Чайлд Морин

Контракт для двоих

ГЛАВА ПЕРВАЯ

— Ты просто одержим, — Трэвис Кинг с улыбкой посмотрел на своего старшего брата. — Но я не вижу в этом ничего хорошего.

— Я тоже, — сказал Джексон, тряхнув головой. — И почему, в конце концов, это так важно для тебя?

Медленно смерив взглядом своих братьев, Адам выдержал паузу. Когда же заговорил, то использовал тон, который он обычно приберегал для своих работников, — тон, исключающий возражения.

—  Принимая дела отца, мы договорились, что каждый будет заниматься бизнесом в своей сфере.

На этом он замолчал и снова посмотрел на братьев. Каждый месяц они собирались вместе либо здесь, на их семейном ранчо, либо на виноградниках Трэвиса, либо на борту одного из фешенебельных лайнеров Джексона, которые он сдавал внаем толстосумам.

Семья Кингов имела собственность в различных областях деятельности, и ежемесячные встречи помогали справляться с возникающими трудностями, но также и давали возможность вмешиваться в жизнь друг друга. И пускай с лучшими намерениями, все же иногда это было похоже на прямое давление.

Адам поболтал остатки бренди в низком хрустальном стакане, глядя, как мерцают в его глубине отблески пламени камина. Он знал, что ему не придется долго ждать комментариев, и мог бы поспорить: первым подаст голос Трэвис. Через несколько секунд он убедился в этом.

—  Верно, Адам, у нас у каждого своя сфера, — произнес Трэвис, сделав глоток мерло — бренди он предпочитал вино с собственных виноградников, — и обменявшись быстрым взглядом с Джексоном, — но это не значит, что мы не можем задать пару вопросов.

—  Вопросов вы можете задавать сколько угодно. — Адам подошел к большому камину, сложенному из грубо отесанных камней, и остановился, глядя на оранжевые языки пламени. — Только не ждите, что я на них отвечу.

Джексон поднял стакан с ирландским виски и заговорил примирительным тоном, явно желая избежать конфронтации:

—  Ранчо, безусловно, твое, так что поступай как знаешь. Просто хотелось бы понять, почему для тебя так чертовски важно вернуть каждый дюйм земли, который когда-то принадлежал нашему роду.

Повернувшись спиной к камину, Адам посмотрел на братьев, ощущая соединяющую их крепость уз. Они были погодки, и чувство товарищества, связывавшее их в детстве, не ослабело до сих пор. Но это вовсе не значит, что он должен объяснять им каждое свое движение. Он, Адам Кинг, старший среди них и не собирается ни перед кем отчитываться.

—  Ранчо действительно мое, — сказал он. — И если я хочу восстановить его целостность, почему вам нужно беспокоиться?

— Мы и не беспокоимся, — начал Трэвис, пытаясь опередить Джексона. Откинувшись назад в широком кожаном кресле, он вытянул ноги и, удерживая бокал с вином на плоском животе, прищурился. — Мне всего лишь стало интересно, почему ты так этим озабочен. Наш прадед продал этот двадцатиакровый кусок земли клану Торино почти шестьдесят лет назад. Мы уже и так скупили здесь половину земель. Почему эта несчастная пара акров для тебя так важна?

Если Адам принимал какое-то решение, он никогда не отступался от него. Что бы ни стояло на его пути и чего бы ему это ни стоило. Он перевел взгляд к широким окнам, выходившим на аккуратно подстриженную лужайку и сад, простирающийся почти на четверть мили по обеим сторонам уходящий вдаль дороги.

Это ранчо всегда было дорого ему. Но в последние пять лет оно стало для него всем, и будь он проклят, если не соберет вокруг себя всю землю, которая когда-то принадлежала его семье.

Ранние сумерки сгустились в густую черноту с маленькими лужицами света в декоративных подсвечниках, развешанных по краям дороги. Это был его дом. Их дом. И Адам надеялся, что он снова полностью окажется в их руках.

— Потому что это последний недостающий кусок, — сказал Адам, думая о прошедших пяти годах, которые он провел, выкупая ту землю, что принадлежала роду Кингов больше полутора сотен лет назад.

Кинги обосновались в центральной Калифорнии со времен начала золотой лихорадки. Они работали в шахтах и на ранчо. Были фермерами и строили загоны для скота. С годами семья росла и, расселяясь в другие земли, распространяла их династию, члены которой трудились, расширяя свои владения. Вырасти и превзойти — было девизом всех Кингов. За одним исключением.

Их прадед, Саймон Кинг, был по натуре скорее игроком, чем фермером. И чтобы подпитывать свою страсть, продавал семейные земли. Хорошо, что следующие поколения не пошли по его стопам и смогли удержать то, что у них осталось.

Последние пять лет своей жизни Адам посвятил задаче собрать из разрозненных кусков ту землю, которой владели его предки, и он не остановится ни перед чем, пока эта задача не будет выполнена.

— Отлично, — произнес Джексон, посылая Трэвису взгляд, предлагающий заткнуться. — Если это так для тебя важно — вперед, действуй.

Адам хмыкнул.

—  Ваше разрешение не так уж необходимо. Но все равно, спасибо.

Джексон улыбнулся. На него, младшего из семьи Кингов, как всегда, невозможно было сердиться.

— Дай бог, чтобы тебе подвернулся случай забрать землю у Торино. Хотя, — добавил он, делая длинный глоток виски, — этот старый хомяк крепко держится за свое. Как и ты, брат. Так просто Сэл не сдастся.

Адам прищелкнул языком.

—  Как там любил говорить наш отец?

—  «У каждого человека есть своя цена. Весь фокус в том, чтобы как можно быстрее суметь определить ее», — процитировал Трэвис.

Джексон тряхнул головой.

—   Салваторе Торино — исключение из этого правила.

—  Чушь, — усмехнулся Адам, уже чувствуя на своих губах вкус победы, к которой шел целых пять лет. Он просто не мог позволить одному упрямому соседу испортить себе праздник. - У Сэла есть цена. Должна быть.

Джина Торино стояла, зацепившись каблуком потертого ботинка за нижнюю перекладину выцветшей от солнца деревянной изгороди. Скрестив на груди руки, она смотрела на расстилавшееся перед ней бескрайнее зеленое поле. Солнце сияло в безоблачной синеве, трава была густой и сочной, и новорожденный жеребенок, неловко перебирая тонкими ножками, трусил рядом со своей матерью.

—   Вот видишь, Дымка, — прошептала она счастливой мамаше, — я же говорила тебе, что все будет хорошо.

Конечно, прошлой ночью Джина вовсе не была так уверена. Ей немало пришлось понервничать играя роль повитухи у Дымки, которую она растила с самого детства. Зато сегодняшним зрелищем она наслаждалась с полным правом.

Взгляд девушки неотступно следовал за черно-белой кобылой с неловким жеребенком возле ее покрытых длинной шерстью ног. Эти маленькие цыганские лошадки породы джипси были самыми красивыми конями, которых Джина когда-либо видела. Их широкие плечи, гордые шеи и «перышки» — мягкие волосы, закрывавшие ноги ниже колен, — выглядели просто изумительно. Впрочем, большинство людей, бросив на них беглый взгляд, скорее всего, подумали бы, что это просто миниатюрные клейдесдали. Но у цыганских лошадей было совсем другое происхождение.

Относительно небольшие, но крепкие джипси были выведены тем подвижным народом, который и дал им название. Достаточно сильные, чтобы таскать за собой тяжело нагруженные повозки, и в то же время обладающие покладистым характером, они становились для цыган почти членами семьи.

—  Ты прямо нянчишься с ними.

Джина даже не повернулась, услышав за собой голос матери. Это было продолжением их затянувшегося спора о том, что она слишком много времени проводит с лошадьми и совсем не заботится о том, чтобы найти себе мужа.

— Не вижу в этом ничего плохого.

— Тебе нужны свои собственные дети.

Джина в изнеможении закатила глаза — слава богу, ее мать не могла этого видеть. Тереза Торино

не принимала в расчет то, что ее дети давно уже выросли, поэтому любое проявление неуважения, будь оно замечено, могло бы кончиться хорошим подзатыльником.

—  Я знаю, ты опять закатываешь глаза...

Улыбнувшись, Джина посмотрела через плечо на мать. Это была невысокая, крепкая, уверенная в себе женщина. Ее черные волосы уже начали седеть, но она не думала их подкрашивать — напротив, не уставала повторять, что эту седину она заслужила. У нее был упрямый подбородок и быстрые острые глаза, от которых мало что могло укрыться.

—  Разве я стала бы так себя вести, мам?

—  Конечно, стала, если бы подумала, что это может сойти тебе с рук.

Джина решила переменить опасную тему:

— Я слышала, ты говорила утром по телефону с Ником. Все в порядке?

—  О да, его жена опять беременна, — сообщила Тереза, облокачиваясь на изгородь рядом с ней.

Вот оно что. Это и объясняет сегодняшнюю тему «выходи-ка Джина замуж».

— Хорошая новость.

— Да. Теперь у Ника будет трое, двое у Тони и четверо у Питера.

Ее братья делают все возможное, чтобы наполнить мир отпрысками семьи Торино, подумала Джина с улыбкой. Конечно, ей нравилось быть тетей. Но хотелось, чтобы семьи братьев жили к ним поближе. Из всех сыновей Торино только Тони обитал на ранчо и работал вместе с отцом. Ник был футбольным тренером в старших классах в Колорадо, а Питер занимался установкой компьютерных программ для службы безопасности в Южной Калифорнии.

—   Ты счастливая бабушка. — рассмеялась Джина.

—  Счастья могло бы быть и побольше.

—  Мам, у тебя и так уже восемь с половиной внуков. Непременно нужно, чтобы и я еще постаралась?

Тереза всегда мечтала о том дне, когда Джина выйдет замуж. Ей хотелось увидеть, как ее дочь торжественно пройдет рука об руку со своим отцом к алтарю. С тем фактом, что Джина до сих пор одна, Тереза не могла примириться.

—  Не хорошо тебе оставаться одной, Джина, — сказала Тереза, с силой хлопнув по изгороди широкой ладонью.

— У меня есть ты и папа, мои братья, их жены и дети. Как можно быть одной в такой семье?

Но Терезу уже нельзя было остановить. Итальянский акцент добавлял энергии ее словам.

—  Женщина должна иметь мужчину в своей жизни. Мужчину, которого она бы любила и который любил бы ее...

Джина выпрямилась. Не то чтобы она решила никогда не выходить замуж и не иметь детей. Просто так складывались обстоятельства. В то же время она не собиралась провести всю свою оставшуюся жизнь в горьких сожалениях по этому поводу.

—  Если я не замужем, — перебила она свою мать, — это еще не значит, что у меня нет мужчин.

Тереза презрительно хмыкнула, так резко выдохнув воздух, что одна из лошадей с интересом повернула к ним голову.

— Даже не хочу слышать об этом.

И слава богу, потому что Джине совсем не хотелось говорить об интимной части своей жизни, а вернее, о полном ее отсутствии. Тереза происходила из большой сицилианской семьи и приехала в Америку сорок лет назад, выйдя замуж за Сэла Торино. И, несмотря на то, что Сэл родился и вырос в Штатах, он склонялся на сторону жены, когда дело касалось ценностей старой добропорядочной Европы. Например, считал, что девушки, которые не смогли найти себе мужей к своему тридцатилетию, должны считаться старыми девами.

И, как это ни печально, но тридцатый день рождения Джины прошел уже два месяца назад.

Джина надеялась, что собственный маленький домик, построенный на ранчо, даст ей больше свободы и заставит родителей воспринимать ее как самостоятельную личность. Ей следовало бы знать лучше: ребенок Торино — всегда остается ребенком.

Возможно, ей стоило совсем уехать с ранчо, но ее удерживала любовь к цыганским лошадям, которых она растила и воспитывала, вкладывая в них всю свою душу. Поэтому ей не оставалось ничего другого, как научится справляться с ролью главного жизненного разочарования Терезы Торино.

—  Мама... — протянула она.

—   Знаю, знаю, — сказала Тереза, пытаясь положить конец семейному спору, — ты современная женщина. — Вздохнув, она махнула рукой. — Не надо было разрешать тебе смотреть эти ток-шоу, когда ты росла. Они вложили в твою голову определенный...

—  Смысл? — улыбнулась Джина. Она любила свою мать, но ее ужасно раздражали эти бесконечные разговоры о замужестве.

—  Если бы! Есть смысл, чтобы жить одной, без любви? Нет, — отрезала Тереза, не дожидаясь ответа, — нет в этом никакого смысла.

Наверное, Джине было бы легче спорить, если бы какая-то ее часть не была согласна с матерью. Внутренний голос тихо нашептывал, что каждый уходящий день не делает ее моложе и что ей наконец пора расстаться со своими фантазиями, которые должны бы умереть еще несколько лет назад.

Но она не могла с этим справиться.

—  У меня все в порядке, мам.

Тереза внимательно посмотрела на свою дочь и ласково потрепала ее по плечу.

—  Конечно, детка, конечно.

Если это и было всего лишь утешением, Джина его приняла — хотя бы затем, чтобы закончить этот разговор.

—  Где папа? — спросила она. — Он собирался прийти посмотреть на жеребенка.

Тереза махнула рукой в сторону дома.

—  У него важная встреча.

— Да? С кем?

—  Ты думаешь, он мне сказал? — недовольно хмыкнула женщина.

Джина улыбнулась: мама обожала быть в курсе всего, что происходит в ее доме.

—  Ну что ж, если он занят, тогда я покажу жеребенка тебе.

—  Лошади, — проворчала Тереза. — Ты и твои лошади.

Джина рассмеялась и потянула ее за руку. Они пошли вдоль изгороди к воротам, но, услышав шум мотора, Джина обернулась посмотреть, кто там свернул на их грунтовку. Пыль волной поднималась позади серебристого джипа, и что-то кольнуло у нее внутри.

Ей даже не надо было смотреть на номер. Приехал Адам Кинг. Она чувствовала это так же, как и камни у себя под ногами. Что же это? Какой-то вид внутреннего радара, который пробуждался в ней каждый раз, когда Адам оказывался рядом?

—  Значит, вот с кем у него важная встреча, — пробормотала Тереза. — Любопытно.

Джине тоже было любопытно. Адам припарковал свой джип и открыл дверцу. Когда он вышел из машины и обвел взглядом двор, внутри нее словно что-то подпрыгнуло. Как глупо, тут же одернула она себя. Глупо так реагировать на человека, который, должно быть, и забыл о твоем существовании.

Адам продолжал осматриваться, словно сканируя все вокруг. Наконец очередь дошла до Джины. Она замерла. В его взгляде была такая сила, что она ощутила ее как физическое прикосновение, как будто он подошел и дотронулся до нее.

Он кивнул, и Джина сделала над собой усилие, чтобы поднять руку и помахать в ответ. Но прежде чем ее рука перестала двигаться, он повернулся и пошел к дому.

—  Холодный человек. — Тереза перекрестилась. — Что-то есть в нем темное.

Джина не спорила, но она знала Адама и его братьев всю свою жизнь, и ей всегда хотелось быть тем человеком, который рассеял бы эту темноту.

Девушка продолжала стоять, глядя вслед Адаму, даже когда он уже зашел в дом. Наконец она почувствовала, что мать наблюдает за ней.

—  Что у тебя на уме, Джина? — прошептала Тереза, в ее темных глазах мелькнуло беспокойство.

Быстро повернувшись, Джина направилась к лошадям. Она все еще ощущала дрожь и потому старалась идти длинным и ровным шагом, высоко подняв подбородок. Откинув с лица волосы, она небрежно бросила через плечо:

— Я не понимаю, о чем ты, мам?

Но Терезу не так легко было сбить с толку. Нагнав Джину, она потянула ее за руку и заставила остановиться.

—  Не надо меня дурачить. Что там у тебя с Адамом?

Джина расхохоталась.

—  И это я слышу от женщины, которая пять минут назад уговаривала меня выйти замуж и начать рожать детей?

—  Но только не от него! Адам Кинг совсем не тот мужчина, которого я бы хотела для тебя.

К несчастью, Адам был единственным мужчиной, которого хотела для себя Джипа.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Дверь широко распахнулась, и перед Адамом появился невысокий пожилой мужчина.

—  Адам, — улыбнулся хозяин, отступая назад и приглашая его войти, — ты, как всегда, точен.

— Спасибо, что согласился принять меня, Сэл. — Адам прошел внутрь и огляделся. Мало что изменилось с того времени, когда он был здесь последний раз.

Коридор был залит солнечным светом, мягким золотом отражавшимся от широких сосновых досок пола. Холл, ведущий в глубь дома, был увешан фотографиями смеющихся детей и их гордых родителей.

Через высокий сводчатый проем Адам прошел в гостиную, которая тоже, казалось, совершенно не изменилась. Стены такого же спокойного кремового оттенка, та же большая и удобная мягкая мебель, и на каменном камине, сейчас холодном, стояла та же медная ваза с букетом свежих цветов.

Устроившись на софе, рядом с широким низким столом, Сэл потянулся к кофейнику на старом серебряном подносе.

Пока он наливал кофе, Адам обошел комнату и остановился возле полукруглого окна. Стекло, мерцающее в утреннем свете, придавало загадочное очарование аккуратно подстриженной лужайке, окруженной вековыми дубами. Хотя Адам вряд ли обратил на это внимание, поскольку сосредоточился на предстоящем разговоре.

—  Итак, что за дело привело Адама Кинга этим ранним утром в мой дом?

Адам обернулся. В черных густых волосах Сэла виднелись серебряные нити, кожа на лице обветрилась, темные глаза смотрели пристально и настороженно.

Подойдя к столу, Адам взял чашку и сделал глоток.

—  Я хотел поговорить с тобой о тех двадцати акрах на твоем северном пастбище.

На лице Сэла появилась понимающая улыбка. Причина появления Адама лежала на поверхности. Кинги уже неоднократно за последнюю пару декад делали предложения насчет этих двадцати акров, и каждый раз получали отказ.

—  Мне нужна эта земля, Сэл. И у меня есть к тебе очень выгодное предложение. Выслушай меня. — Адам сел, поставил чашку на поднос и, широко расставив локти, уперся ладонями в колени. — Ты не используешь эту землю ни для посевов, ни под пастбище. Ты просто сидишь на ней.

Сэл снова медленно раздвинул губы в улыбке и покачал головой.

Адам обуздал грызущее его нетерпение и попробовал придать своему голосу доверительный тон:

—  Подумай об этом, Сэл. Предложение такое выгодное, что просто глупо было бы от него отказаться.

—  Почему это так важно для тебя?

Так, игра начинается, подумал Адам. Сэл чертовски хорошо знает о моем желании иметь землю Кингов в тех пределах, в которых она существовала с давних пор, но, по всей видимости, хочет услышать об этом еще раз.

—  Тебе известно, что это недостающая часть наших прежних владений, — сказал Адам. — Поэтому давай перейдем делу. Тебе земля не нужна. Мне она нужна. По-моему все просто, не так ли?

—  Адам, — начал Сэл, делая паузу для еще одного глотка кофе, — мне не хочется продавать землю. Что мое — то мое. Я думаю, это можно понять. Ты и сам думаешь так же.

—  Да, и этот кусок земли мой, Сэл. С самого начала он был землей Кингов. И он должен стать землей Кингов снова.

— Мне не нужны твои деньги. — Наклонившись вперед, Сэл поставил чашку на стол, встал и прошелся по комнате. — Ты это знал и тем не менее пришел снова, надеясь соблазнить меня выгодной сделкой.

—  Ну, в этом нет большого греха.

Сэл остановился у камина и положил руку на чугунную решетку.

— Деньги не единственная вещь, о которой должен думать мужчина.

Во всех переговорах Адам привык занимать активную позицию. Мягкое удобное кресло лишало его этого преимущества. Он поднялся и, засунув руки в карманы, пристально посмотрел на Сэла, пытаясь угадать, к чему тот клонит.

—  Мне послышалось какое-то «но», — произнес Адам. — Почему бы тебе просто не сказать, что у тебя на уме, и тогда бы мы уже вместе думали, может ли состояться наша сделка.

— Ах, как ты нетерпелив. Тебе следует научиться получать больше удовольствия от жизни, Адам. Нет ничего хорошего в том, чтобы посвящать всего себя только работе.

—   Мне такая жизнь подходит. — Адаму не нужны были советы. Все, что ему было нужно, так это те последние оставшиеся двадцать акров земли Кингов.

—  А ведь было время, когда ты думал иначе, — сказал Сэл, и улыбка медленно сошла с его лица.

Адам замер. Маленькие городки отличаются тем, что любой за несколько миль вокруг знает о твоих делах все. Людям казалось, будто им известна любая мелочь об Адаме и они понимают, что он чувствует. Но они ошибались.

Он не нуждался в их симпатии или сочувствии. Его жизнь была такой, какую он для себя и хотел.

И если чего и не хватало в ней, так разве что этого чертова куска земли.

— Послушай, Сэл, — медленно начал Адам. — Я здесь исключительно для того, чтобы обсудить дело. И если ты не возражаешь...

Сэл прищелкнул языком и резко выдохнул.

—  Ты человек одной идеи, Адам. Я этим восхищаюсь, но это делает жизнь труднее, чем она могла бы быть.

— Я сам побеспокоюсь о своей жизни, хорошо? — Нетерпение, которое он сдерживал раньше, теперь переполняло его. — Так что же ты скажешь, Сэл? Сможем ли мы прийти какому-нибудь соглашению?

Сэл стоял, широко расставив ноги и скрестив на груди руки.

— Думаю, наша сделка могла бы состояться, — наконец произнес он. — Правда, то, что я хочу тебе предложить, будет для тебя неожиданностью.

—  О чем ты говоришь?

—  Все очень просто. Тебе нужна земля. Я хочу кое-что в обмен. Но это не деньги. — Сэл подошел к софе и сел, устраиваясь поудобнее. Положив ногу на ногу, он откинул назад голову и пристально посмотрел на Адама, словно пытаясь в нем что-то разглядеть. — Ты ведь знаешь мою Джину? Я хочу, чтобы она была счастлива.

—  Это понятно, — сказал Адам. — Но какое, черт возьми, это может иметь отношение к нашему делу?

—   Мне хотелось бы видеть ее устроенной. Замужем. С семьей.

Внутри у Адама все похолодело. Он вдруг услышал тиканье каминных часов. Услышал, как бьется о стекло муха. Почувствовал запах спагетти, доносящийся из кухни. Казалось, у него оголился каждый нерв.

Тряхнув головой, он уставился на Сэла, чувствуя себя так, словно на его голову был готов обрушиться огромный кирпичный блок. Темные глаза Сэла смотрели на него внимательно, с ожиданием. Но разве можно было поверить, что все это всерьез?

Адам привык к трудным переговорам и умел одерживать в них верх. И сегодня не должно быть иначе.

— Я не вижу, какое отношение это имеет ко мне иди к нашему делу, — еще раз повторил он.

— Неужели? — улыбнулся Сэл. — Ты ведь один, Адам. Джина тоже одна, так что...

Джина? Замуж? За него? Ни за что.

— Дай мне объяснить, — сказал Сэл, положив руку на спинку софы с видом человека, находящегося в полном согласии с самим собой и со своим окружением. — Я предлагаю тебе сделку, Адам. Женись на моей Джине. Сделай ее счастливой. Подари ей пару ребятишек. И я дам тебе землю.

Ребятишек?

Кровь прилила к глазам Адама. Дыхание участилось. Он не помнил, когда еще был так зол. Не помнил, чтобы им кто-либо так манипулировал — напротив, инициатива всегда исходила от него. Во всех переговорах Адам был самой активной стороной. Он никогда не был сбит с толку. Поражен. Расстроен. Он никогда не терял дар речи, черт возьми!

