Юрий Козловский

Особый район

Дорогой читатель! Не пытайся искать на карте географические названия, встречающиеся в этой книге. Даже если ты найдешь что-то похожее, то, уверяю тебя, там никогда не происходили описанные ниже события. Они происходили совсем в другом месте. Если же ты узнаешь в каком-нибудь персонаже своего знакомого или самого себя, это будет не более чем простое совпадение.

Часть первая

Чрезвычайное положение

Глава 1

Шаг вперед и два назад

Все началось с того, что в середине июня сначала бесследно исчезло целое якутское село, а вслед за этим потянулась цепь других невероятных событий, полностью изменивших для нескольких сотен людей привычный мир.

В один жаркий солнечный день женщины поселка Красноармеец организовали троих мужчин из тех, у кого был в этот день выходной и кому можно было доверить такое ответственное дело, в плавание к якутам за сметаной. В поселке золотодобытчиков имелась своя небольшая ферма, но живности было немного, и молока хватало только для самых маленьких. А свежей сметаны хотелось всем. Вот тут и выручал расположенный вниз по реке, по местным меркам — рукой подать, всего в семидесяти километрах, якутский совхоз. Правда, после того как Советы ушли в историю, он стал называться как-то по-другому, но для жителей Красноармейца так и остался совхозом. Якуты держали большое молочное стадо, и у них всегда можно было разжиться свежими продуктами. Правда, стоили они недешево, зато молоко больше походило на сливки, а сметану, удивительно вкусную, можно было резать ножом.

Другого пути, кроме как по реке, к якутам не было (разве только воздушный, на вертолете, но его из-за дороговизны не стоит и упоминать). Поэтому, получив от женщин деньги и заручившись разрешением директора, мужики погрузили на приисковый катер порожние молочные фляги и отправились в дорогу. Взяли с собой и ружья, не без того. Вдруг увидят на склонах горных баранов? Не отпускать же их гулять безнаказанно! Говорят, правда, что бараны эти записаны в Красную книгу, да кого это волнует? Уж больно у них мясо вкусное. Особенно, если барашек молодой…

Водки в дорогу им, конечно, не дали. Когда, мол, вернетесь, тогда и будет. Смешные эти женщины… Тоже, нашли дураков! На такую прогулку, да не взять с собой? Ну и пусть, что в магазине спиртного нет, что в промывочный сезон директор разрешал продавать его только в строго определенные дни. Разве это помеха? Колька Евтушенко вчера выгнал семь литров, так что привал устроили на первом же удобном плесе. Спешить было некуда, ночь в июне в этих краях начинается только в три часа и заканчивается в четыре, а еще и полдень не наступил, поэтому они при любом раскладе успевали смотаться туда и обратно. Выпили, поговорили о жизни и отправились дальше. Мягко урчал японский мотор, проносились мимо сопки и прижимы — вниз по реке, это не вверх, к скорости катера добавляется скорость течения, а это еще примерно пятнадцать километров в час. Так что шли с ветерком. Не останавливаясь, проскочили мимо поселка Хатагай-Хая, где работала большая старательская артель. До цели, якутского поселка Тоболях, оставалось всего ничего, около тридцати километров.

Вот тут и началось. Сидевший у штурвала Дима Парамонов вдруг почувствовал, что катер без всякого разворота идет не по течению, а совсем даже наоборот. А Валера Седых, знавший окрестности, как комнату в своем доме, заорал: «Мужики, я ни хрена не понял, мы же обратно плывем!»

Дима причалил к берегу, и все трое с изумлением узнали это место — устье речки Иньяри, которое они давно прошли.

— Дим, ну ты даешь! — расхохотался Колька. — Выпили вроде всего ничего, а ты такое учудил, не заметил, как развернулся! Ну, все, давайте еще по сто пятьдесят, и дальше я поведу.

Врезали еще по стакану, Евтушенко сел за штурвал, и экспедиция продолжилась. Снова проскочили Хатагай-Хаю, Колька, посвистывая, уверенно вел катер, и вдруг…

— Говно вам сосать через тряпочку, а не водку пить! — возмущению Валеры Седых не было предела, потому что за поворотом реки опять показалось устье Иньяри. — Два раза на одни и те же грабли…

Он прогнал Кольку из-за штурвала и взял управление в собственные руки. Но все повторилось в той же последовательности. Резко протрезвевшие мужики даже уловили момент, когда в глазах что-то крутнулось, течение реки поменяло направление, и мотор взвыл, преодолевая напор встречной воды. А через несколько минут снова показалось устье Иньяри…

— Мужики, ничего не понимаю, — виновато произнес Валера. — Ну, никак не мог я развернуться! Да еще так, чтобы никто не заметил!

— Ага, понял, кому чего сосать! — злорадно заметил Дима. — Тоже, самый умный нашелся!

— Ладно вам собачиться! — урезонил друзей Колька Евтушенко. — Тут надо разобраться. Не может же быть, чтобы мы от такой дозы так все сразу окосели, чтобы три раза подряд назад повернуть!

Посовещавшись, решили, что за штурвал снова сядет Валера, а Колька с Димой будут, не отрываясь, следить за местностью. И снова произошло то же самое — неуловимый промельк в глазах, поворот течения вспять, и вскоре перед ними опять возникло злосчастное устье Иньяри.

Еще два раза они пытались штурмовать реку, пока Кольке не пришла в голову здравая мысль:

— Хорош, мужики! Еще несколько раз, и у нас не хватит бензина домой вернуться!

В поселке трое друзей, с трудом отбившись от насевших на них женщин, двинулись прямо к директору, понимая, что такое странное происшествие — дело не их ума и должно быть вынесено на высший уровень. Перебивая друг друга, они бессвязно выложили директору все, что случилось сегодня с ними. И до чего же обидно стало им, когда директор, подойдя вплотную и втянув носом воздух, сказал негодующе:

— Ну, не ожидал я от вас такого, мужики! Могли бы и попроще чего придумать, скажем, мотор заглох или искра в воду ушла! А то нажрались, проспали где-то, а теперь по ушам трете!

— Петрович, гадом буду, не врем мы! — глядя прямо в глаза директору, сказал Валера Седых. — Не веришь, сплавай сам, убедишься.

Валера был единственным человеком в поселке, который осмеливался обращаться к всесильному директору на «ты», потому что, во-первых, они были одноклассниками, а во-вторых, их деды в числе первопроходцев вместе основали этот поселок. Дед Незванова, нынешнего директора, был начальником геологической партии в системе «Дальстроя», отец его ушел на пенсию с должности директора золотодобывающего горно-обогатительного комбината. Внука, Ивана Петровича Незванова, в двадцать семь лет назначили директором прииска, он уже два года командовал Красноармейцем, и никто не сомневался, что со временем он пойдет еще дальше, чем вышедший на пенсию родитель.

Дед Валеры, зэка Федор Седых, бывший старшина разведроты, в сорок третьем сдуру попал в плен, в сорок пятом конвой сменился с немецкого на русский. Бывший бравый разведчик переместился на тысячи километров восточнее, да так и остался на прииске после смерти вождя, командуя бригадой промывщиков. Внук продолжил пролетарскую династию и возглавлял бригаду бурильщиков. Но слово его в поселке, где за какие-то десять лет население почти полностью менялось и старожилов можно было пересчитать по пальцам, значило немногим меньше, чем слово директора.

Иван Петрович Незванов хоть и понимал, что рассказанная мужиками история не может быть правдой, все же решил досконально все проверить. Назавтра с утра, взяв с собой самых, как ему казалось, трезвомыслящих людей, главного инженера прииска Круглова и начальника горного участка Мюллера, носящего (не только из-за фамилии, но и за беспощадность, с которой он карал малейшее нарушение трудовой дисциплины) прозвище Гестапо, он вышел на катере вниз по течению реки. Но вот незадача — с ними случилось то же, что и со вчерашними путешественниками. Но те сообразили вовремя вернуться, а директор снова и снова повторял попытки прорваться в Тоболях, пока не кончился бензин, и всем троим пришлось, оставив катер на берегу, добираться до Красноармейца подобно альпинистам, с риском для жизни преодолевая отвесный скальный прижим.

Добравшись до своего кабинета, Иван Петрович первым делом кинулся к телефону, чтобы оповестить начальство о невероятном событии, но трубка безмолвствовала. Такое случалось не впервые, слишком ненадежная линия связывала поселок с райцентром, и Иван Петрович включил спутниковый телефон, который, как уверяли его связисты, не мог подвести никогда. Но и он молчал.

Этой ночью работавшая на горных полигонах ночная смена и все те, кто не спал в тот короткий час, на который наступала темнота, могли наблюдать в небе невероятное зрелище — от края до края горизонта переливалось разноцветное полотнище света. Старые полярники узнавали северное сияние, которого никак не могло быть летом, тем более на этой широте, находящейся на сто с лишним километров южнее Полярного круга. А утром Незванов, загрузив в другой катер несколько канистр бензина и взяв с собой Мюллера, снова двинулся вниз по реке. Результат поисков оказался еще удивительнее. Теперь невидимая граница не дала добраться даже до Хатагай-Хаи, и катер оказывался в исходной точке, отойдя всего каких-то двадцать километров от Красноармейца. А когда Незванов, завершив третью попытку, снова увидел перед собой родной поселок, безоблачное до того небо затянула странная темно-фиолетовая туча, что-то с грохотом сверкнуло, и мир на короткое время перестал существовать.

Когда в глазах посветлело, Иван Петрович упрямо развернул катер и снова взял курс вниз по течению. Эта попытка оказалась удачной. Старательский поселок опять стоял на своем месте, там, где ему и положено было быть. Незванов подвел катер к причальному мостку с привязанными к нему лодками и, окриком отогнав свору собак, сбежавшихся полаять на незнакомцев, вместе с Мюллером направился к столовой, которая всегда была центром общественной жизни артели. Здесь не только ели, но и крутили кино, собирали собрания. Сейчас на площадке перед столовой было особенно людно, будто все старатели бросили работу и собрались на митинг. Многие узнали директора прииска, и толпа расступилась перед ним, пропустив Ивана Петровича к хорошо знакомому ему старому горному мастеру Портнову.

Увидев директора, Портнов бросился к нему с нескрываемой радостью на лице.

— Наконец-т! — зачастил он, проглатывая от возбуждения окончания слов. — А то мы уже не знам, что и делать! И Степанова, как назло нет, в райцентр уехал и никак не возвращацца!

Степанов был председателем старательской артели, точнее, по-новому — директором общества с ограниченной ответственностью, и у Незванова никак не ладились с ним отношения из-за невероятной жадности соседа. Так что сейчас он был даже доволен, что Степанова не оказалось на месте.

— Ты не спеши! — остановил он возбужденного Портнова. — Ты мне расскажи подробно и ясно, что тут у вас случилось?

Рассказать подробно у Портнова получилось, а вот с ясностью было хуже. Точнее, вообще никак. Два дня назад исчез Тоболях, и все попытки пробиться туда оказывались безуспешными. А вчера якутский поселок, как ни в чем не бывало, вернулся на прежнее место, зато оказался отрезан путь к Красноармейцу.

— Раз десять пробовали прорваться! — докладывал Портнов. — И ничего! Идешь против течения, идешь, потом — раз, и все, уже по течению катишься! Но если вам удалось пройти, значит, теперь все в порядке, дорога открыта?

— Посмотрим, — прервал Иван Петрович словоизвержение старика. — Ты лучше скажи, связь у вас есть?

— Так в том-то и дело…

— Давно проверяли? — Незванов не дослушал Портнова и уже шел к столовой, где, как он знал, стояли телефон и допотопная рация. На спутниковый телефон Степанов раскошеливаться, понятное дело, не стал.

Старик семенил за длинноногим директором, оправдываясь на ходу:

— Сегодня еще не пробовали. А что проверять? Два дня все молчит.

В телефонной трубке не было слышно даже обычного шипения, как и в наушниках рации. Иван Петрович покрутил ручки настройки, пытаясь услышать хоть какой-нибудь разговор, но эфир был девственно чист, будто в мире не осталось ни одной работающей и подающей сигналы радиостанции.

— И приемники молчат! — добавил Портнов. — Даже «Маяка» нет.

— Что скажешь? — спросил Иван Петрович у Мюллера.

— Ничего не понимаю, — честно признался тот. — Война, что ли, началась? Думаю, надо к якутам проскочить, вдруг там что-то выяснится.

— Так у них то же самое, — встрял в разговор начальства Портнов. — Связи нет, ничего не знают.

— Возвращаемся назад, — заключил Незванов. — Если до завтрашнего дня связь не наладится, пойдем в райцентр.

Подобрав по дороге брошенный вчера катер, вернулись в Красноармеец, где ждал новый сюрприз. Поселок остался не только без связи, но и без электричества. Высоковольтная линия, идущая к прииску от райцентра, почему-то оказалась обесточена. После нескольких безуспешных попыток выйти на связь главный энергетик отправил двоих подчиненных вдоль линии. Идя от опоры к опоре, те вскарабкались на перевал, стали спускаться с него на другую сторону и неожиданно снова увидели перед собой Красноармеец. Потрясенные и испуганные, они заявились к своему начальнику и доложили о случившемся чуде.

Конечно, энергетик не поверил им и снова погнал через перевал, лично встав во главе маленького отряда. Пришли они, как и в первый раз, в Красноармеец как раз ко времени возвращения директора. Теперь энергетик выглядел не лучше своих подчиненных. С выпученными глазами и трясущейся нижней губой он доложил Незванову о происшествии, со страхом ожидая начальственного гнева, — директор терпеть не мог, когда его подчиненные расписывались в собственной беспомощности. Но, к его удивлению, Незванов внимательно его выслушал, расспросил о подробностях и отпустил без втыка.

Организованная назавтра экспедиция в райцентр вернулась быстро и с тем же результатом. Неизвестно кем отмеренная граница доступного пространства оказалась примерно в десяти километрах вверх по течению. Но Незванов не привык сдаваться. Собрав несколько групп из самых крепких и надежных мужиков, отдавая при этом предпочтение хорошо знающим местность охотникам и рыбакам, он разослал их в разные стороны в надежде, что где-то сохранился проход во внешний мир. О причине происшедшего Иван Петрович старался не думать, пока не набралось достаточно фактов.

Первой вернулась группа, вышедшая на катере вниз по реке. Миновав Хатагай-Хаю и Тоболях, их катер прошел еще с десяток километров и, как по волшебству, снова оказался около Тоболяха. Остановившись, мужики поговорили с местными жителями и были поражены их спокойным отношением к происшедшему. Из-за чего переживать? В поселке работает дизельная электростанция, давая свет на три часа в день, топливо для нее завезли еще по зимнику на все лето, продуктов хватает, коровы доятся. Что еще надо? Телефон не работает? Так он часто не работает. Радио молчит? Ничего, починят. В райцентр попасть нельзя? Ну и что, когда нужно будет, сами прилетят. Сметану брать будете? Нет? И чего тогда только приезжали…

Следом за этой группой с одинаковым результатом одна за другой подтянулись остальные команды. Последней вернулась та, что, переправившись через реку, ушла по речке Иньяри, на которой в сорока километрах от устья работала еще одна старательская артель. Мужикам удалось пройти тридцать, после чего они поняли, что возвращаются обратно, и действительно снова вышли к реке.

Собрав все эти данные, Незванов очертил на карте границу, отделившую три поселка от внешнего мира. Отрезанный район оказался вытянутым вдоль реки овалом, длиной примерно в восемьдесят километров, а шириной в пятьдесят. Еще долго он гонял мужиков в разные стороны, но прохода нигде так и не обнаружили.

Мюллер Гестапо, человек с аналитическим складом ума, предложил, спускаясь вниз по течению, выключить мотор и попробовать преодолеть невидимый барьер самосплавом. Ведь утекает вода куда-то, говорил он. Одно из двух, или лодка пройдет сквозь барьер по течению, или упрется и будет стоять на месте. Проверить свою гипотезу он отправился лично, взяв с собой Валеру Седых.

Двигатель заглушили после Тоболяха. Дальше Валера направлял лодку веслами, с трудом справляясь с сильным течением, которое постоянно сносило их то к одному, то к другому берегу. Со скоростью около пятнадцати километров в час уходили назад черные скалы, облицованные блестящими, как зеркала, плитами породы и сверкающими на солнце кристаллами молочно-белого кварца. И Мюллер, и Седых напряженно ждали соприкосновения с барьером, но произошло это неожиданно. В какой-то момент что-то мелькнуло, и перед глазами возникла другая местность. Валера сразу узнал бы ее, если бы не мысль, что это невозможно. Только когда вдалеке, на правом берегу, появились дома родного Красноармейца, они поняли, что не течение вынесло их за пределы закрытого района, а некая непонятная сила перебросила на восемьдесят километров назад, в самое его начало.

Похоже, что слово «материк», которым северяне обозначают обжитые, не северные места, приобрело зловещее буквальное значение.

Глава 2

Золото или жизнь?

Когда стало окончательно ясно, что поселок отрезан от внешнего мира и не работает ни один вид связи, в том числе и радио вместе с телевидением, Незванов созвал совещание. Чтобы избежать ненужных эмоций, оно было собрано чисто мужское, но кроме командного состава прииска Иван Петрович пригласил бригадиров и нескольких авторитетных рабочих из тех, на кого можно было положиться. Он понимал, что в создавшейся ситуации от них будет больше толку, чем от многих руководящих работников.

Вопросов встало множество, и главным из них был — продолжать ли промывку металла? Уже неделя, как остановилась техника на горных полигонах, а ведь все это случилось в разгар промывочного сезона. Электроэнергия из внешнего мира больше не поступала, но на прииске имелись свои мощные генераторы, работающие на дизельном топливе, и запаса солярки в огромных круглых емкостях должно было хватить на весь промывочный сезон, то есть до октября. Сейчас один генератор работал на минимальной мощности, снабжая электричеством поселок, а экскаваторы, буровые станки и промывочные приборы были остановлены Незвановым до особого распоряжения.

Если бы знать, как долго будут продолжаться эти чудеса, думал директор. Хорошо, если быстро прекратятся, тогда можно было бы и возобновить работу. А если нет? Сжечь весь запас топлива, намыть несколько сотен килограммов золота и остаться с ним замерзать зимой? Золотом людей не накормишь и не обогреешь. Для себя Иван Петрович решил, что работы возобновлять нельзя, а нужно уже сейчас готовиться к зиме.

Совещание проходило бурно, потому что нашлось немало сторонников продолжения промывки. В основном это были люди, недавно приехавшие на прииск. Они никак не хотели поверить в крушение всех своих планов и не теряли надежду на хороший заработок. Почему-то именно они были уверены, что в ближайшее время придет помощь, жизнь снова наладится, и поэтому нельзя упускать драгоценные дни промывочного сезона, которых и так уже потеряли немало. Другое мнение было у немногочисленных старожилов и, как отметил Незванов, у людей семейных, которые жили в поселке с детьми. Терпеливо выслушав и тех, и других, Иван Петрович хлопнул ладонью по столу, закончив тем самым дискуссию, и подвел итог:

— Значит, так. Если мы остановим промывку, то всего лишь потеряем заработок. Если же будем делать вид, что ничего страшного не случилось, продолжим работу и сожжем все топливо, а путь наружу так и не откроется, то всем нам придется очень плохо. Хочу напомнить, что в поселке живет больше пятисот человек, и я никому не позволю рисковать их жизнями. Будем исходить из того, что помощи из внешнего мира не будет. Связи нет, рейсовый самолет не прилетел, вертолетов нет уже целую неделю, хотя еще несколько дней назад должны были забрать металл из золотоприемной кассы. Вы все знаете, что когда нужно забрать золото, даже нелетная погода не помеха. Значит, не только мы не можем вырваться отсюда, но и к нам никто не может пробиться. Поэтому рассчитывать будем только на собственные силы.

Поняв, что директор принял окончательное решение и теперь с избранного пути его не сдвинешь и тяжелым бульдозером, притихли даже самые яростные оппоненты. А Незванов тем временем продолжал:

— Но прекращение работ вовсе не означает, что можно бить баклуши. Как директор прииска беру всю ответственность на себя и объявляю в поселке чрезвычайное положение, на время которого у нас будут действовать те законы, которые мы выработаем с вами здесь и сейчас. А они должны учитывать все мелочи, касающиеся сложившейся ситуации. Так что давайте не будем гадать, что случилось в мире. Придет время, и мы это узнаем. А может быть, не узнаем никогда. Поэтому примем все, что произошло, за данность и будем выживать.

Совещались до самого утра, угорая в табачном дыму, споря и матерясь, как сапожники. Но когда разошлись по домам, на столе у Незванова остался лежать утвержденный большинством голосов черновик документа, названного кем-то в шутку «Конституцией поселка Красноармеец». А потом название прижилось…

Новый закон отменял на время чрезвычайного положения товарно-денежные отношения. После тщательного учета продовольствия и других жизненно необходимых товаров они должны быть оприходованы и в дальнейшем будут распределяться по нормам, которые еще предстояло разработать. Доступ на продовольственные и другие склады разрешался только комиссии, состоящей не менее чем из пяти человек.

Все мужское население поселка, включая старших школьников, должно было разделиться на специализированные бригады с учетом опыта и умений каждого. Одни будут заниматься заготовкой дров, вторые — охотой, третьи — рыбалкой. Понятие браконьерства отменялось, дозволялись все способы добычи, лишь бы забить в ледник как можно больше мяса и рыбы. Женщинам тоже нашлось занятие. Они должны были до прихода зимы собрать и переработать как можно больше грибов и ягод. От этой повинности освобождались только те, от кого зависело жизнеобеспечение поселка — врач, медсестры, повара в поселковой столовой, работницы детского сада и некоторые другие. Ну и, конечно, женщины с маленькими детьми.

Власть в поселке сосредотачивалась в руках директора прииска, но по самым важным вопросам решения он принимал совместно с комитетом из пяти человек, выбранным тут же, на совещании. В пятерку вошли трое старожилов, в том числе Валера Седых, и двое из недавно приехавших. Против одного из них, спокойного и рассудительного начальника буровзрывных работ Рокотова, Иван Петрович ничего не имел, но второй, хитрожопый молодой якут-полукровка, инженер из производственного отдела с доставшейся от отца-хохла и очень для него подходящей фамилией Пройдисвит, ему активно не нравился. Его недавно прислали из Якутска с самыми лучшими рекомендациями, как отлично понимал Незванов, чтобы работа на прииске дала ему толчок для карьерного взлета. Пройдисвит громче всех ратовал за продолжение промывки и живописал кары, которые обрушатся на головы руководителей за срыв добычи драгоценного металла. Но за него проголосовали, пусть даже с минимальным перевесом, и Иван Петрович не мог ничего сделать.

Следующим этапом было общее собрание жителей поселка. Все уже знали в общих чертах, что случилось, но ждали объяснений от начальства. Когда Незванов подробно, ничего не скрывая, рассказал им все, официально объявил о введении чрезвычайного положения, изложил программу действий на ближайшее время и честно признался, что выход в большой мир вряд ли возможен, у некоторых из присутствующих началась истерика. У кого-то за пределами закрытого района оказались уехавшие на каникулы дети, кто-то собирался в отпуск, у кого-то заканчивался срок контракта, и он уже предвкушал возвращение в родные края. А один мужик стал громко возмущаться тем, что не будет выплачиваться заработная плата, и вместо нее начальство придумало какое-то распределение.

— Снова уравниловка! — кричал он на весь зал. — А если я больше соседа наработаю? Значит, и съесть должен больше! Хватит, коммуняки поганые, не позволим!

— Ты сначала наработай, а потом ори, — громко сказал ему с другого конца зала Колька Евтушенко. — Ты же все время только и смотришь, чтобы больше другого не сделать.

— А ты тоже коммуняка недобитый! — зло выкрикнул мужик. — Тебе бы все перед начальством выслуживаться!

Это уже было полной напраслиной. Евтушенко еще ходил в школу, когда кончилась власть коммунистической партии, а что до второго обвинения, то независимый и самолюбивый Колька никогда никому не кланялся. Поэтому, услышав в свой адрес такое, он рванулся через ряды, чтобы вцепиться в обидчика, и остановил его только гневный голос Незванова:

— Прекратить! А то быстро разберемся, кто тут больше других работает!

Весь поселок отлично знал, что директор никогда не разбрасывается словами напрасно, и окрик сразу остудил горячие головы. Многие помнили, как один мужик, отправив семью в отпуск, ушел в загул и после недели беспробудного пьянства, одурев от водки, выскочил из дома с ружьем и стал палить во все стороны. Соседи позвонили участковому, лейтенанту Винокурову, тот прибежал, размахивая пистолетом, но когда мимо его головы просвистел заряд дроби, залег за угол и стал благоразумно дожидаться, когда у мужика кончатся патроны.

Все это происходило недалеко от конторы, и Незванов услышал выстрелы. Вышел, узнал, в чем дело и, не прячась, пошел прямо на ствол. Никто даже не сообразил, как это произошло, но Иван Петрович подошел к мужику, взял у него из рук ружье и отдал его подбежавшему лейтенанту. А потом отвесил растерянному алкашу такую оплеуху, от которой тот отлетел метра на два и затих.

— А это, как с собаками, — объяснял потом Иван Петрович. — Главное, взгляд поймать. Если поймал, считай, он твой. Делай с ним, что хочешь.

Примечательно, что после той истории Незванов уговорил участкового не заводить на мужика дело, и лейтенант, хоть и со скрипом, ограничился конфискацией ружья и штрафом.

Теперь, успокоив забияк, Иван Петрович подумал — нужно будет обсудить с участковым, который в новых условиях продолжал исполнять прежние обязанности, что делать с нарушителями. Раньше арестованных отправляли в райцентр, а что делать теперь? Тюрьму, что ли, организовывать? Что же, может быть, и придется.

Народ между тем продолжал шуметь. Кричали все сразу, каждый хотел задать свой вопрос, поэтому никого не было слышно. Чтобы немного успокоить страсти, Незванов предложил устроить получасовой перерыв. Пусть мужики перекурят, успокоятся, и женщины обсудят между собой свои проблемы.

После перерыва Иван Петрович заметил, что народ в зале расселся по-другому. Присмотревшись, он без особого труда разобрался — начали обозначаться новые коалиции и группировки, сбиваясь вокруг лидеров. Если до перерыва мужики сидели в основном бригадами, а женщины больше придерживались принципа соседства, то теперь многое изменилось. Вот, например, в левой половине зала шепчутся о чем-то «крепкие хозяева», что держат большие теплицы и свинарники. И группировались они вокруг мастера стройцеха Ивана Глаголы, владельца самого большого в поселке свинарника на двадцать голов и огромной теплицы, в которой день и ночь корячилась его тощая жена Слава. До того тощая, что в поселке смеялись — Глагола продает все сало, а Славе ни кусочка не достается. А тот, плюя на насмешки, уже купил в Тернополе магазин и собирался покупать еще один.

Как и предполагал Незванов, перекурив и перетерев новости, народ слегка притих, и собрание дальше пошло спокойнее. Первым захотел высказаться Глагола.

— Вот вы скажите, Иван Петрович, что будет с нашими хозяйствами? — заискивающим тоном спросил он и тут же добавил: — Это не только я интересуюсь, люди просили узнать.

— А что ты собираешься делать? — грубовато ответил Незванов. — На сколько у вас комбикорма хватит?

— До зимы примерно…

— Ну, и на складе еще несколько тонн лежит. Потом все равно свиней резать придется.

— Да я не о том, — смешался Глагола. — Так что, наши поросята тоже пойдут на общество, а нам достанется столько, что и всем?

— А ты сможешь двадцать хрюшек сам слопать? — сделал удивленное лицо Незванов, и зал взорвался хохотом. Глаголу в поселке не любили. В нем удивительным образом сочетались, казалось бы, несовместимые черты. Отличный специалист и неутомимый трудяга, успевавший безупречно исполнять свои обязанности в стройцехе и одновременно держать в полном порядке свое огромное хозяйство, он был в то же время неисправимым подхалимом с начальством и законченным хамом и тираном с подчиненными, за что ему неоднократно били морду. В итоге двое его бывших подчиненных теперь мотали из-за него срок.

Когда у Глаголы проходил забой свиней, он лично одаривал лучшими кусками мяса главное приисковое начальство, не беря с них денег. Пытался он таким образом подкатиться и к Незванову. Однажды, придя вечером домой, Иван Петрович почувствовал сногсшибательный запах жареного мяса.

— Ух, ты! — потирая руки, вошел он на кухню. — Похоже, свежатинка. Откуда?

— Глагола принес прямо в контору, — ответила жена.

— И дорого берет, куркуль?

— Ну что ты так на человека! — насупилась Лена. — Он с меня вообще денег брать не стал.

— И ты согласилась? — взревел Иван Петрович. — Ты хоть спросила, почем он людям мясо продает?

— Нет, — испуганно ответила жена. Она знала, что, когда муж находится в таком состоянии, лучше с ним не спорить.

От жареной вырезки Иван Петрович, конечно, не отказался, но, придя утром на работу, сразу узнал у секретарши Людочки, по какой цене Глагола торгует свининой, и приказал срочно вызвать его. Когда улыбающийся во весь рот Иван появился в кабинете, Незванов протянул ему крупную купюру и сказал:

— Вот, держи за мясо, а то ты вчера с моей жены забыл деньги взять.

— Ну что вы, Иван Петрович! — улыбка на лице Глаголы стала еще шире. — Не надо ничего! Я ведь с уважением…

— Возьми! — тихо повторил Незванов и так посмотрел на Ивана, что у того сразу сползла с лица улыбка.

— У меня сдачи не будет, — пролепетал он испуганно.

— А ты сходи, разменяй, — спокойно сказал Иван Петрович. — И смотри, чтобы сдачу до копейки, я посчитаю…

После этого случая Глагола при виде директора впадал в тихую панику и старался забиться в любую щель или хотя бы стать незаметнее.

А еще Незванов имел основания подозревать, что Глагола состоит на оперативной связи у кого-то из милиции или ФСБ, присматривает за людьми, имеющими доступ к золоту, и потихонечку постукивает. Иван Петрович прекрасно знал, что каждый сезон на прииске работают три-четыре осведомителя, и обычно безошибочно вычислял их. Понимая, что без них не обойтись, Незванов, тем не менее, терпеть их не мог.

И вот теперь Глагола, то ли решив, что власть в поселке зашаталась, то ли испугавшись за свою собственность, распушил перья, чувствуя молчаливую поддержку остальных владельцев хозяйств.

— Нет, конечно! — ответил он директору, переждав смех в зале. — Я, конечно, до последнего поросеночка на общество сдам. Кушайте, дорогие товарищи! Только, извиняюсь, не так, а за деньги. Це ж мое, никто мне не помогал их растить, никто за так комбикорм не давал. Или я неправильно говорю?

Глагола обвел взглядом зал, ища у присутствующих поддержки.

— Согласен, — ответил Незванов. — Вот только денег сейчас в кассе прииска нет, поэтому вместо них получишь справку, что сдал такое-то количество мяса по такой-то цене.

— А какая будет цена? — тут же встрепенулся Иван.

— Не переживай, рыночная, — отмахнулся от него Иван Петрович.

— Так можно ж и по-другому! — хитро улыбнулся Иван. — Можно золотом заплатить, а когда деньги появятся, вы то золото обратно выкупите. Так оно надежней будет. И нам приятнее.

Но тут поднялся со своего места участковый Винокуров.

— А ты понимаешь, — спросил он Глаголу, — что твое предложение пахнет нарушением закона о валютном регулировании, и срок схлопотать за такое можно по самое не могу…

— Кто ж меня посадит? Где теперь та милиция та и тот суд? Но нехай будет так, раз нельзя, так нельзя, — пошел на попятную Иван, не очень-то и рассчитывающий, что его предложение пройдет. — Возьмем мы и справки, только пусть товарищ директор перед обществом пообещает, что по бумажкам тем потом настоящие деньги заплатит!

— Обещаю! — ответил Иван Петрович, которому надоел этот бессмысленный спор. — Торжественно! Надеюсь, на этом у тебя все?

Но Глагола не унимался.

— Ни, не усе! Вот вы ще скажите, а с теплицами нашими шо будет?

— То же самое, — ответил Незванов. — От урожая будете оставлять себе по норме, а остальное сдавать. И хватит об этом, детали обсудим в рабочем порядке.

— Дулю вам усим! — раздался вдруг срывающийся на визг женский голос с одного из задних рядов. Это кричала Слава Глагола, и в ее вопле слышалось отчаяние. — Никому не отдам! Я десять лет жилы рвала, кучу болячек заробыла! Разве мне кто помогал? А теперь голодранци бесштанные придут, а я им свое кровное отдай? За какие-то бумажки? Не будэ этого! Приходьте, я собак спущу, сама зубами грызти буду, нэхай попробуют забрать!

Замолчала Слава только после окрика мужа, но еще долго комментировала вполголоса ход собрания.

— Про деньги сейчас придется забыть, — повторил Незванов. — До тех пор, пока мы снова не объединимся с материком. Если объединимся…

Так впервые слово «материк» прозвучало как название того мира, от которого оказался отрезан кусок северной земли вместе с несколькими сотнями населяющих ее людей.

Глава 3

Специалист по национальному вопросу

— Ни один год без убийств не обходился, — рассказывал сидящий через стол от Незванова в свободной позе невысокий поджарый мужчина лет около тридцати пяти. — Как праздник — водки нажрутся, а пить-то не могут, не то что мы, метаболизм у них, говорят, не тот, фермента какого-то не хватает, так обязательно труп, а то и два. Главное, на кулаках не дерутся, ножами тоже никогда не режутся, только из карабинов или из мелкашки, как белку в глаз. И, как правило, между собой, русских обычно не трогали. Правда, если выпьешь с ним, после первого же стакана нарываться начинает, на рожон лезть. Ты с ним и так, и этак, все бесполезно. А по роже съездишь разок — сразу все нормально. Тут же брык с копыт и спать падает, а наутро и не вспомнит, снова лучшие друзья. Зато стреляют — фантастика! Я как-то раз приехал к пастухам, начальство послало пару оленей прикупить. Водки, само собой, прихватил, это уж как полагается. Там их двое было, якут и сынок его, парнишка лет пятнадцати. Малец, надо сказать, не меньше отца выпил, на ногах еле держался. Ну, я, дело прошлое, и решил схитрить. Давай, говорю старшему якуту, соревноваться в стрельбе. Кто из нас из десяти выстрелов больше консервных банок сшибет, тот и выиграл. Если моя победа, я оленей так забираю, а если твоя, то водкой рассчитываюсь. Соглашается. Банки по деревьям развесили, я беру карабин, стреляю, а у меня, надо сказать, первый разряд по стрельбе, из десяти банок семь падает. Якут карабин берет, а самого развезло, на ногах уже не стоит. Я сынку тогда говорю — может, ты вместо бати попробуешь? Так сказал, для смеха. И что вы думаете? Мальчишка берет карабин, целится, а ствол ходуном ходит, да и сам пацан весь вихляется. А потом вдруг замер на секунду какую-то, бабах — и банка слетела. Ну, думаю, случайно. Так нет, он таким макаром все до единой банки снес. Вот и подумайте после этого…

Все это не было таким уж откровением для Ивана Петровича, родившегося и практически всю жизнь, кроме лет, проведенных в Москве, в Горном институте, прожившего в этом суровом, неуютном, но ставшем родным краю. И среди коренного населения у него было немало знакомых. Но сейчас он хотел узнать мнение человека, знающего жизнь аборигенов несколько с другой, темной, что ли, стороны.

— Ну, а теперь расскажи, за что тебя из милиции выперли? — спросил Незванов.

— Честно говоря, вспоминать неприятно, — ответил собеседник, поморщившись. — Да и зачем это вам?

— Ты не стесняйся, начальства твоего бывшего, сам понимаешь, рядом нет, и вряд ли когда появится. А мне правда про каждого нужна, особенно сейчас, когда такие дела заворачиваются, — директор остановил тяжелый взгляд темно-серых немигающих глаз на лице собеседника.

— Так и скрывать особенно нечего, — ответил бывший опер уголовного розыска, капитан милиции, а после того водитель «БелАЗа» Стас Сикорский. — Пришли мы как-то с ребятами в ресторан, ну вы знаете, что в райцентре при гостинице был раньше, сидим. Тут вижу, якут какой-то незнакомый девчонку тащит, а она отбивается, идти не хочет. Я присмотрелся — вокруг блядей море, любую бери, ни одна не откажет, только деньги плати, а ему именно эта понадобилась. А она визжит, сразу видно, не из таких. Потом, кстати, так и оказалось, она командировочная была, пришла в ресторан поужинать. Тогда я этого не знал, но все равно, мент я или не мент? Догоняю я узкоглазого, по почкам врезал, руки скрутил, девчонка убежала, а он давай права качать, ты, кричит, у меня ноги лизать будешь! Вы бы такое стерпели? Ну и я не стерпел. Добавил ему от всей души, он и успокоился. Хотел я его еще в отделение сдать, да передумал, отпустил. Ушел он спать в гостиницу. А назавтра меня и повязали. Он депутатом республиканской думы оказался, или как она там называется, забыл… А я ему два зуба передних выбил. Повезло еще, что срок не намотали. Политику пытались пришить, разжигание межнациональной розни. Хорошо, друзья у меня нашлись, отмазали. Правда, из ментовки турнули. Но все равно, столько денег этому депутату заплатить пришлось, что недавно только с долгами рассчитался. Еще что-нибудь интересует?

— Значит, ты у нас крупный специалист по национальному вопросу? — усмехнулся Иван Петрович, но тут же погасил улыбку. — Слышал, наверное, уже, что у наших мужиков с якутами случилось?

— Слышал, конечно, — кивнул Стас.

— И как думаешь, получится решить вопрос миром? — спросил Незванов.

— Кто его знает?.. — пожал плечами бывший опер. — Слишком далеко дело зашло, чтобы они пошли на попятную. Хотя, может быть, им без нас тоже не обойтись. Я же раскладов не знаю. Сколько у них топлива запасено, как с продуктами? Насколько они от нас могут зависеть? Они ведь тоже не дураки, ссориться напрасно не будут.

— С голода не помрут, это уж точно. Они-то на своей земле выживут.

— Да я не насчет мяса-молока. Этого добра у них, конечно… Но без соли, чая, круп, они уже обойтись не смогут, давно уже цивилизованные. Как у них с этим?

— Думаю, что, как и у нас, не очень, — ответил Незванов. — По нынешним нормам года на два хватит, а потом будем в каменный век переселяться, на подножный корм переходить. Только ты не трепись особенно, а то, сам знаешь, какой бабы вой поднимут.

— Нет у меня привычки трепаться, — спокойно ответил Сикорский. — Не та выучка.

— Ладно. Это я так, к слову. Я ведь тебя для чего позвал? Нам, сам понимаешь, без совхоза никуда, с ними не ссориться нужно, а договариваться. Поэтому нужно отношения с якутами налаживать. Не извиняться, конечно, потому что наши мужики ни в чем не виноваты, это их молодежь обнаглела до крайности. Но не объявлять же им войну, в самом деле! Поэтому я хочу в Тоболях делегацию отправить, и тебя как самого опытного назначить старшим. Согласен?

— Сходим, если надо, — не стал отнекиваться Стас.

— Тогда давай решать, кто с тобой пойдет, — сказал Незванов, довольный, что обошлось без долгих уговоров.

— Ну, конечно, Валера Седых, — не задумываясь, ответил Сикорский. — Он парень неробкий и со многими якутами с Тоболяха знаком. Можно еще для представительности участкового взять, Васю Винокурова. Пусть только форму наденет, якуты форму уважают.

— Думаю еще Пройдисвита с вами отправить, — добавил Иван Петрович.

— Пройдисвита? — Стас удивленно посмотрел на директора.

— Да знаю, знаю, что дерьмо человек, — поморщился Незванов, — но он единственный, кто их язык знает, другого у нас нет. Может, сумеет договориться. И идти надо прямо завтра с утра. Того и гляди, река встанет. И так уже осень что-то затянулась. И вы вот что, здорово там права не качайте, но и виноватыми не держитесь. Будьте на равных. А сам уже по ходу смотри, почувствуешь слабину — жми, требуй, чтобы эту молодежь свою якуты взгрели, как следует, чтобы неповадно было шутки с оружием шутить.

А случилось вот что. Двое неразлучных друзей, Коля Евтушенко и Дима Парамонов, охотясь в широкой долине по левому берегу реки, наткнулись на большое стадо оленей. Застрелили пятерых, больше не стали. И эти-то с трудом помещались в небольшой «Казанке», а их еще нужно было освежевать и тащить до реки километра три. Но не успели снять шкуру с первого оленя, как откуда-то появились несколько молодых якутов, все с карабинами, стволы на охотников наставили. Один из них по одежде сильно отличался от остальных, щеголеватый весь такой. Другие все в старье всяком, что не жалко в тайгу надеть. А на нем все с иголочки, импортное — куртка и брюки защитного цвета, в карманчиках, молниях и пряжках, ботинки высокие, шнурованные, штаны в них заправлены. И говорит по-русски чисто, грамотно:

— Вы по какому праву стреляете оленей из чужого стада?

— Да что ты несешь? — возмутился Дима. — Откуда здесь домашние олени? На Тоболяхе их сроду не было!

Парамонов знал, что говорил. Домашние олени в районе были, но держали их совсем в другом совхозе, оставшемся за пределами закрытой зоны, и не на этом берегу реки. А Тоболях всегда специализировался на разведении лошадей, маленьких, лохматых и полудиких.

— Это раньше не было, а теперь есть! Так что придется вам отвечать по закону, — тон у щеголя презрительный, свысока смотрит, хоть росту в нем метр с кепкой.

— Ладно, ребята, повеселились, и хватит! — вступил в разговор Коля Евтушенко. — По какому такому закону? Мы свою добычу заберем все равно, а вы, если хотите, разбирайтесь с нашим начальством. Оно нас сюда послало.

А сам тем временем незаметно к своему ружью тянется, что рядом лежит. Но не дотянулся. Бабах! Пуля высекла искры из камня совсем рядом с рукой, осколками даже кожу побило.

— По нашему закону! — важно сказал якут. — Это наша земля, и ваши законы на ней больше не действуют. А кому не нравится, тот может уезжать туда, откуда приехал.

И громко рассмеялся над собственной шуткой.

— Что ты хочешь от нас? — спросил, побледнев от ярости, Коля. Если бы не направленные на них стволы карабинов, они с Димой, на две головы возвышающиеся над компанией этих юнцов, не оставили бы от них мокрого места.

— Чтобы вы убирались отсюда! Добычу мы конфискуем, оружие и патроны тоже, в счет погашения ущерба. А попадетесь еще раз, доставим в Тоболях и будем судить.

— Что-о? — взревел Коля и хотел броситься в рукопашную, но очередная пуля выбила камешки прямо у него из-под ног.

— А если не хотите по-хорошему, — заносчиво сказал щеголь, — застрелим и закопаем прямо на месте. Мы — национальная гвардия, так что не советую с нами шутить.

Он что-то сказал по-якутски своим спутникам, от группы отделились двое и, размахивая карабинами, не дав даже взять с собой рюкзаки, погнали двоих друзей к реке. Держались они на почтительном расстоянии, и Коля с Димой могли вполголоса переговариваться, не боясь, что их услышат.

— Нужно подманить их поближе и отобрать карабины, — шепнул Евтушенко. — Иначе нам житья не будет, засмеют в поселке.

— А как?

— Когда подойдем к реке, я сделаю вид, что ногу подвернул и идти не могу. А там что-нибудь придумаем по обстановке.

Когда до реки осталось идти совсем немного, Коля ойкнул, присел на камень и схватился за ногу.

— Что случилось? — громко спросил Дима, готовый к действию.

— Нога! Больно, зараза!

— Идти сможешь?

— Попробую.

Он встал на ноги, попробовал сделать шаг, но снова опустился на камень.

— Не могу!

Оба парня, потеряв бдительность, подошли совсем близко. Теперь друзья рассмотрели, что это были совсем юнцы, лет по шестнадцать каждому. Один из них повесил карабин на плечо, а второй держал стволом вниз.

— Твой слева, — шепнул Евтушенко. — Давай!

В следующую секунду оба юнца уже валялись на земле, а карабины оказались в руках у охотников. Мужики не причинили мальчишкам никакого вреда, просто сбили их с ног. Не стали усердствовать и потом, слишком уж жалко они выглядели. Но все-таки каждый получил по затрещине и хорошему пинку в зад и оба, подвывая, помчались к своим.

— Вернемся? — предложил Дима.

— Не стоит, — подумав, ответил Коля. — Их больше, перестреляют, пожалуй. Домой нужно, к директору, и мужиков поднимать.

— Эх, надо было бы всей компании задницы надрать! — вздохнул Парамонов, но вынужден был согласиться с другом.

Друзья завели спрятанную в укромном месте лодку и помчались на прииск. Выслушав их внимательно, директор охладил их пыл.

— Вы что, рехнулись? — ответил он на предложение собрать народ и идти на Тоболях с карательной экспедицией. — Войны нам еще не хватало! Представляете, чем это может кончиться?

— Так что, спустить им с рук? — возмутился Евтушенко. — Тогда они завтра нам вообще кислород перекроют, скажут — наша земля, и нечего на ней охотиться, в наших реках рыбу ловить! И что нам, утереться?

— Во-первых, тебе еще ничего не перекрыли, — оборвал его Незванов. — А во-вторых, мы даже не знаем, что это за мальцы были, кому они подчиняются. Как, говорите, они назвались?

— Национальной гвардией. Ну, бля, уроды!

— Выходит, — задумался Иван Петрович, — пока мы у себя законы чрезвычайного положения устанавливали, они тоже даром времени не теряли. Национально-освободительное движение, мать их… Ладно, будем дипломатией заниматься.

Глава 4

Самогон как топливо для криминальной революции

Перед тем как выйти на катере в Тоболях, вся делегация рано утром была еще раз проинструктирована Незвановым.

— Карабинов и ружей с собой не брать! — наставлял директор собравшихся в его кабинете участников экспедиции — Стаса Сикорского, участкового милиционера Винокурова, Валеру Седых и бросающего на всех собравшихся неуловимо высокомерные взгляды Романа Пройдисвита. — Можете взять пару пистолетов, только не держите их на виду. Хотя, если что-то пойдет не так, черта с два они вам помогут. Так, для самоуспокоения. Ваша главная задача — разведать обстановку и, если получится, провести предварительные переговоры на тему обмена ресурсами. Может быть, удастся наладить поставки от них мяса и молока. Думаю, Кривошапкин пойдет нам навстречу. Если, конечно, с ним ничего не случилось.

— Я тоже думаю, не мог Егор Афанасьевич допустить, чтобы его люди по району разбойничали, — согласился с ним Седых.

— Вот на месте все и узнаете, — кивнул Незванов. — Вопросы есть?

— Что мы можем предложить в обмен на продовольствие? — безукоризненно вежливым тоном спросил Пройдисвит.

— Топливо, конечно, — ответил директор, внимательно посмотрев на него. Что-то не нравилось ему в поведении молодого инженера, но что именно, он не мог понять, и потому злился, не зная, с какой стороны ожидать подвоха. — Что еще мы можем им предложить? Это единственное, что у нас пока в избытке. Или ты считаешь, что сможешь уговорить их на бескорыстную помощь?

— Я просто хотел узнать границы наших полномочий, — обиженно поджал губы Пройдисвит. — И я не понимаю, Иван Петрович, почему вы постоянно смотрите на меня, как на врага?

— Ваши полномочия я разъяснил Сикорскому, — сдерживая гнев, ответил Незванов. — Он возглавляет вашу группу. А что до твоих обид, Роман Дмитриевич, ты уж извини, но запиши их на бумажке, сверни ее в трубочку и засунь себе в жопу. У меня слишком много проблем, чтобы заниматься тут с тобой психоанализом. Не хочешь договариваться с земляками — так и скажи. А если все-таки едешь, то не морочь мне голову.

— Что вы, Иван Петрович! — Пройдисвит тут же пошел на попятную. — Я просто хотел узнать…

— Все, проехали! — оборвал его Незванов. — Пока мы разговоры здесь разговариваем, река встанет. Давайте, мужики, давайте…

Когда группа «дипломатов» покинула кабинет, директор посидел некоторое время, в очередной раз безуспешно пытаясь поймать мысль, всякий раз всплывающую в его голове, когда он старался понять, что за таинственное явление перекорежило весь окружающий мир. То ли незадолго до изменений проскочило что-то в телевизионных новостях, то ли какая-то заметка в газете… Но в суматохе подготовки к промывочному сезону информация скользнула мимо его сознания, а теперь он никак не мог ее вспомнить.

Незванов достал из сейфа толстую тетрадь в коленкоровом переплете, куда по привычке заносил все пришедшие в голову важные мысли и первостепенные дела, сделал там короткую запись и вышел из кабинета. Впереди было столько дел, что домой он не надеялся вернуться раньше полуночи. Первым из них была встреча с горным мастером с Хатагай-Хаи Портновым. Вчера вечером он, избитый и еле живой, на последних каплях бензина и почти в полной темноте добрался до Красноармейца, но узнать у него ничего не удалось, потому что, едва выйдя из лодки, он потерял сознание и пребывал в этом состоянии до утра. Осмотревший старика доктор сказал, что пациенту нужно дать как следует отоспаться и только потом с ним можно будет разговаривать.

Придя в больницу (это гордое название носил бревенчатый дом из нескольких комнат), Незванов поговорил с врачом, заглянул к жене, которая работала тут старшей медсестрой. И только потом зашел в палату, где лежал уже проснувшийся и пришедший в себя Портнов.

— Здравствуй, Николай Васильевич! — Незванов, конечно же, давно забыл, как зовут Портнова, поэтому, прежде чем отправиться в больницу, велел секретарше Людочке поднять архив и узнать его имя-отчество. — Ты лежи, лежи…

Старик, который при виде директора хотел сесть на кровати, закашлялся и снова лег. Прогулка по осенней реке явно не пошла ему на пользу. Да и досталось ему, видать, изрядно, глаза заплыли огромными синяками и выглядели, будто щелки, лицо было сплошь покрыто ссадинами.

— Говорить можешь? — спросил Иван Петрович. Палата была маленькая, на две койки. Одну занимал Портнов, вторая была свободна, и директор присел на нее, поставив на тумбочку пакет апельсинового сока. Сок пришлось брать из небольшого резерва, созданного специально для таких случаев.

— Ш трудом, — прошепелявил Портнов. Только теперь Незванов заметил, что у него выбиты передние зубы. — Но нишего, я поштараюшь…

— Не спеши, время у нас есть, — успокоил старика Иван Петрович. — Ты расскажи, кто это тебя так? И что там у вас вообще произошло?

— А рефолюция у нас, криминальная, — с трудом выговорил Портнов. — Блатота фласть заффатила.

Вот что понял Незванов из его довольно бессвязного рассказа. После того как три месяца назад поселок Хатагай-Хая оказался вместе с Красноармейцем и Тоболяхом отрезан от внешнего мира, Портнов как старший по должности в отсутствие председателя взял на себя нелегкую обязанность — руководить сотней мужиков, половину из которых никак нельзя было отнести к лучшим представителям человеческой породы. Сначала старатели, не поверив красноармейским, снарядили несколько экспедиций, пытаясь вырваться за пределы заколдованного круга, но убедившись, что их не обманывают, бросили эти попытки. Насчет того, продолжать ли работу, вопроса даже не возникало. Конечно, нет! Кто за нее заплатит?

Портнову с трудом удалось убедить старателей заняться подготовкой к зиме. Два месяца мужики рубили дрова, ловили рыбу и истребляли ружьями, капканами и силками в окрестных распадках всю живность, годную в пищу, забив ледник под самую крышу. А когда решили, что запасли достаточно, чтобы пережить зиму, случилось то, чего Портнов больше всего опасался. Собранной вместе сотне здоровых, крепких мужчин стало не хватать женщин и спиртного. Что до женщин, то в артели работали четыре поварихи, и лишь одна из них, толстуха с лицом свиноматки по прозвищу Хавронья, жила в поселке с мужем-бульдозеристом. Остальные три были вполне свободны и старались вовсю, но удовлетворить таким малым числом потребности изголодавшихся мужиков было все же трудновато. А вот со спиртным дело обстояло куда хуже. Точнее, его не было совсем. По железным правилам, давным-давно принятым в старательских артелях, в поселке Хатагай-Хая был установлен строжайший сухой закон.

Но разве остановит кто русского мужика, когда он хочет выпить? В один далеко не прекрасный день к Портнову заявилась делегация во главе с бульдозеристом Мишкой Хлудневым, приблатненным тридцатилетним парнем, судя по наколкам на пальцах, понюхавшим зону, и потребовали выдать им со склада пять мешков сахара. Естественно, Портнов отказал. И тут ему дали понять, насколько зыбка его власть. Приставив начальнику нож к горлу, причем в прямом, а не в переносном смысле, Хлуднев отобрал у него ключи от склада и заявил, что отныне Портнов в поселке никто.

С этого дня старатели перестали подчиняться старому начальству, зато большой вес приобрели Хлуднев и его блатные кореша. Многие мужики прятали глаза, проходя мимо Портнова, но в руках у новых авторитетов оказались главные атрибуты власти — продовольствие и оружие. Они прибрали к рукам карабин и несколько «наганов», предназначенные для охраны драгоценного металла и, кроме того, отобрали у мужиков все охотничьи ружья. Без приглушенного ропота, конечно, не обошлось, но лидера, способного возглавить оппозицию, не нашлось, и противостоять блатным оказалось некому. Так население Хатагай-Хаи разделилось на элиту, то есть блатных во главе с Хлудневым, и мужиков, простонародье, обреченное подчиняться самозваной элите.

Из экспроприированного сахара артель завела десять двухсотлитровых бочек бражки, на охрану которой Мишка выставил своих людей. Они настолько серьезно отнеслись к своим обязанностям, что, даже сменившись, не уходили от объекта охраны. В результате, когда бражка созрела и подошло время перегонять ее в конечный продукт, от десяти бочек осталось девять.

Самогонный аппарат изготовили по проекту белоруса Пети Курильчика. По его словам, такие аппараты у него на родине устанавливали на лесных полянках, потому что в деревенской хате они просто не умещались. Полученный из них бимбер, рассказывал он, расплываясь в улыбке от сладких воспоминаний, валит с ног не хуже пулемета, достигая крепости девяноста градусов.

Агрегат и в самом деле выглядел чудом технической мысли. Наблюдать за процессом производства вожделенной жидкости и участвовать в нем посредством подноса дров и холодной воды из ручья собралось все население поселка. Посмотреть было на что. Над большим костром конструктор установил железную бочку, в которой кипела вода. От этого котла в бочку с бражкой через внушительную трубу поступал горячий пар, бражка бурлила, и другие пары, уже алкогольные, направлялись в сложную систему охлаждаемых водой змеевиков и отстойников, пройдя через которую, конденсировались и появлялись на свет в виде прозрачной, как слеза, жидкости. И качество ее оказалось именно таким, как обещал Курильчик.

— Сам-то, конечно, тоже попробовал? — перебил Портнова на интересном месте Незванов. — Уж больно вкусно рассказываешь!

— Попробовал, как не попробовать, — насупился старик. — Что я, хуже других? Такого продукта, что у бульбаша получился, в магазине не купишь.

На первый раз Мишка Хлуднев выдал по поллитра на нос. Пили все, в том числе язвенники и трезвенники, подшитые и кодированные. При термоядерной крепости напитка дозы вполне хватило, чтобы последствия массового гуляния оказались плачевными. Под воздействием хмельного стали вспоминаться старые обиды, и, прежде чем старатели упились до лежачего состояния, в поселке одна за другой вспыхнули несколько драк. Портнову стоило больших трудов не дать им перерасти во всеобщее побоище. Помогал ему в этом Артем Бестужев, молчаливый парень лет тридцати, приехавший на заработки откуда-то из Подмосковья. Он как-то очень ловко отправлял в нокаут самых агрессивных, а когда один из упившихся хлудневских приятелей по прозвищу Бублик стал угрожать ему «наганом», Портнов даже не заметил, как револьвер оказался у Артема, а Бублик, забыв про оружие, присел на корточки у стены, баюкая вывихнутую руку.

Артем вообще был какой-то странный, к поварихам ходить брезговал, за своей порцией самогона в очередь не встал. И к Портнову присоединился, хоть тот не просил его о помощи, без всякой для себя выгоды. Даже наоборот, рискуя навлечь на себя неудовольствие Хлуднева. Но, судя по всему, ему было наплевать на гнев блатного авторитета. Когда волна агрессивности схлынула, сменившись стадией всеобщего братания с нестройными песнями и объятиями, он сухо распрощался с Портновым и ушел спать.

А наутро оказалось, что без жертвы все-таки не обошлось. Один из старателей, не дойдя нескольких метров до дома, упал лицом в ручей и захлебнулся, хотя глубина в нем была ниже колена и в трезвом состоянии мужики обычно перепрыгивали его, не замочив ног. Погибший был из компании Хлуднева, и трое из его приятелей схлопотали по морде за то, что не уследили за товарищем. Бублик тоже получил свое за утерю оружия. Или он на самом деле не помнил, при каких обстоятельствах лишился револьвера, или просто решил скрыть свой позор, но «наган» с гравировкой «Его Императорского Величества Тульский оружейный завод. 1907 год» и полным барабаном патронов остался у Артема, и Бублик ни разу не дал понять, что знает об этом.

После этого Хлуднев еще два раза выдавал народу спиртное. Правда, наученный горьким опытом, он приказал разбавить его водой до приемлемой крепости, но все равно некоторые умудрялись напиться до безобразия. Мишка приказал величать себя Михаилом Леонидовичем, занял дом председателя артели и принялся укреплять свою власть всеми доступными средствами, в том числе агрессивной пропагандой. Вот до чего он додумался, — чтобы ни в чем не нуждаться, старателям нужно подмять под себя якутов, захватив власть в Тоболяхе. У аборигенов всего полно, говорил он собравшимся в столовой мужикам, так пусть делятся с нами! Не захотят делиться добровольно — заставим! А потом можно будет подумать и о захвате прииска. Там жратва, водка, там бабы! А вдруг власть вернется? — спросил кто-то. Вот когда вернется, тогда и будем думать, ответил Хлуднев с неподражаемой логикой. А сейчас надо выживать любыми способами. На блюдечке никто ничего не принесет.

Недолго думая, на Тоболях отрядили разведку, чтобы прощупать настроение якутов и их готовность к сопротивлению. Несколько крепких мужиков с «наганами» за пазухой отправились туда якобы за молоком и сметаной. Когда фляги наполнились сметаной прямо из сепаратора и заведующий фермой косоглазый Прокофий назвал цену, вместо денег один из «покупателей» приставил ему ствол ко лбу, а остальные шустро потащили фляги к берегу. Но погрузить их на лодки не успели, потому что вокруг засвистели пули. Старатели побросали фляги и, заведя моторы, рванули восвояси. Лишь один из них попробовал отстреливаться, но тут же схлопотал пулю в грудь и упал на дно лодки. Довезти его до Хатагай-Хаи живым не удалось. Никто так и не понял, откуда взялись нападавшие, заметили только, что стреляли из карабинов какие-то пацаны.

Гибель своего приятеля Хлуднев использовал для разжигания страстей. Погибшему устроили пышные похороны с торжественными поминками, на которых Михаил Леонидович произнес зажигательную программную речь.

— Гриша погиб за общее дело! — вещал он, держа в руке стакан с самогоном. — Но те, кто убил его, пожалеют об этом! Узкоглазые думают, если у них есть карабины, то они хозяева положения? Хрен бы они угадали! У нас полный склад взрывчатки, и мы разнесем весь их поганый поселок! Как только встанет река, мы доберемся до них, но теперь будем действовать умнее. Мы захватим Тоболях, и у нас не будет никаких проблем со жратвой. Я знаю, как это сделать! А потом и до прииска доберемся. Что мы, не справимся с этими гребаными красноармейскими? Да, их больше, но кто они против нас? Говно! Потому что мы вместе! Мы — сила! Вы ведь знаете, как приисковые к нам относятся! Да они нас за людей не считают, бичами называют! Думают, что если у них у каждого баба под боком да телевизор с холодильником в квартире, то они могут себя выше нас ставить? Болт им в рыло! Мы им покажем, кто чего стоит!

К удивлению Портнова, эти бредни не встретили возражений даже от самых спокойных и уравновешенных старателей. Казалось, что Мишка Хлуднев загипнотизировал всех своим красноречием. Взбодренные самогоном мужики только что «ура» не кричали, забыв, что пьют, в общем-то, на поминках. Только Бестужев тихонько сидел в углу со стаканом кваса, который мастерски готовила Хавронья, и отсутствующим взглядом посматривал на раскрасневшихся гомонящих старателей, готовых немедленно выступить походом на любого врага.

А вот у Портнова не хватило ума промолчать, может быть, потому, что он сам хлебнул добрый стакан. Выбравшись на видное место, он принялся обличать Хлуднева, понося его последними словами и уговаривая старателей не слушать провокатора. А когда понял, какую сморозил глупость, было уже поздно. Мишка подал знак, и через несколько секунд старик уже лежал на полу в центре круга озверевших пристебаев, охаживавших его ногами. Наверное, его забили бы насмерть, если бы не Артем, которому каким-то чудом удалось вытащить Портнова из столовой.

Кое-как придя в себя, Портнов распрощался с Бестужевым, уселся в лодку и, воспользовавшись тем, что убивавшие его блатные остались гулять на поминках, погнал ее на Красноармеец. Звал он туда и Артема, но тот сказал, что останется на какое-то время, потому что нужно сорвать агрессивные планы Хлуднева или хотя бы попытаться сделать это.

Услышав рассказ старика, директор надолго задумался. В том, что произошло на Хатагай-Хае, была немалая доля и его вины. Считая, что ему хватит забот в своем поселке, он оставил артель без внимания, решил, что здоровые мужики сами смогут выжить, и старался не думать о находящихся под боком старателях, оставшихся вдруг без железной руки председателя. Именно из-за этого артель превратилась в мину замедленного действия, готовую рвануть в любой момент. Но если о проблеме не думаешь, она от этого не перестает существовать, и теперь добавилась новая головная боль. Одно хорошо — у старателей остался союзник, незнакомый Незванову Бестужев. Но как с ним связаться? Оставалось ждать, что он как-то проявится сам.

Глава 5

Неудачные переговоры

Макушки невысоких сопок по берегам были уже покрыты снегом, а возвышающиеся вдали вершины горного хребта сверкали на солнце, заснеженные от верха до самой подошвы. По реке тянул ледяной ветерок, и четверо переговорщиков совсем не жалели, что прихватили теплые овчинные полушубки. Вел катер Валера Седых, лучше всех знающий фарватер, остальные сидели, спрятав носы в поднятые воротники. Хатагай-Хаю прошли без остановки, а через несколько километров Валера непроизвольно крепче сжал румпель — именно в этом месте в июне они с друзьями впервые столкнулись с какой-то чертовщиной, что раз за разом разворачивала их катер, не давая прорваться к Тоболяху. Он даже запомнил нависший над рекой утес, напротив которого течение меняло направление, а может быть, весь мир переворачивался вокруг оси, кто там разберет?

На этот раз пронесло, катер проскочил мимо утеса и вошел в крутой поворот, который делала река, образовывая похожий на подкову изгиб. Но Валера хорошо знал, что привычный мир не восстановился, просто чертова точка разворота переместилась на десять километров ниже Тоболяха. У него не укладывалось в голове, что могло произойти с окружающим миром. Слушая умные рассуждения поселковых грамотеев об искривлении пространства и других непонятных вещах, он еще больше запутывался и в итоге решил меньше думать обо всем этом, благо хватало других забот. Сейчас, например, нужно было замириться с якутами, но при этом суметь призвать к порядку их обнаглевшую молодежь. Валера считал, что они вчетвером сделают это без особого труда, стоит лишь поговорить с местным начальством, в первую очередь — с главой сельской администрации Егором Кривошапкиным, с которым дружил еще отец Валеры, Николай Федорович Седых. Валера вообще не понимал, как Егор Афанасьевич мог допустить, чтобы его односельчане вели себя так нагло и заносчиво. Если где-то в республике и встречался местный национализм, то только не на Тоболяхе.

Остальные, хоть и не разделяли полностью его оптимизм, в принципе, тоже соглашались, что сумеют договориться с местным населением. Вот только что-то в поведении Романа Пройдисвита не нравилось Валере, что-то тот явно не договаривал. Перехватив случайно взгляд Сикорского, который тот исподтишка кинул на Пройдисвита, Валера понял, что Стасу тоже что-то не нравится в молодом инженере. А участковый милиционер, одетый по форме, только снявший в пути фуражку и натянувший вместо нее теплую вязаную шапочку, похоже, ни о чем таком не думал. Он просто дремал, уткнувшись в поднятый воротник полушубка.

Даже рокот мотора не мог заглушить гул стремительно несущейся воды. И река, и окружающие ее горы, и отвесно спускающиеся прямо в воду скальные прижимы, под которыми чудились бездонные глубины — все было настолько величественно и мощно, что внушало невольный суеверный страх даже Валере Седых, с детства привыкшему к этим картинам, не говоря о тех, кто впервые попадал в эти места. Наверное, самые приземленные и прозаичные люди должны были чувствовать свою мелкость и ничтожность по сравнению с грандиозностью и дикостью местной природы. Казалось, что-то невидимое, но огромное и непостижимое нависает над этими безлюдными местами, напоминая человеку, как мало он значит посреди вечности.

Тоболях показался на высоком левом берегу ближе к полудню. Валера причалил катер к деревянным мосткам, обмотал цепь вокруг сваи и пристегнул ее замком. Предосторожность была излишняя, потому что похищения лодок, да и вообще случаев воровства тут не случалось, и цепь служила лишь для того, чтобы лодку не унесло течением. Сбросив полушубки, все четверо вышли из катера, Виноградов сменил вязаную шапочку на милицейскую фуражку, и по проложенной от берега дороге они стали подниматься к поселку. Пистолеты были спрятаны под одеждой, только у участкового кобура висела на виду.

Четверка мальчишек с карабинами на плечах вывернула из-за здания фермы совершенно неожиданно. У каждого из них на левой руке имелась простая красная повязка без каких-нибудь надписей или опознавательных знаков.

— Стойте! — скомандовал один из парней. — Кто вы такие?

Сикорский, назначенный руководителем делегации, хотел выйти вперед, но его опередил Пройдисвит, что-то быстро проговоривший по-якутски.

— Что ты ему сказал? — зло спросил его Стас.

— Что мы представители дирекции прииска и хотим встретиться с местным руководством, — ответил тот.

— Впредь при нас разговаривай с ними только по-русски, — жестко приказал Сикорский. — Мы должны все понимать. И чтобы в следующий раз не лез вперед, командую здесь я.

— Раз вы считаете себя начальником, я тоже попрошу вас соблюдать субординацию и не тыкать подчиненным! — высокомерно ответил Пройдисвит.

Сикорский удивленно хмыкнул и, отвернувшись от Пройдисвита, шепнул участковому:

— Давай, Вася, действуй!

Винокуров шумно выдохнул и создал на лице непрошибаемо-ментовское выражение.

— Участковый инспектор районного отдела внутренних дел лейтенант милиции Винокуров! — представился он и неожиданно, даже для Сикорского, никак не ожидавшего от лейтенанта такой прыти, попер буром. — А вы кто такие? Почему с оружием? Разрешение имеется?

Как ни странно, но его напор подействовал. Мальчишки растерялись, и один из них стал виновато оправдываться:

— Так мы это… мы из национальной гвардии, вот… у нас командир есть, нас назначили! Вот! — он зачем-то выставил вперед локоть с красной повязкой.

— Что еще за гвардия? — рявкнул, входя во вкус Винокуров, но тут же умолк, потому что из-за угла появился еще один паренек, чуть постарше первой четверки, но выглядевший гораздо уверенней. Он был одет во что-то наподобие натовского обмундирования и тоже имел карабин на плече.

— Национальная гвардия, народное вооруженное формирование национального округа Тоболях! — важно заявил он. — Создано по решению общего схода для защиты законных интересов коренного населения. Я его командир. И все лица, находящиеся на территории округа, должны подчиняться нашим требованиям!

Пройдисвит почему-то удивленно смотрел на парня, но молчал.

— А как насчет того, что на территории района я представляю государственную власть? — поправив на голове фуражку, ехидно спросил Винокуров и уточнил: — Власть Российского государства!

— В условиях создавшегося чрезвычайного положения действие старых законов приостановлено. Приоритет получили указы главы национального округа, утвержденные на общем сходе, — парень чесал умными словами, как по писаному, отчего его подчиненные загордились и, поглаживая приклады карабинов, приняли воинственный вид.

— Это Кривошапкин, что ли, такие указы издает? — не поверил Валера.

— Зачем Кривошапкин? — ответил тот, и по прозвучавшим в его голосе презрительным ноткам Седых понял, что со стариком дело неладно. — Кривошапкина переизбрали, теперь глава округа — Илья Григорьевич Атласов, депутат Ил Тумэн, Государственного собрания республики.

Валера заметил, что, услышав эту фамилию, Сикорский передернулся, и лицо его перекосилось, будто он проглотил лимон без сахара. А у Пройдисвита, наоборот, рот расплылся в улыбке до ушей, он бросился к парню со словами:

— Володя, ты? А я тебя сначала и не узнал! Вырос-то как!

Тот на секунду нахмурился, потом радостно закричал:

— Ромка! Ты откуда здесь?

Седых еще не знал, что сулит для их миссии это знакомство, и стоял, ожидая развития событий. Сикорский, воспользовавшись тем, что общее внимание переключилось на Пройдисвита, быстро зашептал ему на ухо:

— Валера, полный облом! Мне никак нельзя показываться на глаза этому Атласову! Если он увидит меня, будет совсем хреново. Так что планы меняются. Я останусь здесь вроде как сторожить катер, а вы идите к нему. Ты присматривай за Пройдисвитом, что-то мне сильно не нравится, как он себя ведет.

— Но мне надо обязательно встретиться с Кривошапкиным! — возразил Валера.

— Потом! Нельзя оставлять Пройдисвита без присмотра, боюсь, может гадостей наделать. А лейтенант против него не потянет. Ты знаешь, о чем надо договариваться, слышал, что директор говорил? Давай, Валера, иди, я на тебя надеюсь! А когда вернетесь, сходим к Кривошапкину вместе.

Все это время Роман Пройдисвит и молодой якут продолжали охлопывать друг друга и что-то восклицать. Вопреки приказу Сикорского Роман сразу перешел на якутский язык. Сикорский пошептался с Винокуровым, и тот, обращаясь к командиру «гвардейцев», важно сказал:

— Хватит, поговорите позже, а сейчас проводи нас к своему старшему, мы с ним будем разговаривать.

Парень оторвался от Пройдисвита и посмотрел на милиционера, как смотрят на мелкое, но досадное препятствие вроде путающейся под ногами бездомной дворняжки или бедного родственника, явившегося без приглашения на семейное торжество.

— Не проводи, а проводите, — произнес он высокомерно, — и не к старшему, а к главе национального округа. Но я не уверен, что он вас примет.

От такой наглости у лейтенанта чуть фуражка с головы не упала, и он открыл уже рот, чтобы сделать молодому надлежащий отлуп, но Валера дернул его за рукав:

— Не зарывайся! — шепнул он. — Вспомни, что директор говорил, будь дипломатичнее. Нам ведь еще вопросы решать.

Здание администрации, бревенчатое строение, отличающееся от остальных построек лишь большим размером, стояло в центре поселка. Справа от входа висел флаг — белый круг на голубом поле, а под ним три полосы — белая, красная и зеленая. Слева, там, где по всем правилам положено было висеть российскому триколору, было пусто, и это навело Валеру на определенные, не очень приятные мысли. Внутри здания топилась печь, и было тепло. Глава «национального округа» вопреки словам молодого якута принял их, хоть и продержал минут пятнадцать в приемной, больше похожей на обычные деревенские сени. Сам глава важно восседал за довольно пошарпанным письменным столом и делал вид, что изучает какую-то бумажку, для прочтения которой вовсе не требовалось столько времени.

Когда они следом за провожатым вошли в кабинет и его хозяин неохотно оторвался от своего занятия, Валера сразу понял, что их с молодым якутом связывают родственные отношения. Скорее всего молодой был сыном Атласова. Это для новичков местные жители на одно лицо, а Валера давно привык к ним и даже научился по некоторым признакам отличать якутов от эвенов или, скажем, юкагиров. У этих же двоих сходство между собой было поразительным.

Атласов обвел глазами вошедших. При виде Пройдисвита его губы растянулись в улыбку.

— Ромка! Племянник! — он широко развел руки и вышел из-за стола. — Откуда ты здесь? Ты ведь, кажется, в Мирный собирался?

— Поменялось все, — ответил Пройдисвит. — Алексей Константинович меня на Красноармеец направил, сказал, что тут перспектива вернее. Я уже полгода здесь. А как ты сам тут оказался, дядя Илья? Знал бы, что ты здесь, давно бы в гости приехал!

Он добавил какую-то фразу по-якутски, но, покосившись на участкового, снова перешел на русский:

— А Володя ведь должен быть в Англии? — Роман кивнул на парня, вольно расположившегося на стуле около отцовского стола.

— Должен! — огорченно вздохнул Атласов. — Приехал из Лондона на каникулы, я решил свозить его на родину предков, показать могилу деда, а тут…

— Да-а… — протянул Роман. — Что произошло, ничего не понимаю.

— Никто не понимает. И, главное, надолго ли?

Поняв, что беседа может затянуться, Валера негромко кашлянул в кулак, чтобы напомнить о себе.

— Да, а кто это с тобой? — Атласов оторвался от племянника и с барственным видом повернулся к Винокурову и Седых, будто только что заметил их. — Даже милиция пожаловала? Уж не по поводу ли бандитского нападения на нашего заведующего фермой?

Валера недоуменно переглянулся с лейтенантом, и тот спросил у Атласова:

— Какое еще нападение? Первый раз слышим!

— Видимо, это были старатели с Хатагай-Хаи, — милостиво согласился Атласов. — Ладно, мы с ними сами разберемся. Ну, а вы с какой целью приехали?

— Мы официальная делегация, отправлены директором прииска «Красноармеец»! — вступил в разговор участковый. — Если вы представляете власть в поселке, то мы будем разговаривать с вами от имени директора прииска — Ивана Петровича Незванова.

— А, Незванов! — Атласов жестом пригласил гостей присесть на потертые стулья, в рядок стоящие вдоль стены. — Слышал я про него, перспективный, говорят, молодой человек. И что же он хочет мне передать?

— Вообще-то, мы думали, что глава в поселке по-прежнему Егор Афанасьевич Кривошапкин… — вмешался Валера.

— Это в прошлом, — отмахнулся Атласов, и в его голосе послышалось с трудом сдерживаемое раздражение. — Уже почти месяц, как он переизбран большинством голосов на общем сходе сельских жителей. А мои полномочия расширены и распространяются на всю территорию особого национального округа, по непонятной пока причине отрезанного от основной территории республики.

— И до каких пределов распространяются границы этого вашего округа? — Валера стал кое-что понимать.

— Я же сказал — на всю территорию!

— Значит, — похоже, Винокуров тоже что-то понял, — по-вашему, поселок Красноармеец тоже находится под вашей юрисдикцией, только мы еще этого не знаем?

— А вот об этом я буду разговаривать только с вашим директором! — Атласов не сказал ни «да», ни «нет», но говорил, не скрывая высокомерия. — Передайте ему, что депутат Ил Тумэн, глава администрации округа, приглашает его на встречу для выработки совместного решения о принципах взаимодействия.

«Вот это загнул! Это же уметь так надо!» — подумал Валера, а вслух сказал:

— Значит, с нами вы ничего обсуждать не собираетесь?

— Важные вопросы я буду обсуждать только с тем, кто вправе самостоятельно принимать ответственные решения, — отрезал депутат. — То есть с Незвановым.

— Тогда такой вопрос, — Винокуров поднялся со стула и расправил плечи, которые у него достигали ширины небольшого шкафа, — он как раз в моей компетенции, раз уж я остался единственным представителем правоохранительных органов в районе. Надо разобраться с вашими так называемыми гвардейцами, которые мало того что незаконно носят нарезное оружие, так еще применяют его против наших мирных охотников. А охотники действовали по приказу своего руководства. Надеюсь, вам доложили об этом происшествии?

— Вот вы о чем! — усмехнулся Атласов. — Вы, лейтенант, просто не владеете ситуацией. — Во-первых, это не «так называемые гвардейцы», а вполне законное вооруженное формирование, созданное по моему указу, утвержденному на общем сходе, и исполняющее в том числе функции милиции. Так что не льстите себе, вы не единственный представитель органов правопорядка… И у каждого гвардейца имеется выданное мной удостоверение, в котором записано право на ношение огнестрельного оружия.

— Но это же ни в какие рамки не лезет! — возмутился Винокуров. — Ваше решение полностью противоречит российскому законодательству! Кроме того, большинство ваших гвардейцев несовершеннолетние, не так ли?

— Отец, я объяснял им… — вмешался Володя, но Атласов жестом остановил его и ответил сам:

— Лейтенант, не будьте так наивны! Вы отлично понимаете, что в районе создалось чрезвычайное положение и прежние федеральные законы совершенно не подходят к ситуации. Именно поэтому их действие приостановлено на неопределенное время. Во всяком случае, пока не восстановится прежний порядок вещей. И если уж вы заговорили об этом неприятном инциденте с вашими охотниками, то имейте терпение выслушать меня, не перебивая.

Винокуров насупленно молчал, и Атласов продолжил:

— У меня имеются сведения, полностью противоречащие вашей версии. Насколько мне известно, ваши охотники, а если точнее — воры и браконьеры, застрелили несколько оленей из частного стада, потом хулигански напали на исполняющих свои обязанности гвардейцев, избили двоих и похитили у них два карабина. Нападение на представителей власти считается серьезным преступлением, не так ли, лейтенант? И я буду вынужден требовать от вашего руководства выдачи преступников для взятия их под стражу и совершения правосудия.

Участковый смотрел на него, выпучив глаза и потеряв дар речи, а Валера спросил, показав на младшего Атласова:

— Не этот ли молодой человек был участником того столкновения? И не он ли рассказал вам, как все было? А может быть, вы и на стадо предъявите свои права?

— Этот молодой человек — официально назначенный приказом командир военизированного формирования, и я не имею оснований не доверять его словам. Так же, как и остальным гвардейцам, участникам инцидента. — По выражению его лица Седых понял, что попал в точку.

— А мы доверяем своим ребятам! — отрубил Валера, чувствуя, что все пошло наперекосяк, и вся их дипломатия летит псу под хвост.

— Ну, раз так… Похоже, разговор у нас не складывается. Именно поэтому я и хочу разговаривать с вашим директором, а не с не владеющими ситуацией делегатами, — сказал Атласов, давая тем самым понять, что на этом встреча закончена. — Если у вас все…

— Пожалуй, что все, — поняв, что ничего они больше не добьются, ответил Седых и поднялся со стула. Следом за ним встали Винокуров и Пройдисвит.

— А Романа Дмитриевича я задержу, — Атласов сделал жест в сторону племянника. — Мы давно не виделись, и у нас есть о чем поговорить. Вы когда обратно собираетесь?

— Как получится, — пожал плечами Валера. — Нам еще надо кое к кому зайти…

— Значит, завтра, — утвердительно сказал Атласов. — Сегодня вы не успеете до темноты. А если даже вы решите уйти раньше, или Роман Дмитриевич задержится у меня, я найду способ доставить его обратно на прииск. И на этом позвольте распрощаться с вами.

Седых и Винокуров вышли на улицу, как оплеванные, посмотрели друг на друга и молча отправились к берегу, где около катера их ждал Стас Сикорский.

Глава 6

Персона нон грата, или Дипломатия по-народному

— Это же надо так попасть, мать его! — бывший опер уголовного розыска повторил эту фразу уже несколько раз за последние полчаса. — Один раз за всю свою ментовскую карьеру совершил ошибку, депутату рожу начистил, так что теперь, всю жизнь это говно расхлебывать? Мало он моей крови попил, так его еще и сюда принесло!

Седых и Винокуров были уже в курсе отношений Сикорского с Атласовым и могли только удивляться такому совпадению обстоятельств. Они сидели в просторной комнате добротного дома Егора Афанасьевича Кривошапкина, бывшего главы администрации поселка Тоболях, пожилого седого якута со сморщенным лицом, и распечатали уже вторую бутылку водки из привезенного с собой запаса. Валера втайне удивлялся скудости закуски, выставленной хозяином, — несколько кусочков высушенной до деревянной твердости вяленой лосятины, несколько сушеных хариусов да на дровяной плите закипала кастрюля с порубленной жеребятиной. Раньше у Кривошапкина, хлебосольного хозяина, стол для гостей ломился от закусок даже после того, как в позапрошлом году умерла его жена. Особенно вкусными были приготовленные лично им оленьи рубцы…

Будто поняв, о чем думает гость, Егор Афанасьевич тяжело вздохнул и сказал, отхлебнув водку из стакана, будто чай пил:

— Совсем плохое время настало, Валера. Теперь говорят, вот, мол, при Сталине плохо было, а я думаю, и то лучше, чем сейчас. Все этот Атласов себе загреб, и никто слова против него не скажет.

— А чего вы все его так боитесь? — удивился Сикорский. — Кто вам мешает его под зад коленкой наладить?

— Э-э! — покачал головой пожилой якут. — Не так все просто! Атласов все себе взял: и ферму, и склад с продовольствием, и магазин. Даже деньги свои выпускает.

Он встал, покопался в шифоньере и положил на стол несколько кусочков нарезанной писчей бумаги.

— Вот, смотрите!

На бумажках с помощью компьютерного принтера были нанесены разные надписи — «десять рублей», «пятьдесят рублей», «сто рублей», стояла печать поселковой администрации и размашистая подпись, в которой угадывалась фамилия «Атласов».

— Вот этим он зарплату стал выдавать, как только деньги у людей кончились. Магазин теперь только за эти бумажки торгует, а настоящие деньги все у Атласова оказались.

— Я все равно чего-то не пойму, дядя Егор, — сказал Валера, — почему это вы все такими робкими и послушными вдруг стали? Чем они со своим сынком вас так напугали?

— Так он же что сделал? — понуро ответил Кривошапкин. — Он этим мальчишкам, что с карабинами теперь ходят, стал больше всех платить своих бумажек, вот они за него и стоят. А мне, например, такую зарплату определил, чтобы только с голоду не помер.

Он виновато замолчал, и Валере стало неловко за свои недавние мысли о скудости закуски.

— Откуда Атласов вообще тут взялся? — спросил Сикорский.

— Он же отсюда родом, — ответил Кривошапкин. — Здесь его прадед похоронен и отец. Деда, правда, раскулачили перед войной, он еще молодой был, и увезли куда-то, так что никто не знает, где он умер. Вот они с сынком в начале лета приехали, бумаги из архива привезли, стали доказывать, что чуть ли не все село им принадлежит.

— Не понял? — удивился Валера.

— Дело в том, — объяснил Егор Афанасьевич, — что Атласовы когда-то были самыми богатыми тойонами в улусе, потомками самого Тыгына себя называли. Почти все оленьи стада и конские табуны им принадлежали. Весь улус на них работал. А потом коммунисты у них все отобрали. Теперь, правда, Илья Григорьевич Атласов — снова большой человек, во власть в столице попал. Говорят, у него миллионов — не сосчитать, целые прииски ему принадлежат, в самой Москве большая квартира есть. Когда сын уехал в Англию учиться, он вроде бы даже в Лондоне дом купил. Олигарх, словом.

— Так на кой ляд ему ваш Тоболях понадобился, если он такой богатый? — недоуменно спросил Валера.

— Историческую справедливость восстанавливать приехал! — с горечью ответил Кривошапкин. — В бумагах написано, сколько чего Советская власть у его деда отобрала, вот он и говорит, что все должно быть возвращено ему. Наследник, мол… А это, считай, весь улус!

— Все равно не понимаю, зачем ему все это нужно? — пожал плечами Валера.

