. Пытался починить.

— И как успехи?

— Не особенно хорошо, — признался Никодимус.

— Все мы в ловушке, — заявил Плотоядец, — если только этот чертов тоннель невозможно исправить.

— Может быть, я могу помочь, — сказала Элейна.

— Коли сможете, — сказал Плотоядец, — так призываю вас сделать все, что в ваших силах. Питал я надежду, что, коли тоннель не будет починен, так я смогу соединиться с Хортоном и роботом на корабле, однако теперь надежда эта иссякла и похоже, что так не будет. Этот сон, о котором вы говорили, это усыпление пугает меня. Нет у меня желания быть замороженным.

— Мы об этом уже беспокоились, — признался ему Хортон

— Никодимус разбирается в замораживании. У него есть трансмог техника по анабиозу. Но он знает только, как замораживать людей. С тобой может оказаться совсем другое дело — у тебя другая химия тела.

— Так с этим покончено, — посетовал Плотоядец.

— Итак, тоннель должен быть исправлен.

— А вы не кажетесь слишком обеспокоенной, — обратился Хортон к Элейне.

— О, я, пожалуй, я обеспокоена, — призналась она. — Но люди моего народа не сетуют на судьбу. Мы принимаем жизнь, как она есть. Хорошее и дурное. Мы знаем, что и то и другое неизбежно.

Плотоядец, покончив с едой, поднялся, потирая руками окровавленное рыло.

— Теперь я иду охотиться, — объявил он. — Принесу свежее мясо.

— Подожди, пока мы поедим, — предложил Хортон. — И я пойду с тобой.

— Лучше не стоит, — возразил Плотоядец. — Вы распугаете дичь.

Он пошел было прочь, затем повернулся.

— Одно вы могли бы сделать, — сказал он. — Вы можете бросить старое мясо в пруд. Но зажмите при этом нос.

— Уж как-нибудь справлюсь, — сказал Хортон.

— Отменно, — заявил Плотоядец и ушел вперевалку, направляясь к востоку по тропе, ведущей к заброшенному поселению.

— Как вы с ним повстречались? — спросила Элейна. — И кто он такой, собственно?

— Он ожидал нас, когда мы приземлились, — ответил Хортон. — Кто он такой, мы не знаем. Он говорит, что попался здесь вместе с Шекспиром…

— Шекспир, судя по его черепу, человек.

— Да, но о нем нам известно немногим больше, чем о Плотоядце. Хотя возможно, мы сможем узнать побольше. У него был томик с полным собранием Шекспира и он исписал по полям всю книгу. Каждый клочок, где только оставалась чистая бумага.

— Вы что-нибудь из этого прочитали?

— Кое-что. Осталось еще много.

— Мясо готово, — сказал Никодимус. — Тарелка только одна и только один столовый набор. Вы не возражаете, Картер, если я отдам его леди?

— Отнюдь не возражаю, — ответил Хортон. — Я и руками управлюсь.

— Ну, так отлично, — сказал Никодимус. — Я отправляюсь к тоннелю.

— Как только я поем, — сказала Элейна, — я спущусь посмотреть, как ты управляешься.

— Хотел бы я, чтоб вы пришли, — заявил робот. — Я там головы от хвоста не отличу.

— Это довольно просто, — сказала Элейна. — Две панели, одна поменьше другой. Та, что меньше, управляет щитом на большой панели, панели управления.

— Там нет двух панелей, — сообщил Никодимус.

— Должны быть.

— Но там их нет. Есть только та, на которой силовой щит.

— Тогда значит, — подытожила Элейна, — что это не просто неисправность. Кто-то запер тоннель.

— Это мне приходило в голову, — сказал Хортон. — Закрытый мир. Но зачем понадобилось закрывать?

— Надеюсь, — проворчал Никодимус, — мы этого не узнаем. — Он взял сумку с инструментами и ушел.

— Э, да это вкусно, — воскликнула Элейна. Она стерла жир с губ. — Мой народ не ест плоти. Хотя нам известны такие, кто ее ест, и мы презираем их за это, как признак варварства.

— Мы здесь все варвары, — коротко сказал Хортон.

— А что это был за разговор об анабиозе для Плотоядца?

— Плотоядец ненавидит эту планету. Он хочет ее покинуть. Поэтому-то он так отчаянно желает починки тоннеля. Если тоннель не откроется, он хотел бы отбыть с нами.

— Отбыть с вами? Ах, да, у вас же корабль. Или нет?

— Да. Стоит на равнине.

— Где бы это ни было.

— Всего в нескольких милях отсюда.

— Так вы отсюда отбудете? Могу я спросить, куда вы направляетесь?

— Черт меня побери, если я знаю, — сказал Хортон. — Это под ведомством Корабля. Корабль говорит, что мы можем вернуться на Землю. По-видимому, мы отсутствовали слишком долго. Корабль говорит, что мы будем пережитком, если вернемся обратно. Что нашего возвращения не хотят, что мы привели бы их в затруднение. А из того, что вы мне сказали, я делаю вывод, что возвращение бессмысленно.

— Корабль, — повторила Элейна. — Вы говорите так, словно корабль — личность.

— Ну, в некотором роде, так оно и есть.

— Это смехотворно. Я в состоянии понять, как, за долгий промежуток времени, у вас развилось чувство привязанности к нему. Мужчины всегда персонифицируют свои машины, оружие и инструменты, но…

— Черт побери, — перебил ее Хортон. — Вы не поняли. Корабль — действительно личность. Собственно, три личности. Три человеческих мозга…

Она протянула вымазанную жиром руку и ухватила его за локоть.

— Повторите это еще раз, — попросила она. — И помедленнее.

— Три мозга, — повторил Хортон. — Три мозга трех различных людей. Присоединены к кораблю. Теоретически…

Элейна отпустила его руку.

— Черт возьми, да их было множество. Не знаю сколько.

— Я раньше говорила о легендах, — сказала Элейна. — Что невозможно отличить легенду от истории. Нельзя быть уверенным. И это была одна из легенд — корабли, которые были отчасти людьми, отчасти машинами.

— Тут нет ничего удивительного, — сказал ей Хортон. — О да, я полагаю, это удивительно — само по себе. Но это связано с нашей технологией — смешение биологического и технологического. Это вполне лежит в царстве возможного. В технологической атмосфере наших дней это было приемлемо.

— Легенда становится жизнью, — произнесла она.

— Я себя чувствую забавно, получив ярлык легенды.

— Ну, легенда — не совсем вы сами, — возразила она, — но скорее вся история. Нам это кажется невероятным, одной из тех вещей, в которые невозможно окончательно поверить.

— Однако вы говорили, что нашлись способы получше.

— Разные способы, — подтвердила она. — Сверхсветовые корабли, основанные на новых принципах. Но расскажите мне о себе. Вы, конечно, не единственный человек на корабле. Ведь не стали бы посылать корабль всего с одним человеком на борту.

— Были еще трое, но они мертвы. Несчастный случай, как мне сказали.

— Сказали? Вы сами не знаете?

— Я же был в анабиозе, — ответил он.

— В таком случае, если мы не сможем починить тоннель, на борту есть место.

— Для вас, — подтвердил Хортон. — Для Плотоядца, я полагаю, тоже, если мы встанем перед выбором, взять его или оставить. Однако не вижу, почему бы вам не сказать, что мы с ним чувствуем себя не в своей тарелке. Да и остается проблема с его химизмом.

— Не знаю, — сказала Элейна. — Если больше ничего не останется, то, пожалуй, я предпочла бы отправиться с вами, нежели чем остаться здесь навсегда. Планета выглядит не слишком очаровательной.

— У меня тоже такое чувство, — согласился Хортон.

— Но это означало бы — бросить мою работу. Вы, должно быть, удивляетесь, почему я пришла через тоннель.

— У меня не было времени об этом спросить. Вы сказали, что составляете карту. В конце концов, это касается только вас.

Она засмеялась.

— Тут нет ничего секретного. Ничего загадочного. Нас целая команда, и мы составляем карты тоннелей — или, вернее, пытаемся это делать.

— Но Плотоядец говорил, что тоннели действуют случайным образом.

— Это потому, что он про них ничего не знает. Ими, вероятно, пользуется множество неосведомленных созданий и, конечно, для них тоннели неупорядочены. Робот сказал, что здесь всего один бокс?

— Верно, — подтвердил Хортон. — Всего один продолговатый бокс. Он выглядит, как панель управления. Он чем-то прикрыт. Никодимус считает, что покрытие может быть силовым щитом.

— Обыкновенно их два, — пояснила она. — Чтобы избрать цель назначения, используется первый бокс. Для этого необходимо поместить три пальца в три отверстия и нажать пусковые курки. Это заставит ваше так называемое силовое поле исчезнуть с панели выбора. Затем вы нажимаете целевую кнопку. Вынимаете пальцы из первого бокса и защитный щит вновь появляется на панели. Чтобы добраться до панели выбора, необходимо задействовать первый бокс. После того, как вы выбрали место назначения, вы проходите через тоннель.

— Но откуда вы узнаете, куда вы попадете? Если ли на панели какие-либо символы, говорящие вам, какую кнопку следует нажать?

— В этом весь фокус, — ответила Элейна. — Никаких символов нет, и куда вы попадете, вам неизвестно. Я полагаю, строители тоннелей имели какой-то способ узнать, куда попадают. Возможно, у них и была система, позволявшая выбрать правильное место назначения, но если и так, мы не смогли ее выяснить.

— Значит, вы нажимаете кнопки вслепую.

— Мысль у нас та, — сказала она, — что, хотя тоннелей много и у каждого тоннеля много пунктов назначения, ни тоннели, ни эти пункты не могут быть бесконечными. Если пропутешествовать достаточное время, один из тоннелей по необходимости принесет вас в место, где вы уже были прежде, и если вы будете вести точные записи, какие именно кнопки вы нажали на каждой панели каждого из тоннелей, которые вы миновали, и если достаточное количество людей будет это делать, каждый раз оставляя записки-сообщения на каждой панели прежде, чем пройти очередной тоннель, чтобы, если кто-то из партнеров по группе пройдет тем же путем…

Я это плохо объясняю, но теперь вы можете видеть, как, после многих проб и ошибок, в некоторых случаях может быть установлена связь между тоннелями и панелями.

Хортон, казалось, сомневался.

— По-моему, это дело долгое. Вы уже когда-нибудь возвращались в место, где бы уже побывали?

— Пока нет, — ответила она.

— А сколько вас там? В команде, я имею в виду.

— Я не уверена. Все время прибавлялись новые члены. Их вербовали и зачисляли в команду. Это дело своего рода патриотическое. Конечно, в той степени, в какой любого из нас можно назвать патриотом. Это слово, я уверена, означает не то же самое, что когда-то.

— Как вы доставляете собранные сведения на базу? В штаб? Туда куда вы должны ее донести? То есть вы собираете какую-либо информацию.

— Вы, по-видимому, не понимаете, — ответила Элейна. — Некоторые из нас — возможно, многие из нас — никогда не вернутся, с информацией или без нее. Мы знаем, когда беремся за эту работу, что можем быть списаны в расход.

— Звучит так, словно вам и особого дела нет.

— О, дело нам до этого есть, еще бы. По крайней мере, мне есть. Но работа это важная. Разве не видите, как она важна? Попасть в исследователи почетно. Не каждый может уйти. Существуют требования, с которыми сталкивается каждый из нас, прежде, чем будет принят.

— Словно вам ни черта не нужно возвращаться домой.

— Не так, — возразила Элейна. — Это придает чувство собственной ценности, достаточно сильное, чтобы поддержать вас где угодно, в какую бы ситуацию вы не угодили. Не нужно быть дома, чтобы быть собой. Достаточно просто иметь свое «я». Не полагаясь на какое-то особое окружение или связи. Вы понимаете?

— Пожалуй, я чуточку улавливаю.

— Если мы сможем разобрать карту тоннелей, если мы сможем установить связь между разными тоннелями, тогда ими можно будет пользоваться осмысленно. А не просто уходить в них вслепую, как нам приходится уходить сейчас.

— Но Плотоядец же ими пользовался. И Шекспир тоже. Вы говорите, что необходимо выбрать место назначения, даже если неизвестно, каким оно будет.

— Тоннелями можно пользоваться и не выбирая места назначения. Можно, за исключением тоннеля на этой планете, просто войти в тоннель и отправиться туда, куда он перенесет. При таких условиях тоннели и в самом деле не упорядочены. Мы предпологаем, что если цель не избирается, вступает в действие рассчитанная случайность — некая разновидность предустановленной случайности. При таком использовании, в тоннель не смогут войти трое подряд — а может быть, и сто подряд, — так, чтобы попасть в одно место. Мы полагаем, что это было предумышленное средство, предназначенное, чтобы пресечь использование тоннелей теми, у кого нет полномочий.

— А строители тоннелей?

Элейна покачала головой.

— Никто не знает. Кто они были, или откуда пришли, или как сконструированы тоннели. Ни намека на принципы, лежащие в их основе. Некоторые считают, что строители все еще живут где-то в галактике и что часть тоннелей может еще ими использоваться. То, что мы здесь имеем, может быть лишь заброшенным участком системы тоннелей, частью старинной транспортной системы, оказавшейся теперь без надобности. Словно заброшенная дорога, которой больше не пользуются, потому что она ведет в места, куда никто теперь не хочет ходить, места, весь смысл идти в которые давно потерян.

— И нет никаких указаний на то, что за создания были эти строители?

— Их немного, — ответила она. — Мы знаем, что у них должны были быть какие-то руки. Руки, по крайней мере с тремя пальцами, или с какого-то рода манипулятивными органами, эквивалентными по крайней мере трем пальцам. Это им было необходимо, чтобы работать с панелями.

— Больше ничего?

— Это все, — сказала Элейна. — Я находила изображения. Рисунки, резьбу, гравюры. В старых домах, на стенах, глиняных изделиях. Изображаются много разных форм жизни, но по крайней мере одна определенная форма жизни всегда присутствует.

— Обождите минутку, — сказал Хортон. Он встал с кучи дров и прошел в домик Шекспира, вернулся с бутылкой, найденной им предыдущим днем. Он протянул бутылку Элейне.

— Вроде этого? — спросил он.

Та медленно повертела бутылку, потом остановилась и ткнула в нее пальцем.

— Вот это, — сказала она.

Ее палец указывал на создание, стоявшее в сосуде.

— Оно здесь плохо исполнено, — сказала Элейна. — И изображено под иным углом. На других изображениях видна большая часть тела, больше деталей. Вот эти штучки, торчащие у него из головы…

— Они выглядят, как антенны, которые земные люди в старые дни употребляли, чтобы ловить сигналы для телевизионных устройств, — сказал Хортон. — Или же они могут изображать корону.

— Это антенны, — сказала Элейна. — Биологические антенны, я уверена. Может быть, какие-либо органы чувств. Голова здесь выглядит как простой шарик. И все, которые я видела, были такими. Ни глаз, ни ушей, ни рта, ни носа. Может быть, антенны давали им весь объем чувственной информации, который им был сколько-нибудь нужен. Может быть, их головы и были просто шарами, подпорками для антенны. И хвост. Вы здесь не можете разобрать, но хвост пушистый. Остальная часть тела, или то, что я смогла из нее разобрать на других виденных мной изображениях, всегда неясна по части деталей — нечто вроде тела вообще. Конечно, мы не можем быть уверены, что они действительно так выглядели. Все это может оказаться не более, чем символом.

— Исполнение довольно жалкое, — заметил Хортон. — Грубое и примитивное. Не думаете ли вы, что народ, способный сконструировать тоннели, мог получше нарисовать себя?

— Я об этом тоже думала, — ответила Элейна. — Может быть, рисовали не они. Может быть, у них совсем не было чувства прекрасного. Может быть, исполняли эти предметы другие народы, посторонние. Может быть, и рисовали они не по настоящим знаниям, а по мифам. Может быть, миф о строителях тоннелей сохранился везде по большей части галактики, и его в общих чертах разделяют множество различных народов, много разных расовых памятей, продолжающихся столетиями.

16

Вонь пруда была ужасающей, но когда Хортон приблизился, она, казалась, уменьшилась. Первый ее слабый вдох был хуже, чем здесь, у самого края воды. Может быть, сказал он себе, это пахнет хуже, когда начинает разрежаться и рассеиваться. Здесь, где испарения гуще, зловоние сдерживается и смазывается другими составляющими, которые его уравновешивают.

Пруд, как он видел, был несколько больше, чем показался ему, когда он впервые его увидел от разрушенного поселения. Он лежал покойно, без ряби. Береговая линия была чиста; никакой поросли, камышей или иной растительности к ней не прибилась. Не считая нескольких ручейков песка, принесенного сверху стекающей водой, берег состоял из гранита. Пруд, очевидно, размещался в чашеобразной полости в скальной основе. И вода, так же, как берег была чиста. На ней не было пены, как того можно было бы ждать и вообще никакая жизнь, не могла существовать в пруду. Но несмотря на свою чистоту, он не был прозрачным. Он словно заключал в себе угрюмую черноту. Он не был ни синим, ни зеленым — он был почти черным.

Хортон стоял на каменном берегу, держа в руке остатки мяса. Вокруг пруда, его чаши ощущалась некая хмурость, располагающая к меланхолии, если не к настоящему страху. Это удручающее место, сказал он себе, но оно не совсем лишено очарования. Это место такого рода, где человек съеживается и ему в голову приходят болезненные мысли — болезненные и романтические. Живописец, возможно, мог бы воспользоваться им, как моделью, чтобы написать холст с видом одинокого озера, ухватив в его расположении чувство одинокой потерянности и отрыва от реальности.

«Мы все затеряны.» Так написал Шекспир в этом длинном отрывке в конце «Перикла». Он писал всего лишь в иносказательном смысле, но здесь, меньше, чем в миле от того места, где он писал этот отрывок при мерцающем огоньке самодельной свечи, находилась та самая затерянность, о которой он писал. Он писал хорошо, этот странный человек из какого-то иного мира, подумал Хортон, потому что теперь казалось, что затеряны все. Уж конечно, Корабль и Никодимус и он сам были затеряны в необозримости без возврата, а из того, что сказала ему Элейна там, у костра, остальное человечество затерялось тоже. Может быть, единственными, кто не затерялся, были те люди, та горстка людей, кто еще остался на Земле. Как бы жалка не была Земля в нынешние дни, она по-прежнему оставалась для них домом.

Хотя, если вернуться к этой мысли, Элейна и другие исследователи тоннелей, может быть, и не были затеряны в том же смысле, как все другие. Затеряны, может быть, в том смысле, что они не знали, куда они направляются или что за планету найдут, но определенно не затеряны в смысле том, что им никогда и не понадобится знать, где они находятся. Самодостаточные до такой степени, что не нуждались в других людях, не нуждались в дружеских чувствах, странные люди, переросшие нужду в доме. И не это ли, спросил он себя, есть способ победить одиночества — перестать нуждаться в доме?

Он подошел поближе к краю воды и зашвырнул мясо подальше. Оно упало со всплеском и тотчас же полностью исчезло, словно пруд принял его, потянулся и схватил его, и всосал его в себя. От всплеска побежали концентрические круги, но берега они не достигли. Рябь быстро затухла. Пробежав немного, волны уменьшались и исчезли; пруд возвратился к безмятежному спокойствию, к своей безликой глади. Словно, сказал себе Хортон, пруд ценил свое спокойствие и не выносил помех.

А теперь, подумал он, пора уходить. Он сделал то, зачем сюда пришел, и пора уходить. Но он не уходил; он остался. Словно было здесь что-то, говорившее ему, чтобы он не уходил, словно, по какой-то причине, он должен был немного помедлить, как человек, продлевающий время у постели умирающего друга, который и хочет уйти, чувствуя себя неловко перед лицом наступающей смерти, но все-таки остающийся из-за ощущения, что на старую дружбу была бы наброшена тень, если бы он ушел очень скоро.

Он стоял и осматривался вокруг. Слева маячил гребень, на котором располагалось заброшенное поселение. Дома были скрыты за деревьями. Прямо впереди маячило вроде бы болото, а справа конический холм — курган — которого он до сих пор не замечал и который, очевидно, не просматривался отчетливо от хребта с поселением.

Холм поднимался, рассудил Хортон, на пару сотен футов над поверхностью пруда. Симметричный, он выглядел правильным конусом, равномерно сужающимся к острой верхушке. Было в его облике что-то от конуса вулканического шлака, но Хортон знал, что дело не в этом. Не считая того, что холм, конечно, мог и не быть конусом, Хортон не мог подобрать никакой причины для своего немедленного отказа от вулканического объяснения. Тут и там на холме росли одинокие деревья, но в остальном он был лишен всякой растительности, кроме напоминающей траву поросли, покрывавшей его. Никакой геологический фактор, сказал себе Хортон, не был заметен и не приходил сразу на ум, чтобы объяснить такого рода образование.

Он перенес внимание на пруд, вспомнив о том, что говорил Плотоядец, что он состоит не из настоящей воды, а больше похож на суп, для воды слишком густой и плотный.

Спустившись к краю пруда, Хортон присел на корточки и осторожно вытянул палец, чтобы коснуться жидкости. Поверхность словно бы легонько сопротивлялась, как будто у нее было изрядное поверхностное натяжение. Палец внутрь не проникал. Вместо того при легком нажатии поверхность прогнулась вниз под кончиком пальца. Хортон надавил сильнее, и палец прошел. Протолкнув всю руку, он повернул запястье так, что сложенная чашечкой ладонь оказалась наверху. Медленно подняв руку, он увидел, что в ладони у него пригоршня жидкости. Она спокойно лежала в сложенной ладони, не проскальзывая между неплотно сложенных пальцев, как проскальзывала бы вода. Словно вся жидкость была одним куском. Господи боже мой, подумал Хортон, кусок воды!

Хотя теперь он знал, что это не вода. Странно, подумал он, что Шекспир знал не более того, что она похожа на суп. Хотя может быть, и знал. В книге было множество надписей, а он прочитал всего несколько отрывков. Как суп, сказал Плотоядец, но это не напоминало суп. Жидкость оказалась теплее, чем ожидал Хортон, и тяжелее, хотя это, конечно, как рассудить, и жидкость, конечно, должна быть весомой, а взвесить ее у него способа нет. На ощупь она была скользкой. Как ртуть, хотя это и не ртуть, в этом он был уверен. Он повернул руку и дал жидкости стечь. Когда она сбежала, ладонь осталась сухой. Жидкость не смачивала.

Невероятно, сказал себе Хортон. Жидкость, теплее, чем вода, тяжелее, вязче, не смачивающая. Может быть, у Никодимуса есть трансмог — нет, черт с ним. У Никодимуса есть дело, а когда он его сделает, они уберутся отсюда, с этой планеты, уйдут в космос — вероятно, к другим планетам, а может быть и не к планетам вовсе. И если так и выйдет, он останется в анабиозе и не оживет. Эта мысль не испугала Хортона так, как должна бы была испугать.

Сейчас он впервые признался себе в том, что, более, чем вероятно, все время было у него на уме. Эта планета нехороша. Плотоядец так и сказал в первых же своих словах, что планета — нехороша. Не страшна, не опасна, не омерзительна — просто ни черта не стоит. Не того рода место, где бы хотелось остаться.

Хортон попытался проанализировать, почему он так думает, но никаких особых факторов, которые он мог выстроить в ряд и подсчитать, казалось, и не было. Просто предчувствие, бессознательная психологическая реакция. Может быть, все дело было в том, что эта планета слишком походила на Землю — нечто вроде потертой Земли. Он ожидал, что чужая планета будет по-настоящему чужой, а не бледным, неудовлетворительным повторением Земли. Более чем вероятно, другие планеты окажутся более удовлетворительно чуждыми. Надо ему спросить Элейну, сказал себе Хортон, она ведь должна знать. Странно это, подумал он, как она прошла сквозь тоннель и двинулась вверх по тропе. Странно, что на этой планете пересеклись две человеческие жизни — нет, не две, а три, потому что он забыл Шекспира. Отчего-то судьба порылась в своем мешке с сюрпризами и извлекла три человеческих жизни, на очень ограниченном промежутке времени, таком ограниченном, что они встретились друг с другом — или, в случае с Шекспиром, едва не встретились — по крайней мере, что они, все трое, вступили во взаимодействие. Элейна сейчас спустилась с Никодимусом к тоннелю и вскорости он к ним присоединится, но прежде того он, вероятно, должен исследовать конический холм. Хотя как он будет его исследовать, или что это исследование ему даст, Хортон не имел никакого представления. Но отчего-то казалось важным, чтобы он на холм посмотрел. Скорее всего это чувство возникло, сказал он себе, оттого, что холм казался здесь настолько не на своем месте.