И то, что сейчас Сэл явно наслаждался его смятением, приводило его в бешенство.

— Забудь об этом, — едва прошелестел голос Адама — не звук, а выдох. Он прислонился к окну, пару секунд глядя на мир по ту сторону стекла, затем резко повернулся, чтобы посмотреть в лицо человеку, спокойно сидевшему на мягкой удобной софе. — Что за чертовщина с тобой творится, Сэл? Ты не бредишь? Люди давно уже не торгуют своими дочерьми. Мы живем не в средние века, ты хоть знаешь об этом?

Сузив глаза и сопровождая взмахом руки каждое свое слово, Сэл отчетливо произнес:

—  Это не мне выгодно. Это выгодно тебе. Ты думаешь, для моей Джипы всякий бы сгодился? Думаешь, я ценю ее так низко, что готов отдать любому?

—  Я думаю, ты сошел с ума.

Сэл короток рассмеялся:

— Тебе очень нужна эта земля, да? Ну, так сделай то, о чем я тебя прошу, и она твоя.

Это какой-то бред! Адаму всегда нравился Сэл Торино, но кто знал, что старик спятит?

—  Почему тебе это кажется таким невероятным? — Сэл встал, обошел софу и остановился рядом с Адамом. Солнечный свет, проходя сквозь частый оконный переплет, покрывал подоконник и пол золотыми сотами. — Разве это безумие — желать счастья собственной дочери? Желать счастья сыну человека, которого я называл своим другом? Ты слишком долго был один, Адам...

—  Сэл! — в тоне Адама звучало предостережение.

— Ладно, — Сэл поднял руки, — не будем говорить о прошлом. Поговорим о будущем. Моей Джине нужны не только ее любимые лошади. И тебе нужно не только твое ранчо. Разве это безумие — надеяться, что вы двое могли бы устроить свою жизнь вместе?

— Ты хочешь, чтобы твоя дочь вышла замуж за человека, который не любит ее?

Сэл пожал плечами.

— Любовь придет.

— Только не ко мне.

—  Никогда не говори «никогда», Адам. Жизнь длинная, и не так уж здорово проводить ее в одиночестве.

Раздражение кипело у Адама в груди. Эта чертова земля стала для него своего рода Священным Граалем. Последним квадратом, чтобы из разрозненных кусков наконец можно было составить полное владение Кингов. Адам уже чувствовал на своих губах сладкий вкус победы, когда неожиданно она вдруг обернулась горечью поражения.

У Адама уже был опыт женитьбы. И даже если бы не трагический конец, все равно этот брак не устраивал ни его, ни Монику. Адам просто не был создан для семейной жизни.

—  Спасибо, Сэл, но это не для меня.

—  Все же подумай, — сказал Сэл, кивнув в сторону окна.

Адам посмотрел в указанном направлении и увидел Джину и ее мать. Тереза шла к дому, оставив дочь в окружении маленьких приземистых лошадок.

Свет обрисовывал фигуру Джины ярким мерцающим контуром. Длинные волосы спускались по ее спине, и когда она, смеясь, откинула назад голову, солнечный вихрь взвился вокруг ее плеч.

—   Моя Джина прелестна. Тебе могло бы и меньше повезти.

Адам отвел глаза и тряхнул головой.

— Нужно оставить эту идею, Сэл. Почему бы не взглянуть на вещи более трезво и не прийти к цене, которая устроила бы нас обоих?

Но ситуация уже вышла из-под контроля, и Адам чувствовал себя так, словно стены были готовы сомкнуться вокруг него. Глядя на Сэла, никто бы не сказал, что с ним что-то не в порядке. Но разве стал бы человек в здравом уме торговать своими дочерьми?

Адам решил привести последний довод:

—  А что бы сказала Джина, если бы услышала нас сейчас?

—  Ее незачем ставить в известность, — пожал плечами хозяин дома.

— Ты играешь с огнем, Сэл.

— Я знаю, что хорошо для моей дочери, да и для тебя тоже. Это сделка могла бы стать лучшей в твоей жизни, Адам. Тебе следует хорошенько подумать, прежде чем решать.

—   Решение уже принято. Я не собираюсь жениться на Джине или на ком-либо еще. Но если ты все-таки захочешь поговорить серьезно, дай мне знать.

Адам понимал, что ему нужно поскорее выбраться отсюда. Проклятый старый хитрец, надо же было до такого додуматься!

Повернув в холл, Адам пересек его несколькими длинными шагами и, рывком открыв дверь, чуть не столкнулся с Терезой. Кивнув ей, он бросил последний взгляд на Сэла и стремительно вышел.

И только на улице почувствовал, что снова может дышать. Порыв свежего ветра принес запах лошадей и далекого моря, и, словно повинуясь ему, Адам повернул голову в сторону луга.

Внезапно в нем шевельнулось желание, которого он не знал вот уже несколько лет. Последний раз Адам видел Джину на похоронах своей жены и сына, но был слишком подавлен, чтобы замечать что-либо вокруг. Потом он полностью погрузился в дела ранчо.

Сейчас же, удивляясь самому себе, он не направился к своей машине, а пошел к обнесенному невысокой изгородью лугу.

Джина смотрела на Адама, отдав приказ своим гормонам вести себя тихо, но у них на этот счет, видимо, было свое мнение. Вместо того чтобы успокоиться, они пустились в бешеный пляс.

—  О, Дымка, — прошептала она, поглаживая бархатистую шею маленькой кобылки, — я такая дура.

— Доброе утро, Джина.

Девушка повернулась к Адаму, и одного взгляда в его темные глаза было достаточно, чтобы понять: она никогда не сможет чувствовать себя спокойно в его присутствии. Что было такого в этом мужчине, что заставляло внутри нее все искриться и вспыхивать, словно гигантский фейерверк в День независимости? Почему именно к Адаму так стремилось ее сердце?

— Привет Адам, — сказала она, поздравив себя с тем, что се голос не дрогнул. — Ты сегодня рано выехал из дома.

—  Да. — Мышцы на его лице напряглись. Он сделал заметное усилие, чтобы расслабить их. — У меня была встреча с твоим отцом.

—  И что у вас за дело?

— Да так... ничего.

Джина поняла, что за этим «ничего» скрывалось нечто весьма существенное. Но Адам вряд ли бы стал об этом говорить, и поэтому ей ничего не оставалось, как отложить удовлетворение своего любопытства на потом. В конце концов, она сможет узнать обо всем от отца.

Подойдя ближе, Адам положил локти на изгородь.

—  Похоже, у вас прибавление, — произнес он, кивнув в сторону жеребенка.

Джина просияла, глядя на малыша, неловко тыкающегося носом в живот своей матери.

—  Он появился сегодня ночью... да, в середине ночи. Я встала еще до четырех.

О боже! Какое у нее, должно быть, невыспавшееся лицо, ужаснулась она.

— Ты отлично выглядишь, — сказал Адам.

Хмыкнув, Джина потрепала Дымку по мягкой холке и перекинула ногу, желая перелезть через изгородь и открыть ворота на другом конце поля. Но она слишком устала, чтобы грациозно проделать этот маневр. Каблук ее ботинка зацепился за какой-то сучок. Вот это здорово, пронеслось у нее в мозгу. Сейчас рухну лицом в грязь — прямо перед Адамом. Но тут рука Адама подхватила ее под локоть, и она смогла удержать равновесие.

Отбросив с лица волосы, девушка посмотрела в его глаза цвета темного шоколада.

—  Спасибо... — сказала она и больше ничего не смогла добавить, потому что во рту у нее совершенно пересохло.

Его взгляд охватил Джину с головы до ног, словно в нее выстрелили из огнемета. Ее кровь закипела, дыхание участилось, и пока она беспомощно подыскивала слова, чтобы объяснить, почему вдруг застыла, словно каменное изваяние, Адам неожиданно произнес:

— Давай вместе поужинаем.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Эти слова вырвались у него прежде, чем он успел остановить себя. А потом подумал: а почему бы и нет?

Конечно, Адам удивил не только себя. Но, черт возьми, разве мог он ожидать, что жар охватит все его тело и забьется внутри горячим пульсом?

Джина Торимо была просто изумительна. Одного только взгляда на нее было достаточно, чтобы вызвать в нем чувство, о котором он, казалось, уже давно забыл.

Она смотрела на него своими глазами цвета чистого меда, а в голове у Адама эхом отдавались слова ее отца, совпадая с неожиданно возникшим у него желанием. Так, может, ему стоит подумать над предложением Сэла?

В конце концов, это же не навсегда. Совсем не обязательно, чтобы у них был ребенок. Все, что ему нужно сделать, это жениться на Джине, и земля, которую он так жаждал, будет его. Затем он разведется с ней, заплатив хорошую отступную, и все будут довольны.

Был ли он таким же сумасшедшим, как и Сэл? Возможно. С другой стороны, Адам всегда был способен взглянуть на проблему под другим углом, а затем повернуть ситуацию в свою пользу.

Это не выглядело так, как если бы он хотел перехитрить Сэла. В конце концов, старый чудак первый вылез со своим бредовым планом. Но Джина?

О, черт. Его взгляд оторвался от ее золотистых глаз, скользнул по мягким губам, чуть тронутым легкой улыбкой, полной груди, плавному изгибу бедер и длинным-длинным ногам в потертых джинсах. Одного этого было достаточно, чтобы у любого мужчины потекли слюнки.

—  Ты удивлена? — спросил Адам, когда понял, что их молчание затянулось.

—  Пожалуй. Мы с тобой и разговариваем-то сейчас, можно сказать, впервые за последние пять лет.

Это правда. Он никогда не был слишком общительным в отличие от своих братьев. А в последние годы и вообще практически отрезал себя от внешнего мира.

—  Я был очень занят.

Ее переливчатый смех вошел в него так глубоко, что у Адама перехватило дыхание. Но ему совсем не хотелось быть захваченным каким-то более глубоким чувством, чем обыкновенное желание.

Да, Адам хотел ее, и это ощущение было чертовски возбуждающим. Все, что ему нужно было сделать сейчас, — это напомнить себе, почему он решился поддаться ему. Земля. Жениться на Джине, получить удовольствие, а когда все закончится, развестись. Желание будет удовлетворено, а земля останется у него,

—  О да, ты был занят... целых пять лет.

Он пожал плечами.

—  Ну а как ты? Чем ты занималась все это время?

Ее брови чуть приподнялись.

— Чтобы рассказать все, что случилось со мной за эти пять лет, потребуется не так уж мало времени.

—  Вот и поговорим об этом за ужином.

—  Сначала вопрос.

—  Конечно.

—  Почему?

—  Почему — что?

Она засунула руки в задние карманы джинсов, ее спина прогнулась, выцветшая ткань рубашки еще плотнее обхватила грудь.

—  Почему ты хочешь поужинать со мной?

Адам слегка нахмурился.

—  Что в этом особенного? Мы поболтали, я предложил поужинать. Если ты не хочешь, так и скажи.

Адам не думал, что Джина откажется. Она была заинтригована. И более того, он притягивал ее к себе так же, как и она его. Адам мог видеть это в ее глазах.

—  Нет, я не против, — сказала Джина, доказав ему в очередной раз, что он неплохо может читать по лицам. — Мне просто любопытно.

—  Ну, нам обоим приходится есть. Почему бы не поесть вместе?

— Хорошо. Так куда ты меня приглашаешь?

Адам назвал первое, что пришло ему в голову. Он приехал к Торино, надеясь заключить сделку. Сейчас все обернулась так, что сделка могла бы состояться, но только не та, на которую он рассчитывал.

Джине хотелось плясать от радости. Она не могла поверить, что Адам Кинг наконец-то заметил ее. В течение нескольких минут только одна эта мысль и занимала ее. Однако вскоре чувство реальности вернулось к ней.

Почему именно сейчас он удостоил ее своим вниманием?

С тех пор как пять лет назад погибла его семья, Адам жил, словно затворник. Он отрезал себя ото всего, кроме своих братьев и ранчо. Так с какой стати он вдруг, ни с того, ни с сего, стал мистером Очарование?

— А как насчет «Безмятежного отдыха»?

—  Звучит неплохо, — сказала Джина, хотя на самом деле это означало: «великолепно, не могу дождаться, и где же ты был так долго».

—  Завтра вечером? В семь?

— Хорошо, — согласилась она и тут же увидела, как его глаза удовлетворенно блеснули. Закравшееся было подозрение тут же замахало руками, привлекая к себе внимание. Адам слишком внимателен. Дружелюбен. Галантен. Здесь определенно что-то кроется. Что-то, о чем он не договаривает... — К семи я буду готова.

— Тогда до встречи. — Коснувшись ее запястья, он повернулся и широкими шагами направился к своему джипу.

Джина застыла, восхищенно глядя ему вслед. Длинные ноги в синих джинсах плавно несли его стройное тело с аккуратно вылепленными ягодицами. Низкое солнце золотыми отблесками мерцало в темных волосах.

Сердце птицей затрепетало у нее в груди. Странное ощущение — и возможно, не к добру.

—  О, Джина, — прошептала она, — похоже, ты попала в ловушку.

Когда клубящееся облако за его джипом осело на землю, Джина опустила глаза и задумалась. Хотя Адам и не захотел сказать, что происходит, она могла поклясться чем угодно, что у своего отца она сможет получить ответы на все свои вопросы.

— Я просто не могу поверить! — повторяла Джина, меряя шагами комнату.

Девушка сделала, должно быть, уже кругов тридцать за последние двадцать минут, после того как ее отец наконец-то признался, о чем у них состоялся разговор с Адамом. Ощущая огромный выброс адреналина, она была просто не в силах усидеть на месте.

Джипа бросала на отца взгляды, от которых у него могли бы волосы зашевелиться на голове.

Только когда она почувствовала, что может говорить без крика, она спросила:

—  Значит, ты попытался продать меня?

— Ты слишком много придаешь этому значения, Джина. — Сэл сидел на софе рядом с женой, небрежно откинувшись на подушки, но виновато опущенные глаза выдавали его напряжение.

—  Слишком много? Я что, принцесса из замка? А ты — всевластный феодал? Бог мой, прямо как в старых романах! — Она остановилась, ткнув в его сторону пальцем. — Только разница в том, что сейчас двадцать первый век!

—  Женщины всегда были слишком эмоциональны, — проворчал Сэл. — Вот почему мужчины управляют миром.

— Ты так думаешь? — Тереза хлопнула мужа по плечу. — Мужчины управляют миром только потому, что женщины им это позволяют.

В другой раз Джина бы улыбнулась, но не сейчас. Ей хотелось, чтобы в полу открылась огромная дыра и она бы туда провалилась. Что должен был чувствовать Адам, когда отец выложил ему этот свой чудный планчик?

—  Ты сама говорила, что Джине пора замуж, — сказал Сэл, искоса взглянув на Терезу.

— Да, но не таким способом. И не за Кинга.

— А чем он плох?

Ничем, подумала Джина, но она была далека от того, чтобы сказать это вслух.

— Да есть... кое-что, — вздохнула Тереза.

— Ты так хорошо его знаешь? — удивленно поднял брови Сэл.

- Да уж получше, чем ты!

Дискуссия продолжалась. Аргументы сыпались то с одной, то с другой, то с обеих сторон сразу. Джина уже почти не слушала родителей. В их семье споры и ссоры были такой же неотъемлемой частью, как улыбки и веселые подшучивания.

Джина и ее братья жили со смехом, громкими криками, тычками и объятиями, но всегда с сознанием того, что они любимы.

Хотя сегодня в том, что отец ее любит, она могла бы и усомниться. Ее взгляд метался по комнате, останавливаясь на фотографиях, которые заполняли собой все свободное пространство на стенах. Там были совсем старые карточки ее прабабки и прадеда, снимки итальянских родственников, с которыми она никогда не встречалась, и фотографии с ней, Джиной. С ее первой лошадью. И тогда, когда она была лучшей нападающей в их школьной команде по софтболу. На выпускном вечере. На вручении диплома. Были и другие ее фотографии, но на всех них Джина была одна. Ни мужа. Ни детей.

Просто милая тетушка Джина.

Старая дева.

Джине всегда хотелось иметь свою семью. Она часто думала о том, как станет матерью, когда придет ее время. Но в последние два года, глядя, как растут семьи братьев, а она по-прежнему остается одна, у нее появились сомнения, что ее жизнь пойдет по этому пути.

Закончив круговое движение по комнате, девушка  сосредоточила   взгляд на танцующих пылинках в потоке солнечного света, струящегося из широкого окна.

Сэл хмуро посмотрел на дочь.

—   Возможно, все это пустые разговоры. И нечего тебе, Джина, горячиться. Адам все равно отказал мне.

— Конечно, отказал, — сказала Тереза, потянувшись, чтобы дать мужу еще один тычок. — Адам Кинг совсем не тот человек, чтобы позволить так просто загнать себя в угол. К тому же... есть в нем все-таки какая-то мрачность.

Сэл закатил глаза, и даже Джина коротко хмыкнула. Ни один мужчина, которому не нравились спагетти, не мог быть допущен в мир Терезы Торино.

—  Да брось, — возразил Сэл. — С ним все в порядке. Кинг деловой человек. И он достаточно обеспечен, чтобы мы могли не беспокоиться, что он женится на Джине ради денег... А еще, — продолжил он, — ему нужна жена.

—  У него уже была жена, — отрезала Тереза.

— Значит, ты решил ввести меня в вашу игру со скамейки запасных, так что ли? — с вызовом бросила Джина.

—  Не так уж хорошо быть одной.

—  О боже! — Джина уперлась взглядом в лицо отца. — Не слишком ли часто вы это повторяете? Может, пора и музыку сочинить? Славная бы получилась песенка.

—  Нечего тут умничать, — сказала Тереза.

Джина с восхищением посмотрела на свою мать. Привычный ход. Минуту назад Тереза спорила с мужем, но тут же встала на его сторону, как только увидела, что на него нападают.

—  Мам, я знаю, что папа хотел сделать как лучше, но это... это... — она тряхнула головой. — У меня просто нет слов. Неужели вы не понимаете? Унизительно чувствовать себя пешкой в чужой игре.

Тереза вздохнула:

—  Сколько патетики.

Джина нахмурилась. Ну как можно разговаривать с такими родителями? И почему она вообще до сих пор живет на этом ранчо?

О, ей хотелось закричать. Как они могли так оскорбить ее? Неужели она была настолько жалкой и никчемной, что отец был вынужден покупать ей мужа?!

В ее голове стучало, грудь сжималась. Словно издалека доносился до нее голос матери. Но она уже думала о другом.

Как воспринял все это Адам? Что она скажет ему завтра, когда увидит его?

Но ведь Адам отказал ее отцу. Ом не согласился жениться на ней в обмен на землю, которая ему была так нужна. Почему же тогда он пригласил ее поужинать? Что это — жалкая подачка? Бедная маленькая Джина никогда не выйдет замуж, так почему же не побаловать ее хотя бы тарелочкой черепашьего супа и вечерней прогулкой?

Нет.

Адам не был склонен к подобным жестам. Он не казался ей таким уж мрачным, как Терезе, но в то же время вряд ли был способен отвлечься на что-нибудь ради других.

Тогда что же все это значило? Ее головная боль грозила перейти в настоящую мигрень.

— Ну и что теперь? — обратился Сэл к Джине. — Так и останешься в девках?

—  Может, я позвоню Адаму и все объясню? — спросила Тереза.

—  Ну уж нет! — воскликнула Джина. — Я что? Третий сорт?

— Да я только хотела помочь, — пробормотала Тереза. — Сказать ему, что твой отец был слегка не в своем уме.

— Я всегда в своем уме!

—   Ну, это вопрос спорный, — усмехнулась Джина, и Сэл почувствовал, как краска медленно заливает его лицо.

—  Я не хотел сделать тебе больно, дочка.

Сердце Джины оттаяло.

—  Я знаю это, папа. Но, пожалуйста, оставь мою жизнь мне.

— Да, да, — устало согласился он.

Когда ее родители снова начали спорить, Джина вышла на улицу. Она пересекла двор и подошла к своему маленькому домику. Толкнув дверь, вошла внутрь. Там было тихо и пусто. Ни кошки. Ни канарейки. Большую часть времени она проводила с лошадьми и считала, что ни к чему держать еще какое-то животное дома.

У входа в комнату девушка остановилась. Скользнув взглядом по знакомым вещам, она словно увидела их в другом свете.

Здесь, как и в большом доме, висели фотографии. Кузены и кузины. Смеющиеся дети с их беззубыми улыбками. Короткие зарисовки дней, когда они развлекались в парке, катались на пони, ели огромный арбуз за кухонным столом с клетчатой скатертью. Были и яркие рисунки, подписанные маленькими художниками.

И игрушки. Одни стояли па кофейном столике. Другие, собранные в коробку, хранились под широким подоконником. Куклы в разноцветных платьицах и красные пожарные машины. Детские игры и книжки-раскраски.

Это был своего рода узор ее жизни. Так было. И так будет. Она навсегда останется милой тетушкой. И, без сомнения, закончит свои дни одинокой старой девой в доме с дюжиной котов.

Джина так ясно представила себе эту картину, что слезы выступили у нее на глазах. Ее дом не был ей домом. Это было место, где она спала. Место, где всегда будут бродить призраки детей, которые могли бы быть у нее.

Если только она чего-нибудь не предпримет.

То, чего никто не мог от нее ожидать.

И меньше всего Адам Кинг.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

К ужину с Адамом Кингом требовалось тщательно подготовиться.

Несколько раз повернувшись перед зеркалом, Джина оценила себя долгим критическим взглядом и осталась довольна. Черное платье заканчивалось сразу же над коленями. Пышная юбка, описывая круг, раскрывалась полусолнцем. Вырез лифа с узкими лямками был достаточно низким, чтобы дать понять, что спрятано под шелковой тканью. Блестящие длинные волосы спускались по ее спине пышным каскадом завитков, и новые босоножки на высоких каблуках добавляли ей еще лишних три дюйма.

— Прекрасно, — сказала она своему отражению. — Надеюсь, я с этим справлюсь. Все будет отлично. Я готова.

Ресторан, расположенный на самой вершине скалы, встретил их красиво подсвеченными деревьями по обе стороны парадного входа. Из больших окон, обращенных к океану, открывался захватывающий ночной вид с серебристой лунной дорожкой на темной глади. Внутри, на сводчатом потолке, словно звезды, мерцали маленькие лампочки, а фактура стен была такой, что почти полностью поглощала и этот едва уловимый свет.

Звон хрусталя и приглушенные разговоры окрашивали негромкие импровизации джазового трио. И в завершение картины каждый стол был украшен тонкой свечкой в высоком серебряном подсвечнике — две дюжины маленьких трепещущих огоньков создавали прямо-таки магический эффект.

Что ни говори, это был чудесный вечер. Адам в элегантном черном костюме с узким темно-красным галстуком чувствовал себя так же уверенно и непринужденно, как и в синих джинсах с высокими ковбойскими ботинками. Он был внимателен и разговорчив, но ни разу не намекнул на то дело, которое у него было с ее отцом.

Наслаждаясь ужином, Джина в то же время чувствовала, как внутри нее нарастает беспокойство. Вечер подходил к концу, и они допивали последнюю чашку кофе.

Значит, надо либо выложить перед Адамом ее план, либо отдаться на волю чувств и забыть об этом. Устремив неподвижный взгляд в окно, Джина смотрела, как разбиваются о камни морские волны, посылая в воздух белую пену.

— О чем ты думаешь?

Джина повернула голову и увидела, что на губах Адама играет задумчивая улыбка.

Ну вот, сказала себе девушка, пора. Ее пальцы сжались вокруг тонкой ручки чашки. Сейчас или никогда — стремительной пружиной развернулось у нее в голове.

