Даниэла Стил

Большая девочка

Как всегда, посвящаю книгу моим чудесным детям — Тревору, Тодду, Бити, Нику, Сэму, Виктории, Ванессе, Максу и Заре. Они — источник неизменной поддержки и радости, они окружают меня заботой, любовью, пониманием, добротой, с ними мне так легко и радостно. И в счастье, и в горе мы всегда поддержим друг друга. Спасибо, что вы у меня есть. Вы самое большое счастье моей жизни.

С любовью, мама (Д.С.)

Глава 1

Джим Доусон от рождения был наделен привлекательной внешностью. Единственный ребенок в семье, не по годам рослый, сильный и спортивный, для родителей он был светом в окошке. Рождение сына после многолетних безуспешных попыток, когда обоим уже было за сорок, стало для отца с матерью подлинным счастьем, а в каком‑то смысле и неожиданностью. Они уже потеряли надежду, и тут вдруг на свет появляется мальчик, да еще такой красавец. Мать с умильным выражением качала сына на руках, отец с упоением играл с ним в мяч. Джим был звездой школьной бейсбольной команды, девчонки за ним так и увивались. Темноволосый, с бархатными карими глазами и выразительной ямочкой на подбородке, он вполне мог бы сойти за киногероя. В колледже Джим — капитан футбольной команды — был заметной персоной, и никто не удивился, когда он стал встречаться с самой красивой девушкой на курсе. Ее семья переехала из Атланты в Южную Калифорнию, когда Кристина поступила в колледж. У миниатюрной и изящной девушки были такие же темные глаза и волосы, как у Джима, и фарфорово‑белая кожа, как у сказочной Белоснежки. Ласковая и кроткая, с тихим голоском, она смотрела на него с обожанием. Они обручились сразу после окончания колледжа, а на Рождество сыграли свадьбу.

К тому времени Джим уже работал в рекламном агентстве, Кристина же после окончания колледжа занялась подготовкой к свадьбе. Она получила степень бакалавра, но главной ее целью в студенческие годы было найти жениха и выйти замуж, что ей и удалось сделать. Джим и Кристина были восхитительной парой, образцом типично американской красоты. Они великолепно дополняли друг друга и могли бы украсить обложку любого глянцевого журнала.

После свадьбы Кристина заикнулась было о карьере фотомодели, но Джим и слышать ничего не желал. У него была хорошая работа с приличным заработком, и он не хотел, чтобы его жена работала. Что о нем подумают, если его супруга будет вкалывать? Что он не в состоянии ее обеспечить? Джим хотел, чтобы жена сидела дома и каждый вечер ждала его с работы, что Кристина и делала. И все, кто их знал, говорили, что это самая красивая и гармоничная пара.

Вопроса о том, кто в доме главный, у них никогда не возникало. Правила всегда устанавливал Джим, и его жену это устраивало. Мать Кристины умерла, а свекровь, которую девушка называла «мамой Доусон», беспрестанно расхваливала сына. Да и сама Кристина не менее искренне восхищалась своим мужем. Он неплохо ее обеспечивал, был любящим супругом, поддерживал превосходную физическую форму и в своем рекламном агентстве уверенно продвигался по карьерной лестнице. С людьми он всегда был обходителен и приветлив, тем более что умел располагать к себе окружающих, и слышать критику в свой адрес ему не приходилось. Да и причин для этой критики не было. Джим был симпатичный во всех отношениях молодой человек, легко сходился с людьми, обожал свою жену и всячески о ней заботился. Требовал он от супруги, по его мнению, немного: чтобы она отвечала ему такой же преданностью и любовью, делала все, как он скажет, и позволяла самому принимать решения. Те же принципы исповедовал отец Кристины, который воспитал дочь в традициях семейного согласия и супружеской верности. И сейчас она была искренне убеждена, что о такой жизни, как у нее, можно только мечтать. От Джима не приходилось ждать неприятных сюрпризов или разочарований, он был предсказуем и открыт. Он оберегал жену и заботился о ней, обеспечивая при этом достойное существование, так что оба были вполне довольны своей семейной жизнью. Каждый отлично знал свою роль и играл по правилам: Кристина боготворила мужа, а он позволял себя боготворить.

В первые несколько лет Доусоны не спешили заводить детей и еще долго бы жили в свое удовольствие, если бы не назойливые приставания окружающих. Джим воспринимал вопросы как критику в свой адрес или намек на то, что детей у них быть не может. Никто не хотел понимать, что они наслаждаются своей свободой, пока потомством не связали себя по рукам и ногам. Частенько Джим вывозил жену на уик‑энд, они проводили увлекательные отпуска, а раз или два в неделю шли ужинать в ресторан, хотя Кристина и сама вкусно готовила и освоила все любимые блюда мужа. Они не переживали от отсутствия детей, но со временем собирались решить этот вопрос. Однако через пять лет брака даже родители Джима забеспокоились, что у сына с невесткой могут быть какие‑то проблемы по этой части, как было у них самих, когда они двадцать лет не могли зачать ребенка. Джим заверил отца с матерью, что проблем нет, они просто решили пожить в свое удовольствие и не спешат обзаводиться потомством. Им было по двадцать семь, и они наслаждались свободой и отсутствием обязательств перед кем бы то ни было.

Но бесконечные вопросы в конце концов достали Джима, и он объявил Кристине, что пора подумать о пополнении семьи. И та, как обычно, согласилась. Она всегда принимала то, что считал правильным Джим. Кристина вскоре забеременела, они даже не предполагали, что это случится так быстро. Они‑то думали, что это произойдет через полгода, а может, и год. Тревога и беспокойство свекрови были напрасны — беременность у невестки протекала легко.

Когда Кристине пришло время рожать, Джим отвез жену в клинику, но сам решил не присутствовать при родах. Кристина согласилась, что так будет правильнее. Она не хотела заставлять Джима переживать и испытывать неловкость. Он надеялся, что будет мальчик, и Кристина мечтала о том же, чтобы доставить мужу радость. Они и не думали, что может родиться девочка, и самонадеянно отказались от определения пола с помощью УЗИ. Джим наивно полагал, что его мужские качества служат гарантией рождения наследника. Кристина даже детскую комнату оформила в голубых тонах. Из‑за ягодичного предлежания плода Кристине делали кесарево сечение, вот почему Джим узнал новость раньше жены, пока она еще находилась в послеоперационной и не очнулась после наркоза. В первый момент, когда акушерка показала ему ребенка через стекло палаты, Джим решил, что младенца подменили. Круглая, пухлощекая мордашка в белокуром облачке волос совсем не была похожа ни на отца, ни на мать. Но самым неожиданным было то, что это оказалась девочка. Нет, не такого ребенка он ждал. И глядя сквозь стекло на сморщенное личико малышки, Джим подумал, что она похожа на британскую королеву Викторию в старости. Он даже поделился своим открытием с медсестрой, и та пожурила его, сказав, что девочка просто красавица. Какая уж там красавица, с этими гримасами! С этим Джим был категорически не согласен. Ему казалось, что этот младенец не имеет ничего общего ни с ним, ни с Кристиной. Разочарованный, он с мрачным видом сидел в комнате для посетителей, пока его не позвали к Кристине. При одном взгляде на мужа она поняла: родилась девочка и Джим считает, что жена не оправдала его надежд.

— Девочка? — прошептала Кристина, еще не вполне придя в себя после наркоза. Джим молча кивнул. Как он теперь скажет друзьям, что вместо сына у него родилась дочка? Его самолюбию и мужским амбициям был нанесен серьезный урон, и изменить это он был не в силах. Подобные ситуации неизменно выводили его из равновесия. Джим был уверен, что всегда сам должен контролировать ход событий, и Кристина каждый раз ему охотно подыгрывала.

— Да, девочка, — наконец выдавил он, и у Кристины на глаза навернулись слезы. — Похожа на старую королеву Викторию. — Он не смог сдержаться и поддел жену: — Уж не знаю, кто отец, но у нее вроде бы голубые глаза, а волосики светлые. — В роду ни у кого из них не было блондинов, разве что его бабушка, но это Джим уже считал дальним родством. Но в Кристине он не сомневался. Судя по всему, в ребенке причудливо сплелись гены предков, но то, что на маму с папой она не похожа, это точно. Будто чужой ребенок! Акушерки в один голос твердили, что девочка чудесная, но мнение Джима это не изменило. Молодой маме малышку принесли лишь спустя несколько часов, и Кристина с изумлением разглядывала свое дитя и трогала крохотные ручонки. Девочка была туго завернута в розовое одеяльце. Кристине только что сделали укол, чтобы остановить лактацию, поскольку она решила не кормить ребенка грудью. Собственно, это было решение Джима, а она и не возражала. Она жаждала как можно быстрее обрести прежнюю форму, тем более что Джиму всегда нравилась ее миниатюрная, изящная фигурка, а беременность, на его взгляд, ее не украсила. На протяжении всех девяти месяцев Кристина тщательно следила за весом. Сейчас она, как и Джим, не могла поверить, что эта светленькая малышка — их дитя. Ножки у девочки были длинненькие и сильные — как у Джима. Но чертами лица она даже отдаленно не напоминала никого из родни. Мама Доусон, увидев внучку, согласилась с сыном и заявила, что девочка похожа на прабабушку и будет ужасно, если это сходство сохранится. Бабушка Джима по отцу всю жизнь была коренастой, полной женщиной и славилась не столько внешностью, сколько своим кулинарным и портновским мастерством.

Постепенно шок от того, что родилась дочь, начал проходить, хотя коллеги посмеивались, что теперь Джиму придется постараться еще раз и родить сына. Кристина переживала, что муж ею недоволен, но он постарался убедить ее, что счастлив уже тем, что они с малышкой здоровы, говорил, что ничего страшного в том, что родилась дочь, не видит. Но интонация была такая, что у Кристины при этих словах лишь укреплялось чувство вины. Отчасти и свекровь внесла свою лепту. Ни для кого не было секретом, что Джим мечтал о сыне, а не о дочке. Способность зачать сына он воспринимал как подтверждение своей мужской силы. Была и еще одна проблема: поскольку они совершенно не рассчитывали, что родится девочка, то даже не приготовили имени для этого пухлого комочка с белыми волосиками, что сейчас лежал на руках у Кристины.

Конечно, о сходстве с королевой Викторией Джим говорил в шутку, но имя им обоим понравилось. Джим пошел еще дальше и в качестве второго имени предложил Регину. Виктория Регина Доусон, в честь знаменитой королевы Виктории. Они посмотрели на малышку — имя удивительно ей подходило. Кристина согласилась. Пусть муж хотя бы именем будет доволен, раз уж с полом ребенка она не угодила. Ее не оставляло ощущение, что, произведя на свет дочку, она его сильно разочаровала. Но когда через пять дней они выписывались домой, Кристине показалось, что Джим ее простил.

Виктория росла послушным, жизнерадостным ребенком, с чудесным покладистым характером. Родителям она хлопот не доставляла. Она рано пошла и рано начала говорить, и все вокруг только и твердили, какая славная растет девочка. Волосы у нее так и остались светлыми, но беленький младенческий пушок сменился тугими белокурыми локонами. У нее были голубые глаза, светло‑русые волосы и нежная, молочно‑белая кожа. Многие говорили, она похожа на английского ребенка, на что Джим со смехом отвечал, что она и имя свое получила в честь королевы Виктории — из‑за внешнего, как он полагал, сходства. Это стало его любимой шуткой в адрес дочери, он без конца ее повторял, а Кристина лишь кротко улыбалась. Она любила дочку, но главным объектом ее обожания все же оставался муж, и с появлением ребенка ничего не изменилось. В отличие от многих женщин, для кого дети становятся центром вселенной, для Кристины на первом месте всегда стоял муж и только потом — ребенок. Для такого самовлюбленного мужчины, как Джим, Кристина была идеальной спутницей. Она не могла на него наглядеться. И хотя он по‑прежнему мечтал о сыне — для продолжения рода и чтобы было с кем кидать мяч, — они не спешили заводить второго. Виктория удачно вписалась в их жизнь, создав минимум неудобств, но они были единодушны в своих опасениях, что управляться с двоими, тем более с небольшой разницей в возрасте, будет тяжело, так что пока решили остановиться на одной дочери. Мама Доусон продолжала сыпать соль на раны и твердила Джиму, как это досадно, что у них не получилось родить сына, ведь тогда им не пришлось бы думать о втором ребенке, тем более что когда в семье только один малыш, он всегда вырастает более умным. Взять хоть ее распрекрасного сыночка — он‑то у них единственный!

Время шло, Виктория росла смышленым ребенком. Она была общительной и доброжелательной девочкой и уже в возрасте трех лет разговаривала с родителями практически как взрослая. У девочки было хорошее чувство юмора и живой интерес ко всему, что творится вокруг. В четыре года Кристина уже научила дочь читать. А в пять отец рассказал ей, почему ее назвали в честь королевы. С тех пор девочка сияла от счастья всякий раз, как об этом заходила речь. Она уже знала, что значит быть королевой. Во всех сказках королевы всегда красивые и носят нарядные платья. А иногда они даже умеют творить чудеса! Ей сказали, что она названа в честь королевы Виктории, но как выглядела эта женщина, она не знала. Папа всегда говорит, что она на нее похожа — отсюда и имя. Еще она знала, что внешне напоминает папину бабушку, но ту она тоже никогда не видела, даже на фотографии. А может, она тоже была королевой?

В шесть лет Виктория оставалась круглолицей, пухленькой девочкой. У нее были крепкие ножки, и она была не по годам рослой. Она уже ходила в первый класс, где была выше многих других детей. Выше и крупнее. Про нее часто говорили «большая девочка», что Виктория воспринимала как комплимент. Тогда‑то, в первом классе, она и увидела портрет королевы Виктории в одной книжке, которую читала вместе с мамой. Под картинкой стояло: «Королева Виктория». Виктория Регина. Точь‑в‑точь как она сама.

На снимке британская королева, уже в преклонных годах, держала на руках мопса, который был поразительно на нее похож. Девочка долго смотрела на фотографию и не издавала ни звука.

— Это она? — наконец спросила она, обратив к матери огромные голубые глаза. Кристина с улыбкой кивнула. В конце концов, это просто шутка. Девочка похожа на прабабушку, и только.

— Это прославленная английская королева, она правила много лет назад, — пояснила она.

— На ней ни платья красивого, ни короны. И собака у нее некрасивая! — Девочка была разочарована.

— Она здесь уже старенькая, — попыталась успокоить ее мать. Она видела, что дочка огорчена, и сердце у нее заныло. Кристина понимала, что своей шуткой Джим не хотел никого обидеть, но сейчас эта шутка не срабатывала, Виктория была очень расстроена. Она все смотрела и смотрела на снимок, а потом по ее щекам медленно скатились две слезы. Не говоря ни слова, Кристина перевернула страницу, мысленно надеясь, что девочка забудет эту фотографию. Но она не забыла. И после того случая папино излюбленное сравнение дочери с королевой зазвучало для нее совсем иначе.

Глава 2

Через год после того дня, как Виктория увидела фотографию королевы Виктории, в корне переменившую ее представление о себе, мама с папой сообщили, что скоро у нее появится братик или сестричка. Виктория пришла в восторг. У большинства ее одноклассников уже были братья и сестры, она оставалась в числе немногих, кто был единственным ребенком в семье, и теперь сразу принялась мечтать, как станет играть с малышом. У нее появится живая кукла! Виктория училась во втором классе. Однажды вечером она подслушала разговор родителей о малыше (они думали, что дочь уже спит), и прозвучало слово «оплошность». Что это означает, Виктория не поняла. Что, если с ним что‑то не так? Вдруг он родится без ручек или без ножек? Или никогда не научится ходить? Она не знала, насколько серьезной была эта «оплошность», а спрашивать не решилась. Мама плакала, отец тоже был расстроен. Оба говорили, что их устраивает нынешнее положение дел, им вполне хватает единственной дочери. Виктория была послушным ребенком, сейчас, когда ей было уже семь, она не причиняла взрослым никаких хлопот. И еще на протяжении всей маминой беременности папа твердил, что рассчитывает на сына. Мама вроде бы тоже хотела мальчика, но на всякий случай теперь оформила детскую не в голубом, а в нейтральном белом цвете. Она усвоила предыдущий урок, когда Виктория застигла их врасплох, оказавшись девочкой. Мама Доусон и на сей раз предрекала им дочь. На это же втайне надеялась и Виктория. Как и в прошлый раз, родители не стали заранее определять пол ребенка. Кристина до последнего лелеяла надежду, что будет мальчик, но в душе опасалась нового сюрприза.

Непонятно почему, но родители Виктории, в отличие от дочери, не изъявляли по поводу будущего ребенка особых восторгов. Мама без конца сетовала, что малыш очень крупный, а отец поддразнивал Викторию и говорил, что хорошо бы ребенок пошел не в старшую сестру. При каждом удобном случае он напоминал ей о сходстве с прабабушкой. Фотографий прабабки сохранилось немного, но на тех, что были, она неизменно представала дородной женщиной в фартуке, без намека на талию, с широченными бедрами и мясистым носом. Неизвестно, что еще хуже — быть похожей на прабабушку или на эту некрасивую старуху — королеву, чью фотографию с собачонкой она видела в книжке. Изучив снимки прабабки, Виктория всерьез озаботилась величиной собственного носа. У нее был маленький нос, напоминавший луковичку, воткнутую в лицо посередине. Вот будет ужас, думала она, если у малыша окажется такой же. Но поскольку взрослые говорили о будущем ребенке как о «досадной оплошности», наверное, опасаться надо было куда более серьезных проблем. Мама с папой, конечно, не собирались объяснять Виктории, в чем, собственно, состоит эта оплошность, но она не забыла подслушанного однажды разговора. От этого Виктория лишь сильнее жаждала появления малыша, чтобы заботиться о нем и помогать ухаживать за ним по мере своих сил и возможностей. Она надеялась, что оплошность не отразится на нем роковым образом. Может, ручка окажется сломанной или на голове будет шишка…

На этот раз кесарево сечение делали в плановом порядке, и взрослые объяснили Виктории, что мама неделю проведет в больнице и увидеть ее и малыша она сможет только после того, как их выпишут домой. Ей сказали, таков порядок, и она гадала, не для того ли дается эта неделя, чтобы исправить дефект, причиненный этой загадочной оплошностью.

В день появления малыша на свет Джим пришел домой в шесть часов, как раз когда бабушка готовилась кормить Викторию ужином. Обе вопросительно посмотрели на папу, который с нескрываемым разочарованием сообщил, что родилась девочка. После чего все же улыбнулся и сказал, что на этот раз малышка очень хорошенькая и похожа на них с Кристиной. Это было такое облегчение, что он готов был даже закрыть глаза на пол ребенка. И еще Джим сказал, что, поскольку она такая красавица, они решили назвать ее Грейс[1]. Бабушка Доусон даже заулыбалась, гордая тем, что опять угадала пол ребенка. Она‑то с самого начала не сомневалась, что будет девочка! Джим сказал, что у малышки темные волосики и большие карие глаза, как у обоих родителей, а белизной кожи и идеальной формой рта она похожа на мать. Он сказал, что она настолько хороша собой, что ее уже сейчас можно снимать в рекламе товаров для младенцев. Ни слова не было сказано ни о каком увечье от «оплошности», беспокоившем Викторию на протяжении целых восьми месяцев, и девочка тоже вздохнула с облегчением. Она так надеялась, что с малышом все будет в порядке, и вот теперь это сбылось.

На другой день они позвонили маме в больницу. Голос у Кристины был очень усталым. От этого Виктория лишь укрепилась в своем решении во всем помогать в уходе за сестричкой.

Когда она наконец познакомилась с сестренкой, та показалась ей еще прекраснее, чем ее расписывали. Это был чудесный ребенок, на редкость складненький и с прелестной мордашкой. Таких детей обычно рисуют в книжках или, как сказал папа, снимают в рекламе. Бабушка Доусон немедленно закудахтала над малышкой и забрала ее у Кристины, Джим поспешил усадить мать в кресло, а Виктория попыталась получше рассмотреть сестренку. Ей до смерти хотелось взять ее на руки, расцеловать в обе щечки, баюкать и трогать за крохотные ножки. Она не испытывала ни малейшей ревности, а только радость и гордость.

— Ну правда же, красавица? — обратился к матери весьма довольный собой Джим, и та охотно согласилась. На этот раз никто не вспоминал его бабушку, для этого просто не было повода. Малышка Грейс была похожа на фарфоровую куколку, и все в один голос твердили, что очаровательнее младенца в жизни не видели. Она ничем не походила на старшую сестру, голубоглазую и белокурую. Трудно было даже представить себе, что это родные сестры. А точнее — что Виктория тоже принадлежит к этой семье темноглазых брюнетов. И крепкой фигурой она не походила ни на кого из своих родных. Родившуюся девочку никто не сравнивал с королевой Викторией, и никто не шутил обидно по поводу ее носа. У нее носик был крошечный, как у сказочной феи, такие еще можно встретить на старинных медальонах — в точности как у Кристины. С момента ее появления на свет было ясно, что Грейс — одна из них, тогда как Виктория скорее напоминала подкидыша, оставленного на пороге их дома. Грейс была само совершенство, и Виктория смотрела на нее с обожанием. Уж скорее бы взрослые положили малышку, тогда она тоже сможет подержать ее на руках! Это была ее сестренка, она так долго ее ждала. Виктория полюбила ее задолго до ее появления на свет, и вот наконец малышка здесь, рядом.

Джим, как всегда, не удержался от шуток в адрес старшей дочери. Это у него было в характере — веселиться за чужой счет. Среди друзей он слыл хохмачом и не испытывал ни малейших угрызений совести из‑за своих подчас бестактных шуток. Сейчас, когда Виктория с нежностью смотрела на малышку, он повернулся к ней с насмешливой улыбкой.

— Похоже, ты у нас была первый блин. — Он ласково потеребил ей волосы. — На этот раз мы удачно скорректировали рецепт, — радостно объявил он, а бабушка Доусон объяснила, что первый блин обычно выходит комом. Он никогда не получается таким, как нужно, — либо температура сковороды не та, либо тесто жидкое или, наоборот, густое. Поэтому его обычно выбрасывают, регулируют огонь, подправляют тесто, и дальше все идет как надо. Викторию вдруг охватил ужас: вдруг теперь, когда Грейс удалась на славу, ее выкинут на помойку? Но про это ничего сказано не было. Мама с бабушкой и маленькой сестренкой поднялись наверх, Виктория с благоговением последовала за ними. Она держалась на почтительном расстоянии и молча наблюдала за тем, что делают взрослые. Она хотела научиться ухаживать за сестренкой с такой же ловкостью. Виктория не сомневалась, что, когда бабушка уедет к себе, мама позволит ей ухаживать за малышкой. Она уже спрашивала об этом маму, и та обещала.

Новорожденную переодели в крошечную розовую распашонку и завернули в одеяльце, после чего Кристина покормила ее из бутылочки, привезенной из больницы. Потом она дала малышке срыгнуть и уложила в кроватку. Наконец‑то у Виктории появилась возможность как следует разглядеть сестренку. И действительно, такой красивой девочки она еще никогда не видела. Впрочем, она любила бы ее не меньше, даже если бы она не была такая красавица, а напоминала бы королеву Викторию или нос у нее был бы картошкой. И внешность малышки не имела для нее никакого значения, не то что для взрослых.

Воспользовавшись тем, что мама с бабушкой увлеклись разговором, Виктория дала малышке палец, и та, глядя на сестру, крепко за него ухватилась. Для Виктории это был самый счастливый момент в жизни, она ощутила связь с сестренкой, которая, она знала, будет только крепнуть и не прервется никогда. Она дала себе обещание заботиться о сестре всю жизнь и никому не позволять ее обижать и доводить до слез. Она хочет, чтобы жизнь маленькой Грейс была безмятежной, и будет делать для этого все возможное. Тут малышка закрыла глазки и уснула, а Виктория осталась стоять у кроватки и не могла оторвать от нее глаз. Какое счастье, что «оплошность» прошла без последствий и что у нее наконец есть Грейси!

Потом Виктория задумалась над словами отца о «первом блине». Неужели это правда? Неужели ее произвели на свет с единственной целью — чтобы исправить возможные огрехи, прежде чем родить Грейс? Если так, то им это действительно удалось. Более милого ребенка Виктория еще никогда не видела, то же говорили и взрослые. На какой‑то миг Виктории захотелось, чтобы в роли «первого блина» оказался кто‑то другой, а не она, чтобы мама с папой относились к ней так же, как сейчас отнеслись к Грейс. Ей захотелось, чтобы ее считали удачным ребенком, а не каким‑то пробным экземпляром, после которого требуется корректировка. И какую бы цель ни преследовали родители, когда произвели ее на свет, главное — чтобы им никогда не пришло в голову избавиться от нее. Теперь у нее было только одно желание — всю жизнь находиться рядом с Грейс, стать лучшей на свете старшей сестрой. И как же хорошо, что крошке не досталось от прабабушки этого ужасного мясистого носа!

Потом она спустилась вниз и вместе со взрослыми села обедать, пока малышка мирно спала наверху. Мама говорила, что в первые несколько недель она будет много спать. За обедом Кристина рассуждала о том, как побыстрее вернуться в форму, Джим наливал взрослым шампанского и с улыбкой поглядывал на Викторию. На старшую дочь он всегда смотрел с долей иронии, как если бы их объединяла какая‑то тайная шутка или же она сама была этой шуткой. Виктория так и не разобралась, что именно скрывалось за этим взглядом, но ей нравилось, когда папа ей улыбался. А теперь она была счастлива еще и тем, что у нее появилась чудесная младшая сестра. Не о такой ли сестренке она всю жизнь мечтала? О сестренке, которую она будет любить и которая станет так же сильно любить ее в ответ.

Глава 3

Мама научила Викторию, как ухаживать за новорожденной. Когда Грейс исполнилось три месяца, Виктория уже умела ловко менять малышке подгузники, могла ее искупать, одеть, покормить и подолгу с ней играла. Они были неразлучны. Кристине это давало желанную передышку. Пока с малышкой занималась Виктория, она могла позволить себе сыграть в бридж с подругами или посетить урок игры в гольф, и четыре раза в неделю она ходила в фитнес‑центр. Она успела подзабыть, как много времени и сил отнимает маленький ребенок. А Виктория с удовольствием ей помогала. Едва вернувшись домой после школы, она бежала мыть руки, вынимала из кроватки малышку и занималась ею вплоть до вечера. Именно Викторию крошка Грейси наградила своей первой улыбкой, и было очевидно, что малышка ее просто обожает — как обожает ее старшая сестра.

Годовалая Грейс оставалась картинно‑красивым ребенком. Всякий раз, как Кристина отправлялась с дочерьми в супермаркет, на нее непременно обращали внимание. В Лос‑Анджелесе, где жила семья, повсюду рыскали охотники за хорошенькими мордашками. Кристине без конца предлагали снять девочку в кино, в телепрограмме, в рекламном ролике или для печатной рекламы. Джиму тоже доставалась своя доля лестных предложений, стоило ему лишь показать кому‑то фотографию младшей дочери. Виктория как завороженная смотрела, как к маме подходят незнакомые люди и предлагают снять Грейс в рекламе, в телешоу или в кино, а Кристина всякий раз вежливо, но твердо отказывается. Они с Джимом не собирались зарабатывать деньги на ребенке, но чувствовали себя польщенными и частенько хвалились перед друзьями. Виктория слышала эти разговоры и чувствовала себя невидимкой. Когда к ее маме подходили с подобными предложениями, саму Викторию будто никто не замечал. Все видели только одного ребенка — Грейс. Виктория принимала это как должное, но порой ее одолевало любопытство: интересно, как это — сниматься в кино или на телевидении. Как чудесно, что Грейси такая хорошенькая! Виктория обожала наряжать сестренку, как куклу, и перевязывать ее темные кудряшки яркой лентой. Грейс уже начала ходить, а когда она впервые произнесла ее имя, Виктория растаяла. При каждом появлении старшей сестры малышка заливалась радостным смехом.

Когда Грейс исполнилось два года, а Виктории — девять, после скоротечной болезни умерла бабушка Доусон, и у Кристины в уходе за малышкой осталась единственная помощница — Виктория. Раньше, пока была жива мать Джима, они никогда не приглашали нянек со стороны, сидеть с детьми помогала бабушка. Теперь, после кончины свекрови, Кристине пришлось искать надежную няню, на кого можно было бы оставить детей, если они с Джимом куда‑то выходили вечером. В этом качестве она перепробовала нескончаемую череду молоденьких девчонок, которые, казалось, приходили для того только, чтобы болтать по телефону и смотреть телевизор, в то время как за ребенком присматривала Виктория. Впрочем, обеих сестер такой вариант устраивал. Виктория взрослела и делалась все более ответственной, а Грейс с каждым годом хорошела. Она была веселого нрава, постоянно улыбалась и смеялась. Старшая сестра, единственный человек в семье, умела заставить ее рассмеяться сквозь слезы и забыть о своих бедах. Кристина справлялась с маленькой дочкой не так успешно и охотно перепоручала ее Виктории. А Джим по‑прежнему продолжал прохаживаться насчет ее миссии «первого блина». Теперь Виктория уже прекрасно понимала, что это означает, — всего лишь что Грейс красавица, а она — нет и что вторая попытка у родителей вышла более удачной. Однажды она рассказала об этом своей подружке, и та пришла в ужас — в отличие от самой Виктории, которая давно уже свыклась с таким прозвищем: отец называл ее так при каждом удобном случае. Пару раз Кристина пробовала его остановить, но Джим возразил, что дочь понимает: это всего лишь шутка. На самом же деле Виктория была с ним согласна. Она давно пришла к выводу, что действительно вышла «комом», зато Грейси — настоящая удача. И бесконечные комплименты в адрес Грейси лишь утверждали ее в этом мнении. Виктория давно укрепилась в мысли о себе как о невидимке. Высказавшись о том, как прелестна и очаровательна Грейс, люди обычно не знали, что сказать о Виктории, и чаще всего вообще ничего не говорили.

Виктория не была дурнушкой, она просто была обыкновенная. У нее были симпатичные, но заурядные черты, безыскусное лицо и прямые светлые волосы — кудряшки с годами совершенно распрямились, — ничего общего с ореолом черных завитушек на голове сестренки. У нее были большие, наивные голубые глаза — цвета летнего неба, но темные глаза родителей и сестры Виктория находила куда более выразительными и эффектными. И потом, у них же у всех цвет глаз одинаковый! И волосы. Она же будто из другой семьи! И кость у родителей и у Грейс была узкая, правда, отец высокий и статный, а мама с сестренкой — миниатюрные и изящные, с тонкими чертами лица. Грейс была дочерью своих родителей. Виктория же совсем другой породы. В ней было что‑то основательное — крепкая кость, широкие плечи. Она была здоровым ребенком с румяными щечками и выступающими скулами. Единственной примечательной чертой ее совершенно обыденного облика можно было считать длинные ноги, придававшие ей сходство с молодой лошадкой. Но и эти длинные и худые ноги казались не вполне подходящими к ее коренастому телу, как когда‑то заметила бабушка Доусон. У Виктории был коротковатый торс, отчего ноги казались непропорционально длинными. Но несмотря на широкую кость, двигалась Виктория легко и изящно. Для своего возраста она была крупновата — не настолько, чтобы считаться толстой, но и стройной ее нельзя было назвать. Папа всегда говорил, что ее и на руки‑то не возьмешь, такая она тяжелая, тогда как Грейс он подкидывал в воздух, как пушинку. Кристина даже после родов оставалась худенькой, да к тому же неустанно занималась в тренажерном зале, что позволяло ей поддерживать великолепную форму. Джим, при своем высоком росте, тоже всегда был поджарым, неудивительно, что Грейс, которая во всем пошла в родителей, не была пухлым ребенком.

Главным качеством Виктории можно было назвать ее непохожесть на остальных членов семьи. Эта непохожесть была такой сильной, что становилась заметной всем окружающим. Недаром Доусонов не раз спрашивали (и Виктория это слышала), не приемная ли у них дочь. Это было похоже на то, как учитель показывает в классе картинки с изображением яблока, апельсина, банана и пары калош и спрашивает, какая картинка не из этого ряда. Такой же лишней парой калош ощущала себя Виктория в родной семье. Это странное чувство преследовало ее всю жизнь, она ощущала себя не такой, как ее близкие. Другой. Если бы она была хоть чем‑то похожа на одного из родителей, Виктория бы чувствовала, что она здесь своя. А так она ощущала себя пришельцем в родной семье, единственной, кто выпадает из общего ряда, и никто никогда не называл ее красивой, как Грейси. Та была просто картинкой, а Виктория — некрасивой старшей сестрой. Белой вороной.

И еще одно обстоятельство усугубляло ситуацию. У Виктории с рождения был отменный аппетит, что было опасно при ее склонности к полноте. Она любила большие порции и всегда вылизывала тарелку дочиста. Обожала пироги и конфеты, мороженое и хлеб, особенно свежий, еще теплый. В школе до последней крошки съедала обильный ланч. Не могла отказать себе в тарелке картошки фри, хот‑доге или в порции карамельного мороженого. Джим тоже любил хорошо поесть, но он был взрослый подвижный мужчина и не толстел. Кристина же питалась одной вареной рыбой, овощами на пару, салатами — всем тем, что терпеть не могла Виктория. Девочка предпочитала чизбургеры, спагетти и фрикадельки и даже в раннем детстве частенько просила добавки, несмотря на неудовольствие отца, а порой и его насмешки. Никто в семье не отличался склонностью к полноте, только Виктория. И не было случая, чтобы она забыла поесть. Сытость придавала ей уверенности.

— Юная леди, однажды ты пожалеешь о своем аппетите, — частенько предостерегал ее отец. — Не хочешь же ты, чтобы тебя к моменту поступления в колледж разнесло! — До колледжа еще так далеко, а картофельное пюре — вот оно, на столе, рядом с блюдом жареной курятины. Зато в питании Грейс Кристина всегда проявляла большую осмотрительность. Она объясняла, что у младшей дочери совсем другое телосложение, такое же, как у нее, хотя Виктория тайком угощала сестру сладостями, от чего та приходила в восторг. Стоило Виктории достать из кармана леденец на палочке, как сестренка радостно вскрикивала, поэтому даже единственный леденец Виктория неизменно отдавала сестренке.

В школе Виктория успехом никогда не пользовалась, а водить друзей домой не позволяли отец с матерью. Мама говорила, что ей вполне хватает того, что двое собственных детей устраивают дома бог весть какой кавардак. Кристина была знакома с несколькими подружками дочери, но они ей не нравились. Она придиралась к ним по любому поводу, поэтому Виктория вскоре перестала водить друзей домой. В результате ее тоже никто к себе не приглашал, ведь ответного визита ждать не приходилось. К тому же она вечно спешила домой, чтобы заняться малышкой. В классе у нее были подружки, но дальше стен школы эта дружба не шла. Первые школьные годы оказались у Виктории омрачены одной трагедией — в четвертом классе она осталась единственной девочкой, не получившей валентинку в День всех влюбленных. Она пришла домой в слезах, но мама велела ей выбросить эту дурь из головы. На следующий год Виктория сказала себе, что ей наплевать, получит она валентинку или нет, и приготовилась к очередному разочарованию. Но на этот раз она получила валентинку от одной своей одноклассницы, такой же рослой, как и Виктория. Все мальчики в классе были ниже их ростом. Та вторая девочка была даже выше Виктории, но зато худая, как жердь.

Другая трагедия случилась с ней в возрасте одиннадцати лет, когда Виктория обнаружила, что у нее растет грудь. На какие только ухищрения она ни шла, чтобы ее спрятать, — будь то мешковатые свитера, просторные фланелевые рубахи, а то и просто одежда двумя размерами больше. Но грудь, к превеликому огорчению Виктории, продолжала расти. А к седьмому классу у нее уже была вполне женская фигура. Она часто думала о своей прабабушке, дородной женщине с широкими бедрами и большим бюстом. Виктория молила Бога, чтобы никогда не стать такой же, как она. Правда, ноги у Виктории были длинные и стройные. Виктория еще не понимала, что это ее главное достоинство. Друзья родителей частенько называли ее «большой девочкой», но было неясно, что они имеют в виду — длинные ноги, большую грудь или крепкое сложение. Бывало, не успеет она понять, на какую часть ее тела обращен взгляд говорящего, а он уже повернулся к изящной Грейси. Рядом с сестрой Виктория ощущала себя великаншей. Рослая, с оформившейся фигурой, она казалась намного старше своих лет. В восьмом классе учитель изобразительного искусства назвал ее «рубенсовской барышней», а Виктория не осмелилась уточнить, что он имел в виду, да ей не очень и хотелось. И так ясно, что это художественный, более деликатный синоним все той же «большой девочки», характеристики, которую она ненавидела всей душой. Она не хотела быть такой. Она хотела быть миниатюрной, как мама с сестренкой. Тогда же, в восьмом классе, Виктория остановилась в росте, достигнув пяти футов семи дюймов, что вовсе не было аномально высоким ростом, но определенно выделяло ее среди одноклассниц и тем более одноклассников (мальчики, как известно, пускаются в рост позже). Она чувствовала себя каким‑то чужеродным существом.

Когда Виктория училась в седьмом классе, Грейси пошла в детский сад, и в группу ее всегда отводила сестра. Мама подвозила обеих девочек к школе, высаживала и тут же уезжала, а Виктория с нескрываемым удовольствием доводила сестренку до группы и смотрела, как та осторожно входит в класс, оборачивается и посылает сестре воздушный поцелуй. На протяжении всего учебного года она присматривала за Грейси на переменах, а после занятий забирала ее и везла домой. Все это продолжалось и в восьмом классе, когда Грейси уже пошла в начальную школу. Но занятия учащихся последних четырех классов — с девятого по двенадцатый — проходили уже в другом здании и на другой улице. Кто же будет присматривать за Грейси, волновалась Виктория, кто приглядит за ней на переменке? Виктория будет скучать по сестренке. А Грейси станет скучать по ней, ведь она привыкла во всем полагаться на нее и радовалась, что сестра то и дело заглядывает в класс, чтобы убедиться, что у нее все в порядке. В день, когда Виктория окончила восьмой класс, сестры дружно расплакались. Грейси даже заявила, что не хочет осенью идти в школу без Виктории. Восьмой класс стал для Виктории концом целого этапа жизни, которым она так дорожила. У нее легче на сердце, когда сестренка была рядом. Делом ее жизни было заботиться о сестре. И в этом ей не было равных.

Летом перед старшей школой Виктория впервые села на диету. В каком‑то журнале она прочла рекламу травяного чая и заказала себе упаковку, сэкономив на карманных расходах. В рекламе обещалась гарантированная потеря десяти фунтов веса, и ей ужасно захотелось прийти в девятый класс постройневшей и более стильной. Половое созревание и данная от природы конституция привели к тому, что Виктория весила на десять фунтов больше, чем нужно в ее возрасте, — так сказал семейный врач. Травяной чай оказался даже более эффективным, чем ожидалось, и Виктория несколько недель ходила совершенно больная. Грейс говорила, она вся зеленая, и спрашивала, зачем она пьет такой противный чай. Родителям девочки ничего не сказали, а те словно и не замечали, что творится со старшей дочерью. Чай привел к свирепой диспепсии, Виктория надолго засела дома, а всем говорила, что у нее грипп. Кристина успокаивала мужа, истолковывая недомогание дочки как обычную нервозность перед переходом в новую школу. В конечном итоге чай сыграл свою роль — переболев, Виктория сбросила восемь фунтов и теперь была довольна своим весом.

Доусоны жили на краю Беверли‑Хиллз в уютном жилом районе. Это был все тот же дом, в котором семья жила, когда родилась Виктория. В своем рекламном агентстве Джим давно уже не был рядовым сотрудником, он поднялся до руководящей должности. Его карьера складывалась успешно, а Кристина занималась домом. Супругам было по сорок два года, они прожили вместе уже двадцать лет, и их жизнь являла собой хорошо отлаженный механизм. Они были рады, что ограничились двумя детьми, которыми были вполне довольны. Джим любил приговаривать, что у Грейс есть красота, а у Виктории — мозги и они сумеют найти себе достойное место в этом мире. Он хотел, чтобы Виктория поступила в хороший колледж и сделала карьеру. «Рассчитывать будешь на свои мозги», — твердил он, как будто ей нечем было больше похвастаться.

— Этого мало! — возражала Кристина. Ее порой тревожило, что Виктория растет такой умной. — Мужчины умных не любят. — Мама не скрывала своей обеспокоенности. — Им еще и внешность подавай. — В последний год она пилила дочь за лишний вес и теперь была довольна, что та похудела, хотя понятия не имела, на что пришлось пойти девочке, чтобы за месяц сбросить восемь фунтов. Кристине хотелось видеть дочь не только умной, но и привлекательной. Насчет Грейси родители волновались куда меньше, при ее красоте и очаровании она, казалось, уже в семь лет способна покорить мир. Во всяком случае, отец был ей рабски предан.

В конце лета, перед переходом Виктории в старшие классы, семья на две недели уехала отдохнуть в Санта‑Барбару, где все они отлично провели время. Как уже бывало и раньше, Джим снял домик в Монтечито, и они каждый день ходили купаться. Как‑то раз Джим прошелся насчет фигуры старшей дочери, после чего Виктория влезла в свободную рубашку поверх купальника и наотрез отказывалась ее снимать. После реплики насчет пышного бюста Джим попытался загладить оплошность тем, что похвалил ее стройные ноги, но это уже не помогло. Он вообще чаще делал замечания по поводу ее внешности, чем хвалил за успехи в учебе. Отличные оценки Виктории для него были привычными, зато отец никогда не скрывал своего разочарования внешними данными дочери, как если бы она его в чем‑то подвела и эта ее неудача бросала тень на него самого. Все это она уже слышала раньше, и неоднократно. Каждый день родители подолгу гуляли по берегу, в то время как Виктория оставалась с Грейси и вместе с ней строила из песка замки, которые Грейси украшала цветами, камешками и палочками от леденцов. Грейси обожала играть со старшей сестрой, и Виктории нравилось доставлять девочке радость. А вот извечные шуточки отца в ее адрес Викторию больно задевали. Мама же делала вид, что ничего не замечает, не пыталась ее утешить и ни разу не встала на ее защиту. Виктория прекрасно понимала, что ее внешностью мать тоже разочарована.

Тем летом в Монтечито Виктории понравился один мальчик, он жил в доме через дорогу. Мальчика звали Джейк, он был ее ровесник и осенью должен был уехать на юг Калифорнии в специализированную школу. Он спросил у Виктории разрешения писать ей, та с радостью согласилась и дала ему свой лос‑анджелесский адрес. Вечера они часто проводили вместе, делились своими тревогами перед старшей школой. А однажды в темноте, когда они поочередно потягивали пиво из бутылки, втихаря взятой в баре его родителей, и покуривали сигаретку, Виктория призналась, что никогда не пользовалась успехом у мальчиков. Джейку это показалось странным. Он считал ее умной, интересной девчонкой. Ему нравилось с ней разговаривать, она казалась таким славным человеком. Виктория до этого ни разу не пробовала ни пива, ни сигарет, и, когда в тот вечер она вернулась домой, ей стало плохо, ее рвало. Но никто этого не заметил. Мама с папой уже ушли в спальню, Грейси давно спала в своей комнате. На другой день Джейк уехал, перед началом учебного года ему с родителями еще предстояло навестить бабушку с дедушкой в Лейк‑Тахо. У Виктории не было ни бабушек, ни дедушек, правда, она не особенно переживала по этому поводу — по крайней мере, никто, кроме родителей, не прохаживается насчет ее внешних данных. Мама уже решила за нее, что осенью она подстрижется короче и начнет ходить на тренировки. Кристина хотела, чтобы дочь занималась гимнастикой или балетом, не задумываясь о том, как нелепо будет чувствовать себя перед другими девочками рослая Виктория, одетая в трико. Виктория предпочла бы, чтобы все оставили ее в покое. Уж лучше вообще не следить за фигурой, чем так унижаться, или сесть на диету и пить этот мерзкий травяной чай.

После отъезда Джейка Виктория заскучала. Интересно, думала она, напишет ли он ей хоть раз? Последние дни в Монтечито она провела, играя с младшей сестренкой. Разница в семь лет никогда не смущала Викторию, с Грейси ей всегда было весело. А отец с матерью и всегда считали, что большая разница в возрасте только на пользу дочерям. Старшая не испытывала к младшей ни малейшей ревности, а теперь и вовсе превратилась в надежную няню, на которую всегда можно оставить младшую дочь. Что они и делали всякий раз, как куда‑то шли, а случалось это все чаще и чаще, ведь девочки уже подросли.

Один эпизод заставил всех не на шутку поволноваться. Как‑то после обеда, когда семья находилась на пляже, Грейси, воспользовавшись отливом, зашла в воду дальше обычного. Виктория же в это время побежала, чтобы взять подстилку и крем от загара. Неожиданно набежала волна и сбила Грейси с ног. Девочку накрыло с головой и поволокло в океан. Увидев это, Виктория громко закричала и со всех ног бросилась к сестре. Она бесстрашно кинулась в волну и вынырнула уже вместе с сестренкой, крепко ухватив ее за предплечье и отплевываясь, но в этот момент волна накрыла обеих. Тут и родители обратили на них внимание и дружно рванулись к воде. Джим бросился в воду, сильными руками подхватил обеих дочерей и вытащил из воды, а Кристина стояла на песке и в безмолвном ужасе взирала на происходящее. На нее будто ступор нашел. Первым делом Джим наклонился к Грейси:

— Никогда больше так не делай! Не смей заходить в воду одна!

Потом он повернулся к Виктории.

— А ты куда смотрела? Как можно было оставить ее в воде одну? — зло бросил он дочери. Виктория, потрясенная случившимся, рыдала. Надетая поверх купальника рубашка вымокла насквозь и облепила ее тело.

— Я хотела принести крем, чтобы она не обгорела, — оправдывалась она, хлюпая носом. Кристина ничего не говорила, а только завернула Грейси в полотенце. У девочки даже губы посинели, так долго она плескалась в воде, пока был отлив.

— Она же чуть не утонула! — продолжал негодовать отец. От гнева и возмущения его трясло. Джим редко кричал на детей, но сейчас он был потрясен пережитой близкой опасностью. Он и не подумал похвалить Викторию за то, что первой бросилась сестре на помощь, не дожидаясь старших. Он был слишком расстроен случившимся, а не меньше его — и сама Виктория. Грейс прижалась к маме, та крепко ее обняла. Мокрые темные кудряшки облепили ее хорошенькое испуганное личико.

— Прости меня, папа, — прошептала Виктория сквозь слезы.

Джим отвернулся и зашагал прочь, а мать занялась младшей дочерью.

— Мам, прости меня, — негромко проговорила она, вытирая слезы. Кристина лишь кивнула и протянула дочери полотенце.

* * *

Учиться в старших классах оказалось легче, чем ожидала Виктория. Занятия были хорошо организованы, учителя ей нравились, а предметы были интереснее, чем в средней школе. Впрочем, учиться Виктории всегда нравилось, вот и теперь она занималась с удовольствием. Что до всего остального, то она ощущала себя рыбой, вытащенной из воды, и с первого же дня была потрясена внешним видом других девочек. По сравнению с ее прежними одноклассницами они выглядели куда более вызывающе. И дело было не только в их одежде. Большинство казались намного старше своих лет. Все девочки были накрашены, многие были неестественно худы: явно не обошлось без радикальных средств для похудения. В первый школьный день Виктория чувствовала себя неуклюжей коровой, а ведь ей так хотелось выглядеть не хуже других. Она внимательно присматривалась к нарядам одноклассниц, которые смотрелись бы на ней просто ужасно, хотя мини‑юбку можно было бы и примерить, с ее‑то ногами! Виктория же пришла в джинсах со свободной рубашкой, скрывавшей ее формы. Длинные светлые волосы были распущены по спине, на лице никакой косметики, а на ногах высокие кроссовки, только накануне купленные вместе с мамой. Опять она не угадала! Оделась не так, как все, и ходит теперь белой вороной. Некоторые школьницы, сбившиеся в стайки возле школы перед началом уроков, походили скорее на участниц какого‑нибудь модного показа. Им можно было дать лет по восемнадцать, а кому‑то уже столько и было. Но даже ровесницы Виктории казались намного старше своих лет. Это было ее первое впечатление от новой школы: толпа стройных и потрясающе сексуальных девиц. На глаза Виктории навернулись слезы.

— Удачи! — с улыбкой пожелала мама, высаживая дочь перед школой. — Успешного первого дня! — Виктории же хотелось забиться и не выходить из машины. В руке у нее было зажато расписание уроков и план школы. Хорошо бы найти дорогу и не заблудиться, чтобы обойтись без лишних расспросов. Сердце ее сжималось от ужаса, она боялась, что разрыдается, стоит ей открыть рот. — Все будет в порядке, — подтолкнула Кристина дочь, и Виктория выскользнула из машины и с делано беспечным видом заспешила мимо других девочек, стараясь ни с кем не встречаться взглядом и не здороваться. Это была армия крутых девиц, тогда как себя к крутым Виктория никак отнести не могла.

В большую перемену кое‑кого из этих девочек Виктория видела в буфете, но держалась от них подальше. Она взяла себе пакет картофельных чипсов, большой сэндвич, йогурт, упаковку печенья с шоколадной крошкой на потом и устроилась за дальним столиком в одиночестве, пока рядом с ней не примостилась еще одна девушка. Она была выше Виктории и худа как жердь — при таком росте ей стоило бы заняться баскетболом, наверняка она дала бы фору большинству мальчишек. Прежде чем сесть, она спросила у Виктории разрешения.

— Не против, если я присяду?

— Пожалуйста. — Виктория открыла пакет с чипсами. У другой девочки на подносе было аж два сэндвича, но ее фигуре это, видимо, не могло повредить. Если бы не длинные каштановые волосы, ее вполне можно было принять за парня. Девушка тоже была без косметики и одета в джинсы с кроссовками.

— Девятый класс? — спросила она, разворачивая сэндвич, и Виктория смущенно кивнула. — Я Конни. Я капитан женской баскетбольной команды, как нетрудно догадаться. У меня рост шесть футов два дюйма. Я в одиннадцатом. Добро пожаловать в старшую школу! Ну как, осваиваешься?

— Понемножку, — ответила Виктория, стараясь не выдать своего волнения. Ей не хотелось, чтобы Конни заметила, что она испугана и чувствует себя белой вороной. Интересно, в четырнадцать лет Конни так себя ощущала? Сейчас она была абсолютно спокойна и довольна собой, но тот факт, что она подсела к девятиклашке, наводил на мысль, а есть ли у нее подруги. И если есть, то где они все? Кажется, она выше всех парней в буфете.

— Я уже в двенадцать лет была такого роста и с тех пор перестала расти, — продолжала Конни. — У меня братец тоже высоченный, он играет за Университет Южной Калифорнии, получает спортивную стипендию. А ты во что‑нибудь играешь?

— В волейбол, но немножко. — Спорт никогда не привлекал Викторию. Она была домоседкой и с удовольствием проводила время с книгами.

— У нас тут есть отличные команды. Может, тебя баскетбол заинтересует? У нас много таких высоких девчонок играет, — добавила она, и Виктория чуть не сказала: «Да, только не с моим весом». То, как выглядели другие девочки — все они были стройнее ее, — произвело на нее неизгладимое впечатление. А с Конни она не чувствовала себя неуклюжей. Девушка хотя бы не похожа на истощенную анорексией барышню и не одета так, словно собралась на свидание. Она была славная и держалась дружелюбно. — К старшей школе еще надо привыкнуть, — говорила Конни. — Знаешь, в первый день мне тоже было не по себе. Парни все были ниже ростом. А девчонки — намного красивее. Но здесь всяким находится место — качкам, модницам, красоткам… Есть даже клуб геев и лесбиянок. Ну, надеюсь, ты и сама разберешься, что к чему. Здесь друзей быстро находят.

Виктория подумала, что ей, похоже, повезло, что к ней подсела именно Конни. Может, и у нее один друг уже появился? За разговором Конни прикончила оба сэндвича, а Виктория обнаружила, что сжевала чипсы и печенье. Она решила съесть йогурт, а все другое оставить.

— Ты где живешь? — поинтересовалась новая знакомая.

— В Лос‑Анджелесе.

— А я каждый день мотаюсь из Оранджа. Мы там с папой живем. Мама в прошлом году умерла.

— Ой, мне очень жаль! — искренне проговорила Виктория. Конни поднялась, и Виктория рядом с ней почувствовала себя лилипутом. Та написала ей на салфетке номер своего телефона, и Виктория сунула листок в карман.

— Звони, если помощь нужна будет. Первые дни всегда самые трудные. Потом все как‑то налаживается. И не забудь записаться в секцию!

Виктория с трудом представляла себя на баскетбольной площадке, но она была благодарна этой славной девушке, которая все сделала, чтобы ее успокоить и приободрить. Виктория даже подумала, что та не случайно подсела к ней за столик. Когда они прощались, мимо проходил симпатичный парень.

— Привет, Конни! — бросил он на ходу, прижимая к груди стопку книг. — Игроков вербуешь?

— А то! — Девушка рассмеялась. — Это капитан команды по плаванию, — объяснила она, когда парнишка скрылся. — Может, тебе это тоже подойдет. Попробуй!

— Да я утону! — робко ответила Виктория. — Я плохо плаваю.

— А поначалу это и неважно. Научишься, для чего тогда тренеры? Я в девятом классе плавала за нашу команду, но я не люблю рано вставать, а у них тренировки в шесть утра, а то и в пять.

— Ну, тогда я — пас, — усмехнулась Виктория, но ей понравилось, что у нее есть выбор. Это был какой‑то новый мир. Казалось, тут всем интересно, каждый находит себе занятие по душе. Вот бы и ей найти себя, неважно — в чем. Конни сказала, что у входа в буфет на доске объявлений висят листки, где можно записаться в клубы по интересам. По дороге она показала, где висит эта доска, и Виктория осталась посмотреть. Шахматный кружок, секция игры в покер, киноклуб и множество других — иностранных языков, готики, любителей кинотриллеров, литературный, клуб любителей древней истории и латыни, клуб любителей любовных романов, археологии, лыжная секция, теннисная, секция туризма… Число клубов и секций измерялось десятками. Викторию сразу привлекли два — киноклуб и клуб латинистов. Но она не решилась в первый же день куда‑то записываться. Латынь она уже изучала в последнем классе средней школы, и в киноклубе наверняка будет интересно. Но главное — ей не придется раздеваться и напяливать форму, в которой она будет выглядеть слонихой. По этой причине она ни за что не пошла бы в секцию плавания, хотя и так уже прилично плавала, в чем не стала признаваться Конни. Перспектива щеголять в баскетбольных трусах ее тоже не привлекала. Вот лыжная секция — еще куда ни шло. Она каждую зиму ездит с родителями на горнолыжный курорт. Отец в молодости был чемпионом, мама тоже прилично катается. И Грейси с трех лет поставили на лыжи — как до нее Викторию.

— Увидимся, — кивнула ей Конни, стремительно удаляясь на своих длиннющих ногах.

— Спасибо! — прокричала вслед Виктория и поспешила на следующий урок.

Когда в три часа мама заехала за ней в школу, настроение у Виктории было отличным.

— Ну как? — поинтересовалась Кристина, радуясь, что дочь вроде бы довольна. Похоже, ее страхи оказались преувеличены.

— Все отлично! — радостно отозвалась Виктория. — Уроки мне понравились. Намного интереснее, чем в средней школе. Утром были биология и химия, после обеда — английская литература и испанский. Учитель испанского немного странный, ни слова не позволяет говорить по‑английски, а остальные вполне симпатичные. И еще я теперь знаю, какие тут есть кружки, наверное, запишусь в лыжную секцию и киноклуб. Ну, может, еще в кружок латинистов.

— Неплохо для первого дня! — похвалила Кристина, и они отправились в прежнюю старую школу Виктории, чтобы забрать Грейси. Когда они подъехали, у Виктории вдруг возникло такое чувство, будто за последние три месяца она повзрослела сразу на много лет. Она побежала за сестренкой. Та вышла в слезах.

— Что такое? — спросила Виктория, подхватив малышку на руки. В свои семь лет Грейс была такой миниатюрной, что сестра легко ее поднимала.

— У меня был ужасный день! Дэвид бросил в меня ящерицу, Лиззи отняла сэндвич с арахисовым маслом, а Джейни полезла драться! — жаловалась Грейс. — Я весь день проревела, — добавила она для пущей убедительности.

— Я бы тоже плакала, если бы со мной такое приключилось, — согласилась Виктория, ведя сестренку к машине.

— Хочу, чтоб ты вернулась! — обиженным тоном объявила малышка. — Без тебя мне плохо!

— Я бы и сама рада вернуться, — поддакнула Виктория и тут же усомнилась в собственных словах. Сегодня от новой школы у нее было прекрасное впечатление, намного лучше, чем она ожидала. Несомненно, перед ней теперь открываются новые возможности, надо только повнимательнее во все вникнуть. Может, в конеце концов, все не так уж и страшно?! — Я тоже по тебе скучаю. — Грустно было сознавать, что им никогда больше не ходить в одну и ту же школу.

Виктория усадила сестренку на заднее сиденье, та принялась рассказывать матери о своих горестях, Кристина моментально стала ее жалеть. Виктория не могла про себя не отметить (как случалось всякий раз), что мама никогда не была с ней так ласкова, как с Грейс. С младшей дочерью отношения у Кристины были совсем не такие, как с Викторией. Тот факт, что Грейси похожа на родителей, делал их ближе друг другу. Грейси была «своей», Виктория же всегда оставалась в каком‑то смысле чужой. Может, когда родилась старшая дочь, Кристина еще не умела проявлять материнские чувства и научилась лишь позднее, с появлением Грейс? А может, она просто чувствовала, что между ними больше общего? Этого никто не мог знать, но факт тот, что со старшей дочерью Кристина всегда была сдержанна и, как и муж, предъявляла к ней больше требований. Джим и Кристина младшую дочь считали ребенком идеальным. А может, с возрастом они просто помягчели характером? Но все же тут сыграло свою роль и внешнее сходство Грейс с родителями. Когда родилась Виктория, им было под тридцать, сейчас им за сорок. Может, дело в этом, а может, они и вправду ее меньше любят.

Вечером отец поинтересовался ее делами в школе, и Виктория рассказала ему и о новых предметах, и о преподавателях, не забыв упомянуть о клубах и секциях. Он одобрил ее выбор, особенно латынь, а про лыжную секцию заметил, что там не только будет интересно, но можно и с мальчиками получше познакомиться. Мама же сочла латынь чересчур заумным предметом и посоветовала выбрать что‑то более рациональное. Главное — обзавестись новыми приятелями. Родители понимали, что в средней школе у Виктории было мало друзей. Сейчас же, в старших классах, можно познакомиться с новыми ребятами, а к одиннадцатому классу у нее уже появятся автомобильные права, и родителям не придется ее больше возить. Им хотелось поскорее видеть дочь самостоятельной, что отвечало и желаниям Виктории. Ей ужасно надоели бесконечные обидные шуточки отца, особенно когда он отпускал их при ее подругах. Сам‑то Джим считал себя очень остроумным. Виктории так никогда не казалось.

На другой день Виктория записалась в заинтересовавшие ее клубы. Она решила, что для физической формы ей хватит обязательных занятий физкультурой.

Не сразу, но Виктория все же обзавелась друзьями. Киноклуб она со временем бросила — ей не нравился подбор фильмов для просмотра. Как‑то раз она поехала с горнолыжной секцией в Медвежью Долину, но ребята в группе оказались чересчур заносчивыми и в свою компанию ее не приняли. Тогда Виктория решила ходить в туристическую секцию. А вот занятия латынью ее не разочаровали, хотя их посещали одни девчонки. У нее появилось много новых знакомых, но завязать дружбу оказалось делом непростым. Девочки в большинстве сбивались в небольшие компании и строили из себя принцесс, а Виктория этого не любила. Серьезные же девчонки были такие же застенчивые, как она сама, и подружиться с ними тоже оказалось непросто. Два первых года она дружила с Конни, пока та не окончила школу и не поступила в колледж. Но к моменту отъезда Конни Виктория уже вполне освоилась в школе. Время от времени приходили весточки и от Джейка, но встретиться им больше так и не довелось. Оба уверяли друг друга, что непременно повидаются, но обещания так и остались на бумаге.

На свое первое свидание Виктория пошла в десятом классе, когда мальчик из ее испанской группы пригласил ее к одиннадцатиклассникам на дискотеку. Это было целое событие. Конни говорила, он отличный парень, и все было хорошо, пока он не напился с другими ребятами в туалете и их не выгнали с дискотеки. Виктории пришлось звонить отцу, чтобы он отвез ее домой.

Летом перед одиннадцатым классом у Виктории появилась своя машина. Учиться вождению она начала заранее и к этому моменту уже имела стажерские права, так что у нее все шло как положено. Виктория стала ездить в школу сама, когда отец купил ей подержанную «Хонду». Виктория была в восторге.

Она ни с кем не говорила на эту тему, но за то лето серьезно поправилась, на целых десять фунтов. А все из‑за того, что летом она подрабатывала — продавала мороженое и, понятное дело, лакомилась им в перерывах. Маму это огорчало, она твердила, что такая работа ей не подходит, слишком это большое искушение для Виктории, что и доказала прибавка в весе.

— Ты с каждым днем все больше походишь на прабабушку, — мрачно констатировал отец. Каждый день Виктория приносила домой красиво оформленные торты‑мороженое для Грейси. Сестренка их обожала, при этом нисколько не полнея. Ей уже было девять, а Виктории — шестнадцать.

Главным же преимуществом ее летней работы было то, что она сумела накопить денег на поездку в Нью‑Йорк на рождественские каникулы в составе туристического клуба, и это путешествие изменило всю ее жизнь. Никогда еще Виктория не бывала в таком огромном городе, Нью‑Йорк понравился ей намного больше Лос‑Анджелеса. Они остановились в отеле «Мариотт» рядом с Таймс‑сквер и часами гуляли по городу. Сходили в театр, в оперу, на балет, накатались в метро, поднимались на Эмпайр‑стейт‑билдинг, посетили музей Метрополитэн, Музей современного искусства и побывали в здании ООН. От всех этих впечатлений у Виктории голова шла кругом. В довершение они увидели настоящий снежный буран, так что домой Виктория вернулась полная восторгов. Нью‑Йорк представлялся Виктории лучшим городом на свете, и она мечтала там жить. Она сказала, что попробует поступить в Нью‑Йоркский университет или в колледж Барнард, что даже при ее оценках потребует серьезных усилий. Мечтами о Нью‑Йорке она жила все последующие месяцы.

Сразу после Нового года Виктория познакомилась с мальчиком, который стал ее первым серьезным увлечением в школе. Майк тоже был членом туристического клуба, но поездку в Нью‑Йорк он пропустил. Зато летом он собирался поехать с другими ребятами в Лондон, Афины и Рим. Викторию мама с папой не пустили — сказали, она еще мала, хотя ей уже было почти семнадцать. Майк учился в выпускном, двенадцатом, классе, его родители были в разводе, и разрешение на поездку ему подписал отец. Виктории Майк казался очень взрослым и повидавшим жизнь, она была от него без ума. Впервые она почувствовала себя привлекательной. Майк говорил, она ему очень нравится. Он отправлялся на учебу в Южный методистский университет, а пока они с Викторией все свободное время проводили вместе, к неодобрению ее родителей. Они считали, для их дочери Майк недостаточно умен. Но Виктория была другого мнения. Она нравилась Майку, с ним она чувствовала себя счастливой. Они обнимались и целовались в его машине, но идти дальше этого она не позволяла. Виктория говорила, что еще не готова. А в апреле Майк ушел от нее к девочке, которая была «готова». С этой новой подружкой он пошел и на выпускной, оставив Викторию сидеть дома с разбитым сердцем. За весь год никто, кроме Майка, ее на свидания не приглашал, у нее так и не появились новые поклонники или подруги.

Лето Виктория просидела на специальной «пляжной» диете. В этом Виктория была упорна и сбросила семь фунтов. Но стоило ей нарушить диету, как она тут же набрала свой вес да еще и три фунта в придачу. А ей так хотелось к выпускным экзаменам привести себя в форму, тем более что учитель физкультуры подсчитал, что у нее пятнадцать фунтов лишнего веса. В начале учебного года, уменьшив количество и калорийность еды, Виктория сбросила пять фунтов и поклялась похудеть еще до конца учебы. Может, у нее бы все и получилось, если бы в ноябре она не свалилась с мононуклеозом и не пролежала три недели дома, поедая мороженое, от которого ей становилось легче. Высшие силы будто сговорились против нее. Она была единственной из всех девочек в классе, которая за короткое время заметно прибавила в весе — Виктория поправилась на восемь фунтов. Казалось, ей никогда не победить в этой схватке с собственным весом. Но Виктория преисполнилась решимости продолжить борьбу, а потому в рождественские каникулы и потом еще целый месяц каждый день до изнеможения плавала в бассейне. А утром, перед школой, совершала пробежку. В результате ее вес уменьшился на десять фунтов. Виктория торжествовала, а Кристина гордилась дочерью. Виктория была полна решимости разделаться еще с восемью фунтами.

Но опять, как бывало уже не раз, настроение дочери испортил отец. Однажды утром, критически оглядев ее фигуру, Джим спросил, когда же она наконец займется собой и сбросит лишний вес. Того, что десять фунтов ценой неимоверных усилий уже ушли, он даже не заметил. Для девушки это был болезненный удар. После этого Виктория забросила и плавание, и бег и опять стала после уроков поглощать мороженое, брать на обед картошку фри, причем в больших количествах — так, как ей нравилось. Какая разница, все равно никто ничего не заметил, а свиданий ей никто не назначает. Отец предложил отвести ее в свой спортзал, но она отговорилась тем, что слишком занята в школе, что, впрочем, было правдой.

Она усиленно занималась, ее баллы росли, и Виктория подала документы в семь учебных заведений: Нью‑Йоркский университет, колледж Барнард, Бостонский и Северо‑Западный университеты, Университет Джорджа Вашингтона в Вашингтоне, Университет Нью‑Гэмпшира и в Тринити‑колледж. Все это были вузы либо на Среднем Западе, либо на Восточном побережье. Ни одно учебное заведение Калифорнии ее не привлекало, что огорчало отца с матерью. Она и сама не могла бы сказать, что ею движет, но твердо решила после школы уехать из Лос‑Анджелеса. Ей больше не хотелось ощущать себя не такой, как все, и хотя Виктория понимала, что будет скучать по дому, особенно по любимой Грейси, она твердо решила начать новую жизнь. Это был ее шанс, и упускать его она не собиралась. Она отчаялась сравнивать себя с девушками, похожими на старлеток или манекенщиц и мечтающими стать таковыми в будущем, ей больше не хотелось находиться рядом с ними. Отец убеждал ее подать документы в Южнокалифорнийский университет либо в Университет Лос‑Анджелеса, но Виктория отказалась. Ей хотелось учиться с другими людьми, такими, кто не помешан на своем внешнем виде, с теми, кто ценит внутреннее содержание человека, знания, а не всю эту мишуру.

Однако ни в одно нью‑йоркское учебное заведение Виктория не попала. Не взяли ее ни в Бостон, ни в Университет Джорджа Вашингтона. В конечном итоге Виктории осталось выбирать между Северо‑Западным университетом, Нью‑Гэмпширом и Тринити. Последний ей очень нравился, но хотелось чего‑то помасштабнее. А в Нью‑Гэмпшире были хорошие условия для горных лыж… Но выбор Виктории пал на Северо‑Западный университет, который она сочла для себя наиболее подходящим. Это было прекрасное учебное заведение и расположено далеко от дома — эти аргументы и определили в конце концов ее решение. Родители сказали, что гордятся ею, хотя и были заметно огорчены предстоящим отъездом дочери и не понимали ее выбора. Им и в голову не приходило, что именно из‑за их отношения старшая дочь столько лет чувствовала себя чужой и нежеланной. Обожая младшую, восхищаясь и гордясь ею, они никогда всерьез не задумывались о том, как чувствует себя обделенная их вниманием Виктория. И она больше не желала оставаться Золушкой в родном доме. Может быть, после получения диплома она и вернется в Лос‑Анджелес, но сейчас она твердо решила, что должна уехать.

Виктории, как одной из трех лучших выпускников, поручили произнести речь на церемонии вручения аттестатов, и ее проникновенные и эмоциональные слова произвели на собравшихся большое впечатление. Виктория искренне говорила о том, как всю жизнь чувствовала себя белой вороной и как старалась стать такой, как все, о том, что никогда не была спортивной, не была крутой, не пользовалась косметикой. «Я знаю, — говорила Виктория, — меня считают занудой и зубрилой. Но мне действительно интересно заниматься древней историей и латынью. Это мой выбор». Потом Виктория мужественно, как по списку, прошлась по всем своим качествам, ставившим ее особняком, но ни словом не обмолвилась о том, что такой же чужой ощущала себя и в родном доме.

А потом сказала, что, несмотря на все вышеперечисленное, она безмерно благодарна учителям и школе за то, что помогли ей найти свой путь. Обращаясь к одноклассникам, Виктория сказала, что они выходят в мир, где каждый из них может стать не таким, как все, где для того, чтобы добиться успеха, каждому придется быть самим собой и идти своей дорогой. Она пожелала своим товарищам и себе успехов в этом поиске и сказала, что когда‑нибудь, когда это произойдет и каждый откроет в себе что‑то ценное и станет тем, кем ему предназначено быть, они встретятся снова. «А пока, друзья, — сказала она, — всем нам большой удачи!»

Глаза ее одноклассников и их родителей были мокры от слез. Многие ребята теперь пожалели, что не узнали ее поближе. А родителей Виктории ее выступление потрясло еще и своим красноречием. Оба вдруг отчетливо осознали, что скоро расстанутся со своей дочерью, и это было горькое осознание и собственных ошибок. Родители, скрывая волнение, от души поздравили Викторию с прекрасной речью. Кристина остро почувствовала, что теряет дочь, которая, возможно, уже никогда не вернется домой. Когда церемония окончилась и счастливые выпускники подбросили вверх академические шапочки, предварительно отрезав от них кисточки, чтобы вложить их потом в папку с аттестатом, погрустневший отец подошел к Виктории и легонько похлопал ее по плечу.

— Прекрасная речь! — похвалил он. — Бальзам на душу всем чудикам в твоем классе, — добавил он.

