Александр Бялко

Изнанка

Предисловие

Так получилось, что как только я стал взрослеть, меня сразу обидели журналисты. На страницы «Московского комсомольца» я попал в 1968 году, когда это была еще настоящая комсомольская газета. Я получил со страниц прессы незаслуженную, как мне казалось, выволочку за попытку создания самоуправления в старших классах московской школы № 612. Впрочем, сейчас газеты такого же мнения о демократии, как и при Брежневе. Но теперь, когда меня обзывают демократом, мне это не так обидно, как в далекой юности.

Когда я повзрослел и стал физиком, мне почему-то захотелось играть в «Что? Где? Когда?». Передача была безумно популярна у народа, но вызывала подсознательную ненависть тогдашнего партийного начальства. Ее закрывали, ведущего Владимира Ворошилова выгоняли с телевидения, а нас, простых участников программы, просто поливали грязью в газетах.

Тогда у меня и появилась желание понять, кто же такие журналисты – властители умов, и как они управляют своим волшебным даром. Последней каплей стало то, что моя дочь втайне от меня записалась в Школу молодого журналиста и, как я случайно узнал, слушая радио, делала репортажи в «Пионерской Зорьке».

Я решился на поступок – сам пошел учиться на журналиста. На вечерний, конечно, без отрыва от ядерной физики. Среди поступивших было человек пять таких, как я. Физик, математик, биолог и следователь. Остальные уже работали в газетах и журналах, и им нужны были только корочки. Мы же хотели овладеть секретами журналистской профессии. Там я познакомился с Парамоном Чернота, друзья звали его просто Паша. У него всегда лежала душа к журналистике, и обрушившаяся на нас волна свободы дала ему шанс поменять профессию.

После диплома мы разошлись по своим делам, но с Чернотой судьба сталкивала меня постоянно. Сначала в одном подмосковном городе науки, где Парамон снимал квартиру. Мы встретились, нашли кучу общих знакомых в городе и закончили долгими философскими разговорами за бутылкой. Затем совершенно случайно мы столкнулись в длинных коридорах «Останкино». И на телевидении у нас нашлись общие знакомые.

В то время Паша отпустил усы и носил очки, чтобы быть похожим на Владислава Листьева. Парамон очень гордился знакомством с ним.

Общие знакомые рассказали мне, что Паша долго болел и даже лежал в больнице. Последний раз мы столкнулись с ним нос к носу на улице Правды, где был мой офис, а Паша работал в издательском комплексе «Правда». Это случилось на следующий день после пожара, который погубил здание издательского комплекса. Там все было уничтожено водой и пожарной пеной. Из ящиков своего стола Паша достал промокшие бумаги и передал их мне со словами: «Ты знаешь, что с этим делать».

Чувствительная психика Парамона Черноты не пережила пожара. Он уехал в Гималаи постигать истину. Надеюсь, не навсегда. А я, прочитав покоробившиеся от воды бумаги, нашел их очень занятными и предлагаю вам тоже ознакомиться с ними. Это рассказы и дневниковые записи Парамона Черноты, где он говорит о себе в третьем лице. Некоторые изменения я внес в тех местах, которые нельзя было разобрать, и добавил от себя некоторые пояснения, которые считаю необходимыми.

Александр Бялко

Парамон Чернота

Покровские хроники

15 мая 2003 года произойдет теневое полное лунное затмение.

«Астрономический календарь».

Кажется, что все российские городки одинаковы. Куда бы вы ни приехали, все просто и понятно российскому жителю, будь он из столицы, из деревни или из крупного города. Дела и заботы у нас везде одни и те же. Только приглядевшись внимательнее, только познакомившись поближе с людьми, начинаешь понимать очевидную истину: что ни город, то свой норов. Вроде бы все типично, обыденно, а на самом деле – загадочно и непонятно.

Где и когда происходили эти события, не так важно. Это могло случиться в любом месте России. Поэтому некоторые имена, названия и даты преднамеренно изменены, да и то только потому, что автор не любит бегать по судам и доказывать, что литературные произведения не протоколы, в них должно быть место вымыслу и фантазиям. Пророчество, как писал Жоржи Амаду, – привилегия поэтов и гениев, а наш городской летописец – человек простой и непоэтичный.

История города

История Покровска похожа на истории тысяч русских городов. Он назван в честь православного праздника, до сих пор любимого нашим народом. История праздника очень простая. Когда поздней осенью орды турок отправились брать штурмом Константинополь, тогдашний оплот православия, явилась Богородица и накрыла плотной пеленой тумана весь город. Войска мусульман проскакали мимо, не заметив его под покровом Богородицы. День этот был объявлен праздником в честь великого чуда, сотворенного девой Марией, и празднуется до сих пор. В России этот день связан с первым снежным покровом, который примерно в это же время и ложится на русские равнины. Никто уже и не вспоминает, что янычары, не найдя Константинополя, развернулись и на обратном пути взяли город. Византия пала, и Константинополь стал Стамбулом.[1] Этого уже никто не помнит, а праздник живет, и в честь его называют многочисленные Покровки, села Покровские и города Покровы и Покровски. Пусть даже церковь Покрова, в честь которой и назван город, разрушили в темные сталинские годы.

Село Покровское располагалось рядом с большим трактом, но чуть в стороне от него. Русские села часто жмутся к дороге, хотя пыль и грязь от экипажей и раньше не давала нормально жить круглый год. В последнее время к этому прибавился шум машин и опасность быть сбитым на дороге. Но традиция так сильна, что, проезжая по любой трассе, встретишь не одну деревеньку, забрызганную дорожной грязью по самую макушку, но не отодвинувшуюся ни на шаг от дороги, несмотря на безграничные российские просторы позади домов.

Так вот, Покровское стояло чуть-чуть в стороне, что уже необычно. Изначально там жили особенные люди. Хозяин барской усадьбы попал, как тогда говорили, в случай к матушке Екатерине, и та повелела в селе Покровском построить ниточную мануфактуру. С тех пор Покровское стало расти и богатеть. Эпохи и войны сменяли друг друга. В мирные годы люди покупали новую одежду, поэтому и нитки не очень были нужны, зато во времена войн и революций фабрика процветала. На самой фабрике мало что изменилось за последние двести лет. Правда, станки крутила уже не речная вода, а пар, но плотина с давних времен сохранилась и стала любимым местом отдыха. Даже какие-то уникальные кувшинки выросли там за эти годы. Ботаники до сих пор не знают, росли ли эти кувшинки всегда или их тоже посадили по указу императрицы.

Первый раз покровская мануфактура разбогатела в 1812 году. В то время все латали дырки и перешивали трофейные французские мундиры на русские кафтаны. Ниток надо было много. На всю Россию. Процветание чуть не закончилось катастрофой. В Покровское вошли войска Наполеона. Историки находят в этом факте подтверждение гипотезы, что целью Наполеона было не покорение России. Покровск находится на востоке от Москвы. Взяв Москву, Наполеон поспешил дальше. Действительно, если бы он хотел покорить Россию, он пошел бы на Петербург, тогдашнюю столицу. Не мог же император не знать географии! Но везенье Бонапарта закончилось где-то под Бородином. Когда в Покровском появились французы с награбленным в Москве добром, по словам местного краеведа, обнаружившего в архиве соответствующий документ, произошло следующее: французов поубивали, а обоз разобрали по избам. Убитых французов закопали в братской могиле в старом барском парке, после чего это место в современном городе стало трогательно называться – Французская горка. Наполеон был гений. Он сразу сообразил, что если пойдет покорять Индию через Россию, то на его пути встретятся еще тысячи таких же Покровок. В лучшем случае он дошел бы до Индии один. Поэтому мудрый полководец развернулся и поспешил от этого ужаса обратно в Париж. Поворот в войне, как известно, историки приписывают Кутузову, хотя на самом деле это заслуга покровцев. Но поворачивать Наполеону было поздно. Вся Россия, на примере покровских жителей, сообразила, что можно спокойно грабить и жить разбоем, а потом все списать на французов.

В остальном девятнадцатый век прошел спокойно. Отмену крепостного права местные жители даже не заметили. Когда же строили железную дорогу, то владелец ниточной фабрики, потомок екатерининского вельможи, заломил такую цену за свою землю, что дорога сделала крюк, но обошла город стороной. Покровский помещик справедливо считал, что нитки – товар легкий и возить их по железке накладно.

Революцию 17-го года народ Покровского встретил восторженно. Все уже тогда знали, что революция – это прежде всего нитки. Великолепно продавались нитки и в гражданскую войну. И тогда единственный раз в своей истории город пожалел, что рядом нет железной дороги. Возы с нитками уходили по старому тракту.

Отсутствие железной дороги – незначительный факт, но он сыграл решающую роль в жизни города, когда кончилась нитяная лихорадка после революции и гражданской войны, а жить-то чем-то надо было. Великий русский ученый Божков искал неподалеку от новой советской столицы место для Института солнечных и лунных затмений. Покровское сразу понравилось выдающемуся исследователю. В городе не было ни железной дороги, которая трясет телескопы, ни заводов, коптящих небо черным дымом, закрывающим и солнце, и луну посильнее всех затмений. Так город стал прирастать научными институтами. И даже война с ее бешеным спросом на нитки не смогла свернуть город с новой дороги. Институт вырастал за институтом, как грибы в окрестных богатых лесах в конце лета. Наконец дошло до того, что сельский совет Покровского при поддержке Академии наук вышел с прошением присвоить селу статус города. Название придумали в честь основателя института – город Божков. И был бы сейчас на картах всего мира город Божков, но не так все просто было в застойные времена. Потому-то они и назывались застойными, что ничего не делалось быстро. Названия утверждал тогда Верховный Совет, и на это уходило лет двадцать. Деньги на город давали сразу, и ученые мужи вместе с сельскими бюрократами не хотели ждать. Они нашли лазейку в законе. Статус города давался быстро только при сохранении прежнего названия. Покровское стало городом Покровском. Это имя тандему ученых и бюрократов удалось протащить как прежнее географическое наименование.

Сейчас, подъезжая к Покровску, видишь километры колючей проволоки в три ряда со следовой полосой, за которой зимой видны мощные трубы, градирни, корпуса, какие-то гигантские стальные шары. Летом этот призрак Чернобыля скрывает листва деревьев. Лес по-прежнему растет богатый. Что там, за деревьями, делает этот институт, толком не знают даже те, кто в нем работал. Но теперь это типичный среднерусский пейзаж. Нет такого места в России, где ни находился бы секретный завод или институт.

Последний раз ниточный бум был в перестройку. Потом спрос на них стал падать, а потом пропал спрос и на ученых. Быстро прошло время начала демократии, когда все жили выборами и слушали каждое слово депутатов, не отрываясь от телевизора. Жить становилось все хуже, денег ученым платили все меньше. Выборы уже никого так сильно не радовали. И вот в очередные выборы мэра под лозунгом «Немощному городу нужен лекарь» к власти пришел главврач местной больницы Максим Потерянов.

Некоторые ученые обнаружили в себе таланты коммерсантов и бизнесменов. Сами институты захирели, и народа там стало работать раз в десять меньше, чем в лучшие годы. А в лучшие годы город собирал и лучшие кадры. Многие ученые за честь считали работать и жить в Покровске. Тем не менее не только младшие научные сотрудники, но и некоторые академики сориентировались в новой обстановке. Первым понял, что в Покровском институте атомных реакций (сокращенно ПИАР) накопилось много чего ценного, его директор по фамилии Бессменный. Кстати, выражение «делать пиар» родилось тоже в Покровске и первоначально означало – заниматься не делом, а видимостью, так сказать, числиться на работе. Через американскую программу перехода к мирному атому директор получил доступ к твердой валюте и скупил в городе все, что приватизировалось и что показалось его ученому уму на тот момент ценным. Мирный атом не пострадал. Через много лет министр атомной промышленности окажется в тюрьме, правда, не нашей, а заграничной, а его друг Бессменный – перед странным выбором: либо сдать друга, либо... А впрочем, это уже другая история.

Бандиты, которые появились по всей России неизвестно откуда, в городе столкнулись не со страхом мелких лавочников за свою шкуру, как везде, а с организованным отпором какой-то мощной и невидимой силы. Потолкавшись немного и так и не найдя себе места, они как-то легко оставили город. Этим очень гордился начальник покровской милиции Иван Гурченко. Он носил «кожанку» покроя гражданской войны, кожаные штаны и наган на поясе. Всем своим видом он показывал, что ненавидит бандитов и борется с ними, причем успешно борется. Ивана быстро вызвали в районный центр, город Погорск, на повышение, где он тоже скоро стал начальником милиции. Только в районе все оказалось совсем не так, как в Покровске. Погорск был большим промышленным городом, где владельцы заводов и фабрик не сумели объединиться. А вот шпана объединилась быстро и легко. Погорская преступная группировка стала заметна в Подмосковье. Погорском стали править бандиты, впоследствии ставшими известными по всей России. Их смотрящие были и в городской администрации, и везде. Мелкой преступности в Погорске практически не было, а крупная находилась под контролем братков. Раскрывать ее – одно удовольствие.

Секретные отделы секретных институтов не могли существовать на мизерное жалование и сидеть без дела. Обученные профессиональные бойцы шпионского фронта стали в новые окопы. Волков попал в заместители мэра Покровска не сразу. Он оставался верен самому себе. Перестал верить в то, чему ему пришлось служить. Светлое будущее коммунизма сменилось свободой и демократией. Тоже в будущем. А в настоящем были Афганистан и Чечня. Работа, правда, такая, что не надо быть на передовой. Но и за тридевять земель от фронта не чувствуешь себя спокойно. Судьба – странная штука. Дочка влюбилась в сына директора школы. Сначала Волков, как любой нормальный отец, боялся каждого нового мальчишки. Потом дочь выросла, и искать досье у друзей с Лубянки на всех парней города стало утомительно.

Директор школы оказался бывшим полковником, который получил наконец то, что хотел, – безоговорочное подчинение несчастных детей. Вызов с родителями к директору – пострашнее, чем попасть на губу. В армии полковнику с фамилией Качер дальнейшего роста все равно не светило. Все его считали евреем, а фамилия-то у него была чешская, как записано в досье у Волкова. Качер по-чешски – утка. И видом он походил на утку, особенно толстыми длинными губами, – ну вылитый Мак-Кряк из мультфильма Диснея «Утиные истории».

Качер, по просьбе мэра, добивал покровскую демократию, которая мешала мэру работать. По указке мэра Качера выбрали в городской совет, а потом он стал и его председателем.

Как-то раз, когда было уже поздно, а дочка еще не пришла домой, Волков не выдержал и набрал известный ему телефон, что, вообще-то говоря, было нарушением принципов спецслужб. Старый Качер подошел сразу. Пришлось знакомиться сначала по телефону, а потом и лично. Дочь, конечно, нашлась, а отношения с председателем совета сложились хорошие. Очень они подходили друг другу. Хотя в армии, как и любой строевой офицер, Качер не любил гэбистов и стукачей. У Волкова на носу была пенсия за боевые действия. Очень ранняя для здорового и образованного мужика. Так Волков и занял кабинет в администрации напротив кабинета мэра.

Времена менялись. Ни нитки, ни наука не давали тех денег, которые давала земля поблизости от столицы. В новом тысячелетии всех охватила строительная лихорадка.

Трудный день

Ирина в свои двадцать семь лет повидала многое. В школе бойкую и смышленую девочку приняли в ленинские пионеры. Учителя таких выбирают в председатели пионерского отряда, а директор школы уже видел ее секретарем школьного комитета комсомола. Но коммунизм рассыпался, и Ирина так и не стала комсомольским вожаком. Вместо этого у нее появилась возможность зарабатывать. Сразу после школы она пошла работать на биржу. Бирж в Москве появилось, как грибов в августе в покровских лесах. В те сумасшедшие годы деньги на биржах делались из ничего, а именно из бумажек МММ. Тогда Ирина считала, что выходить из дома без тысячи баксов в заднем кармане джинсов просто неприлично. Но жизнь лечит. Когда афера под названием МММ лопнула, Ирина осталась без денег, с ребенком на шее, и еще оказалась должна. К счастью, она спокойно и с достоинством приняла удары судьбы. Происшедшее она восприняла не как катастрофу, а как урок, и извлекла из него много интересного и полезного. Например, вывод, что менять мужей – дурацкое занятие. Что деньги не главное в жизни. И что раз уж судьба сделала ее симпатичной блондинкой, то рожать детей так же естественно, как чистить зубы.

День не задался с самого начала. Сплошные проблемы. Видно, мужское существо в утробе как-то противоречило ее женской сути. Чувствовалось, что это уже последние дни, но все было как-то не так. С утра встретила директора школы, в которой училась старшая дочь. Дочка от прежнего мужа не очень ладила с мамой. В кого девчонка такая амбициозная? Ее надо было определить в родную школу Ирины на окраине города, но ей прямо с первого класса подавай лицей, где директором этот козел Качер. Пришлось вместо утренней прогулки выслушивать нотации. Потом еще хуже: настроение испортила бумажка, которая лежала на столе вахтерши в школе. Эта бумажка за подписью мэра гласила, что сотрудникам бюджетной сферы запрещается читать черносотенную газету «Покровские ворота». От разгула демократии в Покровске осталась газетка «Покровские ворота» – маленький листок, размером со школьную тетрадку. Что там могло быть фашистского и черносотенного, в невинной интеллигентской газетке? Ирина постоянно читала «Покровские ворота», пока была в декрете. Ничего там такого не было!

Она села в старенькую «девятку» – единственное, что осталось от биржевых бешеных денег. Она знала, куда нужно ехать. К Николаю Стоянову, живой легенде Покровска. Николай был самым знаменитым покровчанином, не только талантливым ученым, веселым и остроумным человеком, а еще и звездой популярного телевизионного шоу «Ничто! Нигде и никогда!». Но не из-за этого Ирина ехала по петляющим улицам города на другую его сторону. Стоянов вполне соответствовал своему имени Николай – победитель. Совершал он дела невероятные. Другими словами, невозможного для него не было. Всей своей жизнью он доказывал, что ничего невозможного нет. Кроме того, он был благороден. Представьте себе Дон Кихота, только умного, да еще и умеющего побеждать всякие там мельницы. Только не высокого и худого, а плотного и упитанного.

Найти человека в Покровске ничего не стоило. Хоть город был не такой уж маленький, все знали друг друга, особенно если выросли здесь. Ирина направилась в старое здание банка, лопнувшего в дефолт. Здесь помещалась фирма Стоянова. Он был членом городского совета и там, почти в одиночку, в абсолютном меньшинстве, бился с мэром Потеряновым и его приспешником Качером. Бился благородно, хотя противники не брезговали ничем. Одного члена совета, тихого еврея со странной фамилией Коллективец, избили у дверей его дома.

Стоянов был как обычно весел и любезен, хотя в глубине глаз и затаилась печаль. Наверное, он не помнил Ирину, хотя они ни раз встречались на шашлыках в лесу. Он все-таки знаменитость, а она просто беременная баба. Но вида не подал, оторвался от Интернета и пригласил Ирину, несмотря на занятость, к себе в кабинет. В это время он боролся с охватившим всю страну желанием не платить налоги. Чтобы вести бизнес по-европейски, честно и открыто, платя все налоги, он поступил в самую престижную в мире экономическую школу в Вашингтоне. И сейчас сидел и готовился к сессии на английском языке. За незнание английского там поблажек не давали, наоборот, наказывали.

– Привет, Ира, как ты себя чувствуешь?

– Хреново, если честно.

– Что-то со здоровьем? – спросил Стоянов, показывая глазами на ее живот.

– Да нет, мне это дело привычное. Можно, я не буду вести светскую беседу, а сразу скажу, зачем приехала? Давайте вас выберем мэром. Так эти козлы надоели!

– Ир, так ведь выборы еще через два года. И потом все не так просто. Выборы – сложная штука и дорогая.

– Так я и предлагаю начать готовиться за два года. Это и дешевле будет, и спокойнее. У меня целая программа созрела, как мы проведем предвыборную кампанию дешево и круто.

Стоянов был настоящим рыцарем и джентльменом. Он знал, как могут блажить беременные женщины. Это он проходил и с первой женой, и со второй. Одной захотелось пива, хоть режь ее, а ей нельзя, другой – кальмаров и тоже хоть застрелись. Но чтобы хотеть поменять мэра города —такого в его практике не было.

– Ира, дай мне хотя бы неделю подумать.

– Хорошо, Николай Васильевич, думайте недельку, а я пока распишу программу на все два года.

– Я еще не согласился, – сказал Стоянов, глядя на Иркин живот. – Кого ждешь? Девочку или мальчика?

– Мальчика.

– А не боишься, что в мае родится и всю жизнь маяться будет?

Это Стоянов так хитро решил выяснить, когда же Ирина будет рожать. Когда ребенок на руках, ей будет уже не до глупостей с мэрами.

– Не боюсь я и приметам не верю. Пусть майский будет. Сегодня пятнадцатое. Может быть, до конца мая и не дотяну. Но вы не отвлекайтесь. Я пишу программу действий?

– Я же говорю, подожди. В конце концов, и с женой надо посоветоваться. Это серьезный шаг.

– Чего с ней советоваться неделю? Вот она в соседнем офисе сидит. Пойдем прямо сейчас.

– Ты же знаешь, у меня был опыт выборов, и очень нехороший.

– Это вы про выборы в областной совет? Когда Бездриско выбрали?

– Да, я ведь тогда недобрал всего несколько голосов.

– Бездриско – это отдельная песня. Как такого козла в депутаты выбрали, я ума не приложу. Он ведь неудавшийся актер. Я с ним вместе в театральной студии занималась. Такого про него могу порассказать – ахнете!

– Да не о нем речь. Речь о том, надо ли ввязываться в борьбу. Мне и по бизнесу приключений хватает. Мэр давит. Аренду повышает. Работать не дает.

– Вот тогда и с бизнесом все проблемы решатся. А программку я напишу.

– Пиши, пиши. И приноси мне, если успеешь.

– Ничего, Николай Васильевич. Рожу, пару дней отдохну и вперед. Дети мне не помеха.

– Хорошо, хорошо. Через недельку вернемся к разговору.

Ирина встала и стремительно, насколько может быть стремительна женщина на сносях, удалилась из офиса. Стоянов остался в одиночестве думать, что это было. Провокация мэра Потерянова? Не похоже на Ирку. Знак судьбы? Почему? Эта бойкая девчонка, как она может быть гласом судьбы? А может быть, это у нее вещий бред? Надо узнать, бывает ли у беременных такое. В греческих мифах сплошь и рядом беременные видели будущее. Вероятно, и сейчас это может проявиться, раз бывало в Древней Греции. А потом, если природа и захочет наделить кого-то даром пророчества, то, конечно, лучше беременных женщин не найти. Они носят это будущее в себе.

В глубине души он сознавал, что борьба неизбежна, но все еще не был готов к ней. Хотелось обсудить спокойно с женой и друзьями, с партнерами по бизнесу, как идти на бой.

Трудно начался день и у заместителя директора Института солнечных и лунных затмений (институт в городе звали Тёмка) Арнольда Ивановича Шварца. Не так часто бывают затмения, еще реже полные, еще реже при этом стоит хорошая погода, и все можно увидеть. Сегодня ночью, вернее уже завтра, в два часа ночи, должно быть лунное затмение. Погода нынче изумительная. Надо проверить аппаратуру, привести в порядок телескопы, а потом сидеть всю ночь до утра на главной башне Тёмки, пока затмение не закончится. А тут эти корреспонденты, чтоб им неладно было. Директор заключил с ними договор для заработка, денег-то нет. Вот и приходится с утра отвечать на звонки и рассказывать одно и то же, что затмение – это не страшно, что никакого знака судьбы в нем нет, а просто на Луну падает тень от Земли. И так сто раз за день, и это когда главный телескоп еще не чищен!

Тёмку великий ученый Божков поставил прямо у старого тракта. Тракт стал шоссе, шум от проносящихся автомобилей и пыль от них добирается даже до главной башни, где находится основной телескоп. Фонари от дороги тоже отсвечивают. Шварц давно попросил мэра на время затмений выключать городские фонари, но тот так рявкнул, что Шварц понял, что лучше не высовываться.

Зазвенел телефон.

– Шварц слушает, – привычно ответил Арнольд Иванович.

– Что же ты Шварц, мать твою, сидишь, а у тебя в институте всякую фашистскую литературу разбрасывают!

Голос мэра был как обычно громким и грубым.

– Какую литературу, Максим Викторович?

– Эту чертову газетенку «Покровские ворота». Ты у меня смотри, чтобы этого не было. Замечу еще раз – свет вам отключу. Будет Тёмка в потемках. Все, пока.

Еще со времен российской демократии в каждом российском городе было две газеты. Одна официальная – газета администрации, другая – демократическая. Шварц, как демократ времен Горбачева, конечно, поддерживал демократическую газету «Покровские ворота». Даже сам участвовал в ее создании. Мэр из-за критики в свой адрес запретил распространение газеты в бюджетных организациях, к каковым относился и институт. Обычно при входе в Тёмку всегда лежала стопка газет, и это никому не мешало. Зная самодурство мэра и исполнительность его прихлебателей, вполне можно предположить, что они отключат электричество накануне затмения. Это катастрофа! Шварц хотел пойти и убрать газеты с подоконника фойе, но тут снова зазвонил телефон.

– Да, Шварц, да, сегодня, в два часа ночи по Москве. Вашим читателям рекомендую не опасаться напрасно и не переживать. Все это суеверия. Затмения никак не влияют на жизнь на Земле. Сегодня хорошая погода, и все смогут сами увидеть это прекрасное природное явление.

День не только начался по-дурному, но и обещал таким оставаться до двух часов ночи, когда можно будет наконец на все плюнуть, отключить телефон и смотреть на небо почти до утра.

Мэр пришел на работу ровно в девять, как всегда. День не обещал ничего хорошего. Пожилая секретарша Наталья Васильевна встала и вытянулась при виде начальства. Что-то пробормотала и протянула пачку корреспонденции – письма и газеты. Сверху лежала гнусная газетенка «Покровские ворота». Не сказав ни слова, Потерянов вошел в свой кабинет.

Настроение было испорчено и без газеты. Строительная фирма «Вселенскспецстрой», которой был отдан самый лакомый кусок покровской земли, не несла деньги. Вернее сказать, второй раз не несла. Первый раз все было в порядке, но потом он не подписал этому «Вселенскспецстрою» документы и попросил принести еще. Без его подписи там ничего делать все равно нельзя. Придут как миленькие. Только обычно у них инкубационный период был двенадцать дней, это он отметил в календаре, а тут они не идут уже три недели.

Потерянов нажал на кнопку селектора.

– Волкова мне позови. Он на месте?

– Да, на месте, сейчас, Максим Викторович.

Кабинеты мэра и его первого зама были напротив, и двери в них вели из приемной, где сидела секретарша. Идти – меньше минуты, но Волков не шел. Это тем более странно, что Волков по-военному исполнителен. От нечего делать мэр стал читать «Покровские ворота», и чем дольше он их читал, тем сильнее поднималась в нем злость. Самое обидное, что эти гнусные демократы писали правду. Конечно, если построить высокие дома, ни воды, ни тепла не будет хватать. Улицу Ленина заливает дерьмом каждый год, но куда это дерьмо девать, если народу прибавляется, а канализация от этого толще не становится. Найдем какую-нибудь фирмишку, сделает по-левому и свет, и воду, и канализацию за какой-нибудь сладкий подряд. Об этом даже и думать не надо. Сделали же спортшколу всего за две многоэтажки, да еще и в клюве принесли. Городским очередникам, пишут, ничего не досталось, да и хрен с ними, с очередниками. Надо деньги зарабатывать, а не на шее у города сидеть!

– Максим Викторович, можно?

– Заходи. Как там наш «Вселенскспецстрой»?

– Пока никак.

– Пошевели их.

– Не хотел без вашего распоряжения.

– Пора, пора, потряси их, пожалуйста. Сыну старшему «Феррари» хочу подарить. Просит, подлец. А ведь я в его годы одни штаны имел, на медицинском просиживал, да еще по ночам фельдшером подрабатывал. Эх, драть их некому!

– Хорошо, Максим Викторович.

– Да еще этих, с лесом тряхни. Мы им, можно сказать, даром лес отдаем, а они ни слуху, ни духу.

– Хорошо.

– Да, вот еще с этой газетенкой надо что-то делать. Чтобы завтра начал ее закрывать.

– Завтра уже не получится.

– Ты мне голову не морочь! Я не так часто свои распоряжения меняю. Все, пока свободен.

Белый, как мел, Волков пошел в свой кабинет. Такого с ним еще не было! Все, пора на пенсию! Голова не та, ой, не та, совсем не соображает! Проходя мимо секретарши, он почти крикнул:

– Чая покрепче и сахара побольше, и никого ко мне не пускать! Никого!

Секретарша со страху встала и вытянулась.

«Так облажаться! – кричал про себя Волков. – Пора Волков, это знак судьбы. Сам не уйдешь – плохо кончишь! Это хорошо, что у врачей мозги устроены не как у людей». Волков со своей профессиональной точки зрения считал врачей дураками. Мэр был врач, хоть и главный, хоть и бывший, – врач по уму. Он не мог воспринимать сразу несколько сюжетов, а тем более видеть в них скрытый смысл. И слава богу!

Волков впустил испуганную секретаршу с чайным подносом, закрыл плотно дверь и засмеялся. Его разбирала истерика. Надо прямо сказать, что завтра ему вообще ничего не понадобится! Он даже боялся, что наделает в штаны.

– Так провалиться! На пустом месте, – начал он разговаривать сам с собой вслух. Потом сообразил, что опять нарушает неписаные шпионские законы. А вдруг кто-то его сейчас прослушивает? Стало еще хуже. День не задался. А ведь впереди была ночь, которую надо отработать профессионально. При полном алиби не попасться никому на глаза и вернуться к рассвету. Трудная ночь. У Волкова зазвонил селектор.

– Забыл тебя спросить про третью школу. Там что?

– Тоже ничего.

– Нет, я обломаю этих дебилов. Лечить их надо.

Слово «лечить», в смысле ломать сопротивление, бить и подчинять своей воле, попало в русский язык благодаря общению покровского мэра с бандитами. Бандитам очень нравилось, когда мэр просил полечить того или иного деятеля. Понимали они смысл слов опытного главврача правильно. Но это отступление, а в третьей школе произошло вот что. Директриса этой школы прямо на собрании покритиковала мэра за плохое отношение к школам. Покритиковала не сильно и не зло, просто терпеть было уже невозможно. Школы-то, правда, разваливались. Директрисе стало легче на душе, но не на работе. Назавтра пришла комиссия, осмотрела разваливающуюся школу и запретила вести в ней занятия. Директрису ждали на поклон в мэрию, но она не шла. На нее давили родители и ученики, отдел образования из района, но директриса держалась. На дворе было уже пятнадцатое мая, десять дней до последнего звонка, а школа была закрыта. Кто поддерживал директрису, сразу и не поймешь.

В выпускном классе третьей школы учился скромный и нервный мальчик Саша Максимов. Его отец, Максимов-старший, майор, дружил с Волковым. Хотя как дружил. Какая может быть дружба между майором особого отдела и майором мотопехоты. Так, виделись в Афгане. Длинный, как жердь, Волков и коренастый Максимов отличались еще в одном. Максимов любил свою работу. Он был хорошим военным, поэтому и не дослужился до подполковника, а кроме наград получил контузию и два ранения, причем второе, как сказал бы наш знакомый бывший главврач, несовместимое с жизнью. В результате – мизерная пенсия и тихая жизнь в Покровске. В Покровске военных было полно. Соседний поселок Войлоки – бывший военный городок. Там жило много потомственных военных, которые целыми фамилиями служили. И у Максимова была мечта, чтобы его сын поступил в военную академию.

Раны давали о себе знать. Тогда он и обратился к знакомому бывшему афганцу Волкову, который стал каким-никаким, но городским начальством. Максимов был человек прямой, сразу рассказал, зачем пришел. После объятий и воспоминаний о Герате Волков снял трубку и попросил доктора Чешуева срочно принять Максимова. Максимов был рад: сам завотделением займется его здоровьем. А Волкову это ничего не стоило, потому что Чешуева перетащил из Погорска сам мэр Потерянов. Он знал Чешуева не как толкового доктора, а как исполнительного подчиненного. Чешуеву отказываться от просьб администрации было не резон. Ему ни за что дали жилье, куда он въехал со всем семейством – женой и тремя детьми. До этого он мотался по казенным квартирам.

У Чешуева было много странностей, но о них знал только Волков, нарывший в различных районах нашей бескрайней страны досье на Чешуева. Волков выяснил, что Чешуева всегда интересовали яды. Анестезиолог – это врач, всегда имеющий под руками разнообразные яды. Волков внимательно пригляделся к семейной истории Чешуева. Не успел он переехать в Покровск, как внезапно умерла его жена, тоже, кстати, врач, и неплохой. С какой радости или печали умирать молодой здоровой женщине, да еще когда в доме два лечащих врача? Это Волков обнаружил быстро. Радость-печаль эта оказалась студенткой-практиканткой в покровской больнице. Профессиональный допрос опытного оперативника показал, что Чешуев – та еще штучка. В его хитрых глазах не было испуга, и сломался он совсем не просто и не сразу. Скорее, он раскололся потому, что понял самого Волкова. Волкову нужен был исполнитель, а Чешуеву хотелось поработать. Однако Волков все равно ощущал себя в этом случае победителем. Чешуев с ума сходил по молодой студентке, был уверен, что та его любит; Волков же знал, что она любит вообще всех мужиков: встретил ее как-то раз в сауне с девочками у Потерянова. Потерянов, как бывший врач, предпочитал проституткам медсестер и младший медицинский персонал. Эту подробность Волков берег на крайней случай.

Придя на прием к Чешуеву, Максимов получил такое внимание и медицинское обслуживание, которые только могла предоставить местная больница. Строго говоря, больниц в Покровске было две: академическая и городская. Так повелось с советских времен. В академической больнице были и места, и оборудование, но кончилось финансирование. В городской больнице не имелось ни того, ни другого, финансирование было фиговым, но все-таки было.

Работа Чешуева не пропала даром. Максимов, раньше попадавший в госпиталь только с ранениями, теперь лечился и чувствовал себя лучше. Мог даже позволить себе рюмочку с Волковым, любившим посидеть за хорошим коньяком и послушать афганские рассказы.

Простодушный и прямой Максимов как-то случайно узнал в больнице, что, несмотря на все усилия медицины, жить ему осталось не больше года. Принял он это мужественно, как и полагается офицеру, но задвинулся на том, что хочет дожить до получения сыном аттестата, а потом можно помирать. Главным врагом школы директриса называла Потерянова. Волков, который у Потерянова был правой рукой, тоже этого не отрицал. Доктор Чешуев поддакивал, что виновата не сама директриса, а мэр.

Максимов очень хотел дожить до выпускного бала сына. Мысль, что парень останется на второй год, как говорила директриса, или выйдет в жизнь со справкой, что прослушал десять классов школы, была унизительной. Максимов решил разобраться с Потеряновым просто, как поступали в Афгане с плохим командиром. Стрелок он был отменный, любил свою работу делать хорошо. Долго он не решался никому об этом сказать, но потом за рюмкой проговорился Волкову. Волков не одобрил, но обещал помочь. Новый «макаров» и старые неприметные «Жигули» должны были доставить сегодня ночью. День ожиданий был тяжелым.

Ночь затмения

Ночь Шварц встретил на башне институтской обсерватории. Аспирант Кузнецов, который должен был подготовить телескоп, заболел. Наверное, весенняя аллергия. Кузнецов начинал чихать и заливать все соплями, когда зацветали цветы и деревья. На работе от него был один вред, поскольку он мог начихать на уникальные стекла телескопов. Поэтому Шварц сам полез на самый верх, прихватив бинокль, нужный, по его словам, для того, чтобы прицеливать телескоп на Луну. На самом деле, с телескопа изображение уходило на компьютер, а Арнольд Иванович любил наблюдать явления природы собственными глазами. В то время, когда часовой механизм телескопа следил за Луной, а компьютер обрабатывал картинку, Шварц любовался затмением на крыше обсерватории, уточняя мелочи в бинокль и разглядывая от скуки окрестности.

На этот раз, к радости Шварца, шоссе стихло рано. К двум часам ночи машин совсем не наблюдалось ни в том, ни в другом направлении. Рассматривать было нечего. Городской отдел милиции по странным стечениям градостроительных обстоятельств находился за городом, на другой стороне шоссе. Он тоже затих. Ни происшествий, ни пьянок милиционеров, ни задержанных, только пару раз заехал патруль отметиться – и все.

Высоко в небе сияла луна. Шварц ждал, когда земная тень начнет пожирать ее круглый блин. Он очень любил этот момент, когда неясно, показалось тебе, что луна стала меняться, или началось Оно. К затмениям в Тёмке относились с почтением: они всех кормили. В этот волнительный момент на шоссе появилась черная «Волга». Арнольд Иванович вскинул на нее бинокль: шоссе у милиции хорошо освещено. «Волга» ехала не быстро, но и не медленно, не привлекая внимания. Как раз это и удивило Шварца. По его многолетнему опыту наблюдений за ночной дорогой, ночью все гоняют как бешеные: или пьяные, или спешат домой. Чтобы ехали и любовались непроглядно темным лесом на той стороне дороги – такого еще не наблюдалось. В бинокль он разглядел странную машину и обнаружил за рулем Волкова. Номер машины был городской. «В такую волшебную весеннюю ночь засиделся в администрации, – подумал Шварц, который так и остался романтиком, любителем песен у костра. – Такой приличный человек. Тянет за этим хамом Потеряновым всю городскую работу». Сентиментальный Шварц вздохнул, после чего от земных дел снова переключился на небо.

Вадим Божков был внуком основателя Темки. Его отец и дед считаются основателями города, даже улица Божковых есть. Но Вадим не пошел по научной стезе. Его больше волновало искусство. Вадим стал профессиональным художником. Кроме того, он был увлекающимся человеком. Сейчас они с женой создали гостиницу для собак с трехразовым питанием и прогулками в покровский лес. Сначала это занятие казалось чудесным, но потом быстро надоело, бизнес стал загибаться. Надо было закрывать его и затевать новое дело. На этой почве Вадим поругался с женой. В таких случаях он обычно брал большую пластмассовую бутылку пива и уходил писать картины в мастерскую. Мастерской художника служил сарай на территории Темки: по династической традиции Божков имел возможность пользоваться достоянием института. Божков еще не знал, что завтра помирится с женой, что их примирение будет таким бурным, что подарит ему еще одного сына. Все это будет потом, а сейчас Вадим пролезал в дырку забора Института затмений. Комплекция у Божкова была солидная. То ли дырка стала меньше, то ли художник поправился, но пролезть удалось с большим трудом. Конечно, Вадим мог пойти к себе в мастерскую и через проходную. Его знал весь город, и с проходом не было проблем, но через дырку ближе.

Вадим пил пиво, дописывал старые картины, начинать новую не хотелось. Когда пиво кончилось и стало клонить в сон, художник вышел на весенний воздух покурить. Ночь была сказочная. Он курил и смотрел в темноту. На крыше обсерватории он заметил человека. Это был Шварц, который в бинокль разглядывал что-то на дороге.

Подивившись этому факту и решив при случае выспросить у Шварца, что он делает по ночам на крыше, Вадим пошел творить дальше.

Может быть, вы не знаете, кто самые несчастные люди в России, хотя наверняка с ними встречались и даже видите их каждый день. В стране, где пьют все и много, в стране, где к алкоголикам относятся трогательно – как к больным или блаженным, самые несчастные люди – это скрытые алкоголики. Они не получают удовольствия от выпивки, а все, что есть в алкоголизме ужасного, получают сполна. Мучаясь жутким похмельем, они становятся злы и раздражительны, срываются по любому поводу, и все их мужество и сила воли уходит только на одно – продержаться до вечера. Зато поздно вечером, перед сном, такой человек достает припрятанную бутылку водки и выпивает ее сразу, как воду, не чувствуя вкуса и удовольствия. Он знает, что одной не хватит, сам для себя, пьяного, прячет за тумбочкой вторую и через десять минут приступает к ней. После чего в пьяном бреду засыпает. Утром надо, как шпиону, выбросить пустые поллитровки и думать, где купить новые, чтобы никто не догадался, для кого он это делает. Такова была жизнь у депутата Бездриско, который в рабочее время слыл депутатом и уважаемым человеком, и только поздним вечером становился самим собой, да и то ненадолго. Каждое утро он клялся, что сегодня пить не будет, но, как робот, покупал водку, коньяк, джин, виски – все равно, лишь бы позволяли финансы и не возникало подозрений. Когда Бездриско был ученым, он мог позволить себе только водку погорского разлива. Теперь можно было пить и ром и виски, впрочем, вкуса он не ощущал. Дорогие напитки просто не вызывают подозрений, что они предназначены для алкоголика.

Сотрудники Покровского научно-исследовательского института (все его называли ПНИ) знали Бездриско как правдоруба, который говорит всем то, что думает, но два человека в городе догадывались про его болезнь. Мэр Потерянов – какой-никакой, но врач. Он сразу разглядел клинический случай в этом кричащем по любому поводу человеке. Независимо от мэра, его зам Волков обнаружил это путем оперативной работы. Город маленький – покупая по две бутылки водки каждый день даже в разных магазинах, засветишься все равно.

Есть еще одно несчастье у скрытых алкоголиков. За то, что не раскроют их тайну, они готовы пожертвовать самыми близкими людьми, да практически всем. Мэр завербовал Бездриско в два счета, как говорил Мюллер в известном фильме. Он просто вызвал его к себе в кабинет. Начал разговор о том, что, мол, Глеб, зачем меня ругаешь на всех углах, и налил ему из своего мэрского штофа полстакана водки. Потерянов не был садистом. Он просто помнил из курса психиатрии, как выявлять скрытых алкоголиков.

Пациент для начала сказал: «Я не пью», – а потом его затрясло. Опытному врачу не составило труда сделать выводы. Больше того, он заставил Бездриско выпить и добавил еще. Тот, в первый раз в жизни попавшись, стал ручным. Он ненавидел своего рабовладельца, но позволял себе проклинать его только ночью, при запертых дверях, между первой и второй бутылкой водки. Зато карьера у Глеба Никифоровича наладилась. Его выбрали в областную думу, причем конкурентом был не кто-нибудь, а любимый в народе Стоянов. Деньги Потерянова сделали свое дело. В избирательный округ входили два города: Покровск и соседний с ним Мнимовск. В Мнимовске пиарщики раздули сказку о том, что Бездриско – любимый и уважаемый в Покровске ученый, а в самом Покровске Потерянов сделал голосов «за» столько, сколько было нужно.

После выборов началась хорошая жизнь. Бездриско удалось запустить руки в областной бюджет, и бюджетные деньги рекой потекли в карман Потерянова. Бездриско получал свои откаты. Правда, небыстро, с издевательствами, не столько, сколько договаривались, но получал. Теперь он мог не бегать к Нинке в ночной магазин, как обычный алкаш, а остановить шофера у шикарного супермаркета и взять два литра виски или коньяка.

Сегодня была лунная ночь. И случилось то, чего раньше не случалось. Бездриско не смог заснуть после второй бутылки. Затмение, видно, действует на всех по-разному. Краем отравленного ума он понимал, что Нинка в ночном магазине отпустит ему бутылку, что можно подождать, когда у магазина никого не будет, но риск был. Неведомая сила подняла депутата и повела к ночному магазину. Невероятные усилия уходили на то, чтобы выглядеть трезвым.