— Адам, — начала она, прежде чем успела остановить себя, — я знаю, о чем ты разговаривал с моим отцом.

Его улыбка застыла.

— Извини?

Настала ее очередь улыбнуться.

— Можешь не притворяться. Мне все известно.

Опустив глаза, Адам слегка нахмурился и поднес ко рту свою чашку.

—  А он не забыл сказать, что я не принял его предложение?

—  Не забыл. Кстати, хочу тебя за это поблагодарить.

—  Не стоит. — Откинувшись на спинку стула, Адам наблюдал за ней. Ждал.

— Но мне любопытно, почему ты все же попросил меня поужинать с тобой. Если ты не заинтересован в этом, откуда тогда приглашение?

Его губы сжались.

—  Одно никак не связано с другим.

—   Не знаю, — задумчиво протянула Джина, обводя кончиком пальца вокруг края чашки. — Видишь ли, у меня было время, чтобы подумать над этим. Мне кажется, когда папа... — она запнулась, подыскивая подходящее слово, — вышел к тебе со своим предложением, то твоей первой реакцией было «нет».

—  Разумеется.

—  А потом... — она улыбнулась, увидев, что он нахмурился, — ты начал думать. Ты вышел из дома, увидел меня и сказал себе, что, возможно, это не такая уж плохая идея.

Адам выпрямился на стуле, наклонился вперед и посмотрел ей в глаза.

—  Я пригласил тебя сюда вовсе не затем, чтобы сделать тебе предложение.

Джина рассмеялась:

—  Ну, конечно же, нет. Такие вещи сразу не делаются. Ты привез меня сюда на свидание. Здесь очень здорово, правда. Но как бы то ни было, за этим вечером последовали бы и другие. А через пару месяцев ты сделал бы мне предложение.

Он долго, почти целую минуту, молчал, и Джина поняла, что не ошиблась. По той или иной причине Адам изменил свое решение. Что, впрочем, было к лучшему. В определенном роде, конечно. Ей не очень-то нравилось идея, что он собирался жениться на ней, преследуя собственную выгоду. В то же время это делало ее план более осуществимым.

—  Ну что ж, — протянул он, давая знак официанту, чтобы он принес их счет. — Сожалею, что заставил тебя думать так. Но раз это случилось, продолжать нет смысла.

—  Подожди, — сказала она, откинувшись назад и глядя ему прямо в глаза. — Я понимаю тебя, Адам. Сейчас ты смущен и готов защищаться.

—  Джина, я сожалею, что ты неверно меня поняла.

— Разве? Наоборот, по-моему, я прекрасно все поняла.

—  Вот как? — его голос звучал нетерпеливо и вызывающе.

— Послушай, мне известно, что значит для тебя собрать в единое целое всю землю, которая раньше принадлежала роду Кингов. — Джина почувствовала легкое удовлетворение, увидев, как блеснули глаза Адама. — Ты готов пойти почти на все, чтобы это наконец случилось.

—  Но всему есть предел. Предел, который я не мог бы переступить, — заявил Адам, подписывая счет.

—  Значит, остается только пожалеть, если это так.

Он несколько раз моргнул.

—  Извини?

— Адам, я знаю, тебе нужна эта земля. Я знаю, ты не хочешь жениться. И я знаю, ты не любишь, когда тобой манипулируют. Как, впрочем, и я.

—  Продолжай.

—  Видишь ли, мне кажется, я нашла решение, которое устроило бы нас обоих.

Все еще хмурясь, он скрестил на груди руки.

—  Я слушаю.

Джина почувствовала, что нервный трепет, который не давал ей покоя весь вечер, внезапно отпустил ее. Потому, что наконец она решилась выложить ему свой план? Или из-за уверенности в своей правоте? А может, из-за вина, которое они выпили за ужином?

В конце концов, это не имело значения. Отступать все равно было уже поздно.

—  Итак, — сказала она, — мне хотелось бы обсудить с тобой предложение моего отца.

Адам смотрел на нее, стараясь понять, насколько серьезны ее слова. То, что Джина узнала о предложении Сэла, было уже достаточно плохо. То, что догадалась о намерениях Адама, было еще хуже. И зачем, черт возьми, такой женщине обсуждать с ним это оскорбительное предложение?

В пламени свечи глаза девушки светились теплым оттенком старого золота. Кожа ее была тонкой и нежной, темные локоны, спускавшиеся по спине, так и притягивали к себе его руки. Черное платье мягко подчеркивало каждый изгиб ее тела, и загорелые ноги выглядели невообразимо длинными в легких плетеных босоножках на таких высоченных каблуках, что казалось, просто невозможно было устоять на них.

Как он мог столько лет не замечать Джину? Неужели был настолько слеп лишь потому, что знал ее когда-то маленькой девочкой с тоненькой косичкой? Только подумать, как она выросла, если с таким хладнокровием рассуждает об этой чертовой сделке.

—  Почему тебе вдруг захотелось это обсудить?

— У меня есть на то причина, — сказала Джина и снова улыбнулась.

Адам выдохнул. Она была не просто изумительна. В ней было что-то непостижимое. Какого дьявола он сразу не принял предложение Сэла!  Все шло совсем не так, как рассчитывал Адам. Что такое с этими Торино, что они все время выводят его из равновесия? Сначала ее отец, теперь она. А ведь он давно уже сам контролировал любую ситуацию, предугадывая каждый шаг своего противника и зная, что должен сделать он, Адам Кинг, чтобы получить то, что ему нужно.

Джина наблюдала за ним с терпеливым вниманием и была чертовски спокойна, в то время как он чувствовал себя выведенным из равновесия.

Следует взять ситуацию в свои руки, показать Джине, что хватит водить его вокруг да около. Пора дать ей знать, что свидание закончено.

— Джина... — он открыл счет и вложил туда кредитную карточку, — я не знаю, к чему ты клонишь, но мне не хотелось бы, чтобы мной манипулировали. Ни ты, ни твой отец.

Джина весело рассмеялась.

—  Не вижу ничего смешного, — раздраженно буркнул Адам.

—  Конечно, не видишь, — она потянулась через стол и, словно ребенка, похлопала его по руке. — Брось, Адам, мы давно знаем друг друга. Нечего делать из этой истории столько шума и ожидать от меня, что я с видом оскорбленной добродетели удалюсь прочь.

Адам медленно выдохнул сквозь зубы.

—  Ладно. Говори, что ты хочешь сказать, а потом я отвезу тебя домой.

— Перейдем к делу. Я выйду за тебя замуж, и ты получишь землю. Но с одним условием.

—  Рад буду услышать.

— Мне нужен ребенок.

Эти три слова с такой силой обрушились на Адама, что сердце его на мгновение остановилось.

—  Неужели ты это серьезно?

—   Абсолютно. — Ее лицо смягчилось. — Я знаю, через что ты прошел, потеряв своего сына и...

В этот момент официант принес назад счет, чек и кредитную карточку. Адам не торопясь подписал чек, достал бумажник, положил туда кредитную карточку и только тогда посмотрел на Джину.

—   Я не собираюсь говорить о своем сыне. Никогда. — Он оставил прошлое позади себя. Эта память, эта боль ничего не имела общего с его настоящей жизнью, с его сегодняшним миром.

—  Хорошо.

—  И я не хочу становиться отцом еще раз.

—  Мне не требуется твоя помощь, чтобы вырастить ребенка, Адам, — ее голос стал так же холоден, как и его. — Мне нужна только твоя сперма.

—  Господи, для чего ты все это затеяла?!

—  Я хочу быть матерью. — Джина откинулась на спину стула, задумчиво играя с ручкой кофейной чашки. — Дети моих братьев такие милые, и я люблю их всем сердцем, но не желаю всю жизнь быть для всех только любимой тетушкой. Так же, как и ты, я не горю желанием вступать в брак — насчет этого можешь не беспокоиться. Но мне нужен ребенок. Вступив в соглашение, мы оба могли бы получить то, что нам нужно. Ты — свою землю. Я — ребенка.

Адам молча тряхнул головой.

—  Подумай об этом, — продолжила Джина. — Я выйду за тебя замуж и в полном смысле этого слова буду твой женой. Но как только забеременею, ты получишь свою землю, и мы разведемся. Я подпишу бумаги, которые снимут с тебя всю ответственность за меня и моего будущего ребенка. Это хорошая сделка, Адам. Для нас обоих.

Она загнала Адама в угол. Идея собрать наконец в одно целое родовое ранчо Кингов была ужасно соблазнительной. И тот факт, что и Джина тоже что-то выиграет от этой сделки, заставлял его чувствовать себя все же несколько лучше.

Тем не менее мысль о том, чтобы снова стать отцом, пугала. Боль, в которой он не хотел бы ни перед кем признаваться, не скоро затихла у него внутри — просто с годами он научился отдалять себя от своих эмоций.

Все же их брак не являлся бы настоящим. Это была бы честная обоюдная договоренность. Все, что от него требуется, это стать на несколько месяцев мужем желанной женщины.

Что плохого может из этого получиться?

—  Ну как, Адам, — ее тихий голос почти потерялся в нервной синкопе джазового ритма, — что скажешь?

Он встал и протянул ей руку.

— Джина, ты сама продала себя в этой сделке.

ГЛАВА ПЯТАЯ

В течение нескольких дней Адам все организовал. Они оба стремились поскорее закрепить свое соглашение, и поэтому времени, чтобы устроить пышную свадьбу, о которой мечтала мать Джины, у них не было.

Взяв один из лайнеров Кингов, они отправились в Лас-Вегас.

—  Не совсем то, о чем мечтает каждая маленькая девочка, — прошептала Джина, оглядывая интерьер внутреннего сада, где должна была состояться церемония.

Стены там были светло-голубого оттенка с легкими, словно облачка, мазками белой краски. Элегантные букеты нежно-розовых цветов украшали высокие постаменты в виде античных колонн. Ковровая дорожка хранила на себе отпечатки ног предыдущей пары.

Где-то над головой раздались звуки музыки.

Джина вздрогнула, пальцы ее судорожно сжались вокруг букета.

Она была рада, что успела сделать перед свадьбой некоторые покупки в Сан-Хосе. Длинное желтое платье делало ее поистине неотразимой.

—   Ты уверена, что поступаешь правильно, Джина?

Прежде чем ответить, она проглотила подступивший к горлу комок.

— Да, папа.

Джина любила Адама Кинга, казалось, уже целую вечность. И многие годы мечтала об этом дне. Правда, в этих мечтах и Адам ее любил. Она представляла его счастливым и улыбающимся в окружении своих братьев. В его темных глазах, устремленных на нее, вспыхивало восхищение.

Действительность же немного разочаровывала. Тем не менее, подумала Джина, переводя взгляд на другой конец ковровой дорожки, где ожидал ее Адам, она все же выходит за него замуж.

Разумеется, это было деловое соглашение, в результате которого выиграет каждый из них. Но в течение последних двух дней Джине стало казаться, что может быть и другой исход. Если бы она отважилась использовать шанс и рискнуть своим сердцем, то могла бы получить все, о чем когда-то мечтала.

Ей нужно только попробовать проникнуть сквозь защитный барьер, воздвигнутый Адамом. Она уже зашла достаточно далеко, так почему бы не сделать еще один шаг? Все, что ей нужно, - это время. Она не сомневалась, что, когда они поженятся, Адам тут же поймет: они могли бы стать отличной парой.

-  Волнуешься, детка? — раздался рядом голос Сэла.

-  Со мной все в порядке, папа, - она послала ему широкую жизнерадостную улыбку, которую он, к счастью, принял за чистую монету. — Просто надо через это пройти.

- Да, — сказал Сэл. - Но твоя мать очень беспокоится.

Действительно, Тереза выглядела так, словно собиралась прочесть Адаму серьезную лекцию о том, как надо обращаться с Джиной. Она была ужасно раздражена, что Джина выходит замуж за человека, который не любит ее.

Струнный квартет начал играть торжественную мелодию «Свадебного марша». Джина, собравшись с духом, ступила на белый ковер и рука об руку пошла рядом со своим отцом.

Темные глаза Адама с холодным прищуром смотрели на нее. Даже тени улыбки не промелькнуло на его лице. Оно было предельно спокойно и не выражало никаких эмоций. Ей оставалось только надеяться, что и ее лицо было так же непроницаемо.

Сэл передал руку Джины Адаму и отступил назад, чтобы присоединиться к своей жене.

Когда священник начал свою речь. Джина с трудом различала его слова, так оглушительно стучало се сердце. До ушей девушки долетало только каждое второе слово. Но какими важными были эти слова!

—  Да, — сказал Адам, и Джина чуть покачнулась, как от внезапного толчка.

Теперь настала ее очередь. Вот он — последний шанс отступить. Или же... начало самой захватывающей игры в ее жизни.

Долгая пауза в наступившей тишине казалась просто оглушительной. Джина чувствовала, что Адам смотрит на нее и ждет ответа.

— Да, — наконец сказала она, и по залу пронесся тихий шелест, как если бы все пространство вокруг них облегченно вздохнуло.

Адам надел ей на палец кольцо, и священник закончил короткую церемонию. Джина опустила взгляд на свою руку. Широкое золотое кольцо мягко блестело на ее пальце. На нем не было ни камней, ни узоров, ни надписи, которая свидетельствовала бы о глубоком чувстве, соединившем двух людей.

Оно было простым.

Безличным.

В точности как и ее брак.

Адам взял Джину за плечи и, притянув к себе, быстро и холодно поцеловал. Словно печатью скрепил их сделку, которая, как надеялась девушка, не обернется для них когда-нибудь несчастьем.

Впервые за много лет Адам почувствовал, что он застрял в ситуации, которая не поддавалась его контролю. И ощущение это ему совсем не нравилось.

Сидя в президентском номере самого шикарного отеля Лас-Вегаса, Адам ждал свою невесту.

—  Невеста, — вслух произнес он и налил себе бокал шампанского, которое охлаждалось в серебряном ведерке со льдом.

Если когда мужчине и бывает нужно выпить, так именно в такие минуты. Сделав глоток, Адам посмотрел на открывающуюся перед ним панораму Лас-Вегаса. Вдали виднелись пурпурные вершины гор, окруженные первыми звездами, слабо мерцающими в вечернем небе. Заходящее солнце, отбрасывая оранжевые отблески на далекий горизонт и на крыши домов, вместе с уличными фонарями и огнями рекламных щитов создавали разноцветную мозаику, переливающуюся, словно камни в шкатулке с драгоценностями.

С тридцатого этажа Лас-Вегас был просто великолепен. Но из собственного опыта Адам знал, что при ближайшем знакомстве с городом в глаза бросаются самые непривлекательные его уголки. Вот так и в его браке. Со стороны люди могли подумать, что он и Джина соединены взаимной страстью. Но только они двое знали правду.

—  Что за мерзавец, — пробормотал он, — готов использовать женщину, чтобы получить эту чертову землю. Сделать ребенка и отвалить прочь.

Удивительно, но именно этот момент беспокоил Адама больше всего. Он потер рукой подбородок и уставился в вечернее небо, еще раз напомнив себе, что это была идея Джины. А значит, она не жертва, а расчетливый сообщник.

Услышав звонок телефона, Адам тут же потянулся за ним, готовый отвлечься от своих мыслей. Но, взглянув на экран, нахмурился.

—  Что там у тебя, Трэвис?

—  Что у меня? Скорее, что у тебя? Я только что разговаривал с Эсперанцей, и она сказала мне, что ты отправился жениться в Лас-Вегас.

Адам вздохнул. У его экономки был длинный язык.

—  Так оно и есть.

—  На Джине?

- Да.

—   Значит, мое приглашение где-то на почте потерялось?

Адам поставил бокал с шампанским на каминную полку.

—  Это была очень скромная церемония.

— Да? А я слышал, что и ее родители там были.

—  После обеда они уже уехали.

—  Все равно, почему ты не захотел, чтобы присутствовала и твоя семья?

— Это не совсем то, что ты думаешь.

— Правда? А я думал, что ты просто женился на девчонке, которую мы все знали с детства, и даже не побеспокоился сказать нам об этом.

—  Она не девчонка, — пальцы Адама стиснули телефон. — И давно уже. К тому же с каких это пор я должен отчитываться перед вами?

— Конечно же, ты никому ничего не должен. Но все ли здесь чисто, Адам? Твой брак случайно не имеет никакого отношения к той чертовой земле?

Наступила долгая пауза. Адам пытался сдержать рвущуюся изнутри ярость. Наконец Трэвис тихо сказал:

—  Ты настоящий сукин сын, Адам.

— Она знает, на что идет.

— Сомневаюсь.

Адам оглянулся, чтобы убедиться, что Джина еще не вышла из ванной.

—  Знаешь, Трэвис, вряд ли ты можешь служить образцом добродетели, когда речь заходит о женщинах.

—  Это совсем другой разговор.

—  Почему? Я же не запрещаю тебе направо и налево крутить романы, без которых папарацци давно бы умерли с голоду. Вот и ты не суй свой нос в мои дела.

—  Твоя жизнь станет сущим адом из-за этого блефа с Джиной.

— Ну да, а то сейчас она сплошной мед.

—  Господи, Адам, — вздохнул Трэвис, — когда ты успел так очерстветь?

Адам захлопнул телефон, не желая выслушивать мнения своих братьев. Он и так знал, что они подумают, когда шел на это.

—  Как мило, — услышал он голос Джины. — У тебя такой вид, словно тебе хочется кого-нибудь укусить.

Адам повернулся, придав своему лицу привычно непроницаемое выражение, которое он использовал для всех, за исключением разве что своих братьев. Но эта попытка отгородиться от нее оказалась безуспешной: горячий комок желания прокатился по его телу и сжался внизу живота.

В рассеянном свете, струящемся из открытых дверей балкона, Джина была просто невероятна. Короткий пеньюар доходил ей только до середины бедер. Тонкий шелк насыщенного красного цвета плотно прилегал к телу, очерчивая каждый его изгиб, оставляя открытым то, что выглядело точно целая миля ног. Волосы свободно падали на ее плечи, дразня своими непокорными завитками. Легкий аромат цветов и улыбка, которую она ему дарила, одновременно и раздражали, и о чем-то напоминали ему.

—  Ты выглядишь изумительно, — сказал Адам.

— А я так чувствую себя просто дурой. — Джина провела рукой по животу, как бы пытаясь унять внутри трепет легких крылышек, и он спросил себя, уж не жалеет ли она о том, что привело ее сюда?

—  Почему?

Она пожала плечами.

—  Я накупила всего для этой ночи, а это совершенно ни к чему. У нас ведь не обычная брачная ночь, верно?

—  Верно, — согласился он, однако так и не смог отвести от нее взгляда. От мягкой округлости груди. От заострившихся кончиков сосков, плотно прижатых к темному шелку. — Но это начало нашего соглашения. А что касается меня, то я ценю твое умение делать покупки.

— Спасибо. — Джина вышла на балкон и, облокотившись на парапет, взглянула на открывшийся передней вид. — Великолепно, правда?

- Да.

Но Адам смотрел не на залитый неоновыми огнями город или виднеющиеся вдали горы, а на нее. Он сделал еще один глоток шампанского надеясь, что ледяной холод остудит его кровь. Ничего подобного.

—  Я благодарна тебе, что ты помог моим родителям попасть сюда.

Он пожал плечами. Ему ничего не стоило привезти сюда Терезу и Сэла, но он нисколько не был огорчен их отъездом. Весь день Тереза посылала ему негодующие взгляды.

—  Мне казалось, для тебя важно, чтобы они были рядом.

—  Но ты не пригласил своих братьев.

Он прислонился к каменному парапету.

—  Я думаю, в нашем случае было бы не очень уместно устраивать шикарную свадьбу с огромным количеством гостей.

— Ты прав. Чем проще, тем лучше. Но они хотя бы знают?

— Да. Эсперанца сказала им.

—  И как они к этому отнеслись? — улыбнулась она.

—  Вполне нормально, — солгал он. — Я только что разговаривал с Трэвисом.

Прохладный ветер потянул с гор, и Джина поежилась.

— Ты замерзла?

—  Немного.

Адам подошел к ней. Совсем короткий путь, но Адам чувствовал, как если бы каждый его шаг был измерен. Он почти готов был расторгнуть их сделку. Потом пути назад уже не будет. И если он проснется завтра, сожалея о том, что сделал ночью, ему так и придется жить с этим.

Впрочем, у него был немалый опыт по этой части. Можно сказать, он привык жить в реальности, которая его не очень-то устраивала.

—  Иди сюда.

Адам обнял ее, притянув к себе спиной. Искра проскочила между ними, наполняя жаром его тело. Он сжал зубы, чтобы вернуть себе самообладание. Ему следует помнить только об их сделке.

—  Адам, — ее голос был так тих, что он едва услышал его. — Это была моя идея, но я почему-то не знаю, что делать дальше.

— Мы сделаем то, что и запланировали. Ребенка.

Она снова поежилась и крепче прижалась к нему.

—  Верно. В этом, собственно, вся суть. Поэтому, — она подняла к нему свое лицо, — не будем терять времени.

И, поднявшись на цыпочки, она поцеловала его в губы. Мягкое, почти нерешительное прикосновение ее рта заставило что-то вспыхнуть внутри него ярче, чем все неоновые огни ночного города.

Последние пять лет Адам провел один, запрятав подальше все свои желания и потребности. Сейчас же он не видел причин, чтобы отступать. Обхватив руками за талию, он с силой прижал Джину к себе, чувствуя, как переливается в него се тепло. Она выдохнула со стоном, и дрожь пробежала по его телу.

Снова и снова язык Адама переплетался с ее языком, вбирая в себя все то, что она могла ему дать. Его руки скользили по бокам Джины, опускаясь все ниже и вновь поднимаясь, чтобы зарыться в густую массу волос, падающую на спину девушки, как пушистое темное покрывало.

Запах Джины наполнял его. Ее вкус воспламенял. И тело просто жаждало почувствовать ее под собой.

Он оторвался от ее губ, словно утопающий, борющийся за последний глоток воздуха. Откинув назад голову. Джина смотрела в ночное небо, в то время как губы Адама двигались по ее шее, целуя, нежно покусывая, пробуя на вкус. Она была перед ним словно блюдо с изысканными яствами перед изголодавшимся мужчиной.

Джина чувствовала себя желанной.

Если бы она могла почувствовать себя еще и любимой!

Но как только эта мысль промелькнула в ее голове, Джина тут же отмахнулась от нее. Сейчас ей было достаточно и того, что она сама любила. Завтра она, возможно, начнет сомневаться в правильности своего решения, но это будет завтра, а сейчас...

Адам подхватил ее на руки, и, заглянув в его темные-темные глаза, она улыбнулась ему. Но ни искорки теплоты не отразилось в его взгляде.

Только желание.

И ничего больше.

Не надо ей обманывать себя. Не надо притворяться, что это настоящий брак. Иначе потом будет очень больно.

Но в эту минуту Джина не собиралась держать при себе эти мысли. Она закроет их в самом далеком уголке своего сердца и не позволит сомнениям и страхам испортить ночь, которую ждала всю свою жизнь.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Как порочны были его руки на ее коже, как... умелы.

В огромной спальне не было света, но луна, заглядывая сквозь открытый балкон, словно покрывала все вокруг тонким слоем серебряной пыли. Легкие шторы мерно колыхались, подхваченные ветром пустыни, который нес с собой аромат полыни и лаванды.

Постель была широкой и низкой, с атласным покрывалом из белого плотного шелка. Гора подушек возвышалась возле черного изголовья из тонких деревянных планок. Адам отпустил Джину рядом с постелью, стащил покрывало и бросил его на пол.

