Александр Бялко

Роман с физикой, или За всех отвечает любовь

Небольшое введение

Наверное, всем известно, что в России раз в 12 лет происходит что-то важное. Весь двадцатый век это правило выполнялось. В 1905 году случилась так называемая первая русская революция. Страна на европейский манер получила конституцию и парламент. Прошло 12 лет и случилось сразу две революции в 1917 году. В 1929 году революций не было, но был переворот пострашнее – началось эра Сталина. Фашистское нашествие 1941 года снова через 12 лет, а еще через 12 лет в 1953-м смерть тирана. Оттепель и правление Хрущева закончились в 1965 году, и началась эпоха застоя, имени товарища Брежнева. По тому же ритму, который как ударник в оркестре высшие силы настукивают по нашей стране, в 1977 году должен быть или переворот, или война или революция. Но ничего такого не было. Конституция Брежнева от 1977 года ничего не поменяла, да и конституций было в России уже много и в разные годы, никто на них внимания не обращает. Через 12 лет все пошло как надо – развал СССР начался в 1989 году, а эпоха Ельцина закончилась через 12 лет – в 2001 году.

Казалось бы, только 1977 год выбивается из общего строя. Однако, в этот год произошли сверх важные события не только для России, но и для всей вселенной. Правда об этом знало всего несколько человек, почти все они, к сожалению, ушли из жизни, и поэтому по прошествии столько лет я могу себе позволить описать события того года, как они происходили на самом деле.

Многие сейчас не знают той эпохи или уже хорошенько подзабыли, а скоро забудут совсем. Для грядущих поколений этнографов я постараюсь восстановить детали быта той поры, для того, чтобы они были понятны читателям из будущего. Без этого повествование было бы просто бессмысленным.

Истории, которые рассказывают герои книги, а не я сам, я не оскорблял проверкой. Отнеситесь и вы к ним снисходительно.

Кое-что, фантастическое в изложении, на самом деле имело место быть, и я был свидетелем. Но в жизни порою такое бывает, что всей фантастики в мире не хватит.

Фамилии действующих лиц, которых уже нет, настоящие. Для тех, кто все еще хранит память о тех временах, придуманы псевдонимы. В тех местах, где повествование может затрагивать государственные секреты, автор намерено многое изменил.

Цветущий май

В конце мая 1977 года Москва выглядела не такой грязной и облезлой, как она была тогда на самом деле. Молодая зелень отвлекала глаз от пыльных неубранных улиц и разбитых дорог, а запахи первых цветов и молодой листвы закрывали духоту большого города. На северо-западе Москвы, который облюбовали физики для своих опытов, стоит здание. В далеком 1977 году его называли башней, других высоких домов вокруг не было. За этим сооружением был двор с мастерскими, гаражи. Все было обнесено забором с колючей проволокой, следовой полосой, высоким напряжением и всеми известными тогда средствами охраны. За секретным институтом начинался старинный парк, ставший практически лесом. А на улицу выходило всего две двери. Ни вывески, ни названия не было. На одной двери было написано – «Вход», а на другой – «Вход рядом» В конференц-зале на втором этаже было открыто окно в парк. Это было страшное нарушение, окна в этом здании вообще никогда не открывались. Но сейчас окно в парк было открыто. Люди, сидящие в зале вдыхали воздух весны. Да и ничего секретного за этим окном не происходило. Профессор философии из университета читал лекцию о древнегреческой философии сотрудникам института. Лекция была последней в этом учебном году, и в аудитории вместе с весеннем духом летало еще и ощущение свободы.

Что же касается самих лекций, то в коммунистическое время почему-то было принято всех всему учить и переучивать. Процесс этот был непрерывный. Зачем физикам нужна древнегреческая философия не понятно. Многие слушали эти лекции из любопытства, кто-то готовился к кандидатским экзаменам по философии, кто-то отсиживал часы по обязательной разнарядке.

В аудитории сидели почти одни мужчины – эпоха женщин в физике закончилась. Было время, когда женщины, вдохновляемые мадам Кюри царили в физике. Всех молодых мужчин забрала война. Кафедры в учебных институтах и отделы в научно-исследовательских институтах возглавляли женщины. В том 1977 году в сверхсекретном институте, о котором идет речь, тоже замом директора была Валентина Ивановна. Умная и экстравагантная женщина, которая еще и красила свои седые волосы в фиолетовый цвет. Она еще начинала с самим Курчатовым. Но вот с войны вернулись умные и энергичные мужчины, не успели все и оглянуться, как подросли молодые таланты, и женщин постепенно становилось в физике все меньше и меньше. Сейчас в аудитории сидела только одна молодая соискательница.

Отстранение женщин от физики обернулось еще и потерями женской красоты. В физику пошли одни дурнушки и зубрилы. Даже шутка такая была – на конкурсе красоты среди физиков победила мартышка из соседнего зоопарка. Но были и исключения. Ирина, которая послушно сидела на лекции и старательно записывала, была молода, симпатична и обладала острым язвительным умом. При этом она была не замужем и свободна, хотя ее окружали самые разнообразные лица мужского пола.

Лекции читал профессор Изотов. Фамилия Изотов подошла бы сталевару или кузнецу, герою труда первых пятилеток. Для профессора философии хорошо бы иметь фамилию Шопенгауэр или Сартр, на худой конец. Но Изотов был не просто профессором, а заведующим кафедрой философии столичного университета, что говорит о большой силе его ума, и умении правильно проводить политику, раз он смог отодвинуть от должности Шопенгауэров и Сартров. Желающих заведовать философией в Москве было предостаточно и как раз с подходящими фамилиями. При этом для своей должности и имевшихся у него научных степеней, он был достаточно молод – ему не было и сорока.

На лекции сидел и профессор физики Борков. Он тоже был молод для профессора, ровесник Изотова. Он был также умен и талантлив в своей области и любопытен до того, что и как происходит в других науках, поэтому ходил на лекции Изотова. Лекции того стоили. Изотов не просто любил философию, знал много интересного и занимательного, но и был прекрасным рассказчиком.

– Таким образом, образовалось то, что мы называем рациональной европейской философией. Она не была бы превалирующей формой сознания в Европе, если бы не завоевательные войны Александра македонского. Аристотель не просто учил Александра. Да и доверять воспитание будущего царя философу, а не воину или дипломату, это тоже новый и невиданный до того времени шаг. Александр не просто воспринял идеи Аристотеля. Для нас нет ничего удивительного в том, что философ предсказывает, будущие, этому учит марксистко-ленинская философия. (Изотов был еще мудр тем, что знал, – стукачи могут быть везде и не давал повода им отличиться)

Тогда это было невероятным – предсказать, что ткать одежду и делать бытовые предметы для нас будут машины. Вооруженный этим знанием Александр покорил почти весь тогдашний мир. Это была первая из известных нам цивилизационных войн, когда дикие народы тащились насильно к светлому будущему. Александр ошибался, как и его учитель Аристотель. Автоматический ткацкий станок изобретен был, как известно, только в конце 18-го века англичанином Картрайтом. Другие машины еще позже. Но благодаря завоеваниям Александра рациональная философия стала доминировать в Европе. Это мы рассмотрим в следующем семестре на примере средневековой схоластики, английской, французской и немецкой классической философии. Но все это было позже. А тогда произошел выбор пути. Если бы вся Европа шла бы тогда путем Египта, а не Греции, мы бы не сидели сейчас в этом замечательном институте, окруженные современной техникой. Вполне возможно мы бы не далеко ушли от строителей пирамид. Их путь познания был гораздо медленнее, хотя достижение египтян были более наглядны как пирамиды среди пустыни, по сравнению с остроумными измышлениями греков. Но нам в известном смысле повезло. На этом позвольте лекцию закончить, вам пожелать отдохнуть, как следует и в сентябре мы продолжим занятия философией.

Аплодисменты устраивать на лекции было не принято. Все просто встали и одобрительно зашумели. Борков подошел к доске.

– Как старший по ученому званию, хочу поблагодарить Александра Федоровича за интереснейшие лекции.

– А можно вопрос? – это подошел к доске аспирант Пятаков.

– Да, пожалуйста. – деликатно предложил Изотов.

– А чем принципиально отличается этот египетский путь от нашего?

– Египетским я назвал его условно. Именно тогда Египет и Греция соперничали в достижениях цивилизации. Другой путь можно было бы назвать сейчас китайским. После Египта так развивался Китай, да и древние цивилизации Америки тоже. Не в названии дело. Дело в подходе. Египтяне веками искали и эмпирически находили решения задач стоящих перед человечеством. А рациональный подход предполагает сначала построение теоретическое. Так сказать теоретическое обоснование. Как писал Маркс (на всякий случай подстраховался Изотов) пчела миллионы лет строит прекрасные соты и не знает как она это делает, а даже самый плохой архитектор сначала представит себе дом мысленно и набросает свой проект на бумаге. Я, может быть, не совсем точно цитирую, но мысль вам, надеюсь, понятна.

– А вот фашисты тоже, как Александр Македонский ведь хотели навести новый порядок? – это уже вылез вперед соискатель Жезлов. Расходиться не хотелось. В те времена никто никуда не спешил, – делать все равно было нечего. Идти домой смотреть программу Время и ложиться спать? – Лучше уж потолковать с умными людьми.

Но Борков не дал замучить вопросами философа, – Ты Саша, дай профессору Изотову отдохнуть, да и ты Юра тоже, – не дал ответить Борков, – Профессор приходит к вам после работы, читает вам лекции, а вы не даете ему отдохнуть.

– Нет, что вы Николай Георгиевич, мне самому интересно общаться с физиками. Другая наука, другие подходы, – честно признался Изотов.

– Вот и пойдемте ко мне в кабинет, и поговорим о науке – пригласил Борков.

– Все, ребята. До свидания! И он повел гостя по темному коридору второго этажа.

Они зашли не в кабинет Боркова, где бывали секретные совещания и первый отдел все прослушивал. Для таких гостей, как Изотов у Боркова был методический кабинет на втором этаже, который не прослушивался. Это Борков точно знал. У его ребят аппаратура была получше, чем у первого отдела.

Изотов и Борков сразу понравились друг другу. У обоих было трудное военное детство. Оба достаточно быстро получили докторские степени. Даже личная жизнь у них была схожа. Оба женаты по второму разу. Оба носили толстые профессорские очки. Оба были не из столицы – физик из подмосковного Солнечногорска, где он в годовалом возрасте пережил бои за Москву. С тех пор у него было странное хобби – он собирал историю той войны. Настоящую историю, а не глянцевый суррогат. Философ родился еще дальше от Москвы – он был из Кишинева, но в местный университет не пошел, хотя там ему пророчили прекрасную карьеру, а поехал учиться в Москву.

Оба не брали взяток и не воровали казенные средства. Поэтому понимали друг друга без слов.

– Ну, вот располагайтесь – Борков открыл методический кабинет, провел гостя внутрь. Там были письменные столы, журнальный столик с креслами и шкафчик, в котором кроме пары запыленных книг стояли рюмки и бутылка коньяка. Спиртное почему-то в то время не считалось взяткой. Поэтому начальникам по любому поводу подносили выпивку. В основном коньяк. Чем выше было начальство, тем коньяк был дороже, а шкаф полнее.

Надо заметить, что по неписанному советскому правилу в кабинете каждого начальника должен был быть телевизор. К кому бы вы не зашли – будь то директор школы или командир воинской части у всех стоял телевизор. Эта нелепая традиция жива до сих пор. Иногда я вхожу в кабинет и вижу пустой глаз телевизора. Мне становится нехорошо. Я вспоминаю историю, которую сейчас рассказываю.

Борков по-хозяйски достал из шкафа бутылку и расставил рюмки.

– Ну, что ж, отметим окончание?

– Не откажусь.

Сказать о том, что тогда не закусывали – тяжело, но необходимо. Говорить о том, что с закусками тогда было плохо, это ничего не сказать. Как плохо было с едой мы начали понимать только двадцать лет спустя, заходя в супермаркет, заваленный продуктами со всего мира. Тогда было не так.

Изотов и Борков бывали на Западе и видели своими глазами то, что там творится. В стране победившего социализма об этом можно было только помалкивать.

Борков наполнил рюмки армянским коньяком солидной выдержки, от которого в комнате разлился приятный запах.

– Ну, что за окончание и продолжение в сентябре, – сказал Борков.

Они выпили по чуть-чуть жгучей ароматной жидкости. Изотов, как бы оправдываясь и для того, чтобы начать разговор сказал:

– Для меня эти лекции нужны еще и как заработок. Я ведь сам из Кишинева. Один мой знакомый, правда, он старше меня, работал там с Брежневым, а тот, когда его повысили, перевел того в Москву. Сейчас он помог мне устроиться в жилищный кооператив. Деньги, знаете ли нужны.

Помолчали. Борков снова наполнил рюмки и решил что-то такое сказать в ответ.

– Мы ведь здесь обнаружением американских подлодок занимаемся. Я знаю, что могу об этом говорить. Без допуска вас бы не пустили сюда. Летом едем на Черное море. Проверять аппаратуру на наших лодках. Придумали новый подход. Лет на десять обогнали все, что есть в мире.

Поскольку в советское время и с отдыхом и с сервисом была полная беда, все искали способ отдохнуть за казенный счет. Поэтому, естественно находился миллион причин, почему подводные лодки надо было искать в теплых водах Черного моря, а не в холодных водах Белого. Начальство, как правило, не возражало против Черноморских командировок, а приезжало на недельку позагорать, посмотреть ход испытаний.

– И как лодки обнаруживают? – из деликатности спросил Изотов.

– Обнаруживают, судя по орденам нашего начальства и госпремиям для института.

По сути ответа было ясно, что Борков не считал себя начальством, хотя и был замдиректора и при этом руководил большой лабораторией.

– Но это будет совсем другое, – Борков уже увлекся мысленно своим научным изобретением. Понимаете, мы будем мерить нейтринные поля. Нейтрино – частица непонятная в структуре материи. Возможно, из них и состоит вся материя. Детектировать очень трудно, но мы использовали метод с космического спутника. В космосе нейтрино мало, а в океане – целое море. Должно получиться.

– Тогда за удачу летом, – поднял ответный тост Изотов, – я всегда интересуюсь новым в физике. Философия же питается достижениями других наук. Поэтому я уж буду вас спрашивать время от времени, – Что нового в физике?

В дверь постучали. Просунулась голова Пятакова. Глядя на рюмки, Пятаков спросил:

– Можно на секундочку, Николай Георгиевич?

– Что тебе, Юра?

Видя профессора философии Пятаков выбирал слова:

– То, что мы с утра говорили, оказалось эффектом Боркова. Придется переработать электронную схему.

– Не сейчас, Юра. Уже поздно, завтра выходной, иди, отдыхай.

– Хорошо. До свиданья.

Голова исчезла.

– Про какой такой эффект Боркова он говорил?

– Да есть такой, это смешная история.

– Не секретная?

– Нет, сейчас расскажу.

– Обратился к нам отдел калибровки радиоактивных источников. Объяснить странный эффект. Когда они калибровали источники по одному, все было нормально. Но вот стали мерить их по два, – дотошные сотрудники обнаружили, что сумма активности двух источников меньше, чем по отдельности.

– Сумма не равна двум слагаемым?

– Именно так.

– У оптимистов из отдела источников сразу мысли о подавлении радиации – тянет на нобелевскую премию. У пессимистов мысли, что счетчик перегружается и врет.

– А что на самом деле? Мистика?

– Не мистика, а физика. Я неделю сидел в том отделе, все мерил и мерил, а потом понял. Но сначала надо рассказать, что такое радиоактивный источник. Это такой свинцовый утюг. Ручка сверху, чтобы переносить удобней было. Источник сам внутри, светит только через маленькое окошко. Так вот когда два таких утюга ставят, стол прогибается и окошко светит мимо детектора.

– Так просто?

– Просто, но не очевидно. Вот теперь, когда такие штуки находят, мои ребята называют это в мою честь.

– А причем здесь физика?

– Упругость стола – это тоже физика.

Они сидели допоздна, говоря о пустяках и просто попивая коньяк. За дверью в коридоре стихли шаги, замолкли гулкие разговоры и смех. За окном повисли сумерки, и даже в парке защелкал первый пробный соловей.

– Пора домой, а то охрана не выпустит.

– Со мной всегда выпустит, – Борков был в хороших отношениях даже с охраной.

– Хотя, вы правы, и, правда, пора. Я вас провожу.

Они спустились по лестнице на первый этаж. Борков поболтал с зевающим охранником и тот выпустил на улицу университетского профессора. Тот пошел к остановке троллейбуса, чтобы добраться до метро. Тогда еще профессора московского университета большей частью передвигались на метро, а не стояли на своих Мерседесах в пробках.

Борков же еще остался подвести итоги дня.

Осенний вальс

Незаметно пролетело лето, и наступил сентябрь. Снова начались занятия философией в закрытом институте. Снова в том же зале Изотов читал лекцию, но окна были закрыты, а за ними лил дождь. Слушателей было мало, не все еще отошли от отдыха. И Борков тоже, почему-то не пришел с начала, а подошел только к самому концу лекции. Изотов от древней Греции перешел к христианству.

– И вот мы видим, что формула Платона – истина, добро и красота – превратилась в христианскую троицу. Вообще в христианстве активно использованы достижения античных мыслителей. Сократ, учитель Платона добровольно пошел на казнь, зная свою судьбу и не противясь ей. Это был с точки зрения эллинской философии ключевой момент. Если греческие боги скорее напоминают нам разгульную аристократию тех времен, то судьба была их настоящим богом. Так же поступил и Христос, но легенда его воскресила.

Был ли Христос исторической личностью или это миф – полной определенности нет. Сейчас исследователи христианства, особенно марксистские склоняются к тому, что был. Известный польский историк, Крушевицкий, например, приводит убедительные доказательства существования Христа на основе последних находок рукописей в Синайской пустыне. Можете посмотреть его работы, они переведены на русский язык и изданы у нас.

Но распространение христианства толкала необходимость обоснования эллинского рационального пути. Ведь грубо – что такое христианство? Это человек равен богу. Даже может быть сам богом. Бог один из нас, такой же, как все.

Во что превратили христианство средневековые европейские схоласты, мы рассмотрим в следующий раз. Достаточно вспомнить о столетнем споре, – в каком виде должны умершие предстать после страшного суда. Молодыми, старыми или еще как-то, как скелеты, например. Вот на что расходовались лучшее умы тех лет! Мрачный этап в развитии философии.

На этом сегодня все.

На этот раз Борков не дал задать ни одного вопроса и сразу утащил Изотова из аудитории. Они прошли в ту же комнату, но там кроме убогой советской мебели и телевизора стояли какие-то странные приборы, из которых беспорядочно торчали белые провода. В углу висел портрет бородатого Курчатова. Провода соединяли приборы и уходили в телевизор. Борков так же привычно достал коньяк и рюмки.

Спрашивать – что, да почему? – в секретном институте было глупо. Поэтому Изотов сделал вид, что ничего не заметил и решил философски молчать, как и полагается ему по профессии.

Борков тоже молчал, налил коньяк. Изотов, не выдержав паузу спросил: – Ну, как прошло лето? Борков ответил странно, как будто он все время о чем-то думал:

– Вы хотели спросить о физике, а вот мне скорее нужна помощь со стороны философии.

– Я – пожалуйста.

Борков молча поднял рюмки, чокнулся и выпил. Тоже проделал Изотов. Затем Борков взял трубку местного телефона.

– Юра, зайди в методический.

– Сейчас я покажу вам кое-что. В этом надо разобраться.

В дверь постучали, и просунулась голова Пятакова.

– Можно?

– Заходи, Юра. Включи нам, – Борков кивнул головой в сторону приборов.

Пятаков аккуратно закрыл за собой дверь, подошел к приборам и начал переключать какие-то тумблеры, замигали лампочки. Юра нажал какие-то кнопки, и дождавшись одному ему известного результата включил телевизор. После чего сам отошел от него подальше, чтобы разглядеть картинку. Телевизор был советский Рубин. Нагревался он медленно, а показывал плохо. Нетерпеливый молодой ученый несколько раз подбегал к телевизору, подкручивал яркость и контрастность. Наконец, появилась картинка. На экране была продольная полоска. Полоса была бы черно-белой, но трубка Рубина была такая, что сообщала полосе красивые радужные разводы.

– Вот, Николай Георгиевич, – произнес младший научный сотрудник.

– Вижу, Юра. Это какой?

– Один из лучших, где-то в середине.

– Как вам это нравится? – обратился Борков к Изотову.

Изотов почувствовал себя в сказке про голого короля. Сказать что он видит что-то феноменальное – погрешить против истины. Он ничего не видел. Судя по сильному возбуждению физиков, эта картинка была очень важная. Изотов выбрал философскую середину:

– А что это?

Физики переглянулись. Видимо они так долго обсуждали это, что забыли объяснить неспециалисту, что же это такое.

– Это след от подлодки, – сказал Борков.

– Поздравляю. Удалось засечь?

Борков ответил странно – вопросом на вопрос:

– А как вы думаете, где она, лодка?

Изотов подключил свою природную сообразительность и сразу ответил:

– Слева или справа за экраном.

– Она посередине. Десять раз проверяли.

До Изотова дошло ненормальное поведение физиков. Он и сам постепенно стал осознавать, что же было перед ним на экране. Вместо черточки он увидел связь прошлого и будущего.

– А может быть это эффект Боркова, сказал философ помолчав.

– И это вы говорите самому Боркову? А если серьезно, то мы с ума сошли все это проверять. Ошибки нет. Юра, покажи самое интересное.

Пока младший научный переключал кнопки и тумблера, Борков начал рассказывать.

– Как проходили испытания? Давали капитану лодки маршрут, выходили на научном корабле Академик Келдыш в заданный район и проводили съемку. И вот – сколько их было все такие картинки. Меняли район, меняли лодку, меняли аппаратуру. На ЭВМ просчитывали результаты. Все точно, след от лодки. Координаты сходятся до миллиметра.

Юра пролистал на экране несколько полос в разных направлениях и остановился на картинке, которая представляла собой ветку с двумя отростками в одну сторону.

– Вот это самое поразительное. Когда мы разобрались, просто обалдели, – не выдержал и прокомментировал Юра.

– Да, – спокойно и веско продолжил Борков, – Капитану дано было приказание повернуть здесь.

Борков показал на первый отросток, – Но произошло ЧП в машинном блоке, и он повернул вот здесь. Видите?

Изотову стало ясно, что он видит. Его, как и физиков охватило ощущение древнего человека, державшего в руке горящую палку. Я имею в виду тот момент, когда человек первый раз в истории овладел огнем. Рука потянулась к коньяку.

– Да вы понимаете?

– Пытаемся понять уже два месяца, вот теперь просим помощи у философии.

Борков тоже наполнил рюмку, но увидел растерянно стоящего своего помощника, и для начала отпустил его.

– Юра, ты выключи все и иди, а мы с Александром Федоровичем еще поболтаем с точки зрения философии.

– А можно мне? – спросил любопытный соискатель.

– Я же сказал, Юра, иди. Если будет что-то интересное, ты сразу узнаешь.

Сотрудники у Боркова были не только умны и любознательны, но и дисциплинированны и очень уважали своего учителя. Юра в обратном порядке нажимал кнопки, клавиши и тумблера, выключил он и телевизор.

– До свидания. Следующая лекция по философии как всегда в пятницу?

– Да, Юра, до свидания.

Дверь плотно затворилась. Философ поднял рюмку.

– За вас и за чудеса науки.

– Спасибо, но тут больше вопросов, чем ответов.

Ученые выпили и задумались. Первым начал Борков.

– Если честно, то я в дурацком положении. Я не могу ничего доложить начальству.

– Почему? Вы ведь видите будущее.

– В том то и дело, что нет. Вот это линия, – Борков показал на погасший экран, – могла быть сегодня, завтра. А может быть, это кит проплыл.

– В Черном море нет китов.

– Возможно, были – миллион лет назад. Мы даже не знаем, на сколько времени вперед и назад эта штуковина показывает. И что мы увидим? След от подлодки в первой мировой войне? Такую штуку и применить-то никуда нельзя. Вы лучше скажите, что философия говорит насчет времени?

– Есть теории, что время не существует. Это не только мрачный Юнг говорил, вот ваш коллега Тяпкин в Дубне развивает эту теорию.

Борков потянул себя за левый рукав и показал а часы.

– У нас с вами дискуссия прямо как в древней Греции. – ответил Изотов. Помните Пушкина:

Движенья нет – сказал мудрец брадатый,

Другой смолчал и стал пред ним ходить,

Сильней не мог он возразить.

Я своим студентам этот пример привожу, как попытку в споре заменить аргумент на факт. А у Пушкина стихотворение заканчивается примерно так – Ведь солнце перед нами ходит, однако прав упрямый Галилей. Тяпкин говорит, что и в физике есть уравнения не зависимые от времени это так?

– Есть такие, это вам любой студент скажет. Стационарные решения. Но это скорее упрощения, когда о времени просто забывают.

– Вот и считайте, что просто забыли о времени.

Борков задумался.

– И все для нас потеряло смысл.

– Нет, почему же! Нам открылось будущее.

– Как в него заглянуть? Выставить прибор на Волоколамское шоссе? Так по нему тысячу лет люди ходят, и еще ходить неизвестно сколько будут. Кроме вот таких полосок, – Борков опять показал на погасший телевизор, – ничего не увидим. Мы уже думали с моими ребятами. Хоть на улицу, хоть в космос – ничего. Хоть бы японский телевизор бы выделили, не фильмы смотреть, а работать, у нашего разрешение никуда, а то в министерстве триста инвалютных рублей не допросишься.

Сгоряча Борков начал о своем. Все экспериментаторы всего мира жалуются на плохую аппаратуру и отсутствие денег. А в это время Изотов как завороженный смотрел на телевизор.

– А вот это? – он показал Боркову на телевизор.

– Барахло, – Этому рубину сто лет.

– Я не о том. А телевизор?

– Что телевизор?

– Изображение его.

– Картинку, – понял Борков. Она же формируется электронами, а это часть нейтринного распада. Нейтрино собственно и было открыто в электронном распаде, он у нас для простоты называется бета-распад. Я читал одну статью в Physical letters одного американца, – Борков полез в другой шкаф и достал толстенный физический журнал. Дело в том, что по хорошей традиции, установленной еще Курчатовым, руководители физических институтов получали напрямую свежие выпуски иностранных научных журналов. От волнения Борков снял очки и стал жмуриться. Из-за близорукости он перестал быть похожим на самого себя.

– Вот и философия пригодилась! – торжествующи сказал Изотов.

– Да. За дружбу наук, – профессора подняли не допитые рюмки и опрокинули их разом, как по команде.

– Теперь я буду ждать результатов, как настоящий физик.

– А я думаю, пора действовать прямо сейчас, – Борков поднял трубку телефона и позвал Юру.

– Пойду домой, не буду мешать.

– Спасибо огромное. В следующую пятницу буду снова на лекции.

Профессора встали, пожали руки и Изотов вышел в коридор. В коридоре он столкнулся с Юрой, который спешил воплотить новые идеи шефа.

Осень в Москве переменчива. То стоят золотые деньки, то зарядит на целый день дождь. Каждую пятницу, когда он читал лекции, Изотов спрашивал Боркова, как идет работа. Но то теория не оправдалась, то электроника подвела, то не удалось закончить расчеты на ЭВМ. Каждый раз Изотов выслушивал, – что экспериментальная физика, это не теоретическая физика, а здесь нужны паяльник, оборудование и средства.

А в это время страна ждала принятия новой конституции. Самой стране было все равно, но по радио, телевидению и из газет с утра до вечера и с ночи до рассвета талдычили про новую конституцию. Чем она отличалась от старой, никто не знал, даже и такие специалисты, как заведующий кафедрой марксистско-ленинской философии МГУ

А.Ф. Изотов. Но отражать это событие полагалось во всех лекциях, что Изотов и делал по возможности кратко, чтобы не отравить содержание лекций. Накануне Изотов пришел в известный уже нам институт в скверном настроении. Конституция достала. Популярной шуткой тогда была такая: Приходит сотрудник весь мятый на работу. Его спрашивают почему не погладил костюм. Он говорит – включаю радио, там про конституцию, включаю телевизор там про конституцию, а утюг даже включать не стал. Это я не для смеха рассказал, – шутка так себе, это чтобы ощутить колорит тех дней. Причем вся эта ерунда про конституцию через каждое второе слово имела припев – «и лично генерального секретаря ЦК КПСС Леонида Ильича Брежнева». Так вот принятие конституции было намечено на 7 октября. Этот день долго потом был праздником.

В холле хмурый Изотов встретил сияющего Боркова.

– Ну, что сегодня попробуем? – приветствовал Борков профессора философии простым шифром.

– Не откажусь, – без особого горения ответил тот.

Все ждали с нетерпением окончания лекции по философии. Средневековые схоласты делились на реалистов и номиналистов. Это очень скучная тема. Номиналисты верили в реальность вещей и этим они ближе нам. Реалисты же напротив, считали, что всякое понятие существует реально само по себе. Встала проблема – у одного предмета может быть бесконечно много качеств. И все они должны были существовать в мире! Вселенная заполнялась до краев этим бредом. Только великий гений средневековой философии Оккам остановил это безумие – сказал свое бессмертное в этом затхлом схоластическом мире – не создавай сущностей больше необходимого.

Все это привычно рассказывал Изотов, но видел, что нескольких человек в аудитории не хватает. Не было всех помощников Боркова.

Изотов быстро попрощался и пошел в знакомый кабинет Боркова. Тот ждал его один.

– Попробуем? Ребят я отпустил, – они сутками работали.

– Попробуем!

Борков, на всякий случай, глядя в мятую бумажку, стал нажимать на кнопки и включать тумблеры. Экран засветился. Профессора в ожидании впились в пустой экран.

Что-то замелькало в телевизоре, и вдруг появился диктор Балашов, который своим мягким бархатным басом стал читать текст:

Сегодня, 10 октября 1977 года в Москве прошел очередной пленум ЦК КПСС. На повестке дня стояли два вопроса – рассмотрение заявления генерального секретаря ЦК КПСС Леонида Ильича Брежнева и выборы нового генерального секретаря ЦК КПСС.

По первому вопросу выступил товарищ Черненко Константин Устинович.

