Курт Воннегут

Песня для Сельмы

Вне стен средней школы Линкольна имя Ала Шредера было слабо известно. Он был просто Шредером. Даже не просто — его фамилия произносилась с сильным акцентом, как если бы он был знаменитым уже умершим европейцем. Но он им не был. Он был американцем, как кукурузные хлопья, и далек от смерти — ему было шестнадцать.

Его фамилию с таким акцентом первой произнесла Хельга Грош, учитель немецкого в школе Линкольна. Другие преподаватели, услышав это, тотчас подхватили начинание. Учителя выделяли Шредера из числа остальных учеников и повторяли, что несут за него большую ответственность.

Для блага Шредера, от него и от остальных учеников держали в тайне, откуда взялась эта ответственность. Он был первым настоящим гением за всю историю школы.

Результаты IQ-теста Шредера и остальных учеников были большим секретом и лежали среди секретных документов директора школы.

То, что Шредер может стать таким же великим, как автор марша «Звезды и полосы навсегда» Джон Филипп Суза, первым понял заведующий музыкальной кафедрой и руководитель маршевого оркестра школы Линкольна — Джордж Хельмхольц.

Шредер в первом классе средней школы научился играть на кларнете за три месяца так, что занял в оркестре первое место. К концу второго класса он виртуозно играл на всех инструментах оркестра. В данный момент он был в третьем классе и сочинил приблизительно сто маршей.

Сейчас в качестве упражнения для сольфеджио у начинающих музыкантов — оркестра С — Хельмхольц выбрал раннее произведение Шредера «Привет Млечному пути». Хельмхольц рассчитывал этим восторженным куском с простой виолончелью втянуть новичков в музыку. Звезды Млечного пути, говорил сам Шредер, находятся в десяти тысячах световых лет от Земли. И, если вы хотите отослать им музыкальный привет, то надо играть громко и четко.

Оркестр мычал, визжал, завывал и вопил, пытаясь достичь далекой звезды. Музыканты умолкали один за другим, пока, как это часто случалось, не остался один барабанщик.

«Бум, бум, бум», — стучала бочка. Бил по ней Большой Флойд Хайрс, самый большой, самый приятный и самый тупой парень в школе. К тому же, он был самым богатым. Ему в наследство должна была достаться отцовская химчистка.

«Бум, бум, бум», — стучала бочка Большого Флойда.

— Спасибо за терпение, Флойд, — остановил его Хельмхольц. — Многие могли бы последовать твоему примеру. Сейчас мы пройдем все с начала, и я прошу каждого закончить, не важно уже как.

Когда Хельмхольц поднял свою палочку, в зал вошел школьный гений — Шредер. Хельмхольц кивнул в знак приветствия.

— Давайте, парни. Тут автор этого произведения. Не разочаруйте его, — попросил учитель.

Оркестр опять попробовал передать привет Млечному пути и опять провалился.

«Бум, бум, бум», — в полном одиночестве бухала бочка Флойда.

Хельмхольц извинился перед композитором, который сидел у стены на раскладном стуле.

— Извините, мы всего второй раз пробуем. Они сегодня это произведение первый раз в глаза увидели, — сказал он.

— Я понял, — сказал Шредер.

Шредер был маленького роста, всего 1,6 метра, хорошо сложенный, но худой. У него был великолепный лоб, высокий и обычно нахмуренный. Элдред Крейн, учитель английского, называл этот лоб «белыми скалами Дувра». Неустанное сверкание Шредеровских мыслей придавало ему тревожный вид, который лучше всех охарактеризовала Хал Бордо, учитель химии.

— Шредер, — сказала она однажды, — похож на человека, посасывающего очень кислый лимонный леденец. А когда леденец заканчивается, он готов всех убить.

Фраза про убийство была, конечно, всего лишь метафорой. Он никогда не был хоть сколько-нибудь импульсивным.

— Возможно, вы объясните мальчикам, что хотели сказать этим произведением? — спросил Хельмхольц у Шредера.

— Нет, — ответил Шредер.

— Нет? — переспросил Хельмхольц с удивлением. Отрицание не было похоже на Шредера. Обычно, лучше него никто не мог зажечь оркестр.

— Я не хочу, чтобы они пробовали еще раз.

— Я ничего не понимаю.

— Я не хочу, чтобы кто-либо еще играл мою музыку, — Шредер встал и устало оглянулся. — Я хочу забрать ноты, если вы не возражаете.

— Зачем?