Джина почувствовала, как дрожат у нее колени, и прижала их друг к другу, чтобы, не дай бог, не хлопнуться на пол. В полумраке карие глаза Адама казались почти черными. Рот его был тонок и наряжен, как если бы он все еще пытался удержать контроль над своими эмоциями.

Но ей это было не нужно. Она хотела, чтобы он был свободен и горяч. Расстегивая пуговицы рубашки, Джина легко касалась пальцами его гладкой кожи. Он стоял не двигаясь, и она позволила своим рукам скользнуть по его широкой теплой груди. Ощутить мягкую шелковистость волос на загорелой коже. Почувствовать, как он вздрогнул, когда кончик ее ногтя чуть коснулся его соска.

Притянув ее к себе, Адам посмотрел ей в глаза, и от его взгляда внутри у нее все вспыхнуло, словно от спички, брошенной в контейнер с бензином.

Его губы с жадностью прижались к ее рту. Их языки сплетались в безумном танце, который был лишь прелюдией к неистовой и безудержной фуге. Дыхание замерло у нее в груди, перед глазами все поплыло.

Она застонала, когда руки Адама коснулись ее груди. Шелк мягко скользил по напряженным соскам, посылая горячие волны ощущений в самый низ живота, доводя Джину почти до безумия. Каждое его прикосновение заставляло ее желать следующего. И каждое прикосновение только усиливало нараставшее напряжение.

Его пальцы потянули за топкий шнурок пеньюара, и, легко соскользнув с ее плеч, он упал на пол.

Сухой ветер с ароматом пустынных трав овевал холодом кожу девушки, но жар темных глаз Адама не давал ей почувствовать его.

Он поднял ее на руки и опустил на кровать.

— Адам, — прошептала она

—  У нас впереди целая ночь.

Сказав это, Адам вдруг понял, что этой ночи ему будет мало. Он хотел, чтобы Джина была сверху, хотел почувствовать ее под собой, а потом начать все с начала. Не о чем больше думать, нечего беспокоиться о завтрашнем дне. Сейчас он не будет тратить на это время.

Джина протянула к нему руки, как бы приглашая его. Адам скользнул к ней в объятия, накрыл собой ее тело, и, когда он вошел в нее, она подняла свои бедра, чтобы полностью принять его в себя. И для Адама вдруг исчезло вокруг все, кроме нее.

Они двигались вместе в том безумном ритме, что заставлял замирать сердце и прерываться дыхание. Их тела пели, сознание остановилось, и когда вспышка освобождения пробежала по телу Джины, Адам чуть сильнее сжал ее бедра, глядя в затуманенные глаза, приближая себя к заветной цели.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Благодаря Эсперанце Санчес, экономке Адама, Джина была уверена, что успела набрать за эти несколько дней не меньше пяти фунтов. Старая женщина была счастлива, что Адам снова женился, и поэтому не уставала готовить всевозможные яства. Джина пыталась помочь экономке на кухне, навести порядок в комнатах или хотя бы подмести пол, но она тут же выпроваживала ее, каждый раз приговаривая, что ей нужно проводить больше времени с мужем.

Но это было проще сказать, чем сделать.

Эсперанца пыталась устроить все так, чтобы Джина чувствовала себя как дома. Другое дело —

Адам. Глядя в огромное зеркало в их спальне, Джина видела в нем постель позади себя. Это было единственное место, где Адам, казалось, был рад ей.

— Он счастлив иметь меня хоть всю ночь напролет, — пробормотала она, пытаясь найти утешение в этой мысли. В конце концов, они все же как-то общались. Даже если это и был только физический контакт. — И все же это унизительно, Джина, просто унизительно.

Она тряхнула головой, бросив последний взгляд на свое отражение. Да, нельзя сказать, что неотразима. В выгоревшей розовой футболке, поношенных джинсах и высоких ковбойских ботинках она выглядела скорее как наемный работник, а не молодая хозяйская жена. Ее темные волосы были собраны в длинный хвост, глаза казались огромными на бледном лице.

У нее было так много надежд на этот брак. Она думала, что Адамом гораздо легче будет управлять. Вместо этого он совершенно углубился в себя. Несмотря на то, что они поженились, он поддерживал с ней отношения ровно настолько, насколько требовал их договор.

Повернувшись, Джина открыла двери и ступила на гладкий деревянный пол балкона. Раннее утреннее небо было голубым и безоблачным, но где-то далеко над океаном уже бушевала гроза. Не могло ли это служить метафорой к их браку?

Они вернулись из Лас-Вегаса почти неделю назад, и уже казалось, что этого короткого медового месяца никогда и не было...

Джина оперлась на перила, почувствовав под пальцами согретые солнцем чугунные завитки. С первой минуты, как только они приехали на ранчо, Адам отгородился от нее. Она чувствовала себя так, словно они провели в браке не один десяток лет. Джина редко видела Адама в течение дня, а когда это случалось, он был вежлив, но всегда холоден и отстранен. Единственным временем, когда он оттаивал, была ночь.

И тогда Адам был тем мужчиной, о котором она всегда мечтала. И каждая следующая ночь была лучше, чем предыдущая. Но если секс объединял их, было ли еще что-то, ради чего стоило бороться?

Прищурившись от солнца, она заметила Адама, который шел в сторону амбара. Когда его фигуру поглотила черная тень, падающая от приземистого строения, Джина вздохнула. Что он там делает? Он никогда не говорил ей об этом. Не рассказывал о своих планах на день. Не делился с ней своими мыслями. Словно она была гостем на этом ранчо. Гостем, чье временное пребывание подходило к концу.

Джина задумчиво покрутила на пальце обручальное кольцо. Нет, она не гость. Она его жена. Сейчас — и до тех пор, пока не забеременеет.

И это как раз и объясняло тот факт, что Джина до сих пор использовала противозачаточные пилюли. Она почувствовала легкий укол вины и наконец призналась себе, что ведет не совсем честную игру. Но она собиралась рискнуть всем ради настоящей любви. И если даже Адам когда-нибудь узнает об этом, он, наверное, сможет ее понять.

Каждую ночь Адам делал все, чтобы она забеременела. Без сомнения, он старался для того, чтобы их брак закончился и он смог отослать ее домой.

А она, по сути, нарушала то соглашение, которое сама и предложила.

Решение пользоваться пилюлями Джина приняла еще до свадьбы. Да, она хотела ребенка. Но она также хотела использовать шанс, чтобы Адам находился с ней дольше, чем требовал их договор. Нужно было время, чтобы Адам привык к ней. Время, чтобы он понял, что у них может быть что-то большее.

Время, чтобы он мог полюбить ее.

Рискованно?

О, да.

Но если из этого что-нибудь выйдет, оно того будет стоить...

Внезапно Джина заметила ярко-красную спортивную машину, повернувшую па дорогу к их дому. Прежде чем девушка успела подумать, кто бы мог это быть, она увидела, как сразу за машиной повернул и длинный крытый трейлер. Радость охватила се.

— Наконец-то!

Джина выбежала из спальни, стрелой пролетела через холл и стала спускаться по лестнице, прыгая сразу через две ступеньки. Она была уже у дверей, когда машина и трейлер остановились во дворе.

Высокий мужчина с копной светлых волос вылез из «феррари» и помахал Джине.

— Я вот думаю, не в мою ли честь столько радости?

Улыбка на лице Джины стала еще шире. С Трэвисом было так легко. Куда проще сложилась бы ее жизнь, если бы она влюбилась в него, а не в Адама. Но когда она смотрела на него, то не чувствовала в себе никакой искры, никакого толчка, от которого горячий сладкий жар разливался бы по ее телу. Она восхищалась им, как восхищалась бы и любым другим красивым мужчиной.

—  Привет, Трэвис! — Она махнула рукой в сторону трейлера. — Я вижу, и мои лошади уже здесь.

—  Не обскакали ли меня твои лошадки? — рассмеялся Трэвис, обходя свой шикарный «феррари» и лениво облокачиваясь на капот. — Правильно, не надо терять контакт. Но я уже начал исправляться. Вот, заехал навестить свою новую невестку и передать поклон от братца.

Джина догадывалась, что Трэвис и Джексон знают об обстоятельствах их брака. Тем не менее он все же приехал, чтобы поздравить ее с вступлением в семью Кингов. Она была благодарна ему за это. Сделав шаг навстречу, она коротко обняла его и поцеловала в щеку.

— Спасибо. Я это очень ценю.

Он обнял ее за плечи и заглянул в глаза.

—  Ну, и как жизнь? Адам еще не свел тебя ума?

—  Нет еще.

— Дай ему время, — улыбка медленно сошла с его лица. — Ты все-таки будь поосторожней. Я не хочу, чтобы тебе было больно, и...

—  Почему это ты обнимаешь мою жену, Трэвис? — раздался позади них голос Адама.

—  У тебя такая славная женушка, ну как ее не обнять? — Трэвис подмигнул Джине и снова сжал ее плечи.

Глаза Адама сузились. Джине хотелось бы думать, что он ревнует, но у нее было такое чувство, что дело тут скорее не объятиях Трэвиса, а в его появлении здесь.

Адам посмотрел на нее, потом опять перевел взгляд на брата.

—  Каким ветром?

—  Приехал поздравить тебя, — с чуть заметной усмешкой ответил Трэвис.

Джина подняла глаза на Адама, пытаясь удержать реакцию своего тела. Но было поздно. Когда она смотрела на Трэвиса или на Джексона, она видела красивого мужчину, полного очарования, и больше ничего. Когда же ее глаза встречались с глазами Адама, внутри у нее все сжималось в нервном трепете и сердце пускалось в бешеный галоп.

Даже несмотря на нелюдимую натуру Адама, привычно закрывающуюся от любого, кто пытался приблизиться к нему, Джине казалось, что под его непроницаемой внешностью он до сих пор оставался шестнадцатилетним пареньком, который помог ей добраться до дома, когда она упала с лошади. Юным героем, бросившимся ей на помощь во время школьного вечера, когда ее партнер оказался слишком уж прытким.

Она сделала глубокий вдох, подождала, пока он посмотрит на нее, и сказала с притворной веселостью:

—  Мои лошади уже здесь.

—  Вижу. — Адам бросил взгляд на стоящий возле загона трейлер. — Почему?

Этого она не ожидала.

—  Что ты имеешь в виду?

—  По-моему, простой вопрос, — сказал Адам. Его ноги в высоких грубых ботинках были широко расставлены, как если бы он приготовился к бою. — Почему они здесь? Почему бы им не оставаться там, где они были?

Джина, не мигая, смотрела на него. Он злится, потому что ее лошади будут топтать траву на его ранчо?

—  Но ведь я живу сейчас здесь.

—  Временно.

—  Бога ради, Адам. — Трэвис распрямил плечи и встал рядом с Джиной, ясно давая понять, на чьей он стороне.

—  Это не твое дело, брат.

Джина оценила благородный жест Трэвиса, но ей все же нужно было самой решить эту ситуацию.

—  Он прав, Трэвис. Это касается только нас с Адамом. — Она сделала шаг к мужу, чей суровый вид согнал с ее лица краску и заставил откинуть назад голову. — Адам, мы поженились. Я живу здесь и работаю с этими лошадьми каждый день. Не очень-то удобно всякий раз отправляться на ранчо к моим родителям.

Выдохнув сквозь зубы, Адам бросил быстрый взгляд на брата, затем снова посмотрел на нее. Определенно, ему многое хотелось ей сказать, но в свидетелях он был не заинтересован, поэтому взял Джину за руку и, потянув за собой, остановился в тени открытой двери.

— К чему эта показуха? Мы оба знаем, что у нас не настоящий брак.

Еще один удар, точно попавший в цель. Но черта с два Джина позволит ему догадаться об этом. Если она хочет, чтобы Адам остался с ней, нужно дать ему отпор.

—  На самом деле мы женаты, — Джина подняла левую руку и показала ему кольцо. — И нравится тебе это или нет, Адам, сколько бы этот брак ни существовал, сейчас мы женаты вполне официально...

Он убрал ее руку, но кожа Джины продолжала гореть, как если бы его прикосновение обожгло ее.

—  Я знаю, что наш брак официальный, но вряд ли это такой уж обычный брак.

— А какой брак обычный, Адам?

Он выдохнул с досадой.

— Ты специально не хочешь меня понять?

—  О, я прекрасно тебя понимаю. Ты хочешь, чтобы все выглядело, словно меня здесь вообще нет. Единственное место, где ты готов меня принять, — постель. Но это не так. Я здесь. И пока не собираюсь отсюда никуда уезжать.

Бросив взгляд на Трэвиса, Адам понизил голос:

—  Я не вижу особого смысла, чтобы на пару месяцев перекидывать сюда целый табун. Кроме того, для них тут и места не слишком-то много. Не говоря уж о том, что ты могла бы сообщить мне заранее о своем намерении.

—  Здесь полно места для лошадей, Адам. Ты совсем не используешь большой загон возле дома, да и половина стойл пустует.

—  Ну, это как сказать...

—  Только не надо ничего выдумывать на ходу. Ты ведь еще и до нашего брака знал, что я работаю с этими лошадьми.

—  Я не думал...

— О чем? Что я буду работать с ними здесь? Ты предполагал, что мне следует целый день сидеть в спальне и ждать, когда ты обслужишь меня? Я сказала, что хочу ребенка, но у меня есть еще и жизнь. Жизнь, от которой я не собираюсь отказываться.

— Ты могла бы сказать мне...

—  Возможно, это надо было сделать. Но я не знала, что мне нужно будет на каждое мое решение получать твое согласие.

—  Я не говорил, что...

—  Так о чем тогда речь? — Она уже почти наслаждалась ситуацией. Адам был выведен из равновесия и выглядел смущенным. Но это было куда лучше, чем холодное равнодушие. По крайней мере наконец он заметил ее. Заговорил с ней. И если продолжать удерживать его в этом состоянии, то, возможно, у нее что-то и получится.

Нетерпеливым жестом он провел рукой по лицу.

—  Ладно. Хочешь, чтобы эти чертовы лошади были здесь, — отлично.

—  О, — сказала она, прижав к груди ладонь, — премного благодарна тебе за это.

Его губы дрогнули.

— Ты начинаешь меня раздражать. Джина.

—  Это неплохо, — улыбнулась она. — Приятно знать, что заставляю тебя чувствовать хоть что-то.

Джина повернулась, чтобы уйти, но Адам схватил ее за руку, рывком развернул к себе и, прежде чем она успела спросить, какие есть еще к ней претензии, прижался к ее губам в таком жадном поцелуе, что у нее задрожали колени. Затем он отступил назад, как если бы и сам был удивлен тем, что сейчас сделал.

—   Будь осторожна, Джина. Не все чувства бывают приятны.

Она поднесла к губам руку и посмотрела на него.

— Даже это лучше, чем вообще ничего.

—  Не думаю, что ты права, — сказал он и, повернувшись к ней спиной, коротко бросил: — А теперь иди, устраивай своих лошадей.

Обойдя вокруг амбара, Адам вошел в маленький офис, оборудованный в старом сарае, и сел за широкий потертый стол — стол своего управляющего. Сегодня Адам был рад, что у Сэма нашлись еще дела где-то.

Трэвис остановился в дверях, прислонившись к косяку.

— Похоже, тебе нравится быть такой скотиной, да, Адам?

—  Иди к черту.

Адам сложил на груди руки и забросил ноги на стол. Он до сих пор чувствовал вкус губ Джины. Он не хотел целовать ее. Но она подтолкнула его, и он не смог удержаться.

С тех пор как они вернулись из Лас-Вегаса, Адам делал все, чтобы как можно меньше проводить времени в ее обществе. Если он был достаточно загружен делами, то становилось легче представить, что она и вовсе не жила с ним рядом. И в течение дня все шло своим чередом.

Но уже ближе к вечеру мысли Адама начинали все чаще обращаться к Джине. Его тело томилось. И каждую ночь он бросался на нее словно снедаемый внутренним жаром.

Он не мог этого предвидеть. Как не мог предвидеть, что его вообще будет смущать ее присутствие. Теперь ему приходилось справляться еще и с этим — еще одним подводным камнем их соглашения.

— Джина заслуживает лучшего к себе отношения.

Адам послал Трэвису взгляд, словно надеясь заморозить его на месте. Но на Трэвиса это не подействовало.

—  То, что между мной и Джиной, — сказал Адам, — я не собираюсь обсуждать еще с кем-то.

Трэвис оттолкнулся от дверного косяка, прошел в комнату и, сбросив со стола ноги Адама, уселся на край. Его рот дрогнул в полуулыбке.

— Джина все равно до тебя доберется, если ты ей это позволишь.

— А с какой стати я должен ей это позволить? — спросил Адам. Костяшки его пальцев, сцепленных на груди, побелели.

—  Тогда скажи, тебе действительно нравится жизнь отшельника? Ты наслаждаешься, закрывшись здесь, на своем ранчо? Отгородившись ото всех, кроме меня и Джексона?

Адам медленно поднялся, пытаясь сдержать гнев.

—  Я закрылся здесь не просто так. Дела на ранчо требуют много времени, и...

—  Только не надо мне этого рассказывать, — оборвал его Трэвис. — Я тоже здесь вырос. И знаю, сколько уходит времени на все эти дела. Что я не видел, как работал наш отец?

—  У отца не было таких планов, как у меня.

—  Да, конечно, — подхватил Трэвис. — Отцу ведь еще и жить хотелось.

— Я тоже не обижен.

Улыбнувшись, Трэвис кивнул.

— Я видел этот твой поцелуй и могу сказать: да, пожалуй. Если только ты все не испортишь.

Адам хмуро посмотрел на него.

—  Ты за этим сюда приехал? Или есть еще какая причина?

Трэвис тоже встал, засунув руки в карманы своих черных брюк.

—   Я хочу взять один из наших самолетов в Найпу на пару недель.

—   Счастливого тебе путешествия, — сказал Адам. — Но какое это имеет отношение ко мне?

—  Просто хочу, чтобы ты был в курсе. Там есть один винный заводик, на котором делают изумительное каберне. Думаю у них поучиться.

— Значит, когда ты носишься со своими винными заморочками, это нормально, а когда я занят делами на ранчо, так сразу и отшельник?

—  Просто я не живу только своими виноградниками, Адам, — улыбнулся Трэвис. — И теперь, когда ты снова женился, может, настало время и тебе подумать, что в жизни есть не одно ранчо.

— Ты ведь прекрасно знаешь, почему я женился. И не надо делать из нашего брака что-то большее.

—  Одно не исключает другого.

—  Мне от Джины ничего не требуется.

—  Это потому, что ты и Моника... — Трэвис осекся, увидев, как побледнело лицо Адама. — Ладно, не будем говорить об этом. Хотя тебе и следовало бы...

—  В сеансах психотерапии я тоже не нуждаюсь.

Вздохнув, Трэвис махнул рукой.

—   Ладно, Адам, иди по старой дорожке. Поставь крест на своем будущем ради своего прошлого. Но, — он ткнул пальцем через плечо, — эта женщина слишком хороша, чтобы ты, получив от нее то, что тебе нужно, просто выкинул ее из своей жизни. Она заслуживает большего. Да и ты тоже.

Адам резко сменил тему:

—  Не выпить ли нам по стаканчику виски?

—  Не откажусь. — Через несколько минут Трэвис направился к двери и повернулся, остановившись возле порога. — Обещай мне кое-что, прежде чем я уйду.

- Что?

— Попробуй не быть таким упертым ослом. Дай Джине шанс. Дай себе хоть какую-то передышку, ладно?

Когда Трэвис уехал, Адам еще долго шагал из угла в угол, прислушиваясь к тому, что происходило во дворе. Цокот подков о металл ограды, нервное ржание, звонкий смех Джины...

Он вдруг замер, сосредоточившись на почти магической музыке этих звуков.

Адам тряхнул головой. Не имеет значения, что он чувствует или не чувствует к Джине. Как только дело будет сделано, их брак закончится. Она уедет отсюда, а он останется.

Несмотря на увещевания Трэвиса, у него, Адама, нет никакой надежды на будущее. Он успел доказать себе, что не создан для брака.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Джина оставила Адама спящим в их широкой постели. Она надела халат и, прежде чем выскользнуть из комнаты, потуже затянула пояс. Ей никак не удавалось заснуть, сколько бы она ни лежала, уставившись в темноту, прислушиваясь к ночным шорохам. Так почему же не приготовить себе чая и не съесть немного печенья, которое испекла Эсперанца?

У дверей она обернулась и посмотрела на Адама. Он и во сне выглядел отстраненным, словно все его эмоции были так глубоко запрятаны, что не могли выйти наружу, даже когда он не контролировал их.

Вздохнув, она осторожно прикрыла за собой дверь и начала спускаться по лестнице. Дом спал, окутанный ночной дремой, отдыхая после длинного дня. Джине тоже хотелось бы отдохнуть, но ее мозг был слишком возбужден. Девушка не могла перестать думать об Адаме и об их утреннем споре.

Почему она решила, что ей будет легко достучаться до его сердца? Ведь Адам провел последние пять лет, почти полностью отгородившись от всего мира. Что, если ему и не нужны эти ее попытки? Сможет ли она переиграть его? Не заподозрит ли он неладное, если она не забеременеет в ближайшие два месяца?

Головная боль тупой тяжестью застучала у нее в висках.

Во дворе не было фонарей, но лунный свет, падая из высокого окна, окрашивал лестницу в серебристый цвет. Босые ноги Джины мягко ступали по ковровой дорожке, не издавая ни звука. Медленно спускаясь, она вглядывалась в фотографии, висевшие на стене.

Фотографии братьев Кинг, начиная с их раннего детства идо последних дней. Вот улыбающийся Джексон с синяком под глазом, стоящий между своими старшими братьями, обняв их за плечи. Вот Трэвис с кубком в руке, который завоевала его футбольная команда, когда он был нападающим. А вот фото двадцатилетней давности, сделанное в июле на пикнике в День независимости, где была и она вместе со своими братьями. Адам, самый высокий из всех, стоял позади десятилетней Джины, ведь она и тогда все специально устроила, чтобы быть к нему поближе. Заметил ли он это? Улыбаясь, Джина продолжала скользить взглядом по замороженным во времени лицам и вскоре с удивлением обнаружила, что не было ни одной фотографии Моники, погибшей жены Адама, и Джереми, его сына.

Это открытие заставило ее нахмуриться, и она вспомнила, что и на других фотографиях, висевших в доме, их тоже не было. Странно. Почему Адам не хотел помнить о них?

Она снова начала подниматься по лестнице, внимательно изучая каждую фотографию, теперь выделяя только лицо Адама. Вот здесь он еще совсем ребенок в разорванных джинсах и в кепке с длинным козырьком, тенью закрывавшей глаза. А здесь — капитан бейсбольной команды старших классов. Адам на выпускном вечере. Адам с голубой лентой победителя на местном родео. Улыбающийся Адам. Господи, ему следовало бы чаще это делать...

Кончиком пальца Джина дотронулась до этой пойманной улыбки и с грустью подумала: вот если бы так же легко можно было дотянуться до его сердца.

Мурашки пробежали по ее телу, и Джина глубже запахнула на себе мягкий кашемировый халат. Но это не помогло: холод шел изнутри. Она спустилась с последней ступеньки й вышла в холл. Длинный коридор вел в кухню, к печенью Эсперанцы, входная дверь — в летнюю лунную ночь. Джина толкнула дверь, и холодный влажный воздух словно обернул ее плотным коконом. Ни шороха, ни движения ветерка. Ясное небо было сплошь усеяно мириадами звезд, большая, почти полная луна отбрасывала на траву черные густые тени.

Джина медленно пошла через двор к загону. Завтра ее лошадей разведут по стойлам, но на сегодняшнюю ночь они остались здесь, привыкать к своему новому дому.