В Политбюро ЦК КПСС поступило заявление от Леонида Ильича Брежнева. В нем он просит освободить его от работы по состоянию здоровья. Рассмотрев заявление, пленум удовлетворил заявления товарища Брежнева и пожелал ему скорейшего выздоровления.

По второму вопросу выступил товарищ Громыко.

В это время экран потух, а на приборе загорелась красная лампочка.

– Не могут нормальный конденсаторов найти! – огорченно сказал Борков. Институт стратегического значения, а конденсаторов нет. Разрядился импульсный генератор. Теперь его неделю заряжать.

Потрясенный Изотов молчал. Потом начал судорожно жать руку Боркова.

– Это вообще, вы понимаете, что это?

– Честно, пока не совсем, но неделю надо на починку, чтобы продолжить.

– Нет, вы не понимаете!

Изотов и сам с трудом осознавал, что он видел. Через два дня после триумфального подписания конституции и объявления 7 октября нерабочем днем – праздником конституции, – Брежнев собрался уйти на покой.

– А Брежнев, то оказался не слабым маразматиком, а личностью. – неожиданно для себя смело высказал свои потаенные мысли Борков.

– Да, мой приятель по Кишиневу не раз мне говорил то же самое, он знает Брежнева близко. При личном общении это совсем другой человек. Все знают его по телевизору, а перед камерой он теряется. Совсем не такой, как в жизни.

– Знакомый режиссер утверждает, что перед телекамерой вылезает все самое плохое, что есть в человеке. Он не раз сам наблюдал это. В телевизоре как на рентгене видно все.

– Может быть. Политика это такое грязное дело.

У философа мысли пришли в порядок, и он начал торопиться домой. Физик тоже хотел побыстрей собрать лучшие умы своей лаборатории и обсудить усовершенствования в приборе. Быстро распрощавшись ученые занялись каждый своим делом. Борков пошел в лабораторию и там ломал голову со своими сотрудниками. А Изотов, трясясь троллейбусе стоя, потому, что сидения были мокрые от осеннего дождя, думал о смысле жизни. Тогда у троллейбусов всегда протекали крыши.

От Сокола до метро Университет надо было проехать почти все тогдашнее московское метро. Придя домой, даже не поздоровавшись с дочкой-умницей, которая сидела и делала уроки, Изотов в мокром пальто пошел в комнату к жене.

– Мне надо связаться с Пал Петровичем.

– Вот так все время. Как что – так нужен папа. Ничего сам решить не можешь! Скажи хотя бы, что случилось.

– Какая разница. Возьми трубку и позвони. Он все равно в Кремле до одиннадцати сидит.

– Он не сидит, а работает. А у тебя, что за пожар?

– Наташа, это не у меня. Это ему надо.

– А сам уже ты такой важный, что даже номер набрать не можешь?

– Ната, ты же знаешь, там все слушают, пожалуйста, на самом деле надо. Дочь звонит отцу на работу это нормально, ни у кого не вызывает ничего, – Изотов говорил сбивчиво и сам себя успокаивал.

– Ну, ладно! – жена взяла трубку, набрала кремлевский номер.

– Пап, Саша тебя увидеть хочет. Как всегда в одиннадцать. Там же. Хорошо, спасибо, все хорошо. До свидания.

Как вы уже поняли, Изотов не просто имел знакомого по Кишиневу, старого друга Брежнева по Молдавии. Это был его тесть. Тесть попав в Москву не сделал бешенной карьеры, потому что к высокопоставленному другу Брежневу не ходил чего-то просить, а видел его только тогда, когда тот сам вызывал его для поручений. А это было редко и когда он выполнял деликатные поручения о нем снова забывали. Поэтому Павел Петрович все же занимал достаточно высокий пост в Кремле. Встречался с родственниками он обычно у проходной Спасской башни. Кроме красивых ворот Спасской башни, которые все видели в кино и на открытках, рядом ближе к мавзолею, есть проходная для сотрудников администрации Кремля. Рядом с ней Пал Петрович обычно и встречался с родней, в основном, когда покупал для них деликатесы в кремлевском буфете. Времена были далеко не сытые. Для этого у Пал Петровича всегда в ящике его письменного стола лежала авоська.

Без несколько минут одиннадцать из Спасской башни вышел караул, печатая шаг по лужам, и направился к мавзолею. Зеваки и туристы сдвинулись в центр площади смотреть смену караула. Шел холодный осенний дождь. Народа было не много – в основном милиционеры и сотрудники органов в штатском. Пал Петрович вышел тоже как по часам с боем курантов.

– Саша, здравствуй! Что приключилось?

– Здравствуйте, Пал Петрович.

Изотов не смог звать тестя отцом. Слишком жив в памяти его собственный отец, умнейший и добрейший человек, герой войны, но надолго не переживший войну и умерший от ран, когда сыну было чуть больше десяти.

Они прошли немного по Красной площади.

– Брежнева снимают через три дня на пленуме.

Кремлевского чиновника бросило в жар. Привыкший к любым неожиданностям, такого удара он еще встречал. Он весь покраснел и вдруг схватил за лацканы пальто зятя:

– Ты откуда знаешь?

Изотова удивила не реакция Тестя. Конечно, он думал, что тот будет вести себя спокойнее. Наверное, в кремлевских коридорах ходили слухи. Изотова испугала мысль – как объяснить, что он это знает. Откуда он может знать? Об этом он и не подумал! В натренированном мозгу пронеслись мысли. Единственным человеком, который мог знать что-то из жизни Брежнева, был его аспирант Красовский. Он как-то болтал что-то, что хорошо знаком с Галиной Брежневой.

– У меня один аспирант – друг Галины. Говорит по собственному желанию на пенсию.

Старый кремлевский кадр снова вцепился в профессора:

– Делай с ним со своим аспирантам что хочешь, хоть пусть завтра докторскую защитит, только пусть скажет – Кто!

Философ, прекрасно понимая, что аспирант ничего не скажет и под пыткой, – потому, что просто не знает, решил перейти в атаку. Он тоже схватил тестя за грудки:

– Что кто?

– Кто следующий!

– Все что знал, я сказал. Выманивать информацию я не буду – я не шпион какой-нибудь, а ученый.

В этот момент оба так же неожиданно успокоились, как и разгорячились. Но уже половина милиции и все сотрудники КГБ в штатском смотрели на двух хорошо одетых мужчин выясняющих отношения в центре Красной площади и ждали – если дойдет до драки, то тут же их разнять и арестовать.

– Ладно, примирительно сказал старший. Пошли по домам. Узнаешь чего – срочно скажи, но не по телефону. Ты пешком?

– Пешком.

– Пойдем, подброшу до дома. Только в машине молчи, как в танке. Шофер у меня стучит.

Они пошли на стоянку, сели в черную Волгу и молча поехали по домам. В голове у философа была пустота, а кремлевский чиновник в первый раз жизни стал ждать понедельника, чтобы пойти на работу и во всем разобраться.

Начальнику главного управления № 7 КГБ СССР

Секретно

6 октября 1977 года в 23:00 по московскому времени, во время смены караула у мавзолея В.И.Ленина недалеко от проходной Спасской башни произошел инцидент. Двое мужчин интеллигентного вида – одному примерно 65 лет, другому около сорока, славянской наружности, устроили перебранку. По донесению бывшего в наряде сурдопереводчика Р.М. Гайнутдинова, который по губам смог понять содержание разговора, речь шла о предстоящей отставке генерального секретаря ЦК КПСС Леонида Ильича Брежнева на пленуме ЦК КПСС. Затем означенные люди успокоились и вместе покинули Красную площадь. К задержанию мер не было принято.

Дежурный по объекту Красная площадь, подполковник,

Всеволожский И.К.

Заместителю председателя КГБ СССР

Сов. секретно

Поручение

Согласно докладной записке 7-го главного управления от 6 октября с.г. произошло разглашение материалов предстоящего пленума ЦК КПСС.

Во взаимодействии с силами 7-го главного управления поручаю вам срочно выяснить личности получившие доступ к секретной информации их источники, мотивы и намерения. Оперативную разработку провести в сроки до начала пленума ЦК КПСС

10 октября с.г. Докладывать в любое время непосредственно мне.

7 октября 1977 года Председатель КГБ СССР

Андропов Ю.В.

Председателю КГБ СССР

Совершенно секретно

В соответствии с вашим поручением были установлены личности, получившие доступ к секретной информации – профессор МГУ Изотов А.Ф. и начальник отдела секретариата ЦК КПСС Коштяну П.П. Оба имеют высшие формы допуска и к незаконному распространению информации не имеют отношения. Источником утечки информации выявлен А.И. Красовский, аспирант философского факультета МГУ (научный руководитель вышеупомянутый А.Ф. Изотов) Красовский был приглашен в КГБ СССР и после непродолжительной беседы назвал источник информации – Галина Леонидовна Брежнева, дочь Генерального секретаря ЦК КПСС с которой последний находится в близких приятельских отношениях.

После подписания соглашения о сотрудничестве с органами КГБ Красовский был отпущен. За Красовским А.И. ведется постоянное наблюдение, телефон прослушивается.

8 октября 1977 года Начальник оперативно-следственного отдела КГБ

Генерал-лейтенант Селезнев В.П.

Дождь за окнами

Вольно же было Гоголю смеяться над чиновниками! Столько поколений российского народа читают про наших чиновников и возмущаются. И тупые они и вороватые. То у них нос сбежит. Впрочем, современные литературоведы говорят, что сбежал не нос, а другая часть мужского организма, не менее выдающаяся. Так было бы смешнее, но Гоголя цензура тогда не пропустила бы. И никогда бы мы не узнали о сбежавшем ... носе.

В издевательство над госслужащими внесли свой вклад и Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин и Антон Павлович Чехов. С началом советской эпохи все выдающиеся сатирики клеймят советских бюрократов. И так во всем мире! Там на Западе блистал сатирой на чиновников Франц Кафка. И наши и западные все они вышли из гоголевской шинели. Но миллионы людей в этой шинели остаются каждый рабочий день. Я думаю, что великие писатели не разобрались в жизни и работе скромных служащих и стали писателями, потому, что работа чиновника им не нравилась. Не любили они эту работу!

А те, для кого эта работа и есть жизнь, которые романов не пишут, да и не заводят они романов на работе. Они просто работают.

Павел Петрович Коштяну был настоящим чиновником. Как говорили в советскую пору – служащим. До того, как он поступил на эту работу, может быть, у него были и другие мысли, но после того как он стал работать, он решил работать хорошо. Он вообще был человек основательный и все делал на совесть. Поэтому он стал разбираться в тонкостях чиновной работы.

Правы были Гоголь и Кафка только в том, что работа эта не простая. Иногда неделями нечего делать, а то вдруг за неделю приходится переделать то, что и за год не успеть. А когда сидишь и ждешь – все мысли о повышении по должности и повышение в зарплате или о премии. Тут уж перемываются все косточки, узнаются все тайны и происходят такие наблюдения – что и Шерлоку Холмсу с Эркюлем Пуаро не под силу, даже если они возьмут на подмогу комиссара Мегре.

В понедельник Пал Петрович пришел на работу вовремя. Он всегда приходил вовремя. Опаздывать неприлично, а приходить раньше – зачем? Будут думать, что ты у коллег в столах роешься, чужие записки читаешь или еще что-нибудь такое про тебя придумают.

Курить чиновнику было просто необходимо. Где найти еще такой способ размяться поговорить с людьми из соседних отделов, услышать последние новости. Но курением всего не объяснишь. Только огромный опыт Пал Петровичу позволил уйти с рабочего места так, чтобы никто ничего не заподозрил.

Идти предстояло к Голубкову. Вы бы, дорогой читатель, решили наверняка, что идти следовало бы к референту Брежнева, помощнику Андропова или секретарю Черненко, чтобы узнать о предстоящих перестановках на самом верху власти. Уверяю вас, те ничего бы не сказали коллеге, да еще потом бы настучали куда следует. Пал Петрович как настоящий чиновник знал это. Поэтому он стал пробираться к Голубкову. Так, чтобы никто его не заметил.

– Я в машбюро – бросил он безразличным видом своей подчиненной. Взял какую-то рукописную бумажку и вышел за дверь, плотно закрыв ее за собой, чтобы не видно было в какую сторону он пойдет... Надо было попасть на лестницу и подняться на третий этаж.

На третьем этаже было тихо. Люди здесь ходили редко. Не за чем. Только свои сотрудники. Вот и дверь со скромной табличкой 312. Ни названия, ни фамилии владельца кабинета.

Голубков был самым маленьким чиновник во всем этом громадном здании, набитым народом. Самым маленьким, если не считать секретарш и уборщиц. Должность у него была делопроизводитель. Он готовил те бумаги, которые лично подписывал генеральный секретарь.

Многие прослужили всю жизнь верой и правдой по чиновному ведомству и не знали, что существует такой Голубков, а не то чтобы сказать, который его кабинет.

Пал Петрович мягко открыл высокую дверь.

– Саша, можно к тебе, – с Голубковым они были давно и хорошо знакомы.

– Заходи, чай будем пить, – Голубков показал на электрический чайник, воткнутый в розетку.

– Не откажусь.

Саша был по возрасту такой же, как и сам Коштяну, пенсионного возраста – за шестьдесят. Большой кабинет его представлял собой необычное зрелище. В нем стояло три письменных стола, заваленных бумагами и еще один стол с пишущей машинкой. В точно таких же кабинетах этажом выше или ниже сидело по несколько человек.

– Саша, ты слышал про новые путевки в Болгарию, как раз следующим летом, – Пал Петрович разгласил самую страшную тайну кремлевских стен, что появились десять свободных путевок в Болгарию, на Золотые пески. Тогда это было безумной роскошью даже для работников Кремля.

– Паша, я мало этим интересуюсь, хотя, знаешь ли, годы берут свое, надо подлечиться.

– Подлечиться хорошо в Чехословакии, в Карловых Варах. Помнишь, в прошлом году была путевка?

– Говорят, там стало плохо. После 68 года нас там не любят, – хозяин кабинета насыпал в кружки чай из пачки со слоном.

– Тебе как, покрепче?

– Нет, нормально.

Во время этого пустого разговора Пал Петрович ворошил глазами груды бумаг, лежащих на всех трех столах.

– Садись пить чай вот здесь, а то у меня тут бумаг навалено. Все время надо что-то переделывать. И за столько лет я ни разу не ошибся. Хоть бы кто оценил!

– Да, Саша работа у тебя – не позавидуешь.

– Вот уйду скоро на пенсию, как они смогут без меня? Никто же не знает, что к чему. – он обвел рукой три горы бумаги на трех столах.

– Не надо про пенсию, рано тебе еще. Без тебя просто пропадут.

В те годы выходить на пенсию было не принято ровно в 60 для мужчин. Высшее начальники государства были все старые, но работали, это давало и негласное разрешение и на работу пенсионеров всех уровней. Годы были тяжелые для молодых, которые хотят пробиться. Старые не уходили, держались до последнего. В вечном споре молодости и опыта молодость в те годы проигрывала с крупным счетом.

Коштяну мешал чай, но смотрел не на то, как плавают чаинки в кружке. Наконец, за дальним от него столом он увидел то, что искал: наспех спрятанную от посторонних глаз бумажку с размашистым росчерком Черненко.

Чем плоха работа чиновника, я уже рассказывал. Старинный черный телефон зазвенел, так, что оба в комнате вздрогнули.

– Это к главному. Паш, посиди пока здесь, чтобы кабинет не запирать.

– А долго? У меня ведь своей работы полно, – соврал обрадованный Коштяну.

– Нет, не долго, это Черненко вызывает, а он так, – на, и пошел исполнять.

– Хорошо, только не долго.

– Я побежал.

Когда шаги Голубкова пропали в кремлевских ковровых дорожках, Пал Петрович подошел к тому самому столу. Аккуратно сдвинул бумаги закрывавшие документ. Это был текст диктора Балашова. Начало вы уже знаете, а концовка была такая:

– Пленум избрал генеральным секретарем ЦК КПСС Черненко Константина Устиновича.

Пал Петрович так же осторожно задвинул бумагу и сел допивать свой чиновничий чай. Мысли в его голове сконцентрировались. Придет Черненко, старый бюрократ, – назначит всех своих. Остается одно – идти к самому Брежневу и просить повышения. Благо сейчас свободно место зама. Его, Коштяну даже не рассматривают, а это обидно. Уж кто-кто, а он-то заслужил! В конце то концов Брежневу теперь уже все равно, а уходить на пенсию лучше с высокой должности. Это Брежнев сам знает и поймет. А не получится, так и так на пенсию – в земле на даче ковыряться. Жалко виноград под Москвой не растет.

Тут примчался с очередной бумагой Голубков, Пал Петрович поблагодарил за чай, вымыл кружку и пошел к себе. А для хозяина кабинета 312 началась большая работа. Надо было все менять.

В тот понедельник Брежневу работалось очень хорошо. Главное решение было принято, все боли и переживания остались позади. И хотя накануне вся страна обмывала новую конституцию, голова работала четко, сердце не болело, даже курить не хотелось.

Дела проходили пачками. По каждому случаю он не вызывал помощников, не спрашивал специалистов не консультировался со старыми друзьями. Он создавал комиссии, давал распоряжения, даже кого-то из своих старых кадров еще по Кишиневу успел повысить в должности. Все шло легко, так легко, что подкрадывалась плохая мысль, а что если так дальше, то еще столько всего можно переделать. Он же не Никита Хрущев и в огороде копаться не собирается. Чем заняться, когда кроме как руководить ты ничего не умеешь и ничего другого не любишь? Но решение было принято и назад пути нет.

Уже к концу рабочего дня попросился Андропов. Он как всегда мягкой, кошачьей походкой прошел большой кабинет.

– Что там у тебя Юра? Если не срочно, то через пару дней к Косте обращайся. Пусть входит в курс.

– Тут кое-что важное, для тебя. Лично. Принес тебе дела на твою Галю. Надо, чтобы ты посмотрел.

Бесстрастное лисье лицо Андропова ничего не выражало. Просто глаза блестели под очками. Он открыл папку, сверху лежало признание какого-то Красовского в том, что Галина Брежнева торгует государственными секретами. Под ним лежали бумаги о спекуляции валютой, ювелирными изделиями и антиквариатом.

– А что ты мне это показываешь? Она уже сама взрослая баба.

– Ты бы повлиял как-то на нее. Тут ведь все статьи расстрельные.

– А она меня слушает что ли? Да и не могу с ней строго. Дочка. Вспоминаю ее, как маленькая была, как болела, не могу ей слова сказать,

Оказывается, Брежнев был сентиментален, оказывается, Андропов это знал.

– Нет, Леня, ты уйдешь, что она Костика слушаться будет? Подумай.

– Костика не будет. Он мягкий, его никто слушаться не будет.

– Надо что-то делать.

– А ты знаешь, что делать?

– За меня не волнуйся, я все сделаю, что могу, даже когда ты на пенсии будешь. Но и я не все могу.

– Не уходить?

– Зачем уходить, когда здоров, и молодым еще фору дашь по работе. У секретаря только что видел, сколько ты за день перелопатил, один, как целый отдел.

– А это правда. – одобрительно кивнул Брежнев и нажал на селектор.

– Черненко мне срочно сюда.

– Я пойду, – опять мягко заговорил Андропов. Я знал, что ты все сделаешь правильно, как всегда, – Обнял Брежнева и поцеловал, как тот любил. И на всякий случай забрал с собой папку.

– Иди, и с Костей Черненко не столкнитесь, а то у него и так удар будет.

– Иду, иду, – и Андропов бесшумно скрылся за дверьми.

К операции «пенсия» Андропов готовился. Беседа, которая только что закончилась, длилась пять минут, но она была не случайно. Всё готовилось не вчера даже, когда Брежнева усилено напаивали вытяжкой из женьшеня, чтобы в понедельник силы его утроились. Начиналось все загодя, когда известному режиссеру Рязанову поручили делать фильм о трудовой старости. После огромного успеха фильмов про советских разведчиков («мертвый сезон», например), которые, говоря современным языком, продюсировал КГБ, Андропов понял, что кино это сила и научился запускать через кино разные темы. Режиссеру Рязанову дали денег, лучших актеров, а талант режиссера у него свой. Какой получился убедительный молодой прохвост Андрей Миронов, выгоняющий на пенсию умного и работящего Юрия Никулина! Получилось, конечно, не то, что хотел Андропов, но фильм достигал своей главной цели – на пенсию после просмотра такого фильма никому не хотелось.

А каких усилий стоило вручение золотой медали ООН за укрепление мира Брежневу!

Только что в сентябре вручали медаль, не для того, чтобы он любовался ей на пенсии.

Андропов понимал, что пожизненное правление Брежнева – его единственный шанс достичь высшей власти. Он не хотел делать ошибку, как его предшественник Берия, который пытался просто вырвать власть. Власть не далась, а Берия сломал шею. Андропов хотел взять власть мягко, чтобы народ его любил, а не называл стукачом.

Кроме кино на стороне Андропова сыграл еще и закон природы. Любой нормальный отец все готов сделать для своей дочери. Спекуляция и любовь к бриллиантам не были сами по себе чем-то страшным. Можно было морально осудить, но на большее это не тянуло.

Хорошо в последнюю минуту случайно подвернулся серьезный эпизод. От разглашения государственной тайны до измены родине один шаг. А это расстрел. Какой же любящий отец согласиться на такое для дочери?

Практически в те же часы профессор Изотов набирал номер профессора Боркова.

Смешное было время – не было мобильных телефонов.

– Здравствуйте, это Изотов. Как дела у вас? Готовитесь к занятиям?

– Здравствуйте! Да, занятия будут, как всегда по пятницам.

Профессора говорили на птичьем языке понимая, что их внимательно слушают.

– Значит в пятницу, как всегда?

– Можете приходить десятого, телевизор посмотрим.

– А в котором часу?

– Я думаю, к семичасовым новостям. Позже трудности с охраной, пропуск некому будет выписать.

– Хорошо, у меня как раз рано заканчивается заседание кафедры. Буду у вас.

– До свидания.

– Всего доброго.

По понедельникам Изотов встречался с аспирантами. Он с нетерпением и страхом ждал встречи с Красовским.

Красовский был интересной личностью. Хотя, почему был? Скорее всего, он жив и здоров сейчас. Просто я очень давно его не видел. Последний раз мы с ним встречались на первом съезде российских предпринимателей. Слово кооператор стало уже тогда ругательством, как слово нэпман в двадцатые года. И Энди решил назваться предпринимателем, он, конечно, входил в руководство нового движения. Это был уже не тощий студент, а толстый и солидный дядя.

На самом деле его звали Андрей, но он всегда назывался Энди, по-английски, как было модно в эпоху джинсов и битлов.

Энди считался балагуром, бабником и гулякой и душой компании. Но у него хватало ума и времени еще и окончить университет. Поскольку чем ему заниматься в жизни он не знал, то на всякий случай поступил в аспирантуру.

Отец у Энди был адмиралом на Черноморском флоте. Не самый большой шишкой, но занимавший очень важный пост. Его эскадра ходила в Средиземное море. Дальше задача была такая. Они как приклеенные преследовали шестой американский флот. Иногда это было по семь месяцев в году. За это платили жалование, походные, командировочные, кормовые, да еще и часть валютой. (сейчас смешное время все забыли что такое валюта! Просто не наши деньги. А тогда валюта – это было все – благополучие и достаток)

Жена адмирала, была скромная русская женщина, которую молоденькой девушкой он во время боя он спас от смерти. Из истории их любви мог бы получиться великолепный роман. Сын Андрей был цветком их любви.

Его мать месяцами сидела одна дома, и денег тратить было решительно не на что. Она молилась богу, в которого поверила во время своего счастливого спасения. Ходить в то время в церковь было не безопасно для карьеры мужа, но она упорно презирала ябед и этим заслужила уважение. Все, включая валюту, она отправляла из Севастополя в Москву единственному сыну. Поэтому Энди не знал, что такое нет денег.

Пусть студенты группы, где учился Красовский, до сих пор считают его рубахой-парнем, но на самом деле все было не просто. Да, он был заводилой в студенческих вечеринках. Для современных читателей стоит объяснить необъяснимую особенность советской власти, которая посылала студентов убирать картошку. Те, кто сажали картошку почему-то ее не хотели убирать. Это происходило, как правило в сентябре. Студенты уезжали в колхоз, там и жили и копали эту самую картошку и складывали в мешки. Если уж быть последовательным, то придется объяснять, что такое колхоз...

Энди на картошке в первый же день устраивал самые шумные пьянки. Но на второй день из Москвы привозили распоряжение ректора, освободить студента Красовского от картошки, и Энди пропадал. Сам он предпочитал круг не простых студентов, а детей начальников. Все годы учебы в Москве он был почти все время в круге золотой молодежи, как он считал, равных ему, и пытался попасть в круг повыше. При его неутомимой активности это ему удалось сделать довольно быстро. Когда он стал аспирантом, ему уже не составляло труда позвонить домой Галине Брежневой.

Всего этого не знал Изотов, не делавший Красовскому каких-то поблажек, но и не отказывающийся от бутылки французского коньяка от него по праздникам. Не знал, но догадывался, он же был настоящим философом.

Пришел Красовсий, сказал – «здрасьте» и небрежно разбросал по столу свои бумаги. Он должен был принести научному руководителю главу будущей диссертации. Изотов видел, что он принес то же самое, что и неделю назад, но и тогда все было одно и то же.

Изотов сделал вид, что читает.

– Вот тут надо бы прибавить цитату из писем Маркса к Энгельсу том 44 полного собрания. У нас в библиотеке есть, посмотрите внимательней, я страницу не помню.

(Для юных читателей сообщаю, что Маркс и Энгельс это малозначительные философы 19 века. Смысл их философской доктрины – что потопаешь, то и полопаешь, а как полопаешь, – такие и мысли в голове.)

– Хорошо, сделаю, конечно, обязательно посмотрю.

Изотов снял очки и решился поговорить с аспирантом.

– Мне хотелось бы поговорить о другом.

– Ну, вот, КГБ, как в школе. И по месту учебы сообщили, и еще не дай бог матери настучат. – как обиженный мальчик пожаловался Красовсий.

Изотов понял, что вот она удача – пришла. Он родился при Сталине и точно знал, что просто так с Лубянки никого не выпускают. Если уж Красовский побывал там и сидит сейчас перед ним в университетской аудитории, а не на нарах, значит, у него была информация, и его завербовали. Изотов перешел на ты. Красовский удивился. Он никогда не слышал, чтобы профессор переходил на ты.

– Ты думаешь, я не вижу, что ты мне одно и тоже третий раз приносишь?

– Да я работал, Канта читал.

– А ты думаешь, мы тут сидим про Канта рассуждаем? Ты знаешь, что у меня высшая форма допуска? Как у ядерных физиков! Философия – это такое же оружие, как атомная бомба.

Изотову самому понравилось, как он сказал. Про ядерных физиков он вспомнил, потому что думал про Боркова.

– Да, знаю я все, знаю, – нехотя промычал Красовский.

– А знаешь, так должен молчать, а не болтать о секретах государства.

– А что я такого уж и рассказал то?

– Мне это не интересно.

– Нет, правда, только похвастался, что с Галиной Брежневой знаком и тут же на Лубянку.

– Ты соображаешь, что говоришь.

– А что, она хорошая тетка.

– Вот видишь, ты опять. Я тебя про нее спрашивал?

– Нет.

– Так зачем ты мне все это говоришь? Я же тебя просил секреты не раскрывать.

– Какой это секрет? Все всё знают.

– Что ты у нее пьянствуешь?

– Да, что я один, что ли. И было то всего пару раз.

– Пойми, не она важна. Ее отец. Вот о чем не болтают.

– Она говорила, только, что папа на пенсию собирается, на здоровье жалуется.

Изотов понял, что визит на Лубянку ничему не научил Красовского. Сейчас он, не будучи следователем, мог бы вытащить из этого болта любую информацию. Но что-то его остановило. Почему-то он понял, что хватит.

– Ладно иди. Читай Канта.

– До свидания, – буркнул в ответ аспирант. Собрал в дипломат (тогда модны были плоские портфели-дипломаты) свои бумаги и повернувшись спиной к Изотову скорчил рожу, которая означала – говори, говори мне по барабану, я уже это все забыл.

– До свидания, – ответил профессор и подумал: зачем ему такие ученики? Чем хорошим вспомнят потомки философа Изотова?

Поднимаясь по лестнице своего дома сталинской постройки, Изотов думал о своей судьбе. Жена его раз и навсегда решила, что это она сделала его профессором, не без помощи ее папы. После этого жизни не стало. Семейной жизни. Во всем он был виноват, недотепа и неудачник. Изотов сам себе не врал, что связи помогли сделать докторскую так рано, но ему ничего с неба не упало. Все делал и писал он сам. Своим что называется горбом.

Бросить и прекратить этот домашний кошмар, можно было давно, но было жалко карьеры, он уверял себя, что не о званиях и чинах заботится, а о Философии, которую не хочет отдавать в грязные руки. И это была почти чистая правда. Кроме того, умница дочка, удивительно способный и умный ребенок. Оставить ее на попечение жены – она ее сгрызет.

А какие возможности! Какая аспирантка Люба! Умная, красивая, самоотверженная. Понимала все и готова была идти на жертвы. Но он не мог. Каждый понедельник он сидел напротив Любы Князевой и краснел, придумывая какие-то цитаты из классиков. Люба все делала исправно, не то, что Красовсий и смотрела на профессора своими ясными глазами. Почему-то сегодня ее не было.

На этом месте мысли остановились и профессор нажал кнопку звонка. Жена открыла дверь и чмокнула его в щеку.

– Раздевайся, проходи, я сегодня что-то очень вкусное приготовила.

Изотов привык по философски искать причинно-следственные связи. Если жена была добрая, то это не спроста.

– Что случилось, Наташа?

– Почему случилось?

– Да ты такая радостная сегодня. Говори.

Жене и самой хотелось выговориться, и она не сдержалась.

– Папа звонил. Его, наконец, повысили. Теперь он будет даже не зам, а сам! Сразу через две ступеньки наверх!

– Вот это да! – Изотов на самом деле удивился. Философски осмыслить это он пока не мог.

– Да, и еще странно. Он тебе большое спасибо передавал, говорил, что ты ему сильно помог.