Шел третий час ночи. Стоянов, человек образованный и любопытный, вышел посмотреть затмение на балкон своей квартиры. Строго говоря, квартира была не его. Он жил в квартире друга, уехавшего за границу зарабатывать хлеб на чужбине тяжелым научным трудом. Когда стемнело, луна ярко светила прямо в балконное окно, и Стоянов рассчитывал, что в прекрасную весеннюю ночь он полюбуется лунным затмением. Но луна зашла за соседний дом, и ничего интересного на небе не было видно. Возвращаться в квартиру из благоухающей цветущей ночи не хотелось, и он решил немного подышать весенним воздухом. Улица была пуста. Одинокая качающаяся фигура загулявшего прохожего «украшала» ее. Стоянов еще раз вдохнул запахи весны и повернулся к балконной двери, но что-то остановило его. Он с удивлением развернулся, чтобы проверить догадку. Да, по улице шел в дым пьяный Глеб Никифорович Бездриско, уважаемый человек и депутат, бывший его соперник на выборах. Потрясенный этим зрелищем, Стоянов даже не понял, не померещилось ли ему. Глеб скрылся за углом, где находился магазин, работающий непрерывно, издевательски названный «Гурман», а Стоянов, не зная об этом, остался на балконе думать, что бы это значило. Через минуту Бездриско появился вновь и проследовал в противоположном направлении, неся бутылку водки. Это еще больше удивило Стоянова. Конечно, тут полгорода бегает за водкой ночью, но весь город знал, что депутат не пьет, поэтому было интересно посмотреть, какая же сила заставила его так набраться.

Желание, охватившее Глеба Никифоровича, победило его. Уверенный в том, что в три часа ночи его никто не увидит, он сел на скамейку автобусной остановки прямо напротив балкона Стоянова и открыл бутылку. Засунув горлышко в рот и запрокинув голову, он увидел на балконе Стоянова, наблюдавшего за ним.

Не дай вам бог поперхнуться водкой! Особенно погорского разлива из Нинкиного магазина!

Анестезиолог Чешуев не смотрел в эту ночь на луну и звезды. Ночь пришлась на дежурство. Стандартная, но тяжелая и долгая операция. Когда пациент пришел в себя, Чешуев, как обычно, отдал распоряжения сестрам и фельдшеру и пошел домой. Теплая приятная ночь располагала к тому, чтобы пройтись пешком от больницы до дома. Сияла луна. Чешуеву показалось, что он больше чем надо наглотался паров закиси азота. Луна казалась какой-то кривой. Явно реакции были нарушены. Как человек, влюбленный в токсикологию, он начал проверять свою походку, пытался с закрытыми глазами ткнуть в нос левой и правой рукой.

Максимов – человек простой и открытый. Если бы в любое время дня и ночи он увидал бы человека, идущего по неровным тротуарам Покровска с закрытыми глазами и приставившего указательный палец к носу, он конечно бы рассмеялся. Но сейчас он был в ужасе. В этом человеке он узнал своего врача Чешуева, и встречаться с ним сейчас не входило в его планы. Он поглубже залез в капот старенькой «шестерки», которая заглохла перед ответственным заданием. Хорошо хоть не во время самого задания. Максимов включил всю свою техническую смекалку, чтобы понять, что же с автомобилем. Чешуев, проверив моторные реакции, огляделся по сторонам. Ему показалось, что человек, залезший в капот «Жигулей», – Максимов. Это еще больше укрепило его подозрения в отравлении веселящим газом. Он давно замечал, что старая баллонная аппаратура травит. Во-первых, у Максимова тоже «Жигули», но другие, хотя Чешуев не очень разбирался в автомобилях. Во-вторых, Максимов должен сегодня сидеть дома. Это доктор знал точно, поскольку Максимов сам приходил к нему и просил больничный, он был сильно нездоров, да и еще человек пять говорили то же самое, в том числе и Волков.

Поняв, что попасть указательным пальцем в нос он не способен, Чешуев спокойно решил, что отравился наркозом. Такое бывало и раньше, по неопытности. Он подумал, что надо обязательно проверить аппаратуру и вызвать дядю Васю, чтобы подкрутил соединения. Луна казалась еще кривее, а мужик еще больше похож на Максимова, но Чешуев свернул во двор и пошел напрямик к дому. Он не хотел, чтобы его видели под кайфом.

Максимов, докопавшись до бензонасоса, понял, в чем же дело. В машине не было бензина. Коллеги Волкова продали «шестерку» за десять тонн баксов и сэкономили на бензине! Конечно, «шестерка» не стоила и десятой части цены, но платили не за машину, а за ее биографию. Коллеги гарантировали, что настоящего владельца никогда не найдут. Но бензин-то залить могли! Матерясь и проклиная все спецслужбы мира, Максимов захлопнул капот, вынул из багажника маленькую канистру и пошагал за город на заправку.

Нынешней директор ниточной фабрики был обычным красным директором. В советское время он побывал и начальником цеха, и замом директора. Воровал он не больше, чем все, пользовался привилегиями, как все директора. Ходил на заседания парткома и на собрания трудящихся, как положено. Единственное, что в нем было необычного, – это фамилия. Геморроев. На дружеских застольях он рассказывал историю, что его предок носил фамилию Почечуй, что на старорусском языке и означало ту самую болезнь. Будучи образованным, Почечуй перевел ее на латынь, как тогда было модно, и наградил такой фамилией свой многочисленный род.

Все изменилось в перестройку. Даже если бы Геморроев не делал ничего, многочисленные кооператоры сами приходили толпами за нитками. Он быстро смекнул, что продавать от завода нитки по госцене глупо, и основал кооператив «Ниточка», который продавал всю продукцию по рыночным ценам.

Когда сейчас на собраниях рабочих Геморроев бьет себя в грудь и говорит, что не сдал, как тогда было принято, членский билет коммуниста, он говорит чистую правду. Не сдал он партийный билет по той причине, что ему было не до него. В то время, когда все возвращали свои членские билеты, Геморроев грузовиками возил нитки в Москву, а оттуда возвращался с сумками, набитыми пачками потрепанных советских рублей.

Приватизация тоже прошла как по маслу, к этому времени Геморроев уже знал, что такое оффшоры, банки и акции на подставные лица. Фабричный народ так и считает Геморроева директором, хотя он давно владелец, хозяин фабрики и сам назначает себя директором время от времени.

В свое время, когда он был молодым начальником цеха, ему приглянулась бойкая чесальщица Валя Кобыленко. У молодого специалиста, попавшего в не престижную тогда легкую промышленность, в подчинении находилось двадцать женщин. Конечно, не все молодые и красивые, только что после ПТУ, но в штанах у мастера постоянно чесалось. Молодая чесальщица была просто клад. Мало того, что она хорошо выполняла все, что от нее требовалось, она не устраивала скандалов, не требовала развода с женой, не лезла в дела начальства. Поэтому бойкая чесальщица скоро стала бригадиром, мастером, а потом нашла себя на месте профсоюзного председателя, где ничего не надо делать, а зарплата и льготы по директорской норме.

Теперь Геморроеву приходилось отдавать долг. Время от времени они встречались с Валентиной Ивановной и занимались любовью. Для Геморроева это была тяжелая работа. Сейчас он смотрел на женщин не старше дочери Кобыленко. Правда, сегодня была особая ночь. Наверное, не врут астрологи, которые вывели на этот день Геморроеву пятерки за любовь и секс. Он засобирался домой только в третьем часу ночи. Ездить по Покровску приходилось на «девятке»: оба джипа оставались в московских гаражах. Круто развернувшись, Геморроев поехал в сторону шоссе. На повороте на Лунную улицу он заметил человека, шагающего по обочине с канистрой. Проскочив мимо, Геморроев узнал идущего. Он тормознул и сдал назад.

– Максимов, что случилось?

– Бензин кончился. Указатель врет, а я вовремя не заправился, – ответил испугавшийся Максимов.

– Слушай, тут еще идти и идти, а у меня есть канистра с хорошим бензином.

Максимов пытался возразить, но Геморроев вылез из машины и уже открыл багажник.

– Держи, – Геморроев поставил на землю канистру. – Давай твою, заправлю по дороге.

– Да я... – невпопад забормотал Максимов.

– Угольками на том свете рассчитаемся, – весело ответил Геморроев. – Ну, бывай!

Почти в четыре часа ночи, когда небо уже болело зарей, Шварц начал сворачивать свои наблюдения. Майская ночь коротка, и свет начал мешать. Данные по затмению придется еще изучать всему институту целый год, а за ночь ничего интересного не произошло. Промчался в сторону Москвы Геморроев – вот и все, пожалуй. Тут Шварц в предрассветной дымке увидел крадущуюся «Волгу». Волков возвращался в город.

А вот у кого не было накануне трудного дня, кто спал сном праведника – так это местный коммерсант Львов. День у него выдался непростой, зато прибыльный. Со времен перестройки не было еще такого прихода, как вчера. Из далекого города Долдома неделю назад ему позвонил приятель. Там на обувной фабрике произошло ЧП. Фабрика – совместное предприятие, где руководили итальянцы, – славилась на все Подмосковье итальянской обувью, которую делали по лицензии. Естественное явление для России, но не понятное для итальянцев – все гуляли с 1 по 9 мая. Заграничный менеджмент между праздниками заставил выйти рабочих на смену. Результатом стал вагон бракованной обуви. Брак был небольшой, непрофессионалу даже не заметный: немного кривой получилась подметка. Львов примчался в Долдом на следующий день. В переговорах с итальянцами он предлагал забрать всю партию за полцены. Итальянцы думали день, а затем решили уничтожить брак, чтобы не позорить честь марки. Трагический результат этой сделки был таков: дядя Вася, который повез ботинки на свалку, получил свои двести баксов, и у ворот помойки ботинки перегрузили в покровские машины.

Львов не был жлобом. Он честно считал, что получать больше тысячи процентов прибыли безнравственно. Поэтому в покровском Доме ученых устроили распродажу, как в советские времена. Всем вспомнилось то доброе время, когда купить было нечего, и с удовольствием потолкались, как раньше, в очереди и раскупили дешевую красивую итальянскую обувь. Разглядывать подметки было негде и некогда. За несколько дней не осталось ни одной коробки. И в эту теплую весеннюю ночь коммерсанту Львову снилось, что все совместные предприятия страны работают на него в праздники.

Солнечное утро

Алкоголики, скрытые они или явные, просыпаются рано. Это еще одно мучение, которое выпадает им в жизни. У Глеба Бездриско было обычное пробуждение. Болела голова, стучало в висках, во рту сушь и какой-то мерзкий запах, но беспокоило его не это. В голове стучало только одно: Стоянов, Стоянов, Стоянов. Во время выборов в областную думу Глеб даже не обращал внимания на конкурента Стоянова, как на пыль на стекле. Немножко хуже видно – и все дела. Потерянов обещал купить место в думе, и все получилось как надо. Как ни старался Стоянов в своей предвыборной кампании, ничего у него не вышло. Но сегодняшней ночью он стал врагом на всю жизнь.

Бездриско начал приводить себя в порядок. Пошел в душ, развел две таблетки растворимого аспирина, тщательно вычистил зубы и стал пить кофе. В такую рань делать было нечего. Помучившись еще немного ненавистью к Стоянову, Глеб Никифорович не выдержал – решил все-таки разобраться со Стояновым прямо сейчас. Он хотел подъехать к дому Потерянова и попросить прикрыть бизнес Стоянова сегодня же. Потерянов выходит из дома ровно в восемь, оставалась еще куча времени. Бездриско примерил свой самый красивый белый костюм и рубашку в тон, после чего позвонил шоферу, чтобы подал машину без четверти восемь. Шофер освоился с привычками шефа-жаворонка и был готов. Машина прибудет вовремя.

Не один Глеб Никифорович проснулся рано. Два таджика на «шестерке» подъехали и встали за домом Потерянова. Квартира Потерянова находилась не в простом доме, а в элитном, и чужие здесь не останавливались. «Шестерка» была, конечно, та самая, которая застряла вчера ночью без бензина.

«Жигули» служили всего лишь отвлекающим маневром, предназначенным для ментов. Киллер сидел в подвале дома. Свой «макаров» он не утяжелял глушителем, поскольку в армии с глушителями не стреляют. Его выстрелы должны услышать таджики в «шестерке». Чтобы не собирать гильзы по подвалу, пистолет был в полиэтиленовом пакете. Мушки, конечно, через пакет не видно, но для тех, кто столько раз стрелял из «макарова», она не нужна.

Рано проснулся и сам Потерянов. Вставать не хотелось, но он привык преодолевать себя. Послушал бы он вчера повнимательнее Волкова, мог бы поспать еще и не торопиться. Его убийство без него все равно бы не состоялось. Но сегодня он действовал по многолетней привычке. Все делал секунда в секунду. Киллер в подвале мог быть спокоен.

Все пошло бы совсем по сценарию, если бы не депутат Бездриско со своими маниями. Он без пяти восемь подкатил к дому Потерянова, и его «Волга» встала рядом с черной «Волгой» мэра. Он спросил, скоро ли шеф выйдет, услышал, что как всегда, и стал ждать.

Ровно в восемь, когда радио на кухне у соседей говорило: «В эфире последние известия», – Потерянов вышел из квартиры. Еще пару минут он спускался по лестнице, затем открыл дверь подъезда. Шофер привычно вышел и открыл дверцу боссу. Это было предусмотрено: шофер оказался спиной к киллеру. Неожиданным оказалось появление Бездриско: тот сначала ругал своего шофера за грязную машину, а потом полез навстречу Потерянову. Мешкать было некогда. Первая пуля в голову, остальные в корпус, как на тренировках с поясной мишенью.

Через тридцать секунд, как положено, за домом рванула «шестерка» с таджиками. Бездриско и шоферы бросились к Потерянову.

– Живой, – первым радостно закричал Бездриско, подбегая к лежащему на земле в крови Потерянову. – Черт, весь костюм измазал.

Светлый костюм Глеба Никифоровича оказался в брызгах крови. Тут на него нашел ступор. Бездриско представил себе, что киллер промахнулся. Он замер на площадке перед домом, уставился в землю и замолк.

– Скорую зови! – сообразил шофер. Оба шофера стали искать мобильные телефоны. Из окрестных домов собирался народ.

Киллер спокойно вышел в заранее открытую дверь подъезда вместе с зеваками. Толкаться у лежащего в лужи крови Потерянова он не стал и спокойно отправился к своей машине.

Потерянов находился уже по ту сторону жизни и смерти. Он ясно видел положение пули у себя в голове и жалел о том, что прогулял лекции прекрасного нейрохирурга, ученика самого Бурденко, по трепанации черепа. Ему казалось, не пропусти он их, смог бы вынуть эту чертову пулю из мозга. Дышалось плохо. Видимо, была задета плевральная полость. Давление падало, потеря крови росла. Потерянов осознал, что он врач и помнит все, чему его учили много лет назад.

Приехала скорая. Потерянов, наблюдая из прекрасного мира, что делает фельдшер, спокойно, будто не о нем речь, решил, что есть шанс, хотя фельдшер-то сказал: «Положение крайне тяжелое», – что в переводе с медицинского языка означает «не жилец».

На место преступления приехал, а точнее, пробился и Иван Гурченко. Картина обычная. Очередной висяк под контролем губернатора гарантирован. Затоптано все. Сейчас приедет начальство из Москвы, прокуратура, телевидение и еще хрен знает кто. Работать в такой ситуации все равно невозможно.

– Откуда стреляли? – спросил Иван следователя.

– Видно, из подвала.

– Слушай, пока там не натоптали, бери толкового эксперта и мухой лети в подвал. Оружие, гильзы – в общем, сам знаешь. Видно же, что заказуха.

– Хорошо, – следователь взял эксперта с чемоданчиком, и они полезли в подвал.

Киллер спокойно ехал по московской кольцевой дороге к стукинскому шоссе. Его ждали в славном городе Стукино, на местном металлургическом заводе. Старый боевой товарищ встретил его на проходной, и они пошли в литейный цех. Друзья положили пакет на ковш загрузчика и махнули крановщику. Пакет уехал в чрево печи.

– В этой партии металла будет немного больше никеля, – пошутил старый друг, работавший в службе охраны металлургического завода. – Так мы всегда уничтожали документы, не подлежащие хранению.

– Спасибо тебе, я поехал на работу.

– Обращайся, если что.

– И ты обращайся, если надо. А так звони, не забывай.

Вернулся следователь из подвала. В руках ничего не было.

– Ни оружия, ни гильз.

– Вообще ничего?

– Следов много. Снял следы у окна.

– Без оружия это дохляк. Найти бы хоть гильзочку.

– Ни одной нет. Или собрал, или револьвер. Узнаем, только когда извлечем пули из трупа.

– Он жив еще, плюнь.

– Тьфу. Только тут плюй не плюй...

Дальше все было, как и предполагал Иван. Приезжало очередное начальство из Москвы. Его вызывали. Толстый чиновник спрашивал: «Что удалось найти?» Иван отвечал: «Пока ничего. Работаем, стараемся». «Что, опять висяк?» – спрашивало начальство. «Похоже на то», – честно отвечал Иван.

План «перехват», как известно, хоть объявляй, хоть не объявляй – результат один. Между докладами генералам Иван отбивался от журналистов.

– А какие перспективы расследования?

– Мы будем делать все возможное.

В это время в больнице хирург Денисов получил на операционный стол пациента с пулевыми ранениями в грудь и в голову. Денисову предстояла нелегкая задача. Начнешь с трепанации черепа – нет запаса крови на несколько часов операции. Зашить сначала сердце – мозг разрушится. Получим безмозглого, растительного пациента на долгие годы. Содержать такого в больнице денег нет. Денисов поковырялся в груди Потерянова. Вытащил пинцетом застрявшую пулю. Положил ее на поднос, для судмедэкспертизы. Судя по предсмертным хрипам, была задета плевральная полость. Аппарат искусственного дыхания сломался, а денег на ремонт не было. Без него ничего не выйдет.

– Мы его потеряли. Потеряли Потерянова, – пошутил Денисов. – Кто-нибудь, зафиксируйте смерть, – обратился он к младшему персоналу. Все-таки он был главный хирург и такими мелочами не занимался.

Потерянов все слышал. Он жалел, что в больнице нет запаса донорской крови, что больничное оборудование никуда не годится, что врачи плохие: хорошие подались на заработки в Москву. Он жалел и о том, что деньги на медицину он в свое время отдал погорским бандитам. Его лицо задернули простыней.

Больше он ни о чем не жалел.

Депутат Бездриско стоял у черной лужи крови, весь в мелких брызгах, как от детской кисточки. Он смотрел в землю и плакал. Одна мысль дошла до сознания: кто теперь вернет ему откат? Этот подлец Волков не вернет, у него и зимой снега не выпросишь. Этот губошлеп Качер и подавно не вернет, хоть ему Глеб Никифорович делал половину бюджета. Было от чего заплакать.

Иван Гурченко в это время уже понял, что на месте происшествия больше ничего интересного не обнаружит. Он увидел стоящего посреди двора Бездриско.

– Глеб Никифорович, можно вас на минутку.

– Да как вы смеете, у меня же депутатская неприкосновенность!

– Глеб Никифорович, я знаю, только вы мне нужны как свидетель.

– А почему вы сразу ко мне?

– А так получается, вы главный свидетель.

Глебу стало нехорошо. По сериалам и детективам он знал, что обычно бывает с главными свидетелями.

– Почему я? Тут еще два шофера были.

– Они-то и говорят, что все видели только вы. Вот и костюмчик у вас в крови. Ближе не бывает.

– Шоферы тоже рядом были! – упорствовал Бездриско.

– Один дверь «Волги» открывал и стоял спиной, а ваш газету читал. Не в этом дело. Сейчас начнем серьезно. Что вы делали у квартиры мэра в восемь часов утра?

– Приехал по делу.

– Какое же это должно быть дело, чтобы примчаться в такую рань? Глеб Никифорович, вы лучше говорите, я ведь все равно узнаю. Я весь город опрошу, лично.

Депутат понял, что ни за что на свете не расскажет, зачем приехал с утра к дверям квартиры мэра. Узнать правду не было шансов, поскольку эту тайну знал только он сам. Глеб молчал.

– У меня случай был, – продолжал Иван, – грохнули главу поселка Сосновка под Москвой. Из-за земли, кстати. Так вот заказчик специально приехал посмотреть на работу киллера. Было такое на практике!

– Ваня, ты знаешь, кто я такой! За такие намеки, знаешь, что бывает?

– А вы не кипятитесь! Вы пока еще не подозреваемый, а свидетель. Я чувствую, тут заговор какой-то. Весь город что-то знает, но никто не говорит.

Глеб замолчал. Он думал. Вот, как обычно, весь город что-то знает, не знает только депутат Бездриско! Он давно подозревал, что должен быть заговор. Наверняка был заговор!

Иван понял, что от этого свидетеля толку не будет, и стал собираться в отдел. Утро промелькнуло незаметно. Начался день.

День после солнечного утра

День Стоянова начался с телефонных звонков. Первым позвонил корреспондент «Покровских ворот» Живун.

– Ты стоишь или сидишь? – без «алло» и «здравствуй» начал он.

– Я еще в кровати лежу, – пошутил Стоянов.

– Это хорошо. Потерянова убили.

– Дурацкая шутка, и сегодня не первое апреля.

– Не шутка, – Живун немного заикался, когда волновался, – не шутка, я не шучу.

– А как?

– У дома. Пулю в лоб – и все. Думаю, минут через десять уже по всем каналам расскажут. Слушай радио. А я пошел некролог кропать.

Потом телефон звонил не умолкая.

– Ты знаешь?

– Уже знаю.

– Ты слышал?

– Да, слышал.

И только Александр Пруст, известный мэтр телепередачи «Ничто! Нигде и никогда!» позвонил из Питера с другими словами:

– Поздравляю с успешной операцией, – пошутил он со свойственным ему черным юмором.

– Санька, ты что, сдурел? Что ты говоришь!

– Ладно, ладно, от друзей секретов нет. Колись, как ты мэра завалил.

– Ты совсем рехнулся, такое по телефону говорить. Наверняка меня слушают. Придется потом показания давать.

– Ничего, ничего, станешь мэром – проще будет. Это ты сейчас всего боишься, а потом руководить будешь.

– Я об этом даже не думал.

Тут он вспомнил разговор с Ириной накануне. Пруст еще что-то говорил в трубку, а Ирина не шла из головы. Вещее пророчество? Провокация убийц? Или просто деловое предложение? Знала она, или так совпало? Вся его жизнь учила не верить в совпадения. Чем случайнее совпадение, тем лучше оно подготовлено. Но в случае с Ириной почему-то хотелось ей верить. Кто решится подставить беременную женщину? Какая беременная будет рисковать здоровьем и жизнью ребенка ради грязных политических интриг?

Вспомнил Стоянов и депутата Бездриско в несвойственной ему роли местного алкаша. Эти события связаны, решил Стоянов. Бездриско был непьющий, на банкетах он не прикасался к спиртному и всегда ходил со стаканом апельсинового сока. Почему же он вдруг напился в дым накануне? Узнал? Сам участвовал, и нервы сдали? Сам заказчик? Но зачем? Максим Викторович, царство ему небесное, вроде бы всем депутата устраивал. Получается – знал точно, но предотвратить не мог или не хотел. Вот и нажрался как свинья.

Стоянову надоел трезвонящий телефон, и он решил позвонить сам. Позвонил, конечно, Ване Гурченко, с которым у него были неплохие отношения.

– Ваня, это Стоянов. Если можешь говорить, скажи, как это случилось.

– Коля, что тут говорить. Пять пуль. В голову и в сердце. Киллер – профессионал, следов почти не осталось. Убийц, скорее всего, было двое. Ищем их машину. Свидетелей тоже никого, один Бездриско.

– Он был там?

– Прямо на месте, даже весь в крови.

– Спасибо, Вань. Если что нужно, я всегда готов.

– Да уж, готов не готов, а я всех допрашивать буду. И тебя тоже.

Стоянов удивился еще больше. Почти в три ночи Бездриско глушил водку из горла прямо на улице, а в восемь утра был уже на месте преступления. Психологическое состояние к делу не пришьешь, но в том, что Бездриско тут как-то замешан, не возникало никакого сомнения.

Наконец Иван добрался до покровского отдела внутренних дел. В его бывшем кабинете сидел новый начальник Медведев. Гурченко не хотел выпускать расследование из своих рук. Он все-таки был районным начальством. Он выбрал хорошо знакомый кабинет зама, где еще недавно сидел сам Медведев, и отвел его под оперативный штаб. Сел за большой стол, заваленный бумагами, и начал смотреть, что у него есть, и думать. Но уединиться не удалось. В дверь постучали.

– Кто там? Я занят и просил никого к себе не пускать.

В дверь вошла девушка вызывающей красоты.

– Вы главный по убийству Потерянова?

– Я главный по расследованию этого убийства, – уточнил Иван и сразу почувствовал себя привлекательным мужчиной в самом расцвете сил, а не скучным ментом.

– Хочу рассказать, как убили Потерянова.

– Так, подождите, – у Гурченко забилось сердце. Не веря в такую удачу, он достал бланк протокола.

– Так, имя, фамилия, возраст, пол, – при этом его взгляд скользнул по груди свидетельницы.

– Людмила Белова, двадцать три, студентка Московской медицинской академии. В Покровске прохожу практику. Я лично знала покойного, – она явно засмущалась.

– Так, Люся. Можно вас так называть?

– Да, конечно.

– Так, Люся, что вы знаете про убийство мэра?

– Потерянова убил доктор Денисов.

– Он стрелял?

– Нет же. Я прохожу практику в их больнице. Так вот, когда привезли Потерянова, он не сделал ничего, что положено делать. Мы это на четвертом курсе проходили. Искусственное дыхание не подключил – это раз, переливание крови не сделал – это два. Трепанацию черепа не стал проводить. Пациент был вполне реанимабельный. В Склифософского его бы откачали.

Иван записывал все в бланк протокола, но на этом месте остановился.

– Это точно?

– Я до института медсестрой в Склифосовского работала. Я точно знаю. Мы там и не таких отхаживали.

У Ивана появился первый подозреваемый. Выходит, врач-убийца стоял за спиной киллера и страховал его. Промахнись киллер, медицина добила бы без промаха. Иван пересел из-за начальственного стола поближе к свидетельнице.

– Очень интересно, Люся. В интересах следствия вы эту информацию больше никому не должны передавать. Никому! Даже если они представятся ФСБ или прокуратурой. Расследование веду я. Вы поняли?

– Да, я поняла. Нас учили хранить врачебную тайну.

– Вот, тем более, это еще и врачебная тайна.

Он положил свою тяжелую милицейскую руку на колено Люси.

– Вполне возможно, что нам придется еще раз встретиться, в другом месте.

Рука Ивана пошла выше, за пределы короткой юбки. Отпора Иван не получил. Он уже стал нагибаться к пышным губам свидетельницы, но зазвонил телефон. Иван вскочил и снова сел на свое место.

– Да, штаб расследования, да, это я.

Зажав трубку рукой, он обратился к студентке-практикантке:

– Телефончики ваши вот тут запишите, – и протянул ей бланк недописанного протокола.

Люся старательно вывела домашний и мобильный номера и встала. Иван, провожая ее до двери, повторял: «Никому, тайна следствия. Ведите себя естественно. Не привлекайте к себе внимания. Знаете, как свидетелем быть теперь опасно?» – и выпроводил ее за дверь.

Немного подумав, он переложил лист протокола допроса Люси Беловой из официальной папки в свою личную. Он прекрасно знал, что показаний девочки-практикантки ни для чего не достаточно. На одну медицинскую экспертизу врачи предъявят две других, где профессорами будет подписано, что ранения были несовместимы с жизнью. Спугнуть врачей – они концы в воду попрячут, и дело развалится. Надо действовать осторожно.

В кабинет вошел Медведев.

– «Жигули» нашли. Бросили нахально прямо у деревни Белая Махра.

– Так это рядом совсем. Их видели?

– Полдеревни видело. Так спешили, что даже речку вброд перебежали. На вид типичные таджики. Волосы темные, глаза карие, раскосые, рост средний, лица смуглые, одежда темная. По такому описанию на любой стройке найдешь десяток таджиков. Сейчас делаем фотороботы.

– Все равно искать надо. А как сама машина?

– Пытались поджечь, но не получилось. Бензина было мало. Зато в салоне полно отпечатков.

– Везде смотрите: и в капоте, и в багажнике. Идите, работайте. Тут начальство каждые пять минут имеет меня по полной.

– Уже посмотрели. В багажнике нашли пустую канистру. На ручке отпечатки аккуратно стерты, а зато на боку – ну прямо для учебника дактилоскопии.

– Молодец, быстро пробей по базе. Это не двадцать лет назад неделю в картотеке сидеть. Завел в компьютер – и готово. Быстро давайте.

– Уже делаем.

– А машину пробили?

– Да, но там глухо. Хозяин машины умер полгода назад. Родственников никого. Номера настоящие.

– Тогда все остальное, про отпечатки, как я сказал.

– Работаем.

Опять зазвонил телефон. Иван подошел к нему и, не взяв трубку, сказал:

– Ну, вот видишь, тут только нагоняи получать. Иди, работай.

Тот кивнул и вышел за дверь.

В это время поезд «Москва-Астрахань-Душанбе» уже стоял на перроне Казанского вокзала. Толбак Рахимов с братом в сто первый раз показывали милиционерам свои паспорта и билеты и с каждым разом все ближе продвигались к поезду. Единственное, что было подозрительно, так это почти полное отсутствие багажа. Если бы вокзальные милиционеры, так любящие порыться в сумках таджиков, сообразили, что что-то не так и покопаться не в чем, может быть, их и задержали бы, но потом все равно бы отпустили. Правда, тогда они могли бы опоздать на поезд, и им пришлось бы где-то ночевать в Москве. Может быть, они бы попались в очередной облаве, но и тогда не смогли бы толком ничего сказать. Может быть, их молчание было бы принято судом против них, и их осудили бы за убийство, которого они не совершали, но судьба опять решила по-своему. Проводник в последний раз проверил документы. Все было в порядке. На Казанском вокзале поездов много. На посадке поезд стоит минут пятнадцать – двадцать. Довольные, что за одну поездку заработали, как за строительный сезон, что лето проведут в родной деревне, что младший брат сможет жениться, братья Рахимовы поехали на родину.

В дверь снова постучали. Высунулась голова Медведева.

– Отпечатка в базе нет.

– Я так и думал, – ответил Гурченко. – Дай-ка сюда дискетку с отпечатком.

Медведев передал дискетку и ушел. Иван привык не только бумаги откладывать в отдельные неофициальные папочки. В его ноутбуке тоже было много чего интересного. Например, отпечатки пальцев всего городского бомонда Покровска. Сдвинув в сторону дела мелких жуликов и угонщиков, Гурченко положил ноутбук на стол, вставил дискетку. Ответ компьютера не заставил себя ждать. Отпечаток принадлежал Геморроеву.

– Ого! Это уже кое-что.

Весь город знал о тяжбе главы города и главы фабрики из-за земли под коммерческую застройку. По городу даже ходила частушка:[2]

На фабричном на углу

Схлопотал мэр геморрой,

А директор Геморроев

Подцепил себе второй.

Мотив был налицо. Эх, пожалел ты, Геммороев, бензина, а не то сгорела бы машина вместе с твоими отпечатками. Но, с другой стороны, мало ли канистр с отпечатками: украли таджики из гаража, сам дал или, как Штирлиц, помог поднести. Доказательство слабенькое. С доктором Денисовым он вроде бы не дружит, а тут – на такое дело толкнуть... Нет, все очень зыбко. Надо подумать.

Гурченко сел думать, но ему, конечно, не дали. В кабинет заглянул оперативник.

– Стучаться надо, – сказал Гурченко, пряча документы.

– Так я по делу.

– Ну что там такое?

– Отпечатки обуви. Послал по электронке в Москву, в институт криминалистики.

– Молодец, и что?

– Отвечают, что человек был один.

– Ты что, дурень, сам проверить не мог?

– Нет, не это главное. Подметка итальянской фирмы.

– Еще не легче. Что, теперь тебе командировку в Италию выписывать?

– Нет, Иван Васильевич. Делают их по лицензии у нас. В Долдоме.

– Так, собирайся, завтра поедешь в Долдом. И чтобы без результатов обратно не возвращался.

– Слушаюсь. Так я готовлю командировку?

– Что тебе сто раз повторять? Готовь!

– Товарищ подполковник, а где этот Долдом находится?

– Слушай, лейтенант, я тебе не нянька. По карте посмотри.

– Ну, а хоть далеко это?

– Верст сто пятьдесят, а то и больше. На бензин возьми.

Завтра был тоже день

Долдом встретил лейтенанта Иванова из Покровска неприветливо. Впрочем, так этот город встречал всех. За тысячу лет долдомцы ни разу не видели ничего хорошего от пришельцев. Иванов, привыкшей к виду современного города Покровска, поначалу не мог найти сам Долдом. Дачные и деревенские дома начались за указателем и продолжались до самого центра. Остановив на перекрестке старушку и спросив у нее, где обувная фабрика, он промучился минут пятнадцать. Некоторые филологи всерьез указывают на происхождение слов «долдонить» и «талдычить» от названия города Долдом. Иванов, привыкший к интеллигентному обращению в Покровске, сначала даже не мог понять, на каком языке говорят местные. В конце концов, благодаря усилиям других подошедших долдомцев, Иванов понял, что фабрика находится прямо на деревенской улице, по которой он ехал, называемой Ленинским проспектом. Среди деревенских изб фабрику найти оказалось несложно. Здание с развевающимся итальянским флагом, отделанное виниловым сайдингом, было видно отовсюду.

Охрана пропустила лейтенанта внутрь. Никого из начальства не было. К счастью, минут через десять приехал адвокат Александр Бойкий. Нелегкая судьба еврейского народа занесла его в этот забытый миром уголок работать юрисконсультом на итальянской фабрике. Саша, пожив порядком в Долдоме, был своеобразным переводчиком между долдомцами и остальным миром, причем итальянцев он понимал лучше, чем местных жителей. Он сразу объяснил Иванову, что все русское начальство сидит не здесь, а на улице Восьмого марта, а с итальянским начальством вообще говорить не о чем.

Миссия Иванова неминуемо закончилась бы провалом, если бы не подвернулся ему Бойкий. Чужие в Долдом приезжали редко. Адвокату было скучно без общения, и он с удовольствием взялся помочь Иванову. С главного проспекта они какими-то забытыми богом переулками выехали на привокзальную площадь – оказывается, в Долдоме была железнодорожная станция. На привокзальной площади стоял памятник великому русскому сатирику Салтыкову-Щедрину. Когда-то выдающийся мастер сатиры задумал написать «Историю города Глупова» и «Пошехонскую старину». Опытному сыщику Иванову не надо было объяснять, какой город послужил ему прообразом Глупова. Потом опять свернули и поднялись в горку по улице, какая бывает обычно в дачных поселках между участками в шесть соток. Остановились у избы, покрашенной при царе Горохе в зеленый цвет. Несмотря на то, что на улице стоял теплый майский день, из трубы валил густой белый дым. В самой избе стояла страшная вонь от этого дыма, потому что топили торфяными брикетами. В этой привычной для себя атмосфере располагался русский менеджмент фабрики.

Опять Иванов не понимал, что происходит. На его вопросы и предъявление удостоверения люди никак не реагировали. Они разговаривали между собой, повернувшись к Иванову задом. В дело вступил адвокат, который тоже стал говорить, как бы забыв про Иванова. Иванов сидел, Иванов стоял, он уходил к себе в машину. Ничего не менялось. Оглядывая зеленеющие бугры Долдома, Иванов думал: «И это в двух шагах от Москвы! А что же там дальше?»

Долдомцы, сколько себя помнят, занимались мехом и обувью. Славились местные кустари-одиночки, крупных производств не было. Этим же увлекались и все окрестные деревни, потерявшиеся в непролазных болотах. До сих пор есть деревня Кокошки – «на всю Россию сапожки», – такой был у них рекламный слоган лет двести назад. Даже семьдесят лет советской власти не вытравили пристрастие местных жителей к обработке кожи и меха. Поэтому итальянцы очень правильно выбрали место для новой обувной фабрики. Исторические хроники Долдома, который первым воспел Салтыков-Щедрин, у автора еще только в проекте, поэтому не будем отвлекаться от покровских хроник.

В долдомском стиле – по возможности не говорить приезжему ничего. Иванов и не понял, что произошло, когда они снова поехали по деревенским улочкам. На фабрике кто-то из фабричного начальства долго-долго говорил с разными сотрудниками, и наконец к Иванову вышел дядя Вася.

– Вся эта партия обуви уничтожена, – первый раз за день Иванов услышал нечто вразумительное. – Уничтожал вот Василий Петрович, он подтвердит.

– Ну, поехали.

Иванов посадил дядю Васю с собой, и они поехали километров за двадцать от города по бесконечным болотам и лесам к огромной свалке.

– Ут тут усё и было. Усё сгорело. Прямо сполыхало.

Свалка как свалка. Копошатся бомжи, которые тут же живут в самодельных шалашах и палатках. Посреди помойки – грандиозное пепелище. Иванов с дядей Васей, морщась от вони, прошли к нему. Остатки сгоревшего картона, куски подошв, запах горелой кожи и даже дырочки для шнурков, которые не сгорели. Ни одна экспертиза на планете Земля не определила бы ничего, кроме сгоревшей обуви. Станиславский пустил бы слезу и сказал бы: «Верю!»

Поверил бы и Иванов, если бы не держал в папке отпечаток целой пары не сгоревших в этой геене огненной ботинок. Перспектива возвращаться сюда еще несколько раз взбесила Иванова. В академии он немного увлекался боевыми искусствами востока. Он попытался дышать как самурай, но его легкие набирали только дух помойки. Тогда он решил победить врага морально. Он решил, что если сам поверит в победу, то поверит и враг и дрогнет.

Отъехав километр по совершенно пустой дороге, Иванов остановился на обочине, подвел дядю Васю к небольшому болотцу, где труп Василия Ивановича найдут только к следующему ледниковому периоду, и дослал пулю в ствол своего «макарова». Плотно прижав пистолет к ребрам дяди Васи, чтобы не летела кровь, он и сам поверил, что выстрелит, если ответ будет такой же, как раньше. Ему совсем было не жалко этого придурковатого жителя болот.

– Где ботинки?

– Уехали в Покров. Усе.

– Кто, что знаешь?

– У ихнего коммерсанта был красный «Фольксваген-Пассат», 95 года выпуска, номер 437 уе 50.

Тут Иванов понял наконец то, что, видно, так и не понял Салтыков-Щедрин. Долдомцы умные, смекалистые люди. Маску идиотов они одевают только для пришельцев, которых боятся еще с каменного века. Не доверяют они пришлым, и все тут.

По дороге он запросил проверить красный «Фольксваген», номер 437, 50 уе.

– Что, дашь 50 уе за пробивку номера?

– Ничего ты не получишь, это номер такой 50 – область, а известные буквы – уе.

Голос в трубке слегка огорчился, но потом быстро ответил:

– Тут и пробивать не надо. Это номер машины Львова.

– Города? – пошутил Иванов. Львов был известный в Покровске бизнесмен.

– Так же, как твои уе – деньги. Человека. Пока, до связи.

Иванов довез дядю Васю до дому, купил ему из своего скромного жалования бутылку водки местного разлива, а вторую взял с собой как сувенир. Водка тут уникальная, потому что вода, как говорит дядя Вася, у них особенная. В местных болотах.

Наступило послезавтра, и дни пошли чередой

Для бизнесмена Львова хорошие дни закончились так же неожиданно, как и начались. Утром его разбудил участковый, стоявщий с повесткой на лестничной клетке. Там было предписано срочно явиться в Покровский ОВД. Делать было нечего. В сопровождении своего участкового он поехал на другую сторону шоссе в милицию. По дороге он хмуро думал, какие налоги не заплатил, кому перешел дорогу, и много других мрачных мыслей приходило ему в голову.

Иван Гурченко встретил его радушно.

– Хочу предупредить вас, свидетель, об ответственности за дачу ложных показаний. Распишитесь вот здесь.

«Мало на меня всех собак вешают, хотят еще и убийство повесить», – подумал Львов.

– Укажите точно, где вы продавали вот такие итальянские ботинки долдомского производства.

Львов облегченно вздохнул: обычный наезд конкурентов.

– Да, и еще хочу предупредить вас о неразглашении тайны следствия на время розыскных мероприятий.

– Записывайте: все ботинки проданы в Доме ученых на открытых распродажах. Сертификаты качества имеются.

– Ни хрена у тебя не имеется. А вот у меня имеется документ о полном уничтожении всей партии ботинок. Ты продавал несуществующие ботинки?

Львов понял, что дело хуже, чем он думал. Надо было уходить во второй эшелон обороны.

– У меня есть накладная от долдомской фирмы-посредника, от нее и сертификаты, так что я торгую на законных основаниях.

– Ты, Львов, чего-то не понимаешь. Я ведь убийство мэра расследую, а не воровство ботинок.

– Ну так спросите, что надо.

– Где ты продавал ботинки?

– В Доме ученых.

– И все?

– И все. На кой черт мне еще где-то продавать, если они там влет ушли. Мне даже самому пары не осталось. Да вы посмотрите в окно, в них полгорода ходит.

Иван посмотрел в окно. Ничего, кроме шоссе, он там не увидел.

– Подождите в коридоре, – снова официально сказал он Львову и, когда тот вышел, вызвал Иванова.

Иванов зашел как всегда вежливо, по-интеллигентски.

– Вот что, Иванов, с ботинками, похоже, тупик. В них полгорода ходит. Но у меня есть мысль. Недаром же нас в академии учили, что убийцы любят возвращаться к жертве. Вдруг и наш явится. Тебе задание. Берешь цифровой фотоаппарат и идешь к Потерянову на похороны. В ботинках – сразу щелкаешь. Понял?

– Не совсем. Кто же без ботинок на похороны придет?

– Не строй дурачка-то. Сам знаешь, в каких ботинках.

– А фотоаппарат где же я возьму? У нас в отделе только «Зоркий», да и тот барахлит.

– В коридоре сидит бизнесмен Львов, попросишь у него.

– На время?

– Надолго. И чтобы новый дал. А если чего скажет, то ты ему ответишь, что он у нас главный подозреваемый по убийству мэра. Это минимум пожизненное. Все, иди исполняй.

Львов был доволен исходом дела. Фотоаппарат – не самый большой налог на выгодную сделку. Он воспринял это как простой наезд ментов, не задумываясь над тем, что могло стоять за этим на самом деле.

В Доме ученых, где еще недавно торговали ботинками, стоял гроб с телом Потерянова. Больше залов в Покровске не было. Лицу его патологоанатомы придали благостный вид, дырку во лбу «заштукатурили». Лейтенант Иванов столкнулся у гроба с корреспондентом «Покровских ворот» Живуном. Оба выбрали лучшую позицию для фотографа.

– Слушай, подвинься, я тут при исполнении, – заявил Иванов, не привыкший к тому, чтобы милицию отодвигали.

– Я тоже при исполнении, – возразил Живун. – Вот у меня и аккредитация от газеты есть.

Живун щелкал людей известных, из области, от общественных организаций, Иванов щелкал редко, не пойми кого. Но одного человека они щелкнули одновременно. Это был нынешний и.о. главы города – Волков.

