Гюстав Коэн

История рыцарства во Франции. Этикет, турниры, поединки

Рыцарям наших дней,

защитникам права (1914–1918)

и свободы (1939–1945)

Введение

СТРАНСТВУЮЩИЕ РЫЦАРИ

Когда-то по земле странствовали рыцари.

Они блистали, как внезапные вспышки молний,

И исчезали, оставляя на лицах

Страх, а также отсвет своих внезапных появлений;

Они жили во времена подавления, траура,

Позора, когда бесчестие надувалось гордыней;

Призраки чести, права, справедливости,

Они испепеляли преступление, они сметали порок.

И кража бежала, обман колебался,

Измена бледнела, и приходила в растерянность

Всякая несправедливая, бесчеловечная, узурпированная

радость

Перед этими суровыми судьями с мечом.

Горе творящему зло! Одна из этих рук

Выходила из тени с криком «Ты умрешь!»

Против рода людского и перед природой.

Они пытались сохранить высшее равновесие;

Готовые к любому делу, во всякий час, во всяком месте,

Они были суровыми рыцарями Бога.

Виктор Гюго. Легенда веков

Эта книга начинается словами вдохновенного поэта, поскольку интуиция его гения проникала в самую суть явления; с другой стороны, поэты и сказители Средних веков, авторы героических поэм или песен также будут для нас ценными свидетелями в отсутствие аутентичных официальных документов.

Глава 1

ОПРЕДЕЛЕНИЕ И ПРОИСХОЖДЕНИЕ

Рыцарство есть средневековый институт, дополняющий феодальное общество, каковое он выражает своей военизированной и независимой организацией, воинственными, спортивными, моральными и религиозными тенденциями.

Предполагается, что возникло оно не из ordo equitum – всаднического сословия Древнего Рима, а скорее из германского обряда инициации – перехода подростка в разряд взрослых людей, который символизируется вручением ему оружия.

Мы имеем свидетельство Тацита в его «Германии», глава XII, которое стоит воспроизвести: «Любые частные и общественные дела они разбирают лишь вооруженными; но никто не может носить оружие, если не признан общиной годным для этого. На общем собрании один из вождей, отец или родич вручает юноше щит или фрамею. Это для них как для римлянина надеть тогу, это первая почесть, оказываемая юности: до этого момента они принадлежали лишь семье, после него – всей общине».

Знатное происхождение и значительные заслуги предков обеспечивают достоинство вождя даже подросткам; остальные присоединяются к более зрелым вождям, уже давно проявившим себя; и они не краснеют от того, что оказываются в их дружинах. Внутри самой дружины существуют различия, устанавливаемые тем, кто ее возглавляет, и существует постоянное соперничество дружинников между собой за место, более близкое к вождю, а также среди вождей – кто наберет больше всего воинов и у кого они самые отважные. Их величие и могущество выражаются в том, чтобы быть всегда окруженными большой толпой самых лучших юношей; в дни мира это простая почесть, в дни войны – это их безопасность. Эти вожди завоевывают себе славное имя не только у своего народа, но и у соседних, если блистают числом и доблестью воинов своей свиты. К ним направляют посольства, их осыпают подарками, и часто сама их репутация решает судьбу войны.

Мы узнаём здесь не только прототип феодального барона, но и все элементы будущего средневекового рыцарства.

Римский историк совершенно справедливо заметил, что вручение оружия эквивалентно одеванию в тогу свободного римского гражданина, что это ритуал, обозначающий переход из состояния живущего в семье подростка к взрослому, общественному состоянию.

В Средние века это будет называться adoubement – словом, происходящим из германского и обозначающим «ударить»; церемония будет заключаться главным образом в передаче оружия «крестным» и представлять собой посвящение, напоминающее жестами и формулировками посвящение в тайны элевсинских мистерий, культа Митры или масонских лож, а в более общем плане – в профессиональные братства и корпорации.

Можно полагать, что меч, оружие наступательное, а также шлем, кольчуга и треугольный щит, оружие оборонительное, – главные элементы этого обряда, но все совсем не так, и куда более характерными аксессуарами церемонии представляются шпоры (порой из чистого золота) и перевязь для меча, опоясывающая тело (cingere aliquem cingula militari), хотя они и кажутся не такими уж необходимыми для сражающегося. К ним скоро добавятся баня, очистительное омовение в которой предшествует обряду, и сопровождающие обряд оплеуха или удар по затылку. Уже очень много сказано о том, что удар наносился с целью заставить посвящаемого запомнить церемонию до конца своей жизни. Это эвфемистичное объяснение. В действительности речь идет о финальном жесте, вроде «удара по рукам» при купле-продаже, или удара мечом плашмя, зафиксированного Ж. Роделем с конца XII века в героическом эпосе «Саксонцы». Традицию продолжает и удар при вручении ордена Почетного легиона за военные заслуги. Итак, это был удар ладонью по шее или по щеке, militaris асара, говорит Лоран Ардрский. Здесь еще нет церковного влияния: благословения меча, ночного бдения с оружием, предварительного причастия, моральных норм, предписываемых посвящаемому, но все это вторично. Не по значению, а по хронологии.

«Преемственность между германским и рыцарским ритуалами не вызывает сомнений», – справедливо написал Марк Блок в «Феодальном обществе», но и разница в характере обоих институтов не менее очевидна. У германцев это правило, у нас – исключение. Это не переход из одного класса в другой и уж точно не результат достижения определенного возраста, но выбор, избрание лучшего (то есть упор на качество, а не на количество) в структуру, которая венчает феодальное общество и являет собой – особенно на начальном этапе – результат отбора элементов, в том числе неимущих и даже не благородного происхождения.

Было бы также ошибкой считать, что институт, который уже в XI веке, время, о котором до нас доходят первые сведения о нем, сразу же появился сформировавшимся в своих основных чертах, правилах и принципах. Эти правила и обряды выкристаллизовались постепенно, зачастую уже в ту эпоху, когда рыцарство клонилось к упадку.

Сначала термин «рыцарь» относился к любому, кто сражался верхом на коне и мог быть связан юридическими узами с тем, от кого он держал фьеф и кому он был обязан личной военной службой, но, опосредованно, он мог относиться даже к королю.

С 1098 года появляется выражение ordonner[1] в значении «посвятить» в рыцари, и, что довольно странно, относится оно к будущему Людовику VI Толстому, которого в рыцари посвятил граф де Понтье, так же как после битвы при Мариньяно Баярд, рыцарь без страха и упрека, посвятил в рыцари короля Франциска I. То есть вассал посвящает в рыцари своего юного сюзерена, что означает, что он является его «крестным», вводя его в общность, достоинство которой отличается от достоинства носителя наследственной верховной власти и может быть приобретено лишь в результате кооптации. Точно таков и прием некоторых монархов XVIII века в масонские ложи. Такова ценность этого сословия. Не религиозного, но общественного, который в некоторых аспектах своей жизни связан с церковью, откуда легкость, с которой после Первого крестового похода возникнут духовно-рыцарские ордена: тамплиеры или госпитальеры, которые под именем мальтийских рыцарей до сих пор сохраняют свои архаичные церемонии и устаревший ритуал.

Глава 2

ВЛИЯНИЕ ЦЕРКВИ

Самая примечательная черта эволюции рыцарства – это возрастающее влияние на него церкви. Речь идет не об агрессии, не о подавлении, не об аннексии, возможно, не о произвольном действии, но и об ответе на призыв, даже не сформулированный четко.

В глубоко пропитанном христианством обществе всякий институт, будь то объединение каменщиков-строителей храмов, профессиональные корпорации, купеческие союзы, ремесленные объединения, созданные под эгидой какого-либо святого, сообщества актеров или благотворительные организации – все спонтанно обращаются к церкви и сорганизовываются под ее руководством и при помощи ее священников, что совершенно в духе того времени.

Разве можно сказать, что церковь подмяла под себя университеты? Отнюдь. Зародившись в капитулярных школах, но затем развившиеся в самостоятельные структуры, они сохранили с церковью связи, доходящие до подчинения, ибо университеты зависели от римских пап, что не мешало им в середине XIII века энергично бороться с вмешательством в их дела нищенствующих орденов – кордельеров и доминиканцев; в частности, в Париже эта борьба шла под руководством Гийома де Сент-Амура. Рыцарь, прислушиваясь к внутреннему голосу совести, признавал земную власть Бога, Святой Троицы и Девы Марии; на эту благодатную почву и опирается церковь с XII века, оказывая влияние на все церемонии посвящения в рыцари.

Появляется изученная моим бывшим коллегой по Страсбургскому университету аббатом Мишелем Андриё, ныне деканом католического факультета, литургия посвящения, которая станет неотъемлемой частью церемониала, как миропомазание стало частью ритуала венчания на царство королей Франции.

Но это влияние, которое начинается с внешних проявлений: благословение, ритуальное омовение (характерное не только для христиан), причастие, очень быстро и последовательно дойдет до главного, то есть до самого духа института рыцарства, понимаемого как земное воинство Бога, а также как войско, стоящее на страже морали и защищающее слабых – несчастных одиноких девушек, вдов, сирот, несправедливо обиженных в суде[2], – от лихоимцев и вельмож, не исключая и самого короля.

Несмотря на средневековую религиозность, значение и силу которой порой переоценивают, поскольку тексты, написанные монахами, не сообщают о неверующих и равнодушных к религии, а ересиархов упоминают, лишь когда те становятся объектом примерного наказания, вроде лионских вальденсов, альбигойских катаров или парижских аморицийцев, это не тот ответ, которого ждет церковь.

Любовь к приключениям, спортивная страсть к подвигам, гордость, заходящая за разумные пределы и навлекающая кару небесную либо доходящая до безумия, описываемого в эпических поэмах о мятежных баронах, могут при случае стать основой для богоугодных дел или актов милосердия.

Следует также подчеркнуть, что влияние церкви никогда не было полным, переходящим в подчинение. В этом случае оно превратило бы все рыцарство в религиозный орден с тонзурой на голове и с монашескими обетами, что относилось лишь к орденам, о которых мы поговорим далее.

Мы редко видим, чтобы папа или епископ производил посвящение в рыцари, хотя бывало, что они благословляли оружие, вручаемое посвящаемому. В 846 году папа Сергий передал перевязь королю Каролингской династии Людовику II, а два века спустя архиепископ Кентерберийский произвел посвящение в рыцари одного из сыновей Вильгельма Завоевателя.

Но в том же XI веке установился обычай, например в «Безансонском обряднике», благословения меча и передачи его посвящаемому. Точно так же обстояло дело в обряднике Реймской области, где вдохновлялись примером аббатства Сент-Альбан в Майнце в XI веке. Там благословлялись знамя, копье, щит, но не шпоры, вручение которых было прерогативой светских лиц. Зато недвусмысленно заявляется, что именно епископ опоясывал посвящаемого мечом.

Проходят еще два века, и церемониал предстает еще более законченным в обряднике, составленном в 1285 году Гийомом Дюраном, епископом Мандским и автором труда Rationale divinorum officiorum, который, по всей видимости, основывается на обычаях, бытовавших в царствование короля Людовика IX Святого.

Посвящающий не только опоясывает посвящаемого мечом, но и дает ему пощечину, что гораздо важнее, как утверждает текст, показывает «рыцарский характер» посвящаемого.

Перейдя в XIV веке в «Римский обрядник», эта французская по происхождению схема становится официальным обрядом во всем христианском мире. Но не будем говорить об освящении, хотя это слово там и произнесено. Так же как в браке важнейшим остается взаимное согласие сторон, в посвящении в рыцари самым главным с правовой стороны остается принятие «крестным» претендента в рыцарское сословие через отвешенную ему пощечину или оплеуху.

Глава 3

ДУХОВНО-РЫЦАРСКИЕ ОРДЕНА

Духовно-рыцарский орден – странное сочетание слов и еще более странное сочетание понятий. Это соединение в одном лице меча и возвышающегося над ним креста, мира и войны, боевой брони и одеяния священника, надетого поверх кольчуги. Правда, к этому вынуждает необходимость обороны Запада от Востока (дай-то бог, чтобы в нынешние времена те же причины не породили те же следствия), и вот – результат налицо.

Еще до того, как Иерусалим попал в руки турок-сельджуков, которых наши поэты и историки очень часто не могли выделить из огромной массы неверных сарацинов, благочестивые купцы из Амальфи получили от султана Египта, которому тогда принадлежала Палестина, разрешение построить два больших госпиталя – постоялых двора для приюта паломников из католической Европы. Один из них был посвящен святому Иоанну Милостивому, а другой, женский, – святой Марии Магдалине. Захват Иерусалима в 1076 году не прекратил паломничества, но развил деловую смекалку в госпитальерах, которые уже после взятия Иерусалима крестоносцами в 1099 году разбогатели и обзавелись своими причалами и складами в важнейших портах. Скоро они – мужчины и женщины – организовались в орден с принесением обетов, ношением особого одеяния: черной мантии, украшенной восьмиконечным белым крестом (символом восьми блаженств), расположенным на левой стороне груди. Около 1118 года, при втором великом магистре ордена Раймоне Дюпюи (французе), братья святого Иоанна Иерусалимского добавили к своей странноприимной деятельности военный аспект, приняв на себя заботу о защите христианского Иерусалимского королевства. Новая структура поделила членов ордена на три группы: рыцарей (нас интересуют именно они) благородного происхождения, братьев-служителей (к ним относились конюшие рыцарей и лекари) и священников, заботившихся о раненых и больных. Первых отличали по красному одеянию с вышитым на нем белым крестом.

Штаб-квартира ордена оставалась в Иерусалиме до тех пор, пока в 1187 году Саладин не отбил его; после чего она переместилась в Сен-Жан-д'Акр, утраченный в 1291 году. С Кипра, куда они перебрались затем, они в 1318 году переселились на Родос, который превратили в бастион Запада в Восточном Средиземноморье и удерживали до 1522 года, когда он был захвачен османами. Карл V дал им взамен третий остров, Мальту, где они оставались до ее оккупации Бонапартом в 1798 году. Обновленный орден продолжает существование, но он отказался от военной стези в пользу первоначальной деятельности.

Немцы недолго были в отстающих, и уже в 1128 году один богатый немецкий крестоносец, оценивший деятельность госпитальеров на Востоке, вдохновился их примером, но разделение произошло лишь после взятия Иерусалима Саладином в 1187 году и захвата Сен-Жан-д'Акра в 1191 году. Тогда и возник Тевтонский орден, члены которого отличались белым одеянием с черным крестом на левом плече. Состоявший исключительно из немцев, орден повел борьбу против язычников: русских, литовцев, латышей и эстонцев[3], начав с осады Мариенбурга. Их последний Великий магистр Альбрехт Гогенцоллерн в 1525 году перешел в лютеранство и превратил орден в наследственное герцогство.

Рыцари Храма, опять французы, получившие имя по Иерусалимскому храму. Основанный в 1118 году, в том же году, когда получили структуру госпитальеры, этот орден был самым военным из всех; а написанием его устава, после Труасского собора 1128 года, занимался сам Бернар Клервоский, который также написал сочинение, прославляющее орден.

Чему удивляться, если при таком влиянии тамплиер в XII веке остается монахом, подчиняющимся трем обетам: целомудрия, бедности и повиновения, при этом постоянно ведя войны во славу воинствующей церкви. Как у цистерианцев, его одеяние белое – цвета чистоты, а красный крест символизирует воскресение.

Перебравшись в 1187 году из Иерусалима в Сен-Жан-д'Акр, тамплиеры были выбиты оттуда в 1291 году. Их богатства, выросшие за счет наследств и пожертвований, возбудили зависть короля Филиппа Красивого. Выдвинув обвинения в противоречащей уставу ордена роскоши, в мятежных намерениях и даже в ереси, короли Франции и Англии добились осуждения рыцарей Храма королевскими судами, что в 1312 году было одобрено папой Климентом V.

Уничтожение этого ордена знаменует закат священного рыцарства, которому культ Богоматери заменял культ Прекрасной Дамы. Однако на Пиренейском полуострове продолжают существование орден Сантьяго (Святого Якова) де Компостелла, основанный в Галисии в 1175 году, Калатрава (1164) и Алькантара (1183).

Глава 4

РЫЦАРСКИЙ КОДЕКС

Вступление в замкнутую корпорацию, если она имеет более или менее строгую организацию и традиции, влечет за собой приобщение к ее статутам, правилам и законам, подкрепленное клятвой на Евангелиях и святых реликвиях. Так вот, такой писаный кодекс не существует. Есть лишь система правил и обязанностей, возлагаемых на рыцаря, передаваемых из уст в уста, порой с соблюдением секретности (хотя секретность здесь играет такую же роль, как и у франкмасонов), к которой вновь принятый торжественно приобщается.

В принципе, прежде чем будущий рыцарь брал с алтаря свой меч, от него требовалось принести клятву исполнять налагаемые на него обязанности. По словам епископа Шартрского Джона из Солсбери (2-я половина XII в.), автора Polycratus, даже те, кто не произносил клятву вслух, приносили ее молча, по вступлении в сословие. Содержание ее известно из сохранившихся текстов клятв и отзывается эхом в небольшой поэме «Рыцарский орден», о которой мы еще поговорим.

Каркас ее – верность вассала своему сюзерену, набожность, щедрость, о которой жонглеры неустанно повторяют своим знатным покровителям, упоминая при этом Александра Македонского, а также – доблесть, то есть смелость, laus – честь, слава, презрение к боли и смерти, помощь попавшим в беду девицам, вдовам, сиротам, несчастным, защита святой церкви, что уже проявилось в уважении к священникам.

Сюда же добавляются несколько правил ведения боя: не добивать беспомощного поверженного противника; именно в этом контексте мы до сих пор упоминаем рыцарский дух; не подлежит никакому сомнению, что правило это изобретено французами, которые применяют его шире любого другого народа. Кроме того, рыцарь не должен участвовать в измене и лжесвидетельстве, и если не в силах помешать этому, то удалиться, дабы не быть молчаливым и сочувствующим свидетелем.

Соответствовала ли практика этой прекрасной теории? Дать ответ на этот вопрос невозможно; первобытная инстинктивная жестокость порой брала верх над правилами, навязывающими человеку контроль над собой, self-control[4], чего часто не хватает французской нации.

Однако привычка и практика исповеди должны были привести рыцаря, совершившего ошибку, к раздумью и молитве, как предписывает уже упоминавшийся епископ Дюран: «Господь святейший, всемогущий отец… Ты, кто допустил на земле использование меча, чтобы уничтожать лукавство злых и защищать справедливость, кто, ради защиты народа, пожелал создать сословие рыцарства… прояви милосердие и сделай так, чтобы раб Твой, здесь находящийся, никогда не использовал сей меч или другой для несправедливого причинения вреда, но всегда пользовался им ради защиты Справедливости и Права».

Глава 5

ПЕРЕДАЧА СТАТУСА ПО НАСЛЕДСТВУ

Посвящение в рыцари есть акт безвозмездный, как для посвящающего, так и для посвящаемого. В принципе он зависит от наличия материальных условий: оружия, предполагающего немалое благосостояние посвящаемого или огромную щедрость «крестного», и моральных: чести и достоинства, но никак не зависит от происхождения.

Очевидно, что во французском рыцарстве торжественное вручение оружия, в отличие от аналогичного обряда у германцев, о котором рассказывает Тацит, не означал перехода из одной возрастной группы в другую, из юношей в воины; для посвящаемого это достижение цели, для посвящающего – выбор, причем вовсе не обязательно, что между первым и вторым существуют семейные или родственные узы.

Однако можно сказать, что рыцарство, каким мы его знаем и пытаемся дать ему определение, возможно лишь в рамках феодализма, что влечет передачу земли сюзереном вассалу или предложение земли вассалом сюзерену для верховного управления ею, что делает его верным человеком; это действие влечет за собой обязанности: со стороны более могущественного оказывать покровительство, а со стороны менее могущественного – оказывать помощь. Сложная система взаимоподчиненности землей влекла возникновение системы взаимоподчиненности людей, заменившей свойственную Античности общую подчиненность индивида государству-суверену.

Теперь, когда мы это выяснили, бросается в глаза разница между феодализмом и рыцарством. С одной стороны, понятие рыцарства не влечет ни передачи феода или аллода, ни возникновения личной зависимости между принимаемым и «крестным». Нельзя быть «чьим-то рыцарем», «рыцарем кого-то», однако необходимость рекрутирования конной армии, особенно в условиях быстрого наступления арабов в VIII веке, значительно способствовала созданию и развитию рыцарства.

Другое важное отличие заключается в отсутствии кровных уз между посвящаемым и посвящающим и, вследствие этого, в отсутствии требований посвящающего к посвящаемому в исполнении обязательств в отношении его рода.

Следовательно и в принципе – но только в принципе – не обязательно иметь благородное происхождение, то есть быть уже избранным, принадлежать к феодальной и земельной аристократии. Достаточно быть свободнорожденным или вольноотпущенником, поскольку серв был прикреплен к земле, а мобильность – важнейшая характеристика рыцарского сословия, отсюда такой многочисленный и непоседливый класс странствующих рыцарей, о котором мы еще поговорим.

В принципе проблема расы и национальности тоже не возникает, но если, за исключением короля Бальтазара и черных дев, мы ничего не слышим о рыцарях-неграх, то сарацины или арабы из рыцарского сословия не исключаются. Национальное происхождение им нисколько не мешает, достаточно, чтобы они перешли в христианскую веру – это главное. Поэтому не бывает рыцарей евреев, турок, татар, финнов, не говоря уже о китайцах и японцах, о которых средневековая Европа мало что знала, за исключением рассказов Марко Поло. Что же касается греков, их герои, Ахилл или Аякс из поэм Гомера, Цезарь или Александр из истории, в модернизированном на средневековый манер виде предстают идеальными рыцарями еще до возникновения этого понятия. Такими их изображают романисты и миниатюристы.

А теперь рассмотрим внимательнее факты в их историческом развитии. «Созданный в 1119 году для защиты владений в Святой земле орден Храма объединял две группы воинов, различавшихся по костюмам, оружию и крови: вверху «рыцари»; внизу – простые «сержанты» – белые плащи против коричневых»[5]. Старейший устав, 1136 года, не упоминает, что эта разница вызвана разницей в происхождении, но второй устав, 1250 года, прямо говорит об этом.

Чтобы надеть белый плащ, соискатель еще до вступления в орден должен быть посвящен в рыцари, а кроме того, он должен быть «сыном рыцаря или происходить от рыцарей по отцовской линии»; одним словом, быть дворянином. Только при этом условии человек должен и может быть посвящен в рыцарское звание. У госпитальеров аналогичное правило.

Здесь очевидно преобладание кастового духа над духом демократическим. То поразительное равенство, которого придерживается церковь и которое позволяет любому – серву или вольноотпущеннику, простолюдину или виллану – достичь любой высоты, даже епископской кафедры и папского престола, здесь не соблюдается. Рыцарство могло бы стать кадровым резервом дворянства, внося в него струю свежей крови, вбирая в себя самых лучших, самых храбрых и самых добродетельных, невзирая на их происхождение. Но оно мало-помалу отошло от этой тенденции, несмотря на традиции церкви, доминировавшей над рыцарством.

С 1140 года король Роже II Сицилийский, а с 1294 года граф Карл II Прованский требуют посвящать в рыцари лишь потомков рыцарей.

Правоведы двора Людовика Святого и собственно право высказываются аналогичным образом: «За исключением особой милости короля, ни одно посвящение в рыцари не будет действительным, если отец посвящаемого либо его дед по отцовской линии не были рыцарями». Некоторые обычаи Шампани допускали передачу рыцарского достоинства по материнской линии.

Как бы то ни было, но данное требование меняет саму природу института рыцарства, о чем можно только пожалеть. Но следует сразу же заявить о существовании многочисленных исключений, допускаемых обычаем или покупаемых за деньги.

Филипп де Бомануар, юрист XIII века, в своих «Кутюмах Бовези» номер 1100 говорит о правовом акте, для которого требуются четыре свидетеля-рыцаря. Но найти удается только троих. Тогда они изобретают хитрость, чтобы заполучить четвертого: они встречают простолюдина, «зажиточного человека, направляющегося по своим делам, и посвящают его в рыцари, дают ему оплеуху и заявляют: «Будь рыцарем!»

Очевидно, что такой акт посвящения был аннулирован, но не из-за какой-то мелкой формальности, а из-за мошенничества посвящающих.

Так что «подлорожденный» может стать рыцарем. «Господи! Как плохо поступает воин, делающий из сына виллана рыцаря!» – восклицает около 1160 года автор «Жирара де Руссильона», но само его возмущение свидетельствует о возможности такого действия.

В 1302 году, в битве при Куртре, фламандские принцы (а Фландрия являлась вассальным владением французской короны) дали оплеуху нескольким буржуа, достаточно богатым, чтобы приобрести коня и необходимое вооружение.