– Пустяки. Просто философский анализ. – теперь он понял почему изменилось отношение жены. – Философия – страшная сила, я всегда это говорил.

– Ладно, философия, пошли по случаю такого праздника накроем в столовой. Надо отметить такое дело.

Они с женой стали раскладывать вилки и тарелки на обеденный стол. Обычно, они как все интеллигентные семьи обедали на кухне. Проходя мимо телевизора жена машинально нажала на кнопку и включила телевизор.

– Там сейчас ничего нет, – показал на телевизор Изотов.

– Ой, это я так по привычке, – стала оправдываться жена.

– Нет, ничего, пожалуйста, – задумчиво произнес философ.

Еще минуту назад он хотел позвонить Боркову и отказаться приехать завтра. Зачем? Можно и дома посмотреть. Во всех телевизорах страны одно и то же. Но сейчас он понял то, над чем подсознательно думал все эти дни, то почему они с Борковым смотрели программу «время» от 10 октября. На календаре было 9 октября.

Назавтра Изотов старательно влезал в переполненный троллейбус на Соколе, чтобы добраться до известного института. Был час пик. Половина седьмого.

Борков, как обычно, любезно встретил гостя и проводил в методический кабинет. Ученые расположились в креслах напротив телевизора, но Изотов не выдержал. Встал и стал ходить взад-вперед по небольшому кабинету.

– Николай Георгиевич! Я вот понял, почему мы видели ту передачу.

– Почему? Я, честно говоря, тоже бился над этим вопросом. И ничего не придумал с точки зрения физики.

– Дело не физике. Теперь вам там, в будущем придется включать телевизор в нужное время.

– Как это я прикажу самому себе из будущего? Сами же говорите, что будущее и прошлое это одно и то же.

– Привычка – вот ответ. Входя в методический кабинет – включайте телевизор. Сегодня-то прошел слух, что Брежнева снимают, вот вы и включили, а так-то вы его никогда не включаете. Он так стоит, пылится.

– Вы дело говорите. Ладно, давайте посмотрим, и Борков включил телевизор, который стоял сегодня один, без приборов.

На экране появилась диктор Валентина Леонтьева.

– Мы прерываем наши передачи. Только что в студию поступило информационное сообщение о пленуме ЦК КПСС.

На пленуме были обсуждены следующие вопросы: Первое. Об усилении мер по борьбе с нехарактерными для нашей жизни явлениями, такими пережитками прошлого, как пьянство и алкоголизм. ЦК КПСС обязало партийные, комсомольские и советские учреждения активно выступить в борьбу с этим явлением.

Леонтьева продолжала зачитывать меры по борьбе с пьянством, а ученые удивленно глядели друг на друга.

– Это вы натворили? – начал трудный разговор Борков.

– Вроде нет, а может быть вы? Давайте вспоминать, не сказали ли вы кому.

– Получилось как с подводной лодкой – развилка. Судьба могла пойти так, а пошла так, Борков на пальцах показывал, как это было.

– Надо осторожней с будущим обращаться.

– Подождите, дослушаем, может быть еще не все.

Валентина Леонтьева продолжала:

Усилить пропаганду здорового образа жизни. Ответственным за выполнение поручения ЦК КПСС назначил Горбачева Михаила Сергеевича.

– Какой-то новый, я такого не знаю, удивился философ. Ему по должности полагалось знать коммунистических лидеров.

Телевизор продолжал:

Второй вопрос кадровый. Решением пленума Горбачев Михаил Сергеевич избран секретарем ЦК КПСС. В разном были обсуждены актуальные вопросы жизни страны и мира.

На этом пленум закончил свою работу.

Передаем биографию Горбачева Михаила Сергеевича.

(Официальную биографию Горбачева потом так часто передавали и печатали, что пересказывать ее нет никакого смысла. Кто не помнит, можно посмотреть в энциклопедическом словаре.) После биографии диктор сделала профессиональную паузу и произнесла:

Продолжаем наши передачи. В связи с изменением расписания сегодня вы увидите следующие передачи – к 60-летию Великой октябрьской социалистической революции – документальная киноповесть Наша биография, год 1947, сразу после окончания программы.

Борков встал и выключил телевизор.

– Кто первый будет признаваться? – грустно пошутил Борков.

– Виноват, сказал тестю. Но он у меня хороший мужик, уверен, что ни гу-гу, – в этот момент Изотов понял, что с тестем-то как раз что-то не так. Уж очень подозрительно быстро того повысили. Да еще спасибо передавал.

– Я тоже не без греха, – сознался Борков, – Но человек свой, надежный, мой помощник.

Сказал Борков Саше Певцову. Такие как Певцов были обязательным явлением в советской науке, при распределительной системе, – это когда тебе положено два прибора в год, два и получи – надо тебе или не надо. Поэтому те приборы, которые нужны где-то, стояли на полке в другом месте и пылились. Активный человек, умеющий говорить с людьми, всегда мог выяснить, где что есть и на что это можно поменять. Наука, как правило, у таких не ладилась, но Саше диссертацию писали всем отделом, и он ее с грехом пополам защитил. Много он общался и со своим шефом, рассказывая ему о трудностях и победах в деле добывание компонентов и приборов. Такие люди, как Саша, обычно точно чувствуют перемены во власти. И во время разговора с Борковым, затянувшегося до вечера он пожаловался шефу на общие тенденции в снабжении. Становилось все туже. Советская промышленность с каждым годом все больше отставала от западной. Научные приборы устаревали еще на заводе. Борков отправил Певцова в представительство Югославии, купить что-то хорошее на неожиданно упавшие из министерства инвалютные рубли, а заодно и поделился мнением, что Брежнев собирается в отставку, на пенсию.

Югославия была тогда формально социалистической страной, но с рыночной экономикой. Она служила окном на запад для закупок оборудования в секретные организации. И еще хотелось бы расшифровать слова инвалютные рубли, но проще написать том политэкономии социализма. Короче инвалютные рубли – это были деньги, на которые можно было купить что-то нужное. В отличие от простых рублей.

Созвонившись с утра с торгпредством Югославии, где Певцова прекрасно знали, ему назначили встречу ближе к вечеру.

Занимался Певцовым, совсем молодой выпускник белградского университета Бранко Вишнич. Он только приехал на новое место работы и горел желанием показать себя. Тогда он еще не понимал, что такое социалистическая торговля. Сколько Москва закупала югославских товаров, зависело не о качества дубленок, не от его умения их продать, а от каких-то странных решений в Кремле.

Этого Бранко еще не знал, в университете такому не учили. Его учили продвигать товары по рыночному. Этим он и занялся с Певцовым. Обхаживал его, рассказывал анекдоты и дарил сувениры. А уже когда стемнело, достал из шкафа сливовицу. Мало кто у нас знал тогда – что такое сливовица, популярный напиток у западных славян. Грубо говоря, это самогон из сливы, но выдержанная в дубовых бочках. Сливовица мягче коньяка, хотя по крепости обычно больше шестидесяти градусов. Она не бьет по голове, как наша водка, а плавно расслабляет человека. Употребляют ее сербы, чехи, словаки совсем понемногу и после плотной еды. Этого Певцов не знал и после третьей рюмки натощак неожиданно ляпнул:

– У нас скоро тоже большие перемены будут. Очень серьезные люди из Кремля говорили, что Брежнев совсем плохой и сам просится на пенсию.

Певцову захотелось выглядеть солидней. Показать, что он в курсе высших государственных дел.

Бранко как будто и не расслышал, но, составляя вечером депешу в Белград, не забыл написать и про Брежнева.

Строго говоря, у рыночной экономики только один недостаток – все покупается и все продается. Послания Вишнича работник министерства складывал в папку, не читая. Так много их приходило. Молодой работник проявлял редкое рвение на работе. Вишнич делал работу сравнимую со всем остальным представительством, и читать все его творчество было просто невозможно. Но последнюю бумажку белградский чиновник внимательно изучил, заметив важную фамилию. Через час ее копия уже была у советника американского посольства, отвечавшего за разведку.

Сейчас понятно, что мы очень быстро узнали, что такое выборы и как устроена демократия. Сейчас каждый образованный человек знает о политических технологиях. Тогда же выборы в Америке казались играми инопланетян. А выборы в США были назначены как всегда на второй ноябрьский вторник, значит, до них оставалось чуть больше трех недель. Это теперь все знают, что лучший способ испортить предвыборную компанию – поменять стратегию посреди гонки. Впрочем, у предвыборного штаба президента Форда другого выхода и не было. Все было готово, чтобы завешать всю Америку плакатами, где Форд в лисьей шубе целуется взасос с Брежневым и написано – Атомной войны не будет. На английском это звучит еще лучше. Форд встречался зимой в Сибири с Брежневым и подписал историческое соглашение об ограничении гонки атомных вооружений. Тогда и был сделан этот удивительный снимок. Но если на днях Брежнев будет в прошлом, то все пошло прахом. В ЦРУ говорили именно так, ссылаясь на серьезные агентурные данные. Компанию Форда переделали на какие-то невнятные права человека, с которыми в Америке было тогда не очень хорошо. На этот конек сел зануда Картер, который на всех углах противно канючил о свободах дарованных богом.

Короче, за долгие годы американской истории, действующий президент проиграл какому-то скучному моралисту, у которого шансов было ноль.

А в это время... впрочем, время идет само по себе, и только мы знаем, что было сначала, что потом, что причина, а что следствие. Два солидных ученых мужа думали, стоит ли им заглянуть в будущее в следующую пятницу и как. Они обсуждали это совсем как мальчишки, решившие разбить злой соседке окно. Конечно, они говорили об опасности, понимали, что уже наделали глупостей, и история им этого не простит. Но отказаться не могли. Встреча была как всегда, в пятницу, и место встречи изменить было нельзя. А знаменитый фильм с таким названием еще только начал сниматься на одесской киностудии.

Изотов продолжил лекцию с того места, что завершил в прошлый раз.

Развитие схоластики не могло не завести ее в тупик. Сначала схоласты разделились на реалистов и номиналистов.

Реалисты, были реалисты только по названию. Нам материалистам это слышать обидно, но реалисты считали, что существует все, что имеет название. Иначе говоря, слонопотамы где-то существуют, раз их так назвали.

Номиналисты говорили, что названия – это только слова, а не сущности. Один и тот же предмет можно назвать несколькими именами. И что же – должно существовать в природе столько предметов сколько названий? Тем более названий то можно придумать сколько угодно. Споры эти происходили веками, пока великий философ Оккам не сформулировал свой принцип – не умножай сущности сверх необходимого. Эта концепция получила название бритва Оккама.

Загадочный во многом принцип остался в истории философии и надолго определил ее направление в будущем. Сотни лет спустя, мы видим развитие этого принципа у Канта, который разделил предмет и его сущность.

Но об этом мы поговорим попозже. А пока не создавайте сущностей больше необходимого.

Лекция по философии как всегда закончилась во время. Изотов собрал портфель и вышел из аудитории и пошел по коридору в методический кабинет Боркова.

– Здрасте! – Борков копался в контактах. Телевизор был оплетен проводами, а на полках рядом с ним стояли приборы и приборчики.

– Здравствуйте! Как сегодня?

– Попробуем! Вот Саша достал новые конденсаторы. Ребята их заряжали неделю. Должно хватить подольше.

– Хорошо, – ответил Изотов весь, сжавшись от нетерпения, и сел в кресло напротив телевизора потирая руки.

Борков уже привычно, а не по бумажке нажал нужные кнопки и тумблеры.

– У меня еще мысль, Николай Георгиевич, а не воспользоваться ли нам новым современным изобретением – видеомагнитофоном?

– Александр Федорович! То, что мы с вами видим, не показывают по телевизору, и никакого видеосигнала нет. Это видимость.

– Но мы же ее видим! Значит, давайте на кинокамеру заснимем, это наверно, можно. В прошлый раз мы ничего не запомнили, а теперь и восстановить не возможно. Жизнь пошла по другому пути.

– Предложение разумное, и принимается. Сегодня все равно пробный пуск. Потом запасемся камерой. Смотрите, профессор.

Экран начал светиться. Борков близоруко прищурился и сел в соседнее кресло.

На экране появился Михаил Сергеевич Горбачев, в качестве председателя Верховного совета СССР. Ниже на трибуну поднимался Андрей Дмитриевич Сахаров.

Мы, поколение пережившие перестройку прекрасно знаем, что в 1989 году телевизоры были включены везде. Прямые трансляции показывали целый день и везде заседания Верховного совета, где был телевизор – его включали. Именно по этой причине нейтринная ловушка и выхватила из бездны времени этот кусок. Но два уважаемых профессора об этом и не догадывались. На экране появился академик Сахаров.

– Я выступаю за конституциированную смешанную экономику и полный плюрализм в политической жизни. За постепенную конвергенцию социалистических и капиталистических стран с целью предотвращения навсегда термоядерной войны.

Борков тогда еще и не знал слово плюрализм, а Изотов знал его только как философский термин, означающий обобщение. Слова были не понятны, смысл запутан и вряд ли его понимал и сам Сахаров. Сейчас политики так не говорят. Их просто не стали бы слушать. Но в 1989 году! Тема была ясна – ярая антисоветская крамола, за которую еще недавно расстреливали.

Экран телевизора, в которых впились две пары профессорских очков, потух. Молчание висело в институте. Было слышно, как бьются два профессорских сердца.

Первый пришел в себя философ:

– Я узнал председательствующего. Это новый секретарь ЦК – Горбачев, его только что назначили.

– Когда? – Борков не внимательно последнее время следил за политикой.

– Я узнал его по родинке на макушке, – Изотов покопался в своем портфеле, и достал газету Правда. Следить за перемещениями в руководстве ему полагалось, как работнику идеологического фронта, – так это тогда называлось.

– Горбачев Михаил Сергеевич, – показал он небольшую фотографию с краткой справкой.

– А другого выступающего узнал я – это академик Сахаров, физик-атомщик. Делает бомбы. Он раньше работал с Таммом, лауреатом нобелевской премии. Сейчас немного отошел от дел. Прославился тем, что написал письмо Брежневу о закате социализма. После чего его стали отстранять от дел, и он впал в немилость, а так он трижды герой соцтруда, и все такое.

– Как вы думаете это когда? – задал главный вопрос Изотов.

Борков не очень верил в новые конденсаторы, которые достал Певцов и думал, что заряд на них маленький.

– Максимум год, а, скорее всего, меньше.

– А измерить нельзя?

– Мы еще не знаем до конца, как эта штука работает и никаких оценок не может быть. Первый раз у нас получилось 10 октября, я попробовал калиброваться по времени, но пока ничего точного, плюс минус год.

Философские мозги пришли в порядок и начали работать как всегда точно.

– Только что приняли новую конституцию. Согласно ней, надо провести выборы в Верховный совет. Это будет в следующем году. Значит, Сахарова выбрали?

– А где Брежнев? Вместо него этот новенький. Этот Горбачев меня всего на десять лет старше! – Борков стал читать газету с биографией.

– Комбайнер? Еще одна напасть.

– Не только комбайнер, – он еще юрфак МГУ закончил, а там дураков не держат, – вступился за университет философ.

– Время покажет, – пророчески произнес Борков.

Борков покопался у себя в бумагах, достал какой-то желтый конверт с адресом на английском языке.

– Сейчас в Дубне будет международная конференция по слабым взаимодействиям.

– А что это?

– Не важно, это физика частиц. Там будет Тамм. Игра слов, так сказать. Он в Дубне нейтронной лабораторией руководит. Мы с ним знакомы и можем поговорить насчет Сахарова. Где он и что он. Тамм наверняка в курсе. А может быть повезет и сам Сахаров будет. Прокатимся до Дубны?

– А это далеко?

– Два часа от Москвы на поезде.

– Я не против. Когда?

– В следующий вторник.

– Просто прекрасно. В понедельник у меня аспиранты, а вторник можно пропустить. Вы мне приглашение дайте, чтобы я все оформил.

– Вот мне как раз два прислали, – Борков протянул Изотову бумажку. Заполните и оно ваше.

Взрослые мужчины, ученые и солидные люди затеяли детскую игру. Зачем им нужен был Тамм? Что мог великий физик сказать о будущем? Знал ли Сахаров, что его ждет? Нет, конечно. Тогда зачем ехать? Эти простые вопросы должны были прежде всего задать себе и друг другу наши герои. Но они почувствовали власть над временем, заглянули в бездну и вместо того, чтобы ужаснуться и отпрянуть от нее – стали играть на краю пропасти.

Ученые распрощались. Изотов снова побрел к троллейбусу. Ему не хотелось домой. Не хотелось без конца слушать упреки жены. Но он утешал себя тем, что у настоящего философа должна быть злая жена. Он вспоминал Сократа и его Ксантиппу, вспоминал разные байки и мифы, которые уже две тысячи лет рассказывают про них. Это очень помогало выслушивать собственную жену, проводя философские аналогии.

В понедельник Изотов как всегда пришел на кафедру. Кафедра философии – это просто комната. В ней сидит секретарша за пишущей машинкой и больше никого. Рядом кабинет Изотова, на котором написано – Заведующий кафедрой марксистко-ленинской философией А.Ф.Изотов. Вот и все хозяйство.

Надо, наверное, напомнить, что в то время самой нужной специальностью в университете были машинистки. Компьютеры тогда еще занимали целые залы и не могли толком заменять пишущие машинки. Японская фирма Эпсон еще совсем недавно изобрела принтер. И он стоил дороже автомобиля. Все хотели видеть статьи, диссертации и дипломы напечатанными на бумаге, но это могли сделать только скромные машинистки. Они везде были нужны.

У Изотова на кафедре за машинкой сидела молоденькая Наташа. Печатала она неважно, и кроме того, училась на вечернем, но с работой справлялась. В этот день Наташа вся сияющая встретила Изотова.

– Что случилось? – вместо здравствуйте произнес Изотов.

Секретарша, тоже без здравствуйте, ответила радостно:

– Ухожу на диплом!

– Когда? Сейчас же осень. Ах, да, – поправил себя Изотов, – у вечерников как раз сейчас.

– Вот приказ ректора, мне по КЗОТу полагается оплачиваемый отпуск.

– А я как? Кто эти статьи и все такое будет печатать? – Изотов показал на ворох бумаг.

– Найдете кого-нибудь, – утешила его Наташа.

Изотов понял, что расставаться с этой кареглазой умной и смешливой девчонкой ему труднее, чем с родной женой.

– Сегодня как?

– Да, посижу еще, – утешительно сказала Наташа.

Изотов взял почту и молча пошел в свой кабинет рядом. Посмотрел на полки с трудами Маркса и Ленина. В дверь постучали.

– Да!

В дверь вошел его заместитель – Кондратов.

– Это ты, Миша, здравствуй.

– Здравствуй, – они пожали руки.

– Я вот чего пришел, – Кондратов курил трубку и не выпускал ее изо рта. Ложусь в больницу.

– Что вы сговорились?

– С кем? – философски заметил доцент Кондратов, – Ты не смейся, Саша. По пустякам я не стал бы беспокоить, ты же меня знаешь.

Кондратов был заместителем формально, ставка такая была. (В советские года набирали работников не тех, которые нужны, а тех, на которых были ставки, поэтому полстраны числилось не на той работе, которая была записана в трудовой книжке.)

В обязанности Кондратова входило подменять Изотова, когда тот отсутствует, больше ничего. В остальное время он читал студентам лекции и писал научные работы, как все философы.

Изотов понял, что случилось что-то серьезное.

– Заболевание тяжелое? – осторожно спросил Изотов.

– Легкое.

– Это хорошо.

– Легкое хотят отрезать и курить запретить, – пожаловался Кондратов.

Изотову стало плохо. Рак тогда – это был приговор. Он обнял старого товарища по университету.

– Ты держись Миша. Отрежут – ничего и с одним проживешь.

– Я постараюсь. Трубку вот жалко курить не разрешают.

– Иди Миша, расслабься. Я тут твои группы студентов распределю, ты не волнуйся. Иди, лечись.

– Пойду я, – философски спокойно сказал Кондратов.

– Иди и не бойся.

– Пока.

Изотов остался и без заместителя, который всегда выручал его со студенческой скамьи. Другой его зам – Шварцман, был как всегда, в отпуске. По житейски Изотов знал, что беда не приходит одна, но философски никак не мог осмыслить произошедшее.

В дверь снова постучали:

– Можно, Александр Федорович? – в дверь заглянула милая кудрявая головка.

– Это ты Люба, заходи.

– Я вот насчет статьи в вопросах философии.

– Проходи, проходи Люба. Первый раз сегодня без плохих новостей.

– А что случилось?

– Да, вот все на кафедре разбежались – кто куда.

Изотов посмотрел на Любу. Еще совсем молодое, даже детское лицо. Явно смущается и краснеет перед своим научным руководителем. Уважает, а, может быть, влюбилась по молодости, – подумал Изотов. Но Изотову пришла в голову совсем другая мысль.

– А что вы делаете завтра?

– Как всегда в библиотеке и на кафедре.

– Чудесно!

– Люба, выручите меня. На кафедре никого, а мне срочно на конференцию надо съездить, не далеко, под Москвой. Замените меня, да и всех, остальных на пару дней. Посидите на телефоне?

– А что отвечать?

– Что за всех отвечает Любовь, – как твоя фамилия?

– Князева.

– Я помню. Спрашиваю потому что, может быть, ты уже фамилию поменяла?

– Нет, Александр Федорович, я бы вам сказала. Первому.

– Ну, вот и хорошо. Завтра прямо с утра садитесь у телефона, занимаетесь своими делами, диссертацией и статьей. Машинка в твоем распоряжении. Если надо что-то напечатать, – пожалуйста. Ты умеешь?

– Немного.

– Прекрасно! Преподаватели часто в перерывах заходят, расписание посмотреть, и поболтать, да ты знаешь все и без меня. Курить не разрешай. Ключик у вахтера возьмешь, распишешься. Вечером сдашь, опять распишешься.

– А вас долго не будет?

– День, максимум два.

– Хорошо, Александр Федорович, я все сделаю, как вы сказали.

– Вот и ладно, а теперь и статью можно посмотреть. Я с редактором Вопросов философии уже говорил, твою статью примут. Обращайся прямо к главному редактору.

– Спасибо.

Философы погрузились в бездны марксистской философии. Дальнейший их разговор не представляет никакого интереса. Не лучше, чем разговор средневековых схоластов.

Москва – Вербилки

Это не подражание великому гению русской литературы Венедикту Ерофееву и не пародия на великие Москва-Петушки. Правда состоит в том, что не только писатели ездили на электричках. В них в разных направлениях ездили физики и философы, химики и лингвисты, и вообще нет такой профессии, чтобы нельзя было написать Москва – Снегири или Москва – Подъелки. Физики ездили Москва – Дубна через Вербилки. И все выпивали.

Напомню, что у Ерофеева Курский вокзал наполнен магией магнита, притягивающего к себе человеческие души. Курский вокзал и на самом деле – что-то вроде черной дыры для людей. То, что Ерофеев прав, я испытал на себе, в детстве, я жил недалеко от Курского.

Совсем маленьким я помню темноту и ночь, запах вагонных печек. Мой отец встал на ступеньку поезда и исчез в ночи. Мы с матерью пошли по зловещей темноте домой.

Потом, уже когда я был первоклассником и с теткой пошли провожать ее мужа – моего дядьку, почему-то не вышли из поезда и уехали в Тулу. И оттуда добирались потом всю ночь обратно.

Студентом, после вечеринки мы провожали одного нашего друга на электричку в Подольск. Все пошли в метро, а я пешком домой, Я, знавший этот вокзал с раннего детства, заблудился и не смог найти выход в город. Как Хома Брут у Гоголя в Вие, я возвращался и возвращался на одно и то же место вокзала всю ночь. Мне стало страшно. Но Хома Брут был студент-философ и в конце концов помер от страха. Я же был студент-физик. Делая очередной круг по задворкам вокзала, в поисках выхода я увидел почтовые грузовики. Воспаленный мозг подсказал мне, что свежую почту должны вести в город. Я подошел к водителю и спросил:

– Куда почту везете?

– На Земляной вал.

Земляной вал – это улица, часть Садового кольца. Стало быть, это уже не вокзал. Я сел к нему в кабину и не выходил оттуда пока заколдованный вокзал не пропал с глаз долой. Видно выглядел я плоховато, потому что шофер спросил:

– Парень, может тебя до дома довести? – Для водителя почтового грузовика это верх сочувствия. Все-таки грузовик не бесплатное такси.

Но как только он остановился на светофоре, я уже бежал по утренней Москве домой совершенно трезвый и счастливый. Чары Курского вокзала отпустили меня. С тех пор я собираю всю свою внутреннюю энергию в кулак, если приходится заходить на Курский вокзал.

Савеловский вокзал в Москве самый маленький. От него тоже исходит магнетическая сила, но несравнимо меньшая по сравнению с Курским вокзалом.

То ли из-за мистики, которую имеют московские вокзалы, то ли из-за стрелочки с надписью Пригородные кассы кем-то повешенной в обратную сторону, но все, кто в первый раз попадал на Савеловский вокзал, обходил его по кругу против часовой стрелки. Изотов был готов уже идти на второй круг, но увидел Боркова, который размахивал билетами. Билеты были необычные, напечатанные на бумаге, как сейчас, а не картонные с дырочкой как на других вокзалах. Поезд до Дубны не был простой электричкой. В международный атомный центр ходил специальный поезд, с креслами, как в самолете и даже работающим туалетом. Поезд шел без остановок на простых платформах, чтобы физики не путались с кем попало в пути, и секретным агентам было бы за ними легче следить. И билет стоил не полтора рубля, а два.

В странный поезд надо было залезать, а не заходить как в обычную электричку. Профессоры нашли сразу пару кресел по ходу поезда. Сняли пальто – в поезде было натоплено, и сели. Также, не сговариваясь, достали из профессорских портфелей по бутылке хорошего коньяка и рассмеялись.

– Я не спросил, как вас отпустили с работы? – спросил Борков.

– Хорошо, там теперь за всех отвечает Любовь.

– Что там у вас в университете одни хиппи? Устроили в отсутствие начальства Вудсток? – Борков не почувствовал, что Изотов говорит про Любовь с большой буквы.

– Да, нет как везде, – ответил Изотов тоже не поняв шутки.

Борков достал из портфеля дорожные алюминиевые стопки, привычно раскрыл в самолетных креслах столик. И по праву приглашающей стороны раскрыл свою бутылку коньяка.

Поезд тихо тронулся и мрачные железнодорожные постройки Савеловского вокзала стали двигаться за окном назад.

– С отъездом, – провозгласил Борков.

– Поехали, – подтвердил Изотов.

Согласно традициям железнодорожной прозы следовало бы рассказать, сколько и чего выпили ученые на каждом перегоне. Но электричка была фирменная, она быстро набирала ход и не задерживалась на маленьких станциях. Первой проехали платформу Окружная. Тимирязевской тогда еще не было. Да и ближайшее метро к Савеловскому вокзалу была Новослободская.

– Вот и Москва кончилась. Еще совсем недавно вся Москва помещалась за кольцевой железной дорогой. – Борков любил живую историю.

– Нет повода не выпить, – философски заметил Изотов.

Станции Дегунино тогда тоже не было. Стояла тогда на ее месте одноименная деревня, которая ждала, что ее вот-вот застроят панельными домами.

После того, как рюмки снова были опрокинуты, Изотов, глядя в окно произнес:

– Тут и на самом деле город закончился.

– Нет, еще не совсем, дальше будет город. Заводы, базы, дома.

– Я, честно говоря, в Москве недавно, со студенчества, – стал как бы оправдываться Изотов.

– А я тоже не из Москвы, я из Подмосковья. Из Солнечногорска. В войну весь наш город был разрушен. Война прошла по нам туда и обратно.

Повисло глупая пауза. Поезд все ускоряясь, уже прошел Бесскудниково и приближался к Лианозово.

– А вот тут есть интересная история, – Борков решил сгладить неловкость.

– Я, знаете ли, не очень верю официальной, прилизанной истории. Она нужна только для учебников. Я, что мог, – узнавал у людей очевидцев и участников, – похвастался Борков. Благо многие из них пока живы.

На перегоне, не доезжая до Бесскудниково, Борков снова налил коньяк.

– А знаете, что остановило немцев под Москвой?

Борков автоматически чокнулся с партнером и выпил. Изотов последовал его примеру.

– Мороз, наверное, – высказал предположение Изотов.

– В ту зиму были небывалые морозы. Знаете, тогда даже в Молдавии померз весь виноград.

– Нет не мороз. Как не странно, наша армия к морозам была еще хуже подготовлена, чем немецкая. Теплые вещи появились только в декабре 41-го, уже после наступления под Москвой. А шинельки-то наши были поплоше немецких, да и обувка тоже. А пулеметы Дегтярева вообще не стреляли на морозе.

– Но мороз же был свирепый, – не успокаивался Изотов.

– Но бил он и по тем и по другим. По нашим даже больше.

– Но тогда что случилось под Москвой? – не отставал Изотов, он был по-настоящему любопытен.

– Вот тут рядом, мы сейчас проезжаем.

Ученые мужи посмотрели за окно. За окном пролетали типовые дома, гаражи и задворки.

– Вон там, на пригорке была деревня Хомки. Тут все и произошло. Это место, до которого немцы дошли под Москвой. То есть максимально приблизились.

– Я читал, что это были Химки.

– Я тоже сначала верил в официальную версию. В учебниках написано, что немецкие офицеры видели Москву в бинокль. Ничего они видеть их Химок не могли! Химки – это канал имени Москвы. Канал не может быть на возвышенности. Он в низине. Это я как физик утверждаю, – гордо произнес Борков.

– Хорошо, пусть не Химки, а Хомки. Так что же здесь произошло?

– Высадился немецкий десант. Захватывать господствующую высоту и готовить плацдарм для основных сил.

– Прямо здесь?

– Вот тут. Видно, что тут холмы, Борков показал в окно.

– И вот в один из не очень погожих ноябрьских дней 41-го жители Хомок с удивлением обнаружили у себя на улице немецкий спецназ.

– Что, они прямо по улицам ходили?

– Бегали с автоматами.

– Посреди деревни у сельпо стоял телефон, который забыли отключить, так быстро война вошла в эти места. В деревне одна женщина работала в Москве в министерстве обороны простой уборщицей. Она, наверное, и сейчас жива, я разговаривал с ней несколько лет назад.

