Галина Романова

Цвет мести – алый

Она курила в открытую форточку, забыв зашторить окно. Она никогда его не зашторивала, никогда не стеснялась, разгуливая по квартире голышом.

– А если тебя кто-нибудь увидит? – возмущенно шипел он всякий раз, нервно задвигая тяжелую ткань портьер.

– Кто? – смеялась она в ответ. – Днем из-за тюлевой занавески ничего не видно. – Ночью… Ночью за мной наблюдать некому, разве что тебе. Ты же любишь смотреть на меня? Скажи, любишь?

Он слабел, падал духом и уже не помнил, с чего вдруг начался этот неприятный разговор, каждый раз оставляющий в душе чувство саднящей досады. Суть проблемы он не помнил, это так. А осадок всегда оставался. И он потом ходил с ним, как с тяжелым камнем за пазухой, боясь признаться в том, что немного сердит на нее. За что – не помнит, но сердит.

– Эй, детка, – тихонько позвал он ее с дивана, перевернулся на живот, подпер подбородок скомканной подушкой. – Тебе не холодно? Иди ко мне, согрею.

– Грелись уже! – ответила она вдруг непривычно злым голосом и глубоко затянулась, тут же выпустив клубок дыма в форточку. – Ты – идиот, ты об этом знаешь?

– Нет. – Он напряженно затих, потом хмыкнул, не дождавшись объяснений. – С чего это вдруг я стал идиотом? И прекрати курить, наконец! Это… Это вредно!

– Вредно быть засранцем. Таким, как ты, например.

Она швырнула вниз окурок, захлопнула форточку, аккуратно расправила складки на занавеске, но зашторить окно и не подумала. Прошлась по комнате, мягко, красиво, как большая породистая кошка. Остановилась возле дивана, где он лежал, не шелохнувшись, в ожидании объяснений. Внимательно осмотрела его всего, начиная от лохматой макушки и заканчивая пятками.

– И зачем я с тобой связалась, ума не приложу! – со стоном опустилась она на край дивана, положила ладонь ему на спину, между лопаток, погладила. – Мало мне в жизни проблем?

– Я не проблема, – шепнул он, переворачиваясь. – Я – твой любимый мужчина!

Она наклонилась, скользнув губами по его щеке, шее, груди, застонала едва слышно, шепнула что-то неразборчивое.

– Я не слышу, – тоже шепотом отозвался он, думать становилось все сложнее, его разум и тело в такие минуты переставали жить в ладу между собой. – О чем ты, детка?

– Отшлепать бы тебя, идиота! – чуть громче отозвалась она, он пододвинулся, она улеглась рядом. Совсем не больно укусила его за мочку уха. – Да больно уж ты хорошенький, и тут, и тут, и вот тут тоже… Ты хотя бы понимаешь, что натворил?

– Что?

Он чуть приоткрыл глаза, взглянул на нее. И снова, как всегда, судорожно глотнул воздуха.

Боже, какая же она красавица! Других таких просто нет и быть не может! Какое же это счастье, что она – его! Он может смотреть на нее часами, может целовать, любить ее, гладить ее тело. Он обожал ее расчесывать, блажь, конечно, но – обожал. Рассыпáл по плечам, спине ее волосы, путал их, а потом разбирал на прядочки, осторожно проводя по ним гребнем с редко расположенными зубцами.

– Ты красавица. И я тебя очень люблю! – Он обнял ее, потащил на себя.

– Любит он! – фыркнула она, но уже не зло, скорее с печалью какой-то или даже с усталостью. – Мне из-за твоих фокусов оторвут башку когда-нибудь. Не смейся, так и есть! Это проблема, да! И мне из-за тебя когда-нибудь точно…

– Тс-сс… – он накрыл ее губы своими, целовал ее долго, жадно. Когда оторвался от ее рта, еле выговорил: – Если кто-то и оторвет тебе твою милую головку, то только я!

– Почему? – Ее ускользающий взгляд немного оживило изумление. – Почему ты?

– Потому что я устал тебя делить, милая. Просто устал!!!

Глава 1

Дождик, дождик – кап, кап, кап, намочил дорожки…

Из далекого-далекого детства, из того невероятного, с каждым днем все сильнее стирающегося из памяти счастья вдруг всплыл этот стишок. Почему? Дождя не было, а этот стишок она всегда именно в дождь вспоминала. А сейчас все наоборот, и непривычно яростное для конца октября солнце жгло ей макушку. Пахло разогретым асфальтом, преющей, в кучку сметенной у бордюра листвой, и еще городской суетой пахло.

Скажете, нет такого запаха, не существует его? Ага, как же! Существует, существует, да такой, что ни одному парфюмеру не под силу его воссоздать. Тонкий аромат духов отпрянувшей в испуге блондинки накрыло ванильно-шоколадным облаком, вырвавшимся из дверей кофейни, из которой, кстати, она сама минут десять тому назад выбежала. Все тут же растворилось в выхлопе примчавшейся «неотложки», поверх лег слой грубой сигаретной вони суетившихся оперативников. Припечатало эту смесь резким и будто бы дорогим парфюмом, исходившим от гомонившей толпы, потом – мазок солярочной вони от огромного пятна, растекшегося прямо аккурат возле Маринкиной головы и…

Дождик, дождик – кап, кап, кап, намочил дорожки.

Да что же это такое! Отчего эта строчка к ней пристала? Ну не могла же она, в самом деле, слышать стук капель ее крови, как в детстве слушала барабанную дробь дождя?! Капель-то не было, была огромная мерзкая багровая лужа, увеличивающаяся с такой стремительностью, что казалось: она вот-вот перекроит солярочное пятно, вонявшее так отвратительно, что заглушило все запахи вокруг.

Нет, капель не было. Если бы кровь вытекала из Маринкиной раны по капельке, она тогда могла бы надеяться, что ее подруга выживет. Что она проваляется на больничной койке недельку-другую, в аккуратной марлевой шапочке, да и встанет потом на ноги. Пусть она и постонет, и повредничает, и пусть без конца смотрится в зеркало, поноет, какой она стала уродиной, примется гонять ее по аптекам, парфюмерным магазинам, начнет изводить ее своим брюзжанием – пусть! Потом-то она возьмет да и выздоровеет. И они снова заживут как прежде. Примутся вдвоем метаться по распродажам, делая короткие передышки в кофейнях. Начнут ходить на дневные сеансы в кино. Станут посещать одного и того же массажиста, косметолога, парикмахера, прыгать с диким ржанием в один бассейн. Вновь начнут сплетничать – беззлобно – о знакомых и не очень людях. И дуться друг на друга, а как же без этого – без этого нельзя, живые ведь люди, обе…

Господи, живые! Маринка, она же… она же теперь мертвая, да?!

– Господи-и-и-и!

Из горла пополз, царапая слизистую, странный затяжной сип. Сип этот вдруг хватко подцепил все содержимое ее желудка и поволок его наружу. Кажется, ее сейчас стошнит.

– Господи-и-и-и! Марина-а-а-а, миленькая моя-я-я-я…

– Эй, док! – рявкнул кто-то над самым ее ухом, кажется, тот тип, с запахом резкого дорогого парфюма. – Дуй сюда! Нашей фигурантке совсем худо!

А вот это – настоящая брехня. Ей пока что не худо. Ей пока никак. Она пока просто сидела, широко расставив ноги с плотно сведенными коленками, на разогретом, пахнувшем горячей пылью и соляркой асфальте и тупо наблюдала за тем, как под Маринкиной головой расползается мерзкая багровая лужа.

Тошнота вот только ее донимала. Говорила же она подруге, что крем в пирожных отдает кислятиной и они запросто могут отравиться! Та хихикала и намекала на ее интересное состояние. Мол – ты, наверное, беременна, а сама на кондитеров грешишь! Но она же знала, что ни о какой беременности и речи быть не может. Во-первых, она тщательно следила за этим, а во-вторых, Алекс был категорически против. Вопреки воле мужа она пойти не могла, как бы ни хотела.

Кто-то больно ухватил ее под мышки, резко вздернул вверх и попытался поставить ее на ноги. И чего добился? Она ватной куклой повисла в его сильных руках, кажется, все тех же, пахнувших дорого и резко. Согнулась в пояснице и принялась блевать прямо себе и ему под ноги.

– Твою мать!!! – взревел ей на ухо ее добровольный помощник. – Эй, док, твою мать! Я кому сказал, что ей херово?! Оглох, что ли?!

– А кому тут хорошо? – меланхолично отозвался молодой малый в мятом белом халате и сморщенной докторской шапочке. – Меня и то мутит, мозги-то аж на стенах повисли!

Она машинально проследила за его жестом, конечно же, увидела то, от чего даже врача замутило, и ее снова стошнило прямо под ноги им обоим – и ей, и ее спасителю.

– Да что же это такое-то, а! – зарычал тот так, что у нее в глазах потемнело, хотя вряд ли от этого, впечатлений и без его рыка хватало за глаза. – Девушка! Встаньте хотя бы прямо!!!

Легко сказать! Она еле шевелила руками и ногами, как проткнутое огромной иглой насекомое. Вроде и хотела она быть сильной и значительной, но не получалось. Застыдилась даже в какой-то момент своих вывернутых стоп и рук, сильно выпроставшихся из задравшихся рукавов курточки.

– Не могу-у-у-у! – Все тот же сип царапал ее горло. – Стоять не могу-у-у-у…

– Понял. – Кажется, он кивнул, что-то жесткое и колкое коснулось ее щеки, наверное, его подбородок. – Давайте сделаем так…

И он поволок ее, как обмякший манекен, куда-то в сторону от деловито снующих вокруг ее Маринки людей в резиновых перчатках, куда-то за машины, подальше от ее подруги, распростертой на асфальте перед входом в кофейню.

Господи, знала бы она, бедная, как станут ее трогать, лапать, ворочать, задирать на ней одежду, – сто процентов предпочла бы утонуть в прошлом году на море. Ведь тогда Маринку, заплывшую по пьяной лавочке в пятибалльные волны, едва спасли.

«Ой, как представлю, что меня вылавливают через неделю – всю раздутую, с выпученными глазами, со сползающей чулком кожей… Бр-рр-р, лучше сгореть!!!»

Это Маринка, уже ближе к вечеру окончательно протрезвев и окрепнув от пары пол-литровых чашек кофе, так рассуждала. Тряслась всем телом и рассуждала, как предпочтительнее ей стоило бы умереть, чтобы не выглядеть безобразно. Она тогда кутала подругу в теплый халат и плед, обнимала, гладила ее по голове и все время ласково приговаривала: «Бедная ты моя, бедная, бедная ты моя дурочка…»

Они тогда обе изрядно перепугались и суеверно не подходили к полосе прибоя все остававшиеся пару дней отдыха.

«Курицы! – негодовал потом Алекс, когда она, уже дома, все ему рассказала. – Глупые курицы!!! Всего-то и нужно было: не лезть с пьяных глаз в море, которое еще к тому же штормило!!! Не надо провоцировать и искушать судьбу, дорогая!!! Никогда не надо ее дразнить!!!»

Сейчас что же – получается, Маринка что-то такое спровоцировала, отчего выстрелом ей снесло половину черепа?! Поддразнила нечто такое, выступила в роли искусительницы?!

Но как?!

Они забежали, обвешанные пакетами с блузками, парой платьев и футболками, в любимую кофейню поболтать, обсудить покупки, подсчитать моральные – у Маринки из-под носа увели классные джинсы – и материальные убытки, ну и заодно выпить кофе и слопать по пирожному.

Все же было как всегда! Как всегда, они заказали по чашке кофе, по куску венского торта, Маринка добавила к обычному заказу еще два шарика лимонного мороженого. Но за это же не убивают!

Они трепались ни о чем, смеялись. Осторожными кошачьими движениями отщипывали крохотными ложечками малюсенькие кусочки тортика, жевали их, проглатывали, запивали кофе. В чем суть провокации?!

Она лично заподозрила, что крем в пирожном слегка кислит. Маринка над ней посмеялась. Быстро доела пирожное, вонзила ложечку в поплывший шарик мороженого, с ним управилась тоже достаточно быстро. Потом ей вдруг приспичило покурить.

Может, это?..

Нет, не получается. Маринка курила с пятнадцати лет и бросать не собиралась, невзирая на частое нытье подруги по этому поводу. И, посещая это место, Маринка постоянно выходила на улицу перед входом и курила там.

Все было как всегда, все буквально! Почему же именно ее и именно сегодня убили?!

– Ну! Встаньте наконец! – грубо приказал человек, волоком оттащивший ее за кулисы страшной трагедии, разыгравшейся перед входом в кофейню. – Ну!!!

Повинуясь этому окрику, она встала, опершись о шероховатую бетонную стену дома рукой, чтобы не свалиться. Подышала глубоко и часто, помотала головой, взглянула в лицо своему спасителю, отличавшемуся от всех остальных присутствующих резким дорогим запахом.

Ну, что можно было сказать об обладателе запаха? Запаха, сумевшего «припечатать» собою и тонкий аромат духов перепуганной насмерть блондинки. И шоколадно-ванильный дух из разверзнувшихся дверей кофейни, выплескивающих на улицу праздных зевак. И вонь из выхлопной трубы примчавшейся по вызову «Скорой помощи».

Обладатель был сродни запаху – резким и дорогим. Глуповато выходило со сравнением, зато верно.

Черты его лица были достаточно приятными, и выглядел бы мужчина привлекательным и даже весьма симпатичным, если бы не туго сжатый, синюшного оттенка рот, не сведенные галочкой к переносице брови и не неподъемно тяжелый взгляд больших глаз цвета стылой ноябрьской лужи.

Волосы хорошо подстрижены, аккуратно уложены. Шею сдавливал тугой воротник сиреневой дорогой сорочки, кадык упирался в красивый узел такого же дорогого галстука. Затем она рассмотрела вырез углом на лиловом джемпере, далее шли пуговицы хорошо сидевшего на нем темно-серого укороченного плаща, темные брюки, начищенные носы черных ботинок. Правда, тут она неаккуратно подпортила картину – крохотная клякса ее блевотины попала на ботинок прямо возле петельки для шнурка.

– Простите, – осторожно шмыгнула она носом.

Мужчина проследил за ее взглядом, его туго сжатые губы искривились брезгливой волной.

– Ничего страшного, – спохватился он через мгновение. Взглянул на нее: – Говорить можете?

– Кажется… – Она кивнула. – А… А что говорить-то?

– Для начала – сообщите, как вас зовут, фамилию назовите, полных лет сколько, где проживаете, род занятий. И все то же самое – про вашу подругу. Вы ведь подруги? – выпалил он скороговоркой и тут же поспешил представиться: – Горелов… Горелов Иннокентий Иванович. Так как вас зовут, девушка?

– Меня?

Она шумно сглотнула, тошнота все не давала ей покоя, аж в ушах шумело, но вновь блевать на глазах этого чопорного малого, к тому же такого нарядного, было невыносимо стыдно. Одно дело, когда он находился за ее спиной, другое – когда рассматривал ее в упор. Захлебнешься, но рта не раскроешь, так ведь?

Она постаралась сосредоточиться на ответах, чтобы хоть как-то себя отвлечь.

– Маша. Меня зовут Маша. Мария Николаевна Белова, полных лет – двадцать семь. Алекс зовет меня Мари. И все другие тоже так зовут, и сестра его, и мама, и Маринка… звала иногда. Можете и вы… Хотя зовите, как вам удобнее. Не работаю нигде. Живу дома.

– Очень вразумительный ответ! – фыркнул сердито Горелов. – Послушайте, Мария Николаевна, давайте-ка по порядку. Дом-то ваш где? Только не говорите, что дом – дома!

– Простите. – Она привалилась спиной к бетонной стене, зажмурилась. – Простите, мне все еще нехорошо…

Она услышала, как он едва слышно чертыхнулся. Потом велел ей подождать немного. Быстро вернулся с бутылкой воды, приказал ей выпить и прополоскать рот. Она подчинилась, выполнив все под его диктовку. Отдышалась, снова взглянула на него. Линия его рта чуть смягчилась, глаза словно бы подтаяли, брови разошлись, и Иннокентий Иванович сделался вдруг до неприличия хорош. Картинка просто, а не оперативник! Разве так можно, по их Уставу-то?

– Я живу на улице Зеленой, дом двадцать шесть.

– Угу! – ухмыльнулся он как-то недобро, со значением. – Живете, стало быть, неплохо совсем. Потому и не работаете?

– Почему – потому?

Ой, ну как же он не понимает, что ей теперь не до его иносказательных замечаний и вопросов! В голове пусто, в душе все выстыло, единственное, что невыносимо терзало ее теперь, – это тошнота плюс необходимость что-то говорить. Ей бы теперь свернуться где-нибудь клубочком, хотя бы вот и под этой шершавой серой стеной, да и подремать минут десять-пятнадцать. Глядишь, и вернулись бы к ней и чувствительность, и способность принимать решения. А она это может – решение принимать, и еще как!

– Алекс – это ваш муж? – отвлек ее от этих рассуждений Горелов очередным вопросом.

– Муж.

– Алексей? Александр? Белов?

– Алексей. Он не Белов. Он Захаров. Белова – это моя девичья фамилия. Я ее оставила в браке. У него – бизнес, на мне – дом. То есть у нас есть домработница, но я полностью контролирую расходы по дому и все такое.

– Все такое: это скачки по распродажам и бутикам, походы к массажистам, подтяжки лица, накладные ногти за полторы тысячи долларов? – широко раздувая ноздри, спросил Горелов.

Кажется, он гневался.

– У меня свои ногти, не накладные. – Маша выставила вперед обе кисти, демонстрируя ему безукоризненное состояние собственных ногтей. – Подтяжку лица не делала никогда, грудь тоже своя, и губы, и глаза. Вы отчего так сердитесь, а, Иннокентий Иванович? У меня подруга погибла, а вы…

– А мы теперь будем разгребать, пардон, ваше дерьмо гламурное! – выругался Горелов, совсем уж перестав соответствовать своему имиджу. – Вы, может, кофту с кем-нибудь на распродаже не поделили, и истеричка какая-нибудь отомстить вам решила, а нам теперь по ночам не спать.

– Почему это? Спать вы будете, и даже очень неплохо. Можно подумать, вас сильно заботит Маринкина смерть! – Ее голос зазвенел на такой высокой ноте, что еще слово – и она сорвалась бы на визг, но бог миловал, и закончила Мари с достоинством: – Вас состояние ваших премиальных заботит, вот! А еще – дырки на погонах. Те, которые можно будет просверлить, и те, которые, тьфу-тьфу, могут там появиться, сорви с вас начальство пару звездочек. Дерьмо, понимаешь ли, наше гламурное! Сам-то тоже небось не в ватник одет! И сколько галстук ваш стоит, я знаю! И запах ваш – догадываюсь, сколько он стоит!!!

Горелов вдруг отшатнулся от нее, как от ядовитой гадины, и зашагал, зашагал по кругу, старательно огибая то место, где она стояла. Нагулявшись вволю, он вновь встал напротив нее, уставился в упор.

– Спрашивайте, – проговорила Маша примирительным тоном. – И я позвоню Алексу, попрошу, чтобы он меня забрал. У меня нет сил.

– Да, конечно. – Он трижды глубоко вдохнул и выдохнул, потом пробормотал коротенькое извинение, сославшись на усталость, и спросил: – Чем, кроме походов по магазинам, вы еще занимались?

– Чем? – Она задумчиво поморгала, пожала плечами. – Да ничем… Читала, гуляла, встречалась с подругой. Смотрела телевизор, посещала выставки какие-нибудь модные. Если честно, мне это было неинтересно, но Маринка настаивала. Говорила, что так надо.

– Кому? – Горелов спросил, отвернув лицо в сторону, но по заигравшему на его щеке желваку она догадалась, что он с трудом ее терпит.

Она… Она и сама себя иногда с трудом терпела, если честно. Не о том она мечтала, не такой жизни хотела. Нет, она всегда мечтала о сытости, довольстве, но далеко не о пресыщенности. И когда университет технический заканчивала, мечтала о чем-то точно. О пользе какой-то от полученного ею образования, о собственной нужности.

Не поняли! Ни работодатели ее не поняли. Ни первый муж не понял, ни второй.

Первый, криво ухмыляясь, утверждал, что с такими взглядами на жизнь она денег никогда не заработает. Так и будет со своими идеями носиться в одних-единственных повседневных джинсах и в одном черном трикотажном платье на каждый праздник. И макароны у них со стола не сойдут никогда с маслом вместо мяса. Надо начинать с нуля, утверждал он. И двигаться к успеху постепенно. А ей хотелось быстрого, стремительного взлета.

Второй муж, ухмыляясь снисходительно, говорил, что деньги заработаны им уже до нее, посему взгляды на жизнь ей необходимо срочно пересмотреть. Применение ее образованности, может, и найдется, но лишь когда-нибудь, не теперь.

– Езжу еще отдыхать часто, – закончила она с печалью в голосе и вдруг застыдилась непонятно чего, безделья своего, что ли.

– С мужем ездите?

– Нет, с Маринкой в основном. Муж работает.

– Муж работает, а жена его деньги тратит. Ну что же, вполне в духе современности, – отозвался Горелов ворчливо и потер шею, будто воротник сорочки был ему излишне тесен, а узел дорогого галстука душил его. – А что за бизнес у вашего мужа? Захаров, вы сказали?

– Захаров Алексей Сергеевич. У него три заправки в городе.

– Черт побери! – выпалил в сердцах Горелов, но тут же снова поспешил извиниться: – Продолжайте, пожалуйста, это я так…

– Русский, ранее не судим и, надеюсь, не будет. У него есть сестра и мать, живут отдельно от нас, на другом конце города. Видимся нечасто. Вот и все.

– А подруга? Что вы о ней можете сказать? Замужем ли, есть ли дети, сколько ей лет? Кто ее родители? Кому сообщать о ее смерти?

– Некому. У нее только я… – снова сип колючей змеей пополз по горлу. – Мы из одного города с ней…

– Ага! Не местные, стало быть! – вдруг впервые за все время допроса обрадовался чему-то Горелов.

– Не местные. Приехали из родного города, здесь поступили в университет, закончили его весьма успешно, и я, и она. У Марины родители давно померли, моя мама десять лет тому назад скончалась. Она жила с бабушкой, той тоже нет больше с нами, – сумбурно рассказывала Маша, изо всех сил пытаясь не упасть в обморок.

Сил оставалось все меньше, а надо было еще дойти до машины, как-то доехать до дома, потом все рассказать Алексу, выдержать серию и его вопросов. Потом постараться уснуть, а завтра…

«Завтра» началось слишком рано. Она бы еще с полчаса повалялась в постели. Полежала бы еще немного, без движения и без мыслей, без света и звука голосов. Просто лежала бы, дышала и не думала – а как это будет все у нее теперь, без ее Маринки? Без ее оглушительного смеха, без ее потрясающего ехидства, моментально расставляющего все по своим местам. Без ее жизнеутверждающего эго, к которому – чего уж греха таить – Маша присосалась, как вампир, черпая в нем силы.

Да, утро началось слишком рано…

Началось оно с оглушительного гудения гонга у входной двери. Почему нельзя было влепить туда обыкновенную кнопку обыкновенного звонка, скажите? Почему потребовался им непременно такой вот оглушительный, словно бой курантов, гонг?!

Для престижа все, для него, родимого. Звонок слишком прост для такого семейства, как Захаровы! Где Алексей – не Алексей, а Алекс. Где золовка Таня – и не Таня совсем – а Танаис!

– Ох-оох-ох! Обосраться можно!!! – ржала Маринка, узнав об этом. – Эта толстопятая, с рязанской мордой, – Танаис?! Почему Танаис-то?!

Маша не знала, почему именно так, а не иначе. И почему свекровь все называли Лия Эдуардовна, когда по паспорту та была Лидкой?

– Ох, стыдятся поди нувориши наши своего крестьянского происхождения, – догадливо кивнула Маринка, закуривая прямо в комнате Маши, где делать это категорически воспрещалось. – Поди лепят для себя родословную какую-нить, уже и проплатили небось за генеалогическое древо какое-нить! Глядишь, скоро и в собранию их примут в дворянскую. С такими-то именами, а то! А все ты! Ты виновата, Белова, со своими кореньями купеческими. Молчала бы себе и молчала. А то нет вам – вот свидетельство о том, что прадед мой был купцом сибирским первой гильдии. Богатство, правда, просрали красноштанные его потомки, но вот бумажка, бумажка-то осталась. За каким хреном ты Алексу ее показала?

– А что мне еще показывать-то было, Марин? – вяло отмахнулась от нее Маша, развалившись на широком диване, обитом самым настоящим китайским шелком. – Диплом? Свидетельство о разводе? Так он сам его забирал из ЗАГСа. Семейные фотографии? Так их у меня не много.

– Да ладно! – хихикнула подруга и на дверь покосилась. – А тех, что с Веником? Тех добрая сотня наберется! Не показывала, нет?

– Да иди ты, дурочка! – Маша спрятала лицо в подушки и рассмеялась.

Веник, или Вениамин Засалкин – Засранкиным звала его всегда Маринка, – был Машиным первым мужем. Они были однокурсниками, подружились с первого курса, сразу, как приехали в этот город. Продружили до четвертого, а к началу пятого курса поженились. Веник безоговорочно взял фамилию жены.

– Конечно, лучше быть Беловым, чем Засранкиным, так ведь, Веник? – ухмылялась Маринка, провожая молодых в ЗАГС.

– Конечно, лучше, – не спорил Вениамин. – Кто виноват, что мне в детдоме такую фамилию дали?

– Родичи твои и виноваты, подкидыш ты наш несчастный, нашли тебя в засаленной фуфайке на железнодорожных путях рядом с веником березовым. Отсюда и имечко, и фамилия у тебя такие благозвучные. Хорошо еще, что шпалкой не назвали или стрелкой!

Вениамин на нее не обижался. Он вообще был очень мягким, покладистым и не по-детдомовски не озлобившимся. В людях он видел только хорошее, может, ему с ними сильно везло в жизни, с людьми этими. Гадливости к мерзостям житейским не испытывал, находя им всяческие оправдания. Машу любил искренне и верно. Терпел ее дурное настроение, капризы. Ворчал, правда, иногда, когда ее с трудоустройством заносило, но ни разу за всю их совместную двухлетнюю жизнь не поднял на нее не то что руки – голоса. Но вот удержать ее все равно не смог. Она от него сбежала, трусливо оставив записку на их расшатанном обеденном столе. Сбежала к Алексу. С Вениамином она даже не объяснилась. И всячески противилась встречам.

– А могла бы! – сердито выговаривала ей подруга, которая, невзирая на насмешки, Веника просто обожала. – Он хороший, а ты с ним так! У него ведь даже недостатков никаких нет, Машка!

Недостаток у Вениамина имелся лишь один – бедность. И это стало его диагнозом. С этим ничего уже нельзя было поделать. Как-то попытаться исправить – тоже нельзя, потому что помочь ему было некому. Это – навсегда.

Так вот именно и сказал тогда Алексей, уговаривая ее стать его женой. Нарисовал Маше безрадостную картину ее будущей жизни с мужем-неудачником и… уговорил-таки.

Гонг загудел снова. По ушам, в голову, в душу самую – тупым, оглушительным, скрежещущим гулом. Какого черта делает домработница? Почему она не открывает? Гонг прогудел еще раз и еще.

Почему нет звонка в этом доме? Самого обычного, с заурядной переливчатой трелью? У них с Веником в их квартирке на окраине, которую ему на третьем курсе выделили городские власти, как сироте, был как раз такой. И он не замолкал никогда. Толпами ходили к ним гости. Маринка так вообще поселилась на полгода в их кухне, ночуя в кресле-кровати. Съехала ближе к защите диплома, заверив их, что в ее личной жизни наметился перелом и ей теперь есть где жить.

В той квартире был звонок. И еще там бывало множество гостей, милых приятных людей, являвшихся с кучей еды, с чертежами и слабоалкогольной выпивкой. Являлись они всегда без предупредительных звонков и устных договоренностей, зная, что им всегда будут рады и они всегда ко времени.

Здесь – все не так. О встречах уговаривались заранее. К ним долго готовились. Составляли списки. Заказывали именные карточки и раскладывали их потом рядом с приборами. Все чинно, благопристойно, с размахом.

У них с Веником все сидели где попало. На их супружеском диване, на полу, на стульях, подоконнике, даже иногда вытаскивали из кухни Маринкино кресло, в котором она спала. На ходу теряли постоянно какие-то болтики, шурупчики. Кресло трещало под тяжестью сразу двух, а то и трех тел. Но оно выстояло, как ни странно. Маша подозревала, что оно до сих пор живет в кухне у ее бывшего мужа. В углу, под образами, как говорила Маринка. Образов, правда, никаких не было, образ один – душевный, да неуемное воображение.

Гонг снова зазвучал, потом раздался истошный крик Алекса, испуганный клекот домработницы и следом – стук тяжелой входной двери.

Маша с силой зажмурилась. Гадать, кто нанес им визит, не стоило. Явились свекровь со своей дочкой. Шум в холле на первом этаже поднялся невообразимый. Карали теперь несчастную Соньку за нерасторопность. Маша ее пожалела, но вылезать из кровати, переодеваться, спускаться вниз и заступаться за домработницу у нее не было никаких сил. Она не хотела никого видеть, а уж Танаис с Лией Эдуардовной – тем более. Они наорутся вдоволь, потом запрутся в кабинете Алекса, как бывало всегда. Потом выйдут оттуда с загадочными довольными физиономиями и вскоре отбудут восвояси. Ей удавалось избегать встреч с ними прежде, удастся избежать и теперь.

Не удалось!

Дверь их супружеской спальни с треском отлетела в сторону, впустив ее разгневанного супруга и невероятно острый солнечный луч, мгновенно распоровший полумрак комнаты и ударивший Марию прямо по глазам.

– Мари!!! Мари, в чем дело?! – завопил Алекс, останавливаясь у нее в ногах. – Скажи мне на милость, что ты теперь делаешь?!

– Я сплю, Алекс, – шепнула она, глубже зарываясь в пуховое одеяло. – Сплю…

– Спишь?! – задохнулся он негодованием. – Как?! Как ты можешь спать после всего, что случилось?!

– А я больше ничего не могу. – Маша выпростала из-под одеяла левую руку, безвольно помотала ею в воздухе. – Кроме как спать, Алекс, я ничего делать не могу. У меня просто нет сил.

– Нет, погоди! – Он одним рывком сдернул с нее одеяло, потянул ее за щиколотку. – Давай поднимайся, милочка! Эта дрянь… Эта женщина устроила нам всем проблемы, а ты собралась спать?!

– Вам всем? – Она открыла глаза и, сильно щурясь от солнечного потока, бьющего из коридорного окна, уточнила: – Я правильно поняла? Марина, погибнув, с чего-то доставила вам неприятности?

– Правильно, правильно! – Красивое лицо Алекса исказила невероятная мука. – Пойми меня правильно, Мари! Мне… Нам… Нам ни к чему оказаться замешанными в скандал такого рода! Ты хотя бы представляешь, что теперь начнется?!

Она не представляла. Все самое страшное, как считала Маша, случилось еще вчера. Случилось и закончилось. Маринка выскочила на ступеньки кофейни покурить, и кто-то мерзкий, укрывшись в доме напротив кафе, выпустил ей в голову две пули. Она умерла. Страшнее этого уже ничего теперь не случится.

Что же, интересно, может такое страшное произойти с Алексом?!

– А допросы? А визиты сюда этих… Этих минцанеров! – Он нарочно исказил слово, еле выпустив его сквозь стиснутые зубы. – Начнут высматривать, выспрашивать, щупать, вынюхивать! Ненавижу!!!

Он тяжело и шумно задышал, его хорошо развитая грудная клетка высоко вздымалась. Пальцы, все еще удерживающие жену за щиколотку, были холодными, будто неживыми.

– Алекс, Алекс, успокойся. – Маша поползла к нему по кровати, ей стало его дико жалко, не часто ей приходилось видеть мужа таким растерянным и до бешенства перепуганным. – Ну, мы-то тут при чем?! А ты – тем более! Мало ли кто Марину… У нее было много знакомых, личная жизнь била ключом…

– Вот! – подхватил Алекс, притягивая ее к себе и обнимая. – А я что всегда говорил! Эта женщина – нехорошая, она не годится тебе в подруги. Как жила, так и закончила – грязно, непотребно, со скандалом!

– Не надо, Алекс, прекрати.

Маша впервые за четыре года их совместной жизни высвободилась из его рук и поползла по кровати обратно к подушкам. Это был акт непослушания, оговоренный контрактом, и за нарушение этого пункта непременно следовало наказание. Странно, что Алекс не обратил на это внимания. Понаблюдал за тем, как она устраивает голову на подушках, подтягивает коленки к подбородку, кутается в легкую пижамную кофточку. То ли он пожалел ее, то ли из-за растерянности, но Алекс впервые не сделал акцента на ее поведении. Обошел кровать, присел рядышком, погладил жену по плечу.

– Мари, не надо так убиваться, пожалуйста. Ты должна быть сильной. На тебя свалится очень много всякого… Дерьма! – вдруг выпалил он с жаром. – Теперь начнется, будь уверена!!! Успокойся, пожалуйста. И… И нужно ведь что-то делать с ней…

– С кем – с ней? – хлюпнула Маша носом, от участия мужа она совсем расквасилась.

Когда Алекс с великосветского тона переходил на участливый, совершенно обыденный, принятый у нормальных людей, она становилась очень уязвимой и слабенькой. Хотелось прижаться к нему, попискивать, жмуриться и ласкаться.

– С Маринкой, с кем же еще! Я там кое-какие распоряжения отдал, но… Но я же не знаю, что нужно на нее… В чем бы она хотела… Черт! Прости меня, Мари! Прости, но нужных слов у меня нет! Короче, насчет одежды… Маринкин вкус знаешь только ты. Эй, эй, ну не надо плакать, а!

Его руки подлезли под ее тело, ловко приподняли. Маша оказалась у него на коленях и уткнула зареванное сопливое лицо ему в ключицу.

– Я все сделаю, Алекс, я все сделаю. Сейчас… Сейчас я возьму себя в руки. Только будь рядом, все время рядом, я тебя прошу.

– Конечно, милая, конечно. – Он гладил ее по волосам, чуть покачивал, будто баюкал, шептал ей на ухо что-то хорошее и поторапливал без конца.

Еще через полчаса Маша спустилась на первый этаж к нежданным визитерам, уже немного успокоившись. Она была в черном обтягивающем платье, ее чуть припухшее, невероятно бледное лицо оттеняли крупные серьги с черным жемчугом, гладко зачесанные наверх волосы перевязаны черной атласной ленточкой. И по тому, как мгновенно вывернулись толстые губы ее золовки, она поняла, что выглядит просто превосходно.

– Даже горе тебя не способно испортить, дорогая, – вежливо заметила свекровь, прикладываясь ледяными губами к Машиным щекам. – Как ты, Мари?

От ее вежливого холодного участия Маше сделалось еще горше. Она взглянула на золовку. Та, как обычно, не мигая, словно змея, рассматривала каждую складочку, каждую пуговку на ее платье, завидуя, негодуя, ненавидя Машу за ее головокружительный успех в их обществе.

– Спасибо, стараюсь, – едва кивнула она. – Татьяна, добрый день.

Не повернулся у нее сегодня язык назвать золовку этим идиотским, придуманным для надутой «пущей» важности именем, и все. И не каприз это был вовсе с ее стороны, не злой умысел. Просто вдруг захотелось простоты, и все. К тому же Маринка всегда, стараясь позлить рязанскую дуру, как они называли между собой Таньку, обращалась к ней – Татьяна.

Бесилась та, конечно, а что поделаешь?

Сейчас взбесилась тоже, даже головой не кивнула в ответ на Машино «здравствуй». Сузила бесцветные глазенки до крохотных щелей, прокашлялась. Не иначе чистила свое гадкое горло с целью озвучивания каких-нибудь мерзостей.

– Что случилось, Мари, ты можешь объяснить? – осторожно начала Татьяна.

– Марина погибла, – ответила та коротко, понимая, что главный вопрос еще прозвучит.

Она не ошиблась. Танька раздула толстые ноздри, вскочила с кресла, в которое едва вмещалась, встала, широко расставив ноги-столбы. Совершенно по-крестьянски подбоченилась.

– Почему тогда из-за твоей погибшей Маринки треплют нервы нам, ты можешь ответить?!

– Кто треплет вам нервы?

Маша едва заметно дернула губами с явным недоверием, чуть выше приподняла подбородок, сделавшись похожей на наследную принцессу. Маринка, во всяком случае, всегда утверждала, что вид у нее в такие моменты – один в один.

Перепалки с золовкой давно закалили Машу, и если бы не теперешнее горе, она даже испытала бы обычное удовлетворение от того, как Танька бесится. Бесится, негодует, а сделать ничего не может. Алекс раз и навсегда указал сестренке ее место и велел оттуда не высовываться и не пытаться как-то повлиять на уклад их семейной жизни.

– Ма, как его там, а? – Танька повернула к Лие Эдуардовне, по паспорту Лидке, некрасивое рябое лицо с раздувшимися от гнева толстыми ноздрями. – Горелов, что ли?

– Да, милая! – Свекровь будто только что об этом вспомнила, тронула кончиком указательного пальца висок, покосилась на Машу с явной обидой. – Сегодня, едва лишь рассвело, как он принялся колотить в нашу дверь, задавать странные вопросы… С чего бы это вдруг?!

– Не знаю. – Маша пожала плечами.

Она и правда не знала. Самого Горелова она помнила весьма смутно, поскольку вчера во время беседы с ним ее постоянно тошнило. Она, кажется, ботинки ему заблевала и поэтому все время стыдливо прятала глаза. Потом приехал Алекс, посадил ее в машину, снабдив фляжкой с коньяком. И все дальнейшие переговоры Алекс уже сам вел с этим Гореловым. А Маша сидела на заднем сиденье, пила коньяк и ревела, размазывая по лицу тушь и сопли.

– И вопросы такие нехорошие, Мари! – чуть строже продолжила свекровь. – Как это объяснить, дорогая?!

Сколько фальши было в этих двух взрослых тетках, сколько ненужной, отвратительной фальши! Дай им волю, они бы уже добрый час гоняли Машу по дому, брызгая слюной, колотили бы ее по горбу, царапали лицо, рвали волосы и ругали бы на чем свет стоит, совсем не церемонясь в выражениях.

Они обе ненавидели Машу, люто ненавидели. Танька – за Машину красоту, за ее стремительный успех, удачливость, за умение поддерживать хорошие отношения с людьми, великолепное чувство стиля, за образованность к тому же. У самой-то Танаис только педагогический колледж в запасниках и имелся. И даже брат с его деньгами тут оказался бессилен – сестрица далее первого семестра не продвигалась, куда бы ни лезла за высшим образованием.

Свекровь ненавидела Машу за все это же самое плюс за то, что дрянная девчонка Машка «забрала» у нее ее милого Алекса. И сын не спешит больше за советом к матери, не делится с ней своими радостями, да и вообще ничем не делится! Все деньги спускает на эту дрянь!!! А он ведь может и должен им помогать, у него ведь та-а-а-кие деньги…

Все это каждым нервом чувствовала Маша. Все это каждым нервом чувствовала Маринка и, к слову, отвечала этим двум теткам взаимностью.

Все это невозможно было припорошить никакими хорошими манерами, вежливыми речами и милым обращением.

«Дорогая! Милочка! Деточка!..»

Тьфу, противные жабы!

– Он спрашивал нас о наших с тобой отношениях!!! – трагически шепнула Лия Эдуардовна.

– Да вы что? – неискренне изумилась Маша. – И что же вы?

– Что – мы?! – Обе быстро переглянулись и опустили, как по команде, головы.

– Что вы ему сказали?

– Что у нас все хорошо. У нас ведь все хорошо, Мари? – медленно выговаривая каждое слово, будто проводя урок по коррекции устной речи, проговорила свекровь.

– Разумеется, – еле заметно кивнула Маша. – Иначе и быть не может.

– Какого черта тогда этот Угорелов или Горелов, как там его, намекал на всякие гадости?! – взвилась все же Танька, оставив всю свою манерность, даже шиканье матери не возымело действия, и она продолжала визжать: – Он начал про отношения, потом плавно перешел к тому, кто и что унаследует, тварь!!! Кто ему позволил?!

– Ничего не понимаю! – Маша резко поднялась.

У нее сильно ломило в висках, хотелось выпить, подумать о том, какую одежду подобрать для мертвой подруги, и главное – не слышать, не видеть и вообще забыть об этих двух толстухах, извергающих ненависть, словно вулканическую лаву.

– Если позволите, я вас оставлю. – Она шагнула в сторону столовой, где опасливо погромыхивала посудой Соня.

– Не позволю! – заорала Танька, проковыляла на своих толстенных ножищах мимо Маши и преградила ей дорогу. – Ты чего ему наговорила, сука?! Чего такого наговорила про нас с мамкой?!

Какое-то мгновение Маша рассматривала отвратительное лицо своей золовки, даже посмела заглянуть в змеиные ее глаза, попыталась, быть может, пожалеть ее и как-то понять, но ужаснулась тому, что увидела, и быстро отвела взгляд.

Диагноз был следующим: это заболевание не лечится.

– При чем тут вы вообще-то? – сморщила она лоб, не понимая, ну совсем, куда Танька клонит. – Погибла Марина. При чем тут вы с мамой, наши с вами отношения, какое-то наследство?! Погибла Марина, понимаешь?! Марина, а не я! И стреляли в нее, не в меня! Никто не промахнулся, не обознался…

– Ага! Сама об этом же подумала, да? – радостно взвизгнула Танька, когда Маша неожиданно запнулась и попятилась от нее. – Брякнула языком-то – и тут же все поняла, да, сучка?! Ну, колись давай, кому ты дорожку перешла? Любовник твой тебя заказал, да? Алексу рожки ставишь, пока он деньги зарабатывает? С гадиной своей, подружкой, по городу мотаетесь целыми днями, нашли себе каждая по хахалю, да? Тот небось тебя всю целиком захотел, а ты – ни в какую? Вот он тебя и приговорил! Ты догадывалась, да, сучка? Догадывалась, потому и куртку свою норковую на Маринку напялила, да?

Маша застонала и кулем грохнулась к Танькиным ногам. Все вокруг загремело тут же, завизжало, заходило ходуном. Голос Алекса отдавал какие-то отрывистые приказания, видимо, скандал привлек его внимание, и он вышел из своего кабинета. Громко возмущалась свекровь, истерично ржала Танька, всхлипывала Соня, пытаясь влить Маше в рот воду. Но лила только за шиворот, и Маше было противно, мокро и холодно. Потом Алекс поднял ее на руки, уложил на диван, легонько пошлепал ее по щекам, позвал:

– Мари! Мари, милая, очнись! Что они тебе наговорили, Мари?! Я их сейчас же выставлю вон из дома, навсегда выставлю, только кивни! Что они тебе наговорили, милая?!

Она подняла слабую руку и помахала ею, изобразив запрещающий жест. Чуть приподнялась на локтях, уставила на мужа странный плавающий взгляд и прошептала:

– Алекс, они правы, Алекс! Это не Марину, это меня хотели убить!!!

Глава 2

Вениамин Белов, в недалеком прошлом – Засалкин, сидел на деревянной скамье в коридоре перед дверью кабинета следователя и в тревожной маете рассматривал серую бумажку, наименованную непристойно и зловеще «повесткой». Вчера ему лично в руки втиснула ее почтальонша Люба.

– Чегой-то тебя вызывают-то, а, Веня? – полюбопытствовала она, принимая от него расписку. – Случилось чего?

– Не знаю, тетя Люба, – промямлил он тихо, хотя и знал, и понимал, почему его вызывают на допрос. – Может, в связи с тем, что на работе у нас кадровые перестановки?

– А-а-а, может, и так. Увольняют ведь всех без разбора, – согласно кивнула головой почтальонша и поплелась к лифту с тяжелой сумкой.

Вениамин осторожно прикрыл дверь, накинул цепочку, трижды повернул ключ в замке, привалился сутулой спиной к стене.

Из-за Марины вызывали, сообразил он тогда, ставя закорючку-подпись в квитанции. Точнее, из-за ее внезапной смерти. Машенька звонила, плакала очень и приглашала его на похороны. Он не пошел. Видеть не мог ее удачливого супруга! А он ведь тоже будет там, у следователя. Непременно будет! И будет бедную Машеньку по-хозяйски поддерживать под локоток, гладить ее по голове, а потом усадит в свою огромную дорогую машину.

Ему что, за всем этим наблюдать прикажете?! Он не мог. Не мог оставаться безучастным, хотя и лет уже прошло немало. Сколько? Правильно, четыре года прошло с тех пор, как Машенька удрала от него к этому удачливому королю бензоколонок. Богатому, красивому и чрезвычайно обеспеченному.

Он, Веник, – неудачник. Он сам о себе это знал и даже не пытался бороться. Смысл? Смысла-то не было. Вся его прежняя жизнь – подтверждение тому, что борись – не борись, а результат будет один: он снова останется в проигрыше. Зачем же тогда локти растопыривать?

– Вы – Белов?

Он даже не заметил, как дверь следовательского кабинета открылась, так глубоко задумался.

– Да, я Белов. – Вениамин неуклюже поднялся с деревянной скамьи, шагнул вперед. – Вот повестка, мне к Горелову.

– Я Горелов, проходите.

Он вошел в кабинет следом за мужчиной в штатском. Дорогом, к слову, штатском. Отличный костюм, хорошая сорочка, галстук дорогой. И пахло от Горелова вкусно. Не то что от Вениамина – свалявшейся шерстью старого свитера и дешевым кремом для ботинок.

Не любил он наряжаться. Без Машеньки вообще смысла в этом не видел.

Они расселись по своим местам. Горелов – за стол. Вениамин – на стул в центре кабинета.

Кабинет было тесным, но опрятным, хорошо отремонтированным, с неплохой мебелью. На окнах даже занавески вместо решеток. Неожиданно он почувствовал себя вполне сносно. Перестал тревожиться, ежиться и морщить лоб, что всегда случалось с ним в неприятные моменты.

Зачем ему переживать? Он ведь не причастен к смерти Марины. Он вообще ее по-своему любил. Сначала любил лишь потому, что Маша ее очень любила, и ему тоже пришлось. Потом он как-то привык к этому чувству и продолжал любить Маринку по-братски и после бегства жены.

Считал ее настоящим, цельным человечком, не испорченным и не самовлюбленным.

– Приступим… – проговорил вполголоса Горелов, начал с того, что сверил все анкетные данные, все быстро зафиксировал и спросил: – О смерти вашей общей знакомой слышали?

– Марина? Вы про ее смерть?

– Да, Марина Стефанько, ее убили неделю тому назад двумя выстрелами в голову. Убили прямо в центре города, – уточнил Горелов, внимательно наблюдая за его реакцией.

Вениамина передернуло, он вытаращил на следователя глаза. Маша таких подробностей не рассказывала. Просто сказала, что Марина трагически погибла, и все. Он тогда еще подумал, что произошла авария. А тут убийство! Два выстрела в голову!

– Это что же получается – что в нее стрелял киллер?!

Он спрятал подбородок в высокий воротник старого свитера. Его зазнобило. Всегда, когда он нервничал, его знобило. Маринка утверждала, что это у него оттого, что он в раннем детстве на рельсах перележал, перемерз и застудился. Маша сердилась и говорила, что это все глупости, что реакция на внешние раздражители у каждого человека своя. И знобит в стрессовых ситуациях многих, но ведь мало кого подбрасывают на рельсы. Она тут же готовила ему горячий чай с медом, обкладывала пластиковыми бутылками с горячей водой, укрывала одеялом. Помогало!

– Возможно, – кивнул Горелов. – Все указывает на то, что убийство носило заказной характер. Ничего не можете сказать по этому вопросу?

– Я?! – Он так удивился, что даже мерзнуть перестал, выпростав шею из воротника. – Почему я?!

– Ну, мало ли… – неопределенно протянул симпатичный мужик в дорогом костюме. – Вы вообще-то после развода поддерживали отношения с вашей бывшей женой, с ее подругой?

– С Машенькой? – У Вениамина от обиды задрожали губы. – Если честно, то после своего трусливого бегства Машенька позвонила мне лишь один раз.

– Это когда же? – заинтересовался Горелов.

– Когда приглашала на похороны Марины.

– А до этого что же, вы ни разу с ней не виделись? Не говорили? Не созванивались? И даже не пересекались нигде?! – Кажется, Горелов ему не поверил.

– Нет, – односложно ответил Вениамин, уводя взгляд к занавескам на окне – смотреть в темные глаза Горелова, которые, казалось, считывали все его мысли, было невыносимо.

– Что – нет?

– Не созванивались, и не пересекались, и не говорили, но… – Вениамин Белов тяжело вздохнул, снова пряча подбородок в растянутом воротнике свитера. – Но я видел ее.

– Когда, где?

– В городе. – Он неопределенно пожал плечами. – И не раз. Она либо с Мариной, либо с мужем была. В магазине как-то пару раз ее заметил. Потом на улице. Я шел, а они в машину усаживались.

– Не было желания окликнуть ее, выяснить отношения? – Горелов смотрел на него с сожалением. – Почему она даже не объяснила причину своего ухода? Почему у вас не возникло желания узнать эту причину?

– Зачем… Я знал эту причину и так. Услышать об этом еще и от нее было бы вдвойне тяжелее.

– То есть вы смирились с ее уходом, простили?

– Простил? Конечно, простил. Смириться? Нет, с этим смириться невозможно. И, если честно, я… – Вениамин жалко улыбнулся, вспомнив все свои глупые надежды, взлелеянные одиночеством. – Я все еще жду ее!

– Вы ждете, что она вернется?! – ахнул Горелов, с шумом выдохнул, поставил локоток на стол, упер в кулак подбородок, глянул на Белова с утроившимся сочувствием, но все же не без ехидства. – Надеетесь на то, что она бросит своего Алекса с его заправками и всем, что к этому прилагается, и вернется к вам, в вашу задрипанную хрущевку?!

– Глупо, конечно, но надеюсь. – Вениамин обиженно задрал подбородок.

Вот про «задрипанную хрущевку» – это Горелов зря, конечно. Дом свой Вениамин очень любил. Это был первый, а может, и последний дом в его жизни. Не было родительского, и воспоминаний о нем никаких не было, потому что подкидышем он был. Не было у него бабушек и дедушек, тетей и дядей, племянниц с братьями и сестрами не было тоже. У него ничего и никого не было! Его колыбелью стали рельсы, чепчиком – драный засаленный рукав старой телогрейки, крестным отцом – путевой обходчик. Потом уже появились и кроватка, и шкафчик, и тапочки со штанишками, и тарелка с кашей, и чайная пара с крохотной ложечкой, но все это тоже было не его, и Вениамин всегда, с младых ногтей, об этом помнил. Все это принадлежало детскому дому, в котором он воспитывался вплоть до своего совершеннолетия. Потом был институт, куда его отправили учиться по целевому направлению как одного из самых одаренных выпускников. И там была койка в общежитии с тумбочкой. Но тоже казенная, не его. И вот на третьем курсе…

Он будет помнить вечно, до своих дней последних, как вызвал его к себе декан, долго и пространно о чем-то говорил и о чем-то расспрашивал. Он уже теперь и не помнил, о чем именно. Потом представил его сотруднику городской управы. Тот начал беседовать с ним. Что-то записывал, что-то трижды подчеркивал в своих записях. Потом встреча с ним состоялась еще раз, через пару недель, уже в самой управе, где ему и вручили ордер на квартиру, в которой он теперь живет и которую лощеный следователь посмел назвать «задрипанной хрущевкой».

«Это теперь твой дом. Твой и ничей больше! – торжественно провозгласила женщина из ЖЭКа, сопроводившая его по адресу, указанному в ордере. – Входи и обживай!»

После ее ухода он запер дверь и часа два ходил, ощупывая стены, двери, подоконники, и… плакал от счастья.

Квартира была однокомнатной и по чьим-то меркам, может, и тесноватой – всего каких-то пятьдесят квадратных метров общей площади, и окна выходили на северную сторону, и лифт часто не работал, и соседи сверху шумели порою до полуночи.

Но Вениамин был счастлив. Ему тут нравилось все. И скрип рассохшегося паркета, и то, как гудят водопроводные трубы по утрам, и как свистит ветер в щелях старых рам, и угрюмый лес на горизонте нравился тоже. Широкий длинный балкон он тут же взялся переделывать, отдирая наспех прибитые прежними жильцами деревянные рейки. Застеклил его, заработав на это на ночной разгрузке вагонов. Оштукатурил самостоятельно, выкрасил в нежный персиковый цвет. Только-только собрался заняться ремонтом в комнатах, как с головой накрыла его сумасшедшая любовь к Машеньке Беловой. Время помчалось, будто ускоренное во много раз.

Что особенно остро кололо Вениамину память за их совместные два года – это непрекращающаяся череда гостей, шум, гам, взрывы смеха, суета, горы грязной посуды, заспанная вечно Маринка в их кухне и частое раздражение Машеньки.

«Может, нам стоит попытаться пожить одним?» – заметил он как-то робко.

«Что ты имеешь в виду?» Маша рассеянно просматривала тогда газету с объявлениями, все искала себе работу, где и работать много бы не пришлось, и платили бы хорошо.

«Может, стоит заняться домом, перестать вечно зазывать гостей. Чаще бывать нам с тобой вместе, без посторонних».

«Они не посторонние! Они – наши друзья. И я их не зову, кстати! Они сами приходят в наш гостеприимный дом! Может, прикажешь не открывать им или хлопать дверью перед носом?!» Она тут же надула губы, отшвырнула газету и ушла гулять.

Она вообще очень часто гуляла одна, без него. С одной из таких вот прогулок она больше и не вернулась в его дом. Вообще не вернулась. Передала через Маринку записку, что больше не придет, и все. Маринка записку ту положила на стол.

Но дом свой Вениамин не перестал любить после ее ухода. Да, дом этот опустел без Маши. Гости почти перестали к нему заходить. Маринка съехала задолго до Машиного ухода, примерно перед своим дипломом. Пусто и тихо там стало. Но домом-то для Вениамина, его личным домом, он быть не перестал. Как раз наоборот, он превратился со временем в его крепость, в стенах которой он и с тоской своею как-то справлялся, и с гневом. Занимал себя работой, все время что-то ломал, шпаклевал, красил, перестраивал, лепил мозаичное стекло. Даже начал потихоньку мастерить мебель, и получалось это у него превосходно. И даже, страшно сглазить, получил уже пару заказов от знакомых! И вот эти самые знакомые называли однокомнатную квартирку Вениамина шикарным домом, между прочим, а вовсе не задрипанной хрущевкой, как изволил выразиться господин Горелов.

Во всем нужен творческий подход, во всем…

– Вы все еще любите ее, Вениамин? – отвлек его от этих мыслей Горелов, посматривая теперь уже на вызванного им человека как-то иначе, без прежней унизительной жалости.

– Почему – все еще? Я никогда не перестану ее любить, Иннокентий Иванович. Я это понял для себя раз и навсегда.

– А мужа ее наверняка ненавидите?

– Алекса? – Он опустил голову, покачал ею, хмыкнул. – А вы считаете, что у меня есть повод для уважения к этой персоне? Он увел у меня жену!

– Она это ему позволила! – возразил с чувством Горелов.

– Машенька, она… Она так запуталась в то время… Оно не было легким для нас, и…

– Понятно, конечно! – вдруг зло фыркнул Горелов. – Денег нет! Надо искать работу! Оба только что окончили институт, помощи нет ниоткуда. Полная безысходность, и тут бац – Алекс на горизонте появился. Удачливый, великолепный, обеспеченный, красивый! Не надо стараться, не надо прилагать усилия, лепить из него что-то – все уже состоялось! Нужно просто войти в эту новую жизнь, даже без примерки, и начать жить! Для них это так просто… Этим сукам поменять одну жизнь на другую – все равно что, черт побери, переобуться!!!

На последней фразе он вдруг спохватился, поняв, что сказал лишнее. Замолчал и какое-то время сердито смотрел в монитор, по которому носился, будто взбесившись, радужный шарик.

Дурацкая заставка, подумал угрюмо Горелов. Надо будет сменить. Это ведь просто, пару раз мышкой кликнуть.

Видишь, вот и заставку сменить так же просто, как бабам поменять одного мужа на другого. Сменить заставку, поменять одну пару обуви на другую, сменить мужа… Все равнозначно для этих сук!

Одна пошла гулять и не вернулась с прогулки, решила, мать ее, остаться с другим, более достойным. Вторая…

А вторая просто не вернулась с отдыха. Поехала с друзьями за город на шашлыки и не вернулась оттуда. Он был занят, и она поехала одна. Потому что ей захотелось свежего воздуха, потому что она устала его вечно ждать, потому что он ей позволил отдохнуть без него.

Идиот!!! Только теперь он понял, какой он идиот! Надо было просто запретить ей эту поездку. Просто сказать – нет! И все сложилось бы совсем иначе. А он – позволил. И она уехала. И там встретила его – мужчину, в гроб его душу мать, своей мечты! Более достойного, более удачливого, более изворотливого и хитрого. Она ведь и теперь – а Горелов точно это знал, потому что интересовался, – часто остается одна. И ничего, терпит. А все почему? А все потому, что тот – второй – хитрее Горелова. Умеет врать, изворачиваться и…

А вот способен был бы он взять и подставить своего соперника таким вот изощренным и варварским способом? Подругу своей жены, наряженную в меховую курточку жены, способен был бы убить только лишь для того, чтобы подставить тем самым соперника?

Черт! О чем он только что подумал?! Что за бред?! Нарыл версию, ничего не скажешь!

Горелов выбрался из-за стола, с грохотом отодвинув стул. Подошел к окну, сунув руки в карманы брюк. Замер так, стоя спиной к допрашиваемому. Смотреть на Белова было невозможно. Аж лицевой нерв заныл над верхним левым резцом, до того невозможно было смотреть на Белова.

Да, они были разными. Слишком разными. Горелов никогда не считал себя рохлей и тряпкой, коим ему виделся теперь Белов, никогда не позволил бы себе выглядеть и пахнуть так, как несло от этого увальня. Но одно их несомненно роднило.

И его самого, и того, кто терпеливо ждал теперь его вопросов, – их обоих бросили жены. Бросили гадко, подло, без всяких объяснений, без предшествующих отставке скандалов. Без записки или телефонного звонка! Просто взяли и перешагнули в другое измерение. Просто взяли и перелегли в другую постель.

Суки!!! Грязные беспринципные суки, достойные самого сурового наказания! А по тем, кому они их предпочли, вообще муки адовы маются.

– Скажите, что вы делали неделю назад днем? – Горелов указал точное время. – Что вы делали, где были, с кем?

– Надо полагать, я теперь должен позаботиться о своем алиби? – прокашлялся Белов, взглянув на Горелова.

– А вы о нем не позаботились до сих пор? – поддел тот его с ехидцей, полуобернувшись. – Когда придумывали все это, не позаботились?

– Что – все это? – Вениамин проследил за кругом, очерченным в воздухе кистью руки Горелова. – Не понимаю вас.

– Но как же, гражданин Белов! Как же вы меня не понимаете! – Он вернулся к столу, сел к нему боком, забросил ногу на ногу и с удовольствием заговорил, побалтывая в воздухе ногой в дорогом ботинке: – Вы узнали, что у вашей бывшей жены начались проблемы в семейной жизни, и решили ее вернуть – всеми правдами и неправдами. Но при этом постарались обставить все таким образом, чтобы вашего соперника не оказалось в ее поле зрения уже никогда, реши она к вам вернуться. А как это сделать? Убить его? Слишком уж рискованно. Да и кого сразу заподозрят? Конечно, вас! И тогда вы стали действовать более утонченно и издалека. Вы узнали, к примеру, что у вашего соперника существуют близкие отношения с подругой вашей жены. Это, знаете ли, запросто сейчас. Зачем кого-то искать на стороне, если есть красивая, и свободная, и под рукой подруга жены, так ведь? Так вот, этот самый Алекс завел интрижку с Мариной, подругой вашей Машеньки… Дело зашло слишком далеко, что-то, как всегда, начало их раздражать, напрягать… Пошел в дело шантаж. А вы в это время все наблюдаете! Все подмечаете! Стряпаете план! И вот когда сил терпеть у вас и у каждого из них уже не осталось, вы беретесь за осуществление самой крупной преступной комбинации в вашей жизни. Вы убиваете подругу вашей жены в тот самый момент, когда у вашего соперника нет алиби и когда на Марине надета шубка, принадлежащая вашей бывшей супруге. Чего вы тем самым добиваетесь? Вы избавляете свою Машеньку от гадкой женщины, предавшей ее. А себя – от соперника, подставив его тем самым под обвинение в убийстве. Что скажете, Вениамин Белов?

– Скажу, что вы – сумасшедший, Иннокентий Иванович! – откашлявшись, пробормотал Вениамин смущенно. Приложил руку к груди и повторил: – Простите, но это, в самом деле, кажется мне бредом сумасшедшего.

– Почему? – будто бы удивленно воскликнул Горелов, но видно было, что его что-то гложет, какой-то нехороший азарт. – Почему вам это кажется бредом? Я расследовал дела с куда более замысловатой и нелепой подоплекой. А тут как раз все мотивы налицо.

– Чушь! – Вениамин рассердился и сразу замерз. Ах, как ему не хватало теперь Машенькиной заботы, ее горячего чая с медом, теплого одеяла и ласкового шепота! – Во-первых, у них нет никаких проблем в семье. Они вполне счастливы. Маринка, она… Да она никогда в жизни не стала бы завязывать интрижку с мужем своей подруги! Она в этом смысле была святой!

– Откуда это вам известно?

– Так ведь она жила у нас на кухне долгое время, когда мы все еще были студентами. И никогда ничего такого я не замечал за ней. Хотя мы не раз с ней одни в доме оставались и…

– Ну, допустим, вы – не Алекс! – зло фыркнул Горелов, надеясь, что ударил Белова в самое больное место.

Удивительно, но тот лишь смиренно вздохнул, кивнул и пробормотал, что, конечно, их сравнивать сложно.

– И все же Марина никогда бы так не сделала. И потом! – возмутился вдруг Вениамин. – Зачем все так усложнять?! В центре города стрелять в женщину, нарядившуюся в шубку Машеньки, лишь для того, чтобы устранить соперника! Алекс-то… Господи, Алекс узнал бы Машеньку из тысячи женщин, нарядись она хоть в рубище! Это бред!

– Да, это бред, – кивнул вдруг согласно Горелов, развернулся к столу, сложил ладони перед клавиатурой, нахохлился. – Но согласитесь, тогда получается, что Марину убил тот, кто ее не узнал.

– То есть? – вздрогнул Белов.

– То есть хотели убить вашу Машеньку, а убили вместо этого ее подругу. По имеющимся у нас сведениям, в тот день на Марине была ярко-красная куртка, а на вашей бывшей жене – норковая крохотная шубка неприметного серенького цвета, – сказал так и тут же зубы стиснул, представив, сколько могла такая вот курточка неприметного цвета стоить. – Обе высокие, обе – блондинки…

– Марина осветляла волосы. Машенька – натуральная блондинка.

– Пусть так… Киллер стрелял в высокую блондинку, наряженную в норковую шубку. Подходит это под описание вашей бывшей жены?

