Пардом Том

Во тьме веков

Том Пардом

Во тьме веков[1]

Первая публикация Тома Пардома состоялась в 1957 году в «Fantastic Universe», после чего работы писателя печатались в «Analog», «The Magazine of Fantasy & Science Fiction», «Star» и многих других журналах и антологиях. В последнее время рассказы Пардома часто появляются в «Asimov's Science Fiction». Он является автором одного из самых несправедливо забытых научно-фантастических романов 1960-х, яркого и все еще злободневного произведения «Сокращение армии» («Réduction in Arms»), повествующего о трудностях разоружения в условиях сумасшедшего наращивания ядерных арсеналов. Перу писателя также принадлежат романы «Я хочу звезды» («I Want Stars»), «Древесный владыка Иметена» («The Tree Lord of Imeten»), «Пятеро против Арлана» («The Five against Arlane») и «Бароны по манерам» («The Barons of Behavior»). Пардом живет в Филадельфии, ведет колонку о концертах классической музыки в местной газете, а также работает над несколькими новыми романами.

В представленном ниже рассказе автор приглашает нас в опасное плавание по открытому морю во времена борьбы Британского военно-морского флота с работорговцами. Эта захватывающая и нравственно неоднозначная история доказывает, что прошлое, как и настоящее, гораздо многообразнее и запутаннее, чем мы привыкли думать, и что некоторые люди руководствуются в любых своих поступках одним и тем же мотивом.

Возглас впередсмотрящего всполошил всех членов команды. За двухмачтовым бригом, на перехват которого они шли, следовали акулы — верный признак того, что на корабле находились рабы. Путь невольничьих судов через Атлантику был усеян мертвыми телами.

Когда с мачты донесся возглас гардемарина, Джон Харрингтон стоял перед кормовой рубкой. Рядом застыли три офицера, также не спускавшие глаз с парусов в трех милях слева по курсу — громады наполненной ветром ткани, вновь пробудившей надежду, что долгие недели утомительного, однообразного плавания подходят к концу.

Раскачивающаяся под их ногами шестидесятифутовая шхуна «Воробей» была одним из самых маленьких военных кораблей, находившихся на службе ее величества. На судне не было квартердека,[2] где капитан мог бы вышагивать в величественном уединении. Офицеры просто стояли возле рубки и вглядывались в морские воды прямо с палубы, где с двумя шлюпками соседствовал запасной рангоут и мелькали потные тела матросов, постоянно корректировавших положение больших треугольных парусов в соответствии с желанием капитана поймать последнее дуновение вялого бриза с африканского побережья. Над носом возвышалась одна-единственная шестифутовая пушка, установленная на поворотной платформе.

Младший лейтенант Бонфорс направил на корабль подзорную трубу. Это был широкоплечий, крепко сбитый молодой человек. С улыбкой гурмана, разглядывающего чрезвычайно аппетитные кушанья, Бонфорс вглядывался в увеличенное линзами изображение.

— Там ниггеры, джентльмены. И еще у судна низкая осадка. Полагаю, талантливый упаковщик мог впихнуть в такой трюм не меньше пяти сотен чернокожих — двадцать пять сотен полновесных фунтов, если они все еще живы и дышат.

Вот он, парадокс путешествий во времени. В одно и то же время в определенном месте вы и находитесь, и нет; законы физики это воспрещают, и вместе с тем в этом месте именно благодаря им вы и оказались. Вы словно кот, который ни жив и ни мертв, будто пребывающий сразу в двух местах фотон или неослабевающая волновая функция. Вы прошмыгнули в мир, где можете видеть, но сами невидимы; где и существуете и нет. Иногда случался мерцающий миг, когда вы на самом деле там — весьма странное мгновение, когда вас видят, а вы их — нет. Таков парадокс путешествий во времени — парадокс, основанный на противоречиях и непоследовательностях, лежащих в основе тайны, которую люди называют физической вселенной.

Для Эмори Фицгордона парадокс этот означал, что он втиснулся в невидимый прозрачный пространственно-временной пузырь. То есть аппарат, рассчитанный на два кресла, где он сидел плечом к плечу с костлявой гиперактивной молодой женщиной. Их пузырь завис в тридцати футах над теплой гладью воды, в двадцати милях от африканского побережья. Шел шестой год после того, как молодая принцесса Виктория стала королевой Англии, Уэльса, Шотландии, Ирландии и всех языческих земель за морем, подвластных ее короне. Гиперактивная молодая дама была напористым видеорежиссером и, соответственно, обладала всеми причудами, которые традиционно приписываются деятелям данного вида искусства.

— Завершена четырехминутная проверка, — сообщил Хал, искусственный разум, управляющий их пузырем. — Состояния по всем четырем координатам стабильны и находятся в норме. У вас разрешение на два часа и предварительное — на пять часов.

Руки Дживы Ломбардо уже суетились над экранами, расположенными перед ее креслом. Камеры, которыми был оснащен аппарат, начали запись, как только пузырь завершил перемещение в пространстве-времени. Джива перестраивала углы расположения камер и изменяла увеличения, запрограммированные Халом.

— Они ведь не станут без конца болтать о двадцати пяти сотнях фунтов, верно? — пробормотала Джива.

Джон Харрингтон взглянул на своих офицеров. Лицо его немного дернулось. Он старался сохранять капитанское достоинство, но, в конце концов, ему было лишь двадцать три.

— Так как будет распределена эта сумма, мистер Бонфорс?

— За рабов, — отвечал дородный младший лейтенант, — вам причитается двести шестьдесят фунтов, восемьдесят девять — трудяге-старпому, семьдесят два — нашим уважаемым коллегам, шестнадцать — юному впередсмотрящему джентльмену и по два с половиной фунта каждому члену экипажа. Ценность самого корабля может увеличить долю каждого на пятую часть в зависимости от того, как рассудят лорды из Адмиралтейства.

Штурман, мистер Уитджой, закатил глаза. Командир артиллерийской части, младший лейтенант Терри, покачал головой.

— Видимо, мистер Бонфорс, вам все-таки удалось осилить арифметику, — заметил Терри.

— Может, мистер Терри, я и не обладаю вашими познаниями относительно артиллерийских расчетов и прочих секретов, — сказал Бонфорс, — но зато я знаю, что количество потребляемого человеком ростбифа и кларета прямо пропорционально содержимому его кошелька.

Харрингтон поднял голову. Его взгляд скользил по снастям, словно проверяя каждый узел. Через два часа — возможно, через два с половиной — они сблизятся с работорговым судном. «Воробей» — корабль маленький, и вооружение у него не ахти какое, но он весьма быстроходен. В западноафриканскую эскадру, борющуюся с рабством, Адмиралтейство включило главным образом бриги, переваливающиеся по волнам подобно больным китам.

Так как же поступить, если начнется стрельба? Должен ли он радоваться неунывающему подтруниванию офицеров? Все они впервые столкнулись с вооруженным врагом. Мистер Уитджой был сорокалетним ветераном борьбы против корсиканского тирана, но его военный опыт ограничивался участием в блокаде Наполеоновской империи. Что же до остальных, включая капитана, их «действительная военная служба» сводилась к вполне мирным рейсам и пребыванию в иноземных портах.

— Пойдем на сближение с бразильским флагом, — заключил Харрингтон. — Наше преимущество в маневренности. Мы идем быстрее перегруженного работорговца, но не стоит забывать, что у него по четыре пушки с каждого борта. Мы должны находиться точно перед их носом, мистер Уитджой.

Еще во время разработки проекта Джива прицепилась к теме денежного вознаграждения. Она вовсе не знала о том, что британские моряки получали особые финансовые поощрения. К тому же она имела привычку кружить вокруг заинтересовавшей ее темы, словно привязанная к ней.

За проектом наблюдал Питер Легрунди — специалист в области культуры и социального строя Британской империи Викторианской эпохи. Питер сообщил, что корабли западноафриканского антирабовладельческого патруля получали по пять фунтов за каждого освобожденного раба. Это были весьма скромные деньги по сравнению с суммами, которые команда «Воробья» могла бы выручить за грузовые перевозки.

Все это Питер объяснил Дживе, причем несколько раз. И каждый раз ответом была все та же ее реакция.

— На том корабле пятьсот рабов, — начинала подсчитывать Джива. — Двадцать пять сотен фунтов в переводе на наши деньги будет два или три миллиона? Питер, зрители не совсем полные идиоты. Думаю, что большинство из них разгадают, что великая борьба против рабства была довольно прибыльным дельцем.

Джон Харрингтон читал о наполеоновских войнах с тех пор, как в девять лет дядя подарил ему на день рождения биографию лорда Нельсона. Ни одна из прочитанных им книг не уделяла столь пристального внимания морским сражениям. Он знал, что британцы в течение трех часов продвигались к франко-испанскому флоту, стоявшему у Трафальгара, но большинство авторов этой фазе уделяли лишь абзац-другой, торопясь перейти к бою, разразившемуся вслед за этим. Пока «Воробей» скользил по мягким африканским волнам, медленно нагоняя добычу, Бонфорс и Терри дважды удалялись в свои каюты. Вероятно, навещали ночные горшки, предположил Харрингтон. Мистер Уитджой, напротив, руководил управлением корабля с обычной бесстрастностью. Харрингтону показалось было, что Уитджой молится про себя, но штурман, вероятно, просто хмурился, глядя на те доски палубы, которые нуждались в замене.

Харрингтон душил порывы собственного бренного тела посетить гальюн. Когда Бонфорс во второй раз покинул палубу, двое моряков ухмыльнулись, что не ускользнуло от взгляда капитана.

