Джонатан Барнс

Люди Домино

Посвящается Амелии

От редактора

Готовя к публикации эту рукопись, я внес в нее лишь незначительные изменения и исправления, в основном касающиеся орфографии и грамматики, устранения некоторых стилистических погрешностей и разделения текста на главы, объединенные общей темой. Все прочее осталось в первозданном виде, даже те странные отступления и сдвиги в повествовании, против которых категорически возражали мои советники, полагая, что это непоправимо повредит как моей репутации, так и моей семье.

Все существенное в «Людях Домино» сохранилось в том виде, в каком оно было, когда я нашел эту рукопись прошлым летом на пороге моего дома. А именно в день, когда ее автор исчез с лица земли. Надеюсь, представленные вашему вниманию страницы помогут нам максимально приблизиться к тому, что мы когда-нибудь получим в качестве объяснения.

АВ

1

Никто в нашем семействе никогда особо не любил моего деда. Я всегда был исключением. Мнение моей матери было показательным, и оно в точности отразилось в словах, какими она сообщила мне это известие.

«Старый хрыч умер», — сказала она, пытаясь придать голосу скорби, но будучи не в силах или не желая скрыть радостные нотки. А потом — еще раз, теперь уже тверже, даже не позаботившись о том, чтобы скрыть ухмылку:

«Старый хрыч умер».

Когда это случилось, он был в пабе. Ничего выдающегося или живописного этот паб собой не представлял — обычная забегаловка, одно из тех мест, что интерьером напоминают зал ожидания аэропорта или приемную дантиста государственной службы здравоохранения. До Рождества оставалось четыре недели, владельцы магазинов уже потирали руки в предвкушении деньков сумасшедшего потребления, и когда я представляю себе, что случилось, в голове всякий раз всплывают неизменные «Я видел, как мама целует Санта-Клауса» или «Как жаль, что Рождество не каждый день».[1]

Старый хрыч сидел у стойки с кружкой пива в руке, заигрывал с барменшей и рисовался перед посетителями. Ему было далеко за семьдесят, а выглядел он еще старше — мутные глаза на синюшном лице, нос в сеточке сосудов; нелегкая жизнь, возраст и горести настолько исказили его черты, что трудно было разглядеть былую привлекательность, которая в свое время приманила столько женщин, что он со счета сбился. Дед умел завлекать на свою орбиту, у него был талант притягивать людей. После того как он вышел на пенсию, чтобы посвятить остаток жизни пьянству, качество его прихлебателей претерпело ужасающее изменение к худшему, и уже в конце к нему прилеплялись одни бродяги, лодыри и подонки общества, мастера сачкования и чемпионы по безделью. Они принадлежали к тому типу человеческих отбросов, которые прибиваются к пабам, как только по утрам открываются их двери, и просиживают там целый день, их естественная среда обитания — полуденное затишье, дремота, хмельная безмятежность, царящие в пабах, прежде чем туда заявляются белые воротнички. Моя история начинается как раз в то время дня, когда в пабах заправляют люди вроде моего деда. Она начинается в час пенсионеров.

Он стал рассказывать какой-то избитый анекдот, начинавшийся, по его излюбленной схеме, с англичанина, ирландца и шотландца. Но так и не дошел до кульминационного пункта, и это остается источником моего нескончаемого сожаления. Я часто думаю: успей он рассказать тот анекдот, все могло бы пойти по-другому.

— Жили-были англичанин, ирландец и шотландец, и как-то раз вызвала их королева…

Дед собирал глупые анекдоты, в свое время даже сам сочинил несколько, и он начал рассказывать и этот, смакуя детали и пародируя акценты. Его прихлебатели похихикивали вместе с ним; несмотря на ранний час, они были уже достаточно подогреты пивом, а потому — готовы смеяться над чем угодно, а кроме того, по окончании анекдота им светила новая порция выпивки, потому что на деда (хотя время от времени и за ним числились обманы и предательства) можно было положиться — уж если он проставлялся, то проставлялся.

— И вот значит, пришли англичанин, ирландец и шотландец к королеве в Букингемский дворец, глазеют они на всю эту роскошь, как три деревенских придурка на экскурсии. А у королевы было для них поручение, ну вроде как об услуге хотела их попросить. И вот она спрашивает, на что, мол, они готовы ради нее. Ну, первым вперед вышел англичанин и сказал: «На все. Ради моей королевы я готов на все».

«И я», — сказал ирландец.

«И я», — сказал шотландец.

На это королева им говорит: «А убивать ради меня вы готовы? Готовы вы ради меня сечь, рубить, колоть?»

Свидетели сходятся на том, что именно в этот момент настроение моего деда совершенно переменилось. Словно из паба пылесосом выкачали все добродушие.

Он поморщился. По его лицу пробежала тень. Все голову дают на отсечение, что потом он дрожащим от волнения голосом произнес следующее: «Это не анекдот. Это тайна». И снова поморщился. Вернее, сначала поморщился, а потом его лицо неожиданно перекосило и уже почти свело судорогой, когда он вдруг рухнул со своего стула и ничком распростерся на грязном ковре. Его приятели, ничего не понимая, пялились на деда. Кое-кто из них даже стал задавать себе вопрос: может, это и не часть анекдота, а если все же часть, то пора бы ему уже встать на ноги и заказать всем еще по одной порции, но тут уже стало ясно, что никакое это не представление. Шепоток беспокойства. Небольшое, но заметное протрезвление.

В глубине паба, тихий и никем не замеченный, сидел какой-то незнакомец — потягивал лимонад с парочкой таких же молчаливых приятелей. Он подошел к стойке и ровным жеманным голосом объявил, что он — доктор. Потом вежливо, но с видом человека, который привык к вниманию аудитории, спросил, не требуется ли его помощь. На нем был темный старомодный костюм, узкий галстук и неопрятная белая рубашка с необычно высоким воротничком. В этом пабе он казался удивительно неуместным, до нелепости, до невероятия чужим.

Не успел он выйти из глубины паба, как следом за ним, оставив свой лимонад, притопал его приятель и встал рядом — одетый, насколько все заметили, на точно такой же странноватый манер.

С совершенно бесстрастным лицом он сообщил, что тоже доктор, и громко поинтересовался, не может ли быть полезным в данной ситуации.

Подчиняясь шальной логике повторяющегося сна, точно таким же образом явил себя и третий незнакомец — не торопясь, он подошел к стойке и небрежным тоном объявил, что проходил подготовку в Бартсе[2] и, разумеется, готов предоставить все необходимые услуги.

Все подались назад, слишком ошарашенные, чтобы предпринять что-либо иное, когда незнакомцы опустились на колени рядом с дедом, словно волхвы, по ошибке оказавшиеся в доме престарелых.

Первый из них перевернул его на спину, взял за запястье, пытаясь большим и указательным пальцами нащупать пульс. По прошествии нескольких секунд он сообщил, что дед еще жив. И только в этот момент в его голосе стала слышна хоть какая-то эмоциональная нотка. Свита моего деда потом сообщила мне, что это была нотка разочарования.

Второй незнакомец принялся рассуждать о том, что бы это могло быть — инфаркт, инсульт или тромб, а третий вытащил платок из верхнего кармана своего пиджака, отер лоб и спросил, вызовет ли кто-нибудь наконец «скорую», черт побери.

Когда мама рассказывала мне эту историю, я остановил ее в этом месте, и сердце мое забилось в надежде.

— Но ведь ты сказала, что он умер.

В голосе ее послышалась усмешка.

— Ну, — сказала она, — можешь считать, что и умер.

Есть кое-что еще, что вы должны знать. Каждый из этих незнакомцев, каждый из этих так называемых докторов говорил на своем местном диалекте, столь ярко выраженном и отчетливом, что это сразу же становилось заметно.

Эти люди были ходячими типажами. Глупым анекдотом.

Они были англичанином, ирландцем и шотландцем.

2

По вторникам со мной никогда не происходит ничего из ряда вон выходящего. Могу с уверенностью сказать, что это самый скучный день недели. Даже тот вторник, когда моя жизнь вошла в штопор и понеслась навстречу кошмару, поначалу казался таким же, как и все остальные.

Я открыл глаза всего за несколько секунд до того, как будильник собирался привести меня в чувство, перекатился по кровати и шлепнул по кнопке, заглушая звонок. Перспектива еще одного дня исторгла из меня лишь короткий — не более — стон, я поднялся, посетил ванную, вымыл руки, прошлепал на кухню сварить кофе, обшарил холодильник в поисках чего-нибудь подходящего для завтрака и в конечном счете остановился на побитом и рыхлом банане. Но я был разочарован, не обнаружив никаких следов моей домохозяйки, никакого свидетельства хотя бы того, что она проснулась.

Мы — моя домохозяйка и я — жили в паршивой квартирке с двумя спальнями в Тутинг-Беке,[3]Ю-З_17, в нескольких минутах ходьбы от оживленной улочки, где витал легко узнаваемый лондонский букет запахов, этакий одеколон а-ля Тутинг: пиво, опиум, сточные воды, тухлая рыба, автомобильные выхлопы, застоялая моча.

Она прожила тут уже несколько лет, а я еще был новичком, потому что поселился всего несколько недель назад, но прожил уже вполне достаточно, чтобы понять, какие чувства я к ней испытываю.

Приняв душ и надев костюм (с бахромой на рукавах и пузырями на коленях от частых визитов в химчистку), я, готовя сэндвичи, начал тянуть время в надежде увидеть мою домохозяйку — как она с опухшими после сна глазами, зевая, примется искать кукурузные хлопья. Но дверь ее спальни оставалась безнадежно закрытой.

Прихватив ланч и велосипедный шлем, я вышел из квартиры, не забыв запереть входную дверь на два замка. Стояло прохладное, ясное декабрьское утро, и дыхание вырывалось у меня изо рта, словно дым. Ночью прошел сильный дождь, и мир вокруг стал мутным и промокшим, словно я смотрел на него через запотевшее оконное стекло. Я присел, чтобы отстегнуть свой развалюшный велосипед — обычно я пристегивал его цепью к фонарному столбу, хотя своим видом он не мог привлечь и самого захудалого угонщика, и даже собаки отказывались поднимать лапу рядом с его ржавыми колесами и рамой, с которой хлопьями осыпалась краска.

Усевшись в седло, я тронулся с места, повихлял немного, но потом обрел устойчивость. Я покатил по улице мимо магазинчика на углу, киоска проката видеокассет, мимо «Кингс армс»[4] и халяльной[5] пиццерии и наконец у станции метро, ощутив головокружение и прилив чувств, ввинтился в поток машин и вырулил на главную дорогу. С этого места мне требовалось около трех четвертей часа, чтобы добраться до работы мимо Клапхэма, Брикстона, Стоквелла и Ламбета,[6] вся грязь, дым и песок Лондона оседали за это время на моем лице. Крутя педали, я ощущал себя частью чего-то большего, чем я сам, составляющей всеобщего устремления на работу, бездумного роботизированного потока к центру города. Под землей и по земле, в поездах, на машинах, пешком — все мы проталкивались вперед, целеустремленно, не удостаивая даже мимолетного взгляда других составляющих этого потока, все мы продвигались к цели в этом безжалостном стаде ежедневной утренней миграции.

Время опасно приближалось к девяти часам, когда я, проскрипев тормозами, наконец остановился у дома 125 по Фицгиббон-стрит — невысокого серого здания неподалеку от вокзала Ватерлоо и в нескольких минутах ходьбы от ловушек для туристов на южном берегу Темзы. Здание ничем не привлекало к себе внимания, хотя грязная пластмассовая табличка на стене открывала пытливому глазу некоторые дополнительные детали.

АРХИВНОЕ ПОДРАЗДЕЛЕНИЕ ГРАЖДАНСКОЙ СЛУЖБЫ ХРАНЕНИЕ И ПОИСК ИНФОРМАЦИИ

Тяжело дыша, я заякорил велосипед на автомобильной парковке рядом с контейнерами для стеклотары и бумаги. Вдалеке, все еще украшенные лондонским туманом, виднелись спицы «Лондонского глаза»,[7] башни Вестминстера, чинный клин Биг-Бена, однако я повернулся спиной к городским достопримечательностям и поспешил в здание. Махнув пропуском перед физиономией вахтера Дерека, я протиснулся в лифт, глубоко вздохнул и вскоре вышел из кабины на шестом этаже.

Тут уже можно было погрузиться в приятную рутину офисного дня. Серый пол, серые стены, серые столы, серый декор. Комната полнилась привычными звуками — слабым гудением компьютеров, ворчливыми вздохами ксероксов, назойливым комариным зудением телефонов. Кивая на ходу коллегам и обмениваясь «добрыми утрами», «приветами» и «как ты провел выходные», я подошел к своему столу, заваленному кипами папок мышастого цвета.

На моем стуле сидела какая-то незнакомая девушка.

— Вы сидите на моем месте, — сказал я, чувствуя себя одним из трех медведей.

— Привет, — сказала она дружелюбным голосом. — Вы — Генри Ламб?

Я кивнул.

— Привет, — еще раз сказала она. — Меня зовут Барбара.

Ей было под тридцать — толстоватая, в очках, невзрачная. Она смущенно улыбнулась и нервно поправила очки на носу.

Я все еще понятия не имел, что она делает на моем стуле.

— Я из агентства, — подсказала она.

И тут я вспомнил.

— Вы пришли помочь с классификацией.

— Видимо, так.

— Тогда понятно. Давайте я покажу вам что тут к чему.

Барбара вежливо кивала, пока я показывал ей туалет, кулер, доску для объявлений, пожарный выход и кофеварку. Я представил ее малочисленным коллегам, все они поглядывали с некоторым раздражением — нечего, мол, отрывать их от дел, — и наконец постучал в дверь кабинета начальника.

— Войдите, — раздался голос изнутри.

Питер Хики-Браун, ссутулившись, сидел за столом, руки он сплел на затылке, неловко пытаясь изобразить этакую беззаботность. У него была копна седых волос, отпущенных им без всякой меры. Галстуков он не носил. Верхние пуговицы на его рубашке были расстегнуты, чтобы обнажить заросли седоватых волос на груди и продемонстрировать еще большее дурновкусие — дешевую цепочку. Бедный Питер. В прошлом году он целую неделю ходил на работу с серьгой в ухе, пока более высокое начальство негромко, но решительно не пресекло это.

— Питер, это Барбара. Она пришла помочь нам с классификацией.

— Барбара! Привет! Добро пожаловать на борт.

Они обменялись рукопожатием.

— Значит, будете работать под руководством Генри? — спросил он.

— Похоже на то.

Питер подмигнул.

— Вы с ним держите ухо востро. Он знает, где закопаны все наши скелеты.

Мы все втроем выдавили из себя слабый смешок.

— Как вы хотите, чтобы мы вас называли? Барбара? Барб? — Он вдруг подскочил, словно его осенила блестящая мысль. — А как насчет Бабс? — В голосе — надежда. — Меньше языком ворочать.

Девушка посмотрела на него затравленным взором.

— Некоторые меня называют Бабс.

У меня на этот счет были большие сомнения. На мой взгляд, она ничуть не выглядела как Бабс.

Питер снова уселся за стол.

— Вы любите музыку, Бабс?

— Пожалуй.

Я испытал к ней искреннее сочувствие. Питер вел себя так с любой женщиной моложе, чем он, а этот демографический показатель распространялся (возможно, не вполне случайно) на большинство женской части нашего подразделения.

— Я тут как раз лазал по Интернету — заказывал билеты на парочку концертов. Вы слышали о группе «Персиковые щечки»?

— Вроде нет.

— «Эрекция»?

Робкое отрицательное движение головы.

— «Анальные бандиты»?

Барбара задумалась на секунду.

— Нет, что-то не припомню.

Питер пожал плечами.

— Меня это ничуть не удивляет. Эти ребята немного того. Они… — Он сделал паузу для театральной ухмылки. — Они не самый, так сказать, мейнстрим. — Ужасающая пауза. Потом: — Ну, ладушки! Рад был познакомиться, Бабс. Если что — моя дверь всегда открыта. — Он подмигнул.

Черт побери — он и в самом деле подмигнул.

— Прошу прощения за него, — сказал я, когда дверь захлопнулась и мы отошли на безопасное расстояние.

— Не стоит. Он кажется милым.

— Ну, еще увидите. Идемте — прихватим кофе. А я поищу свободную приемную.

Я нашел комнату, где мы посидели некоторое время, неловко уставившись в свои чашки.

— Пожалуй, расскажу вам, чем мы здесь занимаемся, — сказал я наконец. — Что вам говорили в агентстве?

— Почти ничего, — с извиняющимся видом ответила девушка.

Я произнес для нее стандартную речь.

— Мы классификаторы. Наша задача — каталогизировать каждый документ, который выпускают правительственные учреждения.

— Звучит заманчиво.

— Да, тут есть свои радости. Поиск информации может быть на удивление интересным занятием.

— А вы давно здесь работаете?

— Я? — глупо переспросил я, словно она могла задавать этот вопрос кому-то другому. — Я — года три.

— Вы три года работаете клерком-классификатором?

— Нужно ведь на жизнь зарабатывать, — ответил я. — Ну да ладно. Подъем. Вы должны увидеть, где творится волшебство.

Самое большое из наших хранилищ было размером с несколько теннисных кортов, но и тут возникало клаустрофобное ощущение тесноты из-за огромных металлических шкафов, которые занимали все пространство, стоя впритирку друг к другу, словно битком набившиеся в вагон пассажиры из нержавеющей стали. Это место, наполненное плесневеющей бумагой, забитое до предела мертвой статистикой, старыми докладами, гниющими меморандумами и давно забытыми стенограммами, напоминало букинистический магазин, в котором не бывает покупателей.

— Здорово, что у меня здесь появляется компания, — сказал я, прежде чем перейти к объяснению метода классификации (чрезмерно усложненной системы акронимов, мнемоники и цифровых кодов), поглядывая на Барбару, которая изо всех сил старалась подавить зевок. — Все это лишь вершина айсберга, — продолжал я. — Малая частичка. Конечно, более старые документы находятся в филиале в Норбитоне, но даже там мы уже задыхаемся от тесноты. Это становится настоящей проблемой.

— И вы в самом деле занимались всем этим три года?

Я попытался усмехнуться.

— За мои грехи.

— И вам не бывает скучно?

— Иногда. — Вздохнув, я признался: — Каждый день.

Все остальное утро Барбара стояла рядом со мной и якобы наблюдала, как я один за другим подшиваю протоколы в папки («вела за мной слежку», как выразился Питер), хотя я постоянно перехватывал ее взгляды украдкой и спрашивал себя: на что она смотрит больше — на документы, которые вроде бы должны занимать ее внимание, или на меня. Я совершенно не знал, как мне реагировать на это, хотя у меня и были свои соображения и они не имеют ничего общего с вашими.

С десяти до часу мы оставались за моим столом — я как раз боролся с какой-то нестандартной таблицей, когда зазвонил телефон.

— Генри? Это Питер. Загляните-ка в мое логово.

Мой стол находился в двух шагах от его кабинета, но ему, казалось, доставляло удовольствие вынуждать меня бегать к нему.

Он даже не оторвал взгляда от монитора своего компьютера.

— Как там новенькая — осваивается?

— Да вроде в порядке. Вполне компетентная.

— Хорошо. Отлично. Мне только что позвонил Фил Статам. Он должен сегодня провести с ней инструктаж. По технике безопасности. Что, если в два часа в конференц-зале?

— Я ей скажу.

— Я хочу, чтобы и вы тоже присутствовали.

Я откашлялся.

— Но я уже сдал экзамен по технике безопасности, Питер.

— Да, конечно. Но после той маленькой ошибочки в прошлом месяце…

Румянец бросился мне в лицо.

— Вы понимаете, о чем я говорю?

— Конечно.

— Вот и ладушки. Вы там, ребятки, радуйтесь жизни, договорились? — И он помахал рукой в дешевых перстнях, давая понять, что аудиенция окончена.

Обедать я предпочитаю в одиночестве. Люблю найти скамейку, развернуть сэндвичи и смотреть на поток Темзы. Я могу хоть целый час провести, глазея на реку, которая вгрызается, вцепляется в берега, могу смотреть на мусорную рекламу, плавающую на поверхности, — пластиковые бутылки и пакеты из-под чипсов, использованные презервативы, намокшую бумагу и всякие прочие отходы большого города, покачивающиеся на черной воде, чтобы потом быть выброшенными на берег или пойти на дно. Я нередко опаздывал, заглядевшись на эту жидкую историю, размышляя над тем, кто был до меня и кто придет после, кто наблюдал до меня за этим отрезком реки, за этими притоками и оттоками в их бесконечном таинственном цикле. Но в тот конкретный вторник со мной была Барбара. Она не взяла с собой обеда, а потому нам пришлось зайти в сэндвичную, где она профукала часовую оплату на бутерброд с сыром.

На берегу реки кипела лондонская жизнь. Мы прошли мимо стада белых воротничков и группок туристов — первая вышагивала с нескрываемым нетерпением, последняя шествовала неторопливо, исполненная любопытства и преувеличенного восторга. Мы прошли мимо бездомного, клянчившего гроши, мимо шумной стайки школьников на экскурсии и бритоголовой молодой женщины, которая выпрашивала у нас денег на благотворительность. Какой-то сумасшедший стремительно прошмыгнул мимо спортивной ходьбой, комично наклонив голову, потом нам попались слепая женщина с собакой и толстяк в шапочке с помпоном, который продавал свежие номера «Ивнинг стандард», громко выкрикивая заголовки. Кажется, там было что-то о королеве, но у меня не возникло ни малейшего желания купить газету. Королевская семья меня никогда особо не интересовала.

Барбара выбрала скамейку неподалеку от «Глаза», и после нескольких безуспешных попыток завязать разговор мы погрузились в молчание, глядя на величественное вращение колеса.

Она вгрызалась в свой громадный сэндвич с сыром, а я не мог не заметить, что она все время искоса бросает на меня взгляды — робкие, пытливые взгляды украдкой.

Наконец она решилась.

— Я вас знаю?

Вот оно, значит, в чем дело. Я доедал последний из сэндвичей с «пти-филу».[8]

— Не уверен. А вы?

Я не стал ей помогать — пусть сама выдумывает объяснения.

— Может, мы вместе учились?

Нет, вместе мы не учились.

— А моего отца вы не знаете?

Откуда я могу знать твоего отца?

— Вы не ухаживали за моей подружкой Шарин?

Вообще-то я еще ни за кем не ухаживал, но ей об этом я говорить не собирался.

Она прикусила нижнюю губу.

— Даже не знаю, что еще.

Я вздохнул.

— Я тут ни при чем. Это дед виноват.

— А вы знаете, — сказала она, — я так и подумала, что это вы.

Такое случается со мной время от времени. Обычно я чувствую, если кто-то меня вот-вот узнает. Как правило, они принадлежат к тому типу людей, которые в детстве много смотрели телевизор, потому что их непомерно занятые родители каждый день до ужина усаживали их перед экраном. Иногда я спрашиваю себя, не выросло ли целое поколение, которое, как собаки Павлова, при виде меня ощущает запах рыбных палочек и жареной картошки.

— Ну и как оно было? — спросила Барбара.

— О, здорово, — сказал я. — По большей части. В общем и целом.

— Боже мой, вот у вас, наверное, жизнь была! Вы хоть в школу-то ходили?

— Конечно. Съемки в основном были по выходным.

— А вы свою коронную фразочку не повторите?

— А надо?

— Ну пожалуйста.

— Я тут ни при чем, — сказал я, а потом повторил, чтобы не разочаровывать ее: — Это дед виноват.

В течение двух лет между 1986-м, когда мне было восемь, и 1988-м, когда мне было десять, я исполнял роль Малыша Джима Кливера, сыночка-шутника в семейном ситкоме[9] Би-би-си «Худшее случается в море». Актер из меня никакой, и я спокойно признаю, что выбрали меня на эту роль исключительно благодаря родственным связям.

Это было шоу моего деда. Он писал все сценарии. Таким было единственное крупное вознаграждение ему, после того как он двадцать с лишним лет тянул лямку в отделе легких развлечений Би-би-си, так отблагодарили деда его приятели, чтобы дать ему на старости лет отдохнуть. Моя коронная фразочка (вообще-то часто это была моя единственная реплика во всей серии, потому что очень скоро они поняли, что я звезд с неба не хватаю и патологически не способен изображать какие-либо эмоции) была: «Я тут ни при чем. Это дед виноват». Эти слова произносились каждый раз, когда я появлялся на экране, входя в дверь семейного дома и шествуя дальше — в основные декорации. Хотя вспышки заранее записанного смеха неизменно следовали за мной по пятам, я никогда толком не понимал эту шутку и не знаю никого, кто бы ее понимал.

По прошествии двух лет притянутых за уши совпадений, ляпов, острот и мучительно запутанных случаев, построенных по принципу «обознался», шоу было милосердно приостановлено, на том дело и кончилось. Как выяснилось, оно было к лучшему. Я бы все равно не смог продолжать участвовать в съемках. Дело в том, что я заболел. И мне потребовались какие-то операции.

Долгое время это казалось мне сном, чем-то, произошедшим не со мной, а с кем-то другим, но даже теперь случается так, что когда я в два часа ночи начинаю скакать с кнопки на кнопку в поисках чего-нибудь стоящего, то натыкаюсь на знакомый кадр или даже на всю старую серию на каком-нибудь захудалом канале, где показывают всякую дрянь, от которой отказывается даже «Ю-кей голд».[10] И тогда я вижу себя — маленького шутника с голоском фальцетом. «Я тут ни при чем, — пищит он. — Это дед виноват».

— Вас, наверное, повсюду узнают.

— Ну уж, совсем не повсюду.

— Вы все еще играете?

— Я теперь государственный служащий, — твердо сказал я. — Клерк-классификатор. — И демонстративно посмотрел на часы. — Ну, нам пора возвращаться.

В два часа мы сидели в другой приемной перед человеком, который стоял возле электронной доски и нес полную чушь.

— Здравствуйте, — сказал он. — Меня зовут Филип Статам. Я отвечаю за безопасность в этом подразделении.

Нас, слушателей, в комнате было всего двое, но он говорил так, будто обращался к битком набитому залу.

Барбара послушно делала заметки.

«Филип Статам, — записала она. — Ответственный за безопасность».

Статам говорил как комик старой школы — из тех, что взывают прямо к публике, собираясь перейти к самой популярной части своего номера, какому-нибудь навязшему в зубах штампу, который зрители знают наизусть.

— У вас может сложиться впечатление, — начал он, — что офис — безопасное место для работы. У вас также может сложиться впечатление, что ничего страшного здесь с вами произойти не может, поскольку самое смертельное оружие, с каким вы имеете дело, это степлер, факс или архивная папка. У вас даже может сложиться впечатление, что в офисах не бывает несчастных случаев. И уж точно они никоим образом не могут коснуться вас. — Он сделал паузу ради — ничего другого мне просто в голову не приходит — драматичного эффекта. — Знаете, что я вам скажу? — Он набрал воздуха в легкие. — Это не обязательно так. — Для вящей убедительности он постучал по экрану электронной указкой. — Несчастные случаи могут произойти. Несчастные случаи происходят. Каждый офис — это потенциальная смертельная ловушка. И в течение следующих двух с небольшим часов я буду давать вам рекомендации о том, как уберечься от опасностей. — Он выгнул брови, раздул ноздри. — И как остаться живыми.

Мы покорно просмотрели два видео, презентацию Пауэр-Пойнт и уже должны были перейти к тому, что Статам зловеще называл «небольшая ролевая игра», когда у меня в кармане эпилептически задрожал мобильник.

— Извините, Филип, — сказал я, радуясь возможности отвлечься. — Важный звонок.

Статам проводил меня сердитым взглядом, а я, довольный, поспешил в коридор, но, когда увидел высветившийся номер звонящего, все остатки моего хорошего настроения мигом улетучились.

— Ма? — сказал я. — Ты не должна звонить мне на работу.

— Старый хрыч умер.

Сердце мое сжалось.

— Что ты сказала?

И она повторила, на сей раз тверже, даже не пытаясь скрыть ухмылку:

— Старый хрыч умер.

3

Когда я в первый раз снова увидел деда, то не узнал его. Всю жизнь он был рядом со мной, а я не смог найти его в комнате, наполненной незнакомыми людьми.

Я был слишком расстроен и потрясен, чтобы ехать на велосипеде, а потому запрыгнул в автобус номер 176 на привокзальной остановке и, томясь и тоскуя, просидел всю дорогу, пока автобус полз как черепаха по Ватерлоо, по Элефант и Касл, по Уолуорту и Камберуэлл-Грин, прежде чем, проскрежетав тормозами, остановился возле длинной стены из красного кирпича. Весь путь до Сент-Чада[11] я просидел на краешке сиденья рядом с толстяком в футболке с Гарфилдом,[12] он уминал цыпленка из картонной коробки и слушал неприлично громкую поп-музыку.

Проскочив через раздвижные двери в больницу, я минут десять бродил с потерянным видом, пока какая-то медсестра не сжалилась надо мной и не направила в палату Макена[13] — реанимационную в самом конце пятого этажа, отделенную от остальных помещений толстой стеклянной перегородкой. Внутри на узких кроватях лежали шесть или семь стариков — неподвижных, безмолвных, без признаков жизни. В палате висел стойкий запах хлорки, мыла, мастики и всепроникающий предательский душок разложения.

В нескольких кроватях от меня сиделка поправляла подушку под больным и что-то бормотала, явно пытаясь говорить утешительным тоном.

— Прошу прощения, — заговорил я.

Женщина повернула ко мне голову, но при этом не оставила своего занятия.

— Да?

— Я ищу своего деда.

— Фамилия?

Говорила она, мне показалось, с каким-то акцентом, вроде бы восточноевропейским.

— Его фамилия Ламб.

Она смерила меня презрительным взглядом, словно я спросил, есть ли в больнице бар.

— Он мой дед, — довольно неуверенно добавил я.

— У вас за спиной. — Она бросила в мою сторону еще один пренебрежительный взгляд и вернулась к своему занятию.

Старый хрыч, лежащий без движения и сознания, постарел лет на сто с того времени, когда я видел его в последний раз. Теперь он являл собой все то, чего в нем раньше и заметно-то не было — хрупкий и хилый, слабый и увядший. В носу и ушах — заросли седых волос, кожа натянута на скулы. Тело его опутывали трубки, провода, металлические шланги, таинственным образом соединенные с пластиковыми мешочками, наполненными какой-то жидкостью, и монитором, который настырно бикал через определенные промежутки времени.

За дедом было большое окно, которое кто-то в приступе скаредного веселья украсил одной-единственной ниткой облезлой мишуры. Лучи слабого зимнего солнца играли на его груди и высвечивали пыль, оседавшую вокруг него, словно конфетти.

Я нашел стул, подтащил его к кровати, сел и тут же стал мучиться мыслью — нужно ли было принести виноград? Цветы? Шоколад? Хотя представить себе, как бы он мог всем этим воспользоваться, было довольно затруднительно.

Я попытался говорить с ним. Вроде такие вещи помогают? Помнится, я где-то читал, что если начинаешь болтать так, будто все в полном порядке, то людям в его состоянии это идет на пользу.

— Дед, это я, Генри. Извини, давно к тебе не заглядывал. Работы выше головы. Ты же знаешь, как у нас всегда перед Рождеством… — Но голос мой звучал глухо и неискренне, поэтому я замолчал и какое-то время сидел, не раскрывая рта, только слушал холодные размеренные звуки, издаваемые аппаратом.

Наконец я услышал за спиной чьи-то шаги. По цоканью ее высоких каблучков и запаху единственных духов, которыми она пользовалась, я понял, кто это, еще до того, как она открыла рот.

— Бедный старый хрыч, — сказала она. — Даже мне теперь его жалко.

Вы, наверное, удивились, что она вообще пришла. Откровенно говоря, я и сам этого до конца не понимаю. Правда, отношения между ними всегда были такие сложные.

Мама обняла меня за талию большими полными руками и прижала к себе. Застигнутый врасплох, сжатый, словно кольцами анаконды, и объятый сногсшибательным запахом, я снова превратился в восьмилетнего мальчика и на секунду даже почувствовал себя почти счастливым.

Мы молча посидели рядом с его кроватью. Я взял старика за руку, а мама вытащила журнал головоломок и погрузилась в разгадывание судоку с упорством и целеустремленностью Алана Тьюринга,[14] расшифровывающего очередную шифрограмму из Берлина. В палате стояла тишина — лишь прерывисто побикивал аппарат, подключенный к деду, шуршал по бумаге мамин карандаш, изредка проходила сестра да вдали позванивал телефон. Мы не видели никаких докторов, никто не зашел и не спросил у нас, кто мы такие и что здесь делаем, а другие пациенты, лежавшие в этой палате, вообще не издавали ни звука — ни малейшего стона или писка. Не знаю толком, чего я ждал — наверное, предсмертных хрипов, рваного дыхания, бреда, однако умирание оказалось делом куда более тихим, чем можно было подумать. Мы просидели в этом ужасающем антураже около получаса, когда в окне за дедом что-то появилось. Сначала я увидел копну рыжих волос, раздуваемых ветром, потом замызганное узкое лицо, затем яркий желтый жилет, наконец брызнула пена, и по стеклу начала елозить обратная сторона губки.

Зрелище было фантастическое — этот человек словно парил в воздухе. Иллюзия рассеялась, только когда мойщик окон заглянул через стекло, уставился на мою мать и подмигнул. Мама хихикнула — звук был совершенно неуместный, словно смех в морге или ухмылка во время кремации.

Я посмотрел на него самым ледяным взглядом, на какой был способен, но с сожалением увидел, как мама улыбается ему в ответ.

Словно отвечая на этот безмолвный флирт, система жизнеобеспечения выдала какой-то щебет, выбивающийся из ритма, писк огорчения, электронное икание. Я тут же забыв о мойщике окон, вскочил на ноги и бросился искать помощи. Однако аппарат вернулся к прежнему ритму, и мама, не переставая уголком глаза восхищаться мойщиком, сказала, чтобы я прекратил дергаться и сел на место. Очень скоро она ушла, пробормотав что-то о встрече с приятельницей, с которой, мол, договорилась выпить по рюмочке.

Явно не получив приглашения присоединиться к ним, я остался с дедом, сжимая его руку в своих, пока наконец не вернулась сиделка, она проворчала, что приемные часы закончились, и показала мне на дверь. Я положил руку деда на кровать и, испытывая чувство вины и благодарности, направился на свет божий, а биканье аппарата еще долго оставалось в моих ушах.

На улице было холодно, уже сгущалась темнота — день сдавался на милость нетерпеливых зимних сумерек. Мое дыхание клубилось в воздухе, и хотелось поскорее попасть домой, но тут случилось что-то абсолютно невероятное.

Сначала я услышал шум — какой-то слабый, приглушенный вскрик, далекий вопль неожиданного страха. Потом воздух передо мной словно задрожал, и я увидел какое-то пятно, кинетический мазок рыжеватого, желтого и черного цветов. Наконец раздался глухой, решительный удар, и что-то крупное, телесное шмякнулось и мучительно распростерлось у меня перед ногами.

Я замер, потом отвернулся. Потом снова посмотрел под ноги — не выдумал ли я все это. Но нет: он по-прежнему лежал передо мной.

Человек свалился с неба, пролетел в нескольких дюймах от меня.

Не в силах пошевелиться, я уставился на него, а он, едва дыша, смотрел на меня. Я смутно припомнил это замызганное лицо, копну рыжих волос. Земля вокруг упавшего человека сверкала битым стеклом, подсвеченным искусственным светом из больницы — миниатюрное созвездие на земле.

— Генри…

Откуда ему известно мое имя? Откуда, черт побери, больничный мойщик окон знает мое имя?

— Генри?

— Здрасьте.

Даже мои собственные уши услышали всю глупость моего ответа. Вдалеке — громкие слова команд, рев двигателей, бегущие к нам люди.

— Ответ: «да», — проговорил он. Каждое слово давалось ему с трудом и звучало хрипло, отрывисто.

Я опустился рядом с ним на колени, не представляя, что делать дальше, отыскивая подходящее клише.

— Не разговаривайте, — сказал я. — Не пытайтесь двигаться.

Но мойщик окон, казалось, был исполнен решимости говорить.

— Ответ… — снова прохрипел он, глаза его горели огнем, словно он собирался сказать что-то самое важное в его жизни. — Генри, — издал он ужасающий горловой звук. — Ответ: «да»!

Потом меня оттолкнули прибежавшие на помощь люди, профессиональные спасатели жизней в развевающихся халатах и с точно сформулированными вопросами; в воздухе носилось: «не прикасайтесь к нему», и «как он выпал», и «нужно занести его внутрь». Мне помнится, что не раз повторялось слово «чудо». Даже когда они уносили его, аккуратно положив на носилки и дав что-то для облегчения боли, он не сводил с меня глаз, снова и снова повторяя те же слова:

— Ответ: «да».

Я смотрел на него, не в силах двинуться с места.

— Ответ: «да».

Он попытался приподняться на носилках и прокричал:

— Ответ: «да»!

Наверное, это странно, если тебе до тридцати осталось всего ничего — доплюнуть можно, а ты ни разу ни в кого не влюблялся. Все, что я могу сказать по этому поводу: ожидание стоит свеч.

Я познакомился с Эбби за полгода до этого, заметив ее объявление в рубрике «Сдается внаем» городской газеты. Я зашел посмотреть, что у нее за свободная комната, и, как только она открыла дверь, сразу же понял, что не хочу делить жизнь ни с кем другим. А еще я сразу понял, что такая ослепительная красотка в узких джинсах и канареечного цвета туфельках всегда останется лишь моей недосягаемой мечтой.

Когда я, рассказав полутора десяткам разных людей историю о том, как мойщик окон с незабываемым шмяком грохнулся передо мной, вернулся домой, она сидела в гостиной — сутулилась перед телевизором, древним ящиком, который, по ее словам, стоял здесь, когда она купила квартиру.

Эбби выглядела усталой и растрепанной, без конца клевала жареную картошку с тарелки, но при этом умудрялась блистать фантастической красотой.

Я сказал «привет», и при звуке моего голоса домохозяйка попыталась сесть ровно.

— Присаживайся, — сказала она, не переставая жевать и беря в руку пульт, чтобы выключить телевизор. — Несколько дней тебя не видела. — Эбби подвинула тарелку в мою сторону. — Ешь картошку.

— Да я не хочу.

— Ну пожалуйста. Мне одной ее не прикончить.

— Нет, правда, я…

— Ты что — ел?

— Нет, но…

— Тогда поешь.

— Ты уверена?

— Абсолютно.

— Ну, пожалуй, поем. Спасибо большое.

— Не за что.

Я сунул ломтик картошки в рот.

— Как прошел день? — спросила Эбби, после чего я впервые, пожалуй, за десять лет разразился слезами.

Потом мы разговаривали. Промокая тайком нос салфеткой, я рассказал ей о деде, телефонном звонке матери и о человеке, свалившемся с небес. Мой рассказ вроде бы вызвал у нее сочувствие, и в какой-то момент она даже сделала неловкое движение в мою сторону, словно чтобы обнять, но я отпрянул, и она подалась назад.

— Генри, — сказала она, когда я закончил свой рассказ. В голосе ее слышалось желание приободрить меня.

— Да?

— Когда у тебя день рождения? Ты говорил — скоро.

— Ах да. Я почти забыл. В понедельник. А что?

— Да так, подумала просто. — Она подняла брови и, казалось, хотела добавить что-то еще, но в это время зазвонил телефон.

Эбби сняла трубку.

— Сейчас, — сказала она и посмотрела на меня. — Это тебя.

Нахмурившись, я взял трубку.

— Да?

Голоса я не узнал. Вроде бы он принадлежал пожилой женщине — хрипловатый и решительный, хотя и слышалась в нем некоторая хрупкость.

— Мистер Ламб? Мистер Генри Ламб?

— Да.

— Добрый вечер, мистер Ламб. Я из компании «Окна Гадарин». Я вот подумала, а не предложить ли вам вообще поменять окна?

— Знаете, это не моя квартира, — сказал я. — Я только снимаю здесь комнату. Но в любом случае ответ наверняка «нет». И мы бы хотели, чтобы в будущем вы не звонили так поздно. Я бы даже сказал, чтобы вы вообще больше не звонили.

Женщина посетовала на мою невежливость и бросила трубку.

— Торговый агент? — спросила Эбби.

— Стеклопакеты, кажется. Ничего важного.

— Вот как.

Она робко улыбнулась мне. Я улыбнулся ей в ответ, и несколько секунд мы улыбались друг другу как два идиота, все еще чувствуя головокружение от этой неожиданной близости, все еще не ведая об ужасе, который уже стучался к нам в дверь.

4

Следующий день поначалу вроде бы ничем не отличался от других.

Как и обычно, я проснулся за несколько секунд до звонка будильника. Как и обычно, выбрался из кровати, облазил холодильник в поисках чего-нибудь съестного и тянул время в надежде, что удастся взглянуть на Эбби. Как и обычно, я ушел разочарованный.

Велосипед свой я оставил на автомобильной парковке у работы, а потому мне пришлось тащиться в метро и висеть, держась за поручень восемь остановок по Северной линии и вдыхая запах застоялого пота и пародонтоза. На работу я опоздал и, все еще полусонный, тут же направился в туалет. Я деловито плескал себе в лицо холодной водой, когда из одной из кабинок появился Питер Хики-Браун, извлек из кармана расческу, похожую на выкидной нож, и начал аккуратно зачесывать назад седеющие волосы. Он не повернулся в мою сторону, лишь восторженно глазел на себя в зеркало — толстобрюхий Нарцисс в офисном сортире.

— Как там дела у Бабс? — спросил он, закончив свою процедуру.

— Думаю, прекрасно.

— Вы ее вчера ввели в курс дел?

Я ответил, что да, конечно, ввел.

— Экспедицию вы ей показывали?

Экспедицию?

— Нет. А зачем?

— Я думаю, нужно ей показать.

— Мне там не нравится.

— Ну и что? Спокойнее, Генри. Проводите ее туда. — Он включил холодную воду, смочил пальцы, уложил волосы у висков за уши. — Фил говорит, что вам пришлось вчера удрать с инструктажа.

— Неожиданные семейные дела.

Хики-Браун нахмурился, но не из сочувствия ко мне, единственное, что его заботило, — как бы не пострадала работа его отдела, как бы я не отстал с его драгоценной каталогизацией; его в ужас приводила мысль, что, если я не справлюсь со своими обязанностями, нас завалит лавина древних аттестационных листов и протоколов заседаний на бумаге цвета проказы.

— Все в порядке? — спросил он.

— Не знаю, — сказал я. — Честно, не знаю.

— Вас ждет развлечение, — сказал я Барбаре, отыскав ее возле ксерокса. — Питер хочет, чтобы вы познакомились с экспедицией.

Экспедиция располагалась на самом нижнем этаже здания — вонючая, заброшенная и нелюбимая. Здесь вечно ломалось отопление, а потому постоянно было сыро и жарко. До Рождества оставалось всего ничего, а на столах у всех стояли вентиляторы, которые злобно урчали, недовольные тем, что ими пользуются не в сезон. Воздух здесь был отвратительный — застоялая смесь пота и грязных носков.

— Вот отсюда все и начинается, — сказал я. Я уже устраивал такую экскурсию в прошлом году — группе ребятишек, пришедших на «День открытых дверей для твоего ребенка». — Здесь происходит сортировка папок.

Помещение было занято четырьмя столами на козлах, уставленных высокими стопками папок мышиного цвета; за столами сидели по трое-четверо работников, за исключением последнего, за которым работал один человек. Когда мы вошли, некоторые из этих несчастных, прыщеватых и мокрых от пота людей подняли на нас безразличные взгляды. Они сортировали папки — сюда стенограммы, сюда меморандумы, сюда планы действий, графики и годовые отчеты, укладывали все в алфавитном порядке и складывали на тележки. Позднее в этот же день кто-нибудь откатывал тележки в лифт и развозил по соответствующим хранилищам. Это было сердце нашей службы, отсюда все и начиналось.

— Здесь большая текучесть кадров, — сказал я. — Люди тут долго не задерживаются. — Я показал в дальний конец комнаты, где за столом в одиночестве сидела женщина, она открывала одну посылку за другой и со сноровкой робота обвязывала бечевкой их содержимое. — Кроме нее.

Пальцы-сосиски, желтоватая кожа, обрюзгшая, прямые сальные волосы, лицо опухшее, розовое и рыхлое, как пластилин. Рядом с ней стояла великанская бутылка колы, и она с маниакальной регулярностью прикладывалась к ней — так, наверное, младенец, подчиняясь слепому инстинкту, теребит губами материнский сосок. Как и обычно, пот тек с нее градом, а на одежде темнели влажные пятна.

— Привет, — сказал я, понимая, что не могу вспомнить ее имя. Пам? Пэт? Пола? Мне сто раз называли ее имя, но оно не задерживалась у меня в голове. Толстуха издала в ответ какой-то неразборчивый звук.

— Это Барбара, — сказал я, произнося слова, видимо, чересчур уж выразительно. — Она будет работать наверху.

Женщина издала еще один неопределенный звук («брвет») и снова потянулась к бутылке колы.

Мы направились к выходу, и Барбара прошептала:

— Что с ней такое?

— Никому не хочется спрашивать. Бедняга работает здесь столько, что никто уже и не упомнит. Она стала символом всего этого заведения.

— Уж скорее его рабыней, — довольно жестко пробормотала Барбара.

Поддавшись какому-то странному порыву, я обернулся. Не донеся бутылку до губ, женщина смотрела на нас, ее рыхлое лицо пылало ненавистью. Меня внезапно охватило чувство вины и стыда, кровь бросилась мне в лицо, и я поторопил Барбару прочь из этой комнаты с ее брюзжащими вентиляторами, всепроникающим запахом пота и безмолвными обвиняющими глазами женщины. Мы оба, испытывая облегчение, направились вверх по лестнице.

С мамой я встретился за ланчем в кафе «Нерон».

— И сколько ты там еще вчера оставался? — спросила она, прихлебывая кофе латте.

Я хотел было рассказать ей о том, что случилось с мойщиком окон, но потом, предвидя ее реакцию, отказался от этой идеи.

— Недолго. Я ничем не мог ему помочь.

— Он сам себе все это устроил, — сказала она. — Мы все знаем, что выпить он был не дурак.

— Он поправится? — спросил я тихо.

Мама пожала плечами.

— Кто это может знать? — Она зевнула. — Ты уж его навещай. Твой отец хотел бы этого.

— Я сегодня вечером опять к нему пойду, — сказал я.

Это сообщение, казалось, удивило ее.

— Правда?

— Хочу побыть с ним. У него ведь больше никого нет.

— И кто же в этом виноват? Вообще-то, дорогой, я хотела попросить тебя об услуге.

Теперь стало понятно, зачем она позвала меня на ланч.

— И что же это за услуга?

— Насчет его дома. Одному богу известно, откуда у меня комплект ключей от него. Будь умницей — загляни туда завтра-послезавтра. Ну, просто посмотри, не разгромил ли кто его жилье, не перевернули ли все вверх дном.

Она шваркнула связкой ключей об стол, словно ставя точку в этом деле: мол, езжай — и обсуждать тут больше нечего.

— Мы могли бы съездить туда вместе, — с надеждой в голосе проговорил я.

— Радость моя, я уезжаю.

— Уезжаешь?

— В Гибралтар. С Горди.

Я поставил чашку на стол, боясь расплескать кофе.

— Кто такой Горди?

— Приятель. Не брюзжи, дорогой. Он в бизнесе.

— Еще один актер?

— Вообще-то продюсер. Он забронировал нам номер в таком чудном отеле.

— Здорово.

— Ну не смотри ты букой. Я счастлива. А ты ради нас поухаживай за старым хрычом. А если что случится — ты нам брякни.

Я кивнул, не сводя глаз с остатков своего сэндвича.

Из маминой сумки раздался звон. Она вытащила оттуда мобильник и приложила его к уху.

— Горди! Нет, я все еще с ним. — Прыснув со смеху, она повернулась ко мне. — Горди передает тебе привет.

— Привет, Горди, — сказал я.

— Нет-нет, — протянула она, неожиданно переходя на капризный детский голосок. — Я думаю, он ворчит, потому что переживает за дедушку.

Она поцеловала меня в лоб, помахала на прощание рукой и вышла из кафе на улицу, продолжая изливать свои нежности, щебетать на весь мир ничего не значащие ласковые словечки.

Я посмотрел на недоеденный сэндвич и отодвинул тарелку — аппетит у меня вдруг пропал.

Не успел я вернуться за свой стол, как меня вызвал к себе в кабинет Питер Хики-Браун.

Рядом с ним сидел какой-то незнакомый человек. У него было кукольное личико, чистая, отпилингованная кожа, и вообще он излучал здоровье, являя собой ходячую рекламу образцового ухода за собой. Когда я вошел, он посмотрел на меня, но не улыбнулся — лишь молча устремил взгляд в моем направлении.

— Вы хотели меня видеть? — спросил я.

Хики-Браун, на сей раз необычно мрачный, предложил мне сесть. Я с удивлением обнаружил, что если утром галстука на нем не было, то теперь есть, а почти все свои побрякушки он снял.

— Это мистер Джаспер.

Я протянул руку над столом.

— Здравствуйте.

Человек продолжал смотреть на меня. Я заметил, что в одно ухо у него вставлена какая-то пластмассовая штуковина телесного цвета, и помню, что подумал (насколько же наивным это кажется теперь), уж не туг ли он на ухо.

— Меня зовут Генри Ламб.

По-прежнему никакой реакции. Я в смущении убрал руку.

Питер откашлялся.

— Мистер Джаспер из другого отдела.

— Из какого?

Вид у Хики-Брауна был такой, словно он толком и сам не знал ответа на этот вопрос.

— Особого отдела. Насколько мне известно, в функции этого отдела входит защита интересов наших служащих.

Наконец незнакомец заговорил.

— Нам нравится думать о себе, — бесстрастно произнес он, — как об отделе, которому ничего не безразлично.

Хики-Браун сложил пальцы, словно в молитве.

— Послушайте, мы знаем, что вчера что-то случилось. Что-то, связанное с вашим дедом.

Человек, которого мне представили как Джаспера, смерил меня ледяным взглядом.

— Что случилось с несчастным стариком?

— Врачи полагают — удар, — ответил я, поборов в себе желание спросить, какое его собачье дело.

— Он поправится?

— Доктора не уверены. Хотя, на мой взгляд, это маловероятно.

Мистер Джаспер устремил на меня взгляд, но больше ничего не сказал.

Я посмотрел на своего босса.

— Что-нибудь еще, Питер?

Он выдавил из себя неискреннюю улыбку.

— Мы беспокоимся о вас. Нам необходимо знать, что с вами все в порядке.

— Все прекрасно.

— Конечно. Но послушайте меня. Если вам нужно будет уйти — вы мне только скажите. Только подмигните.

— Конечно.

Джаспер продолжал поедать меня холодными немигающими глазами.

— Это все? — спросил я.

Хики-Браун бросил взгляд на Джаспера, и незнакомец сделал едва заметное движение головой — при правильном освещении, если прищуриться, это можно было принять за кивок согласия.

— Вот и ладушки, — сказал Питер Хики-Браун. — Вы можете идти.

Выходя из кабинета, я чувствовал, как незнакомец, словно лазером, сверлит мне враждебным взглядом спину.

После работы я отвязал свой велосипед и поехал в больницу. Хотя изменений в состоянии деда не произошло, я успокаивал себя уже тем, что хуже ему не стало, и мне показалось, что никаких мучений он не испытывает. Я взял его за руку и рассказал о том, как прошел день, о толстухе в подвале, о моем ланче с мамой и визите мистера Джаспера.

Кто-то прошаркал у меня за спиной. Сиделка.

— Ну, теперь вы своего дедушку узнаете?

Я покраснел от стыда.

— У него грустный вид, — сказала она.

— Грустный?

— Он был на войне.

— Вообще-то, — поправил я ее, — дед не воевал. Он хотел, но его не взяли. Что-то у него, кажется, было с сердцем не так.

Сиделка только улыбнулась в ответ.

— Нет-нет, он был на войне. Определенно был.

Она развернулась и поспешила прочь — подошвы ее туфель поскрипывали на линолеуме.

Я снова посмотрел на деда.

— Ты ведь не был на войне? — спросил я. Хотя, конечно, никакого ответа не ждал.

— На какой еще войне?

Полчаса спустя, когда время для посещений подошло к концу, я спустился на первый этаж и был уже неподалеку от выхода, но тут увидел пациента, которого сразу же узнал. Вид у него был довольно веселый. Он сидел на кровати, опершись на подушку и погрузившись в чтение таблоида. Его загипсованная левая нога была подвешена в воздухе. Он был похож на какого-нибудь статиста из сериала «Продолжаем»,[15] этакий актер второго плана с лицом-картофелиной, который влюбленными глазами смотрит, как вихляет задницей Барбара Виндзор,[16] и хихикает над грязными шуточками Сида Джеймса.[17]

Я остановился перед его кроватью.

— Я вас знаю.

Человек оторвался от газеты. Это явно был он. Замызганное лицо, копна рыжих волос, вид веселого распутника — все это узнавалось безошибочно.

— Мне не кажется, что мы встречались, — сказал мойщик окон.

— Вы упали, — сказал я. — Вы упали прямо мне под ноги.

— Извини, приятель. Ничего такого я не помню.

Я кивнул на растяжку и шкив.

— У вас сломана нога?

— Не, это я ради смеха. А ты чего подумал?

— Извините, просто вы, кажется… Не хочу показаться грубым, но вы, похоже, в полном порядке.

— А почему нет?

— Вы пролетели пять этажей.

— Значит, я сделан из хорошего материала.

Явно раздраженный, он демонстративно уткнулся в свою газету.

— Вчера, — сказал я, — после того, как вы… приземлились.

— Что?

— Вы пытались мне что-то сказать. Вы все время повторяли: «Ответ: „да“».

Он фыркнул.

— Правда? Ну чего только не скажешь, если так ударишься. Наверное, мозги набекрень были.

— И вы не знаете, почему вы мне это говорили?

— Парень, да я не помню ничего. — Он посмотрел на меня рассерженным взглядом, в котором вдруг забрезжило узнавание. — Слушай, где я тебя видел?

— Ага, — сказал я, — значит, вспоминаете?

— Я тебя видел по телику, — сказал он. — Ты — Малыш.

Сердце у меня упало.

— Был когда-то, — отрезал я. — Был Малышом. Давно перестал.

— Я помню это ваше шоу. Что ты там говорил?

Мне захотелось поскорее уйти.

— Я тут ни при чем. Это дед виноват.

Мойщик окон начал хихикать, потом вдруг резко оборвал смех.

— Но все это было не очень смешно.

— Спасибо, — сказал я.

— Если подумать, то это шоу было никакой не ситком, а настоящий дряньком.

— Всегда приятно встретить поклонника.

— Тебе лучше сматываться. Приемные часы закончились.

— Ну что ж, извините, что побеспокоил.

— Вон тебя твой дружок ждет. — Он кивнул мне за спину.

— Что?

— Вон там. У дверей.

Он был прав. В другом конце палаты у самой двери стоял человек и наблюдал за нами. Он выскочил за дверь, как только увидел, что я двинулся в его направлении, но я уже увидел достаточно, чтобы узнать того самого типа из кабинета Питера. Мистер Джаспер. Мойщик окон с видом человека, который не желает, чтобы его беспокоили, принялся изучать результаты футбольных матчей. Я вышел в холод на улицу, но если Джаспер и был там минуту назад, то теперь его нигде не было видно. Я сел на велосипед и поехал домой, а в голове у меня теснились вопросы, на которые я не находил ответа.

Эбби не спала, листала справочник о расторжении брака. Моя домохозяйка работала в какой-то таинственной должности в одной городской юридической компании, хотя чем именно она там занималась, оставалось для меня загадкой. Я несколько раз спрашивал ее об этом — мне отчаянно хотелось поговорить с ней хоть о чем-нибудь, но она всегда отвечала уклончиво, говорила, что это такая скукотища — мухи дохнут — и рассказывать тут не о чем. Чем бы она там ни занималась, работа эта ее достала, и она не раз говорила мне, что хотела бы найти своей жизни какое-нибудь иное применение, поинтереснее, что-нибудь более благородное и достойное.