Он в самом деле несет чушь. Причем он сам понимал это, но все равно нес эту самую чушь, и нес ее так уже целую неделю. Допрашивал Алекса, болтал ему всякую околесицу, пытаясь поймать его на неточностях. Вовремя его адвокат вступился, а то он, Горелов, договорился бы до полного маразма.

Допрашивал мать Алекса, его сестру, донимал их странными несуразными вопросами, так же надеясь на нестыковки. Теперь вот история повторяется с бывшим мужем подруги убитой. Тот же случай.

Что ему делать, интересно? Дело-то гаденькое. У погибшей знакомых и любовников наверняка было полгорода. Телефон во время выстрела пострадал. Разрешение на распечатки ее звонков и сообщений пока не получено – когда это еще случится, потом придется все отработать, на это может уйти пара месяцев, если не больше. А потерянное время – это явный проигрыш.

Погибшая нигде не работала, жила одна. Два раза в неделю к ней приходила женщина, помогала по хозяйству. У нее, кстати, стопроцентное алиби. Как раз накануне она слегла с острым колитом в больницу. Детей Марина не имела. О ее личных связях подруге ничего не известно. Не принято было у них делиться чем-то подобным.

Кто мог ее убить?! Кто мог пожелать ей смерти?! И ей ли? Вдруг убить хотели Белову? За что? Ради устрашения ее супруга? Происки его конкурентов? Глупо! Его для начала предупредили бы, поугрожали с месяц. А тот головой мотает, говорит, что все тихо с этой стороны. Да и не так велик его бизнес, чтобы жену его валить насмерть белым днем в центре города. И долгов у него нет, и врагов такого уровня нету тоже.

Вот и Белов этот – рохля, неудачник – тоже утверждает, что Машеньке его никто зла желать не мог. И что убить хотели только Марину, и никого более. А как же тогда быть с путаницей в одежде?

– Так кого же хотели убить и за что? – невольно проговорил он вслух и вопросительно уставился на Белова. – Нет никаких соображений, раз уж мои идеи вам кажутся бредом?

– Вы сказали, что стреляли два раза? – вдруг отозвался Вениамин, хотя до этого решил молчать, чтобы не злить сердитого нарядного следователя.

– Экспертиза установила, что одна пуля прошла по касательной, почти не причинив вреда, а вот второй выстрел оказался смертельным.

– А вам не кажется это странным?

– Что?

– Что киллер, профессиональный стрелок, выбравший местом для убийства центр города, промахивается, а? Это вам не кажется странным?

– Ну…

– Вот смотрите. – Белов неожиданно резво вскочил со стула и оживленно заметался по тесному кабинету, размахивая руками. Горелов даже не ожидал от него такой подвижности. Парень казался ему существом неуклюжим и медлительным. – Он в первый раз промахнулся, Марина падает, – от испуга, к примеру, и второй выстрел в этом случае не достигает цели. Что это? Провал? Провал! Стоило ли так рисковать?

– Вы к чему клоните?

– Вот к чему: убийца – не профессионал, это первое. Может, у него хорошее ружье с оптикой и все такое, но он не профессионал. Второе… Только не смейтесь надо мной!

– Не буду, – пообещал Горелов.

Он готов был послушать этого невольного, неожиданного приятеля по их общему несчастью. Может, он хоть какую-то идейку ему подбросит. У самого Горелова уже плавилось все в голове от несуразности версий и нелепости мотивов.

Чего только по этому делу не нагромоздили за прошедшую с момента убийства неделю! Воровскими делами девица не промышляла. С криминалом не водилась. Да и убить ее было бы куда проще и надежнее поздним вечером, возле ее подъезда, а то и в собственной постели, чем на виду у всех. Да к тому же еще, со слов и наблюдений Белова, так непрофессионально. Был же промах, стопроцентно – был промах.

– А что, если не Машеньку и не Марину вовсе хотели убить? – неуверенно предположил Белов, останавливаясь возле стула, с которого недавно вскочил.

– А кого же?

– А кого-то еще, кто мог оказаться рядом с Мариной в тот момент.

– Кто?

– Тот, кто на этот раз остался в живых, – пожал плечами Белов и сел на стул, давая Горелову понять, что разговор на сегодня окончен.

Глава 3

– Ты всю свою жизнь будешь наступать на одни и те же грабли, девочка моя! – предрекала ей мать в далеком детстве, не раз повторяла десятилетиями позже и вот совсем недавно вспомнила о своем пророчестве вновь.

– Нельзя доверять людям, а мужчинам – особенно! – надрывалась мать, увидев ее у дверей своей квартиры с сумкой. – Когда ты научишься понимать жизнь, девочка моя! Когда ты перестанешь наступать на одни и те же грабли!!!

Прошло две недели.

Рита лежала поперек широкой кровати в спальне матери и смотрела, не мигая, в потолок. В спальне матери было холодно, сыро и противно, отопление почти не работало в этой комнате – какие-то неполадки в системе отопления. Толстое одеяло и наброшенный сверху пуховый спальный мешок не согревали так, как хотелось бы. Нос «отмерз» и щеки тоже. Нужно было подниматься и идти в кухню, откуда пахло гренками и какао. Мать суетилась с завтраком. В кухне и двух других комнатах было тепло и уютно. А вот в спальне матери – отвратительно. Не по этой ли причине мать уступила ее дочери? Может, надеялась, что, попав в подобные условия, она тут не задержится?

Уходить от мужа Рита не собиралась, конечно. Это мать решила, что она ушла раз и навсегда. Бред! Она никогда не уйдет от него, не посмеет. Ну, повздорили. Ну, хлопнул он дверью и укатил в двухнедельную деловую поездку, не поцеловав ее. Разве это причина для разрыва отношений? Нет, конечно. Завтра он возвращается, о чем послал эсэмэску на ее телефон, попросив подготовить ему смокинг к вечеру послезавтра. Рита уже сегодня соберет свои разбросанные по материной квартире вещички и вернется к себе домой. И все будет как всегда: мило, тихо, пристойно. До тех пор, пока она снова не взбунтуется.

Бунтовать, может, и не стоило вовсе. Он предупреждал ее, когда они поженились, что с ним ей будет сложно. Что у него – возраст, сложившиеся привычки, менять которые он не станет ни за что. Устоявшийся круг друзей, с которыми ей, возможно, будет неинтересно, а других он в их доме не потерпит. Что он вообще привык к послушанию и нежности, и всяческого рода гормональные взбрыки и капризы Марго пусть забудет сразу же.

Она и забыла: и друзей своих, и капризы, и даже привычки свои изменила. И не было ничего такого неприятного в их совместной чинной жизни. Но вот тут и случился тот самый гормональный взбрык, о котором ее предупреждали, и она посмела ему нагрубить.

– На ужин приготовлю тебе телятину в маковом соусе. – Мать деловито шинковала капусту на громадной деревянной доске, пристроенной на двух табуретках. Капуста ссыпалась в большой эмалированный таз, куда мать уже нарубила полведра морковки. – А еще лучше, если ты вместе со мной ее приготовишь, поучилась бы готовить заодно. Очень вкусно, говорят, и пикантно. И главное, ее теперь везде подают. Давай вместе готовить, деточка?

– Боюсь, не получится. – Рита шумно отхлебнула глоток огненного какао, откусила кусочек жареной булки.

– Что так, милая? – спокойно отреагировала мать, запустила обе руки в эмалированный таз, поворошила капусту. – Неужели на свидание идешь?

– Можно сказать и так, – уклончиво ответила Рита.

Момент, когда придется сообщить матери о ее возвращении в свой супружеский дом, она оттягивала, как могла. Последует непременное неприятное объяснение со слезами, угрозы никогда больше не пустить ее на порог. Напоминание о том, что теперешний муж дочери всего на два года младше самой ее матери. И что Рита окончательно загубила свою молодость и красоту в его мавзолее. И что никакое богатство не может идти в сравнение с молодым темпераментом, которым Ритка, дурочка, пренебрегла. Потом, если Рита замкнется в молчании, мать распалится еще больше. Назовет ее мужа старым хрычом, вампиром, а то и импотентом, использующим ее молодость в своих корыстных похотливых целях.

– Я что, не знаю, что ли?! – причитала мать часом позже. Все прошло по обычному сценарию: мать негодовала. – Я все знаю про своих ровесников! Этот непорядочный старый хрыч, о-о-о, как же тебе не противно спать с ним в одной постели, девочка моя?! Я бы и то с ним не легла никогда, никогда!!!

Да и она почти не ложилась. Редкий день за месяц предоставлялся Рите для утех постельных. Да и то она все должна была сделать быстро и сама. У мужа не было времени, сил, ну и, соответственно, почти не было желания. Если в отведенный ей день желания у него так и не возникало, то виноватой в этом, разумеется, оказывалась она. Что-то она не так делала, что-то у нее не выходило, не получалось. Однажды, всего лишь однажды она посмела слабо возразить и только намекнула, не сказала прямо, что все дело в его преклонном возрасте. И что из этого вышло? Вышел великолепный синяк у нее под глазом, с которым она просидела дома полтора месяца.

Но тс-с-с: никто об этом не должен знать! Никто, особенно мать! Если бы она обо всем, о чем только догадывалась, узнала точно, она давно уже начала бы действовать. А в каком направлении эти «действа» происходили бы, Рита знала наверняка.

– Он унижает тебя, скандалит с тобой, уезжает! – уже чуть сбавив обороты, причитала ее родительница. – Ни разу не позвонил за прошедшие две недели, потом отослал тебе эту говенную эсэмэску, в которой указывает – подготовить ему смокинг для очередного мероприятия! Паскудник!!! Мерзкий, морщинистый паскудник!!! Не смей к нему возвращаться, слышишь! Прокляну!!!

– Ма, ну хватит. – Рита сморщилась, у нее болела голова и щипало глаза, не иначе она простыла в студеной материной спальне. – Я все равно сегодня еду домой.

– Домой! – всхлипнула мать с чувством. – Это не дом, деточка, это тюрьма! Твоя тюрьма пожизненного заключения!!! Господи, что ты натворила?..

И, забыв о тазе с нашинкованной капустой, мать ушла из кухни, плача.

Рите было ее очень жалко. А еще больше ей было жаль себя – несуразную такую. Нет, внешностью ее господь не обидел, а вот сообразительностью, житейской мудростью обделил на все сто процентов. Натворить такое!..

Где-то в глубине квартиры зазвонил домашний телефон. Мать ответила и с кем-то говорила строго и официально минут пять. Потом вошла в кухню с трубкой, сунула ее дочери и скупо пояснила:

– Тебя, непутевые!

Непутевыми мать называла группу школьных друзей Риты, которых она благополучно позабыла, выскочив замуж за «старого хрыча». Потом время от времени вспоминала, но ненадолго. Группа насчитывала пять человек, она была шестой. Ребята ее любили сильно и давно, и она отвечала им тем же. Но встречи их – по понятным причинам – стали крайне редкими.

– Алле, кто там? – спросила сиплым голосом Рита, все же она простыла, супруг разгневается и вновь начнет копаться в причинах.

– Маргоша, приветик. – На трубке висела Стаська. – Есть тема, малыш!

Стаську на самом деле звали Настя, Анастасия то есть. Но со второго класса прилепили ей любящие одноклассники эту самую Стаську, так и повелось. Болтают, что и на работе ее теперь так величают, хоть она и выбилась в начальники.

Стаська была здоровенной крепкой девахой с огромными голубыми глазищами, полными губами и наидобрейшим характером. Как ей удалось при полном отсутствии подлости пробиться к власти, оставалось для всех ее друзей загадкой.

– Что за тема? – Рита притворно зевнула, пусть Стаська не думает, что она готова припрыгать куда-то по первому зову.

На самом-то деле готова она была. И пошел к черту смокинг старого хрыча мужа, завтра у нее для этого дела целый день свободен. И вернется он домой не прямо сейчас и даже не сегодня. А сегодня она запросто может провести вечер с любимыми друзьями. Матери скажет, что она домой поехала. Мужу… мужу ничего вообще не скажет! Он и не звонит ей, одно сообщение за все это время и прислал. Так что у нее совершенно нет необходимости перед ним оправдываться.

А утречком она поднимется, сядет в машинку и поедет домой. Сегодня-то, сегодня ей что делать в их огромном пустом супружеском доме?

– Ты что это зеваешь? – обиделась сразу Стаська. – Неинтересно, что ли?

– Не выспалась, – буркнула Рита.

– А-а-а, а я подумала, что не выспалась! – Подруга заржала над своей примитивной шуточкой. – Короче, давай ноги в руки – и ко мне.

– А ты не на работе?

– Нет, в отпуске я, представляешь! В самом настоящем, в первом за последние четыре года, Марго!

– Ух ты! – с завистью выпалила Рита.

У нее вроде бы не было причин для зависти. Ведь ей не приходилось вставать каждый день по будильнику, мчаться через весь город на работу, простаивая в километровых пробках. Не приходилось лишаться обеденного перерыва и выходных, когда случался аврал. И отпуска ждать она не могла, потому что она нигде, совсем нигде не работала. Она была свободна от всей этой суматохи под названием «серые рабочие будни», и оттого, наверное, все это казалось ей таким пленительным. Разнообразно-суматошным и оттого – пленительным.

Рита разучилась ценить свободное время, потому что вся ее жизнь теперь состояла сплошь из свободного времени. И как убить его, чем заполнить, чтобы не звенело в башке от пустоты, она абсолютно не представляла.

– Приедешь? – тут же, без перехода, спросила Стаська.

– Когда?

– Прямо сейчас! Лесик уже тут, Нинка будет через час-полтора, – начала перечислять Стаська. – Ей надо детей забрать из садика и сплавить свекрови.

– А мужа куда она сплавит?

– А муж у нее – просто умница, он велел жене развлечься. Главное, чтобы ребенки были в надежных руках и при бдительном оке, – хохотнула подруга. – Валек не может, он в командировке. А вот Игоша…

Игорь Мельников, самый удачливый, самый из всех ребят привлекательный и самый глубоко и безнадежно влюбленный в Риту, был единственным, кого ей теперь не очень-то хотелось видеть. Последняя их встреча, состоявшаяся не так давно, как раз когда она позволила себе взбрыкнуть в отношениях с мужем, закончилась двумя глубокими царапинами на Игошиной спине, оторванной пуговицей на ее блузке и Нинкиными разорванными колготками, когда та полезла их разнимать. Они не дрались, нет. Они просто не поняли друг друга, так объяснила им потом – протрезвевшим – Нина. Игоша Риткины призывные улыбки понял по-своему, ну, и полез на нее. Она же ничего такого и не имела в виду, а просто пьяно улыбалась, поэтому он и получил по морде. Разозлился, понятное дело, натиска не ослабил, а как раз наоборот, ну, и понеслось.

– И что Игоша?

Риту передернуло: ложиться с лучшим другом в постель она не собиралась никогда, считая это почти инцестом. Странно, если он на что-то надеется до сих пор. Сколько уже времени прошло со школы!

– Он будет. Но попросил заранее тебя предупредить.

– О чем?

– Он явится не один.

– Ой, да ну и ладно! – рассмеялась она с облегчением. – А с кем? Человек-то надежный?

– Девочка в норме, из его лаборатории. Но они тоже приедут позже. А пока нам втроем придется отдуваться.

– В смысле?

Рита пошла из кухни в спальню матери, где стояла сумка с ее вещами. Начала выбрасывать из нее джинсы, юбки, кофточки, жилетки. Что-то еще валялось на стульях, креслах, на диване в гостиной. Что-то надо надеть сегодня такое… особенное. Игоша непременно шепнет своей новой пассии, что вот, мол, сидит напротив девушка, к которой он когда-то питал чувства, и все такое. Та станет весь вечер на Риту пялиться, сравнивать ее с собой. Нельзя же допустить, чтобы сравнение оказалось в пользу «нормальной девчонки» из лаборатории Игоря! Хотя он сам и не нужен ей совершенно, но уступать его новой пассии в сравнительном анализе их внешних данных Рита не собиралась.

Оделась она уже через полчаса, успев к тому же прекрасно уложить волосы, чуть подкраситься и уложить все вещи в сумки.

– Не пущу! – вдруг встала у порога мать, раскинув крестом руки. Всхлипнула и повторила с чувством: – Не пущу!

– Ты чего, ма? – Рита неуверенно остановилась, не решаясь оттеснить мать с дороги. – Я же домой.

– Нет у тебя дома, кроме этого, детка! И у меня никого нет, кроме тебя! – Крупные слезы вдруг потекли по лицу матери, что случалось с ней крайне редко, последний раз она так горько плакала в день второй Ритиной свадьбы. – Болит у меня душа за тебя, Риточка! Так болит, так болит, что дышать тяжело! Не ходи, не ходи, прошу тебя!

– Ма, но… Но я же замужем, и…

– Я что, не знаю, куда ты собралась?! – вдруг взвилась мать и резко пихнула Риту в грудь, отталкивая дочь от двери. – Позвонила эта толстуха, и ты тут же засобиралась! Ты ведь вечером хотела уйти домой, не так? Так! А тут звонит эта непутевая, и ты сразу за сумки схватилась! Не пущу!!!

Из квартиры Рита еле вырвалась. Уговоры не помогли, пришлось прорываться к двери с боем, грубить, отталкивать ее. Усаживаясь в машину, Рита подняла глаза к окнам. Мать торчала за тюлевой занавеской, вздрагивая всем телом – плакала. На душе у Риты сделалось так погано, что хоть поворачивай обратно. Но что бы это решило? Ничего! Принесло бы ложное успокоение на час-другой, и только. В дом своего мужа все равно ей возвращаться пришлось бы, даже если она и не поехала бы на вечеринку к подруге. А туда мать тоже не пустила бы ее и снова плакала бы. Тяжело с ней.

Рита медленно ехала по городу, старательно объезжая лужи, машину она вымыла только вчера, не хотелось особенно уж ее изгваздать, вдруг завтра не удастся вымыть? Мало ли, времени вдруг не окажется или обстоятельства сложатся не в ее пользу. Или проспит она у Стаськи слишком долго. А супруг снова занудит, снова спрашивать примется: а куда ездила, а где так машину грязью заляпала, а с кем ездила, а по какой причине ездила? Ему же не докажешь, что сегодня утром лил дождь, что и в городе на дорогах может быть грязно. И что если даже дождь шел всего лишь полчаса, машину все равно он убрызгал по самую крышу. Ему не докажешь. У него ведь своя правда, свое видение жизни. Единственно верное, как он полагает.

Как же все надоело, если честно! Может, стоит его послать куда подальше? Просто сказать: а не пошел бы ты со своими сложившимися привычками! Потом собрать вещи, хлопнуть дверью и…

И вот тут-то и начнется самое интересное. Послать-то она может его, и даже сумеет. И даже вид при этом примет весьма гордый и независимый, но вот вещи собрать – это нет. И дверью хлопнуть – тоже нет. Это ей не позволено.

Уйдет, если только он ей это разрешит, а на такое надеяться – тупой быть. И если даже и позволит, то уйдет она от него в том, в чем пришла. А пришла она, если вспомнить, в купальнике и легком льняном сарафане, накинутом прямо на мокрое после купания тело.

Все это ее немудреное летнее добро было домработницей выстирано и выглажено. Упаковано в пластиковый пакет и хранится на верхней полке ее шкафа.

– Не стоит от этого избавляться, – остановил тогда ее супруг домработницу, когда та намеревалась выбросить пластиковый узелок с ее пожитками. – Вдруг понадобится…

Риту тогда будто кто-то по голой спине хлыстом стеганул, отрезвил и место ее ей указал. И, вперив вопросительный взгляд в морщинистую переносицу супруга, она попросила объяснений.

Они не заставили себя ждать. Были лаконичными и всеобъемлющими:

– Уйдешь, в чем пришла, дорогая.

И нельзя ей взять с собой из этого мавзолея ни курточек, ни шубок, ни украшений с джинсами от-кутюр и сапожками ручной работы. Ничего, чему так откровенно и с аппетитом она радовалась первое время.

Большая черная машина Лесика припарковалась рядом со Стаськиной «букашкой». Грязной она была до невозможности. Понятное дело, Лесику не придется объясняться с супругой по поводу заляпанных автомобильных дверец и окон. Он был хозяином положения и жизни самой. Он был хозяином! И у него на верхней полке шкафа не покоилось выходное пособие, упакованное в пластиковый пакетик.

Вообще-то Лесик – не их одноклассник, он старше их всех, но как-то так получилось, что он прибился к их компании на каком-то празднике да так и остался. Давно, кстати, прибился, уже и не вспомнить когда, и подружился с ними со всеми раз и навсегда. Никогда ни к кому из девочек не приставал, симпатий и притязаний, в отличие от Игоши, никому не высказывал. К мальчикам – тьфу-тьфу, как бы не сглазить, – тоже. Дружил хорошо и основательно, хотя в свою личную жизнь пускал не очень-то охотно. О себе рассказывал очень скупо. Будто был он женат, детей нет. Какой-то бизнес вел, и вроде успешно. Это уже Валек сплетничал. Сам Лесик не трындел о своих успехах. Но они и сами, без него, догадывались, что дела у Лесика идут в гору. Одет прилично, запонки – и те из драгметаллов, машины меняет часто, поляну накрывает на две трети от общих расходов.

Все у него было хорошо. Он даже в будний день мог позволить себе забросить все и явиться на встречу с друзьями, попьянствовать.

– О-о-о!!! Маргоша!!! Солнце, дай я тебя расцелую!!! Ум-м-м, ум-м-м какой сладенький, какой славненький!!!

Лесик встретил Риту у порога, уже изрядно накачавшийся. Стащил тут же с нее меховую курточку, отобрал сумку с бутылками и закуской, швырнул все куда-то, обнял ее, притиснул к себе, начал тыкаться в нее влажными губами куда ни попадя и пьяно приговаривать:

– Какой хороший малыш! Какой славненький!!! Ум-м-м, как пахнет! Идем! Идем, там Стаська такие чебуреки забабахала, что просто умереть можно…

Вообще-то, Рита придерживалась диеты, пусть и не излишне строгой, но такие вещи, как мясо с тестом, пельмени с майонезом, жареную картошку на свином сале, в обыденной жизни она себе не позволяла никогда. Но то – в обыденной жизни. В той, что не имела ничего общего с жизнью, царившей на Стаськиной кухне. Здесь готовилось и елось все! Здесь могли за один присест запросто выхлебать пятилитровую кастрюлю борща с чесночными пампушками. Могли в мгновение ока распотрошить рыбный балык, разодрать в клочья запеченную утку. С тем же успехом умели уплетать за обе щеки всякие «запарики», наматывая на вилку длинную китайскую лапшу.

У Стаськи в кухне было вкусно и съедобно все.

– Явилась, Марго? – Подруга, перепоясанная громадным фартуком в яркую синюю клетку, обернулась от плиты, занятой сразу тремя сковородками. – Присаживайся. Лесик, пива даме!..

Потом они пили пиво, много пива. Ели невероятные по размеру и сочности чебуреки. Снова пили, звонили без конца кому-то, хохотали до упаду, вспоминали. Разгадывали какие-то невообразимо сложные шарады и ребусы, разложенные Лесиком на столе. Причем шарады эти были из вполне реальной жизни, казавшиеся Рите чем-то до боли знакомым, что часто ей вспоминалось.

Снова пили, ждали Нинку и Игошу с его новой пассией, обнаруженную им на дне пробирки в его заумной лаборатории. Это Лесик так злословил, не Рита. Стаська подхихикивала и все больше помалкивала сегодня. При этом она как-то странно смотрела на Лесика, выглядевшего даже не на миллион, а на все сто миллионов долларов! Это уже, кажется, Рита так о нем сказала. Так вот, Стаська без конца таращила на Лесика свои голубые глазищи и с воодушевлением облизывала полные губы здоровенным языком. И как он у нее во рту, интересно, помещается, подумала в какой-то момент Рита. Такой огромный, прямо как у овчарки! И отчего она без конца на Лесика пялится? Влюбилась, что ли?

Когда она вдруг спросила об этом у самой Стаськи, в кухне повисла тишина. Эта самая тишина показалась ей такой гнетущей и оглушительной, что Рита зажмурилась и головой замотала.

– Чего вы, ну?! – Распахнув глаза, она увидела, что они еще таращат на нее свои пьяные глазищи. – Я же пошутила!

– Шутки у тебя, мать, скажу я тебе, – обиженно вывернула нижнюю губу Стаська и тут же подтолкнула к ней наполовину наполненный пивом пол-литровый бокал. – Пей лучше, если тебе скучно!

– А еще лучше, пойди приляг, – подсказал вдруг Лесик, показавшийся теперь Рите абсолютно трезвым и чрезвычайно надменным. – Пока Нина с Игошей явятся, ты как раз отойдешь. Негоже тебе перед его девушкой представать в таком состоянии.

Это Риту подстегнуло, и, поддерживаемая с обеих сторон заботливыми друзьями, она отправилась отдыхать в Стаськину спальню. Они прикрыли дверь, но она все равно слышала, как они долго о чем-то шептались. Потом Лесик выругался и, кажется, ушел. Входная дверь – а это точно была входная дверь – с лязганьем хлопнула. Все утихло, Рита задремала. А может, и не дремала она вовсе, а просто лежала с закрытыми глазами, переваривая хмель и собственную глупость. Ей не стоило приходить сюда. Не следовало так напиваться, и подруге она нагрубила зря. Может, та и сохнет по Лесику, но это совсем не Ритино дело… Сквозь полудрему и ее невеселые мысли пробился какой-то странный звук. И негромкий будто, но все же ощутимый. Потом – еще и еще. Кажется, дверь спальни подруги открылась, и кто-то шагнул внутрь. Но Риту он не позвал по имени. Просто стоял на пороге и смотрел на нее. Внутри у нее все похолодело. Это наверняка Игоша явился раньше назначенного им же самим времени и рассматривает ее теперь – пьяную, растрепанную, жалкую. Рита решила: она не обнаружит перед ним, что она не спит, и крепче сжала веки.

Наблюдающий за ней человек не уходил. Он чуть прикрыл дверь, чтобы свет не бил Рите в глаза, и медленно двинулся к кровати.

Начнет снова приставать, как в прошлый раз, – дам в глаз, решила она. Притащил с собой девку, а все равно к ней решил прилипнуть? Не получится! Она не имеет права. Злосчастное напоминание о ее правах каждый раз мозолило ей глаза с верхней полки, стоило ей открыть дверцу шкафа.

Вошедший в спальню человек дошел наконец до кровати и тяжело опустился на самый ее краешек. Рита старательно контролировала дыхание, грудь ее вздымалась медленно и методично.

Не обнаруживать себя! Не дать ему понять, что она не спит! Никоим образом не позволить втянуть себя в очередное объяснение!

В ее оголенное запястье уперся холодный палец и медленно пополз вверх по руке. Достиг локтевого сгиба и чуть сжал, потом ладонью легонько пошлепал.

Ну конечно, это Игоша! Чьи же еще это выходки! Ну, идиотище величайших размеров, а! Пора его остановить. Не остановит – и его наглые пальцы полезут еще выше по ее руке, найдут под одеялом плечо, ключицу, и…

Последнее, о чем она успела подумать, прежде чем на лицо ей улеглась подушка, – что прикосновение чужой руки к ее оголенной коже кажется немного странноватым. Такое ощущение, что это не голые пальцы. Неужели Игоша, переступив порог дома их общей подруги, даже не снял перчатки?..

Глава 4

– Здорово, Кент! – хохотнул ему на ухо брат, позвонив в единственный его выходной в половине восьмого утра. – Как делищи?

Кентом звал его только Сева, отобрав от полного имени Иннокентий удобоваримый для его слуха слог. И только Сева мог позвонить Горелову в полвосьмого утра, чтобы потрепаться ни о чем вообще и обо всем сразу. И только ему, к слову, Горелов это мог простить. Брат всегда звонил не просто так, а по какой-либо причине. Либо он сильно соскучился, и у него закончились деньги. Либо у него закончились деньги, и он сильно соскучился. Горелов тоже скучал по Севе, но, в отличие от него, своими средствами распоряжался более умело.

Тут следует уточнить, что средства эти были не совсем его. Было два депозитных счета, оставленные родителями братьям в наследство. На каждом покоилась приличная сумма денег, которыми они не вправе были распоряжаться до дня своего сорокалетия, но имели полную возможность пользоваться процентами. Так вот, Иннокентию этих процентов с зарплатой хватало за глаза, даже еще и оставалось. А вот Севе…

– Привет, Севка, – прошептал на выдохе Горелов, приоткрыл глаза, покосился на бугорок под одеялом слева от себя. – Что опять?

– Почему сразу – опять? Ну, вот что – опять? – затянул, обидевшись, Сева. – Если намекаешь на деньги, то ты – последний засранец!

– Отчего это вдруг? – Горелов оглушительно, с треском за ушами зевнул. Слева от него завозились. – Что, так вот прямо и деньги тебе не нужны?

– Деньги нужны всегда, – сразу сбавил обороты брат и, судя по голосу, улыбнулся. – У меня еще остались, но, если ты намекаешь на то, чтобы поделиться, я не против вовсе и…

– Ох, господи! – простонал Иннокентий, переворачиваясь с бока на спину и нашаривая свободной рукой пульт от телевизора. Сонное сопение слева тут же прекратилось, из-под одеяла выпростались две изящные ручки, взметнулись вверх, потянулись. Он недовольно поморщился, но разговор с братом не свернул. – Завелся! Почему в такую рань? Соскучился или как?

– Я всегда по тебе скучаю, Кеша, – неожиданно мягким, непривычным для него голосом мяукнул брат. И назвал-то Горелова иначе! – Ты это знаешь. Но тут такое дело…

– Сколько? – В груди ворохнулась застарелая боль, поселившаяся там со дня смерти родителей, и пошло – заныло, заныло по всему телу. – Сева, не стесняйся, если тебе правда нужны деньги, я готов помочь. Ты же знаешь!

– Знаю, – перебил его брат все таким же не похожим на прежний, услужливым каким-то голосом. – Но денег мне не надо, Кеша. Я по делу звоню, правда. По важному делу… Ты это… Тут такое дело… Не знаю, как и сказать…

– Только не говори, что ты гей и завтра у тебя с твоим парнем бракосочетание, на котором я должен присутствовать, – фыркнул Горелов. – Все равно я не пойду, ты же знаешь!

– Да иди ты! – заржал Сева, оценив шутку. – Все мои парни давно замужем!

Братья дружно засмеялись. Одеяло слева тут же отлетело в сторону, и на Горелова глянули два заспанных недовольных глаза. И следом пухлые губы, разомкнувшись, выпустили на волю острый язычок.

А и пускай себе, ему-то что.

– Так что там, брат мой Севка, у тебя на этот раз?

– Слушай… – растягивая гласные, снова заканючил брат. – Тебе твоя бывшая теща давно не звонила?

– А что? – Иннокентий сморщился.

Бывшая теща звонила ему сегодня ночью на мобильный четырежды. Слава богу, номер его домашнего телефона она не знала, иначе оборвала бы и его. Со звонками на мобильный Горелов справился без проблем, убрав звук до минимума.

Странные дела творились, ёлки-палки! Странные дела творились с этой странной женщиной, состоявшей когда-то с ним в родстве. Всякий раз, как у ее девочки возникали проблемы, она считала своим долгом поставить в известность не кого-нибудь, а именно его – Горелова. Не ее теперешнего мужа, не его многочисленную родню, не ее друзей, нет – а именно его. И полагала, что именно он должен нести ответственность за все неприятности, преследовавшие его бедную девочку.

«Понимаете, я ее бывший муж! Бывший!!!» – не раз пытался он вразумить бестолковую бывшую родственницу.

Бесполезно! Она все равно продолжала ему названивать. И тогда, отчаявшись ее вразумить, Горелов просто перестал отвечать на эти звонки. Сегодня ночью он вообще был занят важным и ответственным делом. У него случилась гостья. Они случались у него периодически, конечно, он же молодой, здоровый мужик. Вот и сегодняшняя ночь не стала исключением.

В основном его гостьи были Заями, Кисками и Лапулями. Зачем ему имена? Все равно забудет. А то и перепутает. Так-то куда проще. Но так как-то получилось, что у той, что показывала ему теперь язык и недовольно хмурила бровки, имелось имя. Звали ее… Черт, кажется, Юлька? Точно, Юлька. И в постели его она побывала уже трижды.

– Давно звонила? – упрямо повторил свой вопрос Сева, отвлекая его от недовольной дамы слева по борту.

– Ночью сегодня звонила.

– И что говорила?

– Не знаю. Я не отвечал на звонки.

– Да-а-а, – разочарованно протянул Сева и вздохнул глубоко и протяжно. – Значит, ты ничего, совсем ничего не знаешь?

– О том, что у ее девочки очередные проблемы? – с ехидцей поинтересовался Иннокентий, и тут же слева что-то зашипело, задвигалось под одеялом. – Так это не новость. Проблемы у ее девочки с головой, видимо, раз она периодически попадает в неприятные истории. Замуж вон второй раз как неприятно-то попала!

Тут он улыбнулся – мстительно улыбнулся, злорадно, вспомнив недавнюю сплетню о том, что его бывшую ее теперешний держит едва ли не на цепи. И что в зубы она якобы регулярно от него получает, хотя в это он не верил, считал брехней. И место в своем углу в огромном доме мужа знает. И вообще, живет там даже не на птичьих правах, а на правах стрекозы, которую в любой момент можно прихлопнуть ладонью. И, что странно, не жаль ему было ее вовсе. Поделом ей, решил он тогда.

Ишь ты, даже объясниться с ним не захотела, дрянь! Просто уехала на отдых – и не вернулась оттуда! Получай теперь.

– Да, Кеша, девочка в самом деле дурно поступила с тобой, – промямлил севшим голосом Сева. – Но она же просто струсила…

– Да ну?! – Горелов тут же взвился, аж из кровати выскочил и принялся носиться в одних трусах по квартире, благо побегать тут было где. – Просто струсила, улегшись в чужую постель! И просто струсила, не объяснив мне потом причину своего поступка! А по мне, такое дело б…м называется! Ты не находишь, что я прав, братец?!

– Прекрати сквернословить и носиться как ненормальный, по дому, – попросил его Сева.

– Откуда ты знаешь? – Горелов от неожиданности встал столбом у входной двери, взглянул на себя в большое зеркало, занимавшее половину стены прихожей.

– Дышишь тяжело, дорогой. И злишься. Да, она, может, и не очень хорошо поступила с тобой, но уж точно не заслужила того, что…

– Она заслужила то, что заслужила! За что боролась, на то и напоролась! И с тещей я своей бывшей говорить никогда больше не стану! – отрубил сплеча Горелов, наблюдая за собой в зеркале.

Высокий, поджарый, интересный ликом, мускулистый – все в нем имелось для того, чтобы нравиться бабам. И он им нравился, черт побери! Юлька полночи стонала в его объятиях и всякие милые вещи ему на ухо нашептывала.

С чего же тогда одна-единственная его бросила? С глупой башки своей? Или в нем все же что-то не так? Но никто же, никто из его милых постельных девчонок не видел в нем изъянов! Может, Ритка просто зажралась, а?

– Придется, Кеша, придется тебе поговорить с ней. Потому что я… Я с ней уже говорил. И вообще, я теперь у нее, – выпалил быстро-быстро, чтобы брат снова не успел перебить его, Сева.

– С какой такой стати?! – опешил Горелов и отвернулся от зеркала, так и не обнаружив в себе никаких изъянов.

– Утешаю!

– Утешаешь? Что-то я не понял, это шутка у тебя такая, Севка? С какой стати ты утешаешь мою бывшую тещу?

– С той, что сегодня ночью она потеряла свою дочь, братец, – и он выдохнул с облегчением, пробормотав: – Слава богу, сказал!

– Что сказал? – Иннокентий снова посмотрел на себя в зеркало, и увиденное его тут же сильно разочаровало.

Да полно, полно в нем недостатков! Вон и плечи обмякли, и спина сгорбилась, и коленки подогнулись, а под глазами залегли тени. Это он себя «держать» перестал или то, что сказал Севка, в момент его так скукожило?! А может, его бывшая постоянно эту слабость в нем наблюдала, потому и сбежала от него к другому? Что братец о ней только что сказал? Нет, он сказал, что его бывшая теща потеряла сегодня ночью свою дочь. А у его бывшей тещи была единственная дочь – это его бывшая теперь жена. Так что же это получается? Что, черт возьми, получается?! Он что такое мелет?!

– Сева… – Иннокентий медленно двинулся в гостиную, задевая углы голыми боками и плечами. – Ты что сказал про Риту?! Я тебя правильно понял?

– Да, брат, думаю, да. Твоя теща позвонила мне среди ночи, вся в слезах, и попросила приехать. Потому что ей больше не к кому было обратиться, ты на звонки не отвечал. Я и поехал. А потом мы вдвоем отправились в морг, куда ее уже привезли.

– Кого?! – тупо переспросил Горелов, хотя прекрасно понял, кого именно.

Но он все еще на что-то надеялся, на какую-то каламбурную путаницу в Севкиных словах. На глупый злой розыгрыш. Пусть даже на пакость с его стороны, но…

Но чудес-то не бывает. И брат это тут же подтвердил:

– Риту привезли в морг. Друзья вызвали милицию, врачей, но было поздно. Они погибли обе – от передоза.

– Что-о?! – вот тут он едва не упал.

Точно-точно, никакое это не преувеличение. Он и впрямь едва не упал, спасибо, ухватился за край стола в гостиной, иначе рухнул бы мордой в пол. Хорош бы он был завтра на работе – с расквашенным лбом, носом и подбородком! Господи, о чем это он? Ритка в морге! Сева говорит, что это так, а он не соврал бы так жестоко и глупо. Она померла, померла – от передозировки? Глупость-то какая несусветная. Она презирала наркотики, всегда, даже лекарства не принимала. Выпить – да, это могла. Но вот наркотики…

Хотя времени прошло достаточно для того, чтобы она изменила саму себя и свои взгляды. Очень уж была неуравновешенной и непостоянной особой его бывшая жена… Севка сказал – обе? Обе – это кто?!

– Ее подруга. Твоя теща говорит – она непутевая.

– А, у нее все непутевые, кроме ее дочки! – перебил Горелов и заторопил Севу: – Имя, имя у подруги есть? Я ее друзей знаю. С их молчаливого согласия и благословения Ритка от меня и сбежала. Ну?

– Кажется, Анастасия. Они ее еще как-то странно звали между собой.

– Стаська! – ахнул Горелов и замотал головой, зажмурившись. – Это бред! Это чушь собачья, Севка! Стаська была единственной из них настоящей и умницей, каких поискать! Она не могла… Да как, вообще, это все произошло-то?! Муж-то Риткин, муж где? Куда он смотрел, урод старый?!

Оказалось, что теперешний муж его бывшей жены только сегодня поздно вечером или завтра рано утром должен вернуться из деловой поездки. И он вообще еще не знает о гибели своей молодой жены. Вот, воспользовавшись его отсутствием, Рита и решила провести вечер у подруги.

– Понятно… – Горелов задумался. – Слышь, Севка, они всегда вшестером собирались, это я знаю точно. Как такое могло случиться, что две женщины из всех присутствующих вкатили себе лошадиную дозу наркоты?! Остальные что, в это время молча наблюдали, так, что ли? Или там все вповалку обдолбанными были?

– Остальные пришли позже, – угрюмо пояснил Сева. – Они-то и обнаружили подруг в одной койке, совершенно голых, с перетянутыми жгутом руками. Они и вызвали милицию и врачей.

– Это уже вообще ни в какие ворота! – с истеричным смешком воскликнул Иннокентий, шлепая себя по голому боку. И закружился на одном месте, как медведь, которого донимают пчелы. – Так, так, так… В каком районе жила Анастасия? Кто дело поведет? Не знаешь? Черт! Никаких телефонов тебе моя бывшая родственница не давала?

Сева быстро продиктовал телефон дежурной части, оказалось, что это телефон их отдела, и Горелов тут же засобирался. Что же ему, в телевизор таращиться или на прогулку выходить с несуществующей собачкой, и уж точно, не с Юлькой сегодняшний день проводить, когда его бывшую жену, его Ритку…

Эх, дуреха! Эх, дурочка ненормальная! Куда же ты влипла-то со своей подружкой? Или это подружка влипла и тебя втянула? Чем Стаська в последнее время занималась? Где работала? Прежнее ее место работы Горелов помнил, но она могла уйти оттуда. Если ушла, то куда?

Отключив телефон, он вернулся в спальню. Юлька лежала голышом, стиснув одеяло, поперек кровати. Красивое, юное совсем еще тело. Загорелое – целиком, от пяток до мозжечка. Помешались все на этих соляриях.

– Вставай, Зая! – приказал Горелов, нависнув над девушкой.

Он нарочно не назвал ее по имени, задвигая тем самым все ее планы насчет него в самый дальний, медвежий угол. Пусть не мечтает ни о чем таком и планов никаких не строит. Начала, понимаешь, ночью осторожненько так прощупывать его. А отчего он с женой развелся? А почему у них детей не было? А кто конкретно не хотел их иметь? А кого он именно хотел бы, мальчика или девочку? Он еле удержался, чтобы не наорать на нее.

– Зая, вставай! – повторил Горелов, рассматривая ее загорелую попку.

Почему-то именно эта попка его раздражала сегодня особенно остро. Не выдержал, спросил:

– Ты что же, догола в солярии раздеваешься?

– Да, а что? – Юлька резво развернулась, изогнулась с ленивой грацией, получилось у нее это здорово. – Арестуешь меня за это? Ну, арестуйте меня, арестуйте, гражданин начальник!

– Уходи. – Горелов чуть не отпрыгнул от кровати, когда ее руки потянулись к его трусам. – Уходи, мне некогда! Мне на работу нужно.

– У тебя же выходной, – не поверила Юлька, но ножки с разведенными коленочками с кровати послушно свесила.

И так это у нее снова получилось мастерски, что у Горелова аж в висках застучало. Не нужно было ее имя спрашивать, черт побери! Не нужно! Третий или четвертый раз она у него, а он уже почти не хочет, чтобы она уходила. Почти…

В отдел он ворвался на такой скорости, что перепугал дежурного.

– Вася, Вася, да погоди ты с журналом! – рявкнул на него Горелов. – Кто будет вести… Кому отдали дело по двум ночным трупам?

– Вы про наркоманов, что ли? – выдохнул расслабившийся Вася. – Так я не знаю пока. У начальника вашего все документы. Кстати, он почему-то о вас сегодня с самого утра дважды спрашивал.

– Вася, ну! – завопил Горелов. – А почему я только сейчас об этом узнаю, а?!

– Потому что я ему в первый раз сказал, что вы на выходном, он покивал и ушел. Сказал, что вызывать не нужно. Потом, видимо, забыл и снова спросил. Я опять ему напоминаю, что вы на выходном. Он снова покивал и пошел себе.

– Ладно…

Горелов махнул рукой и помчался вверх по лестнице, к начальству.

Тот сидел вполоборота к двери и задумчиво наблюдал за чем-то за окном. Горелов тоже туда глянул, но ничего, кроме жидко-серого бездонного провала за стеклом, не увидел. Нет, не все: серую муть оконного прямоугольника пересекали параллели высоковольтных проводов. И это – уже все!

– Добрый день, Валерий Иваныч, – кашлянул на пороге Горелов и шагнул в кабинет. – Слышал, вы меня с утра спрашивали? Разрешите?

– Откуда слышал? – не поворачиваясь, спросил Валерий Иванович Сизых, моложавый краснощекий мужик, из бывших военных, крутой на расправу на службе и мягкотелый в быту. Болтали, что его дочки веревки из него вьют, а жена будто им помогает. – Сорока на хвосте принесла?

– Да нет, в дежурной части сказали, когда я пришел.

– А зашел зачем? – Краснощекое лицо повернулось в сторону Горелова, подбородок слегка пошел вниз. – Здорово, Горелов. Чего, спрашиваю, приперся в выходной-то?

– Так это… – Горелов думал всего лишь одно мгновение.

Врать смысла нет, Сизых обладал неимоверным чутьем на вранье, подонков и преступников на «раз» вычислял в толпе подозреваемых. Говаривал, что это самое чутье сберегло его в одной очень горячей точке, помогло не только выжить, но и от судейского беспредела уйти.

– Тут беда, Валерий Иванович, с моей бывшей приключилась.

– Да ну! – с ленивым изумлением воскликнул Сизых и неохотно зашарил по поверхности стола, разгребая в сторону бумаги. – Это которая же твоя бывшая? Тут вот у нас один наезд с летальным; потом сработало самопальное взрывное устройство на пустыре – какие-то придурки бросили его в костер. Но там малолетки, твоя не подходит. Что, неужели одна из тех двух, обширявшихся?

Все он знал, все ему уже доложили, а что не доложили, Сизых сам выведал. О чем не узнал, о том догадался. Но первоисточник-то вернее, вот он и спрашивает у Горелова.

– Одна из них – моя. Маргарита… Маргарита Горелова. – Фамилию в новом замужестве его бывшая менять не стала, это Иннокентий точно знал.

– Это которая?

Сизых наморщил лоб, сведя брови, будто вспомнить пытался. Но вспомнить-то он не мог, вот в чем дело, Риту он не знал и не видел ее никогда. И это Горелова особенно насторожило. На опознание Сизых не ездил, было кому, кроме него. Что же тогда это за комедия?

– Блондиночка такая, высокая, с длинными ножками, попка краником, так? – будто вспомнив, шлепнул Сизых ладонью себя по лбу. – А я и думаю, что-то знакомое такое мелькает… Не пойму… Думаю, чья она может быть… Ты садись, садись, Горелов.

Бормотал, будто про себя, а руками по столу не переставая сучил: найдет бумажку, отбросит, снова возьмет в руки, но уже другую.

Горелову все это надоело уже через пару минут. Он снова кашлянул, взглянул на начальника:

– Можно, Валерий Иванович, я это дело возьму?

– А? – Тот покосился исподлобья, удивленно, словно само присутствие в кабинете Горелова его удивило. – Какое дело, Кеша?

– Ну, смерть моей бывшей…

– Так какое дело, если девки не рассчитали дозу?! Прыгнули голышом в койку, ширнулись, только хотели любви предаться, а тут – приход. Ха-ха-ха… – Сизых зло рассмеялся. – Вот не повезло тебе, так не повезло, Кеша! Сколько же ты прожил с этой наркоманкой? Да она еще и лесбиянка к тому же, о как! Год, два?

– Она не была наркоманкой, Валерий Иванович, – вдруг вступился Горелов за Риту, хотя еще с утра злорадствовал по ее адресу, но тогда-то он думал, что она жива, а теперь все вон как поменялось. – И лесбиянкой она не была. Все это очень похабно кем-то инсценировано!

– Кем? – тут же выстрелил вопросом Сизых и мигом нацелился на следующий. Горелов просто слышал, как тот передергивает затвор своего грозного допросного оружия. – Кому это понадобилось, не скажешь ли? Тебе? Кому-то еще?

– Мне-то зачем?! – вытаращился Горелов на начальника. – Я-то тут при чем? Вы еще у меня про алиби спросите, Валерий Иванович!

– И спрошу, отчего ж нет? Ты же про алиби у этого, как его… – начальник пощелкал толстыми пальцами, – у Белова спрашивал, почему бы мне и у тебя об этом не спросить? Тем более ты так уверен в том, что смерть твоей бывшей жены – не несчастный случай… Короче, мысли всякие приходят в голову. Может, ты ей отомстил за то, что бросила тебя. Что ушла, хлопнув дверью.

– Она не хлопала, – слабо возразил Горелов, прекрасно поняв своего начальника.

Тот был не в гневе – он был в такой яростной ярости, что оставалось только диву даваться, отчего это он не орет, не чеканит по кабинету бешеным шагом и не рекомендует Горелову писать рапорт с объяснением – для начала. А потом уж – как придется.

– Валерий Иванович, так вы отдадите мне дело? Нет?

– Нет!!! – взвыл Сизых, да так, что портрет президента над его головой покосился. – Дело ему!!! Какое дело, мать твою?! Дело обдолбанных лесбиянок? Или, быть может, дело косорукого киллера? Так оно уже у тебя!!! Или, быть может, дело нефтяных магнатов?! О-о-о!!! По ним такое громкое дело может получиться – ты себе не представляешь, Горелов!!! Это же на правительственном уровне пойдет расследование, а! Как тебе, а?! Приедут представители госструктур и начнут тут носом рыть, перекапывать все наши бумажки и перебирать все завязочки на наших папочках!!! А все почему?! А все потому, Горелов, что кому-то вдруг захотелось убить эту шлюху!!! Да, да, я о твоей бывшей жене, Горелов! Уж никак она порядочной женщиной быть не могла, раз бросила такого орла, как ты! И теперь…

Сизых вдруг осел в кресле, как изъеденный сыростью мартовский сугроб, полные щеки его посерели, а глаза заволокло сизой пеленой.

– Теперь у нас, Кеша, начинается такая запара, что мы жизни невзвидим.

– Почему? – Он не посмел обидеться на Сизых.

Мужик тот был отменный. И товарищ надежный. Никогда не лютовал без дела. И если теперь он так орет и матерится, стало быть, причин к тому множество.

– Потому что потому! – воскликнул Сизых, но уже без прежней силы, гнев его имел уже остаточный характер, как последний всплеск волны в море после шторма. – На вот, глянь для начала.

Он снова начал разгребать бумаги на столе, будто листья гигантских кувшинок на поверхности пруда. Рылся, рылся, выудил пару фотографий большого формата и швырнул их Горелову через стол.

– Посмотри, посмотри, Иннокентий Иванович, что мне тут жильцы одного дома принесли.

С кем, а правильнее с чем, соседствовал дом, жильцы которого принесли Сизых фотографии, Горелов понял мгновенно, стоило ему на снимки взглянуть. Добропорядочные граждане, решившие снабдить следствие фотоматериалами, проживали аккурат напротив того самого кафе, где не так давно двумя выстрелами в голову была убита некая гражданка Стефанько, выскочившая на перекур на ступеньки кафе в норковом полушубке своей подружки – Беловой Марии Николаевны. И тем самым заморочившая голову всем подряд, начиная со своей оставшейся в живых подруги до следственных органов.

– Ну! Что скажешь? – насупился Сизых, поглядывая на Горелова с обидой. – Что видишь?

– Вижу… – неуверенно проговорил тот. – Вижу Марину Стефанько на первом снимке, прикуривает.

– А на втором, на втором?! – поторопил его Сизых. – На втором снимке что видишь?

– На втором вижу, как она падает.

– И все?

– Нет, не все… Позади нее вижу отпрянувшую… Риту…

– Вот, вот, наконец-то!!! – заорал Сизых с такой радостью, будто они только что разгадали невероятно сложную и высоко премируемую шараду. – Теперь ты понимаешь?

– Понимаю что? – Горелов неуверенно отложил фотографии.

– Что убить хотели как раз Горелову Маргариту, а не Марину Стефанько. Девка попала под пулю случайно, понимаешь ты или нет?!

– Не факт, Валерий Иванович.

– Факт, да еще какой! – И Сизых шарахнул ладонью по столу, отсекая все возражения. – Девки обе – блондинки, так? Так! Обе в сереньких норковых шубках коротких, так? Так!

– Но Стефанько не в своей шубке. Она надела шубку подруги. И, если честно, я склонялся к версии, что покушались на Марию Белову. Она ведь тоже блондинка и тоже высокая. И…

– Да вот только Белова до сих пор жива и здорова. И, похоже, жизни ее ничто не угрожает. А вот Маргариту Горелову убили! Это о чем тебе говорит?

– О чем?

– О том, что, перепутав баб возле кафе, убийца не оставил попытки избавиться от Гореловой. Он таки добил ее. А? Как тебе? – Сизых заходил по кабинету гоголем, хотя глаза его оставались невеселыми, растерянными даже. – А может, все это нарочно так запутали, а? Может, Горелову нарочно у кафе не убили, решив начать со Стефанько? А? Что скажешь?

– Мудрено очень, Валерий Иванович. К тому же в первом случае стреляли, а во втором – применили наркотики. Как-то не вяжется, – он снова подтянул к себе фотографии, посмотрел внимательно. – Если бы они еще рядом стояли, можно было бы подумать, что убийца промахнулся, а так между ними расстояние в полметра.

– Так я и не говорю, что он промахнулся, хотя стрелок он – так себе, Стефанько тоже не сразу уложил. Говорю же – перепутал!

– Слепой, что ли? – недоверчиво хмыкнул Горелов.

– Может, и слепой. – Сизых вдруг резко остановился и посмотрел на подчиненного с интересом: – А ведь это мысль, Иннокентий! Вот тебе и задание, раз уж ты до дела и до тела своей бывшей так рвешься: поищи-ка в ее окружении людей с ослабленным зрением. И не только в ее, а также в окружении ее супруга, ныне овдовевшего. Поди безутешен он теперь, такую красавицу потерял, ай-ай-ай…

Безутешным новоиспеченный вдовец Иннокентию совсем не показался. Скорее негодующим, может быть, раздраженным. Оно и понятно, таким заметным людям совсем не резон оказаться замешанными в столь громком скандале. А смерть его молодой жены была обставлена весьма скандально. Закончить жизнь так непристойно, так неприглядно! Девочкам из высшего общества, коли уж им не было суждено дожить до глубокой старости, надлежит погибать либо в авиакатастрофах (автокатастрофы тоже принимаются), либо сломать себе шейку на горнолыжном модном курорте, либо сгореть в солярии, ну уж, на худой конец, стать жертвой похищения.

Но чтобы так! От передоза, голышом, в постели с женщиной!!! В то время когда муж в отъезде по делам бизнеса, приносящего ему шикарные дивиденды!

Это больше чем скандал – это публичное оскорбление, это пощечина!

– Что вы хотите? – Вдовец высокомерно взглянул на Горелова, вторгшегося в святая святых – осиротевший к этому часу дом соперника.

– У меня есть к вам несколько вопросов, – Горелов недовольно поджал губы и полез за удостоверением в карман плаща. Раздеться ему не предложили, да и вообще пока что держали у порога.

– Не трудитесь, я знаю, кто вы. Вы что же, станете расследовать причины ее смерти?! Странно, что вам доверили это дело, хм-м… Идемте за мной.

Риткин муж, этот старый морщинистый засранец, в морду которому Горелову захотелось дать сразу же, как только он его увидел, повернулся к следователю спиной и направился куда-то в глубь дома. Горелов, нарочно не вытерев ноги о пушистый ковер у порога, пошел следом.

Что она могла в нем найти, ну что?! Ноги едва волочит, спина сгорбленная, кисти рук – во вздувшихся венах и пигментных пятнах. Как она могла позволить этим рукам себя касаться?! Этим старым, бескровным растрескавшимся губам – трогать свое тело, как она могла такое позволить?!

Идиотка чертова! Дурочка! Как она могла так необдуманно поступить?! Как решилась сломать жизнь всем сразу: себе, ему – Горелову, своей матери?! Бывшая теща не раз плакалась Горелову в жилетку о том, насколько она не одобряет Риточкин выбор. Это когда он еще отвечал на ее звонки.

Всем поломала жизнь. Теперь вот саму жизнь – и ту у нее отняли.

Вдовец провел Горелова в гостиную, обставленную роскошно, но старомодно. Он бы никогда не стал покупать таких пузатых горок и столов со столь вычурными ножками. И портьеры такого тяжелого и темного шелка никогда бы не выбрал. Он бы…

Чушь какая-то лезет в голову. Разве это теперь важно? Важно, кто мог желать смерти его бывшей жене Ритке, причем так сильно желать, что, промахнувшись один раз, решил повторить свою попытку убить ее? Этот старый пердун вряд ли причастен. Возжелай он такого исхода – сделал бы все так, чтоб комар носа не подточил. И уж точно не позволил бы трепать собственное имя в контексте такой бесславной кончины его супруги. Обставил бы ее уход с красивым шиком.

Они расселись в креслах, стоявших одно напротив другого, и уставились друг на друга. Горелов старался смотреть беспристрастно и вежливо. Хотя нет-нет, но удовлетворенная ухмылка и скользила по его губам. Это когда он сравнивал себя со стариком и себе в актив очки добавлял.

Вдовец смотрел на него холодно и надменно. О чем он думал, догадаться было невозможно, серые глаза его казались просто темными провалами на этом морщинистом лице. Ничего не выражающими и не содержащими в себе ни тени эмоций бездонными ямами.

– Итак… – нарушил тишину вдовец, уставший наблюдать, как удовлетворенно ухмыляется Горелов, сравнивая собственную молодость и его старость. – Что привело вас сюда и именно сегодня?

– Мне кажется, у нас с вами общая беда, Владимир Васильевич.

– Нас с вами ничто никогда не объединяло прежде. – Вдовец свел свои артритные пальцы домиком. – Не объединяет и теперь. Так что же?

– Ну как же, Владимир Васильевич, – потихоньку завелся Горелов. – А смерть Риты?

– Ах, это! – Владимир Васильевич пренебрежительно хмыкнул. – Дрянная девка получила то, что заслужила. И не надо так гневаться, уважаемый Иннокентий Иванович: она очень скверно поступила со всеми нами. С вами в том числе. И даже в первую очередь. То ли мамаша не дала ей должного воспитания. То ли вы ее распустили, чрезвычайно избаловав, но… Она очень гадко вела себя!

– Да? И как же именно? Мне необходимо знать обо всех ее поступках, включая особо гадкие!

Иннокентий стиснул зубы, чтобы, не дай бог, не изругать уважаемого дебелого старца. Сколько там ему в нынешнем году исполняется? Кажется, шестьдесят девять? Да, вроде так. Нельзя, нельзя дерзить дядечке. Нельзя провоцировать инсульт.

Старая сволочь!

– Это вам нужно для дела или для чего-то еще? – Седая бровь Владимира Васильевича чуть приподнялась.

– Для дела, для дела, не сомневайтесь. Кстати, для того же дела мне необходимо знать, что вы делали и где были в то время, когда…

– Когда наша с вами безмозглая жена предавалась любовным утехам со своей подругой? – Холодов очень неприятно оскалился. – Все справки подобного рода – только через адвоката. Сейчас же я могу вам ответить лишь на вопросы, касающиеся поведения Маргариты. И то в плане обычной беседы. Как-никак мы с вами оба – пострадавшие…

Он пробыл в доме Холодова двадцать пять минут. Ровно двадцати пяти минут ему хватило, чтобы чесаться потом в течение всей обратной дороги. Чувство было таким, будто старый пень запустил ему вшей под воротник дорогой рубашки. И разговор как таковой не состоялся, а ощущение оплеванной души не покидало Горелова.

Как только Ритка этого старика терпела?! Как она могла жить с ним?! Он же… Он же отвратительный, он же гадкий, словно слизень! Неужели не брезговала с ним в постель ложиться? Может, оттого и бунтовала? Холодов ясно дал ему понять, что жизнь у них с Ритой не сложилась. Что она позволяла себе множество всяких вольностей, противоречивших укладу его спокойной, размеренной жизни. Могла загулять и неделями не являться домой. Могла прийти под утро пьяной. Если он не верит, может спросить у прислуги.

Горелов спросил, и все это подтвердили – и домработница, и водитель. Скуповатыми словами, отворачиваясь, но слово в слово подтвердили, что Маргарита не особенно досаждала самой себе исполнением запретов.

– Ой, да жила она как хотела, – всплескивала руками, разговорившись, домработница. – Хочу – гуляю, хочу – пью, хочу – в постели валяюся… Да вы же сами знаете, она же с вами тоже…

Возразить на это было сложно. Ритка оставила за собой в его жизни полосу выжженной земли. Тут, стало быть, она тоже особо не церемонилась.

– Скажите, а вот эта девушка не бывала в вашем доме? – Он подсунул разговорившейся домработнице фотографию, где на ступеньках кафе закуривала живая еще Марина Стефанько.

– Эта? – Женщина долго глазела на снимок. – Нет, эту не помню. Рита вообще сюда друзей не приводила, не велено ей было. Она послушной была. Тута тока друзья хозяина бывали.

Тут вдруг она испуганно ойкнула, покраснела, поняла, что сболтнула лишнее, сунула ему снимок обратно в руки и принялась натирать и без того сверкающую газовую плиту.

– Понятно… А место это вам не знакомо?

Ей место оказалось незнакомо. А вот водитель узнал кафе, куда он неоднократно возил хозяйку после ее набегов на магазины.

– Притомится – и туда заворачивает, отдышаться, – с явным неодобрением такого образа жизни рассказывал водитель Холодова. – Там чашка кофе знаете сколько стоит?

– Нет. – Кофе Горелов не жаловал, предпочитая чай, компот, ну, и еще кефир.

– Там чашка кофе стоит все мое дневное жалованье! – округлил глаза водитель, понизив голос до шепота. – К чему такое расточительство, я вас спрашиваю?! Дом – в двух кварталах, Мотя такой кофе славный варит, что его ведрами можно пить, а ей туда каждый раз непременно требовалось попасть! Баловство, скажете?

– Не знаю… – пожал плечами Горелов.

– А я вам скажу, что все это – плебейские штучки дорвавшихся до денег дур! Там их много за столиками просиживало. Модная точка у них там. И фишка такая, вишь: после похода за тряпками непременно в этой кофейне оставшиеся деньги просадить! Чашка кофе, пирожное размером с пуговицу – и сидят, часами болтают.

Горелов сделал пометку, что поговорить с работниками той кофейни следует еще раз, и более подробно. И если погибшая Стефанько забегала туда всегда непременно только с Беловой, то с кем заскакивала туда «добить кошелек» Ритка?

Потом он вдруг подумал, что его бывшей жене не очень-то весело жилось в этом огромном доме и мало кто любил ее тут, включая ее овдовевшего теперь муженька. Почему же тогда к нему, к Горелову, не вернулась? Боялась, что он ее не простит? Попытаться-то стоило…

Ох, и дурочка, дуреха! Что натворила, что наделала?! Ему вон полчаса общения с ее вторым хватило, и то весь обчесался потом, как педикулезный. Она-то как тут себя чувствовала?..

Друзей, которых его бывшая теща называла непутевыми, Горелов решил оставить на завтра. Момент первого потрясения уже прошел, время похорон еще не настало. Гнетущее ожидание последнего прощания – это то, что требуется для серьезного разговора с ними. Потом все как-то само собой утрясется, и рты у них закроются. И информацию уже не раздобудешь. Нужно только точные адреса их выяснить и фамилии. Он не все их фамилии знал, свидетели в основном именами его потчевали.

Стаська, Валек, Лесик, Игоша…

Как собачья стая какая-то, честное слово! Только Нина и Марго – это более или менее благопристойно звучит, а остальные…

Остальных – четверо. Где кто из них живет – Горелов имел об этом весьма смутное представление. Знал приблизительный адрес Нины, но и тот требовал уточнения. Придется идти к бывшей теще.

Вспомнив о ней, Горелов застонал. Это невозможно! Это выше его сил! Полная здоровья и жизнеутверждающих эмоций, та была невыносима. А что теперь? Теперь, когда она сломлена?

Нет, этого он не переживет…

– Севка, привет. – Горелов заискивающе хихикнул. – Как дела?

– Кешенька, здоровались уже. Что нужно-то? – спросил его догадливый братец.

– Адрес мне один нужен, поможешь?

– Если это в моих силах – запросто!

– В твоих, дорогой, в твоих. Тебе просто придется вернуться в дом моей бывшей тещи и…

Адрес Нины обошелся Горелову не так уж и дешево. Севка был категоричен, ехать он не хотел. Снова увидеться с Кешиной бывшей тещей – нет, этого он не хотел ни под каким предлогом.