Глумились два гардемарина: Монтгомери, который заметил акул, и Дейви Кларк, сменивший Монтгомери в «вороньем гнезде». Монтгомери мог уйти в кубрик, но предпочел остаться на палубе. Каждые несколько минут он останавливался у пушки и осматривал ее. Когда придет время открыть огонь, Монтгомери будет помогать мистеру Терри.

Едва приступив к собеседованию по трудоустройству, Джива принялась защищать свою неприкосновенность как творца и художника.

— Последнее слово должно оставаться за мной, — без обиняков заявила она комиссии. — На других условиях я работать не стану. Если к фильму прилагается мое имя, значит, он должен отображать мое мировосприятие.

Джива находилась в Москве и работала над некоей исторической драмой. Эмори смотрел на семь изображений собеседников, вещающих с воображаемой сцены в гостиной. Шестеро выбрали нейтральный фон. Джива же устроила все так, чтобы комиссии было видно у нее за плечами двух актеров, одетых в плоские странные шляпы XXI века.

— Я непременно должна это вам сказать, мистер Фицгордон, — заявила Джива. — Я ценю ваше великодушие. И постараюсь отплатить самым лучшим своим творением. Только, пожалуйста, не рассчитывайте как-то влиять на мою работу. Я не заинтересована в создании фильма, единственной целью которого является пиар богатых семейств.

Эмори выслушал тираду Дживы с тонкой вежливой улыбкой, какой мог бы наградить ребенка весьма терпимый родитель.

— Иной работы я от вас и не жду, — ответил Эмори. — Думаю, что в данном случае факты скажут сами за себя. Не стану отрицать, что я выбрал именно этот эпизод потому, что в нем принимает участие мой предок. Я бы даже не знал, что королевский военно-морской флот участвовал в борьбе с рабством, если бы это не было частью моей семейной хроники. Но также я чувствую, что данный эпизод является характерным примером храбрости и преданности целого экипажа, который заслужил, чтобы о нем помнили. Ведь команды кораблей западноафриканского антирабовладельческого патруля спасли от рабства около ста тысяч человек. Они заслужили памятник, созданный честным, первоклассным творцом.

Комиссия уже дала понять Эмори, что желательна именно кандидатура Дживы Ломбардо. Похоже, что у дамочки в Агентстве путешествий во времени были влиятельные покровители.

Сверх того, она обладала известностью, что немаловажно для привлечения аудитории. Эмори впечатлили оба фильма Дживы, которые, несомненно, выделяли ее из ряда прочих претендентов. Первый — часовое эссе о женщинах, которые произвели модификацию личности, усиливающую их сексуальность. Второй рассказ о круизе на полностью автоматизированном морском лайнере. Это, по существу, была профинансированная круизной компанией реклама, но она вместе с тем пришлась по душе и отъявленным эстетам.

На протяжении полутора веков семья Эмори имела дело с творческими личностями. Встреча его прадеда с архитектором, построившим их родовое гнездо, стала притчей во языцех всех популярных изданий по истории архитектуры. Она же превратилась в семейную легенду. «Все взаимодействия между художником и богачом зиждутся на одном-единственном основании, — говаривал прадед Эмори. — Тебе нужны творец. А творцу нужны твои деньги».

Харрингтон сцепил руки за спиной. Мистер Уитджой вел «Воробья» курсом, который через четыре-пять минут подведет их к носу работоргового судна.

Он глубоко вздохнул и расслабил шейные мышцы. Он — капитан военного корабля. Команда должна слышать его уверенный и невозмутимый голос.

— Давайте покажем им наше истинное лицо, мистер Уитджой. Вы же, мистер Терри, подадите голос тогда, когда мы начнем поднимать флаг.

Лейтенант Бонфорс возглавил команду, отправлявшуюся на борт брига. В ответ на выстрел лейтенанта Терри работорговое судно легло в дрейф. Лейтенант Бонфорс занял место на корме шлюпки, придав твердое выражение лицу и гордо приосанившись, что напомнило Эмори прапрадеда, которого он видел в далеком детстве. По мнению отца Эмори, Харрисон Фицгордон был образцом для подражания. Согласно семейному катехизису он был учтив со всеми, с кем сталкивался на жизненном пути, но никогда не забывал о своем положении в обществе. Он всегда вел себя так, словно знал: окружающие непременно отнесутся к нему с почтением. Точно так и лейтенант Бонфорс как само собой разумеющееся принял то, что грести будут другие, а он — сидеть на кормовой банке.

С тою же надменно-безразличной миной Бонфорс взошел на борт работоргового судна и скользнул взглядом по пушкам. Подле каждого орудия стояли два-три матроса. Почти у каждого за пояс были заткнуты кремневые пистолеты.

К лейтенанту заспешил высокий человек в свободном синем плаще. Он протянул руку, но Бонфорс заложил руки за спину.

— Я — младший лейтенант Барри Ричард Бонфорс с корабля «Воробей», принадлежащего военно-морским силам Великобритании. Я здесь для того, чтобы осмотреть ваше судно и сопровождающие груз документы в соответствии с действующим в настоящее время соглашением между правительством моей страны и правительством державы, чей флаг реет на вашей мачте.

— Меня зовут Уильям Захария, — представился человек в синем плаще. — Я капитан корабля. Окажите мне честь, пройдите в мою каюту, я с удовольствием покажу вам все необходимые документы.

— Для начала я бы предпочел осмотреть трюм.

— Боюсь, что это невозможно, лейтенант. Уверяю вас, в бумагах вы найдете всю необходимую информацию.

— Действующее между нашими странами соглашение требует осмотреть ваш корабль полностью, сэр. Если я откажусь от осмотра трюма, получится так, что я пренебрегаю своими обязанностями.

Капитан Захария жестом указал на орудия со словами:

— На каждом борту у меня по две двенадцатифутовые пушки и две восемнадцатифутовые, лейтенант. У вас же, насколько мне известно, одна шестифутовая. У меня в распоряжении пятьдесят человек. А у вас? Двадцать пять. И некоторые из них совсем дети. Уверен, посещение моей каюты и проверка документов предоставят вам необходимые сведения для доклада старшим чинам. Как вы увидите из бумаг, мы везем груз джута и бананов.

Произношение Захарии походило на разновидность английского, на которой говорила и команда «Воробья». Микрофон Дживы уловил возгласы членов экипажа работорговцев, когда Бонфорс приближался к их кораблю, и Эмори услышал несколько самых что ни на есть английских глаголов и существительных. По предположению Эмори, корабль шел под бразильским флагом только для того, чтобы обладать преимуществами, которых был бы лишен, если бы плыл под своим истинным флагом, ибо подданных Британской короны, замешанных в работорговле, могли вздернуть на виселице.

В юности Эмори поражали юридические сложности антирабовладельческой кампании. Офицеры западноафриканской эскадры действовали согласно столь сложным правовым ограничениям, что Адмиралтейство даже выпустило для них инструкцию, которую можно было носить с собой в кармане мундира. Королевский военно-морской флот имел право останавливать суда лишь определенных государств, а никак не других, совершать одни действия с кораблями одних стран и иные — с кораблями других.

В пять лет Эмори впервые услышал о подвигах Джона Харрингтона на африканском побережье. Взрослые члены семьи Фицгордон время от времени упоминали об этом герое. Когда старшим казалось, что дети слишком часто размышляют о таких деяниях предков, как их вклад в угольную или деревообрабатывающую промышленность, тогда им напоминали, что в их жилах течет кровь героя, который освобождал рабов. С юным энтузиазмом Эмори предался изучению вопроса. Он рыскал в базах данных в поисках информации о лейтенанте Джоне Харрингтоне и великой пятидесятилетней борьбе, в которой тот принимал участие. За пределами семьи Эмори едва ли кто слышал об антирабовладельческой кампании Королевского флота, но историки, занимавшиеся изучением данного вопроса, единодушно сошлись во мнении, что это была одна из величайших морских эпопей. Более полувека молодые офицеры на небольших кораблях сражались с работорговцами, по рекам поднимались вглубь материка и атаковали лагеря, где собирали рабов из разных мест. Тысячи британских моряков умерли от эпидемий, свирепствовавших на африканском континенте. Но благодаря им закрылись невольничьи рынки севернее экватора. Британские моряки спасли из трюмов работорговцев до ста тысяч мужчин, женщин и детей.

Кампанию продвигал лорд Палмерстон, пытавшийся заключить общее международное соглашение, запрещавшее работорговлю. Достичь этого ему не удалось, и британские дипломаты были вынуждены заключать особые договоры с каждой страной в отдельности. Предполагалось, что офицеры должны знать суть этих договоров. И помнить, что их могут преследовать по закону, если они учинят досмотр или задержат не тот корабль.

В данном случае ситуация была относительно простой. Корабль шел под бразильским флагом, и «Воробей» имел право проверить документы и досмотреть его трюмы. Если бы в результате осмотра выяснилось, что корабль занимается работорговлей, «Воробей» должен был захватить невольничье судно и препроводить его в порт Фритаун в Сьерра-Леоне.

— Вы только посмотрите, как он держится! — воскликнул Эмори.

Бонфорс повернулся к капитану Захарии спиной. И пошел по направлению к трапу с тем же неторопливым спокойствием, с которым появился на борту.

Интересно, горела ли спина Бонфорса? Считал ли он шаги, приближавшие его к минимальной безопасности, которой он достигнет в шлюпке? Миг был поистине волнующим для Эмори — он собственными глазами видел рождение ценностей, которые с детства формировали его характер.

— Ваше временное разрешение составляет шесть часов, — подал голос Хал. — Все координаты стабильны и находятся в норме.