Хортон поднялся с корточек и медленно пошел вдоль берега пруда, направляясь к холму. Солнце, наполовину взобравшееся с востока на небо, начало пригревать. Само небо было бледно-голубым, без малейшего намека на облачко. Хортон обнаружил, что размышляет, на что могут быть похожи погодные условия этой планеты. Нужно спросить у Плотоядца. Плотоядец пробыл здесь достаточно, чтобы это узнать.

Хортон обошел пруд и оказался у подножья холма. Подъем был так крут, что ему пришлось взбираться почти на четвереньках, пригнувшись и хватаясь за травянистый покров, чтобы не скатиться вниз.

На полпути вверх он остановился, сердце бешено стучало. Хортон вытянулся на земле во весь рост, вцепившись руками в землю, чтобы не съехать обратно. Он повернул голову, чтобы увидеть пруд. Теперь его поверхность была не черной, а синей. В зеркальной ее черноте отражалась голубизна неба. Хортон так сильно задохнулся от карабканья, что ему показалось, будто холм вместе с ним тяжело дышит — или, может быть, что внутри холма ритмично бьется какое-то огромное сердце.

Все еще тяжело дыша, Хортон вновь поднялся на четвереньки и наконец достиг вершины. Там, на маленькой плоской площадке, увенчивающей холм, он посмотрел вниз, на другую сторону и убедился, что холм действительно был конусом. По всей своей окружности склон подымался под тем же самым углом, как и там, где Хортон только что вскарабкался.

Сидя по-турецки, он посмотрел через пруд туда, где на противоположном гребне виднелось кое-что из строений заброшенного поселения. Он попытался проследить очертание застройки, но это оказалось невозможным из-за сильных зарослей, смазывающих линии. Несколько левее находился домик Шекспира. От костра поднималась тонкая струя дыма. Хортон там никого не заметил. Плотоядец, более, чем вероятно, еще не вернулся со своей охотничьей вылазки. Тоннеля он не различал из-за углубления, в котором тот находился.

Сидя, Хортон механически выдергивал траву. Некоторые травинки выдергивались, к их корням приставала глина. «Глина, — сказал себе Хортон, — забавно». Что бы здесь делать глине? Он вынул карманный нож и, открыв лезвие, вонзил его в почву, выкопав небольшую ямку. Насколько он мог видеть, везде была глина. А что, спросил он себя, если весь этот холм сделан из глины? Нечто вроде чудовищного нарыва, выросшего давно-давно и сохранившегося до сих пор. Хортон вытер лезвие и закрыл нож, сунул его обратно в карман. Интересно было бы, подумал он, если будет время, разобраться в геологии этого места. Только какая разница? На это уйдет уйма времени, а он не собирался оставаться так долго.

Поднявшись на ноги, Хортон начал осторожно спускаться по склону.

У тоннеля он нашел Элейну и Никодимуса. Женщина сидела на валуне и глядела, как Никодимус работает. Тот держал молоток и стамеску и высекал канавку вокруг панели.

— Вы вернулись, — сказала Элейна Хортону. — Что вас так задержало?

— Я кое-что обследовал.

— В городе? Никодимус мне говорил о городе.

— Нет, не в городе, — ответил Хортон, — да и не город вовсе.

Никодимус обернулся, не выпуская молотка со стамеской.

— Я пытаюсь вырубить панель из скалы, — сказал он. — Может быть, мне это удастся. Тогда я смогу добраться до нее сзади и поработать над ней оттуда.

— А что ты будешь делать, — спросил Хортон, — если оборвешь провод?

— Там не должно быть никаких проводов, — ответила Элейна. — ничего даже близко столь примитивного.

— К тому же, — добавил Никодимус, — если я смогу отделить панель, то, может быть, смогу и отколупнуть покрытие.

— Покрытие? Ты же говорил, что это силовое поле.

— Я полагаю, — заметил Хортон, — что второго бокса не оказалось. Того, который открывает покрытие.

— Нет, — подтвердила Элейна, — а это значит, что кто-то вмешался в конструкцию. Кто-то, не желавший, чтобы кто-либо покинул эту планету.

— Вы имеете в виду, что планета закрыта?

— Полагаю, что так, — согласилась она. — Полагаю, что на других тоннелях должен был быть установлен какой-то знак, предупреждающий не пользоваться переключателем, ведущим на эту планету; но если и так, то знаки давно уж исчезли, или, может быть, они есть, но мы не знаем, чего искать.

— Даже если б вы их нашли, — заметил Никодимус, — вы, по всей вероятности, не смогли бы их прочесть.

— Это верно, — согласилась Элейна.

По тропе вразвалку приближался Плотоядец.

— Я вернулся с новым свежим мясом, — объявил он. — Как у вас здесь дела? Удалось ли вам разрешить проблему?

— Нет, — ответил Никодимус, возвращаясь к работе.

— Долгонько это у вас занимает, — заметил Плотоядец.

Никодимус опять повернулся.

— Кыш у меня из-за спины! — бросил он. — Ты меня донимаешь с самого начала. Вы с твоим дружком Шекспиром годами лодырничали, не делая ничего, а теперь ты ждешь, чтобы мы заставили это заработать за час-другой.

— Но у вас есть инструменты, — проскулил Плотоядец. — Инструменты и обучение. У Шекспира ничего этого не было, и у меня тоже нет. Казалось бы, имея инструменты и обучение…

— Плотоядец, — сказал Хортон, — мы ведь не говорили тебе, что сможем что-то сделать. Никодимус сказал, что он попытается. Тебе не давали никаких гарантий. Перестань вести себя так, словно мы нарушили данное тебе обещание. Никто ничего не обещал.

— Может быть, лучше, — предложил Плотоядец, — чтобы мы попробовали какое-нибудь волшебство. Поколдовали все вместе. Мое волшебство, ваше волшебство и ее волшебство, — он указал на Элейну.

— Волшебство не подействует, — коротко сказал Никодимус. — Если оно только вообще существует, волшебство.

— О, волшебство-то существует, — заверил Плотоядец. — Тут нет вопроса. А вы бы так не сказали? — воззвал он к Элейне.

— Я видала волшебство, — ответила та, — или то, что считалось волшебством. Кое-что из этого вроде бы действовало. Не каждый раз, конечно.

— Случайность, — заявил Никодимус.

— Нет, больше, чем случайность, — возразила она.

— Почему бы нам всем попросту не уйти отсюда, — сказал Хортон, — и не предоставить Никодимусу возможность делать то, что он делает. Если только, — добавил он Никодимусу, — тебе не нужна никакая помощь.

— Не нужна, — ответил Никодимус.

— Пойдемте, посмотрим город, — предложила Элейна. — Умираю, хочу его осмотреть.

— В лагере остановимся и возьмем фонарик, — сказал Хортон. У Никодимуса он спросил: — У нас ведь есть фонарик, не так ли?

— Да, — ответил Никодимус. — Вы его найдете в одном из тюков.

— Ты с нами пойдешь? — спросил Хортон Плотоядца.

— С вашего позволенья, нет, — ответил Плотоядец. — Город для меня беспокойное место. Я лучше останусь здесь. Я буду ободрять робота.

— Ты будешь держать пасть на замке, — заявил Никодимус. — Ты ни пикнешь и не шевельнешься. И советов давать не будешь.

— Я так и сделаю, — промолвил смиренный Плотоядец, — ты меня даже не заметишь.

17

«Вся ее жизнь прошла в комитетах, — призналась себе гранд-дама, — и было время, когда она думала об этом теперешнем деле как о разновидности комитета. Просто новый комитет, говорила она себе, пытаясь одолеть страх перед тем, на что она согласилась, пытаясь перевести это на обыденные и понятные (для нее) выражения, чтобы в нем уже негде было угнездиться страху. Хотя, — припомнила она, — страх этот перевешивался иным страхом. И почему так случилось, — спросила она себя, — что мотивом ее оказался страх? В то время, конечно, кроме как в некоторые тайные минуты, она не признавала страха. Она говорила себе и заставляла верить других, что она действует из чистого альтруизма, что она не думает ни о чем ином, кроме блага человечества. Она верила в это, или полагала, что верит, потому, что такой мотив так хорошо укладывался в то, чем она занималась всю жизнь. Она была известна добрыми делами и глубоким состраданием ко всему страждущему человечеству, и так легко было считать, будто приверженность ее благу народа Земли просто оказалась перенесена на это последнее самопожертвование.

Хотя насколько она могла припомнить, она никогда не думала об этом, как о жертве. Она охотно предоставляла другим так думать, — вспоминала она, — и по временам даже ободряла их в этой мысли. Ибо казалось таким благородным поступком принести себя в жертву, а она хотела, чтобы ее запомнили за благородные поступки, и этот последний был бы величайшим из всех. Благородство и честь, думала она: вот что она чтит превыше всего. Но нет, — вынуждена она была теперь признать, — не молчаливое благородство и не безмолвную честь, ибо в таком случае ее никто не заметил. А это для нее было непредставимо, ибо она нуждалась во внимании и восторге. Председательствующая, президент, экс-президент, национальный представитель, секретарь, казначей — все это и многое кроме — организация громоздилась на организацию, пока у нее не стало не хватать времени на то, чтобы подумать, каждый момент был занят и все катилось дальше.

— Не было времени подумать? — переспросила она себя. — Эта ли причина крылась за всеми ее суетливыми стараниями? Не честь и слава, а просто нехватка времени, чтобы подумать? Отсутствие возможности подумать над ее рухнувшими браками, об отвернувшихся от нее мужчинах, о пустоте, которую она почувствовала с течением лет?

Вот почему она оказалась здесь, — поняла она. — Из-за того, что она была неудачницей — из-за того, что она терпела неудачи не только с другими, но и сама с собой, и в конце концов осознала себя женщиной, лихорадочно ищущей чего-то упущенного, упущенного, быть может, потому, что она не осознавала его ценности, пока не стало поздно.

И с такой точки зрения, — поняла она, — нынешняя авантюра оказалась правильной, хотя она и сомневалась уже много раз в этом.»

«Я в этом не сомневался никогда, — сказал ученый. — Я всегда был уверен.»

«Подслушивал, — резко сказала гранд-дама. — Заглянул в мои мысли. Неужто вовсе не осталось возможности побыть наедине с собой? Личные мысли должны быть секретом каждого. Это дурные манеры — подслушивать.»

«Мы — одно, — возразил ученый, — или должны быть одним. Нет более трех личностей, нет более одной женщины и двух мужчин. Лишь ум, единый ум. Однако мы все еще порознь. Мы порознь чаще, чем вместе. И в этом мы потерпели неудачу.»

«Мы не потерпели неудачи, — сказал монах. — Мы лишь начали. У нас впереди вечность, и я в силах определить вечность. Всю свою жизнь я прожил ради вечности, подозревая, хотя жил для нее, что вечности именно для меня не будет. Ни для меня и ни для кого. Но теперь я знаю, что я ошибался. Мы нашли вечность, мы трое — или, если не вечность, то такое, что может стать вечностью. Мы уже изменились и мы еще изменимся, и с течением эпох, за которые этот материальный корабль рассыплется в пыль, мы несомненно станем вечным мозгом, который не будет нуждаться в Корабле и даже в этих биологических мозгах, заключающих сейчас в себе наши разумы. Мы станем единым свободным агентом, что будет вовеки странствовать по всей бесконечности. Не настоящее определение, но историйка. Вы должны понимать, что Церковь за долгие годы сформировала много славных историй. В этой говорится о горе в милю высотой и птице. Птица, которая для целей этой истории сделана чрезвычайно долгоживущей, каждую тысячу лет прилетает к горе и касается ее, пролетая, крыльями, стачивая тем самым бесконечно малую часть горы. Каждую тысячу лет птица так делает и стачивает в конце концов гору касаниями птичьего крыла раз за тысячу лет. Но вы ошибетесь. Это не более, чем начало вечности.»

«Глупейшая история, — сказал ученый. — Вечность — понятие, не склонное к определениям. Это всеобъемлющая неопределенность, в которую мы не можем вложить смысла, большего, чем понятие бесконечности.»

«Мне история понравилась, — заявила гранд-дама. — В ней есть чудесное прикосновение сути. Это простенькая история как раз такого рода, какие я подыскивала, чтобы использовать их в речах, которые я произносила перед множеством разных групп во множестве разных случаев. Но если бы вы меня попросили теперь перечислить эти группы и случаи, я бы нашла затруднительным их перечислить. Хотела бы я, сэр Монах, чтобы я раньше знала вашу историю. Я уверена, что нашла бы случай ею воспользоваться. Это было бы очаровательно. Была бы буря аплодисментов.»

«История глупа, — повторил ученый, — потому что задолго до того, как ваша долгоживущая птица смогла бы оставить хоть крошечную отметину на горе, природные силы эрозии сровняли бы ее с землей.»

«У вас есть перед нами двумя преимущество, — разочарованно заметил монах. — У вас есть научная логика, руководящая вашими мыслями и истолковывающая ваш опыт.»

«Логика человечества, — возразил ученый, — дает мне опоры не больше, чем жалкая тростинка. Это логика, диктуемая наблюдением, а наши наблюдения, невзирая на множество наших чудесных приборов, крайне ограничены. Теперь мы трое должны сформировать новую логику, основанную на наших текущих наблюдениях. Мы найдем, я уверен, много ошибок в нашей земной логике.»

«Я знаю лишь немного о логике, помимо той, которую изучал церковником, — признался монах, — а та логика чаще основывалась на темных по смыслу интеллектуальных упражнениях, чем на научных наблюдениях.»

«А я, — сказала гранд-дама, — и вовсе действовала не логикой, а набором определенных приемов, приспособленных для совершения определенных действий, о которых я пеклась, хотя я не уверена, что „пеклась“ здесь подходящее слово. Я теперь испытываю затруднения, вспоминая, как именно я пеклась о делах, ради которых работала. Если совсем искренне, то я думаю, что мной двигали не столько дела, сколько возможность, предоставляемая ими, сохранять и использовать определенные важные положения. Подумать об этом теперь, так эти важные положения, казавшиеся такими желанными и привлекательными, изошли в ничто. Но я, должно быть, воистину отличалась в общественном мнении, ибо как бы иначе мне предложили честь, которой удостоены мы все трое, когда было решено, что один из нас должен быть женщиной. Так что я бы предположила, что возглавлять многочисленные комитеты, работать во многих комиссиях, участвовать во всяческих группах расследования по вопросам, о которых я не знала почти что ничего, и выступать перед большими и малыми аудиториями — это должно казаться стоящим делом. И после всего этого времени, пытаясь составить мнение о том, по праву ли я здесь, я рада, что так вышло. Я рада, что я здесь. Если бы не это, меня не было бы нигде, сэр Монах, ибо я полагаю, что мне никогда не удавалось склонить себя поверить в вашу концепцию бессмертной души.»

«Это не моя концепция, — возразил монах. — Я и сам не верю в бесконечную жизнь. Я пытался заставить себя поверить, потому что мое дело основывалось на необходимости веры. И был еще мой страх смерти, да, пожалуй, и жизни тоже.»

«Вы приняли свой теперешний пост здесь с нами из-за своего страха смерти, — сказала гранд-дама, — а я из-за чести — оттого, что мне непривычно было отвергать почет и уважение. Я чувствовала, что меня, может быть, вовлекают в нечто такое, что будет не по мне, но я слишком долго стремилась быть у всех на виду и оказалась органически не в состоянии отказаться. Уж по самой крайней степени, сказала я себе, это будет способ обрести такую вспышку известности, о какой я и не мечтала.»

«А теперь, — спросил ученый, — все ли вам кажется правильным? Вы удовлетворены, считаете свое согласие правильным?»

«Я удовлетворена, — ответила она. — Я даже начинаю забывать, и это оказывается благословением. Были ведь Ронни Дуг и Альфонс…»

«Кто это были?» — спросил монах.

«Мужчины, за которыми я была замужем. Они и еще пара других, имен которых я сейчас не могу припомнить. Не имею ничего против того, хотя было время, когда я имела бы, чтобы сказать вам, что я была нечто вроде стервочки. Довольно царственной стервочки, пожалуй, но все-таки грязной стервы.»

«Мне представляется, — сказал ученый, — что мы действуем так, как было задумано. Что-то, более чем вероятно, продолжается дольше, чем замышлялось. Но еще за тысячу лет, быть может, мы сможем стать тем, чем должны стать. Мы честны сами с собой и друг с другом, а я полагаю, что это должно быть частью того же. Мы не смогли полностью сбросить с себя все человеческое за такое короткое время. Человеческая раса потратила два миллиона лет или около того, на то, чтобы выработать человеческие качества, и это не такая вещь, которую можно стащить легко, как одежду.»

«А вы, сэр Ученый?»

«Я?»

«Да, как насчет вас? Другие двое из нас наконец честны. А как с вами?»

«Я? Я никогда не думал об этом. Никогда не сомневался. Любой ученый, а в особенности астроном, как я, готов был бы продать душу, чтобы пойти. Если подумать, то, фигурально выражаясь, я и продал душу. Я потворствовал своему назначению в этот конгломерат интеллектов, или как его там не назови. Потворствовал назначению. Я бы дрался за него. Я упрашивал кое-каких друзей, самым секретным и осторожным образом, чтобы они помогли моему назначению. Я готов был на все ради этого. Я не думал о своем выборе, как о чести. Я действовал не из страха, как вы двое — и однако, в некотором смысле, может быть, и из страха. Я, знаете ли, старел, и начинал уже приобретать это лихорадочное чувство, что время уходит, песок высыпается. Да, если подумать, то, может быть, был и страх: подсознательный страх. Но в основном было ощущение, что я не могу позволить себе сойти в последнюю тьму, когда столько осталось сделать. Не то, чтобы мои теперешние наблюдения или выводы имели какое-то земное происхождение, ибо я больше не часть Земли.

Но по конечному счету, я думаю, все это и неважно. Моя работа предназначалась не для Земли и не для товарищей, а для меня самого — для моего личного удовлетворения и удовольствия. Я не искал аплодисментов. В отличие от вас, моя дорогая леди, я скрывался. Я избегал публики, я не давал интервью и не писал книг. Писал, конечно, статьи, чтобы поделиться своими находками с товарищами по работе, но ничего такого, что прочитал бы человек с улицы. Я думаю, если подытожить, что я был крайним эгоистом. Мне не было дела ни до кого, кроме себя. Теперь я рад сообщить вам, что свое размещение с вами двумя я нахожу очень удобным. Словно мы — старые друзья, хотя раньше мы никогда не были друзьями, да может быть, ни один из нас в действительности и не друг двум другим по классическому определению дружбы. Но раз мы можем действовать совместно, то я думаю, что при данных обстоятельствах мы можем назвать это дружбой.»

«Вот так экипаж у нас подобрался, — сказал монах. — Ученый-эгоист, женщина, ищущая славы и бывщий испуганный монах.»

«Бывший?»

«Я больше не боюсь. Больше ничто не может меня коснуться, как и любого из вас. Мы добились этого.»

«Нам предстоит еще долгий путь, — сказал ученый. — Здесь не место и не время для торжества. Скромность, скромность и скромность.»

«Я всю свою жизнь провел в скромности, — сказал монах. — Со скромностью я покончил.»

18

— Что-то не так, — сказала Элейн. — Что-то не на месте. Нет, может быть дело далеко не в этом. Но есть что-то такое, чего мы не нашли. Ждет здесь какая-то ситуация — может и не нас, но ждет.

Она напряглась, почти замерла от напряжения, и на ум Хортону пришло воспоминание о старом сеттере, с которым он временами охотился на уток. Чувство ожидания, знания, и в тоже время не совсем знания, привставания на цыпочки от острого ощущения присутствия.

Он остановился, подождал, и наконец, как бы с усилием, она расслабилась.

Элейна посмотрела на Хортона просящими глазами, просящими о том, чтобы ей поверили.

— Не смейтесь надо мной, — сказала она. — Я знаю, что здесь что-то есть — что-то необычайное. Я не знаю, что это такое.

— Я не смеюсь над вами, — ответил он. — Я верю вам на слово. Но как…

— Не знаю, — ответила она. — Однажды в такой ситуации, как эта, я себе не поверила. Но теперь — нет. Это уже случалось раньше, много раз. Почти как знаешь наверняка. Словно предупреждение.

— Вы думаете, это может быть опасно?

— Невозможно узнать — просто ощущение чего-то.

— Мы пока ничего не находили, — сказал он, и это было близко к истине. В трех обследованных ими зданиях не было ничего, кроме пыли, дряхлой обстановки, керамики и стекла. Для археолога это могло бы иметь значение, сказал себе Хортон, но для них двоих это были просто древности — пыльные, заплесневевшие, однообразные древности, которые одновременно угнетали и явно никуда не годились. Когда-то в далеком прошлом жили здесь разумные существа, но для его нетренированных глаз ничто не указывало на цели их пребывания.

— Я об этом часто думала, — сказала Элейна. — Удивлялась. Я ведь не единственная у кого это есть. Есть и другие. Новая способность, приобретенный инстинкт — невозможно точно сказать. Когда люди вышли в космос и высадились на других планетах, они были вынуждены приспосабливаться — как бы это назвать? — ну, может быть, к непохожести. Им пришлось развить новые способы выживания, новые способы думать, новые взгляды и чувства. Может быть, мы этим и обладаем — новым органом чувств, новым способом узнавать. Что-то подобное появилось у земных пионеров, когда они попадали в неизвестные области. Может быть было это и у первобытных людей. Но на давно уже заселенной и цивилизованной Земле наступило время, когда в этом уже не осталось нужды, и оно исчезло. В окружении цивилизации мало неожиданностей. Всякий хорошо знает, чего он может ждать. Но когда он отправляется к звездам, он вновь испытывает нужду в этом древнем способе познания.

— Не смотрите на меня, — сказал Хортон. — Я один из жителей того, что вы назвали цивилизованной Землей.

— А она была цивилизованной?

— Чтобы ответить на это, нужно уточнить термины. Что значит цивилизованный?

— Я не знаю, — ответила Элейна. — Я никогда не видела совершенно цивилизованного мира — в том смысле, в котором цивилизованной была Земля. Или я думаю, что не видела. В теперешние дни нельзя быть уверенным. Вы и я, Картер Хортон, происходили из различных эпох. Могут возникнуть случаи, когда единственным правильным курсом для каждого из нас будет терпение друг к другу.

— Вы говорите так, словно видели множество миров.

— Так и есть, — подтвердила она. — Во время занятий картированием. Приходишь в какое-нибудь место, остаешься там день или два — ну, может побольше, но никогда особенно долго. Лишь так долго, чтобы сделать несколько наблюдений и набросать кое-какие заметки, чтобы составить впечатление того, что это за мир. Понимаете, чтобы можно было опознать его, если вернешься снова. Ибо важно узнать, приносит ли вас система тоннелей когда-либо обратно, в место, где вы уже были. В некоторых местах хочется остаться подольше. Но таких мало. Чаще всего вы бываете рады уйти.

— Скажите мне одну вещь, — попросил Хортон. — Я все о ней думаю. Вы отправились в экспедицию по картированию. Так вы это называете. По мне, так это похоже на сумасброднейшую идею. У вас шансов больше, чем один на миллион, и однако…

— Я же говорила, что есть другие.

— Но даже будь у вас хоть миллион, только один будет иметь шанс вернуться в мир, который уже когда-то посетил. А если всего один из вас отыщет обратный путь, это будет пустой тратой времени. Множество вас должно преуспеть, прежде, чем появится какая-то статистическая вероятность нанести тоннели на карту, или хотя бы начать их наносить.