– Ты не представляешь, братец, как это тяжело!!! – вопил Севка. – Там столько горя!!! Столько слез и причитаний! Я не представляю, как я смогу?!

Не как, а за сколько, но – смог. И уже ближе к вечеру продиктовал Горелову по телефону адрес Нины, одной из подруг погибшей Маргариты.

– Учти, это самая путевая из всех непутевых, – предупредил он брата напоследок. – Твоя теща сказала, что там и муж, и детки имеются, а также и свекровь строгая. Не ломай людям жизнь, понял, Кент?

Он и не собирался никому жизнь ломать. Хотя нет, Холодову он бы жизнь поломал. И проделал бы это с величайшим удовольствием!

Нина, Нина, Ниночка…

Хорошая девочка, вся в русых кудряшках, веснушках, веселушка и хохотушка. Не было в ней эдакой неуверенной жизненной непрочности, как у Ритки. Тяжеловесного самомнения, как у Стаськи. О мужиках Горелов ничего не смог бы сказать, потому что знаком с ними был лишь заочно. А вот о девчонках он мог сказать точно: Ниночка была очень приятным человеком в их компании. Это он непредвзято так взялся судить, на время позабыв о своей поруганной любви к Ритке. Оттого, видимо, Ниночка и жила с первым и единственным мужем, нарожав ему деток. Ладила со свекровью, вот и с ним согласилась поговорить без всяких выпендрежей, стоило ему предварительно позвонить.

– Конечно, Иннокентий, конечно, приезжайте, – глухим севшим голосом проговорила Ниночка утром следующего дня в телефонную трубку. – Чем смогу, помогу! Я же все понимаю! Приезжайте. Лучше прямо сейчас. Я дома одна. Никто нам не помешает.

Горелов приехал. Позвонил в дверь, переступил порог. Пятиминутного осмотра хватило ему, чтобы понять: в этом доме живет счастье. Настоящее, бесценное, уютное и доброе счастье, с милыми семейными праздниками, пышными пирогами, утренним сбежавшим кофе и чашкой теплого молока на ночь.

Плюшевый заяц на полочке для обуви терпеливо ждал возвращения своего хозяина или хозяйки из садика. К зеркалу была пришпилена записка с какими-то длинными просьбами, написанными мелким почерком. Горелов разобрал лишь последнее слово – «целую». Видимо, муж, убегая утром на работу, о чем-то напоминал Ниночке, а будить ее он не хотел. А может, записке этой уже несколько дней, просто убрать и выбросить ее никто не решается из-за этого родного и любящего – «целую». И висит она на зеркале, как реликвия семейная.

Сияющий паркет, маленькие лохматые коврики цвета белого, перегревшегося на солнце песка – с легкой желтизной. Светлого дерева мебель, посуда небесно-голубого стекла в шкафах, легкие воздушные шторы. Тепло, чисто.

Горелов неожиданно для самого себя разулся.

– Ой, да что вы, Иннокентий? – ахнула Ниночка, кутаясь в длинный, до пола, белый махровый халат, но посмотрела на него с благодарностью и тут же полезла за дежурными тапочками в полку, которую охранял плюшевый заяц с чуть замурзанной симпатичной мордахой. – Проходите, проходите, вот сюда…

Он прошел в просторную гостиную, далеко не так шикарно обставленную, как у Холодова, но невероятно уютную. Сел в угол широченного дивана, обитого клетчатым гобеленом. И тут же поймал себя на мысли, что с радостью забрался бы на этот диван с ногами. И пледом, что на спинке диванной лежал, укутался бы. И подремал бы под тихий говорок телевизионного ведущего.

Но нельзя. Он тут по делу. Страшному делу, сразившему их обоих – и его, и Ниночку.

– Вот, видите, как все вышло-то, Иннокентий, – проговорила она с легкой то ли досадой, то ли упреком, усаживаясь в кресло, такое же клетчатое, как и диван. – Кто бы мог подумать, что такое случится?!

– Ниночка, вы меня, ради бога, простите. – Горелов прижал ладонь к груди. – Я ведь очень мало знаю, только вчера забрал материалы дела, а сведений там – всего на одну страницу. Вообще, знаете ли, все сочли, что это…

– Несчастный случай? – догадливо покивала Ниночка и воскликнула: – Я так и знала! Как все и всем удобно!

– Кому – всем? – насторожился Горелов.

– Да всем… Органам доблестным, мужу ее…

– Риткиному? Вы Холодова имеете в виду?

– У нее не было другого в последнее время. – Ниночка сердито поджала бледные губы, взглянула на него, теперь уже точно – с упреком. – Как вы могли допустить это, Иннокентий?!

– Что?! – Он вытаращился на нее. – Что, по-вашему, я допустил?!

– Чтобы она жила с этим негодяем!

– Я допустил?! – Он вырвался из убаюкивающих диванных объятий и подлетел к креслу. Ниночка невольно сжалась в комочек. – Не вы ли присутствовали при зарождении их отношений?! Вам ли меня упрекать?! Вы забрали ее отдыхать, потому что…

– Потому что в городе стояла жара, Марго было одиноко, а у вас была работа. Она постоянно сидела одна. К тому же вам вечно симпатизировали женщины. Я это помню. – Нина наморщила лоб, приложила ладони к щекам. Покачала головой. – Холодов как-то случайно там оказался. Я сейчас даже и не помню, кто его пригласил.

– А его точно пригласили? – сразу насторожился Горелов, вернулся на диван и решил взять все ее слова на карандаш.

Он любил делать заметочки, с ними как-то вернее работается, особенно если параллельно сразу по несколько дел ведешь.

– Да, кажется, да. Стаська потом у кого-то из нас спросила, откуда, мол, этот магнат взялся, и кто-то ответил, что он из числа приглашенных. Странно вообще-то как-то: Холодов был и остается птицей такого высокого полета, а тут вдруг – на скромной даче, со скромным угощением.

– Ну, с этим я не соглашусь, – с ехидцей встрял Горелов, отрывая глаза от блокнота. – Угощение-то для него там имелось!

– Вы про Риту?

– А как же!

– Да ладно вам, Иннокентий, все было не так совсем.

– А как же это было? – Его начало раздражать ее надутое ханжество. – Красиво и романтично?

– Именно! – повысила голос Ниночка, высунув покрасневший носик из белого высокого воротника халата. – Красиво и романтично! И не стоит опошлять!

– Ну да, ну да. Началось красиво и романтично, закончилось сплошной грязью. И вдруг оказывается, что допустил сие безобразие именно я!

– Простите, – вдруг жалобно пискнула Ниночка и тихо заплакала. – Я не хотела вас обидеть. Просто Холодов показался нам всем тогда такой фигурой! Ритка, она… Она просто одичала от постоянно пустых выходных, от вечно одиноких вечеров. Она же не знала, куда себя девать! Она вечно ждала вас, как какая-нибудь солдатка, честное слово! Нам было жаль ее, понимаете?

– Понимаю, – кивнул Горелов. – Вы все ей так сочувствовали… Я понимаю! Я должен понимать!

Конечно, он не понимал и понимать не хотел, как можно было променять его – весьма успешного и подающего надежды оперативника – на старого мрачного деда. И в деньгах они не нуждались. Не в таких объемах, как у Холодова, но они у Горелова тоже имелись, добрая память за то родителям. Он вон теперь даже Севке помогает, хотя временами тот и наглеет сверх всякой меры. А что касается одиночества…

– Так ведь с Холодовым она тоже часто оставалась одна в большом доме, не так ли?

– Так, – согласилась Ниночка, хлюпнув носиком. – Более того, он превратил ее в совершенно безвольное, абсолютно бесправное существо. И… И даже позволял себе распускать руки, Иннокентий!!!

– Он часто бил ее?! – не поверил Горелов.

Представить себе неторопливого, надменного, поскрипывающего при ходьбе суставами Холодова в рукопашной с Маргаритой просто невозможно. Рита, она же была сильной, жилистой!

– Бил. И неоднократно. Старался, конечно, не по лицу, но однажды она с синяком просидела дома больше месяца. Не выходила никуда.

– А-а-а… а почему же она не ушла от него?! Что ее держало? Любовь? Признательность?

– Я не знаю, – Ниночка честно взглянула Горелову в глаза. – Она не признавалась никогда. К тому же возвращаться к матери Рита не хотела, она авторитарный весьма человек и… С ней было очень сложно всем нам.

– А ко мне? Ко мне почему она не попыталась вернуться? – вдруг выпалил он и почувствовал, что краснеет.

– А вы приняли бы ее, Иннокентий? – Ниночка мягко улыбнулась ему сквозь слезы. – К тому же Рита знала, что после ее ухода вас часто посещают женщины, остаются у вас до утра. Не смотрите на меня так! Вы же не в лесу живете и соседей имеете. И вы полны решимости сейчас принять ее, когда ее больше нет. А тогда… нет, вы не тот человек, кто прощает. Вы ненавидели ее. И сейчас…

– Что – сейчас?

– Не стоит махать кулаками после драки, – она сунула в широкие рукава халата руки, как в муфту, поежилась, будто от холода, хотя в квартире было очень тепло, ему даже немного жарко стало в рубашке и шерстяном жакете. – Все мы мудры задним умом. Вы ведь даже не позвонили ей ни разу.

– И она – мне!

– И не объяснились.

– И она – тоже!

– Не попытались с ней поговорить.

– Послушайте! – Ему надоел весь этот вздор про его отвратительное на тот момент поведение. – Это ведь не я ее бросил, а она – меня! Это не я, а она просто перелегла в другую постель и захлопнула перед моим носом дверь тем самым. Чего вы хотите от меня, в конце-то концов?!

Он забросил ногу на ногу, и тут же чужая дежурная тапка соскользнула на пол. Горелов остался в носке и конфузливо умолк. Зря он надел эти чертовы тапки! Кто знает, может, и Холодова когда-то в них наряжали? И он сидел, развалившись, на этом диване, а Рита укутывала его старое морщинистое тело в плед и подносила ему горячий чай с лимоном, пока они с девчонками на кухне вискарик на троих давили?

Зря он надел чужие тапки…

– Простите меня, Иннокентий. Я, конечно же, не имею права копаться в ваших прежних отношениях. Я просто… Я просто в отчаянии! Когда мы с Игошей нашли их… Это было так ужасно!

– Итак, давайте подробно и по порядку, с этого места. Вы пришли позже других на вечеринку?

– Да, я задержалась из-за садика. Игоша – по работе. К тому же он пришел не один, а с девицей. – Ниночка брезгливо сморщила ротик. – Нашел себе, тоже мне, замену!

– Замену кому?

– Марго, конечно же!

Рука с карандашом повисла в воздухе, Горелов уставился на Ниночку с неподдельным изумлением. Вдруг на него накатила волна истерического веселья, он еле удержался, чтобы не заржать.

– Рита что же, и Холодову рога наставляла? Красота какая!

– Да нет, вы меня не так поняли. Игорь влюблен был в Марго с давних пор. С детства самого. Она его всегда отвергала. У них это потом как игра уже была. Это же в любой компании так, разве нет?

– Не знаю, – подергал плечами Горелов.

Его компанией был брат Севка, да и то редко. Потом еще коллеги по работе, включая и женщин. Так вот, у них не было ничего похожего. Никаких тайных страстей, давних влюбленностей и воздыханий, постепенно перерастающих в игру. Может, и неромантично все было у них, но зато по-мужски и честно. И женщины-коллеги тоже жили по их мужским законам, законам чести. И им это даже нравилось.

Ишь ты, влюблен он был, давно и безнадежно! И, значит, когда Рита выходила замуж за него – Горелова, этот самый Игоша уже тогда ее любил? И мечтал о чем-то таком? О чем-то тайном и пакостном наверняка. Права была бывшая теща, хоть и стерва она, но права была – непутевая компашка-то, с гнильцой явной.

– Итак, этот самый Игоша… Игорь, я полагаю? Фамилия?

– Мельников.

– Итак, этот самый Игорь Мельников, перестав любить Маргариту Горелову, явился на вечеринку с новой пассией. Я ничего не перепутал?

– Нет, – послушно подтвердила Ниночка. – Но, думаю, любить он ее не перестал. Просто решил забыться, и все. Они прямо с работы приехали. Я звонила им перед этим… на работу.

Она теперь сидела в кресле, выпрямив узкую спину и сложив ладони на коленях, словно на экзамене отвечала.

– Вы где, у двери встретились? У подъезда? У остановки?

– Какая остановка, если мы все на машинах?

– Ах, ну да, о чем это я! – скривился Горелов, забыв, что все эти ребятки выходцы если не из золотой, то уж из серебряной молодежи – точно.

Кто-то у кого-то когда-то из родителей какой-то чин да занимал. Маргарита им всем в происхождении немного уступала, но амбиций и ей хватало.

– Итак, вы подъехали на машине?

– Да, на машине. Одновременно со мной подкатила машина Игоря. Мы все вместе…

– Втроем? – уточнил Горелов.

– Да, втроем, мы все вместе вошли в подъезд, потом в квартиру.

– Кто вам отпер дверь?

– Она была открыта. То есть не заперта.

– Это не показалось вам странным?

– Странным? С какой стати? – изумленно поморгала Ниночка. – Стаська, когда мы собирались, никогда дверь не запирала. Особенно если еще не все собрались.

– Пишем… – Горелов как чумовой застрочил в блокноте. – Входная дверь была открыта, то есть не заперта на замок. Дальше?

– Мы вошли – никого. Покричали, позвали – тишина. В кухне на столе следы пиршества – и пусто. Потом Игорь сказал, что, кажется, в спальне у Стаськи ночник горит. Мы туда рванули, а там… – Ниночка тяжело задышала и снова расплакалась. – Там такой ужас!!! Игоша так страшно закричал!!! Его девица даже ему по физиономии надавала. Она поняла как-то сразу, что он из-за Риты так убивается.

– Какая понятливая! – скрипнул зубами Горелов, тут же представив, как треплет Мельников в своих жадных руках голое тело его мертвой жены, пусть и бывшей.

– Она и вызвала милицию и «Скорую». Она вообще очень стойкая девица. Лариса ее зовут.

– Понятно… А где были еще двое? – встрепенулся он вдруг. – Вас же шестеро вроде всегда было?

– Валек сразу отказался от встречи, он в отъезде. Это мне и Стаська говорила, и Игоша, уже позже.

– А шестой? Шестой кто?

– Шестой?

Ниночка как-то странно растерялась вдруг, опала напружиненной спиной на спинку кресла, поводила глазами туда-сюда, будто искала что-то на полках шкафа, где сгрудилась дорогая посуда из голубого стекла. Резким рывком вытолкнула себя из кресла, подошла к шкафу, достала с полки за матовой дверцей фотографию, ткнула куда-то в угол пальчиком и проговорила:

– А шестой у нас был Лесик!

– О господи! Кто такой этот Лесик-песик, Ниночка? Фамилия у него есть?!

– Есть. Есть, конечно… Знаете, я только теперь подумала… – Она прижала фотографию к животу, склонила головку к левому плечу, как-то туманно уставилась на Горелова. – Когда мы вошли в кухню, то на столе… На столе три бокала было! Девочек двое, а бокала – три. Странно, но я в тот момент не подумала об этом. А никто и не спросил. Все сочли, что это несчастный случай. А какой несчастный случай, если одежда Риткина у горла была надорвана?! И рукав, еще и рукав слегка разорван по шву. Я говорила об этом, но меня никто не слушал. Если бы она сама разделась и легла в постель с подругой, зачем ей было портить свою одежду, так?

– Возможно.

Горелов спрятал взгляд. Обсуждать с Ниночкой подробности Риткиных утех, тем более с женщиной, он не желал – ни под каким видом. А что касается распоровшихся швов на одежде, то это совсем не улика, если разобраться. Стаська была громадной, сильной, могла в порыве страсти не то что платье…

Стоп! Не надо думать об этом, потому что этого не было и быть не могло в принципе.

– И три стакана было на столе, три! Значит… Значит, Лесик был там! Был, а потом уехал. Я вспомнила, он ведь всегда раньше всех приезжал на наши вечеринки. Очень не любил опаздывать. И тогда, на дачу… А это ведь он Холодова пригласил, да! Точно, Игорь еще сказал ему – мол, откуда у тебя такие знакомства? А Лесик что-то буркнул в ответ неудобоваримое… Господи, неужели это он?! Вот… – она вдруг шагнула к дивану и швырнула фотографию, которую прижимала к животу, ему на колени. – Там он, в верхнем левом углу. Вы не можете его не знать. Он человек заметный.

Горелов перевернул фотографию, запечатлевшую летний отдых непутевой компании где-то на берегу реки. Тут же нашел на переднем плане Риту – красивую, яркую, голоногую, сильно загоревшую. Ну а в верхнем левом углу на снимке стоял, подбоченившись, в цветастых трусах тот самый Лесик, которого Горелов должен был знать – и узнать, поскольку тот был очень заметной фигурой.

Он узнал Лесика. Не сразу, но узнал. Он никогда этого Лесика в одних трусах не видел. Вот и уточнил у Ниночки на всякий случай, потому что сперва усомнился. А уточнив, сразу засобирался. Время поджимало, надо было поторопиться. Требовалось застать этого веселого удачливого мужика врасплох. И забросать его вопросами. И один из главных вопросов просто спрыгивал у Горелова с языка, пока он гнал машину через город.

А с какой такой стати в окружении этого заметного в городе человека – Захарова Алексея Сергеевича – одна за другой вдруг начали погибать женщины? Страшно начали погибать, невероятно страшно и, главное, необъяснимо…

Глава 5

Маша встала столбом у двойных железных дверей с кодовым замком и неуверенно потыкала пальцем в цифры.

Господи, этого раньше не было. Раньше дверь и не дверь была как будто, а обрешетка странная, вечно мотающаяся на ржавых петлях и скрипевшая от малейшего сквозняка. А теперь так все добротно, железно, с кодовым замком и ступеньки выметены. И подъезд совсем не походил на тот, который она несколько лет тому назад покинула. Все побелено там, где и должно быть, и покрашено там, где и следовало покрасить. На широких отремонтированных подоконниках – цветы, заслонки мусоропровода плотно закрыты, и вонью оттуда не несет.

Дверь ее бывшей квартиры тоже была незнакомой. И кнопка звонка – чужой. И Маша долго раздумывала, прежде чем ткнуть в нее пальцем. Да и когда уже позвонила, сомневалась все так же.

Зачем она сюда пришла? Ее прошлая, прожитая здесь жизнь не имела ничего общего с этим новым обликом дома. Вдруг за этой новой дорогой дверью все изменилось? И там ее не ждут? И там живет теперь кто-то другой, более уверенный и удачливый, не имеющий ничего общего с ее прежним мужем? Что она ему скажет, если он откроет дверь? В чем покается?

Она не могла бы ему соврать, это точно. Поэтому не могла бы сказать ему, что не любит Алекса. Она не могла бы сказать, что несчастлива с ним. Не могла бы заявить, что раскаивается в том, что оставила Вениамина когда-то.

Господи, зачем же она тогда тут очутилась?! Что она скажет?!

Дверь распахнулась в тот самый момент, когда она уже от нее попятилась.

– Машенька?! – Пухлые губы Вениамина задрожали. – Господи! Это ты, Машуня?! Это точно ты?!

– Привет, – тихо обронила Маша, продолжая топтаться на площадке перед дверью. Зачем-то спросила: – Ты один?

– Конечно! – поспешил он выпалить, будто оправдываясь. – С кем же мне быть?! Ты… Ты ко мне?

– Нет, к твоим соседям, узнать: не буянишь ли ты по вечерам? – фыркнула она в белоснежный меховой воротник. – Конечно, к тебе! Можно?

– Да проходи, проходи, конечно! – Он занес было через порог огромную ножищу в лохматой тапке, вдруг смутился чего-то, попятился, позвал ее: – Входи, Машуня, входи, пожалуйста!

Она переступила через порог своей прежней берлоги, закрыла за собой дверь, привалилась к ней спиной.

Все изменилось! Все, буквально! Не было лампочки над головой в коридоре, она не болталась на длинном, толстом, изогнувшемся в электрической судороге шнуре. Вместо нее с потолка лился мягкий неоновый свет, источника его Маша не обнаружила, сколько ни искала глазами. Все было мастерски спрятано в трехуровневом потолочном покрытии.

Новый пол под ногами, прежнего, трещавшего, как корабельная палуба в разгар шторма, паркета тоже не было. Голые шероховатые стены цвета молочного шоколада. Встроенная мебель, угадываемая лишь по сверкающим хромом ручкам.

Она невольно вытянула шею, пытаясь заглянуть в кухню, – а на месте ли старое раскладное кресло, в котором посапывала, бывало, Маринка? И которое они по очереди таскали в комнату, на ходу теряя запчасти из его крепежа, когда в гости набивалось слишком много народу?

Кресла не было! Из кухни претенциозно выглядывало что-то модное, сверкающее лаком и стеклом. И тоже – новый пол, новые двери, светильники…

Здесь теперь все, все – новое! Не осталось и кусочка от старой жизни, в которой она оставила увальня Вениамина Засалкина, взявшего в браке ее девичью фамилию Белова. В нем тоже что-то неуловимо изменилось. Нет, он был таким же мешковатым, глупо одетым в безразмерные шаровары, какую-то нелепую широченную рубаху, тапки лохматые – ужас! – но в то же время в нем что-то стало другим. Глаза? Движения? Поворот головы не тот?

Да не могла она с точностью сказать ничего – ни про взгляд, ни про поворот головы этот самый, потому что она все, все, все позабыла за минувшие четыре года. Просто ощущение какое-то давило: что-то не то в нем теперь. Что-то незнакомое.

А чего она хотела, с другой-то стороны? Он повзрослел, стал более мудрым и, кажется, более обеспеченным. Язык просто не повернулся бы теперь назвать его любимым забытым именем – Веник. Квартира тоже преобразилась, необыкновенно преобразилась. В этом новом жилище Маша вряд ли влезла бы с ногами на диван и улеглась бы щекой на его валик.

– Входи, Машенька. – Вениамин гостеприимно распахнул дверь в единственную комнату. – Там все теперь немного не так, как ты привыкла, но прошу тебя, чувствуй себя как дома. Я приготовлю кофе, как ты любишь. И прошу тебя, не нужно разуваться!

– Я хочу, – настырно тряхнула она волосами. – Ноги от каблуков болят.

– Хорошо. Пусть будет по-твоему.

Вениамин вдруг метнулся в угол, что-то сдвинул, чем-то погремел и через мгновение протянул ей ее тапочки. Те самые, которые она оставила у порога, когда переступала его четыре года тому назад в последний раз.

– Вот, надень.

– Спасибо…

Маша повертела свои бывшие тапки в руках, для чего-то приложила их подошвами друг к другу, будто размер правой и левой мог не совпасть. Но они совпали, конечно, совпали. Тапки-то были ее: белые, в голубой горох, на резиновой подошве.

– Странно… Странно, что ты их сохранил, – пробормотала она, обуваясь.

И тут же попеняла себе. Ведь не собиралась ничего ворошить, не собиралась затрагивать запретных тем, касаться затянувшихся ран, посыпáть их солью, поливать маринадом. Рыться в чужих чувствах, как в чужом белье, извлекая на белый свет что-то тайное, – не собиралась. Отчего же ее прорвало-то?

Вдруг Веник неправильно ее поймет, и тогда… ой, что начнется! А она тут по делу! Она к нему за помощью пришла! Потому что, пару дней провалявшись в тоске в собственной кровати и поразмышляв, Маша вдруг пришла к выводу, что единственный человек, который ей поможет и к которому она действительно может и хочет обратиться, – это ее бывший муж – Вениамин, теперь вот – Белов. Больше никого! Ни одного более или менее приличного человека, ни одного достойного внимания, одни сволочи вокруг нее!

Только Веник, Маринка и Алекс были для нее самыми близкими людьми. Маринки теперь нет, Алекс…

– Сахара, как всегда, не надо? – спросил, стоя у двери в кухню, Вениамин, с пониманием отреагировав на ее неожиданный испуг в эпизоде с тапками.

Он, конечно же, все сразу понял, он всегда все понимал в ней. И удивление ее, и последовавшее через мгновение ее недовольство собой.

А он и не собирался вовсе падать перед ней на колени и завывать на шекспировский манер, умоляя ее вернуться и простить его за все несуществующие грехи. Он не станет этого делать – никогда и ни за что. Он стал взрослым мальчиком. Решит так сама – он обрадуется. Но силой тащить ее обратно в свой дом – ни за что!

Да и Маша тут не за этим. Она тут по делу. Вернее, если она пришла за помощью. И он отчасти догадывался, какой именно помощи она от него ждет. Вчера он был у Горелова, подписывал какие-то нужные для следствия бумаги. Следователь и поделился с ним последними новостями. Так что Машу он втайне ждал. И сегодня утром, как всегда, выглянув с балкона на улицу и глубоко вдохнув морозный ледяной воздух, Вениамин вдруг решил, что уже через неделю она к нему явится.

Ошибся в сроках. Она явилась гораздо раньше.

Как странно на нее подействовала его новая обстановка! Она смутилась, растерялась, съежилась вся как-то. Смотрела на него долго и изучающе. Тут же замкнулась, найдя в нем что-то для себя новое. Он все, все в ней и о ней понимал.

А чего она хотела? Чтобы он и дальше жил среди засиженных тараканами стен? Ел из пластиковой посуды, набирая себе еду в мусорных контейнерах? Может, и был он прежде безвольным с ней, так это ведь от величайшей любви к ней, а не от безвольного повиновения жизненным оплеухам.

Да, пусть он всегда казался ей неудачником, да, и он – не борец, не амбициозный карьерист, и в совет директоров никогда не полезет и даже пытаться не станет на той фирме, где теперь работает. Хотя многие ему шептали, что у него есть шансы.

Зачем, если все это – не его? Ему достаточно того, что его считают опытным специалистом, идут к нему за советом, рекомендуют своим знакомым обратиться к нему за помощью. Потом, у него ширится круг клиентов, оценивших его мастерство краснодеревщика. Года через три-четыре можно подумать и о том, чтобы начать свое собственное дело с мастерскими и прочим.

Он не станет спешить. Он будет жить размеренно и неторопливо. Так, как ему всегда нравилось и нравится. Принцип: все и сразу – не его принцип.

Новая кофейная машина, сердито зафыркав, выплеснула облачко ароматного пара, и тут же густая кофейная струя брызнула в чашку. Жаль, что Маша не видит его последнего приобретения. Не то чтобы он так уж сильно кичился своим устоявшимся, налаженным теперь бытом, но все же хотелось бы, чтобы она оценила.

Помнится, незадолго до своего ухода она в запале крикнула, что ей надоела нужда, нищета и это все исключительно связано только с ним. Это его клеймо, его бич, и ему от этого никогда не отделаться. Он очень тогда расстроился. Не из-за ее слов, а в итоге последовавших за ее репликой размышлений.

Неужели Машенька права? Неужели ему никогда не избавиться от распростершейся над ним тени старого засаленного ватника, завернутым в который его и нашли?

Вениамин всегда был сиротой, но он отнюдь не был при этом идиотом и не питал никогда призрачных иллюзий, что вот-вот наступит тот прекрасный день, когда он найдет своих родителей. И они – непременно! – окажутся миллионерами. И ужаснутся, узнав, что выпало на долю их несчастного отказного ребенка. И заберут его к себе. И он заживет обеспеченной, сытой жизнью.

Он никогда не мечтал об этом. Никогда не пытался отыскать своих родителей. Если они нашли в себе силы бросить его в лютый холод на рельсы – он знать их не желает! Да и на судьбу ему грех жаловаться. Хороший детский дом, армия, потом ему помогли с институтом, с квартирой. Что у него сложилось-то не так? Ложки, которыми он ел, не были золотыми? Да, но, простите, такими ложками кушают единицы, а прочие миллионы лишь со стороны взирают. И это надо принять как должное.

В чем же тогда Маша его пыталась обвинить? В том, что он не спешит, не торопится урвать себе место под солнцем, как другие? Что довольствуется дарованными ему судьбой скромными благами и не пытается завоевать весь мир?

Ну, другой он, другой! Старательный, исполнительный, вежливый и… неторопливый.

Вениамин, чрезвычайно гордясь собой, с удовольствием открыл новенькую сверкающую дверцу шкафа, сработанную по его личному проекту его собственными руками. Достал оттуда сахарницу, на всякий случай коробку с дорогим печеньем, хорошие конфеты. Сам он все это не любил и чай пил всегда с пирожками и беляшами, по прежней привычке. А это все держал для гостей. Точнее, для Маши держал – а вдруг она зайдет?

Вот и зашла…

Он вкатил удобный столик на мягких резиновых колесиках с угощением в комнату, отметил, как вытянулось лицо у его Машеньки при виде всего этого. И столику она удивилась, и дорогой посуде, и печенье с конфетами – непривычны, и кофе пах неподражаемо.

– Угощайся, Машуня. – Вениамин подкатил столик к самым ее коленкам. – Сахар, пожалуйста, если вдруг тебе захочется.

Маша уселась в кресло у самого балкона, она и прежде там всегда садилась. Но прежде тут стояли жесткие разномастные стулья, теперь же – пухлое мягкое кресло, нежное, велюровое. И странное дело, на жестких стульях ей бывало удобнее сидеть, привычнее как-то… роднее.

Все тут стало чужим. Все! И даже Веник, как бы он ни пытался разыгрывать гостеприимство, был чрезвычайно, непривычно как-то насторожен.

– Почему ты не пришел хоронить Маринку? – поджав губы, спросила Маша, взяла чашку с кофе, отпила глоточек. Похвалила: – Кофе замечательный… Так почему, Веник? Маринка всегда тебя любила. И меня до конца дней своих не могла простить, что я бросила тебя. Почему ты так с ней?!

Этот строгий допрос вдруг пронял его до самых печенок. Он аж зажмурился, боясь снова открыть глаза. А вдруг он их откроет, и все станет как прежде? Старые жесткие стулья, продавленный диван в углу, колченогий стол, Машка в ситцевом халате, с щербатой кружкой чая в руке – на диване, злится на него, отчитывает привычно…

Вдруг все будет так? Говорит-то с ним она, как и прежде, тем же самым голосом, тем же самым тоном: обвиняя, не понимая, не принимая его объяснений.

Он мотнул головой, со вздохом открыл глаза.

– Просто не захотел. – Вениамин пожал плечами. – Зачем я вам там, на вашем празднике жизни?

– Это были похороны! Дурак! – Губы у нее задрожали.

– Ну и что? Для меня что похороны, что свадьбы – все едино. Мне там нет места, и все!

Он не должен был так говорить, это вышло у него зло и невежливо. Но он не знал, как говорить с ней по-другому, чтобы не раскваситься и не превратиться в прежнего Веника: безвольного, мягкого и податливого.

– Господи, какой же ты дурак, Веник! – Маша вернула чашку на столик, успев сделать всего лишь глоток. – Зря я все же пришла к тебе…

– А зачем ты пришла? – прозвучала еще одна непривычная для нее фраза.

– Мне… Я хотела поговорить с тобой. – Она вызывающе вздернула подбородок. Губы у нее продолжали подрагивать. – Нельзя?

– Можно.

– А почему ты тогда выпендриваешься?!

– Я? И не думал даже. Ты задала вопрос, я ответил.

– Ты как-то не так ответил! – заупрямилась Маша и стукнула кулачком о ладошку. – Ты стал другим!

– Все мы изменились, Маша. Прошло четыре года. Глупо было бы думать, что все осталось, как прежде.

Да все и было, как прежде, господи ты боже мой! Все! Для него, во всяком случае, ничего не изменилось! И богу одному известно, скольких сил ему стоило корчить из себя человека независимого и безучастного. Да помани она сейчас его одним лишь взглядом – он уже валялся бы у ее ног, хоть и думал минут пять назад, что не до шекспировщины ему, что он стал взрослым и сильным.

Нет, нет, нет!!! Он все так же слаб перед ней. Так же безволен и…

– Веник, ты меня разлюбил, да?! – ахнула вдруг Маша и уставила на него немигающие глаза. – Да! Теперь я понимаю! У тебя кто-то есть?!

– О господи! – простонал он, закрывая лицо ладонями.

Только бы не сорваться, только бы не упасть в своих собственных глазах. Только бы не наделать глупостей. Ему нельзя, он не должен, это непозволительная роскошь – снова позволить ей растоптать себя! Сколько он работал над собой? Даже выдумал собственную стратегию. И все – прахом! Стоило ей вот так на него взглянуть, как все пошло прахом.

– Машенька, что ты хочешь от меня услышать?! – Это был последний вопрос, который он еще был способен произнести, контролируя свою волю. Добавь она еще хоть что-то, и он пропал бы.

Но Машенька его выручила. Она понимающе кивнула. Причем понимание ее было исключительно основано на ее собственных соображениях, а не на доводах логики и выводов из наблюдений.

– Конечно… Я все понимаю… – пробормотала она смущенно. – Времени прошло много. Глупо было бы требовать от тебя что-то… И все же я пришла к тебе, Вениамин, с просьбой. Выручишь меня?

Все, момент упущен!

Нет, неправильно! Момент, который способен был снова вывернуть ему душу наизнанку, изгадить ее кровоточащими болячками, а потом оставить его мучиться и исчезнуть, утонуть в потоке ее воли, – этот момент благополучно миновал. Маша взяла незнакомый ему доселе тон, сделавшись чужой и неузнаваемой. Перешла сразу к делу. Его будто по макушке палкой огрели – так отрезвляюще подействовало.

– Чего ты хотела?

Теперь он смотрел на нее не как на свою бывшую жену, с чувствами к которой боролся все эти долгие четыре года. А как на…

Да хотя бы как на подругу его погибшей подруги. Как он завернул, а?!

– Веня, они не хотят искать убийцу Марины!!! – Ее руки крепко сцепились в замок, попка поехала по сиденью кресла, того и гляди Маша сползет на пол.

– Почему?

Он не рванулся к ней, не обхватил за талию, не похлопал участливо по плечу. До нее нельзя дотрагиваться! Это губительно! Это снова провал!

– Они… – Губы ее взбухли, глаза поплыли, на них набежали слезы.

– Ну, Маша! – прикрикнул на нее Вениамин, чтобы не утонуть в губительной жалости к ней.

– Они считают, что уже нашли его!

– Кого?!

– Убийцу! Вернее, заказчика!

– И кто же он?! – Это уже новости.

Вчера Горелов что-то намекал ему об Алексе Захарове. Что, мол, у Вениамина появится повод для мстительной радости и все такое. Что соперник его по уши в дерьме. Потому-то Вениамин и ждал Машиного появления у своих дверей, но при чем тут Маринка?!

– Они считают, что Алекс заказал Маринку, – пискнула Маша и разревелась в голос. – Считают, что это он виноват в ее смерти! Вернее, не в ее, а будто кто-то что-то, то есть кого-то, перепутал там, у кафе. Потом – добил… Такая гадость!!! Он же не виноват, Веник!!! Алекс, он… Он не мог!!!

Вениамин вновь усидел на своем месте. Утешать ее, тем временем в душе предрекая ее мужу справедливое возмездие и все муки адовы, было бы мерзко и подло. Вениамин остался на месте.

– Маша, пей кофе. Успокойся и говори по порядку.

Она, как послушная девочка, допила остывший кофе, съела одно печенье, конфетку. Он принес вторую чашку кофе, она выпила и ее. Потом судорожно выдохнула:

– Ты же знаешь, он не виноват!

– В чем? – на всякий случай уточнил Вениамин, и, как оказалось, не зря.

– Он не виноват в том, что мы с тобой расстались, Веник! Наш с тобою брак изначально был обречен. Тебе следовало бы жениться на Маринке. Она… Она всегда к тебе тянулась…

– А ты, значит, спала со мной просто так?! – Он оглянулся на нее от двери – собирался пойти вымыть чашку из-под кофе, и у него просто ноги приросли к полу. – Ты… Ты не любила меня никогда, так?!

– Выходит, так, – равнодушно дернула плечом Маша.

И вот тут он понял, что готов ударить ее. Впервые за долгие годы обожания вдруг возникло в нем это желание.

Какова дрянь, а?! Выскочила за него замуж, пожила какое-то время, потом шагнула ступенькой выше. Пожила там. Там тоже теперь не все благополучно, она и спустилась…

Нет – она снизошла до того, чтобы опуститься на прежнюю ступень, но и то лишь затем, чтобы попросить о помощи. Может, выгнать ее, а? Взять за воротничок ее белоснежной шубки, которую она так и не сняла. Довести до входной двери – и вышвырнуть за порог? Просто взять и отомстить ей подобным образом за такое бездушие.

Нельзя!

Во-первых, он должен узнать всю историю об Алексе, от начала до конца. Ну, хотя бы для того, чтобы испытать при этом пусть мимолетное, а все же торжество.

Во-вторых…

Во-вторых, вдруг это и правда – и Алекс не имеет никакого отношения к смерти Марины? Что тогда получится? Получится, что, списав на него убийство, они не станут искать настоящего преступника. И тот, лишив хорошего человечка жизни, продолжит и дальше жить, смеяться, а быть может, и убивать!

– Вениамин, извини. – Маша покраснела.

Но вряд ли от стыда, сообразил он. Просто зажарилась в шубе, у него же тепло.

– Я что-то не то сказала, кажется.

– Проехали.

Он ушел в кухню и слишком долго мыл там кофейную чашку. Следовало взять себя в руки, а у него от обиды они тряслись. Залез в холодильник, достал бутылку минералки. Газированная вода ершистыми шариками скатывалась в желудок, покалывала в носу, выбивая слезы. Немного помогло. Дышать стало легче, и желание ударить бывшую жену пропало. Надо пойти и послушать, что она ему расскажет.

Говорила Маша долго и сумбурно, перескакивая с одного на другое. Он устал и запутался в ненужных подробностях. Какие-то странные имена звучали. И не имена даже, а клички скорее. Какие-то школьные друзья Алекса. Они-то какое отношение имели к смерти Марины?

– Ну как ты не поймешь, Вениамин?! – всплеснула Маша руками и выпростала вдруг их из рукавов своей шубы. – Ну и жара у тебя!.. В числе этих друзей была и Марго!

– Кто это?

– Это, между прочим, бывшая жена того самого оперативника, который прибыл на место преступления, когда убили Марину.

– Горелова?! – ахнул он, хватаясь за голову. – Эта Марго – бывшая жена Горелова Иннокентия Ивановича?!

– Она самая!

– Ничего себе! Какой расклад! То-то, я смотрю, он так суетится… Н-да… Ну, ну, и что же с этой Марго?

– А эта Марго, оказывается, выходила вместе с Маринкой из кафе. В один и тот же момент! Маринка закурила, а та дама с кем-то говорила по телефону. Потом и Маринке кто-то будто позвонил. И тут – бац-бац, выстрелы! Ведь когда я выбежала потом и на землю рухнула рядом с Маринкой, я видела эту блондиночку.

– Что, она тоже блондинка?

– Ну да! А что здесь такого? Моден такой цвет в этом сезоне, и что?

– Нет, нет, ничего, продолжай. – Он хмыкнул, тут же вспомнив с десяток анекдотов про блондинок, а они-то не боятся, красятся по-прежнему.

– И Горелову потом принесли фотографии, где Маринка и эта дама, его бывшая жена, рядом стоят.

– Кто принес фотографии, почему принес? Юные друзья милиции, что ли? Странно как-то!

– Да нет. – Маша печально вздохнула. – В доме напротив кафе у жильца одного камера наружного наблюдения имеется. «Простреливает» как раз до кафе, где он машину на ночь оставляет. Они и распечатали с записи то, что в камеру попало, и принесли в милицию, желая помочь.

– За награду?

– Почему сразу за награду? Просто принесли. Там вроде снимков немного, все время машины по проезжей части носились, автобусы, видно было плохо. А вот как раз сам момент выстрела…

– Ну да, ну да, это же логично. Если учесть, что стреляли из дома напротив, то это логично.

– Почему? – не поняла Маша.

– Потому что стрелявшему тоже помехи в прицеле оптики были не нужны.

– Ну да, верно…

– Итак, когда стреляли в Марину, бывшая жена Горелова отиралась где-то неподалеку от нее. Правильно я понимаю?

– Ты-то – правильно, а вот Горелову вдруг втемяшилось в голову, что стреляли не в Марину, а в его жену, просто перепутали или промахнулись.

– А можно было перепутать?

– Наверное… Обе высокие, блондинки, курточки у них норковые одинаковые по цвету. Сначала ведь вообще подумали, что меня хотели убить, представляешь!

– Нет. – Он побелел. – Не представляю! А почему они так подумали?

– Потому что Маринка перепутала номерки гардеробной. Они на нашем столике лежали. Она и схватила мой по ошибке и выбежала покурить. Знаешь ведь, как она любила смолить эту дрянь!

– Дальше…

У него вдруг что-то случилось с голосом и с телом, все ослабло, лишилось силы и стержня. Стройная система его рассуждений летела в тартарары. Как он мог подумать, что хочет ударить Машу?! Как он мог подумать, что ему с какой-то блажи приспичило вдруг сделать ей больно?! Кретин, скотина, ублюдок бесславный!!!

Она же… Она же такая милая, нежная – и чистая, да! И чистая, как бы там Горелов ни острил по этому поводу.

Ее могли убить, она сказала?! Да, кажется, так. Если бы не Маринка – а Маша вышла на крыльцо в тот момент, когда там отиралась бывшая жена Горелова, – выстрелить могли в нее!!!

– Господи! – охнул Вениамин и начал заваливаться на диван, закатив глаза.

– Веник! Веник, что с тобой?! – взвизгнула Маша, вскочила с кресла и заметалась по квартире.

Он слышал, как сквозь ватную толщу, как шлепают задники ее тапочек по полу. Как хлопают дверцы шкафов в кухне, льется вода. Очнулся он, когда эта вода полилась ему на лицо и за шиворот.

– Машка, ну что ты делаешь? – слабым голосом заныл Вениамин. – Что ты со мной делаешь, а?

– Привожу тебя в чувство, – ответила она учительским тоном и уселась рядом. – Давай вместе подумаем, что все это значит.

Значить это могло все что угодно. Тот мерзкий человек мог прицелиться и не попасть в бывшую жену Горелова, как бишь там ее? Марго? Мог прицелиться – и попасть в Марину, потому что убить желал именно ее. Мог перепутать Маринку с Машей, поскольку та вырядилась в ее шубку.

Господи!!! Что же это такое?! Как со всем этим справиться?!

– А при чем тут твой Алекс? – вдруг вспомнил он.

– Так вот, что было дальше… – Маша села с поджатыми коленками в угол дивана, как бывало прежде. – Время от времени те самые друзья, странно себя именующие, собираются винца попить. И неделю назад они тоже собрались.

– И? – поторопил Вениамин притихшую Машу.

– Алекс приехал к Анастасии раньше всех. Напился, понятное дело…

Вениамин перебил ее злобным фырканьем.

Ему вот лично непонятно, как при такой красавице жене можно напиваться с чужими бабами? Что это за блажь такая?!

– Ладно тебе, Веник, – посопела Маша сердито. – Он с ними всю жизнь общается, а со мной – всего четыре года. Не изменять же традициям. Мне-то он не изменял.

– Что было дальше? – снова перебил он ее, слушать о добродетелях Алекса он не желал.

– Потом приехала Марго. Они снова пили. Потом Алексу кто-то позвонил, он не помнил точно кто, а номер телефона не определился. И вызвал его на встречу. Он поехал.

– Пьяный? За рулем?! Ужас какой!

– Ужас начался позже, Веня. Алекс уехал. По дороге он не справился с рулевым управлением и съехал в кювет, там и уснул. И проспал до утра. Телефон его разрядился.

– Понятно! – снова зло фыркнул Вениамин. – А в это время?

– А в это время, то есть сразу после его отъезда, кто-то вломился в квартиру, накачал девок наркотой, уложил их голышом в постель рядышком и…

– И теперь все хотят свалить на твоего Алекса?!

– Не хотят, а уже свалили. И тут еще эти фотографии! – Машин кулачок стукнул по диванной подушке. – Горелов как с цепи сорвался. Носится с идеей, что Алекс готовил покушение на Марго заранее. Но киллер-недоумок, мол, перепутал жертвы. Но Алекс не оставил эту затею и все равно убил Марго вот таким изощренным способом.

– Бред какой!

Нет, он, конечно же, не собирался защищать этого смазливого Алекса, в миру обычного Алешку, он просто за справедливость.

Каким же надо быть идиотом, чтобы совершить подобное?! Явиться в гости с тем, чтобы совершить убийство двух женщин, потом смыться, и причем так, что никакого алиби у него нет аж до самого утра. Спал в кювете! Хорошенькое объяснение!

– Ты должен мне помочь, Веня! – вдруг заплакала Маша, подползла на коленках к нему по дивану и уткнулась лицом в его плечо. – Пожалуйста, помоги! Он уже под подпиской о невыезде, а это очень плохо! Даже адвокат говорит, что это очень плохо!

– А сам-то он где теперь, Машунь?

Он сидел, словно деревянный, боясь шевельнуться. Ее волосы скользили по его лицу. Он слышал, как бьется ее сердце, будто птичка. Слышал ее запах, такой родной, такой знакомый – его никаким дорогим ароматам не перебить. И знал, что он сделает для нее все и даже больше.

– Он пьет! Пьет, как извозчик, Венечка! Выгнал мать и сестру из дома и велел больше к нему в дом не соваться, когда они посмели что-то сказать. Адвоката тоже погнал! Орал на него, обзывал бездарем! Тот обиделся, я еле уговорила его не бросать нас. Он ломался просто жутко, пришлось ему денег добавить. Но Алекс не желает с ним говорить. И опять гонит и гонит его прочь!

– А тебя он не гонит? – с надеждой спросил Вениамин.

– Меня пока нет, не гонит, но и не особенно-то замечает, – пожаловалась она, схватилась за его руку, прильнула к нему. – Мне так страшно, Веня! А вдруг… Вдруг это он?

Она разрыдалась. Наконец-то она разрыдалась. В слезах ее он увидел не столько горечь, сколько облегчение.

Она сказала это, как ни боялась! Сказала ему, поделилась с ним своими страшными сомнениями. Как же тяжело ей, однако, все это – мучиться из-за мысли, что убийцей или заказчиком мог быть ее Алекс. Будь Маринка жива – дело другое. Та где с руганью, где с хохмами, но растормошила бы ее, вытащила из кровати, уволокла бы в город. Там, сидя за чашкой кофе, она и пожалела бы Машу, и, подумав, выдала бы какой-нибудь вердикт: виновен типа или нет.

Маринки нет. Алекс в запое. Остался Веня. А примет ли он Мари, поймет ли ее…

Принял и понял.

– Не плачь, Маша.

Он осторожно высвободился из кольца ее рук, боясь, что у него сердце не выдержит и попросту остановится от ее близости. Слез с дивана, прошелся по комнате. Посмотрел на нее, съежившуюся на его диване, с зареванным лицом и несчастными глазами.

– Это не он, Маша.

– Что?! – Она не расслышала, потому что он произнес это почти шепотом.

– Это не он, Маша.

– Точно?! Ты уверен, Веня?! Господи, счастье-то какое! Венечка, счастье-то какое!

Она врала, когда сказала ему, что никогда не любила его, вдруг понял он. Она любила его, но не так, как хотелось бы ему, не так, как любила теперь Алекса. Но – любила.

Как быстро она поверила ему, а! Она бы во все что угодно поверила, что бы он ни сказал ей теперь. А почему? Потому что любила! Пусть как друга, но все же.

– Он же не дурак, твой Алекс, чтобы так подставляться.

– А Горелов говорит… – всхлипнула она, задирая коленки к подбородку и обхватывая их руками.

– А вот Горелов этот – дурак! Ему же все равно, кого на костре спалить! Соперника своего, овдовевшего недавно, или твоего мужа. Ухватился, зацепился и… А подумал бы своей башкой: справился бы пьяный вдрызг Алекс одновременно с двумя женщинами? Их же требовалось не только наркотой накачать, но и раздеть и в койку уложить!

– Ага, ага! – закивала она, опуская подбородок к коленям. – И Алекс ему то же самое сказал, и адвокат. А он и слушать ничего не хочет, Венечка!

– А попробовать уточнить, с какого номера поступил звонок на мобильный твоего мужа, у Горелова ума хватило?

– Не знаю.

– Это для них слишком хлопотно, думаю, он даже и не пробовал. Куда проще приобщить к числу подозреваемых людей, не имеющих на момент убийства никакого алиби. И все, дело сделано!

Он припомнил, как Горелов и под него копал и каким противным он ему в тот момент показался. И ничего-то для него не значили честные слова честного человека. Все буравил и буравил его глазами. Все-то он вынюхивал, намекал на что-то.

Нехорошим он Вениамину человеком показался, очень нехорошим. И о женщинах он думал и говорил очень скверные вещи. И ловил Веню на каждом слове. Это он потом уже немного оттаял, когда Алекса к стенке припер.

– Я тебе помогу, Маша.

– Правда?! Господи, Веня! Ты… Ты такой хороший! Я…

– Все, стоп! – Он звонко шлепнул в ладони. – Я помогу. Но сделаю это не для твоего Алекса, а для тебя. И, конечно, в память о Маринке. Ведь, думаю, никто теперь не станет искать ее убийцу. Никто…

Глава 6

Горелов нервно сигналил толстой неповоротливой тетке, усевшейся в крохотный автомобиль, размером с коробку из-под телевизора. Сначала тетка еле двигалась с пакетами из магазина, все время вполне удачно всякий раз преграждая ему путь. Куда он ни ступит, впереди маячит широченная спина, затянутая в кожаную куртку ядовитого зеленого цвета. Теперь же, еле втиснувшись в свою автомобильную коробку, она никак не могла выбраться с парковочного места. Рыкала, рыкала, мотором «удобряя» воздух выхлопными газами, и ни туда, ни сюда.

– Да что же это такое-то, а?! – злился он, нажимая на клаксон. – Накупят себе водительских прав по объявлению, мать их!!! Угораздило же меня заехать в этот магазин!

Он и правда никогда сюда не ездил раньше. Магазин был далеко от его дома, совсем не по пути на работу и обратно. Но вот заехал. А все почему?

А потому, что сначала он собирался опросить соседей погибшей Анастасии, а потом вдруг резко передумал. Как только колеса его машины подпрыгнули на «полицейском», преграждавшем въезд в ее двор, у него вдруг отпало всякое желание туда ехать. Развернулся и драпанул оттуда.

Именно драпанул! Трусливо, дворами, прижимаясь к обочинам в узких местах, где сложно разъехаться со встречным транспортом.

Почему, спрашивается, он сбежал? Не хотел, чтобы его машину заметили и запомнили?

Стоп, на фиг это все! А ведь машину Алекса тоже должны были увидеть и запомнить. Вся парковка – как на ладони. Хвала строителям, позаботились, не устроили стоянку в каком-нибудь непросматривающемся аппендиксе. Нет, она под окошками, напротив подъездов.

Ну, и отчего же он удрал? Поболтал бы с соседями, может, кто-нибудь что-нибудь и вспомнил бы.

С другой стороны, а надо оно ему?! Марго мертва. Подруга ее – тоже. Эксперт говорит, что никаких следов насилия на трупах не обнаружено. Вообще никаких! Может, и в самом деле девки… того, сами себе дурь в вену вогнали?

И опять – корежит его от этого! А как же быть с убийством Марины Стефанько? С какого хрена там Марго маячила на заднем плане? И, опять же, в обоих случаях Алекс – человек не посторонний этим двум женщинам.

– Пуф-пуф-пуф… – фыркнул Горелов, дождался наконец, пока неповоротливая толстуха уехала, и вновь повернул машину в Стаськин двор.

Нечего малодушничать! Да, пора признать, что ему небезразлична смерть его бывшей жены-предательницы. На похороны ее он не пошел, и это – его право. Теща звонила, он снова трубку не взял. Сева фонтанировал, извергая праведный гнев, и даже позволил себе назвать брата нехорошим словом.

– Отстань, старик! – ответил Горелов ему спокойно и нажал отбой.

Даже Севке он не мог признаться в том, насколько больно для него было бы увидеть Маргариту мертвой. Прав тот увалень, как там его, Белов, кажется, сколько бы он ни жил с гневом и ненавистью в сердце, любить Ритку он не перестал. И – да, да, все равно он втайне надеялся, что она рано или поздно к нему вернется. Уж на каких условиях – о том разговор особый, но все равно он ждал ее возвращения через покаяние.

Теперь уже не ждал…

Горелов поставил машину у левого края и начал обход крайних подъездов, постепенно сужая кольцо, тем самым подбираясь все ближе и ближе к Стаськиному подъезду.

Почему он так поступил? Все просто. Он начал с самого безнадежного варианта, в душе надеясь, что уж там-то, в ее подъезде или близлежащих к нему, кто-то что-то да увидел. Начни он в обратном порядке и напорись сразу на неудачу, жильцы крайних подъездов так и остались бы неопрошенными. Он бы тогда точно бросил это гиблое дело. А так – надежда какая-то все же оставалась.

– Нет, что вы! Мы ничего не видели и не слышали! – в основной массе своей отвечали ему люди.

– Вы в своем уме?! Где жила эта наркоманка, а где мы?! – так отвечали грубияны.

– Даже если и видели мы что-то, теперь уж и не вспомнить! – И такой вариант ответа он тоже выслушал.

С этими неутешительными сведениями, так и не исписав ни одного листка в своем блокноте, Горелов добрался до подъезда, где жила Анастасия. Здесь он начал с первого этажа, подниматься сразу на верхний этаж и постепенно спускаться вниз, по его сегодняшней методике, ему что-то расхотелось.

Ему вообще выше третьего этажа подниматься не хотелось, но он все равно пошел.

Тот же результат. Вернее, никакого результата.

Кто-то в то самое время был на работе. Кто-то в окна не имеет привычки таращиться. Темно же на улице, зачем туда глазеть? Фонари горят? И что с них проку? В радиусе метра от них еще что-то видно, а дальше – темнота!

Он не то чтобы отчаялся, нет. В деле фигурирует вполне конкретный подозреваемый, начальству доложить есть о чем. Но…

Но не нравится Сизых эта версия, хоть убей.

– Ты что, Кеша, офонарел совсем, что ли, с горя?! – выкатил он вчера под вечер на Горелова глазищи. – Ладно, мужик этот тебе не нравится по вполне понятным причинам…

Хотел он спросить: это по каким же, но вовремя передумал.

– Но ведь он же не идиот конченый! – продолжал Валерий Иванович. – Убить двух девок и не обеспечить себе алиби? Так дела такие не делаются.

– А как такие дела делаются? – ядовито поинтересовался Горелов. – Он же в хлам был пьян, Валерий Иванович! Он вообще ничего не помнит!

– Вот именно! – подхватил радостно Сизых, словно одно это обстоятельство могло оправдать хренова Лесика.

– Вот именно, Валерий Иванович! Он натворил дел. Может, и вместе с кем-то натворил, кто его знает, а потом перепугался, смотался оттуда, укатил за город, съехал в кювет, уснул, проспался и…

– И ничего не помнит.

– Ага, а как звонил ему некто на мобильный, чей номер не определился, это он помнит? А как уезжал от Анастасии, не помнит? Причем сначала он излагал все ладно и складно, а теперь путается в показаниях.

– Да знаю я, – скуксился Сизых, подпер полную щеку кулачищем, вздохнул, а вторым кулаком ударил себя в грудь. – Но вот точит меня что-то, хоть убей! Не верю я, как бывалый театральный мэтр говаривать любил. Что делать-то, а? Поискать бы его, а, Кеша? Если уж совсем никого не откопаем, тогда будем работать Лесика этого самого. Придумают тоже кликуху, придурки!..

Вот и Горелова, в свою очередь, принялись точить сомнения. С одной стороны, все вроде сходится, а с другой…

Да, он нехотя сегодня утром послал запрос на распечатку всех разговоров и сообщений Лесика этого чертова, но почти не надеялся на результат. Соврал Лесик тот наверняка про тот звонок. В журнале входящих вызовов в телефоне не сохранилась информация об этом звонке. Либо он, боясь жены, стер его. Либо его не было, звонка этого.

Кстати, о жене!

Гражданка Белова Мария Николаевна в последнее время никаких чувств в Горелове, кроме восхищения, не вызывала. И ему даже не хотелось верить, что она, так же как и Марго, бросила своего мужа без всяких объяснений. Было в ней столько благородства, столько природного достоинства и в то же время великодушия, что ему всякий раз при встрече с ней хотелось ей руку поцеловать, честное слово. Герцогиня просто!

А как она за Алекса своего вступилась! Просто чуть в горло Горелову не впилась, когда следователь строго повелел ему никуда из города не отлучаться и обо всех своих перемещениях докладывать в отдел, тем самым давая понять Лесику-Алексу, что он в число подозреваемых попал.

– Как вы смеете?! – набросилась Маша на Горелова. – Эти две карги ему в уши с утра до ночи дуют и вы еще тоже!

Двумя каргами оказались мать и сестра Алекса. Они, со слов Марии Николаевны, явились к ним в дом через пару дней после этого страшного происшествия и начали наседать на Алекса, чтобы тот, перед тем как отправиться на нары, переписал весь свой бизнес на них.

– Не вздумай на Мари оформить бизнес! – верещала его сестра.

– Почему бы и нет? – пьяно скалился Алекс, разгуливая по дому в одних трусах и носках. – Машке все оставлю!

– Идиот!!! – подключалась мамаша. – Ее завтра убьют, а кто все унаследует?!

– Я! – кривлялся Алекс.

– Так тебе еще сидеть и сидеть, а дело погибнет!

– Так, стоп, а с какой это стати Мари убить-то должны? – пытался он встрепенуться, но голова его все время падала на грудь или запрокидывалась назад.

Доза выпиваемого им алкоголя день ото дня все росла. И завязывать он явно не собирался.

– Так в нее ведь уже стреляли, – резонно подмечала сестра свистящим шепотом, должным, по сути, звучать зловеще, но больше напоминавшим радостный. – Один раз не попали, перепутали. Так ведь добьют, непременно…

В таких вот условиях приходилось бороться за себя, за семью, за мужа своего гражданке Беловой Марии Николаевне.

Горелову сделалось жалко ее. Да и кто знает, в кого в тот день целился киллер, а попал в ее подругу?

– Здрассьте вам!

На пороге квартиры, располагавшейся на втором этаже и на одном стояке с Анастасией, стояла пьяная баба. Лет где-то под полтинник, одета в мужской тельник до колен, мужские тапки размеров на пять больше, чем надо, с почти лысым уже черепом и двумя живописными синяками под заплывшими мутными глазами.

– Мент? – ткнула она грязным пальцем в гореловский стильный плащик, и его аж передернуло. – Вижу, что мент, хоть и нарядный! Чего приперся? Соседи снова жаловались? Так пускай не подслушивают! У нас с Васькой любовь! Потому мы и орем по ночам. И не ор это вовсе, а стоны любви, во!

– И от стона этого у тебя все лицо так посинело? – хмыкнул Горелов, вознамерившись уйти.

Ловить в этих стенах нечего. Яснее ясного: эти люди либо все время спят, либо ищут то, от чего уснуть можно. Им-то уж точно не до машин, которые без конца паркуются на стоянке под окнами.

– Мое лицо – не твоя забота, – абсолютно не обидевшись, парировала баба и шмыгнула носом. – Я чё спросить-то хотела… Тут, когда Настюху выволакивали, ваши приходили, какую-то пургу гнали про наркотики, что будто лесбиянки там были какие-то… Чё, правда, что ли, Настюха голая с бабой в койке померла от передоза?

– Пытаюсь узнать как раз. – Он шагнул в сторону от ее двери.

– Брехня это, малый! Сто процентов брехня! – крикнула она ему в спину, заставив Горелова обернуться.

– Сто два процента – брехня! – откуда-то из-за ее спины раздался сиплый мужской баритон, и на Горелова глянули два точно таких же мутных глаза, в точно таком же синюшном ореоле. – Настя мужиков всегда любила. И они ее тоже. Баба была правильная. Никакой наркотой никогда не баловалась. Все это… херня какая-то, малый! Ты, может, войдешь? Че ты, дура, его на пороге-то держишь?

Обшарпанная дверь гостеприимно распахнулась. Парочка попятилась, впуская Горелова.

Честно сказать? Входить туда ему жуть как не хотелось! Воняло страшно и от жильцов, и из недр жилища «ихонного». Но что-то такое они молотят языками… То ли развести его на сотню-другую хотят, то ли в самом деле помочь пытаются.

– У нас не прибрано, уж извини, гостей мы не ждали, – развела руками баба в тельнике. – Можешь присесть, если найдешь куда. Можешь постоять.

– С вашего позволения, я постою, – предупредительно поднял руки Горелов, поскольку мужик принялся обтирать тряпицей страшную липкую табуретку. – Давайте мы с вами поговорим конкретно, без лишней лирики, правдиво и…

– Сотню дашь? – оправдал его предположения о мзде мужик.

– Даже две, если вы мне поможете, – пообещал Горелов и достал блокнот. – Итак…

Со слов этих соседей, проживающих на одном стояке с Анастасией, лучшей бабы, чем она, в их подъезде и не было. Настя была очень порядочной, честной, справедливой и… всегда помогала им с опохмелкой. Наркоманам же не то чтобы помочь рублем – она в их сторону даже и не смотрела.

– И что же, мы нариков не знаем? Мы с ней и начинающего можем от бывалого отличить на раз-два! И бодун от ломки на щелчок двух пальцев отсечем. Настюха – и от передоза померла! Придумал бы уж этот гад что получше, когда гадкое дело свое затевал!

– Какой гад?

Нового пока что – ничего.

Горелов и без их заверений был почти до конца уверен, что наркотиками девок накачали специально. Другой вопрос стоял перед ним: добровольно ли это все произошло или же под давлением? Может, они как раз сами и захотели попробовать – в первый-то раз? Упились до зеленых чертей и…

– Так про какого гада разговор? – И он тут же подумал об Алексе.

– Тот самый мужик, который их и убил, – почему то шепотом проговорила баба с синяками.

– Точнее!

– Он пришел и потом ушел, – промямлила она уже менее уверенно.

– Так! Таким вот образом у нас дело не пойдет! – разозлился он – и потому, что разговор вдруг начал путаться и прерываться, и потому, что эти двое без конца переглядывались и с какими-то ужимками делали друг другу невнятные знаки. – Подробнее можно про этого мужика? Это тот самый, что у них в гостях был?

– Ты про Леху, что ли? – догадался вдруг мужик.

– Про какого Леху? – Горелов оторопел.

Представить себе знакомцем этих алкашей манерного Захарова Алексея Сергеевича, для близких друзей – просто Лесика, было невозможно.

– Про Захарова ты, что ль, говоришь-то? У него еще заправки есть в городе. О нем базар?

– О нем! – Горелову аж голос изменил. – А-а-а, так вы с ним знакомы?

– А то! – хвастливо приосанился мужик и встал на ноги.

В начале беседы он сидел на корточках у окна. Его сожительница, жена, подруга, или кем она там ему приходилась, сидела на той самой, страшного вида липкой табуретке, на которую до этого предложили присесть гостю.

– Мужик нормальный, не кичливый. Всегда, если мы с ним в подъезде столкнемся, за руку здоровается, не брезгует. Не то что… – Тут он недобро глянул на Горелова, на его плащик, дорогие ботиночки, сплюнул. – Ладно, тебе – прощаю, потому что мент ты. Я бы тебе и сам руки не подал! А Леха – он завсегда с народом, ве-ежливый. Нормальный мужик!