Харрингтон заметил, как в такелаже работоргового судна мелькают руки, незначительно изменяющие положение парусов, и понял, что нос перемещается вправо, чтобы четыре пушки правого борта обратились к «Воробью».

Мистер Уитджой тоже заметил маневр. И уже выкрикивал приказы. Действия судна противника подсказывали: «Воробью» нужно держаться строго против его носа. В дальнейших инструкциях мистер Уитджой не нуждался.

В голове Харрингтона мелькали противоречивые мысли. Бонфорс уже сел в шлюпку и плыл к «Воробью». Корабль противника не мог бы сейчас попасть в лодку из бортовых орудий, но на носу была небольшая пушка — четырехфутовая, которая могла бы потопить шлюпку одним-единственным удачным выстрелом. К тому же невольничьему кораблю благоприятствовал ветер. Оба судна лежали в дрейфе, ветер дул сзади корабля работорговцев, наполняя паруса под углом в двадцать градусов…

По узкой палубе Харрингтон поспешил к носу. Терри и Монтгомери с надеждой смотрели на капитана. Фальконет «Воробья» был заряжен. В бадье тлел фитиль.

— Давайте подождем, пока наш добрый друг мистер Бонфорс взойдет на борт, — сказал Харрингтон.

— А вы не боитесь, что они стрельнут по лодке из носовой пушки? — спросил Монтгомери. И добавил: — Сэр.

Терри собрался было отчитать юношу, но Харрингтон остановил его движением руки. Монтгомери следовало держать мысли при себе, но упрекать и поучать его сейчас было некстати.

— Ясно, что мистер Бонфорс не завершил досмотра, — сказал Харрингтон. — Но все же мы не можем быть уверены в том, что они отказались пустить его в трюм, до тех пор, пока не услышим доклада. Мы же не хотим подавать адвокатам ненужных поводов для жалоб?!

Он обвел взглядом стоявших у орудия моряков.

— Кроме того, все говорят о том, что работорговцы — скверные стрелки. Ведь они выходят в море, чтобы заработать. — Капитан остановился, чтобы слова его возымели должный эффект, и закончил: — Мы же выходим в море, чтобы воевать.

Монтгомери выпрямился. Харрингтону показалось, что в глазах одного из моряков-артиллеристов мелькнула вспышка. Он развернулся и пошел на корму, сцепив руки за спиной, как мог бы идти по палубе капитан Феррис. Хорошему командиру надлежит быть актером. А хорошие актеры никогда не портят выход лишними репликами.

Эмори начал кампанию по изгнанию Дживы спустя неделю после проведения первого совещания. Под конец четвертого Джива все еще ворчала на тему гонорара, и, когда она наконец-то отключилась, Эмори остался на связи с Питером Легрунди. Джива все еще была в России. Эмори находился в своей нью-йоркской резиденции, где выборочно посещал премьеры нового театрального сезона. Питер же обосновался в Лондоне и по первоисточникам знакомился с архивами Королевского флота.

— Вы уверены, что ничего нельзя сделать с ее заступниками из отдела путешествий во времени? — спросил Эмори. — Мне кажется, должна существовать небольшая, но все же возможность убедить их в том, что предубеждения Дживы абсолютно несовместимы с наукой.

— Она колкая и вспыльчивая, Эмори. Считает, что должна самоутвердиться. Она молода, к тому же — художник.

— Питер, но у нас одна-единственная возможность съемки, больше такой не будет ни у кого никогда.

Согласно правилам, установленным занимавшимися хронопутешествиями чиновниками, место встречи «Воробья» с судном работорговцев было окружено запретной зоной в сотни квадратных миль и двадцать часов времени. Никто не знал, что может произойти, если пузырь попадет в занятый другим пузырем пространственно-временной объем. Поэтому бюрократы решили, что следует избегать даже малейшего риска. Сотрудники и финансисты, составлявшие вступительную часть к уставу агентства, провозгласили, что хрононавты «рассеют тьму веков путем упорядоченных наблюдений на местах», а кадровики и политики, управляющие агентством, постановили, что каждое место подлежит посещению лишь единожды. Ни один пузырь никогда не появится там, где уже побывал другой.

— Джива именно то, что им надо, — сказал Питер. — Я подсчитал голоса. Есть лишь одна возможность не пустить ее в пузырь: отозвать ваш грант и закрыть проект.

— И позволить, чтобы СМИ трубили про богатого бездельника, попытавшегося подкупить комиссию, состоящую из авторитетнейших ученых?!

Эмори считал, что Питер чересчур осторожничает. Если бы он предпринял решительное усилие, то мог бы изменить мнение комиссии. Джива щеголяла своими предубеждениями, словно модными украшениями. Но Питер знал, что наживет себе серьезных врагов среди проигравших.

Питер был ученым, жившим от гранта к гранту. Пока ему не удалось найти постоянную работу. Он балансировал между двумя силами, способными оказать решающее влияние на его будущее: богачом, который мог бы стать неиссякаемым источником грантов, и целой комиссией, способной помочь ему найти постоянную работу.

Конечно же, Эмори мог предложить Питеру нечто, что могло бы перевесить его уважение к сторонникам Дживы. Но это тоже было рискованно. Никогда не знаешь, когда ученый решит, что пора отстаивать научную честность. В конце концов Эмори забронировал себе место в пузыре, совершающем путешествие во времени. Плата за кресло в пузыре увеличит размер его гранта на тридцать процентов. Джива будет управлять камерами пузыря, но не помешает ему отснять свое любительское видео на собственном оборудовании. Тогда он будет располагать свидетельством, которое можно будет использовать в том случае, если эта дамочка исказит истину.

Харрингтон мог бы перегнуться через борт корабля и потребовать отчет, когда Бонфорс был еще еп route,[3] но совершенно ясно, что капитан Феррис так бы не сделал. И Нельсон тоже так бы не поступил. Поэтому Харрингтон встал у рубки, где и оставался до тех пор, пока Бонфорс не перелез через борт «Воробья», отсалютовал в сторону кормы и маршем прошел но палубе.

— Он угрожает нам, — доложил Бонфорс.

— Он отказался показать вам трюм?

— Он сказал, что все необходимое я могу прочесть в его бухгалтерских книгах. Сказал, что у него восемь пушек и пятьдесят человек, а у нас лишь одно орудие и двадцать пять человек.

Харрингтон нахмурился. Расценит ли суд такие слова как угрозу? Сможет ли адвокат заявить, что Бонфорс преднамеренно извратил слова капитана брига?

— Это очевидный отказ, — продолжал Бонфорс. — Он дал мне понять, что не позволит проверить трюм.

Харрингтон повернулся к орудию. Он набрал полные легкие воздуха и испытал удовлетворение, когда услышал, как громогласно разнеслись его слова по всему кораблю: — Стреляйте по вашему усмотрению, мистер Терри!

Монтгомери расплылся в улыбке. Терри что-то сказал артиллеристам, и главный из них вытащил из бадьи фитиль.

Терри сложил руки на груди и оценил положение двух кораблей. Цепным выстрелом назывались два ядра, соединенные между собой длинной цепью. Такие ядра, вращаясь, влетали в снасти противника и крушили каждый трос и кусок дерева, попадавшиеся им на пути.

Терри махнул рукой. Конец фитиля поднесли к запалу.

Первый раз в жизни капитан Харрингтон стоял на палубе корабля, стреляющего в людей. К этому мгновению он готовился с тех пор, когда двенадцатилетним мальчишкой был зачислен в военно-морскую школу в Портсмуте, но все же грохот орудия застал его врасплох.

Монтгомери стоял на цыпочках, вглядываясь в корабль противника. Терри уже выкрикивал приказы. Из ведра с водой доставали банник. На всем корабле лишь шесть человек в полной мере могли оценить значимость момента, и одним из них был командир.

Задрожала фок-мачта невольничьего судна. Марсель был разодран в клочья. Бонфорс достал из чехла подзорную трубу и навел ее на корабль противника.

— Вижу обрывки, свисающие с фор-марса, — констатировал он.

Харрингтон осматривал в подзорную трубу палубу противника. Четверо моряков собрались вокруг орудия. Если оно сейчас выстрелит, ядро угодит «Воробью» в корму — чуть дальше того места, где стоит капитан.

Вероятно, следует начать с уничтожения парусов невольничьего корабля. Тогда можно будет не опасаться, что добыча ускользнет, и стрелять, находясь в недоступном для бортовых орудий противника положении. Должен ли он изменить этот план из-за того, что глядит прямо в жерло вражеской пушки? Может, разумней стрелять в орудие? Даже если это цель небольшая, в которую попасть сложно? Заманчивая мысль. Возможно, корабль противника даже загорится.

Это была мысль, подсказанная страхом.

— Отличное начало, мистер Терри. Так держать!

Полыхнула огнем пушка врага. Краткий миг — времени хватает лишь на то, чтобы осознать, как оцепенело все тело, — и затем, почти одновременно, мозг капитана фиксирует грохот выстрела и тяжелый удар ядра, попавшего в «Воробья».

Ядро попало примерно туда, куда он и предполагал. Если бы его выпустили на несколько градусов выше, оно бы упало бы в трех шагах от него.

Орудие «Воробья» выстрелило во второй раз тотчас после попадания вражеского ядра. Орудийный ствол прочистили банпиком, и третье ядро «Воробья» полетело через волны, тогда как команда невольничьего судна все еще закладывала второй заряд.

— На корабле работорговцев команда — настоящие лентяи, — сказала Джива.