Облокотившись на изгородь, она прошептала:

—  Надеюсь, вы освоитесь быстрее, чем я.

Одна из кобыл, тихо заржав, приблизилась к ней. Джина протянула руку и коснулась ее мягкого носа.

Лошадь переступала с ноги на ногу, длинные тонкие волосы колыхались вокруг ее копыт.

— Привет, Рози. Немного не по себе, да? — Пальцы Джины нырнули в темную густую гриву. — Я тебя понимаю. Но ничего, скоро привыкнешь. Знаешь, Адам на самом деле совсем не такой страшный. Он просто ведет себя как бирюк.

—  Я и есть бирюк.

Его голос раздался прямо у нее над ухом. От неожиданности Джина так сильно вздрогнула, что кобыла, отпрянув в сторону, заплясала на своих мохнатых ногах. Сделав судорожный глоток воздуха, Джина обернулась.

—  Черт возьми, Адам, зачем подкрадываться, как вор? Ты что, хотел, чтобы у меня случился инфаркт? — Она прижала руку к груди и почувствовала, как быстро стучит ее сердце.

— А какой черт понес тебя сюда среди ночи?

Джина перевела дух и  посмотрела на него.

Загорелая грудь Адама отливала темным золотом в мягком лунном свете, волосы были взъерошены, на скулах виднелись глубокие тени. Он был босиком, в старых джинсах с расстегнутой верхней пуговицей. Ее взгляд скользнул по узкой дорожке черных волос, исчезающей под грубой тканью.

Черт возьми.

У нее снова перехватило дыхание.

—  А... это что, еще одно правило? Я должна спрашивать разрешения, чтобы выйти из дома?

—  Я не это имел в виду.

— Тогда что?

Адам шагнул к ней, и его аромат, казалось, проник сквозь кожу Джины. Она сделала длинный вдох, пытаясь успокоиться, но добилась только того, что его запах еще глубже вошел в ее тело и свернулся клубком внизу живота.

—  Я проснулся, а тебя не было, — сказал он, пожимая плечами.

У нее мелькнула искра надежды.

— Ты беспокоился обо мне?

Адам посмотрел на нее и отвел взгляд.

—  Мне просто было любопытно, куда это ты отправилась среди ночи.

—  Я никак не могла заснуть. — Она повернулась и оперлась на изгородь, глядя на лошадей, медленно двигающихся в лунном свете. — Сначала я хотела выпить чаю с печеньем, а потом решила пойти посмотреть на лошадей.

Он тряхнул головой. Голос его прозвучал почти раздраженно:

—  Что в них такого особенного, в этих твоих лошадях?

Джина бросила на него быстрый взгляд и улыбнулась.

— Абсолютно все.

—   Прямо мистика какая-то. Ты специально напускаешь тумана? Хочешь меня заинтриговать?

—  Ты шутишь! — рассмеялась она, положив ладонь на его руку. — Но в них действительно что-то есть.

Адам не вздрогнул и не отодвинулся, и она подумала, что это уже можно было считать маленькой победой.

—  Занятно. — Он повернулся и посмотрел на нее сверху вниз. — Но все же почему ты на них так помешана?

—  Они очень ласковые. И умные. И хорошо ладят с детьми. Это просто удивительно, как они друг друга понимают. — Ее глаза, не отрываясь, следили за жеребенком с маленьким белым пятнышком на лбу, пустившимся в свой одинокий забег по кругу загона. — Их выводили в течение нескольких столетий, чтобы они стали вроде как членами семьи. Они преданные и выносливые. Меня это просто восхищает. Я очень ценю эти качества.

—  Я тоже, — сказал Адам, но его взгляд был устремлен не на лошадей, а на Джину.

Что-то словно зазвенело у нее внутри. Ночь была спокойной и тихой, словно весь мир затаил дыхание.

Молчание Адама было невыносимо долгим, и, чтобы прервать нарастающее напряжение, Джина негромко произнесла:

—  Я увидела их шесть лет назад на одной конской ярмарке. Они были просто изумительны. Даже по-своему элегантны. Глаза лошадок были такими добрыми и чистыми, как если бы из них на меня смотрели очень старые, умудренные жизнью души.

—  Как же ты можешь продавать этих лошадей, если ты их так любишь?

Она улыбнулась:

— Да, это не просто. Думаю, ФБР бы оценило, как я проверяю тех, кто покупает у меня лошадей.

— Правда? А то я встречал немало таких людей, которые нисколько не беспокоились, к кому попадут проданные ими лошади. Их интересовали только деньги.

Ее губы сжались.

—  Я таких тоже встречала.

—  Не сомневаюсь. — Он вздохнул и опустил глаза. — Прости за то, что было утром.

Глаза Джины округлились.

—  Ничего себе! Сначала ты пошутил, теперь просишь прощения. Что за праздник сегодня у меня!

—  У тебя чертовски бойкий язычок.

—  Это точно. Мама говорит, что когда-нибудь он доставит мне большие неприятности.

— Ты всегда слушаешь свою маму?

—  Если бы я это делала, вряд ли мы были бы сейчас женаты, — сказала Джина и тут же пожалела о своих словах.

—  Она была права — насчет меня. Права, что предупредила тебя.

—  Нет. Я люблю ее, но иногда мама беспокоится больше, чем следовало бы. — Джина подумала, что, возможно, только сейчас прикоснулась к его душе, впервые после их поспешной свадьбы. Она положила руку ему на плечо и заметила, как он вздрогнул от этого легкого прикосновения. — Я знаю тебя, Адам...

—  Ошибаешься. — Он посмотрел на ее руку. — Ты знала меня раньше, но я уже не тот, каким был двадцать лет назад. Время прошло, и все изменилось. Изменился и я.

— Ты все тот же, Адам, — ее голос звучал почти с мольбой.

— Черта едва. — Он оттолкнулся от изгороди и, взяв Джину за плечи, повернул к себе. В лунном свете лицо Адама казалось жестким и угловатым, наполненным глубокими тенями. Горячий жар от его рук проникал сквозь толстую ткань ее халата. — Не суди неверно о том, что происходит, Джина.

Ей незачем было его бояться. Да она и не чувствовала себя испуганной, если даже это и было его целью.

— Что ты имеешь в виду?

—  Ты прекрасно знаешь. — Адам отпустил ее плечи, но его глаза стали еще темнее. — Не обманывай себя. Думаешь, я ничего не вижу? Ничего не чувствую?

— Адам...

—  У нас ведь есть уговор, верно? И это все, что мы имеем. Каждому нужно что-то от другого. И когда условия будут выполнены, все закончится. Не надо здесь обустраиваться. Не надо ожидать от меня чего-то большего.

—  Я вовсе...

—  Да, да. Пришло время остановиться. И это для твоей же пользы. Здесь не может быть никакой речи о нас. И никогда не будет.

Ее сердце сжалось, слезы выступили на глазах.

Джина сделала над собой усилие, чтобы не дать эмоциям задушить себя. Адам сказал правду, но тем не менее не кроется ли за его словами что-то еще, в чем он не хочет признаться? Или же она просто тешит себя напрасной надеждой найти мальчика, которого знала раньше, в мужчине, изменившемся настолько, что он даже не может вспомнить, каким он был когда-то? Не готовит ли она сама себе оглушительный провал к тому дню, когда подойдет к концу их время?

—  Но сейчас мы есть, — сказала Джина, поднимая руки и кладя их ему на грудь. Она почувствовала упругий рельеф мышц под своими ладонями, и удары его сердца отозвались у нее внутри.

— Джина...— он покачал головой и выдохнул с досадой, — ты только все усложняешь

—  Допустим, это так. Но, может быть, и ты напрасно лишаешь себя удовольствия, которое мог бы получить от этого брака?

Она сделала последний шаг, приблизившись к нему почти вплотную. Ее ладони двигались по его груди, легко касаясь плоских сосков, пока наконец он не задержал дыхание, пытаясь устоять перед ее ласками.

Но она хотела, чтобы он сдался, и собиралась бороться за это.

Обхватив запястья девушки, Адам заглянул ей в глаза, словно человек, потерявшийся в незнакомом месте.

—  Ты играешь с огнем, Джина.

—  Я не соломинка. Пара ожогов мне не страшна.

—  Огонь может быть очень жарким.

—   Что в этом плохого? — спросила Джина, глядя с улыбкой в глубокую черноту его глаз. Согласен он признать это или нет, но Адам, которого она когда-то знала, был все еще здесь, запертый глубоко внутри, и она намеревалась сделать все, чтобы освободить его. Напомнить ему, что и жизнь и любовь чего-то стоят. — Мы поженились, Адам. И это тот огонь, о котором многие только мечтают.

—  Он быстро погаснет.

— Случается и такое, — кивнула она. — Но пока он горит, это так чудесно.

Молча Адам отпустил ее руки и потянул за пояс халата. Джина чуть поежилась. Ночной воздух холодил ей кожу. Легкая шероховатость его пальцев посылала горячие волны в самый центр ее тела.

Переступая с ноги на ногу в попытке облегчить нарастающее возбуждение, она откинула назад голову. Адам скользил руками по ее телу, обрисовывая его контуры.

— Твоя кожа мерцает в лунном свете, — сказал он тихо и, наклонив голову, коснулся губами ее груди.

Девушка прогнулась и прижала руку к его затылку. Адам нежно покусывал и ласкал языком ее грудь, и, затаив дыхание, Джина чувствовала, как с каждым движением его губ в ней все больше и больше растет нежность к этому мужчине, который так старался держаться от нее на расстоянии для ее же блага.

Прижимаясь к нему, Джина смотрела, как его губы двигаются по ее телу, томительно дразня, растягивая удовольствие, как если бы он мог заниматься этим всю ночь. Несмотря на все слова Адама, его чувства к ней проявлялись в теплом дыхании на ее коже, в нежности рук, скользящих вдоль изгибов ее тела вниз по спине к мягкой округлости ягодиц. В его прикосновениях было все, о чем она когда-то мечтала.

Оторвавшись от груди Джины, Адам поднял голову, и девушка вскрикнула как от потери.

—  Я хочу тебя, — прошептал он, и дрожь прошла по ее телу.

-  Да, Адам, — выдохнула Джина. И эти два слова почти потерялись в тишине лунной ночи, окутывающей их своей влажной прохладой

Он встал перед ней на колени, раздвинул ладонями ее ноги и поднял голову.

Джина застонала, мир стремительно закрутился вокруг нее. Ей казалось, что ее легкие никогда не смогут набрать достаточно воздуха.

Боже, как это дико, подумала Джина. Их же могут увидеть. Она позволяла Адаму делать с ней все что угодно. Больше того, она сама хотела, чтобы он это делал. Но страх, смешиваясь с возбуждением, только подогревал разгорающийся внутри нее жар.

Единственными звуками, нарушавшими ночную тишину, были долгие стоны Джины, дыхание Адама да нервное постукивание лошадиных копыт.

Она желала его так, что едва могла дышать. Все вокруг перестало существовать. Остались только она и Адам и еще то, что он делал с ней.

Опустив глаза, Джина смотрела на него, чувствуя, как ее уносит куда-то, поднимая все выше и выше. Внезапно в голове у нее все поплыло, и волны освобождения прошли по телу.

—  Какая ты сладкая, — сказал Адам, вставая с колен и целуя ее в губы, в щеку, в висок.

— Адам, это было... — Она уперлась лбом в его грудь, пытаясь перевести дыхание.

Адам притянул Джину к себе, понимая, что она хочет его так же, как и он ее.

Он шел сюда вовсе не за этим, ему хотелось только убедиться, что все в порядке. Что с ней ничего не случилось. Но в то мгновение, когда он увидел ее в серебре лунного света, все внутри него сжалось в тугой комок желания.

Адам знал, что поступает крайне опрометчиво, что Джина может увидеть в этом начало романтических отношений. Но ведь он же предупредил ее, верно? И его нельзя обвинять в неосмотрительности.

Они пошли на эту сделку с открытыми глазами. Каждый из них. И он делал только то, что позволило бы ему выполнить свою часть соглашения.

Вот и все.

Адам тряхнул головой, пытаясь отогнать беспокойно жужжащие мысли о будущем и сосредоточиться на настоящем. Он не будет гасить это пламя. Не будет пытаться ограничить его.

Как говорила Джина, у них есть сейчас.

Не отводя взгляда от ее лица, он опустил руку и расстегнул молнию.

Она обхватила ногами его бедра, и, повернувшись с ней вместе, Адам уперся спиной в столб изгороди. Старое дерево оцарапало его кожу, но он не обратил на это внимания. Все, что он чувствовал, все, что он хотел чувствовать, была эта женщина в его руках.

Адам легко удерживал ее стройное, гибкое тело, каждый дюйм которого так дразняще манил его.

Но, черт возьми, если он признается даже самому себе в том, что сделка с Джиной оказалась для него совсем не такой простой. Ее серебристый смех наполнял его сердце радостью. Ее темперамент бросал ему вызов. Ее страсть воспламеняла его.

Она откинула назад голову, выгнув спину. Адам мог смотреть на нее всю ночь. Слушать ее дыхание. Чувствовать сладкий, чуть отдающий цитрусом запах. Он наблюдал за каждым движением Джины и видел, как лунный свет омывает ее серебром, заставляя словно светиться изнутри. И когда она снова посмотрела на него, та же самая луна, отражаясь, танцевала у нее в глазах.

Их губы слились. Снова и снова Джина двигалась на нем, поднимая и опуская бедра все быстрее и жарче, как никогда раньше, и все равно ему было мало.

Он хотел ее.

Она... была нужна... ему.

Язык Адама переплетался с ее языком, и он с жадностью брал все, что она давала ему. Его дыхание смешивалось с ее дыханием. Джина затрепетала у него в руках, и Адам поймал стон, сорвавшийся с ее губ. Да, он хотел ее всю. Да, она вся была нужна ему. И где-то глубоко внутри он знал, что никогда не насытится ею.

И когда наступила кульминация, Адам подумал: а вдруг в эту ночь будет зачат их ребенок, и тогда это положит конец всему, что было между ними.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Она все еще не была беременна.

Джина немного побеспокоилась после той ночи во дворе, но судьба, очевидно, была на ее стороне.

И поэтому она все еще была замужем и все еще пыталась найти путь к сердцу Адама.

— Ты все время думаешь о нем, — обратилась к дочери Тереза. - Я это вижу по твоим глазам.

Джина сидела на своем месте за большим круглым столом в кухне Торино. Она привыкла к этому месту еще с тех пор, как была ребенком, и теперь, приезжая домой, всегда садилась именно туда.

Солнечный свет падал из широкого окна, стекла которого сияли идеальной чистотой. Настенные часы пробили двенадцать раз, и на заднем дворе старый ротвейлер Сэла тявкнул на рыжую белку. Большая кастрюля супа настаивалась на плите, наполняя воздух ароматами мяса и пряных специй.

Ничего никогда не менялось здесь, в этой кухне, подумала Джина. Стены каждые два года красились в тот же бледно-желтый цвет, иногда появлялись новые половички, или занавески, или набор сковородок, но все равно она оставалась тем, чем всегда и была. Сердцем дома Торино.

Кухня была тем помещением в доме, где вся их семья завтракала и обедала. Где Джина и ее братья смеялись и плакали, рассказывая о том, что случилось с ними за день. А их родители слушали и давали советы, а порой и наказывали, когда было необходимо. И теперь их выросшие дети, когда только могли, стремились приехать домой, чтобы прикоснуться к своим истокам.

Конечно, если случалось что-то, о чем они не хотели говорить с родителями, то лучше было держаться подальше. Особенно от мамы. От ее взгляда мало что могло укрыться.

Тереза стояла возле разделочного стола, заканчивая резать зелень для супа, и ждала ответа.

— Тогда я, должно быть, выгляжу счастливой, — сказала Джина, пытаясь изобразить на лице сияющую улыбку.

—  Нет, не выглядишь. — Тереза поставила на стол тарелку с сандвичами и домашней лапшой и, налив два стакана лимонного чая, села напротив. — Я беспокоюсь о тебе, Джина. Ты уже два месяца с Адамом и совсем не кажешься счастливой. Ты думаешь, я не вижу?

—  Мама...

—  Ладно. — Тереза подняла стакан и сделала глоток холодного чая. — Ты хочешь ребенка, и я это понимаю. Естественное желание нормальной женщины. Я тоже хотела детей. Но я родила их от мужчины, который меня любил. И который любил своих детей.

—  Я люблю Адама, — сказала Джина, откусывая сэндвич: зная свою мать, она не решилась бы выйти из-за стола, если бы на ее тарелке что-нибудь осталось. — Адам любил Джереми. И он будет любить и нашего сына. Он просто не сможет иначе.

Тереза перекрестилась, услышав имя погибшего сына Адама.

—  Да, он любил мальчика. Но он очень изменился с тех пор.

Джина неловко поерзала на стуле, накручивая на вилку домашнюю лапшу.

—  Это можно понять.

—  Можно. Но дело все в том, что он так и застрял на этом. Тьма, поселившаяся у него внутри, становится все плотнее. И, похоже, он даже не хочет, чтобы она рассеялась.

—  Ты не можешь знать этого.

Тереза невесело усмехнулась.

—  А ты разве не видишь?

Джина вздохнула, выпустив из рук вилку.

—  Ох, опять все сначала.

Тереза поставила стакан и, потянувшись через стол, похлопала Джину по руке.

—  Что ж поделать, тебе придется выслушать меня. Пока я не заставлю тебя признать, что ты сделала ошибку, причинив тем самым только боль себе.

— Мам...

Тереза откинулась на спинку стула, сложив руки под своей внушительной грудью.

—  Допустим, ты забеременеешь. И что тогда? Уедешь? Покинешь отца твоего сына? Ты уверена, что сможешь сделать это, не испытывая никакой боли?

Даже думать об этом уже было больно, не только признать, что, возможно, она сделала ошибку. Кроме того, Джина до сих пор продолжала надеяться, что ей не придется уезжать.

— У нас с Адамом договор.

—  О, да, — презрительно хмыкнула Тереза. — Твой отец мне об этом твердит все время. Договор! Что это за способ устраивать брак?

—   Извини; — начала Джина, накручивая на вилку следующую порцию маминой лапши, самой лучшей в целом мире, — но разве папа поехал в Италию делать тебе предложение не потому, что твои родители знали его отца и мать и думали, что вы двое можете стать хорошей парой?

Темные глаза Терезы сузились.

—  Какая ты у меня умная.

— Довольно-таки, — улыбнулась Джина. — Во всяком случае, нашу семейную историю я неплохо знаю.

—  Значит, тебе известно и остальное, — сказала Тереза, оттолкнувшись от спинки стула и ставя локти на желтую клетчатую скатерть. — Мой отец сказал мне, что я должна выйти замуж за Сэла Торино и отправиться в Америку. Я сказала: нет, я не могу выйти замуж за человека, которого не люблю. Но потом, когда к нам приехал Сэл, одного взгляда на него было достаточно, — Тереза помахала пальцем перед лицом своей дочери, — чтобы я поняла, что это правильный выбор и этому браку суждена долгая жизнь. Можешь ли ты так сказать про свой брак?

Накрутив на вилку следующую порцию лапши. Джина подняла глаза и, встретив тревожный взгляд Терезы, тихо произнесла:

—  Я люблю Адама с тех пор, когда была еще совсем девчонкой. Какой тут один взгляд. Мне кажется, что я знала это всегда.

Тереза с досадой взглянула на нее.

—  Это не то же самое.

—  Нет, не то, — устало согласилась Джина. — Папа хотел жениться. Адам - нет. Но, - добавила она, — мы уже поженились. И я знаю, что небезразлична ему. Он заботится обо мне.

—  Это еще не любовь.

—  Да, но может ею стать. Я нужна Адаму. Я люблю его и не собираюсь от него отступаться. Ради нас же обоих. Неужели ты не можешь быть на моей стороне, мама? Пожалуйста!

Лицо Терезы дрогнуло.

Поднявшись, она обошла вокруг стола и остановилась позади Джины. Обняв дочь за плечи, она прижала ее к себе и, словно убаюкивая, покачала из стороны в сторону.

—  Конечно, я на твоей стороне, дочка. Я твоя мама. И хочу для тебя того же, чего хочешь и ты.

Так было, и так будет всегда. Я только пыталась уберечь тебя от боли.

Джина прижалась щекой к ее теплой груди, испытывая чувство умиротворения от этого единственного источника, на который она всегда могла рассчитывать. А затем подумала об Адаме, вспомнила его лицо, ласковые руки, и ее сердце воспрянуло. Два месяца Джина жила с ним, любила его. Она вошла в дом Адама и очень надеялась найти дорогу к его сердцу.

Этот шанс стоил того, чтобы им воспользоваться. Она верила в это и должна была попытаться. Иначе всю жизнь се будут мучить сомнения, не слишком ли быстро она отступилась.

— Я знаю, мама, что делаю, — сказала Джина, и с каждым словом ее голос звучал все увереннее. — Иногда, только пройдя через боль, можно стать счастливой.

— Должен сказать, твоя жена понимает толк в лошадях, — сказал Сэм, просматривая записи поставок зерна на ферму.

—   Да, — улыбнулся Адам, — понимает. — Перегнувшись через стол, он сделал несколько пометок в своем блокноте. — Я хочу, чтобы ты позвонил Фланаганам и заказал еще овса. Теперь, вместе с ее лошадками, нам потребуется его как минимум в два раза больше.

—  Конечно. — Сэм откинулся на спинку стула, сцепив на животе руки. — И вот что удивительно, эти чертовы создания ходят за ней, словно дрессированные собачки. Прямо талант у девчонки.

У нее много талантов, подумал Адам. А самый главный — это талант превратить его хорошо налаженную жизнь в сущую неразбериху. Он с трудом мог найти для себя пару минут с тех пор, как вступил в эту маленькую свадебную сделку. А если это и удавалось, то все равно его мысли упорно возвращались к ней, к Джине.

—   Ты слышишь этих детей? — сказал Сэм, наклоняя голову и прислушиваясь к доносящимся со двора звукам.

—   Как их можно не слышать, — проворчал Адам, хотя изо всех сил старался не обращать внимания на всеобщее веселье, царящее за стенами амбара.

Улыбка замерла на лице Сэма. Выпрямившись, он потянулся за пачкой сигарет.

—   Ты будешь звонить Сэмпсону насчет той сотни акров, которые он собирается сдавать?

—  Да, — Адам с готовностью ухватился за новую тему, — я завтра позвоню ему в офис. Мы сможем...

То, что он собирался сказать, было прервано высоким пронзительным визгом.

Вместе с Сэмом Адам выскочил из амбара и остановился как вкопанный — визг перешел в заливистый звонкий смех.

Мальчонка лет пяти сидел верхом на рыжей цыганской лошадке. Его сестра, держа за руки родителей и прыгая от нетерпения, ждала своей очереди.

Джина шла рядом с маленьким ковбоем, чуть придерживая его за ногу, и ободряюще улыбалась ему. Восторженный хохот мальчика рассыпался по воздуху, словно разноцветные маленькие пузырьки, а в груди Адама сжался тугой комок боли.

Замерев на месте, Адам не мог оторвать взгляда от Джины и мальчика на лошади. Он замечал все. Солнце, светящееся в русых волосах ребенка, мерную поступь лошади, терпеливую улыбку на лице Джины. Снова и снова мальчик смеялся, похлопывая ладошкой по шее кобылы, путаясь маленькими пальчиками в черной густой гриве.

Пока глаза Адама вбирали в себя эту картину, в его памяти всплывали другие образы. Другого мальчика. В другой солнечный день...

— Я хочу остаться с тобой, папочка. — Большие темные глаза Джереми наполнились слезами, нижняя губа задрожала.