– Этот нормальный мужик подозревается в убийстве двух женщин и в организации убийства третьей, – жестко оборвал его Горелов.

Почему-то ему стало обидно, что этот замшелый мужик не подал бы ему руки. Горелов ведь ничего ему дурного не сделал, так – почему? А вот Леху он нахваливает. С какой такой радости? На похмелку Леха отвалил ему как-то раз? Или пачку сигарет подарил? Продажные скоты!

– Каких женщин?! – ахнула баба с табуретки. – Про Настю, что ли, с подружкой разговор?

– Про них, про них, – покивал Горелов.

– Не убивал он их, совсем, что ли, охренели вы там в ментуре своей!!! – вдруг заорал мужик, откуда только в его сипе столько силы-то взялось, так у него это громко и звонко получилось. – Когда Леха убегал, Настюха еще жива была!

– Откуда ты знаешь?

– Так орала она ему из окна что-то!

– Что именно? И она ли ему орала?

И тут же Горелов подумал: а где же в это время была Марго? Почему она-то не крикнула Лесику вслед из окна?

– Орала точно Настя. Мы как раз из магазина шли, – кивнула в сторону мужика баба с табуретки. – Леха из подъезда выбежал. Еще с кем-то по телефону говорил. Сердито так говорил, чего-то все не понимал… Тут окошко открывается, и Настя высовывается. И орет.

– Орешь ты, дура!!! – перебил ее вновь осипший от недавнего усилия мужик. – Она просто спросила, вернется он или нет? Лешка как-то так рукой махнул, – мужик изобразил неопределенный жест. – Сел в машину и уехал. Я еще подумал – как он поедет, пьяный же?

– А как пойдет? – спросила баба, и они оба рассмеялись удачной шутке. – Но это точно: когда Лешка уезжал, Настя жива еще была.

– А вторая женщина? Ее подруга? – тут уж и Горелов засипел, на манер хозяина этой пьяной берлоги.

А как же иначе? Не пуговица ведь оторвалась, не чужой же человек погиб. Разволнуешься тут!

– Рита? – уточнила баба, похоже, она всех Настиных друзей знала. – Они часто у Насти собирались. Рита, правда, в последние годы редко являлась. И все какая-то невеселая она была. Спрашиваю: Ритка, чего ты нос повесила?

– А она что?

– Усмехнется вот так, – сизые растрескавшиеся губы попытались изобразить невероятную по красоте улыбку его бывшей жены, и Горелова чуть не стошнило. – И мимо идет. Слыхала, с мужиком у нее нелады были.

– С которым?

Он почесал нос, чтобы не выдать себя, в голове все так и ходило ходуном, как в центрифуге. И горечь он испытывал, и злость, и печаль… Если сейчас эта, с синяками, скажет что-нибудь про него конкретно… Каким, мол, он был гадом, как гнобил эту бедную овечку, – он точно ей синяков добавит!

Нервы уже никуда просто не годятся!

– С богачом каким-то она жила в последнее время, – поддакнул мужик и снова опустился на корточки под батареей, грелся он там, что ли? – Настя как-то курила со мной, жаловалась на него. Дура, грит, Ритка, бросила первого, такой мужик был путевый, а этот – полный засранец.

Да! Только Настя забыла добавить в момент своего перекура, что этого полного засранца она сама с дружками Ритке и сосватала. С их одобрения и загуляла от него его непутевая, запутавшаяся в себе и своих чувствах жена. Ишь ты, даже он с годами в их глазах приличным человеком стал! Не прошло и нескольких лет, как рейтинг его поднялся.

Глупые дуры…

– Рита в окно не выглядывала, врать не станем. – Соседи переглянулись, покивали друг другу согласно, и баба продолжила: – Она приехала, но мы не видали когда. Только тачку ее заметили и поняли, что она у Насти. Но, конечно, живая она была, что бы ей сделалось-то? Настя была жива-здорова, а с Риткой бы чего сталось-то? Небось рядышком и тусовалась, с Настей то есть…

– Понятно. – Горелов все записал. – А теперь – подробнее о тех, кого вы еще увидели, и без брехни! А то без заработка оставлю!

Мужик шумно сглотнул, но взглянул на него зло, без заискивающего понимания. Гордый какой! И руки ему подавать он не стал бы, и до денег его ментовских он не слишком-то охоч!

Ничего! Похмелье-то – оно тебе не волк, в лес не убежит. Ишь как к батарейке-то жмется, наверняка трясет его с головы до ног после вчерашнего. А может, они уже и с утра успели к «источнику» приложиться, недавно лишь проспались.

– Брехать нам не особо-то и надо, – обиделась и баба. – Уверенности просто нет никакой. Но странно все это!

– Странно что? – Горелов скрипнул зубами, да так, что мужик у батареи голову втянул в плечи, а может, просто озноб его донимал.

– Короче, когда Лешка укатил… Мы у подъезда терлись… – Она вдруг смущенно умолкла.

– Чинарики собирали. Чего ты замолчала-то? Бедность – не порок! – изрек мужик и взглянул на Горелова с вызовом. – Потому тот человек нас и не увидал, когда в подъезд вошел.

– Подробности, детали, все-все – до единой мелочи! Во что одет был, как выглядел, высокий ли, хромой ли, одноглазый ли, на чем прикатил, пришел ли пешком? Все!!! Если вы меня заинтересуете – плачу сверх того, о чем договорились!..

Глава 7

Вениамин Белов подготовился к операции под кодовым названием «Помощь Маше» весьма основательно. На работе взял двухнедельный отпуск. Отпустили его с явной неохотой, но возразить не посмели. Человек уже несколько лет не отдыхал, право имеет полное, и не только на какие-то две недели.

– Ты смотри там, работу другую не вздумай искать! А то уйдешь ты в отпуск, глянь – а ты уже на наших конкурентов пашешь за надбавку в тридцать рублей. Лучше у меня попроси, я тебе всегда доплачу! – пошутил (будто бы) главный, но глаза его тревожно забегали.

С таким специалистом, как Белов, расставаться ему не хотелось. Пахал он за троих, а получал меньше, чем любой другой потребовал бы на его месте. А он не требовал! А он продолжал пахать. Романов никаких на работе не заводил, это, как всем известно, отвлекает от дела. Хотя женщины и обращали на него внимание, Белов лишь смущенно улыбался в ответ. Работа – прежде всего. За то и ценили его. Что это он в такое время – и в отпуск запросился? Ладно бы в канун Нового года, это понятно. Ладно бы летом – вопросов нет. А то – в начале декабря он хочет отпуск на две недели. Что-то мутно как-то…

– Вернешься, Белов? – Главный придерживал за самый краешек его заявление и не отпускал, хотя Веня потихоньку тянул лист бумаги к себе. – Точно вернешься?

– Если в живых останусь, вернусь.

– О как! Ты куда, вообще, собрался-то?! – сразу переполошился главный. – На войну, что ли?! Ты лучше скажи! Нет, ты скажи! Я настаиваю!

И как-то так, ловким каким-то административным движением главный заявленьице под своей ладонью и оставил.

– Понимаете… Убили мою подругу.

– Ничего себе! – присвистнул главный, меняясь в лице. – За что? То есть, я хотел сказать, когда?!

– Да уж скоро с месяц. За что?.. Тут ни у кого нет ответа. Девушка была очень красивая, общительная, не стерва злобная вовсе. Причин, чтобы ее убили в самом центре города и белым днем, вообще нет!

– Не грабеж?

– Да что вы! Киллер поработал, – авторитетно заявил Белов, повторив слова Горелова.

– Ничего себе!!! А милиция-то что говорит?

– А ничего она не говорит. Милиции удобно считать, что ее по ошибке убили.

– Да ты что?! Разве так бывает?

– Да, говорят, бывает. Дело в том, что за спиной моей подруги в тот момент стояла другая девушка. Тоже высокая, тоже блондинка, тоже в норковой шубке серенькой.

– Голубой, Белов! Норка не бывает серенькой, она бывает голубой! – недовольно скривил лицо главный.

Он был эстетом в вопросах одежды и подобных неточностей не терпел.

– Пусть так. Ну, из-за всех этих совпадений следствие пришло к выводу, что убить хотели как раз ту даму, что стояла за спиной моей подруги.

– А связь тут где?! Глупость какая-то! Мало ли кто стоял за ее спиной? – заворчал главный, отодвигая заявление на отпуск все дальше от Белова.

– Вот и я говорю – глупость. Но девица… та, что за спиной Маринки стояла, через несколько дней умерла при загадочных обстоятельствах.

– Ах, вон оно что! Ну… Ну, это в корне меняет дело! И ее убийцу тоже не нашли?

– Да вроде бы подозревают одного типа…

Маетно было Белову беседовать об этом с главным. Маетно и неудобно. Никогда прежде дальше рабочих вопросов их общение не продвигалось. Никогда! Ну, зайдет главный к ним в отдел, кофе попьет с ними. Попытается выглядеть демократичным, а они все подыграют. Но четкую грань между подчиненными и руководством ощущали все, и никто никогда не пытался ее переступить. Белов не был исключением, хотя к нему главный и относился всегда лучше, чем к остальным. Ну, пили они и кофе, иногда даже вдвоем. Но дальше рабочих вопросов темы их разговоров не шли никогда.

А тут…

– Ну! Подозревают же кого-то, Белов! Зачем тебе-то туда соваться? – обрадовался главный, и заявление плавно перекочевало в папку с бумагами. – Ну! Что сидим-то? Иди, иди работай! Отпуск попозже возьмешь. Скажем, под Новый год, а? Я не против, Белов!

Хитрый! Он – тип очень хитрый и дальновидный. Понимал, конечно, что, если ценный сотрудник уйдет на две недели в самый канун праздников, возможности трудоустроиться на новую работу в это время у него практически не окажется никакой. Многие фирмы закрыты для посетителей в это время. Свои итоги все подбивают.

– Ну! Что еще? – Главный поднял темные глаза на бестолкового Белова, продолжавшего ерзать в кресле напротив него.

– Так заявление же… Мне ведь очень нужно… Вот так нужно! – И Вениамин приложил ребро ладони к кадыку, стукнув по нему пару раз.

– Нет, ну ты же сам сказал, что убийцу нашли?

– Подозревают пока только.

– Это ничего не меняет.

– Меняет. И многое, – с тяжелым вздохом обронил Белов, поняв, что без подробностей тут не обойтись. – Понимаете… Подозреваемый – это…

– Понял, – тоже вздохнул главный и нехотя полез в папку, медленно потянул за кончик листок с каракулями Белова. – Друг твой?

– Нет.

– А кто же тогда? – Выдергивание листка из папки приостановилось. – Родственник?

– Нет.

– А кто же, кто?!

– Новый муж моей бывшей жены! – выпалил, словно с обрыва спрыгнул, Вениамин и полез в карман за носовым платком, чтобы вытереть обильно вспотевший лоб.

– О как!!!

Пауза, в течение которой главный пристально рассматривал Белова как некое небывалое существо, грозила затянуться надолго.

– Ты… Ты что же, хочешь помочь ментам упрятать твоего соперника за решетку? Или наоборот?!

– Наоборот, – поежился Вениамин.

Сразу ему стало стыдно из-за того, что главный угадал кое-какие его мерзкие мыслишки, время от времени посещавшие его по вечерам. Вчера, например, вечером именно так он и рассуждал.

А с какой это стати он должен помогать этому гадкому Алексу? Что ему-то, Вене, в его освобождении от подозрений? Какой с того прок? Он-то как раз, наоборот, заинтересован в том, чтобы Алекс сел надолго, если не навсегда. Маша тогда останется одна и…

Белов думал вчера об этом – и вовремя спохватился, понимая, что никаких «и потом» для него не существует.

– Ага! – подхватил, заинтересованно глядя на него, главный. Вытащил все ж таки заявление из папки, положил перед собой, перечитал его вслух. – Надо бы крылья пририсовать к этой вот бумаге, Белов. Ангел писал, не иначе!

– Скажете тоже… – Веня засмущался, в глубине души ожидая некоего подвоха.

И дождался.

– Или дурак лопоухий! – заключил после выразительной паузы главный. – На кой черт тебе это надо, скажи?! Баба от тебя ушла к другому, тот обосрался, а ты его собрался из дерьма вытаскивать? Сдурел, да?! С ума сошел совсем?!

– С ума сошел, но уже давно… Когда ее встретил. Теперь уж мне не поумнеть.

Главный вдруг с грохотом взгромоздил оба локтя на стол. Впился растопыренными пальцами в собственные волосы. Застонал протяжно. Забормотал что-то про глупых доверчивых лопоухих гениев. Про сучек, ломающих им жизнь. Про самого себя, непонятно зачем в это дело вникающего. Ныл что-то такое, и очень долго. Белову его стоны показались бесконечными.

Он бы с радостью отсюда ушел. Отнес бы заявление в кадры. Собрал бы свой портфель и двинул прямиком по маршруту, расписанному еще вчера. Это уже после того, как те мерзкие мысли его покинули, он все расписал. Потом, дома, в тишине, при свете любимой настольной лампы, абажур для которой ему сделали на заказ по его эскизам, он бы все проанализировал, продумал, позвонил бы Маше.

Господи, какое счастье, что он теперь может звонить ей по причине и без! Может просто набрать номер ее мобильного, услышать ее голос, поговорить. Он целых четыре года был лишен этой возможности. Теперь она появилась. Как там говорится: не было бы счастья, да несчастье помогло?

– Ты подставляешься, Белов! – подвел черту под их затянувшейся беседой главный. – Ты это понимаешь?

– Да, наверное. – Он неопределенно пожал плечами.

– Наверное! Девок кто-то валит направо и налево, а он с деревянным мечом собрался всех победить! Ох-ох-ох… Ладно, ступай уж, Дон Кихот. – Он запустил по столу в его сторону уже несколько измусоленное, но все же подписанное заявление. – Если что – помощи проси. Помогу, чем могу.

– Правда? – Вот тут он удивился. Подошел к двери, посмотрел на главного. – В самом деле, я могу на вас рассчитывать?

– Я сказал – чем могу! Я не господь бог и не крестный папа, контролирующий местных киллеров. Но… Короче, брат мой родной очень серьезный пост занимает в этих самых структурах. Сидит он в кресле своем давно и прочно и просидит, думаю, еще очень долго. Мне он не откажет, это точно. – Главный вдруг невесело усмехнулся: – Так как-то вышло, что я – в строительном бизнесе, а он – в правоохранительных структурах… Н-да, родители наши всегда были против его выбора. Начинал-то он с самых низов и вот дослужился. Никто и не думал… Так что, если тебе помощь какая-то потребуется… Не думай только, что я преступников с тобой стану ловить и брата припрягу! Так, в плане консультаций, думаю, он не откажет. Ох, господи, ну какой из тебя сыщик? Какой?! Ступай, Белов…

Кафе было закрыто на перерыв. Вот об этом он как-то не подумал, составляя маршрут своих сегодняшних передвижений. А должен был! Нет, скорее он подумал, просто очень долго просидел в кабинете у главного.

Странно он как-то ведет себя сегодня, а? Обычное деловое общение с начальством вдруг «вильнуло» куда-то не туда, и главный, взяв покровительственный тон, принялся вдруг учить его и «лечить», как… прямо как брат или друг, честное слово! Даже помощь пообещал, если что.

Но кафе в перерыв открыть и он вряд ли сумел бы.

Вениамин взглянул на часы. До конца перерыва оставалось пятнадцать минут. Он отошел от дверей и посмотрел в сторону дома, из окон которого и прогремели в тот роковой для Маринки день выстрелы.

Следствие установило, что выстрелы произвели из дома напротив кафе. Точного места, откуда стрелял киллер, основываясь на траектории полета пули, Белову никто не укажет. И тот же Горелов пошлет его с этими вопросами куда подальше. Но вот соседи, вероятно, что-то знают.

Горелов упоминал о том, что опрос жильцов дома ничего не дал. Но одно дело, когда человек говорит со следователем, и совсем другое, когда он беседует с другом погибшей.

Он решил назваться другом. Он и был им для Марины, так что – никакого вранья.

– Мужчина, мы открылись! – крикнул кто-то сзади.

Белов оглянулся и рассеянно улыбнулся молодой симпатичной девушке, переворачивавшей вывеску.

– Спасибо. – Он шагнул внутрь, за стеклянные двери.

Очень красиво, дорого, вкусно пахнет шоколадом, кофе, сдобой. Здесь коротали время его Машенька и Маринка, устав от беготни по магазинам. Пили кофе, ели пирожные. Интересно, сколько все это стоит? Наверняка кучу денег. Хорошо, что отпускные ему выдали сразу, иначе случился бы конфуз.

Он снял свою дутую куртку, сдал ее в гардероб. Поправил перед зеркальной стеной воротник рубашки, выглядывавший из узкого выреза джемпера мышиного цвета, чуть ослабил узел галстука.

Он волновался! Он не мог предположить, что так разнервничается. Надо что-то заказать… Да, а потом уже попытаться с кем-то поговорить. Так просто никто говорить с ним не станет.

Белов занял столик у окошка, выглянул на улицу.

Дом напротив, старинный красивый дом с лепниной под самой крышей и под балконами, показался ему неким зловещим пристанищем нелюдей.

Неужели никто и в самом деле ничего не видел и не слышал? Как гремит дверь чердачная, к примеру? Как спешит кто-то вверх по лестнице, дом-то – в четыре этажа, лифта наверняка нет, это он как строитель так решил. Как хлопает дверь подъездная, не слышали? Что, прямо так никто ничего и не слышал? И не видел?

Быть такого не может!

– Что закажете? – Возле его столика остановилась та симпатичная девушка с блокнотиком, зазывавшая его в кафе и перевернувшая вывеску, болтавшуюся на красивом блестящем шнуре.

– Кофе…

– И все?

– Ну, пожалуй, еще пирожное.

– Замечательно, – повеселела девушка. – Какое именно? Вы меню откройте, там все на картинках показано. Выбирайте!

– Спасибо, – улыбнулся девушке Белов. – На ваш вкус понадеюсь. Тут моя сестра с подругой часто отдыхали и всегда одни и те же пирожные заказывали. Очень хвалили, правда, названия их я не помню.

– Да? Надо же! – Она ответила ему улыбкой. – А что за девушки? Мы тут всех посетителей знаем в лицо. И к заказам их привыкли. Если вы обрисуете их, я сразу скажу, что они у нас заказывают.

– Заказывали… – поправил ее с печалью Белов, и, видит бог, он не играл ни капли. – Сестра теперь сюда не ходит. Подруга… Подруги ее больше нет. Он погибла недавно.

– Простите меня, пожалуйста! – Девушка испуганно округлила глаза, приложив блокнотик к груди. – Я не должна была, и…

– Все в порядке, – перебил ее Вениамин, раскрывая меню. – Я сам виноват, боюсь меню открыть, в самом деле!

Не зря он боялся. Стоимость чашки кофе намного превышала стоимость килограмма его любимой сырокопченой колбасы. Пирожное стоило как полтора килограмма парной телятины на рынке. Стакан сока можно смело обменять на ведро клубники.

– Давайте вот это. – Вениамин ткнул пальцем в картинку с крохотной корзиночкой, наполненной прозрачными ягодами. – Может, я угадал?

Девушка кивнула и ушла. Вениамин снова взглянул на дом.

Если он не ошибается, в нем три подъезда. Вход – со двора. Имеется арочный проезд с одного края дома. Со второго идет глухой забор, за ним угадывается какая-то стройка.

Плохо дело. Винтовка-то может оказаться и без глушителя. Если в тот момент работала строительная техника, тут из «калаша» пали – никто бы ничего не услышал. Опять же, путей к отступлению для киллера – навалом. Рядом стройка, в арочном проезде торчат углы сразу двух домов, а это еще одна возможность смыться незаметно.

– Вот, пожалуйста, ваш кофе. И пирожное. – Девушка поставила на его столик кофейную чашечку размером с наперсток и корзиночку с ягодами, политыми сиропом. – Приятного аппетита.

– Спасибо огромное. – Вениамин посмотрел на нее. – Вы не работали в тот день, когда погибла Марина?

– Что?! Какая Марина? – Она вздрогнула и испуганно оглянулась на барную стойку, там торчал какой-то суетливый парень со взлохмаченной шевелюрой.

– Я уже сказал вам, что моя сестра с подругой часто отдыхали здесь. Потом Марину, Машину и мою подругу, убили на пороге вашего кафе. Она даже… Она даже пирожное не успела доесть.

– Ох, господи! – едва слышно ахнула девушка, взглянула на него с жалостью, наклонилась к нему. – Звучит глупо, но это неплохо, что ее пирожное осталось недоеденным. В тот день в крем добавили кислую сметану. У нас было столько жалоб!

– Да вы что?! Вы их помните?!

Он так обрадовался, что неосмотрительно схватил девушку за руку, и тут же, как по команде, лохматая голова суетливого парня за барной стойкой нависла над прилавком, два его гневных глаза вытаращились на Белова, а губы беззвучно зашевелились.

– Простите. – Он сгорбился, убрал руки под стол. – Простите, ради бога! Я не сдержался! Просто мы с Машей…

– Маша – это ваша сестра? Это та, натуральная блондинка? Вы с ней немного похожи.

– Да! А как вы распознали? Маринка всегда красила волосы, а у Машеньки свой, натуральный цвет волос. Вы их помните?

– Хотелось бы забыть их, да не получится, – вздохнула девушка, обернулась к бару, махнула рукой. – Ладно тебе, Витя, все в порядке! Дай мне с человеком поговорить, все равно других посетителей пока нету.

Она опустилась на стульчик напротив него, посмотрела на Белова с сочувствием:

– Вы ее любили?

– Да, очень! – выпалил он, плохо понимая, о ком конкретно она спрашивает.

– Я так и поняла, – деловито кивнула официантка. – Эта Марина… Очень красивая девушка была! Но неосторожная.

– Почему? – изобразил он удивление, хотя согласен был целиком и полностью.

Но он-то понятно, он знал Марину не один год. А вот как девушка, подававшая им с Машей пирожные и кофе, с ходу распознала взбалмошную сущность погибшей, оставалось только гадать.

– Она ведь по собственной неосторожности погибла, – покивала официанточка. – Мы все так и поняли, что по неосторожности. Если бы она надела свою куртку – а куртка очень яркая была у нее, – осталась бы жива. А так… Вышла на улицу в чужой одежде, и…

– Вы полагаете, что убить хотели мою сестру?! – ахнул Белов и за сердце схватился. – Но там ведь… Ведь на пороге еще кто-то был? Мне следователь сказал, что там кто-то был, и…

– Да, на крыльце стояла одна девушка, но вряд ли именно в нее метили. Чтоб так уж промахнуться… Не дурак же, в самом деле, косорукий стрелял! – Она взглянула на часы, оглянулась на Витю, настороженно таращившего на них свои бешеные глазищи. – Да к тому же та, другая девушка не часто к нам заходила, а именно в это время – почти никогда. Чтобы засесть в засаде, понадеявшись на авось… нет, маловероятно.

– То есть вы хотите сказать, что девушка, стоявшая в тот день за спиной Марины, не могла оказаться мишенью?

– Да ничего я не хочу сказать, что вы! – возмущенно откликнулась официантка. – Просто сами посудите… Чтобы стрелять из дома напротив, значит, надо заранее там место выбрать, так?

– Так, – согласился Вениамин.

– Чтобы заранее место выбрать, надо увериться, что оно тебе годится, так?

– Верно.

– Если ты уверен, что место годится, значит, уверен и в расписании.

– Каком расписании? – не понял сразу Белов.

– В расписании своей жертвы. Господи, какой же вы бестолковый! Ой, простите, – опомнилась она и поспешно пододвинула к нему нетронутое пирожное. – Вы ешьте, ешьте, у нас корзиночки свежие, во рту тают.

– Так что с расписанием? – Он послушно отколупнул ложечкой ажурный краешек корзиночки, подцепил ягодку смородины, отправил в рот. – Вы какое расписание имеете в виду?

– Расписание жертвы, господи! – фыркнула она уже беззлобно, скорее с юморком. – Убийца не вошел за ней следом в кафе, не караулил ее у столика – он ждал ее в доме напротив. Это мы уже выяснили. Так вот, чтобы ждать, надо знать, что дождешься! А чтобы знать, что дождешься, требуется быть уверенным в постоянстве привычек своей жертвы. То есть знать маршрут ее передвижений по городу. Привычное расписание! Во сколько она встает, когда именно из дома выходит, в каком часу у нее обеденный перерыв на работе, ну, и так далее.

– Марина не работала, – встрял Белов и отломил от пирожного еще кусочек, оно и правда было восхитительным и действительно таяло во рту.

– Ну и что? Не работала, а по магазинам ходила как заведенная. И потом с покупками к нам с вашей сестрой приходила – всегда в одно и то же время. Хоть часы по ним сверяй, ей-богу! Ну, может плюс-минус десять-пятнадцать минут. Но это же неважно, так?

– Так. – Он расправился с пирожным, допил кофе, взглянул на девушку с признательностью. – Какая вы сообразительная! Случайно не работали в милиции?

– Да что вы! Нет! – рассмеялась она и незаметным кивком указала на бармена. – Это Витька у нас в милиции семь лет проработал. Потом ему надоело, и он к нам пришел. Это вообще-то его рассуждения, не мои.

– А еще он ничего не заметил такого? – Вениамин встал из-за стола.

– Не знаю. Вы его сами спросите. Вить, Витя! – громко позвала она, вставая следом и незаметно подталкивая Вениамина к барной стойке. – Будь другом, поговори с человеком!

Витя ощетинился и принял вызывающую стойку. А стоило Вениамину и девушке подойти поближе, как он и вовсе отвернулся от них и принялся наводить порядок на полках с бутылками, которые и без того сверкали чистотой.

– Вить, ну не вредничай, а? – заскулила официантка. – У человека друга убили, а ты…

Виктор не обернулся.

– Виктор, – прокашлялся Белов. – Простите меня, ради бога! Просто…

– Просто нечего здесь вынюхивать, понятно? – Резко подпрыгнув, тот обернулся и с присвистом закончил: – Вашим коллегам я помогать не намерен, понятно? Как они со мной, так и я с ними!

– Я им тоже не коллега. – Вениамин достал из кармана брюк свой пропуск, швырнул его на стойку. – Марина – моя подруга… была. Ее убили. Ни за что! Или просто по ошибке. Не знаю!

– Я понял, – криво ухмыльнулся бармен. – Понял, что ты не из мусорни. Но от меня-то чё ты хочешь вообще?

– Просто поговорить, – пожал Белов плечами. – Они хотят ее убийство списать на ошибку киллера. Будто тот промахнулся или перепутал Марину с той девицей, что позади нее маячила в момент выстрела.

– Бред! – фыркнул бармен Виктор.

– И я того же мнения! – подхватил Белов.

Хотя никакого мнения у него пока что на сей счет не имелось. Все, чего он хотел, – это попытаться помочь Машеньке отвести от ее мужа подозрения. И все!

– С чего это они так решили? – после минутного раздумья отозвался бармен.

– А та девица тоже через несколько дней преставилась, – многозначительно поиграл бровями Белов. – При весьма загадочных обстоятельствах. И девица эта оказалась бывшей женой одного из следователей. Вот они теперь…

– Попробую угадать! – неуместно заржал Витя. – Они теперь бросили все силы на поиски убийцы бывшей ментовской жены! И прочно забили на вашу подругу, то есть на ее гибель. И считают, что в тот день целились не в нее! Так?

– Слово в слово! – похвалил Белов.

– Бред! – снова фыркнул Витя и тут же внес уточнение: – Бред сивой кобылы! Девка, позади убитой тусовавшаяся, в это время дня в наше кафе почти никогда не заходила. Вообще, она тут бывала редко. Эти-то две ходили как на работу, по часам. А та – хорошо, если два раза в неделю зайдет, а то и реже. Причем дни ее посещений всегда бывали разные. То есть, я хочу сказать, не строго вторники и пятницы, например, а любой день недели. Согласись, Веня, сидеть со стволом на чердаке и тупо ждать, пока она к нам заглянет – неизвестно в какой день, – идиоту только и по силам! Нет, все вполне конкретно, как я полагаю, снять хотели ту, которую и грохнули.

– А не Машу?

– А Маша у нас кто?

– Маша – это его сестра, – затараторила, внося ясность, официантка. – Натуральная блондинка. Помнишь, мы еще с тобой об этом поспорили и ты выиграл?

– А-а-а, понятно. Красивая девчонка. – Бармен покосился на Веню с завистью. – Сестра, говоришь? А муж у нее кто?

– Муж-то? Бизнесмен ее муж.

– Понятно, – поскучнел Витя, заелозил тряпкой по стойке и забубнил: – Как красивая девчонка, так ее непременно бизнесмен какой-нибудь к рукам приберет. Что за несправедливость такая чудовищная?! Может, он ее и заказал? Такое тоже случается. Какая для них, бизнесменов, разница? Одну убрал – вторую завел.

– Значит, вы полагаете, что Марину все же перепутали с Машей? – чувствуя, что у него сердце замирает, спросил Белов. – Разве их возможно было перепутать? Они же такие разные…

– Нет, их не перепутаешь, – подумав, кивнул бармен. – Девчонки в самом деле были совсем разными. Ну, а там кто знает, может, киллер подслеповатый попался? Слышал я, он с первого раза даже не попал. Может, без оптики работал?

– Как это, без оптики?! – снова влезла в разговор официантка. – Сейчас же у всех киллеров оптические прицелы есть!

– Сериалов насмотрелась, да? – снисходительно улыбнулся ей бармен. – Валят, кто как может, дурочка. К тому же ружье с оптикой стоит кучу бабок. А если убийца не очень обеспеченный, а? Может, он вообще охотник какой-нибудь. Прямо всем непременно профессиональных киллеров подавай! Чтобы пушка была с оптическим прицелом и глушителем… Забыли уже, как в девяностые толпами из обрезов людей валили, а?

Маринка перебежала звериную тропу какому-то охотнику – в это плохо верилось. Да и не стал бы человек с охотничьим билетом и лицензией подставляться таким глупым образом. Оружие регистрируется, уже давно вычислили бы, из какого ружья ее застрелили, произойди нечто подобное.

Нет, версия с охотником отпадает. А логичное объяснение причины, по которой стреляли вовсе не в бывшую жену Горелова, Вениамину понравилось. Витя неплохо соображает.

В самом деле, не мог же убийца, даже следуя по пятам за нужной жертвой, засесть потом в доме напротив и ждать: а вдруг она выйдет на крыльцо, а вдруг покурить захочет?..

Нет, стреляли именно в Марину, но вот кто и по какой причине?

Думать о том, что ее могли перепутать с Машей, Белов не хотел. Нет, нет и еще раз нет! Машу убивать не за что! Смерти ей никто бы не пожелал! Даже злобная свекровь с золовкой не опустились бы до того, чтобы нанять убийцу. Пострадал-то в конечном итоге их же сынок и братец.

Нет, целились в Марину – и убили Марину. Причину следует искать в ней, вернее, в ее знакомствах, в партнерских и деловых отношениях, если у нее таковые имелись.

Он тепло поблагодарил Виктора и его подружку, отвалил им щедрые чаевые. Попросил никому ничего не рассказывать. Виктор, кстати, и не собирался. Какие-то давние обиды на бывших коллег раздирали ему душу до сих пор.

На крыльцо кофейни Вениамин вышел в распахнутой куртке, без шапки. Тут же пожалел об этом – было холодно. Вытащил шапку из кармана, встряхнул ее, и тут прямо над его ухом кто-то пробубнил:

– Ничего себе встреча! Решили кофейку испить, Вениамин?

Белов вздрогнул от неожиданности и поднял глаза.

Горелов! Стоит себе, красавчик, ухмыляется. Нарядный, как всегда. Надушенный, у Белова аж в горле запершило, но женщинам, наверное, нравится этот запах – дорогой и резкий. Да и сам Горелов им наверняка нравится. Он не может не нравиться, с таким-то взором орлиным!

Гардеробщица аж из-за стойки выпорхнула, у двери стеклянной крутится.

– Решил, – набычился Белов и почувствовал какое-то странное смятение, словно его за неким пошлым и гадким делом застукали. – А вы тоже?

– И я, и я тоже, – кивнул Горелов, глядя на него со скрытой издевкой. – А почему – тоже, Вениамин?

– Ну… Кофе попить…

– Будто мне кофе попить больше негде! – фыркнул Горелов, внезапно хватая Белова за рукав куртки, стаскивая его со ступенек и отводя подальше от входа. – И вам, думаю, тоже есть где побаловаться кофейком! Так что же привело вас сюда, уважаемый? Ох, чую, самодеятельность вы затеяли какую-то нездоровую! Ох, чую, наперегонки со мной решили побегать! А? Почему вы молчите, Белов? Прав я или нет?

– Никакой самодеятельности и уж тем более никаких состязаний я с вами устраивать не собираюсь. – Вениамин осторожно высвободил рукав своей куртки из цепких пальцев, взглянул на него и неожиданно для себя вздохнул: – Просто… Просто мне очень нужно знать, кто убил Марину. Это важно для меня.

– И узнали? – Горелов ехидно оскалился. – Мне не откроете секрета? Я ведь тоже лицо заинтересованное! Моя бывшая жена рядышком с убитой стояла. Мне тоже как бы небезынтересно знать, кто же все-таки целился в нее, а убил Марину, а?

Горелов злился? Да, злился! И как еще! У него просто желудок скручивало в штопор из-за уверенного спокойствия этого толстяка Вениамина. Как он только ухитряется сохранять его – спокойствие это чертово?! Ведет себя так, будто контролирует ситуацию целиком и полностью. Болван!

Убийцу он искать, понимаешь, собрался! На соломенном коне и в бумажных доспехах! Болван и есть!

– Стреляли в Марину, – терпеливо переждав приступ гореловской злости, Белов кивком указал на стеклянные двери кафе. – Весь персонал в этом уверен. Ваша жена редко бывала здесь. И всегда – в разное время. А Марина… Марина ходила сюда с Машей как по расписанию.

– О! – Горелов с трудом разлепил онемевшие от изумленного бешенства губы. – У нас уже и версия готовая имеется? Может, вы к нам пойдете работать, а, Белов?

– Я уже работаю. – Белов пожал плечами, понял недоумение Горелова и пояснил: – На своем месте работаю, и мне нравится.

– Ага! Отлично! А что же у меня-то хлеб мой крадете, если у вас свой кусок имеется? Куда ты лезешь, я тебя спрашиваю?! – Горелов вдруг озверел до такой степени, что вцепился в воротник куртки Белова и с силой тряхнул его, хотя с равным успехом мог бы попытаться расшатать многоэтажный дом. – Не путайся под ногами, понял?!

– Я и не путаюсь. Просто… Может, нам стоит просто объединить наши усилия? Ведь что не скажут милиции, могут сказать мне. – Вениамин вспомнил о неприязни бармена к бывшим коллегам.

– А вот не получится! – зло рассмеялся Горелов. – Потому что мы разными путями идем, уважаемый!

– То есть?

– Вы ищете убийцу Марины, а я – убийцу своей жены. Пусть и бывшей, – добавил следователь уже тише. – А что милиции не скажут того, что сказали вам… Это мы еще посмотрим!

– И посмотрите, – с улыбкой подбодрил его Вениамин, почему-то уверенный в том, что Горелова в кофейне никто не ждет и уж точно помогать ему не станет.

– И посмотрю! – Горелов шагнул к ступенькам. Вдруг он азартно хлопнул в ладони: – И поглядим еще, кто придет к финишу первым, черт побери!..

Из кофейни он вышел что-то слишком уж быстро, сердито распахнув дверь. Белов это даже из своей машины увидел. Он так и не уехал, решил дождаться, когда Горелов выйдет. Следователь нервно походил вдоль крыльца туда-сюда и вдруг направился прямиком к машине Белова. Открыл пассажирскую дверцу и уселся рядом с Вениамином.

– Ну? – насупившись, спросил он через минуту. – И что же они тебе рассказали?..

Глава 8

– Ты из дома выйти можешь?

Белов подъехал к дому, где теперь проживала его бывшая жена, минут через двадцать после того, как отъехал от кафе.

– Ты где? – Судя по голосу, Маша недавно плакала.

– Возле твоего дома.

– Господи! – ахнула она испуганно. – Отъезжай к магазину, он чуть в стороне, видишь его?

– Вижу.

– Давай туда, я сейчас…

Вышла она минут через десять. В длинном черном пальто, в ярком шарфе, без шапки и перчаток. Стремительной походкой пересекла проезжую часть, прошла мимо магазина и, увидав его машину за горой картонных коробок, у стены магазина, скользнула на переднее сиденье.

– Привет.

Белов еле губы разлепил, здороваясь. Сердце его дергалось и трепыхалось где-то в районе кадыка. Пальцы, сжимавшие руль скромной недорогой машинки, побелели. А по спине, под одеждой, побежали струйки ледяного пота.

Маша была невероятно хороша! Наверное, правильно она сделала, что ушла от него. Своевременно ушла. Он не сумел бы огранить ее красоту так, как удалось это сделать Алексу. Вернее, его деньгам. Оставшись с ним, Маша до сих пор ходила бы по дому в ситцевом цветастом халате, вечно брюзжала бы, взгляд ее все затухал и затухал бы, пока не померк бы вовсе.

А сейчас она даже в горе своем была прекрасна.

– Что-то случилось? – спросил он, не дождавшись ответа на свое приветствие. – Ты плакала?

– Веня… Веня, все очень, очень плохо! – прошептала она с надрывом. – Снова являлся этот Горелов! Говорил такие гадкие вещи! И еще он сказал… Что собирается настаивать на том, чтобы выбрать меру пресечения для Алекса… Он хочет его арестовать! Что делать, Веня?!

Она уже, наверное, наплакалась вволю, потому что глаза ее были сухими и щеки не блестели от слезных дорожек. Надрыв слышался лишь в ее надтреснутом голосе. Исходила стонами ее душа. И Вениамин слышал, он чувствовал все это и очень страдал из-за ее терзаний.

– Погоди, погоди, Машенька. Успокойся. Я поговорю с этим Гореловым, – пообещал он ей и добавил вполголоса: – Мы теперь, наверное, с ним часто будем видеться.

С трудом отлепив онемевшие пальцы от руля, Белов перегнулся через спинку сиденья. Там он постоянно держал термос с горячим чаем. По раз и навсегда заведенной привычке утром он приносил термос из дома и оставлял его в машине до вечера. Зачем он так делал? Он и сам не знал. Вечером Веня зачастую приносил полный термос обратно домой. Утром заливал в него свежий чай и вновь относил и клал в машину.

Привык, наверное, – раньше он носил термос на лекции и иногда поил им девчонок. А отвыкать – трудно.

– На, выпей. – Он налил в крышку термоса немного чая и протянул ее Маше.

– Что это? – испуганно откачнулась она.

– Чай, Машенька, просто чай.

– С липой? – с неожиданной надеждой спросила она.

Она поила его чаем с медом и обкладывала пластиковыми бутылками с горячей водой, когда ему нездоровилось или просто знобило по какой-то непонятной причине. А он, в свою очередь, готовил ей чай с липой, когда она сама сваливалась с простудой. Считала, что лучшего средства нет и быть не может. Утверждала, что такой чай ей всегда помогает.

– Нет, не с липой, – улыбнулся Белов. – Обычный, с сахаром… Но ты ведь и не больна?

– Ой, я уже и не знаю, Веня, что со мной! Внутри будто все выжжено. – В ее голосе вновь зазвенели слезы, хотя в глазах их по-прежнему не было. – Сначала Маринка… Потом Алекс… А вдруг, ну, вдруг его посадят?! Что будет со мной?! Я же… Я же не могу без него!

Он сунул ей чашку с чаем в руки и отвернулся к окошку.

За окошком была зима. Трескучая, морозная, красивая, какой она и должна быть в это время года. Незаметно, за три-четыре последних дня, намело сугробы. Дорожники надрывались, не справлялись, работали без перерывов, но упрямство снеговых заносов было сильнее всех людских усилий. Где-то обрывало провода. Застревали в пробках на трассах люди. Коммунальные службы вполголоса поговаривали о невозможных перерасходах, намекали, что снова придется просить помощи у населения, приплюсовывая к их платежкам дополнительные начисления. Население роптало, жаловалось на самый верх, терпеливо ожидало ответа…

В его доме тоже создалась инициативная группа, снующая по квартирам с какими-то списками и собирающая подписи. Собирались в суд подавать. Белов их начинания поддерживал, подписывался где только возможно было. И возмущался вместе со всеми прочими жителями…

Каким мелким и никчемным показалось ему все это на фоне громадного Машиного горя!

– Почему ты не на работе, Веня? – спросила она, отпив глоток чая.

– Взял отпуск на две недели.

– Зачем?

– Чтобы тебе помочь.

– Правда?! – словно сама ее душа всхлипнула. – Ты… Ты считаешь, что у тебя получится?

– Буду стараться! – Он забрал у нее опустевшую крышку, завинтил. – Уже начал.

– Что начал?

– Стараться!

Он пока что не хотел ей ничего рассказывать – да и нечего. Беседу же с Витей-барменом и его подружкой-официанткой Белов решил держать в тайне. И о договоре с Гореловым, который они все же заключили с час тому назад, он тоже умолчал. Сегодня вечером и завтра утром он собрался пройтись по дому, поговорить с людьми. Может, ему и повезет.

– А Алекс что же? По-прежнему пьет?

– Да… Мне кажется, у него уже белая горячка начинается! Он сегодня за Соней, нашей домработницей, утром с ножом бегал – она ему выпить не дала. Все бутылки от него спрятала. – Маша принялась тереть ладонью лоб. – Я закрылась в спальне, а она в кухне так орала… Такой ужас! Потом он оделся и ушел. А вернулся – опять бутылки притащил. И напился…

– С ума он сошел, что ли?! – Вениамин поморщился.

Насколько, однако, слаб духом оказался его соперник! Каким не подготовленным к говенным поворотам судьбы!

Это все понятно – его жизнь началась правильно и шла размеренно своим, прекрасно распланированным, чередом. У него были любящие мать и сестра. Его не бросили, еще в младенчестве, в лютый мороз на рельсы. Ему не приходилось надрывать горло в диком плаче, пытаясь отвоевать себе право хотя бы на жизнь. Ему не приходилось орать, чтобы как-то встряхнуть ее, жизнь эту равнодушную, и заставить взглянуть на себя другими глазами.

Алекс был милым, избалованным ребенком, с годами он плавно преобразился и облачился в одежды баловня судьбы. Ему даже жалеть себя ни разу наверняка не приходилось. Все превосходно складывалось и так, с чего было ему раскисать? И тут вдруг – бац…

И все пошло вкривь и вкось. И душу – навыворот, и люди – к тебе спинами, и койка жесткая по ночам мерещится, и судья суровый, зачитывающий приговор, – все это утром туманным в кошмарных снах приходит к нему.

– К тебе-то он как относится? – спросил Белов.

– Не замечает. Считает, что все у нас пошло не так со дня Маринкиной смерти. Ее считает виноватой. Ну, а из-за нее – и меня тоже.

– Так и говорит?

– Нет, но все же очевидно. Проходит, как сквозь стенку, смотрит куда-то в сторону… Не знаю, чем все это закончится!

– Успокойся, Маша. – Белов поймал ее ледяную ладошку, сжал одеревеневшими пальцами. – Рано или поздно, но все же эта полоса черная закончится.

– Чем?! – Она не отняла руку, то ли от рассеянности, то ли ей так было уютнее. – Чем закончится, Веня?

– Чем-то… Но все равно закончится. Ничто не бывает вечным. Даже твое теперешнее горе.

– А… А твое? Твое горе, Веник? Как с ним?

Она сжала его пальцы – еле-еле, и он сразу понял, о чем она. И тут же его душа отозвалась, и заплакала, и застонала вместе с ее душой. Причины этих безмолвных, незримых слез, правда, у них были разными. Но вот понимание – момент понимания случился. Этого, пожалуй, не происходило с ними никогда, ни разу, даже когда они были вместе. И жили тихо рядом, но каждый – со своим пониманием счастья.

– Мое – со мной, – ответил он тихо. – Оно во мне, не так уже болит, притупилось почти, но забыть его сложно.

– Прости, – пискнула она виновато и склонила голову к его плечу. – Прости меня, Веник!

– Ну, ну, Машуня, не раскисай. Все будет хорошо. Помнишь? Все проходит, пройдет и это. Помнишь?

Он однажды баюкал ее таким образом, когда у нее неожиданно, под самый Новый год, разболелся зуб. Посадил к себе на колени, обнял и, чуть раскачиваясь, баюкал и приговаривал: «Все проходит… Все проходит, пройдет и зубик твой… Все проходит, пройдет и это…»

Машенька тогда забылась тяжелым сном, плотно прижимаясь вспухшей щекой к его груди. Он долго сидел неподвижно, боясь уложить ее на диван. А вдруг она проснется, вдруг боль снова вернется, и она опять заплачет? Сидел, конечности онемели, спина сделалась будто деревянная, ноги покалывало, но он не двигался. Ее покой был ему дороже собственных удобств. Всегда!..

– Помню, Веник. Я все помню. – Она неожиданно улыбнулась, пересилив свою тоску, и погладила его по руке. – Ты хороший. Я помню все.

Они просидели так, ничего больше не говоря друг другу, почти полчаса. Ее голова покоилась на его плече. Обе ее руки он сложил вместе, ладошку к ладошке, и тихонько дул на них, будто согреть их пытался. Слушал, как она дышит. Пытался догадаться, о чем она думает.

А потом вдруг спросил:

– Маша, у тебя есть враги?

– У меня? – Она отодвинулась, растерянно моргнула, пожала плечами. – Кажется, нет.

– Так кажется или нет?

– Да нет у меня врагов, Веник! Откуда им взяться? Все мое окружение: это свекровь с сестрой Алекса, он сам, Маринка, Соня-домработница. Все!

– У вас никогда не бывает гостей?

– Да бывают. – Она поморщилась. – Но это гости Алекса, не мои. Я даже и не общаюсь с ними почти, просто молча присутствую как хозяйка дома.

– Ничего себе! – присвистнул Белов.

– А мне и не нужно! – тряхнула Маша волосами. – Мне это неинтересно! И избавляет от лишних проблем.

– Вот это ты в точку. – Он помолчал какое-то время в задумчивости. – Значит, с этой стороны тебе никто и ничем угрожать не мог?

– Нет.

– И никаких ссор ни с кем не было? А со свекровью и золовкой?

– О господи, Веник! – Маша и не хотела, но невольно рассмеялась. – Они хоть и злобные дуры, но все же не настолько, чтобы попытаться убить меня! Ты ведь намекаешь, что Марину убили вместо меня?

– Я не намекаю. Я просто пытаюсь понять: кому и зачем это все понадобилось? Кому вы обе могли насолить настолько, чтобы вас больше не желали видеть в живых. Маринка никуда не влезла случайно?

– Стыдно признаться, но я почти ничего о ее делах не знаю, – вздохнула Маша. – Мы часто встречались. Созванивались. Но как она зарабатывает на жизнь, откуда у нее деньги, почему она не ходит на службу?.. Ничего не знаю!

– Странно… Маринка всегда была очень болтливой.

– Плохо ты ее знаешь. – Маша покачала головой. – Может, раньше она и трепалась о себе, когда…

– Когда ей скрывать было нечего, ты это хочешь сказать? – договорил за нее Белов.

– Да. Именно это я и хочу сказать, – согласилась Маша. – Она могла… проболтаться, но и только. Так, знаешь, отдельные фразы, имена какие-то…

– Маша! – строго перебил ее Вениамин. – Давай поконкретнее. Ты же не с милицией разговариваешь! Какие имена? Что за фразы? Вообще, весь ее треп припомни, тут все важно.

И Маша начала рассказывать, а Белов – записывать с ее слов.

Имен набралось не так уж много. Был, конечно же, был у Маринки какой-то папик! Безымянный. Маринка всегда называла его просто «папик». По Машиным подозрениям, этот самый папик и содержал Маринку. Оплачивал ее путешествия, жилье, наряды.

– Я его никогда не видела!

Посовещавшись, оба пришли к выводу, что Маринкина секретность, скорее всего, вызвана была тем, что этот самый безымянный папик женат.

Еще одно имя – некий Генка. Он часто звонил Маринке. Они ржали, беседуя по телефону. Оба! Маша отлично слышала, как тот надрывается от хохота, что-то Маринке рассказывая. Кажется, Генка был студентом и где-то подрабатывал. Маша подозревала, что часть средств папика перепадает и Генке.

Еще звонил ей некто Симон. Имя это или прозвище, Маша не знала. Маринка, разговаривая с ним, иногда сбивалась на иностранный язык, распознать который Маше не удавалось. А когда она спросила об этом подругу, та, рассмеявшись, сказала, что язык – цыганский.

– Час от часу не легче! – почесал в затылке Белов, аккуратно внося записи в общую тетрадку.

Он нарочно отказался от блокнота. Горелов везде потрясал своим блокнотом. Поэтому Вениамин и не хотел ему подражать. И даже в глубине души сделал зарубку: блокнот – невезучая штука. Горелов все-то не по тем следам плетется. Все-то ничего у него не выходит и не получается. Лихо его из кофейни наладили восвояси сегодня! Белов в душе даже немного порадовался. Витя-бармен своей неприязни к сотрудникам органов правопорядка даже и скрывать не пытался. Даже голос повысил, предложив Горелову вызвать его повесткой. Частные беседы, сказал он, – это для частных лиц.

Горелов был в бешенстве… Но ничего поделать не мог.

– Откуда же Маринка цыганский язык знает? – удивился Вениамин.

Маша понятия не имела. И вообще, она не была уверена, действительно ли на цыганском языке тарабанила с Симоном ее подруга.

Две знакомые дамы звонили Маринке постоянно. Одна, Маша это точно знала, часто ездила за границу и иногда предлагала Маринке купить у нее вещи, дешевле, чем в бутиках. Род занятий второй дамы был Маше неизвестен. Звали ее Надежда.

– Вот и все, пожалуй, – закончила она свой рассказ.

– В принципе, не так уж и много. Знай мы координаты этих Генок и Симонов, запросто могли бы с ними переговорить и пролить свет на какие-нибудь загадочные обстоятельства, но…

– Что ты имеешь в виду под координатами? – Маша облизнула пересохшие губы. – Налей мне еще чайку, а, Веник?

Он снова полез за термосом.

– Я имею в виду адреса их домашние, места работы, если таковые у них имеются, вообще, род занятий, номера телефонов…

– А-а-а, понятно. – Она взяла крышку термоса изящными пальцами, подула на чай, произнесла: – Номера телефонов… Да…

– Телефон Маринкин остался у следователей?

– Что? – вздрогнула Маша.

– Телефон ее мобильный, который был при ней в кафе, остался у следователей? – Белов вытащил носовой платок и вытер две крупные чайные капли, упавшие на Машино пальто. – Или как?

– Он был при ней, когда она пошла покурить. А потом… Не знаю, наверное, его изъяли, но…

– Что «но»?

– Но… Я тут подумала… – она виновато шмыгнула носиком. – Даже странно, что я не сообразила этого раньше…

– Маша, ну же! – поторопил ее Вениамин, повысив голос.

Сейчас же он спохватится, что она уже давно сидит в его машине, вот возьмет – и уйдет. Перебежит через дорогу и скроется за высоким забором, огородившим от него Машу и ее новую жизнь, в которой ему не было места.

А он так ничего и не придумает без нее. Это только так казалось, что думается ему дома, в одиночестве, при свете своей любимой лампы, неторопливо и результативно. Только казалось, что и без нее он может жить и будет жить и дальше – так же тихо и неторопливо, размеренно, может, и не так богато. На самом-то деле все вовсе не так!

На самом-то деле он все то время, прожитое без нее, и то, которое прожить еще только собирается, отдал бы за такие короткие моменты счастья, когда можно смотреть на нее, слушать ее, видеть, как она улыбается, печалится…

Как же все плохо-то, господи! Как же все безнадежно и страшно!

– Ты знаешь, Веник! – Маша сунула ему в ладонь пустую крышку, схватила за руку и легонько тряхнула. – Я совсем забыла! Совсем забыла!!! У меня дома есть сим-карта.

– Какая сим-карта? – ослабевшим от переживаний голосом спросил Вениамин, закручивая крышку термоса.

– Маринкина! Она часто теряла телефоны. Материлась. Восстанавливала потом все контакты, а это – время! Потом как-то раз, восстановив все по новой, она скопировала все нужные номера на запасную сим-карту и отдала ее мне на сохранение. Все равно, говорит, дома я ее не найду, даже если в хорошее место положу. А у тебя, говорит, она надежнее сохранится.

– И что? Она у тебя дома и лежит?

– Да, Веник! Лежит!

– И на ней все номера телефонов? И папика, и Гены, и Симона этого, и подруг ее?

– Должны быть, конечно, раз она все скопировала!

– Зашибись! – вспомнил он вдруг студенческое словцо, которым они зачастую выражали весь свой эмоциональный диапазон – от радости до негодования. – И как нам теперь ее заполучить?

– Взять и в телефон вставить, чего же проще?

– А тебя из дома второй раз выпустят, если ты… вернешься туда ненадолго?

И Маша сразу поскучнела и как-то съежилась. Словно кто-то ее в сердце иглой ткнул, напомнив, что за высоким серьезным забором живет некто, способный наложить запрет на все что угодно.

– Ладно, давай так сделаем, – подумав, кивнула Маша и ухватилась за ручку дверцы его машины. – Я сейчас уйду, симку в свой телефон вставлю и перепишу все нужные нам номера телефонов. А потом тебе позвоню. Или даже заеду, завтра. Как будет лучше?

– Сегодня позвонить, а завтра – заехать, – конечно же, ответил он ей именно так.

– Веник, прекрати! – Она снова улыбнулась, это уже хорошо. – Ладно, жди моего звонка сегодня. Я пошла. А ты домой сейчас?

– Нет. Надо еще в одно место заехать.

– Ну, давай, не рискуй только без дела! И еще, Веник… – она взглянула на него серьезно и с напором. – Я очень прошу тебя, найди его! Найди эту сволочь, этого гада, кто убил Маринку!

Маша покинула его машину, набросила на голову яркий шарф, подняла воротник пальто и быстрым шагом пошла прочь. Перед тем как скрыться за калиткой, она обернулась и помахала ему, изящно шевельнув пальчиками. Вениамин моргнул ей фарами.

Калитка за ней закрылась. Он завел машину…

Глава 9

Горелов уже час сидел за своим рабочим столом, читал отчет, присланный ему по факсу из соседнего отдела, и боялся поверить своим глазам. Вернее, ему бы и хотелось, быть может, поверить, да ведь не позволят же!

Пошлют, зашлют, наклепают!

То есть: пошлют – куда подальше, обматерят то бишь. Зашлют – в какую-нибудь командировку, туда, где потеплее и дела погорячее. Наклепают – выговоров, и еще – заклеймят его навеки каким-нибудь идиотским прозвищем. А то и вовсе предложат уволиться. Как удобно – при готовящемся-то сокращении штатов!

Что еще могут с ним сделать, пойди он сейчас с отчетом к Сизых?

Да, пожалуй, этого более чем достаточно, чтобы из-за женщины, которая его предала и бросила, а потом еще и померла бесславной грязной смертью, лишиться всех своих регалий, уважения и доверия начальства!

Но смолчать он тоже не в силах. Поэтому Горелов сгреб бумаги в кучу, кое-как запихнул их в папку и двинул к начальству.

Когда он вышел в коридор, позвонила Юлька. Какая настойчивая девушка! В тот день, когда узнал о смерти Риты, ему еле удалось выпроводить ее. И душой-то кривить нечего – не только ее в том была вина. Он и сам размяк.

– Алле, приветики! – пропела девушка простуженным голоском. – А я заболела.

– Очень жаль, – суховато ответил он, поздоровавшись. – Я вообще-то сейчас на работе, Зая, а ты меня отвлекаешь.

– Ты все время на работе, – заметила она весьма резонно. – Что же, ты теперь, при таком стечении обстоятельств, из списка живых людей тебя потребуешь вычеркнуть?

Ритка вычеркнула, тут же подумал Горелов. Устала вечно его ждать – и вычеркнула. Он занес одно очко в актив Юльки.

– Нет, вычеркивать меня не нужно, – быстро ответил он.

Юлька была славной и очень горячей, менять ее на очередных Лапуней и Заек он пока что не хотел. Он хоть и не называл ее по имени, но в одну шеренгу с ними не ставил. Она прочно отвоевала позиции на два шага впереди этого строя «рядовых».

– Вычеркивать не нужно, – повторил Горелов и остановился перед дверью кабинета начальника. – Когда выздоровеешь, позвонишь?

– А навестить меня ты не хочешь? – Болезненный сип из ее простуженного горлышка испарился, слова она произносила мягкие, славные, удивительным образом размягчавшие его душу. – …А, милый? Может, заедешь ко мне?

– Может, и заеду, – согласился он неожиданно для себя самого, хотя не раз зарекался – не любить никого на чужой территории. – Привезу тебе апельсины и яблоки.

– Не люблю яблоки, – заявила она капризно. – Люблю груши!

– Значит, груши…

Сизых пил чай. Он любил его заваривать сам, любил им угощать сотрудников, любил порассуждать о пользе как самого чая, так и о пользе церемонии чаепития.

Все, кто любил товарища Сизых – а таких насчитывалось в отделе немало, – всегда несли ему в подарок какую-нибудь диковинную упаковку чая. Он принимал дар с благодарностью, пробовал, а потом либо хвалил чаёк, либо разносил в пух и прах отъявленных мерзавцев, подделывающих известные бренды.

Сегодня Сизых пребывал в благодушном настроении, стало быть, чай ему вручили отменный. На тарелке рядом с чайником горкой лежали ватрушки. Это – уже из дома. Сизых никаких кулинарий и булочных не выносил на дух, считая, что бабе дома и так делать нечего, пусть и похлопочет.

– О, Иннокентий, входи, входи, чайком тебя побалую. Ребята привезли из Питера. Упаковочка-то невзрачная какая. Ты глянь, глянь – как в Союзе, бывало, «тридцать шестой» наш! А хорош чай, ну до того хорош! Ватрушечки еще есть. Входи, входи, Горелов, не топчись у порога.

Он прошел, положил на стол папку с торчавшими из нее бумагами. Пододвинул к себе блюдце с чашкой, взял ватрушку. Есть ему не хотелось, пить чай – тоже. Но еще и не хотелось портить человеку церемонию.

– Почему ты такой хмурый? – прищурился Сизых, подливая кипяток в свою чашку. – Случилось что-то?

– И да и нет. Не знаю!

Горелов впился зубами в ватрушку, как в спасательный круг, принялся размешивать в чашке сахар, загремел ложкой о тарелку. Смотреть на Валерия Ивановича ему не хотелось. Хотел оттянуть неприятный момент как можно дольше.

Не вышло.

– А-а-а, понятно, – ворчливо отозвался начальник. – Ответ на твой запрос пришел, так?

– Так.

Спрашивать, откуда начальнику известно про запрос, нужды не было. Сизых знал все и обо всем. Всегда.

– И что же?

– Дело – дрянь, Валерий Иванович, – обреченно выдохнул Горелов, отложил истерзанную половинку ватрушки – не лезло ничего ему в горло, – отодвинул чашку. – Машина, которую видели и чьи номера запомнили соседи Анастасии, принадлежит охранному предприятию.

– Да ну! – Сизых тоже оторвался от своей чашки. – Что за охранное предприятие?

– Нормальное предприятие, в принципе. Никогда ничего о них не слышали плохого. Вроде и в криминале они не засветились, но…

– Ты договаривай, Горелов, договаривай. Что это я из тебя по одному слова тяну, как из красной девки – признание!

– С некоторых пор это охранное предприятие уже почти полностью перешло в ведомство Холодова. То есть я хотел сказать, что они почти всем своим составом оказывают услуги его бизнесу.

– Оп-па! Вот это номер… Холодов, если я не ошибаюсь, – это муж той наркоманки, которая когда-то имела несчастье бросить тебя, так?

– Так точно! – Горелов полез из-за стола, чтобы встать перед начальством навытяжку, как положено.

– Сиди уж! – Сизых махнул в его сторону рукой, подпер полную щеку кулаком, задумчиво взглянул на Горелова. – И до чего же ты, друг мой, додумался в этой связи?

– Не думал я пока что об этом, Валерий Иванович, – честно признался Горелов.

Он и правда боялся рассуждать на эту тему. Просто сидел, раздумывая, как доложить об этом шефу.

– А хочешь, я сам за тебя подумаю? Ну, хочешь?

– Так точно, – с кислой улыбкой кивнул Иннокентий.

– Итак, что мы с тобой имеем, Горелов? – Сизых вдруг с грохотом сдвинул локтем все, что стояло на столе, к самому краю. Уложил руки перед собою на столе, крепко сжал кулак и уставился на них. – А поиметь мы с тобой, Горелов, можем кучу проблем. Ты об этом догадываешься и сам, верно?

Горелов неопределенно покрутил шеей.

– Молодец, что догадываешься. Ведь если мы сейчас с тобой возьмем на веру слова двух соседей помершей от передозировки наркоманки, то что у нас получится? Соседи-то, к слову, и сами не лучше! Итак… У нас получится, что на тот момент, когда Захаров Алексей Сергеевич покинул квартиру погибшей, она была еще жива и здорова. Правильно? Правильно. Значит, он ни при чем? Опять правильно. А кто – при чем? Если девки не сами себя укокошили по дури этой дурью… – Сизых вдруг тоненько хихикнул. – О как я стал говорить! Почти стихами!.. Так вот, если они – не сами, значит, им помогли. А кто им помог? А тот, кто вошел в квартиру, когда Захаров ее уже покинул. А кто мог войти? Тот, кто прикатил на «Чероки». Поставил ее где-то в тенечке и тихонько вошел в подъезд, как он подумал, не замеченный никем. Правильно я говорю? Снова правильно! А кто же прикатил-то, получается? А прикатил тот, чья машинка. А машинка принадлежит охранному предприятию! А предприятие-то оказывает услуги бизнесу господина Холодова. А кто у нас господин Холодов, кроме того, что он – влиятельный и богатый хрен? А он у нас – муж той самой дурехи, которую потом нашли голой вместе с ее подругой в койке и с иглой в вене. О как я подумал за тебя, Горелов! Правильно? Правильно! Почему молчишь?

– Все так, но все очень плохо, Валерий Иванович. – Горелов поднял руку к верхней пуговице – расстегнуть ее, иначе он точно задохнется. – Получается, что к смерти этих двух женщин имеет самое непосредственное отношение господин Холодов, так?

– Конечно, так! Разве же осмелились бы его «ребята» без его ведома сотворить такие чудеса? Яснее ясного – достала его твоя Маргарита, он и того… Отделался от нее подобным образом. Некрасиво, правда, как-то это вышло, устроил бы ей аварию, что ли! А то срам один! Сплошь срам!

– Может, как раз такое условиям их контракта не противоречит? – предположил Иннокентий.

– Да ладно тебе людей-то смешить! – фыркнул Сизых. – Думаю, если и имел место какой-то контракт, то место для твоей Ритки отводилось в нем лишь на пустой странице. Дуры! Какие же бабы дуры! Согласись?

– Так точно, – вяло произнес Иннокентий, все еще не понимая, куда же клонит его догадливый начальник.