Виктория в изумлении посмотрела на отца. Даже в этот момент ее торжества он не упустил случая ее уколоть. Неужели он ничего так и не понял, не услышал горечи в ее словах, не понял ее надежду на новую жизнь?! И это ее собственный отец!

— Да, папа. Чудикам вроде меня, — негромко ответила она. — Я ведь одна из них, из чудиков и белых ворон. Я ведь имела в виду другое: что не стыдно быть не таким, как все, и даже надо быть не таким, как все, если хочешь чего‑то добиться в жизни. Это единственное, чему меня научила школа. Отличаться от других не стыдно!

— Надеюсь, не слишком отличаться? — усмехнулся отец. Джим Доусон всю жизнь был конформистом, для него главным было, как он выглядит в глазах окружающих. В его голову за всю жизнь не пришло ни одной оригинальной мысли, он был человеком коллектива до мозга костей. И с дочкиной теорией он никак не мог согласиться, хотя ее речь и то, как она ее произнесла, удивили его. Особенно ему была приятна реакция окружающих. Джим расценил успех Виктории как собственную заслугу — он сам был о себе высокого мнения. Когда‑то он считался неплохим оратором. Но Джим никогда не стремился выделяться среди окружающих или быть не таким, как все. Он, наоборот, чувствовал себя уверенно только в общей колонне. И Виктория это прекрасно знала, отчего всю жизнь и чувствовала себя рядом с отцом неуютно, а сейчас это чувство лишь усилилось, ведь у нее не было с отцом и матерью ничего общего, вот почему она уезжает из дома. Если ей суждено наконец обрести себя, найти свое место в жизни — она готова расстаться с уютным и безбедным существованием. И где бы ни было это ее место, она твердо знала, что оно не здесь, не в этой семье. Как бы она ни старалась, стать такими, как они, Виктория не хотела, да и вряд ли бы смогла.

И еще одно огорчение серьезно омрачало жизнь Виктории. С годами она все яснее видела, что Грейси становится абсолютной копией своих родителей не только внешне. Она идеально вписалась в семью Доусонов. Виктория могла только надеяться, что в один прекрасный день сестренка обретет крылья и полетит. А сейчас сделать это должна она. И пусть временами ее охватывал страх, ей все равно не терпелось вылететь из гнезда. Она и страшилась, и одновременно жаждала покинуть родительский дом. Та девочка, которую когда‑то сочли похожей на британскую королеву, всю жизнь готовилась к взлету. С улыбкой она в последний раз вышла из школы и прошептала: «Берегись, мир! Я иду!»

Глава 4

Последнее лето Виктории в родительском доме перед отъездом в колледж было одновременно и грустным, и счастливым. Родители проявляли к ней больше внимания, чем во все предшествующие годы, хотя, представляя дочь новому деловому партнеру, отец, по обыкновению, не удержался от сравнения ее с «первым блином», который оказался «комом». Правда, на сей раз Джим добавил, что гордится ее успехами, да еще повторил эти слова дважды, чем немало удивил Викторию. Мама была явно опечалена ее предстоящим отъездом, хотя вслух ничего не говорила. У Виктории было чувство, что вся семья пытается восполнить нечто важное, что упустила в свое время, но поезд уже ушел. Детство и школьные годы остались позади, и на протяжении всех этих лет родители почему‑то всегда говорили не о том: о ее внешности, о друзьях — точнее, об их отсутствии, — а главным образом — о ее фигуре, о сходстве с прабабушкой, которой никто из них не видел. Почему взрослые придают такое значение всякой ерунде? Почему было не стать дочери друзьями, почему она не видела от родных настоящей любви и заботы? А теперь уже поздно наводить мосты, которые должны были существовать изначально. Они чужие друг другу, и Виктория чувствовала, что это уже невозможно изменить. Она уезжает и, наверное, никогда больше не будет жить с родителями и сестрой под одной крышей.

У Виктории не пропало желание, закончив учебу, отправиться в Нью‑Йорк, это была ее самая большая мечта. Конечно, она будет приезжать домой на каникулы, будет проводить с родителями Рождество и День благодарения, а может, когда‑то и они захотят ее навестить, но время для сплочения уже ушло, и этого не исправить. Наверное, по‑своему они ее любят, ведь они родители и она восемнадцать лет жила с ними бок о бок, но все эти годы отец выставлял ее на посмешище, а мама не скрывала своего разочарования ее не слишком привлекательной внешностью и не уставала со вздохом повторять, что Виктория, конечно, умна, но мужчины умных женщин не любят. Детство в родном доме не было для Виктории счастливым. А теперь, когда она уезжает, они говорят, что будут очень скучать. Виктория не переставала удивляться, почему же они не говорили и малой толики этих нежных слов раньше, когда она была рядом постоянно и так нуждалась в родительской поддержке. Теперь уже слишком поздно. Да и любят ли они ее на самом деле? Вот Грейси они любят, а ее?

Если с кем ей и было по‑настоящему жаль расставаться, так это с Грейси, ее ангелочком, сошедшим с небес. С Грейси, любившей ее такой, какая она есть, — точно так же, как беззаветно любила ее Виктория. Невозможно было представить, как она оставит свою Грейси и не будет видеть ее каждый день. Сейчас сестре уже одиннадцать, она отлично понимает, что Виктория не похожа на свою родню и что отец временами ведет себя с ней недопустимо. Грейси переживала, когда отец говорил старшей сестре обидные вещи и осыпал насмешками: в глазах Грейси Виктория была самой лучшей, и неважно, худая она или толстая.

Викторию пугала разлука с сестренкой, и она дорожила каждым проведенным вместе днем. Она водила сестру в кафе, брала с собой на пляж, устраивала пикники, свозила в Диснейленд — словом, проводила с ней каждую свободную минутку. Однажды, когда они бок о бок загорали на пляже в Малибу, Грейси повернулась к сестре и задала вопрос, над которым Виктория и сама размышляла, когда была маленькой.

— А может, родители тебя удочерили, а говорить не хотят? — спросила Грейси с невинным взором, и Виктория улыбнулась.

— В детстве я тоже так думала, — призналась Виктория. — Я ведь совсем не похожа на маму с папой. Но все же мне так не кажется. Скорее, во мне проявились гены каких‑то наших родных из прошлых поколений — папиной бабушки или еще кого. Все же я их родная дочь, хоть я на них и не похожа. — С Грейси они тоже были совсем разные, но их связывало духовное родство, сестры были лучшими подружками, и каждая знала, что ближе сестры у нее нет никого. Виктория искренне надеялась, что, повзрослев, Грейси не станет такой, как родители. Хотя как знать, ведь мама с папой имеют на девочку большое влияние, а после отъезда Виктории они уж постараются вылепить из нее создание по своему образу и подобию.

— Я так счастлива, что у меня есть такая сестра! — проговорила Грейси. — Жаль, что ты уезжаешь учиться, лучше бы ты осталась…

— Мне тоже ужасно жаль уезжать. Как подумаю, что мы с тобой расстанемся… Но я же буду приезжать домой на Рождество, на День благодарения… И ты тоже сможешь приехать меня навестить.

— Это уже будет не то! — вздохнула Грейси, всхлипнув при этом. Виктория не могла ей возразить — она знала, что сестра права.

Когда Виктория укладывала вещи в дорогу, вся семья словно погрузилась в траур. Накануне ее отъезда отец повез их всех ужинать в ресторан отеля «Беверли‑Хиллз», и они чудесно провели время. В тот вечер обошлось без насмешек. А назавтра они отправились в аэропорт, но стоило им выйти из машины, как Грейси разрыдалась и вцепилась в сестру.

Отец зарегистрировал ее на рейс, сдал багаж, а сестры так и стояли у входа в аэропорт и обливались слезами, да и Кристина тоже была близка к тому, чтобы расплакаться.

— Жаль, что ты уезжаешь, — тихо сказала она. Будь у нее еще один шанс, она бы попробовала начать все сначала. Кристина чувствовала, что теряет старшую дочь безвозвратно. Раньше она не думала о том, что отъезд дочери так ее огорчит, расставание в каком‑то смысле застигло ее врасплох.

— Я скоро приеду, — отвечала Виктория сквозь слезы, обнимая мать, а потом опять бросилась к сестренке. — Я сегодня же вам позвоню, — пообещала она, — как только до общежития доберусь.

Грейси кивнула, не в силах сдержать слезы, и даже у Джима в момент прощания глаза были на мокром месте.

— Береги себя! — сказал он. — Если что понадобится — сразу звони! А если тебе там не понравится, ты всегда можешь перевестись в местный университет. — Он надеялся, что этим и кончится. Решение дочери уехать учиться в другой штат Джим воспринял как предательство по отношению к себе. Ему было бы спокойнее, если бы дочь осталась в Лос‑Анджелесе, на худой конец — где‑то неподалеку, но в планы Виктории это никак не входило.

Еще раз расцеловав всех на прощание, Виктория прошла досмотр и продолжала махать им рукой, пока могла их видеть. Только тогда родные побрели к машине. Последней, кого видела Виктория, была Грейси, бредущая вместе с родителями к выходу из терминала. Как же они все похожи — темноволосые, красивые, стройные… Мама держала дочь за руку, и Виктория видела, что Грейси все еще утирает слезы.

Она уже села в самолет на Чикаго, а слезы все еще стояли у нее в глазах. Лайнер начал набирать высоту, и Виктория смотрела в иллюминатор на город, с которым прощалась, скорее всего, навсегда, чтобы найти свое место во взрослой жизни. Она еще не знала, где оно будет, это место, но в одном не сомневалась: не здесь и не с этими людьми.

* * *

Учеба в колледже протекала так, как и представляла себе Виктория. Она была довольна своим выбором. Это был большой университет с разнообразными учебными программами, Виктория понимала, что курсы, которые она себе выберет, станут для нее путевкой в самостоятельную жизнь, особенно если она в них преуспеет. Она поставила себе задачу — овладеть знаниями и умениями, которые позволят ей найти работу и начать самостоятельную жизнь вдали от Лос‑Анджелеса. Она скучала по Грейси, а иногда и по маме с папой, но мысль о том, чтобы жить с ними под одной крышей, даже не приходила ей в голову. Она частенько ездила в Чикаго и всякий раз заново открывала для себя этот город, энергичный и современный. Несмотря на суровые зимние морозы, Чикаго очень нравился Виктории.

На первом курсе она поехала домой на День благодарения и сразу заметила, как вытянулась и похорошела Грейси, хотя куда ей было еще хорошеть! Мама наконец‑то сдалась и позволила дочери сняться в рекламе детской одежды фирмы «Гэп Кидс». В городе можно было видеть рекламные щиты и постеры с этой рекламой, Грейс могла бы светить карьера фотомодели, если бы не воспротивился отец, мечтавший об ином будущем для своей любимицы. И еще Джим поклялся, что ни за что не отпустит дочь учиться в другой город. Он объявил Грейс, что ей придется выбирать для дальнейшей учебы один из калифорнийских университетов или колледжей. Он не позволит ей уехать из Лос‑Анджелеса. По старшей дочери Джим по‑своему тоже скучал. Когда Виктория звонила домой, он терялся в словах и лишь твердил, что надо ей скорее возвращаться домой, после чего отдавал трубку жене, которая принималась расспрашивать дочь о том, чем она занимается и не похудела ли. Этот вопрос больше всего выводил Викторию из себя, поскольку ответ всегда был отрицательным. Но перед тем, как ехать домой, она на две недели села на строжайшую диету.

Кристина сразу заметила, что дочь сбросила несколько фунтов. Виктория рассказала, что регулярно ходит в тренажерный зал, а вот кавалером пока не обзавелась. По правде сказать, она так много занималась, что ей было совсем не до романов. Она сообщила родным, что решила стать школьным учителем, чем вызвала мгновенное неудовольствие отца. Между нею и родителями появился новый камень преткновения, который на время отвлек их от темы ее лишнего веса и отсутствия личной жизни.

— В школе тебе никогда не добиться приличного жалованья. Тебе надо получить диплом по связям с общественностью и устроиться в рекламную или пиар‑компанию. Могу посодействовать! — Отец, конечно, руководствовался лучшими побуждениями, но это никак не соответствовало собственным желаниям Виктории. Она мечтала стать учителем, работать с детьми. Виктория переменила тему, и разговор пошел о суровом климате Среднего Запада. Сошлись на том, что заочно этого себе не представишь, надо испытать на себе. Всю неделю, предшествующую ее поездке домой, температура в Чикаго держалась существенно ниже нуля. А еще ей понравилось ходить на хоккей. Соседка по комнате? Ничего, терпеть можно, а с некоторыми ребятами в общежитии она даже подружилась. Но на сегодня ее главная задача — привыкнуть к колледжу и к самостоятельной жизни вдали от дома. Виктория пожаловалась, что соскучилась по нормальной еде, и в кои‑то веки никто не попрекнул ее тем, что она дважды просила добавку жаркого. А еще она радовалась, что из‑за поездки домой пропустит несколько занятий в спортзале. А уж погода в Лос‑Анджелесе, как никогда прежде, привела ее в восторг.

На Рождество отец подарил ей новый компьютер. Мама — пальто‑пуховик. Грейси же специально к этому дню подобрала их совместные фотографии, начиная с собственного рождения, с тем чтобы Виктория повесила их у себя в комнате в общежитии. Прощаясь с родными после Нового года, Виктория сказала, что вряд ли приедет домой на весенние каникулы. Объяснила тем, что хочет куда‑нибудь поехать с друзьями. На самом деле она собралась слетать в Нью‑Йорк и подыскать себе работу на лето, но родителям этого не сказала. Отец ответил на это, что, если она не прилетит в марте на каникулы, они сами смогут навестить ее чуть позже и съездить в Чикаго на целый уик‑энд. В этот раз расставание с Грейси прошло еще тяжелее. Сестры по‑настоящему тосковали друг без друга, да и отец с матерью без конца повторяли, что соскучились.

Второй семестр первого курса оказался нелегким. Холодная зима Среднего Запада, одиночество, узкий круг общения… Близкие друзья пока так и не появились, да к тому же в конце января она свалилась с тяжелым гриппом. По этой причине Виктория опять прервала свои занятия в спортзале и снова вернулась к фаст‑фуду. К концу второго семестра она вновь набрала ненавистные пятнадцать фунтов и перестала влезать в привезенную из дома одежду. Она чувствовала себя слонихой и имела уже двадцать пять фунтов лишнего веса. Ничего не оставалось, как в очередной раз начать тренировки, и Виктория стала ежедневно ходить в бассейн. Первые десять фунтов ушли довольно быстро, тем более что Виктория сидела на диете и еще пила таблетки, которыми ее снабдили девчонки в общежитии. От этих таблеток ее подташнивало. Зато она снова влезла в свои вещи и даже начала подумывать о посещении группы «Стражей веса», однако всякий раз находились какие‑то отговорки — то слишком много дел, то на улице чересчур холодно, то еще реферат писать… Это была постоянная борьба с собственным весом. Теперь уже и мама на нее не наседала, и отец над ней не смеялся, а она все равно была собой недовольна. Да и было почему — за весь первый курс у нее не было ни одного свидания.

На весенние каникулы Виктория, как и собиралась, полетела в Нью‑Йорк, где ей удалось на лето найти себе место в приемной одной адвокатской конторы, причем ей было обещано приличное вознаграждение. Ей уже не терпелось приступить к работе. Родителям она сообщила новость только в мае, и тут же ей перезвонила рыдающая Грейси. Ей только что стукнуло двенадцать, а Виктории было уже девятнадцать.

— Приезжай домой, прошу тебя! Я не хочу, чтобы ты ехала в Нью‑Йорк.

— Я приеду в августе, перед новым учебным годом, — пообещала Виктория, но Грейси этого было мало. Она только что снялась в очередной рекламе, растиражированной на всю страну. Гонорар мама с папой положили на трастовый счет, открытый на ее имя, и вообще сниматься ей нравилось, это так интересно! Но ей ужасно не хватает старшей сестры. Без нее в доме такая скукотища!

В апреле вся семья, как было обещано, встретилась с Викторией в Чикаго, где они провели выходные. Шел снег. Казалось, конца не будет этой зиме, и после сессии Виктория с радостью покинула холодный Чикаго. Это было в последние майские выходные, в День памяти павших. Сразу после этого ей предстояло выйти на работу.

Для работы в адвокатской конторе Виктория купила несколько подходящих, на ее взгляд, юбок, блузок и летних платьев. Свой вес она опять взяла под контроль, отказавшись от десертов, хлеба и макарон. Она сидела на низкоуглеводной диете, и, кажется, это сработало. По крайней мере, дело наконец сдвинулось в нужном направлении, правда, она уже целый месяц не видела мороженого. То‑то мама была бы довольна! Виктория удивлялась, почему, вечно ругая ее за полноту и неподходящий рацион, мама всегда держала в морозильнике запас мороженого. И всякий раз ставила на стол все калорийные вкусности, которые Виктория так любила. А у нее не было сил противиться искушению. Но сейчас Виктории некого было винить — она была сама себе хозяйкой. Поэтому собрала в кулак всю свою волю, но до диет и таблеток решила дело не доводить. Пока она так и не выбралась к «Стражам веса», но в Нью‑Йорке стала ходить на работу пешком. Контора находилась на углу Парк‑авеню и Восточной Пятьдесят третьей улицы, а поселилась она в небольшом отеле в Грэмерси‑парк, то есть примерно в полутора милях от работы. В оба конца выходило три мили в день.

Летняя работа Виктории нравилась. В конторе к ней относились хорошо. Она проявляла ответственность, серьезный подход к делу и расторопность. Работа заключалась главным образом в ответах на телефонные звонки, передаче пакетов курьерам либо, наоборот, приеме предназначенной для адвокатов фирмы корреспонденции. Сидя за стойкой в приемной, она давала информацию вновь пришедшим, помогала клиентам найти нужного им юриста и принимала телефонограммы. Работа была несложная, но хлопотная, и в большинстве случаев уйти домой вовремя не удавалось. Обычно к концу рабочего дня Виктория так изматывалась, что сил идти пешком до Грэмерси‑парк, да еще по летнему зною, у нее не оставалось, и она возвращалась домой на метро. Но по утрам, если только она не опаздывала, ей, как правило, удавалось пройтись пешком. Бывали, однако, случаи, когда она, провозившись с волосами или одеждой, ехала на метро, дабы не опоздать к началу рабочего дня.

В адвокатской конторе все секретарши были намного старше Виктории, и подружиться ни с кем не получалось. Народ здесь был занятой, времени на разговоры ни у кого не было. За обедом в офисной столовой она пыталась с кем‑нибудь заговорить, но все вечно спешили и были заняты своими делами. Во всем Нью‑Йорке у нее не было ни единой знакомой души. Но Викторию это не смущало. По выходным она совершала долгие прогулки по Центральному парку либо, растянувшись на газоне, слушала музыку. Она побывала во всех музеях, исходила Клойстерз, Сохо, Челси и Гринвич‑Виллидж, а также студенческий кампус Нью‑Йоркского университета. Теоретически она еще не оставила мысли перевестись сюда учиться, но не была уверена, что ей хватит для этого баллов и что она сможет перевестись без потери курса. Скорее, надо будет еще три года проучиться в Северо‑Западном (или меньше, если удастся за счет летних семестров управиться быстрее), а уже потом перебираться в Нью‑Йорк и искать работу. Теперь, прожив здесь месяц, Виктория твердо знала, что это тот город, где она хочет жить и работать. Иногда в обеденный перерыв она листала справочники нью‑йоркских образовательных учреждений, она хотела бы преподавать в одной из частных школ. Ничто и никто не свернет ее с этого пути!

Отработав в адвокатской конторе, Виктория на три последних недели лета полетела в Лос‑Анджелес. Едва она вошла в дом, как к ней в объятия кинулась Грейси. К удивлению Виктории, ей показалось, что дом стал меньше, отец с матерью постарели, а Грейси стала намного взрослее, чем была еще четыре месяца назад. Однако она ничем не напоминала Викторию в ее возрасте со стремительно наливающимся телом и пышной грудью. Грейси оставалась миниатюрным созданием, как и Кристина, с изящной фигуркой и точеными чертами лица. Но при всем том было видно, что она повзрослела. В первый же вечер Виктория узнала, что сестра безумно влюблена в одного мальчика, с которым познакомилась в спортивном клубе, куда мама возит ее каждый день на плавание и теннис. Ему уже четырнадцать. А Виктория так и не смогла признаться сестре и родителям, что у нее за весь год не было ни одного свидания. Когда же на нее стали наседать, заподозрив в излишней скрытности, то она в конце концов придумала себе мифического ухажера, с которым якобы встречается в университете. Она сказала, что он учится на инженера и играет в хоккей. Отец немедленно объявил, что все инженеры зануды. Но, по крайней мере, от нее отстали с расспросами о личной жизни. Еще Виктория наплела, что лето ее парень провел у родителей в штате Мэн. Но легенда о романе со студентом делала ее в глазах близких более нормальной девушкой, чем если бы она рассказала, как вечерами в одиночестве корпит в общежитии за учебниками.

Кристина отвела дочь в сторонку и заметила, что за лето та опять немного поправилась, так что когда они с сестренкой отправлялись в спорткомплекс, чтобы Грейси повидалась со своим приятелем, Виктория не стала раздеваться до купальника и не отправилась в бассейн, а осталась в шортах и майке. Собственно, так она поступала всегда, когда полнела. И чуть не каждый день по дороге домой они с Грейс баловали себя мороженым. Но к тому, что мама держала в холодильнике, Виктория не притрагивалась. Не хотела, чтобы ее опять пилили.

Три недели в Калифорнии пролетели незаметно, и прощание вновь получилось грустным. На этот раз Грейс держала себя в руках, хотя и тосковала оттого, что они не увидят Викторию целых три месяца, до самого Дня благодарения. Правда, Грейси ожидала нешуточная нагрузка в школе, ведь она уже перешла в седьмой класс. Виктория с трудом себе представляла, что через каких‑то два года сестренка уже будет в старшей школе.

На втором курсе соседкой Виктории по общежитию оказалась нервная девица из Нью‑Йорка. Она явно страдала расстройством пищеварения и была неимоверно худа. После нескольких дней знакомства она призналась, что все лето провела в клинике. Виктория с ужасом наблюдала, как соседка день ото дня худеет. Ей непрестанно звонили родители и справлялись о здоровье. Виктории она сказала, что у нее в Нью‑Йорке есть парень. В колледже ей не нравилось, и Виктории приходилось делать над собой усилие, чтобы не замечать присутствующей вокруг соседки гнетущей атмосферы. Эта девушка была просто соткана из комплексов. При одном взгляде на нее Виктории хотелось от души поесть. К моменту ее отъезда в Лос‑Анджелес на День благодарения соседка приняла решение бросить колледж и вернуться в Нью‑Йорк. Какое облегчение было знать, что Виктория больше ее не увидит! Нелегко было жить в атмосфере постоянного стресса, которую распространяла вокруг себя эта девица.

Между Днем благодарения и Рождеством Виктория познакомилась с парнем. С момента поступления в колледж это был первый молодой человек, показавшийся ей интересным. Он учился на подготовительном отделении юридического факультета и вместе с Викторией слушал курс английской литературы. Это был высокий, симпатичный рыжий парень с веснушками, родом из Луисвилля, штат Кентукки, и Виктории нравилось слушать, как он растягивает слова на южный манер. Они были в одной учебной группе, и как‑то после занятий Бо — так его звали — пригласил Викторию выпить кофе. Его отец владел несколькими скаковыми лошадьми, а мать жила в Париже. Рождество Бо собирался провести у матери. Он бегло говорил по‑французски, какое‑то время даже жил в Лондоне и Гонконге. Все, о чем рассказывал ей юноша, казалось Виктории необыкновенной экзотикой, да и сам он был человеком доброжелательным, приятным и отзывчивым.

Они рассказывали друг другу о своих семьях, и Бо сказал, что после развода родителей вся его жизнь словно перевернулась. Его мать теперь постоянно переезжает с места на место, расставшись с его отцом, она снова вышла замуж, но опять развелась. На его взгляд, у Виктории была намного более стабильная жизнь, и это соответствовало действительности, однако и она тоже не считала свое детство счастливым. Она чувствовала себя чужой в родной семье, а Бо всюду ощущал себя новичком — после восьмого класса ему пришлось сменить пять школ. А недавно его отец женился на девушке двадцати трех лет, то есть мачеха всего на два года старше его. Он признался, что она пыталась его соблазнить. Оба в тот момент были пьяны, и лишь чудом ему удалось отделаться от нее. И вот теперь он боится с ней видеться. Поэтому и решил на Рождество поехать к матери. Та живет уже с новым мужчиной, на сей раз французом, от которого сын совсем не в восторге.

Все это он рассказывал словно бы и с иронией, но было что‑то очень грустное в этой истории потерянного мальчика, мечущегося между двумя эгоистичными, безответственными родителями. Бо называл себя живым доказательством того, что чем богаче предки, тем хуже детям. С двенадцати лет он общается с психотерапевтами.

Самое большее, что позволили себе Виктория и Бо, — это поцелуи и объятия накануне ее отъезда. До поездки Виктории в Лос‑Анджелес на Рождество их отношения так и оставались в этой романтической стадии. Бо обещал звонить ей из Парижа. Виктории Бо очень нравился, на нее он производил впечатление незаурядного, романтически настроенного человека. Наконец‑то ей не придется врать в ответ на расспросы родителей, можно будет честно сказать, что она встречается с парнем с подготовительного отделения юрфака. Это должно произвести на них впечатление, хотя Виктория с трудом могла себе представить, что Бо понравится ее родителям при личном знакомстве. Для них он был чересчур эксцентричен.

Во время каникул Бо ей позвонил и сообщил, что находится с матерью и ее приятелем в Швейцарии, в Гштааде. Правда, голос у него был невеселый. Но он неизменно веселил ее шутливыми эсэмэсками. Грейси интересовалась у сестры, симпатичный ли у нее кавалер, а услышав ответ, объявила, что рыжих не любит. На этот раз Виктория строго соблюдала диету. К десертам не притрагивалась, даже когда отец вслух выражал недоумение, почему это его «большая девочка» не ест сладкого. Ничто не могло поколебать его мнения о старшей дочери как о толстой сладкоежке.

За десять дней в Лос‑Анджелесе Виктория сбросила пять фунтов. С каникул они с Бо вернулись в один день, с интервалом всего в несколько часов. Все каникулы она только о нем и думала, все гадала, как скоро они окажутся в постели. Она была рада, что сберегла себя для него. Бо будет у нее первым, и она представляла, каким нежным и чувственным любовником он станет. В день приезда он сразу примчался к ней в общежитие. Видно было, что он тоже соскучился по Виктории. Они разговаривали, обнимались, целовались и много смеялись, но дальше этого не пошло. Бо не пришел в себя после перелета и вскоре отправился отсыпаться. Ничего не произошло и в последующие недели. Они ни на миг не разлучались, сидели рядом в библиотеке, а поскольку соседки у Виктории теперь не было, Бо частенько оставался у нее ночевать, но всегда ложился отдельно — на соседнюю кровать. Они подолгу целовались, Бо восхищался ее пышной грудью, но ласками все и ограничивалось. И еще он говорил, что с такими потрясающими ногами ей следует носить мини‑юбки. Казалось, он всерьез влюблен в Викторию. На девушку ее влюбленность действовала благотворно — она худела и хорошела. Ей хотелось нравиться Бо. Теперь она даже самой себе нравилась.

Шла зима. Виктория и Бо виделись часто, играли в снежки, ходили на каток, на хоккей и, конечно, в рестораны и бары. Бо перезнакомил ее со своими друзьями. Они всюду были вместе, и им было хорошо. Но время шло, а их отношения так и не становились более близкими. «Неужели и он считает меня толстухой, а хвалит только для отвода глаз? — думала Виктория. — Или он боится испугать меня своими домогательствами? А что, если неприятный эпизод с молоденькой мачехой отвратил его от мыслей о сексе? А может быть, на него так повлиял развод родителей?» Бо явно что‑то удерживало, а что — Виктория понять не могла. Было видно, что он ее хочет, их ласки делались все более жаркими, но взаимное желание так и оставалось неудовлетворенным, отчего Виктория сходила с ума. Однажды в ее комнате они оба оказались раздеты и Бо прижал ее к себе и долго лежал так, не говоря ни слова. А потом вдруг решительно поднялся с кровати.

— Что‑то не так? — спросила Виктория, уверенная, что дело в ней, что‑то с ней неправильно. Вмиг нахлынуло прежнее ощущение своей неполноценности. Растерянная Виктория вопросительно смотрела на юношу.

— Я в тебя все больше влюбляюсь, — сокрушенно проговорил Бо и закрыл лицо руками.

— А я — в тебя. И что в этом плохого? — Виктория улыбнулась.

— Я не могу так с тобой поступить, — еще тише сказал он. Виктория протянула к нему руку и убрала его рыжие вихры со лба. Бо был удивительно похож на Гека Финна, такой же озорной парнишка.

— Нет, можешь. Все в порядке, — попыталась успокоить Бо она. Бо присел рядом с ней на кровать.

— Нет, не в порядке! Я не могу… Ты не понимаешь! Со мной такое впервые… в смысле — с женщиной… Я голубой… И сколько бы мне ни казалось, что я в тебя влюблен, я все равно в конце концов уйду к мужчине. А я не могу так с тобой поступить, даже если сейчас я тебя очень хочу. У нас с тобой ничего не получится.

Виктория потрясенно молчала, не зная, что сказать. Такого она и предположить не могла. Все оказалось намного сложнее, чем она могла вообразить. Но Бо, по крайней мере, поступил честно. Рано или поздно он все равно захочет быть с мужчиной. И он честно сказал ей правду.

— Я не должен был к тебе подходить! Но меня с первого дня к тебе влекло.

— А почему ты думаешь, что у нас ничего не получится? — робко спросила она, стараясь не показать своего огорчения. На самом‑то деле Виктория была потрясена и уязвлена.

— Да потому, что не получится! Это не я, понимаешь? Это какая‑то безумная и очень приятная фантазия, но это не настоящий я. И так будет всегда. Я ошибался, когда думал иначе. Ты будешь переживать, а я не хочу делать тебе больно! Мы должны остановиться! — Бо умоляюще смотрел на нее своими большими зелеными глазами. — Давай останемся друзьями. — Но ей не хотелось быть ему другом! Она была влюблена, ее тело изнывало от страсти, и это продолжалось уже целый месяц. Она видела, что он смущен и чувствует себя виноватым за то, что едва не переступил опасную черту и что целый месяц морочил ей голову. — Я думал, все получится, но теперь вижу, что это невозможно. Ты этого не заслуживаешь, Виктория. Ты достойна лучшего!

— Зачем ты все усложняешь? Ты сам говоришь, что влюблен, почему же у нас ничего не выйдет? — Виктория чуть не плакала от разочарования и досады.

— Потому что ты — не мужчина. Наверное, ты плод моих сексуальных фантазий, женщина с роскошным телом и пышным бюстом. Мне следовало бы желать тебя, но на самом деле это — не мое. Мне нужен мужчина. — Бо был с ней предельно откровенен, а таких слов о «роскошном теле» Виктория еще ни от кого не слышала. И невзирая на это «роскошное тело» и «пышный бюст», желания обладать ею он не испытывает. Хоть и в красивых выражениях, но он ее отверг. — Я, пожалуй, пойду, — сказал он и начал одеваться под пристальным взглядом Виктории. Бо повернулся к ней. Виктория продолжала лежать в кровати, не двигаясь с места и не говоря ни слова. — Я завтра позвоню, — пообещал он. Позвонит ли? И если позвонит, то что скажет? Он уже все сказал сегодня. Быть ему другом? Вряд ли Виктория была на это способна, да она и не желала этого. Она же видела, что Бо от нее без ума. Она не придумала это! — Надо было мне тебе сразу признаться! Но я надеялся, вдруг что‑нибудь у нас все‑таки получится, я был не готов тебя оттолкнуть.

Она кивнула не в силах найти слова. Она не позволит себе расплакаться у него на глазах. Какое это было бы унижение — рыдать в постели… От двери Бо еще раз обернулся, долго смотрел на нее и вышел. Тогда Виктория с головой накрылась одеялом и дала наконец волю слезам. Она была обижена, раздосадована, несчастна, но в глубине души Виктория понимала, что Бо прав. Было бы только хуже, если бы она с ним переспала и нафантазировала себе то, чего не может быть. Уж лучше так! Но от этого понимания было не легче, она все равно чувствовала себя отвергнутой.

Долго Виктория не могла уснуть, все перебирала в памяти те чудесные дни, которые они провели вместе, сокровенные тайны, которыми делились, нескончаемые объятия и ласки, которые ничем так и не закончились, но заставляли обоих трепетать от страсти. И каким оказался финал?! Наконец она погасила свет и уснула. Утром Бо не позвонил. Зато позвонила Грейси.

— Как там твой Бо? — поинтересовалась сестренка бодрым голоском двенадцатилетней девчонки.

— Мы расстались, — ответила Виктория, чувствуя себя отвратительно.

— А… Вот жалость… Ты говорила, он симпатичный…

— Симпатичный. И был, и есть.

— Вы что, поссорились? Может, еще помиритесь? — Грейси хотелось поддержать сестру. Она не выносила, когда Виктория была расстроена.

— Вряд ли. Ладно, не будем об этом. У тебя‑то как дела? — сменила тему Виктория, и последовал полный отчет о мальчиках седьмого класса, после чего сестры распрощались и Виктория наконец смогла целиком отдаться своим переживаниям. Бо так и не позвонил ни в тот день, ни в последующие. Виктория со страхом думала о том, что им придется встречаться на общих лекциях. Ее охватила паника, но она все же взяла себя в руки и отправилась на занятие, где преподаватель как бы между делом сообщил, что Бо больше не будет ходить на лекции по английской литературе. Сердце у Виктории сжалось. А вдруг она больше не увидит Бо? Эта мысль преследовала Викторию и после лекции, когда она покидала аудиторию. И тут она подняла глаза и увидела Бо — он стоял в конце коридора и следил за ней, потом медленно двинулся навстречу. Виктория в смятении остановилась. Бо ласково коснулся рукой ее лица, он как будто хотел ее поцеловать, но сдержался.

— Прости меня, — произнес он искренне. — Прости, что я был такой дурак и эгоист! Я подумал, нам обоим будет легче, если я уйду из группы. Если тебя это утешит — знай, что мне тоже очень тошно. Просто я не хотел запутывать все еще больше.

— Все в порядке, — тихо ответила она, и он улыбнулся. — Все в порядке. Я тебя люблю, даже если тебе это совсем неважно.

— Мне это очень важно! — сказал он, коснулся губами ее щеки и быстро зашагал прочь. Виктория побрела в общежитие. Шел снег, было холодно, она шла по обледенелой дороге, думала о Бо и мечтала о том, чтобы их пути когда‑нибудь снова пересеклись. Виктория даже не чувствовала, как по ее щекам катятся слезы. Теперь ей нужно было собрать всю свою волю и выкинуть его из головы. А еще, может быть, самое важное — ей надо перестать чувствовать себя несчастной жертвой. Неважно, по какой причине, но она оказалась не нужна Бо. Такой финал их отношений лишь подтвердил то, что она знала и раньше, — никто ее не любит. Случилось то, чего Виктория так страшилась всю жизнь, — она оказалась никому не нужна.

Глава 5

Два последних года в колледже пронеслись незаметно. Летом после второго курса Виктория опять отправилась в Нью‑Йорк. На этот раз она стала работать в приемной модельного агентства, и если в адвокатской конторе жизнь текла спокойно и размеренно, то здесь она кипела и бурлила. Но Виктории это даже нравилось. Она сдружилась с несколькими манекенщицами, своими ровесницами, да и сотрудничали с агентством люди интересные. И все в один голос назвали Викторию сумасшедшей, когда узнали, что она хочет стать учителем. Да Виктория и сама уже была готова признать, что работа в модельном агентстве намного увлекательнее.

Две девушки из агентства предложили ей вместе с ними снимать квартиру, и Виктория с радостью съехала из унылого гостиничного номера. Казалось бы, не жизнь, а сплошной праздник, график необременительный, шикарные наряды и не менее шикарные кавалеры, но так мог считать человек непосвященный. Виктория, придя в агентство, была потрясена тем, насколько тяжелая у манекенщиц профессия. Даже уже известные модели вкалывали в поте лица, тщательно готовились к каждому показу и съемкам. После работы они могли отрываться по полной, но ни на одну съемку не опаздывали и, пока сессия не окончится, были целиком погружены в работу, бывало, по двенадцать‑четырнадцать часов кряду. Словом, это не был тот вечный праздник жизни, каким многие считают работу модели.

И еще Виктория была поражена их худобой. Две девушки, с которыми она теперь жила в фешенебельном районе Трайбека, практически совсем ничего не ели. Мучимая угрызениями совести, Виктория было попыталась последовать их примеру, но к ужину уже умирала с голоду. Соседки же либо не ели вообще, либо позволяли себе что‑то строго диетическое, да и то в смехотворных количествах. Они словно питались одним воздухом да еще практиковали все мыслимые виды очищения кишечника, чтобы, не дай бог, не поправиться. У Виктории же телосложение было совсем другое, она бы ни за что не смогла продержаться на таких мизерных порциях еды. И все же она изо всех сил старалась соблюдать разумную диету, избегала углеводов, сокращала порции и в результате к концу лета, когда перед началом учебного года полетела домой в Лос‑Анджелес, выглядела очень неплохо. Ей ужасно не хотелось уезжать из Нью‑Йорка и уходить из агентства. Но ее утешили слова директора: он на прощание сказал, что, если Виктория захочет работать у них, они готовы взять ее в любой момент. А с каким интересом слушала ее рассказы Грейси, когда Виктория приехала домой! Она уже перешла в восьмой класс, а у Виктории впереди был третий курс колледжа. Половина студенческой жизни осталась позади, и Виктория пока не меняла своего решения пойти учительствовать в школу, обязательно в нью‑йоркскую. В том, что это непременно должен быть Нью‑Йорк, она не сомневалась. Это был тот город, где ей хотелось жить. Отец с матерью уже отчаялись заманить ее обратно в Калифорнию, да и Грейси тоже смирилась.

За прошедший год она похорошела еще больше, и в ней не было и намека на подростковую нескладность, свойственную девочкам ее возраста. И кожа у нее была гладкая и нежная. Стройная и изящная, она успешно занималась балетом. Родители разрешали ей время от времени сниматься в рекламе. Грейси не скрывала, что не любит учиться. За стенами школы она была неутомима, у нее было много друзей, на мобильный телефон, полученный наконец в подарок от родителей, ей беспрестанно звонили ухажеры, которых у нее было одновременно человек пять‑шесть. Ничего похожего на тот замкнутый образ жизни, который вела Виктория, когда училась в школе.

За последний год в колледже жизнь Виктории заметно изменилась: два романа, один за другим, но оба не слишком серьезные. Тем не менее в выходные она бегала на свидания, что было гигантским шагом вперед по сравнению с двумя первыми курсами. С одним из своих новых приятелей Виктория лишилась девственности, хотя она бы не могла сказать, что влюблена. С Бо они больше не виделись. Она даже не знала, продолжает ли он учиться. Время от времени она видела кого‑то из его приятелей, но подойти и заговорить не решалась. Странная это была история, Виктория до сих пор вспоминала о ней с грустью, это был чудесный сон. Ребята, с которыми она встречалась теперь, были куда более приземленными. Один играл в хоккей, как тот придуманный приятель, о котором она рассказывала родителям на первом курсе. Виктория нравилась ему куда больше, чем он — ей. Он вырос в Бостоне, был грубоват и, частенько напиваясь, впадал в агрессию. В конце концов Виктория с ним порвала. После него был еще один, с которым у нее и случился секс. Этот юноша был симпатичным, но скучным. Он изучал биохимию, и у них практически не было общих тем для разговора. Единственным, что их связывало, был секс. Через несколько месяцев Виктория рассталась со своим биохимиком и полностью сосредоточилась на учебе.

После третьего курса Виктория осталась в колледже на летний семестр. Она хотела прослушать несколько курсов, чтобы освободить время для спецкурса по педагогике на последнем году обучения. Невероятно быстро пролетело время. До выпуска оставался всего год, и пора было вплотную заняться поиском работы в Нью‑Йорке. Уже осенью Виктория начала рассылать заявки. У нее был составлен список частных школ, в которых она хотела бы работать по окончании учебы. Она знала, что преподаватели в частных школах получают меньше, чем в государственных, но считала свой выбор правильным. К Рождеству она разослала заявки в девять школ. Она была готова работать даже на подмене, если в какой‑то школе вакансию придется подождать.

В январе она стала получать ответы. В восьми случаях ей было отказано. Из девятой школы ответа не было. Не пришел он и к весне, и Виктория сочла это дурным знаком. Она начала подумывать о том, чтобы поработать опять в модельном агентстве, пока в какой‑нибудь из школ не откроется вакансия. В любом случае платить в агентстве будут лучше, а жить, если повезет, опять можно будет с кем‑нибудь из девушек.

И тут пришел последний ответ. Она сидела над закрытым конвертом с бьющимся от волнения сердцем, точь‑в‑точь как тогда, когда получала письма из университетов о приеме. Тогда она тоже один за другим с трепетом вскрывала конверты, пытаясь отгадать ответ. Виктория уже не надеялась на положительный ответ. Ведь это была одна из самых престижных школ в Нью‑Йорке, и Виктория с трудом могла представить, чтобы они взяли на работу новоиспеченного специалиста, прямо со студенческой скамьи. Оттягивая решающий момент, она достала из стола шоколадный батончик, после чего медленно вскрыла конверт. Внутри был лишь один листок. Виктория приготовилась прочесть очередной отказ и развернула письмо. «Уважаемая мисс Доусон, благодарим за ваше предложение, но, к сожалению, мы вынуждены вам отказать…» — сформулировала она в уме текст письма и в недоумении уставилась на листок. Работу ей не предлагали, но приглашали приехать в Нью‑Йорк на собеседование. В письме объяснялось, что одна из учительниц английского языка осенью уходит в длительный декретный отпуск, так что, если они останутся довольны собеседованием, ее могут взять на год, а постоянного места, увы, предложить не могут. Виктория не верила своим глазам. Она с радостными воплями запрыгала по комнате, размахивая своим шоколадным батончиком. Ее просили сообщить, сможет ли она в ближайшие две недели приехать в Нью‑Йорк на собеседование.

Она кинулась к компьютеру и набрала ответный текст: она будет счастлива приехать в Нью‑Йорк! Распечатав ответ и поставив подпись, Виктория вложила его в конверт, схватила пальто и побежала на почту. Она указала в письме свой электронный адрес и номер мобильного телефона. Ей не терпелось поскорее отправиться в Нью‑Йорк. Если ее возьмут, то мечта, считай, исполнилась. Это именно то, чего она так хотела. Нью‑Йорк, а не Лос‑Анджелес! Все четыре года в колледже она только об этом и мечтала. Спасибо незнакомой преподавательнице, которая собирается рожать. Только бы ее взяли! Приглашение на собеседование было большим событием, и, опустив письмо, Виктория решила отметить его пиццей. Тут ей пришло в голову, что, наверное, лучше было не писать, а позвонить. Но ничего, теперь у них есть номер ее телефона и они смогут назначить встречу на ближайшее время, а уж она‑то готова лететь в Нью‑Йорк хоть завтра. Виктория принесла пиццу к себе в комнату и еще раз перечитала письмо. Улыбка не сходила с ее лица. Тот факт, что у нее будет реальная возможность попробовать себя в роли преподавателя частной школы, она воспринимала как самое большое счастье в жизни.

Ей перезвонили через три дня на мобильный и назначили встречу на ближайший понедельник. Виктория обещала быть, а затем решила, что хорошо было бы провести в Нью‑Йорке выходные. Потом вдруг поняла, что собеседование состоится в День святого Валентина, с четвертого класса самый ненавистный для нее день, день ее позора. Но если ее примут на работу, то этот день может стать для нее счастливым. Она немедленно забронировала билет, после чего с улыбкой растянулась на кровати, размышляя, как ей надо одеться на собеседование. Может, надеть юбку со свитером и туфли на каблуке? Или лучше брюки, свитер и туфли без каблука? Она не была уверена, стоит ли ей принарядиться, нанимаясь на работу в частную нью‑йоркскую школу, а посоветоваться было не с кем, придется действовать наугад. Эмоции переполняли девушку. Ей хотелось петь от радости. Но она лишь счастливо улыбалась, представляя себе свое будущее.

Глава 6

Школа Мэдисон на Восточной 76‑й улице, рядом с Ист‑Ривер, была одной из самых престижных частных школ в Нью‑Йорке. В ней учились старшеклассники с девятого по двенадцатый класс. Считалось, что в этой школе прекрасно готовили учащихся к поступлению в колледжи. Школа была дорогая, с превосходной репутацией, обучение велось совместно, а учащиеся были сплошь из нью‑йоркской элиты и лишь маленькая горстка — счастливчики, заслужившие стипендии. Ученикам этого заведения предоставлялись большие возможности для академических и внеклассных занятий. Выпускников охотно брали в лучшие университеты, и школа по праву считалась одной из лучших частных старших школ в Нью‑Йорке. Получая щедрые пожертвования, школа оснащала лаборатории и компьютерные классы по последнему слову техники, не хуже любого колледжа. Здесь особое внимание уделялось преподаванию иностранных языков — китайского, русского, японского, не говоря уже обо всех остальных, а также об английском. Среди выпускников школы прошлых лет было даже несколько писателей. Не менее замечательным был и преподавательский состав, все — с дипломами лучших университетов. Но, что характерно для всех частных школ, получали учителя до смешного мало. Наградой считалась сама работа в таком учебном заведении. Для Виктории огромной удачей было само приглашение на собеседование, а уж если она, хотя бы на один год, получит здесь место, это вообще будет потрясающей удачей. Если бы ей предложили любую школу на выбор, она бы все отдала, чтобы работать именно в этой.

В пятницу, сразу после лекций, она вылетела в Нью‑Йорк и прибыла на место поздно вечером. Шел снег, многие вылеты были перенесены, а сразу после ее рейса аэропорт вообще закрыли. Виктория радовалась, что их не посадили куда‑нибудь на запасной аэродром. У здания аэропорта такси были нарасхват. У Виктории был забронирован номер в отеле в Грэмерси‑парк, где она уже когда‑то останавливалась. До места она добралась только в два часа ночи, для нее был оставлен крохотный номер, зато по приемлемой цене. Решив не разбирать вещи, Виктория быстро облачилась в ночную рубашку, почистила зубы, легла в кровать и проспала до полудня.

Когда она поднялась, за окном ярко светило солнце, и в его лучах сверкало двухфутовое снежное покрывало, за ночь укрывшее город. Нью‑Йорк был похож на рождественскую открытку. Мамаши катали детей на санках, неподалеку ребятня затеяла сражение в снежки, мальчишки ловко уворачивались от вражеских «снарядов» и прятались за укрытые снегом припаркованные автомобили, которые хозяевам теперь придется расчищать несколько часов, если не дней. Снегоуборочные машины усиленно чистили улицы и посыпали проезжую часть солью. Был прекрасный зимний день, и Виктория подумала, что погода не застала ее врасплох — она взяла с собой зимние сапоги, без которых в Чикаго было не обойтись. В час дня она уже шла к метро — когда Виктория здесь жила, она каждый день добиралась до работы этим маршрутом. Она вышла из метро на Восточной 77‑й улице и дальше пешком направилась в сторону реки. Для начала ей хотелось взглянуть на школу.

И вот перед ней прекрасно отремонтированное огромное здание с несколькими входами. Оно вполне могло бы быть посольством или домом приемов. Было заметно, что совсем недавно оно было подвергнуто реконструкции и обновлено. Над главным входом висела табличка: «Школа Мэдисон». Виктория знала, что здесь обучаются почти четыре сотни воспитанников. На крыше был разбит сад, где можно было подышать свежим воздухом в обед или на большой перемене. Через дорогу, на месте бывшей парковки, был выстроен современный спортзал. Школа предоставляла своим учащимся массу возможностей для развития. В этот солнечный зимний день здание выглядело как‑то особенно торжественно и значительно. Кругом царила тишина, и лишь одинокий служитель расчищал ведущую к подъезду дорожку. Виктория встретилась с ним взглядом и улыбнулась, тот улыбнулся ей в ответ. У нее до сих пор не укладывалось в голове, что ей может повезти и она получит работу в своем самом любимом городе на земле. В подаренном мамой белом пуховике она сейчас была похожа на снеговика. Пуховик ее полнил, зато в нем было тепло. В нем она чувствовала себя кем‑то вроде белого человечка — логотипа компании «Мишлен», производящей шины, но пуховик служил исправно и был самой теплой вещью в ее гардеробе, приспособленном к холодным чикагским зимам. А на голове у нее была надвинутая до бровей белая шерстяная шапочка, из‑под которой выбивалась непослушная светлая прядь.

Виктория долго стояла и смотрела на школу, а потом зашагала обратно к метро, чтобы поехать в центр. Нужно было пройтись по магазинам и приодеться к понедельнику. Ей не очень‑то нравилась привезенная с собой одежда, а на собеседовании при приеме на работу надо выглядеть безукоризненно. Виктория понимала, что шансов у нее немного, ведь она прямо со студенческой скамьи, и наверняка у них масса других кандидатов, правда, у нее высокие оценки и превосходные рекомендации, да и энтузиазма ей не занимать. Родителям о предстоящем собеседовании она ничего не сообщила, поскольку отец не оставил своих советов насчет работы в другой сфере деятельности, с более приличным заработком и перспективами последующего роста. Для родителей ее мечта о карьере преподавателя не вписывалась в набор достижений, которыми можно хвалиться перед друзьями или которые повышают их престиж в глазах окружающих. «Моя дочь — учительница» было для них пустым звуком, но как много значила бы для самой Виктории работа в школе Мэдисон в Нью‑Йорке! Эта школа занимала первую строчку в списке учебных заведений, где ей бы хотелось работать. На ее взгляд, о такой работе можно было только мечтать, и неважно, что платят там немного. Ей бы только получить эту работу, а она уж как‑нибудь проживет.

По заснеженным улицам Виктория вернулась к метро и доехала до Восточной 59‑й улицы, откуда на эскалаторе поднялась в магазин «Блуминдейлз» и занялась поисками подходящего наряда. Чаще всего понравившихся моделей ее размера не оказывалось в наличии. Сейчас у нее был четырнадцатый размер, но он был ей тесноват. Зимой Виктория обычно несколько расслаблялась и в результате перелезала в шестнадцатый. К лету, когда становились актуальными легкие вещи, купальники и шорты, она, как правило, снова брала себя в руки и худела. Увы, в последнее время она немного распустилась. Виктория уже дала себе слово к выпуску сбросить вес, а если получит место в Нью‑Йорке, то тем более. Не хотелось начинать свою карьеру в школе в образе толстухи.

После долгих, но безуспешных поисков и нескольких неудачных примерок Виктория наконец остановила свой выбор на серых брюках и темно‑синем блейзере, под который подобрала светло‑голубую водолазку, в точности под цвет глаз. Виктория осталась довольна своим видом — строгим и сдержанно‑элегантным, — как раз то, что нужно, чтобы произвести серьезное впечатление. Примерно так Виктория представляла себе внешний вид учителя этой школы. Нагруженная пакетами, она вернулась в отель. На улицах города по‑прежнему хозяйничали снегоуборщики, припаркованные машины оставались под снегом, и повсюду высились огромные сугробы еще не вывезенного снега. Город был парализован. Но Виктория пребывала в приподнятом настроении. Еще она наденет маленькие жемчужные сережки, которые ей подарила мама. А огрехи фигуры спрячет удачно скроенный пиджак. В этом костюме она будет выглядеть молодо, профессионально и достойно.

Утром в день собеседования Виктория проснулась в волнении, у нее даже живот свело. Она вымыла и высушила феном волосы, стянула их в аккуратный хвост и перехватила темно‑синей атласной лентой. Тщательно оделась, облачилась в свой большущий пуховик и вышла на февральское солнце. Потеплело, и снег на проезжей части превратился в кашу из слякоти и льда. Надо быть начеку, вся эта жижа так и брызжет из‑под колес на прохожих. Может, поехать на такси? Но на метро, она уже знала, будет быстрее. Виктория была на месте за десять минут до назначенного времени и получила возможность увидеть толпу ребят, спешащих к первому уроку. Почти все были в джинсах, некоторые девочки — в коротких юбках и сапогах, несмотря на холодную погоду. Демонстрируя все мыслимые прически и цвет волос, они обменивались репликами и смеялись. Они были похожи на учеников любой старшей школы и ничем не выдавали свою принадлежность к высшим слоям общества. У входа стояли двое учителей, мужчина и женщина, одетые точно так же, как и ребята, — в джинсы и пуховики. На ногах у мужчины были кроссовки, у женщины — сапоги. Здесь царила радующая глаз неформальная атмосфера. У учительницы были длинные волосы, заплетенные в косу, мужчина же был брит наголо. Виктория заметила у него на затылке маленькую татуировку в виде птицы. Весело переговариваясь, дежурные педагоги проследовали в здание за последними учениками, а Виктория вошла следом, молча молясь о том, чтобы ей повезло. Ей была назначена встреча с Эриком Уокером — директором школы, после чего с ней должен был побеседовать и декан отделения английского языка. На входе Виктория назвала себя и села ждать в кресле в вестибюле. Спустя пять минут к ней вышел мужчина сорока с небольшим лет, в джинсах, черном свитере, твидовом пиджаке и туристических ботинках. Это и был директор Уокер. Он приветливо улыбнулся и пригласил ее пройти в свой кабинет, где указал на потертое кожаное кресло.

— Спасибо, что не поленились лететь в такую даль, — сказал он, пока Виктория снимала пуховик. Хорошо бы ее не сочли излишне чопорной, ведь школа оказалась намного либеральнее, чем она думала, по крайней мере — в плане требований к внешнему виду. — Я уж боялся, из‑за метели вы не прилетите, — непринужденно продолжал Уокер. — А кстати, счастливого Валентинова дня! У нас на субботу была назначена дискотека, так пришлось отменить: ребята из пригородов и из Коннектикута не смогли бы добраться. У нас процентов двадцать учеников ездят издалека. Так что дискотеку мы перенесли на следующие выходные. — Виктория заметила, что на столе перед директором лежит ее резюме, значит, он тоже подготовился к встрече. Еще там была выписка из ее зачетки, которую она тоже присылала. Виктория и сама готовилась к собеседованию и наводила об Эрике Уокере справки в Интернете: он окончил Йельский университет, а степень доктора философии получил в Гарварде. Так что это был доктор Уокер, хотя свою корреспонденцию он так не подписывал. Его заслуги впечатляли. Кроме всего прочего, он издал две книги по педагогике и руководство по поступлению в университеты и коллежди для абитуриентов. В его присутствии Виктория чувствовала себя абсолютным ничтожеством, но Уокер держался дружелюбно и сразу перешел к делу.

— Итак, Виктория, — произнес он, сидя в старинном кожаном кресле за письменным английским столом, который, как он ей сказал, перешел к нему от отца. Вся мебель в кабинете была старинная и в то же время стильная. Вдоль стен стояли книжные шкафы. — Почему вы решили стать учителем? И почему хотите работать в Нью‑Йорке? Может, лучше было бы остаться в Лос‑Анджелесе, там, по крайней мере, снег не пришлось бы разгребать, чтобы дойти до школы? — Он говорил это с улыбкой, и Виктория улыбнулась в ответ. Какой он славный! Девушке так хотелось произвести на него хорошее впечатление, но вот как? Единственным ее оружием были энтузиазм и искренность.

— Я люблю детей. С детства мечтала, когда вырасту, стать учителем. Я всегда чувствовала, что это — мое. Мне неинтересно заниматься бизнесом, продвигаться по карьерной лестнице. Хотя именно этого хотят для меня мои родители. По их мнению, сейчас очень важно вовремя сделать карьеру. А я думаю, что куда важнее изменить жизнь какого‑нибудь парня или девчонки, если, конечно, мне это когда‑нибудь удастся. — По глазам директора она видела, что ее ответ понравился. Виктория немного приободрилась. И она говорила правду.

— И вас не смущает низкая зарплата? Вы ведь будете зарабатывать меньше всех своих сверстников.

— Нет, не смущает. Мне многого и не требуется.

Директор не стал ее спрашивать, будут ли ей помогать родители, впрочем, это была ее проблема.

— Вы зарабатывали бы намного больше в государственной школе, — честно заявил он, но это Виктория и сама уже знала.

— Мне это известно. А возвращаться в Лос‑Анджелес я не хочу. Я всегда мечтала жить в Нью‑Йорке, я даже подавала документы в Нью‑Йоркский университет и в Барнард. Я чувствую, мое место здесь. А больше всего мне хочется работать именно в вашей школе.

— Почему? Богатых детей учить сложнее, чем других. Они продвинутые подростки, им многое доступно. Какие бы ни были у них оценки — а у нас и слабые ученики есть, — они все неплохо соображают и не позволят вешать себе лапшу на уши. Если учитель не знает предмета — вмиг раскусят, тогда знай держись! Самоуверенности и наглости в них больше, чем у детей из семей победнее, и преподавателям с ними нелегко. Они очень требовательны и хотят получать все только самое лучшее. На это и направлены все наши усилия. Вас не смущает, что вы будете всего на четыре‑пять лет старше своих учеников? У нас освобождается место учителя в одиннадцатом и двенадцатом классах, и еще, возможно, мы предложим вам взять десятый. Это может оказаться та еще компания, особенно в нашей школе, где многие ребята так рано взрослеют. Не забывайте, эти дети с рождения живут в весьма специфической среде, и запросы у них соответствующие. Думаете, справитесь с такими? — прямо спросил директор.

Виктория ответила без колебаний:

— Думаю, что да, доктор Уокер. Мне кажется, я справлюсь, больше того: я уверена. Только дайте мне шанс!

— Преподавательница, которую вы будете замещать, уходит всего на год. После этого ничего вам обещать не могу, даже если вы себя очень хорошо проявите. Иными словами, мы предлагаем вам не постоянную работу, а только на год. После этого будем смотреть, что у нас для вас найдется — может, кто надумает увольняться или пойдет в длительный отпуск. Так что, если вы ждете долгосрочных гарантий, лучше вам поискать другое место.

— Буду счастлива, если вы возьмете меня хотя бы на год, — честно ответила Виктория. Не могла же она сказать, что из всех других мест получила отказ. Ей было невдомек, что весь ее короткий послужной список — и в адвокатской конторе, и в модельном агентстве — был проверен и администрация школы осталась довольна выданными ей характеристиками — в плане ее ответственного, добросовестного подхода к делу, профессионализма и безупречной честности. Не менее высоко была оценена и ее студенческая педагогическая практика. От Эрика Уокера сейчас требовалось только решить, подходит ли она на роль учителя в школе Мэдисон. Девочка, судя по всему, умненькая, хорошая, искренняя. И еще его подкупило горячее желание Виктории работать именно в этой школе.

После разговора, продолжавшегося сорок пять минут, Эрик Уокер перепоручил ее своей ассистентке, которая показала Виктории школу. Это было впечатляющее здание с прекрасными классами и новейшим оснащением. В такой атмосфере мечтал бы работать любой педагог, тем более что ребята показались Виктории умными, сосредоточенными, заинтересованными и воспитанными. Потом состоялась ее беседа с деканом, рассказавшим кое‑что о составе учащихся и о тех проблемах, с которыми она может столкнуться. Это были те же проблемы, что и в любой старшей школе, только здесь дети были избалованы большими деньгами родителей и возможностями. А зачастую и травмированы сложными отношениями в семье и разводами родителей. Но ведь трудности с взаимопониманием в семье — удел не только бедных, богатых они тоже не обходят стороной — за деньги счастье не купишь.

По окончании второго собеседования декан поблагодарил Викторию и сказал, что после беседы с несколькими другими кандидатами будет принято решение, о котором ее известят. Виктория попрощалась с деканом и сама не заметила, как очутилась на улице. Она еще раз оглянулась на здание школы и стала молиться, чтобы место досталось ей. Пока вопрос оставался открытым. С ней говорили так любезно, что невозможно было понять, результат это произведенного ею впечатления или дежурная вежливость. До Пятой авеню Виктория дошла пешком, потом повернула на север и прошагала еще пять кварталов. Она решила пойти в музей «Метрополитэн». В музее сразу направилась в новое крыло, где была египетская экспозиция. Потом в полном одиночестве перекусила в кафетерии. Выйдя на улицу, она взяла такси и поехала в гостиницу.

Она расположилась на заднем сиденье машины и смотрела, как за окном проплывает Нью‑Йорк и люди на улицах куда‑то спешат и суетятся, словно муравьи. Как бы ей хотелось в один прекрасный день стать одной из них! Хоть бы ответ из школы пришел побыстрее! Ведь если ей откажут, придется начинать все заново и искать работу уже в Чикаго, а может быть, даже и в Лос‑Анджелесе, но это уже будет совсем крайний случай. Ведь может так случиться, что выбора не останется и придется возвращаться домой. Ей становилось не по себе при мысли о том, что снова придется жить в Лос‑Анджелесе вместе с родителями, изо дня в день слышать все те же шуточки отца и тяжелые вздохи матери. Ну уж нет, только не это! Родители действовали на нее угнетающе.

В гостинице Виктория сложила вещи в сумку и на такси отправилась в аэропорт. До вылета оставался час, и она отправилась в кафетерий, взяла большой чизбургер и мороженое с орешками и карамельным сиропом и все это с удовольствием уничтожила. Но тут же стала ругать себя последними словами. Что она делает? И тем более жареная картошка на гарнир! Но Виктория нервничала, а еда принесла хоть какое‑то облегчение и уняла ее страхи. Что, если ее все‑таки не возьмут? В таком случае найдется что‑то другое, успокаивала она себя. Но ей‑то больше всего хочется работать в школе Мэдисон! «Господи, мне так нужен этот шанс…» — повторяла Виктория, хотя и понимала, что надежды мало, ведь у нее совсем нет опыта преподавания.

Объявили посадку, она поднялась, взяла сумку и направилась к самолету. Ну что ж, ей остается только вернуться в колледж и ждать. Вообще‑то, если подумать, не такой плохой выдался у нее Валентинов день в этом году. Он даже может оказаться лучшим в ее жизни, если она получит эту работу. Устраиваясь в кресле и пристегиваясь, Виктория пообещала себе, что сядет на диету и начнет бегать по утрам в оставшиеся до выпуска три месяца. Однако же когда стюардессы раздали орешки и печенье, она опять не смогла удержаться. С отсутствующим видом она сгрызла и то и другое, продолжая вспоминать собеседование в надежде, что она произвела хорошее впечатление, и молясь, чтобы место досталось ей.

Глава 7

В первую неделю марта директор школы Мэдисон Эрик Уокер сам позвонил Виктории. Он сказал, что сделать выбор между нею и несколькими другими претендентами на должность оказалось непросто, но предпочтение все же отдали ей. Виктория едва сдержала восторженный возглас. Уокер сказал, что контракт ей уже выслали по почте.

Виктории предстояло стать самым молодым преподавателем на английском отделении, ей давали четыре класса — десятый, одиннадцатый и два двенадцатых. На первое сентября был назначен сбор всех преподавателей, а занятия начнутся неделей позже. Значит, ровно через шесть месяцев она начнет преподавать в нью‑йоркской школе Мэдисон! Виктория не могла поверить своему счастью. Не в силах держать радость при себе, она в тот же вечер позвонила родителям.

— Этого я и опасался! — неодобрительно отреагировал отец. Старшая дочь его явно разочаровала. Можно подумать, что Виктория совершила нечто противозаконное. Реакция отца была такой, будто ее задержали в голом виде в супермаркете и упекли за решетку за оскорбление общественной нравственности. Таким тоном обычно говорят: «Как тебя угораздило вляпаться?» — Послушай, Виктория, имей в виду, в школе тебе приличное жалованье не светит. Надо искать настоящую работу в рекламном или пиар‑бизнесе, в сфере связей с общественностью. Ты много чего можешь делать, да ты в «Макдоналдсе» больше заработаешь, чем в школе! Бессмысленная потеря времени! И почему непременно в Нью‑Йорке? Почему не здесь? — Джим даже не поинтересовался, о какой школе идет речь, не похвалил дочь за то, что сама нашла себе работу, да еще в престижной школе и в условиях жесточайшей конкуренции. У него на уме было одно: это не та работа и не в том городе, и дочь обрекает себя на нищенское существование. А ведь Виктория давно знала, что педагогика — ее призвание, а еще преподавать в школе Мэдисон — одной из лучших частных школ в стране, об этом она могла только мечтать!

— Прости, пап, — только и сказала Виктория. — Но это на самом деле прекрасная школа.

— Неужели? И сколько они тебе положили? — спросил отец. Врать не хотелось, и Виктория сказала правду. Она и сама понимала, что на такую зарплату не разгуляешься, но считала, что жертвы оправданны, а на родителей она не собиралась рассчитывать. — Обрадовала меня, нечего сказать! — отрезал отец и передал трубку матери. Та уже приготовилась услышать неприятные новости.

— Что случилось, дорогая? — спросила она.

— Да ничего не случилось! Мне предложили место преподавателя в одной из лучших школ Нью‑Йорка. Папе не понравилась моя будущая зарплата. Но это огромная удача, мама, что меня туда взяли! На это место был немаленький конкурс.

— Жаль, что ты не хочешь слышать ни о какой другой работе, — посетовала мать, подпевая мужу и умудряясь в одной фразе показать дочери, что она приносит в дом одни разочарования. Отец с матерью одним махом омрачили всю ее радость, и так было всегда, ее никогда не хвалили за успехи. — В любой другой области ты могла бы зарабатывать приличные деньги.

— Я хотела получить эту работу, мам. Я хочу работать в школе! — возразила Виктория, полная юношеских надежд. Она все еще пыталась сохранить остатки радости и гордости, которые и побудили ее сделать этот звонок.

— Ладно, ладно…. Но ты же не собираешься на всю жизнь застрять в школе! В какой‑то момент тебе все равно придется искать настоящее дело. — «Интересно, с каких это пор работа учителя перестала быть «настоящим» делом? — с обидой подумала Виктория. — У них все измеряется деньгами, для них главное, сколько человеку платят». — Между прочим, твоя сестра только что заработала пятьдесят тысяч долларов за съемки в рекламе, которая будет распространяться на всю страну! — с гордостью сообщила Кристина.

Такую сумму Виктории и за год не заработать. Грейси же сделала это играючи, пополнив счет, который родители открыли для нее для оплаты будущей учебы. Работа фотомоделью была для Грейси высокооплачиваемым развлечением, которым можно заниматься от случая к случаю. Виктории же за ее куда меньшие деньги придется изо дня в день вкалывать в поте лица. Несоответствие и несправедливость такого положения дел в который раз изумили Викторию. Но то, что учителям платят мало, было общеизвестно, и она сознательно сделала свой выбор. Педагогика была ее призванием, а не просто работой. И она надеялась, что сможет стать хорошим учителем.

— А где ты собираешься жить? — забеспокоилась мать. — Разве на учительскую зарплату можно снять приличную квартиру? Тем более в Нью‑Йорке, где все так дорого.

— Найду с кем‑нибудь на пару. Поеду в августе, чтобы успеть устроиться к учебному году.

— А домой тебя когда ждать?

— Сразу после диплома. Хочу лето с вами провести. — В этом году Виктория не планировала летнего трудоустройства. Хотелось ненадолго куда‑нибудь съездить с Грейси, провести побольше времени с близкими, пока она не перебралась в Нью‑Йорк окончательно. Может статься, ей больше вообще не суждено жить в Лос‑Анджелесе. Или потом времени на визиты к родным не будет. Хотя если она будет работать в школе, летние каникулы ей гарантированы. С другой стороны, не исключено, что летом придется брать подработку, чтобы поправить финансовые дела. Тогда выходит, в этом году у нее последнее свободное лето, и родители все же явно обрадовались, что увидят дочь.

На весенние каникулы Виктория никуда не поехала — нанялась официанткой в кафе по соседству со студенческим кампусом, чтобы подкопить денег. В Нью‑Йорке ей деньги ох как понадобятся! Но бесплатные обеды на работе снова нарушили ее диету. Целых две недели ее обед изо дня в день состоял из куска мяса с картофельным пюре, а на десерт — лимонные меренги и яблочный пирог. Устоять было невозможно, а труднее всего было отказаться от блинчиков с голубикой на завтрак в шесть утра, когда она заступала на работу. Мечта о стройной фигуре к моменту выпуска таяла на глазах. Но постоянные диеты, новомодные гимнастики и искупление грехов на тренажерах повергали ее в депрессию.

И все же в апреле она опять принялась изнурять себя в спортзале, следить за рационом и в конце концов сбросила десять фунтов. Виктория была горда собой. А первого мая отправилась брать напрокат академическую мантию с шапочкой. Выстояв длиннющую очередь, она наконец подошла к прилавку, и выдающий заказы дядечка попытался на глазок определить ее размер.

— Так… большая девочка, да? — Он расплылся в улыбке, а Виктория с трудом сдержала слезы. Она ничего не сказала в ответ и промолчала, когда он принес ей XL, который ей явно не требовался. Но она не стала возражать. Мантия была ей велика. Под нее Виктория собиралась надеть красную мини‑юбку с босоножками на высоком каблуке и белой блузкой. Юбка была совсем коротенькая, но этого никто не увидит, пока она не снимет мантию. Ей очень нравился цвет и то, как смотрятся ее длинные ноги.

За два дня до выпускного торжества Виктория упаковала свои вещи и отправила домой, а на следующий день прилетели родители. Грейси, конечно, была с ними. В белой маечке и коротких шортиках она казалась еще прелестнее. Несмотря на миниатюрную фигурку, пятнадцатилетняя Грейси выглядела вполне взрослой, на все восемнадцать лет. Но ее по‑прежнему часто приглашали рекламировать детскую одежду. Рядом с сестрой и матерью Виктория чувствовала себя слонихой, но от этого ее любовь к Грейси не делалась меньше. При встрече сестры, как всегда, чуть не задушили друг друга в объятиях.