— Может быть, сначала он и не собирался этого делать, — уточнил Егор Афанасьевич. — Сначала скромно себя вел, со стариками беседовал, про деда своего все расспрашивал. Только потом, когда катаклизьма произошла и он понял, что обратно выбраться не сможет, а все богатства там остались, стал права качать. И то сначала потихоньку, по-умному. Он ведь говорить как умеет красиво, заслушаешься! Без меня, говорит, пропадете, у меня знания и опыт. Я, говорит, умный, сам сумел разбогатеть и вам помогу, а что вам этот старый дурак Кривошапкин сможет дать? Такие, говорит, как он, я то есть, и без того народ до нищеты довели! А наши люди что? Им кто сладкую жизнь пообещает, за тем они и потянутся, как телята. Хоть бы подумали, из-за кого нищими стали? Может быть, потому, что Атласов на их горбу разбогател? Я так думаю, если люди нищают, значит, их деньги к кому-то другому попали, не пропали же они в никуда! А попали они к таким, как Атласов!

Старик постоянно прихлебывал из стакана и уже заметно плыл. На щеках проступили красные пятна, речь стала громче.

— Выборы устроил, — продолжал он, возбуждаясь с каждой минутой, — только сначала с торгашами нашими сговорился, взял у них водку и раздал по бутылке на нос. И еще по одной пообещал, если его выберут. Теперь вот я навоз с фермы выношу за копейки, а молодежь эта с карабинами смотрит и смеется! Эх, жалко, сыновья мои в столицу уехали жить, они бы им посмеялись!

— Я тогда еще поражался, — вставил Сикорский, — этот мудак мог меня в порошок стереть, а он деньгами взял, десять тысяч баксов за два выбитых зуба с меня срубил! Вот оно в чем дело, ему, оказывается, каждая копейка в радость!

— Как же ему удалось молодежь на свою сторону перетянуть? — спросил Валера.

— Эх, Валера! — вздохнул Кривошапкин. — Что тут непонятного! Молодежь сейчас какая — он наобещал им, что будут жить, как в Японии, вот они за ним и пошли. А не понимают, что для того, чтобы жить, как в Японии, надо и работать, как японцы работают. Был я там, видел, как они вкалывают. А старшие… им только налей побольше…

Егор Афанасьевич взял со стола бутылку с остатками водки, поболтал, вылил в свой стакан и медленно выпил. После этого сразу клюнул носом в стол и затих. Валера с Сикорским взяли его под руки и уложили на диван. Старик пробурчал что-то невнятно и захрапел с присвистом.

— Ну что, как вам ситуация? — Стас посмотрел на своих спутников. — Я так думаю, что черта с два получится у нас с этим князьком договориться. Говорите, значит, он Незванова к себе вызывает, как своего подчиненного? И Красноармеец должен под него лечь со всем населением, потому что, оказывается, мы все по его земле ходим?

— Что-то вроде того, — ответил Валера, снимая накипь с булькающего на плите варева. — Только плохо он Ивана Петровича знает…

— От этого нам не легче, — поморщился Стас, — задачу свою мы не выполнили.

— Может быть, Роман сумеет договориться? — робко вмешался Винокуров. — Все-таки родственники…

— Ты в своем уме? — взвился Сикорский. — Думаешь, он будет наши интересы отстаивать? Наоборот, вредить будет. Считай, сами князьку шпиона привезли.

— Да, — согласился Валера. — Ты прав. Конечно, выложит все, что знает. А нам совсем не нужно было бы, чтобы князек знал наше положение.

— Боюсь еще, — добавил Стас, — он расскажет дядюшке, что я тут с вами. Вот тогда…

Что будет тогда, он не успел договорить. Со стороны прихожей раздался шум, — Кривошапкин не считал нужным запираться изнутри, — топот нескольких пар ног, и в комнату ввалились пятеро «гвардейцев» во главе со все тем же Володей Атласовым. Карабины они держали на изготовку.

— Мальчик, — обратился к нему Сикорский, казалось, ничуть не удивившийся непрошеным гостям, — тебя в Англии не учили, что надо стучаться, когда входишь в чужой дом? И что оружие нельзя на людей наводить, оно ведь и выстрелить может?

За наигранной иронией Валера Седых почувствовал, что Стас напряжен и готов взорваться в любой момент, но не представлял, что можно сделать в создавшейся ситуации, когда на тебя нацелены пять стволов.

— Вы Сикорский? — холодно спросил младший Атласов. Он тщательно делал вид, что игнорирует слова Стаса.

— Ну, я! — ответил тот. — И что дальше?

— Вы задержаны и должны пройти с нами.

— С какого это перепугу? — ухмыльнулся Сикорский, но глаза его настороженно рыскали по сторонам.

— По приказу главы национального округа Ильи Григорьевича Атласова! — важно сказал Володя. Наверное, перенятый у отца «умный» канцелярско-бюрократический язык, которым он постоянно щеголял, производил на его подчиненных неотразимое впечатление и поднимал его в их глазах на недосягаемую высоту.

Валера напряженно смотрел то на Стаса, то на Винокурова — ну давайте, вы же менты, придумайте что-нибудь! Но ни один из них не подавал никаких знаков.

— А если я не пойду? — спросил Сикорский.

— Тогда мы вынуждены будем применить силу!

— Как? — на лице Стаса отразилось неподдельное удивление. — Применять силу к дипломатическим представителям? Это же противоречит не только российским законам, но и международным конвенциям!

— Не говорите ерунды, Сикорский! Между Красноармейцем и национальным округом нет и не может быть никаких дипломатических отношений, только подчинение по вертикали! — Похоже, до Володи не дошло, что Стас попросту издевается над ним. Остальной молодняк тем более не понял этого. — Так что одевайтесь и следуйте за нами.

— Не пойду! — заявил Стас, спокойно глядя в глаза Володе. Валера заметил, что его рука скользит за пазуху, где в подмышечной кобуре был спрятан пистолет.

Но заметил это и Володя. Подняв карабин, он скомандовал:

— Руки на стол! Будете сопротивляться — я прострелю вам плечо, и вы все равно пойдете с нами.

— Даже так! — наигранно изумился Сикорский, но руку опустил.

Младший Атласов, продолжая держать его на прицеле, подошел к участковому и сказал подрагивающим от волнения голосом:

— Лейтенант, если у вас есть наручники, будьте добры надеть их на этого человека.

— Сейчас, сейчас! — засуетился Винокуров, шаря по своему поясу, на котором были навешаны разные ментовские штучки в кожаных чехольчиках. Валера недоуменно посмотрел на него — неужели лейтенант на самом деле собирается выполнять приказ этого недомерка?

То, что сделал Винокуров, навсегда изменило мнение о нем не только Валеры Седых, но и всех, кому он потом рассказал об этом. Вместо наручников в его руке оказался пистолет, который он прижал к виску Володи. Карабин, выбитый ловким приемом, вылетел из его рук и был немедленно перехвачен Сикорским.

— Если кто-нибудь шевельнется, я разнесу ему башку! — рявкнул участковый так грозно, что четверо мальчишек испуганно опустили стволы.

— Оружие на пол! — последовала новая команда. — Ну!

Мальчишки нерешительно смотрели на своего вожака, но не спешили исполнять приказ. Винокуров вдавил ствол в голову, и Володя, побледнев, сказал несколько слов по-якутски.

— По-русски говорить, гаденыш! — прикрикнул лейтенант и сильнее вдавил пистолет в голову, но, увидев, что «гвардейцы» складывают карабины на пол, ослабил нажим.

— Молодец, Вася! — спокойно, будто не произошло ничего особенного, похвалил его Сикорский. — Пузырь с меня! Но не стоило так рисковать, вдруг кто-нибудь пальнул бы с перепугу?

— Не пальнули ведь! — ухмыльнулся Винокуров. — Тоже, бля, наручники ему! А откуда они у меня?

— Ладно, все нормально! — согласился Стас. — Теперь надо делать ноги, и чем скорее, тем лучше.

— А с этими что? — спросил Валера, который все еще не мог опомниться от такой резкой смены декораций. — Они ведь тревогу поднимут, и сюда вся их шантрапа сразу сбежится!

— Расстрелять их к чертям собачьим! За нападение на представителей правопорядка! — воинственно заявил Винокуров, все еще держа пистолет у виска младшего Атласова. Тот нервно вздохнул, и лицо его стало белее бумаги.

— А что? — поддержал Стас игру. — Все равно ничего хорошего из них уже не выйдет. Только не здесь, а на берегу. Зачем в доме пачкать?

Перепуганные мальчишки жались друг к другу, как побитые щенки, один Володя пытался сохранить остатки достоинства. Валера пожалел их и сказал:

— Да ладно, мужики, не будьте такими кровожадными. Это ведь дети совсем.

— А если бы эти дети мне красоту лица пулей подпортили? — проворчал Сикорский, но смилостивился: — Что ты предлагаешь?

— Можно дойти с ними до катера, а там отпустить, — неуверенно ответил Седых.

— Не пойдет! — отрезал Стас. — На улице уже стемнело, разбегутся, не уследишь. Не будешь же их к себе привязывать…

— Во! Точно! Надо их связать, кляпы воткнуть и здесь оставить! — обрадовался лейтенант. — Веревку только найти…

— А ты сумеешь, чтобы надежно? — спросил Сикорский.

— Не боись, я в разведроте служил, нас специально учили. Сделаем в лучшем виде! — Участковый был горд своей смекалкой. — Ну-ка, все на пол мордой вниз и помалкивать!

В кладовке у Кривошапкина нашлась большая бобина крепкого капронового фала. Винокуров ловко спеленал всех пятерых, переходя от одного к другому. Сначала он связывал за спиной руки, потом ноги, а оставшимся концом веревки стягивал вместе руки с ногами, оставляя пленников лежать на животе. В завершение воткнул всем кляпы, сделанные из разорванной на куски простыни.

— Надеюсь, хозяин простит нам ущерб, — сказал он, удовлетворенно разглядывая дело своих рук. — А эти зверята теперь не вырвутся, пока кто-нибудь их не освободит!

Сикорский, подняв за волосы голову Володи, заглянул ему в глаза, сказал с угрозой:

— Если узнаю, что Егора Афанасьевича кто-то обидел или хотя бы посмотрел на него не так, я лично тебя из-под земли достану, понял, сучонок? — и, подхватив сразу два карабина, скомандовал: — Собираем оружие и ходу! Думаю, ждать Пройдисвита желания нет ни у кого?

Потом Валера Седых долго еще вспоминал, как они, таясь и озираясь, пробирались по темной улице Тоболяха к лодочному причалу, вполголоса отпугивая собак. Как он, ежеминутно рискуя вылететь на берег в полной темноте, медленно вел катер за поворот реки. Как, отойдя подальше от поселка, включил фару и в ее свете прошел на малой скорости против течения километров десять, пока не повалил неожиданно густой снег, ограничивший видимость до двух метров. Как пришлось ночевать, замерзая, на берегу и двигаться дальше только с рассветом, тараня поплывшую по реке шугу. И как тяжело вздохнул Иван Петрович Незванов, узнав об их приключениях…

Глава 7

Гуляйполе

В первой половине октября на реке встал лед. Он был еще недостаточно крепок, чтобы передвигаться по нему на автомобилях, и блатное руководство поселка Хатагай-Хая, который старатели после бегства Портнова немедленно перекрестили в Гуляйполе, пока только проверяло его на прочность, каждый день высылая на лед пешую разведку. Гонцы докладывали, что пешком передвигаться можно, но для техники покров еще недостаточно прочен. Зато на берегу подготовка к войне шла полным ходом. Наблюдая за происходящими в поселке событиями, Артем Бестужев убедился, что Хлуднев на самом деле готовится к осуществлению своих агрессивных планов. Постаравшись слиться с серой массой молчаливого большинства и не привлекать к себе лишнего внимания, Артем, как и многие другие старатели, неприкаянно бродил по поселку, безропотно выполнял любую порученную Хлудневым или другими блатными работу и наматывал на ус все увиденное.

Народное техническое творчество поражало неистощимостью фантазии и качеством исполнения. Около механической мастерской два бульдозера на глазах у зрителей превращались в танки. Кабины обшили стальными листами пятимиллиметровой толщины. Вместо снятого отвала на гидравлические штанги установили нечто вроде огромного арбалета, собранного из пружинной рессорной стали, тетивой для которого служил тонкий, но крепкий стальной тросик. Взводился агрегат ручной лебедкой. Тут же было оборудовано место для стрелка, закрытое от пуль противника броневым щитом, который на ходу опускался в горизонтальное положение, чтобы не мешать обзору бульдозериста, превратившегося в механика-водителя.

Потом наступила очередь стрелковых испытаний. Огромные стрелы, сделанные из жердей чуть ли не с руку толщиной, оснащенные стабилизаторами из транспортерной резины и острыми стальными наконечниками, улетали дальше чем на полкилометра. За несколько дней тренировки «наводчики» научились из десяти выстрелов девять раз попадать в бревенчатый пандус, отстоящий на шестьсот метров. Артем точно высчитал расстояние, потому что ему вместе с другими старателями из числа «плебса» приходилось бегать за стрелами. Но он никак не мог понять, какую опасность может представлять такое оружие, а блатные многозначительно помалкивали, шушукаясь между собой.

Все стало понятно, когда один из «наводчиков», а до того — взрывник Соломатин принес какую-то особую стрелу, на которой кроме наконечника на древко был надет жестяной цилиндр размером с тубус для чертежей. Установив стрелу на «арбалет», он взвел тетиву, навел оружие на цель, потом вставил в отверстие в «тубусе» цилиндрик капсюля-детонатора с куском огнепроводного шнура, поджег его и, перекрестившись, дернул рычажок спускового механизма. Было хорошо видно, что стрела угодила в центр пандуса и воткнулась в бревно. Несколько мгновений ничего не происходило, а когда догорел шнур, ахнуло так, что бревна разлетелись в разные стороны и в воздух поднялся столб перемешанной с камнями снежной пыли.

Вот, оказывается, на что рассчитывал Хлуднев, когда говорил, что знает, как захватить Тоболях. Понимая, что у якутов явный перевес в стрелковом вооружении — считай, в каждом доме по карабину да еще гладкоствольные ружья, да и боеприпасов наверняка хватает, не то что у них, он сделал ставку на «тяжелую артиллерию». Пожалуй, подумал Артем, если захватчики проведут по поселку должную артподготовку, то после нее местное население на самом деле без лишних уговоров сдастся на милость победителя. Значит, пора смываться с Хатагай-Хаи, чтобы предупредить якутов о возможном нападении. Но как сунешься к ним после недавнего визита вооруженных бандитов? Якуты показали, что шутить не намерены, и не было никакой гарантии, что одинокого незнакомца они просто не спустят в прорубь. Теперь они поверят только человеку, которого хорошо знают. А такого можно найти лишь на Красноармейце, вот туда и нужно уходить. Пусть идти туда на десять километров дальше, но Артему приходилось хаживать не такие марш-броски да еще с полной выкладкой и вооружением. Правда, не по морозу, а все больше в жаркой местности…

Была у Бестужева еще одна мыслишка. А что, если взять и взорвать к чертям собачьим склад взрывчатки, так называемую аммоналку, вырвав тем самым зубы у зарвавшегося урки Хлуднева? Такую диверсию Артем мог провести без особого труда. Аммоналка не охранялась, а что до технической стороны, то ему приходилось иметь дело с зарядами и не такой сложности, что уж тут говорить про мешки с промышленной взрывчаткой! Но здравый смысл подсказал ему, что этого делать не стоит. Власть в поселке может поменяться еще много раз, а взрывчатка никогда не окажется лишней.

К этому времени мороз резко усилился, достигнув сорока пяти градусов ниже нуля, и лед на реке стал крепчать. Хлуднев нервничал. Похоже, он ожидал ответного визита якутов, понимая, что для опытных охотников не составит особого труда незаметно пробраться со стороны гор и перестрелять полпоселка. Поэтому он ежедневно выставлял пост на берегу, и постоянно подгонял бригаду, переоборудовавшую грузовой «Урал» в бронеавтомобиль, на кузове которого умельцы соорудили катапульту, способную бросать на большое расстояние мешки с аммоналом. А когда Бестужев увидел, что некоторые мешки начиняются еще и шрапнелью, которой служили куски нарезанного стального прута, то сразу сообразил, что Хлуднев готовит массированное уничтожение живой силы противника и не остановится ни перед чем. Поняв, что времени у него больше нет, он решил уходить завтрашним утром, еще затемно, часов в шесть, чтобы до вечера преодолеть сорок километров, отделяющие Хатагай-Хаю от Красноармейца.

После ужина Артем, оглядевшись по сторонам и убедившись, что его никто не видит, зашел за баню, поднял кусок рубероида, которым от утечек тепла была обшита завалинка, и извлек оттуда завернутый в промасленную тряпку «наган». Прихваченной с собой чистой ветошью тщательно протер оружие, спрятал его под одежду и отправился в свой балок. Оставшееся до утра время надо было потратить с максимальной пользой, то есть как следует выспаться. Но не получилось.

В девять часов вечера в домик, где Бестужев квартировал с еще четырьмя старателями, без стука ввалились двое хлудневских шестерок — Бублик и Таракан (такая уж досталась парню фамилия — Тараканов). Соседи Артема, сидя за столом под чадящей самодельной лампой-коптилкой, играли затертыми картами нескончаемую партию в «тысячу», а сам он перебирал на своей койке в углу рюкзак с вещами, прикидывая, что взять с собой, а что можно без сожаления оставить, чтобы не таскать лишний вес.

— Привет, мужики! — сказал Бублик, подойдя к столу. — Темка где?

Артему не раз пытались прилепить какую-нибудь кличку, но ни одна из них так и не прицепилась к нему, и называли его то Артемом, то Темкой.

— Так вон же он! — показали Бублику в угол.

Бублик подошел к койке и, увидев рюкзак, спросил:

— В отпуск, что ли, собрался? — и заржал над своей шуткой. Собственного удовольствия ему показалось мало, и он повернулся к остальным, призывая разделить с ним веселье.

Но Артем тут же обломил его. Придерживаясь уровня бубликовского блатного юмора, он ответил:

— Ага! В отпуск. На юг. Плавки только никак не найду. Может, ты одолжишь?

— Не бери у него! — вступил в разговор Таракан, всегда готовый поиздеваться над ближним, лишь бы это не касалось его самого. — Он их последний раз надевал, когда к Таиске ходил, и не стирал после этого.

— Ну ладно, расчирикались тут! — обозлился Бублик и, ткнув пальцем в Артема, добавил: — Пошли, тебя шеф зовет.

У Артема готовы были сорваться с языка кое-какие слова в адрес Бублика, но после них мог возникнуть скандал, а то и драка, а лишние осложнения были сейчас совсем ни к чему. Поэтому он молча надел ватную куртку, нахлобучил на голову шапку и вышел вслед за посыльными на мороз. Домик, в котором он жил, стоял первым от реки. Поселок был погружен в темноту, и только окна двух домов — председательского, который занял Хлуднев, и длинного барака с десятком комнат, который, выгнав оттуда бывших жильцов, заняли, с комфортом расселившись по одному, его прихвостни, ярко светились. В целях экономии топлива на поселковой дизельной электростанции работал всего один генератор, и электричество подавалось только на два этих дома, столовую и баню. От всех остальных домов провода были отрезаны, а когда некоторые старатели попытались тайком подключиться вновь, Хлуднев самолично набил им морды и пообещал, что в следующий раз заставит их отключать провода голыми руками под напряжением.

К ночи на улице стало еще холоднее. Пар от дыхания выходил изо рта с тихим шелестом, и опущенные уши шапки моментально закуржавились инеем.

— Пятьдесят три градуса на термометре, — ни к кому не обращаясь, сказал Таракан, прикрывая нос рукой в ватной рукавице, — раненько зима взялась в этом году.

— А в этом году вообще все не так! — зло буркнул Бублик. — В прошлом году в это время расчет за сезон получали!

После этого сладостного воспоминания говорить стало не о чем, и дальше шли в полном молчании, думая каждый о своем.

В председательский дом Артем попал впервые. Вообще мало кто из старателей бывал здесь. Бывший председатель Владимир Михайлович Степанов не доверял никому и допускал в свое жилище одного только старого хромого Нечитайло, который смотрел в артели за хозяйством, топил печки в столовой и председательском доме и получил у старателей прозвище Шнырь. При новой власти Нечитайло остался при исполнении прежних обязанностей.

Войдя в комнату, Артем на миг застыл в изумлении — настолько разительно отличалась ее обстановка от той, которую приходилось видеть в балках простых старателей. Там шиком считались «шифоньеры», сколоченные из необструганных досок, дверцами для которых служили старые простыни, вместо стульев стояли самодельные деревянные скамейки, а одежду вешали на вбитые в стены гвозди. Здесь же все было, как в нормальной городской квартире — застекленный сервант, мягкий диван, два удобных кресла. Посреди комнаты за столом кроме Хлуднева сидели еще двое, как знал Бестужев, не имеющие отношения к блатным, но за особые заслуги допущенные в высший круг. Это были взрывник Соломатин и бурильщик Гоша Лапин по прозвищу Душман — он всем и каждому рассказывал, что воевал в Чечне. Поговорив как-то с ним и задав несколько специфических наводящих вопросов, Артем быстро разобрался, что Гоша полтора года после учебки служил в Ставропольской комендатуре, ни в каких боевых действиях участия не принимал, и все его рассказы — не больше чем треп, пересказ услышанного от других. Бестужев сам мог бы рассказать множество захватывающих дух историй, но помалкивал, потому что то, чему он был свидетелем, не подлежало разглашению еще в течение долгих лет.

— Заходи, присаживайся! — радушно пригласил Хлуднев и показал на наполовину опустошенный графин. — Будешь?

— Нет, — ответил Артем, машинально подумав, что блатные и менты никогда не предлагают садиться, а только присаживаться. — Если только кваску.

— Бублик! — громко крикнул Хлуднев, и тот моментально возник на пороге комнаты, сглотнув слюну при виде графина с самогоном.

— Чо?

— Через плечо! Сгоняй по-быстрому в столовку, принеси гостю кваса. Давай, ноги там, руки здесь!

Бублик бросил на Артема ненавидящий взгляд и исчез за дверью.

Артем не спеша снял куртку, оглянулся по сторонам и, не найдя куда ее повесить, аккуратно положил на диван вместе с шапкой. Сел за стол напротив Хлуднева и вопросительно посмотрел ему в глаза. Но тот не торопился приступать к разговору.

— Не хочешь пить, так хоть поешь, — предложил он. — Кстати, а почему не пьешь? Кодированный?

Кодированных в артели было не меньше половины — Степанов возил принятых на работу старателей к специалисту-медику в добровольно-принудительном порядке, поэтому вопрос прозвучал совершенно естественно.

— Нет, — спокойно ответил Артем. — Просто невкусно.

Соломатин и Гоша рассмеялись, будто Артем отмочил бог весть какую шутку, а Хлуднев процедил:

— Здоровье бережешь, значит. Так-так… Ладно, это личное дело каждого. Давай, налетай!

Артем не стал дожидаться нового приглашения и налег на закуску. Кормили старателей в столовой неплохо, но таких деликатесов там, конечно, не было. На столе стояли тарелки с тонко построганным мороженым хариусом, с нежнейшей замороженной оленьей печенкой, отрезанные ломтики которой присутствующие макали в блюдце со смесью соли и перца и с наслаждением отправляли в рот. Бестужеву никогда раньше не приходилось пробовать эти блюда, но он без колебания съел сначала кусочек строганины из хариуса, потом оценил печенку. Оказалось, удивительно вкусно, особенно с горячей вареной картошкой, кастрюлька с которой стояла тут же. А тут подоспел Бублик с бидончиком кваса, и Артем с удовольствием запил все это кружкой ядреного напитка.

Хлуднев вознаградил Бублика за труды стаканом самогона и выставил за дверь.

— Ну, теперь можно и о деле поговорить, — сказал он, подливая в стаканы, и снова вопросительно глянул на Артема, но тот отрицательно помотал головой. — Говорят, что тебе, Артем, повоевать пришлось? И приемчики какие-то специальные знаешь?

— Кто говорит? — спросил Артем, жестко посмотрев на Гошу Лапина.

— Люди говорят! — взгляд Хлуднева тоже стал колючим. — Я ведь не спрашиваю тебя, куда ты девал волыну, которую у Бублика отобрал!

Артем невольно коснулся левым локтем рукояти «нагана», который засунул под свитером за пояс.

— Думаешь, почему я тебя тогда не тронул? — продолжал между тем Хлуднев. — Да потому, что оружие тебя не изменило, какой ты был, таким и остался, понтов лишних не кидал, на рожон не полез. Именно такие люди должны оружием владеть. Понял, о чем я говорю? Ты ведь серьезный мужик.

— Я не мужик, — перебил его Артем, — мне землю пахать не приходилось.

Он мог бы добавить, что мужчины из рода Бестужевых не одну сотню лет из поколения в поколение служили в армии. Но промолчал.

— Да ладно, не умничай, — отмахнулся Хлуднев. — Дела у нас впереди серьезные, и люди для них тоже нужны серьезные. Надеюсь, ты понимаешь — то, что случилось, это навсегда? Поэтому надо забыть про старые законы. Теперь здесь закон — тайга, и медведь прокурор. Без якутов нам не выкарабкаться, они умеют выживать в этих условиях, а мы нет. Вот только помогать нам по-хорошему они не собираются. А раз так, мы должны заставить их сделать это.

— Я-то здесь с какого боку? — усмехнулся Бестужев. — Как я их заставлю?

— Чего ты лыбишься? — взъярился вдруг заметно подвыпивший Гоша. — Ну, чего ты лыбишься? Тут базар конкретный, а он все лыбится…

— Заткнись, — не поворачиваясь к Лапину и не повышая голоса, сказал Артем, а Хлуднев добавил такой выразительный взгляд, что Гоша немедленно замолчал.

— Ты не обижайся на него, — смягчив тон, сказал Хлуднев. — Он парень неплохой, просто нервишки немного не в порядке после войны. Зато боевой опыт имеется.

Артем не стал объяснять ему, что нервы у Гоши потрепаны неумеренным потреблением анаши, а боевой опыт ограничивается несением караульной службы в комендатуре, вместо этого спросил:

— Объясни, чего ты хочешь от меня?

— А кто еще возглавит наши вооруженные силы, если не капитан Российской армии? — с хитрой ухмылкой произнес Хлуднев.

Глава 8

Несостоявшийся наместник

Похоже, Хлуднев собирался ошарашить собеседника, но ему это не удалось. Артему понадобилось не больше секунды, чтобы сообразить, что к чему.

— В вещах покопались? — спросил он с равнодушным видом, хотя внутри все кипело. — Документы нашли?

— Ты уж прости! — развел руками Хлуднев. — Я должен знать все о своих людях. — (Ого, я уже свой, мне оказано высокое доверие, отметил Артем). — Не такое у меня положение, чтобы держать под боком темную лошадку. Пришлось посмотреть, когда тебя дома не было. И не надо права качать! Теперь я устанавливаю здесь законы! Спросишь, по какому праву? Отвечу — по праву сильного!

— Да не собираюсь я ничего спрашивать, — Артем держал себя в руках. — И так все понятно.

Произойди такое несколько лет назад, Хлуднев уже искал бы пятый угол. Но некоторые события в жизни Артема изменили его взгляды, и теперь он очень сдержанно относился не только к применению оружия, но и вообще к насильственным действиям, перестав принимать участие даже в спортивных поединках и применяя свои специфические умения лишь в исключительных случаях. Но тренироваться не переставал никогда. Здесь, на Хатагай-Хае, он тоже частенько уходил в сопки, чтобы в одиночестве проделать комплекс основных упражнений. Увидь его в этот момент кто-нибудь из старателей, то непременно решил бы, что Бестужев рехнулся — разве будет человек в трезвом уме колотить голыми руками по камням, ломать пяткой толстые сучья и бегать чуть ли не по отвесным склонам?

— Если ты внимательно посмотрел документы, — продолжил Артем, — то видел, что там написано: капитан запаса.

— А меня не особенно интересует, турнули тебя из армии или сам ушел! — широко улыбнулся Хлуднев и хлопнул Артема по плечу. — Можешь считать, что объявлена мобилизация. Или ты не согласен?

Если бы он знал, что обращаться подобным образом с Бестужевым, пребывающим в таком состоянии, — это почти то же, что сидеть рядом с миной замедленного действия, то не был бы так беспечен.

— Да как тебе сказать? — пожал плечами Артем. Он уже принял решение и не собирался его менять. Но чем черт не шутит, может быть, еще удастся отговорить Хлуднева от дурацкого самоубийственного плана военной кампании? — Рассудил ты все правильно, только исторического опыта не учел.

— Какого еще опыта? Что ты несешь! — снова вмешался Гоша, успевший в одиночку под шумок налить и опрокинуть еще один стакан. — Поставить узкоглазых раком и вставить фитиль по самое не могу, чтобы дань нам носили! Как это раньше называлось, ясак, что ли? И все дела… А то — опыт, стратегия…

— Послушай, Михаил, — сказал Артем, даже не глядя в сторону «ветерана чеченской кампании», — может, Гоша уйдет? А то, я чувствую, при нем серьезного разговора не получится.

Бестужеву была понятна причина агрессивного настроения Лапина. Скорее всего тот сам претендовал на роль «командующего войсками» и теперь сильно жалел, что по невоздержанности языка разболтал Хлудневу про Артема. И еще, перехватив взгляд Гоши, он подумал, что нажил себе смертельного врага. Но не слишком расстроился, потому что после того, что он собирался сделать сегодняшней ночью, у него и без того должно было стать много врагов.

Хлуднев поднял почти опустевший графин, посмотрел на него, потом на Лапина и сказал:

— Да, Гоша, Артем прав. Что-то ты увлекся. Иди, проспись!

Похоже, Лапин хотел возразить, но, натолкнувшись на взгляд командира, с угрюмым видом поднялся из-за стола и послушно вышел из комнаты. С минуту еще было слышно, как он на что-то жалуется в коридоре Бублику, потом хлопнула дверь, и стало тихо.

— Теперь излагай! — испытующе глядя на Артема, сказал Хлуднев. — Только не думай, что я такой уж темный, меня все-таки с четвертого курса института посадили. У меня даже погоняло было такое — Студент. Так что можешь не упрощать, говори как есть.

— Ну ладно, — согласился Артем. — Слушай, раз уж позвал. Но сначала скажи, как ты собираешься усмирить якутов?

— Да запросто! — улыбнулся Хлуднев. — Побомбим немного, потом прикажем сдать оружие — и всех-то делов! Поставим своего управляющего, и пускай дань платят. Когда-то кучка казаков весь этот край в руках держала, и ничего, справлялись. Так что, по большому счету, Гоша не так уж и не прав.

— Так-то оно так, — перебил его Бестужев. — Только времена изменились. Теперь у них огнестрельного оружия больше, чем у нас, и владеют они им лучше, чем твои вояки. Думаешь, они все оружие сдадут? Ага, помечтай! Если партизанская война начнется, кранты нам всем. Партизанскую войну выиграть невозможно. Думаешь, в Чечне мы победили? Черта с два, там духи добились всего, чего хотели, и только после этого припрятали оружие до следующего раза, пока опять не пригодится. Мы теперь делаем вид, что контролируем обстановку, а они смеются над нами между собой и тянут с нас, тянут… Но это так, к слову, просто я хочу объяснить, что такую войну нам не выиграть. Якуты здесь каждую тропку, каждый перевал знают. Если несколько человек засядут на сопках вокруг поселка, то ни один из нас не сможет выйти из дома. Будут отстреливать, как куропаток, и ничего ты им сделать не сможешь.

— А вот для того ты мне и нужен, чтобы так не получилось! — решительный вид Хлуднева свидетельствовал о том, что он будет твердо стоять на своем. — Не прост ты, капитан, ох не прост! Спецназ, что ли? Да не юли, я людей насквозь вижу!

— Пусть даже так, — не стал спорить Артем. — Но что это меняет?

— А то, что именно тебя я поставлю управляющим на Тоболяхе! — торжественно сказал Хлуднев. — Наберешь себе команду и будешь следить, чтобы партизаны не высовывались. А если дернется кто — сразу к ногтю!

— Наместником, значит, хочешь меня назначить? С функциями карателя? — зло улыбнулся Артем, с трудом подавив сильное желание навсегда успокоить новоявленного фюрера. Но где гарантия, что это остановит его шестерок? И те сдуру не навалят еще больше трупов, чем это может сделать сам Хлуднев? Да и уйти из поселка тогда будет непросто.

— А что? Хорошее название придумал! — почему-то обрадовался тот. — Наместник… Звучит! Значит, согласен?

— Время подумать у меня есть? — спросил Артем, делая вид, что заинтересовался предложением.

— Один день! — отрезал Хлуднев. — Не больше! Через три дня броневик будет готов. Наделаем побольше боеприпасов и будем выступать. К этому времени ты должен подобрать команду и хоть немного обучить людей.

— Хорошо! — Артем поднялся из-за стола. Он был доволен результатами разговора, потому что больше всего его интересовал срок запланированного Хлудневым нападения. — Завтра к вечеру я дам ответ.

— Конечно, дашь! Куда ты денешься с подводной лодки? — засмеялся Хлуднев и крикнул: — Бублик!

Тот немедленно возник на пороге.

— Бери Таракана и проводите Артема домой. И посидите ночь у него в хате, а то вдруг обидит кто. Только волыну прихватите.

— Это еще зачем? — Бестужев бросил на него тяжелый взгляд.

— А так мне спокойнее будет! — ответил таким же взглядом Хлуднев. — Мало ли что тебе в голову придет? Вот когда в деле себя покажешь, тогда другой разговор…

Поняв, что спорить бесполезно, Артем подавил в себе гнев и, не прощаясь, вышел из дома. За ним двумя тенями поплелись Бублик с Тараканом.

Выкинутый Хлудневым фортель ломал все планы Бестужева. Он собирался уходить под утро, но в сложившейся ситуации делать это нужно было немедленно. Но как быть с приставленными надсмотрщиками? Конечно, Артем мог легко отправить обоих в нокаут и спрятать за домом, потом зайти за вещами и уйти в ночь, благо она была лунной, и заблудиться было невозможно — иди себе вдоль реки, никуда не сворачивая. Пока его хватятся и снарядят погоню, он будет уже на Красноармейце. Но внутренний барьер, поставленный им перед собой, не позволял сделать этого. Ведь если он оставит этих двоих на улице в бессознательном состоянии, то очень скоро оба неминуемо замерзнут насмерть, а этого Артем допустить не мог. Уложить их в доме? Там слишком много народа, не глушить же всех подряд.

Они подошли к дому, а Артем все еще ничего не придумал. Значит, придется решать с конвойными, исходя из обстоятельств, решил он. Нужно дождаться, пока соседи уснут, а там уже действовать. Но действовать очень тихо и осторожно, примерно так, как когда снимаешь часового. Ладно, не привыкать, не из таких положений приходилось выходить.

Соседи все еще вели свою нескончаемую партию в «тысячу». Никто из них не обрадовался Бублику и Таракану, бесцеремонно подвинувшим их и прочно обосновавшимся за столом. Игра быстро сошла на нет, старатели расползлись по своим койкам, и вскоре комнату наполнил зычный многоголосый храп. Артем, чтобы не возбуждать лишних подозрений, тоже разделся до нижнего белья и улегся под одеяло, незаметно прихватив с собой «наган». Надзиратели некоторое время сидели без дела, потом взяли брошенные на столе карты и стали во что-то играть. Выждав около часа, Артем заворочался, потом сел на кровати, не надевая штанов, сунул ноги в валенки. «Наган» был зажат у него под мышкой.

— Ты куда? — неприязненно спросил Бублик.

— Отлить, — ответил Артем и вежливо предложил: — Хочешь, пошли вместе.

— Да иди ты! — буркнул тот и принялся сдавать карты. Похоже, он постоянно проигрывал, отчего был зол, как черт.

Когда Бестужев вернулся в дом, игроки сидели в той же позиции. Он подошел к столу, зевнул во весь рот, заглянул в карты Бублика и сказал:

— Что-то сон весь прошел. Во что играете? Поиграть, что ли, с вами?

И, не закончив фразы, средним пальцем левой руки нанес Бублику удар чуть ниже уха. Тот уткнулся носом в стол и затих. А Артем уже вставил ствол «нагана» в рот Таракану, прошептав:

— Тихо! Если кого разбудишь, сразу замочу! У кого ствол?

Таракан расширенными от ужаса глазами покосился на Бублика.

— У него, что ли? Хорошо, отдохни пока, — и он, пережав нужную артерию, уложил Таракана на пару с приятелем. Потом быстро оделся, подхватил приготовленный рюкзак, забрал из кармана Бублика заряженный «наган».

— Артем, ты куда? — раздалось вдруг с крайней койки.

— Тс-с! — приложил Артем палец к губам. — Ты спал и ничего не видел. И не дай тебе бог поднять шум раньше времени!

— Конечно, конечно! — испуганно проговорил Сырбу, маленький и забитый жизнью сорокалетний молдаванин, уже пятнадцать лет не видевший родной Молдавии, потому что год за годом, получив расчет, начинал пить еще в райцентре и быстро спускал там все заработанные за сезон деньги. — Конечно, я сплю! До самого утра сплю, даже поссать не пойду!

— Вот и ладненько! — похвалил его Артем, быстро написал на листке бумаги: «Не советую идти на Тоболях. Якуты предупреждены и готовы к встрече». Свернул листок, подписал сверху: «Михаилу Леонидовичу Хлудневу» и положил на стол поверх разбросанных карт.

Глава 9

Следы невиданных зверей

За три часа Артем отмахал не меньше половины пути. Он умел определять скорость ходьбы и в любой момент мог, посмотрев на часы, почти безошибочно вычислить пройденное расстояние. Преследования он не опасался, полагая, что оставленная записка наведет Хлуднева на ложный след, и если тот и снарядит погоню, то направит ее в сторону Тоболяха. Оставалось лишь убедить начальство на прииске отправить к якутам машину, чтобы предупредить их о готовящемся нападении. Артем видел директора летом, когда тот приезжал на Хатагай-Хаю, и внешне тот пришелся ему по душе. В нем чувствовался внутренний стержень, да и внешние данные не подкачали — высокий рост, широкие плечи, уверенный взгляд. Артем еще тогда подумал, что с этим человеком ему удалось бы найти общий язык. Хотя с некоторых пор ему совсем не хотелось сходиться с людьми…

А все проклятая война. Если бы она хоть была честной… Но нет, она была подлой, и убедился в этом Артем очень быстро. Все продавалось, и все покупалось. Сведения о боевых действиях, наступлениях и отступлениях имели свою цену, твердые тарифы, по которым планы покупались противной стороной. Снабжение оружием федеральных войск и бандитских отрядов часто шло из одних и тех же источников. Многие знакомые офицеры, как могли, приспосабливались к положению и старались извлечь из него все возможные выгоды, зная, что после выхода в запас, до которого еще надо дожить, государство кинет им кость в виде мизерной пенсии и навсегда забудет о них.

Артему повезло. После училища и специальных двухгодичных курсов, на которые его отобрали одного из всего выпуска, он попал в спецподразделение майора Шевцова. Павел, как в своем кругу бойцы называли командира, презирал сложившуюся систему, и все операции по обезвреживанию банд готовил втайне от всех, и в первую очередь от начальства. Наверное, только поэтому их рейды всегда оказывались успешными, и отряд обходился без потерь. Под стать командиру был и его заместитель — капитан Свирский. Но их деятельность постоянно затрагивала чьи-то коммерческие интересы, и долго так продолжаться не могло. Однажды какая-то штабная сволочь все-таки выведала маршрут передвижения отряда и продала его бандитам. Подразделение нарвалось на засаду, пятеро бойцов погибли, а командир был ранен в плечо и контужен. Шевцову дали наконец Звезду Героя России, представление на которую давно пылилось в канцеляриях Министерства обороны, звание подполковника и торжественно отправили в запас по состоянию здоровья, после чего многие высокие чины облегченно вздохнули.

Но не успокоились бойцы подразделения, которое возглавил ставший майором Свирский. По каким-то своим таинственным каналам, через Москву, он узнал имя предателя, переведенного к этому времени в Псков, после чего оставил подразделение на заместителя, а сам отправился в отпуск. По странному совпадению, в это же время в военном городке десантной дивизии насмерть отравился бытовым газом один из штабных работников…

У Свирского на Кавказе была надежная агентура, и узнать имя командира банды, устроившей им засаду, оказалось совсем несложно. К этому времени Магомед успел замириться с «федералами» и стать уважаемым человеком, возглавив милицию большого села в равнинной Чечне, откуда был родом. И то ли по иронии судьбы, то ли по чьей-то злой насмешке отряд перевели на постоянную дислокацию именно в это село, поставив ему основной задачей охрану местных органов власти от террористов. Лучшего подарка бойцы не могли ожидать. В одну ненастную октябрьскую ночь, идеально подходящую для действий спецназа, отряд провел молниеносную операцию. Раньше они называли такие рейды операциями по уничтожению живой силы врага, а теперь это была тайная акция возмездия, узнай о которой начальство, все ее участники неминуемо оказались бы за решеткой.

Магомед не только сам надел российский милицейский мундир с погонами майора (когда только он успел выслужить такое звание?). Половину личного состава возглавляемого им отдела составили члены его банды, и все они получали от российских властей такие деньги, о которых не могли и мечтать обнищавшие сельские жители. Жил милицейский начальник с семьей в двухэтажном особняке, окруженном трехметровым кирпичным забором, и вместе с ним там постоянно находились пятеро его вооруженных до зубов подчиненных. Ровно в три часа пополуночи несколько черных теней перемахнули через забор, сняли зевающего часового и бесшумно проникли в дом через открытую дверь — Магомед слишком понадеялся на свою охрану и не счел нужным запираться на все замки.

Но, как часто бывает, ход тщательно спланированной операции нарушила нелепая случайность. Кто мог подумать, что именно в это время проснется восьмилетний сын Магомеда и пойдет по коридору в туалет? Что его зоркие детские глаза увидят в конце коридора черную тень, и он испуганно закричит, разбудив охрану, спящую в одежде с автоматами на боевом взводе? И в начавшейся бешеной перестрелке шальная пуля прилетела в грудь мальчишке, оборвав его недавно начавшуюся жизнь.

Когда все кончилось, убитый мальчик попался на глаза Артему. Худенький, с по-детски нежной кожей, он лежал на спине в луже крови, и в его широко раскрытых глазах застыл вопрос — за что? А еще Бестужеву врезались в память трогательные светлые трусики с изображениями зверушек, зайчиков и белочек. Как потом Артем ни старался убедить себя, что роковая пуля была выпущена не из его автомата, что он находился в другом крыле здания, и вообще она могла вылететь из ствола кого-то из охранников, но сомнения все равно оставались… И долго еще стоял в ушах страшный крик запертой в комнате на втором этаже матери, которая еще ничего не знала, но уже почувствовала самое страшное…

Расследование обстоятельств бандитского нападение на дом начальника сельского отдела милиции и его злодейского убийства не дало результатов и было спущено на тормозах. Героически погибшие Магомед и двое из его подчиненных были посмертно награждены российскими орденами. Сразу после этого капитан Бестужев в числе десятка сослуживцев подал рапорт на увольнение из рядов Вооруженных сил, которое и было удовлетворено начальством без особых уговоров, с некоторым даже облегчением. Похоже, страна не нуждалась больше в боевых офицерах, способных отстоять ее честь…

Артем не любил эти воспоминания и всегда старался прогнать их от себя. Но никогда не получалось. Всякий раз, когда он оставался один, страшные картины всплывали перед глазами. Ему не раз приходило в голову, что если бы он не обладал крепкой от природы да еще и тренированной по особой методике психикой, то давно бы уже тронулся умом. Помогла школа рукопашного боя, которую Артем прошел у Павла Шевцова. Она включала в себя методы тренировок, позволяющих переносить запредельные физические и психологические нагрузки.

Вспомнив бывшего командира, Артем в который уже раз подумал, что если бы Шевцов, а не майор Свирский возглавлял ту последнюю акцию, он ни за что не стал бы проводить ее в доме, где находилась семья Магомеда. Возмездие за погибших товарищей в любом случае настигло бы бандитов, но в другом месте. Шевцов никогда не допустил бы, чтобы риску подвергались женщины и дети. А майор Свирский, оставшийся в армии, через месяц погиб, возглавляя операцию по уничтожению засевших в жилом доме бандитов, взявших в заложники большую семью. Обезумевший или обколовшийся террорист бросил гранату в комнату, где находились дети, и Свирский закрыл ее своим телом. Бестужев был почти уверен, что майор не ушел из армии вместе с товарищами только потому, что сам искал смерти…

…Господи, думал Артем, мерно шагая по утрамбованному ветром снежному насту, когда наконец меня перестанут терзать эти воспоминания? Когда перестанут приходить тени мертвых? Даже здесь, в перевернувшемся мире, они не отстают от него! Он уцепился за последнюю мысль и принялся размышлять о причине наступивших в окружающем мире фантастических изменений. Из-за чего могло свернуться пространство на этом куске северной территории, не оставив выхода попавшим в западню людям? Было тому причиной неизвестное природное явление или какие-то секретные научные эксперименты? Артем выдвигал версию за версией, но ни одна из них не имела фактического подтверждения и, придя к выводу, что для размышлений не хватает информации, он оставил попытки, тем более что началась Труба.

Это было место, где высокие обрывистые берега сходились почти вплотную к реке, образовывая узкое ущелье, в котором постоянно тянул ветер. Пусть не слишком сильный, но при морозе за полсотни градусов и его было вполне достаточно, чтобы ожечь холодом лицо и вышибить из глаз слезы. Артем прикрыл лицо руками в меховых перчатках и ускорил шаг. Холодно ему не было, от быстрой ходьбы он даже слегка вспотел, но опасался за нос и щеки, которые легко можно было обморозить и не заметить когда. Хорошо, Труба оказалась не слишком длинной, и он проскочил ее минут за десять.

Бестужев визуально не знал реки, потому что, как прилетел весной в артель на вертолете, так ни разу не покидал Хатагай-Хаю, но неплохо представлял местность по рассказам старателей. Через три километра после Трубы по левому берегу должна была открыться широкая лесистая долина с устьем речки Иньяри, славящейся хорошей рыбалкой. И действительно, вскоре он увидел в мертвенно-голубом свете вошедшей в третью четверть луны, как сопки впереди постепенно расступаются, образовывая широкий распадок. В месте впадения притока на реке образовалась парящая наледь, и поднимающийся от нее туман скрадывал очертания сопок и деревьев, придавая картине какой-то неземной, фантастический вид.

…Группу удаляющихся в распадок животных Артем заметил не сразу, потому что между ними оказалась зыбкая пелена испарений, которая искажала изображение и не позволяла хорошо рассмотреть движущиеся объекты и определить их размеры. Рядом с деревьями животные казались огромными, но Артему было известно, что крупнее сохатого звери здесь не водятся. Скорее всего это полудикие якутские лошади, которые пасутся по распадкам сами по себе, копытя корм из-под снега. А такими большими они кажутся оттого, что туман искажает перспективу. Правда, очертания животных не очень походили на силуэты лосей или лошадей, но это тоже можно было списать все на тот же поднимающийся от наледи туман.

В другое время Артем, возможно, свернул бы в распадок, чтобы удовлетворить любопытство и проверить, что за непонятные звери бродят тут по ночам, но только не сейчас, когда на кон были поставлены человеческие жизни. Он принял левее и направился в обход наледи, стараясь не выпустить из вида странное стадо, которое вот-вот должно было выйти из отбрасываемой высокой конусообразной сопкой тени на освещенное луной пространство. Из-за того, что постоянно приходилось коситься вправо, Артем не смотрел под ноги и чуть не упал, наступив в какую-то ямку. Чертыхнувшись, он двинулся дальше и снова споткнулся — весь снег около наледи был в таких ямках.

Артем присел на корточки, чтобы рассмотреть, что это такое, и у него похолодело в груди. Ямки оказались следами, похожими на следы от лошадиных копыт, только размеры самых маленьких из них были с приличную кастрюлю, а самые большие достигали диаметра тазика. И тут с той стороны, куда уходило стадо животных, раздался трубный рев, такой громкий и басовитый, будто включилась сирена воздушной тревоги. Артем поднял голову, но в этом месте от наледи поднимался особенно плотный пар, полностью перекрывающий видимость. Он вскочил на ноги и бросился вперед, чтобы скорее оказаться в месте с хорошим обзором. Но тут под ногами хрустнуло, проломилась предательская корочка прикрывающего наледь тонкого льда, и Артем по пояс провалился в ледяную воду. Тут уж ему сразу стало не до уходящего по распадку стада…

Глава 10

Беглец с Хатагай-Хаи

Шляпки гвоздей на дерматиновой обивке с внутренней стороны входной двери были покрыты пушистым инеем. Машинально отметив это, как и клуб пара, вырвавшийся из теплого помещения на улицу, Незванов подумал — надо сегодня же дать команду Глаголе, чтобы дополнительно утеплил тамбур, и вошел в больничный коридор. Тут он сразу столкнулся с женой, старшей медсестрой поселковой больницы. Она несла эмалированный поднос с бинтами, мазями и другой медицинской дребеденью.

— Привет! — кивнул ей Иван Петрович. Когда он уходил из дома, Лена еще спала. — Где он?

— Пойдем со мной, я как раз к нему, — ответила жена, и они вместе направились в конец коридора.

Пятнадцать минут назад Лена позвонила ему в контору и сказала, что к ним привели насквозь промокшего и, похоже, обмороженного человека, который назвался Артемом Бестужевым с Хатагай-Хаи и требует срочной встречи с директором по очень важному делу. Вспомнив, что слышал эту фамилию от Портнова, Незванов быстро отпустил заведующую складом, пришедшую с ежедневным докладом об остатках продовольствия, и отправился в больницу, выходящую окнами прямо на реку. Судя по рассказу Портнова, Бестужев был человеком серьезным и не стал бы без причины беспокоить директора.

В процедурной, куда вошли Незванов с Леной, доктор и дежурная медсестра помогали стоящему посреди комнаты высокому мужчине избавиться от одежды. Валенки, больше похожие на два бесформенных куска льда, уже сняли, и они валялись в углу на кафельном полу, начиная оттаивать. Ватные штаны стояли двумя железными трубами и не снимались обычным способом, стянуть их удалось, только уложив Бестужева на покрытую клеенкой кушетку. Разоблачив пострадавшего до трусов, доктор приступил к осмотру.

— Вы директор? — Бестужев нетерпеливо повернулся к Незванову.

— Я, — кивнул Иван Петрович. — А ты, как я понимаю, тот самый Бестужев, про которого мне рассказывал Портнов?

— Да погодите вы болтать! — недовольно перебил их доктор. — Дайте мне свое дело сделать! Или ты хочешь без ног остаться?

Минут пятнадцать он работал в тишине, прерываемой только короткими командами, отдаваемыми медсестре, обмазал Бестужева в нескольких местах какой-то вонючей мазью, перебинтовал ступни и удовлетворенно сказал:

— Вот и все! Удивительно, но ничего страшного. Даже температура не поднялась! Шкура, конечно, кое-где облезет, но это переживешь, поболит и перестанет. Удивительно, в такой-то мороз…

И добавил, обращаясь к директору:

— Можно его в больнице и не оставлять, но пусть побудет, пока одежда просохнет. И накормим заодно. А пока, если нужно, можете и поговорить. Третья палата свободная, идите туда и разговаривайте сколько угодно.

Они сидели на соседних койках друг напротив друга, и Бестужев со всеми подробностями рассказывал, что творилось на Хатагай-Хае с тех пор, как оттуда бежал Портнов. А Незванов, внимательно слушая Артема, не отрывал от него взгляда, не в силах отделаться от мысли, что смотрится в зеркало. И в самом деле, любой посторонний наблюдатель сразу отметил бы между ними несомненное сходство. Одинаковый рост, похожие фигуры, разве что у Бестужева мускулатура была более развита постоянными тренировками. Примерно один и тот же возраст. Лица одного типа, сухощавые, с тонкими прямыми носами, слегка выступающими скулами и крепкими подбородками. Только у Незванова были светло-русые волосы и серые глаза, а у бывшего капитана — темно-каштановые, а глаза, соответственно, голубые. Но если у директора едва заметные складочки в уголках плотно сомкнутых губ выдавали жесткость характера и склонность к гневным вспышкам, то лицо Бестужева, и особенно его глаза, говорили, что этот человек умеет сохранять спокойствие и самообладание в любой ситуации.

— Да-а, задачка! — протянул Незванов, когда Артем замолчал, закончив рассказ. — Вот, значит, и вооруженные силы появились, танки, артиллерия, мать их… Гуляйполе, говоришь? И батька Махно свой есть? Ну-ну… Как ты думаешь, они на самом деле пойдут на Тоболях?

— После моего ухода вряд ли, — покачал головой Артем. — Хлуднев ведь уверен, что я именно туда ушел, чтобы якутов предупредить. А раз так, то преимущество внезапного удара потеряно, уж это он должен понимать. Но вообще-то, кто его знает, что ему в голову взбредет? Все-таки нужно на всякий случай якутов предупредить.

— Не так это просто, — нахмурился Иван Петрович. — Эх, была бы связь… Тут такое дело, что и послать-то к ним некого. — Незванов вкратце рассказал Артему про неудачу, которую потерпела «дипломатическая миссия», и о сложившейся на Тоболяхе обстановке.

— Вот так-то! — сказал он в завершение. — Все, кто мог, с этим новым князьком расплевались. Кого еще послать?

Он посидел немного, глядя сквозь Бестужева, стукнул кулаком о ладонь и произнес с решительным видом:

— Все, сам поеду! Со мной этот олигарх сельский так разговаривать не будет, я ему не позволю!

— Одному нельзя, слишком опасно! — запротестовал Артем. — Да еще мимо Гуляйполя проезжать, мало ли что…

— А кто сказал, что я буду один? — удивился Незванов. — Водитель со мной поедет, и оружие возьмем…

— Я о том, — перебил его Бестужев, — что мне надо ехать с вами.

— А ты-то чем поможешь? — удивился директор. — Да еще и обмороженный?

— Со мной все в порядке. Не буду хвастаться, но меня специально обучали действиям против нескольких вооруженных противников, и это у меня неплохо получается.

— Не шутишь? — с сомнением посмотрел на него Незванов.

— Убедитесь, если что-то пойдет не так, — спокойно ответил Артем. — Но лучше, чтобы обошлось.

Иван Петрович с минуту испытующе смотрел на Артема, потом махнул рукой:

— Ладно, поедем. Тянуть не будем. Сейчас я скажу, чтобы тебя накормили, и собирайся, скоро я за тобой заеду.

— Тогда бы мне одежонку какую-нибудь, — напомнил Артем, сидящий в байковом больничном халате, чуть не лопавшемся на его плечах.

— Прихвачу, конечно, — успокоил его директор. — А из оружия тебе что взять?

— У меня свое, — сказал Артем и вытащил из стоящего в углу рюкзака два «нагана». — Патронов бы только еще. Есть у вас такие?

— Найдем, — ответил Незванов, удивленно хмыкнув, не удержался и добавил: — Только, когда вернемся, сдашь револьверы. У нас тут с оружием только участковый ходит.

— Отдам, конечно, — легко согласился Бестужев. — На кой они мне?

В половине десятого утра «УАЗ» с хорошо утепленным салоном и приклеенными пластилином двойными стеклами отъехал от поселковой больницы и, спустившись по пологому склону, оказался на льду реки. Для Артема привезли утепленный камуфляжный костюм, валенки с портянками из детских байковых одеял и почему-то милицейскую зимнюю шапку с кокардой. Сам директор выглядел куда цивильнее. Щеголеватые торбаза из оленьего камуса, куртка из мягкой кожи на меху, с меховым же капюшоном. На голове — пушистая соболья шапка. За задним сиденьем Артем заметил два карабина. Еще в больнице директор отдал ему картонную коробочку с патронами, которые он ссыпал в боковой карман куртки. «Наганы» сунул в большие внутренние карманы, как будто специально предназначенные для такой цели.

Присыпанный снегом лед был гладким, как хорошее шоссе, и машина летела со скоростью не меньше ста километров в час. Иван Петрович о чем-то разговаривал впереди с водителем Сергеичем, очень серьезным и обстоятельным на вид мужчиной лет около сорока. Артем не прислушивался к их разговору. Сняв необмятую, сковывающую движения куртку, он вольготно расположился на заднем сиденье машины и откинулся на спинку. Все-таки он уже больше суток не смыкал глаз, да еще такой марш-бросок… Перед закрытыми глазами всплыло почему-то лицо медсестры, которая вошла в процедурную вместе с директором, побыла там какую-то минуту и ушла. Именно таким ему представлялось лицо прекрасной царевны, когда читал в детстве русские народные сказки. И взгляд… Эх, какой она подарила ему взгляд! У него даже голова закружилась! А, может быть, он просто давно не встречался с женщинами? В любом случае вряд ли такая красавица не замужем и живет на прииске одна. С этой огорчившей его мыслью он задремал, но красавица не оставила его и во сне. Она улыбалась и звала его за собой, а он догонял ее и не мог догнать…

— Это здесь, что ли, ты бултыхался? — Артем моментально стряхнул с себя дремоту. Незванов обернулся к нему и показывал рукой в окошко.

— Ага, вон в той промоине, — быстро сориентировался Артем. Благодаря двойному остеклению окна в машине не замерзали, и через них хорошо был виден окружающий ландшафт.

— Чего же ты костер не развел, не обсушился, а мокрый побежал? — спросил Незванов.

— Так спички в кармане размокли, — ответил Артем.

— Их надо обязательно в непромокаемый пакет заворачивать, — наставительно сказал Сергеич. — А лучше всего — в презерватив завязать, тогда точно не намокнут.

— Это я знаю, — смущенно сказал Артем, — только не думал, что в такой мороз ухитрюсь где-то воду найти.

— Ну, ничего! — не оборачиваясь, покровительственно уронил Сергеич. — Зато теперь будешь знать. Опыт, он со временем приходит.

«УАЗ» подъехал к месту, откуда открывался хороший обзор на конусообразную сопку, в тени которой сегодняшней ночью Артем видел таинственное стадо. Он тронул директора за плечо и, показывая в сторону распадка, сказал:

— Я еще не все рассказал, Петрович. Вон там я ночью зверей каких-то видел, уж больно большими они мне показались. А следы, так вообще…

— Так ты тоже мамонтов встретил? — повернулся к нему директор.

— Каких еще мамонтов? — опешил Артем. — Это шутка такая, что ли?

— Какая там шутка, — горько усмехнулся Незванов. — Самые настоящие мамонты, с шерстью и бивнями. Семь штук, самец, три самки и три детеныша. Вожак метра четыре ростом и следы полметра в диаметре. Уже неделю по Иньяри бродят.

— Но откуда?.. — Артем все еще не мог прийти в себя.

— Вот и я хотел бы знать — откуда? Разные версии… некоторые думают, что они всегда здесь жили, только хорошо прятались. Хотелось бы верить, но это вряд ли. Если бы так было, кто-то все равно бы их увидел, слухи бы пошли… Скорее всего это мы куда-то надежно провалились, весь наш район. Даже думать об этом не хочется…

— Но откуда-то они вышли? — высказал предположение Артем. — Проследить бы!

— Да уж догадались, — махнул рукой Незванов. — Отправил я троих мужиков по следам, чтобы посмотрели, откуда те мамонты вынырнули. Вот вернутся они, тогда что-то и определится. Может быть, и на мясо пойдут. Есть все равно что-то надо…

Глава 11

Как кормят мамонтов

Получив от директора задание, Валера Седых взял с собой Колю Евтушенко и Диму Парамонова. Начальник охраны выдал им два карабина, а консервативный Коля предпочел вооружиться собственной привычной пятизарядкой «МЦ-2112». Когда ему говорили, что ружье тяжеловато, он отвечал — все равно легче, чем две двустволки и одностволка! Особенностью этого оружия было то, что оно не подходило для людей неуравновешенных и слишком азартных. Если такой охотник мазал, предположим, по бегущему зайцу или по летящей утке с первого выстрела, то продолжал палить по цели, выпуская заряды в белый свет, как в копеечку, пока не расстреливал все пять находящихся в магазине патронов. А стоили патроны дорого. Но Коля умел сдерживать азарт, и пятизарядка ему вполне подходила.

Валера выкатил из сарая свою гордость, снегоход «Ямаха-Викинг» с двигателем в сто двадцать лошадиных сил, привезенный ему по специальному заказу из самого Магадана и обошедшийся чуть ли не в годовую зарплату, очень, кстати, немалую. К снегоходу прицепили вместительные алюминиевые нарты, которые Валера с друзьями клепали в механической мастерской все позапрошлое лето. Загрузили туда палатку, небольшую металлическую печку, паяльную лампу, канистры с бензином и все остальное, без чего нельзя было пускаться в неблизкий путь. Натянули на лица шерстяные подшлемники с отверстиями для глаз и рта. Валера оседлал снегоход, Коля с Димой уселись в нарты, укрывшись по горло развернутой палаткой, и тронулись по реке в сторону Иньяри, где несколько дней назад двое красноармейских рыбаков видели живых мамонтов.

Сначала мужикам не поверили, хоть вернулись они с рыбалки совершенно трезвые. Но тут вмешался Валера, напомнивший, как не поверили в свое время им, когда они не смогли добраться до Тоболяха. Незванова такой довод убедил, и он лично сгонял на «УАЗе» на Иньяри. Животные к этому времени успели уйти, зато директор увидел множество следов, которыми был истоптан распадок.

Задание было несложное. Нужно было найти мамонтов, чтобы воочию убедиться в их существовании, но не трогать их, а постараться по следам найти место, откуда они пришли на Иньяри. Ведь откуда-то они появились в их закрытом районе, сказал Валере Незванов. Значит, есть где-то проход во внешний мир. Только какой это мир, ответил ему Валера, если оттуда приходят мамонты? И кто еще может появиться оттуда? Вот ты и выясни это, приказал Петрович. Весь этот разговор Валера перед отъездом передал друзьям.

До наледи доехали быстро, обогнули ее и свернули в долину. Снегоход мягко шел по свежему снегу, разноцветно искрящемуся в бледных лучах висящего над самыми сопками солнца. Седых держался левого, пологого берега замерзшей речки, лавируя между окатанными валунами, такими огромными, что на их серых боках не удерживался снег. Хребет, окаймляющий долину слева, в нескольких километрах впереди был прорезан нешироким лесистым распадком, тянущимся километров на сорок. Именно туда вела цепочка следов, начавшаяся от наледи. Истоптанным оказалось и пространство вокруг сделанной рыбаками проруби — видно, когда мужики, увидев мамонтов, предпочли бросить рыбалку и ретироваться, любопытные животные долго топтались здесь.

Валера слышал, как один из рыбаков поносил мамонтов последними словами, — когда проклятое зверье спугнуло их, они только успели проделать прорубь и приступить к ловле. Дело в том, что лед на Иньяри достигал толщины двух — двух с половиной метров и пробиться к воде было очень трудоемким делом. Обычно сначала пилили лед бензопилой (которую тоже приходилось тащить на себе) и кусками выбрасывали наверх, а последние полметра проходили шнековым буром. Когда бур проваливался в воду, приходилось как можно быстрее выскакивать наверх, убегая от поднимающейся воды. Потом натягивали поверх проруби палатку, ставили в ней печку и раскладушку и только тогда приступали непосредственно к рыбалке. Но это, если повезет. Бывало, что бур натыкался на камни — местами река промерзала до дна. Тогда приходилось начинать все сначала.

…Мамонты паслись на невысокой плоской полке, методично обрывая хоботами с деревьев и кустов молодые побеги и совсем по-слоновьи отправляя их в рот. Даже на большом расстоянии было видно, как они огромны. Детеныши, и те были ростом метра по два и легко доставали хоботами до верхушек невысоких деревьев. А вожак — и вовсе настоящий гигант с великолепными изогнутыми, широко расставленными бивнями. Животные были покрыты длинной, свисающей на животе шерстью буровато-коричневого цвета. Валера остановил снегоход, заглушил мотор, и вокруг повисла оглушительная тишина. Все трое, как зачарованные, смотрели на этих выходцев из непредставимо древних времен, медленно передвигающихся вдоль распадка и мерно жующих ветки и кусты. Валере даже захотелось ущипнуть себя, чтобы убедиться, что это не сон.

— Может, подойдем поближе? — тихонько шепнул Коля Евтушенко, хотя до животных было далеко.

— А не опасно? — с сомнением откликнулся Парамонов. — Затоптать же могут, вон какие ножищи!

— Так мы медленно, осторожно, — все так же тихо прошептал Коля и, повернувшись к Валере, как-никак тот был назначен командиром экспедиции, спросил: — Как ты смотришь?

— Давайте попробуем, — согласился Седых, — только очень тихо…

Оставив снегоход на месте, они осторожно, стараясь, чтобы не хрустнула ни одна ветка, поднялись на полку и стали медленно приближаться к животным. Когда преодолели примерно половину расстояния, отделяющего их от пасущихся мамонтов, самец что-то почуял, покосился на них и, подняв хобот, оглушительно затрубил. Звук был настолько мощен, а зрелище так внушительно, что все трое ошеломленно замерли на месте, не решаясь сделать следующий шаг.

— Дальше пойдем? — неуверенно спросил Коля, ни к кому не обращаясь.

— А что, попробуем, — ответил Валера. Все равно они были обнаружены, и он уже не понижал голоса. — Но чуть что, сразу уходим. Если станет атаковать, стреляем только в глаз, иначе наши пули ему будут, что мне горошины.

— Мне кажется, ему и в глаз будет до лампочки, — с сомнением в голосе сказал Парамонов, но все-таки двинулся вслед за друзьями.

Расстояние все уменьшалось, но мамонты, кажется, не обращали больше внимания на людей, во всяком случае, внешне не проявляли никакого беспокойства. А когда до них осталось метров пятьдесят, один из «малышей» отделился от стада и вприпрыжку побежал к ним. И тут Седых сделал то, чего сам от себя не ожидал. Отломав от куста тальника большую ветку, он протянул ее мамонтенку, который остановился в двух шагах от людей и таращил на них любопытные глазки. Тот взял ветку из рук, сунул в рот и снова протянул хобот, требуя подачки. Гибкие ветки тальника ломались с трудом, и Валера принялся рубить их охотничьим ножом, скармливая детенышу новые и новые порции.

Но к ним уже спешила крупная самка, скорее всего встревоженная мамаша. Недоверчиво косясь на людей, она стала хоботом отталкивать от них мамонтенка. Тогда Валера протянул ей очередную срубленную ветку. Самка аккуратно взяла ее у него из рук, сунула в рот, но на подачку не купилась и мягкими шлепками, любой из которых мог отбросить человека на десяток метров, погнала детеныша к стаду.

— Ф-фу, пронесло! — облегченно вздохнул Коля.

— Меня, кажется, тоже… — пробормотал Валера, но, заметив, что теперь к ним направляется сам глава мамонтовой семьи, крикнул: — Атас, мужики, рубите ветки!

Коричневый великан тоже не проявил агрессии, зато требовал все новые и новые порции веток, тыча хоботом в плечо то одному, то другому, но делал это так аккуратно, что ни один из них ни разу не упал, лишь пошатывались от дружеских прикосновений.

— Вы отступайте потихоньку, — сказал Валера друзьям, — а я как-нибудь за вами.

Коля с Димой стали осторожно пятиться, а Валера остался стоять перед гигантским зверем, под брюхом которого он мог бы пройти, не пригибаясь. Ноги мамонта были похожи на четыре покрытые густой шерстью колонны, а бивни в основании были толщиной с телеграфный столб.

— Ну все, хватит уже, проглот! — прикрикнул он на мамонта. — Иди сам кормись!

Подействовал ли на зверя окрик или то, что Валера перестал совать ему ветки, но тот положил хобот ему на плечо, отчего Валера присел на корточки, шумно вздохнул и потопал к стаду.

— Слушайте, мужики, а я чуть не обделался! — признался Дима Парамонов, когда они, запыхавшиеся от такой быстрой, на какую только были способны, ходьбы, оказались около снегохода. — Особенно, когда их пахан подвалил.

— Аналогичный случай! — поддержал его Евтушенко и вдруг, расхохотавшись, упал на снег и стал дрыгать ногами, приговаривая сквозь смех: — Ой, не могу! Держите меня!

— Чего ты? — недоуменно спросил Валера, подозревая, что от пережитого стресса у Коли началась истерика. Хотя и не похоже на него.

Но это была не истерика. Кое-как поднявшись и все еще всхлипывая от смеха, Коля сказал:

— Ну, не могу! Рассказать кому, как мы мамонтов с руки кормили!..

Теперь по снегу катались все трое…

Первая часть задания была выполнена, мамонтов они нашли. А еще нужно было отыскать путь, которым древние великаны пришли в район. Они снова уселись в снегоход, Валера выехал из распадка в долину и медленно повел машину по следам мамонтов вверх по притоку. Через несколько минут он притормозил и показал рукой вправо. Евтушенко повернулся и увидел стремглав несущегося по тропе зайца. Он подхватил лежащее на коленях ружье, выстрел — и косой будто натолкнулся на невидимую преграду.

— Вот и ужин, — сказал Коля, бросив тушку в нарты. — Считай, тушенку сэкономили.

Местность здесь была густо истоптана, но чем выше они поднимались по Иньяри, тем меньше становилось следов, а потом они исчезли совсем.

— Выходит, они пришли не отсюда, — сделал вывод Валера. — Значит, придется осматривать все распадки. Начнем с того, где мамонты. Но это завтра, а то скоро уже стемнеет. Давайте искать место для ночевки.

Место нашлось под черной растрескавшейся скалой, возвышающейся над долиной. Скала и два ее выступа замыкали с трех сторон пространство метров в двадцать, защищая его от не сильного, но пронизывающего насквозь ветра, тянущего вдоль речки. Тут и поставили палатку с печкой, надули матрасы. Разожгли под скалой костер, поставили на него котелок, а сами расселись вокруг на складных брезентовых стульчиках, протянув ноги к огню.

— Как вы думаете, — спросил у друзей Дима, — откуда оно все-таки взялось, это зверье?

— Мюллер говорит, — ответил Валера, — что мы провалились в какую-то временную дыру, и к нам образовался проход из прошлого. Вот оттуда мамонты и полезли.

— Значит, могут и древние люди появиться? — удивился Дима. — Вот это да!

— А по-моему, все это ерунда! — не согласился Евтушенко. — Дыра, проход в прошлое… Пусть даже так, но почему наш район закрылся? Почему нет выхода наружу?

— А может быть, и есть, — с надеждой сказал Дима. — Надо только найти его…

Котелок на костре уже исходил паром, распространяя вокруг дразнящий запах заячьей шурпы, и проголодавшиеся друзья захлебывались слюной.

— Смотрите! — Коля вдруг подскочил со стульчика и отошел от костра. Валера с Димой не сразу поняли, в чем дело, но на всякий случай последовали его примеру.

Из-за ломаной линии сопок, еще более черных на фоне черного неба, притушив звезды, высветился тусклый голубой луч, будто там, далеко, кто-то включил огромный прожектор, пытаясь проникнуть его лучом в темноту вселенной. Потом луч разошелся шире, вспыхнул ярче, края его окаймились красным, зеленым, и вскоре полнеба переливалось зелено-красно-голубыми волнами. Это волшебное зрелище продолжалось с полчаса, потом волны стали постепенно тускнеть, пока не исчезли совсем. Все это время они, не отрываясь, смотрели в небо и вернулись к костру, только когда все закончилось.

Валера подцепил ножом кусок зайчатины, попробовал — готово. С аппетитом поели, выпили по две кружки крепчайшего чая, немного поболтали о том, о сем, натаскали в палатку дров, разожгли там печурку и улеглись спать, договорившись подкидывать дрова по очереди. Не прошло и нескольких минут, как Коля с Димой тихо засопели, а к Валере сон никак не шел. Полночи он проворочался, тяжело вздыхая и думая о том, что вряд ли когда еще придется увидеться с родителями, в прошлом году уехавшими во Владимирскую область, где комбинат строил для своих вышедших на пенсию работников жилье. Несколько раз вставал подкинуть в печку дров и уснул только под утро. А двое друзей так и не проснулись ни разу за ночь, и когда подошло время вставать, оказалось, что усы и брови у них закуржавились инеем, а волосы примерзли к спальным мешкам.

Глава 12

Тойон в своих владениях

На въезде в Тоболях «УАЗ» попытались остановить несколько молодых якутов. Они размахивали карабинами, кто-то даже выстрелил в воздух, но Незванов сквозь зубы зло произнес: «Гони, Сергеич! Прямо к конторе!», и тот, не снижая скорости, промчался по улице до здания с флагом, оставив «гвардейцев» далеко позади. Бросив водителю: «Жди здесь!», Незванов вошел в контору. Артем последовал за ним.

Молоденькая миловидная якуточка, скучавшая в приемной за допотопной пишущей машинкой, попыталась задержать их, бросившись наперерез с испуганным криком:

— Нельзя! Илья Григорьевич занят!

Незванов легко отодвинул ее в сторону, без стука открыл дверь и вошел в кабинет. Артем — за ним. Сидевший за столом средних лет якут, одетый в дорогой костюм и ослепительно белую рубашку с галстуком, сделал возмущенное лицо и попытался что-то сказать. Но Иван Петрович опередил его.

— Незванов Иван Петрович, — представился он, широко улыбаясь, и бесцеремонно протягивая руку хозяину кабинета. — Директор прииска «Красноармеец». А это капитан Бестужев, командир отряда спецназа. Вы нас приглашали, вот мы и приехали. Извините уж, что не сразу.

Только сейчас до Артема дошло, что задумал директор, обрядив его в камуфляж, и мысленно поаплодировал ему.

— А-а, Незванов! — Якут вдруг расплылся в широкой улыбке, будто встретил старого друга. — Очень, очень приятно! А я — Илья Григорьевич Атласов, глава национального округа и депутат Ил Тумэн.

— Наслышан, наслышан! — наклонил голову Незванов, но Артем не уловил в его голосе особого почтения к званиям и должностям хозяина.

В этот момент открылась дверь, в кабинет ворвался паренек с карабином на плече, подбежал к столу и выпалил, показывая пальцем на посетителей:

— Отец, мы их останавливали, но они не подчинились. Задержать их?

Бестужев не смог сдержать улыбки — разоружить мальчишку для него было бы секундным делом, а Атласов строго сказал:

— Володя, выйди и больше никогда не входи без спроса! Идите, продолжайте патрулирование!

Володя изумленно посмотрел на отца, но тот непреклонно добавил:

— Иди, иди! — и, повернувшись к гостям, сказал: — Молодежь, что поделаешь. Воспитывать еще и воспитывать. Так на чем мы остановились?

Он барственным жестом указал на стоящие вдоль стены стулья для посетителей, приглашая садиться. Но Иван Петрович проигнорировал жест и сел за стол напротив Атласова. Артем незамедлительно уселся сбоку, на что Незванов одобрительно подмигнул ему. Илья Григорьевич чуть заметно поморщился, но ничего не сказал, а взял со стола бронзовый колокольчик, которым, наверное, раньше объявляли в сельской школе перемену, и позвонил в него. На пороге немедленно возникла давешняя секретарша.

— Олечка, принеси нам всем чаю, — бархатным голосом велел он ей.

Девушка исчезла, чтобы почти мгновенно снова возникнуть в дверях, держа в руках поднос с тремя чашками и тарелкой сушек. Поставила она все это на стол с такой торжественностью, что стало понятно — сушки успели превратиться в селе в деликатес.

— Я надеюсь, что инцидент, происшедший недавно с вашими посланниками, не помешает нам построить конструктивный разговор! — Атласов обращался к Незванову, но Артем постоянно ловил осторожные взгляды, который тот искоса бросал в его сторону. Артем был для Атласова темной лошадкой, вызывающей вполне обоснованные опасения.

— Как-то странно вы называете попытку незаконного лишения свободы моего полномочного представителя — инцидент! Да еще в присутствии работника милиции! — В голосе Незванова звучала ирония, но по каким-то неуловимым признакам Артем понял, что директор начинает закипать, и слегка толкнул его ногой под столом.

— Вы ничего не путаете, Иван Петрович? — округлил глаза Атласов. — Ваши представители сами лишили моих людей свободы и оставили в беспомощном состоянии. Отобрали служебное оружие, целых пять карабинов, это плюс к тем двум, что другие ваши люди похитили раньше. И больше всех усердствовал именно милиционер.

— А вы думали, что они поднимут лапки кверху и безропотно сдадутся несовершеннолетним соплякам, не имеющим даже законного права носить оружие?

— Зря вы так считаете! — высокомерно улыбнулся Атласов. — Я лично подписал…

— Вы можете подписывать что угодно, но все эти бумажки не больше, чем филькина грамота! — перебил его Незванов. — То, что вы сняли с конторы российский флаг, еще не означает, что в селе перестали действовать российские законы и вы автоматически стали верховным правителем района.

Встретив достойный отпор, самозваный князек сдувался на глазах. Но он был далеко не прост и постарался выправить ситуацию.

— Но ведь и вы приняли свой закон о чрезвычайном положении, не так ли, Иван Петрович? — спросил он вкрадчиво.

— Не закон, а временное положение! — отрубил Незванов. — И в отличие от ваших указов оно касается только поселка Красноармеец и не затрагивает ничьих интересов, в том числе интересов коренного населения. А вы поспешили объявить весь район национальным округом, находящимся под вашей юрисдикцией. Может быть, вы считаете, что я приехал к вам присягать на верность в качестве вассала?

— Ну, зачем же так обострять, — Атласов заметно сник. — Думаю, экономические интересы всегда смогут перевесить политические амбиции. Я наслышан, у вас есть ко мне предложения в области торгового обмена? Роман Дмитриевич говорил мне, что…

— Это Пройдисвит, что ли? — перебил его Незванов. — Его слова не имеют больше никакого значения, потому что он уволен с прииска за прогулы. Можете так ему и передать, как и то, что он снят в поселке с продовольственного и вещевого довольствия. А что касается вещей, оставшихся в его квартире, то он может забрать их в любой момент. И пусть не боится, никто его на прииске не тронет.

— Не слишком ли много вы на себя берете, Иван Петрович? — Атласов снова сорвался на начальственный тон. — Уволить Романа вам будет не так-то просто, у него рекомендация самого Алексея Константиновича!

И тут же умолк, поняв, какую глупость сморозил.

— Так, может быть, пусть Алексей Константинович приедет к нам, чтобы разрулить ситуацию? — с ехидной улыбкой предложил Незванов, но тут же сменил тон и жестко сказал: — В общем, так, Илья Григорьевич, я приехал к вам не для того, чтобы делить власть. Мне и своей хватает выше крыши. Повод нашего приезда гораздо серьезнее. Дело в том, что вашему поселку грозит опасность.

— В чем дело? — насторожился Атласов.

— На Хатагай-Хае взяли верх криминальные элементы, которые готовят нападение на Тоболях, — ответил Иван Петрович. — Опасность серьезная, капитан Бестужев лично провел разведку.

— А вы не преувеличиваете? — спросил Атласов. — Бандиты уже пробовали сунуться к нам, но мои ребята как следует их проучили.

— Одного даже убили, — подтвердил Артем. — Но сейчас к вам могут нагрянуть не несколько вооруженных «наганами» блатных, а целый бронетанковый дивизион.

— Не понял? — изумленно произнес Атласов.

Когда Артем вкратце обрисовал ему картину, Атласов заметно изменился в лице. Но, отдать ему должное, соображал он быстро.

— Спасибо за предупреждение! — сказал он. — Я сегодня же отправлю своих людей на Хатагай-Хаю, и они из засады перестреляют бандитов.

Артем удивленно хмыкнул — настолько точно он предугадал возможные последствия агрессии, когда пытался отговорить Хлуднева от нападения на Тоболях. А Незванов резко возразил Атласову:

— Этого вы не сделаете! Не хватало еще развязать в районе межнациональную резню! Нет, самосуда допускать нельзя ни в коем случае!

— Вы предлагаете нам дождаться, когда бандиты прикатят к нам на этих своих танках и сожгут село? — язвительно спросил глава администрации.

— Нет, конечно! — постарался успокоить его Иван Петрович. — Мы займемся ими сами. Капитан справится с этим делом более профессионально.

— Тогда зачем было предупреждать меня? — удивился Атласов.

— Чтобы вы держались на всякий случай наготове. Я вижу, что патрулирование у вас и без того налажено. Вот пусть и присматривают за рекой. Капитан, разъясни Илье Григорьевичу, как им действовать, если противник все же появится здесь.

— Бульдозер — это, конечно, не танк, — вступил в разговор Артем. — Наводчик защищен только спереди, и если зайти с фланга, то хороший стрелок не даст ему выпустить ни одного снаряда. Надеюсь, у вас есть хорошие стрелки?

— Этого добра… — пробормотал Атласов.

— Но я думаю, что до прямой агрессии не дойдет, — прервал Бестужев. — Продолжайте жить спокойно, но не теряйте бдительность.

— На этом, я думаю, мы и закончим, — заключил Незванов. — Пора и ехать.

— А как же наш разговор? — опешил Атласов. — Насчет торгового обмена?

— Вот разберемся с блатными, тогда приезжайте, поговорим, — равнодушно ответил директор и направился к выходу. Артем последовал за ним, с некоторым даже злорадством отметив унылое выражение на лице хозяина кабинета.

— Сергеич, давай к Егору Афанасьевичу, — сев в машину, сказал Незванов. — Что-то беспокоюсь я за него.

Остановились около добротного деревянного дома, стряхнув с обуви снег, вошли в большие сени, постучались, но никто не откликнулся. Незванов толкнул дверь, за которой оказалась просторная комната с двумя кирпичными печами, из которых топилась только одна, да и та едва теплилась. Из комнаты, кроме входной, вели еще три двери, и Иван Петрович уверенно шагнул к одной из них. Там оказалась спальня с широкой двуспальной кроватью, на которой лежал пожилой якут с морщинистым лицом. Давно не стриженые седые волосы разметались по подушке, щетина на подбородке говорила о том, что старик не брился недели две. Рядом с кроватью сидела на стуле молоденькая якутка в джинсах, пушистом свитере и вышитых бисером торбасах.

— Дядя Егор, что с тобой? — обеспокоенно спросил Незванов, подойдя к кровати.

— Болеет он, — ответила за старика девушка. — Сильно болеет. Уже вторую неделю.

— Ванька! — прохрипел старик. — Приехал… Хорошо, успел живым застать. Время мое пришло, помирать, однако, пора…

— Ты это брось, дядя Егор! — оборвал его Незванов. — Ты еще меня переживешь! — и, обращаясь к девушке, спросил: — А ты кто такая?

— Я Аня, — пролепетала та. — Аня Кривошапкина.

— Племянница это моя, — так же хрипло пояснил хозяин дома и гулко закашлялся, спрятав лицо в подушку.

— Что же, Аня Кривошапкина, так холодно в доме? — спросил Иван Петрович. — Где лекарства, где врач?

— Так Атласов дров не дает, — испуганно ответила девушка. — Я уже половину своих дров сюда перетаскала, не знаю, что буду делать, когда они кончатся. Соседей просила помочь, да все Илью Григорьевича боятся. Он говорит, что каждый сам для себя должен дрова запасать. А как запасать, когда дядя больной, а мне даже привезти их не на чем?

— А врач что? Или нет у вас врача?

— Почему «нет», есть врач, Надежда Мефодьевна. Она один раз пришла, оставила таблеток на три дня и больше не показывалась. Наверно, тоже боится…

— Вот что, Аня, — перебил ее Иван Петрович, — беги-ка ты к этой Надежде Мефодьевне и тащи ее сюда. Далеко это?

— Нет, тут рядом. Четвертый дом…

— Вот и хорошо. А не захочет идти, скажи, что придет директор прииска Иван Петрович Незванов и сам притащит ее к больному за шкирку. Именно так и передай, слово в слово.