Эмори наблюдал за артиллеристами обоих кораблей и высматривал признаки повреждений. После третьего выстрела «Воробья» взволнованный гардемарин радостно подпрыгнул. Верхняя треть фок-мачты повисла, зацепившись за снасти.

В представленном Адмиралтейству рапорте Харрингтон сообщал, что работорговый корабль спустил на воду шлюпку, чтобы с ее помощью развернуть корабль бортом к «Воробью». Харрингтон не уточнял, когда именно появилась шлюпка. Как предполагал Эмори, это произошло через некоторое время после начала боя.

— Похоже, что они собираются спустить шлюпку с того борта, — заметил Эмори. — Что, у нас проблемы?

— С помощью программы вращения можно исправить большинство недочетов. Как вариант можно будет показать диктора, который разъяснит тактику, — найдем какого-нибудь помешанного на старинном оружии профессора. Даже вы, Эмори, сможете это сделать. Не исключено, что вы знаете об антирабовладельческом патруле больше, чем Питер и вся комиссия, вместе взятые. Вот это будет действительно здорово: потомок героя рассказывает о своем предке, которого в детстве боготворил. И после того, как увидел его в действии.

Харрингтон опять углубился в размышления. Шлюпка вытягивала нос брига против ветра. Теперь мистер Уитджой не сможет равняться на нос, который отворачивается. Следует ли ему совершить маневр, сделать круг и зайти врагу с кормы? Или лучше остаться на месте, продолжать стрелять и нанести парусам противника еще больший урон?

Удар по мачте вражеского корабля ослабил скорость хода и маневренность судна, но дела не решил. А Харрингтон жаждал, чтобы работорговцы оказались в безвыходном положении — всецело в его власти.

Носовая пушка невольничьего судна потихоньку отворачивалась от «Воробья». На протяжении некоего промежутка времени — кто знает, сколько он продлится? — «Воробей» сможет стрелять в противника, а тот — нет.

— Придерживайтесь данного положения, мистер Уитджой. Стреляйте столь же метко, мистер Терри.

В руках у Харрингтона хронометр. Фальконет громыхнул вновь, и капитан отметил, что команда мистера Терри стреляет с промежутком в одну минуту двадцать секунд.

Сцепив руки за спиной, Харрингтон наблюдал, как медленно меняет положение корабль противника. Тут уж как повезет. Ядра бортовых орудий могут уйти выше, ниже или пролететь над палубой «Воробья» на уровне живота молодого капитана. Может, упадут туда, где стоит он, или в нескольких футах влево или вправо. Дело случая.

Тут уж ничего не поделаешь.

Бонфорс обернулся. Взглянул на капитана и продолжил наблюдения над кораблем противника.

Команда мистера Терри выстрелила трижды до того, как настала очередь врага. Второй выстрел «Воробья» освободил сломанную мачту от опутывающих ее тросов, и она обрушилась на палубу. Третий заряд попал в грот-мачту с такой силой, что если бы пленники видели это — непременно бы возрадовались, если бы поняли, что это значит. Мачта накренилась вправо. Вся громада снастей, дерева и свернутых парусов готова была обрушиться.

Харрингтон почувствовал, что его захватила волна не поддающихся контролю эмоций, и вскричал:

— Мистер Уитджой, поворачивайте против ветра!

Руки рванули снасти. Большой треугольный парус-грот раскрылся поперек палубы «Воробья». Штурвал задал угол перекладки руля, и корабль Харрингтона начал поворачивать носом под ветер.

Несколько моряков вражеского корабля помчались к упавшему парусу. Если «Воробью» повезет, то под обломками мачты окажутся погребены один-два врага.

Если чему и учит флот, так это терпению. Приходится стоять на вахте вне зависимости от того, хочется или нет. Нужно сутками терпеть шторм, не имея понятия, когда он прекратится. Вот вы стоите, не смея покинуть пост, а жерла вражеских пушек медленно обращаются так, чтобы пальнуть как раз туда, где вы находитесь…

Первая вспышка застала Харрингтона врасплох. Если бы он командовал тем, другим, кораблем, то выждал бы еще по крайней мере минуту перед тем, как стрелять. Мимо кормы «Воробья», завывая, пролетело ядро. Через несколько секунд полыхнуло другое орудие.

На сей раз невидимое нечто пролетело над головой, футах в пятидесяти. Мистер Терри еще раз пальнул из фальконета, и Монтгомери троекратным «ура» приветствовал их выстрел.

Невольничье судно изрыгнуло третье ядро, и от страшного удара содрогнулся весь корпус «Воробья». Харрингтон взглядом обвел палубу, пытаясь оценить нанесенный кораблю ущерб, и увидел, как Монтгомери закрыл лицо обеими руками.

Наводчик схватил Монтгомери за плечи. Терри шагнул к юноше и взял его за запястья. Вокруг собралась вся артиллерийская обслуга.

— Мистер Бонфорс, пожалуйста, узнайте, в чем дело. Посмотрите, можно ли опять вернуть орудие в строй.

Бонфорс бросил на капитана один из самых недружелюбных взглядов, какие тому доводилось замечать. Это продолжалось лишь мгновение, но Харрингтон знал наверняка, что подумал помощник. Не желая выполнять неприятную обязанность, капитан перекинул ее подчиненному. Оба они знали, что приказание было правомочно — именно так следовало поступать капитану, — но это не меняло факта, что бессердечный сухарь спокойно поручает тебе то, чего обоим хотелось бы избежать любой ценой.

У борта стоял матрос. Он показал на планшир, и Харрингтон понял, что произошло. При скользящем ударе пушечного ядра от планшира со скоростью мушкетных пуль отлетели щепки, одна из них угодила Монтгомери в лицо.

— Похоже, что теперь мы знаем, кто такой Монтгомери, — заключил Эмори.

Джива просматривала только что сделанную запись.

— У меня записано. Камера все время была сосредоточена на нем. Когда они сгрудились вокруг юноши, я его потеряла из виду. Но засняла мгновение, когда обломок планшира угодил в него.

Лейтенант Бонфорс добрался до орудия и комбинацией бодрых реплик и весомых тычков начал разгонять собравшуюся вокруг Монтгомери толпу.

— Давайте же не забывать о нашем деле, джентльмены. Хоксбилл, проводите мистера Монтгомери в капитанскую каюту. Мистер Терри, надеюсь, нам хватит времени еще раз выстрелить до того, как мы отойдем от противника.

Во время планирования предстоящей миссии все сошлись в одном: обе камеры Дживы должны непрерывно отслеживать обоих гардемаринов. Было известно, что ранен будет один из них, но который именно — неведомо. В рапорте Харрингтон называл этого гардемарина мистером Монтгомери, но как он выглядел и когда это случится, было неизвестно. В отчете капитана говорилось: «Мистер Монтгомери и мистер Кларк держались храбро и профессионально. С сожалением сообщаю, что мистер Монтгомери потерял левый глаз. Он переносит несчастье с похвальным оптимизмом».

Прежде чем развернуться и по длинной, неспешной кривой подойти к корме невольничьего судна, «Воробей» отошел на добрых полмили. Люди в шлюпке пытались повторить их маневр, но в мобильности мистер Уитджой значительно превосходил противника. Состязание мощности парусов и весел завершилось, когда «Воробей» вошел в предел досягаемости орудия. Харрингтон приказал стрелять но шлюпке, и второй выстрел взметнул фонтан брызг рядом с носом лодки, отчего все гребцы тут же поспешили к трапу, свисавшему с борта их корабля.

Бонфорс хихикнул, глядя, с какой скоростью они карабкаются на палубу:

— Кажется, выдержка у них никуда не годится: им не очень-то по душе представлять собой мишени, верно?

Харрингтон оценивал положение двух кораблей относительно друг друга. Около пяти минут нос «Воробья» будет находиться точно напротив кормы вражеского корабля, а значит, они смогут метать ядро за ядром по всей длине работоргового судна.

— Стреляйте по палубе, как считаете целесообразным, мистер Терри. Дадим по ним три выстрела. И остановимся, если они прекратят сопротивление.

— Они открывают люк, — заметил Эмори.

Капитан Захария вместе с четырьмя своими людьми обступили крышку люка в центре корабля. Они пригибались к палубе, опасаясь ядра, которое в любое мгновение могло пролететь над их кораблем, сметая все на своем пути.

Четверо моряков спустились в трюм. Капитан Захария отшатнулся назад, опустился на одно колено и двумя руками стиснул пистолет.

Завидев первые черные фигуры, выползающие на солнечный свет, Харрингтон тут же махнул рукой и приказал:

— Не стрелять, мистер Терри.

Чернокожих было отлично видно. Их сковывали цепи, но все же капитан и экипаж держали африканцев под прицелом.

Выбравшись из трюма, два раба упали на палубу. Товарищи подхватили их и оттащили от люка.

— Похоже, что треть из них — женщины, — отметил Бонфорс.

Харрингтон посмотрел в подзорную трубу, проверяя оценку лейтенанта. Одна женщина прижимала к себе ребенка. Он опустил трубу и сложил ее.

— Организуйте абордажную команду, мистер Бонфорс. Ее поведу я. Вы примете на себя командование судном.

— Боже мой! — воскликнул Эмори. — Да он ни секунды не теряет!

Они знали, что собирался предпринять Харрингтон. В рапорте об этом говорилось. Но никакие письменные свидетельства не смогли подготовить Эмори к быстроте принимаемых молодым капитаном решений.

«Я убедился, что более мы не сможем карать команду врага ядрами, — писал Харрингтон, — и поэтому решил взять корабль штурмом с помощью одной из шлюпок. Присутствие на борту несчастных невинных означало то, что враг может починить мачты прямо у нас на глазах и, возможно, ускользнуть под покровом темноты. Также я опасался, что они предпримут постыдный шаг, прежде имевший место в подобных ситуациях, и избежать судебного преследования, утопив груз в море».