Принц дю Пюи (персонаж «Игры листа» Адама Горбуна, называемого Галльским) в Аррасе, около 1276 года, выдает себя за рыцаря и участвует в турнирах, что порой ставит его в смешное положение. Подражание буржуазии дворянству вызвано жаждой наряду с богатством получить и почести. Нам это хорошо знакомо. Именно этим способом и увеличивалась численность правящего класса. Слуги сеньоров и юристы, пополнявшие дворянство, поначалу тоже не были наследственными сословиями.

Итак, изначально «всякий рыцарь имеет право посвящать в рыцари», но посвященный ничем не обязан посвятившему его, кроме как благодарностью, и не несет никаких обязательств, кроме как соблюдение моральных норм ордена.

Удивляет, что в цивилизации, иерархизированной от подвассала к вассалу, от вассала к сюзерену, в рыцарстве полностью отсутствует градация по титулам, возрасту и рангу. В то время как профессиональные корпорации (которые в то время никто так еще не называет) знают степени ученика, подмастерья и мастера, оруженосец разом становится полноправным рыцарем, который обязан старшим лишь уважением к их возрасту; как рыцарь же он вообще чувствует себя равным королю.

Все это уводит нас очень далеко не только от германской инициации, но и от грубых нравов XI века, отражением которых является литература.

Но рыцарство легко порождает братство по оружию – эту очень сильную связь, которую я сам почувствовал в войну 1914 года; великолепными ее примерами являются Оливье и Роланд в литературе, Танкред и Боэмунд в Первом крестовом походе. Это чувство превосходно выражено в следующих словах (Рол., стихи 1734–1735)[6]:

Сегодня окончится наша дружба: еще до вечера мы оба умрем.

Иногда «Песнь о Роланде» подчеркивает связь друзей-соратников сходством имен, словно предопределяющих ее: Амис и Амиль, Базиль и его брат Базан (Рол., 326), Ивори и Ивон (Рол., 1895), Герье и Герен (Рол., 794). Это эпическая пара воинов.

Глава 6

РЫЦАРСТВО И РЫЦАРИ В ГЕРОИЧЕСКОМ ЭПОСЕ

В героическом эпосе рыцарство предстает как уже сложившийся институт; его природа, посвящение в рыцари и формулировки этого посвящения почти не объясняются. Рыцарство имеет обостренное представление о доблести, верности и чести. Это скорее эпитет, нежели просто наименование. Лучшие бароны – рыцари, и лучшие сарацинские воины достойны были бы стать рыцарями, если бы приняли христианство. «И доблестью был бы рыцарем» (Рол., 25), – говорится о мавре Бланкандрене. Двенадцать пэров должны быть рыцарями, но специально об этом не говорится.

В лагере Карла Великого ждут послов от языческого короля Марсилия; рыцари сидят на белых шелковых коврах (Рол., 110), самые мудрые и старые играют за столом в триктрак или шахматы, тогда как бакалавры (молодые сеньоры, еще не посвященные в рыцари) упражняются в фехтовании на мечах. Карл обращается к ним: «Благородные рыцари, изберите мне барона из моей земли, очень высокого рождения» (Рол., 356). Ганелон тоже знатный барон, вокруг него находятся его рыцари (Рол., 350), которые, похоже, более привязаны к нему самому и к его дому, нежели к королю. Арьергард Роланда, по словам предателя, состоит из двадцати тысяч рыцарей (Рол., 558), но не следует ли здесь прочитать «всадников», поскольку неизвестно, все ли они прошли посвящение. Доказательство тому слова сарацинского короля Марсилия: «Четыреста тысяч рыцарей могу я собрать» (Рол., 565). Однако, когда формируется арьергард, автор «Песни» Турольд (?) настаивает на посвящении.

«И я иду с Роландом, – подхватил Готье. – Я его человек [вассал]: он дал мне лен». И ушло их двадцать тысяч рыцарей. Аой!»

Роланд получил свой меч Дюрандаль от Карла Великого (Рол., 1120–1121): «Мой добрый меч, врученный мне королем», что на языке XI века означает, что он получил меч, когда король посвящал его в рыцари. Его соратники, которых созвал Турпен, советуют ему рубить сильно: «На рыцарях надежные доспехи» (Рол., 1143).

Роланд, направляющийся на битву, действительно является портретом вооруженного рыцаря (Рол., 1152–1158):

Роланд мчит верхом по долине.

Его конь Вельянтиф резв и горяч.

Ему к лицу доспехи и оружие.

В руке он держит копье,

Грозно направив острие к небу.

На копье развевается белый значок,

Бахрома спадает до плеч и рук.

Граф прекрасен телом, смел и светел лицом.

А вот прощальные слова, сказанные Роландом в Ронсевале над павшим Оливье:

Ты мог преломить копье, расколоть щит,

Преподать урок гордецу и поразить злодея.

Поддержать и дать совет тому, кто честен,

И никто не был лучшим рыцарем, чем ты.

В этом весь рыцарский идеал, изложенный в четырех строчках; и он никак не отличается от оценки архиепископа Турпена, которого Роланд провозглашает (Рол., 2252):

О, славный рыцарь из хорошего рода.

Для Роланда меч, врученный ему Карлом Великим, почти персонифицирован, едва не обожествлен:

О, Дюрандаль, как ты прекрасен, светел, бел!

Как блещешь и сверкаешь ты на солнце!

Если нельзя говорить об обожествлении в полном смысле слова, то, во всяком случае, по Божьему повелению ангел передал его Карлу Великому, который вручил его своему лучшему вассалу (Рол., 2319–2320):

И меня тобою препоясал великий король.

Роланд приписывает своему мечу завоевания, которые совершил. Чтобы Франция не подверглась позору, если его меч будет обращен против нее, Роланд пытается сломать его о скалу, но тщетно. Возможно, из-за священных реликвий, заключенных в рукояти. Ему не остается ничего иного, как, умирая, лечь ничком на землю, прикрыв телом и меч, и Олифант (рог), в который он трубил, призывая Карла. Он лег головой к стране язычников, чтобы те, кто найдут его, сказали, что и погибнув он победил.

Роланд покаялся в грехах перед Богом

И в качестве залога протянул перчатку.

Протянутая Богу перчатка, которую заберут ангелы, – знак признания вассальной зависимости, один из символов реванша церкви над рыцарством. Здесь происходит как бы взаимопроникновение обычаев. Но последние слова умирающего героя заимствованы из заупокойной службы (Рол., 2397):

Погиб Роланд, и Господь принял его душу.

Картина сражающегося рыцарства в «Песни о Роланде» не полна, но вполне точна, к тому же к ее достоинствам следует отнести довольно точную датировку: третья четверть XI века. Однако в ней нет особого подчеркивания опоясывания оружием (это понятие употребляется в значении «вооружиться»), существования некоего военного сословия, стоящего над «посаженным на землю» (то есть наделенным фьефом) феодализмом и особых обязательств, ложащихся на рыцаря в отношении не только его сюзерена, но и человечества в целом. Все это показывает нам институт скорее складывающийся, нежели уже сложившийся, приобретший окончательные формы и обладающий четкими кодифицированными правилами.

Глава 7

РЫЦАРСТВО В «ПЕСНИ О ГИЙОМЕ»

Поэма о Гарене де Монглане включает в себя «Песнь о Гийоме»[7], обнаруженную в 1903 году, и уже это является причиной поговорить о ней, поскольку Леон Готье в своем обширном исследовании «Рыцарство» (Париж, 1894) не мог упомянуть ее. Она датируется XI веком, как и «Песнь о Роланде», но первые ее варианты, возможно, появились еще в X веке.

В ней изображены два посвящения в рыцари, проведенные Гийомом: Вивьена, который добавляет к обычной клятве обещание никогда не отступать в бою, и Ги Ребенка (Вибеллинуса во фрагменте на латыни, хранящемся в Гааге), которое изображено в несколько юмористическом ключе.

Одной из самой лучших сцен является финальная исповедь Вивьена Гийому, его дяде, который заменяет священника, что в очередной раз свидетельствует о тесной связи между рыцарством и церковью в тот век складывания рыцарства как института. Очень экспрессивно говорится о посвящении:

У ручья, воды которого чисты и прозрачны,

Под ветвистым и тенистым оливковым деревом,

Барон Гийом нашел Вивьена.

На теле было пятнадцать ран, таких,

Что от малейшей умер бы эмир.

И он тихо жалеет его:

«Сир Вивьен, несчастье принесла тебе, барон,

Храбрость, что дал тебе Господь!

Не так давно был ты посвящен,

Ты обещал и клялся пред Господом,

Что не станешь убегать с поля боя.

Ты не пожелал нарушить свою клятву.

Потому ты и лежишь убитый.

Скажите, прекрасный сир, могли бы вы поговорить со мной[8]

И поручить свое тело Богу?

Если вы верите в того, кто был распят на кресте,

Могли бы причаститься освященным хлебом, что есть у меня».

Вивьен открыл глаза, посмотрел на дядю

И заговорил с ним:

«О, прекрасный сеньор, – сказал Вивьен барону, —

Я верю, что истинный Бог,

Который сошел на землю спасти свой народ,

Был рожден в Вифлееме Девой

И умер распятым на кресте,

Пронзенный копьем Лонгина,

И кровь его текла по боку.

И за эту кровь Господь его помиловал.

Господи, признаю свою вину, за все беды,

Что совершил с самого рождения, за все грехи прости,

Дядюшка Гийом, дайте мне освященный хлеб».

«Ах! – сказал благородный граф. —

Кто верит, никогда не будет проклят».

Он подбежал к воде омыть свои белые руки,

Вынул из сумки освященный хлеб

И вложил ему в рот.

И он проглотил кусочек.

Потом дух вышел из него, и тело застыло.

Увидел это Гийом и заплакал.

Поднял его на коня,

Желая отвезти его в Оранж.

Следующий момент показывает еще более неожиданный союз рыцарства и литературы в ту далекую эпоху; в «Песни о Роланде» часто ссылаются на песни, посвященные воинам, иногда исторические, иногда сатирические.

Так пусть не сложат о нас злую песню, —

говорит Роланд в стихе 1465.

«Песнь о Гийоме» представляет нам одного из авторов таких песен. На службе у Гийома состоит жонглер, который при этом является и храбрым рыцарем:

Но есть у монсеньора Гийома жонглер;

Во всей Франции не найдется такого прекрасного певца,

А в бою не сыщется более храброго бойца.

Он умеет слагать песни о подвигах,

О временах Хлодвига, первого императора,

При котором в прекрасной Франции уверовали в Господа,

И его сына Флована (Хлотаря), славного воина,

И всех доблестных королей,

До Пипина, прозванного маленьким воякой,

Карла Великого и Роланда, его племянника.

И данное свидетельство не единственное – Бертолле из героической поэмы «Рауль де Камбрэ» ничем от него не отличается и соответствует реально существовавшему участнику завоевания Англии нормандцами и битвы при Гастингсе (1066), рыцарю и певцу Тайферу, известному благодаря «Роману о Роллоне» Робера Васа[9] и знаменитому ковру из Байё:

Тайфер, который очень хорошо пел

И великолепно ездил на коне,

Для герцога пел

О Карле Великом и Роланде

И об Оливье и вассалах,

Что погибли в Ронсевале.

Глава 8

ОБЯЗАННОСТИ КОРОЛЯ В «КОРОНОВАНИИ ЛЮДОВИКА»

В «Короновании Людовика», одной из пяти древнейших наших эпических поэм, относящейся к XI веку, мы находим несколько интересных моментов, освещающих обязанности короля, подобным тем, которые позднее были возложены на рыцарей. Очевидно, что «Коронование Людовика», относящееся к циклу о Гарене де Монглане, более феодальное, чем королевское по духу. Карл Великий стар и немощен, а Людовик, которому между пятнадцатью и двадцатью годами, – жалкий король, трусливый и развратный (стих 2311), удирающий при опасности (стихи 2404–2410). Он умеет лишь плакать (стих 2413), «спрятавшись под куньи меха». Но речь Карла, обращенная к сыну, содержит те самые наставления, которые на два века опередили поучения Людовика Святого своему сыну:

«Милый сын, – сказал он, – послушайте меня!

Взгляни на корону, лежащую здесь, на алтаре:

Я хочу отдать ее тебе при таком условии:

Не живи в роскоши, не совершай несправедливости,

не греши,

Не совершайте никакого предательства,

Не отбирайте фьеф у сироты…

Если ты, милый сын, станешь брать взятки,

Покровительствовать излишествам,

Поощрять роскошь, возвышать грех,

Отбирать у сироты его фьеф,

Отнимать у вдовы последние четыре денье,

Эту корону, клянусь Иисусом, я запрещаю тебе брать».

Чуть дальше он добавляет:

И верно служи святой церкви.

В лессе [строфа] XII он вновь возвращается к этим высоким обязанностям и уточняет:

«Мой сын Людовик, не стану скрывать,

Бог создал королей, чтобы они стали справедливыми

судьями,

А не затем, чтобы создавали дурные законы, жили

в роскоши, покровительствовали греху,

Отнимали у сироты его фьеф,

А у вдовы – последние четыре денье.

Король должен повергать к своим ногам

несправедливость,

Топтать ее и уничтожать.

Ты должен быть смиренным перед бедняком,

А если он жалуется, ты не должен скучать,

Но должен помочь ему и дать совет,

И, ради Бога, восстановить его права;

А с гордецами ты должен вести себя так же высокомерно,

Как леопард, который хочет съесть людей».

Приметой феодализма в поэме «Коронование Людовика» является последний совет, идущий вразрез с политикой, которую позднее будут проводить великие самовластные монархи от Филиппа Красивого до Людовика XI:

Не бери в советники вилланов,

Сына прево или сына дорожного смотрителя.

Они обманут тебя за грош;

Но возьми благороднейшего воина Гийома,

Сына гордого Эймери Нарбонского,

Брата Бернара Брабантского, воина;

Если они захотят поддерживать тебя и помогать,

Их службой ты можешь гордиться.

Глава 9

БЕЗУМИЕ В ГЕРОИЧЕСКОМ ЭПОСЕ. ИЗАМБАР И РАУЛЬ ДЕ КАМБРЭ

«Песнь о Роланде» представляет в образе главного героя совершенного, но не идеального рыцаря. Идеальный рыцарь скорее Оливье, поскольку наряду с храбростью он обладает чувством меры. Хорошо известен стих, противопоставляющий их (1093):

Роланд отважен, Оливье разумен.

Также урок, который тот преподает своему другу, отказывающемуся трубить в рог, чтобы позвать на помощь императора, боясь, что тем самым опозорит милую Францию и подвергнется осуждению в песне (Рол., 1724–1726):

Разумная осторожность не безумие,

Умеренность лучше чрезмерной смелости.

Французы погибли по вашей вине.

Ваша безрассудная смелость – наша беда!

Из-за нее вы погибнете, а на Францию ляжет позор.

Это настоящая обвинительная речь разумного человека безумцу, которого не остановят никакие слабости или дружеские чувства. Оценка эта заслуженна и применима даже в наши дни ко многим до безумия храбрым командирам (я сам знавал таких), которые совершенно не берегут вверенных им людей.

Итак, если барону Роланду чего-то не хватает для того, чтобы стать идеальным рыцарем, так это чувство меры, хотя данное выражение прямо не произносится; зато есть в избытке гордыня, что навлекает на него кару небесную.

Однако, хотя Роланд и повинен в излишней дерзости, его все же нельзя зачислить в категорию безрассудных рыцарей, о которой мы сейчас поговорим и которая появляется в эпическом цикле о мятежных баронах «Доон де Майанс».

Старейшая из поэм этого цикла, также восходящая как минимум к XI веку, – «Гормонд и Изамбар», возможно хронологически первая из наших героических поэм, записанная восьмисложным стихом, как «Кантилена святой Эулалии» (IX в.), и снабженная рефреном. Мятежный рыцарь Изамбар не только безрассуден, не только стоит вне закона; он также ренегат, что часто сочетается: разрыв феодальных связей влечет и разрыв связей религиозных. Он стал жертвой несправедливости со стороны короля Людовика III (умер в 882 г.), который допустил убийство брата героя, а его сестру принудил выйти замуж за убийцу. Поэтому герой бежит к сарацинскому королю Гормонду (в действительности к норманну Гор-дмунду), опустошившему Вимё и Понтьё.

Главная тема – бунт героя, который, ради свершения кровной мести, в соответствии с германским правом выкупающейся вергельдом, не останавливается перед тем, чтобы выступить с оружием в руках против законного монарха и предать огню и мечу родную страну. Этот тип крайнего индивидуалиста нам известен не только по героическому эпосу, но и по нашей истории, включая сюда Монморанси, Конде, Моро и Бернадота[10].

Правда, в финале (как в литературе, так и в жизни) герой в конце концов вновь становится на путь истинный и возвращается на родину и в лоно церкви. Таков Изамбар, таким будет Рауль де Камбрэ, чью могилу монахи Сен-Жери де Камбрэ будут подновлять и с гордостью показывать.

Рауль де Камбрэ, герой поэмы, носящей его имя (и тоже датируемой XI в.), предстает как воплощение безумия, против которого постепенно и были сформулированы законы рыцарства. Лишенный королем Людовиком своих владений, Камбрэ и прилежащей области, он требует в качестве компенсации Вармандуа, которое ему дают при условии, что он сам завоюет его у четырех сыновей Герберта. Напрасно мать умоляет его ничего не предпринимать. Он бросается в монастырь Ориньи-Сент-Бенуат, настоятельница которого, Марсента, мать Бернье, «вскормленника» Рауля, выходит ему навстречу. Равнодушный к мольбам и одной и другого, Рауль ужинает на алтаре, разрушает монастырь и сжигает его монашек. Вот против таких насилий церковь и боролась, создавая рыцарство.

Казалось, ничто не предвещало, что юный Рауль, воспитанный Герри Белокурым, станет тем надменным, неукротимым, нечестивым и безумным, каким он предстает в поэме; человеком, который, связанный собственным словом и влекомый судьбой, продолжает амбициозное и отчаянное предприятие, сокрушая преграды, возводимые перед ним человеческими и божественными законами. Пример той самой сильной воли, эманацией которой и является рыцарство и которую оно в дальнейшем, сложившись в институт, направит на более достойные цели, нежели удовлетворение личного честолюбия и гордыни.

Однако в свой последний час Рауль, как и Изамбар, обратится к истине, взывая к Небесному Отцу (стих 3125), «который может все простить», и Пресвятой Деве (стих 3131):

Помогите мне, Сладчайшая госпожа Небес.

Поэтому-то монахи Сен-Жери де Камбрэ и будут охранять

его могилу.

Автор (предположительно Бертолле) открыто становится на его сторону:

Рауль, как я узнал, был в своем праве.

Вина лежала на короле.

Из-за плохого короля позор лег на очень достойного

человека.

Глава 10

РЫЦАРСТВО В КУРТУАЗНОМ РОМАНЕ

Если героический эпос, родившийся из устной традиции, господствует в XI и в первой половине XII века, куртуазный роман, складывающийся во второй половине XII века, господствует до первой половины XIII века.

Он менее претендует на историчность, чем героический эпос (впрочем, такие претензии все-таки есть, поскольку король Артур, его центральная фигура, существовал в действительности, как и Карл Великий), тем не менее, несмотря на свой авантюрный характер и злоупотребление чудесным и фантастическим, представляет картину общества в те времена, когда рыцарство играло главную роль.

Выступая в Обществе истории права по теме судебного поединка у Кретьена де Труа, я услышал от моих коллег, что я представил им старейшее литературное свидетельство по данному вопросу; часто точно так же дело обстоит и в том, что касается рыцарства.

Можно отметить, что герой куртуазного романа всегда рыцарь (и никогда не простолюдин, не виллан, не купец, не ремесленник) и что через действие, часто абсурдное, он показывает, как должен вести себя рыцарь. Если принять высказывание Оскара Уайльда, что литература протягивает зеркало жизни или опережает жизнь, то есть предоставляет возможность найти у Кретьена де Труа, основателя французского, а через него и европейского романа, и у его последователей портрет идеального рыцаря, который служил образцом для реального рыцаря, особенно в отношениях с женщиной, играющей здесь роль первого плана, каковую за ней не признаёт героический эпос. Конечно, в «Песни о Гийоме» есть Гибурк – сильная женщина, но Роланд, умирая, даже не вспоминает свою невесту Альду, сестру своего соратника Оливье. В отдельной главе мы особо поговорим о роли женщины в жизни рыцарства.

Пока что речь идет о том, чтобы выделить в романах период примерно с 1160 по 1182 год – эпоху, когда над землей начал подниматься неф собора Парижской Богоматери, когда Французское королевство наслаждается относительным миром перед Третьим крестовым походом. Тем не менее рыцарство в этот период не бездействует, похоже, именно в это время внутри него выкристаллизовывается понимание его природы и значения его миссии.

В «Эреке и Эниде» перед рыцарством, как и в жизни, встает моральная проблема, более всего занимавшая Кретьена де Труа и являющаяся центральной идеей его творчества: конфликт между любовью и приключением. В эпоху, когда все мысли и пыл женщин были направлены на любовь, – это французское изобретение XII века, как остроумно выражался наш учитель Сейнобо, – они находят удовлетворение и видят смысл жизни в любовных победах. Когда такая победа одерживается, не в акте простого и полного духовного оммажа, пример которого провансальская поэзия дает замужней и уже удовлетворенной женщине, но в браке, который предпочитает северный реализм, она намеревается наслаждаться им так спокойно, как позволит жизнь. Но мужчина, со всем пылом желавший этой победы, наконец, одержав ее, не находит в ней полного счастья, и так будет всегда, потому что предназначение мужчины – приключения, которые он ищет, чтобы испытать свою доблесть и храбрость.

Этим испытанием доблести и храбрости являются война, крестовый поход или турнир, то есть одновременно вид спорта и способ получения материальных благ, а также (но не для дворянина той эпохи) поиск истины, философского камня или же занятия живописью и поэзией.

В первом в нашей литературе романе артурианского цикла, появившемся вскоре после 1160 года, Эрек, рыцарь Круглого стола короля Артура, благодаря силе и ловкости одержал победу над неизвестным рыцарем и получил приз, предназначенный самому доблестному, – прекрасную Эниду, дочь нищего мелкого дворянина, одетую в рваное платье. Но богатство не имеет значения для рыцаря. Энида даже вооружила Эрека оружием, предоставленным отцом, дав ему металлические набедренники, кольчугу, прикрывающую тело и затылок, броню для защиты нижней части лица, островерхий шлем, закрывающий голову до глаз; опоясала его перевязью с мечом, повесила ему на шею вытянутый треугольный щит и вложила в руку копье из ясеня. Отец поручает дочь чести Эрека, полагаясь на его слово (здесь следует обратить особое внимание на огромную силу слова чести), даже не зная, кто он такой, и Эрек везет Эниду ко двору Артура, где королева Генивера приказывает одеть ее в нарядное платье и где она получает поцелуй белого оленя, предназначенный самой красивой. Эрек увозит Эниду к себе и женится на ней; и вдруг однажды ночью он слышат, как его жена плачет. На его требования объяснить, в чем дело, Энида признается: она расстроена сплетнями, что Эрек забыл про рыцарский долг и про подвиги.

Речь здесь идет не о дезертирстве с королевской службы, а о том, что рыцарь не следует идеалу, требующему от него подтверждения его доблести и смелости. Огорченный и оскорбленный в своей гордости, Эрек берет с собой жену и отправляется на подвиги и приключения, которые без труда находит, запретив Эниде при этом предупреждать его о грозящей опасности. Ее верность смягчает его сердце, они мирятся, но он придумывает последнее испытание – придворную радость более фантастическую, чем предыдущие, поскольку это нечто вроде путешествия в царство мертвых, где он освобождает даму с кленом, которая является продолжением образа египетской богини смерти. Идеальный рыцарь, как и любовь, оказывается сильнее смерти. Помирившись, супруги пышно отмечают в Нанте свою свадьбу, которая воспроизводит свадьбу герцога Бретонского в 1158 году, на которой Кретьен де Труа, возможно, присутствовал:

Из Англии и Корнуолла

Приехали многие богатые бароны,

От Уэльса до Анжу,

Мэна и Пуату,

Не было ни одного рыцаря высокого рождения,

Ни одной прекрасной знатной дамы,

Кто не прибыл бы ко двору в Нанте.

Король Артур посвятил там в рыцари более четырехсот

человек:

Прежде чем пробило три часа,

Король Артур препоясал мечами

Четыреста рыцарей и даже более,

Все сыновья графов и королей;

Каждому он дал по три коня

И каждому по две пары платьев,

Чтобы появляться при дворе.

Это удобный случай продемонстрировать свою щедрость – рыцарскую, по преимуществу, добродетель, в которой он превосходит Александра Македонского и Цезаря:

Король был могущественным и щедрым:

Не саржевые плащи,

Не шкурки кроликов, не грубую шерсть

Он раздавал; но парчу и горностаев мех,

Мех беличий и вышитые шелка.