Артем проводил взглядом стройную фигурку и подумал — совсем беда, капитан, если уже на малолеток так плотоядно заглядываешься! Что же дальше будет?

— Похоже, у старика пневмония, — шепнул он Незванову, отбросив непристойные мысли. — Тут без антибиотиков не обойтись.

— Сам вижу, — ответил тот так же тихо. — Сейчас врач придет, что-нибудь решим.

Аня вернулась через пять минут. Следом за ней в комнату вошла маленькая якутка средних лет с испуганным лицом и медицинским чемоданчиком в руке.

— Осмотрите больного! — властно сказал ей Незванов. Артем видел, что он едва сдерживает гнев.

От испуга даже не сняв шубу, Надежда Мефодьевна откинула одеяло и принялась выстукивать и выслушивать старика.

— Кажется, пневмония! — растерянно пролепетала она, отняв стетоскоп от груди больного.

— Кажется или точно? — рявкнул Иван Петрович так, что у той от страха чуть не свалились с носа очки.

— Не знаю, нужен снимок…

— А у вас, конечно, рентгеновского аппарата нет?

— Откуда? — приободрилась женщина, но оказалось, что обрадовалась она рано.

— Когда вы последний раз осматривали Егора Афанасьевича? — спросил Незванов.

— Я… я…

— Почти две недели назад! — констатировал Иван Петрович. — Вы тогда уже знали, что у больного воспаление легких, но из страха перед Атласовым бросили его умирать без врачебной помощи. Вы нарушили клятву Гиппократа, доктор, и это навсегда останется на вашей совести. Я забираю Егора Афанасьевича с собой, потому что здесь вы его обязательно уморите. Но вы сейчас вколете ему все необходимое, чтобы мы без проблем довезли его до Красноармейца.

— Может быть, и ты с нами? — спросил Незванов у Ани, пока врач возилась с больным. — А то пропадешь здесь одна.

— Я не одна, а с мамой, — ответила та. — Я ее не брошу.

— А кто твоя мама?

— Она у меня учительница! — гордо ответила девушка.

— Значит, ты у своей мамы учишься?

— Зачем «учишься»? — обиженно ответила Аня. — Я тоже учительница, еще в прошлом году университет окончила.

— Ты? — удивился Иван Петрович. — Сколько же тебе лет?

— Летом двадцать три исполнилось.

— Вот это да! — восхитился Незванов. — И что же ты, такая молодая и красивая, до сих пор не замужем?

— А за кого тут выходить? — серьезно ответила девушка. — Тут ведь вся молодежь пьет, какие из них мужья?

— Не журись, Анюта! — улыбнулся Незванов, подмигнув незаметно Бестужеву. — Найдем мы тебе жениха. Вот хотя бы наш капитан, чем плох? Он у нас парень холостой.

Аня стрельнула взглядом в сторону Бестужева, смущенно отвернулась и сказала:

— Пойду дяде вещи соберу.

Когда машина выехала на лед реки, Незванов повернулся к Артему:

— Вот увидишь, через неделю Атласов примчится ко мне и будет согласен на все наши условия.

— Почему? — не понял Артем.

— А ты заметил, что у него на полке пачка свечей лежит, и потолок над столом весь закопчен? И компьютер со всеми причиндалами от сети отключен, в углу пылится?

— И что это должно значить?

— А то, — торжественно сказал Незванов, — что электростанция у них не работает. А почему? Потому что топливо кончилось. И нет у него другого выхода, как ко мне бежать с поклоном. Вот тогда он покрутится, я ему про Егора Афанасьевича обязательно напомню!

Иван Петрович минут пять помолчал, думая о чем-то, потом неожиданно сказал:

— Ты бы, капитан, на самом деле присмотрелся к Анюте. Ты мужик молодой, видный, она девчонка симпатичная. А то у нас в поселке свободных баб, считай, что и нет…

Голос Незванова звучал совершенно серьезно.

Глава 13

Система ниппель

Валера Седых уже развел костер и поставил на него набитый снегом чайник, когда из палатки вылезли трясущиеся от холода Коля и Дима.

— Вы, наверно, думали, я буду всю ночь вам печку топить? — ехидно спросил он. — Так дрыхнете, что мамонты по вам топтаться будут, а вы и не заметите. Давайте быстро дрова рубить, пока совсем не околели!

Друзья последовали его совету и скоро уже грелись около полыхающего под скалой костра.

— Красивое вчера сияние было, да, мужики? — сказал Дима, единственный курящий из троих, прикуривая сигарету от подожженной ветки.

— Да, — согласился Валера. — Всю жизнь, считай, здесь прожил, а такое в первый раз увидел. За Полярным кругом, говорят, еще и не то бывает, но у нас…

— Слышь, Димон, — обратился Коля к дымящему Парамонову, — завязывал бы ты с этим делом! Все равно скоро курево на складе кончится.

— Вот когда кончится, тогда и брошу, — философски ответил Дима. — А пока буду радоваться жизни.

Позавтракали остатками вчерашней шурпы с размороженным над костром хлебом, отогрелись изнутри обжигающе горячим крепким чаем. Чтобы чай не остывал слишком быстро, в кружки бросили по нескольку раскаленных на огне мелких камешков, и пили его кипящим. Собрали палатку, загрузили все хозяйство в нарты и по намеченному с вечера плану отправились в распадок, где вчера встретили мамонтов.

Животные никуда не ушли, оставшись на той же полке. Видимо, корма им здесь хватало. Когда идущий вдоль ручья снегоход поравнялся с ними, вожак поднял хобот и гулко протрубил, будто приветствовал старых знакомых.

— Смотри-ка, признал! — перекрывая шум мотора, громко сказал Коля. — Как родных встречает!

— Интересно, как они спят? — спросил Парамонов. — Стоя, наверно. А то лежать в снегу холодно… Посмотреть бы еще, как они своих слонят делают. Мощное, наверно, зрелище!

— А ты у них спроси, — обернулся к нему Седых. — Может, покажут…

— Вперед смотри, умник! — обиделся Дима. — Тебя не спрашивают!

Миновав на небольшой скорости полку, увидели, что цепочка следов спускается с нее и тянется между камней вверх по распадку. Следы шли вдоль ручья, поэтому Валера съехал на лед и увеличил скорость. Так ехали несколько километров, притормаживая в тех местах, где мамонты устраивали кормежку и натаптывали большие площадки, но следы неизменно вели в одном направлении. Теперь Валера был уверен, что животные пришли именно отсюда.

Когда до перевала, в который упирался распадок, судя по пройденному расстоянию, осталось совсем недалеко и сопки с двух сторон сошлись теснее, показалось, что погода портится. Впереди по всей ширине распадок перекрывала полоса густого тумана необычного светло-сиреневого цвета, верхний край которой находился вровень с вершинами сопок. Валера осмотрелся по сторонам, но небо оставалось совершенно чистым и безоблачным, и даже солнце наконец выглянуло в просвет между двумя вершинами, заставив снег заискриться миллионами радостных огоньков. И тем мрачнее и загадочнее выглядела на этом фоне туманная стена. Будто кто-то огромный взял и заткнул распадок пробкой из цветной ваты.

Когда до неожиданного препятствия осталось метров пятьдесят, Валера остановил снегоход, и все трое сошли на землю, не в силах оторвать взгляда от фантастической картины. Цветной туман на близком расстоянии казался уже вовсе не туманом, а чем-то живым, наподобие медузы, легким, но осязаемым. Он клубился и переливался по всей ширине распадка, но при этом призрачная стена ни на метр не сдвигалась ни вперед, ни назад, хотя от устья ручья тянул легкий ветерок. Цепочка следов, оставленных стадом мамонтов, выходила из этой стены почти посередине.

— Что это? — почему-то очень тихо спросил Дима. — Вы когда-нибудь такое видели?

— Откуда! — растерянно ответил Седых и высказал предположение: — Может быть, это и есть проход из прошлого, та самая дыра, про которую Мюллер говорил?

— Ага, дыра… — рассмеялся вдруг Евтушенко. — Посмотрите, как из этой дыры заяц драпает! Или, может, он тоже из прошлого?

Валера посмотрел туда, куда указывал Евтушенко, и увидел выскочившего из тумана самого обыкновенного зайца, который несся во весь опор, стремясь скорее достичь зарослей прибрежного тальника.

— А кто его знает? — засомневался Дима. — Может, и из прошлого. Или раньше зайцы не такие были?

— Не знаю, какие они были в прошлом, — резюмировал Валера, — но сейчас я вижу, что с зайцем ничего не случилось. Значит, ничего не будет и с нами.

— Ты что, хочешь туда идти? — спросил Парамонов, с сомнением посмотрев вперед.

— А почему нет? Должны ведь мы разобраться, в чем тут дело! — не слишком уверенно ответил Седых. — Давайте подойдем поближе.

Взяв оружие, они двинулись вперед. Неожиданно, заставив их вздрогнуть, с дерева сорвался огромный черный ворон и с громким карканьем закружил над головами.

— Вот тварь, напугал! — сплюнул в сердцах Евтушенко и снял с плеча ружье. — Сейчас он у меня быстро улетит!

И в самом деле, увидев в руках у человека оружие, ворон зло каркнул, резко взмыл вверх и исчез за стеной тумана.

— Вот так-то! — удовлетворенно сказал Коля. — Видели, он не побоялся туда лететь?

— Так он же сверху, — не согласился с ним Дима. — В туман не полез…

— Ладно, посмотрим, — перебил их Валера. — Двинули!

…Туман совершенно не был похож на обычный, полупрозрачный, с расплывчатыми границами. Этот был густой, совершенно непроницаемый для взгляда, и шевелился, как живой. Кроме следов мамонтового стада, из него выходило множество других следов, среди которых были оставленные горными баранами, кабаргой, даже рысью. Но больше всего — заячьих. Все следы выходили из тумана, и ни один не возвращался обратно.

Валера вплотную приблизился к колышущейся стене с резко очерченными границами, постоял в нерешительности, собрался с духом и осторожно сунул в туман руку. И — ничего не случилось. Рука не встретила никакого сопротивления, просто, когда она погрузилась в бесплотную непрозрачную субстанцию, он перестал ее видеть. Вытащил обратно — с рукой ничего не произошло. Осмелев, он сделал шаг вперед и полностью погрузился в туман. Мир вокруг него исчез, в глазах осталось одно непроглядное сиреневое свечение. Не было видно даже земли под ногами. Валера поднес палец к самому носу, но не увидел его. В придачу ко всему пропали все звуки. Он дернулся назад, и сразу все появилось — распадок, шорох ветерка, разговор друзей.

— Ну, что там? — оба нетерпеливо смотрели на него.

— А ничего! — ответил он, сняв шапку, чтобы вытереть неизвестно откуда взявшийся на лбу пот. — Ничего не видно.

— Что будем делать?

— Я думаю так, — чуть помолчав, ответил Валера. — У меня есть кусок веревки, метров пятьдесят. Я обвяжусь и пойду вперед, а вы будете травить фал, чтобы он был постоянно чуть натянут. Там ничего не слышно, так что договоримся о сигналах. Захотите спросить, как у меня дела, дернете за веревку один раз. Если я дерну один раз — у меня все нормально, два раза — срочно вытаскивайте, три — возвращаюсь сам. Тогда подтаскивайте фал на себя, чтобы я не потерял направление. Если у вас какая опасность — дергайте два раза. Все поняли? Ничего не перепутаете?

— Чего уж там понимать, — пробурчал Евтушенко. — Нехитрая наука. А может, все-таки не надо, а, Валера? Мало ли чего там…

— А зачем мы пришли сюда? — резко ответил Седых. — Полюбоваться, ничего не понять и назад вернуться?

Он взял в правую руку посох, вырубленный из молодой лиственницы, на левую намотал конец фала и, ощупывая перед собой путь, решительно шагнул в туман. Шел медленно, стараясь сохранить правильное направление, не отклоняясь к краю распадка. Но не успел сделать и десяти шагов, как веревку резко дернули один раз. Не терпится им, подумал Валера и, ответив одним рывком, двинулся дальше. Под ногами был ровный лед, покрытый неглубоким слоем снега, и идти было довольно легко. Он считал шаги и вдруг, когда счет достиг ста десяти, понял, что веревке пора бы и кончиться. В недоумении он дернул один раз, получил ответ, что все нормально и, пожав плечами, двинулся дальше. Пройдя двести шагов, Валера окончательно перестал что-либо понимать, но тут сиреневая пелена в глазах резко сменилась ослепительным светом, и он снова увидел перед собой двух друзей. Коля держал в руке смотанную бухту капронового фала.

— Не понял! — укоризненно сказал Евтушенко. — Ты зачем туда ходил? Чтобы постоять и назад вернуться? А вообще, может и правильно, опасно все-таки…

— Как это «постоять»? — разозлился Валера. — Я двести шагов отмерил…

— Каких двести? — рассмеялся Коля. — Веревки пятьдесят метров, а я всего-то размотал метра три, видишь, рукой держу на том месте, где ты остановился! Я еще дергал, хотел узнать, почему ты дальше не идешь?

— Я же тебе ответил, что все нормально!

— Да, ответил, но веревка-то дальше не разматывалась!

— Но я шел без остановки, никуда не сворачивал, насчитал двести шагов и снова к вам вышел. Ты что, не веришь мне?

— Почему, верю, конечно. Просто что-то странное здесь творится, — ответил Коля. — Давайте-ка теперь я попробую, вдруг у меня получится?

Не ожидая возражений, Коля отдал Валере моток веревки, оставив себе свободный конец, забрал посох и сказал:

— Буду каждые десять шагов дергать один раз. Если веревка будет разматываться, ты дергаешь тоже один раз, если нет — два. Остальное, как договаривались.

Зябко вздрогнув, он шагнул в стену тумана и сразу исчез. Седых сбросил с бухты несколько колец, поддерживая натяжение веревки, и тут ее движение остановилось, как будто Евтушенко застыл на месте. Через несколько секунд веревка дернулась один раз. Валера ответил двумя рывками. Так повторилось ровно двадцать раз — Валера держал в руке неподвижную веревку, не стравливая ни на сантиметр, и отвечал двумя рывками на один рывок Коли. А потом тот вынырнул из тумана с выпученными глазами, швырнул на снег палку и сказал:

— Ну, все, мужики! Ничего не понимаю! Ведь двести шагов насчитал, один в один! Что тут делается? Димон, ты не хочешь попробовать?

— А нечего мне там делать! — угрюмо заявил Парамонов. — Я и так уже все понял.

— И что ты понял? — с интересом спросил Валера.

— Что это система ниппель! Туда дуй, а оттуда… В общем, в одну сторону пропускает, а в другую черта с два, как ты ни рвись. А если оттуда мамонты полезли, значит, там и правда прошлое. Того и гляди, как бы кто-нибудь пострашнее не причапал, вроде саблезубых тигров или пещерных медведей!

— Возможно, ты и прав, — задумчиво проговорил Валера. — Давайте-ка, мужики, пройдемся вдоль забора, посмотрим по следам, кто тут вообще к нам поналез. Вы налево, я направо. Димка, ты чего не догоняешь? Вы туда идите, а направо я пойду.

Не поняв, чему удивился Парамонов, он пошел вдоль стены тумана, внимательно вглядываясь в снег. Судя по следам, количество зверья в распадке должно было изрядно пополниться. Вот тут прошли три довольно крупных горных барана, за которыми осторожно кралась рысь, похоже, побаивалась столь сильного врага. Под самой сопкой он набрел на отпечатки копыт сохатого и удивленно присвистнул, потому что такие огромные следы видел впервые. Лось должен быть настоящим великаном, подумал он. По дороге сюда они почти не смотрели по сторонам, стараясь не потерять след мамонтов, и потому не замечали ничего вокруг. А ведь, если хорошенько прочесать прибрежный лес, тут можно неплохо поохотиться. Надо будет подумать об этом на обратном пути…

— Вале-ера! Давай сюда! — донесся до него крик и, обернувшись, он увидел, как оба друга яростно машут руками. Поняв, что они обнаружили что-то интересное, Валера поспешил к ним.

— Что такое? — спросил он, запыхавшись.

— Да ты сам посмотри! — Дима показал ему на снег.

Валера посмотрел, и у него перехватило дыхание. На снегу, выходя из туманной стены, четко отпечатались две полосы от полозьев нарт, которые тащил олень, судя по следу, очень крупный, намного крупнее своих обычных северных собратьев. А рядом тянулись следы двух пар широких, судя по отпечаткам, подбитых мехом лыж…

Глава 14

Сражение у Гуляйполя

Артем внимательно следил за дорогой, и когда за следующим поворотом должны были показаться строения Хатагай-Хаи, сказал:

— Сергеич, остановись.

— Это еще зачем? — удивился водитель, но Незванов приказал ему:

— Делай, как капитан говорит.

— Когда туда ехали, на причале люди крутились, — объяснил Артем. — Не помешало бы проверить. Бинокля нет, случайно?

— У нас все есть! — гордо ответил запасливый Сергеич, достал из бардачка кожаный футляр и передал его Артему. Оптика оказалась не из самых лучших, но выбирать все равно было не из чего.

— Посидите здесь, я скоро, — сказал он и выпрыгнул из машины.

Опасения оказались ненапрасными. Посреди реки напротив поселка стоял «танк», коптя заведенным дизелем. «Арбалет» в нем был взведен, снаряд вложен. Хотя уже начинало смеркаться, Артем хорошо разглядел подпрыгивающих от холода рядом с бульдозером взрывника-наводчика Соломатина и бульдозериста Кончатого. Второй «танк» стоял на берегу, и его орудие было направлено на реку. Значит, Хлуднев поменял планы. Думая, что Бестужев ушел к якутам, и те могли приготовиться к отражению нападения, он решил выставить засаду и заняться обыкновенным дорожным разбоем. И первой жертвой должна была стать их машина.

Прикинув, что расстояние до первого «танка» составляет примерно с полкилометра, Артем быстро произвел в уме кое-какие подсчеты и вернулся к машине.

— Сергеич, — сказал он, приоткрыв водительскую дверь, — давай-ка мы с тобой местами поменяемся. Сейчас моя работа начинается. Тебя ведь не учили вождению в условиях артобстрела?

— Давай-давай! — поторопил шофера директор, заметив, что тот колеблется и не спешит выходить.

Водитель пересел назад. Артем сел за руль и, отчаянно газанув, рванул с места, резко набирая скорость.

— Эй, ты чего делаешь? — обиженно крикнул сзади Сергеич и схватил его за плечо.

— Не мешай! — зло бросил Артем, стряхнув его руку, и тот испуганно замолчал.

Он гнал машину, вдавив педаль газа до пола и слепя «танкистов» включенным дальним светом. Ему было хорошо видно, как засуетились Соломатин с Кончатым, как задвигалось вправо-влево «орудие», потом замерло, и сорвавшаяся с него огромная деревянная стрела понеслась, казалось, прямо в лобовое стекло «УАЗа». Он свернул влево так резко, что едва сумел удержать вставшую на два колеса машину. Снаряд пролетел мимо и со страшным грохотом разорвался где-то сзади.

Отчаянно вращая руль, Артем по широкой дуге зашел во фланг бульдозеру, видя, как Соломатин лихорадочно пытается установить на «орудие» новую стрелу, а Кончатый лезет в кабину. Не доехав метров сорок до «танка», Артем затормозил, крикнул Сергеичу:

— Гони за поворот, как увидишь, что я бегу к вам, сразу подъезжай!

Не оборачиваясь, выхватил из карманов оба «нагана» и побежал к бульдозеру. Соломатин все-таки успел заложить снаряд и взвести тетиву, но, поняв, что цель ускользнула, схватился за ружье. Артем выстрелил из обоих «наганов» одновременно, так, что пули прошли около его ушей. От страха оружие выпало из рук незадачливого «танкиста». Увидев такое дело, Кончатый выскочил из кабины и, петляя, как заяц, чесанул в сторону берега. Бросив вслед ему взгляд, Артем понял, что положение усложняется. От причала на помощь Соломатину бежали, размахивая ружьями, несколько человек. Артем не боялся их, просто они могли помешать ему. Но тут неожиданно сзади грохнул выстрел. Один из бегущих, выронив оружие, схватился за плечо и закрутился на месте. Остальные замерли в нерешительности, но после второго выстрела, хоть он никого и не зацепил, подхватили раненого и побежали обратно к берегу.

Артем обернулся и увидел стоящего на одном колене Незванова с карабином, выцеливающего очередную жертву.

— Хватит! — крикнул он директору. — Они уже не вернутся. Лучше следи за тем бульдозером! — он показал на второй «танк». — Если кто полезет на него — отгоняй! А я тут займусь…

Соломатин под шумок спрыгнул с бульдозера и собирался уйти по-английски, не прощаясь, но Артем ловко поймал его за воротник.

— И зачем только ты, Гриша, воевать пошел? — участливо спросил он. — Неужто тебе нравится в людей стрелять? Не твое ведь это дело…

И без всякого перехода, зашвырнув пленника на место наводчика, рявкнул:

— К орудию!

Сам полез в кабину, отметив, что Незванов, продолжает бегло стрелять, все так же стоя на одном колене. Посмотрел на берег и увидел, что от «танка» в разные стороны разбегаются несколько человек.

— Присмотри, чтобы этот не сбежал! — крикнул он директору и, сев за рычаги, развернул бульдозер орудием к берегу. Спрыгнул на лед, приказал Соломатину:

— Наводи!

— Куда? — спросил тот, трясясь от страха.

— А вот на тот агрегат! — показал Артем в сторону берега. — И попробуй только схалтурить!

Соломатин покрутил две ручки — умельцы установили орудие на больших подшипниках, и оно легко поворачивалось во всех плоскостях, — и сказал:

— Готово…

Артем посмотрел в прорезь самодельного прицела, чуть подкрутил ручку, скомандовал:

— Огонь!

Соломатин достал из висевшей у него на плече брезентовой сумки детонатор с куском шнура, вставил в снаряд, поджег и дернул за рычаг. С металлическим звоном выпрямилась тетива, и стрела помчалась к цели. Артем боялся, что, ударившись о металл, стрела отлетит в сторону, не причинив «танку» особого вреда, но длина шнура оказалась очень удачно рассчитана, и снаряд взорвался точно в тот момент, когда врезался в капот бульдозера. Зрелище получилось грандиозное — сдетонировал боезапас второго «танка», в котором было, наверно, не меньше десятка зарядов. Во все стороны полетели рваные куски металла, и через несколько секунд подбитая машина загорелась, испуская клубы черного дыма.

— Капсюль давай! — снова приказал Артем Соломатину.

Тот достал еще один детонатор и протянул его Бестужеву, но длина шнура не устроила Артема.

— Длиннее есть? — спросил он сердито.

Тот дрожащими руками вытащил другой капсюль, шнур на котором был раза в два длиннее. На этот раз Артем остался доволен.

— Вставляй и поджигай! — приказал он, показав на некое подобие кассеты, в которой были закреплены еще восемь стрел. — А потом беги, и не дай тебе бог еще раз попасться мне на глаза!

Когда, рассыпая искры, зашипел огнепроводный шнур, Артем прихватил ружье Соломатина, крикнул: «Ноги!» и, проследив, чтобы Незванов не отставал от него, помчался в сторону от обреченного бульдозера. Они успели отбежать достаточно далеко, но когда сзади громыхнуло, Артем на всякий случай схватил директора и повалился вместе с ним на лед. И вовремя, потому что метрах в десяти впереди с лязгом грохнулся большой металлический лист, а еще несколько более мелких деталей выбили ледяные фонтанчики в непосредственной близости от них. Случайно посмотрев в сторону берега, Артем увидел, как Соломатин, целый и невредимый, чешет в поселок.

А Сергеич уже на всех парах гнал машину им навстречу. Артем больше не опасался нападения, понимая, что хлудневское воинство полностью деморализовано выводом из строя двух единиц тяжелого вооружения и вряд ли теперь способно к активным действиям. Но он понимал и то, что, если не развить успех, Хлуднев может найти способ поднять воинский дух своих шестерок, и тогда все придется начинать сначала. У него уже был готов план операции, и оставалось только согласовать его с Незвановым.

— Ну, ты молодец! — сказал директор, усевшись в машину. — И правда, специалист! Быть тебе главнокомандующим нашими вооруженными силами!

Неплохо, подумал Бестужев. За одни сутки уже второе лестное предложение…

— Ты тоже неплохо держался, — скромно ответил он, засовывая за сиденье трофейное ружье. — Здорово помог.

— Только почему это ты их так жалеешь? — продолжил Незванов. — Всех отпустил, мне стрелять не велел…

— Жалею?.. — задумчиво ответил Артем. — Скорее не жалею, а сохраняю. Убить легко, а вот воскресить еще никого не удавалось. Ведь свои это люди…

— Какие они свои! — возмутился Незванов. — Они, между прочим, в нас не из рогаток стреляли.

— А я не ставил себе задачу уничтожать живую силу противника, — Артем постарался свести разговор к шутке. — Мне нужно было деморализовать его, и это вполне удалось. Теперь они долго не высунутся.

— А потом соберутся с силами и возьмутся за старое! — возразил Иван Петрович.

— Именно об этом я и хочу поговорить, — перейдя на серьезный тон, сказал Артем и за несколько минут изложил директору придуманный план.

— Ты упадешь, — с сомнением проговорил Незванов. — Вторые сутки не спишь. Есть ведь предел любым силам.

— Ничего, я привычный, — отмахнулся Артем. — Посплю по дороге. Нельзя нам сейчас терять преимущество внезапности. Завтра они придут в себя и могут приготовиться. А нам лишняя кровь вовсе ни к чему.

Глава 15

Взятие Гуляйполя

Во второй половине ночи луна спряталась за длинную сопку на другой стороне реки, и на улице поселка стало совсем темно. Бублик в самом паршивом расположении духа плелся к причалу, где его ждал Таракан, и размышлял о превратностях судьбы. Еще недавно он был приближен к шефу и командовал мужиками, никто не заставлял его работать и ходить в караулы. А теперь, после дурацкого промаха, допущенного им вместе с Тараканом, Мишка отлучил их от стола и отправил к мужикам. Считай, опустил… Бублик скрипел зубами и клял последними словами проклятого Темку Бестужева, виновника всех бед.

Сегодня Хлуднев назначил их в паре с Тараканом на пост у реки, да еще в самое поганое время, с двух до четырех ночи, когда совсем не хочется вылезать из постели, а мороз усиливается до предела. Караул был делом мужицким, ни одного из блатных ни разу в него не назначали, разве только на проверку постов, и Бублик сильно переживал из-за такого резкого падения своего статуса.

Они с Тараканом знали хитрые уловки часовых, которые по очереди бегали греться в крайний от реки дом и проводили на посту по одному часу вместо двух. Проверяя караулы, Бублик пару раз ловил их на этом, сдавал шефу, а тот уже придумывал нарушителям наказание. Теперь он сам воспользовался той же уловкой, но боялся, что кто-нибудь из обозленных на него мужиков, в свою очередь, сдаст его самого.

У самого причала черным пятном на белом снегу выделялся все еще воняющий гарью сожженный бульдозер. Второй «танк» при взрыве проломил лед и ушел на дно. В этом месте было глубоко, он скрылся вместе с кабиной, и к ночи полынья затянулась тонким ледком. Взбешенный потерей боевой техники шеф так отходил Соломатина, что тот сейчас валялся со сломанной челюстью.

Таракана на причале почему-то не оказалось, хотя они договорились встретиться именно здесь. Наверное, залез под мостки, чтобы укрыться там от дующего вдоль реки пронизывающего тягучего ветерка. Бублик спустился по береговому откосу на лед и заглянул под настил. Точно, вон он, сидит на корточках, прислонившись к толстой деревянной свае.

— Ты здесь не замерз? — тихо спросил Бублик. Сейчас Таракан пойдет будить смену, после чего сразу завалится в койку, а он должен дождаться сменщиков, и только потом можно будет отправиться спать. Бублик предпочел бы другой расклад, чтобы все было наоборот, но еще перед заступлением на пост они бросили жребий, и выпало именно так.

Сидящий на корточках человек поднялся на ноги, и Бублик вдруг понял, что это вовсе не Таракан. Этот был значительно выше ростом его мелкого приятеля, и даже в темноте можно было разглядеть, что одежда на нем не та. Единственным сходным признаком было ружье на плече.

— Ты кто? — севшим вдруг голосом спросил Бублик, пытаясь снять с плеча свое ружье, но в толстых меховых рукавицах сделать это оказалось непросто. Он стряхнул рукавицы на снег, удивляясь, что незнакомец даже не пытается взяться за оружие, а просто стоит и смотрит на него. Вдруг чья-то железная рука охватила его сзади за шею, и что-то ледяное прикоснулось к горлу.

— Ни звука! — прозвучал спокойный голос, который Бублик тут же узнал. — Дернешься, перережу глотку.

— Темка! — прохрипел ошеломленный Бублик. — Не надо, Темка, я буду молчать!

— Конечно, будешь, куда ты денешься! — усмехнулся Бестужев, убрав нож и отобрав ружье, после чего обратился к напарнику:

— Витя, отведи его в автобус и передай Сикорскому, чтобы подтягивались сюда. Только шума не поднимайте, ждите здесь. А этого, если будет трепыхаться по дороге, вали без зазрения совести.

— Где Таракан? — дрожащим голосом спросил Бублик.

— Вот он-то как раз трепыхался, — ответил Артем таким мрачным голосом, что Бублик обомлел. В это время из темноты возник еще один силуэт, и Бестужев добавил с непонятной усмешкой: — Видишь, человек уже от полыньи возвращается…

— Руки за спину и вперед! — приказал Витя Бублику, едва не напустившему в штаны от страха, и куда-то погнал его по льду.

Автобус стоял метрах в пятистах от причала, скрываясь за небольшой скалой. В нем было полно народа, который, подчинившись приказу невысокого подвижного командира, высыпал на лед, забрасывая на плечи оружие. Бублика пинками загнали в салон, и только тут у него отлегло на сердце — он увидел связанного по рукам и ногам, но целого и невредимого Таракана.

…Вернувшись на Красноармеец, Незванов с Бестужевым первым делом сдали в больницу Егора Афанасьевича Кривошапкина. Действие лекарств, которые вкололи ему на Тоболяхе, к этому времени кончилось, у него поднялась температура и начался бред. Медики немедленно взяли его в оборот, выгнав директора и Артема, и они отправились в столовую, потому что время близилось к восьми вечера, а они последний раз ели в девять утра. Пока обедали, а заодно и ужинали, Сергеич объехал людей, которых назвал ему директор и, когда они пришли в контору, там уже собрались десять крепких мужчин, в том числе милиционер в звании лейтенанта. Милиционер и еще один невысокий жилистый мужчина были вооружены карабинами, остальные — охотничьими ружьями.

— Седых с ребятами не вернулись? — спросил Незванов у лейтенанта и, услышав отрицательный ответ, поморщился:

— Жалко! Ладно, придется обойтись без них. — И громко, чтобы слышали все, объявил, положив руку на плечо Артема: — Внимание! Знакомьтесь, это капитан спецназа Бестужев, и с этого момента вы все поступаете в его распоряжение. В его боевых качествах я сегодня лично убедился, поэтому он назначен командиром нашего вооруженного формирования. Командуйте, капитан!

Незванов отошел в сторону. Артем обвел взглядом свое пестрое воинство и негромко скомандовал:

— Становись!

Видно, все они служили в армии, потому что быстро и привычно выстроились в шеренгу вдоль стены. Место на правом фланге заняли милиционер и жилистый, причем лейтенант уважительно пропустил его вперед. Артем подошел к ним и спросил мужчину с карабином:

— Ваше звание?

— Капитан милиции Сикорский! — ответил тот, не отводя взгляда, и Бестужев отметил мелькнувшую в его глазах искорку какого-то хищного веселья.

— Вы? — Артем повернулся к милиционеру.

— Участковый инспектор лейтенант милиции Винокуров!

— Хорошо! — кивнул он и прошел вдоль строя. — Объясняю боевую задачу. В поселке Хатагай-Хая власть захватили криминальные элементы во главе с неким Хлудневым. Они не только терроризируют население своего поселка, но и готовятся к нападению на Тоболях и Красноармеец. Сегодня мы с Иваном Петровичем уничтожили две единицы их самодельной боевой техники, но полностью опасность не устранена. Поэтому…

Артему хватило пяти минут, чтобы разъяснить своему войску план операции. Закончив, он добавил:

— Дело опасное, и беру с собой только добровольцев. На принятие решения даю две минуты, в течение которых вы можете покинуть строй и спокойно уйти домой. Никто никогда вас в этом не упрекнет. Но через две минуты те, кто останется, считаются мобилизованными и должны беспрекословно подчиняться моим приказам. Время пошло!

Артем посмотрел на часы и, отойдя к окну в торце коридора, отвернулся от строя, чтобы даже взглядом не влиять на принятие решения. Когда секундная стрелка пробежала два круга, дал сверху еще полминуты и, повернувшись, увидел, что все остались на своих местах.

— Отлично! — довольно констатировал он. — Я так и предполагал. Теперь добавлю — по возможности, а для тех, кто плохо слышит, повторяю — по возможности! — мы должны обойтись без потерь и кровопролития. Как с нашей стороны, так и со стороны противника. Не будем забывать, что с той стороны будут такие же люди, как и мы, такие же российские граждане, а не какие-то душманы. Сейчас грузимся в автобус и выдвигаемся немедленно. Ближе познакомимся по дороге. Вопросы есть? Вопросов нет. Напрра-аво! В автобус — шагом марш!

В автобусе-вахтовке было тепло. Артем быстро познакомился со своей командой. У него была отличная память, в которую сразу накрепко впечаталось имя каждого бойца и их армейские звания и специальности. Потом пересел с Сикорским и Винокуровым на заднее сиденье, чтобы поговорить с ними более обстоятельно.

— В армии служили? — спросил он.

— Конечно, капитан, — ответил Сикорский. — Только я во внутренних войсках…

— Меня зовут Артем.

— Отлично. Меня — Стас.

— А тебя, лейтенант?

— Василий. Воздушно-десантные войска, замкомвзвода разведроты! — с гордостью отрекомендовался Винокуров.

— В Чечне бывал?

— Как же без этого? Пришлось, конечно.

— Очень хорошо! — сказал Артем и громко, чтобы слышали все, добавил: — Капитан Сикорский и лейтенант Винокуров назначаются моими заместителями. В мое отсутствие их приказы обязательны к исполнению!

— Артем, — Сикорский наклонился к нему, — ты называл фамилию Хлуднева. Его не Михаилом зовут?

— Да, Мишкой. Ты что, знаешь его?

— Наслышан, — Стас покачал головой. — Очень скользкий тип и опасный! Один всего лишь раз срок отмотал, и все на этом. Больше ни разу не смогли его ни на чем зацепить, а было за что, ой, было! На нем уже пробу негде ставить. В районе за два года произошли два нападения на золотоприемные пункты в артелях, и в обоих случаях фигурировал Хлуднев. Только, как ни крутили, доказать ничего не смогли, хотя ребята уверены, что за ним числятся два трупа. Ему хоть яйца в двери зажимай, не признается.

— И зажимали, конечно? — усмехнулся Артем.

— Я с ним не работал, — уклончиво ответил Стас, — а что другие делали — Бог им судья… Только, думаю, если бы вся эта ерунда не случилась, то не позже сентября золото на Хае тоже выгребли бы подчистую. И опять Хлуднев не при делах…

— Ладно, если все сложится, как наметили, я тебе продемонстрирую метод экстренного потрошения, и ты точно узнаешь, причастен Мишка или нет, — пообещал Артем и вернулся на переднее, командирское, место. Смертельно хотелось спать, но он не закрывал глаз, понимая, что перед операцией расслабляться нельзя. Проделал несколько специальных упражнений из тех, что делаются в неподвижном состоянии, перекатывая мышцы, и почувствовал, как к нему возвращается бодрость. Правда, саднили под одеждой обмороженные места, но это можно было перетерпеть.

К причалу, где, как знал Бестужев, должны были крутиться часовые, отправились втроем — сам Артем, лейтенант Винокуров и молчаливый, здоровый, как лось, боец Витя Абросимов. Снять часового, который спрятал нос в поднятый воротник овчинного полушубка и оттого не видел ничего вокруг, не составило никакого труда. Артем просто бесшумно подошел к нему сзади и, приставив острие ножа к горлу, тихо сказал, снимая у него с плеча ружье:

— Малчы или савсэм ножиком зарэжу, да? — и для полноты впечатления слегка усилил нажатие.

— Молчу, молчу! — испуганно прошептал часовой, которого карикатурный кавказский акцент напугал сильнее, чем ощущение холодной стали на горле.

— Таракан! — удивился Артем. — И тебя припахали! Где второй?

— Греться пошел. К четырем должен подойти. Ну, Темка, бля, напугал!

— Кто? Говори быстро, а то еще не так напугаю!

— Бублик…

— Дела! — протянул Артем. — Значит, оба в немилость попали!

— Из-за тебя! — обиженно ответил Таракан.

— Знать, судьба твоя такая, — сочувственно вздохнул Бестужев. — А теперь топай-ка ты, Тараканище, в плен, раз попался.

Он жестом подозвал Винокурова и приказал ему отвести пленного в автобус, после чего сразу возвращаться. Пока тот ходил, взяли в плен и второго часового, Бублика. Конвоировать его Артем отправил Витю Абросимова, а сам с лейтенантом, прячась за домами, отправился к председательскому дому, где квартировал Хлуднев. Появления смены караула Бестужев опасался меньше всего. Какому дураку придет в голову самостоятельно отправляться на мороз? Не разбудил сменщик — и не надо, а я тут ни при чем!

Обойдя вокруг дома и убедившись, что в нем не светится ни одно окно, Артем осторожно потянул на себя входную дверь, но она оказалась заперта и не подалась. Артем знаком приказал Винокурову спрятаться и ждать, а сам тенью скользнул к соседнему маленькому домику, где жил старый Нечитайло. Остальные старатели селились по нескольку человек в каждом доме, но «шнырь» Нечитайло отличался настолько склочным и неуживчивым характером, что ему выпала привилегия жить в гордом одиночестве.

Здесь оказалось не заперто. Артем зашел в крошечный коридорчик и, подсвечивая едва теплящимся фонариком — морозом перехватило батарейки, — открыл следующую дверь, отогнул подвешенное для тепла невообразимо грязное ватное одеяло и вошел внутрь. В маленькой комнате, единственной в доме, было жарко натоплено. Он подошел к кровати, с которой доносился переливистый храп, и тронул старика за плечо.

— А? Что? — сев на кровати, закрутил головой Нечитайло. — Кто здесь?

— Тихо! — прошептал он. — Артем я, Артем Бестужев. Ключ у тебя?

— Какой ключ? — старик все еще не пришел в себя спросонок.

— Обыкновенный. От председательского дома, — и он для убедительности поднес к носу Нечитайло «наган», осветив его фонариком.

При виде оружия старик сразу проснулся.

— Конечно, конечно! Сейчас! — не вставая с кровати, он взял со стоящего рядом стула брюки, вытащил из кармана связку ключей на цепочке, отцепил один и протянул Артему.

— Только не вздумай тревогу поднимать, а то… — Артем многозначительно покачал револьвером.

— Да на кой он мне нужен, этот бандюга? — с неожиданной злостью ответил Нечитайло. — Даже пальцем не шевельну! Иди, делай свое дело, а я спать буду…

…Больше всего Артем опасался, что Хлуднев, заперев изнутри дверь, оставил ключ в замке с той стороны. Но, слава богу, этого не случилось. Он осторожно, почти без щелчка, отпер замок и, слегка приподняв дверь за ручку, чтобы не скрипела, вошел в холодный коридор. Дом у председателя был добротный, не скрипели ни двери, ни половицы, и Артем с Винокуровым бесшумно проникли в комнату. Бестужев с удовлетворением отметил, что лейтенант действует вполне профессионально. Похоже, в разведроте у него были хорошие учителя, и он не один десяток километров прополз на брюхе, прежде чем стать старшим сержантом и заместителем командира взвода.

Прислушавшись, Артем услышал негромкое сопение и двинулся на звук. Дверь в спальню оказалась не прикрыта, и они, осторожно ступая, вошли туда. Двигаясь на звук, подошли вплотную к невидимой в темноте кровати. Артем тронул рукой плечо Винокурова, и тот включил свой фонарь, направив луч света в лицо спящего Хлуднева. Тот отреагировал мгновенно. Даже не открыв глаз, он резким движением выбросил левую руку к стулу, на котором была свалена его одежда, а поверх ее лежал потертый револьвер. Но какую бы реакцию ни демонстрировал Хлуднев, до Бестужева ему было далеко. Артем перехватил его руку на полпути и нажал большим пальцем нужную точку. Хлуднев взвыл от боли, и рука повисла плетью.

Лейтенант быстро прибрал «наган» и моментально сковал наручниками руки «атамана», предварительно просунув их между прутьями на спинке металлической кровати. Артем вытащил из-за пазухи рулончик скотча, прихваченный в приемной у Незванова, и прямо поверх недельной щетины замотал Хлудневу рот. А когда тот промычал что-то неразборчивое, сказал:

— Ты бы не шумел, а то еще и нос случайно заклею. Совсем дышать не сможешь. Ты полежи пока здесь спокойненько, а мы сходим кое-куда и вернемся.

Артем отправил лейтенанта к причалу, куда должно было уже подтянуться его воинство во главе с Сикорским, а сам обошел вокруг блатного барака. Слепые замороженные окна были непроглядно темны, лишь в одном едва теплился чуть заметный огонек не то свечи, не то какого-то другого светильника, но не электрической лампы — на ночь генератор был выключен. Слегка потянул на себя входную дверь, она, разумеется, была не заперта.

Хорошо, подумал Артем, что в поселке не осталось собак, иначе им ни за что не удалось бы провернуть операцию, не подняв шума. Еще с осени собаки одна за другой стали куда-то бесследно пропадать, после чего то из одного, то из другого дома тянуло густым мясным духом. Нескольких уцелевших щенков старатели разобрали по домам, чтобы не замерзли. Позаботились о сохранении породы…

… Долго ждать не пришлось. Через несколько минут он увидел цепочку приближающихся темных силуэтов. Винокуров вел бойцов грамотно, соблюдая дистанцию и придерживаясь стен домов. Тишину нарушал только скрип снега, но вряд ли он мог быть услышан внутри зданий. Инструкция, шепотом данная Бестужевым подчиненным на крыльце барака, была предельно краткой: врываемся в комнаты, разоружаем всех и выгоняем в коридор. Выполнение приказа тоже не заняло много времени. Одновременно распахнулись все двери, раздались разноголосые команды, крики, шлепки ударов, и коридор наполнился полуголыми ошеломленными людьми, в глаза которым били несколько фонарей, а у двоих или троих наиболее медлительных или непонятливых фонари вздувались и под глазами.

— Командир, а с этой что делать? — спросил один из бойцов, подзывая Бестужева к двери, из которой только что вытолкнул очередного блатного. — Тоже в общий строй?

Артем заглянул в комнату и увидел сидящую на кровати голую повариху Машу, далеко не молодую, нескладную и коротконогую, но почему-то пользующуюся у мужиков особым успехом. В других комнатах нашлись и другие две поварихи, причем одна из них, Таиска, в момент штурма ублажала Гошу Душмана, выслужившего себе место в блатном бараке. Именно в его комнате горела масляная коптилка, свет которой Бестужев увидел в окне.

— Нет, эти пусть одеваются и дуют по домам, — ответил Артем. — Вы собирайте оружие, а мужской пол пусть портки натягивает, потом постройте их всех в коридоре.

Артем сделал знак Сикорскому, и они вдвоем вышли на крыльцо. Сикорский достал из кармана картонный цилиндрик, поднял его над головой и дернул привязанное к шнурку кольцо. В воздух взвилась ракета, освещая поселок зыбким зеленым светом. Это был сигнал водителю автобуса. Потом Стас взял висящий за спиной мегафон. Усиленный голос прозвучал в морозной тишине оглушительно.

— Граждане старатели! — произнес он голосом капитана Жеглова в исполнении Высоцкого. — Власть в поселке сменилась, но выходить с поднятыми руками не надо. Просьба ко всем до утра оставаться по домам. Сбор на завтрак в обычное время.

Сделав выдержку с полминуты, Сикорский повторил тот же текст, после чего выключил мегафон и спросил у Артема:

— Ты уверен, что никто из них не захочет заступиться за своего атамана?

— Еще бы! — усмехнулся Бестужев. — На все сто!

— А не забыл, ты мне экстренное потрошение обещал показать? — напомнил Стас. — Ловлю на слове!

— Хорошо! — согласился Артем. — Подожди меня тут.

Он вернулся в барак, разыскал Гошу Душмана, который почему-то оказался одет только в кальсоны и толстый свитер, заставил его натянуть валенки и вытолкнул на улицу.

— Куда ты меня ведешь? — округлив глаза, шепотом спросил Гоша.

— Иди, сейчас узнаешь, — не стал вдаваться в объяснения Артем.

Около председательского дома он попросил Сикорского:

— Стрельни-ка разок.

— В него, что ли? — удивился Стас и немедленно направил ствол карабина на Душмана. Гоша шарахнулся в сторону, но Бестужев крепко держал его за плечо.

— Нет, в воздух! — рассмеялся Артем. — Что это вы все такие кровожадные?

Сикорский выпалил из карабина в небо. Артем громко, так чтобы было слышно в доме, страшным голосом закричал: «Сука, ты Кольку убил!» и два раза нажал на спусковой крючок своего «нагана». Потом несильно ткнул Гошу костяшками пальцев ниже уха и подхватил его обмякшее тело. Он знал, что не причинил здоровью Душмана особого вреда, но минут двадцать тому придется побыть в отключке. А для задуманного представления ему нужен был «свежий труп».

— Ничему не удивляйся и старайся мне подыгрывать, — скомандовал он Сикорскому и, без особых церемоний волоча «труп» за шиворот, влетел с ним в дом. Затащил в спальню, где скованный наручниками пребывал на кровати незадачливый атаман, расчетливо, лицом кверху швырнул на пол посреди комнаты, мазнул по «трупу» лучом фонаря, чтобы Хлуднев увидел лицо, и хрипло заорал:

— Он Кольку убил! Ты понял, падаль? Кольку!!! Я его завалил, теперь твоя очередь! — и неопасно, но чувствительно заехал атаману кулаком по ребрам, отчего тот что-то глухо замычал из-под скотча.

— Что ты говоришь, сука? — Артем ножом подцепил скотч, намеренно поцарапав при этом щеку, рванул его вместе со щетиной, отчего Хлуднев отчаянно взвыл.

— Я здесь при чем? — заорал он, чуть оправившись от боли.

— Ты еще спрашиваешь? — Сделав страшные глаза, Бестужев прижал к его лбу ствол «нагана». — Ты еще спрашиваешь, тварь? Ты ими командовал!

— Кончай его, Артем, что его слушать! — Сикорский оказался талантливым учеником. — Одним больше, одним меньше… Спишем на сопротивление, кто там будет разбираться?

— Тема, не надо… — Хлуднев покрылся испариной, в голосе прозвучал смертельный ужас.

— Не надо? — Артем с громким щелчком взвел курок. — Тогда признавайся, падаль, зачем устроился в артель? Чтобы взять кассу? Ну? Говори!

— Да, — Хлуднев быстро-быстро закивал головой.

— Еще кто-нибудь из ваших есть здесь?

— Нет, они должны были подъехать на катере, еще летом, но…

— Понятно. В других артелях тоже ты поработал?

Хлуднев снова закивал, радуясь, что опасность если и не миновала совсем, то хотя бы отступила.

— Ну, все, Стас, теперь он твой! — сказал Бестужев, спрятал револьвер и, наклонившись к Гоше, похлопал его по щекам:

— Вставай, бесштанная команда, замерзнешь!

Тот застонал и помотал головой, уклоняясь от пощечин. Поняв, что его провели, Хлуднев взвыл от бессильной злобы:

— На понт взяли, мусора поганые? Да хрен вы чего докажете!

— А мне и не надо ничего доказывать, — как-то совсем по-будничному сказал Сикорский. — У нас сейчас совсем другие расклады действуют. Ты еще не слышал?

Уже в автобусе, когда Бестужев пребывал в состоянии сладкой дремы, Сикорский шепнул ему:

— А ведь ничего нового, я такое в кино видел.

— Это «В августе сорок четвертого», что ли? — лениво спросил Артем.

— Ну да…

— Так книгу специалист писал, — сказал Артем и окончательно погрузился в сон.

Глава 16

Сено-солома и стрела из прошлого

Шутливый треп около костра уже не казался таким уж пустопорожним. Самые невероятные фантазии не казались больше такими уж невозможными. В самом деле, вот стена тумана, пропускающего все живое оттуда и не позволяющего проникнуть туда. Стадо древних мамонтов в нескольких километрах и, самое невероятное, чего можно было ожидать, — люди, пришельцы из прошлого… Кто они? Чем грозит встреча с ними? Ответ на эти вопросы трое друзей могли получить, только пойдя по следам нарт. Но тут выяснилось такое, что все они на некоторое время перестали думать даже о таинственных пришельцах из тумана веков.

Седых забросил карабин на левое плечо, и вдруг Дима, как-то странно глядя на него, спросил:

— Валера, где у тебя правая рука?

— Ты что? — удивился тот. — Других забот у тебя нет?

— Ну, покажи, — не отставал Дима. — Трудно, что ли?

— Да на тебе! — Валера махнул левой рукой. — Больше ничего не нужно?

— А ты, Колян? — обратился Дима ко второму другу. — У тебя где правая?

— Да вот же! — с удивленным видом ответил Евтушенко и тоже показал левую руку. — Что это с тобой?

— А сердце с какой стороны? — замогильным голосом спросил Дима, отступив пару шагов назад.

— Тут, конечно! — недоуменно сказал Коля и приложил правую руку к правой стороне груди.

— А у тебя? — Парамонов повернулся к Валере. Тот повторил жест и сказал:

— Слушай, чего ты дурака валяешь? Заняться больше нечем?

— А я сразу и не врубился, — произнес Дима, отступая еще дальше, — когда ты сказал, что направо пойдешь, а сам налево поперся. И Коля тоже, даже не удивился, будто так и надо. И сейчас ты карабин на левое плечо повесил. Раньше ты никогда так не делал… Нет, мужики, у нормальных людей сердце с этой стороны, а правая рука — вот она!

— Слушай, Димон, — с подозрением спросил Валера, — сам-то ты нормальный? У тебя, часом, крыша не поехала? От переживаний?

— У меня как раз с крышей все в порядке, и в туман я не лазил. А вот вы…

— Ты говори, да не заговаривайся! — нахмурился Коля.

— Не верите? — разозлился Дима. — Как бы вам доказать?

Он почесал затылок под шапкой и придумал:

— Покажи-ка карабин!

Валера снял с плеча оружие.

— А теперь смотри! — торжествующе сказал Дима и протянул ему свой. И тут Валере стало не до шуток. Затворы у двух карабинов торчали в разные стороны. А когда все трое сравнили наручные часы, оказалось, что у двоих ходивших в туман цифры на циферблатах смотрят совсем не в ту сторону, что у Парамонова.

— Не понял… — растерянно проговорил Коля.

— Чего уж тут понимать, — обреченно сказал Валера, — этот туман нас с тобой слева направо вывернул.

— Что делать будем?

— Может быть, нужно опять туда сходить? — несмело предложил Дима. — Чтобы назад перевернуло?

— Ну, спасибо, друг! — Коля чуть не плакал. — Сам иди!

— А ведь Димон прав! — неожиданно сказал Седых. — Больше нам ничего не остается. Лично я не хочу жить вывернутым наизнанку.

— Что, на самом деле пойдешь? — удивился Евтушенко.

— Пойду. Давай веревку!

Валера намотал конец фала на руку, положил на снег карабин и с обреченным видом шагнул в туман. Все было, как в прошлый раз, — двести шагов в непроглядной сиреневой мгле, непрерывные подергивания за веревку, и выход на ослепительное снежное пространство.

— Ну, как? — Евтушенко с надеждой смотрел на Валеру.

Седых сбросил левую рукавицу, задрал рукав и посмотрел на часы.

— Вам виднее. Это какая рука? А то я уже совсем запутался.

— Левая! — сказал Дима и, глянув на часы, облегченно вздохнул. — Теперь все в порядке, слава богу! А тебе к одной ноге сено надо привязать, а к другой солому, чтобы не путался.

— Держи! — Валера протянул Коле веревку и показал на туманную стену. — Теперь твоя очередь.

Коля взял конец в правую руку, перекрестился левой рукавицей, закрыл глаза и шагнул в туман…

…Через час, сварив на обед пшенный кулеш с тушенкой, они сидели у костра, поглядывая друг на друга, отпускали хохмочки и тут же начинали ржать над ними, как лошади. Сами понимали, что шутки дурацкие, но ничего не могли с собой поделать, таким немудрящим способом сбрасывали они пережитый стресс.

— Коль, а какой ты рукой ложку держишь? — Дима бросал наигранно-удивленный взгляд на Евтушенко и сам начинал хохотать.

— Я вот думаю, чего это ты, Димон, от нас так шарахнулся там, у стены? — не оставался в долгу Коля. — Смотрел на нас, будто мы тебя вот-вот схаваем!

— Сам бы ты как смотрел? — огрызнулся Парамонов. — Мозги ведь у вас тоже перевернулись! Откуда мне знать, в какую сторону?

— Я и сейчас человечинки хочу! — скрючив пальцы на манер когтей, Коля протянул руки к Диминому лицу. — Р-р-р!

— Все! Повеселились, и хватит, — Валера первым взял себя в руки. — Дай бог, чтобы обошлось без последствий, а то ведь, кто его знает, что там внутри, в этом тумане. Вдруг радиация или другая какая гадость…

— Не знаю, как насчет радиации, но вреда особого я пока не заметил. А вот польза точно есть, — Коля тоже перешел на серьезные тон и, заметив обращенные на него взгляды друзей, продолжил: — Помните, я себе по пальцу кувалдой заехал? У меня тогда ноготь начисто слез, а новый никак не хотел расти. До сегодняшнего дня… А сейчас, смотрите!

Он показал друзьям большой палец левой руки, и те вместо уродливого сморщенного шрама увидели на нем блестящий розовый ноготь безупречной формы.

— А у меня зуб перестал болеть! — признался Седых. — А ныл ведь со вчерашнего дня…

— Так, может, мне тоже надо туда нырнуть? — улыбнулся Дима. — Смотришь, и у меня какая болезнь пройдет, тот же остеохондроз, к примеру…

— Зря смеешься! — серьезно сказал Валера. — Мы ведь ничего не знаем про этот туман. Что это такое? Какие у него свойства? Ноготь, что у Коли вырос, это ведь не шуточки, да и мой зуб вряд ли случайно перестал болеть.

— Ты карабин свой специально в таком виде оставил? — спросил Дима, взяв в руки и с интересом рассматривая странное оружие, затвор в котором нужно было взводить левой рукой, а все надписи и номера, выбитые на вороненом металле, читались справа налево.

— Конечно! Кто бы нам поверил без доказательства? — ответил Валера. — Ты бы поверил?

— Вряд ли, — согласился Дима. — А с другой стороны, такое не придумаешь…

— Вот именно! — Валера хлопнул рукой по колену. — Даже Мюллер до такого не додумается. А если еще мы этих людей найдем…

— Ты предлагаешь за ними гоняться? — осторожно спросил Евтушенко.

— А тебе разве не интересно, кто они такие? — удивился Седых.

— Может быть, хватит с нас приключений? — неуверенно сказал Коля. — И так, неизвестно еще, каким боком нам это выворачивание туда-обратно вылезет…

— Вы как хотите, мужики, — стал закипать Валера, — но раз уж мы пошли на разведку, то надо довести ее до конца. Если вы не согласны, берите ноги в руки и топайте до дома, до завтра как раз дойдете. А я, пока не разберусь во всем, останусь здесь.

— Ага, так мы тебя и оставили одного! — оборвал его Парамонов. — Много берешь на себя — «топайте до дома!» Вместе приехали, вместе и уедем. И искать этих первобытных тоже вместе будем.

— А ты уверен, что они на самом деле первобытные? — с сомнением спросил Евтушенко.

— Так какие же еще, если с мамонтами соседствуют? — Дима не сомневался в своей правоте.

— В любом случае, чтобы убедиться, сначала нужно их найти, — подвел итог Валера. — Только надо помнить, что люди — это не мамонты, от них любой пакости ожидать можно. Поэтому предлагаю идти по следу, но держать ушки на макушке.

— Ни за кем идти уже не надо, — почему-то шепотом произнес Коля, сидевший у костра лицом к туманной стене, от которой они отъехали всего на несколько сотен метров. — Вон они, сами к нам пришли!

Из тумана появились довольно большие нарты с запряженным в них крупным оленем, а следом — две человеческие фигуры, одетые во что-то бесформенное. Рядом с ними шел еще один олень.

— Ни хрена себе! — понизив голос, сказал Валера, взял бинокль и принялся разглядывать странную процессию.

Олень был действительно велик, раза в два выше тех, которых Валере приходилось видеть у якутов. Но не он в первую очередь привлек внимание, а идущие за нартами люди, с ног до головы одетые в мешковатую одежду, похоже, кожаную, но скорее всего меховую, мехом внутрь. Один из них, тот, что повыше, держал в руке копье — деревянный шест, заканчивающийся наконечником, но из чего он был сделан, Валера не смог определить, бинокль подрагивал в руке, и мелочи рассмотреть было довольно трудно. А еще у него что-то торчало из-за спины, и Валере показалось, что это лук со стрелами.

Димины подозрения полностью подтверждались.

Ветерок тянул в сторону стены. Почуяв запах дыма, пришельцы настороженно остановились, увидели костер и замерли на месте. Вооруженный выставил копье перед собой, показывая, что не намерен сдаваться без боя.

— Что делать будем? — сдавленным голосом спросил Дима, сжимая в руке карабин.

— Не знаю… — честно признался Седых. Одно дело — строить планы, видя перед собой только следы гипотетических пришельцев из прошлого, и совсем другое, когда вот они, перед тобой, грозят тебе оружием, и надо быстро что-то придумывать, чтобы не позволить встрече превратиться в конфликт. И Валера решился.

— Будем контакты наводить, — сказал он друзьям. — Я пойду вперед, вы за мной, но в отдалении. Держите на всякий случай этих первобытных на мушке, прикрывайте меня. Но стрелять в самом крайнем случае только, если нападут.

Он положил свое «перевернутое» оружие на нарты и направился к туманной стене. Коля загнал в магазин пятизарядки заряженные жаканами патроны, и они с Димой последовали за ним на приличном отдалении. Приблизившись к пришельцам метров на сто, Седых развел в стороны руки, чтобы было видно, что он не вооружен, и громко крикнул:

— Не бойтесь, мы друзья! Мы не причиним вам вреда!

Конечно, они не поняли слов, но, видимо, разобрались, что означает его универсальный жест. Тот, что повыше, перестал угрожать копьем, подняв его наконечником кверху. Подойдя еще ближе, Валера по каким-то неуловимым признакам опознал во втором пришельце женщину. Теперь, когда можно было уже хорошо рассмотреть их ближе, стало видно, что оба сильно отличаются от местного населения. Лица у них были скорее европейского типа, только очень смуглые. Но не такие черные, как у африканцев, а вроде как сильно загорелые. Но если присмотреться как следует, то вроде бы и азиатские черты можно рассмотреть… В общем, Валера затруднился бы отнести их к какой-то знакомой ему расе.

— Видите, я без оружия! — повторял Валера, протягивая навстречу пришельцам пустые руки. — Мы друзья, пришли оттуда, там у нас поселок. Пойдемте с нами!

Он представления не имел, что говорить еще, и как можно заставить их понять, что он от них хочет. Ткнув себя рукавицей в грудь, громко, будто общался с глухими, сказал:

— Я — Валера! Валера, понятно? А ты? — и он указал на мужчину, который опустил копье к земле, но не выпускал его из рук.

…Откуда прилетела стрела, вонзившаяся в горло древнего воина, Валера не увидел, но среагировал моментально. Схватив застывшую от ужаса женщину за одежду, он повалил ее на снег, и тут же почувствовал, как что-то ударило его в бок. Но боли не ощутил. Почти сразу прогремели три выстрела из карабина с той стороны, где оставались Коля с Димой. Спустя несколько секунд грохнул выстрел из Колиной пятизарядки, прозвучал чей-то вскрик, и все затихло. Валера скосил глаза и увидел застрявшую в одежде стрелу, точно такую же, как та, что торчала из горла пришельца, по лицу которого уже разлилась смертельная бледность. Стрела прошила насквозь меховую куртку Валеры, зацепила свитер и, к счастью, даже не оцарапав кожи, вышла с другой стороны. Тяжелый, остро заточенный наконечник стрелы был выкован из золотого самородка, уж тут-то Валера, всю сознательную жизнь имевший дело с этим металлом, просто не мог перепутать…

Глава 17

Хулиганистый питекантроп

Последние дни, начиная с поездки в Тоболях, были до отказа наполнены событиями, и Иван Петрович Незванов крутился, как белка в колесе. Только вчера вернулся из поездки на Хатагай-Хаю, где пришлось восстанавливать «конституционный порядок». Сначала провели общее собрание жителей поселка, на котором он в предельно жесткой форме объявил старателям о том, что отныне и навсегда единственным представителем законной власти у них остается Николай Васильевич Портнов, полностью выздоровевший к этому времени, не считая, конечно, выбитых зубов. Кроме того, время от времени их будет навещать участковый, следить, чтобы ни у кого не возникло рецидива тяги к власти. А если снова возникнут беспорядки, следом за участковым придет карательный отряд, и тогда уж не обессудьте… По лицам старателей Незванов понял, что они ничуть не против таких строгостей. Судя по всему, власть Мишки Хлуднева и его камарильи надоела им хуже горькой редьки.

На этом же собрании в помощь Портнову выбрали совет из семи старателей, покрепче и понадежнее, и Незванов лично проинструктировал их, как нужно поступать в различных ситуациях.

После этого они с участковым Винокуровым, Стасом Сикорским и «командующим войсками» Артемом Бестужевым устроились в столовой, куда им по одному стали приводить хлудневских шестерок. Незванов хорошо понимал, что изолировать десяток здоровых мужиков ему просто негде, да и кормить столько дармоедов за здорово живешь он не собирался. Поэтому задача стояла такая: постараться припугнуть их как следует, чтобы они, оставшись в старательском поселке, не пытались больше поднять хвост. Эту задачу взял на себя Сикорский и справился с ней как нельзя лучше. Некоторым из клевретов Хлуднева приходилось иметь с ним дело в бытность Стаса опером уголовного розыска, а остальные были о нем немало наслышаны, поэтому разговор с ними складывался в одни ворота, и выходили они из столовой пришибленные и присмиревшие.

Сложнее оказалось с самим Хлудневым. Вел он себя нагло и вызывающе, и все четверо понимали, что оставлять его в старательском поселке нельзя. Но куда девать его на Красноармейце? И Бестужев, и Сикорский утверждали, что в нынешнем обозленном состоянии Хлуднев опасен для окружающих, и его необходимо изолировать. Решили до лучших времен перевезти его на прииск и запереть в одном из помещений золотоприемной кассы. Сбежать оттуда в силу специфики здания он не сможет, а там можно что-нибудь придумать. Правда, что именно, ни один из четверых пока не представлял.

Покончив со всеми этими хлопотами, Иван Петрович строго-настрого предупредил Портнова, чтобы тот не вздумал затевать вендетту и мстить своим обидчикам, и красноармейское «войско» принялось грузиться в автобус.

— Может быть, мне остаться здесь? — спросил Незванова Артем. — Мне тут как-то привычнее, да и Николаю Васильевичу помогу за порядком присмотреть…

— Ну, уж нет! — не согласился директор. — Такие специалисты нам самим нужны!

— Так никакой войны вроде больше не предвидится? — постарался отшутиться Артем. — Для чего еще я могу понадобиться?

— Война не война, а лучше, если ты под рукой будешь в нужный момент, — отрезал Незванов. — Мало ли что может еще случиться? Так что собирайся, капитан, и поехали.

… Ночь и почти весь следующий день прошли без происшествий, если не считать за таковое истерику с рванием на груди рубахи и криками с обещанием замочить всех, которую закатил Хлуднев при водворении в импровизированную камеру. Это была специально освобожденная комнатка в здании золотоприемной кассы без единого окошка, но с крепкой стальной дверью, в которой вызванный на работу сварщик оперативно прорезал окошко-кормушку, закрывающееся откидной дверцей.

— Это для того, — объяснил руководивший работами Сикорский, — чтобы он не смог наброситься на того, кто ему поесть принесет. Зверюга еще тот, пришлось мне как-то его дело почитать! Пусть посидит пока, потом видно будет. Разберется, что к чему, может, и успокоится.

Незванов далеко не был уверен, что будет так, как говорит Сикорский, но вынужден был согласиться с ним. А к вечеру прикатил на своей «Ямахе» Валера Седых, и все закрутилось с утроенной скоростью. В санях, прицепленных к его снегоходу, оказался один труп, почти уже окоченевший, с торчащей из горла стрелой, а второй живой, но раненый, был без сознания. Сгрузив обоих в больнице, Валера невнятно рассказал подоспевшему директору что-то о дырке из прошлого, о первобытных людях и о женщинах, с которыми остались Евтушенко с Парамоновым. Пообещал скоро вернуться и снова умчался в ночь.

Вызванный врач выдернул стрелу из горла убитого, удивленно хмыкнул, увидев наконечник, отдал стрелу Незванову и сказал:

— Пусть его положат в холодном месте до завтра. А сейчас мне надо заняться раненым.

Прежде чем труп отнесли в холодную пристройку к больнице, Иван Петрович внимательно осмотрел его и убедился, что на нем нет ни одного предмета одежды, который можно было бы отнести к нынешнему времени. Все, начиная от обуви и заканчивая мешковатой рубахой с неким подобием капюшона, было сшито мехом внутрь из пыжика, то есть шкурок новорожденного оленя, способных сохранять тепло в самые лютые морозы. Развязав кожаный пояс и подняв подол рубахи, Незванов увидел, что она была надета на голое тело, без намека на какое-нибудь нижнее белье. Впрочем, удивляться было нечему — он знал, что охотники-якуты одеваются именно так, надолго уходя зимой в тайгу.

Осматривая облачение убитого, Иван Петрович неожиданно для себя вдруг понял, что почему-то избегает посмотреть на его лицо. Сделав некоторое усилие, он переместил взгляд, и тут до него дошло, почему. У Незванова была отличная зрительная память, и он навсегда запомнил примечательное лицо индейского вождя-супермена, а точнее, югославского актера Гойко Митича из вестерна советских времен, который как-то показывали по телевизору. Так вот, покойный был неуловимо похож на него. Вот только откуда взялся на крайнем северо-востоке Азиатского континента одетый в шкуры человек с такой характерной, вовсе не азиатской внешностью?

А когда Незванов рассмотрел стрелу, переданную ему доктором, он и вовсе чуть не впал в состояние ступора, потому что наконечник ее был сделан из золота. Судя по всему, это был цельный самородок, откованный и заостренный на шершавом камне без всякого почтения к благородному металлу.

После увиденного Иван Петрович был готов ко всему. Поэтому, когда в коридор больницы вышел доктор и с видом человека, приобщенного к какой-то страшной тайне, позвал его с собой, он думал, что теперь его ничего не удивит. Но ошибся. Находившийся под наркозом раненый, которого уже переложили с операционного стола на больничную койку, не был человеком. Точнее, он был не совсем человеком, а больше напоминал большую человекообразную обезьяну, или скорее питекантропа, какими их изображали в учебниках истории для младших классов. Мощное тело в узлах мышц, с ног до головы покрытое короткой светлой шерстью, низкий лоб, сильно выступающие надбровные дуги — нет, это существо никак нельзя было без колебаний отнести к человеческому роду. Скорее к роду человекообразных. Только то, что рыжая борода и густые жесткие волосы на голове были неровно подрезаны, выдавало его принадлежность к разряду мыслящих существ.

— А вот это мы нашли в его одежде, — окончательно добил Незванова доктор, протягивая какой-то блестящий предмет. — У него там, на штанах, что-то похожее на карман пришито.

Предмет оказался чем-то вроде обоюдоострого ножа с закругленным, как у столового ножа, концом. Лезвие около тридцати сантиметров длиной и очень удобно ложащаяся в руку рукоятка. Металл клинка, идеально отполированного, без единой царапинки, не походил на сталь ни по цвету, ни по весу. Слегка желтоватый, но не похожий ни на медь, ни на золото, вообще ни на один известный Незванову металл или сплав. По весу примерно как стальной, — Иван Петрович подбросил нож на ладони. Проведя пальцем по лезвию, он убедился, что оно достаточно острое. Чтобы проверить нож на твердость, Незванов подошел к столу на посту дежурной медсестры и слегка провел закругленным кончиком по лежащему на нем стеклу. К его удивлению, лезвие оставило на стекле глубокую царапину, не хуже, чем алмазный стеклорез.

Материал рукоятки тоже был не совсем обычным. Теплая на ощупь, с поверхностью, похожей на хорошо выделанную кожу, она так и просилась в руку. Незванов провел по ней ногтем, оставшаяся после этого вмятина почти сразу исчезла, разгладилась прямо у него на глазах. Продолжая исследовать нож, он обнаружил на торце рукоятки прямоугольный выступ и попытался покрутить его в разные стороны. Выступ подался против часовой стрелки, и торец с легким щелчком отделился от ручки. Внутри нее что-то лежало. Иван Петрович слегка тряхнул нож, и из полости в рукоятке выпал увесистый предмет овального сечения.

Завершить исследование странного ножа Незванову не дал испуганный крик медсестры, раздавшийся из палаты, где лежал раненый питекантроп. Положив нож на стол, он бросился на крик и увидел, как только что прооперированный обезьяноподобный человек, из плеча которого вытащили пулю от карабина, а из бедра охотничий жакан, утробно рыча и нечленораздельно что-то выкрикивая, душит далеко не хилого доктора, повалив его на кровать. Дежурная медсестра забилась в угол и истошно визжала.

Незванов попытался оторвать руки «питекантропа» от горла начавшего уже синеть доктора, но с тем же успехом он мог бы пробовать вырвать дерево из земли. Мышцы на руках обезьяноподобного без всяких преувеличений по твердости не уступали камню. Он будто даже не замечал, что кто-то пришел на помощь его жертве.

Оглянувшись по сторонам, Незванов увидел массивный деревянный табурет, схватил его за ножки, и от всей души врезал им агрессору по макушке. Тот отпустил доктора и медленно повернулся в сторону Незванова. Но Иван Петрович не стал ждать и добавил, теперь уже по лбу. Глаза у питекантропа закатились, и он грузно осел на пол.

— Скорее тащи что-нибудь, чем его привязать! — крикнул Незванов все еще продолжавшей визжать медсестре. — Веревки, ремни, что угодно, лишь бы покрепче!

С помощью кое-как пришедшего в себя доктора он затащил грузное тело на кровать. Больше всего Иван Петрович опасался, что буян придет в себя раньше, чем они успеют его надежно связать.

— Может быть, вколоть ему чего-нибудь, чтобы не дергался? — спросил он доктора.

— Оно-то можно, конечно, — ответил тот. — Но он сегодня уже и так получил солидную дозу наркоза, не знаю, выдержит ли его организм…

— Мне кажется, его организм запросто выдержит еще десяток ударов табуреткой по башке, — проворчал Незванов, но настаивать не стал.

К счастью, медсестра, хоть и перепуганная, оказалась шустрой. Через две минуты она притащила несколько желтых ремней от какого-то медицинского оборудования и моток капроновой бельевой веревки. Незванов с доктором ремнями пристегнули чудовищно широкие запястья «питекантропа» к раме кровати, веревкой привязали ноги к спинке и только после этого вздохнули свободно. Но Иван Петрович понимал, что нельзя оставлять это, пусть и надежно зафиксированное чудовище, на одну дежурную медсестру. Поэтому он вызвал Бестужева и велел ему выставить в больнице вооруженный пост из числа ополченцев. Но домой не пошел, отправился в контору, потому что надо было дождаться Валеру Седых.

Глава 18

Красавицы и чудовище

Когда загремели выстрелы, Валера почему-то подумал, что его друзья палят по какому-то некстати появившемуся зверю. Но когда выдернул из куртки застрявшую в ней стрелу и поднялся, то увидел, что Коля с Димой, размахивая оружием, бегут к лежащему на снегу человеку, одетому так же, как и тот, что упокоился со стрелой в горле. Оценив обстановку, Валера побежал за ними. Спутница погибшего, издав яростный крик, подхватила копье и бросилась следом, да так быстро, что даже слегка обогнала его. Валера почувствовал неладное и тоже наддал. В самый последний момент, когда она подняла копье, явно намереваясь проткнуть им лежащего на снегу человека, он подножкой сбил ее с ног. Отобрал копье, отбросил в сторону, схватил женщину за плечи. Что делать с ней дальше, он не представлял и стал уговаривать, крепко прижимая к себе:

— Ну, все, все! Все равно ничем уже не поможешь!

Удивительно, но эти слова или успокаивающий тон, что-то подействовало на обезумевшую женщину. Она ослабла в его руках и заплакала, всхлипывая, ничем не отличаясь при этом от любой из современных женщин, Валериных знакомых. Только теперь он разглядел ее лицо и с удивлением отметил, что в нем нет ничего такого, чего можно было бы ожидать от существа, пришедшего из эпохи мамонтов. Женщина оказалась молодой и совсем не страшной, с тонкими, совсем не азиатскими чертами смуглого лица, пышными каштановыми волосами, выбивающимися из-под мехового капюшона, и яркими голубыми глазами.

Зато лицо раненого, снег под которым успел напитаться кровью, полностью соответствовало ожидаемым первобытным параметрам. Обликом он больше походил на человекообразную обезьяну, чем на обыкновенного человека. Лежал, хрипло дыша, но попыток подняться на ноги не делал.

— Тащи скорее аптечку! — сказал Валера Парамонову. — Знаешь, где лежит?

Дима кивнул и направился в сторону снегохода, но тут из прибрежного леска появилась еще одна одетая в шкуры фигура, вихрем налетела на раненого человекоподобного и стала яростно пинать его ногами. Ее пришлось оттаскивать Коле Евтушенко. Ее, потому что она оказалась тоже женского рода, скорее даже девчонка, не старше четырнадцати-пятнадцати лет, курносая, с рыжими волосами. Увидев это, первая женщина, та, которую все еще держал за плечи Седых, с неожиданной силой вырвалась из его рук и кинулась на подмогу рыжей, норовя угодить ногой по окровавленным местам на бедре и плече. При этом обе выкрикивали какие-то слова на непонятном языке.

Трое крепких мужчин с трудом оттащили этих разъяренных фурий от беспомощной жертвы и кое-как успокоили их. Дима все-таки сбегал за аптечкой, раненого положили на развернутую палатку, стянули через голову пыжиковую рубаху, и Валера, наложив на плечо резиновый жгут, принялся бинтовать рану.

— Ну и страхолюдина! — сказал Коля, посмотрев на уродливое лицо и покрытое густыми светлыми волосами тело. — Не зря его бабы колошматят, видно, есть за что.

— С этой-то все понятно, — произнес Дима, показав на ту, что постарше. — Дикарь ее мужика из лука замочил. Но рыжая пигалица, она ведь с ним была и вдруг колотить его кинулась, прямо убить готова…

— А ты посмотри на нее, а потом на него! — Коля даже сплюнул от отвращения. — Как ты думаешь, могла она добровольно с ним оказаться? Разве что у них мужики в страшном дефиците. Так вроде не старая дева еще, чтобы на такую обезьяну позариться…

Обработав рану на плече, Валера проделал ту же процедуру с бедром первобытного, куда угодил жакан из ружья Евтушенко, после чего на него натянули штаны, завернули в палатку, чтобы не замерз, и погрузили на мотонарты.

— Откуда он вообще появился? — спросил Валера у друзей, покончив со всеми этими делами.

— Вон из того леска, — ответил Коля. — Это от его нарт следы мы видели.

— Интересно, почему он именно в него сразу стал стрелять? — показал Валера на убитого.

— Кто его знает… — пожал Коля плечами. — Может быть, у них там вражда. Этот был вооружен, ты без оружия, а нас он вообще не видел за кустами. Да мы его тоже заметили, уже когда стрела прилетела. Хорошо, ты вовремя среагировал. Он, сволочь, быстро стреляет, уже третью стрелу успел в лук заложить, когда мы вмешались. Тебя, кстати, он не зацепил?

— Бог миловал, — ответил Валера. — Куртку только пробил. А наконечники-то у него на стрелах золотые!

— Ого! — вдруг воскликнул Дима Парамонов. — А это еще что такое?

Он поднял со снега копье убитого и протянул его друзьям.

— Смотрите!

Наконечник копья был сделан из блестящей металлической трубы. Тот конец, которым он был насажен на древко, был гладко отполирован, а другой носил следы грубой обработки — расплющен и неровно заточен, скорее всего с помощью каменных орудий.

Все это время обе пришелицы из прошлого стояли, обнявшись, и о чем-то тихо переговаривались. Но, увидев, что оружием ее погибшего спутника завладели чужаки, старшая из них бросилась к ним, вцепилась в древко и что-то быстро залопотала, показывая то на себя, то на поверженного человекообразного.

— Что, приколоть его хочешь? — спросил Валера. — Нет уж, хватит с нас и одного трупа. Сейчас я его увезу и мужа твоего тоже. Его ведь похоронить надо. Он ведь муж тебе был?

Будто поняв его слова, женщина снова стала всхлипывать и что-то причитать по-своему.

— Вот что, мужики, — решительно сказал Валера. — Я погнал в поселок, отвезу труп и раненого и вернусь к вам. А вы найдите вторые нарты и двигайте потихоньку в сторону реки вместе с этими красавицами. Не оставлять же их здесь одних. И соберите все, может, еще что интересное найдете…

…Оставив свой скорбный груз в больнице, Валера снова оседлал снегоход и помчался на Иньяри. Костер он заметил еще издали. Дима и Николай сидели около огня, а вместо палатки, которую ожидал увидеть Валера, под скалой стояла юрта из натянутых на жерди оленьих шкур. Из отверстия в ее конусообразной крыше вился дымок.

— Мы сначала думали до самого прииска идти, не останавливаясь на ночлег, — сказал Коля, протягивая Валере кружку чая. — Но они ни в какую, лопочут что-то по-своему, вроде как боятся по ночам ходить. Хотели их в нашей палатке уложить, так тоже наотрез, свой чум поставили. А мы вообще ложиться не стали. Мало ли кто еще оттуда вылезет? Или они сами втихаря сбегут…

— Это вы правильно решили, — похвалил друзей Седых. — Выспаться всегда успеем.

— Как там наш первобытный? — поинтересовался Дима.

— Живой, что с ним станется, — ответил Валера. — Доктор сказал, что кости вроде не задеты, а мясо зарастет. Считайте, что вы удачно в него попали.

— А что нам оставалось делать? Ждать, пока он в тебя стрелу всадит? — возмутился Евтушенко.

— Да не кипятись ты, никто вас ни в чем не обвиняет, — успокоил его Валера. — Вы все правильно сделали.

— Я вот думаю, — перебил их Дима, — почему они такие разные, дикарь и эти… Они же ничем от нас не отличаются! Значит, ерунду Дарвин написал, что человек эволюционным путем от обезьяны произошел? Сначала обезьяна была, потом питекантроп, неандерталец, после них этот, как его, кроманьонец, а потом уже и человек. А раз эти четверо из одного времени вылезли, получается, что питекантроп с человеком в одно время существовали? Они — люди, никакого сомнения, а этот, которого мы подстрелили, вылитый питекантроп, я таких на картинке в книжке видел.

— Не о том думаешь, — сказал практичный Коля. — Если они толпами к нам полезут, тогда нам точно будет не до их происхождения. Тогда одно из двух, или отстреливать их прямо у стены, или как-то уживаться с ними. А судя по нехорошему поведению питекантропа, ужиться с его родственниками будет трудновато.

— Может быть, он у них один такой агрессивный? — предположил Парамонов.

— Ага, жди… — осадил его Евтушенко. — Ты видел, как девки на него набросились? Если бы мы не помешали, точно убили бы. И, думаю, есть за что. Скорее всего рыжую он или отбил, или украл. Она еще совсем девчонка, а ты ведь видел его без штанов… Можешь себе представить, каково ей пришлось. Ты думаешь, он ее жалел? Или станет церемониться с твоей женой или дочерью, если доберется до них? Нет, Димон, надо реально смотреть на вещи. Видно, там, откуда они пришли, война идет нешуточная, и мы должны быть готовы, чтобы она и к нам не перекинулась.

— С ними бы поговорить, — Валера мотнул головой в сторону юрты. — Но как?

— Может быть, у Армаша получится? — предположил Коля. — Он ведь даже с Далхатом научился по-евоному болтать. А Далхат говорил, что на его языке в Дагестане всего пару тысяч человек разговаривают.

Саша Армаш, молодой парень, приехавший на прииск два года назад, хотя был родом из Молдавии, но не любил, когда его называли молдаванином, потому что был гагаузом. Способность к языкам у него была просто феноменальная. Он быстро насчитал в поселке двенадцать национальностей и уже через несколько месяцев разговаривал с представителями каждой на их родном языке. Даже по-грузински, как уверял Звиад Палиашвили, он изъяснялся вполне сносно. Так чем черт не шутит, может быть, ему удастся найти общий язык и с женщинами из прошлого?

— Если получится, мы многое узнать сможем, — вздохнул Седых. — Но это еще вилами по воде. А пока суд да дело, надо Петровичу посоветовать, чтобы у стены постоянный пост выставил. Не дай бог, нас врасплох застанут…

Ночь прошла без происшествий. Утром женщины шустро свернули юрту, уложили шесты и шкуры на нарты, привычно запрягли в них оленей, которые паслись неподалеку, и маленький караван отправился вниз по Иньяри. Седых ехал на малом газу, чтобы остальные не отставали от него. Проехав так пару километров, он попытался жестами предложить женщинам сесть в мотонарты, но те в испуге шарахнулись в сторону. Так и продвигались дальше — Валера на снегоходе, остальные пешком, следом за нартами. А когда свернули с Иньяри на реку и миновали парящую наледь, увидели на льду направляющийся в сторону Красноармейца грузовой «ЗиЛ». Догнав их, машина остановилась, и из кабины спрыгнул на лед человек, в котором Седых узнал Илью Григорьевича Атласова из Тоболяха. Валера остановил снегоход, поправил на плече карабин и тоже на всякий случай спешился.

Но Атласова в первую очередь интересовали одетые в шкуры женщины. Сделав вид, что не узнал недавнего «дипломата» Валеру, он подошел к ним и что-то сказал по-якутски. Те недоуменно посмотрели на него, с опаской косясь на грузовик. Атласов произнес еще несколько фраз, после чего, убедившись, что его не понимают, махнул рукой, сел в кабину, и машина, газанув и выпустив клуб черного дыма, помчалась в сторону прииска.

Глава 19

Усмирение тойона

Незванову казалось, что даже в разгар промывочного сезона на него ни разу не наваливалось столько проблем, сколько навалилось в этот день, и каждая из них была первоочередная, не терпящая отлагательств. Но Иван Петрович не первый год руководил прииском и научился преодолевать головокружение в круговерти неотложных дел. Когда ему доложили, что приехал Атласов с Тоболяха, он с изрядной долей злорадства приказал поместить его в отведенной под гостиницу квартире в жилом доме, накормить и передать, чтобы дожидался, пока директор освободится. К этому времени он уже знал, что под утро в больнице прооперированный пленник снова стал беситься, чуть не разорвал путы, и его пришлось усмирять, вколов изрядную дозу успокоительного.

Через час появился наконец Валера Седых, притащивший с собой кроме двух невесть откуда взявшихся женщин столько самой невероятной информации, что Иван Петрович махнул рукой, вызвал Мюллера и поручил ему разобраться во всей этой чертовщине, благо тот считался главным экспертом в подобных вопросах. Мюллер издавна интересовался уфологией и всякой другой мистикой, прочитал кучу литературы на эту тему, значит, ему и карты в руки.