— Чтобы сжечь. Это мусор. Полный мусор, — он слабо улыбнулся. — Я покончил с музыкой, мистер Хельмхольц.

— Покончил? — вскричал учитель, хватаясь за сердце. — Этого не может быть!

— Я не знаю, что будет дальше, — пожал Шредер плечами. — Я знаю, что происходит сейчас. Все, чего я хочу, чтобы вы меня больше не беспокоили просьбами сыграть мои идиотские, пошлые и бессмысленные произведения.

Он попрощался с Хельмхольцем и вышел.

В оставшееся время Хельмхольц не замечал оркестр. Он думал только о шокирующем и необъяснимом решении Шредера бросить музыку.

После занятий Хельмхольц зашел в учительскую столовую. Был обеденный перерыв. К нему подсел гениальный барабанщик Большой Флойд Хайрс.

Он пришел не случайно. Ему было, что сказать учителю. Это желание редко его посещало, и он чувствовал себя как локомотив, сбрасывающий пар.

И он начал хрипеть.

— Мистер, Хельмхольц, — прохрипел Флойд.

— Да? — ответил Хельмхольц.

— Я... я, я хочу, чтобы вы знали: мне кажется, что мне надо покончить с бездельем.

— Превосходно!

Хельмхольц был готов на все ради людей, которые стараются. Даже в случае Большого Флойда, когда старайся — не старайся — результат один.

Теперь тот ошарашил Хельмхольца, вручив ему песню, которую сам же и сочинил.

— Я хочу, чтобы вы на нее посмотрели, — попросил Флойд.

Для него такая музыка была так же трудна, как для Бетховена — Пятая симфония, подумал учитель.

У нее было название: «Песня для Сельмы», и слова:

Я порвал цепи, которые меня связывали.

Я перестал быть клоуном.

Это было мило с твоей стороны — напомнить мне,

Что если я посмотрю, то найду себя.

О, Сельма, Сельма, спасибо тебе.

Я никогда не скажу: «Прощай».

Пока Хельмхольц изучал слова и музыку, автор песни ушел.

В полдень в учительской столовой разгорелся жаркий спор. Учитель химии Хал Бордо сформулировала тему: «Компенсирует ли новость о том, что Большой Флойд собрался стать музыкальным гением, новость о том, что Шредер решил бросить музыку?»

Уколоть Хельмхольца было главной целью спора. Пока эта проблема была исключительно трудностью самого оркестра — оркестр перестали рассматривать всерьез и развлекались все, кроме Хельмхольца. Учителя еще не знали, что Шредер вообще больше не собирался учится.

— Мне кажется, — сказала Бордо, — что если отсталый ученик решает взяться за музыку оркестра, а гений отказывается от нее в пользу химии, то не один из них поумнел, а второй поглупел, а оба поумнели.

— Да, — ответил Хельмхольц тихо. — Способный мальчик может подарить нам новый отравляющий газ, но глухой не может подарить нам новую мелодию.

Учитель физики Эрнест Гропер присоединился к спору. Это был крепкий, прагматичный, похожий на бомбу мужчина, который с сентиментальностью вспоминал войну. Когда он поставил свои тарелки с подноса на стол, создалось впечатление, что он с удовольствием подчиняется законам механики, потому что считает их превосходными, а не оттого, что не может их преодолеть.

— Вы слышали новость про Большого Флойда Хайрса? — спросила его Бордо.

— Великого ядерного физика? — переспросил Гропер.

— Великого кого?

— Большой Флойд сказал мне утром, что он собирается им стать. Сказал, что ему надоело бездельничать и он хочет стать ядерным физистом. Я понял, что он имеет в виду ядерного физика, но может, он говорил про ветеринара? — Гропер взял в руки лист с «Песней для Сельмы». — Что это?

— Большой Флойд написал, — ответил Хельмхольц.

— Вот чем он занят все эти дни! — Гропер поднял брови. — Сельма? Какая Сельма? Сельма Риттер? — он засунул салфетку под воротник.

— Мы знаем только Сельму Риттер, — сказал Хельмхольц.

— Должно быть, это она. Большой Флойд сидит с ней за одной партой на физике. Какая безумная, перемешанная парта. Шредер, Большой Флойд и Сельма Риттер.

— Они сидят втроем? — спросил Хельмхольц задумчиво.

— Я думал, Шредер поможет утихомирить Большого Флойда и Сельму, — Гропер задумался. — И ему удалось, не так ли? — он вопросительно посмотрел на Хельмхольца. — Джордж, ты случайно не знаешь, какой у Большого Флойда IQ?