Живун не был профессиональным журналистом. По натуре он был скорее ученым и изобретателем. Журналистика ему нравилась и позволяла заработать в тяжелые моменты жизни. Будучи человеком сообразительным и умным, он смекнул, что милицейский лейтенант не для своего удовольствия снимает скорбные рожи у гроба. Немного понаблюдав за ним, он пришел к однозначному выводу: милиция ищет мокрые брюки, точнее, недавно намокшие внизу и уже высохшие (перед тем, как щелкнуть, Иванов смотрел на низ брюк). Из рассказов Живуна и родилась городская легенда о том, что убийцы перешли вброд речку Махорка в деревне Белая Махра, чтобы сбить с нюха милицейских собак. Поэтому Живун долго еще фотографировал в городе тех, у кого брюки внизу были подозрительной формы. До сих пор он хранит у себя галерею портретов людей в мятых штанах. Очень интересно их разглядывать. Даже я туда попал, поскольку ненавижу гладить брюки.

Посмотрев фотографии, принесенные Ивановым, Гурченко был озадачен. Волков был сильный противник. Сильнее самого Гурченко. Это Иван понимал. Еще он понимал: чтобы вступать в битву с таким человеком, надо иметь нечто большее, чем фотография у гроба. Волков сам был оперативником, и все ходы Гурченко он просчитает наперед. К тому же примешивалась вечная вражда между КГБ и милицией. А вот мотивов у Волкова хоть отбавляй. Наверняка, он обеспечивал безопасность при передаче взяток: чтобы диктофонов, скрытых камер, меченых купюр не было, за прослушкой следил.

– А если в отделе я невидимой краской набрызгаю, а вы Волкова вызовете. Снимем следы, – не выдержал Иванов.

Гурченко молчал. Он представил себе допрос Волкова:

– Вы давно ходите в этих ботинках?

– Недавно. Теща купила. Итальянские, говорит, дешево.

– Вы не могли в них быть в доме у Потерянова?

– Несколько раз был.

– И в подвал дома в них лазили? Хотите сказать: кошка у Потерянова убежала, а вы шефу помогли?

– Если точно, то кот. Да, ходил по подвалу с фонарем.

– Нашли кота?

– Представьте себе, нашел. Ласковый такой перс.

– И это могут подтвердить?

– Человек десять. Весь дом.

Волков прекрасно знает, что наша экспертиза не скажет, когда он был в этом чертовом подвале. Да и зачем ему там быть? Неужели он делал это сам? Проще киллера нанять.

Иван Гурченко очнулся от своих мыслей.

– А вы установили, где был Волков в момент убийства?

– Нет.

– Вы что, совсем работать не умеете? Видимая и невидимая краска! А про самое простое забыли. По секундам мне распиши, где он был, а потом любой краской, но отпечатки туфель сними, пока они в печку не полетели.

Иванову, которому вместо приключений с невидимой краской предстояло заниматься скучным опросом бестолковых свидетелей, не хотелось этим ограничиваться.

– Товарищ подполковник, а может, проведем анализ ботинок Волкова на предмет образцов подвальной пыли?

– Ты, Иванов, молодой, кэгэбэшников не знаешь. Они по полчаса каждый день ботинки чистят, особенно подметки, так что там ни пылиночки давным-давно не осталось.

Иванов понял, что с шефом спорить бессмысленно, и пошел выяснять по минутам, где был Волков. Прежде всего он позвонил Наталии Васильевне, общей секретарше Волкова и ныне покойного Потерянова.

– Наталия Васильевна, во сколько Волков пришел на работу в день убийства?

– Так его не было.

– Как не было?

– Совсем не было весь день.

– А в какое время он обычно приходит?

– Обычно раньше всех, не считая меня. А иногда и раньше меня.

– А какой-нибудь командировки у него в этот день не было?

– Сейчас посмотрю. Нет, не отмечено.

Поблагодарив секретаршу и предупредив ее, чтобы не болтала, Иванов задумался. Где же был Волков? Все как-то и не заметили, что его не было. Обычно если с начальником что-то случается, то его зам первый прибегает. На месте убийства Волкова не было, в больнице тоже. Настроение у Иванова улучшилось, в мечтах он уже раскрыл заказное убийство. Важное, сложное и запутанное.

Гурченко в своем кабинете строил планы большой битвы с Волковым. Все нити вели к нему. Кроме того, с Волкова можно было бы и денег получить в случае чего. Мысли о главном подозреваемом прервал звонок.

– Сидишь в Покровске! Забыл уже, что работаешь в Погорске. Все бросай. Приезжай в Погорск. У нас очень важное дело.

Если кто-то, насмотревшись детективов, все еще думает, что сыщики круглыми сутками бегают за преступниками, то действительность его сильно огорчит. Сыщики целыми днями пишут отчеты и другие бумажки. Если следователю начальство говорит: «Все бросай, дело важное», – он бросает расследование убийства и едет к себе в отдел, потому что будет очередная проверка. Или еще хуже – внеочередная. Проверять будут не сколько каких злодеев поймано, а документооборот. И если какой-нибудь бумажечки не хватает – это скандал, который дойдет до Москвы.

Вызов в Погорск резко изменит судьбу Вани Гурченко. Если бы он знал, зачем его зовут, он бы не поехал, и тогда вся жизнь его пошла бы по-другому. Но от судьбы не уйдешь. Тогда он был твердо уверен, что ожидается проверка. Обычно в милицейских кругах о проверках, особенно неожиданных, узнают заранее. Однако чтобы посторонние не догадались, что неожиданная проверка хорошо подготовлена, слово «проверка» не говорят. Говорят: «важное дело». Бывает и «очень важное дело», и «прокурорское дело», и даже «дело министерской важности».

Гурченко понял пароль как положено, и Фортуна начала тихонечко от него отворачиваться. На самом деле Гурченко ждала не проверка. В Погорске приближались выборы мэра, и Гурченко оказался втянут в предвыборные разборки кандидатов. Гурченко звали, чтобы он поработал... Впрочем, сначала надо обрисовать политическую ситуацию в Погорске.

Два человека реально претендовали на роль мэра этого замечательного места: Алексей Докин, хозяин пищевого комбината и депутат областной думы красно-коричневых убеждений, и Тычинов, заместитель прошлого мэра, очень уважаемого в городе. Докину было лет пятьдесят, он вырос при коммунизме, институт закончил заочно, не слишком часто посещая лекции. В областной думе он поставил абсолютный рекорд, который вряд ли кто-нибудь и когда-нибудь перекроет. Он был на заседаниях областного парламента всего лишь один раз, когда ему вручили удостоверение депутата. Тычинову было около тридцати. Педагог по образованию, он придерживался либеральных взглядов. Спрашивать, кто из них представляет интересы погорской мафии, все равно что спрашивать, кто из них ходит на двух ногах. Шансы кандидатов были равны. Не только политтехнологи, но даже местная ясновидящая баба Марфа не взялась бы предсказать результат выборов. Любое движение в ту или другую сторону могло поменять результаты выборов.

В центре Погорска висели огромные предвыборные щиты. На одном красовался Тычинов в светлом костюме и было написано что-то вроде «Процветание и справедливость», а на другом Докин обнимал губернатора над гордой фразой: «Погорск – наш город». Фотомонтаж с губернатором делали в спешке и, видимо, доверили компьютерщику, который прошел обучение только в зале игровых автоматов. У Докина на двоих с губернатором было три руки. Правда, это обстоятельство позволило губернатору через два года заявить, что он никогда не обнимался с вором и убийцей, что это было подстроено, – но весь город любовался трехруким чудовищем.

Плакат Тычинова каждое утро стали заливать грязью. Это была не просто грязь или черные чернила. Мазали его грязью красиво, с брызгами и подтеками, как живого, и особенно страдал белый пиджак кандидата. Любопытные погорцы ломали головы, как на такой высоте удавалось достичь такой художественности. Кто-то говорил, что в Тычинова метали пузыри с чернилами, кто-то – что по ночам в Погорске ездит кран с малярами. Из-за этого и вызвали Гурченко обратно.

А через два дня произошло следующее. В четыре часа ночи был обнаружен автомобиль с тонированными стеклами, из которого некто вел стрельбу по плакатам из пейнтбольного ружья. Милиция засекла нарушителя и начала преследование. Погоня была классная. С мигалками, мегафонами, вертолетами и, конечно, с телевидением. Гонялись целый час, проехав и старопогорское шоссе, и новый автобан. Наконец машины ГАИ обогнали нарушителя и, лихо развернувшись, перегородили шоссе. Все это показали в вечерних новостях Погорска. Беглец сдался. Тут же в багажнике было обнаружено пейнтбольное ружье, а у самого злодея – удостоверение доверенного лица кандидата Тычинова. Значит, Тычинов мазал сам себя! Значит, это он прибегает к грязным в прямом и переносном смысле технологиям. Будущий мэр Погорска теперь всем известен.

Если бы Иван не организовал бы всю эту операцию, как в кино, Докин не стал бы мэром, а Гурченко не стал бы так близок мэру. Надо ведь не просто организовать детективную погоню, но и купить доверенное лицо Тычинова, чтобы тот согласился исполнять главную роль злодея в этом кино. Операция прошла блестяще, будто Гурченко всю жизнь работал голливудским режиссером. Из-за этой операции всего лишь через два года Гурченко сам станет задержанным и на допросах будет сидеть по другую сторону своего стола, а его замечательные папочки откроют следователи прокуратуры и с интересом почитают.

В Покровске, в гастрономе у Дома ученых, открылась продажа разливного пива местного приготовления. Пиво было вкусным и недорогим. Вадим Божков подходил почти каждый вечер к этой замечательной точке. В этот раз он заметил известного участника передачи «Ничто! Нигде и никогда!» Володю Желтко. Он был большой балагур и поставщик свежих анекдотов.

– Вадик, какими судьбами?

– Ты знаешь, пиво здесь замечательное, вот и столики с зонтиками поставили. Можем посидеть. А тебя как к нам занесло?

– Я по важному делу. Приехал со Стояновым поговорить. Уговариваю его пойти в мэры.

– А когда выборы?

– По закону через 80 дней.

– А как дни считаются? Как на кладбище девять дней? День убийства считается или нет?

– Чудак, в ближайшее воскресенье.

Вадим полез в потрепанный бумажник и достал календарь. Посчитав по пальцам, он изрек:

– На пятое августа получается.

– Это дело. Я тоже всегда говорил, чтобы Стоянов был мэром.

Приятели взяли большую баклажку пива, пластмассовые стаканы и сели под зонтик.

– Смотрите, кто идет!

Прямо к ним направлялся друг из газеты «Покровские ворота» – Живун.

– Как дела, Живун? Присоединяйся к нам.

– Да как дела? – Живун сел за стол, не дожидаясь, когда его начнут уговаривать. Живуну налили стакан, он отхлебнул и продолжил: – Сами знаете, какие тут у нас дела.

– Как газета?

– Газета – это другое. Не придумали еще средства лучше для поднятия тиража, чем запретить газету. Тираж у нас вырос в десять раз. Все из-за Потерянова, не к ночи он будет помянут.

– Слушайте, такое дело в городе, и неужели никто ничего не видел? – Желтко пьянел, в этом состоянии он становился упрямым. – Вот ты, Живун, что делал накануне убийства мэра?

– Спал я. Разбудили меня в 8:10, через пять минут после того, как Потерянова грохнули. У нас свой человек в милиции, о всяких интересных делах сообщает в газету.

– Вадик, и ты тоже спал?

– Черт его знает, не помню.

– Ну, ты вспомни, может, что-то необычное накануне видел, что-то слышал или заметил.

– Плесни-ка пивка.

– Сейчас я сбегаю еще за бутылкой.

Полная бутыль появилась на столе, и стаканы наполнились снова.

– А, так я с Маринкой поругался. Точно. Как раз в этот день. Даже дома не ночевал.

– А у кого, колись.

– Да ни у кого. Пошел картины писать, это успокаивает.

– Ну, как ты шел, кого видел? – продолжал приставать Желтко.

– Да поздно было, никого не видел. Потом взаперти рисовал.

Профессиональная память художника выхватила в глубине сознания картинку, которую стерла суета жизни.

– Слушай, а я врал. Видел. Только сейчас вспомнил, что видел.

– Что ты видел?

– Очень странную картину видел. Часа в три ночи я вышел покурить. Смотрю, на крыше обсерватории сидит Шварц с биноклем и за чем-то наблюдает.

– Что, Шварц в этом замешан?

– Вряд ли, он хороший дядька.

– Так на что он тогда смотрел?

– Может, подглядывал за кем.

– Тогда он, значит, все видел в ночь перед убийством. Весь город. Кто-то же в это время готовил убийство!

Светлые глаза Живуна смотрели куда-то в даль. В голове его складывалась статья в газету. Друзья обменялись свежими анекдотами, побалагурили о том о сем, подумали, как помочь Стоянову на выборах, и разошлись затемно, когда закрылся разливочный пункт в гастрономе.

Шварц проснулся знаменитым. Статья в «Покровских воротах» называлась «Всевидящее око Покровска» и имела подзаголовок: «Как продвигается расследование».

Гурченко, вернувшись из Погорска ранним утром, сразу позвал к себе Иванова.

– Ни на секунду вас оставить нельзя! Это что? – Он показал Иванову свежий номер «Покровских ворот». Иванов газет не читал. – Почему какой-то Живун знает, а мы сидим, как дураки? Лично, сам, беги, привези Шварца, если он еще живой.

Иванов, которому не дали и слова сказать, кинулся к машине, по пути соображая, кто такой Шварц и куда ехать.

Найти его оказалось проще простого. Умный Шварц собирался в милицию. Запыхавшийся Иванов встретил его одетого в дверях.

В кабинете у Гурченко Шварц почувствовал себя спокойно. Гурченко, напротив, был возбужден, предчувствуя удачу.

– Так, Арнольд Иванович, об ответственности за дачу ложных показаний вы предупреждены, тайну следствия вы сохранять обязуетесь, можем начинать.

– Да, конечно, пожалуйста.

– Так что вы, Арнольд Иванович, делали на крыше обсерватории в ночь убийства мэра, гражданина Потерянова?

– Видите ли, Иван... Как вас, простите, по батюшке?

– Неважно, продолжайте.

– Я работаю в Институте затмений, а в ту ночь было затмение луны. Я занимался своими непосредственными обязанностями – наблюдал затмение.

– Это делается на крыше с биноклем?

– Не совсем. Бинокль – для прицеливания телескопа.

Разочарованию Гурченко не было предела.

– Вас там много было? – с надеждой спросил он.

– Должен был быть я с аспирантом, но он заболел. Я там был один.

– Так вы ничего не видели?

– Затмение все отснято, и данные сейчас обрабатываются. Видно его было прекрасно.

– Я имею в виду, что вы видели на земле.

– Кое-что видел.

Гурченко облегченно вздохнул. Ну хоть что-то. «Ну, Шварц, давай!» – крутилось в мозгу у Ивана.

– Кого вы видели?

– Геморроева и Волкова. В машинах на шоссе.

Лучшей парочки и нарочно не придумаешь.

– А когда, вы не запомнили?

– С точностью до секунды. Волков выехал из города во время начала затмения. Это значит, в два двадцать три по московскому времени.

– Прекрасно. А Геморроев?

– Об этом не могу так точно сказать, примерно часа в три.

– Куда поехал? Или он шел?

– Промчался по направлению к Москве.

У Ивана засосало где-то внутри. Он опять почувствовал, что удача рядом. Не хотелось отпускать ее. В принципе, и Геморроев, и Волков были идеальные подозреваемые.

– На какой машине был Геморроев, вы не видели?

– Видел, на своей «девятке».

– А Волков?

– На черной служебной «Волге». Сам был за рулем, я даже номер запомнил.

– Ну, с такого расстояния номер разглядеть невозможно.

– Вы не забывайте, что у меня был оптический прибор.

– Ну да.

– Теперь, Арнольд Иванович, напишите вот здесь своей рукой: с моих слов записано верно, число и подпись. От себя, не для протокола, я бы посоветовал вам на недельку уехать из города. Свидетели в таком деле нам очень нужны, и нужны живыми.

– А что, Геморроев и Волков – подозреваемые?

– Пока картина не ясна. Подозреваемых много.

– Но я больше ничего не видел. И никого не видел.

– Зато кто-то вас видел. Подумайте, откуда этот писака мог узнать, что вы были на крыше Темки с биноклем?

– Вы знаете, я с Алексеем Живуном знаком и могу его спросить, откуда такая информация.

– Живуна мы допросим, это само собой. Я о другом. Кто-то видел, что вы сидели на крыше Темки с биноклем. Это как в анекдоте – кто-то наблюдал за наблюдающим.

– Я об этом не подумал.

– Поэтому тот, кто вас видел, может думать, что и вы его видели. Вы теперь приманка для киллера. Для него вы единственный свидетель. Поэтому все, что вы вспомните про ту ночь, сразу сообщайте мне. Вот визитка. И никому больше!

– Да, вы сказали об этом в самом начале.

– Ну тогда всего доброго!

– До свидания.

Как только дверь закрылась за Шварцем, Гурченко вызвал Иванова.

– Ну, выяснили, где был Волков во время убийства?

– Нет, не выяснили. Его нигде не было.

– Эх, Иванов, где-то он был. Тяжело мне с тобой. Ладно, иди, свободен.

Иван Гурченко понял, что допроса Волкова ему не избежать. Надо было собраться с силами для борьбы с серьезным врагом.

– Иван Алексеевич, а с «шестеркой» что делать?

– С какой «шестеркой»?

– С проходящей по убийству машиной. У нас места нет ее держать, отправить бы ее куда-нибудь.

– А отпечатки все сняли?

– Все, еще тогда.

– И под капотом?

– Нет, а под капотом вы не говорили.

– Иванов, я убью тебя! Я сто раз говорил, чтобы сняли отпечатки везде, и под капотом в первую очередь. Бегом иди к экспертам и снимай все, что там внутри. Да смотри, чтобы все бумажки были оформлены как надо. Я не хочу на суде слушать, что улики добыты незаконным путем.

Гурченко погрузился в размышление о завтрашней встрече с Волковым. Что он скажет о том, где был? У бабы? Всегда есть свидетели, соседи, камеры наблюдения и прочая ерунда. Даже если ее научат болтать как по писаному протоколу, где-то что-то не сойдется. А дальше дело техники, как колоть. У своих коллег из ГИБДД Иван знал, что в поселок Войлоки Волков не уезжал. Друзья из ГИБДД завели видеонаблюдение, но не очень-то об этом распространяются, потому что не совсем законно. В первый же день коллеги поделились незаконной информацией. Но тогда, значит, Волков оставался в ночь убийства где-то в городе, как раз в той его части, где жил покойный мэр. Размышления прервал влетевший счастливый Иванов.

– Иван Алексеевич, вы были правы, есть отпечатки под капотом.

– Тех, кто за рулем, или те, что на канистре?

– Другие, и тоже свежие.

– Ну, это какая-нибудь автомастерская. Их тут тысячи в округе. Пойди найди. Но все-таки кое-что.

– Уже ищем по базе, – доложил довольный Иванов.

– Действуй, и копию мне, лично.

– Будет сделано.

Копия отпечатков пальцев быстро нашлась в компьютере «не для всех». Иван нисколько не удивился, только обрадовался. То, что в городе работают врачи-убийцы – это странно, такое он видел лишь в американском кино. А вот то, что есть люди, которых советское государство выучило профессии убивать, и такому человеку хочется работать по специальности – это не странно. Максимов, конечно, был в картотеке Гурченко. Странно другое: два таджика, фотороботы которых висят по всему городу, – Геморроев и Максимов? Оба явно имеют отношение к этой «шестерке».

Гурченко нажал на селектор.

– Иванов, на завтра приглашай Волкова, а Максимова прямо сейчас, побыстрее.

– А когда Волков придет, с невидимой краской попробуем?

– Я должен официально снять отпечатки с его ботинок, чтобы все было готово. Слышал?

– Так точно. Выполняю.

Максимов очнулся в больнице, утыканный иголками и обвитый трубками. Был солнечный майский день. Симпатичная медсестра читала какую-то медицинскую книгу. «Сестренка умная, – решил про себя Максимов, – не глянцевый журнал читает, а медицину учит».

– Сестра, давно я здесь? – поинтересовался пришедший в себя Максимов.

– Вы очнулись, как хорошо! И в мою смену.

– Как я сюда попал?

– Скорая привезла. – Сестра посмотрела какие-то бумажки. – А вы здесь прямо с того дня, как убили мэра.

– Мэра убили???

– Да, вы ведь не знаете. Застрелили его.

Максимов удивился, что мэра убили без него. Сестра-практикантка подумала, что есть чему удивляться. Не каждый день мэров убивают.

– А как третья школа?

– Работает прямо с того дня. Завтра последний звонок.

– Ну и слава богу, – сказал Максимов и снова отключился.

Иванов вбежал к Гурченко в кабинет, не забыв для порядка постучаться.

– Иван Алексеевич, а Максимов в больнице, в реанимации. С того дня.

– Что, нервный срыв?

– Что-то вроде, я не разбираюсь. Он же контуженный. Только он убить никак не мог. Он в реанимацию попал часов в пять утра.

– Час от часу не легче. Если так, то у тебя сегодня все меняется. Что с пулей?

– Вот, как раз из Москвы ответ пришел. Пуля от «макарова», нигде не значится. Но пуля особая. Во-первых, с мнимовского завода, а во-вторых, из пробной партии.

– Это уже кое-что. Прямо сейчас договаривайся и езжай в Мнимовск. Тут ехать-то двадцать минут.

Мнимовск встретил Иванова приветливо, даже, можно сказать, любезно. Директор завода, по некоторым сведениям, и хозяин, встретил машину Иванова на проходной. За директорской машиной Иванов легко проехал по территории огромного завода, когда-то крупнейшего в мире по производству патронов. В директорском корпусе несколько сотрудников занимались своими делами и совершенно не мешали разговору.

Директор завода был плодом любви южноамериканца и сотрудницы советского посольства. Звали его Алексей Фернандес. По-русски он говорил не хуже Иванова, но и по-испански говорить умел. Расположив Иванова поудобней, он налил ему крепкого душистого чая и только тогда спросил:

– Что привело к нам лейтенанта милиции?

– Вопрос вот по этим пулям. – Иванов достал увеличенные панорамные снимки пуль.

Фернандес внимательно рассмотрел фотографии. Сказал: «Не может быть!» Позвал кого-то по телефону. Появился заслуженный дядечка с протертой книгой в синем халате и очках. Вместе с Фернандесом они склонились над книгой, обмениваясь загадочными словами «три риски, три риски». Затем служащий оставил книгу, сказал, что за ней зайдет, и ушел.

– Вот в чем дело! Сначала о патронах. По технологии, в каждой партии мы должны брать определенное количество патронов и отстреливать их. Когда отстреливать – работа, людей стрелять не заставишь. Тогда я и вспомнил, как Том Сойер покрасил забор, и решил превратить наказание в развлечение. Я приглашаю людей пострелять в тир. Судя по рискам на пулях, это предновогодняя партия. 30 декабря выпущена. Я тогда позвал компанию знаменитых людей – там был главный редактор газеты «Столичный юнкер» Уткин, певец Блесняков-младший, депутат ваш, Бездриско, приехал.

– Он ваш, а не наш. Мы за него не голосовали.

– Странно, а у нас считают, что за этого козла голосовали не у нас, а в Покровске. Хитрый, как лис. И злой всегда, наверное, потому что не пьет. Так вот, история такая. Все отстрелялись, взяли на память по пустой гильзе, а ваш Бездриско...

– Это он ваш, Бездриско.

– А наш Бездриско говорит: а не дадите ли на память маленькую коробочку патронов, она как раз осталась. Я говорю: это подсудное дело – хранение боеприпасов. А он мне: у меня же депутатская неприкосновенность. Мне, мол, можно. Ну, дал я ему коробочку. Остальные расстреляли еще тогда. Значит, это пули из той коробочки. По журналу так выходит.

– Это вы в суде подтвердите?

– Нет, не подтвержу. У меня на суды аллергия.

Ходили слухи, что Фернандес, приехав в СССР, быстро попал в тюрьму за буржуазную пропаганду. Парень никак не мог смириться с совковой системой.

– Нет, в суды я не хожу. А в остальном – милости просим. Пострелять в тир приходите, как новая партия патронов выйдет.

– Непременно приду. Зовите, как надо будет отстрелять пробную партию. Вот моя визитка. Всего хорошего.

Фернандес проводил гостя до машины и позвонил на проходную, чтобы его выпустили с завода.

Задумчивый ехал Иванов назад. Про коробочку патронов на столе у Бездриско слышал весь город. В своем кабинете в Покровске он всем посетителям показывал патроны и говорил, что из-за большой любви к нему мнимовцы подарили ему патроны, для чего даже нарушили закон. Хоть он и козел, но не такой уж дурак, чтобы убивать мэра патронами со своего стола! Может быть, он не знал, что патроны помечены? Иванов представлял себе, что скажет его начальник, когда он привезет еще одного подозреваемого.

– Ну, Иванов, ты кого-нибудь попроще найти не мог? Этого мы даже толком допросить не можем! Сам и пойдешь к нему узнавать, где патроны.

Подумав, и еще раз подумав, Иванов решил отложить свой отчет о поездке в Мнимовск до поры до времени. А к депутату сходить самому.

Последний звонок

На следующий день город проснулся рано, веселый и праздничный. Было утро последнего звонка, нарядные дети шли в школу. В школьных дворах играла музыка. Погода радовала покровцев.

Но Волков чистил ботинки не для того, чтобы идти в школу. Идти надо было в милицию. Он давно ждал этого вызова и ломал голову над тем, что накопали менты. Кое-что он, конечно, знал, по мере возможности контролируя обстановку, то есть подглядывая и подслушивая через оставшуюся в его распоряжении аппаратуру. Но за всем-то не уследишь. И небольшое волнение все-таки было.

Гурченко сам вышел встречать Волкова. Был предельно вежлив и внимателен, насколько вообще может быть таковым милиционер.

– Проходите, пожалуйста. Садитесь, то есть присаживайтесь. Извините, некоторые формальности. Распишитесь здесь и здесь. Предупреждать о даче ложных показаний не буду, вы ведь оперативник, все и так знаете.

– Да, пришлось поработать.

– Тогда я сразу к делу. Где вы были в ночь на 15 мая?

– У нас с друзьями традиция: отмечаем день получения погон. Собираются те, кто в этот день получил погоны в высшей школе КГБ – теперь академии. Перебрал немного и решил за руль не садиться. До обеда.

– Это похвально. Так где конкретно вы отмечали, и кто может это подтвердить?

– Если я всех назову, половина нашей резидентуры рассекретится. А вот несколько телефонов таких, как я, бывших сотрудников дам с удовольствием.

– Вот листочек, напишите. А сейчас еще один вопрос: вы были в подвале дома Потерянова?

«Нарыли все-таки, черти, – подумал Волков. – Не пойму, как».

– Да, был. И не один раз.

– Когда это было? При каких обстоятельствах?

– Я помимо обязанностей первого зама занимался и безопасностью. Так сказать, неформально, по прежней специальности. Вот я и проверял подвал дома мэра. Тогда все боролись с терроризмом. Взрывы домов, помните?

– Да-да, конечно.

– Я осмотрел подвал, проверил входы в него, поменял замок: прежний гвоздиком открывался, отдал ключ в ДЭЗ. Все.

– Так у вас был ключ от подвала?

– Нет, зачем он мне. Ключ у дежурного в ДЭЗе.

– Необходима одна формальность. Чтобы отличить отпечатки ваших подошв от остальных, в том числе и убийцы, я вынужден попросить вашу обувь.

– Пожалуйста. – Волков быстро снял ботинки.

Иванов, как будто подслушивал в коридоре, сразу после звонка селектора прибежал к Гурченко.

– Да, Иван Алексеевич!

– Вот, быстро отснимите подошвы. Сидеть без ботинок неудобно.

Обращаясь к Волкову, он еще раз извинился.

– Простите, но это необходимо. Так когда вы вернулись в город?

– Это было уже часов в двенадцать дня. Я услышал про убийство по радио, сразу рванул на место. Но было уже поздно.

– По дороге вы куда-нибудь заезжали или поехали прямо в больницу?

– Нет, никуда не заезжал, позвонил по мобильнику и все понял.

Гурченко осенило, что ему не хватает распечаток звонков с мобильного. Пометил это в своем ежедневнике и продолжил.

– Может быть, вы встретили кого-то или заметили что-то подозрительное? Все-таки профессиональный взгляд.

– К сожалению, с утра я был не в форме и ничего такого не заметил. Если всплывет что-то в памяти, я вам сразу доложу.

В дверь постучался Иванов и принес ботинки.

– Готово.

– Ну вот и хорошо. На сегодня все. Распишитесь и можете быть свободны.

Волков и Гурченко снова раскланялись, прощаясь, а Иванов стоял, переминаясь с ноги на ногу. Дотерпев, пока Волков не закрыл дверь и его шаги не стихли в коридоре, Иванов выпалил:

– Это не те ботинки!

– Как не те?

– На вид те, а не те.

– Иванов, приказываю прийти в себя и объяснить нормальным человеческим языком.

Иванов немного отдышался и начал объяснять, сбиваясь и путаясь:

– На вид это те самые ботинки, с долдомской фабрики. Не отличишь. Только у гроба на нем были точно такие, но другие. Я, извините, проявил инициативу и снял отпечатки с того места, где Волков стоял в почетном карауле у гроба. Те совпадали с подвалом, а сегодняшние не совпадают. Брака на подошве нет. Это другие ботинки!

– Иванов, сколько раз я тебе говорил: нельзя скрывать результаты следствия от начальства! И что теперь с твоими отпечатками следов у гроба? Куда это пришьешь? Любой судья тебя пошлет с такими доказательствами. Доведет тебя такая самодеятельность до того, что сам под следствие попадешь, попомни мои слова!

Гурченко и сам не знал, насколько пророческой окажется эта мысль.

Волков ушел от Гурченко удивленный. Они даже не посмотрели распечатки разговоров по мобильной связи – это не помещалось в голове! Было досадно, что сам подсказал этому дебилу на свою голову. С ботинками фокус вроде бы удался, судя по виду лейтенанта Иванова, когда он принес ботинки обратно. Волков сразу приметил, что ботинки, которые принесла теща с распродажи, и ботинки в дорогом московском магазине – близнецы-братья. Разница была только в подметке. Поскольку, кроме ментов, на подошвы никто смотреть не будет, все остальные подтвердят, что он был в тех же ботинках, а следы не его.

Единственное, чего не знал Волков, – любовь к чистоте подвела его. На кладбище месить майскую грязь он надел те ботинки, которые все равно собирался выбрасывать на бесконечной помойке, называемой Москвой. Волков знал: выбросить там надежнее, чем сжечь, никто никогда не найдет.

Из милиции Волков сразу направился в больницу. Чешуев донес, что Максимов очнулся. Волков не хотел, чтобы Максимов наболтал чего-нибудь лишнего. Больница пустовала. Все постарались выздороветь в эти майские дни. Оставшихся было мало, лежали они тихо, в разных палатах и особенно никого не беспокоили. Волков шел по пустой больнице и удивлялся, куда подевался народ: и врачи, и больные, и посетители.

В залитой солнцем палате лежал Максимов в окружении капельниц, трубок и каких-то мигавших приборов.

– Это ты! – радостно воскликнул Максимов. Он дышал неровно и говорил отрывистыми фразами. – Как я рад.

– Пришел проведать, мне сказали, ты очнулся.

– Это здорово. Я все понял. Мы здесь одни?

– Никого нет, я проверял. Можешь говорить, но помни, чему меня в академии КГБ учили, – и стены слушают.

– Ты не волнуйся. Я так рад. Так это ты? Из-за меня. Скажи честно. Ведь за два часа ты же никого не нашел бы. Скажи правду. Сам, ради меня. Я так тебе благодарен. Ты настоящий герой. Таких теперь нет.

– Не болтай. Велико дело.

– Нет, не скажи. Я в Афгане скольких убил – и ничего. А тут волновался. Особенно, когда твои дружки бензина пожалели. Я чуть не поседел.

Глядя на седого Максимова, Волков отечески улыбался, хотя и поглядывал за дверь, не слышно ли кого-нибудь. Но стояла мертвая тишина.

– Ты, Волков, не бойся. Я, видно, долго не протяну. Скоро все с собой унесу. Так что со мной, как в могиле, – попытался пошутить Максимов.

– Ничего, подлечим, будешь еще в футбол играть.

– Да ты меня не утешай. Я ведь знаю. Ты его сразу, с первой. Ты же не хуже меня стреляешь.

– Да уж, нас научили не хуже вашего.

– Ну и хорошо – не мучился. Господь с ним. Редкая сволочь был. Теперь о покойнике только хорошо.

– Ты отдыхай, поправляйся. Если нужно что – Чешуева зови, он мне все передаст.

– А таджиков не поймали? Я все боялся, им бензина не хватит.

– Куда ментам поймать! Ты слышал хоть раз, чтобы по плану «перехват» кого-нибудь поймали?

Максимов отрицательно покачал головой.

– Вот и опять не поймали. Забудь. Сил набирайся и выздоравливай.

– Спасибо, что зашел. Мне и вправду лучше стало.

– Пока. И помни: как только чего надо, любая мелочь, – зови Чешуева.

– Я его в ту ночь видел.

– Чешуева? А он тебя?

– Вроде нет. Он странный какой-то был – пьяный, что ли. Качало его из стороны в сторону.

Держать на крючке Чешуева – это одно дело, но если Чешуев все знает, то неизвестно, кто кого будет держать на крючке. Волков хотел попросить Чешуева ускорить прохождение земного пути Максимовым-старшим, а теперь задумался. Если анестезиолога вызывали в милицию, то что он наплел там? Или еще вызовут? Тепло попрощавшись с Максимовым, Волков снова погрузился в тяжелые мысли.

Гурченко с Ивановым были завалены распечатками телефонных разговоров Покровска. В ночь перед убийством все говорили со всеми. Все подозреваемые говорили между собой.

Зазвонил городской телефон. Хозяин кабинета взял трубку.

– Гурченко слушает.

– Это Шварц из Саратова.

– Слушаю вас, Арнольд Иванович.

– Я забыл вам одну вещь сказать. Вы говорили, вспомните что-нибудь, позвоните. Вот я и звоню. Волков под утро вернулся в город. Я видел его «Волгу» на рассвете.

– Когда, не помните?

– Когда луна покидала земную полутень. Это получается 5 часов 17 минут по московскому времени.

– Спасибо вам, Арнольд Иванович.

– Как расследование?

– Продвигается.

– Сколько мне еще в Саратове сидеть?

– Да уж посидите пока. Там уж на Волге жара, поди?

– Загораем.

– Ну и чудесно, всего доброго!

– До свидания.

Хитрый Шварц, начитавшись детективов, знал, что верить никому нельзя, и поэтому назвал не тот город, откуда звонил. Шварц сидел не на солнечном волжском берегу, а в дождливом и холодном Санкт-Петербурге у тетки.

– Ну, Иванов, посмотри, кто у нас звонил в 5:17.

– В 5:17 никто, зато в 5:16 звонил Максимов Волкову.

– Вот теперь вся картина сходится!

– Не вся, товарищ подполковник. Я еще не доложил вам про пулю.

И Иванов рассказал про свою поездку в Мнимовск.

– Да, Иванов, подкинул ты задачку. Помнишь ведь, Бездриско у нас – главный подозреваемый. Он был на месте преступления. Может, корректировал огонь. Или давал знак тому, кто сидел в подвале. Просто заговор какой-то в городе.

Иванов, услышавший одобрительные слова начальства вместо привычной ругани, достал трубку и молча начал набивать ее табаком. Потом с задумчивым видом раскурил трубку. После поездки в Мнимовск Иванов бросил курить дешевые и вонючие сигареты. Как настоящий сыщик, какой-нибудь Холмс или Мегрэ, он перешел на трубку. Теперь в покровском ОВД вкусно пахло голландским трубочным табаком. На всем этаже.

В дверь постучали.

– Да-да, – ответил хозяин кабинета.

Вошла практикантка Люся. Лейтенант Иванов захлебнулся дымом. Гурченко любезно предложил ей сесть.

– Иванов, иди покури, не смущай девушку своей трубкой.

Когда дверь за растерянным Ивановым захлопнулась, Гурченко спросил:

– Что-нибудь новое в медицине?

– Я знаю, кто убил Потерянова.

– Люся, два раза одно убийство не раскрывала даже мисс Марпл у Агаты Кристи. Кстати, могу показать заключение московского Института травматологии. Вот, пожалуйста, у Потерянова были ранения, несовместимые с жизнью. Приезжали московские врачи, бог знает сколько денег потратили на экспертизу – и вот вам результат.

– Но я ведь сама видела, что Денисов ничего не предпринимал. Видела отношение к больному!

– Отношение к делу не пришьешь. У Денисова не один Потерянов на счету. У него полкладбища на шестьдесят третьем километре.

– Бог с ним, с Денисовым, я по другому поводу пришла. Сегодня в одиннадцать часов, – перешла на официальный тон Люся Белова, – в больницу пришел Волков.

Гурченко прикинул по времени. Получалось, что сразу от него Волков поехал в больницу.

– Я была в ординаторской. Там в реанимационной палате фанерная перегородка, на вид как сплошная стена, но все слышно. Я спала на диване после ночной смены и услышала, как говорили Волков и Максимов. Должен был стрелять в Потерянова Максимов, но ему стало плохо, и стрелял сам Волков.

– Они так и сказали?

– Примерно так, я только проснулась.

– Кто говорил: Волков или Максимов?

– Оба.

Гурченко почему-то изменил свое отношение к Люсе. Сейчас он смотрел на нее, как смотрит старый коллекционер на редкую красивую вещь. Чувство, знакомое только коллекционерам, овладело Иваном: он хотел сохранить эту сказочную красоту. Причем не для себя. Он прекрасно понимал, что Волкову продырявить эту прекрасную головку ничего не стоит. Какого-то плана действий он еще не выработал, поэтому начал с того, с чего начал бы любой мужчина, – с логики.

– Вот что, Люся. Это в кино злодеев вызывают в милицию или полицию, и там они за пять минут раскалываются. Волкова пять лет учили не раскалываться перед самыми опытными спецслужбами мира. Это не покровские менты!

– Но ведь... – пыталась возразить Люся.

– Помолчи и послушай меня. Реально на Волкова у меня ничего нет. Одни намеки.

– Но ведь я сама слышала.

– Они от всего откажутся. И что твои слова против слов Волкова? Как здоровье Максимова?

– Честно, не жилец. Хоть нас и учили так не говорить.

– Ну вот видишь. Один уже и так, считай, в могиле. Другого ничто не берет. Я уж не говорю про то, что он может начать активно защищаться. Убрать свидетеля, к примеру. Вот Шварц из Института затмений – всего лишь видел Волкова на дороге в утро убийства, так уже сидит в Саратове и трясется. А он умный мужик.

– Так что же, пусть убийца останется безнаказанным?

– Люся, бог его накажет, а тебе жить надо. Учиться, замуж выйти, детей родить.

Гурченко сам себя слушал и удивлялся. В нем проснулся какой-то отцовский инстинкт.

– А ты... то есть, а вы?

Ваня погладил свою комиссарскую кожанку, поправил на боку наган.

– Я? Мое дело – с такими бороться. Всю жизнь. Я должен найти что-то посерьезней разговоров за фанерной стенкой. Пистолет, например, или деньги. Все ведь из-за денег.

– И что мне теперь – в Саратов, к Шварцу?

– Не обязательно в Саратов. Но пока надо с Покровском расстаться. На время. У тебя есть куда?

– А практику как закончить?

– Не волнуйся – справку получишь. Я постараюсь. Так есть куда сбежать?

– Найду.

– И я тебя найду и расскажу, когда поймаю эту сволочь. Сейчас на милицейском «газике» едем прямо к тебе. Мухой собираешься, и везу тебя в Москву. Там черта потерять можно, а не только девушку.

Гурченко нажал на селектор.

– Иванов, зайди.

Когда Иванов испугано выглянул из-за двери, Гурченко строго сказал:

– Иванов, остаешься за меня. Все следственные действия по плану. Ясно?

– Ясно, товарищ подполковник.

– Исполняй.

Гурченко с Люсей вышли во двор отдела внутренних дел. Милицейский «газик» ждал их.

Люся была не только красива, но и умна. Она собралась мгновенно. Вернувшись во двор милиции, они пересели на скромную «Ауди» Ивана и рванули в сторону столицы. Там, на большом проспекте, они расстались навсегда и даже не поцеловались на прощание. Радость спасения красоты в памяти Ивана потом всю жизнь соседствовала с горечью неудовлетворенной страсти.

В сказке про Аладдина обладатель лампы любил повторять: «В доме нет темнее места, чем то, на котором стоит лампа». Аладдин знал, о чем говорил. Профессиональные шпионы, в отличие от киношных, не ходят на явки в кафе, где видеокамеры одной разведки следят за видеокамерами другой. Не встречаются они и в других дурацких местах – ради красоты кадра в фильме. Администрация Покровска – белый дом, стандартное здание, три этажа, две лестницы. С одной лестницы на другую вы пройдете и по первому этажу, и по второму, но по третьему насквозь вы не пройдете. Дело в том, что в советское время там сидел городской отдел КГБ. Занимал этот отдел несколько комнат, одна из которых была секретная, без окошек, без дверей. Больше того —еще и железная, как сейф, чтобы нельзя было установить разные подслушивающие и подглядывающие устройства. Делали тогда хорошо. В этом сразу убедился Волков, когда включил свой мобильный телефон. Связь не работала. Совсем. Часов в одиннадцать, когда все чиновники бывают обычно на местах, Волков брал ключ и шел этажом ниже в городской совет. Кивал головой Качеру, и тот с деловым видом отправлялся на третий этаж.

Сегодня все должно было быть как всегда, но вмешался Стоянов. Он вздумал проводить какое-то совещание по инвестициям в науку с приглашением областных министров и депутатов Государственной думы. Волков дал ему ключ от пустого кабинета Потерянова – самого большого помещения в администрации. Кроме всего прочего, это была и проверка. Только-только девять дней прошло. Волков, конечно, не мог предположить, что Стоянов – настоящий рыцарь, который борется не только с реальными демонами, но и с мифическими химерами.

На совещание пришли странные люди: академик, два министра из области, пара болтливых профессоров, журналист Живун, друг Стоянова из Москвы Желтко.

– Коля, а ты правильно место выбрал? – Желтко показал на задернутую черной тряпкой вывеску «Мэр города Потерянов». – Вообще-то плохая примета.

– Ерунда, да и потом, другого места нет.

Волков включил подслушку, благодаря которой обычно знал, чем занимается Потерянов. Вот почему он отправил Стоянова в этот кабинет. Слушать бред про научный потенциал экономики и инновационную политику было просто невозможно. Волков не мог понять, серьезно взрослые люди обсуждают такую чушь или дурят его, зная, что он прослушивает. Один только Желтко не сказал ни слова. Это было еще загадочней. Зачем приезжал? Или только он и догадался и молчал? То-то как-то не так посмотрел в сторону Волкова. Словом, слушать все это было – как по радио театр абсурда.

Волков кивнул Качеру, и оба прошли в секретную комнату.

– Привет, сват.

Качер и Волков сыграли свадьбу детей. Теперь они стали родственниками и старались дружить, чтобы не создавать проблем детям.

– Здравствуй, здравствуй.

– Слушай, ты не ходил на совещание по инновационным технологиям в Покровске?

– Нет, не захотел.

– Зря, было бы интересно узнать, что это такое.

Волков делал вид, что не подслушивает и не в курсе происходящего в кабинете Потерянова.

– Не думаю, что так интересно. Не верю я, что что-то из этого может получиться.

– Ну, а реклама, пиар?