Передав пришелиц из прошлого на руки активу поселковых женщин, Незванов положил в карман отобранный у первобытного нож и отправился в мастерскую Володи Леонтьева, решив, что Атласов может еще подождать. По дороге пришлось погонять двоих местных алкашей, Трамвая и Юрася, отряженных на уборку помоек и общественных туалетов. Даже теперь, в условиях, когда спиртного взять было совершенно негде, оба были явно под парами. Трамвай, выставив перед собой деревянный протез, заменяющий ему левую ногу, сидел на телеге, в которую был запряжен лохматый якутский конек, и матерился на весь поселок. Юрась, бич с высшим образованием, степенно шел рядом и интеллигентно вразумлял его. Самым страшным оскорблением в его устах было слово «Квазимодо». Не знакомый с французской классикой Трамвай считал, что его обзывают «козьей мордой», очень на это обижался и потому матерился еще громче.

Незванов привычно шуганул их, но без злобы, потому что перед глазами всплыл облик прежнего Сашки Разина, соседского мальчишки с ангельским личиком, восторженно рассказывавшего о том, как в отпуске ему пришлось покататься на трамвае. В пятнадцать лет он в первый раз попробовал спиртное, а в семнадцать в Новый год заснул пьяный под теплотрассой и отморозил ногу…

Леонтьев, полновластный хозяин под завязку забитой приборами и инструментами мастерской, числился электрослесарем, но занимал на прииске особое положение. Он был уникальным специалистом, разбирающимся в любой технике, от компьютера до огромного шагающего экскаватора, единственного в районе и предмета особой гордости Незванова. Когда с напичканным отечественной, а значит, не очень надежной электроникой экскаватором что-нибудь случалось, звали Леонтьева, он доставал из бездонного кармана маленький приборчик, что-то измерял, что-то подкручивал, припаивал, и через несколько минут титанический агрегат оживал, продолжая черпать грунт двадцатикубовым ковшом.

Теперь Незванов нес ему странный нож, надеясь, что Володя разберется, что это такое на самом деле. Внимательно рассмотрев непонятный предмет и вытащив из рукоятки увесистый брусок, Леонтьев с восторгом уцепился за него, сразу забыв про директора.

— Разберешься? — спросил на всякий случай Иван Петрович.

— Нет такой крепости, которую не смогли бы взять большевики… — пробормотал Володя, и Незванов, поняв, что тот с головой погрузился в проблему, тихонько вышел из мастерской.

Теперь наконец можно было заняться и Атласовым. Иван Петрович намеренно тянул время, чтобы поставить самозваного «тойона» на место. К тому же он не мог простить Атласову хамское обращение с Егором Афанасьевичем Кривошапкиным и с удовольствием выгнал бы князька взашей, если бы не интересы дела.

Атласов вошел в кабинет в сопровождении секретарши Людочки. По его нахмуренному лицу Незванов сразу определил, что тот едва сдерживает раздражение. Делая вид, что ничего особенного не случилось, Иван Петрович вышел из-за стола и, широко улыбаясь и протягивая руку, шагнул навстречу гостю.

— Здравствуйте, Илья Григорьевич! — сказал он, крепко пожимая маленькую мягкую ладошку Атласова. — Нашли наконец время навестить нас? Вы уж извините, что я сразу не смог вас принять, неотложные дела помешали. Надеюсь, вы не в претензии? Вас хоть накормили?

— Спасибо, все нормально, — Атласов, поморщившись, потряс ладонью, на которой краснели следы от пальцев Незванова. — И меня накормили, и водителя. Похоже, у вас пока нет дефицита продуктов?

По той едва заметной иронии, что прозвучала в слове «пока», Иван Петрович сразу понял, на что намекает гость и на что рассчитывает. Он сделал вид, что ничего не заметил, и спокойно ответил:

— Почему «пока»? У нас его просто нет. Продуктов хватит надолго. А как у вас с этим обстоит?

— Никаких оснований для беспокойства! — хвастливо ответил Атласов. — Раз уж мои предки смогли выжить в этом климате, то и мы не пропадем. Наши женщины уже осваивают старые народные промыслы, учатся шить одежду из шкур, благо их хватает. У нас большое мясомолочное стадо, табун лошадей, теперь еще и олени. Есть даже излишки продовольствия, которыми мы, на определенных, конечно, условиях, готовы поделиться с вами. Для этого, собственно, я и приехал.

— Какие же это условия? — спросил Незванов, заглянул в глаза гостю и, уловив в них некоторую суетливость, понял, что линия поведения выбрана правильная.

— О торговле в прежнем значении этого слова говорить не приходится, — пояснил Атласов. — Деньги, даже если они у вас есть, в сложившихся условиях вряд ли что-нибудь стоят. Золото, как их эквивалент, тоже никому сейчас не нужно…

— Так что же тогда? — Незванов прервал его теоретические построения. У него чуть не сорвался с языка язвительный вопрос — на чем теперь печатает собеседник свои деньги? Может быть, на пишущей машинке? Но сдержался, решив пока не обострять отношения.

— Топливо, — осторожно подвел разговор к кульминации Атласов. — Бензин, солярка… Мы готовы наладить бартер. Мы вам — мясо, молоко, сметану, вы нам — топливо.

— И в каком, извините, соотношении? — задал Незванов главный вопрос.

— Я думаю, будет справедливо воспользоваться ценами, сложившимися до э-э… катастрофы, что ли? Ладно, будем это так называть, — заторопился Атласов и вытащил из шикарной кожаной папки, которую не выпускал из рук, лист бумаги. — Я тут все подсчитал. Вот стоимость килограмма говядины, вот жеребятина, оленина. В этих графах — молоко и сметана. А тут — топливо по сортам. Все честно, без подвоха.

Иван Петрович скользнул взглядом по бумажке, которую протянул ему Атласов, и равнодушно произнес:

— Не пойдет…

— Это почему? — опешил Атласов, до последнего момента уверенный, что именно он является хозяином положения и будет диктовать свои условия.

— Слишком неравноценный обмен, — не меняя тона, пояснил Незванов. — В создавшихся условиях топливо превратилось в невосполнимый ресурс. Согласитесь, ни мы, ни тем более вы не можем искать нефть, бурить скважины, строить нефтеперегонный завод. А вы предлагаете оценивать бензин и солярку по прежним ценам. Нет, так не пойдет. И наоборот, мясо и молоко — очень даже восполняемый товар. Были бы руки и желание.

— И что же вы предлагаете? — приуныл Атласов, но по его глазам Иван Петрович видел, что он лихорадочно ищет выход.

— Я тоже кое-что тут подсчитал, — сказал он, достав из стола лист бумаги. — При разумном ограничении потребностей наших запасов топлива хватит не меньше чем на три года. И нам, и вам.

Услышав последние слова, Атласов приободрился, что не ускользнуло от глаз директора. Но Незванов тут же подлил в мед солидную ложку дегтя:

— Однако ни мясо, ни молоко и никакие другие продукты мы у вас покупать не будем. Разве только кое-какую теплую одежду, по мере необходимости, пока мы сами не наладим ее производство.

— Я не понимаю… — удивился Атласов. — Что же тогда…

— Мы дадим вам топливо, — не дал ему договорить Незванов, — а вы взамен — часть своего мясомолочного стада, чтобы мы смогли сами развивать у себя сельское хозяйство. И лошадей тоже. Точное количество скота оговорим отдельно. Про оленей я речи пока не веду, слишком уж специфический вид деятельности, но дальше, кто знает…

По приунывшему лицу «тойона» было ясно, что такой расклад перечеркивает все его далеко идущие планы. Незванов прекрасно понимал ход его мыслей. Прими директор его коммерческие предложения — и Красноармеец окажется в полной продовольственной зависимости от Тоболяха, а если точнее, лично от Атласова. Как ни крути, запасы дичи в районе не безграничны и вряд ли смогут долго кормить население Красноармейца. Именно на это рассчитывал гость. Но и возвращаться к той жизни, которой жили его предки, «тойону», не мыслившему себя без благ цивилизации, очень не хотелось. А, по всей видимости, за то время, как из-за отсутствия топлива остановилась электростанция, жителям Тоболяха пришлось хлебнуть ее досыта.

— Если вы не готовы к такому разговору, — Иван Петрович спешил закрепить успех, — то я вас не тороплю. Можете вернуться домой, обсудить мое предложение с народом, принять взвешенное решение, способное удовлетворить обе стороны. А потом приезжайте опять. Думаю, мы сумеем договориться.

— Зачем возвращаться? — лицо Атласова вытянулось, насколько это было возможно при его луноликости. — Народный сход наделил меня достаточными полномочиями, чтобы я мог самостоятельно принимать ответственные решения.

Ага! — усмехнулся про себя Незванов. Похоже, он оказался прав в своем предположении — Атласов приехал на последних остатках бензина, и следующий визит ему пришлось бы наносить на оленях или лошадях, что было для него смерти подобно, хотя бы из боязни уронить свой авторитет.

— Ну, что же, — согласился директор. — Давайте общие вопросы обсудим прямо сейчас, а о частностях поговорим в присутствии людей, которые соображают в сельском хозяйстве, я в этом, извините, ни бельмеса…

— Простите, Иван Петрович, — сказал Атласов слегка растерянно, — но я действительно не готов к такому повороту. Могу я подумать до завтрашнего дня?

— Конечно, о чем разговор! Гостиница в вашем распоряжении, живите, сколько хотите. Я сейчас позвоню в столовую, там вас поставят на довольствие. Кормят у нас хорошо, я сам там частенько обедаю, когда жена на работе.

Незванов проводил гостя, снова крепко пожал ему руку и, усмехаясь, закрыл за ним дверь. Кажется, ему удалось обломать самодовольного олигарха, не ожидавшего, что он, один из всевластных хозяев огромной северной республики, сможет получить такую плюху от какого-то директора захолустного прииска. Конечно, Иван Петрович мог бы уделить ему больше внимания, поселить не в гостинице, а пригласить к себе домой, благо в директорском особняке, который они занимали вдвоем с Леной, было целых пять комнат. Но, помня о приеме, оказанном Атласовым сначала его посланцам, а потом ему самому, и, главное, как он буквально обрек на смерть от пневмонии старика Кривошапкина, Незванов даже не подумал этого делать, не в силах преодолеть неприязнь к этому человеку. Лишь ответственность за судьбу населения поселка заставляла его улыбаться и жать ему руку.

Поэтому Иван Петрович переборол себя, позвонил поселковому завхозу Карташовой и поручил ей создать для Атласова все условия, приличествующие гостю в ранге депутата государственного собрания. Занимаемое положение не позволяло Незванову давать волю чувствам в ущерб интересам дела.

Вспомнив еще кое-что, он попросил Людочку разыскать Сикорского.

— Атласов в поселке, — коротко сообщил он бывшему милиционеру.

— Да вы что? — глаза Стаса хищно загорелись. — Так я хоть сейчас!..

— Ты меня неправильно понял, — пряча улыбку, деланно нахмурился Иван Петрович, ожидавший именно такой реакции. — Держись от него подальше, а лучше совсем не высовывай нос из дома, пока он не уедет. И если, не дай бог, на его голову упадет хоть одна снежинка, пойдешь к Трамваю в команду говновозов, это я тебе твердо обещаю.

Глава 20

Чудеса древней техники

Начальник горного участка Альберт Генрихович Мюллер, перед которым трепетали подчиненные и при появлении которого на горных полигонах даже бульдозеры начинали кататься быстрее, имел один пунктик. Еще в школьные годы он увлекся уфологией, эзотерикой и вообще всем непознанным и невероятным, пронес это увлечение через студенческие годы и не изменил ему в зрелом возрасте. В отпуске он ездил не на курорты, а в какие-то непонятные экспедиции, списавшись с такими же, как сам, фанатиками. Дома у него книжные шкафы были забиты литературой, содержание которой можно было определить одним словом — непознанное. На эту тему Альберт Генрихович мог говорить часами, не повторяясь, и надо признать, слушать его было интересно.

Прошлым летом Мюллер тоже собирался на Алтай, но известные события сорвали ему планы. Зато его жена, давно махнувшая на мужа рукой (детей у них не было) и привыкшая ездить в отпуск в одиночестве, успела улететь в Турцию, и Альберт Генрихович остался совершенно один. Он не очень переживал по этому поводу, потому что отношения в семье давно разладились, и дело шло к разводу. Одним словом, разлука с женой не слишком тяготила его.

С учетом всего этого Незванов именно ему поручил разобраться с открытиями, сделанными командой Валеры Седых, и доложить свои соображения. После обеда Мюллер появился в директорском кабинете в сильно возбужденном состоянии и сразу заявил:

— Я понял, что произошло!

— Где произошло? — рассеянно спросил Иван Петрович. Готовясь к предметному разговору с Атласовым, он просматривал последний отчет главного механика по остаткам топлива и не сразу понял смысл сказанного Альбертом Генриховичем.

— Как это — где? — возмутился Мюллер. — У нас произошло, вся эта катастрофа! Вы помните, когда все началось?

— Конечно, помню! В июне. — Незванов наконец сообразил, о чем идет разговор.

— Если точно, то четырнадцатого июня, — подтвердил Мюллер. — А теперь почитайте вот это! — и он с торжествующим видом положил перед директором свернутую газету с отчеркнутой зеленым маркером небольшой статьей под кричащим заголовком: «Ученые готовят конец света!» Вот что там было написано:

«Как уже сообщала наша газета, в штате Техас, недалеко от границы с Мексикой, завершено строительство крупнейшего в мире ускорителя элементарных частиц. Строительство гигантского кольца, длина окружности которого составляет почти шестьдесят километров, обошлось международному сообществу в семнадцать миллиардов долларов. Но многие крупнейшие специалисты считают, что деньги потрачены не зря. Эксперименты, запланированные учеными на этом чуде человеческой мысли, получившем имя „Биг-Джек“, позволят им заглянуть так глубоко в тайны мироздания, как не удавалось еще никому и никогда. Кроме чисто теоретических, „Большой Джек“ поможет решить и множество практических, прикладных проблем.

Но есть и другие мнения. Такие авторитеты, как профессор О’Хара и академик Майский, считают, что столкновение пучков частиц, разогнанных до скорости света и обладающих колоссальными энергиями, может породить, пусть и в миниатюре, нечто вроде „Большого взрыва“, положившего начало нашей Вселенной. Неизвестно, как подействует такой мини-„Большой взрыв“ на пространство и время, но, по их мнению, есть основания предполагать, что безответственный эксперимент может привести к трагическим последствиям.

Несмотря ни на что, организаторы не собираются отказываться от своих планов. Впрочем, такое поведение нередко свойственно ученым. Так, перед первым испытанием ядерной бомбы, когда никто не мог сказать с уверенностью, чем оно завершится, высказывались предположения, что взрыв может привести к цепной ядерной реакции земной атмосферы и тем самым погубить планету. Тем не менее бомба все равно была взорвана. Вот и теперь мы сможем узнать, кто из ученых прав, только после первого испытания ускорителя, которое запланировано на четырнадцатое июня текущего года…»

— Вспомнил! — Иван Петрович в сердцах хлопнул себя по лбу. — Ну, конечно! А я все думаю, что же мне покоя не дает, как начинаю вспоминать! Точно! Я тогда поздно домой пришел, а тут как раз в ночных новостях про этого «Большого Джека» рассказывают. Страхов еще напустили, прямо жуть. А назавтра замотался, все начисто из головы вылетело, но все равно занозой осталось сидеть. Так ты думаешь, это оно и есть?

— А что же еще? — уверенно ответил Мюллер. — Слишком много совпадений, чтобы оказаться случайностью. Тут у меня есть еще один журнальчик, правда, он специальный, на немецком языке, вы не поймете. И в нем на достаточно серьезном уровне, не так, как в этой газетенке, а со всеми математическими выкладками дан подробный анализ нескольких возможных вариантов последствий эксперимента. Я пытался приложить их к нашему случаю, но все время что-то не сходилось. А теперь, после того, что открыл Седых, все стало на свои места. Один из описанных вариантов полностью соответствует нашей ситуации. Похоже, что при эксперименте образовались не одна, а несколько черных дыр, определенным образом повлиявших на наше трехмерное пространство, выдернув из него и переместив в некое другое измерение территорию, которой, к несчастью, оказался наш район. Одновременно произошли нарушения в ходе времени, а оно является одним из измерений пространства…

— Ты постарайся излагать проще, — перебил его Незванов. — Я в эти теоретические построения вникать не буду, не до того. Рассказывай коротко, но понятно.

— Попробую, — смутился Мюллер. — Я, честно говоря, сам еще не во всем разобрался. Судя по всему, наш район превратился в нечто вроде замкнутого пузыря, входящего в цепочку таких же пузырей, представляющих собой опять-таки нашу территорию, только на разных временных отрезках, отделенных друг от друга, судя по мамонтам и первобытным людям, пришедшим из соседнего пузыря, тысячами и тысячами лет. Вот, смотрите…

Он взял лист бумаги и нарисовал на нем цепочку овалов, похожую на связку сарделек.

— Примерно так это выглядит, — сказал он и ткнул карандашом в один из пузырей. — Предположим, что это наш район, точнее, один из них, принадлежащий времени, в котором мы живем. А это, — он переместил карандаш влево, — он же, но только много тысяч лет назад, сколько точно, сказать не могу. А этот — наш район в будущем. Не знаю, где находимся в этой цепочке мы — в середине или ближе к концу. Может быть, цепочка и вовсе замкнута в кольцо…

— Если это так, — спросил Незванов, — если есть проход из прошлого, то где-то может быть и проход в будущее?

— Должен быть, но только в одну сторону, — вздохнул Мюллер и пронзил цепочку прямой линией, завершив ее стрелкой. — Время не движется вспять. Поэтому Седых не смог пробиться через временную мембрану, а мамонты и другие пришельцы из прошлого не могут вернуться в свое время.

— Так бы и говорил, — кивнул Незванов. — А то какие-то сосиски рисуешь. Значит, по-твоему, где-то должен быть проход в будущее, и мы можем туда попасть?

— Выходит, что так, — кивнул Мюллер. — Только вот обратно вернуться не получится. Но тут возникает еще одна вероятность. Если цепочку можно пройти насквозь, то не исключено, что через какое-то время у нас могут появиться и динозавры…

— Да брось ты пугать! — отмахнулся Иван Петрович. — И без того чудес хватает.

— Вероятность, конечно, маленькая, но полностью исключать ее нельзя, — стоял на своем Мюллер.

— Ладно, динозавры динозаврами, но меня больше интересует будущее. Если, как ты говоришь, попав туда, мы не сможем вернуться обратно, то стоит ли искать этот проход?

— Кто знает… — пожал плечами Мюллер. — Встреча с людьми из будущего — об этом можно только мечтать! А может быть, они смогут разорвать круг и чем-то помочь нам.

— Помечтай! — горько усмехнулся Незванов.

— Нет, правда! — загорелся Мюллер. — Пусть это все голая теория, но чем черт не шутит! Давайте организуем несколько поисковых отрядов, обшарим каждый распадок… А вдруг найдется еще выход в наше, нормальное время, на материк, так сказать?

— Ох, Генрихович, знаешь ты, чем можно меня купить, и пользуешься этим… Ладно, подумаем.

— Чего тут думать! — Мюллера было уже не остановить. — Добровольцы, думаю, найдутся, да я и сам пойду…

Тут раздался звонок и замигала лампочка на селекторе. Незванов нажал кнопку и услышал голос Людочки:

— Иван Петрович, вас добивается Леонтьев. Говорит, что-то очень срочное.

— Соединяй.

— Петрович, вы не могли бы подойти ко мне в мастерскую? — Володя явно был чем-то взволнован. — Лучше будет, если вы сами это увидите.

— Хорошо, буду через несколько минут, — ответил директор, выключил селектор и сказал Мюллеру: — Пойдем, кажется, нас ждет еще какой-то сюрприз.

В мастерской у Леонтьева стоял запах озона, а сам он пребывал в крайней степени возбуждения.

— Что у тебя здесь, гроза прошла? — принюхался Незванов. — Рассказывай, что случилось?

— Эта штука, что вы принесли, Петрович, — Володя показал нож, — что-то невероятное! Вот эта хреновина — явная батарейка, вот контакты…

— Я так и предполагал, — сказал Иван Петрович.

— Да, но таких батареек не бывает! Я примерно определил ее емкость, и знаете что? Одна эта штучка может заменить сотню больших аккумуляторов. На ней электродвигатель в тридцать киловатт будет неделю крутиться, а если ее в фонарик поставить, то он лет пятьсот будет светить без подзарядки! Она, правда, севшая была, но я попробовал зарядить. Так она за две минуты сожрала энергии больше, чем моя мастерская за неделю съедает. У меня все автоматы вырубило, пришлось напрямую подключать. И ей все равно, постоянное напряжение или переменное, два вольта или триста восемьдесят, все хавает. Но это еще не главное. Смотрите!

Леонтьев жестом фокусника загнал «батарейку» в рукоять ножа и торжественно сказал:

— Вот!

Закругленный клинок мелко-мелко завибрировал и засветился желтым светом, отчего стал похож на детскую игрушку, которыми в последние годы заполонили рынок шустрые китайцы. Володя взял со стеллажа короткий кусок стального шестигранника и приложил к нему режущую кромку ножа. Без видимого усилия она погрузилась в сталь, и от шестигранника отвалился ровный кусочек толщиной с монету. За несколько секунд Леонтьев нашинковал десяток ровненьких шестиугольников и положил переставший светиться нож на стол. Взял два кусочка металла, срезы которых сияли, как отполированные, сложил их вместе и протянул Незванову:

— Попробуйте, разорвите!

Иван Петрович подковырнул ногтем чуть сдвинутый по оси шестиугольник, но оба кусочка намертво сцепились друг с другом, казалось, составляя единое целое.

— Представляете, какая чистота поверхности! — восхищенно сказал Леонтьев. — На молекулярном уровне! Такой чистоты ни на одном станке не добиться! Но и это еще не все!

Он взял в руку нож, снова засветившийся тем же желтым светом, и приложил его к своему запястью, так быстро, что Незванов с Мюллером не успели ничего ему сказать. И — ничего не произошло. Володя отнял лезвие от руки, на которой осталась лишь едва заметная вмятина, тут же разгладившаяся, и сказал:

— Эта штука умеет отличать живое от неживого. Деревянные вещи — пожалуйста, — и он легко отрезал тонкую полоску от линейки. — А попробовал на живом дереве — бесполезно, не берет! Специально, наверное, так сделали, чтобы оружием не могла служить.

— Ну, и что говорит по этому поводу твоя теория? — спросил Незванов у Мюллера. — Где питекантроп раздобыл такое чудо техники? А наконечник копья, видел, из чего сделан?

— Я вижу только одно объяснение, — ответил Альберт Генрихович. — Значит, наша цивилизация не первая на Земле. Судя по этой вещичке, та цивилизация, что была до нас, достигла больших высот, во всяком случае, мы такого делать еще не научились и вряд ли скоро научимся. Но что-то с ними произошло, война или какой-то катаклизм, и цивилизация погибла. А пришедшие к нам люди — одичавшие потомки создателей этого ножичка. Одно только не вяжется — откуда питекантроп взялся? Может быть, это просто тупиковый путь эволюции, и потом они просто вымерли?

— Может быть, может быть, — задумчиво сказал Незванов, взяв у Леонтьева нож и внимательно рассматривая его. — Слушай, а как ты его включаешь? Что-то я не вижу, на что здесь нажимать.

— А вот это и есть самое интересное! — с таинственным видом сказал Володя. — Нажимать ни на что и не надо! Я просто приказываю про себя: включись! — и он включается…

Часть вторая

В поисках выхода

Глава 1

Конец древней трагедии

Почти до самого ледохода Валера Седых с друзьями Парамоновым и Евтушенко и еще две группы по три человека, одну из которых возглавил лично Альберт Генрихович Мюллер, а вторую Стас Сикорский, обшаривали район в поисках гипотетического второго выхода, но успели обследовать меньше трети всех притоков, ручьев и ручейков. Их было слишком много, и далеко не везде можно было проехать на снегоходе. К тому же сбивала с толку невидимая граница. Идешь, идешь и вдруг оказываешься в исходной точке. К концу зимы мужики уже падали с ног, но, несмотря на то что ничего найти им не удалось, ни один из них не дезертировал, хотя никто не принуждал их лазить по горным перевалам. Настолько заразителен оказался фанатизм Мюллера.

Когда побежали ручьи и передвижение по льду реки стало опасным, им пришлось вернуться в поселок на вынужденный отдых. Посовещавшись, решили, после того как сойдет паводок, разбить местность на квадраты, поделить их между собой и продолжить поиски там, куда можно добраться посуху.

За то время, что они мотались по горам, на прииске произошло немало интересных событий. Две гостьи из прошлого, встреченные Валерой Седых и его друзьями у временного перехода при самых трагических обстоятельствах, на удивление быстро вписались в новый для них мир, привыкли к благам цивилизации и даже не без удовольствия стали потихоньку ими пользоваться. Старшую из женщин звали Гая, младшую — Дона. Местному полиглоту Саше Армашу удалось осилить их язык, оказавшийся, к его удивлению, вовсе не таким уж примитивным, чего он вполне обоснованно ожидал от языка первобытных людей. Кроме того, в нем встречались совершенно непонятные слова, для которых Саша не смог подобрать эквивалента ни в одном из знакомых ему языков. Как он ни бился, но понять, что они означают, так и не смог. А женщины, беспомощно пожимая плечами, не могли найти в новом для них мире предметов и явлений, которые обозначали эти слова.

А еще Армаш сумел обучить их русскому языку, и к возвращению разведчиков они, пусть и через пень-колоду, но уже изъяснялись с окружающими и даже полюбили общение с поселковыми женщинами, которым без особого труда удалось приучить обеих к нижнему белью и современной одежде. И еще им очень понравилась парная баня, куда они готовы были ходить хоть каждый день.

Проспав после возвращения из поискового рейда почти сутки, Мюллер затащил к себе Армаша вместе с обеими пришелицами из прошлого и устроил им форменный допрос, затянувшийся до позднего вечера. Он вытянул из побаивающегося его, не слишком образованного Саши все жилы, заставляя его переводить такие слова и понятия, о которых тот никогда не слышал, но к вечеру узнал о том мире, откуда пришли женщины, достаточно, чтобы прийти в состояние сильного возбуждения. Отпустив измученных гостей, он с головой зарылся в свои книги, расшвыряв их по всей квартире, и не спал до самого утра, что-то в них выискивая.

Утром он примчался к Незванову и выложил ему такое, от чего Иван Петрович пришел в полное недоумение. Если бы он своими глазами не видел живых мамонтов и питекантропа, то решил бы, что Мюллер просто морочит ему голову, излагая сюжет чьего-то фантастического рассказа.

… Люди жили на этой Земле всегда и вели свою родословную от богов, которые жили здесь еще раньше. Боги были всемогущи и однажды, желая лишний раз доказать это, решили превзойти сами себя, улучшив собственную породу. Но результат оказался плачевным, между ними и их созданиями, которые назвали себя новыми богами, развязалась страшная война, длившаяся много-много лет. Когда стало понятно, что никто не сможет одержать в этой войне победу, новые боги уронили на Землю одну из двух лун, и старый мир был разрушен. Старые боги лишились всемогущества и бессмертия, и их потомки превратились в обыкновенных людей. А новые боги, не желая больше видеть изуродованную ими же Землю, ушли на небо и навсегда затерялись среди звезд.

Люди уже не имели той силы, которой отличались их всемогущие предки. Они не могли силой слова рассеивать тучи или вызывать дождь, не могли мгновенно перемещаться в любой конец Земли, и дальние края стали для них полузабытой прекрасной сказкой. О великих предках напоминали лишь немногие сохранившиеся чудесные вещи, которыми можно было обрабатывать камни, да блестящие твердые предметы, годные для изготовления оружия. Земля была тучна и обильна живностью, и людей на ней становилось все больше. А потом с ночной стороны стали надвигаться льды и, отступая от них, пришли волосатые существа, похожие на людей, но не люди. Они были сильны, вооружены дубинами и каменными топорами и поедали все, что растет и шевелится, включая не только захваченных в плен врагов, но и убитых из собственного племени. Легенды говорили, что род волосатых был выведен богами из неразумных животных и предназначался для выполнения тяжелых и грязных работ, которые боги брезговали делать сами.

Завязалась новая кровавая война, теперь между людьми и волосатыми, и растянулась она не на одно поколение. Враг был силен, но людей было больше, и они одерживали верх. Самцов волосатых обращали в рабство, а самок безжалостно уничтожали. Пленники постепенно возвращались к предначертанному им богами состоянию. Они тупо и покорно делали всю черную работу, а люди совершенствовались в искусстве боя и время от времени устраивали набеги на соседние народы, потому что одних только пленных волосатых уже не хватало для обслуживания их потребностей, и нужны были все новые и новые рабы. Сами же люди постепенно отвыкли от монотонного повседневного труда, который стал считаться чем-то унизительным. Достойными свободного человека занятиями считались лишь война и охота.

Правда, время от времени волосатых рабов вдруг охватывали приступы бешенства, и они убегали от хозяев, стремясь при этом захватить с собой любую попавшуюся под руки женщину, будь то зрелая мать семейства или совсем молоденькая девочка. Обычно таких беглецов ловили и убивали без всякой пощады, но некоторым удавалось укрыться в труднопроходимых горах, где они сбивались в стаи и совершали новые набеги на поселения людей, уводя с собой все новых и новых женщин…

…На этом заканчивалась общая, вступительная часть довольно бессвязного рассказа, который Мюллеру удалось вытащить из женщин. Дальнейшее, то, что приключилось непосредственно с ними, было просто и страшно в своей обыденности.

Раб Набон, что означало попросту «рыжий», сбежал прошлой зимой, убив своего хозяина Элваса, когда тот спал, и вместе с его оружием, санями и несколькими прирученными оленями похитил молоденькую золотоволосую дочь Элваса, Дону. Обстоятельства сложились удачно для Набона. Он смог уйти от преследования через два горных перевала, встретился со стаей таких же, как сам, беглецов, разросшейся в целое племя, и быстро стал среди них своим.

Брат Элваса, великий воин Палур, поклялся духами земли, что найдет рыжее чудовище, даже если тот спрячется среди нижних людей, и освободит племянницу Дону. Целый год он гонялся за Набоном, выследил и убил за это время больше десятка беглых волосатых и наконец напал на след рыжего в долине одного из притоков Большой реки. На этот раз вместе с Палуром пошла его жена Гая, очень любившая золотоволосую племянницу и не меньше мужа жаждавшая погрузить свой нож в брюхо бывшего раба.

Преследователи уже нагоняли свою жертву, когда дорогу им перегородила стена цветного тумана, в котором и скрылся Набон. Палур с Гаей без колебаний последовали за ним и оказались в странном месте, где было страшно холодно, намного холоднее, чем в их стране, и деревья стояли какие-то мелкие и чахлые. А навстречу им вместо рыжего раба вышел незнакомый человек в странных одеждах…

Что произошло дальше, Незванов знал и без Мюллера. Набон из засады убил Палура, а сам был ранен пулями из незнакомого ему огнестрельного оружия. После вспышки ярости в больнице, спровоцированной, по мнению врача, воздействием наркоза, дикарь быстро успокоился и в дальнейшем вел себя очень тихо, являя собой образец послушания. Главное было — держать его подальше от Гаи и Доны, потому что, увидев его, они начинали злобно кричать и швырять в ненавистного питекантропа всем, что подворачивалось под руку.

Возможно, рыжий питекантроп заслуживал наказания за совершенные преступления, да только срок давности вышел тысячи лет назад. Иван Петрович долго ломал голову над тем, куда пристроить злосчастного дикаря, и не придумал ничего лучше, чем определить его в команду ассенизаторов, возглавляемую Трамваем в которой, кроме самого Трамвая и интеллигентного бича Юрася, числились еще трое спившихся до потери человеческого облика поселковых жителей.

Как ни удивительно, но Набон, немедленно перекрещенный Трамваем просто в Рыжего, быстро прижился в «говновозной команде». Он не чурался никакой работы, не гнушался лезть руками в дерьмо и помои и беспрекословно исполнял все приказы, которые Трамвай навострился отдавать ему жестами. Жители поселка покатывались от хохота, наблюдая, как Трамвай, восседая на телеге в окружении коллег-золотарей, выставив перед собой деревянную ногу, ставшую отчего-то предметом особого восхищения Рыжего, понукает безропотного питекантропа, разбивающего ломиком замерзшие нечистоты. Так между питекантропом и местными бичами наступило полное взаимопонимание, безоблачно продолжавшееся до тех пор, пока команде Трамвая не удалось сэкономить достаточное количество полученного по норме сахара и поставить на нем бражку. Через неделю бражка созрела, и они устроили пир. Перепала кружка пойла и Рыжему. Ему очень понравилось, и вторую кружку он уже не просил, а нагло требовал. Участники застолья пытались защитить драгоценный напиток от разбушевавшегося питекантропа, но с тем же успехом они могли попытаться руками остановить прущий на полном ходу тяжелый бульдозер.

Кончилась пьянка плачевно. Успевшие сбежать Трамвай и Юрась потом с трудом вспоминали, что же, собственно, произошло в комнате маленького общежития, называемого бичарней. Тогда они с воплями выскочили на улицу и налетели прямо на проходившего мимо участкового. Кое-как разобравшись, что в бичарне происходит что-то нехорошее, лейтенант вытащил пистолет и влетел в неимоверно грязную комнату, где перед ним предстала страшная картина. Один из участников неудавшегося застолья лежал на полу с головой, свернутой чуть ли не на сто восемьдесят градусов, и не подавал признаков жизни. Второй сидел у стены, держался за грудь, хрипло дышал, и при каждом выдохе у него изо рта выплескивалась струйка крови. Злобно рычащий питекантроп подступал к третьему, который зажался в углу и что-то тихо шептал, глядя на чудовище обреченными глазами.

— Стой! — крикнул Винокуров без особой, впрочем, надежды на успех.

Рыжий обернулся, увидел милиционера и, злобно оскалившись, немедленно переключился на него. Наверное, лейтенант показался ему более достойной жертвой, и он бросился на нового противника. Не дожидаясь, пока его настигнет участь жертв пьяного питекантропа, Виноградов выстрелил. Он хотел попасть дикарю в плечо, но тот двигался слишком быстро, и пуля влетела ему прямо в оскаленную пасть, вынеся из затылка кусок черепной кости вместе с мозгами…

Один из участников празднества, со свернутой шеей, умер мгновенно. Второго, которому Рыжий проломил ударом кулака грудь, отчего осколки ребер пропороли легкое, медикам выходить тоже не удалось. Третий, спасенный Винокуровым, несколько недель после этого случая не мог выговорить ни слова. Когда он пытался что-то сказать, у него изо рта вырывалось только нечленораздельное мычание, сопровождаемое отчаянными жестами. А когда к нему вернулся дар речи, у него осталось сильное заикание, скорее всего — навсегда. Единственным положительным моментом во всей истории было то, что заика бросил пить. Как отрезало. Пригубив любой горячительный напиток, он тут же вскакивал из-за стола и выбегал на улицу, чтобы извергнуть содержимое желудка.

Когда Гая и Дона узнали о гибели своего врага, они пришли в состояние полного восторга и целый день пели на своем языке грозные воинственные песни, от которых у слышавших их людей по коже пробегали мурашки. После этого при встречах с Винокуровым обе женщины падали перед ним на колени, стараясь коснуться лбом его ботинок. Наверное, так у их народа было принято выражать свою признательность.

Так в вонючей комнатке приискового общежития выстрел участкового милиционера поставил завершающую точку в трагедии, начало которой было положено тысячи, а может быть, и десятки тысяч лет назад.

Глава 2

Весенние хлопоты

— Давно известно, что в любом мифе есть изрядная доля правды, — завершил Мюллер свой рассказ. — А в нашем случае в этом и сомневаться не приходится, вспомните хотя бы тот электроножичек. Или трубу, из которой покойный муж Гаи склепал наконечник копья. Скорее всего это сталь, но чем-то так хитро легированная, что концентрированные кислоты не оставляют на ее поверхности даже пятнышка. А при какой температуре она плавится, одному Богу известно. Во всяком случае, автоген ее не взял и электросварка тоже. Что-то я не слышал, чтобы промышленность у нас выпускала такие сорта… Не сами же наши дикари делают подобные вещи. Помните, я еще в прошлом году говорил вам, что они — потомки исчезнувшей цивилизации. Теперь я готов даже поверить, что их предки на самом деле были чуть ли не бессмертными. Не зря ведь в Библии написано, что люди до Потопа жили почти по тысяче лет.

— Стоп, стоп! — поняв, что Мюллера понесло в сторону излюбленной темы, Незванов похлопал ладонью по столу. — Ты мне скажи лучше, какая практическая польза может быть нам от всего этого?

— Как это — какая польза? — опешил Альберт Генрихович. — Знания ценны сами по себе!

— Не думай, что я такой уж тупой и упертый материалист, — с обидой сказал Иван Петрович. — Я так же, как и ты, мог бы радоваться абстрактным знаниям, но в отличие от тебя я отвечаю за поселок, и меня, прежде всего, беспокоит, чем завтра кормить народ. Или — нашел ли Альберт Генрихович проход на материк. Скажи, нашел?

— Но мы ведь не обследовали еще и половину района! — запротестовал Мюллер. — Сойдет паводок, тогда и продолжим…

— А вот это вряд ли, — огорошил его Незванов. — Я не могу позволить, чтобы девять здоровых мужиков все лето болтались по горам, а женщины горбатились за них в поле. Ты представляешь, сколько нужно одного сена накосить и перевезти, чтобы обеспечить стадо кормами на зиму?

Мюллер прикусил язык. Проведя почти всю зиму вне поселка, он как-то выпустил из вида, что жизнь в Красноармейце резко меняется, сделав разворот в сторону сельского хозяйства, и тут директор совершенно прав, важны будут каждые рабочие руки.

— Все, что мы можем себе позволить, — продолжил Иван Петрович, — это выделить на поиски одну группу, максимум три человека, а то и двоих. Пойми, я тоже не теряю надежду, иначе давно бы прикрыл ваши поиски. Но не могу я на летние работы одних женщин выгонять!

— Да, вы, наверное, правы… — совсем поскучнел Мюллер. — Только как же теперь все это затянется…

— Не переживай! — успокоил его Незванов. — Зимой опять три группы запустим. А теперь иди, отдыхай, пока есть возможность, а у меня дел много.

Выпроводив Мюллера, директор нажал кнопку вызова секретарши, чтобы отдать ей необходимые распоряжения. Но когда в кабинет неподражаемой походкой вошла Людочка, молодая, прелестная и аппетитная, как свежеиспеченная сдобная булочка, у Ивана Петровича мгновенно вылетели из головы все дела и непреодолимо сладко заныло в животе. Он поднялся из-за стола, защелкнул замок на двери, обнял Людочку за плечи и мягко повлек ее к большому кожаному дивану. Началось это у них давно, но случалось нечасто и всякий раз неожиданно для самого Незванова, иногда в самые неподходящие моменты. Из-за какой-нибудь самой малозначительной детали, вроде прядки волос за нежным розовым ушком или мелькнувшей в вырезе кофточки, когда Людочка наклонялась над столом, аппетитной складки между двумя упругими грудками, Ивана Петровича вдруг заливал жар желания, и он ничего не мог с собой поделать.

Сев на диван, он посадил Людочку себе на колени, прижался губами к нежной шейке чуть выше ключицы и запустил руку под кофточку, нащупывая застежку бюстгальтера. Раскрасневшаяся девушка прошептала срывающимся голосом:

— Ой, боюсь я, Иван Петрович, разговоры пойдут… Как я буду Елене Владимировне в глаза смотреть…

— Не будет разговоров, — задыхаясь и ничего уже не желая понимать, ответил он, — побоятся сплетничать… меня побоятся…

Когда все закончилось, Незванову, как всегда, захотелось остаться одному. Теперь Людочка уже не казалась ему такой уж привлекательной, а сам он чувствовал какую-то тупую неприязнь к самому себе. Поэтому он едва дождался, пока девушка, наведя на скорую руку марафет на лице в персональной директорской душевой, той же неподражаемой походкой выпорхнет из кабинета. Лишь легкий румянец на ее щеках мог что-нибудь сказать опытному взгляду, но ожидающему в приемной шоферу Сергеичу было не до того, чтобы разглядывать всяких свиристелок, он упоенно раскладывал на компьютере карточный пасьянс.

— Да, — крикнул Незванов вслед Людочке, пока она не успела притворить дверь, — разыщи Глаголу и срочно его ко мне!

В ожидании вызванного мастера стройцеха и крупнейшего свиновода поселка Иван Петрович обложился списками и графиками, чтобы хотя бы примерно прикинуть расстановку сил на предстоящий сельскохозяйственный (чуть было не подумал — промывочный!) сезон, распределить по бригадам сенокосные угодья, продумать схему транспортировки, назначить ответственных. Организация сельскохозяйственного производства оказалась делом хлопотным…

…Всю зиму по реке, совсем как в лучшие времена, сновали грузовые машины. С прииска в совхоз в наливниках и просто установленных на кузовах цистернах везли бензин и солярку, а обратно в утепленных фурах — коров, телят и бычков. Привычных к морозу лошадей, всю зиму пасущихся по распадкам, частично перегнали своим ходом, а частично оставили на старых пастбищах, нагуливать жир до следующей зимы. Атласов, поразмыслив, сдался, принял все условия Незванова и передал ему часть совхозного стада, не забыв оформить все соответствующими договорами. Когда выяснилось, что емкости на Тоболяхе не вмещают все топливо, которое он должен был получить за скотское поголовье, «тойон» помялся, но после того как Иван Петрович подписал подсунутые им гарантийные бумаги, согласился отпустить скот без «предоплаты».

Кроме того, Незванов с самого начала совершенно выпустил из вида, что доставленный с Тоболяха скот до лета нужно чем-то кормить, и прижимистый князек выторговал за необходимое количества сена несколько дополнительных тонн топлива. А потом выяснилось, что на прииске совсем нет грамотных специалистов в области сельского хозяйства, если не считать таковыми Ивана Глаголу и еще нескольких «куркулей». Ивану Петровичу очень не хотелось идти к ним на поклон, тем более что почти все они затаили на него обиду, считая, что введением уравниловки и централизованного распределения он ущемил их интересы. Чуть ли не ограбил.

К этому времени Егор Афанасьевич Кривошапкин, пролежав почти всю зиму в больнице, встал на ноги, и Незванов обратился к нему с просьбой возглавить животноводческий участок или хотя бы стать советником по сельскому хозяйству. Но Кривошапкин, сильно сдавший и постаревший, наотрез отказался, сказав, что у него просто не хватит на это сил.

— Не знаю, сколько мне еще отмерено, — грустно сказал он Ивану Григорьевичу, — но дожить я хочу в своем доме. В Тоболяхе я родился, в Тоболяхе и умру. Ты уж прости, Ваня, но поищи кого-нибудь у себя. Не такая это хитрая наука. А меня отвези домой.

Но прежде Незванов сам съездил к Атласову и довольно жестко поговорил с ним насчет Кривошапкина.

— Егор Афанасьевич давно достиг пенсионного возраста, — сказал он Атласову. — Раз уж вы избраны главой, как вы называете, национального округа, то будьте добры соблюдать законы. Кривошапкин не должен ни в чем нуждаться, уж кто-кто, а он всей своей жизнью заслужил такое право. Не подумайте, что я вам угрожаю, но если до меня дойдет, что Егор Афанасьевич в чем-то ущемлен, я буду вынужден в одностороннем порядке пересмотреть наши соглашения.

Незванов давно заметил, что до Атласова лучше всего доходит, когда на него давят с использованием так любимого им канцелярского языка. Вот и сейчас «тойон» чуть не заскрипел зубами от злости, но вынужден был проглотить услышанное, потому что не было за ним сейчас той силы денег и связей, к которым он привык.

Кривошапкин уехал домой, оставив после себя выражение, подхваченное всеми жителями поселка. Теперь то, что произошло в районе прошлым летом, никто не называл иначе как «катаклизьмой». А Незванову пришлось переломить себя и обратиться к «куркулям». Чтобы не унижаться перед ними, он сделал хитрый ход — собрал совещание, на которое позвал всех более-менее авторитетных в поселке людей, в том числе Ивана Глаголу и еще нескольких «крепких хозяев». Честно признавшись, что сам ничего не соображает в сельском хозяйстве, Иван Петрович предложил собравшимся выдвинуть кандидатуру на пост начальника сельхозучастка (так он назвал эту должность).

Как он и предполагал, «куркули» предложили Глаголу. Остальные пошумели, поругались, но альтернативной кандидатуры у них не нашлось, потому что даже самый лучший инженер, бульдозерист или экскаваторщик, если он не знает, с какой стороны нужно подходить к корове, на эту должность ну никак не годится. Иван Петрович согласился с предложением, но после совещания серьезно поговорил с Глаголой, предупредив, что если он будет по своей привычке по-хамски третировать подчиненных ему людей, то со свистом вылетит с этого места и отправится рубить лес. Иван послушно кивал головой, со всем соглашался, но по выражению его лица Незванов понял, что хитрый, себе на уме хохол уже строит какие-то далеко идущие планы. Ну и пусть, подумал Иван Петрович, что бы ни затеяли куркули, им никогда не удастся переломить ситуацию в поселке в свою пользу. Уж слишком их не любят в поселке, а его директорский авторитет пока еще достаточно высок.

А вот со старательской артелью с Хатагай-Хаи вопрос решился проще, чем предполагал Незванов. Согласившись с Валерой Седых, что у туманной стены, через которую из прошлого в район проникали животные и люди, нужно выставить постоянный пост, Иван Петрович договорился со старателями, что они возьмут на себя эту необременительную обязанность. В короткое время на лесистой террасе в полукилометре от «прохода» мужики выстроили просторную избу, сложили в ней хорошую печку, не забыли и про баню. Отправленный с Красноармейца бульдозер проложил от берега реки до самого поста, названного старателями заставой, вполне сносную дорогу. В распоряжение «пограничников» выделили старый, но вполне еще работоспособный «КрАЗ», выдали два карабина. Ружей у них хватало своих.

Систему сигнализации и оповещения оборудовали под руководством Артема Бестужева. В двух сотнях метров от стены растянули целую сеть из тонкой, но крепкой стальной проволоки, перекрыв ею распадок на всю ширину. Зацепив ее, любой зверь больше сорока килограммов весом, а тем более человек, заставлял взлетать в воздух оглушительно воющие сигнальные ракеты, которых было достаточно на приисковом складе.

Одуревшие от скуки старатели были счастливы любой перемене обстановки и чуть не передрались за право дежурить на заставе. Но Портнов, чей упавший было при Хлудневе авторитет был снова поднят и поддержан авторитетом директора прииска, употребил власть и составил график так, чтобы никто не был обижен. На пост заступали сразу десять человек (именно столько народа вмещал построенный на заставе дом), и продолжалось дежурство десять дней, после чего приезжала смена.

Рвались старатели в «пограничную стражу» не только потому, что озверели от скуки на Хатагай-Хае, но и потому, что в распадке, перегороженном стеной, была хорошая охота, и директор, в принципе, не был против того, чтобы мужики пополнили таким образом запас продовольствия. Правда, он наложил несколько запретов. Например, нельзя было отстреливать мамонтов. Пришедшее еще осенью стадо так и оставалось единственным, и изводить этих великолепных животных на мясо казалось всем страшным кощунством. Нельзя было уничтожать неизвестных животных, если такие появятся, а в особо интересных случаях нужно было сообщать на прииск. И главное — не истреблять животных без нужды и бить не больше того, что требуется для пропитания.

Инструктируя старателей, Бестужев, которого директор назначил ответственным за «охрану границы», особо предупредил их, что бояться нужно в первую очередь не зверей, какими бы они ни были страшными, а людей, самая первая встреча с которыми показала, что они вооружены и очень опасны…

Глава 3

Урок политэкономии капитализма

— Можно, Иван Петрович? — из-за чуть приоткрытой двери торчал один только нос Глаголы, а сам он оставался в тамбуре, отделяющем кабинет директора от приемной.

— Заходи, — кивнул Незванов и показал на стул напротив себя. — Разговор серьезный будет.

— Слушаю! — на лице Ивана отражалось тревожное ожидание, но в его взгляде Незванов отметил едва уловимый отблеск той наглости, которую тот постоянно проявлял в отношениях с подчиненными и никогда — с начальством. Это было что-то непривычное. Похоже, Глагола приготовил какую-то пакость.

— Скажи, Иван, — глядя ему прямо в глаза, произнес директор, когда тот присел на самый краешек стула, — у меня когда-нибудь были к тебе претензии по работе?

— Та не вроде, — ответил Глагола, отводя взгляд. — Я ж свою работу всегда справно роблю…

— Так чего же ты сейчас так расслабился? — голос Незванова зазвучал жестко. — Столько времени прошло, а ты всего один коровник построил, скот в нем на головах друг у друга стоит! Второй давно пора под крышу подвести, а ты еще стены не сложил! Почему, я спрашиваю? Где твоя «справная» работа? Смотри, если хоть один бычок подохнет, ты знаешь, что с тобой будет!

— А не трэба мэнэ пугати! — вдруг выпалил Иван и сменил позу, прочно усевшись на стуле. Когда надо, он великолепно говорил по-русски, но сейчас почему-то перешел на «мову». — Шо вы мне зробыте?

— Не понял! — Незванов с удивлением посмотрел на неожиданно показавшего зубы подчиненного.

— О то ж… пайку вы у меня не отымете, не имеете права голодом морить. Пайку даже последний бичара получает и такую ж, как я. Так чего ради я буду из штанов выпрыгивать, вкалывать день и ночь? Я, значит, должен с ног падать, да еще ответственность такая, а получу за свою работу тот же кусок хлеба, что Трамвай получает. Так на хрена мне такой праздник, скажите на милость? Или взять мои теплицы… Слава, жинка моя, как горбатилась в них, так и горбатится. Ну ладно, помогают сейчас ей бабы, но теплицы-то мои! Я материал за свои кровные куплял, сам их строил. Никто строить не помогал, а все равно огурчики-помидорчики поровну! Ни, мне торопиться некуда, буду робыть потыхэньку, смотришь, и здоровье лучше сохранится…

— А ты понимаешь, что от твоей работы сейчас жизнь всего поселка зависит? — сжал кулаки Незванов.

— Вот тильки не надо мне на сознательность давить! — Было видно, что Глагола давно готовился к этому разговору и припас все необходимые контраргументы. — У вас, может, она есть, а у меня вот нэма. Нэма — и усе тут!

— Так чего же ты хочешь? — с трудом подавив вспышку гнева, спросил Иван Петрович.

— Вот с того и трэба было начинать! — удовлетворенно ответил Иван. — А то сразу пугать… Зараз усе и обскажу. Я, Иван Петрович, так соображаю, что каждая работа свою цену имеет, и не желаю я, чтобы меня с каким-нибудь Трамваем ровнялы! А ведь у нас так оно и выходит!

— Что же ты, две пайки хочешь? — усмехнулся Незванов. — К твоему сведению, я тоже одну получаю.

— Так я же ж и говорю, что вы сознательный! — увидев улыбку директора, Глагола решил, что грозу пронесло мимо. — А я, видать, ще не дорос. Я хочу за свою работу гроши получать и самому решать, куда их потратить, на хлеб или штаны новые купить. А то и вообще в чулок заховать, це уж мое дило. И не один я так думаю. Как я могу людей заставить лучше робыть? Каждый думает — хоть сегодня я той коровник побудую, хоть в следующем роки, все равно свой кусок хлеба получу. А я не могу им даже бутылку пообещать за досрочную сдачу, нэма у мэнэ той бутылки…

— Какие еще гроши? — поморщился Незванов. — Откуда им взяться? Сам знаешь, нет в кассе денег!

— То разве проблема? — удивился Глагола. — Якуты, и те придумали, что делать. Мне люди казалы, что они свои карбованьци завели, и все у них справедливо. Заробыл, получил, потратил… А мы что, дурнее их? Можно ж и у нас такое завести…

— Справедливо, говоришь? Ну-ну… — Иван Петрович вдруг понял, что может накричать на Глаголу, снять его с должности и отправить валить лес, а то и вовсе возить дерьмо, но этим все равно не переломит ситуацию в свою пользу. Вроде бы исправно действующая сначала система стала давать один сбой за другим. Он давно заметил, что люди, пусть не все, но многие, стали относиться к своим обязанностям с прохладцей, старались увильнуть от работы, возмущались и спорили, когда им казалось, что от них требуют больше, чем от других. Таких, как Валера Седых, способных понять особенность ситуации, можно было перечесть по пальцам. А у него не осталось ни одного рычага, чтобы заставить людей трудиться с полной самоотдачей, потому что он не мог предложить им стимула.

В прошлом году, когда все началось, Незванов решил, что общая беда сплотит людей, превратив их в единую семью, и шкурные вопросы отпадут сами собой. Сначала казалось, что все идет к этому, но постепенно человеческая природа стала брать верх, и все вернулось на круги своя. Начались склоки, интриги, взаимные упреки, жалобы на соседей и коллег — в общем, пошла совершенно типичная для таких поселков, как Красноармеец, жизнь. Да что там говорить, по большому счету эта жизнь была зеркальным отражением жизни любого достаточно большого скопления людей, будь то маленькое поселение или большой город. Одна только разница, что те страсти, которые в городах прячутся за стенами домов-крепостей, здесь бушуют у всех на виду. Даже то, что все это происходило в совершенно фантастических условиях, ничего не меняло. И то, что Глагола решился поднять хвост, окончательно убедило Ивана Петровича, что он выражает настроения большинства и нужно кардинально менять не оправдавшую себя систему.

— Ладно, Иван, — Незванов успокоился и даже не злился больше на него. — Я подумаю. Что-то решим. А пока иди, работай, коровник надо закончить на следующей неделе. Ты уж постарайся.

— Так вы… — покрывшие лицо Глаголы яркие красные пятна говорили о том, в каком напряжении он находился все это время. — Вы не…

— Иди, иди… — не дал ему развить мысль Незванов. — Я же сказал — подумаю!

…Людочки в приемной, конечно, уже не было. В таких случаях она считала себя вправе убежать домой, не дожидаясь окончания рабочего дня. Зато за ее столом перед включенным компьютером сидел шофер Сергеич, которого Иван Петрович и послал за нужными ему людьми. Начальник планово-экономического отдела Кудрин, вернувшийся вместе с Мюллером из поисковой экспедиции, отсыпался дома. Дома оказалась и главный бухгалтер прииска Голикова. Вспомнив деревенское детство, она работала на ферме и теперь прилегла отдохнуть в ожидании вечерней дойки. В кабинет они вошли вместе.

Незванов во всех подробностях передал им разговор с Глаголой и поделился с ними своими сомнениями.

— Может быть, Атласов был не так уж и не прав, когда ввел на Тоболяхе свои деньги? — спросил он, глядя на Кудрина. — Ты же экономист, что ты скажешь по этому поводу?

— Я рад, что вы, в конце концов, поняли это, — ответил тот. — Не может долго длиться положение военного коммунизма, это противоречит самому человеческому естеству. Глагола прав. Конечно, большинству надоела уравниловка, и они ждут перемен.

— Если ты давно понял это, — вспылил Незванов, — то почему молчал до сих пор?

— Ага! — усмехнулся Кудрин и, пародируя грузинский акцент, сказал: — Если товарищ Сталин был не прав, почему вы не поправили товарища Сталина?

— Ничего себе! — Незванов даже поперхнулся. — Ты с кем меня сравниваешь? Тоже тирана нашел! Что я, такой же диктатор, по-твоему?

— Ну, может быть, и не такой, — уклончиво ответил экономист, — но к чужому мнению не слишком любите прислушиваться.

И этот туда же, с тягостным чувством подумал Иван Петрович. Неужели настолько пошатнулось его положение, что даже послушный Кудрин, ни разу за все время работы на прииске не сказавший ни слова поперек, вдруг решился поучать его? А и в самом деле, чего ему бояться? Он знает, что работы по специальности больше не будет, завтра он пойдет подсобником на строительство коровника, а еще через месяц-полтора отправится на заготовку сена. И как бы он ни разгневал директора, тот не сможет лишить его положенного рациона. Собственными руками лишив себя и кнута, и пряника, Незванов попал в тупик. Власть зашаталась.

Но не власть сама по себе волновала сейчас Ивана Петровича. На него давил груз ответственности за население поселка, больше чем полтысячи живых душ. Он прекрасно понимал, что начнется, если отпустить вожжи и пустить все на самотек. Моментально найдется не один десяток желающих порулить горлопанов, и все его начинания утонут в пустой говорильне. К чему это приведет в таких условиях, страшно было и подумать. Да, перемены назрели, настало время исправлять допущенные ошибки, но делать это нужно осторожно, тщательно все продумав.

А вот это Незванов умел. Это была его стихия. Не склонный преувеличивать свои возможности, он в то же время никогда и не преуменьшал их. Он прекрасно понимал, что директором в двадцать семь лет его назначили не за то, что он был представителем вошедшей в историю района династии, и не за то, что окончил Московский горный институт, чем могли похвастать немногие из коллег-директоров. Времена, когда на должности назначали по подобным причинам, давно прошли. Главными его талантами было умение принимать правильные решения и непреклонная настойчивость при достижении поставленной цели, подкрепленная умением находить для этого нужные средства. Сейчас пришло время мобилизовать все свои способности, и, как обычно это происходило в сложных ситуациях, решение пришло почти мгновенно.

— Хорошо, — ответил Незванов Кудрину после долгой и тягостной паузы. — Будем исходить из того, что ты имеешь право на высказанный мне упрек. Согласимся и с тем, что он не так уж и необоснован. Но не станем искать виноватых и переходить на личности, а подумаем, как нам выйти из кризиса. Я жду ваших предложений.

— Меня прошу уволить от этого, — подала голос Голикова. — Я не генератор идей. Вот обсчитать ваши предложения — это всегда пожалуйста. Так что, прошу меня извинить, но у меня через два часа дойка…

— На ферме обойдутся без вас, — перебил ее Незванов. — Вас заменят, а вы нам понадобитесь здесь.

— А мудрствовать особенно и не нужно, — вмешался Кудрин, крайне удивленный неожиданной сговорчивостью директора. — На Тоболяхе уже все придумали, надо просто перенять их опыт.

— Э-э, нет! — покачал пальцем Иван Петрович. — Не так все просто, как ты думаешь. Это у Атласова все просто оказалось. Захотел одним прыжком запрыгнуть в капитализм, а оказался в феодализме. У него — все, у остальных — ничего. Сколько хочет, столько денег и печатает, кого надо — подкармливает, неугодных может и голодом уморить. А выживание — личное дело каждого! Ты этого хочешь?

— Нет, конечно, но ведь можно и подработать… — попытался оправдаться Кудрин.

— А я уже все подработал, — не стал слушать его Незванов. — Сейчас я изложу свои предложения, а потом прошу высказывать замечания. Ольга Николаевна, попрошу вас записывать.

Голикова взяла стопку бумаги, ручку и замерла в ожидании.

— Пункт первый, — начал диктовать директор. — Работать должны все, за исключением нетрудоспособных по состоянию здоровья, беременных женщин и матерей с маленькими детьми. Работающие за свой труд получают заработную плату, размер которой для каждого рода деятельности будет разработан специальной комиссией и утвержден на общем собрании. Нетрудоспособные после прохождения медицинской комиссии и предоставления подтверждающих документов получают пособие, достаточное для нормальной жизни. Размер оплаты за труд определяется для каждого работающего индивидуально, в зависимости от персонального вклада.

— Годится? — спросил Незванов у Кудрина.

— Трудновато придется, — пожал плечами тот. — Непросто будет тот вклад определить…

— Ничего, справимся. Поехали дальше…

Незванов диктовал свои предложения добрых полчаса. Вроде бы не забыл ничего — и достоинство «денег», и размер их эмиссии, и множество других вопросов.

— Ну, все, теперь ваша очередь! — сказал он, закончив. — Какие будут замечания?

— А что тут добавишь? — осторожно сказал Кудрин. — Вроде все правильно… А если что не так, то все равно все шероховатости только на практике вылезут.

— Значит, так и запишем, — Иван Петрович повернулся к главбуху. — В предложенную программу могут быть внесены поправки и изменения по мере ее внедрения в жизнь. А теперь, уважаемые, возвращайтесь к исполнению прежних обязанностей, занимайте свои кабинеты. Сколько вам понадобится времени, чтобы привести программу в божеский вид и все обсчитать?

— Недели три, не меньше, — подумав, ответил Кудрин. — Работа большая…

— Каких три недели? — возмутилась Голикова. — Это ведь по каждой профессии нужно рассчитать, да коэффициенты, да мало ли чего еще выплывет. А нормативных документов никаких… Нет, раньше чем за месяц, не управиться!

— В общем, так, — заключил Незванов. — У вас на все про все есть двенадцать дней. Через двенадцать дней, в воскресенье, я назначаю общее собрание…

Глава 4

Орлята учатся летать

Альберт Генрихович вышел из конторы не в самом лучшем расположении духа. Даже звон весенней капели и бегущие по улицам ручейки не улучшили его настроения. Решение директора о приостановке поисков «выхода в будущее», в существовании которого Мюллер не сомневался, означало, что встреча с неизведанным откладывается на неопределенное время. Возможность проникнуть в будущее значила для Альберта Генриховича так много, что если бы они отыскали проход, ведущий в родной, привычный мир, он был бы не так уж и рад. Даже если из вожделенного будущего нет возврата, он готов был броситься туда очертя голову. Одним словом — «увидеть грядущее и умереть».

На конторском крыльце, щурясь от яркого солнечного света, стояли двое мужчин. Один из них был Стас Сикорский, со вторым, высоким и чем-то похожим на Незванова, Мюллер не был знаком, но видел как-то раз и знал, что это тот самый военный, который одержал победу над бандитами с Хатагай-Хаи.

— Привет! — Мюллер пожал им руки и без всяких предисловий начал выкладывать Сикорскому свои переживания.

— Погоди, — перебил его Стас. — Ты знаком с Артемом?

Мюллер отрицательно помотал головой, раздосадованный, что его перебили, но Стас, не обращая внимания на его обиду, сказал:

— Так познакомьтесь. Артем Бестужев — Альберт Мюллер.

Бестужев вежливо кивнул, и Альберт Генрихович тут же снова принялся жаловаться Сикорскому на решение директора. Сейчас он совсем не походил на того Мюллера Гестапо, при виде которого разбегались кто куда нерадивые работники.

— Опять все откладывается на неопределенный срок, — удрученно сказал он. — Много ли прочешешь одной группой? А так, смотришь, за лето и отыскали бы…

— Вряд ли, — усомнился Стас. — Где мы побывали? В самых легкодоступных местах. А сколько еще осматривать! Есть ведь такие места, куда без альпинистского снаряжения и не доберешься.

— Эх, если бы у нас был вертолет, — вздохнул Мюллер. — За один день весь периметр бы осмотрели.

— Если бы… — усмехнулся Сикорский. — Если бы бабушке… так она была бы дедушкой! Ножками придется, ножками.

— Вертолет, говорите? — неожиданно вмешался Бестужев. — А самолет не подойдет?

— Какая разница — самолет, вертолет, — отмахнулся Мюллер. — Все равно нет ни того, ни другого.

— Погоди, — остановил Альберта Генриховича Стас, давно убедившийся, что Артем не имеет привычки бросать слова на ветер. — Давай-ка подробнее, что ты имеешь в виду?

— Да так, появилась одна мыслишка, — уклончиво ответил Артем.

— Давай, не тяни!

— Ну, не самолет, конечно, это я хватил. Дельтаплан. Можно даже мотодельтаплан, это еще лучше.

— Ну-у! — разочарованно протянул Мюллер. — А я-то уж подумал…

— А где ты его возьмешь? — спросил Стас, не обращая внимания на скептика.

— Можно построить, — ответил Бестужев. — В принципе, ничего сложного, были бы материалы. А устройство и размеры я помню.

— Что для этого нужно? — загорелся Сикорский.

— Не так-то и много. Легкие дюралевые трубы и тонкая прочная ткань.

— А двигатель? Если это мотодельтаплан?

— Тут надо подумать, со специалистами посоветоваться. Думаю, можно приспособить лодочный мотор или другое что-нибудь.

— Ага, самое главное я и забыл! — хлопнул себя по лбу Стас. — А полетит кто? Ты умеешь?

— Приходилось, — уклончиво ответил Артем.

— Ну, все! — обрадованно сказал Сикорский. — Надо идти к Петровичу. Если он даст добро, можно будет сразу начинать. А то потом пойдет сенокос, другие заботы, не до того будет.

Сказав «приходилось», Артем несколько погрешил против истины. На специальных курсах ему пришлось не только налетать немало часов на разных моделях дельтапланов, мотодельтапланов и парапланов, но и попрактиковаться в пилотировании вертолета и даже самолета «Як-40». Конечно, не на уровне профессионального пилота, но в случае необходимости он мог угнать у предполагаемого противника летательное средство и даже посадить его на своем аэродроме. Разумеется, курсантам не преподавали техническое устройство летательных аппаратов. Ограничивались тактико-техническими данными. Но устройство дельтаплана было настолько несложно, что Артем и сейчас помнил назначение любой его трубки. А то, чего он не знал, можно было найти в журналах по авиамоделизму, поискав их в приисковой библиотеке.

К Незванову они смогли пробиться, только когда от него ушли Кудрин и Голикова. За это время Мюллер, понявший, что его сокровенные мечты обретают реальный шанс осуществиться, измаялся до самой крайней степени. Ворвавшись в кабинет, он с самого порога принялся сбивчиво что-то доказывать, но Сикорский не очень вежливо оборвал его и в нескольких словах объяснил директору суть вопроса. Иван Петрович вник моментально и даже посветлел лицом.

— Так ты берешься построить эту штуку, капитан? — спросил он у Бестужева.

— Почему нет? — ответил Артем. — Было бы из чего.

— Все, что найдете на складах, — ваше! — пообещал Незванов. — Я позвоню прямо сейчас. Берите любых специалистов, которые понадобятся. Капитан, если получится, я тебя расцелую!

— Я не той ориентации, — улыбнулся Артем.

— Да ладно тебе, это я так, образно. Ты лучше вот что скажи, можно сделать эту машину двухместной?

— Что, сам полетать хочешь? — догадался Артем. — Можно, конечно. Главное, двигатель правильно подобрать.

Мюллер и Сикорский с некоторым недоумением посмотрели на Бестужева, а на лице директора проявилось чуть заметное неудовольствие. Артем понял причину, но не в его правилах было говорить «вы» тому, кто обращался к нему на «ты», и он ничего не мог с собой поделать. Такая принципиальность никогда не приносила ничего хорошего, ему даже пришлось переходить лишний год в старших лейтенантах в результате разговора на повышенных тонах с одним подвыпившим полковником, но и после этого Бестужев не изменил своего поведения. Незванов, в принципе, не имел ничего против такого обращения, но так уж повелось, что он ко всем, кроме женщин старше сорока, обращался на «ты», а его все величали на «вы».

Сейчас все сделали вид, что ничего не заметили, и разговор продолжился, как ни в чем не бывало.

— Еще раз говорю, привлекайте любых специалистов, кого посчитаете нужным. Подойдите в Володе Леонтьеву, он не только в электрике дока, но и вообще на все руки мастер, настоящий Кулибин. У мотористов Игорь Ветлугин лучший специалист, его тоже берите. Любой станок в вашем распоряжении. Короче, для вас открыта зеленая улица, только сделайте все, как надо. Нам такая машина сильно жизнь облегчит. И приступайте прямо сейчас.

— Так на складах уже никого не будет, — сказал Сикорский. — Время восьмой час.

— Ничего, всех вызовем, — Иван Петрович загорелся идеей, и для него сейчас не существовало препятствий. — Дело прежде всего.

Кладовщики явились с хмурыми лицами, но не решились высказать недовольство неурочным вызовом на работу. На складе металлоизделий завскладом сразу понял, что от него хотят, и показал на дальний стеллаж:

— Доставайте, если сможете!

По его словам, эти дюралевые трубы завезли на прииск так давно, что никто уже не помнил, для чего они понадобились. Во всяком случае, когда он принял склад, а было это восемь лет назад, они уже лежали на самой верхней полке. Стараясь избавиться от неликвидов и получить за них хоть какие-то деньги, главмех попытался как-то устроить распродажу, но в районе не нашлось желающих даже по дешевке купить дефицитные, но никому здесь не нужные трубы, и они так и остались пылиться на складских полках. Бестужеву хватило одного взгляда, чтобы определить — труб хватит не на один, а на добрый десяток дельтапланов. Но для того, чтобы освободить к ним доступ и извлечь их из дальнего угла, надо было переместить не одну тонну стального проката. Решили оставить эту работу на завтра, когда можно будет собрать больше народа.

Кладовщица промтоварного склада долго ломала голову, не зная, что предложить неожиданным клиентам. Они перевернули целую гору рулонов ткани, начиная от толстого драпа и кончая сатином, из которого шьют трусы, но все это было не то. Сикорский с Мюллером совсем уже повесили носы, когда вдруг кладовщица что-то вспомнила и повела их в дальний угол склада.

— Может быть, это подойдет?

«Это» оказалось внушительным рулоном плотного ярко-алого искусственного шелка, наподобие того, из которого в советские времена шили красные знамена. Когда и для чего привезли его на прииск, не помнили даже старейшие работники торговли, ткань давно уже не числилась в картотеке, и не украли ее только по причине полной ненужности в хозяйстве. Ну что можно сшить из этого кумача? Платье, что ли? Смешно…

Зато теперь, потрогав ткань на ощупь, Бестужев коротко сказал:

— Самое то!

Назавтра с утра Мюллера отправили в поселковую библиотеку, поручив ему искать все, что касается дельтапланеризма. Альберт Генрихович прекрасно умел организовать производство, но руки у него росли не из того места, чтобы ему можно было доверить мало-мальски ответственную ручную работу. Бестужев и Сикорский, мобилизовав свое войско, полдня ворочали железо на складе, извлекая дюралевые трубы.

После обеда прибежал радостный Мюллер с журналом «Моделист-конструктор» двадцатилетней давности, в котором был подробно описан и нарисован двухместный мотодельтаплан с указанием размеров и конфигурации крыла, весом тележки, мощностью двигателя и многими другими полезными сведениями.

И — пошла работа. Закройщицу из поселкового филиала районного Дома быта усадили сшивать из кумача крыло. В механическом цехе слесаря клепали по эскизам Володи Леонтьева простые, но легкие и надежные замки для соединения труб. Сложнее оказалось с двигателем. Моторист Игорь Ветлугин понял поставленную перед ним задачу, но он никогда не имел дела с летательными аппаратами, и темы для размышлений ему хватило на целый день. А к вечеру он пришел к выводу, что всем заданным параметрам лучше всего соответствует пускач от тяжелого бульдозера «Комацу». При условии, что будут облегчены некоторые его крепежные детали, а электростартер с тяжелым аккумулятором будет заменен ручным стартером…

Больше всего времени заняло изготовление полутораметрового воздушного винта из дюраля, но и с этой задачей успешно справился мастер на все руки Володя Леонтьев, буквально выстругав его с помощью своего замечательного электроножа.

Хотя никто не подгонял команду «авиастроителей», работали они день и ночь. Начатые во вторник работы были полностью завершены через десять дней к вечеру пятницы. А субботним утром при большом стечении народа дельтаплан был собран на взлетной полосе, на окраине поселка, где раньше садились рейсовые «Ан-2» из райцентра. Имея опыт полетов на таких летательных аппаратах, Бестужев экипировался соответствующим образом. Несмотря на то, что день выдался достаточно теплым для весны, он надел меховую куртку и перчатки, натянул шерстяной подшлемник, а поверх него меховую шапку. Дернул шнур стартера — двигатель завелся с полуоборота. С сомнением посмотрел на три колеса от мопеда, которые с трудом разыскали по сараям среди старого хлама, — единственную часть аппарата, не внушающую ему доверия. Попинал их, занял место в похожей на маленькую лодочку гондоле, пристегнулся, легонько потянул на себя рычаг сцепления. За спиной, сначала медленно, потом все быстрее закрутился винт, и аппарат, подпрыгивая на мелких выбоинах хорошо укатанной полосы, покатился вперед.

Прокатившись метров пятьдесят и достаточно разогнавшись, Артем сдвинул рычаг изменения угла атаки крыла, дал полный газ, и дельтаплан, легко оторвавшись от земли, взмыл в воздух, с каждой секундой набирая высоту…

Глава 5

Тревога на заставе

Как ни возмущались поставленными директором сроками Кудрин и особенно главбух Голикова, но к воскресенью, на которое было назначено общее собрание жителей поселка, у них были готовы все необходимые расчеты и выкладки. Уже за неделю до предстоящего события весь Красноармеец гудел, как растревоженный улей. Ходили самые невероятные слухи о предполагаемой повестке собрания, начиная с добровольной отставки директора и передачи власти Ивану Глаголе и заканчивая полными отчаянной надежды предположениями, что наконец найден выход на материк. К субботе пересуды достигли апогея, и даже удачные испытания летательного аппарата, сразу прозванного «красным самолетом», не заслонили ожидаемого события.

У Незванова хватало добровольных информаторов, и он имел полное представление о том, что происходит в поселке. Глагола ходил с таинственным видом и о чем-то шептался с «куркулями», а те, выслушав его, тут же делились услышанным с соседями, приукрашивая рассказ каждый на свой лад. А слухи о скором выходе в мир пошли после того, как кто-то случайно услышал обрывок разговора Мюллера с Сикорским…

В итоге в одиннадцать утра в воскресенье в поселковом клубе собралось практически все взрослое население Красноармейца. Не пришли только те, кто по долгу службы не мог оставить свои обязанности. Пришлось принести из конторы стулья и поставить их в проходах, но все равно сидячих мест на всех не хватило, и многие остались стоять.

Наверное, даже разоблачительная речь Никиты Сергеевича Хрущева на двадцатом съезде партии не была выслушана в атмосфере такого напряженного внимания, как сегодняшний получасовой доклад Ивана Петровича Незванова. А когда он закончил, зал взорвался. Каждый старался перекричать соседа, и в итоге никто никого не слышал. Директор терпеливо переждал, пока улягутся основные страсти, и только потом поднял руку, призывая зал к вниманию. Заметили это не все, и шум продолжался. Тогда Незванов заговорил, негромко, даже не пытаясь перекричать самых горластых крикунов. Увидев это, люди в зале зашикали на шумливых соседей, стали дергать их за одежду, и через короткое время в зале стало достаточно тихо, чтобы директорский голос услышали даже на задних рядах.

— Теперь я попрошу вас задавать свои вопросы, — сказал он. — Я хочу, чтобы к моменту, когда мы будем голосовать за новую экономическую программу, ни у кого не оставалось ни малейшей неясности. Согласны вы с нововведениями или не согласны, проголосуете за них или нет, но суть их должны понимать все.

— Дождались светлого дня! — раздался чей-то голос из задних рядов. — Военный коммунизм похерен, да здравствует нэп!

— Можете считать и так! — отрезал Незванов, не желая вступать в спор с грамотеем. — Пусть будет нэп, лишь бы жить стало легче. Или кто-то не согласен со мной?

В зале повисло тягостное молчание.

— Давайте, не надо молчать! — подбодрил собравшихся Незванов. — Чтобы потом не говорили, что директор навязал вам свое мнение.

В центре зала возникло шевеление, и Иван Петрович увидел, как «куркули» выталкивают вперед упирающегося Глаголу.

— Подходи, Иван, не стесняйся, — сказал директор. — У тебя наверняка есть что сказать.

— Да я лучше с места, — ответил Глагола. Похоже, ему совсем не хотелось выступать.

— Хорошо, давай с места, лишь бы по существу.

— Значит, кто не работает, тот не ест? — бухнул вдруг Иван, но Незванов по каким-то неуловимым признакам понял, что вовсе не это заботит его. При всем его сволочном характере в отлынивании от работы Глаголу обвинить было нельзя.

— Примерно так, — ответил он. — Разве это неправильно?

— Нет, все верно. Только надо сразу определиться, что называть работой.

— Как это что? — удивился Незванов. — Работа, она и есть работа.

— А вот и нет, — хитро улыбнулся Глагола. — Вот вы сказали, что вернете теплицы хозяевам, и мы сможем продавать огурчики-помидорчики по рыночным ценам. Так я и хочу узнать — если моя жинка будет работать сама по себе, как это будет считаться?

— То есть ты хочешь спросить, будет ли она получать довольствие по фиксированным ценам? — Незванов отлично понял, что имел в виду Глагола. — Отвечаю: только в том случае, если она отработает необходимый минимум на общественных работах, а овощи на продажу будет растить в свободное время. Это касается всех. Каждый может посчитать, что ему выгоднее.

— Посчитать-то мы посчитаем, — сказал Глагола. Видно было, что он не слишком огорчен ответом директора. — Только сомнение есть…

— Какое еще сомнение?

Глагола обвел глазами соседей, ища у них поддержки, глубоко вздохнул и выпалил:

— Да вот, боимся мы, что вы станете цены устанавливать на наши огурчики-помидорчики! Какой тогда смысл нам будет теплицами заниматься?

— Вот ты о чем! — улыбнулся Незванов. — Нет, в ценообразование вмешиваться мы не собираемся. Продавайте за сколько угодно, лишь бы покупали. Спрос, как известно, рождает предложение. Но хочу сразу предупредить — мы наметили построить нескольких общественных теплиц, так что вас ждет серьезная конкуренция. И строить их придется тебе, Иван. Надеюсь, тебе не придет в голову саботировать работу?

Вокруг Глаголы возник разочарованный шепоток, а сам он обреченно махнул рукой и уныло уселся на место.

…Результаты тайного голосования Незванов предугадал с точностью до нескольких процентов. Противники реформы молчали лишь потому, что никто не решился бы признаться, что он лодырь и его полностью устраивает система, при которой можно без особого труда отлынивать от работы, получая при этом гарантированный кусок хлеба. И не только хлеба, но и мяса. Но, промолчав на собрании, они выявили свое число, бросая в урну бумажки с подчеркнутым словом «против». Число пофигистов вплотную приблизилось к сорока процентам, но Незванов подозревал, что их могло быть еще больше, построй он свою речь по-другому. И все-таки сторонники реформы взяли верх, доказав в очередной раз, что на человеке как венце творения рано еще ставить крест…

После голосования Незванов ответил еще на несколько вопросов и хотел уже, пригласив к себе в кабинет начальников служб и бригадиров, закрыть собрание, когда со скрипом открылась входная дверь, и на пороге появился незнакомый мужчина, одетый в довольно потрепанную рабочую спецовку. После яркого солнечного дня его глаза не сразу привыкли к полумраку большого зала, и он беспрестанно моргал, стараясь рассмотреть хоть что-нибудь. Все присутствующие обернулись, и в глазах у некоторых вспыхнуло ожидание чуда — неужели?.. Вдруг это человек, пробившийся с материка?

Но их надеждам не суждено было сбыться. Проморгавшись, мужчина увидел устремленные на него взгляды, смутился и виновато сказал:

— Извините, что я так ворвался… Я это, с заставы, Сырбу моя фамилия, старатель, в общем. Нам сказали, если какие неизвестные звери полезут, нужно на прииск сообщать. Так вот, полезли… Тигра громадная и еще какая-то зверюга, здоровая, как бульдозер, вот с таким рогом на носу. Надо что-то делать, пока эта тигра наших всех не передавила, а то зверюгу она уже уделала…

…Установленная Артемом Бестужевым система сигнализации была хороша против крадущихся под покровом ночи диверсантов, но не против диких зверей. По ночам они почему-то не ходили, но стоило наступить рассвету, как начинали с воем взлетать сигнальные ракеты. Тревога поднималось по нескольку раз в день. Обычно из-за стены шли олени, но попадались и бараны, кабарга, росомахи. Один раз в проволоке запуталась крупная рысь и злобно шипела, не давая никому подойти. Чтобы не рисковать, пришлось ее застрелить.

Через неделю постоянной беготни сигнализация надоела «пограничникам» до чертиков. Решив, что проще будет установить за стеной посменное визуальное наблюдение, они смотали проволоку, тем более что ракеты у них все равно закончились. Так и продолжалось несколько месяцев — из-за стены шло зверье, старатели наблюдали за ним и по мере необходимости отстреливали понравившиеся экземпляры со специально оборудованной позиции. Обычно это были олени и лоси, но однажды «пограничники» застрелили огромного зверя, очень похожего на зубра из Беловежской Пущи. Сначала застрелили, а потом вспомнили о запрете убивать незнакомых животных и, сняв с него шкуру, отвезли ее с повинной на прииск. Мясо же, заморозив, рачительно отправили в артель.

Ни люди, ни крупные хищники из-за стены больше не появлялись, старатели привыкли к легкой жизни, и им все больше нравилось такое времяпровождение. Но сегодня утром, едва рассвело, из тумана вылезло какое-то чудовище. Небольшого роста, чуть выше полутора метров, но длинное, метра четыре, массивное и страшное. На огромной вытянутой голове, вернее, прямо на носу, торчал огромный острый рог, а за ним — еще один, поменьше. Зверь был целиком покрыт грязно-желтой шерстью, лохматой, как у барана. Дежурный караульный, еще до рассвета занявший свой пост в будке, что сколотили недалеко от стены, как увидел такое чудовище, так сразу убежал в дом. Да и кто стал бы ему пенять? На такой рог троих караульных насадить можно. Вся застава проснулась и высыпала посмотреть на такое чудо, благо дом стоял на самом краю террасы, откуда вся туманная стена лежала, как на ладони.

Зверь, в котором старатели опознали носорога, отчего-то вел себя неспокойно. Сначала метался со стороны в сторону, потом отбежал к противоположному от террасы краю распадка, повернулся к стене, опустил голову, выставив вперед огромный рог, и замычал, совсем как бык, только намного громче. И тут стала ясна причина его беспокойства. Из тумана вынырнул еще один зверь и мягкими кошачьими движениями за считаные секунды преодолел расстояние, отделявшее его от носорога. Если носорог был страшен, то вид нового пришельца внушал непреодолимый ужас. Это было животное, похожее на тигра, только другой расцветки, светло-бурое, покрытое напоминающими камуфляж пятнами. Вот только современный тигр, которого некоторым из старателей приходилось видеть в зоопарке, выглядел бы рядом с этим чудовищем просто котенком. В длину он был лишь немногим меньше носорога, правда, не такой массивный. В бинокль были хорошо видны торчащие из его верхней челюсти загнутые клыки, похожие на два кривых кинжала. Они были так велики, что выступали далеко за нижнюю челюсть.

— Саблезубый! — прошептал кто-то, и по спинам у старателей побежали мурашки.

А на берегу начинающего оттаивать ручья, под террасой, на краю которой столпились десять испуганных «пограничников», разворачивалась заключительная сцена охоты, начатой по ту сторону стены много тысяч лет назад. Тигр, припав на передние лапы, грозно рыкнул и прыгнул влево, намереваясь зайти сбоку, но носорог с неожиданной для такой туши прытью повернулся навстречу хищнику, выставив вперед свое страшное оружие. Было понятно, что если хищник напорется на рог, то исход схватки будет предрешен.

Но тигр не уступал. Теперь он метнулся вправо, и снова его противник успел повернуться к нему лицом. Так продолжалось несколько раз, звери метались туда-сюда, и совершенно непонятно было, чем закончится схватка. И тут оказалось, что хищник просто усыплял внимание своей жертвы. После очередного прыжка влево, когда носорог приготовился к повороту в противоположную сторону, он не стал больше «качать маятник», а молниеносно метнулся в том же направлении. Жертва не успела отреагировать, и тигр со страшной силой обрушился на нее сбоку всей своей огромной массой. Удар был настолько силен, что носорог грузно повалился набок. Тигр широко открыл пасть, так, что нижняя челюсть оказалась чуть ли не на одной линии с верхней, похожие на два турецких ятагана клыки обнажились на всю свою длину и вонзились в шею поверженного противника. Резкое движение головой — и из вспоротого горла носорога фонтаном хлынула кровь, которую хищник стал жадно глотать.