— Генри! Я уже начала волноваться.

— Я был в больнице.

— Никаких изменений?

— Никаких изменений.

— Садись. Я сделаю тебе кофе. — Эбби вскочила на ноги и исчезла в кухне — я даже возразить не успел. — Тебе ведь две ложки сахара?

Я ответил благодарным «да» и откинулся на спинку дивана, радуясь тому, что день подходит к концу.

Эбби сунула мне в руки горячую чашку, и я поблагодарил ее. На ней была мешковатая футболка, на несколько размеров больше, чем требуется, и мне немного стыдно признаться, но я спрашивал себя — а надето ли на ней что-нибудь под этой футболкой.

Она села, скрестив ноги, на полу.

— Генри, а ты не… — Она смешалась. — Ты не заметил, что я немного изменилась?

— Ты что имеешь в виду?

— Ну, ты не видишь во мне ничего нового?

Радуясь возможности полюбоваться лицом Эбби, так чтобы она при этом не подумала, будто я таращусь на нее, я минуту-другую смотрел на нее не отрываясь.

— Нет, — сказал я наконец. — А что — должно быть заметно?

Она дотронулась пальцем до своего носа, и тут я наконец понял, что она имеет в виду крошечную золотую горошину, едва заметную и похожую на созревший дорогой прыщик. Первое, что мне пришло в голову: она сделала это, чтобы произвести впечатление на какого-нибудь жеребца с квадратной челюстью со своей работы, эдакого широкоплечего красавца адвокатского племени.

— Тебе нравится?

Я слишком устал и не чувствовал себя способным хитрить, а потому сказал:

— Мне больше нравится без этой штуки.

— Вот как. — В голосе ее послышалось разочарование. — А я думала, тебе понравится.

— У тебя такой красивый носик — жалко его портить.

Еще не успев договорить, я почувствовал, как мое лицо пунцовеет.

— Правда? — спросила она. — У меня правда красивый носик?

Я уже собирался пробормотать какую-то нелепицу в ответ, но тут мне на выручку пришел телефон — раздалась его настойчивая трель. Я снял трубку, кинув взгляд на Эбби, и мне показалось, что она не меньше моего рада этому неожиданному звонку, избавившему меня от необходимости отвечать.

— Алло?

Голос, надтреснутый возрастом, показался мне знакомым.

— Я разговариваю с мистером Генри Ламбом?

— Да.

— Я из компании «Окна Гадарин». Вы бы не хотели поставить новое окно?

— Разве вы уже не звонили?

— Да, звонила.

— Ответ по-прежнему «нет», — отрезал я. — И мне помнится, в прошлый раз я просил вас больше не беспокоиться на сей счет.

Щелчок. Надоедливые гудки.

Я положил трубку — Эбби закатила глаза.

— Ума не приложу, откуда они узнали мой номер.

Я зевнул.

— Пожалуй, пойду лягу.

— Спокойной ночи. И да, Генри…

— Что?

— Если захочешь поговорить…

— Конечно.

Эбби улыбнулась. Поворачиваясь, чтобы уйти, я увидел, как она прикасается к крылу своего носа, трогает пальцами маленькую горошинку — неожиданно, мило, восхитительно, застенчиво. Я бросил украдкой еще один взгляд и почувствовал что-то незнакомое, что-то странное, но замечательное — оно распирало мне грудь.

Если бы в этот момент я знал все, что должно произойти, то сразу же изгнал бы эти чувства. Задавил бы их в груди в самом зародыше.

5

На следующий день я решил съездить в дедовский дом. Ни один другой член семейства (и ни один из его халявщиков дружков) не предложил мне своей помощи, и, как единственный из родственников, который когда-либо признавался в искренней любви к нему, я чувствовал лежащий на моих плечах груз ответственности.

День прошел в рутинной суете — шуточки Хики-Брауна, ланч с Барбарой, хождение в экспедицию, грязный взгляд Филипа Статама, целая вечность, проведенная в безделье за компьютером, пока я сидел, уставившись в экран и ждал пяти часов. Когда наконец это закончилось, я порулил к Лондонскому мосту, с трудом затащил велосипед в вагон поезда, направлявшегося в Далвич, точнее на Темпл-драйв, 17, где мой дед поселился еще задолго до моего рождения.

Покрутив педали на подъеме в горку, я свернул на его улицу, проехал мимо выстроившихся в ряд платанов и щитов, истерически возвещавших, что этот квартал находится под юрисдикцией неусыпных граждан. Для меня это было путешествием во времени. Туннелем в мое детство.

Дед жил в небольшом стандартном домике, втиснутом в ряд себе подобных. Дом приходил в упадок — залежи книг на подоконниках, вьющиеся вокруг решетки пожухлые сорняки, приколотый на двери клочок бумаги с надписью от руки: «Торговым агентам вход запрещен».

Я вошел внутрь, оттолкнул ногой горку почты, накопившейся на коврике, и меня тут же захлестнула мучительно-грустная волна воспоминаний. В доме был все тот же запах. Запах жареных сосисок — толстых, жирных, обугленных — единственное, что старик умел готовить. И этим же он неизменно кормил меня, когда я приезжал к нему на каникулы, это же было на столе, когда я мальчишкой возвращался после тех операций в больнице, этим же он кормил меня в тот вечер, когда умер мой отец.

Запах прошлого заполнил мои ноздри, и я как подкошенный свалился в большое кресло в гостиной. В тот момент я бы все отдал, чтобы снова стать восьмилетним мальчиком, чтобы дед был жив-здоров, чтобы все казалось не таким жестоким и более невинным.

Что-то маленькое и пушистое потерлось о мою ногу, и я, опустив глаза, увидел упитанного серого кота, с надеждой уставившегося на меня. Я осторожно протянул руку. Зверек не пустился наутек, и я погладил его, а он в ответ принялся довольно мурлыкать.

— Ты, наверное, голодный, — сказал я.

В кухонном столе обнаружилась пара жестянок с кошачьей едой. Я открыл одну и вывалил ее содержимое в блюдце — котяра с удовольствием набросился на еду. Съев первую порцию, он принялся клянчить еще.

Кроме кота в доме обнаружилось кое-что еще, мне не знакомое. Как и всегда, гостиная была завалена книгами, но это были другие книги. Я помнил потрепанные сценарии (Галтон и Симпсон,[18] «Шоу Гуна»,[19] ЭОО,[20] «Военно-морской жаворонок»[21]) — стопки комедий высотой в полстены. Но теперь все было иначе. Я увидел книги по самым невразумительным эзотерическим темам — объемистые, дорогие на вид тома в твердых обложках по прорицанию, телепатии, хиромантии, картам Таро, масонству, о Распутине, метемпсихозе, госпоже Блаватской, астральной проекции, Нострадамусе, Элифасе Леви,[22] приготовлении к человеческим жертвоприношениям и о конце света. Книги с пугающими, удивительными названиями. Книги со странным запахом, вызывающие дрожь при прикосновении.

Теперь ничего этого, конечно, не осталось.

В последние годы я встречался с дедом реже, чем следовало бы, а дома у него вообще почти не бывал. По правде говоря, всего два раза — когда искал работу, и мы весь день просматривали объявления в газетах, а в другой раз, несколько месяцев назад, когда мы занимались почти тем же, только теперь искали жилье, и он нашел мне квартиру в Тутинг-Беке. После этого, когда я познакомился с Эбби, наши встречи с ним сошли на нет.

Испытывая чувство вины и оправдывая себя утешительной ложью, я твердил себе, что, мол, я занят на работе и обживаюсь в новой квартире и дело не в частоте моих визитов к нему, а в их качестве. Но легче от этого на душе у меня не становилось.

И тем не менее я недоумевал, почему раньше не заметил этих книг. Думаю, он приобрел их недавно, но корешки у них были потрескавшиеся, между страницами виднелись закладки из клочков бумаги, на полях были сделаны пометы — я сразу же узнал его руку. Так что книги имели вид довольно зачитанный.

Меня отвлекло радостное «мяу» и новое, решительное соприкосновение с моей ногой. Кот укоризненно посмотрел на меня и засеменил на кухню. Я последовал за ним, собираясь открыть еще одну банку, но тут зверек развернулся, побежал вверх по лестнице и исчез в спальне. Ожидая найти там дохлую мышь или недельной давности беспорядок, я вошел в спальню и обнаружил, что тут тоже произошли перемены.

Здесь стояли небольшая кровать (незастеленная, с брошенными в беспорядке одеялами), столик с номером «Миррор», забрызганным кофе, и механическим будильником, стрелки которого замерли на 12.14. Новой здесь была большая фотография в рамке, висевшая на дальней стене. На фотографии был я в детстве — старый рекламный снимок из сериала «Худшее случается в море» — с торчащими зубами, веснушчатый, запечатленный в момент, когда меня просили еще раз улыбнуться в камеру моей неестественной улыбкой. Несколько мгновений я стоял и смотрел. Видеть что-то из того времени — все равно что быть свидетелем чьей-то чужой жизни, я словно наблюдал события, случившиеся с кем-то, кого я в глаза никогда не видел, а познакомился только по газетным заметкам.

Я обратил внимание, что фотография висит косовато. Кот изогнул шею и поднял мохнатую мордочку кверху, словно тоже смотрел на фотографию и не одобрял такого беспорядка. Потом начал мяукать.

— Подожди, — сказал я, — сейчас дам тебе поесть.

Я подошел к фотографии и попытался выровнять ее, но она была плохо отбалансирована и никак не хотела висеть ровно. В раздражении я отодвинул ее в сторону.

Именно в этот момент я и начал чувствовать: что-то тут серьезно не в порядке, — ощутил первые движения червяка в сердцевине яблока.

За фотографией была серая ровная металлическая поверхность. Никаких петель или отверстий на ней я не увидел, только нечто похожее на скважину под ключ, а внутри — острые металлические заусенцы. Это была какая-то непонятица, еще одна тайна в доме моего деда.

Зазвонил дверной звонок.

Кот испуганно мяукнул, втиснулся ко мне между ног и так и остался там, дрожа.

Я ощутил совершенно необъяснимый приступ страха. После секундной паузы звонок повторился. Бросив последний взгляд на металлическую плиту, я поплелся вниз и открыл дверь.

Передо мной стоял человек с кукольным лицом — мистер Джаспер.

— Привет, Генри.

Его появление здесь было настолько из ряда вон выходящим, что я на какое-то время потерял дар речи.

— Нам нужна ваша помощь, — сказал он. — Пригласите меня в дом.

Кот спустился вместе со мной и теперь, дрожа от страха, терся у моих ног.

— Что вы здесь делаете? — спросил я наконец.

— Вы что — не хотите пригласить меня в дом? — Джаспер говорил таким тоном, будто обращался ко мне с какой-то совершенно естественной просьбой, словно его вторжение в дом старика было совершенно нормальным. — Ваш дед предпринял кое-какие меры безопасности. Здесь и в больнице. Нам понадобится ваша помощь.

— Моя помощь? Какого черта вам надо?

— Впустите меня в дом, мистер Ламб.

— Нет, — сказал я, и страх неожиданно пронзил меня. — Я думаю, вы должны немедленно уйти. Это посягательство на неприкосновенность жилища.

Джаспер обнажил зубы в деланом подобии улыбки. Словно испугавшись этой гримасы, кот проскользнул у меня между ног и прыснул прочь.

— Вы что — следили за мной?

— Вы пожалеете, если не впустите меня. Мы дунем, плюнем — ваш домик и развалится.

— Уходите. — Дрожь в моем голосе была почти незаметна. — Или я вызову полицию.

— Ах, мистер Ламб, полиция нам не указ.

И тут он сделал нечто воистину странное. Задрал голову и уставился куда-то вверх.

— Я согласен, сэр, — сказал он, и ничто в его манере не предполагало, что он обращается ко мне. — Я думал, что он будет выглядеть получше. — Его взгляд обшарил меня. — И постройнее, если откровенно. И почище.

— С кем это вы разговариваете? — спросил я.

Джаспер улыбнулся.

— Я ухожу, — сказал он. — Но запомните: в том, что произойдет дальше, вам некого винить, кроме себя самого.

Он развернулся и пошел прочь. Я слушал, как цокают по асфальту его дорогие туфли, но скоро шумы Лондона (рычание машин, вой сирен, чахоточный кашель автомобильных стереодинамиков) поглотили этот звук, и не осталось ничего, свидетельствовавшего, что Джаспер вообще был здесь, ничего, подтверждавшего, что он не игра воображения большого города.

Когда я проснулся на следующее утро, мне потребовалось некоторое время, чтобы вспомнить события, случившиеся после вторника. Несколько благодатных секунд все это казалось нематериальным и эфемерным, как сон. Но когда я выбрался из постели, натянул халат и растрепанный, с опухшими глазами поплелся на кухню, все вернулось на свои места, и я громко застонал от этих воспоминаний.

К моему удовольствию, Эбби уже встала и сидела в пижаме на диване. Моя домохозяйка принадлежала к тому разряду женщин, которые выглядят особенно привлекательно в самом своем растрепанном и совершенно неотразимом виде — когда только выбираются из кровати, неприбранные, нечесаные и немного пахнущие сном.

— Привет, — сказала она.

— Доброе утро. — Хотя я и жаждал встреч с нею, но когда видел ее, смущался и не мог найти слов.

— Ты в порядке?

— В полном, — солгал я. — Чудные какие-то денечки выпали.

— Я понимаю.

Я с трудом проглотил слюну.

— Если хочешь, могу рассказать тебе об этом сегодня вечером.

— Да, хочу.

Я заметил в ней что-то новое.

— А где твоя горошинка?

— А-а, я от нее избавилась. Вообще-то такие штуки не для меня.

Может, виной тому мое воображение, но я был уверен, что она покраснела.

Когда я пришел на работу, возле моего стола стояла Барбара и аккуратно укладывала мои вещички в картонную коробку. Степлер, цветок в горшке, пачку салфеток, древнее фото моего отца.

— Здравствуйте, — сказал я. — Что вы делаете?

— Генри, — девушка побледнела, — вы что — ничего не знаете?

Я и спросить не успел, что она имеет в виду, как на столе зазвонил телефон, требуя моего внимания.

Я поднял трубку.

— Генри Ламб слушает.

— Это Питер. Вы мне нужны на пару слов. Срочно.

Я положил трубку и недоуменно повернулся к Барбаре, которая в ответ только сочувственно пожала плечами.

— Я, пожалуй, пойду, — сказал я, направляясь в кабинет Хики-Брауна, куда вошел, даже не потрудившись постучать.

Рядом с моим начальником стояла знакомая фигура.

— Вы помните мистера Джаспера? — спросил Питер.

— Доброе утро, — сказал человек с отпилингованным лицом.

— Здравствуйте, — сказал я.

Мистер Джаспер улыбнулся.

— Буду ждать вас в коридоре.

Он вышел, не забыв закрыть за собой дверь.

Хики-Браун вздохнул, уселся на свое место и сделал жест рукой, показывая, что мне следует сесть напротив.

— Извините, если вам кажется, что все это через край, — сказал он. — Я понимаю, у вас была трудная неделя.

— Да что такое происходит, черт возьми?

Питер посмотрел на меня ничего не выражающим взглядом — то ли из осторожности, то ли и правда ничего не знал, я так и не понял.

— Мистер Джаспер ответит на все ваши вопросы.

— Да? А кто он такой — этот мистер Джаспер?

— Я вам уже говорил. Он из особого отдела. Я бы на вашем месте не беспокоился. Это часть Службы.

— Он приходил в дом моего деда. Он сказал, что полиция ему не указ.

Хики-Браун не осмеливался смотреть мне в глаза.

— Он, наверное, пошутил.

— Пошутил? А почему Барбара собирает мои вещи? Вы что — избавляетесь от меня?

— Вас переводят.

— Как это?

— Вы сами виноваты, Генри. Ваша работа классификатора закончилась.

— Что?

— Лучше поторопитесь. Он вас ждет.

Хики-Браун поднялся, прошел мимо меня и открыл дверь, давая понять, что наш разговор окончен — точка.

Я вышел из кабинета и обнаружил, что Джаспер стоит, опираясь на то, что было моим столом, и мило болтает с Барбарой. Она похихикивает в ответ, проводит пальцами по волосам, притрагивается пальцем к уголку рта и вообще кокетничает.

Увидев меня, Джаспер ухмыльнулся.

— Вот и вы!

Барбара, странным образом воодушевленная, поцеловала меня в щеку.

— Удачи вам, Генри.

Я стоял онемевший и неподвижный, словно манекен в витрине, а Джаспер сунул мне в руки коробку с моими вещами.

— Держите. Нам лучше поспешить.

— Прямо сейчас?

Джаспер кивнул.

Барбара сжала мою руку.

— Молодец, — прошептала она. — Удачи.

Я нервно откашлялся.

— Всем до свидания, — сказал я, обращаясь к присутствующим. — Похоже, я переезжаю.

Коллеги будто и не слышали моих слов. Ответом мне было лишь тюканье пальцев по клавиатуре, телефонные звонки, ленивые вздохи ксерокса. Кто-то, конечно, методично хрумкал чипсами. Сыр с луком, кажется. Я чуял запах.

Как только мы вышли из здания, Джаспер выхватил у меня из рук коробку и швырнул ее в ближайшую урну.

— Почему вы это сделали? — сказал я, стараясь, чтобы мой голос не звучал слишком жалобно.

— Там, куда мы идем… — Джаспер вышагивал впереди меня, — уж вы мне поверьте, вам горшок с цветком не понадобится.

Я семенил за ним, стараясь не отстать. Мы прошли мимо Южного банка, мимо Национального театра, НКТ,[23] ресторанов, книжных киосков, художников, рисующих на асфальте, мимо продавцов «Биг иссью»[24] и скейтбордистов, людей в шубах, жарящих каштаны. Мы направлялись в сторону огромного сверкающего сооружения «Глаза».

— И где же находится ваш отдел?

— Вы сразу узнаете, как увидите.

— Не понимаю.

— Кстати, — перевел разговор на другую тему Джаспер, — я думаю, вам следует купить новый костюм. Это старье носить уже больше нельзя. Это будет неприлично.

— Вот как.

— Эта девица у вас в офисе… Барбара, кажется. Вы, наверное, не знаете, есть у нее кто-нибудь близкий? — Тон Джаспера сменился со скрытой угрозы на нечто более похожее на приятельские отношения.

— Что? — переспросил я.

— Ну есть у нее, скажем, приятель? Кто-нибудь особенный в ее жизни?

Я в ответ оторопело:

— Понятия не имею.

— Гммм. Любопытно. — Похоже, он смаковал какой-то образ, возникший в его воображении, и наконец воскликнул: — Она идеальна, мистер Ламб. Эта девушка была просто идеальна!

— Что вы имеете в виду?

Мне пришло в голову, что это какая-то офисная шутка и, может быть, меня ради чьей-то забавы на один день выдали в руки сумасшедшего. Я украдкой огляделся — нет ли где скрытой камеры.

Джаспер резко остановился.

— Мы пришли.

Я, ошарашенный, поднял голову.

— Но это же «Глаз».

— Заходите.

Десятки туристов томились в очереди, которая продвигалась вперед черепашьим шагом. Джаспер прошел мимо них в первый ряд, и самое удивительное было то, что никто, казалось, и не возражал, почти как если бы нас вообще не заметили. Я обратил внимание, что, несмотря на всю свою браваду и самодовольство, Джаспер, казалось, внимательно оглядывал каждого из них, словно искал кого-то знакомого. Я заметил, что он не раз оглянулся и нервно осмотрел очередь за нами.

— Вы кого-то ищете? — спросил я.

— Врага, мистер Ламб. Враг не дремлет.

— Враг? — переспросил я, все больше убеждаясь в том, что это обернется каким-нибудь изощренным розыгрышем.

Мы добрались до начала очереди, прошли мимо билетера, который нам и слова не сказал, и остановились перед открытой кабиной, наполненной группой японских туристов. Все они ощетинились путеводителями и камерами, совершенно не замечая нас двоих.

Джаспер показал мне на кабину.

— После вас.

Туристы нас не замечали.

— Но тут народа битком.

— Доверьтесь мне.

Я не шелохнулся.

— Мистер Ламб, то, что вы должны сейчас увидеть, более чем совершенно секретно. Если вы только словом обмолвитесь о том, что увидите сегодня, против вас будут приведены в действие самые крайние меры. Вам это ясно?

Я кивнул, чувствуя легкое головокружение, словно это был сон и я знал, что мои поступки не окажут никакого воздействия на реальный мир.

— Ну так идите же тогда.

— Не могу. Кабина переполнена.

Джаспер, казалось, потерял терпение.

— Да идите же.

Он подтолкнул меня, и я вошел в кабину. К моему удивлению, я прошел сквозь толпу туристов так, словно они были не более чем туманом — болотные огоньки, вцепившиеся в сувениры, цифровые камеры и ламинированные карты города.

Джаспер ловко вошел следом за мной.

— Дым и зеркала… — пробормотал он тоном, каким говорят, пытаясь успокоить ребенка, разбуженного ночью кошмаром.

Внутри кабины было темнее и просторнее, чем я предполагал. Словно во сне я услышал, как с пневматическим шипением закрылась дверь, а затем кабина начала ровно подниматься. Внутри стоял запах, который показался мне смутно знакомым и вызывал ассоциации со штукатуркой и бородавками. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы вспомнить. Это была хлорка — запах общественного бассейна.

Вид на Лондон нам затеняло нечто, похожее на емкость с водой, которая занимала почти половину кабины, словно мы по ошибке зашли в аквариум. Через воду мы различали лондонские достопримечательности — преломление перекорежило их, сделало необычными: собор Святого Петра вытянулся до неприличия, палаты Парламента сверкали и казались хрупкими, высотки Канари-Варф,[25] удлиненные и искаженные цитадели коммерции, мерцали, словно ты смотрел на них сквозь матовое стекло.

Но еще большее беспокойство у меня вызвало то, что плавало в емкости. Это был мужчина, очень дряхлый, с морщинистой отвисшей кожей со старческими пигментными пятнами. Он был обнажен, если не считать выцветших оранжевых плавок, и, казалось, плавал под водой; его древнее тело, подсвеченное снизу солнцем, купалось в ореоле желтого света.

Как это он дышит под водой, спрашивал я себя, но в конце концов отмел мысль о том, что он жив, как явно абсурдную.

Потом, хотя я и понимал, что это совершенно невозможно, старик заговорил. Губы его двигались под водой, но слышал я его совершенно отчетливо, как если бы он стоял рядом. Голос у него был низкий, скрипучий, печальный, говорил он со странными модуляциями.

— Добро пожаловать, Генри Ламб! — сказал он с такой теплотой, словно знал меня давным-давно. — Меня зовут Дедлок. Это Директорат. Вы только что были мобилизованы.

6

— Мы в Директорате не имеем дел с добровольцами. — Человек, назвавшийся Дедлоком, раскачиваясь в воде, улыбался мне с вызывающей бодростью, не отвечающей его возрасту. — Теперь вы — один из нас.

Я открыл рот, собираясь что-нибудь сказать, но в голову не приходило ни единого слова. Вместо этого я смотрел на торс старика, зачарованный рядами складок на его коже, этими клапанами плоти, которая подрагивала и пульсировала, словно жила независимой жизнью.

Жабры?

Нет, не может быть, чтобы у этого человека были жабры.

Дедлок сверлил меня свирепым взглядом.

— Мы в разгаре войны. И боюсь, мы ее проигрываем.

Несколько минут во рту у меня была такая сушь, что я и слова не мог сказать. Но вот наконец мне удалось выжать из себя:

— Война? А кто воюет-то?

Старик изо всех сил шарахнул кулаком по стенке аквариума. Мы с Джаспером отпрянули в сторону, а я подумал: что сталось бы с Дедлоком, если бы стекло треснуло и вода вылилась, — начал бы он биться и трепыхаться, как выброшенная на берег рыба?

— На протяжении шести поколений в этой стране идет тайная гражданская война. Эта организация — единственное, что стоит между народом Британии и его забвением.

Я пребывал в полном недоумении.

— Я не понимаю.

— В понимании нет необходимости. С этого момента вы просто должны выполнять приказания. Вам ясно?

Смутно вспоминаю, что я кивнул.

— Вы не должны никому говорить о том, что видели здесь. Об истинных целях Директората знают всего около двух десятков человек.

Я даже умудрился выдавить из себя возражение.

— А что будет, если я отвечу «нет»?

— С вами? Абсолютно ничего. А вот с вашей добрейшей матушкой… С вашей очаровательной домохозяйкой… — Он, казалось, немного смягчился. — Ваше жалованье многократно увеличится по сравнению с тем, что вы имели на прежней работе. Вдобавок мы предлагаем прекрасное пенсионное обеспечение. Нет худа без добра, Генри Ламб, нет худа без добра…

У меня закружилась голова, мне показалось, что это помещение с его невероятным обитателем отодвинулись от меня, стали далекими и нечеткими, как мир, на который смотришь через перевернутый телескоп.

— Вода… — неуверенно проговорил я. — Вы под водой.

— Околоплодная жидкость, — прошипел старик, корча гримасу, словно прогоняя какое-то отвратительное, давно забытое воспоминание. — Это не моя идея. — Его глаза презрительно скользнули по моему телу.

— Вы были близки со своим дедом, молодой человек?

Я сказал — да, был близок.

Он кивнул.

— А имя Эстелла вам что-нибудь говорит?

Мне только и удалось что выдавить из себя «нет».

— Вы должны были слышать это имя. Неужели он никогда о ней не говорил?

— Никогда.

Человек в аквариуме издал ужасающий скрежещущий звук, и я для себя решил, что это ближайший эквивалент вздоха.

— Если вы и в самом деле ничего не знаете, то война, возможно, уже проиграна.

— Какая война? С кем вы сражаетесь? Кто враг?

— Вы знаете их, — сказал Дедлок, и в голосе его были слышны ненависть и желчь. — Вы встречаетесь с ними, куда бы ни пошли. — Губы его дернулись, словно он не мог решить, то ли ему улыбнуться, то ли изобразить презрительную ухмылку. — Мы сражаемся с британской королевской семьей с тысяча восемьсот пятьдесят седьмого года. Мы находимся в состоянии войны с Домом Виндзоров.

Я помню, что пробормотал какие-то возражения, а потом ноги мои стали как ватные, все начало терять резкость, и на меня опустилась темнота.

Дедлок не сводил с меня глаз, в которых читались презрение и разочарование.

— Ай-ай-ай, похоже, и среди нас есть слабаки.

Я потерял равновесие и, шагнув назад, свалился в руки мистера Джаспера, но, перед тем как вырубиться, снова услышал голос старика — горький и саркастический.

— Его дед будет ужасно горд.

Я пришел в себя на следующее утро, несколько часов спустя после того, как будильник обычно выгонял меня из сна; чувствовал я себя как боксер после нокаута, меня мутило и немного потряхивало. Рядом с кроватью стоял стакан с водой, лежали пакетик «алказельцера» и маленькая квадратная карточка кремового цвета, на которой было нацарапано следующее:

«Явиться утром в понедельник. Мы пришлем машину в 8».

За этим шла неубедительно задушевная приписка:

«Желаем хороших выходных».

Помывшись и почувствовав, что проснулся не меньше чем на семьдесят процентов, я включил компьютер, залез в Интернет и в «Google» набрал слово «Директорат». Результат — нуль. Если верить лучшей поисковой машине в мире, то организации, которая, по словам Дедлока, была последней надеждой народа Британии, не существовало.

До ухода Эбби я позавтракал вместе с ней и, парируя ее недоуменные вопросы импровизациями на тему получения неожиданного повышения, спросил, один ли я вернулся вчера домой. Она стрельнула в меня странно разочарованным взглядом. Да, сказала она. Вчера вечером она никого не видела и не слышала, кроме меня.

Мы вместе помыли посуду, и она отправилась на встречу с какими-то друзьями, оставив меня бездельничать перед телевизором. Я бесцельно переключал каналы с викторины на ситком, с ситкома на детектив, спрашивая себя, уж не показывают ли всю эту муру, чтобы скрыть истинное положение дел в мире, ту грязь и мерзость, что окружают нас.

В воскресенье, отчасти из-за того, что я не смог придумать ничего лучше, а отчасти из-за того, что мистер Джаспер довольно настоятельно намекнул на это, я отправился в город, где купил себе новый серый костюм, пару сорочек и нижнее белье и где на короткое время мир снова показался мне почти нормальным.

Ближе к вечеру я посетил деда. В палате было больше народу и шумнее, чем прежде, она была набита семьями, которые, исполнившись чувства долга, пришли навестить полузабытых родственников, помещение заполняли их виноватые лица, их скучающие чада и поникшие виноградные гроздья. Они сидели, подавляя зевки, произнося бессмысленные слова, и каждую минуту поглядывали на часы — сколько там еще осталось до того, как их попросят на выход.

Я взял обтянутую тонкой кожей руку деда в свои и лишь раз нарушил молчание, чтобы сказать:

— Что же такое ты скрывал от меня? Что тебе приходилось прятать?

Никакого ответа, кроме нескончаемых укоризненных побикиваний реанимационной системы.

Безделье неожиданно закончилось. Утром в понедельник я вскочил с кровати, принял душ и позавтракал не меньше чем на час раньше того, что требовалось. Я смотрел утренние новости, которые, как обычно, навевали ощущение кризиса и катастрофы, такое же волнение и тревогу я испытывал, наверное, в первый раз отправляясь в школу. Эбби появилась в пижаме и халате, невыразимо изящная, хотя и с опухшими после сна глазами.

— Ты что-то рано.

— Сегодня у меня первый день на новой работе.

— Я знаю. — Она усмехнулась. — Уж я-то этого не могу забыть.

— Очень даже можешь, — пробормотал я. — Что тебе за радость помнить дела постояльца.

Она протянула руку и взъерошила мои волосы.

— Ты больше, чем постоялец.

Я покраснел как рак.

— Новый костюм?

Да, ответил я, купил новый.

— Я так и подумала. Но ты что — поедешь в нем на велосипеде?

— Хочешь верь, хочешь нет, но за мной присылают машину.

Эбби вопросительно выгнула брови.

— Твои дела и правда пошли в гору.

Она исчезла в кухне и несколько минут спустя появилась, неся тарелку с шоколадными мюслями. Я встал, посмотрел на себя в зеркало и повернулся, чтобы попрощаться с ней.

— Ну, желаю удачи.

— Пока. И тебе тоже.

Я направился к двери.

— Генри?

Я повернулся.

— Мне очень нравится твой костюм.

— Спасибо.

— Ты прекрасно выглядишь… — Проказливое выражение мелькнуло на ее лице. — Я бы точно не отказалась.

Последовала еще более длительная, чем прежде, пауза, в течение которой я, если по-честному, и сказать не могу, кто из нас покраснел сильнее.

— Пока, — сказал я и принялся возиться с замком.

Лицо мое горело от смущения и невероятной надежды. Я спустился до половины лестницы и был уже в нескольких шагах от улицы, когда меня вдруг осенило. По злой иронии судьбы сегодня у меня был день рождения.

У тротуара стояло видавшее виды такси, к окну которого был прилеплен клочок бумаги с надписью «ЛАМБ». Водитель (неопрятный, непричесанный, незнакомый с бритвой) был поглощен толстой книгой в твердом переплете. Я постучал по стеклу, и он неохотно опустил его.

— Доброе утро, — сказал я, изо всех сил стараясь выглядеть уверенным. — Я Генри Ламб.

Водитель посмотрел на меня.

— Мне сказали, что вы будете ждать.

Еще один долгий, оценивающий взгляд. Наконец:

— Можете называть меня Барнаби. Вам лучше сесть.

Я распахнул дверь и забрался на заднее сиденье. Внутри все было в длинной белой шерсти, от которой исходил запах мокрой собаки и которая смертельной хваткой вцеплялась в одежду.

— У вас, значит, есть собака? — спросил я, пытаясь завязать разговор. Я пристегнулся, а Барнаби вызвал двигатель к жизни.

— Собака? С чего вы взяли, что у меня собака? Ненавижу этих паршивых тявкалок.

Последовала долгая и очень неловкая пауза. Только проезжая мимо помоек Стоквелла, мы заговорили снова.

— А что вы читаете? — спросил я наконец, все еще пытаясь быть вежливым.

Барнаби, напугав меня, оторвал глаза от дороги, чтобы взглянуть на название.

— «Очерки Райдера Хаггарда и структуралистские проблемы современности».

— Ничего себе названьице.

Барнаби прореагировал на это с почти нескрываемой яростью, словно я оскорбил его сестру.

— Вы что, думаете — я водитель? Или таксист какой захудалый? Так вы подумали?

Я неуклюже дал задний ход.

— Да я даже толком не знаю, что я имел в виду.

— Так я знаю, что вы имели в виду. Я прекрасно знаю, что вы имели в виду. Послушайте, до того как меня завербовали дедлокские приспешники, я был намного больше, чем простой водитель.

— Правда? И чем же вы занимались?

— Я был профессором литературы в одном из самых передовых учебных центров этой страны. Я был признанным авторитетом по литературе страха конца столетия. Так что я хочу оставаться в курсе. Ничего удивительного. Вас это смущает?

— Конечно нет. — Хотя его воинственность и ошеломила меня, я был исполнен решимости оставаться вежливым. — И что же заставило вас оставить науку ради этого?

— А у меня что — был выбор? Эти корыстолюбивые мерзавцы загнали меня в угол. Подстроили мое увольнение из колледжа по самым отвратительным обвинениям. Вся эта история от начала и до конца была сфабрикована. Во всех этих обвинениях не было ни грана правды. Это было подлое, злобное нагромождение лжи. Вы меня понимаете, Ламб? Это все было вранье. Вся эта пакостная выдумка. Вы слышите, что я вам говорю?

— Безусловно, — поспешил сказать я. — Вне всяких сомнений.

Остальная часть поездки прошла в угрюмом молчании — мы ехали через Клапам, Брикстон и дальше в центральную часть Лондона по необычно обходному маршруту. Потом мы резко свернули и оказались на стоянке такси у вокзала Ватерлоо. Барнаби шумно выдохнул:

— Здесь можете выйти — дойдете пешком.

Неподалеку от «Глаза» меня ждал мистер Джаспер. Вокруг него по тротуару змеей вилась очередь экскурсантов, а пассажиры, исторгнутые из кабинок, уже вразвалочку удалялись по улице.

Странно, что в двадцать первом веке самый главный аттракцион города — это взгляд на тот же город с высоты птичьего полета. Невзирая на весь его заносчивый футуризм, в «Глазе» было что-то викторианское. В нем было ощущение надежности и времени, словно он стоял здесь десятилетиями, глядя на Лондон, который рос и расцветал внизу. Легко представить себе Человека-слона,[26] садящегося в кабину и с трепетом взирающего вниз сквозь стекло, рассыпающегося в благодарностях за всеобщую доброту, проявленную к нему.

— Доброе утро, мистер Ламб. — Джаспер был старше меня на год-два, но он неизменно обращался ко мне как к выпускнику школы на практике. — Миленький костюмчик.

Это было сказано с ядовитой иронией, но я тем не менее пробормотал в ответ слова благодарности.

— Как вам понравился наш водитель?

— Не уверен, что первое впечатление было благоприятным.

— Ну, к Барнаби нужно немного привыкнуть.

— Могу себе представить.

— Идемте. Дедлок ждет.

Дверь кабины была открыта, и я увидел внутри ту же компанию туристов, что и в прошлую пятницу, но сегодня они казались странным образом замороженными, окаменевшими и неподвижными, как статуи, указующие на достопримечательности, которые им не видны.

— Мы не поддерживаем иллюзию круглые сутки семь дней в неделю, — пробормотал Джаспер. — Недостаточное финансирование.

Смелее, чем в прошлый раз, я шагнул в этот мираж и предстал перед лицом старика. Он подплыл вплотную к стенке своего аквариума, пальцы его прижались к стеклу.

— Доброе утро, — сказал он. — Надеюсь, вы хорошо отдохнули за выходные.

— Да, спасибо. — Голос мой немного дрожал. — Но мне бы хотелось получить кое-какие ответы от вас.

— Всему свое время. — Он развернулся к моему спутнику.

— Джаспер? Почему вы без шапочки?

Джаспер скорчил гримасу.

— Я думал, вы шутите.

Старик стукнул кулаком по стеклу и прорычал:

— Немедленно наденьте ее.

Джаспер раздраженно сунул руку в карман, вытащил розовую, аккуратно сложенную бумажную шапочку и надел ее на голову.

Дедлок посмотрел на него холодным взглядом.

— Так-то лучше. — Он удостоил меня натянутой улыбки, и тут я впервые заметил, что зубов у старика осталось всего ничего, да и те, что остались, — корешки, желтые, гниющие и кривые. — Мы хотели, чтобы вы чувствовали себя как дома, — сказал он. — С днем рождения, Генри Ламб.

Я подавил истерический взрыв хохота, чуть не вырвавшийся у меня из груди.

Дедлок снова обнажил остатки зубов.

— Наслаждайтесь своим днем рождения. Радуйтесь тому, что выжили. Но молитесь, чтобы вам не досталось столько испытаний, сколько мне.

Кабина вздрогнула, начав подъем, и когда человек в аквариуме снова посмотрел на меня, улыбки на его лице уже не было.

— Ну все, веселье закончилось. Теперь к делу.

— Я бы хотел знать, что вам нужно от меня. — Я говорил со всем спокойствием и рассудительностью, на какие был способен. — Ничего особенного я собой не представляю. Я всего лишь клерк-классификатор. Я не имею никакого отношения к вашей гражданской войне.

— Вы абсолютно правы.

— Гм. — Меня это несколько покоробило. — Значит, прав?

— В вас нет ничего особенного, Генри Ламб. Абсолютно. Но вот ваш дед — он был личностью выдающейся. Я его очень хорошо знал. Некоторое время мы даже были друзьями.

— Вы и он? Друзьями?

— Конечно. И безусловно, мы призвали вас сюда только из-за его необъяснимой привязанности к вам.

В голове моей стали зарождаться кое-какие подозрения.

— Мой дед имел какое-то отношение к этому?

Дедлок и Джаспер обменялись настороженными взглядами.

— Он что — был… — Голос у меня сорвался, я едва отваживался выразить эту мысль. — Он был одним из вас?

Старик долго изучал меня внимательным взглядом, потом сказал:

— Были времена, давным-давно, когда он был, я бы сказал, лучшим из нас.

— Расскажите мне еще, — сказал я. — Прямо сейчас.

Дедлок отвернулся и стал загребать к другой стороне аквариума.

— Мы ищем женщину по имени Эстелла. Найдите ее — и война закончится. Ваш дед был последним живым человеком, который знал, где она, и я могу только надеяться, что он позаботился о том, чтобы оставить нам наводку. Мне нужно, чтобы вы взяли Джаспера в больницу.

— С какой стати…

— Это приказ. Может быть, ваше поколение бесхребетное и безответственное, но, по крайней мере, вы должны знать, что такое приказ.

Я ничего не сказал.

— Придет время, Генри Ламб, и я расскажу вам все, что вы пожелаете узнать. А пока — исполняйте свой долг.

Меланхолически произнеся сие последнее увещевание, старик повернулся к нам спиной и молча принялся разглядывать город.

7

Когда мы прибыли в палату Макена, нам сказали, что старого хрыча моют. У меня не было ни малейшего желания присутствовать при этой омерзительной процедуре, когда тело обтирают мокрой губкой, и мы с Джаспером удалились в буфет, где провели томительные полчаса за тепловатым кофе и резиновыми сэндвичами с беконом.

Только теперь мне удалось убедить мистера Джаспера выслушать меня. Во время поездки от «Глаза» (проходившей под знаком вспышек всепоглощающего ожесточения нашего водителя) мистер Джаспер сидел в торжественном молчании, не замечая или отвергая все мои попытки завязать разговор.

— Мне нужно узнать у вас про войну, — сказал я.

— Валяйте, — иронически сказал Джаспер.

— Дом Виндзоров… ведь это же королевское семейство.

— И к чему вы клоните?

— Просто я никогда не видел в них ничего особо зловещего. Ну, может быть, немного неловкие, возможно, чуточку помешанные, но…

— Они ведут к разрушению Лондона. Они ведут к тому, что город будет лежать в руинах.

— Зачем? Зачем, черт побери, им это нужно?

Джаспер изобразил нечто похожее на ухмылку.

— Будем надеяться, что вам никогда не придется узнать это.

— Вы были с ним знакомы? — спросил я. — С моим дедом.

— Это было до моего появления. Задолго до моего появления.

— Почему вы не могли прийти к нему без меня? Зачем вам нужен я?

— Я пытался. Но даже в таком беспомощном состоянии ваш дед смертельно опасен. Он воздвиг нечто вроде экстрасенсорной границы. Никто не может к нему приблизиться, если он сам этого не хочет.

У меня челюсть отвисла.

— Что?

— Директорат верит в магию, Генри. Всегда верил.

Джаспер оттолкнул от себя сэндвич, к которому почти не притронулся, по его лицу скользнула гримаса жеманного отвращения.

— Эта тарелка грязная. — Он бросил взгляд вокруг себя с таким видом, будто с трудом сдерживал дрожь. — Все это место нечистое. Кишит болезнями.

К нам подошла сиделка и сказала, что теперь мы можем увидеть пациента. Джаспер с нескрываемым любопытством засеменил в палату к распростертому телу отца моего отца.

Глаза старика были закрыты, из его белого носа и белого рта выходили трубки, и он казался более слабым и хрупким, чем когда-либо прежде. Я даже пульса не мог различить. И только реанимационный аппарат свидетельствовал о том, что он еще жив. Хотя мы не обменялись с ним ни словом, за последнюю неделю я видел деда больше, чем за последние несколько лет. Джаспер вытащил нечто, напоминающее навороченный камертон, и навел его на тело старого хрыча. Штуковина бикнула один раз, потом еще и еще раз и наконец разразилась протяжным верещанием.

Я недовольно посмотрел на него.

— Что это вы делаете?

Джаспер, сосредоточенный на своем непонятном занятии, даже не взглянул в мою сторону.

— Я вижу, он и в самом деле в коме.

— Конечно он в коме.

— Ваш дед по меньшей мере два раза симулировал смерть. Он мастер обмана. В тысяча девятьсот пятьдесят девятом году он проник в Букингемский дворец вместе с американской цирковой труппой под видом клоуна. С шестьдесят первого по шестьдесят четвертый год жил, никем не разоблаченный, в качестве слуги в Балморале.[27] В тысяча девятьсот шестьдесят шестом году в Монте-Карло он вчистую обыграл в покер главу подразделения специального назначения при королевской семье. Так что я более чем уверен: он вполне может симулировать и удар. Вы так не думаете?

— Только не дед, — сказал я. — Это совсем не похоже на моего деда.

— Значит, вы никогда его не знали. — Джаспер сунул прибор в карман. — Но на сей раз все по-настоящему. — В голосе его слышалось разочарование. — Может, от пьянства. — Он посмотрел вдаль, на лице появилось выражение тихой уважительности. — Я сейчас с ним, сэр… Боюсь, у меня плохие новости… Пожалуйста. Давайте не будем отчаиваться. Хорошо. Ясно… Я ему передам. — Он резко повернулся ко мне. — Мы увидим вас завтра, мистер Ламб.

Он пробормотал какие-то пожелания мне в связи с днем рождения и в дурном настроении зашагал прочь.

— И это все? — прокричал я ему вслед. — Что теперь?

Но Джаспер вышел, не оглянувшись, потопал к тем новым драмам, что ждали его, и скоро в палате снова воцарилась тишина.

Не зная, что делать дальше, я откинулся на спинку стула и некоторое время сидел так, сжимая руку старика в своих.

— Это правда? — сказал я. — Есть в этом хоть слово правды?

Мне отчаянно нужно было поговорить с кем-нибудь, и я позвонил матери.

— Как там Гибралтар? — спросил я.

Не успел я сказать и двух слов, как появилась сиделка и выпроводила меня из палаты — так жена фермера выгоняет цыплят из зарослей петунии.

— Никаких мобильников! Вы повредите аппаратуру. Никаких мобильников!

Вообще-то аппаратура, к которой был подключен дед, никак не прореагировала на мой звонок, но, смущенный и пристыженный, я сделал, что мне было велено, и вышел со своим разговором в коридор.

— Тут замечательно, — щебетала мама. — Просто замечательно. Горди такой проказник. Мы живем в этом чудном отеле. — Она прервала общение со мной, чтобы поговорить с кем-то другим, и я услышал, как она назвала мое имя. Я представил, как она закатывает глаза, умело изображая раздражение. Потом она вернулась к разговору со мной. — Ну а ты там как?

— Отлично, — сказал я, а потом (по секрету): — Получил повышение.

— Прекрасно.

— Я больше не работаю клерком-классификатором.

— Рада за тебя.

— И больше туда не вернусь.

— Здорово, дорогой. Просто фантастика.

— Мама?

— Да?

— Дед устроился на Би-би-си уже в летах. Это была его вторая работа. А чем он занимался до этого?

— До Би-би-си? — Она даже не пыталась прогнать скуку из голоса. — Был каким-то чиновником, кажется. Ничего особенного… хотя бог его знает, он всегда делал вид, будто его дерьмо пахнет лучше, чем наше. А что?

— Да просто так.

— Мне пора идти, дорогой. Горди зарезервировал нам столик где-то. Он смотрит на меня с ужасно сердитым видом и стучит пальцем по своим часам.

— Мама, — сказал я, — я в последнее время много думаю о деде.

Целая вечность каких-то тресков. Щелчки и шипение международной связи — ни дать ни взять старая граммофонная пластинка.

— Извини, дорогой, связь ужасная.

— Я сказал, что много думаю о деде.

— Мы должны бежать. Горди говорит, еда будет потрясная.

Она даже не вспомнила про мой день рождения.

— Приятного аппетита, — пробормотал я. — Желаю хорошо провести время.

— Пока, дорогой.

А потом маленькое свидетельство того, что она все же слышала мои слова.

— Ты там особо не грусти, ладно?

Она дала отбой, прежде чем я успел что-либо ответить.

Я пошел назад в палату, изобразив для сиделки улыбку раскаяния.

— Вы были правы, — сказал я, принеся извинения. — Я думаю, мой дед был на войне.

— Это всегда видно, — пробормотала она. На мгновение ее лицо приобрело сочувственное, печальное выражение, но тут же снова стало холодно-профессиональным, и она вышла из палаты.

Снедаемый безотчетными страхами и тревогами, я поцеловал старика в лоб и наконец покинул этот ужасный мавзолей.

В длинном сером коридоре, который вел к выходу, передо мной шествовал на костылях рыжеволосый человек. Я узнал эту копну волос.

— Эй, привет!

Он развернулся и уставился на меня, лицо у него раскраснелось и покрылось потом от усилий.

— А, это ты.

— Быстро они вас выпустили.

— Как выяснилось, я в порядке.

— Вы свалились с пятого этажа.

— Я ходячее чудо. — На лице у него появилась гримаса, когда он повел головой, показывая на свои костыли. — Хотя и хромающее.

— Я рад, что вы в порядке.

Рыжий враждебно посмотрел на меня.

— Ты что, так ничего и не понял?

Я в недоумении посмотрел на него.

— Что не понял?

— Ответ — «да».

— Что?

— Ответ — «да». Бога ради. Ты что — не понимаешь? Ответ — «да».

Мойщик окон глубоко, хрипловато вздохнул и развернулся на сто восемьдесят градусов.

— И что это должно значить? — спросил я не столько у него, сколько у себя.

Не обращая на меня внимания и бормоча какие-то бессмысленные слова, он на неуверенных ногах направился к побитому «роверу» на другой стороне парковки, где ждала его незадачливая семья, видимо недоумевая, почему он не мог шарахнуться о землю посильнее.

Когда я вернулся домой на Тутинг-Бек и прошел в гостиную, там сидела Эбби в коротком черном платье, вокруг нее висели воздушные шарики, а она робко улыбалась. На столе стоял шоколадный торт не очень презентабельного вида, украшенный единственной незажженной свечой.

— С днем рождения! — сказала она.

— Как это неожиданно. Даже не знаю, что сказать.

— Садись. Я налью тебе выпить.

Она направилась в кухню, и до меня донеслось позвякивание стаканов, дзиньканье льда, бульканье сока и спиртного. Потом я услышал ее голос:

— Как у тебя прошел день?

— Странновато. А у тебя?

— В основном скучно. Вот до этой минуты.

— Спасибо тебе за все это. Но не стоило так хлопотать…

Она вернулась в гостиную с двумя стаканами чего-то пенящегося, на поверхности плавали кубики льда.

— Это что? — спросил я, беря стакан.

— Коктейль, — просияла она. — Домашнего изготовления. Попробуй.

Я пригубил — шипучий, сладковатый, приятно холодящий. Воодушевленный, я сделал глоток. Потом еще. Только присутствие моей домохозяйки не позволило мне опорожнить стакан.

— Замечательно! Что в нем?

Эбби выгнула брови.

— Секрет фирмы. — Она достала коробок спичек и зажгла свечку на моем торте. — Загадай желание.

Я закрыл глаза, задул свечу и загадал желание, и оно на короткое время сбылось.

— Это еще не все. — Эбби стремглав бросилась в свою комнату и вернулась со свертком, который возбужденно сунула мне в руки. — Это тебе.

— Ну это уж слишком, — возразил я, чувствуя, как румянец, начинаясь от шеи, понемногу заливает все лицо.

— Я не знала точно твой размер, поэтому на всякий случай сохранила чек.

Я разорвал бумагу — в нее был завернут невыносимо отвратительный джемпер цвета желтоватой спермы.

— Просто класс, — солгал я. И тут же солгал еще раз: — Мне всегда хотелось иметь такой.

Откровенно говоря, Эбби в этот момент выглядела такой восхитительно прекрасной, что даже если бы она подсунула мне на день рождения дохлую кошку, я бы все равно был ей благодарен.

Она сияла. Я поблагодарил ее во второй и в третий раз, потом последовало несколько неловких секунд, когда я хотел было поцеловать ее в щеку, но в конечном счете струсил и протянул ей руку.

— Ты не хочешь его примерить? — спросила она.

Я поморщился. Под ложечкой у меня панически засосало.

— Что примерить?

Улыбка, чуть ли не робкая.

— Джемпер…

Пока я залезал в свой подарок, Эбби отрезала нам по изрядному куску торта.

— Сама делала, — сказала она. — Может, и ничего.

— Ну, что скажешь? — спросил я, забравшись в джемпер.

— Очень мило, — сказала Эбби. — Со вкусом.

Наверное, я опять покраснел. Я, конечно, больше ничего не сказал, мы сидели молча на диване, поедая торт, и Эбби пододвинулась поближе ко мне.

— Спасибо за торт, — сказал я. — И за подарок спасибо.

Она вздохнула, и мне в этом звуке послышалось разочарование.

— Генри?

— Что?

— Ты теперь можешь меня поцеловать.

Я смотрел на нее как идиот, роняя изо рта крошки торта.

Тут начал звонить мой мобильник. Потом уже Эбби сказала, что ей хотелось бы, чтобы я выключил его и набросился на нее, но я думаю, что какая-то трусливая моя часть была благодарна за эту помеху.

— Да? — сказал я немного усталым голосом.

— Дорогой! Поздравляю с днем рождения!

— Спасибо, — сказал я. — Большое спасибо.

— Извини, ничего тебе не подарила в этом году. Когда вернусь, дам тебе немного денег. Я знаю, ты любил всякие сюрпризы, но ты теперь большой мальчик. Ты предпочитаешь денежки.

— Конечно. Очень мило.

— Как ты там — хорошо проводишь время? Занят чем-нибудь особенным? — Она замолчала, пораженная неожиданной мыслью. — Ты случайно не в больнице? Не со старым хрычом?

— Вообще-то я на квартире. С… другом. — Я повернулся к Эбби проверить, устраивает ли ее такая характеристика. Она нетерпеливо улыбнулась мне в ответ. — Ну, мне пора, мам.

— Желаю тебе всего-всего, дорогой. — На другом конце провода я услышал низкие раскаты мужского смеха.

— Ну, пока, — тихо сказал я.

— Пока-пока, радость моя.

Я выключил телефон и швырнул его в угол комнаты. Эбби недоуменно посматривала на меня.

— Твоя мама?

— Да.

— Она в порядке?

— Похоже — да.

— Хорошо. — Эбби вытянулась и откинулась на спинку дивана.

— Слушай, — сказал я, стараясь говорить как можно спокойнее. — Перед этим телефонным звонком… Твое предложение остается в силе? Ты не будешь возражать?..

Эбби метнулась ко мне. Одно восхитительное мгновение, и я почувствовал ее губы на своих, медовое тепло ее дыхания, влажную требовательность ее языка. Мы разомкнулись, чтобы перевести дыхание, и замерли, глядя друг на друга — на обоих лицах глуповатые слюнявые улыбки. Никто из нас не произнес ни слова.

Потом зазвонил телефон. На этот раз стационарный.

Эбби покачала головой в молчаливом раздраженном недовольстве.

Боюсь, я из тех людей, что с суеверием относятся к телефонным звонкам. Я не могу пройти мимо звонящего таксофона, не испытывая какого-то иррационального чувства вины. И потому я, конечно, встал, пересек комнату и, стараясь не выдавать переполнявших меня эмоций, сказал:

— Слушаю.

— Генри Ламб? — Голос показался мне настырно знакомым.

— Да.

— Я звоню от имени компании «Окна Гадарин».

Я почувствовал, что начинаю закипать.

— Кажется, я уже говорил, чтобы вы прекратили мне звонить.

— Говорили. Но я подумала, что мой долг попытаться еще раз. Может быть, вас заинтересует новое окно?

— Нет, — решительно отрубил я. — Не заинтересует.

— И это ваше последнее слово? Ваш ответ — «нет»?

— Именно так.

Звонившая ничего не ответила. Последовала долгая пауза, во время которой истина осенила меня — шарахнула по лицу, больно отхлестала по щекам.

— Хотя постойте…

— Что? — Голос звучал крайне раздраженно, словно я говорил с учительницей, которая никак не могла разъяснить какие-то азы своему особенно тупому ученику. — И какой теперь будет ваш ответ?

— Ответ — «да», — сказал я поначалу осторожно, а потом более уверенно: — Ответ — «да»!

Трубка замолчала.

Эбби смотрела на меня так, словно я сумасшедший.

— Это все что такое было?

Раздался звонок в дверь — чахоточный, навязчивый, он звонил, не прерываясь. Слыша такой звонок, думаешь, что у тебя за дверями происходит смертоубийство.

— Побудь здесь, — сказал я, осмелевший после коктейля, торта и лучшего поцелуя в моей жизни, направился к двери и открыл ее.

Передо мной стояла маленькая старушонка. Судя по ее чопорному виду, огромным очкам и аккуратно уложенным буклям, ей бы варенье продавать в киоске на церковном празднике, а не стоять вечером у меня на пороге в Тутинге.

Правой рукой она давила на звонок. Увидев меня, она смилостивилась и опустила руку.

— Ваш дед говорил, что вы умный. Родственные чувства явно ослепили его.

— Вы кто еще такая?

— Вам грозит страшная опасность, мистер Ламб.

— Я разве не спросил у вас, кто вы?

— Я — союзник. Пока вам ничего другого не нужно знать. Я полагаю, ваш дед никогда не говорил вам о пароле?

— Мой дед лежит в больнице, — сказал я. — Он в коме.

— Но он составил планы, Генри. И я всего лишь играю свою роль в этом процессе. — Она заглянула через мое плечо в квартиру. — Странно, тут все по-прежнему.

— Что?

— Я полагаю, вам теперь уже известно, кем был ваш дед. Чем он был.

— Значит, все это правда? — тихо сказал я.