– Это другое дело. Вон Живун сейчас щелкает участников на ступеньках мэрии для газеты.

– А ты-то готов идти в мэры?

– Слава богу, мы с тобой не сегодня это придумали.

– Может, передумал.

– Смеешься, после всего этого назад пути нет.

Волков знал таких людей, как его сват. Внешне нормальные и даже успешные, у них деньги, работа, положение, но цель жизни они видели не в этом. Им хочется власти. Чем больше власти они получают, тем больше хочется. Это как наркотик. Директору школы хотелось стать мэром. Стань он мэром, ему сразу же захотелось бы губернаторствовать. Больные люди! Признаться в этом они могут только близким или по необходимости. Здесь совпало и то и другое. Волков для Качера был родственником и подельником.

– Как сам считаешь, шансы есть?

– Неплохие. Меня знают как председателя совета города – должность ответственная и уважаемая. Родители знают меня как директора школы. Полгорода за меня.

– Смотри, теперь деньги не только твои, деньги семейные, – пошутил Волков. – Не просади даром на выборах. Выборы ведь лотерея.

– После того, что мы сделали...

– А что мы сделали? Я, простите, посредник. Это так совпало, что у меня полно друзей-афганцев без работы, а ты, сват, – Волков подчеркнул «сват», – ты заказчик. По нашим законам, заказчику даже больше срок дают, что исполнителю.

– Ты о детях подумай! Если все это вылезет – как им жить?

– А ты раньше подумать об этом не мог?

– Ты же говорил...

– Говорил. Так и есть. Следствие зашло в тупик. У них даже подозреваемых нормальных нет. Знаешь, кого подозревают?

– Нет, меня не вызывали.

– Бездриско.

– Да ты что!

– Он был на месте преступления, прямо в то утро.

– Знаю.

– А вот чего ты не знаешь: я для безопасности обхожу все кабинеты администрации. У него на столе нашел коробку с патронами от «макарова».

– Да я ее сам видел, он хвастался еще.

– Перед праздниками я ее взял. Пока майские, потом наш Бездриско куда-то уехал, потом он в приемной раз в неделю бывает. Короче, патроны свои он еще не нашел.

– А ты их отдал своим афганцам?

– Ты догадливый. Концов теперь не найдешь.

– А ты сам не хочешь в мэры попробовать?

– Нет, это не мое.

– Ты как первый зам тоже у народа на слуху. Может, стоит рискнуть?

– Нет, не стоит. Главное, что для милиции и суда доказательств нет, а писакам, типа того же Живуна или еще кого из газеты, доказательств не надо.

– А что, все-таки что-то просочилось?

– Ну не круглые же дураки в городе. У меня в школе КГБ пятерка была по юриспруденции. Задайся вопросом: кому это выгодно?

– Да всему городу выгодно. Вместо этого козла будет нормальный мэр.

– Нет, а кто денег на этом поимел?

– Я, ты.

– Вот это и ищут. Деньги ищут. Где деньгами пахнет, там и преступление, говорил мой профессор. Поэтому я лучше в тени. Так мне привычнее.

У Качера отлегло. Он и сам не хотел видеть Волкова конкурентом на выборах.

– Ну хорошо. Мне твоя поддержка очень нужна. Ты умеешь делать то, что другие не умеют.

– Только ты за пределами этой комнаты забудь. Смотри, не ляпни где-нибудь.

– Ты что!

– Смотри, и с профессионалами бывает.

– Меня в армии отучили болтать.

– Вот и хорошо.

Сваты молча вышли из секретной комнаты. Волков закрыл секретный отдел и молча пошел к себе.

После того, как Волкова в сентябре выгнали с работы, целый год никто и не вспомнил про секретную комнату, и она стояла пустая, как будто ее не было, пока новый мэр не начал в здании ремонт.

История после истории

В следующее воскресенье в Погорске прошли выборы мэра. Уже в понедельник Гурченко сдал дела в Покровске и полностью переехал на работу в Погорск, к Докину. Тем более, там тоже было чем заняться. Висело нераскрытое убийство зама главы города.

Что касается убийства мэра Покровска, то расследование не окончено до сих пор. Сменились два главных следователя, а следствие не продвинулось ни на шаг. Оно и не продвинется, пока не найдут синюю папочку Гурченко, где кое-что есть, вы сами об этом знаете. Гурченко – неплохой следователь. По делу об погорском убийстве он нарыл столько, что Докин пошел под суд, но до него не дожил. При странных обстоятельствах повесился на рукаве тюремной робы в самом охраняемом тюремном изоляторе страны. И все только потому, что следователи прокуратуры нашли папочку.

Я очень люблю, когда в конце книги пишут, что же произошло с действующими лицами потом. Как Пушкин «Пиковую даму» закончил: Лиза быстро вышла замуж, а Германа свезли в сумасшедший дом. Но летописец не властен над временем и не знает, что станется с героями повести сегодня и что будет с ними завтра.

В августе покровцы выбрали себе нового мэра. Им стал Стоянов, который не просто включился в борьбу, но и уверено победил. За него проголосовало больше 80 % покровского народа. За его конкурента, Качера, проголосовало меньше 7 %. Качера через полтора года провалили и на выборах в городской совет, не за горами и то время, когда его выгонят и из директоров школы.

Ирина благополучно родила мальчика. Участвовать в избирательной компании с грудным ребенком не очень-то сподручно, поэтому Ирина снова пришла к Стоянову уже на инаугурацию в Дом ученых. Губернатор вручил Стоянову удостоверение, академики и министры на сцене жали ему руку, а он прочел без ошибок клятву главы города. Приехал даже мэр Погорска Докин. Как-никак Погорск – районный центр. Тоже говорил слова и жал руку.

Депутат Бездриско попал под новый избирательный закон, когда всех депутатов выбирают по партийным спискам. Болезнь его все еще не прошла, и он все также маниакально ненавидит Стоянова, считая его виноватым во всех своих неудачах.

Профессор Шварц по-прежнему изучает затмения, но все больше работы за него выполняет Кузнецов, который защитил диссертацию и стал кандидатом наук.

Бизнес у Львова расцвел, и он теперь крупный предприниматель, участвует в больших проектах, мелочевкой не занимается.

Студентка-практикантка Людмила окончила институт в Москве, стала врачом в частной элитной клинике. Вышла замуж и счастлива. Счастлив ли ее муж, не знаю, ведь красивая жена – не твоя жена, говорит народная мудрость.

В эпоху стабильности спрос на нитки падает. Падает и производство ниток в Покровске. Геморроев подумывает продать фабрику под застройку и перебраться наконец в Ниццу, в свою скромную десятикомнатную квартирку с видом на море.

Летом того года ушел из жизни Максимов, унеся с собой многое, что помогло бы в расследовании убийства Потерянова. Умер он счастливым, после того как его сын принес с выпускного вечера аттестат зрелости.

А город растет, строится, новые люди делают его историю, а новые летописцы ее напишут.

Следующее затмение ожидается 29 марта 2006 года, но это уже другая история.[3]

Парамон Чернота

Обратная сторона телевизора

Между ложью и правдой очень небольшая разница.

Существенно их отличает только то, что ложь обязана придерживаться правдоподобия, а правда – нет.

Марк Твен (перевод автора)

Случай в тумане

Рассказ я хотел бы начать с первого марта 1998 года, хотя описываемые события происходили и до и после этой даты. Просто этот день оказался из тех редких дней, которые меняют наше прошлое. Они столь же редки, как и дни, меняющие наше будущее. К счастью, прошлое изменилось только в жизни журналиста Парамона Черноты. Он в это время работал в одной очень значительной газете. Не буду ее называть, чтобы не создавать ей рекламу. Парамон работал на радио, потом на телевидение, наконец попал в газету. И пусть ему было уже за сорок, он все еще верил, что лучшее ждет его впереди, ничего не боялся и ни за что не держался, кроме своего жизненного призвания – журналистики.

1998 год начинался трудно. Во всем ощущалось предчувствие кризиса. Правда, что за кризис и как к нему готовиться, никто не знал. Просто в воздухе витал какой-то запах гнили, как в давно заброшенном доме. Заходишь туда, глаза видят обычное помещение, а нос предостерегает: ступишь на середину комнаты – провалишься в тартарары.

Год кое-как пересилил зиму, и по календарю началась весна. Но только по календарю. На улице стояла мерзкая погода. Вроде бы и температура перевалила за ноль, но было мокро, холодно, и в воздухе висела не то изморось, не то туман. Небо затянуто ровной серой пеленой, так что увидеть солнце не представлялось никакой надежды. Настроение у Парамона тоже было мерзкое. Когда в конце рабочего дня он достал из редакционного холодильника бутылку хорошей, не паленой водки, никто его не поддержал, сославшись на дела, обстоятельства и работу. Это вывело Парамона из себя. Вообще-то сотрудники называли его Пашей, чтобы не дразнить редким именем. Так вот, Пашу взбесило отношение коллег к этому дню. Паша достал бутылку вовсе не потому, что любил выпить или был алкоголиком. Три года назад, когда убили Станислава Веткина, самого известного журналиста в стране, все говорили, даже президент, что будем помнить друга, а вот прошло всего три года, и всем некогда. Даже для маленькой заметки не нашлось места в газете!

Для Паши Веткин был не просто убитый журналист. Это был друг, близкий человек. Они познакомились довольно давно, до того, как Стас стал звездой телеэкрана. И даже когда Стас стал главой крупнейшей телекомпании в России, а Паша, в очередной раз разругавшись с начальством, опять поменял работу и снова начал все с нуля, Станислав не забыл его и не отгородился начальственной стеной из замов и секретарш. Дел было и у того и у другого по горло, и виделись они случайно, на каких-то журналистских мероприятиях. Сейчас Парамон до смерти жалел, что они виделись так редко. Кто бы знал!

Упрямый Паша в одиночестве налил себе рюмку – все равно на поминках не чокаются. Выпил с горем пополам и закрутил бутылку. Пить не хотелось, домой идти было незачем, жена работала много и приходила поздно. Паша решил прогуляться пешком до метро. Редакция располагалась на улице Правды, хотя она была тогда не улицей, а тупиком. Паша часто шутил, объясняя, как проехать в редакцию: «Тупик правды».

От большой тоски и отсутствия дел Паша решил пойти пешком к метро «Белорусская». В мокрой грязи почти не отражались слепые огоньки уличных фонарей. Туман и лужи не позволяли погрузиться в печаль, которая подобала сегодняшнему дню.

Спустившись в давку метро, он попал как раз в час пик. Обычно с работы он так рано не уходил. Вагоны были набиты мокрыми хмурыми москвичами, возвращавшимися с работы. Проехав несколько остановок, Парамон не выдержал и полез к выходу. Выбрался он на «Новокузнецкой». В белесом тумане у метро играла веселая музыка. Он решил прогуляться, а поскольку убийство Веткина не выходило из головы, он сразу вспомнил, что здесь неподалеку Стас жил, здесь же его и убили. Паша был слишком сентиментален для нормального журналиста. Холя и лелея свою тоску, он пошел по знакомому маршруту. Здание Министерства радио и телевидения все еще светилось большими окнами. Там он впервые познакомился со Стасиком, когда тот работал на иновещании. Это было радио на заграницу – наш ответ «Голосу Америки». По скрипучим и кривым паркетным коридорам пробегал Стас без толку почти пять лет своей жизни. Тот, кто первый раз приходил сюда, не мог найти этот огромный дом. Дело в том, что его официальный адрес почему-то был по Четверговой улице, а на самом деле он стоял по Кузнечной, параллельной. Пройдя здание Министерства радио и телевидения, Паша миновал ряд домиков, оставшихся со времен Островского. Справа тянулась серая стена сталинского жилого дома, напоминавшая о том, что в Замоскворечье жили и после Островского. На той же стороне он увидел посольство, занимающее красивый особняк, а напротив – дом времен Брежнева, где снимали любимый фильм «Иван Васильевич меняет профессию». На первом этаже его располагался магазин «Радиолюбитель», в котором Паша покупал себе первый диктофон для работы. Переплатить пришлось раза в три. Рядом, на остановке трамвая, стояла церквушка, а прямо за ней – особняк городской прокуратуры времен Екатерины. Значит, и до Островского в Замоскворечье кипела жизнь, решил про себя Паша, довольный такой незапланированной экскурсией, в которой он был сам себе экскурсоводом.

Пройдя еще немного и отметив про себя доходные дома начала ХХ века, он вдруг обратил внимание на невзрачный одноэтажный особняк пушкинской поры. Паша давно знал, что этот особняк купил для своей фирмы олигарх Пересовский, но никогда не задумывался, что он расположен так близко от дома Веткина. Веткин жил, говоря языком экскурсовода, в образце строительства хрущевской эпохи. Хрущевки бывают не только пятиэтажные. Строили тогда и девяти-, и двенадцатиэтажные дома. С такими же узкими и неудобными лестницами и крошечными квартирами. В таком доме номер 39 по Кузнечной улице и жил Стас Веткин. Прикинув расстояние, Паша понял, что Веткин из окна мог видеть, что делается у Пересовского в офисе.

Паша вошел во двор. Ничего интересного дом собой не представлял. Таких домов тысячи. Если бы не погода, можно было бы посидеть под фонарем на лавочке у подъезда и погрустить, подумал Паша, глядя на простую дверь, куда в последний раз вошел Стас и откуда он ушел в последний путь. Еще немного погрустив, он решил, что теперь пойдет к ближайшему метро «Павелецкая», а оттуда – сразу домой. Никого вокруг не было. Он помнил этот подъезд, заваленный цветами три года назад. Сейчас ни одного человека, ни одной веточки цветов. Тишина такая, как будто три часа ночи, а не восемь вечера.

Паша побрел к метро. Только двое двигались навстречу ему из тумана. Шли они не спеша и не прогуливаясь, типичной московской деловой походкой, по которой отличишь коренного москвича в любой точке мира. Они очень спокойно разговаривали на ходу, и чем ближе походили к фонарю, тем отчетливее Паша понимал, что одного из них точно знает. Подойдя совсем вплотную, он окончательно убедился, что это Стас Веткин. Тот тоже узнал Пашу, слегка кивнул и прищурил глаза под толстыми стеклами очков. Природная интеллигентность Стаса проявила себя: он не мог не поздороваться со знакомым хотя бы глазами, пусть это и было смертельно опасно. Паша посмотрел на второго. Его он точно никогда не видел, профессиональная память не могла обмануть. Паша, ошалевший, застыл на месте, провожая пару взглядом, а те в прежнем темпе прошли к дому и скрылись в подъезде. Когда способность соображать вернулась, Паша быстрым шагом пошел по направлению к метро. Проходя мимо дома Пересовского, он размышлял о том, что никто и никогда не узнает правды, потому что он, Паша, будет молчать.

Дома он ни слова не сказал жене о сегодняшней встрече. Спросил, как отметили годовщину сотрудники телевидения, и, узнав, что никак, достал водку и выпил, не чокаясь, с женой. Обычно после этого Паша становился разговорчив, но сейчас он ушел в себя и надолго замолчал. Жена, зная его сентиментальность, подумала, что он переживает за Веткина. Она тоже помнила Стаса и не приставала с разговорами.

Второй день весны

Наутро Паша пришел в редакцию и сел за рабочий стол раньше всех, когда нормальные московские журналисты еще нежатся в постели. В комнате стояли еще два стола, за которыми работали женщины. Разбирая свой стол, заваленный бумагами, Паша нещадно выбросил все ненужное, подвинул поудобней компьютер и начал думать. Прежде всего надо собрать данные о самом убийстве. Что он знал о нем? Да ничего. Убили – и это главное. Как убили – неважно. Профессиональное любопытство заглушила настоящая скорбь. Это же он отметил в материалах коллег, писавших про убийство Веткина. Однако в море эмоций и шока он разыскал несколько подробных описаний. Это были не наши журналисты, и им было все равно, кто такой Веткин.

Первое, что бросалось в глаза, – стрелял непрофессионал. Какой же профессионал попадет в плечо, вернее, даже в предплечье первой пулей. Второе – Стас был кандидатом в олимпийскую сборную по бегу, это что-нибудь значит. И при таком преимуществе он не смог убежать по лестнице от преследующего его киллера. Получалось, что киллера надо искать в сборной страны по бегу. Пуля, по результатам баллистической экспертизы, попала в плечо сверху. Это было бы логично, если бы киллер ждал Стаса на лестнице, выше жертвы. Но зачем тогда Стасик бежал вверх, к квартире, а не выскочил на улицу, что было бы естественно? Бежать вверх он мог только через киллера. Что, киллер любезно пропустил его, а потом стал стрелять? Тогда бы пули были пущены снизу. Почему он не поехал, как обычно, на лифте? В-третьих, жена Стаса Меланья зачем-то вымыла лестницу в подъезде сразу после убийства и ушла в офис Пересовского через дорогу от дома.

Кроме того, вся страна ломала голову над загадкой, почему Стаса хоронили в очках. Тут тоже была существенная неувязка. Говорили, что это его любимые очки, но любимые очки разбились на лестнице, когда он падал раненный, и не могли быть в гробу.

И наконец, самое интересное: соседи не могли точно вспомнить, когда Веткин пришел домой. Одни говорили – в семь, другие – в девять. Веткин был настолько знаменит и заметен, что перепутать его с кем-то очень трудно. Следствие решило, что все-таки в девять, поскольку в это время он приехал на машине и в это же время его убили. Впрочем, ничто не мешало ему прийти раньше, без машины.

В кармане пиджака убитого лежала тысяча американских долларов. Странная сумма. Для мелких расходов многовато, а для серьезных дел – это почти ничего. Веткин был уже на таком уровне, что мелкие покупки для него делали помощники, а для крупных он пользовался счетами в банках и кредитными карточками.

У Паши возникли серьезные подозрения. Чтобы проверить их, требовалось время и возможность встретиться с кругом лиц, знавших Стаса и общавшихся с ним в последние дни.

По коридору мимо Пашиной комнаты, которая никогда не закрывалась, пробежал зам главного редактора. Не здороваясь и не удивившись, что сотрудник с утра уже на месте, он крикнул на бегу:

– Чернота, когда сдашь правку статьи?

Паша как хороший журналист занялся правкой, чтобы от него отстали, вспоминая по ходу, к кому можно сейчас пойти в «Останкино», чтобы начать собирать информацию.

Видимо, кто-то из предков Парамона был немцем, иначе не понять, почему он все свои дела осуществлял последовательно и настойчиво – не по-русски.

К часу дня редакция наполнилась народом. Пришли его соседки по комнате, тяжело дыша, как будто перед уходом домой, а не в начале рабочего дня. Паша довел статью до совершенства и отнес ее заму главного редактора. Взглянул на часы. Если в газеты сотрудники приходят к обеду, то на телевидение – после обеда. В третьем часу он не выдержал и позвонил в «Останкино». Там у него была хорошая знакомая, еще по факультету журналистики, – Ирина Сивкина.

– Алло! Здравствуй, Ира, это Паша.

Ушки соседок по редакции навострились. В комнате стало неожиданно тихо.

– Да, Паша, привет. Как дела?

– У меня есть задание от газеты, связанное с телевидением. Можно с тобой проконсультироваться?

У Паши давно висел материал, связанный с телевизионными делами, до которого он никак не мог добраться, да и начальство не торопило.

– Пожалуйста, я целый день на работе.

– Вот и прекрасно, а как сегодня?

– Что-то срочное?

– Не совсем, но все-таки.

Паша посмотрел на застывших женщин-коллег.

– Приходи после обеда. Мы сидим все там же, на одиннадцатом этаже, если не забыл еще.

– Не забыл. А с пропусками у вас все так же строго?

– Нет, уже не так строго. Но паспорт не забудь.

– Хорошо, буду через час. Пока.

– Пока.

Глядя, как торопливо собирается Паша, его старшая соседка не могла не спросить:

– К подружке?

– Да, но по делу. Зам главного давит. Надеюсь на помощь друзей.

– Давай-давай, – ехидно напутствовала она.

Уже через час Паша был у входа в телецентр. Все те же вращающие двери, все так же враждебно смотрит бюро пропусков, как будто никого чужого не хочет пускать в волшебный мир телевизора. Такие же хмурые милиционеры на входе проверяют документы, и такая же громкая толпа у лифтов. В «Останкино» традиция: в лифтах надо говорить много и громко, надо смеяться. Все постоянные сотрудники так и делают. Это чтобы пришлые люди видели, в каком веселом и беззаботном мире пребывают те счастливцы, которые попали на телевидение. Лифты – еще и источник информации, так сказать, канал связи между громадным количеством редакций и телеканалов, которые между собой практически не общаются.

– Ты слышал, такого-то снимают с должности?

– Нет, а ты откуда знаешь?

– Из его редакции в лифте говорили.

Когда кого-то назначают, увольняют или начинается новый проект, весть об этом разносится исключительно через останкинские лифты. Причем не только в своем мире телевидения, но и по всей стране.

– Видел, бригада новостей в Кремль поехала?

– Говорят, президент правительство в отставку отправил.

– Да что ты! С какой радости?

– Смотри за новостями.

Обо всем этом думал Паша, вталкиваясь в лифт и нажимая одиннадцатый этаж. Все те же веселые разговоры, шум, секретарши с бумагами к начальству, задумчивые журналисты, которых он отличал по глазам, и масса другого народа, о чем говорящего и чем занятого – непонятно.

К одиннадцатому этажу в лифте почти никого не осталось, он вышел и побрел по знакомым коридорам. Все было как и десять лет назад. Вот и комната, где сидел Веткин со своими коллегами. Справа читальный зал, где поругавшиеся с начальством сотрудники читали для психотерапии «Советскую энциклопедию». Слева – кабинет главного редактора, не знаю, как он теперь называется. А вот и комната, где сидело человек восемь самых молодых и подающих надежды. Сейчас тут осталась одна Сивкина. Надежды остальных во что-то материализовались.

– Здравствуй, Ириша! Ты все такая же.

Парамон не врал: Сивкина и вправду не сильно изменилась.

– Стараемся, но время берет свое. Ты сразу лучше расскажи, зачем пришел, не вешай лапшу на уши. То от тебя три года ни слуху ни духу, а то бегом прибежал.

– Ну, врать не буду. Хочу на телевидение устроиться.

– А я ведь говорила тебе, что телевидение – это наркотик. Кто раз попробовал, уже с этой иглы не слезет.

– Да что я пробовал? Журналистом пару репортажей сделал и все! Журналистика она и в Африке журналистика – так нас с тобой учили.

– Ну не скажи! Это затягивает. Хотя что мы с тобой спорим? Я прямо сейчас позвоню в редакцию Тормошилова...

– Самого Тормошилова?

– А что такое? Ему нужен ассистент режиссера на новую передачу «Татами – мозгами».

– Ира, я же ничего в режиссуре не понимаю, тебе ли не знать, мы же вместе учились!

– Если ты такой наивный юноша, что думаешь, что ассистент режиссера занимается режиссурой, тогда тебе действительно надо поучиться. А поучиться лучше всего у Тормошилова. Вот Варлам Строганов, например.

– Из передачи «Песен воз»?

– Не просто из передачи, а ведущий передачи, любимец всей страны. Начинал у Тормошилова осветителем. Бебики носил по студии, а сам смотрел, как Тормошилов работает. Вот и научился без отрыва от бебиков.

– Кто такие бебики?

– Это лампочки такие, малый свет.

– Ну вот видишь, я самых простых вещей не знаю!

– Не мудри. Хочешь работать на телевидении – все выучишь. Или вот Виталька Прокуроров, тот вообще у Тормошилова постановщиком начинал.

– Режиссером-постановщиком?

– Какой ты все-таки дурак, Парамон! Режиссер-постановщик – это высшая должность. Это сам Тормошилов, а постановщик – это тот, кто декорации ставит и гвоздями прибивает. Еще их монтировщиками называют, кто как. Вот Виталька и таскал декорации, а сам учился. А сейчас, смотри, у него своя передача, он депутат и все такое.

– Ладно, звони. А платят там хорошо?

– Уж не хуже, чем в твоей газете. Сам договаривайся о деньгах. Но предупреждаю: Тормошилов в работе – зверь. Будет тяжело.

– Не привыкать. Давай звони.

Должен в этом месте напомнить читателям, что в то время мобильные телефоны были неслыханной роскошью. Договаривались с простых телефонов, просили перезвонить и ждали звонка. Пока Ира искала нужного человека, Парамон думал о том, правильный ли он совершает шаг. Наконец нужный человек ответил, встречу назначил на завтра, и от сердца отлегло. Можно было просто поболтать, но засевшая в мозгу мысль не давала Паше покоя.

– Ты помнишь, вчера три года было Веткину. Вы отмечали?

– Так, как-то никак. Кстати, а ты в курсе, что Веткин, когда пришел с радио сюда, первым стал у Тормошилова работать?

– Нет, я не знал.

Паша понял, что это судьба. Где еще поближе поговоришь с людьми, как не на работе!

– Так вот знай. А вы в газете хоть помянули?

– Я один стопку водки хлопнул и все. А не знаешь, что говорят? Как следствие продвинулось за эти годы?

– Да никак. А что не ясно? Все знают, кто убил, но никто ничего не раскроет.

– Как знают, кто убил?

– А ты что, не знаешь? Все «Останкино» говорит.

– И кто?

– Да Леша Двубаш.

– Господи, а он-то при чем?

– Как, ты не знаешь? У него с Меланьей Веткиной роман. Еще при живом Веткине начался. Вот они его и грохнули.

– Какие-то ты страшные вещи говоришь. Мне не верится!

Ирина почему-то перешла на шепот и подвинулась к Черноте.

– В Библии есть пророчество. Если мужчина убивает мужа, чтобы обладать женой, на него падает проклятье Бога. Все «Останкино» знает, что Двубаш болеет. Говорят, рак у него, не выживет. Проклятье на нем!

Против таких сильных аргументов возразить было нечего. Паша заспешил обратно, поблагодарил Ирку и обещал почаще встречаться. Однако избавиться от мыслей про Библию не мог. У Паши была старая журналистская выучка: он должен полностью проверить достоверность информации. Вместо того чтобы ехать домой, он вернулся в редакцию. У завхоза в кладовке лежало штук десять Библий, их приносили соседи из какого-то религиозного журнала. Не заходя к себе, Паша открыл кладовку, взял хороший экземпляр Библии и пошел на рабочее место. Его не ждали. Женские вещи: пудреницы, тени, помада – вперемежку с листками каких-то статей были разложены по его столу. Дамы удивленно собрали их и продолжили работу. В обязанности Пашиной соседки входило отвечать на звонки читателей, и она непрерывно тарахтела по телефону.

Весь этот редакционный дурдом не смущал Пашу. Он сел на свое место, сдвинул все лишнее и раскрыл Библию. Дверь в коридор не закрывалась, и Пашин стол было видно снаружи. Все пробегающие по редакции с удивлением останавливали взгляд на Паше, держащем толстую черную книгу с надписью «Библия» и большим золотым крестом на обложке. Выражение Пашиного лица соответствовало читаемой литературе.

Зам главного в очередной раз заглянул в комнату и, увидев эту картину, по привычке спросил:

– Когда сдашь правку статьи?

– Уже лежит у вас на столе, – не отрываясь от текста, произнес Паша.

– Сейчас посмотрю.

«В секту какую-то парень попал, – подумал зам главного редактора. – Жалко. Хотя главное – пусть работает хорошо, а остальное – дело личное».

В редакцию приходили и уходили люди, непрерывно звонил телефон, по коридору сновала масса народа. Паша читал. В комнату заходили приятели – рассказать историю или анекдот, громко хохотали с соседками. Телефон разрывался от звонков. Паша читал. Прибегал зам главного, дал новое задание. Паша кивнул, не отрываясь от чтения.

В какой-то момент он понял, что великий юморист Марк Твен вовсе не шутил, когда писал про мальчика из немецкой семьи, который выучил Библию и сошел с ума. Паша прочел всего лишь треть, но близок был к герою Марка Твена. Наконец во второй книге Царств, в главе 11 он нашел, что искал: «Однажды под вечер Давид, встав с постели, прогуливался на кровле царского дома и увидел с кровли купающуюся женщину; а та женщина была очень красива. И послал Давид разведать, кто эта женщина? И сказали ему: это Вирсавия, дочь Елиама, жена Урии Хеттеянина. Давид послал слуг взять ее; и она пришла к нему, и он спал с нею». Потом Давид, как верховный главнокомандующий, отдает приказ послать этого несчастного Урию на войну (видно, тот был военным), причем пишет в письме так: «Поставьте Урию там, где будет самое сильное сражение, и отступите от него, чтоб он был поражен и умер». Естественно, генералы так и сделали. Урия погиб, штурмуя какой-то город. Гонец пришел докладывать царю: «Одолевали нас те люди и вышли мы в поле, и мы преследовали их до входа в ворота; тогда стреляли стрелки со стены на рабов твоих, и умерли некоторые из рабов царя; умер также и раб твой Урия Хеттеянин». «И услышала жена Урии, что умер Урия, муж ее, и плакала по муже своем. Когда кончилось время плача, Давид послал, и взял ее в дом свой, и она сделалась женою и родила ему сына. И было это дело, которое сделал Давид, зло в очах Господа».

Теперь Паша не читал, а смотрел в потолок. История была и похожа, и непохожа. Давид все-таки начальник, царь, а Леша Двубаш, наоборот, – заместитель у Веткина. У Давида, судя по предыдущим книгам, жен и так хватало, как у короля Саудовской Аравии. Сходилось только то, что расправились с мужьями любовники чужими руками. Пашу удивило еще и то, что столько безобразий творилось на страницах Библии, но Бог не вмешивался. Бога задел почему-то именно этот эпизод. Больше для порядка, чем из интереса Паша, продолжил чтение. С преступлением все более или менее понятно, надо узнать про наказание.

Бог не стал лично общаться с Давидом, а послал к нему пророка Нафана. В современной версии, видимо, эту роль выполняла Ирка Сивкина. Нафан, передавая волю Божью, сказал: «...не отступит меч от дома твоего во веки, за то, что ты пренебрег Меня и взял жену Урии Хеттеянина, чтоб она была тебе женою. Так говорит Господь: вот, Я воздвигну на тебя зло из дома твоего, и возьму жен твоих пред глазами твоими, и отдам ближнему твоему, и будет он спать с женами твоими пред солнцем; ты сделал тайно, а Я сделаю это пред всем Израилем и пред солнцем... Господь снял с тебя грех твой; ты не умрешь; но как ты этим делом подал повод врагам Господа хулить Его, то умрет родившийся у тебя сын».

Паша был возмущен. Мы все привыкли, что сын за отца не отвечает. И при чем тут только что родившееся дитя? Тем не менее, через семь дней ребенок умер от болезни. Одно ясно: самого царя Давида болезни обошли. Паша полистал Библию. Давид еще долго попадался на страницах книг Царств. Версия Сивкиной в библейском прочтении никуда не годилась. Здоров Двубаш или болен, его из списка подозреваемых пришлось убрать.

Время было уже позднее, редакция опустела. Надо бы пойти домой, выспаться. Завтра предстояла тяжелая встреча с самим Тормошиловым и, возможно, в связи с этим, – смена жизненного пути. Надо бы подготовиться.

Начало весны

Начало весны для Паши, как и для большинства мужчин в России, было кошмаром. Всем знакомым женщинам – цветы; жене, дочери и теще – подарки. Никого не забыть и никого не обидеть. Все женщины хором говорили, что праздник 8 Марта – пережиток совка, но если хоть одной не принести цветов, то обида на весь год. Поскольку в редакции женщин было в два раза больше, чем мужчин, то это серьезно било по кошельку. К счастью, Паша как раз получил гонорар за заказную статью, которую его попросил написать один старый приятель. Денег на подарок жене хватало, но его еще предстояло купить.

На встречу с новым начальством Парамон решил пойти в костюме, который обычно надевал только на важные церемонии и вручение премий. Подобрал рубашку и галстук в тон, чтобы не подумали, что у него нет вкуса. Теперь он будет работать у великого мэтра!

Не спеша доехал до телецентра «Останкино», чтобы не попасть раньше назначенного часа (тогда будет видно, что он сгорает от нетерпения) и не опоздать (чтобы с первого же дня не выглядеть растяпой). Пропуск был аккуратно заказан. От старых времен холл главного входа отличала только выставка подарков передаче «Лес чудес». Про себя отметив, что эту передачу тоже делал Веткин и даже сначала вел ее, Парамон решил познакомиться с Януковичем – ведущим передачи, сменившим Веткина. Только бы взяли в «Останкино», а там уж само пойдет!

Комната на девятом этаже, которую он искал, находилась в углу, в том месте, где огромный коридор, опоясывающий здание телецентра, поворачивал. Паша осторожно постучал.

– Войдите! – ответил зычный голос из-за двери.

– Здравствуйте, я Парамон Чернота. Вам звонили насчет меня.

Комната была длинная и узкая, с тремя столами, вся заваленная какими-то коробками, забитыми бумагами. У ближайшего к двери стола сидел человек. Коробки стояли сзади него на полках, перед ним на столе, под столом и в проходе.

– Проходите, – деловито сказал человек, хотя идти было некуда. Паша кое-как пробрался к следующему столу, отодвинул коробки и попробовал сесть лицом к говорящему. Тот тоже попытался раздвинуть коробки. Между коробками образовалась щель, через которую можно было разговаривать.

– Я Алексей Гознов, продюсер у Тормошилова.

– Очень приятно.

– Надеюсь, мы сработаемся.

– Я тоже хотел бы.

Гознов сделал серьезное выражение лица.

– Так вот, «Татами – мозгами» – это интеллектуальный поединок. Две команды интеллектуалов отвечают на вопросы ведущего. – Гознов задумался. – Скорее всего, ведущим буду я.

– Это замечательно, – попытался подлизаться Парамон.

– Ну, будет ли это замечательно или нет, я не знаю, – изображая скромность, сказал Гознов, – но Тормошилову пробы понравились.

– Раз уж самому Тормошилову...

– Не в этом дело, – мягко перебил Гознов, – дело в творческой задаче. Представьте себе: две команды отвечают на шесть вопросов. Предположим, три из них знает одна команда, а три другие – другая. Кто победит? – Не дав Паше ответить, Гознов продолжил: – Победит та, которая первой ответит на три вопроса. Ответит первая – скажут, ведущий подложил первой легкие вопросы, победит вторая – скажут, что ведущий подыгрывает второй.

Паша подумал, что на него хотят возложить работу по вытаскиванию вопросов, как на лицо незаинтересованное.

– А если я буду доставать вопросы? – решил ускорить он процесс творчества.

– Они подумают, что ты подкуплен! Ничего, что мы перешли на ты?

– Хорошо. Но о любом человеке можно сказать то же самое.

– Правильно! Вот мы с Тормошиловым и решили, что это должен быть не человек.

– А кто?

– Мы с Тормошиловым недавно были в круизе на Цейлоне. И видели там шоу со слонами. Слоны – очень умные животные, умеют вытаскивать бумаги, скатанные в трубочку. Предсказывают судьбу туристам. Думаю, наши московские слоны не глупее.

– А где взять слона?

– Для этого тебя и берут на работу. Головой надо думать.

Паша постепенно пришел в себя. Где в Москве живут слоны, можно узнать у однокашника по факультету журналистики, он работает в криминальных новостях и все знает, где что есть.

– А как же слон пройдет в «Останкино»? – Паша представил себе вращающуюся дверь в телецентр, бюро пропусков, где только что был, и витрины с музеем «Леса чудес». Там слон точно будет, как в посудной лавке.

– Проведем через технологический коридор.

Паша знал, что такое технологический коридор. В задней части телецентра проложен огромный туннель, где могут разъехаться две машины. По этому коридору, ведущему ко всем студиям, предполагалось возить грузовиками декорации, где-то есть и выезд на улицу. Там стадо слонов можно провести!

– А когда это надо?

– Вчера. Съемка скоро. Декорации в первой студии уже монтируем. Действуй прямо сейчас. Технология такая: снимаем десять передач, а потом они идут в записи. Так выгодней студию арендовать.

– А насчет зарплаты? – для порядка решил поторговаться Паша.

– У нас гонорарная система. За съемки одной передачи вот столько. – Гознов написал на бумажке цифры и просунул между коробками. – Это в американских рублях, конечно.

– А в месяц?

– Передача идет каждую неделю. Считай, это зарплата в неделю.

Паша прикинул, что в своей газете почти ту же сумму в американских деньгах он получает в месяц. Конечно, в какую-то неделю передачи может не быть, но в целом – ничего.

– Торговаться мы не будем. Работашь хорошо – будут повышение и премии. А сейчас нужен слон. Ну что, по рукам?

– По рукам.

– Сейчас придет Аня, референт Тормошилова, оформит все бумажки. А я должен бежать в первую студию. У нас на «Татами – мозгами» будет больше всего публики за всю историю «Останкино». Четыре тысячи человек, как во Дворце спорта! В «Книгу рекордов» попадем!

Гознов пожал Паше руку и протиснулся в дверь. Паша остался один. Начало работы на телевидении он представлял себе как-то не так. От нечего делать Паша нашел среди коробок и хлама телефон. Аппарат работал. Он набрал номер своего друга из газеты «Происшествия». Тот знал все в Москве.

– Алло, Серега, это Паша Чернота.

– Привет.

– Сережа, выручи. Где в Москве есть слоны?

Сережа совсем не удивился. Потому он и задержался в газете «Происшествия»: у него совсем не было чувства юмора. Иначе работать там – с ума сойти!

– Так, записывай: слоны есть в зоопарке – там пресс секретарь Татьяна Эрмоса, если надо, я ей позвоню, она тебя примет. Милая женщина.

– А почему у нее такая фамилия? Или это кличка?

Паша забыл, что Серега не воспринимает шуток.

– Она испанка. Ну, так позвонить?

– Позвони.

– Еще есть слоны в цирке и в театре зверей. А тебе зачем?

– Понимаешь, я работу сменил. Работаю теперь на телевидении у Тормошилова.

– Поздравляю, Тормошилов – лучший в стране режиссер. Ты что, в режиссуру подался?

– Какое там! Пока на побегушках. Слона ищу.

– Так я позвоню Эрмосе.

– Сделай милость, пожалуйста.

– Ну, пока.

В дверь просунулась кудрявая голова девушки.

– Вы Чернота?

– А вы Аня?

Пробираясь между коробками и столами, девушка нашла стул.

– Так, давайте перепишу паспорт для пропуска, еще надо принести две фотографии и диплом.

– Паспорт и диплом я взял, а сфотографируюсь по дороге.

Девушка с пулеметной скоростью записала цифры и буквы паспорта и диплома. Отдавая документы, она сказала:

– Запишите мой телефон. Проще найти меня дома, но только после часа ночи.

Паша взял бумажку с телефоном, встал и начал пробираться к выходу из комнаты.

«Зачем я костюм надевал? Опять жена скажет, что я его какой-то трухой засыпал», – подумал он. Коробки оставляли на одежде мелкую белесую грязь. Отряхиваясь на ходу, Паша побрел к лифту. В лифте бородатый мужик, прижимая к животу десятки папок, рассказывал соседу:

– Тормошилов новую передачу снимает. Там такое будет, такое... Будут слоны и стриптиз. Интеллектуальное шоу!

Дорога лежала в зоопарк.

В зоопарк, конечно, Паша и сам ходил, когда был маленький, и недавно еще детей водил. Как туда попасть, объяснять ему было не надо. Найти Татьяну Эрмоса оказалось несложно. Миловидная женщина средних лет сухо поздоровалась с Пашей.

– Вам должны были звонить из газеты «Происшествия».

– Да-да. Пойдем к вашему слону.

И она молча и быстро пошла к слоновнику.

То, что для москвича весна, для слона – смертельный холод. Слон был на зимней квартире. Подходя поближе, Паша услышал грохот, похожий на далекие раскаты грома, рев и глухие удары. То ли рядом ломали старый дом, то ли забивали сваи.

– Что это тут у вас, ремонт?

– Это ваш слон.

Татьяна подвела Пашу к смотровой решетке слоновника. Слон поднимал бивнем огромное дубовое бревно и кидал его, потом, прицелившись правой передней ногой, бил в железную дверь, откуда выходил служитель, – с явным намереньем сделать из того цыпленка табака. Потом с разбегу бухался боком на решетку. Удар в несколько тонн решетка держала из последних сил. При этом слон поднимал вверх голову и страшно трубил.

– Что это с ним?

– А вы не знаете? Вы же из газеты «Происшествия».

– Простите, я не из «Происшествий», это мой друг меня порекомендовал. Я с телевидения.

– А я-то думала, опять желтая пресса за нас взялась.

– Так что со слоном? – Паша в страхе смотрел на то, что происходит за решеткой.

– Со слоном весна. Слониху требует. А где ее взять, у нас она в смете не предусмотрена.

– И скоро он успокоится?

– Пока слониху не приведут. Я-то думала, вы сейчас напишете что-то вроде: «Сексуальное безумие в московском зоопарке. Слон сошел с ума», – и все в таком духе.

– Нет, я с телевидения. Я у Тормошилова работаю.

Эрмоса немного оттаяла.

– Вам повезло. С таким человеком работать! Мы, знаете, ему уже несколько раз помогали зверей доставать. Так что привет передавайте. А зачем ему слон?

– Для нового шоу. Чтобы бумажки вытаскивал.

– Наш бы мог, он умный, только сексуально неудовлетворенный. Все звери из саванны бегут, когда у слона такое начинается. И людей убивает в такие моменты, очень жалеет потом.

– Ну что же, рад был познакомиться.

– Приходите к нам в зоопарк, у нас все время что-нибудь интересное.

– Непременно, и по работе, если будет надо, и с детьми в выходные.

Теперь путь лежал в цирк. Понадеявшись на журналистский опыт, Паша не стал через друзей просить протекцию. Цирк он решил взять сходу. Выйдя из метро на Цветном бульваре, он сразу направился к знакомому с детства зданию. Огромная белая тряпка на фасаде колыхалась от ветра: «Цирк уехал на гастроли».

– Со слонами, со слонами, все уехали, – подтвердил старый цирковой сторож.

Оставалась последняя надежда – театр зверей. Туда и двинулся Парамон.

Приняли его там на редкость приветливо. Видимо, дела у театра шли не лучшим образом. После обязательных представлений секретарше и недолгого ожидания Пашу приняла сама внучка великого клоуна Умнова – Любовь Умнова. В ее кабинете все дышало былой славой. В клетке у окна сидел ученый ворон, а на столе стояла старинная лампа. Сама руководитель зверей вышла из-за стола и села рядом с Пашей.

– Я ассистент Тормошилова, – скромно представился Паша, хотя он и знал, что секретарша рассказала, кто он такой.

– Очень приятно, молодой человек. – Представляться самой Любви Умновой не было необходимости. Страна знала своих героев.

– У моего шефа идея – использовать в передаче «Татами – мозгами» животных, точнее – слона, чтобы случайно распределять вопросы, которые задает ведущий.

– О, Тормощилов – большой оригинал. Безусловно, такое решение правильное. Нет ничего лучше на экране, чем животные.

– Так вы поможете нам? Очень нужен слон. Ученый слон.

– Милый вы мой! Я бы, конечно, вам помогла, если бы у нас был слон. Бюджет нам не позволяет иметь слона. Последний слон был у моего дедушки. – Любовь Умнова театрально вздохнула. – Именно про него Михалков написал стихи: «Вот Пунчи, умный слон».

– Боже мой, когда Никита Сергеевич все успевает! – настроение у Паши упало до нуля.

– Это не Никита Сергеевич, юноша, а Сергей Владимирович.

– Простите, это я задумался.

– Не надо грустить. Не только слоны могут бумажки доставать! Да и со слоном столько возни! Вы видели хоть раз слоновьи экскременты?