Так вот она нашла в кармане двадцать копеек и позвонила на работу, – приходить или не приходить на работу – немцы в городе.

Дежурный по наркомату обороны ей говорит: – ты что баба с ума сошла, какие немцы? Она подробно, стоя в будке телефона-автомата, рассказывала дежурному офицеру какие немцы, сколько их какие знаки различия на пагонах чем вооружены и все такое.

Через час тут уже были отборные части НКВД. Немцев тихо повязали, а следующую группу десанта расстреляли еще в воздухе. Так немцы и не взяли Москву.

И все из-за двадцати копеек. А если бы их не нашлось?

– Страшно подумать. Немцы могли бы выиграть вторую мировую войну! Где бы были мы сейчас? В Германии – немецкими рабами?

Поезд уже подлетал к Хлебниково. Там у Боркова был уже другой рассказ про войну. Но прежде хотелось бы обратить внимание читателей на то, как иногда слепы бывают люди. Оба ученых мужа, умнейшие и образованнейшие люди страны, не обратили внимание на урок истории. Причем этот урок один из них сам рассказал, как учитель. Он мог бы заметить, как хрупка история и что переломить ход событий можно очень легко. А вот восстановить, его потом порой просто невозможно. Такая вот опрокинутость во времени, как говорил философ Жан Поль Сартр.

С высокой насыпи было хорошо видно завод с большой кирпичной трубой.

– Этот завод – тоже история. Завод этот попадал во фронтовую зону. Тогда в 41 —м была объявлена эвакуацию, А трубу приказали взорвать. Она служила прекрасным целеуказателем для немецкой артиллерии. Видите, как торчит, – далеко видно.

Борков снова наполнил стопки на раскладном столике.

– Так вот директор завода под угрозой расстрела отказался взрывать трубу.

– И что?

– Стоит до сих пор. Трубу строили тогда несколько лет. Немцев через неделю отбросили от Москвы подальше, а в Хлебниково, у одних них на всю округу было тепло, работа и хлеб.

– А в Дубне мы не заблудимся? – неожиданно спросил Изотов поднимая стопку.

– Нас встретит мой соискатель. Володя Кушаченко. Он там в длительной командировке.

Володя Кушаченко пришел к Боркову молодым специалистом. Кому-то надо было мерить нейтринный фон вселенной, а делать это лучше вдалеке от московской суеты. Лучше Дубны места не придумать. Хорошая аппаратура, вежливое обращение персонала. Володя измерял неделями этот фон. И больше делать было нечего. Конечно, отказаться было невозможно. Кроме зарплаты шли командировочные, и полагались бесплатные талоны на обед за вредность, которой не было. За счет института ему снимали номер в гостинице. В Москве ничего этого бы не было, да еще снимай квартиру за свой счет. Больше того, ему нравилась Дубна, милый чистый город.

Кроме приборов Володя привозил из Москвы канистру спирта – протирать приборы. Но во время измерений их не то, чтобы протирать их трогать нельзя. И Володя стал настаивать спирт на всем. Летом он уходил на Волгу и, искупавшись, рвал в заливных лугах зверобой, мяту, калган. На окраине Дубны сохранилось сельпо, там он покупал кедровые орешки и на них настаивал спирт. Получалась замечательная настойка цвета коньяка, а орешки внутри были пустые – спирт высасывал все. Осенью была клюква и калина. Вкус клюковки все знают, а настойка калины пахла детской микстурой от кашля и была лечебной.

Закончилось это тем, что Володя понял, что если он в обед не выпивает бутылку водки – ему становится плохо. Он выпивал, а его крепкий молодой организм требовал еще.

Относительно этого качества своего сотрудника Борков был не в курсе.

Недалеко от Яхромы коньячная бутылка заметно опустела.

– А вот теперь пример сообразительности, – продолжил историю войны Борков.

Подъезжая к Яхроме, поезд огибал гору, и хорошо видно было памятник солдатам на горе.

– Вот тут была линия фронта – по каналу, – показал Борков.

– Всю осень немцы не могли перейти канал, а когда ударили морозы, они решили начать танковую атаку прямо через канал по льду. Наши были не готовы. Вообще-то с противотанковой техникой у нас было плохо. Противотанковые ружья только, да и все.

Пару танков прорвались через канал, остальные двинулись на лед канала.

– И как их потом выбили?

– Никак. Один молодой лейтенант, из местных, побежал и открыл шлюз. Вода ушла из-подо льда, и танки провалились в воду. Местные жители говорят, что один танк до сих пор здесь лежит. Очень дно илистое, достать его не смогли.

– Это врут.

– Конечно, но за остальное отвечаю.

Доктора разных наук выпили. Осталось еще на раз.

– А вот поворот дороги, где разбился великий физик Ландау. Ехал, как мы в Дубну, тоже осенью, утром дорогу подморозило, и машина вот здесь на повороте врезалась в стоящий каток.

– Он, кажется, остался жить.

– Да, но был уже не тот.

Профессора налили по последней, и понимающе выпили не чокаясь.

– А скоро Дубна? – спросил Изотов.

– Да около часа, вот уже к Дмитрову подъезжаем. Главное, чтобы ехать без задержек. Дальше идет одна колея. Можем долго прождать встречного в Орудьево.

– А сама Дубна прекрасна. Чистый, опрятный город, весь в цветах. Так за ним следят, просто чудо. Как не у нас. Знаете, когда я первый раз в Дубну приехал, была золотая осень, первые заморозки. Выхожу в город, а там цветы закрыты целлофаном. Полиэтилена еще никакого не было. Как в Швейцарии. Замечательно! Захожу – магазинах все есть и никакой очереди. Даже в Москве такого не было, что там Солнечногорск! Сейчас, конечно, уже не то, но кое-что по прежнему поддерживается.

Оба ученых вздохнули. Что было в их вздохе? То, что они понимали, – это показуха перед иностранцами, которые бывают в Дубне и работают здесь.

Сказать, что показуху любили при советской власти, было бы не правильно. Показуха была частью этой власти. Ей пронизано было все общество. Показуху устраивали перед самым маленьким начальством, маленькое начальство перед большим и так вплоть до генерального секретаря ЦК КПСС. А тот с товарищами из политбюро устраивал показуху перед остальным миром. Так что первый памятник при советской власти надо было поставить князю Потемкину. Основателю современной русской показухи.

Допив коньяк, профессора где-то около Вербилок откинулись в креслах и тихо и безмятежно заснули, – потому, что работали много по ночам.

Проснулись они уже в Дубне. Проводница трясла Боркова за рукав.

– Приехали, хвизики! Просыпайтесь, хватит дрыхнуть – вежливо повторяла она.

На платформе их уже ждал Кушаченко.

– Здравствуйте, Николай Георгиевич! Давайте ваш портфель, – он вежливо взял у Боркова портфель.

– Это Александр Федорович, известный философ – представил Изотова Борков.

– Володя, очень приятно.

Они спустились с платформой вместе со всеми приехавшими на поезде. Кушаченко уже выпил от скуки бутылку водки. Но это было почти незаметно. Он, болтая о новостях Дубны повел профессоров короткой дорогой к гостинице.

– Смотрите, кафе Нейтрино! Это знак судьбы.

– Да, очень неплохая стекляшка. Вкусно, недорого и хорошее вино в разлив. Очень удобно перед электричкой поесть, – рассказал Володя.

– Да, о знаке судьбы я раньше не задумывался, – ответил Изотову Борков.

Что касается меня, я бы был очень рад, если бы ученые мужи обращали бы внимание на знаки судьбы. Тогда бы они, может быть, остались бы дома, а не поехали в Дубну.

– В Дубне много странных названий – бассейн, например, называется Архимед, – продолжал Кушаченко. А улица, по которой мы идем имени Кюри. По ней мы пройдем быстрее всех в гостиницу, чтобы быть первыми. Тут весь поезд на конференцию.

Профессора оглянулись и увидели, что за ними идет толпа ученых. Все шли в гостиницу Дубна. Поскольку весь город был одна сплошная показуха, то и гостиница была образцовая. Обслуживание, бар и ресторан, все работало очень хорошо, по советским меркам.

Володя быстро сдал паспорта знакомым портье и помог заполнить обязательную анкету. Тут все поняли, насколько прав был Володя. В двери стали входить участники конференции. Образовалась очередь. Володя быстро взял ключи у администратора и повел профессоров на второй этаж. Лифта не было.

Гостиница Дубна была устроена таким образом: номера были блоками. В блоке было две комнаты. В одной было две кровати, в другой одна. На две комнаты был один совмещенный санузел с душем. Большая комната называлась Б, а маленькая А. Каждому постояльцу давалось два ключа – один от блока, другой от комнаты.

Телевизор был один на всю гостиницу в конференц-зале, где и должна была проводиться конференция.

Профессорам полагались номера А. Боркова Володя поселил поближе к себе. Сам он жил в номере Б, но один. Знакомые женщины портье никого к нему не подселяли. Гостиница стояла пустая от конференции до конференции.

Наши ученые сняли пальто, поставили портфели, умылись с дороги, и пошли опять на первый этаж в ресторан – пообедать, точнее поужинать.

В рестораны по вечерам в советском Союзе была очередь. Для того, чтобы попасть туда надо было либо отстоять очередь, либо дать на лапу швейцару, который следил за очередью. В Дубне было не так. Было дешево, свободно и вкусно, – все это с учетом, конечно советских стандартов.

Профессора взяли себе двести грамм коньячку, а Володя неожиданно для них бутылку водки. Скоро принесли столичный салат и по куску жаренного мяса с картошкой. Под эту закуску и под разговоры о загранице, воспоминания о прошлом и будущем и проходил тот вечер.

Когда же в ресторане дым был коромыслом, Борков увидел кого-то из знакомых по нейтронной лаборатории. Он подошел к их столику, поговорил и вернулся.

– Завтра здесь будет Тамм. Так что сегодня отдыхаем.

Володя исправно подливал себе водки, и скоро бутылка почти опустела. Стало заметно, что он начал путать слова и не попадать в разговор.

В это время пришел последний поезд из Москвы. Гостей на конференцию оказалось больше, чем вмещала четырехэтажная гостиница. Опоздавших стали подселять в оставшиеся двойные номера.

Плохо было американским шпионам в Советском Союзе. Тяжко им было, просто ужас. И хотя в академии ЦРУ на русское отделение был самый большой конкурс, почти никто не мог жить и работать в России.

Во-первых – образ жизни. Вдруг оказаться без автомашины и ездить в битком набитом автобусе. Получать в качестве зарплаты деньги, на которые нельзя ничего купить. Привыкать к тому, что одежду и еду надо не покупать, а доставать. Постоянно стоять в очередях. Обходиться без стиральной машины, а поэтому все время ходить грязному и мятому. Да и одежда была такая, такая – словами не рассказать.

Во-вторых, русский язык чудовищно сложный. Говорить на нем могли только люди привыкшие так изъясняться с детства.

Поэтому в школу ЦРУ на русский попадали люди с русскими корнями. Но и это не помогало. Даже шутка такая была. Самый сложный вопрос на выпускном экзамене в школе ЦРУ:

В каком месте надо поставить артикль «бля» в фразе – Мужики, кто последний за пивом?

И, в-третьих, постоянный кошмар оказаться в русской тюрьме без удобств, которая еще хуже, чем русская свобода. А сети КГБ расставил везде. Вся страна сделана так, чтобы КГБ удобно было работать. Кругом и профессионалы и просто стукачи-любители.

Поэтому в этом кошмаре агенты, обычно, не долго служили своей американской родине. Одни спивались, других ловило КГБ и после первой ночи в советской камере агенты становились двойными.

Обо всем этом не думал Дэвид Шот (David Short) стоя за стойкой у администратора гостиницы Дубна. Он думал о том, как наделать поменьше ошибок в этой чертовой бумажке, которую ему дали заполнить. Имя и фамилию свою он запомнил – Денис Коротков. Но надо было написать номер паспорта, отчество, какой-то индекс и девичью фамилию матери, и цель приезда.

У Дэвида бабка по матери была русская. Звали ее Ольга, и она всегда говорила, что она из дворян. Это и позволяло ей всю жизнь ничего не делать. Слава богу, что она еще сидела с маленьким Дэвидом и научила его русскому языку.

Дэвид, в отличии от своей русской бабки, вырос настоящим американцем, преодолевающим трудности, работящим, любящим учиться и свою родину. В академию ЦРУ он пошел, уже закончив университет. На русский он попал из-за бабки Ольги.

Здесь в России он работал корреспондентом молодежной газеты Комсомольская правда. Как ему удалось туда устроиться, останется секретом ЦРУ. Это особенно удивительно, что писал он по-русски плохо и медленно, боясь сделать какие-то знаковые ошибки, по которым можно было бы узнать его несоветское происхождение. Но оказалось, что плохо и безграмотно писали тогда в комсомолке все, и так называемый Денис, от остальных журналистов ничем не отличался. В 1977 ему было чуть больше тридцати. Его темой в газете была советская наука, его заданием была советская физика.

Дэвид очень хорошо говорил по-русски, обладал большим словесным запасом, но имел, как говорили тогда, заграничный акцент. Что это такое, никто толком и не знал, но все безошибочно определяли его. Может быть, это была привычка свободно говорить, а вовсе не акцент? Так это или нет, но Дэвид, он же Денис, на всякий случай старался говорить меньше, старательно выговаривая слова. Наконец, он справился с карточкой гостя, очень удивился, что ее никто и не посмотрел – зачем тогда заполнять? – взял ключи у администратора и пошел на второй этаж. В его американскую голову не могла прийти мысль, что его подселили в номер, где уже кто-то живет.

В это время два профессора и один соискатель научной степени по физике все допили и съели в ресторане. Володя уже ели-ели держался на ногах.

– Что-то его развезло. Нельзя с непривычки столько пить.

– Это я от уважения к Николаю Георгиевичу, – тупо глядя в пол, выговорил Володя.

Тогда в Советском Союзе относились к пьяным трогательно, как к малым детям. Причина этого не совсем понятна. Православные патриоты ищут в этом истоки русской народной солидарности. Демократы считают пьянство в те года специфическим диссидентством, когда люди уходили из советской действительности по средствам алкоголя. Пережитки той любви к пьяным живы и сейчас, но обстановка круто поменялась.

В далеком 1977 году профессора взяли Кушачанко с двух сторон под руки, не видя в этом чего-то удивительного, и спотыкаясь, повели его на второй этаж. И постояльцы, и работники гостиницы понимающе смотрели на них, и никто не высказал осуждения, напротив все были готовы помочь.

В это время Денис Коротков (по паспорту) разглядывал свой номер. Две кровати в головах у каждой постельный ящик, два шкафа. Телевизора нет. Телевизор, это было то, по чему страдал Денис (дальше будем называть его так). У себя в небольшом городке в Пенсильвании, было около сорока телевизионных каналов, работающих круглосуточно. Тут было два и то одинаковых.

Делать было нечего, и Денис стал разбирать кровать.

А профессора в этот момент преодолевали последние ступеньки лестницы с тяжелым телом Кушаченко на плечах. Коридор был совсем короткий и прямой. Он не представлял трудности. Тем более, что к Володе вдруг вернулось на время сознание и он заплетающимся языком сказал:

– Я сам дойду, – и стал искать ключ от номера.

Блок был заперт. Его, естественно запер Денис, подчиняясь логике и инструкциям.

Володя не твердой рукой начал направлять ключ замочную скважину. Конечно, он ключи перепутал, и нужный ключ был другой. Поскольку первые ключи были у него одинаковые с Борковым, а Борков более трезвый. Борков взял задачу идентификации ключа на себя и скоро в этом преуспел.

Прилегший Денис услышал подозрительную возню в коридоре, сопение и то, как открывается замок. Он встал и приготовился. Быстро и бесшумно, не зажигая свет, натянул одежду. Он не думал, конечно, что его идут арестовывать. Это делается открыто. Обыск, проверка. О топорной работе органов КГБ ему много рассказывали на лекциях.

Наступило время второго замка. Борков уже легко открыл свою комнату и прошел туда. Володя все еще тыкал ключом в личинку замка. Наконец, получилось повернуть ключ и Володя ввалился в комнату с твердым намерением упасть на кровать с разбега и заснуть.

Неожиданно на его пути встал кто-то.

Денис окончательно убедился, что это тупая и непрофессиональная проверка. Когда же кагэбэшный бык прыгнул на него, он не успел подумать. Автоматически его рука выбрала удар модного тогда каратэ, болевой обездвиживающий, о котором мало кто знал, а не то, что умел правильно исполнить. Удар был хорошо отработан. Любой здоровый, даже пусть хорошо тренированный детина, упал бы на гостиничный ковер, корчась от боли.

Но не Володя Кушаченко в этот вечер. Дело в том, что выпитые им две бутылки водки, не считая стопку спирта на работе, полностью парализовали его болевые рецепторы. Этот странный анестезирующий эффект русской водки обнаружил еще доктор Пирогов во время Крымской войны, благо в России у него для этого было полно экспериментального материала.

Володя только почувствовал, что его кто-то ткнул. Из этого он понял, что кто-то на его месте расположился. Рука поднялась сама, и Володя вмазал Денису от всей души. Денис знал, что в каратэ это называется стилем пьяной драки и такой стиль очень опасен для противника. Бойцы школы Киото несколько раз побеждали на чемпионате мира по каратэ Киоко-кун-кай таким стилем. Но додумать до конца Денис не успел и получил в глаз так, что с грохотом влетел в пустой шкаф.

Борков, услышав грохот, решительно пошел помочь улечься своему ученику. Открыв темную комнату, он нащупал выключатель на стене. Володя качался в боксерской стойке, а на полу лежал какой-то парень.

– Что вы тут устроили? – строго спросил Борков.

Когда зажегся свет, внутренний голос Дениса сказал ему – Это конец. Сидеть в советской тюрьме не хотелось. Он даже придумал речь, которая начиналась словами,

– Я всегда сочувствовал коммунистическим идеям...

Зная, что эти дуболомы стреляют по любому поводу Денис встал и на всякий случай поднял руки вверх. Под глазом жгло, и он представил себе, как унизительно он будет смотреться на допросах в КГБ с таким фингалом.

Как бы пьян не был Володя, он любил и уважал Боркова, как своего учителя. Он сразу послушался его, лег, не раздеваясь, на постель Дениса и почти сразу же захрапел.

– Хорошо, – сказал Борков, закрыл дверь и пошел к себе.

Денис начал понимать, что с ним что-то не то. Он все еще стоял с поднятыми руками.

Постепенно то ли от Володиного удара, то ли от времени к нему вернулась способность думать. Арестовывать его не собирались. На проверку тоже это не было похоже. Что это за человек спит в его комнате, и что за человек в очках призвал его к порядку – сообразить он не мог.

Память стала тоже постепенно возвращаться, это уже точно помог Володя. Денис вспомнил забытые уроки в школе ЦРУ. Ему рассказывали, что в русских отелях любят поселить в одной комнате по несколько человек, чтобы КГБ удобнее было подсунуть своего агента.

Судя по удару, спящий человек был его коллега. Судя по тому, как он спал – это был бомж. Постепенно Денис успокоился, снова разобрал уже другую кровать и пошел почистить на ночь зубы.

Борков вынул из портфеля книги письма и научные статьи и собрался почитать все это на сон грядущий. Как у каждого нормального командировочного у Боркова была пачка чая, кипятильник и немного сахара. Он взял стакан, но для начала решил помыть его и вышел в туалет. Там он встретил уже знакомого ему соседа, прикладывающего полотенце к глазу.

– Простите, деликатно сказал Борков и вернулся к себе. Он решил, что стакан все равно продезинфицируется кипятком.

Денис узнал человека в очках. Теперь он понял, что дверь рядом это не служебное помещение, а еще одна комнатка, сообразил, что это просто сосед. С душевным подъемом он пошел укладываться спать, про себя смеясь над своей секундной слабостью.

Алкоголизм – это не вредная привычка, это хуже. Володя знал свою болезнь, бороться с ней он пытался редко и безуспешно. В остальное же время он сам помогал своему организму. Он знал, что часа в четыре ночи он проснется. Сердце будет колотиться, во рту будет противно и снова заснуть он сможет, только хорошо глотнув из бутылки.

В соседнем номере Борков пил чай, заваренный в стакане, и читал книгу. В гостинице Дубна было тихо как на кладбище.

Биологические часы Кушаченко имели свой будильник. Он сработал как всегда в четыре ночи. Осенью ночи в России самые темные. Летом ночи почти белые, а кое-где и совсем белые, зимой ночи тоже белые – от снега. И только поздней осенью бывают настоящие непроглядные ночи. Такая ночь стояла за окном. Володя подошел к графину – обязательному атрибуту советской гостиницы, жадно выпил стакан воды. Тут в свете тусклого фонаря за окном он заметил, что в комнате еще кто-то спал. События последнего вечера как-то выпали у него из головы. Он заметил, что одет.

– Значит опять набрался – сделал он вывод. Что он встретил Боркова и пошел с ним ужинать это он помнил точно, но что было потом – совсем не помнил.

– Опять кто-то из собутыльников не смог дойти домой, – подумал Володя, – с кем мы пили после Боркова – не помню.

Прежде чем, раздеться и лечь, надо было достать припрятанную накануне бутылку и поправиться. Тут он с удивлением заметил, что кровати перепутаны. Кряхтя, Володя залез под соседнюю кровать и достал из-под нее бутылку.

Денис не спал и все слышал. Сосед его бродит по комнате, пыхтит и лезет под его кровать. Сомневаться в том, что он агент КГБ уже не приходилось. Все было ясно.

Володя открыл бутылку, налил из нее в стакан, в другой воду, с шумом вдохнул и выпил сначала один потом другой. И так же громко выдохнул. Потом снова наполнил оба стакана и подошел к спящему соседу.

– Слыщь ты, как тебя, иди, поправься, – и стал трясти за руку соседа.

У Володи обычно оставались ночевать страдающие такой же болезнью, как и он сам сотрудники дубненского института. В основном это были техники, механики, завхозы, получившие в свое время неограниченный доступ к спирту.

Денис понимал, что Володя от него не отстанет. Лучше дружить с плохим соседом, чем враждовать с хорошим, – говорит американская поговорка. Поэтому он решил зря не сопротивляться и получить удовольствие.

Он встал, взял в темноте предложенный стакан и выпил. Ощущение было такое, что он выпил стакан ртути, такой тяжелый и металлический вкус проткнул всю голову. Дышать было не чем. Кроме того, эта ртуть еще и жгла горло и рот. Никогда в жизни он не пил такой гадости. Мысль была одна – второй раз за ночь его обвели вокруг пальца как ребенка. Денис не сомневался, что сейчас он упадет на пол парализованный, и КГБ будет делать с ним все, что захочет.

В стакане был спирт. Простой спирт, не медицинский, какой-нибудь, двойной очистки, а технический. Кроме того, от лежания под кроватью он стал теплым. В гостинице Дубна хорошо топили.

Из туалета вернулся Володя, отливший продукты переработки спирта.

– Ну, что полегчало, или еще? – спросил он у Дениса, который стоял с выпученными глазами и стаканом в руке.

Володя принял молчание, как знак согласия. Отобрал у Дениса стакан и снова наполнил его. Потом потянулся ко второму. Тот был полон.

– Ты, что не запиваешь? Ну, ты даешь!

Пока Денис стоял, как окаменелый, Володя бодро налил себе спирта на глоток, сделал глубокий вдох и выпил эту отраву. После чего выдохнул и запил водой из другого стакана. Денис вдруг понял, что пожар в горле надо залить водой, схватил графин и жадно, обливаясь, стал пить прямо из горлышка.

– Ну, вот так лучше, – прокомментировал Володя.

Дениса отпустило, и он на ощупь дошел до кровати. Отсутствие тренировки сказалось сразу, голова кружилась, по груди растекалось тепло. Денис лег на кровать, и ему страшно захотелось спать.

– Ты все? – Ночная пьянка закончилась не начавшись.

– Жаль, – добавил Вова, не услышав ответа.

Он тоже лег на свою кровать.

– Завтра рано вставать, мой шеф из Москвы приехал, – поделился новостью Володя, – Спокойной ночи! – и захрапел.

Утром, когда Денис проснулся, уже светило солнце. Комната была пуста, точно так же, как и вчера вечером. Можно было бы считать все произошедшее дурным сном, если бы язык во рту не шуршал от сухости и не болел бы глаз.

С этого утра Денис перестал смотреть на Россию с пренебрежением, как отсталую страну. Он проникся интересом к России, и ее народу. Скоро он выпустил книгу (под псевдонимом, конечно, профессия не позволяла ему писать под настоящим именем), которая стала бестселлером на Западе. Называлась она «Русские». С Россией он больше никогда связей не порывал и уже после перестройки написал еще один бестселлер «Новые русские». Это словосочетание стало расхожим во всем мире, и у нас тоже. Поэтому, когда вы рассказываете анекдот про новых русских, вспомните ту черную октябрьскую ночь 1977 года, с которой все началось. Последний раз я встретил его в Москве совсем недавно. Он входил в совет директоров то ли Юкоса, то ли ЛУКОЙЛа или Роснефти, не помню.

Утром профессора спокойно сидели в баре у конференц-зала, и пили кофе. Конференция шла своей чередой. Председательствовал Тамм. Изотов послушал первый доклад. После непонятной фразы по-русски делалась пауза и переводчик произносил тоже самое по-английски, от этого понятнее ничего не становилось. Борков своим пронзительным умом уже отметил в материалах конференции пару интересных докладов, прочитал их, а остальное было скучно. Поэтому он не стал мучить Изотова непонятной лексикой, и они пошли пить кофе.

– Я уже подошел к Тамму, нам повезло и Сахаров будет.

– А Сахаров действительно отец водородной бомбы?

– Не совсем. Отец, скорее, Тамм и еще один Виталий Гинзбург. Его кроме профессионалов никто не знает. Он, если и прославится, то через сто лет. (Борков оказался прав, Виталию Гинзбургу дали нобелевскую премию уже в 21-ом веке.) Они авторы идей. Оплодотворили, так сказать. А Сахаров получается мать – он все это выносил и породил.

К ним подошел молодой парень модно одетый и в черных очках. Под очками он, естественно, скрывал синяк под глазом.

– Здравствуйте, это я. Вы узнали меня? Вчера ночью, – в номере, помните?

Изотов не зная, что к чему – широким жестом пригласил парня к столу. Борков не стал возражать. Тот охотно подвинул стул и сел.

– Денис Коротков, корреспондент комсомольской правды, – представился незнакомец.

– А что вы черные очки надели, как шпион?

Дело в том, что в советских фильмах того времени шпионы всегда носили черные очки.

– Это он вчера с Володей столкнулся, – за Дениса ответил Борков. Сам Денис на некоторое время проглотил язык, а душа его оказалась в пятках. Россия все больше и больше удивляла его, и каждый раз наповал.

Чтобы снять неловкую паузу, Изотов заметил:

– А у вас финское произношение. Вы родом из Карелии? Знаете очень интересное явление лексическая конвергенция далеких языков, когда народы живут рядом. Как русские и финны в Карелии. Языки разные, но русские говорят с финским акцентом, а карелы с русским. У нас в Молдавии было что-то похожее. Меня всегда занимала эта проблема.

Размышления Изотова прервал сам Коротков. Он стал рассказывать свою стандартную легенду:

– Вы почти угадали, я из Эстонии. Мы были русская семья, но жили там, где все говорили по-эстонски, даже в школе, хотя школа была русская. Вот и выработался акцент.

– Вот видите, я очень точно определил, – гордый собой сказал Изотов.

Вдруг Борков резко встал и подошел к стойке с кофеварочной машиной. Кофе тогда официанты не подносили. Брать кофе надо было самому у буфетчицы. Даже если ты профессор, или даже академик. Борков заметил, что к стойке подошел Сахаров. Внешне он был очень похож на Боркова, – такой же рассеянный взгляд из-под толстых очков – только лет на двадцать старше. Борков кратко напомнил, кто он и уже через минуту нес чашечку кофе для Сахарова, точно так же как вчера для него носил кофе Володя.

– Позвольте представить вам, Андрей Дмитриевич, это Изотов, профессор философии МГУ.

– Очень приятно, параллельные вопросы меня всегда интересовали, – ответил Сахаров.

– А это наш молодой писатель, – Борков забыл, как представился Коротков. Для Боркова журналистика и писательство были близкими занятиями, и он по профессорской рассеянности перепутал. Для Дениса это представление стало жизненно важным. В эту секунду он понял, что напишет книгу про Россию, которую никто не знает и ее людей.

– Коротков, Денис, – представился будущий писатель.

– Простите, не читал, – ответил Сахаров.

В тот революционный день, когда Сахарова избрали членом Верховного совета, пришедшие его поздравить друзья обнаружили у него на столе книжку «Русские». Сам триумфатор очень советовал им обязательно прочитать эту книгу и очень хотел познакомиться с автором, благо железный занавес уже рухнул. Он так никогда и не узнал, что был как бы одним из авторов этой книги и одновременно ее героем, а с человеком, написавшим эту книгу, он был и так давным-давно знаком.

– А как вам конференция?

– В общем, уровень очень низкий, есть пару интересных докладов. А вы выступаете, Николай Георгиевич?

– С моей секретностью, что вы!

– Да, да. Это пока существует. Я и сам далеко не все могу публиковать.

После дежурных фраз Изотов, наконец, решился сказать главное:

– Андрей Дмитриевич, а вы не думали о том, чтобы заняться политикой?

– Концептуально – да, – не задумываясь, ответил Сахаров. Затем после паузы добавил:

– Самое странное, знаете ли, в том, что я сам об этом подумал буквально сегодня утром. Как-то неожиданно пришла мысль.

– Ну, вот и чудесно. Значит, в воздухе носятся такие идеи, – довольный заметил Изотов.

Борков тоже не скрывал своего удовольствия. Подспудно думая о том, чтобы Сахаров ушел в политику, оба считали, что это практически невозможно. Наверное, они так думали, прикидывая на себя. Никто из них добровольно не отказался бы от любимой научной работы. Они думали, что Сахарова придется уговаривать, приводить примеры и взывать к совести поколения. Рассказывать, что многие академики депутаты верховного совета и так далее. Но ничего этого не потребовалось. Задача была выполнена, больше делать в Дубне было нечего.