Та холодно посмотрела на него.

— Там, откуда вы явились, вы, конечно, слыхали о вере.

— Конечно, о вере я слышал. Вера в свое «я», вера в свою страну, вера в свою религию. Какое все это имеет отношение к нашей теме?

— Вера — часто все, что есть у человека.

— Вера, — заявил Хортон, — это когда считают что-то возможным, хотя совершенно уверены, что это не так.

— Зачем так цинично? — спросила Элейна. — Откуда такая узость зрения? Отчего такой материализм?

— Я не циничен, — возразил он. — Просто я принимаю в некоторый расчет шансы. И зрение наше не было узким. Это мы, припомните-ка, первыми отправились к звездам, и мы смогли уйти, убедили себя в уйти только благодаря материализму, который вы по-видимому так презираете.

— Это верно, — согласилась она, — но я говорю не об этом. Земля это одно, звезды — другое. Когда вы оказываетесь между звезд, ценности меняются, сдвигается точка зрения. Есть древнее выражение — «это совсем иная игра» — вы мне, кстати, не скажете, что это означает?

— Я полагаю, она относится к какому-нибудь виду спорта.

— Вы имеете в виду эти дурацкие упражнения, которыми когда-то занимались на Земле?

— Вы ими больше не занимаетесь? Совсем никаким спортом?

— Слишком много необходимо сделать, слишком многому научиться. Мы больше не нуждаемся в искусственном забавлении. У нас нет времени, а даже если б и было, все равно это никому не интересно.

Элейна показала на здание, почти поглощенное деревьями и кустами.

— По-моему, это оно, — сказала она.

— Оно?

— Это в нем странность. Нечто, о чем я говорила.

— Не пойти ли нам посмотреть?

— Я не совсем уверена, — отвечала она. — Сказать вам по правде, я немного боюсь. Того, что мы можем найти; вы понимаете.

— У вас нет никаких мыслей? Вы говорите, что можете чувствовать это нечто. Простирается ли ваше восприятие настолько, чтобы дать хотя бы какой-то намек?

Элейна покачала головой.

— Только странность. Что-то совсем необычное. Может быть, страшное, хотя я по-настоящему не боюсь. Просто напряжение в мыслях, страх необычного, неожиданного. Просто ужасное чувство странности.

— Похоже, туда трудно будет пробраться, — сказал он. — Заросло наглухо. Я могу сходить в лагерь и взять мачете. По-моему, мы его прихватили.

— Не нужно, — возразила она, вынимая из кобуры висевшее на поясе оружие.

— Этим можно прожечь тропу, — сказала она. Оружие было больше, чем казалось, когда оно находилось в кобуре, заканчивалось иглой и выглядело несколько громоздким.

Хортон посмотрел на оружие.

— Лазер?

— Пожалуй. Я не знаю. Это не только оружие, но и инструмент. На моей родной планете оно стандартно. Их все носят. Его можно настраивать, видите… — Она показала ему диск, установленный на рукояти. — Узкий резак, вентилятор, все, что угодно. Но почему вы спрашиваете? У вас оно тоже есть.

— Другое, — возразил Хортон. — Довольно грубое оружие, но эффективное, если знать как с ним обращаться. Оно выбрасывает метательный снаряд. Пулю. Сорок пятого калибра. Оружие, но не инструмент.

Элейна наморщила лоб.

— Я слышала о таком принципе, — сказала она. — Очень древняя идея.

— Может быть, — сказал Хортон, — но к тому времени как я покинул землю, оно было лучшим. В руках человека, знающего, как оно действует, оно точно и весьма смертельно. Высокая скорость, очень большая энергия торможения. Приводится в действие порохом — по-моему, нитритом, а может быть, и корбдитом. Я не знаток химии.

— Но порох мог пролежать много лет, пока вы были на корабле. Он со временем разлагается.

Хортон бросил на нее пораженный взгляд, удивленный ее познаниями.

— Об этом я не подумал, — сказал он. — Но это верно. Конечно, преобразователь материи…

— У вас есть преобразователь материи?

— Так мне сказал Никодимус. Я его, собственно, не видел. Я вообще никогда не видел ни одного преобразователя, говоря по правде. Когда нас погрузили в анабиоз, таких вещей, как преобразователи материи не существовало. Их изобрели позже.

— Еще одна легенда, — пробормотала Элейна. — Утраченное искусство…

— Вовсе нет, — возразил Хортон. — Технология.

Она пожала плечами.

— Что бы там оно ни было — это утрачено. У нас нет преобразователя материи. Как я уже сказала, это легенда.

— Ну, — спросил Хортон, — собираемся мы посмотреть, что это там у вас такое, или мы…

— Мы пойдем и посмотрим, — сказала Элейна. — Я поставлю оружие на самую низкую мощность.

Она нацелила свое приспособление и из него вылетел бледно-голубой луч. Подлесок со зловещим шипением задымился и по воздуху поплыла пыль.

— Осторожнее, — предупредил Хортон.

— Не беспокойтесь, — резко ответила Элейна. — Я умею с ним обращаться.

Она явно умела. Луч прорезал ровную узкую тропу в обход дерева.

— Нет смысла его подрезать. Пустая трата энергии.

— Вы это еще чувствуете? — спросил Хортон. — Эту странность. Можете понять, что это такое?

— Она еще там, — подтвердила Элейна, — но у меня не больше представления о том, что это, чем было.

Она спрятала оружие в кобуру и Хортон, светя перед собой фонариком, первым пошел к зданию.

Внутри было темно и пыльно. По стенам стояла развалившаяся мебель. Маленькое животное, пискнув от неожиданности и ужаса, пробежало по комнате маленьким темным пятнышком в темноте.

— Мышь, — сказал Хортон.

Элейна равнодушно ответила:

— Не мышь, по всей вероятности. Мыши принадлежат Земле, так, во всяком случае, говорят старинные детские стишки. Есть среди них такой: «вышли мыши как-то раз посмотреть, который час…»

— Так детские стишки сохранились?

— Некоторые, — ответила она. — Я подозреваю, не все.

Перед ними возникла закрытая дверь и Хортон, протянув руку, толкнул ее. Дверь развалилась и обрушилась на порог грудой обломков.

Хортон приподнял фонарик и посветил в следующую комнату. Оттуда блеснуло в ответ прямо в лицо, ярким золотым блеском. Они отскочили на шаг и Хортон опустил фонарик. Вторично он подымал его осторожнее, и на этот раз, в блеске отраженного света, они рассмотрели, что его отражает. В центре комнаты, почти заполняя ее, стоял куб.

Хортон опустил фонарик, чтобы избавиться от отсвета и медленно шагнул в комнату.

Свет фонаря, не отражаясь больше от куба, словно бы поглощался им, всасывался и растекался по нему изнутри, так что казалось, будто куб освещен.

И в этом свете парило некое создание. Создание — только это слово и приходило на ум. Оно было огромным, почти во весь куб, тело его простиралось за пределы их поля зрения. На миг появилось ощущение массивности, но не просто какой угодно массы. В ней было ощущение жизни, некий изгиб линий, по которому инстинктивно чувствовалось, что эта масса — живая. То, что казалось головой, было низко опущено перед тем, что могло бы быть грудной клеткой. А тело — или это не тело? Тело покрывал сложный филигранный узор. Словно броня, подумал Хортон, — дорогостоящий образчик ювелирного искусства.

Элейна рядом с ним вздохнула от удивления.

— Прекрасно, — сказала она.

Хортон чувствовал, что обмирает, наполовину от удивления, наполовину от страха.

— У него голова, — сказал он. — Чертова штука живая.

— Она не движется, — возразила Элейна. — А она бы должна была двигаться. Она шевельнулась бы при первом прикосновении света.

— Она спит, — сказал Хортон.

— Не думаю, что она спит, — сказала Элейна.

— Она должна быть живой, — настаивал Хортон. — Вы это почувствовали. Это и должна быть та странность, которую вы почувствовали. У вас по-прежнему нет представления, что это такое?

— Никакого, — ответила она. — Ни о чем таком я никогда не слышала. Ни легенд. Ни старых историй. Вообще ничего. И такое прекрасное. Ужасное, но и прекрасное. Все эти чудные, тонкие узоры. Словно на нем что-то надето — нет, теперь я вижу, что это не надето. Это гравировка на чешуе.

Хортон попытался проследить очертание тела, но как ни пытался, ему это не удавалось. Начиналось все хорошо и он прослеживал какую-то их часть, а потом очертания исчезали, блекли и растворялись в золотой дымке, плававшей в кубе, терялись в прихотливых извивах самой фигуры.

Он шагнул вперед, чтобы посмотреть поближе, и остановился, остановленный пустотой. Не было ничего, что бы его остановило; словно он натолкнулся на стену, которой не мог ни видеть, ни чувствовать. Нет, не стену, подумал он. Мысли его лихорадочно забегали в поисках какого-то подобия, чтобы выразить случившееся. Но подобия словно бы не было, ибо то, что его остановило, было пустотой. Он поднял свободную руку и протянул его перед собой. Рука ничего не встретила, но была остановлена. Не физическим ощущением, он ничего не мог почувствовать или ощутить. Было так, подумал он, словно он столкнулся с концом реальности, будто он добрался до места, откуда уже некуда было идти. Словно кто-то провел черту и сказал: здесь мир кончается, за этой чертой ничего нет. Неважно, что бы вы ни видели или не думали бы, что видите — здесь ничего нет. Но если это верно, подумал Хортон, то что-то очень неправильно, потому что он заглянул за пределы реальности.

— Там ничего нет, — сказала Элейна, — но ведь что-то там должно быть. Мы же видим куб и создание.

Хортон отошел на шаг и в этот момент золотое сияние в кубе словно растеклось и окутало их обоих, сделав их частью создания и куба. В этой золотой дымке мир будто исчез и мгновение они стояли в одиночестве, отрезанные от времени и пространства.

Элейна стояла рядом с ним и, опустив взгляд, он увидел розу, татуировку на ее груди. Хортон протянул руку и коснулся ее.

— Прекрасно, — сказал он.

— Благодарю вас, сэр, — ответила она.

— Вы не сердитесь, что я обратил на нее внимание?

Элейна покачала головой.

— Я начинала уже разочаровываться оттого, что вы ее не замечаете. Вы должны были понять, что она здесь именно для того, чтобы привлекать внимание. Роза предназначена быть фокальным узлом.

19

Никодимус сказал:

— Гляньте-ка на это.

Хортон наклонился чтобы посмотреть на неглубокую линию, которую робот выбил в камне зубилом по периметру панели.

— О чем ты? — спросил он. — Я ничего особенного не вижу. Кроме того, что ты, вроде бы, не особенно продвинулся.

— Вот это-то и плохо, — сказал Никодимус. — Я ничего не добился. Зубило отбивает камень на глубину нескольких миллиметров, а потом камень твердеет. Словно металл, возле поверхности немного проржавевший.

— Но это не металл.

— Нет, это камень, все равно. Я пробовал другие части скалы, — он махнул в сторону поверхности камня, указывая на продолбленные в нем борозды. — По всей поверхности то же самое. Изветренная часть вроде бы поддается, но под ней камень невероятно твердый. Словно молекулы связаны крепче, чем должно быть в природе.

— Где Плотоядец? — спросила Элейна. — Может, он про это знает.

— Очень сильно сомневаюсь, — сказал Хортон.

— Я его отослал, — сказал Никодимус. — Велел ему убираться к черту. Он дышал в спину и подбадривал меня…

— Он так сильно стремился покинуть эту планету, — сказала Элейна.

— А кто не хотел бы? — заметил Хортон.

— Мне его так жалко, — сказала Элейна. — Вы уверены, что нет никакого способа взять его на корабль — я имею в виду, если все остальное не удастся.

— Не вижу, как, — сказал Хортон. — Мы, конечно, можем испробовать анабиоз, но более чем вероятно, это его убьет. Что ты думаешь, Никодимус?

— Анабиоз приспособлен для людей, — сказал робот. — Как он будет работать на другом виде, я не имею представления. Подозреваю, что не очень хорошо, а то и вовсе не будет. Прежде всего, анестезирующее средство, которое мгновенно прекращает деятельность клеток, прежде, чем подействует холод. Для людей надежность почти абсолютная, потому что для людей он и предназначен. Чтобы работать с другой формой жизни, может понадобиться изменение. Пожалуй, это изменение может оказаться небольшим и достаточно тонким. А я не приспособлен для таких изменений.

— Ты имеешь в виду, что он умрет еще раньше, чем получит шанс быть замороженным?

— Подозреваю, что так оно и будет.

— Но вы не можете просто бросить его здесь, — настаивала Элейна. — Вы не можете уйти, а его бросить.

— Мы можем просто взять его на борт, — сказал Хортон.

— Со мной — не можете, — заявил Никодимус. — Я его убью в первую же неделю по отбытии. Он мне на нервах играет.

— И даже если он избежит твоих смертоубийственных настроений, — прибавил Хортон, — то какой в этом будет смысл? Не знаю, что у Корабля на уме, но могут пройти столетия, прежде чем мы вновь совершим посадку.

— Вы можете сделать остановку и высадить его.

— Вы можете, — сказал Хортон, — я могу. Никодимус может. Но не Корабль. У Корабля, подозреваю, виды более длительные. И отчего вы думаете, что мы найдем другую планету, на которой он сможет выжить — через двенадцать лет, через сто? Корабль тысячелетие провел в космосе, пока мы не нашли эту. Вы должны помнить, что Корабль — досветное судно.

— Вы правы, — согласилась Элейна. — Я все время забываю. Во времена депрессии, когда люди бежали с Земли, они разлетелись во всех направлениях.

— При помощи сверхсветовиков.

— Нет, не сверхсветовиков. С помощью кораблей-времяпрыгов. Не спрашивайте меня, как они работают. Но представление вы уловили…

— Краешек, — согласился Хортон.

— И все равно, — продолжала она, — им пришлось странствовать много световых лет, чтобы найти планеты земного типа. Некоторые исчезли — на огромные расстояния, затерялись во времени, покинули эту вселенную; невозможно узнать. С тех пор о них не слышали.

— Итак, — подытожил Хортон, — вы видите, как невозможно становится это дело с Плотоядцем.

— Может быть, мы еще сможем разрешить проблему с тоннелем. Этого Плотоядец хочет по-настоящему. Этого и я хочу.

— Я исчерпал все подходы, — сказал Никодимус. — Новых идей у меня нет. Мы еще не рассматривали простейшую ситуацию, что тоннель кем-то закрыт. Крепкость этой скалы неестественна. Кто-то ее укрепил. Они приложили массу усилий, чтобы тоннель не открылся. Они знали, что кто-нибудь может сунуться в тоннель и приняли против этого меры.

— В этом что-то кроется, — сказал Хортон. — Какая-то причина заблокировать тоннель. Может быть, сокровища.

— Не сокровища, — возразила Элейна. — Сокровища они забрали с собой. Скорее всего — опасность.

— Кто-то здесь что-то упрятал для безопасности.

— Я так не думаю, — сказал Никодимус. — Тогда ему когда-нибудь пришлось бы это достать. Добраться до него, конечно, можно, но как унести отсюда?

— Они могут прилететь кораблем, — сказал Хортон.

— Это маловероятно, — сказала Элейна. — Самое лучшее объяснение, это что они знают, как обойти блок.

— Значит вы думаете, что есть способ это сделать?

— Я склонна думать, что может быть, но это не значит, что мы его найдем.

— Значит, опять-таки, — сказал Никодимус, — дело может быть просто в том, что тоннель заблокирован, чтобы что-то отсюда не вырвалось. Чтобы отрезать его от остальных планет с тоннелями.

— Но если дело в этом, — сказал Хортон, — то что бы это могло быть? Не думаешь ли ты о нашем существе в кубе?

— Это возможно, — согласилась Элейна. — Не только заключено в куб, но и отрезано от других планет. Второй уровень защиты против него, если оно сможет вырваться из куба. Хотя отчего-то в это с трудом верится. Оно такое красивое.

— Что это за существо в кубе? — спросил Никодимус. — Я о нем не слышал.

— Мы с Элейной нашли его в одном из зданий города. Какое-то существо, заключенное в кубе.

— Живое?

— Мы не знаем наверняка, но я думаю, что живое. У меня такое чувство. А Элейна ощутила его присутствие.

— А куб? Из чего сделан?

— Странный материал, — сказала Элейна, — если это материал. Он останавливает, но его не чувствуешь. Словно его там и нет.

Никодимус принялся собирать инструменты, разбросанные по плоской каменной поверхности тропы.

— Ты сдался, — сказал Хортон.

— Все равно, что сдался. Я ничего больше не могу сделать. Ни один из моих инструментов не может коснуться камня. Я не в состоянии снять с панели защитное покрытие, будь это силовое поле или что-то еще. Я закончил, до тех пор, пока кто-нибудь другой не подаст хорошей идеи.

— Может, если нам просмотреть книгу Шекспира, мы наткнемся на что-то новое, — предположил Хортон.

— Шекспир никогда и близко не подходил к этому, — возразил Никодимус, — Все, что он мог делать, это пинать тоннели и изрыгать ругань.

— Я не имел в виду, что мы можем найти какую-нибудь стоящую идею, — пояснил Хортон. — В лучшем случае, наблюдение, смысл которого даже и ускользнул от Шекспира.

Никодимус усомнился.

— Может, и так, — сказал он. — Но много не прочитаем, пока Плотоядец поблизости. Он пожелает узнать, что писал Шекспир, а кое-что из того, что Шекспир писал, было не особенно лестным для его старого приятеля.

— Но Плотоядца же здесь нет, — указала Элейна. — Он не сказал, куда уходит, когда ты его прогнал?

— Сказал, что походит вокруг. Он что-то бормотал себе под нос о волшебстве. У меня сложилось впечатление, не особенно определенное, что он хочет пособирать какой-то колдовской хлам — листья, корни, ветки.

— Он и раньше говорил о волшебстве, — заметил Хортон. — О какой-то мысли, чтобы мы соединили наше волшебство.

— А у вас есть волшебство? — спросила Элейна.

— Нет, — ответил Хортон, — у нас нет.

— Тогда вы не должны глумиться над теми, у кого оно есть.

— Вы хотите сказать, что верите в волшебство?

Элейна сморщила лоб.

— Я не уверена, — ответила она, — но я видела действующее волшебство — или казавшееся действующим.

Никодимус кончил укладывать инструменты и закрыл ящик.

— Подымемся в дом, посмотрим эту книгу, — сказал он.

20

— Это ваш Шекспир, — сказала Элейна, — был, похоже, философом, но довольно нетвердым. Без всякой прочной основы.

— Он был одиноким, больным и напуганным человеком, — ответил Хортон. — Он писал то, что приходило ему в голову, не проверяя этого на логичность или соответственность. Он писал для себя. Ни на миг он не помышлял, что кто-то другой может прочесть то, что он нацарапал. Если бы он это думал, он был бы, вероятно, более осмотрителен в том, что писал.

— По крайней мере, в этом он был честен, — согласилась Элейна.

— Послушайте вот это:

У времени есть свой запах. Возможно, это всего лишь моя самонадеянность, но я в этом уверен. Старое время плесневеет и киснет, а новое время, лишь начинающее создаваться, должно быть пьянящим, и свежим, и буйным. Хотел бы я знать, не становимся ли мы, по мере того, как события следуют к своему неведомому концу загрязненными кислым запахом древности, точно так же и с таким же исходом, как Земля в старину загрязнялась извержениями фабричных труб и мерзостью ядовитых газов. Не заключается ли гибель вселенной в загрязнении времени, в оплотнении запаха старины до тех пор, пока никакая жизнь уже не сможет существовать ни на одном из тел, составляющих космос, а может быть, и в разрушении самой ткани мироздания в зловонном гниении? Не засорит ли это разложение действующие во вселенной физические процессы до такой степени, что они прекратят функционировать и воспоследует хаос? И если случится именно так, то что принесет хаос, будучи сам по себе отрицанием всей физики и химии, позволит, быть может, новые и невообразимые сочетания, которые взорвут все предшествующие концепции, произведя беспорядочность и нечеткость, так что станут возможными иные события, которые теперешняя наука называет невозможными.

— И далее он продолжает:

Такова была, возможно, ситуация, — вначале я хотел сказать «время», но это было бы смысловым противоречием — когда, еще до возникновения вселенной, не было ни времени, ни пространства, ни названия для огромной массы чего-то, ожидающего взорваться и породить нашу вселенную. Невозможно, конечно, человеческому уму представить себе ситуацию, когда нет ни времени, ни пространства, кроме их возможности, заложенной в этом космическом яйце, самом по себе представляющем загадку, неподсильную воображению. И однако же рассудком возможно знать о существовании такой ситуации, как эта, если только наше научное мышление справедливо. Но все-таки приходит в голову мысль — если нет ни времени, ни пространства, то в какой же среде существует это космическое яйцо?

— Интригующе, — заметил Никодимус, — но по-прежнему не дает нам никакой информации из того, что нам бы хотелось узнать. Этот человек писал так, словно он жил в вакууме. Эдакую бредятину он мог сочинить где угодно. Эту планету он помянул только мимоходом, как введение к грязным насмешкам над Плотоядцем.

— Он старался забыть об этой планете, — ответил Хортон, — силился отступить внутрь себя, чтобы можно было не брать ее в расчет. Он, по сути, пытался создать себе псевдо-мир, который бы дал ему нечто помимо этой планеты, нечто отличное от нее.

— Он по какой-то причине был заинтересован загрязнением, — заметила Элейна. — Вот еще одна запись об этом:

Опасность разума, я убежден, в том, что он склонен выводить экологию из равновесия. Иными словами, разум — великий загрязнитель. Природа повергается в беспорядок не ранее, нежели когда ее творение пытается организовать свою окружающую среду. Пока этого не случится, действует система проверок и удерживает равновесие логическим и понятным образом. Разумные существа нарушают и изменяют равновесие, даже, если они очень усердствуют в сохранении его неизменным. Не существует такой вещи, как разум, живущий в гармонии с биосферой. Он может так считать и хвалиться этим, но его психика дает ему преимущество, и всегда наличествует побуждение увеличить это преимущество к его эгоистической выгоде. Таким образом, в то время, как разум может быть выдающимся фактором выживания, он, однако, является краткосрочным фактором, и вместо этого разум оказывается великим разрушителем.

Элейна пробежалась по страницам, кратко проглядывая записи.

— Так забавно читать на старом языке, — сказала она. — Я не была уверена, что я это смогу.

— Почерк у Шекспира не из лучших, — заметил Хортон.

— Однако прочитать можно, — возразила она, — стоит только ухватить манеру. А вот что-то странное. Он пишет о божьем часе. Странное выражение.

— Довольно подходящее, — сказал Хортон, — по крайней мере здесь. Мне вам следовало об этом рассказать. Это нечто, что протягивается и хватает вас, и совершенно вас раскрывает. Всех, кроме Никодимуса. Никодимус его едва чувствует. Похоже, происходит оно откуда-то не с этой планеты. Плотоядец говорил, что по мнению Шекспира оно происходило из какой-то отдаленной точки космоса. Что он там об этом говорит?

— Очевидно, он писал после того, как долгое время это испытывал, — отвечала Элейна, — Вот что он пишет:

Я чувствую, что могу в конце концов поладить с этим феноменом, названным мною, за недостатком лучшего описания, божьим часом. Плотоядец, несчастная душа, все еще негодует и боится его и я, пожалуй, тоже боюсь, хотя к этому времени, проживши с ним много лет и узнав, что нет способа спрятаться или отгородиться от него, я достиг некоторого его приятия, как чего-то, что может помочь человеку перерасти на время самого себя и открыть его вселенной; хотя, говоря по правде, будь это дело добровольное, поколеблешься раскрываться таким образом чересчур часто.