— Все правда, мистер Ламб. И много всяких неприятных подробностей еще впереди. — Она, казалось, поглядывает на улицу. Мимо, урча, проехала побитая машина цвета сточных вод, и старуха вцепилась внимательным взглядом в водителя. — Я не должна сегодня задерживаться. Им придется приставить к вам наблюдателей.

— Наблюдателей?

— Никому не говорите, что видели меня. Даже Дедлоку.

— Вы знаете Дедлока?

— Я знаю их всех. Точнее, знала их всех. — Она с отвращением посмотрела на меня, словно я пукнул и рассмеялся по этому поводу. — Какой отвратительный джемпер.

— Это подарок, — настороженно сказал я. Потом, вспомнив о серьезности ситуации, добавил: — Я думаю, вам лучше войти в дом.

— Не сегодня. Враг очень близко. Мы скоро встретимся снова. А пока — будьте осторожны.

Она исчезла прежде, чем я успел ее остановить, — резво засеменила в темноту. Я посмотрел туда, сюда, но не увидел ни малейшего следа тех «наблюдателей», о которых она говорила. Тем не менее я закрыл дверь на два замка и вернулся в гостиную, где Эбби, все еще возбужденная после нашего поцелуя, доедала второй кусок торта.

— Я подумала, — сказала она, — может, сходим завтра в кино? Я не знаю толком, что идет… — Она увидела мое лицо. — Что случилось? Кто это был?

— Призрак из прошлого, — сказал я, а потом, испытав внезапный приступ пессимизма, добавил: — Или предупреждение из будущего.

8

Так или иначе, но прошла еще одна ночь, еще одна безрадостная поездка с Барнаби, и я опять пришел в Директорат — в стеклянный пузырь, к его невероятному обитателю.

— У вас усталый вид, Генри Ламб. Может быть, ваша домохозяйка не дает вам спать по ночам?

— Я вас не понял, — сказал я, чувствуя себя оскорбленным из-за одного того, что этот голый вурдалак вообще знает о существовании Эбби, я уж молчу о том, что он позволяет себе высказываться о ней в таком тоне.

Дедлок рассмеялся, и из его рта вырвалась тонкая струйка пузырьков, которые схлопывались, достигнув поверхности.

— Шутка старика, — сказал он, и следом за первой струйкой вверх вырвалась вторая. — Нужно же и нам над чем-то смеяться. — Загребая подагрическими руками по-собачьи, он подплыл вплотную к стеклу и скорчил гримасу. — Как поживает ваш дедушка?

Я почувствовал, как ручеек пота стекает по спине.

— Никаких изменений. Абсолютно никаких изменений.

Тут вмешался Джаспер, заговоривший деловым тоном:

— Однако лучик надежды все еще есть. Возможно, ваш дед оставил нам наводку. Нам нужно осмотреть его дом.

— Вы хотите проникнуть в дом деда?

— Именно этого нам и хотелось бы, — сказал Дедлок. — Поверьте мне, крайне важно, чтобы вы в полной мере сотрудничали с нами.

Я задумался на мгновение.

— У меня есть одно условие.

Гримаса раздражения исказила лицо Дедлока.

— Какое еще?

— Я хочу, чтобы вы мне в точности рассказали, что мой дед делал для вас.

— В нашем деле нет ничего лучшего, чем неведение. Так что наслаждайтесь им. И поверьте мне, вам вовсе ни к чему знать правду.

— Вы должны мне рассказать то, о чем я прошу.

Старик тюкнул кулаком по стенке своего аквариума, в его древних глазах расцвела злость.

— Исполняйте свой долг! У нас время на исходе.

Барнаби отвез меня и Джаспера на Темпл-драйв, 17, где мой дед прожил жизнь гораздо более насыщенную и необычную, чем я мог себе представить.

По пути я вызвал вспышку неприязни к себе, настояв на том, чтобы мы остановились возле углового магазина, где я купил пару банок еды для кота. Я чувствовал себя ужасно виноватым перед котом деда, представлял себе, что увижу в доме отощавшее — кожа да кости — животное, мяукающее мне жалостливые обвинения.

Наконец Барнаби остановился у дома старого хрыча.

— Не ахти что, — сказал он. — Для такого человека.

— Вы его знали? — спросил я.

Барнаби смерил меня взглядом, исполненным на удивление непримиримой агрессивности.

— Я думал, у вас есть занятие.

Мы вышли из машины, хлопнули дверцами, и Барнаби тут же умчался прочь.

Как только он исчез, Джаспер оглядел дом и, наморщив нос, сказал:

— После вас.

Повозившись с ключом, я отпер дверь и вошел внутрь. Джаспер смущенно топтался у порога, не входя в дом.

— Что с вами? — спросил я.

— Вы должны меня пригласить.

— Что?

Джаспер опустил взгляд.

— Вы должны меня пригласить.

— Что это вы вдруг?

— Ваш дед был человеком предусмотрительным. Здесь у него тоже всякие ловушки. Эфирная сигнализация. Он уж постарался сделать так, чтобы я не смог сюда войти без разрешения.

Я усмехнулся.

— Как вампир?

— Генри, просто пригласите меня.

— Ну хорошо. — Я пожал плечами. — Входите.

Джаспер вошел, взволнованно оглядываясь, словно опасался, что в любую минуту может подорваться на мине-ловушке или провалиться в волчью яму.

— Нужно поторапливаться. Они будут наблюдать за нами.

Оставив Джаспера с его мелодраматическими соображениями и продираясь сквозь воспоминания, которые навевал мне запах подгоревших сосисок, я принялся искать кота, обследовал кухню, ванную, гостиную.

— Тут есть сейф? — спросил Джаспер.

— У деда нет сейфа.

— Он его закамуфлировал. Он может и не походить на сейф. Скорее он будет похож на металлическую плиту.

Несколько секунд я колебался, потом принял решение.

— Поднимитесь наверх.

Спальня была такой же, как в прошлый раз, мумифицированной и неизменной — газеты в кофейных пятнах, часы, остановившиеся на двенадцати часах четырнадцати минутах, моя детская фотография, по-прежнему висящая кривовато. Я ждал, что Джаспер при виде ее отпустит какое-нибудь колкое замечание, какую-нибудь саркастическую мудрость по поводу сериала «Худшее случается в море», но он дергался, нервно заглядывал в темные углы и подпрыгивал при малейшем звуке, как пугливая белка.

Я отодвинул фотографию в сторону, показывая металлическую плиту за ней.

— Вы это искали?

Джаспер подошел, посмотрел на скважину и на заусенцы вокруг ее полусферы.

— Замок ДНК, — пробормотал он. — Дайте-ка вашу руку.

— Что? — сказал я. — Что вы собираетесь с ней делать?

Он скорчил гримасу.

— Генри, вы здесь не из-за ваших красивых глаз или спортивной фигуры. Дайте мне вашу руку. Мне на секунду нужен ваш большой палец.

— Да? — с сомнением сказал я.

— Приложите его к отверстию. Непременно так, чтобы уколоться до крови.

— Что? Зачем это?

— Я уже сказал: это замок ДНК. Я знаю вашего деда — тут наверняка семейный ключ.

Я возражал, говоря, что не понимаю, чего он хочет.

— Генри, пожалуйста, доверьтесь мне.

— Вы точно знаете?

— Бога ради! У нас мало времени!

Осторожно, чувствуя себя принуждаемым силой, я приложил палец к скважине. Заусенцы тут же прокололи кожу, и я вскрикнул от боли. Когда я убрал палец, металл был красным от крови.

С мягким щелчком металлическая плита отъехала в сторону.

— Ну, видите? — сказал Джаспер.

В этот момент что-то пушистое принялось тереться о мои ноги. Я посмотрел вниз.

— Привет, — сказал я, и кот счастливо замурлыкал в ответ. К моему облегчению, выглядел он таким же упитанным, как и в прошлый раз. — У меня есть для тебя еда.

— Забудьте вы про этого кота, — проговорил Джаспер. — Что тут в сейфе?

В стене имелась небольшая полость, пустая, если не считать блокнота в твердом переплете. Я вытащил его и увидел, что кто-то приклеил белый стикер на обложку. На стикере было написано:

«Для Генри».

Джасперу этот блокнот показался таким привлекательным, что у меня возникло впечатление, будто он вот-вот выхватит его из моих рук, как ревнивая школьница хватает любовное письмо, полученное подружкой.

— Что там написано? — спросил он. — Быстрее — что там написано?

Открыв блокнот, я увидел знакомый почерк. Писал дед с таким нажимом, что на каждой страничке были видны продавленные очертания букв.

На первой странице я прочитал:

«Дорогой Генри!

Если ты читаешь это, значит, со мной случилась какая-то катастрофа — либо по моей собственной глупости, либо происками врагов. Насколько я понимаю, к этому времени Директорат уже должен привлечь тебя в свои ряды и ты уже знаешь, что моя жизнь — и твоя — была гораздо существенней, чем я говорил тебе об этом. Прими за это мои искренние извинения.

И Директорат, и Дом Виндзоров будут искать женщину по имени Эстелла. Тайна ее местонахождения в течение многих лет не позволяла вывести из тупика эту войну.

Ты должен следовать моим инструкциям буква в букву, и превыше всего ты должен верить Процессу. Помни об этом, Генри. Что бы ни случилось, доверяй Процессу».

Кот терся о мои ноги и мяукал.

— Что там написано? — спросил Джаспер, в его голосе слышалось возбуждение и облегчение одновременно.

— Я думаю, тут набор инструкций. Что-то о процессе.

Джаспер был готов рассмеяться от радости.

— Мы спасены!

Кот ткнулся о мою щиколотку и решительно засеменил к двери. Потом он остановился, оглянулся и еще раз нетерпеливо мяукнул.

— Знаете, — сказал я, — мне кажется, кот зовет нас.

— Это смешно, — сказал Джаспер, но когда я пошел за котом, Джаспер двинулся за мной по пятам. А может, все дело было в блокноте, и Джаспера тянуло к нему, как собаку на кость.

Каковы бы ни были его мотивы, ему они пошли на пользу, потому что, если бы мистер Джаспер и я остались на том месте, где только что находились, два шипящих огненных шара, влетевших через окно минуту или около того спустя, пришлись бы точно на наши головы. А так они отскочили от стены и, упав на ковер, начали расползаться пламенем.

Через мгновение комната заполнилась звуком и светом. До того времени я даже не представлял себе, какой сильный шум производит пожар, какой апокалипсический рев. Мы начали задыхаться от дыма, глаза у нас заслезились, и мы поспешили из комнаты в коридор, потом вниз по лестнице. Кот бежал впереди. Мы слышали, как у нас за спиной, в спальне, разгорается пожар — жалобные стоны паркета, потрескивание дешевой мебели, откалывание деревянных панелей и штукатурки. Снаружи — крики паники и смятения.

Едкий черный дым поднимался перед нами, а я все никак не мог отпереть входную дверь. Наконец, после малой вечности, дверь распахнулась, и мы благодарно выбежали на улицу.

Уже собралась толпа, которую болезненное любопытство привлекло к этому зрелищу катастрофы. Коренастый, толстошеий человек подбежал и вытащил нас из дыма.

— Ну, вы целы? — спросил он, когда мы немного пришли в себя. Я услышал вдалеке вой приближающихся сирен.

— Спасибо, — удалось наконец выдавить мне. — Я в порядке, — ответил я, отирая слезящиеся глаза.

— Черт побери! — Толстошеий человек, казалось, был взбешен. Я заметил, что у него в ухе такая же, как у мистера Джаспера, заглушка под цвет кожи. — Откуда эти сукины дети узнали, что мы здесь?

— Понятия не имею, — раздраженно сказал Джаспер, волосы у него были опалены, лицо покрыто сажей. — Генри Ламб, познакомьтесь: это глава нашей службы безопасности. Стирфорт, познакомьтесь: Генри Ламб.

Мистер Стирфорт был не то чтобы толст, но имел плотное сложение человека, не злоупотребляющего спортом; глядя на таких, никогда не знаешь, сколько там под кожей мускулов, а сколько — жира. Он катастрофически лысел, что пытался безуспешно скрыть, зачесывая челкой свои светлые волосы, которые казались крашеными. Будь он игроком в американский футбол, я бы сказал, что это седеющий полузащитник, которому дали последний шанс проявить себя в игре, венчающей его карьеру.

— Генри, — тихим голосом сказал Джаспер, — где блокнот?

Я был готов расплакаться.

— В доме. Я его обронил.

Стирфорта даже понукать не пришлось. Несмотря на то что из дверей и окон дедовского дома валил дым и отчетливо были видны шестифутовые языки пламени, он ринулся внутрь с энтузиазмом щенка, играющего с первой в своей жизни палочкой.

Я повернулся к Джасперу.

— Он там не сгорит?

— Стирфорт не знает слова «страх».

Я не мог понять, то ли это было произнесено с восхищением, то ли с завистью, то ли с сарказмом, а теперь думаю, что, может быть, это было вообще что-то совершенно другое.

Прошло пять или шесть томительных минут, и Стирфорт наконец появился — лицо обмотано носовым платком, на лбу сажа и гарь, в руках какой-то комок. Под бурные аплодисменты толпы он подошел к нам в тот момент, когда на Темпл-драйв примчались две полицейские машины и одна пожарная.

— Ну, нашли? — прошипел Джаспер.

— Блокнот сгорел.

— Что? — Глаза Джаспера, казалось, были готовы лопнуть от преувеличенного отчаяния.

— Но зато я спас вот этого бродягу.

Стирфорт передал мне серый мохнатый комочек. Я неловко принял его в руки, и когда кот посмотрел на меня, я мог бы поклясться, что на его физиономии была улыбка.

Стирфорт предложил нам выпить по кружечке пива. Вокруг нас суетились всякие врачи и полицейские, но Джасперу достаточно было произнести одно слово — «Директорат», и все они растворились в ночи.

К сожалению, то же самое сделал и кот — выскользнул из моих рук и бросился в темноту, прежде чем я успел что-то предпринять, чтобы остановить его. Я пустился было на лихорадочные поиски, но Стирфорт, которому до смерти захотелось съесть пакетик свиных шкварок, сказал, чтобы я оставил это, и подтолкнул меня в направлении «Розы и короны».

Они вдвоем вошли внутрь (хотя это заведение и напоминало собой что-то вроде школьной дискотеки), а я остался на улице, чтобы позвонить по телефону.

Соединение долго не проходило, но наконец:

— Мама?

— Да, дорогой.

Изнутри грянули восторженные вопли, когда послышались первые аккорды «Давай, Эйлин»,[28] и динамики врубили чуть ли не на полную мощность.

— Куда это тебя занесло, проказник?

— Долго рассказывать. Слушай, не знаю, как тебе об этом сказать… кто-то поджег дом деда.

В голосе мамы послышалась скучающая нотка.

— Правда?

— Он сгорел дотла.

— Вот как. — Я услышал, как кто-то говорит с ней.

«Опять Генри», — сказала она.

— Я был внутри, когда это случилось. — Меня уже начало бесить это ее полное равнодушие.

— Просто ужас какой-то. Ты мне непременно все расскажешь, когда я вернусь. — Она захихикала. — Кстати, Горди шлет тебе огромный воздушный поцелуй. Тебе поцелуй от Горди.

— Привет, Горди, — сказал я без всякого энтузиазма.

— Ну ладно, дорогой. Эти звонки стоят кучу денег. Пока, милый. — Даже не попрощавшись с ней, я сердито нажал кнопку «отбой».

Когда я вошел, заиграла «Сумасшедшая жизнь»,[29] и Стирфорт отбивал пальцами ритм по столешнице. На припеве он начал совершать какие-то странные птичьи движения головой, а мистер Джаспер, потягивая пиво, с ужасом поглядывал на него.

В пабе почти никого не было. Все действие, видимо, происходило в соседнем зале, где десятки тинейджеров были заняты чем-нибудь из следующего списка: танцевали, пили, тискались, курили, отрубались. В воздухе почти ощутимо висел запах гормонов, головокружительный дух юности.

Стирфорт пододвинул мне кружку.

— «Стелла»[30] устроит? Пинта доброго «женкина горя»?[31]

— Сегодня черный день, — пробормотал Джаспер голосом ослика Иа.

Не обращая внимания на многочисленные плакаты, призывавшие нас не курить, Стирфорт вытащил пачку сигарет и предложил мне. Я отрицательно замотал головой. Джаспер посмотрел с отвращением и пробормотал что-то похожее на «грязь».

Стирфорт сорвал с пачки целлофановую обертку.

— Вы знаете, что мы должны делать.

— Только не это. — Голос Джаспера дрожал и звучал неуверенно. — Только не они.

— Выбора нет, — сказал Стирфорт, извлекая из кармана зажигалку и поднося ее к кончику сигареты. Я заметил, что закурил он с огромным трудом, потому что, несмотря на его оживленно-беззаботный тон, руки у него тряслись.

Внезапно голова Джаспера дернулась вверх.

— Добрый вечер, сэр, — сказал он. — Мы обсуждаем… — Он замолчал. — Вы абсолютно уверены, сэр? Другого способа нет? — Гримаса. — Вы знаете мое мнение на этот счет, сэр. — Он пожевал верхнюю губу, потом неохотно кивнул. — Хорошо. Мы скажем Генри.

— О чем речь? — спросил я. — О чем вы собираетесь мне сказать?

У мистера Джаспера вид был такой, будто он готов вот-вот расплакаться. Липкие опивки надежно приклеили его кружку к деревянному столу.

— Это грязное место, — сказал он. — Грязное. — В его голосе слышалась какая-то лихорадочная напряженность. — Вас ждали, Генри. Вы знали об этом? Они сказали нам, что вы придете.

— Кто вам сказал? Что вы такое говорите?

Джаспер скорчил гримасу, словно каждое слово доставляло ему боль, каждый слог дорого ему обходился.

— В одном месте недалеко отсюда, глубоко под землей в отдельном бункере сидят двое военнопленных. У них руки по локоть в крови сотен людей. Их никогда не выпустят живыми.

У нас за спиной грохотали звучные барабаны евро-попа.

— Отбывая срок, эти заключенные не разговаривали ни с одной живой душой. Не обменялись ни с кем ни единым словом. Но вот на прошлой неделе они этак небрежненько сообщили своему охраннику две вещи. Во-первых, они назвали имя. А во-вторых, предупредили нас…

— Какое это имеет отношение ко мне?

— Они сообщили нам о вашем деде еще до того, как это с ним случилось. Потом они назвали нам ваше имя.

— Кто эти люди? Откуда им известно о моем существовании?

— Не могу сказать. Но да простит меня господь — у нас нет иного выхода, как только представить вас.

Стирфорт вытер губы тыльной стороной ладони, звучно отрыгнул.

— Завтра — момент истины, Генри. На вашем месте я бы напился. Пользуйтесь последним деньком свободы. — Он затянулся сигаретой, потом выпустил тонкую сероватую струйку дыма. У меня возникло сильное подозрение, что он принадлежал к тому типу людей, которые курят не потому, что это им нравится, а потому что думают: это круто. Он подмигнул кому-то у бара — тощей девице в джинсах в обтяжку. — Прошу меня извинить, джентльмены. — Он поднялся на ноги и с важным видом пошел прочь. — Цыпочка высший класс.

Джаспер пробормотал что-то себе под нос, но я заметил, что он не сводит глаз со Стирфорта.

Я вдруг вспомнил и посмотрел на часы.

— Проклятье!

— В чем дело?

— Вы имеете в виду, помимо сгоревшего дома моего деда?

Джаспер кивнул с рассеянным видом, будто такие вещи приключались с ним постоянно.

Я схватил свое пальто.

— Я опаздываю.

— Куда?

— На свидание. — Впервые за этот день мне захотелось улыбнуться.

Прежде чем я ушел, Джаспер железной хваткой вцепился в мое запястье.

— Завтра с утра первым делом — на «Глаз». Исход войны неясен, сейчас все решается. — Он откинулся на спинку стула и пригубил пиво. — Поспешите. Чтобы Эбби вас не ждала.

Я опрометью бросился к двери и скорее — к вокзалу, радуясь свободе. И только потом меня вдруг осенило: а откуда это Джаспер знает ее имя?

Она ждала перед входом в кинотеатр «Клапа пикчер-хаус», ее красивое лицо было искажено гримасой раздражения. Наверное, видок у меня был далеко не лучший, потому что, стоило ей увидеть меня, как раздражение на ее лице сменилось сочувствием и тревогой. Она суетилась вокруг меня, разглаживала мои волосы, расправляла на мне пиджак, снимала хлопья сажи с лацканов.

— Что случилось? От тебя пахнет дымом.

Я не знал, что ей можно рассказать.

— Я был в доме деда. А там произошло несчастье… пожар.

— Ах ты бедняга. — Она поцеловала меня невинным поцелуем в лоб. — Да ты как будто на войне побывал.

— Так все запутано.

— Слушай, фильм мы пропустили. Вид у тебя — хуже некуда. Давай лучше домой.

Я кивнул в благодарном согласии.

— Извини, что так получилось.

— Ничего страшного. — Она усмехнулась. — Придется тебе компенсировать мне потери.

Три остановки по Северной линии — и мы снова были дома. Эбби приготовила бобы на тостах, мы молча посидели рядышком, и атмосфера между нами густела невысказанным.

— Как дела на работе? — спросил я наконец.

— А, как обычно, — сказала она. — Скучновато. Еще пара богачей разводится. Я начинаю думать, что жизнь должна быть совсем другой — более полной.

— Я тебя понимаю.

— Генри?

— А?

— Что с тобой происходит?

Я поколебался.

— Не могу тебе сказать. Очень бы хотелось, но не могу.

— Если тебе понадобится кто-нибудь…

— Спасибо.

Она наклонилось и поцеловала меня в губы — долгим, неторопливым поцелуем. Я удивился тому, что мне хватило сил ответить на ее поцелуй.

— Эбби? — сказал я. Мы лежали на диване бок о бок, сплетя руки в робком объятии. — Что бы ты сказала… как бы ты прореагировала, если бы я тебе сообщил, что в этой стране много лет идет гражданская война? Что, если бы я тебе сказал, что маленький отряд ведет с королевским семейством войну не на жизнь, а на смерть с тысяча восемьсот пятьдесят седьмого года?

Эбби рассмеялась.

— Боже мой, Генри, ты так не похож на других парней, с которыми я встречалась.

Я уставился на нее ледяным взглядом.

— Пожалуйста, скажи, что ты шутишь, — сказала она.

— Конечно, — ответил я, презирая себя за малодушие и страх. — Конечно. Это просто шутка.

9

Плавая в околоплодной жидкости, Дедлок, чья морщинистая нагота была прикрыта одними трусами, взирал на меня сквозь стекло своего саркофага.

— Вы не смогли извлечь ничего ценного из дома вашего деда. Дневник старика сгорел в огне.

— Боюсь, это так. Да.

Дедлок погреб в мою сторону, и тут мне вспомнилась акула, которую я видел однажды в аквариуме, — мы тогда с дедом отправились в путешествие на каникулы. Беззубая и седая, она уже много лет не добывала себе пропитание убийством, потому что добрую половину жизни вынуждена была глотать тухлое мясо, что бросали в воду служители, но все же, несмотря на это, в глазах ее горела жажда убийства. Глядя на нее через стекло, я знал, что она ждет только случая, малейшей ошибки со стороны хозяев — и тогда она тут же снова попытается убить, схватит добычу своей беззубой пастью и проглотит целиком.

— Это неприемлемо, Генри, вы больше не клерк-классификатор. Все тайны этого дома стали грудой пепла. Единственный человек, который может нам помочь, в коме. А Дом Виндзоров собирает против нас силы.

По бокам от меня стояли Стирфорт и Джаспер, оба помалкивали, пока меня распекали. У Стирфорта был такой вид, словно он не побрился утром и страдал от более тяжелого, чем обычно, похмелья. На подбородке темнела густая щетина.

— У нас нет выбора, сэр, — сказал он. — Мы все это понимаем.

Когда Дедлок повернулся ко мне, его глаза светились жутким подобием радушия.

— Генри Ламб?

— Да?

— Настало время подробно рассказать вам, почему мы ведем эту войну, почему Дом Виндзоров — заклятый враг этого города. Пришло время открыть вам эту тайну.

Джаспер прикоснулся к моему плечу.

— Мне очень жаль. Ваша невинность всегда вызывала у меня симпатию.

— Вам лучше присесть, — сказал Дедлок. — Ноги нередко отказывают людям, когда они узнают правду. Еще я прошу вас не кричать. «Глаз» — самый прибыльный аттракцион города, и я не хочу распугать посетителей. — Он снова усмехнулся той же самой своей ухмылкой — пародией на добродушие. — Итак, — сказал он, изображая, насколько ему это удалось, фамильярное подмигивание. — Мы удобно сидим?

Выходя, я быстро прошел через мираж, миновал очередь экскурсантов и направился к клочку травы на задворках «Глаза». Там я нашел изолированный уголок, где меня еще раз обильно вырвало. После этого я выпрямился, вытер платком рот и попытался привести в порядок дыхание. У моих ног приземлилась чайка и принялась методично склевывать мою блевотину.

Отчаянно пытаясь не думать о том, как могут развиваться ставшие мне только что известными события, я поплелся к реке и, дойдя до берега, уставился в ее мутные воды.

Кто-то подошел ко мне.

— Значит, они вам сказали?

Это была пожилая женщина, вся высохшая от возраста, однако сохранившая некое старческое самообладание, судя по которому ее мало что могло напугать.

— Я полагаю, вы пришли продать мне стеклопакеты? — сказал я.

Подобие улыбки.

— Как насчет небольшой прогулки? Это не отнимет у вас много времени.

Я нехотя согласился, и мы вместе пошли вдоль берега — мимо туристов, уличных музыкантов, бродяг, офисных клерков на раннем ланче и агрессивного вида подростков на скейтбордах. Никто из них не был посвящен в тайну, известную мне, истину, которая превращала жизни каждого из них в извращенную шутку.

— Эк вас ошарашила эта тайна, — сказала старуха таким тоном, будто говорила о чем-то ничуть не более тревожном, чем нехватка в национальном масштабе блинчиков с маслом. — Ничего — привыкнете.

— Вы мне скажете, кто вы такая?

— В отличие от всех остальных, Генри, я окажу вам любезность и назову то имя, с которым родилась. — Она улыбнулась. — Джейн Морнинг. Вы можете называть меня мисс Морнинг.

— Так вы… Он… — Я сделал неопределенный жест в сторону «Глаза».

— До его вероотступничества и бегства на Би-би-си мы с вашим дедом много лет вместе работали в Директорате.

— Я понятия не имел.

— Об истинных целях Директората в Англии знают не больше двух-трех десятков человек. Ваш дед в вас души не чаял, но он вряд ли был готов доверить вам одну из самых сокровенных тайн британской разведки.

— Вот почему им понадобился я. Из-за деда.

Мисс Морнинг кивнула.

— Место обитания Эстеллы — вот что не дает разгореться войне. Это место всегда было тайной вашего деда. Теперь, когда его нет… — Она посмотрела так, словно не знала — плакать ей или смеяться. — Но, как говорится, ставки сделаны.

— Ваши слова только нагоняют туману.

— Сейчас идет поиск Эстеллы. Ваш дед знал, что этот день настанет, и подготовился к этому. Но что-то пошло наперекосяк. Определенные силы проявили к нам интерес, и нам вряд ли удастся пережить их внимание. — Она помолчала. — Вы, кажется, напуганы?

— Напуган.

— Это в высшей степени благоразумно с вашей стороны. Но скоро дела пойдут еще хуже. Если только я немного знаю Дедлока, — а я боюсь, что прекрасно его знаю, — то сегодня вечером он прикажет отвести вас к заключенным.

— А кто эти заключенные? — спросил я. — Откуда они про меня знают?

— Не заставляйте меня произносить их имена. Вслух. На публике.

— Да почему — нет?

— У имен есть власть. У их имен — больше, чем у каких-либо других. Я вас предупреждаю, Генри. Они будут лгать вам. Если они когда и говорят правду, то так, чтобы это послужило их интересам. Ни одного их коварного слова не принимайте на веру. Они — воплощение хаоса. Они получают удовольствие от разрушения ради разрушения. И для них нет ничего сладостнее, чем развращение невинной души.

— Я вас не понимаю.

— Тогда, боюсь, вам придется узнать все это самому. — Мисс Морнинг открыла сумочку и протянула мне скромный квадратик визитки. — Позвоните мне, если возникнет нужда. А нужда у вас возникнет.

— Не могли бы вы выразиться яснее?

— Не сегодня.

— Почему?

— Потому что у вас вряд ли хватит сил продолжать, если вы узнаете все.

Хотя на бумаге эта фраза и может показаться театральной, должен сказать, что произнесена она была тоном совершенно холодным и обыденным.

— И еще кое-что, — сказала она.

— Да?

— У меня его кот. Он сумел меня найти. — Печальная улыбка. — Как по-своему сумели найти меня и вы.

Она решительно поклонилась мне на прощание и скрылась в толпе.

Если бы я думал, что от этого будет какая-то польза, я бы сообщил вам эту тайну прямо сейчас. Я бы предал ее бумаге — и к черту последствия. Но я не понимаю, как это могло бы исправить положение. Я не понимаю, какие блага может принести ваша посвященность в отвратительные тайны Дома Виндзоров, в их безумное предательство, их вожделения, да она только начинит ваши страшные сны липким сумеречным ужасом.

Я стоял неподвижно, в голове был полный сумбур. И вдруг — из огня да в полымя.

— Генри? Это вы?

Передо мной стоял кто-то пухленький, держа в руках наполовину съеденный здоровенный сэндвич с сыром и маринованным огурцом.

— Барбара! — Я выдавил из себя деланую улыбку. — Как поживаете?

— Грех жаловаться. Расскажите, как вы. Как жизнь, — она понизила голос, — в новом отделе?

Я подавил горький смешок, недоумевая, какую историю прикрытия ей наплели.

— Трудная, но… интересная.

Барбара хмыкнула и шумно вгрызлась в сэндвич, но, казалось, дальнейших тем для разговора у нее не было.

— Как там Питер? — спросил я.

— Отлично, — сказала она между двумя укусами. — Все время рассказывает мне о концертах, на которые ходит.

Я закатил глаза, и на несколько мгновений нас объединило совместное раздражение.

— Вообще-то, — прочавкала Барбара, — мне звонил один из ваших коллег. Мистер Джаспер. Помните? Он представился, когда мы зашли в кабинет. Довольно высокий мужчина с такой гладенькой кожей.

Думаю, она не заметила, какая кислая стала у меня мина, когда она назвала это имя. Какого черта Джасперу нужно от Барбары?

— Он пригласил меня в ресторан, — ответила она на мой незаданный вопрос. А потом с ноткой торжества в голосе: — На пиццу.

Я не знал, что сказать ей на это.

— Он кажется очень милым человеком. — Голос у нее стал как у малого ребенка. — Он ведь и в самом деле милый.

— Он интересный, — сказал я. — Полон всевозможных сюрпризов.

Барбара посмотрела на наручные часы.

— Мне пора. Рада была вас повидать.

— Я тоже, — вежливо, но совершенно бессмысленно пробормотал я, потому что Барбара уже ушла, оставив меня наблюдать за потоком незнакомых людей и задавать себе вопрос: догадывается ли хоть один из них, насколько хрупок наш мир.

Мы с моей домохозяйкой сидели перед телевизором в робком объятии. Эбби изо всех сил пыталась устроиться поудобнее, хотя ей в этом и мешала моя рука, обхватившая ее. Я пытался подавить тошноту, которая обосновалась у меня в желудке с тех самых пор, когда я узнал правду про войну. Эбби обратила внимание на мою бледность, но я сказал, что просто новая работа отнимает у меня слишком много сил. Я не забыл угроз Дедлока.

Щадя ее чувства, я надел джемпер лимонного цвета, что она подарила мне на день рождения.

Она переключалась с канала на канал.

— Бедный сукин сын, — сказала она, остановившись на Би-би-си 1.[32]

Я заставил себя сосредоточиться на экране.

— Кто?

— Принц Артур, — сказала она, когда на экране появилось изборожденное морщинами, скорбное лицо принца Уэльского. — Ему сегодня шестьдесят, а до трона все так же далеко. Неудивительно, что у него такой разнесчастный вид.

— Гмм.

— Нет, ты посмотри на него — вечно такой кислый.

— Гмм.

— А жена такая хорошенькая. Никогда не понимала, что она в нем нашла.

— Угу.

— Ты здоров? Ты словно где-то на другой планете.

— Трудный день, — пробормотал я.

— Знаешь, ты можешь поговорить со мной.

Я рассмеялся, и, судя по выражению на лице Эбби, звук этот был не из самых приятных.

Когда раздался звонок в дверь, я обрадовался этому предлогу подняться с дивана.

Небо было черным, затянутым тучами, а на нашем пороге стоял мистер Стирфорт. Он выглядел более грузным, чем всегда, одет был в какой-то бронежилет и брюки цвета хаки с огромным количеством карманов.

— Что это с вами? Видок еще тот, — сказал он.

— У меня все отлично.

Стирфорт фыркнул.

— Это вам тайна покоя не дает. Лучше вам поскорее к ней привыкнуть.

— Чего вы хотите?

— Одевайтесь. Вы увидите их сегодня.

— Увижу кого?

— Их имен я не могу назвать. Их настоящих имен. Но я их называю… — Он с трудом проглотил слюну. — Я их называю люди-домино.

— Как?

— Одевайтесь, — пролаял он, а потом, не в силах сдержать ухмылку: — Миленький джемперок.

— Кто это был? — спросила Эбби, разделяя свое внимание между мной и телевизором, который начал показывать детские фотографии наследника престола.

— Это по работе. Мне нужно уйти.

— Так поздно?

— Извини. Я тут ничего не могу поделать.

Она посмотрела на меня взглядом, в котором сочувствие смешивалось с недоверием.

— Объяснил бы ты мне, что все-таки происходит.

— Верь мне, — мрачно сказал я. — Как это делаю я.

На улице моросил дождь — мелкий и противный. Барнаби ждал в машине; ссутулившись на своем сиденье, он погрузился в чтение книги под названием «Распространение иронии: нарративы Челленджера через призму постмодернизма».

— Какой отвратительный джемпер, — сказал он и демонстративно уткнул нос в рукав своего пиджака.

Стирфорт уже сидел в машине.

— А Джаспер с нами не едет? — спросил я.

Водитель сплюнул в окно.

— Хиловат. Пристегивайтесь.

Я сделал, как было велено, и Барнаби завел двигатель с покорным видом человека, который подвозит в школу чужих детей.

— Мы куда едем? — спросил я.

— Доедем — увидите, — ответил Барнаби.

Стирфорт толкнул меня локтем под ребра.

— Дедлок хочет поговорить.

— Отлично. — Я оглянулся, ища глазами телефон. — Как?

— Дайте мне минуту. — Стирфорт скорчил гримасу, словно страдал жесточайшей формой запора. — Сейчас он выходит.

От конвульсивных спазм и подергиваний лицо этого крупного человека скривилось, перекосилось и начало приобретать странные мучительные очертания. Он явно испытывал сильную боль, которая закончилась, похоже, лишь тогда, когда сидящий напротив меня человек преобразился полностью. Возможно, передо мной все еще было тело Стирфорта, но черты его самым невероятным образом изменились, и он превратился в некое подобие человека из аквариума. Даже голос его стал другим, теперь это был высокий дребезжащий голос очень старого человека.

— Добрый вечер, Генри Ламб, — сказал он.

Я вздрогнул от удивления.

— Дедлок?

— Не пугайтесь. Стирфорт — мой сторожевой пес. Питбуль Директората. Некоторое время назад он согласился подвергнуться небольшой процедуре, которая позволяет мне иногда одалживать его физическую форму.

— Невероятно.

— И если уж речь зашла о форме… Какой чудный джемпер. — Тело Стирфорта издало несколько бульков, которые, как я предположил позднее, видимо, были смехом. — У нас не осталось выбора, — сказал он. — Сегодня вы встречаетесь с заключенными. Вам необходимо выудить у них одну весьма ценную информацию. Местонахождение женщины по имени Эстелла. Вы меня поняли, Генри Ламб? Я вполне ясно выразился?

— Кто эти заключенные? Откуда им столько всего известно?

— Я не хочу называть их имена. Пока еще рано.

— Дедлок, мне необходимо знать, кто эти люди.

Дождь пошел сильнее, каждая капля словно молотком колотила по стеклу.

— Ай-ай, — то, что находилось сейчас в Стирфорте, издало дребезжащий смешок. — Разве кто-нибудь говорил, что они — люди?

Раздался еще один, последний, треск, и лицо Стирфорта, по которому бежали капельки пота, расслабилось и вернулось в свое обычное состояние.

— Что это такое было, черт побери?

Стирфорт рывком вытащил из кармана платок и протер лицо.

— Теперь вы понимаете цену войны, — пробормотал он. — И мы не можем себе это позволить. В сколь-нибудь длительной перспективе.

Проезжая сквозь ночь, машина миновала Южный Лондон, переехала через реку и направилась к центру города. Поездка проходила в тишине, если не считать звуков ливня, бьющегося о лобовое стекло, окна, крышу.

Наконец мы миновали Трафальгарскую площадь, свернули на Уайтхолл и остановились перед металлическими надолбами, охраняемыми вооруженным человеком с автоматом на шее. Волосы прилипли к его лбу, форма промокла. Охранник дал знак Барнаби опустить окно.

— Сообщите, по какому делу, — сказал он со всем бескомпромиссным обаянием немецкого пограничного чиновника.

— Меня зовут Барнаби. Это Стирфорт. Мы работаем на мистера Дедлока.

Солдат заглянул в салон машины, потом неловко отступил назад.

— Извините, джентльмены, — сказал он. Потом еще раз, испуганно: — Примите мои искренние извинения.

Барнаби возмущенно пробормотал что-то, поднял окно и направился к самому знаменитому адресу в Англии.

Я думаю, что, наверное, в недоумении тряхнул головой.

— Не может быть, чтобы вы это серьезно.

Стирфорт не смог скрыть горделивую нотку в голосе.

— Добро пожаловать на Даунинг-стрит.

Дом номер десять по Даунинг-стрит напичкан ложными дверями. Дом строился, перестраивался, изменялся, увеличивался, улучшался, переосмыслялся на протяжении многих поколений сонмом архитекторов, жаждущих произвести впечатление; почти все, сделанное одним дизайнером, позднее было целиком и полностью переиначено другим. В результате это место приобрело атмосферу искусственных руин, заполненных никуда не ведущими коридорами, лестницами, изящно извивающимися, чтобы неожиданно исчезнуть, дверями, открывающимися в кирпичные стены. Это место повторов и ловушек, тут мало что является тем, чем кажется, и ничему здесь нельзя доверять.

Стирфорт повел меня внутрь (дверь номера десять постоянно открыта, ручки нет), затем — подлинному, сужающемуся коридору, который, к моему разочарованию, оказался таким же серым и непритязательным, как коридоры в моей прежней конторе. Наконец мы добрались до винтовой лестницы, на стенах здесь висели портреты прежних премьеров, начиная с самого последнего власть имущего, а затем хронологически уходящие назад во времени.

Стирфорт повел меня назад в прошлое. Поначалу я узнавал многих политиков, изображенных на портретах, — мужчин и женщин, которые на моей памяти занимали эту высокую должность, но чем ниже мы спускались, тем старше становились портреты и тем менее узнаваемы их обитатели; по мере продвижения в прошлое одежда на них изменялась от накрахмаленных воротничков и галстуков до напудренных париков и сюртуков, до кружев и жабо, а когда мы достигли нижних пролетов, люди на портретах и вовсе не были похожи на государственных деятелей. В конце ряда были люди в звериных шкурах, они взирали на проходящих из исторической эры, которую я, кажется, вообще не узнавал.

В самом низу лестницы располагалась богатая библиотека, стены были уставлены стеллажами, плотно набитыми книгами, но не такими, какие предполагаешь увидеть здесь, не парламентскими архивами, текстами контрактов и протоколов, а другими, с более тревожными названиями, вроде тех, что я видел в доме деда, хотя и более необычными. В этом помещении висел запах запретного. Я нередко вспоминаю заголовки тек книг, увиденные мною мельком, и меня пробирает дрожь.

Единственное место, не заполненное книгами, было занято портретом какого-то человека Викторианской эпохи в натуральную величину — лицо его еще было молодо, но возраст уже оставил на нем свой безжалостный отпечаток; его темные волосы привольно разметались по воротнику, глаза смотрели с дерзким любопытством. Мне показалось, я узнал эту улыбку. У меня есть некоторые подозрения почему, но даже теперь я бы не хотел ничего утверждать.

Стирфорт подошел к портрету, вытащил металлическую трубку с двумя зубцами, похожую на ту, которой Джаспер проверял деда, и направил ее на картину. Послышался электронный звук, легкий щелчок — и картина отъехала назад. Нет, не картина — теперь я увидел, что это была дверь.

Вспыхнул галогеновый свет, выхватив из темноты стальные двери кабины лифта.

Стирфорт вошел внутрь и позвал меня.

Я, как автомат (спрашивая себя, почему безумие этой жизни больше, кажется, не удивляет меня), сделал то, что мне было сказано.

Стирфорт нажал кнопку, дверь с пневматическим шипением закрылась, и я услышал, как портрет с щелчком встал на свое место. Лифт начал плавно опускаться.

— Есть ли какой-либо смысл спрашивать, куда вы меня везете?

Стирфорт ничего не ответил.

— Стирфорт?

Лифт остановился, двери раздвинулись, Стирфорт вывел меня наружу, и мы оказались в конце еще одного длинного коридора. Два охранника — оба вооруженные — приветствовали нас мрачными кивками.

По обе стороны от нас были стеклянные окна, за которыми находились небольшие комнаты или камеры — мы словно проходили по коридору серпентария в зоопарке. Здесь стояла полная тишина, если не считать звука наших шагов и переминания с ноги на ногу охранников. Я увидел, что в каждой из камер кто-то сидит. Все они были обнаженными. Все они казались больными, но их действия являли собой некие крайности человеческого поведения. Один из них, увидев нас, пришел в ярость и принялся что-то тараторить. Другой принял просительную позу, упершись ладонями в стекло, по его пухлым щекам побежали слезы. Третий, казалось, не замечал нас, приняв позу плода в чреве матери, его рыхлое тело сотрясалось в судорогах отчаяния. Был и один, показавшийся мне странно знакомым. Когда мы проходили, он выпустил густую струю мочи, а потом, присев на корточки, принялся радостно слизывать лужицу.

— По-моему, я его знаю.

Стирфорт хмыкнул.

— Министр здравоохранения. Кажется, предпоследний.

— Вы шутите.

Мы дошли до конца коридора, до последней комнаты, которая, в отличие от остальных, была погружена в полную темноту. Перед ней стоял еще один охранник с автоматом на шее. Он вытаращил на нас глаза — так смотрят социопаты на содержании государства, готовые не только убивать, ни минуты не колеблясь, но еще и с нетерпением ждут такой возможности.

— Мы не собирались показывать вам все это, — тихо сказал Стирфорт. — Но ваш дед не оставил нам выбора. Вы должны войти внутрь.

— А вы не пойдете со мной?

Пауза.

— Прошу вас, — сказал он, и мне показалось, что голос его задрожал.

— Стирфорт, в чем дело?

Здоровяк говорил таким голосом, что мне казалось, он вот-вот разрыдается.

— Люди говорят, что я ничего не боюсь. Но то, что там… — Голос его стал хрипловатым и задрожал, как у алкоголика, который собирается признаться в своих проблемах перед группой поддержки. — Они пугают меня.

— Да, но меня вы туда посылаете?

— Вы будете в полной безопасности, — сказал он, хотя было очевидно, что он и сам в это не верит. — Они не могут выйти из круга. Не входите в круг — и я обещаю, что все будет в полном порядке.

Стеклянная дверь бесшумно отползла в сторону, и Стирфорт отвернулся.

— Они ждут вас, — сказал он, и было невозможно не заметить темное пятно, которое стало расползаться по его военным штанам, устремляясь по левой брючине к ботинку. — Заходите внутрь, — больным голосом сказал он.

— Бога ради, скажите хотя бы, чего я должен ждать.

Но питбуль Директората даже не мог смотреть мне в глаза.

— Отлично, — сказал я и вошел внутрь. Дверь за моей спиной беззвучно закрылась.

Дрожащим от страха голосом я обратился к темноте:

— Меня зовут Генри Ламб. Я из Директората.

Несколько жутких мгновений ничего не происходило. Потом — свет. Яркий, ослепительный, почти невыносимый свет, от которого перед моими глазами заплясали цветные пятна. Мне пришлось несколько раз моргнуть, прежде чем я привык к этому сиянию. Свет прожектора выделил большое круговое пространство в центре комнаты, границы его были очерчены мелом. В центре круга на аляповато раскрашенных шезлонгах — словно устроившись подремать перед заходом солнца на бережку в Брайтоне — сидели два самых странных человека, с какими меня когда-либо сталкивала злодейка судьба.

Два взрослых человека, один толстошеий и рыжий, другой худой, с тонким лицом и вихром темных волос. Оба (и вот это-то и было самое странное) были одеты, как одевались школьники в прежние времена — одинаковые синие блейзеры и чесоточные серые шорты. На том, что поменьше, была маленькая шапочка в полоску.

Увидев меня, они просияли.

— Привет! — сказал тот, что покрупнее. — Я — Хокер. А он — Бун.

Его компаньон подмигнул, глядя на меня, и одного этого было достаточно, чтобы мурашки поползли у меня по коже.

— Можете называть нас Старостами.[33]

Генри Ламб — лжец. Не верьте ни одному его слову. Он вкручивает вам мозги, подслащивает правду, говорит то, что, как ему кажется, вы хотите услышать. Генри далеко не безвинен. У этого белого и пушистого Ламба руки в крови.

К счастью для него, у нас нет никакого резона просто чернить его имя. Ему осталось совсем немного времени, прежде чем его сознание необратимо погаснет, и это событие делает сексуальные домогательства и поиск виноватых совершенно бессмысленными. Вместо этого в наши намерения входит провести эти последние дни, рассказывая вам нашу собственную историю, и мы даем вам полную гарантию, что в разительном контрасте со своекорыстными мемуарами Генри каждый слог нашего рассказа будет абсолютно правдив.

Приготовьтесь отойти от пошловатой вселенной Ламба с ее офисными девушками, домохозяйками и утренними поездками на работу. Вам предстоит совершить олимпийский прыжок в сторону от простодушных размышлений о стариках и юношеских вожделениях к девице, живущей с ним в одной квартире. Вот история, которая имеет значение. Это история войны, последнего принца, падения Дома Виндзоров.

Я полагаю, она в гораздо большей степени отвечает вашим вкусам.

Приблизительно в то время, когда Генри Лжец знакомился с Хокером и Буном, будущий король Англии слушал излияния целой толпы людей, которым заплатили, чтобы они спели в его честь «С днем рождения».

Его королевское высочество принц Артур Элфрик Вортигерн Виндзор принадлежал к тому типу людей, чью внешность можно в общих чертах описать как необычную — у него не было плотного телосложения и высокомерных скул, свойственных большинству его предков и множеству роящейся вокруг него мужской родни, которую он называл (тем многострадальным тоном, который народ начал воспринимать как несколько раздражающий) «помет». Худосочного сложения, тонкогубый, с носом как у фараона, Виндзор был человеком, который в двадцать первом веке оказался совершенно не на месте. Он презирал вульгарную культуру этого века, безвкусные телевизионные шоу, немелодичные ритмы музыки, но превыше всего он презирал то, что его семья, когда-то самая влиятельная в Европе, превратилась в посмешище для всего английского народа.

Этот конкретный день был особенным не только потому, что Артур праздновал свое шестидесятилетие, — веха в жизни, которая, как ему казалось, все больше и больше теряет смысл, — но еще и потому, что именно в этот день он наконец-таки принял неприглядную правду. Его жена (любимая его подданными, лучезарная благотворительница, грациозная гуманистка и дарительница объятий в поточно-конвейерном масштабе) перестала его любить. Естественно, он все еще надеялся, что небезразличен ей, что она питает к нему хотя бы самое захудалое чувство, но теперь со всей мучительной ясностью он понял, что в ней не осталось ни крупицы физического влечения и все его заходы она встречает с нескрываемым отвращением.

Артур понял это в то утро, когда в ответ на предложение помять в честь его дня рождения супружескую постель Лаэтиция вздохнула и отвернулась — беглый взгляд украдкой подтвердил его худшие опасения. В конечном счете она согласилась, хотя и неохотно, а когда покорно улеглась под него, Артур не мог не заметить ее с трудом сдерживаемые зевки, внимательное обследование ногтей и регулярные, исподтишка, поглядывания на часы.

Почти ничуть не улучшилось его настроение и когда он, «неожиданно» (что вряд ли, поскольку что-то вроде этого происходило каждый год после его рождения) спустившись к ужину, был встречен феодальными приветствиями его дворни. Артур обозрел их неуклюжие попытки изъявления радости и с трудом подавил вздох. Он считал, что помпезность и напыщенность его официального дня рождения (традиционно празднуемого раньше, чтобы избежать столкновения с рождественскими торжествами) достаточно компенсируется налогами, но часто спрашивал себя: а бывает ли вообще что-нибудь хуже этих пышных зрелищ, этой вульгарной демонстрации добрых намерений.

Лаэтиции нигде не было видно. За завтраком она жаловалась на начинающуюся мигрень, явно подготавливая почву для благовидного предлога, чтобы отсутствовать на торжествах. Артуру теперь придется выносить все это одному — улыбки, рукопожатия, приятные бессмысленные слова. Хуже всего, подумал он, было отвратительное понимание того, что ты чуть ли не со всеми потрохами принадлежишь другим людям.

Когда собравшаяся дворня, отвратительно фальшивя, запела «Ведь он такой замечательный парень»,[34] а группка маленьких мальчиков начала восторженно кидать в его сторону лепестки роз, принц заметил крупного человека спортивного вида, на год-два моложе его, тот проталкивался в его направлении. Ну вот, наконец-то появился союзник.

— Добрый вечер, сэр, — сказал человек, подобравшись наконец на расстояние, с которого его можно было услышать над звуками этого кошачьего концерта.

— Спасибо, Сильверман.

— Вы в порядке, сэр?

— В полном.

Принц попытался выдавить из себя улыбку, но, как и обычно, попытка эта оказалась абсолютно неудачной. Он знал, что его улыбка не убеждала. Он много раз видел себя по телевизору, и различные знакомые в сфере, которую, как ему представлялось, он должен называть «медиа», говорили ему, что некоторые сегменты прессы использовали эту его улыбку как палку, чтобы его же и отдубасить. Она у него как-то вся уходила в рот, имела натянутый вид, категорически расходящийся с молодцеватыми усмешками и кокетливыми ухмылками нового премьер-министра — мальчишки, которым страна, кажется, до сих пор была одурманена.

— У меня послание от вашей матери, сэр, — сказал Сильверман.

— Вот как?

— Она шлет свои извинения, что не может присутствовать лично.

Принц ткнул в пространство своим немалым подбородком и пробормотал подобающие случаю слова. Его мать несколько лет не появлялась на публике, давно уже удалившись в довольно скромное по размерам крыло дворца, чтобы вести частную жизнь на абсолютно заслуженном покое. Артур не видел мать уже почти двадцать месяцев и в качестве посредника использовал Сильвермана. Устав от жизни в центре общественного внимания, женщина теперь была близка к тому, чтобы вести совершенно отшельническое существование, хотя, разумеется, во дворце никто, казалось, не был готов принять это. Их всех — лизоблюдов, приживальщиков, подхалимов — устраивало существующее положение: они делали вид, что она вечна, монархиня навсегда.

— Я понимаю, сэр, что эта просьба довольно необычна, но ваша матушка хочет, чтобы вы встретились кое с кем.

— С кем же?

— К сожалению, я не знаю его имени, сэр. Но этот джентльмен ждет вас за дверями.

— Сейчас?

— Ваша матушка считает, что времени терять нельзя, сэр.

— Но у меня праздник.

Почтительный кивок.

— Именно так, сэр.

Принц обвел взглядом веселящихся вокруг него, стряхнул лепестки роз, которые, словно дорогая перхоть, осели на плечах его мундира, и пришел к выводу, что всем присутствующим будет гораздо веселее, если он просто исчезнет.

Сильверман направился к большим дубовым дверям, являвшим собой выход, подсказывая:

— Сюда, ваше высочество.

Виндзор оглянулся, надеясь узреть свою жену, но никаких свидетельств ее присутствия не обнаружилось. Чувствуя, как его снова охватывает тоска, он последовал из комнаты за Сильверманом. Никто не заметил его ухода, а если и заметил, то вряд ли был огорчен.

Сильверман провел его в большую круглую комнату размером с олимпийский плавательный бассейн — Артур был уверен, что никогда прежде ее не видел.

— Сильверман! Где это мы?

— Это старый бальный зал, сэр. Кажется, вы здесь танцевали ребенком.

Туманное воспоминание замерцало в его голове.

— Это словно воспоминание из сна.

— Вероятно, так, сэр.

В центре помещения стоял незнакомец — худой, светловолосый, узколицый человек, элегантно одетый, хотя и без галстука, его волосы были уложены торчащими, вызывающими зубцами. Он принадлежал к тому типу людей, которые, даже стоя на месте, умеют напускать на себя важный вид. К тому типу людей, подумал принц, которых женщины в мудрости своей считают неотразимыми.

Незнакомец подозрительным образом смотрел на принца без всякого почтения. Не то чтобы Артур был настолько наивен, что ждал трепета и восхищения (не в нынешние упадочные годы империи), но некоторое уважение все же предполагалось. Поклон. Малая вежливость рукопожатия.

— Меня зовут мистер Стритер, — гулко прозвучал в комнате голос незнакомца. — Меня послала твоя мамаша. Я что-то вроде подарка тебе на день рождения от нее.

— Я о вас никогда не слышал.

Мистер Стритер подмигнул.

— Да-а? Зато я о тебе много чего наслышан. — Светловолосый человек пренебрежительно скользнул взглядом по Сильверману, который с озабоченным видом маячил в трех шагах за принцем. — Эй, Дживс! Свали-ка отсюда.

Сильверман выдавил из себя ледяную улыбку.

— Прошу прощения, — сказал он. — Боюсь, я этого момента не уловил.

— Ты меня прекрасно слышал, — отрезал Стритер. — У нас с Артуром тут приватный разговор. С глазу на глаз.

Сильверман выжидательно посмотрел на принца, а тот поманил придворного к себе и, понизив голос, чтобы другой его не услышал, сказал:

— Не могли бы вы сделать кое-что для меня, Сильверман?

— Что прикажете, сэр. Как всегда. Вы же знаете.

— Свяжитесь с моей матерью. Узнайте, зачем она прислала этого типа. Тут что-то не так. Что-то совершенно неподобающее.

Сильверман посмотрел на принца, не желая оставлять его.

— Более чем согласен с вами, сэр.

— Удачи, Сильверман. С богом.

— Да, сэр, — неохотно сказал придворный — Спасибо, сэр.

Артур резко кивнул, что означало и прощание и одобрение. Сильверман прошел через бальный зал, помедлил секунду у двери и наконец исчез за ней. Принц повернулся к мистер Стритеру, который наблюдал за уходом Сильвермана с ухмылкой столь ужасающе беззаботной, что некоторые из предков Артура вполне могли бы повесить его за измену.

— Итак, — Артур посмотрел на незваного гостя, — о чем просила вас моя мать?

— Я пришел тебя подготовить.

— Подготовить меня? К чему?

— К тому, что грядет, Артур. К новому миру.

— Если это озорство или розыгрыш, мистер Стритер, то могу вас заверить, что я более ни минуты не намерен его сносить.

Стритера эта угроза ничуть не обескуражила.

— Легче, приятель.

Артура поразила наглость этого типа.

— Приятель? Я вам не приятель. И «легко» со мной еще никому не было. Кроме того, я не привык, чтобы со мной разговаривали в таком тоне.

— Да-а? — Стритер пожал плечами. — Могу поспорить, к этому ты тоже не привык.