Вечером семья отправилась в симпатичный ресторан, где в это время ужинали с родителями несколько других выпускников. Виктория спросила разрешения пригласить кого‑нибудь из подруг за свой стол, но отец ответил, что предпочитает ужинать в кругу семьи. Такое настроение сохранялось у него и на следующий день за обедом. Он говорил, что не хочет ни с кем делить общество близких, но было ясно, что на самом деле ему просто безразличны друзья старшей дочери. Ничего нового в этом для Виктории не было. И все равно она была рада встрече с родными. А Грейси от нее не отходила, видно было, что она очень соскучилась по старшей сестре. Грейс уже задумывалась о колледже. Она решила поступать в Южнокалифорнийский университет. Родители были счастливы, что младшая дочь останется с ними. Отец говорил, что Грейси настоящая калифорнийка, отчего Виктория, учившаяся в Чикаго, чувствовала себя предательницей. Никто и не подумал похвалить ее за бесстрашие и успешное окончание не самого простого университета.

Выпускные торжества, которые проводились на следующий день в колледже гуманитарных и естественных наук Северо‑Западного университета, были помпезными и сопровождались бурными эмоциями как самих выпускников, так и их близких. Едва началось вручение дипломов, как Кристина расплакалась, и даже Джим, вопреки обыкновению, смахивал слезу, с гордостью поглядывая на облаченную в академическую мантию дочь. Грейси стала фотографировать сестру, и та, хоть и старалась делать серьезное лицо, не удержалась от улыбки.

В тот день в колледже гуманитарных и естественных наук более тысячи выпускников должны были получить дипломы. Вручение проходило в алфавитном порядке. Когда подошла ее очередь, Виктория, как и другие, получила свой диплом из рук декана, который поздравил ее и крепко пожал руку. А двумя часами позднее, когда церемония завершилась, тысяча молодых специалистов с радостными возгласами подкинули вверх свои шапочки и кинулись обниматься. Хоть Виктория и прожила большую часть времени без соседей, но друзья среди сокурсников у нее были, они знали номера мобильных телефонов и электронные адреса друг друга и обещали всегда оставаться на связи, хоть это и казалось маловероятным. Вчерашние студенты в одночасье превратились в дипломированных специалистов, готовых занять свое место в избранной сфере деятельности.

Вечером Виктория вновь ужинала с родителями и сестрой в кафе «Джиллиз», и это уже было похоже на настоящее торжество, тем более что соседние столики были оккупированы семьями ее сокурсников. А наутро Доусоны вылетели в Лос‑Анджелес. Последнюю ночь в Чикаго Виктория с родными провела в отеле «Оррингтон», поскольку комнату в общежитии надо было освободить сразу после вручения дипломов. Сестры разместились в одном номере, проболтали до глубокой ночи, но в конце концов заснули. Обе уже предвкушали тесное общение на протяжении почти трех месяцев. Виктория еще никому не сказала, но на лето у нее была запланирована серьезная программа похудения, чтобы в сентябре приступить к работе в приличной форме. Когда после церемонии вручения дипломов она сняла мантию, отец не преминул заметить, что она опять растолстела. И, как чаще всего бывало, он произнес это с улыбкой во весь рот. Потом, правда, Джим привычно восхитился ее длинными ногами, но запоздалыми восторгами уже нельзя было загладить его бестактность. Когда тебе сначала говорят неприятные вещи, последующие комплименты уже не воспринимаются.

В самолете Виктория сидела между отцом и Грейси, а маме досталось место через проход. Кристина всю дорогу читала журнал. Девочки сами решили, что сядут рядом. Невозможно было догадаться, что они сестры, настолько они были разными. Грейси с годами все больше становилась похожей на мать. Виктория же, как в детстве, все так же сильно отличалась от обоих.

Едва они взлетели, к Виктории наклонился отец.

— Знаешь, надо воспользоваться моментом, пока ты будешь в Лос‑Анджелесе, и поискать тебе место поинтереснее. А в своей школе в Нью‑Йорке ты всегда сможешь сказать, что передумала, — заговорщицким тоном произнес он.

— Пап, мне нравится та работа, которую я нашла, — упрямо ответила Виктория. — Это великолепная школа, и если я сейчас откажусь, то навсегда попаду в черный список в учительской среде. Я хочу там работать!

— Но ты же не хочешь всю жизнь считать каждый цент? — фыркнул Джим. — Ты не можешь позволить себе быть учителем, и я не собираюсь всю жизнь тебе помогать! — Что ж, это сказано было со всей откровенностью.

— Да и не надо, пап! Я и не рассчитывала на вашу помощь. Другие как‑то живут на учительскую зарплату, значит, и я проживу.

— Но зачем?! Я уже на той неделе могу организовать тебе несколько собеседований. — Отец, казалось, не слышал ее и продолжал твердить о «настоящей» работе за приличные деньги.

— Спасибо за предложение, — отозвалась Виктория, — но меня вполне устраивает то, что есть. Если окажется, что прожить на эти деньги невозможно, никогда не поздно поменять работу. К тому же я всегда могу подработать летом и немного подкопить.

— Ты просто жизни не знаешь. Навоображала себе воздушные замки! Может, в двадцать два года тебе это и кажется нормальным, но поверь мне, в тридцать или сорок ты пожалеешь о своем выборе. Если хочешь, устрою тебе собеседование в рекламном агентстве.

— Я не хочу работать в рекламе! — твердо заявила Виктория. — Я хочу быть учителем! — Она говорила это отцу уже в тысячный раз. В ответ тот раздраженно пожал плечами, а сестры надели наушники и стали смотреть фильм. Виктория была рада, что разговор с отцом окончен. Родителей интересуют только две вещи — ее фигура и ее заработок. Правда, время от времени они задавали ей вопрос о личной жизни, отсутствие которой, по их убеждению, было следствием пункта первого — ее полноты. Всякий раз, как поднималась эта тема, отец говорил, что стоит ей похудеть — и она тут же найдет себя парня. Виктория знала, что это отнюдь не главное, недаром столько стройных девчонок с идеальными фигурами, вдвое тоньше ее, кукуют в одиночестве. А толстухи прекрасно выходят замуж или по крайней мере вовсю крутят любовь. Она уже убедилась, что романтические отношения не связаны с весом, тут имеет значение множество других факторов. В ее случае играла негативную роль заниженная самооценка, сформировавшаяся из‑за бесконечных тычков родителей. Они никогда не гордились ее достижениями и ни разу не были ею по‑настоящему довольны, хотя и говорили на выпускной церемонии, как они рады тому, что их дочь получила диплом Северо‑Западного университета. Но тут же добавляли, что лучше бы это был Университет Лос‑Анджелеса или Южнокалифорнийский.

Что бы Виктория ни делала, они ни в чем ее не поддерживали. Им и в голову не приходило, что их постоянное недовольство оскорбительно и именно из‑за этого дочь наотрез отказывается жить в Лос‑Анджелесе. Викторию вполне устраивало, что их будет разделять целая страна, тогда ей придется видеться с родителями лишь на День благодарения да на Рождество, а когда‑нибудь и эта необходимость отпадет. Сейчас ей хотя бы приятно видеться с Грейси. Когда же сестра уедет от родителей, навряд ли Виктория вообще станет их навещать. Они сумели оттолкнуть дочь от себя, а сами этого даже не заметили.

Из аэропорта сестры ехали в машине на заднем сиденье. Мать и отец вдохновенно обсуждали предстоящий ужин. Джим предложил зажарить стейки на гриле, он повернулся назад и подмигнул дочерям.

— Тебя, Вик, могу не спрашивать, я и так знаю, что ты голодна. А вот ты, Грейси, не возражаешь против барбекю? — Огорченная отцовской бестактностью, Виктория отвернулась к окну. Вот как к ней здесь относятся, вот кто она для них — вечно голодная толстуха!

— Я не против, папа, — неуверенно отозвалась Грейси. — А если тебе лень возиться, можем заказать что‑нибудь китайское. Да и вообще, если вы с мамой устали, мы с Викторией можем вдвоем куда‑нибудь сходить. — Девушки куда охотнее провели бы вечер без родителей, но боялись их обидеть. Джим же заверил, что с удовольствием займется стейками, если только ему не придется их есть вдвоем с Викторией, и остальные поддержали их. За каких‑то пять минут он умудрился дважды обидеть старшую дочь. Ничего себе лето начинается! Что ж, понятно — дома все осталось по‑старому. Несмотря на четыре года в колледже и полученный диплом, дома считают ее ненасытной обжорой.

Вечером они сидели в саду позади дома и ели зажаренное на гриле мясо. Кристина, впрочем, отказалась от стейка и ограничилась салатом. Она сказала, что наелась в самолете. А Грейси с Викторией и, разумеется, отец с удовольствием поглощали мясо. Грейс взяла себе печеную картошку, а Виктория не стала и только положила себе на тарелку салата.

— Ты не заболела? — с подчеркнуто озабоченным видом спросил ее отец. — В первый раз вижу, чтобы ты отказывалась от картошки.

— Пап, со мной все в порядке, — тихо ответила Виктория. Ее бесили его шутки, тем более что она уже приняла решение сесть на диету с первого дня каникул. Она даже отказалась от мороженого, чем, скорее всего, уберегла себя от новых нападок.

После ужина девочки устроились в комнате Грейси и включили музыку. Хотя в силу разницы в возрасте их вкусы не во всем совпадали, но все же многое из того, что нравилось Грейс, было по душе и Виктории тоже. Как же хорошо, что у нее есть любящая и любимая сестренка!

В это лето они много времени проводили вместе, особенно после того, как у Грейс начались каникулы. На День памяти павших вся семья ездила на уик‑энд в Санта‑Барбару. Виктория с удовольствием сама водила машину. Она вместе с Грейс ездила и по делам, и прогуляться, и целых два месяца сестры были неразлучны. Виктория повидалась кое с кем из своих одноклассников, некоторые из них тоже приехали домой после выпуска, другие еще учились в местных вузах. Близких друзей у нее не было, но радовало каждое знакомое лицо, особенно в преддверии скорого отъезда. Двое ее одноклассников продолжали учебу, и Виктория подумала, что, может быть, в будущем она последует их примеру в Нью‑Йоркском или Колумбийском университете. Она повидалась с несколькими ребятами из своего класса. Никто из них раньше не обращал на нее особого внимания, но сейчас один ее бывший одноклассник пригласил ее на ужин и в кино, но оказалось, что им и говорить‑то не о чем. Этот парень пошел в риелторы и не интересовался ничем другим, кроме денег. Известие о том, что Виктория выбрала работу учителя, не произвело на него никакого впечатления. Казалось, единственным человеком, готовым за нее порадоваться, оставалась сестра, которая считала, что учитель — действительно серьезная и благородная профессия. Для всех остальных она была дурехой, и все считали своим долгом сообщить, что она всю жизнь будет беднее церковной мыши.

Для Виктории же это лето, проведенное дома, означало возможность на долгие годы пополнить запас милых сердцу воспоминаний. Они с Грейси делились мечтами, страхами и надеждами и по секрету жаловались друг другу на родителей. Грейси считала, что ее чересчур опекают, и еще ее раздражало, как мама с папой ею хвастаются. У Виктории к отцу с матерью имелись претензии противоположного свойства: ее, наоборот, никогда не хвалили. Сестры будто выросли в двух разных семьях. Как будто их растили не одни и те же самые родители. И хотя невольной причиной того, что Виктория оказалась лишней и как будто невидимой в родной семье, была Грейси, она не держала на сестренку обиды и продолжала любить в ней ту крохотную девочку, которая однажды явилась к ней словно ангел с небес.

А для Грейси это лето, проведенное вместе с Викторией, стало последней возможностью всласть пообщаться с ненаглядной старшей сестрой. Каждое утро они вместе садились завтракать и без конца смеялись. Виктория возила Грейс с подружками в бассейн, играла с ними в теннис, причем всякий раз проигрывала — подружки Грейс были легче и проворнее. Она возила Грейси по магазинам и помогала выбирать вещи к новому учебному году, они вместе решали, что стильно, а что — нет. Вместе они листали журналы мод и обменивались впечатлениями. Ездили в Малибу и на другие пляжи, а иногда просто лежали в гамаках в саду и ничего не говорили, каждой клеточкой ощущая свое родство и наслаждаясь им.

Для Кристины это было лето отдыха, ведь младшей дочерью занималась Виктория, и она с радостью проводила время в свое удовольствие: не «пасла» дочерей, а ездила играть с подругами в бридж, который по‑прежнему оставался ее любимым развлечением. Джим, несмотря на бурные протесты Виктории, все‑таки устроил ей несколько собеседований, чтобы помочь найти «приличную» работу, получше той, что ждала ее в Нью‑Йорке. Виктории было ужасно неловко тратить понапрасну чужое время, да и терять свое. Джим однажды даже накричал на нее, обозлившись на ее упрямство. Он обвинял дочь в глупости, кричал, что никогда ей ничего не достичь в этой жизни, работая в школе. Что ж, к подобным выпадам с его стороны Виктория давно привыкла, теперь ее этим не проймешь. В родной семье она никогда не была предметом гордости, в лучшем случае — насмешек, а чаще всего ее просто не замечали.

Как‑то она призналась Грейси, что, будь у нее деньги, она бы, пожалуй, сделала пластику носа, может, когда‑нибудь она так и поступит. Ей нравятся такие носики, как у Грейси, и хочется иметь такой же или какой‑нибудь не менее симпатичный. Растроганная Грейси сказала, что Виктория и так красивая, и нос у нее нормальный. Грейси она нравилась и такой. Всю жизнь сестры испытывали друг к другу эту беззаветную любовь, она согревала и поддерживала обеих. Отец с матерью их тоже любили, но их любовь необходимо было заслужить — будь то внешним видом, достижениями (точнее — тем, насколько они отвечают их критериям успеха) либо способностью стать более успешными в глазах окружающих. Грейси всю жизнь купалась в похвалах, ею всегда можно было похвастаться. А Виктория, такая непохожая и такая другая, не чувствовала их любви. Ее любила только Грейси, согревала своей любовью старшую сестру, которую боготворила. Виктория тоже обожала Грейси и только молилась, чтобы она не стала такой, как их родители. Как бы она хотела увезти сестренку с собой! Обе с ужасом ждали того дня, когда Виктории надо будет улетать в Нью‑Йорк.

Грейс помогла Виктории подобрать себе гардероб, чтобы хорошо выглядеть в глазах будущих учеников. На этот раз Виктории удалось выдержать диету, и к началу августа она уже влезала в двенадцатый размер. Правда, вещи двенадцатого размера были тесноваты, но носить уже можно. За лето ушло несколько фунтов, чего не желал замечать отец и продолжал до последнего дня приставать к дочери с вопросом, не собирается ли она худеть. Не заметила этого и Кристина, вечно недовольная дочкиной фигурой, сколько бы та ни весила. Ярлык, навешенный ей родителями еще в детстве, так и остался при ней. Она была и оставалась для них «большой девочкой», то есть толстухой. Виктория была убеждена, что каков бы ни был ее вес, родители продолжали бы считать ее «большой девочкой». Любые ее неудачи подробно обсуждались, а достижения оставались незамеченными. Они гордились лишь успехами младшей дочери. Такие вот у нее родители.

Последнюю неделю перед отъездом Виктории семья провела на озере Тахо. Время прошло замечательно. Отец снял чудный домик. Несмотря на ледяную воду, девочки с упоением катались на водных лыжах, а отец правил катером. Грейси заявила сестре, что главный плюс в ее работе — это возможность проводить лето вместе, а Виктория пообещала устроить ей экскурсию по Нью‑Йорку. Еще ей очень хотелось показать сестре школу Мэдисон, может быть, даже дать поприсутствовать на своем уроке. Если, конечно, начальство не воспротивится. Но это дело будущего.

И вот настал день отъезда. Обе сестры нервничали — ведь им предстояло проститься надолго. По пути в аэропорт все хранили непривычное молчание. Накануне всю ночь девушки провели без сна, лежа в одной кровати, чтобы удобнее было разговаривать. Виктория предложила сестренке занять ее комнату, но Грейси наотрез отказалась: она не хотела лишать сестру своего места, когда та будет приезжать погостить. В аэропорту они долго стояли обнявшись, у обеих по щекам катились слезы. Несмотря на все клятвы и обещания, обе понимали, что отныне все будет иначе. Виктория начинает взрослую жизнь в другом городе, и Грейс понимала, что так для нее будет лучше. Единственное, что, они знали, останется неизменным, — это их любовь и взаимная привязанность. Все остальное изменится навсегда. Так и должно быть. Стóит Виктории сейчас ступить на борт самолета — и она станет самостоятельной и взрослой. Теперь домой она будет приезжать только в гости. Ничто ее больше не связывает с этим домом, только болезненные воспоминания да сестренка Грейси. Момент появления Виктории на свет не стал для ее родителей счастливым. Виктория не оправдала родительских ожиданий и оказалась непохожей ни на одного из них, и они лишили ее своей любви — безотчетной и преданной родительской любви. Джим и Кристина были недовольны внешностью дочери, ее несходство с собой воспринимали как предательство, простить которое оказалось выше их сил. Да они и не пытались что‑нибудь изменить, поддержать. Вместо этого они поднимали ее на смех, подкалывали ее или попросту обходили своим вниманием. Нет, они не были плохими родителями и честно выполняли свой родительский долг — заботились о старшей дочери. Но к ее душе ни один из них даже не попытался проложить дорогу. Виктория всегда чувствовала себя нежеланной и не оправдавшей надежд.

— Береги себя, милая, и не забывай звонить, — напутствовала мать, по привычке лишь слегка прижав к себе Викторию, как будто дочь была для нее слишком крупной и у нее не хватало рук обнять ее покрепче. Кристина была одной из тех женщин, которым природа недодала сердечного тепла. Ее чувств хватало только на мужа. Ему когда‑то она отдала себя целиком, а на дочерей, даже младшую, души уже недоставало. Вот почему она всегда с радостью перепоручала заботу о Грейси старшей дочери.

— Уйдешь из школы — я найду тебе работу, не беспокойся, — пообещал отец, обнимая дочь. — Это у тебя ненадолго! — с улыбкой заверил он. — Голодать быстро наскучит. — Но Джим тем не менее сунул в руку Виктории чек на тысячу долларов. Щедрому подарку отца Виктория очень обрадовалась. Будет хоть чем заплатить за жилье, которое ей еще предстояло найти.

Они в последний раз обнялись с Грейс, и Виктория зашагала к зоне досмотра. Обернувшись, она увидела, что Грейси вздрагивает от рыданий, а отец обнял маму за плечи. Грейси стояла в сторонке, и они с Викторией обменялись понимающими взглядами. Приложив руку к губам, она послала сестре воздушный поцелуй и зашагала вперед, к новой жизни. Теперь годы, прожитые в Лос‑Анджелесе, окончательно остались в прошлом.

Глава 8

На поиски жилья у Виктории ушло две недели, к концу первой она даже запаниковала. Нельзя же вечно жить в отеле, хоть ее и выручал папин чек. На жилье у нее были накоплены деньги от подработок летом и в весенние каникулы, а жить она будет на учительскую зарплату. Она позвонила в школу и спросила, нет ли среди учителей женщины, которой нужна соседка по квартире, но ей ответили, что таких нет. Тогда она позвонила в модельное агентство, где работала минувшим летом, и один из знакомых ей сотрудников сказал, что его друзья как раз ищут, кого бы взять на подселение. Он дал Виктории нужный телефон, и она сразу же перезвонила. Оказалось, что квартира находится в районе Восточных Восьмидесятых улиц, довольно близко от школы. Трое человек — два парня и девушка — искали четвертую соседку. Квартира была большой, а вот арендная плата была вполне приемлемой для Виктории. Она договорилась, что вечером того же дня, когда все вернутся с работы, подъедет посмотреть. По чудесному стечению обстоятельств квартира оказалась всего в шести кварталах от школы. Но прежде чем радоваться, надо было увидеть все своими глазами. Пока все складывалось настолько хорошо, что Виктория боялась поверить в удачу.

Дом был еще довоенной постройки, но в приличном состоянии, хотя явно знавал лучшие времена. Он стоял на Восточной Восемьдесят второй улице, рядом с рекой. Входная дверь внизу была заперта, и Виктории пришлось звонить, чтобы попасть внутрь. Она поднялась на лифте. Площадка была слабо освещена, но чистая. Дверь Виктории открыла молодая женщина лет тридцати в спортивном костюме. Она представилась как Банни — уменьшительное от Бернис (как выяснилось, она терпеть не могла свое полное имя), а работала она в картинной галерее где‑то на окраине. Соседи‑мужчины тоже были дома, специально приехали пораньше, чтобы познакомиться с Викторией. Одного звали Билл, он был однокашником Банни по колледжу и работал аналитиком на Уолл‑стрит. Он рассказал, что собирается жениться, так что на следующий год съедет. По большей части он живет у невесты. Второй, по имени Харлан, гей, после получения диплома работал в Институте костюма музея «Метрополитэн». Он уже год жил в этой квартире. Все трое производили впечатление серьезных и приятных людей. Виктория рассказала, что будет преподавать в школе Мэдисон. Билл предложил Виктории бокал вина, они немного поговорили, а потом Банни отправилась к своим тренажерам. Виктория отметила про себя, что фигура у нее была что надо. Ребята оказались вполне симпатичными. Харлан обнаружил превосходное чувство юмора, говорил с протяжным южным говором и напомнил Виктории Бо, с которым после неудавшегося романа она больше так и не виделась. Родом Харлан был из штата Миссисипи.

Квартира оказалась большой и светлой, с просторной гостиной, маленьким кабинетом, столовой, кухней и четырьмя спальнями. Планировка квартиры была просто идеальной. И, что было существенно, она подпадала под действие закона об ограничении арендной платы. Свободная спальня оказалась небольшой, но очень удобной по пропорциям. Виктории было сказано, что она может приглашать гостей, хотя остальные постояльцы делали это редко и по вечерам часто отсутствовали. Все жильцы не были нью‑йоркцами. Предназначавшаяся Виктории комната была пустой — без мебели. Харлан предложил ей последовать его примеру и съездить в «ИКЕА». Поскольку арендная плата лимитировалась законом, то Виктории, даже с ее скромным заработком, она была вполне по карману. Район же производил впечатление спокойного и безопасного, без крупных и шумных торговых центров и ресторанов. Ребята сказали ей, что в их доме по большей части живет молодежь и старички‑старожилы. Викторию это вполне устраивало, и она прямо спросила, не возражают ли они против ее кандидатуры, на что новые знакомые дружно замахали руками. Банни еще перед уходом успела дать добро. К тому же ее знакомый из модельного агентства рекомендовал ее как славную девчонку и порядочного человека. Так Виктория нашла себе жилье. Со счастливой улыбкой Виктория пожала будущим соседям руки, задатка от нее они не потребовали, а въезжать она могла хоть сегодня, надо только купить хотя бы кровать. И еще Харлан сказал ей о фирме, которая прямо в день обращения может доставить матрас, нужно только сообщить им номер своей кредитки. Словом, добро пожаловать в Нью‑Йорк!

В качесте арендной платы за первые два месяца Виктория выписала чек, а взамен получила связку ключей и радостная отправилась в отель. Теперь у нее есть работа, жилье и новая жизнь. Единственное, что осталось сделать, это купить мебель в спальню, и можно въезжать. Вечером она позвонила домой, чтобы поделиться новостью, и Грейси обрадовалась за сестру. Отец дотошно выспрашивал, где находится квартира и что за люди в ней живут. Маму насторожило наличие двух соседей‑мужчин. Виктория успокоила, сказав, что один из них обручен, а другого женщины не интересуют и что все трое ее будущих соседей производят впечатление очень приятных людей. Родители были в своих оценках осторожны. Они бы предпочли, чтобы дочь жила одна, чем в компании с незнакомыми людьми, но в то же время понимали, что это ей не по карману, а оплачивать ей отдельную квартиру в Нью‑Йорке отец не собирался. Пора ей самой пробиваться в жизни.

На следующий день Виктория наняла пикап и отправилась в магазин «ИКЕА». Купила мебель в спальню и поразилась, как мало потратила денег. Она подобрала в комнату две лампы, ковер, шторы, два настенных зеркала, кровать, удобное кресло, две тумбочки, симпатичный комод и еще гардероб с зеркалом, поскольку в спальне был только один небольшой встроенный шкаф. Теперь у нее появилась надежда, что все свои вещи она сумеет разместить в шкафах. Правда, всю эту мебель надо было еще собрать, но Харлан успокоил ее, сказав, что с этим прекрасно справится мастер, обслуживающий дом, надо будет только отблагодарить его чаевыми.

В магазине загрузили покупки в машину, и уже через час Виктория находилась возле дома и с помощью водителя выгружала мебель. Еще часом позже все было поднято на этаж и, как обещал Харлан, явился мастер с инструментами и приступил к сборке. Виктория по телефону заказала матрас, который доставили сразу же. Вся вторая половина дня прошла в расстановке мебели, постельное белье у нее было приготовлено, полотенца тоже имелись, но прямо из магазина, а Виктория хотела их сначала простирнуть — для этой цели в подвальном помещении дома были стиральные машины для всех жильцов. Все было собрано уже к шести часам, когда вернулась с работы Банни. Виктория наконец смогла присесть и с удовлетворением обвела глазами свою комнату. Мебель и шторы она купила белые, ковер — синий с белым, и в целом все выглядело очень по‑калифорнийски. Даже покрывало и диванные подушки она выбрала в полоску — белую и синюю. А в углу комнаты стояло удобное синее кресло, где можно было устроиться с книгой, если не захочется сидеть в гостиной, и рядом — небольшой телевизор, который можно смотреть, лежа в кровати. Что ни говори, а папин чек пришелся очень кстати. Виктория пребывала в радостном возбуждении и улыбалась, когда вошла Банни.

— Вижу, ты уже устроилась, — с улыбкой сказала Банни. — Здорово! Мне нравится.

— Мне тоже, — сказала Виктория. Наконец‑то у нее появилось настоящее жилье! До этого она ведь жила только в общежитии, а эта комната была и больше, и уютнее. А ванная у нее будет общая с Банни. Другая ванная и туалет находились в распоряжении мужчин. Виктория уже заметила, что в ванной Банни царит безукоризненная чистота и порядок.

— Сегодня останешься здесь ночевать? — поинтересовалась Банни. — Если нужно помочь распаковаться — обращайся, я дома.

— Мне еще надо забрать вещи из гостиницы. — Из номера Виктория выписалась еще утром, чтобы не платить за лишние сутки, а свои вещи оставила внизу, у портье. — Чуть позже я за ними съезжу.

Скоро вернулись с работы мужчины и тоже выразили свое одобрение. Комната действительно стала уютной и современной. Харлан даже сказал, что теперь она напоминает какой‑нибудь симпатичный летний домик в Малибу. К слову, среди купленных Викторией вещей была вставленная в раму фотография песчаного пляжа у синей кромки воды, и эта умиротворяющая картинка уже нашла свое место на стене. Окна выходили на улицу, а сам дом стоял на северной стороне. Соответственно комната Виктории была обращена окнами на юг, так что в ней будет много солнца.

Билл, Банни и Харлан в один голос заявили, что сегодняшний вечер проводят дома, собираются готовить ужин и приглашают ее присоединиться, и Виктория поспешила сдать арендованный фургон и забрать вещи из отеля, чтобы успеть к ужину.

Когда она вернулась, в квартире витали аппетитные ароматы. Судя по ним, трое ее соседей были неплохими кулинарами. С ними была и невеста Билла — Джули, и, когда вернулась Виктория со своими четырьмя чемоданами, молодые люди находились на кухне, где потягивали вино и от души веселились. Виктория привезла с собой весь зимний гардероб — вдруг понадобится раньше, чем она окажется дома на День благодарения. Банни похвалила ее за предусмотрительность — ведь в Нью‑Йорке уже в октябре бывают очень холодные дни.

Виктория поставила на стол купленную по дороге бутылку испанского вина. Все одобрили выбор, и бутылка была немедленно откупорена. Одну они уже успели прикончить, что было несложно для компании из четырех человек. Еще Виктория хотела было купить мороженого, но удержалась, памятуя о своей строгой диете. Переезд, конечно, дело непростое, и Виктория порядком устала, но она была в чудесном настроении — в ее жизни начинался новый этап.

Ужинать сели в десять часов, когда все проголодались. Сегодня готовила в основном Банни, а мужчины перед ужином еще успели сходить в спортзал. Все они занимались на тренажерах и были в отличной форме, включая невесту Билла Джулию — у нее тоже была потрясающая фигура. Работала она, как выяснилось, в косметической фирме. Новые друзья поздравили Викторию с началом ее самостоятельной жизни. В отличие от родителей, они оценили место ее работы — о престижной школе они кое‑что слышали.

— Меня дети повергают в ужас, — призналась Банни. — Стоит им появиться у нас в галерее, как я тут же стараюсь скрыться. Вечно они что‑нибудь разобьют, а мне потом расхлебывай. — Банни рассказала и о себе — она окончила отделение изобразительного искусства — и о своем друге. Приятель Банни учился в Бостонском университете на юриста, и они по очереди ездили друг к другу на уик‑энд.

Жизнь у каждого из новых друзей Виктории складывалась вполне успешно. За ужином Харлан рассказал, что въехал в эту квартиру, когда расстался со своим партнером, и сейчас у него на личном фронте затишье, он ни с кем не встречается. Виктория честно призналась, что у нее тоже никого нет и пока из ее романов ничего не вышло. В глубине души она была не согласна с отцовской теорией, что причиной всему ее внешность и лишний вес. У нее было такое ощущение, что над ней висит проклятие. Отец считал ее недостаточно привлекательной, мама говорила, что она слишком умна, а это отпугивает мужчин. Некрасивая или умная — суть в том, что пока никто не терял из‑за нее голову, да и она тоже. Все, что с ней до сих случалось, Виктория расценивала как сиюминутное увлечение, если не считать злополучной истории с Бо, скоротечного романа с физиком и еще нескольких легких увлечений, так ничем и не окончившихся. Она надеялась, что в Нью‑Йорке ей повезет больше. Собственно, везение уже началось — она нашла прекрасное жилье и троих великолепных соседей. Они ей действительно были очень симпатичны. И сегодняшний ужин тоже удался на славу. Банни приготовила паэлью со свежими морепродуктами — идеальная еда в жаркий летний день. И еще она сделала сангрию, которую они пили, когда кончилось вино. А предварял все это пиршество испанский холодный суп — гаспаччо. На десерт было сливочное мороженое с шоколадной крошкой, и на сей раз Виктория не смогла удержаться, ведь это было ее самое любимое.

— Все равно что соблазнять наркомана героином, — сетовала Виктория, положив себе пару ложечек из передаваемой по кругу большой упаковки. Паэлья была такой вкусной, что тарелки были вылизаны дочиста. А теперь и не менее вкусный десерт…

— Я тоже обожаю мороженое! — признался Харлан, хотя по его виду этого никак сказать было нельзя. Скорее, можно было подумать, что он не ел лет десять, хотя при его высоком росте он мог себя не особенно ограничивать. Виктория же давно не лакомилась мороженым и сегодня была не в силах сдержаться. В конце концов, и повод есть. А потом она мысленно похвалила себя за то, что не взяла добавки, хотя и первая порция была немаленькая. Впятером они быстро разделались с мороженым, да и вообще тут никто себя ни в чем не ограничивал. Все ребята были в превосходной физической форме и подтвердили, что усердно посещают спортзал, тем более что, по словам Билла и Банни, это отлично снимает стресс. Харлан же признался, что терпеть не может тренажеры, однако тоже занимается, чтобы поддерживать форму. И еще Банни сказала, что они подумывают, не купить ли вскладчину беговую дорожку, чтобы не ходить каждый день в зал. Виктории эта идея пришлась по душе. Если такой тренажер появится в квартире, ей уже не отвертеться, хочешь не хочешь, а придется заниматься. Это была живая, энергичная компания, полная планов, идей и прожектов. Виктория уже сейчас радовалась тому, что станет делить с ними кров. Уж во всяком случае, интереснее, чем куковать одной в крохотной квартирке. Здесь в ее распоряжении и места больше, и компания прекрасная. А захочется уединиться — можно уйти к себе в комнату, которая теперь стала такой уютной. Она была в восторге от новой мебели, от всех мелочей, которые она подобрала в «ИКЕА», и от того, как они замечательно смотрятся в ее комнате. Виктория от души поблагодарила Харлана за дельный совет.

— Всегда к вашим услугам, — улыбнулся он. — Я одно время подрабатывал оформлением витрин. Все витрины в Сохо и в салоне «Шанель» — моих рук дело. Вот вырасту, — пошутил он, — стану дизайнером интерьера. Но в данный момент я по горло занят в Институте костюма. Однако в голове у меня всегда полно всяких идей и проектов. — По всему было видно, что Харлан — человек очень творческий. И его манера одеваться Виктории тоже нравилась.

Виктория сидела за столом с этими симпатичными людьми и думала о том, что, живя с такими соседями и присоединившись к ним в спортзале, она, возможно, и сумеет войти в форму. Может, теперь у нее появится отличный стимул, надо только взять себя в руки и не есть сладкого. Вон ребята все какие стройные. Виктория всю жизнь таким завидовала. Она‑то всегда была крупной девушкой, это уж спасибо прабабушке по отцовской линии, а большая грудь придавала ей тяжеловесный вид. Вообще‑то, фигура у нее была типа «песочные часы» и в другие времена вызывала бы только восхищение. Интересно, у прабабушки ноги тоже были длинные? На фотографиях этого не видно, поскольку в те времена носили юбки в пол. Кстати, теперь, после летней диеты, Виктория вполне могла опять позволить себе юбки покороче. Но только если не станет есть мороженого! Она уже корила себя за то, что не устояла перед любимым десертом. Завтра же пойдет и выберет себе подходящий тренажерный зал. Или начнет бегать. Может, Банни покажет ей зал, куда ходит сама. Неожиданно Виктория испугалась, как много ей еще надо успеть. А ведь до занятий остались считаные дни, и теперь ей предстоит начать учебный год не как студентке, а в качестве преподавателя.

Около часа ночи, вдоволь наговорившись, все разошлись по комнатам. Джули осталась ночевать у Билла. Виктория удобно устроилась на своей новой кровати и долго лежала без сна, счастливо улыбаясь. Все в комнате ей нравилось, именно о такой она всегда и мечтала. Она начинает новую жизнь, и в этой новой жизни у нее уже есть свой маленький уютный уголок. И это только начало. Теперь у нее все будет новое — работа, друзья, ученики, а возможно, и приятель. Даже представить трудно… Квартира — только первый шаг. Теперь она жительница Нью‑Йорка!

Засыпая, Виктория подумала о сестренке, по которой успела соскучиться. Хотела было позвонить, но ее сморил сон. К тому же утром она с ней уже разговаривала, когда делала покупки в «ИКЕА». Грейси так радовалась за сестру! А Виктория обещала прислать ей фотографии квартиры и своей комнаты. Так она и уснула с мыслями о сестре и о том, как та приедет к ней в гости. Ей приснилось, как они с Грейси ходят по магазинам, и во сне Виктория была стройной, как если бы новая жизнь предполагала и новое тело. Ей снилось, как продавщица приносит ей платье четырнадцатого размера, на что Виктория отвечает, что она теперь носит восьмой, и все в магазине дружно ей аплодируют.

Глава 9

Перед началом занятий в школе состоялось два собрания преподавателей. Виктория познакомилась с коллегами и постаралась запомнить, какой предмет и в каких классах ведет каждый из них. Проштудировала учебники, по которым ей предстояло работать, — по ним начинала та преподавательница, на чье место ее взяли. Ее предшественница даже составила для нее учебный план на год и тем самым разрешила проблему, мучившую Викторию. Все складывалось как нельзя лучше, она и не предполагала такого. Виктория общалась с другими учителями и охотно рассказывала о себе. Английская секция оказалась одной из самых многочисленных, в ней было восемь преподавателей, все намного старше Виктории, из них пять женщин и трое мужчин. Виктория заметила, что холостых учителей‑мужчин в школе Мэдисон не было: все преподаватели либо женаты, либо голубые, но она тут же себя осадила напоминанием о том, что явилась сюда учить детей, а не обустраивать личную жизнь.

Вечерами Виктория изучала пособия и свой учебный план, составляла планы уроков и составила домашние задания для учеников. Впрочем, с учениками надо было сперва познакомиться. Ей предстояло вести четыре класса — один десятый, один одиннадцатый и два двенадцатых. Виктория знала, что выпускные классы считаются самыми сложными. Ученикам не терпится распрощаться со школой и стать студентами, и ко второму полугодию, когда уже известно, кто в какое учебное заведение принят, завладеть их вниманием и заставить работать становится практически невозможно. Да, ей предстоит непростой год, но Виктории не терпелось окунуться в работу. Накануне первого дня занятий она долго не могла сомкнуть глаз.

Наутро Виктория вскочила в шесть часов. Она приготовила себе сытный завтрак из яиц, поджаренного хлеба, каши и апельсинового сока, а кофе сварила целый кофейник, чтобы хватило всем. К семи часам она уже при полном параде сидела за завтраком, а через полчаса опять была у себя в комнате и судорожно что‑то записывала. Без четверти восемь Виктория вышла из дому и энергично зашагала к школе. На месте она была ровно в восемь, а занятия начинаются в половине девятого.

Она сразу же направилась в класс, где сначала нервно выхаживала из угла в угол, а потом замерла у окна. На этом уроке должны присутствовать двадцать четыре ученика. Парт в классе было с запасом, и еще — большой учительский стол перед доской. По программе сегодня было сочинение на английском, и Виктория уже придумала, какое задание даст ребятам. Она прекрасно представляла, как трудно будет завладеть вниманием школьников в первый день после летних каникул. К тому же эти ребята уже на финишной прямой. Выпускной класс — а стало быть, они всю осень будут ездить по вузам, рассылать запросы и документы в университеты и колледжи. Виктории придется писать им характеристики. Это поднимало ее значение в их глазах, ведь от нее во многом будет зависеть их будущее, поэтому на ее уроках они должны будут заниматься со всей серьезностью. Фамилии учеников Виктория уже выучила, теперь предстоит познакомиться лично. Она стояла у окна спиной к двери, когда услышала:

— Готовы к бою? — Виктория обернулась и увидела седовласую женщину. Та была в джинсах, застиранной футболке с названием какой‑то рок‑группы на груди и сандалиях. Как будто каникулы для нее еще не закончились, а в Нью‑Йорке стоит жаркая летняя погода. Когда Виктория вопросительно взглянула на нее, женщина заулыбалась. Сама Виктория сегодня была одета в короткую черную хлопковую юбку, свободный льняной жакет белого цвета и туфли без каблуков. Свободный покрой жакета скрывал все изъяны ее фигуры, а юбка выше колен открывала красивые ноги. Но соблазнять она никого не собиралась, ее задача — учить.

— Здравствуйте, — удивленно поздоровалась Виктория. Она видела эту учительницу на общем собрании, но лично с ней еще не была знакома и не помнила, какой предмет она ведет, а спрашивать не хотелось.

— Я веду предмет «общественные отношения». Мой урок — сразу после вашего, так что, если разбушуются, я их приструню. Меня зовут Хелен. — Женщина с улыбкой подошла и пожала Виктории руку. Лет ей было примерно как матери Виктории — между сорока пятью и пятьюдесятью. Кристине только что стукнуло пятьдесят. — Я здесь уже двадцать два года, так что, если требуется какая подсказка или совет, смело спрашивайте. Народ у нас здесь хороший, если не считать учеников и их трудных родителей, по крайней мере некоторых. Есть и совершенно замечательные ребята даже из тех, чьи семьи принадлежат к элите общества.

Пронзительно зазвенел звонок, и раздался топот ног на лестнице. Было такое впечатление, что несется целое стадо.

— Спасибо, — отозвалась Виктория, не зная, что еще сказать. Реплика насчет детей и их родителей прозвучала убийственно, тем более из уст учителя, работающего в школе для детей богатых.

— Я своих учеников люблю, но порой их трудно повернуть лицом к реальной жизни. Разве можно назвать реальностью родительскую яхту, самолет, виллу в Хэмптонсе и возможность каждое лето проводить на Лазурном Берегу? А у наших ребят это все есть. То, как живет остальной мир, их мало волнует. И наша задача — открыть им глаза на то, как живут обычные люди. Иногда это ох как непросто! С детьми это еще рано или поздно удается, а вот с родителями — крайне редко. Они и знать не хотят, как живут другие люди. У меня такое чувство, что такого вопроса для них просто не существует. Но дети должны это знать и делать свой выбор.

Что ж, с этим нельзя было не согласиться. Виктория как‑то не задумывалась над тем, какой образ жизни ведут воспитанники школы Мэдисон и как это отражается на их восприятии мира. Но в словах Хелен, когда она говорила о собственных учениках, звучали горечь и даже осуждение. Может, она просто завидует тем жизненным привилегиям, которыми ее ученики наделены по праву рождения? В этот момент в дверях появилась первая ученица, и Хелен поспешила к себе в класс.

Ею оказалась Бекки. У нее были распущенные светлые волосы по пояс, а одета она была в белые джинсы, розовую майку и дорогие итальянские босоножки. И у нее было очень миловидное личико и ладная фигурка, Виктория даже позавидовала. Бекки заняла место в середине класса, что означало, что активно участвовать в уроке она не собирается, но все‑таки это была не галерка. Она села и улыбнулась Виктории. Держалась девушка непринужденно, с таким видом, будто весь мир у ее ног. И в ней чувствовалась характерная для выпускников самонадеянность, отчего Виктория сразу напряглась, ведь ученицу и учительницу разделяли всего четыре года. Но Виктория тут же напомнила себе, что главная тут все‑таки она. А сколько ей лет, ребятам знать не надо. Однако она уже поняла, что за их уважение придется побороться.

Следом в класс гурьбой ввалились четверо парней и расселись по местам. Все они то косились на Бекки, то бросали любопытные взгляды в сторону новой учительницы. Потом с веселым щебетанием влетела стайка девчонок. Они поздоровались с Бекки, проигнорировали ребят, мельком глянули на Викторию и заняли соседние места в задних рядах. Так‑так… С этими все ясно: на уроке будут продолжать переговариваться, обмениваться записками, а то и переписываться по мобиле. За ними только смотри! Входили все новые ребята, кто один, кто группками, некоторые — вразвалочку. Наконец, через десять минут после звонка, класс был в сборе. Виктория с лучезарной улыбкой приветствовала ребят и назвала себя. Она написала свое имя на доске и повернулась к классу.

— Теперь прошу всех назваться, чтобы я сориентировалась, кто есть кто. — Она обратилась к девушке в первом ряду, слева от себя. — Пойдем по порядку. — И ребята стали представляться. Они называли свои имена и фамилии, а Виктория сверялась со списком класса у себя на столе. — Кто из вас уже знает, в какой колледж или университет будет подавать документы? — Поднялось меньше половины рук. — Не поделишься с нами? — Она обратилась к парню за последним столом, который, похоже, уже заскучал. Откуда Виктории было знать, что в прошлом году он встречался с Бекки, но перед самыми каникулами они рассорились. Оба теперь были «свободны». Бекки только что вернулась с отцовской виллы на юге Франции. Как у многих ребят в школе Мэдисон, ее отец и мать были в разводе.

Парень, которому Виктория задала вопрос, оттарабанил список: Гарвард, Принстон, Йель, Стэнфорд, Дьюк, Дартмут и, возможно, Массачусетский технологический. В этом списке были все самые престижные университеты Америки. Интересно, он говорит правду или валяет дурака, подумала Виктория. Своих учеников она еще не знала, ну что ж, со временем разберется.

— А куда делся цирковой колледж в Майами? — с постным видом поинтересовалась она, и все рассмеялись. — Там было бы прикольно.

— Я хочу учиться на инженера‑химика, может, частично с физическим уклоном. Или наоборот.

— А по литературе у тебя какие оценки? — спросила Виктория. Такие ребята обычно скучают на уроках литературы. Но ничего не поделаешь, этот курс обязателен для всех.

— Не очень хорошие, — ответил юноша. — Я больше по естественным наукам.

— А у вас? — обратилась она к остальным. — Кто‑нибудь силен в сочинениях? — Одни признавались, что пишут плохо, другие, наоборот, хвалились успехами, а как обстоит на самом деле — покажет время.

— Что ж, если кто‑то из вас мечтает о перечисленных университетах — а я уверена, что таких много, — то вам нужны будут приличные оценки по английской словесности. Вот над этим и поработаем. Моя задача — усовершенствовать ваши навыки письменной речи. Это позволит вам лучше написать эссе при поступлении в колледж, а я охотно помогу тем, кому такая помощь потребуется. — Это был правильный ход, и значение уроков английского было оценено соответствующе. Все выпрямились и как‑то сразу посерьезнели.

Виктория объясняла, какое значение имеет для человека умение внятно и доступно излагать свои мысли на бумаге, не в форме художественного произведения, но так, чтобы четко выделялись вступление, главная часть и заключение.

— Думаю, этот год мы с вами проведем с пользой для вас. Писать сочинение — не значит умирать от скуки. Хотя я понимаю, что некоторым это дается нелегко. — Она посмотрела на парня, к которому обращалась с вопросом. Литература явно не была его сильной стороной. — Можете смело вносить в свои тексты элементы юмора, придавать им ироническую нотку. Это может быть изложение ваших мыслей по поводу состояния современного общества. Либо от начала до конца придуманная история. Неважно, что вы будете писать, главное — делать это доходчиво и просто, писать так, чтобы другим хотелось прочесть. Иными словами, я буду просить вас писать то, что мы все с удовольствием прочитаем. — С этими словами Виктория повернулась к доске, занимавшей всю стену класса, и четким почерком написала: «Мои летние каникулы». — Ребята дружно застонали, а она снова повернулась к классу. — Один нюанс. Мне не нужен от вас отчет о том, как вы на самом деле провели каникулы. Не исключаю, что они прошли так же скучно, как мои — с родителями в Лос‑Анджелесе. Я хочу, чтобы вы написали о том, какими вы бы хотели видеть свои каникулы. И чтобы, прочитав вашу работу, я захотела бы провести их так же. И чтобы мне было понятно почему. Что необычного в этих ваших каникулах заставляет вас о них мечтать? Можете писать в форме эссе от первого лица или как рассказ от третьего. Но в любом случае мне нужно что‑то по‑настоящему интересное. Я знаю, у вас получится, стоит только захотеть! — Она улыбнулась и вдруг произнесла нечто совсем неожиданное: — Урок окончен. — Какое‑то мгновение ребята недоуменно смотрели на нее, потом издали радостный вопль и потянулись к выходу. Виктория постучала по столу и добавила, что сочинение должно быть написано к следующему уроку, который будет через три дня. Класс опять застонал, но она уточнила: — Не пишите слишком длинно. — Все снова оживились.

— Я бы хотел провести лето в марокканском борделе, — заявил, ухмыляясь, один подросток, и все загоготали, в восторге от дерзкой выходки. Виктория не ожидала подобного хамства, но виду не подала. Подростки обожают шокировать взрослых. Она не хотела, чтобы парень увидел, что ему это удалось.

— Что ж, сойдет, — невозмутимо сказала Виктория. — Только это должно быть убедительно. Если нет — считай, тебе не повезло. В этом весь фокус — сделай так, чтобы я тебе поверила, заинтересовалась, влюбилась в твоих героев или в тебя. В этом смысл сочинения — убедить читателя в том, что все написанное — правда. А для этого ты и сам должен в это верить. Желаю получить удовольствие, по крайней мере от работы над этой пикантной темой! — заключила она, и ребята со смехом вывалились из класса.

В перерыве Виктория сидела за столом и заполняла журнал. К ней снова зашла Хелен, которая занимала соседний класс. Похоже, ее интересовало все, что делает молодая учительница. Карла Бернини, которую замещала Виктория, была с Хелен дружна, и, может быть, подумала Виктория, она пытается защитить вотчину подруги или хотя бы приглядеть за новенькой?

— Ну, как все прошло? — спросила Хелен, усаживаясь перед Викторией.

— По‑моему, вполне удачно, — ответила Виктория. — В меня ничем не швыряли и не плевались из трубочек. Дымовых завес тоже не устраивали. Я их пораньше отпустила, а это всегда срабатывает. — Она уже опробовала этот прием во время студенческой педагогической практики. Невозможно сидеть и до бесконечности говорить о том, как пишутся сочинения, надо когда‑то взяться за ручку и писать, даже если это трудно и страшно. — Я им дала несложную тему. Посмотрим, на что они способны.

— Нелегко, должно быть, выступать в чужой роли, — заметила Хелен, но Виктория лишь пожала плечами.

— Я стараюсь об этом не думать. У каждого свой метод.

— И какой же у вас? — заинтересовалась Хелен, как если бы проводила с Викторией собеседование о приеме на работу.

— Пока не знаю. Сегодня мой первый день. Я только в мае диплом получила.

— Вот это да! Представляю, как вы волнуетесь. Вы смелая девушка. — Тон, каким это было сказано, напомнил Виктории замечания отца, но ей было все равно. Главное, она сама была довольна собой. И пусть Хелен испытывает ее в свое удовольствие, если ей так хочется. Виктория понимала, что ей придется зарекомендовать себя не только перед учениками, но и перед коллегами‑учителями. Что ж, она к этому готова.

Через час у нее был следующий урок, и на этот раз несколько ребят сильно опоздали. Это тоже был двенадцатый класс.

В этом классе она дала на дом другую тему.

Она задала ребятам сочинение о том, кем они хотят стать и почему.

— Я хочу, чтобы вы серьезно обдумали все, о чем станете писать. И чтобы я, когда буду читать ваши работы, прониклась к вам уважением, а может, и восхищением. А если получится, заставьте меня смеяться. Пишите легко, только если вы не собираетесь стать работником морга и бальзамировать трупы. Во всех других случаях я хочу, чтобы мне стало интересно. — Потом ребята разошлись. В обоих классах ей удалось выстроить свою линию поведения. Теперь она познакомилась с обоими выпускными классами. Похоже, ребята славные, во всяком случае никто не пытался ее изводить. Но Виктория понимала, что при желании они вполне на это способны, а опыта у нее никакого, чтобы им противостоять. О лояльности с их стороны пока говорить не приходится, для этого еще слишком рано. И все же Виктория надеялась, что со временем они ее полюбят. Это ее работа — заставить их себя слушать.

Опять заглянула Хелен, и они немного поболтали, после чего собрали вещи и вместе вышли из класса. По дороге Виктория проверила свою ячейку для корреспонденции, а потом сидела в учительской и разбирала пачку служебных записок от директора и декана. Среди них было несколько уведомлений о новых направлениях в работе школы. После обеда Виктория отправилась на заседание английской секции, а по окончании вышла из школы и уже через десять минут была дома. Как здорово, что она живет так близко! Можно будет каждый день ходить пешком.

Дома на Викторию набросились с расспросами о первом дне. Все уже были в сборе.

— Я думаю, все прошло великолепно, — рассказывала счастливая Виктория. А спустя час с тем же вопросом позвонила Грейси, и она ответила сестре в тех же выражениях. Если не принимать во внимание мелочей, первый день действительно прошел превосходно. И ребята ей понравились. Пусть они и объездили весь мир со своими богатыми родителями и много чего повидали, все равно в них есть что‑то настоящее и непосредственное. Ей хотелось научить их размышлять, аргументировать свою позицию, а потом овладеть той профессией, какую они выберут, и вести ту жизнь, какую они для себя предпочтут. А работа учителя, как представлялось Виктории, заключается в том, чтобы открыть перед ними дверь во взрослый мир. Начало было положено — так казалось Виктории.

Глава 10

На второй и третий день занятий у Виктории были уроки в десятом и одиннадцатом классах, и она с удивлением обнаружила, что справляться с этими ребятами намного сложнее, чем с выпускниками. Одиннадцатиклассники были напряжены, поскольку в этом году их ждала большая нагрузка, ведь результаты одиннадцатого класса являются самыми важными для продолжения учебы, и ребята боялись, что она станет давать им слишком большие задания на дом. Десятиклассники же были настроены недружелюбно и даже агрессивно, а каждый учитель понимает, что нет более трудного возрастного контингента, чем девочки пятнадцати лет. Виктория и сама уже прекрасно знала это. Исключение, пожалуй, составляла ее сестренка Грейси, прелестный послушный маленький ангел. В основной же массе это были вредные девчонки, и Виктория уже слышала, как, выходя из класса, две подружки обсуждали фигуру новой англичанки. При этом они даже не трудились понизить голос, и, хотя Виктория и пыталась убедить себя, что они всего лишь невоспитанные дети, их комментарий больно задел ее. Одна девочка назвала ее жирной, другая сказала, что в своем платье она похожа на танк. В тот же вечер Виктория сняла платье и убрала к вещам, которые собиралась отнести в фонд помощи бедным. В этом платье она больше никогда не сможет чувствовать себя комфортно. Потом она прошла на кухню, достала из морозилки начатую большую упаковку мороженого, купленного кем‑то из соседей, и тут же прикончила.

— Неудачный день? — спросил вошедший Харлан. Он зашел на кухню сделать себе чаю и предложил чашечку Виктории.

— Вроде того. Сам знаешь, какие противные бывают девчонки‑десятиклассницы. Сегодня у меня как раз был десятый. — Виктория с несчастным видом сидела за кухонным столом и отхлебывала чай, закусывая купленным по дороге шоколадным печеньем.

— Да… Нелегко, наверное, вести старшие классы, когда сама ненамного старше, — посочувствовал он.

— Да уж… Вообще‑то, двенадцатые классы были очень славные. Пока что самые младшие хуже всех. Какие‑то наглые! А одиннадцатиклассники все такие настороженные, испуганные, им же предстоит самый ответственный год в плане будущего поступления в колледжи. На них со всех сторон наседают — и учителя, и родители, вот они и дергаются. А ведь учебный год только начался.

— Не хотел бы я быть учителем, да и не смог бы, — прокомментировал Харлан. — С ребятами непросто, а тут еще тридцать человек сразу… Да я бы умер на месте!

— Конечно, опыта у меня никакого, — призналась Виктория, — но я думаю, что это мое дело. Когда училась, моя практика всегда проходила на ура, правда, мне доставались девятые классы. Тут каждый год имеет значение, к тому же в этой школе все детки непростые. По сравнению с теми, с кем я работала в Чикаго, они настоящие принцы и принцессы. Они спуску не дают. Но я все‑таки надеюсь их заинтересовать, иначе… Подростки — безжалостный народ.

— Да у тебя просто опасная работа! — Харлан выразительно поежился, и Виктория рассмеялась.

— Не так все и страшно, вообще‑то они неплохие ребята, — встала она на защиту подопечных. — Они, в сущности, еще дети!

На следующий день у нее были уроки в двенадцатых классах, и тут Виктория вспомнила слова Харлана. Она рассчитывала, что оба класса принесут домашние сочинения, но ей сдали меньше половины работ. Виктория была разочарована.

— Ты почему не выполнила задание? — обратилась она к Бекки Адамс. — Есть уважительная причина?

— Да по всем предметам задали целую кучу всего, — пожала плечами Бекки, и в классе раздались одобрительные смешки.

— Позволь тебе напомнить, что это обязательный предмет, и полугодовая оценка будет зависеть от того, как вы будете заниматься в течение семестра.

— А… плевать! — небрежно отмахнулась Бекки, отвернулась и зашепталась с соседкой. При этом она поглядывала на Викторию, из чего та заключила, что речь идет о ней. Она сдержалась, собрала сделанные работы и поблагодарила ребят, в срок выполнивших домашнее задание.

— Тем, кто не сдал сочинение, даю время до понедельника, — спокойным голосом объявила она. — И впредь рассчитываю, что все задания будут выполняться вовремя. — Тем самым сочинение, которое она собиралась задать им на выходные, придется отложить: первую работу сделали меньше половины класса.

Дальше Виктория начала объяснять смысл такой работы, как эссе, привела несколько примеров, показала, почему они столь убедительны и в чем сильные стороны каждого фрагмента. Но на этот раз ее откровенно игнорировали. Две девочки на галерке слушали музыку, трое парней смеялись какой‑то своей шутке, кто‑то обменивался записками, а Бекки достала новомодный коммуникатор «Блэкберри» и стала писать сообщения. Виктории словно дали пощечину, она не знала, как быть. Уже не дети, а как себя ведут!

— У нас что, какие‑то проблемы? — наконец негромко спросила она. — Или у вас сложилось впечатление, что на моем уроке можно заниматься своими делами? И забыть об элементарной вежливости? Вам что, совсем наплевать, какие у вас будут оценки? Я понимаю, вы уже выпускной класс, а в колледжи пойдут оценки за одиннадцатый класс, но эссе при поступлении еще никто не отменял, и, если вы провалите английский, это будет хуже, чем многие из вас думают. Вы можете запросто не попасть в тот университет или колледж, который выбрали.

— Да что вы дергаетесь, вы же просто временная училка вместо миссис Бернини! — раздался голос с галерки.

— Миссис Бернини в этом учебном году не вернется. Для нас с вами это может быть плохой новостью, а может — и хорошей, если вы решите извлечь из этого максимум пользы. Если вы готовы к плохим оценкам — ваше дело, только объясняться с деканом будете сами. И с родителями. На самом деле все очень просто: написал работу — получи оценку. А иначе о чем речь?! Уверена, что миссис Бернини была того же мнения. — С этими словами Виктория подошла к Бекки и забрала у нее коммуникатор.

— Вы что?! — возмутилась та. — Я маме сообщение писала!

— Допишешь на перемене. Если у тебя что‑то срочное — иди в канцелярию. А на уроке ты ничего никому писать не будешь. К тебе это тоже относится, — повернулась она к девочке во втором ряду, обменивавшейся записками с Бекки. — Давайте условимся сразу: на моих уроках — никаких «Блэкберри», никаких мобильников и никаких айподов. И никаких записок. Здесь мы учимся писать сочинения. — Никакого впечатления ее слова не произвели, а тут и звонок прозвенел, все поднялись и потянулись к выходу. Никто и не подумал ждать, когда Виктория их отпустит. Виктории ничего не оставалось, как сложить в портфель сданные сочинения. Она расстроилась еще больше, когда оказалось, что второй из двенадцатых классов настроен ровно так же. Для них она была учителем, которого можно не воспринимать всерьез, на чьих уроках можно заниматься своими делами.

Такое впечатление, будто выпускные классы получили инструкцию валять на ее уроках дурака. Когда после занятий к ней зашла Хелен, Виктория была на грани слез. Собирая свои бумаги, она подняла на коллегу жалобные глаза.

— Неудачный день? — сочувственно поинтересовалась та. До этого момента Виктория не была уверена, что находится с Хелен по одну сторону баррикад, но теперь видела, что та настроена дружелюбно.

— Да уж не из лучших, признаться, — согласилась она.

— Нужно немедленно брать их в руки, пока они не сели тебе на шею. С выпускными классами сладу не будет, если они распоясаются. Одиннадцатые обычно до смерти перепуганы, а десятые — просто дети. Девятые же и вовсе младенцы и в первом семестре тоже всего боятся. С ними проще. — Хелен разложила все по полочкам.

— Жаль, что у миссис Бернини не было девятых. У меня получается двойная доза выпускных, — вздохнула Виктория.

— Им только дай — съедят с потрохами, — предостерегла ее Хелен. — Надо быть жестче. Задай им перца! Не пытайся заискивать перед ними или набиваться в подружки. Тем более что ты такая молоденькая. В школе Мэдисон попадаются прекрасные ребятки, и в большинстве своем они большие умницы, но многие обожают манипулировать окружающими и считают, что весь мир у них в кармане. Стоит расслабиться — и о тебя станут ноги вытирать, учти, и родители тоже. Не позволяй им манипулировать тобой! Можешь мне поверить: ты должна быть жесткой. — Хелен говорила очень серьезно, она была опытным преподавателем.

— Наверное, вы правы. Домашнюю работу сдали меньше половины класса, а на уроке все только и делали, что обменивались записками, слали эсэмэски и слушали плееры. Как будто они не на уроке вовсе!

— Прояви строгость! — твердила Хелен, она сама прошла через все это. Они вышли из класса, и Хелен продолжила наставления: — Помногу задавай, пусть попотеют. Ставь им самые низкие оценки за невыполненное задание. Если не слушают или ловят ворон — выставляй за дверь. Отбирай у них цацки. Мигом очухаются! — Виктория кивнула. Ей были отвратительны такие методы, но она догадывалась, что Хелен права. — А на выходные выбрось этих мерзавцев из головы. Займись чем‑нибудь приятным, — заботливо советовала Хелен. — Но в понедельник первым делом задай им хорошую взбучку. Помяни мое слово, вытянутся по струнке и начнут слушать.

— Спасибо! — искренне сказала Виктория. — Приятных вам выходных. — Виктория была благодарна Хелен за советы, и она определенно начинала ей нравиться.

— И тебе! — отозвалась та и пошла к себе в класс забрать вещи.

С тяжелым сердцем Виктория брела домой. Она чувствовала, что с двенадцатыми классами потерпела полное фиаско, да и с одиннадцатым и десятым справиться пока не удавалось. Она уже начинала сомневаться в правильности выбранного пути. Наивная идеалистка с восторженными глазами, ругала она себя. Какая им польза от твоего энтузиазма? Конец недели прошел безобразно, и она опасалась, что случится то, от чего ее предостерегала Хелен: она не сумеет взять ребят в руки — и тогда пиши пропало. Погруженная в эти мысли, Виктория зашла в магазин купить что‑нибудь на ужин и в результате набрала разных сортов мороженого в пинтовых упаковках, три куска пиццы и пакет печенья. Она понимала, это не решение проблемы, но еда ее успокаивала. Придя домой, Виктория сунула пиццу в микроволновку и открыла пластиковое ведерко с шоколадным мороженым. Она съела почти половину, когда вернулась из спортзала Банни. Всю неделю Виктория собиралась ходить с ней на тренировки, но так и не выбралась, отдавая все время подготовке к занятиям. Кроме того, с непривычки вечерами на нее наваливалась усталость. Застав ее за поеданием мороженого, Банни ничего не сказала, но Викторию и без того мучила совесть, поэтому она сразу закрыла ведерко и убрала его в морозилку.

— Ну, рассказывай, как неделя прошла, — поинтересовалась Банни. Она сразу заметила, что Виктория расстроена.

— Так себе. Ребята трудные, да и я у них новый преподаватель. Честно говоря, пока все непросто.

— Сочувствую. Тогда на выходные придумай себе какое‑нибудь развлечение. Погоду обещают роскошную! Я, например, лечу в Бостон, Билл у Джули, а Харлан, по‑моему, собрался на остров Файер. Квартира в твоем распоряжении. — Новость совсем не обрадовала Викторию, которая и без того чувствовала себя одиноко и вообще пребывала в подавленном настроении. Она очень скучала по Грейси — единственной родной душе, которая ее понимала и поддерживала.

После того как Банни умчалась в аэропорт, чтобы успеть на бостонский рейс, Виктория съела пиццу, а потом позвонила домой. Ей хотелось поговорить с Грейс. Трубку взяла мама и немедленно потребовала отчета о первых днях работы. Виктория ответила, что все в порядке, после чего к телефону подошел отец.

— Еще не надумала выбросить белый флаг и вернуться домой? — со смехом спросил он. Виктория бы ни за что в этом не призналась, но сейчас отец был недалек от истины. Виктория ощущала себя полной — в прямом и переносном смысле — неудачницей, человеком, абсолютно не приспособленным к работе в школе и потерпевшим полнейшее фиаско. Но слова отца подействовали на нее отрезвляюще. Сдаваться она не намерена!

— Пока нет, папа, — ответила она нарочито бодрым тоном. Тут трубку взяла Грейси, и Виктория чуть не расплакалась. Как она соскучилась и как ей одиноко в пустой квартире, в чужом в общем‑то городе, где у нее даже друзей нет!

Они долго болтали. Грейси рассказала о школе, они обсудили ее учителей и предметы, и еще у нее появился новый мальчик, который ей очень нравится. Он уже в одиннадцатом классе. Не было такого периода в жизни Грейси, чтобы у нее не появился «новый мальчик». А вот Виктория так и сидит одна. Давно уже у нее не было так тяжело на душе. Она чуть не плакала, так ей было жаль себя. Но сестре она не стала рассказывать, как прошла ее первая трудовая неделя. Закончив разговор, Виктория достала упаковку ванильного мороженого, удалилась к себе в комнату, включила телевизор и, как была в одежде, забралась в постель. Она нашла канал, по которому крутили кино, и, пока смотрела фильм, съела все мороженое, после чего с виноватым видом уставилась на пустое ведерко. Это был ее ужин. Она почти физически ощущала, как на бедрах откладывается жир, и ненавидела себя за малодушие. Виктория разделась, облачилась в пижаму, нырнула в кровать, накрылась с головой и проспала до самого утра.

Во искупление вчерашних грехов в субботу она отправилась на долгую прогулку в Центральный парк, где даже немного пробежалась вокруг водоема. Погода стояла прекрасная, кругом гуляли парочки, и ей опять стало грустно оттого, что в ее жизни нет любимого человека. Было такое впечатление, что у каждого есть пара и только она одна. Белая ворона. Как всегда. Совершая пробежку по дальним дорожкам парка, Виктория заливалась слезами, а потом, как была — в шортах, майке и кроссовках, — пешком вернулась домой. Она поклялась себе, что сегодня к мороженому не притронется. Эту клятву она вознамерилась свято блюсти. Вечером, сидя в пустой квартире перед экраном телевизора, она действительно не съела ни ложки мороженого. Вместо этого она умяла пакет печенья.

В воскресенье Виктория засела за проверку сочинений. В некоторых работах ее приятно удивили прекрасный стиль изложения и творческая фантазия. Кое у кого из ребят обнаружились явные способности, их эссе оказались вполне зрелыми и содержательными. Она была приятно удивлена и в понедельник на уроке честно в этом призналась. Сегодня ребята опять шли на урок с явной неохотой, на лицах была написана откровенная скука. На столы были выложены коммуникаторы. Виктория обошла класс, один за другим отобрала всю электронику и сложила на учительском столе. Несколько телефонов уже вибрировали, сигнализируя о полученных эсэмэсках.

Она похвалила ребят за сочинения, те явно были довольны, а потом собрала остальные работы. На этот раз задание не выполнили только двое, оба — красивые рослые парни, с циничным и наглым видом заявившие, что они снова ничего не написали.

— А в чем проблема? Черновик собака съела?

— Да нет, — нахально протянул один из них — Майк Макдаф. — Мы на выходные ездили в Хэмптонс, всю субботу я играл в теннис, а в воскресенье мы с отцом играли в гольф. А вечером в субботу у меня было свидание.

— Как я за тебя рада, Майк! Никогда не была в Хэмптонсе, но слышала, там шикарно. Рада, что ты провел столь насыщенные выходные. За работу получаешь самую низкую оценку — неуд. — Она повернулась к классу и стала раздавать экземпляры рассказа для обсуждения, а Майк скорчил недовольную гримасу. Его сосед явно нервничал, он уже понял, что ему грозит то же самое.

Виктория помогла ребятам разобрать текст и стала комментировать его. Рассказ был хорош, классу он понравился, и на этот раз все внимательно ее слушали, отчего у Виктории стало немного легче на душе. Даже Бекки Адамс было что сказать по поводу прочитанного. На дом Виктория задала им написать свой рассказ. После урока к ней подошел Майк и сквозь зубы поинтересовался, исправит ли она ему оценку, если он принесет первое сочинение.

— Не в этот раз, Майк, — как можно любезнее ответила она, ощущая себя чудовищем. Виктория хорошо помнила настоятельный совет Хелен ни в чем не давать им спуску. Дабы другим было неповадно, Майку и его приятелю предстояло смириться с неудачей.

— Ох, ни фига себе! — громко возмутился он и вышел из класса, громко хлопнув дверью. Виктория же как ни в чем не бывало стала готовиться к следующему уроку.

В другом двенадцатом классе поначалу дела пошли не так успешно. Одна девица явно вознамерилась вступить в конфронтацию с новой училкой и поставить ее в унизительное положение. Прежде чем Виктория начала урок, прозвучали несколько реплик о женщинах, которые не следят за своим весом. Виктория сделала вид, что ничего не слышит. Девушку звали Салли Фриц. У нее были темно‑рыжие волосы, веснушчатое лицо, на тыльной стороне левой руки красовалась заметная татуировка в форме звезды.

Не успела Виктория начать урок, как Салли ее бесцеремонно перебила.

— Вы какой колледж окончили? — спросила она.

— Северо‑Западный университет. Хочешь тоже туда поступить?

— Вот еще! — отозвалась Салли. — Там такая холодрыга…

— Да, климат там суровый, но мне нравилось. Это хороший университет, надо только к холоду привыкнуть.

— Я буду учиться в Калифорнии или в Техасе.

Виктория кивнула.

— Я родом из Лос‑Анджелеса. В Калифорнии есть прекрасные университеты, — миролюбиво проговорила она.

— У меня брат учился в Стэнфорде, — продолжала Салли, как если бы они были подружками и беседовали на перемене. Девушку все это нисколько не смущало.

Виктория перешла к теме урока и стала разбирать тот же рассказ, который предложила параллельному классу. Эти ребята оказались поживее и настроены более критично, что вылилось в интересную дискуссию, которая настолько всех увлекла, что класс забыл о первоначальном желании помучить молодую учительницу. Ей удалось вовлечь ребят в живой обмен мнениями, так что даже после звонка многие продолжали спорить, что не могло не радовать Викторию. Она была совсем не против того, чтобы ученики вступали с ней в спор, главное, чтобы у них имелись собственные аргументы. Она ставила своей главной целью научить их подвергать сомнению то, что общеизвестно и во что они привыкли безоговорочно верить. И эти горячие споры были первой победой Виктории. Она отправилась в преподавательскую комнату проверять тетради и по пути заглянула к Хелен.

— Спасибо за ценные советы! — поблагодарила она коллегу. — Они мне очень помогли.

— В смысле — задать им перцу?

Виктория рассмеялась.

— Не думаю, что мне это удалось. Но на первом уроке я влепила две худшие оценки за невыполненное задание. — Не думала она, что после недели преподавания придется прибегать к таким мерам.

— Это только начало. — Хелен улыбнулась. — Ты молодец! Теперь они у тебя забегают.

— Мне показалось, это сработало. А плееры и телефоны я теперь отбираю.

— О, для них страшнее наказания нет, — рассмеялась Хелен. — Куда интереснее слать эсэмэски приятелям или даже мне, чем слушать, что ты им талдычишь. — Обе рассмеялись. — В выходные‑то удалось расслабиться?