– Не доводилось. Пока судьба берегла.

– Ну и не спешите это добро увидеть. Потом, перевозка слона – это дорого. А ест он сколько! Я бы вам предложила других животных. Попугаи умеют вытаскивать бумажки, и не только попугаи. Вот наш ворон – говорящий, тоже дрессированный.

Ворон при упоминании о нем раскрыл глаз и посмотрел на Пашу. Паше стало не по себе. Такое было ощущение, что не Паша изучает ворона, а умная птица пренебрежительно оценивает Пашу.

Любовь Умнова встала и подошла к клетке.

– Ну, скажи, хороший, как тебя зовут?

Из клетки донеслись странные звуки, ворон как будто и не раскрывал клюв. Раздалось что-то вроде «каша».

– Правильно, Гоша, умная птица, молодец.

Ворон, наблюдавший за реакцией Паши, понял, что имя Гоша его совершенно не впечатлило. И в доказательство того, кто здесь самый умный, ворон абсолютно четко и даже с выражением, как показалось Паше, сказал: «Молодец», – и снова закрыл свой мудрый глаз.

– Или вот у нас есть совершенно новый номер – дрессированный кенгуру. Вы знаете, таких кенгуру, как у нас, не то что в Европе, даже в Австралии нет. Пойдемте, я вам покажу.

Паша с директрисой прошли узкими коридорами в зверинец. Там стояла какая-то тетя с кенгуру в ошейнике. Паша ничего не понимал в кенгуру. Выглядело животное забавно. Но раз все равно нет слона, хоть застрелись, пусть будет кенгуру.

– А он умеет доставать бумажки?

– Это не он, а она. Конечно, она сумеет.

Подойдя поближе, Паша увидел безразличные глаза этой забитой твари.

Увидев людей, кенгуру оживилась, вспомнив, наверное, представления и лакомства после них. Дрессировщица натянула ошейник. Животное уперлось еще сильней. Глаза у него ожили. Неожиданно кенгуру ловко извернулась и тяпнула хозяйку за руку, как собака. В ответ непослушная кенгуру получила удар хлыстом по спине. Лицо дрессировщицы стало зверским и выдало ее настоящий характер. Таких женщин называют стервами. Укротительница расстегнула длинный рукав, чтобы посмотреть следы укуса. Паша сразу обратил внимание: вся рука была в шрамах. Глаза кенгуру снова погасли, а выражение морды стало безразличным.

– Это издержки нашей профессии, – изрекла Умнова. – Вы расскажите Тормошилову, что у нас есть кенгуру, или, на худой конец, мартышка Дуся. Мы рады будем помочь. Зверей привезут в сопровождении дрессировщика. Все будет чудесно.

Паша, поблагодарив продолжательницу династии укротителей за душевный прием, поехал докладывать о результатах.

В первой, самой большой студии «Останкино» кипела работа. Из строительных лесов на глазах вырастали трибуны, на которых скоро разместятся тысячи зрителей. Все это называлось «съемочная площадка». Гознов ходил по этой стройке века в сопровождении директора программы.

– Вадим, это наш новый сотрудник – Парамон Чернота, можно просто Паша. Паша – это Вадим, наш директор. С ним вы будете решать, как привезти зверей, как рассчитаться с цирком и его сотрудниками.

– Слонов в Москве нет, – выдавил из себя Паша.

На лице директора проступила нескрываемая радость:

– Плохо, конечно, что слонов нет, ну что делать!

– Предлагают взять кенгуру или мартышку.

– Леша, это хорошо, что слонов не будет. Ты видел хоть раз слоновьи какашки? Они же вот такие. – Вадим развел руки так, как будто держал шар от боулинга.

– Ну что там говорить, слонов уже не будет. Нет слонов! Вы договоритесь, а я пошел на встречу с Тормошиловым.

– Парамон, как тебя называть?

– Просто Паша.

– Так вот, Паша, давай я тебе покажу комнату для зверей и дрессировщиков, а ты будешь за ними присматривать.

По кабелям и доскам, мимо висящих занавесей огромного размера, называемых задниками, они пролезли к выходу из студии, который вел в технологический коридор. Выход был через гигантскую дыру, которую не назовешь ни дверью, ни воротами. Это такая раздвижная стена. Проектировщики, наверное, взяли за образец бомбоубежища. Через эти ворота из технологического коридора в студию могли заезжать грузовики. Со слоном, к примеру. Пройдя по этому самому коридору, через лесенки и закоулки, они попали в комнату.

– Вот здесь места много, тут и располагайтесь со зверьми и их надсмотрщиками. Кроме вас тут еще редакторы будут, но они никому не мешают. Готовят свои бумажки и убегают на площадку. Все, я побежал. Вызванивай своих животных, чтобы завтра к четырнадцати ноль-ноль они были в полной готовности. В два у нас прогон. Может, сам Тормошилов придет. Он на площадке просто зверь. Будь готов ко всему!

– Всегда готов, – по привычке ответил Паша и сел за телефон звонить в театр зверей.

Первую половину дня Паша выписывал пропуск для кенгуру. Кенгуру не была домашним животным, не имела российского или заграничного паспорта и вида на жительство. Но все это требовали останкинские менты. Паша ходил, звонил, подписывал и поднимался выше к милицейским начальникам, которые требовали еще какую-нибудь бумажку. Каждый следующий начальник был толще и неповоротливей нижестоящего. Наконец Паша добрался до кабинета самого Охапкина, легендарного главного телевизионного мента. Охапкин сидел за столом, как гора, с трудом помещаясь в кресло. Сама мысль о том, что он способен встать из-за стола, казалась абсурдной. Стол Охапкина был совершенно пуст и чист. Охапкин смотрел в технический монитор. Там показывали рабочие картинки из студий. На экране известная ведущая новостей пудрила нос и старательно разминала губы. Все это происходило на фоне привычной заставки новостей. Было забавно, как в немом кино.

– Ну, что у тебя там?

Паша протянул бумажку.

– Кенгуру надо провести.

– А ты откуда?

– Я от Тормошилова. «Татами – мозгами».

– Вечно с Тормошиловым все не так. Все у него фантазии. Господи, кого вы только не водили на мою голову. Давай пропуск.

Начальник поставил свое добро. Паша был счастлив.

– Слышь, как тебя?

– Я Чернота.

– Я к тебе отправлю племянника на «Татами – мозгами». Парень не пойми в кого пошел – наукой интересуется. Очень хотел на это ваше «Татами» попасть. Ты уж его получше посади.

– Обязательно сделаем, – сказал Паша, хотя пока понятия не имел, как проводить гостей.

– Да уж куда ты денешься, – вместо «до свидания» сказал милицейский начальник.

Кенгуру с дрессировщицей пришли вовремя. Паша со смешно подпрыгивавшей кенгуру гордо проходил останкинскими коридорами, где все встречные и поперечные сюсюкали и говорили: «Хорошенький какой!»

Как и было обещано, кенгуру с Пашей, дрессировщицей и редакторами поместили в задней комнате. Тут только Паша понял, что ни разу не видел, что умеет кенгуру. В комнате стоял стеклянный журнальный столик и стулья, ровесники самого «Останкино».

– Давайте порепетируем. Как вам удобно?

– Разложим бумаги на журнальном столике, пусть она вытащит одну.

– Может, лучше отдохнуть с дороги?

– Нет, я думаю, мы готовы. Да, Даша? – дрессировщица обратилась к кенгуру, которая тихо и безразлично жевала подачку за хорошее поведение.

Редакторы-женщины, которым повезло работать вместе с настоящей кенгуру, тоже не могли не сказать что-то вроде «милая моя, лапочка».

На столике разложили ненужные бумаги.

– Ну, достань нам какой-нибудь вопрос, Даша.

Кенгуру ткнула лапкой в случайную бумажку. Получилось красиво, смешно. Редакторы разразились бурей восторгов, даже Паша слегка поаплодировал.

От шума Даша очнулась, как вчера. Что-то сверкнуло в глазах, дикое, звериное. Никто и ахнуть не успел – кенгуру развернулась, ударила хвостом по стеклянному столику с такой силой, что он разлетелся вдребезги, и прыгнула к двери, по дороге сломав еще пару стульев и уронив вазу с цветами. Комната напоминала картину после великого цунами. Бумаги, стекло, вода и цветы вместе с обломками старых стульев.

Первым пришел в себя Паша – его подняло и вытолкнуло чувство ответственности. За ним к двери бросилась дрессировщица, а потом и все, кто был в комнате. Если кто не знает, кенгуру бегает в несколько раз быстрее человека. Точнее, прыгает. Паша ничего не соображал – он несся за кенгуру. За ним, сильно отстав, бежали дрессировщица и редакторы, к ним присоединились курившие в коридоре.

Проскакав по темному коридору, кенгуру свернула в одну из студий. Там шла какая-то съемка. Освещение в студии несчастное животное приняло за свет яркого дня – свет свободы. Паша вслед за ней влетел в студию, где вовсю снимали «Лес чудес». Публика пришла в восторг, увидев скачущую кенгуру. Янукович сделал паузу. Подбегая к нему, Паша просто автоматически спросил ведущего:

– Леонард Апполинарьевич, у вас кенгуру не пробегала?

– Пробегала – вон туда, – невозмутимо ответил ведущий «Леса чудес».

– Спасибо, – на бегу поблагодарил Паша.

– Да не за что, – ответил знаменитый Янукович и как ни в чем не бывало продолжил: – Есть такая буква!

Кенгуру оказалась зажатой в угол, дальше было дело дрессировщицы справляться с беглянкой. Паша обнаружил, что в студии находится не один, а четыре Януковича.

– Что это у вас столько Януковичей? – поинтересовался Паша у какого-то без дела стоявшего сотрудника «Леса чудес».

– А это шоу близнецов. Набрали похожих на Януковича, одели в смокинги и вот к первому апрелю выпустим передачку. Шутка это, – добавил сотрудник, видя, что Паша ничего не соображает.

– Да, хорошо, – пробормотал Паша и пошел расхлебывать свое горе.

В комнате его уже ждал Гознов, нервно курящий сигарету в эпицентре жуткого разгрома. Дрессировщица бинтовала хвост кенгуру, редакторы подметали осколки, молодые администраторы выкидывали обломки стульев.

– Нет, кенгуру не подходит, – сказал Гознов. – Завтра попробуем мартышку.

Развернулся и ушел. Паша сел в угол на оставшийся стул и попытался сдержать себя и не расплакаться. Старшая редакторша, чтобы утешить Пашу, а может быть, чтобы успокоиться самой, стала вспоминать историю из личного телевизионного опыта.

Рассказ редактора

Если кто-то думает, что он хоть что-то понимает в телевидении, то пусть скажет, проводил ли он хоть раз прямой эфир. Это высший пилотаж. Во времена застоя, если кто застал такие, прямого эфира не было совсем. Даже хоккей транслировали с пятиминутной задержкой, так что лучших хоккейных драк мы не видели. До сих пор такие трансляции называются хоккейным форматом.

Мы начали работать в прямом эфире с начала перестройки. Мы – это знаменитая тогда передача «Ничто, нигде и никогда!» и наш учитель – режиссер Тормошилов. Так вот, прямой эфир – это как танец. Нельзя остановиться и присесть отдохнуть, нельзя даже споткнуться.

В московском бизнес-центре готовился новогодний выпуск передачи. Заканчивался 1990 год. На дворе 31 декабря. В японском ресторане центра в самом разгаре была подготовка передачи. Часа в четыре дня официанты разошлись, метрдотель сдал помещения телевизионной группе, и началось превращение ресторана в телевизионную студию. Ужасно люблю этот момент! На глазах один мир превращается совсем в другой, сказочный и нереальный. Постановщики носят и прибивают какие-то детали декораций, мебель, стулья, скамейки для публики. Световики ставят бебики. Звукорежиссер говорит: «Раз, раз, Юра ответь, если меня слышишь». Операторы молча ставят камеры. Словом, волшебные превращения, которым позавидовали бы сказки «Тысяча и одной ночи». Поэтому я и пошла работать на телевидение. Из-за этого чуда превращений.

К тому времени я уже была старшим редактором. А старший редактор на советском телевидении – это все. Ничего нельзя, а отвечаешь за все. Смешно сказать теперь, но самой приходилось мыть сортир. Нанять кого-то денег не давали, а чистоту требовали. Наш любимый монстр орал, что у нас важные гости сходить в туалет не могут! И я брала тряпку – и вперед. За важных гостей отвечала тоже я.

Есть тогда было нечего – в магазинах очереди и на прилавках пусто. В голове одна мысль: а детям что поесть будет? Приехали мы из «Останкино», не евши с утра, и с моей подругой художницей Татьяной начали рыться по ящичкам официантов, в надежде найти что-то съедобное из украденного ими за день. Да, поесть нормально в бизнес-центре было невозможно: все за доллары, а мы тогда еще и не знали, как они, эти доллары, выглядят. Нашли мы массу интересных вещей, которые хранили у себя на рабочем месте официанты: украденную посуду, вилки, ложки, какие-то часы, запонки и кольца, наверное, забытые клиентами, но все несъедобное. Наконец в одной из тумбочек мы находим целую вазу свежей черешни. Это в конце декабря! Мы и в июле-то этой черешни тогда не видели! Ресторан был устроен так, что отдельные кабинеты отгораживались полупрозрачным зеркалом. Как в американских фильмах про опознание преступников. Кто сидит в кабинете – видит зал, а кто в зале – не видит, что делается в кабинетах. И вот мы сидим с Татьяной в кабинете и, как голодные вороны, со страшной скоростью едим эту черешню. Только косточки летят. И на наших глазах зал ресторана трансформируется. Через несколько секунд черешни кончились, и надо было приниматься за работу, тем более что на съемочной площадке появился Сам. Небрежно кинув пальто референтам, бросив дипломат со сценарием на пульт режиссера, он сел в режиссерское кресло.

В этот момент раздался «дзинь». Монтировщики ставили на место зеркало. Мальчики-декораторы загляделись на явление великого режиссера в студию и уронили огромное зеркало в виде карты Советского Союза, перед которым должны были сидеть участники передачи. Маэстро выбежал в студию поглядеть на печальные осколки.

– Сережа, поменяй немедленно, – крикнул он старшему администратору.

Тому стало плохо. 31 декабря в шесть часов вечера в целой вселенной не найти работающей зеркальной мастерской. Он начинает что-то бормотать о том, что переделать все невозможно.

– Тогда поставь запасное.

– Запасного нет.

– Ну и черт с вами тогда. Я в такой обстановке работать не буду.

И великий мастер влезает в пальто, услужливо поданное референтом, хватает дипломат с текстом и выбегает из студии. Ассистенты и администраторы со словами: «Ах, простите, мы больше не будем!» – бегут за ним вслед. Все в ужасе: на носу прямой эфир, декорации нет, режиссера нет. И только моя мудрая подруга Татьяна успокаивает всех. Шеф горяч, но отходчив. Пока он будет приходить в себя, давайте склеим осколки зеркала. В зале все молчат. Разбить зеркало – нехорошая примета. Это все знают, но боятся сказать вслух. Один только бессовестный Виталик Прокуроров, самый младший помощник, сказал:

– Это к покойнику.

Но все творческие силы под руководством Татьяны уже собрали куски зеркала, спрятали трещины под новогодним серпантином, набросали на зеркало конфетти и теперь художественно писали «С Новым, 1991 годом!»

– Кто же в будущем году будет такой крупный покойник? – не унимался Виталик.

– Ты язык-то прикуси и лучше делом займись.

Сколько раз потом, когда Виталик стал депутатом и выступал по телевизору, мне хотелось сказать ему то же самое!

– Гонг повесь на место, вместо того чтобы языком молоть, – сказала Татьяна, не отрываясь от зеркала. Такого чудесного новогоднего зеркала больше не было никогда в нашей передаче!

Тут на площадку в окружении администраторов и ассистентов вернулся Тормошилов. Весь красный от негодования, он мельком глянул на творчество Татьяны, но что-то в его взгляде подсказало нам, что передача состоится.

– Свет дайте, – потребовал шеф и пошел к себе за пульт.

Из служебного входа с гонгом на голове под полным светом появился Виталик. Он был похож на гриб-боровик из мультфильма. Все пробегавшие мимо не могли удержаться, чтобы не стукнуть его по шляпке. Раздавался долгий печальный звук.

– Это не съемочная площадка, это дурдом, – глядя на Виталика, сказал великий режиссер. – Ладно, давайте пройдем музыкальные номера. Кто там у нас сегодня?

Гостем передачи был модный певец Нарцисс Недосеев с танцевальным трио «Депрессия».

Виталик все стоял с гонгом на голове на съемочной площадке и не видел, куда его нужно вешать. Перезвон продолжался.

– Да кончится это когда-нибудь! – заорал Тормошилов по громкой связи на весь ресторан.

Все смолкли. Я взяла за руку Виталика и отвела к тому месту, где должен висеть гонг. Понимая, что шеф совсем не в духе, все стали разговаривать полушепотом, как на поминках.

Про случай с Виталиком и совсем не хотелось бы вспоминать, если бы Виталик не стал сейчас олигархом и депутатом. Не так давно на приеме в Кремле мы случайно встретились. Врут философы, что все меняется, все течет. Ничего не изменилось. Раньше все в столовой «Останкино» знали, что у Виталика после обеда рукава в супе и с ним в это время нельзя здороваться за руку, потому что он любил куриные косточки собирать в кулачок. Теперь он, когда ест, макает в суп манжеты своей роскошной рубашки с большими бриллиантовыми запонками. Причудливо распорядилась судьба...

Потом вышел Норя Недосеев со своими оторвами. Танцевали они классно. Тогда у него все получалось, он еще не задыхался после каждого танца от выпитого и выкуренного за тяжелую артистическую жизнь. Секса в стране все еще не было, но он постепенно появлялся. Про голубых только-только начинали говорить, да и то шепотом. А тут вдруг по первой программе – Норя, голубей голубого, да еще и с девками-лесбиянками! Но номер получился красивый, и начальство, слава богу, ничего не поняло.

Появились ребята в серых костюмах, а значит, у меня начиналась еще одна работа. Чтобы не пропустить лишнего в прямой эфир, советская власть этот эфир контролировала. Ребята в серых костюмах со списками присутствовавших подходили к каждому и лично знакомились. Я представляла всех работающих и приглашенных по очереди. Кагэбисты смотрели, запоминали, что-то записывали. Под пиджаками оттопыривались пистолеты. Скажи что не так в эфире, попробуй организовать провокацию – можно и пулю в лоб получить. И никого чужих!

Но вот двери закрываются, заставка шоу идет в эфир, и все началось! Бригада Тормошилова работает как швейцарские часы – четко, точно, беззвучно, без сбоев. Великая школа! В самом разгаре представления в дверь влезает Денис Воронов по прозвищу Дэн. Наш хороший друг, диссидент, бард. Что его принесло, не знаю. Позвал, наверное, кто-то из участников. Надо было за неделю сдать паспортные данные, а он ввалился совершенно свободно. Никто Дэна не остановил. У меня прямо сердце ёкнуло. В зале каждый второй кагэбешник. Но КГБ было увлечено плясками нетрадиционных сексуалов, к большому счастью Дэна. У него и так были нелады с властями. Я объясняю Норе Недосееву, что зритель любит, когда артист кокетничает с красивыми девушками. Дэн подходит в уголочек, где я учу телевизионным приемам Недосеева, лезет здороваться, хотя мне сейчас совсем не до него.

– Норя, обними девушку хотя бы в финальной сцене. Зритель это любит.

– Вот еще, что я, лесбиян какой-то!

Дэн, который все еще стоял рядом, с грустью, глядя на попки партнерш Недосеева, чуть прикрытые коротенькими юбочками, сказал:

– А я, пожалуй, немного лесбиян!

Представление двигалось своим ходом, всем налили шампанского, поздравили с Новым годом, пожелали того, чего надо желать. И мы вышли из эфира. Все спешили смотаться, чтобы успеть домой к бою курантов. Дэн, никуда не спеша, в толпе друзей пил шампанское из реквизита.

– Ты зачем ломился на прямой эфир? – подошла я к нему. – Тебя бы могли просто грохнуть гэбисты.

– Что-то случилось со страной, – задумчиво ответил Дэн. Он был с длинными волосами и бородой, очень похожий на Христа. Когда он волновался, начинал немного заикаться. – Значит, э-этой с-стране крышка. На-надо перебираться куда-то.

Тогда еще передача была международная, не поверите, но сам Веткин у Тормошилова был переводчиком...

Процесс пошел

Старшая и опытнейшая из редакторов говорила бы и говорила дальше, но тут Паша прервал ее рассказ вопросом:

– А у Веткина были двойники?

– А почему ты спросил?

– Вот сейчас в студии у Януковича три его двойника. А ведь до него был Веткин. Может быть, и у него были двойники.

– Я не знаю. Надо спросить тех, кто поближе с ним дружил.

– Это кто?

– Саша Кускусев, Володя Петровский. Они вместе на телевидение пришли, вместе вели передачу «Заряд» и потом дружили. Можно еще и Володю Коханова спросить, но он стал большим начальником, с ним не так просто увидеться. А ты самого Януковича спроси!

– Он тоже непростой человек, с ним увидеться посложнее, чем с начальником.

– Это правда, не понимаю я людей. Полстраны с ним сфотографироваться хочет.

В комнату зашел Вадим, директор.

– Парамон, тебе Гознов передает, чтобы ты срочно тащил мартышку.

Горевать было некогда. Работа началась сначала. Правда, выписывать пропуск на обезьянку не пришлось. Паша выдал ее за кенгуру. Милиционеры на вахте разницы не заметили. Лишь бы была подпись их начальства.

Обезьянка оказалась маленьким и очень злобным существом. Никакие бумажки она, конечно, не вытаскивала, просто сидела на плече у помощника ведущего Тарасюка и время от времени искала у него в волосах блох и вшей. Поскольку Тарасюка готовили к съемкам лучшие парикмахеры телецентра, то насекомых в шевелюре найти не удавалось. Тогда мартышка била Тарасюка маленьким кулачком по голове. Было видно, что вопросы для «Татами» он выбирает случайно. За время съемок Тарасюк получил по голове столько ударов, сколько Костя Дзю за всю свою карьеру боксера.

Парамону, не справившемуся с заданием, доверили самое простое, что может быть во время съемок, – важных гостей. Такую работу обычно доверяют начинающим девочкам и мальчикам. Работа простая: встретить гостя у проходной – для этого надо пробежать весь телецентр по коридору; провести в комнату для гостей – это столько же. Попоить чаем, кофе, развлечь разговорами. Вовремя отвести в гримерку, а оттуда на съемочную площадку. Обратно к выходу многие добирались сами, но все равно за день получалось, как вокруг Москвы по кольцевой дороге. Вставал Паша в восемь, а съемки заканчивались за полночь, если все по графику. В график не уложились ни разу, всегда опаздывали.

Важные гости были разные. Некоторые не замечали Пашу и относились к нему, как к автомату. Кто-то даже вспоминал, как Паша брал у него интервью.

Один гость порадовал Пашу. Его не пришлось встречать и провожать – желающих было хоть отбавляй. Ему не понадобился пропуск – пропустили и так. Это был мэр столицы. Пока мэра со свитой встречал сам Гознов, Паша наконец получил небольшой перерыв и растянулся на диване в гостевой комнате. Вздремнув полчасика, он обнаружил, что с ним в комнате находится какой-то крепкий парень, явно не почетный гость интеллектуальной передачи.

– Ты из свиты мэра?

– Ага.

– Чая, кофе хочешь?

– Чайку бы.

Паша налил воды в чайник и включил в сеть. После отдыха у него проснулось любопытство.

– А ты чем у мэра занимаешься? Я вот у Тормошилова важных гостей встречаю.

– Я кепку ношу.

Паша посмотрел на бритый затылок парня, кепки не обнаружил. Решил, что не врубается в разговор со сна.

– Мне кепка не идет, – деликатно продолжил разговор Паша.

– Мне тоже. А носить – работа такая.

Парень показал, что держит в руках кожаную кепку столичного градоначальника.

Паша все понял и даже успел подумать о том, что мир политики еще более безумный, чем мир телевидения, но в коридоре послышался шум – мэр возвращался. Попить чайку не удалось. Парень вскочил и побежал следом за мэром – подавать кепку, когда тот попросит.

И дальше опять встречи, встречи и встречи.

Как-то поздней ночью, когда Паша уже просто падал от усталости, все закончилось. В гостевую комнату пришел охрипший Гознов, поблагодарил, поздравил, так сказать, с боевым крещением и вручил конверт с гонораром. Гознов предлагал пойти и отметить окончание съемок, но Паша чувствовал, что если выпьет рюмку, то упадет и не встанет. Слава богу, в «Останкино» блюли традицию ночных развозов. Если съемки заканчивались за полночь, персонал ждали специальные машины, которые везли людей по домам. Паша запрятал конверт с деньгами поглубже под свитер и побрел по пустому коридору к выходу.

На этом месте должны были бы закончиться записки Черноты. Он со временем, возможно, нашел бы свое место на телевидении. Для этого у него были ум, хорошее журналистское образование и практика репортера. Он стал бы шеф-редактором какой-нибудь популярной передачи или даже режиссером не очень популярной. И все бы было хорошо, но случай опять встал на пути. В лице уважаемого Леонарда Януковича, который из духоты студии вышел покурить в коридор.

– А, ловец кенгуру, доброй ночи!

– Вы уж извините, Леонард Аполлинарьевич, так по-дурацки с этим кенгуру получилось.

– А вы с какой передачи?

– Я Парамон Чернота, ассистент Тормошилова с «Татами – мозгами».

– Ну, Тормошилов, что касается работы, суров... Я вам не завидую. У меня Катя работает, она сбежала от Тормошилова еще к Веткину, это когда Тормошилов в московском бизнес-центре свое шоу закрутил. Так вот, она когда вспоминает, как у Тормошилова работала, так плачет. Сколько лет прошло! Что, за побег кенгуру досталось?

– Да уж, досталось.

– Не переживайте. Знаете, когда мне Стас Веткин отдал вести передачу, я девять программ снял таких, что только выкинуть в корзину. Зажат был страшно. Последнюю, десятую, думаю, наплевать – все равно выгонят. И вдруг пошло. Поймал интонацию. Так что с тех пор знаю – никогда не сдавайся. И вам желаю – найти и не сдаваться.

Паша воспринял пожелания известнейшего в стране человека как знак свыше. Он поблагодарил мастера и пошел дальше по коридору. По дороге он вынул из-под свитера конверт, отложил часть денег на продолжение расследования и решительно зашагал домой. Надо было познакомиться с Катей.

Первого января можно спать, пока не стемнеет. Вся страна спит. Тихо. А вот в обычный будний день выспаться не получается, даже если ты не спал три дня. Рано утром жена стала собираться на работу, дети – в школу. За окном гудели подъехавшие машины, вызывая седоков. За стеной сосед включил музыку, наверное, чтобы быстрее проснуться. Паша, хотя и был как зомби, заснуть снова не смог. Выпив крепчайшего кофе и дождавшись ровно десяти часов, позвонил референту Тормошилова Ане.

– Аня, здравствуйте, это Чернота, которого вы на работу оформляли.

– Да, помню, здравствуйте.

– Работа у вас тяжелая, – начал подлизываться Паша. – Вчера съемки кончились за полночь, а вы уже на работе.

– Что делать, работа.

– Не выручите меня, Аня? У вас же в компьютере данные всех телекомпаний. Посмотрите, пожалуйста, Екатерину из «Леса чудес».

– Это Катю?

– Да, Катю, если там одна Катя.

– Знаю я ее. Она, как и я, референтом была. Как что, так мы переговаривались.

– А почему была?

– Она на днях ушла. Ей интересней работу предложили и платят лучше.

– А где?

– У Иры Парашютинской в программе «Семечки».

– Аня, а может, вы знаете, как туда позвонить? Мне эта Катя нужна.

– Конечно, знаю, пишите. Только программа у них ночная, утром туда звонить бесполезно. Ближе к вечеру звоните. Привет от меня передавайте.

Паша записал телефон, поблагодарил Аню. Разговор с Катей предполагался явно не телефонный. Надо было договориться о встрече.

После вчерашней встречи с Януковичем Паша решил сформулировать принцип журналистики имени себя. Принцип Черноты: «Звездные персоны – это просто люди». Нет, подумал Паша. Остаться в истории с таким глупым принципом показалось ему недостойным. Если бы это были простые люди, не мелькали бы они на экране с утра до ночи и не о них бы писали все газеты. Нет, принцип пусть будет такой: «Знаменитые личности – тоже люди, и ничто человеческое им не чуждо». Так лучше. Правильнее.

Телекомпания Парашютинской располагалась в старой Москве. В маленьком переулке стоял небольшой домик. Дверь в нем была такая, что Парамон, не считавший себя богатырем, еле-еле в нее прошел. Стены лестницы, ведущей наверх, были расписаны автографами знаменитых людей, бывавших в «Семечках» или в «Ночных семечках».

На втором этаже Паша, конечно, повернул не в ту сторону и попал в крохотную студию. У входа, теснясь за маленьким столиком, сидела известная телеведущая «Семечек» Свекла Худая.

– Здравствуйте, я вас узнал, очень нравится ваша передача, – начал со стандартных комплиментов Паша.

– Здравствуйте.

– А не подскажете, как Катю найти. Я, наверное, не туда свернул.

– В другую сторону по коридору до конца. Там приемная Иры Парашютинской, там найдете и Катю.

– А еще вопрос, как журналист, я могу задать? Кто вам такой псевдоним придумал – Свекла Худая?

– Это мое настоящее имя.

– Все, вопросов больше нет, до свидания, Свекла.

Катя сидела на месте секретарши, хотя и называлась референтом. Маленькая, шустрая, в очках. Судя по тому, что она работала еще с Веткиным, лет ей было уже немало, но маленькую собачку всю жизнь принимают за щенка.

– Простите, вы Катя?

– Да, а вы Паша?

– Да, здравствуйте.

– Ну, и какие ко мне могут быть еще вопросы? Я журналистам все по сто раз рассказывала, следователи все в протокол записали. Что можно спросить еще про Веткина?

Паша для солидности по телефону представился корреспондентом популярной газеты.

– Вы знаете, я вчера был на съемках программы «Лес чудес». Там были двойники Януковича. Вот у меня вопрос, а у Веткина не было двойников?

Катя молчала.

– Знаете, Ленин в мавзолее лежит, а его двойники по Красной площади гуляют. Может быть, это кощунство, но все равно интересно. Для газеты, – прибавил Паша.

– Был двойник. Один. Он два раза приходил к Веткину. Когда увидела его, я просто вздрогнула, как похож, и одет был так же, а говорить начал – сразу видно, что не Стас, – нервный такой, грубый. Просто неврастеник какой-то!

– А как его сейчас найти?

– Как найти? Да никак не найдешь! Столько времени прошло. Хотя... – Катя задумалась. – Раз он в «Останкино» был, значит, на него выписывали пропуск, тогда с этим строго было. Паспорт и все такое. Спросите Ренату.

– А кто такая Рената?

– Рената! Кто ж ее не знает! Рената тогда пропуска выписывала. И вот у нее память – через десять лет помнит, кто, когда и к кому ходил!

– Но для этого надо вспомнить хотя бы день, когда этот двойник приходил!

– А день даже я вспомню. Это было в День печати, с утра.

Парамон, как ни странно, тоже помнил этот день. Дело в том, что Паша, как и большинство жителей России, очень любил старый новый год. В бессмысленном названии праздника – «старый новый» – было столько русского, российского, что не любить его было нельзя. Советский День печати праздновался в день выхода первой коммунистической газеты – пятого мая. Новые российские бюрократы решили назначить праздник тридцать первого декабря, или 13 января по новому стилю, в канун старого нового года, когда вышла первая официальная бюрократическая газета. 13 января 1995 года устроили прием в Кремле, на который никто не хотел идти. Все предпочитали остаться дома и с боем курантов отметить старый новый год по-домашнему. Прием, как и ожидалось, оказался страшно скучным. Президент не пришел, глядя на президента, и министры тоже послали своих замов. Все интересные журналисты тоже откосили от этого мероприятия. Тогда Паша последний раз видел Веткина. Веткин вел себя странно: Пашу не узнал, был какой-то дерганный. Зачем он пришел на это мероприятие, непонятно. Мог бы послать зама, как сделали все начальники телеканалов.

– Это в тот год, когда презентация Дня новой печати в Кремле была.

– Точно, вот и у вас, видно, память, как у Ренаты.

– А где эту Ренату найти?

– Сейчас я вам дам телефончик.

Катя сверлила Пашу своими глазками из-под очков. Казалось, она о чем-то догадывается. Но телефон написала.

– Огромное вам спасибо, не буду больше мешать. Вы мне очень помогли.

Паша чувствовал на спине Катины буравчики, но решил, что это просто глаза у нее такие. Выйдя в коридор, он столкнулся нос к носу с еще одной ведущей «Семечек», выросшей Дюймовочкой. Вежливо раскланявшись, Паша пропустил звезду одноименного детского фильма. Как странно, подумал сентиментальный Паша, видеть взрослую Дюймовочку. Она приезжает на передачу за рулем своего джипа, у нее семья и двое детей и вообще все хорошо. Впрочем, телезрители могут смотреть на нее каждый вечер.

Позвонить вечером по домашнему телефону Ренате ничего не стоило.

– Алло, здравствуйте, Рената здесь живет? Это с телевидения, коллега, – для солидности добавил Паша.

– Ну, как там она? – ответил женский голос.

Парамон не понял и не знал, что ответить.

– Не молчите. Как там у вас, все нормально?

– Я с Ренатой хотел бы поговорить.

– Так вы не из Южной Америки?

– Нет, я из Москвы.

– Так вы не от Ренаты?

– Нет, я сам бы хотел с ней поговорить.

– А вы там, на телевидении, разве не знаете, что Рената уехала в тропики снимать новый проект «Остаться живым»?

– Телевидение большое. Я не знал.

– Только вчера улетела, обещала позвонить, как устроится. Я вот сижу, жду от нее звонка. Думала, она...

– Простите, пожалуйста, я потом перезвоню.

– Звоните.

– До свидания.

Рената оказалась за тридевять земель, в новом проекте, о котором Паша ничего не слышал. У кого бы узнать, что это такое и где это? Все о телевидении знала, конечно, Сивкина.

На следующий день Парамон с большим букетом отправился в «Останкино». Полагалось отблагодарить Сивкину за удачную протекцию и денежную работу.

– Это тебе, – протянул букет Паша, как только вошел в комнату Сивкиной.

– Боже мой, Паша, ты что-то зачастил ко мне. Цветы приносишь. Или что вспомнил из студенческой жизни?

Только тут Паша и вправду вспомнил, и ему стало стыдно. В дни разгульной студенческой молодости, когда они оба учились в университете на журфаке, поссорившись с друзьями и разойдясь со своей девушкой, Паша ничего лучше не придумал, как ухаживать за Сивкиной. Как женщина она ему никогда не нравилась, если честно, но он зачем-то стал к ней неприлично приставать, назло кому-то, скорее всего самому себе. К счастью, у Сивкиной хватило ума отвергнуть его поползновения, но, видно, память об этом у нее осталась. И неплохая, как ни странно.

– Ну что ты краснеешь, как студент. Пришел с цветами, так рассказывай зачем.

– Ира, это я тебя поблагодарить хотел, так сказать, за крещение на телевидении.

– Ну что ты! Давай цветы. Красивые. Ты же помнишь, мы все это телевидение проходили на четвертом курсе. Ты даже в учебной студии что-то снимал. Что, не помнишь?

– Помню. Только за то, как нас учили, руки надо отбить у наших любимых преподавателей.

– Это правда. Хуже не придумаешь. Лучше бы совсем не учили, переучиваться бы не пришлось.

В комнату вошел, вернее, влетел человек с большими глазами. Парамон помнил его еще по передаче «Заряд», которую тот вел вместе с Веткиным.

– Вот, познакомьтесь, это Парамон Чернота, журналист, мой однокашник.

– А вас я помню по «Заряду». Вы Александр Кускусев.

Парамон пожал руку Кускусева.

– А я вас тоже помню, вы как-то раз брали у нас с Веткиным интервью. Вы даже, кажется, с Веткиным дружили?

– Так, хорошие знакомые. Теперь все кому не лень лезут в друзья Веткину.

– Это точно. Мне самому иногда такое рассказывают... Когда я говорю, что со Стасом почти десять лет проработал, эти затыкаются. Меня ведь многие уже не помнят.

– Ну что вы!

– Нет-нет, правда. Все сделали, чтобы про меня забыть. И все из-за того, что я честно сказал, кто замешан в убийстве Веткина.

Ирина Сивкина встала со стула и взяла Кускусева за руку.

– Санечка, ради бога, при Парамоне не надо. Он ведь журналист. Подумай хорошенько.

– Я сам журналист, знаю, что говорю. Вот, Ира, я зачем к тебе пришел – показать, как мое шоу снимается. Просто беда на беде. Кинофильм «Невезучие» видела? Так это все о нас. Только что позвонили, что певица Песоцкая в аварию попала. Руку сломала.

– Ну не голову же. Может и со сломанной рукой петь.

– Ира, ты смеешься? Выйдет петь свой хит «Ломая руки» с рукой в гипсе!

– А что вы снимаете?

– «То ли еще будет».

– Это моя любимая передача, честно.

– Я рад, что вам нравится. А то я все преподаю, а самому работать некогда.

– А мы только что вспоминали преподавателей журналистики. Побольше бы нормальных преподавателей, у нас бы и телевидение нормальным стало. А Паша всегда интерактивным телевидением интересовался. Помню, еще в дипломе писал про венгерский сериал, где продолжение предлагали зрители голосованием. Вся Венгрия его смотрела.

– Вот и у меня в «То ли еще будет» народ решает, какая концовка будет у истории. То будет или это... Хотите посмотреть, как идут съемки, или даже поучаствовать?

– Конечно, очень хочу.

– Тогда пошли.

Парамон так и не выяснил, где и кто снимает «Остаться живым», но поближе познакомиться с Кускусевым было интересно. Тем более Кускусев действительно мог что-то знать про убийство Веткина. Парамон нисколько не врал, шоу «То ли еще будет» ему нравилось.

Войдя на студию, Кускусев, как преподаватель, рассказывающий первокурснику самые азы, начал объяснять Паше:

– Вот операторский кран. Он показывает студию с высокой точки и, кроме того, в движении. Такое ощущение птичьего полета. Можно подглядывать за публикой с высоты.

Перед Пашей возникла огромная железяка, на одном конце которой, вверху, была приделана телекамера, а на другом конце сидел оператор и размахивал этим куском башенного крана.

– А это не опасно? Эта штука пролетает над головами у народа.

– Совершенно безопасно. Все рассчитано так, что не задевает публику. Техника!

Вот здесь сидят наши эксперты, – Кускусев показал на три огромные ступеньки. На них тремя рядами стояли стулья, каждый ряд выше другого. – Можете и вы стать экспертом. Ну, раз вы видели передачу, то содержание можно не рассказывать. Эксперты смотрят вот тут, на большом экране, сюжет. Зрители в это время тоже видят сюжет. Затем обсуждение, и все решают, чем это кончится. А пока идет обсуждение, для зрителей поет какая-нибудь звезда эстрады. Сегодня будут ребята из группы «Дай-дай». Располагайся, как эксперт, а я пойду делами заниматься.

Паша сел на стул и стал ждать. Студия постепенно заполнялась. На зрительскую трибуну люди шли неуверенно, с интересом оглядываясь по сторонам. Им, видно, в первый раз довелось попасть на телевидение. Публика с трибуны важных гостей уверено проходила в студию, здороваясь друг с другом. Почти все были знакомы, поскольку одни и те же люди снимались из передачи в передачу. Для политиков светиться на телевидение просто необходимо, тем более для звезд эстрады. Паша узнал бизнесмена: тот тоже мелькал на экране.

Но вот прозвучала команда: «Внимание! Запись!» – и к публике вышел ведущий передачи. Им был, конечно, Кускусев. Лучше ведущего и не найти. Высокий профессионализм и природное обаяние – в данном случае это не журналистский штамп, отметил про себя Паша. Как журналист он уже автоматически составлял в голове репортаж о том, что происходит.

– Здравствуйте, дорогие друзья! – успел сказать Кускусев и неудачно задел рукой за край декорации. Бездельники постановщики декораций не успели, видно, срезать край пластмассы, и он был острый, как бритва. В следующую секунду рука ведущего была вся в крови. Зал ахнул, некоторые вскочили. Первым поднялся звукооператор, который должен по очереди включать микрофоны говорящим. Для этого он «в ушах» уселся на самую верхотуру зрительской трибуны. Оператор крана инстинктивно тоже рванул за ведущим, и попал прямо по голове звуковику.

Крики и вопли, суета и неразбериха царили в студии. Паша вскочил и побежал к выходу, где он заметил аптечку, – наверное, так полагается по технике безопасности. В школе Пашу отправили в медицинский кружок – больше послать было некого. Паша ко всему относился добросовестно и поэтому хорошо освоил типы повязок, знал, как останавливать кровь, делать искусственное дыхание и многое другое. Сейчас он без истерики по всем правилам начал накладывать антисептическую повязку на порезанную руку Кускусева.

– А ты подумал, как я с этим передачу буду вести? – раздраженно спросил Кускусев.

– Сейчас кровь остановим, я заменю это все пластырем телесного цвета, незаметно будет, а пока надо подождать.

– Перерыв полчаса, – громко объявил невидимый режиссер за пультом.

Паша, оставив ведущего, пошел бинтовать голову звукооператору. Повязка получилась красивой. Звуковик надел поверх повязки наушники и стал похож на партизанского радиста из фильма про войну.

Паша заглянул в режиссерскую комнату к Кускусеву. К счастью, в это время уже подошла настоящий врач и, к большому Пашиному удовольствию, сказала все то же самое. Кускусев, отдавши свою руку врачу, скучал.

– Где ты так хорошо научился бинтовать?

– В школе, хотел в медицинский поступать. Только оказалось, там химию сдавать надо, вот и попал в журналисты.

– Без химии в медицине нельзя, – вставила врач.

– Парамон, а у тебя иностранный язык какой?

– Испанский.

– Ты прямо то, что нужно. Знаешь новый проект «Остаться живым»?

– Слышал краем уха.

– Там бросают людей на необитаемый остров. Кого жалко, того собрание отпускает отдыхать в пятизвездочную гостиницу. Остальные голодают, мучаются, борются за жизнь. Новый стиль – реалити-шоу. Так вот, отправляют их в Южную Америку, в тропики. Там нужны люди, такие, что не теряются в любых ситуациях, вроде тебя. Лучше знать испанский, с местными аборигенами объясняться. Словом, они ищут журналиста, такого как ты.

– А когда?

– Прямо сейчас иди на восьмой этаж, в 811 комнату, спросишь Лену.

Пока в съемках был перерыв, Паша поднялся на лифте на восьмой этаж и нашел Лену.

– Я от Кускусева.

– Чудесно, вот подпишите контракт и давайте свои паспортные данные. Надеюсь, заграничный паспорт есть?

– Есть, только не с собой.

Лена нажала на мышку и из принтера полезли листы бумаги. Контракт был страниц на пятьдесят.

– Ознакомьтесь, пожалуйста.

Если бы Паша был юристом и что-то понимал в контрактах, читать имело бы смысл. А так он пролистал эту кучу бумаги, из которой понял, что компания может все, а он ничего не может, особенно выдавать служебную информацию. Штрафы Пашу впечатлили – десять тысяч долларов, пятнадцать тысяч. Но он решил ехать не за заработком и даже не за интересной работой. Ему нужно было найти Ренату с ее уникальными мозгами, пока они все там, в тропиках, не выветрились.