Сахарова уже звали в другое место, он интеллигентно извинился и отправился к следующим собеседникам, а Коротков не отпускал свою добычу и пошел за ним. Оставшись одни, наши ученые могли говорить откровенно.

– Как все легко получилось, – не выдержал Изотов.

– Я тоже думаю об этом. Думаю, легкость обманчива.

– Почему?

– Если бы Сахаров занимался своим делом, он никуда бы не ушел. Его сейчас прессуют, за то, что не поддержал Брежнева. А тот в долгу не остался. Дело дошло даже до исключение Сахарова из академиков.

– И что, в самом деле?

– Мне рассказывал академик Александров. Его только недавно выбрали президентом академии наук.

– Я в курсе. И как было дело? Академия не комсомол, чтобы оттуда исключать.

– Александров собрал президиум академии и спрашивает: Можно ли исключить Сахарова из академии. Прямого запрета в уставе нет. Прямого разрешения тоже нет. Был бы прецедент. Прецедента тоже нет.

– И что же академики?

– «Ошибаетесь, Анатолий Петрович.» – говорит старый Капица, отец того, которого по телевизору показывают. «Прецедент есть.»

– По моему, никого из академии не исключали. Даже Вавилова. Расстрелять его не побоялись, а из академиков побоялись. Так и умер академиком.

– Вы послушайте дальше. «Прецедент есть» – продолжает старый Капица. «Академия наук Германии в 1935 году вывела из своих рядов Альберта Эйнштейна.» На этом вопрос с членством в академии Сахарова был исчерпан.

Оба ученых понимающе усмехнулись. Тогда это означало совсем не то, что теперь. Было слишком много тем, о которых вообще нельзя было говорить и многое приходилось читать между строк, слышать между слов и прятать за усмешкой.

– А знаете что, Александр Федорович! Давайте-ка соберем свои портфели, выпишемся из гостиницы и прекрасно, не спеша, мы успеваем на часовой поезд. В четыре мы уже в Москве.

– Отлично! – ответил Изотов. Они встали, и проталкиваясь через галдящую на физическом языке толпу, стали пробираться к лестнице, чтобы пройти на свой пустой и тихий второй этаж. Поднимаясь над ученой толпой по пролету лестницы, Изотов вслух спросил сам себя:

– Как там моя Любовь?

Никто не ответил на этот вопрос. Даже Изотов, который задал его себе. И так было ясно, что Люба, как и положено любви, делала всю работу за него самого, за его секретаршу, за заместителя Изотова Кондратова и даже за Шварцмана, про которого никто не знал, в чем состоит его работа. Делала хорошо, не прося награды или премии. Как и всегда и везде бывает на нашей планете, на планете, где родилась Любовь.

Древние греки рассказывали о рождении Любви так, как будто были рядом. Как будто стояли на берегу острова Кипр как раз в тот момент, когда из пены вышла совершенно голая прекрасная девушка, как потом нарисовал Боттичелли, и все вдруг обнаружили, что они разделены на мужчин и женщин для того, чтобы соединяться без конца.

Древние индусы тоже описали рождение Любви в Махабхарате. Не так поэтично, как греки, зато более подробно. Во вселенной существуют миллиарды безжизненных планет. Сухих и залитых океаном. А если где и заведется жизнь, то это сплошные мхи да папоротники, сеющие свои споры в пространстве, и из них снова и снова из века в век родятся те же мхи и те же папоротники. И тщетно в них искать цветок – нет его!

Такой была и Земля до рождения Любви. Но вот, согласно Махабхарате, боги затеяли свои дела на Земле, и стали взбивать океан в пену, использую вместо миксера гигантские метеориты. На выходе боги получили секрет вечного продолжения жизни и Любовь, как побочный продукт. И Земля расцвела. Наверное, ТАК И БЫЛО НА САМОМ ДЕЛЕ. Была какая-то катастрофа космического масштаба, скажем падение второй Луны на Землю, в результате которой у живого на нашей планете появился пол. А значит – Любовь, цветы, а потом и разум. Откуда только об этом индусы знают? Написано про этот так, как будто они были свидетелями. Они же в те времена были еще мхом!

Одним словом, жить на Земле, после рождения Любви стало интереснее. С Любовью вместе появилось и коварство, интриги, измены. А для борьбы с изменами появилось КГБ.

«Особой важности»

всего 5 экз.

Председателю Совмина СССР

Тов. Косыгину А,Н,

Докладная записка

Довожу до вашего сведения продолжающиеся со стороны ак. Сахарова А,Д, нарушения режима секретности в области ядерных вооружений. По агентурным сообщениям во время проведения международной конференции по вопросам ядерной физики в г. Дубна Московской области имело место раскрытие технологических секретов производства ядерного оружия в личной беседе в присутствии журналистов.

В целях недопущения подобных случаев впредь рекомендую принять меры по изоляции тов. Сахарова в научно-производственных городах закрытого типа для концентрации научных усилий последнего в целях совершенствования советского ядерного оружия.

Председатель КГБ СССР Ю,В, Андропов

Но наши герои спали в поезде Дубна – Москва в удобных креслах. У них было чувство радости от выполненного долга перед грядущими поколениями. Все было хорошо – так казалось им, а жизнь была прекрасной и бесконечной.

На краю осени

По моему, нет ничего опаснее на свете, чем прилив благодушия. Ладно бы оно как волна окатило бы человека и исчезло. Нет, благодушие как костер, забирает все новые и новые уголки души и вот человек перестает понимать – где он и что вокруг. Он весь сплошная радость. Такие люди притягивают несчастье. Наверное, в такие моменты древние тигры нападали на наших предков, почуяв полную безнаказанность. Во всяком случае, когда со мной случается припадок благодушия, всегда отрезвлением бывает какое-нибудь несчастье. Один раз зонтик потерял, другой раз с женой поссорился...

Когда поезд, громыхая, стал искать свою колею на подъезде к Савеловскому вокзалу, профессора посмотрели на часы. Пришел по расписанию. Это было необычно, для того времени. На часах четыре. Спать рано, домой не хочется. Настроение боевое. Его сформулировал Борков, выходя из поезда:

– Поехали к нам в институт, продолжим опыты.

– А как же генератор? Зарядился?

– Там же новые конденсаторы, должно быть все в порядке.

– Я вовсе не прочь, тем более, что домой рано.

Профессора не стали ловить такси. Конечно, у них было лишних два рубля, чтобы доехать куда надо, но не в деньгах дело. Дело в том, что советские таксисты не хотели возить пассажиров. На всех такси с зелеными огоньками была табличка – В парк. Никакими деньгами эту табличку было не преодолеть. Загадочное нежелание таксистов зарабатывать деньги невозможно понять. Я бился над этой загадкой много лет, говорил с таксистами тех лет, ничего не ясно. Таксисты жаловались, на бесправие в таксопарках, поборы со всех сторон от мойщика до директора, но это ничего не объясняет. На взятки нужны деньги, а где их еще брать, как не у пассажиров? Один раз я столкнулся с такими же таксистами далеко за границей – в Греции. Попав в страшную жару в центре Афин, градусов сорок пять в тени, мы уже не видели прекрасного города, а хотели только побыстрее попасть к морю. Таксисты останавливались, но не просили любезно сесть, а потом уж узнать, куда клиенту надо (так принято во всем мире), нет греки, как у нас, в щелочку окна спрашивали – Куда? и уезжали, даже не дослушав ответ.

Поэтому наши ученые пошли на конечную остановку 82 автобуса, который по странному маршруту ходил как раз от Савеловского вокзала на Речной вокзал, проходя эту трассу загадочными переулками. Борков с Изотовым сели в пустой автобус, заняв сидение, чтобы удобнее было разговаривать, и продолжили беседовать о всяких пустяках.

Оказалось, что странно, что они до сих пор не были знакомы. Оба были театралы и с удовольствием рассказали друг другу про театр на Таганке, про Высоцкого, про актеров и актрис, про буфет Таганки, где варили лучший в Москве черный кофе, такой черный, что пенка у него была почти белая. Там в антракте в тесноте, но не в обиде они сидели не раз, может быть рядом, и не подозревали о существовании друг друга. Билеты им приносили студенты из театральной мафии.

Театральная мафия в Москве реально существовала, но это была самая интеллигентная и безобидная мафия на свете. Студенты стояли ночами – от закрытия метро до открытия у дверей любимого театра, а когда открывались кассы, регулировали очередь по списку. За бессонную ночь они могли получить пару билетов на любимые спектакли, а с тех, кто любил дома спать могли получить еще рубль с каждого билета сверху, чтобы окупить ночное бдение. Мафия, как и полагается, была вездесуща. Билеты в разные театры легко обменивались, а любимым преподавателям приносились бесплатно. А увидеть можно было всех великих того театра: Миронова в Сатире, Плятта и Раневскую в Моссовете, Высоцкого с Демидовой на Таганке, Ланового и Борисову в Вахтанговском, даже МАХТ иногда ставил смелые спектакли вроде «Старый новый год», или «Валентин и Валентина».

Обо всем об этом и говорили сидя в автобусе, ученые мужи, не обращая внимания на то, что делалось за окном. А там было чернее ночи. Конечно, темнеет в это время рано, но это была какая-то необычная чернота. Летчики, садившиеся и вылетающие из Шереметьева, Докладывали о невероятных размеров туче на севере Москвы. Потом газеты писали о невероятно высокой туче высотой до 15 километров. О погоде тогда газеты еще могли писать. Высоту тучи подправили редакторы газет, сверившись с энциклопедией. Туч выше 15 км не должно существовать на планете Земля, хотя летчики утверждали, что туча уходила вершиной в бездны космоса.

Начиналась страшная гроза. Об этом писали, как о необычном явлении природы в это время года. Последние желтые листья с деревьев срывал ветер страшной силы.

– Словно листья в ноябре, – процитировал Пушкина Изотов.

– По моему, гремит. Неужели гроза в ноябре?

– Бывает, – ответил Борков.

Из тучи под гулкие раскаты грома падал град, потом пошел ливень, а потом неожиданно полетел мягкий пушистый снег. Метеорологи объясняли это потом необычными размерами и высотой тучи, а наши путешественники благодушно беседовали. Борков, как умный, любознательный, да просто гениальный человек, конечно знал, что молния, это электрический разряд, что он влияет на все электронные приборы, а особенно на электростатический генератор. Что им бы сейчас надо развернуться и пить дома чай с вареньем, читая журнал. Но разговор продолжался о Гамлете, о декорациях, об игре актеров. К институту они подъехали, когда рабочий класс дружными рядами выходил за проходную.

Борков протащил Изотова сначала в запертое бюро пропусков, а затем против людского потока и сам институт. В вестибюле, сразу за проходной Боркова встретил директор института:

– Николай Георгиевич, голубчик, как хорошо, что вы пришли! Срочно пойдемте ко мне. Они его уже везут к нам! Представляете?

Изотов не знал директора, в первый раз его видел. А директор был в лучших советских традициях. Умел только орать на подчиненных, устраивать разносы и материться на совещаниях. Поэтому Борков сразу понял, что произошло что-то очень серьезное, такого ласкового тона он давно не слышал. Кого и куда везут?

– Александр Федорович, вот ключ, подождите меня, пожалуйста, – Борков сунул в руку Изотова ключ с казенной биркой от методического кабинета.

– Конечно, конечно, – ответил вслед убегавшему другу философ и пошел в уже известный методический кабинет.

Там было пусто и темно, только молнии высвечивали за окном часть осеннего парка. Изотов огляделся, снял пальто и шляпу. Телевизор стоял на своем месте и снова был опутан проводами, которые были соединены с приборами и приборчиками. Изотов посидел, погрустил, почувствовал, что Борков долго будет встречать того, кто уже едет, и от скуки решил посмотреть телевизор. Он подошел, щелкнул тумблер (переносных пультов тогда не было. Может быть, где-то они и были, но в Советском союзе точно не было.) Телевизор прогрелся и засветился пустым экраном. Изотов понял, что сделал что-то не то. Он быстро выключил телевизор, и сел читать газету. Как нашкодившему мальчишке ему не хотелось признаваться в том, что он что-то трогал такое, чего нельзя трогать.

– Фу, ну более менее я все решил, – запыхавшись, вошел в кабинет Борков.

– А что случилось?

– Не поверите. Тут для того чтобы объяснить надо немного физики. Радиоактивность источников излучения измеряют в Кюри. Такая несистемная единица. Это примерно 37 миллиардов распадов за секунду. Столько распадов за секунду насчитала Мария Кюри в грамме радия, который она открыла.

(Для читателей замечу, что единица эта еще и очень неудобная, неровная какая-то. То ли дело беккерель – один распад в одну секунду. Но Кюри была левая коммунистка и у нас пользовались этой мерой распада по политическим соображениям.)

– Мне это знакомо.

– Так вот мы составляем заявки на источники на следующий год. Активность источника пишем в Кюри. Вообще-то Кюри, это очень много. Около источника такой силы минуту постоишь – и покойник.

– И что?

– Так мы пишем в заявке – источник десять в минус десятой степени. Машинистка в заявке печатает 10 в 10 степени Кюри.

– Понятно, – Изотов пока действительно все понимал.

– Так вот год назад машинистка забыла минус, маленькую черточку. Или она не пропечаталась?

– Бывает, – подтвердил Изотов вспоминая свою машинистку, которая уволилась. У меня тоже был случай...

– Но, уж поверьте не такой, как у нас, – не дал ему закончить Борков.

– И директор и министерство все не глядя подписали эту заявку. Сейчас конец года и готовый суперисточник едет к нам в институт.

– А что вы с ним делать будете?

– Что делать? – это вопрос. Я вам говорил, что и одного Кюри достаточно, чтобы человека на тот свет отправить, а тут таких десять миллиардов! У нас в институте и хранить такое нельзя.

Завод, который этот источник произвел к концу года, сейчас перекрыл Волоколамское шоссе. Людям близко находиться нельзя. Везут спецтранспортом. У грузовиков кузов по пять сантиметров свинца! Танковые тягачи везут, с охраной как у папы римского.

– Так что же делать?

– Я уже договорился.

– Как?

– У нашего директора характер тяжелый. Он со всеми смежниками и соседями переругался. А я договорился. Отправляем это чудо на Красногорский завод башенных кранов.

– Почему башенных кранов? Подвесить его что ли?

– Нет, – смеясь, ответил Борков, – закопать. У них там бункер есть для дефектоскопа, балки для кранов с помощью радиации просвечивать. Давно не работает. Туда и сгрузим, пусть лежит. Сейчас схожу, конвой разверну. Новый путевой лист выпишу и ребятам спирта дам на дорогу, иначе они большую дозу подхватят.

– А правда спирт помогает?

– Правда. Вернусь, расскажу.

Изотов снова стал от нечего делать разглядывать старые газеты, прикидывая про себя, во сколько же раз все ошиблись с активностью источника. Для того, чтобы не мучить читателей этой арифметической задачей, сообщу, что ошиблись они в

100 000 000 000 000 000 000 раз.

Я специально написал это число, чтобы было наглядней.

150 000 000 км

Для сравнения это расстояние от нас до Солнца. Так что астрономические числа они не только в астрономии, но и в физике микромира. Не говоря уж про советскую экономику.

А теперь зададим себе экономическую задачу:

Долго ли просуществует экономическая система, в которой возможно такое. Предположим, вы заказываете иголку, а вам привозят нечто длиной от Земли до Солнца. Где ошибка в миллиард миллиардов раз остается никем не замеченной?

На этот раз Борков ходил действительно не долго.

– Ну, что перейдем, наконец, к нашим опытам, потирая руки сказал он, стремительно входя в кабинет.

– Там все утряслось?

– В полном ажуре!

Через двадцать пять лет, когда приватизировали Красногорский завод башенных кранов, в затопленных водой подвалах новые хозяева обнаружили источник радиоактивный источник чудовищной силы. Сразу все подумали о террористах, о грязной бомбе, способной убить огромный город, такой как Москва. Но поиски злоумышленников ни к чему не привели и до сих пор. Никто так и не смог узнать, как и когда этот объект попал на заброшенный завод. Кто его принес туда и зачем.

– Заждались уже? Давайте, запускаем, – и Борков стал набирать тумблеры на приборах.

– Странно. Схему включения самого телевизора ребята изменили, а мне не сказали. Но это пустяки. Он включил телевизор.

В это самое время то ли что-то закоротило в телевизоре, то ли в институтскую башню попала молния, но в комнате вспыхнул сильный свет, как от фотовспышки и все погрузилось в кромешную тьму.

Через мгновение, (или это была вечность?) буря за окном стихла. Комната осветилась солнечным светом. Был ли это поздний закат или рассвет следующего дня было не понятно. Ученые держались за головы. У них было ощущение, что они со всего маха ударились о притолоку, входя в низкую дверь.

– Что это было? – решился спросить философ.

– Наверное, молния сеть пробила. Такое бывает. Сейчас посмотрим. – тут Борков запнулся. Что-то изменилось в кабинете. Он с ужасом стал оглядываться, и страшная догадка подтвердилась. На стене висел портрет Сталина в мундире генералиссимуса.

– Что это?

Они молча подошли к портрету. Борков снял его. На месте картинки остался прямоугольник выгоревших обоев. Портрет висел давно.

– Что случилось?

Изотов опытным взглядом на полке обнаружил томики с золотым теснением на корешках – Сталин, больше вроде ничего в комнате не изменилось.

– Мы что попали в прошлое?

– Не знаю. Знаю только, что машина времени антинаучная выдумка.

– Вы меня успокоили.

– Давайте спокойно. Если бы это было прошлое, то здания института еще не построили в 1953 году!

– Слава богу! – не по-советски вздохнул философ. – Но что-то же случилось!

– Можно, конечно, у людей спросить, но для осторожности давайте сначала новости посмотрим. Я даже не понимаю, сколько времени прошло. Вчера это или сегодня?

Борков поколдовал с телевизором, решительно выдернув из него лишние провода, и осторожно включил его. Когда экран засветился, появилась какая-то новая молодая ему не известная дикторша. Студия тоже немного изменилась. На заднике красовалась звезда, серп и молот.

И портрет товарища Сталина.

– На встречу 97-ой годовщине со дня рождения товарища Сталина, – сказала голова на экране.

– На ударную вахту встали труженики Сталинградского тракторного завода ударным трудом они встречают светлую дату. Досрочно выполнили годовой план бригады сборочного и гусеничного производства.

Голова в телевизоре продолжала говорить, перечислять заводы и фабрики занятые повсюду ударным трудом.

– А мы изменили прошлое, – сказал, наконец, Борков.

– Это чушь! Прошлое нельзя изменить. Будущее – можно. Будущее следствие прошлого. Нельзя причину и следствие поменять местами.

– Это все из учебника философии. А вот жизнь! – Борков показал на экран. А потом с чего вы взяли, что прошлое нельзя менять. Вот Суворов – то был полководец, потом стал душителем народного восстания Пугачева, – врагом свободы, это я во время революции я имею в виду, а теперь гений военного искусства, орден имени его и суворовские училища.

– Да, а сам Пугачев! То бандит, бунтовщик, предводитель незаконного бандформирования, а то народный герой, мститель и освободитель крестьян.

– А что там Пугачев? Вся Россия то тюрьма народов, а то надежда человечества.

– Да, историю свою мы меняем по мере необходимости. Я с вами согласен. Да, история меняется.

Но не до такой же степени! – Изотов указал рукой на возникший на стене портрет Сталина.

В это время дикторша в телевизоре перелистала листы бумаги и продолжила.

– Сообщение ТАСС. Сегодня в Советском Союзе произведено очередное испытание атомного оружия. Мощность взрывного устройства на полигоне Новая Земля составила около 200 мегатонн.

При этих словах Борков схватился за голову. Теперь был его черед выражаться не коммунистически:

– Господи, боже мой!

– А что?

– Это ужас. Я был на полигоне спустя много лет после испытания сто мегатонной бомбы. Там море расплавленного гранита. Всю землю завалит радиоактивной грязью!

– Может быть вчера и было следствием его? – философски заметил Изотов. Я хотел сказать эта страшная гроза.

– А вы думаете, мы уже вчера были здесь, а не в нормальной жизни?

– Не знаю. Просто предположение.

– А нет мыслей, где мы дали маху. Почему так получилось-то.

– Надо детально продумать. Если смогли так повернуть, то может быть можно и обратно? Не жить же в этом ужасе!

– Надо точно все вспомнить – что мы делали не так. Тогда понятно будет.

В это время диктор продолжала излагать:

– В ответ на благодарность партии и правительства коллектив физиков-ядерщиков, руководимый твердым сталинцем товарищем Сахоровым обещал не снижать творческих усилий и еще больше крепить оборонную силу нашей родины.

– Вот это да. Вот мы как постарались!

– Это черти что!

Борков, как пунктуальный человек решил восстановить весь ход событий в Дубне и взял в руки большой чистый блокнот.

– Вот, – показал он на пустые листы, – будем по минутам все вспоминать. Изотов молча кивал. Диктор в телевизоре с пионерским азартом, срывающимся голосом заканчивала.

– И в заключения я хочу от всего коллектива телевидения и от себя лично пожелать товарищу Сталину долгих лет жизни и творческих успехов на благо нашей советской родины!

Пауза повисла как удав на ветке.

– Так что он еще жив? – такая мысль не могла прийти ученым людям в голову.

– Получается да... А почему бы ему и не жить. Мы ведь знаем кавказское долголетие – в сто лет еще орел, – Борков изобразил, как мог, кавказский акцент.

– Странно другое. Почему он тогда, то есть в другой реальности так рано умер?

Изотов перешел на шепот.

– Выходит Берия его того... – Шепотом ответил Борков, показав красноречивый жест – как будто ножом по шее, – в прошлой жизни.

– А видать в этой жизни он Берию того, – ответил Изотов еще тише и проиллюстрировав сказанное таким же жестом.

Борков начал размечать журнал поездки, а по телевизору продолжался бесконечный сериал про ударников социалистического труда. Изотов мельком заглядывал в телевизор и вдруг подошел к экрану:

– Вот в ленинской комнате увидал членов политбюро, или как это при Сталине называлось. Микоян жив и при делах!

Борков подошел поближе к экрану, держа блокнот.

– Тоже кавказское долголетие.

– А вот и Молотов. Это уже русское долголетие.

– А вот Ефим Славкин, министр атомной промышленности, его я знаю. Традиционное еврейское долголетие?

– Что они теперь как кощеи бессмертные все?

– Интересно, а кто теперь Славкин? Нарком? До него Берия рулил атомной промышленностью.

Борков со страхом стал рыться по карманам.

– Что случилось?

– А вы не подумали о том, кто мы. Если все с 53 года пошло по-другому, то и мы могли

Измениться. Попасть на другую работу или на другую должность? Хорошо при советской власти не ошибешься – все в паспорте написано.

Изотов тоже стал искать документы.

– А вдруг и женились на других?

– Почему бы и нет.

– Это что я сейчас пойду к какой-то неизвестной мне сорокалетней бабе ложиться к ней в постель и называть женой? Не хочу!

– Ты же ее сам выбирал, в сталинской жизни, вот и спи с ней, – Борков не заметно перешел на «ты».

– Не хочу я этой сталинской жизни!

– А у меня все в порядке. Я зам директора и женат на своей жене, – помахал паспортом Борков.

– Я вроде тоже. Ух, отлегло от сердца. Только почему-то живу в другой квартире.

– Соседа расстреляли, наверное, вот вам и дали квартирку побольше, – предположил Борков. А кто там жил?

– Не помню, сосед какой-то.

– Может, еще и не расстреляли. Может в лагере сидит, вернется.

– А мне тогда куда?

– Что-то ты много вопросов задаешь. При Сталине так не принято. Иначе тебя сочтут за иностранного шпиона.

– Я профессор сталинской философии, – вот корочки, – похвастался Изотов.

– Это никого не защитит.

– Знаю я. Только что я буду с этой философией делать? Я же ни строчки Сталина не читал. Когда мы учились, его полностью из библиотек изъяли. Даже любопытные не могли книжку достать.

– С физикой проще. Формулы не переделаешь. Только, наверное, они теперь называются по-другому. Не в честь буржуазных физиков, а в честь советских. Уравнение Курчатов есть, наверно.

– Если только он не стал врагом народа. Что-то я его портретов не вижу, – обвел рукой стены кабинета Изотов. Раньше в углу висел Курчатов.

– Сахаров то есть. Значит, есть и формула имени твердого сталинца.

– Какой ужас! С ума сойти.

– А вот это хорошая мысль. Только сумасшедшим можно спокойно говорить о чем угодно и спрашивать тоже не запрещается.

– Поэтому наших диссидентов всех и сажают в дурдом.

– В дурдом это по-человечески, не расстреливать же.

– А, похоже, сумасшедшего дома нам не миновать. Как мы еще узнаем, что же произошло с 53 по 77 год. Иначе ляпним что-нибудь и на Лубянке. А оттуда уж ничего не исправишь!

– Прошу прощения. Но у меня профессиональный интерес. Дозиметр лежит в моем рабочем кабинете, я сейчас вернусь.

Борков прошел по коридору в свой кабинет. Мельком бросил взгляд на почту. Все практически тоже, только иностранных писем с приглашениями на конференции нет. Борков быстро взял дозиметр и вернулся.

Он включил прибор и немного подождал.

– Ну, как товарищ Сахаров подбросил дозу?

– Многовато, конечно, но жить можно. Я думал, будет хуже.

Неожиданно в дверь постучали и не дожидаясь ответа вошел начальник охраны, Петрович.

– Николай Георгиевич, миленький, чо же вы меня подводите. Я вам вчера вторую смену написал? Написал, значит утром надо уходить. Не подводите старика, уж очень на старости лет в тюрьму не охота. Идите домой, а завтра утром придете как всегда во время на работу.

– Да, Петрович извини, заработался, – Борков показал на дозиметр.

– Работаете, работаете, а о порядке один я помню. Вы уж идите.

– Идем, идем, – Борков положил прибор и стал одевать пальто и шляпу, которые так и пролежали на стуле. Изотов быстро стал делать тоже самое. Осторожно, взяв свои профессорские портфели, они быстро спустились на первый этаж, абсолютно пустой, где Петрович провел их мимо вертушки.

– Да, трудовая дисциплина тут вам дай бог! Все сидят по кабинетам и творят с восьми до шести.

– Я думаю до пяти. При Сталине в субботу работали.

– Надо же лишней минутки задержаться нельзя! А как Петрович говорил, со слезами, а ведь он войну прошел.

– Да, попали. Куда теперь?

– По домам. Но надо где-то еще поговорить, чтобы никто не слышал.

Было позднее осеннее утро после дождя. Неожиданно яркое и солнечное. Подземный переход куда-то исчез. Машин на Волоколамском шоссе было мало, но на красный свет никто не переходил. Немногочисленные граждане, малые дети и пенсионеры стояли и ждали зеленого света.

– Приучил отец народов советских людей к порядку. Я такое только в Японии видел, когда на светофоре стоят на красный свет, есть машины или нет, стоят все равно.

– Я в Германии видел. Там Гитлер просто приучил немцев к порядку. Расстреливал у светофора нарушителей. Так они до сих пор никогда на красный не пойдут.

– Сталин, наверное, так же сделал. А как еще? Тюрьмы уже никто не боится, полстраны сидит. Сядет – выйдет. Все привыкли.

– Значит, мы тут как по минному полю ходим. Если нас расстреляют, тут уж никто ничего не поправит.

– Даже если просто посадят.

Пока ученые стояли на красный свет, мимо проезжали машины, очень похожие на те, что были в том 77 году.

– Смотрите, зилки почти такие же, только ЗИС написано.

– Видать Лихачев врагом народа оказался. Расстреляли, наверное. Наверное, и институт Курчатова стал институтом Сталина.

– Ну, Сталин за последние 24 года, уж точно всех друзей и врагов расстрелял, раз за простых пешеходов взялся.

– А Жигулей нет, – заметил Борков, который стоял в своем институте в очереди на Жигули. Машины покупали тогда в очередях, в которых стояли годами. А Жигули – это была новая, почти заграничная машина. Чуть ли не иномарка.

– Вместо них какие-то странные машинки, на старые рено похожи.

– Да, на какую-то французскую модель, я вспомнил. Я же был в Париже. Только они как бы топором сделаны.

– Да, великий вождь, видно с итальянцами не договорился, а с французами, почему-то договорился.

На остановке молча стояли люди. Отсутствие транспорта никого не смущало. Видно было, что они стоят давно. Разговаривать профессора не решились и так же молча стали стоять и ждать автобуса. Маршрут троллейбуса в Тушино исчез.

Когда же, наконец, автобус пришел, все по очереди залезли в него с задней площадки. В автобусе был кондуктор. Это было странно, потому, что там, где еще день назад они были не было кондукторов. В автобусах стояли кассы, – странные сооружения, состоящие из сейфа, куда падали деньги, сверху накрытые прозрачной витринкой, как сейчас для благотворительных пожертвований, где можно было видеть, кто сколько денег бросил. Сбоку сооружения была лента билетов, где всякий мог оторвать билет. Здесь было все не так. Такой автобус назывался автобусом без кондуктора.

– Сколько стоит проезд? – предусмотрительно спросил Борков.

– А вам до куда? – спросила кондуктор.

– До Сокола.

– Тогда за двоих, как бы оценивая их сказала кондуктор, – сто рублей.

Ученые сразу сообразили, что деньги не те. У многих в 77 году месячная зарплата была сто рублей. Борков полез в портмоне, но там были деньги образца 1961 года, которые были в ходу больше тридцати лет. Борков понял, что пальто, с пропуском и паспортом лежало на кресле, а бумажник был с ним, и точно как и он сам остался из другой жизни.

Он толкнул Изотова, у того была та же история.

– Что денег нет, а еще шляпы надели!

– Да мы тут первый день, забыли... – начал врать Изотов. Он крутил хрущевские деньги, которые в один миг стали просто фантиками.

Борков вспомнил, что Гитлер расстреливал и зайцев в трамвае, приучив тем самым немецкий народ всегда брать билет.

– Сто рублей? – вмешался в события пожилой мужчина. Вот, возьми за них, что им пешком идти, что ли, – и протянул мятую бумажку с портретом Сталина.

– Спасибо большое, – поблагодарил Борков.

– Да, ничего.

– Да я бы и сама их не выгнала, – протягивая билеты, сказала кондуктор.