— Я даже не хочу знать. Я не верю в IQ.

— В офисе директора есть секретная папка. Если тебе охота сильных ощущений, посмотри там его IQ.

— Кто такая Сельма Риттер? — спросила Хал Бордо и посмотрела сквозь стекло, разделяющее столовые учителей и учеников.

— Кроха, — ответил Гропер.

— Совсем кроха, — подтвердил учитель английского Элдред Крейн, — робкая и не слишком популярная.

— Сейчас с Большим Флойдом она несомненно популярна, — возразил Гропер. — Судя по всему, у них большая любовь. Я должен отсадить их от Шредера. Не знаю как, но они его сильно расстраивают.

— Я нигде ее не вижу, — сказал Хельмхольц, оглядывая студенческую столовую. Он увидел Шредера, сидящего в одиночестве. Маленький парень выглядел подавленным и смирившимся. Большой Флойд тоже сидел один, большой, несуразный. Он явно о чем-то мучительно думал. Он вертелся, хмурился и мысленно гнул стальные прутья.

— Сельмы там нет, — сказал Хельмхольц.

— Я вспомнила, она не обедает во время перерыва. Она ест после следующего урока, — сказал Элдред Крейн.

— Что же она делает во время обеда? — спросил Хельмхольц.

— Она сидит за коммутатором в офисе директора, пока все обедают.

Хельмхольц извинился и пошел в офис директора поговорить с Сельмой Риттер. Офис директора состоял из вестибюля, переговорной, двух кабинетов и архива.

Когда Хельмхольц вошел в вестибюль, он увидел, что там никого нет. Коммутатор был брошен. Кнопки тщетно пищали и мигали.

Затем Хельмхольц услышал шебуршание в архиве. Он тихонько подкрался к двери и заглянул. Сельма Риттер стояла на коленях перед открытыми ящиками и что-то переписывала себе в блокнот.

Хельмхольц не удивился. Ему даже не пришло в голову, что Сельма копается в секретных бумагах, — он не верил в секреты. Он не предполагал, что в средней школе Линкольна могут быть какие-нибудь тайны.

У Сельмы был несколько иной взгляд на секреты. У нее в руках были бумаги, в которых, среди прочего, был указан IQ каждого ученика. Когда Хельмхольц поймал ее с поличным, Сельма буквально потеряла равновесие и упала.

Пока Хельмхольц помогал ей подняться, он мельком увидел бумагу, которую переписывала Сельма. На бумаге были написаны непонятные цифры, разбросанные в беспорядке.

Хельмхольцу эти цифры ничего не говорили, потому что он никогда не пользовался такими бумагами. А там были не только данные IQ, но и индексы коммуникабельности, способности, вес, лидерский потенциал, рост, предпочтительные профессии и пригодность по шести видам человеческой деятельности. Тестовая программа в этой школе была продумана тщательно.

Она была еще и известной. У будущих кандидатов наук это было любимое место сбора информации с тех пор, как ее ввели двадцать пять лет назад.

Для расшифровки нужна была специальная карточка с отверстиями, которая хранилась у директора в сейфе. Если ее приложить на бумагу с данными ученика, то можно было понять, что значит каждая цифра.

Но Хельмхольц и без специальной карточки понял, чью бумагу достала Сельма. Имя было напечатано большими буквами сверху.

Джордж Хельмхольц прочел имя.

Там было написано: «Джордж Хельмхольц».

— Что это? — пробормотал он, отбирая карточку. — Что это здесь делает?

— О, мистер Хельмхольц, — расплакалась Сельма. — Я не хотела ничего плохого. Пожалуйста, никому не рассказывайте. Я больше не буду. Пожалуйста, только не рассказывайте.

— Что тут сказано? — спросил Хельмхольц спокойно.

— Я смотрела ваш IQ. Я признаю это. Вы поймали меня. И я думаю, что меня могут за это выгнать из школы. Но у меня была причина, мистер Хельмхольц, важная причина.

— Я не знаю своего IQ, Сельма. Может, хоть ты мне его скажешь?

— Вы не выдадите меня? — Сельма начала успокаиваться.

— В чем твое преступление? Если мой IQ настолько интересен, я нарисую его на двери своего кабинета.

— Вы не знаете свой IQ? — глаза Сельмы высыхали.

— Нет, — робко ответил Хельмхольц. — Очень средний, насколько я понимаю.

— Вот ваш IQ, — Сельма показала на цифру в карточке. Она отошла на шаг назад, как будто ждала, что Хельмхольц упадет от удивления.