То, что произошло потом, казалось похожим на сон. Несколькими ловкими движениями Стритер закатал рукав своего пиджака, обнажив мертвенно-бледную кожу, достал резиновую перчатку, завязал ее жгутом выше локтя, провел пальцами по своему запястью, нащупал вену. Артур догадался, что будет дальше, и, невзирая на тошноту, подступающую к горлу, не мог заставить себя отвернуться. С видом старого кондитера, отвешивающего полфунта фруктового мороженого, Стритер вытащил шприц, заправленный бледно-розовой жидкостью, всадил иглу себе в вену и вздохнул с бесстыдным удовольствием. Тогда и только тогда Артур Виндзор отвернулся.

Когда он смог заставить себя повернуться назад, шприц и жгут исчезли, а блондин опускал рукав пиджака, ухмыляясь во весь рот, словно ему его разрезали от уха до уха.

— Меня не колышет, что там люди талдычат. Наркотики — это класс.

Принц Уэльский поморщился.

Стритер извлек откуда-то чашку чая и предложил ее принцу.

— На-ка — залей за воротник.

Артур взял чашку и выпил. Этот сорт был ему неизвестен, но понравился сразу — успокаивающий, насыщенный, ароматно-сладостный.

— Я не совсем понимаю, что все это значит, — сказал он. — Но участвовать в этом не хочу. Я человек порядочный.

Стритер сочувственно посмотрел на него.

— Тебе пора повзрослеть, шеф. Миру больше не нужна порядочность.

Артур отвернулся от человека и попытался открыть дверь, но та оказалась заперта.

— Немедленно выпустите меня. — Ему как-то удалось сдержаться, чтобы не закипеть. — Вы уже нарвались на серьезные неприятности. Не усугубляйте свое положение.

Мистер Стритер издевательски-сочувственно покачал головой.

— Не спеши, шеф. — Он оттопырил губу и усмехнулся. — Сейчас я открою тебе один секрет.

10

Я опасаюсь худшего развития событий.

Я только что сел, чтобы продолжить отчет о моей первой встрече со Старостами, но обнаружил, что несколько страниц, которые ранее были пусты, теперь заполнены началом истории какого-то другого человека, совершенно другим рядом событий, этакая дикая вставка о Доме Виндзоров.

Ко мне это не имеет никакого отношения. Это не мой почерк. Что бы вы сейчас ни прочли, можете быть абсолютно уверены, что написал это не я. Но конечно, я знаю, о чем речь. Я знаю, что это значит.

Это значит, что я терплю поражение.

11

Существа, которых Стирфорт с дрожью в голосе называл людьми-домино, сидели в шезлонгах, покачивали оголенными ногами и посмеивались.

— Слушай, Хокер, — сказал тот, что поменьше.

— Да, Бун? — ответил более упитанный.

— Туфта! Он ничуть не похож на то, что я ждал.

— Абсо-мутно-лютно, старина. У этой птички чудной вид, ничего не скажешь!

Бун, соглашаясь, энергично кивнул.

— У него такие длинные неуклюжие конечности.

— Рыбьи глаза.

— Странная походочка.

Один из них указал на меня.

— У вас все не так, правильно я говорю, сэр?

— Вы бракованный, сэр! Урод!

— Будь я вашим папочкой, мистер Л., я бы отнес вас назад в магазин и потребовал возврата денег.

Звонкий смех, до странности высокий.

— Прошу прощения, сэр. — Бун отер глаза обшарпанным синим рукавом блейзера. — Не обижайтесь на нас.

— Мы просто шутим.

— Просто валяем дурака.

— Мы всего лишь дразним вас, сэр. Балуемся. На самом деле мы категорически рады вас приветствовать.

Они продолжали свою болтовню, а меня охватило странное безразличие, то тупое оцепенение, которое должен чувствовать человек, столкнувшись в дикой природе с хищником и поддавшись этому ужасному гипнозу, которым владеют плотоядные. Я подошел чуть ближе, хотя и не настолько потерял здравый смысл, чтобы не сохранять безопасную дистанцию до мелового круга.

— Вы те самые заключенные, — тихо проговорил я.

— Можно и так сказать, сэр.

— Вполне можно.

Я смотрел на них, в их нелепой одежде, с их нелепой манерой говорить, и на несколько мгновений даже проникся сомнениями — не следует ли мне рассмеяться. Задним умом, с учетом всего, что мне известно, я понимаю, как был наивен.

Хокер засиял.

— Примите искреннее сочувствие в связи с кончиной вашего дедушки.

— Весьма прискорбно, сэр.

— Он был настоящий волшебник, ваш дед!

— Какой молодчина, сэр!

Глаза Хокера сверкали слезливым сожалением.

— И… ах, какое великолепное чувство юмора.

Старосты разразились издевательским смехом.

Я стоял молча, исполненный решимости не дать этим существам взять верх надо мной, не позволить им низвести меня до состояния, в котором я выбегу из их камеры, поджав хвост, как питбуль Стирфорт.

Старосты наконец прекратили похохатывать, и Бун подался вперед и заглянул мне в глаза.

— Насколько я понимаю, вас послал этот старый тюлень?

— Да, — тихо ответил я.

Хокер прыснул со смеху.

— Он теперь, когда ваш дедушка отбросил коньки, наверное, икру мечет. Он, видать, прислал вас разведать, где находится Эстелла?

— Печально, — сказал Бун, прежде чем я успел ответить, хотя, вероятно, выражение моего лица сказало все, что ему нужно было знать. — И предсказуемо.

— Чертовски предсказуемо.

— Маленький противный зануда.

— Грязная обезьяна.

— Ему бы хорошенько по мордам надавать, и я готов признать это.

Я изо всех сил старался сохранять спокойствие.

— Так значит, — спросил я, — вам известно, где находится эта женщина?

Брови Хокера взлетели вверх.

— Еще бы, мой старый рожок для обуви! Ваш дедушка нам сказал!

Бун торжествующе ухмыльнулся.

— Если будете себя хорошо вести с нами, то когда-нибудь мы, может, и расскажем вам об этом.

Я посмотрел на них свирепым взглядом.

— Думаю, мистер Дедлок потребует твердой гарантии, а не пустых обещаний.

— Боюсь, тогда он будет разочарован.

— Не сегодня, сэр!

— Ваша не пляшет!

— В гостинице нет мест, сэр!

— Дедлок сказал, что вы знаете мое имя, — сказал я. — Откуда?

— Ну, мы про вас всегда знали, мистер Л.

— Мы хотели увидеть ваше лицо, сэр.

— Мы хотели заглянуть вам в глаза.

Мурашки побежали у меня по коже.

— Зачем?

Бун сверкнул еще одной акульей улыбкой.

— Чтобы мы могли вас узнать, когда встретимся снова, сэр. Там — в реальном мире. Перед концом.

Они обменялись взглядами, озорными, заговорщицкими.

— Я думаю, вы лжете, — сказал я.

— Ух ты! — Бун испустил ликующий вопль. — Он думает, мы лжем. Хокер, он еще не успел с нами познакомиться, а уже называет нас врунишками.

— Не слишком ли цветисто, как ты думаешь, Бун?

— Устрашающе смело.

— Какая дерзость. Наглая, откровенная дерзость.

— Он говорит то, что думает, не правда ли, наш юный мистер Ламб?

— Он называет вещи своими именами.

— А знаешь, мне это нравится.

— Я это уважаю.

— Благоразумный юноша!

— Славный парень!

— Малый хоть куда!

— Приходите к нам еще. Ведь вы придете, сэр?

— Мы будем с нетерпением ждать вашего визита.

— Прежде чем дадите деру.

— Да, еще одно, сэр, перед вашим уходом.

— Пару слов о вашем батюшке.

— Вашем покойном, оплакиваемом папочке.

— О моем отце? — спросил я, чувствуя, как в душе шевельнулась паника. — Что вы знаете о моем отце?

Бун бросил на меня хитрый взгляд, и я почувствовал приступ тошноты.

— Хотите узнать, сколько времени он умирал, сэр? Его заклинило в искореженном автомобиле, и медицинская братия долго пыталась извлечь его оттуда, но так и не смогла.

В ушах у меня пульсировало.

— Откуда вы это знаете?

Хокер ухмыльнулся.

— Четыре часа, сэр. Четыре невыносимых часа, и только потом он наконец отдал богу душу. Не очень приятная смерть, правда, Бун?

— Если хочешь знать мое мнение, так это просто кошмарный ужас.

— Долговременная — я бы так сказал. Мучительно долговременная.

— Ни фига себе, Бун, ты знаешь такие длинные слова.

— А как же иначе, Хокер? Ведь ты все-таки имеешь дело с пятикратным победителем Катбертского конкурса многословия.

— Прими мои поздравления, дорогуша.

Хокер улыбнулся, взглянув на меня.

— Он истек кровью, мистер Л. Кажется, это было ужасное кровотечение в животике. Самое худшее из кровотечений.

— В конце он звал вас. Выкрикивал ваше имя, когда боль в кишках отпустила и он начал бредить.

Я развернулся и стал барабанить по стеклу.

— Выпустите меня!

Хокер поморщился.

— Неужели вам не понравился наш рассказ, сэр?

Слезы струились по моему лицу. Я стучал по стеклу ладонью.

— Стирфорт! Откройте эту чертову дверь!

Бун поморщился.

— Задели вас за больное место, да, мистер Л.?

Я изо всей силы ударил по стеклу. Сомневаюсь, что в тот момент меня волновало, разобьется ли оно под моим кулаком.

— Стирфорт!

Хокер продолжал ухмыляться.

— Что толку так волноваться, дружище?

Наконец дверь отъехала в сторону.

Бун махнул мне вслед.

— Пока, мистер Л.

— Бай-бай, сэр!

— Здоровьичка желаем!

Их смех все еще доносился до меня, когда дверь за мной с шипением закрылась и я вывалился в коридор, прямо в руки ожидавшего меня Стирфорта.

— Примите мое сочувствие, — сказал он с нетипичным для него состраданием в голосе. — Искреннее сочувствие.

Дождь молотил по машине, которая везла нас с Даунинг-стрит, ливень был такой сильный, что его струи, словно пар, отскакивали в воздух. Я утонул в сиденье, на этот раз находя чуть ли не приятным вездесущий запах мокрой псины.

Барнаби подался вперед, вглядываясь сквозь работающие дворники в бурные потоки воды и пытаясь разглядеть дорогу, а ливень становился все сильнее. Стирфорт сидел развалясь, глаза полузакрыты, руки сцеплены. Уж не молится ли он, спрашивал я себя.

В конце концов, к своему удивлению, именно я нарушил тишину первым.

— Они знают о моем отце, — сказал я, чувствуя, как страх постепенно отступает, а на смену ему приходит злость; я закипал гневом, думая об этих непристойностях Уайтхолла, об этих голоколенных монстрах, для которых человеческое несчастье — источник непреходящей радости. — Откуда они знают о моем отце?

Питбуль не ответил, он лишь торжественно взирал на пол, словно надеясь получить отпущение грехов.

Дождь стучал по крыше, полыхнула молния, грянула барабанная дробь грома. Когда вспышка осветила лицо Стирфорта, я увидел, что его черты начали искажаться, увидел, как они сжимаются, растягиваются, перекашиваются в нечто совершенно невообразимое.

Кажется, на несколько секунд я даже перестал дышать.

Когда Стирфорт заговорил, я снова услышал, что голос его превратился в подобие хозяйского.

— Добрый вечер, мистер Ламб.

— Дедлок? — тихо сказал я.

— Ну, вы узнали? — спросил он. — Нам известно местонахождение Эстеллы?

— К сожалению, я не смог их разговорить.

— К сожалению? Вы меня очень разочаровали, Генри Ламб. Вы разочаровали меня, и в результате этот город находится на грани катастрофы.

— Они знают о моем отце, — сказал я. — Они знают все. Там такой запах… А когда они смотрят на тебя, ты чувствуешь… словно тебе кто-то иголки вонзает в голову.

— Вам придется снова встретиться с ними.

Желудок у меня сжался при одной этой мысли.

— Я всего лишь клерк-классификатор.

— Никаких возражений. Вы встретитесь с ними еще раз завтра.

Я пытался возражать, но было уже слишком поздно.

Когда Дедлок вышел из тела Стирфорта, тот откинулся к спинке сиденья, бешено вдыхая воздух. Стремясь вдохнуть как можно больше, он ослабил галстук, сорвав несколько верхних пуговиц с рубашки.

Передо мной на миг мелькнула оголенная грудь здоровяка, и даже теперь я думаю — лучше бы я этого не видел. Бедняга Стирфорт — его кожа, рассеченная личиночно-белыми шрамами, изборожденная старыми швами, впадинами, канавками и зубцами, была изрыта многочисленными розоватыми впадинами. Стирфорт, видимо, понял, что я увидел, потому что быстро прикрыл грудь, и его лицо загорелось румянцем унижения.

— Вы не заслуживаете этого, — пробормотал он. — Никто из нас этого не заслуживает.

Барнаби высадил меня в квартале от моего дома, и мне волей-неволей пришлось мчаться под дождем. Когда я добрался до дверей, одежда прилипла к моему телу, в туфлях хлюпала вода, а мокрые волосы висели, как мочалка.

Первым делом я постучал в комнату Эбби. Ответа не последовало, но я, вместо того чтобы поступить благоразумно (принять горячий душ и потихонечку улечься спать), постучал еще громче. Наконец я услышал щелчок выключателя ее лампы, шуршание одеяла, полусонные шаги к двери.

— Генри?

— Да, это я.

Дверь чуточку приоткрылась, и из комнаты, зевая и моргая на свету, выглянула моя домохозяйка в пижаме. Настроение мое немного улучшилось оттого, что я дышу с ней одним воздухом.

— Ты весь мокрый. Где тебя носило?

— Не бери в голову. Я хочу тебе сказать, что я чувствую.

Что-то вроде улыбки.

— И что ты чувствуешь, Генри?

— Я хочу сказать, что ты особенная.

— Я тоже думаю, что ты особенный. Но сейчас уже поздно.

— Как насчет ланча завтра? Я угощаю.

Она недоуменно посмотрела на меня.

— Отлично. Звучит заманчиво.

— Фантастика, — сказал я и, испытывая свою удачу на неприемлемом режиме, пододвинулся к ней на дюйм поближе. — Я хочу тебя поцеловать. Вот только я мокрый.

— Спокойной ночи, Генри, — сказала она (без малейшей неприязни) и — чего уж тут скрывать? — захлопнула дверь у меня перед носом.

Я постоял немного в надежде, что она вернется и предложит протереть меня полотенцем или что-нибудь в этом роде. Но такая удача мне не улыбнулась, поэтому, устав торчать перед ее дверью и оставляя лужи на ковре, я таки принял душ и нырнул в постель. Время уже перевалило за полночь, и я погружался в сон, когда меня вдруг подняло как пружиной в постели, и я стал думать, с какого это момента безумие в моей жизни перестало казаться удивительным и необычным и превратилось в реальность, которую я просто принимал с тем же трезвым фатализмом, с каким это делали Джаспер, Стирфорт и все другие уроды и жертвы, которые телом и душой отдались делу Директората.

После очередного приступа слащавых воспоминаний мистера Ламба, которые сдобрены тошнотворными сантиментами и совершенно нечитаемы из-за вялости его стиля, вы, несомненно, спешите вернуться к более аппетитному содержанию нашего повествования. Мы ни в коей мере не можем порицать вас за ваш выбор. Добро пожаловать назад и считайте, что вам повезло — вы снова оказались в руках тех, кто умеет рассказывать истории правдоподобно и убедительно.

Ураганный ветер с дождем несся по Мэллу,[35] атакуя стены Кларенс-хауса, пока мистер Стритер самым неожиданным образом воспитывал Артура Виндзора.

— Ну-ка, открывай свой хлебальник, — сказал мистер Стритер, размахивая чайником. — Не хочу, чтобы тебя мучила жажда, шеф.

— Прошу вас, прекратите меня так называть.

Стритер налил принцу еще чаю.

— Если я встречаю чуваков, которые мне нравятся, я их называю шефами. А ты мне нравишься. Вот такая хрень.

Брови Артура перекосились в отвращении.

— Такая что?

— Артур, — сказал Стритер, не скрывая нетерпения, — у нас не так много времени. Твоя матушка послала меня, чтобы я открыл тебе один секрет.

— Секрет? Какой еще секрет?

— Главный секрет, Артур. Большой секрет. Тебе всю твою жизнь врали. До сегодняшнего вечера ты еще не был готов. Но теперь вся эта куча говна будет вонять куда понятнее.

Артур нервно отхлебнул чаю. Он постоянно напоминал себе, что этого хотела его мать (разве не это ему сказал Сильверман?), а он с пяти или шести лет всегда слушался свою матушку, после того случая, когда одна из его нянюшек обнаружила его в большом зале, где он пририсовывал чернилами усы и бороды к портретам своих предков.

— Артур!

Стритер внезапно приблизился к нему — до отвращения близко, настолько близко, что принц ощутил запах дыхания этого типа — что-то приторное, тошнотворное и слишком сладкое.

— В чем дело?

— Да показалось, что мы на минутку потеряли тебя, шеф.

— Прошу прощения. У меня прискорбная привычка бродить в одиночестве в предгорьях моих мыслей.

— Да ладно.

Светловолосый хлопнул в ладоши, и старый бальный зал погрузился в темноту.

— Стритер? Что происходит?

Светловолосый оставался в темноте невидимым и безмолвным.

Постепенно Артур стал осознавать, что темнота не была полной. В дальнем конце помещения мерцала какая-то крохотная искорка.

Принц двинулся в этом направлении. К своему удивлению, подойдя поближе, он обнаружил, что свет исходит от старой масляной лампы. Потом — еще большее потрясение. В комнате находился кто-то еще. Это была полная женщина средних лет. Складки жира висели на ее шее, седые волосы плотно облегали череп, на лице застыло неистребимое выражение недовольства.

— Хэлло? — сказал принц, исполненный решимости вести себя (по крайней мере, пока) так, словно ее неожиданное появление может иметь какое-то рациональное объяснение. Взгляд женщины был устремлен куда-то в даль, и, подойдя поближе, Артур увидел, что она словно переливается, как воздух над шоссе в жаркий день. — Мадам, — сказал он, — что вы здесь делаете?

На улице буря бушевала все сильнее, струи дождя молотили в окна, ветер свистел в каменных стенах, пытаясь найти выход, но женщина, казалось, ничего этого не замечала.

— Неужели вы не видите сходства? — Это был голос блондина, прозвучавший раздражающе близко.

— Стритер? — сказал принц. — Немедленно включите свет.

— Никак невозможно. — В голосе его звучало нестерпимое самодовольство.

— Вы это подстроили.

Смешок в темноте.

— Стритер? Кто эта женщина?

— Ах, шеф, только не говорите мне, что не узнаете собственную прапрапрабабушку. Королева Англии. Императрица Индии. Защитница веры… Женушка Альберта. Что — это вам ни о чем не говорит?

Артур с трудом проглотил слюну. Его способность к рациональному мышлению сужалась до размеров булавочного острия, но он по-прежнему не желал принимать то, что видел своими глазами.

— Это невероятно.

— Она — привет из прошлого, приятель. Просто память. Спокуха. Она нас не видит. И мы не можем с ней говорить.

— Что это? — спросил Артур, в голосе его слышались смятение и страх. — Что происходит?

— Это, — прошипел Стритер, — тысяча восемьсот пятьдесят седьмой год. Год, когда было подавлено восстание в Индии. Неудивительно, что старушка немного не в себе. Неудивительно, что в этот год он и сделал свой ход.

— Кто сделал свой ход?

Раздались три отчетливых стука в дверь.

Стритер шикнул на него.

— Смотри и мотай на ус.

Двери распахнулись, и в зал вошел еще один человек — тоже незнакомый. На нем были такие же давно вышедшие из моды одеяния, что и на женщине. Ему еще не исполнилось и тридцати, у него было приятное лицо, атлетическое сложение, а волосы, несмотря на попытки аккуратно их уложить, еще по-мальчишески кудрявились. Его образ, как и образ женщины, был неверный, колеблющийся, и Артур не мог не заметить, что незнакомец, кажется, еще толком не проснулся — он раздраженно тер глаза и рассеянно теребил свой воротник.

— Этот человек основал Директорат, — объяснил Стритер. — Это мистер Дедлок.

— Директорат? — вполголоса переспросил Артур. — Я слышал — мать говорила о них. Как-то раз, когда была навеселе…

Стритер оборвал его.

— Шеф. Ближе к делу.

Дама в кресле приветствовала новоприбывшего ледяной улыбкой.

— Мистер Дедлок. Спасибо, что пришли так быстро. Да еще в такой неудобный час.

— Это мой долг, мадам.

— То, что я скажу вам, должно остаться между нами. Вы меня понимаете? Это останется частным делом — только между вами и мной. Вы находитесь здесь в качестве моего советника по эзотерике, и я уверена, что вы всегда будете считать своим священным долгом вашу деятельность в этом звании.

Дедлок пробормотал что-то подхалимски почтительное, и дама продолжила:

— Прошлой ночью мне приснился сон. Как там у поэта? «Я бы мог замкнуться в ореховой скорлупе и считать себя царем бесконечного пространства, если бы мне не снились дурные сны…»[36]

— Кажется так, мадам.

— Вы смотрите на меня так, словно я сошла с ума, мистер Дедлок.

На лице (не лицо, а воплощение рассудительности) человека из Директората не отразилось ни малейшей эмоции.

— Ничто не может быть дальше от истины, мадам.

— Я не думаю, что мой сон был похож на другие сны. Иными словами, я не верю, что он — следствие слишком большого количества сладкого на столе или непереваренного куска говядины. Я считаю, что он абсолютно реален, не менее реален и основателен, чем этот разговор. Вы меня понимаете? Это было нечто большее, чем просто игра воображения.

Дедлок, ровным голосом:

— Разумеется, мадам.

— Что-то говорило со мной прошлой ночью, когда я спала. Что-то, находящееся далеко за пределами человеческого опыта. И я должна признаться, что ничего более прекрасного, ничего более удивительного я не видела в жизни. Мистер Дедлок, я думаю, что видела лицо бога.

Деликатное покашливание, которое более циничному уху показалось бы попыткой скрыть смешок.

— Когда это случилось, я и часу не проспала. И вот, чтобы не пугать меня своей истинной формой, бог явился ко мне в виде огромного сверкающего цветового круга.

— Круга, мадам?

— Ослепительные, невероятные оттенки, совершенно не похожие на те, что видела я или любое другое человеческое существо. Цвета, которые определенно не могут существовать на нашей планете. А потом, мистер Дедлок…

— Да, мадам? Что случилось потом?

— Потом оно открыло глаза. — Ее собственные глаза при этом воспоминании наполнились слезами. — Их было сотни, сверкающие, как в павлиньем хвосте. Я слышала его голос — он звучал в моей голове, — глубокий, древний, бесконечно мудрый. Он назвал мне свое имя. Его зовут Левиафан.

— Левиафан, мадам?

— Это ближайшее созвучное слово на нашем языке. Его настоящее имя, как он сказал, напоминало бы математическую формулу такой длины и сложности, что даже наши лучшие логики отстают от ее понимания на несколько поколений. Мы, с нашими маленькими жизнями, представляемся ему муравьями, копошащимися в своем муравейнике. Но он сказал мне, что я была замечена за мои достоинства. — На щеках королевы проступил румянец. — Левиафан избрал мою семью и уделяет ей особое внимание. Для него оказывать влияние на человеческие жизни на земле — так же просто, как передвигать игрушечных солдатиков на доске. Он будет руководить нами, поддерживать нас, охранять. Наша империя будет процветать. Он сделает безопасными наши границы, защитит нас от агрессии.

— Похоже, вы и в самом деле пережили нечто исключительное, мадам. А принц-консорт…

— Он полностью согласен со мной в этом. Как и во всем остальном.

— Разумеется, мадам. Именно так.

У королевы сделался раздраженный вид — что за вмешательство, что за бесцеремонное покушение на ее веру.

— Начиная с этого дня наша династия верует в нового бога, у нас новая религия. Левиафан есть путь, истина и жизнь. — Она замолчала. — Что это вы так подозрительно смотрите? Вы сомневаетесь в моем открытии?

Артур наблюдал за Дедлоком, пока говорила его прапрапрабабушка, и ему показалось, что молодой человек при этих словах слегка ощетинился.

— Разумеется нет, мадам. Но я бы призвал вас к осторожности.

— К осторожности?

— Директорат уже имел дело с подобными сущностями раньше, мадам, и они редко на деле целиком оказываются тем, чем кажутся. Скажите, это существо просило о чем-нибудь?

Королева наморщила нос.

— Просило?

— У таких существ всегда есть некий скрытый мотив, мадам. Я сомневаюсь, что оно предлагает свою помощь просто из доброты душевной.

— Левиафан — не какой-нибудь уличный бродяга, который выпрашивает у нас монетку. Он по праву заслуживает почтения и жертвы.

— Жертвы, мадам?

— Дедлок, мы видели, как вы ухмылялись и вздыхали. Можете не сомневаться — ваши скептические гримасы не остались незамеченными. Вы что — мне не верите?

— Напротив, мадам. Я верю вам всецело. Но я настоятельно советую вам сказать мне, что это существо просило у вас.

Королева казалась рассеянной.

— Мы должны подписать контракт, — сказала она. — Соглашение.

— Контракт? Какой же это бог подписывает контракты? Ваше величество, жизненно необходимо, чтобы вы сказали мне, что вы наобещали этому существу.

Королева улыбнулась.

— Вы и в самом деле хотите знать? Все-таки Левиафан — бог, и ему нельзя отказывать. То, что я сделала, послужит еще большему процветанию, еще большей славе нашего Дома.

— Мадам… — Дедлок едва сдерживал гнев. — Что вы наобещали этому монстру?

— Я пообещала ему Лондон, — сказала она. — И всех, кто в нем живет.

Загорелся свет, от неожиданности Артур зажмурился, а когда снова открыл глаза, двое незнакомцев исчезли. Без них зал казался пустым и голым, как корт для сквоша.

— Что это было? — выдохнул он.

— Это? — переспросил Стритер. — Это была первая часть твоего урока истории.

— Это правда? Есть в этом хоть крупица правды?

Ухмылка.

— Давай, шеф, тебе теперь лучше валить отсюда. Ведь сегодня твой день рождения.

Принц на полусогнутых, словно вслепую, направился к выходу — голова у него кружилась, воображение бунтовало.

— С днем рождения, шеф. — Стритер издевательски взял под козырек. — Да, и вот еще, ваше высочество.

Артур повернулся.

Еще одна ухмылка, в которой не поймешь, чего больше — жестокости или обаяния.

— Перед уходом хлопни еще чашечку.

12

Итак, это случилось еще раз, и я опять оказываюсь жертвой преступления, которое явно имеет уникальную природу — повествовательный киднеппинг, писательское мошенничество, похищение сюжета.

У меня нет сомнений, что это явление еще повторится, но я пытаюсь делать вид, что этого не происходит. Я тут занимаюсь взрослыми вещами и пытаюсь быть выше этого. Хотя ничто не может воспрепятствовать тому, чтобы я взял да порвал эти оскорбительные страницы, думаю, пока стоит их, пожалуй, оставить. Если я пущу это на самотек, то, возможно, выиграю время и смогу отдалять неизбежное достаточно долго, чтобы успеть закончить то, что начал.

Так что постарайтесь не обращать на это внимания. Пробегите, не читая. Читайте дальше, будто этого и не было. С этого момента я безусловно намереваюсь так и поступать.

Я оставляю здесь эти вставки только для того, чтобы вы могли получить полное и точное представление о моих последних днях.

Когда на следующий день после знакомства со Старостами я пригласил Эбби вместе пообедать, она предложила встретиться недалеко от ее офиса — в заведении под названием «Пекинский ресторан мистера Меня». Я исполнен абсолютной решимости никогда больше туда не возвращаться.

Неразумно отвергнув несколько снисходительное предложение официантки принести обычные нож и вилку, я и через двадцать минут продолжал бороться с блюдом, которое все еще оставалось полным чуть ли не до краев, тогда как Эбби не только умело орудовала своими палочками, чем вводила меня в смущение, но еще и ела жареный рис с креветками таким чудесным, необычным образом, что я находил в этом что-то чувственное. Она с улыбкой наблюдала за моими гастрономическими потугами — мне почти не удавалось положить что-нибудь в рот, на рубашке появились грязновато-оранжевые подтеки — настоящие пятна Роршаха.[37]

Когда мы закончили болтать о всяких пустяках, она вдруг ни с того ни с сего сказала:

— Знаешь, я очень волнуюсь за тебя.

В ответ я только и смог выдавить из себя: «Да?» И даже такое короткое слово я произнес довольно рассеянно, поскольку в этот момент пытался подцепить какой-то особенно скользкий кусочек утятины.

— Все из-за этой твоей новой работы. Вчера, когда ты меня разбудил, ты нес что-то совершенно невнятное и бессмысленное. Как будто пьяный был.

— Да? — снова сказал я. — Извини.

— Ты изменился. Скажи мне правду, Генри. Ты ввязался во что-то опасное?

— Я получил повышение.

— За этим скрывается что-то большее.

Внезапно, устав ковыряться в еде, я бросил палочки на край тарелки и отпихнул ее к середине стола.

— Да, скрывается. Но сказать тебе об этом я не могу.

— Да почему не можешь-то?

— Потому что не хочу подвергать тебя опасности.

Эбби закатила глаза и подала знак официантке.

— Принесите, пожалуйста, счет.

Я никогда не считал себя особенно восприимчивым в том, что касается женщин, но тут даже я увидел, что она расстроена.

— Я не очень понимаю, в какую сторону мы с тобой движемся, — сказала Эбби. — Но я скажу тебе вот что: у нас никогда ничего не сложится, если мы не будем абсолютно честны друг с другом.

— Мне бы очень хотелось рассказать тебе, — сказал я. — Правда.

Она недоверчиво посмотрела на меня.

— Я серьезно, — продолжил я. — Но это было бы самоубийством.

— Самоубийством?

— Профессиональным самоубийством, — быстро сказал я.

К нашему столику подошла официантка.

— Все хорошо?

— Замечательно, — рассеянно проговорила Эбби. — Спасибо.

— А у вас? — Официантка с ухмылкой посмотрела на мою почти полную тарелку. — Вам не понравилось?

Я выдавил из себя улыбку.

— Очень понравилось. Вкуснятина. Просто я наелся — в этом все дело.

Официантка пожала плечами и повернулась к Эбби.

— Что-то вас давно не было видно.

Моя домохозяйка смущенно посмотрела на нее.

— Занята была.

— А-а, ну понятно. — Видимо, сказанное ею затем имело отношение ко мне, потому что девица скользнула пренебрежительным взглядом в мою сторону и проговорила, обращаясь к Эбби: — Я вам скажу кое-что — и совершенно бесплатно. — Она наклонилась к Эбби совсем близко. — Тот был лучше.

— Несите счет, — отрезала Эбби, и официантка, подстегнутая резкой переменой ее тона, поспешила к кассе.

— Ты уже бывала здесь раньше?

Эбби избегала встречаться со мной глазами.

— Тысячу раз. Я же тут работаю за углом.

— А что имела в виду официантка, когда говорила, что тот был лучше?

— Понятия не имею. — Смутившись, она начала говорить сбивчиво: — Послушай, я тут наболтала лишнего. Мне очень жаль, если я перегнула палку.

— Да вовсе ты не перегнула.

— Просто мне дороги наши отношения, и я не хочу рисковать ими. Придется мне научиться доверять тебе. Скажи мне только одно.

— Постараюсь.

— Твоя работа… она не противозаконна?

— Абсолютно законна, — сказал я, хотя, по правде говоря, о законности статуса Директората я никогда не задумывался. Это место и его люди, казалось, существуют в каком-то собственном изолированном пузыре, фантастическом панцире, который целиком и полностью отделял их от реального мира.

Официантка принесла счет, и я настоял на том, что оплачу его сам — как-никак получил прибавку к жалованью. И так оно и было на самом деле. Первая, довольно щедрая выплата от Директората появилась на моем банковском счете накануне, без всякого извещения. Эбби поначалу хотела, чтобы мы разделили расходы пополам, но быстро сдалась. Мы сидели и ждали, когда вернется официантка.

— Я понимаю: ты не хочешь говорить об этом со мной, — сказала она. — Моя помощь тебе не нужна. Тогда найди кого-нибудь, кто сможет тебе помочь.

Я рассмеялся. Мои уши восприняли мой собственный смех как нечто чуждое, горькое и резкое. И давно ли, спросил я себя, мой смех стал звучать так.

— Единственный человек, который может мне помочь, лежит в коме, — сказал я.

Ее терпение начинало давать трещины.

— Но кто-то ведь должен быть?

Подошла официантка, и я отвлекся, расплачиваясь с ней.

— Наверное, кто-то и есть, — сказал я, когда мы встали и направились к дверям. — Кто-то, кто может помочь.

— Ну так возьми и позвони ему. — Затренькал мобильник Эбби, напоминая о прибытии сообщения. Она прочла его и сказала: — Мне надо бежать. У нас сегодня важное собрание. Скукотища будет ужасная, но я должна присутствовать. Береги себя, Генри.

Она сдержанно поцеловала меня в щеку, повернулась и вышла из ресторана.

Некоторое время я потоптался на месте, сунул в рот мятную карамельку и наконец вышел на улицу — она в этот момент уже поворачивала за угол. Я вдруг почувствовал желание броситься следом за ней, сдаться ей на милость, рассказать все, но нет — вместо этого я стоял как болван и смотрел, как она уходит.

Когда она исчезла из вида, я достал бумажник и вытащил небольшую квадратную карточку. На ней был отпечатан номер, и, набирая его на мобильнике, я чувствовал, что те крохи ланча, которые мне таки удалось съесть, просятся назад из желудка.

Когда я заговорил, мне пришлось возвысить голос, чтобы перекричать шумы города.

— Мисс Морнинг? — сказал я. — Это Генри Ламб. Ответ — «да».

В Раскин-парке — в нескольких кварталах от того места, где в безнадежном забытьи лежал мой дед, хлопотали голодные утки. За то короткое время, что я там пробыл, они умяли целый здоровенный батон.

Вид у мисс Морнинг, с ее крохотными черными перчатками и светло-голубой шляпкой, был, как всегда, чопорно-надменный и абсолютно безукоризненный, хотя она и сутулилась, разбрасывая кусочки хлеба. Прилетела пара бесстрашных голубей, норовя утащить что удастся, но старушка свирепо шикнула на них, отгоняя прочь.

— Ну-ка, — сказала она, передавая мне кусочек, — дайте вон тому.

Я подчинился и бросил кусочек хлеба прямо перед особенно неповоротливым селезнем, который сонно расхаживал на бережку пруда.

— Почему вы мне позвонили? — спросила она, когда последняя крошка была вытрясена из пакета и птицы, почувствовав, что у нас для них больше ничего нет, поплелись прочь в поисках новых щедрот.

— Старосты… — выдавил я.

— Вы с ними встречались? — спросила она. Выражение ее лица изменилось — вместо морщинистой благорасположенности появилось что-то вроде расчетливости и проницательности. — Давайте-ка прогуляемся. Поскольку за нами наверняка следят, то давайте хоть затрудним этим мерзавцам подслушивание нашего разговора.

Я оглянулся на серый, пустынный парк с его голыми деревьями, пожухлой травой и тоскливыми проплешинами мерзлой земли.

— Как это тут нас можно подслушать?

— А спутники? Не заблуждайтесь на сей счет. Не думайте, что в Директорате всего трое человек да каталожный шкаф. Вы видели только вершину айсберга. — Она перевела дыхание. — Так что вы хотели узнать?

— Хокер и Бун… Кто они? Я хотел спросить, чем они вообще занимаются.

Мисс Морнинг поморщилась, и на мгновение я почувствовал в ней прежнюю сталь, клубок жестокости, которая, видимо, и заинтересовала Директорат.

— Они играют в домино, мистер Ламб.

— В домино? Ах да, люди-домино, то же самое говорил и Стирфорт.

— Для них история — игра, а люди — кости в этой игре. Их оружие — наш эгоизм, наша жадность и наше корыстолюбие. С бесконечным терпением они день за днем, неделя за неделей, год за годом выстраивают нас в длинные, ничего не ведающие ряды, а потом наступает момент, когда они одним коротким щелчком роняют первого, что приводит к падению и всех остальных, а они только хлопают в ладоши от радости. Они были в Майванде, Севастополе и Балаклаве, в Кабуле, при Роркс-Дрифт и Ватерлоо.[38] И все время — а уж вы поверьте мне на слово, мистер Ламб, — все время, когда люди погибали, эти существа заходились от хохота.

— Но это не ответ на мой вопрос, — сказал я, не в силах скрыть разочарования. — Чем они занимаются?

— Они наемники. Они предлагают свои услуги любому, кто готов заплатить. В настоящий момент случилось так, что у них в руках ключ к окончанию войны. С уходом вашего деда только им известно местонахождение Эстеллы.

— А это второй вопрос, — сказал я, чувствуя, как удача начинает улыбаться мне. — Кто эта женщина? Почему она так важна? Дедлок не хочет мне говорить.

На губах старушки появилась печальная улыбка.

— Мистер Дедлок всегда любил смаковать свои тайны. Он их хранит, как скряга купюры под матрацем.

— Прошу вас…

— Хорошо. — Старушка откашлялась. — Эстелла была одной из нас.

— Вы хотите сказать, что она работала на Директорат?

— Она была нашим лучшим агентом за все времена. Страстная, изящная, беспощадная. Прекрасная смерть в шинели. Но мы вот уже много лет как потеряли ее.

— Дед знал, где она. Мне все об этом твердят.

Мисс Морнинг кивнула.

— Именно он и спрятал ее от нас.

— Что? Но зачем?

— Затем, что хотел сохранить ей жизнь. Потому что кое-какие вещи для него были важнее войны.

Я чувствовал, что мисс Морнинг теряет терпение и, может быть, мне не стоит пережимать, но мне необходимо было знать.

— Вы чего-то недоговариваете.

Старуха понизила голос, чтобы ее не услышали те спутники, которые, по ее мнению, не спускали с нас своих немигающих взглядов, но я чувствовал: если бы она могла, то прокричала бы свой ответ.

— Я думаю, он ее любил, — сказала она. — Любил всегда с той пламенной страстью, о которой можно прочесть разве что у поэтов.

Я подумал о своем деде, чье мрачное лицо я знал только по старым фотографиям и нескольким семейным преданиям, и уже не в первый раз спросил себя, знал ли я деда вообще. Наверное, еще одно предательство. Измена.

— Больница тут неподалеку, — сказала мисс Морнинг. — Я бы не прочь увидеть его сейчас.

Нам потребовалась четверть часа, чтобы добраться туда. Утомленная нашей прогулкой по парку, мисс Морнинг вдруг показалась мне гораздо старше, чем раньше, и я подумал, а не была ли ее обычно невозмутимая внешность лишь маской, удерживаемой несгибаемой силой воли и стойкостью. Я привел ее к палате Макена, и когда она увидела старого хрыча, который лежал, словно в ожидании гробовщика, ноги у нее подкосились, и мне пришлось поддержать ее. Я нашел для нас стулья, и мы сели рядом с ним. Она взяла его руку в свои.

Эта сцена напомнила мне о другом времени, когда я сам лежал в больнице. В детстве, когда я заболел и мне делали те самые операции, я был на нынешнем месте деда, а он — на моем. Он стоял в сторонке и с нежностью смотрел, как мама сжимает мою руку.

Мисс Морнинг смотрела на моего деда, лицо у нее было пустое, и нельзя было понять, о чем она думает.

— Ах ты, глупый старик, — пробормотала она. Она наклонила ко мне голову, но не оторвала глаз от кровати. — Вы еще увидитесь с Старостами?

— Сегодня вечером. Похоже, мне не оставили выбора.

— Будьте осторожны, Генри. У людей-домино нет совести, и им неведомо раскаяние. Замкните уши, чтобы не слышать их лжи и их злостных искажений правды. Не уступайте им ни в чем. Задавайте вопросы. Будьте непреклонны. Они почти наверняка предложат вам сделку, но они неизменно запрашивают такую цену, которую никто не может себе позволить. — Она вернула руку моего деда, из которой одиноко торчала пластиковая трубка, ему на грудь. — Я думаю, в конце концов он это понял.

Я увидел, что она плачет.

Со всей неловкостью, на какую был способен, к тому же приправленной голыми эмоциями, я положил руку ей на плечо и принялся подыскивать банальные слова, подходящие к такой ситуации.

— Пожалуйста, — пробормотал я. — Он бы не хотел видеть вас плачущей.

— Я плачу не о нем, — сказала она. Слезы неудержимым потоком текли по ее щекам. — Я плачу о вас. — Она шмыгнула носом, протерла слезы в уголках глаз. — Я плачу из-за того, что ждет вас.

Довольно этого беспомощного бормотания. Кстати, я должен сказать, что большая часть рассказа Генри Ламба о китайском ресторане — чистой воды вымысел; эта несчастная девица просто хотела избавиться от назойливого поклонника и пыталась найти способ, который не слишком бы обидел этого простачка. Да, бедняга Генри был безнадежно поглощен созерцанием ее соблазнительной фигуры, а когда сообразил, что на самом-то деле девице на него наплевать, было уже слишком поздно.

Измотанный треволнениями и событиями предыдущего вечера, принц Уэльский рано улегся спать. Как и идиот Ламб после его первой встречи с Дедлоком, принц изо всех сил старался выкинуть этот эпизод из головы, относиться к нему как к яркому сну или крайне несмешному розыгрышу, но происшествие за завтраком вернуло его к реальности, и вчерашнее во всей его удручающей мрачности снова всплыло перед ним. Мать ответила на его просьбу об информации, прислав маленькую квадратную карточку, четверть которой была занята позолоченной маркой в виде королевской короны и перечислением всех ее званий и титулов. Ниже дрожащим неуверенным почерком были большими буквами написаны три следующих слова:

СТРИТЕР — ЭТО БУДУЩЕЕ

И потому Артур Виндзор был взволнован и не в себе, когда вскоре после девяти часов, одетый в отглаженную Сильверманом пижаму и с томиком Райдера Хаггарда под мышкой, пожелав доброй ночи атлетического сложения слуге, стоящему на страже у дверей, улегся в кровать и постарался поудобнее устроиться на подушке.

Он был абсолютно уверен, что спать ему придется в одиночестве. Лаэтиция через Сильвермана сообщила, что желает провести ночь в своей отдельной спальне — явление сие в последнее время повторялось с нарастающей регулярностью, и Артуру это казалось признаком ее убывающего желания. В полутора главах от конца «Дочери мудрости»[39] принц загнул уголок страницы, положил книгу на столик рядом с кроватью, выключил свет и несколько минут спустя погрузился в сон.

Когда он снова открыл глаза, то почувствовал, что в комнате есть кто-то еще и что именно ее приход и разбудил его. Темнота в спальне была далеко не полной, и он различил знакомый силуэт.

— Лаэтиция? — позвал он с неожиданной надеждой, возбуждаясь. — Ты что — передумала?

Когда фигура приблизилась, он услышал шелковую музыку ее самой сексуально благоухающей ночной рубашки, источающей слабый аромат тех духов, которыми она пользовалась в первые месяцы их любви. Он закрыл глаза в сладостном предвкушении того, что должно последовать, — ее гладкий язык на его лице, ее мягкие ладони, спускающиеся по его телу.

Но не последовало ничего. Совершенно ничего.

— Дорогая? — прошептал он. — Мы так давно не были вместе. Не дразни меня.

По-прежнему ничего. Даже запах ее исчез.

Артур сел на кровати, щелкнул выключателем лампы на столике, сбросил с себя одеяло, завернулся в просторный халат и открыл дверь.

Охранник стоял на своем месте.

— Добрый вечер, сэр.

Принц моргнул, отчаянно пытаясь вспомнить имя.

— Том, так, кажется?

— Да, сэр, так.

— Вы кого-нибудь впускали в мою комнату, Том?

Даже одна эта мысль, казалось, оскорбила его.

— Конечно нет, сэр.

— А мою жену вы, случайно, не видели?

— Насколько мне известно, принцесса Уэльская проводит ночь… в другом месте, сэр.

Это что — издевка? Уж не насмехается ли над ним этот человек? Господи милостивый, неужели всем вокруг известно, что его жена более не желает его?

— Да, вы правы, — холодно произнес принц. — Но вы мне дадите знать, Том, если меня кто-нибудь будет спрашивать?

— Разумеется, сэр.

Артур уже готов был удалиться в свою спальню и серьезно обдумывал мысль прикончить последние полторы главы «Дочери мудрости», когда вдруг услышал смех Лаэтиции.

— Вы слышали, Том?

— Слышал что, сэр?

Принц не ответил, а, ошеломленный, пошел по коридору в направлении источника звука. Услышав его еще раз — этот чистый незамысловатый звук смеха Лаэтиции, он обнаружил, что с трудом сдерживает слезы, потому что в последний раз слышал такой раскованный смех своей жены в те времена, когда они еще не были женаты. Он добрался до конца коридора, но его жены здесь не обнаружилось.

В течение нескольких ужасных секунд он думал, что, возможно, его подвело воображение… но нет — смех повторился, и Артур пошел на его звук по другому коридору, вверх по лестнице, через столовую, гостиную, по бесконечным проходам, мимо многочисленной прислуги, — они все останавливались как вкопанные, завидев его, вжимались в стену и опускали глаза в ковер — вековые традиции привили иммунитет против задавания неудобных вопросов. Артур прошел мимо всех них, слишком гордый, чтобы просить о помощи, путаясь в полах своего халата, шлепая тапочками. Он шел все дальше и дальше по этому лабиринту.

По стандартам семейства Виндзоров, Кларенс-хаус не очень велик и не очень древен (по своей громаде и величию дом определенно уступал той собственности, которую он, принц, в конечном счете унаследует, взойдя на трон своих предков), но когда он шел наобум в тот вечер, ему казалось, что дом стал больше, чем прежде, что он вырос и разросся, приобрел новые причудливые формы. Подгоняемый смехом жены, он брел по комнатам, которых и не помнил вовсе, — оранжерея с растениями удивительной раскраски, громадная библиотека с книгами на невероятных языках, комната, которая казалась странным музеем, заполненным головами убитых на охоте ужасных животных и древних доспехов, предназначенных для существ, не вполне человекоподобных.

Наконец он оказался в зале зеркал, каждое из которых превращало его облаченную в халат фигуру в нечто нескладное и экстравагантное. Потом он увидел ее — в конце зала, она ждала на пороге двери, ее любимая ночная рубашка свободно ниспадала, оставляя ниже шеи широкий клин, лоснящийся от пота. Она улыбалась, тяжело дышала и ждала, когда он подойдет к ней.

— Лаэтиция!

Принц моргнул — и она исчезла, лишь дверь осталась чуть приоткрытой. Дрожа от мучительного возбуждения, Артур бросился за ней в погоню.

В комнате его ждал мистер Стритер. Босой, он сидел на полу и, когда вошел Артур, как раз вводил иглу шприца, наполненного какой-то розоватой жидкостью, в вену рядом с большим пальцем ноги.

— Шеф! — На лице Стритера расцвела радостная улыбка, словно он только что встретился со старым знакомым в баре. — Ты чего-то рановато. — Он выдавил содержимое шприца в вену.

Артур устало повернулся и посмотрел в проем двери. Никакого зала зеркал по другую сторону — всего лишь обычная кишка коридора, по которому он проходил тысячу раз.

— Стритер?

Принц говорил тщательно, осторожно, опробуя языком каждый слог, словно проверял — настоящий ли он.

Светловолосый надевал носки и туфли, убирал шприц.

— В чем дело, дружище? Вид у тебя какой-то пришибленный.

— Я думаю… — медленно проговорил Артур.

— Ну? — нетерпеливым тоном сказал Стритер, как водопроводчик, запрашивающий за работу непомерную цену.

— Я думаю, мне приснился страшный сон, — сказал наконец Артур. — Настоящий ночной кошмар.

Принц заметил, что у Стритера при себе чайник и две чашки. Стритер наполнил по одной для себя и для принца.

— Я разговаривал со своей матушкой. Она говорит, что вы — будущее.

Стритер рассмеялся.

— Мы — будущее, шеф. Мы с тобой вместе. — Он передал принцу чашку. — Пей. Пора нам приступать.

Артур взял предложенную чашку и едва успел поднести ее к губам, как Стритер хлопнул в ладоши, и свет в старом бальном зале погас, а перед принцем снова предстала живая картина.

Его прапрапрабабка, императрица Индии, сидела, переливаясь, перед ним, такая же холодная и несокрушимая, как и прежде, хотя на этот раз Артуру показалось, что в ее движениях чувствуется какая-то удовлетворенность, нечто чуть ли не посткоитальное. Рядом с ней находились трое незнакомцев, трио мужчин в выходных костюмах с лоснящимися, прилизанными волосами.

— Стритер… — начал было принц, но существо, присланное его матерью, сделало движение рукой, призывая его к тишине, и в жесте этом было не больше уважения, чем в отношении родителя к надоедливому ребенку во время долгой автомобильной поездки.

— Не будь ты таким нетерпеливым, шеф. Просто расслабься и получай удовольствие. — Он ухмыльнулся в полумраке. — Я так думаю, были времена, когда твоя женушка давала тебе подобные советы.

Артур хотел было возразить на это мучительно точное замечание, но тут распахнулась дверь и вошла полупрозрачная фигура мистера Дедлока — полы его фрака развевались, на лице застыло выражение бесшабашной решимости.

Старая королева, которой вот уже сто шесть лет как не было в живых, скривила губы в отвратительном подобии улыбки.

— Чему мы обязаны столь редкому удовольствию?

Человек из Директората, казалось, был возбужден и чувствовал себя не в своей тарелке.

— Прошу меня простить, ваше величество. Простите эту спешку и мое неучтивое вторжение. Но у меня не оставалось выбора — я должен был вас увидеть.

Королева с молчаливым безразличием разглядывала своего подданного.

— Ваше величество, я не верю, что Левиафан — тот, за кого себя выдает. Вы ведь, разумеется, помните, что это имя упоминается в Библии? Это морское чудовище, громадный змей, монстр о семи головах.

— Ах, Дедлок, Дедлок. — Голос королевы звучал неодобрительно — так билетный контролер разговаривает с пойманным не в первый раз поездным зайцем, который выдумывает очередное бредовое объяснение отсутствию у него билета. — Нет ни малейшей нужды в таких театральных жестах. Левиафан говорил, что вы, вероятно, так и будете реагировать. Прошлой ночью он сказал мне, что сомневающиеся непременно найдутся.

— Прошлой ночью, мадам?

— Он снова приходил ко мне во сне и сказал, что я должна делать. Я должна в его честь построить часовню у Балморала. Он защитит наши границы. Он сохранит нашу империю и сделает так, что наш Дом будет править ею вечно.

— А вы никогда не думали, что мы можем добиться всего этого без помощи вашего Левиафана?

Королева, казалось, даже не услышала этого вопроса.

— Кажется, я не представила вас моим стряпчим, — сказала она. — Они сейчас вовсю работают над контрактом.

Трое человек, как заводные манекены, вышли из-за спины королевы.

— Прошу вас познакомиться — фирма Холворма, Квилинана и Килбрета.

Первый из троих протянул руку и заговорил на безупречном английском — на каком разговаривают лучшие выпускники аристократических частных школ.

— Рад познакомиться, мистер Дедлок. Джайлс Холворм.

Вперед вышел следующий стряпчий и тоже протянул руку.

— Джим Квилинан, — сказал он с напевным ирландским акцентом. — Очень рад с вами познакомиться.

— Робби Килбрет, — сказал третий стряпчий — этот говорил на глуховатом шотландском диалекте. — Рад встрече.

— Джентльмены, — сказала королева. — Вы получили инструкции. Вы знаете, где искать мальчика? Левиафан указал вам направление?

Холворм поклонился.

— Да, ваше величество.

— Я знаю, что могу положиться на ваше благоразумие. Встретимся завтра.

Стряпчие согласно кивнули и, пятясь, чтобы не поворачиваться спиной к монархине, с мучительной уважительностью удалились из комнаты.

— Не правда ли, они забавные? — сказала королева, когда они вышли.

— Мадам?

— Да, мистер Дедлок? Что вы хотите узнать?

— Я хочу, чтобы вы подумали, мадам. Прошу вас. Подумайте хорошенько, прежде чем предпринимать какие-то действия, в которых вы потом можете раскаиваться.

— Приходите завтра. Тогда все увидите сами. Когда мы закончим, вы падете на колени и будете поклоняться ему вместе со мной.

— Завтра, мадам? А что произойдет завтра?

Королева чуть подалась к Дедлоку, и Артуру Виндзору показалось, что даже со своего места вдалеке он видит огоньки безумия, пляшущие в ее глазах.

— Нечто замечательное, мистер Дедлок. Нечто величественное. Завтра Левиафан спускается на землю.

13

Направляясь назад в свою квартиру приблизительно через полчаса после того, как я простился со старушкой, я заметил, что точная копия моего старого велосипеда, брошенного на работе в тот день, когда меня приняли в Директорат, была пристегнута к тому самому фонарному столбу, который использовал я для своей развалюхи. Странно, подумал я. Какое совпадение.

Войдя в дом, я увидел Эбби за кухонным столом, она попивала винцо с последним человеком, которого я предполагал здесь увидеть.

— Барбара?

Одетая в неприглядное ворсистое платье, с неудачной короткой стрижкой, эта пухлая девица хихикнула, увидев меня.

— Генри, привет.

— Вы как здесь оказались?

— Я пригнала ваш велосипед. Вы оставили его на работе. — По краям ее щек зарозовело что-то вроде румянца. — Я его пристегнула цепочкой возле дома.

Меня это тронуло.

— Очень мило с вашей стороны. Я о нем совершенно забыл.

— Вам он на новой работе не нужен?

— Вообще-то не нужен. Обычно за мной присылают машину.

Барбара восхищенно просияла.

Тут вмешалась Эбби.

— Мы как раз тут сидим — знакомимся, — сказала она. — Я сказала, что Барбара могла бы оставить велосипед мне, но она, похоже, была полна решимости увидеть тебя.

Барбара зарумянилась.

Эбби со значением посмотрела на меня.

— Мы думали, ты появишься раньше.

— Я был в больнице.

Барбара, услышав это, прониклась восхищенным сочувствием, Эбби посмотрела на нее с нескрываемым раздражением.

— Я так вам сочувствую, — сказала Барбара. — Есть какие-нибудь изменения?

— Не думаю, что в его состоянии произойдут какие-нибудь изменения.

— Выпей, — сказала Эбби. — За компанию.

Я сел, налил себе вина и спросил у Барбары, как у нее дела на работе.

— Вы же знаете, какие там дела. Материалов больше, чем мы можем обработать. Даже хранилище в Норбитоне переполнено. А Питер ведет себя как-то странно.

— Значит, никаких изменений, — сказал я, и Барбара услужливо рассмеялась.

— Меня постоянно посылают в экспедицию. — Пухлая девица наклонилась ко мне. — А эта женщина оттуда — ну, которая жирная и потливая. Я ее боюсь.

— Да-да, знаю, — сказал я. — Я помню. Но вы-то как поживаете?

Пока Барбара болтала о всяких пустяках, Эбби свернулась на своем стуле и угрюмо прихлебывала вино.

— Я вчера провела великолепнейший вечер с вашим мистером Джаспером, — сказала Барбара.

И тут подозрение зародилось в моем мозгу.

— Вот как?

— Очень милый человек. Такой внимательный.

Меня это встревожило, хотя я и не знал почему.

— И вы еще будете с ним встречаться?

— Наверняка, — сказала она. Голос ее прозвучал слишком уж уверенно, и она добавила: — Я надеюсь…

Эбби зевнула, потом с демонстративным удивлением посмотрела на часы.

— Боже мой — неужели уже так поздно?

— Какая занудная особа, — сказала она, как только за Барбарой закрылась дверь.