Паша подписал оба экземпляра договора, один из них взял себе, и, попрощавшись с Леной, пошел смотреть продолжение интерактивного шоу Кускусева.

Пока в жизни Парамона совершался очередной поворот, в студии «То ли еще будет» ничего не происходило. Участники шоу ждали, когда начнется съемка, и нервничали. Известный бизнесмен ходил по студии туда-сюда. Члены группы «Дай-дай», которых все звали дайдайцами, курили втихаря от своего художественного руководителя, Алибабы Карабасова, который устроил бы им выволочку за то, что портят голоса. Расположились они за трибуной важных гостей. На ней, в самом верхнем третьем ряду, сидел известный теоретик моды Василий Суворов. Он разгонял скуку тем, что качался на стуле. Задумчиво раскачиваясь на задних ножках, Василий творил еще неведомые нам шедевры моды. Вдруг мода зашла слишком далеко назад, и элегантный стратег одежды полетел вверх ногами за трибуну. Публика ахнула и замерла. В том, что он сломает шею, никто не сомневался. Бросился за трибуну и Паша. Но курившие дайдайцы легко поймали однофамильца русского полководца, как цирковые гимнасты ловят своего партнера, который делает сальто назад. Моде больше ничто не угрожало, а вот один из певцов зацепил бебик, пока ловил Суворова. Бебик ударил дайдайца по голове, лампа в нем разбилась. Певца шарахнуло током. В студии запахло горелым мясом. Певцы повели своего коллегу к доктору.

Зато Василий Суворов, как всегда фантастически элегантный, вышел под аплодисменты публики. Девочка-администратор поставила ему стул в первом, самом нижнем ряду, чтобы он не смог повторить полет. Суворов изыскано поклонился зрителям и произнес, прежде чем снова сесть на стул:

– Чего только ни сделает настоящий артист, чтобы попасть с третьего ряда на первый!

Паша зашел в режиссерскую, где врач оказывала помощь певцу группы «Дай-дай».

– Спасибо вам за протекцию в «Остаться живым», – поблагодарил Кускусева Паша. – К сожалению, теперь мне надо бежать домой, собираться на необитаемые острова. – Паша показал толстенный контракт. – До свидания.

– Ну, удачи тебе!

– И вам тоже она нужна.

Выходя из студии «То ли еще будет», Паша не мог понять только одного: откуда у Кускусева, которого вроде бы не любит и затирает телевизионное начальство, такие связи. За пять минут он устроил человека с улицы в новый суперпроект. Странно, и это надо взять на заметку.

Накануне Восьмого марта Паша бегал по магазинам и рынкам Москвы не только для того, чтобы покупать женщинам цветы и конфеты. В конце зимы – начале весны в Москве невозможно купить все то, что требовалось Паше: плавки, шорты, легкие майки и футболки, сандалии и кроссовки. Все это, оказывается, исчезает из московских магазинов и рынков до начала лета. Старый товар за зиму распродается, а нового пока не подвозят. До отлета оставалось меньше недели, нужно было еще разобраться с газетой, откуда он не только не уволился, но там даже еще никто и не знал о его переходе на телевидение, и договориться с Гозновым, чтобы он отпустил для заработка и обмена опытом, пока у Тормошилова вынужденный простой.

Там, где нет весны

В столицу маленькой банановой страны Санта-Лючию из Москвы рейсов нет. Да и вообще наши самолеты туда не летают – незачем. «Аэрофлот» довозит вас до Парижа, а там уже есть рейсы во все страны мира. Правда, и из Парижа в Санта-Лючию рейс только раз в неделю, поэтому на него в «Шереметьево» собрались все телевизионные работники. Знакомое Паше лицо было только одно – ведущего будущего шоу Виктора Еременко. Девушка Лена из дирекции, та самая, что давала Паше подписать контракт, раздала всем паспорта и билеты. Побегала еще немного вокруг всех улетающих, убедилась, что все в порядке, и побежала на работу, а толпа двинулась к стойке вылета. С Еременко очередь шла быстро и весело. Таможенники и пограничники его узнавали, улыбались и не задерживали. В самолете так же обходительно встречали милые русские стюардессы. Напитки были хорошие, обед вкусный, обслуживание великолепное. Не успели расслабиться, как из-за туч показался Париж. Потом, правда, еще полчаса рулили по аэродромным дорожкам «Шарля де Голля», но сначала это никого не насторожило.

В самолете царило приподнятое настроение. Витя Еременко, известный шутник и балагур, вспомнил старый анекдот советских времен: «Старый еврей уезжает из Советского Союза в Америку, живет там недолго и возвращается, потом приходит и опять пишет заявление на выезд. „Вы уж решите, где вам лучше жить, а не мучайте меня оформлением бумаг“, – говорит ему советский чиновник из ОВИРа. „Там плохо и здесь плохо, – отвечает тот. – Зато какая пересадка в Париже!“»

Иллюзии терять почти так же тяжело, как близких людей. Пересадка была ужасной. Все время группу посылали из одного коридора в другой. Лестницы, туннели, переходы и эскалаторы – вот и все, что они увидели в Париже. В багажном отсеке на смешанном англо-франко-русском языке путешественникам объяснили, что о багаже заботиться не надо, багаж обрабатывается автоматически. Потом все снова спускались и поднимались, ехали на автобусе и шли по переходам. При каждой попытке выйти на свободу в город вежливые, но железные охранники разворачивали обратно. Аэропорт поражал своими размерами: наше «Шереметьево» сравнивать с ним было просто смешно, все равно что игрушечный автомобиль с настоящим. Паша почувствовал себя мухой в тарелке супа, которую аккуратно подталкивают обратно в суп, если она пытается вылезти.

В конце концов все очутились в маленьком накопителе, где не было ничего, кроме нескольких кресел на пару сотен пассажиров огромного «боинга». Простояв полчаса в ожидании рейса, Витя Еременко повторил концовку анекдота:

– Зато какая пересадка в Париже!

Всем стало смешно.

После объявления посадки горбатый «боинг» быстро наполнился людьми. Внутри он больше напоминал не самолет, а туннель. Двенадцать часов монотонного полета запомнились как сплошной кошмар. Стюардессы разбросали скудный завтрак и куда-то ушли, никому до пассажиров не было дела. Паша печально думал, что это уже второе разочарование за день. В «Аэрофлоте» обслуживание лучше, чем в «Эр Франс»! Паша достал фляжку коньяка и отхлебнул. Думал, хоть коньяк поможет заснуть. Не помог. В самолете постоянно кто-то вставал, ходил, шумел, и заснуть было невозможно.

Но все на свете когда-нибудь кончается. Вот уже в окно, кроме океана, стали видны острова, потом пальмы на островах и, наконец, здание аэропорта. Кругом зеленели пальмы и необыкновенно яркая трава.

– Скопире ла Америка. Ки примавера май, – сказал сидящий у иллюминатора итальянец, обращаясь к Паше.

– Да, открыли Америку, а весны тут и нет! – ответил Паша ему по-русски.

– Тутти, тутти, – подтвердил итальянец.

Пассажиры быстро освободили самолет и ступили на землю Южной Америки. Пройдя по закрытому трапу в аэропорт, Паша был оглушен влажной жаркой волной. Он почувствовал себя, как в предбаннике русской бани.

– Господи, они бы хоть в аэропорту кондиционер сделали!

Все стояли в маленьком зале багажа, судорожно вдыхая воздух, как рыбы на берегу. Проехали по транспортеру чемоданы французов и итальянцев. Разобрали свои вещи и работники российского телевидения. Не было лишь чемодана Виктора Еременко. Когда лента транспортера совсем опустела, Витя подошел к Парамону и сказал:

– Ну, начинай работать. Ты же у нас говоришь по-испански. Пусть ответят, где чемоданы.

Паша пошел разбираться. Витю попросили предъявить квиточек на багаж, потом толстая негритянка долго что-то искала в компьютере.

– Ваш багаж улетел в Рио-де-Жанейро, – изрекла она. Паша перевел.

– Да что они там все? – возмутился Еременко.

– Это в Париже автоматически перепутали. Теперь ждите рейса из Рио.

– А как я передачу буду вести без рубашек, маек, без штанов, в конце-то концов!

Встречавшая девушка-администратор стала успокаивать Витю:

– Купим что-нибудь здесь, а потом багаж вернут.

– Черта они вернут, а не багаж.

– Ну так купим тогда за счет непредвиденных расходов. Вот я вам всем для скорости заполнила бумажки, – обратилась девушка-администратор уже ко всей группе. – Это вместо визы. Визы здесь не нужны. Покупаете такую бумажку за десять баксов и заполняете.

Паша взял заполненную бумажку. В графе «Место проживания» стояло: Москва, ул. Ленина, д. 1.

– А почему Ленина?

– А они никого другого из русских не знают. Знают, Ленин был большой боец против богатых гринго. Очень уважают.

Вся делегация, живущая в одном доме на несуществующей улице Ленина в Москве, без проблем оказалась на территории банановой страны. Пока искали багаж, наступила полная темнота. Стояла невыносимо душная ночь. Оказывается, кондиционер в аэропорту работал в полную силу!

Все загрузились в автобус. Предстояло еще проехать по стране, чтобы добраться до места назначения. В кромешной темноте фары автобуса только чуть освещали дорогу впереди. По бокам были темные джунгли. Иногда мелькали поселки из хижин, покрытых пальмовыми листьями, с единственной лампочкой, горящей на улице. Часа два продолжалось это движение в темноту. Дорога то опускалась, то поднималась. Наконец остановились. «Не туда заехали», – сказал водитель по-испански. К счастью, его никто, кроме Паши, не понял. Девушка-администратор вышла с фонариком на дорогу. Искать дорогу в джунглях ночью с фонариком – это может только русская женщина. Она бодро вскочила в автобус и велела развернуться к пропущенному перекрестку.

Паша и не надеялся, что до утра удастся найти дорогу, но, как ни странно, минут через пятнадцать показались ворота, и автобус въехал на огороженную территорию, отведенную съемочной группе. Как назвать это место: курорт, санаторий, отель? За оградой располагались небольшие домики с номерами, центральная столовая, другие здания, выход на океанский пляж... Скорее, это был дом отдыха в русском смысле слова.

Сонный дежурный взял у Паши паспорт, заставил кое-где расписаться. Взамен он дал ключ от номера.

– Завтрак здесь начиная с восьми утра, – сказал заспанный администратор.

Паша побрел по тропинке, нашел свой домик; бросил в угол чемодан. Было все так же невыносимо душно. Кондиционер в комнате отсутствовал, под потолком висел вентилятор, как в старых мексиканских фильмах. Спать не хотелось. Он позвонил домой жене. В Москве было десять утра.

– Ты был в дороге двадцать пять часов, – сказала она.

Паша разделся догола, принял холодный душ, но заснуть не смог. Привычка быть на ногах после десяти оказалась сильнее. Паша ворочался, накрывался простыней, после чего, весь мокрый, раскрывался опять, но сон не шел. Заснуть удалось только к утру, когда стало чуть прохладней. Ровно в восемь в дверь постучали. На пороге стоял Витя Еременко, все в той же одежде и сильно небритый.

– Вставайте, Павел, вас ждут великие дела.

– Я не Павел, а Парамон. Друзья называют меня Пашей.

– Так, Парамоша, да ты азартен! Это я из «Бега» Булгакова.

– Я знаю.

– Ты не только азартен, но еще и образован. Это хорошо! Видишь ли, Парамон, по милости «Эр Франс» мои вещи улетели неизвестно куда. В этом я не могу вести передачу. Значит, нас с тобой ждут магазины этой прекрасной страны. Слушай, а у тебя что, кондиционера нет?

– Нет.

– А, ну да, кондиционер только у слабого пола. Меня тоже, наверно, причислили к слабому полу. У меня есть.

– Побриться и кофе хотя бы выпить можно?

– Сколько угодно. Я вот тоже хочу побриться, но моя битва сейчас находится в Рио-де-Жанейро. Я жду в столовой, где мы вчера получали ключи.

С трудом соображая, Паша умылся, побрился, надел шорты и майку и вышел из номера. Утренняя прохлада тропиков дышала какими-то нереальными запахами. Солнце медленно поднималось над океаном. Где он очутился, Паша точно себе не представлял. Цвет пальм, травы, растений был такой яркий, какой бывает только на обложках глянцевых журналов. Паша понял, что у Гогена, которым он раньше восторгался, жалкие, бледные слепки с этого безумия тропической природы. В короткие мгновения утренней прохлады все было покрыто росой. Паша шлепал по мокрой тропинке, от которой, в лучах солнца, уже курился пар.

Столовая представляла собой огромный навес, из-под которого виднелись пальмы, пляж и океан. Сюда доносились все запахи цветущих тропиков. В столовой никого не было, кроме повара и двух русских женщин.

– Рената, возьми вот это, – советовала одна из них другой, стоя у шведского стола.

– А что это?

– Рената, мы же вчера утром брали, очень вкусно.

У Парамона сон как рукой сняло. Он подошел к женщинам.

– Здравствуйте, а вас зовут Рената? – обратился он к высокой шатенке.

– Да, – ответила та.

– А вы Тимофей, я вас только что зарегистрировала.

– Я Парамон.

– Очень приятно.

– Это вы, Рената, у Веткина работали?

– Да, работала.

– Мне рассказывали, что у вас прекрасная, даже уникальная память.

– Да что вы, смеетесь? Я все забываю. Это кто-то пошутил.

У Паши застучало в висках и груди. Проехать полмира только для того, чтобы убедиться, что люди врут! Джунгли, океан, солнце и пляж – все пропало. Перед ним был только деревянный стол с чашкой кофе.

– Ну хватит кофе-то распивать! Поехали. Я уже машину взял. Ты ведь в курсе, что я не только актер, но и известный гонщик? – вернул его к жизни Витя Еременко.

– Нет, не в курсе.

– С-час и узнаешь. Поехали.

Паше было все равно. Он сел в какой-то блестящий автомобиль. Еременко игриво покрутил ключи. Привратник настежь отворил ворота, и они помчались к ближайшему поселку по асфальтовой дороге, довольно хорошей, но мокрой. Витя лихо вел машину, но при этом помнил, что если на горном повороте они вылетят в джунгли, то могут потом пару лет ждать помощи.

Поселковый магазин представлял собой деревянную хижину, покрытую пальмовыми листьями. На прилавке был ром «Бругаль», пиво «Президентское» и какие-то сигареты.

– Даже у нас кроме «Жигулевского» было московское, – не выдержал Паша.

– Это у вас в Москве московское, а у нас в Питере ленинградское – завода Степана Разина.

– А иногда было рижское, почти как иностранное.

– Да что там рижское, иногда и чешское выбрасывали. Черное, шикарное – называлось «Дипломат».

– А водка? Представь себе: кругом одна «Столичная»! Кошмар!

– Сомневаюсь я, что у него есть носки с трусами и бритвенные принадлежности. Спроси, раз уж все равно приехали.

– Апрендентэ, пор фавор. Тенер уно камизас, уно канцетинас, уно шортас?

– Ке эс эсто канцетинас? – вопросом на вопрос ответил негр за прилавком.

У Паши возникло подозрение, что он чего-то не помнит или неправильно произносит по-испански. Он был одет как нормальный европеец в жарких странах: рубашка с короткими рукавами, шорты и легкие ботинки с носками. Негр вышел из-за прилавка и вопросительно смотрел на Пашу. Паша сунул палец в носок, оттянул его и показал негру.

– Что он от тебя хочет?

– Спрашивает, что такое носки.

– Он что, не знает?

– Ты на него посмотри. Он же босиком. Не будешь же ты ходить босиком в носках.

– Логично.

– Пара кэ эсто эс? – снова спросил негр.

– Чего он опять?

– Зачем носки, спрашивает.

– Черт его знает зачем, так сразу и не сообразишь. Скажи ему, для запаха.

– Витя, это ты у себя на родном радио шути. Он не поймет, здесь даже не Азия, а хуже.

– Ладно, пусть показывает, что у него есть.

Негр долго рылся под прилавком и наконец вытащил оттуда цветные трусы. Видно было, что они стиранные, неверное, он их носил по праздникам.

– Пошли отсюда, Горацио. Спроси, где ближайший город.

Оказалось, что ближайший город совсем не близко. Заблудиться Паша с Витей не могли: дорога была всего одна, причем довольно живописная. Подъемы открывали вид на поросшие джунглями горы, спуски – на ручьи, в которых негритянки стирали свое скудное белье. На самых высоких точках вдали было видно океан и небольшие острова, похожие на иллюстрацию из книжки про Робинзона Крузо.

Город отличался от деревни наличием бензоколонки и магазина, на котором висела гордая вывеска: «Супермаркет». Магазин был завален пакетами с гуманитарной помощью. Паша хорошо запомнил эти пакеты, их раздавали в школе детям в конце перестройки, когда с едой было плохо. Власти Санта-Лючии оказались умнее и пустили все это добро в магазин. Впрочем, в магазине нашлись одна майка, одни шорты, отыскался и бритвенный прибор.

– Вот это то, что надо, – сказал Витя Еременко, показывая на бритву и тюбик с кремом для бритья.

– Какое-то оно тут все не новое, – засомневался Паша.

– Ладно, цвет и размер выбирать не приходится, бери то, что есть.

Довольные и уставшие они снова сели в машину.

– Ну вот, а ты сомневался! Вот он, мой любимый крем для бритья!

Витя взял тюбик, отвинтил крышку и открыл его. Поднес к носу, чтобы насладиться знакомым ароматом. Из тюбика вылезла зеленая пузырящаяся жижа. В машине запахло прорвавшейся канализацией.

– Дай скорей платок.

Паша вынул свой платок. Витя осторожно завинтил крышку. Аккуратно вытер руки и выкинул тюбик и платок в окно.

– Еще и бритва, наверное, заржавела! Буду сейчас драть щеку ржавой бритвой.

В предвкушении этой процедуры Витя молчал всю обратную дорогу. А Паша, приехав на базу, сразу пошел искать свое административное начальство. Им оказалась подруга Ренаты, с которой они завтракали утром.

– А у вас бывает досрочное освобождение?

– Рейсы домой? Конечно, бывают. Отвозим отснятый материал, выбывших участников, ну или случится что, не дай бог.

– Запишите меня на обратный рейс.

– Хорошо, я поставлю вас в лист ожидания. А что, здесь не нравится?

– Тяжело. Душно очень. Я не ожидал такого. Я здесь в первый раз.

– Понимаю. Рената вот тоже все время жалуется.

– А кондиционера нет?

– У Ренаты есть.

– В общем, имейте меня в виду на обратную дорогу.

– Хорошо, если будет место.

Дни шли за днями. Утром завтрак. Привычный привет Ренате и ее подруге. Потом путешествие по морю к островам – и в штиль, и в шторм. Витя Еременко говорит, у кого взять интервью. Потом работа. Интервью у голодных, грязных и обозленных людей. И опять путь через океан на базу. Остаток дня Паша проводил у телевизора, рано ложиться спать. Утром все начиналось сначала.

Приезжал как-то раз главный продюсер, Володя Коханов. Только что из Москвы, он странно смотрелся среди одичавших участников передачи. Весь излучал сытость и благополучие. Похвалил Пашу за хорошие репортажи, и это была не формальность. Он вспомнил несколько удачных Пашиных эпизодов с интервью.

В одно прекрасное теплое утро Паша вышел на обеденную террасу. Все было как обычно, негр стоял наготове в поварском колпаке, Рената и администратор начинали завтракать. Странная деталь бросилась Парамону в глаза: на Ренате был теплый свитер.

– Доброе утро! С вами все в порядке?

– Рената вот сегодня отличилась. Ей было жарко, так она подкрутила кондиционер. Правда, по забывчивости, вместо двадцати градусов она поставила ноль. Проснулась утром от мороза. Представляешь себе, спать в мокрой постели под одной простыней в ноль градусов!

– Я до сих пор отогреться не могу, – стуча зубами, сказала Рената.

– Примите рома. Это согревает.

– С утра вроде бы не положено. Еще ведь надо работать.

День прошел как обычно, и другой, и третий. На четвертый день Ренаты за завтраком не было.

– Простудилась. Все говорят, что очень опасно замерзнуть под кондиционером. Температура под сорок.

– Это потому, что не выпила рома.

– Теперь что говорить! Над ней колдует и наш врач, и местный эскулап.

На следующий день Ренате не стало лучше. Наверное, начиналось воспаление легких. Она кашляла так, что слышно было в администрации, и ничего не ела. Температура не снижалась даже от лекарств.

– Вот и подвернулся тебе рейс на родину, – объявила Парамону администратор. – Повезешь Ренату домой. Тут, во влажной жаре, она помрет еще, не дай бог. Покойника-то везти еще труднее. Заодно возьмешь и кассеты со съемками.

После обеда Паша собрал свои вещи, загрузил в микроавтобус чемодан Ренаты, кофр с кассетами. Привели Ренату, усадили в микроавтобус. Ее знобило, на ней был теплый свитер, говорила она с трудом. Паша пошел в администрацию получать документы и билеты.

– В «Шереметьево» вас встретят с машиной. Ищите табличку – Рената.

– Хорошо, спасибо вам за все.

На пути к автобусу Паша встретил Витю Еременко.

– А ты куда собрался?

– На родину. Ренату отвозить.

– Нет, я без тебя не могу! Ты лучший репортер. Только с тобой у меня нету проблем. Сдашь больную и возвращайся немедленно!

– Мне тяжело здесь. По климату.

– Привыкнешь. Здоровый, понимашь, мужик, и какая-то, понимашь, жара ему не нравится![4] Так что жду. Нет, серьезно, я о тебе в Москве начальству скажу. Пока!

– До свидания!

Попрощавшись со всеми, Паша закрыл дверь автобуса, и они с Ренатой двинулись в аэропорт. Ренате было то жарко, то холодно. Она то снимала свитер, то надевала его. В аэропорту ей захотелось горячего кофе, и Паша, бросив ее с грудой вещей, пошел искать кафе. Наконец, сдав бумажки с адресом «улица Ленина, дом один», они попали в зону отлета.

В самолете он посадил Ренату в кресло, накрыл трехцветным одеялом с надписью «Эр Франс» и заснул от усталости. Проснулись они над Парижем. Дав Ренате горсть таблеток, как велел врач, Паша со всем барахлом и больной женщиной начал хождение по мукам в парижском аэропорту. Эта пересадка в Париже запомнилась ему еще больше. Хорошо хоть Паша догадался умыкнуть из французского «боинга» одеяло. Но наше телевидение работало четко. В «Шереметьево-2» стоял парень с табличкой. Он помог погрузить все в машину, сказал, что доставит кассеты и развезет их по домам. В Москве валил снег. На Ренату надели все имевшиеся в наличии теплые вещи и завернули в одеяло из «Эр Франс». Поехали сначала к Ренате, тем более она жила ближе.

Ее мама ждала их у открытой двери.

– Горе мое, где ты могла простудиться в тропиках! Это надо же, угораздило тебя! Иди раздевайся, ложись, врача я уже вызвала, скоро придет. Дома-то быстро поправишься.

Рената почти беззвучно подчинялась.

– Слушай, мама, пока я не забыла, вытащи из кармана сумки мой ежедневник. Мне надо записать, чтобы позвонить в «Останкино».

– Успеешь ты, ложись сначала.

– Нет, дай запишу, я всю дорогу боялась забыть. Памяти-то нет никакой.

Видя, что спорить бесполезно, мама дала ей ежедневник. Рената что-то в нем отметила. Мама извинилась, попросила Пашу положить ежедневник на место и, закрыв дверь, принялась укладывать больную. Паша пошел искать, куда поставить ежедневник. На полке в прихожей он обнаружил целую стопку ежедневников с аккуратно написанными годами на корешках.

Дрожащей рукой Паша достал 1995 год. Раскрыл в самом начале, на 13 января. Крупным четким почерком было написано: «Владимир Михайлович Клязьменский. Заказать пропуск», указаны паспортные данные и адрес во Владимире – улица Ленина, дом 1. В разделе «примечания» он прочел: «Принести из библиотеки книгу А. и Б. Стругацких „Понедельник начинается в субботу“». Других записей на этот день не было.

Вышла мама Ренаты.

– Спасибо вам огромное, что Ренаточку мою привезли, – обратилась она к Паше. Увидев в его руках ежедневник, добавила: – Память у нее плохая с детства, вот я и приучила ее все записывать. Ей теперь поэтому все телевидение звонит – спрашивают, что когда было.

Паша положил дневник Ренаты, попрощался.

– Я обязательно приеду к вам проведать Ренату, скорее всего прямо завтра. Может, нужно что? Я позвоню.

– Спасибо вам огромное, вы такой добрый.

Дома семья встречала Пашу как героя. Он был в приподнятом настроении и долго вечером за чаем рассказывал о чудесах джунглей, об океане и необитаемых островах. Дети слушали его с открытыми ртами.

Весна запоздалая

Утром Парамон первым делом позвонил Сереге в редакцию газеты «Происшествия».

– Извини, братан, ничем тебе помочь не могу. Корпоративная тайна, понимаешь ли! – начал сразу Серега, даже не здороваясь.

– Ты что, меня не узнаешь?

– Паша, тебя не узнать нельзя. Тем более, тебя теперь вся Россия знает.

– Ты о чем?

– Не придуривайся и не крути мне мозги. Все равно я не скажу, чье это фото.

– Какое фото?

– Под статьей: «Парамон Чернота выводит пострадавших во время съемки нового сериала „Остаться живым“». Ты там ведешь женщину, закутанную одеялом.

– Знаешь, я, честно, статьи не видел и о ней слышу первый раз от тебя.

У Сереги не было чувства юмора и сопутствующих ему чувств. Он легко поверил и перестал занимать оборонительную стойку.

– Сереж, я тебя бы попросил выяснить, что находится во Владимире на улице Ленина в доме один. Когда тебе позвонить?

– Не надо мне звонить. Там находится приют для неполноценных детей.

– Инвалидов, что ли?

– Инвалидов ума. А тебе зачем?

– А ты откуда так точно знаешь?

– Так у меня половина происшествий от клиентов этого заведения. Очень нервные они. Как что не так, то ножиком пырнут или еще что. Да и потом: сумасшедшие, а понимают, что им за это ничего не будет. Отправят полечить и опять на свободу.

– Серега, я не буду обижаться на тебя и на твою газету при одном условии: пробей мне человека, узнай, где живет.

– Честно?

– Честно-честно. Что ты, меня не знаешь?

– Ну, давай.

– Клязьменский Владимир Михайлович. Уроженец Владимира, видно, из того, твоего любимого заведения. Паспортные данные сейчас продиктую. Узнай про него побольше.

– Все узнаю, не волнуйся. И сразу позвоню.

За окном, как и вчера, лепил мокрый снег, но Паша решил все же выйти на улицу, купить газету «Происшествия». Зазвонил телефон.

– Это Гознов. Хорошо, что я тебя застал. Приходи к часу в «Останкино». Надо поговорить. Не волнуйся, для тебя новости хорошие. Ну все, пока.

В заставленную коробками комнату в телецентре Паша протиснулся уже без стука, как свой. Гознов ждал его, что-то записывая за столом, по-прежнему заваленным коробками.

– Ну, для начала, с возвращением. С тем, что, так сказать, остался живым. Дай тебя поцелую, какой ты молодец. Это первое. – Гознов поцеловал Пашу, но тут раздался телефонный звонок.

– Да нет у меня никого, я же тебе говорил, – ответил Гознов в трубку без всякого «алло!». Оторвав трубку от уха, он спросил Пашу: – А у тебя знакомой стервы на примете нет? Ребята новый проект делают – «Разбавленное вино». Ведущая должна быть стерва – такая завуч в очках. Ну, вообще-то им нужна не стерва с улицы или с базара, им нужна стерва, близкая к искусству, – из актрис, например.

– Есть такая. Актриса театра зверей. Животных любит мучить. Пусть позвонят в театр дедушки Умнова, спросят дрессировщицу кенгуру. Она им подойдет.

– Ну, вот ты в трубку слышал? Звони и найдешь то, что ищешь. Пока!

Гознов положил трубку.

– Так, теперь о наших делах. Во-первых, поздравляю. Я предложил Тормошилову, а он согласился, что тебя надо перевести на более серьезную работу. Ты теперь не ассистент, а режиссер. Знаешь ли, быть вторым режиссером у Тормошилова – это ой-ой-ой как трудно. Так что легкой жизни не предвидится. Теперь о срочном. Тормошилова выдвинули номинантом на премию «Телекэфир».

– Это что такое?

– Это самая главная премия для телевидения. Полное название – «Телевизионный и кино-эфир». Поэтому ты от команды Тормошилова с завтрашнего дня входишь в группу подготовки церемонии. Пойдешь завтра в концертный зал «Центральный», где будет мероприятие, спросишь главного распорядителя и поступишь полностью в его распоряжение. Это Алексей Чокнутов, раньше тоже у Тормошилова работал. Ясно?

– Ясно.

– Ну, тогда я побежал. Некогда. Потом как-нибудь расскажешь про необитаемые острова.

Гознов стал с трудом выбираться из коробок.

– А что это за коробки? – расхрабрился вконец Парамон.

– Это библиотека нашей бывшей редакции. Нам, как самой интеллектуальной передаче, поручили их разобрать, да вот все некогда!

– А можно я здесь еще посижу? Звонки надо сделать.

– Да ради бога. Ключ потом только не забудь сдать дежурной по этажу. Она круглосуточно сидит, можешь не спешить. Ну, теперь совсем пока!

– До свидания, – ответил Паша, помог Гознову вылезти из коробок и закрыл за ним дверь.

Предстояла тяжелая работа. Паша снял пиджак. Расчистил один стол и стал с немецкой методичностью перебирать содержимое коробок. Вывалив книжки из одной коробки, он внимательно просматривал их, ставил маркером крестик на коробке и приступал к следующей. Было тяжело и неудобно. Но чего только не делает упорство! Наконец в Пашиных руках оказалась потертая книжка «Понедельник начинается в субботу» братьев Стругацких. Книга открылась сама на 102 странице. Там лежало приглашение на банкет по случаю Восьмого марта 1995 года на имя Станислава Веткина. Запихнув оставшиеся книги в коробку и спрятав открытку в карман пиджака, чтобы не потерять, Паша стал читать отмеченные места:

«Дубль – это очень интересная штука. Как правило, это довольно точная копия своего творца... Самый простой случай – собирается человек на банкет, а времени ему терять не хочется, и он посылает вместо себя дубля, только и умеющего, что рассказывать анекдоты, танцевать и приставать к девушкам. Конечно, творить таких дублей умеют не все...»

В комнате зазвонил телефон. Паша долго думал, поднимать трубку или нет. В конце концов он не нашел ни одной причины не ответить на звонок.

– Алло!

– Это ты, Паша?

– Серега, как ты нашел этот телефон?

– Газета «Происшествия» все знает. Так вот, слушай про своего Клязьменского. Настоящие родители неизвестны. Нашли его на улице в 1957 году, который и записали как год рождения. Владимиром назвали в честь города. Михайловичем в честь сантехника Михаила Ивановича, а фамилию дали по реке, на которой Владимир стоит.

– Откуда ты все так подробно знаешь?

– У меня хорошие отношения с директрисой этого заведения. Позвонил да спросил. Слушай дальше. После школы поступил в техникум. Но там была нехорошая история. Драка с поножовщиной. Выгнали из техникума. Работал телевизионным мастером, телевизоры чинил. В 1995 году уехал в Чехию на ПМЖ. Живет на окраине Праги в собственном доме. Есть адрес и телефон.

– А это-то откуда?

– У нас в консульстве Чехии тоже свои источники информации.

– Тогда я точно знаю, что это ты меня в аэропорту щелкнул. Ну, сознавайся, ты ведь врать не умеешь.

В трубке молчание.

– Сереж, я же не обижаюсь. Работа такая. Подошел бы, поздоровался. Столько времени только по телефону и общаемся.

– Так тебе адрес и телефон надо?

– Конечно, давай запишу.

Не найдя быстро листка бумаги, он взял книгу Стругацких и записал прямо на внутренней стороне обложки.

– Ну вот и все. Спасибо тебе. Правда, спасибо, и я не сержусь.

– Это хорошо. До свидания. Звони, если что понадобится. И просто так звони.

Паша аккуратно закрыл комнату, сдал дежурной ключ, расписался и в приподнятом настроении пошел домой. Он не сомневался в том, чей голос услышит, когда позвонит в Прагу. Очки можно снять и поставить линзы, усы можно сбрить и отрастить бороду, волосы подстричь или покрасить, но голос – с ним-то ничего не сделаешь.

Троллейбус подошел сразу, в метро никого не было, хоть садись и читай. Так Паша и сделал – стал читать любимую с детства фантастику. На пересадке он закрыл книжку заранее, и вдруг заметил, что что-то в ней не так. Он еще раз раскрыл и закрыл книгу. Пролистал. Еще раз раскрыл и закрыл так, как будто читал. Наконец он понял. На обратной стороне обложки было написано по-чешски – Praha. Это писал не он. Паша перевернул книжку и обнаружил на задней стороне обложки свою запись. Книга о чародействе оказалась волшебной.

Паша выскочил в закрывающиеся двери, сбивая входящих в вагон. Люди недовольно ворчали – вот спят, а потом вскакивают и всех с ног сбивают, – но Паша улыбался и был счастлив. Дома он ходил вокруг телефона, как в ожидании праздника. Наконец не выдержал и набрал восьмерку, после гудка десятку, потом и весь номер из книжки. Никто не подходил. Никто не ответил и поздно вечером, и ночью. Это не расстроило Пашу – не бывает же столько везения в один день!

День праздника

На следующий день должна была состояться церемония вручения «Телекэфира». Паша, как положено, прибыл вовремя в киноконцертный зал «Центральный». Быстро нашел Лешу Чокнутова – его знали все. Веселый молодой режиссер этого действа быстро объяснил Паше задачу:

– Твои будут вручанты. Ты их находишь и проводишь за кулисы. Вот и все. У тебя будет список, но хорошо бы заранее знать всех вручантов в лицо и их места в зале.

– Вручанты – это те, кому вручают?

– Нет, это номинанты. Эти сами на сцену выбегут. Стоит только объявить. Вручанты – это те, кто будет этого козла вручать, – режиссер показал на огромную копию статуэтки-приза. – Они тоже люди знаменитые, но не все. У тебя еще будет пара девочек, они по списку будут встречать их на входе, чтобы было время поменять, если кто-то не придет. Хотя все придут. Они даже мертвые придут эту штуку вручать, – он снова похлопал по гигантской статуе Телекэфира. – Ну, тебе все ясно? Тогда побегу, еще декорации не готовы, свет не поставили, со звуком, как всегда, хреново. Да, посмотри, как за кулисами их водить, там черт ногу сломит, и свободен до восемнадцати ноль-ноль. Пропуск еще не забудь, а то тут такое будет – никого не пустят. Да, и вот еще. Бабочку одень, чтобы из толпы не выделяться, ты же ведь с залом работаешь.

Ровно в шесть вечера Паша был на месте и в бабочке. Все выглядело так же, как утром, только стояла тройная охрана, металлоискатели и милиция. Пропуск действительно пригодился. Без него не пускали даже за первое ограждение на улице. Паша не спеша разделся в гардеробе, нашел список вручантов, познакомился со своими помощницами, очень милыми и совершенно бестолковыми девицами. Расставил их проверять пришедших по списку. Ставить галочки напротив фамилий известных людей они оказались способны. Через полчаса развернули свои камеры репортеры, достали и повесили на пузо камеры фотокорреспонденты. Стали собираться и первые, самые нетерпеливые гости. Большим успехом пользовались юмористы. Их сразу же обступала толпа репортеров. Юмористы сыпали заготовленными шутками. На втором месте были телеведущие, те заученно улыбались перед камерами. Артисты и певцы тоже были нарасхват, каждый со своей заезженной историей. Телевизионщики здоровались, обнимались и целовались, как будто сто лет не виделись, а не расстались только что в «Останкино».

Паша контролировал своих подчиненных, потому что те затевали флирт с каждым вручантом мужского пола. Желающие вручить статуэтку были на редкость дисциплинированы и все пришли вовремя. Пришел и Гознов, обнял и поцеловал Пашу под вспышки фотокамер.

– А Тормошилов?

– Он на такие мероприятия не ходит. И к тому же он член жюри, а его передача в номинации. Если – во что я, конечно, не верю – «Татами – мозгами» получит, тьфу-тьфу-тьфу, статуэтку, то он, может быть, приедет на банкет. Как работается?

– Все пока удачно.

– Постучи по дереву. Ну, я пошел.

Церемония началась, как положено, с получасовым опозданием. Все шло как по маслу. Паша заходил в зал, поднимал с кресел следующую порцию вручантов, вел их по узким лабиринтам за кулисами: два коридора, подняться на один этаж на лифте, затем еще коридор. В задниках декораций надо было стоять, пока ведущий не скажет: «Премию вручает...» Дальше все повторялось.

Развлекательные передачи были самые последние. Заведя двух шоуменов за кулисы, Паша быстро вернулся в зал, чтобы услышать, получит ли Тормошилов приз. Зал был почти пуст. Все победители уже праздновали или давали интервью прессе.

Шоумены долго мусолили конверт, а затем объявили Тормошилова. Гознов гордо встал и пошел к сцене. По дороге он заметил Пашу, который счастливо аплодировал и схватил его крепко за руку.

– Пошли, ты же второй режиссер у Тормошилова.

Паша подергался, но, видя, что на него смотрит весь зал, вся сцена и вся страна – глазами телекамер, пошел с Гозновым.

– Из-за болезни Тормошилова приз получает продюсер передачи «Татами – мозгами» Алексей Гознов и второй режиссер Тормошилова Парамон Чернота.

Паша щурился от вспышек и говорил какие-то глупости, что он всех благодарит, особенно Тормошилова. Статуэтка жгла руки. В холле уже ждали журналисты, а зал после закрытия официальной части потянулся на банкет. Паша, держа приз, хлебнул шампанского, потом еще и еще...

Очнулся он на крыше огромного здания в центре Москвы, в котором вручали премии, где-то внизу располагался главный киноконцертный зал страны. Было холодно, дул страшный ветер. В руках Паша сжимал статуэтку. На крыше не было ни души. Несмотря на то, что вокруг светились окнами дома, а внизу блестела Москва-река, создавалось ощущение нереальности происходящего.

– Пришел в себя? – спросил невидимый голос.

– Вроде да, – ответил ему другой, знакомый голос.

– Вы кто? – спросил Паша.

– Ты нас узнаешь по голосам. Надо поговорить.

– А что, другого места не нашлось?

– А чем тебе здесь не нравится? Хорошее место, – это был голос Леонарда Апполинариевича Януковича, ведущего «Леса чудес».

– Это вы?

– Я, а кто же еще!

– А вы-то какое отношение к этому всему имеете?

– А у кого Веткин на даче отсиживался? У нас дома рядом.

– Давай к делу, а то все замерзнем.

– Вас много? – спросил Паша.

– Больше, чем ты думаешь.

– Да я и не думаю.

– Так вот, Паша. У тебя большой выбор. Или ты занимаешься самым прекрасным делом на свете – телевидением, или можешь сделать шаг в бездну, – этот голос Паша тоже узнал, он был похож на голос Кускусева.

– Саша, это ты?

– Я, и послушай людей, я тебя прошу.

– Может, я выпил лишнего, не пойму, о чем вы? – Паша попытался прикинуться дурачком.

– А я подскажу. О Веткине.

– Ну почему обо мне, – произнес голос самого Веткина.

– Стасик, так ты жив, и это тебя я видел у дома на Кузнечной улице! Господи, кто-то мне сегодня же говорил, что мертвые тоже ходят на эту церемонию.

– Я и говорил, – раздался голос режиссера церемонии Леши.

– Боже, так вы все за одно? – догадался Парамон. Тут ему стало по-настоящему плохо. – Вы все знали? И столько времени морочите всему миру голову.

– Это наша работа, – наверное, это был голос Володи Коханова.

– Тогда у меня последнее желание. Я расскажу, как все было, а если что не так, поправьте.

– Валяй, но покороче, – согласился чей-то голос.

– А почему желание последнее? Ты что, уже для себя решил?

– Рассказываю. Клязьменский стал просить много денег. Это он был на Дне прессы в Кремле 13 января. Я и сам обознался. Понял только сейчас, почему Стас меня не узнал: это был не он. Значит, Клязьменский стал много просить?

– Нет, он же был сумасшедший. Помешан на телевидении.

– Как и вы все.

– А парень не дурак! – рассмеялся чей-то голос.

– Нет, – это был голос Веткина. – Он хотел везде ходить вместо меня. Самому решать, куда ему идти, а куда – мне. В тот день он встретил меня в подъезде и стал требовать, чтобы он пошел к женщинам на Восьмое марта. А я сам хотел.

– Бабник ты, Стасик, говорил я тебе: женщины до добра не доведут.

– Тот ни в какую. Я же не знал, что он на голову больной! Я ему и денег принес.

– Тысячу баксов?

– Да, как договаривались, тысячу баксов. Встретил я его как-то во Владимире. Сразу узнал себя. Он-то о себе даже не подозревал ничего такого, без усов и без очков его никто за меня и не принимал.

– Вот почему ты в гробу с очками лежал.

– Очки, кстати, были его – с простыми стеклами. Свои-то я в той драке уронил и разбил. Потом я все боялся, что кто-нибудь по очкам догадается.

– Вернемся к двойнику, дублю.

– Мне показалось интересно иметь двойника. Как раз тогда меня всякий официоз административный начал давить. А я этого не люблю.

– «Понедельник начинается в субботу» начитался!

– И это ты знаешь! Так вот, в тот день он встретил меня в подъезде и стал требовать приглашение на Восьмое марта.

– Вот это? – Паша достал из пиджака приглашение и поднял в руке.

– Парамон, мы ведь голоса, а не глаза. Лучше продолжим разговор.

– Продолжаю. У тебя случайно оказался пистолет. Понятно, почему свидетели путались, когда Веткин домой пришел. Там два Веткина было. И ты решил одного сократить.

– Не так это было! После скандала он достал нож и бросился на меня. Поранил руку, потекла кровь. Толоко тогда я и достал пистолет, попугать. Пистолет случайно купил, когда деньги появились, чешский. У меня в Праге много друзей. Я ведь тогда всякое барахло покупал – денег никогда в жизни не было, а как появились, так меня и понесло. А тут еще покушением пугали.

– А он, псих, лезет и лезет с ножом, – вставил Паша.

– Я тебе, Паша, честно скажу: это был несчастный случай. У этого пистолета переключатель на предохранитель не в ту сторону, как у нашего Макарова. Я думал, пистолет на предохранителе, а он дал очередь. И наповал.

– Ты сверху стрелял, когда поднимался в квартиру? Хотел убежать?

– А ты и вправду все знаешь. Стрелял с лестницы, но это было нечаянно!

– Тебя бы оправдали, это же необходимая оборона, зачем все это было надо?

– Не сообразил от страха. Побежал домой.

– Так когда милиция и скорая приехали, ты дома сидел?

– Конечно, и руку бинтовал. Сильно он меня поранил. Кровь никак остановить не мог. Меланья позвонила в милицию, а чего говорить – от волнения не знает. Я говорю, скажи: убили Веткина, – сразу приедут. Она так и сказала. А потом поздно было.

– Понятно, зачем она пол на лестнице мыла.

– Конечно, капли крови вели прямо в квартиру. Только мы тогда ничего не соображали, думали, установят, что это кровь другого человека по ДНК.