— Сырбу! — шепнул помертвевший лицом начальник караульной смены. — Заводи «КрАЗ» и быстро дуй на прииск за подкреплением, пока эта тварь нас всех здесь не сожрала! А мы в доме спрячемся, может, туда она не полезет…

Машина стояла рядом с домом и завелась сразу, благо морозов уже не было. Сырбу съехал с террасы по проложенному бульдозером крутому спуску и, не снижая скорости на ухабах, помчался к реке. Всю дорогу ему казалось, что страшный зверь гонится за машиной, и его трясло, как в лихорадке, хотя печка в кабине была включена на полную мощность. Доехав до берега, он увидел, что на машине не проехать, потому что по льду уже пошли трещины, и до прииска пришлось добирался пешком, ежеминутно рискуя провалиться под лед.

Все это Сырбу рассказал, пока они, лавируя между огромными лужами, покрывшими лед реки, шли до устья Иньяри, где он оставил «КрАЗ». На помощь перепуганным «пограничникам», вооружившись карабинами, отправились Бестужев, Сикорский и Седых. В поход рвалось все «ополчение», но Артем рассудил, что слишком много чести для какой-то зверюги, пусть и доисторической, чтобы на войну с ней отправлялись все вооруженные силы поселка.

Добравшись до машины, забились в кабину вчетвером, она у «КрАЗа» вместительная. Путь до заставы занял больше часа.

— Вон, смотрите, носорог! — показал Сырбу.

Приложив к глазам бинокль, Артем увидел лежащую на окровавленном снегу огромную тушу. Брюхо лохматого носорога было вспорото, будто ножом, и оттуда торчали вывалившиеся кишки.

— Где же тигр? — озабоченно произнес он.

— А черт его знает! — ответил Сырбу, которого снова начал бить озноб. — Где-то здесь должен быть.

— Ладно, давай к заставе, — приказал Артем.

Натужно гудя, «КрАЗ» вполз на террасу и остановился недалеко от дома. Там услышали машину, и к окну кто-то приник, отчаянно маша руками и что-то крича, но из-за двойных стекол невозможно было разобрать слова.

— В чем дело? — удивился Сикорский. — Где зверюга-то?

И тут сверху раздался рык, от которого мелко завибрировали стекла машины. Звук был очень низкий, на нижнем пределе человеческого восприятия. От этого звука замерло сердце, и к нему подступила смертная тоска. Они подняли глаза и увидели стоящего на крыше огромного зверя…

Глава 6

Охота на саблезубого

— Отъезжай назад! — сдавленно прошептал водителю Бестужев, с трудом преодолевая охватившее все тело оцепенение. Такого с ним не случалось никогда, даже под прицельным огнем противника, когда пули впивались в стену в сантиметре от головы. Будто вокруг доисторического зверя распространялось невидимое поле, приводящее в состояние ужаса и неподвижности все живое.

Машина стояла слишком близко от дома, по крыше которого разгуливал самый настоящий саблезубый тигр, чудовище длиной не меньше трех метров, с мощными лапами и кинжального вида клыками. Стрелять по нему с такого маленького расстояния было бы самоубийством. Если не получится остановить зверя первыми выстрелами, он одним прыжком покроет разделяющее их расстояние, и стрелки моментально распрощаются с жизнью, потому что спрятаться у них просто не хватит времени. Пытаться отогнать его, оставив в живых, тоже не получится. Саблезубый не собирался уходить с заставы, явно считая спрятавшихся в доме людей своей законной добычей. Он уже разодрал в клочья рубероид кровли, забросав все вокруг дома черными обрывками и шлаком, которым для тепла был засыпан потолок, и даже умудрился вывернуть одно из бревен перекрытия.

— Ну, давай же, отъезжай! — повторил Артем.

— Н-не м-м-мог-гу… — трясясь всем телом, еле выговорил бледный, как бумага, Сырбу. — Р-руки н-не слушаются…

— Давай, родной, давай! — Артем сильно тряхнул его за плечо. Почему-то имя молдаванина вдруг вылетело у него из головы, хотя только что он его прекрасно помнил.

Но тот никак не смог справиться с парализовавшим его страхом.

Поняв, что толку от него не будет, Бестужев выдернул Сырбу с водительского места, перебросил на свое и сам уселся за руль. Со скрежетом включил заднюю передачу и, поглядывая в зеркало заднего вида, чтобы не свалить машину с террасы, отъехал как можно дальше от дома. Наверное, решив, что своим рыком он отпугнул непонятного, испускающего вонючий черный дым шумного зверя, саблезубый перестал обращать на него внимание и снова принялся за крышу. Подцепив когтями, он тащил из кровли уже второе бревно.

Похоже, догадка Артема об окружающем зверя гипнотическом поле, парализующем волю жертвы, оказалась верной, потому что по мере удаления от него понемногу отпускало сковывающее мышцы напряжение, и даже Сырбу почти перестал трястись. Бестужев хорошо понимал, что чувствуют засевшие в доме старатели, над головой у которых ломало крышу чудовище, страшнее ночных кошмаров. Даже он, прошедший специальную психологическую подготовку профессиональный военный, с трудом смог преодолеть этот морок, что уж говорить о простых старателях…

— Патрон в патронник, сняли с предохранителей, — шепотом приказал Артем. — По команде открываем двери и стреляем по зверю. Я с левой подножки, Стас с правой. Тебе, Валера, места не хватит, поэтому отдашь оружие тому, кто отстреляется первым, а сам быстро меняй отстрелянную обойму. Все понятно?

— Давай не так, — возразил Сикорский. — Я буду стрелять с земли, а Валера — с подножки. Если тварь подойдет слишком близко, запрыгну обратно. Три ствола лучше двух.

— Успеешь? — усомнился Артем.

— Куда я денусь? — хладнокровно ответил Сикорский. — Вообще-то, если мы не успеем завалить его с первой попытки, нам всем будет здесь мало места…

— С тридцати выстрелов уж как-нибудь… — пробормотал Седых, передергивая затвор. — Вот только куда ему стрелять, чтобы наверняка? В глаз, что ли?

— А хрен его знает! — сказал Стас. — Лупи, куда попадешь…

— На счет три… — скомандовал Бестужев. — Раз… два… три!

Одновременно распахнулись обе двери, и с двух сторон кабины загремели выстрелы. Опытный стрелок может выпустить десять патронов, входящие в магазин самозарядного симоновского карабина, за пятнадцать секунд. Но понадобится ли столько времени зверю, чтобы преодолеть расстояние до машины? После первых же выстрелов тигр, сжавшись, как пружина, взвился в воздух, ошалело крутя головой. Моментально определил, откуда доносятся непонятные звуки, связал их с испытанной болью…

Три секунды…

Выстрелы продолжали греметь. Зверь неуловимым движением перетек с крыши на землю. Кажется, пули калибра семь шестьдесят два не причинили ему пока никакого вреда.

Семь секунд…

Зверь ошалело помотал головой и, оставляя на снегу кровавые пятна, сделал прыжок в сторону машины. Теперь до него было так близко, что можно было увидеть, куда ударяют пули, выбивая из шкуры шерстинки и брызги крови.

Десять секунд…

— Прыгай, Стас! — отчаянно закричал Валера, но тот все стоял, широко расставив ноги, и продолжал стрелять. Зверю оставалось сделать последний прыжок, и нацелился он именно на Сикорского.

Двенадцать секунд…

Зверь сжался для прыжка, но тут его ноги подломились, и он растянулся на снегу во всю свою чудовищную длину. Наступила оглушительная тишина, почувствовать которую им не давал звон в ушах, вызванный собственной пальбой. А Сикорский продолжал раз за разом жать на спусковой крючок, не замечая, что патроны уже кончились.

— Все, Стас! Все! — Валера спрыгнул с подножки и радостно хлопнул Сикорского по плечу.

— Тьфу ты, — Стас помотал головой, шутовски козырнул и пробормотал: — Капитан Сикорский стрельбу закончил. Оружие разряжено и поставлено на предохранитель…

Бестужев, в отличие от Сикорского считавший выстрелы, осторожно приблизился к поверженному чудовищу, ноги которого мелко подрагивали в конвульсиях, приставил ствол к уху и разрядил туда последний оставшийся у него патрон. Зверь дернулся в последний раз и затих.

— …Когда Сырбу уехал, — победители прихлебывали горячий чай, а старший заставы, сидя перед ними, рассказывал о том, что им пришлось пережить, — зверь долго еще кровь из носорога хлебал. Мы уже думали, может, лопнет! Да где там! Когда напился, брюхо вспорол, да ловко как, мне и ножом так не управиться, печенку выдрал и сожрал на месте. Больше ничего трогать не стал, будто мясом брезгует. А потом осмотрелся и пошел не спеша в нашу сторону. Чувство — словами не передать! Нас, конечно, как ветром сдуло, в дом спрятались. Мы ведь подумали, что его из карабина не возьмешь, вон какая громадина. Если бы знали, то сами бы попробовали, конечно…

— Ладно, проехали, — махнул рукой Артем. Помня про сковавшее его самого судорожное оцепенение, после которого до сих пор ныли мышцы, он вполне понимал этих людей. — Забудь… Дальше-то что было?

— Ну, мы, значит, в дом спрятались, а он походил вокруг, порычал, да так, что мы здесь чуть не обдристались все со страха, а потом возьми да и запрыгни на крышу. Поверите, сколько Сырбу ездил, столько он ее и дербанил. Подербанит, спрыгнет, походит вокруг дома и снова начинает. Мы уж думали, кранты нам всем, прощаться уже начали… Эх, это же сколько теперь ремонта! Всю крышу разворотил, скотина!

Видно, мужик после пережитого страха расслабился, и от этого у него началось настоящее словоизвержение. Он говорил, говорил и все не мог остановиться. Но никто его не прерывал, потому что все трое испытывали сходное чувство расслабления после невероятного напряжения. За окном двое «пограничников» снимали шкуру с саблезубого, еще четверо внизу, под террасой, свежевали носорога, в надежде, что его мясо окажется съедобным.

— Слушай, Артем, а что нам делать, если опять такие твари к нам полезут? — спросил старший заставы. — Или еще кто похуже?

— Воевать, что делать… — довольно жестко ответил Артем, которому стала надоедать его болтовня. — Для этого вы здесь и поставлены. Или ты думал, для того только, чтобы поохотиться в свое удовольствие? Нет уж, взялись охранять, так охраняйте. А боитесь, так возвращайтесь домой, мы здесь свой пост выставим.

— Нет, что ты, — стал оправдываться старатель. — Просто вооружение у нас слабовато против таких тварей.

— Хорошо, мы оставим вам еще два карабина, патронов тоже отсыплем.

— Тут бы пулемет не помешал. Или пушка…

— Точно! — Артем вдруг засмеялся и хлопнул старателя по колену. — Молодец! А я-то думаю, что это у меня в голове все крутится? Сейчас только догадался!

— Придумал чего? — с любопытством посмотрел на него Сикорский.

— Ага! Им сюда установить парочку таких орудий, вроде тех, что они на свои танки ставили, а то и три для надежности — ни один враг не пройдет! Пошли-ка на воздух, посмотрим!

Выйдя из дома, он прошел по краю террасы, внимательно осмотрел туманную стену и подходы к террасе, на которой стояло здание заставы.

— Вот здесь поставим первое орудие, там — второе, — сказал Артем уверенно. — Ну и третье вот тут. Сектор обстрела идеальный, перекрывает весь распадок. Имея достаточно боеприпасов, отсюда можно сдерживать наступление батальона противника. Все, решено, так и сделаем.

— Сразу чувствуется, боевой командир, — засмеялся Сикорский. — Только откуда здесь батальону взяться?

— А ты знаешь, кто там прятаться может? — жестко обрезал его Артем, кивнув на стену. — Вот и я не знаю. Осторожность, она никогда лишней не бывает, а вот беспечность… Я бы много мог рассказать на эту тему, да вспоминать не хочется. Слишком много хороших ребят погибло…

В этот день они никуда не поехали, потому что наступил вечер, и переходить реку по ненадежному льду в темноте было слишком опасно. Переночевали на заставе, а утром, усадив за руль пришедшего в себя Сырбу, поехали на берег. Еще по дороге они почувствовали неладное. Замерзшая речка Иньяри ожила, вспучилась льдинами, и местами вода перекатывалась через проделанную бульдозером дорогу. А когда выехали на берег, поняли, что ни в этот, ни в ближайшие несколько дней на прииск им не попасть. По реке, с грохотом наползая друг на друга, плыли огромные льдины…

Глава 7

Воздушная линия Красноармеец — Тоболях

Почти сразу после ледохода наступило лето. Такая уж судьба у северной растительности, что на весь праздник жизни, начиная с цветения и заканчивая увяданием, ей отпущено меньше трех месяцев, поэтому она очень торопится жить. Вот и сейчас в один день зазеленела трава, расправился во весь рост, поднявшись из-под снега, кедровый стланик, покрылись молоденькими изумрудными иголками красавицы лиственницы. Река быстро очистилась ото льда, только на берегах, на пологих местах, остались лежать огромные ноздреватые льдины, до конца июля помогающие рыбакам сохранить улов. Таяли они как-то странно и к этому времени состояли из сросшихся боками огромных сосулек. Подойдешь к льдине, стукнешь по ней с краю, и сосульки с шумом осыпаются на землю. Зарой в груду льда выловленных хариусов и продолжай рыбачить, не опасаясь за их сохранность.

Пока по реке шел лед, нечего было даже надеяться на возвращение в поселок. Чтобы не терять зря время, на краю террасы около заставы построили из бревен три укрепленные точки, в которых, по замыслу Бестужева, следовало установить «орудия». Опасные гости из-за стены больше не появлялись, шла иногда привычная живность и мирно расходилась по распадку — сезон охоты временно был закрыт. В погибшем носороге оказалось не меньше трех тонн веса, и мясо напоминало по вкусу молодую говядину. Старатели сложили его в специально оборудованный ледник, и теперь ждали открытия навигации, чтобы переправить богатую добычу на Хатагай-Хаю. Шкуру тигра, как могли, освободили от мездры, присолили и тоже убрали в холод. А его огромную голову выварили в металлической бочке и освободили от мяса, чтобы отвезти на прииск этот внушающий трепет трофей. Сделать то же с головой лохматого носорога не получилось, потому что в бочку она не влезла, а большей посуды у старателей не было. Ее просто оттащили машиной как можно дальше от заставы и оставили в лесу, надеясь, что за лето птицы и мелкие хищники очистят череп от мяса.

На четвертый день на берег отправили машину, строго наказав водителю, чтобы не возвращался, пока с прииска не придет катер. Но неразлучных Парамонова и Евтушенко Сырбу встретил, не доезжая до берега. Они уже свернули с Иньяри и шли по распадку, держа оружие в руках и настороженно оглядываясь по сторонам. Оказалось, что они с самого первого дня ледохода порывались преодолеть реку, чтобы прийти на помощь другу, но директор пресек их самоубийственную затею. Только сегодня им удалось, обходя последние плывущие по реке льдины, дойти на катере до противоположного берега. Насколько смогли, вытащили катер на берег, привязали его к огромному валуну и отправились по знакомой дороге.

…Шкуру и череп саблезубого выставили в вестибюле поселкового клуба, и первые два дня там было не протолкнуться от множества любопытных. Каждый старался пощупать шкуру, а то и отщипнуть клочок шерсти на сувенир, и Незванов был вынужден поставить около экспонатов уборщицу бабу Дусю, которая поняла задачу правильно и принялась энергично гонять любителей сувениров. А у поселковой детворы, для которой на время летних каникул был организован при школе лагерь, по причине отсутствия пионерской или какой-нибудь другой организации стыдливо названный «оздоровительным», появилось новое развлечение. Вооружившись палками, они носились по поселку и с криками «пиф-паф» охотились на саблезубых тигров, в роли которых выступали кошки и собаки.

На следующий день после возвращения с заставы Бестужев продолжил обкатку летательного аппарата. Первый полет прошел вполне удачно, но оставались неясными такие параметры, как скорость мотодельтаплана, дальность полета, потребление топлива и многое другое, что можно было выяснить только во время очередных испытаний. С раннего утра и почти до обеда — самое безветренное время суток — Артем то нарезал круги над поселком, заставляя его жителей задирать головы к небу, то летал вдоль реки. Один раз он попытался взять штурмом невидимую границу, направив машину вверх по реке. И ровным счетом ничего не понял. В какой-то момент что-то мелькнуло у него перед глазами, будто в кинопленке поменялся кадр, и он увидел впереди то, что мгновение назад было у него за спиной. Повторять попытку он не стал.

Два дня полетов показали, что даже с пассажиром (в роли которого без колебаний выступил Стас Сикорский) аппарат с одной заправкой горючим способен достичь любого уголка закрытого района и вернуться обратно. Правда, площадок, пригодных для взлета и посадки, было пока всего две — на Красноармейце и Тоболяхе, но Бестужев рассчитывал, что в крайнем случае машину можно аварийно посадить на любом из прибрежных лугов.

Оценив безопасность полетов на «удовлетворительно», Артем доложил директору, что готов приступить к детальной разведке местности. Незванов дал добро, но заявил, что первый рабочий рейс машина совершит на Тоболях и пассажиром будет он сам. Ему нужно было утрясти кое-какие вопросы с Атласовым, так почему бы не воспользоваться скоростным транспортом?

Это по реке, следуя всем ее изгибам, до Тоболяха было семьдесят километров. А по воздуху, спрямляя путь и облетая только самые высокие сопки, оказалось значительно ближе, и «красный самолет» произвел посадку на сельском аэродроме через полчаса после взлета с Красноармейца. Артему пришлось проделать два круга над селом, пока пастухи отгоняли забредших на взлетное поле коров. Еще издали услышав треск мотора и увидев в небе что-то красное и непонятное, посмотреть на это чудо сбежалось все население Тоболяха. Даже сам Илья Григорьевич Атласов прикатил на единственной в селе «Ниве» и, стараясь сохранять невозмутимость, важно подошел к спрыгнувшему на землю Незванову. Вокруг них тут же засуетились несколько молодых парней во главе с Володей Атласовым, оттесняя в сторону шумно выражающих свой восторг людей, которые старались протиснуться поближе и потрогать руками кумачовую ткань крыла. На этот раз «гвардейцы» были без оружия. На заднем плане Иван Петрович заметил Романа Пройдисвита, который старательно прятался от него в толпе, но равнодушно отвернулся, решив не обращать на него внимания. По большому счету, ему было попросту плевать на перебежчика.

— Пусть ваши ребятишки постерегут машину, — сказал он, поздоровавшись с Атласовым. — Чтобы коровы не забодали или не свинтил кто что-нибудь важное.

— Не волнуйтесь, Иван Петрович, никто ничего не тронет, — ответил тот и сделал знак сыну. — Садитесь в машину, поедем в правление. Пока мы решим наши вопросы, для нас приготовят обед.

— Хорошо, — согласился Незванов, — только одну минутку…

Он заметил стоящую неподалеку племянницу Егора Афанасьевича и подошел к ней.

— Ну, здравствуй, Аня Кривошапкина! — сказал он, подхватив ее под руку и отводя в сторону от толпы. — Рассказывай, как там дядя Егор?

— Дома он, — ответила девушка. Подойдя к ней, Незванов привлек к Ане взгляды всех односельчан, смутив ее до пунцового цвета щек. — Так-то он ничего, только выходит редко, ноги у него болят.

— Ты сейчас к нему не зайдешь? — спросил Иван Петрович.

— Зайду, если надо, — послушно кивнула девушка. — А что передать?

— Скажи, что я вечером у него буду. И вот это ему отнеси, — Незванов протянул Ане объемистую сумку, но тут же поправился: — Впрочем, что это ты сама будешь таскать? Вот тебе провожатый! — он показал на Бестужева. — Ты уж займи нашего капитана, пока мы с Ильей Григорьевичем будем скучными делами заниматься. Договорились?

— Хорошо, — согласилась Аня. — Только вы постарайтесь недолго…

— А это уж как получится. Или кавалер не по вкусу? — улыбнулся Иван Петрович и повернулся к Бестужеву. — Как, капитан, не сробеешь? Поможешь красивой девушке?

Все это время Артем, не отрываясь, смотрел на Аню. В прошлый свой приезд на Тоболях, полгода назад, он почти не обратил на нее внимания, в памяти осталась только стройная фигурка, тонкие черты не слишком типичного для местного населения лица и то, что она окончила университет и работает учительницей. А вот теперь, хорошо рассмотрев девушку, удивился — как он тогда не обратил на нее должного внимания? Надо сказать, посмотреть было на что. Откровенно говоря, Артем, городской житель, не обделенный после увольнения из армии женским вниманием, никак не ожидал встретить в глухом якутском селе, все население которого насчитывало хорошо если полтысячи человек, такую, может быть, не красавицу — он затруднялся найти слово, характеризующее внешность девушки, — но очень примечательную личность. Красавица в современном понимании, вдолбленном телевидением в сознание людей, — это особа женского пола с ногами от ушей и безукоризненно правильными, чуть ли не выведенными по лекалу чертами лица. А еще обязательны пухлые капризные губки и пустые глаза, в которых светится единственная мысль — возьми меня, если хватит денег!

А тут перед Бестужевым стояла девушка, сравнивать которую с набившими оскомину пустоголовыми «телками» казалось кощунством. По случаю теплого дня она была одета в короткое платье из легкой ткани, открывающее еще не загорелые, чуть угловатые плечи. А ноги… Нет, с такими ногами не ходят по подиуму. По подиуму ходят на тонких подламывающихся ходулях. А эти ноги хотелось просто целовать… И лицо, необычайно выразительное даже без малейшего следа косметики…

— Эй, капитан! — услышал он голос Незванова. — Ты что, оглох? Или язык отнялся? Девушка ведь ждет!

— Да, конечно… — опомнился Артем и подхватил сумку. — Пойдем!

Принимая сумку у Ани, он коснулся ее руки, и между ними будто проскочил электрический разряд. Бестужеву захотелось продлить касание, но девушка тоже что-то почувствовала, быстро отняла руку и отвернулась, избегая смотреть на него.

Незванов, перегнувшись пополам, влез на заднее сиденье «Нивы» — при его росте это было не так-то просто. Водитель, молодой якут, нажал на педаль газа так, что колеса пробуксовали по гравию взлетной полосы, и машина помчалась к конторе совхоза, до которой и было-то меньше километра. Но народ не спешил расходиться от удивительного красного самолета, и Артем с сомнением посмотрел на мальчишек, с гордым видом окруживших летающую машину.

— Не переживайте, — заметив его взгляд, сказал Володя Атласов. — Все будет в порядке. У меня ребята ответственные.

— Если поднимется сильный ветер, найди меня, — попросил его Бестужев и, повернувшись к Ане, сказал: — Ну что, идем?

Отойдя от дельтаплана, он почувствовал на себе чей-то злобный взгляд. Обернувшись, увидел, что взгляд принадлежит молодому якуту, одетому в фирменный джинсовый костюм, и догадался, что это и есть Роман Пройдисвит, про которого ему рассказывал Стас Сикорский. Вот только что этот парень имеет против него, судя по неприязненному взгляду? Артем заглянул ему в глаза. Заметив это, Пройдисвит отвернулся и, пятясь, постарался смешаться с толпой.

Летом Тоболях выглядел совсем не так, как зимой, но дом Егора Афанасьевича Артем узнал сразу. Аня без стука открыла незапертую дверь, и они, пройдя через сени, вошли в большую светлую комнату.

— Дядя Егор! — позвала девушка. — Дядя Егор, ты дома?

Ей никто не ответил. Аня прошлась по всем комнатам, но старика нигде не оказалось.

— Подождите меня здесь, я к соседям сбегаю, — попросила Аня и, не дожидаясь согласия, выбежала из дома.

Артем с любопытством огляделся по сторонам. Одну стену занимали два больших окна, другая, слева от нее, была увешана поблекшими старыми фотографиями в рамках. Были здесь и снимки самого Егора Афанасьевича Кривошапкина, где совсем еще молодого, где постарше. Рядом висела фотография чем-то похожего на него якута в военной форме старого образца, времен Отечественной войны, с погонами старшины и несколькими орденами, среди которых угадывались два ордена Славы. А выше красовался портрет еще одного якута в заправленных в сапоги шароварах с широкими казачьими лампасами, лихо заломленной фуражке и погонами с двумя маленькими звездочками. Правой рукой он опирался на оголенную шашку, а левой обнимал за плечо симпатичную миниатюрную якутку. На груди его висели два Георгиевских креста.

Слева от фотографий на стене красовались несколько грамот с золотым тиснением, а справа, в красном углу, обрамленные чистой белой занавеской, висели несколько икон, а под ними — потушенная лампадка. Все это было так похоже на то, что Артему приходилось видеть в деревенском доме бабушки с маминой стороны, что от воспоминаний у него защемило сердце.

— Ну что, нашла? — спросил он у вошедшей Ани.

— Нашла, — обреченно махнула рукой девушка. — У соседа. Араку они пьют, теперь нескоро придет.

— Что еще за арака? — спросил Артем.

— Это водка такая, из молока делают, — ответила Аня. — Или тарасун еще называют. Она некрепкая, но все равно пьяный будет. А ведь раньше он не пил, пока тетя Надя не умерла.

— И что теперь будем делать? — спросил Артем. — Ждать хозяина или прогуляемся пока?

— Знаете что, — предложила девушка, — пойдемте ко мне. Я тут рядом живу. Пока ваш директор вернется, я вас хоть обедом накормлю.

— А если он меня искать станет? — засомневался Бестужев.

— Не беспокойтесь, у нас тут все всё знают, — ответила Аня. — Захочет — найдет.

Глава 8

Скво для капитана

Дом, куда привела Артема Аня, был раза в три меньше, чем у Егора Афанасьевича. Неказистый снаружи, почерневший от старости, изнутри он оказался уютным и чистеньким, но совсем небольшим, состоящим всего из двух комнат и маленькой кухни. Усадив его на старенький продавленный диван, девушка ушла хлопотать над плитой. Артем огляделся по сторонам. Обстановка была небогатой, зато книжный шкаф оказался битком набит книгами, среди которых он увидел собрания сочинений Чехова, Тургенева, Бальзака, Джека Лондона, Жюля Верна и даже Ключевского. У Артема невольно захолонуло сердце, потому что почти такая же библиотека досталась его отцу от покойного деда. Или, может быть, это произошло просто потому, что в то время выбор был невелик и образованные люди покупали одинаковые книги?

Артем наугад снял с полки том Джека Лондона, посмотрел оглавление. «Смок Белью»… Перелистал страницы и убедился, что книга читана не один раз. Зажмурив глаза, он раскрыл ее наугад и с наслаждением погрузился в памятный с детских лет мир Клондайка, Индейского ручья и Бонанзы.

— Чай будете пить? — вернул его к действительности голос Ани.

— Конечно! — ответил Артем, с виноватым видом отложив книгу. Ему стало немножко стыдно, что он забыл про очаровательную хозяйку.

Девушка расставила на столе старомодный фарфоровый сервиз.

— Может быть, вы любите со сливками? — спросила она, показывая на миниатюрный кувшинчик с вытянутым горлышком.

— Спасибо! — Артем никогда не испытывал подобного смущения в общении с женщинами, и это даже слегка разозлило его. Чтобы привести мысли в порядок, он спросил, показав на фотографии:

— Кто это? Твои родственники?

В отличие от фотографий в доме Кривошапкина здесь не было изображений мужчин с орденами и в военной форме. И вообще фотографий было немного, и располагались они в один ряд.

— Родственники… — почему-то помрачнев, ответила Аня. — Это бабушка, а это мама.

— Кстати, а где твоя мама? Или ты живешь отдельно?

— Похоронила я маму, еще в марте, — девушка опустила глаза. — У нее оказался рак, вот и…

— Прости, Аня, я ведь не знал… — смутился Артем.

— Вы-то здесь при чем? — грустно улыбнулась она. — Давайте не будем о печальном.

— Давай! — с готовностью согласился Бестужев. — И для начала хватит выкать, а то я начинаю чувствовать себя старой развалиной.

— Хорошо, — кивнула она, — я попробую. Скажите… скажи, вы с директором, что, родственники?

— Почему ты так решила? — удивился Артем.

— Похожи вы сильно. Тебе этого никто не говорил?

— Нет… — Артем прикрыл глаза, пытаясь в воображении поставить рядом облик Незванова и собственное отражение в зеркале. — Слушай, а ведь ты права! Как это я раньше не замечал? Странно… Нет, никакие мы не родственники, и вообще я с ним только здесь познакомился. Хотя кто знает, он говорил как-то, что у его деда корни в Тамбовской губернии были, а моя бабушка тоже там жила. В этом мире все перемешано.

— Ага! — согласилась Аня. — Говорят, что все люди в мире друг другу родственники…

— Слышал я такое, — подтвердил Артем, поднялся из-за стола и подошел к стене с фотографиями. На двух из них и бабушка, и мать девушки были сняты с мужчинами, внешностью совсем не напоминающими местных жителей. — А это кто?

— Это мои дед и отец. — После перехода на «ты» смущение у девушки прошло, и она заговорила свободнее.

— И где они сейчас? — спросил, не подумав, Артем и сразу прикусил язык.

Но девушка ничуть не обиделась.

— Обычная история, — усмехнулась она и кивнула на том Джека Лондона, который так и остался лежать на столе. — Оказавшись один в стране снегов, белый человек берет себе скво… Дед, хоть и молодой еще был, но известный ученый, биолог. До войны часто ездил за границу на всякие научные конгрессы и симпозиумы, за что и посадили. Потом он на прииске лет пять тачку таскал, а в пятьдесят четвертом совхозу потребовался ветеринар, его расконвоировали и к нам отправили. Бабушка тогда без мужа жила, с сыном, моим дядей Егором. Муж у нее был на войне сильно ранен и умер незадолго до того. А бабушка еще молодая была… В общем, моя мама в пятьдесят седьмом родилась, но к этому времени деда освободили, и он в Москву уехал. У него ведь там семья была. Бабушка даже не пыталась его искать. Но дядя Егор маме рассказывал, что он был хорошим человеком, и бабушку любил, так что зла на него у меня нет.

— А отец?

— Почти то же самое, только обстоятельства немножко другие… Мама у меня очень красивая была, но замуж так и не вышла. Когда в институте училась, не захотела, потом в Тоболях приехала, а здесь и выходить не за кого оказалось. Пьют все крепко. Да и как мужикам не пить? Это в городах еще людям есть чем заняться, а здесь? Только работа и водка… Ей уже к тридцати подходило, когда сюда из Ленинграда то ли геологи приехали, то ли геофизики, я даже не знаю точно. Он, — Аня подошла к Артему и показала на фотографию отца, — красивый был, умный и веселый. На гитаре играл, песни пел. Потом полевой сезон у них закончился и укатил он в свой Ленинград. А следующей весной я родилась. Вот и вся любовь. Он, конечно, обещал приехать на следующий год, писал даже первое время, но… — она обреченно махнула рукой и добавила: — Скорее всего у него в Ленинграде тоже семья была, мама ведь его паспорт не смотрела. Так что во мне якутской крови всего четверть, а остальная русская и эстонская.

— Эстонская-то откуда? — удивился Артем.

— Так дед чистокровным эстонцем был, только их семья еще до революции в Москву переехала.

— Вот так история! — восхитился Бестужев. — Шекспир отдыхает!

Он повернулся к Ане и встретил взгляд ее карих, с неуловимым зеленоватым оттенком глаз. Безошибочным чутьем поняв, что девушка не станет сопротивляться, потому что ждет этого от него, Артем левой рукой обнял ее за плечи и мягко привлек к себе, а пальцами правой бережно провел по шее, от зардевшегося уха до ключицы. Призывно раскрытые губы оказались совсем рядом, и он приник к ним своими губами.

Поцелуй длился бесконечно. Рука Артема спустилась с плеча на спину и не нащупала под платьем ничего, кроме гладкой кожи. Он положил другую руку Ане на грудь, нашел под скользящей тканью маленький, затвердевший сосок, и осторожно сжал его пальцами. Девушка судорожно напряглась, прижалась к нему всем телом, и приглушенно застонала. Потом обмякла в его руках, открыла глаза и попыталась вырваться из объятий. Но Артем не позволил ей это сделать. Он подхватил ее на руки и перенес в маленькую комнату, где стояла старомодная двуспальная кровать.

…По продолжительности и силе эмоций это было похоже на взрыв, оба сгорели почти мгновенно. Но через несколько минут они прикоснулись друг к другу, и последовала новая вспышка, разгоревшаяся во всепожирающее пламя. Все вокруг перестало существовать. Не было ни дельтаплана, ни Незванова, пропали куда-то Тоболях и Красноармеец. Существовали лишь он и она, и все, происходящее в мире, происходило только с ними. Это было слиянием мировых начал, земли и неба, воды и огня, и ничто в огромной вселенной, сжавшейся до размера этой маленькой комнаты, не могло прервать этого сакрального действа. Артем не помнил, чтобы с ним когда-нибудь происходило что-нибудь подобное.

Когда это безумие закончилось, и они пришли в себя, солнце висело над горизонтом. Артем посмотрел на настенные ходики с двумя гирьками на цепочках. Получалось, что они провели в доме у Ани больше десяти часов. Ну и ладно! — подумал он расслабленно, решив никуда не спешить. Раз Незванов не ищет его, значит, тоже никуда не торопится. Обняв девушку за плечи, он снова притянул ее к себе, но она ловко выскользнула из объятий, оперлась локтями ему на грудь и, глядя в глаза, сказала:

— Все, хватит!

Помолчала немного и добавила, загадочно улыбаясь:

— Как странно! Все повторяется!

— Что повторяется? — спросил Артем, хотя отлично понял, что она хотела сказать.

— Все! — повторила Аня. — Все, как у мамы и бабушки. Вот и я стала скво… Потом все это кончится, район откроется, и ты уедешь в свою Москву. Навсегда. А я останусь здесь, у меня родится девочка, и я назову ее Зоей, как звали маму…

— Что ты говоришь, — Артем даже слегка рассердился на нее. — Я…

— Тс-с-с! — Аня приложила палец к его губам. — Молчи, не разрушай сказку…

Она о чем-то задумалась, и ее глаза потемнели.

— Ты воевал? — спросила она неожиданно.

— Пришлось, — нехотя ответил Артем, предвидя следующий вопрос, на который ему совсем не хотелось отвечать.

— И тебе… приходилось убивать людей?

— Да, — жестко ответил он, прислонил подушку к спинке кровати и сел, опершись на нее спиной. — Только на войне не принято считать противника человеком. Это враг, который обязательно убьет тебя, если ты не убьешь его.

— Извини, я не хотела тебя обидеть. Но… что ты думаешь об этом сейчас?

— Сейчас — не знаю! — честно признался Артем. — Думаю часто, но ничего еще не решил. — И, невесело усмехнувшись, добавил: — Одно знаю, в рай мне точно не попасть, грехи не пустят. Спецназовцам туда дорога заказана.

— Ой! — Аня вдруг вскрикнула совсем по-детски, вскочила с кровати, прикрываясь подхваченным платьем, и выбежала из комнаты, шлепая босыми ногами.

— Я же тебя накормить обещала! — долетел ее голос из кухни. — Поставила кастрюлю на плиту… Слава богу, что огонь погас, а то бы все мясо сгорело.

Артем быстро, как по тревоге, оделся и вышел на кухню.

— Смотри, еще бы чуть-чуть…

Артем заглянул в кастрюлю с мясом и увидел, что давно уже остывшего бульона там осталось на донышке. Действительно, оставалось чуть-чуть.

— Ничего, — успокоил он девушку. — Зато мясо наверняка мягкое получилось.

— Ты подожди в комнате, я себя в порядок приведу, — попросила Аня. — Это недолго. А потом возьмем кастрюлю и пойдем к дяде Егору, он, наверное, уже вернулся. Там и поужинаем.

— Я лучше подожду тебя на улице, — сказал Артем. — Воздухом подышу.

— Хорошо. Я скоро.

Артем вышел из дома и усмехнулся, почувствовав на себе чьи-то любопытные взгляды. Людей на улице не было, значит, смотрели из окон. Вот уж, действительно, в селе все всё знают!

Аню долго ждать не пришлось. Через несколько минут она сбежала с крыльца, свежая и румяная.

Егор Афанасьевич действительно уже пришел, но в таком состоянии, что накормить его не было ни малейшей надежды. Кое-как умудрившись снять сапоги, он завалился на кровать прямо в одежде и теперь громко храпел, распространяя по комнате запах перегара.

— Ну, вот, — огорчилась Аня. — Опять… Ладно, пусть спит, а мы поужинаем, и ему оставим. Проснется — поест. Он с похмелья всегда кушает хорошо.

Они уже заканчивали ужин, когда пришел Незванов.

— А-а, голубки! — директор тоже был явно навеселе. — Приятного аппетита!

— Спасибо! — сдержанно ответил Бестужев, которому совсем не понравился тон Ивана Петровича.

— Ну ладно, ладно, не обижайся! — дружелюбно улыбнулся Незванов.

— Да я и не обижаюсь, — стараясь сохранить на лице равнодушное выражение, ответил Артем. — Как прошли переговоры?

— На высшем уровне! Только пить он ни хрена не умеет, хоть и миллионер…

— Может быть, покушаете с нами? — предложила Аня.

— Ну, уж нет! — Иван Петрович отрицательно помотал головой, потом приложил ребро ладони к горлу. — У меня закуска вот где стоит, а выпивка еще выше! Вот что, капитан, давай полетим завтра, а сейчас я спать… А ты?

— А я девушку провожу, — ответил Артем.

Аня ушла на кухню мыть посуду, а Незванов, наклонившись к Бестужеву, прошептал ему на ухо:

— Ты где ночевать будешь?

— Не знаю пока, — пожал плечами Артем.

— Молодец! — Незванов хлопнул его по плечу и громко сказал:

— Уважаю я тебя, капитан! Один ты на всем прииске передо мной не тянешься. Если бы ты знал, как все это надоело!

Артем не видел смысла в выяснении отношений на уровне: «Ты меня уважаешь?», поэтому молча вышел вслед за Аней. Когда они уже открыли входную дверь, из дома донесся голос директора:

— Вылетаем в семь часов, не опаздывай!

…Под утро, когда комнату ярко осветило вставшее солнце, Аня спросила:

— Можно, я провожу тебя к самолету?

— Конечно, — ответил Артем. — А почему ты спрашиваешь?

— Я хочу, чтобы нас увидел Роман.

— Какой еще Роман?

— Пройдисвит. Он давно ко мне пристает, не дает прохода. Зовет к себе жить. Но зачем он мне, когда на свете живешь ты? — и девушка прижалась к его плечу. — А когда он увидит тебя со мной, сразу отстанет. Тут у нас все про тебя знают, и то, как ты Хатагай-Хаю завоевал…

— Не переживай, — улыбнулся Артем. — Вот отвезу директора и через пару дней приеду на катере, заберу тебя с собой.

— Куда? — грустно посмотрела на него Аня.

— Как куда? — широко улыбнулся Артем. — Будешь жить со мной! Я не собираюсь с тобой расставаться. Да и что тебя здесь держит?

— Дети… — потупила глаза девушка.

— Какие еще дети? — опешил Бестужев.

— Мои ученики. Я ведь теперь единственная учительница в селе. Что же им, расти неграмотными? В чем они виноваты? Нет, Артем, я не могу никуда уехать.

Аня готова была расплакаться, но по ее плотно сжатым губам Артем понял, что решения она не изменит.

Глава 9

Нападение

Заказ на «орудия» для заставы передали умельцам с Хатагай-Хаи, уже имеющим опыт их изготовления, и те с усердием взялись за дело. Кроме того, Незванов поручил Портнову привести в порядок и удлинить вертолетную площадку рядом со старательским поселком, и через несколько дней Бестужев смог совершить у них посадку. К этому времени на заставе произошла смена личного состава, вернувшиеся в поселок пограничники рассказали о пережитом ужасе, и среди старателей резко поубавилось число добровольцев. Кое-кто, особенно бывшие сподвижники Хлуднева, стали ворчать, что «красноармейские» спихнули им самую опасную и тяжелую службу. Узнав про это, Артем был вынужден провести с ними довольно жесткую разъяснительную работу, и ропот притих.

Теперь все три населенных пункта закрытого района оказались соединены между собой линиями воздушного сообщения. Не мешало оборудовать посадочную площадку еще и в районе заставы, и Бестужев произвел рекогносцировочный полет над распадком в районе туманной стены. Подходящее место нашлось километрах в полутора ниже нее по левому берегу ручья — неширокая полоса пойменного луга, уже начавшая зарастать молодой изумрудной травой. Назавтра он прилетел снова и сбросил «пограничникам» несколько кос вместе с инструкцией по оборудованию взлетной полосы. И уже через два дня смог посадить аппарат на тщательно выкошенной площадке, с которой старатели добросовестно убрали камни и присыпали землей каждую ямку.

Потом тремя рейсами на катере вместе с новой сменой пограничников доставили в устье Иньяри «орудия» и боеприпасы. Перевезли на заставу, установили в укрепленных точках и два дня под руководством Соломатина, стыдливо прячущего глаза от Артема, пристреливали свою артиллерию холостыми зарядами. Для каждой из огневых точек был определен свой сектор обстрела, и по результатам тренировочной стрельбы Бестужев убедился, что в случае нападения застава сможет держать под перекрестным огнем весь распадок. Приказав пограничникам вести круглосуточное наблюдение за стеной, для чего выставлять на дежурство по три человека в каждую смену, Артем улетел на прииск, где его с нетерпением дожидался Альберт Генрихович Мюллер.

За всеми этими повседневными, но не терпящими отлагательства делами не то что забылась, но постоянно откладывалась главная задача, ради которой был построен «красный самолет» — разведка границ закрытого района и поиск предполагаемого выхода из него. У теряющего с каждым днем терпение Мюллера глаза горели таким фанатическим огнем, что никому даже в голову не приходило оспаривать его право на участие в разведывательных полетах. И вот наконец он дождался своего часа.

Еще до вылета Артем снял для себя и тщательно изучил копию карты с нанесенными Незвановым, по данным прошлогодней пешей разведки, примерными границами района. Очертания его представляли собой почти правильный овал, и если это на самом деле было так, то протяженность границы не должна была превышать двухсот пятидесяти — трехсот километров. Но, учитывая сложность рельефа, придется пролететь гораздо большее расстояние, потому что вряд ли удастся с первого раза рассмотреть каждый мелкий распадок и каждое подозрительное место.

Вылетели в семь часов утра. Солнце к этому времени поднялось уже довольно высоко, и в небе не было ни одного облачка. Аппарат плавно скользил в восходящем потоке воздуха, поднимаясь все выше над рекой. Только когда стало ощутимо холоднее, Артем выровнял машину, направив ее параллельно земле. Еще с первого испытательного полета он хорошо запомнил то место, где его развернуло обратно, и определил его точкой начала разведывательного маршрута. На этот раз он не стал, как баран, таранить невидимую границу, прекрасно понимая всю бессмысленность этого занятия. Вместо этого повернул аппарат на запад и повел его по часовой стрелке вдоль границы.

Еще на земле Бестужеву пришла в голову одна мысль, и сейчас, находясь совсем рядом с границей, он решил проверить ее. Да, граница непроницаема, зато визуально совершенно прозрачна, и все, что находится за ней, отлично видно. Во внешнем мире ее возникновение не могло пройти незамеченным, в таком случае сюда должны были стянуться наблюдатели и исследователи. Может быть, получится разглядеть за ней людей и подать им какой-нибудь знак? Но Артем не стал делиться с Мюллером своими мыслями, пока сам не разберется с этим парадоксом.

Теперь он внимательно вглядывался в пейзаж, что расстилался внизу по левую сторону от дельтаплана, и сравнивал с тем, который наблюдал справа. Но чем дольше длился полет, тем большее разочарование охватывало Артема, потому что вид слева оказался зеркальным отражением вида справа. А когда аппарат пролетел над заставой, и он увидел по обе стороны два совершенно одинаковых дома с суетящимися рядом с ними людьми, то понял, что нечего и пытаться увидеть «за границей» что-то неожиданное, такое, что может подсказать ответ на многие вопросы. Как и пытаться понять причины и следствия таинственного явления или, как говорили теперь в поселке, «катаклизьмы» — для этого, подумал он, нужно быть, по меньшей мере, Эйнштейном.

Решив, что на первый раз они пролетели и увидели достаточно, Бестужев помахал пограничникам крыльями, сделал над заставой разворот и повел дельтаплан вниз по распадку в сторону Красноармейца. Пересекая реку, он с трудом преодолел искушение повернуть в сторону Тоболяха. Каждый день без Ани казался ему пыткой. Девушка проявила неожиданное упорство и наотрез отказалась переезжать к нему, оставив родной поселок. Рассудком Артем принимал ее доводы — да, она несет ответственность за детей, которые не должны вырасти неграмотными, кроме того там, на сельском кладбище, похоронены все ее предки… Но где-то в глубине шевелился неприятный червячок, выедающий душу изнутри. Так ли обстоит все на самом деле, как рассказала Аня? И случаен ли был намек на внимание к ней Романа Пройдисвита?

Артем старался прогнать от себя эти мысли, но они подступали снова и снова. В его сознании будто поселились два разных человека. «Ты провел с ней меньше суток, — говорил один из них, битый жизнью, никому не верящий скептик и пессимист, — и уже раскис, как мальчишка. Она — женщина, а им доверять нельзя. Ни одной. Ты так уверен, что она два года после института проводила время в ожидании прекрасного принца Артема Бестужева?» «Не надо так о ней, — вступал в спор другой, — такой женщины у тебя никогда еще не было, и ты это прекрасно знаешь! И не надо уравнивать всех под одну линейку. Говоря — все женщины одинаковы, ты просто повторяешь затасканную, тупую банальность и сам понимаешь это! А тут все по-другому. Ты любишь ее, и она любит тебя».

Но сердце щемило, и все последние дни Артем ходил сам не свой.

Разведка оказалась гораздо более трудоемким делом, чем думал Бестужев сначала. Слишком много было таких мест, которые не удавалось хорошо рассмотреть с первого раза, и приходилось нарезать над ними круги, чтобы не оставить ни одного неисследованного метра границы. Ведь даже если проход существовал, никто не знал, как он должен выглядеть.

Каждое утро дельтаплан взлетал с красноармейского аэродрома и брал курс к тому месту, на котором разведка кончалась накануне. Линия на карте уже прошла широту Хатагай-Хаи и неуклонно продвигалась к Тоболяху. Артем с нетерпением ждал момента, когда обследованная граница подойдет поближе к селу. Он решил обязательно приземлиться там и провести с Аней хотя бы день. Хорошо бы еще отделаться в этот день от Мюллера, оставив его на прииске. Но это было невозможно, поэтому придется договариваться с ним, чтобы не таскался за Артемом на Тоболяхе, или просто оставить его охранять дельтаплан.

Долгожданный день был совсем близок, когда Бестужев, взлетев утром, направил дельтаплан вдоль реки и увидел на галечной косе в устье Иньяри катер и моторную лодку, на которых еще позавчера прибыла смена пограничников. От берега к заставе их отвез «КрАЗ», он же должен был доставить к реке сменившийся наряд. Еще вчера Артем почувствовал легкую тревогу — обычно катера не задерживались, отдежурившая смена уезжала на Хатагай-Хаю в тот же день, потому что на заставе им просто негде было разместиться. Но, даже если сломалась машина (такое случалось), сменившиеся пограничники должны были уже добраться до берега пешком. Почувствовав — что-то неладно! — Артем изменил курс и направил дельтаплан в сторону заставы. Не поняв, что происходит, Мюллер похлопал его по плечу, но Бестужев досадливо отмахнулся от него — не мешай!

Группу людей он заметил еще издали и облегченно вздохнул — волнения оказались напрасными, смена просто задержалась по какой-то причине. Но уже через минуту его снова охватило беспокойство — людей было гораздо больше, чем во всем пограничном наряде. Они толпились вокруг лежащих без движения мамонтов, а рядом разгорался огромный костер. А подлетев еще ближе, Артем понял, что это вовсе не люди, а питекантропы, такие же, как застреленный участковым Рыжий.

Бестужев повел дельтаплан на снижение, чтобы лучше разглядеть, что происходит внизу. Вопреки ожиданиям, дикари, вместо того чтобы разбежаться при виде огромной тарахтящей птицы, схватились за луки, и в воздух взлетели стрелы, одна из которых даже пробила насквозь фанеру гондолы, и золотой наконечник оцарапал бедро Артема. Он заложил резкий вираж и направился в сторону заставы, с замирающим сердцем уже догадываясь, что там увидит. И оказался прав в самых мрачных предположениях. На террасе догорало здание заставы, а распадок кишел одетыми в звериные шкуры дикарями. Сосчитать их было невозможно, но даже на первый взгляд число их составляло не меньше нескольких сотен. А на второй — еще больше. Отдельной, плотно сбитой толпой в окружении питекантропов стояли и сидели женщины человеческого вида, многие из них — с детьми.

Увидев дельтаплан, дикари стали подпрыгивать, кривляться и громко вопить, показывая руками вверх. Стараясь держаться вне досягаемости их стрел, Бестужев описал несколько кругов над распадком, старательно фиксируя все, чего достигал его взгляд. Похоже, все двадцать старателей нашли здесь свою смерть. Их растерзанные тела лежали вокруг орудий, еще несколько — возле пожарища. Судя по картине, которая открылась Артему около туманной стены, они дорого продали свои жизни. По всей ширине распадок был покрыт разорванными в клочья телами питекантропов. Видно, пограничники успели выпустить не один залп по наступающему противнику, пока их не смяла неудержимая орда дикарей.

Восстановив картину прошедшего здесь боя, Бестужев понял — окажись он с ними в момент нападения, то смог бы правильно организовать оборону, и, возможно, нападения удалось бы отбить. Увы… Старатели оказались храбрецами, но они не были обученными солдатами. Артем вспомнил прошедший по Хатагай-Хае шепоток, будто красноармейские взвалили на старателей самое опасное дело — охрану границы, и понял, что с этой минуты ему придется носить на душе еще один тяжелый камень.

Усилием воли Артем взял себя в руки и через несколько секунд почувствовал, как сердце забилось хоть и учащенно, но ровно, мысли прояснились, и все окружающее стало фотографически четким, но существовало как бы отдельно от него. Ярость собралась в одну огненную точку, которая скатилась к солнечному сплетению, обострив все чувства. Это было именно то состояние, в которое бойцы, обученные своим командиром, Павлом Шевцовым, вводили себя перед боем. Время в окружающем мире замедлилось, ушли сомнения, и появилась непоколебимая уверенность в правильности принимаемых решений. Только это состояние смогло удержать сейчас Бестужева от того, чтобы на всей скорости всадить дельтаплан в кучку дикарей, которые около костра разделывали на куски тело одного из пограничников…

Глава 10

Война

— Вы предлагаете уничтожить их всех? — с сомнением спросил начальник буровзрывных работ Рокотов, один из приглашенных на срочное совещание к директору. — Имеем ли мы на это право? Ведь это все-таки люди…

— Это не люди, — звенящим от напряжения голосом сказал Бестужев. — Это звери. Людоеды. Каннибалы. Вам нужны еще характеристики? Хорошо. Когда они придут сюда, то съедят ваших детей, не побрезгуют и вами, а вашу жену будут пользовать всем своим поганым племенем. Давайте пожалеем их и будем дожидаться, когда они переправятся через реку и доберутся до поселка. Раз уж их нельзя обижать. Но лучше будет, если Альберт Генрихович поделится с вами своими впечатлениями.

Наверное, у Рокотова было развитое воображение, потому что, услышав эти безжалостные слова, он в буквальном смысле позеленел.

— Артем Николаевич прав, — тихо произнес Мюллер, тоже бледный, как бумага. Там, в распадке, его вывернуло наизнанку прямо на головы дикарей, и он до сих пор время от времени вздрагивал, зябко поеживаясь. — Они действительно не люди. Это что-то страшное…

— Давайте не будем терять время, — заключил Артем. — Пока мы здесь дискутируем, дикари расползутся по всему району.

— Что вы предлагаете, капитан? — впервые директор прилюдно обратился к Бестужеву на «вы», и это подчеркнуло для всех серьезность момента.

— Когда вы подписывали приказ о моем назначении командиром вооруженного формирования прииска и начальником гарнизона, там был такой пункт, — и Артем процитировал по памяти: «В случае возникновения угрозы жителям поселка Красноармеец или в других неотложных случаях командиру формирования передается власть над всеми военнообязанными лицами мужского пола, а также возможность использовать все материальные ресурсы прииска по согласованию с главой администрации поселка». Так вот, сейчас наступил именно такой случай.

— Командуйте! — лаконично сказал Незванов.

— Всем военнообязанным мужчинам немедленно собраться в клубе. Лейтенанту Винокурову получить у начальника охраны все имеющееся в наличии нарезное оружие и вооружить им тех, кто может с ним обращаться. Кому не хватит, пусть воюют с охотничьими ружьями. Собрать и распределить среди них все патроны, снаряженные жаканами и крупной картечью. Командиром в мое отсутствие назначается капитан Сикорский. Капитан, разъясните людям обстановку и держите их в состоянии боевой готовности. Приготовить достаточное количество плавсредств для форсирования реки. Немедленно отправить посыльного на Хатагай-Хаю и объявить там общую готовность к отражению агрессии. Отправить курьера на Тоболях, чтобы предупредил местное население об опасности. А вы, — Артем показал на Рокотова и главного механика, — займетесь вот чем…

…Через два часа Бестужев снова поднял дельтаплан в воздух. Теперь вместо Мюллера сзади сидел маленький и худой взрывник Тимофеев, выбранный Артемом именно из-за малого веса. В ногах у него стоял дополнительный груз — тяжелый фанерный ящик, полный самодельных гранат. Изготовлены они были по нехитрому проекту Артема: из плотной оберточной бумаги сворачивается кулек, в него укладывается двухсотграммовая аммонитная шашка с детонатором и куском огнепроводного шнура, рассчитанного на пять секунд горения. Туда же засыпается мелко нарубленная стальная проволока, все это крест-накрест обматывается двумя витками изоляционной ленты — и готова начиненная картечью бомба.

Над толпой дикарей, разделывающих бедных мамонтов, Артем пролетел, оставив их на потом. Он спешил разделаться с теми, кто готовил страшное пиршество на заставе. Показав взрывнику на скопление питекантропов в районе сгоревшего дома, Артем заложил крутой вираж и стал описывать над заставой круги. Тимофеев брал самодельную гранату, поджигал шнур и сбрасывал ее в скопление дикарей. Получалось это у него ловко, и взрывы внизу гремели один за другим, выкашивая изрядные бреши в толпе. Питекантропы заметались по террасе, но у них не хватало ума разбежаться, рассредоточиться, и каждый взрыв выбивал из их рядов сразу по нескольку особей.

Когда последние из оставшихся в живых дикарей поняли что к чему и скатились с террасы вниз, Артем обернулся и вопросительно посмотрел на взрывника. Тот понял его и показал четыре пальца. Это значило, что в ящике осталось четыре гранаты. Артем поднял в ответ два пальца, указал на большую группу питекантропов, наблюдающих за избиением своих сотоварищей, и направил машину прямо на них. Тимофеев одну за другой швырнул в толпу две гранаты, и еще несколько дикарей повалились на землю, истекая кровью. Последние две гранаты достались бригаде, которая свежевала убитых мамонтов.

Но даже после такого избиения питекантропов оставалось еще слишком много, чтобы считать битву выигранной. Бестужев слетал на прииск, в гондолу загрузили новый ящик с гранатами, и они с Тимофеевым вернулись на поле боя. Дикари оказались не такими уж тупыми и сумели сделать выводы из своих ошибок. Теперь при появлении самолета они рассыпались на маленькие группы, и Артему пришлось гоняться за ними по всему распадку. Многие из них перебрались на другую сторону ручья и попытались спрятаться в лесу, но сверху их было хорошо видно под невысокими лиственницами. Прочесав распадок вдоль и поперек, они с Тимофеевым смогли нанести врагу немалый урон.

А вот когда они вернулись в третий раз с очередным ящиком боеприпасов, то не смогли использовать по назначению ни одной гранаты. Дикари сбились в плотную кучу, и Артем, поражаясь их безмозглости, направил дельтаплан прямо на толпу. А когда разглядел, что в этой толпе плечом к плечу вперемешку стоят питекантропы, женщины и маленькие дети, то едва успел свернуть в сторону, и Тимофееву пришлось бросать гранату с уже подожженным запалом в воду ручья. А дикари внизу восторженно прыгали и вопили, потрясая копьями. Видно, они не раз имели дело с людьми и хорошо освоили этот подлый прием…

…Дельтаплан остановился в конце взлетной полосы, и Бестужев заглушил двигатель. Тимофеев спрыгнул на землю, потоптался, разминая ноги, и виновато сказал:

— Ты меня прости, Николаевич, но взял бы ты завтра кого-нибудь другого. Ну не могу я больше! Уж слишком они на людей похожи!

Бестужев удивленно посмотрел на взрывника, и только сейчас до него дошло, что перед ним не боец спецназа, а обыкновенный гражданский человек, впервые в жизни побывавший в реальном бою. Он похлопал Тимофеева по плечу и ободряюще сказал:

— Все нормально! Это пройдет. Ты вот что, отдохни как следует и завтра утром приходи сюда.

— Хорошо, я постараюсь, — сказал, опустив глаза, Тимофеев и устало поплелся в сторону поселка.

Бестужев посмотрел ему вслед и печально подумал — ничего не пройдет, и никогда уже не будет все нормально у того, кто отнял не принадлежащие ему жизни. Будь он тысячу раз прав, все равно его будут мучить сомнения. Даже если он руководствовался самыми высшими соображениями. Даже если он был почти уверен, что уничтожал не людей, а напавших на его дом врагов. Даже если враги не были людьми и не имели бессмертной человеческой души. Именно из-за одного короткого, но такого емкого слова «почти»…

Увидев спешащих к дельтаплану людей, Артем отбросил от себя всю эту лирику и пошел к ним навстречу.

… — Ты можешь прикинуть, сколько тварей еще осталось в распадке? — по лицу Незванова было видно, что ему нелегко дался проведенный в ожидании день.

— Если только очень приблизительно, — ответил Бестужев. — Легче примерно подсчитать, скольких мы перебили.

— Ну, и… — директор выжидательно посмотрел на Артема.

— Мы сбросили шестьдесят гранат. Каждая зацепила минимум троих, но лучше будем считать, что двоих. Значит, выведена из строя, по меньшей мере, сотня дикарей, но на общем фоне этого даже не заметно. Думаю, их число близко к тысяче, не считая женщин и детей, а это, похоже, еще около двух сотен.

— Да-а… — протянул Иван Петрович, и Артем по его глазам увидел, что всегда уверенный в себе директор на этот раз просто не знает, что делать. — Какие будут предложения?

— Воевать! — твердо ответил Бестужев. — До полной победы! До уничтожения последней из этих тварей!

— А ты представляешь себе последствия такой победы? — как-то тускло спросил Незванов. — Тысяча разлагающихся трупов в распадке, отравленная Иньяри… Или ты берешься захоронить всех убитых?

Бестужев подавленно молчал, потому что об этом он не подумал.

— А еще женщины и дети, — продолжал Иван Петрович. — Сможем ли мы их прокормить? Или их тоже того?..

— Старатели без женщин сильно страдают, — усмехнулся Сикорский. — Старатели-страдатели! Вот пусть они их и забирают… А что, я серьезно! Только с условием — вместе с детьми!

— Помолчал бы уж, — Незванов махнул рукой на Стаса и снова обратился к Бестужеву. — Победить мы их, может, и победим, но что делать дальше? Закопать такую ораву в мерзлоте у нас просто не хватит сил, а бульдозер переправить через реку мы не сможем.

— Возможно, тела придется сжигать, — предположил Артем. — Другого выхода я не вижу.

— Как вы можете? — вдруг перебил их побледневший Рокотов. — Как вы можете так спокойно говорить о подобных вещах? — И, не дождавшись ответа, закрыл рукой рот и пулей выскочил из директорского кабинета.

— Вот так всегда с этими интеллигентами! — снова подал голос Сикорский. — Я еще когда в ментовке служил, заметил — если драка какая случится, они всегда в сторонке стоят, и чтобы самому вмешаться — ни в жизнь! Но как только сам в рыло получит, сразу кричит: на помощь! Где милиция?

— К чему это ты? — поморщился Незванов.

— А к тому! — зло ответил Стас. — Другие, значит, воюй, а он будет рожу воротить? Война ведь — дело грязное, можно и руки запачкать…

— Ладно, пусть себе, — сказал Иван Петрович. — Вообще-то, Рокотов человек неплохой. Просто для войны не подходящий… Но ты скажи мне, — он снова обратился к Бестужеву, — что будем делать, если они опять прикроются женщинами и детьми?

Артем ответил не сразу. Из истории войн, которую преподавали им на специальных курсах, и которая сильно отличалась от той истории, что пришлось изучать в школе и училище, он знал про множество подобных случаев. И хорошо запомнил вывод, сделанный преподавателем, поджарым седым полковником со шрамом ото лба до подбородка — сторона, использующая этот подлый прием, как правило, одерживала победу. Если только другая сторона не переступала через моральные препоны и не начинала действовать, не обращая внимания на заградительный заслон… Но в их случае такой вариант не проходил, потому что сам Бестужев никогда не пошел бы на это. Хотя бы до тех пор, пока дикари не подойдут вплотную и не останется другого выхода.

— Будем исходить из обстановки, — ответил он, постаравшись придать голосу как можно больше уверенности, хотя сам вовсе ее не испытывал. — Завтра с утра проведу разведку, тогда и будем решать.

— Что делать с людьми? — спросил Сикорский.

— Можешь пока распустить по домам. Но с утра чтобы все были около клуба. Думаю, что завтра придется выдвигаться на позиции. А гранаты пусть делают всю ночь, их понадобится много.

— Думайте, мужики, думайте! — напутствовал их директор. — Как хотите, но эту проблему нужно решить как можно быстрее. Мы не можем долго воевать, иначе придет зима, и мы все просто передохнем от голода!

Выйдя из конторы, Бестужев досадливо прикоснулся рукой к бедру, оцарапанному золотым наконечником дикарской стрелы. Царапина жгла и саднила.

— Чего это ты? — спросил Стас.

— Так, ерунда, оцарапался, — отмахнулся Артем.

— Так сходи в больничку, обработай.

— Да ну, из-за такой мелочи. У тебя йод есть? — Артем с Сикорским жили по соседству, дверь в дверь.

— Найдем…

…Царапина воспалилась и слегка загноилась. Артем нагрел воды, промыл ее, обработал йодом, заклеил лейкопластырем из аптечки Стаса и перестал думать о «ранении».

Глава 11

Неожиданный союзник

Когда утром Бестужев пришел на аэродром, Тимофеев уже сидел на корточках около дельтаплана, покуривал сигарету и разговаривал с Володей Леонтьевым. Тот только что прикрутил к внутренней стенке фанерной гондолы какую-то коробочку и теперь тянул от нее провод к пассажирскому месту. Увидев Артема, Тимофеев аккуратно потушил сигарету, рачительно спрятал окурок в нагрудный карман и сказал:

— Товарищ капитан, я того… в общем, я с вами полечу. Вы уж это, забудьте, что я вам тут вчера наплел. Я с женой поговорил, оказывается, уже весь поселок гудит, что обезьяны эти с людьми вытворяют. А у меня двое детей, одному три года, а второй — семь… Короче, я готов!

— А я и не сомневался, — улыбнулся Артем, крепко пожал ему руку и подошел к Леонтьеву: — Что на этот раз изобрел, Эдисон?

— Я тут подумал, — сказал Володя, закручивая последний шуруп, — что негоже командующему в небе без связи. Вот и придумал тут кое-что. Шлемофоны сделал, — он показал два ватных подшлемника, — вшил сюда наушники и микрофоны. В эти разъемы вставляешь кабель, тумблером щелкнешь и болтай с пассажиром, сколько душе угодно.

— А это? — показал Артем на коробочку.

— А вот это главный сюрприз! — хитро улыбнулся Леонтьев. — Рация! С земли, правда, много не наговоришь, радиус действия у нее небольшой, сопки мешают. Но когда в небо поднимешься, даже от Тоболяха будет до прииска доставать.

— Ну, Володя, ну и молодец! — обрадовался Артем. — Что бы мы без тебя делали?

— Конечно! — надулся гордостью тот. — Куда бы вы все делись без Леонтьева?

— А второй аппарат у кого? — поинтересовался Артем.

— Я на всякий случай еще два сделал, а кому их отдать, сам решай, — ответил Володя.

— Нечего тут и думать, — решил Бестужев. — Один директору, а второй вот ему, — он показал на подошедшего Сикорского.

Они поздоровались, и Артем сказал Стасу:

— Будьте готовы по первому сигналу переправиться на тот берег. Если у меня получится выгнать дикарей из распадка на Иньяри, вы, как договорились, будете ждать их в засаде перед прижимом. Позиция там замечательная, деваться им будет некуда, кроме как в речку сигать. А место там глубокое, вода холодная, и вряд ли они станут в нее прыгать. Вот и останутся у них два пути — или на ваши пули, или назад, а там я с бомбами. И вот что, берите с собой гранат, сколько сможете унести, на них вся надежда. Только пусть взрывники как следует проинструктируют людей, чтобы, не дай бог, сами на них не подорвались. А то знаешь, как у новичков бывает, когда гранату в первый раз бросают? Чеку вырвет, а бросить не может, рука со страху не разжимается.

— Это мне знакомо, приходилось видеть, — усмехнулся Сикорский. — Пока ты летаешь, я с войском тренировку проведу. Не с боевыми, конечно, зарядами, но что-нибудь придумаю.

— Хорошо, — рассеянно ответил Артем. В этот момент он думал о том, чтобы попросить у Леонтьева еще одну рацию, для Ани. Но потом отбросил эту мысль — не хватало, чтобы их разговоры слушали посторонние!

…От несчастных мамонтов остались одни лишь кости и внутренности, все мясо было начисто срезано и унесено дикарями. А когда дельтаплан приблизился к сгоревшей заставе, Бестужев не поверил своим глазам. Распадок был пуст, только валялись повсюду изуродованные тела питекантропов. Вниз по ручью уйти дикари не могли, там они обязательно попались бы ему навстречу. Обратно, насколько знал Артем, ходу им тоже не было. Оставалось одно — они ушли через горы. Круто заложив вправо, он пересек распадок, поднялся выше сопок и направил машину вдоль хребта, внимательно осматривая склоны в поисках любого движущегося объекта. Это занятие настолько заняло Артема, что он даже не заметил, как дельтаплан налетел на «границу», и все перевернулось перед глазами.

Пропажа отыскалась в похожем на ущелье узком и крутом распадке, по которому тек еще один впадающий в Иньяри ручей. Дикари бежали вниз по нему, будто за ними гналась стая саблезубых тигров, и даже не обратили внимания на пролетевшую над головами машину. Казалось, они убегали от опасности, которая напугала их даже больше, чем падающие с неба бомбы. Все это было настолько странно, что Бестужев не стал возобновлять бомбардировку, а развернул машину и снова повел ее в сторону заставы — нужно было обнаружить причину такого поспешного бегства. Питекантропы сами по себе были смертельно опасны для населения района, но то, что выгнало их из туманной стены и гнало теперь по горам, могло оказаться еще страшнее.

Артем увидел его только с третьего захода на седловину перевала, отделяющего распадок с туманной стеной от ущелья, по которому бежали дикари. Высокий человек с развевающимися по ветру длинными седыми волосами и такой же бородой, стоял на перевале, скрестив руки на груди, и провожал взглядом бегущую орду. Услышав стрекот мотора, он медленно поднял голову и величаво показал рукой в сторону посадочной площадки по другую сторону хребта. В этом жесте было столько достоинства и властности, что Артем ни на секунду не усомнился в праве неизвестного диктовать свою волю. Но перед тем, как посадить дельтаплан, он не забыл включить рацию, чтобы в нескольких словах доложить на прииск об изменении обстановки.

Примерно определив расстояние, отделяющее седобородого от площадки, и сделав поправку на его возраст, Бестужев ожидал, что тот доберется до дельтаплана не раньше, чем через два часа. Но седой вышел из леса через пятьдесят минут — Артем по привычке засек время. Увидев его пружинистую походку, Артем понял причину своей ошибки — старик без всякого труда двигался по сильно пересеченной местности, легко преодолевая завалы принесенных паводком деревьев. Рука Бестужева машинально потянулась к кобуре на поясе, но тут же отдернулась. Встречать этого человека с оружием на изготовку почему-то показалось ему кощунством. А Тимофеев, все это время ходивший вокруг дельтаплана с охотничьим ружьем, вдруг, как по команде, положил его в гондолу и замер, не сводя взгляда с пришельца.

Седой был одет в штаны и куртку свободного покроя, сшитые не из шкур, как можно было ожидать от одежды современника питекантропов, а из какой-то бархатистой ткани песочного цвета. Наверное, очень прочной, потому что даже после путешествия по горам она нигде не порвалась, не измялась и выглядела как новенькая. Да и сам обладатель одежды выглядел совершенно свежим, не запыхавшимся, что было довольно странно для человека в столь почтенном возрасте, только что проделавшего нелегкий спуск с сопки, покрытой огромными замшелыми каменными плитами, набросанными в беспорядке великанской рукой. И еще у Бестужева откуда-то появилось чувство, что эта встреча может многое изменить в его судьбе, и не только в его…

Седой приблизился, и Артем хотел произнести какие-нибудь приветственные слова, но все они застряли у него в горле, потому что сердце ухнуло вниз, как при падении самолета в воздушную яму, и появилось чувство, что под череп проникло мягкое, но настойчивое щупальце. Сознание немедленно воспротивилось этому. Артем собрал волю в кулак и попытался ввести себя в боевое состояние. Попытка оказалась не совсем удачной, но все-таки мозги прочистились, и ощущение щупальца в голове исчезло. Пронзительный взгляд темных глаз старика, который он не сводил с Артема, изменился. Бестужеву даже показалось, что в нем мелькнуло что-то вроде удивления.

Седой заговорил на незнакомом языке. Голос у него оказался густым и звучным, будто у проповедника. Хотя Артем не понял ни слова, ему почему-то показалось, что тот просит взять его с собой в поселок. Видно, о том же подумал и Тимофеев, потому что сказал:

— Товарищ капитан, я могу, если нужно, и здесь подождать. Отвезите сначала его…

— Нет, сначала тебя, — Артем был уверен, что правильно истолковал желание старика. Тем более что тот величественно кивнул, будто поняв, о чем они разговаривают.

И тут же вспомнил про дикарей, которых отделяли сейчас от Тоболяха, а значит, и от Ани, не больше пятидесяти километров через горы, и у него тревожно заныло в груди. Но старик снова произнес несколько слов, и Бестужев без перевода догадался, что тот гарантирует — орда не стронется с места. И поверил ему.

— Товарищ капитан, что это за дед такой? Откуда он взялся? И как это мы понимаем его? — услышал он в шлемофоне недоуменный голос Тимофеева, как только они поднялись в воздух. — Вроде бы он не по-русски говорил?

— Спроси чего-нибудь полегче, — ответил Артем. — Понятия не имею. Вообще странный какой-то старик. Как ему удалось так перепугать целое племя дикарей, что они от него прямо через горы помчались? Ладно, разберемся…

Он оставил Тимофеева на красноармейском аэродроме, перекинулся несколькими словами с Сикорским и снова поднялся в воздух. Сейчас, когда Артема отделяло от странного старика большое расстояние, куда-то ушло то чувство безграничного доверия, которое охватило его, когда он был рядом с ним. У Бестужева возникло подозрение, что седой владеет способом оказывать мощное психологическое давление и каким-то образом сумел отдать им с Тимофеевым мысленные приказы, на какое-то время подчинив их своей воле. Иначе как еще можно было объяснить происшедшее? И, главное, к кому его отнести, к врагам или к союзникам? Думая над причиной поспешного бегства дикарей из распадка, Артем теперь не сомневался, что они были как-то напуганы стариком, и напуганы очень сильно. Об этом говорила хотя бы скорость, с которой они преодолели хребет, и то, что они бросили в распадке множество трупов, вместо того чтобы по своему чудовищному обыкновению использовать их в пищу. Видно, старик просто не оставил им на это времени.

Получалось, что седой не мог быть врагом. И все равно, многое в его поведении настораживало. Например, Артем только вспомнил, что питекантропы находятся на той же стороне реки, что и Тоболях, и селу грозит смертельная опасность, а старик понял его без слов и легко сумел внушить, что орда останется на месте, да так, что Артем сразу поверил ему. Что это? Чтение мыслей? Вмешательство в сознание? А что, если он сможет подчинить их своей воле и заставит делать то, чего делать не следует?

Артем зашел к заставе не по распадку, а через ущелье, в котором видел дикарей последний раз. Старик не обманул, они на самом деле не двинулись с места и, по всем признакам, обустраивались надолго. Питекантропы разожгли костры, женщины расставляли чумы из оленьих шкур. Дельтаплана на этот раз они не испугались. Попрыгали, покричали, размахивая руками, но никаких агрессивных действий с их стороны не последовало. Похоже, старик обладал какой-то странной властью над ними, непонятным образом подчиняя своей воле.

Седой пришелец сидел на берегу ручья недалеко от выкошенной площадки и пристально смотрел на бегущую воду. Артем подошел к нему со спины и кашлянул в кулак, чтобы привлечь внимание. Старик нехотя оторвал взгляд от ручья, поднялся со ствола поваленного дерева и, показав в сторону Красноармейца, будто точно знал, где расположен поселок, быстро зашагал к дельтаплану. Артему ничего не оставалось, как послушно следовать за ним. Сейчас, в присутствии старика, к нему вернулось чувство полного доверия к нему и даже стало немного стыдно за недавние мысли.

Вблизи пришелец вовсе не выглядел таким уж старым, как это показалось издали из-за гривы седых волос и длинной бороды, которые делали его похожим на ветхозаветного пророка. На его сухом, породистом лице не было морщин, а темно-серые, почти черные глаза, как показалось Артему, полыхали неукротимым огнем. Черты лица выдавали его принадлежность к белой расе. Больше всего он был похож на представителей средиземноморских народов, которых Бестужев достаточно повидал во время командировки в бывшую Югославию. Но, судя по тому, из какого времени он вынырнул, его скорее можно было считать одним из прародителей этих народов…

Усевшись в гондолу, седой произнес несколько слов, и снова Артем непостижимым образом догадался, что он хочет сначала посмотреть на лагерь питекантропов и только потом лететь в поселок. Подпрыгивая на неровностях почвы, дельтаплан разогнался, оторвался от земли и, набрав высоту, перевалил через горную гряду, за которой обосновались дикари. Повинуясь то ли собственному мимолетному желанию, то ли мысленному приказу седого, Артем провел машину совсем низко, над самыми головами дикарей. К его удивлению, они не только не стали прыгать, кричать и отстреливаться, но попадали навзничь на землю, закрывая головы руками. А ведь, когда на их головы сыпались бомбы, они огрызались, да еще как… У Артема внутри черепа почему-то набух плотный комок, вызывая сильную головную боль. Но стоило дельтаплану подняться выше и перемахнуть через хребет, все сразу прошло.

Всякий раз, пролетая над Иньяри, Артем любовался ослепительной красотой наледи, сверкающей на солнце в центре долины. Прозрачная голубизна древнего льда в обрамлении узкой каймы крупных черных валунов и буйной зелени луга с вкраплением цветущего сиреневыми метелками иван-чая, с высоты казалась огромным драгоценным алмазом. Как будто какой-то великан обронил свою драгоценность посреди гор да так и не вернулся за ней. Но почему-то сегодня краски показались тусклыми, очертания наледи смазывались, будто глаза застлала туманная дымка, и никак не удавалось сфокусировать резкость. Раньше зрение ни разу не подводило его. Но Бестужев не стал придавать этому особого значения, потому что его мысли были всецело заняты странным пассажиром, сидевшим у него за спиной.

Глава 12

Каменное небо

Еще с высоты Артем увидел на посадочной полосе две женские фигуры с поднятыми к небу головами и узнал в них Гаю и Дону, прибежавших встречать современника (Артем чуть было не подумал — земляка). Сарафанное радио, как ему и положено, сработало без сбоев, и женщины уже знали о появлении старика. Когда седобородый вышел из люльки дельтаплана, и они посмотрели друг на друга, на лицах женщин появилось выражение то ли восторга, то ли испуга. Обе прижали руки к груди и залепетали что-то на своем языке.

— Что они говорят? — спросил Бестужев у вовремя подвернувшегося Армаша.

— Не совсем понятно, — прислушался Саша. — Называют его не то повелителем, не то владыкой. И про богов что-то упоминают. Во всяком случае, относятся они к нему, чуть ли не как к папе римскому.

Старик внимательно выслушал женщин, ответил им с улыбкой, которой улыбаются детям, после чего те радостно зарделись и, почтительно склонившись, отошли в сторону.

— Мы сейчас пойдем к директору, — шепнул Артем Армашу, — а ты быстренько расспроси их про старика, постарайся узнать, кто он такой, и сразу догоняй нас. Нужно будет поработать переводчиком.

Потом Артем подошел к седому и, подкрепив слова соответствующим жестом, сказал:

— Пойдем к нашему начальнику! К главному, понимаете? — повернулся к Армашу, который еще не успел отойти, попросил: — Переведи!

Саша произнес несколько слов на языке выходцев из прошлого. Седобородый согласно кивнул, величественно уронил несколько слов и зашагал в окружении Бестужева, Сикорского и Мюллера в сторону конторы. У Артема создалось полное впечатление, что старик понял каждое произнесенное им слово без всякого перевода, но это уже не удивляло его. Толпа зевак, собравшаяся на аэродроме, двинулась следом. Сикорский, остановившись, что-то негромко сказал, и люди с видимым неудовольствием отстали на несколько десятков метров.

От аэродрома до двухэтажной приисковой конторы было около полукилометра. Путь занял совсем немного времени, но почему-то дался Артему с большим трудом. Снова стала саднить царапина на бедре — он так и не нашел времени зайти в больницу, — да еще несмотря на теплую погоду начался легкий озноб. Он не стал связывать недомогание с царапиной, решив, что простудился на ветру, летая на дельтаплане. Надо будет зайти в больницу, подумал Бестужев, поднимаясь на крыльцо, и это было последнее, что он запомнил. Сознание выключилось так резко, будто кто-то щелкнул тумблером, и свет перед глазами погас.

…Артем то карабкался, то бежал в полной темноте по подземелью, точнее, по подземному этажу какого-то непонятного старинного здания. Откуда-то он знал, что здание огромно, а подвал, построенный в незапамятные времена в форме лабиринта, бесконечен. Мрак не был для него помехой, он отлично видел в темноте, но это не помогало отыскать выход. Нескончаемый коридор петлял в разные стороны, в его стены, покрытые странной резьбой, которая никак не могла быть нанесена человеческими руками, через неравные промежутки были врезаны двери. Одни из них были заперты на ржавые висячие замки, другие открывались с отвратительным, вызывающим зубную боль скрипом. Сначала он открывал их, и за ними обнаруживались то маленькие чуланчики, то уходящие в бесконечность туманные пространства без стен и потолка, только с зеленоватым, будто отлитым из бутылочного стекла, полом. Потом перестал открывать. Интуиция подсказывала ему, что проходить через двери нельзя, и он, до онемения стиснув челюсти, бежал вдоль коридора, причем каждый пройденный участок сразу исчезал за спиной, будто его пожирало невидимое чудовище. За спиной, стоило оглянуться, догоняя его, неотступно маячила угрюмая каменная стена.

Прошлое исчезло. Он не знал да и не интересовался, как попал сюда. Он не знал даже, одет ли он, а если да, то во что. В руках Артем держал автомат, но для чего, в кого собрался стрелять, не задумывался. Кажется, он должен был выбраться из подземелья, кого-то настичь и уничтожить. Вот только кого? А коридор все не кончался. Он то извивался змеей, то выпрямлялся так, что дальний конец его превращался в темную точку. Кажется, коридор менял направление по собственной воле, живя своей, недоступной человеческому пониманию жизнью. То и дело во мраке мелькали тускло светящиеся, будто гнилушки на болоте, неживые создания, и тут же исчезали за очередным поворотом, слышались шелестящие голоса и стоны, доносящиеся со всех сторон. Некоторые голоса казались знакомыми. Артему показалось, что они принадлежат погибшим на войне друзьям, но он был не совсем уверен в этом, потому что иногда слышались и голоса убитых им когда-то врагов.

Времени тоже не было здесь. Может быть, он бежал по подземелью несколько минут, а может быть, несколько дней. Коридор временами спускался вниз, иногда так круто, что ноги начинали соскальзывать по гладкому, будто отполированному тысячами ног камню. А потом начинался подъем вверх, выводящий на винтовую лестницу. И вдруг впереди раздался оглушительный скрип — впереди открылась одна из дверей. Он замер на месте. Из двери вырвался клуб дыма или тумана, подсвеченного золотистым светом, из которого в коридор вышли две фигуры — женская, в длинном платье и закрывающем лицо платке, и детская. Это был мальчик лет семи-восьми, одетый несмотря на пронзительный подземный холод в одни светлые трусики. (Сам Артем холода не чувствовал, он просто откуда-то знал, что в подземелье царит лютая стужа.) Женщина прижимала мальчика к себе, но Бестужев разглядел у ребенка на груди черную точку с бугорком запекшейся крови.

Почти сразу заскрипела еще одна дверь, и из нее, уже не из золотистого, а из багрово-красного тумана вышел коренастый мужчина в камуфляжной форме, на которой расплылись несколько кровавых пятен. Лицо его до самых глаз заросло густой черной щетиной. Бестужев затаил дыхание, потому что сразу узнал всех троих. Но почему мать мальчика здесь? Она ведь тогда осталась жива? Или…

Женщина тоже увидела его.

— Магомед! — вскрикнула она, крепко прижав к себе ребенка. — Магомед, убей его! Это он! Тот, кто погубил нашего мальчика!

— Это не он, — ласково успокоил женщину Магомед. — Имрана застрелил другой.

— Все равно! Он тоже был там! Убей!

— Я не могу, он уже мертв…

Женщина успокоилась, и стала что-то тихо шептать, поглаживая ребенка по голове. Бестужев понял, что никто из троих больше не видит его, и пошел вперед, пройдя прямо сквозь их бесплотные фантомы. А когда оглянулся, увидел за собой только стену, сложенную из неровных каменных глыб. Почему-то встреча совсем не взволновала и не опечалила его, как не удивили и слова Магомеда о том, что он тоже мертв, так же, как они. Он с удивлением посмотрел на автомат в своих руках и уронил его под ноги. В памяти мелькнул накрепко вбитый еще в молодости закон об ответственности за утерю оружия, но теперь это только вызвало усмешку. До Артема стало доходить, что пришло время совсем другой ответственности и других законов… Автомат с лязгом упал на пол, тут же раздался чавкающий звук, и камень поглотил оружие, как болотная трясина.

Он сделал еще шаг и оказался на сумрачной городской улице, где не надо было никого настигать и, тем более, уничтожать. Он знал, что дело идет к завершению, и все будет сделано без его участия. Улица протянулась у подножия горной гряды, и он стоял на тротуаре, усыпанном обрывками бумажек и всяким мусором. В воздухе не было ни малейшего ветерка, и мусор лежал совершенно неподвижно. Он не мог с уверенностью сказать, был ли здесь сам воздух, потому что давно уже обходился без дыхания. Небо над головой, низкое и серое, хоть и безоблачное, было сделано из холодного камня.