Тут же вызвался Терри. Хотел пойти и Дейви Кларк, но Харрингтон счел, что они не вправе рисковать еще одним гардемарином.

— Думаю, Дейви, что двум молодым джентльменам лучше помочь нам удержать на плаву «Воробья».

Было очевидно, что команда нуждается в воодушевлении. Четверо сделали шаг вперед. Вид остальных убедил Харрингтона в том, что Бонфорсу нужно помочь.

— Каждому охотнику — двойная доля, — выкрикнул Харрингтон. — Из капитанской части.

Вылетевшее из кормового орудия ядро просвистело футах в сорока от левого борта «Воробья». Не успело оно упасть в волны, как Бонфорс махнул в его сторону рукой и провозгласил:

— Ребята, это будут самые легко нажитые деньги в вашей жизни. Вы же видите, какие из них стрелки!

В конце концов вызвалось пятнадцать человек. Это означало, что на борту «Воробья» останется десятеро; если случится худшее, они сумеют привести судно обратно в порт.

Джива улыбнулась:

— Он удвоил им жалованье, верно? А в рапорте об этом не упоминалось.

Харрингтон занял место на носу шлюпки. Терри — на корме, где обычно сидел старший по званию офицер.

Пока они приближались к врагу, это значило немного. Противник будет стрелять по ним с палубы, и мишени они представляли собой равноценные. Но когда они пойдут на абордаж, Харрингтону надлежит быть впереди. Если его убьют, все предприятие может претерпеть неудачу; но еще вернее оно провалится, если его люди решат, что капитан укрывается за их спинами.

Они сели в шлюпку с правого борта «Воробья», и корпус их корабля защищал их от вражеских орудий. Терри дал приказ двигаться вперед, и первые несколько секунд они гребли вдоль корпуса. Потом вышли из-за него.

И вот между Харрингтоном и кормовой пушкой неприятеля не оказалось ничего, кроме сотни ярдов воды и солнечного света.

Терри должен был подвести шлюпку к кормовой части правого борта вражеского судна. Договорились, что он будет на руле по двум причинам. Терри поведет лодку за пределами обстрела орудий правого борта и постарается свести к минимуму время нахождения в секторе обстрела кормовой пушки. С румпелем лучше всего мог управиться именно он. Никто из членов экипажа «Воробья» лучше его не знал сильных сторон и недостатков морской артиллерии.

Скользнув за корпус «Воробья», они побороли сопротивление воды. Терри выкрикнул твердое: «Навались! Раз! Два!» — и лодка рванулась к цели. Терри задал гребцам темп на два счета.

С каждым гребком они уходили все дальше и дальше из пределов досягаемости грозного кормового орудия. Но вместе с тем каждый всплеск весел приближал их к вооруженным противникам, столпившимся вдоль леєрного ограждения.

Харрингтон крепко сжимал оружие: в правой руке пистолет, в левой — абордажную саблю. Указательный палец он держал подальше от курка, чтобы случайно не выстрелить и не всадить в самого себя пулю, как глупец. Еще два пистолета торчали у него из-за пояса, справа и слева. У каждого из сидящих за ним моряков было по два пистолета и мушкеты, а у ног лежали абордажные сабли.

Вспыхнуло жерло кормовой пушки. Харрингтону показалось, что ему не удастся воспротивиться порыву скорчиться, уменьшиться в размерах, став не больше своей шляпы. Но он сосредоточился на борту вражеского судна и обнаружил, что может заставить себя сидеть прямо. Тут до него долетел грохот орудия. Отдаленный, словно доносящийся с лун Юпитера.

— Раз… два… раз… два…

Есть ли на свете что-либо прекраснее грохота пушки, только что выстрелившей в вас ядром? По воде разносится гул, а вы все еще живы. И уверены, что четыре фунта железа пролетели мимо, не переломав ваших костей, не повредив лодки и не искалечив товарищей.

— Вот последний залп, который дала эта штуковина, — пробормотал кто-то в шлюпке.

— Хотелось бы верить, — ответил ему другой голос. — Если, конечно, эти негроистребители не научились кой-чему у мистера Терри за последние полчаса.

Вторым высказался Бобби Докинс — бывалый моряк, разменявший четвертый десяток, известный обезьяньей ловкостью и саркастическими комментариями, которыми сопровождал все происходящее. Докинс вызвался первым после того, как Харрингтон удвоил приз.

Вдоль лееров работоргового судна выстроились вооруженные люди. Эмори пробежал глазами вдоль ограждения, отмечая особо свирепые или грозные лица. Когда он начал снимать сам, то желал получить оружие в состязании с Дживой, но теперь думал иначе. Ему очень хотелось обладать своей, личной записью происходящего — наподобие любительского видео, которое снимает турист. Конечно, выполнена она будет не столь профессионально, как у Дживы, но будет именно его личным взглядом на мужество предка.

Когда шлюпка оказалась на расстоянии пятидесяти ярдов, защелкали мушкеты работорговцев. Харрингтон надеялся, что они попусту растратят несколько пуль, но при виде первых вспышек его вновь передернуло от желания спрятаться. Всем остальным было чем заняться. Матросы гребли. Терри управлял рулем. А капитану оставалось быть мишенью.

Следовало бы сказать что-то ободряющее своим людям, но в голову Харрингтону не приходило ни единой фразы. Разум был словно чистый лист. Боялся ли он? Может, именно о таком состоянии говорят «впал в оцепенение»?

Работорговцы подтолкнули к лееру двух африканок. Матросы отступили в сторону, а их место заняли чернокожие.

— Свиньи, — прокомментировал Докинс. — Чертовы свиньи. Малодушные трусы. Ублюдки.

Черные лица уставились на приближающуюся лодку. По их ошеломленному виду Харрингтон понял, что рабы не имеют ни малейшего понятия о том, что используются в качестве прикрытия. Закованных в цепи их гнали по бездорожью, может, не одну сотню миль. Их сунули в трюм, словно бочонки с ромом. Их окружали люди, говорящие на другом языке. Вероятно, к настоящему моменту они были словно в тумане.

— Цельтесь хорошенько. Пусть эти звери прочувствуют каждую вашу пулю! — в бешенстве взревел он.

Он был готов рычать от ярости. Если бы не годы муштры, он бы вскочил на ноги в шлюпке. Харрингтон знал, что дает своим бойцам бестолковый приказ, ибо невозможно стрелять с подобной меткостью. Но не важно. Работорговцы пробудили в нем бурю эмоций, столь же неконтролируемых, как ураган.

К лееру подогнали еще несколько рабов. Щелкали выстрелы мушкетов. Работорговцы пристраивали ружья на плечах своих жертв, используя тех как щиты.

— Входим в зону обстрела, — крикнул Терри.

Харрингтон указал на корму:

— Правьте вон туда. Первый отряд — убирайте весла. Мушкеты — на плечо. Ждите моей команды.

Еще до посадки в шлюпку они разработали план действий. В последний рывок до вражеского корабля грести будет половина матросов. Остальные возьмут мушкеты и приготовятся к бою.

Более Джива не комментировала происходящее. На лице у нее пролегли напряженные сосредоточенные линии, как у музыкантов или атлетов, работающих на пределе возможностей. Она наблюдала драму, разворачивающуюся снаружи пузыря, и в то же время следила за изображениями на шести экранах, быстрыми решительными движениями ловких рук производя корректировку углов и объектов съемки.

Эмори отметил, что ее отношение к происходящему заметно изменилось, и обратил внимание на собственное любительское видео. Что ему за дело до ее чувств? Те, кто будет смотреть конечный продукт, увидят на экранах храбрецов, отважно идущих навстречу опасности. Будет ли кому-нибудь интересно, почему они это делали?

Мушкетные пули рассекали воздух вокруг шлюпки, звонко ударялись о борта. Четверо работорговцев бросились туда, где Харрингтон решил высадиться. Остальные стояли посередине и стреляли из-за живых щитов.

— Прижаться к борту! — скомандовал Харрингтон. — Бросайте крюки.

Четверо моряков, которым была адресована команда, кинули вверх, к планширу, крюки. Сидящий рядом с Харрингтоном матрос дернул трос и удостоверился, что тот держится крепко, а капитан дал первый выстрел по кораблю, затем передал пистолет одному из гребцов. Он схватился за трос и полез вверх, навстречу ружью, выдающемуся за пределы корпуса слева. На запястье висела абордажная сабля.

Он знал, что когда станет перебираться через леер, то более всего будет уязвим. Руки окажутся заняты. В него полетят пули, на него набросятся с кулаками. Как только он добрался до леера, сразу вцепился в пего обеими руками и подтянулся прежде, чем успел заколебаться.

На крыше кормовой рубки притаились четверо матросов. Раздался выстрел. Резким рывком Харрингтон рванул из-за пояса слева пистолет и выстрелил в ответ. И, замахнувшись саблей, бросился к рубке.

Вокруг капитана собралось уже человек шесть его людей, которые стреляли из мушкетов в работорговцев, порой попадая в щиты из плоти и крови.

— Сабли к бою! Пусть ублюдки истекут кровью!

С высоко занесенной над головой саблей он бросился вперед. И услышал, как сам закричал, словно дикарь.

Глаза африканцев расширились. Стремясь увернуться от устремившихся на них безумцев, негры давили на прячущихся за ними моряков. Работорговцы упустили из виду важный факт — они укрываются за живой стеной.