– Поэтому она и показания давала у Пересовского в офисе. Дома ведь ты сидел.

– Да, все так и было. Сидел, свои похороны смотрел.

– Ну и как тебе? Я ведь сам там был и плакал.

– Ну прости, Паша, по-другому было нельзя. Пусть меня бы и оправдали, но это бы мне всю жизнь отравило. Пусть уж так: с друзьями общаюсь, в проектах участвую – живу значит. – Голос замолчал ненадолго. – Только телевидение – это жизнь.

Паше стало опять плохо, сознание уходило. Последнее, что он видел, – кружащееся московское небо над головой.

Маленькое заключение

В 15-й московской психиатрической больнице только что закончился профессорский обход. Профессор со своим аспирантом сели пить чай в ординаторской. Кружки были грязные и битые, чай в дешевых пакетиках.

– Вот что я вам скажу, коллега, обратите внимание на телевизионного режиссера – это интересный случай. Во-первых, посмотрите его записки, – профессор протянул общую тетрадь. – Вам это пригодится для научной работы. Вы ведь знаете, что психические заболевания не располагают к творчеству?

– Да, мы проходили.

– Проходили вы по учебникам, а тут на практике. Предположим, у вас болит нога, у вас уже нет желания писать «Я помню чудное мгновение». А тем более, если болит голова. Вообще никаких желаний. Творческих, я имею в виду. Во-вторых, он пишет о себе в третьем лице, как бы со стороны, это необычно для дневников. Посмотрите их внимательно, может быть, установите время начала заболевания. В-третьих, он еще и все названия зашифровал. Вообразил, знаете ли, себя на крыше гостиницы «Россия», как я понял, и решил полетать. Вообще, что ему не живется? Жена, дети, работа такая оплачиваемая. А он из окна своей девятиэтажки сиганул. Я вообще не помню случая, чтобы телевизионные режиссеры кончали жизнь самоубийством. Хорошо еще весна запоздала, и он попал в сугроб, а то бы прямо в морг. Так что вы посмотрите все случаи суицида с режиссерами, если они вообще есть. И у нас, и на Западе. – Профессор вздохнул. – Господи, да что же им не хватает? Если бы психиатры получали у нас, как телережиссеры, в России бы ни одного сумасшедшего не осталось!

Письмо с того света, о котором не знал Пушкин

А рассудим-ка еще вот как – велика ли надежда, что смерть есть благо?

Платон. «Апология Сократа»

Как и все москвичи, Парамон Чернота виделся с родственниками очень редко – с теми, что живут в Москве, не говоря уж о других. Суета столичной жизни не оставляет времени ни на что, некогда позвонить и спросить о здоровье. Своей любимой тетке он звонил два раза в год. Один раз – в ее день рождения, перед Новым годом, а второй – 6 июня, в день рождения Пушкина. Его тетка была литературоведом, и Паша справедливо считал этот день ее профессиональным праздником. Тетка, самостоятельная и одинокая, все время отдавала работе. Ее работа во многом повлияла и на Пашин выбор профессии. И хотя писателем, как хотела тетка, он не стал, литературоведом – не захотел, зато из него получился неплохой журналист. Под Новый год разговор ограничивался пожеланиями долгих лет и здоровья, а вот 6 июня каждый раз происходил примерно такой диалог:

– Здравствуй, тетя! Поздравляю тебя с Пушкиным.

– Здравствуй, Паша. Сколько раз я тебе говорила, что Пушкин – это наше, но не все! И до Пушкина, и после него были в России великие писатели. Русская литература – это великая литература. До Пушкина был Державин. Ты хоть знаешь, что его стихи стали народными песнями?

Паша знал. Он знал, что дальше она расскажет про песню «Пчелочка златая, что же ты жужжишь» на стихи Державина. А дальше перейдет к «Коньку-горбунку» Ершова.

– А про «Федота-стрельца» Леонида Филатова?

– Ты зря смеешься, и сейчас есть масса прекрасных русских писателей.

Паша знал, что из современных писателей великим она считает только Савелия Макаровича Сушкина, с которым была знакома. Говорить о нем она не любила. Это предполагалось само собой.

– А знаешь ли ты, как сильно повлияли на Лопе де Вега события в России?

Паша знал. Он знал, что слова «Великая революция» были впервые в мире написаны про выборы русского царя после Смутного времени. Знал, что на Вольтера повлияла переписка с Екатериной и многое другое, о чем знают литературоведы. От западной литературы разговор плавно возвращался к Пушкину. В свое время тетя писала за Пашу курсовую по «Маленьким трагедиям». Паша вел тогда разгульную студенческую жизнь, и на курсовую не хватало времени. Тетка не хотела, чтобы Паша вылетел из университета. Работа была великолепной. Ему оставалось только прочитать и сдать курсовую. Известный литературовед Зинаида Чернота получила «тройку», но Паша никогда ей про это не рассказывал. «Тройка» не «двойка» – за нее из университета не выгоняют.

Затем были прощания и пожелания. И так, практически без изменений, из года в год. Поэтому Паша не мог не удивиться, когда тетка позвонила ему сама в сентябре.

– Паша, у меня к тебе просьба.

– Конечно, тетя Зина, а что такое?

– Приходи ко мне завтра, надо поговорить.

– Хорошо, приду, – ответил озадаченный Паша.

– С утра, пожалуйста, не поздно.

– Приду, конечно, ты же знаешь, у журналистов свободный график. Приду пораньше. А в чем дело?

– Придешь, тогда и поговорим.

– Хорошо, до завтра.

– До завтра.

Паша понимал, что рано или поздно, но такой звонок будет. Тетка была совершенно одинока, и Паша был ее ближайшим и единственным родственником. Она жила в академическом доме, в центре Москвы, в тихом переулке. Окна выходили во двор, и с трудом верилось, что всего в ста метрах шумит и грохочет днем и ночью Ленинский проспект. Утром, не слишком рано, но и не поздно, Паша нажал на звонок квартиры. Тетка открыла быстро и решительно, как будто стояла за дверью и ждала.

– Здравствуй, Паша! Целоваться не будем. Не надо.

– Здравствуй! Что случилось?

Без лишних слов и сантиментов тетка перешла к делу:

– Паша, я сегодня ложусь в больницу, откуда, наверное, уже больше не выйду.

– Что ты, тетя Зина!

– Не надо дежурных фраз. Если все будет хорошо, то пусть так и будет. Я на всякий случай. Пойдем.

Квартира была двухкомнатная. Посреди большой, почти пустой комнаты с эркером стояли стол и четыре стула, другая – рабочий кабинет – была завалена книгами и одинаковыми папками. Паша помнил, что и курсовую она отдала точно в такой же папке. Тетка подошла к секретеру и открыла верхний ящик.

– Вот тут документы не квартиру. Все как следует, заполнено на тебя.

– Да не надо мне...

– Молчи и слушай. Тут, в ящике пониже, деньги и сберкнижка. Если на лечение понадобятся деньги мне в больницу – вот здесь.

– Да не надо, у меня есть.

– Вот кончатся эти, тогда свои и трать, а не потратишь – на похороны сгодятся.

– Не надо этого всего...

– Это я на всякий случай тебя загружаю. Есть и просьба.

– Это пожалуйста.

– Через два дня семьдесят пять лет Савелию Сушкину. Будет отмечать вся страна. На конференцию о творчестве я не прошу тебя ходить, а на могилку его на Спасо-Преганьковском кладбище обещай мне, что две гвоздички отнесешь.

– Обязательно, ты не волнуйся.

– Ну тогда, кажется, все. Да, там, где деньги, еще и побрякушки от моей бабушки, твоей прабабушки. Они твои по праву. Сама я золота не покупала. Там все старинное. Вот комплект ключей от квартиры, возьми. Вроде все. Иди домой, не мешай мне собраться, я все-таки женщина.

– Скажи хоть, в какую больницу. Я приходить буду.

– В третью, онкологическую. Там моя школьная подруга стала главврачом, я буду спокойна, что в обиду меня не дадут.

– Как ее зовут?

– Я и сама не знаю. Для меня она просто Люся. Отчества ее не помню, а фамилии она раза три меняла, какая теперь, и не знаю.

Паша вертел в руках связку ключей, не зная, чем закончить разговор, и понимая только одно – у него началась новая жизнь. Тетка не садилась ему на шею. Гораздо хуже было бы, если бы она помирала дома. Надо было бы круглосуточно дежурить. С ее стороны это было очень благородно, тем более никто не знал, сколько времени эта болезнь продлится. То, что она не пошла на юбилей своего кумира, означало, что дела совсем плохи.

– Все я вроде бы сделала, ни о чем не жалею, только вот одно жалко! Я так и не нашла последнего рассказа Сушкина.

Тетка знала, что говорила. Если бы она сказала: «Паша, выполни мою последнюю волю, найди рассказ Сушкина», – Паша поклялся бы, а потом бы каждый год терзался мыслью, что было некогда и он так ничего и не сделал. Но если один Чернота говорит другому, что он что-то недоделал, то их фамильная гордость поднимет и больного, и неходячего. Паша понял, что обречен искать этот рассказ.

Тетка взглянула в его глаза и прочитала в них то, что и ожидала.

– Вот, для тебе я оставила папку, в ней все, что известно об этом последнем рассказе.

– Да, хорошо, – без лишних слов Паша поправил завязки у папки и положил ее сверху на стол.

– Ну, иди, – тетка не сдержалась, она молча плакала и не хотела, чтобы Паша видел, как текут слезы.

Паша молча ткнулся в теткину щеку, потому что тоже не хотел показывать свои слезы, навернувшиеся на глаза.

Больничные дни

На следующий день Паша отправился в третью больницу. В российских больницах он еще не бывал. Последний раз он навещал кого-то еще при Советском Союзе. Сам, к счастью, не болел. Внешне почти ничего не изменилось. Те же обшарпанные стены чудовищного цвета, темные коридоры и щербатые лестницы. Но при входе вместо вахтера сидел охранник с нашивками «Security». Поплутав по этажам, коридорам, проходам из корпуса в корпус, куда его направляли старенькие санитарки, Паша наконец увидел единственную новую и красивую дверь во всей больнице. Табличка на двери гласила: «Людмила Александровна Мосалова, доктор медицинских наук, главврач». Главврача на месте, конечно, не было. Прождав почти час, Паша догадался передать через сестру, которая выполняла роль секретарши, что пришел племянник Зинаиды Чернота, которая вчера легла в больницу. Через пять минут красивая дверь раскрылась.

– Здравствуйте, Людмила Александровна!

За столом сидела типичная профессорша. Сколько ей лет, Паша ни за что бы не отгадал, если бы точно не знал, что она ровесница тетки.

– Здравствуйте, молодой человек. Вы племянник Зины?

– Да, я Парамон, тоже Чернота, как и тетя Зина. Как она?

– Вот что я вам скажу, молодой человек. Надо готовиться к худшему. У нас не принято так говорить, но родственникам можно, тем более таким близким. Ультразвуковое обследование показало, что метастазы кругом. Слава богу, болей нет.

– А так бывает? Я думал, рак – это всегда страшные боли.

– Бывает, а бывает и совершенно без боли.

– А что же предпринять?

– Операция бесполезна. Лучевая не подходит. Химеотерапия отпадает. Можно попробовать иммунотерапию. Но, честно, это только продлит мучения. Я вас познакомлю с лечащим врачом, он хороший специалист. Все текущие дела лучше решать с ним, он ближе к больному. А я буду заходить, когда смогу. Дел полно. А тут еще у студентов-практикантов семестр начался. Просто дурдом.

В подтверждение этих слов из двери высунулась голова и закричала:

– Людмила Александровна, опять в подвале трубу прорвало!

– Без паники, – ответила профессорша. – Не первый раз.

– Так сегодня операционный день. Может свет закоротить.

– Сейчас разберемся.

Паша понял, что сейчас не до него, что лекция по онкологии закончена, и теперь ему предстоит общаться с лечащим врачом. Из разговора с ним Паша сделал вывод, что единственная задача этого врача – провожать пациентов на тот свет комфортно, насколько это возможно.

На душе было так тоскливо, что он вышел из больницы, побродил по старым московским улочкам, зашел в Елоховскую церковь, что находилась неподалеку, поставил свечки тем святым, которых он знал, и Христу как их начальнику. Потом вернулся к метро, выбрал небольшой букетик цветов и вернулся в больницу. Изображать энтузиазм и надежду было нелегко, особенно если ты не актер и играешь первый раз в жизни.

Аккуратно постучав в палату, Паша услышал дружное «Да!» Он вошел: на него глядело шесть пар несчастных женских глаз.

– Тетя Зина, здравствуй, как ты?

– Я хорошо, лежу тут, анализы сдаю, чувствую себя ничего.

Тетка лежала на самом неудобном месте: и не у окна, и не у двери, а посредине, у стенки.

– А ты почему не в отдельной палате?

– Сама попросилась с народом. Так веселее. И мы друг другу помогаем. А то лежишь одна, скучно.

Скучно не было. Одна больная храпела, задрав голову в потолок, другая что-то бормотала, создавая у неспециалиста впечатление, что ей лечиться надо в другом месте.

Паша поставил цветы в банку на столик к тетке.

– Тетя, чего тебе принести?

– Да пока ничего. Все я взяла с собой, вот когда моя любимая вода и сок кончатся, тогда принесешь.

– А вам что-нибудь надо? – Паша обратился к палате.

Палата сначала промолчала, потом стала благодарить, и только со второго раза женщина у окна робко сказала:

– Мне соку апельсинового не могли бы принести?

Весь ее стол и тумбочка были заставлены пакетами апельсинового сока.

– Мне все несут апельсиновый, а я пью только «J7», а его мне не дают.

– Хорошо, принесу.

– А мне капустки кочан, небольшой. Так, чтобы листочком шов прикрывать, он тогда не так болит.

– Надежда Степановна у нас после операции, поправляется. Ей на рану посоветовали капустные листья класть, – объяснила тетя.

– Хорошо, мигом слетаю.

– Летай, возвращайся, но про завтра не забудь! Можешь завтра не приходить, но уж на могилу Сушкина сходи.

– Я помню.

– Ну вот и хорошо.

Паша сбегал в ближайший супермаркет, купил фирменного сока, забежал на рынок, выбрал с видом знатока кочан, подходящий для изготовления повязки. В Москве еще стояло бабье лето, было нежарко, но он, весь мокрый, вернулся в больницу, раздал передачи и еще раз пообещал завтра сходить к Сушкину.

Вечером дома Паша начал обзванивать своих старых друзей. Володя со школы имел страсть к математике и сейчас уже был доцентом на математическом факультете университета.

– Володь, здравствуй, сразу скажи, что завтра делаешь?

– Как раз ничего – у меня библиотечный день.

– Ты писателя Сушкина любишь?

– Не так чтобы очень. Он ведь еще и актер был.

– А актера Сушкина?

– Актер он был, честно, так себе.

– Ладно, сдаюсь. Мне нужен свидетель, сходить на могилу Сушкина и положить десяток гвоздик. Потом помянем Сушкина, ему завтра семьдесят пять.

– Ну, раз надо, тогда другое дело. Говори, когда и где.

– На Преганьках. С утра. Вечером на кладбище не ходят. Потом посидим, пивка попьем.

– Часов в десять?

– Давай в одиннадцать. Это ты привык на лекции в такую рань вставать. Для меня это выше сил.

– Так в одиннадцать. У выхода из метро, что ближе к кладбищу.

– Я там не был никогда.

– Ничего, найдешь.

Утром, встретив у метро Володю, после коротких приветствий и объятий Паша подошел к цветочному ларьку. Он привык, еще с похорон родителей, что на кладбище и травинки не купишь.

– Пошли, там купим.

– А вдруг там не будет, тогда возвращаться придется.

– Ладно, действуй.

Паша взял два десятка белых гвоздик, упакованных прямо на плантации и перевязанных резиночкой. Вот, оказывается, где новые русские берут резинки перевязывать пачки баксов! Паша разделил пополам вязанку гвоздик и пересчитал. Количество должно быть четным. Это он точно знал. Десять оставил себе, десять дал Володе. Подойдя к воротам кладбища, друзья обнаружили огромное количество цветочных ларьков и продавцов искусственных цветов и венков. Володя подошел и приценился.

– Паш, я говорил тебе, что здесь цветы лучше и дешевле.

– Буду знать.

Паша поймал себя на мысли, которую раньше старательно отгонял: теперь на это кладбище придется ходить регулярно.

– Пойдем.

– А куда?

– Я и сам здесь первый раз. Говорят, где-то справа, как войдешь.

Действительно, сразу от ворот нельзя было не заметить могилу Сушкина. Стояло солнечное сентябрьское утро. На кладбище царило праздничное оживление. Народ, который кормился за счет кладбища, был в предвкушении торжеств в честь Сушкина. Уже с утра вокруг могилы стояли поклонницы его таланта. На вид они все были юбилейного возраста, ровесницы Сушкина. У Паши возникло ощущение, что он не на кладбище, а на арене цирка. Он положил цветы, поправил их, пробормотал что-то от имени своей тетки и отошел. Володя просто положил цветы. Со скорбным выражением лиц они прошли дальше по первому ряду могил. Сразу за Сушкиным лежал знаменитый журналист Жарков, за ним следом спортсмен, чемпион мира Гургенидзе, а потом его брат, вор в законе Гургенидзе-младший.

Приятели развернулись. Миссия выполнена. Времени было потрачено пять минут. Чтобы не уходить так быстро, они сделали круг чуть больше. Справа, прямо на проезжей части, была могила сына композитора Мылова – жуткое переплетение больших золоченных ангелов и черных кладбищенских решеток.

– У этого Мылова нет вкуса, это просто кич какой-то, – не выдержал Володя.

– А зачем композитору вкус, он ведь не дизайнер.

– Вот он и пишет безвкусную музыку.

– Потише ты, про Мылова говорят, у него такие связи...

– Мне-то что, надеюсь, на должность доцента математики он не претендует.

– Мало ли что.

– Давай в церковь зайдем, поставим свечки и долой отсюда.

По пути к церкви им встречались могилы известных спортсменов, чьи имена знал весь мир, актеров, режиссеров, писателей. Толпа с цветами шла в одну сторону, толпа, уже положившая цветы, – в другую. И в церкви было не протолкнуться. Поставив свечки за упокой раба Божьего Савелия, друзья вышли на воздух. Понимая, что сегодня последний день, когда можно расслабиться, Паша глубоко вдохнул осенний воздух, пахнущий желтыми листьями, и произнес:

– Пошли по пиву.

– Пошли, – поддержал его Володя.

За воротами Паша почувствовал, будто что-то с плеч свалилось. Еще когда шли сюда, он заметил в переулочке пивную вывеску и небольшое кафе на несколько столиков, туда они и направились.

– Ну что, по кружочке светленького?

– А почему бы и нет?

Приятели уселись за столик летнего кафе, которое в этот час было почти пустым.

– Скажи честно, что тебя понесло к могиле Сушкина?

– А я разве не говорил? У меня тетка заболела, она литературовед, вот и просила зайти на кладбище.

– Сильно болеет?

– Рак.

– Тогда понятно. Зачем ты меня позвал?

– Чтобы ты мог подтвердить, что, мол, были, поклонились, цветы положили.

– Тебе что, так не верят? – спросил Володя, отхлебывая холодное пиво из кружки.

– Верят, конечно, верят. Скучно одному идти, и потом, я первый раз на этом кладбище, – Паша понял, что и сам не может толком объяснить, зачем упросил Володю сходить с ним. Поэтому, чтобы поменять тему, он тоже хлебнул пива и спросил:

– Вот ты специалист по логическим задачам. Мы сейчас проходили мимо главных, самых первых у входа могил. Не могу отделаться от чувства, что их что-то объединяет. Интуиция подсказывает, что они связаны. Хотя профессии разные, годы жизни не совпадают, даже эпохи, я бы сказал. И национальности тоже разные. Не знаю, но чувствую, что есть что-то общее.

Володя отхлебнул вкусное утреннее пиво и прищурился. Еще со школьных лет он любил логические задачки. Паша тоже глотал пиво и ждал. Минуты через две Володя изрек:

– Все они умерли неестественной смертью. Не считая сына Мылова, я про него ничего не знаю.

– А какая смерть естественная?

– Это другой вопрос. Ты меня спросил про покойников, я ответил.

– Сушкин погиб на съемочной площадке.

– А что, это естественно? На съемочной площадке снимают кино, а не убивают актеров.

– А если бы он погиб на поле боя, это было бы естественно?

– Естественно.

– Так он и снимался в кино про сражение.

– Кино – это кино, это не настоящий бой.

– Хорошо, тогда скажи, журналист Жарков открыл свой дипломат, а тот взорвался – это естественно?

– Нет, неестественно. Ты работаешь в редакции. У вас дипломаты часто взрываются?

– Тьфу, тьфу, тьфу – пока бог миловал. В дипломатах бумаги носят, еще в кино баксы пачками, а чтобы бомбу – в жизни такого не бывает.

– Значит, это ненормально?

– Естественно!

– Не передразнивай!

Друзья допили по первой кружке и попросили еще. Погода стояла солнечная, листья золотились. Все располагало к умственному разговору.

– Гургенидзе, который чемпион, погиб в перестрелке, это неестественно, даже если бы он занимался стрелковым спортом.

– Не спорю. В стрелковом спорте перестрелка – это когда результаты равные, и надо стрелять еще раз.

– А Гургенидзе-бандит вышел из бани и его шлепнул снайпер.

– Это неестественно. После бани!

– Все это происходило, между прочим, в двух шагах отсюда. Может быть, на этом доме снайпер на крыше сидел. – Володя показал на соседний дом.

– А ты откуда все знаешь?

– Газеты читаю. Память пока – не жалуюсь. И логически домысливаю. Этого, брат, не запретишь ни при какой власти.

– Ну, тогда за здоровье. – Паша сдвинул принесенные полные кружки. – Так расскажи, что ты про Жаркова домыслил. Коллега все-таки. Очень интересно.

– Ерунда, почти ничего. Одно могу точно сказать: официальная версия, что он нес бумаги, а вместо них оказалась бомба, – это полная чушь.

– Но ведь бомба была!

– Ты отличишь, несешь в дипломате бутылку пива или папку бумаг?

– Спрашиваешь. Рука сама чувствует!

– Так вот, он не мог час ходить по Москве с бомбой, думая, что это листки бумаги. Значит, знал.

– Что знал?

– Что несет.

– Ты уверен, что он знал, что несет бомбу?

– Сам говоришь, что чувствуешь, если в портфеле не бумаги, а бутылка. Я, с научной точки зрения, сказал бы, что у дипломата с бомбой смещенный центр тяжести, и рука это воспринимает, а у дипломата с листами бумаги тяжесть распределена равномерно. Не отличить этого невозможно!

– И куда же он нес бомбу? Если знал?

– Не знаю, только этот вопрос меня не интересует. Мало ли куда!

– Ну ты даешь! Ты просто клад для журналистских расследований. Получается, что герой Жарков сам собирался кого-то взорвать и не такой уж он герой.

– Нет, не так. Ты, если бы пошел кого-нибудь взрывать, показал бы для начала бомбу всей редакции?

– Нет, конечно!

– Паша, напряги всю свою логику. Если в портфеле нет ничего, кроме бомбы, – значит, интерес представляет сама бомба. Он нес сдавать бомбу, это и был компромат.

– Компромат – сама бомба?

– Самый лучший компромат. Приносишь и говоришь – вот мне предложили для расследования материальчик. Веский аргумент. Сильнее не придумаешь!

– Ну, тут у тебя нестыковка. Если он знал, что там бомба, не стал бы открывать. Ведь он сам открыл, а портфель взорвался. Нелогично.

– Да, нелогично. Но я этим не занимаюсь. Зачем голову ломать?

Древние говорили: меняется время, и вместе с ним меняемся мы. Изменились и Паша с Володей. Еще лет десять назад они перешли бы из этой пивной в другую, потом в третью. Потом вспомнили бы кого-то из друзей, позвонили и зашли, и пьянка продолжалась бы всю ночь. Но время было другое. Володе завтра предстояли лекции, над Пашей висели больница, работа, семья. Друзья расстались рано, и каждый побежал по своим делам.

На следующий день началась другая жизнь. Утром на работу, днем в больницу, потом по магазинам и рынкам. Почему-то для онкологических больных надо готовить специфические зелья. Например, сок свежей свеклы, смешанный с соком клюквы и граната. Вся эта бурда должна настаиваться в холодильнике в темноте два дня. Или отвар из чаги. Кроме того, существуют и просто традиционные медицинские глупости, вроде бульона из парного цыпленка. Все это Паша с женой делали вечером, чтобы утром, забежав на работу, идти в больницу и поить тетю приготовленными пойлами, которые не всякий здоровый человек способен выпить.

Все, что знал Паша про рак, он почерпнул из газет. Паша читал много статей своих коллег о победах над раком и успехах онкологии – успехах огромных и блестящих, как вершины Гималаев. И так же, как сами Гималайские горы, передовые технологии борьбы с раком были далеки от лежащих в третьей больнице.

Дни проходили за днями. Ощущение было такое, как будто бежишь по туннелю, нельзя свернуть влево и вправо, нельзя оглянуться или повернуть назад. Куда ни посмотришь – только какая-то серая масса пролетает мимо. Ничего не помогало. Тетя Зина худела на глазах. Скоро она уже не могла есть ничего, кроме бульона, да и то с трудом. А в один несчастный день в палате на месте тети Паша нашел только застеленную кровать.

– Идите в морг, – сказала добрая медсестра.

Не успел Паша подойти к моргу, как зазвонил его мобильный. Разные фирмы ритуальных услуг наперебой предлагали свою помощь. Паша подивился тому, как быстро работники морга продают информацию: его мобильный телефон знает вся похоронная Москва. От всех предложений Паша вежливо отказался. В редакции был свой ритуальный агент, которым был очень доволен даже главный редактор, недавно похоронивший тещу. Поэтому Паша набрал номер своей редакции. После обычных слов соболезнования секретарша директора дала телефон.

– Это Гриша Триц.

– Как-как?

– По буквам: тэ, рэ, и, цэ.

– Такое не выговоришь.

– А он и на Тип и на Цыц откликается. Профессионал.

Паша сразу набрал номер:

– Григорий?

– Да, хотя точнее Герш, но это не важно.

– Я из редакции «Московских ведомостей». У меня тетя умерла, и я хотел бы...

Дальше Паше говорить не пришлось.

– Где вы?

– В третьей онкологической.

– Ждите меня в холле, никому другому ничего не обещайте. Я через пятнадцать минут буду. Все ваши вопросы решим. Мои соболезнования.

Паша спокойно сел в холле больницы и стал ждать приезда Гриши. Он был готов к очереди в морге, к появлению пьяных могильщиков на кладбище, к бюрократическому ужасу оформления, унижению и стоянию в очередях.

Дни печали

Действительно, через пятнадцать минут появился похоронный агент. У него была типичная еврейская внешность. Видно, совсем недавно этот мальчик из интеллигентной еврейской семьи закончил какой-нибудь технический институт, но волны перестройки бросили его в похоронный бизнес. Там он со своим природным умом очень хорошо прижился. Единственное неудобство доставляло чувство юмора, которое приходилось скрывать. В другое время, может быть, он стал бы известным юмористом, звездой КВН, но высшие силы распорядились по-другому. Гриша быстрым, деловым шагом подошел к Парамону.

– Здравствуйте, Триц, – представился он. – Еще раз мои соболезнования.

– Здравствуйте, Триц, – попугаем ответил Паша. Будучи действительно расстроенным, он не заметил, что передразнивает Трица.

– Вы будете отвечать за похороны?

– Больше некому.

– Вы успокойтесь, не волнуйтесь. Я здесь не первый раз. Сейчас сбегаю в морг и возьму справку. Это все вас не касается. Чтобы вам не переживать так сильно, я лучше схожу сам. Для этого и нужны агенты. Знаете ли, чужое горе, оно все равно чужое, и человек не теряет голову.

– Да, спасибо.

– Давайте вот о чем поговорим. Вы уже выбрали кладбище, или у вас есть место?

– Места нет. А кладбище то, что ближе к Кремлю, – от тоски глупо пошутил Паша.

– Ближе всего к Кремлю – Новодевичье. Но там Кремль решает, кого хоронить.

Паша очнулся от тоски. Гриша ответил шуткой на шутку и показал, что тонко чувствует юмор. Какой вопрос – такой ответ. Гриша тоже понял, что у клиента есть чувство юмора.

– А если серьезно, то какие варианты?

– О, варианты – любые. Сейчас в Москве семьдесят шесть действующих кладбищ.

– Семьдесят шесть?

– Да, представьте себе. Полтыщи покойников в обычный день.

– Так много?

– Это в среднем. А если серьезно о близости к центру, в Москве таких кладбищ около десяти. Еще при Екатерине во время чумы все кладбища вынесли за версту от Москвы. Вот они все и оказались на теперешнем третьем кольце. Некоторые знаменитые, как Новодевичье, а другие и коренные москвичи не знают, такие, как Пятницкое.

– А это где?

– Вот вы, вижу, москвич, а тоже не знаете. Это за Рижским вокзалом, за мостом. Как оно так получилось, что одни кладбища всемирно знаменитые, а других никто и не знает? – Гриша посмотрел вдаль и похлопал себя по коленкам.

Прервал его размышления Паша:

– А Спасо-Преганьковское можно?

– Ну конечно, можно. Хоть у могилы самого Сушкина.

– Нет, на это у меня денег не хватит. А можно поискать что-нибудь и не у дальнего забора, и не в самом центре?

– Да, вам повезло. У меня там хорошие приятели. Сейчас я им позвоню.

Гриша достал свой мобильник (в качестве звонка он играл траурный марш Шопена), сказал что-то по телефону (что именно, Паша не понял), и вернулся к прерванному разговору:

– Все устроим, вы не волнуйтесь. Давайте договоримся так: сейчас я иду в морг, делаю там все дела. Потом беру справку, еду в ЗАГС и получаю свидетельство о смерти.

– А мне надо присутствовать?

– Вовсе не обязательно. Я сам соберу все документы. Вы пока успокоитесь, выясните, каковы ваши финансовые возможности. Завтра на Спасо-Преганьковском встретимся и решим вопрос с местом. Потом заедем ко мне в контору, решим вопрос с гробом, венками и прочим необходимым. Договорились?

– Ну, а хотя бы порядок суммы?

– Несколько тысяч условных денег. Причем скорее не две-три, а пять и больше.

– Хорошо, – Паша вздохнул.

Паша не был жадным. Скорее сентиментальным. Он понимал, что квартира в центре Москвы – это такой подарок, что он ничего не пожалеет, чтобы теткина воля была выполнена. Хотя такой воли и не было. Но Паша для себя создал странную формулу: «Если бы тетя Зина была жива, ей бы понравилось». Столько наличных не было, и он пошел собирать деньги.

В квартире, где он был буквально месяц назад, стояло запустение. Ему казалось, что смерть хозяйки чувствуется кожей. Он прошел к секретеру, выгреб все наличные деньги, присел на стул, за которым Зинаида обычно работала, и уставился на папку с надписью «Последний рассказ Сушкина». Он с трудом соображал от горя, но не мог не развязать тесемки. В папке были вырезки из газет и журналов, какие-то статьи и даже справки – видно, рассказ искали всерьез. Привлекла Пашу только записка, написанная рукой тети:

«Я давно мечтала познакомиться с Савелием Сушкиным, но мне удалось это сделать только за две недели до его кончины. Он был и писателем, и актером, щедро расточал свое дарование. Поэтому у него постоянно были съемки, а в свободное время он писал. Встретиться раньше мы нигде не могли, может быть, только на премьерах его фильмов, но меня туда не приглашали, а я особенно и не рвалась, так как считаю кино скорее забавой, чем творчеством.

Встретились мы на квартире Леши, профессия которого – быть со всеми знакомым, особенно с влиятельными и знаменитыми людьми. Кроме Сушкина с женой-актрисой был еще начальник Спасо-Преганьковского кладбища. Вопреки обычному представлению об этой профессии, он оказался интересным и обаятельным человеком с хорошим чувством юмора. Одет он был в прекрасный костюм из черного бостона, сказал, что это у него форма такая: всегда могут позвать к клиенту. Все шутили: если что, у нас хорошее знакомство. И он отвечал с юмором: мол, милости просим. Кто бы знал, что это так быстро перестанет быть шуткой!

Савелий Макарович выглядел постаревшим и усталым. А может быть, мы привыкли видеть его в кино в гриме? Но в жизни он был интереснее.

Говорили о литературе, музыке и кино. К сожалению, Савелий Макарович много пил. Его жена безобразно одергивала его и унижала. Выпив, Сушкин обещал дать мне первой прочитать свой следующий рассказ. Я сочла бы за честь стать его первым редактором и критиком, но этому не суждено было случиться.

Директор Спасо-Преганьковского кладбища через неделю заходил к Сушкину, и начало рассказа он видел, в том рассказе и про нас написано. К сожалению, когда Сушкин погиб, рассказ в его бумагах найти уже не удалось. Может быть, его уничтожила жена Сушкина, которая была показана не в лучшем свете? А возможно, Сушкин его отдал кому-то или отправил по почте в редакцию журнала. Я обошла все крупные журналы. Из литературных журналов мне даже справки дали, что рассказ не получали.

Дорогой Паша! Если ты это читаешь, значит, меня уже нет в живых. Попробуй приложить свой светлый ум и журналистский опыт.

Желаю тебе долгих и счастливых лет жизни. Твоя тетя Зина».

Ясности в вопросе, где рассказ Сушкина, это послание не прибавило. Искать можно было где угодно, от архивов до друзей и собутыльников великого русского писателя. Паша отложил литературные поиски и вернулся к простому и неизбежному – собиранию денег.

Смотрины участка на Спасо-Преганьковском кладбище прошли классически. Сначала Триц и Серега, представитель кладбища, повели Пашу прямо к Сушкину. Лежать около Сушкина, конечно, почетно, но Парамон не чувствовал, что тетя его хотела бы этого. Она была скромным литературоведом – далеко не последней в своем деле, но и не известной настолько, чтобы лежать рядом с самим Сушкиным. Да и местечко это стоило целую московскую квартиру, а продавать теткину квартиру в Пашины планы не входило.

Затем Сережа повел их к самому дальнему концу кладбища. Сереже было на вид лет пятьдесят, не меньше. Одет в кладбищенскую форму, не новую и не старую, не чистую, с иголочки, но и не очень запачканную, учитывая его работу. Он постоянно курил какие-то вонючие сигареты без фильтра – одну за другой. Когда Паше начало казаться, что кладбище бесконечное, стали видны забор и хозяйственный двор. Собственно, и предлагаемый участок был когда-то частью этого хозяйственного отделения, но земля дорожает, дворников с метлами и могильщиков с лопатами подвинули и нарезали несколько хороших могил. Во двор заезжали машины – зимой чистить снег, а летом, в жару, поливать дорожки. Видимо, водители, стоявшие в пробках на третьем кольце, часто принимали служебный въезд за проезжий переулок, поэтому кто-то повесил огромную вывеску: «Дорога только на кладбище». Паша подивился человеку, написавшему такое. Конечно, вывеска имела простой прямой смысл и означала то, что написано, но можно было прочесть это и как скрытую угрозу: мол, поедешь – не поздоровится.

Естественно, участок на бывшем машинно-тракторном дворе Паше не понравился. Тогда все пошли на пустой участок в центре кладбища, в тихом месте, недалеко от входа.

– Этот будет подороже.

– Сколько? – уточнил Паша.

– А вот пять зеленых, – ответил Сережа.

Это была как раз та сумма, которую захватил с собой Паша. Как будто похоронные деятели точно знали, что сказать.

– Хорошо, беру.

– Мы тут того... Березы, в общем, не будет, – радостно продолжил Сережа. – Хорошо, могилка сухая будет, мы тут песочка подбросим.

Паша посмотрел на березу. Видно, участочек уже не раз был последним приютом. От могилки не осталось и следа, но огромная береза говорила о том, что кто-то когда-то под ней лежал. Береза была большая, старая. Паша сомневался, что береза исчезнет в один день, а впрочем, тете она бы не помешала, подумал он. Он достал пачку денег и передал Трицу. Тот, не особо стесняясь, чуть отвернувшись для приличия, отсчитал свои комиссионные, а остальное передал Сереже.

– Теперь надоть в контору, все оформить.

– Да-да, – подтвердил интеллигентный Триц, – в конторе вам выдадут свидетельство о праве на участок.

В администрации кладбища Сережа сразу исчез за какой-то из дверей, а Триц повел Пашу к кассе. Касса была закрыта. На ней висела табличка: «Клиенты! Перед захоронением заплатите в кассу». Пока Паша думал над философским смыслом написанного, в окошке кассы вдруг вспыхнул свет и оно раскрылось. За окном сидела толстая тетя:

– С вас двести рублей.

– Платите, платите, это официальная цена, – подбодрил Триц.

Паша отыскал в кармане две сотенные бумажки и просунул их в окошко.

– Распишитесь здесь и здесь, – потребовала кассирша.

Паша расписался, а взамен получил листок с черными траурными разводами и водяными знаками. Оформление было окончено. Окошко погасло и закрылось.

Триц спрашивал еще что-то про гроб, венки, размеры тетиной одежды. Паша что-то отвечал. Тоска нахлынула на него. Ему захотелось немножко прогуляться и подышать осенним воздухом. Когда Триц убежал по делам, Паша в одиночестве пошел проведать последний приют своей тети.

Осеннее солнце быстро садилось. Стояла кладбищенская тишина, так как во второй половине дня обычно никаких похорон не происходит. Паша дошел до места. Оно и вправду было хорошим. Немного постояв, Паша повернул назад. Навстречу ему неожиданно вышел Сережа с могильщиками. Быстро, на непонятном языке, хотя это и был русский, Сережа объяснил коллегам, что надо делать с могилой, а сам, закурив, подошел к Паше.

Паше не хотелось разговоров, он надеялся отговориться и пойти домой, поэтому начал первым. Он вспомнил про таблички и про то, что писала про директора Преганьки его тетя.

– У вас интересный директор кладбища, с чувством юмора.

– Да нет, обыкновенный. Вот раньше был – это да.

– Эти вывески при старом повесили?

– Да, конечно, при том, прежнем. Нынешний что, хороший, конечно, но и все, а тот был – это да. Человек был. – Сережа воодушевился воспоминаниями: – Вот ты, к примеру, когда младенцем был, в кроватке спал, как и я. А вот наш Иванович в детстве в гробу спал.

Паша очнулся от грустных мыслей и заинтересовался.

– Как это в гробу?

– А так! Мать у него работала в ритуальных услугах и его с собой брала на работу. А где там спать младенцу? Только в гробу. Постелет матрасик – и спи на здоровье. Так и провел все детство среди гробов и венков. С детства, так сказать, впитал. Потому всю нашу работу до глубины понимал. Мог и простым могильщиком копать, а мог и гравера заменить. Работа там тонкая! Кстати, и фамилия у него подходящая была – Могильный.

– А где он сейчас? – поинтересовался Паша.

– Здесь, здесь. Только теперь тихо лежит, не бегает по кладбищу.

– А где его могила?

– А нигде. Сам, как к этому делу близкий, не велел себя хоронить. Сжечь велел.

– В колумбарии?

– А ты не видал? – Сережа проникся к Паше каким-то дружеским чувством. То ли денег заработал на Паше и пытался его отблагодарить, то ли просто Паша ему понравился. А может быть, он узнал, что Паша журналист, и уважал его как человека пишущего. – Пойдем, покажу.

Они пошли в центр кладбища, где стояло здание колумбария.

– А как Иваныч одевался! Песня! Всегда в черном: и костюм, и галстук, и плащ был черный, и шляпа. У нас теперь шляп не носят, так он шутил, что это форма такая у него. Рассказывал нам, что один раз в жару надел гавайку и джинсы и поехал на дачу, так тут же его нашли – и к свежему покойнику. Он говорил, что со стыда чуть под землю не провалился, правда, родственники от горя и не заметили, но он с тех пор никогда свою форму не нарушал.

– Всегда в черном?

– Всегда! Хоть на пляже. Чудесный был человек! И жена у него француженка была.

– Настоящая?

– Из Парижа. Настоящей и не бывает. Нашел он ее там, когда по обмену был во Франции, еще при Брежневе. Всех на кладбище Пер ля Шез повели, цветы положить коммунарам, а его нет. Он в это время интересовался, как кладбищенский экскаватор работает – у нас тогда таких не было. А там дочка директора кладбища ему все и рассказала.

– Он что, языки знал?

– Какое там! Но говорил, что о своем кладбищенском деле на любом языке понимает. Они с женой как начнут – она по-французски, а он по-русски, – так прямо с ума сойдешь! А они понимают. Так что жена у него производственная была. Ласки ему не хватало, настоящей любви.

– А от чего же он помер?

– Видел могилу сына композитора Мылова?

– Конечно, при входе на дороге.

– Так вот с этого все и началось. Мылов этот приходит и говорит, чтобы могила была на проезжей части дороги, прямо на ходу. А Иваныч – ни в какую. Кричали страшно! В конце Иваныч говорит: «Пока я директор Спасо-Преганьковского, такого не будет». Мылов ушел и дверью хлопнул. А наутро приказ: снять Могильного с должности директора. Вот так! Могилу Мылову вырыли, а Иваныч заболел и вскоре помер. Мы уж его всем кладбищем, как могли, обустроили, сейчас увидишь. Такие нынче композиторы, кого хочешь в гроб вгонят!

Они зашли в здание колумбария. Стены в полутьме пестрили именами и фамилиями, втиснутыми в стандартные ячейки, как в разделе объявлений в газете. Сережа подвел Пашу к нужному месту. Под прах Иваныча было отведено сразу несколько ячеек, а за витринным стеклом стояла огромная урна, больше похожая на футбольный кубок.

– Правда, красота? – спросил Сережа.

Паша застыл, как парализованный, глядя на урну. Сережа уважительно решил, что Паша любит красоту и понимает, как работник газеты. И решил помолчать. Но Паша смотрел не на кубок. Рядом в стандартном отделении было написано не как у всех – Иванов, Петров, Сидоров, – нет, там было написано: «Зине Чернота». То есть кому, а не кто там лежит. Тем более Зина Чернота сейчас точно лежала в морге, а не здесь. Паша разволновался. Вместе с Сережей они молча вышли из колумбария, и сторожиха закрыла за ними двери на ночь. Паша пожал Сереже руку, и тот побрел по аллее, туда, где в сумерках кто-то все еще рыл могилу. Паша же отправился домой с твердой решимостью прийти сюда в будний день с отверткой.

На следующий день похороны прошли как положено. Сначала – в морг. От советского сервиса не осталось и следа. Все сотрудники были тихи, аккуратны и вежливы. Никаких неожиданностей не было. Если и возникали маленькие заминки, то их мгновенно исправлял Триц. Береза исчезла бесследно. Не только корней не осталось в яме, но любопытный Паша даже опилок нигде не нашел. Он и сам начал сомневаться, была ли береза.

На поминках немногочисленные родственники и сотрудники говорили хорошие слова про тетю Зину. Сидя в ее квартире с рюмкой водки, Паша почему-то вдруг ясно вспомнил, как однажды явился сюда вечером без звонка – забрать как раз ту самую курсовую работу про Пушкина, и, к своему удивлению, обнаружил, что тетя была не одна. Она пила водку из этих же рюмок с незнакомым ему мужиком в черном костюме. Паша выпил с ними и побежал дальше, никакого значения этому событию не придав. Теперь, обнаружив «почтовый ящик» в колумбарии, он посмотрел на тот случай по-другому. Действительно ли тетя Зина была незнакома с директором Спасо-Преганьковского кладбища, как она написала в записке?