— Отчасти. В субботу ходила в парк, а в воскресенье работы проверяла. — И слопала две пинты мороженого, пиццу и целый пакет печенья, прибавила про себя Виктория. Она прекрасно понимала, что это показатель ее безволия, ее слабости. Она всегда начинала много есть на нервной почве и всякий раз говорила себе, что это в последний раз. Ей уже виделось неизбежное возвращение к четырнадцатому, а то и к шестнадцатому размеру. В ее гардеробе имелась одежда четырех размеров. Если столько есть, и глазом моргнуть не успеешь, как окажешься в шестнадцатом, чего бы очень не хотелось. Надо опять сесть на диету. Этому, как видно, конца не будет. Несмотря на все благие намерения, без друзей, без личной жизни, без какого‑либо общения, да еще и в состоянии неуверенности в своей профессиональной состоятельности, риск растолстеть очень велик. Благих намерений хватает ненадолго. При первом намеке на проблему она хватается за мороженое, печенье или пиццу. А в эти выходные и вовсе позволила себе и то, и другое, и третье, и теперь у нее в голове звучал сигнал тревоги: остерегись, пока процесс не вышел из‑под контроля!

Хелен понимала, как нелегко Виктории, как она одинока, а ведь она совсем еще молоденькая и неопытная. Да и девочка, кажется, хорошая.

— Ну, ничего, в следующие выходные сходим вместе в кино или в парк на концерт, — предложила она.

— Я с удовольствием! — обрадовалась Виктория. Она пока еще чувствовала себя чужой в коллективе, да и к тому же она была самым молодым педагогом в школе. Хелен была вдвое старше, но Виктория ей нравилась. Она была славная и, как успела заметить Хелен, старательная и преданная делу. Наивная, конечно, но быстро поумнеет, решила Хелен. Поначалу всем тяжело, особенно со старшими учениками. Четыре последних класса школы самые трудные. Но Хелен хотелось верить, что Виктория справится, главное — держать их в узде.

— Ты в преподавательскую? — спросила Хелен. — А у меня еще урок. Увидимся позже.

Виктория кивнула и зашагала по коридору. В преподавательской никого не было. Все ушли обедать, а она старалась пропустить обед. У Виктории в портфеле лежало яблоко, и она дала себе слово этим и ограничиться. С яблоком в руке Виктория села за тетради. И снова ребята ее порадовали. Среди ее учеников явно были способные дети. Оставалось только надеяться, что она окажется не глупее их и сумеет до конца учебного года удерживать их интерес к предмету. Пока она была в себе не уверена. Стоять в классе лицом к лицу с реальными людьми оказалось куда труднее, чем она ожидала, и, чтобы держать их под контролем, потребуется больше, чем дисциплина. Она уже получила ценные советы от Хелен, да и Карла Бернини, уходя в декрет, оставила ей учебный план на весь год, но Виктория видела, что для того, чтобы держать ребят в тонусе, придется постоянно тем или иным способом подогревать их интерес к предмету и подавать материал ярко и эмоционально. И она ужасно боялась, что эта задача окажется ей не по зубам и она провалит все дело. У нее не было большего желания, чем достойно справиться со своей работой. Ее не волновало, что платят мало. Это ее призвание, и она мечтает стать настоящим педагогом, таким, кого ученики вспоминают и годы спустя, когда выходят в самостоятельную взрослую жизнь. Она пока не знала, получится ли у нее, но старалась изо всех сил. Это ведь только начало, учебный год еще только‑только стартовал.

Следующие две недели прошли у Виктории в борьбе за внимание учеников. Она отбирала плееры и мобильники, давала зверские задания на дом, а однажды, когда десятый класс совсем распоясался, повела ребят на прогулку по окрестностям и заставила их потом написать о своих впечатлениях о прогулке. Она старалась придумать что‑то нестандартное, а заодно и получше узнать каждого ученика четырех вверенных ей классов, и по прошествии двух месяцев ей стало казаться, что некоторые ребята ее даже полюбили. По выходным она напрягала мозги в поисках новых идей и проектов, придумывала, какие книги дать им прочесть для последующего обсуждения. Уж скучными ее уроки точно нельзя было назвать. К концу ноября у Виктории появилось чувство, что дело сдвинулось и ее даже начинают уважать. Конечно, не все ее приняли, но теперь, по крайней мере, ее больше не игнорировали, а внимательно слушали. Садясь в самолет, чтобы навестить родных в День благодарения, она была полна гордости, но в этом состоянии она пребывала ровно до момента встречи с отцом, который вместо приветствия смерил ее недоуменным взглядом. Они приехали встречать Викторию всей семьей, и Грейси кинулась сестре на шею, а та расцеловала ее в обе щеки. Отец же изрек:

— Ого! Вижу, с мороженым в Нью‑Йорке полный порядок. — Джим улыбался во весь рот, а мама поморщилась — но не от его бестактности, а от внешнего вида дочери. Виктория опять набрала все, что с таким трудом сбросила, — ведь ей приходилось подолгу сидеть, проверяя тетради и готовясь к урокам. На ужин она по большей части брала навынос еду из китайского ресторана и молочно‑шоколадные коктейли. Конечно, она не отказалась от мысли сесть на диету, но пока до этого так и не дошло. Все ее внимание было занято работой и учениками, а отнюдь не собой. Она продолжала есть «неправильную» еду, черпая из нее энергию, удовольствие и силы.

— Ты прав, пап, — буркнула в ответ Виктория.

— Девочка моя, почему же ты не готовишь себе рыбу и овощи на пару? — спросила Кристина. Виктория была потрясена тем, что после трех месяцев разлуки первые вопросы родителей были снова о ее весе и о еде. Грейси же смотрела на сестру и сияла от счастья. Ей было неважно, сколько весит Виктория, она ее просто любила. Взявшись за руки, девушки прошли к месту выдачи багажа, и обе не могли нарадоваться встрече.

В День благодарения Виктория помогала матери готовить индейку, а потом с удовольствием сидела за семейным ужином, тем более что на сей раз отец не отпускал резкие комментарии насчет ее внешности. Погода стояла мягкая и теплая, и после ужина, когда они перебрались в сад, мама спросила:

— Нравится тебе там? — Кристина до сих пор не понимала выбора дочери.

— Не то слово! — Тут Виктория с улыбкой повернулась к сестре. — Должна сказать, десятиклассники у меня — просто кошмар! Поголовно маленькие чудовища вроде тебя. Я все время отбираю у них айподы, чтобы урок слушали.

— А ты задай им написать стихотворение, — предложила Грейси. — Нам задавали. Прикольно!

— Классная идея! — Виктория сразу оценила предложение. Одиннадцатому и двенадцатому классам она собиралась дать подобное задание ближе к Рождеству, но чтобы заставить писать стихи десятиклассников… Идея показалась ей интересной. — Спасибо, Грейси.

— А ты почаще со мной советуйся насчет десятых, — важно проговорила Грейси, — сама десятиклассница.

В последующие дни отец, как ни странно, больше не касался ее веса, а мама посоветовала записаться в группу «Анонимных обжор», чем глубоко задела чувства дочери. И все‑таки Виктории было хорошо дома, праздники прошли в уютной домашней обстановке, тем более что рядом была Грейси. В воскресенье все они проводили ее в аэропорт. Через месяц, на Рождество, Виктория планировала опять быть дома, так что на этот раз прощание обошлось без слез. Ей предстояли двухнедельные каникулы, которые она решила провести с родными. Всю дорогу Виктория размышляла о словах сестренки насчет поэтических упражнений в десятом классе.

В среду утром, на первом же уроке в десятом классе, она дала им такое задание, и ребята сразу загорелись. Придется здорово поломать голову, но идея их по‑настоящему вдохновила. В одиннадцатом и двенадцатом классах задание написать стихи вызвало меньше энтузиазма, зато этих ребят Виктория уже начала готовить к написанию эссе для поступления в колледж.

Стихи, сочиненные десятиклассниками, превзошли все ее ожидания. Один парень принес гитару, и класс стал дружно подбирать мелодию к написанным им стихам. Проба пера прошла с большим успехом, и ребята решили продолжить сочинительство до самых каникул. Виктория не возражала и за их усилия выставила большинству ребят отличные оценки, столько она никогда не ставила. На удивление, стихи оказались достойны похвалы. К концу полугодия Виктория уже не сомневалась, что завоевала доверие своих учеников, да и поведение ребят на уроках было вполне сносным. Заметила это и Хелен. Теперь ребята выходили с урока английского оживленными и воодушевленными.

— Что ты с ними сотворила? Наркотиками накачала?

— Всего лишь последовала совету моей пятнадцатилетней сестры. Предложила десятому классу писать стихи, — поделилась Виктория, и Хелен похвалила идею:

— Гениально! Жаль, что на моем предмете это не пройдет.

— Я позаимствовала идею у преподавателя моей сестры. И сработало! Старшие тоже упражнялись в стихах. И знаете, среди них есть настоящие таланты.

— Ты тоже — талант, — искренне сказала Хелен. — Ты прекрасный педагог! Надеюсь, ты и сама это понимаешь. Я рада, что тебе удалось наладить контакт с ребятами. Это и в их, и в твоих интересах. Им нужны в этом возрасте определенные рамки и дисциплина.

— Над этим я как раз работаю, — призналась Виктория, — но порой мне кажется, я не справляюсь. Я и не предполагала, насколько работа учителя творческая.

— У всех нас случаются неудачи, — успокоила Хелен. — Но это не значит, что ты плохой учитель. Ты стараешься, ищешь что‑то новое, что могло бы их увлечь, и так до тех пор, пока не одержишь над ними верх. Это максимум того, что мы можем сделать.

— Если бы вы знали, как мне нравится моя работа! — восторженно воскликнула Виктория. — Хотя бывает, они доводят меня до белого каления. Но в последнее время они присмирели. Один даже сказал, что хочет поступать в Северо‑Западный, потому что я этот университет похвалила.

Хелен слушала ее и улыбалась. Глаза Виктории горели, и это было очень трогательно видеть.

— Надеюсь, у Эрика хватит ума после возвращения Карлы оставить тебя на постоянной должности. Будет большой ошибкой тебя отпустить, — проговорила Хелен.

— Я счастлива уже тем, что работаю здесь. Посмотрим, что будет через год. — Виктория знала, что контракты подписываются в марте‑апреле, и будет ли для нее место, пока неясно. Она, правда, на это надеялась, но кто может знать наверняка? Пока все складывается удачно и для нее, и для ребят, и для школы. До директора школы Эрика Уокера доходили хвалебные отзывы об уроках Виктории. Кое‑кто из родителей говорил, что дети стали заниматься с большим интересом. Молодая англичанка умеет зажечь ребят, но и приструнить их тоже, если нужно. Она мыслит нестандартно и не боится пробовать новое. Именно таким, по их мнению, должен быть учитель.

После Дня благодарения Виктории наконец удалось умерить свой аппетит. Замечание, сделанное отцом, вкупе с маминым советом обратиться к «Анонимным обжорам» ее отрезвили. Ни о каких безумных диетах речи пока не шло, этим она займется после Рождества. Она подумывала записаться в группу «Стражей веса», но вряд ли на это у нее будет время. Пока же она постаралась забыть о пицце и мороженом. Она стала покупать на ужин салаты и курятину, а в обеденный перерыв перекусывала фруктами. Весь ее досуг пока сводился к периодическим походам в кино с Хелен. И еще ей очень нравились ее соседи по квартире. Чаще всего Виктория общалась с Харланом, так как Билл обычно оставался у Джули, а Банни каждые выходные летала к своему жениху в Бостон и даже подумывала переехать к нему. А вот Харлан по вечерам почти безвылазно сидел дома. Он, как и Виктория, ни с кем не встречался и, подобно ей, много работал. С работы, как правило, он возвращался таким измотанным, что все его желания сводились к тому, чтобы растянуться в кресле перед телевизором или поболтать с Викторией на кухне.

— Куда поедешь на Рождество? — поинтересовалась как‑то Виктория за чашкой чая.

— Меня пригласили в Саут‑Бич. Пока не решил, поеду ли. Я не большой поклонник Майами. — Харлан в высшей степени серьезно относился к своей работе в музее. Виктория знала, что с родными он не особенно общается и не собирается ехать домой на праздники. Он говорил, родители не могут простить его нетрадиционную ориентацию и потому не жаждут видеть. Можно было ему только посочувствовать.

— Ну а я полечу к своим в Лос‑Анджелес, — сказала Виктория. Она вдруг подумала, что ведь и ее тоже не жалуют в родной семье. Она для них чужая, неудачный образец, блин комом. Ее габариты, видите ли, их не устраивают, конечно, сами‑то они вон какие все стройные… Мама, наверное, скорее бы умерла, чем довела себя до размеров Виктории. А отец никак не перестанет подшучивать над ней, ему и в голову не приходит, что он ее обижает. Наверное, он просто привык к такому общению с ней и делает это неосознанно.

— Скучаешь по ним? — спросил Харлан.

— Бывает. Они же мои родные! Больше всего скучаю по сестренке. Она, можно сказать, выросла у меня на руках. — Виктория заулыбалась. Харлан налил себе еще чаю.

— А у меня есть старший брат. Он меня терпеть не может. Наш городок в Миссисипи — не то место, где можно быть геем. Да и теперь там мало что изменилось. Братец с дружками то и дело меня били. Лет до пятнадцати я никак не мог понять, чем я им не угодил. Думал, я просто не такой, как все. А потом все встало на свои места. Едва мне стукнуло восемнадцать, как я уехал. Поступил здесь в колледж. Полагаю, не я один вздохнул с облегчением, у родственничков тоже гора с плеч. Навещаю их от силы раз в несколько лет, когда отговориться не удается.

— Я для своих тоже белая ворона, — призналась она. — Они у меня все красивые, стройные, темноглазые, темноволосые. Отец вечно донимает меня шуточками насчет моей фигуры. А мама подсовывает вырезки с новомодными диетами.

— Ничего себе! — посочувствовал Харлан, хотя от него не укрылась ее привычка заедать неприятности всякими вкусностями. На его взгляд, Виктория была миловидной девушкой, и ноги у нее потрясающие, хотя, пожалуй, талия полновата. Харлан даже удивлялся, почему она ни с кем не встречается. — Иногда родители сами травмируют своих детей, — задумчиво проговорил он. — Вот почему я рад, что у меня не будет детей. Не хотел бы обойтись со своим ребенком так, как со мной отец с матерью. А братец мой — редкостный зануда, он служит в банке. Он женат, у него двое детей. Он считает, гомосексуализм — это вроде болезни. Все надеется, я исправлюсь, вспомню, что я — нормальный, и тогда ему не будет так стыдно. — Харлан пожал плечами. В свои двадцать шесть он принимал себя таким, как есть. Он рассчитывал со временем дослужиться до куратора в музее «Метрополитэн», хотя эта должность и не больно денежная. Но он любил свою работу, как Виктория свою. — А весело небось в Лос‑Анджелесе на Рождество? — спросил он. Виктория кивнула. Будет весело благодаря Грейси.

— Здорово было, когда сестренка была маленькая и верила в Санта‑Клауса. Помню, мы оставляли за порогом печенье для него и морковку с солью — для его оленя.

— А на Новый год какие планы? — поинтересовался Харлан, пытаясь представить жизнь в Калифорнии. Виктория мало рассказывала о родителях, все больше о сестре.

— Да никаких. Обычно мы с сестрой встречаем Новый год дома. Вот скоро она совсем вырастет и начнет всерьез встречаться с мальчиками — тогда я взвою.

— А знаешь, что? Если на Новый год мы оба окажемся здесь, давай что‑нибудь придумаем? — предложил Харлан, и Виктория загорелась. — Можем, например, поехать на Таймс‑сквер, затесаться в толпу туристов и смотреть, как опускается шар.

— А что? Не исключено, что к Новому году я как раз и вернусь, — проговорила Виктория. — До занятий будет еще несколько дней. Посмотрю, как там все будет дома.

— Сообщи, как будешь развлекаться, — попросил он. Виктория кивнула и убрала посуду.

Перед отъездом Виктория оставила каждому из своих соседей по небольшому презенту. Подарки для родителей и Грейси лежали у нее в чемодане. Она радовалась предстоящей поездке, в особенности тому, что опять повидается с сестренкой. Вернувшись домой из аэропорта, они дружно стали украшать елку, а потом пили вкуснейший ромовый пунш. У Виктории к вечеру даже немного кружилась голова. Все‑таки хорошо быть дома! Грейси юркнула к ней под одеяло, и они долго болтали и хихикали, пока не заснули. Родители тоже находились в приподнятом настроении. Отец похвастался, что нашел нового богатого клиента, а мама только что выиграла турнир по бриджу. Грейси же и вовсе была на седьмом небе оттого, что начались каникулы и приехала сестра. Виктория и сама не могла нарадоваться.

Рождество прошло без эксцессов, подарки всем понравились. От отца Виктория получила длинное золотое ожерелье‑цепочку — он сказал, что это удобный подарок, потому что не надо гадать, подойдет ли размер. Мама подарила ей кашемировый свитер и две книжки — «Гимнастика для похудения» и «Новейшие диеты». Родители даже не заметили, что за минувший месяц Виктория сбросила вес. Заметила только Грейси и тут же сделала ей комплимент, но никакие ее похвалы не могли перебить критический настрой родителей.

Через два дня после Рождества Грейси получила приглашение встречать Новый год у своей подружки в Беверли‑Хиллз. Все знакомые разъехались кто куда, а две подруги, которые продолжали жить в Лос‑Анджелесе, на праздники уехали в горы кататься на лыжах. Компанию Виктории составляла только Грейси. Она и сейчас вызвалась остаться на Новый год дома.

— Не глупи! — возразила Виктория. — Тебе надо быть с друзьями. Я все равно собиралась вернуться в Нью‑Йорк.

— У тебя свидание?! — оживилась Грейси. Неужели у сестры наконец кто‑то появился?

— Да нет, мы с соседом по квартире договорились. Я, правда, не знаю, не уехал ли он, но мы собирались на Новый год что‑нибудь придумать.

— А ты ему нравишься? — лукаво уточнила Грейси, и Виктория засмеялась.

— Не в том смысле, как ты подумала. Он мне просто друг, мне с ним интересно. Он работает в музее «Метрополитэн».

— Вот тоска! — Грейси закатила глаза. Она была разочарована, ведь она уже вообразила себе шикарного кавалера для Виктории. Оказывается, сестра даже не рассматривает своего соседа как вариант.

Кончилось тем, что Виктория вылетела в Нью‑Йорк утром тридцать первого. Грейси собиралась в гости, отец с матерью тоже были приглашены на ужин. Не сидеть же одной дома. И она решила вернуться. Так или иначе надо было начинать готовиться к новому семестру. Харлану она послала эсэмэску, что возвращается. Хорошо бы он оказался в Нью‑Йорке! Отец отвез ее в аэропорт, а мама с Грейси остались дома прихорашиваться к вечеру. С ними Виктория простилась дома.

— Ты не думаешь вернуться в Лос‑Анджелес после окончания учебного года? — спросил отец по дороге в аэропорт.

— Пока не знаю, пап. — Она не стала говорить, что это маловероятно и что в Нью‑Йорке ей хорошо. У нее пока было немного друзей, зато есть хорошие соседи, прекрасная квартира и замечательная работа.

— Ты бы могла намного большего добиться в любой другой области, — в который раз затянул отец.

— Мне нравится моя работа, — возразила Виктория.

И тут Джим рассмеялся.

— По крайней мере, я спокоен, что с голоду ты не умираешь! — Поразительно, но отцу непременно нужно ее поддеть. Во многом это и определило ее желание жить в Нью‑Йорке. Виктория ничего не сказала в ответ и всю дорогу просидела молча. Отец выгрузил ее вещи из багажника и подозвал носильщика. Потом повернулся к дочери и обнял ее как ни в чем не бывало. Ему и в голову не приходило, что он ее снова обидел.

— Спасибо за все, пап.

— Береги себя! — прочувствованно сказал Джим.

— Ты тоже. — Виктория обняла отца и направилась к стойке регистрации. Уже в самолете она увидела, что ей пришло сообщение от Харлана.

«Прибываю в Нью‑Йорк в шесть часов», — писал он. Виктория прилетала в девять вечера.

«В десять буду дома», — ответила она.

«Как насчет Таймс‑сквер?»

«Идет».

«Считай, что свидание назначено».

Виктория улыбнулась и выключила телефон. Слава богу, есть как развлечься в новогоднюю ночь, причем не одной. В самолете она поела, посмотрела фильм и пару часов поспала. Когда самолет приземлился в Нью‑Йорке, пошел снег. Виктория ехала в такси и любовалась легкими белыми вихрями, делавшими город похожим на рождественскую открытку. Несмотря на грусть от расставания с Грейси, встреча с Нью‑Йорком привела ее в радостное возбуждение. Виктория обещала сестре пригласить ее к себе на весенние каникулы. Правда, отец с матерью тоже собирались приехать, но Виктория надеялась, что до этого не дойдет.

Дома ее уже ждал Харлан, загорелый и посвежевший — только что из Майами. Жизнь тамошнего гей‑сообщества ему не понравилась, какая‑то она показушная и неестественная, так что он тоже был рад вернуться.

— А как в Лос‑Анджелесе? — поинтересовался он, едва Виктория переступила порог.

— Все в порядке. С удовольствием пообщалась с сестренкой.

Харлан открыл шампанское и протянул ей бокал.

— Родители себя хорошо вели?

— Да все как обычно. С сестрой было хорошо, но, знаешь, я рада, что вернулась.

— Я тоже. — Он усмехнулся и пригубил шампанское. — На Таймс‑сквер советую надеть сапоги.

— Так мы идем? — За окном кружила метель, но снег был мягкий и пушистый, такой, который долго кружит, прежде чем упасть на землю.

— Конечно! Разве можно это пропустить? Надо непременно посмотреть, как серебряный шар будет опускаться. Потом вернемся домой и согреемся.

Виктория со смехом осушила бокал.

В половине двенадцатого они на такси отправились в центр и были на Таймс‑сквер без десяти двенадцать. Там уже собралась огромная толпа, все смотрели на гигантский серебристо‑зеркальный шар, а Виктория улыбнулась Харлану. На ресницах и волосах у них лежал снег. Классическая новогодняя ночь! Потом раздался бой часов, зеркальный шар рухнул вниз, и все восторженно завопили. Они стояли в толпе, смеялись, обнимались, и Харлан поцеловал ее в щеку.

— С Новым годом, Виктория! — прокричал он. Ему было с ней хорошо.

— С Новым годом! — отозвалась она. Обнявшись, как дети, они стояли и смотрели, как с неба на город падает снег. Это было похоже на театральную декорацию. Обоим было очень хорошо. Они были молоды и встречали Новый год в Нью‑Йорке. О большем нельзя было и мечтать, по крайней мере на данный момент. И оба были рады, что встречают праздник не в одиночестве. Так они и стояли, пока их пальто и головы не побелели от снега, а потом пешком прошли несколько кварталов среди ярких огней и толп гуляющего народа. Затем остановили такси и поехали домой. Это была чудесная ночь.

Глава 11

В январе ученики двенадцатых классов трудились особенно напряженно. До подачи вступительных работ в колледжи оставалось всего две недели, а многие еще даже не приступали к ним и теперь нуждались в помощи. Каждый день Виктория задерживалась после уроков и помогала ребятам писать эссе, и те были ей благодарны за дельные наставления и советы. Это еще больше сблизило ее с учениками, и теперь они охотно делились с ней планами и надеждами, рассказывали о своих близких и о жизни в семье, а порой и о самых сокровенных мечтах. Даже Бекки Адамс обращалась к ней, но в основном ее помощь была нужна юношам. Некоторые ребята рассчитывали на стипендию, но большинство учащихся школы Мэдисон финансовый вопрос не волновал. Закончив и разослав необходимые для поступления работы, все вздохнули с облегчением. Ответ придет только в марте или апреле, а пока от них требуется одно — добросовестно доучиться до конца года, постараться не завалить экзамены и не угодить в какую‑нибудь неприятную историю.

Два последних январских дня Виктория с несколькими коллегами провела на учительской конференции в Джевис‑центре. Им была предоставлена возможность участвовать в работе нескольких секций и в пленарных дискуссиях, а также послушать лекции известных педагогов. Было очень интересно, и Виктория не переставала радоваться, что школа дала ей возможность участвовать в конференции. Она выходила с лекции одного детского психиатра, посвященной проблемам ранней самоидентификации и первым симптомам подростковой суицидальности, когда налетела на незнакомца, настолько погруженного в себя, что он, кажется, ничего и никого не видел вокруг. Виктория едва удержалась на ногах. Мужчина рассыпался в извинениях и кинулся подбирать выпавшие у нее из рук брошюры и буклеты, а когда он выпрямился, Виктория увидела, что он очень хорош собой.

— Простите, случайно вышло, — смутился он, ослепив ее улыбкой. На такого красавца трудно было не заглядеться, Виктория заметила, что женщины на него так и оборачиваются. — Великолепная была лекция, не находите? — спросил он, одарив ее улыбкой. Да, лекция действительно открыла ей глаза на многие вещи. Виктории и в голову не приходило, что ее ученики могут подумывать о самоубийстве или переживать душевный кризис, но теперь она поняла, что это не надуманная проблема.

— Да, замечательная! — согласилась она.

— Я веду одиннадцатые и двенадцатые классы. Похоже, они больше других попадают в группу риска.

— Да? Я тоже, — обрадовалась Виктория. Они, не сговариваясь, направились к буфету.

— Вы где работаете? — поинтересовался незнакомец. Он, казалось, не испытывал неловкости от общения с малознакомой девушкой и был настроен продолжать их непринужденную беседу. Они встали в очередь в буфет.

— В школе Мэдисон, — не без гордости отвечала Виктория.

— Слышал, слышал. Богатые детки, да? Ну а я — в государственной школе. Совсем другой мир.

Они еще немного поговорили, потом он представил Викторию подошедшей к ним коллеге по имени Ардит Лукас, а потом пригласил Викторию сесть с ними за один столик. До начала следующей лекции оставалось не так много времени, и участники конференции искали свободные места в буфете. Тут же стояли и несколько столов с брошюрами и книгами, распространявшимися как бесплатно, так и за деньги. У нового знакомого портфель был уже набит литературой по специальности, Виктория тоже успела набрать целую пачку заинтересовавших ее методических пособий — тех, что он помогал ей собирать несколько минут назад, когда вышиб их у нее из рук. Звали его Джон Келли, на вид он был похож на ровесника Виктории. Его коллега Ардит была намного старше и уже мечтала о пенсии. Она рассказала, что проработала в школе больше сорока лет и ей не терпится «на волю». А Виктория с Джоном еще только начинали свой профессиональный путь.

Весь перерыв они так и проговорили втроем. Джон был не только ослепительно красив, но и оказался необычайно милым и умным собеседником. Прощаясь, он записал для Виктории номер своего телефона и адрес электронной почты и сказал, что с удовольствием пообщался бы снова. Это не было намеком на свидание, а просто предложением дружбы. И вообще ей показалось, что он голубой. Она тоже дала ему свои координаты, не думая, что когда‑либо еще увидит Джона, Виктория постаралась не тешить себя напрасной надеждой на новую встречу и была очень удивлена, когда спустя неделю он позвонил и пригласил ее в субботу вместе пообедать.

В музее «Метрополитэн» как раз открылась выставка импрессионистов, на которую оба хотели сходить. Они встретились в вестибюле, с интересом осмотрели экспозицию, после чего отправились в кафетерий. Виктория с удовольствием общалась с новым другом, рассказала о своем соседе, работающем в Институте костюма, и вспомнила, что как раз сегодня Харлан должен монтировать у себя очередную выставку. Они решили заглянуть к нему. Увидев Викторию, Харлан удивился, а ее новый знакомый, что сразу было заметно, произвел на него сильное впечатление. Невозможно было не заметить броской внешности Джона и его атлетического телосложения, и сейчас, глядя, какие взгляды они с Харланом бросают друг на друга, Виктория укрепилась в своем первоначальном подозрении. Мужчин явно тянуло друг к другу как магнитом. Харлан устроил им персональную экскурсию по Институту костюма, а когда они уходили, было видно, что Джону совсем не хочется прощаться. Спускаясь по парадной лестнице к выходу из музея, он заметил, какой потрясающий парень Харлан, и Виктория поддакнула. Она словно почувствовала себя Купидоном, познакомив их. Неожиданно для себя она пригласила Джона поужинать завтра в их компании. Джон сел на автобус и поехал к себе в центр, а Виктория пешком вернулась домой.

Харлан закончил монтаж выставки и вернулся домой только в восемь. Он сразу заглянул в комнату Виктории. Она лежала на кровати и смотрела телевизор.

— Что это за красавца ты сегодня приводила? Красив как бог! Я чуть в обморок не упал. Откуда ты его знаешь?

Викторию рассмешило выражение его лица.

— Познакомились на прошлой неделе на учительской конференции. Если говорить точнее, он чуть не сбил меня с ног.

— Повезло! Мне показалось, он отличный парень.

— Я тоже так думаю, — улыбнулась она. — И еще мне кажется, он из ваших.

— Тогда почему он позвал тебя на свидание? — недоверчиво спросил Харлан, втайне надеясь, что Виктория не ошиблась.

— Наверное, хочет со мной дружить. Поверь мне, на тебя он смотрел совсем иными глазами, чем на меня. — На нее вообще до сих пор ни один мужчина так не смотрел. — А кстати, я позвала его завтра к нам на ужин. — Виктория взглянула на Харлана и снова расхохоталась. У него было такое лицо, как будто она сообщила ему о выигрыше в лотерею.

— И он придет?

— Да. Советую тебе постоять у плиты. Если готовкой займусь я, все сляжем с отравлением. Или в конце концов придется заказать пиццу.

— Я с удовольствием! — обрадовался Харлан и удалился к себе. Такого красивого мужчины, как Джон, ему еще встречать не приходилось. Да и сам Харлан, на взгляд Виктории, был хорош собой. Может, они нашли друг друга? Виктория подумала, уж не провидение ли толкнуло ее познакомить их друг с другом. В тот момент с ее стороны это был просто порыв, но теперь казалось, что ею руководили высшие силы. И Харлан, похоже, того же мнения.

Превосходный кулинар, Харлан все воскресенье потратил на приготовление ужина. С утра он отправился в соседний магазин и купил баранью ногу, картошку и зеленую фасоль, а на десерт взял шоколадный торт, после чего уже не выходил из кухни. К вечеру оттуда доносились такие ароматы, что у Виктории слюнки текли. Джон Келли явился точно в назначенное время с букетом цветов и бутылкой красного вина. Цветы он вручил Виктории, а вино — Харлану, который тут же его откупорил и налил всем по бокалу, после чего они втроем устроились в гостиной. Мужчины мгновенно нашли общий язык. Они проговорили добрый час, пока не настало время ужина. Харлан красиво накрыл стол в столовой, с льняными салфетками и свечами. Он превзошел самого себя. К концу застолья у Виктории появилось ощущение третьего лишнего на чужом свидании, и она оставила молодых людей вдвоем, отговорившись тем, что ей еще надо проверять тетради. Только шепнула Харлану, что потом поможет ему убрать со стола, тихонько прикрыла за собой дверь, включила телевизор и улеглась в постель. Когда постучал Джон, чтобы поблагодарить за приглашение и попрощаться, она уже дремала. Услышав, как за ним захлопнулась дверь, Виктория поднялась и пошла помогать Харлану с уборкой.

— Ну, как прошло? — с улыбкой спросила Виктория.

— О‑го‑го! — просиял Харлан. — Никогда такого классного мужика не встречал! — В свои двадцать восемь лет Джон производил впечатление серьезного, крепко стоящего на ногах и ответственного человека, и в то же время он был занимательным собеседником. Харлан сказал, что чудесно провел время.

— Ты ему тоже понравился, — сказала Виктория, вытирая тарелки, которые подавал ей Харлан.

— Откуда знаешь?

— Невооруженным взглядом видно, — заверила она. — У него прямо глаза загорелись при виде тебя.

— Я бы мог с ним до утра проговорить… — мечтательно произнес Харлан.

— Он не предложил встретиться еще? — поинтересовалась Виктория. Здорово все‑таки, что она их познакомила!

— Пока нет. Сказал, завтра позвонит. Только бы позвонил!

— Не волнуйся, позвонит.

— Представляешь, мы родились в один день! — сообщил Харлан, и Виктория рассмеялась.

— Это знак! Что ж, с тебя причитается. Если у вас сложится, вы должны будете назвать в мою честь улицу, на меньшее я не согласна!

— Если у нас сложится, я отдам тебе всю свою детскую бейсбольную коллекцию с автографами. И фамильное серебро!

— Харлан, я просто хочу, чтобы ты был счастлив, — ответила Виктория.

— Спасибо тебе, Виктория! Мне кажется, он потрясающий парень.

— Ты тоже, — прибавила она.

— На свой счет у меня иное мнение. Мне вечно кажется, что все вокруг намного лучше меня — умнее, милее, симпатичнее, круче. — Он был взволнован.

— У меня ровно такое же ощущение, — поддакнула Виктория.

Это было хорошо знакомое чувство, и причина тоже была известна. Ведь ей столько лет твердили, что она какая‑то не такая, а отец до сих пор при каждом удобном случае прохаживается по поводу ее внешности и габаритов. У нее с детства подорвана вера в себя и занижена самооценка. И вот она всю жизнь несет этот крест. В глубине души Виктория и сама не сомневалась, что отец прав.

— Думаю, родители сами делают нас такими, с раннего возраста, — негромко проговорил Харлан. — Джону, как я понял, тоже пришлось нелегко. Когда он был маленький, его мать покончила с собой, а потом отец от него отрекся, узнав, что он голубой. И несмотря на это, он производит впечатление душевно здорового и совершенно нормального человека. Он только что расстался с парнем, с которым прожил целых пять лет. Тот ему изменил, и они разбежались. — Харлан еще раз от души поблагодарил ее, после чего они разошлись по своим комнатам. Вечер прошел чудесно, да и ужин был великолепен. И общаться с этими ребятами Виктории было легко и приятно.

Назавтра Виктория рано ушла в школу и целый день с Харланом не виделась. Не пересеклись они и на следующий день. Только в среду она столкнулась с ним на кухне, когда вечером пришла с работы. Виктория решила пока не спрашивать про Джона, вдруг тот не позвонил. Харлан сам заговорил об этом.

— А мы вчера с Джоном ходили в ресторан! — сияя, объявил он.

— И как?

— Потрясающе! Конечно, рано еще говорить, но я, кажется, влюбился.

— Не торопи события. Отдайся течению и гляди, куда вынесет.

Харлан кивнул, но видно было, что последовать совету у него вряд ли получится.

В выходные Джон опять был у них в гостях. Они с Харланом вместе готовили ужин, для чего Джон принес свой вок, который решил оставить у них. Они пригласили Викторию поужинать с ними, но та сказала, что у нее есть планы на вечер, и в одиночестве отправилась в кино, чтобы не мешать молодым людям побыть вдвоем. Когда она вернулась, их не было дома. Куда они отправились, она не знала, да и зачем ей знать! Теперь это уже их дело и их жизнь. С этой мыслью Виктория пошла в свою комнату. Как всегда в выходные, никого из соседей не было. А вот Виктория дома — она за это время даже ни на одно свидание не ходила. После Лос‑Анджелеса ее никто никуда не приглашал, а ведь прошло уже больше, чем полгода!

Она не бывала в тех местах, где можно было познакомиться с мужчиной, если не считать той самой учительской конференции, где Виктория встретила Джона. Она не ходит в спортзал и не является членом какого‑нибудь клуба. В барах она тоже не бывает. А в школе ни одного нормального мужчины среди преподавателей нет — чтобы был холостой, традиционной ориентации и приемлемого возраста. Пока же вся ее жизнь — это работа. Вот и сейчас — счастье улыбнулось Харлану и Джону, а она опять одна. Но ей так хотелось верить, что рано или поздно кто‑то встретится и на ее пути. Ей ведь только двадцать два, о том, что ей придется куковать одной до конца дней, пока не стоит задумываться, и дело не в ее лишнем весе, чем ее так любит пугать отец. Припомнилось любимое выражение ее бабушки: на всякий товар есть покупатель. Виктория подумала, что Харлан своего «покупателя» нашел. И ей тоже когда‑нибудь улыбнется счастье.

Глава 12

В марте у Грейси были весенние каникулы, и она вместе с родителями приехала в Нью‑Йорк к Виктории. Они пробыли там неделю, сестры почти не разлучались, а Джим с Кристиной встречались с друзьями и ходили в гости к знакомым. Несколько раз они все вместе ужинали в ресторанах. Для этих случаев Виктория из принесенного справочника выбирала рестораны, и всякий раз удачно. Грейси была в восторге от Нью‑Йорка. Она остановилась у сестры, а родители сняли номер в «Карлайле», неподалеку от школы, где работала Виктория. В школе Мэдисон тоже были каникулы, так что у Виктории было много свободного времени. Несколько раз отец с матерью приходили к ней домой и перезнакомились с ее соседями. Джиму понравился Билл, Банни он счел настоящей красоткой, а вот к Харлану родители отнеслись неодобрительно. Как‑то за ужином отец резко высказался насчет его сексуальной ориентации, и Виктория кинулась на защиту друга.

К моменту отъезда Грейси уже решила, что тоже будет жить в Нью‑Йорке и даже учиться здесь в колледже, если ее примут. Оценки у нее были похуже, чем у старшей сестры, и Виктория сначала усомнилась, что она попадет в Нью‑Йоркский университет или в колледж Барнард, но в Нью‑Йорке же есть и другие достойные учебные заведения. После чудесной недели Виктория с грустью прощалась с сестрой.

Миновало полмесяца после каникул, когда Викторию вызвал директор школы Уокер. Она ощутила себя нашкодившим ребенком, неужели кто‑то на нее нажаловался? Может, родители ребят чем‑то недовольны? Она знала, что кое‑кому из них не нравится, что она много задает, некоторые даже приходили к ней с претензиями. Но Виктория была непреклонна: учащиеся обязаны выполнять все требования учителя. Она хорошо усвоила уроки Хелен и следовала ее совету «быть построже». Конечно, до Хелен в этом смысле ей было далеко, но Виктория добилась дисциплины в своих классах, и это лишь укрепило уважение к молодой учительнице. У нее больше ни с кем не возникало проблем. Спасибо мудрой Хелен!

— Что скажешь, Виктория? Как идут дела? — с улыбкой поинтересовался директор. Никакого раздражения или недовольства на его лице не было и в помине, и Виктория немного успокоилась. Учебный год подходит к концу, в июне ее контракт с Мэдисон заканчивается, может быть, директор хочет поговорить об этом?

— Мне кажется, неплохо, — отвечала она. Она искренне так считала и надеялась, что так и есть на самом деле. Не хотелось бы бесславно завершить свою работу в такой школе. Виктория отдавала себе отчет в том, что, если ей не продлят контракт, придется уже в ближайшем будущем подыскивать новое место. Но ей так не хотелось расставаться с этой школой! Это была ее школа, ей нравились ее продвинутые ученики, она дорожила тем взаимопониманием, которого сумела достичь.

— Как тебе известно, осенью Карла Бернини возвращается. — Он продолжал: — Мы будем рады снова видеть ее в наших рядах. Но ты, Виктория, проделала значительную работу. Дети тебя обожают, только и говорят, что о твоих уроках. — Он не сказал, что и родители в большинстве своем ее очень хвалят. — Вообще‑то, я пригласил тебя, чтобы сообщить о некоторых изменениях в наших планах. От нас на год уходит Фред Форсач, он берет академический отпуск. Решил прослушать спецкурс в Оксфорде и попутешествовать по Европе. Ему нужна замена. — Фред Форсач преподавал испанский язык. — У нас есть Мэг Филипс, у нее в дипломе два языка, и она готова подменить его в следующем году. Но в этом случае у нас возникает дыра с английским. Как ты знаешь, Мэг ведет только двенадцатые классы, а у тебя с ними контакт. Вот я и подумал, может, ты возьмешь ее ребят, пока Фред не вернулся? Тем самым ты еще на год останешься у нас, а там посмотрим. Как тебе такое предложение?

Виктория не верила своим ушам, это была лучшая новость из всех, что она слышала в последнее время.

— Господи! Вы не шутите? Я была бы счастлива! — В этот момент Виктория была так похожа на старшеклассницу, что Уокер рассмеялся.

— Нисколько не шучу, я говорю совершенно серьезно. Я предлагаю тебе работу еще на один год. — Директор был доволен, что Виктория с таким энтузиазмом восприняла предложение, правда, на это он и рассчитывал. Они еще обсудили некоторые детали, а потом Виктория вернулась в преподавательскую и поделилась с коллегами своей радостью.

Чуть позже она встретила Фреда Форсача и на радостях чуть не бросилась его целовать. Она так откровенно ликовала, что Фред даже рассмеялся. Он тоже был рад такому решению — значит, его планы провести год в Европе сбываются. Он уже давно собирался это сделать.

По пути домой Виктория от радости только что не пела, она с нетерпением ждала возвращения с работы своих соседей и немедленно поделилась с ними своими новостями. Все порадовались за нее. Потом она позвонила родителям. Она считала необходимым держать их в курсе перемен в своей жизни, несмотря на то что их реакция была предсказуемой. Не стал исключением и этот раз.

— Не понимаю, Виктория, чему тут радоваться?! Ты будто специально отказываешься искать серьезную работу. Нельзя же всю жизнь жить на эти жалкие гроши! — внушал ей отец. Но ведь она живет! За это время Виктория не попросила у отца ни цента, хотя его подарок — тысяча долларов — ей очень пригодился. Она жила скромно и даже кое‑что накопила. А невысокая арендная плата позволяла ей разумно распоряжаться своими финансами.

— Пап, но у меня сейчас серьезная работа! — твердила Виктория, понимая, что разубеждать его бесполезно. — Мне нравится моя работа, я люблю детей и эту школу.

— Да в любом здешнем рекламном агентстве или какой другой компании тебе бы платили раза в три‑четыре больше! — На Джима не произвел никакого впечатления тот факт, что руководство лучшей частной школы Нью‑Йорка высоко оценило ее работу и даже предложило продлить контракт еще на год.

— Да разве в деньгах дело! — досадовала Виктория. — Ты не можешь понять: у меня получается то, что я делаю.

— Виктория, учить детей — дело нехитрое. Ты ведь просто нянчишься с этими богатенькими отпрысками. — Переубеждать отца было бессмысленно. Но Виктория знала, что далеко не каждому дано преподавать, не каждый может то, что умеет она. Однако родители не желали понять, что школа — ее призвание. С матерью поговорить не удалось, ее не было дома — она играла в бридж, но Виктория не особенно пожалела об этом — вряд ли мама сказала бы ей нечто ободряющее, она ведь всегда вторила всем суждениям отца. — Я бы хотел, чтобы ты, прежде чем подписывать этот контракт, еще раз хорошенько подумала, — настаивал отец, и Виктория вздохнула.

— Я уже подумала. Это именно то, чего я хочу, — остаться в этой школе.

— Сестра очень расстроится, что ты не приедешь домой. — Это уже был запрещенный прием. Но Виктория еще во время каникул предупредила Грейс, что, если ей предложат остаться в школе еще на год, она примет предложение. Грейс уже хорошо понимала, что Виктория несчастлива дома. Мать с отцом ей просто не дают дышать. Грейси мучила совесть из‑за того, что с ней папа и мама всегда нежны и внимательны, а к старшей дочери относятся критически. Она не могла понять, почему так происходит. Неудивительно, что в детстве у нее даже мелькала мысль, не приемная ли дочь Виктория. Трудно было поверить, что можно быть такими бессердечными по отношению к родному ребенку, но в семье Доусонов было именно так. Что бы Виктория ни делала, родители вечно были недовольны. Так случилось и на этот раз. Вместо того чтобы гордиться дочерью, отец был раздражен. И, как обычно, за нее порадовалась только Грейси, когда Виктория сообщила ей новость.

И еще ее поздравили Харлан и Джон. В последнее время Джон часто появлялся у них в доме, у него сложились добрые отношения с Банни и Биллом.

В тот вечер они поужинали вместе. Виктория рассказала парням, как отреагировал на ее новость отец, и пожаловалась, что уже устала от его колкостей и подначек.

— Может, тебе обратиться к психотерапевту, поговорить на эту тему, — неуверенно посоветовал Джон. Виктория удивилась — у нее нет никаких проблем с психикой, она не впадает в депрессию, она всегда самостоятельно справляется с трудностями.

— Не думаю, что мне это нужно, — с вызовом ответила она Джону. — У меня все отлично!

— Никто и не сомневается, — легко согласился Джон. — Но такие люди, особенно если это родители, сильно отравляют нам жизнь. Если они тебя все время так третируют, ты просто обязана освободить свое сознание и душу от внушенных тебе стереотипов. Иначе они так и будут мешать тебе двигаться вперед и продолжать тебя травмировать. — Харлан, который знал от нее, в честь кого и почему ее назвали Викторией, был согласен с Джоном. — А психотерапевт как раз может оказаться тебе очень полезен. — И еще оба были убеждены, что ее проблемы с весом — не что иное, как следствие постоянных придирок отца. Им обоим это казалось очевидным. В отличие от них, у которых тоже были проблемы с родителями и родными, Виктория была очень привязана к семье, обожала сестру и не могла решительно отстраниться от своих родных.

— Я подумаю, — не стала спорить Виктория. Сама мысль о посещении психоаналитика повергла ее в уныние. Никто поэтому и не удивился, когда она тут же безотчетно положила себе целую вазочку мороженого, сами молодые люди от десерта благоразумно отказались. Однако они не стали навязывать ей свои советы, и больше эта тема не возникала.

Перед летом Виктория нашла себе работу на июнь и июль, чтобы только не ехать домой. За небольшие деньги она нанялась учителем в приют, где дети, лишенные родителей, жили в ожидании усыновления. Харлан не одобрил ее затею, сама же Виктория испытывала воодушевление. Приступать надо было на следующий день после начала каникул в Мэдисон.

В этом году Грейси тоже решила летом подработать. Ей уже исполнилось шестнадцать, но она еще ни разу не работала в каникулы. Сейчас ей предстояло сидеть за стойкой регистрации в спортивном клубе, который посещала семья. Грейси воодушевленно щебетала о предстоящей работе, мать с отцом тоже были довольны. А вот выбор Виктории их покоробил. Они сочли работу в приюте «неприятной», и мама посоветовала ей почаще мыть руки с мылом, дабы не подхватить какой‑нибудь заразы. Виктория с долей иронии поблагодарила мать за ценный совет и в который раз расстроилась, что родители так относятся ко всему, что она делает. Зато Грейси удостоилась всяческих похвал и поздравлений за свое решение сидеть за стойкой в спортклубе. Виктория не сердилась на сестру, только на родителей.

А перед началом работы Грейси собиралась навестить сестру в Нью‑Йорке.

На этот раз она приехала без родителей, и они провели время еще веселее, чем весной. Днем Грейси ходила в музеи, галереи, прогуливались по магазинам, а по вечерам Виктория водила ее в кино или ресторан. Они даже сумели попасть на бродвейский мюзикл.

А в августе, по обыкновению, Виктория собиралась в Лос‑Анджелес. Теперь у нее только в летние каникулы оставалась возможность побыть дома подольше. Но на сей раз она решила ограничиться двумя неделями, для нее этого будет более чем достаточно. Дома отец, как всегда, заводил с ней разговоры по поводу работы, а мама — о лишних килограммах, которые Виктория снова набрала. Незадолго до поездки Виктория посидела на капустной диете, которая, несмотря на свою простоту, сделала свое дело, и несколько фунтов опять ушли, но так же быстро и вернулись. Это была нескончаемая битва, победить в которой ей никак не удавалось. От этого настроение у нее лишь ухудшалось.

В Нью‑Йорк Виктория вернулась вконец подавленная: сказались родительские нападки, неудовлетворенность собственной фигурой. В голове у нее все чаще возникала мысль о походе к психоаналитику. Как видно, совет Харлана накрепко засел в ее голове. И перед началом учебного года, поддавшись мрачному настроению, она нашла бумажку с телефоном и позвонила. Харлан говорил, что этот психотерапевт — его знакомая и он уже отправлял к ней своего приятеля, который остался очень доволен. Не давая себе времени передумать, Виктория решительно набрала номер и записалась на консультацию на следующей неделе. После чего стала ругать себя последними словами. Что за идиотизм! Надо позвонить и отменить прием! Но у нее не хватило духу. Она сама загнала себя в угол. Накануне визита к психологу она умяла половину чизкейка. Что, если консультант сочтет ее ненормальной? Или выяснится, что родители правы и она неудачница? И только надежда на обратное удержала ее от отмены сеанса.

Весь день Виктория ужасно волновалась, и, когда приехала на консультацию, ее буквально трясло. Она не могла понять, почему все‑таки решила обратиться за помощью, и уже жалела о содеянном. Когда она вошла в кабинет и опустилась в кресло, во рту была такая сухость, что казалось, язык присох к небу.

Доктор Уотсон производила впечатление спокойного и приятного человека. Ей было слегка за сорок, ее темно‑синий костюм был безупречен. С хорошей стрижкой и макияжем, она выглядела намного элегантнее, чем Виктория ожидала, а в глазах было участие. Она задала Виктории вопросы о ее детстве, об учебе в школе и колледже, а также о семье, спросила, живут ли родители вместе или разведены. Отвечать было легко, особенно про сестру. Рассказывая о Грейси, Виктория оживилась, и в ее глазах зажегся огонек. Она с удовольствием говорила о своей красавице‑сестре. Потом она рассказала доктору, что сама совершенно не похожа ни на кого из родни и даже в детстве считала, что ее удочерили, да и сестренка тоже так думала.

— А почему у тебя возникали такие мысли? — как бы между прочим поинтересовалась доктор Уотсон, сидевшая в мягком кресле напротив. В ее кабинете не было традиционной кушетки, только лежала коробка бумажных платков, что произвело на Викторию впечатление: неужели здесь все непременно плачут?

— Я всегда была не такая, как они, — сказала она. — Я ни на кого из своих не похожа. Они все темноволосые, я — блондинка. Форма носа тоже другая, говорят, я похожа на свою прабабушку, но, по‑моему, это отговорка. У родителей и сестры карие глаза, у меня — голубые. Я крупная, они все стройные. Я легко поправляюсь, к тому же я много ем, когда расстроена. У меня всю жизнь были проблемы с весом. — Тут она выпалила нечто такое, чего никак от себя не ожидала: — Всю жизнь я себя чувствовала в семье изгоем. Отец назвал меня в честь королевы Виктории, говорит, я была похожа на нее маленькой, когда родилась. А потом, в шестилетнем возрасте, я увидела ее взрослую фотографию и поняла, что имел в виду папа, — я была такая же толстая и некрасивая, как эта тетка.

— И что ты тогда сделала? — с сочувственным выражением негромко спросила доктор Уотсон.

— Разревелась, конечно, у меня просто сердце разрывалось. Я‑то думала, папа считает меня красивой, поэтому и назвал в честь королевы. А тут узнала правду. Папа все время надо мной посмеивался, а когда родилась сестра — мне тогда было семь, — сказал, что я была первым блином, который обычно выкидывают, когда понимают, как скорректировать рецепт, и во второй раз у них все получилось как надо. Грейси с пеленок была чудесным ребенком, и она‑то как раз очень похожа на маму, да и на папу, пожалуй. Я всегда была другая. Я была у них как тот блин, предназначенный на выброс. А она — как дар небес.

— И что ты почувствовала, когда сестра родилась? — Глаза доктора внимательно смотрели на Викторию. Та и не подозревала, что по ее щекам катятся слезы.

— В отношении себя у меня было ужасное чувство. Но я так полюбила сестренку, что на все остальное мне было наплевать. Однако же я всегда знала, что они обо мне думают. Что бы я ни делала, они всегда недовольны. И, наверное, они правы. Я хочу сказать… посмотрите на меня: я толстая. Только немного похудею, как вес возвращается. Мама расстраивается каждый раз, как меня видит, сразу начинает советовать мне всякие диеты и зарядки. Отец протягивает мне тарелку с картошкой, а потом иронизирует надо мной, когда я ее ем.

Доктор Уотсон понимающе кивала головой.

— Как тебе кажется, почему они говорят такие вещи? Думаешь, дело в них или в тебе? Ведь это, наверное, характеризует скорее их? Ты бы стала говорить такое своему ребенку?

— Да ни за что! Но может, они просто хотели, чтобы я стала лучше? Единственное, что им во мне нравится, это мои длинные ноги. Отец говорит, что они убийственной красоты.

— А в душе? Что ты за личность? По‑моему, ты хороший человек.

— Мне кажется… Я надеюсь… Я очень стараюсь поступать по совести, делать все правильно. А вот с едой это не удается. Я вполне доброжелательный человек, внимательна к окружающим, о сестренке я всегда заботилась. — В голосе Виктории слышалась грусть.

— Я тебе верю, верю, что ты живешь по совести. — В голосе доктора послышались теплые нотки. — А родители? Как считаешь, они тоже поступают правильно, скажем — по отношению к тебе?

— Не совсем… Но бывает… Они, например, оплатили мою учебу. И мы никогда не испытывали нужды. Просто отец говорит мне обидные вещи. Ему не нравится моя внешность. И работу я, как он считает, выбрала неправильно.

— А мама как ведет себя в таких случаях?

— Она на его стороне. Мне кажется, он для нее всегда был на первом месте, и лишь потом — мы с сестрой. Он для нее — центр вселенной. И даже сестренка родилась «по оплошности». До пятнадцати лет я не понимала, что это значит. Слышала, как они это говорят, еще до ее рождения, и боялась, что она появится с какими‑то увечьями. Ерунда, конечно. Я такого красивого ребенка никогда не видела. Ее даже несколько раз снимали в рекламе.

Виктория слушала себя, и обрисованный ею портрет семьи Доусон делался ясен и ей самой, и психотерапевту. Картина была классическая: самовлюбленный мужчина и покорная жена, проявляющие неосознанную жестокость к старшей дочери, которую всю жизнь высмеивают и порицают за то, что не оправдала их надежд. Зато младшая дочь их утешила. Единственной неожиданностью в этой конструкции было то, что Виктория не возненавидела сестру, а, наоборот, горячо любит. Этот факт подтверждает ее любящую натуру и великодушное сердце. Ее радует красота сестры. А все те вещи, которые говорят про нее родители, она усвоила как прописную истину. Всю жизнь они ее безжалостно подавляли. Виктория была отчасти смущена своим рассказом, но она ни в чем не покривила душой, доктор Уотсон это видела и ни капли не усомнилась в словах пациентки.

Потом она взглянула на висящие на стене часы и спросила, сможет ли Виктория прийти к ней через неделю. Неожиданно для себя та кивнула в ответ и лишь сказала, что, работая в школе, она свободна только во второй половине дня, что вполне устроило психолога. Она назначила ей день и время, написала их на карточке и улыбнулась.

— Что ж, Виктория, мне кажется, мы сегодня неплохо поработали. Надеюсь, ты того же мнения.

— Да? — удивилась девушка. Она была предельно откровенна и ничего не утаила. Внезапно она почувствовала себя предательницей по отношению к родителям из‑за того, что тут порассказала. Но ведь это все чистая правда! Они всю жизнь говорят ей эти ужасные вещи! Может, они делают это неосознанно, и им невдомек, что они поступают жестоко. А если нет? И как это все характеризует их и ее саму? До решения этой загадки теперь придется ждать целую неделю, до следующего визита в этот кабинет. Но, покидая его, Виктория чувствовала, что поступила правильно и не пожалела о визите вопреки своим опасениям. Напротив, она была спокойна, как никогда, и лучше понимала своих родителей, хоть это и причиняло ей боль.

Доктор Уотсон проводила ее до двери, и, выйдя на солнце, Виктория в первый момент ослепла от яркого света. Доктор прикрыла за ней дверь, и Виктория неспешно зашагала домой. У нее было ощущение, словно сегодня она распахнула потайную дверь и впустила свет в темные закоулки своей души. И теперь, что бы ни случилось, она эту дверь уже ни за что не закроет. С этой мыслью она пешком добрела до дома, обливаясь очистительными слезами.

Глава 13

На второй год работы Виктории заметно подняли ставку. Деньги, конечно, были не такими, чтобы произвести впечатление на ее отца, но ей они позволили чувствовать себя немного свободнее. И в этом году она вела только свои любимые двенадцатые классы. Одиннадцатиклассники напрягали ее своим чрезмерным волнением, а десятиклассники — инфантильностью и неуправляемым поведением. Они еще во многих отношениях оставались малыми детьми и постоянно испытывали взрослых на прочность, а частенько и грубили. Старшие же вышли на финишную прямую и уже начинали относиться к жизни с достоинством, а иногда и с юмором. В то же время они наслаждались последним годом школьной жизни. От этого общаться с ними было намного интереснее. А в последние школьные месяцы на ребят накатывала ностальгия. Это чувство овладевало и Викторией, и она преданно делила с ребятами их последний год в школе. Они уже фактически были готовы к вступлению во взрослую жизнь.

После годичного отпуска вышла на работу Карла Бернини, и на нее произвело впечатление, сколь многого достигла Виктория с ее учениками. Она прониклась к Виктории уважением, невзирая на ее юный возраст, и между ними завязалась дружба. Иногда Карла брала на работу своего малыша, которого Виктория находила просто очаровательным. Это был резвый счастливый ребенок, напомнивший ее новорожденную младшую сестренку.

Она продолжала еженедельно ходить к доктору Уотсон. Ей казалось, что благодаря этим сеансам постепенно меняется ее взгляд на жизнь, на саму себя и на свои взаимоотношения с отцом и матерью. С раннего детства ее обижали, теперь она это отчетливо видела. И еще с тех пор, как стала ходить к психологу, Виктория приняла для себя несколько серьезных решений. Она опять стала строго соблюдать диету и ходить в спортзал. Случалось, что после очередных откровений у психолога Виктория ощущала в душе такое опустошение, что, придя домой, только и могла что утопить свое горе в разных вкусностях. Ее главным «наркотиком», а порой и лучшим другом в таких случаях всегда становилось мороженое. Но тогда на другой день она ела совсем мало и больше занималась на тренажерах — во искупление грехов. Доктор Уотсон порекомендовала ей врача‑диетолога, который дал много полезных советов относительно рациона питания. Еще Виктория попробовала гипноз, но сразу отказалась от сеансов — никакого эффекта она не заметила.

А больше всего ее радовали работа и ученики. Виктория многому училась, благодаря сеансам психотерапии она обрела уверенность в себе, хотя с проблемой питания ей еще предстояло совладать. Но она надеялась, что рано или поздно это произойдет, хотя и отдавала себе отчет, что ей никогда не стать такой, как мама или Грейси. Главным же было то, что благодаря работе с доктором Уотсон она преодолела вечное недовольство собой.

К началу следующего учебного года она подошла с хорошим внутренним настроем. В этом году в школе появился новый учитель, сменивший вышедшего на пенсию преподавателя химии. Новый химик был приятной наружности и, кажется, славный человек. Доброжелательный и вежливый, он понравился и коллегам‑учителям, и ученикам. С самого начала он покорил коллег тем, что сразу добросовестно выучил, как кого зовут. Однажды он зашел в преподавательскую, где, кроме Виктории, никого не было. Она как раз перекусывала салатом из ближайшего магазина, одновременно пытаясь закончить проверку тетрадей, которые сегодня же намеревалась вернуть ребятам. Время до следующего урока еще оставалось. Новый химик присел с ней рядом и развернул свой огромный сэндвич. У Виктории потекли слюнки. Вот что люди едят, а она, как заяц, салат жует… Она даже майонезную заправку себе не позволила, только сбрызнула листья лимоном. Виктория старалась не нарушать диету, тем более в преддверии завтрашнего сеанса психотерапии.

— Привет! Кажется, мы еще не знакомы. Я Джек Бейли, — представился он. Ему было слегка за тридцать, но волосы уже начали седеть, к тому же он носил бороду, что придавало ему более солидный вид в глазах учеников. Такого поневоле будешь воспринимать всерьез. Виктория улыбнулась и назвала себя.

— Я знаю, кто ты, — улыбнулся он. — Двенадцатиклассники тебя просто обожают. Когда мой урок следует за твоим, соответствовать нелегко. На твоих уроках им куда интереснее. Не представляю, как ты все это придумываешь. Ты здесь прямо‑таки звезда.

Виктория просияла, довольная похвалой.

— По правде говоря, они не всегда от меня в восторге, — возразила тем не менее она. — Особенно когда даю контрольную без предупреждения.

— В детстве я никак не мог решить, кем стать — физиком или поэтом. Думаю, ты сделала удачный выбор.

— Но я ведь не поэт, — смущенно сказала она. — Обычный учитель. Нравится тебе наша школа?

— Я в восторге! В прошлом году я работал в небольшой школе в Оклахоме. Здесь, конечно, уровень совсем другой. — Виктория уже знала, что Бейли получил блестящее образование — окончил Массачусетский технологический институт в Бостоне. — И еще я с удовольствием открываю для себя Нью‑Йорк, я ведь родом из Техаса. После диплома пару лет жил в Бостоне, потом перебрался в Оклахому. А этот город меня заворожил, — признался он, доедая сэндвич.

— Меня — тоже. Я из Лос‑Анджелеса. Здесь второй год, хотя сама еще многого здесь не видела.

— Может, вместе будем узнавать Нью‑Йорк? — оживился он, и Виктория почувствовала себя польщенной. Трудно сказать, говорил ли он серьезно или это была дань вежливости, но она была бы счастлива пойти куда‑то с таким мужчиной. Правда, за последнее время у нее было несколько свиданий. В Лос‑Анджелесе с одним бывшим одноклассником, но все это было не в счет. Личная жизнь у нее по‑прежнему практически отсутствовала, а среди коллег Джек Бейли был единственным достойным внимания. С самого его появления вся женская часть их коллектива только о нем и говорит. Иначе, как «наш Аполлон», химика за глаза не называют, Виктория сама слышала.

— Почему нет, — небрежно бросила она, не желая демонстрировать свой интерес. Вдруг он приглашает ее просто из вежливости?

— Ты театр любишь? — спросил он. Они поднялись и направились к двери. Бейли был намного выше Виктории, не меньше шести футов.

— Очень! Но мне это не по карману, — честно призналась Виктория. — Хотя иногда все‑таки хожу, чтобы себя побаловать.

— Есть одна авангардная пьеса, которую я очень хочу посмотреть. Говорят, довольно мрачная, но вещь отличная. Я знаком с автором, представляешь? Если ты не занята, может, сходим в эти выходные?

Не хотелось говорить ему, что она свободна не только в эти выходные, а всегда, тем более для него. Его интерес ей льстил.

— Звучит заманчиво, — ответила Виктория с лучезарной улыбкой, уверенная, что дальше приглашения дело не пойдет. Она уже привыкла, что мужчины сначала ведут с ней дружеские беседы, а потом пропадают. Да и знакомиться с холостыми мужчинами ей, в общем‑то, негде. И на работе, и в жизни ее окружение составляли женщины, дети, а если мужчины, то непременно либо геи, либо женатики. Подходящий по всем статьям холостяк — большая редкость. Недаром психолог советует чаще выходить на люди и заводить новые знакомства, причем не только с мужчинами. А так ее мир ограничен рамками школы.

— Свяжемся по электронной почте, — пообещал Джек, после чего оба разошлись по своим классам. У обоих сейчас был урок. Помахав рукой, он отправился в другое крыло, где находились лаборатории, а Виктория мимо кабинета Хелен прошла к себе. Та в этот момент говорила с Карлой Бернини, и при виде Виктории женщины заулыбались. Она на минуту задержалась в дверях.

— Привет, народ. — Она обожала установившийся в коллективе дух неформального общения. Обе коллеги были существенно ее старше, но в школе все постепенно начинают чувствовать себя одной семьей, где более опытных преподавателей воспринимаешь как старших братьев и сестер, а учеников — как младших. Школа — это единый организм.

— Так‑так… Ланч вдвоем с Аполлоном? — расплылась в улыбке Карла. Виктория смущенно кивнула.

— Смеетесь? Сидели за одним столом, только и всего. Оставьте несчастного в покое! Полшколы за ним бегает. Он просто соблюдал приличия. У вас что, локатор включен? Или в преподавательской жучков понаставили? — Все трое рассмеялись. Им ли не знать, что школа всегда полна сплетен, учителя судачат друг о друге, школьники — об учителях, и наоборот. Здесь всем обо всех известно, и что у кого происходит в жизни, ни для кого не секрет.

— Он душка, — прокомментировала Карла, и Хелен согласилась. Виктория закатила глаза.

— Да говорю вам, никакими ухаживаниями тут и не пахнет! Неужели ему приударить больше не за кем? — Все знали, что хорошенькая француженка тоже имеет на химика виды. В этом случае о каких шансах Виктории вообще можно говорить?

— Ему повезет, если он тебя окрутит, — проговорила Карла. Она успела полюбить молодую учительницу, очень уважала Викторию как педагога, хотя той еще многому надо было учиться. Но она уже в первый год прекрасно справилась.

— Благодарю за оказанное доверие! — отчеканила Виктория и прошествовала к себе. Поразительно, как быстро по школе разносятся слухи. Интересно, напишет он ей? Вряд ли. Но поговорить с ним было приятно. Она не думала, что из этого что‑то выйдет, и назавтра, на сеансе у психотерапевта, затронула эту тему.

— Почему это нет? — удивилась доктор Уотсон. — Почему ты считаешь, что он не выполнит своего обещания?

— Потому что это был ни к чему не обязывающий разговор за ланчем. Он уже и думать о нем забыл.

— А если нет? Вдруг он серьезно? Что бы тогда это могло означать, как по‑твоему?

— Вряд ли я ему понравилась. Просто ему скучно в чужом городе без друзей, без знакомых.

— То есть ты считаешь, что годишься только на то, чтобы развеять чью‑то скуку? А если ты ему действительно нравишься?

— Мне кажется, он это предложил из вежливости, — твердо заявила Виктория. Ей не впервой было разочаровываться, так и не дождавшись обещанного звонка от мужчины.

— Почему ты так думаешь? — продолжала допытываться доктор Уотсон. — Ты не считаешь себя достойной ухаживания со стороны симпатичного мужчины?

Виктория задумалась.

— Не знаю. Я толстая. И не хорошенькая, как моя сестра. И нос мой мне не нравится. И еще моя мама говорит, мужчины не любят умных.

Слушая ее, доктор заулыбалась, а Виктория нервно засмеялась.

— Что ж, с тем, что ты умна, можно согласиться. Это неплохое начало. А с твоей мамой я готова спорить. Умные мужчины любят умных женщин. Может, каким‑то шалопаям ум в женщине и не нравится, они боятся таких. Но такой мужчина и тебе не нужен. С носом у тебя, по‑моему, все в порядке. А вес не является изъяном характера, это можно исправить. Мужчина, которому ты действительно нравишься, который к тебе неравнодушен, не станет обращать никакого внимания на твой вес. Поверь, Виктория, ты привлекательная женщина, и любой мужчина сочтет за счастье быть с тобой. — Приятно было это слышать, но верилось с трудом. На другой чаше весов — годами вбивавшиеся в сознание критические оценки, и в первую очередь пренебрежение со стороны родителей, постоянные издевки отца и укоренившийся комплекс неполноценности. — Давай подождем, вдруг он все‑таки позвонит. Но даже если нет, это будет означать только одно — у него есть другие интересы. А вовсе не то, что ты ни одному мужчине никогда не будешь нужна.

Виктории уже двадцать три, но до сих пор никто в нее по‑настоящему не влюблялся. Ее годами не замечали и игнорировали, разве что в дружбе не отказывали. Виктория ощущала себя бесформенным, бесполым и абсолютно нежеланным существом. И чтобы перевернуть это ощущение, потребуется тяжкий и самоотверженный труд. Вот для чего она здесь — чтобы изменить представление о себе, вбитое ей в голову родителями. И она сказала себе, что готова трудиться над этим не покладая рук, даже если этот процесс окажется болезненным. Жить, ощущая себя неудачницей, куда хуже. Отец с матерью внушили ей мысль, что она недостойна любви, — ведь они ее, похоже, не любили! И началось это с момента появления Виктории на свет. Сейчас ей предстоит одно за другим перечеркнуть и опровергнуть все их критические замечания в свой адрес, которых за двадцать три года накопилось немало. Наконец‑то она к этому готова.

После сеанса Виктория пребывала в некоторой растерянности. Временами визит к психотерапевту оборачивался мучительным копанием в своем прошлом, выуживанием на поверхность и долгим смакованием всех болезненных воспоминаний. Это угнетало, и сегодня Виктория вернулась домой подавленная. Она терпеть не могла бередить старые раны, вспоминать оскорбительные отцовские насмешки и глухоту к ее страданиям со стороны матери, которая ни разу в жизни не встала на ее защиту. Родная мать! Единственным человеком, кто ее понимал, была Грейси.

И как все это ее характеризует — что ее не любит ни собственная мать, ни отец? Что ее мог любить только маленький ребенок, у которого просто не было выбора? Значит, ее не может любить ни один взрослый человек. Даже родители. Теперь ей предстоит научиться понимать, что это их моральный дефект, а не ее.

Дома Виктория включила компьютер и проверила почту. Пришло письмо от Грейси с рассказом о школьных новостях и о новом пылком романе. В свои шестнадцать Грейси уже имела больше опыта общения с молодыми людьми, пускай и совсем юными, чем Виктория за всю жизнь. Она уже дочитывала послание от сестры, когда компьютер возвестил, что пришла новая почта. Она проверила, от кого. Адрес был незнакомый, но, перечитав, она поняла: это от Джека Бейли. Она быстро прочитала письмо, пытаясь унять волнение. Это же может быть что‑то связанное со школьными делами или с их общими учениками. Прочитав послание, она в недоумении уставилась на экран.

Привет! Мне понравился вчерашний ланч, мы чудесно поболтали.

Я добыл два билета на спектакль, о котором говорил. Сможешь в субботу составить мне компанию? А поужинать вместе? До или после театра? Зайдем наудачу в ближайшее заведение, уважишь голодного учителя химии? Дай мне знать, если ты свободна и согласна пойти. Увидимся в школе.

Джек.

Виктория долго сидела перед монитором. И как это понимать? Дружеский жест? Свидание? Человек заскучал в чужом городе и хочет развлечься? Или она ему понравилась? Силясь прочесть между строк, она чувствовала, что похожа на Грейси, познакомившуюся с новым мальчиком. Так ведь то в школе! Виктория разволновалась. Скорее всего, нечего тут додумывать. Обычное приглашение в театр и на субботний ужин от симпатичного парня. Остальное станет ясно позднее, если оба захотят продолжить знакомство. Когда пришел с работы Харлан, она накинулась на него с вопросами.