Прямо перед Харрингтоном оказалась женщина-африканка. Цепи мешали ей повернуться к нему спиной, но все-таки она сумела развернуться вполоборота. Маячивший за ней работорговец был настолько высок, что негритянка не доставала ему и до плеча.

Звук выстрела прогремел грохотом орудия. Харрингтон в два громадных прыжка покрыл разделявшее их расстояние — столь длинных прыжков ему прежде делать не доводилось — и обрушил на врага удар сабли, занесенной двумя руками.

Распоров ткань, сталь вонзилась под ключицу. Рот работорговца разинулся, и он упал назад. Харрингтон плечом оттолкнул рабыню в сторону и переступил через цепь, связывающую ее с пленником справа.

Эмори нервно потирал подбородок, словно фанат, переживающий за исход спортивного состязания. Джива подогнала пузырь поближе и остановила в двадцати пяти метрах от судна работорговцев.

Шестеро людей с «Воробья» присоединились к атаке капитана, пока остальные еще поднимались из шлюпки. Они, пригнувшись, бежали чуть позади Харрингтона. Один моряк выставил руку перед лицом, словно надеясь, что ладонью сможет остановить пулю. Эмори пересмотрел немало сцен сражений, но ни одному актеру не удавалось передать напряженной сосредоточенности лиц этих людей.

Работорговец попятился от разящих кулаков высоченного рябого раба и выстрелил в приближающихся моряков. На какое-то мгновение Эмори показалось, что пуля в цель не попала. Он взглянул в задние ряды нападающих с «Воробья». Моряк, только что перевалившийся через борт, повис на леере.

Джива вывела изображение уже на восемь мониторов. Руки ее порхали над экранами так, словно она дирижировала происходящим боем.

Под натиском Харрингтона работорговцы отступили. Большинство из них полезли на снасти или ныряли под шлюпки на палубе. Люди с «Воробья» стреляли в них с небрежной быстротой, предложенной капитаном. Им бы никогда не удалось с такой легкостью оказаться на борту вражеского судна и стрелять подобно красным мундирам,[4] успевавшим за минуту выстрелить трижды, если бы противники не были шайкой, привыкшей к борьбе с безоружными туземцами.

Между тем капитан Захария стоял на носовой рубке и поверх голов своих моряков внимательно смотрел на Харрингтона.

Настал момент, когда Харрингтону показалось, что все вокруг застыло на месте. Он отшвырнул саблю. Рука рванулась за пистолетом, заткнутым за пояс.

На рубке, не сводя глаз с Харрингтона, Захария засыпал порох на полку своего пистолета. Вот он поднял оружие и сжал двумя руками, приготовившись стрелять.

— Ты только посмотри! — вскричал Эмори. — Джива, ты это снимаешь? Они стоят друг против друга, словно дуэлянты!

Эмори подумал, что, если бы сейчас снималось кино, режиссер бы заснял единоборство Харрингтона и Захарии по крайней мере с трех ракурсов: один дальний общий план, чтобы показать их лицом друг к другу, а также крупным планом обоих. Но как быть, если снимаешь настоящий бой, когда невозможно делать дубли и устанавливать камеры в нескольких местах? Эмори обернулся посмотреть на экраны Дживы.

Ее руки мелькали. Перестрелку она снимала общим планом с верхнего ракурса и выводила картинку на втором экране в верхнем ряду.

Руки Захарии повисли плетьми. Осела крохотная фигура на экране. Находящийся на настоящем корабле человек схватился обеими руками за живот.

«Капитан работоргового судна был смертельно ранен, — писал Харрингтон. — Выход капитана из mêlée[5] вскоре разрешил исход боя в нашу пользу». В рапорте ни слова не было сказано о том, что выстрел самого Харрингтона стал решающим.

— И это все? — вскрикнул Эмори. — Только общий план?

Дважды он окинул взглядом экраны, пытаясь увидеть крупный план. Но оказалось, что половина экранов сфокусирована на рабах.

Джива ткнула пальцем в экран номер три. Эмори взглянул на происходящее и увидел африканку, которую оттолкнул Харрингтон: она напряглась, словно ее скрутил приступ лихорадки. Последовал крупный план, камера мельком зафиксировала стеклянный взгляд, и голова женщины свалилась на грудь.

Джива отодвинула камеру, так что теперь на экране стало видно тело, растянувшееся на палубе. Вся одежда женщины состояла из кусочка синей ткани, обернутой вокруг бедер. Была отчетливо видна огромная рана прямо над левой грудью.

— Отлично, сэр! Вы попали ему в живот!

Бобби Докинс подскочил к Харрингтону и встал справа. Правой рукой он потрясал саблей, а левой — размахивал пистолетом.

К Докинсу присоединились остальные. Никто не вставал между Харрингтоном и его врагом, но все желали показать, что готовы идти вперед за своим капитаном.

— Только что вы упустили самое волнующее событие боя — нам никогда не узнать о деталях из рукописи!

— Во время монтажа я сделаю крупный план, — пробормотала Джива. — Я профи, Эмори. Позвольте мне спокойно выполнять работу.

— Но зачем вам понадобилось столько камер фокусировать на рабах? Разве нельзя было бы их тоже увеличить при монтаже?

Четверо моряков стояли подле Харрингтона. Еще трое — на пару шагов позади. Трое держали мушкеты на изготовку.

— Не стрелять! — рявкнул Харрингтон. — Держите противника на прицеле, но не стреляйте.

В своем голосе он ощутил нервозность. Так дело не пойдет. Нужен голос, который перекрывает вой ветра, сказал себе капитан. Представь себе, что надо сказать так, чтобы услышал Дейви Кларк в «вороньем гнезде».

И капитан, вскинув саблю над головой, прогремел:

— Ваш капитан ранен! Сдавайтесь! Бросайте оружие! Бросайте оружие, или я прикажу моим людям стрелять в вас!

— Вот так вы, Джива, отрабатываете грант — создаете очередную слезливую эпопею о несчастных страждущих жертвах!

Джон Харрингтон знал, что об этом моменте он будет говорить всю оставшуюся жизнь. И был рад, что голос его прозвучал так, как подобает голосу настоящего капитана. Это был голос человека, который полностью контролирует ситуацию и уверен, что каждый, внимающий ему, подчинится. Теперь предстояло узнать, подчинятся ли ему на самом деле.

Зажав руками рану на животе, капитан Захария тяжело сполз по переборке рубки на палубу. Рядом с раненым капитаном стояли двое его матросов. Заслышав голос Харрингтона, они повернулись. Их взгляды остановились на мушкетах, нацеленных им в грудь.

Захария поднял голову. Он что-то пробормотал, но Харрингтон не расслышал. Один из работорговцев тут же упал на колено. И положил пистолет на палубу.

— Капитан приказывает сдаться! — крикнул матрос. — Он говорит, пора с этим покончить.

Харрингтон опустил саблю и двинулся вперед.

— Благодарю вас, капитан Захария. Вы избавили нас от напрасного кровопролития.

— Этот мой проект, Эмори! Я контролирую съемку и конечный продукт! Подумайте, как вы будете выглядеть, если мне придется отказаться от проекта из-за того, что вы пытались меня запугать?

— Не пытаюсь я вас запугивать. В данной ситуации властью наделены вы. И не надо наговаривать. Я сам заснял поединок двух капитанов. Каждый, кто увидит обе записи, поймет, что вы пренебрегли главным событием боя, сосредоточившись на второстепенном.

— А вам не кажется, что ниггеры тоже достойны чуточки внимания, а? Думаете, им очень нравится находиться между двух огней? Каково им меж двух стай жадных берсерков?

Докинс собирал оружие врага. Пятеро других моряков с «Воробья» держали работорговцев на прицеле. Харрингтон распорядился, чтобы его люди стояли в шести шагах от потенциальных мишеней: достаточно близко, чтобы не промазать, и достаточно далеко, чтобы пресечь в пленниках желание броситься на противника.

В инструкции было сказано, что пленных следует перевезти на борт «Воробья». Сколько же пленников можно посадить в шлюпку и сколько человек отрядить на их охрану? Конечно, можно надеть на них кандалы. Но это, вероятно, будет перебор.

Харрингтон обратился к Терри:

— Мистер Терри, не спускайте с них глаз. Думаю, настало время спуститься в трюм.

Вокруг пространственно-временного пузыря внезапно сделалось черным-черно — более вязкой и беспросветной тьмы Эмори не видывал никогда в жизни. Было известно, что такое может случиться — их даже к этому готовили во время тренировок перед перемещением в пространстве-времени, — но действительность оказалась воистину леденящей душу. Снаружи пузыря ровным счетом не было ничего. Ничегошеньки.

Но вот мир вернулся на прежнее место. Разинув от изумления рот, на них глазел раб-африканец. Трясущейся правой рукой он указал на пузырь, и пожилой его товарищ взглянул в их направлении.

Харрингтон знал, что в трюме будет вонять. Каждому, кто служил в западноафриканской эскадре, это было известно. Он почувствовал скверный запах еще тогда, когда их шлюпка подо. шла к борту работоргового судна, но тогда ему было не до этого. Теперь же его желудок был готов вывернуться наизнанку, стоило капитану ступить на трап, ведущий в трюм.

Теоретически там должна была поддерживаться чистота, чтобы «товар» не испортился. На практике же ничто не могло заглушить зловоние сотен тел, словно тюки с хлопком, втиснутых на стеллажи.

Гвалт был не лучше запаха. Создавалось впечатление, что каждый запертый в трюме невольник или кричал, или, по крайней мере, что-то бормотал. Их взяли в плен или приобрели у местных вождей как узников межплеменных войн и до продажи работорговцам содержали в больших лагерях. Если полсотни из них говорили на одном языке — это было уже чудо.