Утром следующего дня, вооружившись большой отверткой, он отправился на кладбище. Все здесь шло своим чередом: проходили похоронные процессии, дворники мели опавшую листву, никому не было дело до человека, вошедшего в здание колумбария. На всякий случай, наученный еще страхом советских времен, Паша взял с собой свидетельство о смерти Зинаиды Чернота, так что, если бы его даже застукали за вскрытием погребений, у него был документ, что это место его тети. Заржавевшие винты поддались не сразу. Несколько раз, оглядываясь по сторонам, Паша прикладывал к отвертке все свои силы.

Упорство всегда дает плоды, и старый винт со скрипом, обсыпая полку ржавчиной, поддался. Открутить другие было парой пустяков. За мраморной доской Паша обнаружил то, что и ожидал, хотя сокровища порадовали бы его больше. Там лежали бумаги. Паша быстро засунул их во внутренний карман куртки и, заметая следы преступления, смахнул ржавчину.

Могильщик-фантаст

Он быстро вышел из колумбария и пошел по знакомой аллее к свежей могиле тети. Сел на ближайшую скамейку у соседней могилы, достал бумаги. Среди них было несколько рукописных листков из тетради, два листка, напечатанных на машинке, и одно старинное письмо на желтой бумаге, написанное, наверное, еще гусиным пером, судя по готическим буквам, на немецком языке. Паша решил начать с тетрадных листков, потому что они начинались словами: «Дорогая Зина!» Немецкого он все равно не знал, а напечатанное интереснее читать дома. Положив все лишнее в карман, Паша разложил первый листок. Но прочитать ему не дали. К нему подошел могильщик в сапогах и форменной куртке.

– Пишешь? Писатель? – спросил он. – Здесь много писателей ходит. У своих кумиров вдохновение черпают. Кто у Сушкина, а кто и у поэтов, тут их много лежит, и прекрасные есть поэты.

Паша молчал. Ему хотелось заняться своими делами и не показывать найденные бумаги на людях. Могильщик не собирался уходить и продолжал:

– А я тоже роман написал. Фантастический.

Паша не выдержал:

– О чем?

– Об одном собирателе, коллекционере. Он собирал оружие. Только настоящее, не подделку какую-нибудь под старину, а настоящее оружие, которое работает. Поэтому коллекция у него была небольшая. Но очень интересная. Для нее он построил в центре города дом, который назвал арсеналом. И вот однажды, когда началась перестройка, ему предложили атомную бомбу. Не простую атомную бомбу – такие его не интересовали, а уникальную, украшенную, как старинная сабля, огромными рубинами и изумрудами, покрытую золотом, платиной и красивыми гравировками. Главный вопрос был, настоящая ли она. Физики-атомщики проверили детекторами и убедились, что самая настоящая.

– Ну и что дальше?

– А дальше, как учил наш коллега Чехов, если в первой части романа висит атомная бомба, то во второй части она взрывается.

– Взорвалась? – решил убедиться Паша.

– Конечно, взорвалась. От города осталась только пыль. Ровное место, похожее на соляное озеро. Даже от Хиросимы кое-что осталось. От Нагасаки полно чего осталось, а тут только пыль.

Спроси меня, почему.

– Почему? – механически повторил Паша.

– А потому, что драгоценные камни были не украшения, а кристаллические генераторы нейтронной накачки. Они усиливали разрушительный эффект. Вот так!

– А вы что, в физике разбираетесь, раз знаете про эти генераторы?

– Разбирается, вернее, раньше разбирался. – К ним подошел еще один могильщик. – Опять про роман рассказывал? Не слушайте вы его. Врет он все! Никакой он не писатель, а шпион.

– Сколько раз я тебе говорил: не шпион я! Меня КГБ арестовало за этот роман.

– Ну да! А ты про государственную тайну зачем в книжке написал? Ты и есть шпион!

– Это фантастика, не слушайте вы его!

– Когда пишут то, что есть, это не фантастика, а измена Родине. Зря тебя Иваныч после тюрьмы взял на работу!

– Короче, парень, – новый могильщик обратился к Паше, – мы тут спорить можем целый день, а ты положи бумаги на место, иначе мы тебя прямо здесь закопаем. А так, положишь, и иди на здоровье.

У Паши холодок прошел по спине. Он понял, что кто-то внимательно следил за ним все это время.

– Ребята, а это мое! – отчаянно сказал Паша. Тут он вспомнил про свидетельство о смерти своей тетки. – Вот, смотрите. – Паша достал свидетельство о смерти на имя Зинаиды Чернота.

– Ну и что? – спросил второй могильщик.

– Ячейка на имя Зины Черноты, это моя тетка. Она умерла, а мне завещала достать бумаги.

Могильщик разглядывал документ, а Паша, поняв, что на правильном пути, продолжил:

– Вот и могилка ее на углу, вы же сами, наверное, копали. И табличка свежая, вчерашняя – Зинаида Чернота. Сами посмотрите!

Могильщик кивнул фантасту. Тот ответил:

– Точно, ячейка была на Зину Чернота, я же ее сам замуровал по просьбе Иваныча.

– А я Парамон Чернота. Племянник ее. Вот паспорт, если не верите. Я и Иваныча вашего помню, они с теткой дружили. Всегда в черном ходил, – продолжал вдохновенно врать Паша. Очень ему не хотелось оставаться здесь навсегда.

Могильщики, уже спокойно, продолжили разговор:

– Чего хоть там было?

– Бумаги. Вот письмо от Иваныча тете. – Паша показал тетрадные листки. – Вот что-то на машинке. – Паша прочитал заглавие и сам удивился: – Сушкин, «Черный человек».

– Это рассказ Сушкина!

– И какое-то немецкое письмо. Вот и все. Тетка не хотела, чтобы это попало в чужие руки.

– Ладно, забирай свои бумаги.

– Подожди, – влез могильщик-фантаст, – дай-ка, кое-что почитаем.

– Читайте, тут ничего такого нет.

Паша раскрыл тетрадный листок:

«Дорогая Зина!

Ты прочтешь это письмо, хотя разговаривать со мной отказываешься. Ты винишь меня в смерти Сушкина, но я не виноват. Мне хотелось сделать ему приятное. Вернее, тебе сделать приятное, ты ведь была бы довольна, если у Сушкина творчество пошло бы в гору! Сосед с грузинского кладбища прислал мне из Тбилиси ящик коньяку. Ты же знаешь, я его не люблю, тем более столько. Я послал его на съемки Сушкину, чтобы он пил благородный напиток. Его корова не давала ему выпить и издевалась над своим мужиком, а я этого не переношу!

Я послал со своим человеком Сушкину подарок на Волгу, где проходили съемки...»

На этом месте фантаст прервал Пашу:

– Вот видишь, я прав, тут дальше про меня. Это, парень, надо сжечь. Дочитай, конечно, если хочешь.

– А ты отвозил коньяк Сушкину?

– Вечно его Иваныч баловал. Работать-то он не очень, все больше фантастика, – вставил другой могильщик.

– Да, отвез. Тогда же никакой доставки не было. Хочешь чего-то отвезти, вези сам.

– Ну и как Сушкин?

– Да я его только и видел раз. Живым. А так еще в кино. «Малина зеленая». Классный фильм, я его раз сто смотрел. Только неправда там все, конечно. «Здрасте, – говорю, – я от Иваныча». Он говорит: «От какого такого Иваныча?» Я говорю: «От директора Спасо-Преганьковского». Тот говорит: «Рано что-то с Преганек за мной приехали». А я говорю: «Подарок вам». Взял он его, похвалил Иваныча – вот и все.

– Что, и не угостил? – спросил Паша.

– Колись, пили коньяк? Теперь-то все равно, столько времени прошло.

– Да я же за рулем, мне же еще обратно через всю Россию ехать!

– Прямо сразу в обратный путь, и не заночевал даже! Кому ты врешь!

– Ну, было. Он же, Сушкин, не пил один. А я страшно коньяк люблю, это прямо наркотик для меня. Как вижу хороший коньяк, так меня прямо трясет!

– Все вы, писатели, такие, подавай вам коньяк!

– Нет, Сушкин не такой был, он простую водку больше уважал, он ведь из Сибири.

– А ты откуда знаешь?

– Да когда мы с ним сели, он, оказывается, уже хороший был.

– Сильно выпимши?

– Сказал же, хороший. Они там с актерами жахнули после съемок.

– Ну и что в оконцовке?

– А чего? Умер. Обпился.

– Стало быть, ты и есть смерть Сушкина! А Иваныч себя до конца дней казнил, что это он виноват.

– Я-то при чем? Просто коньячку захотелось!

– Точно ты шпион, не зря тебя засадили!

– А мне говорили, что Сушкин погиб на съемках, – сказал Паша, чтобы отвлечь могильщиков от глупой ссоры.

– Погиб, это точно. Я сам там был и могу подтвердить. Обожрался.

– Не надо так о покойнике. Сам знаешь, у нас не положено. Еще Иваныч всегда учил: о мертвом или хорошо, или ничего.

– Ладно, некогда тут рассиживаться, посмотри, что там дальше, и сожги.

Паша поднял глаза на следующую страницу:

«...И вот после ссоры с тобой меня понесло. Возомнил себя богом. Решил, что сам могу решать, кому пора ко мне на кладбище. Этому журналюге с бомбой в портфеле или бандиту Гургенидзе. За что и поплатился. Теперь прости, если сможешь. Возвращаю письмо с австрийского кладбища. Все я понял без перевода».

– А вот это совсем никому видеть не надо, – сказал сидевший рядом фантаст и достал зажигалку.

У Паши шевельнулось подозрение:

– Ты и в остальных делах помогал? Журналист Жарков, братья Гургенидзе, сын композитора Мылова? Иванычу теперь все равно, что ты так волнуешься?

– Он Иванычу завсегда помогал, это точно. Мы копаем, а он по городу бегает, да еще коньяк пьет, зараза! Шпион!

Помня, как обычно поступают с ненужными свидетелями, Паша сам взял зажигалку и зажег письмо.

– Вот так лучше всем.

– Рассказ Сушкина – это тетке. Она литературовед была.

– И старинное письмо забирай, раз сам Иваныч распорядился.

Паша посмотрел, как горячий серый пепел падает на кладбищенский песок, встал и молча, не прощаясь, пошел к выходу. Настроение было никакое, и поэтому он решил зайти в Институт германских языков к знакомой, которая помогала с переводами в редакции. Единственной загадкой в это истории оставалось то старинное немецкое письмо.

Рассказ Савелия Сушкина

В институте знакомая переводчица, как ни странно, оказалась на месте. В ответ на просьбу перевести письмо она деловито взяла рукопись и села за компьютер, как будто с утра ждала, что Паша принесет его. Паша бросил куртку на стул и достал рассказ, из-за которого все началось.

С.М.Сушкин

Черный человек

По выходным у Василия начинало колоть сердце. Как будто острый шип боярышника втыкался ему в грудь. Он прямо-таки мог нащупать его сучок, торчащий из груди. Конечно, к врачу Василий ходил. Врач, старый, измученный жизнью человек, долго слушал Василия и вздыхал. Потом его вели в другой кабинет и обматывали проводами. Щекотно было пяткам, к которым прилепляли какие-то алюминиевые железки. Потом врач смотрел в бумажное полотенце, разрисованное жизнью Васильева сердца, но никакого шипа не видел. Не было шипа! И все-таки Василий чувствовал его каждый день, когда не надо было идти на работу.

Так и сегодня с утра Василий сидел у окна и тяжело дышал от сердечной боли. Жене его Лидии, большой белой женщине, сердечные боли были неведомы.

– Что, опять болит?

– Знаешь ведь, болит.

– Что-то ни у кого не болит, а у тебя болит. Ну, сходи, что ли, с друзьями-алкашами выпей, может, и полегчает.

Василию не хотелось ругаться. Каждое слово отдавалось иголкой в груди, но и промолчать он не мог. Понимал, конечно, что сам был виноват в прошлый раз, когда с другом Колькой попали они в вытрезвитель. Колька спьяну говорил, что изобрел неслыханной силы бомбу, а в отделении они кричали, что продали чертежи американцам, чтобы их посадили как шпионов.

Никакой бомбы у Кольки и в помине не было, что тогда на них нашло, неизвестно, но отвечать пришлось по всей строгости. До сих пор жена вспоминает. Сколько же можно!

– Я с тобой, Лид, ведь по-хорошему говорю, а ты...

– А я что, и слово ему не скажи. Бирюк!

Василий отвернулся к окну, чтобы не сказать чего-нибудь покрепче. На это он был мастер! Боль ныла в груди и подсказывала, что сегодня лучше промолчать. Он смотрел на листья, которые стали темно-зелеными, а недавно были салатовыми. Скоро они пожелтеют и упадут под порывами осеннего дождя, думал Василий, а следующей весной снова пробьются из почек мягкие и липкие – и так всегда. В чем смысл этой череды, Василий не знал, и это опять болью ударяло ему в сердце.

Василий заметил, что жены в комнате нет, и никто ему не мешает думать о круговороте дней и о смысле этого вращения. Какое-то время он философствовал, но потом почувствовал беспокойство. Зайдя в спальню, он обнаружил жену перед зеркалом в бюстгальтере. Она примеряла новую юбку.

– Чтой-то ты наряжаешься?

– А тебе-то что, болей. К брату сегодня должен один интересный человек в гости прийти, еще там люди будут, меня позвали.

– Кто же это такой интересный?

– По твоей болезни специалист – директор кладбища.

– Давай вместе пойдем. – Василия и правда интересовало, что же там, после смерти, и Лидия это знала.

– Пойдем, и тебя звали, только смотри: нажрешься, как в прошлый раз, – убью!

– То давно было, и водка у Кольки была несвежая.

– Надевай выходной костюм. Брюки погладь. Все мужики как мужики, брюки себе гладят, ты бы хоть раз что-то в доме сделал.

Василий вздохнул, боль в груди стала тупее. Он взял утюг, тряпку. Поплевал из стакана воды и начал утюжить брюки.

Квартира Лидкиного брата была старинная, с высокими дверями, как в больнице. В ней все время собирались какие-то знаменитые люди. Василия приглашали редко, зная его непростой характер. Приглашали только с женой, чтобы она помогала по хозяйству. Она, женщина трудовая, на это не обижалась, даже, наоборот, гордилась. Дулся на ее брата сам Василий, считая, что его жену эксплуатируют почти как при буржуйском режиме. Дулся, но в гости ходил, когда звали.

Курили на кухне, резали колбасу и сыр, открывали бутылки, пока не пришел кладбищенский начальник. Тогда и сели за стол.

Василий хотел, конечно, сразу перейти к покойникам, поспрошать, не вытворяют ли те чего на старом кладбище. А если вытворяют, то узнать, как администрация борется с такими безобразиями в социалистическую эпоху.

Но разговор за столом был все про каких-то американцев, про кино и книги. Выпили первые три рюмки, Василий молча присматривался. Напротив, рядом с кладбищенским директором, сидела какая-то женщина скучного, ученого вида. Директор был в черном костюме, как и сам Василий, только костюм у директора был поновей и черная ткань —потемнее. После третьей рюмки Василию показалось, что пора поговорить об интересных делах. Директор смотрел на него открыто, не стесняясь интереса к себе. Было даже похоже, что он чувствовал себя в центре компании, поглядывал на остальных красивыми глазами и, как артист, ждал, когда же начнутся расспросы.

Воспользовавшись паузой в беседе, Василий начал:

– Как у вас там покойники, не озоруют?

– Покойники, они тихие, потому покойниками и называются, а вот живые люди иногда такое вытворят... На днях один автолюбитель в служебные кладбищенские ворота заехал и катался по кладбищу, как по бульвару. И спрашивал у испуганных похоронных процессий, как проехать на Неглинку.

– Ну и чем все это кончилось?

– Пришлось на служебном въезде соответствующий дорожный знак поставить.

Василий почувствовал, что под столом кто-то колотит его по ноге. Нетрудно было сообразить, что это делала, улыбаясь, его жена.

– Пойду на кухню по хозяйству, вот хлеб кончился.

Василию ничего не оставалось, как подняться и сказать:

– Пойду покурю.

Как только дверь на кухне затворилась, Лидия набросилась на мужа:

– Ты что к нему пристал?!

– А что такого? Я ведь только спросил.

– А то, не мешай людям!

– Как я им помешаю, ты что, с ума сошла!

– Я-то нет, а ты или слепой, или дурак. Видишь, у людей любовь, так не мешай!

– У кого любовь, у гробокопателя с этой мымрой?

– Никакая она не мымра, а современная женщина – умная и начитанная. А ты слепой совсем стал – перед носом не видишь.

– Но этот-то, со своими покойниками!

– А что покойники – работа как работа. Главное в работе – творческий подход.

На этом месте заканчивался второй лист, напечатанный на машинке. Стоило так долго искать это?

Пашу отвлек голос переводчицы Вики:

– Готово. – Из принтера вылез листочек. Она бережно сложила оригинал. – Интересное письмо, если не подделка. Так, по виду, подлинное, я-то не специалист. Старинные слова перевела как смогла.

Паша взял в руки перевод.

«Любезный мой сын Иоганн!

К несчастию, должен оторвать тебя от занятия наукой на далекой чужбине, и причина тому моя болезнь. Наши кладбищенские врачи чаще других врачей сталкиваются со смертью, и они говорят, что шишка в моем правом боку скоро выпьет из меня все силы. Они знают, что говорят! Жить мне осталось несколько дней, и поэтому, когда ты будешь читать это письмо, меня, скорее всего, уже не будет в живых. Так что ты скоро займешь мое место, заменив своего отца, как в свое время я заменил своего. Рад сообщить тебе, что оставляю тебе кладбище в лучшем виде, чем я получил от отца, и спешу сообщить главное, для чего я из последних сил и пишу это письмо.

Когда кровопускание перестало помогать – а другие средства на меня никогда не действовали, – я решился совершить самый важный поступок в жизни. От своих лекарей я узнал, что знаменитый наш композитор Амадеус неизлечимо болен почечным катаром и водянкой. При тех болезнях ему смертельно опасно пить французское пузыристое вино, которое для почек тяжело, не то что наше, австрийское. Однако и сам Моцарт, и его собутыльник Сальери эту новомодную гадость употребляют в огромных пропорциях, как им только позволяют средства. Я решился на крайность! Придя лично в дом музыканта, я заказал ему реквием. Он, смеясь, назвал меня Черным человеком, хотя я был по обычаю одет в траурный мундир, приличный нашей работе, и черный плащ, как требует наш кладбищенский регламент. Дорогой мой сын, забери у вдовы ноты реквиема, ибо он по праву является гимном нашего кладбища. За него заплачены огромные деньги! В моих бумагах ты найдешь соответствующую расписку.

Еще я хотел бы заказать хороший похоронный марш – нынешние никуда не годятся. Будет время, закажи такой марш какому-нибудь славянскому или венгерскому музыканту, их души не так нежны, как наши австрийские, и острее ощущают природу смерти. Впрочем, об этом мы не раз говорили, и я верю, что ты выполнишь мою волю.

Возвращаясь к любимцу нашей публики, скажу тебе: произошло то, чего я и ожидал. Гонорар от реквиема позволил им впасть в пьянство, которое привело к смерти несчастного. Жена его, терзаемая алчностью, замученная нищетой и пьянством мужа, с радостью согласилась отдать мне его тело на погребение бесплатно, пока наши уважаемые коллеги с других кладбищ еще не проснулись. Запомни, сын! Он похоронен прямо при входе на кладбище, как пройдешь ворота, справа. Это для того, чтобы все входящие посетители видели эту могилу, ибо участки на кладбище покупают не те, кто лежит в гробу, а живые. Но силы оставили меня! Я не смог довести дело до конца, а поскольку все было совершено в тайне от наших бессовестных конкурентов, на могиле нет даже отметки. Все самое главное осталось доделать тебе.

Верю, что в одной земле с идолом современной музыки захотят лежать и другие музыканты, и военные, которые любят такую музыку, и некоторые богатые коммерсанты, и даже, может быть, дворяне. Идут же его оперы в Императорском театре! Так мы с тобой сделаем наше кладбище самым знаменитым в Вене, что обеспечит тебя хорошим заработком на всю твою жизнь.

Напоминаю тебе, чтобы ты сжег письмо после того, как прочитаешь. Я знаю, ты и сам бы так сделал. Я не совершил греха ни перед Богом, ни перед людьми. Давать работу и платить за это деньги не может быть грехом, но люди так завистливы и злобны, что тень их подозрений может пасть и на тебя, поэтому прошу еще раз – предай письмо огню.

Прощаюсь с тобой навеки.

Твой отец.

Смотритель кладбища Санкт-Мартин в главном городе Австрийской Империи Вене Иоганн Грабе.

Декабря, 6 дня, 1791 года от рождества Христова».

Секрет игры

Нет ничего выше игры.

Ф.Достоевский «Игрок»

Бытует мнение, что футболисты не очень-то умны. Даже шутка такая есть: было у отца три сына – двое умных, а третий футболист. Объясняют это тем, что слишком часто тяжелый мяч бьет футболисту по голове, вот и отбивает мозги. Я сам пробовал отбить головой футбольный мяч. Мяч почти полкило, и удар со всего маху получается неслабый. Потом я долго прийти в себя не мог. А футболисты бьют головой – и играют, бегают. По частоте и силе ударов в голову с футболистами соперничают только боксеры. Но вот среди боксеров много умных людей. Сам Пифагор, основатель сразу двух наук – философии и геометрии, был чемпионом кулачного боя. Правда, среди нынешних боксеров философов стало меньше, но по-прежнему молва считает боксеров мудрецами, а футболистов дураками, хотя это не так...

Андрей Томилов проснулся, как и положено, по часам. За годы спортивной жизни он привык к режиму. Слава богу, сейчас спортивная медицина ушла далеко, и не надо вскакивать в шесть утра всем. Кто жаворонок, а кто и сова. Многие толковые спортсмены так и не смогли привыкнуть, сломались. Теперь все по-другому. Спишь, сколько надо, и твои индивидуальные биоритмы высчитывают умные врачи.

Андрей сонной рукой засыпал в рот горсть таблеток, заботливо расфасованных врачом. Черт его знает, что там такое. Говорят, витамины и микроэлементы. А что на самом деле?

Андрей запил водой и пошел готовить кофе. От него он отказаться не мог. Одно время кофе считался вредным, и с ним боролись. Потом вроде бы бороться перестали. Томилов любил хороший кофе. Варил его сам, сам молол зерна.

Сейчас он наконец ощутил рост. Профессиональный рост. Андрей был не простой спортсмен – настоящий игрок. Еще несмышленым мальчишкой он подавал большие надежды в молодежной сборной, был лучшим в своем клубе. Потом последовало падение: слава, пьянка и девочки. А игра этого не прощает. Надежд он больше не подавал, тренеры и журналисты махнули на него рукой, друзей рядом не оказалось. В одно прекрасное утро он решил взять себя в руки. И взял. Доказал себе и всем, что может остановить падение. Это было непросто, но постепенно возвращались прежние результаты, забивались голы. Стали снова приходить журналисты и брать интервью. Изменилось отношение тренера, и хотя он орал по-прежнему и ругался матом, но тон был другой. Зарплату неожиданно прибавили. В два раза. Конечно, в двадцать пять лет совсем еще не все потеряно. Это чувствовалось – упорство стало приносить плоды...

Андрей ткнул пальцем в автоответчик. Будить спортсмена нельзя – режим, поэтому ночью, хоть пожар, – все автоответчику. В телефоне послышался голос Омчева. Давным-давно Омчев был хорошим футболистом, твердым середнячком. Не выдающимся, но и не безнадежным. Всегда тихий и спокойный, он умел ладить с начальством, и оно быстро забрало его в федерацию. Там Омчев почувствовал себя как рыба в воде. Нашел свое место, не начальственное, но хлебное. Слышать его по телефону Андрею никогда не доводилось. Вообще до этого утра он думал, что Омчев о нем и не знает. Не поздоровался ни разу, когда Андрей приходил по делам в офис федерации.

– Здравствуй, Андрюша, это Омчев. Кажется, могу поздравить. Желаю удачи.

«Кажется» не считается, – Андрей верил в приметы и не хотел обманываться. Когда официально объявят, тогда можно считать, что все в порядке, а пока это все слухи. Хотя звонок футбольного функционера грел душу. Вода в джезве закипала, пора было пить кофе и переходить к утренней тренировке, но зазвенел телефон.

– Алло, это Славик, привет.

Слава был простым клерком в федерации. Когда-то они играли вместе. Славик стал чиновником совсем недавно и вроде оставался хорошим человеком.

– Слышь, Андрюха, похоже, тебя можно поздравить.

– Слав, рано. Не говори «гоп».

– Да я сам бумаги носил. Без бумаг же ничего там не идет.

– Перестань. Всякое бывает. Ведь было же?

– Бывало... Но все равно – поздравляю.

– Спасибо, спасибо.

Андрей отхлебнул кофе. Он настроился насладиться вкусом и ароматом, но тут раздался новый звонок.

– Это я, – послышался в трубке жесткий голос тренера.

– Да, Георгий Валентинович, – поперхнулся кофе Андрей.

– Еще не на тренировке?

– Так рано еще.

– Я про индивидуальную. Физзарядку, так сказать.

– Разминаюсь, – соврал Андрей.

– Ну хорошо, – неожиданно мягко сказал тренер. – Говорят, тебе повезло. Покидаешь нас на время. Не посрами, так сказать. Играешь ты, а говорят про меня.

– Да мне пока ничего не говорили.

– Скажут, скоро скажут. Ты у меня такой не первый и не последний. Ну, бывай.

Когда Андрей пил по-черному, на Преображенке в пивной к нему как-то раз пристал один бомж. Он читал стихи. Андрей не считал себя специалистом в поэзии, но стихи взяли за душу. В них было такое пожелание любимой девушке:

И пусть холодная чашка кофе

Никогда не коснется твоих губ.

Получалось, что холодный кофе пьют только несчастные люди. Сегодня утром Андрей понял, что хоть стихи и хорошие, но это вранье. Отхлебнув из чашки остывший кофе, он сел на велотренажер. Он испытал подъем духа и сил, легко выполнил обычную норму и перешел к повышенным нагрузкам, но снова зазвонил телефон.

– Приемная главного тренера сборной, – верещал в трубке голос секретарши. – Андрей Томилов? Соединяю с главным тренером.

Андрей молча слушал тишину в трубке. Наконец там что-то зашелестело, и раздался голос:

– Андрей?

– Да, это я.

– Ты зачислен в сборную. Будем с тобой работать. Надеюсь, не возражаешь?

– Нет, что вы. Не возражаю.

– Это я так, для порядка, мало ли. Положено спросить. Придешь в федерацию, спросишь, какие бумажки поднести, там и контракт дадут подписать, медосмотр надо опять пройти. Завтра собираемся для знакомства. Пока!

Вот это было серьезно. Сейчас Андрей уже понимал, что пробиться в сборную непросто. В молодежку он попал, когда был еще дурачком и не думал об интригах. Тренеры просовывают своих, клубы дают взятки, а чиновники их берут. И уж если кто попадает в сборную в обход всех этих махинаций, то только лучшие из лучших. Играть-то кому-то надо!

Именно это и грело сердце.

В здании федерации несколько этажей занимали люди, задачей которых было поставить футбол в стране на мировой уровень. Андрей не знал, чем занимается этот человеческий муравейник, он раздражался, что не понимает смысла занятий этих людей, ревнуя их к игре. Но раз они существовали, значит, в этом была какая-то тайная цель, и оставалось спокойно наблюдать за непонятными делами чиновников.

Легко взбежав по лестнице, Андрей для начала зашел к Славику.

– Привет, Славик, спасибо за все, теперь можешь поздравлять.

Славик и сам бы со временем попал в сборную, если бы не травма. Во время матча его сильно ударили по голове – ногой с размаха, как по футбольному мячу. К счастью, Славик выжил, даже не повредился умом, только заикался и путал слова, когда волновался.

– Ну-уу вот, я же говорил. Я тебе уже и все бумаги заготовил. Поздравляю. Нет, правда, рад за тебя.

Славик обнял Андрея. Он действительно был рад. Он уже смирился с тем, что игра для него закончилась, и в Андрее видел продолжение себя.

– Вот, подписывай тут и тут и иди на третий этаж, отдашь в кабинет зама. К нему можешь не заходить, если не хочешь, отдай секретарше. – Славик знал, что Андрей не любит начальство и может ляпнуть не то.

– Хорошо, отдам секретарше.

Секретарши делятся на тех, у кого все в жизни впереди, и тех, у кого все уже позади. Андрей понимал, что он парень молодой, спортивный, знаменитый и обеспеченный. Проблем с женским полом у него не наблюдалось, вернее, была одна – как от них отбиваться. Сейчас, в трудный период восстановления сил, он с женщинами завязал, как с пьянкой, – совсем. Но игра есть игра. Что может быть интересней? Пусть секретарша думает, что, стоит ей захотеть, и импозантный молодой спортсмен – ее. Андрей в игре был непревзойден. Ему показалось, что секретарша расплылась по креслу, когда взяла бумаги. Андрей обещал вернуться – не по делам, а ради нее...

Пробегая по лестнице мимо второго этажа, он снова заглянул к Славе.

– В-в-вот, забыл тебе еще дать. – Слава протянул бумажку вроде почтовой открытки. На ней было написано, что завтра Андрея ждут в поселке Новопетровское под Москвой – на первом собрании новой сборной.

– А почему так быстро?

– Времени нет. Ст-тарый тренер все профукал. Теперь тебе только побеждать. Тянуть нельзя.

– Знакомая картина. Ну пока, спасибо!

– Пока, будь здоров!

Пожилой сторож у шлагбаума пропустил Андрея на территорию Новопетровской олимпийской базы, не проверяя документов. Андрея не так часто показывали в матчах и брали у него интервью, чтобы каждый на улице вот так узнал его даже через стекло машины. Может, только после передачи про самый красивый гол года. Это значило, что дед не столько зарабатывал прибавку к пенсии, сколько хотел быть ближе к игре. Настоящий поклонник игры, болельщик. Славик, наверное, тоже не смог бы перекладывать бумажки в другом месте. Для него важно общаться с игроками, раз уж у самого не вышло. И таких было очень много.

То, что сторож его узнал, приятно порадовало Андрея. Дружески улыбнувшись в ответ, он проехал внутрь. Никто его не встретил, не объяснил, куда и к кому идти. Считалось, что человек с рождения знает, что он должен делать, попав в сборную страны. Андрей не стеснялся и не терялся. Он нашел административный корпус, где узнал дом и номер комнаты. Старый тренер, помнится, всегда говорил, что сборы похожи на пионерлагерь. Только в палатах живут не по десять пионеров, а по двое. Андрей считал, что правило жить по двое осталось со сталинских времен. Чтобы друг на друга стучали.

Андрей не застал своего соседа, быстро переоделся и пошел на тренировку.

Там его удивило то, что практически никто не разговаривал. Все и так были знакомы по клубным играм. Уже через пару минут Андрей понял, что тут говорить не придется. Все, как и он, были Игроки. С одного взгляда Андрей знал, куда ему передадут мяч и даже по какой траектории. Это доставляло удовольствие, прямо-таки наслаждение. Впервые за несколько лет Андрей почувствовал, что перетренировался, а это так же опасно, как и недотренироваться.

После того, как игроки сборной отдышались и помылись в душе, главный тренер собрал всех и начал свою речь:

– Как известно, следующий чемпионат мира будет в Южной Америке. Наш штаб вместе с врачами разработал целую программу. Полетим тренироваться в Латинскую Америку. Привыкнем к климату, сдвигу во времени, адаптируемся, так сказать. Посетим там у них высокогорье: медицина говорит, после этого физические показатели растут, – тренер взглянул на врача, тот кивнул головой. – Ну, и главное – постараемся разгадать секрет их игры.

Спорить с тренером не принято. Возражать тренеру, тем более главному тренеру сборной, просто неприлично. Но он сказал глупость, подумал Андрей про себя. Это раньше, когда мы были за железным занавесом, а южноамериканцы за семью морями, – тогда конечно, да. А сейчас, когда в каждом русском клубе играет свой бразилец, только ленивый не подсмотрел их секреты. А кто посообразительней, тот и освоил, – так Андрей подумал про себя, про Андрея Томилова.

Но спорить было все равно нельзя, поэтому оставалось только собираться в дальний путь, в непонятную и загадочную Южную Америку.

Даже тот, кто летал в Южную Америку, не сможет понять, какие муки испытал Андрей в трансатлантическом перелете. Многие спасаются алкоголем: выпил бокал красного вина – и спать, вернее, дремать в кресле. Спать-то под гул турбин не очень получается – только если до этого вы дня два не спали. Тем более, что время от времени самолет корректирует курс, и все в нем наклоняется то вправо, то влево. Кому не нравится казенное вино или не хватает дозы, берут с собой на борт любимые напитки. Почти все сидящие в огромном брюхе «боинга», похожем на тоннель, прихлебывали кто виски, кто мартини прямо из горлышка.

Андрею нельзя было пить вино. Он и сам для себя так решил, и тренер бдительно наблюдал за тем, кто что пьет. Мышцы требовали привычных тренировок, а не сидения целый день в скрюченном состоянии. А желудок требовал еды, чтобы кормить эти самые мышцы. Дело в том, что после таблеток наступал страшный аппетит, как жор у рыбы перед нерестом, когда она глотает даже пустой крючок. Спортивный доктор дал Андрею список того, что надо есть. В этом списке оказались морепродукты и какие-то другие, невиданные в Москве деликатесы. Сначала Андрей никак не мог понять, по какому принципу ему подбирали еду. Потом понял: то, что он клал себе в тележку в шикарном супермаркете, было самым дорогим. Половину зарплаты он проедал в прямом смысле слова. А тут, в самолете, мило улыбаясь, стюардесса принесла поднос, на котором и курам поклевать не хватило бы. Еда, правда, оказалась вкусной, но ее было до смешного мало. Да и французские бортпроводницы по сравнению с нашими выглядели как маринованная фасоль рядом с тарелкой домашнего борща.

От нечего делать Андрей походил по самолету, заглянул в туалет. Около туалета разгорелся международный скандал. Итальянец – видно, заядлый курильщик – не выдержал и пошел курить в туалет. Сработали пожарные датчики, и прибежал какой-то член экипажа в фуражке. Разыгрался словесный пинг-понг. Эмоции били через край. И тот и другой доказывали свою правоту – каждый на своем языке. Андрею было жалко итальянца. Не курить восемь часов от Ирландии до Мексики – это почти как сидеть без тренировки. Настоящая ломка! Андрей решил вступить в игру на стороне итальянца. На стороне начальства была прибежавшая стюардесса. Но Андрей сразу нанес сильный удар:

– У вас что, видеокамеры в туалете? Это нарушение частной жизни, – сказал Андрей по-русски, обращаясь к тому, что в фуражке.

При слове «видеокамера», которое француз прекрасно разобрал, страсти с официальной стороны как-то поостыли. Видно, камера все-таки была. Спорщики быстро разошлись, а Андрей заглянул в туалет и долго разглядывал потолок: где же поместилась видеокамера? Так и не нашел.

Все на свете имеет начало и конец. Снова забегали стюардессы, а пассажиры с радостью расселись по местам и стали ждать долгожданной посадки. Затем и нос самолета нагнулся вниз. Ярко сверкало солнце. В иллюминатор видны были океан и тропические острова с пальмами – такое он раньше видел только по телевизору. И в это время Андрей заснул. Дело в том, что спать во время перелета ему не давал спортивный режим. Сейчас в далекой Москве наступила ночь, и пришло время спать. Очнулся он от того, что тренер тряс его за плечо.

– Вставай, приехали.

Все остальное с Андреем происходило как бы во сне. Мелькали дома, пальмы, виллы. То, открывая глаза, он видел океан, то – огромные свалки, на которых копошились потомки великих ацтеков. Он снова погружался в дрему и не понимал, во сне это происходит или наяву. Как лунатики, спортсмены заполняли бумажки в отеле и разбредались по комнатам.

– Через пятнадцать минут собираемся в холле! – строго приказал главный тренер.

Андрей добрался до номера и рухнул на кровать. Проснулся от звонка.

– Да иду, иду, – и снова задремал.

Так было еще три раза. Наконец он превозмог себя, плеснут в лицо холодной водой и поплелся к лифту.

Вместо пятнадцати минут собирались час. Рассевшись перед тренером, большинство кимарило на стульях. Остальные пытались прийти в себя и пили кофе в баре, но кофе не помогал. Тренер, поглядев на свое войско, пошел говорить с Москвой. Слышно было, как он что-то кричал за дверью, а потом, пошептавшись с врачами, младшими тренерами и начальником команды, объявил:

– Сегодня ничего не будет, идите спать. Завтра у нас экскурсия. Едем смотреть древнюю столицу ацтеков или как ее там – Теотиукан. Придете в себя, силы надо будет восстанавливать, а пока отдыхайте.

Андрей вернулся в номер, снова упал на кровать и заснул. Проснулся он, когда за окном чернела тропическая ночь. Не спалось. Он смотрел в пустой потолок и не мог уснуть. В Москве начиналось утро. Он оделся, умылся, побрился, но это не помогло. Посмотрел телевизор на непонятном испанском. Побродил по отелю и даже вышел наружу из прохлады кондиционеров в невыносимо душную жару тропического города. В холле встретил своих коллег по сборной, которые так же, без цели, как сомнамбулы, бродили по пустому ночному отелю. Потом все снова разбрелись по номерам и лежали на кроватях, глядя в потолок. Встали ни свет ни заря и бодро пошли завтракать. Настроение было прекрасное, жара к рассвету спала, и был короткий миг утренней прохлады. Сели завтракать на открытой веранде. Аппетит у всех был волчий, и даже главный тренер перестал хмуриться и шутил.

Веселой толпой пошли к автобусу, который уже ждал, сверкая полированными боками. Как только солнце стало припекать, опять полезла в воздух удушливая жара, и все попрятались от нее в автобус, под защиту кондиционера. Милая русская дама-экскурсовод рассказывала о древних тайнах ацтеков: о загадочном календаре, пирамидах, посадочных площадках для внеземных кораблей, о пальмах и океане, о футболе и местной кухне. Андрей смотрел по сторонам, слушал и вдруг отключился. В Москве наступила ночь. Как поздним сентябрем подмосковные мухи на даче ползают по столу, не понимая, где они и что делают, так и доблестная команда футболистов выходила из автобуса посмотреть на древние пирамиды, не понимая, сколько они ехали и где оказались. Андрей даже полез наверх по ступеням самой большой пирамиды, чтобы размяться. Спускаться было еще трудней, но сон не уходил.

– А вот мы пришли к тому месту, где древние ацтеки проводили игру в мяч.

Тут футболисты оживились.

– Как проходила игра, какие у нее были правила, мы не знаем. Ни в книгах, ни в преданиях не сохранились условия игры. Остались только висящее каменное кольцо с загадочной надписью и сама площадка. Единственное, что мы знаем: игра была страшно жестокая. Ту команду, которая проигрывала, приносили в жертву богам.

– Вам бы такие правила, может быть, и вы играть бы стали нормально, – сказал тренер. Он сделал вид, что пошутил, но видно было, что говорит он серьезно.

Футболисты молча осмотрели площадку для неизвестной игры, вдумываясь в слова тренера, и пошли дальше, к дворцам, храмам и прочим развалинам. Андрея опять одолел сон. Он сел на древнюю каменную скамейку и стал рассматривать куст рядом с ней. Куст был очень похож на бабушкин цветок на окне, только в десятки раз больше.

Вдруг из-за куста появился какой-то человек в одежде древних индейцев. Андрей сначала принял его за одного из ряженых, которые придают колорит древнему городу и веселят туристов. Но то ли странно колебался воздух от зноя, то ли во взгляде этого человека чувствовалось что-то необычное, Андрей невольно поднялся навстречу незнакомцу и неожиданно для себя упал на колени. Тот заговорил на древнем языке, но все слова были понятны.

– Встань с колен. Ты ведь мастер игры. Только мастер игры имеет право сидеть перед верховным вождем.

Андрей покорно сел. Что следовало делать дальше, он не представлял. Человек заговорил снова.

– Ты хотел знать секрет игры?

– Я? – растеряно переспросил Андрей. – Да, хотел.

– Я расскажу тебе великий секрет. Расскажу его только тебе, и даже если ты расскажешь его другим, тебя никто не поймет. Секрет игры может знать только мастер игры. Ты слышал, что в жертву богам приносили игроков?

– Проигравших, – добавил Андрей.

– Проигравших? – усмехнулся великий вождь. – Ты когда-нибудь проигрывал матч?

– Еще как.

– Скажи, как ты себя чувствовал?

– Хреново... – И чтобы лучше было понятно собеседнику, говорящему на древнем языке, Андрей поправился: – Плохо, так плохо, что сам себя ненавидишь.

– Чувствуешь, что сам себе не нужен?

– Именно так.

– Человек, который и сам-то себе не нужен, разве он нужен богам? Ты меня понимаешь? В жертву приносили победителей. Тех, кто может умереть во имя игры и все равно выиграть.

– Это великий секрет, – сказал Андрей. – Но это очень страшный секрет.

– Нет, представь себе. Человек выиграл главную игру в жизни. Что дальше его жизнь? Одни проигрыши да воспоминания о былых победах. Будущее, состоящее из позора поражений. Лучше уйти к богам и вспоминать былые битвы с ними.

– Великий вождь, мне рассказывали о футбольном матче, когда во время войны наше «Динамо» играло с фашистами. Им сказали: выиграете, всех расстреляем. Так они все равно выиграли у фашистов.

Вдруг перед Андреем появилось лицо главного тренера, который тряс его.

– Ну, приходи в себя, Андрюшка! Ты что такой чувствительный к солнечному удару? Слава богу, вроде бы пришел в себя. Про фашистов каких-то бормотал.

– Простите, это я просто задумался, пытался узнать секрет древней игры.

– Ну и как, узнал?

– Может быть, и узнал, а может, так, голову напекло. Теперь я точно знаю, что секрет есть.

Примечания

1

Ошибка автора: праздник Покрова Пресвятой Богородицы установлен в память Ее явления во Влахернском храме в Константинополе около 910 года, а Константинополь взят турками и переименован в Стамбул в 1453 г. – Прим. А.Б.

2

Здесь приводится литературный перевод частушки, который сильно проигрывает оригиналу. В оригинале самое приличное слово – геморрой. – Прим. А.Б.

3

Хотел бы обратить внимание читателей на дар предвидения у Парамона Черноты. В предсказанный им день затмения снова был убит мэр. Это произошло в подмосковном Дзержинске. – Прим. А.Б.

4

Еременко копирует манеру речи Б.Н.Ельцина, бывшего тогда президентом. – Прим. А.Б.

Content

Александр Бялко
Изнанка

Предисловие

Парамон Чернота Покровские хроники

История города

Трудный день

Ночь затмения

Солнечное утро

День после солнечного утра

Завтра был тоже день

Наступило послезавтра, и дни пошли чередой

Последний звонок

История после истории

Парамон Чернота Обратная сторона телевизора

Случай в тумане

Второй день весны

Начало весны

Рассказ редактора

Процесс пошел

Там, где нет весны

Весна запоздалая

День праздника

Маленькое заключение

Письмо с того света, о котором не знал Пушкин

Больничные дни

Дни печали

Могильщик-фантаст

Рассказ Савелия Сушкина

С.М.Сушкин Черный человек

Секрет игры

Примечания