Тренированные умы сразу сообразили, что: во-первых, здесь сто рублей не деньги, во-вторых, что люди, просты и добры, а в третьих, что у них нет ни копейки.

Хмуро весь автобус молчал. Тянулись знакомые и одновременно незнакомые дома, и целые улицы. Не было панельных домов. Которыми в 70-х годах уже застроена вся столица, зато были несколько упрощенные, но все равно сталинского типа дома. На проспект они выходили довольно чисто покрашенные, а бока сияли явно отвалившейся штукатуркой. Даже для Москвы 77 года, грязной и облезлой это было слишком.

– А посмотри, хрущевки какие, – не выдержал Изотов и сразу осекся. Хрущевки за окном были выше и имели крышу не плоскую, а домиком. (два таких дома, постройки 1949 года, до сих пор стоят в Москве на Беговой около ипподрома. Хрущевки стали делать еще при Сталине, только потолки были повыше и комнаты попросторней. Еще не началась экономия, которой прославился Хрущев.)

Мужчина, заплативший за них, неожиданно поддержал разговор.

– Да, чего все молчат, расстреляли Хрущева, а за что? Хорошо люди смелые, уважаю.

– Молчи, пьяница, – шикнула на него жена.

Опять весь автобус, набитый людьми, поехал молча.

Борков уже более осторожно, и не громко сказал Изотову:

– А вот там за парком Серебряный бор Курчатовский, – с дороги был виден только лес с дорожками. Тут Борков понял, что и сам сказал что-то не то.

– Да, а Курчатова за что шлепнули? – продолжал ветеран. Жена его была права, с утра он был уже не трезв.

Жена снова сильно пихнула его в бок.

– А что бояться? Я войну прошел, немца победил. Мне что своих бояться?

Неожиданно автобус одобрительным гулом поддержал ветерана.

– Надоело бояться. Пусть стукачи бояться вот этими руками им башку оторву. Жрали там тушенку за нашими спинами, пока мы в атаку ходили. Знаю я все.

Народ стал одобрительно поддакивать. За окнами проходили огромные очереди в продуктовые гастрономы, в которых с утра стояли люди. Где-то была даже драка. Там стояли за макаронами, и пока одни дрались из-за того, кому первому входить в магазин, какая-то старушка, попавшая под горячую рука, собирала с асфальта просыпавшуюся лапшу.

– Борков с Изотовым протиснулись к выходу, чтобы улизнуть из автобуса, в которым проскочила молния. Видно было, что люди устали бояться настолько, что малейшего повода было достаточно.

Профессора вышли, а заведенный автобус поехал к центру Москвы.

– А Жукова за что? Что он шпион – нет, я сам его по фронту знал.

– А Кузнецова? Он уж точно наш.

– Это все черножопый в кремле, вот кого грохнуть бы надо.

(не надо упрекать автора в расизме и ксенофобии. Просто так называли Джугашвили в том автобусе. Чтобы не нарушать правдивость повествования я вынужден сохранить это ругательство. Еще раз прошу прощения у всех грузин. Сам я не расист.)

Все это слышалось из автобуса все громче и громче, хотя автобус уезжал все дальше от остановки.

– Ну, теперь нас будут искать.

– Это будет очень трудно сделать, – пошутил Изотов. Мы, по-моему, во всей Москве одни в шляпах.

– Давайте пойдем в Серебряный бор, я этот парк знаю, можно поговорить и подумать спокойно. Уже осень, без шляпы голове холодно.

– Холодно не холодно, выбросить ее и все. Жизнь дороже шляпы, – и Борков закинул свою шляпу вверх, как будто хотел в нее выстрелить. Изотов повторит то же.

– Кричали женщины – ура, и в воздух чепчики бросали, – Боркову почему-то бросание вверх шляп напомнило строчку из «Горе от ума». Настоящее большое горе от ума было налицо.

Они вышли на дорожку парка. Парк представлял собой настоящий лес, только с прямыми асфальтовыми дорожками. По парку никто не гулял. Если приглядеться, дорожки были строго функциональны, а не для гуляния. Одна из них вела на пересечение трамвайных путей с улицей ведущей к главному входу института Курчатова. На этом перекрестке стоит винный магазин, около трамвайной остановки. Он есть до сих пор. Приватизация и кооперация, бандитские разборки и рэкет миновали его. Это самый странный магазин на планете Земля, во всяком случае, я более странного магазина нигде не встречал.

Именно туда и вела дорога, и туда шли наши герои. Шли и разговаривали.

– А ведь умирать надо во время. Я сам плакал, когда Сталин умер в 53, а сейчас, когда знаю про расстрелы, пьянство, самодурство, я бы как тот ветеран в автобусе – сам бы расстрелял.

– Это все философия, Александр Федорович, давайте о наших делах подумаем.

– Что мы натворили такое.

– Зря в Дубну поехали.

– Ну, кто же знал?

– Так вот сейчас автобус приедет на конечную и стукачи доложат, что началось все с двух интеллигентов в шляпах. Чтобы спрятаться нужны деньги и связи. Мы же тут как рыба на сковородке.

– Надо разделиться. Один идет в дурдом и разведывает обстановку. Другой остается на воле, чтобы в нужный момент вытащить из больницы и сделать то, что надо сделать.

– Кому идти в дурдом? И что симулируем?

– Не симулируем, а демонстрируем амнезию. Мы же ничего не помним с 1953 года.

– Тогда пойду я, – физику туда проще всего попасть. У нас был случай, еще при Курчатове, один сотрудник сошел с ума. Все хотел с жизнью покончить все не знал как. Долго собирался и репетировал. Потом, правда просто повесился. Так вот у него на поминках коллеги нашли детали от изделия.

– Какого изделия? Это вы бомбу так называете?

– Да, чего уж теперь-то скрывать.

– Так он с помощью радиации пробовал на тот свет уйти не получилось.

– А как же детали бомбы?

– Мы для того чтобы скандал не поднимать решили обратно на работу отнести.

– У моего знакомого до сих пор радиационный ожег, на месте того кармана.

– Может, покойный бомбу дома хотел собрать? Страшные вы люди, физики!

– Теперь никто не знает – сумасшедший, что с него возьмешь! Скандал замять не удалось и с тех пор физиков раз в год у психиатров проверяют. Так что нам попасть в психушку проще, чем диссидентам. Только потом профессии можно лишиться. Преподавать физику в школе до конца дней.

– Да, а у меня другой случай. Есть у меня заместитель Шварцман. Тот умудряется все время где-то лечиться за счет университета. На работе от него толку ноль. Больной на всю голову. Псих, каких мало или очень ловко прикидывается. Как только его начнешь к совести призывать, он на весь университет кричит: Вы антисемит! Так мы его один раз всей кафедрой к психиатру отвезли. Врач, как только услышал – философ, – сказал до свидания, – вы все такие и смотреть не стал. Значит, я вас сдаю.

– А как быть с портфелем? Человек с двумя портфелями – самая незаметная фигура.

– А там ничего важного нет. Должна же быть в больнице камера хранения. Вот только блок сигарет надо вам переложить. Курить, наверно там не дают, обидно. Придется бросить. Да, и пусть документы у вас остаются. Паспорт и пропуск. Без документов при Сталине еще хуже, чем без денег, мне отец так всегда говорил.

– А куда пойдем?

– Тут вокруг курчатовского института несколько больниц. Прямо в окружении больничном. Есть тут и приют для физиков, перенапрягших мозги. Туда и пойдем.

Да, вот еще что. Вы жене моей вечером позвоните. Когда с работы придет. Иначе будет думать – на Лубянку попал.

– Хорошо.

– Вот телефон, но лучше запомнить.

– Обязательно позвоню. Надеюсь все-таки выбраться от сюда.

– Я тоже, иначе бы в дурдом бы не пошел. От работ важных и секретных бы отстранили. А все самое интересное в физике под секретом.

– А какие у нас варианты. Лубянка? – Изотов вздохнул. – Как там моя Любовь?

– Все может быть. Может быть, в этом мире ее нет.

– Как это?

– Родители – враги народа, предположим, в университет из-за этого могли не взять или еще что.

– Не враги они народа.

– А как вы догадались, что она в университете?

– А за всех же в университете отвечает Любовь. Если не хиппи, то это женщина. Отгадка простая.

– Моя аспирантка.

– Интересно есть ли хиппи при Сталине?

– Пока не видно, что-то.

– Может быть, все в дурдоме сидят.

– Вот вы с ними и повидаетесь, Николай Георгиевич.

Они неминуемо приближались к необычному магазину.

На вид это был самый обычный сельский магазин, каких в России тысячи. Где-нибудь в тропиках можно встретить магазин, который представляет собой четыре вкопанных в землю столба и крышу из пальмовых листьев. Не исключаю, что где-то ближе к полюсу есть магазины из глыб льда. Но самый странный в мире магазин не отличался ни стройматериалами, ни архитектурой. Он отличался людьми. В этом простом гадюшнике главное было – люди. Дело в том, что на площади около сорока метров, были представлены все ведущие разведки мира.

В кино Джеймс Бонд пьет мартини с водкой. Одет в шикарный костюм на нем бабочка и общается он в основном с длинноногими красавицами. Тот, кто писал сценарий знал шпионскую работу. Настоящим сотрудникам британской разведки МИ-6 приходилось пить водку без мартини, причем водка была очень плохого качества, теплая. Пить ее приходилось из граненых русских стаканов, а иногда и прямо их горлышка. Не закусывая.

А собутыльником был русский алкаш у которого требовалось узнать номер проекта для которого он сегодня точит детали. Узнать есть ли сверхурочные – значит работа срочная. Выведать хорошие ли премии – в этом случае проект важен для высшего начальства и много что другое.

Это был ближайший магазин к проходной атомного центра и туда бегали все сотрудники, страдающие самой популярной русской болезнью – пьянством. В основном это был рабочий класс, рабочие мастерских и подсобных производств курчатовского института. В хорошую погоду купившие водку люди располагались рядом с магазином на улице. В плохую погоду пили внутри магазина, что в других местах было строго запрещено. В нормальных советских винных точках продавщицы были женщины. Мужчины не выдерживали неограниченного доступа к спиртному и спивались. Кроме того, в любом советском магазине был грузчик вечно пьяный дядя Вася и пожилая уборщица. В необычном магазине на всех этих трех должностях были молодые парни с проницательными глазами и со школой КГБ за плечами.

Ученые приближались к магазину как раз без чего-то одиннадцать. В одиннадцать все магазины спиртного Советского союза открывались. Из пустого парка и безлюдной улицы возникла небольшая толпа у магазина.

– Коля – это ты? – к Боркову подошел пожилой рабочий.

– Назарыч. Как ты? Все там же?

Анатолий Назаров по прозвищу Назарыч был мастером в одном из экспериментальных цехов Курчатовского института. Борков его знал еще по тем временам, когда на дипломе делал свой первый прибор на электронных лампах. Борков со всеми ладил и с директорами и с рабочими.

Назарыч протянул руку, но не разжал кулака в котором были зажаты такие-то бумажки.

– Вот, извини, карточки на водку получил. Как в войну. Дожили. Один смех! Без карточек только шампанское.

– А что спирт? Спирта то у вас всегда было.

– Какой спирт... А у вас с этим делом как? Я ведь перейду к вам, плевал я на этот непрерывный стаж. Накой деньги, если на них купить все равно ничего нельзя.

– У нас пока со спиртом нормально. Звони, знаешь телефон?

– Знаю, позвоню. Слушай, мне уже в очередь надо. Сейчас откроют. Пока.

– Пока.

Начинался ежедневный ритуал открытия винного магазина. Жаждущие выстраивались в очередь у двери, в сложной зависимости от того – как у кого горело внутри, и кто когда пришел. Все это происходило с шутками и перебранками. Потом начинали колотить в дверь и взывать к совести продавцов. А когда дверь распахивалась, бросались к прилавку.

Борков и Изотов как положено стали обходить спереди подошедший трамвай. Из него вышли потомки английских аристократов, изображавшие окрестных алкашей. В старых, грязных пиджаках и немыслимых фасонов даже для Пьера Кордена брюках. Их никогда бы не отличить от настоящих таких же местных пьяниц, которые конечно были тоже тут как тут, если бы не глаза, если бы не поворот шеи, привыкшей к ношению галстука.

Атлантический океан казался лужей по сравнению с бездной скорби в их глазах. Ясно было, что никогда уже дворецкий не нальет старого виски в хрустальный стакан, а конец дней пройдет где-нибудь в особо охраняемом лагере для шпионов, в Сибири.

Ученые правильно делали, что обошли трамвай спереди. По встречным рельсам прямо из парка подходил встречный. Почему-то на этой остановке трамваи подходят парами. Случайно это или специально подстроено, сейчас уже неважно.

– Вот, в эту дырку в заборе и мы напрямую пройдем к психбольнице. Это туберкулезный диспансер, пройдем через его территорию, иначе пол-Москвы обходить придется.

– А не заразно?

– Если ничего не трогать, а просто пройти не заразно. Мы так всегда ходили, когда у нас один сотрудник свихнулся. Сейчас пройдем, а потом небольшой переулочек между больницами и мы как раз в приемный покой попадем.

Ученые, как мальчишки нырнули в дыру в заборе, и пропали за кустами. Потом они уже бодро зашагали по туберкулезной зоне.

Начальнику Первого отдела

Института им. И.В.Сталина

Тов. Смирнову И. Г.

Рапорт

В последнее время возросла активность вражеской агентуры. Зафиксированы еще два новых агента. Судя по их виду и одежде в Советском Союзе недавно. Профессионалы. Быстро и незаметно вступили в связь с представителем отдела взрывателей для ядерных устройств. От наружного наблюдения смогли скрыться. Подробное описание будет выслано по специальным каналам связи.

29 ноября 1977 года

Капитан НКВД Мокров А.А.

Дурдом

Физиков в Москве мало, да и сходят с ума они редко, поэтому в больнице царила пустота и тишина. Борков по должности проходил каждый год осмотр у невропатолога и психиатра и не ждал от встреч с ними ничего хорошего. Пару лет подряд была врач, которая прописывала всем без исключения сотрудникам загадочные рецепты от загадочных болезней. Болезни она находила сама и у всех. Все получали порошки и таблетки от искривления позвоночника, сужения желчных протоков, плоскостопия. На третий года врач сама попала в сумасшедший дом. А тот врач в больнице, который лечил его спятившего с ума коллегу, как-то странно подпрыгивал и иногда говорил слова наоборот, ставя буквы в обратном порядке. Назвать нормальным это было нельзя. Поэтому у Боркова сложилось впечатление, что все психиатры, того... С кем поведешься, таким и сам станешь.

– Ну Николай Георгиевич – мужайтесь. Вы в драмкружке занимались.

– Конечно, у нас школа имени Блока была. У нас там под Солнечногорском блоковские места.

– И кого играли?

– Стихи читал, Блок все-таки поэт.

– Да, приходится надеется на только то, что с 53 года и правда полная амнезия, без обмана.

– Ну, что же, пошли.

На больнице висела табличка: Городская психиатрическая больница № 1 имени товарища Альцгеймера. У входа дремал милиционер, это сразу запомнил Изотов, и было еще место для дежурных санитаров. Попасть сюда было легче, чем выбраться.

– В чем дело, товарищи? – спросил милиционер с надеждой, что, наконец, случится что-то интересное.

– Вот привел вам физика знакомого. Я узнал его, когда случайно ехал мимо парка. Он там ходил. Меня не узнал, говорит ничего не помнит с 53 года.

Милиционер сразу не поверил в удачу, скорее всего это не редкий случай, а ошибка или симуляция. Скорее всего, но это было все равно веселее, чем просто сидеть без дела.

Он со значимостью поднялся.

– Сейчас позову дежурного врача. А он не буйный? – со слабой надеждой спросил милиционер.

– Вроде нет. Бормочет все время что-то.

– Пойдемте, – милиционер передумал оставлять их одних и повел по полутемному коридору в приемный покой.

– Андрей Иванович, это по вашей части.

За столом сидел молодой человек в белом халате, высокий, стройный и с умными карими глазами. Посмотрел на входящих оценивающим взглядам. Для Боркова это был первый в жизни нормальный психиатр. Он успокоился.

– Здравствуйте, Изотов, профессор философии МГУ, – представился Изотов, он вспомнил, что написано в его пропуске в университет и на всякий случай поправился:

– Кафедра сталинской философии.

За спиной врача висели портреты главного психиатра страны тов. Сталина и рядом портрет большого друга советской страны, австрийского врача Альцгеймера.

– Встретил знакомого физика, Борков, гуляющего по парку. Ничего не помнит, меня не узнает, – продолжил философ.

– Мне идти, – спросил милиционер, а то если что я рядом.

– Идите, я сам справлюсь.

Милиционер нехотя удалился и сел у двери надеясь, что что-то случиться.

– К вам такой вопрос, вы ему что-то рассказывали, пытались, так сказать память оживить?

– Доктор, честно нет, – Изотов испугался, что и его заподозрят в амнезии, если спросят что-то такое, что он не мог не знать, но не знал. Но это только обрадовало врача:

– Чудесно, значит картина заболевания не смазано. Знаете с амнезией есть очень тонкий момент. Больных так часто пытаются заставить вспоминать такое, что они забыли. Например, отцу сто раз говорят: Помнишь Петькину свадьбу? – он и уже знает, что была свадьба сына. Мне потом распутывать приходится. Значит ничего?

– Ничего!

– Тогда к вам вопросов нет, перейдем к больному.

Борков все это время сидел тихо и молча, чтобы не испортить впечатление.

– Как вас зовут?

– Коля.

Изотов в душе хотел аплодировать. Такой ответ не приснился бы ни одному симулянту. И действительно, как еще могли звать парня в 13 или 14 лет?

– А какое число сегодня, Коля?

– 2 марта.

– А год?

– Одна тысяча пятьдесят третий, – на всякий случай Борков выдал день смерти Сталина.

– Странно, запомнил день расстрела Берии, врага народа и американского шпиона.

– Яркое впечатление, – осмелел Изотов, – нарком и вдруг шпион. Я сам знаете как сейчас...

– Не о вас сейчас речь, – перебил врач.

– Где я? – на всякий случай спросил Борков.

– У врача, все нормально.

– Да, пожалуй, типичный случай ретроградной амнезии. Вы когда его нашли, травм не заметили?

– Нет.

– Все равно надо осмотреть терапевту. Такое бывает иногда при сильной травме головы.

Изотов с врачом уставились на голову Борков. Голова была в порядке. Вид у Боркова был не бритый, казалось, что он на самом деле целый день бродил по парку.

– Оставайтесь тут, я сейчас сестру приведу, она поможет переодеться в больничную пижаму, вещички ваши сдаст, а мы с профессором пойдем на улицу, покурим здесь не положено.

– А мне покурить можно? – робко спросил Борков.

– Тебе еще рано, Коля, – вошел в роль доктор.

Они вышли из больницы и встали у служебного входа, там не дуло и не капало под козырьком. Изотов вынул из кармана свою твердую Яву.

Сигареты в 77 году начали делать в пачках с крышечкой, как давно во всем мире. Все другие пачки стали называться мягкими.

Врач достал свою мягкую моршанскую приму. Он с удивлением посмотрел на сигареты Изотова.

– Наши?

– Наши, Ява делает.

– Наверно, на экспорт. Я таких никогда в продаже не видел. Да, что там прима моршанская и то по талонам.

Советская пропаганда любила распространять мифы о том, что в СССР умеют делать качественные товары, только продают их на Запад. Ходил даже такой бред, будто английская королева курит нашу Яву.

Изотов раскрыл пачку.

– Они еще и с фильтром! Я такие только в кино видел.

– Угощайтесь, пожалуйста.

Психиатр аккуратно положил назад в пачку свою приму и взял у Изотова из пачки сигарету. Пронес ее мимо носа.

– Какой аромат!

– Закурите, они не крепкие.

Доктор смачно затянулся.

– Да, восторг.

– Доктор, а как там с нашим пациентом. Надежда есть?

– Надежда всегда есть, или почти всегда. Случай очень интересный. У женщин это довольно частый симптом, – в момент полового созревания. У мужчин это вообще бывает очень редко, – врач пристально посмотрел на Изотова, – когда половая ориентация нарушена. У него как с этим делом? Сейчас просто для меня, а не для истории болезни.

Это было страшное подозрение. Врач заподозрил, что Изотов с Борковым голубая парочка. За гомосексуализм при Сталине полагалась статья. Да еще и в лагере с такой статьей было не выжить.

Изотов понял речь Андрея Ивановича именно так и поспешил от этого откреститься.

– Насколько мне известно, ориентация нормальная, Жена, дочь. У меня, кстати, тоже.

– Еще интереснее. А где он работает?

Изотов понял, что старое название секретного института не действительно, а как он называется сейчас, он не знает.

– Знаете, башня на Волоколамке, секретный институт. Доктор наук по физике.

– Да, тот, кому следует, найдет адрес, какой-нибудь почтовый ящик. А голову жалко, скорее всего, облучился как-то неудачно. Возьмем анализы, будем исследовать.

– Спасибо доктор. Умнейший интереснейший человек, прекрасный рассказчик и тут, на тебе!

У Изотова шла внутренняя борьба с самим собой. Его тянуло подарить пачку сигарет врачу, но ему и самому хотелось курить, а достать сигарет пока было невозможно. Не было не денег, ни карточек на табак. В конце концов, он вспомнил о том, что Борков тоже лишается возможности курить и решил морально поддержать товарища. Он полез в свой портфель, нащупал блок сигарет и вынул пачку.

– Возьмите, если понравилось.

– Да что вы, такая редкость.

– Ерунда.

– Приходите, навестить друга. Спрашивайте меня, я Селезнев, Андрей Иванович, – представился врач.

– Изотов, Александр Федорович, – ответил Изотов, – Конечно, обязательно зайду. У меня к вам маленькая просьба – можно на работу позвонить, а то знаете как с этим строго.

– Пойдемте, пойдемте, от меня позвоните.

Изотов вернулся в здание, врач провел его в другой кабинет. Волнуясь, Изотов набрал знакомые цифры. Два длинных гудка казались бесконечными.

– Любовь слушает, – раздалось в трубке.

– Люба, это я.

– Да, Александр Федорович, – голос стал милым.

У Изотова колотилось сердце, но он ликовал.

– Люба выйдете в обед к памятнику Ломоносова, что у старого здания, я вас жду и прошу ничего никому обо мне.

– Хорошо, что вы появились, Александр Федорович, а то мне Шварцман проходу не дает.

– Я ему дам, проходу не дает. Жду, Люба, это очень важно.

Изотов счастливый положил трубку на старый телефон.

– Спасибо, выручили, сказал он хозяину кабинета.

– Какие пустяки, звоните, заходите. До свидания.

– До свидания.

Изотов окрыленный выскочил на улицу, глянул на часы и выбрал направление на старое здание университета. Шагать было долго.

Никто на зафиксировал рекорд, но, наверное, Изотов поставил рекорд по спортивной ходьбе, для своего, 77-го года. Он шел так быстро, что водительница троллейбуса № 12, который ходит от самого Кремля до Покровского-Стрешнева, два реза заметила идущего странной походкой человека. Троллейбус за это время сделал полный круг. А Изотов шел, и для того, чтобы не отвлекаться по сторонам решал маленькую философскую задачу: Почему при социалистической системе люди плюют на асфальт, а при капиталистической – нет. Самым простым решением было, что при социализме просто все время хочется плюнуть, но на кого-то нельзя, на того, кого хочется опасно, а на землю можно, она все стерпит.

Удивительное явление заметил Изотов, проходя мимо Белорусского вокзала. Все шли к вокзалу с батонами белого хлеба. Но он не смог сосредоточиться на хлебе насущном, просто отметил про себя, что площадь перед вокзалом грязная и заплеванная гораздо сильнее, чем в его время.

С такими мыслями и с выдающейся скоростью философ подошел к началу улицы Горького (ныне Тверская) и вот Кремль стоял прямо перед ним. Часы можно было сверить по Спасской башне. Изотов пришел раньше времени.

Площадка перед старым зданием университета была местом встреч студентов. Конечно, в 77 году при Брежневе до свободной любви было еще далеко, но целующиеся парочки никого не удивляли.

Картиной того же места при Сталине Изотов был поражен. Перед памятником Ломоносову открывалась заплеванное пространство, на котором никто не стоял. Все студенты сплюнув, пробегали мимо. Даже если кто-то встретился, то уходил дальше, никто не стоял и просто не болтал. У Изотова тоже не было желания стоять посредине этой грязи, и он несколько раз прошелся по Моховой вдоль ограды университета.

Тут же он обнаружил и причину странного поведения студентов. Вокруг памятника маячили стукачи НКВД, про которых все знали, но те делали вид, что осуществляют скрытое наблюдение. Студенты, пробегая мимо, плевали в их сторону. Поскольку они были как бы тайные агенты, то не могли ответить.

Долго наблюдать этот цирк не пришлось. Появилась Люба.

– Здравствуйте, Люба! – у Изотова был целый план выяснения обстановки и в стране и в университете.

– Здравствуйте, Александр Федорович, – певуче ответила Люба.

– Первым делом – что там с Шварцманом?

– Замучил он меня. Пристает.

– Ничего, я приду и покажу ему антисемитизм.

Люба рассмеялась.

– Что смешного, – искренне удивился Изотов.

– Вы всегда так шутите смешно. Он же председатель общества евреев-антисемитов.

Изотов теперь сам рассмеялся и решил, что пора начать главное.

– Люба, я вам сейчас буду задавать вопросы. Очень странные. Поэтому у меня к вам две просьбы: не удивляйтесь и честно отвечайте, поверьте это важно. И, во-вторых, никому-никому ни слова.

– Конечно, Александр Федорович.

Изотов приступил к своему плану выяснения обстановки в стране. Можно было, конечно, спросить, за что и когда расстреляли Хрущева, но это ничего бы не дало. Это все равно, что спросить аспирантку из 77 брежневского года, за что расстреляли Бухарина. Она бы честно ответила бы, что он был врагом народа и за это его расстреляли в 1938 году. На самом деле его расстреляли за то, что он был конкурентом Сталина и тот, кто писал на него донос, скорее всего и встал на освободившееся место.

Поэтому узнавать надо служебный рост, карьерную историю. Изотов подготовился задать первый вопрос, но вдруг уставился на руку Любы. На пальце было обручальное кольцо. Толстое, широкое из желтого золота. Как тогда было модно. И одевали такое кольцо не при помолвке, а в ЗАГСе после оформления брака.

Изотов забыл свои хитроумные политические вопросы и спросил:

– Люба, вы замужем?

– Вы же знаете, Александр Федорович! О таких вещах не шутят! – тем же нежным и певучем голосом ответила Люба, но в голосе чувствовалась настоящая обида.

У Изотова из головы пропали все умные вопросы. Сразу стало на все наплевать.

Спросить, кто муж Любы, ничего глупее не придумаешь. Тем более – какая разница?

– Александр Федорович, я вам зарплату принесла, как всегда за вас расписалась, – Люба протянула Изотову конверт.

– Спасибо, Люба, я пойду, – не зная, что говорить дальше сказал Изотов.

– Вы завтра будете?

– Нет, Люба, я заболел.

– Вызовите врача.

– Да, Люба.

– Я пойду?

– Да, Люба.

Люба развернулась и ее красивые ножки потопали к университету, а Изотов остался стоять как... трудно найти слова как кто. Как памятник Ломоносову. Ему было наплевать на себя, на страну попавшую переделку, на друга по несчастию Боркова, который мается в психушке, на все. Одна только мысль крутилась в голове: Люба вышла замуж. Логическим умом он понимал, что девушки должны выходить за муж. Что он, Изотов тут не причем, и у него своя жена и нельзя жениться на всех сразу, будь ты хоть шах иранский. Умом он все это понимал. Понимал так же и то, что с Любой у него ничего не было. Хотя не было в той жизни, а в этой он и сам не знает, было или не было? А если и что-то было, он-то об этом не знал. Не знал, целовал ли он ее нежное белое тело или купался ли когда-нибудь в ее роскошных волосах. Терял ли голову, махнув рукой на всё, или оставался всегда сухарем – профессором сталинской философии?

Стоять, как пень, на проходе к университету долго было нельзя. Изотов повернулся и пошел в метро. То, что на центральных станциях метро дежурили переодетые сотрудники НКВД, он прекрасно знал. Ему было все равно. Он купил билет, как раньше, когда он первый раз попал в Москву. Вместо турникетов были живые женщины в форме, которые рвали эти несчастные билетики по шесть часов за смену. Изотову все это не показалось интересным. В голове была все та же мысль: Люба вышла замуж.

Совершенно секретно

Председателю СовНарКома

Тов. Молотову

Служебная записка

Сегодня около 11 часов дня в центре Москвы произошли массовые беспорядки. Провокация была хорошо спланирована и подготовлена. Провокаторы воспользовались городским транспортом, в частности автобусом, маршрута № 1 Тушино – Охотный ряд. Сбор антиобщественных элементов произошел в пригороде, а затем они доехали до конечной остановки маршрута и с антинародными и антипартийными лозунгами пытались прорваться к приемной Верховного Совета по адресу проспект Калинина дом 1. По дороге к ним присоединились часть уже ожидавших их преступных элементов и ряд несознательных студентов московского университета.

Милиции и нештатным сотрудникам НКВД не сразу удалось рассеять толпу. Была проявлена преступная медлительность и мягкость в отношении врагов народа, затеявших эту преступную акцию.

К сожалению, ряду иностранных корреспондентов, проживающих в гостинице Националь, удалось сфотографировать происходящие, что говорит о связи провокаторов с иностранными разведками.

Организаторы провокации арестованы и дают показания. С корреспондентами западных средств информации ведется работа по изъятию у них фото и кино материалов.

Принимаются меры по усилению охраны партийных и правительственных учреждений и выявлению провокаторов и их агентуры по всей стране.

Нарком внутренних дел Абакумов

Александр Федорович не мог знать, да и не думал о том, что все силы спецслужб, все стукачи и филеры центрального пересадочного угла срочно вызваны на площадь Дзержинского (теперь Лубянка) для получения инструкций и агентурных донесений по поводу случившегося днем инцидента. Он тупо сел в свой поехал и поехал к себе домой до станции метро Университет. Мысль – Люба вышла замуж просверлила все мозги. Он не мог соображать. Время от времени он спрашивал себя: – А что это я так волнуюсь? Не мое это дело! Но психотерапия не помогала, и снова и снова стучало в голове: Люба вышла замуж.