– Вот и я говорю, – обрадованно подхватил тот. – Они – дуры, а нам расхлебывать, так ведь? Только, Кеша, не станем мы с тобой ничего расхлебывать! Ни хрена нам это не надо!

– Как это?!

– А так!

Сизых полез из-за стола. Заложил руки за спину и принялся ходить по кабинету, медленно сужая круги вокруг Горелова.

– Она – сука, и к гадалке не ходи. И не только с тобой, видимо, сукой она была, если уж господину Холодову захотелось ее… Н-да… Допекла мужика, одним словом! Ну, допекла и допекла, это их личные проблемы. Разрешил он их таким вот способом, и что с того? Как уж получилось, как смогли, так и разрешили. Конечно, если бы она погибла в аварии… это было бы предпочтительнее. Но, видно, не поступило таких указаний. Сделали все иначе. Что теперь нам-то делать? – Сизых остановился за спиной Горелова, наклонился, положив ладони на спинку его стула, и шепнул ему в самое ухо: – Забудь, Горелов!

– Что забыть?

Из-за недавних слов начальника ему сделалось так тошно, что хоть вой и мебель круши, честное слово! Он даже представил себе, что первым в стену полетел бы стул, на котором он сейчас сидит. Потом он смахнул бы со стола все эти ватрушки вместе с чашками и чайником. Бумаги полетели бы к чертовой матери в разные стороны! Сизых бы тоже досталось, невзирая на его положение и звание.

Видишь, как он повернул все, а! Мудрец, мудрец…

– Все забудь, Кеша, – Сизых опустил ему на плечо тяжелую руку, крепко сжал. – Знаю, что хотелось бы тебе очень этого старого говнюка схватить за его дряблую шею и к земле прижать. Но…

– Но что?

– Но не получится у тебя это, Горелов. И у меня не получится. Зубы только себе сломаем и шишек набьем. Это тебе терять уже нечего, а у меня – дочки, жена! Завтра из школы не дойдут они до дома, исчезнут, растворятся, и что мне тогда делать? Вешаться? Сначала жену повесить, а потом – себя?

– Почему?

– Потому что жить после такого я дальше не смогу, и жена моя тоже. И было бы из-за чего, господи! – фыркнул ему в самое ухо Сизых, дыша тяжело, прерывисто. – Из-за поганой девки, которая места, куда бы свою задницу пристроить, все не могла найти!

– У вас ведь тоже – девки, Валерий Иванович. – Горелов повел плечом, высвобождая его из-под начальственной тяжелой длани. – И они тоже могут наломать дров, когда вырастут. Могут ошибиться.

– Но не так же, Горелов! Не так же! – оборвал его сердито Сизых. – В общем, слушай меня…

Начальник сел за стол. Выпрямил спину, что давалось ему нелегко после ранения, и делал он это не часто, а лишь в моменты крутых разносов. Посмотрел на Горелова, как на своего личного врага.

– Дело мы закрываем – за отсутствием состава преступления.

– Валерий Иванович! – Горелов приподнялся со стула. – Но как же так?! Налицо же – умышленное причинение вреда здоровью, повлекшее смерть двух лиц, и…

– Я сказал – хватит!!! – заорал не своим голосом Сизых и шарахнул кулаком по столу, да так, что ватрушки на тарелке подпрыгнули, а Горелов быстро опустился на свое место. – Мне не нужен весь этот геморрой из-за какой-то шалавы!!! Доказать ты ничего не сумеешь, пара алкашей из подъезда – это не свидетели! Эксперты в один голос утверждают, что никаких следов насилия не обнаружено! Все! Все, Горелов! Закрыли это дело – и эту тему – раз и навсегда! Понял?!

Он молча кивнул.

В глубине души он, конечно же, был согласен с Сизых – целиком и полностью. Доказать что-то им вряд ли удастся. Никто, кроме двух личностей сомнительного вида и рода деятельности, не видел, как Захаров уезжал, а Анастасия кричала ему из окна, будучи еще вполне живой и здоровой. Никто, кроме них, не видел подъехавший к дому джип и мужчину, вышедшего из него. Никто не подтвердит, кроме них, опять же, что он вошел в подъезд, а потом быстро вышел оттуда. Любой хороший адвокат – а их у Холодова целая стая – разнесет в пух и прах все их показания.

И даже если и найдется кто-то еще, кто-то глазастый, увидевший в тот вечер некоего мужика из охранного предприятия, то где гарантия, что он заходил именно в квартиру Анастасии? Ну, подъехал и подъехал, дальше-то что? Вошел в подъезд – и вышел. Зачем? А просто так! А вот велел ему господин Холодов убедиться в том, что с его женой все в порядке! И все.

– Ты же и сам не уверен в том, что их обеих именно убили, – проворчал Сизых, хватаясь за сердце. – Всю кровь мою ты выпил, а! Может, они – того… В самом деле… сами!

– Может, – кивнул Горелов понуро. – Но что там делал этот мужик из охранного предприятия?

– Я тебе уже сказал: выполнял поручение своего шефа! То есть следил за его женой в момент отсутствия босса!

– А почему тогда он не предотвратил трагедию?

– Дурак же ты, Горелов! – выпалил Валерий Иванович и зашвырнул себе под язык таблетку. – Не было ее, понимаешь? Не было никакой трагедии! Бабы обкололись и померли сами во время лесбийского прелюбодеяния!

Последние два слова он выговорил по слогам, боясь ошибиться. Выговорил, языком пощелкал, то ли рассасывая таблетку, то ли смакуя собственный слог. Улыбнулся устало и указал Горелову на дверь:

– Иди и забудь, Иннокентий. Иначе ты меня так в гроб вгонишь. А у меня жена и дочки!

Горелов встал и пошел к выходу. Он намеренно забыл папку на столе. Может, Сизых захочет все-таки из природного упрямства и настырной интуиции взглянуть на документы, может, заинтересуется ими?

Не заинтересовался. Швырнул папку ему в спину прямо из-за стола своего, Горелов еле успел ее поймать. И ведь, хитрец, застегнуть ее успел, иначе поднимать бы Горелову все бумаги с пола.

– С Захарова все подозрения снимешь и… И извинись перед человеком, – напомнил ему начальник. – Не стоило вообще его трогать. Уважаемый человек. Запил, я слышал, мужик-то? Мне его адвокат аж со слезой в голосе жалился: никогда, говорит, такого клиента у него еще не было! Если бы не жена его, отказался бы он и от великих гонораров. А так – все что-то копает, хлопочет… Ты извинись перед дядечкой-то, извинись, Кеша.

– Хорошо, – кивнул Горелов и вышел за дверь.

Он шел к своему кабинету, упорно размышляя.

Да, он согласился с Сизых, дело он закроет. Пусть это будет несчастный случай, пусть! Да, он понимает, что не по зубам ему господин Холодов. Ни за что не усадить Горелову его задницу на скамью подсудимых, даже если этот тип и виновен в смерти Марго.

Да, он понимает, что нечего ему предъявить тому малому из охранного агентства. И если даже докажет факт присутствия малого этого в тот вечер у подъезда Насти – ну, там, изымет съемки с камер видеонаблюдения близлежащих магазинов и других объектов, – доказать, что охранник входил в ее квартиру, ему тоже не по силам.

Что же остается?

Горелов вложил ключ в замок своего кабинета. Трижды повернул, переступил через порог. Швырнул папку на стол – прямо от двери. Та, пролетев расстояние в три метра, скользнула по столу и благополучно с него свалилась. А и черт с ней! Все равно она больше не нужна. Доказать он ничего не сможет, но…

Но поговорить-то ему никто не запретит, так? Он же может побеседовать с тем малым из охранного предприятия? Может. Не как с подозреваемым, а как с возможным свидетелем. И не для протокола вовсе. Какой уж теперь протокол, если Сизых орет белугой – закрывай дело! Нет, он в собственных целях поговорит с ним. Для себя, для своей души, которая непонятно отчего все ноет и ноет по умершей Ритке-дуре. Даже Юлькины коленки с загорелой попкой ему не помогают. Без конца думает он о погибшей бывшей жене. Без конца их совместную жизнь вспоминает, как и хорошо им бывало, и не очень. Как и разговаривать они могли без умолку, и молчать неделями. Всякое бывало.

Что же он, убийц чужих людей всегда разыскивал, на ходу подметки рвал, а о своей бывшей забудет? Не простит же он себе этого никогда, точно не простит! Так и засядет это занозой в сердце: что вот – мог, но ничего не сделал.

К тому же ему не давали покоя и мысли об этом увальне Белове, которому на «раз» удалось разговорить персонал кофейни. С Беловым-то они поговорили, а его встретили сухими официальными отнекиваниями. Ничего и никого не видели и знать, мол, ничего не знаем! Не бряцать же перед ними оружием, в самом деле! Брови он похмурил, покивал да и ушел. Выслушал обстоятельный рассказ Вениамина, даже похвалил его через свое величайшее «не хочу». Договорился работать с ним в тесной сцепке, раз уж так все сложилось. И теперь – что же? Все бросить, да? Позволить Белову водрузить на свою лобастую голову лавровый венок? А он ведь этот веник и получит! Он примется бродить туда-сюда, месить снег своими ужасными ботинищами и настырно добиваться правды. И добьется. А он – Горелов – потом лишь кисло улыбнется, потому что он – не захотел, потому что он Сизых послушался, потому что не счел нужным…

Нет, нет и еще раз – нет! Он это дело не забросит. Хотя бы из природного упрямства!

Ну, и перед Захаровым он извинится, не убудет от него. Запил он, говорят. В офисе который день не появляется. Жену по дому гоняет, домработницу…

Слюнтяй какой, а? Чуть его за хоботок взяли, он тут же слюни и распустил. Или он по подружкам так убивается?..

– Здрассьте. – Горелов чуть склонил голову перед красавицей Машей, встретившей его у ворот дома со страдальческим, бледным до синевы лицом. – Войти можно?

Она поколебалась, не зная, что ответить. Потом отступила в сторону, и Горелов вошел в ворота. Раньше они не запирались, помнится. И он благополучно добирался до двери в дом самостоятельно. Ударял в гонг. Именно! Звонка-то у них нет. Блажь какая, да? Ему открывали, он входил. Теперь вот и ворота заперты, и Маша заметно поблекла, дела их, видимо, идут все хуже и хуже.

– Супруг дома? – поинтересовался он, входя за ней в дом. – У меня к нему дело.

– Уголовное? – попыталась она пошутить, но вышло как-то кисло, со слезами в голосе. – Простите.

– Все в порядке. Не стоит так переживать. – Горелов сдержанно улыбнулся. – Так где он?

Маша неуверенно топталась на пороге в коротких меховых ботиночках и курточке на пуху, в которых встретила его у ворот. Топталась и почему-то не раздевалась. То ли ей удрать хотелось, то ли проводить его к выходу. Пойми ее – тонкую женскую натуру!

– Там он. – Она махнула рукой в сторону громадной кухни, откуда доносились какие-то стуки и звон посуды. – Умоляю вас, будьте осторожны!

– Все так плохо? – все же спросил Горелов, снимая плащ, к которому уже неделю тому назад пристегнул меховую подкладку, зима-то не на шутку завьюжила.

– Взгляните сами, – вздохнула она и все же разделась. Потом вдруг, переобувшись в домашние туфли, испуганно встрепенулась и вскинула на него глаза, как затравленный зверек. – Вы ведь не арестовывать его приехали?!

– Нет, конечно! Успокойтесь же, Мария Николаевна. Успокойтесь!

Она кивнула и тут же ушла по лестнице куда-то на второй этаж. Горелов направился к кухне.

Гремела, оказывается, домработница. Сердито гремела, настырно. Стульями, расставляя их по местам вокруг огромного овального стола. Кастрюлями тоже гремела, вынимая их из посудомоечной машины. Дверцами шкафов опять же громыхала.

На хозяина, сонно развалившегося на стуле за столом, она, казалось, совершенно не обращала внимания. Иной раз даже задевала его то боком, то тряпкой, то огромным подносом, куда ставила пустые бутылки.

– День добрый, – поздоровался Горелов, понаблюдав с минуту за беснованием домработницы и пьяным равнодушием Захарова. Ответа не дождался. – Есть разговор.

– Прошу. – Алексей вялым жестом указал куда-то напротив себя. – Пить будешь? Сонька, давай сюда бутылку!

– Ага, щщас, еще разбегусь и подпрыгну! – просвистел ее голос, головы женщина даже не повернула. – Все, кончилась выпивка! Нету больше!

– Брешешь, нахалка, – возразил Захаров и взглянул на нее почти трезвыми глазами. – Я видел, там что-то плескалось еще. Ну!

– Ой, да жрите, не подавитеся! – вскричала она, нагнулась и откуда-то из потайного места выудила ополовиненную бутылки виски. – Когда только конец этому наступит, а?! Сил уже моих больше нет! Терплю только из-за Машеньки. Как она уйдет, так и я за ней следом!

– Она не уйдет! – испуганно дернулся Захаров и ударил кулаком по столу, но вышло смазанно, неубедительно. Он вдруг захныкал, поводя вокруг себя мутными глазами. – Куда она уйдет?! Куда? От меня? Уйдет? Я же… Я же люблю ее, дура! Куда она…

– А вы пейте, пейте больше, – предложила ему ядовитая домработница. – А потом посмотрите!

– У меня горе, дура! – хныкая, возразил ей Захаров и потянул вниз растянутый ворот несвежей футболки. С тяжелым выдохом мазнул ладонью по своей заросшей щеке. – У меня такое горе!!!

– Горе вином не залить! – на повышенных тонах выдала домработница и взглянула на Горелова, ища поддержки: – Так ведь, уважаемый?

– Совершенно верно, – поддакнул тот, усевшись за стол напротив Захарова. – Тем более что и горя-то особенного вовсе нет.

– Как это? – Мутный взор Алексея с трудом зафиксировался на госте, голова его покачивалась, заваливалась то на спину, то на грудь, то к одному плечу, то к другому, как у недоношенного ребенка, честное слово! – Как это – нет горя?

– А так. Вот, я пришел сообщить, что все подозрения с вас сняты. Дело закрыто за отсутствием состава преступления, и вы вновь стали уважаемым всеми гражданином, – скороговоркой выпалил Горелов, боясь, что может сбиться и в каком-нибудь месте его непременно стошнит – из-за своего поведения и от собственной лжи.

– А меня никто уважать и не перестал! – вдруг совершенно трезвым голосом выпалил Захаров, и голова его вдруг приобрела нормальное положение. – Важно, чтобы я сам себя уважал! Я! Себя! Сам! А я… А я себя не уважаю! И поэтому никакие адвокаты мне на хрен не нужны! Вон!!! Все – вон!!!

И вновь силы оставили его, он обмяк на стуле, едва не рухнув под стол. Спасибо, Соня подхватила его за шиворот футболки и привалила спиной к спинке стула.

– Уважение ему, вишь, подавай, – мгновенно изменившимся голосом пробормотала она и даже погладила хозяина по взлохмаченной макушке. – О Машеньке лучше подумали бы!

– Я о ней не переставая думаю, – вскинулся было Захаров. – Она – это все, что у меня есть! Это мое единственное сокровище! Больше-то… Больше-то ничего и не осталось!..

И он опять захныкал. При этом он успевал то и дело тянуться к бутылке, наливать себе и Горелову, выпивать, не закусывая, морщиться и мотать головой.

– Ничего не осталось! Никакого уважения к себе! Как я мог?! Как я мог?..

Горелову вдруг надоело это пьяное кривляние, чередующееся с пьяным же самобичеванием. Еще он женщин бедных пожалел, безрезультатно сражающихся с этим затянувшимся недугом Алекса, и решительно выбрался из-за стола. Подошел к Захарову, подхватил его под мышки и потащил со стула.

– Эй, эй, куда вы меня?! Эй! – Алексей забился, как вялая, снулая огромная рыбина, в руках Горелова, безвольно волоча ноги по полу. – Куда… меня?

– Где у вас ванная комната? – спросил следователь у домработницы, не приостановив ни на мгновение свои действия.

– Там! – обрадовалась та и заспешила вперед. – Давай, давай его, голубчика! Все нервы мне вымотал! Пьет которую неделю! Так и помереть недолго…

Иннокентий забросил Захарова прямо в одежде в ванну, пустил ледяную воду и продержал его там, все время окуная в воду с головой, минут двадцать. Тот орал, брыкался, плевался, угрожал, выл, стонал и опять плевался. Наконец Алекс затих, съежился на дне ванны, задрожал и принялся просить прощения.

– Все в порядке, – успокоил Горелов Соню и Машу, испуганно выглядывавших из-за двери. – Несите сухое белье, ставьте чайник, заварите что-нибудь поядренее, непременно – лимон, мед… будем его отпаивать.

Чаю с мятой, лимоном, имбирем и сахаром Захаров выпил аж полтора литра – залпом. Потом, запахнувшись по горло в банный халат, он глянул нахохлившимся вороном на Горелова и спросил:

– Что, это все правда, с меня обвинения сняли?

– Вам их, по большому счету, никто и не предъявлял, – поправил его Горелов, благодарно улыбаясь, – он только что принял из рук Сони полную тарелку картошки с курицей и теперь благополучно с нею расправлялся. – Вас просто попросили никуда не отлучаться из города, а вы сразу сопли и распустили!

– Ничего я не распускал, – возразил Захаров, пряча глаза и уставившись в огромную стеклянную кружку. – Больно мне за девчонок этих просто! И…

– И?..

– И обидно, что вы меня могли заподозрить! Не знал, куда мне глаза от друзей девать на похоронах. А уж мать Марго – так она вообще…

– Что?!

– Орала, что это я виноват во всем! И что муж ее бывший – мерзавец. А это ведь вы?

– Я, – закашлявшись, признался Горелов.

Надо же, какая стерва! Он-то ей чем не ко двору пришелся? Не стал бить окна в новом доме Марго? Не попытался жену вернуть? Не набил морду сопернику?

– Это она потому вас так приложила, что вы на похороны не пришли, – объяснил Захаров, безошибочно угадав душевную маету гостя. Тот аж вилку с ножом отложил. – И еще она говорит – теперь и искать убийц не станут.

– Не станут, – подтвердил Горелов. – Дело закрыто.

– Как?! – высунулся из-за своего стеклянного литрового укрытия Захаров, вытаращил глаза. – Как не станут?! Это с какой такой блажи?!

– Дело закрыто за отсутствием состава преступления. Несчастный случай.

Аппетит у Горелова пропал. И картошка с курицей уже не казались ему теперь такими вкусными, хрустящими, ароматными, как минуты три назад.

Было ему страсть как стыдно! И перед Захаровым, которому, похоже, плевать совершенно, что с него сняты подозрения. И совсем не плевать, что убийца станет и дальше прекрасно жить-поживать.

И перед Соней, тут же вставшей на сторону хозяина и осуждающе поджавшей губы.

И перед Машей, вопросительно уставившейся на Горелова, а перед этим хмыкнувшей с пониманием. Ее-то мысли ему были понятнее, чем у всех остальных. Как так – если не стали искать убийцу ее подруги, то, значит, не будут искать и убийцу подруг ее мужа. Придумают что-нибудь виртуозное, устраивающее и их самих, и отчетность, и начальство свое высокое.

Стыдно. Очень!

– А что я могу?! – вдруг заорал Горелов, отпихнув тарелку с недоеденным угощением. – Мне, так же как и вам, небезразлично все это! Пошел я к начальству и…

– И? – перегнулся к нему через стол Алексей. – И что?

– А ничего! По шее получил за свою самодеятельность, только и всего! Главное, когда не было ни одного мало-мальски путного подозреваемого, то… – он тут же прикусил язык, поняв, что брякнул лишнее.

– То всех вполне устроила моя кандидатура? Не тушуйся, мы же не идиоты – понимаем! – невесело рассмеялся Захаров, поймал щекой ладошку Маши, покоившуюся на его плече, потерся о нее своей многодневной щетиной. – А когда кто-то кого-то еще увидел, так сразу и… Не Холодов ли в этом деле замешан, а? Давай, давай, бывший муж, колись уж до конца!

Он взял и рассказал им все, непонятно почему почувствовав, что обрел в их лице союзников. Может, по причине того, что Ритка не была совершенно чужой Захарову. Они дружили давно, и хорошо дружили. И запой у Алекса был вызван не только страхом за собственное «я», а и еще тем, что не помог он им ничем, не предотвратил беду, не спас своих подруг. Может, и потому, что Захаров ему вдруг стал симпатичнее Белова.

Ох уж этот Белов! Не давал он Горелову покоя.

– Меня ведь намеренно оттуда вызвали, понимаешь?! – горячился Алексей часом позже, слегка порозовевший и даже приосанившийся. – Был звонок! Ты вот не поверил, а мне действительно звонили! Я смотрел распечатку – номера этого я не знаю. Сколько ни пытался по нему звонить, никто не отвечал поначалу, а потом и вовсе – «абонент – больше не абонент». Это как понимать?

– А что тебе тогда сказали по телефону, не помнишь?

– Какое там! Кто-то куда-то меня позвал, срочно. Я и рванул… А кто? Куда? Полная яма! Провал! Я же бухал!

Из кухни они перебрались в гостиную. Соня разожгла камин по просьбе хозяина. Алекса, невзирая на исправно работающее отопление, безостановочно колотило. Он все плотнее кутался в банный халат, поджимал ноги в шерстяных носках, тесно прижимался к Маше, не отходившей от него ни на шаг.

– Так… – Горелов соображал недолго. – Нужно пробить это самое охранное предприятие. Не принадлежит ли кому из сотрудников этот номер? Это раз.

– А два? – вытянул шею из воротника халата Захаров.

– Два… Если он никому не принадлежит, следует все же выцепить того малого, подъехавшего в тот вечер к дому Насти. И поговорить с ним.

– Думаешь, он пустится с нами в откровения? – хмыкнул Захаров.

– С нами? – Горелов вопросительно поднял брови, взглянул сначала на него, потом на Машу и вновь на Алекса.

– С нами, с нами! Потому что я – в деле! В деле, которое вы закрыли! Вы закрыли – а мы с тобой откроем. Никто не помешает нам заниматься этим в частном порядке, так ведь?

– По башке-то мне вполне способны за это надавать, – вздохнул Горелов, тут же вспомнив ярый гнев Сизых и его выпрямленную спину. – И с работы попереть – запросто, за самодеятельность.

– Ко мне пойдешь работать! – авторитетно заявил Захаров, съезжая с дивана и подсаживаясь поближе к камину. Опустился на пол и обхватил руками колени. – Мне хороший человек с твоими навыками не помешает. Опять же, службу безопасности у меня возглавишь.

– О как! – хмыкнул, недоверчиво мотнув головой, Горелов. – Я тебя чуть не посадил, а ты мне работу предлагаешь!

– Кто старое помянет… – беспечно дернул плечом Алексей. – Сейчас у нас с тобой одна беда, она нас роднит, сближает. Марго… Марго была хорошей девчонкой. Поверить в то, что она вдруг подсела на иглу… И уж тем более что они со Стаськой в койке валялись… Это бред, понимаешь? Полный бред! У нас вообще не было секретов друг от друга. Каждый все знал о каждом! У Марго, конечно, не сложилась жизнь с Холодовым. В том плане, в котором ей хотелось бы. Но она не была лесбиянкой, это сто два процента! Тот, кто так все обставил, хотел надругаться не только над ней.

– А над кем же еще?

– Над ним – над Холодовым. Я так считаю, – Алексей неотрывно смотрел на пляшущие языки пламени в камине, чуть раскачиваясь и то и дело ежась, видимо. его все еще знобило. – Я вовсе не стремлюсь его защитить. Мне по барабану его проблемы, но… Но, задумай он ее убрать, то есть избавиться от нее, он выбрал бы какой-нибудь иной способ. Что ни говори, но с парнем этим, на «Чероки», кое-что перетереть необходимо.

– Да, это необходимо, – покивал Горелов.

Отправляясь с извинениями в этот дом, он совсем не думал, что все так обернется. Планировал потоптаться у порога, пробормотать какой-нибудь скучный текст – шаблонов на всякий разный случай у него было предостаточно – и уйти восвояси. Пусть, как хотят, выпутываются дальше из запоев, проблемных отношений, слез и недовольства друг другом.

Ему-то что?!

А вышло вон как! И не то чтобы друзей он тут обрел, нет. Другом для него был только Севка, больше никто. Скорее соратников. Уже не первым по счету, между прочим. И если с Беловым он решил объединить усилия скорее из побуждений ревностных, то здесь все по-другому. Здесь у него с Захаровым общая как бы беда.

Как-то поняли они друг друга. Лишних и ненужных вопросов не было, всяких восклицаний и отрицаний – тоже. Да? Да. Нет? Нет. И Горелов нехотя, но все же простил Захарову тот факт, что жену свою он ведь тоже, как Холодов, из чужого гнезда выкрал. Он ведь у Белова Вениамина ее забрал. Видел бы Захаров его! Разве Белова можно сравнить с ним – с Гореловым!..

– Ладно, вы тут быт налаживайте, – пожал он у порога Захарову руку, уходя. – Отношения свои укрепляйте, а я пока что номерок этого «Чероки» пропущу по базе охранного предприятия на наличие у них такого фигуранта. Думаю, оставшихся полдня мне на это хватит.

– Замечательно.

Алексей продолжал корчиться от озноба, он натянул на толстые шерстяные носки еще и глубокие домашние тапки в клетку, с огромными черными меховыми помпонами, обмотал шею толстым шарфом. Помогало это все ему пока что плохо. Многодневный запой корежил все его тело дикой ломкой. Но хоть, слава богу, взгляд его очистился от алкогольного тумана.

– А завтра, как только разгребу свои дела на работе, мы с тем охранником на джипе побеседуем. Сможешь организовать встречу?

– Не вопрос, – отозвался Алексей чуть кичливо, что его самого тут же смутило, и он поправился: – Попробую. Думаю, получится.

– Ну и ладушки. Тогда до завтра! Поработаем с телефоном, с абонентом, с охранником. И подумаем, в каком направлении нам дальше двигаться…

Завтра наступит еще только завтра, а сегодня он к Юльке поедет, решил следователь. Купит для нее апельсины, от них, как от яблок, она не отказывается. Груши тоже купит, она любит их, призналась сама. Что еще? Бутылку вина? Почему бы и нет! Глинтвейн и порция хорошего секса – два наилучших средства от простуды.

– Привет, я еду, – предупредил Юлю Горелов, набрав ее номер. – Диктуй адрес!

И живут-то они совсем рядышком, всего-то через дом. Надо же, а никогда не говорила ему об этом девочка Юленька с красивой загорелой попкой и аккуратными коленочками. Интересно, а стала бы она так же, как Маша Белова, ухаживать за ним, если бы он запил, к примеру, попав в беду? Не фыркала бы брезгливо в его сторону, а?

Ритка, к слову сказать, не терпела никаких проявлений слабости у мужчин. Считала, что не имеют мужчины на это права. Он и держался все время, и не распускал себя. В том и обвинили его однажды.

«Ты – черствый, высокомерный засранец! – прошипела она как-то ему в спину. – И за что тебя только бабы любят, не пойму! Только рожа одна красивая, и все! Души-то, Горелов, души-то в тебе и нет! Холодно с тобой, холодно и пусто. Как с манекеном!»

Врала? Врала или недопонимала чего-то в нем. Киски с Зайками от него просто тащатся, между прочим. Юлька вообще со своими ножками и каблучками высокими уже в его жизнь прокралась как-то. Захочет ли он ее в своей жизни оставить, нет?..

О встрече с охранником Захаров договорился этим же вечером. Парень, назвавшийся Валерием Назаровым, удивился звонку Алексея, но от беседы и не вздумал отказаться. Но на встречу он мог прийти лишь через пару дней, поскольку заступил на дежурство. А вот с номером телефона и абонентом номера вышел полный провал. Не было ни у кого из сотрудников охранного предприятия такого номера мобильного. И даже у родственников, которых сотрудники непременно указывают в своих анкетах, этого номера тоже не значилось.

Стало быть, человек тот – посторонний. То есть он не имел никакого отношения ни к охранному предприятию, ни к господину Холодову. Так кто же это такой был-то? Кто позвонил Захарову перед самым убийством подружек? Кто выманил здорового, физически крепкого мужика из квартиры Анастасии и лишил тем самым обеих девушек защитника? Вопрос…

Глава 10

Вениамин страшно психовал который уж день подряд. Его все раздражало. И угрюмое урчание водопроводных труб, не дававшее ему уснуть до полуночи и разбудившее в шесть утра. Или это соседи сверху ранним подъемом его разбудили? Он уж теперь и не знает, из-за какого конкретно шума проснулся. Дернулся всем телом и тут же открыл глаза, поняв, что не спит.

Он, кряхтя, поднялся, пошел в кухню выпить воды. Долго смотрел в черный квадрат окна, досадливо рассуждая, что в черном квадрате нет и не может быть никакого смысла. Сколько ни таращи глаза, светлее он не станет, не забликует, не ослепит.

Потом он вернулся в кровать. Уснуть больше не смог. Он ворочался, боролся с подушкой и одеялом, они сбивались, падали на пол. Не выдержал, встал и полез под душ. Потом сварил себе кофе, натянул любимую, вишневого цвета толстовку и с чашкой в руке вышел на балкон в надежде немного успокоиться.

Но черно-белый пейзаж за окном, выходившим на северную сторону, вдруг тоже начал его раздражать. И неподвижный лес, частым гребнем торчавший вдали. И машины, длинной гусеницей растянувшиеся на дороге возле дома. И люди – спешившие куда-то, суетившиеся, гомонившие.

Все его раздражало, все казалось унылым, безрадостным и никчемным.

Зачем? Для чего это все? В чем смысл-то вообще?

Машиного звонка, о котором они условились, он тогда еле дождался. Положил в кухне в центре стола телефон и таращился на него как завороженный два с половиной часа подряд в тот самый день, когда они расстались. Отвлекался лишь дважды – к кофеварке и к газовой плите, чтобы приготовить омлет. Через два с половиной часа он понял, что она не позвонит, и пошел в комнату. Сел за компьютер, начал что-то делать, сам себя обманывая и убеждая, что ему все равно.

Она позвонила ближе к ночи, быстро продиктовала ему номера телефонов всех Маринкиных знакомых, с кем она чаще всего общалась. Он еле успевал за ней записывать. Тут же она и простилась, пообещав на следующий день приехать.

Не приехала. Позвонила. Снова – поздним вечером. Можно себе представить, что он передумал за это время?! От того, чтобы прыгнуть в машину и рвануть к ее дому, его удержало лишь то, что они могут с ней разминуться. Так вышло бы еще хуже, и поэтому бессмысленному торчанию под ее окнами он предпочел добровольный домашний арест.

Бродил тенью возле входной двери, слушал стук подъездной двери, а гремела та – будь здоров! С замиранием сердца отслеживал гул голосов на лестнице, звуки шагов. Забыл пообедать, пропустил время ужина. И она все же позвонила.

– Веник, привет, – виновато шмыгнула носиком Маша.

И он тут же представил себе, как она сидит с поджатыми ногами в кресле, на коленях у нее – толстый рыжий кот, она гладит его за ушами, улыбается, потому что говорит с ним – со своим бывшим мужем, и…

Чертовщина! Бредятина! Он не знал, любит ли она так сидеть теперь, как любила раньше. И принято ли в ее доме сидеть в кресле именно так, поджав ноги. Может, противоречит это правилам, заведенным там! И про кота он ничего не знал и даже не мог догадываться. Был он у нее, нет? Это сюда она часто таскала бездомных котят. Выращивала их, ухаживала за ними, потом сплавляла в надежные руки, потому что не любила, когда они становились взрослыми.

– Привет. Ты не приехала, – начал он, но она тут же его перебила, с каким-то непонятным для него воодушевлением выпалив:

– Да, да, извини, тут столько всего произошло!

– Что случилось?!

Сердце его ухнуло куда-то вниз, и от уютных картинок с рыжим котом на ее коленях тут же ничего не осталось. Будто врезал кто-то по этой радужной, милой сердцу мозаике железным кулаком, разнося в разные стороны кусочки яркого стекла и превращая их в гадкий мусор.

– Что случилось, Машенька?! Это он?! Что он с тобой сделал?!

– Веник, не паникуй! – рассмеялась она почти весело, и это насторожило его еще больше. – Все нормально!

– Почему же тогда ты не приехала? Не позвонила?

– Вот звоню! – Она опять засмеялась. – Какой же ты паникер, Веник! Говорю тебе, все хорошо!

– Почему ты не приехала? – повторил он настойчиво.

Ее смех ничего не исправил, Вениамин запаниковал еще сильнее и острее. Он сразу почувствовал какой-то подвох в ее веселости. Какой-то неправильной была ее веселость, она несла в себе угрозу.

– Почему ты не приехала?

Он повысил голос, потому что Маша не ответила ему, а заговорила в сторону, с кем-то еще, с тем, кого он не видел, зато кого остро ненавидел. Он явственно услышал имя – Алекс!

Что происходит?! Что случилось с тех пор, как она вышла из его машины, выплакав ему всю свою душу и не проронив при этом ни слезинки?! Что-то изменилось?!

Да…

– Я не могла, потому что у нас были гости, Веня, – ответила наконец Маша ровным, спокойным голосом, даже, можно сказать, безмятежным.

– Гости? Пир во время чумы?! – Его заколотило от какого-то непонятного бешенства.

– Да нет, гости не в том смысле слова. – Она вновь сказала еще что-то, но не ему. – У нас был Горелов, Веня.

– Горелов? – Он удивился. – Что это ему у вас понадобилось? Приходил Алексея арестовать?

– Нет, что ты! Он явился с извинениями. С Алекса сняты все подозрения. И… В общем…

Она замялась, запнулась, вздохнула, пробормотав: «О господи!» Потом снова позвала мужа по имени, с милым, утробным смешком. Ему ли не знать, что этот смех означает!

Он повесил трубку.

Все стало ясно. Он ей больше не нужен! Он опять больше не нужен ей! Надобность в нем отпала. Спасать ему больше некого. Ее милый Алекс – вне подозрений. Если сам Горелов явился к ним в дом с извинениями, значит, у следствия появился некто, кто Алекса в нужной строке подозреваемых заменил.

И кто же это, интересно? И почему Горелов ничего не сказал, не позвонил ему? Они же договорились – искать убийцу вместе, раз уж так случилось, что обе их бывшие женщины оказались рядом, когда прогремели те страшные выстрелы. Договорились, а вот теперь Горелов договоренность свою нарушает! Не может простить ему своего провала в кофейне? Ну и черт с ним, с Гореловым этим, он ему тогда тоже про номера телефонов Маринкиных друзей и знакомых ничего не скажет! К Маринке господин Горелов никакого отношения не имеет. Он же не ее убийцу ищет, так? Он ищет убийцу своей бывшей жены? Правильно? Да, правильно. И какое отношение в этом случае имеют Маринкины контакты к господину Горелову? Никакого! И пошел бы он!.. И вообще, пошло бы все…

Почему-то он вновь почувствовал себя оплеванным, как в тот день, когда Маша ушла от него без всяких объяснений. Она снова предала его! Опять кинула, бросила, оставила – с распахнутой от нежности душой.

Господи, как же больно-то, а!!! Он-то думал, что уже никогда не испытает ничего подобного, а вот и нет. А вот вам и повторение. Повторение предательства, повторение той самой боли, от которой сводило судорогой все его тело тогда, свело и теперь.

Вениамин вошел в комнату, оглядел чужими глазами все, что сотворил со своим домом без нее – без Маши. Спросил себя: а зачем ему все это? Не ответил, хотя четыре года ответ находил. Потом вторично спросил: для чего ему все это? И вторично же – тишина в ответ.

Он упал лицом вниз на диван и провалялся так, без движения, не раздеваясь, до утра следующего дня. А утром Маша позвонила:

– Веник, ты как там? Почему ты вчера трубку бросил?

В голосе – ни капли вины либо раскаяния, но и особой радости он не расслышал, скорее озабоченность. Уж не по нему ли красавица печалится? На Вениамина накатил злой смех. Злой, раздраженный, заставивший его ответить ей очень грубо, не по его правилам:

– Захотел – и бросил! О чем еще с тобой можно говорить?!

– Понятно, – ответила Маша, как ни странно, не обидевшись. – Побухти, побухти! Только я не виновата, если ты там себе что-то такое напридумывал! Ты подставил мне плечо друга в трудную минуту. Я нуждалась в твоей помощи! Я сама обратилась к тебе, пришла к тебе за поддержкой!

– Я помню, – хохотнул он нервно.

– Но как к другу, Веник! Как к другу!!!

– И это я помню, – перебил он ее, умом понимая, что она права, теперь бы вот еще заставить сердце и душу все это осознать и принять. – Теперь ты больше не нуждаешься в моей помощи. Трудная минута прошла. Я понял! Извини, если что не так. У тебя все, я надеюсь? Пока…

– А ну, прекрати со мной так разговаривать, говнюк!!! – заорала вдруг Маша на него, да так, как не орала никогда в жизни. – Размечтался, понимаешь! Я не говорила тебе, что собираюсь к тебе вернуться! Даже если бы Алекса посадили, я ждала бы его, нравится тебе это или нет!.. И ты мне нужен, нужен!!! Маринкину смерть никто еще не отменил, понял?! А искать эту сволочь, убившую ее, никто не собирается! Если не ты, то – никто, понимаешь? Ты не должен останавливаться, Белов! Не имеешь права! Ты обещал!!! Я могла бы помочь тебе, но… Но я не могу! Он – мой муж, и он вправе запретить мне общаться с бывшим супругом. Нравится тебе это или нет, но…

– Нет! – перебил он ее, тоже заорав. – Нет, не нравится!

И снова повесил трубку. Вышел на балкон.

Она не перезвонила. А зачем? Алекс дома, ну, или там по делам бизнеса мотается. Но тюрьмой ему теперь никто не грозит. Зачем им теперь его помощь? Она еще орет на него, требует не бросать начатого, но скорее уже по инерции.

Зря он написал заявление на отпуск. Зря рассказал все начальнику. Тот по выходе Белова на работу непременно спросит – как дела? Что ему ответить? Что он поторопился, взвалив на себя нелепые обязательства по спасению чьих-то душ?

Бред какой-то! Нечего врать самому себе. Ничьи души он спасать и не собирался. Собирался воспользоваться моментом, чтобы насладиться обществом своей бывшей жены. Она права. Он сам виноват, что так по-идиотски размечтался.

Вениамин вернулся с балкона в комнату, плотно прикрыл дверь, задернул штору. Отнес в кухню кофейную чашку, вымыл ее, поставил в сушку. Огляделся. Что делать-то? Времени отпускного – навалом, а куда девать-то его? О том, чтобы выйти на работу раньше срока, и речи нет! От вопросов ему тогда не отделаться. А через две недели он уже как-нибудь промямлит что-нибудь невразумительное: все нормально, все, мол, получилось, все хорошо, все спасены и так далее.

А делать-то все равно – что?

И тут Маша позвонила.

– Прости меня, – пробормотала она невнятно. – Прости меня хотя бы теперь, Веник!

Он понял, о чем она, и промолчал.

– Ты теперь ненавидишь меня. Сидишь дома, смотришь в окно – и ненавидишь. И руки у тебя опустились, и делать тебе ничего не хочется. Но я прошу тебя… Найди его, пожалуйста! Если не ради меня, то хотя бы ради Маринки! У нее же никого, кроме нас с тобой, Веник, не было! Никого!!! – Маша расплакалась и, не дав ему ничего пообещать, отключилась.

Он стоял с трубкой в руке, и тоска его глодала такая, что хоть головой вниз прыгай с балкона. А разве он ее ненавидит? Нет, на это он не способен. И того рокового шага, на расстоянии которого располагается ненависть по отношению к любви, он никогда в своей жизни не сделает.

Он сделает это. Раз уж начал, сделает. Так, что же во-первых?

Он нашел в шкафу список с номерами телефонов, которые ему надиктовала Маша, нуждавшаяся на тот момент в его помощи. Теперь-то – нет. Теперь все по-другому. Повертел лист бумаги в руках, решил переписать номера в общую тетрадь, для начала. А потом? А потом – как получится.

Переписал. И, едва закончив, потянулся к телефону. А вот черт с ним, с Алексом! Миновала его беда, и пусть его. Маринка-то не ожила из-за этого. Ее как не было, так и не будет теперь с ними. И Маша… Маша плакала и просила.

Начал он с папика, которого Маша подозревала в амурной связи с Мариной. Тот, странное дело, ответил, но, стоило лишь Вениамину озвучить причину своего звонка, как дядечка сразу же посоветовал ему в грубой форме забыть о его существовании.

– А иначе – что? – с вызовом хохотнул Вениамин, поняв, что дядя говорить с ним не захочет ни под каким предлогом.

– А то, гнида, что ребята мои подъедут к тебе – а вычислить тебя по номеру, как два раза харкнуть, – и расскажут тебе, как и о чем следует говорить с людьми моего положения!

– Марину убили, понял, ты?!

– А я-то чё?! Я чё, убивал ее, что ли?! Мне с ней нормуль было! Телка что надо! Мне резона не было, одни теперь убытки! Короче, ищи в другом месте.

– А…

Он только хотел спросить – а не известно ли этому дяде с положением или в положении (как правильно, Вениамин не знал), кто желал зла Марине, – как тот дал отбой. И сколько потом Веня ни пытался набирать его номер, телефон был в глухой отключке.

Подумав, Белов этот номер подчеркнул пунктирной линией. Дядя выбыл и из числа подозреваемых, и из помощников. Убивать девушку в центре города он вряд ли бы стал. Навалом для таких случаев подворотен в городе. И быстрых на ноги ребят, способных решить все проблемы хозяина без шума и лишней возни.

Вычеркнул и тут же набрал номер Гены, предположительно студента, предположительно жившего на содержании Марины.

– Абонент в сети не зарегистрирован, – ответил оператор (и повторял этот ответ в течение еще пары дней).

Потом Белов поочередно набрал номера двух женщин, одну из которых точно звали Надеждой.

Обе ответили, поговорили с ним вполне дружелюбно, но помочь, на их взгляд, ничем ему не могли. Та, что снабжала Марину тряпками, уже около двух месяцев находилась в Италии. Затаривалась, как она пояснила. О происшествии с Маринкой она знать ничего не знала, долго охала и сокрушалась, что в ее лице потеряла хорошего, платежеспособного клиента. О мужиках ее она тоже ничего не знала. Имена Гена и Симон от клиентки Марины никогда не слышала.

Правда, вторая, Надежда, со вздохом поведала Вениамину некую странную историю.

– Был у нее какой-то венгр, кажется, – протянула она с печалью в голосе.

– Симон?

– Возможно, имени не знаю. Мариша часто жаловалась на него.

– Да? В какой связи?

– Ой, да не знаю я, не помню. Просто говорила, что гадина он редчайшая. Может, он и причастен?

– Может быть… А как его найти, не знаете?

– Да что вы! – воскликнула она в ужасе. – Мариша никогда нас не знакомила! Нет, не знаю.

– Может, вам известен род его занятий?

– То есть?

– Ну, чем он занимался? Или собирался заняться? Военный, политик, бизнесмен?

– Ах, вот вы о чем. – Она с облегчением рассмеялась, как-то странно выдыхая, видимо, она курит, решил он. – Конечно же, не военный, не политик, и уж точно – не бизнесмен. Жиголо!

– Да вы что?!

Изумился Вениамин вполне искренне.

Что же получается? Сначала Гена, которого, по мнению Маши, Маринка содержала или помогала ему. Теперь вот еще и Симон! Не многовато ли? И если учесть, что деньги Маринке давал тот самый человек «в положении», тьфу, то есть при деньгах, то ему также могло и не понравиться – как именно его пассия тратит его деньги. Мог и того, начать возмущаться.

Подумав, Вениамин пунктирную черту под номером папика заштриховал.

– А чем же этот жиголо промышлял? Как он выходил на богатых дамочек, вы случайно не в курсе?

– Нет, не в курсе. Но Марина говорила однажды, что Симон классно фотографирует. Поищите его в модных тусовках, среди фотографов. Думаю, это дерьмо там непременно всплывет!..

Легко сказать – поищите! Как он пробьется в эти модные тусовки, интересно? Туда ведь по входному билету не пускают, как в цирк. Туда вход – по положению, по статусу, а он у него какой? Его статус для модных тусовок не подходит. Его туда на пушечный выстрел не подпустят, в его-то мешковатом пуховике и джемпере мышиного цвета! Даже если бы путем обмана он туда и проник, дальше-то что? Начнет тыкать в каждого вьющегося возле богатых женщин парня пальцем и спрашивать – а не ты ли Симон?

– Бред какой-то! – фыркнул Вениамин и нехотя потянулся к телефону.

Начальник, невзирая на поздний час, ответил бодренько:

– Ты, что ли, Белов?

– Я. Простите, бога ради, что звоню так поздно…

– Не извиняйся, до отхода ко сну мне еще ой как далеко. Чего хотел-то? Соскучился, на работу рвешься?

– Помощь нужна, в том самом деле, из-за которого я ушел в отпуск.

– Вона как! – Шеф неожиданно оживился, будто Вениамин предложил ему участие в увлекательной игре. – Давай диктуй, что надо!

– Где-то пасется на вольных хлебах при богатых тетушках некий Симон. Знаю, что он хороший фотограф, и еще имею его номер телефона.

– Так позвони!

– Недоступен!

– Диктуй! И жди! Попробую…

Результат его проб Вениамин получил на следующий день к обеду.

– Короче, пиши! Суворовский переулок, строение восемь, второй этаж. Там у твоего Симона студия. С обеда до вечера он почти всегда там. К ночи поближе парень выдвигается на охоту. Как тебе результат?

Горделивый клекот в голосе начальника требовал немедленной награды, и Вениамин тут же принялся его нахваливать и благодарить.

– Да ладно, не вопрос, Белов! Обращайся, если могу, помогу.

И вот тут Вениамина посетила еще одна шальная мысль – вдобавок к той, что заставила его восстановить зачеркнутый телефонный номер папика.

– Что, тоже недоступен абонент? – спросил любивший всяческие интриги начальник.

– Поначалу он ответил, но после нашего с ним нелицеприятного разговора отключился.

– А о чем вы говорили?

– Я спросил, он ответил. Ответил грубо, с угрозами.

– Да? – Начальник немного помолчал. – Может, и не стоит тогда, а, Белов? Не стоит туда лезть?

– Да я лезть-то и не желаю, просто хочу узнать, что за дядя такой авторитетный? Угрожал он нешуточно.

– Ну, ну, смотри сам, – закончил начальник уже без особого энтузиазма. – Позвоню…

Пока он пробивает номер Маринкиного любовника, сам Белов, как он решил, посетит строение номер восемь, располагавшееся в Суворовском переулке. У него не было уверенности, что его пустят дальше парадного, но все же попытаться стоило.

А Горелову он ничего не скажет, сто два процента! Уж рядом с модным фотографом бывшей жене сыщика точно не было места. Маринкиным он был знакомым, и только ее…

Глава 11

– Василий Степанович. – Услужливая физиономия водителя заглянула в дверь его кабинета. – Домой…

– Изыди! – рявкнул Гольцов, запустив в его сторону малахитовой чернильницей.

Чернильница тяжело стукнулась о дверь, оставив на ней царапину, и беззвучно шлепнулась на ковер. Гольцов взглянул на нее неприязненно. На кой черт ему купили этот малахитовый набор? Он что, перьевыми ручками пишет, что ли? Для солидности? Для форсу? Ох, понты дешевые его достали!

А с другой стороны – он ведь сам полез с растопыренными локтями и со свиным своим рылом в калашный ряд? Сам. Никто его не неволил. И жена, Татьяна, была всегда против. Всегда уговаривала его купить домик в деревне и фермерством заняться. Она хорошая была, его жена, добрая, любила его, заботилась. Никогда ничем не попрекала. Все молча сносила – и грубость его, и девок, и запои, которые нет-нет да случались. Молча, с укором глянет, когда мокрое полотенце ему с похмелья на лоб кладет, – и все. Ни слова, ни звука.

Не выдержала Танюшка лишь единожды. Это когда он с Маринкой закрутил. Да как закрутил-то! Начал с ней на людях появляться, светские вечеринки посещать. В меха начал ее наряжать, цацки покупать. Квартиру в центре снял шикарную, обещал выкупить со временем…

– А когда? – игриво улыбалась Марина, растянувшись, как породистая игривая кошка, поперек кровати.

– Вот как только полюбишь меня сильнее, так и…

Чуть было не ляпнул тогда, что узаконит их с ней блуд. Вовремя язык прикусил, вспомнив про детей и Танюшку. Пожалел их, промолчал. Хотя мысли о том, чтобы постоянно жить с Мариной, его стали посещать все чаще и чаще. Может, так и случилось бы, ушел бы он к ней. Да Танюшка не выдержала.

– Вася, я скоро умру, наверное, – сказала она ему как-то за завтраком, когда дети уже ушли из кухни.

– Что? – Он не сразу понял, привычно отгородившись от нее газетой. – Что ты сказала?

Газету он так и не убрал. Он вообще редко в последнее время смотрел на жену. Слишком уж резал глаз контраст между Маринкиной свежей молодостью и Танюшкиным увяданием.

– Я сказала, Васенька, что, наверное, скоро умру, – повторила жена чуть громче.

Гольцов скомкал газету и запулил ее в угол.

– С дуба рухнула, что ли?! – совсем не по-светски выпалил он. – С какой это хреновни ты в ящик должна сыграть, Тань? Болит у тебя что-то?

Он пригляделся к ней. Да нет, она по-прежнему выглядит. Привычно, по-домашнему. Как его верная старая жена.

– Болит, Васенька, очень болит, – кивнула она, и вдруг слезы покатились по ее щекам. – Вся душа моя нарывает от твоего паскудства, дружок! Я-то ладно, я старая. Детей жалко! Газеты читают, журналы листают, а там – ты, с этой курвой с сиськами голыми, во всю страницу! Они мне вопросы задают, а мне и ответить им нечего! Стыдно!!! До смерти стыдно! Лучше помереть, честное слово.

Он просто побелел, услышав все это. Наговорил ей кучу гадостей, смахнул какую-то посудину со стола, пригрозил в монастырь загнать и ее, и отпрысков, и уехал к Маринке. Кутили они с ней три дня, не вылезали из койки – столько же. Потом ему вдруг до смерти захотелось малосольных огурцов, которые Танюшка делала ему круглый год, и он домой поехал. А она – она какой-то другой стала. Похорошевшая, принарядившаяся, с прической, глаза подкрасила – в театр собралась с детьми.

– А огурцы? – мутно взглянул на нее Гольцов.

– Ты знаешь в своем доме все, где что лежит, ты в курсе, – улыбнулась она ему и в лоб поцеловала, успев шепнуть перед тем, как уйти: – Все, кроме меня, Васенька! Прокляну ведь! Или уйду от тебя. Детей заберу и уеду к тетке.

– В нищету? – не поверил он. – Голыми задами трясти?

– А хоть бы и так, – пожала она плечами, укутанными в норковый палантин. – Что тут в горе жить, что там… Там мы хоть паскудства твоего не увидим, ни я, ни дети. А с гадиной этой ты еще горя хлебнешь, поверь…

Гольцов со вздохом провел по лицу пятерней.

Напророчила Танюшка! Или прокляла его? Маринку вон ухандокал кто-то прямо белым днем, а ему теперь какие-то хрены на граблях названивают! И хорошо еще, что пока только они, а может ведь и кто-то посерьезнее позвонить. Сразу все грехи его молодости вспомнят. Сразу замурыжат его.

Ох, Маринка, Маринка… Упустил, распустил! После тех Танюшкиных слов он пыл-то поубавил и встречи на людях прекратил. Виделись они теперь лишь на квартире, которую он, к слову, выкупать теперь тоже не спешил. Доходили до него слухи, что мотает подолом Маринка-то. Направо и налево будто бы мотает.

Ну, он ее не осудил бы, если что. Понять такое он мог. Молодая, здоровая баба, чего ей сидеть одной и ждать, пока он соизволит ее покрыть? А он-то все реже и реже этим занимается теперь, все чаще компенсируя это деньгами.

А ведь и правда: чем реже он с ней теперь встречается, тем больше задаривает… Он боялся, что замену она ему найдет, и тогда уж он ее никогда не обнимет. А она нравилась ему, сильно нравилась! Шкодливая была, сучка, игры любила опасные. У него аж дух захватывало и сердце останавливалось от ее любовных опасных игрищ.

– Доигралась, – с горечью выдохнул Гольцов и потянулся к телефонной книжке.

Надо звонить. Как ни воротило его – кланяться уж больно не хотелось, он-то думал, что уже разогнул спину перед этим человеком, – ан нет, придется.

– Алло! Я! – пробасил Гольцов. – Помощь нужна.

– Что это вдруг? – удивился его собеседник. – Давненько ты обо мне не вспоминал. В какую лужу вляпался, Вася? Небось бабы? Они, проклятые? Угадал?

– Слыхал, что ли, уже?

– Да так… Земля-то, она ведь кругленькая. По ней слухи легко бегут, по шарику-то.

– Если слыхал, должен понимать, что я в этом никак не замешан.

– Не дурак, понимаю! Помню я твои методы! – меленько, дробненько захихикал его собеседник. – И не я один, к слову сказать, помню.

– Ну вот, если помнишь, должен понимать, что я тут ни при чем.

– А что, наехали на тебя? – удивленно воскликнул собеседник.

– Пока нет, но мало ли… – Гольцов пожевал толстыми губами, покосился на чернильницу, валявшуюся под дверью. – Ты там нажми куда надо-то, лады?

– С целью?

– Чтобы имя мое не трепали и чтоб ни один мент и носу в мой дом не вздумал сунуть! Идет?

– Это запросто, дорогой. Это запросто. Только вот стоить это тебе будет…

Гольцов закончил разговор, положил трубку и выдохнул с облегчением.

Слава богу! Слава богу, все утряслось. Деньги – фигня, не вопрос! – он заплатит. За покой свой, за покой своей семьи, за уважение детей. Главное, не вляпаться бы снова.

– Пора завязывать, Вася, с телками, пора, – просипел он, поднимаясь из кресла и выбираясь из-за стола. – Ушло твое время.

– Василий Степанович, – в крохотную щель между дверью и притолокой втиснулся сначала ботинок, потом колено водителя, а затем уж – в профиль показалась и физиономия. – Татьяна Николаевна уже три раза звонила. Мы домой едем?

– Домой-то?.. – Он опять со вздохом покосился на бесполезную чернильницу. – Только домой, Виталян, и поедем. Больше – никуда отныне! Ни-ни…

Глава 12

Строением номер восемь заканчивался маленький тупичок Суворовского переулка. Всего Белов насчитал двенадцать домов, по шесть с каждой стороны, но вот по какому принципу они нумеровались, он так и не понял. Переулочек был тихим, вычищенным от снега до самой тротуарной плитки, засаженный туями и крохотными елями; их ветви украшали праздничные гирлянды. Он осторожно проехал до восьмого дома из красного кирпича, приткнул свою машину подальше от входа. Выбрался на воздух, одернул пуховик. Поправил папку под мышкой – втиснул ее под руку в целях конспирации – и направился к входной двери.

Охраны нет, ура!

Просторное нарядное парадное, цветы в пластиковых кадках, слева – лифт, справа – две двери, стеллаж за стеклом с какими-то вымпелами и наградами, но ни намека на охрану. Видимо, обитавшие в переулке господа решили, что ни одному хулигану или террористу не придет в голову лезть в центре города в административное здание со взрывными устройствами.

Белов вошел в лифт, ткнул пальцем в кнопку под номером два. Доехал без лязга и тряски за десять секунд. Вышел – и попал прямо в студию. Народу – никого. Правда, где-то вдалеке кто-то негромко разговаривал. Вокруг – щиты, штативы, переноски, колыхавшиеся от легкого сквозняка прозрачные занавеси. Какие-то диковинные установки, напоминавшие пушки из семнадцатого века. Белов осторожно пробирался сквозь весь этот реквизит, ориентируясь на голос, боясь задеть своими нелепыми толстыми рукавами за какой-нибудь хрупкий, сверкающий хромом предмет или наступить на кабель, а их тут под ногами переплелось великое множество.

– Здрассьте, – поздоровался он негромко, обратившись к мужской широкой спине, обтянутой несвежей бледно-розовой футболкой. – День добрый. Разговор имеется…

Обладатель спины говорил по телефону. Поэтому-то Веня и не слышал голос его собеседника. Все время один голос звучал: негромкий, недовольный и немного напоминавший женский.

– Вы кто такой, черт побери?!

Мужчина повернулся к Белову не сразу. Сначала он свернул разговор по телефону и опустил голову, надо полагать, негодуя. Потом медленно повернулся по ходу часовой стрелки. Уставился на Белова и повторил свой вопрос:

– Вы кто?

– Я? Я друг вашей подруги. Есть разговор.

– У меня подруг как у дурака махорки! – фыркнул Симон.

А это, почему-то решил Белов, и есть – стопроцентно – тот самый Симон, которого ему описала знакомая Марины. Невероятно удачно сложен, гибок, морда такой симпатичности, что даже самому Белову, мужику, заохать впору. Где ж тут дамам устоять!

– Я друг Марины.

– Какой Марины? – держался фотограф настороженно, но без тени страха. – И Марин у меня среди знакомых немало.

– Да, но не всех же убивают в центре города белым днем.

Белов вдруг обнаглел настолько, что без приглашения шагнул вперед. Уселся на прозрачный стул, наверняка часть реквизита фотографа, – неспроста же лицо у того так нервно дернулось. Вынул папку из-под мышки, уложил ее на колени, погладил своими большущими ладонями.

– Вот, значит, как… Знакомство свое с Мариной вы отрицаете?

Он точно принял его за милиционера, так побледнел вмиг и весь съежился. Видимо, менты еще не добрались до него. Может, номера телефонные в Маринкином телефоне не сохранились? Или от телефона ее ничего и не осталось после выстрела. Но Горелов здесь точно еще не побывал.

Ага, снова он нос следаку утрет, вдруг подумал не без удовольствия Вениамин. Потом-то можно ему все и рассказать в неторопливой своей манере. И понаблюдать за его реакцией – как тот опять примется желваками играть да бледнеть до чрезвычайности. Ох, и честолюбивый же вы, товарищ Горелов!

– Ничего я не отрицаю, я знал ее. И что с того? – Перестав с болезненной гримасой коситься на хрупкое изделие под задом гостя, Симон уселся на такой же стул, сцепив ладони в замок на коленях. – Что с того? Я ее не убивал! Кто убил – не знаю! За что убил – не знаю тоже!

– Я слышал, вы пребывали в весьма напряженных отношениях с покойной? – Он осторожно раскрыл папку и свою тетрадь с записями, вооружился авторучкой.

– А с кем она в них не пребывала-то?! – неуверенно фыркнул Симон и покосился на него. – Под протокол я говорить ничего не стану, это точно! Сначала звоню адвокату, а уж потом ты запишешь все!

– Хорошо, – согласился Белов и быстренько свернул конспектирование. – Просто поговорим… Кого вы конкретно можете назвать, с кем Марина Стефанько конфликтовала при жизни?

– Не знаю я! Она вечно с кем-то да грызлась!

– Конкретнее, конкретнее, с вами, например, по какой причине?

– Дура она была, уж простите, – фыркнул Симон, чуть подумав. – Все верности от меня требовала.

– То есть? Вы жили вместе?

– Если бы! Просто переспали несколько раз, и все. Так и этого оказалось достаточно, чтобы она мне сцены ревности прямо на работе закатывала. – Для наглядности Симон широко развел руки в стороны. – У меня, прикинь, съемка, а она врывается, валит на пол оборудование, цепляется к модели! Это нормально?

– Нет, пожалуй.

Белов качнул головой. Он не мог себе представить милую добрую Маринку, поселившуюся у них с Машей на кухне и стряпавшую им и себе по утрам яичницу, в роли капризной светской стервы. А именно об этом ему и рассказывал Симон.

Так это было на нее не похоже! Словно о другой Марине шла речь, о другой ее жизни, из какого-то странного, почти потустороннего мира.

– Вот и я о том же! – обрадовался его поддержке Симон. Надул по-детски губы. – Ладно бы сама верность хранила, а то…

– А то что? – Белов напрягся.

– А то – оно самое! С Гольцом мутила, деньги из него цедила, даже мне перепадало, что уж… – Симон вновь театрально повел рукой вокруг себя, вскинул подбородок. – Знаете, как дорого обходится содержание этой студии? Вы себе не представляете просто!

– Марина представляла?

– Отчасти. Поэтому и помогала. А деньги-то, деньги-то гольцовские были! – Он негромко хлопнул в ладоши. – Но я ведь к ней с пониманием, а она!.. Потом нашла себе этого сопляка.

– Какого сопляка?

– Студентишку очкастого! Видели бы вы его!

– Так ужасен?

– Мягко сказано! Урод комнатный. А ей его, видите ли, жалко было! Она и начала ему денежки совать. Мимо кассы.

– То есть мимо вас? Я правильно понял ваше выражение – «мимо кассы»?

– Ну!

Негодование Симона было настолько искренним, что Белов поостерегся плюнуть ему прямо под ноги. Кто разберется в таких вот отношениях? Богема все ж таки!

– То есть Марина перестала вам помогать деньгами, которые давал ей… кто, как вы сказали?

– Голец!

– Ага, точно. Значит, те деньги, которые давал Марине ее любовник Голец, она стала передавать «мимо вас» новому своему увлечению? Студенту? Я вас правильно понял?

– Абсолютно.

– Как зовут студента? Имя, адрес, номер телефона?

– Издеваетесь? – Симон опешил, заморгал растерянно, ткнул себя тремя растопыренными перстами в перекачанную дельтовидную мышцу. – Чтобы я опустился до такого, чтобы спрашивать ее обо всей этой ерунде?!

– Помилуй бог! – воскликнул Белов и все же плюнул – себе, увы, – под ноги. – Она бы и не сказала! Просто, может, слышали от кого-то?

– От кого? – фыркнул Симон со злой ухмылкой. – Вы знаете, какая публика меня посещает? Знаете, чья попка недавно покоилась на стуле, на котором вы теперь сидите? Знаете, кому я делал портфолио?! Да они… Он им… Фу! Фу и еще раз фу!!! Одним словом, не знаю я ни номера его телефона, ни адреса. Просто Маринка как-то однажды брякнула, что зовут его Генкой, и все.

Хоть это хорошо. Белов минут через пять засобирался восвояси. Ничего к тому, что он уже сказал, Симон добавить не мог. Марину он видел якобы задолго до смерти. То есть почти месяц они не встречались после очередного скандала, который она устроила в его студии. О том, как развивался ее роман со студентом Геной и как на это реагировал Голец – это и был как раз тот самый папик, – Белов уточнил на всякий случай – Симон не знал.

– Послушайте, – захныкал он, провожая Белова к лифту, и царапнул по рукаву его пуховика острыми ногтями, заточенными совсем не по-мужски. – Может, вы обойдетесь там у себя без моих показаний, а?

– Чего вы боитесь? Или кого?

– Ах, ну не в этом же дело! – рассердился в очередной раз фотограф, отступив от него мягким пружинящим шагом. – Мне не нужна такая реклама, поймите! Совершенно мне это не нужно – чтобы Голец узнал, что я… Что я…

– Что вы существовали на его деньги? Правильно?

– Ну… Типа того.

– Боитесь, что сюда явятся его ребята? – вспомнил Белов угрозы в собственный адрес по телефону. – И разнесут тут все к чертовой матери?