— Вообще‑то, Виктория, это называется свидание. Парень приглашает тебя куда‑то сходить. Он предлагает тебе ресторан и какое‑то развлечение, в данном случае — театр. Если вам обоим понравится, станете встречаться. А ты что ему ответила? — поинтересовался Харлан.

— Ничего. Я не знала, что написать. Почему ты думаешь, что это можно считать свиданием?

— Время суток, приглашение поужинать, культурная программа, субботний вечер. Еще доказательства: пол, возраст, общая профессия, вы оба холосты. У меня практически нет сомнений, что это надо расценивать как приглашение на свидание. — Харлан посмеивался, а Виктория все больше нервничала.

— Может, он просто хочет дружить.

— Может. Романы часто так и начинаются, с дружбы. Поскольку вы оба работаете в престижной школе, я не думаю, чтобы он оказался маньяком‑убийцей. Навряд ли у него есть вредные привычки либо склонность к насилию. И за последнее время приводов в полицию у него тоже не было. Так что ужин и театр тебе ничем не грозят. В любом случае тебе ничто не мешает взять газовый баллончик.

Виктория усмехнулась.

— Кроме того, не он один тут решает. Ты можешь прийти к выводу, что он тебе несимпатичен. — Харлан хотел, чтобы она не забывала и о себе. У нее тоже есть право голоса.

— С чего бы это? Он умный, привлекательный. У него диплом Массачусетского технологического. У него плюсов намного больше, чем у меня! Он мог бы встречаться с такими девушками!

— Вот именно! И ты тоже. И не забывай: это он тебя пригласил. Вы абсолютно равноправные участники. У тебя ровно такое же право голоса, как у него. Его еще никто не короновал. — Совет был дельный, Виктория это понимала. Будет ей настоящая проверка. Теперь она знала, что из‑за того, что всю жизнь чувствовала себя нелюбимой и не такой, как все, она забыла, что у нее тоже есть право голоса. Решение принадлежит не одному Джеку. — И не забудь про фактор бараньей отбивной, — с серьезным видом прибавил Харлан, разливая чай.

— Это еще что такое? — удивилась Виктория.

— Ты встречаешь парня, который так хорош собой, что ты мгновенно теряешь голову. Умен, обаятелен, весел и вообще — красавец каких поискать. Он даже может ездить на «Феррари». Потом ты видишь, как он ест баранью отбивную — так, будто вырос в хлеву, чавкает, как свинья у корыта, — и у тебя в момент пропадает всякое желание видеться с ним снова.

Виктория расхохоталась.

— А что, разве нельзя научить его вести себя за столом? — с невинным видом спросила она.

Харлан покачал головой.

— Не стоит. И не стоит знакомить подобного типа с друзьями. Представь: сидит себе и чавкает, или прихлебывает суп, или пальцы облизывает. Про парней, которые едят, как деревенщина, и думать забудь. Как раз в ресторане и проверишь, — серьезно добавил он, а Виктория заулыбалась.

— О'кей. Закажу бараньи отбивные и поделюсь с ним.

— Поверь мне, этот тест работает безотказно. Все остальное можно перетерпеть. — Оба заливались смехом, Харлан, конечно, шутил, но доля правды в его словах была. Трудно сразу предугадать, что именно в новом знакомом тронет твое сердце, а что, наоборот, навсегда отвратит. Виктории, например, не нравились мужчины, которые выгадывают, как бы дать чаевых поменьше, а то и не дать вовсе, и хамят официантам. А вот насчет бараньих отбивных она никогда не думала. — Итак, что ты решила? — наседал Харлан. — Предлагаю тебе принять приглашение. Не припомню, когда ты в последний раз ходила на свидание. Сама‑то помнишь?

— Помню! — принялась оправдываться Виктория. — Этим летом у меня в Лос‑Анджелесе было свидание с одним бывшим одноклассником, мы случайно встретились в бассейне.

— Да? Ты мне ничего не говорила.

— Да я чуть со скуки не умерла! Он занимается продажей недвижимости в мамочкиной фирме. Представляешь, весь вечер мы говорили о его травмированной пояснице и доставшихся по наследству косточках на ногах. Скучнее вечера я и не припомню.

— Да уж… Вот и гадай, как таким занудам вообще удается кого‑то затащить в койку. С таким на второе свидание мало кто пойдет. — Они от души веселились над характеристикой, данной Викторией незадачливому ухажеру. — Надеюсь, ты с ним не спала?

— Скажешь тоже! — поджала губы Виктория. — У него голова болела. А к концу ужина у меня тоже. Поела и откланялась. Потом он еще пару раз звонил, но я наврала, что возвращаюсь в Нью‑Йорк. Слава богу, больше с ним не виделась.

— В свете этого опыта, считаю, тебе необходимо принять приглашение твоего химика. Если у него нет проблем с косточками и он не страдает головными болями — считай, тебе повезло.

— Ты, пожалуй, прав, — согласилась Виктория и пошла сочинять ответ Джеку Бейли. Написала, что с удовольствием принимает его приглашение. Платить за себя будет сама, ведь оба они — нищие учителя. Тут же пришел ответ, что в этом нет необходимости, если ее устроит ужин в скромном кафе. Джек написал, что в субботу за ней заедет. Итак, дело сделано. Остается только решить, что надеть. С этим вопросом Виктория опять обратилась к Харлану.

— Очень‑очень короткую юбку, — ни секунды не колеблясь, ответил тот. — С твоими ногами надо носить только мини. Жаль, у меня нет таких ножек! — поддразнил он, но не лгал: у Виктории были такие красивые, стройные и длинные ноги, что ее отнюдь не узкой талии никто и не замечал. И лицо у нее миловидное, даже красивое. А волосы, как и положено американке, длинные и светлые. Она очень приятная женщина, воспитанная, умная, с живым складом ума и хорошим чувством юмора. Чего еще желать? Харлан очень хотел, чтобы свидание у Виктории удалось. Он прекрасно понимал, что она переживает из‑за своего одиночества, не верит в свою привлекательность. Он и сам прошел через все это. Спасибо Виктории — сейчас он не одинок. Харлан, Джон и Виктория не раз отправлялись куда‑нибудь поужинать. Харлан стал для нее другом и единственным человеком в Нью‑Йорке, кому она поверяла свои душевные тайны. И он всегда давал ей очень дельные советы.

В субботу, ровно в семь часов, как и было условлено, за ней явился Джек. Виктория была дома одна, ее соседи уже разбрелись кто куда, и Джек осмотрел квартиру, восхищенно цокая языком. Ему понравился и современный интерьер, и просторные комнаты.

— Вот это да! Я по сравнению с тобой живу в обувной коробке.

— Здесь еще и аренда недорогая. Мне жутко повезло! И у меня трое замечательных соседей. Почти с первого дня тут и живу.

— Да, повезло так повезло…

Она угостила гостя бокалом вина, после чего они отправились ужинать. Доехали на метро до Гринвич‑виллидж, где зашли в недорогой ресторан. Спектакль, сказал Джек, начнется в девять — как раз успеют поужинать.

Виктория оделась в соответствии с рекомендациями Харлана, и, прежде чем отправиться на свидание с Джоном, он оглядел ее с головы до ног. Она выбрала черную мини‑юбку, белую футболку и джинсовый жакет, босоножки на высоком каблуке, выгодно подчеркивавшие ее ноги. Сегодня Виктория была как никогда хороша. Распустила волосы и слегка подкрасилась. Харлан сказал, что для первого свидания наряд идеальный. Сексуальный, без изысков, молодежный. И видно, что она не торчала полдня перед зеркалом. Декольте для первого свидания никак не подходит, хотя показать ей было что. Но Харлан посоветовал приберечь это на потом, да она и сама не собиралась оголяться. Она прекрасно себя чувствовала в футболке. По дороге в центр они с Джеком разговаривали не умолкая. С ним было интересно общаться, он блистал остроумием. Смешил ее рассказами о школах, в которых раньше работал. Но было видно, что детей он любит. И, похоже, ему нравится Виктория.

В ресторане Виктория долго изучала меню. Кусок мяса с картофельным пюре — вот что она всегда любила, эта еда напоминала ей стряпню бабушки Доусон (ее единственная сильная сторона), но Виктории не хотелось наедаться. Жареная курица? Тоже неплохо. Но в конечном итоге она выбрала индюшатину с зеленой фасолью. Готовили здесь вкусно. А когда Джек заказал баранью отбивную с печеной картошкой, Виктория чуть не рассмеялась вслух. Но ел он по всем правилам — ножом и вилкой, как и полагается. Теперь можно будет сказать Харлану, что тест сдан на отлично. Она надеялась, что свое испытание тоже прошла успешно. На десерт они взяли на двоих кусок домашнего яблочного пирога, а когда ужин подошел к концу, Джек сказал:

— Мне нравится, когда у женщины хороший аппетит. — И рассказал, что его последняя пассия страдала анорексией, чем прямо‑таки сводила его с ума. Она совершенно ничего не ела, да и вообще была истеричной особой. То ли дело Виктория — ест, как нормальный человек.

Спектакль обоим понравился, всю обратную дорогу в метро они делились впечатлениями. Вещь мрачноватая, но написана хорошо, и актеры отличные. Виктория прекрасно провела вечер и от души благодарила Джека, когда прощалась с ним у своего подъезда. Виктория не стала приглашать Джека к себе. Еще не время. Но это определенно было свидание. Джек тоже казался довольным и спросил, не захочет ли она опять с ним куда‑нибудь сходить. Она поблагодарила, он приобнял ее на прощание, и она со счастливой улыбкой вошла в лифт. Виктория вдруг пожалела, что не предложила ему подняться, но потом решила, что так будет лучше. И, к ее великому удивлению, уже на следующий день он позвонил.

Джек сказал, что собирается на какую‑то выставку в центр, и предложил составить ему компанию. Виктория согласилась, они встретились и опять поужинали вместе. К началу новой учебной недели она успела дважды сходить на свидание, и ей не терпелось поделиться с доктором Уотсон. Виктория считала это большим достижением и находила, что они с Джеком прекрасно подходят друг другу. В обеденный перерыв они столкнулись в преподавательской, и она была благодарна Джеку, что он ни словом не упомянул об их встречах в выходные. Ей совсем не хотелось, чтобы все обсуждали их общение за пределами школы, тем более — свидания. Джек держался приветливо и непринужденно, а вечером позвонил и пригласил в пятницу поужинать и сходить в кино. В тот вечер Виктория с волнением рассказала о нем своим соседям за ужином.

— Так‑так… Кажется, что‑то намечается, — заулыбался Харлан. — Подумать только, и бараньи котлеты ему нипочем! Черт бы меня побрал, Виктория, чувствую — дело пойдет! — Она смущенно засмеялась и чуть было не взяла еще вкусного чесночного хлеба. Ужин опять готовил Джон, но Виктория удержалась от соблазна. Ей все же хотелось немного похудеть, а сейчас появился и серьезный мотив. У нее теперь есть молодой человек!

Совместный поход в кино в пятницу прошел так же замечательно, как и два первых свидания. А в воскресенье они опять встретились и гуляли в парке, и Джек держал ее за руку. По парку, как и положено, разъезжал мороженщик с тележкой, и они купили себе по порции, но Виктория сделала над собой усилие и не стала доедать до конца, а выкинула остатки. За эту неделю она похудела на два фунта, а по вечерам перед телевизором качала пресс. От ее бурно развивающегося романа даже доктор Уотсон пришла в волнение, хотя близости с Джеком у Виктории еще не было. Он не предлагал, а она тоже не хотела с этим торопиться. Надо было сперва разобраться в своих чувствах, убедиться, что их связывает нечто настоящее. Секс с ним не был ее целью. Ей нужны были глубокие отношения, и после четырех свиданий она стала приходить к выводу, что Джек идеально подходит на эту роль. Воскресным вечером они оба зашли к ней домой, Джек познакомился с Банни и Харланом, с которыми держался очень просто, чем мгновенно расположил к себе.

Октябрь оказался для Виктории самым волнующим и полным надежд месяцем за несколько лет, ведь теперь она встречалась с Джеком каждый уик‑энд. А в один прекрасный день он ее поцеловал. Они оба были согласны в том, что прежде чем переводить отношения на новый уровень, надо немного подождать. Им хотелось, чтобы это было взвешенное и зрелое решение, чтобы, прежде чем делать такой серьезный шаг, они успели лучше узнать друг друга. Виктории было с Джеком легко и надежно, он не подталкивал ее, не торопил. Джек относился к ней уважительно, и каждое свидание все больше открывало их друг для друга. Им было очень хорошо вдвоем. Доктор Уотсон всецело поддерживала Викторию.

Она рассказала Джеку о своих родителях, правда, опустив некоторые подробности. Например, не стала говорить о «первом блине», о том, что ее назвали в честь королевы Виктории. Но призналась, что дома ее никогда не хвалили, а выбор профессии и вовсе вызвал у родителей шквал недовольства.

— В этом мы с тобой похожи, — сказал Джек. — Моя мама всегда хотела, чтобы я стал медиком, потому что врачом был ее отец. А отец до сих пор не оставил мечту видеть меня юристом, как он сам. А мне нравится быть учителем. И вот они без конца мне тычут, что с такой работой я никогда не стану прилично зарабатывать и не смогу достойно содержать жену и детей. Но у других это как‑то получается, почему же не выйдет у меня? Когда я поступил в Массачусетский, отец немного успокоился — надеялся, что я стану инженером.

— Вот и мой говорит то же самое. Такое впечатление, будто работа учителя у всех вызывает одно только сочувствие. А мне кажется, это очень важная работа. Мы ведь формируем души, готовим детей к взрослой жизни.

— Конечно. У нас ведь как? Забил мяч в бейсбольном матче — получи пять лимонов. А учить молодняк уму‑разуму никто не считает важным делом — кроме тех, кто это делает. Это же неправильно! — Тут их взгляды полностью совпадали. Как, впрочем, и во многом другом.

Наступил ноябрь. Виктория и Джек продолжали встречаться. Теперь они виделись каждый уик‑энд, часто два дня подряд, и Виктория чувствовала, что скоро их отношения перейдут в другую стадию, они вплотную приблизились к этому рубежу. С Джеком ей было хорошо, она все больше и больше к нему привязывалась. Джек казался ей потрясающим парнем, целеустремленным, честным, умным, обаятельным и веселым. Он воплощал в себе мужчину ее мечты и, как сказала бы Грейси, был «прикольным». Виктория рассказала сестре о своем увлечении, и та запрыгала от восторга, а вот родителям она ничего говорить не стала и попросила Грейси тоже помалкивать. Не хотелось опять выслушивать едкие замечания или мрачные пророчества. Они бы не поверили, что Викторию может полюбить мужчина. А вот Джек находил ее привлекательной, и от этого она расцветала, как весенний сад. От былой скованности и неуверенности в себе не осталось и следа, Виктория лучилась счастьем. Это даже вызывало некоторую озабоченность у доктора Уотсон, которой хотелось, чтобы самооценка у Виктории повысилась в результате перемен в ее внутреннем состоянии, а не благодаря мужчине. Но Джек, несомненно, поспособствовал тому, что она стала смотреть на себя новыми глазами. А еще она на целых десять фунтов похудела — благодаря тому, что уменьшила порции еды. Она помнила, что диетолог рекомендовал питаться регулярно, но здоровой пищей. На этот раз не было никаких безумных диет, травяных чаев или очищения кишечника. Просто Виктория была счастлива, и все мигом встало на свои места. Они с Джеком обсудили планы на День благодарения и договорились, что сразу после праздника вернутся от родителей в Нью‑Йорк, чтобы оставшиеся нерабочие дни провести вместе.

Как‑то вечером, размышляя на эту тему, Виктория вошла в кухню и застала Джона с Харланом за серьезным разговором. Оба были явно расстроены, и Виктория поспешила под благовидным предлогом удалиться, не хотелось им мешать. Впечатление было такое, что у ребят возникли проблемы. Но Харлан остановил Викторию.

— Есть минутка? — спросил он, и Виктория кивнула в ответ. Она видела, что Джон сидит расстроенный. Может, ребята поссорились?

— Конечно, — ответила Виктория, недоумевая, чем она может им помочь. Харлан жестом пригласил ее присесть к столу, а Джон только вздохнул. — У вас проблемы, ребята? — сочувственно произнесла она.

— Вроде того, — признался Джон. — Своего рода моральная дилемма.

— Между вами? — Она удивилась. Ей казалось, что их отношениям ничто не угрожает.

— Нет, дело касается одного нашего общего друга, — ответил Харлан, заметно волнуясь. — Терпеть не могу вмешиваться в чужие дела. Всегда спрашивал себя: как я поступлю, если мне станет известно о чем‑то неприятном для моего близкого друга? И всякий раз приходил к выводу, что человеку лучше знать правду. Но попадать в такую ситуацию мне бы очень не хотелось.

— И сейчас как раз тот случай? — спросила ничего не подозревающая Виктория. Джон тяжко вздохнул и заговорил первым. Он знал, Харлану будет тяжело это сделать, тем более что информация пришла от него. Они уже две недели мучились этим вопросом, все надеялись — как‑нибудь рассосется. Но нет, все стало только хуже. А им не хотелось видеть Викторию несчастной, она была им как сестра.

— Подробностей я не знаю. Но дело касается Джека Бейли. Жизнь странная штука… Я тут как‑то разговорился с одной учительницей из нашей школы. Мне она никогда не была симпатична: развязная, резкая девица, знаешь ли. Занята только собой и постоянно кого‑то охмуряет. Так вот… В последнее время она хвалится своим новым романом с каким‑то преподавателем из частной школы. Они встречаются каждую неделю, он проводит у нее ночь, но утром уходит, что ее бесит. Она подозревает, что у него есть кто‑то еще, хотя он все отрицает. А вообще она от него без ума, говорит, он потрясный мужик. На День благодарения они договорились не ездить к родителям, а встретить его вместе, а после праздника он собирается наведаться к родным. И тут, сам не знаю как, у меня в мозгу словно что‑то щелкнуло. Я возьми да и спроси ее, как его фамилия и из какой он школы. А она и говорит, что его зовут Джек Бейли и он преподает в школе Мэдисон. — Джон, совершенно убитый, повернулся к Виктории. У той было такое лицо, будто она сейчас упадет в обморок. — Похоже, твой парень пытается поймать сразу двух зайцев. Я решил, надо тебе знать правду, пока не увязла с головой. Похоже, он делит между вами выходные, а теперь еще и День благодарения. Я считаю, это подлость — если, конечно, он тебе об этом не рассказывал и ты не закрыла на это глаза. Если честно, эта девица — настоящая дрянь, не понимаю, как ее в нашей школе еще держат. Не представляю, зачем она ему понадобилась, когда у него есть ты. — Джон замолчал, не зная, что еще сказать в утешение. Виктория словно онемела — не могла прийти в себя. Потом уронила голову на стол и зарыдала, Харлан подошел к ней и обнял за плечи. Обоим страшно не хотелось ей рассказывать, но они решили, что лучше ей знать, с кем она имеет дело и как все обстоит в действительности.

— Что мне теперь делать? — сквозь слезы спросила она.

— Думаю, ты должна с ним поговорить, — сказал Джон. — Ты должна знать, что у него на уме. Он много времени проводит с тобой, и с ней тоже. Она сказала, что уже два месяца с ним спит. — Он не стал сыпать соль на раны и говорить Виктории, что ее соперница хвасталась, какой Джек классный любовник. Незачем ей этого знать, тем более что она с ним не спала, хоть было ясно, что это вот‑вот должно случиться. Виктория предполагала, что это произойдет само собой в праздники, когда после возвращения Джека от родителей она планировала пригласить его пожить у нее, пользуясь отъездом соседей. Оказывается, ни к каким родителям он не собирается, а проведет эти дни в объятиях другой женщины, которой тоже врет. Ему еще повезло, что он не попался на своем вранье. Но мир тесен, и даже в таком огромном городе, как Нью‑Йорк, могут произойти подобные неожиданности. Ну мог ли Джек предположить, что его связь с другой женщиной станет известна Виктории?! Вероятность того, что это случится, была ничтожно мала, но ведь случилось же! Будто сама судьба вмешалась.

— И что мне ему сказать? Думаете, это правда? — Виктория еще тешила себя надеждой, что это ошибка, но Джон повторил все как есть:

— Боюсь, что да. Она хоть и дрянь, но врать или сочинять ей вроде ни к чему. Думаю, врет он. И по отношению к тебе это просто подлость, и неважно, что между вами нет близких отношений. Ты с ним встречаешься почти столько же времени, сколько и она. Он вас обеих водит за нос. — Виктория слушала, и у нее внутри все переворачивалось. Она не двигалась с места, ей вдруг стало холодно, даже дрожь забила.

— Думаешь, он скажет мне правду? — жалобно пролепетала она.

— А что ему остается делать?! Его же поймали с поличным! Любопытно послушать, как он теперь запоет, как станет выкручиваться. Ему и крыть нечем, и оправданий не придумаешь.

— Я его никогда не спрашивала, не встречается ли он с кем‑то еще, — честно призналась Виктория. — Мне это и в голову не приходило. Я была уверена, что я у него одна, дура наивная!

— Выходит, порой нелишне спросить, — сказал Харлан. — Хотя вряд ли он бы тебе признался. Но на данном этапе, когда вы постоянно встречаетесь и выстраиваете серьезные отношения, он бы сам должен был как‑то прояснить ситуацию.

Виктория кивнула и поблагодарила Джона за информацию, хотя ей было очень тяжело ее услышать. Тот тоже был расстроен тем, что пришлось ей рассказать. Но ребята понимали, что по‑другому нельзя, она должна была знать. Полная обиды и горечи, Виктория еще долго сидела с друзьями на кухне, пытаясь переварить услышанное и прийти в себя. На другой день в школе ей удалось не пересечься с Джеком. Она не могла бы смотреть ему в глаза. А вечером раздался звонок.

— Ты где сегодня пропадала? Я тебя искал, — с трогательной интонацией произнес он. Был четверг, на следующий день они договаривались вместе поужинать. Виктория старалась ничем не выдать своего волнения, но получалось у нее это плохо. Ей не хотелось выяснять отношения по телефону, она должна была видеть его лицо. Такие вещи вообще по телефону не обсуждают. Весь день она мучилась, а ночь вообще прошла без сна. Не верилось, что человек, к которому она так привязалась, которому открыла душу и безоглядно верила, повел себя с ней бесчестно. От этого открытия у Виктории разрывалось сердце, вернулись прежние страхи, ей опять стало казаться, что она недостойна ничьей любви. Она еще надеялась, что Джеку будет что сказать в свое оправдание. Но сама она никакого вразумительного объяснения придумать не могла. Она была готова выслушать его и даже ждала объяснений, но то, что рассказал Джон, оставляло мало надежд на лучшее.

Она сказала Джеку, что весь день была занята, проводила классное и родительское собрания, и пригласила его зайти к ней завтра перед рестораном. Он согласился, внимательный и нежный, как всегда. Виктория еще ни разу не настаивала на том, чтобы провести с ним два вечера подряд, ей не хотелось быть назойливой, но сейчас она решила попробовать и послушать, что он ответит.

— Если получится, можем и в субботу куда‑нибудь сходить. Сейчас много хороших фильмов идет, — самым невинным тоном предложила она.

— Тогда давай лучше в воскресенье после обеда, — предложил Джек. — Мне всю субботу допоздна надо будет проверять экзаменационные работы. Я уже и так их задержал. — Ну вот, она получила ответ. Вечер пятницы и воскресенье — в вашем распоряжении, но только не суббота. Все ясно, Джон оказался прав. У Виктории упало сердце. Она не подвергала сомнению слова Джона, но в глубине души все‑таки надеялась, что он ошибся. Теперь было ясно, что нет.

В пятницу на работе Виктория была рассеянной и грустной, а в обеденный перерыв столкнулась с Джеком в преподавательской. Как ошпаренная, она выскочила за дверь, успев бросить на ходу, что опаздывает на классное собрание. Вечером он ровно в назначенный час явился к ней. Вид у него был такой же неотразимый, как всегда. У Джека был своего рода дар: он производил впечатление кристально честного, открытого и искреннего человека. Он являл собой воплощение порядочности, ему невозможно было не верить. Она и верила, верила всем сердцем. Но внешность прекрасного принца оказалась обманчивой. Что ж, придется ей проглотить эту горькую пилюлю. Сейчас в квартире они находились одни, все разошлись на вечер. Харлан с Джоном знали о ее планах, она им сказала. Ребята предложили ей рассчитывать на их помощь, если таковая потребуется, и на время удалились.

Виктория трясущимися руками налила Джеку вина, не зная, с чего начать разговор. На ней были брюки и старенький свитер. Куда вдруг девалась ее красота, которая расцветала прямо на глазах, когда рядом был Джек? Теперь она чувствовала себя некрасивой, нелюбимой, брошенной. Это было ужасное ощущение. Она даже не стала мыть голову и краситься. Соперничество с другой женщиной было для нее впервой. И как только возникла эта ситуациия, ее позитивный настрой и вера в себя вмиг рассыпались, как карточный домик. Предательство Джека лишь подтверждало правоту ее отца: она недостойна любви. Ее достойна другая женщина.

Джек взял у нее из рук бокал. Он не спускал с Виктории глаз. Он видел, что она расстроена, но понятия не имел, в чем причина.

— Что‑то случилось? — ничего не подозревая, поинтересовался он.

Дрожащей рукой Виктория поставила свой бокал на стол.

— Возможно, — едва слышно ответила она и подняла на него глаза. — Это ты мне должен сказать. Я тебе не говорила, что друг Харлана, Джон, работает в школе Агиллера в Бронксе. Насколько я понимаю, там же, где и одна твоя подруга. Ты знаешь, о ком идет речь. Она рассказывает своим коллегам, что уже два месяца с тобой встречается и вы видитесь каждые выходные. Согласись, это ставит меня в несколько глупое положение, а тебя выставляет человеком бесчестным и лживым. Так в чем там дело, Джек? Расскажи, что за история. — Виктория пригвоздила его взглядом, он долго не отводил глаз, потом поставил бокал, пересек комнату, постоял немного, глядя в окно, после чего повернулся к ней. Его лицо полыхало злобой.

— Кто тебе дал право за мной шпионить? — Он бросился в атаку, но ничего не добился. Виктория не купилась.

— Я и не шпионила! Я узнала случайно, и думаю, хорошо, что Джон мне рассказал. Она ведь хвастается на каждом углу! Джек, мир тесен, даже если живешь в таком огромном городе, как Нью‑Йорк. Интересно, долго ты рассчитывал играть на два фронта? И почему мне ничего не сказал?

— А ты не спрашивала! И между прочим, я тебе ни разу не соврал! — сердито огрызнулся он. — Я никогда не говорил, что ты у меня одна. Если тебя это так волнует — надо было самой спросить!

— А тебе не кажется, что при наших отношениях ты и сам должен был мне рассказать? Мы почти два месяца встречаемся каждые выходные. Судя по всему, ровно столько же длится и ваша с ней связь. Она‑то как это воспринимает?

— А я ей тоже не говорил, что она у меня единственная! — Он продолжал кипеть. — И вообще, тебя это не касается. Я с тобой не спал, Виктория, и ничем тебе не обязан. Мы всего лишь хорошо проводим время.

— Ах вот оно как? У меня другие правила. Если бы я встречалась с кем‑то еще — неважно, спали бы мы или нет, — я бы тебе сказала. Я бы считала, что обязана это сделать, чтобы ты правильно понимал ситуацию и чтобы тебе не было больно. Я имела право знать, Джек! Не как женщина, как близкий тебе человек (а я считала, что я тебе не безразлична), я заслуживаю того, чтобы знать правду. Дело же не в ресторанах! Мы с тобой пытались выстроить серьезные отношения. Как, наверное, и вы с ней. А может, есть еще кто‑то? В будние дни окошка не найдется? Похоже, ты, парень, сильно занят и не больно честен. Это было подло с твоей стороны, Джек, ты сам это прекрасно понимаешь! — В глазах Виктории стояли слезы.

— Как знаешь… — Он впервые за все время говорил таким тоном. Лицо его хранило ледяное выражение. Ему не понравилось, что его поймали на лжи, и отчитываться в своем поведении он не собирался. Джек привык делать что хочет, и неважно, что кого‑то это может обижать, главное — чтобы ему было хорошо. Как же она в нем ошибалась! Проблема оказалась не в бараньих отбивных, а в порядочности. Ему это понятие незнакомо. Тот факт, что Виктория его не спрашивала, никак не оправдывал его бесчестности. — Я не обязан перед тобой отчитываться! — рявкнул Джек и поднялся, окидывая ее презрительным взглядом. — Мы с тобой встречаемся, только и всего, а если не нравится — скатертью дорожка! Точнее, я сам пойду. Спасибо за вино. — Он шагнул к двери и шумно захлопнул ее за собой. Вот и все. Два месяца с парнем, который ей нравился, которому она доверяла, и вот он ее обманул и не испытывает ни малейших угрызений совести. Виктория сидела в кресле, ее колотила дрожь, и все‑таки она была довольна тем, что вывела Джека на чистую воду. Разговор дался ей нелегко, он стоил ей сил и нервов, но она сказала себе, что лучше знать правду, чем потом жить во лжи, жить обманутой и мучиться. И все же у нее было такое чувство, будто она потеряла близкого человека. Виктория прошла в спальню, легла на кровать, уткнулась в подушку и дала волю слезам. Ей было отвратительно поведение Джека, но еще больше она ненавидела себя. Перед глазами продолжал стоять презрительный взгляд Джека, словно говоривший: я бы мог тебя любить, будь ты достойна. А так…

Глава 14

С совсем еще свежей душевной раной после разрыва с Джеком Бейли Виктория улетала на День благодарения в Лос‑Анджелес. Она соскучилась по Грейси и была рада провести праздники дома, но ее продолжало грызть недовольство собой. Грейси это сразу заметила, достаточно было увидеть, как она ест. Родителей же интересовало только одно: старшая дочь опять прибавила в весе. Они ничего не знали о ее отношениях с Джеком. Их упреки были невыносимы. Не дожидаясь окончания праздничных дней, Виктория уже в субботу улетела в Нью‑Йорк.

Утром в понедельник она позвонила доктору Уотсон и записалась на прием. Несколько последних сеансов они обсуждали ее отношения с Джеком Бейли. Теперь, размышляя об этом, Виктория считала, что все дело в ней самой. Если бы она действительно была достойна любви, Джек бы себя так не повел.

— Дело не в тебе, — в который раз внушала ей доктор Уотсон, — дело в нем. Это он оказался непорядочным и бесчестным человеком. Не ты потерпела фиаско, а он.

Умом Виктория все понимала, но эмоции одерживали верх. Она постоянно возвращалась к ключевому для себя вопросу: если ее не любят даже родители, кто вообще ее сможет полюбить? А между тем тот же принцип распространялся и на них: неумение или нежелание любить собственную дочь говорило скорее о них, чем о ней. Но Виктории от этого не делалось легче. И поехав в Лос‑Анджелес на Рождество, она опять бросилась заполнять душевную пустоту едой и любимым мороженым. Она была подавлена и никак не могла справиться со своей депрессией.

Хорошо, что Виктория ничего не рассказала родителям, иначе сейчас они бы ее совсем заели. Конечно! Как же он может ее любить, если она такая толстая? Та, другая, наверняка стройная. Самое ужасное, что Виктория и сама так думала. Правда, она так и не набралась храбрости спросить у Джона, как выглядит ее соперница, зато привыкла принимать на веру уничижительные и бестактные замечания родителей в свой адрес. Мужчинам нравятся такие девушки, как Грейси, а интеллектуалки их не интересуют. На Грейси она совсем не похожа, и она не глупая пустышка. Так кому она нужна? Накануне Нового года Виктория возвращалась в Нью‑Йорк в смятенном состоянии. В новогоднюю ночь она была в воздухе и, когда ровно в полночь пилот поздравил пассажиров с Новым годом, накрылась пледом и зарыдала.

Весь месяц после Дня благодарения работа была для нее мукой. Чтобы не сталкиваться с Джеком, она больше не перекусывала в преподавательской, а оставалась в кабинете либо шла прогуляться вдоль Ист‑Ривер. Подтвердилась расхожая истина: никогда не заводи любовь на работе — замучаешься разгребать. Учителя и ученики перешептывались у нее за спиной, все знали, что у нее был роман с химиком и тот ее бросил. Это было унизительно. Виктории хотелось исчезнуть, стать невидимкой, хотя, казалось бы, стыдиться должен был Джек. А перед самым Рождеством до нее докатились слухи, что он встречается с учительницей французского, которая вздыхала по нему с первого дня. Виктория ей сочувствовала, ибо понимала, что он продолжает видеться и с той, другой, и поступает с француженкой так же бесчестно, как с ней. А может, француженка оказалась умнее ее и спросила: «Я у тебя одна?» Впрочем, Джек с легкостью соврет в ответ. Но теперь это уже не ее забота. Джека Бейли в ее жизни больше не существует. Была такая мечта, и она уже почти осуществилась, как вдруг все пошло прахом. Но хуже всего было то, что Виктория потеряла надежду. Хелен с Карлой старались ее утешить, но она и их избегала. Ей ни с кем не хотелось говорить на эту тему. Она даже с Джоном и Харланом это не обсуждала. Но друзья видели, как она переживает.

В январе она посвятила несколько дней сестре, повозив ее по колледжам. Они посмотрели три на Восточном побережье, но в конце концов Грейси, как истинная калифорнийка, решила остаться на Западном. Что не помешало сестрам получить удовольствие от общения, им было хорошо вместе. И ужиная в ресторане, Грейси не попрекала Викторию большим бифштексом с печеной картошкой в сметане и карамельным мороженым. Она видела, как переживает сестра из‑за разрыва с Джеком. А Виктория видела, что уже не влезает даже в самые большие брюки из своего гардероба. С этим надо было срочно что‑то делать, но она была не готова отказаться от того, что доктор Уотсон называла «бутылкой под кроватью» — в ее случае это была высококалорийная пища. От поедания запретных продуктов ей не становилось лучше, но сиюминутное облегчение они приносили.

В этот свой приезд в Нью‑Йорк Грейси провела в школе Мэдисон целый день. Она наконец увидела, где и как работает Виктория. Она сидела на ее уроках, а на перемене с удовольствием болтала с ребятами, которые благодаря этому лучше узнали свою учительницу. Грейси была в своем классе звездой, легко вступала в контакт, и к ней было приковано внимание всех мальчиков, которые наперебой выпрашивали у нее адрес электронной почты и приставали с вопросом, участвует ли она в социальной сети Фейсбук. Она с легкостью раздавала свой адрес направо и налево, на радость восторженным парням. Когда Грейси улетела, Виктория вздохнула с облегчением: еще немного — и ее двенадцатые стали бы совсем неуправляемыми. В свои без малого восемнадцать лет сестра еще больше похорошела, и от этого Виктория вдруг почувствовала себя старой коровой. При мысли о том, что ей вот‑вот стукнет двадцать пять, она впадала в уныние. Четверть века, а чем похвастаться? Виктория с грустью думала о том, что у нее как не было, так и нет любимого человека и что она по‑прежнему безуспешно борется с лишним весом. У нее есть только любимая работа и любимая сестра. Как и раньше, она ни с кем не встречается, а круг ее общения — Харлан и Джон. В ее‑то возрасте! Когда на следующем сеансе психотерапии Виктория рассказала, как возила Грейси по колледжам и какое получила от этого удовольствие сама, доктор Уотсон взялась за нее всерьез.

— Хочу дать тебе тему для размышлений, — негромко сказала она. За последние полтора года Виктория привыкла целиком полагаться на своего психоаналитика и ценить каждое ее слово. — Ты не думала о таком варианте: ты остаешься в своем весе и перестаешь конкурировать со своей красавицей‑сестрой? Ты ведь все время прячешься за своим телом, оно для тебя — предлог, чтобы сойти с дистанции. Может, ты боишься, что, даже похудев, не сможешь составить ей конкуренцию? Или в принципе не ставишь перед собой такой задачи?

Виктория была категорически не согласна.

— Мне и в голову не приходило соревноваться с семнадцатилетней девочкой, да и с чего бы? Она ребенок, а я — взрослый человек.

— Вы обе — женщины, причем из семьи, где отец с матерью постоянно противопоставляли вас друг другу. Тебе постоянно твердили, что ты недостаточно хороша, а ею с самого рождения восхищались. Для вас обеих это тяжкая ноша, и в первую очередь — для тебя. Вот почему ты и устранилась от этого соревнования, — говорила доктор Уотсон.

Но Виктория была с ней не согласна.

— Когда родилась Грейси, я уже была большая девочка, — возразила она.

— Большая — по сравнению с твоей сестрой. Не путай разные вещи. Лишний вес — совсем иное дело. — Доктор имела в виду, что для Виктории ее крупные формы служили защитной оболочкой, своего рода камуфляжным костюмом, который она носила, чтобы другие не могли разглядеть в ней женщину, на самом деле вполне миловидную. Но… не такую хорошенькую, как Грейси. Поэтому Виктория сошла с дистанции и спряталась за телесной оболочкой, делавшей ее невидимой для большинства молодых мужчин, за исключением самых «настоящих». Но доктор Уотсон надеялась, что прежде чем встретить такого, Виктория сбросит вес, который мешает ей быть счастливой.

— Вы что, хотите сказать, я не люблю свою сестру? — обиженно проговорила Виктория.

— Нет, — невозмутимо отвечала психолог, — я хочу сказать, что ты не любишь себя.

Виктория молчала, а по щекам ее полились слезы. Она уже хорошо знала, для чего в этом кабинете бумажные платки и почему люди так часто ими пользуются.

* * *

Весной, на второй год работы Виктории в школе Мэдисон, ей предложили постоянную ставку на английской кафедре. Тогда же она с облегчением узнала, что Джеку Бейли контракт не продлевают. По слухам, ему было сказано, что он «не вписался в коллектив». Как бы то ни было, а его пылкий роман с француженкой обернулся скандальными выяснениями отношений прямо в коридорах школы, вплоть до рукоприкладства, причем пылкая парижанка отхлестала его по щекам на глазах учеников. После этого он завел шашни с мамой одного ученика, а большего проступка нельзя было и представить, в школе это считалось совершенно недопустимым. Каждая невольная встреча с Джеком причиняла ей боль и служила напоминанием, что она недостаточно хороша и не достойна любви. И еще ее мучило сознание того, что человек, которому она доверилась, оказался бесчестным мерзавцем.

Но, конечно, несмотря на свои переживания, она была счастлива, что ей дали постоянную ставку и искать работу снова больше не придется. Школа Мэдисон стала для нее родным домом, у нее появилось ощущение стабильности, которое помогало успешной работе. Узнав от Виктории эту новость, Карла с Хелен так обрадовались, что тут же пригласили ее в ресторан. А вечером она отметила событие в компании Харлана и Джона. Билл к тому времени уже перебрался к Джули, и Джон устроил в его комнате кабинет. Джон стал членом их дружной компании, тем более что Банни тоже ему симпатизировала. Она все больше времени проводила в Бостоне, и Виктория подозревала, что скоро Банни выйдет замуж и тоже переедет. Как в любой холостяцкой коммуне, кто‑то выпадал из компании, но ни Виктория, ни Джон с Харланом никуда уезжать не собирались. Родителям она ничего не сказала, а с сестренкой поделилась своими новостями. Той оставалось два месяца до получения аттестата, и она была на седьмом небе, что ее приняли в Южнокалифорнийский университет. Жить Грейси собиралась в общежитии. Вот и младшая дочь покидала родительский дом. Мать с отцом, конечно, были не в восторге, но Грейси проявила твердость, а ей родители всегда уступали. Виктория отметила про себя, что их больше расстроила перспектива переселения Грейси в общежитие, чем переезд старшей дочери за тридевять земель. Что бы ни происходило, Грейси всегда оставалась для отца светом в окошке и его любимой девочкой, а Виктория — первым, неудавшимся «блином». Правда, ее не выбросили на помойку, и на том спасибо. Но не меньшая травма была нанесена ей отношением родителей, лишившим ее своей любви и поддержки. Такими были у Виктории отношения с самыми близкими ей людьми.

Глава 15

Торжества по случаю окончания младшей дочерью школы прошли с размахом. Если получение аттестата, а потом и диплома Викторией было воспринято спокойно, то здесь родители развернулись: разрешили Грейс пригласить на барбекю в саду человек сто гостей, для которых Джим самоотверженно готовил угли и жарил стейки, курицу, гамбургеры и хот‑доги. Тут же на подхвате был персонал выездной фирмы в майках и джинсах. Молодежь оторвалась по полной. На другой день состоялись официальные торжества, на которые прилетела и Виктория. В академической мантии и шапочке сестренка была неотразима. В тот момент, когда ей вручали аттестат, отец прослезился. Виктория не помнила, чтобы такое случилось на ее выпускном, скорее всего, нет. Мама также пребывала в растроганных чувствах. Это было невероятно трогательное событие. Сестры даже плакали, заключив друг друга в объятия.

— Не могу поверить! — сквозь слезы смеялась Виктория. — Моя маленькая сестренка выросла! Только посмей стать студенткой, ни за что не прощу!

И еще ее огорчило, что оценки у Грейси были не настолько высоки, чтобы надеяться поступить в колледж в Нью‑Йорке. Вот было бы здорово иметь рядом сестру, тогда она считала бы, что у нее в Нью‑Йорке семья. Виктория искренне хотела, чтобы сестра вырвалась наконец из‑под родительской опеки. Они не давали ей вздохнуть, отец имел на младшую дочь большое влияние и зачастую жестко диктовал свое мнение. Виктория не стала этого терпеть, а вот Грейси до сих пор многие его поучения принимает за чистую монету и считает примером для подражания родительский образ жизни. Грейси многое в родителях восхищало. Но ведь у Грейси были совсем другие родители, нежели у Виктории. Сестру обожали и боготворили, поддерживали во всем. Такой коктейль ударяет в голову, и у нее не было причин восставать против них или хотя бы стремиться жить отдельно. Грейси во всем слушалась отца, он был для нее идеалом. Виктории же достались родители безразличные к собственной дочери. Что видела и слышала от них Виктория? Только критические взгляды, едкие замечания. Она не могла вспомнить ни одного сердечного разговора, она никогда не секретничала с матерью, не слышала слов одобрения от отца. У нее были причины бежать из дома как можно дальше. А у Грейси было ровно столько же причин оставаться рядом с отцом и матерью. Невозможно представить, насколько по‑разному протекала их жизнь. Все равно что день и ночь, черное и белое. Виктория понимала, насколько легче было Грейси, окруженной любовью и заботой, понятно, что она не рвется уезжать из дома. Для Грейси решиться жить не дома, а в общежитии уже было серьезным шагом. Виктория хорошо знала, как способны отравить существование ее родители и насколько самоуверенный человек их отец, поэтому она хотела, чтобы сестренка вдохнула наконец свежего воздуха.

К окончанию школы Виктория преподнесла сестре грандиозный подарок. Лишних денег у нее не водилось, поэтому пришлось копить загодя. Тем более потому, что она жила в Нью‑Йорке — одном из самых дорогих городов мира, — Виктория не позволяла себе ничего лишнего. И вот теперь в качестве подарка она пригласила Грейси в поездку по Европе. Когда‑то в детстве они летали за океан с родителями, но это было очень давно, а с тех пор ни отец, ни мать интереса к путешествиям не проявляли. Итак, в июне Виктория вместе с Грейси отправлялась в Париж, Лондон, Венецию и, возможно, в Рим. Грейс пришла в неимоверное возбуждение, да Виктория и сама с нетерпением ждала поездки. Они рассчитывали пробыть в Европе три недели, по четыре‑пять дней в каждом городе. Новая должность в школе Мэдисон давала Виктории заметную прибавку к жалованью, позволившую ей отказаться от летнего заработка. Она планировала июнь провести с сестрой в Европе, а в августе поехать в штат Мэн в компании с Джоном и Харланом.

У Грейси до начала учебного года в колледже была масса собственных планов. Обе сестры отдавали себе отчет, что отныне многое изменится в жизни всей семьи. Грейси выросла, Виктория далеко. У родителей появится больше свободы и возможности жить в свое удовольствие. В меньшей степени это касалось самой Виктории, вся ее жизнь заключалась в любимой работе за неимением личной жизни. В двадцать пять лет ей еще казалось, что все в ее жизни только начинается. Теперь она уже начала сомневаться, что когда‑нибудь найдет свое счастье, тогда она в шутку называла себя «незамужней старшей сестрой Грейси». И нередко у нее мелькала мысль, что так всегда и будет.

У Грейси же недостатка в воздыхателях никогда не было, парни вились вокруг нее роем, причем было двое таких, по которым она сама сходила с ума, не в силах сделать выбор между ними. Для нее никогда не было проблемой найти себе мальчика. Виктория же служила живым подтверждением правоты ее родителей. По версии отца, она была недостаточно хороша собой, чтобы найти мужчину, и к тому же толстая. А по версии Кристины, ее подводил чрезмерно развитый интеллект. Но результат один — мужчины у нее как не было, так и нет.

В первый же день отпуска Виктория с Грейси вылетели из Нью‑Йорка в Париж. Накануне сестра прилетела в Нью‑Йорк с двумя чемоданами летних нарядов, а утром девушки отправились в аэропорт. У Виктории был только один чемодан, регистрацией багажа занималась она, пока Грейси общалась с подружками по мобильнику. Виктория была в приподнятом настроении, она ощущала себя руководителем группы выезжающих за рубеж старшеклассников. Взволнованные, девушки вошли в самолет, где Грейси до последней минуты судорожно писала эсэмэски, пока не получила замечание от стюардессы. Паспорта Виктория держала у себя, она опекала Грейси, как мать.

За шесть часов полета они успели вдоволь наговориться, поесть, поспать и посмотреть два фильма. Они даже не заметили, как самолет приземлился в аэропорту имени Шарля де Голля в десять вечера. По нью‑йоркскому времени было только четыре часа, в полете они сумели выспаться, так что ни та, ни другая не чувствовали усталости, а, наоборот, пребывали в радостном возбуждении и жаждали увидеть Париж. Всю дорогу в такси они крутились по сторонам. Чтобы оплатить поездку, Виктория потратила почти все свои сбережения, но отец прислал ей чек, за что она была ему очень благодарна.

На ломаном французском Виктория попросила таксиста провезти их по площади Вандом, мимо отеля «Ритц», по великолепной, оживленной площади Согласия с подсвеченными фонтанами, а потом они поднялись по Елисейским Полям до Триумфальной арки. Они как раз въезжали на широкий проспект, когда Виктория увидела, как вспыхнула в отдалении огнями Эйфелева башня, — она знала, что башня освещается в течение десяти минут каждый час. Обе ахнули от представшей перед ними красоты. Грейси в благоговении глазела по сторонам. А под Триумфальной аркой развевался на ветру огромный французский флаг.

— Мой бог! — задохнулась Грейси, повернувшись к сестре. — Давай тут останемся навсегда, не вернемся домой! — Виктория сжала руку сестры. Таксист ловко встроился в плотный транспортный поток вокруг Триумфальной арки, и они двинулись в обратную сторону по Елисейским Полям в сторону Сены, проехали мимо Дома инвалидов, где покоится Наполеон, и дальше, по мосту Александра III, на Левый берег. У них был заказан номер в крохотном отеле на улице Жакоб, о котором Виктория слышала хорошие отзывы. Девушки не собирались сорить деньгами, решили останавливаться в маленьких гостиницах, питаться в бистро, но обязательно походить по музеям и галереям. Несмотря на ограниченный бюджет, они понимали, что эта совместная поездка запомнится им на всю жизнь.

Вечером они ужинали в крохотном бистро на углу улицы Жакоб. Потом прогулялись по Левому берегу, после чего вернулись в номер и болтали, пока их не сморил сон. С того момента, как Грейси включила в аэропорту телефон, ей непрерывно шли эсэмэски, и продолжалось это до глубокой ночи.

Наутро девушки позавтракали в отеле — выпили кофе с круассанами, после чего пешком двинулись в Музей Родена на улице де Варен, а оттуда дошли до бурлящего бульвара Сен‑Жермен, где выпили по чашке кофе в известном ресторане «Де Маго», излюбленном месте парижских живописцев и литераторов. А потом направились в Лувр, где провели всю вторую половину дня.

Грейси очень хотела попасть в Музей Пикассо, что они и сделали на следующий день. На этот раз они поужинали на площади Вогезов, в одном из старейших кварталов города, в ресторане «Маре». А потом катались по Сене на залитом огнями речном трамвайчике.

Сестры посмотрели выставку в Гран‑Пале, погуляли в Булонском лесу, заглянули в вестибюль отеля «Ритц» и прошлись по рю де ла Пэ. Им казалось, что за пять дней они исходили весь Париж. К моменту отъезда в Лондон они посмотрели все, что наметили перед поездкой. В британской столице девушки тоже не расслаблялись. Сходили в галерею Тейт, Музей Виктории и Альберта, Музей восковых фигур мадам Тюссо, и все это — за два первых дня. Они осмотрели королевские сокровища в Тауэре, видели церемонию смены караула у Букингемского дворца, посетили королевские конюшни, побывали в Вестминстерском аббатстве, прогулялись по великолепной Нью‑Бонд‑стрит и заглянули во все шикарные магазины, цены в которых были им, увы, не по карману. В Париже Виктория позволила себе купить дорогую сумку в «Прентане», а в Лондоне Грейси ударила по футболкам и «прикольным» джинсам на Кингз‑роуд, но в целом девушки вели себя осмотрительно и деньгами не швырялись. По вечерам они ужинали в маленьких ресторанчиках, а днем ограничивались сэндвичами. Пока им удавалось целиком выполнять намеченную программу, а родители каждый день звонили и спрашивали, как у них дела, — главным образом, как понимала Виктория, из‑за того, что доверили младшую дочь ее попечению, и очень волновались.

Их поездка продолжалась уже почти две недели, когда они прилетели в Венецию и сразу резко сбавили темп. Уже от одного вида Большого канала у юных американок захватило дух. Потом Виктория наняла гондолу до отеля, и Грейси всю дорогу провела, блаженно растянувшись на сиденье лодки, прекрасная, как принцесса. С того момента, как они ступили на итальянскую землю, на нее оборачивались все встречные мужчины, и не раз, гуляя по Венеции, Виктория замечала, как за ними по пятам следуют мужчины и не сводят с Грейси беззастенчивых глаз.

Они прогулялись по площади Сан‑Марко и купили по порции итальянского мороженого, зашли внутрь собора, а затем долгие часы бродили по узким извилистым улочкам, заглядывая то в одну, то в другую церковь. Когда же наконец подошел час обеда, Виктория заказала огромную тарелку пасты и всю ее съела. Грейси лишь ковырнула у себя в тарелке и сказала, что все очень вкусно. От усталости и полуденного зноя у нее пропал аппетит. Они все утро ни на миг не присели. Потом сестры сошлись на том, что Венеция теперь их самый любимый город. Они бродили, ели, отдыхали, переходили на более расслабленный шаг и часами сидели в уличных кафе, просто глазея на прохожих. Грейси настояла на том, чтобы купить маме в подарок брошь‑камею, что никогда бы не пришло в голову Виктории, но та с готовностью согласилась, тем более что брошь была прелестная. Отцу они купили галстук от Прада, а себе — какие‑то дурацкие сувениры. В одном магазинчике рядом с площадью Сан‑Марко Виктории приглянулся золотой браслет, она в него прямо влюбилась, но решила, что он ей не по карману. А Грейси купила себе музыкальную шкатулку в виде гондолы, которая наигрывала какую‑то итальянскую песенку.

В Венеции и дни, и вечера у них были очень насыщенными. Сестры посетили Дворец дожей и осмотрели все поименованные в путеводителе церкви. Прокатились на гондоле под мостом Вздохов и, как и положено, крепко обнялись, когда лодка проходила под аркой моста: по поверью, это должно было означать, что они не расстанутся вовек, хотя эта примета относилась, конечно, к влюбленным. Но Грейси утверждала, что на них это тоже распространяется. И один раз, пустившись во все тяжкие, они отправились в бар у «Хэрри», где заказали шикарный ужин. Еда в Венеции была фантастическая, и Виктория каждый раз брала ризотто либо пасту с вкуснейшими соусами, а на десерт неизменно тирамису. Хоть это и не была пища «в утешение», а знакомство с великолепной итальянской кухней, эффект для ее фигуры оказался таким же.

С большой неохотой сестры прощались с Венецией и улетали в Рим — последний пункт их путешествия. И снова они ходили по улицам, что‑то покупали, осматривали соборы и памятники. Побывали в Сикстинской капелле, совершили экскурсию по катакомбам, излазили весь Колизей. К концу путешествия обе были вконец измучены, но абсолютно счастливы. Все сложилось именно так, как рассчитывала Виктория, поездка стала незабываемым моментом в их жизни, воспоминанием, которым они будут дорожить до конца дней. Девушки только что кинули монетку в фонтан Треви и направлялись в уличное кафе на виа Венето, когда позвонил отец. Джим явно соскучился по дочерям, и Грейси тоже не терпелось вернуться домой. Из Рима они должны были вылететь в Нью‑Йорк. Там Грейси проведет два дня у сестры, после чего уже одна вернется в Лос‑Анджелес. Виктория обещала приехать в конце августа и помочь ей обустроиться в общежитии, но гостить дома на этот раз не планировала. Вся ее жизнь теперь была сосредоточена в Нью‑Йорке, к тому же она понимала, что Грейси будет без конца общаться с друзьями, с которыми ей отныне предстоит учиться врозь. Виктория радовалась, что ей не придется две, а то и три недели жить у отца с матерью. Лучше она отдохнет в Нью‑Йорке.

В самолете сестры всю дорогу перебирали в памяти все, что успели увидеть. Виктория была счастлива, что поездка прошла без накладок. И от общества Грейси она получала истинное удовольствие. Зная, что они по‑разному относятся к родителям, Виктория старалась не касаться болезненной темы. У них и без этого было что обсудить. Сейчас Грейси с жаром благодарила сестру за потрясающую поездку. А примерно в середине полета она протянула ей маленький сверточек, завернутый в подарочную бумагу и перехваченный зеленой ленточкой. При этом она загадочно улыбалась и в который раз благодарила Викторию за фантастическое путешествие. О лучшем выпускном подарке нельзя было и мечтать.

Виктория осторожно развернула бумагу, внутри оказалось что‑то увесистое. Это был мягкий кошелек из черного бархата, а в нем — тот самый золотой браслет, который ей так понравился в Венеции и который она не решилась купить.

— Боже мой, Грейси, ты с ума сошла! — От столь щедрого подарка у Виктории захватило дух, а Грейси уже застегивала браслет на ее руке.

— У меня были карманные деньги, да еще папа мне дал на поездку, — с гордостью произнесла сестра.

— Буду носить не снимая! — объявила Виктория и наклонилась, чтобы поцеловать сестренку.

— Это были самые счастливые три недели в моей жизни! — воскликнула Грейси. — Жаль, что все так быстро закончилось!

— Мне тоже жаль, — согласилась Виктория. — Может, когда‑нибудь съездим еще, например, когда ты получишь диплом. — Она мечтательно улыбалась. Сейчас этот день казался нереально далеким, но Виктория по собственному опыту знала, как быстро летит время. Кажется, только вчера она сама окончила школу — и вот ей уже двадцать пять, она уже три года как дипломированный специалист. Так же стремительно пролетит время и у Грейси.

Они еще долго оживленно болтали, но в конце концов уснули и проснулись, когда самолет уже заходил на посадку в Нью‑Йорке. Грустно было думать о том, что эта сказочная поездка осталась позади. Но она была в их жизни, и ничто не сможет лишить их прекрасных о ней воспоминаний!

Час они провели в аэропорту в ожидании багажа и таможенного контроля, и еще час ушел, чтобы добраться до города на такси. Когда они входили в квартиру, Рим, Венеция, Лондон и Париж уже казались призрачным видением.

— Хочу назад! — страдальчески воскликнула Грейси, пока Виктория открывала дверь. Был уик‑энд, соседи разъехались кто куда, и квартира оставалась в их полном распоряжении.

— Я тоже, — вздохнула Виктория и обнаружила приветственное послание от Харлана. Он даже позаботился о том, чтобы оставить в холодильнике кое‑какую еду, чтобы сестры смогли перекусить после долгой дороги. Чемоданы Виктория отнесла в свою комнату. Странно было возвращаться домой…

В тот вечер они рано легли спать, но предварительно позвонили родителям и сообщили о своем благополучном возвращении. Грейси всегда держала их в курсе своих передвижений и не заставляла нервничать. Каким‑то чудом она миновала период подросткового бунтарства. Виктория бы предпочла видеть свою сестру самостоятельной и независимой. А сейчас, по мнению Виктории, излишняя привязанность Грейси к родителям только мешала ей.

Наутро Виктория и Грейси позавтракали французскими тостами и на метро отправились в Сохо. Они долго бродили в толпе туристов, уличных торговцев и лоточников. Улицы были запружены народом. Сестры пообедали в маленьком уличном кафе. Но это было совсем не то, что в Европе, и обеим снова захотелось оказаться в Венеции. Именно этот город стал кульминацией всего их путешествия. А Виктория то и дело поглядывала на подаренный сестренкой венецианский браслет.

В воскресенье они сходили на концерт в Центральный парк, потом Грейси собрала свои вещи, и они вместе поужинали. Девушки допоздна просидели на кухне за разговором. Соседи должны были появиться не раньше понедельника, а следующие выходные выпадали на Четвертое июля. На праздник у Грейси было множество планов в Лос‑Анджелесе — в отличие от Виктории. Харлан с Джоном собирались поехать на остров Файер, а Банни — на Кейп‑Код.

На следующее утро Виктория проводила сестру в аэропорт. Расставаясь, обе расплакались. Закончилась их дивная поездка, позади остались прекрасно проведенные вместе дни. После отъезда Грейси у Виктории словно вырвали кусок из сердца. Назад в город она возвращалась на автобусе. Перед взлетом Грейси прислала эсэмэску: «Самые прекрасные каникулы в моей жизни! А ты — самая прекрасная на свете сестра! Люблю тебя, Г.». Прочтя послание, Виктория обронила слезу, а вернувшись домой, набрала номер телефона доктора Уотсон. И обрадовалась, что у той оказалось окно во второй половине дня.

Виктория была рада встрече с психологом и с воодушевлением рассказала о поездке. Отметила, насколько легко ей было с Грейси, как замечательно они провели время, и похвалилась браслетом. И еще со смехом рассказала, как итальянские мужчины провожали восхищенными взглядами ее красавицу‑сестру.

— А тебя? — спросила доктор. — На тебя кто‑нибудь засматривался?

— Смеетесь?! Когда рядом Грейси, кто будет обращать на меня внимание!

— Ты тоже привлекательная женщина, — уверенно заявила доктор Уотсон. Понимая, как много сделала Виктория для своей сестры, она надеялась, что девушка получила взамен достаточно душевного тепла.

— Грейси у нас красавица. Но меня тревожит ее привязанность к родителям, — пожаловалось Виктория. — Мне видится в этом что‑то нездоровое. Они, конечно, относятся к ней намного теплее, чем ко мне, но они ее душат, воспринимают как свою собственность. Отец забивает ей голову своими идеями. А ей ведь нужна своя голова на плечах!

— Она еще молода. Она сама к этому придет, — заметила психолог. — Или не придет. Может, у нее с ними больше общего, чем ты думаешь. И ее такая ситуация вполне устраивает.

— Вот уж чего не хотелось бы, — отозвалась Виктория, и доктор согласилась, хотя знала, что в жизни всякое бывает. И далеко не все наделены таким мужеством, как Виктория, чтобы вырваться из дома и переехать в Нью‑Йорк.

— А как твои дела, Виктория? Ты‑то к чему сейчас стремишься? Чего ты хочешь?

В ответ Виктория рассмеялась. С ней это часто бывало — хочется плакать, а она смеется. Так страха не чувствуешь.

— Стремлюсь похудеть и наладить личную жизнь. Встретить человека, который меня полюбит, и полюбить самой. — В поездке Виктория прибавила в весе и рассчитывала до конца отпуска сбросить лишние фунты.

— И что ты для этого делаешь? — продолжала расспрашивать доктор.

— В данный момент — ничего. Мы только два дня как прилетели. Не так просто, знаете ли, с кем‑то познакомиться. Мужчины из моего окружения либо женаты, либо с кем‑то встречаются, либо геи.

— А может, стоит несколько разнообразить свою жизнь и попробовать что‑то новенькое? На каком этапе твоя борьба с лишним весом? — Виктория все время или сидела на диете, или пребывала в отчаянии.

— Я слишком увлеклась итальянскими макаронами и французскими круассанами. Теперь буду расплачиваться. — Перед поездкой она купила книгу об очередной новомодной диете, но пока еще ее не открывала. — У меня это вечная борьба. — Виктория никак не могла похудеть, и в то же время она была уверена, что именно полнота мешает ей найти мужчину своей мечты.

— А ты никогда не задумывалась о том, что можешь встретить человека, который полюбит тебя такой, какая ты есть? Чтобы найти своего человека, совсем необязательно садиться на безумную диету. Физическая форма полезна для здоровья, но к любви это никакого отношения не имеет.

— Такой меня никто не полюбит, — угрюмо возразила Виктория. Именно это годами внушал ей отец, в его устах эти слова звучали как приговор.

— Ты ошибаешься, — возразила доктор Уотсон. — Человека любят любым, толстым, худым — неважно. — Виктория молчала, слова доктора ее явно не убедили. Ей ли не знать! Где они, мужчины, что караулят ее под дверью, знакомятся на улице и просят телефончик или зовут на свидание? — Ты можешь еще раз посоветоваться с диетологом. В прошлый раз тебе ведь удалось сбросить вес? — И еще они не раз говорили о посещении группы «Контроль за весом», но Виктория до них так и не добралась. Всякий раз у нее находились важные дела.

— Пожалуй, диетологу я в ближайшие недели позвоню. — Виктории сначала нужно было собраться с духом, и в то же время хотелось до начала занятий хоть немного похудеть. После поездки Виктория опять влезла в самый большой размер. Они еще немного поговорили о ее путешествии, и отведенный для сеанса час закончился. Виктория вышла от психолога, и ее не покидало чувство, что она вновь забрела в тупик. Ее жизнь ведет в никуда. По дороге домой она купила рожок мороженого, успокаивая себя тем, что такая ерунда ни на что не повлияет. А вот завтра она сядет на настоящую диету.

Харлан с Джоном были уже дома. Банни — тоже. Все обрадовались ее возвращению, и вечером, когда Банни вернулась из спортзала, устроили общий ужин. Джон приготовил большую миску пасты с омаром и салат, все было так вкусно, что не устоять. Харлан заметил, что Виктория поправилась, но ничего не сказал. Все были рады снова собраться вместе, а Банни сообщила, что обручилась, и похвалилась кольцом. Свадьба была намечена на весну будущего года. Это была вполне ожидаемая новость, Виктория от души радовалась за подругу.

Еще днем она получила сообщение от Грейси, что та благополучно долетела, а вечером, когда Виктория уже ложилась спать, сестра позвонила. Она рассказала, что родители водили ее ужинать в ресторан, а назавтра она собирается с друзьями в Малибу. Лето ожидалось насыщенное. Засыпая, Виктория видела Венецию и себя, сидящую рядом с Грейси в гондоле, проплывающей под мостом Вздохов. А потом ей приснилось, что она уплетает ризотто миланезе — такое, какое они ели в баре у «Хэрри».

* * *

Лето пролетело незаметно. Четвертое июля Виктория провела в компании с Хелен и другими незамужними коллегами в отеле в Хэмптонсе, где они сняли номера с завтраком. В августе она отправилась в Мэн вместе с Харланом и Джоном. Несколько дней в Нью‑Йорке выдались такими знойными, что она ничего не могла делать и не вылезала из кровати. Для утренних пробежек было жарко, Виктория иногда ходила в спортивный клуб. Виктория делала это скорее для галочки, по‑настоящему заниматься ей мешало плохое настроение. После отъезда Грейси, с которой ей было так хорошо, она пребывала в унынии. Виктория по‑настоящему скучала по сестре, без нее она чувствовала себя совсем одинокой. Один раз она сходила на занятия группы «Анонимные толстяки», но этим все и закончилось.

И, как и обещала сестре, в конце августа она на выходные слетала в Калифорнию, чтобы помочь Грейси устроиться в общежитии Южнокалифорнийского университета. Это был день горько‑сладких воспоминаний, а также слез при встрече и прощании. Виктория помогала сестренке распаковывать вещи, отец тем временем налаживал ей стереосистему и компьютер, а мама аккуратными стопочками укладывала белье в комод.

Грейси предстояло делить крохотную комнатку еще с двумя девушками, и задача распихать все вещи при наличии одной‑единственной кладовки и комода с тремя ящиками оказалась не из простых, да еще в комнате, загроможденной тремя столами с тремя компьютерами. Три пары родителей плюс Виктория одновременно пытались создать уют новоиспеченным студенткам. К вечеру, сделав все возможное, Доусоны в полном составе вышли на улицу. По лицу Грейси можно было догадаться, что она близка к панике, а отец, казалось, вот‑вот заплачет. У Виктории тоже было тяжело на душе. Грейси выросла, надо открывать дверцу клетки и выпускать ее на волю. Даже Викторию волновала такая перспектива, что уж говорить об отце с матерью!

Они все вместе стояли у входа в общежитие и разговаривали, когда мимо них проследовал высокий юноша с теннисной ракеткой. Увидев Грейси, он замер на месте, словно сраженный молнией. Виктория взглянула на него и улыбнулась. Он был не единственный, кто так реагировал на ее сестру.

— Первый курс? — спросил он. Это следовало уже из того, в каком корпусе ее поселили. Грейси кивнула. Она точно так же отреагировала на этого красавца, и Виктория едва сдерживала понимающую улыбку. Невероятно, чтобы Грейси встретила мужчину своей мечты в день, когда въехала в общежитие. Неужели такое бывает?

— А ты? Третий или четвертый? — спросила она без всякого смущения.

— Бери выше! Школа бизнеса, — заулыбался он. Иными словами, он был по крайней мере на четыре года старше ее, а скорее — на все пять или шесть. — Добрый вечер! — вдруг спохватился он, обращаясь ко всей группе. — Меня зовут Гарри Уилкс. — Фамилия была известная: в университете был целый корпус, названный в честь семьи спонсоров. Неужели он из этих Уилксов? Молодой человек за руку поздоровался с родителями и сестрой очаровательной первокурсницы, а ее пригласил сыграть в теннис в шесть часов. Грейси с радостью согласилась. Гарри обещал за ней зайти и, попрощавшись, удалился.

— Неплохое начало! — прокомментировала Виктория. — Теннис, говоришь? Ты даже не представляешь, как тебе повезло.

— Представляю… — с мечтательным видом ответила Грейси. — Какой классный… — После чего уверенно добавила: — Я когда‑нибудь выйду за него замуж.

— Может, сначала посмотришь, как он играет в теннис? — Виктория помнила, как появлялись и менялись ухажеры у Грейси в старших классах. Четыре студенческих года еще только начинались. Она искренне надеялась, что Грейси сполна насладится этим временем, а не посвятит его поискам мужа, как делала их мать. В ее возрасте о замужестве даже думать рано.

— Нет, серьезно! Выйду! — Грейси не шутила, и Виктория поспешила вернуть ее на землю:

— Эй! Ты в колледже! Тебя ждут четыре интереснейших года, масса новых знакомств и куча парней. Давай не будем выходить замуж в первый же день!

— Предоставь сестре самой найти себе самого богатого парня в университете, — горделиво произнес отец, нисколько не сомневаясь, что этот Уилкс — из тех самых Уилксов. — Кажется, она ему понравилась.

— Ты бы видел, что в Италии творилось! Давайте не будем терять голову. — Виктория пыталась взывать к здравомыслию родных, но ее никто не слышал. Отцу достаточно было фамилии, Грейси — внешности, а маме — слова «замуж». «Пропал бедняга Гарри Уилкс, — подумала Виктория, — теперь за него возьмутся все трое». — Послушай меня внимательно, — обратилась она к сестре. — Постарайся обойтись без помолвки до моего приезда на День благодарения. — Она крепко обняла Грейси, сестры долго стояли, прижавшись друг к другу и не желая, чтобы это мгновение закончилось. — Я тебя очень люблю, — шепнула Виктория в темные локоны сестренки. В объятиях старшей сестры Грейси казалась ребенком. Она подняла полные слез глаза.

— Я тебя тоже очень люблю. Но то, что я сказала, очень серьезно. У меня какое‑то странное чувство.

— Замолчи сейчас же! — рассмеялась Виктория и легонько ткнула сестренку в грудь. — Удачно тебе сыграть в теннис! Потом позвони — расскажешь, что и как. — Виктория возвращалась в Нью‑Йорк следующим утром. Теперь, когда Грейси перебралась в общежитие, дома Викторию ничто не удерживало. Единственным существом, ради которого она здесь появлялась, была сестра.

Виктория с родителями направились к бескрайней университетской парковке и не без труда отыскали отцовскую машину. Виктория села сзади, и всю дорогу они молчали, каждый погруженный в свои мысли. Как быстро пролетело время! Только вчера, казалось, Грейси появилась на свет, вот она уже сломя голову носится по комнате, а в следующее мгновение Виктория ведет ее в первый класс и целует на прощание. Следующий кадр — она уже подросток, и вот теперь — это. Все с грустью сознавали, что так же быстро промелькнут и следующие четыре года.

Глава 16

Опасения, что студенческие годы Грейси промчатся слишком быстро, оказались не напрасными. Не успели они и глазом моргнуть, а девочка уже получала диплом. И вот вся семья на торжественной выпускной церемонии, на Грейс мантия и шапочка, и она, вместе с друзьями, подбрасывает ее в воздух. Все закончилось. Четыре года студенчества позади. У нее на руках диплом бакалавра по специальностям «Английская филология» и «Связи с общественностью», которым она пока не знает, как распорядиться. Грейси хотела работать в журнале или газете, но пока даже не приступала к собеседованиям. Она решила, что этим летом отдохнет, а трудоустройством займется осенью. И отец это одобрил. В июле она отправляется с друзьями в Европу — Испанию и Италию, с ней вместе едет ее парень, а потом они вдвоем заедут на юг Франции, и он познакомит ее с родителями. Предсказание первого университетского дня сбылось. Они еще не поженились, но Гарри Уилкс оставался ее парнем на протяжении всех четырех лет, и отец всецело поддерживал дочь. Гарри действительно был из семьи Уилксов, на чьи деньги был построен один из университетских корпусов. Годом раньше он окончил школу бизнеса и теперь работал у своего отца в инвестиционном банке. Джим любил говорить, что за Уилксом Грейси будет как за каменной стеной, что это на редкость удачная партия. Гарри пошел с Грейс на выпускной банкет, и Виктория наблюдала, как они заговорщицки шепчутся на другом конце стола, а потом он поцеловал Грейс, и та улыбнулась.