Я поставил чайник на плиту.

— Ну, занудной я бы ее не назвал.

— Она явно находит тебя очаровательным.

— Что ты имеешь в виду?

— Приехала сюда, чтобы привезти эту груду старого железа. Как-то это неловко.

— Думаю, это жест любезности.

— Жест любезности? — Мое предположение явно показалось ей нелепым. — А я думаю, она на тебя запала.

Я слышал, как закипает чайник.

— Что это ты имеешь в виду?

Эбби сложила на груди руки.

— Это видно по ее глазам.

— Ерунда. С какой стати Барбаре интересоваться мной? Так ты будешь кофе или нет?

Эбби прошлепала прочь из кухни.

— Этого еще не хватало, — пробормотал я. — Слушай, а может, ты просто ревнуешь?

Единственным ответом мне был хлопок двери — она удалилась в свою комнату.

Я серьезно подумывал — не постучаться ли мне в эту дверь, не заключить ли Эбби в объятия и не признаться ли в том, что я совершенно безнадежно и всепоглощающе влюблен в нее (и что Барбара ни в малейшей степени меня не интересует), но тут меня отвлек дверной звонок.

На пороге топтался водитель Директората.

— Берите пальто, — прохрипел он. — Старосты хотят вас на пару слов.

Я постарался как можно шумнее снять пальто с вешалки и подготовиться к уходу, но Эбби не вышла из своей комнаты, а меня снедала гордыня — и я не сказал ей, что ухожу.

У Барнаби в машине работало «Радио-четыре»[40] — передавали какую-то вечернюю дребедень с участием двух преподавателей, которые бурно спорили о раннем творчестве Герберта Уэллса.

— Ученые, — сплюнул Барнаби, когда мы проехали мимо станции Тутинг-Бек и начали обычный долгий выезд из Южного Лондона.

— Но разве вы не были одним из них? — робко спросил я.

— Ну да, — сказал Барнаби, и в голосе его послышалась еще большая, чем обычно, воинственность. — Только разница в том, что я знал, о чем говорю. И продолжал бы говорить до сих пор, если бы эти мерзавцы не подставили меня. Если бы они не состряпали этого вранья…

— Где сегодня Джаспер? — спросил я, не желая слышать еще одну вспышку раздражительности Барнаби. — Где Стирфорт?

На лице водителя появилась гримаса.

— Слишком трусливы. Настоящие бабы. Та еще парочка.

— Я не верю, что они трусы, — тихо сказал я. — Все дело в Хокере и Буне — они кого угодно напугают.

Ворчанье с переднего сиденья.

— Вы их когда-нибудь видели?

— Нет, — ответил он, хотя по тому, как он это сказал, я понял, что он лжет.

Я хотел было продолжить расспросы, но Барнаби включил звук на максимум и весь остаток пути не отвечал ни на какие вопросы.

Десятки репортеров и фотографов, которые толкутся и прихорашиваются перед домом номер десять в дневные часы, давно уже разошлись по домам, а те, кто остался — солдаты, охранники, полицейские в штатском, — все они безропотно, покорно расступились передо мной, и я снова подивился тому, что слово «Директорат» действует как лучшая из отмычек.

На этот раз я вошел в дом на Даунинг-стрит один. Барнаби остался в машине, где с мрачным видом переворачивал страницы книги «Эрскин Чайлдерс и драма утопизма: о (ре)конфигурации большевизма в „Загадке песков“».[41]

Гнетущее ощущение, возникшее, когда я решительно направился в этот мишурный дом, на сей раз, мягко говоря, было сильнее, чем в прошлый. Я прошел в библиотеку, шагнул за дверь-картину, спустился в глубины, миновал безмолвную галерею уродов и вурдалаков, на цыпочках прошел по сумеречному коридору и наконец оказался у последней камеры, этого жуткого места заточения Старост.

Охранник, чья рука, белея костяшками пальцев, крепко держала автомат, грубовато кивнул, и мне показалось, что где-то глубоко под маской военного безразличия я увидел проблеск участия, слабый намек на сочувствие.

В камере меня ждали люди-домино, они сидели в шезлонгах, а их корявые волосатые ноги покачивались взад-вперед. С моего прошлого визита здесь ничего вроде бы не изменилось — помещение было таким же безжалостно аскетичным, если не считать одного особенного нововведения.

В центре круга стоял телевизор, звук которого был включен чуть ли не на максимум. Я услышал переливы заранее записанного смеха, скрип дурацких шуток, вкрадчивый голос одного из наиболее популярных комиков, но, только узнав дрожащий фальцет собственного голоса, каким он был в мои девять лет, я, ошарашенный, понял, что смотрят эти существа.

На экране юный я вошел в декорации, которые вечно шатались, и произнес свою коронную фразу, вызвав бурю записанного на пленку веселья.

Хокер и Бун сидели, мрачно уставившись в экран телевизора, словно это была лекция по фотосинтезу, которую они должны были высидеть до конца в «Двойной науке».[42]

Меньший из двух простонал:

— Господи помилуй.

Хокер печально покачал головой.

— Я должен быть с вами откровенен, старина.

— Должен быть честным.

— Это не самая смешная штука из тех, что мне доводилось видеть.

— Давайте будем искренними, мистер Л. Это так же смешно, как чума.

— Это почти так же смешно, как… — Хокер задумался на секунду, потом хихикнул, — как прокаженная монахиня.

Отвратительная ухмылка перекосила лицо Буна, превратив его в подобие нелепой резиновой маски.

— И нам должно быть прекрасно известно.

Я встал перед ними, не забыв убедиться, что не перехожу меловую линию.

— Почему вы это смотрите? — спросил я, услышав знакомые грохот и скрежет музыкальной темы.

— Не кино, а настоящая помойка, правда, сэр?

Хокер выключил телевизор, губы его сложились в презрительную гримасу.

— Экая гадость, сэр! Первосортная вонючка!

Бун помахал руками у себя перед носом, словно прогоняя воображаемую вонь.

— Тьфу!

— Фэ-э-э!

Я позволил им закончить.

— Я хочу, чтобы вы сообщили мне, где Эстелла, — сказал я, стараясь говорить как можно спокойнее.

Хокер посмотрел на меня пустым взглядом, потом приложил ладонь к уху.

— Кто-кто?

— Эстелла, — ровным голосом повторил я, хотя и знал, что он прекрасно услышал мои слова.

— Ах да. Так и нужно было сказать! Мы собирались сообщить вам об этом в прошлый раз, но вы так стремительно унеслись, что мы не успели. Грубовато, я бы сказал. Довольно бесцеремонно.

— Чертовски неблагодарно, — сказал Бун. — В особенности с учетом того, что мы на уши вставали, чтобы вы чувствовали себя у нас как дома.

— Где Эстелла? — снова спросил я, изо всех сил стараясь говорить спокойным голосом.

Бун поднялся на ноги и обозрел крохотное пространство камеры.

— Вам этого не хватает, сэр? Прежнего шоу?

— Прежнего порядка?

— Рева грима?

— Запаха толпы?

Хотя Старосты покатились со смеху, я постарался сдержаться и прежним тоном повторил:

— Где Эстелла?

— Жаль, что вы такой никудышный актеришка, да, мистер Л.?

— Если бы у вас был хоть какой талантишко, вы бы могли сделать карьеру. А так вы теперь никто, сэр? Верно я говорю, Бун?

— Конечно нет, мой старый мандарин. Он настоящий ноль.

— Где, — мой голос начал выдавать копившееся во мне нетерпение, — Эстелла?

— Экий надоеда.

— Кто-то сильно возмущен.

— Юный мистер Ламб сегодня встал не с той ноги.

Я сверлил их взглядом.

— Мне необходимо знать, где она.

— Ишь, какой пройдоха!

— У вас отвратительный характер, мистер Л.

Я изо всех сил старался не слушать.

— Я хочу знать, где находится Эстелла.

— И вы полагаете, что на этом все закончится, сэр? Вы думаете, что стоит вам найти эту даму, и они позволят вам вернуться к прежнему образу жизни? Нетушки, старина. Из Директората никто так просто не уходит. Вы так до самого конца и будете тащить этот воз.

— Где Эстелла? — сказал я.

Бун ухмыльнулся.

— Даже те, кто не присоединяется к шайке Дедлока, в конечном счете умирают за нее, — сказал он. — Например, ваш папочка.

Я почувствовал, как щупальца страха обвивают меня.

— Не смейте говорить о моем отце.

Хокер радостно захлопал в ладоши.

— Великолепно, сэр! А то вы уже начали звучать как заезженная пластинка.

— Ваш папуля, — сказал Бун, — никогда не вступал в Директорат. Ваш дедушка ему ни слова об этом не сказал.

— Он хотел, чтобы его сыночек жил нормальной, скучной жизнью.

— Так оно и было, мистер Л. Ваш папуля был скучнейшим из людей.

— Это неправда! — возразил я.

— Боже мой, да этот парень был настоящий олух!

— И все же… — Бун ухмыльнулся.

Хокер потер рука об руку.

— Как-то раз мы оказали вашему дедушке услугу. Мы рассказали ему о Процессе.

— О Процессе? — Я чувствовал себя на краю пропасти. — О чем вы говорите?

— И взамен мы просили совсем немногого, правда, Хокер?

— Конечно немногого, Бун. Мы ведь не жадные ребята.

— Речь шла только о самых малых услугах. О пустяковейших пустяках.

— И что же он вам обещал? — выдохнул я.

— Он обещал нам свою плоть и кровь, — сказал Хокер.

— И мы были готовы и ждали в тот день, когда с вашим отцом произошел тот несчастный случай.

— Несчастный случай! — прокричал Хокер. — Ах, моя маленькая овечка,[43] теперь вы знаете всю правду.

— Мы заглядывали в обломки машины, в которых он умирал, веселились и смеялись. А еще тыкали в него здоровенной палкой.

Теперь два этих монстра согнулись пополам от безудержного смеха и никак не могли остановиться.

— А какое было у него лицо, — сказал Бун, — когда он там умирал! Он-то думал, мы прибыли его спасать!

— А помнишь, — проговорил Хокер, с трудом вставляя слова между приступами смеха, — помнишь, как мы поливали ему ноги бензином?

На этот раз я сдержался. Я не завопил, не закричал, не стал беспомощно молотить кулаками по стеклянным стенам камеры. Не возникло у меня и искушения ворваться в круг. Вместо этого я спокойно подошел к двери и постучал, давая знак охраннику выпустить меня.

— Ту-ту! — пропел один из Старост. — Приходите к нам снова поскорее. Ведь вы придете, сэр?

— В следующий раз повезет больше, мистер Л.

Новый взрыв смеха. Я услышал, как снова ожил телевизор, услышал резкие первые аккорды старого саундтрека, под который проходила моя жизнь еще до того, как в нее вошло зло. Выходя на ватных ногах в коридор, я надеялся только на то, что эти скоты на заметили моих слез.

Когда я вернулся домой, обнаружилось, что Эбби ждет меня — сидит за столом в гостиной в мужской футболке, держа в руках кружку с черносмородиновым соком.

— Привет, — сказала она.

— Здравствуй, — осторожно ответил я и, попытавшись определить, в каком настроении она пребывает, через несколько секунд решил рискнуть и улыбнулся.

К моему облегчению, она робко улыбнулась в ответ.

— Извини, что так получилось сегодня.

— Нет, это ты меня извини — я виноват.

— Я увидела тебя с этой девицей и… Наверное, я просто погорячилась.

— Честно говоря, — сказал я, снимая пиджак и опускаясь на диван, — Барбара меня ничуть не интересует.

Эбби усмехнулась, и тут я заметил, какая тоненькая на ней футболка, как она подчеркивает очертания ее груди, и не мог отвести глаз.

— Как дела на работе? — спросила она. А я спрашивал себя, заметила ли она, как я пялился на нее.

— Знаешь, — сказал я, — немного изматывает.

— Давай я налью тебе выпить.

— Стакан водички мне сейчас в самый раз, — сказал я и тут же услышал, как она зашлепала на кухню.

Вернувшись, она протянула мне стакан, но не успел я поднести его к губам, как почувствовал ее руки в моих волосах, ее дыхание на моей коже.

— Эбби?

Вода была забыта, я второпях поставил стакан на стол, а она уже целовала мою шею, щеки, виски. На мгновение ее язык застрял в моем левом ухе, и я застонал от наслаждения.

— Извини, — выдохнула она. — Бедный Генри.

Она поменяла положение и села мне на колени.

— Эбби?

— Ш-ш-ш. — Она страстно поцеловала меня в губы, а я ей вроде бы ответил (так, как, по моим представлениям, это надлежало делать).

— Я не ждала, что буду такое чувствовать, — сказала она, когда мы оторвались друг от друга, чтобы перевести дыхание. — Чтобы так скоро. В тебе есть что-то такое…

Опьяненный на мгновение, я позволил себе шутку:

— Я неотразим.

— Не надо портить такую минуту, — недовольно сказала она, кладя свою руку на мою и направляя ее себе под юбку, и я где-то в глубине желудка почувствовал ту же волну паники, что испытал при нашем первом поцелуе, страшную боязнь действия, предательский страх, который невозможно измерить.

— Ты уверена? — спросил я.

Она снова поцеловала меня, я ответил ей. Я только-только начал расслабляться и получать удовольствие, когда мои мысли вернулись к той ужасной камере, к монстрам внутри мелового круга, безжалостному смеху Старост.

И тут я вдруг понял, что Эбби больше не сидит у меня на коленях, а стоит рядом, озабоченная, разочарованная — разглаживает на себе футболку.

— В чем дело? — спросила она.

— Извини, — сказал я. — Я правда хотел…

— Все в порядке.

— Мне очень не хочется тебя разочаровывать.

— Ты меня не разочаровываешь, — сказала она, хотя с моей стороны было бы самообманом не заметить нотки обиды в ее голосе.

— Просто у меня был такой долгий день. Столько всего случилось.

— Конечно.

— И… О боже… — Что-то среднее между рыданием и непреодолимым позывом к рвоте начало подниматься к моему горлу — огромная, неперевариваемая опухоль истины.

Эбби разгладила мои волосы, прижалась ко мне, прошептала в ухо:

— Что такое? Что случилось?

— Извини. — Я старался проглотить слезы. — Но есть вещи, которые я не могу выкинуть из головы. Это относится к моему прошлому.

Эбби поцеловала меня в лоб.

— Расскажи мне.

— Я должен тебе рассказать… — Из носа у меня потекло, и я почувствовал, как скорбь и бешенство овладевают мною. — Я должен тебе рассказать, как умер мой отец.

Проснувшись на следующее утро, наследник трона увидел стоящего перед ним Сильвермана — тот держал в руках поднос с завтраком, большой чайник, письма и свежий номер «Таймс», все это он удерживал с жонглерской ловкостью, которая дается только десятилетиями тренировок.

— Ваше королевское высочество. Доброе утро, сэр.

Артур приподнялся в кровати.

— Взбейте, пожалуйста, для меня подушку, Сильверман.

Придворный покорно взбил подушку и поправил ее.

— Я спал в очках, — сказал принц.

Сильверман с неописуемой нежностью выковырял из уголков глаз принца скопившиеся там гранулы выделений, потом подошел к шкафу и извлек оттуда утренние одеяния хозяина — отутюженный серый костюм, крахмальную белую сорочку, трусы с гербом принца и полдюжины галстуков на выбор — все в разнообразно мрачных оттенках красновато-коричневого цвета.

Когда придворный закончил с этим, принц спросил:

— Что пишут газеты? Не сочтите за труд, старина, прочтите только заголовки.

Сильверман просмотрел первую страницу.

— Премьер-министр прилетает домой из Африки, — сказал он, и при одном лишь упоминании этого человека принц в раздражении закатил глаза. — Назначен новый министр здравоохранения. За оплеуху полицейскому арестован рок-музыкант.

— Что еще, Сильверман? О чем вы умалчиваете?

— Я не понимаю, что вы имеете в виду, сэр.

— Чепуха. Я вас насквозь вижу, приятель.

Придворный осторожно откашлялся.

— Тут есть одна небольшая статья о вашей матери, сэр.

— О моей матери?

— Совершенно безосновательные спекуляции о состоянии ее здоровья.

— И что они пишут, Сильверман?

После нескольких секунд замешательства:

— Заголовок, судя по всему, сэр, такой: «На пороге смерти?»

— Откуда им это известно? Ее ведь несколько месяцев никто не видел.

— Это всего лишь газета, сэр. А преувеличения — товар газетчиков.

— Я сам все время недоумеваю — когда она снова покажется. Вы, конечно же, знаете, что меня она никогда особенно не любила.

— Я уверен, что вы ошибаетесь, сэр.

— И Лаэтицию никогда не любила, если откровенно. Поэтому мама больше и не хочет меня видеть. Она считает меня тряпкой. Чистоплюем. И я подозреваю, что общество придерживается того же мнения. Это очень несправедливо.

Сильверман откашлялся.

— Я вам еще нужен, сэр?

Артур отхлебнул чаю и обвел взглядом содержимое подноса с завтраком.

— Спасибо, Сильверман. Можете идти.

Придворный направился к двери.

— Да, есть еще один вопрос.

— Да, сэр?

— Что вы думаете об этом типе — Стритере? Он что-то вызывает у меня подозрения.

— Он не из тех людей, каким я бы стал доверяться без оглядки, сэр.

— Вот как? Ну а я в его защиту могу сказать, что он готовит превосходный чай.

— В самом деле, сэр?

— По правде говоря, я встречаюсь с ним сегодня чуть позже. Он рассказывает мне весьма необычную историю. Кое-что о моей прапрапрабабушке. И о контракте.

— Боже мой, сэр.

— Вот уж воистину боже мой. Все это, конечно, полное безумие.

— Воистину, сэр.

— Вы, видимо, ни о чем таком не слышали? Какие-нибудь слухи на эту тему?

— Какие-нибудь слухи всегда есть, сэр. — Сильверман наклонил голову. — Если я вам больше не нужен…

Артур Виндзор махнул рукой, отпуская Сильвермана, и некоторое время просидел молча, наедине с вареным яйцом, подозрениями, черными мыслями.

Час или около того спустя он вышел из своей комнаты, отмел предложения помощи от многочисленных слуг, быстро прошел в старый бальный зал, даже не задумываясь, почему он так спешит встретиться с человеком, чье общество в обычной ситуации счел бы в высшей мере неприятным.

Артур прибыл в назначенное время и обнаружил, что его визави уже ждет его, попивая чай и самодовольно ухмыляясь.

Стритер даже не удосужился встать, когда появился принц, — так, проворчал что-то и шумно отхлебнул чая из чашки.

— Мистер Стритер?

Стритер еще раз громко хлюпнул и только потом поднял свое точеное лицо.

— Сейчас, шеф, я буду с тобой. Допью только свое варево.

— Дело в том, что мне хочется пить.

— Пить?

Артур Виндзор стал до неузнаваемости кроток. Он словно съежился, ушел в себя — королевская улитка убралась в свою величественную раковину.

— Мне бы очень хотелось выпить чайку.

— Не повезло тебе, шеф. — В голосе Стритера не слышалось ни малейшей извинительной нотки. — Я, кажись, сейчас все допил. — Он звучно рыгнул.

У принца сделался совершенно больной вид.

— Сожалею, шеф.

— Вы абсолютно уверены? — сказал Артур дрожащим от разочарования голосом. — Может быть, хоть капелька осталась?

Стритер пожал плечами.

— Вряд ли. Но я проверю. — Он поднял крышку чайника, заглянул внутрь, наморщил нос и сказал: — Тебе повезло, шеф. Пара глотков наберется.

— Пары глотков будет достаточно, — с облегчением произнес Артур.

Стритер налил полчашки и протянул принцу.

— Ну, доволен?

Артур выпил содержимое чашки залпом.

— Да, вполне, мистер Стритер, благодарю.

Светловолосый сверкнул своей акульей улыбкой.

— Тебе нужно поторопиться с твоим образованием. Твоя матушка не хочет, чтобы мы тут канителились. — Как шталмейстер, собирающийся объявить о выходе лучших зверей, он хлопнул в ладоши, и зал мгновенно погрузился в полутьму. — Хватит про чай, шеф. Пришло время смотреть и узнавать.

К этому времени прошлое уже стало почти предсказуемым — мерцая и проявляясь, оно материализовывалось и становилось реальностью перед глазами принца. Он увидел свою прапрапрабабку — она сидела за письменным столом. Увидел мистера Дедлока, основателя того, что (по словам Стритера) должно было стать непримиримым врагом его, принца, семьи. А через дверь, словно авангард какой-то бюрократической армии, шагали англичанин, ирландец и шотландец — триумвират, составлявший фирму Холворма, Квилинана и Килбрета. Вместе с ними шел некто, кого принц видел в первый раз, — угловатый подросток, с лицом, испещренным угрями, с безнадежно всклокоченными волосами. Рот его искривляла бессмысленная ухмылка.

Давно умершая королева обнажила рот в приветственной гримасе.

— Это и есть тот ребенок?

Первым заговорил англичанин, мистер Холворм.

— Да, мадам.

Вперед вышел ирландец.

— Мы нашли его именно в том месте, о котором говорил Левиафан.

Удивительное дело, но мальчишка, казалось, не испытывал страха, хотя и предстал перед очами монархини. Его застывшее лицо не выражало ни малейшего любопытства.

Дедлок, который до этого момента стоял по правую руку королевы, вышел на свет.

— Почему мальчик так спокоен? Почему он не кричит и не хнычет?

— С самого рождения он воспитывался так, чтобы быть сосудом для Левиафана, — сказал англичанин.

Королева нетерпеливо отмахнулась от этого объяснения.

— Подведите его ко мне.

Мальчика подвели к ней.

— Джентльмены, — промурлыкала прапрапрабабка Артура, — я полагаю, мальчик должен преклонить колени перед королевой.

Ирландец положил ладонь на голову мальчика и, надавив на него, опустил на колени.

— Прекрасно, — сказала королева. — А теперь покажите мне его запястья.

Квилинан кивнул. Чуть ли не с нежностью он взял руки мальчика и повернул их ладонями к монархине.

— Джентльмены, то, что я собираюсь сделать, возможно, покажется вам огорчительным, но я хочу, чтобы вы знали: какими бы мои действия ни представлялись вам, они осуществляются к вящей славе империи и для продолжения спокойствия на наших берегах. Возьмите себя в руки, наберитесь решимости, укрепите сердца. Левиафан предупредил меня, что среди вас могут оказаться такие, у кого слабые нервы, кому не хватает духу принять необходимое. Я лишь надеюсь, что всем нам хватит мужества, чтобы не упасть в обморок при виде крови. — С этими словами королева извлекла маленький ножик из клапана в левом рукаве. Сделала она это движением руки, оставшимся незамеченным всеми присутствующими, и поэтому то, что случилось потом, застало их всех врасплох.

Двумя быстрыми хирургическими движениями глава Британской империи полоснула по рукам мальчика. Брызнула кровь.

— Подойди ко мне, мальчик, — сказала королева, бросая нож, хватая мальчика за запястья и с силой сжимая их. — Ну, теки же, — прошипела она. — Теки!

Уже потом, собрав всю свою логику и здравый смысл, которые покинули его перед лицом ужаса, происходившего в бальном зале, Артур понял, что такое интенсивное сжатие запястий мальчика должно было привести к остановке кровотечения. Не усилить его, а напротив — прекратить. Оно явно не должно было вызвать те фонтаны, что он видел, эти ужасные гейзеры сверкающего алого цвета.

К королеве подбежал Дедлок.

— Это чудовищно, ваше величество! — Он попытался вырвать ребенка из ее рук, но против всякой логики хватка женщины оказалась достаточно крепкой.

Холворм, Квилинан и Килбрет молча взирали на происходящее, изредка обмениваясь взволнованными взглядами. В данном случае они ограничились ролью наблюдателей.

— Молчать! — прокричала королева. — Вы все сегодня стали сообщниками.

Лицо Дедлока покраснело от бешенства.

— Я не допущу этого зверства.

Мальчик рухнул на пол, вокруг него образовалась алая лужица.

— Что вы сделали? — сказал Дедлок. — Во что превратились?

Королева, казалось, никак не прореагировала на его слова — она была возбуждена, вся пылала страстью.

— Тихо, — сказала она, и голос ее задрожал от нетерпения. — Он здесь.

Мальчик сел прямо в растекающейся луже крови, словно чертик из коробки в человеческом обличье. Шевельнувшись, он издал звук. Они все слышали его — тяжелый, телесный, трескучий звук вроде того, что слышишь, когда отрывают голову креветке.

Он улыбнулся.

— Доброе утро, — сказал он, хотя его голос ничуть не был похож на голос ребенка. — Приветствую всех вас.

Левая рука королевы повисла около ее губ — движение девичьего изумления.

— Левиафан?

Губы мальчика судорожно открылись.

— Я здесь, ваше величество.

— Значит, все это было правдой?

— Все правда. Абсолютная правда.

Дедлок подошел к мальчику.

— Левиафан?

— Вы, видимо, мистер Дедлок, — сказал мальчик. — Сомневающийся. Циник. Дедлок — это не настоящее ваше имя. Почему бы вам не назвать нам имя, с которым вы родились, сэр? Ведь в этом нет ничего постыдного?

— Что вы такое? — спросил Дедлок.

— Существо более высокого порядка, сэр. Я тот, кто ходит среди ангелов. Тот, кто слышит музыку сфер.

— Вы не принадлежите роду человеческому?

— Я существо из воздуха и звездного света, Дедлок. Я состою из облаков и лунных лучей.

— Чего вы хотите? Зачем вам нужен Лондон?

Мальчик повернулся к королеве.

— Сказать ему, ваше величество?

Она хихикнула.

— Превосходная фирма Холворма, Квилинана и Килбрета составила наш контракт.

Вперед выступил шотландец.

— Все честно и открыто, — пророкотал он, голос его был исполнен шотландской гордости за хорошо проработанный юридический документ.

— Мадам? — В голосе Дедлока слышалась почти нескрываемая ярость. — Неужели вы готовы отдать город на откуп этому чудовищу?

Мальчик рассмеялся, кровь и слизь у него в горле приглушали этот звук, словно он доносился из цистерны. Поднявшись на ноги, мальчик зашагал, стуча каблуками, к монархине.

У Дедлока был такой вид, будто его вот-вот вырвет.

— Величество!

Мальчик подошел к столу и положил руку на столешницу. Кровь образовала лужицу вокруг чернильницы, добралась до пресс-папье, алые капли потекли на ореховое дерево.

— Моя дорогая госпожа. Пожалуйста, подпишите контракт. Можете использовать мою кровь.

Королева достала ручку и обмакнула ее в лужицу крови перед ним.

— Вы так добры.

— Нет! — Дедлок находился так близко к королеве, что на какое-то мгновение показалось — вот сейчас он ударит ее.

— Левиафан хочет одного — направлять нас, — сказала королева. — Это просто его взнос.

Мальчик заерзал возле стола.

— Подписывайте, ваше величество.

— Мадам, — сказал Дедлок, — умоляю вас не подписывать этот документ. И я еще раз говорю вам: это существо совсем не то, за что себя выдает. Какому богу нужны подписи и контракты?

— Время уходит, — просительным голосом сказал мальчик. — Подпишите документ.

— Мадам!

Ребенок улыбнулся.

— Без моей помощи страна будет захвачена к концу века. Повсюду иностранцы! Дикари у ворот. Улицы залиты кровью невинных! Подписывайте, ваше величество! Подписывайте!

Дедлок готов был упасть на колени.

— Ваше величество, прошу вас. Зачем этому существу Лондон? Что оно будет делать с городом?

— Я уже приняла решение, мистер Дедлок, — сказала она.

Королева ко всему красному вокруг добавила свою кровавую подпись.

— Мадам! — Дедлок был в отчаянии. — Я не могу… я не стану… терпеть это.

Королевский гневный взгляд.

— У вас нет выбора.

— Напротив. Все свои силы я направлю на то, чтобы остановить вас. Я посвящу всю свою жизнь тому, чтобы воздать этому Левиафану должное. Все ресурсы моей организации я направлю против вашего Дома зла.

— Вы хотите объявить гражданскую войну? Войну между короной и государством?

— Я с прискорбием говорю это, мадам, но вы не оставили мне выбора.

Когда мистер Дедлок тяжелой поступью вышел из комнаты, обуянный праведным гневом и уверенный в своей правоте, мальчик ничком упал на залитый кровью липкий пол и последние признаки жизни покинули его.

Все закончилось. Стритер хлопнул в ладоши, в комнате стало светло, а очертания духов снова исчезли — растворилась в пылинках и солнечных лучах.

Артур — глаза у него заболели от света — наклонил голову и посмотрел на посланника матери. На лице у него застыло выражение жалостливого смятения.

— Это — правда? — спросил он.

Стритер усмехнулся.

— Все-все правда, шеф. Но вот что на самом деле интереснее всего: а что же дальше?

14

Когда на следующее утро я предстал перед мистером Дедлоком, он был совершенно не похож на себя — задумчивый, меланхоличный, погруженный в мрачную тоску.

— Я сам выбрал это место, — начал он. — Вы это знали?

День был яркий, жестокое зимнее солнце светило вовсю, а когда наша кабинка приблизилась к верхней точке, нам открылся вид на здания Парламента в их самом привлекательном виде.

— Директорат мог расположиться где угодно. Но я выбрал «Глаз». Почему? Да потому, что я хотел видеть то, за что мы сражаемся. Вы понимаете? Я люблю демократию.

Я слушал, пытаясь понять, к чему он клонит.

— Сплю я плохо. Теперь, по крайней мере. Но здесь, вблизи Парламента, мои сны хотя бы не так черны. — Он с задумчивым видом издал булькающий звук. — Догадайтесь, о чем я собираюсь попросить вас.

— Думаю, вы хотите, чтобы я снова встретился со Старостами.

Дедлок смерил меня сквозь стекло мрачным взглядом.

Я подбирал слова как можно тщательнее.

— Не думаю, что они захотят нам помочь. И когда я их вижу…

— Да?

— Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не заплакать.

— Мне понятны ваши чувства, мистер Ламб. Один раз я встречался с ними — давно и в другие времена. — Он вздохнул. — Именно они сделали это со мной. Вы знали? Они наградили меня этим. — Он осторожно погладил свои бока, скользя пальцами по странным складкам кожи, которые я принял за жабры. — Вы удивлены? Разумеется, я не родился таким. Это они изменили меня. Вот такое у них чувство юмора.

— Я и представить себе не мог…

— Я лучше всех знаю, на что они способны. Но нам необходимо найти Эстеллу, а вы — единственный, с кем они готовы говорить.

— Они наговорили мне всяких ужасов…

Дедлок подплыл к стенке аквариума.

— Я все объясню. Обещаю. Но пока — возвращайтесь к Старостам. Найдите Эстеллу.

— Я сделаю все возможное, — сказал я, хотя при одной только мысли о возвращении в подземные казематы Даунинг-стрит у меня начинали дрожать коленки.

— Вы сделаете даже больше, Генри Ламб. Вы не сможете отказаться. Война теперь в ваших руках.

Днем Даунинг-стрит казалась совсем другим местом — почти дружественным, населенным тучами правительственных шишек и закулисных деятелей, политтехнологами, предпринимателями и занудными аналитиками, но иллюзия эта растворилась, когда я спустился под землю и миновал посаженных в склянки сумасшедших, которые при виде меня начинали глупо улыбаться, хмурить брови и рыдать.

Охранник перед камерой Старост узнал меня и, кивнув, пропустил внутрь. Телевизор из камеры исчез, но меловой круг был заполнен огромным количеством еды — бисквитные пирожные с кремом, лакричные конфеты, сосиски на палочках, эклеры, зеленое желе, брикеты мороженого, булочки с изюмом, печенье в форме диких животных, банки тайзера[44] и щербетные леденцы.

Мои мучители помахали мне.

— Ого-го, мистер Л.!

— Хэлло, сэр!

— Хокер, — стоически пробормотал я. — Бун.

Рыжеволосый нетвердой рукой запихнул ложку бисквита себе в рот. Немного крема и как минимум одна вишенка выпали на его рубашку и галстук.

— У нас тут отборная еда, сэр!

— Чертовски вкусно!

— Классная жрачка!

— А по какому поводу? — не без опаски спросил я.

— Неужели не догадываетесь? — фыркнул Хокер.

Было кое-что, о чем я должен был у них спросить.

Кое-что, о чем я даже Дедлоку не говорил.

— В прошлый раз, когда я был здесь, вы опять говорили о моем отце. Вы сказали, что присутствовали при его смерти.

Бун достал коробку с миндальным печеньем и теперь машинально засовывал их в рот с безрадостной конвейерной повторяемостью — в движениях его была какая-то фанатичная восточная настырность участника конкурса по обжорству. Он проглатывал печенье и тут же доставал новое.

— Как вы могли там быть? — спросил я. — Как вы могли оказаться там на шоссе, если уже не первый десяток лет сидите здесь?

Мой вопрос, казалось, напугал Буна. Он поперхнулся, крошево полупережеванного печенья вылетело из его рта в воздух, как зеленоватый туман.

— Вы что же, и в самом деле думаете, что мы здесь против нашей собственной воли? — Он отер крошки с уголка рта. — Вы думаете, что какая-то дурацкая меловая линия может остановить ребят вроде нас? Что мы не можем, когда захотим, отправиться туда, куда влечет нас наша фантазия?

Хокер умял аппетитный сэндвич с ветчиной, у которой была срезана корочка.

— Мы здесь только потому, что хотим здесь быть, — сказал он и кивнул.

— А почему вы едите все это? — раздраженно спросил я.

— Да потому что сегодня наш последний день здесь, сэр! — сказал Бун, отхлебнув из бутылки имбирного лимонада. — Вот мы и решили отпраздновать это событие.

— Вы ведь знаете, что говорят о последней трапезе приговоренного к смертной казни?

— Что происходит? — спросил я.

— Ну и ну, — сказал Бун с издевательским сочувствием в голосе. — Вы что — еще не сообразили?

Хокер выгнул брови, глядя на меня.

— Доходит, как до жирафа, мистер Л.? Сегодня у нас черепашьи мозги, моя глупая ягнячья котлетка?

Бун повернулся к своему сообщнику.

— Ягнячья котлетка! Я бы сказал, это очень неплохо. — Он ухмыльнулся, глядя, как Хокер заправил в рот ложку желе. — Как это нам раньше такое не пришло в голову?

Я повысил голос — совсем немного, только чтобы привлечь их внимание.

— Это ваш последний день здесь?

— Именно так, сэр!

— Абсо-шнапсо-лютно!

Я сверлил их взглядом.

— Это почему?

— Потому что сегодня — ваш счастливый день, мистер Л.

— Я пришел сюда не для того, чтобы слушать ваше вранье, — сказал я. — Скажите мне, где Эстелла.

— Но мы никак не можем вам это сказать, сэр.

— Нет-нет. Вы совершенно не способны ориентироваться.

— Мы сами вас туда отведем, сэр. Представим вас лицом к лицу.

— Чего же вы, скоты, хотите? — спросил я.

Хокер возмущенно посмотрел на меня.

— Какая наглость!

Бун шумно заверещал:

— Гадкая ягнячья котлетка. Где это вы научились такому языку?

— Чего вы хотите? — повторил я, стараясь оставаться спокойным.

— Одну маленькую штучку.

— Совсем малюсенькую, — сказал Бун. Он угостился еще ложечкой желе, которое теперь стекало по его подбородку. — Но мы хотим попросить об одной крохотной услуге…

Покинув Даунинг-стрит, я сразу же достал мобильник и позвонил мистеру Дедлоку. Как именно эта связь действовала, я не знаю, потому что никакого подобия телефона в кабине «Глаза» я не видел (я уж не говорю о подводной разновидности телефона).

— Генри? — раздался хриплый голос старика. — Ну, вы их видели?

— Они согласились отвести нас к Эстелле. Одному богу известно, почему они передумали.

— Отличная новость.

— Но они поставили условие.

— Какое условие, мой мальчик?

— Они хотят, чтобы вы умерли. И они хотят сами выбрать способ вашего ухода в мир иной. Они явно… В общем, у них что-то на уме.

Последовала мучительно долгая пауза, и когда Дедлок заговорил снова, я уловил перемену в его голосе — нотку печали, даже облегчения.

— Я дам вам ответ через час, — сказал он.

Как только он отсоединился, я набрал другой номер.

Сердце мое радостно забилось, когда она заговорила. Я и не понял, как быстро научился находить утешение в ее голосе.

— Алло, — сказала она. — Кто это?

— Это Генри, мисс Морнинг. Мне нужно опять встретиться с вами. — Я пытался скрыть дрожь в голосе. — Пора мне узнать правду.

Принц Артур Виндзор удивился, обнаружив, что не может дождаться новой встречи с мистером Стритером.

Обычно ланч с Сильверманом был радостным событием, сопровождаемым разговорами об их школьных деньках, или об обучении в дорогом и чопорном университете, или о краткосрочной военной карьере принца (это время было почти целиком безрадостным, если не считать одного проблеска в лице Сильвермана, который проявил себя не менее преданным и заботливым денщиком, чем впоследствии слугой, придворным и адъютантом). Но в этот день ланч не вызвал у принца никакого энтузиазма. Плоские анекдоты Сильвермана казались разговорным мусором, еда была резиновой и безвкусной, а вино у него во рту превращалось в уксус. Он был одержим одной мыслью — поскорее встретиться со Стритером, узнать историю своей прапрапрабабки и — самое главное — выпить еще чашечку чая.

Едва притронувшись к десерту, принц оттолкнул от себя тарелку.

— Мне нужно идти. У меня дела, требующие моего внимания.

— У вас все в порядке, сэр? Вид у вас какой-то расстроенный.

— Я в порядке, — отрезал Артур и тут же почувствовал раскаяние. — Нет, правда, я в порядке. А теперь извините, я должен идти, у меня сегодня днем очень важная встреча.

— Я заглядывал в ваш ежедневник, сэр. — Сильверман не мигая смотрел на своего хозяина. — Там никаких встреч на сегодня не обозначено. Совсем никаких.

Принц глубоко вздохнул, открыл рот и, как рыбешка в аквариуме, закрыл его.

Его спас робкий стук в дверь. В комнату вошел молодой слуга — двигался он наклонив голову низко к полу.

— Извините, что беспокою вас, сэр. — Хотя слуге было под тридцать, выглядел он как мальчишка, голос его благодаря затянувшемуся детству звучал тонко и неуверенно. — Вам звонят, сэр.

— Пусть перезвонят позже.

— Похоже, это важно, сэр.

Принц вдруг насторожился.

— Это не мистер Стритер?

В голосе слуги послышалась недоуменная нотка.

— Нет, сэр. Это ваша жена.

Он ответил на звонок в своем кабинете.

— Лаэтиция?

— Артур, что, черт побери, происходит?

— Что ты имеешь в виду?

— Не пытайся это скрыть от меня. Какая-то каша определенно заваривается.

— Мы не могли бы обсудить это в более удобное время? Может, сегодня вечером… Когда погасим свет?..

— В настоящий момент я к этому не расположена. Мне казалось, ты это понял. Я хочу, чтобы ты немедленно сказал мне, что происходит.

— У меня нет времени на разговоры. У меня назначена встреча.

— Встреча с этим типом — Стритером?

— Откуда ты знаешь про Стритера?

— Мне сказал Сильверман.

— Неужели сказал?

— Позвони мне, когда будешь готов сказать правду. Я больше так не могу, Артур. — Она бросила трубку.

Артур иногда спрашивал себя, подслушивает ли кто-нибудь эти их разговоры — предприимчивый чиновник, младший дворецкий, исполненный мыслей о гигантских гонорарах, выплачиваемых национальной прессой. Иногда он даже думал, а не следует ли им с Лаэтицией отдать дань современности и обзавестись парой мобильных телефонов. У него было сильное подозрение, что такой поступок будет одобрен обществом, что это может окончательно и бесповоротно доказать: он — часть народа, современный принц, чуть ли не физически настроенный на образ жизни и помыслы молодого человека двадцать первого века. Артур нацарапал записку Сильверману по этому поводу и, продолжая бормотать себе под нос, словно необычно хорошо одетый пьяница, начал долгий путь к бальному залу.

Брюки мистера Стритера были спущены до колен, а сам он с исступлением вводил иглу глубоко в вену где-то в районе левого бедра.

Артур оглянулся и внимательно осмотрел коридор, проверяя, нет ли там кого.

— Что вы делаете?

— По прошествии некоторого времени находить новую вену становится все труднее, — неторопливо проговорил Стритер.

— Могу себе представить.

— Так — немного взбодриться после ланча. — Светловолосый засунул шприц в карман, и Артур испытал приступ отвращения.

— Я только что наспех позавтракал, — вполголоса сказал принц. — Был груб с моим лучшим другом и отказался разговаривать с женой. Почему, черт побери, меня так тянет к вам?

— Видать, я такая магнетическая личность. — Стритер, как продавец подержанных машин, привлекающий внимание клиента к лучшему своему товару, сделал жест в направлении фарфорового чайника на столе. — Чашечку чая?

При упоминании чая принц приободрился.

— Знаете, не откажусь.

— Так что ты там говорил о своей жене? — спросил светловолосый, наливая наследнику престола первую порцию.

Артур жадно схватил чашку.

— Она утверждает, что ей необходимо со мной поговорить.

— Вот как? — Стритер рассмеялся. — Она хочет, чтобы ты подпрыгнул, а ты спрашиваешь — на какую высоту? Значит, так у вас заведено?

— Нет, — возразил Артур. — То есть я…

Стритер положил Артуру руку на плечо.

— Совет для тех, кто понимает, приятель. Не мирись с дерзостью. Ты даешь палец — тебе откусывают к херам всю руку.

Артур, казалось, даже не понял смысл слов Стритера. Он протянул светловолосому свою уже пустую чашку.

— Послушайте, может, у вас там наберется еще капелька?

Стритер улыбнулся и снова наполнил чашку.

— Нам надо торопиться. Твоя мамочка хочет, чтобы ты поскорее завершил свое образование.

— Почему?

Стритер зверски улыбнулся и хлопнул в ладоши, тут же слабый зимний солнечный свет потускнел, словно небо заволокло тучами. Принц замер на месте, вцепившись в чашку, а в углу комнаты начала материализовываться фигура, призрачная тень прапрапрабабки Виндзора. Рядом с ней — силуэты Холворма, Квилинана и Килбрета.

— Спасибо, что пришли, джентльмены, — сказала королева.

Стряпчие одновременно поклонились.

— Мы сожалеем об инциденте с мистером Дедлоком в прошлый раз.

— Не переживайте, мадам, — сказал англичанин — Я уверен, что настанет день — и свет истины дойдет до мистера Дедлока.

— Сильно в этом сомневаюсь, мистер Холворм. Я полагаю, нас ждет долгая и кровавая борьба. Нравится это мистеру Дедлоку или нет, но Левиафан остается здесь. Однако знать это должен лишь ограниченный круг, джентльмены. Только самые достойные из моих преемников будут посвящены… и только когда для этого придет время.

— Аминь, — в один голос сказали стряпчие.

— Мы — узкий круг. Мы знаем истину. Левиафан возьмет город, только когда тот созреет.

— Как мы узнаем об этом, мадам? — спросил ирландец. — Как мы узнаем, что Лондон созрел?

— Я не уверена, мистер Квилинан, но, насколько я понимаю, здесь должны возникнуть определенные метеорологические условия, прежде чем город станет приемлемым. Кроме того, есть некие вопросы относительно населения. Однако я знаю, что мне уже не суждено это увидеть.

Последовали подобострастные возражения.

— Можете мне не льстить, господа. Когда Левиафан вернется, я давно уже буду мертва. Но вот что касается фирмы Холворма, Квилинана и Килбрета… они останутся.

— Мадам, — спросил шотландец, — что вы имеете в виду?

— Левиафан благословил всех вас. Ваша служба короне продлится гораздо дольше, чем вы могли когда-либо мечтать. Вы будете его глазами и ушами на земле. Вы, джентльмены, не вкусите смерти — только уже в самом конце.

Лицо Холворма побелело.

— Мадам, на что вы намекаете?

— Вы будете постоянными стряпчими на службе Левиафана на срок, гораздо больший, чем естественная продолжительность жизни.

Онемев от ужаса, они смотрели на нее.

— Ну-ну, джентльмены, пожалуйста, не благодарите меня. Вы же знаете, как легко я заливаюсь румянцем.

— Ваше величество… — Квилинан выступил вперед, его трясло, голос у него охрип. — Пожалуйста…

— Нет, мистер Квилинан. Этого достаточно. Я вам завидую. Вы будете здесь, когда Левиафан явится во всей своей славе. Вы будете свидетелями того, как он благословит жителей этого города.

Стритер хлопнул в ладоши, и в зале снова стало светло.

Артур понял, что весь взмок от пота.

— Это время наступает? Вот почему вы мне показываете это. Город созрел.

— Лондон созрел в тысяча девятьсот шестьдесят седьмом году, шеф. Левиафан тогда и вернулся.

— Он уже был на земле?

— Именно. Но какие-то хитрожопые негодяи заманили его в ловушку.

— Заманили в ловушку? Как это — заманили?

— Левиафан здесь. Неподалеку. В заключении где-то в городе. Но не огорчайся. Все под контролем. Мы абсолютно уверены, что его освобождение — вопрос нескольких дней.

— Это невозможно. Здесь что-то не так. Боже мой, Стритер… моя собственная семья…

— Спокойно, — пробурчал Стритер. — Не дергайся.

Принц продолжал потеть. Теперь его трясло — он дрожал, как бродяга-алкоголик.

— Меня мучит жажда. У вас есть еще чай? Можно мне капельку, прежде чем мы расстанемся?

Принц не обратил на это внимания, но едва заметная улыбка торжества мелькнула на губах Стритера.

— А почему бы и нет? — проворковал он. — Капелька чая не повредит.

15

Мисс Морнинг жила с монстром.

И все же при одном взгляде на этот мрачный богемный дом становилось совершенно очевидным ее одиночество. Здесь не чувствовалось присутствия никакой другой жизни, кроме ее собственной. Холодильник, в который я случайно заглянул, был заполнен полуфабрикатами и закусками быстрого приготовления на одного. Когда она открыла мне дверь, я едва узнал ее — на ней было просторное платье, длинные волосы на прерафаэлитский манер лежали на ее плечах, а руки были покрыты чем-то, показавшимся мне глиной.

Когда я вошел в дом и мы направились в его глубины, я выпалил:

— Вы совсем другая.

Единственным ее ответом была улыбка — так мать улыбается сыну, который только что узнал правду о Санта-Клаусе. Мы прошли по прохладному коридору, через полупустую кухню и дальше — в большую светлую пристройку, выступавшую из тыльной части дома. В этом помещении со стеклянными стенами было тепло и приятно, как в гигантской оранжерее или в тропических залах в Кью.[45] Здесь было уютно, почти по-домашнему… пока я наконец не увидел эту бестию. Помещение было заполнено глиняными скульптурами, каждая из которых изображала отдельную часть тела какого-то диковинного, неправдоподобного монстра. Тут были щупальца и усики, обтянутые черной кожей зубы, клыки и когти, а у окна — гигантский глаз, молочно-белый, со щербинками, словно оставленными долотом.

— Я и не знал, что вы художница, — пробормотал я.

— Да какая там художница — любительщина. Это хобби, которым я увлеклась, уйдя со службы. Что вы об этом думаете? — задала она опасный вопрос.

— Что-то сверхъестественное, — сказал я, стараясь быть тактичным. — Много черного. Много щупалец.

Она кивнула.

— Я, похоже, могу воссоздавать свой объект только по частям.

— Это какая-то аллегория? Что-то современное и сложное?

— Напротив, Генри. Это с натуры.

Прежде чем я успел спросить что-то еще, нечто маленькое, серое и очень знакомое вбежало на мягких лапках в комнату, посмотрело на меня и мяукнуло.

— Привет, — сказал я, чувствуя себя до нелепости разочарованным тем, что не получил ответа. Я произвел тот странный высокий шипящий звук, какой мы все производим, когда хотим привлечь кошачье внимание, и зверек послушно подбежал ко мне и позволил почесать ему подбородок.

— Он вас узнает, — сказала мисс Морнинг.

Я согласился, и, должен признаться, настроение у меня при этом улучшилось — чуть-чуть, но улучшилось.

— Удивительно, что он вас нашел, — сказал я.

— Вы ведь знаете, что он такое?

— О чем это вы?

— Этот кот — агент вашего деда в неусыпном мире. Его близкий друг.

Я отдернул руку от зверька, словно получил удар электрическим током.

— Вы мне хотели что-то сказать? — любезно спросила мисс Морнинг. — По телефону ваш голос показался мне взволнованным.

Боязливо поглядывая на кота, я понизил голос чуть ли не до шепота.

— Вы уверены, что здесь говорить безопасно?

— Я два раза в день проверяю это место на присутствие прослушивающей аппаратуры. Мы здесь в такой же безопасности, как Дедлок — в «Глазу». А может, в еще большей.

Я глубоко вздохнул, прежде чем на едином дыхании выложить ей правду.

— Директорат, видимо, позволит Старостам привести нас к Эстелле. И это произойдет очень скоро.

Старушка мрачно посмотрела на меня и пробормотала:

— Ни один дурак не может сравниться со старым дураком. По такой мерке этот старик просто полный болван. Но почему вы пришли с этим известием ко мне?

— Мне необходимо знать, что случилось с Эстеллой.

Мисс Морнинг засеменила к громадному клыку, оперлась о него и испустила долгий, тяжелый вздох.

— Вам лучше присесть, — сказала она наконец.

Я опустился на маленький деревянный стульчик, словно украденный из классной комнаты.

— Ваш дед любил Эстеллу, — начала мисс Морнинг. — Он ее обожал. Он был единственным, кто любил ее не за ее прекрасную фигуру, а за ее сущность. Но все же он позволил этому случиться с ней.

Я неловко заерзал на стуле.

— В конце шестидесятых мы, по сути, проигрывали войну. Во время полевых маневров на Малверн-Хиллс[46] была уничтожена целая дивизия. Левиафан наступал, и у нас не было средств, чтобы его остановить. Ваш дед впал в отчаяние. Он начал рассматривать самые крайние способы. Даже этот… Невзирая на возражения и его собственные сомнения, четвертого апреля тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года он вызвал Старост. Он рассказал им все. Умолял их о помощи. Они подумали-подумали — Хокер почесал в затылке, Бун пососал лимонные леденцы — и сказали ему, как остановить эту тварь. В качестве платы они хотели только одного, просили только… Ну, я уверена, что они сами поспешили сообщить вам об этом.

Под ложечкой у меня засосало, и я подумал о последних, ужасных мгновениях жизни моего отца, как он хватал ртом воздух на обочине шоссе.

— За это Старосты рассказали вашему деду о Процессе.

— О Процессе?

— Вы уже слышали это слово раньше?

— Да, от Старост. И еще оно было в дневнике деда. А что? Что это такое?

— Процесс представляет собой высокую науку и низкую магию. Он искривляет время и сжимает материю.

— Я не имею об этом ни малейшего представления.

— Процесс преобразует человека в сосуд. Превращает его в живую тюрьму. Нам нужен был доброволец. Человек сильный. Физически крепкий. Процесс требует некоторой подготовки… Над сечения мозга… А потом его нужно было доставить в место силы.

— Что это такое — место силы?

— Какое-нибудь древнее святилище, насыщенное духовной энергией. Помеченное определенными знаками и символами.

— И что потом?

— Нужно было вызвать у него кровотечение, Генри. Нужно было располосовать его запястья, чтобы жизнь вышла вместе с кровью. Пока он не опустеет. Пока не останется одна оболочка.

— Это же убийство.

— Нет. Это не вполне убийство. В том-то весь и фокус.

— И вы пошли на это?

— У нас не было иного выхода. Догадываетесь, кого они выбрали в качестве сосуда?

Ответ напрашивался сам собой.

— Эстеллу.

— Конечно. — Мисс Морнинг мрачно передернула плечами. — На ее кандидатуре настоял Дедлок. И мы пошли на это. Довели дело до конца.

— Где это случилось? — спросил я.

— Вам не нужно этого знать. Ответ вам вряд ли понравится.

Она посмотрела на меня так, будто ожидала от меня сообразительности, некоего логического скачка. Вид у меня, наверное, был туповатый.

— Это была ночь темных чудес, — продолжила мисс Морнинг. — Когда мы располосовали запястья женщины, они тут же затянулись кожей.

— Но это невозможно.

— Невозможно. Но я видела это своими глазами. Бедняжка Эстелла — она уже перестала быть человеком. Средневековый ум сказал бы, что мы изъяли душу этой женщины. Левиафан пришел на землю, и мы упрятали его в тюрьму из костей и плоти. Как джинна в бутылку. Как паука в банку. — Она, казалось, погрузилась в воспоминания. — Из человеческого существа мы сделали тюремную камеру. Не думаю, что мы поступили правильно. Но что сделано, то сделано. Когда мы закончили, Эстелла превратилась в пустую оболочку женщины. То напряжение, что она испытывала, держа в себе Левиафана, отключило большинство ее моторных функций. Она стала медлительной, тусклой, отсутствующей. Два дня спустя я сторожила нашу явочную квартиру на Морнингтон-кресчент, когда Старосты постучали в дверь и заявили, что хотят заглянуть.

— Зачем?

— Они сказали, что им не дает покоя совесть. Они сказали мне, что готовы сдаться.

— Вы им не поверили.

— Конечно нет. Они ведут более крупную игру. Этот меловой круг удерживает их не больше, чем пакет для продуктов может удержать оцелота.

Я чуть поморщился, услышав эту метафору.

— Ваш дед оставил службу и забрал с собой Эстеллу. Он вернулся домой к вашей бабушке, а два дня спустя Эстелла исчезла. Он так и не сказал нам, где спрятал ее, даже наши самые жестокие провокации ничем нам не помогли. В Директорате есть люди, которые специализируются на умении убеждать, но ваш дед и словом об этом не обмолвился. Ни разу. Теперь вы понимаете, почему нам так необходимо найти Эстеллу. Она и есть война.

Мы с мисс Морнинг с тревогой смотрели друг на друга сквозь щупальца глиняного урода. В кармане у меня заверещал телефон.

— Извините, — сказал я, доставая трубку и заранее испытывая ужас перед той новостью, которая меня ждет.

Звонил мистер Дедлок. Наш разговор был коротким и почти целиком односторонним.

— Что он сказал? — спросила старушка, когда я закончил. — Говорите скорей.

— Дедлок согласился на их условия. — Голос мой дрожал, несмотря на все усилия говорить спокойно. — Старосты будут перемещены завтра.

Мисс Морнинг печально посмотрела на меня и отвернулась.

— Тогда я думаю, вам пора возвращаться домой и наилучшим образом провести те крохи времени, что у вас остались, потому что — уж вы мне поверьте — все вскоре покатится в тартарары.

У меня создалось впечатление, что в мире мисс Морнинг подобный язык относился к категории непристойных и использовался, только когда катастрофа уже была на пороге.

Я шарил в карманах пиджака в поисках ключа, когда дверь нашего маленького дома на Тутинг-Бек распахнулась и передо мной предстала Эбби в халатике. Волосы у нее еще не высохли после душа, от ее розового лица, очищенного от косметики, исходил карамельный запах увлажнителя.

— Я беспокоилась.

— Все в порядке. — Я вошел внутрь, закрыл дверь, запер ее, накинул цепочку. — Просто пришлось поработать допоздна, только и всего. — Я стащил с себя пальто и повесил его на крючок.

— Ты сердишься на меня?

— С какой стати мне на тебя сердиться?

Я разглядел голое тело под ее халатом. Она казалась какой-то хрупкой, кукольной, и я никогда еще не испытывал более непреодолимого желания обнять ее.

— Я просто подумала, что после того, что случилось вчера… — Она прикусила нижнюю губу. — После того, что не случилось вчера…

Я обнял ее, прижал к себе, поцеловал в губы, не беспокоясь о последствиях, хоть раз не думая о том, что могу выставить себя в глупом виде.