– Боюсь! Еще как боюсь! И дура Маринка была, что не боялась! Он запросто мог…

Что мог сделать Голец, Симон не уточнил, замолк, впихнул Белова в лифт, замахал на него руками и исчез через мгновение за своим сверкающим реквизитом. Но в том, что фотограф не устроил бы стрельбу в центре города из окон дома напротив модной кофейни, Белов был уверен.

Надо срочно отыскать Гену. У него ответов на его вопросы должно иметься куда как больше, чем у Симона. Ведь Маринка, похоже, невзирая на страх перед Гольцом и возможное возмездие с его стороны, любила этого студента.

Глава 13

Горелов сидел за рулем своей машины и ждал, когда из дорогих ворот выйдет дорогой Алекс Захаров. Тот долго собирался, и у Горелова было время посидеть в тишине.

Столько всего в голове вертелось, что на затяжную депрессию хватило бы за глаза.

Ритку, непутевую эту, очень было жалко. И чем больше времени проходило со дня ее смерти, тем больнее ему делалось. Все валилось из рук и дома, и на работе. Тут еще Сева позвонил, начал зазывать брата на новогоднюю вечеринку.

– Ну что ты будешь один сидеть, приезжай, – уговаривал брат, когда Горелов отказался наотрез. – Нет, не понимаю я тебя, честное слово, Кеша!

– Чего ты не понимаешь? Того, что мне твои киски не нравятся? Так у меня своих навалом.

– А ты их видел?! – тут же вступился за свою тусовку братец. – Не нужно всех брить под одну бритву, Кеша! Не нужно!!!

– А что нужно? – вяло отозвался Горелов, валяясь на диване в тапках и халате (вчера вечером брат ему позвонил).

– Жить, дорогой мой! Жить!!!

– Как?

– Хорошо, долго и счастливо!..

Хорошо и счастливо не получалось. Все вроде у него есть: работа, приносившая вместе с дикой усталостью и измотанными нервами и чувство удовлетворения, деньги, квартира хорошая, удобная. Юлька, опять же, теперь у него есть. Все вроде имеется, а вот…

А вот Ритки у него больше не было и теперь уже не будет – никогда. И почему она его бросила? Скучно ей с ним было? Одиноко? Сказала бы, он попробовал бы ее развеселить…

Что за бред, а?! В колпаке клоунском перед ней скакал бы, что ли! Работу бы он все равно не бросил, а в ней-то вся и заключалась причина. Или нет? Или он, помимо работы, еще что-то не так делал? Ведь бывали же, бывали и у них счастливые дни, недели и даже месяцы. Милые семейные праздники. Новый год они несколько раз отмечали только вдвоем, и хорошо все выходило, по-доброму, по-семейному, при свечах. Он острил, она смеялась. Все было – и куда все ушло? Что ей не нравилось-то?

Юльке вон все в нем нравится, даже простуду выдумала, чтобы в гости к себе заманить. Заманила, аж на сутки целые. Еле он выбрался из ее мягких заячьих лапок.

Скоро Новый год…

Горелов с тоской уставился на кромку высокого забора, оберегавшего захаровские владения, увенчанную красивой сверкающей гирляндой. Вчера еще ничего не светилось в их дворе и на заборе. Вчера тут было тихо и темно. Позавчера хозяин дома вообще еще пил беспробудно и в тюрьму собирался.

Сегодня все изменилось. Уже успели они нарядить и ель высокую под окнами, и светящихся оленят под ней поставить, и забор вот лампочками разукрасили, сверкают так, что глазам больно.

Обрадовался Алекс, что все подозрения с него сняты, к празднику готовится, к семейному милому празднику. А ему вот – Горелову – что делать прикажете?! Торчать в машине под их окнами, ждать, пока мсье Захаров соизволит выйти, и проехаться с ним до охранного предприятия, где парень по имени Валерий и по фамилии Назаров пообещал им встречу?

– Злой ты, Горелов, – пожаловался на себя самого автомобильному зеркалу Иннокентий и вздохнул: – Злой, противный и завистливый. Никто, кроме тебя, не виноват, что не ждешь ты праздника.

А зачем его ждать-то? Что нового он принесет? Ну, накроет Горелов на стол, даже гуся жареного притащит из соседнего ресторана, апельсинов гору вывалит в огромную стеклянную вазу, откроет шампанское, даже свечи зажжет, а дальше? Дальше-то что? Одиночество, давящее на него все сильнее с каждым новым ударом курантов? Пустота, ядовито вползающая в душу с каждым следующим часом наступившего Нового года?

Можно Юльку привлечь к празднованию Нового года, но он остерегался. Решит, дурочка, что у него на нее взгляды серьезные! Раз они Новый год вместе встречают, значит, это навсегда. А он как-то не хотел, чтоб навсегда. Молоденькая она еще очень, несерьезная. Голышом в солярии загорает, очуметь! Зачем ей загорелая задница? Ему вон без разницы, есть ли на ее попке следы от трусиков или нет. Несерьезная она.

Он вон даже не признался ей, что всегда мечтал иметь сына. Ритка детей не хотела, а он о сыне мечтал. Деловитого такого, расторопного сынишку-очкарика с умными глазками, прилипчивого почемучку всегда хотел Горелов иметь.

Нет, вместе с Юлькой никакого Нового года ему не надо. Все опять завершится койкой, и только.

Может, и правда к Севке махнуть, а? Там у него балаган, конечно, – люди, люди, люди, – почти никто никого толком и не знает, орут все, знакомятся на ходу, кто-то с кем-то тут же уединяется в спальне, за ночь раза по три меняются парами. Не абы что, конечно, но затеряться, скрыться от самого себя, угрюмого и одинокого, у Севки можно запросто.

А еще можно на дежурство в новогоднюю ночь напроситься. А что? Чем не идея? Кому охота работать в праздничную ночь? Только таким чудакам, как он, Горелов.

Только не даст ему дежурства Сизых. Сердится на него начальник. Сторонится его, лишь сопит при встречах и скупо кивает. И Горелов ему не сказал, что они с Захаровым на пару решили с парнем из охранного агентства встретиться и поговорить. И о том, что номер, с которого ему звонили, Захарову уже известен, хотя в его телефоне он и не высветился в тот роковой вечер.

Не скажет Горелов ничего своему начальнику, пока результата не добьется. И уж тем более не скажет он ничего и Белову – каким он-то боком имеет отношение к охранникам Холодова! И не его это дело. А Белов что-то точно мутит, гад! Позвонил вчера утром, что-то про опрос жителей дома напротив кофейни мямлил. На отсутствие результатов, если точнее, намекал. Будто Горелов и без Белова не знает, что опрос ничего не дал! А вот когда он спросил Белова о возможных новостях, тот быстро ушел глубоко в мутную воду и принялся ссылаться на свою занятость. Какая такая занятость, если он в отпуске?! Что-то не то, точно не то.

Да где ж этот красавчик-то, а?! Привязали его там бабы к стулу, что ли!

Словно ухватив телепатически гневные мысли Горелова, Алекс выскочил из резной кованой калитки и стремительным шагом двинулся к его машине. Выглядел он шикарно, надо отметить. О длительном запое, в котором он недавно пребывал, ничто не напоминало. Короткое черное пальто, светлый в полоску шарф, дважды обернутый вокруг шеи, гладко выбритая симпатичная физиономия, аккуратная прическа.

– Привет, – протянул он Горелову руку, влезая в его машину. – Извини, что тебе пришлось так долго ждать. Маня прицепилась: дождись да дождись пирогов, угостишь Иннокентия Ивановича. Кстати, угощайся!

Он бросил Горелову на колени плотный сверток, и коленям тут же стало горячо.

– С чем пироги? – Горелов звучно сглотнул слюну.

– Ой, да и с мясом, и с капустой, и еще с какой-то Сонькиной фирменной начинкой. Вкусные, ешь.

– Спасибо. – Он не удержался, развернул пакет и, уже пережевывая ароматную горячую сдобу, вдруг спросил: – Маня?

– Ну да, а что? – не понял Захаров.

– Нет, просто раньше она была Мари, а теперь вдруг – Маня. Странно… Отчего так?

– А-а-а, вот ты о чем. – Алекс зажал ладони коленями, нахохлился, пробормотал неуверенно: – Мари… Маня она! Манечка, Маруська… Моя Манечка! Милая и верная!

Насчет «верной» Горелов запросто с ним поспорил бы, тут же вспомнив предательски оставленного Маней в одиночестве мешковатого, добродушного Вениамина Белова, но смолчал. Доел второй пирог. Но про себя язвил, язвил безудержно.

– Едем? – завел он машину. – Куда?

– К центральному парку. Там он нас и ждет, минут через десять.

Но Валерий Назаров уже был там. Тот самый джип, подъехавший в вечер смерти Ритки и Анастасии к дому, стоял у самого входа в парк. Парень и не думал заметать следы.

Горелов и Захаров выбрались из машины. Назаров тоже вылез из джипа и двинулся им навстречу. Приятный спортивного вида парень. С хорошим лицом, спокойными глазами. По виду никак не скажешь, что он способен убить двух женщин столь изуверским, извращенным способом. Да и вообще, не скажешь, что он способен учинить какое-либо злодейство, слишком уж добродушным был весь его облик.

Поздоровались, представились друг другу.

– Я слушаю вас, спрашивайте. – Валерий взглянул на часы. – Если можно, полаконичнее, я спешу на свидание.

– Хорошо. Лаконично, значит, лаконично. – У Горелова мгновенно свело нижнюю челюсть от злости.

Он на свидание спешит, засранец, а ему-то спешить не к кому! Все его свидания отменены кем-то, возможно, именно этим самонадеянным, влюбленным в кого-то ублюдком.

– Вопрос первый: вы получили такой приказ от своего работодателя – господина Холодова – убрать с арены жизни его молодую жену и ее подругу?

Горелов понимал, что вопрос неверный, неуместный, грубый. Парень сейчас запросто развернется и уйдет, а то и в зубы ему даст. Захаров уже трижды дернул следователя за рукав. Но остановиться он не мог.

Лаконичность ему подавай! На свидание он спешит, мать его!

– Вопрос второй: каким способом ты нейтрализовал двух женщин и вколол им дурь, да в таких количествах, что они и не дернулись? Как это тебе удалось – не встретить в лице хотя бы одной из них сопротивление?! И…

– О-о-о, я вижу, парень-то на нервах? – хмыкнул с пониманием Назаров, взглянул на Захарова и кивнул в сторону Горелова. – Он, что ли, и есть бывший Риткин муж?

– Он самый! – ответил вместо Алекса Горелов и потянулся к воротнику Назарова. – Отвечай лаконично, мать твою!!!

Назаров не шевельнулся, не сделал попытки отойти, отстраниться, убрать чужую руку. Просто стоял как столб и безучастно смотрел на Горелова.

– Если станешь орать, мент, разговора не получится, – произнес он через минуту, в течение которой Захаров безуспешно пытался осадить Горелова и оттащить его назад.

– О, знаешь даже, что я мент?!

Горелов двинул плечом Алекса, тот поскользнулся и начал заваливаться на бок. Пришлось отвлечься от чужого воротника и поддержать напарника.

– Я много чего знаю, – спокойно парировал Назаров. – По роду службы положено.

– А еще что тебе положено по роду службы, а?! Баб беззащитных…

Договорить Валерий ему не дал: так двинул под дых, что у Горелова земля под ногами закачалась. Причем со стороны это выглядело совершенно безобидно, будто парень просто пуговку на его одежде поправил.

– Рот закрой, мент, не ори на всю улицу, – без тени злости шепнул Назаров Горелову на ухо. – Хочешь говорить – давай. Или я поехал. Слышь, Алекс, а ты чего говорил?

– Извини, брат, ну извини, – суетливо забормотал Захаров, закружил вокруг Назарова, едва доставая ему до плеча. – Просто нервы у человека, сам понимаешь! Да еще на твою машину указали соседи. Мол, когда я вышел, ты сразу и подъехал, вошел в подъезд.

– Ага! – весело подхватил Назаров, но неправильно как-то он обрадовался, зло, и улыбка его вышла весьма кривой. – Как замечательно! Стало быть, на мне все и замкнулось? Зашибись! А может, это ты их грохнул, а потом уже и я подкатил? Что скажешь?

– Скажет, что, когда он из подъезда в хлам пьяный вывалился, Анастасия ему проорала что-то из окна. И соседи это подтвердят, они все слышали. Потом уже ты подъехал и в подъезд вошел, – просипел Горелов, судорожно хватая ртом воздух.

– Да мало ли к кому я зашел?! – продолжал неубедительно веселиться Валерий. – У меня, может, там мама живет.

– Ага! С папой вместе! – теперь уже и Захаров возмутился. – Помнится, когда мы о встрече договаривались, ты что-то совсем другое базарил!

– Так и ты мне таких поганых вопросов не задавал, помнится! – двинул его плечом Назаров, и Алекс отлетел в сторону, еле удержавшись на ногах. – Что за наезды, братва, а?! Я что-то не понял?!

Все трое вдруг разом замолчали, сверля друг друга сердитыми взглядами. Будто силами мерились. Силы были неравными, навскидку определил Горелов. Захаров ему не помощник, спотыкается и скользит без конца, как теленок на пруду обледенелом. Назаров Алекса одним щелчком в сугроб отправит. Сам он способен схватиться с парнем, да тоже не резон. Сизых тогда его по колено в землю вгонит – раз. А два – это то, что Назаров, как к ним подошел, все почему-то правую руку из кармана не вынимает. Может, у него там ствол? А его, гореловское, табельное оружие там, где ему и положено быть, – в сейфе, на работе. А то, что сейчас греет ему душу и карман, – простая пукалка. Такой штуковиной этого парня не напугаешь.

– Ладно, извини, – пришлось выговорить Горелову, но руку он парню протягивать не стал, невелика фигура. – Сам понимаешь, все так говенно!

– Понимаю. – Назаров помолчал, покрутил головой, угрюмо похмыкал и вытянул наконец руку из кармана. – Баба тебя бросила, ушла к старику, правда к богатому. Но и с ним у нее не заладилось. Только-только решил он с ней заново базар перетереть, а она возьми и в лесбиянки подайся. А потом еще и загнулась от передоза. Душа требует отмщения, а мстить вроде бы и некому! Холодов не у дел, а больше никого и нет, дело закрыто. Зря ты, мент, землю носом роешь. Все там чисто. Не было никого.

– Дать бы тебе в морду! – выпалил Горелов в сердцах и тут же почувствовал, как Захаров сильно дернул его за рукав.

– Ладно, не злись… – Назаров вздохнул и вдруг протянул ему руку: – И я тоже злиться не буду. Хорош дуться, давай нормально все перетрем. В самом деле я спешу!

Горелов руку ему пожал, а Захарову Назаров не предложил это сделать.

– Спрашивай, только без подковырок своих мусорских, – предупредил Валерий, не выпуская его руки. – Нормально спрашивай, как мужик мужика.

– Хорошо… Что ты у дома того в тот вечер делал? Холодов тебя послал?

– Конечно. Он, уезжая, просил меня за Риткой его приглядывать. Она в последнее время вела себя как-то… Не очень, короче, учтиво она вела себя по отношению к нему. Мы и приглядывали. Она к матери удрала для начала. А потом еще эта вечеринка… Холодов мне позвонил и попросил съездить к ее подружке. Сказал, наверняка там все обожрутся и лягут спать вповалку друг с другом.

– Скотина! – прошипел за спиной у Горелова Алекс. – Чтобы мы… Мы никогда себе такого паскудства не позволяли, между прочим!

– И ты поехал только лишь за тем, чтобы посмотреть, все ли в порядке? – перебил Захарова Горелов.

– Конечно! Я и раньше ее пас, только незаметно. А тут мне велели в квартиру подняться и проверить – обкушалась ли его благоверная водки?

– Поднялся?

– Ну!

– И что, проверил?

– Да нет, не открыл мне никто. За дверью все тихо было.

– Как это?! – сиплым клекотом подал голос Захаров. – Как это – не открыл?! Дверь была открыта, когда я уходил!

– И что? – не удивился Назаров и равнодушно пожал плечами. – Ты уходил и не закрыл. Они потом сами заперлись. Так ведь?

– Нет, не так! – задумчиво отозвался Иннокентий Горелов, вспомнив рассказ Риткиной подруги. – Тот, кто обнаружил девчонок мертвыми, утверждает, что дверь в квартиру была не заперта.

– Бред! – снова начал закипать Валерий. – Я что, совсем идиот, что ли?! Это не я под дозой был, между прочим! Я поднялся, толкнул дверь. Заперто. Я постучал, позвонил – нет ответа. Ухо приложил к замочной скважине – все тихо. Ни шороха!

Он умолк, и они снова уставились друг на друга, будто в странные гляделки играли на догадливость. Кого первого осенит, тот и выиграл.

– Между тем, как звонком вызвали Алекса из квартиры и приехал ты, прошло совсем немного времени, – начал первым Горелов.

– Я уходил, дверь не закрыл, сто процентов, – подхватил Алекс чуть окрепшим голосом. – Стаська еще кого-то ждала, зачем ей дверь запирать?

– Валера поднялся, дверь закрыта, за дверью – тишина. Он уехал, явились гости – дверь снова открыта, – продолжил Горелов. – И что же получается, пацаны?

– Получается, что тот, кто их и грохнул, был там, в квартире, – проговорил Назаров, дернув плечом. – А как еще-то? Не могли же они сами себе вкатить дозняк, раздеться, влезть в койку, а потом дверь запереть! Ерунда какая-то получается.

– Ерунда получается, верно, – не стал с ним спорить Горелов. – Значит, тот, кто вызвонил из квартиры Алекса, все это время был где-то рядом? Может, он этажом выше торчал, на площадке? Ты ведь никого не встретил в подъезде?

– Нет! – ответил Захаров.

– Нет! – покачал головой и Назаров, приняв вопрос на свой счет.

– Он мог стоять этажом выше. Дождался, пока Алекс выйдет, вошел в квартиру, запер дверь. Каким-то образом отключил поочередно обеих девчонок… А как это у него вышло? Правильно: они могли просто находиться в разных комнатах…

– Точно! – заорал вдруг Алекс в самое ухо Горелову. – Ритка же в спальню ушла! Ее от выпитого развезло так, что глаза начали слипаться, она и направилась в спальню, мы еще ей советовали прилечь, а потом и я двинулся!

– Ну! – Назаров взглянул на часы. – Все у вас сошлось, мужики? Мне и правда пора.

– Ладно, спасибо, – нехотя поблагодарил его Горелов, так же нехотя руку пожал, а Захарову снова не обломилось рукопожатие. – Холодов точно не при делах?

– Скажешь тоже! Он так был взбешен, я думал, уроет он меня. Как, говорит, ты такую лажу просрал?! Еле я на работе удержался. Ну, я побежал…

Побежал он к машине, принадлежавшей частному охранному предприятию. Рывком уселся на сиденье, махнул им обоим на прощание и укатил.

– И что теперь? – заныл Алекс, стоило и им с Гореловым сесть в машину. – Холодов тут ни при чем. Кто тогда?

– Тот, чей номер у тебя не высветился в телефоне, но зато мы теперь его знаем. Выясним, кому этот номер принадлежит, то есть на кого он зарегистрирован, и тогда…

– А я знаю! – часом позже воскликнула Мари, недавно превратившаяся для мужа, лишившегося изрядной доли своего светского апломба, просто в Маню.

– Что знаешь?!

Захаров и Горелов хором перестали жевать. Соня как раз потчевала их вкусным ужином со сменой из трех сложных блюд и соусов. Мужчины уставились на Марию.

– Что ты знаешь, Маш? – Захаров недоуменно взирал, как его жена молча помахивает в воздухе листом бумаги и хмурит брови. – Что знаешь, я не понял?

– И я не понял, – поддакнул Горелов.

Нет, он понял, что она держит в руках детальный отчет по всем звонкам с мобильного и на мобильный. Отчет этот запросил сам Захаров, он же его и получил, и отчет этот пролежал на столе в его кабинете несколько последних дней. По номеру, который в тот роковой вечер не высветился в его телефоне, Алекс, узнав его наконец, регулярно звонил, но каждый раз нарывался на равнодушный ответ оператора. Номер этот ему был незнаком. Чтобы узнать, на кого он зарегистрирован, Горелову пришлось бы строчить запросы и подписывать их на самых верхах, а Захарову – попросить таких людей, которых ему не очень-то хотелось беспокоить. Об этом они сейчас как раз и говорили. И тут вдруг Маша бросила некую загадочную фразу, помахивая этим самым отчетом.

– Я, кажется, знаю, чей это номер, – неуверенно проговорила она и заметно смутилась под их взглядами. – Не уверена точно, но, кажется, знаю. Я сейчас!..

Она убежала из кухни, только пятки засверкали. Слышно было, как она бегом поднимается по лестнице, потом, стукнув о стену, отлетела в сторону дверь в спальне. Звуки возни наверху, и через пару минут Маша вернулась:

– Вот, смотрите!

Она положила на обеденный стол скомканную бумажку в клеточку, где в столбик были выписаны несколько телефонных номеров. Тот, который они обсуждали в течение последних двух часов, стоял в списке последним.

– Ну-ка, ну-ка… – Алекс, все еще ничего не понимая, но уже заранее подогревая себя негодованием, вырвал из ее рук клетчатую бумажку. – Так, девятьсот десять… Ага, последние три цифры – четыре-пять-четыре. Слышь, Иннокентий, все сходится! Это тот самый номер! Интересно…

– Очень интересно! – поддакнул Иннокентий, рассматривая Машу с недоумением. – А откуда у вас, Маша, этот номер? Кому он принадлежит? И как он оказался у вас? Кто вообще…

– Да погоди ты, Горелов! – заорал Алекс, резво выпрыгнул из-за стола, словно огромный разъяренный леопард, подскочил к жене и схватил ее за локоть, разворачивая на себя. – Отвечай, Машка! Ну!!! Ты хотя бы отдаешь себе отчет в том, что с этого поганого телефонного номера все и началось?! Вернее, не с номера, а с телефонного звонка с этого номера… Тьфу ты, запутался! Черт знает что творится в этом доме!!! Давай ты, у тебя лучше получается допрашивать мою жену!

Это он уже к Горелову обернул свой гневный лик и выкатил на него сумасшедшие глазищи. Машу он так из рук и не выпустил, прижал к себе, стиснув ее плечо.

– Спрашивай, Иннокентий Иванович!

– Маша, вопрос первый. – Горелов с сожалением покосился на тарелку, где в густой вкусной подливке плавал последний кусок утки, эх, минутой бы раньше съесть ее, теперь-то уж ничего ему в горло не полезет. – Откуда у вас этот номер телефона?

– С Маринкиной симки. Она хранила ее у меня, на всякий случай. Она постоянно теряла телефоны, и все контакты пропадали вместе с ними. Она бесилась, на восстановление сведений уходило время, и она бесилась еще больше. – Маша с тоской взглянула на мужа. – А ты что подумал, балда?

– То есть? Эй, погодите, погодите! – замахал на них руками Горелов – супруги полезли друг к другу обниматься, а это совершенно не входило в его планы. – То есть вы хотите сказать, что этот телефонный номер принадлежит кому-то из знакомых вашей покойной подруги?!

– Ну да, это Генкин номер.

– Какой еще Генка?!

Горелов встал с места, Алекс отступил на шаг.

– Что за Генка?!

– Я точно не знаю. Был у нее какой-то знакомый мальчик, то ли студент, то ли дворник. Звали его Гена. Я очень мало знаю о… о другой ее жизни. Честно! – Она обхватила ладонями покрасневшие от гнева щеки мужа, чмокнула его в переносицу и повторила: – Честно! В ней была другая Марина, и это была ее другая жизнь! Знаю только, что какой-то солидный мужчина содержал ее. Еще – несколько женщин, с которыми у Маринки были то ли дружеские, то ли деловые отношения, и Симон.

– Симон?! – Захаров вырвался из рук жены и снова закружил по кухне. – Симон… Симон… Я знаю одного Симона. Неужели это он?!

– Кто такой? Давай, давай, говори, не молчи, Алексей!

Горелов уже забыл и про кусок утки, застывающий в жирной подливке, и про Новый год, о котором не знал, с кем и чем его «разбавить», чтобы не захлебнуться в собственной тоске. И про Сизых с его расправленной от праведного гнева спиной Горелов тоже позабыл.

– Я знаю одного Симона. Не уверен, конечно, что это он, но… Но не так уж много в нашем городе Симонов, так ведь? Этот тип… Дрянь он порядочная, – неуверенно сказал Захаров, на мгновение прекратив свои метания по кухне. – Баб использует, как хочет. О нем просто легенды слагают!

– Альфонс? – подсказала Маша.

– Еще какой!

– А чем, кроме соблазнения женщин, он еще занимается? Или это основной род его деятельности?

– Он модный фотограф. У него студия где-то в центре города. Где точно, не знаю. Но я выясню, если нужно.

– Нужно! Звони! – и Горелов зачем-то протянул ему свой мобильный.

– Я со своего уж как-нибудь. – Алекс напоследок укоряюще покосился на жену и вышел из кухни.

Горелов снова потянулся к листку в клетку с ровно выписанным столбиком цифр.

– Чьи еще тут номера, Маша?

– Номер этого самого папика, так Марина его величала. – Маша ноготком ткнула в верхнюю строчку цифрового столбца. – Потом номера двух женщин, с ними Марина особенно часто контактировала. Еще – Симона и Гены.

– Ага, понятно… – и тут его вдруг словно по темечку ударило, и он взглянул на Машу, оторопев: – А зачем вам, Маша, весь этот список понадобился?!

– То есть?

Она поняла! Он сразу уловил, что она поняла его вопрос, но хочет потянуть время, чтобы придумать ответ, не способный навредить. Кому?

– Зачем вы выписали эти номера, Маша? Для кого вы их выписали?!

– Да! – тут же чертом табакерочным выпрыгнул из-за двери ее муж. – Зачем, Маня, тебе весь этот список?! Звонить им собралась? Проверить? Или что?

– О господи, мужчины! Ну, какие же вы все…

Она взглянула на них с укоризной и вдруг подошла к плите. Сдернула с крючка на стене турку, достала пачку кофе из шкафа, пустила из крана воду. Все неторопливо, методично, привычно. Но Горелов спинным мозгом ощущал ее неуверенную неловкость. О чем-то ей очень не хотелось рассказывать. Что-то она точно скрывала. Что и почему?

– Маша, кто просил вас переписать с сим-карты эти номера? – спросил Горелов, еле удержав ее мужа за шиворот.

– Скажите, Иннокентий Иванович… – Маша повернулась к ним, забыв зажечь огонь под туркой. – Вам разве не удалось из Марининого телефона информацию извлечь? Там наверняка были сообщения, а это очень важно! Не удалось? Телефон пострадал при выстреле?

Господи! Ну, при чем тут это?! При чем тут эта ее Марина?! Все, что сейчас Горелова интересовало, – что за тип этот Гена, позвонивший Захарову в вечер убийства Маргариты и выманивший его этим звонком из квартиры. А затем вошел туда, совершил это страшное дело, скрылся и…

Ну да, да, Горелов совсем перестал заниматься убийством Машиной подруги. Нет, что-то поначалу они делали. Опрос свидетелей и жильцов дома, сотрудников кафе и друзей погибшей – все это они провели на первых этапах следствия. Ни к чему это не привело. Вернее, завело – в тупик.

Потом в деле появились эти фотографии с камеры наружного наблюдения. Горелов увидал на заднем плане свою бывшую жену Риту – и все! Он уже ни о чем другом и думать не мог. Он только и делал, что рассуждал: а за что же хотели убить его жену, да промахнулись?..

С расследованием убийства Марины Стефанько с того момента было покончено.

– Я так и знала! – с горечью воскликнула Маша, безошибочно угадав его настроение. – Вы и не собирались искать ее убийцу! Этот телефонный номер… Господи, да Генка этот мог за это время сто тысяч раз потерять свой телефон и… Это просто случайность! А Марина… Она никому оказалась не нужна! Ее смерть вы тоже сочли случайностью, так?

– Так, – не стал он спорить. – В момент убийства позади нее находилась моя бывшая жена. Я и подумал – кстати, не я один так думал, – что…

– Что убить хотели ее, а не Марину, – кивнула Маша, зачем-то посмотрела на свои ладони, отерла их о джинсы. – Потом ваша бывшая жена действительно погибает при загадочных обстоятельствах, и… И Маринкина смерть вообще стала бессмысленной.

– Смерть и не несет в себе никакого смысла, – нехотя возразил ей Горелов.

– Это философия. А тут – проза жизни. И она весьма неутешительна. Вы сочли…

Маша покусала губу, чтобы не разреветься, а зареветь-то хотелось. Веник был прав, никто не станет дергаться из-за нелепой смерти девушки, попавшей под прицел случайно. А они ведь так и думают!

– Вы сочли, что Марина погибла из-за вашей жены.

– Вместо нее, – поправил Горелов.

– Пусть так. Поэтому вы даже не удосужились проверить ее телефон, прочесть сообщения!

– Телефон пострадал при выстреле, – пробормотал Горелов, чувствуя себя очень неуютно. – Нашим техникам не удалось ничего восстановить.

Он, конечно, сказал правду, но подозревал, что техники не очень-то и старались.

– Пусть так, но ведь вы могли послать запрос, чтобы все восстановить. Алексу удалось получить распечатку своих телефонных разговоров. Почему вы не сделали того же с Маринкиным номером?! Вы же власть! Вам все можно!

Запрос он сочинил и даже распечатал. Более того, подписал его у Сизых, получил разрешение свыше и даже отправил, но вот пришел ли ответ или нет…

Закрутилось со смертью Ритки такое, что ему стало не до выстрелов у дверей кофейни. Да и смысла он не видел – целились-то в его Ритку! Попали в Маринку, Машину подружку, но целились-то ведь… Да, он думал, что в Риту.

– Почему, Иннокентий Иванович, вы совершенно забросили расследование убийства Марины?! Почему?!

Стало ли Горелову стыдно? Наверное. Но не настолько, чтобы этот стыд вытеснил мысль о том, что Алекс наверняка уже узнал адрес фотостудии Симона. И фотографа они бы реально уже через четверть часа навестили, выбили бы из него все, что только возможно. Этот модный фотограф, привыкший жить за счет женщин, вероятно, сумел бы их направить по верному следу…

– А ведь Марина с кем-то говорила по телефону, когда в нее стреляли, – продолжила Маша тихим, укоризненным голосом. – А если ей звонил именно этот убийца?

– Скажете тоже! – фыркнул недоверчиво Горелов. – Ни разу не слышал, чтобы киллер в момент выстрела балабонил с жертвой по телефону!

– Но вы ведь даже не проверили!

– Не проверил.

Он покосился на Захарова. Алексей незаметно кивал ему на дверь и тыкал указательным пальцем в свое левое запястье, намекая на время. То ли выпроваживал его подобным образом, желая остаться один на один с супругой. То ли звал его куда-то. Следовало поторопиться. И он сейчас уйдет. Один или с Захаровым, но уйдет. Один вопрос только задаст.

– Для кого вы записали эти номера, Маша?

– Что? – Она вздрогнула, и не от его вопроса будто бы, а от яркой вспышки, замешкалась с горелкой, и пламя с сухим хлопком взметнулось из-под днища турки.

– Маня! Хватит притворяться глухой! – прикрикнул на нее Алекс, выжигая гневным взглядом в ее ссутулившейся спине дырки. – Для кого ты переписала номера из Маринкиной сим-карты, ну!

– Для Веника, – пробормотала она с виноватым придыханием.

– Для кого?! – Захаров поперхнулся и зашелся в сухом кашле. – Для этого… Белова?!

– Да, для Белова, а что? – Она резко выпрямилась и с вызовом посмотрела на обоих мужчин. – Если никому нет дела до смерти нашей подруги, а ему – есть, то почему бы и нет?

Вот оно как! Горелов помертвел. Вот почему так неуверенно мямлил этот увалень в ответ на его вопросы. Вот почему он так хитрил и изворачивался. На занятость свою ссылался. Вот гад! Они же сотрудничать собирались! (О том, что он сам манкировал этим сотрудничеством, причем довольно часто, Горелов и не вспомнил.)

– А ему есть дело?! – со злостью фыркнул Алекс. – Ему до тебя есть дело, а не до убийства твоей подруги! Ему лишний раз с тобой по телефону потрепаться захотелось, только и всего! Это – единственная причина, и только это! Ему просто хотелось тебе позвонить!

– Это не он.

– Что – не он?

– Я сама. Это я сама позвонила и попросила его о помощи. Позвонила, а потом приехала.

– Что?!

– О господи! – простонал Горелов и взглянул на Машу, тревожно кусающую губы у плиты. – Маша, где живет Белов? Назовите мне его адрес, пожалуйста.

Ну, некогда ему было рыться в деле и искать там паспортные данные Белова. Некогда! Он порывался рвануть, мчаться, полететь к нему домой и трепать этого хитреца за шиворот. Хотя с шиворотом, как он уже убедился, дело обстоит сложно.

– А теперь просто уйди и забудь о нас, – повысил голос Алекс, позволив Маше продиктовать адрес. – Забудь, хотя бы на время…

Глава 14

Начальник не звонил ему два дня. Белов весь истомился, изнервничался, но сам ему звонить поостерегся. Не стоит дергать человека, вызвавшегося помочь. Тем более что последняя просьба о помощи начальнику была уже навязана. Он выслушал ее молча и отключился, даже не попрощавшись. Вениамин потом долго сидел с телефонной трубкой в руке и размышлял на тему: а числится ли в штате на своей работе, а не послать ли ему все это дело к черту?

Потом он решил, что торопиться с принятием решения ему не следовало бы. Маша звонила ему два раза на дню и торопила с результатами, обещала даже заехать, когда дома стихнет буря. И он ждал…

Первый день ожидания он посвятил обработке раздобытых им сведений. Аккуратным почерком выписал каждый из телефонных номеров, продиктованных ему Машей, вверху отдельной страницы. А чуть ниже тем же самым неторопливым аккуратным почерком занес все то, что ему удалось узнать.

Под телефонами двух женщин, с которыми чаще других общалась Марина при жизни, записей было немного. Существа они, на взгляд Вениамина, были совершенно безобидными, не способными причинить своей погибшей подруге какой-либо вред. Более того, одна из них сильно сокрушалась из-за того, что потеряла в ее лице постоянную клиентку.

Под номером телефона Симона Вениамин сначала крупно написал: «Жиголо и большой засранец». Затем изложил на бумаге кое-какие свои мысли, вспоминая подробности их беседы. «Чрезвычайно труслив», – записал он чуть ниже и чуть мельче. И дальше на тему: боится гнева Гольцова, поскольку какое-то время существовал на его деньги. Презирает неведомого пока еще Вениамину Гену. Как соперника его не воспринимает, так как никогда не считал себя Марининым мужчиной, но злится, что Гене перепадала львиная доля Маринкиных доходов. Называет его студентом. А студент ли Гена на самом деле – еще вопрос.

Следующая страница была посвящена Гольцу, то есть Гольцову Василию Степановичу, пятидесяти лет от роду, женатому, имеющему трех дочерей и одного сына, лицу весьма в городе влиятельному и известному. О нем Белов писал много и усердно. Вспоминал и фиксировал и былые его подвиги, надиктованные ему по телефону начальником. Пока писал, без конца задавался вопросами: а мог ли он, а нужно ли оно ему, а что он выигрывал в случае смерти Марины, а проигрывал что?..

К концу второй страницы этих рассуждений у него получалось, что Гольцову Маринкина громкая смерть была совсем ни к чему. У него было право злиться на нее, было право и наказать. Но чтобы так…

Нет, это не он! Ни к чему, незачем, и уж если было за что, то совсем не так бы все обставил, а гораздо тише и незаметнее.

Последняя страница с последним телефонным номером студента Гены осталась незаполненной. О нем Белову пока что не было известно ничего. Кроме того разве, что Марина была им чрезвычайно увлечена и шла на откровенный риск, снабжая бедного студента деньгами.

Все, «день первый» его ожидания закончился. Все он законспектировал и проанализировал. Результата – никакого. К разгадке Маринкиной смерти он не приблизился ни на шаг. Начальник не звонил.

К вечеру второго дня он едва ли не рычал на стены своего дома, впервые возненавидев все это за модный лоск и современные удобства. Включил свет во всей квартире, но декабрьские молочные сумерки, начавшиеся, кажется, с самого утра, словно бы и в дом заползли. Все его давило, угнетало, раздражало. И черная гребенка зимнего леса на горизонте, и грязный снег под окнами, и бестолковая подъездная суета. Дверь хлопала без остановки весь день. И отчего это народу не работается? До праздников еще ой как много времени, а они снуют и снуют! Туда-сюда, туда-сюда! Все с пакетами какими-то, сумками, коробками…

Варил себе кофе, готовил суп какой-то, с курицей, кажется, жарил омлет с помидорами и грибами. Жевал. Пил чай, снова жевал. Вкуса почти не чувствовал. И все ждал и ждал.

– Слушай, Белов… – Начальник позвонил ближе к десяти вечера и, так же как забыл в прошлый раз попрощаться, сегодня забыл поздороваться. – Я уже и не рад, что предложил тебе свою помощь.

– Извините, бога ради! Просто без вас я ну никак!

– Ты это… С тем большим парнем… Как его…

– Гольцов?

– Ну да, он самый. Ты с ним-то разобрался? Узнал, что хотел?

Вопрос был задан таким вкрадчивым, таким бесцветным голосом, что Белов даже усомнился на мгновение – а с начальником ли он говорит? Может, это кто-то из гольцовских боевиков его щупает, так осторожно и вкрадчиво?

– А зачем с ним разбираться? Что о нем такого узнавать? Там все в полном порядке. Уважаемый, приличный человек. Ну, завел интрижку на стороне, с кем не бывает, так ведь?

А сам тут же подумал – ни хрена не так! Следовало этому, с трудом завоевавшему себе уважение, господину дома подле своей жены сидеть, которая нарожала и воспитала ему четверых детей, а не по молодым женщинам таскаться! И деньги следовало в одно лишь русло направлять – на благо и во имя семьи и семейного бизнеса, а не на девок разбрасывать.

Начальнику его ответ явно понравился, он промычал что-то трудноразличимое. Потом с явным облегчением хохотнул:

– Ну, ты там разошелся, я смотрю, не на шутку, Белов! Контингент, интересующий тебя, смотрю, от верхов до самых низов простирается. Не надорвешься?

– Да так уж получилось… – подхватил он и тут же подумал – о каких низах речь? – Вам не удалось узнать адрес моего последнего абонента?

– Это который постоянно недоступен? – Начальник снова хохотнул, довольный собственной шуткой.

– Да, да, он самый.

– Кое-что узнал, только вряд ли тебя это устроит.

– То есть?

– Номер зарегистрирован на некоего Шишкина Геннадия Игоревича, девяносто первого года рождения.

– О! Супер!

Имя сходилось, возраст тоже – приблизительно – для студента подходящий. Неужели в яблочко?

– Ты погоди радоваться-то, – осадил его начальник. – Зарегистрирован малый в студенческом общежитии технического университета. Родом он из Новосибирска.

– Ну! Замечательно!

– Чего замечательного-то, Белов? Там знаешь, сколько таких Шишкиных может быть? И не факт вообще, что он там проживает. Могли его давно отчислить, или он сам на хату куда-нибудь съехал. А то вообще в свой Новосибирск укатил. Ну ладно, пока.

Не успел он отключить телефон, как в дверь застучали. Громко, требовательно. Белов, если честно, перепугался. Тут же пришел ему на ум Гольцов с его боевиками. Явился лично его наказать?

Явился, и наказать, но только не Гольцов.

– Ну, здравствуй, сволочь! – Горелов без приглашения шагнул через порог, схватил его за воротник толстовки, потянул на себя. – Что? В игры решил со мной поиграть, да?! За моей спиной решил все провернуть, так? Почестей или наград тебе захотелось?!

Вениамин, обрадовавшись, что это совсем не гольцовские боевики и что убивать его, кажется, никто пока что не собирается, осторожно, чтобы не порвать, высвободил воротник, захлопнул дверь и кивнул в сторону комнаты:

– Проходите, гражданин начальник. Методы у вас, я скажу…

– Ничуть не хуже ваших, гражданин Белов! – ядовито подметил Горелов, входя в комнату. – Почему ты скрыл от меня, что заполучил номера телефонов контактных лиц своей погибшей подружки? Сотрудничать еще хотел со мной, у-у!

– А оно вам надо? – бесхитростно изумился Белов. – Ее телефон у вас в отделении, что же вы сами об этом не похлопотали? И что вам с этих телефонов? Они никакого отношения не имеют к гибели вашей бывшей жены.

– А вот тут ты, дружище, ошибаешься. – Горелов присел в кресло, сцепив пальцы на коленях, какое-то время смотрел на Белова в упор, потом проговорил со вздохом: – Кажется, пришло время нам с тобой действовать вместе по-настоящему, всерьез, Веня…

Глава 15

Как в воду смотрел его начальник, напророчив Белову сплошные неудачи.

В студенческое общежитие на нужный ему этаж Белова на пушечный выстрел не подпустили. Зря он так самонадеянно вызвался идти сюда один. Горелов в это время в деканат отправился. Надо было им действовать сообща. Удостоверение следователя многие двери способно открыть. Понадеялся Белов на такой же добрый случай, что помог ему с барменом Виктором, и прогадал. Но не отступать же теперь! Горелов его засмеет! Еще и перед Машей его высмеять сумеет.

Она ведь позвонила – вчера, уже очень поздно вечером. Говорила шепотом и быстро. Рассказала все про Генкин номер телефона, засветившийся в деле смерти Риты Холодовой. Белов об этом уже знал от Горелова. И о том, что приехать не сможет, как обещала, – муж глаз с нее не спускает, – сказала.

– Ты, Веник, держи хвост пистолетом! – шептала Маша. – Если какие-то новости появятся, подъезжай снова к магазину, я выбегу!

Новостей сегодня, кажется, может и не обломиться.

– Кто вы такой? По какому вопросу? – вытаращилась на него вахтерша и тут же взглянула на охранника. – Сейчас вон позову Сережу, он с вами быстро разберется. Ишь, шустрый какой! В комнату ему, в девятьсот пятнадцатую! А в двадцать девятую тебе не нужно? Может, у тебя в каждом кармане по гранате!

– Мамаша, вы погодите ругаться. Я же не рвусь туда просто так! Я же по делу. И…

Белов попытался ей улыбнуться, мило и приветливо, но все – мимо: вахтерша осталась неприступной по-прежнему.

С мамашей, опять же, он явно погорячился. Тетка за стеклянной перегородкой просто побелела, ткнула в его сторону пальцем, едва не проткнув толстое стекло, и как заверещит:

– Ты, умник!!! Ты кто такой вообще?! Я тебе не мамаша, и не тетя даже! Пошел вон отсюда, пока я милицию не позвала!

На ее крики подгреб, едва перебирая ногами, меланхоличного вида охранник Сережа.

– В чем проблема, Ирин? – спросил он, поигрывая резиновой дубинкой. – Наглеет?

– Не то слово, Сереж! – Побелевшие губы вахтерши обиженно задрожали. – Мамашей меня называет! Тюфяк еще тоже!!!

На «тюфяка» Белов не обиделся. Ну, что есть, то есть, что тут обижаться? Грузный он, неповоротливый, любая одежда сидит на нем мешковато. Неудивительно, что красавица Маша сбежала от него к Алексу.

Опять он о ней думает!

Делом, Белов, делом надо заниматься! В комнату девятьсот пятнадцатую надо как-то пробраться, непременно. Или хотя бы переговорить с кем-то, кто там может проживать. Ведь он у цели уже почти! А как туда пройти, как переговорить, если тут заслон такой из живых тел? Не звонить же Горелову, не просить его о помощи! Ни за что!

– Чего вы хотите, гражданин?

Сережа попытался подпустить в глаза суровости, но сонная нега, плескавшаяся в них, помешала. Он по-прежнему смотрел на Белова равнодушным, отсутствующим взглядом. То ли плевать ему было на визитеров вообще и на Белова в частности. То ли он давно привык к визгливой Ирине и на вопли ее не обращал внимания. Но сурового неприступного стража из него не получалось никак, хоть ты тресни.

Белов решил попытать счастья.

– Послушайте, Сергей. – Он полез в карман за паспортом. – Вот мои документы.

– А на кой они мне? – Охранник еле двинул плечом. – У меня свои имеются.

– Мне во что бы то ни стало надо найти Шишкина Геннадия из девятьсот пятнадцатой комнаты.

– Да ну! – Сергей с трудом выпустил из себя неуверенный смешок. – Всем надо, тебе, что ли, одному!

– А кому еще? – удивленно вскинулся Белов и пустился в безудержное вранье. – Что, прямо очередь живая выстроилась из желающих снабдить Генку деньгами? Что-то не верится!

– А ты что, с деньгами к нему приперся? – издала еще один истошный вопль из-за стекла вахтерша. – Так мне их отдай, мне этот сосунок полсотни долга уже два месяца возвращает!

– Минуточку, минуточку, Ирина Васильевна. – Сергей вдруг встал совершенно ровно, опустил резиновую дубинку вдоль брючного шва. – Здесь гражданин с вполне мирными намерениями, а вы вечно… Какие деньги, гражданин? Сколько? И, собственно, с какой стати? Сколько я помню Гену, денег у него не водилось никогда! Если и заведется вдруг сотня-другая, то минут на десять-пятнадцать всего-то. Не умеет он деньги в руках удержать! Такая вот с ним вечная история.

– Мне его истории без надобности, ребята. – Белов виновато посмотрел на вахтершу, определив с четвертой попытки, что женщина всего лишь лет на пять, самое большое, на десять, старше его. Погорячился он с мамашей, явно погорячился. – Меня просили деньги ему передать, я и приехал. С другого конца города тащился, между прочим!

– А кто просил-то? – вполне человеческим голосом откликнулась Ирина, видимо, вину в его глазах она прочла и приняла близко к сердцу его бессловесные извинения.

– Дама одна просила, – продолжал безбожно врать Белов.

С другой стороны, может, раньше все так и происходило? Не каждый же раз Маринка студента своего деньгами из рук в руки снабжала? Могла и передавать через кого-нибудь.

– А-а-а, дама! – повеселел вдруг совсем некстати Сергей. – Тогда понятно! Гендос, он такой… Прыткий! Только зря ты сюда приехал, браток. Нету Генки-то.

– Как нету?! Он в институте, что ли? На занятиях?

В животе у Белова неприятно заныло. Неужели опять мимо?

– И в институте он уже которую неделю не появляется. Тут кураторша их приходила, наводила справки у его друзей. Говорит, не приходит на занятия, на звонки не отвечает. Говорит, придется поставить вопрос об отчислении. Он ведь из общаги еще поздней осенью съехал. Сначала приехал, как учебный год начался, заселился, а потом съехал. Дамочка все одна рядом с ним порхала, красивая такая. В машину вещи его помогала таскать. Хотя вещей-то тех…

Маринка! Это она помогала своему любовнику выселиться из общежития. Вопрос – а куда помогла вселиться? К себе вряд ли бы повезла, Гольцов стоял на страже, выследил бы их. Не он, так ребята его. Да и с Гольцовым Марина наверняка на своей квартире встречалась, которую он же для нее и снимал.

Нет, к себе Генку она точно не повезла. А куда же? По какому адресу?

– Что же делать-то, а, ребята?

– Чего ты паришься, не пойму? Деньги отдай обратно барышне этой, и все дела.

– Некому отдавать. Нету больше барышни, – печально помотал головой Белов, но тут же опомнился и внес коррективы: – Уехала она.

– Беда какая! – фыркнула, поддержав охранника, вахтерша. – Себе оставь эти деньги! Много хоть денег-то?

– Прилично, – соврал без всяких уточнений Вениамин.

– А полтинника-то там нету моего? – поджала губы Ирина. – Не отдаст ведь, сволочь! Сердцем чую, не отдаст!

– Полтинника нет. Деньги в баксах.

– Ничего себе! – присвистнул охранник, от его недавней сонливости и следа не осталось. – За что же это ему так подфартило-то? Отступные, что ли, заплатила?

– Да нет, вроде работу он какую-то делал для нее.

– Ага! – заржал Сергей. – Знаем мы ту работу! Если он на нее работал, отчего же тогда вечно без денег мотался? Он хоть из общаги и съехал, постоянно тут тусил. С девками, с пацанами с его курса, иной раз и ночевать оставался, я разрешал. Он нормальный пацан вообще, общительный, его многие знают.

– Сменщик вот твой посерьезнее парень, – попеняла ему Ирина, сердито листая журнал посещений. – Тот никогда чужих в общежитии не оставлял. А ты добрый какой! Скажите пожалуйста! Почему тогда мой полтинник с него не стребовал, а?!

– А мне пахло, что он тебе должен был? – без обиды поинтересовался Сергей, вытащил мобильный и набрал чей-то номер, быстро переговорил вполголоса, взглянул на Белова: – Слышь, браток, я тут паренька одного вызвал с девятого этажа. Он не из девятьсот пятнадцатой, в соседней комнате живет, но, может, что-то и слышал. Сейчас спустится. Но сам понимаешь… Помощь, она ведь…

Белов кивнул и полез в карман пуховика за бумажником. Две сотни отдал охраннику, сотню вахтерше.

– Это проценты за необязательность Геннадия, – пояснил он с улыбкой. – Вычту из его премиальных!

– Спасибо. – Она растерянно повертела сотенную бумажку в руках, боясь поверить своему нечаянному счастью. Потерянный навсегда, казалось бы, полтинник вернулся, да еще и с процентами. – Спасибо вам! Уж простите, что я облаяла вас. Но, сами понимаете, работа у меня такая.

– Ничего, ничего. – Белов нетерпеливо топтался на месте, не отрывая взгляда от кабины лифта. – Все в порядке, я сам виноват. Но уж так он мне нужен, так нужен! А его нигде нет! Замучился искать!

В шахте лифта вдруг что-то зашаркало, заскрипело, заухало, потом на мгновение стихло, и тут же двери со странным гавкающим лязгом разверзлись, буквально выплюнув в холл группу студентов из семи человек. Девушки и молодые парни жестикулировали, спорили, толкались и хохотали так громко, что у Белова тут же заныло в висках. Не терпел он шума и гама с сиротских своих времен, такого вот бесшабашного гулкого, смешливого, от которого ему становилось еще тоскливее и неизменно хотелось спрятать голову куда-нибудь понадежнее и поглубже.

– Стас! Стас, иди сюда! – требовательно позвал Сергей от турникета, возле которого маялся в ожидании Белов. – Сюда двигай, разговор имеется.

От группы студентов откачнулся высокий худосочный паренек в джинсах с мотней почти до колен, в тесном свитере и с тройной петлей шарфа вокруг длинной тонкой шеи.

– Я Стас, слушаю вас, – в рифму пропел паренек, оглянулся на студентов, с любопытством во взглядах притихших в сторонке, и подмигнул им. – Что за разговор?

– Шишкина тут разыскивают.

– Его все разыскивают. Мать его позвонила мне на днях, тоже волнуется, он ей не звонил, говорит, уже давно, – пожал худыми плечами Стас, тряхнул сальными волосами, вновь подмигнул группе ребят, притихшей уже окончательно. – Кто и по какому вопросу спрашивает его теперь?

– Вы знаете, где он? – спросил Белов.

– Ну… Может, и знаю, а может, и нет. А с чего это я должен с вами об этом говорить?

– Слышь, Стасик, ты того, хорош тут выделываться, – наехал на парня Сергей, решив честно отработать врученные ему Беловым две сотни. – Разговор серьезный, может дойти до декана, а то и до ректора!

– Вот именно! – гавкнула Ирина – сделал свое дело возвращенный с процентами чужой долг. – Сейчас позвоню и расскажу!

– Что? – неуверенно ухмыльнулся Стас, навернув себе на шею еще одну петлю из длинных концов шарфа.

– Что позавчера у тебя ночью тетка твоя из Томска ночевала, вот что! Сказать нечего? Не выпендривайся лучше, Стасик, и на вопрос человеку ответь!

– Да не знаю я, где он! – заорал вдруг перепуганный парень и обернулся к друзьям, ища в них поддержку. – Слышь, братва, тут Шишку ищут. Никто не знает, где он слоняется?

Группка погалдела, потопталась по плиточному полу, подергала плечиками, посопела, посовещалась напоследок и выдала отрицательный ответ.

– Что, прямо с того момента, как он по ранней осени съехал отсюда, его никто и не видел? – вновь принялась лоббировать интересы Белова вахтерша Ирина. – Он же без конца по общежитию слонялся. И ночевать тут оставался не раз!

И она таким взглядом смерила охранника, что тот впервые за все это время засмущался.

– Да! Именно! – поддакнул он с напором. – Будете молчать – на понимание не надейтесь!

Угроза подействовала: совещание продолжилось. Стас тоже к ним присоединился, активнее прочих размахивая тонкими руками.

– Короче, где он живет, мы не знаем, – вернулся он вскоре с пятачка. – Его блондинка где-то поселила, на свои бабки. Он скрывал, куда уехал, адрес никому не называл.

– Это потому, что он боялся – мы в гости нагрянем, – вдруг вырвался из толпы звонкий девичий голосок. – А его тетя не разрешала ему гостей водить.

– Какая тетя? – не понял Белов.

– Которая ему хату оплачивала и кормила. Тетя, которая его отсюда и забрала ранней осенью, – пояснил Стас, одергивая свой нелепый свитерок в обтяжку.

По мнению Белова, обтягивать там было совершенно нечего. Парень был неказистым, чрезвычайно худым и некрасивым, грудь впалая, руки длинные, как плети. И еще шарф этот дурацкий, который Стасик без конца теребил и за спину его концы забрасывал. До зубовной ломоты Белову захотелось сказать ему что-нибудь гадкое и хлесткое. Еле сдержался, прекрасно понимая, что это он просто за Марину оскорбился.

Тетя! Какая же она тетя-то, в двадцать семь своих лет? Да, восемнадцати– и двадцатилетним соплякам ее надменная красота, может, и показалась взрослой чрезвычайно, но что уж «тетей» Марина не выглядела, так это сто два процента.

– Тетю-то он, надо полагать, любил страстно? – зачем-то спросил Белов, тут же сам себя выругав мысленно. – Иначе не поехал бы с ней, так ведь?

– Генке она нравилась, спору нет. Сильно нравилась, – кивнул Стас и вздохнул, с тоской рассматривая свои латаные-перелатаные зимние кроссовки. – И он ей тоже. Мы с ним пару месяцев назад в одной компании пересеклись, он так о ней говорил…

– Как?

Спрашивать об этом было совсем необязательно. Ни к чему человеку, вызвавшемуся передать чужие деньги, знать подробности чьих-то отношений, так ведь? И подозрительным это могло показаться, но он все равно спросил. Не удержался и спросил, слабо надеясь на ответ. Но Стас ответил:

– Здорово он о ней говорил! Классная, мол, она. Они… – Стас как-то странно скосил глаза, сделавшись похожим на огромного мультяшного кролика. – Они до сих пор вместе?

– Нет, – мотнул головой Белов, борясь с противным, подкатившим к сердцу и горлу удушьем. – Марина уехала.

– Да вы что?! – ахнул Стас. – А Шишка с ней, что ли, укатил? Поэтому и на занятия не ходит?

– Нет, он не с ней, – с полной уверенностью заявил Вениамин и отвернулся. Видеть растерянное неверие парня ему было тяжело. – Она ему передала кое-что, я хотел бы вручить ему это лично в руки. Вот, пытаюсь его найти.

– Я правда не знаю, где он живет. Может, он и сам тоже… Также уехал, раз она…

– Нет, – вновь твердо повторил Белов. – Он не с ней, это точно.

– Да нет, я говорю, может, и он куда-то смылся, если и в общаге не появляется, и на занятия не ходит.

– Давно не ходит?

– Могу точно узнать.

– Узнай, пожалуйста.

Стас опять метнулся к своей «группе поддержки». Они пошептались, пошуршали пакетами, проверили свои мобильники.

Стас подошел и назвал приблизительную дату, после которой Генка никому больше не звонил и нигде не появлялся – ни в общаге, ни в институте. Выходит…

Выходит, все контакты он оборвал за день до того, как погибла Марина. Значит, все же это он?!

– Где он живет, не знаем, это стопудово. – Цыплячий кулачок парня прижался к впалой груди. – Знаем, что работать он пытался, это где-то в центре.

– Он сначала дворником попробовал работать, – снова прорезал тишину фойе звонкий девичий голосок. – Потом тетя устроила его в какую-то фирму чудную.

– Какую? – Белову надоело слушать этот бестелесный голос, и он двинулся к студенческой группе.

Девушка была премиленькой. Беленькой, с розовыми щечками и алым ротиком, живыми голубыми глазками, красивым рядом белоснежных зубов. Куколка, сразу определил ей название Белов. Наверняка влюблена в Шишкина Гену. Безответно влюблена. Вот и назвала красавицу Марину тетей. Ее-то красоте еще только предстояло заматереть. Сумеет ли она, как Маринка, к своей миловидной внешности добавить лоска, отполировать манеры, отлакировать их шармом? Или профукает, спустит под каблук житейских мытарств всю свою привлекательность?

Еще вопрос, еще вопрос…

– Какую работу нашла ему Марина? – повторил Белов, вдоволь насмотревшись на ее голубые глаза.

– Ее звали Марина? Надо же… Какое красивое имя. А главное, редкое! – хихикнула она, озираясь по сторонам, но ее никто не поддержал. – Работу, работу… Какую-то работу она ему нашла… смешную.

– В смысле? Клоуном, что ли?

– Нет, но почти.

– Как это?

– Друг или мужчина на час, – якобы попыталась она припомнить, морща свой безукоризненно гладкий лоб.

Наверняка помнит она все преотлично, потому что влюблена в него без оглядки. Выпендривается просто. Не хочет всем остальным показывать, что знает о Генке все досконально. А знает потому, что узнавала. Искала с ним встречи, а может, даже и следила за ним?..

Удача?

Белов, воодушевившись, не слишком вежливо за руку вытянул девушку из толпы и увлек ее поближе к входной двери.

– Милая девушка, – начал он с ласковостью пенсионера, но отклика не встретил.

– Да пошел ты, козел! – выпалила она ему в лицо и попыталась удрать обратно, под прикрытие надежных товарищеских спин и плеч, пускай даже таких худосочных, как у Стаса. – Хватает еще!

– Да погодите вы злиться… ну что ты будешь делать! – преградил Белов ей дорогу. – Мне он очень нужен, понимаете?! Очень!!!

– Зачем? Морду ему за тетю набьете?

– Нет.

– Что – нет? Не набьете или не за тетю?

– Нет никакой тети, милая. Уехала она. Навсегда уехала. Просила кое-что передать ему. А я никак найти его не могу.

Девушка смотрела в его переносицу, не мигая, минуты три точно. Надежда, радость, смятение, обида… Господи, какие только эмоции не метались в ее милых юных глазах, пока она осмысливала услышанное!

– Она правда уехала? – спросила она, опомнившись.

– Правда.

– Надолго?

– Навсегда!

– Ух ты… – без особой радости выпалила она и кисло улыбнулась Белову. – Он, наверное, с ней уехал, раз нигде не появляется.

– Нет, не с ней. Он остался в городе. – А вот это совсем не факт, просто Белову так думать хотелось. – Потому-то я и здесь. Как мне его найти?

– Знаете, идемте! – Теперь уже она потянула его за рукав к выходу. – Как называется та фирма, я не знаю. Знаю, где она расположена. Он там точно подрабатывал. Вроде не пыльно там было, нравилось ему.

– Вы что же, за ним следили? – не удержался Вениамин от едкого вопроса. Тут же пожалел об этом, принялся извиняться.

– Не утруждайтесь так, – пробубнила она, не поворачиваясь и быстро спускаясь по ступенькам на улицу. – Я и в самом деле следила за ним. Мы ведь… Мы ведь встречались. И все у нас, казалось, было хорошо, а потом появилась… она! И все… Все кончилось. Не дай бог вам узнать, что такое неразделенная любовь, уважаемый!

– Представьте себе, я об этом все знаю.

– Да?

Она так резко остановилась, что он налетел на ее спину и едва не свалил девушку в сугроб, снова принявшись извиняться.

– Вы тоже? Вас тоже… Вас тоже предавали?!

Милые голубые глазки смотрели на него теперь совершенно иначе. Не осталось в них юношеской наивности, и трепетной веры во все хорошее не осталось тоже, странно даже, что он все это рассмотрел в них прежде. Боль и тоска, и скука – из-за этой гнетущей боли и тоски. Все это было, было и с ним тоже.

– Ладно, идемте, милая девушка. – Белов подхватил ее под локоток и повел к своей машине.

– Света, – прозвучал недовольный голос. – Меня зовут Света.

– Очень приятно, Вениамин.

– Скажите, а эта Марина… Она правда больше никогда-никогда не возникнет ниоткуда? Ну, я в том смысле, что Генка, он…

– Он никогда ее больше не увидит, будьте уверены, – подтвердил Белов.

Откровенничать со Светланой он не собирался. Зачем? Известие о смерти Марины ее лишь порадует. Может, и не слишком откровенно она выскажет свою радость, но душа ее тут же отзовется надеждой.

Он-то знал, что так и будет. Он-то в душе возрадовался, когда Маша известила его о неприятностях Алекса.

Опять он о ней, ну что ты будешь делать!

– О, Белов, да ты, я смотрю, мастер!

Горелов стоял возле своей машины, смахивая щеткой снег со стекол.

– О, Горелов, какими судьбами ты здесь? Тоже по делу? – Белов сделал следователю страшные глаза, покосившись на девушку. Выдавать их сговор с Гореловым никак нельзя, в присутствии «властей» она наверняка заартачится и перестанет быть такой откровенной.

Легким кивком Горелов дал понять, что он все понял, и полез в свою машину.

До центра они добрались быстро. Всю дорогу Светлана молчала, лишь изредка бросая на Белова осторожные взгляды. Вениамин тоже на разговор не напрашивался, следил за дорогой. Машина Горелова маячила где-то очень далеко позади. Он, подчинившись невысказанной просьбе Белова, соблюдал конспирацию.

Снега выпало столько, что коммунальщики не справлялись, хотя и день и ночь лопатили жуткую мешанину из снега, соли, песка и грязи. В одном месте машину слегка занесло, задний бампер заскрежетал, задев подмерзший сугроб. Светлана испуганно ойкнула и вцепилась в его рукав.

– Все в порядке, – снисходительно хмыкнул Белов, подумав, что вот и он может быть кому-то опорой, хоть на мгновение, но может. – Далеко еще?

– Нет, вон за тем поворотом угол здания, там он и работает. Машину лучше тут оставить, а дальше пройти пешком, перед домом совершенно нет места для парковки.

Так он и сделал. Машину приткнул в глухом переулке. Горелов встал на другой стороне улицы. Белов и девушка прошли пешком по узкой вытоптанной тропе, свернули за угол здания, добрались до высоких ступенек.

– Дальше идите сами, я не пойду, – остановилась Света у нижней ступеньки. – Увидит он меня – не простит уже никогда.

Белов понимающе кивнул, оглядел фасад здания. Судя по вывескам, офисов тут десятка два, если не больше. В котором же ему искать Шишкина?

– Вон, видите, вывеска такая смешная?