Неприятная сторона тут, конечно, в том, что видишь и испытываешь чересчур много, и большая часть из этого — нет, все это — непонятна и когда все кончилось, то удерживаешь только его изодранный краешек, и страстно силишься понять — приспособлена ли и так ли устроена человеческая психика, чтобы понять более, чем толику того, чему был раскрыт. Я по временам размышляю, не может ли это быть специальным механизмом для обучения, но если и так, это сверхобучение, внедрение объемных ученых текстов в ум тупого студента, нетвердого в фундаментальных основах того, чему его учат и таким образом неспособному даже чуточку ухватить принципы, необходимые для хотя бы тени понимания.

Размышляю, сказал я, но размышления заходят лишь примерно столь же далеко, как эта данная мысль. С течением времени я все больше и больше утверждаюсь во мнении, что в божьем часу я сталкиваюсь с чем-то, вовсе для меня не предназначавшимся, и не предназначавшимся ни для какого человеческого существа; что божий час, чем бы он ни был, проистекает из некоей сущности, совершенно неосведомленной о том, что такая вещь, как люди, может существовать, которая бы могла разразиться космическим хохотом, если бы узнала, что такая штука, как я, существует. Я начинаю убеждаться, что меня попросту задевает его отдача, ударная волна какой-то шальной пули, нацеленной в куда большую мишень. Но убедился я в этом не ранее, чем пронзительно осознал, что источник божьего часа каким-то образом стал по меньшей мере косвенно осведомлен обо мне, и каким-то образом исхитрился глубоко зарыться в мои воспоминания и психику, ибо по временам вместо того, чтобы раскрываться космосу, я раскрываюсь сам себе, раскрываюсь прошлому и за период неведомой продолжительности проживаю свою жизнь снова, с некоторыми искажениями; события прошлого, почти неизменно бывшие до крайности отвратительными, выхватываются на миг из моего сознания, из грязи, где они лежали глубоко захороненными, а тут они вдруг извлекаются и расстилаются передо мной, покуда я корчусь от стыда и унижения при их виде, вынужденный вновь проживать определенные части своей жизни, которые я скрывал, не только от чужого зрения но и от самого себя. И даже хуже того, иные выдумки, которые в минуты беспечности я тайком лелеял в душе и ужасался, обнаружив, о чем я мечтаю. И они тоже в воплях и криках выволакиваются из моего подсознания и шествуют передо мной под безжалостным светом. Не знаю, что хуже — открытость вселенной или это раскрытие собственных тайн. Так мне стало ясно, что божий час откуда-то узнал обо мне — может быть, не обо мне собственно, как о личности, а как о неком пятнышке грязной и отвратительной материи, и помахивает на меня от раздражения, что нечто такое, как я может здесь оказаться, не уделяя времени, чтобы причинить мне сколько-нибудь реальный вред, не давя на меня, как я мог бы раздавить насекомое, а просто смахивая или пытаясь смахнуть меня в сторону. И я странным образом извлекаю из этого немного отваги, потому что если божий час знает обо мне лишь косвенно, то тогда, говорю я себе, я могу не ждать от него настоящей опасности. И если он уделяет мне столь незначительное внимание, тогда он, конечно, должен искать более крупную игру, чем я, и ужасно здесь то, что мне кажется — эта крупная игра должна быть здесь, на этой планете. И не просто на этой планете, а именно в этой данной части планеты — она должна быть недалеко от нас.

Я себе голову поломал, силясь представить, что это может быть и здесь ли все еще оно. Не был ли божий час предназначением для народа, населявшего заброшенный ныне город, и если так, то почему отвечающий за божий час орган не знает, что они ушли? Чем больше я об этом думаю, тем больше убеждаюсь, что жители города не удовлетворяют параметрам цели, что божий час нацелен во что-то иное, все еще находящееся здесь. Я искал, что бы могло это быть и не получил никакого представления.

Меня преследует чувство, что я гляжу на цель день за днем и не узнаю ее. Эта мысль неприятна и вызывает жутковатое ощущение. Чувствуешь себя оторванным и тупым, а временами — и более, чем немного испуганным. Если человек может так оторваться от реальности, стать настолько слепым к действительности, таким бесчувственным к окружающему, тогда человеческая раса поистине куда более слаба и непригодна, нежели мы когда-то думали.

Дойдя до конца написанного Шекспиром, Элейна подняла голову от книги и посмотрела на Хортона.

— Вы согласны? — спросила она. — У вас тоже есть сходные чувства?

— Я прошел через это лишь дважды, — ответил Хортон, — Чувства мои в общей сумме пока что — огромная растерянность.

— Шекспир говорит, что этого нельзя избежать. Он говорит, что от этого невозможно спрятаться.

— Плотоядец от этого прячется, — сказал Никодимус. — Он уходит под крышу. Говорит, что под крышей не так плохо.

— Несколько часов спустя вы узнаете, — пообещал Хортон. — Я подозреваю, что это проходит легче, если не пытаешься ему сопротивляться. Это нельзя описать. Вы должны сами испытать это.

Элейна засмеялась, несколько нервно.

— Я едва в силах ждать, — сказала она.

21

Плотоядец пришел, тяжело ступая, в час перед закатом. Никодимус нарезал бифштексов и, сидя на корточках, поджаривал их. Он ткнул локтем в сторону большого куска мяса, который положил на подстилку из листьев, сорванных с ближайшего дерева.

— Это тебе, — сказал он. — Я выбрал кусок получше.

— Питание, — объявил Плотоядец, — это то, в чем я постоянно нуждаюсь. Благодарю вас от имени моего желудка.

Он поднял кусок мяса обеими руками и плюхнулся рядом с кучей хвороста, на которой сидели двое других. Плотоядец поднял мясо к морде и яростно вгрызся в него. Кровь полилась по его бакенбардам.

Вызывающе чавкая, он посмотрел вверх, на двоих товарищей.

— Надеюсь, — сказал он, — я вас не беспокою своей недостойной манерой питания. Я чрезвычайно голоден. Возможно, мне следовало бы подождать.

— Вовсе нет, — возразила Элейна. — Ешь дальше. Наша пища уже почти готова. — Она с болезненным интересом посмотрела на его окровавленные челюсти, на кровь, сбегавшую по щупальцам.

— Вам нравится доброе красное мясо? — спросил Плотоядец.

— Мне нужно к нему привыкнуть, — ответила она.

— В сущности, это вам не обязательно, — заметил Хортон. — Никодимус может подыскать вам что-нибудь другое.

Элейна покачала головой.

— Когда путешествуешь с планеты на планету, встречаешь много обычаев, кажущихся тебе странными. Некоторые из них могут даже быть шоком для твоих предрассудков. Но при моем образе жизни нельзя позволять себе предрассудки. Ум должен оставаться открытым и восприимчивым — нужно заставлять его оставаться открытым.

— И этого вы собираетесь достичь, питаясь вместе с нами мясом?

— Ну, это для начала, и я полагаю, это еще немногое. Но если отбросить половинчатость, то, пожалуй, я смогу выработать вкус к плоти. Ты бы не мог удостовериться, что мой бифштекс хорошо прожарился? — обратилась она к Никодимусу.

— Уже уверен, — отвечал Никодимус. — Я начал готовить ваш куда раньше, чем картеров.

— Много раз приходилось мне слышать от моего старого друга Шекспира, — вступил Плотоядец, — что я законченный неряха, с манерами, не стоящими упоминания и грязными, неопрятными привычками. Я, сказать вам по правде, совершенно уничтожен такой оценкой, но я уже слишком стар, чтобы менять образ жизни, да и как ни прикидывай, из меня не выйдет жеманного щеголя. Коли я неряха, так мне это по душе, ибо неряшливость это вполне уютное положение для жизни.

— Ты неряха, это уж точно, — согласился Хортон, — но раз уж это тебя так радует, не обращай на нас внимания.

— Признателен вам за вашу любезность, — воскликнул Плотоядец, — и счастлив, что мне не придется менять привычки. Перемены для меня затруднительны. — Никодимусу он сказал: — Ты уже близок к починке тоннеля?

— Не только что не близок, — разочаровал его Никодимус, — но даже вполне уверен теперь, что ничего не выйдет.

— Ты хочешь сказать, что не сможешь его починить?

— Именно это я и хочу сказать — если у кого-нибудь не появится разумная мысль.

— Ну, — сказал Плотоядец, — хоть надежда всегда и бьется в потрохах, я не удивлен. Я долго ходил сегодня, советуясь с собой, и сказал себе, что многого ждать не стоит. Я сказал себе, что жизнь не была со мной строга и я получил от нее много счастья, и с такой точки зрения я не должен сетовать, если что-то пойдет не так. И я искал в уме другие способы. Мне кажется, что волшебство могло бы быть способом, который стоит испробовать. Вы сказали мне, Катер Хортон, что не верите в волшебство и не понимаете его. Вы с Шекспиром одинаковы. Он сильно потешался над волшебством. Говорил, что в нем нет ни черта хорошего. Быть может, наш новый земляк держится не столь жесткого мнения, — он с ожиданием обернулся к Элейне.

Та спросила:

— А ты пробовал свое волшебство?

— Пробовал, — уверил он ее, — но под презрительное улюлюканье Шекспира. Улюлюканье — так я себе сказал — подрезало волшебство под корень, обратило его в ничто.

— Ну, насчет этого я не знаю, — сказала Элейна, — но уверена, что пользы оно не принесло.

Плотоядец глубокомысленно кивнул.

— Тогда я сказал себе — если волшебство потерпело неудачу, если робот потерпел неудачу, если все потерпело неудачу, то что я должен делать? Оставаться на этой планете? Конечно нет, сказал я себе. Конечно, эти мои новые друзья отыщут для меня место, когда, покинув этот мир, они отбудут в глубокий космос.

— Так ты теперь полагаешься на нас? — спросил Никодимус. — Давай, вой, визжи, катайся по земле, топай ногами — никакой пользы тебе от этого все равно не будет. Мы не можем погрузить тебя в анабиоз, а…

— По крайней мере, — объявил Плотоядец, — я при друзьях. Пока я не умер, я буду с друзьями и вдали отсюда. Я занимаю немного места. Свернусь в уголке. Ем я очень мало. Не буду соваться под ноги. Буду рот держать на замке…

— То-то диво будет, — съязвил Никодимус.

— Это решать Кораблю, — сказал Хортон. — Я поговорю с Кораблем об этом. Но не могу тебя обнадежить.

— Поймите, — настаивал Плотоядец, — что я воин. У воина только один способ умереть — в кровавой битве. Так я и хочу умереть. Но может быть, со мной будет иначе. Перед судьбой я склоняю голову. Я не хочу только умирать здесь, где некому будет увидеть, как я умру, никто не подумает «бедный Плотоядец, он ушел от нас»; не хочу влачить свои последние дни среди отвратительной бессмысленности этого места, обойденного временем…

— Вот оно, — вдруг сказала Элейна. — Время. Вот о чем я сразу должна была подумать.

Хортон удивленно взглянул на нее.

— Время? О чем вы? Какое отношение у всего этого ко времени?

— Куб, — пояснила она. — Куб, который мы нашли в городе. С существом внутри. Этот куб — застывшее время.

— Застывшее время! — возмутился Никодимус. — Время не может застывать. Замораживают людей, пищу и прочее. Время не замораживают.

— Остановленное время, — поправилась Элейна. — Есть рассказы — легенды — что это возможно. Время течет. Оно движется. Остановите его ток, движение. Не будет ни прошлого, ни будущего — только настоящее. Неизбывное настоящее. Настоящее, существовавшее в прошлом и простирающееся в будущее, которое теперь становится настоящим.

— Вы говорите, как Шекспир, — проворчал Плотоядец. — Вечно обсуждаете глупости. Вечно вар-вар-вар. Говорите о том, в чем нет смысла. Лишь бы только говорить.

— Нет, это совсем не так, — настаивала Элейна. — Я говорю вам правду. На многих планетах ходят рассказы, будто временем можно манипулировать, будто есть способы. Никто не говорит, кто этим занимается…

— Может быть, народ тоннелей?

— Названия никогда не приводятся. Просто, будто это возможно.

— Но почему здесь? Для чего это существо вморожено во время?

— Может быть, чтобы ждать, — ответила она. — Может быть, для того, чтобы оно оказалось здесь, когда в нем возникнет нужда. Может быть, для того, чтобы те, кто запер существо во времени, не знали, когда наступит нужда…

— Вот оно и ждало веками, — дополнил Хортон, — и тысячелетия еще будет ждать…

— Но вы же не поняли, — сказала Элейна. — Столетия или тысячелетия, это все равно. В своем замороженном состоянии оно не воспринимает время. Оно существовало и продолжает существовать в пределах этой застывшей микросекунды…

Ударил божий час.

22

На миг Хортон оказался размазанным по вселенной с тем же самым болезненным ощущением безграничности, которое уже чувствовал прежде; затем размазанное собралось в одну точку, вселенная сузилась и ощущение странности исчезло. Вновь появились соотносимые время и пространство, ладно соединенные друг с другом, и он осознавал, где он находится, вот только казалось, будто его — двое, хотя эта его двойственность и не казалась неловкой, а даже была вроде бы естественной.

Он прижался к теплой черной почве между двумя рядками овощей. Впереди эти два ряда уходили все дальше и дальше, две зеленые линии с черной полосой между ними. Слева и справа находились другие параллельные зеленые линии с разделяющими их черными — хотя черные линии ему приходилось воображать, ибо зеленые ряды сливались и по обе стороны видно было одно сплошное темно-зеленое покрывало.

Усевшись на корточки, чувствуя голыми подошвами тепло земли, он оглянулся через плечо, и увидел, что позади него зеленое покрывало кончается и очень далеко, напротив строения, вздымающегося так высоко, что не видно было вершины, белое пушистое облачко приколото к голубизне неба.

Он потянулся тонкими мальчишескими руками и принялся рвать бобы, тяжело повисшие на ветках растений, раздвигая левой рукой кусты, чтобы можно было достать запутавшиеся в листве стручки, обрывая их правой рукой и бросая в наполненную до половины корзину, стоящую на полоске черной земли прямо перед ним.

Теперь он видел то, чего не заметил раньше — впереди, на равных интервалах между рядками стояли другие пустые корзины, ожидающие, чтобы их наполнили, расставленные по грубой прикидке так, чтобы когда одна корзина наполнится, рядом уже была бы другая. А оставленные позади полные стручков корзины, ждущие транспорта, который пройдет попозже между рядков, собирая их.

И еще нечто, чего он не сознавал раньше — что он в поле не один, но с ним многие другие, в большинстве дети, хотя были и женщины со стариками. Некоторые опережали его, собирая быстрее или, быть может, менее старательно; другие отстали. По небу ползли облака, ленивые, кудрявые облака, но в этот момент ни что не закрывало солнца и оно испускало палящий жар, который он чувствовал сквозь тонкую рубаху. Он пробирался вдоль рядка, собирая по мере продвижения стручки, добросовестно отнесясь к работе, оставляя те, что поменьше, дозревать еще день-другой и обрывая все остальные — солнце пекло спину, пот собирался в подмышках, стекая по ребрам, а ноги вжимались в теплую, хорошо взрыхленную и ухоженную землю. Ум его оставался незанятым, прикованным к настоящему, не убегающий ни назад, ни вперед во времени, удовлетворенный текущим моментом, словно он был простым организмом, поглощающим тепло и каким-то странным образом извлекавшим питание из почвы, так же как и стручки, которые он собирал.

Но было не только это. Был еще мальчик лет девяти-десяти, и был также теперешний Картер Хортон, невидимая, по всей вероятности, вторая личность, стоящая в сторонке или, быть может помещавшаяся где-то в другом месте и наблюдающая за мальчиком, которым он некогда был, чувствуя, думая и воспринимая то, что он знал когда-то, почти так, как если бы он и был этим мальчиком. Но зная и больше, нежели знал мальчик, зная то, о чем мальчик не мог даже догадываться, памятуя о годах и событиях, пролегших между этим обширным бобовым полем и временем, проведенным в космосе за тысячу световых лет. Зная, как не мог знать мальчик, что мужчины и женщины в огромном далеком строении, вздымавшемся на другом конце поля и во многих других сходных строениях по всему миру распознали зародыши еще одного кризиса и уже планируют его разрешение.

Странно, подумал он, что, даже получив второй шанс, человеческая раса должна все-таки проходить свои кризисы и осознавать в конце концов, что единственное решение заложено в иных планетах, вращающихся среди гипотетических солнечных систем, где люди когда-нибудь смогут начать заново, и некоторые из этих новых попыток провалятся, но некоторые, может быть преуспеют.

Меньше, чем за пять столетий до этого утра на бобовом участке, Земля пережила потрясение — не войну, но всемирный экономический коллапс. При системе, основанной на выгоде и свободном предпринимательстве, гнущейся под ударами, заметными уже в начале двадцатого столетия, при израсходовании немалой части самых основных природных ресурсов мира, при возрастающем населении, при появлении в промышленности все новых и новых приспособлений, экономящих труд, при том, что излишков пищи уже не доставало, чтобы накормить людей — при всем этом последовала безработица, голод, инфляция и утрата доверия к вождям мира. Правительства исчезли; промышленность, средства сообщения и торговля уже были готовы к развалу и на некоторое время воцарились анархия и хаос.

По выходе из этой анархии возник новый образ жизни, собранный воедино не политиками и государственными деятелями, а экономистами и социологами. Но через несколько столетий в этом новом обществе появились симптомы, заставившие ученых отправиться в свои лаборатории, а инженеров — засесть за чертежные доски чтобы создать проекты звездных кораблей, которые перенесли бы человечество в космос. Эти симптомы оказались истолкованы верно, сказал себе второй, невидимый Хортон, ибо только сегодня (Когда — сегодня? В этот день или тот?) Элейна сообщила ему об окончательном развале образа жизни, который экономисты и социологи спланировали так тщательно.

Земля была слишком больна, подумал он, слишком испорчена, слишком сильно эксплуатировалась, слишком была загрязнена ошибками человечества, чтобы выжить.

Он чувствовал землю, забивающуюся между пальцами ног и легкое касание ветерка, дующего над полем, овевая его потную, нагретую солнцем спину. Он швырнул пригоршню стручков в корзину и подтолкнул других кустов в ряду, казавшемся бесконечным. Он увидел, что корзина почти наполнилась. Перед ним стояла пустая корзина.

Жара и усталость; и голод начал пробуждаться; но он должен продолжать собирать, как собирали сотни других — очень юных и очень старых — делая то, что они могли сделать, чтобы дать возможность более сильным работникам делать другие дела. Он уселся на корточки и посмотрел в даль, через поле зелени. Не только бобы, подумал он, но и много уже и других культур поспело — продовольствие, которое, когда подойдет время, должно быть собрано, чтобы накормить людей в башне.

Он уставал. Поглядев на солнце, он увидел, что осталось еще час или больше времени до полудня, когда вдоль рядков провезут фургон с ленчем. Полчаса на ленч, подумал он, а после этого опять собирать, пока не сядет солнце. Он распрямил пальцы правой руки, подвигал ими, чтобы прошла усталость и перестало сводить. Пальцы, увидел он, сделались зелеными.

Накормить людей в башне, думал Хортон (невидимый, невещественный Хортон), накормить племя, клан, коммуну. Мой народ. Наш народ. Один за всех и все за одного. Башня была выстроена высокой, выше облаков, чтобы занимать на земле поменьше места — город, поставленный торчком, чтобы освободить землю, необходимую для выращивания пищи, чтобы накормить этот вертикальный город. Люди в башне жили в тесноте, ибо башня, сколь она ни была огромной, должна была быть по возможности меньше.

Обходиться без чего-либо. Перебиваться. Довольствоваться малым. Урожай выращивался и убирался вручную, потому что топлива было мало. В пищу шли углеводы, потому что на выращивание их уходило меньше энергии, чем на белок. Производить и строить для длительного существования, а не износа и старения — с исчезновением системы, основанной на выгоде, износ сделался не только преступным, но отвратительным.

С исчезновением промышленности, подумал он, мы сами выращиваем пищу и участвуем в личных делах друг друга. Мы сжились между собой, сжились вместе. Мы возвращаемся к племенным устоям, проживая в едином укрытии, вместо разрозненных хижин. Иногда мы смеемся над старыми временами, над системой выгоды, над рабочей этикой, над частными предприятиями, и все время, пока мы смеемся, в нас остается болезнь — болезнь человечества. Неважно, что бы мы испробовали, сказал он себе, в нас заложена болезнь. Неужто человеческая раса не может жить в гармонии с окружающей средой? И должна, чтобы выжить, получать каждые несколько тысяч лет новую планету себе на разорение? Неужели мы обречены идти по галактике словно стая саранчи, идти по вселенной? И галактика, весь космос, обречены нам? Или же настанет день, когда вселенная подымется в гневе и прихлопнет нас — и даже не в гневе, но в раздражении? В нас есть определенное величие, подумал он, но величие, подумал он, но величие деструктивное и эгоистическое. Земля просуществовала миллиона два лет после появления нашего вида, но большую часть этого времени мы не были так результативны, как мы результативны сейчас — потребовалось время, чтобы вырасти до полной разрушительной мощи. Но начав на других планетах с того, что мы есть теперь, много ли времени потребуется, чтобы ввести им смертельный вирус человечества — долго ли будет протекать болезнь?

Мальчик раздвинул кусты и потянулся, чтобы сорвать обнаружившиеся стручки. Червяк, прицепившийся к листьям, утратил опору и упал. Ударившись о землю, он свернулся в шарик. Почти бездумно, почти не прерывая своей работы, мальчик подвинул ногу, чуть приподнял ее и опустил на червя, растерев его о землю.

Серая дымка начала наползать пятнами на бобовое поле и на огромное монолитное здание в милю высотой, маячившее вдалеке и там, висящий в небе, окруженный пыльцой тумана, растекающейся вокруг змеящимися протуберанцами, возник череп Шекспира, глядящий вниз на Хортона; не разглядывающий его, не ухмыляющийся ему, а именно глядящий на него самым дружелюбным образом, словно на нем еще сохранилась плоть, словно разделительной линии смерти и не существовало вовсе.

Хортон обнаружил, что говорит с черепом. «Как делишки, старый товарищ?». И это уже было странно, ибо Шекспир не был его товарищем, разве что по всеобщему товариществу человечества, оба они принадлежали к этой странной и страшноватой расе существ, умножившихся на одной планете, а затем, скорее в отчаянии, нежели от жажды приключений, вырвавшихся ураганом в галактику — один бог знает, как далеко зайдя, потому что наверняка в данный момент ни один член этой расы не мог знать с какой-либо уверенностью, насколько далеко могли забраться другие ее члены.

«Как делишки, старый товарищ?». И это тоже было странно, ибо Хортон знал, что обычно он не говорит в такой манере — словно он вдруг заговорил на чем-то вроде той речи, которой пользовался настоящий Шекспир, когда писал свои пьесы, только приспособленной для стишков Матушки Гусыни. Словно сам он был уже не настоящим Картером Хортоном, а еще одной Матушкой Гусыней, произносящей затверженные сантименты и согласно выдуманной когда-то им символике. Внутренне он разгневался на себя за то, что стал не тем, кто он есть, но обрести себя вновь он не мог. Психика его была так поглощена мальчиком, раздавившим червя и происшествием с иссохшим черепом, что он никак не мог найти тропинку к своему «я».

— Как делишки, старый товарищ? — спросил он. — Говоришь, все мы затеряны. Но затеряны где? Почему затеряны? Как затерялись? Докопался ли ты до основ нашей затерянности? Несем ли мы ее в генах, или с нами что-то случилось? Одни только мы затеряны, или есть и другие — подобные нам? Затерянность — не врожденное ли это свойство разума?

Череп отвечал ему, щелкая костяными челюстями:

— Мы затеряны. Это и все, что я сказал. Я не закапывался в философию этого факта. Мы затеряны, потому что мы утратили Землю. Мы затеряны потому, что не знаем, где мы. Мы затеряны потому, что не можем найти пути обратно домой. Для нас теперь нет места. Мы бредем чужими дорогами в чужих землях, а в дороге нет ничего, что имело бы смысл. Некогда мы знали кое-какие ответы, потому что знали нужные вопросы, но теперь мы ответов найти не можем, потому что вопросов у нас нет. Когда другие жители галактики идут на контакт с нами, мы не знаем, что им сказать. Мы в такой ситуации — бессмысленно бормочущие идиоты, которые сбились с собственного пути, но утратили и рассудок. Там, на твоем драгоценном бобовом поле, у тебя даже в десять лет было кое-какое чувство цели, и куда бы ты ни направился, но сейчас у тебя этого чувства нет.