— Генри? — произнесла она дрожащим голосом, когда наши губы разъединились и моя рука машинально соскользнула вниз.

Без слов я повел ее в свою комнату, где как можно нежнее снял с нее халат, погладил пальцами ее груди, упал на колени и принялся целовать каждый уголок ее тела.

Мы лежали, согревая друг друга своими телами, и уже начали погружаться в сладкую дремоту, когда резкий звук дверного звонка вернул нас в реальный мир. Эбби неодобрительно заворчала, но я вылез из-под одеяла, надел футболку и трусы и пошлепал к двери, ясно осознавая, что вечерние радости уже отходят в прошлое. Я уже взялся за ручку, когда звонок повторился, и я подумал: а случалось ли когда-нибудь за всю историю, чтобы неожиданный звонок в дверь после полуночи был предвестником чего-то доброго.

Это оказался Джаспер. Он был головокружительно энергичен, как ребенок, перебравший пищевых добавок.

— Я думаю, это какая-то ошибка, — сказал он, входя без приглашения в мой дом.

Я потер глаза.

— Понятия не имею, о чем вы говорите.

— Вы что — не слышали?

— Что не слышал?

— Старост сегодня перемещают.

— Это невозможно. Дедлок выразился на этот счет вполне определенно.

— Ошибка. Или же он передумал. Вам лучше одеться.

Теперь мистер Джаспер не обращал на меня внимания. Из спальни появилась Эбби и остановилась, моргая на ярком свету в коридоре, ее срам был искусно прикрыт только парой полотенец.

Джаспер ухмыльнулся.

— Вы, наверное, домохозяйка Генри?

Эбби стрельнула в меня взглядом, в котором в равной мере читались недоумение, раздражение, обвинение.

— Извините, что врываюсь вот так, — продолжал Джаспер. — Мои планы тоже нарушили. У меня как раз было свидание с юной Барбарой. Замечательная девушка. Такая чистая… — Он задумчиво улыбнулся. — Я оставлю вас наедине на пару минут. Хорошо?

Я увел Эбби назад в спальню, где принялся многословно извиняться, потом оделся, провел расческой по волосам и попытался подготовиться к ночи в компании с Дедлоком, Хокером и Буном.

— Можешь отвлечь его на минутку? — спросил я, когда был полностью одет. — Поговори с ним. Мне нужно сделать один звонок.

— Зачем? — спросила Эбби. — Кому это ты звонишь, черт возьми?

— Пожалуйста, не задавай вопросов.

— Очень скоро, Генри, ты должен будешь мне все рассказать.

— Обещаю. Но сейчас…

Эбби нацепила на лицо улыбку гостеприимной хозяйки, и мы вместе вышли в гостиную, где Джаспер листал журнал, энергично прихлебывая воду из бутылки. Он постучал по своим часам.

— Две минуты, — сказал я. — Мне нужно в туалет.

Выходя, я услышал, как Эбби заговорила с ним, изо всех сил пытаясь его отвлечь.

— Я рада познакомиться с коллегой Генри. Скажите мне, пожалуйста, я вот все время об этом думаю… Чем именно вы занимаетесь?

Я спустил воду в бачке и присел рядом с унитазом — отчасти для того, чтобы труднее было узнать мой голос, отчасти — чтобы обмануть подслушивающие устройства, которые, возможно, были внедрены где-то поблизости. В то время мне даже не пришло в голову задуматься о том, как легко и естественно я принял подобные меры предосторожности. Я вытащил мобильник и набрал номер. Прежде чем мне ответили, телефон прозвонил раз десять.

— Это Генри, — прошептал я. — Извините, что разбудил.

Голос мисс Морнинг казался теперь старше, словно она постарела лет на десять, после того как я ушел от нее.

— Я не спала, мистер Ламб. Просто я очень боялась снимать трубку.

— Они перемещают Старост сегодня.

Никакого ответа.

— Мисс Морнинг? — сказал я. — Они перемещают их сегодня.

Тяжелый вздох.

— Я полагаю, вы оставили завещание. Надеюсь, вы привели ваши дела в порядок. Хочу думать, вы подготовились к худшему.

Он, конечно, никогда с ней не спал. Как гаранты истины, мы считаем своим долгом прояснить это. Разумеется, ему бы хотелось, чтобы это произошло, но мы можем вас заверить, что он ее даже пальцем не коснулся. На самом деле, если только что-нибудь примечательное не произойдет в ближайшие несколько дней, этот несчастный так и умрет девственником.

Приблизительно в то же время, когда мистер Джаспер стоял у дверей Генри, наследник английского трона проснулся с невыносимой головной болью, неотложной малой нуждой и ужасной тоской, надрывавшей его душу.

Он понятия не имел, как оказался в кровати, абсолютно не помнил, как ковылял по коридору, как стягивал с себя одежду. У него вообще не осталось никаких воспоминаний о том, что было после его последнего посещения бального зала и чаепития со Стритером.

Стритер. Если принц и был в чем уверен, то только в этом. Ему необходимо было снова увидеться с ним. Только Стритер мог его понять. Только Стритер мог снова сделать этот мир сносным. Только Стритер мог унять его тоску, успокоить его томления, облегчить его чудовищную жажду.

Чувствуя покалывание в конечностях, словно в них вонзали тысячи иголок, принц скинул ноги с кровати и набросил халат. Каждый звук казался слишком громким, любой свет — невыносимо ярким. Он воспользовался телефоном у кровати, чтобы сделать два звонка: первый — мистеру Сильверману, второй — жене. Ему сказали, что и тот и другая недоступны. В конце концов принцу пришлось разбудить младшего дворецкого по имени Питер Тарагуд, которому он задал единственный вопрос, имевший для него теперь какое-либо значение:

— Где мистер Стритер?

Хотя Питер Тарагуд и решил, что принц вроде бы не в духе, он вежливо притворился, что ничего такого не заметил, и просто направил его в комнату, которую занял Стритер, обосновавшись в Кларенс-хаусе.

Однако как только принц ушел (Артур категорически отказался от сопровождения), Питер Тарагуд позвонил своему начальству — дворецкому по имени Джилберт Коплстоун и сообщил ему, что хозяин ведет себя как-то странно, говорит захлебываясь и походка у него какая-то неустойчивая. Коплстоун довел эти опасения до управляющего домом мистера Хамиша Тубервилля, который позвонил постоянному секретарю принца Галловею Пратту, соединившемуся в свою очередь с Кингсли Страттоном — его доверенным лицом во дворце, — и тот поговорил со своей любовницей — фрейлиной по имени Одри Клоу. Четыре часа спустя сама королева уже знала о странном поведении своего единственного сына. Отправленное ею ответное послание было настолько простым, что не могло не вызывать тревогу.

Все идет по плану.

Петляя по коридорам Кларенс-хауса, Артур увидел, как за окнами собирается густой желтый туман. И мерилом его возрастающей психологической неустойчивости был тот факт, что он принялся мучительно размышлять — действительно ли погода такая, как ему кажется, или это лишь игра его воображения.

Оказалось, что мистер Стритер обосновался в до крайности непритязательном крыле здания — на полпути по коридору одиночных комнат, обычно предоставляемых шоферам и работникам кухни. Испустив астматический вздох облегчения, Артур постучал в дверь и прислушался.

Когда остролицый Стритер открыл дверь, он был при полном параде и сиял улыбкой.

— В чем дело, шеф?

— Впустите меня.

Стритер отступил в сторону, вперив взгляд в наследника престола, который протопал внутрь комнаты. Обстановка здесь была почти аскетичная — голые белые стены, дешевая мебель, односпальная кровать со скомканным пуховым одеялом. Не было ни книг, ни сувениров, ни подарков — ничего, что говорило бы о какой-то жизни за пределами дворца. Единственным исключением была фотография молодой хорошенькой брюнетки в узких джинсах.

Артура хватило, чтобы доплестись до кровати и рухнуть на нее.

— Вы знаете, чего я хочу.

Вывернув наружу носки ботинок и застыв неподвижно, но при этом не утратив своего чванливого вида, Стритер сел напротив — на единственный стул в комнате.

— Знаю, шеф? Неужели?

— Правда ли то, что вы мне рассказали? О сделке? О моей семье?

— Да брось ты, ты же сам прекрасно знаешь ответ.

— Значит, Левиафан действительно существует? И война… я в ней участвую?

— Шеф, шеф, шеф. Я думаю, мы оба знаем, что не это привело тебя сюда.

Виндзор неопределенно моргнул, словно забыл, что собирался сказать.

— Ну, выкладывай, — сказал Стритер. — Скажи нам, зачем ты сюда пришел.

— Вы знаете, чего я хочу.

— Может, и знаю, шеф. Может, и знаю. Но что, если я хочу услышать это от тебя?

Кадык принца отчаянно задергался. Он почувствовал соль во рту, панический привкус пота.

— Я подумал…

— Ну?

Глаза Артура с мольбой смотрели на Стритера.

— Я подумал, может, у вас найдется немного чайку.

Стритер рассмеялся.

— Чайку?

Принц отважился на одну из своих неубедительных улыбок.

— Да, пожалуйста.

Стритер с издевательским сочувствием покачал головой.

— Ах, Артур. Эк тебя забрало-то. Но уж ежели ты просишь так смиренно… — Он залез в сумку, стоявшую в его ногах, и вытащил шприц с красноватой жидкостью.

— Бога ради, — пробормотал принц, — сейчас не время шутить с этими глупостями. Мне нужен чай.

Стритер поднял брови.

— И вообще, что это такое вы заправляете себе в вены?

Мистер Стритер не улыбнулся. Он казался серьезнее, чем Артур видел его когда-либо прежде.

— Этот наркотик называется амперсанд.

— Амперсанд? Никогда о таком не слышал.

— Амперсанд — это моя мать. — Стритер говорил медленно, модулируя каждое слово, словно вел речь о чем-то священном для него. — Амперсанд — мой отец. Амперсанд — моя любовница, моя жизнь. Амперсанд, ваше самое королевское высочество, — это будущее.

Артур застонал.

— Пожалуйста…

Стритер сел на кровать и начал закатывать рукав принцева халата.

— Что вы делаете? — Виндзор был слишком слаб, чтобы шевельнуться, слишком сломлен и жалок, чтобы оказать хоть какое-то сопротивление.

— Я даю тебе то, чего ты хочешь, шеф. То, что тебе необходимо.

— Объяснитесь.

— Ты что — еще не сообразил? Он в чае. Всегда был в чае.

— Стритер?

— Ты принимал амперсанд с самого первого дня нашего знакомства. — Светловолосый, размахивая шприцем, ощупывал руку принца в поисках вены. — Теперь ты — один из нас.

После этого его королевское высочество принц Артур Элфрик Вортигерн Виндзор больше ничего не сказал, лег на спину, сдался и позволил остролицему сделать это с ним.

Когда все было кончено, он заплакал от благодарности, радости и ужасного чувства покорности. Он целовал руки мистера Стритера, он лизал его ладони, обсасывал пальцы. Он давал ужасающие обещания и жуткие клятвы. Он продал свою душу за еще одну чашку чая.

16

Я вышел из машины в дальнем конце Даунинг-стрит и обнаружил, что тьма опустилась на мир. В явном противоречии с телевизионным предсказанием безоблачного неба и луны на нем на весь Лондон опустился непроницаемо густой, причудливо вездесущий туман.

Туман был повсюду. Город погрузился в него — более густой, чем дым, он напитывал одежду и коварно проникал в легкие. Мы словно вернулись на шесть поколений назад, в эру газовых фонарей и двухколесных экипажей, древней королевы и кануна войны.

Меня поразила мысль, что эта эпоха, возможно, ближе, чем кажется, что лишь краткость человеческой жизни создает иллюзию отдаленности. Возможно, пройдет еще какое-то время, и пространство, разделяющее эпоху королевы Виктории и наши дни, будет казаться лишь краткими мгновениями, несколькими дергаными кругами, совершенными маленькой стрелкой по циферблату.

Весь Уайтхолл был перекрыт, и самая знаменитая улица Лондона была заполнена звуками и сценами войны. Бессильно светились в пелене тумана фонари. Люди в военной форме толпились вокруг бронетранспортера, который был подогнан почти вплотную к дому номер 10, и всюду сверкал металл автоматных стволов, раздавался рокочущий зык приказов, гулко бряцало оружие. Это шли приготовления к несчастью. Это была страховка против катастрофы.

Не успел я выйти из машины, как рядом со мной материализовался мистер Стирфорт с каменным, мрачным лицом. Он был в своей стихии — в окружении напыщенных суетящихся военных.

— Ступайте за мной, — бросил он и пошел прочь.

Я последовал за ним по Даунинг-стрит. Туман окутывал нас.

Мы были вблизи дома номер 10 и уже видели мистера Джаспера, когда Стирфорт передал мне телесного цвета кусочек пластмассы в форме, напоминающей головастика.

— Дедлок хочет поговорить с вами. Вы знаете, как этим пользоваться?

Я начал возражать, спрашивать, есть ли в этом такая уж необходимость, но Стирфорт больно сунул эту штуковину мне в ухо. Щупальце само пробралось в ушной канал. Я почувствовал сильный тычок во влажную перемычку и вскрикнул от боли и неожиданности. Боль почти сразу же прекратилась, хотя я с непреодолимым беспокойством чувствовал постоянное, настырное присутствие постороннего тела у себя в ухе. Я услышал в голове знакомый голос, слишком громкий.

— Добрый вечер, джентльмены.

Я представил себе, как он тягуче ухмыляется, глядя на другой берег реки из своего поднебесья.

— Вот распорядок на сегодня. Старосты уже выпущены из своей камеры. Их выведут под охраной из номера десять и поместят в бронетранспортер, который, как я понимаю, вы сейчас видите перед собой. От этого места они будут задавать нам направление на пути к Эстелле. Конец войны уже близок. Я бы сказал, что это повод для торжества.

Заговорил Стирфорт.

— При всем уважении, сэр, я настоятельно рекомендую не проводить операцию сегодня. В этом тумане слишком много неясностей. Мы должны дождаться времени, когда будем полностью владеть ситуацией.

— Мы полностью владеем ею, мистер Стирфорт.

— Мы не видим дальше ярда перед собой, сэр. Я думаю, вы не понимаете всех рисков…

— Это вы не понимаете, мистер Стирфорт. Мы не можем позволить себе ждать. Вы думаете, Дом Виндзоров сидит сложа руки? Они готовятся к эндшпилю. Мы не можем сидеть и смотреть, как этот город погрузится в хаос.

— Я знаю, как высоки ставки, сэр.

— Нет! — вскричал Дедлок. — Не знаете! Вы понятия не имеете, чем я пожертвовал, чтобы это произошло!

Я почувствовал резкую боль в голове и представил себе немощного старика, который в ярости плещется в своем аквариуме. Я дернул за рукав Джаспера и спросил, можно ли убавить звук.

Джаспер дал мне знак помалкивать, но было слишком поздно. Дедлок уже снова рычал у меня в ухе.

— Вы хотите заткнуть мне рот, мистер Ламб?

— Нет-нет, конечно же нет.

— Я думаю, вы себе зубы сломаете, пытаясь заткнуть мне рот.

— Извините, — сказал я, и разговор, к счастью, пошел дальше.

Я услышал звонок мобильника у себя в кармане и как можно незаметнее вытащил его. Пришло сообщение от Эбби.

ДУМАЮ О ТЕБЕ х

При виде этого маленького крестика сердце у меня воспарило. Мне захотелось петь.

Стирфорт продолжал свои возражения.

— Прошу вас, сэр. Прошу вас, перемените свое решение.

— Вы работаете в Директорате уже тринадцать лет, мистер Стирфорт.

— Почти пятнадцать, сэр.

— Вы служили в Алжире, Хартуме и Судане. А теперь вас испугал лондонский туманчик?

— Меня пугает не туман, сэр. Я боюсь того, что может скрываться в нем.

— Все, дискуссия окончена. Не смейте больше ставить под сомнение мои властные полномочия.

Внезапно тишина опустилась на Даунинг-стрит, и наступило атавистическое безмолвие.

Две фигуры вышли через черную дверь номера десять — существа, одетые как школьники, вынужденные идти неестественно медленно, они двигались шаркающей походкой, делая маленькие шажки. Металлические цепочки связывали их щиколотки, а на запястьях были надеты наручники. Оба были опутаны и плотно стянуты всевозможными кандалами и замками не хуже, чем Джейкоб Марли.[47]

Но при этом Хокер и Бун смеялись. Они явно были полны радости, веселья, они подмигивали друг другу, словно отправились на школьную экскурсию в последний день перед каникулами.

— Класс! — сказал Бун. — Свежий воздух! Ты тосковал по нему, старина?

— Есть такое дело, — ответил Хокер. — Это чудо как хорошо!

— Мы ведь любим побегать по детской площадке. Жаль, что эти плохие дяди так долго держали нас взаперти.

— Говнюки.

— Свиньи.

— Подлый выводок хорьков.

— Слушай, — сказал Бун, и у меня возникло отвратительное ощущение, что он смотрит на меня. — А это не Генри Ламб?

— Мамоньки! Это же наша ягнячья котлетка.

— Ягнячья котлетка! Вон она — смотрите!

Если бы они могли поднять руки, то наверняка помахали бы мне.

Они простояли там шесть долгих минут, не прекращая свой бесконечный разговор-качалку, это беспрестанное бормотание, этот непрерывный словесный пинг-понг, пока под дулами автоматов не перешли в бронетранспортер.

Когда дверь со щелчком закрылась, к Стирфорту подошел человек в военной форме.

— Сэр?

Стирфорт был раздражен этой задержкой.

— В чем дело, капитан?

— У нас тут кое-кто из гражданского населения, сэр. Она хочет видеть Ламба.

— Мне казалось, мы перекрыли всю улицу.

На щеках военного появился румянец.

— Мы понятия не имеем, как она сюда попала. Похоже, она…

— Да?

— Похоже, она просочилась…

— Задерживайте ее, пока это не кончится. Это меньшее, что она заслуживает за свой длинный нос.

— Она знает больше, чем ей полагается, сэр. Она называет всякие имена…

Прежде чем Стирфорт успел что-то ответить, из тумана нетерпеливо вышла пожилая женщина.

— Генри? Вот вы где, дорогой. Я вас повсюду искала.

Выражение лица мисс Морнинг вновь было таким, каким она обычно являла его публике, поэтому она казалась старше, более хрупкой, чем прежде.

Она подошла к Стирфорту.

— Вы, видимо, и есть новый мальчик?

Стирфорт посмотрел на нее с оскорбленным видом.

— Я служу Директорату вот уже четырнадцать лет.

— Как я и сказала — новенький.

— Джентльмены, — сказал я, пытаясь ослабить напряжение, — это мисс Морнинг.

— Спасибо, дорогой, — сказала старушка. — Они знают, кто я такая.

Раздался крик Дедлока:

— Кто там? Стирфорт, покажите мне.

У мистера Стирфорта был такой вид, словно его вот-вот вырвет.

— Сейчас, сэр? Неужели это необходимо сейчас?

Рык главы Директората:

— Впустите меня.

Бедняга Стирфорт. Одна, другая, третья судорога прошла по его телу, лицо сморщилось и исказилось в мучительной гримасе.

— Мисс Морнинг? — сказал он. Тело было Стирфортово, а голос, хрипловатый и горький, явно принадлежал Дедлоку. — Похоже, время не пожалело и вас. Даже малейшего сочувствия не проявило.

Мисс Морнинг сварливо подняла подбородок.

— А как вам живется под водой, мистер Дедлок?

— Что вы здесь делаете?

— Вы собираетесь совершить большую глупость.

— Я делаю то, что необходимо для победы в войне.

— Старостам наплевать на войну. Они ведут более крупную игру.

Лицо Стирфорта обретало ужасный алый оттенок.

— Я перехитрил их.

— Да бросьте вы. Ничего вы такого не сделали. Эта ситуация — целиком и полностью результат их трудов.

— Нет, ситуацию здесь контролирую я.

Голос старушки звучал устало.

— Боже мой, да ведь они сбегут.

— Сбегут?

— Конечно сбегут. Они же Старосты.

Стирфорт повернулся к военному.

— Капитан, позаботьтесь, чтобы эта самонадеянная секретарша была помещена в камеру временного заключения.

Капитан чуть брезгливо положил руку на плечо мисс Морнинг, но она, казалось, даже не заметила этого.

— Неужели вы не понимаете? — сказала она. — Это же их туман.

— Перемещайте их, — прорычал Дедлок, и лицо Стирфорта тут же, в один миг, приобрело свои обычные очертания.

Погруженные в торжественно-уважительное молчание, мы стояли и смотрели, как бронетранспортер задним ходом выехал с Даунинг-стрит, осторожно повернулся и, медленно пробираясь сквозь туман, поехал по Уайтхоллу.

— Вы не должны допустить этого! — сказала мисс Морнинг, дергая меня за рукав.

— А что я могу сделать?

Возможно, я задним числом наделяю себя слишком большой проницательностью, но мне было никак не избавиться от ощущения, будто то, что мы видим, происходит не совсем по-настоящему, что мы всего лишь являемся свидетелями некой иллюзии.

— Дедлок! — Мисс Морнинг теперь почти кричала. — Если вы не остановите это немедленно, люди вскоре начнут умирать.

С монументальным безразличием к предупреждениям старушки бронетранспортер продолжил свое величественное продвижение по Уайтхоллу. По обеим сторонам чуть ли не вплотную к нему ехали мотоциклисты. На него были направлены десятки автоматов, готовых стрелять при малейших признаках нарушений.

И вот в этот-то момент мы заметили — что-то пошло не так.

Началось со струйки, тонкой ниточки красного дыма, просочившейся из-под дверей. Я видел, как она разрастается, словно внутри начался пожар. Потом из щелей повалили клубы красного дыма, устремляясь в туман, придавая ночи алый оттенок.

— Что происходит? — зарычал в наши уши Дедлок.

— Я его вижу! — Стирфорт побежал к транспортеру, который остановился. Остальные последовали за ним.

Дедлок:

— Что, черт возьми, происходит?

Рядом со мной возникла мисс Морнинг.

— Началось. Они не смогли удержаться.

Старик свирепо орал мне в ухо:

— Мистер Ламб!

— Я не знаю, — отрезал я. — В этом тумане ничего не видно.

Мы приближались к бронетранспортеру, а Стирфорт уже открыл дверь и полез внутрь. Из-за тумана разобрать, что происходит, было невозможно, хотя, думаю, я уже начал догадываться. Полагаю, все уже начали догадываться.

Наконец мы подошли вплотную и увидели.

Джаспер говорил своему хозяину:

— Плохо дело, сэр. Очень плохо.

Я заглянул в транспортер и увидел. Внутри было пусто. Заключенные исчезли. Старосты испарились с клубами дыма.

Мисс Морнинг отвернулась.

— Это все-таки случилось, — пробормотала она, и голос ее был исполнен горечи. — Люди-домино на свободе.

17

То, что произошло потом, можно назвать хаосом в его первозданном виде.

Крики паники и недоумения, рев Дедлока у нас в ушах, лязг оружия, лай стрельбы, рык команд Стирфорта, который выкрикивал такие уныло затасканные слова, что я думал, их можно услышать только по телевидению. «Перекрыть по периметру». «Бегом, бегом, бегом». «Черт побери, они нужны мне живыми!» А вокруг нас нескончаемые клубы тумана.

Мистер Джаспер стал белее смерти.

— Как они это сделали? — спросил он. — Как им это удалось с такой легкостью?

— Это игра, — пробормотала мисс Морнинг, в ее голосе слышалось какое-то мрачное удовлетворение, за каждым слогом скрывалось меланхолическое «я же вам говорила». — Для них это всегда было игрой.

Стирфорт повернулся к военному, который все еще стоял рядом как громом пораженный.

— Капитан, доложите обстановку.

В правой руке капитан держал наладонник с электронной картой Уайтхолла.

— Они двигаются, сэр. — Он ткнул пальцем в два черных пятна, которые неслись по экрану. — Они направляются к блокпосту.

— Значит, у нас есть шанс поймать их. — И тут мы все услышали в голосе Стирфорта эту жуткую одержимость Ахава:[48] — Мне нужны двадцать добровольцев.

В ту ночь питбуль Директората получил своих добровольцев — даже больше, чем просил. Все убийцы, стоявшие перед ним, были дюжие ребята в хаки, из тех, что увлекаются спортом в школе, а теперь натренированы убивать по приказу государства. Среди них был и капитан — он встал в строй с остальными, а наладонник сунул мне в руку. Я попытался было возражать, но он впихнул его с такой яростью, что я понял — выбора у меня нет. Это творение высоких технологий, преобразующее жизнь людей в пиксели и сводящее смертность к клику мышкой, вызывало у меня какое-то тревожное чувство.

Стирфорт выкрикивал новые приказы, увещевая добровольцев доставить Старост назад живыми, а мисс Морнинг покачивала головой.

— Какая потеря, — пробормотала она. — А они все казались такими милыми молодыми людьми.

Стирфорт, видимо, услышал ее слова, потому что развернулся лицом к ней.

— Они — лучшие. Они сцапают этих мерзавцев. Можете верить мне на слово.

— Эти существа — воплощение смерти, мистер Стирфорт. Уж я-то знаю. У ваших людей нет ни малейшего шанса.

Солдаты побежали в темноту, а я принялся внимательно вглядываться в экран — на нем были двадцать белых пятен, пустившихся по черным следам Старост.

— Ах, боже, боже, — с жалостью в голосе сказала мисс Морнинг. — И когда только вы научитесь?

Следующие несколько минут были уроком бессилия. Мы, не в состоянии ничем им помочь, смотрели, как белое преследует черное. Мы видели, как два эти цвета встретились где-то на самом краю Уайтхолла, видели, как исчезали одно за другим белые пятна.

— Нет… — прошептал Стирфорт.

— Мальчишки всегда останутся мальчишками, — пробормотала мисс Морнинг, и при данных обстоятельствах я не мог рассматривать ее слова иначе, чем юмор висельника.

Дедлок снова кричал нам в уши:

— Они мертвы? Они все мертвы?

Джаспер как умел попытался охладить его пыл.

— Похоже, что так, сэр, да.

— Где они теперь?

Я посмотрел на наладонник.

— Уходят с Уайтхолла в направлении Трафальгарской площади.

— Так найдите их! — прокричал Дедлок.

На виске Стирфорта запульсировала жилка.

— Прошу вас, сэр…

— В чем дело, мистер Стирфорт?

Несмотря на полярный привкус ночи, пот лил с него градом.

— Я боюсь, сэр.

— Стирфорт, у нас нет времени на ваши душевные метания!

Джаспер подошел к здоровяку, осторожно положил руку ему на запястье.

— Ведь вы — сам мистер Стирфорт. — Голос его был мягок, но в нем слышалась сталь. — Вы — герой Директората. Вы ничего не боитесь.

В тот момент я считал, что Джаспер изо всех сил пытается поддержать друга и коллегу, побудить его к действию. Теперь я вовсе не убежден, что им подспудно не двигали другие, более темные мотивы.

Голос старика затрещал у нас в ушах:

— Хватит скулить! Выполняйте свою работу!

Стирфорт, казалось, принял решение. Он подтянулся, распрямил плечи и отчеканил в ответ:

— Есть, сэр! — Повернувшись к тем немногим из нас, кто еще оставался, он сказал: — Я иду за ними. Кто со мной? Кто, черт побери, со мной?

— Стирфорт! — прорычал Дедлок. — Принесите мне их головы!

— Есть, сэр! — И еще раз, исполняясь раскрепощенной радости японского самоубийцы: — Есть, сэр!

Стирфорт бросился в туман, и мы с Джаспером неохотно последовали за ним.

Я никогда не говорил, что я герой, и рад признать, что в этот момент был охвачен ни с чем не сравнимым ужасом. Вскоре мы натолкнулись на первые трупы — скрюченное судорогой тело молодого капитана лежало на улице, как кукла, брошенная ребенком, склонным к жестоким играм. Я чуть не споткнулся о него и при виде убитого проглотил подступившую к горлу тошноту и отчаяние.

— В чем дело? — проревел мне в ухо Дедлок. — Что вы там видите?

— Потери, сэр, — сказал Джаспер.

— Тяжелые?

— Тяжелее быть не может.

Мы шли дальше в молчании, скорбные, но и исполненные страха, пробирались сквозь туман мимо рядов павших.

Откуда-то из клубящейся пелены тумана раздался голос мистера Стирфорта.

— Я на блокпосту, сэр. Все мертвы. — В его голосе слышалась истерическая нотка. — Вы меня слышите? Все мертвы!

— Мистер Стирфорт! — раздался в наших ушах лающий голос Дедлока. — Не паникуйте!

— Неужели вы не понимаете? Эти существа в Лондоне — на свободе. Теперь все в опасности. Они превратят город в морг.

— У вас явно кишка тонка для таких дел. Я принимаю руководство операцией на себя.

— При всем уважении, сэр…

— Мне наплевать на ваше уважение, — отрезал Дедлок. — Вы мне дайте то, что мне нужно.

— Прошу вас…

Но было уже слишком поздно. Раздался скрежещущий, скрипучий звук, шум лязгающих зубьев и артритных шестерней… и когда Стирфорт заговорил снова, это уже был голос мистера Дедлока. Сомнений в том, что произошло, не оставалось.

— Бойня! — Голос его был исполнен ярости. — Бойня на улицах Лондона.

Остальные из нас поспешили за ним в ужасе от того, что он может найти.

Дедлок снова заговорил в наших ушных приборах — теперь уже через Стирфорта:

— Они направляются в сторону Трафальгарской площади. Я иду за ними. — После паузы: — Я их вижу. Преследую!

Где-то впереди нас он мчался за Старостами. Возможно, это была игра моего воображения, но я был уверен, что через ушной прибор слышу зловещие переливы их смеха.

Представляю себе, как это могло развиваться дальше, как бы они издевались, как дразнили его, вскользь показывая себя — мелькнувший блейзер, шишковатая коленка, сверкнувший вдалеке перочинный нож. Этого было достаточно, чтобы он продолжал преследование, напитывался надеждой, покупался на их уловки.

Он вышел к началу Уайтхолла и обнаружил, что блокпост разрушен, но трагедия еще не закончилась — туман таил в себе новые сюрпризы.

Раздался голос Дедлока:

— Я их вижу! Они у меня в визоре.

Мы с Джаспером двигались к Трафальгарской площади, где был виден только пьедестал колонны Нельсона, а изображение самого великого человека, к счастью, терялось в молочном тумане.

Стирфорт продолжал кричать, что все еще видит их, что он доставит их назад и заставит заплатить за их преступления, но мы впереди не видели ничего, кроме тумана. Через ушные приборы мы поймали фрагмент разговора.

— Хэлло, сэр!

— У вас какой-то усталый вид!

— Может, вы не в себе, сэр?

После этого зычный смех, потом звук удара, потом — падения, а после тошнотворный треск.

Голос Дедлока:

— Прошу прощения. Но я должен вас покинуть.

Потом странным образом снова Стирфорт:

— Прошу вас, сэр, не покидайте меня в таком…

Его прервал звук, похожий на вскрик. Раздался звериный вопль, потом он резко пресекся, потом убийственный лязг металла по кости. Следом еще один звук — как будто к кеглям, подпрыгивая, катился шар.

Иногда мне снится то, что выкатилось к нам из тумана по асфальту Трафальгарской площади. Я едва сдержал рвоту, и даже у мистера Джаспера, казалось, слезы (или что-то вроде них) появились в глазах.

Она остановилась совсем рядом — в нескольких сантиметрах, избавив меня от неловкой необходимости остановить ее дальнейшее продвижение ногой, словно это был детский футбольный мячик, катящийся по улице.

Дедлок снова заговорил в моем ушном приборе:

— Я думаю… я думаю, мистер Стирфорт, возможно, покинул нас.

Никто из нас не ответил. Джаспер присел на корточки и чуть ли не с нежностью поднял отсеченную голову. Но молчание продолжилось.

— Займитесь делом! — снова рявкнул Дедлок. — Доложите обстановку.

— Старосты исчезли, — ровным голосом сказал я. — Их не видно.

— Не видно?

— Они, вероятно, знали, что мы их засекли, — устало пробормотал Джаспер. — Нас осталось только двое, сэр. Что мы должны делать?

Дедлок зашипел:

— Я хочу, чтобы вы их нашли.

— При всем уважении к вам, сэр, вы видели, какие потери мы понесли. Вы посылаете нас на верную смерть.

После этого — горький приказ. Никаких извинений. Ни малейшего следа сочувствия.

— Возвращайтесь на Даунинг-стрит.

Мы одиноко поплелись к номеру десять, где ждала мисс Морнинг. При виде ноши Джаспера она, казалось, вздрогнула и готова была разрыдаться.

— Теперь вы понимаете, — тихо сказала она.

Дедлок заговорил снова:

— Я посылаю реабилитационную команду, чтобы разобраться со всем этим. Наша главная задача — найти Старост. Они по-прежнему — единственное звено, связующее нас с Эстеллой.

— Более того, — сказала мисс Морнинг, — они раздерут город на части просто от скуки.

— У Директората есть и другие ресурсы, — сказал Дедлок. — Жду вас в девять утра в кабине «Глаза» на военном совете. А пока — отдохните. У ваших домов будет выставлена охрана. Вы свободны.

Мисс Морнинг, у которой не было ушного аппарата и которая потому не слышала этих слов, повернулась ко мне и сказала:

— Скажите ему, что я встречусь с ним завтра.

— Сэр? — спросил я. — Вы слышали?

— Зачем она мне нужна? — спросил он. — На кой черт мне нужна эта треклятая секретарша?

— Скажите ему, что я понимаю этих монстров. Скажите, что я знаю, чем их можно осчастливить.

Последовало долгое молчание.

— Отлично. Приведите ее. Жду вас через пять часов.

Вскоре после этого прибыл Барнаби, чтобы развезти нас по домам. Мы с мисс Морнинг устало залезли в машину, а Джаспер не сел с нами, с подозрительным упорством цепляясь за то, что осталось от Стирфорта.

Когда мы тронулись с места, я увидел, что реабилитационная команда Дедлока уже прибыла: несколько человек, одетых в нечто, похожее на длиннополые куртки, — воплощение убойной эффективности. Они привезли моющие вещества, металлические щетки, губки, спреи и пинцеты. Вдоль улицы выложили полиэтиленовые мешки, каждый размером с гроб, с застежками-молниями, надежно замыкавшими мертвецов внутри.

Мы делали круг по Трафальгарской площади, когда мимо нас пронесся фургон, направлявшийся к премьерскому дому. Я мельком увидел его пассажиров — еще одна группа киллеров, вооруженных до зубов, ощетинившихся жаждой убивать.

— Спецназ, — пробормотала мисс Морнинг. — Резервы Дедлока. Преследование продолжается. — Она зевнула и откинулась на спинку сиденья, с мрачной почтительностью принимая поражение.

Мы слишком устали и пребывали в смятении, а потому почти не разговаривали, но когда Барнаби проезжал по угрюмым улицам Элефант & Касл,[49] мисс Морнинг пробормотала:

— Я их видела.

— Что? — Я смотрел в окно, изо всех сил пытаясь забыть произошедшее.

— Когда вы все ушли, я их видела. Они наблюдали за всем этим.

— Кто наблюдал?

— Эта троица, — прошептала она. — Эта троица снова зашевелилась.

— О чем вы говорите?

— Вы их знаете, Генри. Англичанин. Ирландец. Шотландец.

Даже после всех жутких ужасов ночи я, услышав это, почувствовал какую-то особую дрожь отвращения.

Я отвернулся от старушки и уставился в окно. Видел я только собственное отражение: усталый мужчина с глазами, в которых застыли жалость и обвинение.

К горизонту подкрался рассвет, и туман начал рассеиваться, когда Барнаби высадил меня перед домом в Тутинг-Беке.

Я вошел, поставил будильник так, чтобы поспать четыре часа, снял одежду и с благоговением погрузился в постель, натянув на себя пуховое одеяло и поджав ноги, чтобы согреться.

Когда я проснулся, мне показалось, что прошли считаные минуты, хотя настойчивая трель будильника говорила, что время уже перевалило за восемь и меньше чем через час я должен быть возле «Глаза».

К моему удивлению и радости, Эбби была в моей кровати. При звоне будильника она тихо застонала.

— Спасибо, — сказала она, когда я выключил его. Потом прижалась ко мне, заключила в объятия.

— Ты вернулся.

— Конечно я вернулся.

Я поцеловал ее в лоб, и, думаю, моя рука автоматически погладила ее груди. Она хрипловато простонала от удовольствия.

— Ах, Джо, — пробормотала она.

Несколько секунд мне казалось, что это происходит в моем воображении, но она повторила эти слова еще раз, вполне отчетливо, словно чтобы не оставить мне ни малейшего повода для сомнений, ни малейшего сочувственного пространства для самообмана.

— Не могу поверить, что ты вернулся, Джо.

— Джо? — выразил я вслух свое недоумение. — Кто такой Джо?

Когда я снова посмотрел на Эбби, глаза ее, трепеща ресницами, закрылись, губы чуть-чуть раздвинулись, словно в ожидании поцелуя, и последняя радость в моей жизни начала рассеиваться.

Впервые за свое долгое и привилегированное существование (с достойным сожаления исключением его беспутств во время первых недель пребывания в университете, когда принца удалось спасти от прессы только с помощью невероятно крупных пожертвований из королевского кошелька) принц Уэльский проснулся следующим утром, не имея ни малейшего представления о том, где он и почему он здесь.

Придя в себя после особенно тревожного сна (что-то о маленьком мальчике и маленьком сером коте), он сразу же почувствовал приступ паники. С трудом сев, он обвел взглядом комнату, в которой проснулся, — маленькая, без всяких излишеств, но в то же время смутно знакомая. Рядом с ним, на полу у дивана, на котором он предположительно провел ночь, лежала кучка предметов, не имевших к нему ни малейшего отношения, — реквизит для ужастика из жизни какого-то другого человека: жгут, шприц, пузырек с тягучей розоватой жидкостью. Именно в этот момент принц понял, что на нем нет ничего, кроме трусов (цветастых, украшенных сердечками и ананасами, приобретенных Сильверманом по просьбе Лаэтиции). Артур не помнил, как разделся, и теперь понял, что кто-то сделал это за него. И только заметив лежащего ничком на кровати Стритера в полупрозрачных трусиках, которые беззаботно закрутились между его ягодиц, Артур Виндзор вспомнил и этот шприц, и искрящуюся жидкость в своих венах.

Его эмоции, когда он осознал все это, были сложными. Естественно, тут был и стыд, и некоторая доля унижения, и большая часть самоедства, но присутствовало и (и это было нечто такое, что принц смог признать только гораздо позднее, когда события завлекли его туда, откуда точка возврата казалась пройденной) тайное, безотчетное удовольствие, трепетное наслаждение запретного.

Артур поднял свою одежду с того места на полу, куда ее бросил Стритер, и начал одеваться. Натягивая рубашку, он заметил аккуратный, профессиональный прокол на своей левой руке — первый, с прискорбием сообщаем мы вам, из множества, которые появятся вскоре, — и почувствовал судорогу стыда и жалости к себе. Не раз его взор обшаривал комнату и останавливался на заднице Стритера, гладкие, свежие контуры которой он сравнивал с собственным обвислым геморроидальным седалищем и чувствовал, как на него накатывает волна глубокой печали.

Постаравшись бесшумно закрыть дверь, принц на цыпочках вышел из этой комнаты и направился к своей собственной. Отдавая себе отчет в том, что вид у него отвратительно непрезентабельный, он шел со всех ног, низко опустив голову и молясь, чтобы никто его не заметил. С облегчением увидев, что вход в его покои никем не охраняется, принц заперся внутри, принял душ и попытался привести себя в божеский вид, но все это время страшная жажда мучила его душу, терзала его, вымаливая, выпрашивая то, что ей было необходимо.

Принц испытал укол сожаления. Где был Сильверман? Почему он не искал его предыдущим вечером? И хуже всего, почему его не было здесь сейчас, чтобы его одеть? Артур Виндзор по пальцам одной руки мог пересчитать те случаи в своей взрослой жизни, когда он одевался самостоятельно.

Он сел на кровать, взял телефон и набрал личный номер Сильвермана. Сколько он ни держал трубку, никто ему не ответил. В смятении принц позвонил через коммутатор Кларенс-хауса.

— Слушаю? — ответил ему молодой женский голос с легким оттенком эстуарного английского,[50] как и у большинства людей этого поколения.

— Это принц Уэльский.

— Доброе утро, сэр.

— С кем я говорю?

— Это Бет, сэр.

— Ах да — У принца сохранились какие-то смутные воспоминания о фальшивых ногтях и громадных серьгах в форме колец. — Доброе утро, Бет. Я пытаюсь связаться с мистером Сильверманом. Но он, похоже, не берет трубку.

— Одну минуту, сэр.

Последовал щелчок, пауза, потом Бет заговорила снова:

— Его частная линия в порядке, сэр. Я выясню и перезвоню вам.

— Спасибо, Бет. Очень вам благодарен.

— Спасибо вам, сэр.

Принц положил трубку, походил по комнате, потоптался в нерешительности, погрыз ногти, посмотрел на часы, дождался, когда маленькая стрелка опишет полный круг, потом снова взялся за телефон. Он набрал номер жены — длинные гудки, казалось, никогда не закончатся.

— Кто это? — запыхавшимся голосом проговорила его жена.

— Лаэтиция?

— Артур? Это ты? Где ты был?

Странным образом Артуру показалось, что на другом конце провода он слышит мужской голос. Дыхание его жены, казалось, стало еще тяжелее.

— Дорогая, что ты делаешь?

— Ничего. Я только что проснулась.

— Ничего? Это правда? Там не происходит ничего такого, о чем мне не известно?

— Конечно нет. Я же тебе уже сказала. И вообще, разве не я должна задавать тебе этот вопрос?

Артур услышал на другом конце звук, похожий на хрипловатый стон.

— Я звоню, чтобы попросить тебя о помощи, — сказал он, чувствуя, как отвращение проникает в его голос.

— Извини, Артур. Сейчас очень неудобное время. Я себя неважно чувствую. Мне пора.

И линия без всякого предупреждения обезмолвела.

Вынужденный в отсутствие Сильвермана самостоятельно принимать решения, принц выбрал темно-серый костюм и, когда телефон зазвонил снова, маялся перед зеркалом, испытывая все возможные средства, чтобы не казаться таким пучеглазым и изможденным.

— Лаэтиция?

— Вообще-то это Бет, сэр.

— Бет?

— Мы разговаривали только что. Я с коммутатора.

— Бет! Ну конечно.

— Я нашла мистера Сильвермана, сэр.

Принц оживился.

— Замечательно. И где же он?

Последовала секундная пауза.

— Он у принцессы Уэльской. Он с вашей женой, сэр.

Артур прокрался по коридору, который вел в большой комплекс комнат, занимаемых его женой. Он не знал, что скажет ей, и шел, пытаясь, как некий ревнивый Кнуд,[51] сдержать прилив подозрений. Принц был не из тех людей, что ищут драки или хандрят без нее. Если бы все повернулось по-другому, мы подозреваем, что он ничего бы не сказал и сделал бы все от него зависящее, чтобы не заметить очевидных признаков, возможно, удалился бы в свои покои и погрузился в тоску. Но, как вы увидите, события развивались иначе.

Когда дверь покоев его жены начали отпирать изнутри, Артур метнулся назад по коридору, прижимаясь к стенам и заглядывая за углы.

Дверь распахнулась, и появился Сильверман, за его спиной послышался смех жены принца. Артур попытался вспомнить, когда он в последний раз вызывал такой смеху Лаэтиции, и пришел к убийственному выводу: никогда. Ни разу.

Сильверман говорил что-то несусветное. На таком расстоянии разобрать было трудно, а по губам читать принц не умел, но это было похоже на приглашение. Приглашение и обещание. Его придворный подмигнул на манер, который можно описать единственным образом: похотливый.

— Пусть это будет нашей тайной. — Это был голос Лаэтиции — из комнаты.

Придворный остановился, снова подмигнул и зашагал по коридору, и теперь у принца не оставалось иного выхода, как только выйти из своего укрытия. У Сильвермана даже не хватило порядочности смутиться.

— Доброе утро, сэр.

— Что вы делали в покоях моей жены, Сильверман?

— Ей потребовался мой совет, сэр.

— Ваш совет?

— Именно, сэр.

Принц посмотрел на своего старого друга и теперь не увидел никаких следов предательства на его лице, никакого надувательства или похотливого обмана.

— Мне нужен был кто-нибудь помочь одеться, а вас не оказалось.

— Извините, сэр. Я как раз шел к вам. Обычно вы не просыпаетесь так рано.

— Который час, Сильверман?

— Еще и семи нет, сэр.

— Нет семи? Боже мой.

— У вас все в порядке, сэр? Может быть, я чем-то могу помочь?

— Разумеется нет, — отрезал Артур. — Как все может быть в порядке? Мне нужна была ваша помощь, чтобы одеться, а теперь, как изволите видеть, мне пришлось сделать это самому.

Не давая своему придворному возможности ответить, принц развернулся на каблуках и направился в свои комнаты.

Там он на несколько мгновений мог позволить себе расслабиться. Он рухнул на кровать и испустил стон, обреченный крик животного, умирающего в капкане. Потом он собрался, глубоко вздохнул, набрал номер телефона и стал дожидаться ответа своего последнего истинного друга.

— Ну?

— Мистер Стритер. Я так рад, что вы проснулись.

— Только встал. Чего тебе?

— Прошу вас, зайдите ко мне. Вы мне нужны.

— Сейчас. Только оденусь. Через минуту буду.

— И еще, мистер Стритер.

— Ну?

— Принесите мне немного амперсанда.

Принц почти услышал улыбку мистера Стритера на другом конце провода.

18

В девять утра остатки Директората собрались в кабине «Глаза» на военный совет.

Когда дверь кабины открылась и мы с мисс Морнинг вошли внутрь, оказалось, что Джаспер уже ждет. На лице у него было самодовольное, удовлетворенное выражение человека, который наконец получил разрешение воплотить в жизнь заветную мечту — разрешение от того, кто мог способствовать ее реализации. Как вы понимаете, мне это выражение не понравилось. Совсем не понравилось.

Дедлок перекрутился в своем аквариуме, звучно плюхнувшись в жидкости.

— Генри Ламб! Мисс Морнинг!

— Похоже, вы не унываете, — сказала старушка с объяснимой подозрительностью.

— Мистер Джаспер принес хорошие новости.

— Вы нашли Старост? — спросил я.

— Моим солдатам еще предстоит схватить их. Но Джаспер… Джаспер, вероятно, доставил нам средство.

Мисс Морнинг подошла к Джасперу — ни дать ни взять морщинистый Холидей в О. К. Коррале.[52]

— Что именно вы предлагаете? — спросила она.

— Программу «Дубль», — сказал гладкокожий с ноткой торжества в голосе.

Как и обычно, задавать необходимые вопросы пришлось мне.

— Что такое программа «Дубль»?

— Чтобы найти Старост, нам нужен охотник, — объяснил Джаспер. — Некто беспощадный. Некто терпеливый. Некто, одаренный талантом не бояться запачкать руки.

Тут вмешался Дедлок.

— Возможно, Директорат и потерял Эстеллу в тысяча девятьсот шестьдесят седьмом году. Но мы не позволили ей принести себя в жертву, не убедив ее оставить нам сувенир.

— Сувенир? — Высохшую фигурку мисс Морнинг, казалось, обуял гнев. — Что вы сделали?

Ответ Дедлока на этот вопрос прозвучал легко и непринужденно, будто речь шла о погоде или футбольном матче. Или как если бы он объяснял дорогу туристу.

— Мы сделали копию ее эфирной сигнатуры.

— Ее чего?

— Его сущности, мистер Ламб. Ее психики.

— Зачем? — Мисс Морнинг была в ярости.

— Чтобы у нас была возможность копировать ее способности. Чтобы мы могли дублировать проблески ее мысли в ком-то другом. И мы в конечном счете нашли способ сделать это.

— Но ведь мы ищем Эстеллу, — сказал я. — Разве все происходящее не с этим связано?

— Да, нам нужна ее физическая оболочка, — сказал Дедлок. — Нам нужна настоящая Эстелла. Но это нечто другое. Вы, наверное, слышали поговорку: вор вора скорее поймает?

Джаспер порылся в кармане пиджака и выудил таблетку серебряного цвета. Словно прорицатель, держащий в руках скелет какого-то священного животного, он взял ее двумя пальцами и поднял пред наши очи.

— В этой таблетке, — сказал он, — суть наилучшего полевого агента в истории Директората. Стоит ее переварить, как субъект начнет преобразовываться в новую Эстеллу.

— Удивительно, — пробормотал Дедлок.

— Отвратительно, — отрубила мисс Морнинг.

— К чему именно сводятся ваши возражения? — спросил Дедлок у мисс Морнинг.

— Дед этого мальчика пришел бы в ужас от такого кощунства, — сказала она. — Это противозаконно и безнравственно. Это позорит память женщины, которая отдала все, что у нее было, ради спасения этого города.

Я заметил, что старик не может заставить себя посмотреть ей в глаза.

— Программа «Дубль» уже санкционирована. Но я при этом поставил условие: субъект должен пойти на это добровольно. — Он всколыхнул воду, направляясь в сторону мистера Джаспера. — Вам понятно? Добровольно. Мы не варвары.

Джаспер выдал ответ, заранее продуманный:

— Разумеется, сэр. Только имейте в виду, что нам нужна женщина в превосходной физической форме, с живым, ищущим умом… чистая.

— Чистая? Что вы имеете в виду — чистая?

— Поверьте мне, сэр. Эстелла была удивительной женщиной. Любая, кого мы выберем, будет благодарна за улучшения.

Мисс Морнинг от бешенства просто места себе не находила.

— Омерзительно. Такие методы недостойны вас.

Дедлок вздохнул.

— Мы делаем то, что необходимо. Вы меня понимаете? С того времени как вы вышли из игры, многое переменилось. Мир теперь не такой благовоспитанный. — Он повернулся ко мне. — Мистер Ламб?

Я уже начал надеяться, что он забыл обо мне.

— Я хочу, чтобы вы отправились в больницу. У Хокера и Буна незаконченное дело с вашим дедом, и не исключено, что они попытаются увидеть его. Не смотрите с таким страдальческим видом. Я выделю вам охрану. Морнинг, вы можете внести что-нибудь полезное?

Старушка дерзко посмотрела на него.

— Я буду делать то, что считаю нужным.

Дедлок смерил ее подозрительным взглядом.

— Ладно. Встретимся все здесь в шесть часов. Джаспер, я надеюсь увидеть вашего охотника. А теперь — за работу!

За этим последовали неловкие десять минут пустой, никчемной болтовни, пока кабинка целую вечность завершала свой оборот. Наконец мы оказались на земле.

Когда мы вышли из «Глаза», на лице Джаспера все еще сохранялось то же самое выражение самодовольного удовлетворения. Хотя у меня не было ни малейших доказательств на сей счет, я думаю, что уже и тогда знал: он давно ждал запуска программы «Дубль», а все эти страдания и смерти были для него возможностью проверить его теории. Этого я ему никогда не прощу. На остальные его предательские действия я еще могу закрыть глаза, но что касается этого, этой части запуска «Дубля», то я не могу себе представить, что тут он дождется от меня хоть капли снисхождения.

Мисс Морнинг, продолжая на чем свет стоит поносить человека из аквариума, пошла прочь по Саут-Бэнк,[53] чтобы реализовать свои туманные планы. Не могу сказать, что я расстроился, увидев, как она уходит. Она начинала объясняться, погружаясь в сумбурную, ни на кого не направленную ярость, и мне этот спектакль не доставлял ни малейшего удовольствия. Для нее было бы лучше никогда более не связываться с Директоратом. Лучше, возможно, для всех нас.

— Джаспер? — окликнул я.

Человек с кукольным лицом взволнованно нажимал на кнопки своего мобильника и даже не посмотрел в мою сторону.

— Вы, кажется, должны идти к вашему дедушке.

— Я хотел спросить…

— Что?

— Насчет программы «Дубль». И этой вашей таблетки. Кому вы собираетесь ее скормить?

— Не лезьте в дела, которые вас не касаются, Генри.

Страшное подозрение начало закрадываться мне в голову.

— Вы собираетесь найти добровольца? Дедлок сказал, что это должен быть доброволец.

— Предоставьте это мне, Генри. Я много размышлял над «Дублем».

— Я уж вижу, что размышляли, — сказал я. — Боже мой, вы тут обхаживали кое-кого.

— Слушайте, — Джаспер смотрел куда-то за мое плечо, — кажется, это ваша домохозяйка.

Он был прав. К «Глазу» по травке шествовала Эбби. Она улыбнулась, помахала мне, и я помахал в ответ, но когда я снова повернулся к Джасперу — тот уже исчез.

Эбби подошла и поцеловала меня — короткая встреча губ и, к моему удивлению, легкое проникновение языка.

— Привет, — сказал я, когда она отодвинулась от меня.

— Что это? — спросила она, подозрительно глядя на мой ушной аппарат.

Я пожал плечами и ушел от ответа:

— Работа. А ты что здесь делаешь?

— У меня встреча в центре. Я подумала — может, перехватим где кофейку по-быстрому? Я хотела тебе позвонить — а тут и ты собственной персоной.

— С удовольствием, — сказал я. — Но мне надо в больницу. Повидать деда.

— Я думала, ты работаешь.

— Я и работаю. Это… как бы взаимосвязано.

— Тогда я пойду с тобой.

— Правда?

— Да, я бы хотела его увидеть.

— Если ты уверена…

— Конечно я уверена.

— Он сейчас далеко не в лучшей форме. Не очень разговорчив.

Эбби рассмеялась.

— Ладно. Давай сядем на автобус.

176-й рывками продвигался к Далвичу, шипел и рычал, продираясь сквозь мрачные потоки транспорта. Автобус был почти пуст, и, несмотря на мою ситуацию, было приятно сидеть с Эбби на втором этаже, тогда как все остальные трудились не покладая рук. Мир Старост, Директората и программы «Дубль» вдруг оказался в другой вселенной, представлялся чем-то рыхлым и нелепым, а все с ним связанное случилось как бы и не со мной. Гротесковая реальность всего этого вернулась, только когда я повернул голову и увидел, что за нами следует черный автомобиль — охранник от мистера Дедлока.

— Надеюсь, я не разбудил тебя сегодня утром, — сказал я.

— Конечно нет, — ответила Эбби. — Но мне показалось, что ты поднялся слишком рано после прошедшей ночи.

— Нужно было на работу.

— Бог ты мой. Это твое повышение… Они тебе и минуты не дают передохнуть.

Я пожал плечами.

— Вероятно, хотят, чтобы я отрабатывал свое жалованье.

— Деньги? — спросила она. — Значит, ты делаешь это ради денег?

— Нет, не только ради денег, — ответил я.

Она понимающе кивнула.

— Удовлетворение от работы. Мне это тоже нравится. Было бы здорово делать что-нибудь важное. Что-нибудь по-настоящему достойное.

— Например, заниматься благотворительностью?

— Возможно. Если откровенно, то я не уверена. Может, когда попробую, буду знать наверняка. Мне бы хотелось внести свой вклад.

— Кажется, я тебя понимаю.

— Мне было одиноко, пока я не нашла тебя, — тихо сказала Эбби. — Мне тебя не хватало.

— И мне тоже, — сказал я.

Мы погрузились в удовлетворенное молчание, наслаждаясь той таинственной связью, которая начала устанавливаться между нами. Но мне, естественно, пришлось разрушить ее.

— Эбби?

Отсутствующая улыбка.

— Да?

— Кто такой Джо?

Улыбка слетела с ее губ, и появилось дрожащее и притворное подобие.

— Где ты слышал это имя?

— Ты прошептала его сегодня утром. Ты назвала меня Джо.

Эбби не ответила — только отвернулась к окну с выражением печали и сожаления на лице.

— Эбби? — сказал я. — Эбби?