Александр Завоеватель,

Который покорил весь мир,

Был в сравнении с ним скрягой и бедняком.

Цезарь, император Рима,

И все короли, которых перечисляют вам в поэмах

и песнях,

Не раздавали столько в один праздник,

Сколько король Артур раздал

В день, когда короновал Эрека.

В «Клижесе», втором романе Кретьена де Труа, написанном около 1164 года, вновь роль главного вождя рыцарства, во всяком случае в первой части (любовь Александра и Соредамор), играет ставший легендарным король Артур.

Вначале Кретьен де Труа в очень удачном абзаце пытается установить происхождение рыцарства как института, обращаясь при этом не к Тацитовой «Германии», а к Греции и Риму:

Очень старая книга,

Которая подтверждает правдивость этой истории…

Из книг, что у нас есть,

Мы узнаём о подвигах древних

И о жизни в былые времена.

Наши книги рассказали нам,

Что Греция славилась

Рыцарством и наукой;

Потом рыцарство укоренилось в Риме,

А оттуда с наукой

Пришло во Францию.

Дай бог, чтобы они здесь задержались,

И чтобы им нравилось пребывание здесь,

И никогда не покидала Францию

Слава, поселившаяся в ней.

Воспитанный при дворе своего отца, императора Константинопольского, Александр мечтает лишь о том, чтобы уехать в другую страну:

Увидеть короля и баронов,

Которые так прославлены

Куртуазностью и доблестью.

Многие знатные люди по своей лености

Теряют великую славу, которую могли бы

Получить, если бы странствовали по миру.

Здесь Кретьен де Труа буквально пальцем указывает нам на понятие странствий, важнейшее для рыцаря, который ищет приключений и который редко является домоседом. С этой кочевой жизнью связываются приключение и слава:

Не уживаются вместе

Отдых и слава.

Сопровождаемый двенадцатью спутниками (магическое число, таково же количество апостолов, столько же будет рыцарей Круглого стола и пэров Франции, как в героическом эпосе, так и в жизни), Александр отправляется ко двору короля Артура в Гинчестер, то есть в Уинчестер на Итчинге, чтобы, преклонив колени, молить посвятить их всех в рыцари, что произойдет позднее, в Арморике, после того, как они совершат в море ритуальное омовение, впервые засвидетельствованное здесь. Каждому Артур даст оружие, платье и коня, тогда как королева Генивера дарит им по белой шелковой рубашке, вышитой золотыми и серебряными нитями, куда Соредамор вплела один свой белокурый волос. В благодарность Александр посвящает королеве свой первый рыцарский трофей – четырех пленников, которых он взял на террасе Виндзорского замка, а когда он узнал происхождение волоса, рядом с которым блекнет золото:

Всю ночь рубашку он целует,

А когда смотрит на волос,

Мнит себя властелином мира.

После штурма, когда Александр выходит из замка со своим пленником, которого передает в руки короля, тот отдает ему золотой кубок, обещанный победителю, а Генивера руку той, которую он любит. Девять месяцев спустя родится Клижес, который станет героем второй части романа и который должен будет унаследовать после своего дяди Али трон Константинополя.

Когда тот, в нарушение обязательств перед своим братом, хочет жениться на дочери императора Германии Фенисе, она влюбляется в Клижеса, особенно после того, как увидела, как он победил на турнире племянника герцога Саксонского. На обратном пути тот устраивает грекам засаду, в которой, убив тринадцать противников (романтическое преувеличение), освобождает Фенису, ставшую псевдосупругой его дяди, из рук похитителей.

Затем, отвечая на вызов уже самого герцога Саксонского, Клижес, одетый в белый плащ, на белом коне с белой сбруей, держа в левой руке щит из слоновой кости, без герба и рисунка, бросается на своего противника:

Мечи колотят

По шлемам, которые гудят,

И это оглушает тех, на ком эти шлемы.

А наблюдающим кажется,

Что шлемы загораются и искрятся,

А когда мечи отскакивают,

Сверкают искры,

Сталь дымится,

Как будто только что вынутая из горна.

Клижес получает такой удар, что падает на колени. Укрепленный криком своей возлюбленной, воскликнувшей: «О, Господи!», он поднимается и бросается на противника, которого вынуждает просить о пощаде. Рыцарь сохраняет жизнь поверженному противнику – таково рыцарское правило. Клижес, как и его отец, отправляется ко двору Артура в Оксфорд, где суверен организовал великолепный турнир, и везет в Уолингфорд на Темзе доспехи, купленные в Лондоне, – черные, алые, зеленые. В первой схватке черный рыцарь на вороном коне побеждает неудержимого Саргемора, на следующий день, в зеленых доспехах, на рыжем коне, он выбивает из седла Ланселота Озерного ударом копья в щит, а в третий день тот же самый Клижес в алых доспехах побеждает Персиваля Галльского и многих других:

Его щит был как наковальня,

Потому что все колотят по нему

И разрубают его.

Но каждый ударивший в него платит за это

И валится с седла,

И никто, если только он не желает солгать,

Не скажет вам, что к концу дня

Не победил рыцарь с красным щитом.

Рыцарь в красных доспехах исчезает, но у его двери выставлены все три доспеха: черный, зеленый и красный, так что его противники понимают, что их победил один и тот же рыцарь, но на следующий день он возвращается уже в белых доспехах, более белых, чем цветы лилии, чтобы помериться силой со своим дядей Гавейном, но после того, как копья сломаны, поводья обрублены, они спешиваются и начинают поединок на мечах. Бьются они с такой ловкостью и храбростью, что Артур приказывает остановить этот равный бой. Клижес отпускает своих пленников под честное слово, при условии, что они признают его победителем.

Дальнейшее развитие сюжета романа не имеет отношения к рыцарству, а рассказывает о любви Клижеса и Фенисы, которые наконец соединились, инсценировав ее смерть:

Храбрость и любовь, живущие в нем,

Сделали его храбрым и доблестным.

Глава 11

ТРИУМФ ЖЕНЩИНЫ

«Ланселот, или Рассказ о рыцаре в телеге», написанный около 1167 года, знаменует середину как творческого, так и жизненного пути Кретьена де Труа. Сюжет его был предложен, а точнее – навязан автору принцессой Марией, супругой Анри I Щедрого, графа Шампанского, и дочерью Элеоноры Аквитанской:

Скажу лишь, что действую

По ее указанию в этом произведении,

Вкладывая в ум и труд.

О Рыцаре в телеге

Начинает Кретьен свою книгу.

Сюжет и замысел книги дает

Графиня, а он

Исполняет, так что вкладывает

В него свой труд…

Эта правнучка первого трубадура, Гийома IX, графа де Пуату и герцога Аквитанского, мечтала ввести на севере милые ей куртуазные нравы юга, особенно почитание женщины, возносимой на пьедестал ее покорным обожателем. Здесь наиболее четко проявилось взаимопроникновение искусства и жизни, а идеалы, которые воплощают персонажи, это идеалы самой Марии, а не писателя. Широкое распространение и известность этого произведения сделают его образцом для всех последующих куртуазных романов, требником которых служил Ars honeste amandi духовника Марии Андре.

Ко двору Артура, изображенному так, как мог бы выглядеть двор короля Франции во дворце Сите, в замок Камелот возле Карлиона или Керлиона (города легионов), на юге Уэльса, в день Вознесения приезжает неизвестный рыцарь, который требует королеву Гениверу в обмен на удерживаемых им в плену в своем королевстве рыцарей, дам и девиц. Она следует за незнакомцем в сопровождении сенешаля Кея. Когда король и его двор, в свою очередь, двинулись в путь, то нашли одного коня Кея, без всадника; повод был порван, ленчик разломан, ремни стремян в крови. Говэн первым замечает вооруженного рыцаря в шлеме, со щитом на шее и с мечом на поясе, возле телеги. В те времена телега была равнозначна позорному столбу, и возили в ней лишь воров, бандитов и убийц. Карлик низкого рождения, стоящий под телегой, предлагает сесть в нее, если они хотят найти королеву. После двух секунд колебания (отметим эту деталь) рыцарь принимает предложение карлика:

Любовь того желает, и он в нее садится,

Поскольку не боится позора,

Раз любовь повелевает и желает того.

В этом моменте заключен фундаментальный смысл произведения. Говэн, который вовсе не влюблен в свою тетку, отказывается сесть в телегу. Другой же неизвестный, едва въезжает на своем экипаже в замок, крепость или город, сразу же подвергается оскорблениям простолюдинов и знати, молодых и стариков:

Все спрашивают: «Какой казни

Будет предан этот рыцарь?

Сдерут с него кожу или повесят,

Утопят или сожгут на костре?

Скажи, карлик, ведущий лошадь,

В каком преступлении он уличен?

Он уличен в краже?

Он убийца или проиграл судебный поединок?»

Я опускаю более или менее неправдоподобные эпизоды романа, упоминая лишь те, в которых раскрывается душа влюбленного. Он погружен в свои мысли (такое состояние характерно для охваченного любовью рыцаря):

Рыцаря в телеге

Ведет сила любви.

Мысли его о ней так сильны,

Что он забывает сам себя,

Не знает, жив он или нет;

Не помнит своего имени,

Не знает, вооружен ли он,

Не знает, откуда и куда он едет;

Он помнит лишь одно, и ради этого

Он забыл все на свете.

Он думает о той,

Кого не видит и не слышит.

Тем не менее он бросается на выручку девице, на которую напал рыцарь, собирающийся ее изнасиловать, потому что:

Господи, что я мог сделать?

Я пустился в путь ради столь великой цели —

Спасти королеву Гениверу.

У меня не должно быть заячьего сердца,

Поскольку то, что я делаю, я делаю ради нее.

Он освобождает ее от псевдопреследователей (все это было лишь инсценировкой) и отказывается от ее подарка (а предлагает она себя). Его новая «победа», согласно обычаям Логрского королевства (то есть королевства Артура), следует за ним и, найдя на краю фонтана гребень, за зубцы которого зацепились несколько волосков Гениверы, отдает их ему, и он начинает им поклоняться, целовать, а затем прячет на груди, под рубахой.

Приведенный стариком монахом на кладбище, он поднимает надгробие с загадочной могилы, такое тяжелое, что потребовалось бы семь человек, чтобы сдвинуть его с места. Он же справляется один, что показывает, что герою предначертано освободить пленников королевства «откуда никто не возвращается». Мы уже говорили, что в каждом романе Кретьена де Труа имеется эпизод с путешествием в ад, откуда избранный возвращается, как Иисус. Чтобы попасть туда, он выбирает прямой путь, предпочтя его более безопасному, но более долгому. Его дорога лежит через опасный и трудный мост Меча:

Лучше умереть, чем отступить.

Итак, сцена за сценой, фраза за фразой, в романе, рассказывающем вроде бы об унижении, нам излагается моральный кодекс идеального рыцаря. Он страдает, но:

Утешается и лечит его

Любовь, которая ведет его,

Так что и страдания его сладки.

Наконец он достигает королевства Бадемагу, короля Горра, настолько же благородного, насколько его сын Мелеагант плут, предатель, «деревянное сердце, без нежности и без жалости».

Защитник королевы добивается от него согласия на судебный поединок; к этой практике, занимающей важное место в жизни рыцарства, мы вернемся позднее.

Между Мелеагантом Одержимым и Ланселотом Верным начинается бой, и вот зарисовки Кретьена де Труа, сделанные, вероятно, с натуры (Г. Пари полагает, что тот был герольдом – судьей на турнирах):

И кони сшиблись с такой силой,

Что ударились друг о друга грудью.

И в то же время стукнулись один о другой щиты

И шлемы, так что послышался

Гулкий звук.

Не уцелели ни подпруги,

Ни стремена, ни поводья, ни ленчики,

Все разломалось и порвалось.

И не было для них позором,

Что они упали на землю.

Герой начинает слабеть, и только сейчас, по уловке, ставшей обычной для авторов авантюрных романов, мы узнаём его имя – Ланселот Озерный, – которое пленная девица слышит от королевы Гениверы. Получив эту ценную информацию, она окликает его с трибуны, заставив поднять глаза на ложу, откуда за ним наблюдает его возлюбленная. Повернувшись к ней, Ланселот перестает защищаться и, не глядя, размахивает мечом позади себя до тех пор, пока хитрая девица не догадывается пересесть так, чтобы противник Ланселота оказался между ним и донжоном:

И сила и смелость его увеличились,

Ибо любовь стала ему великой подмогой.

Да, как это далеко от «Песни о Роланде»! Более того, по просьбе Гениверы, к которой обратился Бадемагу, отец Мелеаганта, он прекращает бой:

Тот, кто любит, должен подчиняться,

И делать это сразу и с охотой,

Когда любишь по-настоящему,

Знаешь, как понравиться любимой.

Его жизни угрожает опасность, потому что противник продолжает наносить ему удары, но Бадемагу заставляет его заключить мир с его соперником при условии, что через год, при дворе Артура, они вновь сойдутся в поединке. Но пленные с Гениверой во главе будут освобождены уже сегодня.

Можно было бы подумать, что королева устроит торжественный прием своему освободителю. Ничего подобного: она отказывается не только принять его, но и поговорить с ним, и лишь после того, как распространяется слух о его смерти, она смягчается, начинает себя ругать и так переживает, что опасаются уже за ее жизнь.

Ланселот, спасшийся после предательского нападения своих врагов, думает, что Генивера досадует на него из-за того, что он сел на позорную повозку, однако:

Вне всякого сомнения, он становится лучше

От того, что любовь повелевает им,

И она всё простит;

И трус тот, кто не осмеливается.

Но когда он возвращается в замок Бадемагу и его там радостно встречает королева, он слышит от нее, что она упрекает его не за то, что он сел в позорную телегу, отправляясь на ее поиски, а за то, что он поколебался две секунды, прежде чем решиться:

– Как? Разве вы не боялись позора

Телеги и разве вы не колебались?

Вы сели в нее неохотно,

Раз поколебались два мгновения.

Поэтому, говоря по правде, я не желала

С вами разговаривать и видеть вас.

Любовь стирает стыд. Там, где есть любовь, нет унижения. Не протестуя, он просит у Гениверы прощения, которое она даст ему позднее и одновременно подарит себя:

Он поклоняется ей и опускается на колени,

Ибо ни в одну священную реликвию не верит так,

А королева протягивает к нему

Руки и обнимает его,

Крепко прижимает к своей груди,

И увлекает в свою постель,

И оказывает ему самый лучший прием,

Который когда-либо оказывала,

Потому что так ей велели любовь и сердце.

Отметим еще одну деталь: это новый акт идолопоклонства, который показывает нам странную смесь религиозного рвения и любовного пыла, порожденную куртуазностью XII века.

Покорность любовника не помешает королеве по возвращении в Уэльс устроить новое жестокое испытание не для любви, а для самолюбия Ланселота. Хотя он стал пленником Мелеаганта и находится под охраной его сенешаля, жена того отпускает его под честное слово, чтобы он смог отправиться на турнир, организованный при дворе девицами на выданье и дамами, чьи сердца свободны.

Ланселот облачается в алые доспехи и выставляет у дверей свой щит. Герольд узнаёт его и разносит весть:

Появился тот, кто победит!

А когда он начинает биться и одерживать победы, все задаются вопросом: «Кто же так хорошо сражается?» Тогда королева через одну из своих фрейлин посылает ему свою просьбу: драться как трус. Он отвечает ей: «С удовольствием!» – как человек, который полностью принадлежит ей.

Здесь голосом писателя вполне реальный и очень влиятельный персонаж, Мария Шампанская, если не утверждает, то, по крайней мере, заявляет победу любви над рыцарством, женственности над мужеством; победу, доходящую до полного унижения и самоуничижения:

Он сделал вид, что боится

Все тех, кто выступает против него.

И все рыцари над ним

Насмехаются и подшучивают,

Хотя мгновением раньше расхваливали его,

И герольд, говоривший:

«Он победит их всех, одного за другим!»,

Подавлен и расстроен,

Потому что слышит шутки и насмешки.

«Помолчи-ка, – говорят ему, —

Дружище! Этот уже не одержит победу.

Тот, кого ты так расхваливал,

Столько бился, что сломался!»

Многие удивляются: «Что тут сказать?

Мгновение назад он был таким доблестным,

А теперь такой трусливый,

Что не решается посмотреть на рыцаря…»

А королева глядит на него

Очень весело и благодарна ему,

Потому что она знает, хоть и молчит,

Что это сам Ланселот.

И так весь день до вечера

Он вел себя трусливо.

Молва окрестила Ланселота трусом. На следующий день, перед трибунами, на которых восседало еще больше дам и девиц, а также пленники и крестоносцы, не участвовавшие в турнире, королева вновь требует от своего рыцаря драться как трус, и снова:

Едва она приказала,

Он отвечает ей: «С удовольствием!»

Но, удовлетворенная этой покорностью,

Она приказывает ему и просит его

Биться как можно лучше.

И он отвечает ей: «Скажите ей,

Что любое ее приказание я исполню наилучшим образом,

Потому что все, что нравится ей, приятно мне».

Тогда, особенно после того, как из седла выбит сын короля Ирландии, герольд вновь провозглашает: «Появился тот, кто победит!» Затем Ланселот бросает в толпу свои щит и копье и, верный данному слову, возвращается в свою темницу.

Но Кретьен бросает перо и определенно из отвращения к тому, что взялся, в угоду Марии Шампанской, описывать унижение мужчины, оставляет роман незавершенным, поручив дописать его своему собрату – клирику Годфруа де Ланьи; это первый известный пример литературного соавторства. А может быть, тоже испытав гнев госпожи, он был отстранен от работы над окончанием… Роман завершается освобождением Ланселота девушкой на муле; в назначенный день Ланселот встретится на поединке с Мелеагантом, победит его и обезглавит.

Когда начинаешь перебирать все нелепости и несообразности сюжета, невольно задаешься вопросом: следует ли отнести к таковым покорность рыцаря своей прекрасной даме, которая заслуживает с точки зрения не божественного права, но права любви именования любовница. Давайте вспомним, как Генивера упрекала Ланселота за две секунды промедления перед тем, как он сел в позорную телегу, а также два ее приказа ему сражаться как трус на торжественном турнире.

Получается, что с этой поры самый доблестный рыцарь стал всего лишь марионеткой, которую дергает за ниточки его дама. Что же касается здравого смысла героя, то он, по воле автора и его вдохновительницы, молчит:

Не в сердце, но на губах

Причина, которая осмеливается говорить это,

Но любовь, которая командует и повелевает,

Приказывает ему быстро садиться в повозку.

Но что такое телега в сравнении с турниром, который рыцарь без страха и упрека, предназначенный к победе, вынужден проигрывать:

Лишь тот любит по-настоящему, кто повинуется.

Это главная идея романа: сделать из богатыря игрушку. И здесь уместно задать вопрос: насколько куртуазная доктрина в ее самом крайнем проявлении воплотилась в реальность, поскольку литература здесь опередила жизнь? Графиня Мария нашла писателя (даже двух), чтобы придумать персонажей и изобразить их в романе, но встречала ли она подобную покорность у реального любовника, своего или любой дамы при ее дворе, который бы сказал: «Чего бы она от меня ни потребовала, я все исполню»?

На этот вопрос невозможно ответить, но доведение обожания до почти религиозного поклонения и подчиненности, которое оно влечет за собой, не могло быть сформулировано и, пусть лишь до определенной степени, навязано, если бы уже не существовало при шампанском дворе и, через него, при всех сеньориальных дворах Европы. Реванш слабости над силой, победа, которой мы горды, потому что это французская победа.

Глава 12

ИВЭН, ИЛИ РЫЦАРЬ СО ЛЬВОМ

В этом романе, написанном около 1173 года, который многие считают шедевром Кретьена де Труа, портрет рыцаря, изображение его полной приключений жизни, понятие о его долге выкристаллизовывается, хотя нельзя сказать, жизнь дала сюжет для романа или, наоборот, сюжет из романа заимствован жизнью.

Напрашивается сравнение с первым романом – «Эрек и Энида», – потому что и его идея (Кретьен де Труа первый наш романист, имевший определенные идеи) – трусость, отступничество рыцаря.

В Броселиадском лесу, чьи сказочность и волшебность с самого начала этой сказки растворяются в нематериальном бретонском тумане, стоит замок вавассера (мелкого дворянчика), который живет там с дочерью и в котором они часто давали приют странствующему рыцарю, которого заводил туда поиск приключений.

Вот когда в литературу вошел образ странствующего в поисках приключений рыцаря, завершением которого стал обаятельный безумец Дон Кихот.

В этой истории речь идет о Берантонском фонтане, вода которого, разлитая из золотого кубка по краю фонтана, вызывает бурю, из которой появляется рыцарь, чтобы наказать наглеца, потревожившего его. Ивэн побеждает этого рыцаря, нанеся ему смертельный удар в голову, гонится за ним до его замка, ворота которого захлопываются, разрубив пополам коня. Благодаря кольцу, подаренному ему фрейлиной Люнеттой, он остается невидимым для своих врагов и свидетелей горя вдовы Эскладоса Рыжего, Лодины. Он влюбляется в нее, и благодаря хитроумным уловкам Люнетты ему удается добиться ее любви и брака с ней (история знает несколько подобных примеров). Ее рассуждения заслуживают того, чтобы их процитировать:

«Когда два рыцаря сошлись в бою,

Как вы думаете, кто стоит больше,

Когда один победил другого?

По мне, так приз надо присудить

Победителю. А вы что делаете?»

«Я полагаю, он подстраивает мне ловушку,

А ты хочешь поймать меня на слове».

«Право! вы могли бы понять

Мою правоту,

И я докажу вам при необходимости,

Что больше стоит тот, кто победил

Вашего сеньора, чем он сам.

Он победил его и храбро

Преследовал до этого замка,

Так что оказался в нем запертым».

«А теперь, – говорит она, – я слышу глупость,

Самую большую, какую только можно сказать.

Назад, одержимая злым духом,

Назад! Безумная и невыносимая девица;

Никогда не говори подобную глупость

И не являйся мне на глаза,

Если собираешься говорить о нем!»

«Право, мадам, я знала,

Что мне нечего ждать от вас благодарности…

Я лишилась хорошей возможности промолчать».

Их соглашение санкционировано собранием феодалов, который играет при хозяйке замка роль королевского совета. При появлении Ивэна, одетого в алое платье с небольшой опушкой из серого меха, с золотыми застежкой, поясом и кошелем для раздачи милостыни, все встают, и после короткой речи сенешаля вассалы умоляют даму сделать то, что ей самой до смерти хочется сделать: выйти за того, кого она представляет не как убийцу мужа, а как будущего защитника фонтана. Она бы с удовольствием сказала бы то же, что Карлу Великому в «Жираре де Виане» (стихи 1246–1253) сказала герцогиня Бургундская: «К чему соблюдать траур? Дайте мне могущественного мужа».

Но теперь мессир Ивэн – господин.

А мертвый быстро позабыт.

Тот, кто убил его, женат

На его жене, и они спят вместе,

А люди больше любят и уважают

Живого, нежели мертвого.

Артур и его сестра спешат успеть на свадьбу:

Шелковые простыни вывешены

Как украшения.

Ковры брошены на дорогу

И покрыли все улицы…

От жаркого солнца

Улицы защищены навесами.

Колокола, роги и трубы

Гудят в замке,

Как не могли бы гудеть и Божьи трубы.

Перед королем танцуют девицы,

Играют флейты и свирели,

Цимбалы, бамбурины и барабаны.

С королем Артуром приехал Говэн, солнце, «которым освещено рыцарство», и в момент окончания празднеств он начинает уговаривать только что женившегося Ивэна отправиться вместе с ним:

«Как? Неужели, мессир Ивэн,

Вы станете одним из тех,

Что растерял доблесть из-за своей жены?

Позор тому, кто

Становится рабом, женившись!

Дама, будь она возлюбленной или женой,

Должна делать своего рыцаря лучше,

Иначе будет справедливо, если она разлюбит его,

Когда у него не будет ни доблести, ни славы.

Эта теория любви-достоинства рыцарства сформулирована на пять столетий раньше «Трактата о страстях» Декарта и Корнеля.

Женщина быстро утрачивает любовь,

И она права, если презирает

Того, кто без причины нежничает,

Когда является господином королевства.

Сначала нужно упрочить вашу славу.

Сбросьте путы и отпустите поводья

И поехали вместе на турнир…

Ивэн получает у Лодины разрешение уехать, но при условии, что ровно через год он вернется, а в залог она отдает ему кольцо верности, которое будет защищать его от всяческих опасностей. Год проходит во всевозможных сражениях и турнирах, но, когда король Артур держал свой двор в Сестре (Честере), туда приезжает на пегом коне девица и выкрикивает оскорбления:

«Бесчестный, предатель,

Лжец и обманщик…

Выдававший себя за истинно любящего,

А в действительности являющийся плутом, предателем

и вором».