Виктории Гарри был симпатичен, хоть она и находила его чересчур самоуверенным и властным. И еще она жалела, что сестра не насладилась в полной мере свободой в студенческие годы. Грейси постоянно была рядом с Гарри. На третьем курсе она выехала из общежития, так как они вдвоем сняли квартиру, в которой продолжали жить и сейчас. Виктория считала, что сестре еще рано привязывать себя к быту и к одному‑единственному мужчине. И еще Гарри немного был похож на их отца, что тоже озадачивало Викторию. На все у него имелось свое мнение, а Грейс глядела ему в рот, начисто лишая себя права голоса. Виктории не хотелось, чтобы в один прекрасный день Грейс превратилась в точную копию матери, в тень своего мужа, пришедшую в этот мир с единственной целью — стать для него выгодным фоном и укрепить его высокое мнение о себе. А как же она сама?

Но нельзя было отрицать, что с Гарри Грейс была счастлива. Викторию удивило, что родители не возражали, когда они стали жить вместе. Она не сомневалась, что в ее случае это бы не прошло. А когда она высказалась на эту тему в разговоре с отцом, тот попросил ее не быть ханжой. На самом же деле, конечно, свою роль сыграло происхождение молодого человека. Ясно, что реакция оказалась бы диаметрально противоположной, будь Гарри из небогатой семьи. Виктория не раз откровенно говорила об этом, общаясь с Хелен, Харланом или Джоном. Она тревожилась за Грейси, ей так не хотелось видеть сестру копией их матери!

Торжественный обед по случаю вручения дипломов затянулся до четырех часов. Наконец все поднялись из‑за стола, и Грейси отправилась сдавать взятую напрокат мантию с шапочкой. Диплом она доверила Виктории и попрощалась, сказав, что поедет домой на машине вместе с Гарри. Вечером они собирались отмечать окончание в компании друзей. «Феррари» подарили сыну родители, когда он окончил бизнес‑школу. Виктория проводила парочку взглядом и, видя их жаркие поцелуи, вспомнила, как совсем недавно, будто вчера, Гарри стоял с теннисной ракеткой у общежития, куда вселялись первокурсники.

— Старею, наверное, — пожаловалась она отцу, садясь рядом с ним в машину. Скоро ей исполнится двадцать девять. — Совсем недавно нашей Грейси было пять лет. И вот она уже окончила университет. Как быстро пролетело время!

— Ты права. У меня такое же ощущение, как у тебя. — Виктория с удивлением услышала в его голосе сентиментальные нотки.

За те четыре года, что Грейси провела в университете, Виктория успела познакомиться с несколькими мужчинами — адвокатом, учителем, биржевым маклером, журналистом — и какое‑то время с ними встречалась. Но ни один не стал ей по‑настоящему дорог, и отношения длились не больше нескольких месяцев, а иногда недель. Сейчас в школе Мэдисон она уже руководила английской кафедрой, а жила все в той же квартире. Теперь у нее осталось двое соседей — Харлан и Джон. Банни уже три года как была замужем и успела дважды стать матерью. Она только что со всей семьей перебралась в Вашингтон. Ее муж работал в Госдепартаменте (все подозревали, что на самом деле — в ЦРУ), а сама Банни сидела дома и воспитывала детей. Харлан, как и прежде, работал в Институте костюма, а Джон учительствовал все в той же школе в Бронксе. В последние два года Виктория не посещала своего психотерапевта. Ей нечего было сказать доктору Уотсон. Они пришли к общему мнению, что дальнейшие сеансы не нужны. Никаких тайн и загадок не осталось. Ясно, что родители Виктории своей нелюбовью лишили ее веры в себя, а всю любовь отдали младшей дочери. Виктория не соответствовала стандартам образцовой американской семьи, где дети должны быть безупречно здоровы, красивы и спортивны. Нет, Виктория не затаила на них ни обиды, ни озлобления, но не испытывала и глубокой привязанности. Вот Грейси — другое дело: хорошенькая, обаятельная, она не подвела родителей. Но никакой ревности к сестре, ни зависти, ни неприязни Виктория не испытывала, она искренне любила сестру, считала ее единственным близким человеком. Доктор Уотсон, может быть, и не открыла Виктории ничего нового, но она помогла ей примириться с собой, оценить то хорошее, что есть в ее жизни.

Мужчину своей мечты она так и не встретила, а может, ей это и не суждено, зато она любит свою работу, как и прежде, ведет выпускные классы, а что до веса, так он, как и раньше, скачет то вверх, то вниз. Ее аппетит и, в конечном счете, вес зависели от погоды, от дел на работе, отсутствия или наличия личной жизни, просто от настроения. Сейчас Виктория весила больше, чем ей бы хотелось. У нее уже целый год никого не было, впрочем, сама она считала, что ее полнота с этим никак не связана. Харлан не боялся с ней спорить и утверждал, что она начинает больше есть и, соответственно, набирает вес всякий раз, когда перестает с кем‑то встречаться. Они уже давно купили вскладчину и установили в гостиной беговую дорожу и гребной тренажер, но Виктория к ним даже не подходит. А Джон с Харланом занимаются регулярно.

Отпраздновав с семьей выпускной Грейси, Виктория уже на следующее утро вылетела в Нью‑Йорк. Накануне вечером она ужинала дома с родителями, и это была единственная жертва, которую она приносила каждый раз, когда навещала родных. Отец подумывал о том, чтобы уже через пару лет досрочно выйти на пенсию. Мама по‑прежнему оставалась заядлой картежницей. И с каждым годом общих тем для разговоров у них оставалось все меньше. Отцовские шуточки насчет ее объемов Викторию уже мало трогали, теперь к ним добавились еще и замечания на тему ее затянувшегося одиночества, отсутствия молодого человека и в перспективе — бездетной старости. И причину всего этого отец опять‑таки видел в ее фигуре. Виктория давно перестала с ним спорить, что‑либо говорить в свое оправдание или объяснять. Просто пропускала его замечания и остроты мимо ушей. Ничего не менялось. И ее работу отец по‑прежнему считал пустой тратой времени.

За ужином Джим пустился в рассуждения о том, как после возвращения Грейси из Европы возьмет ее на работу в свое рекламное агентство писать тексты. После ужина, когда Виктория помогала матери загружать посудомоечную машину, неожиданно появилась Грейс. Поскольку она жила с Гарри, то нечасто заезжала домой, и сейчас ее приезд стал приятной неожиданностью. Раскрасневшаяся, с горящими глазами, она встала посреди кухни, обвела всех торжествующим взглядом и объявила:

— Я обручена! — Последовала немая сцена, потом отец с радостным возгласом подхватил младшую дочь на руки и закружил по комнате, как делал, когда она была маленькой.

— Прекрасная новость! А где Гарри? Я хочу его тоже поздравить!

— Завез меня, а сам поехал сказать своим, — ответила счастливая Грейс. Виктория молча отошла в сторону, Кристина кинулась обнимать новоиспеченную невесту. Тут Грейс подняла изящную ручку, и все увидели у нее на пальце кольцо с большим бриллиантом. Все правда, она действительно помолвлена.

— В точности как было у нас с папой, — взволнованно заговорила Кристина. — Мы объявили о своей помолвке в тот вечер, когда получили дипломы. А на Рождество поженились. — Общеизвестный факт. — А когда свадьба? — спросила она, словно готовая хоть сейчас начать приготовления. Ни у кого даже на миг не возникло сомнений в правильности решения, никто не сказал, что Грейс еще слишком молода для семейной жизни — ведь речь шла об отпрыске семейства Уилксов! Родители считали, что Гарри Уилкс — исключительно удачная партия. И это был главный довод, который исключал все остальные вопросы.

— А ты не считаешь, что тебе еще рано замуж? — без обиняков спросила Виктория. Грейси было всего двадцать два, Гарри — двадцать семь, но и это, по мнению Виктории, не возраст для создания семьи.

— Мы уже четыре года встречаемся! — с вызовом ответила Грейси. Именно это обстоятельство и беспокоило Викторию. У Грейси не было возможности узнать жизнь, повзрослеть, сформировать собственные взгляды, встречаться с другими парнями, завести своих друзей.

— Знаешь, некоторые из моих учеников тоже не один год встречаются с девушками, но это не значит, что им пора жениться. Я за тебя беспокоюсь, пойми. Тебе всего двадцать два. Тебе нужно подумать о серьезной работе, о карьере, хотя бы о какой‑то независимости и пожить самостоятельно, прежде чем привязывать себя к семейному очагу. Куда ты торопишься? — Виктория вдруг подумала, не беременна ли Грейс, но поспешила отогнать эту мысль. Ведь Грейси с первого дня знакомства говорила, что выйдет за Гарри замуж. И вот это случилось, ее мечта осуществилась. Именно этого хотела сама Грейс, которая сейчас с негодованием взглянула на Викторию, задающую дурацкие вопросы и не выразившую желания порадоваться за сестру.

— Неужели нельзя просто меня поздравить?! — возмутилась она. — Или все должно быть так, как ты считаешь нужным? Я счастлива, я люблю Гарри. На карьеру мне наплевать. У меня, в отличие от тебя, нет призвания. Больше всего на свете я хочу быть просто его женой! — Виктории этого казалось недостаточно, но, может быть, Грейси права. Да и какое у нее право судить, что для Грейси лучше!

— Прости, — вздохнула она. Сестры редко ссорились. В последний раз это было из‑за родителей: Грейси их горячо защищала, а Виктория пыталась объяснить, в чем она не права. Тогда она тоже уступила, сочтя сестру еще слишком маленькой, чтобы во всем разобраться. Да и вообще, подумала она тогда, Грейс — дочь своих родителей. Сейчас она снова вспомнила об этом. Виктория снова оказалась белой вороной, не обрадовалась за сестру и посмела открыто об этом заявить. — Я просто желаю тебе счастья и считаю, что ты достойна всего самого лучшего в жизни. И все же я думаю, ты слишком молода для такого серьезного шага.

— А мне как раз кажется, у Грейси будет распрекрасная жизнь, — вступил в разговор отец, многозначительно посмотрев на кольцо. Конечно, выдать дочь замуж за богатого — бальзам на душу отца. С кольцом на пальце Грейс становилась его заслуженным трофеем, свидетельством его родительских достижений, ведь это его девочка сумела отхватить себе в мужья богатенького. Виктории все это было глубоко чуждо. А Грейси этого не понимала, она спряталась в своем благополучном мирке и теперь боится выйти в реальный мир, получить работу, боится знакомиться с новыми людьми, не желает ни к чему стремиться в своей профессии. Она хочет выйти замуж за Гарри и остаться в своем комфортном мире. И не успела Виктория об этом подумать, как явился сияющий жених собственной персоной и Грейс кинулась ему на шею. Она вся светилась счастьем, и было бы преступлением отнять у нее эту радость. Отец дружески похлопал Гарри по спине, Кристина поспешила за шампанским, которое было немедленно откупорено и разлито по бокалам. Виктория смотрела на близких ей людей и грустно улыбалась. Жизнь Грейси на глазах ускоряла свой бег. Окончание школы, студенчество — и вот она уже невеста. Привыкнуть к этой мысли было нелегко. Отбросив свои возражения, Виктория подошла к Гарри и, ради сестры, обняла и поздравила его. Грейси вздохнула с облегчением. Не хватало еще, чтобы кто‑то вмешивался в ее жизнь, пытался ее остановить или подвергал сомнению ее решения. Сбылась ее мечта.

— И когда же великий день? Вы уже решили? — спросил отец после бокала, выпитого за жениха и невесту. Гарри и Грейс не сводили друг с друга счастливых глаз, но Гарри не дал ответить Грейси, а поспешно произнес:

— В июне будущего года. Большая предстоит подготовка! Грейси придется покорпеть над организацией торжества. — Он взглянул на будущих тещу и свояченицу с таким видом, будто не сомневался, что они сейчас все побросают и тоже кинутся помогать готовить свадьбу. — Думаю, будет четыреста‑пятьсот гостей, — уверенно заявил он. Ему и в голову не пришло поговорить об этом с родителями невесты. Да он и руки их дочери не счел нужным попросить. Ограничился предложением. Впрочем, он не сомневался, что Джим Доусон их благословит. Услышав, сколько гостей ожидается на свадьбе, Кристина чуть не упала в обморок. А Джим с довольным видом уже открывал вторую бутылку шампанского.

— Что ж, дамы, вам и карты в руки, — изрек он, с улыбкой переводя взгляд с будущего зятя на жену и дочерей. — Мое дело — оплачивать счета. — Виктория смотрела на отца и думала о том, что же он за человек. Для него главное — удачно пристроить дочь, а остальное неважно. И еще она понимала, что скажи она что‑нибудь по этому поводу — и ее тут же заткнут и обзовут невезучей толстухой, старой девой, завидующей своей красавице‑сестре.

Вторая бутылка шампанского была распита так же быстро. Гарри сказал, что его родители хотят уже в ближайшие дни пригласить будущих родственников на ужин. Виктория подошла к сестре и обняла Грейси.

— Я тебя люблю. Прости, если огорчила. Я рада за тебя, будь счастлива!

— Все в порядке, — шепнула Грейси. — Мне и хотелось, чтобы ты за меня порадовалась. — Виктория кивнула. Она не знала, что сказать. А потом счастливая пара распрощалась с Доусонами. У них была запланирована вечеринка с друзьями, и Грейси не терпелось похвалиться своим кольцом. После их ухода у Виктории пискнул телефон, это пришло сообщение от сестры. «Я тебя люблю. Раздели мою радость!» Виктория мгновенно отправила единственный возможный ответ: «Я тебя тоже люблю».

— Что ж, у тебя целый год на организацию свадьбы, — обратился Джим к жене, едва за молодыми закрылась дверь. — Тут не заскучаешь. Может, даже бриджем придется частично пожертвовать.

В этот момент Виктория получила еще одно сообщение. И снова от Грейси. Оно гласило: «Будешь подружкой невесты?» Виктория улыбнулась. Ее любым способом хотят втянуть в это дело, но ей и в голову не могло прийти отказать сестре, да и себе самой, в такой высокой чести, раз уж все равно придется участвовать.

«Буду. Спасибо! Конечно!» — ответила она. Итак, она — подружка невесты. Ее маленькая сестренка выходит замуж. Ну и ну!

Глава 17

Вернувшись в Нью‑Йорк, Виктория позвонила в приемную доктора Уотсон. Та была в городе, и в тот же вечер она перезвонила Виктории на мобильный. Поинтересовалась, как идут дела, Виктория ответила, что все хорошо, но она хотела бы прийти на консультацию. Доктор Уотсон смогла принять Викторию уже на следующий день. Мисс Уотсон нашла, что Виктория практически не изменилась. Она была в черных джинсах, белой футболке и босоножках. В Нью‑Йорке стояло жаркое лето. За то время, что они не виделись, Виктория осталась в прежней форме — не поправилась и не похудела.

— Что‑нибудь случилось, Виктория? — встревожилась доктор Уотсон. — Мне показалось, у тебя что‑то срочное.

— Похоже на то. Для меня, кажется, прозвенел какой‑то звоночек. Или это возрастные изменения? — С того дня, когда Грейси получила диплом, Виктория пребывала в расстроенных чувствах. Кажется, она никак не могла смириться с тем, что ее маленькая сестренка выросла и вышла во взрослую жизнь, а тут еще эта помолвка. — Несколько дней назад моя сестренка стала невестой. Ей сейчас двадцать два. Они обручились в тот день, когда ей вручили диплом, точь‑в‑точь как наши мама и папа. Родители на седьмом небе, поскольку жених из очень состоятельной и известной семьи. А мне кажется, они все с ума посходили. Работать она не пойдет — жених не хочет. Грейс раньше привлекала журналистика, а теперь ей на все плевать. Она превратится в подобие нашей матери — станет красивым фоном богатому мужу, будет во всем ему поддакивать, а уж у этого молодого человека по любому вопросу имеется свое мнение, в точности как у нашего папочки. Став его женой, Грейс утратит свое «я», и это меня просто бесит. А у нее только одно на уме — выскочить замуж. Мне вообще кажется, она слишком молода для семейной жизни. А может, это все из зависти, ведь у меня никакой личной жизни нет. Вся моя жизнь — это работа. Конечно, если я скажу Грейс или родителям, что я не в восторге от того, что Грейс выходит замуж, они точно решат, что я завидую. — Виктория на едином дыхании выпалила все, что тревожило ее.

— А разве ты не завидуешь? — спросила психолог.

— Не знаю. — Своему психотерапевту Виктория никогда не лгала.

— Виктория, чего тебе хочется? — не отступала та, понимая, что время пришло. Ее пациентка готова держать ответ. — Не для сестры, для себя.

— Я не знаю, — повторила Виктория, но мисс Уотсон была иного мнения.

— Нет, знаешь. Перестань думать о сестре, подумай о себе. Что тебя опять привело в этот кабинет? Чего хочешь ты, ты сама?

У Виктории из глаз хлынули слезы. Она знала ответ, только боялась произнести его вслух. И даже признаться самой себе.

— Я хочу, чтобы у меня появилась личная жизнь, — тихо ответила она. — Чтобы у меня был дорогой мне человек. Я хочу того же, чего хочет моя сестра. Разница в том, что мне‑то давно бы пора, но ничего и не светит. — Голос ее неожиданно окреп, она немного осмелела. — Мне нужна личная жизнь, мне нужен мужчина, и я хочу сбросить двадцать пять фунтов к июню будущего года. На худой конец — двадцать. — Все было предельно ясно.

— А что произойдет в июне? — удивилась доктор.

— В июне у них свадьба. Я — подружка невесты. Не хочу, чтобы все меня жалели, как какую‑то неудачницу. Толстуха, старая дева. Я не хочу на ее свадьбе играть такую роль.

— Прекрасно. Справедливое желание. У нас есть целый год, чтобы над ним работать. Мне кажется, задача выполнима. — Мисс Уотсон улыбнулась. — Итак, мы имеем три проекта. Ты сказала «личная жизнь». Потом объяснишь, какой смысл ты вкладываешь в это понятие. Мужчина и фигура. Придется попотеть.

— Я готова, — дрожащим голосом произнесла Виктория. Она была взволнована. Она только что сделала для себя открытие. Она не может получить желаемое, потому что считает себя недостойной, потому что это внушили ей родители.

— Вот и хорошо, — одобрила мисс Уотсон. Она взглянула на настенные часы. — Ну что? До следующей недели? — Виктория кивнула. Она поняла, что надо делать. И не о том речь, что ей надо похудеть к свадьбе сестры. Ей необходимо похудеть, изменить свой облик и сделать так, чтобы вес не вернулся снова. Надо заставить себя бывать там, где можно познакомиться с мужчиной, и одеваться соответствующим образом. А главное — перестать зажиматься и прятаться, изменить стереотип своего поведения, быть открытой для новых знакомств и встреч. Эта задача, пожалуй, посложнее, чем те, что стояли перед ней раньше. У сестры и матери будет много хлопот с подготовкой к свадьбе, но и у нее будет не меньше. Когда Грейси выйдет замуж, Виктории уже будет тридцать. И к этому моменту должна сбыться и ее мечта, а не только мечта Грейси.

Домой она возвращалась окрыленная. Первым делом проследовала на кухню и принялась освобождать холодильник. Открыла морозилку и отправила в мусор замороженные пиццы и пачки мороженого. В этот момент явились Харлан с Джоном. Нынешним летом Джон во время каникул работал вместе с Харланом в музее.

— Ох ты, как все серьезно‑то, — поразился Харлан. Следом за замороженными продуктами в помойку полетел принесенный со школьного вечера шоколад и недоеденный чизкейк. — Это что‑то значит или ты просто занялась уборкой?

— Это значит, что к следующему июню мне надо сбросить двадцать пять фунтов и на сей раз не допустить, чтобы они вернулись.

— И в чем причина такой решимости? — осторожно спросил Харлан, а Джон воспользовался паузой и достал из холодильника пару банок пива. Открыл одну и передал Харлану, а из второй отхлебнул сам. Хорошо! Но Викторию пиво не интересовало, она предпочитала вино, а от него тоже полнеют. — Может быть, новый парень?

— И это тоже. Только я его еще не встретила. — Виктория закрыла дверцу морозилки и повернулась к друзьям. — В июне выходит замуж Грейси, и я буду подружкой невесты. А как вам подружка невесты — старая дева с двадцатью пятью фунтами лишнего веса?! В общем, сегодня я опять была у своего психоаналитика.

— Похоже на поход генерала Шермана на Джорджию, — улыбнулся Харлан. Он всегда считал, что именно это и нужно Виктории. В последнее время он уже решил поставить на ней крест. Она продолжала есть все без разбора, какое уж тут похудение. — Удачи, девушка! Скажешь, если помощь понадобится.

— Отныне никакого мороженого, никакой пиццы. Начинаю заниматься на тренажерах, буду ходить в спортзал. Может, в группу «Контроль за весом» запишусь. Схожу к диетологу, на гипноз. Куда нужно будет — туда и пойду.

— А кстати, за кого выходит Грейси? И не рано ей? Она же только что диплом получила.

— Очень даже рано! Это совершеннейшая глупость! Отец в восторге от жениха, потому что он богат. Это парень, с которым она встречалась все четыре года.

— Это меняет дело. Может, у них все и получится.

— Надеюсь. Она говорит, что больше всего на свете хочет быть его женой.

— До июня еще далеко, много воды утечет, посмотрим…

— Это верно. — В глазах Виктории сверкнул упрямый огонек. — Именно на это я и рассчитываю. У меня год на то, чтобы привести в порядок фигуру и наладить свою личную жизнь.

— Мы верим в тебя, — с пафосом произнес Харлан.

— Спасибо, — кивнула Виктория. Впервые она была уверена в себе и недоумевала, почему это случилось так поздно. Всю жизнь она верила своим родителям, считала себя толстой, некрасивой и недостойной любви. А тут словно глаза открылись — она вдруг поняла, что если они так говорят — это еще не значит, что так оно и есть. Виктория преисполнилась решимости скинуть оковы, надетые на нее от рождения. Перед ней была одна цель — полное освобождение.

На следующий день она записалась в группу «Контродь за весом» и вернулась домой с пачкой инструкций и кухонными весами. А еще через день купила абонемент в спортзал. Это был большой фитнес‑центр с великолепным тренажерным залом, небольшим залом тяжелой атлетики, танцевальной студией, сауной и бассейном. Виктория стала ходить туда каждый день. По утрам она бегала в парке. Ревностно соблюдала диету и раз в неделю взвешивалась. Почти каждый день она говорила по телефону с Грейси, обсуждая предстоящую свадьбу, и с матерью. Без разговора с ней она, правда, могла бы обойтись. Все мысли Доусонов теперь были заняты приготовлениями. Виктория называла это «свадебной лихорадкой». К началу учебного года она сбросила девять фунтов и чувствовала себя превосходно. Но впереди еще была большая работа. Виктория уже добилась заметных успехов и была полна решимости не сбавлять темпа. Правда, все это в ее жизни уже было, и не раз, но теперь она не позволит себе отступить. И она продолжала ходить к доктору Уотсон. Они говорили о многом — о том, какого будущего она желает сестре, как строить отношения с родителями, но больше всего о том, чего хочет для себя она сама. Раньше на эту тему Виктория никогда не откровенничала.

Ученики тоже почувствовали произошедшую в ней перемену. Она стала увереннее в себе. Хелен и Карла это заметили.

Викторию огорчало, что сестра после окончания университета даже и не пыталась найти себе работу. Грейси отговаривалась тем, что ей сейчас не до этого. Но Виктория понимала, что это только предлог — свадебные хлопоты. Свое будущее Грейси видела в браке с богатым и привлекательным Гарри. Доктор Уотсон внушала Виктории, что это не ее забота, что ей следует сосредоточиться на себе и своих проблемах, и Виктория старалась следовать ее совету. Но беспокойство за сестру не проходило.

За сентябрь она сбросила только два фунта. Но в сумме это уже составляло одиннадцать, так что половина пути была пройдена, и, когда в октябре Грейси объявила, что приедет на выходные, чтобы присмотреть в Нью‑Йорке свадебный наряд себе и подружкам невесты и что для этого ей понадобится помощь сестры, Виктория уже была в отличной форме. Правда, ей казалось, участвовать во всех этих делах она еще не готова, но ведь ее просила любимая сестренка, которой она ни в чем не могла отказать, так что она согласилась, несмотря на стопку ждущих проверки тетрадей. Доктор Уотсон поинтересовалась, почему она не попросила сестру приехать в другое время, ведь свадьба состоится только в июне.

— Не смогла, — честно призналась Виктория.

— Но почему?

— Я не могу сказать ей «нет». Я никогда ей ни в чем не отказывала.

— А почему ты не хочешь, чтобы она приезжала сейчас? — Между ними уже не было никаких недомолвок.

— Да у меня работы полно, — объяснила Виктория. Мисс Уотсон с сомнением посмотрела на нее.

— Это действительно так?

— Нет. Я еще недостаточно похудела и боюсь — она выберет мне платье, которое потом будет висеть на мне мешком. У Грейс все подружки такие же изящные, как она сама, о четырнадцатом размере они и не слыхали.

— Ну, вот опять! К июню тебе уже не понадобится четырнадцатый, — убеждала ее мисс Уотсон.

— А если у меня не получится? — паниковала Виктория. Она‑то мечтала о восьмом, в крайнем случае о десятом, главное было — удержать вес.

— Почему ты думаешь, что у тебя ничего не выйдет?

— Потому что, наверное, отец прав — я действительно неудачница. Вот ведь Грейси выходит замуж в двадцать два года и за образцово‑показательного молодого человека, а я до сих пор не замужем. У меня даже нет парня, я ни с кем не встречаюсь, и я обычная школьная училка.

— Зато какая! — напомнила доктор. — Ты преподаешь в лучшей частной школе Нью‑Йорка, это тебе не пустяк. — От похвалы Виктория просияла. — Кроме того, ты почетная подружка невесты, и тебе не обязательно быть одетой, как все другие подружки. Если выбор Грейси тебе не понравится, ты можешь быть в чем‑то близком по тону или, наоборот, контрастном. Она же даст тебе возможность выбрать?

— Даст она, как же… — вздохнула Виктория. Свою сестренку она хорошо изучила. Она, конечно, во всем готова слушаться Гарри, но по некоторым вопросам имеет свои представления. — Она разрешит мне присутствовать при том, как будет выбирать она.

— Тогда для тебя это отличная возможность поступить по‑своему, — уверенно сказала мисс Уотсон.

— Попробую, — пообещала ей Виктория.

* * *

Грейси прилетела в пятницу утром, когда Виктория была в школе. Едва освободившись, она поторопилась домой. Ключ Виктория оставила у двери под ковриком, так что Грейси была уже в квартире и в ожидании сестры энергично вышагивала по беговой дорожке.

— Отличная штука! — первое, что сказала она, улыбаясь сестре. На этом массивном тренажере она казалась крошечным сказочным эльфом.

— Еще бы! — согласилась Виктория. — Кучу денег отдали.

— Тебе бы тоже неплохо иногда заниматься. — Грейси спрыгнула на пол.

— Я и занимаюсь, — ответила Виктория, гордая своими, как ей казалось, очевидными успехами. Но Грейси даже не заметила, что сестра похудела, ее занимали мысли о предстоящей свадьбе. Сестры обнялись. Грейс хотела немедленно пройтись по магазинам. У нее был целый список мест, достойных посещения. Виктория же после напряженного рабочего дня чувствовала себя уставшей. Перед уроками сегодня было заседание английской кафедры, и вставать ей пришлось ни свет ни заря. Но Виктория ничего не сказала сестре, мигом собралась, и уже через пять минут они вышли из дому. Виктория заметила, что на руке у Грейси подаренное Гарри кольцо с большим бриллиантом. — Не боишься по голове получить? Такой бриллиантище носишь! — Она говорила вполне серьезно, потому что и сейчас беспокоилась за сестренку.

— Да кому придет в голову, что он настоящий? — беспечно ответила Грейси. Таксист высадил их у магазина «Бергдорф».

Они сразу же поднялись в отдел для новобрачных и направились к платьям. Их висело в зале не меньше дюжины, Грейси внимательно их осмотрела и оценила каждое. Ни одно ей не понравилось, хотя, на вкус Виктории, платья были одно лучше другого. Тогда Грейси попросила показать платья для подружек невесты. У нее заранее был составлен список модельеров, чьи платья она хотела бы посмотреть. Ей принесли все, что было в магазине. Грейси хотела, чтобы все правила были соблюдены: жених должен быть в белом галстуке, шафер и товарищи жениха — в черных. Грейси хотела видеть подружек невесты в персиковом, бледно‑голубом или кремовом, все эти цвета очень шли и Виктории тоже. К ее светлой коже совершенно не подходили некоторые цвета, например ей совсем не шел красный. Грейси успокоила ее и сказала, что подружек невесты она в красный цвет ни за что наряжать не станет. Продавщицы одно за другим выносили платья, и Грейси была похожа на генерала, принимающего парад. Она уверенно руководила процессом и была так серьезна, будто речь шла о событии национального масштаба — ни больше ни меньше концерт рок‑звезды, всемирная выставка или выборы президента. Это был ее звездный час, и она твердо вознамерилась блистать на предстоящем торжестве. Наверное, так же серьезно подходит к подготовке к свадьбе и Кристина. Судя по всему, это должно стать весьма примечательным событием. Джим не жалел денег на свадьбу любимой дочки, он решил произвести впечатление на Уилксов и сделать так, чтобы дочери было чем гордиться. А пока Грейси увлеченно перебирала платья, словно забыв о старшей сестре. Виктория чувствовала себя обиженной, ведь Грейси даже не заметила ее постройневшей фигуры и сейчас словно не замечала сестру. Сама же Виктория отметила для себя три модели. Грейси сообщила ей, что подружек невесты будет десять. У Виктории мелькнула мысль, что, если бы она выходила замуж, у нее столько подруг бы даже не набралось. Взяла бы Грейс в свидетельницы — и все. Но Грейси всегда была общей любимицей, а сейчас и вовсе ощущала себя звездой и упивалась этим. Виктория с удивлением наблюдала за сестрой, она и подумать не могла, что ее Грейси станет точной копией родителей. Это была какая‑то новая Грейси, девушка из звездной семьи, в то время как Виктория ощущала себя осколком упавшего на землю метеорита, погребенным в груде пепла.

Дальнейший их маршрут лежал в не менее известные магазины — «Барниз» и «Сакс». А назавтра у Грейси была назначена встреча с самой Верой Вонг. Еще она хотела прорваться к Оскару де ла Рента, но не сумела вовремя договориться о встрече. Виктория с нарастающим изумлением понимала, какое затевается грандиозное мероприятие. И еще Уилксы собирались дать официальный обед перед свадьбой — своего рода репетиция, — который будет событием не менее помпезным. Таким образом, платья выбирались сразу для двух мероприятий. Грейси сказала, что мама уже решила быть в бежевом на свадьбе и изумрудно‑зеленом на обеде. Кристина все тщательно продумала. Она обратилась в фирму «Нейман Маркус», ей дали профессиональную помощницу, которая и подобрала ей к обоим событиям наряды. Тем самым она освободила Грейси от забот о себе, и та целиком занялась собой.

В «Саксе» свадебные платья ей тоже не понравились, Грейс ясно дала понять, что ищет для себя нечто особенное. Да, похоже, маленькая Грейси выросла и громко заявила о своих правах. Викторию поразило, насколько четко Грейс представляет, чего хочет, и в главном, и в мелочах. Платья для подружек невесты тоже не произвели на нее впечатления. Но тут ей показали очередную модель, и девушка ахнула.

— Бог ты мой! — Глаза Грейс загорелись, она затрепетала. — Вот оно! А я об этом цвете совсем не подумала! — Платье было шоколадного цвета, несомненно роскошное, хотя Виктория с трудом представляла, как оно будет смотреться на подружках невесты, да еще в десяти повторениях. Это был насышенный коричневый, почти черный; правда, продавщица уточнила — теплого оттенка. Платье было из тяжелого атласа, без бретелей, в вертикальных защипах, идущих от верхнего края лифа ниже линии бедра, откуда юбка расширялась великолепным колоколом в пол. Несомненно, платье было чудесное именно в этом эффектном темно‑шоколадном цвете. Одно настораживало Викторию: такой фасон будет хорошо смотреться лишь на стройной и плоскогрудой фигуре. Викторию же платье с такой пышной юбкой будет чудовищно полнить. Его может носить девушка с фигуркой Грейс и ее худые подружки.

— Все упадут! — мечтательно воскликнула Грейси. — И его потом можно носить на любой официальный прием. — Платье было дорогое, но большинству подружек вполне по карману, да и отец обещал в случае необходимости добавить, сколько потребуется. Для Виктории вопрос цены не стоял, поскольку оплачивал все отец. Проблема была в том, что она в таком наряде будет выглядеть чудовищно. С ее бюстом и бедрами такие платья не носят. И в довершение всего — этот шоколадный цвет, который совсем не идет к ее голубым глазам, белокурым волосам и светлой коже.

— Я такое платье надеть не могу, — резонно заметила Виктория. — Я в нем буду как гора шоколадного мусса, даже если сброшу пятьдесят фунтов. И цвет такой мне не идет.

— Это именно то, что нужно! Я даже не думала, что можно выбрать коричневый цвет. Роскошное платье! — убеждала ее Грейс.

— Согласна, — не стала спорить Виктория. — Но только для таких стройных и изящных, как ты. Если ты наденешь его, все будет в порядке. А я в этом платье буду просто пугалом. Нужна тебе такая подружка? Наверняка его и в моем размере‑то нет.

— Вы можете заказать любой размер, — поспешила на помощь продавщица. Платье было дорогое, и она была заинтересована в продаже.

— А вы сможете нам к июню приготовить десять платьев? — с беспокойством поинтересовалась Грейси, оставив без внимания доводы старшей сестры.

— Наверняка. Думаю, что сможем и раньше, только сообщите, какие размеры вам нужны.

Грейси просияла, а Виктория чуть не расплакалась.

— Грейси, не делай этого! Я в нем буду выглядеть просто ужасно!

— Ничего подобного! Тем более ты собралась похудеть.

— Я все равно не смогу его надеть. Для такого платья нужна фигура как у тебя. — Теперь уже Грейси подняла на сестру полные слез глаза. От этого взгляда сердце Виктории всегда таяло.

— Свадьба же бывает раз в жизни! — взмолилась Грейси. — Я хочу порадовать Гарри, хочу, чтобы у нас все было по высшему разряду. Пусть это будет свадьба моей мечты. Обычно все в этих розовых, голубых, пастельных… Никому и в голову не приходит нарядить подружек в шоколадный. У нас будет такая стильная свадьба, какой Лос‑Анджелес еще не видывал!

— Да, с главной подружкой невесты, похожей на слониху!

— Я уверена, ты похудеешь. Когда ты хочешь, тебе это всегда удается.

— Да не в этом дело! Этот лиф меня так обтянет, что без пластической операции я его потом не сниму! — «А с этими частыми защипами по всей длине лифа и пластическая операция не поможет», — мысленно добавила она. Но Грейси уже рассуждала, что к таким платьям подружкам невесты подойдут букетики из коричневых орхидей. Ее уже было не остановить, и, пока Виктория стояла рядом и глотала слезы, сестра оформила заказ. Виктория не верила своим глазам: только что, несмотря на все возражения Виктории, Грейси согласилась, чтобы у нее на свадьбе старшая сестра была пугалом, в то время как все ее худосочные подружки будут блистать в этих декольтированных нарядах. Никто не спорил, платье очень красивое, только не для Виктории. Но она перестала сопротивляться и молча дожидалась, пока Грейси продиктует продавщице все размеры. Почти всем девочкам требовался четвертый, а двум или трем — даже второй. Договорились, что она прилетит домой и, если нужно, по телефону все уточнит. Из магазина Грейси вышла, порхая от счастья. Она была так возбуждена, что чуть не пустилась в пляс, Виктория же всю дорогу молчала. По пути домой они заскочили в гастрономическую лавку, и Виктория, не раздумывая, взяла три пинты мороженого. Грейси не придала этому никакого значения, она привыкла, что сестра любит мороженое. Она бы не поверила, если бы Виктория ей сказала, что уже четыре месяца ничего такого не ест. Сейчас она была как сорвавшийся алкоголик, который подсаживается к барной стойке и заказывает водку.

Они вернулись домой, и, пока Виктория разбирала сумки, Грейси позвонила маме. Вошел Харлан. При виде мороженого он сделал страшные глаза и в недоумении и ужасе повернулся к Виктории.

— Это что такое?

— Она заказала для подружек невесты коричневое платье без бретелек. Я его надеть не смогу.

— Так скажи ей, что не сможешь! Пусть закажет для тебя другое! — Харлан отобрал у Виктории мороженое. — Может, тебе только кажется, что это платье тебе не подходит?

— Платье великолепное, только не для меня. Я даже цвет этот не ношу, не говоря уж про покрой.

— Так скажи ей! — настойчиво повторил Харлан голосом доктора Уотсон.

— Говорила. И слышать не хочет! Это, видишь ли, свадьба ее мечты. Такое бывает раз в жизни, и она хочет, чтобы все было — высший класс. Для всех, но не для меня.

— Она же хорошая девчонка. Объясни ей!

— Куда там — на нее сейчас возложена миссия невесты! Мы сегодня штук сто этих платьев пересмотрели! Подготовить торжество века — вот ее цель.

— Ты себе не простишь, если сейчас слезешь с диеты. — Харлан изо всех сил старался поддержать Викторию. До сих пор она держалась молодцом, и он не хотел, чтобы она сорвалась из‑за какого‑то дурацкого платья.

А Грейси уже звонила подружкам и рассказывала, какое дивное платье она выбрала для них. Виктория в отчаянии опустилась на стул. Она снова почувствовала себя невидимкой. Грейси ее не слышит, сейчас для нее мир других людей не существует. Ясно, что Грейси ее все равно слушать не станет.

Вечером они поужинали вместе с Харланом и Джоном, и Грейс взахлеб рассказывала о предстоящей свадьбе. К концу ужина Виктория еле сдерживалась.

Когда Грейси вышла, чтобы позвонить Гарри, Виктория наклонилась к Харлану:

— Может, я просто ревную, как ты думаешь?

— Да нет, на сей раз она явно переборщила. Ведет себя как избалованный ребенок. По‑моему, ваш отец ее портит, позволяет ей все, внушает, что она достойна самого лучшего.

— Он считает, это повышает его престиж, — поддакнула Виктория. Она была в подавленном настроении, впервые в жизни она не получила удовольствия от общения с сестрой.

В субботу Виктория сопровождала Грейс к знаменитой Вере Вонг. Они пересмотрели с десяток разных свадебных платьев и договорились, что дизайнер пришлет ей эскизы с учетом высказанных пожеланий. Грейс была в восторге.

Пришло время обеда, и они отправились в ресторан. Грейси заказала себе легкий салат, а Виктория — равиоли с сыром и мороженое мокаччино со взбитыми сливками. И съела все до последней крошки. Грейси не увидела в этом ничего необычного, она привыкла, что Виктория всегда так питается. Отступление от диеты еще больше усугубило угнетенное состояние Виктории. Домой она вернулась уставшая, подавленная и с набитым желудком — вот‑вот лопнет. Она уже несколько месяцев не ела так плотно. Харлан, в отличие от Грейси, сразу заметил ее угнетенное состояние.

— Сознавайся, что ты сегодня натворила?

— Познакомилась с Верой Вонг, — усмехнулась Виктория.

— Я не об этом, ты же понимаешь. Что ты сегодня ела?

— Лучше тебе не знать. Вся диета насмарку! — призналась она.

— Виктория, ну что ты делаешь! — укорил ее Харлан. — Ты целых четыре месяца держала себя в руках, столько усилий! Неужели все коту под хвост?

— Я жутко психую из‑за этой свадьбы. А еще это платье! И сестра на глазах превращается в чужого человека. Я уверена, что Гарри будет ею вертеть точно так же, как отец всю жизнь вертит мамой. Она выходит замуж за копию нашего отца, — со вздохом проговорила Виктория.

— Ну и пусть выходит, раз она сама этого хочет! Она уже взрослая и может принимать решения, пусть даже ошибочные. Ты не должна из‑за этого портить себе жизнь! Ты уже ничего не изменишь, только себя изведешь. И про платье не думай, пойдешь, в чем захочешь, напьешься и вернешься домой, — посоветовал Харлан, и Виктория рассмеялась.

— Может, ты и прав. И кроме того, до свадьбы еще целых восемь месяцев, я еще успею похудеть и буду прекрасно выглядеть.

— Да, только для этого надо соблюдать диету!

— Буду соблюдать! И вообще стану паинькой. Сегодня больше никуда не пойдем. А завтра Грейс уже улетает. А я тут же снова на диету.

— Нет, так не пойдет. На диету прямо сейчас! — С этими словами Харлан ушел в свою комнату. Виктория решила немедленно начать искупать грехи и встала на беговую дорожку. На ужин Грейси заказала пиццу, увидев на холодильнике карточку ближайшего ресторана с номером телефона. Принесли пиццу через полчаса, и Виктория не устояла. Сестра съела один кусочек, а остальное доела она. Она бы съела и коробку из‑под пиццы, чтобы Харлан ее не уличил, но он все‑таки успел. И посмотрел на нее так, будто она кого‑то убила. Собственно говоря, так оно и было: она убила себя. Виктории стало очень стыдно.

На следующий день перед отъездом Грейси они позавтракали в ресторане. В благодарность за помощь Грейс повела сестру в «Карлайл», и Виктория заказала яйца «Бенедикт», а потом не сумела отказаться от предложенного сестренкой горячего шоколада с печеньем.

Садясь в такси, чтобы ехать в аэропорт, Грейс бурно благодарила сестру, и они обнялись на прощание. Невеста сказала, что слетала не зря и что перешлет сестре фасоны платьев Веры Вонг, когда их получит, и вообще будет держать Викторию в курсе всех дел. Виктория понуро стояла на тротуаре и махала вслед отъезжающему такси. Как только машина скрылась из виду, она разрыдалась. Ее выходные стали настоящей катастрофой, она потерпела оглушительное поражение и чувствовала себя безнадежной неудачницей. Прощай надежда на стройную фигуру, она и на свадьбе сестры будет выглядеть ужасно. Виктория поднялась в квартиру и сразу легла в постель, мечтая об одном — исчезнуть с лица земли.

Глава 18

На работу в понедельник Виктория шла с большим облегчением. Это, по крайней мере, был ее мир, в котором она к тому же играла не последнюю роль. У нее осталось ощущение, что Грейс с этими свадебными хлопотами совсем потеряла чувство меры, и от одного ее присутствия у Виктории падало настроение. Выходные были испорчены, она потеряла контроль над собой и казнила себя за это. После занятий у нее была назначена встреча с доктором Уотсон, которой она призналась во всех грехах и в том, как ее это угнетает.

— Я как помешалась, — жаловалась она. — Хватала в рот все, что на глаза попадется, несколько лет так не объедалась, месяцев — так уж точно. Утром сегодня встала на весы — прибавила три фунта.

— Сбросишь, — успокоила доктор Уотсон. — Как думаешь, почему это произошло? — поинтересовалась она, не проявляя ни малейших признаков паники.

— Я вновь почувствовала себя невидимкой, с которой никто не считается. Что бы я ни говорила — все мимо ушей. Грейс меняется прямо на глазах.

— Может, она и раньше такой была?

— Нет, не была! А вот жених у нее — копия наш папочка. Я теперь в абсолютном меньшинстве. А платье, которое она хочет на меня надеть на ее свадьбу, вообще жуть, я в нем буду выглядеть кошмарно!

— Почему ты не сказала об этом?

— Говорила. Грейс и слушать не желала, она уже сделала заказ. Ведет себя как капризный ребенок.

— С невестами такое случается. Насколько я поняла, здравым смыслом там и не пахнет.

— Вот именно. Решила устроить «свадьбу своей мечты». Не надо было ей спешить с замужеством, станет как наша мать, а я этого не хочу.

— Ты тут ничего изменить не можешь, — напомнила доктор. — Ты можешь распоряжаться только собой.

Виктория прекрасно это понимала, но ей трудно было примириться с теми переменами, которые она видела в Грейс. После сеанса психотерапии Виктория немного успокоилась. Дома она час занималась на тренажере, а потом отправилась в фитнес‑центр.

Она вернулась в восемь вечера совсем без сил и сразу легла спать. За сегодняшний день Грейси два раза присылала ей сообщения. Виктория ругала себя за то, что так среагировала на события выходных дней. Грейси искренне считала, что эти три дня прошли с огромной пользой, а вот для Виктории… Скорее бы уж эта свадьба состоялась, тогда, возможно, они смогут общаться как прежде. Во всяком случае, Виктория очень этого хотела.

На следующий день перед работой, благо расписание уроков позволяло, Виктория пошла в группу «Контроль за весом». Она исповедалась в своих грехах перед одним из консультантов и решительно встала на весы. К ее радости оказалось, что два из трех набранных фунтов уже ушли, значит, она вновь на правильном пути.

В этот день у Виктории было три урока подряд. Освободившись, она направилась к себе в кабинет, но вдруг заметила в коридоре плачущую школьницу. Завидев учительницу, девочка метнулась в туалет. Виктория насторожилась. Она проследовала за ученицей, та была в туалете одна.

— С тобой все в порядке? — осторожно спросила Виктория. Это была Эми Грин. Прилежная ученица, но, по слухам, ее родители разводятся.

— Да, все в порядке, — ответила девочка и вновь зарыдала. Виктория протянула ей пачку бумажных платков, Эми смущенно высморкалась.

— Могу я тебе чем‑нибудь помочь? — Девочка покачала головой, не в силах вымолвить ни слова. — Не хочешь посидеть у меня в кабинете? Или, может, прогуляемся вместе? — Эми замялась, но потом кивнула. Виктория всегда была ей симпатична.

Кабинет был чуть дальше по коридору, девочка послушно проследовала за учительницей. Виктория закрыла дверь и жестом предложила Эми сесть. Потом налила ей стакан воды, но девочку продолжали душить рыдания. Виктория молча ждала, пока Эми успокоится. Наконец та подняла на нее полные ужаса глаза.

— Я беременна, — сквозь слезы выдавила она. — Я ничего не знала, даже не догадывалась. Только вчера все точно узнала. — Догадаться, кто отец ребенка, было несложно, Эми вот уже два года встречалась с одноклассником, вполне симпатичным парнем. В июне обоим получать аттестат зрелости. Все мысли о собственных неприятностях сразу отступили на второй план.

— А маме сказала? — спросила Виктория.

— Да что вы? Она же меня убьет! Она и так уже из‑за развода сама не своя. — Отец Эми ушел к другой женщине, Виктория знала об этом. — А теперь еще это. Не знаю, что и делать.

— А Джастин в курсе?

Эми кивнула.

— Мы вместе были у врача. Мы пользовались презервативом, но он порвался. А таблетки я пить бросила, меня от них тошнит.

— Черт возьми! — вырвалось у Виктории, и девочка сквозь слезы хмыкнула.

— Повторите, пожалуйста.

— Повторяю: черт возьми! — Обе улыбнулись, хотя им было совсем невесело. — Ты уже решила, как поступишь? — Такое решение девочка должна принимать вместе с родителями, но Виктория готова была ее выслушать.

— Не знаю пока. Мне еще рано становиться мамой. Но и аборт я делать не хочу. Теперь меня что, из школы выгонят? — Она была охвачена паникой и уже жалела, что все рассказала Виктории.

— Этого я не знаю, — честно призналась Виктория. За семь лет работы это был первый случай в ее практике. Она знала, что время от времени кто‑то из девочек залетал, но ей никогда не приходилось сталкиваться с этим вплотную, тем более — быть первой узнавшей. Обычно такие вопросы решали на педсовете, либо завуч, или директор. А она всего лишь преподаватель, пусть даже и заведует английской секцией. Но, будучи женщиной, она могла посочувствовать девочке, хотя сама такого опыта не имела. И ей будет очень жаль, если Эми не окончит школу. Эту девочку берут и в Йель, и в Гарвард — фактически во все самые престижные университеты, куда она отправляла документы. — Может, что‑нибудь удастся придумать. — Но Виктория знала, что девочкам в ее положении не разрешалось посещать занятия. — Думаю, прежде всего ты должна с мамой поговорить.

— Это ее убьет!

— Такое случается сплошь и рядом. Просто надо найти верное решение, каким бы оно ни было. А это ты должна сделать вместе с мамой. Если хочешь, я могу сама с ней поговорить.

— Нет, не надо! Она разозлится, что я вам первой сказала. — Эми вздохнула и отпила воды, она уже успокоилась. Но ей предстояло принять серьезное решение. Ей всего семнадцать, и ее ждет блестящее будущее. С ребенком все будет намного сложнее. — Джастин обещал пойти со мной, когда я решусь маме сказать. Он хочет, чтобы я оставила ребенка. Потом мы, наверное, поженимся. — Девушка тяжело вздохнула. Она не чувствовала себя готовой к материнству, да и к замужеству — тоже, но альтернатива была еще хуже.

Виктория написала на листке номер своего мобильного телефона и протянула Эми.

— Звони в любое время, чем смогу, помогу. Если решишь поговорить с мистером Уокером, думаю, моя помощь не помешает. — Ей не хотелось, чтобы девочку отчисляли или оставляли на второй год. Эми должна окончить школу, тем более что сама этого хочет.

Из кабинета они вышли вместе, на прощание Виктория обняла девушку, и та побежала в буфет искать Джастина. Позже Виктория увидела, как они вдвоем выходят из школы. Должно быть, пошли признаваться ее маме, поняла она. А на другой день Эми не пришла на занятия, но позвонила Виктории. Сказала, что после обеда встречается с директором школы, и попросила Викторию присутствовать. Та согласилась и к моменту прихода Эми с матерью уже была возле директорского кабинета. У Эми были заплаканные глаза, мама ее была сама строгость. При виде Виктории Эми робко улыбнулась, а миссис Грин поблагодарила ее за участие.

Директор их уже ждал и приветствовал стоя. Он был удивлен, когда увидел Викторию. Директор предложил всем сесть, вид у него был озадаченный. Он не слышал, чтобы у Эми были какие‑то проблемы с учебой, и терялся в догадках, чем вызван этот визит. Должно быть, что‑то связанное с разводом родителей, решил директор. Только бы родители не стали переводить девочку в другую школу, подумал он. Училась она на «отлично», и было жаль терять такую выпускницу. Когда миссис Грин сказала, что Эми беременна, директор не поверил своим ушам. Он искренне сочувствует девочке. Такое случалось в школе не в первый раз, и всегда это была тяжелая ситуация как для ученицы, так и для школы. Миссис Грин сказала, ребенок ожидается в мае. После чего окончательно потрясла директора и Викторию, заявив, что Эми решила рожать. И что осенью, когда дочери надо будет идти в колледж, она сама станет присматривать за ребенком. Эми сможет пойти учиться в Барнард или в Нью‑Йоркский университет (туда она тоже подавала документы), тогда дочери не придется расставаться с малышом. Мать всецело поддержала дочку, и сейчас Эми была намного спокойнее, чем день назад.

— Нам только нужно знать, — ровным тоном продолжала миссис Грин, — разрешите ли вы моей дочери учиться дальше или нам надо искать другую школу. — Это сейчас действительно был ключевой вопрос, ведь от последнего школьного года напрямую зависело поступление Эми в колледж или в университет.

— Эми, а ты как считаешь, ты могла бы доучиться здесь? — напрямую спросил директор. — Тебя не пугает, что все будут судачить о тебе?

— Нет, не пугает. Я все равно буду рожать. — Девочка с благодарностью посмотрела на мать. Виктория видела, что решение далось им нелегко, но она была рада, что оно такое. Она была убеждена, что родить ребенка и отдать в чужую семью было бы огромной ошибкой и куда более болезненно для Эми, нежели любые жертвы, на которые ей придется теперь пойти. А раз мама готова помогать, она может не ломать свои планы. — Я предпочла бы остаться в этой школе, — заявила Эми, и директор удовлетворенно кивнул. Он еще никогда не оставлял в школе беременную ученицу, но и ломать девочке жизнь не собирался. Он чувствовал себя ответственным перед ней так же, как перед другими учащимися. «Интересно, как скоро эта новость станет известна или, точнее, заметна всем» — гадал он.

— Я мог бы перевести тебя на домашнее обучение, но боюсь, избранный тобой колледж этого не одобрит и у тебя могут возникнуть трудности. Когда, говоришь, рожать‑то?

— В начале мая, — ответила Эми.

— В апреле у нас большие весенние каникулы, — принялся рассуждать директор. — До конца апреля будешь заниматься. Может быть, вот как поступим: доучишься до весенних каникул, потом до родов просидишь дома, а к концу мая вернешься, чтобы в июне со своим классом сдать выпускные и получить аттестат. Так мы почти не нарушим учебный план. Думаю, мы это утрясем. У меня были ребята, которые из‑за болезни пропускали и побольше месяца. Не хочу, чтобы у тебя выпускной год пошел насмарку. Для нас это будет впервые, но мы потерпим, главное, чтобы ты была согласна с таким планом. — Мистер Уокер перевел взгляд с девочки на ее мать. Эми кивнула и расплакалась. У нее будто гора с плеч свалилась. Виктория не проронила ни слова, но от нее этого и не требовалось, она же пришла просто поддержать. Миссис Грин не знала, как и благодарить директора. Через несколько минут они уже выходили из кабинета, а в коридоре их ждал взволнованный Джастин. Увидев улыбку на лице Эми, он, не стесняясь ее мамы и Виктории, заключил девушку в объятия. Он был очень нежен и заботлив, и Виктория молилась, чтобы все у них сложилось хорошо. Может, теперь все и образуется, раз мать проявила понимание и согласилась помогать.

— Мне разрешили остаться! — воскликнула сияющая Эми. — Мистер Уокер такой милый! Я проучусь до весенних каникул, а потом выйду уже после родов, как раз к выпускным. — У Джастина тоже с души свалился тяжкий груз. Они были хорошие дети, и все хотели помочь им в трудной ситуации.

— Спасибо вам! — повернулся Джастин к Виктории и миссис Грин.

— Я ничего не сделала, — замахала руками Виктория, но Эми поправила:

— Как это не сделали? А кто меня выслушал и помог собраться с духом, чтобы открыться маме? Мы же сразу тогда пошли и все ей рассказали.

— Я очень рада, — ответила Виктория. — Думаю, вы приняли верное решение, хотя могу себе представить, как это было непросто. — Кто знает, какое решение в этой ситуации было бы самым правильным? Каждый сам отвечает на этот вопрос.

— Спасибо вам за поддержку! — глотая слезы, проговорила миссис Грин и вместе с ребятами вышла из школы.

Виктория подумала о сестре. Хорошо, что ни с ней, ни с Грейс ничего такого не случилось. Никто ведь не застрахован. А миссис Грин какая молодец! Полностью поддержала дочь. И Эми с Джастином молодцы. И такие храбрые! Эти мысли не покидали ее и дома вечером. Назавтра Эми зашла к Виктории, чтобы еще раз поблагодарить. С ней неотлучно находился Джастин — как и все два последних года, — а сама Эми выглядела счастливой. Интересный будет год, с беременной‑то ученицей. Правильно директор сказал — такого в их школе еще не было. Да уж, с детьми точно не соскучишься, подумала Виктория.

Глава 19

Как всегда, на День благодарения Виктория прилетела домой, в Лос‑Анджелес. В этом году праздник несколько отличался от всех предыдущих, так как Доусонам предстояло встречать его вместе с будущим зятем Гарри. Это была своего рода репетиция того, как будут выглядеть семейные праздники, когда Гарри и Грейси станут мужем и женой. Виктория приехала в среду вечером и застала мать хлопочущей вокруг стола, который она уже застелила своей самой шикарной скатертью. Грейси дома не было. Оказалось, они с Гарри ужинают с его сестрой, которая завтра должна присутствовать на семейном торжестве у родителей ее мужа. Старшие Уилксы находились в отъезде, и Гарри встречал День благодарения с семьей невесты. При этом Доусоны готовились так, словно ждали в гости главу государства. Уже и лучший сервиз и хрустальные бокалы были извлечены из серванта, что, по мнению Виктории, было излишне. Тем не менее, едва переступив порог дома, она бросилась помогать матери. Скатерть, столовые салфетки и хрусталь были еще из бабушкиного наследства, а сервиз — из маминого приданого.

— Послушай, мам, неужели это все ради него одного? Ты, по‑моему, за всю жизнь ни разу этот сервиз не доставала!

— За двадцать лет — впервые, — честно призналась Кристина. — Но так хочет папа. Он считает, Гарри привык ко всему самому лучшему и у него не должно создаться впечатление, что у нас в доме нет приличных вещей.

Виктория понимала, какой шок был бы у родителей, если бы она предложила устроить День благодарения с барбекю в саду на одноразовых тарелках. Ей казалось крайне претенциозным затевать такую показуху ради двадцатисемилетнего парня, к тому же — почти уже родственника. Но отец с матерью действительно вознамерились ублажать его по полной программе. Гарри наверняка удовольствовался бы и их повседневной посудой, которую уже не раз видел и, на удивление, остался жив. Сейчас же обычный семейный праздник превращался в какое‑то несуразное помпезное мероприятие.

В полночь вернулась Грейси и долго взахлеб рассказывала, какая замечательная у Гарри сестра и как чудесно прошел вечер, хотя это была не первая их встреча. Но теперь ведь им предстоит породниться! Грейс рассказала, что у будущей золовки замечательный муж и двое детей. Виктория с грустью вспоминала времена, когда они с Грейси секретничали и могли разговаривать обо всем на свете. И еще она так и не смирилась с перспективой красоваться на свадьбе сестры в безумном коричневом платье. Но до Грейси сейчас было не достучаться, она только о свадьбе и говорила.

— Может, тебе пока пойти работать? — осторожно спросила Виктория. — Какие‑то другие заботы бы появились…

— Гарри не хочет, чтобы я работала, — потупилась Грейс.

— Ты что — работать! Да откуда у нее время‑то? — встряла мать. — К свадьбе вон сколько всего надо успеть! Еще даже приглашения не заказывали. Потом к церемонии аксессуары подбирать, а это, между прочим, три магазина. Кроме того, Гарри хочет подыскать квартиру посолиднее, и Грейс должна ему помочь. Еще эта Вера Вонг все никак эскизы не пришлет. И Оскар де ла Рента обещал предложить свои варианты… Надо же, чтобы с платьями подружек гармонировало! Торт еще тоже не выбрали. Предстоит встречаться с шеф‑поваром, с флористом… Про оркестр не забыть. С церковью тоже еще ничего не решено. Потом начнутся примерки платья, с фотографированием. В церкви, скорее всего, тоже захотят все обсудить. Так что времени для работы у твоей сестры совсем нет. Она этими приготовлениями занята с утра до вечера!

Виктория устала слушать эти перечисления, а мама так и вовсе была измучена. Невеста с матерью занимались подготовкой к свадьбе, как на работу ходили. Виктории это показалось просто нелепым. Другие же умудряются и работать, и выходить замуж. Но только не Грейси.

— Свадьба‑то небось влетит в копеечку? — спросила Виктория отца на другой день, когда мать, в белом костюме от Шанель и переднике, поливала соком жарящуюся в духовке индейку. Родители были такие нарядные! Сама же Виктория надела серые шерстяные брюки и белый свитер — костюм, который в другое время вполне подошел бы к Дню благодарения. Никто из них особенно не наряжался на этот праздник, не говоря уже о затраченных на его подготовку усилиях. Но с того момента, как Грейси стала невестой Гарри Уилкса, все изменилось. Виктория находила это нелепым и не собиралась участвовать в маскараде.

— Ты права, все это стоит немалых денег, — согласился отец. — Но ты же понимаешь, это люди не простые. Я не хочу, чтобы Грейси ударила в грязь лицом. Тебе, конечно, такое не светит — если ты вообще когда‑нибудь выйдешь замуж. Если встретишь парня, готового на тебе жениться, тайно обвенчайтесь — и дело с концом. Второй раз нам такое не потянуть. — Виктория снова получила пощечину. Как обычно, ей открытым текстом было заявлено, что между нею и сестрой — дистанция огромного размера. Грейси достойна свадьбы с королевским размахом, а вот она, если надумает выходить замуж (тут отец ставил жирный знак вопроса), должна ограничиться скромной церемонией, так как родители ее свадьбу оплачивать не станут. Как откровенно! В который раз ей указали ее место. Дочь второго сорта. Все семейство отправляется в каюте первого класса, а вы пожалуйте в трюм. Вечно ей указывают только на ее недостатки, твердят, что она неудачница. Может, честнее было бы повесить на двери ее комнаты табличку: «Мы тебя не любим»? Это и так демонстрируется ей при любом случае. Виктория вдруг пожалела, что приехала домой. Лучше было встречать День благодарения у себя, в компании с Харланом и Джоном. У них намечались гости, и Виктория не сомневалась, что была бы там более желанна, чем здесь. После того, что ей только что сказал отец, она чувствовала себя нелюбимой и нежеланной в родном доме. Больше она о предстоящем бракосочетании сестры не заговаривала. Пускай Грейс сейчас занимает только свадьба, но для Виктории эта тема всегда была больной. А когда к двенадцати наконец появился Гарри, стало еще хуже.

Все занервничали и засуетились. Отец вместо вина открыл шампанское. Мать заволновалась, хороша ли индейка. Виктория помогала ей на кухне, а Грейс с Гарри удалились в сад и принялись шушукаться и хихикать, не принимая участия в общих хлопотах. Мать с отцом выставили себя какими‑то идиотами. Когда же наконец все уселись за стол, Джим завел с Гарри умный разговор о политике. Гарри немедленно объяснил, чтó в государстве не так и что надо сделать, чтобы исправить положение, а Джим только кивал да поддакивал. Стоило Грейси открыть рот, как жених обрывал ее на полуслове либо договаривал фразу за нее. Она была лишена права голоса и даже своего мнения, ей дозволялось говорить только о свадьбе. Неудивительно, что она только о ней и говорит, ведь ни о чем другом ей рассуждать не положено. Виктория и раньше не жаловала Гарри, теперь же он стал совершенно невыносимым снобом. За одним столом с отцом и Гарри было так тошно — хоть криком кричи. Грейси, желая угодить жениху, все время строила из себя дурочку, а мама без конца бегала на кухню и обратно. Виктория и рта не раскрыла за столом. После обеда она вышла в сад. Она совершенно не одобряла той жизни, которую выбрала для себя Грейс. Когда сестра вышла следом, Виктория не скрывала своей тревоги.

— Девочка моя, ты же умница! Что ты делаешь? Твой Гарри только себя и слышит! Разве это называется счастьем? Ведь свадьбой жизнь не заканчивается. Нельзя жить с человеком, который тобой помыкает и лучше тебя знает, что тебе делать и думать.

— Ничего подобного, Гарри не такой! — гордо возразила Грейс, расстроенная словами сестры. — Он ко мне прекрасно относится.

— Не сомневаюсь. Только обращается с тобой, как с безмозглой куклой.

Грейси была так огорчена словами сестры, что расплакалась и даже не дала Виктории себя обнять.

— Как ты можешь так говорить?!

— Я говорю так потому, что люблю тебя и не хочу, чтобы ты испортила себе жизнь. — Виктория считала, что обязана сказать сестре правду.

— Испортила себе жизнь?! О чем ты? Я люблю его, он любит меня. Я с ним счастлива.

— Он в точности как наш папа. Тот ведь никогда маму не слушает! И мы ее тоже не слушаем, мы слушаем только отца. А она знай себе в бридж играет. И ты такой хочешь стать? Надо найти работу, заняться чем‑то серьезным! Ты же умная девочка, Грейси. Я понимаю, в нашей семье это считается недостатком. Но в реальной жизни это достоинство.

— Завидуешь — так и скажи! — зло огрызнулась Грейси. — И еще из‑за коричневого платья злишься! Думаешь, я не понимаю?!

— Я не злюсь. Я тоже не понимаю, почему ты упорствуешь и хочешь обрядить меня в платье, в котором я буду выглядеть ужасно. Но если для тебя это так важно, я надену его. Я‑то надеялась, что ты выберешь фасон, который подойдет не только твоим подружкам, но и мне. Но это твоя свадьба, значит — тебе решать. Я просто не хочу, чтобы ты оставила мозги у алтаря, обменяв их на обручальное кольцо. Честно говоря, это была бы крайне неудачная сделка.

— А я думаю, ты ведешь себя как последняя вредина! — выкрикнула Грейси и убежала в дом. А Виктория, растерянная и огорченная, попыталась сообразить, когда ей можно будет улететь в Нью‑Йорк, не нарушая приличий. Похоже, до ближайшего рейса ей просто не дожить. В этом доме теперь все крутились и суетились вокруг драгоценного Гарри и готовы были на все, чтобы его ублажить. Она в этом спектакле участвовать не желала, для нее праздник оказался безнадежно испорчен. Виктория вернулась в дом и вместе со всеми выпила кофе, но больше не произнесла ни слова. Грейси сидела на диване бок о бок с Гарри, а Виктория выждала для приличия несколько минут и отправилась на кухню помогать матери с посудой. Сегодня все надо было мыть руками, ведь это был тончайший фарфор. Отец остался в гостиной, чтобы продолжить разговор с будущим зятем. Для Виктории это был тяжелый день, она чувствовала себя чужой с близкими людьми. Здесь у каждого из них было свое место и своя роль — за исключением ее.

— Мам, индюшка удалась, — сказала она, вытирая тарелки.

— А мне показалась суховатой. Я ее от волнения передержала. Думала для Гарри постараться. — Виктории захотелось спросить зачем. Какая разница, если он все равно станет членом семьи? Он же не принц крови, не папа римский! Она еще никогда не видела, чтобы родители так суетились из‑за какого‑то гостя. — Он же привык ко всему самому лучшему, — с улыбкой продолжала мать. — Грейси с ним будет счастлива.

В этом Виктория как раз сомневалась. И даже, напротив, была уверена, что жить Грейси будет очень нелегко, если жених уже теперь не дает ей слова сказать. Красивый и умный молодой человек из богатой семьи, но Виктория скорее согласилась бы остаться одинокой, чем иметь такого мужа. Она искренне была убеждена, что сестра совершает ужасную ошибку. Виктория видела в женихе сестры самоуверенного, властного и самовлюбленного типа, с Грейси он и не подумает считаться, она для него лишь симпатичная игрушка или украшение.

Виктория решила больше не говорить с сестрой на эту тему и на другой день попыталась помириться с ней. Они поехали обедать в их любимый ресторан. Грейси поначалу все еще дулась на Викторию, но к середине обеда сменила гнев на милость. Виктория же опять дала себе поблажку и съела целую тарелку пасты с соусом песто и всю корзинку хлеба. Само пребывание в кругу своих близких стало для нее таким стрессом, что она ела больше, чем могла себе позволить.

— Когда ты уезжаешь? — спросила Грейси, когда Виктория расплачивалась по счету. Похоже, сестренка больше не злилась на нее. Это уже было облегчением, ей не хотелось бы уезжать, не помирившись.

— Думаю завтра, — ответила Виктория. — У меня куча дел.

Грейс не возражала. Она тоже чувствовала, что их отношения перестали быть прежними. Грейси объясняла это тем, что свадебные хлопоты захватили ее целиком, но Виктория знала, что все гораздо серъезнее, и от этого расстраивалась еще больше. Она понимала, что безвозвратно теряет сестру, которая переходит во «вражеский» стан. Никогда еще она не чувствовала себя такой одинокой, она словно стала круглой сиротой. Следствием ее состояния стали проблемы с едой. То она набрасывалась на еду, а на День благодарения даже не притронулась к десерту, а ведь это был ее любимый тыквенный пирог со взбитыми сливками. Отец этого даже не заметил, но если бы она позволила себе кусочек, комментарий последовал бы незамедлительно. Дома она всегда будет мишенью для насмешек, а уж теперь и подавно.

Она забронировала себе билет на субботний рейс, а накануне поужинала с родителями. Грейс была у Гарри, и перед отъездом Виктория ей позвонила. Все прощались с ней до Рождества, но для себя она уже приняла решение. Ни на какое Рождество она не приедет. Она пока не стала ничего говорить, какой смысл? Ей незачем сюда ехать. Она приедет на свадьбу сестры, не раньше. А Рождество прекрасно встретит с Харланом и Джоном. Теперь ее дом там, а не здесь. Для Виктории это было важное решение. Она лишилась сестры, которая долгие годы была ее единственным союзником, но теперь это осталось в прошлом.

В аэропорт ее отвез отец, и Виктория на прощание поцеловала его. Она смотрела на него, а в душе было пусто. Он пожелал ей беречь себя, и Виктория не сомневалась, что это было искренне. Она кивнула и, не оборачиваясь, зашагала прочь. И когда самолет оторвался от земли, она испытала огромное облегчение. Лайнер взял курс на Нью‑Йорк. Она возвращалась домой.

Глава 20

Время между Днем благодарения и Рождеством, как всегда, было суматошным, но Виктория, как бы занята ни была, раз в неделю появлялась в группе «Контроль за весом». Настроение в школе было предпраздничное. Близились каникулы, и все ученики горячо обсуждали, кто и как собирается их провести. Кто ехал на Багамы, кто навещал бабушку в Палм‑Бич или родню в других городах. Некоторые ребята отправлялись в Аспен, Вейл или Стоу кататься на лыжах, были и такие, кто для этой цели летел в Европу — в Гштаад, Валь д'Изер или Куршевель. Где только не проводили каникулы эти богатые детки! Виктория была поражена, услышав, какие планы на каникулы строит одна ее ученица. Разговор трех девушек она подслушала невольно, когда они после урока собирали сумки. Девушку звали Марджори Уайтуотер. Она откровенно рассказывала, что на каникулы у нее запланирована операция по уменьшению бюста. Такой подарок ей сделал отец. Подружки живо интересовались подробностями. Одна со смехом призналась, что собирается делать операцию по увеличению. Мама пообещала ей оплатить силиконовые имплантаты следующим летом, в качестве подарка к окончанию школы. Три подружки обсуждали пластические операции как нечто совершенно обыденное. Виктория была в шоке.