— Нет, — согласился Хортон. — Пожалуй, что нету.

— Ты чертовски прав, нету. Ты ведь хочешь каких-то ответов, а?

— Каких еще ответов?

— Любых ответов. Какие угодно ответы лучше, чем никаких. Ступай, спроси Пруд.

— Пруд? Что Пруд мне сможет сказать? Это всего лишь лужа грязной воды.

— Это не вода. Ты же знаешь, что это не вода.

— Верно. Это не вода. А ты знаешь, что это?

— Нет, не знаю, — отвечал Шекспир.

— Ты говорил с ним?

— Никогда не отваживался. Я, в основном, трус.

— Ты боишься Пруда?

— Нет. Боюсь того, что он мне может сказать.

— Но ты что-то знаешь про Пруд. Ты вычислил, что с ним можно говорить. Однако ты об этом не написал.

— Откуда тебе знать? — возразил Шекспир. — Ты же не прочитал всего, что я написал. Но ты прав: я никогда не писал про Пруд ничего, кроме того, что он воняет. А не писал я об этом потому, что мне не хотелось об этом думать. Это вызывало во мне великое беспокойство. Этот Пруд — больше, чем просто пруд. Даже будь он всего-навсего из воды, это и то был бы больше, чем простой пруд.

— Но почему же беспокойство? — спросил Хортон. — Почему у тебя к нему именно такие чувства?

— Человек гордится собой из-за своего разума, — отвечал Шекспир. — Он славит свой рассудок и свою логику. Но все это новые вещи, приобретены совсем недавно. А до того у человека было нечто иное. Вот это-то иное и говорит мне, как себя чувствовать. Можешь назвать это нутряным чувством, можешь назвать это интуицией, можешь назвать это любым идиотским именем, каким захочешь. Оно было у наших доисторических предков и хорошо им служило. Они знали, но не смогли бы ответить тебе, откуда знают. Они знали, чего нужно бояться, а это, по сути дела, именно то, что должно быть у каждого вида, чтобы он выжил. Чего следует бояться, что нужно обходить, что лучше оставить в покое. Если это у тебя есть, ты выживаешь — если нет, то нет.

— Это твоя душа говорит со мной? Твоя тень? Твой призрак?

— Ответить мне сначала вот на что, — отвечал череп, стуча челюстями, в которых недоставало двух зубов. — Ответь мне, что такое жизнь и что такое смерть, и тогда я отвечу тебе насчет души и тени.

23

Череп Шекспира висел над дверью, ухмыляясь на них сверху вниз — а за миг до того, сказал себе Хортон, он не ухмылялся. Он говорил с ним, как мог бы говорить другой человек. Это было странно, но ужасно это не было, и он не ухмылялся. Два его выпавших зуба были не более, чем два выпавших зуба, но теперь они придавали черепу макабрическое выражение, которое вызывало неуютное чувство. Опустилась вечерняя дымка и отблеск костра отражался в полированной кости, так что могло показаться, будто челюсти все еще движутся и чудилось, будто глазницы моргают вместо утраченных глаз.

— Ну, — сказал Никодимус, глядя на бифштексы, — эта история с божьим часом плачевным образом вмешалась в мою готовку. Эти куски мяса сгорели чуть ли не вхруст.

— Все в порядке, — утешил его Хортон. — Я, правда, люблю еду слегка недожаренной, но это не так уж важно.

Элейна рядом с Хортоном словно бы вышла из транса.

— Почему вы мне не сказали? — спросила она обвинительным тоном. — Почему вы не дали мне знать, на что это будет похоже?

— Это невозможно, — сказал Плотоядец. — Как можно описать, когда кишки съеживаются…

— На что же это было похоже? — спросил Хортон.

— Страшно, — ответила она. — Но и удивительно. Будто кто-то поднял тебя на какую-то космическую горную вершину, и вся вселенная простерлась перед тобой — во всем своем величии и диве, и во всей грусти. Вся любовь и ненависть, все сострадание и безразличие. Стоишь там, хрупкий и обдуваемый ветром, несущим миры, и вначале ты одинок и смущен, словно ты там, где должен быть, но потом вспоминаешь, что не домогался попасть туда, но кто-то тебя туда принес, и тогда все становится нормально. Ты знаешь, на что ты смотришь, и выглядит это совсем не так, как ты бы себе представил, если бы, конечно, ты когда-нибудь мог вообразить, что увидишь это, чего, само собой, никогда не было. Стоишь там и смотришь на это, сначала без всякого понимания, а потом, постепенно, начинаешь постигать совсем немного, словно кто-то рассказывает тебе, что здесь к чему. И наконец начинаешь понимать, пользуясь при этом истинами, о существовании которых даже не знал, и ты уже почти готов сказать себе: «так вот оно как», а потом, прежде, чем ты успеваешь себе это сказать, все пропадает. Как раз тогда ты чувствуешь, что готов ухватить в этом какой-то смысл, тут-то все и пропадает.

Так оно и есть, подумал Хортон, — или, по крайней мере, так оно было. Но на этот раз для него это было иначе, как и писал Шекспир: это может быть и иначе. А в чем логика этого отличия, причина этой разницы?

— На сей раз я измерил длительность, — сказал Никодимус. — Это продолжается чуть меньше четверти часа. А как долго оно кажется?

— Дольше, — ответила Элейна. — Кажется, что оно длится вечно.

Никодимус вопросительно посмотрел на Хортона.

— Не знаю, — сказал Хортон. — У меня не особенно четкое чувство времени.

Разговор с Шекспиром длился не слишком долго, но когда он пытался по памяти подсчитать, сколько он пробыл на бобовом поле, то не мог даже толком сделать этого.

— Для вас это было так же? — спросила Элейна. — Вы видели то же, что и я? Вы это не могли описать?

— На этот раз все было по-другому. Я возвращался в детство.

— И все? — продолжала расспросы Элейна. — Просто вернулись в детство?

— Все, — ответил Хортон. Он не мог заставить себя рассказать о разговоре с черепом. Это бы странно звучало и, более, чем вероятно, Плотоядец ударился бы от такого рассказа в панику. Лучше уж, решил он, просто оставить это без внимания, пока.

— Чего бы я хотел, — заметил Плотоядец, — это чтобы божий час рассказал нам, как починить тоннель. Ты вполне уверен, — обратился он к Никодимусу, — что не можешь продвинуться дальше?

— Не представляю себе, как, — ответил Никодимус. — Я пытался убрать с пульта управления покрытие, и это оказалось невозможно. Я пытался продолбить путь в скале, и камень оказался твердым, как сталь. Зубило от него отскакивает. Это не просто обычная скала. Она каким-то образом претерпела превращение.

— Мы можем попробовать волшебство. Между нами четырьмя…

— Я волшебства не знаю, — заявил Никодимус.

— Я тоже, — поддержал Хортон.

— Я знаю кое-что, — ответил Плотоядец, — и, может быть, миледи.

— Какое волшебство, Плотоядец?

— Волшебство корешков, трав, волшебные пляски.

— Это же примитивно, — сказала Элейна. — Они должны слабо подействовать.

— Все волшебство примитивно по самой своей природе, — сказал Никодимус. — Оно есть стремление невежд к силам, существование которых подозревают, но в которых никто не уверен.

— Не обязательно, — сказала Элейна. — Я знаю народы, у которых есть действенное волшебство, на которое можно рассчитывать. Основано оно, я полагаю, на математике.

— Но уж не на нашей математике, — сказал Хортон.

— Это верно. Не на нашей.

— Но вы сами не знаете волшебства, — предположил Плотоядец. — Вы его отвергаете самым пренебрежительным образом. Все вы фыркаете над моим простым волшебством, над корнями, ветками и листьями, и считаете, что говорить тут не о чем. Потом вы мне рассказываете о другом волшебстве, у которого был бы шанс подействовать, которое могло бы открыть тоннель, но этого волшебства вы не знаете!

— Опять-таки, — повторила Элейна, — я очень сожалею. Я бы хотела ради тебя, чтоб у меня было волшебство. Но мы здесь, а оно в ином месте, и даже если бы я могла отправиться на его поиски и найти тех, кто смог бы с ним справиться, то не уверена, что могла бы заинтересовать их таким проектом. Ибо они, несомненно, оказались бы очень подозрительным народом и не из тех, с кем легко говорить.

— Никому нет дела, — с чувством произнес Плотоядец. — Ни черта. Вы все трое можете вернуться на корабль…

— Мы опять придем к тоннелю поутру, — пообещал Никодимус, — и посмотрим еще разок на него. Может, заметим, что-нибудь, что мы упустили. В конце концов, я все время потратил на панель управления и никто не уделил внимания самому тоннелю. Мы можем в нем что-нибудь найти.

— Вы это сделаете? — переспросил Плотоядец. — Вы это вправду сделаете для доброго старого Плотоядца?

— Да, — ответил Никодимус. — Для доброго старого Плотоядца.

«А теперь, — подумал Хортон, — всему этому конец. Завтра утром они вернутся и еще раз осмотрят тоннель. Ничего не найдя, они нечего больше не смогут сделать — хотя, если подумать, это неверное выражение: они и до сих пор совершенно ничего не сделали. Через несколько тысяч лет, если принять данные Элейны за чистую монету, они добрались наконец до планеты, на которой могут жить люди, а потом поспешно ударились в затею со спасением, которая не привела ни к чему. Нелогично ему так думать, сказал он себе, однако это правда. Все, что они нашли здесь ценного, были изумруды, а в их ситуации изумруды не стоили даже того, чтобы за ними нагнуться. Хотя может быть, если подумать, они нашли нечто, могущее оказаться стоящим потраченного времени. Однако на это они по первому взгляду никак не могли претендовать. По всем правилам и по справедливости наследником Шекспира должен быть Плотоядец, а это значило, что и томик Шекспира принадлежал ему.»

Хортон посмотрел на череп, прикрепленный над дверью.

«Хотел бы я иметь эту книгу, — обратился он мысленно к черепу. — Хотел бы я сесть и почитать ее, попытаться прожить дни твоего изгнания, оценить в тебе безумие и мудрость и найти, без сомнения, больше мудрости, чем безумия, ибо даже в безумии может иногда крыться мудрость; попытаться хронологически соотнести абзацы и отрывки, которые ты вписывал так беспорядочно, выяснить, что ты был за человек и как смог поладить со смертью и одиночеством.»

«Говорил ли я на самом деле с тобой? — спросил он череп. — Протянулся ли ты из смертного измерения, чтобы установить контакт со мной, быть может, специально, чтобы рассказать мне про Пруд? Или ты протягивался просто к кому угодно, к любой капельке интеллекта, находящейся в подходящем положении, чтобы преодолеть естественное недоверие и таким образом поговорить со мной? Спроси Пруд, сказал ты. А как спрашивать Пруд? Просто подойти к Пруду и сказать — Шекспир-де заявил, что я могу говорить с тобой, так что давай, говори? И что ты на самом деле знал про Пруд? Быть может, ты хотел бы сказать мне больше, но не было на это времени? Теперь безопасно спрашивать тебя обо всем этом, ибо ты не можешь ответить. Хотя это помогает поверить, будто мы с тобой и правда беседовали — забрасывание тебя ливнем вопросов, на которые не может быть ответа, на которые не может ответить кусок изъеденной погодой кости, приколоченной над дверью.

Ничего этого ты не сказал Плотоядцу, но тогда ты не рассказывал этого Плотоядцу потому, что в своем безумии боялся его, должно быть, даже больше, чем позволил себе показать в записях. Ты был странным человеком, Шекспир, и мне жаль, что я не могу с тобой познакомиться, хотя может быть, теперь мы с тобой знакомы. Может быть, даже лучше, чем мог бы узнать тебя Плотоядец, ибо я человек, а Плотоядец нет.

А Плотоядец? Да, как же Плотоядец? Ибо теперь все подходит к концу и кто-то должен принять решение, что им делать с Плотоядцем. Плотоядец — бедный чертов слюнтяй, нелюбимый и отвратительный, и однако же что-то нужно для него сделать. Вдохнув в него надежду, они уже не могут просто уйти и бросить его здесь. Корабль — он должен расспросить об этом Корабль, но он боялся. Он даже не пытался связаться с Кораблем, потому что, если он это сделает, когда он это сделает, вопрос с Плотоядцем встанет открыто и он узнает ответ. А ответа этого он не хотел слышать, не в силах был услышать.»

— Этот пруд сегодня вечером сильно вонял, — сказал Плотоядец. — Иногда он воняет сильнее, чем сегодня, и когда еще ветер подходящий, от него житья нет.

С тем, как слова эти проникли в его сознание, Хортон вновь осознал, что сидит вместе с другими около костра, и череп Шекспира — не более, чем повисшая над дверью белая клякса.

Возникла вонь, гнилостное зловоние Пруда, а за кругом света от костра послышался свистящий звук. Остальные услышали его, и их головы повернулись, чтобы посмотреть в том направлении, с которого звук донесся. Усиленно прислушиваясь — не повторится ли звук — все молчали.

Звук повторился, и теперь к нему прибавилось ощущение движения в окружающей тьме, словно частица тьмы сдвинулась, хотя движение видеть они не могли, а было лишь чувство движения. Маленькая частица тьмы вдруг засверкала, словно крохотный ее участок вдруг превратился в зеркало и стал отражать свет костра.

Сверкание усилилось и теперь уже безошибочно можно было сказать, что во тьме происходит движение — сфера более глубокой темноты подкатывалась все ближе, посвистывая при движении.

Вначале на нее был только намек, потом ощущение, а теперь, совершенно внезапно и безошибочно, она появилась — сфера темноты, футов двух в диаметре, выкатившаяся из ночи в круг света. И с ней пришла вонь — вонь более глубокая, хотя, казалось, с приближением сферы она несколько теряла в остроте.

В десяти футах от огня сфера остановилась — черный шар, заключавший в себе маслянистое поблескивание. Она просто покоилась. Она была неподвижной. Не было ни дрожи, ни пульсации, никакого признака, что она когда-то двигалась или была способна к движению.

— Это Пруд, — сказал Никодимус, говоря тихо, словно он не хотел напугать или потревожить ее. — Это из Пруда. Часть Пруда явилась с визитом.

Среди группы возникло напряжение и страх, но, сказал себе Хортон, не всеподавляющий страх — скорее поражение, страх от удивления. Почти так, пришло ему в голову, как если бы сфера вела себя очень осмотрительно, специально, чтобы сдержать их страх.

— Это не вода, — сказал Хортон. — Я был там сегодня. Это тяжелее воды. Как ртуть, но это не ртуть.

— Тогда часть ее могла образовать шар, — решила Элейна.

— Чертова штука живая, — пискнул Плотоядец. — Она лежит там и знает о нас, шпионит за нами. Шекспир говорил, что с Прудом что-то не так. Он его боялся. Никогда не подходил близко. Шекспир был законченным трусом. Он говорил временами, что в трусости кроется самая суть мудрости.

— Происходит многое, — заявил Никодимус, — чего не понимаем мы. Заблокированный тоннель, существо, запертое во времени, а теперь вот и это. У меня чувство, что что-то должно случиться.

— Что ты об этом думаешь? — спросил Хортон сферу. — Должно что-нибудь случиться? Не пришел ли ты сказать нам об этом?

Сфера не издала ни звука. Она не шелохнулась. Она просто лежала и ждала чего-то.

Никодимус сделал к ней один шаг.

— Оставь ее в покое, — резко сказал Хортон.

Никодимус замер.

Молчание продолжалось. Ничего нельзя было сделать, нечего было сказать. Пруд был здесь; следующий шаг оставался за ним.

Сфера шелохнулась, задрожала, а потом отступила, откатилась назад в темноту, так что и следа не осталось, хотя Хортону показалось, что он еще долго видел ее, прежде, чем она исчезла. При движении она шуршала и звук этот долго затихал на расстоянии, а вонь, к которой они каким-то образом начали привыкать, постепенно рассеивалась.

Никодимус вернулся к костру и опустился возле него на корточки.

— К чему бы все это? — спросил он.

— Посмотреть хотел он на нас, — проскулил Плотоядец. — Посмотреть приходил.

— Но зачем? — недоумевала Элейна. — Зачем бы ему на нас смотреть?

— Кто знает, чего Пруду захочется, — философски заметил Никодимус.

— Это можно узнать одним способом, — сказал Хортон. — Я пойду и спрошу Пруд.

— Это самое безумное, что я когда-либо слышал, — сказал Никодимус. — Это место, должно быть, на вас подействовало.

— Не думаю, что это безумно, — возразила Элейна. — Пруд ведь пришел к нам с визитом. Я иду с вами.

— Нет, не идете, — не разрешил Хортон. — Только я должен идти. Вы все остаетесь здесь. Никто не пойдет со мной и никто не отправится следом. Понятно?

— Ну, посудите, Хортон, — проговорил Никодимус, — не можете же вы просто так сорваться и пойти…

— Пускай идет, — проворчал Плотоядец. — Приятно знать, что не все люди такие, как мой трусливый друг там, над дверью.

Он шатаясь поднялся на ноги и отдал Хортону грубый, почти насмешливый салют.

— Ступайте, мой друг-воин. Идите встретить врага.

24

Два раза он сбился с дороги, не заметив поворотов тропы, но в конце концов дошел до пруда, спустился по крутому склону берега и свет фонарика отразился от твердой полированной поверхности.

Ночь была тихой, как смерть, Пруд лежал ровным и безжизненным. По небу простерлась дымка незнакомых звезд. Оглянувшись назад, Хортон видел отблеск костра в лагере над верхушками деревьев.

Он пристроил каблуки на покатом камне, уходящим в Пруд, и низко склонился.

— Все нормально, — сказал он, одновременно вслух и в мыслях, — давай.

Он подождал, и ему показалось, будто в Пруду возникло легкое шевеление, рябь, которая была не совсем рябью и с того берега донесся шепоток, словно слабый ветер подул среди камышей. Почувствовал он шевеление и в сознании, ощущение, будто там что-то выстраивается.

Он подождал, и теперь это уже было более не в его мозгу, а через какой-то сдвиг неких координат, ему неведомых, если не считать мысли, будто координаты могут в этом участвовать, он как бы начал перемещаться. Он, казалось, повис неким бесплотным существом в какой-то неведомой пустоте, содержавшей один-единственный предмет, голубую сферу, блестевшую в солнечном свете, изливавшемся из-за его левого плеча, или того места, где должно было находиться левое плечо, так как он даже не был уверен, есть ли у него тело.

Не то сфера двигалась к нему, не то он к ней падал — что именно, он не мог быть уверен. Но в любом случае, она приближалась. Увеличивалась, и вместе с тем голубизна ее поверхности начинала испещряться рваными белыми клочьями, и он понял, что сфера — это планета, и часть ее поверхности скрыта облаками, которые прежде скрадывались глубокой голубизной поверхности.

Теперь уже без сомнения он падал сквозь атмосферу планеты, хотя падение его казалось столь управляемым, что он не чувствовал опасения. Это напоминало не падение, а, скорее, плавное приближение, словно парение пуха в воздухе. Сфера, как таковая, исчезла: диск ее стал таким большим, что заполнил все поле зрения и вышел за его пределы. Теперь под ним лежала огромная синяя равнина, с размазанными по ней белыми облаками. Облака, но более никаких очертаний, никаких признаков континентальных массивов.

Теперь он двигался быстрее, круто спускаясь вниз, но иллюзия падения сохранялась. По мере приближения к поверхности он увидел, что голубизна покрыта рябью — воду приводил в движение бешеный ветер дувший над ней.

Не воду, сказало что-то ему. Жидкость, но не воду. Жидкий мир, планета-океан, сплошная жидкость без континентов и островов.

Жидкость?

— Так вот оно что, — произнес он, говоря ртом, находившимся на голове, приставленной к его телу, скорчившемуся на берегу Пруда. — Так вот ты откуда. Вот что ты такое.

И он вернулся обратно, облачком пуха, повисшим над планетой и наблюдавшим, как под ним в океане происходит огромный сдвиг, жидкость выпирает горбом наружу, округляется и образует сферу, может быть многих миль в поперечнике, но в остальном в точности похожую на ту, другую сферу, пришедшую с визитом к костру. Он видел, что она подымается, всплывает в воздухе, поначалу медленно, потом набирая скорость, покуда не понеслась на него словно ядро-переросток. Оно не поразило его, а прошло немного в стороне. Хортона-пушинку подхватило и отбросило завихрением воздуха, вызванным проносящейся сферой. Далеко позади нее, он услышал долгие раскаты грома, когда разорванная атмосфера вновь сомкнулась, заполняя пустоту, оставшуюся за летящей сферой.

Оглянувшись, он увидел, что планета быстро уменьшается, отступая назад в пространство. Странно, подумал он, что такое происходит с планетой. Но почти тотчас понял, что происходит это не с планетой, а с ним самим. Его захватило притяжением массивного жидкого ядра и, порхая вверх-вниз, дрожа в гравитационном поле, Хортон уносился вместе с ним в глубины пространства.

Все, казалось, утратило всякий смысл. Он словно потерял всякую ориентацию. Не было точек отсчета, кроме жидкого ядра и далеких звезд, и даже эти точки отсчета, казалось, почти не имели смысла. Казалось, он потерял меру времени, а у пространства словно вовсе не осталось размеров, и хотя что-то от собственной личности у него еще осталось, но было так мало, так тускло, что скорее являлось лишь проблеском личности. Так вот что бывает, с удовлетворением сказал он себе, когда у тебя нет тела. Миллион световых лет может сделаться одним шагом, а миллион лет простых — не более, чем секундой. Единственное, что он сознавал, был звук космоса, ставшего словно океан, обрушивающийся водопадом тысячемильной высоты — и еще один звук, высокий, чтоб его можно было уловить слухом, и были это, сказал себе Хортон, вздохи тепловых молний, сверкающих рядом с бесконечностью, и сверкание этих молний, он знал, было меткой времени.

Вдруг он осознал, что, пока он мгновение смотрел в сторону, сфера, за которой тащило его сквозь пространство, нашла солнечную систему и проносится сквозь атмосферу вокруг одной из планет. На его глазах сфера вспучилась с одной стороны и от нее отделилась другая сфера, поменьше, отпавшая от большой и принявшаяся обращаться вокруг планеты, тогда как большая, родительская сфера, повернула прочь, чтобы вновь устремиться в пространство. Заворачивая, она стряхнула его и швырнула прочь, и он оказался свободным и полетел, кувыркаясь, к темной поверхности неведомой планеты. Страх глубоко вонзил в него когти и он открыл рот, чтобы кричать, поразившись, что у него есть рот, которым можно кричать.

Но прежде, чем он успел исторгнуть вопль, оказалось, что вопль уже ни к чему, так как он вновь оказался в собственном теле, скорчившемся на берегу Пруда.

Глаза его были плотно зажмурены, и он открыл их с таким чувством, что ему приходится скорее тяжело разлеплять их, нежели просто открывать. Несмотря на ночную тьму, он мог вполне нормально видеть. Пруд мирно покоился в своей скальной чаше и не тронутая рябью поверхность поблескивала в свете звезд, повисших в небе. Справа вздымался курган, конусовидная тень на темной земле, а слева — гребень, на котором черным затаившимся зверем лежал разрушенный город.

— Так вот она как, — произнес Хортон, тихо, не громче шепота, обращаясь к Пруду, словно они должны были сохранить между собой какую-то тайну. — Колония с этой жидкой планеты. Быть может, одна из многих колоний? Живой океан, рассылающий небольшие частицы себя самого, по ведерку от себя, засевая ими другие планеты. И заселив их, что же он обретет? Что он надеется получить?

Он перестал говорить и съежился посреди тишины, тишины столь полной, что она выводила из себя. Такое глубокое и бескомпромиссное молчание, что ему показалось, будто он еще слышит монотонное шипение времени.