Потребовав вернуть кольцо, она срывает его с пальца Ивэна и удаляется. Он впадает в меланхолию, которая перерастает в безумие: однажды в лесу его встречают две дамы, которые узнают его по шраму на лице; они его одевают и излечивают с помощью бальзама феи Морганы, сестры Артура. Теперь он благодаря своей доблести и силе может спасти их от графа Аллье, угрожающего им. Ивэн осаждает его замок во главе рыцарей этих дам. Потом он встречает льва, которого спасает от обвившей его змеи и который отныне будет бегать за ним, как собачонка. С этим новым спутником он встречает Люнетту, запертую за измену в крепость неподалеку от Берантонского фонтана. Она сказала, что в течение сорока дней на ее защиту выступит рыцарь, который будет драться один против трех ее обвинителей. Разумеется, в бою ее защитник побеждает, потому что

Бог всегда на стороне правого,

Бог и справедливость – это одно.

Магическая формула, обосновывающая существование судебного поединка. Потом Ивэн освободит бедных девушек, швеек, нищете которых первым посочувствовал Кретьен де Труа. Потом он на еще одном судебном поединке вступает в бой с Говэном, не узнав его. Ни тот ни другой не могут одержать верх, ибо силы их равны. Тогда король Артур останавливает бой. После этого Ивэн возвращается к фонтану, вызывает бурю и благодаря помощи Люнетты возвращает милость Лодины.

Он любим и ласкаем

Своей дамой, а она – им.

Он не помнит никаких несчастий,

Потому что от радостей, получаемых от милой подруги,

Позабыл о них.

Здесь вновь предложено то же решение проблемы отступничества рыцаря, которое дано в «Эреке»: приключения допускаются в рамках брака, но на время, с разрешения дамы; очевидно, это оптимальное решение для всех времен. По отношению к «Ланселоту», идея которого навязана автору, абсолютная власть женщины здесь получает законодательное и добровольное ограничение. «А что бы ты хотел найти?» – спрашивает виллан Ивэна.

«Приключение, чтобы испытать

Мою храбрость и доблесть».

Но этот аргумент недостаточен, дальше мы находим следующую мысль о славе (стихи 4280–4281):

Пуста храбрость,

Которая не желает, чтобы о ней узнали.

Но и это еще не все. Не сказано главное: будь то в бою против великана, против двух мавров (или дьяволов), против трех злодеев или против Говэна – Ивэн всегда сражается за обиженного, слабого, за жертву несправедливости, в особенности за женщину. Это не мешает ему при случае быть нежным любовником, страстным, покорным и почтительным, которого немилость дамы может довести даже до безумия.

Глава 13

ПЕРСИВАЛЬ, ИЛИ ПОВЕСТЬ О ГРААЛЕ

Последний роман Кретьена де Труа, который не был завершен из-за смерти автора, представляет собой кульминацию его восхождения от темы земной любви «Тристана», которой он посвятил первое свое значительное произведение, к теме божественной любви в «Граале».

Нас в этом романе интересует лишь то, что имеет отношение к рыцарству, то есть тенденция, выраженная в произведении, которое является наиболее информативным в вопросе эволюции моральных и религиозных установок рыцарства как института.

Уже в предисловии вдохновителем романа объявлен Филипп Эльзасский, граф Фландрский:

Граф любит истинное правосудие,

И честность, и святую церковь

И ненавидит всякую подлость.

И нет никого щедрее его,

Ибо он, согласно Евангелию,

Жалует без лицемерия и обмана,

Говоря: «Да не знает твоя левая рука,

Какое добро творит правая.

Знает лишь тот, кто получает от него благодеяние,

И Господь, ведающий все секреты

И знающий все тайны,

Хранящиеся в сердцах и душах».

Персиваль Галльский[11] – дикарь, которого мать-вдова вырастила в девственном лесу (возможно, все эти слова имеют символическое значение и связаны с инициацией), в полном неведении о рыцарстве, отнявшем у нее мужа. Но в один прекрасный весенний день он встречает в лесу рыцарей, недавно посвященных Артуром, и видит:

Едут пять вооруженных рыцарей.

Доспехи их украшены

И громко бряцают,

Потому что часто ударяются

О ветви дубов и грабов.

И лязгают кольчуги.

И значки с гербами

Трепещут на копьях.

Лес звенит железом…

Блещут на солнце стальные шлемы.

Он видит, как под солнечными лучами

Переливаются цвета гербов: зеленый и алый,

Золотой, лазурный и серебряный.

Сначала он наивно решает, что это ангелы, а их предводитель – сам Господь Бог, так он прекрасен, и падает ниц, приветствуя его:

«Вы Бог?» – «О нет».

«Кто же вы?» – «Я рыцарь».

«Я никогда не видел рыцарей

И ничего о них не слышал.

Но вы прекрасны, как Бог,

И хочу стать таким же

Блистательным и великолепным!»

Он продолжает расспрашивать, не отвечая на задаваемые ему вопросы:

«Дорогой прекрасный друг,

Вы носите имя рыцаря,

Но чем вы дорожите?» —

«Я тебе скажу – это мое копье». —

«Вы говорите «копье».

Его метают, как я метаю дротики?» —

«Нет, парень, ты слишком глуп…

Но ответь мне: ты знаешь,

Где живут рыцари?

А девушки, их ты видел?»

Юноша трогает край щита

И спрашивает:

«А что это такое и зачем это нужно?» —

«Щит несет мое имя».

«У щита есть имя?» – «Ну да, – отвечает рыцарь,

И он мне очень нужен,

Потому что верно служит мне,

Защищая от направленных на меня ударов.

Вот зачем он мне нужен».

Спутники главного рыцаря предостерегают его от глупого парня:

«Сэр, знайте наверняка,

Что галлы от природы

Глупее скотины, которую пасут.

Вот и этот не что иное, как животное».

Но Персиваль продолжает расспрашивать их, стараясь узнать, какие цели они преследуют:

Он тянет за край кольчуги.

«Скажите мне, – говорит он, – дорогой сэр,

Что такое на вас надето?» —

«Юноша, – отвечает он, – разве ты не видишь?» —

«Нет!» – «Мальчик, это моя кольчуга». —

«Я о ней ничего не знаю,

Но она прекрасна, спаси меня Господь!

Но что с ней делаете и для чего она вам служит?» —

«Мальчик, это легко объяснить.

Если бы ты захотел бросить в меня

Дротик или пустить стрелу,

Ты не мог бы причинить мне вреда». —

«Господин рыцарь, не дай бог, чтобы такие кольчуги

Носили олени и лани,

А то я не мог бы их убивать

И перестал бы за ними охотиться».

А тот, у кого было мало рассудка,

Сказал ему: «Вы таким родились?» —

«Нет, мальчик, это невозможно,

Ибо никто не может родиться таким».

«Так кто же вас так одел?»

«Юноша, я тебе скажу, кто это».

«Скажите же». – «С удовольствием:

Пять полных дней тому назад

Все это снаряжение дал мне

Король Артур, который посвятил меня в рыцари».

Персиваль принял решение: он хочет, чтобы король Артур и его посвятил в рыцари; своим желанием он делится с матерью:

«Молчите, матушка, разве не видел я сегодня

Самого прекрасного, что только есть на свете,

Когда шел по дикому лесу?

Мне кажется, они прекраснее

Бога и всех его ангелов».

Мать обнимает его

И говорит: «Милый сын, я поручаю тебя Богу,

Потому что очень боюсь за тебя.

Ты видел, как тебе кажется,

Ангелов, которых боятся люди

И которые убивают всех, кого встречают». —

«Да нет же, матушка, вовсе нет,

Они говорят, что зовутся «рыцари»!»

От одного этого слова мать лишается чувств…

Очнувшись, она объясняет ему, как надеялась уберечь его от рыцарства, от того, чтобы он сам стал рыцарем, потому что ее муж, который был лучшим рыцарем на острове, получив ранение в ноги, был парализован, а его земли запустели, так же как и все королевство Утерпендрагона, отца Артура; она уже потеряла двоих старших сыновей вскоре после того, как они были посвящены в рыцари. От скорби по сыновьям умер отец.

С полнейшим безразличием, но исполняя свое тайное предназначение, сын говорит:

«Я не знаю, о чем вы говорите,

Но с радостью пойду к королю,

Который посвящает в рыцари,

И пойду я туда, кто бы что ни говорил».

Смирившись, она одевает его в грубую полотняную рубаху, длинные штаны, котту (верхнее платье) и кожаную шляпу с вышивкой по краю поля – странное одеяние для будущего рыцаря. Затем она дает сыну советы помогать попавшим в беду дамам и девицам:

«Вы в скором времени станете рыцарем,

Сын мой, если это будет угодно Богу, и я это позволяю.

Если далеко или близко вы встретите

Даму или девицу, попавшую в беду,

Предложите им свою помощь,

Если они вас об этом попросят,

Ибо им следует оказывать всяческие почести.

Тот, кто не выказывает почтение дамам,

Теряет свою честь».

Конечно, он может влюбиться в одну из них, и вот как он должен вести себя в подобном случае:

«Если вы влюбитесь в одну из них,

Старайтесь не сердить ее

И не делайте ничего неприятного для нее.

От девицы много забот.

Если она позволит вам поцелуй,

Дальнейшее я вам запрещаю,

Не делайте этого ради меня,

А если у нее кольцо на пальце,

На поясе кошель для милостыни,

Если она вам его даст,

То я разрешаю вам взять кольцо».

Она поучает его спрашивать имя встречного и общаться только с prodomes – это слово имеет множество значений, одно из них «разумный человек», «мудрец», но здесь оно впервые появляется в значении, объединяющем понятия «знатный дворянин» и «порядочный человек». Впоследствии Людовик Святой произнесет похвалу этому понятию. А кроме того, мать Персиваля заклинает сына:

В церкви и монастыре

Молись Господу нашему.

Но воспитанный в лесу дикарь никогда не видел этого, потому спрашивает:

«Матушка, – спрашивает он, – что такое церковь?» —

«Место, где совершают службу

Тому, кто создал небо и землю,

Поселил на ней людей и зверей». —

«А что такое монастырь?» – «То же самое,

Красивый и священный дом,

Где хранятся реликвии и сокровища,

Где почитают Иисуса Христа,

Святого пророка,

Которому евреи причинили много зла.

Он был предан, и невинно приговорен,

И принял страшную смерть

Ради мужчин и женщин,

Потому что души отправлялись в ад,

Когда покидали тела,

А он спас их оттуда.

Он был привязан к столбу,

Избит, а затем распят.

На него надели терновый венец.

Чтобы слушать мессы и заутрени

И чтобы поклоняться Господу,

Я советую вам ходить в монастырь».

Надев кожаные сапоги и прихватив дротик, дикарь целует мать и уходит, но, отойдя на расстояние броска камня, оборачивается, видит, что она упала без чувств и лежит возле моста.

Будущий рыцарь порвал со своей семьей. «Ты оставишь отца и мать свою». Затем он заходит в богатую палатку девицы и, выпив ее вино и съев ее пироги, получает от нее двадцать поцелуев и кольцо. Это его первый подвиг, недостойный его высокого предназначения.

В своем замке у моря держит двор король Артур. Персиваль подходит.

И видит в дверях

Вооруженного рыцаря

С золотым кубком в руке.

Он держит копье, и поводья,

И щит в левой руке,

А золотой кубок в правой;

Доспехи ему очень шли,

И все они были алого цвета.

Юноша увидел красивые доспехи,

Которые были совершенно новыми.

Они ему понравились, и он сказал: «Право,

Я попрошу у короля такие же.

Если он мне их даст, они мне подойдут.

Горе тому, кто пожелает другие».

Неизвестный спрашивает его, куда он идет, и он отвечает, что хочет попасть ко двору, чтобы попросить у короля эти доспехи. Не поняв его, человек, на котором надеты доспехи, поручает ему сказать Артуру, что, если он не хочет стать его вассалом, пусть пришлет бойца – защитника его интересов, чтобы биться за свое королевство и золотой кубок – символ власти. Молодой человек въезжает верхом на коне в мощеный квадратный двор, где король сидит за столом со своими рыцарями и ужинает. Он обращается к королю, но не получает ответа:

Король задумчив и не звучит ни слова.

«Право, – говорит тогда юноша,

– Если из него невозможно вытянуть ни слова,

Как же он посвящает в рыцари?»

Натянув повод своего коня, он задевает короля и сбивает с него шапку на стол (Перс, 950–956):

«Сделайте меня рыцарем, – говорит он, —

Сэр король, потому что я хочу уехать».

Ясны и веселы были глаза

Молодого дикаря.

Никто, видящий его, не считает его в здравом уме,

Но все, наблюдавшие за ним,

Сочли его красивым и благородным.

Король Артур приглашает его сойти с коня, он отказывается со словами:

«Никогда я не стану рыцарем,

Если не стану носить алые доспехи;

Отдайте мне оружие Красного рыцаря,

Которого я встретил в дверях

И который уносит ваш золотой кубок».

На это сенешаль Кей говорит:

«Друг, вы правы,

Идите и немедленно заберите

Его доспехи, ибо они теперь ваши».

Артур упрекает сенешаля за его обычное злословие:

«Этот юноша глуп и простодушен,

Но возможно, он хороший дворянин».

Девица, которая не смеялась шесть лет, со смехом говорит ему:

«Юноша, если ты достаточно взрослый,

Я думаю и верю в сердце…

Что в целом мире не найдется

Лучшего рыцаря, чем ты.

Так я думаю, считаю и верю».

Разъяренный сенешаль дает ей оплеуху и бросает в огонь придворного шута, потому что тот пророчески сказал:

«Эта девица не будет смеяться

До момента, когда увидит

Того, кто станет лучшим рыцарем».

Не продолжая разговор, уэльский дикарь бросается в погоню за Красным рыцарем, которого убивает ударом дротика в глаз. Ему никак не удается снять с убитого желанные доспехи, но ему помогает конюший Ионе. Не желая менять свою грубую рубаху на шелковую накидку, надеваемую поверх кольчуги, ни свои кожаные сапоги, он надевает поножи поверх них, в то время как Ионе одевает его в кольчугу, увенчивает его голову шлемом и помогает сесть на боевого коня, вставляет его ноги в стремена, которых тот никогда не видел, как и шпор, вручает щит и копье.

Вооружившись подобным образом, он расстается с Ионе, поручив ему вернуть королю золотой кубок, и замечает возле устья реки квадратный замок с четырьмя башнями, над которыми доминирует центральный донжон, а на каменном мосту, ведущем в него, дворянин бьется с двумя молодыми людьми. Тот, видя, что герой совершенно наивен, дает ему урок рыцарского фехтования, который юные читатели Кретьена должны были принимать на свой счет:

«Друг, теперь изучайте

Оружие и научитесь,

Как следует держать копье,

Пришпоривать и удерживать коня».

И показывает ему, и обучает его,

Как следует прикрываться щитом.

Повесить его спереди,

Чтобы он касался шеи коня,

И кладет копье на войлочную прокладку, и пришпоривает

Коня, который стоил сто марок…

Дворянин умел очень хорошо обращаться со щитом,

И конем, и копьем,

Потому что обучился этому еще в детстве.

Юноша повторяет движения с ловкостью, которая происходит от природы и наследственности:

Как будто он всегда жил

В турнирах и войнах

И странствовал по разным землям,

Ища боев и приключений,

Потому что он получил это от природы…

Когда юноша сделал выпад

Перед дворянином и, возвращаясь,

Поднял копье,

Как он видел.

«Сэр, – сказал он, – я правильно сделал?»

Он трижды возобновляет бой конным и пешим, упражняется в фехтовании, когда копья сломаны, а рыцари выбиты из седла.

Дворянин, чье имя мы узнаем сейчас, имя, известное нам благодаря опере Рихарда Вагнера «Парсифаль» – Горнеман де Гоорт, наконец посвящает его в рыцари и, надевая на него правую шпору, говорит:

«Обычай действительно таков,

Что тот, кто посвящает в рыцари,

Должен надеть шпору…»

И дворянин, взяв меч,

Опоясал его им, и поцеловал,

И сказал, что, дав ему

Меч, он посвятил его в высочайшее сословие,

Которое Бог создал и которым руководит:

Это орден рыцарства,

Которой должен существовать без подлости.

Каждое слово здесь следует обдумать и запомнить для нашей нынешней цели – взять из фантастического романа то, что автор передает нам относительно бытовавшей в действительности практики посвящения в рыцари и о природе самого института рыцарства. Отметим, что предыдущие произведения не дают нам таких сведений. Как ни странно, здесь не упоминается об обряде пощечины или ударе плашмя мечом, тем не менее занимающем важнейшее место, однако повторим, что Горнеман, не спрашивая, рожден ли Персиваль дворянином:

…дав ему

Меч, он посвятил его в высочайшее сословие,

Которое Бог создал и которым руководит:

Это орден рыцарства,

Которой должен существовать без подлости.

После вручения оружия начинается идеологическая подготовка: щадить поверженного врага, который просит о пощаде, не говорить много, помогать попавшим в беду девицам и женщинам, ходить в церковь молиться и не говорить при всяком случае «так меня учила мать»:

«А что же мне говорить, дорогой сэр?» —

«Вы можете сказать, что рыцарь,

Надевший на вас шпору,

Научил вас и наставлял».

И он ему обещал,

Что всегда будет поступать так,

Покуда жив, потому что он его учил.

Дворянин осенил его крестом,

Простер руку

И сказал: «Дорогой сэр, храни вас Бог!

Идите, куда вас поведет Бог,

Потому что оставаться без дела для вас мука».

Приходится опустить оборону Персивалем замка Борепер, его любовную связь с владелицей замка Бланшфлёр, которая показывает Персиваля совсем не тем целомудренным безумцем, каким его изобразил Вагнер, и встречу с рыбаком, приход в его заколдованный замок, где между камином и ложем парализованного короля, одетого в пурпур и собольи меха, он получает от него выкованный Требюше роскошный меч с перевязью. Приняв этот богатый подарок, юноша видит, как мимо него проходит процессия Грааля с кровоточащим копьем, Граалем, излучающим такой свет, что рядом с ним блекнут свечи, и украшенным драгоценными камнями серебряным блюдом. Верный рекомендациям своего крестного, юноша не задает вопрос: что собой представляет Грааль? Утром, когда он просыпается, замок оказывается пустым. Он встречает девушку, которая держит на коленях своего мертвого друга и которая открывает Персивалю, что он пользовался гостеприимством парализованного богатого Короля Рыбака. Она просит его описать кортеж Грааля и упрекает за то, что он не задал ни одного вопроса, чем излечил бы короля. Если он не сделал этого, то потому, что несет на себе грех за смерть своей матери. Здесь он узнаёт свое собственное имя: Персиваль Галльский, а также то, что меч, полученный им от Короля Рыбака, сломается и починить его сможет лишь изготовивший его кузнец Требюше. Что и происходит позднее, после боя против Гордеца из ландов.

Здесь описана хорошая сцена: Персиваль, опершись на свое копье, наблюдает за тремя каплями крови на снегу, которые уронил дикий гусь, раненный соколом. Думаю, это напоминание о кровоточащем копье. Сагремор и Кей напрасно пытаются отвлечь рыцаря от созерцания:

«Сэр, да поможет мне Бог,

Это неправильно, вы сами знаете,

И вы сами всегда

Говорили и клялись

Отвлекать рыцаря от раздумий,

Как сделали эти двое».

Глубокое раздумье, погружение в бездну мыслей составляет главную составляющую психологии рыцаря. Так что Говэну удается отвлечь его от раздумий лишь после того, как капли крови впитались в снег. Когда рыцарь в красных доспехах получает роскошный прием при дворе, появляется ужасная девица на муле, которая оскорбляет Персиваля и сурово упрекает его за то, что он не задал спасительных вопросов:

«Ты был у Короля Рыбака

И видел кровоточащее копье,

Но тебе было так трудно

Открыть рот и заговорить.

Ты не мог спросить его,

Откуда эта капля крови

На острие блестящего металла,

И о Граале, который ты видел,

Ты ничего не спросил, не поинтересовался,

Какой богач им пользовался…

Если бы ты спросил,

Богатый король, который так страдает,

Был бы сейчас излечен от своей раны

И мирно правил бы своей страной».

Она перечисляет последствия этого несвоевременного молчания:

«А знаешь, что случится

С королем, который не правит своей землей

И не излечился от своих ран?

Дамы потеряют своих мужей,

Земли будут опустошены,

Девицы потеряют богатство

И останутся сиротами,

Многие рыцари погибнут,

И все эти беды произойдут из-за тебя».

Персиваль клянется, что не проведет две ночи подряд под одной крышей до тех пор, пока не узнает, кому служит Грааль и почему кровоточит копье.

Персиваль, как говорит история,

В этот момент потерял память,

И ничего не помнит о Боге.

Пять раз проходили апрель и май, —

Пять полных лет —

Ни в церкви, ни в монастыре

Не молился он ни Богу, ни его святым…

И по этой причине не совершал

Посвящений в рыцари;

Необычные приключения,

Жестокие и суровые,

Он искал и находил,

Испытывал себя,

И не было такого трудного дела,

За которое он бы взялся и не довел до конца.

И вот однажды, когда он ехал по пустынному месту, он встречает пятерых рыцарей с их дамами, все пешие, одеты в грубые шерстяные плащи, в простые шапки, босые. Один из них останавливает его и говорит: «Назад,

Или вы не верите в Иисуса Христа,

Который оставил Новый Завет

И дал его христианам?

Конечно, это не причина и не основание

Носить оружие, это большая ошибка

В день, когда умер Иисус Христос».

А он, не имевший никакого представления

О том, какой сегодня день, ни час, ни время,

Столько забот было в его сердце,

Говорит: «Так какой сегодня день?» —

«Какой, сеньор? А вы не знаете?

Сегодня Святая пятница,

Когда следует покорно почитать

Крест и оплакивать свои грехи,

Потому что сегодня был распят на кресте

Тот, кого продали за тридцать сребреников,

Тот, кто был чист от всех грехов.

Ради грехов всего мира,

Которыми мир был запачкан,

Он воплотился человеком, да будет вам известно.

Он был поистине богом и человеком,

Которого родила Дева,

Зачатый от Святого Духа…

И тот, кто не верит в него,

Никогда не увидит его воочию».

Созрев для покаяния, он идет вместе с ними исповедоваться у отшельника, который вместе со священником и мальчиком-певчим (Перс, 6307–6309):

Начинал службу,

Самую прекрасную, какую только в святой церкви

Можно отслужить, и самую сладкую

Службу в Святую пятницу.

Персиваль кается в своих грехах:

«Господи, у Короля Рыбака

Я был однажды и видел копье,

Сталь которого сочилась кровью,

И эту каплю крови

На острие блестящего метала

Я видел, но не спросил о ней…

И о Граале, который видел,

Я не знаю, для чего он нужен,

И с того времени я испытывал такие страдания,

Что хотел умереть,

И я забыл Господа Бога настолько,

Что с тех пор не возносил ему хвалу…» —

«Ах, дорогой друг, – отвечает мудрец, —

Скажи мне, как тебя зовут?»

И он ему говорит: «Персиваль, сеньор».

При этих словах мудрец вздыхает,

Узнав это имя, и говорит:

«Брат, много тебе повредил

Грехом, о котором не знаешь,

От боли, которую твоя мать испытала,

Когда ты покидал ее,

Она упала на землю

Возле моста, возле двери,

И от этой боли она умерла.

Грех лишил тебя языка,

Когда мимо тебя проносили

Никогда не высыхающую сталь,

И разума, когда ты не спросил,

Увидев Грааль,

Для чего он нужен. Ты был безумен».

И вот тут отшельник раскрывает, что такое Грааль, – это единственное объяснение, которое мы имеем, ибо само по себе это слово, означающее «блюдо», не имеет ничего священного:

Тот, кто им пользуется, – мой брат.

Твоя мать была моей и его сестрой

И богатого Рыбака,

Который сын того короля,

Что пользуется Граалем.

И не думайте, что он ловит

Щук, миног и лососей.

Одну гостию, мы это знаем,

Приносят ему на этом Граале,

Она поддерживает и возвращает жизнь.

Такая святая вещь этот Грааль,

И такая сверхъестественная,

Что одна поддерживает его жизнь

Гостия, приносимая на Граале.

Уже пятнадцать лет так продолжается,

И он не выходит из своей комнаты,

Куда, как ты видел, вносили Грааль.

Сказав это, отшельник дает своему племяннику отпущение грехов, накладывает на него епитимью: никогда не проезжать мимо церкви, часовни или монастыря, не помолившись, и формулирует для него требования церкви к рыцарству:

Верь в Бога, люби Бога, поклоняйся Богу,

Почитай мудрых людей и женщин.

Вставай перед священником,

Эта услуга не требует усилий,

Но Бог ее любит,

Потому что она свидетельствует о смирении.

Если девица позовет тебя на помощь,

Помоги ей, и тебе воздастся,

И вдове, и сироте

Помоги, это благое дело.