Середина широченной проезжей части похожей на проспект улицы провалилась в бездну, и на дне глубокого провала тек ручей светящейся расплавленной лавы. Отвесные стены провала состояли из жидкой грязи, каким-то чудом не стекающей вниз, а выше грязи, там, где должен был быть тротуар, лежал толстый слой пыльного серого льда. С него текли струи мутной воды, превращаясь внизу в клубы пара. Артем вгляделся в многоэтажные здания по своей стороне улицы и понял, что здесь давным-давно никто не живет. Нигде не светился ни один огонек, почти ни в одном из окон не осталось стекол. На другой стороне улицы наблюдалась та же картина, только дома стояли реже, а за ними простиралась угрюмая серая равнина, утыканная ажурными металлическими башнями и местами покрытая пятнами грязного снега. Там, где стоял Бестужев, было тихо, а по равнине ветер гонял огромные шары перекати-поля. И ни одного человека вокруг, ни живого, ни мертвого. И ни одного звука, только в голове стоял воспринимаемый не слухом, а каким-то другим чувством бесплотный голос: «Уходи отсюда! Уходи! Потом будет поздно». Но куда уходить, он не знал, а голос не давал никаких указаний.

За спиной раздался раздирающий уши свист. Без всякого перехода — только что стояла полная тишина, и вдруг все пространство наполнилось оглушительными звуками. Артем повернулся назад и увидел в небе несколько странных механизмов. Ни один из них не был похож на другие, хотя все они были собраны из одинаковых металлических элементов самого фантастического вида. Один аппарат напоминал летящее в небе колесо обозрения из парковых аттракционов, другой — выдранную из земли вместе с постаментом конную фигуру, остальные вовсе не были ни на что похожи, напоминая творения скульпторов-абстракционистов на техногенную тему. Все они, издавая самые невообразимые звуки, неспешно двигались в сторону горной гряды, как будто намереваясь врезаться в нее. От механизмов исходила ледяная волна опасности. Но какая опасность может угрожать мертвому? — вспомнил Артем.

Приблизившись к склону, механизмы резко взмыли вверх и исчезли за горой. И тут же над грядой, сразу в нескольких местах, поднялось ослепительное пламя, и венчающие ее острые скалы стали оплывать от страшного жара. Звук пришел позже, следом за взрывной волной, перевалившей через просевшие горы. Здания рассыпались в прах и исчезли, как будто их и не было, но Бестужева не коснулись ни огонь, ни ударная волна. А ведь когда-то он слышал, что адское ядерное пламя уничтожает даже бессмертные души…

Он стоял на небольшом островке, окруженном со всех сторон бушующим черным пламенем, и ему казалось, что он неуязвим. Это длилось очень долго, но тут он заметил, что островок, хоть и медленно, незаметно для глаза, но тает, и огонь подступает все ближе, пусть еще не чувствуется его обжигающий холод. Прошли минуты, или годы, и огненные стены сошлись так близко, что он уже мог, распахнув руки, дотянуться до черных языков пламени. Еще немного…

Возникший из ниоткуда седовласый пришелец из прошлого протянул ему руку. Артем отчаянно уцепился за нее, и старик выдернул его из огненного кошмара. Все тело Артема пронзила невыносимая боль, перед глазами ослепительно вспыхнуло, и снова все исчезло, будто щелкнул невидимый выключатель.

Глава 13

Ревность

Мальчишка ловко подсек удилищем, и на солнце сверкнул выдернутый из воды хариус. Рыбы в реке стало больше, отметил Незванов, сидя на бревнышке на берегу. Раньше у поселкового причала можно было простоять с удочкой целый день и не вытащить ни одной рыбки. А сейчас дети, зная, что хариус любит бурлящую воду, набросали камней, выгородили в воде искусственный перекат, прикормили место и дергают рыбу одну за другой…

Иван Петрович недавно вышел из здания больницы, куда заходил проведать Бестужева, и спустился по крутому берегу к реке в надежде, что здесь ему удастся хоть немного побыть одному. Это получалось у него крайне редко — каждую минуту кому-то что-то было от него нужно. Ему что-то доказывали, о чем-то просили, подсовывали на подпись какие-то бумажки. Убедившись, что вокруг никого нет, Незванов укрылся за косогором, где его не было видно сверху, а мальчишка был слишком увлечен рыбной ловлей, чтобы обращать внимание на присевшего на бревно взрослого дядю.

Дела складывались неважно. Бестужев уже четвертый день лежал без сознания на больничной койке с торчащими из вен иглами капельниц. На все вопросы доктор только мрачно разводил руками, объясняя, что капитан поражен непонятной болезнью, вызванной неизвестным вирусом. Во всяком случае, на этот вирус не действовал ни один из имеющихся в больнице антибиотиков. Попала инфекция в организм скорее всего с золотого наконечника дикарской стрелы. Может быть, эта стрела недавно побывала в теле какого-то зараженного животного. Встречаться с таким заболеванием доктору раньше не приходилось, да и с медикаментами было туго, и он откровенно удивлялся тому, что больной до сих пор жив. И, тем более, что он смог, уже заболев, продержаться на ногах столько времени да еще летать на дельтаплане, прежде чем свалиться.

Когда Бестужев неожиданно упал прямо на крыльце конторы, седой пришелец, где жестами, а где через Армаша дал понять, что должен следовать за больным и находиться рядом с ним. Никому не пришло в голову возражать ему, и старик занял место в палате по соседству с Артемом, где проводил целые дни, не сводя с него глаз. Когда кто-нибудь, даже сам Незванов, пытались поговорить с ним, используя Армаша в качестве переводчика, старик вежливым, но непреклонным жестом отводил все попытки, и всем становилось ясно: позже, позже…

Поэтому вся информация о старике сводилась к тому, что Армаш выведал о нем у Гаи и Доны. Закатывая глаза от бесконечного почтения к седому, они рассказали, что он сам и подобные ему люди ведут свой род напрямую от богов. Что он — великий защитник их народа, чудотворец и целитель. Что самые старые люди их племени с детства помнят Древнего — так звали у них седого — точно таким же, какой он сейчас, и никто не знает, сколько он живет на свете. Отделить в их рассказе правду от мифа было невозможно, и Незванов решил дождаться времени, когда можно будет самому поговорить со стариком. Единственное, что удалось выведать у него, опять-таки через Армаша, — это имя. Старик назвался Страгоном. Правда, Армаш сказал, что вряд ли старика так зовут, потому что это слово в переводе на русский язык обозначало нечто вроде «смотритель», или «наблюдатель», но старик настоял, чтобы его звали именно так.

Неожиданная болезнь Бестужева спутала все планы директора. Кроме Артема, никто не мог управляться с дельтапланом, потому что у него все не находилось времени обучить пилотажу рвущегося к креслу пилота Стаса Сикорского. Теперь аппарат стоял прикованным к земле, и Незванов остался не только без командира поселкового ополчения и единственного пилота, но и без разведывательных данных. Уходили драгоценные летние дни, когда нужно было заготавливать корма на зиму, а основные сенокосные угодья, расположенные на Иньяри и ее притоках, оказались недоступны из-за опасности нападения дикарей, орда которых обосновалась на той стороне реки. Правда, позавчера лейтенант Винокуров, взяв с собой двоих ополченцев, переправился на лодке через реку и отправился на разведку. Они должны были скрытно пройти по горам до лагеря дикарей, высмотреть там все, оценить обстановку и вернуться на прииск. Но разведчики до сих пор еще не вернулись, и Незванов уже начал беспокоиться.

Все это было чрезвычайно важно, но вот беда — Иван Петрович не хотел признаться сам себе, что желание спрятаться от всех возникло у него не просто от усталости. На самом деле ему хотелось хоть на какое-то время забыть доставшие до печенок проблемы поселка и подумать о том, что касалось его личной жизни. Причиной было поведение жены, и по этой причине Незванов не мог ни с кем поделиться нехорошими мыслями. У него не было близких друзей, с которыми можно было бы поговорить по душам, а если бы даже и были, то все равно ничего бы от него не узнали. Он с детства не привык изливать перед кем-то свои переживания. Когда-то его приучил к этому суровый и всегда занятый отец, внушавший маленькому Ване, что мужчина должен сам справляться со своими трудностями. Может быть, именно поэтому Иван до тридцати лет так и не сблизился ни с кем настолько, чтобы можно было поделиться сокровенным. Люди тянулись к нему, но он никого не подпускал слишком близко к себе. А теперь он с горестью констатировал факт, что даже с женой у него не вышло полного взаимопонимания, и их отношения больше напоминали деловые, чем отношения двух любящих людей. Вспоминая прожитые с Леной три года, Незванов вынужден был признать, что виноват в этом был он сам.

Когда он в первый раз заметил неладное в ее поведении? Не в тот ли день, когда в поселковую больницу пришел мокрый и обмороженный Бестужев, и Незванов случайно перехватил взгляд, брошенный на него Леной? Иван Петрович неплохо разбирался в женщинах, поэтому тот взгляд о многом ему сказал. Но тогда он не придал этому слишком большого значения, тем более что после этого Лена с Бестужевым практически не встречалась, разве только случайно, на улице. Вот только глаза у нее подозрительно вспыхивали, когда кто-нибудь говорил при ней об Артеме. Каждый раз Незванов еле сдерживался, сжимая кулаки и откладывая на потом серьезный разговор с женой, понимая, что без фактов любые обвинения будут выглядеть смешными. А оказаться в глупом положении было для него страшнее смерти.

Бестужеву он и вообще не мог ничего предъявить, зная, что с зимы тот ни разу не встречался с Леной. Когда Артем закрутил роман с Аней Кривошапкиной, что, конечно, не осталось тайной ни для кого на прииске, Незванову впору было бы радоваться, вот только не получалось, потому что, узнав про это, Лена прямо-таки почернела лицом. На осторожный вопрос, что с ней случилось, ответила, что плохо себя чувствует. А сейчас, когда Бестужев оказался между жизнью и смертью, она не отходила от него, оттеснив дежурную медсестру: делала уколы, ставила капельницы, кормила с ложечки, хотя это вовсе не входило в ее обязанности старшей сестры. И снова Незванов молчал, стиснув зубы, понимая, что, упрекнув ее в чем-то, будет выглядеть как последний дурак. Да, для поселка появление в нем Бестужева было несомненным благом, но лично для него…

Отношение Незванова к Артему было сложным. Его тянуло к этому человеку, он чувствовал, что мог бы сдружиться с ним, как не дружил ни с кем раньше. Если бы не Лена. И скорее всего Бестужев пошел бы навстречу, приняв дружескую руку, но, соблюдая субординацию, сам первых шагов не делал. Поэтому их отношения были немного натянутыми. В чьем-нибудь присутствии это не было заметно, но, оставшись наедине, оба чувствовали некоторую скованность и напряженность.

Лена, Лена! Ну чего тебе не хватает? Может быть, все из-за того, что за три года супружеской жизни она так и не забеременела, хотя очень хотела ребенка? И проверяться ездила в Москву, сказали, что у нее все нормально. А у него никак не получалось найти время, чтобы провериться самому. Да и, честно говоря, проверяться совсем не хотелось. Ну не мог он поверить, что это из-за него! А в глубине души понимал, что если это на самом деле так, то ему придется признать свою неполноценность, что стало бы для него непоправимым ударом.

Взглянув на часы, Незванов вздохнул, поднялся с бревна и пошел по тропинке вдоль берега, чтобы его не могли увидеть из больницы. На крыльце конторы топтался, поджидая директора, Иван Глагола. После памятного собрания ввели оплату за труд отпечатанными на цветном принтере бумажками с подписью директора, сразу прозванными в поселке «незванками», и Глагола сразу развил кипучую деятельность, отрабатывая свою немалую зарплату. Вот и сейчас он пришел к директору выбить еще несколько человек в бригаду косарей. Он хотел прошмыгнуть следом за Незвановым в кабинет, но в планы Ивана Петровича это не входило. Он притормозил посетителя на крыльце, выслушал его, пообещал сегодня же решить все вопросы и, отправив его, быстро взбежал на второй этаж.

Людочка откровенно скучала за столом, подперев подбородок кулачком. Пройдя мимо нее, Иван Петрович коротко бросил:

— Зайди!

Когда девушка, покачиваясь на высоких каблуках, вошла в кабинет, Незванов запер за ней дверь и, ничего не говоря, прижал ее к себе, правой рукой сминая упругую грудь.

— Ой, Иван Петрович, что это вы так неожиданно! — пискнула Людочка, но больше не смогла произнести ни слова, потому что Незванов залепил ей рот поцелуем и, подхватив на руки, отнес к дивану.

— Иван Петрович, — томно спросила Людочка, когда все закончилось. — Вы не бросите меня, когда разведетесь с Еленой Владимировной?

— Что-о? — от неожиданности он даже подпрыгнул на диване. — С чего ты взяла, что я собираюсь разводиться?

— Так весь поселок говорит, что Елена Владимировна на капитана заглядывается, сохнет по нему, и вы из-за этого сам не свой ходите. Я-то вас знаю, вряд ли вы будете долго это терпеть. Иван Петрович, скажите, я буду вам нужна, когда вы разведетесь?

— Ты в своем уме? — преодолев наконец оторопь, гневно произнес Незванов. — Это что получается, без меня меня развели?

— А что мне делать? — всхлипнула Людочка. — Мне ведь тоже нужно о будущем подумать! Годы ведь идут… Вон за мной участковый наш Вася Винокуров ухаживает, замуж зовет. Знаете, как он в меня влюбился!

«Дура! — подумал Иван Петрович. — Какая непроходимая дура! Нашла момент!» Понятно, что этот разговор был затеян не просто так, девушка давно готовилась к нему. Но по глупости выбрала для этого самое неподходящее время. Как всегда, после взрыва необузданной, но мимолетной страсти Незванов быстро остывал, и Людочка переставала казаться ему такой уж привлекательной, сразу становились заметны разные мелкие недостатки. Вот с Леной никогда так не было…

— Знаешь, что, — сказал он, глядя на девушку долгим тяжелым взглядом. — Иди-ка ты отдыхай, только телефон на меня переключи. И еще — иди замуж за Васю, за черта, за дьявола, только постарайся поменьше попадаться мне на глаза.

— А как же работа? — округлила глаза Людочка.

— Вот именно! Работа! Выходи-ка ты завтра на ферму. А то мне уже неудобно становится, что такая здоровая деваха в кабинете высиживает, бумажки перекладывает, в то время как вокруг рабочих рук не хватает. Даже главбух коров доит… А тут вместо тебя Тендрякова управится, Зоя Ивановна. У нее уже здоровья не хватает на ферме работать, а ты молодая, крепкая.

— Но как же… — глаза Людочки наполнились слезами.

— А вот так! — Незванов мягко взял ее за плечо и подвел к двери. — Все, разговор окончен!

Телефон зазвенел через полчаса. Все это время он просидел за столом, упершись невидящим взглядом в угол кабинета.

— Иван Петрович, — голос доктора в трубке звучал так, будто он только что пробежал стометровку. — Бестужев пришел в себя и чувствует себя хорошо!

— Так это же замечательно! — вырвавшись из тяжелых раздумий, обрадовался Незванов.

— Да, конечно! Но только перед этим он умер!

— Что ты несешь, доктор? — рассердился директор. — Ты там, случайно, спирта мензурку не хлебнул?

— А вот вы бы пришли сюда да проверили! — тоже повысил голос врач.

— Хорошо, буду через десять минут, — сказал Иван Петрович, запер за собой дверь приемной, ключи от которой Людочка, гордо задрав носик, бросила ему на стол, и вышел из конторы.

В поселке было тихо, только где-то на окраине лениво брехали собаки, звенели голоса резвящейся на детской площадке ребятни, да визжала бензопила на строительстве тепличного комплекса. Подножия сопок были покрыты пятнами цветущего иван-чая, похожего цветом на сирень. Незванов угрюмо вздохнул, возвращаясь к насущным делам. Раз цветет иван-чай, значит, лето близится к концу, а там уже недалеко и до первого снега, вслед за которым почти сразу придут морозы. А кормов запасли едва ли половину из нужного на зиму количества. Бригады косарей разошлись по всем окрестным распадкам, но местность там была изуродована горными работами, засыпана галечными отвалами, и трава в них росла только по склонам сопок, что сильно осложняло работу. Неужели так и не удастся пробиться на Иньяри с ее богатыми прибрежными лугами?

С такими мыслями Иван Петрович подошел к больнице. Доктор курил, сидя на скамейке, врытой в землю около крыльца, сгорбившись и устало сложив руки на коленях.

— Ну, выкладывай, что у вас здесь случилось! — устало сказал Незванов. — Как наш капитан?

— С капитаном все нормально, думаю, завтра можно будет выписывать. А всего лишь час назад он умер.

— Как это — умер? Ты можешь объяснить толком? — начал сердиться директор.

— А вот так! Взял и умер! Самым натуральным образом. И это была не клиническая смерть, сердечные сокращения отсутствовали почти десять минут.

— Но как же…

— Потом старик выгнал нас всех из палаты, а сам остался с умершим. Что он там делал, не знаю, мы в это время с Еленой Владимировной возились.

— А с ней что случилось? — насторожился Незванов.

— В обморок упала. Переутомилась скорее всего. Слишком большую нагрузку на себя взвалила.

— Может быть, может быть… — пробормотал Незванов, пристально вглядываясь в доктора и пытаясь понять, знает ли он о том, о чем, по словам Людочки, говорит весь поселок. — Как она сейчас?

— Нормально, уже бегает, будто ничего и не было. Но вы уж присмотрите за ней, чтобы не брала на себя слишком много.

— А дальше что было? — спросил Иван Петрович, уходя от скользкой темы.

— Дальше? Дальше мы вошли в палату и увидели Бестужева, живого и почти здорового. Зато старик сидел белее мела и, как только мы вошли, улегся на койку и потерял сознание. Но перед этим сказал, чтобы его не трогали, пока он сам не придет в себя.

— Как сказал? — удивился Незванов. — По-русски, что ли?

— Вроде бы нет, — пожал плечами доктор. — Но мы как-то поняли.

— Вы хоть разобрались, что с ним произошло?

— Увы! — развел руками доктор. — И вообще мне кажется, что все происшедшее смело можно отнести к области чудес.

— Какие, к черту, чудеса! — разозлился Незванов. — А то ты не знал, от чего капитан загибается, теперь насчет старика уши трешь. Что ты за врач после этого?

— Иван Петрович, потрудитесь, пожалуйста, говорить мне «вы»! — вскипел доктор. — И попрошу не подвергать сомнению мой профессионализм, это не в вашей компетенции!

Как ни странно, возмущение доктора подействовало на Ивана Петровича, как холодный душ, и ему стало стыдно за свое поведение. Как ни крути, доктор прав. Нельзя, чтобы личные проблемы влияли на отношения с людьми.

— Простите, Виктор… э-э-э…

— Алексеевич.

— Да, Виктор Алексеевич. Вы уж извините меня за хамство, просто слишком много всего сразу навалилось.

— Принимается, — ответил доктор. — Я тоже не совсем в форме. Я ведь не шутил, то, что я видел, на самом деле выходит за пределы реального.

— Чего уж говорить! — улыбнулся Незванов. — Мы тут все уже второй год, как вышиблены за пределы реальности. Так что чудом больше, чудом меньше… Скажите, я могу сейчас поговорить с Бестужевым?

— Нет ничего проще, — улыбнулся в ответ доктор. — Он должен быть в своей палате. Вы идите, а я уж на воздухе посижу, покурю.

… Дверь была приоткрыта, и Незванов уже взялся за ручку, чтобы войти в палату, но вдруг замер, услышав доносившийся оттуда голос Лены.

— Артем, прости меня, но я не знаю, что делать, — говорила она срывающимся на шепот голосом. — Я не могу без тебя! Я ничего вокруг не вижу! Когда тебе было плохо, я чуть не умерла!

— О чем вы говорите, Лена? — голос Артема, как показалось Незванову, звучал смущенно. — У вас замечательный муж, и я уверен, что вы его любите. И у меня есть любимая женщина…

— Это та учительница с Тоболяха? Ненавижу ее, ненавижу! — голос Лены стал злым и неприятным. — Ты забудешь ее! Я люблю тебя, люблю!

— Перестаньте, Лена! — мягко сказал Артем, но в его тоне Незванов различил металлические нотки. — Давайте считать, что вам это все просто приснилось. Завтра проснетесь и поймете, что по-прежнему любите Ивана Петровича. И никогда не было в вашей жизни никакого Артема Бестужева.

В палате наступила тишина, прерываемая только всхлипываниями Лены. Иван Петрович на цыпочках отошел от палаты и, стараясь не скрипнуть дверью, вышел на крыльцо.

— Ну, что, поговорили? — спросил его доктор, отчаянно чадя очередной сигаретой.

— Нет, там какие-то процедуры, — соврал Незванов. — Я даже в палату заходить не стал. Потом забегу. А сейчас пойду, времени нет. И еще раз простите, если сможете.

Дальше Незванов действовал бездумно, как заведенная механическая игрушка. Разыскал главного инженера Круглова, не вдаваясь в объяснение причин, сказал, что передает ему на несколько дней бразды правления. Конкретного срока пока не знает сам, но пусть никто не вздумает его искать. Потом зашел домой, загрузил в большую сумку четыре бутылки водки. К спиртному Незванов не прикасался с самого начала «катаклизьмы», и у него скопился изрядный запас. Подумав, прихватил еще две бутылки. Туда же сгреб с полок холодильника все, что годилось на закуску. И лишь тут понял, что не знает, куда идти. Присев на диван, раскрыл блокнот и полистал страницы. Подумав, поднял телефонную трубку и набрал номер квартиры Валеры Седых.

— Надя, — жену Валеры он тоже знал еще со школы, — Валера дома? Позови его, пожалуйста. Валера, привет! Ты можешь сейчас подойти к своему гаражу? Давай, через десять минут я тоже буду там.

Он повесил сумку на плечо и, не оглядываясь, вышел из дома.

Глава 14

Без вины виноватый

В таком положении Бестужев оказался впервые. В жизни бывало всякое, случалось и такое, что женщины сами вешались ему на шею. Но никогда еще в таком качестве не оказывалась жена человека, к которому Артем питал искреннюю симпатию. Лена давно убежала, а Артем все еще сидел на койке, тупо смотрел в стену и лихорадочно искал выход из ситуации. Вот это влип, так влип! Не успев очухаться, узнать толком, что с ним приключилось! В голове все еще мешались явь и бред, да и бредом ли было то, через что пришлось пройти? Уж слишком все казалось реальным.

А тут вдруг появляется жена Незванова, красавица, может быть, даже слишком красивая для этого поселка и этой бревенчатой больнички, и признается ему в любви! Лестно, конечно, но совершенно не нужно! Черт побери, ведь ни сном, ни духом не причастен к такой неприятности! И, как ни старайся, ничего не спрячешь, ничего не сохранишь в тайне. По какой-то мистической закономерности, которую Артем подметил сразу, поселившись в Красноармейце, здесь вообще ничего не удавалось удержать в тайне. Ну, абсолютно ничего. Каждый чих сразу становился известен соседям, и любое мало-мальски значимое событие обсуждалось всеми жителями поселка, и не только женской его половиной, но и мужской. Все знали всё, и лишь сами персонажи сплетен обычно до последнего момента оставались в неведении о том, что их имена полощут на каждом углу.

Поводы для пересудов возникали чуть ли не ежедневно. Жены изменяли мужьям, мужья — женам. Недавно даже возник казус, над которым смеялся весь поселок: две семьи произвели «родственный обмен». То есть мужья обменялись женами (или, наоборот, жены — мужьями). И, как ни в чем не бывало, продолжали мирно жить на одной лестничной площадке и даже ходить друг к другу в гости.

А тут дело касается директорской жены! Такой грандиозный повод для пересудов был настоящей конфеткой для поселковых сплетниц! Артем даже застонал от собственного бессилия. Ну, Лена, ну и учудила! А ему теперь расхлебывай! Что делать, если слухи дойдут до Незванова (а дойдут обязательно, Артем в этом не сомневался)? Хоть убегай обратно на Хатагай-Хаю… Но поступить так — значит, признать себя виновным. А в чем? В том, что на него запала директорская жена? Но он-то тут при чем?

Взгляд Бестужева упал на лежащего рядом старика, и сразу отчетливо вспомнились видения, которые проносились перед ним, пока он был без сознания. Артем помнил их так ясно, будто все это произошло с ним на самом деле. А заключительный эпизод кошмара, когда невесть откуда взявшийся пришелец выдернул его из огненной ловушки, и случайно услышанные слова доктора о том, что он целых десять минут был фактически мертв, убедили его, что спас его от смерти именно таинственный старик. Сейчас старик лежал поверх одеяла с вытянутыми вдоль тела руками, и только чуть заметные движения грудной клетки говорили, что он жив. Бледное лицо отливало желтизной и казалось вырезанным из слоновой кости.

Артем приложил пальцы к его запястью. Пульс едва прощупывался, Артем насчитал всего сорок ударов в минуту. Отпустив руку, он откинулся на спинку кровати и прикрыл глаза. Все нормально, понял он, просто организму старика требуется время, чтобы оправиться после сильнейшего стресса, который он испытал, вытаскивая Артема с того света. Это ведь не простуду вылечить, и не переломанную кость срастить! При таком лечении целитель обязательно забирает часть страданий пациента, и надо обладать практически сверхъестественными способностями, чтобы заниматься таким делом…

У Артема закружилась голова, и пришлось прилечь на кровать. Сон пришел так быстро, что не успел даже додумать мысль — откуда вдруг взялись эти знания про старика? Проснулся от того, что почувствовал рядом с собой чье-то присутствие. Это оказался доктор Виктор Алексеевич, который присел на краешек соседней койки и внимательно смотрел на Бестужева.

— Что, доктор, уже вечер? — спросил Артем, протирая слипшиеся глаза.

— Нет, дорогой, уже утро! — усмехнулся доктор. — Давайте-ка вашу руку!

Он измерил давление, пожал плечами и сказал:

— Ну, что же, если у вас нет возражений или жалоб на здоровье, я не вижу смысла больше вас здесь удерживать.

— Полностью с вами согласен, — обрадованно сказал Артем и кивнул в сторону старика, по-прежнему спящего на соседней кровати. — Жалоб никаких, чувствую себя отлично. А что с моим спасителем?

— Почему вы его так называете? — доктор внимательно посмотрел на Бестужева.

— А разве это не так? — удивился Артем. — Вы разве считаете по-другому?

— М-да… как вам сказать… возможно, так оно и есть. Ладно, с этим мы разберемся, когда он придет в себя, — доктор таинственно понизил голос. — Знаете, мы пытались взять у него кровь на анализ, но у нас ничего не получилось. Нет, он даже не пошевелился, но сестра почему-то не смогла уколоть его палец. Я попробовал сам — то же самое! Подношу иглу, а уколоть не могу, будто кто-то говорит — нельзя! Мистика какая-то!

— Знаете, Виктор Алексеевич, не нужно его трогать, — сказал Бестужев. — Он сам все сделает как надо, и лучше всего будет просто не мешать ему.

— Откуда вы это знаете? — с подозрением спросил доктор.

Теперь пришло время Артему пожимать плечами.

— Разве вы сами не чувствуете этого? — удивляясь сам себе, спросил он и добавил: — А ведь вы правы, на самом деле, мистика какая-то!

— Да! — вспомнил доктор. — Там ведь к вам пришли, наш участковый милиционер. Говорит, очень важное дело.

Через десять минут, одетый и выбритый, Артем уже сидел на берегу с Винокуровым и Сикорским и слушал рассказ лейтенанта.

— Ты без сознания валяешься, — говорил участковый, — авиация бездействует, к земле прикована, разведданных по дикарям никаких. Может, они уже по всему району расползлись… да нет, не дергайся ты, на Тоболяхе все нормально! В общем, послал директор нас с двумя ребятами в пешую разведку. Пока добрались до них, все ноги посбивали. Скрытно же шли, по горам. А когда подошли и увидели их, то поняли, что и прятаться не от кого. Что-то у них там страшное творится!

— Что творится? — поторопил Артем, потому что лейтенант замолчал, зябко передернув плечами.

— Не спеши, — мрачно сказал Винокуров. — Про такое не то что рассказывать, вспоминать не хочется! Выбрались мы, значит, на перевал, смотрю я вниз в бинокль, а там…

Он снова замолчал. На этот раз Артем не стал торопить его, понимая, что увиденное чем-то сильно поразило лейтенанта.

— В общем, — вздохнул Винокуров, — мор там у них какой-то. Ползают еле-еле, как тараканы травленые, многие уже того… мертвые, в общем.

— Много? — спросил Бестужев.

— Чего много? — не понял лейтенант.

— Мертвых…

— Много… Может, половина, может, больше. Мы потом вниз спустились, никто на нас нападать уже и не думал, сил у них не осталось. Кто живой, все кашляют страшно, кровью харкают. Мы близко подходить не стали, заразиться боялись. И вот еще что, заболели только питекантропы, а женщины, ну те, которые человеческого вида, и дети — хоть бы что. Перепуганные, правда, кричат что-то по-своему, руки тянут, но мы, сам понимаешь, сразу деру оттуда дали. Кто знает, что за зараза их так подкосила?

— Может, оно нам и на руку? — задумчиво сказал Стас Сикорский. — Воевать не придется, лишний грех на душу брать…

— Как сказать, — не согласился Артем. — Неизвестно еще, чем все это кончится. Василий прав, никто же не знает, что за хворь они к нам притащили!

— А я думаю, что не притащили, а у нас подцепили, — упрямо сказал Стас. — В Австралии, например, когда европейцы появились, аборигены стали от насморка вымирать…

— Надо с доктором поговорить, что он скажет, — решил Бестужев и спросил лейтенанта: — Петрович уже в курсе?

— В том-то и дело, — развел руками Сикорский, — что нигде найти его не можем. В конторе не появлялся, в его кабинете Круглов сидит, говорит, что директор приказал ему командовать, пока не вернется, а сам даже никаких указаний не оставил. Дома тоже нет, жена говорит, что как ушел с вечера, так и не возвращался.

У Бестужева неприятно екнуло сердце. Неужели до Незванова уже дошло? Черт, как все не вовремя… И вдруг всплыла отчетливая мысль, и совершенно неожиданно для себя самого Артем сказал:

— Что его искать, в гараже он у Валеры Седых.

— Откуда ты знаешь? — недоверчиво спросил Стас. — Ты ведь из больнички не выходил и вообще только очухался. Да и что Незванову делать в гараже у Валерки?

— Водку они там пьют. Со вчерашнего дня. — Артем был полностью уверен в своих словах, хотя сам не понимал, откуда эта уверенность берется. — Пошли, надо вытаскивать мужиков…

…Около открытых дверей гаража, где стоял снегоход Валеры Седых, сидел сам его хозяин, и вид у него был такой, что он скорее ляжет костьми тут же, на пороге, чем впустит кого-нибудь внутрь.

— Чего надо? — хмуро спросил он, обдав гостей волной перегара.

— Валера, не дури, — ответил за всех Сикорский. — Знаешь ведь, зачем пришли. Петрович здесь?

— А хоть и здесь, так что с того? — заупрямился Седых. — Все равно ведь не пущу. И будить не буду!

— Что случилось? — поразился Винокуров. Запой директора был чем-то невероятным, и участковый просто не мог поверить в него.

— А ты вот у кого спроси, — Валера показал на Бестужева, бросив на него такой неприязненный взгляд, что у Артема от подобной несправедливости поднялась внутри горячая волна.

— Отойдем! — резко сказал он Валере и, повернувшись, зашагал от гаража, не сомневаясь, что тот последует за ним. Так оно и случилось.

— Запомни, Валера, — отойдя на достаточное расстояние, тихо, но отчетливо произнес Артем, — я ни в чем не виноват перед Петровичем, что бы он об этом ни думал и ни рассказал тебе! И не делал ничего такого, за что мне было бы стыдно. Ты понял?

Почему-то он был совершенно уверен, что Седых сразу и безоговорочно поверит ему. Так и случилось.

— Так я и не сомневаюсь! — похоже было, что Валера даже обрадовался. — Дурь какая-то Петровичу в башку втемяшилась!

— Вот и хорошо! А теперь иди, поднимай его. Он же мужчина, а не баба!

— Может, пусть отоспится? — предложил Валера. — Он и так уже на пределе…

Грозившую возникнуть полемику прервал сам Незванов. Он вышел из гаража бледный и растрепанный, с мутными глазами и в окружении облака перегара.

— Что, нашли? — угрюмо спросил он. — И довольны? Незванова подловили? Да и хрен с вами… Валер, у нас там осталось чего?

— Может, не надо, Петрович?

— А чего это ты раскомандовался? — взъярился вдруг Незванов. — Надо, не надо… Или я уже не директор? И вы тоже, — он обвел взглядом остальных, — давайте, учите меня жить! Особенно…

Тут он столкнулся взглядом с Бестужевым и резко оборвал фразу, будто споткнулся. Но глаз не отвел. Артем прямо-таки физически чувствовал бушевавшие в душе у Незванова злость, ревность и другие мутные чувства и попытался мысленно внушить ему убеждение в своей невиновности. Ему казалось, что это у него обязательно получится. И не ошибся…

…Пить водку Незванов не стал. Артем не решался поверить, что именно его настойчивое пожелание вымело из головы директора мучительное похмелье и привело его в чувство. Но это было именно так. И еще Бестужев, как и все остальные, был уверен, что никому из них не придет в голову трепаться о происшедшем…

Глава 15

Мародер

— Что скажете, доктор? — спросил Незванов у врача, только что закончившего вскрытие. Завернутый в большой кусок полиэтиленовой пленки труп питекантропа сегодня утром доставили для исследования из стойбища, где трагедия подходила к финалу, и в живых оставались считаные дикари.

— Инфекция, — Виктор Алексеевич мизинцем почесал голову под шапочкой. Он тоже принимал участие в экспедиции на Иньяри, осмотрел женщин и детей и убедился, что заболевших среди них нет. Зато среди питекантропов не оказалось ни одного здорового, и доктор понял, что помочь им уже ничем не сможет. — Самая обычная вирусная инфекция! Да… Но как же молниеносно она развивается! Такого я никогда не видел — легкие просто превращаются в кашу! Скорее всего это полное отсутствие иммунитета… Анализы тканей дадут более точную картину, но, думаю, ничего нового не откроют.

— Где же они успели подцепить эту заразу? — удивился Иван Петрович.

— Вы забыли про погибших старателей? — мрачно вздохнул доктор. — Что эти дикари с ними сделали? Вот вам и источник… А зараза исконно наша, в этом можно не сомневаться. Самая обычная вирусная инфекция, мы ее даже не замечаем благодаря иммунитету. Та же вирусная ангина, например. Если даже и заболеем, то успешно лечимся антибиотиками. А у них иммунитета нет, равно как и лекарств. Добавьте скученность, вот вам и эпидемия…

— Почему же не заболели женщины и дети?

— Сами понимаете, — развел руками доктор, — у нас в лаборатории нет оборудования, чтобы сделать необходимые анализы. Возможно, их организмы невосприимчивы к той инфекции, которая косит этих, — он кивнул головой в сторону помещения, где только что закончил вскрытие дикаря. — Будем молиться Богу, чтобы это было так и эпидемия не перекинулась на них, иначе у нас просто не хватит антибиотиков.

— Все равно головной боли хватает, — сказал Незванов. — Теперь надо думать, что с телами делать, похоронную команду организовывать. Думаешь, легко будет людей туда собрать? А еще женщины, дети… Их куда? Кстати, Виктор Алексеевич, ты… вы не посчитали, сколько их?

— Времени не было, но, думаю, всех вместе около двухсот.

— Трудно, конечно, будет, но столько должны прокормить, — тяжело вздохнул Иван Петрович. — Но если еще одна такая компания нам на голову свалится… Кстати, что там с нашим стариком? Как это он назвался…

— Страгон.

— Ага, точно… Как он? Очухался?

— В сознание пришел, но еще слаб. И по-прежнему не позволяет ничего делать с собой, даже давление измерить.

— К нему можно? — Незванов не знал, зачем ему это, но почему-то его неудержимо тянуло к старику. Такое чувство, будто тот сможет объяснить что-то важное…

— Да ради бога! — удивился доктор. — Только все равно вы с ним не сможете поговорить без переводчика, а Армаш заходил недавно, но ушел.

— Ничего, — отмахнулся Незванов и открыл дверь в палату.

Старик лежал на спине в той же позе, в которой Иван Петрович оставил его позавчера, но взгляд, на который Незванов наткнулся прямо с порога, был живой и пронзительный. Более того, Незванов был убежден, что они вполне обойдутся без переводчика.

— Здравствуйте, Страгон, — осторожно произнес он.

Старик едва заметно шевельнул пальцами, и директор понял, что его приглашают присесть.

— Здоров буду я скоро, — Страгон говорил очень тихо, фразы строил неправильно, приветствие понял в буквальном смысле, как пожелание здоровья, но говорил-то он по-русски! — Через… после два дня. Знаешь ты, куда идти… что делать…

Он произнес незнакомое слово, и Незванов не то догадался, не то каким-то таинственным образом понял, что Страгон хочет спросить его о питекантропах.

— С ними плохо, — Иван Петрович непроизвольно повысил голос, будто разговаривал с глухонемым. Старик поморщился, и он, спохватившись, снова понизил тон до нормального. — Они заболели и почти все умерли.

— Все? — Страгон побледнел, насколько это было возможно. — Болезнь… все?

— Кроме женщин и детей, — Незванов снова догадался, что хочет узнать собеседник.

Старик прикрыл глаза и долго молчал. Потом снова произнес:

— Виноват я… Думал, холод, люди нет, надо им идти сюда, — он снова произнес слово, означающее питекантропов. Видимо, аналога ему в русском языке просто не было. — Ошибка… Люди есть.

Сбивчивые слова старика выстроились в голове во вполне понятную картину. Видимо, питекантропы, как понял Иван Петрович, изрядно надоели в том мире, откуда появился Страгон, и он вынужден был, смертельно чем-то напугав, прогнать их туда, где, как он думал, из-за сурового климата, не будет людей. Насчет климата (только откуда он мог знать об этом тысячи лет назад?) он не ошибся. Но вот что касается остального…

— Смерть… Это правильно. Вместе жизнь вы все равно не можете. — Незванов понял, что старик говорит о несовместимости питекантропов и людей. Кажется, больному стало легче, потому что с шепота он перешел пусть на тихий, но нормальный разговор. И с каждой произнесенной фразой речь становилась все правильнее, будто он овладевал языком прямо по ходу разговора. — Женщины, дети должны жить. Они люди…

Вдруг старик повернул голову к Незванову, посмотрел ему прямо в глаза и сказал:

— Не держи зла на Артем. Его вина нет. Он очень важный для твоя земля, без него плохо. И жена не виноват, ты слабо любишь ее. Будешь делать добро — все будет хорошо. Ты здесь главный, много зависит от тебя, должно быть от тебя добро. Иначе придет зло. Сейчас иди. Я буду спать. Надо здоровым быть, много дела.

Старик отвернулся от Незванова и закрыл глаза. И одновременно с этим Иван Петрович почувствовал, что заноза, сидящая в его сердце с той самой минуты, когда он услышал слова Лены, рассосалась. Пришло даже осознание некоторой вины перед женой, пусть даже не оправдывающее ее поступок, но все же… Выходя из больницы, Незванов твердо решил в ближайшее время поговорить с ней, предоставив ей полную свободу выбора. Захочет остаться с ним — пусть остается, хотя он с трудом представлял себе совместную жизнь после того, что произошло. Пусть даже и не было физической измены… Не захочет — удерживать не будет.

…Проблему с очисткой местности от тел погибших питекантропов и их захоронением удалось решить проще, чем думал Незванов. Неподалеку от стойбища отыскался высокий обрыв, сложенный нанесенным течением древней реки грунтом. Решено было снести под него все тела и серией взрывов обрушить породу, надежно захоронив под ней останки дикарей. Главный взрывник Рокотов составил схему закладки зарядов, и сейчас приисковый катер сновал от Красноармейца к устью Иньяри, перевозя взрывчатку. Оттуда на чудом уцелевшем во время разгрома заставы старательском «КрАЗе» ее отвозили до места, куда могла доехать машина, а уже до точки назначения взрывчатку транспортировали на спинах.

Подготовка заняла несколько дней, и все это время назначенный ответственным за проведение скорбных работ Стас Сикорский без устали мотался с прииска на Иньяри и обратно. В один из приездов на прииск он заявился в кабинет директора и вывалил на стол целую гору золотых наконечников от стрел и отдельно кучу необработанных самородков.

— Не закапывать же это, — виноватым голосом сказал он. — Вот, изъяли. Может, придет еще время…

Незванов вызвал начальника службы охраны, отвечавшего за сохранность драгоценного металла, и приказал ему взвесить и оприходовать золото. Он тоже надеялся, что время когда-нибудь придет… А Сикорский разыскал участкового Винокурова и долго с ним о чем-то шептался. Когда Стас уехал, лейтенант заглянул на лесопилку, где перекинулся несколькими словами с одним из рабочих. Потом сел на мотоцикл и отправился в карьер, на дне которого в угрюмом безмолвии застыли экскаваторы и погрузчики, похожие на стадо оцепеневших доисторических чудовищ. Обойдя пласт обнаженных коренных пород, опытным взглядом заметил около журчащего по борту карьера ручья небольшие кучки грунта, которые остаются после промывки песков лотком.

Увидев все, что хотел, милиционер удовлетворенно хмыкнул и поехал на расположенный неподалеку сенокосный участок якобы поинтересоваться, как идет работа, чем вызвал на себя косые взгляды, — чем морочить людям головы, изображая из себя начальника, сам бы взял в руки косу! Лейтенант сделал вид, что не заметил этих взглядов, зато, проходя мимо одного из косарей, шепнул:

— Зайди вечером!

Спать участковому этой ночью не пришлось…

…Через два дня на одном из притоков Иньяри прогремел оглушительный взрыв, и останки питекантропов оказались погребены под многометровым слоем породы. В живых не осталось ни одного дикаря. Еще несколько дней ушло на приборку тел, оставшихся после устроенной Бестужевым бомбежки. Их сволокли в кучу и сожгли на огромном костре, смрад от которого долго еще стоял в распадке.

Женщин и детей болезнь не коснулась. По договоренности со старателями, совсем не возражавшими против такого соседства, их перевезли на Хатагай-Хаю. Там они расставили свои юрты из оленьих шкур и принялись обживать окрестности, а старатели незамедлительно приступили к строительству новых бараков — зима была не за горами. Быстро освоившись, женщины разошлись по окрестным распадкам и вскоре пригнали невесть откуда целое стадо оленей, с которыми управлялись так ловко, что мужики только диву давались. Узнав про это, Незванов вспомнил про Атласова и злорадно хмыкнул — пусть попробует предъявить женщинам свои права на стадо!

…Иван Петрович уже собирался уходить домой, когда к нему в кабинет зашли Сикорский с Винокуровым. Для небольшого, как они сказали, разговора. Говорил в основном Сикорский, лейтенант лишь иногда вставлял короткие реплики. Выслушав их, директор помрачнел.

— Вы полностью уверены в этой информации? — спросил он озабоченно.

— На сто процентов! У меня надежные источники! — ответил Винокуров, а Сикорский добавил: — Иван Петрович, я все-таки профессиональный опер!

Незванов поднял трубку, набрал номер, долго слушал длинные гудки.

— Дома его еще нет! — констатировал он и набрал другой номер. — Ферма? Директор говорит. Глагола еще там? Позовите его быстро к телефону. Иван? Привет… Давай-ка быстро ко мне, дело есть.

Глагола появился так быстро, будто бежал от фермы бегом. Увидев в кабинете Сикорского и Винокурова в форме, он вздрогнул и заметно насторожился.

— Что же ты, Иван, творишь? — Незванов ощутил острый приступ неприязни к Глаголе и не стал затягивать разговор. — Я ведь тебе доверял, поставил на ответственную должность, а ты?

— А что я? Что? — взгляд Глаголы перебегал с директора на милиционеров и обратно.

— Лейтенант, объясни ему, — повернулся директор к Винокурову. — Мне чего-то противно…

— Гражданин Глагола, — официальным тоном произнес лейтенант, — вы обвиняетесь в незаконной скупке драгоценного металла, что является нарушением закона о валютных операциях. Кроме того, вы подстрекали некоторых жителей поселка к незаконной разработке недр, то есть к тайной промывке металла в карьере.

— А еще ты за самогон подговорил двоих ухарей пошманать по трупам насчет золотишка. Сказать, кого именно? — не удержавшись, вступил в разговор Сикорский и, поморщившись, поинтересовался: — Из чего ты свою отраву гонишь, что она у тебя такая вонючая? Из говна, что ли?

— Та кого ж я там подговорив? — округлил глаза Глагола, проигнорировав вторую часть вопроса. — То ж люди от зависти лякают!

— А если мы представим неопровержимые доказательства? — строго спросил Винокуров, поправляя кобуру пистолета.

— Та й шо ж вы представите? — неуверенно произнес Иван.

— У вас будет произведен обыск, — сказал лейтенант. — В отсутствие прокурора постановление имеет право подписать глава исполнительной власти, так что все законно. Вы ведь не откажетесь, товарищ директор?

Незванов взял заранее приготовленную милиционером бумажку и, не глядя, подмахнул ее.

— Я только жене позвоню, — Глагола протянул руку к телефону. — А то дома беспорядок…

— Шустрый ты, как я посмотрю! — Сикорский прижал трубку к аппарату. — Пошли!

Винокуров недаром не спал две ночи. Теперь он четко знал, куда идти. Обыск начали с огромной теплицы, в которой копошилась жена Глаголы Слава.

— Может быть, вы отдадите золото добровольно, и на этом закончим? — предложил Винокуров.

— Откуда воно у мэнэ? — пожал плечами Иван.

— Заметьте, — обратился лейтенант к понятым, семейной паре, вышедшей прогуляться перед сном и попавшейся в цепкие руки милиции. — Подозреваемый отказывается выдать золото добровольно.

Сикорский, сидя на маленькой скамеечке, положил на колени планшет участкового и приготовился вести протокол обыска. В теплице было жарко, и он расстегнул рубашку чуть ли не до пупа. Наверное, Слава потому сухая, как вобла, что постоянно работает в такой жаре, подумал он некстати. Винокуров стойко не желал нарушать форму одежды и обливался потом, поэтому решил быстрее закончить неприятную процедуру. Пройдя в конец теплицы, он подозвал понятых и, показав на грядку, сказал Ивану:

— Будьте добры вскопать здесь землю.

— Тоби надо, ты и рой! — повысив голос, ответил Глагола, но заметно побледнел. — Тильки потом заплатишь за порушенное!

— Заплачу! — угрожающим тоном сказал лейтенант. — Я так заплачу, что как бы ты об этом не пожалел! Товарищи понятые, смотрите внимательно!

Он взял совок, которым выгребали золу из печи и принялся ковырять землю на стеллаже около самой стены. Вскоре совок звякнул обо что-то металлическое, и Винокуров извлек из земли двухлитровый эмалированный бидон с перемотанной синей изолентой крышкой. Лейтенант попытался размотать ленту, но не нашел конца и просто срезал ее ножом. Внутри оказалось десятка два полиэтиленовых пакетиков, туго обмотанных такой же лентой. Участковый вспорол один из них, и на газету высыпалась кучка зеленоватого золотого песка с включениями мелких самородков.

— Прошу записать в протокол, — Глагола почему-то заговорил на чистом русском языке, без единого украинского слова, — что это не мое! Это мне подбросили! У меня много врагов и завистников, и вы должны их найти!

— Проверим, — пробормотал Винокуров. — Все проверим, в том числе и ваше заявление…

— Василий, копни-ка еще! — вмешался Сикорский. — Где-то должны еще и наконечники быть.

Кастрюлька с золотыми наконечниками от дикарских стрел нашлась на другом стеллаже. Участковый взял в одну руку бидончик, в другую — кастрюлю, прикидывая их вес.

— Здесь не меньше пяти килограммов, — сказал он, приподняв бидон. — Видно, не один год собирал, тут, похоже, еще с прошлого сезона… И наконечников в кастрюле килограмма два. Как думаешь, Стас, на сколько в совокупности потянет?

— По верхнему пределу, конечно, — ответил Сикорский. — Да еще и с конфискацией неправедно нажитого, это и к бабке не ходи. Только наконечники будут квалифицироваться как мародерство, а это уже другая статья.

— Ладно, оформляй протокол изъятия.

Когда с бумажными делами было закончено и все протоколы подписаны, Винокуров спросил, глядя на стоящего с отрешенным видом у двери Незванова:

— Что будем делать с подозреваемым? В КПЗ?

— Еще чего не хватало! — ответил директор, бросив презрительный взгляд на Глаголу. — Хватит с нас и одного дармоеда, что там сидит.

— Так что, под домашний арест его? — не понял участковый.

— Нет уж, пусть работает, но не начальником, а в третьей бригаде косарем. Все равно, бежать ему некуда, а если и сбежит, плакать никто не будет.

Незванов знал, что бригадир третьей бригады, сосед Глаголы сибиряк Свиридов, ненавидит Ивана лютой ненавистью и создаст ему подобающие условия.

И вдруг Слава, которая все время обыска стояла и беззвучно, как рыба, открывала и закрывала рот, издала визг такой силы, что у присутствующих заложило уши.

— Идиот! Придурок! Доигрався! — кричала она, подступая к Ивану и колотя его в грудь сухими кулаками. — Говорила я, не доведет до добра тое золото! Уси гроши! Уси гроши! Ничого нэ засталось!

— У вас все? — поморщившись, спросил Незванов у участкового. — Тогда уходим, пусть сами между собой разбираются. Золото в кассу, перевесить и оприходовать. Начальника охраны я подошлю.

— Скажите, Петрович, — участливо спросил Сикорский, — трудно будет без начальника сельхозучастка?

— Ерунда! — беспечно махнул рукой Незванов. — Я давно уже присмотрел у старателей толкового мужика, вот только повода все не было…

Глава 16

Несколько слов о безответственности

Бестужев был растерян, хоть и не подавал вида. После болезни и прикосновения смерти с ним что-то случилось, и это пугало его. Артем стал не то чтобы читать мысли людей, но слишком уж отчетливо различал эмоции — радость, гнев, усталость, равнодушие и множество других оттенков их внутреннего состояния. Он с трудом отдавал себе отчет, как это происходит. Просто небольшим усилием перестраивал зрение, и вокруг находящегося рядом человека начинали струиться цветные пятна, в которых он непонятным для самого себя образом различал те самые эмоции. А еще пятна показывали состояние внутренних органов. Здоровое сердце, например, светилось насыщенно голубым цветом, а вокруг больного в чистое голубое поле как будто напускали грязно-фиолетовых чернил. Артем еще подумал, что, если подучиться медицине, можно будет ставить безошибочные диагнозы.

Было и еще одно новоприобретенное свойство. Артем даже не знал, как его назвать.

Когда ему надо было что-то узнать о том, что происходило вдали от него, у него в голове вдруг неизвестно откуда возникала мысль — происходит то-то и то-то. Как в случае с Незвановым, когда Артем безошибочно определил, что он находится в гараже у Валеры Седых. Правда, происходило это нечасто, зато ошибок не было ни разу. И еще он твердо знал, что если Ане будет угрожать какая-нибудь опасность, он сразу это почувствует…

Кроме того, он быстро понял, что теперь может очень легко убедить кого угодно выполнить его пожелание, иногда даже не тратя на это слов. Первый раз он заметил это в столовой, когда раздатчица Таня, не дожидаясь заказа, протянула ему тарелку ухи.

— Откуда ты знаешь, Танюша, что я хочу ухи? — удивился Артем. В меню были еще борщ и грибной суп, но ему и в самом деле захотелось ухи из свежего хариуса.

— Так вы же сами сказали, — оторопела девушка.

Бестужев хмыкнул и, ничего не сказав, отошел с подносом к столику. Он-то отлично помнил, что не успел произнести ни слова…

А когда Артем зашел в больницу навестить Страгона и натолкнулся на Лену Незванову, ему стало даже слегка жутковато от осознания невероятности своих новых способностей, которых вовсе не ждал и от которых с радостью бы отказался. Увидев ее, он рефлекторно включил второе зрение и сразу увидел окутывающее ее багрово-красное свечение, внутри которого клубились, перемешиваясь, цвета страсти, обиды и злости. Лена находилась на грани срыва, который не мог принести ничего хорошего ни ему, ни ей, ни ее мужу. Почти не отдавая себе отчета что делает, почти автоматически (хотя откуда бы взяться автоматизму?) Артем мысленно прикоснулся к окружающему ее свечению, и багровый цвет сменился мягким сиреневым. Лена удивленно посмотрела на него, облегченно вздохнула, и выражение ее лица изменилось. Все это произошло очень быстро, и она, кивнув ему и что-то смущенно пробормотав, скрылась за дверью лаборатории.

Бестужев зябко поежился и вошел в палату, где еще недавно лежал рядом со Страгоном. Сейчас тот сидел на кровати и выглядел намного лучше, чем когда они виделись в последний раз. Артем уже знал, что старик неожиданно заговорил по-русски, и надеялся получить от него кое-какие объяснения. Поздоровавшись, он присел напротив и приготовился задавать вопросы. Но Страгон повелительным жестом остановил его и заговорил сам. Фразы он все еще строил немного неправильно, и буква «р» звучала слишком звонко и раскатисто, но все это ничуть не мешало Артему понимать его.

— Что произошло, ты не понимаешь и удивлен очень, — констатировал Страгон, глядя Артему в глаза. Бестужев легко выдержал гипнотизирующий взгляд, и на все еще бледном лице старика мелькнуло что-то, похожее на уважение.

— Ты оказался сильнее, чем я ждал, — продолжил он.

— Что со мной произошло? — решился перебить его Артем.

— Прикоснулся ты к смерти, и в тебе проснулось то, что спало раньше, что спит в каждый человек. Раньше все люди умели, но потом забыли, что это такое. Это, как иметь глаза и уши, но не знать, как ими смотреть и слышать. Ты вспомнил.

— Вспомнил? — спросил Артем. — А когда же это было, что все умели?

— Очень давно. Осталось таких совсем мало. У вас — не знаю. Может быть, нет совсем.

— И вы тоже умеете… — скорее констатировал, чем спросил Артем.

— Почему ты говоришь «вы»? — удивился старик. — Я пришел сюда один.

— Так принято, — слегка смутился Артем. — Знак уважения…

— Мне не нравится, — нахмурился Страгон. — Говори «ты», иначе путаница.

— Хорошо, я постараюсь, — ответил Бестужев. — Последний вопрос снимается, и так понятно. Но скажи, почему ты пришел сюда? Ведь, насколько я знаю, обратной дороги нет?

— Кто-то должен был. Я старший, поэтому пошел. — Старик встал и подошел к окну. — Их стало слишком много, они убивали всех, и пришлось увести их оттуда.

Бестужеву вдруг стало понятно сложное слово, означающее питекантропов, которое Страгон произнес на своем языке. «Искусственные люди», или «выведенные люди», — вот как должно было звучать это по-русски. А старик продолжал:

— Мы хотели увести их без женщин и детей, но все было слишком быстро, не успели отделить. Главная ошибка другая. Мы посчитали, что людей здесь не будет, слишком холодно. — Он снова произнес слово, обозначающее дикарей. — А они могут выжить везде. Мы считали правильно, ошибка в другом — люди здесь живут.

— Я все-таки не понял, зачем ты пошел вслед за ними? — спросил Артем.

— Из-за женщин и детей. Я не должен был оставить их. Ты говоришь правильно, обратной дороги нет, но теперь, когда опасность прошла, надо искать проход и идти дальше.

— А ты уверен…

Похоже, старик прочитал вопрос прямо из головы, раньше, чем Артем успел его произнести.

— Уверен, — ответил он. — Это одно место, только в разное время, и оно должно замыкаться в кольцо. Проход должен быть. Если следующее место лежит дальше по времени, чем ваше, развитие может быть выше, и тогда там найдут выход каждому в свое время. Если не окажется людей или они не смогут помочь — пойду еще дальше.

Бестужев отметил, что за то короткое время, что он разговаривал со стариком, у того почти полностью исправилось произношение, и он решился спросить, как это у него так ловко получается.

— Языку я научился у тебя, — непонятно ответил Страгон. — И сейчас продолжаю учиться.

Сказано это было таким тоном, что Артем понял — если продолжит расспросы на эту тему, то выставит себя совершеннейшим дураком. Поэтому он спросил:

— А ты уверен, что там смогут нам помочь?

— Я ни в чем не уверен. Но надо найти место, с которого все началось, понять, почему все произошло, — ответил Страгон.

— Зачем искать? — удивился Артем. — У нас все и началось. Из-за испытания ускорителя…

— У вас? — на бесстрастном лице старика впервые появилось удивление. Он недоверчиво обвел взглядом непритязательный интерьер больничной палаты. — Не может быть! С вашим уровнем… он снова произнес слово, которого Бестужев не смог понять.

— Насчет этого тебе лучше поговорить с нашим Мюллером, — сказал Артем. — Он знает обо всем этом больше, чем я, и тоже уверен в существовании прохода. Мы даже летали с ним искать этот проход. А потом появились волосатые, и нам стало не до поисков…

…Мюллер прямо-таки задрожал от возбуждения, когда Артем предложил ему приютить старика. За возможность общения с неожиданно заговорившим по-русски выходцем из невообразимых глубин времени, которого Альберт Генрихович почему-то незамедлительно отнес к исчезнувшей цивилизации атлантов, он готов был отдать полжизни, а не только поступиться одиночеством, к которому он привык. При чем здесь атланты, Бестужев так и не понял. Он всегда был уверен, что утонувшая Атлантида находилась совсем в другом месте.

Но старик первым делом попросил, чтобы его свозили к женщинам, которые по его оплошности оказались в чуждом для них мире, отчего он чувствовал перед ними вину. Артем отвез его на дельтаплане на Хатагай-Хаю, и старик, собрав свою «паству», долго что-то им втолковывал. Как ни удивительно, но слушали его в полном молчании, чего трудно было ожидать от такого большого женского коллектива.

Женщины вовсе не оказались обузой, как сначала предполагали многие. Потребовав вернуть им луки и копья, они создали небольшой отряд охотниц, который отправился в тот распадок, куда они попали, выйдя из своего времени. Так как стрелы с золотыми наконечниками были изъяты, старатели наделали им новых, с наконечниками из закаленной стали, от которых эти амазонки оказались в восторге. Забегая вперед, можно сказать, что через две недели ледник у старателей оказался забит мясом до отказа…

Старик поселился у Мюллера, быстро освоил грамоту и прочитал всю его библиотеку, на что у него ушла всего неделя. Альберт Генрихович, округлив глаза, рассказывал, что Страгон читает книги с такой скоростью, с какой другие их перелистывают. Кроме обычной библиотеки, у Мюллера в компьютере имелась библиотека электронная, насчитывающая пятьдесят тысяч книг. Старик разобрался с компьютером за полчаса, и у Мюллера встали волосы дыбом, когда он увидел мелькающие на мониторе страницы, которые его взгляд едва успевал зафиксировать, а Страгон успевал прочесть… Единственной книгой, которую он читал долго и обстоятельно, оказалась нашедшаяся у Альберта Генриховича Библия. Особенно Новый Завет, который он прочитал дважды, после чего едва слышно прошептал:

— Значит, Он уже приходил…

Находил он время и для бесед с Альбертом Генриховичем. Он раскрывал тайны истории, и счастливый Мюллер купался в море открывающейся ему информации, жалея лишь о том, что не может ознакомить с ней весь мир. Так, например, по словам Страгона, знаменитая цивилизация атлантов, которой фанатичные искатели Атлантиды приписывали самые невероятные достоинства, была совсем не такой, какой они себе ее представляли. Достигнув невероятных технических высот, в моральном плане она опустилась на самое дно пропасти беззакония и греха, сделав основой своего существования зло, глубины которого были непостижимы для обычного человека. И однажды обратили его против себя…

Корабли атлантов разносили достижения техники по всему миру. Населяющим далекие земли народам жрецы атлантов успешно внушали мысль, что, познакомившись с этими чудесными вещами, они никогда больше не смогут без них обходиться. А вместе с техникой несли свое черное понимание мира. Постепенно пришло время, когда атланты перестали работать сами, полностью переложив обязанность трудиться на другие народы. Продолжалось это долго, но однажды один из народов восстал с оружием в руках. Атланты решили достойно наказать их, то есть попросту уничтожить всех до единого. К этому времени они уже владели страшным тектоническим оружием и вызвали сильное землетрясение на дне океана. Огромная волна должна была смыть прибрежную страну, где жил восставший народ. Но атланты допустили ошибку в расчетах и применили слишком мощный (тут прозвучало слово, значение которого старик, как ни старался, но так и не смог объяснить), отчего под океаном разошлись плиты земной коры. В разлом хлынули потоки воды, встретившись там с раскаленной магмой. Произошел страшный взрыв, и по земной поверхности прокатилась гигантская волна, сметающая все на своем пути. Нагретые воды растопили льды, и уровень океанов поднялся так, что были затоплены даже высокие горы.

Но те, кто того заслуживал, были предупреждены о предстоящей катастрофе, и сумели спастись. Человечество на Земле сохранилось. На вопрос Мюллера, от кого пришло предупреждение, старик загадочно улыбнулся и поднял глаза кверху…

Альберт Генрихович взял у Леонтьева и показал Страгону удивительный нож (что было очень непросто сделать, потому что Володя трясся над ним, как над священной реликвией). Старик любовно погладил рукоятку и рассказал, что вещь принадлежала когда-то могущественным предкам самого Страгона, умевшим создавать технические изделия, управляемые мысленным усилием. Этот «нож» скорее всего когда-то служил инструментом скульптора. А вот как он попал к питекантропу, никогда уже не узнать…

Но не только Страгон удивлял Мюллера. Когда старик прочитал все материалы, хоть как-то касающиеся экспериментов на «Биг-Джеке», построенном в Техасе гигантском ускорителе, то был просто поражен тем, что узнал. Альберт Генрихович попытался выведать причину, но узнать ему удалось немногое, потому что объяснения старика изобиловали непонятными словами, значение которых Мюллер так и не понял. А то, что понял, сводилось вот к чему: Страгон не мог поверить, что современные Мюллеру ученые смогли при помощи каких-то железяк (он так и сказал) изменить структуру времени и пространства. По его словам, его древние предки могли проделывать такое соединенным мысленным усилием множества людей, но это было чрезвычайно сложным делом. Только по общему решению, в особых случаях, когда не оставалось другого выхода, они вмешивались в течение времени и изменяли свойства пространства. Какие это были случаи, Мюллер так и не понял. Зато он понял слово, которым старик охарактеризовал действия современных ученых, — безответственность. Устранение последствий такого вмешательства отнимало у древних мудрецов гораздо больше сил, чем само действо. Потому что последствия могли быть настолько ужасными, что неподготовленный человек не в состоянии и представить их. Они могли оказать губительное действие не только на Землю. И хорошо, если возникновение их закрытого района было единственным побочным эффектом безответственного эксперимента.

Содержание этих разговоров Мюллер регулярно докладывал на вечерних совещаниях у директора. А Бестужев каждый день интересовался, когда возобновятся поиски гипотетического прохода — его начало тяготить бездействие. Но Мюллер, увлеченный общением со Страгоном, не хотел слышать ни о чем другом, и поиски для него отошли на второй план.

…Когда закончилось очередное совещание, Артем встал и направился к выходу. Но Незванов задержал его.

— Хватит, капитан, дурью маяться, — сказал он, избегая глядеть в глаза. — На тебя уже без слез смотреть невозможно, ходишь потерянный… Седлай завтра свой самолет и лети на Тоболях. Даю тебе неделю отпуска. Только с условием — каждый день поднимайся в воздух и выходи на связь. Мало ли что…

Глава 17

Черный камень

— Артем, иди скорее сюда! — звонкий голос Ани доносился из-за густого кустарника, за которым начинался лиственничный лес. — Смотри, что я нашла!

Бестужев только что посадил аппарат на ровной галечной косе, окаймленной полосой изумрудно-зеленого луга, с пятнами буйных зарослей цветущего яркими сиреневыми метелками иван-чая. Эту косу он заметил еще вчера, пролетев вниз по течению реки, почти до границы закрытого района, и сразу понял, что она почти идеально подходит в качестве посадочной площадки.

Уже четыре дня они были вместе, и все это время не расставались ни на минуту. Они любили друг друга, гуляли в окрестностях Тоболяха, летали над всем районом. Когда у него стало кончаться топливо, Артем отправился к Атласову. Перед этим они поспорили с Аней, которая была уверена, что прижимистый хозяин поселка не выделит ему ни капли бензина. Он же уверял ее в обратном и выиграл спор. Стоило лишь правильно попросить… Артем не преминул включить «второе зрение» и увидел, что Атласова окружает разноцветное свечение, такое замысловатое, что пришлось потратить немало времени, чтобы в нем разобраться. Оказавшись далеко от своих богатств и утратив контроль над ними, «тойон» не потерял присутствия духа. Раньше всегда находился кто-то, стоящий выше его, а сейчас он торжествовал. Его распирала беспредельная радость, потому что он чувствовал себя всевластным хозяином земли, которую он считал своей, и всех населяющих ее людей. Только где-то в уголке души затаились злость и обида на того, кто помешал ему стать хозяином всего района. И уже совсем глубоко в подсознании, почти неощутимо для самого владельца, мягко мерцало что-то светлое, неопределимое даже для Артема…

…Бестужев еще осматривал шасси дельтаплана, слегка пиная колеса, а девушка убежала к лесу, который тянулся до самых предгорий и даже местами забирался почти до середины сопки. Артем оторвался наконец от аппарата и пошел на голос. Одетую в ярко-красный спортивный костюм Аню видно было издалека. Она стояла около высокого, в рост человека, куста, от верха до самой земли густо усыпанного небольшими гроздьями темно-фиолетовых ягод жимолости, которую здесь называли охтой. На фоне зелени и гор девушка была прекрасна.

— Посмотри, какое чудо! — Аня отогнула ветку куста, и Артем увидел под ним целую семью подосиновиков, великолепных красавцев с рыжими шляпками. В центре семьи красовался гигантский гриб с огромной оранжевой шляпой и толстенной ножкой.

— Вот это да! — обрадовался Бестужев. — Сегодня будем есть грибной суп! Только, чур — варю я!

Он достал нож и срезал рыжего великана. Ножка оказалась на удивление чистой, без единой червоточины. Он принялся срезать остальные грибы и вдруг почувствовал, что они с Аней не одни здесь. В глубине кустов кто-то стоял, притаившись и стараясь не дышать. Артем взял Аню за руку, приложил палец к губам и потихоньку двинулся в обход. Револьвер будто сам прыгнул ему в руку. Но не успел он сделать и нескольких шагов, как кусты затрещали, из них пулей вылетел огромный грязно-бурый медведь и сломя голову помчался через лес в сторону сопок. Девушка испуганно вскрикнула, крепко вцепилась в руку Артема и прижалась к нему всем телом.

— Успокойся, глупенькая, — он погладил ее по плечу. — Он испугался сильнее, чем ты.

— Ага, — улыбнулась Аня, преодолев страх. — А если он вернется?

— Не вернется! — уверенно ответил Бестужев. — А если даже вернется, я его заломаю!

Удивительно, но он был настолько уверен в своих словах, что девушка тоже ни на минуту не усомнилась в них.

— Жалко, охту не во что собрать, — обиженно сказала Аня.

— А ты так ешь, с куста, — посоветовал ей Артем. — Так вкуснее. Но грибы я не брошу! Суп за мной, договорились?

Он снял с себя камуфляжную куртку и сложил в нее срезанные грибы.

— Пойдем, поищем еще? — предложил он, когда Аня сказала, что в нее больше не влезет ни ягодки, и вообще на охту она теперь не захочет смотреть целый месяц, а то и два.

Они пошли вдоль леса, не углубляясь в него. Артем собирал грибы, а Аня рвала какие-то травы и выдергивала из земли корешки. На вопрос, что она делает, девушка ответила:

— Это лечебные травы. Вот эта — от простуды, эту к нарывам прикладывают. А вот — золотой корень, ты, наверное, слышал про него. Сделаю настойку и буду тебе по чайной ложке в день давать! — засмеялась она.

— Кто тебя научил в травах разбираться? — удивился Бестужев. Аня ни разу не говорила ему о своем умении.

— У меня бабушка была немного колдунья, — ответила девушка, улыбнувшись. — Собирала лечебные травы, делала отвары. А еще заговаривала зубную боль, засушивала ячмени, снимала сглаз, лечила детские болезни. Даже приворот умела делать. Ну и меня кое-чему научила. Вообще, говорят, в нашем роду шаманы были…

— Все интереснее и интереснее! — сказал Артем, притянул Аню к себе и поцеловал в щеку.

Вскоре куртка наполнилась грибами. Их было уже столько, что еще немного — и больше просто не поместится. Пора возвращаться, подумал Артем, но тут спереди пахнуло леденящим ветерком. Бестужев посмотрел на небо — оно было совершенно чистым, без единого облачка, вокруг по-прежнему стояла тихая, безветренная погода. Но знобящий холодок никуда не исчез. В нем чувствовалось что-то пугающее, отталкивающее и одновременно притягательное. Но, несмотря на сумятицу в чувствах, порожденную странным явлением, у Артема даже мысли не мелькнуло о том, чтобы уйти, не узнав, что там впереди.

— Стой здесь и никуда не уходи! — шепнул он Ане. Девушка тоже почувствовала что-то неладное, побледнела и стала очень серьезной.

Он сделал несколько шагов вперед. Стало не то что холоднее, но усилилось гнетущее чувство непонятной угрозы. Это не было похоже на чувство опасности в чистом виде, хорошо знакомое Бестужеву и не раз спасавшее ему жизнь. Тут было что-то другое, незнакомое, чему Артем не мог найти аналога. На всякий случай он расстегнул клапан кобуры, хоть и был уверен — случись что, никакое оружие ему не поможет. Что-то, лежащее далеко за пределами его богатого опыта, подсказывало ему, что впереди спряталось нечто ирреальное, не имеющее отношения не только к человеческим чувствам и эмоциям, но и вообще к Божьему миру. Холодное и омерзительное.

…Огромный черный камень Артем увидел на маленькой поляне в тени лиственниц. Судя по всему, он появился здесь не так уж давно. Но это был не метеорит. Скорее камень выдавило какой-то силой из-под земли, потому что он был опоясан валиком вытолкнутого грунта, и рядом лежал вывернутый из земли засохший куст кедрового стланика с оборванными корнями. Камень был правильной овальной формы, длиной около трех метров, но каких-нибудь следов обработки Бестужев на нем не заметил. Он прикоснулся к гладкой поверхности. Она оказалась не холоднее, чем у обычных камней. Но уже на небольшом расстоянии явственно ощущался исходящий от него знобящий холод, забирающийся в самую душу.

Сзади раздался шорох, и Артем резко повернулся. Это оказалась Аня.

— Мне там было так страшно без тебя! — жалобно сказала она и, вздрогнув, спросила, показав на камень: — Что это?

— Не знаю, — медленно произнес Бестужев. — Но, кажется, что-то не очень хорошее.

— Я никогда не видела таких, — Аня осторожно протянула руку и коснулась поверхности камня. — Раньше его не было, в этом я уверена. Мы ведь совсем недалеко от села, кто-нибудь давно нашел бы его, и все бы знали. Слишком уж он необычный.

— Это точно, — Артем присел на корточки и осмотрел нижнюю часть камня, окаймленную вывернутым грунтом. — Эта штуковина вылезла из-под земли, и случилось это совсем недавно.

По нижней части невозможно было определить, какая часть камня осталась под землей. Его бока уходили вертикально вниз, и казалось, что камень — лишь верхушка огромного черного столба, основание которого таится в неимоверной глубине.

— Знаешь, когда я была маленькая, бабушка рассказывала мне страшную сказку, — задумчиво сказала Аня. — Когда-то жил на этой земле другой народ, страшно гордый, и захотел он, чтобы боги земли, воды и неба служили ему. Боги рассердились, и хозяин земли вытолкнул из глубины большой черный камень, из которого вылезли злые духи и запрыгнули в сердца людей этого народа, прогнав из них добро и разбудив зло. Люди перебили друг друга, и никого из них не осталось. А камень снова ушел под землю и дожидается, когда люди снова захотят слишком многого…

Заметив улыбку Артема, Аня упрямо добавила:

— Ты не подумай, я не язычница какая-нибудь! Я крещеная православная христианка. Но посмотри, как все сходится! Чувствуешь, каким злом тянет от этого камня?

— Я чувствую холод, — мрачно ответил Артем. — И угрозу. Как будто что-то страшное рвется оттуда наружу и не может вырваться.

— Посмотри, там точно кто-то есть! — Аня испуганно вздрогнула и показала рукой в центр камня, поверхность которого до глубины двух-трех сантиметров казалась прозрачной.

Артем вгляделся в глубину монолита, и ему показалось, что в черноте под прозрачной каменной коркой, то поднимаясь на поверхность, то снова уходя в глубину, кишат мириады каких-то созданий. Очертания их были неразличимы, неуловимо меняясь каждый миг, но что-то подсказывало ему, что лучше и не видеть их истинного облика, потому что это зрелище не предназначено для человеческих глаз.

— Пойдем отсюда! — сказал он Ане. — Больше здесь нечего смотреть.

Девушка согласно кивнула, и они пошли, не оборачиваясь, в сторону берега, где оставили свой транспорт. Оба чувствовали странную подавленность, не радовали больше красоты окружающего пейзажа, и куда-то пропало желание провести здесь весь день до самого вечера. За всю дорогу они не проронили ни слова, и, только подойдя к дельтаплану, Аня спросила:

— Что с тобой, Артем? Тебя так огорчил этот камень?

— Дело не только в нем, — мрачно ответил Бестужев. — Хотя и в нем тоже… Сама понимаешь, если я сообщу о нем, то кранты моему отпуску, а ведь у нас еще три дня… И не сообщить нельзя. Я уверен, что это очень серьезно.

— Поступай, как должен, — у Ани на глаза навернулись слезы, и она украдкой смахнула их. — А время у нас еще будет.

Подняв дельтаплан на достаточную высоту, Бестужев включил рацию.

— Ответьте Второму! Ответьте Второму! — Первым был Незванов, Третьим — Сикорский, и Артем не знал, кто откликнется раньше.

— Третий слушает! — Голос Стаса звучал чисто, потому что в эфире не было никого, кроме них двоих.

— Стас, я обнаружил странный объект. Думаю, надо передать это Страгону. Большой черный камень с полупрозрачной поверхностью. Внутри как будто что-то шевелится.

Артем подробно описал внешний вид камня и передал его координаты, после чего добавил:

— И еще скажите, что около камня становится страшно. Он поймет.

В наушниках щелкнуло, и в разговор вмешался Незванов:

— Капитан, срочно возвращайся. Хлуднев пропал. Убил охранника, захватил оружие и сбежал…

Глава 18

Изгнание бесов

— Судя по тому, что вы рассказали об этом человеке, его душа давно отдана злу. — Страгон сидел в директорском кабинете между Мюллером и Бестужевым, нервно поглаживая седую бороду. — Теперь, когда появился камень, а на самом деле закрытый пока проход в другой, нечеловеческий мир, его неудержимо тянет к нему. Точнее, их взаимно влечет друг к другу. У него сейчас одна цель — добраться до камня и открыть дверь. И по доброй воле он ни за что не свернет с этой дороги.

— Что еще за другой мир? — спросил Незванов, тяжело вздохнув.

— Про него знают ваши священники, — терпеливо ответил старик. — Я прочитал про это в ваших книгах. Этот мир существует рядом с нашим и населен невидимыми и неосязаемыми духовными сущностями. В ваших книгах они называются бесами. Иногда они проникают в наш мир — для этого им достаточно невидимого отверстия размером с прокол иглой. Разумеется, отверстия эти возникают не на физическом, а на духовном уровне. Люди часто сами создают их своими действиями. Бесы занимают место в душах людей, и количество зла на Земле увеличивается. А тут не булавочный укол, а огромные ворота, через которые они ринутся к нам. Через эти ворота их может пройти столько, что хватило бы на всю планету, а уж от вашего района и вовсе ничего не останется, они сотрут его, за несколько секунд превратят в ничто вместе со всем населением. Вашим безответственным ученым, которые своими опытами сдвинули время и пространство, сами при этом не поняв, что сотворили, просто повезло, что проход появился здесь, а не в большом мире. Там бы его открыли мгновенно…

— Господи! — поморщился Незванов. — Бесы, проходы, зло! Мистики нам только не хватало!

— Мистики? — старик метнул на него гневный взгляд. — Да что ты знаешь о мире? То, что с вами уже случилось, — разве не мистика?

Незванов прикусил язык. Страгон умел убеждать…

— Что мы можем сделать? — вопрос задал Сикорский, и все присутствующие посмотрели на Страгона, понимая, что ответить на него может только он.

— Есть два выхода, — немного подумав, ответил старик. — Первый — остановить вашего беглеца. Но это временный выход. Как я понял, его душа давно захвачена злом, а теперь и вообще не принадлежит больше к миру людей, поэтому он с легкостью может взломать запоры и открыть двери. Если мы уничтожим его, трагедия будет отодвинута. Но кто сможет поручиться, что не появится еще кто-то с испорченной душой и не пойдет на зов иного мира?

— А второй выход? — снова спросил Сикорский.

— Второй? — старик задумался ненадолго. — Второй — это отправить камень туда, откуда он появился.

— Так в чем же дело? — теперь вопрос задал Незванов.

— В том, — вздохнул Страгон, — что для этого нужны три человека с определенными способностями. А нас только два, я и Артем. Третьего в поселке нет, я бы давно почувствовал. Есть, правда, маленькая надежда, что найдется кто-то в других поселках, но вряд ли… Слишком редки такие люди.

— Я не вижу большой проблемы, — снова сказал директор. — Нужно расставить людей вокруг камня, чтобы мерзавец даже не мог приблизиться к нему, и расстрелять его ко всем чертям!

— Не получится! — покачал головой Страгон. — Рядом с камнем его не остановит целая армия, уж поверьте мне. Останавливать его нужно на дальних подходах. Кто-нибудь может мне сказать, сколько времени понадобится ему, чтобы добраться до цели?

— Валера, посмотри, — Незванов подтолкнул к Седых лежащую на столе карту, где Бестужев отметил красным фломастером местонахождение камня.

Валера долго рассматривал карту, потом сказал:

— Думаю, не меньше десяти дней. В самом лучшем для него случае — неделя. Вот тут и тут, — он показал пальцем на карту, — ему нужно будет перебираться через речки. Я там бывал и знаю, что так просто их не преодолеть, нужно подниматься вверх по течению до первого брода, а это далеко. И вообще идти там по горам очень тяжело — кругом большие насыпи камней, покрытых скользким лишайником. Ноги переломать можно запросто.

— По мере приближения к цели силы у него будут прибывать, и такие мелочи его не остановят, — сказал старик. — Боюсь, что вблизи от камня даже кости у него станут крепче железа. Тогда его не возьмет никакая пуля.

— А какие способности должны быть у человека, чтобы он стал третьим и смог присоединиться к нам? — перебил разговор до сих пор молчавший Бестужев.

— Как тебе сказать? — задумался Страгон. — У вас таких называют экстрасенсами, иногда колдунами. Главное, чтобы они не служили злу.

— Кажется, я знаю такого человека, — неуверенно сказал Артем. — Надеюсь, что это именно то… Правда, этот человек живет на Тоболяхе, но у нас еще есть время проверить.

— Значит, делаем так, — подытожил Незванов. — Завтра с утра пораньше вы летите на Тоболях и определяетесь там. Но Хлуднева ловим в любом случае. Валера, ты определи места, которые он не сможет миновать. Там выставим засады. Если у вас и на Тоболяхе мимо, — он посмотрел на Бестужева, — то грузишься бомбами и прочесываешь местность. Увидишь — бомби. Живой он нам не нужен, а ответственность я беру на себя.

— Как получится, — угрюмо сказал Артем. — Если начнет сопротивляться, буду действовать по обстановке. Но предупреждаю — я солдат, а не палач!

Незванов ничего не ответил на это, только посмотрел долгим тяжелым взглядом.

…Вылетели на заре, когда поселок еще спал, и через полчаса Артем посадил дельтаплан на взлетной полосе Тоболяха. С воздуха он заметил спешащую к аэродрому фигурку в ярко-красном спортивном костюме, и у него поднялось настроение.

— Она? — услышал он в шлемофоне голос Страгона.

— Она! — ответил Бестужев. — Не пойму только, откуда она узнала, что мы летим…

Действительно, чтобы добежать от дома до полосы, Ане нужно было не меньше десяти минут. А десять минут назад они были еще слишком далеко, чтобы она услышала звук мотора.

— Кажется, нам повезло, — довольно шепнул старик Артему, когда Аня подошла поближе.

Девушка вихрем налетела на Бестужева и бросилась ему на шею.

— Я знала, что ты прилетишь сегодня! — гордо заявила она, расцеловав Артема. — Правда, знала!

— Знакомься, Аня, — сказал Артем, — это Страгон, я тебе про него рассказывал. К нему надо обращаться только на «ты», другого обращения он не признает.

Девушка молча склонила голову перед стариком. Артем понял, что ей просто неудобно «тыкать» незнакомому пожилому человеку.

— Ничего, дочка, привыкнешь! — Страгон правильно понял ее смущение.

— Тогда пойдемте ко мне пить чай, — пригласила Аня. — Там и поговорим. Вы ведь не просто так прилетели?

Артем посмотрел на старика, и тот незаметно кивнул ему.

За чаем с вареньем из красной смородины Бестужев подробно рассказал Ане о том, что представляет собой таинственный черный камень, и о больших надеждах, возлагаемых на нее. Во время рассказа Страгон молчал, с удовольствием поглощая варенье, и кивал головой, подтверждая правильность слов Артема.

— Значит, бабушкина сказка оказалась правдой! — перебила Аня Артема. — Я ведь тебе говорила!

Страгон удивленно посмотрел на нее, и Ане пришлось рассказать слышанную в детстве от бабушки сказку и ему. Выслушав ее, старик покачал головой и сказал:

— Никогда бы не подумал, что древние знания могут сохраниться, пройдя через столько веков, пусть даже в форме сказки! Но возможен и другой вариант — это воспоминание о будущем.

— Разве такое возможно? — не поверил Артем.

— В этом мире возможно все, неужели ты еще этого не понял? — серьезно ответил Страгон и отложил ложку. — Очень вкусное варенье. Но пора нам и делами заняться.

— Да, не будем тратить время напрасно, — согласился Артем. — Что мы с Аней должны будем делать?

— Ровным счетом ничего, — ответил старик. — Вы будете просто стоять рядом и стараться ни о чем не думать, а если не будет получаться, думайте о чем-нибудь отвлеченном, приятном. Остальное я сделаю сам. Ваша задача — подпитывать меня энергией.

— А это не опасно? — спросил Артем. Почему-то только сейчас до него дошло, что это вовсе не увеселительная прогулка, и у него загорелось жаром лицо при мысли, что Аня из-за него будет рисковать жизнью.

— Если ты опасаешься за меня, — девушка сразу все поняла, — то поздно опомнился. Я уже все решила и пойду с вами в любом случае!

Страгон помолчал, потом сказал тихо, будто их могли подслушать:

— Не буду вас обманывать. Все зависит только от нас. Если выдержим — все будет нормально. Нет — погибнут все, где бы они ни находились, рядом с камнем или на другом конце района. Спрятаться не удастся никому, потому что прятаться будет просто негде. Так что выбирать нам не из чего.

— Мы справимся! — отважно заявила Аня, и у Артема защемило сердце.

— Тогда не будем тянуть! — сказал старик, поднимаясь со стула. — Сначала отвезешь меня, потом вернешься за Аней.

Камень лежал на прежнем месте. В воздухе висел запах разогретой солнцем травы, и можно было бы радоваться красоте окружающего мира, если бы не полное отсутствие птичьих голосов и вообще любых звуков, и жуткая ледяная волна отторжения всего человеческого, исходящая от камня, которая стала еще сильнее, чем вчера. Даже дышать стало труднее. Артем сказал об этом старику.

— Похоже, они встревожились, готовятся защищаться! — по обычно непроницаемому, но сейчас изменившему выражение лицу Страгона Артем понял, что тот волнуется, и снова пожалел, что втянул в это дело Аню. Но она упрямо поджала губы, показывая, что ни за что не отступится.