— Джо — никто. — Она выдавила из себя слабую неубедительную улыбку. — Он — призрак. Всего лишь призрак.

Даже не потрудившись постучать, мистер Стритер с самодовольным видом вошел в покои принца Уэльского и прокричал:

— Шеф! Напяливай свой вечерний прикид. Мы уходим!

Артур вышел из ванной, его редкие волосы еще лоснились брилкремом[54] — последствия трагически неудачной попытки причесаться.

— Уходим? — переспросил принц, обшаривая взглядом комнату в поисках полотенца. — Что вы имеете в виду — «уходим»?

— Не напрягайся. Ничего тяжелого. Хочу тебя познакомить с парой моих дружков.

Стритер поднял лежащее на полу полотенце и швырнул принцу.

— Ты не это ищешь?

— Я не могу, — сказал принц — Сегодня утром я должен сажать дерево в одной начальной школе.

Стритер сделал успокаивающие движения руками.

— Приятель… Приятель… — Он вытащил что-то из кармана — еще один шприц, заполненный, конечно, леденцовой шипучкой амперсанда. — Хочешь немного?

Желание шевельнулось в нем, и принц, снова подчиняясь требованиям своей новой безжалостной страсти, смог только тупо кивнуть в ответ.

Ответом Стритера была коварная улыбка.

— Тогда идем со мной.

— …мне нужно немного сейчас.

— Что, даже не можешь дождаться, когда сядем в машину?

— Стритер, пожалуйста.

Светловолосый приложил сложенную чашечкой ладонь к уху.

— Что ты там лепечешь, шеф? Не слышу.

— Бога ради. Пожалуйста.

— Ну ладно.

С ужасающей ловкостью профессионала Стритер закатал рукав принца, нащупал вену и ввел иглу. Потом он слегка надавил на поршенек, Виндзор экстатически забормотал, и дело было сделано — уже легче, чем в прошлый раз, с каждым разом все соблазнительнее и естественнее.

— Ну, давай, — сказал Стритер, глядя на принца, который ошарашенно, с сумасшедшими глазами застегивал манжету.

— Стритер, прошлой ночью мне приснился сон…

— Ну?

— О маленьком мальчике и сером коте.

Светловолосый пожал плечами.

— Ну, когда накачаешься этим говном, — сказал он, — когда у тебя вены забиты этой гадостью, уж ты мне поверь, такие сны — только цветочки.

Никто не попытался их остановить, когда они вышли из Кларенс-хауса, прошествовали на парковку и уселись в буровато-поносного цвета «воксхолл нову» мистера Стритера. Сумеречным сознанием принц попытался понять, почему ни один человек и пальцем не шевельнул, чтобы их остановить, ни одна душа не попыталась спасти его от его самого.

Но на самом деле его отъезд не остался незамеченным. Слуги только и перешептывались об этом происшествии, однако примечательно, что никто из них не обратился в прессу. Впрочем, тем, кто знает, какие репрессии предпринимает Дом Виндзоров против тех, кого заподозрит в нелояльности, этот факт, видимо, не покажется таким уж удивительным.

— Тебе нравится? — спросил светловолосый, когда Артур уселся в машину и уставился перед собой, глядя через лобовое стекло с мерзкими пятнами, оставленными раздавленными мухами, пятна эти под воздействием дворников превратились в аккуратные кривые и завитушки.

— Неплохая машина, мистер Стритер.

— А вот тут ты ошибаешься. — Стритер повернул ключ зажигания и без всякой на то нужды газанул. — Это не машина. Это магнит для кисок. — Он ухмыльнулся. — Я уже потерял счет юбкам, сидевшим на том месте, которое сейчас занимаешь ты.

Артур поморщился.

С нелепой быстротой они выехали с парковки, с ревом пронеслись по Мэллу и, скрежеща тормозами, остановились перед воротами. Охранники, давно привыкшие к капризам и чудачествам нанимателей, без слов их пропустили.

Стритер повернул в сторону Сити.

— В чем дело, шеф? О чем задумался?

Принц перевел полузакрытые глаза на своего попутчика.

— О своей жене, мистер Стритер. Я думаю, что она…

Стритеру пришлось подбодрить его.

— Ну-ну?

— Она и мистер Сильверман. Я думаю, между ними может…

— Да? И что они делают?

Артур сморщился.

— Я думаю, у них, вероятно, — голос его перешел в шепот, — связь.

— Трахаются?

Принц скорбно посмотрел на него.

— Я думаю, именно так, возможно, и обстоят дела.

— Худо дело, приятель. Значит, твою женушку охаживает другой член. Это унизительно. Но тебе некого винить, кроме себя самого.

— Что вы хотите сказать?

— Я хочу сказать, ваше высочество, что ты ей дал слишком много свободы. Она с самого начала получила от тебя все, что хотела, так что тебе больше нечего ей предложить, чтобы завлечь. Ей стало скучно. Ничего не поделаешь — все птички таковы. — Стритер замолчал и нажал гудок, привлекая внимание школьницы. Высунув язык, он быстро облизнул нижнюю губу. — Не выкидывать же ее из постели за то, что она любит креветочные чипсы? — Он опустил стекло и промычал предложение шокирующей вульгарности.

Принц, казалось, не заметил этого.

— Ответьте мне, мистер Стритер, — пробормотал он. — И я бы хотел, чтобы вы были предельно откровенны. Что бы вы предложили в моей ситуации?

— Устрой им какую-нибудь пакость, приятель. Не могу похвастаться, что мысль оригинальная, но от этого она хуже не стала. Женщины любят силу. Вот, к примеру, почему к парням вроде меня липнет столько юбок, что и не знаешь, что с ними делать, а у таких, как ты, жены трахаются с кем ни попадя, стоит вам только отвернуться? Знаешь, в чем причина?

Принц медленно, торжественно повел головой из стороны в сторону.

— Это потому, что ты боишься женщин, а я — нет. Я знаю, как обращаться с ними, как дать им то, что они хотят. Это игра, Артур. И вот что грустно, вот в чем трагедия, черт побери: ребята вроде тебя так никогда и не выучивают правила.

— Значит ли это, мистер Стритер, что вы никогда не были влюблены?

Голосом, по которому сразу стало ясно, что он никогда больше не будет отвечать на подобные вопросы, мистер Стритер сказал:

— Всего раз.

На Шафтсбери-авеню Стритер резко съехал на автобусную полосу, и принц спросил, куда они направляются.

— Это недалеко. Я тебе обещаю.

— Но я сегодня должен сажать дерево. Меня ждут дети.

— В жопу твоих детей!

Принц моргнул.

— Что вы сказали?

— Извини, — пробормотал мистер Стритер. — Извини, приятель. Так, случайно вырвалось.

Две минуты спустя Стритер остановил машину неподалеку от вокзала Кингс-Кросс на парковке для спецтранспорта, выключил двигатель, распахнул бардачок, вытащил поношенную, выцветшую бейсболку и дал ее принцу.

— Это что?

— Маскировка, шеф.

Принц уже начал привыкать к этой незнакомой вещице, нахлобученной ему на голову, когда задние двери автомобиля распахнулись и внутрь втиснулись два толстяка, принеся с собой запах топленого сала и раздавленного на дороге животного.

Один из них подался всем телом вперед и уставился на Артура.

— Так это он? — на раскатистом мокни[55] проговорил он. — Е-мое, да он еще уродливее, чем я думал.

Другой сунул наследнику престола под нос промасленный картонный контейнер с объедками.

— Золотые арочки?[56] — спросил он, вводя принца в полное недоумение.

Артур так никогда и не научился различать этих двоих. Они казались ему почти близнецами — оба с мощными шеями, оба толстомордые и небритые, оба в замызганных рубашках, потрепанных пиджаках и заляпанных плащах. От них и пахло одинаково — улицей, грязными деньгами и коррупцией.

— Я — главный инспектор полиции Джордж Вертью, — сказал один из них. — А этот жирный хрен — сержант полиции Вине Мерси.

— Что все это значит? — спросил принц, с трудом прогоняя изумление из своего голоса.

— Небольшая командировочка, — сказал один из них. Вертью? Мерси?[57] Понять, кто именно, было невозможно. — Оттянемся чуток.

— Сидите тихо, — рявкнул Стритер. — Сейчас пойдем внутрь.

— Вы собираетесь уезжать? — с надеждой в голосе спросил Артур.

Стритер посмотрел на него так, будто собирался сказать, чтобы принц сидел и помалкивал, но тут кто-то постучал по лобовому стеклу, обошел машину и удивительным образом втиснулся на заднее сиденье к толстым полицейским.

У новоприбывшего были седеющие (слишком длинные) волосы, до неприличия огромное количество золотых цацек, он нервничал и постоянно потел.

— Стритер? — сказал он и кивнул в сторону принца. — А это еще кто? Что он здесь делает?

Этот вопрос вызвал большую, чем обычно, ухмылку у Стритера.

— Это Артур Виндзор. Артур, это…

— Мистер Икс, — оборвал Стритера новоприбывший, внезапно впадая в неистовство.

— Бога ради, ведь это же будущий король Англии. Если вы не можете быть откровенны с принцем Уэльским, то с кем тогда вы сможете быть откровенны, черт побери?

Человек, казалось, смутился.

— Конечно. Прошу прощения. Меня зовут Питер. — Он протянул руку, и принц машинально пожал ее.

На заднем сиденье один из полицейских рыгнул, и на несколько злосчастных секунд в воздухе повис запах полупереваренного бигмака.

— Пора двигаться, — сказал Стритер и открыл дверь, впуская внутрь благодатную струю свежего воздуха.

Все впятером прошли на вокзал.

— Ты, наверное, спрашивал себя, а что же такое амперсанд… — сказал Стритер.

— Вкуснотища! — рассмеялся один из толстяков.

Стритер продолжил так, будто его никто и не прерывал.

— По сути, это натуральное вещество. Растет при определенных условиях само по себе. Вот Питер… как ты это называешь, Пит? Он его собирает, он… его пожинает для нас.

Седоволосый зарумянился.

— Но спрос значительно превышает возможности. Ребятки так присосались! Пьют — не оторвать, приходится делать эрзац. У одного моего приятеля есть приятель, который знает одного мужика, который сидел с одним типом, который сношает сестру одного деятеля во Франции, который петрит в симпатической химии. Результаты — амперсанд, который можно производить тоннами. Мы встречаем курьера, который приезжает поездом.

Сержант полиции Винс Мерси радостно потер ладони.

— Новая поставочка! Свежее мяско!

Стритер ухмыльнулся.

— Добро пожаловать в реальный мир.

Блондин провел их в здание вокзала и, вниз по эскалатору, к платформам «Евростара»,[58] где они заняли позиции у кофейни. Артур надвинул бейсболку на лицо, но был странно разочарован тем, что никто из публики не удостоил его ни единым взглядом.

Стритер купил Питеру и принцу кофе латте (странным образом не предложив этого же полицейским), и они стояли, посасывая напиток через дырочки в пластиковых крышках и стараясь не выглядеть подозрительно. Один из толстяков сунул Артуру кулак под ребра.

— Командир, он тебе сказал, как это делается?

— Что-что?

— Я про ту птичку, которую мы встречаем. Она везет товар внутри себя.

— Что вы имеете в виду?

Второй детектив смерил Артура злобным взглядом, и принца обдало его зловонным дыханием.

— Эта услужливая сучка проглотила амперсанд в презервативе. Потом мы выдавим его из нее.

— Это ужасно.

— Это жизнь, приятель. Не всем же богатство жопой есть.

Стритер прервал свой разговор с Питером.

— Все в порядке, шеф? Ты какой-то озабоченный.

Артур попытался найти подходящие слова для ответа, но тут из выходных ворот появилась толпа пассажиров, сошедших с поезда, последней шла темноволосая женщина, давно простившаяся с молодостью.

— Ну вот и встретились, — проворчал один из полицейских. — Эту походку я узнаю где угодно.

Питер, казалось, потел и дергался еще больше прежнего.

— Нет, — пробормотал он. — Тут что-то не так.

Стритер посмотрел на него колючим взглядом.

— Что?

— Посмотрите на нее. Что-то случилось.

Они все уставились на женщину. Она шла так, словно была пьяна, но изо всех сил старалась двигаться по прямой, ноги ее чуть ли не подгибались под каким-то ужасающим грузом. Она подошла поближе, и они увидели, что ее розоватая кожа приобрела фиолетовый оттенок.

— Боже мой, — застонал Питер. — Боже мой.

— Что это? — проговорил Стритер. — Что происходит?

Вся кровь отхлынула от его лица.

— Я думаю, презерватив внутри ее порвался. Если она переварила такое количество сырого амперсанда… Одному богу известно, чем это для нее закончится.

Никто из них, даже полицейские, не знал, что делать в такой ситуации. Они просто стояли и смотрели, как неизбежность разворачивалась перед их глазами.

Женщина снова споткнулась, подалась вперед и упала. Артур дернулся было, чтобы помочь ей, но Стритер схватил его за руку и удержал.

Двое таможенников увидели, как упала женщина, и поспешили к ней, но было уже поздно. Лицо ее совсем посинело и, казалось, распухло и увеличилось до размеров, гораздо больше естественных. Потом на нем вздулись блестящие луковицеобразные пузыри, и даже с расстояния в несколько метров Артур видел, что они наполнены отвратительным гноем, шевелятся и разбухают, живя собственной жизнью. Казалось, что ее тело разрывается огромным внутренним давлением, оно сотрясалось, как водопроводная труба с текущими кранами. Раз или два Артур пытался отвернуться, но не смог — ужасающее зрелище притягивало его взгляд.

Женщину все еще трясло. С ее губ сорвался жалобный, мучительный стон, а вокруг уже начала собираться толпа, не в силах помочь ей, но и не в силах уйти.

Наконец женщину загородили от Артура чьи-то спины, но он услышал предсмертный звук, который она издала. Пропустить его было невозможно — звук был похож на взрыв водяной бомбы в летний день, — и последствия он тоже увидел: растекающаяся по земле лужа розоватого цвета, пятнающая камень амперсандом.

Питера рвало в платок. Вертью и Мерси мрачно трясли головами, словно не веря своим глазам. Но мистер Стритер только ухмыльнулся.

— Вот уж точно, — сказал он. — Не зря говорят: все хорошо в меру.

И улыбнулся своей таинственной улыбкой.

19

Часто по ночам, когда бессонница одолевает меня, я размышляю о том, как Джасперу удалось сделать это.

Не думаю, что он испытывал хоть малейшие трудности. Доведись мне столкнуться с чем-то в этом роде… я бы извелся. Покой бы потерял. Но Джаспер? Его, казалось, это ни чуточки не волновало.

Вы, наверное, уже догадались, кому он звонил, когда оставил меня у «Глаза». И можете себе представить, как сладкоречиво приглашал он ее на ланч. Что-нибудь роскошное, наверняка говорил он, какое-нибудь модное местечко. Угощаю. И девушка, которой и без того льстили его джентльменские манеры, его внимание и кажущаяся искренность намерений, была беспомощна, услышав это приглашение. Потом уже, когда дело было сделано, Джаспер сказал мне, что и пальцем к ней не прикоснулся. Но мы знаем истину. Мы знаем, каким он был. Мы знаем, что он наверняка не в силах был сдержаться.

Если в моем рассказе проскальзывает ненависть, вы должны меня простить. С учетом всех обстоятельств, мое негодование на самом деле слишком мало, но в этой части моей истории есть нечто, неизменно приводящее меня в бешенство. Бесит меня и тот факт, что, будь я хоть капельку проницательнее, хоть немного внимательнее, я мог бы предотвратить все это целиком и полностью.

Так вот, Джаспер позвонил ей, пригласил на ранний обед, и она согласилась. Она выпросила у коллег кое-какую косметику и целую вечность провела в женском туалете, прежде чем явиться перед его глазами. Сердце ее радостно колотилось при мысли о еще одной встрече с этим франтоватым, легким в общении человеком, явно не отягощенным женой, извращениями или комплексами. Джаспер наверняка ждал ее на улице и повел в ресторан, который точно должен был произвести на нее впечатление и в который он ни за что бы не пошел при обычных обстоятельствах. Это должен был быть ресторан, в котором он не бывал прежде. Это должен был быть ресторан, где его никто не мог бы узнать.

Он, наверное, слушал ее щебетание, когда принесли вино, спросил, какие слухи ходят в офисе, вежливо кивнул, узнав, что ее босс пришел сегодня утром больным, и изобразил интерес, когда она рассказала ему о толстой женщине в подвале. За закуской он даже, наверное, мирился с ее неуклюжими заигрываниями, и только когда она вышла из-за стола, чтобы припудрить носик в туалете, он наконец сделал свое дело.

Для такого человека, как он, это решение даже не имело никакой нравственной подоплеки. Круглая серебряная таблетка упала в ее бокал. Она, наверное, тут же начала пузыриться, а потом растворилась, и когда Барбара вернулась к столику, то уже ни за что не могла догадаться о случившемся.

Но именно мысль о том, что, видимо, случилось после этого, когда все было съедено и таблетка начала действовать… это и еще страшное предательство, стоявшее за его поступком, — вот что выворачивает меня наизнанку, когда я пишу об этом.

Когда происходили эти события, я привел Эбби в палату Макена и представил ее скорбной тени моего деда. В палате, казалось, было тише, чем обычно. Кровать напротив деда, на которой в прошлое мое посещение лежал толстый лысый человек, чье лицо почти целиком было покрыто лопнувшими кровеносными сосудами, стояла подозрительно пустой.

Мы нашли два стула и сели рядом с дедом.

— Дед, — сказал я, — хочу познакомить тебя с Эбби. Моей подружкой.

Я посмотрел на Эбби — проверить, устраивает ли ее такой статус, но обнаружил, что моя домохозяйка недоуменно поедает старого хрыча глазами.

— Я его знаю, — сказала она.

— Что?

— Я его знаю, — повторила она.

— Да нет. Это невозможно.

— Генри, я видела его раньше.

— Когда?

— Через агента по недвижимости. Это он продал мне квартиру.

Естественно, после этих ее слов на некоторое время воцарилось молчание. Мы обменивались недоумевающими взглядами.

— Что происходит? — спросила наконец Эбби.

Ответа для нее у меня не было, но в конечном счете мне все же удалось пожать плечами и выдавить кривую улыбку.

— Послушай, — сказал я. — Тут недалеко по коридору есть абсолютно ужасное кафе. Позволь мне угостить тебя обедом.

Глядя, как Эбби с хирургической щепетильностью тыкает вилкой в крошечную плошку салата, я решил, что должен еще раз спросить у нее.

Возможно, вы сочтете это странным с учетом тайны моего деда, с учетом того, что люди уже начали умирать, что общество вокруг нас начало рассыпаться и что на свободе оказались два серийных убийцы, придумавших мне неприятное прозвище. Возможно, вы скажете, что мне нужно было больше думать о войне и меньше — о путанице в моей интимной жизни. Но что вы можете знать об этом? Ведь вас там не было.

— Эбби, — сказал я, глядя, как она пронзает вялый помидор, — я хочу, чтобы ты сказала мне, кто такой Джо.

Ломтик помидора соскочил с ее вилки. Вид у Эбби был такой сердитый — того и гляди столовые приборы начнет ломать.

Я настаивал на своем.

— Мне необходимо это знать. Сегодня утром ты дважды назвала его имя. Скажи, что я ослышался. Скажи, что так зовут твоего кота. Скажи мне что-нибудь.

Эбби оттолкнула от себя салат.

— Джо — это человек, с которым я встречалась. В прошлом.

— Понятно.

В другом углу буфета сидел человек в темном костюме, с копной соломенных волос, с томиком «Мартина Чезлвита»[59] для конспирации, в кармане его пальто безошибочно угадывались очертания пистолета. Он посмотрел на меня и кивнул. Конечно, один из спецназовцев Дедлока. Вид у него был не самый сметливый, и я бы не удивился, если бы он держал книгу вверх ногами.

Эбби его не заметила.

— Я была с Джо какое-то время, — сказала она. — Довольно долго. — Она, казалось, тщательно подбирает слова, размышляет над каждым. — Но это все в прошлом. Мы несколько месяцев не виделись.

— Ты продолжаешь испытывать к нему какие-то чувства?

— Да нет же.

— Но сегодня утром ты во сне шептала его имя.

— Привычка, Генри. Не вкладывай в это какого-то тайного смысла.

— А как ты с ним познакомилась? — спросил я. — Как ты познакомилась с Джо?

Я не сумел сдержаться и надавил на последнее слово, вложив в него всю горечь презрения, и тут же пожалел об этом — я сам себе был противен.

Эбби не встречалась со мной взглядом и не возражала против моего тона, только смотрела перед собой на стол, где стояли соль и перец.

— Он жил в этой квартире.

Что-то перевернулось у меня в животе.

— В этой самой квартире? В моей комнате?

Эбби кивнула.

— Это должно было кончиться. — Моя красавица подружка кусала нижнюю губку, вспоминая времена, о которых я ничего не знал, и я почувствовал безжалостный укол ревности. — Он сбился с пути. Ввязался во что-то опасное.

— Расскажи еще. — Я понимал, что допрашиваю ее, но никак не мог остановиться. Какое-то нездоровое любопытство во мне хотело знать все.

— Он был непредсказуемый, — сказала она. — Иногда просто психованный. Опасный. Ничуть на тебя не похож. Ты не опасный. Ты… — Она попыталась найти определение. — Ты милый. — Наконец она взглянула на меня, натянуто улыбнулась, протянула руки через стол, чтобы взять мои.

— Милый, — вполголоса сказал я. Я еще никогда не слышал, чтобы это слово произносилось с такой убийственной печалью. С трудом проглотив слюну, я задал самый важный вопрос: — Ты скучаешь по нему?

Со скрежетом металлических ножек по линолеуму Эбби, внезапно закипев и исполнившись раздражения, оттолкнула свой стул.

— Мне пора возвращаться в офис. Можешь меня не провожать. Я возьму такси.

После этого нам только и оставалось, что обменяться холодными прощальными словами и обещаниями встретиться дома.

Я вернулся к деду.

— Ты ведь знаешь все ответы, — сказал я со вздохом, но ответом мне, как обычно, был лишь мертвый взгляд деда в потолок да раздражающее биканье аппарата жизнеобеспечения. Я потерял терпение. Срывающимся голосом я проговорил: — Ах ты, старый хрыч!

Когда Барбара вернулась в офис, у нее началась тошнота. К половине третьего она чувствовала себя больной. Когда ей стало совсем невмоготу, она, находясь в подвале, была вынуждена опереться о стул толстухи, пока приступ тошноты не отступил.

К трем часам бедняжка чувствовала, что у нее в любую секунду может начаться рвота. Пока она была на обеде, в кабинет заходил Питер Хики-Браун, и потому ей пришлось выдумывать какое-то робкое объяснение о назначенном приеме у дантиста. И теперь у нее не было другого выхода, как только постучать в его дверь и отпроситься пораньше. Питер был погружен в свой компьютер, а потому особо не возражал — он кивнул, даже не подняв на нее глаз, и потому Барбара через десять минут уже вышла из офиса и направлялась к станции.

Поездка в подземке, вероятно, была нелегкой. Помимо невыносимого бурчания в животе у нее, вероятно, была мучительная головная боль, зрение затуманилось, стало нечетким, и ноги под ней опасно подкашивались. Выйдя из подземки, она должна была еще пройти небольшое расстояние до дома. Она жила с отцом и двумя кошками.

Или, по крайней мере, так я себе это представлял.

Старик — а он, я думаю, был стариком, пожилым отцом, уже несколько лет, как на самой нищенской пенсии, — наверняка вышел из своего кабинета выяснить, почему это его дочь так рано вернулась с работы. Она, наверное, не хотела беспокоить его и сказала, что неважно себя чувствует, но ничего серьезного, ему, мол, нечего волноваться. Ее отец, который всегда чувствовал себя неловко, когда речь шла о женских недомоганиях (все эти выделения, кровотечения, приливы), вероятно, тут же с радостью удалился в свою берлогу. Возможно, я несправедлив по отношению к нему, но я всегда представлял себе, что он включает музыку погромче, чтобы заглушить звуки сверху, где его дочь мучилась в туалете, — сначала он заглушал звуки рвоты, потом рыдания, потом сдавленных стонов, потом приглушенных криков, а потом еще чего гораздо хуже. Я представляю его перед большой коллекцией пластинок, и по какой-то причине, когда я мучаю себя, воображая, как все это происходило, я всегда слышу песню старины Элтона Джона. «Сука вернулась».

Бедняжка Барбара, пытающаяся не шуметь в ванной. Бедняжка Барбара, которая была на все готова, лишь бы не обременять своего отца. Бедняжка Барбара, которая старалась сделать так, чтобы не было слышно, как ее рвет, хотя ей казалось, что ее выворачивает вместе с желудком, когда что-то невероятное происходило с ее телом — его кто-то выкручивал, вытягивал, выскабливал. Бедняжка Барбара, которая не кричала, даже когда ее кости стали вытягиваться и удлиняться по своему собственному желанию, когда ее плоть в одних местах разбухала, в других — убывала, когда ее брови укорачивались, губы приобретали луковичную форму, а щеки проваливались, чуть не сходя вообще на нет. Почти не сомневаясь, что дело идет к смерти, она кое-как приползла в свою комнату и легла, стеная, на кровать. В конечном счете, когда боль стала спадать, она набралась смелости взглянуть на себя в зеркало. Только тогда и только когда увидела она, что они с ней сделали, она наконец закричала.

И тогда же в половине шестого за ней пришел мистер Джаспер.

Сильверман прибежал, как только услышал об этом, промчался по коридору, пронесся по холлам, практически отталкиваясь от стенок, задыхаясь, потея, тяжело дыша. Он постучал в дверь частных покоев принца и вошел, не дождавшись приглашения. Они слишком долго были друзьями, чтобы так уж заботиться о протоколе, слишком многое пережили вместе, чтобы этикет мог встать между ними.

Но при всем при том принц был недоволен тем, что его побеспокоили. Он сидел на краю кровати, тяжело дышал, лицо у него было цвета манной каши, а на лице — выражение кролика, пересекающего дорогу в полной уверенности, что ему не добежать до обочины.

Над ним стоял этот упырь Стритер, одна рука небрежно-покровительственно лежала на плече Артура. Сильверману показалось даже, что Стритер легонько сжимает плечо принца.

— В чем дело, Сильверман? — Время еще не подошло к ланчу, а вид у принца был уставший.

— Мы все так беспокоились о вас, сэр. Вы уехали один, без всякой охраны…

— Кому какое дело, как я провожу время?

— А церемония посадки дерева в школе, сэр? Дети были очень расстроены.

Сказав это, Сильверман с легкой укоризной посмотрел на принца — это выражение нередко помогало в прошлом, воздействуя на совесть принца, когда они оба служили в полку и рядовой Уэльский собирался симулировать болезнь, чтобы избежать тренировок. Но сегодня принц, казалось, даже вообще не заметил присутствия Сильвермана в комнате.

Мистер Стритер смерил придворного взглядом.

— Мы выезжали, понял? Я хотел познакомить Артура с парой моих дружков.

— Дружков? — В других обстоятельствах Сильверман посмеялся бы над этим, но сегодня одного взгляда на измученное, взволнованное лицо принца было достаточно, чтобы всякое желание смеяться пропало — Да с какой стати ему интересоваться вашими дружками?

Стритер с самодовольным видом подошел к придворному и бесстрашно заглянул в его лицо.

— А чем это плохи мои дружки? Ты думаешь, они недостаточно хороши для него?

Сильверман сделал то, что обычно делают представители среднего класса, сталкиваясь с наглой агрессивностью. Он отступил и принялся извиняться.

— Я никого не хотел оскорбить. Я уверен, нас обоих в равной мере волнует состояние принца…

Стритер оборвал его:

— Заткнись.

— Простите?

— Ты меня прекрасно слышал. Вали отсюда.

Артур дернул Сильвермана за рукав. Теперь он еще больше, чем когда-либо, был похож на маленького мальчика.

— Хватит, Сильверман. Я думаю, вам лучше уйти. Я здесь в превосходных руках.

Сильверман чувствовал, что происходит что-то катастрофическое, но десятилетия почтительности и долга заставили его лишь кивнуть и направиться к двери.

— Если вы уверены, сэр.

— Абсолютно уверен, — сказал принц. — Больше скажу, я никогда еще не был в чем-нибудь так уверен за всю свою жизнь.

Сильверман вышел из комнаты, испытывая ужасное чувство, что ситуация зашла слишком далеко и теперь уже все наверняка всплывет на поверхность. Не зная, к кому обратиться за помощью, но понимая всю необходимость неотложных мер, он быстро прошел в свой кабинет, где налил себе хорошую порцию джина с тоником и начал приводить в действие механизм неотложной встречи с принцессой Уэльской.

Как только придворный ушел, принц испустил страдальческий вздох.

Стритер похлопал его по спине.

— Молодец, шеф. Не полез в бутылку. Другие на твоем месте не стали бы терпеть. Лично я бы навесил ему фонарь. Чтобы не лыбился своей подлой мордой. Он же смеется над тобой, шеф. Все время. Этот тип и твоя баба, они от смеха помирают у тебя за спиной.

— Я этого не вынесу… — пробормотал Артур. — Сильверман и Лаэтиция…

Стритер пожал плечами.

— Ты сам видел этого деятеля. Дышит тяжело, запыхался. Похоже, он и одевался-то в спешке. Да он, когда мы вернулись, по яйца в нее засадил и так там и торчал.

Артур мрачно разглядывал изящный узор на ковре — подарок какого-то шейха, чье многосложное имя в данный момент никак не всплывало в памяти.

— Я никак не могу выкинуть из головы образ той несчастной женщины.

— Какой женщины?

Принц жалобно застонал.

— На вокзале.

— А, этой. Ну что поделать — такова жизнь. Сама вызвалась.

— Вряд ли она выбирала такую смерть.

— Ошибочка вышла, Артур. Ошибочка.

— И что, амперсанд на всех так действует?

— Только в слишком больших дозах. Слушай, приятель, амперсанд — это такая особая штука. Он натаскивает население. Готовит его.

— К чему готовит?

— К Левиафану. Не вешай нос, шеф. Это больше чем наркотик. Когда я впервые купил его у Пита на одной пьянке, он в корне изменил мою жизнь. Я и раньше пробовал всякую херню, но это было что-то новенькое. Свет, цвет, кайф, каких не было. Я слышал голос.

— Я никакого голоса не слышал.

— Подожди еще. Со мной наверняка услышишь. Голос мне сказал, что я избран…

— Я этого не вынесу, — сказал принц. — Я верю, что начал видеть, в каком направлении мы движемся, и эта мысль мне не по силам.

— Я знаю, что тебя взбодрит, — сказал мистер Стритер. — Такой торчок будет — ой-ой-ой! — Он залез в карман и, вполне предсказуемо, извлек оттуда тошнотворные атрибуты наркомана — жгут, ампулу, шприц.

— Нет, — пробормотал Артур. — Уберите это. На сегодня хватит.

В голосе Стритера послышались ублажающие нотки.

— Да брось ты, Артур. Только чуток. Неужто не хочется?

Принц выдавил из себя последнее слабое возражение.

— При сложившихся обстоятельствах я не уверен, что это уместно…

— Ш-ш-ш. — Стритер приложил палец к губам. — Ни слова больше, шеф. Хватит ныть. Давай-ка лучше сюда руку.

Артур начал расстегивать пуговицы на манжете левого рукава.

— Не, давай другую. Нужно свежую вену.

Он сделал, что ему сказал Стритер.

— Вот так! А теперь приляг…

Принц вытянулся на кровати и позволил Стритеру вколоть ему новую порцию. Он наслаждался этим необыкновенным чувством предвкушения, щекочущим укусом иглы, успокоительным теплом, растекающимся по венам вместе с амперсандом. Он закрыл глаза и провалился в небытие. Он спал, и снова ему снились мальчик и маленький серый кот.

Он проснулся, чувствуя неприятный холодок пота на теле. Стритер ушел, а телефон у его кровати громко звонил.

Принц протер глаза и потянулся к трубке.

— Кому это там неймется, черт побери?

В трубке раздался странный безрадостный смех и потом низкий хрипловатый голос:

— Привет, командир.

— С кем я говорю?

— Старший инспектор полиции Вертью, командир. И на двусторонней связи сержант Мерси. Мы встречались сегодня утром.

Артур никак не мог понять, как им удалось узнать его личный номер.

— Ты там в порядке? — спросил один из них.

— Благодарю, детектив. Я в полном порядке.

— Я тут подумал. Мы оба тут подумали. О твоей бабенке. Мы, конечно, видели ее по телику. Лакомый кусочек. Такая задастая.

— Мы думали обо всем том, что она ему позволяет делать с собой. О его волосатой жопе на ее лице.

Потом голос второго:

— Мы представляли себе, как они трахаются, командир. Перепихиваются. Пересовываются. Пересасываются.

— Мы ради тебя воображали себе все их грязные проделки, командир. Бились об заклад, кто из них больший распутник. Кому нравится, чтоб погрубее. И кто что куда засовывает.

— Я надеюсь, ты оценишь наши труды, командир. Мы здесь на страже ради тебя. Мы тебя прикрываем.

Разговор был долгим, бесконечно, изобретательно мучительным, и к тому времени, когда полицейские Вертью и Мерси закончили, глаза принца были красны от слез.

20

Мы сидели в Директорате в ожидании чуда.

Безымянный отряд убийц, подчиненных Дедлоку, никого не нашел. Хокер и Бун по-прежнему оставались на свободе, и сам воздух, казалось, потрескивал от повисшей в нем напряженности и усталости.

Я стоял в стороне от других, глядя из кабины мимо иллюзорных туристов в направлении подлинного мира, где за миражом щелкающих фотокамер и пестрых путеводителей змеилась терпеливая очередь из реальных экскурсантов. За ними — огни Саут-Бэнк, неоновый и галогеновый свет реальной жизни.

Я почувствовал чью-то руку на плече.

— У вас усталый вид, Генри.

Это была мисс Морнинг, после схватки она выглядела еще более изможденной, чем обычно.

— Так и есть, — сказал я. — И я начинаю спрашивать себя, а появится ли она вообще когда-нибудь.

К нам подошел мистер Джаспер, излучая самодовольство.

— Верьте мне, — сказал он. — Она стоит того, чтобы подождать.

В этом — если не в чем другом — Джаспер оказался прав. На наших глазах очередь туристов начала с удивлением и завистью расступаться, когда какая-то иностранка протиснулась сквозь толпу и ловко вошла в кабину, словно там и было ее место. Дверь с шипением закрылась, и мы начали двигаться, правда, с некоторым подрагиванием, словно даже сам «Глаз» был приведен в неисправность этой женщиной.

Мы сразу же поняли, что она и есть та, кого мы ждем, что она и есть чудо Джаспера.

Высокая и статная, с гривой черных как смоль волос, она была превосходно сложена, а плавные изгибы ее обольстительной фигуры обтягивал туго подпоясанный плащ, полы которого свободно развевались. Цвет кожи у нее был безупречный, а капля косметики лишь подчеркивала идеальный рисунок ее скул, величественную линию носа, ледяную чувственность губ. Но самым поразительным в ней были глаза. Когда они смотрели на вас, никак нельзя было представить, что ей можно в чем-нибудь отказать.

В этой женщине было что-то жутковатое. Мрачная красота природы, пустынное величие ледяной равнины, наводящая ужас грация тигрицы, крадущейся за жертвой.

Но самое удивительное заключалось в том, что мне показалось: я уже где-то встречал эту женщину.

— Барбара? — спросил я.

Я присмотрелся — и сомнения исчезли: это была она. Может быть, подросшая, вытянутая и надутая пародия на нее, но тем не менее явно девушка из офиса. Она удостоила меня беглого снисходительного взгляда, но не ответила.

— Джентльмены. — На лице Джаспера нарисовалось выражение карточного шулера, который знает, что никогда не может проиграть. — Это наш охотник.

Женщина не улыбнулась и не кивнула и вообще никак не отреагировала на это представление — она просто смотрела на нас, как первый кроманьонец мог взирать на собрание неандертальцев.

— Поразительно, — пробормотала мисс Морнинг. — В высшей степени безнравственно, но тем не менее поразительно.

— Барбара, — снова спросил я, — ведь это вы?

Странным механическим движением она повернула ко мне голову. Я заметил в ее ухе такой же передатчик, как у всех нас, и спросил себя, не услышу ли я гудения моторов и скрежета шестерен.

— Привет, Генри, — прозвучало в ответ, и по ее голосу я понял, что это все еще она. Ее идеальные губы составляли слова медленно, словно впервые. — Барбара где-то здесь. Спрятана очень глубоко. Она передает привет.

Слово «привет» она произнесла как едва знакомое, чуждое и не совсем приличное — так судья пытается понять жаргон юного нарушителя правопорядка на скамье подсудимых.

Я повернулся к Джасперу.

— Что вы с ней сделали, черт вас побери?

Он хихикнул.

— Я ее улучшил. Эстелла вернулась к нам. Это победа.

— Хватит, — оборвал его Дедлок. — Мне нужны доказательства.

Вихляя бедрами, Барбара прошла мимо нас и остановилась перед самым аквариумом.

— Первая Эстелла внутри меня. И она знает вас, Дедлок.

— Эстелла… — неуверенно проговорил старик. — Вы вернулись ко мне.

— Я рада вернуться, сэр, — сказала она совершенно неубедительным голосом.

Человек в аквариуме поежился. Если бы мы могли это видеть, то я не сомневаюсь, что на верхней губе Дедлока обнаружилась бы капелька пота в полном соответствии со всей этой ложью и предательством.

— И что вы помните?

— Я помню почти все.

— Почти все?

— У меня сохранились все малейшие воспоминания о жизни Эстеллы. Я помню многое из существования бедняжки Барбары. Но я больше, чем каждая из них в отдельности.

На лице главы Директората появился испуг.

— Джентльмены, мы попусту тратим время. — Барбара стремительно отступила в центр кабины. — Директорат без всякого толку провел последние двадцать четыре часа. К этому времени Старосты уже должны были быть под стражей.

— Скажите мне, — проговорил Дедлок голосом обиженного ребенка, — как же нам их найти?

— Ответ прямо у вас перед носом. Любой из вас мог бы сам догадаться.

Большинство из нас больше не могли выдерживать ее взгляда, а потому меланхолически уставились в пол или сконфуженно поглядывали в окно, словно очередь новоприбывших в некое исправительное учреждение, ключи от которого предпочитают выбрасывать.

— Дедлок, — резко сказала Барбара. — Достаньте тепловую карту города.

— Я не понимаю, о чем вы говорите.

— У нас нет времени на ваши игры. Делайте, что говорят. Скажем, в радиусе десяти миль от Уайтхолла.

Пальцы Дедлока задергались в воде, и за его спиной как по волшебству возникли мерцающие очертания Лондона, улицы и дороги образовались в воде по законам какой-то невообразимой жидкостной картографии. На знакомые места накладывались мазки желтого и оранжевого.

— От тепловой карты мало проку, — возразил Дедлок. — У всего есть волны.

Барбара подняла руку, призывая его к молчанию.

— Старосты — существа из огня и серы. Сморите на экран. Они сами обнаружатся.

Среди мазков оранжевого и желтого появились две красные струи.

Другие в подобной ситуации наверняка не скрывали бы торжества, но в голосе Барбары не было слышно ни зазнайства, ни самомнения.

— Вот они. Попались.

— Где-то в Айлингтоне,[60] — пробормотал Дедлок. — Сейчас получу точную координатную сетку.

Барбара отвернулась от аквариума и принялась раздавать приказания.

— Джаспер, вызовите Барнаби — пусть встретит нас. Я хочу подъехать прямо на это место. Генри, вы поедете со мной.

— Я? — проговорил я. Внутри у меня все сжалось при мысли о новой встрече с людьми-домино. — А от меня-то чего вам надо? Вы, похоже, и сами там вполне управитесь.

— Можете не сомневаться, мистер Ламб, но, похоже, эти существа по какой-то причине проявляют к вам симпатию.

Несколько мгновений Джаспер чуть ли не с сомнением смотрел на свое творение.

— Я организую солдат. Окружим это место. Мы возьмем их силой.

— Хокера и Буна не остановить обычным оружием, — сказала Барбара. — Сколько еще чужой крови вам нужно пролить, чтобы усвоить этот простой урок?

— Что же тогда может их остановить?

Тень улыбки появилась на невероятно безупречных губах Барбары.

— Мисс Морнинг, как приятно снова работать бок о бок с вами.

Старушка скосилась на Барбару.

— Я не вполне понимаю, что вы собой представляете, юная леди. Но вы точно не Эстелла. Вы нечто новое.

— Вы знаете, что мне нужно. Добудьте мне оружие.

— Я думала, оно утрачено.

— Значит, вас ввели в заблуждение. Старик спрятал его на конспиративной квартире.

Мисс Морнинг слабо улыбнулась.

— Какой догадливый оказался.

— Найдите его и принесите мне.

Мисс Морнинг кивнула.

Старик в аквариуме, обделенный в последние минуты вниманием, поманил к себе Барбару.

— Я получил адрес. Это где-то на Аппер-стрит. Но где, скажите на милость, могут спрятаться на Айлингтоне два взрослых человека, одетых как школьники?

— Я знаю там одно местечко.

— Вот как?

— Так точно, сэр.

— Я рад, что вы вернулись, Эстелла.

— И я рада возвращению, сэр.

— И как прекрасно, что все прощено и забыто.

Барбара уставилась в аквариум, и глава Директората сжался под ее взглядом.

— Это все в прошлом, сэр. — Она обнажила неестественно яркий ряд белоснежных зубов. — Все быльем поросло.

К счастью, в этот момент поворот колеса завершился, и мы вышли в холодный вечерний воздух.

Барнаби уже ждал нас. Барбара уселась на переднее сиденье, а Джаспер забирался на заднее, когда мисс Морнинг легонько постучала меня по плечу.

— Вам нужно позвонить домой. Скажите Эбби, что я зайду.

Измученный событиями последних дней, мой мозг не мог обработать эту информацию.

— Что?

— Предупредите ее, что я приду.

— Зачем вам нужно в мою квартиру?

— Это не ваша квартира. Это конспиративная квартира Директората.

— Что?

— Генри, именно там мы и осуществляли Процесс. Именно там мы и разрезали бедняжку Эстеллу. Не смотрите таким удивленным взглядом. Почему, думаете, ваш дед так настоятельно советовал вам именно эту квартиру?

Боковое стекло в машине опустилось.

— Генри, — мягко произнесла Барбара, хотя никакой крик или визг не смог бы напугать меня больше, чем эта новая мягкость в ее голосе. — Садитесь в машину.

— Езжайте, — сказала мисс Морнинг. — Я все объясню позже.

Несколько секунд я колебался, потом раздался холодный, четкий голос Барбары:

— Время истины, Генри.

И я сел в машину рядом с Джаспером. Мисс Морнинг с треском захлопнула дверь и, когда машина тронулась, сказала мне что-то беззвучно — одними губами. Одно-единственное слово. Я не сумел разобрать его, но, оглядываясь назад теперь, когда оставшиеся дни моей жизни исчисляются единицами, уверен, что знаю, какое слово она произнесла.

«Простите».

Джаспер беспрестанно ерзал, вертелся, сплетал пальцы, прикасался к кончику носа, теребил руками сиденье, откашливался, а потом, когда все остальное ему наскучило, пихнул меня под ребра.

— Разве она не изумительна? — Он кивнул в сторону переднего сиденья, где Барбара бесстрастным голосом навигатора давала указания нашему водителю.

— Но почему вы выбрали Барбару? — прошипел я. — Почему непременно ее?

— Она была идеальна, мистер Ламб. Само совершенство.

Проглотив отвращение, я вытащил мобильник и набрал номер Эбби. Барбара, обуянная внезапным подозрением, повернулась:

— Кому вы звоните?

— Своей домохозяйке.

— Тогда побыстрее.

Дозвонился я только до ее голосовой почты.

— Привет, Эбби, — сказал я чуть ли не шепотом, ясно осознавая, что остальные слушают меня. — Слушай, я знаю, это может показаться странным, но сегодня ко мне придет один мой друг. Сможешь ее встретить? Помоги ей всем, чем сможешь. Объяснить не могу, но это очень важно. Впрочем, я перезвоню тебе еще — попозже. И… — Мне никак не удавалось выразить то, что я хотел сказать. — Я много о тебе думаю.

На этом я отсоединился.

Джаспер, который все еще праздновал победу, начал расточать мне глупые сальные улыбочки, но я сделал вид, что не замечаю его, и печально уставился в окно.

Мы въехали в центр и теперь проезжали мимо универмага, все еще открытого по случаю Рождества, несмотря на позднее время. Повсюду были видны разукрашенные и подсвеченные Санта-Клаусы, мелькали елочные украшения и люминесцирующие снеговики. И тут Барбара неожиданно сказала:

— Остановите здесь.

— Зачем? — спросил Барнаби.

Скупая улыбка. А может, просто игра света.

— Нам понадобятся костюмы.

В дальнем конце Аппер-стрит располагался ночной клуб под вывеской «Дьяволизм», втиснутый между чем-то вроде газетного киоска, основной доход которого обеспечивает продажа порножурналов, и заведением, где в четыре утра вам продадут жареного цыпленка.

Вычурное название досталось в наследство от прежнего хозяина, который лелеял мечту вывести свое заведение в элитные. Новые владельцы клуба так высоко не замахивались и хорошо знали свое место. Раз в неделю здесь проходило мероприятие «Назад в школу», которое отличалось от всех прочих вечеров в «Дьяволизме», с его дешевой выпивкой, неразборчивым съемом и неумеренной смешливостью, подстегнутой разнообразной химией, лишь одним небольшим нововведением. Чтобы вернуть беззаботный дух праздной юности, каждый, кто переступал порог заведения, должен был облачиться в некое подобие школьной формы.

Теперь вы понимаете, зачем Барбаре понадобилась остановка возле универмага и покупка костюмов.

Что и говорить — вид у нее был потрясающий. Она купила юбку, кончавшуюся чуть ниже талии, и блузку, в откровенном распахе которой открывалась вся аэродинамика ее бюста. Она была великолепна, восхитительна — до абсурда, но в то же время я не испытывал к ней ни малейшего влечения. Чем больше времени проводил я в ее обществе, тем менее реальной она мне казалась, словно рядом была не женщина из плоти и крови, а некая иллюзия, обретшая странную полужизнь. И только когда время от времени Барбара попадалась мне на глаза, я понимал — по ее движениям, по неожиданным ямочкам на щеках, — какая трагедия случилась с этой женщиной. Я, конечно же, говорю о чем угодно, лишь бы избежать рассказа о том, как мы с Джаспером нехотя натягивали тесные костюмчики и рубашечки, как повязывали полосатые галстучки. Я не смог найти подходящих шортов, а потому мне пришлось закатать брюки выше колен. Джасперу, как ни странно, почти удалось принять надлежащий вид, пусть он при этом и напоминал ученика, лучше всех в классе преуспевшего в устном счете. У меня же видок был нелепый. Мы оставили Барнаби в машине — погруженного в чтение книги «Литература ужаса и желтое движение: ненадежный рассказчик в жизни Секстона Блейка».[61] Фотография на форзаце напоминала нашего водителя в молодости — на удивление чисто выбритого, умиротворенного и довольного собой, полного надежд на будущее.

— Может, мне походить тут — поразнюхать? — сказал он, отрывая взгляд от книги. — Следы врагов поискать?

Теперь я жалею, что ничего ему не сказал. Не поблагодарил за то, что он нас подвез. Не пожал ему руку или не сделал еще что-нибудь. Не сказал ему, чтобы он забыл свою горечь и наслаждался тем, что осталось ему в жизни. Но как я мог знать? Как я мог знать, что больше никогда его не увижу?

Мы подошли к клубу. У дверей стоял до смешного хилый вышибала с идиотскими маленькими усиками, словно ему никто не говорил, что блицкриг давно закончился и еда уже не распределяется по карточкам. Он с ухмылкой взглянул на Барбару, равнодушно кивнул мне, но когда внутрь попытался пройти Джаспер, вытянул руку и остановил его.

— Прошу прощения, сэр. Проходят только пары.

Джаспер удивленно посмотрел на него.

— Что вы сказали?

— Проходят только пары. Таковы правила. Чтобы не возникало недоразумений на игровой площадке.

— А ну-ка, пропусти меня, — сказал Джаспер и попытался протиснуться внутрь. О последовавшем противостоянии я могу только сказать, что вышибала оказался гораздо сильнее, чем казался.

— О'кей, — сказал Джаспер, отступая назад. Он сунул руку в карман и достал двадцатифунтовую купюру. — Может, теперь передумаешь?

— Правила есть правила, — напыщенно проговорил вышибала.

— Отлично. — Джаспер вытащил еще одну двадцатифунтовую купюру. — А теперь?

Усатый вышибала в ответ только покачал головой.

— Блестяще, — бросил Джаспер. — Единственный честный вышибала в Лондоне. Послушай, — сказал он, и по его тону стало ясно, что он вот-вот потеряет терпение. — В эту самую минуту в вашем клубе находится пара существ, которым ничего не стоит в два счета сделать всех женщин Лондона вдовами. А теперь, бога ради, пропусти меня.

— Ничего личного, сэр. И я вовсе не хочу показаться грубым. Но я вас очень прошу — отвалите отсюда.

Я наблюдал это представление не без любопытства, но когда повернулся к Барбаре, то не увидел в ее лице ничего, кроме строгого профессионализма.

— Мистер Джаспер, — сказала она, — мы не можем позволить себе попусту тратить время. Поищите себе спутницу. Мы с Генри должны войти в клуб немедленно.

Джаспер жалостливым тоном заверещал:

— Вы могли бы нейтрализовать этого типа одним движением пальца.

— Я не хочу привлекать к нам внимание, — сказала она.

— Вы не можете бросить меня здесь. — Он посмотрел на свои белые, почти безволосые ноги, и его пробрала дрожь. — В таком виде.

Барбара бросила на него иронический взгляд, повернулась спиной и исчезла в недрах клуба. Я последовал за ней и услышал, как она торопливо говорит в свой ушной прибор:

— Мы в клубе, сэр. Цель близко. Связь прекращаем.

Голос Дедлока в обоих наших аппаратах:

— Принято. И желаю удачи.

У дверей каждый из нас заплатил по десять фунтов жующей резинку женщине, после чего она неохотно позволила нам пройти.

Внутри оказался огромный зал с бетонными стенами, битком набитый несколькими сотнями людей, которые раскачивались и колыхались в океане потного безумия. В гремящей веселой музыке я с большим трудом узнал песню, от которой с гулким стоном содрогался пол. Это был танцевальный ремикс «Страны чудес буги» группы «Земля, ветер и огонь», который в том году подобрался опасно близко к верхним ступенькам хит-парада. Повсюду в зале торчали пожарные шесты для раскованных посетителей. Заведение это было из тех мест, где «Бакарди бризер»[62] подается пинтами, и, боюсь, мне оно не понравилось с первого взгляда.

Все были одеты одинаково. В буквальном смысле слова в школьную форму. Коротенькие юбочки, галстуки, вызывающе повязанные на голые шеи, шарфы вокруг головы вместо банданы. По правилам клуба сюда запрещалось приходить людям моложе восемнадцати, и я могу подтвердить, что все посетители давно перешагнули этот рубеж. По правде говоря, добрая половина гостей выглядела так, будто свой восемнадцатый день рождения они отпраздновали не один десяток лет назад, и через равные промежутки времени пульсирующий свет ламп напоминал об этом, подчеркивая все морщинки, складки, все оспинки и прыщики. Пол под моими ногами ходил ходуном, и впервые за много лет я снова испытал болезненный страх пубертатного периода, безысходный ужас перед неизбежным выходом на танцплощадку.

Когда «Земля, ветер и огонь» перешли на евро-поп, Барбара взяла меня за руку и энергично потащила сквозь толпу к бару, где заказала мне выпивку в пластмассовом стаканчике. Чтобы расслышать друг друга, нам пришлось перейти на крик.

— Ам ужно дочиться!

— Что? — прокричал я.

Она наклонилась поближе к моему уху и прокричала:

— Нам нужно рассредоточиться!

Я кивнул в ответ и, прихватив стаканчик, отошел от нее, лавируя между парочками.

Все оказалось проще, чем я мог надеяться. Я увидел их несколько минут спустя, узнал сразу же по затылкам: двое мужчин попивали коктейль в баре — один коренастый и рыжий, другой тощий и темноволосый. Я оглянулся в поисках Барбары, но она уже растворилась в толпе, и я знал, что если отправлюсь ее искать, то могу снова потерять людей-домино и нам придется все начинать с самого начала. И тогда (думаю, этот мой поступок не был лишен героизма) я сделал единственное, что мог. Я подошел сзади к Буну, намереваясь энергично постучать его по плечу, но когда я почти добрался до него, какой-то пузатый рыжеволосый тип, одетый как хоккеист на тренировке, столкнулся со мной, и я, пролетев несколько шагов вперед, сильно ударился о затылок Старосты.

Когда маленький человечек повернулся ко мне, я сразу же понял, что это не Бун. И его спутник — высокий, похожий на боксера человек со странным шрамом на левой щеке — оказался не Хокером. Оба угрюмо уставились на меня.

Я попытался выдавить слабую улыбку и пробормотал извинения, но ни один из этих немыслимых завсегдатаев клуба, казалось, не поверил в мое раскаяние. Тот, что поменьше, ухватил меня за рубашку и подтащил вплотную к себе, так что я почувствовал запах пива в его дыхании.

— Прошу прощения! — прокричал я еще раз. — Я принял вас за других.

Рыжеволосый ухватил меня за нос большим и указательным пальцами и потянул вверх, так что мне пришлось встать на цыпочки. Я зажмурил глаза, ожидая, что сейчас мне достанется на орехи, но тут мой нос неожиданно отпустили, и я смог встать на всю ступню. Они показывали на меня пальцами и смеялись. Я не очень хорошо слышал, что они говорили, но мог догадаться:

«Я тут ни при чем. Это дед виноват».

Не в первый раз в жизни испытал я прилив благодарности за «Худшее случается в море».

Кто-то схватил меня за руку и оттащил от восторженных поклонников. Лицо Барбары было рядом с моим — она прокричала:

— Генри! Прекратите валять дурака!

Она посмотрела на меня взглядом, который если и не испепелял презрением, то по меньшей мере источал самую издевательскую насмешку. Она снова направилась в толпу, и я уже собирался сделать то же самое, но тут у меня в кармане послышалось сердитое жужжание. Я вытащил телефон и попытался ответить, но говорить тут было невозможно, и мне пришлось удалиться в кабинку в туалете, куда музыка доносилась лишь в виде тектонических сотрясений.

— Алло? — сказал я уже, наверное, в шестой или седьмой раз подряд.

— Это Эбби. — В ее голосе слышалось нескрываемое раздражение.

— Извини. Там мне тебя не было слышно.

— Генри, твой друг переворачивает всю квартиру. Она уже побывала в наших спальнях. Вывалила на пол половину содержимого холодильника. Сейчас она в коридоре, обстукивает стены — нет ли в них пустот. Что происходит, черт побери?

Я с трудом проглотил слюну.

— Знаю, это может показаться странным. Но прошу тебя, позволь мисс Морнинг делать все, что ей нужно. Я тебе все возмещу. Обещаю.

Голос Эбби по-прежнему звучал раздраженно, но мне показалось, что она начала оттаивать.

— Послушай, ты помнишь наш последний разговор? О Джо. Я хочу, чтобы ты знал: я больше не питаю к нему никаких чувств. — Было очевидно, что слова эти дались ей нелегко. — Я тебе с ним не изменяю.

— Спасибо, — проговорил я. — Спасибо, что ты мне это сказала.

Кто-то ввалился в туалет, принеся с собой жуткий рев танцевальной площадки.

— А где это ты? Я думала, у тебя поздняя работа.

— Я тут в одном клубе.

— Где-где? — Таяние прекратилось — наступал новый ледниковый период.

— В одном клубе, — повторил я. — «Дьяволизм» называется. — А потом быстро добавил: — Это по работе.