Он обещает, и взамен отшельник сообщает ему тайную формулу, завершающую посвящение в рыцарство:

И в этой формуле было

Много имен Господа нашего,

Самых лучших и самых сильных,

Какие только осмеливается произнести рот человека,

Если не боится смерти.

Когда он сообщил ему эту формулу,

Он запретил произносить ее, кроме как

В случае смертельной опасности.

Легенда о Граале больше не упоминает о Перси-вале, а переходит к описанию приключений Говэна и посещению им заколдованного замка королев с белыми косами (еще одно царство мертвых), где он находит мать короля Артура и свою собственную. Когда он разрушил чары, старая королева расспрашивает его:

«Но вы не из дома

Короля Артура?» – «Точно, дама». —

«И вы, я хочу знать,

Из рыцарей Круглого стола?» —

«Дама, – говорит он, – я бы не осмелился

Сказать, что я один из самых заслуженных из них…

Но думаю, не из худших».

Он посвящает в рыцари пятьсот человек; при этом нам показывают ритуальное омовение, бдение над оружием, надевание шпоры, опоясывание мечом. На этот раз не забыта и оплеуха:

И королева топит баню,

И разогревает воду в пятистах чанах,

И влезают в них конюшие…

Для них пошиты платья,

Которые все были готовы,

Когда они вышли из бани.

Простыни были шелковыми,

А одеяния подбиты горностаем.

В монастыре до заутрени

Конюшие стоят,

Даже не преклонив колени.

Утром мессир Говэн

Своими руками нацепил на каждого

Правую шпору, и опоясал мечом,

И дал им оплеуху.

Теперь его спутниками стали

Пятьсот новых рыцарей.

Теперь последняя, но самая важная деталь, сообщаемая нам Кретьеном де Труа, который в точности описывает обряд посвящения в рыцари, каким он был примерно в 80-х годах XII века. Вот как заканчивается рукопись:

И когда королева ее увидела,

Она его спрашивает, что это было…

Так кончается первый Персиваль.

Во всем «Персивале» нет более незначительного стиха, чем это простое восьмистишие: «Она его спрашивает, что это было», но, возможно, это же и самый волнительный стих, потому что фраза была прервана смертью, остановившей руку писателя. Это не гипотеза, нам это известно от его конкурента, автора «Продолжения Персиваля» Герберта де Монтрейля: «Так нам сказал КРЕТЬЕН ДЕ ТРУА, который начал «Персиваля», но смерть его опередила и не позволила закончить».

Что еще он собирался нам рассказать? Наверняка о том, как Персиваль вновь придет в замок Короля Рыбака, чтобы задать тому спасительный вопрос, как кузнец Требюше починит его меч, как герой вернется в замок Борепер к Бланшфлёр, чтобы жениться на ней или окончательно с ней расстаться.

Какой простор для фантазии последователей: Герберта мы уже назвали, а кроме него были: Манасье и Вошье из Денэна, оба служили Фландрскому дому, который, похоже, очень интересовался Граалем и располагал книгой, положенной Кретьеном в основу его романа.

«Легенда о Граале», как и творчество Кретьена де Труа в целом, дает нам картину рыцарства, его обычаев, его доктрины, всех источников, из которых оно черпало вдохновение. Но от первого романа до этого произошла заметная эволюция. В «Эреке» разрабатывается тема любви и гордости, в «Клижесе», идет ли речь об Александре или о его сыне, – любви, в «Ланселоте» – тема любви, а также тема необходимости освобождать попавших в плен. В «Ивэне» конкретизируется тема миссии рыцаря по спасению попавших в беду девиц и наследниц, несправедливо лишенных наследства, но и здесь вдохновляет и ведет героя любовь. Совершенно иначе дело обстоит с Персивалем, который инстинктивно идет к любви, но божественное вдохновение опережает его, и в этом его укрепляют советы, полученные от матери и отшельника.

В тот момент, когда создаются и расширяются духовно-рыцарские ордена: Храма, Калатравы, Алькантара, Сантьяго, под влиянием бенедиктинцев из Клюни складывается образ образцового, хотя еще не идеального рыцаря, ведомого предначертанием.

Для всех прочих речь идет о том, чтобы «испытать свою доблесть и храбрость», найти приключения, заслужить своей доблестью любовь: дочь Тьебо соглашается принадлежать Мелианту Лисскому лишь в том случае, если он станет победителем турнира.

Чаще всего приключений ищут ради самих приключений, в них участвуют, как в наших спортивных соревнованиях, ради преодоления трудностей. Потому-то рыцари двора Артура срываются с места, когда девица на муле им предлагает:

Необычные приключения,

Жестокие и суровые.

И они дают клятву не знать отдыха, пока это не исполнится, а клятва, данная себе, – самая священная. «Отступить было бы подлостью», – как сказал однажды Говэн.

Но, за исключением Персиваля, который выполняет высокую символическую миссию, эти рыцари – все молодые, все пылкие, все влюбленные – сражаются ради себя самих или во имя своей прекрасной дамы, а не за веру и не за короля Артура, даже не за временного или постоянного сюзерена.

Отношения рыцаря с людьми, давшими ему приют, с победителями и побежденными, с друзьями и врагами основываются исключительно на честном слове, которое даже не именуется словом чести, но объясняется (Перс, 7390):

«Я вас уверяю и обещаю».

Вот какой урок Артур дал сенешалю Кею, любителю позлословить:

«Подло насмехаться над другим

И обещать не давая.

Дворянин не должен

Обещать никому ничего такого,

Что он не может или не хочет исполнить…

И, по правде сказать,

Унижает сам себя

Тот, кто дает обещание и не держит его,

Потому что он крадет сердце у своего друга».

От рыцаря не требуется соблюдение евангельского правила забывать обиды (Перс, 2864–2868):

Очень не прав тот, кто забывает,

Если причиненный позор и сделанную подлость.

Боль проходит, позор – остается.

Оказание помощи попавшей в беду даме или девице – непременная обязанность рыцаря. Следует вспомнить следующее наставление:

«Тот, кто не выказывает почтение дамам,

Теряет свою честь».

Какая слава для Франции, что она первой сформулировала кодекс поведения рыцаря в отношении женщины:

Все девицы вне опасности,

Их безопасность обеспечил король.

Совет этот повторен еще раз отшельником:

Если девица позовет тебя на помощь,

Помоги ей, и тебе воздастся,

И вдове, и сироте

Помоги, это благое дело.

В «Персивале» есть целая серия наставлений в отношении веры: сначала те, что вдова давала своему сыну, указывая дорогу к монастырю, затем их повторил Персивалю Горнеман после его посвящения:

«С охотой ходите в монастырь

Молиться тому, кто все создал,

Кто спасет вашу душу,

Кто в этом земном мире

Хранит вас как христианина».

И наконец, в третий раз (магическое число 3), повторенных отшельником наставлений:

«Верь в Бога, люби Бога, поклоняйся Богу».

И советует ему проявлять почтение и смирение:

«Вставай перед священником,

Эта услуга не требует усилий,

Но Бог ее любит,

Потому что она свидетельствует о смирении».

Закончим напоминанием слов Горнемана, сказанных им после посвящения Персиваля:

И мудрый дворянин взял меч,

Опоясал им его, и поцеловал,

И сказал, что, дав ему

Меч, он посвятил его в высочайшее сословие,

Которое Бог создал и которым руководит:

Это орден рыцарства,

Которой должен существовать без подлости.

Глава 14

СУДЕБНЫЙ ПОЕДИНОК

Одной из главных функций рыцаря в феодальном обществе было его участие в судебных поединках в качестве защитника интересов одной из сторон. Уголовное законодательство Средних веков включало кровную месть, пришедшую из германского права, от которой можно было откупиться уплатой вергельда и ордалии, иначе называемые судом Божьим. Между двумя этими понятиями, особенно близко ко второму, располагается esconduit (судебный поединок).

При осуществлении права на кровную месть рыцарь действует в своих собственных интересах либо в интересах своего рода; при этом он может покарать смертью убийцу или его сыновей. В героической поэме «Доон де Майанс», повествующей о баронских мятежах, месть доходит до ступеней трона, который бароны часто колеблют.

Ордалия представляет собой испытание, пройти которое предлагается подозреваемому. Описание любопытной ордалии мы находим в «Тристане и Изольде». После того как трое советников короля Марка обвинили Изольду в супружеской измене с Тристаном, она защищается Божьим судом… и лицемерием, соучастником в котором соглашается стать покровитель любовников. Когда Изольда направляется на суд, назначенный в присутствии короля Артура, через брод на реке ее переносит переодетый прокаженным ее любовник. После этого она клянется на священных реликвиях, что ни один мужчина не держал ее в своих объятиях, кроме ее мужа и того нищего, что помог ей перейти через реку. В некоторых вариантах поэмы она подкрепляет эту клятву, которую можно считать лжесвидетельством, берет в руки кусок раскаленного железа, и ладони ее остаются невредимыми.

Еще одно лжесвидетельство подобного рода. Ланселот в королевстве Горр выходит на бой с целью доказать невиновность королевы в адюльтере с сенешалем Кеем, тогда как настоящим ее любовником является он сам.

Обычно рыцарь не подвергается ордалиям, а выходит на судебный поединок. Сюзерен провозглашает, что через день состоится бой между защитниками интересов двух сторон в тяжбе; происходит это после обмена залогами – необходимая вещь при отсутствии письменных документов. Участники тяжбы могут сражаться сами, отстаивая свою правоту, но чаще всего их интересы защищают другие, поскольку непосредственные участники либо слишком слабы, чтобы выйти на поединок (как, например, сенешаль Кей), либо, что происходит много чаще, это вдовы или девицы, как в истории Ивэна, описанной Кретьеном де Труа.

Поединок за отстаивание личной чести с целью смыть оскорбление, которое мы называем дуэлью, не имеет непосредственного отношения к судебному поединку.

Великий романист XII века, из творчества которого мы черпаем столько материала, дает нам основные черты судебных поединков, тем более ценные, что они появились примерно веком ранее первых юридических текстов, посвященных тому же вопросу.

В первую очередь изложенный в «Ивэне» (Ивэн, 4444–4446) принцип, полностью разделяемый в ту эпоху, когда вера была сильна:

Если изложить принцип этого,

То он таков: Бог всегда на стороне правого,

Бог и справедливость – это одно,

И если оба будут мне помогать,

То у меня будет наилучшая компания,

Какой не будет у тебя, и наилучшая помощь.

Бог выступает на стороне правого, Бог и право составляют единое целое. Следует запомнить эту красноречивую формулировку, секрет которой известен клирику Кретьену де Труа и в которой право персонифицировано и обожествлено.

Если защитник Люнетты побеждает на поединке, то происходит это, прежде всего, потому, что щитом ему служит божественная помощь. Поэтому, несмотря на численное превосходство врагов, уравновесить которое не может помощь его льва, ему и удается отправить негодяев на костер, который они предназначали для невиновной.

Самый древний пример судебного поединка в литературе, который я знаю, – это осуждение предателя Ганелона императорским судом в Аахене, в «Песни о Роланде» (середина XI в.).

Казалось бы, в данном случае, когда Гане л он, отчим Роланда, изобличен судом в измене, в том, что он сдал французский арьергард сарацинскому королю Марсилию, его надо предать казни. Но его не казнят. Еще более странно, что он получает право на судебный поединок, на котором сойдутся его защитник и обвинитель.

Написано в старой книге, что Карл созвал из многих стран своих вассалов. Все они собрались в Аахене. Там был торжественный съезд в день святого Сильвестра. Тогда и начинается история предателя Ганелона. Император повелел привести его к себе.

«Сеньоры бароны, – обратился король Карл Великий, – судите Ганелона по праву. Он был в моем войске в Испании; он предал двадцать тысяч моих французов, моего племяника, которого вы больше не увидите, и Оливье, сильного и куртуазного; и двенадцать пэров он предал за деньги». Ганелон сказал: «Пусть на меня ляжет позор, если я утаю это! Роланд присвоил мое золото и мое добро, поэтому я желал ему смерти и разорения. Но предательства тут никакого не было, я это не признаю». Франки ответили: «Мы будем держать совет».

Итак, подсудимый не признаёт себя виновным в измене, он просто совершил личную месть. Совет разберется. Странно, но многие высказываются в его защиту: «Оставим обвинение и попросим короля провозгласить Ганелона невиновным».

Единственный голос звучит диссонансом среди голосов пэров, которых Карл справедливо называет вероломными. Это голос Тьерри, брата Годфруа, герцога Анжуйского. Он уверяет, что, даже если Роланд был не прав в отношении Ганелона, племянник был на службе короля Карла, а потому неприкосновенен.

«Ганелон вероломен, и он – предатель; он нарушил клятву и совершил преступление в отношении вас. Поэтому я считаю, что его следует повесить».

Он готов подкрепить мечом свое мнение против выставленного обвиняемым защитника, каковым будет Пинабель (Рол., 3841–3849):

Он сказал королю: «Сир, это ваш суд: повелевайте. К чему столько шума! Я слышал слова Тьерри. Я отвергаю его обвинение и готов с ним драться». Он передает королю свою замшевую перчатку с правой руки. Император говорит: «Я требую важных заложников». Тридцать родственников предлагают в заложники себя. Король говорит: «Теперь я дам свои поручительства». Он приказывает поместить их под надежную охрану до тех пор, пока не будет установлено, кто прав. Тьерри в свою очередь дает Карлу правую перчатку. Император выпускает его на свободу под залог, потом приказывает принести на место четыре скамьи. Ожье Датский, выполняющий функции оружейного герольда, объявляет о вызове. Оба участника поединка, чтобы быть уверенными в том, что Бог окажет им поддержку, слушают мессу, принимают причастия, а до того делают щедрые подарки. Нацепив шпоры, надев кольчуги, пристегнув шлемы, опоясавшись мечами с золотым яблоком на рукоятке, повесив на шею щит и взяв в правую руку копья, они садятся на боевых коней.

Они сшибаются, щиты разлетаются на куски, кольчуги рвутся, седла падают на землю. Теперь они будут биться пешими, на мечах?

«О, Боже, – сказал Карл, – пусть восторжествует правый!»

Пинабель предлагает Тьерри сдаться. Тот отказывается следующей характерной фразой: «Пусть в этот день Господь из нас двоих укажет правого!»

В свою очередь, получив от противника предложение сдаться, Пинабель отказывается оставить дело родственника. Когда он ранит Тьерри в лицо, тот разрубает его шлем и голову и убивает наповал. Бой выигран (Рол., 3931–3933).

Франки закричали: «Бог сотворил чудо! По праву Ганелон должен быть повешен, и его родственники повешены вместе с ним».

С победителя снимают оружие, Карл обнимает его, бароны возвращаются в Аахен, и Карл снова советуется со своими герцогами и графами. По их совету он приказывает повесить тридцать заложников: «Предатель губит с собой всех». Вся знать согласна с тем, что Ганелона следует казнить, разорвав лошадьми на части. После этого финального суда император совершил возмездие:

«Ганелон умер смертью изобличенного негодяя. Когда один человек предает другого, несправедливо, чтобы он мог этим похваляться».

Судебный поединок занимает важное место в романах Кретьена де Труа, не столько в первых («Эрек» и «Клижес»), сколько в двух последующих – «Ланселот» и «Ивэн».

В «Эреке» мы видим обычные бои, где поединок двух рыцарей – то, что в военном смысле называется встреча, – без картеля, без вызова, без попытки установить контакт; после такого поединка недавние противники нередко становятся друзьями. То же мы видим и в «Клижесе», где они не связаны с судебным процессом.

Иную картину мы наблюдаем в «Ланселоте», где рыцарь бьется с Мелеагантом за освобождение королевы и логриенских пленников и когда он сражается за Кея, о чем мы уже упоминали.

В «Ивэне» судебный поединок описан гораздо подробнее, то ли потому, что Кретьен приобрел при шампанском дворе более обширные познания о нем, то ли потому, что он заинтересовался этой практикой и стал ее пропагандировать; возможно, что в 70-х годах XII века произошло широкое распространение судебного поединка в Центральной и Восточной Франции. Главным из таких поединков является тот, где Ивэн защищает Люнетту, обвиненную в предательстве своей хозяйки, и тот, где он защищает с сорокадневной отсрочкой интересы девицы, которую ее сестра лишила наследства:

«Ответьте мне, прошу,

Осмелитесь ли вы прийти туда

Или же откажетесь!» —

«Нет, – отвечает он, – отказом

Не завоюешь славы.

Так что я не откажусь,

Но с охотой последую за вами,

Дорогая подруга, куда вам угодно…

Пусть Бог даст мне счастье и милость,

Чтобы по его Провидению

Я смог бы защитить правого».

Поскольку на поединке ни он, ни его противник Говэн не смогли победить, король Артур хитростью добивается от старшей из сестер признания в незаконном присвоении наследства. Попавшись в ловушку, та с неохотой соглашается признать младшую сестру своим вассалом за те земли, что она ей передаст.

Глава 15

СВЯТОЙ РЫЦАРЬ

На портале церкви в Клермоне на Уазе на задней стороне ниши имеется горельеф, сюжет которого никогда не объяснялся, а сам он никогда не демонстрировался, но который я сразу узнал благодаря «Повести о Граале». Действительно, на алтаре стоит дароносица, а перед алтарем – на различном расстоянии – три коленопреклоненных рыцаря, созерцающие чашу. Мне не составило труда назвать их имена: Ланселот, Персиваль, Галаад. Творчество Кретьена де Труа не завершилось вместе с его жизнью. Ему поразительно, невероятно повезло, что его «Персиваль» был продолжен различными писателями, работавшими независимо друг от друга, возможно, по его источнику. Более того, его «Ланселот» был продолжен и расширен другими авторами и превратился в «Ланселота в прозе», подобный кафедральному собору с многочиленными нефами и частями, различными по архитектуре. Именно этот «Ланселот в прозе» был известен Данте.

«И книга стала нашим Галеотом!» – говорят Паоло и Франческа да Римини. В ней они нашли поцелуй королевы Гениверы и Ланселота. Здесь же происходит окончательное дописывание образа адюльтерного героя, как в «Смерти короля Артура», последней части этого прозаического произведения, в которой погибают рыцари Круглого стола.

Но именно из-за привязанности Ланселота к плоти (хотя и в его образе есть элементы предначертанности) не он станет героем главного приключения – поисков Грааля, которые Персиваль и Кретьен не смогли довести до конца. Потребуется появление более чистого героя, на образ которого повлияли тенденции, существовавшие в цистерианском белом ордене и в белых аббатствах. Это Галаад, сын Ланселота. Он и станет подлинным героем «Повести о Граале» и завершит в нашем сознании образ святого рыцаря, который нисколько не удивляет, поскольку существовал в эпоху святого короля Людовика IX. Персиваль, как и Ланселот, запятнан, хоть и в меньшей степени, плотским влечением. Один лишь Галаад, сохраняющий полную чистоту и полную прямоту, будет удостоин чести узнать тайны Грааля в финальной сцене, поражающей смелостью, поскольку герой, не будучи посвящен в духовный сан, действует в ней как священник, участвует в причастии на ступени, превосходящей даже функции священника, вплоть до экстаза и слияния с Богом. Он глядит напрямую на то, что ни один человек не может произнести и ни один ум не способен осознать. «Повесть о Граале» – это романтическая имитация Иисуса Христа.

Глава 16

ТРИ ПОЭМЫ О РЫЦАРСТВЕ

(Первая половина XIII века)

А) «Орден рыцарства»

Особое место следует отвести небольшой поэме, появившейся в первой половине XIII века, авторство которой приписывается Югу де Сент-Омеру, соратнику Готфрида Бульонского и сеньору Табариксу (Тивериады). Она дает нам довольно точное представление о рыцарской доктрине той эпохи. Действие перенесено в XI век, в эпоху правления Саладина[12], и происходит на Ближнем Востоке. Юг де Табари попал в плен к Саладину, который готов отпустить его за выкуп, но прежде желает узнать:

Как принимают в рыцари.

Сначала Юг отказывается, говоря:

«В священный орден рыцарства

Вас принять невозможно,

Ибо вы принадлежите к ложной вере

И не приняли крещения».

Затем он уступает настояниям Саладина, поскольку является его пленником. Сначала он велит ему подстричь бороду и волосы, потом – сходить в баню, потому что, говорит он (стихи 118–120),

Мыться в бане следует, чтобы быть чище,

Куртуазнее и добрее.

Юг укладывает его на кровать, потом покрывает белыми полотняными простынями, затем протягивает алое платье, цвет которого символизирует защиту церкви, коричневые ботинки, чей цвет символизирует землю, в которую все уйдем, пояс белого цвета должен спасти от роскоши. Еще он добавляет две позолоченные шпоры, чтобы служить Богу, меч, которым опоясывает султана, клинок которого должен спасти от врага, а два острия олицетворяют прямоту и честность – поддержку против сильного. Белая шапочка на голове защищает от греха. Саладин спрашивает, не должно ли сделать что-либо еще (стихи 242–248):

«Да, сир, но сделать это не осмеливаюсь». —

«Что же это?» – «Оплеуха».

«Почему вы мне ее не дали и что она означает?» —

«Сир, это напоминание

О том, кто вручил вам оружие

Рыцаря и провел посвящение».

Я уже говорил, что не верю, будто удар должен запечатлеть в памяти посвящаемого его крестного; скорее это финальная часть обряда посвящения. Как бы то ни было, пленник Юг не хочет давать пощечину Саладину, и это следует интерпретировать не как знак почтения, а как неполноту посвящения нехристианина.

Далее следуют несколько моральных предписаний: не лжесвидетельствовать, не участвовать в измене, но уходить, если этому невозможно помешать, помогать женщине (стихи 273–274):

Ибо женщин должно почитать

И за их права великие подвиги совершать.

Затем: следует поститься в святую пятницу, каждый день слушать мессу и, по возможности, ходить к целованию диксоса.

Чтобы выразить свою благодарность, Саладин освобождает своего пленника, а с ним еще десятерых, и дарит им 50 тысяч безантов, демонстрируя при этом щедрость, – еще одну рыцарскую добродетель, о которой его наставник ему не рассказывал, но которой он обладает от природы благодаря своему благородному сердцу.

Б) «Крылья доблести» («Роман о крыльях») Рауля де Удана

Автор романа «Мерожис де Портлегес» Рауль де Удан, которого его современники (первая треть XIII в.) ставили вровень с Кретьеном де Труа, что является некоторым преувеличением, написал «Сон о преисподней», ставший одним из источников поэмы Данте. Нас же в данном случае интересует его роман «Крылья доблести, чем рыцари должны быть куртуазными».

Начинается он следующим заявлением:

Рыцарство есть фонтан

Куртуазности, который вычерпать

Не может никто, сколько бы ни черпал.

Рыцари, сотворенные Богом, ею обладают.

Вся куртуазность, что живет в целом мире,

Исходит от них; они преданы ей

С головы до ног.

Прочие люди обладают лишь внешней стороной

Куртуазности; совершенно необходимо,

Чтобы кто-нибудь ее сохранял и поддерживал.

И придавал ей рыцарственность.

Следует запомнить это торжественное заявление и это утверждение о неотъемлемой принадлежности куртуазности рыцарству, имеющем божественное происхождение. Куртуазность тесно увязывается с понятием gentillesse – благородство, то есть благородное происхождение:

Их подлинное имя

По праву – благородство.

Но большинство рыцарей ограничиваются словами: «Я рыцарь», не задумываясь о достоинстве или высоте, сопряженных с данным званием. Следует сказать, что их обучают сказители, герольды, жонглеры, менестрели, в словаре которых существует выражение «испытать рыцарственность», аналогичное по смыслу проверке купцом качества золота:

Известно от менестрелей,

Которые на площадях и в домах

Видят честь и позор,

О чем можно сложить прекрасные истории.

Итак, если они не хотят уподобиться вилланам, рыцари должны быть щедры, к самим себе в первую очередь, и не рассуждать подобным образом:

«И мне бояться этих скряг!

Им дарить? Чего ради?

Что они могут сказать обо мне?

Разве я не самый лучший боец?

Я тот, кто всех победил,

Моя рука непобедима,

В военном деле я превзошел Говэна».

Ту же сделку позднее предложит Ронсар тем, кто его нанимает: поэт будет воспевать славу заказчика в обмен на некоторое количество золота; в Средневековье платой служили меха и одежда.

Сеньор, что бы ни говорили,

Не подобает в рыцарстве,

Чтобы рыцарь из-за своей доблести

Презирал щедрость,

Ибо через доблесть, по правде говоря,

Никто не может достичь славы,

Если его доблесть не имеет двух крыльев.

И дальше поэма сообщает:

Я расскажу вам, каковы

Эти крылья.

Щедрость должна быть правым из них,

А левым – куртуазность.

Вот таковы они, крылья доблести: щедрость – правое, куртуазность – левое, а на каждом из них семь перьев, каждое из которых имеет свое значение.