У основания трапа капитан Харрингтон помедлил, глядя на лоскуток голубого неба, видневшегося в люк. Но он командовал британским военным кораблем. Манкировать обязанностями он права не имел.

Харрингтон снял лампу, висевшую рядом с лестницей, и вгляделся в назойливо шумящую темноту, из которой на него таращились блестящие белки глаз. Глядя на пленников, он понял, что капитан Захария применил стандартный принцип перевозки рабов. Каждый невольник размещался между ног лежавшего позади него раба.

Как он и предполагал, невольники располагались на трех полках. Большую часть путешествия они проводили, уставившись в потолок, нависавший над самой головой. Проход в середине трюма был едва ли шире плеч капитана.

— У нас неполадки. Мы столкнулись с нестабильностью пространства-времени, — прозвучал голос Хала. — Настоятельно рекомендую аварийное прекращение работы.

— Мы должны остаться, — сказал Эмори. — Мы еще не дождались освобождения рабов.

Правила были известны. Если нестабильность повторяется — Хал автоматически прекращает миссию. При первой нестабильной ситуации продолжать наблюдения можно, если риск того стоит.

Неизвестно, действительно ли уж так необходимы были эти правила. Их придумали чиновники, электронный представитель которых следил за их соблюдением. Временной туризм — явление парадоксальное, можно сказать, невозможное. К нему подходили со всей осторожностью, словно к бомбе с неизвестным взрывным механизмом.

Взгляд Дживы был прикован к экранам. Если она согласится с Эмори — они останутся. Если же их голоса разделятся, Хал поступит согласно «настоятельной рекомендации» начальства.

Похоже было, что нестабильность заметил только один невольник, показавший на них. Остальные, судя по всему, не увидели привидения, трепещущего возле корабля.

— Думаю, следует остаться, — сказала Джива. — Пока что.

— Каждые полчаса решение будет пересматриваться. Прекращение миссии может начаться в любое время.

Харрингтон заставил себя пройти до конца трюма. Через каждые три шага он вглядывался в полки по обе стороны прохода.

На палубе он испытал было сочувствие к Захарии, понимая опасность ранения в живот. Теперь же он желал Захарии целый месяц промучиться перед смертью. И чтобы до самого последнего вздоха он непременно оставался в сознании.

Назад к трапу он шел, глядя прямо вперед. Сегодня в шлюпке он вышел из себя, когда увидел, как головорезы Захарии используют пленников в качестве живых щитов. Дважды за день такого случиться не должно. От его хладнокровия зависит судьба «Воробья» и команды.

Харрингтон занял место на палубе, Терри взглянул на него. Пленники из команды работорговцев выглядели довольно жизнерадостно. Им было известно, что суд во Фритауне освободит их самое большее через месяц.

— Там по крайней мере четыреста человек, — сказал Харрингтон. — Минимум две тысячи фунтов. Плюс стоимость корабля.

Глядя, как первая шлюпка с пленными, тяжело осев в воде, медленно идет к «Воробью», Эмори занялся подсчетами. Учитывая скорость движения лодки, им придется ждать дальнейшего развития событий часа два.

Половину экранов Джива отвела команде, на другой половине красовались африканцы, но Эмори знал, что будет дураком, если снова начнет спорить с ней. Команда бесстрастно держала пленников под прицелом. Африканцы беседовали между собой. Двое из них, которые были связаны цепями с упавшей женщиной, опустились подле нее на колени.

Эмори считал, что кульминационным моментом всей истории станет выход рабов на солнечный свет. Он с таким энтузиазмом говорил об этом во время планирования миссии, что Питер Легрунди стал подтрунивать над ним, сказав, что Эмори рассказывает так, словно уже видел это.

«Как только позволили обстоятельства, я приказал вывести освобожденных рабов на палубу, — писал Харрингтон. — Они не могли в полной мере уразуметь изменений в своем положении, а я не мог объяснить им, ибо переводчика у нас не было. Но при виде стольких спасенных от ужасной судьбы душ в каждом сердце, способном сострадать, рождалось чувство глубочайшего удовлетворения».

— Как вы думаете, капитан, не оставить ли нам себе этого парня? Такие мышцы очень бы пригодились.

Харрингтон обернулся на голос. Докинс стоял перед негром с исключительно развитой мускулатурой.

— На твоем месте я бы не стал слишком близко к нему подходить, — сказал Харрингтон. — Пока что мы не дали ему повода считать нас друзьями.

В притворном испуге Докинс вскинул руки и отскочил на два шага. Харрингтон позволил себе улыбнуться.

— Если бы мы отвезли тебя в Бразилию, то получили бы куда больше пяти фунтов, — сообщил африканцу Докинс — Такой ниггер, как ты, принесет три сотни чистыми, если до конца своей черной жизни будет таким вот грозным взглядом смотреть на белых.

Джива усмехнулась. Она никак не прокомментировала то, что британские солдаты употребляли слово «ниггер», но Эмори был уверен: она примечает каждую мелочь. Впрочем, Питер Легрунди говорил, что британцы всегда придумывали унизительные прозвища всем иностранцам, попадавшимся им на пути.

— Французов они называли лягушатниками, — сказал тогда Питер. — Очевидно, потому, что им приписывали особую любовь к поеданию лягушек.

Харрингтон наблюдал за тем, как шлюпка отчаливает от борта работоргового судна с предпоследней партией пленников, количество которых сократилось уже до семи человек. Трое из них присели возле своего капитана, поили его водой и подбадривали.

— Мистер Терри, пожалуйста, возьмите с собой людей и выведите на палубу человек пятьдесят несчастных. Лучше женщин и детей. Справиться с таким количеством беспокойных самцов мы не в состоянии.

— Похоже, что ваш предок не уверен, что ему удастся совладать с этими животными, — съехидничала Джива. — Интересно, а как они называли африканских женщин? Самками?

— Если вы проделаете небольшое исследование перед тем, как займетесь монтажом, то наверняка выясните, что молодых британцев тоже называли самцами. Это было лишь определение молодого человека с неуемной энергией и юношеским мироощущением. Они бы даже вас, Джива, назвали самцом, если бы вы не родились женщиной.

Харрингтону не доводилось бывать с чернокожей. Его сексуальный опыт ограничивался встречами с определенного типа женщинами итальянских и южноамериканских портов, которые были не прочь задрать юбку перед моряком. Бонфорс утверждал, что чернокожие женщины более горячие, чем белые, но Бонфорс — болтун. Впрочем, большинство моряков считали, что любые иностранки более страстны, чем англичанки.

Члены команды Терри вывели на палубу женщин. У нескольких на руках были дети. На большинстве были только набедренные повязки, выставлявшие на обозрение ноги, руки и другие части тела, которые цивилизованные женщины прикрывают.

Еще будучи мальчиком, Харрингтон прочел речь Уильяма Питта, в которой тот ратовал за отмену работорговли. Когда дядя сообщил ему, что Адмиралтейство согласно доверить ему командование кораблем, он перечел эту речь. Питт утверждал, что жители древней Британии некогда были столь же дики и нецивилизованны, как население современной Африки; это было «во времена, когда на нашем острове даже приносились человеческие жертвы».

В те дни, говорил Питт, какой-нибудь римский сенатор мог, указав на британских варваров, заключить: «Вот народ, который никогда не сможет стать культурным. Это народ, которому не предначертано обрести свободу. Он не обладает разумом, необходимым для обретения навыков, нужных для развития искусства и ремесел. Сама десница природы указала ему место ниже уровня цивилизованного человека, дабы обеспечить рабами остальной мир».

Возможно, стоявшие перед Харрингтоном люди и были дикарями. Но, как говорил Питт, они обладали потенциалом, чтобы подняться до уровня жителей Британии. Они имели право быть свободными.

Появившаяся из люка женщина споткнулась и растянулась на палубе. Один из матросов склонился над упавшей африканкой. Его ладонь обхватила левую грудь женщины.

— Вот какая симпатичная молодка! — оценил ее моряк. Стоящий рядом матрос расплылся в ухмылке.

Офицер, которому надлежало руководить операцией, — командир артиллерийской части мистер Терри — стоял всего в шаге позади. Джон Харрингтон, наблюдавший за тем, как на солнечный свет выбираются рабы, отвернулся и стал смотреть на семерых плененных работорговцев у носовой рубки.

Следующим из люка появился худой мальчуган семи-восьми лет. За ним следом выбралась молодая женщина, вероятно, мать мальчика, которой перепал увесистый шлепок ниже пояса.

— Вероятно, африканцы — не единственные беспокойные молодые самцы на борту, — заметила Джива.

— Прошло уже полчаса с того момента, когда вы объявили о решении продолжать работу, — уведомил Хал. — Мистер Фицгордон, вы желаете остаться или хотите отправиться обратно?

— Остаюсь.

— Мисс Ломбардс, а вы?

— Конечно остаюсь. Мы тут проникаем в самую суть привлекательности африканских круизов.

Харрингтон обвел взглядом работорговый бриг. На нем в качестве команды следует оставить наиболее морально устойчивых моряков. Но сможет ли хоть кто-нибудь устоять перед искушением после месяцев, проведенных в открытом море?

Конечно же, он может объявить жесткие правила поведения. И приказать Терри претворить их в жизнь. Но в самом ли деле ему захочется наказывать кого-то плетью за то, что тот уступит самой естественной потребности? Ведь все они отличные ребята и только что бросились навстречу пулям и ядрам, чтобы спасти пятьсот человеческих душ от самого худшего из зол.