Хельмхольц посмотрел на цифру — 183.

— Но я ничего не знаю об IQ. Это много или мало? — спросил он. Хельмхольц пытался вспомнить, когда он последний раз проходил тест на IQ. Последний, как ему показалось, он сдавал, когда учился в средней школе Линкольна.

— Это очень, очень, очень много, мистер Хельмхольц, — ответила Сельма серьезно. — Мистер Хельмхольц, вы знали, что вы гений?

— Что же это все-таки за карточка? — спросил Хельмхольц.

— Она лежит еще с тех времен, когда вы здесь учились.

Хельмхольц нахмурился. Он вспомнил спокойного маленького упитанного мальчика, каким он был. И его обидело, что этот мальчик превратился в набор цифр.

— Честное слово, Сельма, я не был гением тогда. Да и сейчас тоже не гений. Почему ты смотрела именно мою карточку?

— Вы учитель Большого Флойда, — при упоминании о нем она выросла на дюйм. — Я знала, что вы ходили в эту школу, вот я и нашла вас, чтобы понять, достаточно ли вы умный, чтобы разобраться, насколько на самом деле умен Большой Флойд.

— И насколько же, по-твоему, умен Большой Флойд? — спросил Хельмхольц, недоумевая.

— Поищите его карточку, если хотите, — посоветовала она самодовольно. — Я думаю, никому не пришло в голову посмотреть, кроме меня.

— И что ты нашла?

— Я обнаружила, что Алвин Шредер большой обманщик, если мог так долго корчить из себя умного. На самом деле он дурак. И я обнаружила, что Большой Флойд совсем дурак. Да, он огромный лентяй, но он гений, как и вы.

— Хм, а им ты об этом сказала?

Сельма заколебалась. Но, решив, что отступать уже некуда, кивнула головой.

— Да, сказала. Для их же блага.

С трех до четырех Хельмхольц занимался внешкольной деятельностью — хоровым кружком линкольновской школы «Лесорубы». На этот раз шестьдесят голосов «Лесорубов» дополняли фортепьяно, три трубы, два тромбона, туба и яркий, мелодичный перезвон металлофона.

Всех музыкантов Хельмхольц набрал за время обеда. Он был чрезвычайно занят в своем офисе — разрабатывал планы и посылал курьеров, как командир батальона под огнем.

Когда часы на стене репетиционного зала показали без одной минуты четыре, Хельмхольц замер на удивительно прекрасном финальном аккорде песни, которую репетировал разросшийся хор.

Хельмхольц и хор выглядели ошарашено.

Они нашли потерянный аккорд.

Не было ничего прекрасней.

Долгий голос металлофона затих последним. Его высокая нота повторялась в бесконечности; было похоже, что ее смогут услышать все, кто захочет.

— Так, именно так. Леди и джентльмены, большое спасибо, — прошептал Хельмхольц восхищенно.

Прозвенел звонок. Было четыре часа.

Ровно в четыре по знаку Хельмхольца Шредер, Сельма и Большой Флойд вошли в репетиционный зал. Учитель спустился с подиума, позвал их в кабинет и закрыл дверь.

— Я надеюсь, вы знаете, зачем я вас позвал.

— Я не знаю, — ответил Шредер.

— Затем, чтобы обсудить твой IQ, — ответил Хельмхольц и рассказал ему о находке Сельмы.

Шредер вяло пожал плечами.

— Если кто-нибудь из вас троих проговорится, я и Сельма попадем в ужасную беду. Я не пожаловался и стал соучастником преступления.

Сельма побледнела.

— Сельма, почему ты считаешь, что эти цифры были именно IQ? — спросил Хельмхольц.

— Я читала про IQ в библиотеке. Потом нашла в своей карточке цифру, похожую на IQ.

— Занятно, но ты скромная девочка. Это был твой вес, а не IQ. Ты всего лишь обнаружила, кто из нас тяжелее. В юности я действительно был толстым. Большой Флойд и я так же далеки от гениальности, как и Шредер от идиотизма.

— Ох, — вздохнула Сельма.

Большой Флойд ахнул, как гудок паровоза.

— Я говорил тебе, что был молчаливым. Отнюдь не гениальным. Вот гений, — он беспомощно показал на Шредера. — Он один из тех, кто все понимает. У него мозги, которые могут вознестись к звездам. Я говорил тебе об этом!

Большой Флойд потер ладонями виски, чтобы заставить голову лучше работать.

— Я понял, каким глупцом был, поверив на минуту, что у меня есть какие-нибудь способности.