— Можете взяться за руки, так вам будет легче, — сказал им Страгон. Он встал около короткого края камня, а их поставил напротив. — И не забывайте — не пугаться, что бы ни происходило, и ни о чем не думать. Глаза держать открытыми. И, самое главное, не сходить с места, пока все не кончится. Ну, все, начинаем!

Он широко развел руки в стороны, потом приложил их к груди и, не произнеся ни слова, направил взгляд в самый центр камня. Артему показалось, что взгляд сурового старца материализовался, проник под поверхность и с ужасающей силой ударил по копошащимся под прозрачной поверхностью призрачным фигурам. От камня послышался низкий гул, похожий на тот, что издает потревоженное осиное гнездо, но Бестужев знал, что на самом деле тишину не нарушает ни один звук, а гул, не подчиняющийся законам акустики, звучит прямо у него в голове. Он покосился на Аню, ладонь которой держал в своей руке. Девушка держалась неплохо, только по расширенным глазам, которые она не сводила с камня, можно было заметить, как она напряжена.

Артем перевел взгляд на камень и увидел, что тени внутри него стали двигаться быстрее, закружились вокруг центра, как в водовороте и вдруг ушли в глубину, будто их всосало в воронку. Немного отпустило напряжение, тяжелым грузом давящее на плечи, и стало легче дышать, так что Бестужев подумал, что все уже кончено. Он хотел уже спросить об этом старика, но не успел. Земля под ногами задрожала мелкой дрожью, а с небольшой земляной насыпи вокруг камня посыпался песок. Артем снова посмотрел на камень и увидел, что из неимоверной, космической глубины несется прямо на него черное скопище, состоящее из миллионов, миллиардов существ, которых Страгон назвал бесами.

И вновь раздался звук, не слышимый никем, кроме них троих, звук из другого, нечеловеческого мира, и Бестужев понял, что еще никогда ему не было так жутко, даже в самые страшные моменты жизни. Аня болезненно вскрикнула. Артем сообразил, что слишком сильно сжал ее руку, и ослабил хватку. И тут грянуло. Черная туча достигла поверхности камня и ударилась об нее. Воздух помутнел, все окружающее исказилось, как в кривом зеркале, но прозрачная корка на камне выдержала удар. Похоже, Страгон тоже выдержал, обойдясь без помощи, потому что Артем не почувствовал внутри себя никаких изменений.

Удары повторялись раз за разом, с нарастающей силой, но старик не спешил прибегать к помощи своих ассистентов, Артема и Ани. После каждого удара лицо его болезненно морщилось, но он твердо стоял на ногах и не отрывал глаз от камня. После двенадцатого удара (даже ирреальность обстановки не заставила Артема изменить привычке строго фиксировать все происходящее) наступило затишье, но по напряженному лицу старика он понял, что до победы еще далеко.

…Прежние звуки, производимые нечистью, могли показаться музыкой по сравнению с тем, что Бестужев услышал сейчас. Захотелось заткнуть уши, но Артем знал — это бесполезно, звук не приходит извне, а возникает внутри него. Он потряс головой и вдруг будто ухнул в пропасть. Ощущение было, как при затяжном прыжке с парашютом, только скорость падения оказалась гораздо больше, не подчиняясь физическим законам. Голова не то чтобы закружилась, но стала пустой и звонкой. Ладошка Ани в его руке обмякла. Артем посмотрел на нее и, увидев, что она вот-вот упадет, обхватил за плечи, прижав к себе. Она благодарно кивнула.

Артем снова заглянул внутрь камня. Там назревало что-то ужасное. Человеческое сознание не в состоянии представить себе тот мрак, что сгустился в глубине этого ирреального мира. Назвать эту тьму абсолютной значит не передать и сотой доли того, что видел там Бестужев. На этот раз тьма поднималась не спеша, медленно и неотвратимо. Потом пропал звук, и наступила полная тишина, отчего стало еще жутче. Возник сильный жар в солнечном сплетении, захотелось сжаться в комок, чтобы ничего не видеть и не слышать. Желание было настолько сильным, что он с трудом удержался на ногах и сильнее прижал к себе Аню.

Удара не было. Достигнув поверхности, мрак прижался к ней и стал давить с такой силой, что она подалась и стала надуваться, как пузырь. Сам камень шевелился и раскачивался так, что между его стенками и грунтом образовались узкие провалы. Только теперь до Артема дошло, что он видит все происходящее открывшимся вторым зрением. Из глаз Страгона, казавшегося сейчас былинным богатырем, исходили два зеленых расширяющихся луча. Упираясь в камень, они не давали пузырю лопнуть, но поверхность его покрылась паутиной мелких трещинок. От Артема и Ани к старику тянулись туманные полосы, и Артем почувствовал, как от них к старику потоком уходит жизненная сила. И еще он понял, что простой подпитки старику уже недостаточно, он держится из последних сил, и пузырь может с секунды на секунду прорваться. Что за этим последует, не хотелось и думать…

Он так и не понял, что сделал. Просто посмотрел на пузырь и представил, что изо всех сил давит на него взглядом. И произошло невероятное. Пузырь вмялся внутрь, и поверхность камня разгладилась, снова став плоской.

То, что произошло потом, по силе воздействия затмило все, случившееся раньше. Казалось, что прорезавший тишину жуткий вопль должен быть слышен по всему району. В вопле слились миллиарды голосов, в которых можно было различить злобу, отчаяние, тоску по несбывшимся надеждам и ненависть, ненависть, ненависть… Звук нарастал и становился невыносимым, даже Страгон сжал голову руками и тихо застонал. Но Артем все равно понял, что они победили.

А потом тьма, будто до того она держалась за внутреннюю поверхность камня из последних сил, а теперь эти силы иссякли, оторвалась и рухнула в бездну. Вопль сразу смолк. Камень стал погружаться в землю, и через минуту на его месте осталась лишь неглубокая воронка. Страгон побледнел и мягко опустился на землю. Аня сомлела еще раньше. Артем сел прямо на землю, положив голову девушки себе на колени. Он один остался в сознании, хотя это стоило ему огромных усилий. Кто-то должен был оставаться на ногах…

Глава 19

Одержимый

Вода бежала по крутому распадку, заглушая своим шумом все другие звуки. Русло было усеяно большими камнями, о которые вода разбивалась, образовывая перекаты и водовороты. Лежи камни ближе друг к другу, можно было бы попытаться перейти на другой берег, перепрыгивая с одного на другой, но Хлуднев трезво оценивал свои возможности и понимал, что если сорвется, то уже через несколько секунд течение будет тащить его с разбитой башкой и переломанными костями. А рисковать было никак нельзя, потому что с каждой минутой он все сильнее чувствовал зов источника счастья, до которого он обязан был дойти живым.

Те, кто гонится за ним, думают, что ему понадобится неделя, чтобы достичь того места, куда он так стремится. Дурачье! Да, они подозревали, что источник укрепит его силы, но не думали, что это произойдет так быстро. Хлуднев шел почти сутки, не чувствуя усталости и не испытывая потребности в пище и сне. Шел он даже в темноте, каким-то чудом находя дорогу, и ни разу не оступился на покрытых скользким лишайником камнях. Если так пойдет и дальше, то цели он достигнет уже завтра к вечеру, вчетверо быстрее оптимистических раскладов приисковых лохов. А погоня безнадежно отстала — он знал, где она находится каждую минуту. Стоило закрыть глаза и подумать о них, и преследователи возникали, как на картинке, каждый на том месте, где находился сейчас. Ничего, дайте только добраться до места, думал он, и все вы проклянете момент, когда появились на свет!

Опасаться следовало только двоих. Первым был Бестужев с его проклятым самолетом, а вторым — старикан, невесть откуда появившийся в районе. Хлуднев не понимал, почему он должен бояться именно их, но голос приказал ему держаться от них подальше, пока не настанет момент соединения, великий миг, когда он припадет к источнику. Тогда ему не будет страшен никто. Но почему-то именно этих двоих он не видел, будто они покинули район или укрылись за непроницаемой завесой. Любого другого — пожалуйста, а этих нет. Сосредоточившись, он видел даже поганого мента Сикорского, почему-то оставшегося в поселке, видел директора Незванова, но эти двое оказались недосягаемы.

Больше полугода Хлуднев просидел в тесной камере, лишенный общения с кем-нибудь, кроме тупых охранников, из которых невозможно было вытянуть лишнее слово, и которые до дрожи в коленках боялись его. Он не знал ничего о том, что происходит за высоким забором со спиралью колючей проволоки, окружающим золотоприемную кассу, отчего двор был очень похож на зону. В одном Хлуднев был твердо уверен — район по-прежнему отделен от большого мира невидимой преградой, иначе он давно уже оказался бы в настоящей зоне.

А недавно у него в голове впервые прозвучал голос, и Хлуднев подумал, что сходит с ума. Но потом поразмыслил и решил, что настоящему дурику никогда не придет в голову мысль, что у него едет крыша. В тот же день он понял, что ему выпало счастье стать избранным…

Голос отвечал на любые вопросы, научил видеть происходящее далеко за пределами тюрьмы, знать, где находится тот или иной человек, видеть будущее. Подсказывал решения и поступки. И, главное, рассказал про источник, открыв который Хлуднев обретет такую безграничную мощь, что сможет осуществить самые заветные мечты.

Голос открывал перед ним весь мир, рисовал такие радужные перспективы, что у запертого в тесной каморке без окон Хлуднева сладко замирало сердце. Как наяву, перед ним проносились яркие картины триумфа и мести обидчикам. Чтобы грезы стали реальностью, нужно было всего лишь добраться до источника, путь к которому уже светился перед ним яркой огненной полосой, и выполнить предназначение. Голосу невозможно было не верить. Услышав его, Хлуднев стал следовать указаниям, и вот результат — он на свободе, и скоро, очень скоро все это тупое быдло — красноармейские, узкоглазые и, тем более, старатели, упадут перед ним на колени! А Бестужев, посмевший так обойтись с ним, оба мента — Сикорский и Винокуров, директор прииска и еще несколько человек узнают, что такое настоящие мучения, прежде чем умереть. Для начала он заставит каждого жрать из параши…

О побеге Хлуднев думал давно, с первого дня помещения в камеру, и даже выточил из стальной полосы, оторванной от кровати, длинную острую заточку. Останавливало только то, что бежать было некуда. Единственная мысль, которая приходила ему в голову, — это вернуться на Хатагай-Хаю и, грохнув парочку самых ретивых, вернуть себе власть. Он всерьез обдумывал эту идею, но тут появился голос, и все изменилось. Не надо было больше ничего планировать, голос все решал за него.

Вчера утром, прощупав тайным взглядом окрестности своей тюрьмы и убедившись, что вокруг нет ни одного человека, Хлуднев понял — лучшего момента не будет. Достал из нычки несколько спичек и кусочек чиркала, оторванный от коробка, сбросил на пол заранее распоротый матрас и поджег вату. Когда камера наполнилась дымом, он схватил табурет и стал колотить в дверь, с криком «Пожар! Горю!».

Если бы его караулил профессиональный дубак, то он скорее всего не поддался бы на такое дешевое разводилово. Но это был обычный мужик, которому сунули в руки «наган» и велели стеречь арестованного. Он не знал зоны и не имел понятия о повадках блатных, поэтому поступил именно так, как предполагал Хлуднев. Так, как и должен был поступить лох. Увидев дым и услышав жалобные крики (тут уж Хлуднев постарался), он первым делом открыл камеру и бросился вытаскивать погибающего в огне узника. Хороший был человек, жалостливый! — ухмыльнулся Хлуднев, вытирая лезвие от крови. Через несколько минут он был уже в лесу, который почти вплотную подступал к ограде золотоприемной кассы, а еще через два часа преодолел первый перевал и очутился в большой пологой долине. Идти по ней было легко, но так же легко его могли заметить с воздуха, и Хлуднев свернул под спасительную тень деревьев. Вскоре он почувствовал прилив сил, и голос подсказал — это источник поддерживает его, и чем ближе он будет подходить, тем больше сил будет в него вливаться. Для того, чтобы открыть проход, освободить дорогу живительному источнику, их понадобится много.

Слушая голос, Хлуднев вспоминал свою жизнь и с каждой минутой убеждался, что вся она была подготовкой к великому событию. По сути, он всегда знал, что стоит неизмеримо выше людишек, населяющих этот говенный, протухший мир, и потому с самого детства в грош не ставил такие понятия, как дружба, любовь, нежность. В детском саду для него не было большего удовольствия, чем бить или щипать исподтишка других детей, чтобы потом насладиться их плачем. В школе, если кто-нибудь приходил в новой куртке или пальто, он подкрадывался в гардероб и незаметно вспарывал одежду половинкой лезвия, которую всегда носил с собой. Делал он это вполне осознанно, потому что чужие обиды и страдания доставляли ему наслаждение.

Отца он не знал, а мать тряслась над своим ненаглядным Мишенькой, как клуша, и к восемнадцати годам так надоела ему, что он не мог смотреть на нее без чувства гадливости. Тем более что жили они в однокомнатной квартире, где невозможно было избавится от навязчивой опеки. Во сколько бы Хлуднев ни возвращался домой, хоть под утро, он каждый раз видел в окне около отодвинутой занавески ее силуэт. Пока он поднимался по лестнице, она успевала лечь в постель и сделать вид, что спит. Однажды, придя ночью в плохом настроении, он высказал ей все, что о ней думает, и ушел на кухню. Через несколько минут услышал приглушенный хрип, вернулся в комнату и включил свет. Мать лежала на кровати с посиневшим лицом и, глядя на него умоляющим взглядом, пыталась что-то сказать. Хлуднев сел на диван и завороженно замер, не сводя с нее взгляда. Он не чувствовал ни жалости, ни сострадания. Только любопытство и жадный интерес к смерти. Когда мать затихла, он, не желая оставаться в одной комнате с мертвым телом, спустился к телефону-автомату и вызвал «Скорую». После похорон он ни разу не был на ее могиле…

Наверное, от него исходило что-то такое, потому что в армии «старики» старались не трогать его, обходили стороной. Но все-таки нашелся один придурок, мордатый ефрейтор, избравший мишенью Хлуднева. До рукоприкладства дело не доходило, каждый раз ефрейтора что-то останавливало, но придирки не прекращались, пока Хлудневу это не надоело. Знал бы тот, на кого нарвался, обходил бы десятой дорогой. Произошло все на дивизионном складе ГСМ. Обидчик склонился над подземной емкостью с бензином, промеряя уровень горючего. Хлуднев быстро осмотрелся и, убедившись, что никто их не видит, подкрался к нему сзади. Резкий хлопок ладонями по ушам, оглушивший придурка, и через секунду его тело булькнуло в бензин. Хлуднев спокойно закрыл крышку емкости и несколько дней не мог забыть острое чувство, испытанное им в тот момент. Тело нашли через четыре дня и списали дело на нарушение погибшим техники безопасности. Про Хлуднева никто даже не вспомнил.

Следующий раз был на четвертом курсе института. Хлуднев с приятелем (друзей у него никогда не было) украли у одного из однокурсников паспорт, переклеили фотографию и зарегистрировали по нему общество с ограниченной ответственностью. Нашли лохов, которые под залог векселя крупного банка, мастерски изготовленного ими, отгрузили им вагон пива. Без труда найдя покупателя, за его счет перегнали вагон в соседний город, по демпинговой цене столкнули пиво за наличные, и ООО сразу перестало существовать.

Все было бы нормально, но однажды Хлуднев обнаружил, что подельник нагрел его на этой сделке не меньше, чем на несколько тысяч баксов. Он не стал ни возмущаться, ни высказывать претензии. Просто пригласил приятеля прогуляться, и тело ушло на дно реки, там, где ее глубина, как говорили, достигала пятнадцати метров. Найденный только через месяц труп никто не смог привязать к Хлудневу, но он все равно сел. У одного из облапошенных лохов нашелся крутой дядя, заместитель начальника областного УВД, и следствие по факту мошенничества провели по всем правилам…

Потом были еще трое — один в зоне и двое на севере, куда он попал, скентовавшись с людьми, занимающимися золотом. И все три раза Хлудневу удавалось вывернуться. Гибелью зэка, «случайно» разбившего себе голову, вообще никто не стал заниматься — сактировали и закопали на местном кладбище, потому что никто из родственников не выразил желания забрать тело для захоронения. Двоих охранников, погибших при налете на золотоприемный пункт одной артели, менты пытались повесить на Хлуднева, но им не удалось доказать даже само его участие в ограблении. А взяли тогда немало. Из-за непогоды вертолет целую неделю не мог вылететь за металлом, и его скопилось в кассе больше пятнадцати килограммов…

Правда, менты тогда здорово дуплили его, и одно время Хлудневу казалось, что он не выдержит и расколется. Но в самые отчаянные моменты он вспоминал ни с чем не сравнимое завораживающее чувство, которое охватывало его в момент, когда жизнь покидала убитых им людей, и это придавало ему сил для сопротивления. Менты так ничего от него и не добились…

А голос обещал: все самые счастливые моменты его жизни, сложенные вместе и умноженные в миллион раз, не пойдут ни в какое сравнение с тем, что подарит ему освобожденный источник…

Воспоминания прервала знобкая волна, пробежавшая от кончиков пальцев на ногах до корней волос, всколыхнувшая каждую мышцу. Когда волна схлынула, Хлуднев почувствовал могучую упругость своего обновленного тела и услышал голос, приказавший ему: «Вперед!» Только что он стоял на берегу неширокого, но мощного водного потока, ломая голову, как перебраться через него, готов был тащиться несколько километров вверх по распадку в поисках брода. Ему стало смешно. Напружинив ноги, он без разгона прыгнул на ближайший камень. С него — на другой, на третий, попадая на каждый со снайперской точностью. Ему было наплевать, что камни отделяли друг от друга метра по три-четыре, что вода перехлестывала через них, отчего стертые подошвы старых кроссовок скользили по их поверхности, и он каждую секунду рисковал свалиться в воду.

Оказавшись на другой стороне, он не остановился, не обернулся, чтобы посмотреть на преодоленное препятствие. Огромными прыжками он мчался к цели, ступая по огненной полосе, расстелившейся под его ногами, радостно сознавая, что окажется у источника не к завтрашнему вечеру, как думал еще недавно, а всего через несколько часов. На сопки он взлетал, совершенно не сбив дыхания и не чувствуя ни малейшей усталости, потратив сил не больше, чем при подъеме на третий этаж. Следующую попавшуюся на пути речку Хлуднев почти не заметил, преодолев ее двумя прыжками. Огненная тропа светилась все ярче, указывая на то, что цель совсем близко…

…Удар был так силен, будто он на полном ходу налетел на каменную стену. Хлуднева отбросило назад, и он упал прямо на острые камни, в беспорядке разбросанные на склоне сопки. Только чудом он ничего себе не сломал, лишь сильно оцарапался. Боли не почувствовал — ее затмил отчаянный крик, больше похожий на волчий вой. Вой вырывался из его груди, но кричал не Хлуднев. Кричал тот, кто сидел у него внутри. Могущественный повелитель, обладатель голоса, обещавшего положить к его ногам весь мир, почувствовал гибель источника. Хлуднева вдруг охватило полное опустошение, и он сел прямо на холодный камень. Спешить стало некуда, и он не собирался делать ни шагу дальше.

Но оказалось, что он рано похоронил того, кто гнал его через горы. Голос безжалостно поднял его на ноги и снова погнал вперед. Нужно было успеть застать тех, кто сорвал великий замысел и отомстить им. Поднимаясь в гору, Хлуднев убедился, что часть сил, дарованных ему погибшим источником, осталась при нем, и почувствовал себя готовым к схватке с любым противником. Слегка огорчало, что где-то в горах выпал из кармана револьвер, зато он сумел сохранить заточку и был уверен, что этого будет вполне достаточно.

Глава 20

Схватка

Шатаясь от слабости, Бестужев перенес сначала Аню, а за ней старика к дельтаплану, расстелил на траве одеяла, которыми в полете пилот и пассажир накрывали ноги, и уложил обоих, стараясь, чтобы им было удобно. Потом сбегал с котелком к реке, побрызгал водой им в лица, и вскоре они пришли в себя. Старик сразу все понял, а девушка долго удивленно хлопала глазами, пока вспомнила, что с ними произошло и как она вообще здесь оказалась.

— У нас получилось?! — полуутвердительно спросила она и тут же, вспомнив все, воскликнула ликующе: — У нас получилось! Получилось!

— Да, милая, — по-отечески улыбнулся Страгон. — Мы все сделали.

— А мне до сих пор кажется, будто это дурной сон, — признался Артем. — Слишком все оказалось просто и примитивно, как в глупом фильме ужасов. Этот дурацкий камень, вопли бесов, вообще весь этот сказочный антураж… Несерьезно все как-то… Ты вот говорил про невидимые и бесплотные сущности. Почему я их видел?

— Ты совершенно прав, — ответил Страгон. — Чтобы ввести нас в заблуждение, они обрели внешние формы, но каждый из нас видел только то, что готов был увидеть. Уверен, если сравнить наши воспоминания, то они будут сильно разниться. Но лучше этого не делать. Окажись здесь посторонний человек, он вообще ничего бы не увидел, кроме троих чудаков, стоящих друг напротив друга вокруг обыкновенного валуна. На самом деле все было гораздо сложнее и, думаю, страшнее, чем показалось нам всем. То, что видели мы, — всего лишь одна из сторон сложнейшего, а может быть, и непостижимого явления. Скорее всего никому из людей не под силу осознать то, с чем нам пришлось столкнуться. Ближе всего подошло бы выражение — разумная антиматерия, но и такое определение слишком далеко от истины. Это антижизнь. Человек не предназначен для того, через что пришлось пройти нам, и надо благодарить Создателя за то, что мы выдержали…

— Ну, что же, — сказал Бестужев. — Раз здесь у нас все, надо улетать отсюда. Сначала я заброшу тебя на Тоболях, — он взял Аню за руку, — а тебя, — он перевел взгляд на Страгона, — на Красноармеец. А я уж отдохну потом, потому что где-то еще гуляет Хлуднев.

Поднявшись в воздух, Артем связался с Незвановым и доложил об устранении угрозы. Директор не мог ничего сказать о беглеце, потому что ни одна из посланных в погоню групп еще не прислала посыльного. А это значило, что никто даже не напал на его след.

— Примерно через час я вылетаю на его поиски, — сказал Бестужев и отключился.

Приземлившись на Тоболяхском аэродроме, он, поддерживая под локоть, в сопровождении любопытных взглядов отвел Аню домой, напоил горячим чаем, уложил в кровать, поцеловал и ушел, пообещав вернуться сразу, как только справится с делами. Сам он крепился из последних сил, еле передвигая ноги от усталости. Все-таки борьба с бесами — занятие не из легких, подумал он, усмехнувшись про себя.

Вернувшись на аэродром, Артем снова поднялся в воздух. Похоже, он отдал старику всю энергию без остатка, потому что временами накатывала такая слабость, что перед глазами начинали плыть круги, и только уроки психотренинга бывшего командира Павла Шевцова помогали ему удержаться в сознании и не всадить машину на полном ходу в сопку.

На галечной косе, где Бестужев оставил Страгона, того не оказалось, и он решил, что старик пошел побродить по лесу, тем более, тот намекнул, что некоторые деревья при прикосновении к ним быстро восстанавливают утраченные силы. Он даже показал, какие именно, нарисовав на земле дубовый лист, и посетовал, что такие деревья здесь не растут.

На всякий случай Артем сделал круг над лесом, никого там не увидел и повел дельтаплан на посадку. Пока находился в воздухе, не чувствовал ничего особенного, но как только двигатель заглох, под ложечкой зашевелился червячок тревоги. Ну, не мог Страгон, услышав треск двигателя, не выйти к нему навстречу!

Бестужев выпрыгнул из гондолы, вытащил «наган» и внимательно осмотрелся. Вокруг не было заметно ни малейшего шевеления. Если кто-то и прятался где-то неподалеку, то он мог быть только за кустами жимолости, где они с Аней вчера спугнули медведя. Господи, подумал он, а кажется, что прошло уже сто лет! Артем сделал шаг к кустам, и тут оттуда раздался голос, который он сразу узнал.

— Бросай волыну! — Хлуднев больше не скрывался. Он вышел из-за куста, одной рукой держа за шею бледного, как смерть, Страгона, а другой упирая ему в шею узкий длинный нож. — Бросай поближе ко мне! Даже если ты выстрелишь в меня, я успею проткнуть ему глотку.

Но почему Хлуднев не стреляет сам? Ведь при побеге он забрал оружие убитого охранника! Или он задумал что-то хитрое?

— Артем, стреляй! — прохрипел старик. — Я прожил свое, а он не должен жить! Он уже не человек!

— Попробуй, выстрели! — бандит усилил нажатие, и из-под лезвия по шее старика стекла струйка крови.

Значит, револьвера у него нет. Бестужев понял, что если он отдаст оружие Хлудневу, то они со Страгоном проживут не больше нескольких секунд. Но он уже вошел в боевое состояние, сжал в маленький комок и отбросил в сторону усталость, просчитал сотни вариантов и принял единственное верное решение.

— Далеко, — с сомнением сказал он. — Не доброшу.

— Ты уж постарайся, — ухмыльнулся Хлуднев. Ощущение собственного могущества захлестывало его, и он был уверен, что Бестужев сдался. — А не докинешь — подберу, я не ленивый. Только оставайся на месте, иначе…

— Хорошо, лови! — и Артем метнул «наган».

Если бы он выстрелил, Хлуднев наверняка успел бы всадить нож старику в горло, пусть даже после этого пуля влетела бы ему в голову. Но такого броска он не ожидал. Наган, просвистел в воздухе, как метательный снаряд, и врезался в руку, в которой Хлуднев держал нож. Бестужев мог сразу убить бандита, направив снаряд ему в голову, но опасался, что в конвульсии тот успеет задеть ножом старика. А так тяжелый револьвер отбросил его руку в сторону. Взвыв от неожиданности и боли, Хлуднев выронил заточку, выпустил старика и на какую-то секунду потерял соображение. За это время Артем успел несколькими длинными прыжками преодолеть две трети расстояния, отделяющего его от Хлуднева. Он не экономил силы, потому что знал — схватка не продлится долго. Это в кино бойцы дерутся долго и красиво, нанося друг другу такие удары, после любого из которых противник должен бы упасть замертво, но он поднимается и продолжает бой, даже не растрепав прически. А в реальной рукопашной схватке, в которой ты обязан уничтожить противника, имеющего ту же задачу, дело решает один удар, и все кончается в считаные секунды.

Хлуднев увидел несущегося на него врага, бросил взгляд на отлетевший в сторону револьвер и, поняв, что не успеет, принял стойку. Артему хватило мгновения, чтобы определить — противник мастерски владеет всеми подлыми приемами, выработанными целыми поколениями урок, отточенными на бессловесных зоновских мужиках. Но Хлуднев не знал, что эти приемы, наравне с другими, входили в систему подготовки группы спецназа, где проходил службу Бестужев.

Артем сделал обманное движение ногой, обозначая удар в пах, и одновременно обрушил сокрушительный удар костяшками пальцев левой руки, направленный в горло противнику. Но тут произошло то, чего он меньше всего ожидал. Войдя в боевое состояние, Бестужев двигался вдвое быстрее любого другого человека, но Хлуднев сумел отреагировать и подставил под летящую со скоростью копья руку Артема свой локоть. Было полное впечатление, что рука врезалась в камень. А в следующий момент он едва успел укрыться плечом от удара, который заставил его метра три катиться по земле. На лице Хлуднева появилось торжествующее выражение. Расставив руки, он не спеша двинулся в сторону противника. Артем заглянул в его глаза, горящие фанатическим огнем, и понял, что помочь ему может только чудо. В запасе у него оставалось последнее средство, которому командир обучал даже не всех в отряде. Овладеть им, говорил он, могут только люди, способные ввести себя в особое состояние духа, которое дается далеко не каждому. Войдя в него, боец был действительно способен творить чудеса. Но пробыть в таком состоянии человек способен не больше десяти-пятнадцати секунд, а потом резко теряет силы, а часто и сознание. Не успел победить за отпущенное тебе время — значит, погиб.

Хлуднев был уже совсем рядом, когда Артем, резко отпружинив от земли, взметнулся в воздух и нанес двумя ногами сильнейший удар ему в грудь, отчего тот со всего маху хряснулся затылком о землю. Не теряя ни секунды, Артем подскочил к нему, чтобы нанести завершающий удар локтем в грудину, который должен был остановить сердце, но, зацепив краем глаза лицо Хлуднева, остановил руку в нескольких сантиметрах от цели. Глаза упавшего противника закатились, и Бестужев понял, что все кончено. Хлуднев упал головой прямо на россыпь небольших, но острых камней, и один из них проник глубоко внутрь черепа…

— Я даже не заметил его приближения, — виноватым тоном сказал Страгон, глядя на мертвого Хлуднева, как смотрят на раздавленную гадюку. — Слишком много сил потерял, не мог ничего сделать. Я не думал, что даже сквозь закрытый проход бесы смогут наделить его такой силой! Можешь себе представить, в кого бы он превратился, открыв дверь?

— Ничего, все в порядке, — устало ответил Бестужев. — Больше никаких сюрпризов не предвидится?

— Очень на это надеюсь! — рассмеялся Страгон, и они медленно пошли к дельтаплану.

Часть третья

Выход

Глава 1

И водки не выпить…

— Хорошо, — Незванов в упор смотрел на Альберта Генриховича. — Предположим, вы найдете этот проход. Но что в нем нам толку, если, как вы говорите, через него можно попасть только в будущее, не имея возможности вернуться назад? Или вы предлагаете бросить здесь все и уйти в неизвестность? Чтобы, если там есть люди, сказать им — здравствуйте, мы пришли сесть вам на шею!

— Мы уже говорили, — терпеливо разъяснил Мюллер, — что в районе на одном из следующих временных отрезков могут оказаться люди, которым под силу вырваться из временного плена самим и помочь в этом нам. И вовсе не обязательно идти туда всем. Достаточно одного человека, посланника, так сказать.

Они сидели в директорском кабинете вчетвером — Незванов, Мюллер, Бестужев и Страгон, и решали самый важный вопрос — как быть дальше?

— А ты не думаешь, что мы никому там на фиг не нужны? — язвительно спросил Иван Петрович. — Сколько, говоришь, времени отделяет нас от них?

Мюллер посмотрел на старика, обращаясь к нему за поддержкой.

— Разброс может быть большой, — пояснил тот. — От двенадцати до шестидесяти тысяч лет. Может быть, и шестьсот тысяч. У меня слишком мало данных, чтобы назвать точную цифру.

— Вот я и говорю! — заключил Незванов и снова повернулся к Мюллеру. — Представь, что приходит к тебе первобытный человек и говорит: слышь, земеля, помоги до дома добраться, пещеру свою найти не могу, дорогу к ней забыл! А у тебя техника сыплется, план горит и связи с комбинатом нет. До него ли тебе будет? Ты же его пошлешь далеко и надолго! Так же и эти, о ком ты говоришь, могут к нам отнестись.

— Ну, зачем так утрировать, Иван Петрович! — возмутился Мюллер. — Почему вы так мрачно на все смотрите?

— Жизнь заставляет! — парировал Незванов. — Неужели сами еще не насмотрелись? Прогресс, скажете? Так он только техники касается, а люди становятся только хуже. А в кого они могут превратиться через двенадцать тысяч лет или сто? Вы не думаете, что идти к ним — то же, что совать голову в пасть голодному льву? Вдруг они придут сюда по вашему следу и не оставят тут камня на камне?

— Ты ведь понимаешь, — перебил Страгон разгорячившегося директора, — что посланцем в будущее буду я. Если я найду там людей, способных нам помочь, если смогу с ними договориться, то через какое-то время вы все равно об этом узнаете. Если дело обстоит так, как ты говоришь, — он в упор посмотрел на Незванова, — то у меня есть последнее средство. Я в любой момент могу самостоятельно прекратить свою жизнь. Конечно, это великий грех, но если понадобится…

— А тут некоторые меня обвиняют в излишней мрачности! — с угрюмой улыбкой сказал Иван Петрович. — Ладно, разговаривать можно долго, но надо, в конце концов, что-то решать. Согласен, мы должны использовать любую возможность, чтобы вырваться из этой чертовой дыры. Иначе через два-три года, когда кончатся бензин, лекарства да те же соль и мука, мы ухнем прямо в каменный век. Но ведь этот ваш проход надо еще найти…

— Так мы ведь про это и говорим, — вмешался Бестужев. — Времени терять нельзя, лето на исходе. Стукнут морозы, тогда особенно не полетаешь.

— А кто вам мешает? — спросил директор. — Завтра и начинайте.

— Без вашего разрешения и литра бензина не получишь, — робко намекнул Мюллер.

— И правильно! — рассмеялся Незванов. — Так и должно быть! Но не переживай, я распоряжусь, и вас заправят. Ну, все, вы ищите, а у меня еще дел невпроворот…

Выйдя из конторы, все трое отправились к Мюллеру, чтобы обсудить свои дальнейшие действия. Когда старик заявил, что летать с Артемом должен именно он, Альберт Генрихович встал на дыбы, так не хотелось ему отдавать кому-то, хоть даже самому Страгону, лавры первооткрывателя. Но старик быстро убедил его, приведя железные аргументы.

— Ты можешь десять раз пройти мимо прохода и не заметить его, — сказал он. — Чтобы увидеть его, нужно иметь особое зрение, которого у тебя нет, а у меня есть. Ты уж прости, но это факт, и никуда от него не денешься.

Страгон не любил лишних слов и, закрыв тему, включил компьютер и погрузился в чтение книг из электронной библиотеки хозяина. Альберт Генрихович пригласил Артема на кухню попить чаю.

— Поражаюсь его выносливости, — сказал он, кивнув в сторону комнаты, где остался старик. — Спит по два часа в сутки, почти ничего не ест. Вчера ты привез его чуть живого, а сегодня он опять бодрый и свежий. На рассвете выполз из дома, посидел часок на солнышке и вернулся, как новенький. Как ты думаешь, сколько ему лет?

— Он ни разу не говорил, — задумался Артем, — но, судя по некоторым недомолвкам, гораздо больше, чем может прожить обыкновенный человек.

— Вот и я о том же, — округлив глаза, зашептал Мюллер. — А здоровья больше, чем у молодого! Знаешь, куда он ходит по ночам? Купаться на реку!

— Так вода же ледяная! — поразился Бестужев. Температура воды в реке на самом деле никогда не поднималась выше семи-восьми градусов.

— А я о чем? Он думает, что я сплю, а я в окошко смотрю, вот из этого окна все видно! Раздевается и минут десять в воде плещется, потом белье полощет и тут же на себя натягивает, будто и не мокрое оно вовсе. А возвращается уже сухой, и борода, и волосы… Я один раз специально свет включил, чтобы убедиться.

— Чему ты удивляешься? — улыбнулся Артем. — И без того понятно, что он не такой, как все.

— Да, — вздохнул Альберт Генрихович. — Мне он кажется человеком, достигшим совершенства. А Незванов говорит, что люди становятся со временем только хуже! Нет, конечно, он не прав. Вот, наглядный пример перед тобой!

— Ты забыл, что он пришел вовсе не из будущего, — возразил Бестужев, — а совсем даже наоборот. Так что и Незванов может оказаться прав. На самом деле, поставь рядом Страгона и нас. Сразу видно, что это не прогресс, а явный регресс.

— Жалко! — Мюллер казался искренне огорченным. — Жалко, что нам никогда не стать такими, никогда не узнать то, что знает он. Представляешь, он запоминает все прочитанное. Абсолютно все! Он цитировал мне Библию, называл страницу и строку, я проверял — все сходится.

Мюллер помолчал немного и добавил:

— Знаешь, если отыщется проход, я с удовольствием ушел бы с ним в будущее.

— Ты что? — удивился Бестужев. — Оттуда же нет возврата! И что ты там будешь делать?

— Не думаю, что там мне было бы хуже, чем здесь, — каким-то тусклым голосом ответил Мюллер. — Что меня здесь держит? Семья? Так нет у меня семьи. Родители умерли, остальные родственники давно уехали в Германию и думать про меня забыли. Зато представь, сколько всего можно там увидеть, сколько узнать!

Глаза Мюллера блестели, он размахивал руками, бурно предаваясь мечтам. Артем допил чай, вежливо распрощался с хозяином и Страгоном и вышел на улицу. Ему показалось, что Мюллер даже не заметил его ухода.

На пороге своего дома Артем столкнулся с Сикорским. После того как Страгон во всеуслышание заявил, что у Бестужева есть какие-то особые способности, Стас стал относиться к нему с подчеркнутым уважением, и Артем уже не раз ловил на себе его любопытные взгляды.

— Привет! — он с удовольствием пожал сухую твердую руку Стаса. — Ты домой?

— Ага! Пошли ко мне, сейчас и Васек Винокуров подтянется. Мы тут паек получили, и на тебя тоже, — Сикорский встряхнул непрозрачный полиэтиленовый пакет, и оттуда послышалось характерное звяканье.

Первым желанием Артема было отказаться от предложения, потому что он давным-давно, с самого увольнения из армии, почти не брал в рот спиртного — его совсем не вдохновлял пример нескольких стремительно спивающихся сослуживцев. Но сейчас ему вдруг захотелось посидеть в компании с крепкими, надежными мужиками, выпить стопарь, закусить хрустящим огурцом и хорошим куском сала вприкуску с ядреным, вышибающим слезу луком. Поговорить «за жизнь», в конце концов.

Винокуров пришел через несколько минут. Стол оказался именно таким, как предполагал Бестужев, только лейтенант принес еще кусок темной, почти черной вяленой лосятины, которой можно было забивать гвозди, но очень вкусной, когда ее разжуешь, и банку маринованной черемши. Сикорский разлил водку в три граненых стакана, наполнив их до половины, и Артем не стал его останавливать.

— Ну, за удачу! — произнес Винокуров содержательный тост, и они с Сикорским синхронным движением опрокинули стаканы.

Бестужев поднес свой стакан к лицу, понюхал, не решаясь выпить.

— Что ты ее нюхаешь? — спросил Стас невнятно, с аппетитом пережевывая кусок сала. — Ее не нюхать, ее пить надо. Это же не кокаин!

Артем наконец решился и проглотил содержимое стакана одним глотком. Водка пошла легко, и через несколько секунд он ощутил приятное тепло в груди.

— А умная все же у Петровича голова! — сказал лейтенант, когда все закусили. — Додумался, что не в один день надо водку выдавать, а по графику. Представляете, что было бы, если бы сегодня весь поселок ее получил? Я бы замучился пьяных успокаивать! А так несколько человек напились, а остальные на них смотрят. В крайнем случае, и без меня найдется кому усмирить, если кто бузить начнет.

— А другие не так делают, — добавил Сикорский. — Соберутся несколько человек, сегодня у одного пузырь раздавят, завтра — у другого. Понемногу, но каждый день разговляются… Кстати, ты не знаешь, Глагола самогон еще гонит?

— Гонит, собака, но никак подловить не могу, — ответил Василий, которому был адресован вопрос. — И кто только у него покупает? Его же пить невозможно.

— Я тебе давно говорю — из говна гонит! — убежденно заявил Стас. — Поймать его да натыкать мордой в эту самую брагу, чтобы захлебнулся! А еще лучше — мужикам отдать, чтобы сами с ним разобрались!

— Поймаем! — заверил лейтенант. — Никуда не денется!

Сикорский разлил еще по одной. На этот раз Артем выпил вместе со всеми, без опаски, и приятная теплая волна снова прошла по пищеводу. После третьего захода на лицах и в разговоре Сикорского и Винокурова появились первые признаки. Речь замедлилась, слегка изменилась интонация, в которой зазвучало желание во что бы то ни стало убедить собеседника в своей правоте. После четвертой признаки стали еще отчетливее, они заговорили, перебивая друг друга. А Бестужев не чувствовал ничего. Абсолютно никакого опьянения, будто вместо водки пил чистую воду. Скоро ему стало скучно, как всегда бывает с трезвым человеком в подвыпившей компании. Он с трудом распрощался с обоими друзьями, сославшись на завтрашний ранний вылет, иначе они никак не хотели его отпускать, и ушел к себе.

Голова оставалась совершенно ясной. Кроме того, он чувствовал, что от него даже не пахнет спиртным, и понял — что-то перестроилось у него в организме, и никогда больше опьянение не коснется его. Конечно, такое свойство сулило определенные преимущества, но все равно Артема охватила легкая грусть — получится ли теперь оценить прелесть хорошего вина? Да и острое желание со смаком посидеть в хорошей компании, неожиданно появившееся у него сегодня, так и осталось нереализованным…

Глава 2

Находка

На следующее утро ударил первый заморозок. Трава покрылась инеем, и Бестужев накинул меховую куртку и прихватил теплые перчатки — последнее время стояла такая жара, что он вполне обходился без них. Предложил одеться теплее и Страгону, но тот уверил, что его костюм, к которому, как заметил Артем, совершенно не приставала грязь, защищает от холода лучше любого меха. Привычно разогнав дельтаплан по полосе, Артем взял на себя рычаг, придавил газ и машина взмыла в воздух. Внизу по дороге, ведущей к сенокосу, тянулась вереница подвод, мастерски сработанных специалистами из столярного цеха. Тащили их лохматые якутские лошадки, несмотря на маленький рост, отличающиеся немалой силой. Пришло время экономить топливо, и почти все грузовики поставили на прикол, заменив их гужевым транспортом.

Сидящие на телегах женщины радостно махали ему руками. Бестужев в ответ покачал крыльями и взял курс на юго-запад. Еще на земле они со Страгоном договорились, что начнут поиски от реки, с той самой точки, с которой Артем начинал с Мюллером. Старик был уверен, что доверять результатам той разведки нельзя, потому что они не знали, как будет выглядеть выход, и могли просто не заметить его. Теперь, когда у Бестужева открылось новое зрение, он мог различить то, что они искали, но старик предложил ему не отвлекаться от пилотирования, а уж с поисками он вполне справится сам.

Пролетев километров десять вдоль реки, Артем проверил, не сместилась ли невидимая граница. Дельтаплан развернуло на том же месте, что и раньше, значит, ничего не изменилось. Он повернул на запад и полетел, ориентируясь по карте. Страгон, руководствуясь какими-то своими соображениями, несколько раз корректировал курс, и Артем послушно подворачивал то вправо, то влево.

Один раз он вопреки совету Страгона попробовал взглянуть на границу вторым зрением. Невидимая обычными глазами, она проявилась, как колышущееся марево, будто снизу поднимался нагретый воздух. Но при этом сильно исказилась перспектива, и Артем едва не врезался в сопку. Только суровый оклик старика заставил его свернуть в сторону.

— Если ты в чем-то не разбираешься, — услышал он в шлемофоне строгий голос, — то в точности следуй моим распоряжениям. Я сказал — не отвлекаться от пилотирования, значит, ты должен лететь и следить за маршрутом. Ты меня понял?

— Понял, — буркнул Артем. Он знал, что виноват, и не стал вступать в пререкания.

И все-таки он еще раз включил второе зрение, буквально на секунду. Это случилось, когда они пролетали над бывшей пограничной заставой, где совсем недавно разыгрались трагические события. Но смотрел он не на сожженную заставу, а на колышущуюся стену сиреневого тумана. Теперь Артем увидел не туман, а переплетение разноцветных струй, одни из которых исходили из земли, а другие из сжимающих распадок сопок. Зрелище было настолько феерическое, что долго еще стояло перед глазами.

После трагической развязки Страгон заверил, что больше ни один человек не перейдет границу из прошлого, и отсоветовал держать на заставе постоянный гарнизон. А хищников, подобных убитому саблезубому тигру, там немного, и вряд ли они еще появятся здесь. Когда же поселившиеся на Хатагай-Хае амазонки объявили распадок своими охотничьими угодьями, с ними никто не стал спорить, и Незванов окончательно успокоился за это направление. Тем более что у одной из охотниц висели на шее два огромных, сантиметров по двадцать, клыка, явно принадлежавших когда-то саблезубому…

В этот день они обследовали чуть больше сорока километров границы и так ничего и не нашли. Правда, за то время, что они были в воздухе, Артем мог бы облететь половину периметра района, но ему постоянно приходилось по требованию Страгона то кружить на одном месте, пока тот что-то высматривал, то возвращаться туда, где они уже были. Еще в полете Артему пришла в голову одна мысль, и когда дельтаплан приземлился на Красноармейце, он спросил старика:

— А что, если провести на карте прямую линию, начиная от заставы, чтобы она разделила район строго пополам? Может быть, на другом конце и будет этот наш выход?

— Оригинально мыслишь, — усмехнулся Страгон. — Только элементарная геометрия не имеет ни малейшего отношения к нашему случаю. Тут действуют совсем другие законы, до которых ваша физика дойдет лет так через сто. Или тысячу. Выход может находиться где угодно, даже в метре от входа. Я мог бы вычислить его, будь у меня необходимые данные и достаточно времени для расчетов.

— А если попробовать посчитать на компьютере? — спросил Артем.

— Что ты! Даже, если я напишу нужную программу, компьютер просто сойдет с ума. Та машина, которая справится с этой задачей, будет создана еще нескоро.

…Каждый день они тщательно обследовали около сорока километров границы. На третий день оказались недалеко от Тоболяха, и Страгон сам предложил навестить Аню. Тактично оставив их вдвоем, он ушел к Егору Афанасьевичу, клятвенно пообещав девушке, что за ночь вылечит его от пьянства (и, как оказалось позже, выполнил обещание).

На четвертый день они отметили половину маршрута, перелетев реку в нижнем течении, на пятый миновали Хатагай-Хаю, но их поиски все еще оставались тщетными. Страгон и Бестужев смотрели на это по-разному. Старик считал, что с каждым пройденным километром их шансы увеличиваются, а Бестужев по мере приближения к исходной точке все сильнее сомневался в существовании гипотетического выхода. Но от старика свои сомнения он скрывал.

Удача пришла там, где они ее совсем не ждали. Искомая точка нашлась, когда они почти замкнули круг и снова приближались к Красноармейцу, правда, с другой стороны. Они пролетали над узким и глубоким разломом, по которому бежал, низвергаясь несколькими водопадами (Артем насчитал их восемь), бурный водный поток. И тут Страгон вскрикнул что-то на своем языке, хлопнул Артема по плечу и, указывая вниз, прокричал:

— Смотри! Смотри туда!

Но Артем, как ни вглядывался, ничего не видел. Когда он сказал об этом, Страгон закричал нетерпеливо:

— Не так смотри! Другим зрением!

Сейчас они летели выше сопок и врезаться было некуда. Артем напряг глаза и увидел чуть выше самого верхнего водопада, там, где разлом делал плавный поворот, яркий золотой отблеск. Но рассмотреть его не успел, потому что машина уже проскочила точку обзора. Он сделал крен и заложил круг над ущельем. Теперь он увидел его — это был золотой щит, перегораживающий разлом вместе с ручьем от края до края…

Узнав о находке, Незванов пытался сохранить невозмутимый вид, но Артем все равно понял, что он придает ей гораздо большее значение, чем пытается показать. Директор сразу поставил условие — про то, что они нашли, не должен знать никто лишний. Свое решение он объяснил так:

— Если про этот проход узнают, туда полезут все, кому не лень, хоть до этих водопадов очень трудно добраться. Лови их потом где-то в будущем! Сейчас знаем мы втроем, но надо подключить еще Валеру Седых. Он бывал там и знает туда дорогу.

— Я не могу взять на себя страшный грех — утаить находку от Мюллера, — сказал Артем. — Он никогда не простит нам этого.

— Артем говорит правильно, — поддержал его Страгон. — Это было бы нечестно.

— Ладно, — согласился Незванов. — Но больше — никому! Когда вы собираетесь туда идти?

— Я — хоть завтра! — ответил старик. — Но все-таки сначала нужно посоветоваться с проводником.

Вечером опять собрались в квартире Мюллера, позвав на этот раз Валеру Седых. Страгон поручил Артему рассказать все хозяину и гостю, а сам, чтобы не терять времени, снова засел за чтение. Реакция у слушателей оказалась разная. У Мюллера глаза загорелись ликующим огнем и от нетерпения затряслись руки. А Валера выглядел озадаченным.

— Трудненько будет туда забраться, — задумчиво сказал он. — Про эти водопады знают почти все, но бывали там очень немногие. Дело в том, что снизу и до середины сопки ручей так зарос тальником и стлаником, что через заросли невозможно продраться. И по сопке не обойдешь, есть там два отвесных обрыва, куда без специального альпинистского оборудования не сунешься. А его у нас нет.

— Как же ты прошел? — спросил Бестужев.

— Через заросли, по краешку. Шел три дня, потому что топором прорубаться пришлось.

— Чего же тебя туда понесло? — удивился Артем. — Или там медом намазано?

— Уж больно там красиво, — улыбнулся Валера. — Мой отец туда ходил, а я что, хуже него? Хотите, завтра фотографии покажу…

— Так ты готов отвести нас туда? — нетерпеливо спросил Мюллер.

— Попробуем, — ответил Валера. — Но сразу предупреждаю — тропа наверняка заросла и придется прорубаться по новой. Если так, то за день нам не подняться. Конечно, вчетвером идти будет легче, чем одному, потому что рубить будем по очереди, но все равно одним махом туда не залетишь. Так что сначала нужно подготовиться, запастись провизией, снаряжением, а потом уже выходить. Только у меня сомнение есть. Выдержит ли старик дорогу? — он кивнул в сторону комнаты, где перед монитором компьютера сидел Страгон.

— За него можешь не беспокоиться, — улыбнулся Артем. — Он еще нам фору даст.

— Ну, что же, — пожал плечами Валера. — Тебе виднее.

— Давайте решим, когда мы сможем выйти, — предложил Бестужев.

— Думаю, завтрашний день уйдет на подготовку, — ответил Валера. — А послезавтра с утра и двинемся.

Глава 3

Прикосновение к Тайне

До устья нужного ручья, который сбегал с сопки и терялся в старых галечных отвалах километрах в пяти выше нынешнего приискового карьера, они доехали на «УАЗе». Машину выделил им Незванов, не желавший, чтобы экспедиция привлекала лишнее внимание. Выгрузили рюкзаки, топоры, попрощались с водителем Сергеичем, которому директор строго-настрого приказал сохранять тайну поездки, и тот сразу уехал на прииск.

Начало пути было сравнительно легким. Они не углублялись в густые заросли, широкой каймой обступившие русло ручья, а держались правее, поднимаясь по травянистому склону с частыми островками кустов черной смородины, которые к этой поре были густо облеплены спелыми смолянистыми ягодами. Но распадок постепенно сужался, превращаясь по мере подъема в довольно узкую расщелину между гор. Трещиноватый, будто сложенный из огромных плит, вытесанных на гигантской каменоломне великанами каменотесами, крутой склон с правой стороны подступил вплотную к зарослям, и начались обещанные Валерой трудности. Тальник по берегам ручья рос так густо, что продраться через переплетение его гибких ветвей трудно было бы и кошке, не говоря о людях.

Как Валера и предполагал, от прорубленной им несколько лет назад тропы не осталось и следа. Вооружившись топором, Седых встал во главе цепочки и принялся методично срубать мешающие продвижению ветви. Дело было нелегкое, тальник рос так густо, что невозможно было даже хорошенько размахнуться. Но Валера, заранее зная про это, еще вчера лично наточил топоры так, что даже самые толстые ветви отлетали от одного удара.

Сменялись через каждые пять минут, и все равно подъем шел в час по чайной ложке. К удивлению Валеры, скорость увеличивалась, когда впереди становился этот удивительный седобородый старик. Он действовал топором так ловко, что глаза едва успевали уловить его мелькание.

Временами тальник сменялся зарослями кедрового стланика, но легче от этого не становилось. Его разлапистые кусты высотой в полтора человеческих роста росли еще гуще тальниковых. Мало того, скоро руки и одежда участников экспедиции оказались перепачканными липкой смолой. Только светлый костюм Страгона по-прежнему выглядел, как новенький.

Два раза на пути попадались крошечные полянки, одну из которых они использовали для непродолжительного отдыха, а другую — для остановки на обед. До третьей полянки они добрались еще засветло, но Валера сказал, что больше удобного места для ночевки не будет до самого конца зарослей, и поэтому на сегодня хватит. До наступления темноты они приготовили себе ложе, навалив на землю толстый слой пахучих кедровых лапок, разожгли костер и поужинали. Когда на костре засвистел чайник, неотъемлемый атрибут походного рюкзака Валеры Седых, на небе высыпали звезды, такие крупные и яркие, какие бывают только в горах. Даже из поселка они выглядели совсем не такими. Спать никому еще не хотелось, и потек плавный ночной разговор. Сначала Валера рассказывал, какая красота откроется им завтра, когда кончатся проклятые заросли, потом Мюллер принялся строить теории, что представляет собой конечная цель их путешествия и куда она приведет.

Бестужев предпочитал молчать и слушать, как и Страгон, на губах которого в отблесках пламени костра угадывалась таинственная улыбка. Заметив эту улыбку, Мюллер смущенно умолк, но вскоре снова заговорил, сменив тему.

— Страгон, — его голос звучал нерешительно, словно он хотел задать какой-то вопрос, но стеснялся это сделать. — Ты завтра уходишь…

— Да, — коротко ответил старик.

— Уходишь… — задумчиво повторил Мюллер. — Больше мы никогда не увидимся.

— Скорее всего, — подтвердил Страгон.

— Так, может быть, ты на прощание расскажешь нам о себе? — стараясь скрыть волнение, Мюллер подвел разговор к тому, что интересовало его больше всего. — Кто ты, почему так отличаешься от остальных людей и как делаешь то, чего не умеют делать другие?

Выпалив это, он облегченно вздохнул, замер и впился глазами в старика, ожидая ответа. Тот помолчал немного, следя за игрой огня в костре и поднимающимися от него искрами, потом ответил:

— Да. Я расскажу вам. Вы имеете на это право. Но не требуйте от меня слишком многого.

Артем раскрыл от удивления рот. Сам он уже несколько раз, заходя с разных сторон и задавая невинные, на первый взгляд, вопросы, пытался выведать у старика то, о чем сейчас спросил Мюллер, но всякий раз Страгон, изящно меняя тему разговора, уходил от ответа. Неужели он так расчувствовался, сидя у костра?

После произнесенных слов старик молчал так долго, что можно было подумать — он забыл про свое обещание. Но никто не решался нарушить тишину, нарушаемую лишь потрескиванием веток в костре. И только тогда, когда молчание стало уже тяготить, он заговорил снова:

— Недавно я прочитал вашу священную книгу. Думаю, вы знакомы с ней…

— Библия? — нерешительно спросил Мюллер.

— Да.

— Более или менее, — ответил за всех Альберт Генрихович. — Но вряд ли кто-нибудь из нас прочитал ее от начала до конца.

Артем согласно кивнул, а Валера и вовсе промолчал, потому что ни разу в жизни не только не заглядывал в Библию, но даже не держал ее в руках.

— А зря, — покачал головой Страгон. — Если бы вы сделали это и осмыслили ее сердцем, то стали бы смотреть на мир немного по-другому. Но не будем отвлекаться. Так вот, там, в самом начале, говорится о людях, живших по многу сотен лет. И это не миф, а чистая правда. Но сказано про них далеко не все. Велик был не только срок их жизни. Велики были и их дела. Они от рождения были наделены такими способностями, про которые вы давно забыли. Их цивилизация очень долго развивалась без всяких помех, войн и кризисов и достигла таких высот, что они решили — вот, мы стали вровень с самим Создателем! Но это была роковая ошибка. Гордыня привела к тому, что они навлекли на себя гнев Создателя и погубили себя своими же руками. Их осталось очень мало, всего несколько сотен. А потомки очень быстро забыли все, что знали их отцы, и жизнь их стала коротка.

Страгон снова замолчал, и пауза длилась несколько долгих минут.

— Но однажды оставшиеся в живых обнаружили, что у их дичающих потомков иногда, очень редко, рождаются дети, обладающие всеми их качествами и способностями. Они стали искать их по всему миру, обучать всему, что знали сами, и эти дети понесли сквозь время наследство предков. Я не знаю, дожили ли они до вашего времени, но очень надеюсь, что такие люди есть и в вашем мире.

— Значит, вы… ты… — один из них? — дрожа от возбуждения, спросил Мюллер о том, о чем Артем давно уже догадался.

— Да, — спокойно, без всякого пафоса ответил старик, подкинув в потухающий костер несколько толстых, пахучих веток стланика.

— Сколько же тебе лет? — Раз уж начался вечер вопросов и ответов, Артем тоже решил поучаствовать в нем.

— Намного больше, чем ты думаешь, — улыбнулся Страгон.

— И все-таки?

— Больше семисот. А точнее, семьсот двадцать три.

— Ого! — не удержался Валера Седых. — Сказка какая-то! Никогда не поверю!

— Нет, сынок, это не сказка, — строго сказал старик. — И рассказал я вам об этом только потому, что завтра мы расстанемся с вами навсегда. Вот если вы начнете рассказывать это другим, тогда уж точно все превратится в сказку!

— Подожди, Валера, не мешай! — с досадой оборвал Валеру Мюллер и снова обратился к Страгону: — Вот ты сказал, что потомки, а значит, и мы в том числе, забыли о способностях предков. Так, может быть, если забыли, то когда-нибудь могут и вспомнить? Может быть, это не навсегда?

— Знаешь, — старик с любопытством посмотрел на Альберта Генриховича. — Ты попал прямо в точку. Мы считаем это главной целью своего существования. Признаться, я мечтал о том, что, попав в ваше время, увижу мир, в котором наступило возрождение. Не сбылось… Даже такого огромного отрезка времени оказалось недостаточно. Может быть, там, куда я уйду завтра…

— Тогда обитатели того мира точно найдут способ высвободить наш район из временной ловушки! — продолжил его мысль Мюллер. Он был по-настоящему счастлив, потому что исполнилась его заветная мечта — он оказался причастен к настоящей Тайне!

— А ведь знаете, — Страгон вернулся к прежней теме, — у всех вас сохранились все задатки, свойственные вашим предкам. Только они спят, спрятанные где-то очень глубоко в подсознании. Иногда у некоторых людей какие-то крохи из памяти предков прорываются в сознание, и они начинают творить мелкие чудеса. Но это такая мелочь по сравнению с тем, на что они стали бы способны, откройся подсознание полностью!

Артему показалось, что сейчас старик расскажет о тех способностях, которые недавно открылись у него, и бросил на него отчаянный взгляд. Ему вовсе не хотелось выглядеть в глазах жителей поселка этаким колдуном, способным читать мысли и подчинять их своей воле. Но Страгон незаметно подмигнул ему, и Артем понял, что тот не собирается выдавать его тайну.

— Значит, каждый из нас может стать таким, как ты? — Мюллер широко раскрыл глаза. — Я имею в виду, в принципе.

— В принципе — да, — старик смотрел на него, как взрослые смотрят на задающего вопросы любопытного ребенка, с усмешкой и любовью. — Если бы мы еще знали, как это сделать, то, уверяю тебя, давно бы сделали.

Вопросы сыпались из Мюллера один за другим, и Артем понял — если его не остановить, это может продлиться до утра.

— Альберт, — он тронул Мюллера за плечо, — у Страгона завтра тяжелый день, и ему нужно отдохнуть.

— Не мешай! — стряхнув его руку, воскликнул Мюллер, возмущенный тем, что кто-то посмел помешать его прикосновению к тайне, но Бестужев заглянул ему в глаза, и он сник с обиженным видом.

Через несколько минут они улеглись на умопомрачительно пахнущую хвоей подстилку из стланика. Обычно Бестужеву для того, чтобы заснуть, хватало мысленного приказа самому себе — «спать!», но сегодня он почему-то очень долго лежал с открытыми глазами и смотрел на крупные перемигивающиеся звезды.

Глава 4

Узор на золотых воротах

Встали рано, но от поляны, где ночевали, до верхней границы зарослей пришлось прорубаться до полудня. Первыми признаками приближения открытого пространства были небольшие участки, где заросли немного отступали от скальной стены и можно было свободно идти по камням, не врубаясь в осточертевшие кусты. Потом заросли стали редеть, и наконец они ступили на крупные черные плиты, которыми был выложен берег неширокого, но бурного ручья. Сжатая с двух сторон крутыми склонами расщелина была совсем узкой, не шире десяти метров, но вовсе не производила мрачного впечатления. Наоборот, она была сориентирована так, что сейчас, в полдень, яркий солнечный свет заливал ее сверху донизу, а от гор в бесконечность простиралось необъятное небо такого насыщенного голубого цвета, какого Артем никогда не видел в других местах, даже в горах Кавказа. Открывшаяся перед ними картина была так фантастически красива, что Бестужев не мог сдержать эмоций.

— Вот это да! — восхищенно сказал он.

— А я что говорил? — отозвался Валера тихо, будто в храме. — А ты еще спрашиваешь — зачем я сюда лазил?

Прямо перед ними с высокого отвесного уступа низвергался водопад и со звоном разбивался в большой каменной чаше. Над ней в облаке водяной пыли, упираясь концами в противоположные стены расщелины, висела яркая радуга. С правой стороны высилась отвесная скала, сложенная из розоватых плит с частыми включениями молочно-белого кварца. Левая стена ущелья, на другой стороне ручья, была не такой крутой, и вся заросла кустами смородины, под которыми цвели красивые фиолетовые цветы, названия которых Артем не знал.

В нескольких метрах вверх от них раздался резкий свист, и Артем увидел на большом камне стоящего столбиком большого жирного сурка-тарбагана. Артем сделал шаг вперед, и зверек, метнувшись в сторону, моментально исчез в каменной осыпи.

Всего, как знал Бестужев, на ручье насчитывалось восемь водопадов, но с площадки, на которой они стояли, были видны только три, остальные скрывались за поворотом каньона. Соответственно, отсюда не было видно и прохода, главной цели экспедиции.

Место было так красиво, что они, не сговариваясь, не стали разжигать костра, чтобы не осквернять черным пепелищем окружающее великолепие. Пообедали всухомятку, запили копченое мясо ломящей зубы водой из ручья, и стали медленно подниматься по узкой каменной полоске берега. Идти здесь было легче, чем прорубаться сквозь заросли, но берег тоже мало походил на асфальт. Подошвы сапог скользили по мокрым камням, иногда ручей подступал вплотную к обрыву, и приходилось прыгать по образовывавшим перекаты уступам с одного берега на другой, рискуя переломать ноги. В одном месте Мюллер сорвался и вымок по пояс, но решительно отказался от привала и, вылив воду из сапог, продолжил путь вместе со всеми.

Так они миновали поворот, и перед ними один за другим открылись еще пять водопадов, а следом — величественные золотые ворота прохода. Точнее, так видел его Бестужев. Что видел Страгон, спрашивать при Валере и Мюллере Артем не стал. А они только при сильном напряжении глаз с трудом различали какое-то движение, будто там от земли поднимался нагретый воздух.

Как кончается все, так кончился и их путь к цели. В половине пятого пополудни они вышли на засыпанную камнями площадку. Ручей здесь журчал где-то под осыпью, и на поверхность вода не выходила. На дальнем конце площадки ущелье от края до края перегораживала стена прохода. Точнее, видимая обычным зрением, она казалась колышущейся полосой нагретого воздуха, сквозь которую было хорошо видно продолжение ущелья. И только приглядевшись, Артем понял обманчивость картинки. В стене, как в зеркале, отражалось все, что лежало перед ней, кроме… их самих. Но Артем уже не удивлялся, начиная привыкать к выкрутасам этого непонятного мира. А открыв второе зрение, он увидел сияющие золотые ворота, богато изукрашенные фантастически сложными великолепными узорами.

«Ты видишь то, что готов увидеть!» — вспомнил он слова Страгона, сказанные им после сражения с бесами, и понял, что их можно отнести и к этому случаю. Похоже, чем сложнее была физическая сущность явления, тем причудливее оно выглядело, если рассматривать его вторым зрением.

Узоры на золотых воротах притягивали к себе взгляд и, похоже, оказывали гипнотическое влияние. Они неудержимо влекли Артема к себе, и он даже сделал два шага по направлению к ним. Но что-то удержало его, он встряхнулся и вернулся к обычному зрению. Наваждение сразу прошло.

— Вот и пришли! — старик снял с плеч и поставив на землю свой вещмешок. Голос его звучал спокойно, но по каким-то неуловимым признакам Бестужев догадался, что Страгон все-таки волнуется. «А кто бы не волновался, готовясь сделать шаг длиной во много тысяч лет?» — подумал Артем.

— С чего начнем? — спросил он, стараясь не выдать голосом охватившее его вдруг острое чувство жалости к этому смелому человеку, который и без того потерял всех, кого знал и любил, а теперь снова готовился к шагу в неизвестность.

— Что с тобой? — недоуменно спросил Страгон, заглянув ему в глаза. — О чем ты переживаешь? Не волнуйся, со мной все будет в порядке.

Артем почувствовал ласковое тепло внутри черепной коробки и догадался, что Страгон пытается успокоить его при помощи мысленного внушения.

— Не надо, — покачал он головой. — Со мной тоже все в порядке. А мои мысли пусть останутся со мной.

Мюллер и Валера удивленно посмотрели на них, не поняв последних слов Артема. Зато хорошо их понял Страгон, и внушение сразу прекратилось. Старик развязал горлышко рюкзака, откинул брезентовый клапан и достал моток капроновой бельевой веревки, на одном конце которой была привязана большая гайка. Никто не понимал странных приготовлений, но вопросов не задавали, полагая, что он знает, что делает. Страгон тем временем подошел к колышущейся стене, взял моток в левую руку, правой раскрутил в воздухе свободный конец с грузом на конце и с силой швырнул ее прямо в проход. Гайка беззвучно вошла в стену, слегка прогнув ее поверхность, и потянула за собой несколько метров веревки. Когда кольца перестали соскальзывать с мотка, старик осторожно потащил веревку на себя.

Веревка подалась неожиданно легко. Ее конец появился из стены гораздо раньше, чем они ожидали, но гайки на нем не оказалось. Когда Страгон взялся за него, несколько сантиметров веревки рассыпались в тонкий порошок. Следующие несколько сантиметров легко ломались, будто это был не гибкий и крепкий капрон, а сгоревшая спичка. Потом было с полметра более крепкой, но твердой, почти не гнущейся веревки, и лишь после этого пошел обычный бельевой шнур.

— Да-а! — протянул старик, разглядывая навязанные по всему шнуру узелки. — Семь метров. Так и должно было быть…

— Что это значит? — нетерпеливо спросил Мюллер.

— Как вы думаете, — будто не слыша его, спросил в свою очередь Страгон, — сколько лет должно пройти, чтобы капроновая веревка рассыпалась в прах от старости?

— Кто его знает… — пожал плечами Артем. — Наверное, очень много… А что, собственно, произошло?

— Для этой веревки время, отделяющее нас от мира за стеной, пронеслось, пока я тянул ее назад. Теперь я больше не сомневаюсь, что там, впереди — будущее. Ну что же, друзья, давайте прощаться! Я рад, что встретился с вами, рад, что человеческий род сумел сохранить себя до вашего времени. Откровенно говоря, у некоторых из нас были опасения, что ваш мир уже пуст. А теперь я очень надеюсь, что там, куда я сейчас попаду, уже наступило возрождение.

Он обнялся со всеми по очереди, а Артему шепнул на ухо:

— Береги себя! Ты теперь многое можешь!

Поднял и закинул за плечо рюкзак, повернулся и, не оглядываясь, пошел к проходу. Артем наблюдал за ним вторым зрением и видел, что Страгона окружает чистое ярко-синее свечение. Когда он подошел вплотную к блестящим на солнце золотым воротам, они засияли еще ярче. Старик сделал шаг вперед, поверхность ворот подалась перед ним, как жидкая ртуть, и сомкнулась за его спиной. Некоторое время на золотом фоне угадывались синие отблески, но вскоре пропали и они.

— Какой удивительный человек! — тихо сказал Бестужев. — Там, впереди, может быть оставшаяся без атмосферы планета, радиоактивная пустыня, ледяная страна без людей. Все, что угодно… Он это отлично понимал и все равно пошел. Чтобы помочь нам…

Артем посмотрел на спутников и увидел, что Мюллера, мокрого по пояс, колотит крупной дрожью. С вершины горы ощутимо тянул холодный ветерок, и было слышно, как у него стучат зубы.

— Э-э, дорогой! — сказал он. — Давай-ка быстро вниз, разжигать костер! Тебе надо срочно сушиться!

— С-сейчас, — не прекращая дрожать, ответил Мюллер. Глаза его горели странным лихорадочным блеском. — Од-дну мин-нуту, мне н-надо п-п-посмотреть! — и он быстрыми шагами пошел, почти побежал к проходу.

— Ты куда? — У Бестужева зародилось смутное подозрение, и он сделал шаг вслед за Мюллером. — Стой!

— Мне нечего здесь больше делать! — Мюллер почему-то перестал дрожать, и в голосе его слышалось ликование. — Ты меня не остановишь, я должен быть там!

Ему оставалось сделать всего несколько шагов, чтобы схватить Мюллера за рукав и удержать от безумного поступка, но тот прыгнул вперед и исчез за стеной. Артем едва успел остановиться, чтобы по инерции не влететь вслед за ним…

…Они уже спустились к водопаду, когда Бестужев обернулся — и замер на месте. За колышущимся маревом, которое, как зеркало, отражало лежащий перед ним пейзаж, появились люди. Он всмотрелся и узнал Страгона и Мюллера. Мелькнула мысль — неужели они встретили там кого-то и уже возвращаются? Но вслед за ними он рассмотрел Валеру и себя… Артем понял, что зеркало стало отражать людей, но с опозданием на час. Они смотрели, не отрываясь, до того самого момента, когда изображение Мюллера вошло в стену с той стороны, но так и не появилось с этой…

Глава 5

Бутылка в океане

— Идиот! — схватился за голову Незванов, когда, вернувшись в поселок, Артем с Валерой рассказали ему о бегстве Мюллера. — Что он натворил? Как мы теперь будем объяснять его исчезновение? Ну, ладно со стариком, тут мы все решили, а с ним-то как быть?

Исчезновение Страгона они заранее договорились объяснить тем, что он доступным только ему способом вернулся в свое время через проход на заставе. Теперь нужно было ломать голову, чтобы объяснить пропажу Мюллера.

— А что тут придумаешь? — задумался Валера. — Надо говорить, что он утонул в реке, а тело течением утащило на пороги.

— Больше, кажется, ничего и не придумаешь, — поддержал его Артем.

— Вы уверены, что никто не видел, как вы уезжали? — спросил Незванов.

— На сто процентов! — заверил его Валера. — Ни одна душа…

— А как вернулись?

— То же самое. Ночь ведь была.

— Значит, делаем так, — сказал директор. — Под утро, пока еще не рассветет, берете катер и гоните вниз по реке. Только так, чтобы вас никто не видел. Днем прячетесь, где хотите, а к вечеру возвращаетесь и заявляете, что отвезли старика на Иньяри и оставили там, а сами с Мюллером спустились ниже Тоболяха. Будто бы он предположил, что граница района передвинулась на километр… Граница оказалась на месте, а когда вы на нее налетели, Мюллер кувыркнулся в воду. Вытащить его вы не успели, и его утащило в пороги. Годится такая версия?

— Противно врать, — честно признался Бестужев. — Но что поделаешь?

— Думаешь, мне приятно? — обиделся Незванов. — Я ведь был прав, когда не захотел поднимать шум вокруг этого прохода! Вот, пожалуйста, один чокнутый уже не удержался, полез туда… Уверен, и другие найдутся, если узнают!

Артему все это совсем не нравилось. Хотя слова директора звучали убедительно, внутри все равно шевелился червячок сомнения. Приняв его предложение, придется городить одну ложь на другую, постоянно боясь, что правда вылезет наружу. Но он, как и Незванов, опасался непредсказуемых последствий открытия. Вполне возможно, что к найденному проходу начнется настоящее паломничество — тропу-то они прорубили, и дорога не отнимет теперь много времени. А первыми полезут туда вездесущие мальчишки. Попробуй, удержи их… Именно поэтому он вынужденно согласился с директором. Но неожиданно встал на дыбы Валера Седых.

— Петрович, ты не прав! — сказал он недовольно. — Почему бы не сказать людям правду? Они бы все поняли. Ну, ладно, Мюллер, он давно свихнулся на своих чудесах, его даже не надо было брать с собой. Но, думаю, дураков, чтобы соваться туда, больше не найдется.

Бестужев виновато опустил глаза, вспомнив, что именно он настоял на участии Мюллера в экспедиции. Кажется, вспомнил про это и Незванов, но укорять Артема не стал.

— Валера, дело не только в том, найдутся ли у Мюллера последователи, — тяжело вздохнул Иван Петрович. — Даже совсем не в том.

— Что-то я тебя не пойму! — насупился Седых. — То ты одно говоришь, то другое…

— Ты представляешь, что значит дать людям надежду, когда сам совсем не уверен, что она сбудется? — жестко спросил Незванов. — Отправили гонцов черт-те куда, в полную неизвестность, а ты предлагаешь трубить на площади — они ушли за помощью, и скоро мы будем спасены! Так, что ли?

Незванов замолчал, сверля глазами смущенного Валеру. Потом его взгляд смягчился, и он сказал уже спокойнее:

— Знаете, мужики, на кого мы сейчас похожи? На людей с затонувшего корабля, которые выбрались на необитаемый остров и бросили в море бутылку с мольбой о помощи. Плот построить не из чего, остается только ждать, когда кто-то найдет бутылку и отправит за ними корабль. Бутылка в лучшем случае может годами носиться по волнам, а в худшем ее разобьет о рифы, или через пробку просочится вода, и она уйдет на дно. Или ее просто прибьет обратно к острову… Теперь вы понимаете, почему я не хочу ничего говорить людям?

Теперь согласился с директором и Валера Седых.

…Люди на Красноармейце умирали редко, потому что жила здесь в основном молодежь, и даже жители предпенсионного возраста были тут редким исключением. Умирали северяне, как правило, на материке. Поэтому «гибель» Мюллера стала событием, о котором долго шумел весь поселок. Валера и Артем были слишком заметными и уважаемыми людьми, поэтому никто даже не подумал подвергнуть сомнению их легенду, и от этого Бестужеву было еще хуже, будто он обманул ребенка.

Все время, проведенное на Красноармейце, с того самого дня, как он, заледеневший и еле живой, пришел пешком с Хатагай-Хаи, было так плотно насыщено событиями, что Артем еле успевал поворачиваться. А теперь жизнь будто замерла, и он не знал, куда себя деть. Несколько раз по заданию директора он делал облет территории, чтобы увидеть, куда переместились конские и оленьи стада. Один раз Незванов дал ему три дня отпуска и разрешил слетать в Тоболях. Тогда Артема отпустила охватившая его тягучая тоска, и только эти дни он жил полноценной жизнью. В какой-то момент ему даже захотелось совсем перебраться в село, но пришлось сразу отказаться от этой затеи. Остаться — значило сесть на шею Ане, потому что Атласов, он был уверен в этом, никогда не примет его на работу ни в каком качестве. Даже вывозить дерьмо из туалетов…

Когда Артем возвращался с Тоболяха, то увидел, что верхушки сопок покрылись снегом и, пока долетел до прииска, промерз до костей. От пронзительного студеного ветра не спасала даже меховая одежда. А еще через несколько дней ударили морозы, ручьи подернулись льдом, и полеты пришлось прекратить. Дельтаплан разобрали и спрятали в складе. Бестужев остался совсем не у дел и на следующий день пришел к Незванову с просьбой определить его на любую работу. К дармовому куску хлеба он не привык.

Незванов предложил ему то, чего Артем совсем не ожидал, — стать его первым заместителем. Предложение оказалось настолько неожиданным, что он поначалу ничего не понял, а когда вник, отказался наотрез.

— Петрович, пойми меня правильно, — сказал он Незванову, терпеливо ожидающему его ответа. — Мы знакомы не так уж давно, но думаю, что за это время неплохо узнали друг друга. Быть при тебе заместителем — это значит быть даже не адъютантом, а денщиком. А я офицер, и денщика из меня не получится. Прости за прямоту, но если я соглашусь на твое предложение, на второй день мы перегрыземся и набьем друг другу морды. Лучше уж я пойду в бригаду лесорубов. Не хочу я, чтобы женщины говорили вслед — такой здоровый лоб и ничего не делает. Сами-то они на ферме пашут, сено ворочают…

Незванов молчал и смотрел на него холодным испытующим взглядом. Артем догадался, что директор ждет от него еще каких-то, может быть, самых главных слов. И он знал, каких именно.

— Хорошо, — сказал он, не отводя взгляда. — Давай начистоту. Если проблему замалчивать, она не рассосется сама собой, и ясности в отношениях не прибавится. Да, я знаю, что между нами стоит твоя жена. И хотя я меньше всего виноват, от этого никому не легче. Поэтому предлагаю раз и навсегда выяснить отношения. Не посчитай за лесть, но я рад, что мы встретились, и хотел бы считать тебя своим другом, а не врагом. Именно поэтому я хочу уехать из поселка на лесосеку.

Незванов продолжал молчать, и Артем понял, что его слова падают в пустоту, а может быть, даже производят эффект, прямо противоположный тому, которого он добивался. Иван Петрович вышел из-за стола и подошел вплотную к Бестужеву. В его глазах сверкали искорки гнева.

— Что ты от меня хочешь? — спросил он сквозь зубы. — В друзья набиваешься? Что вы вообще все от меня хотите? Чтобы Незванов спекся?

Артем на несколько секунд перешел на второе зрение и увидел, что вокруг Ивана Петровича грозно полыхает багровое облако гнева, сжигающее все остальные чувства и эмоции. Оценив свои возможности, он понял, что не сможет погасить этот стихийный пожар.

Артем поднялся со стула, и теперь они с Незвановым стояли друг против друга. Ему показалось, что от директора исходит едва уловимый запах спиртного, и это удивило его даже сильнее, чем неожиданная вспышка гнева.

— И что ты там плел насчет моей жены? — не унимался Иван Петрович, напирая на Артема грудью. — Начал, так продолжай…

— И продолжу! — На Артема вдруг перекинулась злость, горящая в глазах Незванова. — Раз уж пошел такой разговор!

Еще секунда, и они неминуемо взяли бы друг друга за грудки, но тут открылась дверь, и в кабинет неожиданно вошла Аня.

— Здравствуйте! Можно к вам? — весело сказала она. — Извините, Иван Петрович, но мне сказали, что Артем пошел к вам.

На улице было холодно, и щеки у нее ярко румянились. Одета Аня была по-зимнему — в торбаса и вышитую куртку из оленьей кожи, с меховой опушкой по обшлагам и краю капюшона. «Кажется, это называется малицей», — не к месту подумал Артем.

Оба недоуменно посмотрели на нее. У Бестужева гнев моментально прошел, а Незванов долго смотрел на девушку мутными глазами, не соображая, кто перед ним стоит.

— Ой, а что у вас тут происходит? — Аня вдруг заметила, что в кабинете творится что-то неладное.

— Да что ты, у нас все в порядке! — Артем подошел к ней и обнял за плечи. — Тебе показалось. Правильно, Иван Петрович?

Муть в глазах Незванова рассосалась, и он пришел в себя.

— А, Аня Кривошапкина! — усилием воли он окончательно подавил гнев. — Здравствуй, здравствуй! Какими судьбами?

— Сегодня катер от нас к вам шел, — объяснила девушка. — Какую-то деталь от сепаратора привезли в ремонт. Вот я и решила приехать, посмотреть, как вы тут живете. И завтра же назад, а то уже шуга по реке идет.

— Ну, раз завтра назад, — через силу улыбнулся Незванов, — тогда не буду вас задерживать.

Аня бросила на директора какой-то странный взгляд, и они с Артемом вышли из кабинета. Всю дорогу от конторы до дома Бестужев чувствовал себя так, будто они шли сквозь строй. На них смотрели не только встречные прохожие. Он чувствовал на себе любопытные взгляды из окон и даже улавливал, что думают в этот момент те, кто следил за ними. «Красивая!» — беззвучно доносилось из одного окна. «Какого мужика захомутала», — завистливо думали в другом. А в третьем уловил злобное: «Ишь, разоделась, сучка узкоглазая, своих аборигенов ей мало!» Он метнул в окно гневный взгляд и увидел, как от стекла с испуганным вскриком «ой!» смазанной тенью метнулась женская фигура.

— И все-таки у вас с директором что-то произошло, — уверенно сказала Аня, когда они вошли в дом. — Но, если не хочешь, не рассказывай. А теперь показывай, как ты здесь живешь…

Глава 6

Человек из камня

— Нервы стали ни к черту! — подумал Незванов, когда капитан с Аней Кривошапкиной вышли из его кабинета. Ведь, в самом деле, разве Бестужев виноват в том, что случилось у него с Леной? А он чуть не устроил драку… Черт возьми, что, в конце концов, с ним происходит? Не помогает даже ставшее привычным надежное средство.

Он подошел к шкафу и достал оттуда бутылку. В ней оставалось около трети первоначального содержимого. Тут же стоял стакан и лежал кусок вяленого мяса. Налил полстакана, резко выдохнул, выпил, пососал кусочек твердого, как деревяшка, мяса и снова уселся за стол, бессмысленно перебирая лежащие на нем бумаги. Посидел немного, потом опять подошел к шкафу и допил остатки. С сожалением посмотрел на непочатую бутылку, стоящую тут же на полке и закрыл шкаф. Ему предстояло на сегодня много дел. Сначала нужно было зайти в котельную, где умельцы из механического цеха мудрили, как перевести котлы с угля на дрова, и работяги ни в коем случае не должны были заметить его состояние. Так что пусть эта бутылка останется на вечер. В комнате отдыха он хорошенько прополоскал рот с зубной пастой и вышел из конторы. Пока что ему удавалось скрывать эту свою маленькую слабость от всех, и даже Бестужев, который, казалось, видел сквозь землю на три метра, ни о чем не догадывался.

«Никто не должен заподозрить Ивана Незванова в слабости», — думал он, шагая по улице. Легче застрелиться, чем допустить такое. На нем здесь держится все. Если люди потеряют веру в него, сразу разорвутся все скрепы, удерживающие население поселка от безумия, и их маленький мирок превратится в ад. Поэтому все должны считать его человеком без слабостей и недостатков. Человеком, сделанным из камня.

И тут же вспомнилась сегодняшняя стычка с Бестужевым. А как быть с ним? В этого человека Незванов смотрелся, как в зеркало, и все свои решения выверял, равняясь на него, думая — а что сказал бы по этому поводу Артем? Наверное, так бы он относился к старшему брату, если бы он у него был. Угадывая в нем присущие самому себе достоинства и недостатки, он мерил их особой, завышенной меркой. Он одновременно любил и ненавидел Бестужева. Сегодня второе чувство перевесило… Зря, зря… Нельзя было показывать, что эмоции могут взять над ним верх. Да и обидел Артема напрасно…

Все это от усталости, подумал он. От постоянного напряжения. Единственный способ снять его — водка. Понял он это после того, как они с Валерой Седых напились в его гараже. Голова тогда целый день трещала с похмелья, зато на душе стало намного спокойнее. Следующий раз он напился в одиночку — людям незачем было знать, каким способом Незванов снимает стресс. Это случилось после обыска у Глаголы. Иван Петрович вернулся тогда в кабинет с омерзительным чувством, будто его с головой окунули в дерьмо. Его неотступно преследовал запах, которым была насквозь пропитана теплица. Стоящая на полке большая пузатая бутылка коньяка, подаренная ему еще в позапрошлом году, попалась тогда на глаза случайно. А почему бы и нет? — мелькнуло в голове, и к полуночи бутылка опустела. Домой в ту ночь он не пошел, спал на диване в комнате отдыха. Несколько раз сон нарушал телефонный звонок, но вставать было лень…

Лекарство подействовало, и несколько дней он чувствовал себя великолепно. Но потом потребовалась новая порция. Он приказал торгашам доставить в его кабинет два ящика водки якобы для создания неприкосновенного фонда, и те не посмели ослушаться. На месяц-полтора хватит, а там будет видно…

…Проинспектировав реконструкцию котельной, Незванов обошел другие важные объекты — ферму, механический цех. Сходил к взлетной полосе, рядом с которой на открытом пространстве бригада плотников заканчивала строительство длинных рядов низких стеллажей, на которых в следующем году, насыпав на них земли и удобрив ее навозом, будут выращивать картошку. В открытом грунте картошка здесь не росла, потому что ее просто некуда было сажать — в нескольких сантиметрах от поверхности земли начинался лед и промороженный до бетонной твердости грунт.