На крыле щедрости первое перо – решительность, второе – расточительность, которая совершенно не принимает в расчет имеющиеся ресурсы, третье – милосердие к нищим, четвертое – верность обещаниям, пятое – спонтанность дара, шестое – забвение дара, седьмое – открытый стол, ибо следует быть радушным хозяином.

Несколько раздражающий параллелизм Рауля де Удана теперь начинает перечислять семь перьев крыла куртуазность:

Почитать святую церковь,

Ибо для защиты церкви

Он был посвящен в рыцари.

Не может быть назван куртуазным

Тот, кто не почитает святую церковь.

Второе перо – смирение:

Ибо куртуазность и гордыня

Не могут быть объединены.

Почему? Потому что, как мне кажется,

От куртуазности всегда рождается

Честь, а от гордыни – подлость.

Третье перо – скромность, не позволяющая хвастаться и лгать:

Ибо рыцарь, даже не сомневайтесь в этом,

Должен бить сильно, а говорить тихо.

Четвертое перо крыла куртуазность – радость, которую несут трубадуры:

Ибо надлежит рыцарской куртуазности

С удовольствием слушать песни, музыку, игру виелей

и поэмы —

Все, что сочиняет менестрель.

Вот оно, объявление союза меча и лиры. Также следует не допускать клеветы в отношении дамы:

Ибо тот, кто куртуазен, должен отдавать

Свою любовь дамам так полно,

Чтобы любить их всех в одной.

Пятое перо запрещает скупость, из которой рождается подлость и которая мешает сеньору делать богатые подарки. Тут говорится о клеветниках:

И говорят своему сеньору: «Сир,

Каждый у вас берет и обкрадывает вас,

Этот позавчера унес платье,

Этот тридцать ливров, а тот – двадцать.

Через три дня он возвращается

И хочет получить подарок.

Право, не умен

Тот, кто верит таким и делает им подарки.

Который щедрости предается,

В богатстве не умрет».

Шестое перо учит, что рыцарь не должен злословить, что, впрочем, не мешает ему шутить по-доброму, а седьмое – любовь, которую он должен поддерживать в своем сердце, каких бы мук это ему ни стоило. И Рауль де Удан в заключение говорит:

Я описал вам без особого труда

Последнее из двух крыльев.

Больше я не хочу говорить ничего;

Знал ли я, какое название дать

Этому роману? Право, нет!

Пусть он называется «Роман о крыльях».

Между Пьером де Дрё, графом Бретонским, и Бернаром де ла Ферте произошел стихотворный спор, записанный графом, на тему, что ценнее: Доблесть, которую так прославляют, или Щедрость, которую так любят. Ни тот ни другой не убедили оппонента, поэтому, по обычаю, дело было передано на рассмотрение Карлу Анжуйскому (брату Людовика Святого) или графу Гельдернскому.

В) «Турнир Антихриста» Юона де Мерри

В Шампани у Рауля де Удана был ученик – Юон де Мерри, писавший около 1235 года: сам рыцарь, он в то же время был трувером, а не жонглером или наемным менестрелем. Юон написал «Турнир Антихриста», который нас интересует описанием турнира, к сожалению выдуманного, поскольку он разворачивается между двумя партиями персонифицированных аллегорий: Антихриста и Христа. Его условия взяты из «Ивэна» Кретьена де Труа, специально здесь упомянутого: шампанский рыцарь воображает, что взят в плен злобным мавром Фьерабрасом, принцем Блуда, камергером Антихриста, который намеревается сразиться на турнире с Христом и его ангелами. Его лагерь разбит в городе Отчаяние. Праздник начинается пиром, а на следующий день играют трубы и адское воинство дефилирует, развернув знамена. Антихрист сделал себе знамя из рубашки влюбленной в него Прозерпины. За ним следует его армия: Тщеславие и его нормандцы, Вероломство и его бургундцы, Измена и пуатевенцы (каждый регион занимает свое место в строю), Воровство и его пикардийцы, Скупость и его римляне, Лицемерие и его ханжи, Ересь, ведущая альбигойцев, разгромленных всего лишь двадцатью годами раньше, Пьянство со своими шотландцами и англичанами.

Лагерь же Христа расположен в городе Надежда (то есть Иерусалиме), а армия его состоит в основном из небесного воинства – ангелов и серафимов. Также в нем блистают добродетели, вставшие под его знамена. Целомудрие и Девственность явились в сопровождении очень малочисленного эскорта:

Ибо не смог я найти

Настоящих девственниц более двадцати.

Затем следуют Щедрость и Доблесть, ведущие цвет

Франции:

Ибо французы через оммаж

Становятся их вассалами.

Они ведут себя как верные вассалы,

И ни один не избегает положенной службы.

Доблесть вскормила их своим молоком

И воспитала.

Под знаменем Доблести

Они идут впереди всех.

Это настоящий панегирик французскому рыцарству, заслужившему его своими блестящими подвигами от времен Первого крестового похода до битвы при Бувине (1215).

Затем появляется Любовь, свободная от всяких грязных помыслов, и Куртуазность, королева благородных сердец. За ней выстраиваются рыцари Круглого стола, ведомые королем Артуром. Здесь сразу узнаётся читатель и подражатель Кретьена де Труа.

Для битвы против этих паладинов и невидимых архангелов Антихрист посвятил в рыцари вилланов (запомним эту деталь, которая выражает осуждение) и ростовщиков. Так что и ему удалось сформировать большое войско. Барьеры убраны, бой начинается. Девственность с успехом защищается против Адюльтера и Разврата. Но на помощь к тем приходят Венера и Купидон. Целомудрие сражено, Девственность спасает свою честь в монастыре. Юон де Мерри поражен Венерой из лука Искушения. Сражение продолжается, Святая Вера успешно бьется против Ереси (альбигойцев). Сам Антихрист бросается в схватку, что доказывает, что главнокомандующие принимали личное участие в битвах. Святой Михаил побеждает его и принуждает сдаться на честное слово. Разгромленные демоны отступают в город Отчаяние, где и укрываются. Турнир завершен.

Рафаил, Исповедь и Покаяние ухаживают за рыцарями, раненными пороками, и спасают их. Юон де Мерри, в частности, направляется в Надежду. Щедрость и Куртуазность устраивают открытый стол, на который подают (неслыханная дерзость) вино для евхаристии и panis angelicus[13]. Приободрившийся Юон подходит к двери Христа, но она перед ним не открывается. Non est dingus[14]. Итак, Антихрист, нарушив данное слово, сбежал из плена и укрылся в городе Ложная Вера, откуда возобновит войну, Христос вернулся на небо, Юон де Мерри уходит в монахи в аббатство Сен-Жермен-де-Пре под Парижем, который станет для него преддверием рая.

Через три века Жоффруа Тори в «Шанфлёри» («Цветочное поле», «Цветущий луг») (1529) включит поэму «Турнир Антихриста» в число шедевров нашей литературы. Однако Юон де Мерри извиняется за то, что взялся за нее:

Поскольку умер Кретьен де Труа.

Кретьен де Труа лучше говорил

О ранах сердца и копьях глаз,

Чем мог бы рассказать вам я.

А в конце он вновь извиняется за то, что последовал путем, проложенным Раулем де Уданом и Кретьеном:

Мне было крайне трудно подражать

Поэмам Рауля и Кретьена,

Ибо никто уста христианина

Не вещали так красиво, как их уста,

Но все, что они говорили, они изложили

На хорошем французском языке все сюжеты,

Попадавшие им в руки.

Так что после них почти не осталось

О чем говорить.

Когда я нашел несколько тем,

То с радостью ухватился за них.

Здесь кончается «Турнир Антихриста»,

Автор поручил себя нашему Спасителю.

Глава 17

ДВА ТЕОРЕТИЧЕСКИХ ТРАКТАТА

А) «Искусство рыцарства»

Следует предостеречь читателя: этот труд с таким завлекательным названием не может использоваться в качестве источника информации, потому что «Искусство рыцарства» – это всего-навсего прозаический перевод трактата Вегеция De re military[15], выполненный в 1284 году Жаном де Меном, автором второй части «Романа о розе». Этот трактат был изложен в стихотворной форме под названием «Краткое наставление о рыцарском сословии» поэтом из Безансона Жаном Фриором (умер до 1291 г.). Еще одно завлекательное название, однако содержание должно нас разочаровать.

В двух этих работах достойным внимания является лишь постоянная и очень характерная для Средневековья (ибо Средние века – эпоха модернизации) замена терминов и понятий. Читатели искали в них секреты военного искусства, каким оно было у римлян. Milites (воины) все время переводится как «рыцари», a tirones (новобранцы) для переводчика Вегеция это юные оруженосцы или бакалавры (рыцари, не имеющие права на собственное знамя). Подмена понятий иногда приводит к путанице в изложении идей. Этот прозаический перевод Жана де Мена и его «Краткое изложение» в стихах сыграли свою роль в изучении терминов и функций французского военного искусства XIV века, но они никак не могут нам помочь понять боевое искусство рыцарей, а также дух рыцарства.

Б) «Спор оружейных герольдов Франции и Англии»

Еще одна книга, разочаровывающая своим содержанием. «Спор оружейных герольдов Англии и Франции» был написан в XV веке, чтобы подчеркнуть превосходство Франции над ее могущественным соседом и соперником, что породило ответ Джона Кука The Debate between the heralds of England and France[16].

А вот автор французского «Спора» остался для нас неизвестным. Это не герцог Карл Орлеанский, как предполагалось, но, очевидно, это был оружейный герольд, поскольку он прославляет свою профессию. Время создания определить проще, потому что король Карл VII упоминается в книге как царствующий, то есть до 1461 года. Упоминание о капитуляции Бордо позволяет установить, что это произведение было создано после 1453 года, видимо, даже после 1458-го.

Поочередно беря слово перед дамой Рассудительностью, герольды излагают причины, почему именно его страна должна быть «приближена к чести», то есть получить приз, за свою приятность, храбрость и богатство. Под «приятностью» понимаются прекрасные дамы, великолепные охоты и любовные утехи, под «храбростью» – деяния далекого и недалекого прошлого, а также настоящего, под «богатством» – богатство земли, под землей и около земли.

Француз произносит продолжительный, но относительно умеренный монолог; при случае он воздает должное сопернику. Несмотря на Столетнюю войну, никакой ненависти не наблюдается.

Рассудительность, перед которой целый день выступали два герольда – один французский, другой английский, – в ответной речи начинает с похвалы их профессии, относящейся к рыцарству.

«Прекрасные сеньоры, – сказала Рассудительность, – вы занимаетесь прекрасным делом, которое все дворяне должны любить и ценить, ибо по вашим отчетам королевы, дамы, принцы и другие знатные сеньоры судят о деяниях на штурмах, в сражениях, на осадах или на турнирах, на роскошных празднествах и церемониях. И все деяния, совершенные на больших празднествах и приносящие славу, должны быть вами описаны и оглашены в различных королевствах и странах; придавайте смелость многим принцам и благородным рыцарям, чтобы они совершали высокие деяния, чем создавали бы себе громкую репутацию и славу, и вы должны сообщать правду о боевых подвигах и раздавать почести, кому надлежит».

Итак, герольды – эксперты, высшие судьи вельмож и подвигов как на войне (что, скорее, кажется задачей хрониста), так и на турнирах. Рассудительность затем напоминает о картинах и гобеленах, изображающих Честь, восседающую на великолепном троне, украшенном золотой парчой, увенчанную многими коронами на голове, держащую в одной руке земной шар, а в другой – шпагу. Рядом с ней фигуры Александра Македонского, Юлия Цезаря, Иуды Маккавея, Давида, Карла Великого, Роланда и Оливье, а также многих других достойных рыцарей, а с другой стороны фигуры Гектора, короля Артура, Готфрида Бульонского и других доблестных рыцарей, которые в былые времена «за свою доблесть стали героями романов и хроник». Все означенные персоны стремятся приблизиться к Чести. В связи с этим дама Рассудительность задает вопрос: «Какое христианское королевство наиболее достойно приблизиться к чести?»

Внезапно встает герольд Англии и говорит, что Английское королевство достойно этого по трем причинам: приятности, храбрости и богатства. Приятности, ибо в Англии живут прекрасные дамы, о которых говорят:

Кто хочет увидеть прекрасную даму,

Должен приехать в Англию;

В Англии устраивают в парках великолепные псовые

и соколиные охоты.

Герольд Франции удивляется, что его опередили, ибо он представляет «величайшего короля христианского мира». Если в Англии есть прекрасные дамы, то и во Франции они тоже имеются, и очень красивые. Великолепные охоты в парках не проводятся, но они проводятся в лесах и чащах с отличными собаками. Граф Фэб де Фуа свидетель, что и соколиные охоты во Франции великолепны.

Английский герольд говорит о доблести былых времен, вспоминает короля Артура и его богатырей, которые сидели за Круглым столом, «где собирались такие доблестные рыцари и которые совершили столько подвигов, что романы во всем мире до сих пор рассказывают о них, и память о них будет вечной».

Говоря о недавнем прошлом, достаточно вспомнить битвы при Крессе (Креси) и Пуатье, где был взят в плен король Франции. В настоящее время Английское королевство, которое отнюдь не так велико, как Французское, ведет войну с четырьмя королями, не считая ирландцев. Англичанин может называть себя «королем моря».

Герольд Франции отвечает о храбрости. Богатыри, которых перечислил его соперник, были или бретонцами, или саксонцами. Франция не довольствовалась обычной войной, а вела «великодушные войны», вроде той, которую король Пипин Короткий вел ради спасения римского папы или ради отвоевания Испании, как делал Карл Великий. Роланд и Оливье были французы, так же как Годфрид Бульонский, граф де Булонь, один из девяти богатырей. Франция – столп святой церкви, тогда как английский король Джон (Иоанн Безземельный) преследовал церковь, за что был от нее отлучен. «Вы – вассалы Святого престола, тогда как король Франции может называться совершенно независимым, получая власть от Бога. Король Эдуард Виндзорский (Эдуард III) приезжал в Анже приносить оммаж за герцогство Гиень своему дяде, королю Франции.

Что же касается нынешних времен, вам не удается подчинить ни Шотландию, ни Испанию, ни Ирландию. Чтобы завоевать Францию, вам пришлось заключить союз с герцогом Бургундским, когда наш король был еще мал. Когда же ныне царствующий король Карл VII достиг совершеннолетия, он усмирил раздоры своих принцев крови, завершил войну, отвоевал Париж и Понту аз, а вас вышвырнул из Франции.

Точно так же он отвоевал Гиень и отнял Бордо у вашего Толбота. Вы не использовали ваш флот для исправления положения на войне, он только и делает, что грабит бедных купцов. Король Франции же станет королем моря когда захочет, потому что у него есть леса, железо, рабочие и отличные порты, вроде Бордо и Ла-Рошели».

Герольд Англии говорит о богатстве земли: людях, лесе, скоте; под землей: олово, свинец, серебро, железо, каменный уголь; вокруг земли: морская торговля.

Герольд Франции, выступая за ним, рассказывает о прекрасных церквях, аббатствах, таких как Сито, Клюни и Клерво, о женском аббатстве Фонтевро. «У нас во Франции семь университетов: Парижский, который превосходит все прочие», Орлеанский, Анжерский, Пуатьерский, Монпельерский, Тулузский и Кагорский, тогда как в Англии их всего два: Оксфорд и Кембридж.

«Разве есть у вас такие величественные и богато украшенные церкви, как соборы Богоматери в Париже, в Шартре, Амьене, Реймсе, как собор Сент-Этьен в Бурже, Сен-Гасьен в Туре, Мармутье? Разве есть у вас, в Англии, столько священных реликвий, как во Франции: венец Господа нашего, которым он был увенчан во время казни, гвозди, которыми он был прибит к кресту, и частицы означенного креста, железо копья, которым он был ранен, обрезание Господа нашего Иисуса Христа, которое Карл Великий оставил в Шарру, а также саван Господа нашего, а также тела семи апостолов Иисуса Христа, которые хранятся в означенном городе в церкви».

Прославляя дворянство, герольд Франции доходит до Брута и Турна, вспоминает столпов церкви, каковыми являются герцоги: «архиепископ Реймский, епископ Лаонский, епископ Лангрский, графы: епископы Нуайонский, Шалонский и Бовэзский, светские сеньоры: герцог Бургундский, герцог Гиенский, герцог Нормандский, графы Шампанский, Фландрский, Тулузский, графство которого занимает всю область Лангедок.

Есть у нас и другие герцоги: Орлеанский, Анжуйский, Бретонский, Бурбонский и Алансонский, – это настоящие сеньоры земель, городов и областей, чьи имена они носят, тогда как ваш первый герцог – Ланкастер – получил титул совсем недавно. У нас более дюжины хорошо укрепленных городов, населенных искусными мастерами. Они делают прекрасные аррасские ковры, великолепное белье в Труа; у нас лучшие ювелиры. Во Франции, но не в Англии, делают бумагу и обрабатывают беличий мех. Во Франции больше виноделов, чем во всей Англии живет людей.

Земля Франции богаче зерном и вином, и оно самое лучшее в мире: белое, красное. Поэтому наши крестьяне не пьют пиво, а только вино. Франция богата солью, орехами и оливками, из которых делают масло, всевозможными вкусными фруктами как летом, так и зимой. Скота у нас больше и золота тоже, которое намывают в Роне и Вьенне, а серебро в окрестностях Лиона. У нас много железа, селитры, каменного угля и лесов. Насчет богатств вокруг земли – мы тоже окружены морями и имеем четыре судоходных реки: Рону, Луару, Сену и Сомму, а еще Жиронду, образованную Гаронной и Дордонью. Нет в мире королевства, более богатого реками, чем Французское. И климат здесь мягкий и приятный, не слишком жаркий и не слишком холодный».

В заключение герольд Франции угрожает Англии вторжением, подобным тому, что осуществил Гийом Нормандский (Вильгельм Завоеватель), и утверждает, что именно Франция должна быть приближена к Чести и стоять по правую руку от нее.

Поскольку вопрос касается и других стран, Рассудительность отказывается вынести решение и решает, что заявления обоих герольдов будут занесены в Книгу хода времен.

Глава 18

ПРОФЕССИОНАЛЬНЫЙ РЫЦАРЬ

На примере поэмы «Гнедой конь»

Чтобы рыцарство могло следовать своему высокому идеалу защиты права и справедливости, рыцарь, прежде всего, должен был на что-то жить. Пока он оставался в своих землях или в замке сюзерена, он жил без забот. Отправляясь в странствия на поиски приключений, он мог получить приют у дворянина, которому помогал, или у девицы, которую защищал, как, например, Персиваль у Бланш-флёр.

Но в XIII веке, с распространением турниров, развлечения одновременно военного и светского, сложился класс рыцарей, которые постоянно участвовали в турнирах и извлекали из этих посещений выгоду, подобно тому, как современные спортсмены-профессионалы кочуют с турнира на турнир, завоевывая призы.

Главным героем милой поэмы «Гнедой конь» Юона Леруа является такой:

Храбрый рыцарь,

Куртуазный и рыцарственный,

Богатый смелостью, бедный деньгами,

Живший в Шампани:

Разум, и честь, и благородство

Он имел, и храброе сердце.

Если б он имел столько же богатств,

Сколько добродетели,

Не унизившись, чтобы их получить,

Не нашлось бы равного ему.

Далее Юон Леруа описывает нам жизнь рыцаря – завсегдатая турниров:

Повсюду, куда он ездил,

Его слава была известна,

А те, кто не знал его по совершавшимся им добрым

Делам, знали его репутацию.

Когда он надевал шлем

И выходил на турнир,

Он уже не думал ни об ухаживании за дамами,

Ни об играх в прятки.

Туда, где толпа была самой густой,

Он бросался на полном скаку.

Он был знатоком оружия.

Однако богатства у него не было:

Больше двухсот ливров ренты

В год его земля ему не приносила.

Повсюду искал он призы.

Вот он влюбляется в знатную девицу, единственную дочь богатого сеньора, чья земля приносит целую тысячу ливров в год (все эти реалистичные детали очень интересны для экономической истории, которую нельзя отделять от истории права и социальной истории). Он встречался с ней лишь тайно и разговаривал только через калитку в разделявшей их ограде, к которой он мчался на своем рыжем коне. Наконец он решается просить ее руки, но старик с презрением отвергает его:

«Моя дочь красива, и молода, и умна,

И девушка знатного рода,

А я богатый дворянин,

Происходящий от благородных предков.

Моя земля стоит добрых тысячу ливров

В год; я не пьян,

Чтобы отдать дочь

За рыцаря, живущего добычей».

Слово жестокое, но его стоит запомнить; оно показывает, что идея богатства проникает в феодальное сословие, чтобы разрушить рыцарство. Старик найдет дочери принца, имеющего пятьсот ливре[17]. Рассказав о неудаче своей милой, он слышит, как она сокрушается оттого, что ее отец поставил богатство выше доблести:

«Право, я нисколько не сомневалась,

Что вы меня не получите,

Ведь он не стал считать ваше богатство

По вашей доблести».

Чтобы добиться успеха, она советует ему обратиться к его дядюшке, который имеет 300 ливре земли, чтобы тот выступил гарантом. Дядюшка соглашается, и мессир Гийом, успокоившись, уезжает на турнир в Салардон.

Где он легко завоевал

Все призы турнира[18].

Однако дядюшка просит у отца руки красавицы для себя и получает ее. Та не оказывает никакого сопротивления, кроме слез и печали. Свадьба должна состояться в уединенном домике в лесу, но отец неосторожно попросил у мессира Гийома его рыжего коня, чтобы невеста ехала на нем. Конь, воспользовавшись темнотой леса и усталостью двух стариков, убегает и привозит девушку в поместье мессира Гийома, и их венчает в его часовне местный капеллан. Отец и вероломный дядюшка вынуждены смириться, а трувер заключает:

Мессир Гийом был храбр, куртуазен и рыцарствен;

Он не перестал совершать подвиги,

Но посвящал им все больше времени.

Через три года отец умер, оставив им тысячи ливре земли, а вскоре скончался и дядюшка, чьи земли они тоже унаследовали. В общем, храбрец еще и разбогател. Увы, в жизни это случается куда реже, чем под пером писателя.

Глава 19

ДОЛГ РЫЦАРЯ

По работам святого Бернара, Жана Солсберийского, Этьена из Фужера, Робера из Блуа и Раймона Луллия

Моральные правила для бурного, отвергающего любые узы и путы рыцарства создавали не только романисты, как мы видели на примере Кретьена де Труа, но и романисты XII и XIII веков. Как мы увидим в следующей главе, они старались победить то зло, что гнездилось в военном ремесле.

Лидером этого течения был папа Урбан II собственной персоной, когда, проповедуя в Клермоне в 1098 году Первый крестовый поход, он призвал дворян стать рыцарями, а не разбойниками. Слово громкое, и прозвучало оно тем обиднее, что исходило с такой высоты. Позднее, ближе к середине XII века, Сугерий, аббат Сен-Дени, объявляет знаменитому сеньору-разбойнику Тома де Марлю, что тот недостоин носить рыцарский пояс. В то же самое время святой Бернар Клервоский, обращаясь к тамплиерам в своем De laude novae militae[19], перечисляет обязанности рыцаря, но тот факт, что обращается он к членам духовно-рыцарского ордена, не позволяет нам отнести его строгие требования к светским рыцарям.

Совсем иначе обстоит дело с Policraticus епископа Шартрского, Жана Солсберийского, написанным в 60-х годах XII века, то есть точно в то же самое время, когда творил наш великий романист Кретьен де Труа. Будучи гуманистом, он берет в пример римского воина. Поэтому в первую очередь он рекомендует соблюдать чистоту крови, крепость тела и твердость сердца. Получая рыцарскую перевязь, избранный должен принести солдатскую клятву честно служить своему государю. В этом заметен пережиток античной гражданственности, довольно далекой от феодального духа. Желательна и необходима длительная физическая подготовка. Но еще больше нужны смелость, закалка и стратегия по Вегецию. Нарушение клятвы или трусость должны влечь за собой лишение рыцарского звания и наказание виновного.

Каков долг организованного рыцарства? Защищать церковь, воевать с неверными, уважать духовенство, защищать бедного от притеснений, наводить порядок в стране, проливать кровь за своих братьев (в соответствии с формулой присяги), а при необходимости – жертвовать жизнью.

Надо славить Спасителя, а обоюдоострым мечом, который держит в руках рыцарь, следует карать мятежников, захватывать их короля и вассалов в железные цепи. С какой целью? Из безумия, чтобы удовлетворить собственное тщеславие, алчность или каприз? Ни в коем случае. Рыцарь должен повиноваться не собственному настроению, а исполнять волю Бога и его ангелов, в соответствии с правосудием и общественным интересом. Все это слишком пропитано классическими реминисценциями и этатистской концепцией, более подходящей Римской республике, даже империи, нежели феодальному обществу.

Лишь те, кто повинуются своим наставникам, заслуживают звания рыцаря; трусы, разбойники, грабители церквей, притеснители бедняков и развратники – все они ложные рыцари, которых следует лишить этого звания.