— Есть только один тест, заслуживающий внимания, — сказал Хельмхольц, — это проверка жизнью. Вот где вы наберете очки, которые будут считаться. Это верно для Шредера, для Сельмы, для тебя, Большой Флойд, для меня, для всех.

— Вы можете сказать, кто из нас достигнет высот, — сказал Большой Флойд.

— Ты можешь? Я не могу. Жизнь для меня сплошной сюрприз, — ответил Хельмхольц.

— Подумайте о сюрпризах, которые ждут такого парня, как я, и подумайте о сюрпризах, которые ждут такого, как Шредер, — сказал Большой Флойд.

— Подумайте о сюрпризах, которые ждут нас всех! У меня даже голова кружится! — Хельмхольц открыл дверь, показывая, что беседа окончена.

Сельма, Большой Флойд и Шредер вышли в репетиционный зал. Разговор не клеился. Речь Хельмхольца не воодушевила их. Наоборот, разговор, как и все душеспасительные беседы в средней школе, расстроил.

В подтверждение этому, когда Сельма, Большой Флойд и Шредер прошли мимо хора, его участники встали.

По сигналу Хельмхольца зазвучали фанфары.

Сельма, Большой Флойд и Шредер остановились и стали внимательно наблюдать.

Музыканты продолжали затейливо играть. К духовым присоединились фортепьяно и металлофон. Все триумфально звенело и громыхало, как будто церковные колокола возвещали о великой победе.

Потом воображаемые колокола и фанфары неохотно замолкли.

Шестьдесят голосов хора начали тихонько запевать.

Затем они начали подниматься наверх. Достигли пика, и казалось, что они хотят остановиться на этом.

Но трубы, фортепьяно и металлофон начали дразнить их, чтобы те опять полезли вверх, чтобы преодолели все преграды, достигли звезд.

Голоса поднимались выше и выше, к невообразимым высотам. И, по мере возвышения, они начали верить в то, что те высоты, которые представлялись им наивысшими, были для них уже пройденным этапом. Они поняли, что невозможное возможно.

Выше было некуда.

Они невероятно напряглись. Выше им было не подняться.

И затем, как мираж в мираже, девушка с сопрано пошла выше, гораздо выше остальных. И, оторвавшись далеко ото всех, она нашла слова.

— «Я порвал цепи, которые меня связывали», — пела она. Ее голос был похож на луч солнца.

Фортепьяно и металлофон издавали звуки, похожие на рвущиеся цепи.

Хор поддерживал эту гармонию рвущихся цепей.

— «Я перестал быть клоуном», — пел глубокий бас.

Трубы иронично засмеялись, а валторны сыграли фразу из «Доброго старого времени».

— «Это было мило с твоей стороны — напомнить мне, что, если я посмотрю, то найду себя», — пропел баритон.

Сопрано быстро спело фразу из «Someday I`ll Find You»[1], весь хор ответил фразой из «These Foolish Things»[2], а фортепьяно — «Among My Souvenirs»[3].

— «О, Сельма, Сельма, спасибо тебе», — спели хором басы.

— Сельма? — повторила настоящая Сельма.

— Ты. Это песня Большого Флойда, известного гения, посвященная тебе, — ответил Хельмхольц.

— Мне? — удивилась Сельма.

— Тихо, — одернул ее Хельмхольц.

— «Я никогда», — сопрано.

— «Никогда, никогда, никогда, никогда, никогда, никогда, никогда, никогда», — повторил хор.

— «Не скажу», — грохнул бас.

— «Прооо», — сопрано.

— «Щааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааай!» — закончил весь ансамбль.

Хельмхольц замер на последнем аккорде.

— Вот это да, вот это да! — бормотал Большой Флойд, и по его лицу текли слезы. — Кто это придумал?

— Гений, — ответил Хельмхольц.

— Шредер? — спросил Большой Флойд.

— Нет, — сказал Шредер. — Ты.

— Как тебе, Сельма? — спросил Хельмхольц.

Ответа не было. Сельма Риттер упала в обморок.

Примечания

1

Песня Ноэля Коварда, написана в 1930 г. Исполнялась Дорис Дей, Перри Комо.

2

Песня Эрика Машвитца и Джека Стречи, написана в 1936 г. Исполнялась Эллой Фицджеральд, Билли Холидеем, Френком Синатрой.

3

Песня Горацио Николса, написана в 1928 г. Исполнялась Кони Франсис, Френком Синатрой.

Content

Курт Воннегут
Песня для Сельмы

Примечания