Придя в свой темный и холодный подъезд, Изотов поднялся на свой этаж и встал спиной к своей квартире. Попробовал ключи. Дверь открылась. Вошел. Осмотрелся. Дома никого не было. Квартира была его. Все было в ней также, только зеркально отражено левое стало правым. Да еще портрет Сталина висел. Изотов снял пальто и ботинки, положил портфель в прихожей и пошел переодеваться. Мозги, после свидания с Любой, были похожи не дуршлаг – мысли из них не задерживались, а утекали. Промелькнула мысль, «интересно сравнить во что одеты люди дома при разных политических режимах», во что одеты Любы, – отозвалось эхом в голове. Наверное, Фрейд в чем-то все-таки был прав.

Об одном Изотов даже думать боялся. Он знал соседа. Часто болтал с ним, когда выходил курить на лестничную клетку. Он боялся, что это он написал на соседа донос, чтобы завладеть его квартирой. В сталинские времена это была обычная практика. Написал донос – соседа посадили, а то и расстреляли, – занимай жилплощадь. Изотову страшно было подумать, что он на такое способен, хоть даже и при Сталине.

Постепенно он стал успокаиваться. Квартира в которой он оказался, была не хуже и не лучше той, что напротив. Поэтому мотив улучшения жилищных условий отпадал. Но еще оставался запах. Каждый дом, каждая квартира пахнет по-своему. Этот дом Изотова пах не так, как прошлый. Это он остро почувствовал.

Опять в душе поднялась тревога за соседа, который сидит или уже лежит в сырой земле. Но, выйдя на кухню, он снова успокоился. На своем месте красовалось большое пятно, которое он протер на стене, когда сидел за чаем. Квартира была его давно, как и прежняя, а ремонта с тех пор и не делали. Видно, получена она прямо в новом доме. Просто списки как-то были сдвинуты.

На кухне он обнаружил пепельницу. Это тоже было странно. Значит, здесь его не гоняли курить на лестницу. Изотов по собачьему стал внюхиваться в незнакомый запах. Так пахнет в тех домах, где нет семейного разлада. Пахнет счастьем и уютом.

Изотов пошел к себе в кабинет, чтобы проверить подозрения. Он с трепетом стал проглядывать бумаги и вырезки газет, все, что касалось политической жизни страны. Бумаги были сложены так, как он привык. Привычка это часть нас, даже если мы существуем в разных жизнях.

Ответ он нашел сразу же. Товарищ Брежнев никогда не переводился в Москву, а значит, и товарищ Коштяну тоже остался в Кишиневе. Тот жучек, который превратил в труху дерево семейного счастья, отсутствовал. Изотов с гордостью откинулся в кресле. Значит, он действительно всего добился сам.

Взгляд его упал на книжную полку. На видном месте стоял учебник сталинской философии. Его фамилия была второй в списке авторов. Ему стало стыдно. Хорошо еще не он первый в списке, а Афанасьев, а иначе бы был совсем позор.

Тут он почувствовал, что хочет есть. Сработал рефлекс – как пришел домой, пора ужинать. А, кроме того, он не ел уже сутки. Последний раз что-то ел в прошлой жизни. Он открыл холодильник. На него глянула оттуда убогая пустота. Кастрюлька с пустыми щами и тушеная капуста – вот весь рацион профессорской семьи. В хлебнице – кусок черного хлеба и все.

Чтобы не объедать семью он стал есть черный хлеб с солью, как в голодные послевоенные годы.

В дверь позвонили. Вот и все – сказал философу его внутренний голос. Вспомнилась Люба, вспомнилась дочка, потом с ужасом и стыдом он понял, что не знает, есть ли у него дочка в этой жизни. Потом вспомнились сургучные печати на комнатах, где когда-то жили враги народа. Подумалось, что и его дочка будет всю жизнь ходить мимо опечатанной двери отца – врага народа. Открывать не хотелось. Глазков в дверях тогда еще не было. Черного хода или пожарной лестницы тоже не было. Не открывать, все равно сломают дверь. Надо было открывать.

Изотов мужественно подошел к двери и спросил:

– Кто там?

– Папа, это я из школы пришла, – ответил знакомый голос.

Тут Изотов и понял, что даже не подумал о дочке. Ее ведь могло бы и совсем не выть в сталинской эпохе. Первым делом, как он вошел, надо было посмотреть комнату дочки, что она, как она. Проблемы с Любой начисто отбили способность соображать.

Изотов открыл дверь и внимательно стал рассматривать дочь. Она же легко впорхнула в дверь и поцеловала отца.

– Здравствуй, папа!

– Здравствуй... – Изотов запнулся. Он не знал, как они назвали дочь при Сталине.

Дочка бросила портфель и, не раздеваясь, побежала на кухню.

– Я за хлебом сбегаю. Сейчас мимо школы шли, – заняли очередь.

– Деньги есть? Я зарплату получил.

– На хлеб возьму из коробки. Надо быстрее в булочную, а то все белый разберут.

– Почему? – не понял Изотов.

– Приезжие разберут, – пояснила дочь. С тех пор, как Сталин разрешил белый хлеб печь только в Москве, все и везут белый из Москвы.

Теперь Изотов понял, почему у белорусского вокзала все были с батонами.

А ты почему так рано? – спросила она, вернувшись с кухни. Изотов продолжал разглядывать ее.

– Заболел. Плохо себя чувствую.

– Выпей аспирин и ложись, – по взрослому серьезно вдруг сказала она.

– Обязательно лягу, ты ключи возьми.

– Возьму, чтобы тебе с кровати не вставать.

– Хорошо, милая, иди.

Дверь за дочкой захлопнулась. Изотов снова задумался. С философской точки зрения он знал, что в любви дети получаются красивее. Умные и красивые родятся только от настоящей любви, а не оттого, что у кого-то что-то чешется между ног. Сейчас он видел это своими глазами. У него подрастала красавица. На одежду Изотов обращал мало внимания, только как на знак социального статуса. Но тут нельзя было не заметить, что девочка одета хуже и вообще, он вспомнил, что, проходя по улицам – одеты все были очень плохо.

Изотов полез в шкаф, где обычно были таблетки. Они были на месте, только лежали не в коробке от французских конфет, купленных в заказе, а в советской коробке от конфет Рот Фронт.

(То, что я тут написал поймет только живший в те времена. Слово заказ в русском языке имело совсем другое значение. Заказами назывались продовольственные наборы, которые продавали по предприятиям. Из чего состояли эти пайки и как они доставались народу, кто их делил, коротко не расскажешь. Это можно целую книгу написать.)

Изотов зачем-то взял таблетку аспирина и выпил. Он понимал, что голова у него болела и не соображала совсем не от простуды. Посидев еще немного, он понял, что не спал уже целые сутки, а может быть и целых двадцать пять лет. Он подумал о Боркове, которому, наверное, сейчас санитары колют какое-нибудь ужасное лекарство. Опять подумал о Любе, замужней даме, пошел в спальню, лег на неразобранную кровать, сверху накрылся легким одеялом и заснул.

Проснулся он от поцелуя жены.

– Совсем плохо? – спросила она.

– Не заразись, смотри, я что-то простудился.

– Раздевайся и ложись, как следует. Завтра врача вызову.

Изотов стал раздеваться, искоса поглядывая на жену. Жена была та же. Даже симпатичнее. Это явно была счастливая замужняя женщина в расцвете лет. И слепому было видно, что они жили с ней дружно и в любви. Но Изотов видел только ту женщину, которая в прошлой жизни десять лет каждый день пилила его. И напрасно пила! Зря! Не справедливо, как он понял.

Он забрался под одеяло. Жена наклонилась к нему на ухо.

– Саш, мне чего сказали.

– Что?

– Ты хорошо знаешь Шварцмана, твоего зама?

– А что? Что вы сегодня все про него.

– А вот что. Ты когда на прошлой неделе на конференцию в Пущино уехал. Вот там, наверное, тебя в электричке то и продуло.

– Да, там дыры в вагонах, – почему-то ответил Изотов.

– Да, наши электрички ужасные. Но про Шварцмана. Ты же говорил, что он за тебя остается на кафедре.

– Да, ну и что? – сказал Изотов неуверенно.

– А то, что его видели в Пущино. Сотрудница одна моя к тетке ездила и его там встретила. Он за тобой шпионит. Боюсь я, Саша.

Не узнать Шварцмана было невозможно, а перепутать с кем-то нельзя. Если бы устроили конкурс на роль Буратино в зрелом возрасте, то Шварцман взял бы все призы.

– Не бойся, – уверено сказал Изотов, – я разберусь.

– Ну, спи. Температура высокая?

– Нет, а аспирин выпил.

– Ну, спи, а я еще почитаю.

– Спокойной ночи!

– Спокойной ночи.

Изотов через сон пытался подумать своим больным умом, что же надо было Шварцману в Пущино. Но все мысли сводились только к любви и Любе, и он так толком ничего не придумал и снова заснул.

Через сон он слышал, как жена и дочка встали, ходили по квартире, собирались в школу и на работу. При этом они старались не шуметь и говорили шепотом. Потом он слышал, как жена говорила по телефону.

– Ты спишь? – спросила она.

– Нет, так дремлю.

– Я врача вызвала. Одень новую пижаму. Если будет аппетит, позавтракай. Я пошла.

– Целую, пока.

– Целую.

Жена и дочь еще немного суетились в квартире, но вот заскрипел замок и они ушли. Изотов решил еще полежать, ожидая врача. Самочувствие улучшилось. И хотя до былой ясности ума было далеко, голова начала соображать. Первая мысль уже была не про Любу, а про Шварцмана. Но вторая все равно про Любу.

Шварцман казался просто придурком, которые встречаются в любых семьях, и в еврейских тоже. Как говорится – в семье не без урода. С другой стороны он закончил университет. Даже если всем преподавателям угрожать, что он напишет донос с обвинением в антисемитизме, но ведь есть и преподаватели евреи и письменные работы и курсовые и диплом. Тут кого и в чем не обвиняй, а сам диплом не напишется. Получается, что не такой уж он придурок. Есть ли у него нарушения психики, или он играет специально изображает психа? Кроме того, у Изотова был уникальный для психиатрии материал. В одной жизни Шварцман ненавидел антисемитов, а в другой жизни сам записался в антисемиты. В первом случае он вообще не обращал внимания на женщин, у Изотова даже сложилось одно время подозрение, что он не той сексуальной ориентации. В другой же ипостаси, как известный антисемит он проходу не дает аспиранткам, даже замужним, как Люба. Ах, Люба! Дальше мысли Изотова съехали опять на Любу.

До прихода врача делать было нечего, и Изотов с тоской обошел квартиру. Ничего делать по-прежнему не хотелось. Как велела жена, он переодел пижаму и побрился.

Он поставил на кухне чай и достал любимый том Канта и стал читать Критику чистого разума. Время шло. Грузинский чай хорошо подходил к чистому разуму. Когда приходит врач – это в нашей стране – никому не известно.

Врач позвонила в дверь только часа в два. Изотов открыл ей.

– Вы больной? – врач была энергичная женщина средних лет, наверное, ровесница Изотова.

– Я.

– Где тут у вас руки помыть? – спросила врач, когда Изотов, как интеллигентный человек, помогал ей снять пальто.

– Вот ванная, а вот чистое полотенце.

– На что жалуетесь?

– Высокая температура была вчера вечером. Выпил аспирина, сегодня вроде полегче.

– Давайте я вас послушаю. Снимайте рубашку.

Изотов старательно дышал.

– Не дышите.

Теперь так же старательно не дышал.

– Повернитесь.

Что видела перед собой врач? Здорового мужчину сорока лет, правда сильно уставшего. Но это было нормально. Вся страна устала от ударных вахт, в честь дня рождения вождя, от выполнения плана, от субботников и воскресников, от политинформаций после рабочего дня и от очередей за всем самым необходимым.

– Дышать можно? – спросил чуть было не задохнувшийся Изотов.

– Дышите, – складывая в сумку стетоскоп, сказала врач.

Взяток в денежном выражении советское время почти не было. Взятка деньгами была редким исключением. Либо для тех, кому приходилось это делать каждый день, либо за неимением других возможностей.

В остальном процветали воспетые Гоголем борзые щенки. Все в той стране делалось или по блату, или по знакомству. Что сейчас сделает советский врач? Скажет – товарищ, вы симулянт и идите на работу! Нет! Она скажет то, что должна сказать:

– Где тут у вас можно написать больничный и рецепты?

– Вот за стол садитесь, пожалуйста, – галантно подвинул ей стул Изотов.

– Место работы и должность.

– Профессор МГУ.

Врач прекрасно знала, что в МГУ конкурс до двадцати человек на место, и попасть туда, не имея знакомства, невозможно. А растут дети, выросли племянники, и вдруг им вдруг захочется учиться в университете. Тут можно зайти в знакомую квартиру, справиться о здоровье и заодно и о приемных экзаменах. Полезное знакомство!

Все, что не делалось по знакомству, делалось по блату. Но об этом потом.

– Все, вы у меня последний, можно идти домой, – выписав бумажки сказала врач, – берегите себя пейте вот это три раза в день. Посидите три дня дома, а потом ко мне в поликлинику. Если хуже не будет, я вас выпишу.

– Спасибо. Вы мне помогли.

– Надо друг другу помогать, – понимающе ответила врач.

Осталось дождаться, когда врач уйдет подальше от дома, чтобы не столкнуться с ней, и можно было выходить. Изотов стал потихоньку одеваться. Вместо шляпы надел кепку, которую он к своему изумлению увидел у себя на полке. Сунул в карман новую пачку сигарет, на всякий случай. Потом он вернулся в комнату и рядом с больничным написал записку – «Срочно вызвали на работу, чувствую себя хорошо. Не волнуйся. Саша.» Чтобы жена с дочкой не волновались.

Пустые московские дворы в это время дня начинали оживать. Из школы вернулись пионеры, которые что-то громко кричали. Наверстывали молчание на уроках.

Изотов привычно вышел из подъезда, но что-то показалось ему не так. Предчувствуя беду, он замедлил шаг. Так и есть! За ним кто-то тоже стал идти медленней. Во дворе, где только одни дети после уроков, не заметить фигуру взрослого человека нельзя.

Вариантов не было. Пусть всем известно, что КГБ знает всё и за всеми следит, но там тоже люди. Изотов понимал, что он не профессионал и попытаться уйти от слежки, это как тому, кто в первый раз сел за шахматы обыграть гроссмейстера, но выбора не было, надо было бороться. Он решительным шагом пошел к метро. Как будто привычным жестом купил несколько билетов, оторвал один и отдал его на разорвание контролерше. Спустился, не оглядываясь по эскалатору и сел в поезд. Спокойно, делая вид обычного пассажира метро, сел в поезд и так же спокойно поехал. Но доехал не до Охотного ряда, как ему надо было, чтобы пересесть на другую линию и ехать к Боркову, а вышел на Кропоткинской. Там, в одном из арбатских переулков в домовом клубе он один раз читал лекцию.

(Тогда лекции были частью советского существования. Почему-то коммунистические власти считали, что всем и всегда надо слушать лекции, это была обязаловка такая, а профессорам полагалось кроме студентов, читать еще время от времени лекции народу. Для лекторов эта деятельность оплачивалось.)

Клуб помещался в подвале огромного доходного дома начала двадцатого века. Таких было много в центре Москвы. Дом отличался богатым парадным подъездом, следы роскоши которого не стерли ни революции, ни годы советской власти. Сбоку от парадной лестницы была дверь в подвал, где клуб, но Изотов перепутал и толкнул соседнюю дверь. Та была тоже открыта, но вела на черный ход. По незнанию Изотов вышел в этот черный ход, но уперся в другую дверь. Из любопытства он толкнул ее. Она выводила во двор. Двор граничил со школой, и в школьном заборе была дырка, через которую легко было попасть на другой переулок, а там, через проходной двор к метро Арбатская. Идеальное место уйти от слежки! – подумал тогда Изотов и сразу решил, что это ему никогда не пригодится.

Сейчас он боялся только, что дверь будет закрыта, а в заборе не будет дырки. Времена-то другие!

Он также спокойно и уверено вошел в подъезд (подъезды в домах тогда совсем не закрывались!) Там он увидел, что дверь на месте. Куда она денется, она уже сто лет на месте! Решительно подойдя к ней, он толкнул ее как бы не нарочно, предполагая в худшем случае пройти в клуб, якобы насчет лекции по сталинской философии. Но дверь легко открылась. Изотов быстро глянул назад – в подъезд никто не зашел. Он нырнул в дверь черного хода. Протиснулся между хламом, заросшим от времени слоем серой пыли и толкнул дверь во двор. Она была открыта.

Нет такого политического и экономического строя, при котором в школьном заборе не было бы дырки. Изотов, прижимаясь к стене дома, чтобы его не было видно из подворотни с переулка, дошел до дыры в заборе. Живот у него еще не начал расти, и он пролез в габариты среднего двоечника. Бодрым шагом, пройдя школьный двор Изотов вышел на параллельный переулок, где зияла дыра проходного двора. Проходя через него, Изотов оглянулся и еще раз убедился, что в просвете подворотни никого нет.

В Москве две станции с названием Арбатская. Одна шумная, пересадочная, другая пустая, неудобная, сделанная неизвестно для кого или для чего. На ней даже нет эскалатора. Спускаясь по гулким ступеням, Изотов заметил, что был единственным пассажиром. Единственная контролер лениво встала, подошла к своему рабочему месту, и вяло оторвала билетик. На платформе не было не души. Изотов, так никого не увидев, сел в поезд, в сторону центра. Следующая была конечная – Калининская, там он пересел на другую Арбатскую, доехал до площади Революции, пересел на площадь Свердлова, (теперь Театральная) и уже там сел на поезд до Сокола. На Маяковской и Динамо он выходил на платформу и переходил в другой вагон. Ничего подозрительного не было.

Немного успокоившись, он сел на трамвай и доехал до пустынной остановки в парке, которая так и называлась – Больница. К счастью Изотова это остановка была на одну раньше, чем остановка у замечательного винного магазина.

Уже открывая дверь больницы, он со стыдом понял, что пришел навестить друга с пустыми руками, да и пустой головой. Как выйти из всей этой сталинской жизни он понимал еще меньше, чем вчера. Со страхом он вошел в уже знакомые пустые коридоры.

И приоткрыл дверь кабинета доктора Селезнева, где он был вчера.

– Здравствуйте, а как там Борков?

– Здравствуйте! Это вы? А ваш друг уже намного лучше. Мы сделали все, что могли, и прогресс на лицо. Увидите сами.

Изотов подумал про зверские препараты, шокотерапию и поморщился.

– Не бойтесь, – успокоил врач, – идите смело он в палате номер шесть, – Потом заходите, покурим, – хитро подмигнул молодой психиатр.

Изотов снова вышел в коридор, и оглядываясь по сторонам стал искать шестую палату. Становилось все страшнее.

Из шестой палаты раздавался какой-то странный шум. Изотов осторожно постучался и отворил дверь. В углу большой пустой палаты, человек на десять, сидел Борков со своими сотрудниками, – Юрой и Ириной, их Изотов помнил по лекциям. Где-то посредине палаты на кровати лежал еще один человек с тетрадью и ручкой в руках, совершенно не обращавший внимание на происходившие в углу. А в углу на медицинском столике на колесах стояла бутылка шампанского и граненые стаканы. Две другие пустые бутылки стояли под кроватью. Юра что-то громко рассказывал, разводя руками, Ирина хихикала.

– А вот и вы! – громко нетрезвым голосом закричал Борков.

– Здравствуйте, Александр Федорович, – тоже громко и возбужденно откликнулись ученики Боркова.

– Здравствуйте! А вы тут не скучаете, – ответил Изотов радостно. Он ожидал увидеть совсем другую картину.

– Вам налить? – Юра, не дожидаясь ответа, взял чистый стакан и налил шампанского.

– Ну, что же: За скорейшее выздоровление! – Изотов поднял стакан.

– Николаю Георгиевичу уже лучше. Видимо это не серьезное заболевание, а просто перенапрягся немного. Нельзя так много работать, – успокоил Юра.

– Да, да мне уже совсем хорошо, – подтвердил Борков.

– Нет, Николай Георгиевич, медицина тоже наука и полежать вам надо как следует, – настаивал Юра.

Все отхлебнули шипучки, называемой советским шампанским.

– А вот хорошо, что Изотов пришел, – мы с ним покурить пойдем, сказал Борков, – вы ведь не курите.

– Возьмите мою куртку, не простудитесь, – сказал Юра.

– Хорошо, мы сейчас по одной затяжке и вернемся.

Они вышли на то же крыльцо служебного входа, где Изотов вчера курил с врачом-психиатром.

– Говорим быстро, – неожиданно трезвым голосом сказал Борков, – через десять минут за нами придут санитары. У вас как?

– Да никак. Я даже вашей жене не смог позвонить. Зато оказалось не так сложно адаптироваться. Зря, наверное, мы с этим дурдомом придумали.

– А вот и не зря. Тут со мной пару студентов лежит, косящих от армии, и один настоящий сумасшедший. Пишет уравнения вселенной. Полный бред, конечно, но одно уравнение меня удивило. Там есть периодическая составляющая.

– И что?

– Помните Кушаченко, моего аспиранта из Дубны.

– Да, а что?

– Он измерял фон нейтрино во вселенной. В прошлом году он приносил данные на шесть порядков меньше. Все решили, что счетчик барахлит.

– На шесть порядков это в миллион раз?

– Точно.

– На самом деле все правильно. Просто фон вселенной возрастает в миллионы раз примерно раз в 12 лет. Так, по крайней мере, получается из уравнений моего соседа по палате. Вы видели его, он на койке лежал.

– И что же из этого.

– То, что у нас есть время все вернуть. До конца года.

– Что надо сделать?

– Две вещи. Первое – сделать снова прибор. Схемы я ребятам отдал, они уже паяют.

Второе, – за нами кто-то следит. Убрать его.

– Как убрать?

– Убить.

– Вы, Николай Георгиевич тут с сумасшедшими набрались идей. Или к сталинской системе привыкли. Мешает человек – расстрелять и все дела!

– Но это же не по-настоящему убить, а как в кино. В другой жизни он будет жив-здоров.

– Кто?

– Фамилия Шварцман вам ничего не говорит?

– Да это мой заместитель. Вы откуда про него знаете?

– Вот видите, я узнал, а значит и все узнают.

Изотов подумал про своего придурковатого заместителя. Слишком часто и самые разные люди вспоминали о нем. Кем угодно его можно было представить, но не вездесущим Мефистофелем, от которого все беды.

– Если уж этот Шварцман царь тьмы, то простой пулей его не возьмешь. Надо серебряные отливать, – продолжил мысль вслух Изотов.

Борков посмотрел на Изотова подозрительно.

– Вы, что во всю эту чепуху верите?

– Чепуха чепухой, а где мы сейчас. Мы наяву или это галлюцинация?

– Успокойтесь. Мы думали, что действуем сами по себе, а все время за нами ходил кто-то. Не из разведки, не профессионал, а какой-то Шварцман. Зачем?

– Зачем? Поступки сумасшедших нельзя объяснить логически.

– Он псих?

– Чем больше я о нем думаю, тем больше в этом сомневаюсь.

– Значит, в его действиях есть логика. Какая?

– Пока не пойму.

– Но убить его все равно придется. Иначе решение уравнений имеет разрыв.

– Это бред какой-то! За что?

– Думать надо, когда начинаешь следить за кем-то. Чем это кончится, – Борков смачно затянулся, как человек давно не куривший и продолжил, – может быть, он и сейчас стоит где-то за углом и слушает.

– Не должен. Я вроде от него оторвался, – задумчиво ответил Изотов.

– Ага, и сейчас в другой жизни он все равно ходит по пятам. Зачем?

– Не знаю...

– Но времени у нас нет философствовать. Запоминайте. Записывать ничего нельзя. Солнечногорск. Улица Красная, это в самом центре, дом три. Старый дом, ветхий двухэтажный. Первый подъезд, их всего два. На лестнице, между первым и вторым этажом выступ в стене. Бывшая печка. Когда провели центральное отопление, печку забросили. В ней надо нащупать вьюшку. Лицом к печке она слева. Она заштукатурена и ее не видно. Вот так примерно, – Борков показал уровень, на котором находится вьюшка. В ней в промасленной тряпке пистолет ТТ и обойма к нему. После войны этого добра у нас полно было, я, когда уже постарше был, у ребят выменял. Спрятал. А потом как-то ремонт в подъезде делали, так и заштукатурили.

– Не нашли?

– При мне штукатурили. Спешили к 7 ноября, не до вьюшек было, все замазали.

– Все-таки убивать как-то нехорошо. Не смогу я.

– А выхода-то у нас другого нет. Или вся страна, да что там страна, – Борков перешел на шепот. Вы бы посмотрели за людьми. Что делается. Недовольство зреет. Вспомните троллейбус.

– Автобус.

– Какая разница! Что люди говорят? Вспомните. А наш правитель, – Борков стал говорить еще тише, – чувствует как собака свою смерть и хочет утащить с собой в могилу весь мир. Вы бы послушали международные комментарии! Мы на гране атомной войны! Недаром товарищ Сахаров каждую неделю испытывает бомбы чудовищной силы. Это будет вселенская катастрофа! А вы говорите какой-то Шварцман! Князь тьмы. Не князь тьмы, а черный человек, если по-немецки. Сам виноват. Не лезь, куда не надо.

– А если это не он, а кто-то другой? Нам что, всех подряд убивать?

– Времени у нас до конца недели. До следующего атомного испытания. В этот день должно быть все готово. А мне, между прочим, еще бежать отсюда надо и в свой институт пройти без подозрений не в этой больничной пижаме, а нормально одетым.

– Одежду достанем. Это не проблема.

В этот самый момент на пороге появились дюжие санитары.

– Хватит курить! Не положено.

– Мы всё, уходим, – Изотов пропустил Боркова вперед. После того, как он остался один на один с санитарами Изотов вспомнил про волшебное действие сигарет Ява.

– Ребята возьмите покурить, новые, – Изотов протянул пачку сигарет, которые положил в карман перед выходом на улицу.

– Наши? – недоверчиво с удивлением спросил один.

– Новые! – ответил Изотов.

– Умеют же делать, если захотят, – стандартно прокомментировал другой.

– Как их отрывать-то не знаешь.

– А вот так, – Изотов потянул за красную ленточку.

– Ну, спасибо, шеф.

– Не за что, ребята, курите на здоровье! – весело ответил Изотов и пошел догонять Боркова. Он помнил, что из психушки предстоит побег, и дружба с санитарами не повредит.

В палате Боркова ждали коллеги, и Изотов еще раз подняв стакан за здоровье товарища, поспешно удалился. Борков проводил его понимающим взглядом.

Из больницы Изотов решил уходить хитрым путем, разведывая таким образом безопасные пути для побега. Так же как в первый раз он прошел через туберкулезный диспансер, опять пролез через дыру в заборе, философски отметив при этом, что уже лет двадцать вообще не лазил ни в какие дыры. После чего он, естественно очутился у замечательного магазина на трамвайной остановке. Бодрым шагом он прошел и аллею парка и вышел к автобусной остановке. Про себя он отметил, что дорога была короткая, безлюдная, а значит, безопасная.

Быстро подошел автобус. Он был свободный. Дело в том, что после истории с массовыми беспорядками в центре Москвы, количество автобусов первого маршрута было увеличено в три раза, и в каждом целый день катался шпик из НКВД.

Автобус быстро ехал по пустой Москве и Изотов решил, что доедет прямо до старого здания университета без пересадок.

Начальнику Первого отдела

Института им. И.В. Сталина

Тов. Смирнову И.Г.

Рапорт

Согласно донесению от 29 ноября с. г. Вражеская агентура не оставляет попыток войти в контакты с сотрудниками института им. Тов. Сталина. Сегодня было вновь зафиксировано появление агента, упомянутого в рапорте от 29 ноября с.г. При помощи наружного наблюдения удалось проследить агента до здания центрального телеграфа, где наблюдение потеряло объект из-за непрофессионального вмешательства сотрудников Главного управления № 7 НКВД СССР.

Прошу принять меры.

30 ноября 1977 года

Капитан НКВД Мокров А.А.

Начальнику транспортного отдела

по гор. Москве

Главного управления № 7 НКВД

Агентурное донесение

В автобус маршрута № 1 на остановке институт им. И.В. Сталина сел гражданин, совпадающий с организатором беспорядков по внешнему описанию. Наблюдение проводилось до остановки Центральный телеграф и не выявило каких-либо контактов.

В результате грубого вмешательства сотрудников контрразведки субъект был потерян.

30 ноября 1977 года

Внештатный сотрудник НКВД

Вассерман А. Г.

Изотов обычно доезжал не до самого университета, а выходил немного раньше, у телеграфа. Потом через улицу Грановского он уходил в проходной двор, около института Европы и оказывался прямо у корпуса, где был философский факультет. Точно также он поступил сегодня и даже не заметил, что из-за него подрались сотрудники спецслужб. Что прямо рядом с телеграфом сотрудник контрразведки колотил сотрудника семерки (это наружное наблюдение) называя его при этом жидовской мордой. Оба попали в милицию, которая у центрального телеграфа тоже не простая. Все успокоились только тогда, когда все, включая милиционера, показали друг другу корочки НКВД. Но в это время Изотов был уже в своем кабинете заведующего кафедрой сталинской философии. Он пришел в университет, когда наплыв народа спадает. Студенты-дневники уже ушли по домам, а вечерники еще не пришли. Преподаватели, пользуясь паузой, тоже куда-то разбрелись.

В кабинете все было почти так же, но не совсем. С удивлением он разглядывал свой новый старый кабинет. Все было как всегда, если не считать портрета Сталина и собрания сочинений вождя на видном месте. В дверь постучали. Голова Любы спросила:

– Можно, Александр Федорович? – и видя, что он один Люба вошла.

– Мне сказали, что вы к себе пошли, а ко мне на кафедру не зашли.

– Сейчас немного приду в себя.

Изотов решил спрашивать у Любы новости осторожно, а не как в прошлый раз. Когда из этого ничего не вышло.