— Говори со мной, — попросил Хортон. — Почему ты не говоришь со мной? Ты же можешь говорить и показывать; почему ты не говоришь?

Потому что этого недостаточно, сказал он себе. Недостаточно знать, чем может быть Пруд или как он сюда попал. Это только начало, основной, лежащий в основе всего факт, нечего не говорящий о мотивах, надеждах и целях, а все это важно.

— Смотри, — продолжал он упрашивать, — ты — одна жизнь, а я другая. По самой нашей природе мы не можем причинить вред друг другу, не имеем причины желать вреда друг другу. Так что любому из нас нечего бояться. Смотри, я пробую выразить это так — могу ли я что-нибудь сделать для тебя? И не хочешь ли ты чего-нибудь сделать для меня? Или, если нет ничего такого, а это вполне возможно, так как мы действуем в разных плоскостях, то почему бы нам не попробовать рассказать друг другу о себе, чтобы получше узнать друг друга. У тебя должен быть некий разум. Конечно, это засевание планет — более, чем инстинктивное поведение, больше, чем разбрасывание растениями семян, дабы они укоренились в другой почве, так же, как и наш прилет сюда — больше, чем слепое рассаживание наших культурных сеянцев.

Он сел, ожидая, и снова в мысли его прокралось шевеление, словно в них что-то вошло и силилось сформировать известие, нарисовать картину. Медленно, с болезненной постепенностью, картина эта росла и развивалась — сначала просто дрожание, затем пятно, и наконец твердое изображение вроде карикатуры или мультипликационного рисунка, и оно изменялось, и еще изменялось, снова и снова, становясь чище и определеннее с каждым изменением, пока опять не стало казаться, что его двое — два Хортона, сидящих на корточках возле Пруда. Кроме того один из них не просто сидел, а держал в руке бутыль — ту самую бутыль, что он принес из города — и наклонялся, чтобы погрузить бутыль в жидкость Пруда. Зачарованный, он смотрел — оба они смотрели — как булькает горлышко бутылки, извергая из себя цепочку лопающихся пузырьков по мере того, как жидкость Пруда, заполняя бутыль, вытесняла из нее воздух.

— Хорошо, — сказал один из них. — Хорошо, а что мне потом делать?

Рисунок изменился, и другой из них, бережно неся бутыль, начал подниматься по пандусу на Корабль, хотя Корабль вышел довольно плохо, потому что он выглядел кривобоким и искаженным — столь же дурное изображение Корабля, как узоры на бутылке, должно быть, были дурными изображениями существ, которых они должны были представлять.

Теперь фигурка — его второе «я» — вошла в Корабль, и пандус поднялся, и Корабль отбыл с планеты, направляясь в космос.

— Так ты хочешь пойти с нами, — сказал Хортон. — Бога ради, да есть ли на этой планете хоть что-нибудь, что не стремится пойти с нами? Но такая малая часть тебя — не больше кувшина.

На этот раз образ в его мыслях сформировался быстро — диаграмма, показывающая ту далекую жидкую планету и много других планет, с жидкостными шариками, либо направлявшимися к ним, либо их покидавшими, с маленькими пятнышками отделившихся сфер, падающих на планеты, которые родительские сферы засевали. Диаграмма изменилась, и ото всех засеянных планет и от самой жидкой планеты отошли линии, сходящиеся в одну точку в космосе, и там, где эти линии пересеклись, образовался кружок. Линии исчезли, но кружок остался — и снова быстро возникли те же линии, пересекающиеся в кружке.

— Ты хочешь сказать?.. — переспросил Хортон, и снова произошло то же самое.

— Неразделимый? — спросил Хортон. — Ты хочешь сказать, что ты только один? Не много вас, отдельных, а только один? Только одно «Я»? Не «мы», а «я»?. Что ты, находящийся здесь, передо мной, только часть цельной единой жизни?

Квадратик диаграммы побелел.

— Ты хочешь сказать, это верно? — спросил Хортон. — Это ты имеешь в виду?

Диаграмма в его сознании поблекла и ее место заняло ощущение странного счастья, удовлетворения от разрешимой проблемы. Ни слова, ни знака. Только чувство правоты, чувство уловленного смысла.

— Но я говорю с тобой, — сказал Хортон, — и ты понимаешь. Как ты понимаешь меня?

Снова в голове у него возникло шевеление, но на этот раз картинки не появилось. Были лишь дрожащие и туманные формы, а потом все исчезло.

— Так, значит, — сказал Хортон, — ты не можешь мне рассказать.

Но может быть, подумал он, нет надобности это ему рассказывать. Он должен знать и сам. Он может говорить с Кораблем при помощи устройства, подсаженного к его мозгу, что бы оно из себя ни представляло, и может быть, здесь действует принцип того же рода. Он говорит с Кораблем словами, но это потому, что они оба знают слова. У них общее средство общения, а для Пруда этого средства нет. Поэтому Пруд, улавливая какой-то смысл из мыслей, образующихся в мозгу Хортона, когда он говорил — мыслей, которые были шире, чем слова — возвращался к самой основной из всех форм общения: картинам. Рисунки, выведенные краской на стене пещеры, вылепленные из глины, нарисованные на бумаге — рисунки в мыслях. Самая суть мыслительного процесса.

Пожалуй, это неважно, сказал себе Хортон. Просто мы можем общаться. Просто идеи могут пересекать барьер между нами. Но какое это безумие, подумал он — биологическая конструкция из множества разных тканей говорит с массивом биологической жидкости. И не только с несколькими галлонами жидкости в этой каменной чаше, а и с миллиардами миллиардов галлонов ее на той далекой планете. Он шевельнулся, изменил положение — мышцы ног затекли от сидения на корточках.

— Но зачем? — спросил он. — Зачем ты хочешь пойти с нами? Конечно, не для того, чтобы посеять еще одну крошечную колонию — колонию с ведерко — на какой-нибудь другой планете, которой мы в свое время достигнем, может быть, через столетия. Такая цель не имеет смысла. У тебя есть способ гораздо лучше этого рассеивать свои колонии.

В голове у него быстро образовалась картинка — жидкая планета, мерцающая своей невероятной синевой на агатовом фоне космического занавеса — и от нее шли тонкие ломаные линии, множество тонких ломаных линий, нацеленных на другие планеты. И глядя на змеящиеся по схеме линии, Хортон вроде бы понял, что другие планеты, к которым шли эти линии, были планетами, на которых жидкая планета основала свои колонии. Странно, сказал он себе, эти ломаные линии несколько напоминают общепринятый человеческий значок, обозначающий молнии, понимая уже, что Пруд извлек из него несколько общих мест, чтобы осуществлять свое с ним общение.

Одна из множества планет на диаграмме взмыла к нему, сделавшись больше всех остальных, и он увидел, что это не планета, а Корабль, по-прежнему перекошенный, но, несомненно, Корабль, и одна из молний ударила в него. Молния отскочила от Корабля и метнулась прямо к Хортону. Он инстинктивно отшатнулся, но недостаточно быстро, и молния ударила ему точно между глаз. Он словно разбился вдребезги и разлетелся по вселенной, обнаженный и раскрывшийся. И когда он разлетелся по вселенной, величайший мир и покой появился откуда-то и плавно снизошел на него. В этот миг, на одну ярчайшую секунду, он увидел и понял. Потом все исчезло, и он оказался вновь в своем собственном теле, на скалистом берегу Пруда.

Божий час, подумал Хортон — неописуемо. Однако, обдумывая это далее, он начал находить в этом смысл и логику. Человеческое тело, как и все сложные биологические объекты, имеет нервную систему, которая, в сущности, представляет из себя сеть сообщения. Отчего же, зная это, ему не допускать мысли о возможности существования иной сети сообщения, действующей через световые годы, связывая многочисленные разбросанные частицы иного разума? Сигнал, напоминающий каждой оторванной от целой колонии, что она по-прежнему часть и остается частью организма, что она, в сущности, и есть организм.

Эффект кучности, говорил он себе раньше — оказаться на пути заряда дроби, нацеленного во что-то другое. Это что-то другое, как он теперь знал, был Пруд. Но если бы то был только эффект кучности, то зачем бы теперь Пруд хотел включить его и Корабль в число мишеней для дробинок божьего часа? Отчего он хотел бы, чтобы Хортон взял на борт ведерко Пруда и обеспечил тем связь Корабля и себя с божьим часом? Или он неверно понял?

— Я неверно понял? — спросил он Пруд, и в ответ снова почувствовал разорванность, и открытость, и снисходящий на него мир. Забавно, подумал Хортон, прежде он не знал мира, а только дурман и страх. Мир и понимание, хотя на этот раз был только мир и никакого понимания; и это было так же хорошо, потому что когда он чувствовал понимание, он не имел о нем никакого представления — что это за понимание, просто знание, впечатление, что понимание есть и что в свое время его можно будет охватить. Для него, понял он, понимание было таким же дурманом, как и все остальное. Хотя не для всех, сказал он себе: Элейна на миг вроде бы ухватила это понимание — ухватила его на одно бессознательное мгновение, а потом снова утратила.

Пруд предлагал ему нечто — ему и Кораблю — и было бы грубо и нелюбезно видеть в том, что он предлагал что — либо, кроме желания одного разума поделиться с другим кое-чем из своих познаний и своей точкой зрения. Как он и сказал Пруду, не должно быть конфликта между двумя столь несхожими формами жизни. По самой природе различия, между ними не должно быть ни вражды, ни состязательности. И однако далеко на задворках мыслей Хортон слышал тоненькое позвякивание колокольчика тревоги, встроенного в каждый человеческий мозг. Это неправильно, с жаром сказал он себе, это недостойно; но позванивание колокольчика не прекращалось. Не позволяй сделать себя уязвимым, вызванивал колокольчик, не раскрывай свою душу, не верь ничему, что не доказано на опыте — доказано многократно — пока ты трижды не уверишься, что вред не может быть причинен.

Хотя, сказал себе Хортон, предложение Пруда может и не быть совершенно уж бескорыстным. Может быть, какая-то часть человеческой культуры — какое-либо знание, какая-то перспектива или же точка зрения, какое-нибудь этическое суждение, некая историческая оценка — окажется для Пруда полезной. И подумав так, Хортон почувствовал волну гордости тем, что может найтись нечто человеческое, способное внести вклад в этот невообразимый разум, давая тем доказательство, что разумы, сколь бы отличными они не были, могут найти общую почву или эту почву создать.

Очевидно, Пруд предлагал, по какой бы там ни было причине, дар, имеющий величайшую ценность по его шкале ценностей — не пышную безделушку, какую обширная, надменная цивилизация могла бы предложить варварам. Шекспир записал, что божий час может быть механизмом для обучения, и этим он конечно мог быть. Но он так же мог быть, подумал Хортон, и религией. Или просто не более, чем опознавательным сигналом, клановым призывом, обычаем, напоминающим Пруду, и всем другим Прудам по галактике о целом, «Я», всем им друг о друге и о родительской планете. Знак братства, быть может — и если дело обстоит так, то ему, а через него всей человеческой расе предлагается по меньшей мере условное участие в этом братстве.

Но Хортон был уверен, что это больше, чем опознавательный сигнал. В третий раз, когда это с ним случилось, он не испытывал никакого символического переживания, как в прошлых случаях, а оказался в сцене из собственного детства и во вполне человеческой выдумке, в которой разговаривал со щелкающим черепом Шекспира. Было ли это само по себе, или же это случилось потому, что механизм (механизм?), отвечающий за божий час, прокрался в его ум и душу, по-настоящему проверял, анализировал и зондировал его, как он, казалось, припомнил он, испытал по-видимому и Шекспир.

— Не хочешь ли ты чего-нибудь? — спросил Хортон. — Ты делаешь это для нас — что мы можем сделать для тебя?

Он ждал ответа, но ответа не было. Пруд лежал темный и мирный, весь в веснушках звездного света.

Ты делаешь это для нас, сказал он; что мы можем сделать для тебя? Это подразумевало, что Пруд предлагал им нечто величайшей ценности, нечто необходимое. Было ли это так? — спросил себя Хортон. Было ли это нечто необходимое, нечто даже желанное? Не было ли это чем-то, без чего могли вполне обойтись к полному своему удовольствию?

И устыдился. Первый контакт, подумал он. Потом понял, что он неправ. Первый контакт для него и Корабля, но, может быть, не первый контакт для Пруда или многих других планетах. Не первый контакт для многих других людей. С тех пор, как Корабль покинул Землю, люди распространились по всей галактике и эти осколки человечества, должно быть, заключили с тех пор много других первых контактов со странными и удивительными созданиями.

— Пруд, — сказал Хортон. — Я говорю с тобой. Почему ты не отвечаешь, Пруд?

Что-то дрогнуло в его мозгу, удовлетворенное дрожание — точно тихий вздох укладывающегося щенка.

— Пруд! — крикнул Хортон.

Ответа не было. Дрожание не повторилось. И это конец, это уже все? Может быть, Пруд устал. Хортону показалось смехотворным, что такое существо, как Пруд устает.

Он был разочарован, припомнил Хортон, при первом взгляде на эту планету, разочарован тем, что ей не хватало чуждости, он думал о ней не более, как о потертой Земле. Она и была, сказал он мысленно, защищая свое первое впечатление, достаточно потертой, коли на то пошло.

Теперь, когда пора было уходить, когда его отпустили, он обнаружил в себе странное нежелание уходить. Словно заключил новую дружбу и не желал прощаться. Это слово не годилось здесь, подумал он, это не было дружбой. Он поискал нужное слово, но не смог ничего придумать.

А может ли, размышлял он, возникнуть когда-нибудь настоящая дружба, дружба до мозга костей между двумя столь абсолютно различными разумами. Могут ли они когда-либо найти ту общую почву, ту область согласия, где бы они могли сказать друг другу: я с тобой согласен, может быть, ты приблизился ко всеобщей человеческой сути, или ко всеобщей философии с иной точки зрения, но выводы твои совпадают с моими.

Маловероятно, сказал себе Хортон, маловероятно в деталях, но на основе более широких принципов это может оказаться возможно.

— Спокойной ночи, Пруд, — сказал он. — Я рад, что в конце концов встретился с тобой. Надеюсь, у нас обоих все будет хорошо.

Он медленно взобрался по каменному берегу и направился к тропе, освещая путь фонариком.

Когда он завернул за поворот, фонарик выхватил из темноты белое пятно. Хортон отвел фонарик. Это была Элейна.

— Я пошла вас встречать, — сказала она.

Хортон подошел к ней.

— Неразумно было так делать, — сказал он. — Вы могли сбиться с дороги.

— Я не могла там оставаться, — сказала Элейна. — Я должна была вас разыскать. Я напугана. Что-то должно случиться.

— Снова чувство знания? — спросил Хортон. — Как в тот раз, когда мы нашли существо, запертое во времени?

Она кивнула.

— По-моему, да. Просто ощущение дискомфорта, и что стоишь на пороге чего-то. Словно я наклонилась куда-то и хочу прыгнуть, но не знаю, куда прыгать.

— После того, что произошло прежде, — заметил Хортон, — я склонен вам поверить. То есть — вашему предощущению. Или это сильнее предощущения?

— Не знаю. Это так сильно, что я боюсь — боюсь отчаянно. Мне бы хотелось знать… не согласитесь ли вы провести ночь со мной? У меня есть одеяло на двоих. Не разделите ли вы его со мной?

— Я был бы рад и горд этим.

— Не только потому, что мы мужчина и женщина, — сказала она. — Хотя, я думаю, и поэтому отчасти. Но и оттого, что мы два человеческих существа — единственных здесь человеческих существа. Мы нужны друг другу.

— Да, — сказал он, — нужны.

— У вас была женщина. Вы говорили, что остальные умерли…

— Хелен, — ответил Хортон. — Она умерла сотни лет назад, но для меня — только вчера.

— Это оттого, что вы спали?

— Верно. Сон гасит время.

— Если хотите, можете представить себе, будто я — Хелен. Я вовсе не возражаю.

Хортон посмотрел на нее.

— Я ничего не буду воображать, — сказал он.

25

«Вот вам ваша теория о руке божией, проведшей по нашим лбам», — сказал ученый монаху.

«Мне безразлично, — сказала гранд-дама. — Мне не нравится эта планета. Невозможно взволноваться другим разумом, другой формой жизни, совсем на нас непохожей, но он нравиться мне больше, чем планета.»

«Должен признаться, — сказал монах, — что мне не слишком-то по душе мысль принести даже с галлон этого Пруда на борт. Не понимаю, почему Картер на это согласился.»

«Если вы припомните, что произошло между Картером и Прудом, — указал ученый, — то поймите, что Картер ничего не обещал. Хотя я, скорее, думаю, что нам это сделать. Если мы обнаружим, что совершили ошибку, есть простой способ ее исправить. Никодимус может вылить Пруд, сбросить его с корабля.»

«Но к чему нам вообще беспокоиться делать это? — вопросила гранд-дама. — Эта штука, которую Картер называет божьим часом — она для нас ничто. Она задевает нас, только и всего. Мы чувствуем ее с помощью Никодимуса. Мы ее не воспринимаем, как Картер и Шекспир. Плотоядец — ну, что с ним происходит, мы не знаем по-настоящему. Он в основном пугается.» «Мы не воспринимаем его, я уверен, — сказал ученый, — потому что наши, которые лучше обучены и дисциплинированны…»

«Это так лишь потому, что у нас нет ничего, кроме мозгов», — вставил монах.

«Это верно, — согласился ученый. — Как я сказал, имея лучше дисциплинированные умы, мы инстинктивно отводим божий час. Мы не допускаем его к нам. Но если бы мы открыли ему свои умы, то, вероятно, извлекли бы из него куда больше, чем кто-либо другой.»

«И даже если окажется иначе, — сказал монах, — у нас на борту Хортон. Он вполне с этим справляется.»

«А девушка, — сказала гранд-дама. — Элейна, так ведь ее зовут? Хорошо будет снова иметь на борту двух людей.»

«Это будет действовать недолго, — сказал ученый. — Хортон или они оба, как там ни окажись, очень скоро должны будут лечь в анабиоз. Мы не можем позволить нашим пассажирам-людям состариться. Они представляют собой жизненно необходимый ресурс, который мы должны использовать как можно лучше.»

«Но всего только несколько месяцев? — предположила гранд-дама. — За несколько месяцев они смогут извлечь из божьего часа немало.»

«Мы не можем уделить даже несколько месяцев, — заявил ученый. — Человеческая жизнь коротка, даже в лучшем случае.»

«Не считая нас», — сказал монах.

«Мы не можем быть совершенно уверены, сколь долгими окажутся наши жизни, — сказал ученый. — По крайней мере, пока не можем. Хотя я бы предположил, что мы уже можем и не быть людьми в полном смысле этого слова.»

«Конечно, мы люди, — возразила гранд-дама. — Мы куда как слишком люди. Мы привязаны к нашим сущностям и индивидуальностям. Мы препираемся между собой. Мы позволяем проявляться нашим предрассудкам. Мы все еще мелочны и склочны. И мы не должны были быть такими. Предполагалось, что три сознания сольются, сделаются одним мозгом, более великим и эффективным, чем три. И я говорю не только о себе и о своей мелочности, которую совершенно добровольно признаю, но и о вас, Сэр Ученый, с вашей демонстративной научной точкой зрения, которую вы все время выпячиваете, чтобы доказать свое превосходство над простодушной, легкомысленной женщиной и ограниченным монахом…»

«Не хочу снисходить до спора с вами, — сказал ученый, — но должен вам напомнить, что были случаи…»

«Да, случаи, — сказал монах. — Когда, глубоко в межзвездном пространстве, нам не на что было отвлечься, когда мы измучились от своей мелочности, когда мы устали до смерти, от скуки. Тогда мы соединялись из чистой усталости и то были единственные случаи, когда мы приближались к отточенному коллективному сознанию, которого, как ожидалось на Земле, мы должны были достигнуть. Хотел бы я поглядеть на физиономии всех этих важных нейрологов и психологов с куриными мозгами, отрабатывавших для нас этот сценарий, если бы они узнали, как все их вычисления сработали на самом деле. Конечно, все они теперь мертвы…»

«Это пустота сводила нас вместе, — сказала гранд-дама. — Пустота и полное ничто. Словно трех испуганных детей, прижимающихся друг к дружке, чтобы защититься от пустоты. Три сознания, жмущихся друг к другу для взаимной защиты — только и всего.»

«Может быть, — признал ученый, — вы подошли близко к правде в понимании ситуации. При всей вашей горечи — близко к правде.»

«Мне не горько, — возразила гранд-дама. — Если меня вообще запомнили, меня помнят, как альтруистичную особу, всю жизнь раздаривавшую себя и отдавшую в конце концов больше, чем можно ожидать от любого человека. Обо мне будут думать как о той, кто отдала свое тело и упокоение смерти, чтобы продвинуть наше дело…»

«Вот как, — перебил монах, — снова все сошло на человеческую тщету и обманутые человеческие надежды, хоть я с вами и не согласен в вопросе насчет упокоения смерти. Но что касается пустоты, вы правы.»

«Пустота, — подумал про себя ученый. — Да, пустота. И странно, что, как человек, который должен бы понимать пустоту, который должен был этого ожидать, он не смог все-таки понять, не смог с ней поладить, но был вместо этого охвачен той же нелогичной реакцией, что и другие двое, и в конце концов у него развился позорный страх перед пустотой. Он знал, что пустота была только относительной. Пространство не пусто, и он знал это. В нем было вещество, хоть и крайне разряженное, и большая его часть состояла из довольно сложных молекул. Он говорил это себе снова и снова, он повторял себе — оно не пусто, оно не пусто, в нем есть вещество. Однако он не мог себя убедить. Ибо в кажущейся пустоте пространства были беспокойство и холод, заставляющие каждого прятаться в собственное „я“, скрываясь от холода и беспокойства. Самое худшее в пустоте, подумал он, было, что она заставляла чувствовать себя таким маленьким и незначительным и это, говорил он себе, была мысль, с которой следовало драться — ибо жизнь, вне зависимости от ее малости, не могла быть незначительной. Ибо жизнь, это очевидно, была именно тем, что одно только и имело смысл во вселенной.»

«И однако, — сказал монах, — были случаи, я припоминаю, когда мы преодолевали страх и переставали жаться друг к дружке, когда мы забывали о корабле, когда, вновь рожденной сущностью, мы шагали по пустоте так, словно это вполне естественно, как шли бы по пастбищу или по саду. Мне всегда казалось, что эти случаи происходили, что это условие было достигнуто только тогда, когда мы достигали стадии, при которой уже не могли более терпеть, когда мы достигали границ слабых человеческих возможностей и превосходили их — когда так получалось, то срабатывал какой-то спасательный клапан, возникало компенсирующее состояние, в котором мы проникали в новую плоскость существования…»

«Я тоже припоминаю, — сказал ученый, — и могу извлечь из этих воспоминаний некоторую надежду. Какими мы кажемся смущенными, когда сумеем убедить себя в безнадежности своего положения, я потом припоминаем какой-нибудь мелкий фактик, возвращающий надежду. Все это так ново для нас — вся наша история. Несмотря на тысячелетие, она все-таки слишком нова для нас. Ситуация так уникальна, так чужда всем человеческим представлениям, что удивительно, как мы не пришли в еще большее замешательство.»

Гранд-дама сказала:

«Вы помните, что время от времени мы регистрировали на этой планете иной разум, своего рода дуновение разума, словно псы, принюхивающиеся к старому следу. И теперь, когда мы чувствуем полную силу Пруд-разума — как бы мне ни было неприятно говорить это, ибо я не хочу еще новых разумов — Пруд-разум, по-видимому, не тот, что мы обнаруживали ранее. Возможно ли, что есть еще один мощный разум на этой глупой планетке?»

«Быть может, существо во времени, — предположил монах. — Разум, который мы обнаруживали, был очень разреженный, чрезвычайно тонкий. Словно его пытались укрыть от обнаружения.»