Светлана кивком указала на оранжевый баннер размером полтора метра на метр. На нем два мужских силуэта темно-синего цвета обнимались за плечи, доверительно склонив головы друг к другу. «Друг на час», значилось на вывеске. Часы работы указывались – «с нуля до нуля». То есть работала контора круглосуточно.

– Что это за фирма такая? – удивился Белов. – Что за услуги? Это не то, о чем я подумал?

– Нет, что вы! – вспыхнули от смущения нежные щечки Светланы. – Это не салон интим-услуг. Это что-то типа… Я не знаю даже, как объяснить…

Объяснили все ему в этой странной конторе минут за пять.

– Понимаете, вот вы один, да? – с пониманием улыбнулась прямо в глаза Белову пожилая дама с гладко зализанными седыми волосами.

– Один, да.

Спорить было бессмысленно – его одиночество, словно клеймо, многим бросалось в глаза.

– Вам хочется с кем-то поговорить, побродить по магазинам, посидеть за новогодним столом, так?

– Хочется.

– Но вам не хочется этого делать в одиночку, так? – наседала на него седовласая дама.

– Ну… Возможно.

– Вот тут-то мы и придем к вам на помощь!!! – возопила она, приподнимая с крутящегося кресла объемный зад, обтянутый ядовито-сиреневой юбкой.

– То есть? Не понял.

– Мы предоставляем вам друга, собеседника, собутыльника, спутника. Да как угодно назовите! – Она покопалась в груде бумаг, извлекла на свет божий рекламный буклет. – Вот, посмотрите!

Белов взглянул, но ничего, кроме давешнего баннера в уменьшенном бумажном варианте, не увидел.

– Тут все написано! Захотелось вам отметить день рождения, а не с кем. Что вы делаете?

– Не отмечаю, – признался Белов.

Он и правда за последние два года не отмечал свой день рождения. Что за радость праздновать его с чужими людьми, которым плевать на него? Близких не было, а с чужими он не хотел.

– И это неправильно! – оскалилась в улыбке дама, продемонстрировав на удивление красивые ровные зубы, может, вставные. – Вы звоните нам – и мы присылаем к вам человека, который и с днем рождения вас поздравит, совершенно искренне пожелает вам всего самого доброго, и за столом с вами посидит. Теперь понимаете?

– Отчасти.

– А вот, к примеру, собралась дама пройтись по магазинам, а спутника у нее нет. И что она делает?

– Что? – заинтересованно отозвался Вениамин.

Ему ли было не знать, как важно было для его Маши присутствие Маринки в таких именно случаях. И хотя прежде, когда Белов и Маша еще были вместе, тратить особо обеим девушкам было нечего, но хотя бы поглазеть на недоступные для них наряды им все равно хотелось вдвоем вместе, а не поодиночке.

– Она звонит нам! И мы присылаем к ней либо девушку, либо парня как раз для того, чтобы они составили ей компанию, чтобы таскали сумки, пакеты, чтобы оценили наряды, чтобы выпили вместе кофе и… – Дама запыхалась, впихнула свой зад обратно в кресло, взглянула на него лукаво. – А вот, к примеру, захотелось вам вдруг выпить. Бывает же такое, ну? Бывает, признавайтесь?

У него – не бывало, пить он не любил вообще, ни в одиночку, ни с кем-либо на пару, но Белов все равно согласно закивал.

– Вот! – выставила она, как копье наперевес, указательный палец, нацелив его на Белова. – Захотелось вам выпить, о жизни поговорить, а не с кем. И что вы тогда делаете?

– Что? Звоню вам?

– Ай, молодца! – рассмеялась она молодо и задорно. – Вы звоните нам, и мы присылаем к вам либо парня, либо девушку. И вы выпиваете с ним или с ней, говорите о своих радостях и печалях и…

– А вдруг я захочу чего-то большего от своей собеседницы?

Дама тут же словно накинула на лицо вуаль благочестивости, сердито поджала губы и замотала головой:

– Вот уж нет! Такое контрактом категорически запрещено! Если переступить этот порог, то получается легализованная проституция, так ведь?

– Ну… – он помялся и покивал. – Да, так и получается.

– А вот это-то нас как раз и отличает от всевозможных низкосортных притонов! Мы – солидная контора, уже успевшая завоевать признательность многих своих клиентов. Есть даже постоянные, представляете?

– Представляю.

– К нам даже иностранцы обращаются, если им требуется сопровождение по историческим либо злачным местам. Да-да, не удивляйтесь! И с такими просьбами к нам обращаются. Побаиваются приезжие в одиночку местные бары или рестораны посещать – и идут за помощью к нам. Мы готовы! – Она выговорилась, осторожно вытянула из его пальцев рекламный листок, убрала в груду прочих бумаг. – У вас какая-то проблема?

– Нет… Да! Мне хотелось бы собеседника, друга, у меня скоро одна дата… День свадьбы, понимаете? Очень жутко отмечать его одному!

Он вдруг совершенно четко осознал, что не врет, что говорит этой седой тетке чистую правду. День их с Машей бракосочетания и правда близился. Он его всегда боялся, мечтал даже уснуть накануне вечером, а проснуться уже послезавтра. Чтобы не лежать на диване, переживая тот день, не смотреть пустыми глазами в потолок и не вспоминать, не вспоминать, не думать – а как это было тогда? Как все происходило, кто что говорил, кто над чем смеялся… Как смотрела на него Маша. Как они потом остались одни совсем, когда выпроводили с пятой попытки всех гостей. Как лежали без сил, прямо в одежде, на старом продавленном диване и мечтали о славном будущем без проблем.

Потом она уснула на его плече. Он, протомившись без движения полтора часа, наконец потихоньку выбрался из постели. Разделся, снял – осторожно – одежду с нее, укрыл Машу тонким одеялом и ушел в кухню мыть посуду. Когда утром Маша проснулась, в кухне свистел чайник, на тарелке лежали бутерброды с колбасой и сыром – слава богу, не все сожрали голодные гости, по большей части студенты. И в кресле в углу сидел он, ее муж, и смотрел на нее сумасшедшими от счастья глазами.

«Как славно, что вчерашний день закончился, – проворчала Маша, забираясь к нему на колени. – Ну, очень тяжелый день, очень! Как славно, что вчерашний день закончился и никогда уже не повторится».

Ему так не казалось, но он согласился. Теперь он был с ней согласен без уступок и вранья. День этот для него стал самым тяжелым в году. Только вот повторялся он всякий раз как заведенный, хотя Маша и уверяла, что он никогда больше не повторится.

– Она… Она умерла?! – скорбно сложила губы седая дама и вдруг потянулась к его руке. – Не переживайте так! Жизнь не стоит на месте! Вы непременно найдете свою судьбу и свое счастье! А день вашей свадьбы… Он хоть и в прошлом, но забывать о нем не стоит. Это, как принято говорить у нас, стоит отметить, так ведь? И отметить его мы вам поможем! Вы хотите пригласить девушку или мужчину? Молодого парня или женщину в возрасте? Заказывайте, уважаемый!

Раздумывал Белов лишь минуту. Коли уж начал он врать с самого утра, следует двигаться в том же направлении до вечера. Да и на «бесплатное» понимание со стороны седой тетки рассчитывать не приходится. Эта бизнес-леди человеческим участием и сочувствием торгует, что уж тут…

– Мне нужен молодой человек. Коммуникабельный, азартный, – начал он перечислять, изо всех сил надеясь на то, что правильно постиг сущность Геннадия Шишкина. – Ну, и чтобы из себя был не урод.

– Понятно, – улыбнулась дама и застучала по клавишам клавиатуры, внимательно уставившись в монитор компьютера. – Кажется, мы можем вам помочь. Да, да, конечно! Сейчас оформим заявочку, вы внесете предоплату в размере семидесяти процентов, это где-то порядка трех-четырех тысяч рублей; мы уточним дату, адрес и… Ага! Вот он! Филонов Андрей…

– А мне рекомендовали Шишкина, – перебил ее Белов, с тоской поняв, что, начав играть по ее правилам, он не рассчитал, как сильно подрывает свой бюджет. Надо содрать половину с Горелова, пусть платит, черт побери! – Шишкин Геннадий, он ведь работает у вас? Мне рекомендовали его! Хочу его в собутыльники!

– Господи, да почему Шишкина-то?! – с явным неудовольствием воскликнула дама, и по лицу ее скользнула какая-то тревожная тень. – У нас очень широкий диапазон предлагаемых услуг и, соответственно, контингент…

– Шишкина! Или я пошел!

И он даже повернулся к двери.

– Да погодите вы! – рассердилась дама.

Выдернула свой зад из кресла, вскочила, добежала до двери, которую Белов забыл прикрыть, захлопнула ее, приложилась к ней спиной и уставилась на него совершенно несчастными глазами.

– Погодите, не спешите, уважаемый! Присядьте, пожалуйста!

Все с надрывом, с чувством, с виноватостью какой-то… Но одно то, что она не стала открещиваться от Шишкина, уже вдохновляло. Имелся, стало быть, у них такой работник. Был он, а может, и до сих пор есть. Только вот по какой-то причине запускать его в работу она не хочет.

– Присядьте, – она подошла к Вениамину, положила ему ладони на плечи и с силой придавила книзу; он и сам не понял, как опять на стуле очутился. – Кто вам рекомендовал Шишкина, скажите на милость?

– Одна моя хорошая знакомая.

– Это которая? Можете говорить откровенно, из этого кабинета ничто не выходит наружу. – Она порылась в ящиках стола, достала пачку сигарет, прикурила, эффектно выпустила струйку дыма в потолок. – Уж не та ли, с которой этот засранец спал?

– А я знаю, спал он с ней или нет!

Он покрутил шеей, отчаянно смущаясь под взглядом умных глаз этой седой тетки. Врать ей смысла нет, она все «считает» с его мозгов, почище детектора. Надо…

Надо сказать ей часть правды, тогда, может, он и выплывет.

– Просто… Просто мы с ней немного дружны были раньше, в студенчестве еще. О моей беде она давно знает. Как-то мы встретились случайно. Она спросила, отчего я такой… потерянный. Я рассказал. Пожаловался, что скоро опять в депрессию рухну, грядет тот день, когда… Короче, я вам уже сказал об этом.

– Я поняла, поняла! – отозвалась она с каким-то недоверчивым возбуждением, отгораживаясь от него завесой из сигаретного дыма. – Дальше?

– Она порекомендовала мне паренька одного, Шишкина Гену. Сказала, что лучшего собеседника мне не найти. Психолог из него, говорит, преотличный. Любого разговорит и душу вывернет наизнанку, до самых носков.

– Это точно! – не удивилась хозяйка кабинета, проворчав из-за дымовой завесы: – Психолог из этого поганца преотличный! И предприниматель – хоть куда! Начал за нашей спиной собственную клиентскую базу самостоятельно создавать, представляете?! Вы тоже из их числа. Думаю, раз вы к нам пришли, значит, этого засранца вам отыскать не удалось? Я права?

– Правы, – ахнул Белов, поражаясь ее проницательности. – Были прецеденты?

– Еще бы! – фыркнула она со злостью и резко затушила окурок прямо о стол, хорошо хоть с нижнего его края. – Этот предприимчивый говнюк – не побоюсь этого слова – начал халтурить с первого же дня. Сначала все шло внешне преотлично, работал он исправно, клиенты и в самом деле были им очень довольны. Но потом…

– Что?!

– Потом, через какое-то время, ко мне начали поступать жалобы, что в нескольких случаях он вместо себя присылал свою девку.

– Какую девку?!

– Кажется, ее звали Марина, не могу сказать точно, не я же с ней по магазинам шлялась, а наши клиенты.

– О господи!

Выходит, Марина выполняла работу, за которую платили Геннадию Шишкину? Клиентки заказывали сопровождающего, а он вместо себя посылал Марину? Или она сама вызывалась пройтись таким образом, отупев от постоянного безделья? У него мог быть в тот момент зачет, и она вызывалась…

– О господи! – снова выдохнул Белов. – Как все запутано!

– Нет никакой путаницы, что вы, – елейно заулыбалась дама, приглаживая и без того зализанные волосы. – Все очень просто! Паренек за спинами работодателей работал налево, вот и все. Когда не мог сам, здесь был занят, посылал свою любовницу.

– А как же клиенты на него выходили?

– Так мы же визитками своих работников снабдили, Шишкин их и рассовывал направо и налево. Ему начали звонить с чьих-то добрых слов, рекомендаций… И он, сволочь, вместо того чтобы ставить нас в известность, выполнял заказы самостоятельно, а деньги, соответственно, клал в полном объеме к себе в карман!

– Да… – философски изрек Белов и тоскливо подпер щеку кулаком. – И что же мне теперь делать? Я так понял, что он у вас больше не работает?

– Конечно! – выпалила она, словно выругалась. – Выперли почти сразу, как узнали! Как раз октябрь заканчивался. Да что вы так печалитесь, не пойму? Берите Филонова Андрюшу, и дело в шляпе! Он вам не только годовщину свадьбы, он вам и Новый год отпраздновать поможет, да так, что век помнить будете! А я вам скидочку организую, а?

– Шишкина хочу! – пожаловался ей Белов, в точности воссоздав интонацию любимого актера из любимого фильма, где Мимино просил Ларису Ивановну. – Только Шишкина!

– Ну, в таком случае… – Дама поднялась с кресла с разведенными в разные стороны руками. – Желаю вам…

– Погодите, – махнул в ее сторону рукой Белов. – Есть предложение.

– Какое? – Ее глаза алчно загорелись.

– Коммерческое, разумеется!

– Слушаю. – Она медленно осела в кресло.

– Я вам оплачу заказ, а вы снабжаете меня координатами Шишкина, идет?

Она может ему отказать, а может и клюнуть. Скажет сейчас, что не имеет адреса Шишкина, хотя соврет – точно соврет. При трудоустройстве адрес указывается по регистрации. При трудоустройстве же на такое место работы адрес должен быть еще и реальным, фактическим, поскольку работник должен всегда находиться в пределах досягаемости, на расстоянии вытянутой руки, и прибегать по одному щелчку пальцев. Ясно же, что никто тут не сидит с восьми до пяти.

Думала она не очень долго. Полезла было за сигаретой, вытянула ее из пачки до половины, помяла в тонких пальцах, потом затолкала обратно в пачку и со вздохом вновь уставилась в монитор, защелкав мышкой. Щелкала недолго, запустила что-то в печать. Выудила из принтера лист с текстом, помотала им в воздухе.

– Деньги вперед! – и призывно шевельнула пальцами.

Белов полез за бумажником.

Адрес, распечатанный на листе бумаги, не был адресом общежития, в котором он уже побывал, безуспешно пытаясь разыскать Шишкина. Этот дом – Белов знал это точно – располагался в одном из спальных районов. Самая окраина города. Сразу за ним начинается дачный поселок, а дальше – лес.

– Домашнего телефона там нет?

– Может, и есть, но я его не знаю. – Дама, получив от клиента деньги, сразу утратила к нему интерес и на него уже почти не смотрела. – Мы с ним связывались по мобильному.

– Мобильный молчит.

– Молчит, – кивнула она рассеянно. – Замолчал сразу, как только мы его уволили. Мы, может, и подержали бы его еще какое-то время, но… Но он перестал ходить на работу! И мы его уволили!

– А когда уволили?

– Это принципиально?

Она вдруг уставилась на Вениамина с такой въедливостью, что его пот прошиб даже под коленками. Догадалась или нет? Если догадалась, то о чем? Знает ли она, к примеру, о смерти Марины? Запросто, тут же ударило холодом в желудок! Об этом писали газеты. Если не на первой полосе, то и не крохотной заметкой это в прессе прошло. И даже фотографии какие-то были… Откуда они взялись, Белов не знал. Но Маринкино фото он точно в газете видел, то, где она стоит на крыльце кофейни. Может, это даже какой-то другой день был, а не день ее убийства. Могли газетчикам работники кофейни рассказать что-то? Вполне. И на фотографии могли ее узнать, и сказать – да, точно, это как раз та дама, погибшая через несколько дней у дверей нашего кафе.

Что известно этой седой тетке, интересно? Почему она смотрит на него так, что ему буквально дышать нечем?

– Принципиально, – набравшись смелости, кивнул Белов.

Она не ответила, лишь ухмыльнулась догадливо и спустя минуту указала ему подбородком на дверь.

– Ступайте на улицу, зайдите в кафе через дорогу, закажите кофе и ждите меня, – приказным тоном выпалила она, поглядывая на Белова с непонятно откуда взявшимся интересом.

– Зачем? – изумился он.

– Хочу кофе! – капризно заявила она. – Вы же можете угостить меня чашечкой кофе, тем более что требуемая вами информация не оговаривалась заранее и вы не оплачивали. Ну так что?

– Я вас жду, – поскучнел Белов и поднялся со стула.

Почему, интересно, на него всегда обращают внимание только такие вот старые безнадежные тетки?..

– Ну почему, у нее зубы красивые! – ржал часом позже Горелов. – Пусть фарфоровые, возможно, но красивые.

– Да иди ты! – отмахивался от него Белов. – За ту информацию, что она мне сообщила, я был готов хоть с крокодилом кофе выпить. Даже каплю ее яда выпил бы.

Дамочка оказалась чрезвычайно ядовитой. Острила сверх всякой меры. Досталось и его мешковатому наряду, и ботинкам, и неуверенному взгляду.

– Вы ведь неудачник? – уточняла через каждый глоток бессовестная тетка, попивая кофе, доставшийся ей на халяву. – На вас же клеймо неудачника! Разве можно так выглядеть? Ну что это за куртка? Господи, а кто вообще стриг вас? Нет, скажите, неужели вам доставляет удовольствие выглядеть вот так?

Он мог бы ей запросто вернуть этот вопрос, но смолчал. Терпеливо слушал ее издевки, наблюдал за тем, как Горелов за соседним столиком охмуряет двух молоденьких девчонок, хихикает с ними, может, даже и над ним и его седой собеседницей смеется. Терпел, все терпел. Потом вдруг тетка разом выдохлась, запнулась на каком-то слове и замолчала, жалко улыбаясь Белову в лицо.

– Я дрянь, да? – вдруг спросила она. – Вы думаете, что я старая, гадкая? Да?

– Ничуть, вовсе нет, – соврал он в сотый раз, приподнялся со стула, шагнул к ней и, поцеловав ее в неожиданно молодую, мягкую ладошку, пробормотал: – Мне вас просто жаль!

И пошел к выходу, успев на ходу кивком скомандовать не на шутку разошедшемуся Горелову – подъем!

И лишь когда он уже почти скрылся за дверью кафе, тетка с седыми зализанными волосами выкрикнула ему в спину дату увольнения Шишкина Геннадия.

Уволили его накануне смерти Марины. Вот такие дела…

Глава 16

Горелов сунул кулаки в карман полупальто, взглянул на Белова.

Чудной ведь какой, господи! Ну, до чего же чудной! Как с ним такая красавица жила столько лет? Два года, кажется? Лобастые ботинки на толстой подошве, будто он в тайгу собрался. Пуховик невероятных размеров. Сам – большущий, и куртка непомерная. Белов в ней просто медведь медведем. Вязаная шапка на крупной башке делала его невыразительное лицо на редкость непривлекательным. Но…

Но сообразительный, чертяка, как этого не признать! Обошел ведь его? Обошел! И сведений нарыл куда больше. Даже вон собой пожертвовал, с такой барракудой кофе пить – это нервы надо иметь стальные.

Да если разобраться, то Ритка с ним-то тоже маялась, хотя Горелов и считал себя на редкость привлекательным.

Пойми вот, что этим бабам нужно! Попробуй пойми…

– Следуйте за мной, напарник! – вдруг совершенно не своим, каким-то киношным голосом пробасил Белов и двинулся куда-то вперед, на ходу бубня: – Давайте подведем итоги… Геннадий, фамилия Шишкин. Родом из Новосибирска. Учился в техническом институте.

– На улице Ватутина, – еле поспевая за этим медведем Беловым, с одышкой пробормотал Горелов. – Учился хорошо, пока не перестал ходить на занятия. Я видел его оценки.

– Уже хорошо, – похвалил снисходительно Вениамин, непонятно кого одобряя, Горелова или Шишкина, вошел в подъезд, потыкал в сломанную кнопку лифта и решительно взял курс на лестницу. – Значит, не ходит в институт наш студент?

– Не ходит.

– Из общежития он съехал осенью. Марина увезла его оттуда, помогала вещи погрузить в свою машину. Он еще потом появлялся в общаге, даже ночевал иногда у друзей. Но со дня убийства Марины его больше никто не видел, никому он не звонил, и телефон его постоянно вне зоны.

– Сбежал?

У атлетически сложенного Горелова вся спина вымокла после долгого подъема по крутым ступенькам. Сердце колотилось в самом горле, и сильно кололо под лопатками. Слова получались скомканными. Дыхание – свистящим. А этому тюфяку все будто бы и нипочем, знай себе переставляет со ступеньки на ступеньку свои лобастые ботинки и все говорит, говорит без остановки. Откуда у него столько выносливости?

– Может, и сбежал, – ответил не сразу Белов и глянул на него как-то странно.

– А что еще может быть?

– Да все, что угодно! Сейчас поднимемся, если нам повезет, хозяина квартиры увидим. Если не повезет…

Повезло! Повезло хотя бы в этом, несмотря на то, что хозяйка, Удальцова Ирина Владимировна, и понятия не имела, где болтается ее квартирант.

– Попадись он мне сейчас на глаза, в клочья его порвала бы! – плюнула она на пол.

– Почему? – Горелов убрал в карман удостоверение.

Пришлось показать его бдительной гражданке, она ни в какую не хотела впускать их в дом. Горелов едва язык не показал Белову, проговорив вполголоса, что без него ему тут ничего не улыбнулось бы.

– Деньги за квартиру вам не заплатил? – подсказал Белов с обезоруживающей улыбкой.

– Какие деньги! – отмахнулась Удальцова. – Мариночка мне вплоть до самого Нового года все оплатила. Деньги ни при чем. Набедокурил он!

– Как это? – Мужчины переглянулись.

– А так! Пришла я как-то сюда, а здесь все вверх дном! А его самого нету. Я – звонить, отругать его хотела, а телефон его отключен. Это как вам?!

– Нам это… Нас это тревожит, если честно, – признался Горелов, почесал макушку и взял курс в глубь квартиры. – Давайте-ка, Ирина Владимировна, побеседуем мы с вами долго и обстоятельно. У порога-то какой разговор?

– Говорить-то особо не о чем. – Она покорно пошла следом. – Я ведь его с той поры так больше и не видела.

– Съехал?

– Если бы съехал, вещи бы забрал. Вещи-то его все на месте! И выбросить я их права не имею. И оставлять тоже, место они занимают.

– А вы милицию вызывали, когда Гена набедокурил? – вдруг встрял Белов, хотя Горелов заранее подготовил целый список вопросов. Своих собственных вопросов, между прочим!

– Милицию? – удивленно вскинулась женщина. – Да зачем же милицию-то? Жилец он мой все-таки, зачем же мне на него заявление писать? Да и Мариночка все оплатила до конца года.

– Вы хорошо знали ее? – перебил ее Горелов, настырно не желая уступать право допроса напарнику.

– Ну, как – знала? Просто приехала она по объявлению, представилась. Хорошенькая, вежливая. Рассказала, зачем ей эта квартиру нужна.

– И зачем же?

– Для племянника, для Генки. Непутевый он, ох непутевый! – запричитала она. – Учебу забросил!

– Послушайте, Ирина Владимировна. – Это снова Белов! – А когда Гена набедокурил, в чем это конкретно выразилось?

– Да все же вверх дном! Все раскидано, словно тут Мамай прошел.

– А пропало ли что-нибудь?

– Нет, ничего не пропало, – уверенно ответила Удальцова.

– Это вам сам Геннадий сказал? – Белов настырно не давал вставить Горелову хотя бы слово.

– Нет, не Геннадий. Он ведь и не появился больше! Я сама все его вещи сложила.

– Как же вы тогда можете знать, пропало что-то или нет?! – Вот тут уж они изумились в один голос, и Горелов, и Белов, и взглянули друг на друга с возросшей тревогой.

– Я… – она засмущалась, густой румянец залил ее щеки, женщина начала поглаживать себя по коленям, обтянутым коричневыми рейтузами. – Не скажу, что я рылась в его вещах, когда приходила сюда с проверкой, но некоторое любопытство… гм… проявляла. А как же иначе?! Вдруг он подрывник какой-нибудь или наркоман?! Мне же надо знать…

– Понятно, – остановил ее оправдательную речь Белов, подняв руку, будто совковую лопату выставил, честное слово. – Ничего из вещей не пропало?

– Нет. Точно не пропало.

– Квартирант после этого погрома больше ни разу сюда не явился?

– Нет.

– На телефонные звонки не отвечал?

– Нет.

– А… – начал было Белов, но тут Горелов не выдержал и перебил его со злостью:

– А документы его тут? Паспорт, студенческий билет, зачетка?

– Ничего нету, – покачала она головой, подумала и вдруг спохватилась: – Все это было здесь до погрома, точно было! В том вон ящичке лежало.

Она кивнула на тумбочку, на которой стоял большущий ламповый телевизор «Радуга».

– Потом пропало?

– Не пропало, нет… Просто… не оказалось там его документов. Я и подумала, что он смылся по какой-то причине. – Ирина Владимировна засмущалась окончательно, уставившись на свои коричневые, обтянутые рейтузами колени.

– По какой причине, как вы думаете? – вкрадчиво поинтересовался Горелов.

– Марина-то… Мариночку-то, я слышала, убили…

Оп-па! Откуда же она об этом услышать могла? Сорока на хвосте такие новости не носит!

– В газете прочитала, – выдала свой секрет под их горящими взглядами Ирина Владимировна. – И не я, опять же, а соседка.

– Которая?

– В квартире напротив она живет. Я с ней, знаете ли, не очень-то… – Женщина сморщилась, будто лимонной кислоты ей в рот плеснули. – Все у нее претензии какие-то…

– Из-за ваших квартирантов? – догадался Белов.

– Да, все почему-то мешают они ей! А чем, интересно? Ни одна стена ее квартиры со стенами моей не стыкуется. Между нашими квартирами есть еще одна, так она пустая стоит, уже второй год. Ей-то что? А все из вредности! Как же, деньги мои ей покоя не дают! Как я кого-то здесь поселю, так она их живьем поедает. Может…

– Может – что?

– Может, и Генка из-за нее сбежал, а?

– Почему? Почему вы так думаете?

– Так она на меня с газетой этой из-за двери выскочила, как ведьма. Перепугала насмерть! Ага, орет, доигралась! Что, спрашиваю, за дела такие? Вот, она говорит, бандитов у себя селишь! А нам тут, орет, жить с ними под одной крышей! И газетой-то все трясет и трясет перед моим лицом. Потом уж я газету эту у нее вырвала и прочитала про Мариночку. Кто не знал при жизни ее, может, и не узнал бы на снимке, а я узнала. Жалко девочку, хорошая была, отзывчивая…

Слышал бы теперь ее Симон, хмыкнул про себя Белов. У парня мнение насчет своей бывшей любовницы в значительной степени отличалось от подобной характеристики Мариночки. Как отзывчивой лично для него Марина перестала быть, так и мнение его о ней изменилось сразу.

Куда катится мир, интересно? Что с ним станет лет через пятьдесят? Каковы будут его ценности? И останутся ли они вообще?

– Что было дальше?

– А ничего, наоралась она всласть, газету вырвала и к себе ушла.

– Понятно… – пробормотал Горелов.

Он все еще не знал, как ему следует состыковать разрозненные концы двух этих странных преступлений, замыкавшихся лишь в одном месте – на телефонном номере исчезнувшего в неизвестном направлении Геннадия.

– Геннадий к тому времени уже сбежал, надо полагать? – важно выпятил нижнюю толстую губу Белов.

И Горелов ему чуть под дых не врезал. Умничает он или догадывается? Если догадывается, то о чем?

– Да, его к тому времени тут уже не было. Поначалу-то я злилась, не понимала ничего. А когда она на меня так вот с газетой… – Ирина Владимировна подняла вверх руки, хищно напружинила пальцы. – То и поняла я все!

– Что вы поняли? – спросил Горелов, он-то не понимал этого до сих пор.

– Что она и на него так же вот из-за двери выпрыгнула. И орала наверняка, и газетой трясла, и угрожала ему милицией, точно! Он перепугался – вот и удрал.

– А вещи-то зачем разбросал? – недоверчиво откликнулся Белов.

– А может, документы свои искал. Забыл, куда положил, и искал, а? – подсказал Горелов.

Он злился, сильно злился, на свою сегодняшнюю тупость, на то, что ничего ему не лезло в голову, ни единой стоящей мысли. А Белов, как назло, разошелся. Умные и стоящие вопросы просто перли из него! Насиделся, видимо, в одиночестве. А может, он внимание Маши, дарованное ему волей случая, таким образом отрабатывает.

– Да что вы! – свела на нет весь его мыслительный процесс хозяйка квартиры. – Документы он таким путем искать не мог, они у него всегда на одном и том же месте лежали. В той вон тумбочке. Он аккуратный мальчик, кроме этого последнего случая, ничего такого за ним не водилось. Мусор выносил вовремя, в ванной всегда чисто, в туалете тоже. Комнату пылесосил. Да и Мариночка его постоянно контролировала.

Мужчины снова с пониманием переглянулись.

– Думаю, соседка моя его перепугала. Он документы схватил, а деньги всегда при нем были. Тут он их не держал. – Она снова смущенно умолкла, покраснев, и продолжила: – Схватил, что под руку подвернулось, и удрал. Думаю, так все и было.

Белов слез с дивана, на котором сидел и умничал все это время, и прошелся по комнате. Заглянул с разрешения хозяйки в шкаф, потыкал пальцами в ровные стопки нехитрого шишкинского скарба. Дошел до тумбочки под телевизором. Выдвинул ящик. Ящик был практически пуст, если не считать тоненького женского журнала по вязанию.

– Ваш? – выудил его со дна ящика Белов и принялся листать.

– Нет, не мой, – отреклась от глянцевого издания женщина. – Он на бачке в туалете лежал в тот день, когда… Ну, когда я пришла, а тут все – вверх дном.

– Бумаги туалетной не было, что ли, у студента? – хмыкнул Белов, методично переворачивая страницы.

– Была, конечно! Может… Может, читал его кто-то, когда… Ой, да ну вас! – Лицо ее побагровело от конфуза, в который ее вогнал бестактным своим вниманием настырный Белов. – В туалете он лежал. Я тогда прибралась, что-то на помойку отнесла…

– А журнал оставили?

– А что? Он же красивый, по вязанию. Подробный такой, все понятно, все со схемами. У меня внучка крючком пробует вязать. Может, ей пригодится. Я ей еще не показывала его. Но выбрасывать? Зачем? Хороший журнал-то. Был бы он с бабами голыми, я выбросила бы непременно. А по вязанию…

Журнал Маринкин, в этом Веня был уверен. Еще когда она ночевала в их с Машкой кухне на скрипучем разваливающемся кресле, постоянно что-то вязала. Мотки цветных ниток вечно гоняли по полу бездомные котята, которых Маша таскала в дом. Потом Марина съехала, забрала корзинку с нитками, спицами и крючками. Котята подрастали, Маша пристраивала их в надежные руки. Потом и сама съехала… Его вот только забыла пристроить, так и мается он неприкаянным.

Господи, опять он о ней! Когда же это закончится-то?!

– Я его заберу? – тряхнул журналом Белов.

– А-а-а… Наверное… Да, если считаете нужным, конечно, забирайте.

Ирине Владимировне жаль было расставаться с журналом, больно там на двадцать пятой странице ей шапочка с шарфиком понравились. Внучка бы непременно связала такие крючком. Велика премудрость! Схема есть, рисунок тоже. Она уж ей и пряжу прикупила, но…

Но с властью не поспоришь. Хорошо еще, ни разу не намекнули, что квартируют у нее жильцы без всякого оформления и договоров. А то бы еще и за это ее взгрели. Соседка, прыгавшая вокруг нее с газетой в руках, изрядно надрывалась по этому поводу. Оформят, орала, всех оформят, где надо! И квартирную хозяйку, и жильцов ее с бандитскими рожами.

Сволочная баба! Ох и сволочная! Угораздило же ее проживать именно на этой лестничной клетке.

– Конечно, забирайте, – окончательно разрешила Ирина Владимировна и вновь погладила себя по коленям. – Понадобится мне журнал, так я сама куплю.

Покупать она, конечно, ничего не станет. Журнал-то очень дорогой. Не по карману он ей. А дочка тем более тратиться не станет, скуповатой она выросла. Но виду подавать нельзя. Больно уж нехорошими глазами смотрел на нее – нет, не тот, крупный мужчина, а второй, посимпатичнее и потактичнее на вид как будто, но глаз больно уж у него нехороший! Недобрый глаз, въедливый.

Пусть хоть все забирают, лишь бы сами убрались подобру-поздорову из ее квартиры!

– Простите, а это что? – Белов вдруг с силой рванул на себя ящик тумбочки, донес его до хозяйки и положил прямо ей на колени. – Это что такое?

Он все тыкал пальцем, и она знала куда. В паскудство Генкино он пальцем тыкал! Она и отмывать это пыталась, и затирать ластиком – внучка ей одолжила, да все без толку.

– Слова там. Нехорошие слова. – Она поджала губы. – Пыталась отмыть – бесполезно. Маркером он их начертил.

– Кто?! – Губы у Белова посерели, казалось, еще минута – и он этим ящиком хозяйку по голове огреет. – Кто написал? Когда?

– Да Генка, наверное. Сунулась я к нему с уборкой, а в ящике черным на задней стенке выведено: «Коля – старый хер». Это что такое?! Хорошая же тумбочка, добротная. А он пишет такие пакости!

– Когда появилась эта надпись?

– Не стояла я у него за спиной, не знаю, – рассердилась Ирина Владимировна.

Теперь и этот грузный мужик смотрел на нее недобро, с подозрением, будто она одна во всем виновата и перед соседкой, и перед ними. Нашли тоже крайнюю!

– Прежние жильцы квартиру сдали под ключ, и тогда все было в норме.

– Точно тогда еще надписи не было?

– Не было! Все всегда проверяю. Если что не так, штрафую. Да! И не надо на меня так смотреть! Мне ремонт каждый раз после жильцов делать не на что! И мебель менять каждый раз я тоже не могу! Говорю вам, прежние жильцы все оставили в отличном состоянии. А этот… – она тяжело, гневно задышала. – Этот бессовестный! Мало того, что квартиру вверх дном перевернул, так еще и мебель исписал! Да какими погаными словами!

Белов ящик с ее коленей убрал и переложил на его – гореловские колени. Следователь присмотрелся… Да, в самом деле, на задней стенке узкого неглубокого ящика тумбочки красовалась не совсем приличная надпись. Была она почти затерта, но все равно читалась неплохо.

– А кто этот Коля? – поднял на нее глаза Горелов.

Надпись и ему не понравилась тоже. С какой стати жильцу портить мебель, да еще в таком укромном месте? Захотелось похулиганить? Блажь накатила? Отомстить пожелал квартирной хозяйке тем самым за ее любопытство и за то, что она в вещах его рылась регулярно?

Глупо! Глупо так думать, потому что это никак не объясняет нелепую выходку квартиранта. Он мог большими буквами, перед тем как удрать, все стены тут исписать. Обои недешевые, и страданий квартирной хозяйке это принесло бы гораздо больше. А он на задней стенке ящика тумбочки про какого-то Колю накалякал.

Это ни о чем, конечно, конкретно не говорит, зато, возможно, намекает на что-то важное. И это подтверждалось короткой строчкой – черные буквы и цифры были мелко записаны на двенадцатой странице в журнале по вязанию.

К.Ж.10.03 – это тоже значилось черным между строчек инструкции по съему петель в третьем ажурном ряду.

И надо же, это Белов заметил, а! Снова ему подфартило, снова он Горелова опередил.

– Что это означает, Иннокентий Иванович, как думаете?! – прошипел он, потрясая журналом перед его носом, стоило им выйти на лестничную клетку и услышать, как Ирина Владимировна запирает за ними дверь. – Это ведь что-то означает!

– Может, так, а может, и нет. – Горелов словно нехотя взял журнал из его рук, посмотрел на запись. – Это Марина писала?

– Не знаю, не уверен. Буквы же печатные.

– Трудно представить себе студента, читающего инструкцию по вязанию дамского шарфика, – едко заметил Горелов и приосанился: хоть одно дельное замечание за последнее время. – Это наверняка написано рукой Марины. И означать это, уважаемый, может все что угодно.

– Ну, что? Что, например? – разгорячился Вениамин, вытаращив глаза на странный буквенно-цифровой набор.

– Десять ноль три может означать третье октября, например. Записалась она к массажисту, косметологу и…

– Ага! Уже неправильно! – заорал не своим голосом этот медвежище Белов и так сильно ткнул Горелова в бок, что он еле на ногах удержался. – Какое третье октября, если журнал-то за май?! Смотри!

В самом деле, журнал вышел в конце мая. Глупо предполагать, что Марина аж за полгода вперед записалась на прием к массажисту или косметологу! Да и при существующей в их среде дикой конкуренции такие специалисты обычно сами звонят и напоминают. Или сообщение клиентам отправляют с напоминаниями.

Нет, тут что-то другое. Хотя она могла и в старом журнале записать напоминание самой себе. Почему нет? И опять не сходится. Если это памятка себе, то почему оно не на первой странице, а почти в середине? Зачем вообще важную запись делать в журнале, пристроенном на туалетном бачке? Непонятно…

– Опять же, в ящике о Коле каком-то написано, и в журнале буква К. Ну? Что скажешь? – надрывался Белов, он аж вспотел, шапку на макушку сдвинул, вон, отдувается, как паровоз. – Пошли!

– Куда? – не понял Горелов.

– Туда! – указал Белов пальцем на дверь квартиры соседки Ирины и, не дождавшись одобрения Горелова, позвонил.

Соседка Ирины Владимировны обладала одной уникальной особенностью стареющей, никому не нужной, а оттого и совершенно не занятой ничем стервы: подмечать все, всегда и везде.

Ей некогда было заниматься собой, и неряшливый пучок из редких волос на затылке, давно не стиранный халат и несвежие колготки были тому явным свидетельством.

Когда же ей за собой следить, помилуйте?! А вдруг она что-то пропустит! А вдруг, пока она станет красить волосы странного ржаво-соломенного цвета в парикмахерской напротив, что-то ускользнет от ее бдительного ока? Вдруг пока ею будут заниматься в педикюрном салоне, кто-то родится, умрет, разведется, уедет, съедется, подерется или еще что похуже?

Почти каждый день, и даже в непогоду, она расхаживала, словно дозорный, по двору. Бродила от скамейки к скамейке, обрастала слухами, сплетнями, новостями. Некогда ей даже сходить в магазин – это за нее делали социальные работники. Уборка квартиры тоже лежала на их плечах. Как ей, при ее еще достаточно крепком здоровье и сравнительно не старом возрасте, удалось заполучить помощь собеса, оставалось для всех загадкой.

– Они же за это деньги получают. Пусть и работают! – так отвечала она любопытным. – А у меня здоровья совсем нет…

Тут она явно лукавила. Здоровье у нее было отменным. Белов ни единой таблетки не заметил в ее квартире. И едкого запаха лекарств, сбивающего с ног в квартирах стариков, тоже не было. Пахло кофе и мятой. Если бы женщина потрудилась еще и себя привести в порядок, с ней было бы вполне приятно пообщаться. А так их обоих просто с души воротило от вида ее замызганного халата и сальных волос.

– Да, да, наглеет, сил нет! – оскалила свои острые, неплохо сохранившиеся зубы соседка Ирины Владимировны, стоило им задать вопрос о ней. – Жильцы у нее постоянно меняются, как дни недели! То армяне какие-то жили. Я думала, с ума сойду! С утра до ночи шум, гам, дверь хлопает. Туда-сюда, туда-сюда! Они и лифт наш поломали! Еще малец у них был, Ашот, кажется. Такая, прости господи, сволочь! И я…

– Простите, а что вы можете сказать о ее последнем квартиранте? – перебил ее, устав слушать эти жалобы, Горелов.

– О, Генка-то? – Она не обиделась, что ее перебили, кивнула, поджала губы и выдала, не слишком долго раздумывая: – Генка-то – бандит!

– Откуда у вас такая уверенность?

– Как откуда? А любовницу свою кто убил? В центре города! На глазах у всех! Что хотят, то и творят! Армяне эти тоже…

– У вас есть доказательства его вины? – перебил ее Горелов.

– Какие еще доказательства-то, господи? – хмыкнула она, моментально переключаясь на нужную им волну. – Это Ирка, дура, верила, что блондинка та – Генкина тетя, а он – ее племянничек. Я-то знала, что они любовники!

– Откуда знали?

– Так видала в глазок, как они лизались, прости господи, у самой двери. Ага, станет племянник тетю родную за задницу лапать, ага! – Она захохотала неожиданно молодым смехом. – Любовники они были, любовники! Сначала любились, потом застрелились… Вернее, это он ее застрелил.

– А зачем ее ему убивать?

– А отчего ж тогда он удрал? Ирка жаловалась, что в квартире все вверх дном, а его нету. И ведь до сих пор нету! Ирка там одна снует день и ночь. Почему домой к себе, спрашивается, не едет? Думает, Генка вернется? Не вернется он! В бегах он теперь после того, как убил свою тетю, прости господи! – И она вновь коротко рассмеялась.

– Скажите, Гена – человек ревнивый? – вдруг подал голос Белов, молча и с явной неприязнью наблюдавший за соседкой Ирины Владимировны.

– Конечно! Зачем же тогда ему убивать ее? Только из-за ревности!

– Она давала повод или он так просто, по молодости лет ее ревновал?

– Повод?! – вдруг зашипела она, как старая гусыня. – Если ты мужика в квартиру к своему любовнику приводишь, да не раз и не два, это повод или как? А любовника в это время дома нету, это повод или нет?

– Марина приводила сюда мужчину?! – ахнул Белов и недоверчиво замотал головой. – Не может быть! Я… Я не верю!

– Не верит он! – с юношеским задором отозвалась старая женщина, сорвалась со стула, на котором восседала за столом, ринулась к серванту и начала рыться в бумагах, при этом не умолкая ни на минуту: – Ладно, молодого нашла бы, понятное дело… Один молодой, второй молодой… Кто знает, чем они лучше один другого? Может, второй за задницу лучше лапает, прости господи! Так ведь старика водила-то! Старика!

Они снова переглянулись, вспомнив о короткой неприличной надписи на стенке ящика. Именно в ней упоминался какой-то старый хрен по имени Коля.

– И не один раз приводила! Однажды вообще напоила его до чертей, он еле из квартиры вывалился и все орал песни, пока спускался по лестнице. Лифт-то у нас с каких пор уже не работает, а дела никому нет, – грузила она их информацией, продолжая перебирать ветхие бумаги в серванте. – Ашотик, гадина такая, все кнопки в нем пожег. А я Ирке говорила! Не раз говорила! Продай, говорю, квартиру-то, раз не нужна она никому! Зачем ты всякую срамоту сюда пускаешь? То армяне покоя не давали. Потом б… эта койку с кем попало делила. Ну, не на того, видать, нарвалась! Отстрелили жопу-то красавице. Оно и правильно, неповадно будет! Моду взяли – по пять мужиков за раз ублажать!.. Ага, вот она, родимая.

Старая перечница выдернула из-под каких-то скомканных квитанций маленькую фотографию. Передний план занимала сама соседка, с поганой улыбкой смотревшая прямо в объектив. А на заднем плане, у двери подъезда, маячили знакомый Белову женский силуэт и еще один – мужской.

Марина, Мариночка, красивая, ухоженная, живая, одетая в короткий норковый полушубок, пропускала впереди себя из подъезда пожилого дядьку в камуфлированной куртке и кепке с опущенным козырьком. Тот явно прятался. Но даже эти его ухищрения не помешали рассмотреть его непривлекательное угрюмое лицо, сизые губы, неряшливую щетину.

– Не могла Марина… – невольно вырвалось у Белова. – Не могла она с таким!..

– Много ты знаешь, парень, кто с кем и почему может. – Она вырвала у Белова снимок и всучила его Горелову. – Генка, вон, и вопросов мне задавать не стал! Затрясся весь как осиновый лист и спросил только – зачем я это сделала?

– Что, фотографию?

– Ага.

– И в самом деле, зачем? Это ведь не случайный снимок, так? – Горелов взглянул на тетку с изумлением. – Вам хотелось…

– Конечно! – перебила она его. – Должна же я была этому лопуху глаза открыть! Пока он там где-то мотается, на лекции свои ходит, его девка в дом таких вот дядек водит! Я как-то попросила мальчонку с первого этажа – ему недавно фотоаппарат родители подарили, – говорю, как пойдут мимо эти двое, – если я сама во дворе, щелкай, не бойся. Вроде ты меня фотографируешь, а сам возьми эту парочку покрупнее. Он сначала не понял, начал вопросы задавать, пришлось купить мальцу шоколадку. Молодежь нынче знает, как себя продать! Ашотик вон тоже…

– Как зовут этого человека, вы не знаете? – перебил ее в который раз Горелов, слушать про Ашотика у него уже сил не было.

– Николай Васильевич. – Она вдруг обиженно поджала губы. – Идет она мимо в тот день, когда в кадр попала, да как толкнет меня! Что-то еще прошипела, змея. Пожалуйста, говорит, Николай Васильевич, прошу вас! Тьфу! Манерная! Будто и не скакала перед этим на нем…

Фотографию они изъяли, и причем совершенно бесплатно. Из вредности ответной. До того противная тетка, что заплатить ей за услугу оба сочли лишним.

– Ну, что… – Горелов остановился возле своей машины, взглянул на Белова. – Кажется, теперь все ясно?

– Кажется, да, – кивнул тот своей лобастой башкой, с которой очень некстати стянул шапку и стоял теперь с потными всклокоченными волосами, будто пугало. – Надо его искать!

– Ага, найдешь ты его, как же, – фыркнул Горелов недоверчиво. – Розыск всероссийский организовать прикажешь?

– Нет, нельзя – спугнем. Вдруг он еще в городе?

– Сомневаюсь. Его теперь не найти, так глубоко он схоронился.

Иннокентий попинал ногой переднее колесо своей машины, подумал вдруг, что резина зимняя оказалась ни к черту. По дороге сюда на скользкой дороге машину так вдруг занесло, что он едва в столб не врезался. Все Севка! Бери, говорит, марка проверенная. Послушай брата, это называется, и сделай наоборот.

– Он мог и не спрятаться, чтобы не навлечь на себя серьезные подозрения, – снова подал голос Вениамин Белов, встряхнул шапку и натянул ее ниже бровей. – Живет себе спокойно, как и прежде, чтобы…

– Вот что ты несешь, что ты несешь, а?! – До Горелова наконец дошло, что говорят они вроде бы об одном, но в то же время и о разном. – Как это он тебе продолжит преспокойно жить, если мы его нигде не нашли! В институте его нет! В общежитии – тоже! На съемной квартире – ноль! Причем собирался он явно впопыхах и… Да что и говорить-то, ты сам все лучше меня знаешь!

– Ты о Генке Шишкине, не пойму я? – Белов подсунул толстые пальцы под край шапки, почесал лоб.

– А о ком же еще-то, господи?! – всплеснул руками Горелов и открыл дверцу машины.

– А при чем тут Генка? – Белов потоптался и тоже шагнул к своему автомобилю.

– А кто при чем? Кто?! Кого ты искать-то собрался?!

– Как кого? – Белов неуверенно посмотрел на него, поправил край шапки, завернувшийся внутрь. – Николая Васильевича.

– Какого еще Николая Васильевича?! – ахнул Горелов. – На кой черт он тебе сдался? Ну, это, конечно, еще один свидетель, пусть. Ну, очередной хахаль твоей Марины, такое я тоже допускаю. Что он знает-то?!

– Или он ничего не знает, или же знает все, – настырно отрубил Белов и полез в свою машину, как медведь в берлогу.

– Ну, ну! Бог в помощь! – заорал, разозлившись непонятно отчего, Горелов и тоже сел за руль.

Он свое личное время на поиски еще одного ухажера покойной Марины Стефанько тратить не собирался! Для него все стало предельно ясно с той минуты, как соседка Ирины Владимировны призналась в том, что спровоцировала приступ дикой ревности у молодого альфонса.

Понятно – тот любил свою красивую обеспеченную любовницу. Она ведь не только себя дарила ему, но и кое-что другое – обеспечивала ему безбедное существование, кормила его, одевала, платила за квартиру.

И тут вдруг – соперник! Да ладно бы путный, а то – старая развалина. И с этим опять же возможно смириться, встречайся она с ним на нейтральной территории. Око, как говорится, не видит. А то ведь нагло приволокла его в их общую с Геной квартиру, да и не раз и не два!

Что она хотела этим доказать? Поставить молодого иждивенца на место? Щелкнула его по носу?

Щелкнула-то его по носу их соседка, всучив ему в руки компрометирующую фотографию. Как она сказала? Побелел он весь, затрясся? Что-то вроде этого. Взбесишься от такого, неужели нет?!

Потому-то и разъярился Гена, в квартире погром устроил. И прибил Марину в центре города, на глазах у всех.

Почему чуть позже пострадала Рита? Да все просто! Все теперь сходится. Она, похоже, заметила убийцу в тот самый момент, когда он выстрелил. Или за минуту до этого увидела его в окне. Или – после выстрела. Она увидела его и подписала тем самым себе смертный приговор. Он ее выследил, дождался нужного момента и…

Конечно, конечно, версия еще сырая, и весьма. К примеру, откуда у молодого студента, живущего за счет своей любовницы, охотничье ружье? Откуда наркотики в таком количестве, которое он вкатил двум беззащитным женщинам? Откуда у него, опять же, номер мобильного Алекса Захарова?

Но и тут, хорошенько поразмышляв на пути к дому, Горелов все расставил по своим местам.

Гена Шишкин – не только влюбленный, ревнивый, но и весьма расчетливый молодой человек. А при своей расчетливости он способен быть и экономным, вполне. Не тратил, к примеру, бездумно деньги, которые Марина давала ему на мелкие расходы или на одежду, а копил их. На сэкономленные деньги он купил ружье – недорого, с рук. Наркотики достать – вообще не проблема. Студенческое братство в этом плане весьма изворотливо.

А что касается телефона Алекса Захарова…

Тут и вообще все проще простого! Марина дружила с Машей. В телефоне Марины наверняка были забиты номера Машиного мужа, их домработницы… Просмотреть записную телефонную книжку Марины для Гены никакого труда не составило бы. Так что…

Так что все сходится, подозреваемый найден. То есть с его личностью они определились, найти-то его еще только предстояло. Только вот как его искать? Где?

Неожиданно с этим помог начальник Горелова – Сизых Валерий Иванович.

Утром, ровно через неделю безуспешных душевных мытарств Горелова Иннокентия Ивановича и упорного молчания Белова – тот не звонил и на звонки следователя не отвечал тоже, – Сизых вдруг сам, не через дежурного, позвонил Горелову в кабинет и вызвал его к себе.

– Разрешите? – Иннокентий осторожно просунул голову между дверной притолокой и дверью.

– Входи, входи, умник ты наш!

Сизых благодушно улыбался и заваривал чай из какой-то яркой новой пачки, очевидно, это был очередной презент вернувшегося из командировки друга.

– Давай присаживайся, рассказывай. – Валерий Иванович гостеприимно ткнул пальцем в стул, на который надлежало опуститься его подчиненному. – Глáзок-то удивленных не строй, мне все известно.

– Что – все, Валерий Иванович? – Горелов громко сглотнул, если не от испуга, то от непомерного изумления – точно.

– Ах, мы будем притворяться! Ах, мы станем разыгрывать непонимание! Учти, я все знаю!

Начальник все еще благодушно улыбался, расставлял стаканы на подносе, разливал чай. Стало быть, угостить и его собрался. Давно он Горелова чайком не угощал, очень давно. С тех самых пор, как приказал ему забыть о расследовании Риткиной смерти. С тех самых пор, как гневно увещевал его – в этом же кабинете – не творить глупостей и не подставлять сразу несколько голов под раздачу. После этого он и здороваться-то с подчиненным стал сквозь зубы.

Теперь он чаю Горелову налил, значит, вновь потеплели и их отношения. Но вопросы он задает пока что очень туманные. Откуда Горелову знать, как на них отвечать? Не вляпаться бы ему с этой самодеятельностью!

– Пей.

Не угостил – приказал Сизых, ставя перед ним стакан со свежезаваренным чаем. Горелов опасливо взял его в руки. Втянул носом запах. Пахло…

Точно, пахло полынью, сиренью и еще ромашкой, кажется. Ему почудилось, что в стакане кружат мелко нарезанные лепестки ромашки. Или какой-то другой растительный мусор, упакованный в красивую яркую коробочку.

– Не могу, Валерий Иванович, – признался Горелов и поставил стакан обратно на стол.

– Чего ты не можешь? – Начальник тоже понюхал напиток и пить не стал.

– Чай пить не могу, пахнет он как-то… Как-то непривычно. И еще… И еще на вопросы ваши ответить не могу, потому что сути никак не уловлю.

– Н-да…

Сизых с грохотом отодвинул стакан и чайник, куда до этого с воодушевлением всыпал горстями странного вида засушенную траву. Посмотрел на Горелова как-то тяжело, но без особой злости.

– Вот за что люблю я тебя, Кеша, так это за честность, – проговорил он, досадливо крякнув. – Как есть, так и скажешь. Посади я сейчас на твое место кого другого, стал бы он этим мусором давиться и нахваливать его. И вопросы мои туманные он начал бы обсасывать, как карамельку, и слюни пускать, с умным видом что-нибудь эдакое лопоча. А вдруг проскочит, а вдруг угадает… Ты не такой, Горелов. За что и уважаю. Хотя… – Тут Сизых с грохотом обрушил на стол оба кулака и разом повысил голос: – Хотя и не должен! А должен я, по сути, тебя сейчас так размахать, что и морда, и задница у тебя загорелись бы. За что, не догадываешься?

Горелов счел за благо промолчать. И даже плечами не подергал, и бровью не шевельнул. Раз Сизых заговорил, значит, доведет все до логического конца, разнос то будь или похвала.

– Все рыщешь, гаденыш?! Ослушался моего приказа и рыщешь?! – зарычал начальник после выразительной паузы. – Я же тебе приказал – не соваться в это дело. Приказал?

– Д-да, приказали, Валерий Иванович. – Тут Горелов как вариант предпринял попытку встать по стойке «смирно».

– Сиди уж, умник! – махнул на него в сердцах начальник рукой. – Сиди, говорю!

Горелов сел и насторожился. Если Сизых вновь завел речь о смерти Риты, вернее, о прекращенном по этому делу расследовании, значит…

Что-то одно из двух: либо он дознался, что они с Беловым в частном порядке возможных свидетелей опрашивают. А это реально лишь в том случае, если от них поступили жалобы.

Либо что-то всплыло. Что-то появилось такое, о чем Горелову пока что неизвестно. Маловероятно, конечно, но суровое благодушие Валерия Ивановича несколько обнадеживало.

– Так вот, я приказал, а ты приказа моего ослушался. Это мне как, Горелов, следует расценивать, а? Что ты меня ни в грош не ставишь или что для тебя долг чести – превыше всего?

И Сизых с неприятным прищуром на него взглянул. Разжал кулаки. Разложил на бумагах расслабившиеся пальцы, посмотрел на них. Ответа, надо полагать, от подчиненного он не ждал. Да и ответ предполагался сам собой, без возможных вариантов.

– Пуф-пуф-пуф… – запыхтел Сизых, напружинил пальцы, оперся о них и начал подниматься со своего места, не сводя с Горелова внимательных глаз. – Ты мне скажи вот что, парень: зачем ты в институт на Ватутина ходил, а? Что ты позабыл там, умник?

Ого! Стало быть, пожаловались либо на Белова, либо на него. Но в деканате он вел себя тихо, без апломба, все было очень вежливо и пристойно. Может, это из-за Белова? Нахамил он, нагрубил, наозорничал в общежитии? Может, в чувствах, раздиравших его душу, стенд какой-нибудь разбил? Но не выдавать же его! Узнай Сизых, что постороннее лицо рыскает вместе со следователем по городу в поисках убийцы своей подружки, – на пятнадцать суток его запрет для устрашения. За что? Да найдет он причину, был бы повод!

– Жду ответа, Кеша, как соловей лета, – дурашливо произнес Сизых, но голос его был поистине ужасным. – Кого ты искал в институте?

– Шишкина. Геннадия Игоревича Шишкина, – севшим до хрипоты голосом ответил Горелов. – Студента.

– Понятно, что ты не лесоруба простого в институте искал, – хмыкнул Сизых, уселся обратно в кресло, облокотился о спинку расслабленно, шевельнул призывно рукой. – Ты рассказывай, Кеша, друг, рассказывай. Зачем, к примеру, тебе этот студент понадобился, а?

– Его номер телефона был забит в телефоне застреленной в центре города Марины Стефанько.

– Так, молодец, – похвалил его Сизых. – Дальше?

– И еще с его номера телефона звонили Алексею Захарову в день смерти моей бывшей жены. – Он пропустил недовольное чертыханье начальства мимо ушей и продолжил: – Позвонил неизвестный именно с этого номера, зарегистрированного на Шишкина Геннадия Игоревича, и попросил Захарова срочно приехать…

– Куда?

– Куда – этого Захаров не помнит. Был сильно пьян. Но он точно помнит, что куда-то за город. Туда он и доехал, бампером в сугроб уткнулся, там и заснул. В тот момент, когда Захаров выходил из квартиры, женщины были еще живы. Одна из них выглядывала в окно и кричала что-то Захарову, это могут подтвердить соседи.

– Видел я тех соседей! – фыркнул Сизых, и понять было невозможно, ирония ли это или что-то еще более пренебрежительное. – Дальше!

– После этого к дому подъехал охранник Холодова.

– Ого! Ты и туда снова сунулся?! – Сизых побагровел, сцепил пальцы в замок так, что суставы побелели. – Дальше!

– Он поднялся в квартиру, дверь оказалась заперта.

– Логично!

– Никак нет, Валерий Иванович! – Горелов все же вскочил на ноги и вытянулся по стойке «смирно». – Когда Захаров уходил, дверь он не закрыл. Она так и осталась незапертой. Они ждали еще гостей и не запирались.

– Дальше!

– Охранник Холодова подергал дверь за ручку, постучал, позвонил, в квартире было тихо. Он спустился к машине и вскоре уехал.

– И?

– А потом дверь вдруг самым неожиданным образом вновь оказалась открытой! Когда уже остальные гости приехали и в квартиру вошли.

– То есть ты хочешь сказать, что, когда уходил Захаров, дверь была открыта? Когда приехали остальные гости, она тоже была открыта? А когда охранник Холодова поднялся на этаж, дверь оказалась заперта?

– Так точно, Валерий Иванович!

– И что тебя, собственно, вдохновило на поиски, Кеша, не пойму? – пожал плечами Сизых, выворачивая нижнюю губу капризным валиком. – Захаров ушел. Девки заперлись. Потом открыли дверь…

– Ага, при этом открыли именно в тот момент, когда уже догола разделись и дозу себе вкатили? Нет, Валерий Иванович, не сходится. Ничего не сходится!

– Хорошо, хорошо, не кипятись, – неожиданно примирительно пробормотал начальник. – Пусть так. Пусть Гена этот Шишкин выманил Захарова телефонным звонком, и тот вышел. А Гена этот вошел и поочередно отключил двух женщин. А как ему это удалось, не подскажешь? Они же вой могли поднять! На глазах друг у друга и…

– Рита ушла в спальню подремать, еще когда Захаров был в квартире, – весьма неучтиво перебил начальника Горелов. – Ее подруга одна хлопотала в кухне. Эффект неожиданности и все такое.

– Ага. – Сизых покивал, подумал. – Выходит, он выманил Захарова, пробрался в квартиру, запер дверь, отключил обеих женщин, вкатил им смертельную дозу наркотика, раздел, уложил в койку. Потом вышел и дверь оставил открытой. Так?

– Так. Выходит, так.

– Это мне понятно. – Сизых вдруг с тоскливым неверием уставился на подчиненного, потом со вздохом подпер щеку кулаком, с грохотом опустив локоть на стол. – Непонятно только, зачем ему это нужно, студенту голожопому?! Зачем, Кеша?! Ответишь на этот вопрос правильно, поставлю зачет. Не ответишь – неуд тебе!

– Рита видела… То есть могла – предположительно – видеть, кто стрелял в Марину Стефанько. Она в момент выстрела находилась за ее спиной.

– Это я помню. Дальше!

– Стрелял, по моим сведениям, в Марину Стефанько все тот же Шишкин Геннадий Игоревич. Он понял, что его заметили, проследил за Ритой и… Расстояние ведь там не очень большое, между кофейней и домом – десять-пятнадцать метров, рассмотреть вполне возможно. Я думаю, все было именно так. – Обессилев, Горелов без приглашения опустился на стул, полез за носовым платком в карман, вспомнил, что оставил его на столе в кабинете, и смахнул пот со лба ладонью.

– Неплохо ты думать умеешь, Кеша. Совсем неплохо! К тому же имя великого и непогрешимого – не станем называть его имя и фамилию – мыслями твоими очищается от грязи. – Тут Сизых скорчил такую недовольную мину, будто ему самому пришлось в грязи той выпачкаться. – Но у меня ведь еще вопрос к тебе, Кеша… Зачем Шишкину убивать Марину Стефанько? Он же, кажется, любил ее?

– Вы и это знаете?! – ахнул Горелов.

– Я много чего знаю, Кеша. Так зачем же ему понадобилось убивать курицу, которая исправно несла для него золотые яйца? Почему бы не сделать это кому-то другому, великому и непогрешимому? – Тут Сизых снова скроил противную рожу. – У которого Стефанько эти самые золотые яйца таскала?

– Вы про Гольцова?

– Про него, про него, урода! – Сизых сплюнул, пожевал губами и снова сплюнул. – Только ведь у этого урода алиби стопроцентное на тот момент! И у людей его тоже алиби. И не стал бы он пачкаться именно таким образом. Мне даже звонили знаешь откуда?! И за Гольца этого стопроцентно знаешь чья голова поручилась?! Ну да лучше тебе этого не знать, Кеша. Н-да… Так что же ты молчишь, ответь, зачем Шишкину убивать свою любовницу, а?

– Она ему изменяла!

– Да ты что?! – Сизых захихикал, в притворном изумлении прикрыв рот краем ладони. – Неужели?! Неужели он этого не знал? И не знал, на чьи деньги она его содержит?! Он же не мог предположить, что является внебрачным сыном Гольцова или близнецом его сына и его ошибочно подменили в роддоме или похитили цыгане… И Марина теперь вынуждена, и все такое… Такое, кажется, всегда и случается в финалах индийских фильмов, а, Кеша?

Горелову вдруг сделалось до тошноты неуютно в кабинете начальника. Чего-то он явно не знал, что-то – сто процентов! – пропустил, пока апатичной тоской своей маялся и до Нового года, который собирался отпраздновать все равно как, дни считал.

Что от него скрыли? Почему? По приказу Сизых или как? Он уже и про Гольцова знает, и почти все – про самого Шишкина! Значит, за спиной у Горелова продолжалось расследование, велось оно все-таки. Кем? Почему скрыли от него? Считали, что он дров наломает? Станет действовать предвзято?