Написанный на латыни Policraticus мог дойти до знати лишь при посредничестве духовников. Иначе обстоит дело с «Книгой хороших манер» Этьена из Фужера, капеллана двора Генриха II Плантагенета, но сейчас самое время сказать об отсутствии различий между Французским королевством и Англо-нормандской державой, занимавшей север и запад нынешней Франции. Идеи Фужера совпадают с идеями Жана Солсберийского; возможно, Фужер ими даже вдохновлялся. Этьен из Фужера еще более определенно подчеркивает, что в рыцарское сословие должны приниматься свободные люди, рожденные от свободной матери; лица благородного происхождения. Рыцарь должен быть храбрым, честным, верным, преданным церкви, уважать ее право на десятину и не пытаться ее присвоить. Недостойные рыцари (вновь та же проблема) должны быть лишены своих меча и шпор и изгнаны из сословия.

Рассуждения о рыцарстве как о сословии, подобно духовенству, здесь выражено четче, чем у Жана Солсберийского. Автор излагает теорию о двух мечах, духовном и мирском, первый из которых вручен духовенству для отлучения плохих людей, а второй – рыцарству, чтобы рубить им руки и ноги преступникам. Здоровье общества требует сотрудничества двух сословий в борьбе со злом.

Ален из Лилля, чьи Anticlaudianus, De Planctu Naturae и Architrenius, написанные во второй половине XII века, оказали огромное влияние на «Роман о розе», тоже написал наставление для рыцарей: «Они были созданы для обороны страны и защиты церкви от оскорблений нечестивых. Те, кто сражаются лишь для своей выгоды, проституируют своим достоинством. Те, кто берутся за оружие, чтобы заниматься грабежом, не рыцари, а бандиты и грабители; они не защитники, а захватчики».

Последний по времени, но от этого не менее значительный теоретик рыцарства – каталанец Раймон (Рамон) Луллий, который столько же принадлежит Южной и Западной Франции, сколько Испании между Эбро и Пиренеями. Его перу принадлежит Libro del orde de cavayleria[20], написанная в конце XIII века, в то же самое время, когда Данте писал свою «Божественную комедию». Луллий сам был рыцарем, жил при арагонском дворе, а затем стал миссионером, призванным обращать в христианство магометан. Рыцарское происхождение отличает его от предыдущих теоретиков, Жана Солсберийского и Алена из Лилля, что, например, выражается в различном подходе к турнирам. Если двое первых их запрещают, Луллий, напротив, считает их неотъемлемой составной частью жизни рыцарства. Написанная на каталонском языке, его книга была переведена на английский и французский, а к XVI веку стала молитвенником дворянства.

Опустим рассуждения о легендарных корнях рыцарства и остановимся на концепции об очень высоком достоинстве данного сословия. Рыцарь – господин для прочих, он должен иметь оруженосца, чтобы тот сопровождал и охранял его. Простой народ должен его содержать, чтобы он мог полностью посвятить себя рыцарским упражнениям и охоте. Идеальным было бы, если бы он имел достаточно большой участок земли и крестьян. К сожалению, рыцарей очень много, и лишь некоторые из них могут стать королями, графами или баронами.

Все государи должны брать к себе на службу как можно больше рыцарей. Возможно, им не хватает образования и подготовки, необходимых, чтобы стать судьей, но они способны исполнять все другие функции.

Сословия духовенства и рыцарства, созданные Богом и занимающие наивысшие ступени на общественной лестнице, должны служить охранителями общественного порядка. Они хранят божественные и человеческие законы, которые навязывают простому народу страхом и верой. Поэтому рыцарь должен защищать веру и церковь, которая поддерживает его, и, следовательно, защищать также тех, кто пользуется покровительством церкви: женщин, вдов, сирот – словом, всех слабых, обездоленных, несчастных.

Его обязанности перед королем и страной не ограничиваются лишь борьбой с внешними врагами, но включают в себя и борьбу с врагами внутренними: бандитами, ворами, преступниками всех мастей.

Чтобы быть в состоянии делать это, рыцарь должен постоянно заниматься военными упражнениями и играми: скачками, турнирами и охотой.

Качества, обладания которыми Луллий требует от рыцаря: храбрость, сила, ловкость во владении оружием. Рыцарь также должен быть куртуазен, хорошо одет и хорошо вооружен, должен воздерживаться от лжесвидетельств и лжи, оставаться скромным и целомудренным. Но и этого всего недостаточно: необходимо иметь благородное происхождение, хотя люди исключительных достоинств могут стать основателями новых родов. Еще от рыцаря требуется некоторая красота: бессильные, толстые, хромые не могут стать рыцарями. Затем необходим некоторый материальный достаток, чтобы поддерживать свое положение в обществе.

И все же главным остается преданность. Не создан быть рыцарем тот, кто ищет собственной выгоды и собственной славы в ущерб сословию.

В подготовке рыцаря Луллий не одобряет того, что она заключается главным образом в том, что юноша сначала становится пажом или оруженосцем. Для этого подходит и университет, во всяком случае, школа рыцарства, очевидно, эмбрион будущих академий XVI и XVII веков, о котором мы, к сожалению, очень мало знаем.

Посвящение в рыцари принимает у Луллия откровенно религиозный характер, о котором мы еще поговорим. Посвящению предшествует исповедь, за которой следует ночное бдение в посту и молитвах. Утром – месса. Принесение клятвы и вручение оружия происходят перед алтарем. Крестный надевает на неофита перевязь, целует его и дает ему оплеуху. Новый рыцарь объезжает город верхом на коне, устраивается праздник, крестный и новый рыцарь обмениваются подарками.

Каждая деталь имеет для Луллия философский смысл, как для Робера из Блуа в «Воспитании принцев» в первой половине XIII века – символическое значение.

Робер считает, что меч должен быть отполированным и блестящим, символизируя честь и прямоту. Щит – милосердие, защищающее от пороков. Копье, которым врага пронзают издалека, символизирует осмотрительность.

Луллий подчеркивает, что рукоять меча имеет форму креста, что означает, что им следует поражать врагов креста. Два острия служат: одно для защиты рыцарства, другое для совершения правосудия. Подобно тому как рыцарь выставляет щит между собой и противником, сам рыцарь так же становится между государем и народом. Поэтому он получает удары, предназначенные первому. Его копье есть истина, и флажок на нем не выносит никакой лжи.

В какой мере этот высокий идеал был воплощен в жизнь, мы рассмотрим в одной из следующих глав.

Глава 20

ПОСВЯЩЕНИЕ В РЫЦАРИ СОГЛАСНО «РИМСКОМУ ОБРЯДНИКУ», ИЛИ РОЛЬ ЦЕРКВИ В БЛАГОСЛОВЕНИИ ОРУЖИЯ

Благодаря великолепной работе монсеньора Андриё, нынешнего декана католического факультета Страсбургского университета, мы располагаем великолепным критическим изданием «Римского обряд-ника», выполненным по рукописным копиям, мы теперь знаем его историю и можем черпать из него документы, имеющие первостепенную важность для нашего исследования.

Отправная точка «Обрядника» – De Ordine Romane, написанная в раннем Средневековье, – является компиляцией, составленной вскоре после 950 года монахом монастыря Сент-Альбан в Майнце. Монсеньор Андриё дал ей название «Романо-германский обрядник X века»; эта работа получила широкое распространение и была принята в самом Риме. В ней содержится благословение меча новопосвященного, которое повторяют «Безансонский» (XI в.) и «Реймский» (начало XII в.) обрядники.

«Майнцский обрядник» послужил основой для «Римского обрядника», который начинает развиваться со времени понтификата папы Григория VII (1073–1086).

Затем появляется «Обрядник римской курии» XIII века, реформированный, как молитвенник и требник, Иннокентием III (1198–1216) в краткий вариант, за которым следует расширенный вариант, появившийся до бегства папского двора в Авиньон и составленный высокопоставленным римским литургистом.

Последняя стадия трансформаций – «Обрядник Гийома Дюрана», составленный епископом Мандским в 1285 году; посвященный в сан в следующем году, он проживал в своей епархии с июля 1291 по осень 1295 года. Умер он 1 ноября 1296 года, когда находился в Папском государстве, где провел большую часть жизни. Ему мы обязаны знаменитым Rationale divinorum officiorum, в котором епископская литургия изложена и откомментирована такой, какой она была в 1292 году, и, наконец, «Обрядником», работа над которым началась самое раннее в 1292 году, а завершилась между 1293 и осенью 1295 года. Книга анонимна, но автор вычисляется по множеству деталей.

«Обрядник» разделен на три части: I. De personarum benedictionibus, ordinationibus et consecrationibus; II. De consecrationibus, et benedictionibus aliarum tam sacrarum quam profanarum rerum; III. De quibusdam ecclesiasticis officiis.

Преподобный отец Ламбо назвал «Обрядник Гийома Дюрана» идеальным зеркалом средневекового христианства. Он отражает «все аспекты связей, которые христианский мир в те времена, когда его единство еще не было нарушено, поддерживал со сверхъестественным миром». Копииего стали распространяться в основном после раскола[21].

Неудивительно, что значительное место в нем отведено рыцарству.

Известно посвящение в рыцари Людовика его отцом Карлом Великим в «Ожье Датчанине»:

Ладонью бьет его

«Будьте рыцарем, мой милый сын, – сказал отец. —

Будьте храбры перед лицом врага».

Идет XI век, и в рыцари возводят суровой в своей простоте оплеухой. «Обрядник Гийома Дюрана» показывает результат довольно продолжительной эволюции, которая длилась до конца XIII века и промежуточные стадии которой нам показал Кретьен де Труа.

Вот выдержки из текста «Обрядника» (Т. II. Приложение IV. С. 579–582):

«Порядок службы над оружием в священной базилике блаженного Петра, князя апостолов, в Риме:

Прежде всего будущий рыцарь должен провести ночь в самой церкви и молиться в избранной им часовне. Утром, после мессы, присутствующий протопоп или приор каноников церкви, одетый в каппу и сопровождаемый прочими канониками церкви, скажет без музыки:

«В помощь нам имя Господа, создателя неба и земли.

Да будет благословенно имя Божье с сего дня

до скончания веков.

Будь нам опорой, Господи, защищая от врага.

Спаси раба Твоего, Господи, уповаем на Тебя.

Да не восторжествует над ним враг. Да не причинит ему

вред сын неправды.

Господи, исполни мою мольбу. Да дойдет до Тебя мой стон.

Да пребудет Господь с вами и в уме вашем».

Молитва: «Господи, молим тебя, благоприятствуй нашим действиям и окажи нам свою помощь, ибо все наши молитвы и все труды наши начинаются и кончаются твоим именем. Во имя Господа нашего Иисуса Христа».

Другая молитва: «Протяни, Господи, рабу Твоему Н. руку Твоей небесной помощи, дабы искал он Тебя от всего сердца и заслужил Твое прощение. Во имя Господа нашего Иисуса Христа, сын Твой [который] с тобой».

Другая молитва: «Взгляни на верующих в Тебя, Господи, и возьми под свою могучую руку присутствующего здесь Н., раба Твоего, и дай ему Твое благословение, смелость в бою и милость. Во имя Господа нашего Иисуса Христа».

И затем означенный сеньор протопоп или приор каноников дает будущему рыцарю затрещину или оплеуху. Сделав это, он читает над ним молитву: «Господи, дающий с небес победу верным, даруй, молю, присутствующему здесь Н., рабу Твоему, и всем, кто воюют за Тебя, победу над невидимыми врагами, восторжествовать над злом врагов видимых, чтобы те сильные враги были обращены в бегство и чтобы церковь Твоя наслаждалась единством и миром. [Во имя Господа нашего Иисуса Христа.]»

Затем будущий рыцарь должен обязаться клятвой, данной с вложением рук в руки сеньора протопопа или приора означенной базилики, стать защитником всех церквей, вдов, слабых и сирот, сражаться за них и при необходимости помогать.

Сделав это, они подходят к главному алтарю или, если он предпочитает, к алтарю исповеди блаженного апостола Петра, где они найдут обнаженный меч, который сеньор протопоп, если он захочет, или означенный приор должны вручить этому воину со словами: «Прими этот меч, взятый с тела блаженного Петра нашими недостойными руками, освященными, однако, нашим саном и апостольским авторитетом; он вручается тебе с нашим благословением для защиты католической церкви, для наказания злых и защиты добрых; запомни пророчество псалмиста: «Препояшь Себя по бедру мечом твоим, сильный», дабы с помощью его защищать справедливость, бороться с несправедливостью, защищать святую Божью Церковь и ее верных, сражаться с лжеверными и врагами имени христианского; исполняя свое обещание, ты должен помогать и защищать вдов и сирот, восстанавливать в правах ограбленных, свершать правосудие, укреплять порядок. Эти действия и торжество добродетели принесут тебе славу, почитание правосудия сделает тебя знаменитым, и ты заслужишь честь бесконечно царствовать подле Спасителя мира. Во имя Отца и Сына и Святого Духа…»

Он опоясывает его мечом со словами: «Препояшь себя по бедру мечом твоим, сильный, и помни, что святые побеждали царства не мечом, но верой».

Наконец сеньор протопоп или приор каноников означенной базилики дает ему поцелуй мира со словами: «Иди и веди себя как добрый воин Христа и блаженного Петра, хранителя ключей града небесного. Амен».

Сделав поклон перед алтарем, он подходит, сопровождаемый и окруженный означенными сеньорами протопопом, приором и канониками, образующими почетный кортеж, получив перед этим из рук какого-нибудь старого рыцаря позолоченные шпоры на ступенях означенной базилики Святого Петра.

Если будущий рыцарь римлянин, то он в первую очередь должен, следуя местным обычаям, вымыться совершенно голый в розовой воде и спать совершенно голым на постели, расстеленной на земле, затем надеть одежды, украшенные золотыми аппликациями, и провести ночь в церкви, творя молитвы, а утром пройти церемонию, описанную выше.

(Т. III. «Обрядник Гийома Дюрана», XXVIII. Благословение нового рыцаря. С. 447–451.)

Для благословения нового рыцаря действуют следующим образом: священник, перед тем как начать Евангелие, благословляет его меч со словами: «Благословляется меч сей. Внемли, Господи, нашей молитве и благослови своей величественной рукой сей меч, которым раб Твой желает быть опоясан, дабы стать защитником церкви, вдов, сирот и всех слуг Божьих от жестокости язычников, страха и ужаса, наводимых всеми врагами Бога. Пусть сим мечом он разит злых и защищает правых. Во имя Христа. Амен».

Другое благословение: «Благослови, святой господин, вездеприсутствующий отец, вечный Господь, благослови своим святым именем и именем Христа, сына Твоего и нашего господина, и именем Святого Духа сей меч для раба Твоего, присутствующего здесь, который по милосердию Твоему будет сегодня им опоясан; да повергает он им к ногам своих невидимых врагов и, всегда добиваясь победы, пусть сам он остается целым и невредимым. Во имя Христа. Амен».

Еще можно произнести здесь другие благословения оружия, которые будут изложены ниже. Итак, после благословения оружия, перед тем как опоясать посвящаемого, он произносит: «Благословен будь, мой Господь, который направляет мою руку в сражении». И, прочитав три первых стиха Gloria parti, он произносит: «Спаси раба Твоего. Будь ему защитой, Господи. Помилуй меня. Пребудь с нами, Господи. Помолимся».

Молитва: «Святый Господь, вездеприсутствующий отец, вечный Бог, который единственный устанавливает порядок мира, который, дабы покарать зло и защитить справедливость, позволил людям на земле использовать меч в благих целях и пожелал установить воинское сословие для защиты народа и который сказал через блаженного Иоанна солдатам, подошедшим к нему в пустыне, чтобы они никого не били, но довольствовались своим жалованьем, молим тебя, Господи, даровать нам свою милость. Как дал Ты юному Давиду способность сразить Голиафа, а Маккавею восторжествовать именем Твоим над враждебными народами, так же дай и присутствующему здесь рабу Твоему, что подставил свою шею под воинское ярмо, даруй ему по своей божественной доброте силу и смелость, необходимые для защиты веры и справедливости, а еще даруй ему веру, надежду и милосердие, надели страхом Божьим и любовью, смирением, упорством, послушанием, терпением и всеми добрыми качествами, дабы не совершал он несправедливостей этим мечом или иным, но защищал с помощью Твоей справедливость и право, и чтобы он почитал Тебя и боялся, избегал общества вероломных, проявлял милосердие к ближнему своему, всегда был последователен в своих решениях и всегда исправно исполнял свой долг. Во имя Иисуса Христа. Амен».

Затем священник берет с алтаря обнаженный меч и вкладывает его в руку посвящаемого, говоря: «Прими меч сей во имя Отца и Сына и Святого Духа, дабы защищать им себя и святую церковь, поражать врагов креста Господня, христианской веры и французской короны. И, насколько позволит тебе то слабая природа человеческая, не поражай никого сим мечом несправедливо. Вручаю его тебе, ибо считаю достойным того, кто находится подле отца своего и Духа Святого и будет царствовать из века в век. Амен».

Затем меч вкладывается в ножны, и священник опоясывает посвящаемого мечом в ножнах, говоря: «Пусть этот меч висит у твоего бедра, могущественный сеньор, во имя Господа нашего Иисуса Христа. Помни, что святые завоевывали царства не славой, но верой».

После опоясывания мечом новый рыцарь извлекает его из ножен и трижды поднимает обнаженным мужественным жестом, потом, подержав его в руке, вкладывает в ножны.

Сделав это, чтобы подчеркнуть характер рыцаря, священник дает ему поцелуй мира со словами: «Будь воином миролюбивым, активным, верным и преданным Богу».

Затем он дает ему легкую пощечину со словами: «Пробудись от злого сна и бди в вере Христовой, храня добрую славу. Амен».

Тогда благородные, присутствующие на церемонии, передают ему шпоры, там, где это полагается по обычаю, и поют: «Ты, чья красота блещет среди сынов человеческих, будь опоясан этим мечом у бедра, о могущественный».

Молитва: «Вечный Господь всемогущий, раба Твоего Н., присутствующего здесь и опоясанного этим славным мечом, благослови и окажи ему Твою небесную помощь, когда будет он защищать добродетель Твоей правоты, дабы никогда в этой жизни не коснулись его беды войны. Во имя Иисуса Христа».

Наконец ему вручают штандарт, там, где это полагается по обычаю. Благословение этого штандарта вы найдете ниже, где говорится о благословении оружия[22].

С этим штандартом новый рыцарь проедет через город среди криков толпы, а на первом же турнире он под ним продемонстрирует свою доблесть.

Глава 21

АНТИРЫЦАРЬ

Я придумал это слово для обозначения не противника рыцаря, а плохого рыцаря, подобно тому, как Антихриста противопоставляют Христу. Плохой рыцарь появляется в литературе раньше, и, чтобы частично исправить совершенные им насилия и жестокости, возникает – в первую очередь под влиянием церкви – образ идеального рыцаря, высшим совершенством которого является Галаад. И тот и другой фигурируют как в героическом эпосе и романе, так и в истории. И те и другие храбры, но плохой рыцарь использует свою храбрость себе на благо и другим во зло, а хороший – на благо людям.

Во второй половине XII века Бертран де Борн без стеснения поет на провансальском языке: «Трубы, барабаны, знамена и флажки, штандарты, белые и черные кони – вот что мы скоро увидим. Хорошее будет времечко, потому что мы захватим добро у тех, кому оно принадлежит, и по дорогам не пройдут ни вьючные животные – днем, в полной безопасности, ни ничего не опасающийся горожанин, ни купец, направляющийся во Францию; и тот будет богат, кто захватит много добычи».

Вот что думает и говорит талантливый трубадур, который одновременно является и вавассером – мелким дворянчиком. Он цинично предлагает себя графу де Пуатье: «Я могу вам помочь. У меня уже есть щит на шее и шлем на голове… Однако как мне снарядиться в поход без денег?»

Перспектива захватить добычу в виде людей (которых затем выпустить за выкуп) и вещей играет большую роль в мотивации рыцаря. Не надо видеть в отпускании пленного за выкуп акт милосердия, ибо применяется оно лишь к владельцам замков и фьефов – единственных, кто был способен заплатить за свою свободу звонкой монетой, но не в отношении всех прочих, которых попросту хладнокровно убивали. «Не бывает настоящей войны без огня и крови», – опять искренне заявляет Бертран де Борн. От необходимых реквизиций один шаг до эксцессов, мародерства, опустошения дворов и грабежа купеческих караванов. Сколько руин усеивали холмы на берегах Рейна, в которых находили приют лишь стервятники. Гийом ле Марешаль[23] отдал дань этому занятию. Состояние войны для рыцаря куда предпочтительнее мира, который проповедуют торгаши, простолюдины и церковники, озабоченные тем, чтобы умножить дни, выделенные для Божьего перемирия.

Если Кретьен де Труа в первую очередь стремился показать нам реальный образ идеального рыцаря, то и изображаемые им противники этого рыцаря, если только это не неверные, черти, гиганты или инфернальные типы вроде Мелеаганта, тоже совершенно реальны. Таковы те, кто вступают в бой с Эреком и подло атакуют его втроем или впятером против одного, или те, кто начинают ухаживать за Энидой или пытаются ее изнасиловать.

Но у нас есть милое фабльо начала XIII века, «Нечестивый рыцарь», которое вообще-то является благочестивой историей о злом рыцаре, который мог бы служить образцом для всех прочих рыцарей того же типа, хотя не всех их ждал назидательный финал, который автор уготовил своему персонажу.

Между Нормандией и Бретанью, на берегу моря, в своем неприступном замке жил высокородный человек, не боявшийся ни короля, ни графа, прекрасный телом и лицом, богатый имуществом и родством, но, несмотря на свою красоту, вероломный, тщеславный, лживый предатель, не чтящий Бога и не уважающий людей. Он опустошал земли вокруг своего замка и обижал людей, убивая паломников на дорогах и грабя купцов, не щадя ни священников, ни монахов, ни монашек, ни дам, ни девиц, ни вдов. И неизвестно, сколько человек он погубил.

Он счел бы себя обесчещенным, если бы ему предложили жениться, и ел мясо даже по пятницам. Он не слушал ни мессу, ни проповеди и презирал благородных людей. Так он прожил тридцать лет, но однажды, в святую пятницу, он приказал подать ему на ужин дичь. Слуги все опечалились, а его рыцари порекомендовали ему выдержать пост, приличествующий этому дню, когда даже дети каются в грехах.

Единственное, в чем им удалось его убедить, это съездить с ними в лес, где святой отшельник исповедовал кающихся в грехах, да и то согласился он при условии, что не станет каяться вместе с ними, ибо он больше любил внушать страх, нежели унижаться. Приехав к отшельнику, они вновь стали умолять его облегчить свою душу покаянием, как и они.

Опираясь на свой посох, дряхлый отшельник в свою очередь умоляет его подумать о Боге (стихи 223–228):

«Сойдите с коня, дорогой сеньор,

Поскольку вы рыцарь.

У вас должно быть благородное сердце.

Я священник и прошу вас

Ради Того, кто принял смерть на кресте,

Чтобы спасти нас,

Пройти и поговорить со мной».

«Поговорить? А чего ради мне с вами разговаривать? – отвечает одержимый. – Я спешу покинуть вас и ваш дом». Однако, под новым напором просьб, он соглашается войти в часовню при условии, что ему не придется раздавать милостыню и выслушивать молитвы. Отшельник настаивает, чтобы он исповедался ему в своих грехах. Побежденный такой настойчивостью, тот рассказывает ему все. В качестве епитимьи отшельник предлагает ему поститься каждую пятницу в течение семи лет, или ходить год босым, или каждое утро заниматься самобичеванием, или предпринять паломничество в Святую землю. Все это рыцарь отвергает. Пусть он хотя бы прочтет, преклонив колени, «Отче наш» и «Богородице». Новый отказ (стихи 407–416).

«Сделайте хотя бы

Ради любви к всемогущему Богу

Это: возьмите мой бочонок

И принесите в нем воды из фонтана.

И если вы принесете его полным,

Будете прощены и освобождены

От грехов и покаяния,

Ибо я все их возьму на себя».

«И я, – с улыбкой добавляет он, – буду нести за них покаяние». Рыцарь соглашается и берет бочонок:

– Я беру ее, – говорит он, – при условии,

Что не буду знать отдыха,

Пока не принесу ее полной».

…

Он быстро доходит до фонтана,

Окунает бочку целиком в воду,

Но туда не попадает ни капли воды,

Он старается, окунает бочонок снова

И почти вышел из себя.