«Сомневаюсь, что это он, — сказал ученый. — Тварь, заключенная во времени, по моему рассуждению, должна быть неподдающейся обнаружению. Не могу себе представить более эффективной изоляции, чем щит остановленного времени. Самое ужасное во времени, это то, что мы его совсем не знаем. Пространство, вещество и энергия — это мы можем представить себе понятным или, по крайней мере, теоретически принять их теоретические осмысления. Время же — полная загадка. Мы не можем быть уверены даже в том, что оно есть на самом деле. Его не за что ухватить, чтобы проверить.»

«Так значит, может быть еще один разум — разум неведомый?»

«Мне нет дела, — сказала гранд-дама. — Я знать этого не желаю. Надеюсь, эта миленькая загадка, в которую мы влипли, вскорости разрешится, так что мы сможем отбыть отсюда.»

«Осталось недолго, — заверил ее монах. — Может быть, еще только несколько часов. Планета закрыта и сделать уже больше нечего. Утром они спустятся и посмотрят на тоннель, и тогда поймут, что ничего уже не поделаешь. Но прежде, чем это случится, нужно принять решение. Картер не спрашивал нас, потому что он боится нас спрашивать. Он боится ответа, который мы ему дадим.»

«Ответ — нет, — сказал ученый. — Как бы мы ни сожалели об этом, ответ должен быть нет. Картер может думать о нас плохо. Он может сказать, что мы утратили человечность вместе с нашими телами, что мы сохранили только голый холодный интеллект. Но это будет в нем говорить его мягкость, забвение им того, что мы должны быть твердыми, что мягкость играет здесь лишь небольшую роль — здесь, вдали от нашей благоустроенной планеты. И, к тому же, это будет недобрым по отношению к Плотоядцу. Он провлачил свою утомленную жизнь в этой металлической клетке, Никодимус возненавидит его, а он возненавидит Никодимуса — а может быть, начнет бояться Никодимуса — и это будет раздувать угли его позора — что он, известный воин, убивший множество злобных чудовищ пал так низко, чтобы бояться такого хилого механизма, как Никодимус.»

«И не без причины, — добавил монах, — ибо Никодимус, несомненно, в свое время убьет его.»

«Он такой неотесанный, — сказала гранд-дама, мысленно пожимая плечами. — Ему так не хватает чувствительности, в нем нет ни утонченности, ни рассудка…»

«Кого вы имеете в виду? — спросил монах. — Плотоядца или Никодимуса?»

«О нет, не Никодимуса. Я думаю, он смышленый.»

26

Пруд закричал от ужаса.

Хортон, услышав это краешком сознания, шевельнулся в тепле и уюте, в ощущении близости и обнаженности, цепляясь за близость другого человека — женщины, но что она человек, было так же важно, как и то, что она женщина, ибо они двое были здесь единственными людьми.

Пруд закричал снова — пронзительная дрожь тревоги прошла сквозь мозг Хортона. Он сел в одеяле.

— Что такое, Картер Хортон? — сонно спросила Элейна.

— Пруд, — сказал он. — Что-то неладно.

Первая краска зари поднималась по восточному небу, источая призрачный полусвет, в котором туманно выделялись деревья и домик Шекспира. В костре горело низкое пламя на ложе углей, подмигивавших кроваво-красными глазками. По ту сторону костра стоял Никодимус, глядя в направлении Пруда. Он стоял прямой и застывший, встревоженный.

— Вот твои штаны, — сказала Элейна. Хортон протянул руку и взял их.

— Что такое, Никодимус? — спросил он.

— Что-то кричало, — сказал робот. — Не так, чтобы можно было слышать. Но я почувствовал крик.

Крик донесся снова — более настойчивый, чем прежде.

— Смотри, кто идет по тропе, — сдавленно сказала Элейна.

Хортон повернулся взглянуть и поперхнулся. Их было трое. Они были белые и гладкие и выглядели как стоящие вертикально слизни, жирные и отвратительные твари, каких можно найти под перевернутым камнем. Они шли быстро, подпрыгивая на нижних, сужающихся концах тел. Ног у них не было, но это их вроде бы не беспокоило. Не было у них ни рук, ни лиц — это были просто толстые, счастливые слизни, быстро скачущие вверх по тропе, ведущей к тоннелю.

— Вот и еще трое затерянных, — сказал Никодимус. — Мы превращаемся в целую колонию. Как вы думаете, отчего происходит, что так много народу проходит через этот тоннель?

Плотоядец, запнувшись, вышел из дверей шекспировского домика. Он потянулся и почесался.

— Что это еще за чертовщина? — спросил он.

— Они не представились, — проворчал Никодимус. — Они только что показались.

— Забавные с виду, верно? — сказал Плотоядец. — У них, небось, нету ног, только так и прыгают.

— Что-то происходит, — сказала Элейна. — Что-то ужасное. Я чувствовала прошлой ночью, помнишь, что что-то должно случиться, и теперь это случилось.

Три слизня поднялись по тропе, не уделив внимания стоящим у костра и прошмыгнули мимо них по тропе, ведущей к Пруду.

Свет на востоке разгорался, и далеко в лесу что-то издавало звук, словно кто-то вел палкой по частоколу.

Еще один крик Пруда хлестнул по сознанию Хортона. Он бросился бегом вниз по тропе, ведущей к Пруду, и Плотоядец побежал рядом с ним длинными скачками.

— Не откроете ли вы мне, — спросил он, — что произошло, чтобы произвести такое волнение и беготню?

— У Пруда какие-то неприятности.

— Как у Пруда могут быть неприятности? Кто-то в него бросил камень?

— Не знаю, — ответил Хортон, — но он кричит страшно громко.

Тропа поворачивала, переваливая через гребень. Под ними лежал Пруд, а за Прудом — конический холм. С холмом что-то происходило. Он вспучился и раскололся, и из него подымалось что-то темное и ужасное. Три слизня сбились вместе, припавши к земле на берегу.

Плотоядец поспешил вперед, прыгнув вниз по тропе. Хортон прикрикнул на него:

— Вернись, дурень! Вернись, чокнутый!

— Хортон, смотрите! — воскликнула Элейна. — Не на холм. На город.

Хортон увидел, что одно из зданий разваливается, кладка его рассыпается и из него выдвигается создание, блистающее на утреннем солнце.

— Это наше существо из времени, — сказала Элейна. — То, что мы нашли.

Глядя на него в блоке застывшего времени, Хортон не смог определить его форму, но теперь, разогнувшись и выйдя из плена, оно выглядело полным великолепия.

Вытягивались огромные крылья, и свет играл на них многоцветной радугой, словно они были составлены из множества крошечных призм. Жесткая клювастая голова помещалась на удлиненной шее, и голова эта, подумал Хортон, выглядела так, словно на нее был надет шлем, выложенный драгоценными камнями. Изогнутые, блестящие когти венчали массивные лапы, а длинный хвост был утыкан острыми сверкающими колючками.

— Дракон, — тихо сказала Элейна. — Как драконы из старых легенд Земли.

— Может быть, — согласился Хортон. — Никто не знает, что такое был дракон, если дракон вообще существовал.

Но дракон, если это был дракон, испытывал неудобство. Высвободившись из прочного каменного дома, в котором он был заперт, дракон силился подняться в воздух, огромные его крылья неуклюже хлопали, пытаясь увлечь его вверх. Неуклюже хлопали, подумал Хортон, — когда он должен был вознестись ввысь на крыльях сильных и уверенных, взбежать по воздушной лестнице, как быстроногое существо весело взбежало бы по холму, радуясь силе ног и выносливости легких.

Вспомнив умчавшегося по тропе Плотоядца, Хортон повертел головой, выискивая, где бы он мог быть. Хотя Плотоядца он и не увидел тотчас же, Хортон заметил, что холм по ту сторону Пруда быстро разваливается, рассыпается и измельчается выпрастывающимся из него созданием. Огромные плиты и обломки холма катились по его сторонам вниз и у холма, пока еще целые, покрылись зигзагообразными трещинами, такими, какие могли бы остаться после землетрясения.

Но хотя Хортон и видел все это, внимание его привлекло выбиравшееся наружу создание.

Оно все сочилось мерзостью, с него сшелушивались куски грязной корки. Голова у него была бульбообразной и все остальное тоже — огромный неровный шар, имеющий сходство с человеческой головой, но не бывший ею. То была своего рода жуткая карикатура на человека, какую некий варварский шаман, истекающий злобой, мог бы вылепить из глины и соломы, чтобы изобразить врага, которого он намеревался пытать и уничтожить — бугристая, искаженная, перекошенная, но и несущая зло, гнусная, сочащаяся злом, привнесенным тем, кто ее сделал и увеличенным самою нелепостью. Зло подымалось от нее, как ядовитые испарения могли бы подыматься над угрюмым болотом.

Теперь холм уже почти сравнялся землей и покуда Хортон смотрел, как зачарованный, чудовище вырвалось на свободу и сделало шаг вперед, покрыв одним этим шагом добрых двенадцать футов.

Рука Хортона дернулась вниз, нашаривая револьвер, и одновременно он понял, что револьвера с ним нет — что он остался в лагере, что Хортон забыл надеть пояс с оружием, и он проклял себя за свою забывчивость, ибо не могло быть вопросов, ни тени сомнения, что такой злобной твари, как это создание, вылупившееся из холма, нельзя позволять остаться в живых.

Только в этот момент он увидел Плотоядца.

— Плотоядец! — завопил он.

Ибо обезумевший дуралей мчался прямо к этому существу, бежал на четвереньках, чтобы было быстрее. Плотоядец атаковал, низко пригнув голову, и даже оттуда, где он стоял, Хортон мог видеть гладкий ток его могучих мускулов, когда он устремлялся вперед.

А потом Плотоядец прыгнул на чудовище и взметнулся вверх по его массивному телу, увлекаемый импульсом, набранным во время атаки, прямо к короткой шее, соединявшей бульбу-голову с бесформенной тушей.

— НЕТ! НЕТ! — закричал сзади Никодимус. — Оставьте его Плотоядцу.

Хортон резко обернулся и увидел, что Никодимус ухватил одной из своих металлических лап Элейну за запястье той руки, в которой она держала свой пистолет.

Потом он быстро повернулся обратно, чтобы увидеть, как Плотоядец нанес своей тигриной головой рубящий, секущий удар. Блестящие клыки вонзились в горло чудовища и разорвали его. Из горла хлынул черный поток, захлестнувший тело Плотоядца темным веществом, на миг, казалось, смешавшим его с темным телом чудовища. Одна из дубиноподобных лап чудовища поднялась, как бы рефлекторным движением, и замкнулась на Плотоядце, сорвав его с туловища, подняв и отшвырнув. Чудовище сделало еще шаг и начало валиться, медленно клонясь вперед, как дерево могло бы валиться от завершающего удара топора, нехотя, стремясь остаться стоять.

Плотоядец упал на каменном берегу Пруда и не поднялся. Бросившись вниз по тропе, Хортон подбежал к нему, проскочив мимо трех слизней, все еще прижавшихся к берегу.

Плотоядец лежал лицом вниз и, опустившись на колени подле него, Хортон потихоньку перевернул его на спину. Плотоядец был вялый, как мешок. Его глаза были закрыты и кровь струилась из ноздрей и из уголка рта. Все тело было вымазано вязкой черной субстанцией, излившейся из порванного горла чудовища. Из груди торчал острый обломок кости.

Рысцой прибежал Никодимус и встал на колени возле Хортона.

— Как он? — спросил робот.

— Он жив, — ответил Хортон, — хотя, может, и ненадолго. У тебя нет случайно хирургического трансмога в этом твоем наборе?

— Простенький, — ответил Никодимус. — Знание простых болезней и как с ними управляться. Кое-какие принципы медицины. Ничего такого, что помогло бы вылечить его грудную клетку.

— Не надо было тебе меня останавливать, — резко сказала Никодимусу Элейна. — Я могла бы убить это чудовище прежде, чем оно дотянулось до Плотоядца.

— Вы не понимаете, — возразил Никодимус. — Плотоядец нуждался в этом.

— Ты несешь вздор, — сказала Элейна.

— Он имеет в виду, — пояснил Хортон, — что Плотоядец — воин. Он специализируется на убийстве чудовищ. Он переходил из мира в мир, отыскивая самые смертоносные виды. Это вопрос культуры. Он достиг в этом высочайшего искусства. Был очень близок к положению величайшего убийцы из всего их народа. Вот это, более чем вероятно, сделает его величайшим убивателем всех времен. Это даст ему нечто вроде культурного бессмертия.

— Но что пользы ему в этом? — спросила Элейна. — Его народ никогда этого не узнает.

— Шекспир писал именно об этом, — сказал Никодимус. — У него создалось впечатление, что они как-то узнают.

Прискакал один из слизней и распластался напротив Хортона. Плотоядец лежал между ними. Из мягкого, водянистого тела слизня исторглось щупальце и кончик его осторожно ощупал Плотоядца. Хортон поднял взгляд, желая посмотреть в лицо слизню, забыв, что никакого лица нет. Тупая верхняя оконечность тела слизня посмотрела на него в ответ — посмотрела так, словно на ней были глаза. Глаз не было, и однако было чувство взгляда. Хортон ощутил в голове покалывание, тихонькое, необычное покалывание, словно сквозь него пропустили слабый электрический ток — тошнотворное и неприятное ощущение.

— Он пытается говорить с нами, — сказал Никодимус. — Вы это тоже чувствуете?

— Чего ты хочешь? — спросил Хортон слизня. Когда он заговорил, электрическое покалывание у него в голове как бы слегка прыгнуло — от узнавания? — а потом покалывание продолжилось. Больше ничего не происходило.

— Не думаю, что будет какая-то польза, — сказал Никодимус. — Он пытается нам что-то сказать, но никак не может. Не может к нам пробиться.

— Пруд мог с нами говорить, — сказал Хортон. — Пруд говорил со мной.

Никодимус покорно пожал плечами.

— Это другое дело. Другой род мышления, иного рода общение.

Глаза Плотоядца открылись.

— Он приходит в себя, — сказал Никодимус. — Ему будет больно. Я вернусь в лагерь. По-моему, у меня есть шприц.

— Нет, — слабо возразил Плотоядец. Веки его дрожали. — Не нужно никаких иголок в зад. Мне больно. Это недолго. Чудовище мертво?

— Еще как мертво, — подтвердил Хортон.

— Это хорошо, — заявил Плотоядец. — Я порвал его чертову глотку. Я в этом ловок. Хорошо управляюсь с чудовищами.

— Будь поспокойней, — сказал Хортон. — Немного погодя мы попытаемся тебя переместить. Унесем в лагерь.

Плотоядец устало прикрыл глаза.

— Не надо в лагерь, — сказал он. — Здесь не хуже, чем где угодно.

Он закашлялся, поперхнувшись новой кровью, выплеснувшейся у него изо рта и побежавшей по груди.

— Что случилось с драконом? — спросил Хортон. — Он где-нибудь поблизости?

— Он свалился с той стороны Пруда, — ответила Элейна. — С ним было что-то не в порядке. Он не мог взлететь. Он пытался взлететь и упал.

— Слишком долго пробыл во времени, — предположил Никодимус.

Слизень приподнял щупальце и коснулся плеча Хортона, чтобы привлечь его внимание. Он указал на берег, где лежало чудовище — черная туша. Потом слизень трижды похлопал по Плотоядцу и трижды похлопал себя. Затем он вырастил еще одно щупальце и друмя щупальцами сделал движения, словно поднимал Плотоядца и прижимал к себе, нежно его баюкая.

— Он пытается сказать тебе спасибо, — сказал Никодимус. — Пытается поблагодарить Плотоядца.

— А может быть, он пытается нам сказать, чтобы мы ему помогли, — предположила Элейна.

Все еще с закрытыми глазами, Плотоядец сказал:

— Мне ничто не может помочь. Просто оставьте меня здесь. Не двигайте меня, пока я не умру.

Он вновь закашлялся.

— И не надо, сделайте милость, говорить, будто я не умираю. Вы останетесь со мной, пока это не кончится?

— Мы с тобой останемся, — сказала Элейна.

— Хортон?

— Да, друг мой.

— Если бы этого не случилось, вы бы взяли меня? Вы не оставили бы меня здесь. Вы бы взяли меня с собой, покидая планету?

— Мы бы тебя взяли, — опять согласился Хортон.

Плотоядец снова закрыл глаза.

— Я знаю, что взяли бы, — сказал он. — Я всегда это знал.

Уже наступил полный день, солнце поднялось на ладонь над горизонтом. Косые солнечные лучи блестели на поверхности Пруда.

И теперь, подумал Хортон, уже не важно по-настоящему, закрыт ли тоннель. Плотоядец не будет больше затерян в этом месте, которое он ненавидел. Элейна улетит на Корабле, и оставаться уже не будет причины. Чему бы ни суждено было случиться на этой планете, это было уже исполнено и окончено. И еще, подумал Хортон, хотел бы я узнать, может быть, не теперь, но хоть когда-нибудь, что все это значило.

— Картер, глядите! — сказал Никодимус тихим, напряженным голосом.

— Чудовище…

Хортон вскинул голову и посмотрел, оцепенев от того, что увидел. Чудовище, лежавшее не далее, чем в нескольких сотнях футов, плавилось. Оно проваливалось внутрь себя гниющей массой. Оно дрожало в подобии жизни, оседая грязным вонючим месивом, и из месива вытекали ручейки дымящейся грязи.

Хортон смотрел, завороженный ужасом и отвращением, как чудовище превращается в жирную, тошнотворную накипь и в голове у него пронеслась непрошеная мысль о том, что он теперь никогда не сможет вполне правильно восстановить в воображении его внешность. Единственное впечатление, которое он приобрел в мгновение перед тем, как Плотоядец выпустил из него жизнь, было впечатление бугристой перекошенной глыбы, не имеющей вовсе настоящей формы. Может быть, так обстоит дело со злом, подумал Хортон — оно совсем не имеет формы. Оно — бесформие и грязная лужа накипи, и никогда точно не известно, что оно такое, так что можно совершенно свободно воображать, каково оно из себя и под влиянием страха перед неведомым облекать его в любой вид, какой покажется ужаснее. Так что это зло может иметь столько личин, сколько будет людей, чтобы обрядить его, — зло каждого будет немножко отличным от зла любого другого.

— Хортон.

— Да, Плотоядец, в чем дело?

Голос был дребезжащим и тихим, и Хортон придвинулся к нему на коленях, низко наклонившись, чтобы слышать.

— Когда это кончится, — сказал Плотоядец, — вы оставите меня здесь. Оставьте меня на открытом месте, где меня найдут.

— Не понимаю, — сказал Хортон. — Кто найдет?

— Падальщики. Чистильщики. Могильщики. Маленькие голодные твари, переваривающие что угодно. Насекомые, птицы, зверюшки, черви, бактерии. Вы сделаете это, Хортон?

— Конечно, сделаю, раз ты этого хочешь. Если ты действительно хочешь именно этого.

— Отдача, — сказал Плотоядец. — Последний возврат. Не поскупитесь на мою плоть для маленьких голодранцев. Пусть я стану пожертвованием множеству иных жизней. Последний большой дележ.

— Понимаю, — сказал Хортон.

— Дележ, отдача, — повторил Плотоядец. — Это важно.

27

Когда они обошли вокруг пруда, Элейна сказала:

— Робота с нами нет.

— Он там, остался с Плотоядцем, — ответил Хортон. — Несет последнее бдение. Так он всегда делает. Вроде ирландских поминок. Но вы не знаете об ирландских поминках.

— Нет, не знаю. Что такое ирландские поминки?

— Сидеть с мертвым. Нести над ним бдение. Никодимус делал это с другими людьми, которые были на корабле со мной. На одинокой планете неведомого солнца. Он хотел помолиться за них; он пытался молиться и не смог. Он думает, что роботу не подобает пытаться произносить молитвы. Поэтому он сделал для них нечто иное. Он остался бодрствовать с ними. Он не поспешил уйти.

— Как прекрасно с его стороны. Это лучше, чем молитва.

— Я тоже так думаю, — согласился Хортон. — Вы уверены, что знаете, куда упал дракон? Все еще нет никаких следов.

— Я смотрела, как он упал, — ответила Элейна, — По-моему, я знаю место. Это как раз вон там.

— Помните, как мы размышляли, для чего дракона заключили во время, — сказал Хортон, — если только он был действительно заключен во времени. Сочинили свой собственный сценарий, чтобы оттеснить тот факт, что мы не знали ровно ничего. Сотворили собственную человечью байку, чтобы придать какой-то смысл и объяснение событию, находившемуся за пределами нашего понимания.

— Для меня, — сказала Элейна, — кажется теперь совершенно очевидным, для его его здесь оставили. Его оставили ждать, пока чудовище вылупится, когда оно вылупится, убить чудовище. Каким-то образом вылупление чудовища раскрывало временную ловушку, чтобы высвободить дракона, и оно высвободило дракона-таки.

Хортон продолжал:

— Они — кто они ни были — заковали дракона во времени до того дня, когда вылупится чудовище. Они должны были знать, что яйцо было отложено, и к чему вся эта драматическая клоунада?

— Может быть они знали только, что яйцо отложено, но не имели представления — где.

— Но дракона поместили меньше, чем в миле…

— Может они знали примерную область. Даже при этом условии, отыскать яйцо было все равно, что просеять акры песчаного пляжа в поисках предмета, который трудно могло было быть узнать. А может у них не было времени искать. Они должны были почему-то уйти отсюда, может быть, довольно быстро, так что они заперли дракона в подвале, а сами, когда ушли, заперли тоннель, так что если бы что-то произошло и дракон не смог убить чудовище, чудовище все-таки не смогло бы покинуть планету.

— А вылупление. Мы говорим, что чудовище вылупилось, но я не думаю, чтобы этот термин был вполне правильным. Что бы ни привело чудовище в бытие, это должно было занять долгое время. Чудовище должно было претерпеть долгий период развития, прежде чем оно вырвалось из холма. Как древняя семнадцатилетняя саранча на Земле, или по крайней мере, как древняя легенда о семнадцатилетней саранче. Не считая того, чудовищу потребовалось куда больше семнадцати лет.

— Что меня удивляет, сказал Хортон, — так это к чему было закладывать для чудовища ловушку, запирая дракона во времени — ведь это значит, что те, кто это сделал, боялись чудовища настолько сильно, чтобы приложить все эти великие труды. Чудовище было большой и неприятной тварью, но Плотоядец перервал это горло одним ударом и тем с ним покончил.

Элейна пожала плечами.

— Оно было злым. Можно почувствовать, как зло из него сочится. Ведь вы это чувствовали, не так ли?

— Не просто злым, как немалая часть живого бывает чуточку зла, или способна на небольшое зло. Скорее, зло в нем было такой глубины, что нельзя измерить. Оно было абсолютным отрицанием всего доброго и порядочного. Плотоядец захватил его врасплох, раньше, чем оно получило возможность свести все свое зло в фокус. Оно было свежевылупленным, едва соображающим, когда он на него напал. Это единственная причина, я уверена, почему Плотоядец смог сделать то, что сделал.

Они уже обогнули берег Пруда под возвышенностью, на которой стоял разрушенный город.

— По-моему, он там, — сказала Элейна. — Прямо на холме.

Она первой полезла вверх. Оглянувшись, Хортон увидел Никодимуса, уменьшенного расстоянием до игрушечных размеров, стоящего на противоположном берегу. Лишь с некоторым трудом он сумел различить тело Плотоядца, сливающееся с голым каменным берегом, на котором он лежал.

Элейна добралась до вершины холма и остановилась. Когда Хортон тоже взобрался и стал рядом с ней, она показала:

— Туда. Это там.

В подлеске сверкали миллионы драгоценных камней. Дракона не было видно из-за переплетающейся растительности, но радужные отблески его тела указывали место, где он упал.

— Он умер, — сказала Элейна. — Он не двигается.

— Не обязательно умер, — возразил Хортон. — Может быть, он поврежден, но жив.

Они вместе продрались сквозь кусты и, когда они миновали массивное дерево с низко повисшими ветвями, они увидели дракона.