—  Знаю, малыш, — сказал Адам, взглянув на часы и невольно вздрогнув. Он опаздывал на встречу. Предложения должны быть согласованы, документы подписаны, чьи-то мечты разрушены.

На лице Адама появилась улыбка. С тех пор как он занялся ранчо, ему уже многое удалось сделать.

Он нашел покупателей для их зерна и скота. Новых арендаторов на землю. И у него уже были планы по перестройке старых конюшен.

И если это означало, что ему придется проводить меньше времени с семьей, то это та цена, которую он должен заплатить. Он делает это для их же будущего.

—  Пожалуйста, разреши мне остаться, — взмолился Джереми, маленькая слезинка скатилась по его щеке. — Я буду хорошо себя вести.

— Джереми, послушай меня, — произнес Адам, присев на корточки и заглядывая сыну в глаза. — Мне необходимо работать. Я все равно не cмoгy с тобой поиграть. Думаю, с мамой тебе будет веселее.

Адам поднял голову и посмотрел на Монику. Его жена тоже не выглядела счастливой, но в ее глазах были не слезы, а гнев. Обида. Те чувства, которые в последнее время Адам все чаще и чаще замечал на ее лице.

Маленький острый подбородок сына уткнулся ему в грудь, узкие плечи вздрагивали. Ковыряя носком красной теннисной туфли в мокрой земле, Джереми громко шмыгнул и вытер рукой нос.

— Ладно... — Он повернулся и медленно, словно старичок, побрел к большому серому седану.

Адам встал.

—  Как это на тебя похоже, - сказала Моника, бросив взгляд через плечо и убедившись, что сын их уже не слышит.

Нахмурившись, Адам снова нетерпеливо посмотрел на часы.

— Давай не будем сейчас об этом говорить.

Моника вздохнула.

—  Все понятно: тебе, как всегда, некогда. Ты просто не хочешь со мной общаться. Вот и все.

—  У меня нет времени, — буркнул Адам.

—  Почему бы тебе не вставить меня в свое расписание? Возможно, тогда бы у тебя нашлась для меня хоть одна минута. Или даже две...

Адам протянул к ней руку, но она увернулась и отступила в сторону, избегая его прикосновения. У Адама вырвался тяжелый вздох.

—  Ты ведь знаешь, что у меня есть обязательства.

—  О, да. Конечно.

Он был раздражен и уже начинал уставать от всего этого. Моника становилась все менее терпимой к его одержимости — так она это называла — делами ранчо. И когда жена начала отдаляться от него, он тоже отстранился. Это ранчо было его родовым владением, черт побери! Оно требовало времени. Требовало полной отдачи.

Адам услышал, как хлопнула дверь машины. Обернулся и увидел, что Джереми уже успел пристегнуть ремень безопасности.

—  Можем мы сейчас не обсуждать все это? — процедил Адам. — У меня через полчаса назначена встреча.

—  Отлично. — Моника тряхнула головой. Ее короткие волосы описали светлый полукруг. — Но неужели нельзя хоть один-единственный раз отменить встречу ради твоей семьи?

—  Черт возьми, Моника!

— Черт возьми тебя, Адам. — Моника повернулась и, не оглядываясь, пошла к машине. Только перед тем как открыть дверцу, она обернулась, и их глаза встретились. — Я не к тому, чтобы ты начал отговаривать меня, но тебе это следует знать. Обратно мы не вернемся. Мы едем к моей матери в Сан-Франциско. И когда устроимся, я сообщу, куда прислать наши вещи.

—  Подожди минуту, — начал Адам, сделав несколько шагов к машине, но Моника, хлопнув дверцей, быстро завела мотор и нажала на газ.

Адам стоял на дороге и смотрел, как пыль и гравий фонтаном вырываются из-под колес ее автомобиля. Летнее солнце опаляло горячими лучами его плечи и голову, но, несмотря на полуденный жар, он чувствовал холод. Холод, пробирающий его до самых костей.

Пыль уже давно осела на землю, а он все продолжал глядеть туда, где скрылась машина, увозящая его жену и сына. Громко зазвучал сигнал на часах: ему надо было ехать на встречу. Он даст Монике время, чтобы остыть. Затем они поговорят. И проблема, возможно, будет решена.

Адам направился к своему джипу.

Сначала дела.

Через двадцать минут Джереми и Моника были мертвы...

Медленно, как после обморока, Адам возвращался из прошлого. Это было впервые за последние годы. Несколько лет он не позволял себе вспоминать тот страшный день. Но сейчас из-за этого ребенка, заливисто хохотавшего на спине своей рыжей кобылки, воспоминания обрушились на него.

Адам почувствовал, как стальной обруч, сдавив его грудь, с каждым последующим усилием сделать вдох начал все сильнее сжиматься вокруг него. Сузившимися глазами он смотрел на Джину и мальчика, словно из глубины темного туннеля. Солнце бросало на них свои лучи, будто подчеркивая разницу между Адамом в тени и его женой в золотом облаке света.

Заметив мужа, Джина  махнула ему рукой и улыбнулась. Адам замер под ее мягким взглядом, под ее приветливой улыбкой. Он не хотел этого. До сих пор не хотел.

Ему пришлось признаться, что всего за пару месяцев он слишком привык к присутствию Джины в своем доме. Он прислушивался к ее легкому дыханию ночью, к ее голосу днем. И их временное соглашение уже начинало казаться чем-то постоянным.

—  Она неплохо умеет ладить с детьми, верно?

Адам повернул голову. Он даже не заметил, как подъехал Тони.

Загнув пониже поля шляпы, чтобы защитить глаза от солнца, брат Джины остановился рядом с Адамом и кивнул в сторону сестры.

— Мать послала меня сюда с домашним хлебом, который она испекла сегодня. Наверно, хотела, чтобы я проведал свою сестричку. — Он бросил быстрый взгляд на Адама. — Но, видно, не один я здесь такой наблюдатель.

Адам нахмурился.

— Что ты хочешь этим сказать?

Улыбка скользнула по губам Тони.

—  Только одно. Тот взгляд, который ты только что подарил своей жене, заставил меня подумать, что это ваше соглашение, возможно, значит для тебя несколько больше.

— Ты ошибаешься. — И еще как. Наблюдая за Джиной и ребенком, Адам окончательно осознал, что она должна уйти из его жизни. И чем скорее, тем лучше.

—  Видишь ли, приятель, у меня другая точка зрения. — Тони отошел в тень, лениво прислонившись к стене сарая. — Признаюсь, я был на стороне матери, когда это затевалось. Не очень-то хорошо все это выглядело. Но, — он сделал паузу, чтобы снова посмотреть на сестру, — Джина счастлива здесь. И я думаю, тебе тоже неплохо с ней живется.

Лицо Адама превратилось в маску.

—  Заблуждаешься, Тони. Разве ты не понял? Такая жизнь не для меня.

—  Ты просто привык к этой мысли.

—  Да, я привык ко многим вещам, — отрезал Адам и, круто развернувшись, направился обратно в офис.

Тони двинулся за ним.

—  Предпочитаешь вести себя как ничтожный негодяй, да, Адам?

— Хватит, — не оборачиваясь, рявкнул Адам, не собираясь быть милым с родственниками Джины. Он не хотел смотреть на нее и чувствовать, как пробуждается в нем желание, а жаждал только одного: вернуть свой мир таким, каким он был до того, как Джина стала его частью.

Адам прошел в самый конец сарая, туда, где находился маленький офис. Быстрый обмен взглядами, и Сэм, кряхтя, поднялся из-за стола и заспешил к выходу, бормоча на ходу, что хочет посмотреть, не надо ли чем помочь Джине.

Не поднимая глаз, Адам смотрел себе под ноги. Если бы в офисе была дверь, с каким бы удовольствием он захлопнул ее прямо перед носом Тони. Хотя брата Джины это вряд ли бы остановило. Так же, как и Джина, он не терпел, когда его игнорировали.

—  Так в чем же дело, Адам? Почему ты боишься признать, что неравнодушен к моей сестре?

Адам метнул на Тони такой обжигающий взгляд, что, казалось, кожа у того должна бы слезть до самых ребер. Тони даже не моргнул.

—  Мои братья и то не позволяют себе со мной так разговаривать. С чего ты взял, что тебе это разрешается?

Тони небрежно пожал плечами и, стянув с головы шляпу, провел растопыренными пальцами по влажным волосам.

—  Я беспокоюсь о свой сестре. Думаю, меня можно понять.

Он был прав. Семейная преданность. Инстинкт сопереживания. Готовность встать на защиту. Все это было присуще и Кингам. И в этом Адам мог бы отдать должное Тони. Но свою личную жизнь он с ним обсуждать не собирался.

—  Да, я понимаю, — сказал Адам, — но ты в нашу жизнь не лезь. Мы с Джиной сами управимся со своими делами, без твоей или чьей-то еще помощи.

—  Это тебе бы так хотелось, — рассуждал Тони, меряя шагами комнату. Он снова надел шляпу и, отогнув вниз поля, уперся ладонями в край стола. — Но это не так, как делается у нас в семье. В семье Джины. Моей младшей сестры. У меня есть ответственность за нее.

—  Так же как и у меня.

—  Правда? — Тони приподнял левую бровь. — Что-то я не замечаю.

Вспыхнув, Адам почувствовал, как в нем мгновенно поднялась волна ярости, закрывшая весь мир красной пеленой тумана.

—  Если у тебя есть еще что сказать, говори и уходи отсюда.

Тони потер рукой рот, как если бы хотел стереть только что вырвавшиеся слова.

—  Извини. Это было уже слишком, — произнес он. И в ответ на молчаливый кивок Адама добавил: — Я имею в виду, что ты будешь полным идиотом, если не дашь шанс тому, что у вас с Джиной есть сейчас, в данный момент. А я тебя, Адам, идиотом никогда не считал.

— Тони, что ты тут делаешь?!

Мужчины разом обернулись. Джина стояла в дверях, переводя пылающий взгляд с одного на другого. И то, что Адам ощутил, глядя в ее прекрасное лицо, было сильней, чем желание.

Теперь Адам знал наверняка: он в опасности.

—  Я думал, ты во дворе с лошадьми, — пожал широкими плечами Тони.

Глаза Джины сузились.

—  Вряд ли это твое дело, но, пока Сэм занимается Дэнни и его родителями, я решила узнать, что тут у вас происходит.

—  Ничего особенного, у меня разговор с моим родственником, — с наигранной беззаботностью сказал Тони и, будучи человеком неглупым, немного отступил назад.

Джина требовательно посмотрела на Адама.

—  Мы уже поговорили, — сказал он, метнув взгляд на Тони, — не так ли?

—  Да, — кивнул Тони и направился к двери, пытаясь проскользнуть мимо своей сестры, прежде чем она успела бы обратить на него свой гнев. — Все кончено. Рад был повидать тебя, Адам.

Адам кивнул и, когда брат Джины исчез за дверью, вновь посмотрел на женщину, которая была его женой. И только тогда слова Тони вернулись к нему.

Все кончено.

Если бы только это было так легко, подумал Адам, глядя в янтарные глаза Джины.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Тони ушел, и у Джины появилось ощущение, будто она осталась одна в маленьком обшарпанном офисе. Казалось, Адам забыл о ней.

—  Адам, — сказала она, придвигаясь к нему ближе, несмотря на неприветливую тишину в комнате. - Что происходит? О чем вы говорили с Тони? Чем ты рассержен?

—  Рассержен? — его взгляд был холоден. — Ничем я не рассержен. Я просто занят. — Он поднял пачку исписанных листов и бросил их в коробку.

—  Слишком занят, чтобы пообщаться со мной, но не слишком, чтобы поговорить с Тони?

Он повернулся на крутящемся компьютерном кресле и, упершись локтями в узкие подлокотники, сцепил на груди пальцы.

— Твой брат явился сюда без приглашения, так что у меня не было выбора. А чуть раньше не оставалось ничего другого, как отложить работу в сторону, когда я услышал этот детский визг.

Пожав плечами, Джина попыталась улыбнуться:

—  Малыш Дэнни не смог удержаться. Родители купили ему с сестрой ту рыжую кобылку, и это был его первый выезд.

—  Я вовсе не спрашивал, почему ребенок кричал, — произнес Адам, потянувшись за лежавшей на столе ручкой. — Просто заметил, что шум отвлекает. Я не привык, чтобы здесь крутилось столько народу. И мне это не нравится.

Джина почувствовала, как разгораются у нее щеки. Слова Адама прозвучали так, словно она целый день устраивала здесь праздники с фейерверками. Пара посетителей за неделю — вполне нормально. И если бы Адам хоть иногда выходил из своего сарая, чтобы поговорить с ними, возможно, это не раздражало бы его так. Но он всегда был занят: разговаривал по телефону, объезжал ранчо или запирался в своем офисе с покупателями.

Хорошо, что он так увлечен своим делом. Но почему бы в таком случае не разрешить и ей того же? Ее работа с лошадьми была для нее не менее важна. Это он должен был понимать.

В любом случае нечего спорить с человеком, который, судя по всему, готов вступить в битву из-за ничего. Джина не собиралась бороться с ним. Напротив. Ей хотелось добраться в нем до того Адама, которого она знала, когда была еще девочкой. Того, который всегда был готов защитить ее.

Того, который, как она чувствовала, был все еще заперт у него глубоко внутри.

Поэтому, несмотря на то пламя, что плясало у нее внутри, когда Джина заговорила, тон ее голоса был спокоен и рассудителен:

—  У меня бывает только несколько человек в неделю, Адам. Им нужно посмотреть на лошадей. А мне — на то, как они с ними обращаются. Я не знаю, как без этого можно обойтись.

—  Я не хотел бы их видеть здесь.

—  Мне очень жаль. — Она любила его, но не могла с покорностью подчиняться ему во всем.

Его рот сжался, превратившись в жесткую складку.

—  Это все равно не будет работать, Джина.

—  Это? — Как эхо повторила она. — Что именно? Лошади? Люди?

—  Наш брак, — коротко произнес он.

Джина испугалась той силы, с которой были сказаны эти слова. Ее желудок сжался в комок, но сознание продолжало работать. Что случилось? Что могло привести к этому? Она быстро прокрутила в голове весь день, начиная с самого утра, но вспомнила лишь только один радостный визг Дэнни.

—  Это из-за Дэнни? — ее голос был похож на шепот. — Из-за его крика, да?

Лицо Адама застыло, и Джина поняла, что не ошиблась. Не так уж трудно было догадаться. Он потерял сына, и детский визг вернул ему воспоминания о другом ребенке. О том малыше, который был потерян для него навсегда.

—  Успокойся, Джина. Этот мальчик тут ни при чем.

—  Не отмахивайся от меня, Адам. — Она приблизилась к нему еще на один шаг. Гнев ее сменился сочувствием. — Ты услышал крик Дэнни, и он напомнил тебе о Джереми.

Складки вокруг его рта углубились, темные глаза расширились. Прежде чем она успела сказать что-то еще, он оттолкнулся от кресла и резко вскочил на ноги.

—  Это не имеет никакого отношения к моему сыну. Нечего ко всему привязывать прошлое.

—  Прошлое накладывает отпечаток на настоящее.

—  Возможно, у тебя это и так. Но на мою жизнь прошлое не влияет. — Адам посмотрел на нее, и Джина увидела, что он действительно в это верит. Но она знала правду: радостный визг маленького Дэнни затронул что-то внутри него, что он держал в тайне ото всех. — То, о чем я говорю, имеет отношение только к нашему соглашению. Мы вступили в сделку, — его голос был бесстрастен, как механический голос компьютера, — и с моей стороны — не сомневаюсь, ты это признаешь, — я делаю все, что возможно.

—  Да, — сказала Джина, пытаясь унять поток горячего жара, который заструился по венам от одного воспоминания о тех ночах. И если бы она регулярно не использовала противозачаточные пилюли, то давно бы уже забеременела. — Мы оба делали все, что возможно.

—  Это верно.

Джина вздрогнула. Не потеплели его глаза хоть на секунду? Не подумал ли он тоже о тех ночах, которые они провели вместе? Или ей это показалось?

—   Но, — продолжил Адам, — поскольку мы женаты уже больше двух месяцев, а ты все еще не беременна, может быть, стоит пересмотреть наше соглашение?

—  Что?!

Этого она не ожидала. Не думала, что Адам мог вот так все бросить. Отказаться от земли, которая была ему так нужна. Но что же ей теперь делать? Собирать игрушки и отправляться домой? Забыть обо всем, что было у нее с ним?

О, боже!

Словно для этого разговора им требовалось больше места, Адам сделал несколько шагов в сторону и отступил в затененную часть сарая. Запах лошадей, свежего сена и старого дерева действовал успокаивающе. Джина медленно приблизилась к нему, не отрывая от него взгляда даже тогда, когда он повернул голову в сторону двери, чтобы посмотреть на залитый солнцем двор.

— Ты хочешь расторгнуть наш договор? — спросила она и моргнула, едва расслышав свой тихий непослушный голос. — Но если это так, я не могу с тобой согласиться.

Но ей придется. Какая женщина могла бы оставаться с мужчиной, которому она не нужна? Где ее достоинство? Ее фамильная гордость? Но как только в голове у Джины возникли эти вопросы, она тут же нашла ответ.

Ее гордость была полностью поглощена любовью. И это не было свободным выбором Джины. Как и то, что она не выбирала, кого ей полюбить. Она любила Адама большую часть своей жизни. Иногда ей казалось, что это чувство было в ней с рождения. И эти два месяца, проведенные с ним, только укрепили ее в этой уверенности.

Конечно, Джина знала, что далека от совершенства. И Адам совсем не тот человек, с которым легко. Однако он никогда не был намеренно жестоким. В его глазах скрывалась боль, но его редких улыбок было достаточно, чтобы растопить ее сердце даже тогда, когда она собиралась оставаться непреклонной.

Наконец Адам произнес:

—  Нет, я не хочу расторгнуть наш договор.

Джина глубоко вздохнула, почувствовав облегчение. В то же время беспокойство все еще медлило уходить, оставаясь где-то рядом.

—  Но если так, — сказала она, — тогда о чем ты?

—  Я думаю, будет в наших общих интересах уточнить сроки соглашения, — пояснил он. — Ты еще не беременна...

—  Прошло только чуть больше двух месяцев.

— Да. Но что, если это займет год? Или два?

Джина ничего не ответила — как раз это-то ее не беспокоило. Чем больше она проведет времени с Адамом, тем больше у нее шансов заставить его поверить, что они подходят друг другу. Что они могут быть вместе.

—  Я думаю так, — сказал Адам, отбрасывая со лба волосы. — Мы должны установить время для этой нашей попытки.

—  Попытки?

Казалось, ее сарказм ничуть не смутил его.

—  Если через шесть месяцев ты все еще не забеременеешь, мы расторгнем наш брак и наше соглашение.

—  Ты откажешься от земли, которую жаждешь получить?

Неужели ему так не терпится поскорее убрать ее из своей жизни? И разве ей не удалось коснуться хоть каких-то его чувствительных струн?

Ей удалось. Джина знала это. Она чувствовала это каждую ночь. Так почему же он продолжает так отчаянно бороться? Почему все время держит ее возле барьера? Почему намеренно лишает их шанса на счастье вместе?

И почему она до сих пор здесь? Как может она продолжать любить мужчину, который, не скрывая, даст ей понять, что ждет, чтобы она ушла?

—  Я найду другой способ получить эту землю. Уверен, твой отец когда-нибудь изменит свое мнение на этот счет. — Засунув руки в карманы джинсов, Адам тряхнул головой. — Поверь, это единственно правильное решение. Какой смысл тянуть? Только создавать лишние сложности для самих себя.

— Спасибо за заботу.

Он улыбнулся. Скорее это была не улыбка, а легкое движение губ — своего рода подтверждение. Что-то дрогнуло у нее внутри.

—  Ты мне нравишься. Джина. Всегда нравилась. И я хотел закончить это дело, пока мои чувства не изменились... Если через полгода ты не забеременеешь, никто из нас ничего не выиграет.

—  Значит, я тебе нравлюсь?

- Да.

Джина сдержала смех. Он любим. Она ему нравится. Большая разница.

— Нам следует, - сказал Адам, - ограничиться определенным сроком, чтобы мы могли строить планы на будущее.

—  Конечно, — кивнув, она проглотила слюну, пытаясь подавить горький комок досады. — Ты всегда готов планировать. Неужели тебе никогда не хотелось хоть немного отдохнуть от этого?

— Джина...

—  Нет, нет!

Взмахнув руками, она нервно заходила по комнате, не понимая, на кого была больше зла, на себя или на Адама. Он так чертовки упрям, а кем она является для него? Козлом отпущения?

— А ты не думал, насколько нелепо это выглядит? Значит, по-твоему, если я не беременна, то надо установить сроки, и это решит все дело. — Джина уронила поднятые руки, хлопнув ладонями по бедрам. — Послушай, а может, тебе следует дать команду моим яйцеклеткам? Что-нибудь такое короткое и милое вроде «Чего вы там медлите? А ну, быстро всем выстроиться в ряд и приготовиться к оплодотворению!» Так?

Адам нахмурился. Впрочем, на нее это не подействовало. Если и была вещь, к которой Джина успела привыкнуть, так это к его мрачному выражению лица.

—  Сарказм тут вряд ли поможет.

— Так же, как и твое предложение. — Она откинула назад голову и посмотрела на него. — Адам, неужели ты не видишь? К чему какие-то сроки? Вес, что нам нужно, — это быть ближе друг другу, а не следить за тиканьем часов.

Темная бровь поползла вверх.

—  Мы были близки каждую ночь на протяжении двух месяцев.

—  Типично мужская психология. Естественно, что секс ты называешь близостью.

—  Разве не так?

—  Нет, не так! — Тряхнув головой, она откинула назад волосы. — Что вообще творится с вашим полом?

—  Подожди минуту...

—  Нет, это ты подожди минуту. — Сделав длинный вдох, она попыталась успокоиться. — Адам, неужели ты не понимаешь? Мы рядом, но не вместе. Мы спим в одной постели, но потом целый день ты меня не замечаешь. Ночью ты занимаешься со мной любовью, а на следующее утро словно закрываешься от меня. Каким, черт возьми, образом хоть один из нас может почувствовать удовлетворение и расслабиться?

Черты его лица снова стали холодными и напряженными.

— Если ты забыла, то хочу напомнить: наш брак не был обычным браком.

Она приняла драматическую позу, отступив назад и прижав к груди руку.

—  Правда? Не был? Ух ты! Это многое объясняет.

Глаза Адама сузились.

—  Если ты не хочешь обсуждать это нормально...

— То что? — с вызовом спросила она, постукивая носком ботинка по темному от пыли деревянному полу. — Наймешь кого-нибудь, кто мог бы за меня излагать мои мысли? Нет, подожди. Лучше найми кого-нибудь вместо себя. Тогда тебе даже не придется встречаться со мной до тех пор, пока не наступит время идти в постель, выполнять свой доблестный долг во славу династии Кингов и их ранчо.

Адам скрипнул зубами. Желваки заходили у него на скулах.

—  Значит, ты считаешь, для меня заниматься любовью — вроде как выполнять поденную работу?

—  А разве не так? — спросила она и тут же пожалела об этом. Никогда не стоит задавать вопрос, если думаешь, что ответ может тебе не понравиться. Но было уже поздно. Да, ей казалось, ему нравилось заниматься с ней любовью. Ну а что, если она ошибалась? Что, если он делает это только для того, чтобы завершить осуществление их сделки? Что, если даже в постели она не может к нему приблизиться? Так ли ей нужно узнать ответы? И неужели единственный способ все выяснить — это бросить ему открытый вызов? — Мы заключили договор, — продолжала она, надеясь всем сердцем, что он опровергнет ее сомнения, — и ты приходишь ко мне каждую ночь, чтобы поставить галочку в своем бизнес-плане.