– Шишкин твой не мог убить ее, Горелов, – сделавшись вдруг очень серьезным, хлопнул ладонью по столу Сизых. – Не мог голозадый студент раздобыть дорогое охотничье ружье! Да и вообще, стволы на дорогах не валяются. А тот выстрел был сделан не из дешевого обреза. Говорил я с экспертами, пока ты за призраками гонялся, и не один, мать твою, а аж два эксперта в один голос меня уверили, что ружье дорогое. Мы уже всех охотников перетряхнули. Чисты, яки ангелы! Кто же выпустил в нее две пули, Горелов? За что?

– Но ведь мотив был только у Шишкина, Валерий Иванович, – слабо возразил Горелов, зажал коленями ладони, насупился. – Он ревновал ее. Жутко ревновал. Соседка по лестничной клетке его вечно провоцировала. Он нервничал. У меня все так сошлось.

– Сошлось у него! – воскликнул со вздохом Сизых, обернулся к сейфу, открыл его, взял верхнюю папку. – Не хотел я тебя допускать до поры до времени, да, видимо, придется, чтобы ты дров не наломал. На, читай. Внимательно читай.

– Что там?

Горелов взял папку, развязал шнурочки, открыл на середине, по привычке. Он всегда начинал дела читать с середины, если приходилось. Потом возвращался к началу, а затем уже добивал финал.

Дело, которое передал ему Сизых, было еще тоненьким пока что. Всего-то с десяток листочков. И пробежал их Горелов глазами очень быстро. И то, что он прочел, повергло его в шок.

– Как же так, Валерий Иванович?! – закрыл он картонную папку и принялся подрагивающими пальцами завязывать шнурки. – У меня же все так сходилось!

– У тебя сошлось, а у Гены Шишкина – не очень, знаешь ли, – хмыкнул невесело Сизых. – И хорошо, браконьера этого взять удалось, а то лежать бы твоему Гене до весеннего паводка в яме. А так…

Горелов уже и сам узнал – прочел в деле, – что взятый с поличным браконьер с перепугу начал каяться перед представителями власти, устроившими рейд. И что не отстрелил-то он пока еще никакой живности, вся посбегала. И собака у него зажирела, дичь совсем не гоняет. И вообще, с ружьем он по лесу гуляет по давней привычке, а не из желания кого-нибудь пристрелить. А пока милиция с егерем с ним время теряют, у них под самым носом буквально труп разлагается. Какой труп? А тот, который его зажиревшая собака отрыла в овраге. Не верите – взгляните.

Не поверили – взглянули. Не соврал браконьер. В самом деле, на дне оврага обнаружились останки мужчины, предположительно молодого, если судить по одежде. Предположительно, не очень давно убитого, всего-то, может, пару месяцев тому назад. Скончавшегося от нескольких ножевых ранений. При тщательном осмотре останков в кармане убитого обнаружили пригласительный билет на студенческую вечеринку в уже известный Горелову институт. Пригласительный билет был именным. И имя, значившееся там?.. Правильно! Шишкин Геннадий – было выписано там, красиво, с легким наклоном, хотя уж и поистлеть билет немного успел. Поехали в институт, нашли знакомых парня, которого уже давно никто не видел. Пригласили парочку ребят на опознание. Парни нос воротили от трупа. Одежду узнали. А вот девушка Гену узнала точно. Долго плакала и призналась, что она уже говорила с кем-то о Гене и даже ездила с этим человеком в центр города, где Гена работал незадолго до своего исчезновения.

– Съездили и туда, – нравоучительным тоном продолжал свой рассказ Сизых. – Поговорили с дамой. Ничего, с пониманием оказалась дамочка, разговорчивая.

– Разговорили ее? Есть результат?

Горелов зябко повел плечами, повертел шеей, которой сделалось тесно в воротнике сорочки. Хорошо, что сам он там не засветился – Белов вел бой со старой грымзой с фирмы. Иначе от Сизых он и за это получил бы сейчас по полной программе.

Что же теперь? Кого подозревать? Кто мог убить Шишкина? Сообщник или злоумышленник?

– Результат? – Сизых неуверенно улыбнулся. – Смотря что считать результатом, Кеша. Судя по тому, что ты не спрашиваешь, каким родом деятельности занимался Шишкин, ты об этом знаешь? Был там?

– Не был, Валерий Иванович, ни там, ни в общежитии. Я в деканате был.

– Вот как? – Сизых изумленно заморгал. – И кто же нас опережает на полкорпуса? Кто, если не секрет?

– Да какой тут секрет… – Не хотелось Горелову выдавать Белова, а что делать? – Муж Маши Беловой.

– Алексей Захаров?!

– Да нет, бывший ее муж. Он долго ждал результатов расследования убийства Марины Стефанько. Они все со студенчества дружили. Тесно дружили.

– Не дождался?

– Нет.

– И занялся самодеятельностью?

– Ну да. Для начала он…

И Горелов подробно рассказал, как Белов говорил с работниками кофейни, на пороге которой и убили Марину.

– Так и ты с ними говорил!

– Я-то говорил, да мне они мало что сказали. Недоверчивый персонал там очень.

– А ему доверились?

– Выходит, так. Но бармен категорично утверждает, что убить хотели именно Марину, а не мою бывшую жену. Я-то поначалу подумал…

– Да знаю я, что ты подумал! – в сердцах замахал на него руками Сизых. – А затем вы поехали в институт?

– Нет, для начала он смотался к фотографу, с которым у Марины был роман когда-то. Потом уже мы вместе в институт отправились.

– А что же, к Гольцову сунуться вы не рискнули?

– Не рискнули. Да и я тоже считаю, что не стал бы гражданин с подобным деловым размахом устраивать столь резонансное шоу прямо в центре города.

– Не стал бы, это точно, – кивнул Сизых, взял вдруг в руки стакан с остывшим травяным чаем, поднес к носу, втянул в себя запах, удивленно воскликнул: – А остывший-то как пахнет, Кеша! Просто чудо какое-то, а ну, пробуй!

Пришлось подчиниться. Но, к удивлению Горелова, остывший травяной чай и в самом деле оказался чудесным напитком. Не пришлось ему себя насиловать, и врать тоже не понадобилось. Сказал, отставив в сторону пустой стакан, что чай в самом деле великолепный.

– Валерий Иванович, вы мне так и не поведали, что удалось узнать на том месте, где работал незадолго до своей гибели Шишкин?

– А ничего нам эта моль седая не сказала, представляешь?! – зло оскалился Сизых, допив чай до донышка, даже травинки с последним глотком подцепил и теперь с раздражением отплевывался. – Я из любопытства сам с Сячиным пошел, он сейчас ведет это дело. И так мы ее ломали, и сяк… Документы грозились изъять на проверку. Говорит – проверяйте. Ничего у нас, мол, нет криминального. Мы, говорит, людям помогаем жить!

– И чем же Шишкин людям помогал?

– А она говорит, что не успел он ничем помочь, почти сразу же уволился. Не понравился он, мол, ни клиентам, ни работодателям. Да и сам был далеко не в восторге от работы, требующей душевности и внимания.

– Врет?

– На сто два процента! – фыркнул Сизых. – Не хочет бизнесу вредить, и только.

– А список клиентов, которых обслуживал Шишкин, у нее есть?

– Может, и был, да сплыл, – задумчиво обронил начальник и со злостью уставил палец на Горелова. – А все ты! Ты и твой Белов! Не было бы самодеятельности этой, глядишь, тетка бы и разговорилась под протокол. А вы ее спугнули! Как пить дать спугнули…

Глава 17

Вывески на двери уж не оказалось. Вениамин Белов даже засомневался – а туда ли он попал? И топтался возле двери, боясь схватиться за ручку, минуты две-три.

Вдруг ему не повезет, вдруг они отсюда съехали, и он не узнает то, зачем явился? Страх, омерзительный страх, словно превративший все его тело в противное желе, – вот что он чувствовал, рассматривая грязные следы от своих большущих ботинок на полу. Вздохнул, выдохнул, протянул руку, взялся за дверную ручку, повернул, потянул дверь на себя. Подалась, уже хорошо. Вошел, огляделся.

Да нет, все на месте. Интерьер прежний. Мадам все та же. Правда, седину она скрыла под париком иссиня-черного цвета. И ей это шло, как ни странно, и лет не добавляло, как раз наоборот. И переоделась она очень удачно – в костюм василькового цвета. И это тоже ее красило.

– Ух ты! – выдохнул он, не совсем вежливо, в упор, рассматривая эти перемены.

– Что – ух ты? Снова вы?! – Она узнала его и скрыть это не попыталась даже.

– Здорово! – Он неуверенным движением повел рукой в воздухе, обрисовывая женский силуэт. – Все это – здорово!

– Спасибо, конечно, но… Но это ничего не меняет, – предупредила она, откидываясь на спинку своего кресла.

– Вы не правы. – Белов шагнул к ее столу, развернул стул для гостей, с тяжелым вздохом на него уселся. – Это меняет все! В прошлый раз я подумал, что вам уже за сорок, и хорошо за сорок. Можно даже сказать, подумал я, что вам почти полтинник. А теперь… Нет, в самом деле, здорово! Всегда так вот…

– Что – всегда?

Щеки ее порозовели, настырный, не совсем учтивый комплимент Белова достиг цели. Она оттаяла. Может, так и надо с женщинами, а, подумал он, не сводя с нее глаз. Не нужно лгать им, привирая и что-то приукрашивая. Нужно говорить правду, да и просто – говорить с ними подолгу, откровенно. Он вот Машу оберегал от всего, вечно боялся обидеть. И что вышло?

Опять он о ней?! Ну, отпустит это его когда-нибудь, господи, или век ему с этим жить?!

– Всегда так одевайтесь! Парик… Здорово! Цвет костюма – тоже ваш! Идет вам.

– Это не парик, – заявила она с легким кокетством и огладила ладонью пряди волос, падавшие на ее плечи. – Просто я покрасила волосы. Вернула, так сказать, свой первоначальный цвет.

– А почему же вы седину-то не закрашивали? – Он изумленно поморгал. – Непонятно!

– Хозяин счел, что пожилой женщине доверия окажут больше. Идиот! – пробормотала она вполголоса и фыркнула совсем по-девчачьи. – Пришлось подретушировать свою моложавость. Мне ведь всего-то тридцать пять! Представляете, как весело мне было выглядеть на полтинник?

– Поразительно! – Белов открыл рот, силясь что-то сказать, но не сумел, стушевался.

Мадам, прежде показавшаяся ему высокомерной, сухопарой и раздражительной, расцветала буквально на глазах. Будто с каждой минутой их общения с нее сползали годы, как луковая чешуя.

– А муж ваш на этот счет имел какое мнение? – задал он совершенно глупый вопрос, как ему показалось, и он снова засмущался. – Простите…

– Да ничего, ничего! – Она весело рассмеялась. – Мнения мужа никто не спрашивал, потому что… Потому что и мужа-то никакого у меня нет, вот так!

– Почему? – искренне изумился Белов. – У такой красивой женщины не может не быть мужа. Это как-то неправильно!

Беседа так увлекла его, что он почти забыл, зачем сюда явился. Красивая женщина ему об этом сама напомнила.

– Разберемся с моей личной жизнью позже, – поставила она точку на этой теме. – Вы-то сюда опять пришли с чем и зачем? Вы ведь, кажется, Шишкина пытались найти, чтобы вместе с ним отметить годовщину некой даты, которая уже давно утратила смысл. Нашли? Шишкина вы нашли, спрашиваю?

– Нет. Никто не знает, где он. Я целый день потратил, пытаясь подкараулить его возле его дома, – безрезультатно.

– Вот! Я вам говорила, что от этого парня одни неприятности, предлагала взять другого. Хороший работник, душевный! Он и компанию вам составит, и выпьет, если нужно, и поговорит по душам. А вы на этом Шишкине зациклились! Что вам с него?

Все это она выпалила заученной скороговоркой, будто каждый день раз по пять ей приходилось повторять именно этот текст, так что дошло уже до автоматизма, а потом вдруг качнулась в его сторону, налегла грудью на стол, так что василькового цвета декольте сползло гораздо ниже дозволенного уровня. И, сузив свои невероятно синющие глаза – это он только теперь рассмотрел, – спросила:

– Слушайте! А вы часом не из милиции?! Вынюхиваете тут, выспрашиваете, комплиментики отпускаете… Ага! Вот я вас и раскусила! Ваших я отсюда уже наладила, они целой группой явились, умные какие! Так они вас теперь в одиночку прислали, да?

– Зря вы так, – обиделся Белов и полез в карман за своим служебным пропуском. – Вот кто я, читайте! Строительный холдинг – место моей работы.

Она не сразу решилась взять в руки его пропуск. Отшатнулась, посидела так, едва заметно покусывая нижнюю губу. Потом все же взяла, прочла, долго сличала фотографию с подлинником.

– Странно…

– Что странно? – рассеянно отозвался Вениамин.

Он не отводил глаз от проклятого выреза на ее костюме, хоть она и одернула его, но обзор оставался великолепнейший. Дурак ее хозяин! Надо же было приказать ей такую красоту под странным стариковским макияжем спрятать! Доверия, говорит, у клиентов будет больше! Чушь какая.

– Послушайте, куда вы все время смотрите? – прикрикнула она на него. – Вы слышите, о чем я вас сейчас спросила?

– Я? Да, кажется, да. Да, слышал, но… – он виновато улыбнулся. – Но прослушал, простите. Просто вы такая сегодня непривычно красивая, что я никак не могу сосредоточиться.

– Уж будьте любезны, сосредоточьтесь! И прекратите все время таращиться на мою грудь! – с едким смешком заметила она. – Зачем вам Шишкин? Только честно! Если соврете – пойму сразу и выгоню прочь, так и знайте!

Она выгонит, потому что поймет, подумал Белов, рассматривая ее кардинально изменившийся облик. И не потому, что он вахлак такой, и догадаться, о чем он думает, проще простого. А потому, что она умница, каких мало. Умная, сдержанная, исполнительная. Надо же ей было подчиниться такому дикому требованию работодателя, а? Еще бы в рубище ее тут посадил, хотя и так не лучше вариант придумал.

А с чего это она вдруг взбунтовалась? Самой все это надоело или ее мужчине этот маскарад опротивел? У нее же наверняка кто-то есть. Такая женщина не может быть одинокой.

– Послушайте, – с усталым вздохом вклинилась она в его мысли, безошибочно их угадывая. – Прекратите все время отвлекаться на меня! Сергей Васильевич в чем-то все же прав, нельзя было мне отступать от прежнего имиджа… Зачем вам Шишкин? В двух словах, ну!

– В двух словах не получится, уж извините. – И Белов начал расстегивать крупные пуговицы на своем огромных размеров пуховике.

Он решил рассказать ей все, пообещав заплатить. Если она сочтет нужным, вернее, если она сочтет, что он пользуется ею, самим администратором, как другом на час, он ей заплатит по прейскуранту. Она лишь кивнула, согласившись его выслушать.

И он начал рассказывать. Всю свою жизнь ей рассказал, с той самой минуты, как его нашел на рельсах путевой обходчик завернутым в засаленную фуфайку. О детском доме он говорил скупо и кратко. Не было там ничего такого, о чем можно было бы поведать с теплом и счастливым придыханием. Было там серо, скучно, обыденно. Света не было! Свет появился потом – с возникновением в его жизни Маши.

О жизни с ней он тоже немного сказал. Поразительно, но вдруг не обнаружилось в этой части его повествования ничего такого, чем можно было бы гордиться, восхищаться. Все уложилось в какие-то несколько кратких предложения. О Маринке ему даже больше нашлось что сказать. С самого дня знакомства и до дня ее смерти она была и оставалась для него славным, хорошим человеком. Потому и носится он – в память о ней, – как собака, по городу. Маша Машей, а он-то тоже должен что-то сделать. Если не он, то и некому будет. Маринка была хорошим человеком и не заслужила такой бесславной кончины.

Наверное, его слушательнице так не казалось, поскольку гневно выдыхала она через раз, слушая и про Симона, и про Гольцова, чью фамилию Белов не стал называть, обозвав его просто обеспеченным стариком. А уж при упоминании имени Гены Шишкина администратор этой странной фирмы по оказанию дружеских услуг просто задохнулась от невысказанного возмущения, обронив лишь:

– Да-а-а, дела-а-а…

И снова принялась его слушать, беспрестанно вздыхая.

– Вот, собственно, и все, – закончил свой рассказ Белов на том месте, как они расстались с Гореловым у подъезда дома, где Марина Стефанько снимала квартиру для своего любовника.

– Все? – Она прикрыла рот ладонью, какое-то время рассматривала его округлившимися от обуревавших ее чувств глазами и наконец спросила со вздохом: – Я не пойму: вы святой или дурак?

– Я? – Белов не обиделся. – Не знаю.

– Зачем вам это все?

– Не знаю. Сначала… Начал я все это из-за Маши.

– Из-за ее мужа! – поправила она его с жаром. – Из-за человека, который ее у вас увел, между прочим!

– Она попросила сама, я не мог ей отказать.

– А когда надобность отпала, вы продолжили по инерции? Или увлеклись? Или потому, что Маша звонит вам по два раза на дню и поторапливает с результатами? Или в память о женщине, которая когда-то снимала в вашей квартире угол? – Она смотрела теперь на него со странной смесью жалости и изумления. – Женщина-то эта не слишком праведной была. Людей использовала и…

– Она умела любить. Она его очень любила.

– Из-за него и погибла!

– Почему из-за него?! – Белов насторожился. – Почему вы так думаете?

– Да потому что его тоже убили, Гену вашего! – почти выкрикнула она и тут же внезапно умолкла, поняв, что выболтала чужой секрет, ведь хозяин категорически запретил ей касаться языком этой темы, категорически! – Или – его из-за нее… Кто знает, кого убили первым: его или ее? Сюда-то вы зачем опять пришли? Гены больше нет! Милиция была тут, они сказали, что нашли его труп в лесополосе. Его – Генкин – труп. Чем теперь я вам могу помочь?!

– Я тут подумал… – Вениамин снова полез в карман распахнутого пуховика, но уже не за служебным пропуском, а за фотографией. – Может, вы его знаете, а?

Она смотрела на фотографию, которую у Горелова выпросил Белов, не более минуты. Неуверенно покачала головой. Вернула ему снимок.

– Ну, даже если я и знаю его, что это меняет?

– Кто это?!

С непривычной для него прытью Вениамин соскочил со стула, подлетел к ней, выдернул ее из места, схватил за плечи, встряхнул, заставляя посмотреть на него.

– Кто он?! – тут же глянул на бэйдж, приколотый к костюму на ее груди, прочел: – Кто он, Вика?! Это важно! Это может быть очень важно!

– Господи… – вдруг прошептала она каким-то странным, страдальческим шепотом. – Ты все-таки дурак, Белов! Одержимый дурак…

Она высвободилась из его лапищ, уселась на свое место, указав ему на стул красивой перьевой авторучкой. Хорошо, что на дверь не указала! Это воодушевляло. Он покорно вернулся на место и минут пять наблюдал за тем, как она роется в компьютерной базе клиентов.

– Ну вот он, голубчик, – произнесла она, бросив на Белова быстрый косвенный взгляд, все с тем же странным нечитаемым подтекстом. – Николай Васильевич Шубин. Пятьдесят девять лет, холост. Проживает: улица Желябова, дом десять, квартира три.

– О господи!!! – суеверно ахнул Белов и едва не перекрестился. – Вика, мне теперь все понятно, все!!!

– Что тебе понятно, дурак ты ненормальный? – Она поставила локотки на стол, уложила подбородок в «лодочку» из своих мягких ухоженных ладошек. – Очередного любовника своей студенческой подруги нашел?

– Я же говорил тебе, Вика! Я же тебе все рассказал – и о странной надписи в ящике тумбочки, и о строчке в журнале! Генка его боялся, потому и оставил нам координаты!

Судорожно запахивая на себе пуховик, он начал застегиваться. Пуговицы не попадали в петли, выскальзывали из пальцев, он снова и снова повторял попытку, горячась и потея.

– Почему Гена его боялся? – изумилась Вика.

– Может быть… Может быть, этот Николай Васильевич выболтал ему какой-то свой секрет. Спьяну или как-то иначе, но выболтал. Потом опомнился и… А еще ведь этот Шишкин мог его шантажировать!

– Вот тут я тебе не возражу нисколько, – подхватила Вика и вдруг стремительно метнулась к шкафу с одеждой. Достала пальто, оделась и встала у двери, преградив ему выход. – Я с тобой! И ни слова больше! Я с тобой!!!

Он словно запнулся на полпути к двери, но не оттого, что она неожиданно преградила ему дорогу, а от того, о чем вдруг подумал.

– Улица Желябова, говоришь? Улица Желябова… Дом номер десять… Этот дом – как раз напротив кофейни, где и убили Марину. Это тот самый дом, Вика! Надо срочно звонить Горелову.

Глава 18

Николай Васильевич Шубин прожил совершенно бессмысленную, совершенно никчемную жизнь. Он мог бы и совсем не родиться на свет пятьдесят девять лет тому назад, и ничего бы с этим миром не случилось. Никто бы не заметил какой-то недостачи. Никто бы не счел, что – вот, где-то есть одна незаполненная ячейка огромного человеческого улья, и эта ячейка его, не появившегося на свет Николая Васильевича Шубина.

Он никому никогда не был нужен. В его присутствии в этой жизни, в заполнении им некоего жизненного пространства никто не видел никакой необходимости. У него никого не было! Родители умерли, когда он самого себя еще плохо помнил. Это случилось в раннем детстве, кажется, лет семь или восемь ему было. Бабки и деды отсутствовали. Зато было много теток, дядьев, кузенов и кузин. Они после смерти его родителей сочли, что неблагопристойно отдавать мальчика в детский дом при таком обилии родственников. И принялись – из благих своих побуждений – передавать его, как переходящий наградной вымпел, из рук в руки, вплоть до самого совершеннолетия. При этом каждая передающая сторона испытывала в момент передачи невольное облегчение, а каждая принимающая – скорбную безнадежность.

В каждой семье он жил обычно по полгода, редко – год. Благо родственники его проживали все в одном городе и школу мальчику не приходилось менять, а то и вовсе получилось бы нехорошо. Но и в том веселья было мало.

Коля постоянно остро ощущал свою ненужность. Ему постоянно казалось, что он всем вечно путает карты. Болтается под ногами. Говорит некстати, некстати болеет. И он старался жить как можно незаметнее.

– Не обращайте на меня внимания, нет меня, – стал говаривать он, уже став достаточно взрослым, но еще недостаточно самостоятельным. – Нет меня! Живите, как будто меня и нет вовсе…

Эту мысль он внушил всем своим родственникам. Со временем им это даже понравилось. Потом это, как заразная болезнь, перешло на друзей: те тоже перестали с ним считаться с годами, принимая его бесплатным, не докучающим никому приложением. Его звали с собой всегда и повсюду. Он ходил на вечеринки, посещал выставки вместе с толпой, ходил в походы. Но…

Но его как бы и не было вовсе. Он стал для всех пустым местом. Таким же пустым местом и остался.

– Ты – ничто, Коленька! Ты… Тебя же просто нет! Ты даже не тень!

Так говорила ему его жена, Светланочка, которую он просто обожал. Не сразу она начала так говорить, нет, с годами. Первые три-четыре года она пользовалась его любовью, нежилась в удобствах, которые он ей создавал. Наряжалась для него, даже готовила что-то, хотя делала это скверно. Николай Васильевич вытеснил ее со временем из кухни. Не место ей там – яркой, сверкающей, нарядной, обворожительной, соблазнительной.

Какой она еще была для него? Самой-самой! Беда только, что быть таковой для него лишь одного Светланочка постепенно расхотела. Ей вдруг понадобилось восхищение всех мужчин разом: будь то руководитель их отдела, хозяин косметического салона, бармен, дворник в их дворе… Всеобщее поклонение сделалось для нее просто необходимо, как воздух, как жизнь сама.

– Зачем?! – изумлялся он всякий раз, застав ее за бездумным кокетством с кем попало. – Он же… Он же ничтожество! Разве тебе не все равно, что он о тебе подумает?!

Светланочке было не все равно, наверное. А может быть, она просто хотела как-то расшевелить мужа, заставить его ревновать.

– Ты бы хоть сцену мне устроил, что ли! – возмутилась она однажды, вернувшись под утро. – Я же не ночевала дома, Коленька!

– Но ты же вернулась…

– Хорошо, что я засиделась у подруги, а если бы нет? Разве тебе все равно? – Она оглянулась на него, нервно дернув губами. – Ты не спал, волновался, мог бы и позвонить, узнать, что со мной.

– Так ты же сама позвонила и попросила тебя не беспокоить, – попытался он как-то оправдаться.

– А ты и послушался! – передразнила она его и показала язык.

Он домашней собачкой стоял у порога, наблюдал за тем, как она снимает с себя пальто, сапожки, как поправляет безобразно всклокоченные волосы. Наклонился, обул ее ножки в домашние тапочки, и тут…

И тут он уловил тот самый запах – непередаваемый, но явственно ощутимый запах чужого самца, запах страшного предательства, подлой измены. Он все понял. Не было никакой подруги! Не было девичника! Никто не засиделся допоздна и потом не захотел вызывать такси. Не было этого, не было! Было иначе. Гаже и прозаичнее.

Его Светланочка… Его милая, нежная красавица жена нашла себе любовника. Она изменила ему. Почему?!

С разгадкой этого вопроса Николай Васильевич Шубин промучился целую неделю. Он сравнивал себя с другими мужьями. Сличал свои недостатки и достоинства с их данными. Понимал, конечно же, понимал тех женщин, которые бросались в объятия другого мужчины от безысходности. Когда муж все время пьян – либо он пьяным возвращается с работы, либо с рыбалки, либо вообще приходит домой день на третий-четвертый и все равно – пьяным. Он не оправдывал супружеские измены, нет. Но старался не судить таких женщин слишком строго, потому что в своей семье им жилось невероятно скверно. Им никто не помогал вести хозяйство, растить детей, не выручал с покупками, с ремонтом. Никто не пытался содержать их. Имея статус замужней дамы, такие женщины были одинокими, по сути. Почему бы им и не поискать утешения на стороне?

В чем же тогда искала утешения его Светланочка?! От чего и к чему бежала?!

Он работал, много и успешно работал. Его ценили, хорошо платили, дарили дорогие подарки.

– Ты хороший мужик, Николай! – бывало, хлопал его плечу его бывший хозяин. – С тобой совершенно нет никаких проблем. Ты незаметен, полезен, ты всегда под рукой, с тобой надежно.

Так отзывались о нем чужие люди. Ему это было приятно.

Он нес в семью все, до копейки. Отчитывался перед Светланочкой за каждый рубль, как школьник, ей-богу! Позволял ей ни на чем не экономить. Наряжал ее, дарил украшения. Готовил, стирал, убирал. Потом, когда времени на это перестало хватать, он нанял женщину, помогавшую ему по хозяйству.

Все, что оставалось Светланочке, – это просто беззаботно жить, вкушать счастье и… хотя бы немножко любить его.

Им ведь было хорошо вместе! Всегда хорошо. Она хвалила его постельную неутомимость. Ей нравилась его внешность, он был недурен собой, да. Ее вполне устраивала его щедрость.

Почему же тогда?! Почему она это сделала?! Это уже не кокетство, не безобидная стрельба глазами, не беззаботный смех. Тут ведь все намного серьезнее и страшнее! Этот чужак, он…

Он целовал ее, гладил, мял, трогал. Он впивался своим ртом в ее плоть – и разрывал ему сердце. Он вторгся в его мир, усердно создаваемый и оберегаемый. Он все разрушил, все пожег. Это больно! Неужели он, она… они этого не понимают?!

Он только было собрался поговорить со Светланочкой всерьез, задать ей важный вопрос, выедающий ему всю душу, – почему она это сделала, как она сама начала этот разговор.

– Коленька, ты меня, конечно, извини, но так, как я жила раньше, я жить больше не стану, – произнесла его красавица жена за ужином, с особым усердием им состряпанным.

– Как так?

Не понял он ничего и уставился в ее тарелку, наивно полагая, что речь снова пойдет об очередной диете, а он злоупотребил с мясом в этот раз. А она просила, просила неоднократно – не ставить на стол мясо в таком изобилии. Не нагружать ее на ночь таким количеством калорий.

Но речь, как оказалось, шла совсем о другом.

– Я… Я не могу спать только с одним мужчиной, понимаешь?

Он поперхнулся и поднял на нее взгляд.

Нет, она не шутила. Говорила совершенно серьезно. При этом глаза ее были злыми, а вовсе не виноватыми.

– Бог не позволил мне стать матерью, – вспомнила она ему о старой, наболевшей теме, которую они оба решили похоронить навсегда. – Поэтому я не могу позволить плоти своей страдать от…

– От чего? – спросил Николай, потому что Светланочка так и не нашла нужного слова, запнулась надолго.

– Страдать! – выпалила она с вызовом. – Мое тело жаждет перемен! Да-да, и не смей смеяться! Мне нужно разнообразие. Скука эта вот уже где сидит!

И она начала пилить себя по шее ребром ладони, обозначая тот самый предел, выше которого – ну просто никак. А он в этот момент вдруг подумал: окажись ее ладонь столь же острой, как язык, Светланочка теперь бы уже истекала кровью. Она бы захлебывалась ею, выкатив на него изумленные, страшные от осознания неизбежности глаза. Она попыталась бы остановить брызжущую, невероятно яркую по цвету кровь ладонями, попыталась бы соединить края раны, вспоротой ровно и аккуратно. Но вторая ее ладонь – такая же острая, и рана становилась бы только глубже.

Он видел, как вываливаются через порез ее сухожилия, вены, артерии, безобразными синими червями расползаясь по ее груди. Видел, как сочится лимфатическая жидкость, а крови в теле остается все меньше и меньше, и она уже не брызжет таким фонтаном, она слабыми толчками выплескивается из раны. Потом вдруг кровь вспенивается, надувается пузырями и… все заканчивается.

– Куда ты смотришь, Коленька?! – возмущенно шлепнула по столу ладонью его жена. – Почему ты улыбаешься? Я говорю с тобой о серьезных вещах!

– Ты говоришь со мной, дорогая, о безобразных вещах, – слабо возразил он, все еще находясь во власти своего странного и страшного видения. – Ты что же, всерьез думаешь, что получишь на то мое благословение?

– Нет? – совершенно искренне изумилась она. – Ты хочешь сказать, что способен запретить мне спать, с кем я хочу?!

– А ты не послушаешься? Ты… Ты ослушаешься меня – своего мужа?!

Ее ответ был очень важен для него. Он ждал, что она смутится – хотя бы. Пусть ненадолго, на какое-то мгновение, но смутится, застыдится, пожалеет его, наконец. Он бы все разом простил ей, тут же. И разговор этот безобразный, и жуткое свое видение, подействовавшее на него неким странным, успокаивающим образом. Простит и забудет.

Светланочка не застыдилась.

– А мне плевать, знаешь ли! – завопила она и швырнула ему в лицо салфетку. – Станешь мучить меня, сажать под замок – уйду! Уйду навсегда к другому…

Других потом было много, очень много. За долгих пять или семь – он не помнил точно – лет Шубин сбился со счета. Конечно, он не спрашивал у нее их имен и фамилий. Но точно знал, когда очередной партнер у нее меняется. Он научился различать их по запаху, по ее настроению, по тому, как потягивается она перед зеркалом, возвращаясь домой. Он научился распознавать их и научился со временем ее ненавидеть. Он уже жалел, что не выгнал ее тогда из дома. Надо было просто сразу же взять ее за шиворот и выкинуть на лестницу из квартиры. Пускай бы шла, куда хотела и с кем хотела спала!

Он сглупил, он упустил момент. Он не думал, что страх потерять ее насовсем ничтожен перед страшным желанием УБИТЬ ЕЕ!!!

Сначала мысли об этом посещали его редко. Они накрывали его с каждой сменой ее партнеров. Он стискивал зубы, душил свой дикий вой подушкой, пролеживая до утра в одинокой их супружеской постели без сна. И все думал и думал: как это будет? Он представлял все в деталях, в цвете, в звуках – как это будет, когда он перережет ей горло. Только такую смерть он желал своей Светланочке. Никакой аварии, глупых таблеток, насильно втиснутых в ее желудок, никакой петли под потолком. Нет! Это все банально, некрасиво, очень быстро. Он тогда не сможет наблюдать, как уходит из нее жизнь, ее жизнь – бессмысленная, пустая, гадкая. А он должен все это видеть! Должен смаковать, считать секунды, слушать ее хрип, наблюдать судороги.

Иногда ему начинало казаться, что он сошел с ума. И он принимался жалеть ее, распутную. Снова принимался ждать ее возвращения – у порога, с тапочками в руках. Снова готовил что-то вкусное, что она особенно любила.

Но Светланочка не оценила его порывов. Она просто перестала его замечать. Как не замечали его другие люди долгие годы, так теперь перестала замечать его и жена.

– Ты даже не тень, Коленька, – пробормотала она как-то, засыпая на его плече. – Тень бывает от человека, от предмета… А ты – не человек, Коленька. Ты никто! Тебя же просто нет, ты не состоялся. Ты даже не мужик.

– Почему? – изумился он в ту ночь, он ведь только что любил ее, любил страстно, исступленно, с диким воем и напором входя в нее. – Почему я не мужик?

– Настоящий мужик разве позволил бы мне изменять ему? Тю-ууу, нет, конечно! – Она уже почти уснула, и слова ее были невнятными, но он все равно услышал, уловил, как она закончила: – Он бы давно уже убил меня, Коленька…

И он убил ее!

Не в ту же ночь и не на следующее утро. Он убил ее через год после того, как она неосторожно дала ему посыл. Тщательнейшим образом он готовил ее убийство. Продумал все до мелочей. Вплоть до того, что начал периодически звонить ее родственникам, с которыми она общалась от силы раз в три года, и сетовать на то, что Светланочка куда-то периодически пропадает. Мол, собирает вещи и уезжает в неизвестном направлении, не сказав ему ни слова. Она случайно не к родне подается в такие моменты?

Нет, не к ним, конечно. Родственники были дальними, близких у Светланочки не было. Общение их было очень редким и прежде, а с годами и вовсе почти сошло на нет. Но рисковать не стоило, и Шубин подготавливал их реакцию заранее.

Потом он таким же образом «готовил» соседей. Однажды ему пришлось даже расплакаться на плече у их соседки по лестничной клетке. И признаться, что Светланочка, кажется, нашла себе кого-то и собирается с ним развестись.

– Давно пора! – возмущенно отозвалась соседка. – Думаете, мы не видим и не замечаем вовсе, как она над вами измывается?! Как возвращается домой под утро, то пьяная, то лохматая? Терпения мы вам желаем! Ангельского терпения!

Он и терпел. Терпел и готовился. Нашел место, где убьет ее. Нашел и место, где захоронит ее и уничтожит ее вещи. Осталось…

Осталось подготовить самого себя. Он был вполне готов к самому убийству. Денно и нощно думал об этом. Не был готов Николай Васильевич к тому, чтобы начать потом как-то жить без нее – без Светланочки. Она ведь – плохая ли, хорошая, – но всегда возвращалась к нему. Дурно обходилась с ним, да. Оскорблять его стала чаще. Унижением тоже не брезговала. Но бывало так, что и за чаем она рассмеется, и по голове его погладит. И телевизор вместе с ним посмотрит, привычно пристроив свою непутевую буйную головушку на его коленях.

В такие моменты ему хотелось рыдать, сжимать ее в своих руках и не отпускать – никогда, никуда, ни к кому.

Светланочка отрезвляла его быстро.

– Ой, вот только не нужно ничего такого придумывать о нас с тобой, Коленька! – безошибочно угадывала она его настроение. – Нас с тобой не было, нет и не будет. Знаешь, почему?

– Почему? – сипел он в ответ, боясь шевельнуться.

– Потому что тебя просто нет. Тебя нет! Ты даже не тень!..

И он вновь планировал ее убийство, во всех деталях планировал, ненавидя ее и любя одновременно.

Почти через год все было подготовлено.

Родственники укрепились во мнении, что Светка – непутевая баба. Раз в пару месяцев срывается куда-то за бугор, наверняка зарабатывает там деньги одним местом. И ему нечего переживать, давно бы уже другую бабу себе завел. И им звонить – тоже нечего, они-то что могут поделать? Сгинет – и сгинет где-нибудь, сама так хотела. Кто себе приключений на одно место ищет, тот их непременно находит.

Соседи тоже давно его подговаривали найти себе кого-нибудь. Даже принялись периодически сватать за него одиноких и разведенок. Он и им мозги пудрил, время от времени загружая в машину чемоданы. Мол, Светланочка звонила, просила вещи привезти, уезжать собралась.

А она вдруг возьми и соберись по-настоящему!

Вернулась как-то под утро и начала в большие сумки тряпки свои с полок шкафа сбрасывать. Лихорадочно так, быстро, будто торопилась куда-то.

– Ждет тебя, что ли, кто-то? – не понял он, топчась за ее спиной в полосатых пижамных брюках, которые она терпеть не могла. – Куда ты так торопишься? Почему так рано?

– Надо, – коротко отрезала она и вдруг присела с полотенцами в руках на край кровати, глянула на него затравленно. – Отвезешь меня на вокзал, Коленька?

– Отвезу, – кивнул он и отвернулся.

Он быстро оделся и сразу же принял решение: сейчас или никогда! Он много раз делил ее с кем-то, но отпустить ее насовсем – не сможет, это точно. Но она вдруг удивила его, поцеловав на пороге квартиры. Поцеловала, всхлипнула и, глядя куда-то в сторону, произнесла:

– Я принесла тебе много горя, Коленька. Прости!

– Все прошло, – вымолвил он, обнимая ее крепко на прощание. – Все прошло… Я отпускаю тебя, Светланочка. Кто он?

– Нет никого, Коленька. Никого нет, – кажется, она говорила правду. – Просто я поняла, что нам нужно расстаться. Иначе…

– Иначе что? – Он взял в руки ее тяжелые сумки.

– Иначе ты меня в один прекрасный момент просто убьешь, – прошептала она и с суеверным ужасом глянула в его глаза. – А я жить хочу!

Когда они выходили из подъезда, она чуть впереди, он чуть позади, с ее сумками, навстречу им попалась соседка со второго этажа, она выводила по утрам собаку.

– Уезжаете, Светлана? – вежливо поинтересовалась она, поздоровавшись, и взглянула на Николая с сочувствием. – Далеко, надолго?

– Далеко и навсегда, – буркнула Светлана, соседей она не любила, прекрасно понимая, что они о ней говорят. Показала в спину соседке язык. – Замуж я вышла, понятно?

Она почуяла опасность, как только они съехали с главной дороги в переулок и свернули к выезду из города.

– Вокзал не там, Коленька, – прошептала она, вся помертвев.

– Знаю, милая. Знаю! Ты ничего не бойся. Я просто… Просто хочу показать тебе одно место, я там дом собирался построить. Думал, может, тебе понравится, и ты… И ты останешься.

Она промолчала. Заметно было – не верит ему, а верить-то хотелось! Не верить-то было жутко.

Он завез ее в лес, в то место, которое давно уже облюбовал и подготовил. И яму заранее вырыл. Закидал ее ветками и всякой ветошью, чтобы ее снегом не замело, листвой не засыпало. И место, где вещи ее сжечь планировал, тоже было готово.

– Тут, да?

Светланочка выбралась из машины, подчиняясь его просьбе. Встала в центр крохотной полянки, оглядываясь по сторонам.

– А как тут возможно дом построить, Коленька? Здесь же так далеко от дороги. Нет никаких коммуникаций и…

Было начало марта, но к тому времени снег в этом месте успел растаять почему-то. И он подумал, что это хорошо, крови не будет видно.

– Раздевайся, – потребовал он, и она подчинилась, сняв пальто и шапку. – Нет, догола раздевайся!

Она заплакала – тихо, безвольно, но вновь подчинилась, оставшись лишь в шерстяных носочках. Так и стояла в центре оттаявшей полянки – голышом, в одних носочках.

– Может, сделаешь это сама? – произнес он ей на ухо, заходя сзади и обхватывая рукой ее подбородок. Лезвие ножа уже скользило по ее нежной коже, пока еще только скользило. – Может, сделаешь это сама, Светланочка?!

– Я не смогу, – бешено трясясь всем телом, пискнула она. – Я не смогу себя убить!

– Но меня-то… Меня-то ты столько лет подряд убивала! Или меня невозможно убить, потому что меня нет?!

Лезвие ножа выполнило все так, как много раз виделось ему. Смерть Светланочки, правда, оказалась далеко не такой красивой, как ему хотелось. Она не лежала покорно в его руках – она билась, вырывалась, рычала, ругалась… Потом она обильно испражнилась, и все это попало прямо на его зимние ботинки. Его стошнило, и он упустил тот момент, когда из ее глаз плавно и загадочно исчезло то, что называется сознанием. Все вышло скверно, грязно и отвратительно.

Смерть Светланочки мало того что получилась некрасивой – она не стала для него избавлением! Все обернулось много хуже и тяжелее. Он вздрагивал от каждого звука в подъезде и летел к двери – казалось, что это вернулась она. Она не возвращалась. Он по-прежнему готовил на двоих. Есть приходилось одному. По привычке он высматривал для нее подарки и украшения в ювелирных магазинах, но тут же испуганно бежал прочь, вспоминая, что сделал с ее прекрасной шеей.

Все стало много хуже. Он начал пить, опускаться. Уволился с работы, хотя хозяин и уговаривал его остаться и даже предлагал длительный оплачиваемый отпуск.

– Нет, я не вернусь, – не стал он обнадеживать шефа. – Я не вернусь!

И если раньше хоть кто-то да замечал его, то теперь он и вовсе исчез. Никто не видел, как он выходит из дома, никто не видел, как он возвращается. Никто не замечал в нем каких-либо перемен, не замечал стонущей его души, потому что не замечал его вовсе.

А потом это вдруг случилось!

Это все она! Она его заметила и подошла к нему!

– Привет, Николай Васильевич! – окликнула она его, подбежала на удивление легко и резво на высоченных тонких шпильках, легонько толкнула в плечо. – Как поживаешь? Куда пропал? Ну, ты что молчишь-то? Бирюк бирюком просто, ну! Очнись, ну же!

– Мариночка?

Шубин смотрел на высокую красивую блондинку, которую он не раз отвозил к своему хозяину и доставлял потом обратно, и не мог насмотреться, до того прехорошенькой она была. Он уже почти позабыл, какой сладкой и невероятно приятной для зрения может быть женская красота.

– Ну да, Мариночка, забыл, что ли? – И она по-свойски еще раз ткнула пальчиком его в плечо. – Ты от папика уволился, что ли?

Папиком – Шубин это знал – Мариночка звала его бывшего хозяина – Гольцова Василия Степановича.

– Уволился, – кивнул он и тут же стеснительно спрятал небритый подбородок в высокий воротник камуфляжной куртки. – Уволился, Мариночка. Жена от меня ушла, знаешь?

– Да, он что-то такое говорил. Ну и что? – искренне изумилась она. – На этом жизнь закончилась, что ли? От моего друга моя подруга тоже ушла, и ничего, живут оба нормально, и все вроде ничего! Ты где вообще сейчас?

– Дома сижу.

– Дома? – ахнула она. – Это непорядок, Василич, ты что это, совсем замкнулся, да? Так нельзя! Говорить-то, говорить-то надо с кем-то!

– Говорить? Может, и надо, – согласно кивнул он, взглянул на нее с надеждой, спросил: – Только с кем?

– Знаешь, я тебе помогу. – Она вдруг ему заговорщически подмигнула, откинув за спину длинный белокурый локон, прямо точь-в-точь как Светланочка. – Есть у меня визитка одной фирмы, называется «Друг на час». Знаешь, ничего личного! Встречаешься с парнем и говоришь, говоришь с ним…

– О чем?! – изумленно перебил он ее. Ни о чем подобном он раньше не слышал. – О чем можно говорить с совершенно незнакомым человеком?

– Вот как раз с совершенно незнакомым-то и можно говорить! – кивнула она авторитетно. – Ему ведь по барабану, о чем ты расскажешь, – это раз. Тебе по барабану, что он об этом подумает, – два. Все останется в полном секрете – три. Ты выговорился, он послушал, вы расстались – и все забыто! А? Как тебе?

– Наверное… – неуверенно пожал он плечами, но визитку из ее рук взял. – А много там народу-то работает? Кого конкретно ты порекомендовать можешь? С дураком-то ведь ни говорить, ни пить неохота.

Она назвала ему имя – Геннадий Игоревич Шишкин. Сказала, что он очень понимающий и душевный молодой человек. И загадочно как-то рассмеялась на прощание.

Он нашел эту фирму. Выслушал рекомендательные похвалы в адрес каждого работника от седовласой женщины-администратора. Но упорно назвал рекомендованного ему Мариной Шишкина. Они встретились пару раз, и разговора не получилось. Каким-то скользким, неуверенным в себе казался Шишкин Николаю. И вопросы, пытаясь Шубина разговорить, он задавал все сплошь какие-то нелепые. Детские, глупые вопросы! Ой, да разве мог он знать, какая рана саднит в душе его собеседника?! Разве мог он представить, какая тоска гложет его денно и нощно?! Он же…

Сопляк, мальчишка совсем! Все, что он умел наверняка, – так это под юбками у чужих жен шарить. Его Светланочка с такими хлыщами небось ему и изменяла.

– Больше я с тобой говорить не стану. Не нравишься ты мне, – обронил он как-то при встрече, оплаченной им уже мимо кассы, Генке прямо в руки.

– Почему? – Парень растерянно моргнул. – Марина сказала…

– Вот с ней бы я говорил и заплатил бы много больше. А с тобой – не буду!

Каким образом узнала Марина об этом их разговоре, Шубин еще не догадался, но она вдруг позвонила ему сама и предложила свои услуги в роли собеседника. У него на квартире она встречаться отказалась. Посиделки в ресторане отверг он. Сошлись в итоге на нейтральной полосе. Видеться для бесед начали в какой-то квартире на окраине.

Да Шубину-то это было все равно, лишь бы никто не мешал им общаться.

Марина оказалась очень понимающей, внимательной, умной слушательницей, сочувствовала она ему вполне искренне, даже какие-то примеры из жизни приводила, от чего ему становилось немного легче. О себе, правда, она говорить отказалась, а вот его разматывала на полную катушку. И однажды, напившись, он и выболтал ей историю убийства своей жены. Если честно, то он даже не помнил, что именно выболтал. Единственное, что осталось в его памяти, – это вытаращенные от ужасных подробностей Маринины глаза. И лицо – белее мела. Все остальное медленно всплывало утром в каком-то липком мерзком тумане, и все.

Он решил, что больше не станет с ней встречаться. Но все равно – пошел. Лишнего ничего не было – ни вопросов с ее стороны, ни ответов – с его, но напряженность, испуганную ее напряженность Шубин почувствовал сразу. Задумался – а с чего бы это? Предположил, что разболтался прошлый раз спьяну, и встречи прекратил. Забудется – и забудется, решил он, начав жить по-прежнему: серо, скучно, одиноко.

Не забылось!

Засранец позвонил ему как-то и, путаясь в словах, предложил заплатить сверх тарифа. А когда Шубин спросил, за что, он и ответил – за молчание. И кое-какие подробности его пьяных откровений выложил.

Не то чтобы Николай Васильевич испугался этого глупого шантажиста – нет. Не испугался он и угроз с его стороны. Тот обещал сдать Шубина правоохранительным органам. Беда какая! Ему давно уже стало все равно, в каких стенах тянуть свой пожизненный срок – дома или в тюрьме.

Ему просто сделалось противно! Противно оттого, что снова кто-то использовал его доверие. Светланочка, гадина, пользовалась этим как хотела. Теперь еще и этот! И тут Шубин опять призадумался: а откуда Шишкину стало известно обо всем? С ним он точно ни о чем таком душевном и сокровенном не болтал. Откуда? От Марины?

И опять гадко на душе сделалось. И эта – такая же! И она – подлая! И…

И если она доверила Гене Шишкину страшный чужой секрет, то в каких же отношениях Марина с ним состоит?

И он принялся следить: сначала за домом, в котором проходили их встречи, и понял, что эти двое – любовники, и тогда уже повел слежку за каждым из них по отдельности.

Он уже тогда точно знал, что убьет их обоих. Шишкина – за подлость душевную и мелочность его. На беде чужой решил нажиться, засранец! Душу из него решил всю вынуть, да?

Марину он решил убить за то, что она оказалась ничуть не лучше его Светланочки. Гольцов, его бывший хозяин – отличный мужик! – ее содержит, любит ее, от жены к ней бегает, обманывает супругу, лишь бы часочек лишний с любимой побыть. А она ему изменяет, да с кем, господи, с кем!!! К тому же наверняка содержит она этого студента, опять же, на деньги Василия Степановича. А он их, между прочим, не с пола подбирает. Он их зарабатывает!

Убийство на сей раз он почти не планировал. Так, прикинул в уме несколько возможных вариантов. Но потом решил, что спонтанность в этом деле помехой ему не будет. Если он сам не знает заранее, как все пройдет, откуда кому-то другому догадаться?

Хотя, если честно, он был бы не против, чтобы его поймали. Потому что…

Да, да, потому что ему неожиданно понравилось убивать, да! Он сам для себя в такие минуты становился личностью значимой и заметной. Ну когда-то же должно было это случиться, не правда ли?!

Не заметили! Что ты будешь делать со всем этим дерьмом, а! Снова не заметили!

Ну, Генку он просто выманил в лес, сказав, что покажет ему место, где схоронил жену. Что, мол, не может он жить с этим и все такое. Тот, как лох, и повелся. Поехал с ним. Ну и остался лежать метрах в пяти от останков Светланочки.

Телефон он его забрал. Долго потом считывал сообщения. Кстати, о нем там не было ни слова. Вернее, полных слов о нем не было. Его зашифровали. К.Ж.10.03 – под таким кодовым названием он там упоминался. Он сразу понял, что К. – это Коля. Ж. – улица Желябова. 10 – номер дома, а 3 – номер его квартиры. Сообщения он все удалил. Навестил ночью квартиру, которую для Гены снимала Марина. Обыскал ее. Ничего не нашел. Успокоился.

Он, конечно, не боялся сесть в тюрьму, нет. Но помогать ментам в поимке самого себя тоже не собирался.

Марину он убил на следующий же после смерти Генки день. Прямо белым днем в центре города он снес ей череп из охотничьего ружья, которое ему подарил Гольцов.

Он следил за ней и знал, что в это время она бывает в кофейне напротив его дома. Ходит туда с подругой, такой же красавицей и такой же подлюкой, как и она сама. Рассказала Марина ему как-то, что та девушка своего мужа тоже бросила, ускакав к удачливому бизнесмену. И ей бы тоже своя пуля досталась, выйди она вместе с Мариной на крыльцо! Не вышла. Марина курила там одна. Он позвонил ей с Генкиного телефона, она отшвырнула сигарету, и тут…

И тут, прежде чем выстрелить, он увидал за ее спиной еще одну красавицу. И узнал ее. Когда он возил Гольцова на деловые встречи, выполнял частенько и поручения его деловых партнеров. И господин Холодов – надутый надменный старик – однажды попросил Шубина завезти к нему домой какой-то сверток. Он завез, и дверь ему открыла эта самая красотка.

Да, никакой ошибки, это она – молодая жена господина Холодова. А для него же – просто очередная шлюха, которая предпочла любви большие деньги.

Ее он тоже задумал убить. Не из мстительных каких-то соображений. Просто – не поверите! – захотелось ему поиграть в эту сложную и страшную игру. Получится ли, думал он, часами следя за ней. Получилось! А почему бы и нет? Его ведь по-прежнему никто не замечал.

Стыдно было признаваться, но когда милиция после убийства Марины оцепила микрорайон и пошла по подъездам, его снова никто как будто не заметил.

– Вы ничего подозрительного не слышали, не видели? – спросил его молодой сержант.

– Когда? Где?

Шубин только что вылез из душа, с волос на пол капала вода. Он был угрюм, сердит даже, с перекинутым через плечо полотенцем, в пижамных, так не любимых Светланочкой штанах. В руке он держал флакончик пены для бритья.

– В вашем подъезде. Никто подозрительный не пробегал часом раньше или полчаса тому назад?

– Не видал, – недовольно выпятил он нижнюю губу. – Я только с постели недавно встал, выпил вчера лишку, вот и завалялся в кровати, а потом в ванне отмокал.

Ему поверили!

Никто не подумал или хотя бы не предположил, что он вышел из своей квартиры на первом этаже с ружьем, спрятанным под легким плащом. Поднялся двумя этажами выше. Выстрелил два раза из окна подъезда. Убил женщину. Потом спустился в свою квартиру незамеченным. В это время он точно знал, что в подъезде нет никакого движения. Убрал ружье обратно в сейф, тоже подаренный ему Гольцовым, пришлось даже в стене нишу выколупать в свое время. Потом он улегся в ванну и пролежал в ней без движения и без единой мысли полтора часа.

Никто не мог даже вообразить, что это все проделал он – угрюмый, скучного, безликого вида мужичонка с первого этажа. Никто не подумал, что у него хватит безрассудной наглости совершить убийство почти что у себя дома!

Правда, однажды заявился к нему с вопросами один толстяк. Он не был милиционером. Он назвался другом погибшей. Смотрел ему словно бы прямо в душу, проникновенно, ясными, чистыми глазами. И Шубин внезапно ощутил некое неприятное волнение. И, глядя потом вслед уходившему парню, он подумал тогда: если его когда-нибудь и вычислят, то сделает это либо этот увалень, либо кто-то, очень на него похожий.

Почему?

Да потому, что они с ним были почти родными по сути! Он – этот толстяк – выглядел таким же безликим, таким же незаметным и таким же неудачливым человеком, как и он. Шубин ведь сразу о нем все угадал. Сразу понял, что именно его, толстого этого, бросила Маринина подруга – белокурая красавица Мария. Он был почти точной копией Шубина – этот рыскающий в поисках убийцы добродушного вида парень. Значит, и рассуждает он приблизительно так же, как и Николай. А если они жили и думали одинаково, то вычислить Шубина он сумеет…

Когда в его дверь позвонили требовательным долгим звонком, Шубин был почти уверен, кого он увидит за порогом. Он их ждал. И все уже давно подготовил.

– Николай Васильевич Шубин?

На лестничной клетке топтался – он не ошибся – друг убитой им Марины. Еще – мент какой-то в штатском, симпатичный и надменный. Двое из патрульно-постовой службы и та самая администратор, устраивавшая ему встречи с Шишкиным, маячила за их спинами. Правда, выглядела она непривычно, как-то очень молодо и свежо.

– Я Шубин.

– Вам придется проехать с нами, – проговорил молодой опер в штатском. – Вы подозреваетесь…

– Да знаю я, знаю, не части, – улыбнулся Шубин устало. – Я сейчас. Войдете?

Вошли лишь патрульные. Проводили его до двери в спальню, встали по обе стороны.

– Я только оденусь, – сказал он, прикрыл дверь и вдруг крикнул толстяку: – У меня для вас пакет, молодой человек! Вон там, на столе, возьмите!

На столе в гостиной лежал тугой объемный конверт. Незапечатанный. И, взяв его в руки, Белов обнаружил в нем несколько страниц рукописного текста. Первая начиналась так: «Когда вы будете читать это…»

– Стойте!!! – заорал Белов не своим голосом и ринулся к двери в спальню.

Выстрел прогремел одновременно с тем, как он вышиб своей огромной ножищей дверь…

Эпилог

– Алекс, не нужно капризничать. – Маша поправила галстук под воротничком мужниной сорочки, поцеловала его в гладко выбритый подбородок. – Это лучшее решение, которое ты принял за последнее время! Зачем теперь вилять?

– Я принял! – фыркнул Захаров Алексей, правда, без особого жара, фыркнул скорее по инерции. – Вы со своим Беловым решили отметить Новый год вместе, а я, оказывается, принял решение!

– Я не решала. Белов тоже не решал. Решил за всех нас ты.

– Но… Ну, может, и я. Но как-то все так получилось… Я – как будто из благодарности – даже предложил ему крышу нашего дома в эту сказочную ночь!

– Именно, любимый! Именно ты и предложил. – Маша рассмеялась, одернула платье на бедрах, оно было ей чуть тесновато, и ткань упорно ползла вверх.

– Но я думал спасти его от одиночества! Я же не знал тогда… – Алексей капризно выпятил губы, оглядел жену. – Ты такая красавица, Маруся! Он станет таращиться на тебя всю ночь, а я буду ревновать!

– Ему есть на кого таращиться, душа моя!

Маша покраснела. Она очень любила комплименты мужа, сказанные как бы походя, как бы недовольным тоном. От этого их ценность для нее становилась еще больше.

– Машенька, вас к телефону. – Соня протянула ей трубку домашнего телефона, успев прошептать: – Белов.

Она вернулась к мужу через три минуты. Говорить при нем она не захотела. Станет злиться, подслушивать – поговорить им точно не даст.

– Алекс, ты спасен, мой дорогой, – пропела она и еще раз поцеловала мужа в подбородок. – Они не приедут.

– Почему? – изумился он, уже как будто и с обидой. – Гусь свинье не товарищ, что ли?

– Нет. – Она лукаво улыбнулась. – Думаю, Белов влюбился не на шутку, и он не хочет, чтобы внимание его любимой досталось хоть кому-то еще.

– И что это значит? – Захаров потянул петлю галстука книзу, расстегнул три верхние пуговицы на рубашке. – Что мы с тобой отпразднуем Новый год вдвоем?

– Да. И еще это значит, что внимание твоей любимой женщины достанется только тебе…

– …А ты уверен, что мы правильно поступаем?

Вика уже трижды переставляла на столе блюдо с уткой, и все-то ей казалось, что стоит оно как-то неправильно, как-то кривовато.

– Думаю, да. Думаю, никто не расстроится.

Белов сидел, как школьник, в кресле, уложив чинно ладони на колени, и широко распахнутыми глазами наблюдал за ее манипуляциями.

Это просто чудо какое-то! Чудо, подаренное ему небесами! Или снизошедшее к нему с небес? Или это чудо он сам для себя раздобыл, осторожно пробираясь по опасной тропе, ища следы чужого преступления?

Ах, не важно, почему это все и откуда! Важно, что оно у него теперь имеется – его восхитительное чудо по имени Виктория. Она…

Господи! Она – красавица, умница, женщина, способная на подвиг ради него! Как она бросилась за ним следом в спальню, где застрелился Шубин! Как кричала и била кулачками в его пуховик! Перепугалась за него, потому что… Потому что он почему-то сразу ей понравился, призналась она ему после. Еще тогда, когда он смотрел на нее – другую, старообразную – и не видел в ней ее нынешнюю.

– Далась тебе эта утка, Вика! – тихим смехом рассмеялся Белов, шевельнул одной ладонью, чуть пришлепнув колено. – Иди сюда, красавица моя!

Она выпрямилась, перевела взгляд на него, на злосчастное блюдо, не сумевшее найти себе места на праздничном столе, и неуверенно пошла к нему. Села к нему на колени, обняла его за шею.

– А это правда, Белов?

– Что – правда?

Он терял голову от одного ее запаха, он почти не мог дышать, когда она была рядом, он не мог ею насытиться – и не хотел он ею насыщаться! Он и предположить был не в состоянии, что такое возможно. Что такой немой восторг способен повториться!

– Что – правда? – переспросил он.

– Что я – красавица? А как же она? Я же видела ее и, конечно, понимаю, что проигрываю и…

– Тс-сс! – Белов поймал ее рот губами, целовал – долго, потом, отдышавшись, проговорил: – Какое мне дело до чужих красавиц, Вика? У меня теперь есть своя, и она – просто чудо!..

…Горелов стоял на лестничной клетке, перед дверью квартиры своего брата Севки, и не знал, что ему делать.

Позвонить или уйти? Уйти – или позвонить? Юлька эта еще в Англию с родителями укатила! Он вовсе один.

За дверью весьма ощутимо веселились. Гам стоял такой, что он его услышал, едва в подъезд вошел. Музыка на всю катушку, ор, дикий смех – сорока, похоже, глоток, не меньше. Он же не выдержит всей этой какофонии! Он, еще стоя тут, уже с ума сходит, а что с ним будет там? Сновать по комнатам наперегонки с кем попало, орать, стараясь перекричать музыку и чужие голоса, изображать веселье?

Нет, зря он сюда притащился. Жратвы набрал на десятерых – коньяк, виски, вино, сыр какой-то баснословно дорогой… Севка же говорил, что ничего не нужно! Народ, предупреждал он, придет к нему непритязательный. Они могут и шампанское огурцом соленым закусить. Для них главное – кураж.

А вот у него не было этого самого куража. И не сегодня, и не вчера он пропал. Он просто у Горелова отсутствовал как явление. Не умеет он заводиться от чужого веселья. Почему? Может, потому, что своего у него нет.

За спиной у Горелова щелкнул замок, отворилась дверь, и сердитый мальчишеский голос пробубнил ему в спину:

– Севка теперь до утра покоя никому не даст!

Горелов резко обернулся.

На пороге стоял мальчик лет восьми. В черном костюмчике, с галстуком-бабочкой на белоснежной рубашке. Пухлые губы, длинная челка, большущие серые глазищи. Смотрел он на Горелова с азартным интересом. Не похоже, что Севку он осуждает. Скорее он просто констатировал суть данной ситуации. Такой, знаете ли, премиленький Знаечка. Очочков только кругленьких на переносице не хватало.

– Вы к нему? – уточнил мальчик.

– К нему, – кивнул Горелов.

– А отчего не звоните?

– Не решусь никак. Шумно там уж очень…

И Горелов опять подумал – зря он пришел. Сидел бы дома перед телевизором, потом уснул бы, утром – на дежурство…

– У него всегда так. – Мальчик перешагнул через порог, подошел к нему, протянул руку: – Стас. Стас Иваньшин.

– Иннокентий, – с серьезным видом пожал протянутую ему ладошку Горелов. – Иннокентий Горелов.

– А-а-а, понял! – Мальчишка широко улыбнулся. – Вы – Севкин брат!

– Точно, – кивнул Горелов и неожиданно заметил в проеме двери молодую женщину.

Она смотрела на них из коридора. Просто тихо стояла, смотрела на них – и улыбалась.

Она была… Она была словно нимфа! У Горелова что-то такое сделалось с дыханием, сто лет он не чувствовал ничего подобного. И мальчишка еще этот! Ведь точная копия сына, о котором он всю дорогу мечтал! Очочков вот только не хватает.

– Это твоя мама? – шепнул он Стасу, едва заметно кивнув в сторону его двери.

– Да! – гордо ответил мальчик. – Правда, она красавица?

– Сложно спорить. – И вдруг шальная мысль, абсолютно лишенная здравого смысла, кольнула Горелова под левую лопатку. Впервые, наверное, это с ним случилось! И он спросил: – А вы с кем Новый год встречаете?

– Вдвоем. – Стас попятился к своей раскрытой двери, потом вдруг мотнул головой и забубнил скороговоркой: – Папы у меня нет! Мужа у мамы – тоже! Она ни с кем не встречается. Севка давно ходит вокруг нее кругами, как бабушка говорит, но бесполезно это все. Так она и правда тебе понравилась? – И, не дождавшись его кивка, он вдруг как закричит на весь подъезд: – Ма, а у нас гости!!!

Content

Галина Романова
Цвет мести – алый

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Эпилог