Опасаясь, что стал жертвой обмана, он опускает в фонтан свой жезл и убеждается, что бочонок пуст. Рыцарь возвращается к отшельнику и повторяет свою клятву не знать отдыха ни днем ни ночью, пока не принесет полный бочонок воды. «Не буду ни мыться, ни причесываться, ни бриться, но обойду весь мир, чтобы найти воду и наполнить ею бочонок». Он отпускает своих людей и отправляется в путь, повесив бочонок себе на шею. При виде каждого водоема он пытается наполнить бочонок, но тщетно. Он живет подаянием, часто ему ничего не подают, и он страдает от голода. Он проходит через всю Францию, Венгрию, Тоскану, Апулию, Англию и через год возвращается к отшельнику, который не узнаёт его, но узнаёт свой бочонок. Рыцарь называется и рассказывает о своих продолжительных злоключениях. Отшельник в отчаянии заламывает руки и молит Святую Деву сжалиться над закоренелым грешником. Рыцарь видит слезы, льющиеся из его глаз, и вздыхает. На него нисходит благодать, и он молит простить его:

Его раскаяние было столь сильным,

Что сердце его разломилось бы пополам,

Если бы его не облегчили слезы.

Такая большая боль сжала его сердце,

Что с губ не слетело ни одного слова.

Перед искренностью раскаяния Бог в своей великой милости направил воду из его сердца к его глазам, и хлынувшие слезы вмиг наполнили бочонок. Рыцарь спасен. Теперь он исповедуется от чистого сердца, со всем смирением. Он получает святое причастие и падает перед алтарем, прижав бочонок к груди. Его душа покинула тело, и ангелы приняли ее, вырвав у врага рода человеческого. Его рыцари, придя для ежегодной исповеди в Святую пятницу, находят его мертвым и хоронят «очень красиво».

Глава 22

УПАДОК РЫЦАРСТВА В XIV–XV ВЕКАХ

Можно ли говорить об упадке рыцарства, когда создаются новые ордена, призванные распространять его дух и формы? Никогда еще турниры, состязания и празднества не были столь великолепными. Но как раз эти признаки более соответствуют придворной жизни, а не странствиям с целью исправления пороков и социальных несправедливостей, а также для защиты слабых.

В Англии в 1399 году создается орден Бани. Людовик XI создает орден Святого Михаила (Сен-Мишель), чтобы собрать вокруг короны рыцарей, обещавших ему «добрую и истинную любовь», а также честно служить ему во время справедливой войны. Филипп Добрый, великий герцог Запада, создает знаменитый орден Золотого руна. Наполеоновский орден Почетного легиона лишь продолжение или подражание древним институтам, которые вредят древнему принципу равенства между рыцарями.

Впрочем, недооценивать внешние проявления тоже не следует, ибо они способствуют поддержанию и выживанию института.

В «Книге рыцаря де Ла Тур-Ландри» автор, писавший в 1371 году для своих дочерей, вкладывает в уста их матери следующие обличительные слова против тех волокит, что утверждают, будто для совершения подвигов им необходимо вдохновение, даваемое женщиной. «Вы говорите, – отвечает мать, – что высокородные дамы и девицы стоят больше, если они любят любовью, и если держатся весело, и если хороши их манеры и осанка, и если творят они милость доброму рыцарю или оруженосцу. Эти слова вдохновляют сеньора и его спутника. Ибо те, кто совершают подвиги и завоевывают честь, делают это ради своих возлюбленных; и часто вооружаются и идут на войну ради них, и много другого совершают ради них; потому дамам ничего не стоит сказать доброе слово, чтобы сделать рыцарям приятное».

Это начало атаки на деградирующее рыцарство, которая продолжится во Франции, усиливаясь, на протяжении всего XV века. В книге «Четыре дамы» Алена Шартье, написанной после нашего поражения при Азенкуре (1415), те плачут, что одна потеряла в сражении друга, которого бросили его друзья, другая плачет по взятому в плен мужу, третья – о своем погибшем, а четвертая уверена, что ее друг бежал, поэтому она самая несчастная. Та же тема затрагивается в маловоинственном диалоге «Спор двух рыцарей об удовольствиях и страданиях, которые может принести любовь» и в «Обвинительном квадрилоге», где обличаются «многие рыцари и дворяне, что кричат о воинской славе, но гоняются за деньгами».

Самую ожесточенную атаку на рыцарство мы найдем в романе (со времен Кретьена де Труа прошло два столетия) «Маленький Жан де Сентре», написанном автором, обладавшим большим талантом, – Антуаном де ла Салем. Довольно странно, что посвящен он герцогу Жану Калабрийскому, сыну короля Рене, герцога Анжуйского, чьим духовником был де ла Саль.

По первым главам «Истории и забавной хроники маленького Жана де Сентре и юной дамы де Бель Кузин», написанным незадолго до 1456 года в Шатлесюр-Уаз, но посвящение которых датируется 25 сентября 1459 года в Жемаппе (Брабант), можно предположить, что мы имеем дело с произведением, аналогичным «Залу» (около 1451) или «Шлему» и посвященным воспитанию юных дворян. Дама де Бель Кузин, чье имя нам так и не сообщают, отличила при дворе королевы Бонны Люксембург-Богемской, супруги короля Жана, сына Филиппа Валуа, юного пажа из хорошей семьи – Жана, сына сеньора де Сентре в Турени. Дама молода, но уже вдова, но не собирается вновь выходить замуж. Она спрашивает пажа, выбрал ли он себе уже «даму сердца», как полагается рыцарю, чтобы служить ей, и, разумеется, добивается, чтобы он выбрал ее. Она дарит ему красивую одежду и оружие, необходимые пажу, ставшему оруженосцем.

Старый пакт, заключенный еще в эпоху куртуазного романа XII века между любовью и доблестью, продолжает действовать (а разве он когда-нибудь прекратил действие?), и дама де Бель Кузин без колебаний отправляет молодого возлюбленного на самые опасные турниры и в самые рискованные военные предприятия, вроде похода на пруссов, чтобы он заслужил ее благоволение.

Он покрывает себя славой, а по возвращении не находит свою даму при дворе. Он обнаруживает ее в аббатстве, коммендатарием которого она является. Дама встречает его очень холодно. Это поведение королевы Гениверы в отношении Ланселота, однако причина тому совсем иная. Она подпала под сексуальное обаяние аббата. Дискуссия между Жаном де Сентре и дамой де Бель Кузин являет едкую сатиру на рыцарский дух и куртуазные манеры: «Многие рыцари и оруженосцы при дворе короля и королевы называют себя верными возлюбленными дам и, чтобы получить ваши милости, плачут перед ними, вздыхают и стонут, и так растрогают вас, бедных дам, имеющих доброе нежное сердце, что вы, сжалившись, уступаете их желаниям, а они ходят от одной дамы к другой, беря у каждой залог: подвязку, браслет или еще какую безделушку, а потом они говорят каждой из вас: «О, моя дама, я всегда ношу залог вашей любви».

Дальше – больше; обличив любовное непостоянство рыцарей, он нападает на их храбрость и подвиги: «Еще, мадам, говорю я вам, когда эти рыцари или оруженосцы идут на войну. Если холодно – они отправляются в Германию, где всю зиму шутят с девицами, а если жарко – едут в прекрасные королевства Сицилии и Арагона, где много хороших вин и мяса, вкусных фруктов, прекрасных фонтанов и садов, и все лето они развлекаются там с прекрасными дамами, которые принимают их очень любезно, а потом старый менестрель или поэт пропоет при дворе: «Монсеньор победил, доблестно завоевал приз!» И разве бедные дамы не верят тому?»

Расстроенный такими обвинениями, сеньор Жан де Сентре отвечает аббату: «Я отвечаю на ваши слова, которыми вы обвинили рыцарей и оруженосцев, и если бы вы были человеком, которому я должен был ответить, я бы нашел что сказать, но, учитывая ваш сан, ничего не скажу…»

Но фрондирующий аббат, называющий себя братом Жаном дез Антоммером, не уклоняется от схватки и принимает вызов: «Эй, монсеньор де Сентре, я не задира и не воин, я всего лишь бедный монах, проводящий время в молитвах, но если какой-либо человек опровергнет мои слова, я вступлю с ним в схватку».

Назревает судебный поединок, но какую же форму он примет? Форму совсем не рыцарскую – бой на кулаках. Что это: жестокая ирония или полнейшее презрение к рыцарской чести и достоинству? Ко всему прочему и неверная дама вступает в разговор: «Эй, сеньор де Сентре, вы такой доблестный, как говорят, совершили столько подвигов, неужели вы осмелитесь драться с аббатом? Если вы этого не сделаете, я скажу то же, что и он».

Но он уклоняется, ссылаясь на разницу в боевой подготовке, как сказали бы мы сейчас: «Эй, моя дама, вы знаете, что я не боец, а господа монахи мастера в драке и в игре в мяч, в метании копья и во всех упражнениях; посему я против него ничего не смогу сделать».

Однако жестокая настаивает: «Право, если вы не сделаете этого, я осужу вас и буду считать трусом».

И что тут делать, кроме как подчиниться? Толстый монах, спустив штаны, показывает «свои жирные ляжки, волосатые, как у медведя». Вот уже монах, подставив ему подножку, дважды валит его на спину. После ужина Сентре берет реванш, заставив монаха надеть тяжелый стальной доспех, в котором тот становится неповоротливым, и избивает его. Напрасно дама угрожает своему бывшему пажу гневом. Его это не трогает, и он ей отвечает: «Вы – лживая и вероломная. Я долгое время верно служил вам, как только можно служить и угождать своей даме, а теперь из-за распутного монаха вы ведете себя лживо и вероломно, вы бросили меня и обесчестили себя; в таком случае я знать вас не желаю. Тут он схватил ее за волосы и уже занес руку, чтобы надавать ей пощечин, но вовремя сдержался, вспомнив, сколько хорошего она ему сделала, и подумав, что за это его могут осудить».

Хотя попытка надавать даме пощечин и ограничилась всего лишь хватанием за волосы, как это далеко от рыцарской куртуазности. Аббат, который совсем не трус, защищается секирой, но скоро, стесненный тяжелой кирасой, падает навзничь с криком: «Спасибо! спасибо! спасибо! моя дама! Ах, монсеньор де Сентре, во имя Бога, спасибо!»

Победитель, вспомнив, что истинный рыцарь должен щадить поверженного врага, ограничивается тем, что пронзает своей дагой (кинжалом) ему обе щеки и лживый язык, злословящий о рыцарях, и в качестве трофея срывает с дамы синий пояс, который она недостойна носить: «Ибо синий цвет – символ верности, а вы самая неверная из всех, кого я знаю» (глава XXXII).

Он свертывает его и прячет под камзол. Однажды при дворе, перед королем, королевой и дамами, он рассказывает свое приключение, не назвав лишь имен, и образованный из присутствующих суд любви, рассмотрев дело, высказывается большинством голосов против виновной в самых тяжелых провинностях. Дама де Бель Кузин, которой тоже предложили высказаться, пытается обвинить возлюбленного во лжи. Тогда, достав пояс, сеньор Жан де Сентре бросает его ей в ноги, разоблачив в глазах всех виновную.

Что стало с куртуазным законом, предписывающим любовнику хранить тайну? Куртуазность рушится, и рыцарство гибнет вместе с ней.

Заключение

Среди многочисленных подарков, которые средневековая Франция сделала миру, есть два совершенно бесценных: рыцарство и куртуазность, которые неразлучны, словно два крыла средневекового орла. То, что они, как и готическая архитектура, были opus francigenum (французским творением), свидетельствуют два уроженца Германии – автор «Марисиуса фон Краона», признающий, что французское воспитание улучшило рыцарство во многих странах, и Вольфрам фон Эшенбах, знаменитый продолжатель «Персиваля», называющий Францию «страной истинного рыцарства».

Рыцарство – это дисциплина в недисциплинированности, внутреннее принуждение, выстоявшее против принуждения внешнего. В общество, которое могло погрузиться в самое ужасное зверство после падения мощи королевской власти и укрепления феодализма, личные связи которого не могли заменить связей гражданина с государством, рыцарство вводит элемент сдерживания и порядка, который во многом вдохновляется церковью.

Верно также, что оно является апофеозом юности, силы и красоты, заключенных в нем. Никакое физическое уродство не допускалось в рыцаре: ни в росте, ни в весе, ни в чертах лица, хотя «норма» и не была четко определена.

Более всего нас волнует то, что все эти добродетели юности, силы и красоты расцветают лишь при наличии свободы. Той самой дорогой нам свободы, о которой мы так долго мечтали и ради которой недавно перенесли столько страданий. Эта свобода родилась в Средневековье, поскольку именно она была движущей пружиной рыцарства. Невозможно представить себе рыцаря-раба, поскольку все они присоединялись к избранному ими сюзерену добровольно. Жуанвиль так объясняет нам успех одного из полководцев: «Весь его эскадрон состоял из рыцарей его рода и рыцарей, принесших ему присягу абсолютной верности».

Сила, поставленная на службу праву, – еще одна придуманная французами формула, которая нам очень дорога. «Право создаем мы, – говорил один германский судья в мрачный период, предшествовавший Второй мировой войне». Не так думает рыцарь, подчиняющийся и склоняющийся перед высшей властью. Сила его поставлена на защиту слабого, вдов, девиц и сирот. Встречаются рыцари, похищающие девиц, но лишь тех, кто, по словам подруги Говэна, сами хотят, чтобы их похитили. Слабость и беззащитность оберегают их от оскорблений, а при необходимости на их защиту поднимается меч рыцаря.

Приключение с его неопределенностью, риском и мобильностью, входя в жизнь странствующего рыцаря, вносит в его образ жизни и поведения элемент непредсказуемости, так импонирующий нашему индивидуализму и избавляющий от механической строгости воинской дисциплины, часто в ущерб стратегии, как было при Куртре в 1302 году, при Креси в 1346-м, при Пуатье в 1356-м и при Азенкуре в 1415-м.

Страсть к приключениям влечет рыцаря на Восток, где больше шансов встретить те чудеса, о которых рассказывают «Роман об Александре», «Константинопольское паломничество» и романы артурианского цикла.

Это не значит – поскольку человеческая душа сложна, особенно душа молодого человека, – что мотивом походов на Восток не является освобождение Гроба Господня. То, что он находится в руках неверных, тех самых сарацин, с которыми воевали Карл Великий, Турпен, Роланд и Оливье, – позор, который необходимо смыть. Из этого родится разрыв, присутствующий почти во всех произведениях о Крестовых походах – а их немало, – сердце героя разрывается между любимой, оставленной на родине, и зовущей его далекой землей без креста. Конечно, на берегах Оронта найдутся утешительницы, порой даже сарацинки, кто бы стал это отрицать? Но куртуазность должна применяться и в отношении их, знакомых с нею по арабской поэзии, которой порой вдохновляется наша.

«Бог всегда на стороне правого. Бог и справедливость – это одно». Эта формулировка станет вдохновительницей судебных поединков, на которых рыцарь выступает защитником обездоленного или преследуемого.

Связь рыцарства с церковью все более укреплялась в течение XII–XIII веков, выражаясь в ритуалах посвящения, исповеди, причастия, бдения над оружием, ритуального омовения, благословения меча на алтаре. Казалось бы, это должно привести к тому, что доступ в рыцарское сословие, как и в духовное, будет открыт для каждого, вне зависимости от рождения, и для благородного, и для виллана, но аристократический принцип, проникший даже в орден бенедиктинцев, все более и более усиливался в рыцарстве, изначально совершенно чуждом ему. Принцип наследственной передачи, установленный феодализмом в отношении фьефов, все более усваивался рыцарством, хотя все еще сохранялось противоречие между посвящением по выбору и по происхождению.

По крайней мере, сохраняется благородство, противопоставляемое низости и, являясь результатом воспитания или происхождения, является неотъемлемой чертой рыцарства. То, что важнейшую роль для рыцарства приобретают женщина и куртуазность, является великой моральной революцией второй половины XII века, Французской революцией. «Любовь, – это изобретение XII века», – остроумно шутил наш старый учитель Сеньобо.

Уважение к женщине без усилий превращается в преклонение перед ней. Тогда подвиг, совершаемый в героическом эпосе рыцарем на службе королю, то есть стране, которой тот правит, и церкви, в куртуазном авантюрном романе нередко совершается ради женщины, тогда как Роланд и Оливье остались бы более чем равнодушны к такой мотивации. Примеры того, как женщина вдохновляет рыцарей на подвиги, бесчисленны. Мы привели достаточно много примеров того, но если кто-то считает, что они выдуманы сочинителями романов и их заказчицами, пусть обратится к биографии Гийома ле Марешаля, где приведены совершенно реальные случаи. Не напрасно рыцарь носит на себе рукав дамы своего сердца – символ, что подвиг совершается во имя женщины, которую он хочет покорить или которой намерен воздать почесть.

Разве мы не знаем, какое огромное вдохновение дает любимая женщина? Опять-таки французы XII века, их трубадуры и труверы открыли этот чистый источник. Разве можно представить себе Петрарку без Лауры, а Данте без Беатриче? Но ведь это наши провансальские поэты открыли им секрет вечной женственности, который, по словам Гете, влечет нас ввысь.

Итак, между любовью и доблестью навек заключен договор, и только виллан игнорирует утонченные чувства и вежливость в обращении с женщинами и не соблюдает тайну любви. Такой человек никогда не достигнет ни куртуазности, ни высокой любви, ни рыцарской доблести, хотя и может при случае проявить смелость. Словом «виллан» будут ругать непослушных и плохо воспитанных детей даже матери из простонародья. Не следует также недооценивать и спортивную сторону – состязательность турниров, которые также имеют свою красоту; там рыцари находят то, что им нравится: риск и правила чести.

Из всего этого следует, что французское Средневековье создало социальный и моральный идеал, стремясь приблизиться к нему в жизни: красивый рыцарь, сильный, храбрый, верный и великодушный, особенно по отношению к поверженному врагу, не изменяющий данному слову даже при угрозе жизни, поклоняющийся той, кого любит и от которой ждет милости, – один из самых благородных человеческих типов, придуманных людским умом. Конечно, ему порой не хватает знаний и поэтичности, но поэзия все равно часто присутствует, потому что многие сеньоры, даже один король Наваррский в XIII веке, научились сочинять стихи и песни в разговорном и музыкальном ритме. Им не нравилось, что другие говорят за них слова, ласкающие слух и доходящие до души.

Этот тип продолжается в щедром и в честном человеке XVII века, в романтических героях Шатобриана и Виньи, в рыцарях шпаги и пера, а в наше время – в Гинемере[24] и Сент-Экзюпери.

Нам приятно, что и в наше время западный мир идентифицирует его с французом, которого воспринимают как человека отчаянной, почти безумной храбрости. Он вежлив с мужчинами и галантен с женщинами, верен себе и данному слову, презирает опасность и защищает справедливость.

Примечания

1

Букв, «принять в сословие (корпорацию, орден)». (Здесь и далее примеч. пер. обозначаются цифрой, примеч. автора – цифрой и звездочкой.)

2

Но не преследуемых религиозным фанатизмом евреев, ведьм, вальденсов или альбигойцев.

3

В начале XIII в. русские давно уже были православными, т. е. с точки зрения католиков – еретиками, но отнюдь не язычниками.

4

Самоконтроль (англ.).

5

* Блок М. Феодальное общество. Т. II. Гл. 4.

6

Далее будет приводиться ссылка на произведение и номер стиха.

7

Также известна как «Песнь об Уильяме» (Уильям – английская форма имени Гийом).

8

* Такое чередование обращения на «ты» и на «вы» характерно для Средних веков.

9

Робер Вас (около 1115 – около 1183) – нормандский поэт XII в.

10

Монморанси-Нивель Жан де (ум. 1477) – французский дворянин, выступивший против короля Людовика XI на стороне Карла Смелого, герцога Бургундского;

Луи II де Бурбон, принц де Конде (1621–1686) – представитель младшей линии французского королевского дома, выдающийся полководец; в период Фронды (1648–1653) выступал против королевского правительства, но потерпел поражение, бежал в Испанию и уже во главе испанских войск воевал против Франции;

Моро Жан-Виктор (1763–1813) – французский генерал эпохи революционных войн; был осужден по обвинению в заговоре против Наполеона. В 1813 г. стал главным советником войск антифранцузской коалиции, смертельно ранен в сражении при Дрездене;

Бернадот Жан-Батист (1763–1844) – маршал Франции (1804), участник революционных и Наполеоновских войн. С 1810 г. – наследник шведского престола. В 1813–1814 гг. воевал против Франции на стороне антинаполеоновской коалиции.

11

В данном случае Галльский означает «уэльский», «валлийский», от французского названия Уэльса – Галльская страна (Pays de Galles).

12

Два явных анахронизма. Если Юг де Сент-Омер жил в первой половине XIII в., он никак не мог быть соратником вождя Первого крестового похода Готфрида Бульонского, который умер в 1100 г. Да и Салах-ад-Дин (в европейской традиции Саладин) жил не в XI, а в XII в.

13

Ангельский хлеб (лат.).

14

Недостоин (лат.).

15

«О военном деле» (лат.).

16

«Спор оружейных герольдов Англии и Франции» (англ.).

17

Ливре – участок земли, приносящий ливр дохода.

18

Имеются в виду кони или выкуп, взимавшийся с побежденного противника, одежда, а также драгоценности, подаренные дамами-арбитрами.

19

«Прославление нового рыцарства» (лат.).

20

«Книга о рыцарском сословии» (катал.).

21

Имеется в виду Великий раскол (схизма) католической церкви (1378–1417), когда на престоле бывало по два папы (один в Риме, другой в Авиньоне), а иногда и больше. Результатом схизмы стало огромное падение авторитета католической церкви в самых разных слоях западного общества.

22

Уже в XII в. практиковались благословения шпор, щита и меча:

1. Ad calcaria. «Благослови, Господи, эти шпоры, дабы тот, кто наденет их, принятый сегодня в рыцарское сословие; пусть, побеждая зло, достигнет он вечной жизни».

2. Ad clipeum. «Господи, взываем к Твоему милосердию, дабы раб Твой, которому вручается этот щит как символ чести рыцарства, пройдет жизненный путь, не потеряв вечной жизни».

3. Ad ensem. «Исполни, Господи, мою молитву и даруй рабу Твоему, опоясанному этим мечом, победы во имя справедливости, ради церкви, сирот, вдов, чтобы заслужил он в день Страшного суда быть среди избранных».

23

Гийом ле Марешаль (Уильям Маршалл) (1146–1219) – англо-нормандский феодал, граф Пемброк и де Лонгвиль, знаменитый турнирный боец. Регент Англии при малолетнем короле Генрихе III.

24

Гинемер Жорж (1894–1917) – знаменитый французский военный летчик Первой мировой войны.

Content

Гюстав Коэн
История рыцарства во Франции. Этикет, турниры, поединки

Введение СТРАНСТВУЮЩИЕ РЫЦАРИ

Глава 1 ОПРЕДЕЛЕНИЕ И ПРОИСХОЖДЕНИЕ

Глава 2 ВЛИЯНИЕ ЦЕРКВИ

Глава 3 ДУХОВНО-РЫЦАРСКИЕ ОРДЕНА

Глава 4 РЫЦАРСКИЙ КОДЕКС

Глава 5 ПЕРЕДАЧА СТАТУСА ПО НАСЛЕДСТВУ

Глава 6 РЫЦАРСТВО И РЫЦАРИ В ГЕРОИЧЕСКОМ ЭПОСЕ

Глава 7 РЫЦАРСТВО В «ПЕСНИ О ГИЙОМЕ»

Глава 8 ОБЯЗАННОСТИ КОРОЛЯ В «КОРОНОВАНИИ ЛЮДОВИКА»

Глава 9 БЕЗУМИЕ В ГЕРОИЧЕСКОМ ЭПОСЕ. ИЗАМБАР И РАУЛЬ ДЕ КАМБРЭ

Глава 10 РЫЦАРСТВО В КУРТУАЗНОМ РОМАНЕ

Глава 11 ТРИУМФ ЖЕНЩИНЫ

Глава 12 ИВЭН, ИЛИ РЫЦАРЬ СО ЛЬВОМ

Глава 13 ПЕРСИВАЛЬ, ИЛИ ПОВЕСТЬ О ГРААЛЕ

Глава 14 СУДЕБНЫЙ ПОЕДИНОК

Глава 15 СВЯТОЙ РЫЦАРЬ

Глава 16 ТРИ ПОЭМЫ О РЫЦАРСТВЕ (Первая половина XIII века)

Глава 17 ДВА ТЕОРЕТИЧЕСКИХ ТРАКТАТА

Глава 18 ПРОФЕССИОНАЛЬНЫЙ РЫЦАРЬ

Глава 19 ДОЛГ РЫЦАРЯ

Глава 20 ПОСВЯЩЕНИЕ В РЫЦАРИ СОГЛАСНО «РИМСКОМУ ОБРЯДНИКУ», ИЛИ РОЛЬ ЦЕРКВИ В БЛАГОСЛОВЕНИИ ОРУЖИЯ

Глава 21 АНТИРЫЦАРЬ

Глава 22 УПАДОК РЫЦАРСТВА В XIV–XV ВЕКАХ

Заключение

Примечания