А что, если кто-то из женщин добровольно пожелает объятий моряков? Что, если некоторые будут не прочь предложить себя за деньги?

Можно сказать Терри, чтобы тот постарался свести плотские отношения к минимуму. Но не будет ли это равнозначно разрешению команде не отказывать себе ни в чем? Он же капитан. И все его приказы будут выполнены.

— Мистер Терри, будьте добры, подойдите ко мне.

Хотя беседа велась совсем тихо, микрофоны все равно улавливали ее содержание.

— Вас я ставлю во главе команды брига, мистер Терри. Вашему здравому смыслу и добропорядочности вверяю груз.

— Я понимаю, — отвечал Терри.

— Они хоть и дикари, но мы за них отвечаем.

Эмори кивнул. Во время беседы Харрингтон внимательно смотрел на матросов возле люка. Хмурый взгляд капитана как бы подчеркивал каждое сказанное им слово.

— Можно считать, что ситуация под контролем, — удовлетворенно хмыкнул Эмори.

Джива отвернулась от экранов:

— Неужели вы в самом деле думаете, что эта тирада возымеет действие, а, Эмори?

— А что, у вас есть повод полагать противоположное?

— Мы стали свидетелями обычной бюрократической неопределенности! Произнесены как раз те самые слова, которые говорятся лишь для того, дабы уберечь свою драгоценную репутацию.

— Все было настолько точно, насколько нужно, Джива. И Харрингтон, и его офицеры — выходцы из одного круга. Лейтенант точно знает, что следует делать.

— Интересно, когда в последний раз вы работали по найму? А я всю свою жизнь имею дело со всевозможными менеджерами. И они постоянно говорят что-то вроде этого. И когда умолкают, становится ясно: если что-то пойдет вкривь и вкось, то виноватым окажешься только ты.

Последняя группа пленников занимала места в шлюпке. Палуба звенела от гомона, выбравшиеся из трюма африканцы смешались с теми, кому прежде пришлось быть живыми щитами. Никогда Харрингтону не доводилось испытывать такого удовлетворения от происходящего. Пять часов тому назад стоящим на палубе людям была уготована адская судьба, ибо их будущая жизнь свелась бы к нескольким неделям мучений в трюме, за которыми последовали бы годы горького рабства. Теперь же им предстояло всего лишь трех-четырехдневное плавание до британской колонии во Фритауне. Половина африканцев, вероятно, станут фермерами поблизости от колонии. Некоторые присоединятся к британским полкам. Кто-то отправится в Вест-Индию, но не рабами, а работниками, вольными распоряжаться собственной жизнью после того, как отработают положенное по договору. Некоторые даже получат образование в школах, основанных миссионерами во Фритауне.

Харрингтон начал поднимать британский флаг на захваченном бриге. Двинувшееся вверх по мачте полотнище заметили несколько африканцев, показали на флаг руками и пустились в рассуждения. Если захваченные в рабство африканцы были с побережья, то определенно знали об антирабовладельческом патруле и понимали значение этого флага и синего мундира.[6]

— Сэр, мы погрузились.

Харрингтон перевел взгляд с палубы на шлюпку. Последний пленный матрос занял место в лодке.

Он кивнул Терри, который ответил ему тем же.

— Теперь это ваш корабль, мистер Терри. Как только я переговорю с мистером Бонфорсом, я пошлю вашей команде последние указания.

— Мне кажется, что теперь нам пора домой, — сказала Джива.

— Уже? Но он вывел на палубу только первую партию рабов.

— Надеюсь, вам не кажется, что он собирается украсить палубу другими африканцами? Поглядите на экраны. Вот отличное изображение вашего предка, возвращающегося на свой корабль. Весьма трогательный финал. Не хватает только захода солнца.

— Но разве вам не кажется, что капитан позволит всем вдохнуть свежего воздуха?

— Просто капитан немного преувеличил, когда писал рапорт. Пошевелите мозгами, Эмори! Вы бы сами пошли на риск стычки с пятью сотнями ошеломленных туземцев, находясь всего лишь в четырех днях пути от Фритауна?

— Вы преднамеренно избегаете самой важной сцены истории, разыгравшейся перед нашими глазами. Мы никогда не узнаем, что произошло, если сейчас покинем это место.

— Вы просто цепляетесь за фантазии, вами движет игра воображения. Мы закончили. Время возвращаться домой. Хал, запрашиваю передислокацию на основную базу.

— Поступил запрос на перемещение к основному месту базирования. Подтвердите, пожалуйста.

— Не подтверждаю. Я настаиваю, что мы должны…

— Запрос подтвержден, Хал. Запрос подтвержден.

Время остановилось. Вселенная моргнула. Основанная на новейших современных научных теориях технология сотворила то, чего, как утверждали эти самые современные научные теории, быть не могло.

На мягкую площадку зоны передачи № 1 упал аппарат. Пузырь исчез. Через окружавшие зону окна на путешественников во времени смотрели люди.

Джива ткнула пальцем в циферблат часов на стене. По местному времени они отсутствовали семь минут и тридцать восемь секунд.

— Сколько же мы там пробыли! — вскричала Джива. Среднее затраченное на путешествие время равнялось трем минутам — оба отлично помнили это с того самого момента, когда услышали на первом инструктаже. Удар при приземлении показался гораздо более сильным, нежели все тренировочные столкновения с площадкой зоны передачи. Инженеры всегда устанавливали координаты возвращения в положение двумя метрами выше площадки — предосторожность, благодаря которой поверхность зоны передачи находилась вне пределов погрешности и гарантировала пассажирам то, что они не передислоцируются ниже ее. Они вернулись очень поздно. Так что у Дживы были весьма резонные основания для решения вернуться.

Под циферблатом распахнулся узкий бронированный люк. В зону прошел человек с медицинским чемоданчиком в руках.

— У вас все в порядке?

— Мне кажется, что все в норме, — ответила Джива. — За два часа до того, как мы велели Халу вернуть нас домой, возникло мерцание.

Эмори сорвал ремень безопасности и вскочил на ноги, но медик тут же принялся его усаживать:

— Вам нужно сесть, мистер Фицгордон. Пока мы вас не осмотрим, вставать нельзя.

Мягкие, успокаивающие интонации его голоса только подлили масла в огонь, пуще прежнего распалив Эмори. Вытянув ноги, Джива развалилась в кресле, изо всех сил стараясь выглядеть спокойной и уравновешенной. А вот с Эмори врач обращался как со вздорным нервным пациентом…

Он рванулся к доктору, и тот застыл на месте, увидев искаженное злобой лицо путешественника.

— Вы вернулись, мистер Фицгордон. Все в порядке.

В люк пролез Питер Легрунди и сверкнул своей всегдашней улыбкой. Тут Эмори понял, что следует взять себя в руки.

— Ну и как? — поинтересовался Питер. — Удалось ли путешествие?

Эмори заставил мускулы расслабиться. Он опустил голову и уселся в кресло, словно опомнившись от кратковременного помешательства. С каждым человеком может случиться такое, если он нарушит законы физики и проскочит через три столетия. Он улыбнулся врачу, и медик кивнул в ответ.

У него есть собственная видеозапись. И реплики Дживы. Кроме того, у него есть Питер Легрунди. Он даже может обеспечить денежное покрытие всех грантов, необходимых Питеру в построении карьеры. Сражение не закончено. Еще нет.

«Тебе нужен творец. А творцу — твои деньги».

«Как только позволили обстоятельства, я приказал вывести освобожденных пленников на палубу. Они не могли в полной мере уразуметь изменений в своем положении, а я не мог им это объяснить. В личном составе нашего корабля переводчика не было. Но при виде стольких спасенных от ужасной судьбы душ в каждом сердце, способном сострадать, рождалось чувство глубочайшего удовлетворения».

Две свечи освещали бумагу на столе Джона Харрингтона, ни одна тень не причиняла капитану лишнего беспокойства. Скрип снастей «Воробья» создавал фон, которой говорил Харрингтону обо всем происходящем на его корабле.

Он отложил перо. С рапортом он сражался уже почти два часа.

Эмоции, которые он отгонял во время боя, нахлынули на него, как только закрылась дверь капитанской каюты. Направленное на него дуло пистолета полыхнуло добрых полдюжины раз.

Он покачал головой и написал фразу, в которой сообщал Адмиралтейству о назначении мистера Терри капитаном захваченного брига. Он уже отметил и артиллерийскую команду, и роль ее командира. По заслугам оценил Бонфорса. Докинса и нескольких других матросов упомянул поименно. Должным образом почтил убитых и раненых.

Разумеется, это была не война с Наполеоном, так, небольшая перестрелка. Простая перестрелка. И противник попался неумелый. Но пули были настоящие. Погибли люди. Его самого могли убить. Под градом пуль он высадился на судне противника. Стрелялся с капитаном работоргового судна.

Эмоции, владеющие им ныне, схлынут. Останется лишь непоколебимая правда. Не дрогнув, он встретил огонь противника и исполнил долг.

Экзамен он выдержал. И стал таким человеком, о котором читал в детстве.

Примечания

1

"The Mists of Time," by Tom Purdom. Copyright © 2007 by Dell Magazines. First published in Asimov's Science Fiction, August 2007. Reprinted by permission of the author.

2

Квартердек (от англ. quarterdeck) приподнятая часть верхней палубы в кормовой части судна во времена парусного флота. На квартердеке располагались средства управления судном и обычно находился капитан.

3

В пути (фр.).

4

Красный мундир — прозвище английского солдата.

5

Рукопашная схватка (фр.).

6

Мундир морского офицера.

Content

Пардом Том Во тьме веков

Том Пардом Во тьме веков

Примечания