Убедившись, что работа движется, он заглянул в мастерскую к Володе Леонтьеву, который сидел за столом и перематывал какой-то электродвигатель. Из висящих на стене колонок раздавалась блатная песня про зэка, который поддался зову весны и ушел в побег — Леонтьев был большим любителем «шансона».

— Что это у тебя? — без всякого интереса спросил Незванов.

— С Тоболяха привезли, — ответил Володя, не отрываясь от работы. — Двигатель от сепаратора. Надо до утра сделать, чтобы они назад успели. А еще пропитывать, сушить. Всю ночь придется сидеть… Говорят, река вот-вот может встать. Правда, что ли? Я уже неделю на берег не выходил…

При упоминании Тоболяха Незванов вспомнил про Аню Кривошапкину и почувствовал неожиданное раздражение. Бестужеву сейчас хорошо, зло подумал Иван Петрович. Он проводит время с любимой женщиной, а ему придется возвращаться в свой большой, но ставший пустым и холодным дом. А в нем — гнетущее молчание. С Леной он так и не поговорил, не хватило решимости. Постоянно откладывал на потом. Но она чувствовала его состояние и скользила по дому бесплотной тенью. Бесшумно готовила на кухне ужин, ставила на стол и так же бесшумно исчезала. Ночевали в разных комнатах. Чтобы заснуть, Незванову нужно было опрокинуть стакан-другой…

Был еще один вариант — остаться на ночь в кабинете. Но сегодня Иван Петрович отбросил его — нельзя делать это слишком часто, по поселку могут поползти слухи, что у директора нелады дома, а допустить это опять-таки было нельзя. У Незванова все и всегда должно быть в порядке.

Раздражение нашло выход в другом направлении.

— Что за ерунда! — сказал он, повысив голос. — Почему они возят всякий хлам нам в ремонт, а ты берешь и даже не ставишь меня в известность? И выключи ты, в конце концов, эту дурацкую музыку! Как ты можешь ее слушать?

От неожиданности Леонтьев даже выронил из рук пассатижи.

— Чего это вы, Петрович? — удивился он, но магнитофон выключил. — Они принесли двигатель в электроцех, а оттуда энергетик отправил их ко мне. Всегда так делаем. Зачем из-за такой ерунды вас тревожить?

— Не спорь! — рявкнул на него Незванов. — Мне решать, что ерунда, а что нет! В следующий раз чтобы все заказы только через меня!

Круто развернувшись, он вышел из мастерской, даже не попрощавшись с Володей. Захлопывая дверь, он услышал, как в мастерской снова заорал магнитофон.

Нервы, опять проклятые нервы, думал он, шагая в сторону конторы. Вот, еще одного человека ни за что обидел! Из-за чего, спрашивается? Надо будет извиниться. Вспомнив про стоящую в шкафу бутылку, он зашагал быстрее…

В эту ночь не помогла даже обычная доза. Он без сна лежал на диване в своем домашнем кабинете, вглядываясь в темноту, и в голове его вереницей проносились причудливые мысли. Неслись они так быстро, что смысл некоторых ускользал от него. Ближе к утру, когда опьянение стало проходить и неровный строй мыслей стал выравниваться, Незванов ужаснулся, поняв, что с ним происходит. Но тут же пришла уверенность — уж кто-кто, а он сможет не переступить через край. Если произойдет чудо и придет помощь, за которой ушел старик и дезертировал Мюллер, он немедленно завяжет со спиртным, потому что в таком методе ослабить напряжение просто не будет больше необходимости. Он мог бы бросить в любой момент, хоть сейчас. Но зачем, если водка помогает ему держаться? А пока нужно крепиться, потому что вся жизнь в районе, все это хрупкое равновесие, достигнутое неимоверными усилиями, держится только на нем. Отступи он, и все рухнет.

Заснул Незванов за час до того, как прозвенел будильник.

Глава 7

Лесное богословие

Лесорубы жили в маленьком балке, построенном рядом с лесосекой. Называлось это место, куда попал Бестужев, «третьей лесной», а всего их было разбросано по распадкам семь. На каждой работали по три человека в смену. На шести других делянках валили деревья на дрова, а «третья лесная» удостоилась чести заготавливать строевой лес. Старшим в звене был сорокалетний бородач Федор Зимухин, который, собственно, и валил деревья бензопилой, а обладатель великолепного по своим размерам носа, парень лет двадцати пяти, которого так и звали Витя Нос, и Артем числились при нем сучкорубами. В их обязанности входило обрубать ветки со сваленных Федором лиственниц и стаскивать бревна в штабеля. Кроме этого, они вдвоем по очереди вставали рано утром и готовили еду на железной, обложенной камнями печке.

Работали весь световой день с двумя перерывами — полчаса на обед и пятнадцать минут на чай. Такой порядок установил Федор. Сам он неутомимо переходил от дерева к дереву, и визг его пилы смолкал на несколько минут только тогда, когда в бачке кончался бензин. Артема устраивал такой ритм работы. Когда целый день машешь отточенным до бритвенной остроты топором и таскаешь тяжелые бревна, не остается времени для посторонних мыслей. Он рубил и таскал, рубил и таскал, не обращая внимания на нытье Вити Носа, который постоянно возмущался заданным Федором темпом и с сожалением вспоминал «пятую лесную», где он работал раньше.

— Не, мужики, ну нельзя же так! — говорил он, с шумом втягивая в себя чай из замызганной кружки. — Ради чего жопу рвем? Памятник нам все равно никто не поставит. Вон, на «пятой лесной», у Савельева, совсем по-другому работали. Час лес валим, час перекуриваем. И норму успевали делать, и в картишки поиграть. А мы куда гоним? Две нормы сделать? А на хрена? Все равно за эти незванки, что нам платят, скоро нечего купить будет. Когда-то ведь кончится все на складе? Вон, и водку все реже продают, и курево в одни руки ограничили…

Из-за неусидчивости и ветрености характера Витя не мог долго удерживать нить разговора и тут же по ассоциации перескочил на другую тему.

— А вы слышали — как талоны ввели, так Глагола сразу курить бросил? И не только курить, даже чай пить перестал и Славе своей не дает. Все, что по талонам дают, покупает и сразу перепродает за три цены. И люди берут у него, а куда деваться? Вот хохляра, с чего угодно бабки срубит…

Артем обычно помалкивал, пропуская Витин треп мимо ушей. А Федор качал головой и укоризненно гудел в бороду:

— Мути в тебе много, парень, дури всякой. Взялся за работу, значит, делай ее как следует, а не лишь бы как. А у тебя только водка и бабы в голове. И болтаешь много лишнего.

Насчет баб Федор говорил чистую правду. Витя Нос был отменный по ним ходок и не пропускал ни одной юбки. Надо сказать, что и женщины липли к нему, как мухи. Не все, конечно, но многие. Еще до «катаклизьмы» его жена несколько раз устраивала скандалы на весь поселок; поймав его с поличным, грозилась разводом, но почему-то так и не осуществила угрозу. Даже, когда после поездки в райцентр Витя наградил ее триппером, она не ушла от него. Правда, сейчас он попритих и только плотоядно облизывался, провожая взглядом чужих жен, — слишком трудно стало спрятать что-либо от чужих глаз в поселке и слишком реальным стал шанс нарваться на увесистый кулак какого-нибудь обманутого мужа.

Обычно Витя отмахивался от справедливых упреков Федора, но не на этот раз.

— А вам одна только работа в радость! — вскинулся он. — Ты как вцепишься с утра в свою пилу, так до вечера и не отпускаешь, будто бабу в руках держишь. Артем вообще, здоровый, как сохатый, готов сразу по два бревна таскать. У меня-то столько сил нету, я и одно еле поднимаю, потому и говорю… (Взглянув на его широкие плечи и крепкие руки, любой усомнился бы в его слабосильности, но Витя искренне верил в то, что говорил.) А что до баб, что тут плохого? Жить надо весело, чтобы было потом, что вспомнить. Не так, как…

Тут он резко осекся, заметив нахмуренные брови и встопорщенную бороду Федора. Артем сразу понял, на что хотел намекнуть Витя Нос и почему так неожиданно замолчал. Дело в том, что Федор был очень набожен и слишком серьезно относился к религии, чтобы спускать какому-то балаболу шуточки по этому поводу. Артему нравилось в нем то, что Федор в отличие от некоторых знакомых ему неофитов, стремительно уверовавших в Господа, не афишировал свою веру, не рекламировал ее на каждом шагу и никому не навязывал, подобно распространителям гербалайфа. С ним можно было свободно общаться на любую тему, и он никогда не стремился перевести разговор на религию.

Но каждый вечер после ужина Федор тщательно вытирал стол, вытаскивал из-под нар старый школьный портфель и доставал из него завернутую в чистое полотенце Библию. Потом расстилал полотенце на столе, благоговейно укладывал на него толстую темно-красную книгу с тисненным золотом православным крестом на обложке, придвигал ближе к себе керосиновую лампу, надевал на нос очки и приступал к чтению, которое всегда продолжалось ровно два часа. Все это сильно бесило Витю. Лежа на нарах, он вполголоса выражал свое недовольство.

— Что за люди? — тихо бубнил он, отвернувшись к бревенчатой стене, законопаченной паклей и мхом. — Ничего им не надо, даже отдыхать не умеют! Нет чтобы в карты поиграть. В «тысячу» или хотя бы в дурака…

Он постоянно доставал Артема, предлагая ему подвинуть Федора за столом — не один же он в балке! — и хотя бы вдвоем переброситься в картишки. Артем долго отнекивался, потому что не любил картежную игру, считая ее бессмысленным времяпрепровождением. Вот если бы в шахматы… Но когда он сказал про это Вите, тот только презрительно хмыкнул. А однажды Витя так пристал, что Артем решил проучить его и согласился сыграть. Только с одним условием — играют не в «тысячу», так любимую Носом, а в двадцать одно. И не просто так, а на деньги, пусть и по маленькой.

За два часа Артем выиграл у него зарплату за три года вперед. Это оказалось совсем не трудно, стоило только сфокусировать второе зрение. Глядя на пляшущие вокруг Вити разноцветные огоньки азарта, жадности и наивной хитрости, Артем легко угадывал сданные ему карты, с уверенностью набирал себе и, не давая сопернику опомниться, раз за разом срывал банк. На ошеломленного Витю, повесившего свой великолепный нос, жалко было смотреть. Артем, пряча смех, мужественно продержался еще целый час, и только когда психическое состояние незадачливого картежника стало внушать опасение, успокоил его, признавшись, что все это было шуткой, и он ничего не должен. Витя едва не спятил от радости, но потом долго еще приставал к Артему, расспрашивая, как это у него получается. Артем отмахивался, но Витя, кажется, решил, что нарвался на карточного шулера. Однажды он даже таинственным шепотом спросил, сколько лет Артем оттянул на зоне…

Федор же, отчитав положенное время, прятал Библию в портфель, разбирал постель и укладывался на нары. Дождавшись этого, Витя заводил вечерний разговор. Начать он мог с любой темы, но любая из них неизменно приводила к одному — к бабам и его с ними взаимоотношениям. Артем, как правило, не прислушивался, и слова Вити пролетали мимо ушей, не затрагивая сознания, как жужжание мухи, попавшей между оконными стеклами. Федор долго кряхтел и ворочался, потом говорил:

— Эх, парень, накажет когда-нибудь тебя Господь за непотребство! О душе бы подумал!

После этого Витя обиженно замолкал, и в балке наступала тишина.

Так продолжалось изо дня в день, но сегодня Артем решился и, когда Федор привычно разложил на столе Библию, попросил:

— Почитал бы вслух, а то тоскливо как-то…

— Хорошо! — легко согласился тот. Артему показалось, что Федор даже обрадовался. — Только читать буду с того места, где вчера закончил. Не начинать же сначала!

— Конечно! — Артем был рад и этому. — Откуда тебе удобнее будет.

Федор открыл Библию на заложенной закладкой странице и принялся читать. Голос у него был звучный, как у проповедника.

«Сказал безумец в сердце своем: „нет Бога“. Развратились они и совершили гнусные преступления; нет делающего добро. Бог с небес призрел на сынов человеческих, чтобы видеть, есть ли разумеющий, ищущий Бога. Все уклонились, сделались равно непотребными; нет делающего добро, нет ни одного. Неужели не вразумятся делающие беззаконие, съедающие народ мой, как едят хлеб, и не призывающие Бога? Там убоятся они страха, где нет страха, ибо рассыплет Бог кости ополчающихся против тебя. Ты постыдишь их, потому что Бог отверг их. Кто даст с Сиона спасение Израилю! Когда Бог возвратит пленение народа Своего, тогда возрадуется Иаков и возвеселится Израиль». (1. Псалтирь, 52.)

— А-а, Израиль! Так это про евреев? — перебил его Витя, сев на нарах и свесив вниз грязные босые ноги. — Только пишут так, что не поймешь ни хрена… А со мной в классе тоже один еврей учился, Ёська Вольфсон, потом он с предками в Израиль уехал. В школе дурак дураком был, вечно ходил, как в штаны наваливши. А там, говорят, в люди вышел, работает в какой-то ихней крутой фирме. Эти, как их, программы для компьютеров лепит. Такие бабки срубает, что нам и не снилось. Эх, и чего я не еврей?

— А что бы от этого изменилось? — улыбнулся Артем.

— От чего? — не понял Нос.

— Если бы ты евреем был, — напомнил Артем. — Обрезание бы сделал?

— Зачем обрезание? Мне и так хорошо. Но, если надо, могу кусочек и обрезать, подарить кому, у меня этого добра на двоих хватит, — гордо сказал Витя.

— А зачем тебе это? — не унимался Артем.

— Что — это? — зацепившись за любимую тему, Витя сразу потерял нить разговора. — Отрезать кусок, что ли?

— Можешь хоть все отрезать, это твое дело, — засмеялся Артем. — Я спрашивал, зачем тебе евреем становиться?

— Как зачем? — удивился Витя. — Тоже в Израиль бы уехал!

Слово «Израиль» он произносил, делая ударение на последнем слоге.

— А там что? — не отставал от него Артем.

— Что, что… Там не то, что здесь! Я слышал, даже старикам, которые в концлагере у немцев были, в Бухенвальде каком-нибудь, евреи в Израиле такие бабки отстегивают, что на всю семью хватает, остальным и работать не надо.

— Но у тебя ведь нет бабки из Бухенвальда, и программы ты писать не умеешь, — добивал его Артем. — Ты-то что будешь там делать?

— Все равно, там лучше! — с восхитительной логикой вывернулся Нос.

— Пустой ты человек, Витя! — укоризненно сказал Федор, недовольный, что его перебили. — Ты хоть раз о душе своей задумывался?

— А не верю я ни в Бога, ни в черта! И не боюсь ничего! — хвастливо заявил Витя. — О чем думать-то? Меньше думаешь, легче жить! Сегодня живешь, а завтра раз — и сковырнулся! Вот тебе и вся душа…

— Неужели тебе не страшно? — Несмотря на вызывающий тон Носа, Федор сохранял спокойствие. — Представь себе — умираешь, и ничего нет. Вечный мрак. Пустота. И тебя нет и никогда больше не будет. Не боишься?

— Я же сказал тебе, что ничего не боюсь! — с наигранной бравадой повторил Витя.

— Говорить-то говоришь, да сам трусишь отчаянно! — уверенно сказал ему Федор. — И смерти боишься, да еще как! Нет такого человека, чтобы ее не боялся. Вот только когда она придет, и ты по-настоящему испугаешься, спохватишься, а уж поздно будет… Так что лучше молчи и слушай. Тут ведь точно про тебя написано. Может, и дойдет что? Хотя вряд ли…

Федор приготовился читать дальше, но Витя снова бесцеремонно перебил его:

— Слышь, а правду говорят, что Христос тоже евреем был?

— Христос был не евреем, а сыном Божьим! — Кажется, даже невозмутимый Федор начал терять терпение. — Хотя ты же все равно ни в кого не веришь, так какая тебе разница?

— Так интересно же! — С Вити все сходило, как с гуся вода.

Федор тяжело вздохнул, ничего не ответил и снова принялся читать вслух.

С этого дня вечернее чтение Священного Писания и обсуждение прочитанного вошло у Артема и Федора в привычку. А бедный Витя Нос окончательно убедился, что остался в одиночестве рядом с двумя чокнутыми.

Глава 8

А врать-то ты, командир, не умеешь!

Работали на лесосеке вахтовым методом. Вахта длилась месяц. Через каждые десять дней приходил бортовой «Урал», забирал лес, сколько помещалось в кузов, и заодно на денек вывозил лесорубов в поселок, чтобы помылись в бане. А за три дня до конца вахты из поселка в «лесную» начал курсировать тот же «Урал» со следующей сменой в кабине. Вшестером они грузили заготовленный лес в кузов, и смена отвозила его на поселковую пилораму. Когда был загружен последний штабель, звено Федора Зимухина собрало пожитки и уехало на прииск, а сменщики остались в «третьей лесной».

В подъезде своего дома Артем нос к носу столкнулся со Стасом Сикорским.

— Привет! — Стас протянул навстречу руку, но почему-то на его лице не было обычной улыбки. — Зайдешь ко мне вечерком?

— Хорошо, но сначала в баню. Только если ты насчет этого, — Артем выразительно щелкнул пальцем по горлу, — то я пас.

— Нет, этого не будет, — пообещал Сикорский, — просто разговор есть. Заходи, как освободишься.

Артем долго с наслаждением парился в поселковой бане — ему повезло, сегодня оказался мужской день, — смывал с себя десятидневную грязь и смолу. Вымывшись, напился ядреного брусничного морса, бачок с которым стоял в раздевалке как средство от цинги, и отправился домой. Было уже темно, после бани его разморило, сильно захотелось спать, и приглашение Сикорского совсем вылетело из головы. Но тот сам напомнил о себе, выйдя из квартиры, как только Артем открыл дверь в подъезд.

— Заходи, — сказал он, посторонившись, и пропустил Бестужева в дверь. Что-то в его лице не понравилось Артему. Стас никогда не подхалимничал перед ним, но раньше в каждом его слове, в каждом движении сквозили непритворное уважение и готовность признать превосходство командира. Сейчас Артему показалось, что Стас выглядит как мент, который схватил за руку карманного вора, а тот неожиданно оказался его лучшим другом.

— Присаживайся! — верхний свет в комнате был выключен, горела только настольная лампа. Сикорский показал Артему на стул, сев на который Артем оказывался в направленном на него луче светильника, а хозяин оставался в тени. Это ему совсем не понравилось.

— Слушай, Стас, — он начал закипать. — Не тяни резину, говори прямо, зачем позвал? А то ведешь себя, как мент на допросе, — присаживайтесь, свет в лицо…

— А я и есть мент, — отвернув глаза, огрызнулся Сикорский. — Опером я был, опером и останусь. Никто меня уже не переделает.

— Значит, я арестован? — язвительно спросил Бестужев. — И какое же мне предъявлено обвинение?

— Перестань! — Стас все-таки уселся в тени, и теперь Артем не видел его лица. — Ты отлично знаешь, как я к тебе отношусь. Знаешь и то, что без причины я никогда не затеял бы этого разговора. Да что это я, действительно, хожу вокруг да около? Короче — куда делся Мюллер?

— Как будто ты не знаешь? — Артем сделал вид, что удивился, но внутри возникло чувство гадливости к самому себе. Сейчас снова придется врать…

— Артем! — перебил его Сикорский. — То, что придумал Незванов, а потом наплели вы с Валерой, — сказка для простаков, но я на нее не купился. Тем более что оба вы совсем не умеете врать. Ты забыл, где мы живем, командир. Здесь же нельзя шагу ступить, чтобы никто этого не видел. Свидетели есть всегда, надо только их найти и правильно с ними поговорить. Хочешь, расскажу, что было после того, как Сергеич отвез вас за карьер? Ага, значит, вы думали, что и этого никто не видел?

— Давай! — согласился Артем. Лицо его горело, то ли после парной, то ли от стыда, но он почувствовал неожиданное облегчение. — Рассказывай!

— Ну, слушай. Во-первых, Сергеич и пальцем не шевельнет без приказа хозяина. Так? Так! Но он вас отвез. О чем это говорит? Пробыли вы там больше суток, но тут свидетелей у меня нет, и я не знаю, чем вы там занимались. Зато знаю, что именно в том месте на сопке есть каскад водопадов. Удивительно, говорят, красивое место, только просто так туда не доберешься, надо прорубаться через заросли. А Валера Седых с вечера приходил в мехцех, точил на наждаке топоры. Может быть, вы на самом деле ходили полюбоваться на водопады? Тогда так и скажи…

Артем молчал, мысленно аплодируя Сикорскому.

— Вас не было больше суток, — продолжал тем временем Стас. — Потом вернулись ты и Валера. Мюллера и старикана с вами уже не было. Дело было ночью, и вы думали, что вас никто не видел. И опять ошиблись. Назавтра ты и Седых долго сидели у директора, а наутро еще по темноте ушли на катере якобы на Тоболях, якобы с Мюллером и стариком. На самом деле их с вами не было, да и не могло быть. Вернулись вы под вечер и рассказали приготовленную сказку. Только не были вы на Тоболяхе. Ты ведь не знал, что Григорьевна с заправки ведет строгий учет бензина? Так вот, она каждый литр записывает, и сколько в какой бак залито. Я не поленился, заглянул в бак катера. Того бензина, что вы спалили, вам не хватило бы даже, чтобы до Хатагай-Хаи дойти. Что это значит? А то, что вы просто отсиделись где-то в укромном месте.

— Зачем ты затеял это расследование? — глухо спросил Бестужев.

— Так я же мент! — Сикорский поднялся со стула, включил верхний свет и посмотрел Артему в глаза. — Пропали люди, а человек, которому я полностью доверяю, которого уважаю, черт возьми, врет мне в глаза. Что я, по-твоему, должен делать? Знаешь, я давно мог бы пойти к Валере Седых и все узнать от него. Он парень простой, раскололся бы в три секунды. Но я к нему не пошел. Я даже Ваське Винокурову ничего не сказал. Такой уж я привередливый, что захотелось мне именно от тебя всю правду узнать. И чтобы не под напором неопровержимых доказательств (произнося эти слова, он скривился, будто проглотил лимон), не как менту, а как товарищу. Так что давай, колись!

Он неожиданно улыбнулся и на мгновение стал прежним Стасом, веселым и рисковым, каким его знал Бестужев.

…Когда Артем все рассказал Сикорскому, ему сразу стало легко, с плеч свалился тяжелый груз лжи. Все время, пока он говорил, Стас не сводил с него испытующего взгляда, а когда рассказ закончился, вздохнул и сказал:

— Политика, значит? Высшие интересы, мать вашу? А люди вокруг вас — быдло? Ничего не понимают, а если им правду рассказать, сразу беспорядки начнутся? А ты хоть знаешь, что по поселку шепоток идет, будто Мюллер не утонул вовсе? Будто бы вместе со стариком они нашли дыру и сбежали через нее на материк. Я тихонько так порасспрашивал, откуда ноги растут. И что ты думаешь? Оказывается, слух пошел от Глаголы. Я с ним, конечно, поговорил, как положено, только поздно оказалось, разговоры уже пошли. И есть придурки, которые верят. Вот чего вы добились со своими секретами.

Артем виновато молчал, потому что Стас был совершенно прав. А тот все не унимался.

— Ты забился в лес и не знаешь, какое настроение у людей. А я знаю. Совсем хреновое настроение! Надежды с каждым днем все меньше. Если бы вы не таились от людей, а рассказали им все, подарили хоть капельку надежды, знаешь, насколько бы им жить легче стало? Да они готовы ждать до китайской пасхи, лишь бы знать, что когда-то это все закончится! Ну, ладно, нашлись бы парочка паникеров да парочка психов, но их всегда успокоить можно! В любом случае правда лучше, чем если слухи всякие поползут. Хотя они все равно уже поползли, — и Стас обреченно махнул рукой.

— Так ты предлагаешь все рассказать? — спросил Артем, поразмыслив.

— А что, стыдно?

— Стыдно, конечно. Но дело не в этом. Если нужно, я готов покаяться. Даже на собрании выступить. Но не годится делать это через голову Незванова.

— С ним мы договоримся, — уверенно сказал Стас. — Думаю, ему уже все равно.

— О чем это ты? — удивился Бестужев.

— А ты что, ничего не знаешь? — теперь пришло время удивляться Сикорскому. — Весь поселок гудит, только ты в своем лесу ничего не слышал! Запил Петрович…

— Вот оно что! — протянул Артем. — То-то мне показалось, когда мы в последний день виделись, что от него спиртным попахивает! И насколько это серьезно?

— Серьезнее некуда. Хуже всего, что квасит в одиночку. На днях приказал торгашам еще два ящика водки ему в кабинет принести. Видите ли, неприкосновенный запас он создает! И принесли. Пока еще на старом авторитете держится, но, похоже, скоро его начнут посылать. А это плохо, потому что слишком многое зависит именно от его авторитета.

— А почему ты сказал «еще два ящика»?

— Да потому, что два он уже успел выжрать. Я подсчитал, у него по полтора пузыря на день выходит.

— Неслабо! — присвистнул Артем.

— И я о том же! — подтвердил Сикорский. — Сначала и в самом деле незаметно по нему было, а сейчас накатит с утра пару стаканов и шатается по поселку, указания раздает. Трезвым вообще не бывает. Наверное, как проснется, так и начинает. Люди уже над ним смеются!

— Плохо дело! — сказал Артем. — Надо завтра идти к нему и серьезно разговаривать.

— Обязательно! — согласился Стас. — Я тоже с тобой пойду.

Сикорский чуток помолчал, думая о чем-то, потом спросил совсем другим тоном:

— Как ты думаешь, Артем, выйдет что-нибудь из этого?

— Из чего? — Мысли Бестужева были заняты Незвановым, и он не понял вопроса.

— Я о том, смогут ли Мюллер со стариком что-то сделать? Думаешь, там и правда кто-то есть? — с затаенной надеждой спросил Стас. — Да еще такие, чтобы смогли организовать нам помощь? Очень уж не хочется верить, что никогда нам отсюда не выбраться. У меня ведь семья в райцентре, жена и сын. В этом году уже в школу пошел… Неужели больше его не увижу?

Сикорский улыбнулся такой беззащитной улыбкой, что Артему захотелось хоть как-то его подбодрить. Но врать он больше не мог.

— Если бы я знал! — пожал плечами Бестужев. — Может быть, один шанс на тысячу. Что самое противное, от нас ничего не зависит, остается только ждать.

— Так это уже кое-что! — обрадовался Сикорский. — Все-таки какая-то надежда! Будем ждать, сколько надо. Только бы сохранить порядок… Слушай, говорят, Петрович тебе предлагал должность первого заместителя? Это правда?

— Предлагал, — подтвердил Бестужев, не понимая, откуда Стас мог об этом узнать. Разговор с Незвановым происходил один на один, и сам он никому о нем не рассказывал. — Только я отказался.

— Зря. Присмотрел бы за ним тогда, может, и не случилось бы такого. Теперь надо соглашаться.

— Так он вряд ли еще раз предложит, — усомнился Артем.

— А ты постарайся его убедить, — посоветовал Сикорский. — У тебя это хорошо получается.

Артем бросил на Стаса быстрый взгляд, и у него мелькнуло легкое подозрение — не кроется ли за его словами нечто большее, чем врожденная проницательность и ментовская хватка?

Глава 9

Предчувствие

— Что с тобой? — Артем поставил на стол недопитую чашку с чаем, подошел к Ане и обнял ее за плечи. — Ты сегодня не такая, как всегда. Может быть, расскажешь, что случилось?

— А ты попробуй сам догадаться, — ответила девушка, уткнувшись носом ему в плечо. — Ты ведь такой догадливый!

— Я чем-то провинился? — легкомысленно спросил Бестужев и поцеловал ее в шею.

— Как тебе сказать? — грустно улыбнулась Аня. — Во всяком случае, без твоего участия точно не обошлось.

— Так что все-таки случилось? — опять не понял он. — Что я такого натворил?

И тут до него дошло. Он подхватил Аню со стула, крепко прижал к себе и закружил по комнате.

— Правда? — он почти кричал не в силах сдержать эмоции. — Аня, это правда?

— Нет, придумала я все! — Аня отталкивалась от него ладошками, стараясь освободиться. — Шутки у меня такие! Отпусти, медведь, раздавишь!

Опомнившись, Артем ослабил хватку и шлепнулся на диван. Но Аню не отпустил, посадив ее себе на колени.

— Неужели, правда? — спросил он уже тише. — И когда?

— Весной. — Щеки у Ани зарделись. — Скорее всего в конце апреля.

— Значит… — Бестужев быстро посчитал в уме. — И ты столько времени скрывала? Но почему?

— Сначала не была уверена, — Аня вырвалась из его объятий и отошла к покрытому слоем изморози окну. — Тут же у нас нет ни тестов, ни УЗИ. А потом тянула, не знала, как ты к этому отнесешься.

— Но почему? — Артем почувствовал, как откуда-то из глубины поднимается мутная волна обиды. — Почему? Разве я хоть раз дал тебе повод так думать обо мне?

— Ты — нет, — с горечью сказала Аня. — Но ведь и они, — она ткнула пальцем в висящие на стене фотографии деда и отца, — сначала тоже не давали… Откуда мне знать, что я буду счастливее мамы и бабушки?

— Запомни навсегда, — с деланой строгостью сказал Артем. — Фразу «все мужики одинаковы» придумала однажды какая-то дура, а другие подхватили. Не люблю, когда меня причисляют ко «всем», которые одинаковы.

Румянец на щеках Ани стал еще ярче, глаза набухли слезами, и Бестужев почувствовал, как волна обиды куда-то ушла, растворилась без остатка. Осталась только бесконечная нежность к этой не избалованной судьбой женщине, хранящей затеплившийся в ней огонек новой жизни, жизни его, Бестужева, ребенка.

— Глупенькая, — Артем подошел к Ане, взял за руку и посадил на диван. Сам он остался стоять. — Как ты могла такое подумать? Клянусь, я буду самым лучшим в мире отцом.

Слезы на глазах Ани моментально высохли, она доверчиво прижалась к Бестужеву и зарылась лицом в его пушистый свитер. Оба долго молчали, осмысливая новый этап своих отношений. Первой нарушила молчание Аня.

— Знаешь, — тихо, будто боясь спугнуть что-то неуловимое, но так необходимое им обоим, сказала Аня, — у меня сегодня с утра такое чувство, что скоро что-то случится.

— Так ведь уже случилось! — улыбнулся Артем. — Такое событие…

— Нет! — Аня прикрыла ему рот ладошкой. — Это совсем не то. Случится не только с нами…

— Хорошее или плохое? — спросил Артем, накрыв ее ладонь своей и прижав к своей щеке.

— Не знаю. Но что-то очень, очень важное…

…Бестужев сидел на переднем сиденье автобуса-вахтовки, рядом с дверью, провожал взглядом проносящиеся в ярких лучах фар снежные заносы и улыбался. Давно уже у него на душе не было так легко и хорошо. Краем уха он слышал, как женщины, которыми в основном и был заполнен автобус, со смехом расспрашивали бывшую опробщицу из геологической службы прииска, а сейчас доярку тетю Шуру, женщину могучего сложения, о том, что случилось с ее мужем. Дело было в том, что недавно, хлебнув купленного у Глаголы самогона, ее муж, сварщик Жора, мужичок в полтора раза меньший по комплекции, чем жена, возомнил себя хозяином в доме и принялся качать права. Трезвым он был тихим и послушным, а тут вдруг полез на супругу с кулаками. Разгневанная Шура схватила его за грудки и посадила задом на раскаленную плиту. На беду Жоры, в квартире было тепло и он был в одних трусах…

— Так ты расскажи, Шура, как там у Жоры? — спросила сквозь смех одна из женщин.

— Как-как… — тетя Шура совсем не смущалась и не обижалась на шутки. — Жопа, как у обезьяны. Ерунда, врач сказал, все зарастет.

Автобус минут пять дрожал от хохота, потом другой голос спросил:

— Жопа понятно, это не опасно. А там у него как?

— Окстись! — испуганно замахала руками тетя Шура. — Там все в порядке, ничего не сгорело!

Пикантность ситуации была в том, что несчастный страдалец Жора ехал в этом же автобусе — тетя Шура ни за что не согласилась оставить его дома одного, — и безмолвно переносил моральные и физические страдания. Он стоял, держась двумя руками за поручень, и молча терпел.

— Жора, — предложила ему, перекричав общий хохот, очередная шутница. — А чего ты не присядешь? Место ведь есть свободное!

— Спасибо, — печально ответил страдалец. — Я лучше постою…

Этим он вызвал новый взрыв смеха, а когда он утих, Жора громко сказал:

— Дуры бабы, что с вас возьмешь!

…Этот автобус уже больше месяца по воскресеньям регулярно ходил с Красноармейца на Тоболях. Каким-то неизвестным мужскому населению способом приисковые женщины сумели договориться с тоболяхскими, и теперь раз в неделю в фойе сельского клуба открывалась ярмарка. Красноармейские везли с собой товары из приискового магазина и обменивали их на теплую меховую одежду, расшитые бисером торбаса, шапки из песца (невесть откуда взявшаяся большая колония этих зверьков поселилась недалеко от Тоболяха) и другие вещи, производство которых наладили в селе. Если натуральный обмен не устраивал продавца, он без проблем брал «незванки», причем их курс по отношению к «атласовкам» устанавливался с точностью, которой могла позавидовать Московская валютная биржа. Бестужева ярмарка не интересовала, но, разумеется, он не пропустил ни одного рейса…

Вдоволь натешившись над Жорой, женщины перешли на другие темы. Перетерли несколько свежих сплетен и, как и следовало ожидать, принялись перемывать кости Незванову. Бестужев досадливо поморщился — Иван Петрович в последнее время стал его непреходящей головной болью.

…Как и предполагал Сикорский, Незванов без разговоров подмахнул приказ о назначении Артема первым заместителем директора прииска, который одновременно был, согласно принятой еще в прошлом году «Конституции поселка Красноармеец», главой администрации. Наложив на бумагу визу, Незванов достал из стола ополовиненную бутылку и предложил Артему и Стасу:

— Закрепим, что ли, назначение?

— Нет, мы не будем! — решительно ответил Артем. — Рабочий день только начался, а ты уже…

— Ну и пошли вы… — Иван Петрович послал их по известному каждому русскому человеку адресу, выпил полстакана и добавил: — Не хотите, не надо! Только пальцы особо не гни, капитан, а то как назначил, так и уволю. Ладно, занимайся делами, а я пошел. Надо сегодня ферму проверить.

Какими делами должен был заниматься Артем, он, разумеется, не уточнил.

— Ну вот, — сказал Сикорский, — теперь будет целый день девчонкам на ферме мозги полоскать, лезть в каждую бочку затычкой. А послать его подальше они стесняются. Пока.

— Господи! — тяжело вздохнул Артем. — Ну почему это не вылезло наружу раньше, пока Страгон был еще здесь? Ведь вылечил же он старика Кривошапкина! Тот теперь даже на пустую бутылку не может смотреть без содрогания!

Тут Бестужеву пришла в голову неожиданная мысль. Если это получилось у Страгона, то, может быть, благодаря новым способностям получится и у него? Назавтра, ничего не сказав Сикорскому, он пришел в контору раньше Незванова. Дождавшись его у кабинета, Артем включил второе зрение — и ужаснулся. Окружающее директора облако потеряло четкие очертания, немногочисленные островки, окрашенные в яркие, чистые цвета, сжимались, отступали под напором бесплотной субстанции болотного цвета.

— Меня, что ли, ждешь? — недовольно спросил Незванов.

— Нет, я уже ухожу, — ответил Артем, закрепляя в памяти увиденную картину.

— Ну и иди, — пробормотал Иван Петрович, довольный, что никто не помешает ему принять утреннюю дозу, и закрыл дверь перед носом Бестужева.

Прикрыв глаза, Артем принялся анализировать запечатленное в памяти изображение. Понимание всплывало откуда-то из подсознания. Он видел значение не только цветов ауры, окружавшей Незванова, но понимал причину каждого завихрения этого облака цвета болотной тины, значение каждого сохранившегося светлого отблеска. Происходило это так, будто возвращались старые, давно забытые знания. Стало понятно стремительное течение болезни Ивана Петровича. Такие люди, как он, из-за специфического строения своей психики, были беззащитны перед алкоголем и спивались стремительно. Но раньше у него не было причин для пьянства, и это не имело особого значения. А потом, когда удалось несколько раз заглушить водкой душевную боль, ему это понравилось. Остальное произошло очень быстро…

Поняв, что нужно делать, Артем дернул дверь приемной, но она оказалась заперта на ключ. Пришлось долго стучаться, прежде чем щелкнул замок и на пороге возник Незванов с красными пятнами на лице и запахом вчерашнего перегара, освеженного новой порцией спиртного. Артем попытался сразу взять под контроль его сознание. Однако то ли у него не хватило опыта (точнее, его не было совсем), то ли даже пораженная алкоголем психика Незванова оказалась слишком мощной и, не в пример безоружности перед спиртным, невосприимчивой к внушению, но у него ничего не получилось. Иван Петрович недоуменно посмотрел на Артема, махнул рукой и захлопнул у него перед носом дверь. А Бестужеву стало ясно, что вылечить его удастся только тогда, когда он сам сильно этого захочет.

Потерпев поражение, Артем созвал избранный в прошлом году комитет, который давно превратился в фиктивный орган власти, пребывающий глубоко в тени всевластного директора. Единственное решение, которое комитет принял за это время, было организационным — вместо выбывшего Романа Пройдисвита он принял в свой состав лейтенанта Винокурова. На этом деятельность комитета и закончилась.

Когда Артем заявил собравшимся, что с нынешнего дня комитет должен принять на себя ответственность за поселок, они переглянулись, и старший по возрасту, бывший начальник буровзрывных работ прииска Рокотов, осторожно спросил:

— А как к этому отнесется Иван Петрович? Вы, вообще, поставили его в известность о нашем заседании?

Артем так долго смотрел на Рокотова изучающим взглядом, что тот заерзал на стуле и снова спросил:

— А что я сказал не так?

— Все не так! — отрезал Бестужев. — Вы спрятали головы в песок, стараясь не замечать, что происходит вокруг вас. Желание угодить начальству перевесило в вас ответственность. Ведь вы не можете не замечать, что происходит с директором. Разве можно доверять руководство людьми человеку, находящемуся в таком состоянии?

— Так вроде бы в поселке все нормально, — подал голос главный инженер Круглов. — Котельная работает исправно, ферма тоже. Не замерзнем, и голод нам не грозит.

— Значит, вы считаете, что все в порядке, оснований для тревоги нет? — спросил Артем, в упор глядя на Круглова. Тот пожал плечами.

— А вот у меня совсем другие сведения. — Артем жестом остановил хотевшего что-то сказать Валеру Седых. — Все чаще люди без всяких причин не выходят на работу. Просто лежат дома и не хотят никуда выходить. Не пугает их даже лишение зарплаты. Люди теряют надежду, и их охватывает отчаяние. Вот и скажите, способствует ли поднятию их духа вид шатающегося по поселку пьяного директора? Сделали вы хоть одну попытку вразумить его?

— Я пытался поговорить с ним, — вклинился наконец Валера. — Но он не хочет даже слушать. Ты ведь его знаешь…

— Знаю, — признался Бестужев. — У меня вчера тоже ничего не получилось. Значит, придется нам пробовать всем вместе. У него еще остался небольшой запас спиртного, который он, конечно, добровольно не отдаст. Костьми ляжет… Но скоро запас кончится, и тут нам надо не упустить момент, не дать ему раздобыть хотя бы одну бутылку. Вот тогда он протрезвеет, и с ним можно будет серьезно разговаривать. Если надо будет, окажем медицинскую помощь. Я считаю, что Незванова рано сбрасывать со счетов. Слишком много он значит для поселка, и слишком многое связано с его именем. А авторитет восстановится. Вы согласны со мной?

Проголосовали единогласно.

… Незванов прикончил свои запасы даже раньше, чем предполагал Артем. И сразу вызвал к себе начальницу торгового отдела. Предполагая, какая реакция последует на отказ, женщина боялась идти к директору одна, и Бестужев отправился вместе с ней.

— Тебя я, кажется, не вызывал, — угрюмо сказал Незванов Артему. — Выйди, нам надо поговорить с Тамарой Васильевной.

— Если вы насчет водки, — женщина посмотрела на Бестужева и, заручившись его молчаливой поддержкой, выпалила: — То больше я не могу вам ее выделить. Ее осталось на складе совсем немного. И так уже разговоры пошли…

Незванов положил перед собой сжатые кулаки, пытаясь изобразить прежнего директора — собранного, решительного, никогда не ошибающегося. Но это у него плохо получалось. Перед ними сидел человек с трясущимися руками и опухшим лицом — признаки тяжелейшей стадии похмелья, находясь в которой человек способен на любые непредсказуемые поступки.

— Как… как ты смеешь? — Лицо Ивана Петровича исказилось в злобной гримасе, а в голосе послышались истерические нотки. Он повернулся к Артему: — Твоя работа?

— Тамара Васильевна, — сказал Артем, стараясь держать себя в руках, — если вы все сказали, то вам лучше идти. Мы тут сами разберемся.

Женщина не стала дожидаться дальнейшего развития событий и моментально испарилась из кабинета. Незванов вышел из-за стола, подошел вплотную к Артему и прошипел сквозь зубы:

— Завтра чтобы духу твоего не было в поселке! Куда хочешь — в лесную, на Тоболях, к е… матери, но чтобы я тебя больше не видел. Ты меня понял? Иначе…

— Посмотри на себя, — ответил Артем, не обращая внимания на угрозы. — На кого ты похож? Над тобой уже люди смеются!

— Над кем смеются? — взвился Иван Петрович. — Над Незвановым? И ты, значит, смеешься?

Он вцепился обеими руками в свитер на груди Бестужева, но Артем сжал его за запястья и, не отпуская, посадил на стул. Несколько секунд Незванов пытался бороться, но, конечно, справиться с Артемом ему оказалось не под силу. Когда он перестал сопротивляться, Артем отпустил его руки.

— Так, значит? — Иван Петрович неожиданно быстро успокоился и заговорил почти нормально. — Теперь, значит, ты в поселке хозяин? Выходит, подсидел все-таки? Ну что же, занимай кабинет, а я пошел. Только заберу кое-что, ты уж извини.

Он открыл сейф, достал оттуда пачку каких-то бумаг, сунул их в карман, бросил на стол ключи и вышел из кабинета, сильно хлопнув дверью. И только тогда до Артема дошло — бумаги были «незванками»…

Вышел — и пропал. Винокуров и Сикорский разыскивали его по всему поселку, ломали головы, вспоминая все места, где мог укрыться Незванов, но тщетно. Впору было подумать, что Иван Петрович нашел выход на материк…

А через неделю к участковому приковылял на деревянной ноге перепуганный Трамвай и сообщил, что директор второй день не встает с его, Трамвая, кровати в бичарне и, кажется, отдает концы. Оказывается, выйдя из конторы, он прямым ходом отправился в бичарню, велел Трамваю закупить у Глаголы десять литров самогона и пять дней пил без просыпу в компании Трамвая и Юрася. А последние два дня не пьет, не ест и даже почти уже не дышит…

Директора срочно перевезли в больницу, где доктору и Лене Незвановой с огромным трудом удалось его откачать. Еще два дня ему капельницами чистили кровь, и все это время жизнь директора висела на волоске. А участковый Виноградов и бывший опер уголовного розыска Сикорский, презрев формальности, в тот же вечер заявились к Глаголе и, не обращая внимания на его протесты и вопли Славы, разнесли вдребезги найденный на кухне самогонный аппарат. Вынесли на улицу и разбили двадцатилитровую бутыль с готовым продуктом, а три молочные фляги с заведенной брагой перевернули прямо на пол — и чуть не задохнулись. В пузырящемся месиве плавали какие-то тошнотворные объедки, а сама брага, больше похожая на скисшие помои, воняла так, что они зажали носы и выскочили на улицу. Вытащив за собой Глаголу, Сикорский велел участковому отойти и не слушать, а сам, скрутив воротник на шее самогонщика так, что тот выпучил глаза и стал жадно захватывать ртом воздух, тихо, но очень убедительно пообещал, что лично утопит его в проруби при малейшей попытке восстановить агрегат, который он называл «говноперегонным». Но только после того, как заставит его выпить литра три его же собственной браги…

…Эти воспоминания не доставили Бестужеву особого удовольствия, и он мысленно перенесся обратно на Тоболях, в маленький дом, где в печке потрескивали дрова и сидела у стола лучшая в мире женщина. Губы Артема непроизвольно расплылись в улыбку, и он подумал, что никуда Аня теперь не денется, придется ей переехать к нему на Красноармеец…

Сладкие мысли прервались от того, что водитель резко затормозил.

— Смотрите! — он выключил фары и показывал рукой на лобовое стекло, за которым стало светло, почти как днем. Со стороны Артема стекло было заморожено, и ему не было видно источника света.

— Открой! — велел он водителю. Зашипела пневматика двери, и Артем вышел на лед. За ним устремились остальные пассажиры. Даже несчастного страдальца Жору любопытство выгнало из автобуса.

На фоне звездного неба с узеньким серпом молодого месяца четко выделялась ломаная линия сопок, а за ними поднимался, гася звезды, яркий молочно-белый купол. Он рос все выше и выше, и скоро автобус вместе со всем районом оказался внутри него, окруженный призрачным сиянием. Потом на внутренних стенах купола стали появляться разноцветные блики. Они двигались, оставляя за собой цветной след, и вскоре все пространство вокруг оказалось заполнено фантастической красоты узорами, переплетающимися в самых немыслимых сочетаниях. Во всем этом была такая завораживающая гармония, что Бестужев подумал — узоры таят в себе какой-то глубочайший смысл, недоступный человеческому пониманию. Это мог быть язык самого Бога… Вспомнив о странных предчувствиях Ани, он вдруг поймал себя на том, что шепчет, шевеля губами: «На тебя, Господи, уповаю…» Откуда взялись эти слова, он и сам не знал.

Все кончилось мгновенно, будто кто-то щелкнул огромным выключателем. Замерзшие и притихшие пассажиры втянулись обратно в автобус и расселись по местам. Водитель уже взялся за рычаг, когда Бестужев вдруг услышал какой-то посторонний звук. Прислушался и понял, что это тихо шипит динамик радиоприемника…

— Покрути! — показал он на ручку настройки. Сердце вдруг екнуло и провалилось глубоко-глубоко. Динамик немного похрипел, а потом из него раздалось:

— …В столице республики завтра ожидается ясная, безветренная погода. Температура воздуха — минус сорок семь градусов, что соответствует средней многолетней норме…

Глава 10

Пришельцы

Через полчаса после рассвета на посадочную полосу Красноармейца стали приземляться вертолеты. Один за другим, как хищные птицы, они падали с затянутого морозной дымкой неба. Выпускали из металлического чрева группы вооруженных людей в камуфляже, оставляли кучу ящиков защитного цвета и взлетали, чтобы освободить место очередной винтокрылой машине. Прилетевшие люди быстро и слаженно оттаскивали ящики с полосы, и на это место тут же опускался следующий вертолет. Всего приземлилось девять машин, но улетели только восемь. Последний вертолет заглушил двигатель и застыл посреди аэродрома. Из него ничего не выгружали. Вышедшие оттуда полтора десятка человек были одеты в гражданскую одежду и не имели при себе оружия.

Артем стоял посреди ликующей толпы, сбежавшейся навстречу своим спасителям — никем другим они не могли считать прилетевших людей, и никак не мог сообразить — почему их столько и зачем им оружие. По раскраске камуфляжа, вооружению и амуниции он сразу определил в людях из вертолетов спецназовцев, но не армейских, а из внутренних войск. А они тем временем оставили возле ящиков охранение и выстроились вдоль полосы в две шеренги. Командир отдал команду, и строй стал надвигаться на собравшихся людей, оттесняя их в сторону поселка. Со стороны вертолета прозвучал усиленный мегафоном равнодушный механический голос:

— Всем разойтись и находиться в своих домах! Повторяю — всем разойтись…

Все это было настолько чудовищно и неожиданно, что люди просто оцепенели и не сдвинулись с места. И тут военные показали, что вовсе не намерены шутить. Командир отдал команду, и длинная автоматная очередь выбила фонтанчики снега из-под ног стоявших впереди людей. Толпа дрогнула, но никто не побежал. Угрюмо глядя на «спасителей», люди пятились от них, и только когда стали натыкаться друг на друга, повернулись и медленно побрели по домам. Тех, кто отставал и оборачивался, военные подталкивали в спину автоматами. Никто из них не произносил ни слова, морозная тишина нарушалась лишь скрипом снега под ногами и возмущенным бурчанием жителей поселка, которым военные прикладывали стволами особенно бесцеремонно.

Дойдя до больницы, Бестужев увидел, что выезд на лед перекрыли четыре темно-зеленых «ГАЗ-66», а само здание больницы окружено вооруженными спецназовцами. Над рекой в сторону Хатагай-Хаи и Тоболяха пронеслись три вертолета. Артем подумал про Аню, и у него тревожно заныло сердце. Но, хорошо зная службу, он даже не пытался заговорить со спецназовцами. Если уж они так себя ведут, значит, имеют на то приказ.

— Артем! — к нему подошел Стас Сикорский. — Ты что-нибудь понимаешь?

— Не больше твоего, — ответил Бестужев. — Но больно уж похоже на американские фильмы. Помнишь, там, где войска окружают зачумленный район…

— Точно! — согласился со сравнением Стас. — Только почему?

— Что-то никто не спешит нам это объяснить, — сказал Артем. — Но посмотри-ка туда!

Там, куда он показывал, около командира спецназовцев, статью и фигурой похожего на вставшего на задние лапы медведя, размахивая руками, подпрыгивал Иван Глагола и что-то возбужденно ему доказывал. Тот равнодушно слушал его, но не прогонял.

— Кажется, наш шустрик пытается без мыла влезть в задницу хозяину положения, — прокомментировал Стас. — Гадом буду, набивается в доверенные лица.

— Точнее, в полицаи из местного населения, — добавил Артем.

— И это у него обязательно получится! — заключил Стас.

Войдя в поселок, жители стали рассасываться по домам, а военные рассыпались по поселку, занимая позиции так, чтобы контролировать каждый дом не только с фасада, но и с тыла. Похоже, они имели приказ не выпустить из поселка ни одного человека.

— Грамотно работают, — отметил Артем.

— Только долго ли продержатся? — усомнился Стас. — Скоро замерзнут и начнут искать теплые места. По подъездам, что ли, будут прятаться?

— Может, и не замерзнут, — покачал головой Бестужев. — Кажется, костюмчики у них с подогревом.

— Что-то я про такие не слышал…

— Есть много вещей, про которые ты никогда не слышал, — ответил Артем. — И не услышишь…

— Пойдем ко мне, — предложил Сикорский, когда они поднялись на второй этаж. — Из моих окон обзор лучше, да и не так скучно будет.

До вечера ничего не происходило. Похоже, Артем оказался прав, потому что спецназовцы так и не покинули своих позиций, только ходили вдоль по улице, внимательно вглядываясь в окна. Кажется, они ничего не опасались, потому что расхаживали совершенно открыто, не боясь того, что представляют собой отличные мишени. Бестужев окончательно убедился — поставлены они здесь для того, чтобы жители поселка не разбежались.

В начале третьего стало смеркаться, и Сикорский включил свет. Но через несколько минут свет мигнул и погас.

— Тише! — сказал Стас. — Слышишь, генераторы замолкли?

Бестужев прислушался. В самом деле, далекий свист двигателя, вращавшего генератор, такой привычный, что его давно перестали замечать, смолк. А через полчаса свет снова сначала помигал, а потом уверенно загорелся.

— Кажется, нас подключили к внешней линии, — сказал Сикорский. — Неужели жизнь возвращается?

— Посмотрим, — ответил Артем. Ему тоже очень хотелось в это верить. Но вокруг происходило слишком много странных и непонятных событий, чтобы можно было бездумно предаваться радости. Например, радио проработало чуть больше получаса и замолкло. Водитель всю дорогу крутил ручку настройки, но приемник выдавал лишь хрипы и шорохи. Когда автобус приехал в поселок, все его пассажиры бросились по домам включать телевизоры. Они работали, но по всем каналам на экранах светились разноцветные полосы и играла бодрая музыка. Бестужев побежал в контору, но телефоны, и простой, и спутниковый, на любой набранный номер отвечали механическим голосом: «… абонент сейчас не может вам ответить. Абонент…» А теперь это непонятное нашествие, похожее на оккупацию…

В начале шестого вечера в подъезде раздался шум. Кто-то стучал в дверь квартиры Бестужева. Артем со Стасом вышли на площадку. Там стояли двое спецназовцев в одежде, напоминающей космические скафандры. Особенно подходили под такое сравнение сферические шлемы, оставляющие открытой верхнюю часть лица. На поясе у каждого висела плоская квадратная сумка, соединенная со «скафандром» двумя гибкими гофрированными трубками, похожими на трубки от противогаза. Это были спецкостюмы для действий в условиях сильных морозов. Заправляешь в сумку освобожденный от упаковки кусок какой-то дряни размером с кусок хозяйственного мыла, и начавшая химическая реакция поддерживает плюсовую температуру внутри костюма не меньше шести часов. А потом вытряхиваешь из съемного контейнера с поллитра отвратительно воняющей жижи и заправляешь аппарат снова. Артем изучал такое снаряжение, но применить его на практике не пришлось — их подразделение работало в основном в южных районах…

— Бестужев кто? — Голос спецназовца из-под шлема звучал глухо. Края открывающего лицо проема серебрились густым слоем инея. Стволы двух автоматов были направлены прямо в животы Сикорскому и Бестужеву.

— Я, — ответил Артем, сделав шаг вперед, но один из «пришельцев» остановил его, угрожающе качнув стволом вверх.

— Пойдешь с нами. Все документы взять с собой! — отрывисто пролаял второй, давая понять, что церемониться здесь никто не намерен.

По тому, как военные держали оружие и двигались, Бестужев безошибочно определил, что оба прошли стандартную подготовку по программе спецназа внутренних войск и наверняка не имели представления о программе, по которой натаскивал своих бойцов его боевой командир Павел Шевцов. Обезоружить обоих Артем мог бы без особого труда, но делать этого не собирался. Во-первых, он еще не разобрался в обстановке, а во-вторых, бежать из занятого неизвестно кем поселка в такой мороз было бы самоубийством. Поэтому он послушно взял у себя в квартире все свои документы, оделся и вышел на улицу в сопровождении обоих конвоиров. У подъезда, следя за окнами, их ждал третий.

Мороз, крепчавший несколько последних дней, к вечеру стал особенно лют. Котельная, которую теперь топили дровами, не справлялась с такими холодами, и многие затопили железные печурки, которые на всякий случай установили в каждой квартире еще прошлой зимой. Дым из труб, смешиваясь с морозным туманом, прижимался к земле, и в воздухе висела серая мгла. Пар вырывался изо рта с тихим шелестом и тут же оседал на воротнике пушистым слоем изморози. Всю дорогу Артем прикрывал нос меховой рукавицей, иначе неминуемо бы приморозил его. Около двери конторы на стене висел градусник. Посмотрев на него, Бестужев удивленно хмыкнул — цифра около самого нижнего деления обозначала минус пятьдесят пять градусов, но сейчас подкрашенный спиртовой столбик ушел гораздо ниже, почти полностью втянувшись в маленький стеклянный шарик. Рядом с конторой стояла машина с развернутыми антеннами дальней связи.

В кабинете Незванова было людно. За директорским столом, раскрыв перед собой ноутбук, сидел сухощавый мужчина в чуть затемненных очках и с блестящей лысиной, от которой отражался свет люминесцентных светильников. Еще несколько гражданских в одинаковых новеньких свитерах сидели за столом для совещаний, разложив перед собой кучу бумаг и географических карт. Но не они привлекли внимание Бестужева, а прохаживающийся вдоль кабинета полноватый мужчина в камуфляже с некрасивым лицом и бесформенным мясистым носом. Несмотря на внешнюю непривлекательность и отсутствие на камуфляже знаков различия, было в нем что-то такое, что, мысленно примеряя к его плечам погоны, Артем видел на каждом из них не меньше, чем по две большие генеральские звезды. Один из конвоиров остался у дверей кабинета, держа Бестужева под прицелом, остальные двое четко повернулись и вышли чуть ли не строевым шагом, что еще раз подтвердило догадку Артема о звании человека в камуфляже.

Четверо из сидевших за столом гражданских имели интеллигентный вид кабинетных ученых. А вот в остальных троих, в том числе и в том, кто занял место директора, по специфическим взглядам и особому выражению лиц Бестужев сразу заподозрил представителей всем известного тайного ведомства, работники которого надевают форму только по большим государственным праздникам или по случаю награждения, и то исключительно в компании своих.

— Ваши документы, — сухо сказал лысый. Хотя он и занимал командное место, но, конечно, вовсе не он был здесь главным.

Артем положил на стол паспорт и военный билет офицера запаса. Лысый заглянул в них, постучал по клавиатуре ноутбука и произнес, обращаясь куда-то в пространство:

— Артем Николаевич Бестужев, капитан запаса армии Российского Союза…

— Российской Федерации, — поправил его Артем.

— Пусть будет так, — легко согласился лысый. — Последнее место службы — воинская часть номер…

Номер был неправильный, вместо тройки в конце лысый назвал пятерку, но Артем промолчал.

— Вы принимали участие в спецоперациях, в том числе…

— Это закрытая информация, — перебил его Артем, — я не намерен ни подтверждать, ни отрицать ее.

— Хорошо, не будем пока касаться секретных тем, хотя, заверяю вас, все присутствующие имеют необходимые допуски. Мы знаем многое, в том числе и то, что вы старались не отображать в рапортах. Вам говорит что-нибудь имя Магомеда Джабраилова, главы администрации одного кавказского села, убитого неизвестными в собственном доме несколько лет назад?

— Никогда не слышал такой фамилии, — равнодушно ответил Бестужев. Он не кривил душой, потому что фамилия Магомеда, уничтоженного их подразделением главаря банды, была вовсе не Джабраилов, а Исмаилов, и был он не главой администрации, а начальником поселковой милиции.

— Ладно, пусть будет так, — лысый, кажется, был согласен со всем, что говорил Артем. — А теперь попрошу вас сказать, кто изображен на этом портрете.

И он показал на висящий за его спиной портрет президента.

— Президент Российской Федерации Виктор Викторович Доронин. — Артему стало казаться, что мир вокруг него теряет четкие очертания, но ответил на вопрос четко и официально, решив не показывать удивления.

— Вы ничего не путаете? — спросил лысый. — Может быть, фамилия президента звучит несколько иначе?

— А вы не умеете читать? — парировал Артем. — Там же написано!

— Сейчас нам придется побеседовать с вами при помощи полиграфа, или детектора лжи, — лысый игнорировал колкий выпад Бестужева. — Вы согласны?

— А у меня есть выбор? — пожал плечами Артем.

— Это хорошо, что вы все правильно понимаете, — холодно улыбнулся лысый, — сразу видно военного человека.

Артема усадили за приставной столик, надели на пальцы металлические колпачки, провода от которых тянулись к небольшому пластиковому ящичку. На голову водрузили металлический обруч. Напротив него уселся один из сотрудников «комитета тайных дел» и раскрыл подключенный к ящичку ноутбук.

— Сейчас мы будем задавать вам вопросы, а вы будете отвечать по существу. Да или нет. Другие формы ответа — только в особых случаях, если вопрос будет поставлен соответствующим образом. Но — предельно коротко.

— Процедура мне знакома, — перебил его Бестужев.

— Нам известно, что вы обучены обманывать полиграф, — вмешался лысый. — Но в данном случае это вам не поможет. Эта модель создана после вашего увольнения из армии, и обмануть ее невозможно.

«Блефует? — подумал Артем. — А может быть, и нет».

Только тут он вспомнил о своих новых способностях и включил второе зрение, чтобы прощупать намерения этой странной компании. И замер от неожиданности. Вместо разноцветного свечения, которое должно было окружать этих людей, он увидел окутывающую их фигуры серую пелену, скрывающую не только их сознание, но и состояние всех внутренних органов. Исключение составлял только человек в камуфляже, которого Артем окрестил «генералом». Вокруг него, пробивая серую завесу, полыхал мощный оранжевый ореол властности и уверенности в себе. Бестужев пригляделся и увидел, что серая мгла не возникла сама по себе, а исходит от неприметного маленького «интеллигента» в очках с толстыми стеклами, примостившегося с краешку стола для совещаний. Кажется, очкарик тоже что-то почувствовал, потому что болезненно поморщился, и завеса стала еще гуще. Да, много такого на свете, о чем я не знаю, подумал Артем и приготовился отвечать на вопросы.

— Фамилия министра обороны, при котором вы уволились из армии, Поликарпов?

— Нет.

— Назовите фамилию сами! — грозно приказал «генерал». Артем вопросительно взглянул на сидящего напротив «следователя», и тот кивнул головой, разрешая ответить.

— Генерал армии Стаханов! — отрапортовал Бестужев, едва удержавшись, чтобы не вытянуться по стойке «смирно», настолько сильна была исходящая от человека в камуфляже властная волна.

— Он военный? — казалось, что «генерал» с трудом скрывает удивление.

— А как же? — своего удивления Артем не скрывал. Но тут же спохватился, что нарушает инструкцию, и ответил: — Да.

Лысый постучал по клавишам своего ноутбука, «следователь» взглянул на монитор своего и задал следующий вопрос:

— Фамилия президента России Лосев?

— Нет.

— Вам знакома фамилия Крашенинников?

— Нет.

— Голдобин?

— Да.

— Он министр внутренних дел?

— Нет.

— Кто он?

— Сварщик на прииске.

«Следователь» поморщился, но, никак не отреагировав, продолжил допрос:

— Валиев?

— Нет.

— Жириновский?

— Да.

— Кто он? Отвечайте коротко.

— Знаменитый киноактер, комик.

— Шевцов?

— Да.

— Он председатель народного собрания?

— Нет.

— Кто он? Коротко.

— Мой армейский командир.

— Фамилия председателя народного собрания?

— А что это такое?

— Орган власти.

— Я не знаю такого органа.

— У вас были тройки в школьном аттестате?

— Да.

— В дипломе военного института?

— Нет, — тут Артем позволил себе нарушить регламент допроса и внес уточнение: — Только у меня диплом не института, а военного училища.

— Это не существенно, — «следователь» тоже нарушил регламент.

Допрос продолжался больше часа. Спрашивали не только «следователь» и лысый, но и почти все присутствующие, кроме маленького очкарика и, конечно, охранника, ствол автомата которого все это время смотрел на Артема. На очкарика к концу допроса невозможно было смотреть без жалости — лоб его покрылся нездоровой испариной, а лицо стало серым, как пелена, которую он поддерживал из последних сил. Задаваемые вопросы часто были неожиданными, а некоторые попросту казались дурацкими, но Артем знал, что они входят обязательной частью в программу допроса с помощью полиграфа. Несмотря на это, постепенно, где с помощью логики, где интуиции он начал выстраивать для себя конструкцию той реальности, откуда явились эти пришельцы. И понял, что эта реальность, пусть незначительно, в мелочах, но отличается от того мира, в котором жил он сам и окружающие его до сих пор люди. Убеждение окрепло, когда лысый встал из-за стола и показал «генералу» его военный билет, и тот долго и с нескрываемым удивлением рассматривал там какие-то странички.

Когда Бестужев вышел из кабинета, то увидел в торце коридора прислонившегося к подоконнику Глаголу. Лицо его в этот момент было похоже на морду служебного пса, нетерпеливо дожидающегося команды хозяина…

Глава 11

Метаморфозы

Невероятно сильные даже для знаменитого на весь мир своими рекордными холодами района морозы держались почти месяц. Все это время в поселке Красноармеец не снималось осадное положение. Из поселка никого не выпускали. Вертолет постоянно сновал из Красноармейца на Хатагай-Хаю и Тоболях, но все просьбы Бестужева к руководству «пришельцев» отпустить его к беременной жене натыкались на непробиваемую железобетонную стену. Его просто не слышали. Выходить в такой мороз пешком было самоубийственным мероприятием, да и вооруженные патрули, постоянно контролирующие берег реки, не дали бы ему это сделать.

Осадное положение было снято одновременно с окончанием холодов, или, наоборот, природа совместила ослабление морозного натиска с окончанием непонятной оккупации. И в первый же день из поселка исчезли Иван Глагола и его тощая жена Слава, бросив все свое немалое хозяйство. Как это им удалось, жители Красноармейца узнали позже. Оказалось, Иван заплатил водителю военного грузовика, уезжавшего в райцентр, и тот посадил их в фургон. Вот только деньги эти обернулись для водителя немалыми неприятностями, потому что полученные им от Глаголы купюры имели незаметное, на первый взгляд, отличие от билетов Банка Российского Союза и были признаны недействительными.

Недели две после «оккупации» население Красноармейца и Хатагай-Хаи находилось в подвешенном состоянии, а потом власти проявили вдруг неслыханную щедрость. Каждый из жителей получил кругленькую сумму в счет недополученной за два года заработной платы, а те, кто не имел жилья на материке, еще и сертификаты на квартиры, в основном в небольших городах Сибири. Прииск и артель были закрыты, и вскоре Красноармеец опустел, разделив судьбу десятков других брошенных северных поселков. Артем Бестужев еще раньше уехал на Тоболях, забрал оттуда Аню Кривошапкину, живот у которой уже заметно округлился, обвенчался с ней в церкви в районном центре, и они уехали в неизвестном направлении, надолго исчезнув из района.

Иван Петрович Незванов, которого к этому времени удалось привести в чувство, уехал в столицу республики, где немедленно развелся с женой и устроился на хорошую должность в совместное российско-канадское предприятие. Целый год он успешно руководил крупным золотодобывающим подразделением, а потом сорвался, запил и был уволен. Так продолжалось несколько раз, он лечился, находил работу — специалисты его уровня встречались не на каждом шагу, снова срывался, опускаясь все ниже по служебной и просто жизненной лестнице.

Его антагонист, олигарх Илья Григорьевич Атласов, вернувшись в столицу, с ужасом обнаружил, что его финансово-промышленная группа, пусть не империя, но уж княжество точно, старательно пережевана и съедена компаньонами и конкурентами. Конечно, Атласов не остался нищим, но его прежнее богатство съежилось до нескольких небольших ювелирных магазинов, до которых у конкурентов просто не дошли руки. Но Илья Григорьевич не предался унынию, а сразу взялся за дело, и через три года его состояние пусть и не достигло прежних размеров, но стремительно к ним приближалось. Похоже, что и его сознание претерпело удивительную метаморфозу — будучи до этого атеистом, Атласов окрестился и построил в родном Тоболяхе красивую деревянную церковь. На ее открытии Илья Григорьевич прилюдно покаялся перед односельчанами и попросил у них прощения за все плохое, что он для них сделал.

А еще он снял все обвинения против Стаса Сикорского и посодействовал его восстановлению в милиции, и через четыре года подполковник Сикорский возглавил районный отдел. Его заместителем стал капитан Винокуров. Хотя население района стремительно уменьшалось по причине сокращения золотодобычи, на количестве преступлений это, к сожалению, не отражалось, и работы милиции хватало. И все равно Сикорскому удалось зарекомендовать свой отдел как лучший в республике. Что примечательно, для этого он не вылизал ни одной задницы.

Валера Седых с семьей уехал во Владимирскую область, где отец давно купил ему квартиру по соседству с собой. Разъехались и закадычные друзья, Дима Парамонов и Коля Евтушенко, один в Минусинск, другой в Ангарск, что в Иркутской области. Но уже через три месяца оба получили телеграммы от друга Валеры и с огромной радостью, закрыв на замок полученные квартиры, уехали в алмазодобывающий город Мирный, где Седых нашел работу для всех троих.

Следует добавить, что блокада особого района была снята только после того, как со всеми его жителями были проведены индивидуальные беседы. Мужчины средних лет со строгими лицами объясняли каждому, что он должен хранить молчание о том, что происходило с ним последние два года. Если кто-то не выдержит обет молчания, говорили они, то будет выглядеть в глазах окружающих просто ненормальным. А если будет продолжать настаивать на своей правоте, то будет отправлен в психушку. Для надежности все они до конца своей жизни будут находиться под особым контролем специальной службы.

Меньше всего изменения коснулись коренного населения района, жителей Тоболяха. Так как до них не добрались ни древние животные, ни древние люди, то все перемены свелись для них к тому, что село какое-то время было отрезано от внешнего мира, а потом все снова пошло по-прежнему. Вместо уехавшего Атласова жители опять избрали главой сельской администрации Егора Афанасьевича Кривошапкина, к которому после избавления от порока пьянства удивительным образом вернулось утраченное здоровье, и даже выглядеть он стал на десяток лет младше.

Труднее всего властям пришлось с амазонками из прошлого. Скорее всего они просто не знали, что с ними делать, и не придумали ничего лучшего, чем оставить их жить на Хатагай-Хае, сделав этот поселок закрытым для остального мира. И только после долгих и настойчивых просьб нескольких бывших старателей им разрешили остаться со своими женщинами, к которым они успели сильно привязаться. Остался и полиглот Саша Армаш, который уже несколько месяцев жил с Доной, младшей из первых двух женщин, преодолевших барьер между прошлым и настоящим. Первые несколько лет маленькой колонии сильно докучали ученые — этнографы, историки и лингвисты, но и они, в конце концов, оставили ее в покое, после чего Хатагай-Хая зажила спокойной жизнью, став оленеводческим и охотничьим отделением народного сельскохозяйственного предприятия «Тоболях».

Но на четвертую зиму эта удивительная колония бесследно исчезла не только с Хатагай-Хаи, но и вообще с территории бывшего закрытого района. Единственный оставшийся в поселке человек, бывший старатель по фамилии Тараканов, рассказал, что к ним откуда-то пришел какой-то странный старик с длинной седой бородой. Он долго разговаривал с женщинами на непонятном языке, после чего они запрягли оленей в нарты, погрузили на них свои юрты и ушли куда-то вниз по реке. Но перед этим предложили своим мужьям из бывших старателей сделать выбор — уйти с ними или остаться. Остался один Тараканов. Остальных больше никто никогда не видел.

Поселок Красноармеец пустовал недолго. Еще по зимнику туда завезли оборудование, но не промышленное и не геологическое, а какое-то научное, и с наступлением тепла там обосновался, похоже, целый исследовательский институт. Что ученые там искали и что нашли, прежние жители поселка так никогда и не узнали. Как не узнал весь остальной мир о чудесах, происходивших в закрытом северном районе в течение почти двух лет…

Эпилог

В этот год солнце на Кавказском побережье Черного моря жарило со всей мощью, и температура в Сочи в июле ни разу не опустилась ниже тридцати трех градусов в тени. Даже ночи не приносили облегчения, жаром дышали стены домов и расплавившийся за день асфальт, в который тут и там были впечатаны прилипшие подошвы и целые туфли, которые владельцы оказались не в силах оторвать.

Валера Седых уныло плелся за своей счастливой женой, которой в кои веки удалось вытащить мужа в отпуск на море, вместо того чтобы на целые месяцы, да еще зимой, отпускать его в тайгу на охоту. Вот только Валере, не привыкшему к жаре и оттого плохо ее переносящему, такой отдых был совсем не в кайф. Спасение он находил, только зайдя по самую шею в море, где и проводил больше всего времени, пока жена ловила солнечные лучи, покрываясь коричневым южным загаром. Сейчас они направлялись к морскому вокзалу, где их ждал теплоход, отправляющийся на однодневную экскурсию вдоль побережья. В программе экскурсии была объявлена остановка для купания, но до нее надо было еще дожить, а они еще даже не сели на теплоход.

Валера шел, отстав на шаг от жены и проклиная свою горькую долю, когда прямо по курсу перед ним возник человек с очень знакомым лицом. Валера не сразу узнал его лишь потому, что никак не ожидал встретить его здесь, в Сочи. Это был не кто иной, как уникальный специалист, мастер на все руки Володя Леонтьев, которого он не видел с того самого дня, как тот уехал на жительство в предназначенный ему город Канск, что в Красноярском крае. После объятий и хлопанья друг друга по спине, когда выяснилось, что у Володи нет никаких особенных планов и он располагает свободным временем, ему был куплен билет на ту же экскурсию, и через несколько минут все они оказались на борту теплохода.

Валера с Леонтьевым сразу отправились в корабельный бар, где царила приятная кондиционированная прохлада, чем вызвали неудовольствие Валериной жены, но Седых заявил, что экскурсия его ничуть не интересует, и она оставила их в покое, поднявшись на палубу. Посовещавшись, мужчины пришли к общему мнению, что, находясь на Кавказе, пить пиво, даже холодное, будет прямым оскорблением этих мест. Водку, даже ледяную — непростительным извращением. Поэтому заказали бутылку самого лучшего, судя по цене, красного цимлянского вина. Впрочем, вино и на самом деле оказалось очень даже приличным. Посмаковав, выпили по первому бокалу, и Валера спросил:

— Ну, как ты? Где? Чем занимаешься?

— Я в Москве, в одном банке. Обслуживаю компьютеры, пишу программы, в общем, на все руки от скуки.

— Как же ты туда попал из своей Сибири? — удивился Седых.

— Надоело мне там быстро, применения себе не нашел, вот и уехал наобум, в белый свет, как в копеечку.

— А в Москве применение, конечно, нашлось, — улыбнулся Валера, заранее предугадывая ответ.

— В Москве нашлось, — подтвердил Леонтьев. — Сначала кое-как вклинился в банк, обслуживал локальную сеть. Зарплату положили в четыреста долларов. Через два месяца платили уже пять тысяч, через год — семь. А когда меня стали переманивать в другую фирму, еще удвоили…

— Неслабо! — присвистнул Валера. — Я на своем бурстанке намного меньше выгоняю, хотя тоже очень неплохо считается. Слушай, а почему ты все в долларах называешь, а не в рублях!

— Так ведь москвичи давно забыли, что в России собственная валюта имеется, — усмехнулся Володя. — Они все на зеленые рубли считают. Да бог с ними, с москвичами, расскажи лучше, как ты? Видел еще кого-нибудь из наших?

Седых вкратце поведал о своей жизни в алмазном городе Мирном, о Диме Парамонове и Коле Евтушенко, а когда выпили по второму бокалу, перешел к главному.

— А ведь знаешь, — сказал он, с наслаждением подставляя лицо под струю прохлады, веющую из кондиционера, — я прошлым летом побывал в наших местах.

— Да ты что? — удивился Леонтьев. — Давай, рассказывай!

— Взял я отпуск и прилетел в райцентр, — начал рассказ Валера. — Там мне друзья дали катер, загрузился я бензином по самое не могу и отправился вниз по реке.

— И на Красноармейце был?

— Нет, там мне не дали даже к берегу причалить, — грустно ответил Седых. — Только стал подходить, как на берег выскочили какие-то мужики с автоматами, запрещено, кричат, проплывай мимо. Что тут сделаешь? Поплыл я дальше. На Хатагай-Хае вообще пусто, ни одного человека нет, дома стоят без стекол, а некоторые уже и сжег кто-то. Хотел уже назад поворачивать, но потом решил все-таки дойти до Тоболяха — вдруг там повезет.

— И как?

— Повезло. Там-то я и увидел самое удивительное, — сказал Валера и, выдержав некоторую паузу, продолжил: — Еще издали смотрю, а на берегу церковь стоит деревянная, красоты удивительной, и в окружающую красоту точь-в-точь вписалась. Когда только, думаю, построить успели? Но это еще не все. Привязал я катер, вышел на берег, вижу, около церкви стоит бородатый батюшка, с людьми разговаривает. Подхожу ближе и вижу, что лицо у батюшки какое-то знакомое. Пригляделся — Господи Боже! Думаешь, кто это оказался?

— Да не тяни ты резину, рассказывай! — нетерпеливо сказал Леонтьев. — Кто это был?

— Артем Бестужев, вот кто! — торжественно провозгласил Валера.

— Не может быть! — изумленно воскликнул Володя. — Он-то каким образом…

— Может, может… — заверил его Седых. — Он тогда сразу в Москву уехал и в семинарию поступил в Сергиевом Посаде. А когда сан получил, сам попросился на служение в Тоболях. И матушкой у него та самая красавица, Аня Кривошапкина. Теперь, конечно, Бестужева. А детей у них четверо. Старшим уже по семь лет, они у него близнецы, мальчик и девочка, сын четырех лет, и дочка, совсем еще маленькая, уже на Тоболяхе родилась. Им прихожане рядом с церковью новый большой дом построили, так я у Артема целую неделю прожил, никак они с Аней меня отпускать не хотели.

— И как ему там живется? — спросил Леонтьев. — Не скучает?

— Некогда ему скучать. В храме служит, своих детей воспитывает, для чужих воскресную школу организовал. А еще открыл в клубе секцию рукопашного боя, туда почти вся местная молодежь ходит. И, представляешь, учит их летать на дельтаплане, том самом, красном. Когда только он умудрился его с Красноармейца перетащить?

— Ну, дела! — сказал Леонтьев, снова наполняя бокалы.

— Так и это еще не все! — интригующе продолжил Валера. — У Артема дар открылся, людей от пьянства и наркомании лечит. Ему достаточно с любым алкашом пять минут поговорить — и все, на всю жизнь как отрезало. В селе ни одного пьющего не осталось, аборигены своего батюшку вторым после Господа Бога почитают. Откуда ему только алкашей и наркоманов ни везут, всех принимает и денег ни с кого не берет.

— Интересно, откуда у бывшего вояки такой дар прорезался? — покачал головой Леонтьев.

— Говорит, что старик тот, Страгон, научил. Только мне кажется, что такому научить невозможно…

— А еще про кого-нибудь слышал? Про Незванова ничего не известно?

— Так я к этому и веду. До меня в Мирном слухи про него доходили. Срывался он несколько раз, пока его даже горным мастером на работу не стали брать. Это с его-то образованием и опытом! Он же металл на тридцать метров под землей чуял! Вот, Артем тоже про него узнал, сам поехал за ним, а тот совсем уже загибался. Так Артем его увез с собой, вылечил и отпустил только, когда довел его до кондиции. После этого Петрович поехал на материк, разыскал свою Лену, с которой давно развелся, и увез ее с собой. Недавно у них сын родился, а Петрович снова работает директором с русской стороны на совместном предприятии. Вот так-то!

Когда перебрали всех знакомых, о жизни которых после завершения «катаклизьмы» им пришлось что-нибудь слышать, и тема оказалась исчерпанной, Леонтьев спросил:

— Скажи, Валера, а тебя никогда не угнетало то, что мы вернулись… как бы это поточнее выразиться? Ну, не совсем туда, откуда ушли. Думаю, ты меня понимаешь.

— Как тебе сказать? Сначала было, конечно, но потом решил — какая мне разница, как зовут президента, Виктор Викторович или Николай Федорович? Смешит Вольфович людей в народном собрании или в кино? Главное — люди вокруг прежние, разговаривают по-русски. Единственное, чего не понимаю, — куда делись те люди, ну, в общем, те мы, не знаю даже, как сказать, которые здесь, в этом мире, жили? Или, может быть, мы с ними просто местами поменялись? Никогда, наверное, нам этого не понять. Но ничего, родители прежние, все родственники и знакомые тоже. Разве только биографии кое у кого чуточку не такие. Но сами-то они от этого не изменились! Подумал я так и сразу успокоился. А ты как к этому относишься? Почему такой вопрос задал?

— Примерно так же, как и ты, — ответил Володя после некоторого раздумья. — Только достает этот постоянный контроль. Они пытались мои телефонные разговоры прослушивать, электронную почту читать. Но морковку им в зубы — я на свои телефоны маленькую такую приставочку присобачил, а для электронки специальную программку написал. Теперь они могут до китайской пасхи мои переговоры и переписку расшифровывать, только ничего у них не выйдет… А у тебя как с этим? Могу и тебе приставочку организовать.

— Да я как-то спокойно к этому отношусь, — ответил Валера. — Мне скрывать нечего. Но приставочку возьму с удовольствием.

— Завтра же и организуем. Гарантия — сто процентов! — заверил Леонтьев. — Слушай, помнишь тот ножик удивительный, что Незванов у питекантропа отобрал?

— Помню, конечно! А что, ты хочешь сказать…

— Вот именно! Не узнали они про него. И из тех, кто про него знал, никто меня не сдал. Так он у меня и остался. Я сначала думал его для науки отдать, а потом решил — черта с два, обойдутся! Раскроют принцип, а там неизвестно еще, для чего они его приспособят. Эти ученые вместе с вояками что угодно в оружие превратить умудряются! Ты согласен со мной?

— Может быть, ты и прав, — задумчиво ответил Валера. — Ведь именно из-за ученых, как ни крути, мы туда и попали, в эту закрытую зону. И теперь нас в покое не оставляют…

— Да ну их к бесу, этих надзирателей, как будто больше поговорить не о ком! — махнул рукой Володя. — Все равно мы их вокруг пальца обведем, и ничего они нам не сделают! Красноармейцы не сдаются!

— Не сдаются! — подтвердил Валера Седых.

— За это надо обязательно выпить! — провозгласил Володя Леонтьев и наполнил бокалы слегка терпким, полным южного солнца рубиново-красным вином.

Content

Юрий Козловский
Особый район

Часть первая Чрезвычайное положение

Глава 1 Шаг вперед и два назад

Глава 2 Золото или жизнь?

Глава 3 Специалист по национальному вопросу

Глава 4 Самогон как топливо для криминальной революции

Глава 5 Неудачные переговоры

Глава 6 Персона нон грата, или Дипломатия по-народному

Глава 7 Гуляйполе

Глава 8 Несостоявшийся наместник

Глава 9 Следы невиданных зверей

Глава 10 Беглец с Хатагай-Хаи

Глава 11 Как кормят мамонтов

Глава 12 Тойон в своих владениях

Глава 13 Система ниппель

Глава 14 Сражение у Гуляйполя

Глава 15 Взятие Гуляйполя

Глава 16 Сено-солома и стрела из прошлого

Глава 17 Хулиганистый питекантроп

Глава 18 Красавицы и чудовище

Глава 19 Усмирение тойона

Глава 20 Чудеса древней техники

Часть вторая В поисках выхода

Глава 1 Конец древней трагедии

Глава 2 Весенние хлопоты

Глава 3 Урок политэкономии капитализма

Глава 4 Орлята учатся летать

Глава 5 Тревога на заставе

Глава 6 Охота на саблезубого

Глава 7 Воздушная линия Красноармеец — Тоболях

Глава 8 Скво для капитана

Глава 9 Нападение

Глава 10 Война

Глава 11 Неожиданный союзник

Глава 12 Каменное небо

Глава 13 Ревность

Глава 14 Без вины виноватый

Глава 15 Мародер

Глава 16 Несколько слов о безответственности

Глава 17 Черный камень

Глава 18 Изгнание бесов

Глава 19 Одержимый

Глава 20 Схватка

Часть третья Выход

Глава 1 И водки не выпить…

Глава 2 Находка

Глава 3 Прикосновение к Тайне

Глава 4 Узор на золотых воротах

Глава 5 Бутылка в океане

Глава 6 Человек из камня

Глава 7 Лесное богословие

Глава 8 А врать-то ты, командир, не умеешь!

Глава 9 Предчувствие

Глава 10 Пришельцы

Глава 11 Метаморфозы

Эпилог