— В этих твоих словах уже вообще нет ни капли смысла, — невесело усмехнулся Адам.

—  Нет? Ну, так скажи, что ты хочешь меня, Адам. Скажи, что это для тебя нечто большее, чем просто обязанность. Большее, чем способ получить этот чертов кусок земли. — Она приблизилась к нему еще на один шаг, чувствуя тепло его тела. — Приведи доказательства, что я не права. Если я для тебя не только средство — докажи мне это.

Мерно падали секунды. Жар разгорался в глубине темных глаз Адама. Джина почти испугалась — уж не толкнула ли она его слишком далеко?

И вдруг он обхватил Джину за спину, прижался к ней всем телом и с такой силой впился в приоткрывшиеся от изумления губы, словно хотел вытянуть из нее все соки.

Адам не мог дышать.

Нахлынувшая внезапно ярость утонула в горячем море желания. Джина шире открыла рот, и язык Адама скользнул в его влажную глубину. Он отдавал и брал, захватывая от нее как можно больше, как будто вся жизнь его зависела только от этого.

Как противоречиво в ней все! Такая мягкая, но в то же время способная постоять за себя. Даже перед ним. Нежная, но обладающая огненным темпераментом. Она перевернула всю его жизнь. Внесла хаос в установившийся годами порядок. Заставила его слишком много чувствовать. Слишком многого хотеть.

Она была опасна.

И с этой мыслью Адам вытащил себя из-под колдовских чар и прервал поцелуй, словно утопающий, всплывший на поверхность за последним глотком воздуха, прежде чем покинет этот мир навсегда. Когда он отпустил ее, она покачнулась и сделала шаг назад, чтобы удержать равновесие.

Адам боролся, чтобы впустить воздух в свои горящие легкие. Боролся, чтобы унять пульсирующую боль внизу живота и почти безумное желание поддаться этой настоятельной потребности. Наконец он почувствовал, что опять может говорить.

— Ты не обязанность. Джина. Но все равно это только временно. Это не может быть постоянным.

Боль метнулась в ее глазах, но он не мог позволить смутить себя этим. Он должен держаться того курса, который наметил, когда вступал в сделку. Сделку, что потрясла все его спокойное существование.

—  Почему, Адам? — ее голос был мягок, несмотря на страдание в янтарных глазах. — Почему ты не хочешь ничего чувствовать? Ведь ты был женат. И любил Монику.

Огненный жар в его теле сменился леденящим холодом.

— Ты ничего не знаешь.

— Так скажи мне! Как я могу знать, что ты думаешь, если ты не говоришь со мной. Пусти меня к себе.

Адам тряхнул головой, подыскивая слова. Он не хотел, чтобы у них было что-то еще, кроме этой безличной сделки, с которой они начали. Его прошлое было не больше, чем прошлым. Его прошлым. Он не принимал решений на основе вины, или боли, или каких-либо других эмоций, что могли смутить разум и исказить суждение.

Он управлял собственной жизнью, как управлял своей частью семейного бизнеса Кингов. Со спокойной, холодной рассудительностью.

— Эти фотографии в холле... — Джина смотрела на него с молчаливой мольбой, — фотографии по всему дому. Тебя и твоих братьев. Кузенов. Но...

Адам знал, что она собирается сказать, и весь сжался в ожидании удара.

—  Но Моники и Джереми нет нигде. Почему, Адам?

Он заставил звучать свой голос холодно и отстраненно:

— Ты предпочла бы, чтобы я наполнил весь дом этими снимками? Думаешь, я хотел бы смотреть на фотографии своего сына и вспоминать, как он умер? Какое приятное времяпрепровождение, черт возьми!

—  Конечно, нет. — Она сжала его локоть обеими руками, и он почувствовал их тепло, проникшее глубоко внутрь пего. — Но как же ты мог вот так от всего отгородиться? Как ты мог заставить себя забыть собственного сына?

Он не забыл Джереми — маленького мальчика со светлыми волосами, такими же, как у Моники, и с темными глазами Адама. Малыш улыбался, почти всегда улыбался — по крайней мере так он запомнился Адаму. Но это было его. Личное. То, чем он не хотел делиться ни с кем.

Адам медленно отвел от себя руки Джины и отступил в сторону.

— То, что я не окружил себя их фотографиями, вовсе не значит, будто я мог или хотел бы их забыть. Но я не живу воспоминаниями. Прошлое не должно вмешиваться в мое настоящее. Или же в мое будущее. — Он заставил себя отстраниться от того разочарования, которое заметил в глазах Джины. Она должна понять, что он не искал любви. И если она позволила себе надеяться на большее, ведь это не его вина, верно? — У нас деловое соглашение, Джина. Ничего больше. Не ожидай от меня того, чего я не могу тебе дать. Тогда, возможно, мы оба получим то, что нам нужно.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

В течение нескольких дней Джина жила под впечатлением их последнего разговора. Она принудила себя удержать в памяти не только горячий жар его поцелуя, но и леденящий холод глаз.

Не обманывала ли она себя все эти месяцы? Не цеплялась ли просто за свои детские мечты, не имеющие ничего общего с настоящей реальностью? Может, пришло время признать поражение и скрепить свое сердце, пока оно еще не окончательно разбито?

Джина натянула поводья, заставив Рози свернуть на узкую, хорошо проторенную тропинку, ведущую к родовому кладбищу Кингов. Темные грозовые облака, весь день неподвижно висевшие над горизонтом, вдруг, словно по команде, двинулись вперед, как наступающая армия неприятеля.

Свет померк. Температура упала. Плотная серая мгла окружила ее со всех сторон. Холодный ветер поднимал и закручивал длинные волосы Джины, бросая их ей на спину. Рози беспокойно танцевала под ней, чувствуя надвигающуюся грозу и не желая больше ничего, кроме как вернуться домой в теплое уютное стойло.

Но у Джины была цель, и она не собиралась поворачивать назад, прежде чем не узнала бы то, что хотела. Как удалось Адаму полностью исключить из своей жизни его погибшую семью? С точностью хирурга он отрезал часть своего прошлого и запрятал в самый далекий уголок души. Каким нужно быть человеком, чтобы сделать это?

Уходящее лето сползало в осень. Вскоре листья на деревьях вокруг старого кладбища, запестрев золотыми и багряными красками, вздрагивая на ветру, опадут на землю, и потемневшую охру накроет первый снег.

Низкая ограда, окружавшая кладбище, хотя и пострадала от времени, все еще выглядела элегантной и прочной. Вьющийся виноград, цепляясь за чугунный узор, трепетал на ветру своими алыми и пурпурными цветками. Каменные надгробия стали появляться здесь с начала восемнадцатого века. Некоторые стояли наклонившись, с почти стертыми дождем и ветром надписями. Новые держались прямо, их поверхность блестела, высеченные надписи были легкоразличимы.

Джина спрыгнула с лошади, привязала ее к ограде и, немного помедлив, осторожно, как вор, открыла калитку. Скрип металла и резкий порыв ветра заставили ее вздрогнуть, как если бы что-то подсказывало ей повернуть домой. Уехать прочь от царства мертвых и вернуться к живым.

Она прищурила глаза, когда первые капли дождя упали ей на лицо. Ледяные струйки проникали сквозь рубашку, холодными змеями скользили вниз по спине. Шелест листвы на деревьях был похож па пересуды кумушек, гадающих, что она будет делать дальше.

Осторожно ступая по мокрой траве, Джина обошла вокруг старых могил и направилась к последнему ряду, где яркими пятнами ослепительно сияли гранитные плиты. Родители Адама были похоронены рядом более десяти лет назад — они погибли, когда их самолет разбился возле Сан-Франциско. Розы из сада на ранчо лежали на зеленой траве.

Но не на их могилы пришла посмотреть Джина. Были две другие, молчаливые и холодные под тяжелыми каплями дождя, что звали ее.

Моника Кален Кинг и Джереми Адам Кинг.

Там тоже были цветы. Розы для Моники, ромашки для Джереми. Теперь уже непрерывный ливень длинными струйками стекал по блестящей поверхности гранита. Здесь лежала семья, которую Адам не мог забыть и не мог разрешить себе помнить. Здесь была причина, принудившая его жить теперь как бы в половину жизни. Здесь было прошлое, которое значило для него больше, чем могло бы предложить ему будущее вместе с ней.

— Что я могy сделать, чтобы он полюбил меня? — ее взгляд беспокойно перемещался от одной могилы к другой. — Как заставить его поверить, что будущее ничего не забирает у прошлого?

Опустившись на одно колено. Джина почувствовала, как холодная влага проникает сквозь грубую ткань джинсов. Ее ладонь скользнула по мягкой траве, отбросив в сторону упавшие сухие веточки.

— Я знаю, он любил тебя. Но я знаю, что он мог бы любить и меня тоже...

Взгляд Джины упал на камень с именем Джереми со слишком коротким отрезком между двумя проставленными датами. Ее глаза наполнились слезами, когда она вспомнила Дэнни, освещенного яркими лучами солнца, и представила, что мог чувствовать Адам, когда погиб Джереми.

—   Я совсем не хочу, чтобы он забыл тебя. Забыл вас. Я только хочу... — Слова замерли у нее на губах, когда она подняла глаза к горизонту, откуда надвигались черные тучи. — Я, должно быть, напрасно обманываю себя? — наконец прошептала она. — Он просто больше не может рисковать. Не может любить снова, когда уже заплатил такую высокую цену.

Ливень, хлынувший с почерневшего неба, обрушился на Джину сплошным потоком, насквозь промочив ее одежду. Ветер закрутился вокруг нее, пробирая влажным холодом до самых костей. Дрожь охватила ее. Но не только дождь и вечер были тому причиной. Ей стало ясно: то, чего она так хочет, никогда не случится. Пришло время расстаться. Отбросить надежды, что он когда-нибудь полюбит ее.

Настало время отказаться от противозачаточных пилюль.

Медленно поднявшись, она посмотрела на могилы и прошептала:

— Приглядывайте за ним после того, как я уеду, хорошо?

Адам возле сарая седлал свою лошадь, когда Джина подъехала ко двору ранчо. Вид у нее был несчастный, она вся промокла. Адам уже готов был отправиться на ее поиски, что впрочем, было практически бесполезно. Чтобы объехать огромное ранчо Кингов, потребовался бы не один день. И тем не менее он не мог оставаться на месте, потому что эта неизвестность — в безопасности она, или ранена, или бог знает что еще — просто сводила его с ума.

И сейчас Адам буквально разрывался между гневом и облегчением. Выскочив из-под навеса, он добежал до Джины и, стащив с лошади, схватил за плечи.

—  Где тебя черти носят? Тебя не было несколько часов.

Пытаясь освободиться от его железных объятий, девушка споткнулась о комок грязи и, удержав равновесие, растерянно оглянулась, словно не понимая, почему она здесь оказалась.

— Я поехала покататься. А тут гроза...

Джина запнулась, а если б чего еще и сказала, то ее слова все равно были бы потеряны в оглушительном раскате грома. Небо по-прежнему было покрыто черными низкими тучами, и плотная пелена дождя позволяла видеть не больше чем на несколько метров.

Как Адам ни пытался обрести свое легендарное спокойствие, внутри него все кипело. Черт возьми, он чуть не сошел с ума, гадая, где она могла быть, не случилась ли с ней, не дай бог, беда. Последние два часа Адам провел, то и дело переводя взгляд с наползавших с запада туч на далекую линию горизонта, в надежде разглядеть приближающуюся точку. Он чувствовал себя как после десятикилометрового забега — до предела уставшим и вымотанным.

Он поднял руку и отвел с се лица мокрую прядь.

— Черт возьми. Джина, ты не должна была уезжать, не сказав никому, куда отправляешься! Это очень большое ранчо. Даже с опытным наездником может что-то случиться.

— Со мной все в порядке, — пробормотала она, вытирая лицо ладонью. — И хватит на меня кричать.

—  А я даже не начал, — сказал Адам, все еще чувствуя внутри себя кипящую бурю эмоций, которая чуть не свела его с ума, пока он не увидел, как Джина въезжает во двор. — Ты что, совсем спятила? Да тебя на каждом шагу подстерегала опасность!

Змея могла ужалить лошадь. Дикий кот, спустившийся с холмов, мог напасть на нее. Наконец, кобыла могла попасть в яму и сломать себе ногу, и тогда Джине пришлось бы добираться пешком несколько миль.

Сердце Адама стучало, и чувства, которые он держал в узде с тех пор, как узнал, что ее нет дома, наконец вырвались на волю.

Он схватил Джину за плечи и начал трясти, пока ее голова не откинулась назад и большие янтарные глаза не посмотрели на него.

— Что за чертовски важное дело заставило тебя отправиться неизвестно куда, несмотря на приближающуюся грозу?

Джина повела плечами, пытаясь освободиться от его рук.

— Мне нужно пойти взглянуть, как там Рози.

— Беспокоишься о своей лошади? — он раздраженно тряхнул головой. — О ней найдется кому позаботиться.

—  Можешь дать мне уйти, Адам? — сказала она, вытаскивая каблуки из жирной грязи. — Я сама позабочусь и о себе, и о своей лошади.

— Да? — Адам смерил се взглядом с головы до ног. — Похоже, тебе приходится тут делать уйму работы, а Джина? — И, ткнув пальцем через ее плечо, добавил: — Сэм уже взял Рози. Он почистит ее и накормит. Довольна?

Глядя, как лошадь уводят в теплое сухое стойло, Джина почувствовала, как последние силы покидают ее. Она покачнулась, и внутри у Адама что-то дрогнуло. Эта женщина превратила его жизнь в хаос, а теперь еще и заставила орать как последнего придурка, а ведь он никогда не повышал голоса.

—  Пойдем, — сказал Адам и, крепко взяв ее за руку, повел за собой в дом. Толкнув дверь, он потопал ногами, стряхивая грязь с ботинок, и громко позвал: — Эсперанца!

Экономка выглянула из кухни и тут же заспешила навстречу.

—  Пресвятая дева Мария, что тут случилось?! Мисс Джина, с вами все в порядке?

—  Все нормально. — Джина все еще пыталась высвободить свою руку из крепкой хватки Адама. — Извините за эту грязь на полу.

—  Ничего, ничего, — Эсперанца бросила тяжелый взгляд на Адама. — Что ты ей сделал, а?

- Я?!

—  О, нет, — вмешалась Джина, — он не виноват. Я просто попала под ливень.

Эсперанца еще раз сердито посмотрела на Адама, как бы желая сказать, что если бы он постарался, то вполне мог бы это предотвратить. Однако Адам не собирался стоять и оправдываться, пока Джина не замерзнет окончательно.

— Я заберу ее наверх, — произнес он. — И хотелось бы чего-нибудь горячего — так, скажем, через час. Может, немного черепашьего супа, если он еще остался.

— Да, да, — кивнула Эсперанца. — Через час. — И, сокрушаясь, она защелкала языком, когда Адам, подхватив Джину на руки, начал быстро подниматься по лестнице, перешагивая сразу через две ступеньки.

—   Ну, хватит, Адам, я и сама в состоянии ходить. Я не инвалид, — запротестовала Джина.

—  Конечно, не инвалид. Слегка чокнутая, вот и все, — буркнул он и, не удостоив ее даже взглядом, быстро прошел через холл в спальню, соединенную с большой ванной.

Просторная комната, отделанная светло-зеленой плиткой, могла похвастаться двойной раковиной, высоким душем, под которым можно было бы помыть маленького слоненка, и широкой ванной возле длинного низкого окна, выходящего в заросший сад. Стекающие по стеклу капли превращали открывающийся за ним вид в размытую акварель, и далекий горизонт казался неясным перетеканием грязного серого тона в густой черный.

— Раздевайся, — приказал Адам и опустил ее на пол.

Джина не сделала ни единого движения.

—  Отлично, тогда я сам тебя раздену.

Адам потянулся к ней, чтобы расстегнуть пуговицы на рубашке, но Джина замерзшими ладонями слабо хлопнула его по рукам. Ее всю трясло от холода.

—  Ты могла бы немного подождать, пока наберешься сил, а потом уже бороться со мной. Или же ты собираешься совсем окоченеть? — сказал Адам и нагнулся, чтобы открыть кран с горячей водой. Затем снова повернулся к ней, когда вода широкой струей хлынула в ванну. Быстро расстегнув пуговицы на рубашке, он стащил с нее мокрую одежду и бросил ее на пол. — Ты уже наполовину замерзла. — Он расстегнул и снял с нее лифчик. Джина стояла, беспомощно обхватив себя руками. — Немного поздновато для девичьей стыдливости.

— Ты не нужен мне здесь, — эти слова могли бы иметь больший вес, если бы не ее предательски дрогнувший голос.

—  Не уверен, — усмехнулся Адам и, опустившись на корточки, принялся развязывать шнурки на ее мокрых ботинках. — Черт возьми, о чем ты только думала? Что погнало тебя сегодня из дома? Разве ты не видела тучи? Не слышала прогноз?

—  Я думала, что успею, — пролепетала Джина, хватаясь рукой за стойку, чтобы удержать равновесие, пока он стягивал с нее ботинок. — Мне нужно было...

—  Что? — Он поднял глаза и посмотрел на нее снизу. Гнев и облегчение все еще боролись в нем. — Что нужно?

Она покачала головой.

— Теперь это не имеет з-значения.

Адама раздражало, что Джина упорно не желала открыть ему причину, погнавшую ее из дома. Где она была? И откуда эта пустота в ее глазах? Черт возьми, он не хотел, чтобы она была... такой. Когда это случилось? Когда его стало беспокоить, о чем она думает, что чувствует? И что ему теперь делать с этим?

Тряхнув головой, Адам стянул с нее носки и принялся за джинсы. Плотная материя, пропитавшись влагой, совсем задубела, и ему пришлось приложить немало усилий, чтобы спустить их с бедер Джины. Холодная вода струйками сбегала по бледной, с синеватым оттенком коже. Девушку снова охватила дрожь, и Адам сжал кулаки, чтобы не поддаться желанию согреть ее своей лаской.

—  Ты промерзла до костей, — пробормотал он сквозь зубы.

Позади них горячая вода уже наполнила широкую ванну. Поднимающийся пар покрыл каплями стекло, отрезав их от наступающей ночи.

—  Залезай, — скомандовал Адам.

Она снова посмотрела на него.

— С-сначала ты в-выйди.

—  И не подумаю, — сказал он и, подняв ее, словно она ничего не весила, опустил в ванну.

Едва вода коснулась ее холодных ног, Джина судорожно втянула в себя влажный воздух, но тут же села и расслабилась, давая жаркому теплу глубже проникнуть внутрь нее. Она закрыла глаза и откинула назад голову, прислонившись к краю ванны, поддавшись чудесному ощущению горячей воды вокруг ее замерзшего тела.

Когда она снова открыла глаза, то увидела, как Адам снимает с себя мокрые джинсы и бросает их на пол, где уже лежали его ботинки и рубашка.

Джина почувствовала, что снова возвращается к жизни. Не то чтобы она его хотела — нет, это была просто биологическая реакция, — но всегда, когда она видела Адама без одежды, ее охватывал жар и тело наполнялось щекочущим звоном.

Адам шагнул в ванну и устроился напротив нее. Вода из крана широкой струей падала на его голую грудь.

—  Я беспокоился тебе, — сказал он.

Несколько недель назад — да что там, несколько дней — она была бы рада услышать это от Адама. Эти слова дали бы ей надежду, что до сих пор еще остается шанс для их будущего.

Сейчас она знала лучше.

Беспокойство за нее, опасение, что с ней могло бы что-то случиться, было не больше того, что он мог бы чувствовать и к соседке. К знакомой.

Ей нужно было больше.

Но Джина уже не собиралась бороться.

— Ты до сих пор холодная, — сказал он.

— Да. — Очень холодная. Холоднее, чем когда-либо. И, похоже, к этому ей придется привыкнуть.

—  Иди ко мне, я тебя согрею. — Адам наклонился вперед, подхватил ее под руки и подтянул к себе спиной.

Джина могла слышать мерные удары его сердца.

—  Никогда так больше не поступай со мной, — гулко отозвался в ее груди голос Адама.

Мелкие брызги, льющейся из крана воды, падали ей на лицо, пальцы Адама нежно поглаживали ее кожу.

— Хорошо.

Вряд ли у нее будет еще такой шанс. Ее время на ранчо Кингов подходит к концу. И когда она уедет отсюда, Адама уже не будет беспокоить, где она и что с ней. Он получит свои двадцать акров земли, которые сделают владения Кингов такими, какими они были сто шестьдесят лет назад.

И через несколько месяцев она станет для него не более чем воспоминанием. Возможно, прогуливаясь по этой земле, которую он заработал таким тяжелым трудом, Адам и подумает о ней. А потом запрет эти воспоминания в самом далеком уголке своей души так же, как и воспоминании о Джереми и Монике.

—  По крайней мере, в следующий раз бери с собой сотовый. — Большие руки Адама размеренными движениями массировали ее тело. — Меня просто сводит с ума, когда я звоню тебе и слышу этот чертов «Полет шмеля» прямо у себя в комнате.

Джина не думала, когда уезжала, что ей захочется сообщить кому-нибудь о том, куда она направляется. А что до телефона, так это было и вовсе ни к чему: ее рейд в прошлое Адама не должны были прерывать его звонки.

—   Черт побери... — приглушенно прорычал Адам. Его тело напряглось, пульс участился, движения рук стали нетерпеливыми и жадными. — С тобой могло бы случиться несчастье, — пробормотал он хрипло и, повернув Джину к себе лицом, наклонил голову и коснулся губами ее рта. Его язык скользил по ее губам, горячее дыхание щекотало ей щеку, и низкий стон, вырвавшийся у него, смешался с ее протяжным стоном.

Ритм льющийся из-под крана воды, совпадая с пульсом желания Джины, подталкивал ее ближе к Адаму, чье дыхание мгновенно участилось.

Адам обхватил ее за талию, приподнял над собой, и, когда их глаза встретились, она почувствовала, как он плавно вошел в нее. Адам наполнил ее, и она его поглотила. Насладилась им. Впечатала все ощущения в свою память так, что теперь всегда с отчетливой ясностью могла бы ощутить его руки на своей коже. Его запах. Вкус его поцелуя.

Потому что без противозачаточных пилюль, сбивавших все его планы, Джина осознала, что скоро забеременеет. И когда он только коснулся ее, когда их тела стали единым телом, она поняла, что это было началом их расставания.

С этой ночи каждое их прикосновение будет молчаливым прощанием.

Шесть недель спустя Адам сидел в своем кабинете, просматривая отчеты брокеров и предложения нескольких компаний поменьше, которые могли бы его заинтересовать. По крайней мере один раз в неделю ему приходилось на весь день с головой погружаться в бумажную работу, соизмеримую по объему с делами целой корпорации.

Этот старый кабинет почти не изменился со времен его деда. Стены, все того же цвета темного хаки, с двух сторон были заставлены высокими, до самого потолка, книжными шкафами. Два больших окна выходили на широкую лужайку перед домом.

Бар из полированного красного дерева занимал один угол комнаты, в другом углу стоял пятидесятидюймовый плазменный экран телевизора, закрытый копией одной из работ Моне. Для обогрева зимой здесь имелся высокий камин, в который, не нагибаясь, спокойно мог бы пройти десятилетний ребенок. Два больших кожаных кресла рядом с ним, расположенных друг напротив друга, словно ожидали собеседников.

Это было его святилище. Никто не заходил сюда, кроме Эсперанцы, и то экономка являлась только затем, чтобы убраться.