— Но это же больно! — обратилась она к Марджори. Виктории это казалось чем‑то ужасным, она бы никогда не отважилась на подобную процедуру. А если результат ей не понравится? Виктория сама была недовольна своим бюстом, но исправлять фигуру хирургическим путем — это уж слишком!

— Да ничего страшного! — ответила девушка. — Моя двоюродная сестра в прошлом году сделала. Выглядит — просто класс!

— А я в шестнадцать лет делала пластику носа, — вставила другая. С ума сойти, девочки‑подростки на полном серьезе толкуют о пластической хирургии! Виктория была поражена их осведомленностью в этой сфере. — Было больно, — добавила девочка, — зато новый нос мне очень нравится. Иногда даже забываю, что от рождения у меня был совсем не такой. Как я его ненавидела!

Подружки рассмеялись, а Виктория призналась:

— Я свой нос тоже терпеть не могу. — Забавный у них получался разговор. Она‑то присоединилась к нему случайно, но теперь была полноправным участником беседы. — С детства его ненавижу.

— Значит, надо его исправить, и будет у вас новый нос, — посоветовала ученица. — Обычное дело. Я очень легко перенесла. А мама у меня в том году делала подтяжку. — Подружки заинтересовались, а Виктория слушала как завороженная. Ей и в голову не приходило сделать себе другой нос. Она заговорила об этом шутя, всерьез она на эту тему никогда не думала. Интересно, сколько это стоит? Но спрашивать у девушек она не решилась.

Вечером Виктория заговорила об этом с Харланом.

— Нет у тебя знакомых пластических хирургов? — словно между прочим поинтересовалась она, когда они вместе готовили ужин. Сегодня на ужин у них была рыба на пару с овощами. В последнее время Виктория строго следила за диетой и понемногу начала сбрасывать вес, с которым так долго боролась.

— Нет, а что?

— Вот думаю, может, нос себе новый сделать? — Прозвучало так, будто речь шла о новой шляпке или паре туфель, и Харлан рассмеялся.

— И давно это с тобой? Что‑то я раньше от тебя этого не слышал.

— Да сегодня в классе услышала разговор своих учениц. Вот кто кладезь информации о пластических операциях. Одна года два назад как раз сделала себе новый нос, другая собирается во время каникул уменьшать грудь — это рождественский подарок родителей. А третья, наоборот, собирается делать силиконовые протезы, но это уже летом, после выпуска. У меня было такое чувство, что в этой школе я единственная хожу с тем, что мне дала природа. А ведь они еще дети! — не переставала удивляться Виктория.

— Богатые дети, — уточнил Джон. — Из моих учеников никто не собирается делать себе ничего подобного.

— В общем, я решила: если осилю в финансовом плане, то на Рождество сделаю себе пластику носа. Домой я все равно не еду, так что время будет.

— Не едешь домой? — поразился Харлан. Виктория еще никогда не оставалась на каникулы в Нью‑Йорке. — И давно ты это решила?

— На День благодарения. Из‑за этой свадьбы мои все с ума посходили. Я теперь там в абсолютном меньшинстве. Их много, а я одна. Я решила до свадьбы Грейси дома не показываться.

— Им уже сказала?

— Еще нет. Ближе к Рождеству сообщу. А пока попытаюсь найти пластического хирурга хотя бы для консультации. Не у детей же спрашивать!

Харлан ничего не сказал, но назавтра принес ей номера телефонов и адреса сразу трех специалистов, которые раздобыл у своих знакомых. Все расхваливали своих докторов и были очень довольны результатами. Виктория на другой же день позвонила двоим. Один уезжал на праздники, а вторая — это была женщина — назначила ей прийти в конце недели. То, что ей предстояло, называлось ринопластикой, и Виктория со смехом объявила Харлану, что ей, как носорогу, будут удалять рог. Тот захохотал.

В пятницу во второй половине дня Виктория отправилась к доктору Кэролин Шварц. Кабинет и приемная доктора Шварц находились на Парк‑авеню, недалеко от школы, так что Виктория после работы прогулялась пешком. Доктор Шварц оказалась симпатичной молодой женщиной. Она объяснила Виктории, как будет проходить операция, назвала цену. Оказалось на удивление недорого, во всяком случае, вполне по карману Виктории. Доктор Шварц предупредила, что в течение недели после операции у Виктории будет держаться гематома, но постепенно она пройдет. Поначалу можно будет замазывать синяки тональным кремом. У доктора нашлось «окошко» на следующий день после Рождества. Виктория поразмыслила, а потом решительно сказала:

— Годится. Хочу себе новый нос!

Давно уже она не испытывала такого возбуждения. Доктор сфотографировала ее анфас и в профиль, после чего распечатала на принтере варианты носов, которые подошли бы Виктории. Виктория честно призналась, что всегда хотела иметь такой нос, как у ее сестры. Еще она сказала, что всегда страдала от того, что не похожа ни на отца, ни на мать. Доктор предложила сделать похожий вариант, но с учетом ее типа лица. Виктория пообещала на следующей неделе занести фотографию сестры, дома у нее этих фотографий хоть отбавляй. Она всегда восхищалась носиком Грейси — не то что у нее, круглый, как картошка! Доктор засмеялась и сказала, что вообще‑то с носом у нее все в порядке, но можно сделать лучше. Все варианты, которые она подобрала для Виктории на компьютере, ей понравились. Каждый казался ей лучше собственного.

От врача Виктория летела на крыльях. Ненавистный нос, тот самый, из‑за которого ее постоянно дразнил отец, скоро исчезнет. Прощай, носик!

Дома она все выложила Харлану и Джону. Те изумились тому, как быстро Виктория приняла решение и даже назначила день операции. Виктория призналась, что необходимо решить еще одну проблему — кто заберет ее после операции. Она с надеждой взирала на друзей, и Джон сказал, что сможет это сделать, поскольку у него тоже будут каникулы.

На приеме у доктора Шварц Виктория говорила и о липосакции, которая представлялась ей более простым решением ее вечной проблемы, чем все изнурительные диеты, и к тому же быстрым. Но когда доктор Шварц описала ей процедуру, она показалась Виктории не такой легкой, как она предполагала, и она отказалась, решив ограничиться ринопластикой.

Последние дни занятий, как всегда перед праздниками, выдались напряженными и нервными. Приходилось нажимать на ребят, чтобы вовремя сдали задания. Виктория посоветовала всем поработать над эссе для колледжа во время каникул, но она заранее знала, что этому совету последуют немногие и в январе начнется гонка, чтобы успеть к сроку подачи эссе в университеты и колледжи.

Последняя предрождественская неделя была омрачена неприятным инцидентом. Одного парня из одиннадцатого класса застали принимающим наркотики прямо в школьных стенах. Он нюхал кокаин в туалете, а кто‑то из ребят сообщил об этом. Нарушителя отстранили от занятий и вызвали родителей. С ними говорил директор, и они приняли решение на месяц поместить сына в клинику. Виктории еще повезло, что это был не ее ученик. Но ей и со своими забот хватало. Она приглядывала за Эми Грин, которая продолжала усердно заниматься. Ее беременность пока была незаметна и, скорее всего, станет заметна еще не скоро. У этой девочки пока все складывалось хорошо.

За неделю до Рождества Виктория наконец сообщила родителям, что на праздники не приедет. В ответ она не услышала слов сожаления. Доусоны были заняты делами Грейси и Гарри, и накануне отъезда родителей Гарри в Аспен был запланирован ужин вместе с будущей родней.

* * *

Чуть позже ей позвонила Грейси, она была искренне огорчена, что не увидит сестру на Рождество. В свое оправдание Виктория призналась, что собирается сделать пластическую операцию, и Грейси ахнула.

— Да ты что? Правда? Но зачем? Это же глупо! Мне твой нос очень нравится.

— А мне нет! Всю жизнь меня преследует этот нос папиной бабушки. Так вот, с ним скоро будет покончено!

— И какой нос у тебя будет теперь? — поинтересовалась Грейси. Она хоть и расстроилась, что сестра не приедет, но теперь ей, по крайней мере, была ясна причина. Виктория, конечно, не стала говорить, что она и без пластической операции все равно бы не приехала.

— Мой собственный. Похожий на твой и мамин.

Грейс засмеялась.

— Мы его выбрали с помощью компьютера. Надеюсь, с новым носом я буду выглядеть лучше.

— А больно тебе не будет? — забеспокоилась Грейси, растрогав этим сестру. Все‑таки Грейси волнуется за нее.

— Не знаю, — честно призналась Виктория. — Я буду спать под наркозом.

— Я имею в виду — потом?

— Мне дадут и домой обезболивающие таблетки, и еще доктор сказала, что довольно долго меня будут украшать синяки. А припухлость и вовсе продержится не один месяц, но окружающим это будет практически незаметно. Но у меня сейчас все равно никаких планов нет, так что время удачное. Операция назначена на первый день после Рождества.

— Значит, с Новым годом ты пролетаешь, — посочувствовала Грейси, а Виктория рассмеялась.

— Мне все равно его не с кем встречать. Посижу дома. Харлан с Джоном едут в Вермонт. Все у меня будет в порядке. А если захочешь, можешь составить мне компанию.

— На Новый год мы с Гарри едем в Мексику, — сказала сестра.

— Значит, хорошо, что я никуда не поеду.

— Пришли мне фотографию своего нового носа, когда синяк пройдет. — Они еще немного поговорили. Настроение у Виктории после разговора было прекрасное, и она решила отправиться в фитнес‑клуб. На улице было очень холодно, шел снег, но ей не хотелось отступать от заведенного порядка. Она честно выполняла взятые на себя обязательства и даже дома занималась на беговой дорожке.

Доктор Шварц предупредила Викторию, что первое время после операции от спорта придется отказаться, поэтому сейчас ей хотелось нагрузить себя побольше. Не хватало еще из‑за пластической операции потерять форму!

Когда Виктория вышла из дома, она увидела, что город преобразился — он был похож на рождественскую открытку. В окнах многих домов уже светились елки. Виктория с Джоном и Харланом собирались купить елку в выходные. А потом к ним придут друзья, чтобы вместе ее наряжать. Размышляя об этом в спортзале, Виктория усиленно потела на велотренажере, а рядом занимался хорошо тренированный и очень привлекательный молодой человек, одновременно разговаривая с очаровательной девушкой на следующем тренажере. Виктория как завороженная смотрела на них, такая это была красивая пара. И кроме того, было видно, что они прекрасно ладят, оба они то и дело заразительно смеялись. Она искренне позавидовала им, у нее‑то ничего подобного не было. О чем они говорят, она не слышала, так как у нее работал плеер, но по лицам было видно, с какой теплотой и нежностью они друг к другу относятся. Виктория, глядя на своего соседа, понимала, что о таком мужчине и о таком счастье ей нечего даже мечтать.

Голубые глаза, темные волосы, выступающие скулы и ямочка на подбородке. Широкоплечий, сильный, длинноногий. А руки какие красивые! Он повернулся к ней с улыбкой, и она смутилась. Видно, почувствовал, что она на него смотрит. Виктория поспешно отвела глаза. Но когда она спускалась с тренажера, он опять взглянул в ее сторону, на этот раз явно одобрительно. У Виктории мелькнула мысль: какими же прочными должны быть отношения этих двоих, если его подругу нисколько не беспокоит, что он так пялится на другую женщину! Виктория улыбнулась незнакомцу и стала собираться домой. Скорее бы уж каникулы и операция, ей не терпелось заполучить новый нос. Жаль, конечно, что придется пропускать тренировки, но она уже решила, что как только опять начнет заниматься, то удвоит нагрузки. Ей не терпелось начать новую жизнь — с новым, красивым носом и новым, тренированным телом. В тот день она уходила из зала полная надежд, с улыбкой на лице.

Глава 21

Рождество Виктория встретила дома с Джоном и Харланом, и, хотя ей недоставало Грейси, она была счастлива, что не надо спешить домой и терпеть предсвадебную истерию родни. Виктория впервые не поехала домой на праздники, на душе у нее была то тревога, то какие‑то новые для нее ощущения — покой и удовлетворение собой.

Накануне Рождества они с Харланом и Джоном обменялись подарками, как и полагается близким людям, а потом отправились на Рождественскую мессу. Традиции остались незыблемыми, изменились только место и участники. Служба в соборе Святого Патрика была красивая и не оставила их равнодушными, хоть никто из троих не отличался особой религиозностью. А потом они вернулись домой, выпили на кухне чаю и легли спать. На следующий день Виктория несколько раз говорила по телефону с Грейси. Та курсировала между родительским домом и особняком Уилксов. В качестве рождественского подарка она получила от Гарри бриллиантовые сережки и восторженно описывала их Виктории.

Рождественская ночь была для Виктории беспокойной — она волновалась из‑за предстоящей операции. Ей были даны четкие инструкции — после полуночи ничего не есть и не пить и не принимать аспирин. Никогда прежде Виктории не делали операций, и она не знала, чего ей ждать, кроме прелестного носика или, по крайней мере, такого, который не будет ее всю жизнь раздражать. Ей не терпелось увидеть перемену. Она понимала, что симпатичный нос не сделает ее в одночасье красавицей, но в том, что она почувствует себя иначе, не было никаких сомнений. Виктория без конца смотрелась в зеркало, до того ей хотелось поскорее увидеть свое новое лицо. Она уже сейчас чувствовала себя другой. Она избавлялась от всего, что мешало ей жить, во всяком случае — старалась это сделать и гордилась собой, что ей хватило мужества не поехать домой на Рождество, как она делала из года в год. Зато в Нью‑Йорке Рождество для нее стало по‑настоящему теплым и сердечным праздником — спасибо друзьям!

Грустно было признавать, что она никогда не чувствовала себя так в родном доме. Виктория всегда видела и слышала от них лишь одно: «Мы тебя не любим». Даже если об этом не заявляли вслух ее родители. Сколько лет она пыталась это изменить, и все тщетно. А теперь ей уже и пытаться не хотелось. Это был ее первый шаг на пути к выздоровлению. А вторым станет ринопластика. Для нее это решение имело большое значение. Она больше не будет обречена на насмешки родителей, она берет свою жизнь в собственные руки.

Виктория поднялась рано и стала нервно ходить из угла в угол. В гостиной стояла елка. «Интересно, какими глазами я посмотрю на все это, когда вернусь, — думала она. — Только бы мне не разнюниться!» В шесть часов утра охваченная страхом Виктория села в такси и отправилась в клинику. Еще бы немного, и Виктория скорее всего отыграла бы все назад и отменила операцию. Онемев от страха, она вошла в приемную. И немедленно завертелась хорошо отлаженная машина. Ее уже ждали, дали подписать необходимые бумаги и надели на запястье персональный пластиковый браслет. Взяли кровь, измерили давление, прослушали сердце. С ней побеседовал анестезиолог и заверил, что во время операции она ничего не почувствует, так как будет погружена в глубокий сон. Ее расспросили об аллергии — ответ был отрицательный. Поставили на весы, облачили в хирургическую робу, надели на ноги эластичные чулки во избежание тромбоза (что показалось ей странным, ведь оперировать предстояло нос, а не коленку или стопу): это были какие‑то необычные чулки, от пальцев ноги до бедра. Взвешивание привело ее в ужас — весы в клинике показали, что она прибавила три фунта, даже при том, что встала на весы босиком. Война с лишними фунтами еще не окончилась.

Приходили и уходили медсестры и специалисты, ей поставили капельницу, и не успела она и глазом моргнуть, как очутилась на операционном столе, а над ней склонилась доктор и с улыбкой потрепала по руке. Одновременно с ней говорил анестезиолог, и в считаные секунды Виктория провалилась в сон. После этого ничего не происходило, пока она, будто в тумане, не услышала, как ее вновь и вновь окликают по имени откуда‑то издалека.

— Виктория… Виктория… Виктория? Виктория… — Ну, что пристают? Дайте поспать…

— Хмм… что… — Ее все будили, а она опять проваливалась в сон.

— Виктория, операция закончилась, — услышала она. Она снова уснула, а потом ей вставили в рот соломинку и дали попить. Виктория сделала глоток и начала медленно приходить в себя. На лице была повязка, и ощущение было какое‑то странное, но боли она не чувствовала. Когда она очнулась, ей дали выпить обезболивающее. Весь день Виктория то пробуждалась, то вновь засыпала. Медсестра следила, чтобы она не мерзла. Наконец ей сказали, что надо просыпаться и она может отправляться домой. Изголовье кровати приподняли, и Викторию усадили, а она все клевала носом. Потом ей принесли сладкое желе, она открыла глаза и увидела рядом Харлана. За ней должен был приехать Джон, но он, как выяснилось, простыл.

— Привет… Ты что здесь делаешь? — удивилась она, чувствуя легкое головокружение. — Ах да… все верно. Я еду домой… Я что‑то не в себе, прости, — извинилась она, и Харлан ободряюще улыбнулся.

— Еще бы! Не знаю, что они тебе тут дают, но я бы тоже не отказался.

Она рассмеялась и тут же сморщилась от боли. Харлан не стал говорить Виктории, что с этой повязкой на лице она похожа на хоккейного вратаря. Весь день Виктории к лицу прикладывали лед. Пришла сестра помочь ей одеться, Харлан ждал в коридоре. Из палаты ее вывезли на кресле‑каталке.

— Как я выгляжу? Нос красивый? — спросила она, стараясь не шевелить губами.

— Выглядишь потрясающе! — ответил Харлан, переглянувшись с сестрой. Та привыкла, что после операции пациенты ведут себя не совсем адекватно. Виктория была в спортивных брюках и рубашке на пуговицах — ей велели взять что‑то такое из одежды, что не надо было бы надевать через голову. Медсестра сняла с нее эластичные чулки и надела носки и туфли, а волосы у нее были заранее собраны на затылке. Ей выдали с собой таблетки, на случай если дома станет одолевать боль. Оставив ее в вестибюле под присмотром сестры, Харлан пошел за такси и быстро вернулся. Виктория с изумлением увидела, что на улице уже темно. Было шесть часов вечера, она провела в клинике двадцать часов! Медсестра подкатила кресло‑каталку прямо к машине, Харлан помог Виктории устроиться на сиденье и поблагодарил сестру. Он надеялся, что Виктория не услышала, как медсестра предупредила его, чтобы не вздумал тащить на себе такую большую девушку. Харлан знал, как ее бесит это определение — большая. Это было самое болезненное воспоминание ее детства, мантра, повторяемая ее родителями. Тогда ей хотелось быть просто ребенком, а сейчас — просто женщиной, а не «большой девушкой».

— Что она говорит? — спросила Виктория, когда Харлан сел в машину.

— Что ты как после двухнедельного запоя. И еще — что ей бы хотелось иметь такие ноги, как у тебя.

— Ага, — с серьезным видом согласилась Виктория, — все так говорят… Всем им хочется иметь такие ноги… роскошные ноги… и толстый зад.

Водитель бросил взгляд в зеркало заднего вида и улыбнулся. Харлан сказал, куда ехать. До дому было рукой подать, Виктория клевала носом, а один раз даже всхрапнула. Зрелище было не очень романтичное, но Харлан смотрел на Викторию с нежностью. За эти годы она стала для него лучшим другом. У дома он ее разбудил.

— Ну‑ка, спящая красавица, мы вернулись в замок. Давай вытаскивай свой прекрасный зад! — Харлан пожалел, что дома нет кресла‑каталки, но Виктории оно и не понадобилось. Она еще плохо соображала, голова была словно в тумане, но Харлан аккуратно довел ее до лифта, а дома сразу усадил на диван и только после этого снял пальто и помог раздеться. Из ванной в халате вышел Джон и, увидев Викторию, заулыбался. В закрывающей лицо повязке с двумя отверстиями для глаз и шиной на носу она была похожа на инопланетянку. Зрелище было не для слабонервных, но Джон воздержался от комментария и лишь понадеялся, что Виктория не станет смотреться в зеркало. Она весь день продержала в носу тампоны, но кровотечения почти не было, и перед тем как отпустить пациентку домой, медсестра их вынула.

— Где тебе удобнее? — заботливо спросил Харлан. — На диване или в постели?

— В постели… Спать хочется…

— А есть?

— Нет. Пить хочу… — Она облизала губы. — И что‑то мне зябко, — добавила Виктория. Весь день в клинике ее согревали теплыми одеялами, и сейчас ей тоже хотелось укрыться получше.

Харлан принес ей стакан яблочного сока с соломинкой, как ему и посоветовали. У Виктории на ближайшие дни имелись соответствующие инструкции на нескольких страницах. Потом Харлан отвел ее в спальню, помог переодеться в пижаму, а спустя пять минут она уже сладко спала на высоких подушках, и Харлан вернулся в гостиную к Джону.

— Господи, видок как после крушения поезда, — шепнул Джон, и Харлан кивнул.

— Ей сказали, что еще некоторое время будут синяки и отеки. Завтра у нее будет два огромных фонаря под глазами, но она счастлива. Или будет счастлива. Она хотела новый нос, и она его получила. Для нас с тобой это все ерунда, а она сильно комплексовала. Так почему бы и нет?

Джон был согласен. Они провели вечер перед телевизором, стараясь не шуметь. Харлан то и дело заглядывал к Виктории. Та все спала и тихонько посапывала. И где‑то под ее устрашающей повязкой прятался вожделенный новый носик. Его принес Санта‑Клаус на следующий день после Рождества. О таком подарке Виктория и не мечтала!

Наутро Виктория проснулась с таким чувством, будто на ней возили бочки с водой. Все болело, сил не было, и казалось, ее одурманили. В носу угнездилась ноющая боль. Но боль болью, а есть Виктории хотелось. Она решила позавтракать и выпить обезболивающее. Но сначала — поесть, чтобы не затошнило. По привычке она открыла морозильник и уставилась на мороженое, и в этот момент вошел Харлан.

— Не думаю, что это хорошая мысль, — прозвучал у нее над ухом голос совести. — У тебя теперь миленький носик. Давай обойдемся без мороженого, хорошо? — Он захлопнул дверцу морозильного отделения, открыл холодильник и протянул ей яблочный сок. — Как себя чувствуешь?

— Не очень, но это, наверное, нормально. Голова только кружится. И лицо, конечно, болит. Сегодня буду спать и пить таблетки. — Виктория решила не доводить до сильной боли. Отек, как ее и предупреждали, продержится еще несколько дней.

— Отличная идея! — поддержал Харлан. Он поджарил ломтик зернового хлеба, намазал низкокалорийным маргарином и протянул Виктории. — Может, яичницу? — Она осторожно повела головой. Не хотелось нарушать диету, тем более что физические нагрузки ей пока противопоказаны.

— Спасибо тебе, Харлан, ты мне очень помог, — поблагодарила Виктория, делая попытку улыбнуться, но из‑за повязки ощущение было странное. Она чувствовала себя человеком в железной маске. Скорее бы уж миновала неделя, чтобы можно было снять повязку. Бинты ее раздражали, а в зеркало она и вовсе смотреть боялась. У себя в комнате и в ванной она старалась не приближаться к зеркалам. Ничего хорошего она там не увидит, тем более что нос закрыт повязкой и шиной.

Следующие два дня Виктория отсыпалась и слонялась по дому. Был мертвый сезон, никаких планов она не строила, а специально сделала операцию в праздники, чтобы можно было спокойно прийти в себя. Харлан натащил ей фильмов, она много смотрела телевизор, хотя в первые дни ее и донимала головная боль. Она говорила по телефону с Хелен, но пока никого не хотела видеть, кроме Харлана и Джона. Она еще не была готова к встречам — боялась своего вида. К Новому году она уже чувствовала себя получше и смогла отказаться от обезболивающего. Харлан с Джоном укатили в Вермонт кататься на лыжах, и новогодний вечер Виктория провела в одиночестве перед телевизором, лелея мысль о своем новом носике, которого еще не видела. Ей позвонила из Мексики Грейси. Они с Гарри и несколькими его друзьями остановились в отеле «Пальмилья» в Кабо, который Грейси расписывала взахлеб. Жизнь у нее, как у невесты богатого наследника, в последнее время была просто сказочная. Впрочем, Виктория ей не завидовала, но Грейси была в восторге.

— Как новый нос? — поинтересовалась сестра. За последнюю неделю она несколько раз звонила и даже прислала Виктории цветы через фирму. Очень милый жест, Виктория была растрогана. Отец с матерью о перенесенной операции ничего не знали, Виктория просила сестру ничего им не говорить. Наверняка они бы не одобрили ее решения и стали бы над ней подшучивать. Грейси согласилась их не посвящать.

— Я еще не видела, — призналась Виктория. — Повязку снимут только на той неделе, а вот потом, когда спадут отеки, исчезнут синяки и гематомы… Обещают, что через пару недель буду выглядеть нормально, только слабость какое‑то время будет ощущаться. А синяки можно будет замазать тональным кремом. — В клинике ей сказали, что через некоторое время на носу останется только полоска пластыря, бинты и швы снимут уже через неделю‑другую. — Хорошо у вас там? — Она вдруг почувствовала, что скучает по сестре.

— Здесь просто фантастика! Какой у нас люкс! Ты бы видела… — восторгалась Грейси.

— Да, будущая миссис Уилкс, так тебя скоро совсем избалуют, — пошутила Виктория, но зависти она не испытывала. Ее вполне устраивала ее жизнь, и работу свою она любила. По крайней мере, никто не диктует, что и как думать, делать и говорить. Такого она бы не вынесла. А вот Грейс это совсем не волнует, ей главное — быть с Гарри. Такой же договор с отцом когда‑то заключила их мать, но для Виктории это был неприемлемый вариант.

— Да знаю уж, — хихикнула в ответ Грейси. — Мне это нравится. Ну ладно, сообщи потом, какой тебе нос слепили.

— Как сама увижу — немедленно позвоню.

— А мне и старый нравился, — еще раз произнесла Грейси. — Ничего ужасного в том носе не было, подумаешь — курносый.

— А новый будет лучше! — заверила Виктория, вся в радостном предвкушении. — Приятно тебе провести время! Я тебя люблю… И с Новым годом!

— И тебя. Желаю, чтобы год принес тебе удачу!

Виктория знала, что сестра говорит искренне, и желала ей того же. Они распрощались, и Виктория устроилась перед телевизором, приготовившись к очередному кинопросмотру. Ночью она крепко спала. Тихий выдался Новый год, но она об этом и не жалела.

Глава 22

Через восемь дней доктор Шварц сняла повязку и осталась очень довольна результатом. Заживление протекало прекрасно. Виктория к тому времени уже отважилась посмотреться в зеркало и нашла, что в бинтах выглядит просто отвратительно, правда, ради благого дела готова была снести все. Она ни на миг не жалела об операции, теперь же, когда увидела результат, пришла в восторг, хотя еще оставались отечность и кровоподтеки. Доктор показала ей, где локализован отек, сказала, как будет выглядеть Виктория, когда он спадет, но и без этого все было замечательно, и, увидев в зеркале свое лицо, Виктория радостно вскрикнула. Хирург сотворила чудо, пациентка была в восторге. Виктория чувствовала себя другим человеком.

Правда, полностью насладиться результатом мешали синяки. Виктория отчасти была к этому готова, ведь ее предупреждали. Два огромных синяка красовались под глазами, да и все лицо ее было каким‑то синюшным. Но доктор успокоила, что скоро это пройдет и все вернется в норму, через несколько дней синяки побледнеют и можно будет маскировать их крем‑пудрой. Пройдет неделя, и она сможет спокойно приступать к работе. Постепенно исчезнут и синяки, и припухлость, а еще через несколько месяцев она станет настоящей красавицей. Врач наклеила на переносицу пластырь и отпустила Викторию домой. Она сказала, что можно возвращаться к нормальной двигательной активности, но в разумных пределах. Никаких лыж, водного поло или бейсбола, шутя предостерегла она. И никаких контактных видов спорта, чтобы не повредить нос. А вот посещать тренажерный зал она разрешила, но посоветовала не усердствовать сверх меры и вообще проявлять осторожность. Никакого бега и интенсивных нагрузок, никакого плавания и усиленных тренировок. Виктория это и сама понимала. И еще, добавила доктор, никакого секса. Но этот совет для Виктории был бесполезен.

С надеждой возвращалась Виктория домой. По дороге она купила упаковку салата «Цезарь» и буквально проглотила его у себя на кухне. За последние дни, когда она главным образом спала, она сбросила несколько фунтов, к тому же от обезболивающих таблеток у нее совсем не было аппетита. Она даже про мороженое забыла, хотя Харлан предусмотрительно его убрал из морозилки. В нескончаемой борьбе Виктории с лишним весом мороженое всегда отбрасывало ее на несколько позиций назад.

Разделавшись с салатом, она облачилась в спортивный костюм и пешком отправилась в фитнес‑клуб, надев поверх легинсов, гимнастических шортов и старенькой толстовки Северо‑Западного университета теплую куртку, а на ноги — видавшие виды кроссовки. Харлан и Джон еще не вернулись из Вермонта, где катались на горных лыжах. Этот день в Нью‑Йорке выдался ясным и морозным.

В спортзале Виктория решила начать с велотренажера и после недельного перерыва поначалу установила его на самый легкий режим. Начинать надо постепенно. Она включила плеер и, прикрыв глаза, принялась ритмично крутить педали. Когда спустя десять минут она открыла глаза, то, к своему изумлению, обнаружила по соседству того красивого молодого человека, что видела здесь перед праздниками. На этот раз он был один, без своей очаровательной спутницы. Когда Виктория открыла глаза, он смотрел на нее. Она совсем забыла, в каком она виде с этими синяками и отеками, поэтому не сразу поняла, чем вызван его интерес, а сообразив, смутилась. Незнакомец же смотрел на нее с состраданием. Он что‑то произнес, и Виктория сняла наушники. У него был легкий загар, какой бывает у горнолыжников, и она снова поразилась его привлекательной внешности.

— Интересно, другой водитель так же сильно пострадал? — пошутил он, и она улыбнулась, представив свое лицо в синяках, с двумя огромными фонарями под глазами. Кажется, молодому человеку невдомек, в чем причина такой «красоты». Тут он посерьезнел. — Прошу прощения, это я неудачно пошутил. Досталось вам, похоже. Серьезная была авария? Автомобильная? Или на лыжах неудачно прокатились? — поинтересовался он. Виктория смущенно замялась, не решаясь признаться, что делала ринопластику. Он же сочтет ее полной дурой.

— ДТП, — коротко ответила она, продолжая крутить педали.

— Я так и подумал. Ремень‑то застегнут был? Или это из‑за подушки безопасности? Люди не понимают, что этой подушкой можно запросто нос сломать. Я уже несколько таких случаев знаю. — Виктория молча кивнула, не решаясь поддержать разговор. — Надеюсь, вы засудите того, кто вас стукнул, — все так же сочувственно проговорил он, заранее решив, что в аварии виноват другой водитель, а не Виктория. — Прошу прощения. Я адвокат. Хлебом не корми — дай посудиться. В праздники на дорогах полно пьяных, бывает, напьются до беспамятства — и за руль. Удивляюсь, что еще не так много аварий, вам, надо сказать, повезло.

— Вы правы, — сдержанно ответила Виктория, а про себя подумала: «Еще как повезло! У меня теперь новый нос!»

— А я только что вернулся из Вермонта, мы ездили с сестрой кататься. Да вы ее в прошлый раз видели! Представляете, на секунду отвлеклась — и пожалуйста, в нее влетел какой‑то безбашенный на сноуборде. Ключица сломана. Так обидно! Бедняжка специально прилетела со Среднего Запада провести со мной каникулы. Теперь вот возвращается домой в гипсе. Болезненная штука, надо сказать, но она держится молодцом.

Виктория сдержала удивленный возглас. Так эта красавица была его сестра, а не подруга и не жена? Она посмотрела на его руку — кольца на пальце не было. Но мужчины часто не носят кольцо, так что это еще ни о чем не говорит. Но даже если представить, что он не женат и у него нет подружки, маловероятно, чтобы такой молодой человек захотел встречаться с ней, даже потом, когда у нее будет новый красивый нос. Она как была «большой девочкой», так ею и осталась.

Незнакомец показал на ее толстовку.

— Северо‑Западный? Моя сестра тоже его окончила.

— И я, — пролепетала Виктория, окончательно смутившись.

— Прекрасный университет! Но климат жуткий. А я со своего Среднего Запада рвался уехать подальше. Я окончил Дьюк. — Он говорил об университете в Северной Каролине, одном из лучших в стране. Виктория хорошо это знала, потому что всегда помогала своим ученикам писать вступительные работы. — Брат у меня учился в Гарварде. Родители этим ужасно гордятся. А меня вот не взяли. — Он улыбнулся. — Потом я учился на юриста в Нью‑Йоркском универе, так здесь и обосновался. А вы? Родом из Нью‑Йорка или приехали откуда? — Молодой человек говорил без умолку. Виктории все происходящее казалось нереальным: она крутит педали в компании обворожительного мужчины, он рассказывает о родне, об учебе, о своем происхождении и сам интересуется ею. При этом держится так, словно у нее с лицом все в порядке, будто нет этих синяков и кругов под глазами. Он смотрел на нее, как смотрят на хорошеньких женщин. Он что, слепой?

— Я из Лос‑Анджелеса, — ответила она. — Сюда приехала после колледжа, я преподаю в частной школе.

— Ого! Интересная работа! — оживился он. — С маленькими работаете или со старшими?

— Выпускные классы. Английская филология. С ними работать нелегко, но я их люблю, — улыбнулась она, молясь о том, чтобы выглядеть достойно. Но незнакомец продолжал оживленно разговаривать, ее внешний вид его, судя по всему, ничуть не беспокоил.

— Трудный возраст! По себе сужу. Я в старших классах родителям скучать не давал. Дважды без спросу брал отцовскую машину и разбивал вдребезги. В Иллинойсе по гололедице — это раз плюнуть. Повезло еще, что сам жив остался. — Потом он рассказал, что вырос в пригороде Чикаго, как можно было догадаться, в богатом пригороде. Даже в спортивном костюме он выглядел потрясно, а его стрижка наверняка стоила кучу денег. Сама Виктория ходила в зал в чем‑нибудь стареньком, а маникюр в последний раз делала неделю с лишним назад. Это было единственное дорогое удовольствие, которое она себе позволяла, но после операции ей было не до маникюра. Не хотелось лишний раз объясняться по поводу повязок, тем более что она пока в основном сидит дома. И вот теперь она общается с самым красивым мужчиной из всех, кого встречала в своей жизни, а у нее ни прически, ни лака на ногтях…

Тренажеры остановились практически одновременно, и оба спрыгнули на пол. Незнакомец объявил, что идет в сауну, а потом с располагающей улыбкой протянул руку.

— Кстати, меня зовут Колин Уайт.

— Виктория Доусон.

Они пожали друг другу руки, перебросились еще парой ничего не значащих фраз, после чего Виктория собрала вещи и ушла, а Колин отправился в парную, по дороге разговаривая с каким‑то знакомым. Виктория шла домой и думала о новом знакомом. После тренировки она чувствовала себя превосходно, тем более что они так мило поболтали с Колином. Хорошо бы не в последний раз!

* * *

Доктор Шварц оказалась права. К началу занятий Виктория успешно маскировала свои побледневшие синяки тональным кремом. Под глазами еще лежали легкие тени, но в целом она выглядела прекрасно, да и припухлость вокруг носа спала. Конечно, не окончательно, но стало заметно лучше. У нее было такое чувство, будто ей сменили лицо. Скорее бы уж июнь, показаться маме с папой и увидеть их реакцию. Если, конечно, они вообще что‑нибудь заметят. Самой Виктории казалось, что перемена с ней произошла колоссальная.

Она только что провела последний на сегодня урок. Нескольким ребятам пришлось помогать со вступительными сочинениями — как обычно, кто‑то что‑то не успел и теперь паниковал. В классе задержались за разговором три девочки. Это была та же троица, что перед праздниками делилась своими планами, в частности — по уменьшению бюста. Три закадычные подружки. В школе они были неразлучны.

— Ну, как у тебя все прошло? — осторожно поинтересовалась Виктория. Ей не хотелось проявлять бестактность. — Не было больно?

— Отлично! — ответила девушка и, воспользовавшись отсутствием в классе мальчиков, задрала свитер и продемонстрировала грудь. — Я в восторге от новых сисек! Давно надо было сделать. — Тут она внимательно глянула на Викторию, как будто видела ее впервые. В каком‑то смысле так оно и было. — Господи ты боже мой! Вы это сделали! — Она принялась рассматривать лицо учительницы, подружки тоже пригляделись. — Ваш новый нос мне очень нравится! — воскликнула девушка, а Виктория зарделась.

— А что, заметно?

— Да… нет… Понимаете, вы и раньше были ничего себе. Есть разница, но едва уловимая. Так и должно быть. Вы же не хотите, чтобы люди охали и сразу определяли, что вы сделали пластику. Вы просто стали выглядеть лучше, а о причинах никому знать не обязательно. Классный нос! Но будьте осторожны, это легко входит в привычку. У меня мама без конца что‑то себе подправляет. Подбородок, ботокс, новые сиськи, липосакция… Сейчас надумала сделать поменьше икры и бедра. Как мне моя грудь нравится… — мечтательно протянула девушка.

— А мне — мой нос! — призналась Виктория. В этой компании она была самой несведущей. — Я после нашего разговора решилась. Это ты мне смелости придала! Сама бы я ни за что не отважилась.

— И правильно сделали! — похвалила девушка.

Они вместе вышли из класса и в коридоре столкнулись с Эми Грин и Джастином. Будущая мама заулыбалась при виде Виктории. Она еще никому не говорила о своей беременности, и живот пока был незаметен, но ждать уже было недолго. Эми была девочкой спортивной, с сильными мышцами. Да и одежду она подбирала такую, чтобы скрывала живот. Джастин, как личный ее телохранитель, не отходил от нее ни на шаг, оберегая от всяких неожиданностей. На них было приятно смотреть.

— Таскается за ней, как собачонка! — прошипела одна из девушек и закатила глаза.

Виктория поспешила попрощаться с подругами и направилась к себе в кабинет. Настроение у нее было чудесное — ей было приятно услышать похвалу девчонок. Они‑то в таких делах разбирались получше ее. Виктория даже подумала, не уменьшить ли ей еще и грудь, но вовремя себя одернула. Правду сказала Марджори: это легко входит в привычку. Многие женщины, раз начав, не могут остановиться! Нет, хватит с нее и носа. Остальное можно исправить усердием, и она не собиралась отступать. До свадьбы Грейси еще целых пять месяцев!

Вечером в спортзале Виктория вновь увидела Колина Уайта, и они опять разговорились, одновременно крутя педали. Он рассказал, в какой фирме работает, — оказалось, он судебный адвокат в брокерской конторе на Уолл‑стрит. Фирма была солидная, и работа тоже интересная. А Виктория рассказала ему о школе. Это был ни к чему не обязывающий разговор, а после тренировки Колин удивил ее тем, что пригласил в бар через дорогу. Виктория по‑прежнему выглядела не лучшим образом и не могла поверить, что ему захочется куда‑то ее приглашать или просто показываться с ней на людях. Но он повторил свой вопрос, значит, не шутил, и она согласно кивнула, гадая, что бы могло означать его приглашение.

Оба взяли вино, и Виктория поинтересовалась здоровьем его сестры после несчастного случая в горах.

— Ее мучают боли. Переломы — дело долгое, тут никакие процедуры сразу не помогут, надо терпение иметь. Ей еще повезло, что обошлось без операции!

Потом Колин опять стал расспрашивать ее о школе, спросил и про семью. Виктория рассказала, что у нее сестра на семь лет младше, минувшим летом она получила диплом и теперь готовится к свадьбе.

— Рановато! — удивился он. — В наши‑то дни… — Он сказал, что ему уже тридцать шесть, а Виктория без утайки назвала свой возраст — двадцать девять.

— Я тоже считаю, что рано. Но у нас родители поженились как раз в этом возрасте, сразу после колледжа, правда, тогда так многие делали. Сейчас так рано не женятся. Грейс ждать не захотела, она давно встречается со своим Гарри. Теперь дома только и разговоров, что о свадьбе. Вся семья будто впала в помешательство. — Виктория усмехнулась. — Надеюсь, что это временно. Они меня с ума сводят!

— А тебе жених ее нравится?

Виктория растерялась, но потом решила сказать правду.

— Да. Но он не для нее. Он слишком любит все решать сам и для такого молодого парня необыкновенно самоуверен. Не дает ей и рта открыть. Мне обидно, что Грейс отказывается от своего «я» и от своей независимости ради того только, чтобы стать его женой. — Виктория, правда, не стала говорить, что жених Грейс очень богат. Да дело, собственно, не в этом. Будь Гарри не так богат, она бы все равно не желала Грейси такого мужа. Деньги делали его высокомерным, но стремление помыкать окружающими было у него в характере, а именно это Виктории и не нравилось. И Грейси, по ее убеждению, заслуживала лучшего.

— Моя сестра тоже чуть за такого не вышла. Встречались три года, и он нам всем нравился, но не в качестве ее мужа. В прошлом году объявили о помолвке, ей уже было тридцать четыре, вроде и замуж пора, и детей хочется, и страшно остаться одной. Но она вовремя сообразила, на что себя обрекает, и за две недели до свадьбы они расстались. Что творилось! Сестра переживала, но родители отнеслись к ее решению с пониманием. Думаю, она правильно поступила. Женщинам сложнее устроить свою жизнь, — добавил Колин, — потому что в определенном возрасте время начинает обратный отсчет. Мне кажется, из‑за этого многие женщины принимают поспешные и ошибочные решения. Я был рад за сестру, что она вовремя спохватилась. Ты ее, кстати, здесь видела. Ей тридцать пять лет, и она непременно найдет хорошего человека, надеюсь, что и дети у нее будут. Уж лучше остаться одной, чем выйти не за того человека. Но хорошего человека встретить не так легко, — задумчиво проговорил он. Виктория поверить не могла, что женщина с такой внешностью не окружена десятком воздыхателей, мечтающих надеть на ее палец обручальное кольцо или, по крайней мере, жаждущих с ней встречаться. — После того как они расстались, она так ни с кем всерьез и не встречается, — продолжал Колин. — Но своим прежним женихом она переболела и говорит, что ни за что к нему не вернется.

— Вот бы и моей сестре так! — вздохнула Виктория. — Но она еще ребенок. Ей только двадцать два, и она с головой окунулась в предсвадебные хлопоты! Платье, кольцо… За всей этой мишурой она потеряла представление о том, что действительно важно, и боюсь, она еще слишком молода, чтобы это понимать. А когда поймет, будет поздно, она уже будет его женой…

— А ты ей это говорила? — поинтересовался Колин.

— Да говорила… Слышать ничего не хочет и сразу обижается. Считает, я это из зависти. Но поверь мне, это не так. — Он верил. — А родители в восторге, они считают, это прекрасная партия, восхищаются его семьей. — Виктория задумалась. — Жених сестры очень похож на моего отца. С таким не поспоришь.

— Выходит, ты одна плывешь против течения, — заметил Колин. — Что ты можешь сделать? Только высказать свое мнение, а дальше пусть поступают, как знают. А может, это как раз то, что ей нужно. Никогда нельзя знать наперед, — рассудительно сказал он. — Каждому человеку нужно что‑то свое, и вовсе не обязательно кому‑то подойдет то, что мы им желаем.

— Я хочу, чтобы сестра была счастлива, но сомневаюсь… — добавила Виктория со вздохом.

— Неужели вы такие разные, я не говорю о возрасте? — Колин уже понял, что это так. Виктория показалась ему умной, рассудительной молодой женщиной. Видно, что крепко стоит на ногах, к тому же и голова у нее светлая. А младшая сестра, выходит, совсем юная и избалованная, а возможно, что и упрямая и импульсивная. И он, похоже, не ошибался в своих оценках.

— Она очень похожа на родителей, — честно призналась Виктория. — А я всегда была белой вороной. Я даже внешне ни на кого не похожа. Я и думаю, и поступаю не так, как они. И интересы у нас не совпадают. Мы с сестрой словно в разных семьях родились и у нас разные родители. Впрочем, это отчасти так и есть, родители всегда относились к нам по‑разному, так что детство и жизненный опыт у нас с сестрой совершенно разные.

Колин понимающе покивал, и Виктории показалось, что ситуация ему хорошо знакома.

Он взглянул на часы и попросил счет.

— С тобой интересно разговаривать, — сказал он, расплачиваясь. — Не хочешь как‑нибудь поужинать вместе? — с надеждой в голосе спросил он, чем привел Викторию в замешательство. Он что, не в себе? Зачем ему ее куда‑то приглашать? Он для нее слишком хорош. — На той неделе, а? — уточнил Колин. — Что‑нибудь простенькое, если ты не против. — Он не стремился пускать ей пыль в глаза шикарным рестораном. Добрая девушка, приятный собеседник. Ему захотелось провести с ней еще один вечер, узнать ее поближе, а не выпендриваться в попытке произвести впечатление. Получше понять, что она за человек. Пока все, что он слышал, ему очень нравилось. И внешне она симпатичная, невзирая на синяки.

— Да, конечно, с удовольствием, — выпалила она в ответ на его вопрошающий взгляд. На язык просилось: а зачем? Наверное, хочет дружить, иметь человека, с которым можно поговорить. Ясно, что это ни в коем случае не свидание.

— Как тебе вторник? Устраивает? В понедельник вечером у нас совещание партнеров.

— Конечно… Да… конечно… — бормотала она, как дурочка.

— А телефон попросить можно? Или адрес почты? — попросил он, и она написала свои координаты. Колин сразу внес их в свой мобильник, убрал его вместе с листком в карман. — Мне было очень приятно с тобой познакомиться, Виктория, — произнес он, а она безуспешно пыталась не думать о том, какой красивый молодой человек стоит сейчас рядом с ней. Это было невероятно, и это ее нервировало.

— Мне тоже, — едва слышно пролепетала она. Как странно! Он ей нравился, но она была убеждена, что такой мужчина с ней даже говорить не станет. Рядом с ним должна быть какая‑нибудь сногсшибательная красотка — вроде его сестры, у которой, оказывается, нет даже ухажера. Вот и пойми мужчин! Чудно мир устроен!

Они распрощались возле фитнес‑клуба, и Виктория пешком отправилась домой, раздумывая о своем новом знакомом и пытаясь понять, зачем ему понадобилось приглашать ее на ужин. Придя домой, она поделилась с Харланом, но добавила, что это никакое не свидание, а просто дружеская встреча.

— Ты это с чего взяла? — удивился Харлан. — Он так сказал?

— Нет, конечно. Он воспитанный человек. Но это же очевидно! Ты бы его видел! Он как кинозвезда или какой‑нибудь большой босс. Или фотомодель из журнала для мужчин. А на меня посмотри! — Виктория горестно вскинула руки. — Вот и скажи, зачем ему приглашать на свидание такую замарашку?

— А он что, на тренажерах был в смокинге?

— Ха‑ха‑ха, очень смешно! Нет. Но такие мужики не ухаживают за дурнушками вроде меня. Это дружба, а не свидание. Помяни мое слово. Я знаю. Я это уже проходила.

— Иногда именно так начинаются романы. Ты этого не исключай. И кроме того, я твоим выводам не доверяю. Ты ни черта не понимаешь! Ты знаешь только то, что внушили тебе родители — дескать, ты никчемная, не заслуживаешь ничего хорошего и никому ты не нужна. Поверь, за такими оценками человек обычно ничего другого не слышит. Даже когда все совсем наоборот. Говорю тебе, если у этого парня есть глаза и мозги на месте, он не может не видеть, что ты умная, веселая, порядочная, симпатичная, что у тебя потрясающе красивые ноги, и ему очень повезет, если ты ему достанешься. Так что он, выходит, не дурак.

— Это не свидание! — упрямо твердила Виктория.

— Спорим на пять баксов? — стоял на своем Харлан.

— А как я узнаю, если это так? — Виктория была в замешательстве. Харлан задумался.

— Хороший вопрос, тем более что твой локатор не работает и навыков распознавания у тебя нет. Если поцелует — значит, свидание, но это вряд ли, воспитанный человек не станет бросаться на девушку на первом же свидании, у него на это ума хватит. Ты просто почувствуешь. Например, он захочет встретиться с тобой снова или у него будет такой особенный, внимательный взгляд. По каким‑то жестам можно понять — например, он коснется твоей руки… Да мало ли что еще? Черт побери, Виктория, возьми меня с собой, и я тебе скажу, свидание это или нет.

— Сама разберусь! — поджала губы Виктория. — Но говорю тебе, это не свидание!

— Не забудь: если будет выполнено любое из перечисленных условий — с тебя пять баксов. Чтобы все по‑честному! Мне деньги нужны.

— Тогда начинай копить, потому что пять баксов ты заплатишь мне. Это не свидание! — Виктория не сомневалась в своей правоте.

— А ты про новый нос не забывай! — поддразнил он. — Он сыграет решающую роль.

— Об этом я как‑то не подумала, — засмеялась Виктория. — В нашу вторую встречу он меня видел всю в синяках, причем ненакрашенную.

— О боже! — Харлан закатил глаза. — Ты права: это не свидание. Это настоящая любовь! Удваиваю ставку. Ставлю десятку.

— Вот‑вот. Говорю тебе — начинай копить.

Харлан шутливо ткнул ее в бок, и они разошлись по своим комнатам. Викторию ждала стопка сочинений. А загадка приглашения, полученного от Колина Уайта, очень скоро сама собой разрешится. До назначенного вечера оставалось еще пять дней. Он не пригласил ее на выходные, вероятно, у него есть девушка. Она уже проходила это с Джеком Бейли и теперь постарается избежать подобной ситуации. Но это все ничего не значит, обычный ужин с приятелем. Думать о предстоящей встрече в таком ключе было не так страшно.

Глава 23

Прошло пять дней. В тот день, когда Виктория должна была пойти в ресторан с Колином, ей выпала одна из тех тяжких обязанностей, с которыми поневоле сопряжена работа учителя. Отец одного ее ученика, катаясь на лыжах в Нью‑Гэмпшире, умер от сердечного приступа, и ей предстояло вместе с директором школы и еще несколькими учителями идти на похороны. Семья была безутешна, младший сын умершего учился в одном из ее двенадцатых классов. Его старший брат и две сестры тоже окончили Мэдисон. В школе эту семью знали и любили, поэтому Виктория и ехала на похороны вместе с директором и своими коллегами. Было бесконечно трогательно слышать, как дети покойного дрожащими голосами один за другим говорили слова прощания. Все кругом плакали. У Виктории разрывалось сердце от жалости к своему ученику. После похорон она подошла его обнять и не отпускала от себя всю дорогу до Пятой авеню, где жила семья покойного. Она уже семь лет проработала в школе, в ее классах учился и старший брат мальчика, и одна из сестер, и все они были ей как родные. Только самая старшая сестра окончила школу еще до Виктории, теперь она уже была замужем, у нее было двое детей. Их отец был совсем не стар и в хорошей форме, и его внезапная смерть явилась страшным ударом для всех, в первую очередь для детей.

Это было скорбное мероприятие, и остаток дня Виктория ходила притихшая, но, когда в семь часов за ней заехал Колин, постаралась на время отогнать грустные мысли. Но она рассказала о случившемся Колину, и он сказал, что у него когда‑то так же скоропостижно умер дядя. Для семьи это было ужасно, но Колин считал, это хорошая смерть, быстрая и безболезненная. Легкий конец прекрасной жизни. Звучало убедительно.

С Викторией они встретились на улице и на такси поехали в знакомый Колину ресторан в Гринвич‑Виллидж. Виктория слышала об этом заведении и знала, что туда трудно попасть. «Уэверли‑Инн». Здесь было оживленно, вкусно кормили, приятная атмосфера. Оба взяли по стейку, и Виктории пришлось бороться с желанием заказать на гарнир пасту с сыром, которую так расхваливал Колин.

— Я, по‑моему, с самого рождения на диете, — честно призналась она и в качестве гарнира заказала шпинат на пару. — Родители и сестра у меня худенькие, хотя едят все подряд. А я, похоже, пошла в прабабушку, говорят, она была женщина крупная. Вот всю жизнь и сражаюсь с генами. — Поскольку Виктория воспринимала Колина как друга, общаться с ним было легко и просто. Сейчас ее вещи были ей велики, и можно было спокойно говорить на эту болезненную тему. Виктория уже несколько месяцев держалась, и это принесло плоды. Она дала зарок к свадьбе Грейси похудеть до десятого размера и была близка к цели. А после этого надо будет сделать все, чтобы в этом размере и остаться.

— В наше время все просто помешались на худобе. Как будто несколько фунтов могут иметь какое‑то значение! Главное — чтобы человек был здоров. Какие‑то безумные диеты… На журнальных обложках сплошь тощие тринадцатилетние девчушки, которые потом оказываются в клинике с анорексией. Настоящие женщины так не выглядят. Да и кому это надо? Кому нужна женщина, похожая на тяжело больного человека или узника концлагеря? На протяжении всей истории мужчины ценили таких женщин, как ты, — простодушно заявил Колин, и похоже, он был искренен, а не пытался ей польстить. Виктория не верила своим ушам. Может, у него с головой не все в порядке? Или у него извращенный вкус? Она ничего не понимала.

Они увлеченно говорили обо всем — об искусстве, политике, истории, архитектуре, о последних прочитанных книгах, о музыкальных пристрастиях и о нелюбимой еде. Оказалось, оба терпеть не могут брюссельскую, и вообще любую, капусту. Виктория рассказала, что в одной ее диете упор делался как раз на суп с капустой, и это оказалось весьма эффективным, но потом вес быстро вернулся. Дальше речь зашла о родственниках, и Виктория неожиданно для себя разоткровенничалась. Она даже рассказала о том, как ее назвали в честь королевы Виктории, потому что отец решил, что это очень остроумно. И о том, как ее называли «первым блином», а Грейси считали «удачной попыткой». Колин был потрясен.

— Не понимаю, как ты еще не возненавидела свою сестру, — удивлялся он.

— Она тут ни при чем. Это все родители. Они жаждут иметь все самое лучшее, а сестра у меня красавица. У нее, пожалуй, есть что‑то общее с твоей сестрой.

— Ага, только моя сестра уже больше года ни с кем не встречается, так что внешность еще не гарантия счастья, — сказал Колин. И все же Виктория верила ему с трудом. — А людям, которые говорят такие вещи своим детям, вообще не следует их иметь, — с серьезным видом добавил он.

— Это правда. Но детей может иметь каждый, тут квалификации не требуется, а многие действительно для этой роли не годятся. Мой отец считает очень остроумным, когда делает из меня посмешище. Не поверишь, но я даже ходила к психологу, это продолжалось целых два года, потом на два года сделала перерыв. Прошлым летом возобновила сеансы. Надо сказать, мне помогает. По крайней мере, умом я начала понимать, что это не мой, а их моральный дефект. Но в глубине сознания ты все равно помнишь все, что говорили тебе и в пять, и в шесть и в тринадцать лет. Наверное, такое остается в памяти на всю жизнь. Я пыталась разными способами заглушить эти голоса, даже заедала мороженым, — призналась Виктория. — Да‑да, представь себе! Все без толку! — Никогда в жизни она еще ни с кем не была так откровенна. Колин ей действительно нравился, и она надеялась, что он с ней искренен, хотя после предыдущих историй с типами вроде Джека Бейли вера в искренность и благородство мужчин у Виктории несколько поиссякла. Ее личный опыт не давал ей оснований для оптимизма.

— У меня тоже отношения с родителями довольно сложные, — признался Колин. — Мой старший брат всегда был для них образцовым сыном, образцовым в спорте, в учебе, во всем. Студент Гарварда, капитан футбольной команды. Йельская юридическая школа, лучший на курсе. Замечательный был парень, и брат отличный! Его сбил насмерть пьяный водитель четвертого июля — в праздник. Ему только‑только сообщили, что он с первой попытки прошел в коллегию адвокатов, причем с блестящим результатом. Мне это, кстати, удалось лишь с третьего раза. Я‑то на своем курсе был середнячком. Мои Дьюк и Нью‑Йоркский университет для моих родителей были ничто в сравнении с его Гарвардом и Йелем. И спортом я никогда особо не увлекался. Поддерживаю форму, играю в теннис и сквош, только и всего. А Блейк у нас был первый во всем. Общий любимец и мой старший брат. Я с детства постоянно был в его тени. А когда он погиб, жизнь для отца с матерью будто закончилась. Они так и не оправились от горя. В их глазах никто не мог с ним сравниться. Уж я‑то точно! Сестра еще кое‑как удержалась, поскольку она девочка. Но я для них — лишь не слишком удачная замена любимому сыну. Он собирался со временем пойти в политику, и думаю, что преуспел бы. В нем было что‑то от Кеннеди — харизма, напор. А я совершенно обыкновенный. Несколько лет назад попробовал жить с одной девушкой, но не сложилось. И теперь отец с матерью гадают, что со мной не так, что я до сих пор не женат. Для них я всю жизнь был всего лишь вторым. А в некоторых отношениях вообще не шел с братом ни в какое сравнение. Тяжело постоянно знать, что не оправдываешь ожиданий. Он был на пять лет меня старше. Погиб четырнадцать лет назад. Я тогда только‑только окончил колледж. Вот с тех пор я для них — вечный источник разочарований. — У Колина не было такого трудного детства, как у Виктории, но у него были четырнадцать трудных лет. Виктория видела, что его угнетает ощущение того, что он недостаточно хорош для самых дорогих тебе людей — а значит, и для всех других. Она это прекрасно понимала. — Но я не такой решительный, как ты. Ни разу не был у психотерапевта, а надо бы. Я просто примерил на себя внешний облик брата. Долго пытался стать таким, как он, но не сумел. Я не он. Я — это я. А родителям этого недостаточно. Мне так их жаль! — Колин понимал своих родителей и не держал на них обиды. И все же, как и Виктория, он жил под гнетом необъективной оценки, хотя причины в его случае были иными. Виктория когда‑то вычитала, что для людей в подобной ситуации характерен еще и комплекс вины за то, что родной тебе человек умер, а ты жив.

— А мне теперь кажется, что было бы честнее, если бы мои родители вывесили в доме плакат: «Мы тебя не любим!» — Она улыбнулась. Колин засмеялся. Он явственно представил себе это зрелище. Точно такое же отношение к себе он чувствовал и со стороны своих родителей. Поразительно, насколько схожи оказались их жизненные ситуации. Оказывается, у них немало общего — и сложные взаимоотношения с родителями, и то, что вопреки всему они сумели встать на ноги и остаться собой. Вечер подходил к концу, а у обоих было такое чувство, что они узнали друг о друге массу важных вещей. В такси на обратном пути Колин обнял Викторию за плечи, но не поцеловал, что говорило в его пользу. Викторию бесило, когда едва знакомые мужчины распускают руки, считая тебя обязанной им только потому, что они заплатили за твой ужин. Колин этого не делал, чем вызвал ее уважение. Перед самым домом он спросил, можно ли еще раз пригласить ее на ужин. Он сказал, что ему бы очень этого хотелось, и извинился, что на первом же свидании обрушил на нее свои проблемы. Но для обоих это была их реальная жизнь, и каждый был рад встретить кого‑то, кто способен к пониманию и сочувствию.

— С большим удовольствием! — искренне откликнулась Виктория, и Колин предложил сделать это в ближайшую субботу. Теоретически это развеивало все опасения относительно наличия у него подружки. Если только с нею он не встречается в пятницу, напомнила себе Виктория. Джек поступал именно так. Но Колин — не Джек. Он просто замечательный!

Он проводил ее до лифта, на прощание легко коснулся ее щеки и пообещал завтра позвонить. Войдя в квартиру, она улыбалась. Харлан дожидался ее один, Джон уже ушел спать.

— С меня десять баксов, — заявила она с порога, опередив его вопрос.

— Откуда знаешь? — Харлан был заинтригован.

— Интересный собеседник, чудесный вечер, классный парень. На обратном пути в такси обнял за плечи. Ему плевать, толстая я или худая, ему нравятся живые женщины. И в субботу мы с ним опять идем в ресторан. — Виктория сияла, и Харлан обнял ее. Он никогда не стеснялся обнять ее и поцеловать, в отличие от более сдержанного Джона. Тот просто не очень умел обращаться с женщинами. У него была жуткая мать, которая его без конца колотила и навсегда отвратила от женского пола. У каждого из них были свои шрамы на сердце.

— Черт побери! — воскликнул Харлан. — Это не просто свидание, это лучше! Вот где настоящий парень. Тебя послушать, это что‑то! Когда познакомишь? Попрошу сделать это до свадьбы. Твоей, я хочу сказать. Твоя сестрица меня не волнует. — Оба рассмеялись, Виктория достала из кошелька десятку и протянула Харлану. У нее появился ухажер! И какой классный! Такого не жаль прождать почти тридцать лет, хотя, конечно, для таких заключений не время. Может, ничего из их знакомства не выйдет, а если и выйдет, где гарантия, что надолго? Это же жизнь!

Она собиралась ложиться, когда позвонил Колин и сказал, что чудесно провел вечер и ждет не дождется субботы, чтобы снова ее увидеть. У нее было такое же настроение.

— Сладких тебе снов, — попрощался он. Виктория легла спать, не выпуская трубки из руки. Это действительно было похоже на сладкий сон.

Глава 24

Второе свидание с Колином прошло еще лучше. Они поехали в рыбный ресторан в Бруклине, где, надев бумажные нагрудники, ели омара. В ресторане царили шум и веселье, а им было хорошо вдвоем. Как и в прошлый раз, они разговаривали не умолкая, поражаясь тому, насколько легко им открываться друг другу. Они стали каждый вечер вместе приходить в тренажерный зал и взяли за правило, крутя педали, делиться событиями минувшего дня. Каждый раз Колин целовал ее в щечку, но дальше этого дело не шло, и ей это даже нравилось.

В третий раз Колин пригласил ее на балет, который Виктория обожала. В один из воскресных дней они сходили на выставку в «Метрополитэн», а потом вместе пообедали. Потом была премьера нового спектакля на Бродвее. С Колином Виктория отдыхала душой, причем он проявлял большую изобретательность, выбирая, куда бы еще ее сводить. Всегда это было тщательно продумано, и он старался угодить ее вкусу.

После театра Колин снова пригласил ее поужинать, но как‑то неуверенно. Он предупредил, что сегодняшний вечер может ей не понравиться, но ему все равно хочется, чтобы она составила ему компанию.

— Сегодня приезжают мои родители. Хочу тебя с ними познакомить. Только с ними не больно весело. Они несчастные люди и весь вечер будут рассказывать о брате. Но для меня очень важно вас познакомить. Что скажешь?

— Подозреваю, они все равно лучше моих, — успокоила его Виктория. Она была взволнована и одновременно польщена, что он хочет представить ее родителям.

Колин точно обрисовал ситуацию. Родители его — славные, очень интеллигентные люди. И в то же время словно отрешенные от реальности. Мать производила впечатление глубоко подавленного человека, а отец и вовсе казался сломленным жизнью. Лица у обоих — как, видно, и сама жизнь — были лишены всяких красок. Такое впечатление, будто Колина они даже не видят, все затмевала тень погибшего старшего сына. Разговор всякий раз сворачивал на него, а любое упоминание о делах Колина тут же выливалось в нелестное для него сравнение с братом. Им было невозможно угодить. Хоть и совсем иначе, но они оказались столь же невыносимы, как и родители Виктории, и их общество навевало уныние. Когда Колин с Викторией отвезли его родителей в гостиницу, Виктории захотелось его обнять и утешить жаркими поцелуями, но Колин ее опередил. Это был их первый поцелуй, и Виктория вложила в него все свои чувства, все сострадание, любовь и нежность. Ей хотелось залечить его старые раны, сделать так, чтобы он забыл свое одиночество в родной семье и вечное недовольство родителей. Без колебаний Виктория пригласила Колина заехать к ней, Харлан и Джон уже спали. Виктория и Колин говорили об общих обидах, и он был благодарен ей за понимание и поддержку.

Разговор, перемежающийся поцелуями, продлился до глубокой ночи. Родители Колина не вызвали в сердце Виктории ни тепла, ни сострадания. Ей было обидно за Колина, но у Уайтов, по крайней мере, было какое‑то извинение. Викторию же в семье откровенно не любили. А родители Колина были раздавлены гибелью любимого старшего сына. Но и в том, и в другом случае родители проявили жестокосердие, они сумели убедить своих детей в том, что они ни на что не годятся. Теперь детям, уже ставшим взрослыми, так и придется по жизни нести эту несправедливость. Виктория считала, что это преступление — внушать своему ребенку, что его не только не любят дома, но он вообще недостоин любви и его не полюбит никто и никогда. Это было проклятием ее жизни, а оказалось, что и Колина тоже.

В ту ночь они сумели дать друг другу ту любовь, утешение и поддержку, которую заслуживали и так долго ждали. Для обоих это было событие, изменившее их жизнь. Виктория больше не докладывала Харлану обо всем, что происходит у нее на свиданиях. Теперь она оберегала от посторонних глаз и свои отношения с Колином, и его сокровенные тайны, а он так же бережно относился к ней. Своей сестре он рассказал о Виктории только самые необходимые вещи. Ему тоже хотелось оградить Викторию от переживаний, сберечь их нарождающееся чувство. Их отношения были пронизаны уважением, нежностью и благодарностью.

Вскоре после знакомства с родителями они в очередной раз пошли в ресторан, и это был еще один знаменательный для обоих вечер. Виктория понимала, что это глупо, ей было неловко придавать этому такое большое значение, но факт оставался фактом, и Колин это понял. Был День святого Валентина, и он повел ее в романтичный французский ресторанчик с фантастически вкусной кухней, хотя Виктория проявила силу воли и ела очень умеренно. Ужин был великолепен, а потом они отправились не к ней, как раньше, а к нему. У Колина было припасено для нее шампанское и изящный золотой браслет с крошечным сердечком из бриллиантов, он надел браслет на ее руку и поцеловал. Виктория приникла к Колину и сама не заметила, как они очутились в постели. Одежда была отброшена в сторону, а вместе с ней и все годы одиночества, прожитые друг без друга. Они отдавали друг другу всю свою любовь, всю нерастраченную нежность, и каждый чувствовал: его — любят. Они это заслужили и наконец дождались своей любви.

С этого вечера началась их совместная жизнь. Они вместе ужинали, иногда проводили вечер дома, готовили, убирались, ходили в зал на тренажеры и в кино, ночевали то у нее, то у него и сумели слить воедино две самостоятельные жизни. Им было хорошо вместе, о таких отношениях можно было только мечтать.

Идея поехать куда‑нибудь на весенние каникулы принадлежала Колину. Грейси зазывала сестру в Лос‑Анджелес, но Виктории не хотелось. Родственники наверняка испортят им весь отдых, а если они с Колином и дальше будут вместе, то скоро ему так или иначе придется познакомиться с ее родней. Виктория с ужасом ждала этого момента и даже несколько раз говорила на эту тему с доктором Уотсон, которая искренне была рада за нее.

— Почему ты боишься знакомить его с родителями? — спросила доктор, не понимая причину ее упрямства.

— А вдруг они внушат ему, что я недостойна любви, и он решит, что они правы? — выпалила она в панике.

— Ты и впрямь так думаешь? — спросила доктор, глядя ей в глаза. Виктория покачала головой.

— Нет. А вдруг? Они могут быть очень убедительны.

— Ничего подобного. Единственный человек, кого им удалось убедить, это ты. Им никто не поверит, кроме собственного ребенка, и это делает их поведение особенно жестоким. Никто другой на эту чушь не купится. Мне кажется, что у Колина хватит ума это понять.

— Надеюсь. Просто я ужасно волнуюсь. Заведут свою обычную песню, а мне перед Колином красней. Унизительно!

— Может, и заведут. Но уверяю тебя, ему это не понравится, они только потеряют в его глазах. А кстати, ты уже пригласила его на свадьбу сестры? — Виктория об этом еще ничего не говорила.

— Нет еще. Но собираюсь. Не хочу, чтобы он видел меня в этом жутком коричневом платье. Срамота!

— Еще не все потеряно. Убеди сестру, что тебе надо быть в чем‑то другом. Время еще есть, — напомнила доктор Уотсон.

— Вы же знаете, она и слышать не хочет. Придется вытерпеть, но мне до смерти не хочется, чтобы Колин видел меня в таком наряде.

— А мне кажется, для него это не имеет значения. И коричневое платье на его отношение к тебе никак не повлияет. Тем более что у тебя теперь такой очаровательный носик, — улыбнулась мисс Уотсон. В глубине души она сожалела, что Виктория не находит в себе сил настоять на своем.

* * *

Секс с Колином был превосходен, но поначалу Виктория стеснялась своей полноты. Даже сейчас, после нескольких сброшенных фунтов, она оставалась крупнее, чем ей бы хотелось, и по‑прежнему тут и там на теле набегали предательские складки. Она не хотела, чтобы Колин это видел, и всякий раз торопливо гасила свет, забираясь в кровать. Так же, в темноте, она накидывала на себя халат и бежала в ванную. Пока в один прекрасный день Колин не убедил ее, что она нравится ему такая, как есть, что он обожает ее тело и готов целовать каждый его сантиметр. Он был так убедителен, что Виктория поверила. Всякий раз, как она раздевалась перед ним, Колин смотрел на нее с обожанием, как на богиню. С ним она чувствовала себя королевой секса и верховной жрицей любви. Никогда в жизни она еще не испытывала такого восторга, и после того как Виктория поняла, как он к ней относится, и поверила в искренность его чувств, они без конца оказывались в постели. Ей никогда в жизни не было так хорошо, даже диета больше не угнетала ее. Виктория продолжала ограничивать себя в еде, не позволяла себе мороженого и других опасных для фигуры продуктов и прилежно ходила в группу «Контроль за весом». Но главное — она была счастлива, ей хотелось забраться на крышу и кричать на весь мир, что Колин ее любит! Она дождалась! Она любима! И Колин — тоже. Он упивался ее нежным голосом, ценил ее поддержку и любовь и от этого расцветал на глазах. Вот чего ему так не хватало все эти годы! Их совместная жизнь напоминала обильно политый сад, где все растет и расцветает пышным цветом. Любовь вселила в них новые силы.