Дракон был существом такой красоты, что перехватывало дыхание. Каждая из покрывающих тело крошечных чешуек была точкой самоцветного сияния, маленькой, изысканно расцвеченной драгоценностью, сверкавшей на солнце. Когда Хортон приблизился на шаг, все тело словно взблеснуло — наклонные чешуйки сработали, как отражатель, отбросивший весь дневной свет прямо ему в лицо. Но стоило сделать еще шаг, изменив угол наклона чешуек относительно себя, как блеск прекратился и вернулось переливчатое сияние, словно дракон был рождественской елкой, совершенно укутанной в мишуру и невидимой под крошечными огоньками, но огоньками более разноцветными, чем когда-либо могут быть на рождественской елке. Глубокая синева и рубиновый красный цвет, оттенки зеленого от бледно вечернего неба весной до цвета сердитого моря, живая желтизна, солнечное сияние топаза, розовый цвет яблоневых бутонов, осенний лак тыквы — и все краски подернуты своего рода морозным мерцанием, какое можно увидеть студеным зимним утром, когда все вокруг кажется сделанным из алмазов.

Элейна втянула в себя воздух.

— Как прекрасно! — выдохнула она. — Прекрасней, чем мы предполагали, когда видели его во временном склепе.

Дракон был, меньше чем казался, когда они мельком видели его влетающим в воздух и лежал очень тихо. Одно из его паутинчатых крыльев отошло от стройного тела и тащилось по земле. Другое было придавлено телом дракона. Длинная шея изогнулась, так, что голова покоилась на земле одной из щек. При ближайшем рассмотрении, голова по-прежнему имела вид шлема. На ней не было чешуи, покрывавшей все остальное тело.

Шлем был образован твердыми структурами, напоминавшими полированные металлические пластины. Массивный клюв, торчащий из-под шлемоподобной маски, также выглядел металлическим.

По-прежнему лежа тихо и неподвижно, дракон открыл глаз на той стороне головы, что была сверху — синий глаз — синий глаз, кроткий, прозрачный и чистый и безбоязненный.

— Он жив! — воскликнула Элейна и бросилась к дракону. С предостерегающим восклицанием Хортон протянул руку, чтобы остановить ее, но, увернувшись от него, Элейна упала на колени возле свирепой головы, потянулась, взяла руками и приподняла, держа ее близко от себя на уровне груди.

Хортон стоял, как окаменев, боясь пошевелиться, боясь издать хоть один звук. Раненое, поврежденное существо; один выпад, один клевок этого страшного клюва.

Но ничего не случилось. Дракон не пошевелился. Элейна нежно уложила его голову обратно на землю и протянула, чтобы погладить самоцветную шею. Дракон длинно и медленно мигнул, уставив на нее глаз.

— Он знает, что мы его друзья, — сказала Элейна. — Знает, что мы ему не повредим.

Дракон мигнул снова, и на этот раз глаз остался закрытым. Элейна продолжала поглаживать создание по шее, тихонечко напевая ему. Хортон стоял там, где был, прислушиваясь к мягкому пению — единственному звуку (и звуком-то его было трудно назвать) в ужасающей тишине, опустившейся на вершину холма. Ниже и по ту сторону Пруда игрушка, бывшая Никодимусом, все еще стояла возле пятнышка, бывшего Плотоядцем. Дальше вдоль берега Хортон различил большое пятно, представлявшее из себя разломанный холм, из которого вылезло чудовище. Самого чудовища вовсе не было ни следа.

Он знал о чудовище, подумал Хортон, — или должен был знать. Только вчера он взобрался на холм на четвереньках, потому что только так и можно на него было взобраться при его крутизне. Недалеко от вершины он остановился и отдыхал, лежа плашмя на животе, и чувствовал в холме вибрацию, словно биение сердца. Но он тогда сказал себе, припомнил Хортон, что это было не более, чем его собственное сердцебиение, усиленное напряжением карабканья, и больше он об этом не думал.

Он снова посмотрел на дракона и почувствовал в нем какую-то неправильность, но все равно понадобилось некоторое время, чтобы понять, в чем эта неправильность.

— Элейна, — тихо позвал он. — Элейна.

Та подняла на него взгляд.

— Дракон умер, — сказал он. — Краски блекнут.

У них на глазах окраска продолжала бледнеть. Крошеные чешуйки переставали искриться и красота уходила. Дракон уже не был дивным созданием — он стал просто большим серым зверем, и для стороннего взгляда не могло быть сомнения, что он умер.

Элейна медленно поднялась на ноги, утирая мокрое от слез лицо стиснутыми кулаками.

— Но почему? — отчаянно спросила она. — Почему? Если он был заключен во времени — он должен был быть таким же свежим и сильным, как в тот момент, когда его поместили во время. Время бы для него просто не существовало. Не могло быть никаких сомнений.

— Мы ничего не знаем о времени, — сказал Хортон. — Может быть и те, кто поместил его во время, знали о времени не так много, как думали. Может быть, временем нельзя управлять с такой легкостью и доступностью, как они полагали. Могли еще быть ошибки в том, что они считали превосходно отработанным методом.

— Вы говорите, что что-то прошло неправильно с временной ловушкой. Что в ней могла быть прореха.

— Мы никак не можем это узнать, — сказал Хортон. — Время для нас все еще — великая загадка. Оно не более, чем концепция, мы даже не знаем, существует ли оно в действительности. Ловушка могла оказывать не предусмотренные воздействия на живую ткань или на мыслительные процессы. Жизненная энергия, должно быть истекла из него, накапливались метаболические яды. Может длительность пребывания его оказалась больше, чем рассчитывали запрятавшие дракона. Какой-то фактор мог задержать вылупление чудовища против обыкновенного срока, в который должно происходить такое вылупление.

— Странно, — заметила Элейна, — как повернулись события. Если бы Плотоядец не оказался пойман на этой планете, чудовище могло бы высвободиться.

— А Пруд, — добавил Хортон. — Если бы Пруд нас не растревожил, не испустил крик предупреждения…

— Так вот что это было. Вот вы откуда узнали. А отчего Пруд мог испугаться?

— Он, вероятно, почувствовал злую природу чудовища. Пруд, может быть, не так-то неуязвим для зла.

Элейна взошла по маленькому подъему и остановилась рядом с Хортоном.

— Его красота исчезла, — сказала она. — Это ужасно. Так мало красоты во вселенной, и ничто из нее мы не можем сохранить. Может быть, поэтому смерть так ужасна: она отнимает красоту.

— Сумерки богов, — сказал Хортон.

— Сумерки?..

— Еще одна старая земная история, — пояснил он. — Чудовище, дракон и Плотоядец. Все они мертвы. Большой последний расчет.

Элейна задрожала в тепле палящего солнца.

— Давайте вернемся, — сказала она.

28

Они сидели возле угасающего костра.

— Есть кто-нибудь, — осведомился Никодимус, — кто бы не прочь позавтракать?

Элейна покачала головой.

Хортон не торопясь встал на ноги.

— Пора идти, — сказал он. — Больше нас здесь ничего не держит. Я это знаю, и все-таки как бы чувствую странное нежелание уходить. Мы здесь пробыли только три дня, но кажется, что гораздо больше. Элейна, вы идете с нами?

— Конечно, — ответила она. — Я думала, вы знаете.

— Пожалуй, да. Просто я спросил, чтобы быть уверенным.

— Если вы хотите, и у вас есть место.

— Мы хотим вас и место у нас есть. Полным-полно места.

— Мы хотели бы взять с собой книгу Шекспира, — сказал Никодимус. — Пожалуй это и все. На обратном пути мы можем нагнуться и набить карманы изумрудами. Я знаю, что они для нас могут оказаться лишенными ценности, но не могу избавиться от привычки рассматривать их как ценность.

— Есть еще одно, — сказал Хортон. — Я обещал Пруду, что прихвачу его немножко с собой. Я возьму один из больших кувшинов, которые Шекспир собрал в городе.

Элейна тихо произнесла:

— Сюда идут слизни. Мы все про них забыли.

— О них нетрудно забыть, — заметил Хортон. — Шныряют туда-сюда. Они какие-то ненастоящие. Трудно держать их в памяти, словно они специально в памяти не задерживаются.

— Хотела бы я, чтобы у нас было время выяснить, что они такое, — сказала Элейна. — Не может быть простым совпадением, что они появились именно тогда, когда появились. И они благодарили Плотоядца, или это так выглядело, будто они его благодарили. У меня есть такое чувство, что они играют во всем этом большую часть, чем мы можем даже догадываться.

Передовой слизень вырастил щупальце и помахал им.

— Может быть, — предположила Элейна, — они только что выяснили, что тоннель закрыт.

— Они хотят чтобы мы пошли с ними, — сказал Никодимус.

— Вероятно, хотят показать нам, что тоннель закрыт, — сказал Хортон. — словно мы сами не знаем.

— Все равно, — сказала Элейна, — нам, вероятно, нужно пойти с ними и выяснить, чего они хотят.

Хортон пошел впереди, а Элейна и Никодимус шли следом за ним. Слизни исчезли за поворотом, скрывавшим тоннель из виду, и Хортон поспешил за ними. Он обогнул поворот и остановился во внезапном остолбенении.

Пасть тоннеля не была больше темной: она сверкала молочной белизной.

Никодимус позади сказал:

— Бедный Плотоядец. Если бы он только был здесь.

— Слизни, — сказала Элейна. — Слизни…

— Народ тоннеля — могут ли это быть они? — усомнился Хортон.

— Не обязательно, — сказал Никодимус. — Может быть, хранители тоннеля. Стражи тоннеля. Не обязательно строители.

Три слизня запрыгали вниз по тропе. Они не останавливались. Они добрались до тоннеля, попрыгали в него и исчезли.

— Панель управления изменили, — сказал Никодимус. — Должно быть это сделали слизни. Но откуда они могли знать, что случится что-то, что позволит им открыть тоннель? Кто-то, как-то, должно быть, знал, что вылупление вот-вот произойдет и что панель можно открыть.

— Это Плотоядец сделал это возможным, — сказал Хортон. — Он докучал нам, дышал нам в спину, все время побуждал нас открыть тоннель. Но в конце концов, именно он сделал так, что тоннель открылся, сделал это возможным. Он достиг своей цели, а это удается немногим. Его поиски славы окончены и теперь он великий народный герой.

— Но он умер, — сказал Никодимус.

— Скажи мне, — ответил Хортон, припомнив свой разговор с Шекспиром. — Сначала скажи-ка мне, что такое смерть.

— Это конец, — ответил Никодимус. — Это как выключили свет.

— Я в этом не так уверен, — возразил Хортон. — Когда-то я бы согласился с тобой, но теперь я не так уж уверен.

Элейна заговорила тоненьким девичьим голоском.

— Картер, — сказала она. — Картер, послушайте меня, пожалуйста.

Тот повернулся к ней.

— Я не могу пойти с вами, — сказала она. — Все переменилось. Теперь все иначе.

— Но вы же сказали…

— Я знаю, но это было, когда тоннель был закрыт, когда казалось, что нет шансов, что он откроется. Я хочу пойти с вами. Ничего я не хочу сильней этого. Но теперь…

— Но теперь тоннель открыт.

— Дело не только в этом. Не только в том, что у меня есть работа, которую надо делать и теперь эту работу можно продолжать. Дело еще и в слизнях. Теперь я знаю, чего ищу. Я должна найти слизней. Найти и каким-то образом поговорить с ними. Чтобы не тыкаться больше вслепую, пытаться выяснить тайну тоннелей. Теперь мы знаем, кто может сказать нам то, что нам нужно про них узнать.

— Если вы сможете их найти. Если вы сможете с ними поговорить. Если они захотят говорить с вами.

— Я должна попытаться, — ответила она. — Я буду оставлять по пути записки, извещения на многих других тоннелях, в надежде, что они будут найдены многими другими исследователями, так что если мне не удастся, то будут другие, кто будет знать и продолжит поиски.

— Картер, — сказал Никодимус, — вы же знаете, что она должна это сделать. Как бы мы не хотели взять ее с собой, мы должны понимать…

— Да, конечно, — сказал Хортон.

— Я знаю, что вы не захотите, не сможете, но я должна попросить. — сказала Элейна. — Если бы вы пошли со мной…

— Вы знаете, что я не могу, — произнес Хортон.

— Да, я знаю, что вы не можете.

— Итак, все приходит к этому, — продолжал Хортон. — Мы никак не можем этого изменить. Наши обязательства — обязательства нас обоих — слишком глубоки. Мы встретились, а потом разошлись своими, разными путями. Почти все равно, как если бы этой встречи и не было…

— Это неправильно, — возразила Элейна, — и вы знаете, что неправильно. Наши жизни, жизнь каждого из нас, немножечко изменилась. Мы будем помнить друг друга.

Она подняла к нему лицо.

— Поцелуйте меня, — попросила она. — Поцелуйте меня очень быстро, чтобы не было времени подумать; чтобы я могла уйти…

29

Хортон встал на колени возле Пруда и опустил кувшин в жидкость. Жидкость с бульканьем устремилась в кувшин. На поверхности появились пузыри от вытесненного воздуха.

— Прощай, Пруд, — сказал он, чувствуя себя при этом преглупо, ибо это было не прощанием. Пруд уходил с ним.

Это было одним из преимуществ таких, как Пруд, подумал он. Пруд мог отправится во множество мест, но не уйти оттуда, откуда начал. Как если бы, подумал Хортон, он сам мог бы пойти с Элейной и вместе с тем отправиться с кораблем — да и, коли на то пошло, остаться на Земле и успеть уже умереть за это множество веков.

— Пруд, — спросил он, — что ты знаешь о смерти? Ты умирал? Умрешь ли ты когда-нибудь?

И это тоже глупо, подумал Хортон, ибо все должно умереть. Когда-нибудь, может быть, умрет и вселенная, когда будет истрачена последняя искорка энергии и, когда это произойдет, только время, быть может, останется над золой явления, которому, возможно, уже не повториться.

Тщета, подумал он. Неужто все тщетно?

Хортон встряхнул головой. Он не мог заставить себя так думать.

Может быть, божий час был ответом. Может эта большая голубая планета знала. Когда-нибудь, возможно, через тысячелетия, Корабль в черных пределах какого-нибудь далекого сектора галактики узнает или разнюхает ответ. Может в контексте этого ответа окажется и объяснение цели жизни, этого хиленького лишайника, цепляющегося, иногда и отчаянно, за крошечные крупинки материи, парящие в невыразимой безмерности, не знающей и не заботящейся о существовании такой вещи, как жизнь.

30

Гранд-дама сказала:

«Итак, пьеса окончена. Драма подошла к концу и мы можем покинуть эту суматошную, беспорядочную планету ради чистоты космоса.»

Ученый спросил:

«Вы полюбили космос?»

«Будучи тем, что я есть, — отвечала гранд-дама, — я ничего не могу полюбить. Скажите мне, сэр Монах, что же мы такое? Вы хорошо находите ответы на эти дурацкие вопросы».

«Мы — сознания, — сказал Монах. — Мы знание. Это все, чем мы должны были быть, но мы все еще цепляемся за разнообразный скарб, который мы когда-то с собой влачили. Цепляемся за них, потому, что думаем, будто они придают нам личности. И вот она, мера нашего эгоизма и самонадеянности — что такие образования, как мы, все еще боремся за личности. A также и мера нашей недальновидности. Ибо для нас есть возможность образовать куда большую личность — нас троих вместе — нежели те маленькие персональные личности, на которых мы продолжаем настаивать. Мы можем стать частью вселенной — мы даже, возможно, можем стать вровень со вселенной.»

«Ну, однако же, вы и тянете свои речи, — заметила гранд-дама. — Когда вы начинаете, никогда нельзя сказать, долго ли вы будете продолжать. Откуда вы можете знать, что мы станем частью вселенной? Начать с того, что мы понятия не имеем — чем может быть вселенная, так как же мы можем воображать, будто станем такими же, как она?»

«В том, что вы сказали, много истины, — согласился ученый, — хоть я и не имею в виду какой-либо критики ваших мыслей, сэр Монах, когда говорю это. У меня самого в моменты уединения возникают примерно такие же мысли и мысли эти, должен признаться, оставляют меня в немалом замешательстве. Человек, я полагаю, исторически смотрит на вселенную, как на нечто, появившееся в результате чисто механической эволюции, могущей быть объясненной, по крайней мере отчасти, законами физики и химии. Но вселенная, развившаяся таким образом, будучи механическим построением, никогда не создала бы ничего достаточно напоминающего законченный разум, так как не была бы для этого предназначена. Механическая концепция, по-видимому, что-то объясняет; вовсе не объясняет разума и мысль о том, что мы живем именно в такой вселенной, идет вразрез со всякой логикой, которая мне доступна. Конечно, вселенная — нечто большее, хотя, пожалуй, только так и могут ее объяснить в технологическом обществе. Я спрашивал себя, как она может быть построена; я спрашивал себя, для какой цели она построена. Конечно, говорил я себе, не в качестве простого вместилища, чтобы содержать материю, пространство и время. Конечно она более значительна. Не предназначена ли она, спрашивал я себя, быть домом для разумных биологических созданий, и если это так, то какие факторы дошли в своем развитии до того, чтобы создать такое место и, собственно, что за конструкция послужила бы именно такой цели? Или же она была создана просто как философское упражнение?»

«Или, — продолжал он, — в качестве символа, который не может быть ни воспринят ни понят до того отдаленного дня, когда последняя чистка биологической эволюции произведет некий невообразимый разум, который в конце концов сможет узнать причину и цель вселенной? Встает также вопрос, что за разум потребуется, чтобы достигнуть такого понимания. Всегда, по-видимому, должна быть граница для каждой фазы эволюции, и никак нельзя быть уверенным, что такая граница не отрезает возможность достижения разума, необходимого для понимания вселенной.»

«Может быть, — заметила гранд-дама, — вселенная вовсе не предназначена быть понятой. Быть может, фетиш, который мы делаем из понимания — не более, чем ошибочный аспект нашего технологического общества.»

«Или, — прибавил монах, — философического общества. Может быть, это более верно для философского общества, чем для технологического, ведь для технологии все до лампочки, лишь бы двигатели вертелись, да сходились бы уравнения.»

«Я думаю, оба вы ошибаетесь, — возразил ученый. — Любому разуму должно заботиться о себе. Разум непременно должен подгонять себя к границам своих возможностей. Это проклятие разума. Он никогда не оставляет владеющее им создание в покое; он никогда не дает ему отдыха, он гонит его все дальше и дальше. В последний миг вечности он будет ногтями цепляться за последний край пропасти, брыкаясь и вопя, лишь бы ухватиться за последний клочок того, за чем он в то время мог бы охотиться. А за чем-нибудь он будет охотиться, тут я готов держать с вами пари.»

«Как это мрачно у вас выходит», — сказала гранд-дама.

«Рискуя показаться каким-нибудь напыщенным и безмозглым „патриотом“, — ответил ученый, — я все же могу сказать: мрачно, но величественно.»

«Ничто из этого не указывает нам путь, — сказал монах. — Собираемся ли мы прожить еще тысячелетие, как три раздельных, эгоистичных, самодостаточных личности или же мы отдадим себя за шанс стать чем-то еще? Не знаю, чем может быть это что-то, может быть оно будет равным вселенной, может быть — само будет вселенной или же чем-либо меньшим. В самом худшем случае, я думаю — свободным сознанием, отъединенным от времени и пространства, способным переместиться куда угодно, а может быть и когда угодно, куда мы пожелаем, не говоря уже обо всем остальном; поднявшимся над ограничениями, наложенными на нашу плоть.»

«Ты нас недооцениваешь, — сказал ученый. — Мы провели в нашем теперешнем состоянии только тысячелетие. Дай нам еще тысячу лет, дай нам еще десять тысячелетий…»

«Но это будет нам чего-то стоить, — сказала гранд-дама. — Это не придет задаром. Какую цену бы, предложили вы, сэр Монах, за это?»

«Мой страх, — ответил монах, — Я отдаю свой страх и буду рад этому. Это не цена. Но это все, что у меня есть. Все что я могу предложить.»

«А я — свою стервозную гордыню, а наш мастер Ученый — свой эгоизм. Ученый, отдадите свой эгоизм?»

«Это придет трудно, — сказал ученый. — Может быть, наступит время, когда я не буду нуждаться в своем эгоизме.»

«Ну, — сказал монах, — у нас есть еще Пруд и божий час. Может быть они дадут нам моральную поддержку, а может быть, и какой-нибудь стимул — даже если это будет стимул убраться от них подальше.»

«Я думаю, — сказала гранд-дама, — что мы в конце концов так и сделаем. Не уберемся, как вы говорите, от кого-то подальше. Я думаю, что в конце концов, то, чего мы хотим — убраться от себя. Мы скоро так устанем от собственных крошечных „я“, что будем рады слиться с двумя другими. И может быть, мы в конце концов достигнем того благословенного состояния, когда у нас вовсе не будет „я“.»

31

Никодимус ждал возле угасшего костра, когда Хортон вернулся от Пруда. Робот упаковал тюки и сверху на них лежал томик Шекспира. Хортон заботливо опустил кувшин, оперев его на тюки.

— Хотите взять еще чего-нибудь? — спросил Никодимус.

Хортон покачал головой.

— Книга и кувшин, — ответил он. — По-моему, это все. Керамика, которую собирал Шекспир, ничего не стоит в создавшемся положении. Не больше, чем сувениры. Когда-нибудь сюда явится кто-то еще, люди или же нет, и они предпримут изучение города. Люди, более чем вероятно. По временам кажется, что наш вид имеет почти фатальную привязанность к прошлому.

— Я могу нести оба тюка, — сказал Никодимус, — и книгу тоже. Несите этот кувшин, вам нельзя себя обременять.

Хортон ухмыльнулся.

— Я страшно боюсь где-нибудь по дороге за что-нибудь зацепиться. Я не могу этого позволить. Я взял Пруд под опеку и не могу допустить, чтобы с ним что-нибудь случилось.

Никодимус сощурился на кувшин.

— У вас там его не много.

— Достаточно, вероятно, пузырька, пригоршни его было бы вполне достаточно.

— Я не совсем понимаю, зачем все это, — заметил Никодимус.

— Я тоже, — ответил Хортон, — кроме того у меня чувство, будто я несу кувшин друга, а там, в завывающей дикости космоса, человек не может просить ничего большего.

Никодимус встал с кучи хвороста, на которой сидел.

— Берите кувшин, — сказал он, — а я взвалю на себя остальное. Больше нас здесь ничего не держит.

Хортон даже не двинулся, чтобы взять кувшин. Он стоял там, где и был, и не спеша оглядывался.

— Я чувствую, что мне этого не хочется, — сказал он. — Словно осталось еще, что-то сделать.

— Вам недостает Элейны, — сказал Никодимус. — Славно было бы, будь она с вами.

— И это тоже, — согласился Хортон. — Да, мне ее недостает. Трудно было стоять и смотреть, как она уходит в тоннель. И кроме того, есть он, — Хортон указал на череп, висящий над дверью.

— Мы не можем его забрать, — сказал Никодимус. — Этот череп рассыпется от прикосновения. Он и там-то провисит не долго. Когда-нибудь подует ветер…

— Я не это имел в виду, — сказал Хортон. — Он был здесь один так долго. А теперь мы снова оставляем его в одиночестве.

— Плотоядец остался здесь, — сказал Никодимус.

Хортон с облегчением согласился:

— Верно. Об этом я не подумал.

Он нагнулся и поднял кувшин, заботливо прижав его к груди. Никодимус взвалил на спину тюки и сунул под мышку книгу. Повернувшись, он направился вниз по тропе; Хортон последовал за ним.

У поворота Хортон повернулся и посмотрел назад, на греческий домик. Хорошенько ухвативши кувшин рукой, он поднял другую прощальным жестом.

Прощай, сказал он без слов, мысленно. Прощай, старый штормовой альбатрос — храбрец, безумец, затерянный.

Быть может, то была игра бликов света. А может что-то еще.

Но в любом случае, как бы то ни было — Шекспир подмигнул ему со своей позиции над дверью.

Content

Клиффорд Саймак
Планета Шекспира

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31