Полностью погруженный в длинные колонки цифр, Адам не заметил, как открылась дверь.

Он услышал только, как она захлопнулась, и, не поднимая глаз, сказал:

—  Я не голоден, Эсперанца. Но мог бы выпить еще кофе.

—  Извини, что отрываю тебя, — услышал он голос Джины.

Адам удивленно вскинул голову и увидел, как она быстро обвела взглядом комнату, в которой никогда не была раньше. На ней были вытертые голубые джинсы, красная футболка с длинными рукавами и ботинки, которым по виду можно было бы дать не меньше лет, чем самому ранчо. Длинные волосы, собранные в хвост, спускались по спине, на лице не было видно ни следа косметики. Ее глаза цвета светлого меда были наполнены огнем и жизнью, и Адам подумал, что никогда еще не видел более красивой женщины.

Он напрягся, будто все мышцы его тела натянулись подобно струнам рояля. Они были женаты уже несколько месяцев, а он до сих пор не мог чувствовать себя спокойно в ее присутствии.

Раздраженный этим, Адам опустил взгляд на лежащие перед ним бумаги.

—  Не знал, что это ты, Джина. Дел невпроворот. Тебе что-то нужно от меня?

—  Нет, — сказала она, бесшумно приближаясь по толстому ковру к столу из мореного дуба, который когда-то принадлежал его отцу. — Ты уже дал все, что мне было нужно.

—  Что? — Тон ее голоса заставил его насторожиться. Адам снова посмотрел на Джину и только тогда заметил печальную улыбку на ее губах и необычный блеск глаз. — О чем ты говоришь? — спросил он, вставая из-за стола. — Что-то не так?

Она покачала головой и вытащила из кармана сложенный лист бумаги.

—  Все в порядке. В самом деле. Все так, как и должно быть.

— Тогда... — начал он и осекся.

Джина протянула ему лист. Первое, что увидел Адам, было слово, напечатанное черным жирным шрифтом.

Договор.

Бумага хрустнула под его пальцами. Это могло только означать... Он поднял на Джину глаза и спросил:

— Ты беременна?

Она улыбнулась, но улыбка не достигла ее глаз.

—   Я сама сделала тест на беременность, а потом отправилась к врачу, и он это подтвердил. — Она втянула в себя воздух. — Я уже на шестой неделе. Так что все отлично.

Джина. Беременна его ребенком. И чувство, которого он не хотел и которое отказывался признавать, вдруг разом охватило Адама. Его взгляд остановился на ее животе, как если бы он мог видеть сквозь тело маленькое существо, растущее у нее внутри.

—  Поздравляю, Адам, — сказала Джина тихим, чуть надломившимся голосом. — Ты проделал большую работу. Внес свою долю в наш договор. И теперь земля твоя. Одним словом, наша сделка состоялась.

— Да... — Честь ему и хвала. Его пальцы сжимали бумагу, и он знал, что должен быть доволен. Пять лет он потратил, чтобы собрать по кусочкам ранчо Кингов. И вот теперь последняя часть у него в руках, и он не чувствует... ничего.

—  Я уже собрала свои вещи.

Адам нахмурился.

— Ты уезжаешь? Уже?

—  Нет смысла оставаться, верно? — ее голос становился все звонче.

—  Но... — Он снова осмотрел на бумагу в своей руке. Джина уезжает. Их брак закончился.

—   Послушай, Адам... есть еще кое-что. Мне кажется, ты должен это знать. — Она набрала в легкие воздух и на выдохе произнесла: — Я люблю тебя, Адам.

Он чуть пошатнулся, как если бы эти три коротких слова ударили его. Она его любит, и она от него уезжает. Но почему он ничего не может сказать? Почему, черт возьми, раньше не мог догадаться?

—  И всегда любила, — добавила Джина, смахивая со щеки непрошеную слезинку. — Только не нужно ничего говорить.— Она коротко улыбнулась, но ее нижняя губа дрожала.

Он поднялся и начал обходить стол, понимая, что должен что-то сделать. Но Джина жестом остановила его и слегка подалась назад.

—  Не надо... не надо быть милым. — Ее короткий смех прозвучал как разбитое стекло. — Это ни

к чему. Но ты должен знать: здесь я не останусь. Я уезжаю. Завтра.

—  Уезжаешь? Куда? Зачем?

—  В Колорадо. На некоторое время я остановлюсь у брата, пока не найду себе какое-нибудь другое место. — Она отступала к двери, не спуская с него глаз, словно боясь, что он может удержать ее. — Я не могу остаться здесь, Адам. Не могу растить своего ребенка рядом с отцом, которому он не нужен. И не могу быть с тобой, зная, что ты не любишь меня. Мне нужно что-то изменить в своей жизни. Мой ребенок стоит того, чтобы быть счастливым. И я тоже.

—  Ты так быстро на меня все это обрушила. Я даже не знаю, что сказать...

—   Ничего и не надо. — Ее пальцы сжались вокруг ручки двери. — Тебя это уже не касается. Так что....

Она изменила всю свою жизнь из-за него. Адам чувствовал себя мерзавцем, хотя не мог заставить себя признаться в этом. Она не должна уезжать. Не должна из-за него покидать дом, который успела полюбить.

— Джина, черт возьми...

Она тряхнула головой.

—  Все случилось, как и должно было случиться. Так что прощай. Будь здоров.

Она ушла, а Адам остался. Именно так, как он и хотел.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

— Ты просто дурак, Адам.

Адам ни разу не поднял глаз, пока Эсперанца подавала ему завтрак, сопровождая это своими нелестными комментариями. Он сидел во главе длинного стола из вишневого дерева — один человек за столом для двенадцати.

Совершенный итог всей его жизни.

Кофе давно остыл, но вряд ли стоило просить сварить свежий. Яичница была жидкой — он ненавидел такую, и Эсперанца хорошо знала это. Бекон подгорел с одной стороны и остался сырым с другой. Тосты можно было смело выкидывать.

Впрочем, сегодняшний завтрак не многим отличался от остальных, с тех пор как уехала Джина.

Но жаловаться было бесполезно. Эсперанца слишком давно жила в этом доме. Если женщина шлепала тебя, когда ты еще был ребенком, едва ли можно надеяться приобрести авторитет в ее глазах теперь.

— Спасибо за завтрак, — сказал Адам, ковыряя вилкой яичницу и гадая, сможет ли он съесть хотя бы кусочек с краю.

Черт возьми, он не говорил Джине, чтобы она уезжала, она уехала по свой воле. Но для Эсперанцы этот факт, казалось, не имел никакого значения.

Значило ли это что-нибудь для него самого? В который раз Адам подумал: а что сейчас делает Джина? Сидит за столом вместе с семьей ее брата?

Разговаривает и смеется, наслаждаясь общим весельем? Вспоминает ли она его хоть немного? Или же вовсе о нем не думает?

—  Похоже, ты так и собираешься сидеть здесь, ничего не делая, пока мать твоего ребенка пропадает в какой-то глухомани. — Эсперанца стояла у стола, скрестив на груди руки. Ее темные глаза сверкали негодованием, губы почти исчезли в гневной складке рта.

Адам попробовал проглотить кусочек яичницы. Этот разговор продолжался уже три недели. При каждой возможности Эсперанца то горько сокрушалась, то бранила его.

—  Колорадо вовсе не глухомань.

—  И то верно.

Адам бросил вилку, приговорив себя еще к одному голодному дню. Может, ему съездить позавтракать в город? Но от этой мысли пришлось отказаться. В городе полно людей. Им захочется поговорить с ним. Выразить ему свое сочувствие. Сказать, как они сожалеют о том, что его брак просуществовал так недолго...

— Тебе надо бы привезти ее обратно.

— Эсперанца, Джина уехала, потому что хотела уехать. У нас был договор. Все условия выполнены.

— Договор! — Это слово несло в себе столько неприятия, что казалось, весь воздух наполнился его вибрацией. — У тебя был брак! И будет ребенок. Ребенок, которого ты никогда не увидишь. Это то, что тебе нужно, Адам? Это та жизнь, которую ты хотел для себя?

Нет, подумал Адам, мрачно глядя на стул, где обычно сидела Джина, Он представил себе ее улыбку. Ее смех. Нежное прикосновение пальцев, когда она касалась его руки. Он даже не подозревал, как привык видеть Джину каждый день. Слушать ее. Говорить с ней. Спорить.

Через несколько недель жизнь на ранчо Кингов вернулась к привычному течению. Цыганские лошадки вернулись к Торимо. Тоненький ручеек покупателей, которые приходили посмотреть на них, иссяк. Не было свежих цветов в вазах, потому что некому было их собирать. Вечерняя тишина больше не нарушалась звуками телевизора, и нигде не валялись пакетики попкорна, потому что Джина... ушла от него.

Не было больше жизни на ранчо Кингов.

Его мир снова стал черно-белым, таким, к которому он когда-то привык и который хотел обрести вновь. Только теперь... он ненавидел его. Ненавидел это однообразие. Эту тишину. Эту бесконечную монотонность существования, подобно завтракам Эсперанцы.

Но теперь уже ничего не изменить. Джина ушла. Она решила строить свою жизнь без него. И это было к лучшему. Для нее. Для их ребенка. Для него самого. Он был почти уверен в этом.

—  Ее нет уже три недели, — напомнила Эсперанца.

Три недели, пять дней и одиннадцать часов.

—   Ты должен поехать за ней. Привезти ее обратно. Ее место здесь.

—  Не так-то это просто.

—  Настоящие мужчины справились бы с этой задачей, — сказала Эсперанца, убрав со стола почти нетронутый завтрак, и направилась в кухню.

Адам развернулся на стуле и рявкнул ей вслед:

— А я и есть мужчина!

—  Но не из самых умных! — прокричала ома в ответ.

—  Я тебя уволю, Эсперанца!

-Ха!

Адам откинулся на спинку стула, уронив на грудь голову. Увольнять Эсперанцу было без толку. Ома все равно никуда не уйдет. И будет здесь еще по крайней мере лет двадцать, используя любую возможность, чтобы заставить его чувствовать себя ничтожеством.

Но разве он заслуживает лучшего? Он дал уйти Джине, не сказав ни единого слова, потому что не хотел рисковать, взяв на себя заботу о ней. Заботу об их ребенке.

Что делало его, по сути, трусом.

А каждый знает, что трус умирает тысячу раз.

К полудню Адам был уже зол на всех. Он закрылся в своем кабинете, сделал несколько звонков и начал размышлять о своих перспективах. Землю ом получил. Теперь ему нужно сосредоточиться на чем-то другом.

Стук в дверь вывел его из себя.

—  Кто там еще?!

Сэл Торимо открыл дверь и смерил его долгим взглядом.  Внутри у Адама все похолодело. Он вскочил со стула. Была только одна причина, по которой Сэл мог появиться здесь.

—  Что с Джиной? С ней все в порядке?

Сэл закрыл за собой дверь и какое-то время молча смотрел на Адама.

—  Я пришел только потому, что у тебя есть право это знать.

Холод начал медленно превращаться в лед, подбираясь к самому сердцу Адама. Он стиснул зубы, пытаясь удержать над собой контроль.

—  Только скажи мне одно. Джина. С ней все в порядке?

— Джина в порядке, — сказал Сэл, медленным взглядом обводя комнату.

Облегчение было таким внезапным, что у Адама задрожали колени. Сейчас он чувствовал себя как после часовой пробежки: сердце стучало где-то во рту, легкие боролись за глоток воздуха. Что за чертову начинку приберег для него Сэл?

—  Так что же случилось, Сэл? Говори! — почти прокричал Адам. — Или тебе хочется узнать, сможешь ли ты вышибить из меня дух?!

—  Да, это была своего рода проверка. — Сэл остановился напротив стола. — Мне хотелось знать, — его темные глаза сузились, — любил ли ты Джину? Теперь я знаю.

Адам взъерошил рукой волосы, провел по лицу ладонью. Любовь. Этого слова он избегал. И когда ночью лежал без сна, попеременно планируя то похитить Джину, то зарыться с головой в работу, он приучил себя даже мысленно никогда не произносить его.

Это не было частью его плана.

Он пробовал любить прежде, но, похоже, у него это не очень-то получалось. Любовь сводит людей с ума. Разрушает жизнь. Приводит к смерти. Ему не хотелось снова испытать все это. Даже если его сердце, которое, как он думал, давно уже превратилось в камень, было все еще живым и болело.

Тем более он не хотел бы признаться в этом Сэлу.

—  Извини, но это не так. Естественно, я беспокоюсь о Джине. Но если с ней все в порядке, то я просто не вижу причины для твоего визита. — Адам снова сел за стол, взял ручку и устремил взгляд к бумагам. — Спасибо, конечно, что заглянул.

Но Сэл не уходил. Он наклонился вперед и уперся кулаками в край стола, дожидаясь, пока Адам поднимет глаза.

—  У меня есть что сказать тебе, Адам. Думаю, ты имеешь право это знать.

—  Говори, и давай покончим с этим, — пробормотал Адам, готовясь к новостям, которые принес ему Сэл. Уж не полюбила ли Джина кого-нибудь еще? Эта мысль ножом пронзила его сердце, хотя вряд ли чувства Джипы могли измениться так быстро. Если ему и казалось, что прошли годы с тех пор как она ушла от него, но самом-то деле это случилось всего лишь несколько недель назад. — Так в чем же дело, Сэл?

— Джина потеряла ребенка.

—  Что? — прошептал он. Ручка выпала из его пальцев. — Когда?

—  Вчера.

Вчера. Как это могло произойти и почему он ничего не почувствовал? Джина была одна, а он находился здесь. В своем обособленном мире, который сам для себя и создал. Он был нужен ей, а его там не было.

— Джина... как она?

Глупый вопрос. Джина так хотела этого ребенка. Она, должно быть, сейчас совсем подавлена. Опустошена. Разбита.

И мгновением позже Адам понял, что и сам чувствует то же. Ощущение потери потрясло его. Он был не готов к этому. И теперь не знал, что и думать.

—  Скоро с ней будет все в порядке, — сказал Сэл. — Она не хотела сообщать тебе об этом, но я подумал, что ты должен знать.

Конечно, он должен знать! Их ребенок мертв. И хотя он не успел сделать ни единого вдоха, Адам ощущал эту потерю так же остро, как и потерю Джереми несколько лет назад. Это была не просто смерть ребенка. Это была смерть мечты. Надежды. Будущего.

— И еще, — добавил Сэл, — тебе следует знать, что Джина останется в Колорадо.

—  Джина. Останется. Что?! — Адам тряхнул головой, сквозь боль пытаясь понять, о чем говорит Сэл.

—  Она не вернется домой, если только что-нибудь не изменит ее решения.

Адам не заметил, как Сэл ушел. В его сознании друг за другом вспыхивали образы Джины, пока

боль в груди не стала почти невыносимой. Целыми днями он думал только о ней, несмотря на все попытки отгородиться от мира и вернуться к своему одинокому существованию.

Мысли о ней то дразнили его, то мучили. Как она? В каких условиях живет? Что она могла бы рассказать их ребенку о нем?

Теперь уже ребенка нет, и Джине мучительно больно. Гораздо больнее, чем ему, и, несмотря на ее семью, она одинока в своем горе. Так же, как и он сейчас. И неожиданно Адам понял, чего бы ему хотелось больше всего на свете. Ему хотелось обнять ее. Вытереть слезы. Успокоить и утешить.

Он хотел засыпать, держа Джину в своих объятиях, и, просыпаясь, видеть ее глаза.

Адам встал, повернулся, посмотрел на широкое окно позади него, на грунтовую дорогу, ведущую к скоростному шоссе. Вековые дубы шелестели уже пожелтевшей листвой, которая, под порывом ветра оторвавшись от ветвей, вот-вот отправится в свой последний свободный полет. Осень здесь всегда приходила внезапно. Дни становились холодными, а ночи длинными.

Также и его жизнь будет холодной, длинной и пустой без Джипы.

— Эсперанца права, — пробормотал Адам, поворачиваясь к телефону на своем столе. — Наполовину. Я был дураком.

Джина улыбалась, глядя на маленького мальчика, лихо пританцовывающего в своем седле. Он весь светился от радости, изображая бывалого ковбоя.

Ей повезло, что ее брат Ник, хотя и был футбольным тренером в городской школе, держал за городом небольшое ранчо.

Так уж устроена жизнь, размышляла Джина. Пусть парень и уехал с отцовской земли, но тяга к собственному ранчо навсегда осталась в его сердце. И Джина здесь чувствовала себя на своем месте, помогая Нику и его семье. Она проводила время с племянниками и была так занята, что могла думать об Адаме лишь каждую вторую минуту.

Это уже был прогресс.

— Ты опять вспоминаешь о нем.

Она повернулась к брату и, улыбнувшись, пожала плечами.

— Совсем чуть-чуть.

—  Я звонил домой вчера вечером, — сказал Ник, облокачиваясь на изгородь рядом с ней, — и, если тебе от этого станет легче, Тони говорит, что Адам выглядит не очень здорово.

—  Небольшое утешение, — она повернулась и прислонилась спиной к изгороди, глядя на брата. — Как ты думаешь, в данном случае можно сказать, что я рада это слышать?

— По-моему, можно. — Ник потянул ее за волосы, собранные в длинный хвост. — А еще Тони сказал, что мог бы хорошенько его отделать, стоит тебе только захотеть.

—  Вот у вас, у мужчин, всегда так, — рассмеялась Джина. — Привыкли все споры решать кулаками.

Шум приближающегося автомобиля заставил ее обернуться. Джине не был знаком этот желтый пикап, и ее сердце молчало до тех пор, пока водитель открыл дверцу и вышел из машины.

—  Кто бы мог подумать, — проворчал Ник.

—  Адам, — выдохнула Джина. Адам прямиком направился к ним, и она, уж сделав шаг навстречу, обернулась к брату: — Ник, присмотри за Микки.

—  Конечно, — кивнул Ник. — Но ты крикни, если захочешь от него избавиться.

Избавиться от Адама? Нет. Она совсем не хотела от него избавляться. Просто смотреть на него уже было удовольствием. Боже, как он хорош! Даже лучше, чем она представляла его в своем воображении. Кровь застучала у нее в висках, во рту пересохло.

Джина заставила себя замедлить шаг, в то время как ее внутренний голос приказывал ей броситься в его объятия и не дать уйти. Сколько должно пройти времени, чтобы умерла любовь, подумала она? Месяцы? Годы?

— Адам, какими судьбами!

Смутившись, он потер рукой шею.

— Вот, приехал повидать тебя. Сначала самолетом. А потом взял напрокат машину.

—  Очень милый цвет.

Он скосил глаза и махнул рукой.

— Другие не лучше.

Джина улыбнулась:

—  Но я не спрашивала, как ты сюда добирался. Просто, почему ты здесь?

—  Увидеть тебя... сказать тебе...

Его глаза, казалось, были переполнены эмоциями, и Джина лихорадочно думала, что все это могло означать? Искра надежды вспыхнула в ней, но она тут же ее погасила. Нет никакого смысла надувать воздушный шарик, если по нему через секунду хлопнут рукой.

Неожиданно Адам нахмурился и, оглядев ее с головы до ног, спросил:

—   С тобой все в порядке? Разве тебе уже можно вставать?

—  Что?! — рассмеялась Джипа. — О чем ты говоришь?

—  Я привез тебе кое-что. — Он вытащил из бокового кармана сложенный лист бумаги. — Это твое.

Выло достаточно одного взгляда, чтобы она узнала его. Их договор.

Ее плечи удивленно поднялись.

—  Я не понимаю.

—  Все очень просто. Я расторгаю его. Земля снова будет твоей.

Она перевела взгляд на бумагу, потом снова на Адама.

—  С чего это вдруг тебе пришло в голову?

— Твой отец сказал мне.

Брови Джины сошлись на переносице. Что там еще придумал ее беспокойный папаша?

— Мне очень жаль. Джина. Я знаю, слова здесь не помогут, но это все, что я могу тебе дать. — Адам взял в ладони ее лицо, нежно провел пальцами по щекам. — И еще мне жаль, что я не ценил все то, что было между нами.

Ее отец обманул его. И, думая, что она в беде, Адам примчался сюда. В ней снова вспыхнула надежда. Джина втянула в себя воздух. Несмотря на холодный северный ветер, ей стало тепло, впервые с тех пор, как она покинула Калифорнию.

— Адам...

—  Подожди. Дай мне закончить. — Он притянул Джину ближе и провел руками по ее спине, как бы пытаясь убедить себя, что она действительно здесь. С ним.

И Джина не делала ничего, чтобы остановить его. Она полностью отдалась чудесному ощущению вновь чувствовать себя в его объятиях. Чувствовать его запах, наполняющий ее. Силу его рук вокруг себя.

Когда он заговорил, ей показалось, что его голос вот-вот сорвется.

—  Ты спрашивала, почему в доме нет фотографий Джереми и Моники. — Заметив, как она напряглась, Адам еще крепче прижал ее к себе. — Я не забыл их. Но есть кое-что, чего ты не знаешь. Никто не знает. — Чуть отстранившись, он посмотрел на нее. — Моника тогда хотела уйти от меня. Я был ужасным мужем, да, наверное, таким же и отцом.

Как многое это объясняло.

—  О, Адам, ты винишь себя в их...

— Нет, — он покачал головой, — я не виню себя в их смерти. Хотя, если бы я вел себя иначе, возможно, этого не случилось бы. Нет, после их гибели меня терзало лишь сожаление — что я не стал или не мог стать тем, кто им был нужен.

Сердце Джины болело за него, но в глазах Адама она видела не только горечь, но и надежду.

—  Я хочу быть тебе мужем, Джина. Хочу, чтобы наш брак был настоящим. Вот почему я отдаю тебе назад этот кусок земли. Он не нужен мне. Владей им, распоряжайся по своему усмотрению. Подари землю нашему следующему ребенку. Только дай мне шанс зачать его вместе с тобой.

— О, Адам... — выдохнула Джина. Это было все, на что она надеялась, о чем мечтала, за что молилась. И теперь, глядя в глаза Адама, она знала, что впереди у них будет долгая и счастливая жизнь.

— Я очень скучал по тебе, — его взгляд лихорадочно метался по ее лицу. — С твоим уходом словно что-то оторвалось от меня. Все перестало иметь для меня значение. Джина, я хочу, чтобы ты вернулась ко мне. Снова была моей женой. Я люблю тебя, Джина. Будешь ли ты со мной? Дашь ли ты мне еще один шанс завести с тобой ребенка?

Джина была так ошеломлена этими словами, любовью, сияющей в его глазах, что могла даже простить отца за его непрошеное вмешательство.

—  Я люблю тебя, Адам, — сказала она, легко касаясь ладонью его щеки.

—  Слава богу, — прошептал он и, наклонившись, поцеловал ее.

В этом поцелуе было все — и отчаяние, и любовь, и жажда, которую Джина так хорошо помнила. Наконец, когда он отпустил ее, она произнесла:

— Я поеду с тобой, Адам, и у нас будет прекрасная жизнь вместе. Но...

- Но?

—  Но о другом ребенке нам еще рано думать. — Она взяла его руку и положила на свой живот. — С нашим первым ребенком все в порядке.

—  Что? Ты все еще...

- Да.

—  Значит, твой отец...

— Да. — Джина поднялась на цыпочки и обняла его за шею.

— Старый хитрец, — проворчал Адам и, широко улыбнувшись, приподнял ее над землей и закружил вокруг себя. — Напомни мне купить ему бутылку виски, когда мы будем возвращаться домой.

— Договорились.

—   Не скрепить ли печатью наш договор? - спросил Адам и, целуя жену, почувствовал, как его мир наконец обрел равновесие.

Content

Чайлд Морин Контракт для двоих

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