Перед началом весенних каникул Виктория ходила в гости к Эми Грин на традиционное торжество по случаю приближающегося рождения ребенка. Малыш должен был появиться совсем скоро, и Эми теперь вернется в школу уже мамочкой. Трогательно было видеть совсем юную девушку с таким большим животом. Мать Эми хлопотала над ней, как наседка. Эми светилась счастьем. Выходит, в школе все правильно рассчитали — после родов она вернется к занятиям как раз вовремя, чтобы успеть сдать выпускные. Ее уже были готовы принять и в Гарвард, и в Нью‑Йоркский университет. Она выбрала последний, чтобы остаться в городе, поближе к малышу и маме, которая будет ей помогать. Джастин шел в тот же университет. Все у них складывалось хорошо. Джастин уже несколько месяцев жил с Эми и ее мамой, разумеется, с одобрения его родителей, хотя поначалу они были не в восторге. Но мать Эми отнеслась с пониманием, и трогательно было видеть, как молодые люди изо всех сил стараются все сделать как следует. Обоим только что стукнуло восемнадцать. Виктория рассказывала Колину о них. Ей нравилось делиться с ним всеми своими новостями, Колин тоже рассказывал ей о работе и жаждал познакомить со своими друзьями. Они проводили вместе больше времени, чем врозь.

Колин сделал ей сюрприз, сняв для них на весенние каникулы перестроенный старинный фермерский дом в Коннектикуте. Это было симпатичное строение со всеми мыслимыми удобствами, к тому же в уединенном месте. Обоим он напоминал увеличенный в размерах домик для детских игр. По соседству находилась небольшая деревушка. Они совершали долгие прогулки, катались верхом по лесам и лугам, вечерами вместе стояли у плиты и без конца занимались любовью. До чего же им не хотелось уезжать из этого благословенного места!

Все у них было прекрасно, пока однажды не раздался звонок от Грейси. После весенних каникул прошла всего одна неделя. Виктория находилась у Колина, когда ей на сотовый позвонила рыдающая сестра. Она захлебывалась от слез, так что Виктория не могла разобрать ни слова. Ясно было только, что случилась беда, но ничего толком она не поняла. Виктория подумала, уж не умер ли кто, понять Грейси было невозможно, и ее охватила паника.

— Грейси, успокойся! — прикрикнула она. Сестра еще долго всхлипывала, но постепенно начала говорить внятно.

— Он… он мне… измени‑и‑ил… — прорыдала она.

— Откуда ты знаешь? — строго спросила Виктория, а сама подумала: нет худа без добра. Может, хоть это удержит сестру от опрометчивого шага. Конечно, Грейси сейчас в отчаянии, но, возможно, лучше, что она узнала об этом до свадьбы.

— Я видела его с женщиной. Я ехала на машине к Хизер, хотела показать ей эскизы моего платья, и тут он идет. Они вдвоем вышли из какого‑то дома, потом сели в его машину и уехали. И они целова‑а‑ались!.. Он говорил, что едет к отцу по делам бизнеса. Он мне навра‑а‑ал!.. — Рассказ ее прерывался рыданиями. — А вчера он не пришел ночевать… Я звонила — он не отвечает.

— А ты уверена, что это был он? — на всякий случай поинтересовалась Виктория.

— Абсолютно! Он меня не заметил. У меня было опущено окно, я даже слышала их смех, так близко проезжала. У нее вид какой‑то дешевой потаскухи, но мне кажется, я ее где‑то видела. Наверное, одна из секретарш его папаши. — Грейси опять расплакалась.

— Ты ему сказала?

— Да! Он говорит, это не мое дело, я ему еще не жена и он пока свободный человек. А если стану его пилить, он отменит свадьбу. Говорит, на то он мне и подарил это огромное кольцо, чтобы я не выступала и не лезла к нему.

Виктория была потрясена. Как только язык у него повернулся? Это лишь подтверждало ее худшие подозрения в отношении Гарри.

— Грейси, тебе нельзя за него выходить! Ты не можешь выйти за человека, который так с тобой обращается! Он и впредь будет тебе изменять.

Колин, уже уловив суть разговора, с встревоженным видом опустился на диван рядом с Викторией. Он не был знаком с ее сестрой, но уже жалел ее. Такая молоденькая!

— Я не знаю, что делать. — Голос у Грейси был как у потерянного ребенка.

— Отмени свадьбу! Иного выхода нет. Нельзя выходить за мужчину, который уже сейчас тебе изменяет и велит тебе заткнуться, потому что подарил тебе дорогое кольцо. Да он ни во что тебя не ставит. — Да и себя самого тоже, мысленно добавила она. Колин одобрительно кивал. Ничего себе жених! Не хотел бы он, чтобы его сестра с таким связалась.

— Я не хочу отменять свадьбу! — прорыдала в трубку Грейси. — Я его люблю.

— Но нельзя же все это терпеть! Послушай, почему бы тебе не приехать на несколько дней в Нью‑Йорк? Мы бы все обсудили. Ты папе сказала?

— Да. Он говорит, с мужчинами это время от времени случается, но это ничего не значит.

— Бред какой! С некоторыми действительно случается. Но порядочный мужчина, если он любит жену, никогда так не поступит. Всякое, конечно, может быть, но не за два же месяца до свадьбы!

— Я знаю. — Грейси совсем растерялась, она была в отчаянии.

— Я возьму тебе билет. Завтра же прилетай!

— Ладно. — Грейси сейчас была согласна на все. Виктория тут же позвонила в авиакомпанию, забронировала для сестры билет и отправила ей сообщение. Если понадобится, она готова взять несколько дней отпуска, чтобы провести их с Грейс. Нельзя ей выходить за Гарри, это ясно. И Колин, когда она ему рассказала, был того же мнения.

— Если он уже сейчас ей изменяет, вряд ли потом он изменится. Скорее всего, так было и раньше, просто она не знала, — предположил Колин, и Виктория с ним согласилась. Возможностей для этого у Гарри было хоть отбавляй, с принятыми у него в семье бесконечными поездками в Европу и холостяцкими вечеринками по уик‑эндам. Колин прав, если Гарри гуляка, ничего хорошего Грейси не ждет. Даже когда они легли спать, то еще долго взволнованно обсуждали ситуацию.

Назавтра Виктория дождалась, когда на Западном побережье настанет утро, и позвонила сестре. Грейси только что проснулась, она полночи прорыдала в подушку. Гарри так ей и не позвонил, а когда она ему дозвонилась, то снова пригрозил расторгнуть помолвку, как будто это Грейси была виновата, что застала его на месте преступления.

— Ну и пусть себе расторгает! — отрезала Виктория. Она надеялась, что так и произойдет.

— Но я этого не хочу! — всхлипнула Грейси.

Виктория не знала, что и делать. Нельзя Грейси выходить за него замуж! Он даже не счел нужным попросить прощения! Он нисколько не жалеет о своем поступке, а это о многом говорит. Гарри просто богатый избалованный мальчик, привыкший делать что заблагорассудится, и вместо того, чтобы валяться у невесты в ногах и молить о прощении, еще и вздумал угрожать. Да если бы он даже на коленях приполз, и то этого было бы мало. Во всяком случае, для Виктории.

— Ты вот что, садись в самолет и прилетай. Здесь поговорим. Маме с папой скажи, тебе надо меня навестить. Кроме того, я хочу познакомить тебя с Колином. — Она рассказывала сестре о своем романе. — Сейчас, конечно, не лучшее время для знакомства, и все же…

— А что, если он разозлится еще больше, когда узнает, что я улетела в Нью‑Йорк? — Грейси была в панике.

— Грейси, ты соображаешь, что говоришь? Что, если он разозлится? Он тебе изменил. Это ты должна на него злиться, а не он!

— Он сказал, я за ним слежу. Шпионю.

— А ты следила?

— Нет, я просто ехала к Хизер с эскизом платья.

— Вот именно. Так что пошел он… Предатель! Прилетай в Нью‑Йорк. — Виктория напомнила о времени вылета. У Грейси еще было время спокойно собраться.

— Ладно, приеду. Пока. — Грейси была вся на нервах, но хотя бы плакать перестала. Виктория взяла ей билет на дневной рейс с прибытием в Нью‑Йорк в восемь вечера. Она сама ее встретит. Можно сесть в семичасовой автобус, она уже и место забронировала. В шесть вечера зазвонил мобильник. Виктория была дома и готовилась к приезду сестры — меняла постельное белье.

Звонила Грейси. Виктория опешила.

— Ты где? Из самолета звонишь? Или сели раньше?

— Я в Лос‑Анджелесе, — виноватым голосом ответила Грейси. — Только что ушел Гарри. Он сказал, что простит меня и не отменит свадьбу, если я оставлю это дело и больше не буду его ни в чем обвинять. А я не буду. — Она говорила заученными фразами. У Виктории опустились руки.

— Чего ты больше не будешь? Это же он тебе изменил! О чем вообще речь? Чего ты больше не должна делать? — От гнева и обиды за сестру голос у нее дрожал. Гарри свалил с больной головы на здоровую и обвиняет Грейс, тогда как виноват во всем он один, а никак не она.

— Следить за ним и обвинять его во всяких грехах, — проговорила Грейси сквозь слезы, но она больше не рыдала. — Он сказал, я сама не знаю, что говорю, он всего лишь ее поцеловал, и вообще это не мое собачье дело.

— И за этого человека ты собралась замуж?! — От возмущения Виктория повысила голос. В доме в это время она была одна.

— Да, — произнесла Грейси и снова всхлипнула. — За него. И я не хочу его терять. Я его люблю!

— Так вот знай: если он уже сейчас тебя обманывает, значит, он никогда не будет твоим — только на бумаге. И это еще не все! Пойми, Грейс: он же тебя шантажирует, чтобы ты держала язык за зубами! Дескать, будешь выступать — он тебя бросит. Какой же он негодяй!

Грейси в ответ громко всхлипнула.

— Мне все равно! Я его люблю! — Вместо того чтобы злиться на своего жениха, она вдруг рассердилась на сестру — за то, что открыла ей глаза на реальное положение дел, которое было для нее невыносимым. — Он говорит, когда мы поженимся, он меня обманывать не будет.

— А ты и поверила?

— Да! Он не станет мне врать!

— Он только что тебе соврал, — напомнила Виктория. Она была в отчаянии. — Два дня назад он был с другой женщиной, и ты его видела. А потом он даже ночевать не явился. Ты же сама мне рассказывала! Ты о такой жизни мечтаешь?

— Он больше так делать не будет, он мне обещал! Это у него предсвадебный психоз.

— Предсвадебный психоз не означает, что надо обманывать невесту. В противном случае и свадьбы никакой быть не должно.

— А мне плевать, что ты думаешь! — обозлилась Грейс. Виктория пыталась открыть сестре глаза на реальность, та же всеми силами уворачивалась и искала утешение в баснях, которыми кормил ее Гарри. — Мы любим друг друга, и мы поженимся. И он не предатель.

— Нет, куда там… Он прекрасный человек, — съязвила Виктория. — Учти, расплачиваться придется тебе!

— Ничего не придется! — огрызнулась Грейси. — Все будет прекрасно. — Грейс и слышать ничего не желала.

— Так ты приедешь в Нью‑Йорк? — ледяным тоном спросила Виктория.

— Нет! Гарри не хочет, чтобы я ехала. Он считает, у меня тут полно дел. И он без меня будет очень скучать. — А еще он не хочет, чтобы на его наивную дурочку‑невесту оказывала влияние старшая сестра, на которую его чары не действовали. Несложно было догадаться.

— Кто бы сомневался! Он просто не хочет, чтобы ты со мной встретилась. Поступай как знаешь, Грейс. Просто помни, я всегда на твоей стороне. — Виктория знала, что рано или поздно сестра прибежит к ней за помощью. И от этого у нее болело сердце. После разговора она все гадала, неужели то же самое было и с их мамой. Может быть, отец тоже ей изменял, вот почему он и Гарри готов простить. В противном случае он не должен был этого делать — ради собственной дочери. И деньги тут совсем ни при чем. Никакие деньги не принесут ей счастья, если Гарри окажется бесчестным мужем и недостойным человеком. Но Джиму Доусону импонировал брак с отпрыском семейства Уилксов — такое родство прибавляет ему престижа.

А не позвонить ли отцу, подумала Виктория. Бесполезно. Он ее и слушать не станет. Тем более что он уже столько истратил на свадьбу Грейси. Родители мечтали выдать Грейси за Гарри Уилкса во что бы то ни стало. Виктория была в отчаянии. Она позвонила Колину и поделилась с ним новостью, и он тоже расстроился. Он знал, как Виктория переживает за сестру, и ситуация казалась ему крайне серьезной.

— Жаль, что ваши родители не хотят видеть очевидных вещей.

— Да они тщеславные типы! Им, видишь ли, его происхождение глаза застит. А Грейс просто глупая маленькая девочка, вбила себе в голову, что, если потеряет своего драгоценного Гарри, больше никогда никого не встретит. Какое же ее ждет разочарование! — С этим трудно было не согласиться. Весь вечер Виктория не находила себе места. Она отправила Грейси сообщение, что любит ее, но звонить не стала. Что она ей скажет? Все, что хотела, она уже сказала.

Наутро Виктория была у доктора Уотсон, но это не улучшило ее настроения. Даже теперь, когда Гарри изменил Грейс, что было очевидно, мисс Уотсон продолжала твердить свое.

— Это ее решение, — повторяла она. — Ей самой жить. Я совершенно согласна с тем, что ты говоришь. Он ее шантажирует, он полностью подчинил ее своей воле, и, похоже, он человек бесчестный. Но никто, кроме нее самой, не в силах этому противостоять. Только она может либо повлиять на ситуацию, либо встать и уйти. Ты этого за нее не сделаешь. — Психолог твердо стояла на своей позиции, чем даже вывела Викторию из себя: она почувствовала свою беспомощность.

— А мне, значит, сидеть и наблюдать? — В ее глазах блеснули слезы.

— Зачем? Ты должна жить своей жизнью. Сосредоточься на том, что у тебя есть Колин, мне кажется, у вас все идет хорошо. Тебе никак не повлиять на жизнь сестры и ее замужество. Это целиком ее выбор, плох он или хорош, и твое мнение ровным счетом ничего не изменит.

— Даже при том, что она в свои двадцать два нуждается в советах? — От слов доктора Уотсон Виктории было не по себе, тем более что она в душе понимала: мисс Уотсон права.

— Совершенно верно. Она же не просит у тебя совета. Она, наоборот, просит тебя не вмешиваться.

Виктория все понимала, но в ней нарастал дух противоречия.

— Значит, он будет ее обманывать, а я должна смотреть, как Грейси принимает все за чистую монету? — возмутилась она.

— Да, если она этого хочет. А судя по всему, это так. Мне это тоже не по душе. Поверь, подобные истории меня тоже выводят из себя. Но у тебя руки связаны.

— Слышать этого не могу! — Виктория была не на шутку расстроена решением Грейси. Но портить из‑за этого отношения с сестрой она не собиралась, а ведь это легко могло произойти. Гарри воспользовался наивностью Грейс, тем, что она искренне любит его, да еще нашел себе единомышленника в лице будущего тестя с его жадностью и тщеславием. И вот теперь девушке затыкают рот шантажом. Отец жаждет выдать дочь за отпрыска Уилксов, чтобы было потом чем хвастаться. А Грейси боится потерять Гарри. Викторию же беспокоило другое — как бы сестра не потеряла свое «я», что будет куда хуже.

Следующим потрясением стал звонок от Грейси неделей позже. Она хотела, чтобы Виктория на правах старшей подружки невесты организовала выездной девичник в Лас‑Вегас с участием всех других подружек невесты, причем на целый уик‑энд. Она спросила про Гарри, но Грейс буркнула, что все в порядке, и быстро сменила тему. Он все‑таки заставил ее примолкнуть, даже с сестрой она не желает откровенничать. Если Грейси что‑то и беспокоит, она об этом помалкивает. От Виктории ей нужен только этот дурацкий девичник. Сама идея была Виктории не по вкусу. Ей совершенно не хотелось не только организовывать подобное мероприятие, но и участвовать в нем, а меньше всего — помогать устраивать свадьбу с подонком. Но отказать сестре Виктория не осмелилась.

— А что, теперь ужин в ресторане в качестве девичника не проходит? У кого есть время куда‑то лететь на уик‑энд? — Ясно у кого: кто богат и не работает. Не ее случай.

— Да ты что! Теперь все выезжают! Гарри устраивал себе мальчишник на той неделе в Сент‑Барте. На пять дней уезжали. — Виктории даже думать не хотелось, что там творилось в эти пять дней.

Она шумно вздохнула, с тоской думая о том, что придется куда‑то ехать и что‑то организовывать.

— Пришли мне список своих пожеланий. Попробую что‑нибудь придумать. Может, кому‑то еще поручишь? Я же работаю, Грейс, и живу в другом часовом поясе. Вы все в Калифорнии, на работу не ходите… — Все подружки невесты были избалованными богатыми девочками и либо сидели на шее у родителей, либо еще учились.

— Не забывай: ты у нас, девушек, главная, ты почетная подружка невесты, и это твоя функция, — настаивала Грейси. Виктория смирилась. Из‑за этой свадьбы отношения между сестрами стали напряженными до предела.

— Когда ты хочешь ехать? — сдалась Виктория.

— В мае, — обрадовалась Грейси, проблемы сестры ее не интересовали!

— Ладно. Сделаю. Я тебя люблю, — вздохнула Виктория и положила трубку. Грейс пообещала прислать ей список участниц и пожелания к мероприятию. Еще она сказала, что оплачивает все отец. Джим из кожи вон лез, чтобы не ударить лицом в грязь. Небось для старшей дочери ни за что не стал бы так стараться. Он и сам это говорил и даже советовал ей, если найдет себе жениха, обвенчаться по‑тихому.

К счастью, несмотря на связанные с замужеством сестры волнения, отношения с Колином у Виктории были прекрасные. Но ее не обрадовал звонок матери, когда та сообщила, что они с отцом на пару дней прилетят в Нью‑Йорк, где Джиму надо повидаться с одним важным клиентом. Этого ей только не хватало! О существовании Колина отец с матерью уже знали и наверняка захотят с ним познакомиться. Тем более что она с его родителями уже встречалась. Виктория заранее представляла себе, какие гадости станет говорить о ней папочка. Вечером она поделилась новостью с Колином.

— Пойдешь с нами ужинать? — спросила она упавшим голосом. В ответ он улыбнулся и поцеловал ее.

— Конечно!

— И кстати, у меня к тебе одна просьба.

— Уже согласен, — отшутился он. — Так в чем твоя просьба? — Он видел, что в последние дни Виктория очень расстроена и напряжена до предела. Она переживала за сестру, но ничего поделать не могла.

— Ты поедешь со мной на свадьбу Грейси? — спросила она, и Колин опять улыбнулся.

— Я уж боялся, меня не пригласят.

— Понимаешь, она выбрала такие платья, что все подружки невесты будут выглядеть как принцессы, а я — как чучело. Так что готовься. Будешь за меня краснеть. — Виктория чуть не плакала, когда говорила это.

— Я буду тобой гордиться, а не краснеть! Ты даже если очень постараешься, не можешь плохо выглядеть. Скажи лучше, когда твои родители приезжают?

— Через два дня. — Она сказала это таким упавшим голосом, словно их ожидал конец света. Именно так она это и воспринимала. Отец выставит ее дурой перед дорогим ей человеком, будет доказывать, что любить ее не за что. Что, если Колин ему поверит? Виктории не приходило в голову, что тем самым отец выставит в дурном свете себя, а не ее. А Колин — он и так знает, что она достойна его любви.

На другой день она сделала необходимые звонки в Лас‑Вегас, хотя доктор Уотсон и убеждала ее, что если она не хочет этим заниматься, то вправе отказаться. Но Виктория не хотела подводить Грейси. Она ее никогда и ни в чем не подводила.

А еще через день прибыли отец с матерью. Они остановились в «Карлайле» и пригласили ее с Колином в бар. Слава богу, у них на ближайшее время был назначен ужин с клиентом отца, и на дочь времени почти не оставалось. Виктория вздохнула с облегчением. Бара будет более чем достаточно. Она знала, что унизить ее отец сумеет и за пять минут, для этого не нужен целый вечер.

Сразу было видно, что Колин произвел на отца впечатление. Джим словно недоумевал, как такой интересный мужчина может находиться рядом с его недотепой дочерью. Виктория и сама верила в это с трудом, но Колину действительно хотелось быть с ней, что он не раз доказывал на протяжении вот уже четырех месяцев.

Все держались в рамках приличий и мило болтали, пока где‑то через полчаса отец не заметил, что надо бы ей следить за рационом, не то еще не влезет в платье, какое сестра для нее заказала. Виктория окаменела.

— Пап, я похудела, разве ты не видишь? — тихо ответила она. — И мы каждый день занимаемся на тренажерах.

— Вижу, ты хорошо на нее влияешь, — с улыбкой похвалил он Колина, а тот напрягся в ожидании развития событий. — И все‑таки поосторожней с мороженым! — не удержался Джим со столь ненавистным ей смешком. Ни отец, ни мать даже не заметили, что она и так сильно похудела. Остался незамеченным и новый нос, о котором, впрочем, не знал и Колин. Виктория ему так и не сказала. Ни к чему ему об этом знать. Тут отец повернулся к Колину и принялся взахлеб расписывать, какой замечательный у него будет зять и как они довольны этой партией.

Виктория не выдержала:

— Ничего замечательного в нем нет, пап! Он ей уже изменил, и тебе это известно.

Отец вздрогнул, он не ожидал, что его призовут к ответу. Он строго посмотрел на дочь.

— Всего‑то безобидная интрижка, большое дело! — презрительно хмыкнул он. — Все ребята так делают, перед тем как надеть хомут. Помогает снять напряжение. — Он подмигнул Колину в полной уверенности, что тот разделяет его мнение. Но тот ничего не сказал.

— Как вы можете выдавать ее за человека, который уже до свадьбы начал гулять? — огорченно спросила Виктория. Мать сделала вид, что ничего не слышит, и продолжала с отсутствующим видом потягивать коктейль. Она, как всегда, умыла руки.

— Милые бранятся — только тешатся. Уверен, это всего лишь недоразумение, — стоял на своем отец. Он по‑прежнему улыбался. Виктории захотелось закатить скандал, но она сдержалась. Отца не переспоришь. Он ни за что с ней не согласится, он целиком и полностью за этот брак, что бы ни вытворял Гарри. А Колина их перебранка, похоже, ни‑сколько не смутила. Он сохранял учтивое, но решительное выражение лица, всем видом демонстрируя, что он на стороне Виктории, и никого другого. Отец понял, что теперь у дочери есть союзник и всякий, кто решится на нее нападать или унижать, будет иметь дело с Колином. Это было ясно и без слов. Вскоре родители распрощались, приговаривая, как им приятно было познакомиться.

— Ну, сегодня еще куда ни шло, — сказала Виктория, выходя из отеля. Они решили пройтись. Вечер стоял теплый, и они шли, взявшись за руки. Встреча с родителями уже сама по себе была для Виктории стрессом — вдобавок ко всему, что случилось за последние дни.

— Меня не проведешь, — негромко ответил Колин. — Я все слышал — и про платье, и про вес, и про мороженое. А что Гарри обманывает его дочь — так на это ему плевать. Он хочет, чтобы она вышла за богатого. Считает, это добавит ему веса в обществе. Точно так же мои отец с матерью были убеждены, что успехи старшего сына — это их заслуга и повод лишний раз похвалиться, а мной всегда оставались недовольны. Я этот тип людей хорошо знаю, — подытожил он и сочувственно посмотрел на Викторию. Он понимал, чтó ей пришлось терпеть всю жизнь и какую цену она заплатила. Всю дорогу она была сама не своя. И даже когда он ее поцеловал, она осталась напряженной и погруженной в себя. Она как будто и от него хотела спрятаться, он прочел это в ее глазах. Колин остановился и посмотрел на Викторию.

— Я тебе не враг! Они — да, а я — нет. Я их слышал: ты недостаточно хороша и любить тебя не за что. Иди сюда! — Он привлек ее к себе, глядя в ее огромные глаза, такие же синие, как у него. — Я тебя люблю. Тебя есть за что любить. А они идиоты. Мне все в тебе нравится, и я люблю тебя такой, какая ты есть! Вот что я хотел тебе сказать. Не они, а я. Ты самая прекрасная женщина на свете! — С этими словами он поцеловал ее, и из глаз Виктории хлынули слезы благодарности. Она забилась в рыданиях у него на груди. Эти слова она мечтала услышать, она ждала их всю жизнь, ей еще никто и никогда их не говорил.

Глава 25

На другой день, придя в школу, Виктория увидела в вестибюле связку голубых шаров, их принес кто‑то из ребят. А на доске объявлений было крупно написано, что Эми Грин родила мальчика. Малыш весил шесть фунтов восемь унций, а ростом был девятнадцать дюймов. Его назвали Стивен Уильям. Виктория, узнав эту новость, с облегчением вздохнула. Скоро она услышит подробности — кто‑нибудь из девочек ей все расскажет. Весь день школа гудела, обсуждая это событие.

Через пару часов Виктория уже знала, что Джастин вместе с матерью Эми присутствовал при родах. Пол ребенка они заранее не узнавали, это был для всех сюрприз, Эми и малыш чувствуют себя хорошо и, скорее всего, через день‑другой уже выпишутся домой. Эми рассчитывает выйти в школу через две недели, самое большее — через три. Школа ей очень помогла, план сработал. Виктория сразу решила, что, как только Эми окрепнет, она непременно навестит ее и малыша. Девочки в классе сказали, что она уже сейчас чувствует себя хорошо и роды были быстрые и легкие. Виктория была рада за ребят. Молодые они еще, рановато им было становиться родителями, но раз уж такое случилось… Приятно было сознавать, что в этой непростой ситуации все проявили понимание и повели себя достойно. Виктория в некоторой степени тоже чувствовала себя причастной к этому счастливому событию.

На переменах Виктория, выполняя поручение сестры, несколько раз связывалась с Вегасом, утрясая последние детали, а в выходные позвонила Грейси с отчетом. Сестра вроде была поспокойнее, чем тогда, когда узнала о неверности Гарри. Сейчас она рассказала Грейси обо всех приготовлениях к предстоящему девичнику, который по‑прежнему не одобряла. Во всяком случае, участвовать в нем ей совсем не хотелось. Она бы с бóльшим удовольствием провела спокойные выходные с Грейси и ее подружками где‑нибудь в Санта‑Барбаре или в каком‑нибудь знаменитом калифорнийском отеле. Но девицам захотелось оторваться по полной.

Для всех она забронировала номера в «Белладжо», по двое в номере, и от девочек теперь требовались номера кредиток. Виктория заказала и ужин, а также билеты на представление «Цирка дю Солей». Она полетит из Нью‑Йорка, а остальные — из Лос‑Анджелеса и проведут в Лас‑Вегасе три дня — с утра пятницы до вечера воскресенья. Она выполнила возложенную на нее миссию, Грейси осталась довольна и стала извиняться за то, что так на нее наседала.

— Все в порядке. Такое событие ведь раз в жизни бывает, — ответила Виктория. Она всегда потакала Грейси, а сейчас и вовсе пошла на все, чтобы только не огорчать сестру. Хотя по‑прежнему в душе так и не смирилась с ее выбором. Ей казалось, Грейси своими руками разрушает свое будущее, но она сама так захотела. Доктор Уотсон права: ей жить — ей и решать.

— Когда‑нибудь и я для тебя это сделаю, — сказала Грейси. К ней как будто вернулось спокойствие. Виктория понимала, сколько у нее сейчас треволнений — не только из‑за свадьбы, но и из‑за самого Гарри, с каждым днем все больше подминающего Грейс под себя. По его желанию даже в сценарий торжеств уже были внесены изменения, а ведь это традиционно считается прерогативой невесты и ее родных. В свадебное путешествие он повезет ее на Французскую Ривьеру. Сначала они остановятся в отеле «Дю‑Кап» на мысе Антиб, а потом — Сан‑Тропе, где Гарри собирается встретиться с друзьями — и это во время медового месяца!

— Надеюсь, ты не потащишь меня в Вегас? — со смехом ответила Виктория.

— Как, кстати, Колин поживает? — поинтересовалась Грейси. Она жаждала познакомиться с приятелем сестры. Подумать только, они не виделись с самого Дня благодарения! Они еще никогда не расставались так надолго, но теперь все у них будет иначе.

— Превосходно.

— Папе он понравился, — заметила Грейси, удивив Викторию, поскольку Колин тогда выступил ее защитником и ясно дал это понять ее родителям. Может, отец ничего не понял или сделал вид? — Он удивился, что у тебя такой видный кавалер. Он произвел на него впечатление преуспевающего человека, а по мнению нашего папы, такому больше подходит такая же успешная коллега по его цеху, а никак не школьная училка. Но он ему понравился. — Все ясно. Она Колину не пара. Вот и Грейси без тени сомнения повторила слова отца. Мало того, что Гарри вертит ею, так она еще и папочкины теории усвоила.

— А может, я ему нравлюсь, — с вызовом ответила Виктория. Теперь она уже не сомневалась в любимом, и это чувство ее опьяняло.

— Мама говорит, он красавчик.

— Совершенно верно. Наверное, папу и это удивило. Он ведь думает, что за мной может ухаживать только такой же неудачник, как я.

— Ты к нему несправедлива. Не такой уж наш отец злодей, — кинулась Грейс защищать отца. Вот уж чего Виктории совсем не хотелось, так это вступать с сестрой в спор по этому поводу. Да это и бесполезно. Отец оплачивает дочке грандиозную свадьбу, потакает любым прихотям, и в своем отношении к предстоящему торжеству Грейси во всем вторит папе и жениху. Отец ее всю жизнь обожал и всячески баловал. Если уж она Гарри готова во всем слушаться, то отца — тем более. В этом они с мамой теперь сравнялись, а Виктория осталась по эту, другую сторону баррикад. Она — борец и всегда стоит за правду, которую никто не желает слушать. Теперь ее единомышленник Колин, а не Грейси. Преданность сестры осталась в прошлом, и если свадьба с Гарри состоится, ее уже никогда не вернуть. Виктория горевала об утраченной близости с Грейси и была благодарна судьбе за то, что у нее появился Колин.

Спокойные выходные с Колином были ей наградой за все ее хлопоты с предстоящим девичником. До поездки в Вегас оставалась неделя. Как же не хочется ехать! Совсем не так она представляла себе подлинное веселье.

Перед отъездом Виктория навестила Эми Грин и малыша. Это было очаровательное крошечное создание, Эми не могла на него нарадоваться. Она пока кормила малыша грудью, но собиралась перейти на молочные смеси, когда вернется к учебе. Заниматься ей оставалось недолго, ведь до летних каникул всего несколько недель. Джастин тоже был дома и, пока Эми болтала с Викторией, как и подобает счастливому папаше, держал младенца на руках. Виктория принесла в подарок голубенькую кофточку и пинетки для малыша, и Эми тут же нарядила его, как живую куклу. Странно было видеть двух таких юных родителей — сами еще совсем дети, а уже завели ребенка. Правда, эти дети демонстрировали в отношении малыша недетскую ответственность, да и молодая бабушка все время была рядом, готовая помочь. Для Эми с Джастином это был идеальный вариант, а у ее мамы после развода появился новый смысл жизни.

Утром в пятницу Виктория улетела в Лас‑Вегас. Она пообещала звонить Колину, он видел, как ей не хочется ехать. Виктория не сомневалась, что подружки Грейс будут много пить, играть в рулетку, творить всякие безумства и ухлестывать за парнями, тем более что девушки были незамужем. Она чувствовала себя руководителем группы в какой‑нибудь школьной поездке. На ее попечении будет стайка девиц двадцати двух — двадцати трех лет, которые вознамерились как следует оторваться. В свои неполные тридцать Виктория ощущала себя старухой.

Единственным положительным моментом была предстоящая встреча с сестрой. При встрече Грейси кинулась Виктории на шею. Она придирчиво осмотрела исправленный нос сестры и одобрила рискованную затею.

Девицы начали пить еще до появления Виктории, а кое‑кто успел покрутиться возле игровых автоматов и даже выиграть. Все вместе они отправились ужинать, а потом шатались по казино. Это был новый для них, залитый огнями мир, где сновали возбужденные посетители, переходили из рук в руки огромные деньги и фланировали полуодетые девицы, разнося бесплатную выпивку. Некоторые услуги предназначались совсем для другого контингента, но девочкам пришлась по нраву атмосфера праздника, к тому же в здешних отелях располагались шикарные магазины, и повсюду было полно холостых, как они надеялись, мужчин.

Виктория считала, что не должна оставлять девчонок одних, хотя она очень устала и откровенно скучала в их компании. Все они были глупенькие, успели хорошенько набраться и напропалую липли ко всем встречным мужикам, правда, Грейси себя блюла. Гарри уже звонил ей, проверял. К себе в номер Виктория попала только в два часа ночи. Она единственная жила в номере одна и была рада этому. Грейси же поселилась со своей лучшей подружкой. Виктория не могла сразу позвонить Колину, в Нью‑Йорке стояла глубокая ночь, но она несколько раз на протяжении вечера отправляла ему эсэмэски, и он всякий раз отвечал какими‑то ободряющими фразами и пожеланиями хорошенько расслабиться. Выходные предстояли долгие, но Виктория считала, что честно выполняет свой долг, тем более что Грейси явно упивалась каждым мгновением. Она сейчас была больше похожа на ребенка в Диснейленде, чем на невесту.

Следующий день оказался заполнен до отказа: шопинг, потом ланч, казино, массаж, маникюр, педикюр, бассейн, ужин в знаменитом ресторане «Цирк», красочное представление «Цирка дю Солей» и завершающий бросок в казино до трех часов ночи. Здесь легко терялось представление о времени, нигде не было часов, и казалось, время остановилось — именно этого и добивались владельцы казино. Кое‑кто из девочек играл до утра и здóрово напился, но Грейси держалась достойно. Виктория же в три часа ушла спать.

На третий день вся группа встретилась за поздним завтраком, после чего Виктория распрощалась со всеми и улетела в Нью‑Йорк, Грейси с подружками улетала позже. На прощание она поцеловала сестру. Кто‑то из девушек жаловался на тяжкое похмелье, но в основном все остались очень довольны.

— Ты молодец, спасибо тебе! — поблагодарила Грейси. — Теперь, наверное, до самой свадьбы не увидимся, — вздохнула она. — Как я по тебе скучаю!

— Я приеду на несколько дней пораньше и помогу тебе, — успокоила ее Виктория. Они еще раз обнялись, и Виктория пошла на регистрацию, радуясь, что наконец‑то возвращается домой. Уик‑энд получился просто бесконечный. К счастью, обошлось без неприятных инцидентов, все прошло гладко, но и удовольствия она не получила. Виктория не считала посещение Лас‑Вегаса удачным времяпрепровождением. А Колин и вовсе откровенно радовался, что его участия не требуется. В ожидании своего рейса Виктория несколько раз говорила с ним по мобильнику. Договорились, что он будет ждать ее у себя, и он пообещал, что сегодня они лягут спать пораньше. Виктории и впрямь требовалось отоспаться. А в понедельник у нее большое мероприятие — традиционный школьный спектакль. В этом году они ставили мюзикл «Энни». Постановка замышлялась с размахом, Виктория обещала помогать за сценой с декорациями и костюмами — такая же миссия была когда‑то возложена на нее, когда она сама училась в школе. Все последние репетиции в эти выходные прошли в ее отсутствие. Но ее обязательно введут в курс дела перед началом спектакля. Насколько она могла судить, действо намечалось грандиозное. Утром в понедельник состоится финальный прогон. Сам же спектакль — для родителей и гостей — намечен на вечер. Одна ее ученица исполняет главную партию, с таким голосом девочке — прямая дорога на Бродвей. Колин обещал, что тоже постарается прийти.

Виктория была на седьмом небе от счастья, когда увидела Колина. Она испытала огромную радость, когда утонула в его объятиях. Все выходные она нервничала и чувствовала себя «при исполнении» и сейчас ощущала огромное облегчение. Три дня она следила, чтобы все прошло без сучка без задоринки, улаживала конфликты между подружками Грейси, а ведь эти девчонки были совсем не сахар. Избалованные девицы, привыкшие все делать по‑своему. Но несмотря ни на что, все они были довольны.

Они вместе приняли душ и сразу легли. Секс — и вскоре Виктория уже спала. Колин укутал ее одеялом. Как же он соскучился!

Наутро оба ушли рано. У Виктории еще были кое‑какие дела в кабинете, а потом она отправилась в зал помогать с декорациями. Там она пробыла до полудня, пока выставлялись и менялись декорации и ребята в который раз проигрывали все номера мюзикла. Виктория с несколькими учениками убирала кусок декораций, освобождая место для следующих, и, сделав неосторожный шаг назад, не удержала равновесия и на глазах у всех упала со сцены. Она приземлилась на спину и на мгновение потеряла сознание. Все так и ахнули. Но она быстро пришла в себя и заявила, что все в порядке. Однако ее вид говорил об обратном. Виктория была бледна как полотно, а когда попыталась встать, то не сумела. Одна нога была неестественно вывернута, и ее пронзила дикая боль. Виктория твердила, что ничего страшного не произошло, но Хелен побежала в кабинет директора, откуда вызвала «Скорую». Виктории было ужасно неловко, когда приехали парамедики и погрузили ее на носилки. Она порывалась идти сама, но ничего не вышло, а на голове у нее набухала большущая шишка. В машине медики сказали, что похоже на перелом ноги, но Виктория твердила, что этого не может быть, она не так уж сильно упала. Сопровождавшая ее Хелен возразила, что падение было нешуточным и головой она тоже ударилась сильно. Ей собирались сделать рентген и томографию головы.

— До чего же глупо вышло! — сказала Виктория, стараясь не терять присутствия духа, но ее подташнивало. Упало давление. Она позвонила Колину и сообщила о происшествии. Он немедленно кинулся в клинику, хотя Виктория и отговаривала.

— Знаю, знаю, ты считаешь, что для тебя много чести. Глупая! Я же тебя люблю! Я уже выезжаю. Найду тебя в приемном отделении. — От этих слов она расплакалась. Ей было страшно, какое счастье, что с ней рядом будет Колин. Сама бы она никогда не попросила его приехать.

В больнице он отыскал ее в приемном отделении травматологии. Виктории уже сделали рентген ноги и определили перелом, слава богу, без смещения, так что операция не понадобится, но в гипсе походить придется. Она вздохнула с облегчением. И еще у нее было небольшое сотрясение мозга и требовался покой.

— Неплохо с утра поработала, да? — сокрушался Колин. Он волновался за нее, хорошо еще, что так обошлось. А Виктория втайне радовалась, что не пострадал ее прекрасный носик. Ей наложили гипс и отпустили домой, где Колин устроил ее на диване, подложив подушки. Он принес ей грибного супа и сэндвич с тунцом. Виктория передвигалась на костылях, гипс обещали снять через четыре недели. То есть дней за десять до свадьбы Грейси.

Колину надо было возвращаться в свою контору, где должно было состояться совещание по поводу предстоящего судебного процесса, пропустить которое он никак не мог. Но он пообещал вернуться, как только получится. Виктория благодарно улыбнулась ему. Колин поцеловал ее и умчался. Потом Виктория позвонила на работу Харлану и рассказала о своей беде.

— Эх ты, нескладеха! — посочувствовал он, впрочем, «нескладеха» прозвучало очень нежно. Нога болела. Врачи сказали, что боль продержится еще несколько дней. Она позвонила и Грейси, сестра с женихом отреагировали быстро — ей принесли цветы от них, а Харлан приволок целую кипу свежих журналов. Час спустя пришел Колин и принес жареную курицу с овощами на всех. Он расцеловал Викторию.

— Прости, что так долго, никак было не вырваться. Пытаемся урегулировать дело в досудебном порядке. — Вокруг нее все суетились, и Виктория чувствовала себя королевой в окружении придворных. На ночь Колин остался у нее. Она очень страдала от боли, и Колин давал ей обезболивающее и ласково гладил по спине.

— Ты бесподобная сиделка, — благодарила она. — Прости, что так вышло. Такая глупость!

— Конечно! Я так и думал, ты это нарочно сделала. — Колин улыбнулся. Виктории было жаль пропускать спектакль, но из‑за боли она и думать о нем не могла. Какое разочарование! И еще ее бесили эти костыли. Хорошо еще, что гипс снимут до свадьбы — если все заживет как надо. Не хватало ей еще одной головной боли. Вечером позвонила мать и оставила сочувственное сообщение на автоответчике.

Когда Виктория на костылях приковыляла в школу, ребята наперебой кинулись ей помогать. К ней заглянули Хелен с Карлой, и даже директор зашел ее поприветствовать и выразить сочувствие. Все радовались, что она вернулась, и рассказывали, с каким успехом прошел мюзикл. К вечеру она, совершенно обессиленная, возвращалась домой на такси. Дома Виктория вдруг сообразила, что теперь долго не сможет ходить на тренажеры. Неужели она опять поправится? Когда вернулся с работы Харлан, она поделилась с ним своими страхами. Она поставила перед собой цель — к июню сбросить двадцать пять фунтов, наладить личную жизнь и найти любимого человека. Личная жизнь наладилась, у нее теперь есть Колин, и она еще никогда не была так счастлива. Она похудела на восемнадцать фунтов и выглядит прекрасно. Но ей хотелось до свадьбы Грейси избавиться еще от семи, а теперь, на костылях, без тренировок, ей вряд ли удастся осуществить свой план. Она только и может, что лежать на диване.

— Просто следи за тем, что ты ешь, — посоветовал ей Харлан. — Никакого мороженого, никакого печенья, пиццы, булочек, сливочных сыров. Тем более что ты сейчас не можешь двигаться.

— Буду следить, обещаю, — сказала она, хотя вечером, когда нога сильно разболелась, ей ужасно захотелось мороженого. Но она удержалась и не попросила, а сама к холодильнику даже не приближалась. Зато на ужин съела два больших куска пиццы, было очень вкусно! Она поклялась себе, что это в последний раз. Никакой утешительной еды в ближайшие месяцы! Иначе на свадьбе она будет выглядеть толстухой, и отец опять окажется прав.

Виктория открыла Колину свои опасения, и тот сказал, что все, что она наберет, пока будет на костылях, она с легкостью сбросит, когда опять начнет заниматься. А не сбросит — тоже не беда.

— Не забивай себе голову этой ерундой! Подумаешь, одежда на размер больше. Разве в этом дело?

— Для меня — да, — сокрушенно призналась Виктория. — Не хочу я в этом платье выглядеть бурой коровой!

— Насколько я понял, платье из‑за его фасона и цвета тебе все равно не понравится. Не представляю тебя в коричневом, — неуверенно проговорил Колин, не чувствуя себя экспертом в области моды.

— Скоро убедишься, — пообещала Виктория. Ей так хотелось быть стройной! Она уже купила себе бледно‑голубое шифоновое платье с серебристым болеро и такими же босоножками для послесвадебного обеда с родственниками и выглядела в этом наряде прекрасно, но платье для главного события по‑прежнему пугало ее.

— После свадьбы устроим торжественное сожжение ненавистного платья, — с улыбкой предложил Колин. — Не переживай, я тебя и в мешковине буду любить.

Виктория наклонилась к Колину и поцеловала его. Несколько дней, пока ей не стало лучше, они провели у нее, а потом перебрались к Колину. Так ему было удобнее, поскольку от дома до работы было рукой подать.

Миновало две недели после злополучной травмы. Как‑то воскресным днем Колин вдруг сказал:

— Как думаешь, не пора ли нам съехаться? Можно было бы за лето что‑то подыскать. — До сих пор они поочередно жили то у нее, то у него. Они встречались уже пять месяцев, их отношения казались такими прочными, что оба чувствовали готовность к следующему шагу. Пора было попробовать жить вместе, а там видно будет. — Как тебе такой план? — Когда ему предстоял судебный процесс и приходилось работать допоздна, Колин обычно ночевал у себя. В остальное время в будни он жил у Виктории, а на выходные они переселялись к нему.

— Я — за, — легко согласилась она и подняла свою загипсованную ногу. На ее гипсовой повязке красовались шесть автографов Колина, два Харлана, один, красным фломастером, Джона и еще куча детских подписей из школы. Хелен как‑то сказала, что у Виктории самый красочный гипс в Нью‑Йорке. Он и вправду был похож на произведение самодеятельного творчества, вроде граффити. — Мне этот план очень нравится, — повторила Виктория.

— Вот и мне тоже. А Джон с Харланом не расстроятся? — заволновался Колин.

— Не думаю. Они прекрасно ладят вдвоем, а на оплату квартиры у них и без моего участия денег хватит. Наоборот, они только рады будут. — Впрочем, никакой спешки не было. Колин хотел начать подыскивать жилье в конце июня — начале июля.

Спустя несколько дней, вернувшись к Виктории, они поставили в известность Харлана с Джоном. Харлан ничуть не удивился, он давно ждал чего‑то подобного. И даже обручения, добавил он, бросив красноречивый взгляд на Колина. Тот, в свою очередь, посмотрел на Викторию. Они еще не говорили о свадьбе, хотя Колин для себя уже все решил. Его сестра тоже советовала ему не тянуть и хотела летом непременно познакомиться с Викторией. Пока же Колин и Виктория наслаждались тем, что у них есть. Они заслужили свое счастье и дождались его. Сестра Колина тоже недавно начала встречаться с одним достойным человеком. Колин еще его не видел, но, судя по всему, сестра к этому знакомству отнеслась серьезно. Овдовевший врач с двумя детьми, пяти и семи лет, от которых сестра Колина была в восторге. Жизнь так или иначе всегда налаживается. Теория о том, что на каждый товар есть покупатель, как будто подтверждалась. Виктория теперь в нее верила. Они договорились начать поиски жилья сразу после свадьбы Грейси, Виктория к этому времени уже освободится от костылей и сможет свободно передвигаться. У Колина как раз намечался перерыв между слушаниями, а Виктория тоже будет на каникулах. Так и решили.

Гипс сняли через три дня после окончания учебного года. Нога еще была слабая и подкашивалась, но Виктории назначили физиотерапию и гимнастику, пообещав, что это ее быстро восстановит. Ей непременно надо было поправиться до свадьбы Грейси. Она уже могла наступать на ногу, но чувствовала себя пока неуверенно. И в тренажерный зал сразу не пойдешь, сперва надо пройти курс физиотерапии.

В тот день, когда ей сняли гипс, Виктория взвесилась, после чего села на край ванны и расплакалась. Она так старалась держать себя в рамках, но все же несколько раз позволила себе лишнего. Если вечером разыгрывалась боль в ноге, она искала утешения в спагетти, пицце, иногда в мороженом и крекерах, а пару раз Харлан приносил на ужин по вкуснейшему куску мяса с картофельным пюре. И вот теперь все это дало о себе знать. За то время, что она была обездвижена и не могла заниматься в спортзале, семь из восемнадцати потерянных фунтов вернулись. Выходит, вместо того чтобы к свадьбе похудеть на двадцать пять фунтов, она сбросила только одиннадцать. Конечно, если сесть на травяные чаи, можно успеть избавиться еще от трех или четырех. Но это не спасет ее от того, что она будет выглядеть безобразной толстухой в этом чертовом платье. Виктория сидела вся в слезах, когда в ванную заглянул Колин.

— Что случилось? — заволновался он. — Нога болит?

— Нет, задница! — огрызнулась она, злясь на саму себя. — Из‑за этой дурацкой ноги я набрала семь фунтов! — Неловко было признаваться, но, раз уж Колин застал ее в слезах, пришлось выкладывать все как есть.

— Сбросишь. Да и кому какое дело? — успокоил он. Тут ему в голову пришла идея. — Знаешь что? Я эти весы выкину. Не хочу, чтобы вся твоя жизнь была подчинена тому, сколько ты весишь. Ты потрясающе выглядишь. Я тебя люблю. Ну, сбросишь ты пять или десять фунтов — какая разница? Для меня — никакой.

— А для меня — очень большая! — всхлипнула она.

— Это другое дело, — возразил Колин. — Тогда делай это для себя, а не для меня или для кого‑то еще. Мне все равно, я люблю тебя такой, какая ты есть, и неважно, какой у тебя размер.

— За что мне такое счастье, а? Как это мне так повезло? Никогда бы не подумала, что в спортзале можно встретить мужчину своей жизни, — Виктория вытерла слезы.

— Мы друг друга выстрадали, слишком долго мы были одиноки. Мы заслужили наше счастье, правда, дорогая? — Колин наклонился и поцеловал ее.

— И любовь, — добавила Виктория. Колин обнял ее, и она приникла к его груди.

— А кстати, тебе когда лететь в Лос‑Анджелес?

— Через два дня, я говорила с врачом, он разрешил. До чего не хочется без тебя ехать! — вздохнула Виктория. — Но Грейси говорит, я ей нужна.

— Поосторожнее там с родителями! Они у тебя кусачие, — напутствовал ее Колин. Он прав. — Это все равно что плавать среди акул. А я прилечу в четверг, перед самой свадьбой. Хотел бы раньше, но не получится. Надо мне постараться закончить это последнее дело до отъезда.

— Ничего, я справлюсь, — успокоила его Виктория и вновь удостоилась поцелуя.

Субботу и воскресенье она провела в Нью‑Йорке с Колином, а в понедельник вылетела в Лос‑Анджелес. До приезда Колина оставалось целых три дня! Виктория заверила его, что три дня продержится, ведь терпит же она свою родню уже почти тридцать лет.

Грейси встречала ее в аэропорту и отвезла домой. Все подружки невесты были в полной боевой готовности. Платья после подгонки сидели на девушках идеально. С рестораном все договорено, цветами занимались флористы. Музыка для венчания и для банкета подобрана, оркестр заказан. Грейси с восторгом говорила о своем платье, которое в конечном итоге делала Вера Вонг. Грейси прошлась по всему списку — все было готово, но тут она вспомнила, что сестра еще не мерила своего платья.

— Сразу как приедем, наденешь, — сказала она обеспокоенно. — Как думаешь, подгонять не придется? — Она критически оглядела фигуру сестры.

— Я не намного худее, чем была, — вздохнула Виктория.

— Я боюсь, не поправилась ли ты, — усомнилась Грейси, но сестра покачала головой. Вот всегда они так — слова доброго не скажут. Послушать родственников, так она все прибавляет и прибавляет в весе. С момента снятия гипса Виктория сбросила фунт, но и только. Даже на безуглеводной диете без физкультуры сильно не похудеешь.

Дома они застали мать за сверкой подарков по списку. Вокруг лежали роскошные коробки со столовым серебром и хрусталем. Столовая была превращена в склад.

Отец был на работе, и до вечера Виктория его не видела. Придя домой, он обнял старшую дочь и сказал, что она хорошо выглядит. Виктория в ответ сказала, что он тоже выглядит неплохо, и ушла в другую комнату. Она не виделась с отцом с того дня, как состоялось знакомство родителей с Колином. Виктория помнила предостережение Колина насчет акул и старалась держаться в стороне.

Через три дня прилетел Колин. В этот день две семьи, которым предстояло породниться, устроили совместный ужин, и он прошел вполне мирно. А на следующий день состоялся большой предсвадебный обед в загородном клубе Уилксов. Это была своего рода репетиция главного торжества. Сам же свадебный банкет планировался в огромном саду спортивного клуба Доусонов, для чего там был сооружен гигантский «хрустальный» шатер, стоивший целое состояние. Свое участие подтвердили пятьсот сорок гостей.

Утром того дня, когда прилетал Колин, Виктория улучила минутку и, уединившись с Грейси, в последний раз спросила, уверена ли сестра в своем решении и в Гарри. Если да, то она на этом успокоится. Грейси с серьезным видом ответила «да».

— А ты счастлива? — По виду Грейси этого нельзя было сказать. Она была крайне напряжена, а когда рядом оказывался Гарри, из кожи вон лезла, чтобы ему угодить. Если она станет его женой, то так и будет всю жизнь ходить перед ним на задних лапках. И он убежден, что это заслужил. Ну что ж, это выбор сестры, Виктория могла только гадать, как сложится ее жизнь с таким мужем.

— Да, счастлива, — еще раз подтвердила Грейси. Виктория со вздохом кивнула.

— Хорошо, милая. Я с тобой. Я только желаю тебе счастья. Можешь Гарри от меня передать, что, если он посмеет тебя обидеть, я лично его взгрею как следует.

Грейс нервно рассмеялась. С Виктории станется.

— Этого не случится, — серьезно объявила она. — Я знаю. — Она говорила так, словно сама себя уговаривала.

— Будем надеяться, что ты не ошибаешься.

Больше Виктория об этом не заговаривала, а когда прилетел Колин, вздохнула с облегчением. Гарри изо всех сил старался ему понравиться, Колин из вежливости ему подыгрывал, но Виктория видела, что жених ему не симпатичен. Но так или иначе теперь они станут родственниками.

Репетиция свадьбы была обставлена с размахом, обслуживание обеспечивала лучшая в Лос‑Анджелесе фирма, и присутствовали все самые важные гости. Уилксы рассыпались в любезностях, прилагали все усилия, чтобы Доусоны чувствовали себя как дома, и делали комплименты Грейси. Конечно, молоденькая, говорили они, но для их сына лучшей жены не найти. А Джим Доусон без конца расточал дифирамбы будущему зятю. Произносились тосты, некоторые с глубоким смыслом, но по большей части невыносимо скучные. Виктория тоже собиралась сказать несколько слов, но не сейчас, а на свадьбе, на правах старшей сестры и почетной подружки.

В своем голубом шифоновом платье Виктория была восхитительна. Колин без конца говорил ей об этом. Когда банкет закончился и гости уже разбредались по саду, к Виктории и Колину подошел изрядно выпивший Джим Доусон. По его неестественно громкому голосу и делано добродушному смеху Виктория поняла, что сейчас посыпятся колкости в ее адрес. Она хотела предупредить Колина, но не успела, отец уже навис над ними.

— Ну что, молодой человек, — начал Джим с таким видом, будто перед ним сидел четырнадцатилетний парнишка, собравшийся в первый раз вести девочку в кино, — вы сделали правильный выбор. Виктория у нас умница, а Грейси — красавица. С умными женщинами всегда интереснее иметь дело, что скажете? — Это был первый выпад за сегодняшний вечер и первая попытка заговорить с Колином. А жертва, конечно же, она. Колин любезно улыбнулся папочке, обнял Викторию за плечи и притянул к себе. От него веяло силой и надежностью. Впервые в жизни Виктория ощутила себя защищенной и любимой.

— Боюсь, сэр, тут я с вами не соглашусь, — вежливо возразил Колин.

— В смысле умных женщин? — Отец был удивлен. Обычно никто его суждений не оспаривал, даже если они были не самые справедливые. На них зачастую никто и не реагировал.

— Нет, в смысле разделения женщин в вашей семье на умных и красивых. Я бы сказал, что Виктория подходит на обе роли, она и красива, и умна. Вы ее недооцениваете. Вы не согласны? — Джим что‑то промямлил, потом неуверенно кивнул. Виктория чуть не расхохоталась и с благодарностью сжала Колину руку. Но отец не собирался так просто отступать. Он не любил, когда с ним спорили, а тем более возражали.

Он глухо рассмеялся — еще один дурной, но такой знакомый признак.

— Поразительно, как иногда гены передаются через поколения. Виктория — точная копия моей бабушки, она не похожа ни на кого из нас. У нее и фигура, и светлая кожа, и нос — как у ее прабабки. — Отец знал, что Виктория всю жизнь ненавидит свой нос, так что расчет на ее смущение был точен. Это была его месть за поддержку, высказанную Колином. Тот с невинным выражением наклонился и внимательно посмотрел на нос Виктории, потом в недоумении повернулся к папаше.

— А мне кажется, нос у нее такой же, как у ее матери и младшей сестры, — не кривя душой, сказал Колин. Так оно и было (спасибо доктору Шварц), но Колину об этом было неизвестно. Виктория зарделась. Отец в раздражении тоже вгляделся и с удивлением вынужден был согласиться с Колином.

— Странно, раньше был в точности как у моей бабки, — буркнул он. — Но все равно она пошла в мою бабушку. Виктория у нас большая девочка. — Глаза его злорадно сверкнули: дочь это определение бесило с детских лет.

— Хотите сказать — рослая? — с улыбкой уточнил Колин.

— Ну, разумеется. — Отец впервые в жизни пошел на попятную и, прервав разговор, исчез в толпе гостей. Его колкости на этот раз не достигли цели. Ясно было, что Викторию его насмешки больше не задевают и что Колин ее очень любит. Джим Доусон навсегда лишился объекта для острот и нападок. Виктория вздохнула и проследила взглядом за отцом, который отыскал жену, чтобы объявить, что пора ехать.

— Спасибо тебе! — тихонько шепнула она Колину. Она бы охотно и сама парировала отцовские выпады, да пока не решалась. Может, когда‑нибудь она все же осмелится…

Колин обнял ее за плечи, и они пошли искать свою машину.

— Поверить не могу, что родной отец так относится к дочери, — возмущался Колин. — И нос еще какой‑то приплел… — Он в недоумении повернулся к Виктории, а та рассмеялась. Служитель парковки отправился на поиски машины с водителем, которую Колин специально арендовал на этот вечер.

— Должна тебе наконец признаться — я в рождественские каникулы сделала пластическую операцию. — Ей было неловко, что она так долго это скрывала. Но теперь у нее от Колина секретов не было, и не будет впредь. Сказав это, она испытала облегчение. — Я ненавидела свой нос, да еще отец надо мной вечно насмехался, вот я и решилась. Родителям я не говорила, одна Грейси знает. И представляешь, ни он, ни мама так ничего и не заметили!

Колин усмехнулся.

— Выходит, когда мы с тобой познакомились, ты была не после аварии, а после пластической операции? — спросил он. — А я‑то думал, ты разбилась.

— Нет. Мне просто сделали новый нос. — Виктория была горда своей решимостью и одновременно смущалась.

Колин внимательно вгляделся в творение пластического хирурга. Он тоже успел прилично выпить, иначе не затеял бы спор с ее отцом. Обычно он очень миролюбив, но папочкины выпады в адрес Виктории невероятно его разозлили. — Очень симпатичный носик! — подвел он черту. — Мне очень нравится.

— По‑моему, ты пьян, — рассмеялась Виктория. Она получила удовольствие, наблюдая, как Колин деликатно разделал отца.

— Вообще‑то да. Но в разумных пределах. — Он остановился и стал ее целовать, но тут подъехала их машина с шофером, и они отправились домой. Колин остановился у Доусонов, так что новой встречи с отцом было не избежать, но сейчас они умудрились незаметно проскользнуть в спальню Виктории. Колин уснул, едва коснувшись подушки, — у него был долгий и трудный день. Виктория присела рядом с ним, но потом встала и пошла искать Грейси.

Она приоткрыла дверь ее комнаты и увидела сестру. Та сидела на кровати с потерянным видом. Виктория вошла и села рядом, как часто делала еще в детстве.

— Все в порядке?

— Да. Волнуюсь только. — Грейси была сама не своя. — Такое чувство, что ухожу в чужую семью и теряю вас всех.

Виктория не сочла бы это большой потерей, но Грейси относилась к этому иначе. Она любит родителей, а они — ее.

— Меня ты точно не потеряешь, — успокоила сестру Виктория. — Ты никогда меня не потеряешь. — Грейси молча прижалась к сестре. Она готова была расплакаться, но сдержалась. Виктория невольно подумала, уж не усомнилась ли она в своем решении. Но даже если и так, вслух Виктория этого не сказала. — Все будет хорошо, — утешала она сестру. — Со свадьбой все будет в порядке. — Чего нельзя было с уверенностью сказать о самом браке.

— А мне понравился Колин, — переменила тему Грейс. — Он такой милый и, кажется, очень тебя любит. — Это было видно невооруженным глазом, ведь Колин так ее опекал и смотрел с таким обожанием, что на этот счет ни у кого не оставалось сомнений.

— Я его тоже очень люблю, — просияла Виктория.

— Как думаешь, вы поженитесь? — Грейси почти в этом не сомневалась. Виктория улыбнулась.

— Не знаю. Предложения он еще не делал, пока нам и так хорошо. Летом собираемся найти себе квартиру. — Они не торопились с важными решениями, а вот Грейси уже через несколько часов станет замужней женщиной.

— Прости меня за коричневое платье! — вдруг сказала Грейси с виноватым выражением. — Лучше бы я выбрала что‑то другое, чтобы тебе тоже было к лицу. Просто платье мне очень понравилось. Но надо было и о тебе подумать!

Виктория была тронута, что Грейс поняла свою ошибку и даже извинилась. Она ободряюще обняла сестру.

— Все в порядке. Вот буду замуж выходить, тогда и поквитаюсь. — Они рассмеялись, еще о чем‑то поговорили, потом Виктория поцеловала сестру и ушла к себе. Она тоже волновалась — у нее было предчувствие, что Грейс ждет нелегкая судьба. Конечно, она будет богата, но будет ли счастлива?.. Оставалось только надеяться на лучшее. Каждый сам в ответе за свою жизнь.

Виктория забралась в кровать, прижалась к Колину и быстро заснула. Впервые в жизни в родительском доме она чувствовала себя защищенной.

Глава 26

В день свадьбы с раннего утра в доме царила суматоха. На кухне был накрыт стол, чтобы желающие могли подкрепиться. Колин с Викторией ушли завтракать в сад, чтобы не мешаться под ногами. Невесте в ее комнате делали маникюр и педикюр. Приехала парикмахерша причесывать всех женщин в доме. Виктория хотела простенький французский пучок, поэтому ее пустили первой.

Свадьба была назначена на семь часов, но весь день в доме был проходной двор. С середины дня здесь толклись все до единой подружки невесты, и до сестры было никак не добраться, поэтому Виктория оставила их в покое и стала, как могла, помогать матери. Однако, к ее удивлению, выяснилось, что все под надежным контролем. Свадебное платье Грейси лежало на кровати в маминой спальне. Отца отправили одеваться в гостевую спальню, и у каждого как будто было чем заняться. Без конца звонил телефон и прибывала доставка, Колин вызвался открывать дверь и отвечать на звонки. Джим ненадолго исчез, но вскоре появился снова, однако за целый день не сказал ни слова ни Виктории, ни Колину. Накануне ему отплатили его же монетой, и Виктория торжествовала. Давно пора! С таким защитником, как Колин, ей теперь нечего опасаться, отец не осмелится на нее нападать.

К пяти часам парикмахерша закончила причесывать Грейси. Все подружки уже были причесаны. А в шесть дошла очередь до платьев. Виктория со вздохом втиснулась в свой наряд, при этом молния еле‑еле застегнулась. Виктория боялась вдохнуть, она даже в зеркало смотреть не стала. В этом жестком лифе она едва могла дышать, грудь была сжата и рвалась из декольте на волю. Платье было убийственно тесное. Виктория понимала, что со стороны выглядит ужасно, ну и пусть! Колин ее любит — это главное, а остальное неважно. Она надела привезенные из Нью‑Йорка коричневые атласные туфли в тон к платью. Туфли были на высоком каблуке, и Виктория вдруг ощутила себя не большой и толстой, а статной. Но красивой! За последний год она стала другой, будто обрела себя. Дело было не только в Колине, она сама всеми силами старалась сбросить груз прошлого и освободиться от застарелых обид. Колин случился в ее жизни потому, что она оказалась к этому готова. Она изменила отношение к жизни — и явился он. Неожиданно Виктория ощутила уверенность в себе, и это ощущение не могло разрушить даже это нелепое платье. Она красивая женщина. И светится изнутри. Виктория наложила тени, добавила немного румян, и коричневый тон платья неожиданным образом выгодно оттенил нежный цвет ее лица.

Она вошла к сестре. Мама как раз застегивала на Грейс кружевное свадебное одеяние. Сама Кристина была в бежевом шелковом платье с жакетом и выглядела очень элегантно и строго. С годами она не утратила своей красоты. Виктория иногда об этом забывала. А Грейси, с ее изящной фигуркой, облаченной в длинное белое платье, сделалась похожей на принцессу. На руке у нее ослепительно сверкало подаренное Гарри кольцо с большим бриллиантом, в ушах были бриллиантовые серьги. А на шее красовался подарок матери — нитка крупного жемчуга с бриллиантовой подвеской. Она казалась слишком юной для этих дорогих и роскошных украшений. Виктории вспомнились их детские игры в переодевания и наряды. И все же Грейс была божественна. Образцовая невеста! Вошел отец и прослезился, увидев дочь в свадебном наряде. Это же его маленькая девочка! Для него она и всегда останется ею. Грейс и для Виктории была маленькой сестренкой. Невеста обвела родных взглядом и уже готова была расплакаться, но Кристина строгим голосом напомнила дочери про макияж. У Грейси было такое чувство, словно она навсегда прощается с родным домом и выходит в открытое море. Это было пугающее чувство, тем более для столь юной девушки. Какой беззащитной и хрупкой казалась она в этом платье! А Кристина тем временем уже прилаживала дочери на голову кружевную фату.

Сестра и мать помогли невесте спуститься вниз, придерживая шлейф платья. Ее усадили в машину рядом с отцом, чтобы ехать в церковь, где ее уже ждал Гарри. Джим совсем расчувствовался, и Грейси нагнулась его поцеловать. Такого отца, как был у Грейс, Виктория никогда не знала, ей бы тоже хотелось, чтобы ее так любили. Зато теперь у нее есть Колин!

Виктория с матерью сели в другую машину и отправились следом. Колин отбыл чуть раньше и должен был ждать их там.

В церкви все было расписано по минутам. Гарри ждал невесту у алтаря. Подружки в элегантных коричневых платьях шествовали первыми, затем шла по проходу Виктория с букетиком цветов в руках. Она скользнула взглядом в сторону и увидела Колина, и тот улыбнулся ей, глаза его восторженно блестели. Следом отец неспешно и торжественно вел дочь к алтарю. Грейси держала отца под руку. Все приглашенные на церемонию в церковь проводили процессию восхищенными взглядами.

Молодые произнесли клятву верности, и Гарри надел Грейс на палец кольцо, усеянное мелкими бриллиантами. Священник объявил их мужем и женой. Они поцеловались, а Виктория прослезилась. Потом сияющие новобрачные двинулись к выходу. Свершилось!

Как и обещали отец с матерью (и как мечталось Грейси), банкет удался на славу. После начала торжества, когда были произнесены приветственные тосты и отсняты фотографии, невеста подошла поцеловать Викторию. Ей просто захотелось побыть хоть на минутку рядом со старшей сестрой.

— Хотела сказать: я тебя очень люблю! Спасибо за все, что ты для меня сделала. Ты всегда обо мне заботишься, даже когда я веду себя как последняя дура или эгоистка. Спасибо тебе… Я тебя люблю… Ты самая лучшая сестра на свете!

— Ты тоже! Я всегда буду на твоей стороне. Люблю тебя, маленькая. Надеюсь, ты будешь счастлива.

— Я тоже надеюсь, — шепнула Грейси, но не так уверенно, как Виктории бы хотелось. Но даже если из брака ничего не выйдет, они с этим справятся, они разберутся. Как можно сказать заранее, что случится в жизни.

На банкете Колин сидел рядом с Викторией за длинным столом, отведенным подружкам невесты и друзьям жениха. Виктория провозгласила тост, встреченный аплодисментами. Весь вечер они с Колином танцевали. Гарри с Грейси разрезали свадебный торт. Один раз Виктория даже станцевала с отцом. В смокинге и галстуке‑бабочке Джим смотрелся очень импозантно. И в кои‑то веки он обошелся без язвительных замечаний — они просто танцевали, он умело вел дочь в танце, а потом проводил назад, к Колину. Красивая вышла свадьба. Невеста была восхитительна. И к великой радости Виктории, Грейси и Гарри выглядели счастливыми, по крайней мере в этот вечер. Бог даст — будут счастливыми и дальше. Сейчас никто не взялся бы сказать, как долго продлится это счастье, но стоило сделать для этого все возможное.

Виктория танцевала с Колином, когда объявили, что сейчас невеста будет бросать букет, и попросили всех незамужних женщин собраться на танцполе. Грейс стояла на стуле и ждала, когда все приблизятся. Виктория тоже двинулась в ее сторону, но мимо с осуждающим видом прошла мама.

— Уступи им, милая, они намного тебя моложе. В один прекрасный день все они непременно выйдут замуж. А тебе это, похоже, не грозит. — Так Колин оказался сброшен со счетов, а Виктории мать дала понять, что она вообще не вправе ловить этот букет. Значит, ее мать считает, что она не заслуживает любви — они‑то сами ее не любили! Виктория непроизвольно отступила назад, Грейси махнула ей рукой, призывая принять участие в затее, но мамино слово возымело свое действие. Колин заметил, как после каких‑то слов Кристины Виктория переменилась в лице, но он находился далеко и самих слов не слышал. Но это было неважно, главное — он видел, что его любимую расстроили, что она внутренне сжалась и поникла, в то время как Грейси готовилась бросать букет. При этом она следила за старшей сестрой и, когда настал момент, прицелилась, как завзятый бейсболист, и запустила цветами точно в сестру. И все же мамина реплика настолько подействовала на Викторию, что та не могла двинуться с места, а Колин, как и Грейси, стоял и смотрел на нее, молясь, чтобы она протянула руку и поймала букет. Ей надо было сделать лишь одно движение, и букет был бы у нее, главное — чтобы она сама верила, что достойна его. Колин смотрел на поникшую Викторию и вдруг громко произнес слова, крутившиеся у него в голове: «Ты заслуживаешь любви!» Слышать его в общем шуме она не могла, но как будто услышала сердцем, лицо ее расплылось в улыбке, и в последнюю секунду Виктория успела поднять руку и поймать букет. Под общие аплодисменты она подняла цветы над головой. Колин ликовал особенно бурно. Виктория отыскала его взглядом, и Колин поднял вверх два расставленных пальца, обозначив их победу. Гарри снял молодую жену со стула, и они пошли наверх переодеваться. В тот же вечер на личном самолете Уилкса‑старшего они улетели в свадебное путешествие в Париж.

Через толпу Колин пробрался к Виктории, и она встретила его лучезарной улыбкой. Он так и не знал, какие слова сказала ей мать, но догадывался, что очень обидные, а детали ему были неинтересны. Единственное, чего ему по‑настоящему хотелось, это навсегда защитить Викторию от любых нападок. Виктория держала букет невесты в руках. Колин осторожно взял букет из ее рук, положил на стол и объявил:

— Нам это скоро понадобится. — Он подхватил Викторию и закружил в танце. Какая же она красавица! Она всегда ею была, просто раньше она этого не знала, а теперь знает. А Виктория смотрела в глаза Колина и видела, что она любима.

КОНЕЦ

Примечания

1

Grace — грация, изящество, благодать (англ.).

Content

Даниэла Стил
Большая девочка

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Примечания