– А как там Красовсий?

– Как всегда в библиотеке допоздна.

– Он, что давно такой? – осторожно стал выспрашивать Изотов.

– Вы же знаете его тяжелую судьбу. Он всегда такой.

– А что случилось, не припомню.

– Все знают. Когда Жукова сделали командующим черноморским флотом...

– Кого, Жукова? – перебил Любу Изотов. – Он же сухопутный генерал и моря-то не видал.

– Вы же знаете, что руководство флотом он завалил, за что его и расстреляли. Так вот при одной инспекции какую-то пушку адмирал Красовский не успел начистить до блеска. И его разжаловали в матросы. Так что Андрюше пришлось пробиваться своими силами.

Это, наверное, единственная польза от режима Сталина, – подумал про себя Изотов. Любе такое говорить пока он не решался.

– А замужем как? – не выдержал опять и все испортил Изотов.

– Не надо так зло шутить, Александр Федорович.

Глаза у Любы наполнились слезами.

– Вы ведь знаете, – продолжила Люба, уже всхлипывая.

Изотов обнял ее, и она прижалась к нему. Что-то подсказало ему, что замужние женщины так не плачут на груди у чужого мужчины.

– Вы же сами сказали это дурацкое кольцо носить, чтобы Шварцман не приставал, – размазывая туш на ресницах сказала Люба.

Изотов ничего не мог сказать. Просто душа его пела. К нему сразу вернулась способность думать и философствовать. Впервые за эти сумасшедшие дни поверилось в светлое будущее, появилось желание бороться со всем окружающим идиотизмом и победить в этой неравной борьбе.

– Разведусь, – неожиданно для себя произнес Изотов вслух.

– Что вы, Александр Федорович, у вас жена такая хорошая, добрая.

Изотов обнимал Любу, которая хотя и перестала плакать от последних его слов, но прижалась к нему еще сильнее. Он смотрел на давно не беленный потолок и думал. А подумать было о чем. Он поймал себя на мысли, что развестись с хорошей женой не так сложно. В тот момент Изотов был единственным мужчиной во вселенной, у которого было две жены, одна хорошая и добрая, другая злая и вредная. Причем это была одна и та же женщина!

Изотов прекрасно понимал, что с хорошей женой развестись проще. Придешь, скажешь ей – Я полюбил другую. Она ответит, – Ну, что же милый иди, счастья тебе с новой женой. А разводиться с вредной? Скажешь ей такое, так она запилит до смерти, отравит жизнь тебе, Любе, дочке. Какой тут к черту развод!

Тут нашему философу и удалось сформулировать то, что потом назвали парадоксом Изотова. С этим парадоксом он и вошел в историю философии.

С хорошими женами разводятся, а со стервами живут.

(Цитирую по памяти. Кто интересуется подробнее, может заглянуть в краткий курс современной философии, третий том страница, примерно 630.)

Обниматься без конца было нельзя. Время шло.

– Люба, пойдем, – Изотов вытер Любе глаза платком и взял ключ от кабинета.

– Куда?

– Не далеко, здесь рядом, – Изотов запер свой кабинет.

Они пошли по коридорам старого университета. Дошли до конца правого крыла и стали спускаться по лестнице в подвал. Изотов знал, что там располагается кафедра русского языка. Кафедра русского языка отличалась от кафедры философии тем, что на кафедре русского языка была лаборатория. Лаборатория настоящая, с приборами. Это была лаборатория фонетики. Она была в старинном подвале, построенного еще самим Казаковым. Туда и пошли Изотов с Любой.

Заведовал лабораторией доцент Погудин.

– Привет! – приветствовал коллегу Изотов, – привел вот вам молодую сотрудницу показать ваши чудеса.

– С удовольствием вам покажу, – с готовностью согласился Погудин.

– Можно я сам? Прошу.

– Вам можно, пожалуйста, – проявляя мужскую солидарность поддержал Погудин.

– Еще одна просьба к вам. Тут меня ищет мой доцент. Увидите длинноносого человека, похожего на Буратино, скажите, что я через десять минут буду на кафедре.

– Скажу, конечно, – Погудин включил свет в лаборатории. Часть комнаты была заставлена приборами, а большая ее часть комнаты была отгорожена стеклом для настоящей звукозаписывающей студии, тон-ателье, как говорят профессионалы.

Изотов с Любой зашли в студию. На стене вертикально висели огромные клавиши как у рояля, только больше. Изотов закрыл дверь, и наступила тишина, как в могиле, только тише.

– Что это? – Люба показала на клавиши.

– Это первый в мире синтезатор. На нем многие фильмы озвучены, например, Человек-амфибия.

Нам бы, нам бы, нам бы всем на дно,

Там бы, там бы, там бы пить вино.

Изотов попытался напеть старомодную песенку.

– Такая подводная музыка, – закончил Изотов ознакомительную часть, – тут нас не услышат. Внимательно запоминай. Завтра рано утром ты едешь на электричке в Солнечногорск с ленинградского вокзала. Приехать надо так, чтобы ровно к одиннадцати часам быть на улице Красная дом три. Понятно?

– Понятно, Александр Федорович.

– В одиннадцать лучше всего потому, что в это время все на работе, дети в школе, пенсионеры в магазинах, а местные алкаши уходят из дому к одиннадцати за водкой. Заходишь в первый подъезд. С собой надо взять сумку. Вниз положить тряпки, потом стамеску и молоток, сверху газеты и пару книг. В подъезде между первым и вторым этажами старая печка. На ней, как станешь лицом к стене, слева от тебя будет вьюшка, это дверца такая маленькая, железная.

– Я знаю, у моей бабушки печка была.

– Вот на такой высоте, – Изотов показал как Борков. Любе было по шейку.

– Я запомнила.

– Вьюшка под слоем штукатурки. Осторожно отобьешь ее. Старайся не мусорить.

– Хорошо.

– Вынешь оттуда пистолет и патроны. И все закроешь, как было. Делать все будешь в перчатках, чтобы не оставлять следов. Пистолет в грязной тряпке положишь в сумку так, чтобы он не выпирал и не стукал случайных прохожих. Поглубже положи. Ясно?

– Ясно. А вы его убьете, Александр Федорович?

– Другого выхода нет.

– Правильно.

– ?!

Эти знаки выражают все, что было изображено на лице Изотова. В тишине студии он мог говорить любые слова, но не смог сказать ни одного. Немного придя в себя, он, конечно, хотел спросить Любу – Почему? Что этот человек сделал такого, что его надо убить?

Но Изотов понимал, что услышит в ответ только: Вы же сами знаете Александр Федорович, – и больше ничего. Спрашивать было бесполезно.

– Я бы сама его убила, – серьезно добавила Люба.

– Это мужское дело и я должен его сделать сам.

Изотов был горд такими словами и удивлялся про себя, как он лихо рассказал Любе про пистолет, прямо будто он не профессор философии, а профессиональный киллер.

– Люба, потом первой электричкой приезжаете в Москву, и я вас жду у себя в кабинете.

Договорились?

– Да, Александр Федорович.

– А теперь пойдем.

Они вышли из тон-ателье. На встречу им подошел Погудин.

– Вам понравилось?

– Очень интересно.

– Жалко еще сотрудники ушли, а то могли бы сыграть на синтезаторе. Это чудо ведь работает!

– В следующий раз. Наш философский от вашего русского рядом. Еще зайдем.

– А доцент мой не заходил?

– Заходил. Я все сказал ему, только он какой-то странный. Молча убежал. Философ.

– Хорошо, спасибо. Мы пошли.

– До свидания.

– До свидания.

Изотов еще раз обнял Любу и побежал домой изображать тяжело больного, а Люба пошла искать стамеску и молоток на завтра.

Побег

Утром, как и вчера Изотов дождался пока жена и дочь уйдут в школу. Затем провел обязательную для сталинского мужчины экзекуцию – бритье бритвой Нева. Потом он с философской иронией заметил, что лучший способ похудеть – жить при сталинском режиме. За вчерашний день он съел немного хлеба за чаем с утра и выпил шампанского в дурдоме. По календарю наступила зима, но день был не зимний и даже теплый по меркам декабря.

Изотов прикинул, когда вернется Люба в университет и сел пить чай с хлебом. На хлеб он уже глядел не как вчера, а как голодный пес на сосиску. То, что он съел много семейного хлеба, он оправдывал тем, что идет на важное дело и должен быть полон сил.

Затем он тщательно оделся, и когда уже был в пальто, совершил свой самый умный поступок в жизни, как потом рассказывал он сам. Он полез в портфель достал все пачки сигарет Ява и свои и Боркова, и распихал их по карманам. Пустые коробки от блоков сигарет он выбросил в помойное ведро. Оделся, обулся, присел на дорогу, после чего снял со стены портрет Сталина и бросил его тоже в ведро. Это был жест вроде сжигания мостов, – к Сталину возвращаться он не собирался. Сказать по правде, это было не совсем сжигание мостов, – на худой конец портрет можно было бы достать из мусора обратно...

Заглянув на кафедру и сказав всем «здрасьте», Изотов просил его не беспокоить, и ушел к себе ждать Любу. Шварцман был на месте.

У Изотова еще вчера появился план. Сложно убивать человека, если не знаешь, где он. Просто убить того, кто ходит за тобой следом. Зашел в укромное место, развернулся и бах – все готово. Остается найти укромное место. Сначала Изотов сосредоточился на городских свалках. Там труп, если закатают в мусор, то отроют его только археологи грядущих тысячелетий. Но на свалках полно бомжей и другого подозрительного народа, много открытого пространства, мусорные машины ездят туда-сюда. Словом свалка хоть и хороша, но не подходит. Потом в голову пришли кладбища. Но и там, несмотря на тишину и отсутствие свидетелей могильщики сразу найдут неоплаченный труп. В городе стрелять – идея отпадала полностью. В те времена была еще тишина и звуки выстрелов не были нормой городской жизни. Любой выстрел всполошил бы весь город. Значит пригород.

Чем ближе подходил неизбежный момент, тем больше Изотов жалел Шварцмана. Он казался ему не таким уж и плохим и человеком и даже заместителем. Подсознательно, он хотел, чтобы после смерти Шварцман лежал не на помойке, а в приятном месте. На самом деле покойнику все равно, где лежать, это важно живым. Изотову припомнился подмосковный парк Царицыно, куда его с друзьями водил фанатик исторических наук и его друг Самгин. Огромный парк, ставший за двести лет лесом, развалины от беседки до гигантских руин главного дворца, идеальное место для укрытия трупа. Изотов собирался туда.

Не знал только Изотов, что по субботам в царицынские развалины приходят тренироваться скалолазы со всей Москва, особенно когда не сезон, как сейчас. Не знал он также, что на другой стороне пруда из-за леса торчат не антенны на дачных домах, а нечто посерьезнее. Там располагался пункт управления ядерными силами черноморского флота. А силы эти у флота были. Как сказал один раз адмирал Красовсий, на банкете в честь 23 февраля: У черноморского флота достаточно сил, чтобы вычеркнуть планету Земля из списка обитаемых планет. Наивно было бы полагать, что управление такой мощью будет оставаться совершенно без присмотра, тем более в тот день, когда на флоте была объявлена боевая тревога. По инструкции она всегда объявлялась в день испытаний нового атомного оружия, как сегодня.

В дверь кабинета негромко постучали. Это была Люба. Она вошла с раскрасневшимся лицом, то ли от загородной прогулке, то ли от ответственности порученного ей задания.

– Как? Получилось? – бросился к Любе Изотов.

– Все в порядке, Александр Федорович, – Люба протянула сумку Изотову, – Все вот здесь.

Другого он от Любы и не ждал. Он взял сумку и поцеловал Любу в первый раз по-настоящему в губы.

– Иди, – сказал он задыхаясь от поцелуя, – успокойся. А у меня времени мало.

– Хорошо я пойду, посмотрите, что там.

– Посмотрю. Иди и про все забудь. На всякий случай.

– Вы уж там поосторожней, Александр Федорович.

– За меня не беспокойся, Люба. Иди. Снова на кафедре за все отвечает Любовь?

– Да, Александр Федорович.

Люба ушла за дверь. Изотов за ней повернул ключ в замке и стал разглядывать, что она принесла. В грязной тряпке лежал пистолет ТТ и полная обойма к нему. Изотов разобрал пистолет, как учили на военной кафедре, убедился, что он в исправном состоянии и загнал обойму. Затем дослал патрон в патронник. Всем был хорош пистолет ТТ, но у него часто переклинивало патрон. За это его и сняли с вооружения. Изотов не хотел рисковать. Поставил пистолет на предохранитель. Оставалось переключить предохранитель и нажать курок. Изотов вытер руки о тряпки, которые были на дне сумки, вытащил стамеску и молоток, положил их в стол, – вдруг подремонтировать что надо будет в кабинете. Снова замотал пистолет, бросил его в сумку и присел на кресло перед дорогой. Надел пальто с карманами, набитыми сигаретами и вышел в коридор.

Специально, заглянул на кафедру, повесил ключ от кабинета на гвоздик и демонстративно попрощался со Шварцманом. Затем так же медленно пошел по университету помахивая сумкой, Во дворе университета он не спеша закурил, для того, чтобы его хвост мог заметить, – он идет в сторону метро Библиотека им. Ленина. Там он тоже не спеша специально медлительно повернул на указатель, Станция Арбатская. В подошедший поезд он прыгать не стал. Дождался следующего. И сел на видное место и вышел на Курской. На курском вокзале он подошел к билетной кассе пригородных поездов. К его удивлению станция Царицыно не было. Поискав по схеме, он обнаружил, что она называлась Ленино. Через тоннель он вышел к платформе, на которую приходят электрички. Не успел он почитать газету, как обнаружил, что длинная сутулая фигура была на месте.

Пришла пустая электричка. Изотов перешел в нее не сворачивая газеты, чтобы его видно было издалека. То, что он был с сумкой неопределенного вида и пола, ни у кого не вызывало подозрений. Половина людей было с такими сумками. Это были матерчатые сумки из какой-то синтетической тряпки, вроде капрона, которые легко помещались в кармане. Нужны они были за тем, что вдруг по дороге удастся что-то купить или на работе дадут продовольственный заказ.

От чтения газеты Изотов все больше приходил в ужас. Кроме обычной трескотни о победах и ударных вахтах, международный раздел, который был самый маленький в газете Правда, на прямую призывал к войне. Это был даже не призыв, а приказ.

Погода за окнами резко испортилась, как и в день прошлых испытаний. Солнце и так было низко, а тут вдруг его закрыли тучи. На платформу Ленино Изотов вышел уже в полутьме. Начинал сыпать сухой снег маленькими шариками, как гомеопатическое лекарство. Похолодало. Изотов прибавил шаг, чтобы успеть до темноты. Для того, чтобы попасть в парк надо было перейти по длинному пешеходному мосту через пути железной дороги. С одной стороны железной дороги строили новый квартал сталинских домов Орехово-Сталинское, с другой стороны стоял вековой парк с руинами.

В будний день, в начале зимы около четырех часов в парке не было никого.

Изотов, спустившись с моста нашел место и поглядел на мост. По мосту двигалась нескладная фигура. Что он ходит за мной? Может быть, просто влюбился в Любу. А в нее нельзя не влюбиться. И ревнует, как сумасшедший. Борков бы сказал словами Блока:

Так любить, как любит наша кровь,

Давно из вас никто не любит.

Забыли вы, что в мире есть любовь,

Которая и жжет и губит.

Губит не злоба и ненависть а любовь губит, подумал Изотов, поднимаясь на холм, на котором и красовались в рваных тучах заката руины большого дворца. Дворец этот в свое время почему-то не понравился Екатерине и с тех пор стоял в развалинах. Размеры дворца впечатляют. И в длину метров двести и в высоту три этажа. Изотов выдержал паузу, чтобы его заметили и нырнул внутрь руин. Тут он сразу понял, что был не прав. Внутри была уже полная темнота. Под ногами были кирпичи и более крупные обломки, а кое-где зияли дыры в подвал. Можно было запросто сломать себе шею. Изотов уже успел подумать, что сегодня у него разведка местности, благо еще день-другой в запасе есть. Он на ощупь шел по анфиладам комнат, обходя провалы в подвал. Нужен был фонарик, но его взять Изотов не сообразил. Неожиданно в проеме появилась высокая фигура. Кто-то тоже шел на ощупь. Изотов решил не откладывать. Достал из тряпки пистолет и снял его с предохранителя и притаился за колонной.

Когда же солнце в последний раз вылезло из-за тучи и осветило ярким лучом Изотова, Шварцман от ужаса сделал шаг назад. Он увидел своего шефа. Когда же он заметил, что тот с пистолетом, направленным на него он еще попятился и провалился в подвал екатерининского дворца.

Изотов зажмурился, он не хотел видеть смерть Шварцмана, и два раза выстрелил. Солнце спряталось уже в последний раз и Изотову показалось, что Шварцман упал не как подстреленный в кино, а пропал, как Мефистофель в Большом театре. Немного поразмыслив, Изотов протер тряпкой пистолет и бросил его в сторону тела Шварцмана. Смотреть на разлетевшиеся мозги коллеги было неприятно. Потом он вытер руки о чистую тряпку. У него было ощущение, что он сделал что-то обычное, как всегда, и это пугало. Тряпки, газеты, да и саму сумку он выбросил там же, благо тряпок книжек и газет от альпинистов оставалось в развалинах очень много. Потом Изотов вышел с противоположной стороны дворца на дорогу и спокойно, как ни в чем не бывало, закурил и пошел обратно на станцию.

Главное разведывательное управление

Советской армии

Рапорт

Вчера в районе парка Ленино нашими силами был задержан вражеский лазутчик, пытавшийся проникнуть на территорию объекта № 3. При аресте оказал вооруженное сопротивление. Вел прицельный огонь из пистолета ТТ.

Потерь среди личного состава нет. Вражеский агент при аресте получил травму головы и сотрясение мозга. Оружие (пистолет ТТ времен ВОВ) изъято.

Документов при нем не обнаружено. По-русски понимает с трудом. Временно находится под усиленной охраной в медсанчасти объекта № 3. Для дальнейших допросов считаю необходимым привлечь специалистов института им. Сербского.

Личный состав вел себя при задержании героически. Прошу всех представить к правительственным наградам.

Начальник спецотдела

объекта № 3 Майор Иванов. А. В.

В Москве сложная система движения электричек. Этим и решил воспользоваться Изотов. Сев в электричку на станции Ленино (бывшая Царицыно) курской железной дороги можно доехать до станции Покровское-Стрешнево рижской дороги (почему ее не переименовали?) Изотов сел на электричку Ленино – Дедовск, и через час уже был недалеко от больницы, где лежал Борков. Было чуть больше пяти, и из Курчатовского народ толпой валил с работы. Благодаря этому Изотов потерялся в толпе и не привлекал внимание.

Больница была уже закрыта. Изотов нажал на звонок. Вышел удивленный знакомый санитар.

– Что так поздно? – с удивлением, но любезно спросил он.

– На работе задержался. Можно войти?

– Вам, всегда.

Изотов прошел в палату № 6 и, не здороваясь, пошел в угол к Боркову. Тот что-то читал. Борков отложил книжку, крепко пожал руку Изотова и спросил:

– Как прошло?

– Все готово.

– У меня тоже, можем начинать хоть сейчас.

– Сейчас и начнем. Я иду к врачу за выпиской.

– Не получится.

– Я попробую.

Изотов пошел в кабинет Селезнева, по счастью тот был на месте и не спешил домой. Читал научный журнал и курил, пока начальства не было. Перед ним была уже полная пепельница окурков.

– Здравствуйте! – радостно встретил Изотова психиатр.

– Здравствуйте. Я тут вот по какому делу. Нельзя ли отпустить Боркова домой на выходные.

– Нет, что вы, у нас закрытое учреждение, домой никого не отпускаем. До полного выздоровления.

Изотов вынул из кармана пачку Явы и поставил на стол.

– Нет, это сложно. Если только недалеко погулять могу отпустить.

Изотов достал еще пачку и придвинул к врачу.

– Но для этого одежда нужна. Надо со старшей медсестрой договариваться. Сложно это. Не знаю, как получится.

Изотов придвинул третью пачку сигарет.

– Но чтобы к утреннему обходу вернулись, – строго сказал целитель душ, – и еще одну санитарам дайте, – добавил он уже мягко.

Изотов добавил еще пачку и пошел обрадовать Боркова, а врач пошел в каптерку за одеждой Боркова.

– Все, собирайтесь, – по-деловому сказал Изотов.

– Как вам удалось?

– В философии свои секреты, не только физика вся такая секретная.

В палату вошел санитар с узлом одежды Боркова. Изотов дал ему пачку сигарет.

– Вот они какие философские секреты!

– Не важно, главное работает.

Борков быстро переоделся. Изотов торжественно как награду вручил ему документы. Все было готово к побегу.

Врач предупредил, чтобы к утреннему обходу было все нормально, санитар отпер и закрыл за ними двери. Свобода встретила их ветром и ледяной крупой.

Изотов уже было свернул на знакомую дорожку, но Борков остановил его.

– На автобус нам ни к чему. Ждать долго, а ехать две остановки. Пройдем на прямую через парк. Я дорогу знаю.

Они пошли через парк, к своему счастью мимо замечательного винного магазина. Боркову было особенно холодно, шляпу он выбросил.

– Где пистолет, – спросил Изотов, когда они были далеко.

– Выбросил.

– А вдруг что не так?

– Когда будет не так, будем думать.

– Все прошло нормально?

– Как в кино, только в кино падают красиво.

– Искусство, что поделаешь.

– А ваши приборы?

– Все работает. С утра ребята проверяли. Все как в прошлой жизни.

Борков повел через парк, затем через железнодорожные пути, затем через другой парк, он везде умел найти самый короткий, пусть и не самый простой путь к цели. Будь это дорога в прямом смысле, или это путь научной мысли в физике.

Наконец, они вышли прямо к зданию института, из которого они ушли то ли три дня назад то ли в прошлую эпоху. В еще более темном и убогом вестибюле, чем это было при брежневской жизни, совершенно пустом, сидел знакомый вахтер Петрович.

– Привет Петрович! Нам бы надо пройти.

– Здрасьте! Вы что без ума? Нельзя.

– Ты же меня Петрович знаешь, сколько лет. Правда, надо. Не просил бы так.

– Нельзя, подсудное дело.

– Мы по такой погоде шли. Замерзли как собаки, а ты нельзя.

– Сказано нельзя. Такой порядок.

– Ну, Петрович.

– Хоть чего делайте Николай Георгиевич, – нельзя. Не пущу.

– Да, вот так, – обратился Борков к Изотову, – неожиданное препятствие все пошло прахом. Что делать?

– Что делать? Курить, раз делать нечего.

Изотов достал пачку и угостил Боркова, взял сам и смачно затянулся. Сладкое облако дыма растеклось по помещению.

– Чевой-то вы курите? – поинтересовался Петрович.

– Новая Ява, – Изотов протянул пачку Петровичу.

– Неужто наша, не может быть, – понюхал сигарету Петрович, – чудно, вроде по-русски написано.

– Да, ты прикури.

Петрович аккуратно размял сигарету и закурил.

– Хороша!

– У меня еще есть, – Изотов достал полную пачку, – возьмите покурить. Смена длинная.

– Ну, спасибо, ребятки, так вам куда?

– На второй этаж в методический кабинет. Ничего секретного, а у Профессора Изотова все допуски есть, как положено.

– Хорошо пущу, но не надолго. И чуть чего мухой вы улетаете, а я вас знать не знаю.

– Хорошо, хорошо.

Петрович с Явой в зубах уже открывал турникет.

В знакомом кабинете ничего за пару дней не изменилось.

– Немного другой вид стал у приборов, внешний дизайн более имперский, а все остальное, включая начинку совершенно такие же. Такие приборы делали годах в 50-х, когда я только в институт пришел, у нас такие были, – прокомментировал Борков.

Борков бросил пальто и начал проверять соединение приборов с телевизором.

– Все нормально. Можно начинать, – сказал Борков так, как будто и сам не верил и боялся начать.

– Давайте, начнем, – тоже со страхом поддержал Изотов.

– Ладно, двум смертям не бывать, как говорится, – пробуем, будь что будет.

Точно так же как и в прошлый раз, они расположились на креслах, точно так же и лежали их пальто.

– Включаю.

Борков опять защелкал тумблерами и кнопками. Включил и телевизор.

– Ничего страшного, если с первого раза не получится, еще есть время, – успокаивал сам себя Изотов.

– Да, с первого раза обычно ничего не бывает, – подтвердил Борков.

Экран засветился. На экране была странная картинка. Большая улица заполненная толпой людей. Люди шли неожиданно быстро, по краям толпы у тротуаров происходили какие-то драки. Комментариев было не слышно.

– Это улица Горького. У телеграфа. Я там часто бываю.

– А что происходит?

– Не пойму.

На экране появилась диктор:

Вы смотрели репортаж из центра Москва, где восставший народ расправляется с агентами НКВД и их приспешниками.

– Вот это да!

– Ты видел, – Борков перешел на ты, – ты видел там просто трупы вдоль дороги.

– Конечно, видел. Там просто ловят всех шпиков или кто на шпика похож, и забивают до смерти.

– Интересно когда это. Сколько ждать?

– Снега на улице не было, значит скоро.

Диалог прервала диктор:

А сейчас вы увидите запись казни Сталина и его семьи по приговору чрезвычайного трибунала на даче в Кунцево.

– Это можно не смотреть, – сказал Борков, – как расстреливают немощного старика смотреть тошно.

– Да еще и с семьей. Опять все по-ленински сделали.

– Смотреть нужно, – сам себе возразил Борков, – надо досмотреть пока, как в прошлый раз конденсаторы не разрядятся.

– Какой ужас! – глянул на экран Изотов.

Тут он и произнес ту фразу, которая входит сейчас во все учебники политологии. К сожалению, там нигде не пишут об авторстве этой фразы. С другой стороны в учебниках написано примерно так:

Появление во властных структурах сотрудников спецслужб или получение сотрудниками секретных служб доступа к рычагам власти приводит в конце концов такую государственную систему к массовым беспорядкам и революционным изменения с элементами насилия и жестокости.

Не это говорил Изотов, он сказал, глядя в телевизор:

– Всевластие стукачей ведет к кровавому бунту.

Телевизор снова стал показывать улицу Горького (теперь Тверская) с горами трупов на тротуарах. Кое-где на хилых липах улицы Горького висели висельники, те у которых нашли удостоверение НКВД.

Наши ученые умы вынуждены были смотреть эту жуткую картину, пока конденсаторы не разрядятся. А сталинские конденсаторы держали заряд долго!

Но не бесконечно. Что-то сверкнуло за окном. Мигнул телевизор и потух. Снова вспышка близкой молнии ослепила комнату, ученые зажмурились. Когда открыли глаза, был день, светило солнце.

– А портрета-то больше нет! – подошел к стене Борков, – даже следа от него не осталось. Значит, давно не висит.

– Давайте просто телевизор включим, посмотрим, где мы, – громко, не веря своему счастью, крикнул Изотов.

– Говорить то можно громко, как хорошо.

Ученые почувствовали, что они в своих семидесятых застойных годах, где они были как рыба в воде. Страх и ужас остались в прошлом.

– А вот газеты, – радостно громко говорил Изотов и бросился их внимательно читать.

– Все так? – поинтересовался Борков.

– В точности.

– Ну, слава богу.

– Хотя нет, – испугано заметил Изотов.

– Что не так, – встревожился Борков.

– Горбачева не избрали в ЦК.

– Пустяк, через год выберут, не в 77, так в 78.

– И компания по борьбе с пьянством не началась.

– Ничего, потом наверстают.

– Нет, все-таки как-то не спокойно. Можно на кафедру позвоню?

– Да, можно не спрашивать. Это там где Любовь?

Изотов не ответил, взял старый эбонитовый телефон методического кабинета, оставшийся, наверное, со сталинских времен. Нервно набрал на старинном диске знакомый номер.

– Любовь слушает, – скучным казенным голосом ответила Люба с того конца провода.

– Люба, это я, – радостно сказал Изотов, расплывшись от счастья в улыбке.

– Это вы, Александр Федорович, – уже совсем по-другому, как всегда нежно и певуче ответила Люба.

– Как там дела на кафедре?

– Как всегда я одна за всех отвечаю.

– Красовский?

– Не разу не появлялся.

– Кондратов?

– Операцию ему сделали удачно, поправляется.

– А Шварцман? – со страхом спросил Изотов.

– Как всегда болеет. Теперь где-то в парке гулял, ногу сломал. Приходил тут за зарплатой на костылях и с гипсом на всю ногу.

– Прекрасно! – с облегчением вздохнул Изотов.

Люба засмеялась.

– Вы всегда так шутите смешно, Александр Федорович, – что же тут прекрасного в его больной ноге?

– Неудачно пошутил. Я сейчас просто очень рад, что все закончилось хорошо. Все прошло.

Изотов представлял себе, как на кафедре Люба сидит у телефона и улыбается ему.

– Я тоже рада, что все хорошо получилось.

Люба замолчала. Изотов тоже молчал. Неожиданно Люба спросила:

– А вы не забыли, Александр Федорович, что обещали развестись с женой?

Краткое послесловие

Доказывать, что все описанные здесь события чистая правда, это искать на свою голову славу барона Мюнхгаузена. Но я не побоюсь и еще раз подтвержу, что почти все события я видел собственными глазами. Другие известны мне из достоверных источников. Где-то я был и сам. Например, мы купили за четыре пачки сигарет весь пограничный блок-пост в Румынии в самом конце правления Чаушеску. Видел я и саму революцию в Бухаресте. Был я и на Кубе, когда Кастро был жив и здоров. Там я побывал в настоящем валютном магазине уже сейчас.

А вопрос – Кем ты был в прошлой жизни? – в России не индийская мистика, а серьезный вопрос. Ведь у нас поэт, адвокат, бизнесмен мог раньше быль физиком, учителем или музыкантом.

Сам я жил в прошлой своей жизни – в тех застойных 70-х годах, работал в физике, слушал лекции по философии.

Все сплошная правда!

Content

Александр Бялко
Роман с физикой, или За всех отвечает любовь

Небольшое введение

Цветущий май

Осенний вальс

Дождь за окнами

Москва – Вербилки

На краю осени

Дурдом

Побег

Краткое послесловие