— И с кем же ты там?

— С коллегой, — ответил я смиренным невинным тоном.

Голос Эбби кипел почти нескрываемой яростью.

— И как же ее зовут?

— Это все не так просто… Но я думаю, можно сказать, что я здесь с Барбарой.

— Невероятно! Мы даже и поссориться не успели, а ты уже с другой женщиной.

— Эбби, прошу тебя. На самом деле все вовсе не так.

— Надеюсь, у тебя найдется правдивое объяснение. — С того конца провода послышался странный звук — будто что-то разлетелось на кусочки. — Боже мой.

— Что это было? Что там случилось?

— Это твой друг. Она только что шарахнула ногой по нашему телевизору.

— Что?

— Пока, Генри.

Наверное, она в этот момент положила трубку.

Я вышел из кабинки и подошел к раковине. Рядом стоял работник клуба, который брызнул жидким мылом мне на ладони, после чего я не мог не заплатить ему фунт за эту сомнительную услугу.

— Болтали с вашей дамой? — спросил он, и я понял, что он, видимо, слышал весь мой разговор. — С вашей женщиной говорили?

— Да, — холодно ответил я. — Вероятно.

— Устроила вам головомойку?

— В некотором роде.

— Хотите совет?

— Не особенно, — ответил я, но человек, казалось, меня и не слышал.

— Забудьте о ней. Веселитесь. То, чего ваша женщина не знает, и повредить ей не может. То, что происходит в «Дьяволизме», в «Дьяволизме» и остается.

— Благодарю, — сказал я и, преодолевая желание выхватить у него мой фунт, снова направился в чрево клуба.

Следующие часы были самыми долгими в моей жизни. Дюйм за дюймом я обошел всю танцевальную площадку. Я внимательно вглядывался в лица пар, впившихся друг в друга губами. Я наступил в лужу блевотины, выпил три коктейля, две бутылки пива и пинту воды из-под крана, в которую — я уверен, что видел это, — бармен плюнул. Я старался смешаться с танцующей толпой.

Было уже поздно, время перевалило за полночь, когда я увидел их. После вступительных аккордов «Школа закрылась» Элиса Купера, встреченных восторженными криками завсегдатаев, я отступил к бару, где остановился, вполглаза наблюдая за парочкой развеселых молодых людей, которые крутились вокруг пожарных шестов. Вдруг при очередном мигании света я увидел их лица, и внутри у меня все похолодело. Я начал двигаться по площадке в поисках Барбары, но она словно исчезла. Когда я снова посмотрел на шесты, Старост там уже не было, их места заняли двое пузатых, которых я до этого в жизни не видел. Я уже начал думать, что мне все это привиделось, как кто-то хлопнул меня по спине.

Когда я повернулся к ним, несмолкающая музыка, казалось, отошла на задний план, и я слышал их совершенно отчетливо, словно эти голоса звучали у меня в голове.

— Вот так да! Это же наша старая ягнячья котлетка, — сказал Хокер.

— Привет, старина, — сказал Бун.

— Что вы здесь делаете? — спросил я. — Вы обещали отвести нас к Эстелле.

— И отведем, сэр.

— Не пропадайте, сэр. Все будет в лучшем виде.

— Только оттянемся тут еще немножко.

— Порезвимся малость.

— Мы ноги разминаем, сэр.

— Дышим свежим воздухом, сэр.

— Выбрали зрелищный маршрут. Вывели песика прогуляться и в придачу совершили чертовски хороший поход.

— Что вы такое говорите?

— На вашем месте, сэр, я бы сейчас сбежал.

— Я бы прекратил.

— Зачем? Что у вас на уме?

— У нас до конца еще есть время на одну шутку, сэр.

— Как раз хватит, чтобы повопить немножко.

— Да не переживайте вы так, старина.

— Верьте Процессу, мистер Л.

— Нет! — закричал я. — Пожалуйста…

Меня прервала четверка пьяных женщин средних лет в нейлоновых юбках и пропотевших блузках, они протанцевали мимо меня в неудачной попытке изобразить конгу.[63] Когда они уковыляли, Старосты снова исчезли.

Я протиснулся через толпу в поисках Барбары, но было уже слишком поздно.

Минуту спустя свет в здании погас.

А еще минуту спустя началось чихание.

Получив кайф от содержимого еще одного шприца и почти убедив себя в том, что для его подозрений нет никакого повода, принц Уэльский временами, взгромоздившись на пассажирское сиденье «новы» мистера Стритера, испытывал даже нечто вроде удовлетворения. Но потом, минуту спустя, тучи опять закрывали небо, он вспоминал ужасающие подробности последних нескольких дней, и жизнь снова становилась мрачной и невыносимой. Он уже почти приспособился к такому ритму, к этому жуткому перепаду эмоций, к аду и раю наркотика, называемого амперсандом.

На несколько минут он погружался в неспокойное полузабытье и тогда снова видел тот сон. Когда он просыпался, человек за рулем клял на чем свет стоит водителя проезжающей мимо машины.

— Мистер Стритер?

— Что?

— В чем виноват его дед?

— Что ты такое несешь?

— Я все время вижу этот сон.

— Черт! — Стритер поднял с пола «Ивнинг стандард» и швырнул принцу. — На — разгадай кроссворд или еще что.

Артур поерзал на сиденье и тупо уставился в газету. Но смысл слов неизменно ускользал от него.

— Как долго это продлится? — спросил он.

Одна рука Стритера была на баранке, другой он зачесывал назад волосы, чтобы они стояли, как обычно, торчком.

— Что «это», шеф?

— Когда Левиафан будет на свободе?

— Уже недолго осталось. Все идет по плану. Изюминка тут в том, что нам даже и пальцем не надо шевелить. Враг делает за нас всю самую трудную работу.

Слова, казалось, даются Артуру с большим трудом.

— А что произойдет, когда он окажется на свободе?

— Ну, тут все будет куда как интереснее. Уж ты мне поверь: все изменится к лучшему.

Принц застонал, завертелся на своем месте и снова впал в беспробудное отчаяние, а потом погрузился в благодатное забытье.

Когда он открыл глаза, на заднем сиденье машины Стритера сидели двое. Один из них подался вперед.

— Помнишь нас, командир? Старший инспектор Вертью. Сержант Мерси.

Оба они поедали кебабы и подняли свой ужин, словно бокалы, в приветствии. От них, как и прежде, пахло топленым салом и животным жиром.

— Что происходит? — спросил принц. — Куда мы едем?

— Уже почти приехали, — сказал мистер Стритер.

Артур выглянул в окно — мимо пронеслись огни станции метро, и принц грустно подумал, что всего два раза в жизни ездил на городской подземке, и обе поездки устроила его команда пиарщиков. Он сожалел об этом, потому что метро всегда казалось ему местом притягательным и веселым.

Стритер покинул главную дорогу, проехал два-три квартала по прилегающим улицам и наконец оказался на маленькой бетонной площадке, замусоренной всякой дрянью, с тыльной стороны здания, которое, видимо, было то ли пабом, то ли ночным клубом. Тут уже стояли несколько машин, мотоцикл, брошенная тележка из супермаркета и штабель промокших коробок. Доносились грохочущие, дисгармоничные звуки поп-музыки.

— Что мы делаем? — жалобно спросил Артур. — Что это за место?

Вертью и Мерси вылезли из машины, запыхавшись даже от столь малого усилия. Их дыхание клубилось в морозном воздухе, объемистые животы покачивались в потливом согласии.

— Я зайду ненадолго в клуб, — сказал Стритер. — Дела кой-какие. Нужно забрать остатки амперсанда.

— Остатки? — Артур ненавидел себя за то, что не смог подавить панические нотки в голосе. — Он что — кончается?

— Не бери в голову, шеф. Скоро у всех этого зелья будет завались. Доволен?

Испытывая новый укол боли и жалости к себе, принц даже не успел ответить, как дверь машины захлопнулась. Мистер Стритер взял с собой ключи зажигания с дистанционным пультом, нажал кнопку, и все замки машины закрылись. Артур попытался открыть дверь, но безрезультатно.

Его окно было чуть приоткрыто, и он обратился к своему мучителю:

— Выпустите меня.

Стритер зашагал прочь, но один из толстяков повернулся и сказал:

— Сиди здесь, сынок!

Другой хохотнул:

— Стереги машинку.

Следующие несколько часов были похожи на горячечный сон — вихрь отчетливых галлюцинаций, сексуальных фантазий и внезапных, обреченных на неудачу штурмов кроссворда из «Стандарда».

Два раза принца отвлекли. Первый — когда мимо прошагало стадо гуляк, плохо державшихся на ногах. Все они были одеты в какую-то странную пародию на школьную форму. Артур решил, что это проявляется галлюцинаторное действие амперсанда, и вернулся мыслями к своему падению.

Во второй раз — когда машина шумно открылась, Вертью и Мерси забрались на заднее сиденье, приветствуя Артура отрыжкой, и принялись дожевывать свои кебабы.

— А где Стритер? — спросил Артур.

Толстяки пробормотали ответ с набитыми ртами.

— Все еще внутри, — сказал один. — Ты же знаешь, какой он становится, когда речь идет об этой фигне…

Второй хмыкнул.

— Уж как он ее охаживает.

После этого в течение длительного времени был слышен только звук жевания — ритмический хруст, отдававшийся в ушах принца, как топот ног приближающейся, но все еще далекой армии… но вдруг:

— Ой-ой! — На лице у Винса Мерси появилось выражение завзятого игрока на скачках, который поставил на лошадь, одержавшую легкую победу.

Молодая пара, одетая, как и все остальные, в похотливую пародию на школьную форму и в крайней степени опьянения, подошла к машине; опершись на капот, они продолжили энергично тискать друг друга. Юбка девушки задралась до самых бедер, и полицейские одобрительно заухали, но тут дама (которая, на взгляд принца, серьезно рисковала схватить какую-нибудь болячку от переохлаждения) оттолкнула своего кавалера, сделала несколько нетвердых шагов и извергла изо рта струю отвратительной блевотины. Ее ухажер на это только рассмеялся и шутливо шлепнул ее по заднице. Как только рвота прекратилась, девица тоже рассмеялась, и парочка ушла в ночь, сотрясая темноту болезненным, приглушенным гоготом.

На заднем сиденье «новы» мистера Стритера вместе с ними смеялись Вертью и Мерси.

Один из них сунул похожий на сардельку палец в лицо Артура.

— Похожа на твою бабенку!

— Говорят, она после этого даже зубы не чистит. А сразу возвращается к делу.

— Пожалуйста, — прохныкал принц. — Пожалуйста, не надо.

Но полицейские от его слов только прыснули еще сильнее, их рыхлые тела тряслись от смеха, и замолчали они, только когда кто-то громко стукнул по крыше машины.

Снаружи стояли двое мужчин средних лет, оба широко улыбались. Они тоже были одеты как школьники.

— Господи милостивый! — кричал один из них. — Мне знакомо это лицо!

— Это же лучший мальчик, — в тон ему заговорил второй. — Любимчик учителя.

Артур в отчаянии повернулся к своим спутникам, но, к его удивлению, Вертью и Мерси исчезли, будто их и не было.

Артур задрожал на своем сиденье, не зная, какое еще унижение его ждет, как вдруг с другого конца парковки раздался возмущенный крик.

— Пакостники! — Растрепанный человек в коричневом плаще направлял пистолет на двух школьников. — Мерзость непотребная!

— Слушай, Бун, — сказал один из двоих с легким приятным удивлением, как один зануда — другому, заметив какой-то особенно необычный локомотив, несущийся на них по путям. — Ты думаешь, это он о нас?

— По-моему, это он о нас, Хокер. И кстати, не старина ли это Барнаби?

Ворчливый человек махнул пистолетом.

— На колени!

Школьники рассмеялись.

— Вы когда-нибудь заходите, сэр?

— Захожу? — переспросил человек, которого они назвали Барнаби. — Что вы имеете в виду?

— В ваш прежний колледж, сэр.

— В вашу альму-матер.

— Не думаю, что вас туда пускают, сэр. После того, что случилось.

— Жестоко, не правда ли, мистер Б? То, что они говорят.

— Наверное, они сильно ненавидели вас, сэр, если насочиняли все эти истории.

— А уж истории были — ой-ой, правда, сэр?

— И в них не было ни капли правды?

Барнаби снова прокричал свой приказ. Но Артур, вжимаясь в сиденье машины, чтобы быть как можно незаметнее, видел: этот человек в полном замешательстве и слова даются ему с трудом.

И поэтому Артур ничуть не удивился тому, что незнакомец никак не отреагировал, когда школьники засеменили к нему. Они подошли так близко, что почти касались его, словно при других обстоятельствах готовы были вот-вот обменяться нежными почтительными лобзаниями.

— Все еще собираете марочки? — прокричал маленький и грубо наступил на ногу Барнаби. Боль вроде бы не должна была быть нестерпимой, но Барнаби сморщился, тяжело задышал и отпрянул, бестолково молотя руками по воздуху. Бун еще раз припечатал каблуком, а Хокер одобрительно завопил:

— Все еще собираете марочки, сэр?

— Все еще собираете марочки?

Один из двоих школьников, что покрупнее, схватил человека за уши и принялся тянуть изо всех сил.

— Ушки на макушке! Ушки на макушке! — загоготал он.

Рыжий присоединился к нему.

— Шишки в черепушке!

Перепуганный до смерти, принц тем не менее нашел время проверить, что двери надежно заперты.

Снаружи Барнаби упал на колени, а школьники рядом с ним смеялись.

Один из них сунул руку в карман блейзера, вытащил горсть черного порошка, похожего на вулканический, и швырнул его в лицо Барнаби. Человек поднял на него недоуменный взгляд, потом нос его искривился, как в мультике, на секунду-другую, а потом он издал оглушительный чих. Потом еще один. Потом — с неизбежностью — еще.

— Что вы сделали? — застонал Барнаби.

Рыжий отпустил его, шарахнул по спине и прорычал:

— Не вешайте нос, сэр. Это чихательный порошок.

— Фокус-покус! — ухмыльнулся его сообщник.

Барнаби продолжал чихать. Один из школьников вытащил грязный носовой платок и передал ему, тот прижал его к лицу, продолжая чихать, чихать и чихать. Когда он отвел тряпку от лица, она была забрызгана красным.

— Пожалуйста, — пробормотал он. — Остановите это…

Кровь струей потекла из его носа по губам, подбородку, закапала на землю.

Рыжий ухмыльнулся.

— Зачем нам останавливать, сэр, когда мы получаем от этого такое удовольствие?

Барнаби уже был не в силах держать свое тело, оно готово было вот-вот рухнуть. Когда он чихнул в очередной раз, в море слизи показался розовый хрящик.

— Что вы задумали? — выдохнул он, глядя на них с беспомощной мольбой. — Какие у вас планы?

Школьники рассмеялись.

— Планы, сэр?

— Господи, да с чего вы взяли, что мы занимаемся чем-то столь легкомысленным, как планирование?

— Это наша слава, сэр!

— Наша великолепная слава!

Потом Барнаби, подбадриваемый Старостами, испустил последний носовой фонтан и упал на землю ничком. Звук при этом раздался такой, как если бы книгу в твердом переплете перегнули до перелома корешка.

— Ну что ж, Бун, чихательный порошок, кажется, неплохо действует.

— Прекрасно действует, старина. Очень эффективно.

Бун повернулся к машине. Артур попытался еще больше вжаться в сиденье, но было уже поздно. Школьник ухмыльнулся.

— Добрый вечер, сэр!

Хокер посмотрел через стекло машины и поднял руку в приветствии.

— Артур, ку-ку!

— Извините, мы не можем остаться поболтать, мы уже и так опаздываем.

— Боюсь, нам пора заканчивать, старина.

— Скоро увидимся, сэр!

— Чирик-чирик!

Школьники побежали в здание, Артур остался один в машине, и единственной компанией ему было лишь мертвое тело на земле неподалеку.

Несколько секунд спустя дверь склада открылась, и оттуда появился мистер Стритер в сопровождении первых аккордов какого-то попсового хита.

«Школа закрылась на лето…»

Он ловко перешагнул через тело и сел в машину.

— Все в порядке, шеф?

Принц не слышал его.

— Они его убили, — пробормотал он.

Стритер пожал плечами.

— Похоже, убили.

— От ваших друзей не было никакой пользы. Они исчезли. Как и не было.

— О чем это ты? Какие еще друзья?

— Полицейские. Вертью и Мерси.

Стритер повернул ключ зажигания и ухмыльнулся.

— Никогда о таких не слышал. Это, видать, действие амперсанда, сквайр. Галлюцинации — обычное явление. Я бы на твоем месте выбросил это из головы. — Он быстренько задним ходом сдал на дорогу, развернулся и поехал в сторону Айлингтона — к дому. — Как ни посмотри — все идет по плану.

21

Это была последняя ночь клуба «Дьяволизм». Я не думаю, что у кого-то хватило бы решимости продолжать после всего того, что там произошло. Здание было снесено, земля залита бетоном, и, насколько мне известно, на этом месте собираются построить что-то вроде памятника, мемориала или надгробия.

Это случилось через две минуты после приветствия Хокера и шестьдесят секунд спустя после того, как в здании погас свет. Когда кто-то сумел наконец включить два-три светильника, было уже слишком поздно. Все заведение превратилось в сумасшедший дом. Взрослые, одетые под детей, кричали, рыдали, пытаясь вырваться, сотни пьяных гуляк, охваченных смертельным ужасом, в страхе за свои жизни бросились к дверям. Все они чихали. Это была какая-то какофония назальной немочи. Воздух был наполнен слюной, соплями и слезами вперемешку со слизью, плевками и пеной.

Мне повезло. Сразу после того, как погас свет, и перед тем, как черный вулканический порошок просыпался в зал из противопожарных разбрызгивателей, я почувствовал чью-то мягкую руку у себя на губах, другая рука уперлась мне в спину и принялась подталкивать к выходу, проворно пропихивая меня сквозь толпу.

Потом уже я узнал, что пятьдесят четыре человека попали в больницу, получив повреждения в давке, которая образовалась, когда люди ринулись к выходу.

— Что случилось? — выдохнул я, когда мы вышли из зала и Барбара отняла ладонь от моего рта.

Охотник Директората подняла руку, обычным своим жестом призывая к тишине. Хилый вышибала стоял, остолбеневший и беспомощный, пока клуб выблевывал из себя завсегдатаев.

— Вызывайте службу ликвидации чрезвычайных ситуаций. Скажите, что здесь катастрофа, — приказным тоном проговорила Барбара.

Человек туповато кивнул и подчинился.

Пока я пытался успокоить какую-то молодую женщину, у которой из носа уже потекла кровь, Барбара, энергичная и хладнокровная, заговорила в ушной прибор.

— Сэр?

Голос мистера Дедлока гулко зазвучал у меня в голове.

— Надеюсь, у вас хорошие новости. — Он помолчал. — Что там за гвалт?

Голос Барбары спокойно, уверенно звучал среди этого хаоса.

— Похоже, Старосты распылили в здании что-то вроде чихательного порошка, сэр.

— На кой черт им это нужно?

— А зачем маленькие мальчики делают всякие гадости? Ради смеха. Чтобы развлечься.

— И где теперь эти гады с шишковатыми коленками?

Барбара вытащила свой наладонник.

— Я их вижу, сэр. Мы можем их найти.

— Тогда догоняйте их.

— Здесь люди умирают, — сказал я.

Старик впал в ярость.

— Если вы не выполните своих обязанностей, этот город перестанет существовать в том виде, в каком мы его знаем.

— Я возьму машину, — сказала Барбара. — Мы их достанем.

Барбара исчезла из вида, прежде чем я успел придумать ответ.

Я старался как мог утешить девушку, пытался остановить кровь, советовал ей дышать поглубже и не думать о чихании. Похоже, это немного успокоило ее, а потому я чем мог попытался помочь другим жертвам, но наконец целый отряд машин «скорой помощи» с включенными сиренами прибыл в клуб. Я передавал в руки санитаров человека, тело которого вот-вот готово было разорваться на части, когда Барбара рывком подняла меня на ноги. На ней был черный плащ, полы которого развевались на ветру.

— Мы уходим. Быстро.

— Но эти люди…

— Вы им ничем не поможете.

— Где машина? Где Барнаби? Где Джаспер?

— Машина горит. Барнаби мертв. А Джаспер исчез.

Я уже начал привыкать к манере Барбары сообщать о плохих новостях в телеграфном стиле.

— Горит? Мертв? Исчез? — спросил я, но она уже припустила бегом.

Я оставил санитаров заниматься их делом и бросился следом за ней.

— Барбара!

Она бежала, не обращая на меня внимания. В ухе у меня раздался треск, и я услышал голос Дедлока.

— Что происходит?

Барбара:

— Мы их преследуем.

— Вы хотите сказать, что позволили им уйти?

— В клубе творится черт знает что. Это помогло им убежать под шумок.

Дедлок отдал какие-то последние язвительные инструкции и оборвал связь. Мы вдвоем понеслись по темному городу. Скоро мне уже не хватало дыхания, в боку мучительно кололо, но Барбара, ушедшая в отрыв, казалось, не знала усталости. Я думал, еще немного — и потеряю ее из вида, как вдруг услышал громкий возглас досады.

Когда я догнал ее, она стояла на месте и в яростном недоумении смотрела на экран наладонника.

— Что случилось? — спросил я, переводя дыхание.

Она ударила по экрану.

— Они исчезли.

— Что?

— Испарились. Стерлись с карты. — Плечи ее ссутулились от такого развития событий, и мне показалось, что на секунду-другую в ней проступили черты настоящей Барбары, скрывавшиеся за безупречным фасадом. — Они играют с нами.

— Вы меня спасли. Я должен поблагодарить вас, — сказал я, когда дыхание у меня восстановилось и я смог произнести целое предложение.

— В этом нет нужды.

— Как получилось, что этот чихательный порошок не повлиял на вас?

— Моя респираторная система намного совершеннее вашей. Я могу три часа вообще не дышать.

— Удивительно, — сказал я, хотя сомнения у меня оставались. — И мистер Джаспер сделал все это, просто дав вам таблетку?

Барбара кивнула.

— Несмотря на значительные личные недостатки, Джаспер — один из самых блестящих химиков своего поколения. Директорат привлекает только лучших. Талантов. Вундеркиндов. — Она обвела меня взглядом, словно вспомнив что-то. — И конечно, вас, Генри.

Она пошла дальше.

— Куда мы идем?

— Мы пытаемся найти людей-домино. Идем по их следу.

— Но мы же их потеряли! Это бессмысленно.

Не отвечая, она уверенно пошла вперед.

Долгая ночь перешла в раннее утро, и первые проблески рассвета начали поглощать серость неба, когда мы вышли в переулок, заполненный такси, припаркованными около круглосуточного кафе и напоминающими поросят, тыкающихся в соски свиноматки. Мне казалось, что мы идем уже несколько часов, а потому я предложил Барбаре воспользоваться возможностью и хотя бы выпить кофе. Я уже начал сомневаться, что ей вообще требуется питание в обычном человеческом смысле, а потому удивился, когда она сразу же согласилась, и в голосе ее даже прозвучало что-то похожее на благодарность.

Я уже давно раскатал назад брючины и снял старомодный школьный галстук, а потому, когда мы вошли внутрь, имел нормальный вид или по меньшей мере был в состоянии выдать себя за нормального. Кафе было заполнено водителями такси, которые, судя по всему, не питали друг к другу особо товарищеских чувств. Они сидели по одному или по двое, мрачно сжимая в руках одноразовые стаканчики, и просматривали спортивные страницы вчерашних газет или тупо пялились на грязные пластиковые столешницы. Даже появление здесь Барбары не вызвало ничего, кроме шуршания таблоидов, усталых плотоядных ухмылок и безнадежного восторженного свиста, который смолк сразу же, стоило моей спутнице смерить наглеца взглядом. Я взял для нас по стаканчику кофе, и мы сели за столик у окна.

— Вы помните, когда я пришла в офис? — спросила она, когда мы сделали несколько первых глотков того, что оказалось на удивление хорошим кофе.

Голос ее внезапно зазвучал иначе, и я ощутил укол надежды.

— Барбара?

Улыбка мелькнула на ее лице.

— Барбара всегда здесь, Генри. Даже если так и не кажется. Но я задала вам вопрос. Вы помните мой первый день?

— Конечно.

— Вы были добры со мной. Вы показали мне архив, ту потную женщину в подвале. Вы представили меня Питеру Хики-Брауну.

Я отодвинул на задний план свои воспоминания обо всем, что произошло с тех пор (от удара, случившегося с дедом, до бойни в «Дьяволизме»), и отважился на улыбку.

— Бог ты мой, этот тип — настоящий зануда. Помните, как он старался произвести на вас впечатление, перечисляя все эти группы, на концерты которых он ходит?

Барбара попыталась рассмеяться при этом воспоминании. Слушать ее смех было мучительно. Натянутый хруст, горловое шипение, механическое гоготание.

— Я рад, что вы помните, — тихо сказал я.

— Странно. — Она отхлебнула кофе. — Есть эпизоды жизни Барбары, которые я помню довольно отчетливо. Как ее отец (мой отец) ведет меня в церковь в канун Рождества. Полуночная месса. Ощущение его руки в моей. Но я не помню, целовалась ли с кем-нибудь Барбара. Я не помню, что случилось с ней, после того как она отправилась на ланч с Джаспером.

— Мне жаль.

— Не знаю, как вам это объяснить. Мои воспоминания каким-то образом перемешаны с воспоминаниями женщины, которую они называют Эстелла. У нее была своя жизнь, Генри. Она могла бы не моргнув глазом предотвратить национальную катастрофу. Но я не та и не другая. Не полностью Эстелла. И не целиком Барбара.

Я смотрел на нее отчасти с восхищением, отчасти со страхом.

— Джаспер, кажется, считает, что вы наделены сверхчеловеческими возможностями.

Она фыркнула.

— Знаете, что я про себя думаю? — спросила она. — Если честно?

— И что?

— Я думаю, что я — тупик, что я — порочный круг. — Она поднялась на ноги. — И еще я думаю, что мне нужно пописать.

Барбара удалилась в глубь кафе, а я вдруг спохватился. Я вытащил телефон из кармана и отправил сообщение Эбби.

Извини. Ночь была кошмарная. Очень хочу тебя увидеть.

Я нажал кнопку «отправить», хотя в течение ближайших нескольких часов и не ждал ответа.

Барбара вернулась из туалета. Я попытался вернуться к разговору о трансформации, случившейся с ней, но мгновения близости между нами, казалось, прошли так же неожиданно, как и возникли. Она спросила, хочу ли я еще кофе. Я сказал — да, и пока она заказывала кофе у стойки, телефон у меня в кармане вздрогнул, сообщая о прибытии текстового послания.

Так рада, что ты в порядке. Тоже очень хочу видеть тебя. Извини, что не сказала тебе о Джо. Мне не хватало твоих объятий этой ночью.

А в конце самое главное — три раза буква «х».

— Подружка? — спросила Барбара, ставя передо мной еще один стаканчик кофе.

— Может быть, — сказал я. — Если по-честному, то не уверен.

— Это та девушка, с которой мы встречались? Я хотела сказать — Барбара встречалась. Ваша домохозяйка?

Я кивнул.

— Попытайтесь хоть немного быть счастливы вместе, Генри. Хватайте счастье, пока есть такая возможность. — Барбара по-кошачьи потянулась. — Но для меня это исключается.

— Да нет, — сказал я, глядя на нее, — вовсе не исключается…

Она уставилась перед собой.

— Знаете, а ведь они боролись за меня…

— Кто боролся за вас?

— Дедлок и ваш дед. Подробностей я не помню. Пока не помню. Но я знаю, что была борьба. Удар в спину. Предательство. Ничто не меняется. Джаспер тоже меня хотел. Он пытался пощупать меня.

— Джаспер?

— Я говорю только, что он пытался. Предпринял попытку. Это все, что вам нужно знать.

— А Барнаби? Как насчет него?

— Барнаби мертв, — ровным голосом сказала она. — Они убили его.

— Кто?

Она с отвращением плюнула в свой кофе.

— Вы знаете их имена.

К счастью, внезапно ожил наладонник Барбары — забикал, требуя к себе внимания. Две маленькие черные точки снова появились на экране.

— Вот вы где, голубчики.

Я испытал приступ страха.

— И где же они?

— Отлично. — Барбара рассмеялась, и на этот раз ее смех звучал почти по-человечески. Только радости в нем не было. — Очень смешно.

— Барбара, — тихо сказал я. — Где Старосты?

— Вы знаете адрес. Мы оба знаем. Они в доме сто двадцать пять по Фицгиббон-стрит. — Теперь смех Барбары был на волосок от рыданий. — Они в нашем старом офисе.

Когда мы добрались до Архивного подразделения гражданской службы, было уже почти девять часов, и поток безликих мужчин и женщин серой массой семенил на работу. Ответственный за технику безопасности Филип Статам обогнал нас, но меня даже не заметил.

Барбара докладывала о ситуации Дедлоку. Его голос трещал в наших ушных аппаратах.

— Что они там делают? Какого черта им нужно?

— Я думаю, все дело в этом, сэр, — сказала Барбара. — Я думаю, они ищут здесь Эстеллу.

— Вам что-нибудь известно?

— Ничего определенного. Одни предположения.

Поглощенный их разговором, я не сразу понял, что кто-то выкрикивает мое имя.

— Генри! — по тротуару навстречу нам шла мисс Морнинг, держа в руке полиэтиленовый пакет. Как это ни странно, но она, кажется, улыбалась.

Треск дедлоковского голоса у меня в ушах.

— Кто это?

Барбара сообщила ему.

— Что ей нужно? — недовольно спросил он.

Мисс Морнинг подошла к нам, размахивая своим полиэтиленовым мешком так, словно выиграла его в «бинго».

— Скажите этому несчастному старику, что у меня в пакете наше спасение. Люди-домино там, внутри?

— Да, — почти одновременно ответили мы.

— Я так и думала.

Я спросил ее о причинах такой догадливости.

— Вы думаете, что случайно оказались на этой работе? Вы думаете, что-нибудь в вашей жизни было отдано на волю случая? — Она вытащила пакет из-под мышки. Внутри было что-то тяжелое, и она развернула его с почтительной осторожностью священника, распечатывающего только что полученную упаковку облаток. — Это сделал ваш дед.

Содержимое мешка оказалось совершенно невообразимым. Нечто в форме револьвера, оно имело невероятно замысловатую конструкцию, было целиком и полностью сделано из стекла и посверкивало на раннем утреннем солнце. Перед нами был продукт технологии, настолько опередившей время, что казался скорее творением научной фантастики.

— Он спрятал это в вашей квартире, — сказала мисс Морнинг. — Я нашла его за вашим телевизором.

— Да, я слышал, — пробормотал я. — И что эта штуковина делает?

Старушка снова улыбнулась.

— Она остановит Старост.

— И как она это сделает?

— Ваш дед гарантировал, что она будет действовать. Но знаете, Генри?

— Что?

— Если тут что-то пойдет не так. Если мы не увидимся. Доверяйте Процессу. Договорились?

— О чем?

— Когда придет время, вы поймете, что я имею в виду. Обещайте мне, что будете доверять Процессу.

Зазвонил мой мобильник, выбрав для этого самое неподходящее время. Когда я увидел, кто звонит, я, наверное, застонал вслух. Я отвернулся от остальных, нажал зеленую кнопку и набрал побольше воздуха.

— Привет, ма.

— Горди — настоящее говно. Говно, как и все остальные.

— Ты все еще в Гибралтаре? — тихо спросил я.

— Да нет же, — сказала она. — Вернулась домой, слава богу. Это какой-то кошмар. Гордон самый настоящий выродок.

— Так что — плохо провела время?

— Что там плохо — настоящая катастрофа. У него в голове только его расходы…

Барбара постучала меня по плечу.

— Нам пора внутрь, — сказала она.

— Ма, — сказал я, — извини. Но мне нужно работать. Я тебе перезвоню. Ладно? Встретимся позже. Поболтаем.

Мама демонстративно зычно шмыгнула носом.

— Если работа в офисе значит для тебя больше, чем разговор с собственной матерью…

— Пока, ма. — Я оборвал разговор и повернулся к Барбаре.

Мисс Морнинг, все еще державшая это невероятно заумное оружие, пошла в направлении офиса, героически семеня впереди маленькими старушечьими шажками. Мы легко догнали ее.

Я заговорил тихо, чтобы меня слышала только Барбара.

— Вот чего я никак не могу понять… Если Эстелла там — настоящая Эстелла, то что мы будем делать, найдя ее?

— Это будет не очень приятно, — сказала она. — Даже очень неприятно. — Барбара смертельно побледнела, а походка ее, казалось, стала еще более механической, чем обычно, она стала похожа на заводную куклу. — Боюсь, нам придется ее убить.

Мокрый от пота, мучимый судорогами, которые сотрясали все его тело, будущий король Англии, сидевший на пассажирском сиденье «новы» мистера Стритера, пытался проглотить море желчи у него в горле и бормотал что-то о конце света.

Взгляд водителя небрежно скользнул по принцу, в голосе его послышалась нотка презрения.

— Ну, что там с тобой?

Снаружи стайка девиц в юбочках с поясками, с кожей цвета апельсиновой кожуры и на высоченных шпильках танцевала на дороге. Стритер нажал на кнопку гудка, в ответ на что одна из гуляк в презрительном приветствии подняла средний палец.

Водитель ухмыльнулся.

— Всегда любил женщин с характером. Чтобы задницей вертели при ходьбе, и попка чтоб литая была. Ты ведь и сам такой, верно, шеф? Ты любишь девочек, которые знают, чего хотят и как это получить. Твоя бабенка из таких. Жаль, что тебя она больше не хочет.

Принц снова захныкал, жалобный, беспомощный плач напоминал визг щенка, который заметил нож в руках ветеринара, но слишком поздно сообразил, чем это для него обернется.

— Может, музычку, шеф? Что-нибудь эдакое, чтоб встряхнуться? Для поднятия настроения?

Левая рука Стритера оставила баранку, потянулась к бардачку, ловко откинула крышку, и оттуда вывалилась целая гора старых кассет. Артур застонал, и Стритер отметил (с чувством сродни удовлетворению), что его подопечный практически заговаривается. Он вывалил груду кассет на колени Артуру.

Принц тупо уставился на них и увидел, что все кассеты одинаковые — на всех одно и то же короткое слово.

— Что это… — начал было он, вприщур разглядывая надпись, словно не был вполне уверен в реальности. — Что это… «Стояк»?

Стритер ухмыльнулся.

— Это моя старая группа, шеф.

— Группа? Вы что — музыкант?

— На бас-гитаре играл. А где еще, ты думаешь, я мог познакомиться с Питом? — Стритер вытащил кассету и вставил ее в плеер. — Опаньки. Ну, давай узнаем, что ты об этом думаешь?

Принц снова застонал, мистер Стритер нажал кнопку воспроизведения, и салон машины наполнился оглушительным треском помех. Потом последовало несколько секунд тишины, а за ними — совсем не то, что предполагал услышать Артур, не какофония современной музыки, а отрывистый сдавленный голос — мастер-класс оксфордского произношения.

«Доброе утро, Артур».

При звуках этого голоса принц заерзал на своем месте, отер рот и почувствовал что-то вроде слабого прояснения мозгов.

— Мама? — сказал он.

Пленка продолжала крутиться.

«В последнее время я много думала о первой охоте, на которую тебя взял отец. Ты был тогда совсем мал. Лет шести или семи».

Глаза принца увлажнились при этих словах, потому что он знал, что последует дальше, знал, что ему предстоит.

«Казалось, ты жаждал приключений. Помнится, я даже гордилась тобой, я ощутила ту самую пресловутую материнскую нежность, которую испытывают все женщины к своим сыновьям. Но потом ты, как это всегда с тобой случалось, не оправдал наших ожиданий, ты вернулся домой рано и в слезах. Ты отправился на охоту вместе со всеми, но когда пришло время вспороть добыче брюхо, а тебе, как самому юному охотнику, предоставлялась честь окропить лоб ее кровью, ты расплакался. Ты вопил, как грудной младенец. Ты отказался быть окропленным кровью тогда и с тех пор многократно отвергал эту честь. А эта ужасная женщина, на которой ты женился, ничего не сделала, чтобы подбодрить тебя. Ты оказался таким бесхребетным, Артур, что я не видела иного выбора, как только предоставить тебя заботам мистера Стритера. Я надеюсь только на то, что ему удалось расшевелить в тебе хоть какое-то подобие мужественности».

Мистер Стритер подмигнул.

«Меня печалит, что ты — единственный наследник Дома Виндзоров. Подозреваю, что, когда ты услышишь это, Левиафан наконец будет уже в пути. Очень надеюсь, что ты вовремя будешь окроплен кровью. Молюсь о том, чтобы тебе хватило мужества приветствовать нашего спасителя и сделать то, что нужно сделать. Надеюсь, что в конце концов я смогу гордиться тобой».

Кассета закончилась, и Артур с несчастным видом поник на сиденье.

— Мне никогда не нравился вид крови, — сказал он наконец. — Что в этом такого ужасного?

Стритер рассмеялся.

— Плохо твое дело, шеф. Совсем скоро кровищи тут будет немало.

— Что вы хотите этим сказать?

— Я хочу сказать, что Левиафан готовит кое-какие перемены. Кое-какие улучшения для города. Я хочу сказать, что ты должен быть готов прийти на помощь.

Машина сбросила скорость; они уже почти вернулись домой — на знакомую аллею Мэлла, и «нова» важно, не спеша, проехала по широкому каменному каналу. Наконец светловолосый остановился перед Кларенс-хаусом.

— Выходи, шеф. Я поеду дальше. Нужно еще доделать кой-какую херню.

Артур нащупал ручку двери и, как наутро после ночевки у случайной женщины, неуверенно вышел из машины, сделал несколько нетвердых шагов, ошеломленный и униженный.

— Эй! — Стритер опустил окно и высунул свою ухмыляющуюся физиономию, как развязный таксист в ожидании чаевых. — У меня кое-что есть для тебя.

— Что?

— Здесь тебе немножко на похмелку. — Он сунул в руку принца шприц в защитной пленке. — Да, и еще кое-что. На всякий случай.

Он впихнул еще кое-что в руки принца, и Артур, когда уже было поздно отказаться, увидел, как в лучах рассвета блеснул пистолетный ствол, и, позеленев от отвращения, почувствовал приступ тошноты.

— Мне не нужен пистолет.

— Ты его возьми, шеф. Помнишь, что сказала твоя мамочка? Тебе пора окропить себя кровью. Так что он может тебе понадобиться. А вдруг увидишь что-нибудь неприятное? Или истина на тебя снизойдет.

Окно, икнув, поехало вверх. Стритер дал газу и, даже не махнув на прощание, развернул машину и повел свою колымагу назад в город.

Сунув в карман пиджака эти аксессуары преступного мира, к которым еще несколько дней назад он считал себя совершенно непричастным, Артур потащился внутрь. Слуги уже встали и делали то, что положено делать слугам, — протирали, скребли, полировали, терли, наводили чистоту. Когда принц проходил мимо них, они замирали и молча устремляли взгляды в пол. Они не задавали никаких вопросов. Осмотрительность впитывали они с молоком матери, и даже при виде хозяина, потерявшего человеческий облик, все покорно держали языки за зубами.

Переполняемый желанием, беспомощный от жажды, принц нырнул в альков и, используя отвратительные приспособления, которые привели бы в ужас любого, кто когда-либо любил его, ввел себе еще одну порцию амперсанда. После этого он вздохнул с темным удовлетворением. И, только закончив, заметил, что напротив стоит младший дворецкий, все еще покорно вперив взгляд в пол. Пытаясь сделать хорошую мину при плохой игре и изо всех сил изображая благопристойность, что получалось у него из рук вон плохо, принц опустил рукав и поплелся дальше.

Лицо младшего дворецкого покрылось краской стыда. Принц уже почти скрылся из вида, когда он сказал:

— Сэр?

Принц медленно повернулся, ошеломленный такой дерзостью.

— Прошу прощения, сэр, — сказал человек. — Но я должен сказать вам кое-что.

— Что? — прошипел принц.

— Боритесь с этим, сэр! Вы должны бороться с этим!

Артур поедал взглядом слугу. Он наверняка тысячу раз проходил мимо этого человека, но его лицо было совершенно незнакомо принцу. У парня были странные редкие усики, и он чем-то неуловимо напоминал кота.

— Что?.. — начал он. — Что вы сказали?

— Я сказал, что вы должны бороться с этим, — повторил младший дворецкий. — Ради всех нас вы должны бросить это.

Человек отступил назад и исчез, явно израсходовав все запасы мужества.

Артур постарался не слишком задумываться об этом странном вмешательстве и, пошатываясь, пошел к своим покоям.

Он услышал эти звуки, еще не успев открыть дверь. Животные звуки. Хрюканье и урчание. Вой и визг. Он помедлил у двери. Может быть, он ошибся? Нет, он и в самом деле слышал их — звуки страсти, почти комичные по своей преувеличенности и избыточности. Изнутри доносились вопли самого непристойного свойства. Слышались грубые требования и чувственные стоны. Принц слышал, как его старейший друг заходится от наслаждения, а любовница друга стонет в забытьи сладострастия.

Амперсанд журчал в его синапсах, распространялся по нервной системе, струился по венам. Принц посмотрел на пистолет, который вдруг оказался в его руке, и понял, что нужно делать.

Он открыл дверь и вошел внутрь. Кто знает, что он увидел за дверью, сцены какой извращенной порнографии, какие похотливые позы?

В этом месте, когда амперсанд почти полностью уничтожил его мыслительную способность, вы не без оснований можете ждать от нас сообщения о двух громких пистолетных выстрелах, гулким эхом разнесшихся по коридорам Кларенс-хауса.

Но этого не случилось. Две минуты спустя принц просто снова появился из дверей, а внутри звуки любовной игры продолжались с прежней силой.

Одно лишь изменилось в этой картине. Единственная неприметная деталь, которую никто из нас не мог бы предсказать, но которая сразу же изменила все.

Рядом с ним важно вышагивал небольшой серый кот.

В коридоре дожидались два старых приятеля, каждый держал в руке по надкушенному пирожку, из которых проливалась блестящая желеобразная начинка, собираясь в липкие комки на бархатных прядях ковра.

— Привет, старый хер! — радостно прокричал старший инспектор Джордж Вертью.

— Вот и ты! — пропел сержант Винс Мерси.

— Вы что здесь делаете? — спросил Артур.

Один из толстяков поднес мясистый кулак к носу принца.

— Ну что, скаут, забздел?

— Кишка тонка?

— Недоумок.

— Алкаш.

— Педик.

— Так и будешь стоять и смотреть, как народ над тобой смеется?

— Так все это и стерпишь?

— Будь ты мужиком, папаша.

— Окропи себя кровушкой.

Артур смотрел на них, и понимание понемногу стало проникать в его голову.

— Что вы сказали?

— Кровушкой, командир.

— Вот что он сказал. Окропи себя кровушкой.

Принц смотрел на них обоих, неожиданно проникаясь надеждой, неожиданно осознавая возможность искупления.

— Джентльмены, — сказал он, и голос его впервые за последние дни зазвучал как его прежний голос.

— Ну? — проговорил Мерси, приоткрывая рот, набитый полупережеванной пищей.

— Я не верю, что вы — настоящие.

— Ай, как это обидно, приятель.

Артур продолжал:

— Я не верю тому, что слышу из этой комнаты. И тому, что вижу там. Это все иллюзия? Это все воздействие амперсанда?

— Я не въезжаю, о чем ты там лопочешь, старина.

Принц уставился на них.

— Зачем? — спросил он. — Зачем вам нужно, чтобы я убил свою жену?

— Да что с тобой такое? — закричал Вертью. — Там какой-то тип трахает твою бабу, а ты тратишь время попусту, препираясь с нами.

Артур демонстративно отвернулся от них (за спиной у него не утихали крики этой парочки: «Да сделай это, засранец!» — «Нажми этот хренов курок!»)и, опустив пистолет, направился в свою спальню.

Когда фильтр амперсанда упал с его глаз, он увидел истину: Лаэтиция одна спала на кровати, свернувшись калачиком под одеялом, образ невинности и чистоты (хотя, возможно, она была чуточку дороднее, чем помнил Артур).

Когда он вышел в коридор, обнаружилось, что полицейские Вертью и Мерси исчезли. Принц, испытывая облегчение, упал на колени, сотрясаясь в рыданиях при мысли о том, как низко он пал. Поначалу он даже не заметил, кто подошел к нему и начал тереться о его ноги.

Артур Виндзор отер глаза и нос, и каким-то чудесным образом ему удалось выдавить что-то вроде улыбки.

Серый кот посмотрел на него и заурчал.

— Опять ты, — прошептал принц. — Спасибо. Я так тебе благодарен.

Кот урчал, он, казалось, улыбнулся и подошел еще ближе к коленопреклоненному принцу, довольный тем, что непоправимого не случилось, осознавая опасности, которые все еще подстерегают их впереди, но наконец-таки готовый к завершению игры.

22

В 09.01 утра вторника мистер Дерек Макетт, который большую часть своей трудовой жизни посвятил охране Архивного подразделения гражданской службы, пропустил двух самых кровавых убийц в истории Англии внутрь здания, даже не попросив их показать удостоверения личности. Это было единственным пятном в его карьере (без единого дня прогула и с пятью поощрениями за хорошую службу), которая во всем остальном была безупречна.

Макетт так никогда и не смог простить себя за этот промах. Как это он не остановил двух людей, которые явно не имели никаких дел в здании Гражданской службы, не потребовал, чтобы они предъявили пропуска? С какой это радости он пропустил их и даже поторопил ворчливо-добродушной улыбкой и дружеским кивком? Почему он вдруг решил, что нет ничего подозрительного в том, что в административное здание входят два взрослых человека, одетых как школьники? Почему он не почувствовал в них жажду крови?

Прокуроры были добры с ним, ужасно учтивы и отзывчивы. Они сказали ему, что Старосты умели искажать восприятие, что они были мастерами обмана, что мистер Макетт далеко не единственный человек, ответственный за то, что случилось. Но Дерек относился к своей работе чрезвычайно серьезно, и случившееся не давало ему покоя.

Я слышал, что он умер месяц назад — не столько от разбитого сердца, сколько от смертельно уязвленной профессиональной гордости.

В 09.02 Старосты были в лифте; возбужденно болтая друг с другом, они поднимались на верхний этаж. Теоретически должна была сохраниться запись их путешествия, сделанная системой видеонаблюдения, но вас не очень удивит, если вы узнаете, что на всех записях за этот день обнаружился только электронный снег, что они от начала и до конца заполнены лишь злосчастным вакуумом помех.

В 09.03 Хокер и Бун прибыли на десятый этаж, и началась бойня.

Первой жертвой пал Филип Статам, ответственный за технику безопасности. Он сидел за своим столом, уткнувшись в сборник судоку, когда к нему подошли Хокер и Бун, сняли защитный кожух с вентилятора, быстро включили его и прижали лицо мистера Статама к вращающимся лопастям. Столешница окропилась красным, превратившись в ужасающее абстрактное полотно.

Это увидела секретарша по имени Эмили Сингер. Насколько я понимаю, она так и не смогла полностью прийти в себя после увиденного и теперь, испытывая убывающее день ото дня терпение своего мужа, утверждает, что не может спать с выключенным светом. Но в тот вторник миссис Сингер все же продемонстрировала некоторое присутствие духа. Она завопила во всю силу легких, пластиковым молоточком шарахнула по прибору пожарной тревоги и сломя голову пустилась к выходу. Это должно было бы автоматически привести к эвакуации обитателей здания на улицу, но система по какой-то причине не сработала, и сирена не издала ни звука. Удовлетворительного объяснения этому пока не найдено.

Сингер сумела выскочить из здания, но многим ее коллегам повезло меньше. Они были загнаны в угол к копировальной машине — Хокер и Бун неудержимым вихрем прошлись по помещению, размахивая перочинными ножиками и сверкая зубами; их глаза горели радостью фермера в первый день уборки урожая.

— Наше вам! — сказал Бун, засовывая руку Тимоти Клапшоу (я смутно помню его, кажется, он имел отношение к бухгалтерии) в уничтожитель бумаг.

— Доброго вам утречка! — сказал Хокер, энергично пришпандоривая степлером ладони бесцеремонного аудитора по имени Сандра Пулман к столу ее босса. — Ну, мои хорошие, кто из вас знает, где Эстелла?

Все, кто мог говорить, стали заверять, что никто не слышал об этой женщине и, уж конечно, не знает, где она.

Хокер покачал головой скорее разочарованно, чем сердито.

— Очень, просто очень жаль.

Бун от всей души согласился.

— Если бы вы только сказали нам, то мы с Хокером, может, и прекратили бы все это.

— Как ты прав, таран ты мой пробивной. Мы бы пошли на попятную.

Кто-то из отдела кадров прохныкал, что никто даже не понимает, о чем они говорят.

— Она где-то здесь, — прокричал Хокер. — Я это носом чую.

— И я тоже, старичок. Но пока ищем, хоть повеселимся.

В 09.08 Хокер и Бун спустились на девятый этаж, а мисс Морнинг, Барбара и я в это время как раз пытались прорваться к ним. На лестнице, протискиваясь через несущуюся вниз толпу, я столкнулся с Питером Хики-Брауном.

— Боже мой, — проговорил он. — Какого черта вы здесь делаете?

— Привет, Питер, — сказал я.

Судя по голосу, он был на грани гипервентиляции. В тот момент я решил, что он просто близок к панике.

— Бегите, — отрезал я. — Бегите со всех ног и не оборачивайтесь.

Хики-Браун безвольно, неуверенно кивнул, протиснулся мимо нас и по-девичьи поскакал по лестнице.

— Они на верхнем этаже! — крикнула Барбара. — Чем скорее мы их перехватим, тем меньше людей погибнет.

Тут я понял, что кого-то не хватает.

— А где мисс Морнинг?

Часы на восьмом этаже Архивного подразделения гражданской службы показывали 09.12, и в этот момент Хокер и Бун в буквальном смысле столкнулись со старой знакомой.

Мисс Морнинг стояла перед ними, держа стеклянный пистолет моего деда двумя руками, ее корявый мизинец лежал на прозрачном спусковом крючке, и перед лицом этого одетого в блейзеры зла руки ее слегка, едва заметно дрожали.

Я, конечно, могу лишь высказать авторитетную догадку относительно того, что случилось дальше.

— Хокер, — тихим голосом сказала старушка. — Бун. Вы ни на день не постарели.

Рыжий ухмыльнулся.

— А у вас, подружка, вид просто отвратительный.

— Мисс Морнинг… — тяжело сказал Бун. — Вы никогда не чувствовали себя обойденной? У всех остальных было придуманное имя, а вам приходилось жить с тем, с каким родились.

— Я сама так решила, — спокойно сказала мисс Морнинг. — Мне предложили Хэвишам,[64] но я предпочла остаться со своим собственным.

— Конечно, предпочли. — Бун подмигнул. — Конечно, предпочли свое, милочка.

Хокер сделал вид, будто поглаживает длинную несуществующую бороду.

— Чесоточная борода! — прокричал он. — Чесоточная борода!

Бун делал то же самое, выкрикивал ту же эзотерическую фразу.

— Чесоточная борода! Чесоточная борода!

Мисс Морнинг устала от их выходок.

— Прекратите! — Она направила пистолет на голову Хокера. — Ты знаешь, кто его сделал. Ты знаешь, на что он способен.

Она слегка надавила на спусковой крючок, и устройство издало дребезжащий звук.

Бун внезапно обрел жалкий боязливый вид и более, чем всегда, стал похож на ребенка.

— Пожалуйста, мисс Морнинг, не нажимайте на курок.

— Ой, пожалуйста, не делайте этого, мисс.

— Нам будет больно.

— Очень просим!

Ни секунды не раздумывая, не дрогнув и не впав в сомнения, старушка с силой ткнула пистолетом в лоб Хокера и нажала на спусковой крючок. Староста с воплем упал на пол, театрально визжа. Почти целую минуту мисс Морнинг и в самом деле была обманута. Какое-то время она и в самом деле верила, что одержала победу.

Хокер сел, улыбаясь во весь рот, и изобразил, что его слегка покачивает. Они с Буном покатились со смеху.

— Это должно было остановить вас, — пробормотала мисс Морнинг. — Он обещал. Он обещал, что это покончит с вами.

Она все еще говорила, когда Хокер и Бун надвинулись на нее, их тела, видимо, дрожали от их собственной неисправимой порочности.

— Нас ничто не может остановить, душечка, — сказал Хокер, поднимая старушку за шею в воздух. — Тебе бы уже пора это понять.

Бун открыл свой перочинный ножик в предвкушении coup de grace.[65]

— Ах ты, глупая сосиска.

В 09.15 мы нашли их — они сидели на корточках перед ней, как голодные собаки перед задранным кроликом. Я никогда не забуду этого зрелища — тех унижений, которым они подвергли эту женщину, перед тем как убить. Есть такие вещи, забыть которые невозможно, они отпечатываются на вашей сетчатке и остаются там, отказываясь исчезать, как фантомное изображение на старом мониторе компьютера.

При виде меня Старосты просияли.

— Генри!

— Ягнячья котлетка.

— Что вы сделали? — закричал я.

Бун рассмеялся, с его рук на квадратики ковра обильно капала кровь.

— Всего лишь забавляемся немножко, ягодка наша.

— Просто веселимся.

— Где Эстелла?

Барбара подошла к Старостам, такая же невозмутимо непримиримая, как всегда, и внешне никак не прореагировавшая на смерть мисс Морнинг. Она перешагнула через тело, словно это был мешок с песком.

Хокера и Буна она, казалось, ничуть не напугала, хотя я и заметил кое-что неожиданное в их реакции — выражение на их лицах, которого я не видел раньше и, наверное, не надеялся увидеть. Это было любопытство.

— Слушайте, — сказал Хокер. Бун тем временем издал довольный свист. — Вы еще откуда взялись?

Барбара поедала их глазами.

— Где Эстелла?

— Понятия не имею, — сказал Бун. — Старик дал нам только адрес. Но все равно иди к нам, красотка. Мы должны поболтать по-приятельски.

Барбара осторожно подошла к ним. Он шепнул ей что-то на ухо, какую-то ядовитую ложь или злобную полуправду, какое-то опасное сочетание слов.

Я встал на колени перед искалеченным телом мисс Морнинг. Взгляд ее мертвых глаз был устремлен в потолок, а в зрачках, казалось, навсегда застыл ужас. Единственное, что мне пришло в голову, это закрыть ей глаза и пробормотать вполголоса что-то вроде извинения и благословения.

— Генри?

Барбара громко звала меня, а Старосты исчезли.

— Чего они хотели? — Я с трудом поднялся на ноги. — Что они шепнули вам?

— Не сейчас, Генри. — Как это ни удивительно, но она улыбнулась. — Какая же я была дура. Я знаю, где Эстелла.

Барбара выбежала из комнаты, и мне не оставалось ничего другого, как последовать за нею и оставить несчастную мисс Морнинг там, где она лежала.

Только тут я понял, куда мы направляемся и кто будет ждать нас.

Некоторые вещи стали проясняться. Мы бежали в подвал. В экспедиторскую.

Я начал понимать всю сложность замысла своего деда. Как тщательно организовал он мою жизнь! С каким усердием вводил он в игру фишки моего бытия. Теперь я понимаю, почему, когда мы подолгу болтали у него в гостиной, изучая газетные объявления, он так упорно предлагал мне квартиру в Тутинг-Беке, почему с такой настойчивостью убеждал поступить на работу в Архивное подразделение гражданской службы.

Наконец я понял, кто ждет нас в подвале и почему старый хрыч отправил меня сюда приглядывать за ней. До меня даже начал доходить смысл перенесенных в детстве операций, за которые он заплатил.

Но видел я также и то, что в отсутствие деда его планы осуществлялись совсем не так гладко, как он хотел. Возникли непредвиденные трудности, человеческие ошибки, проблемы, предугадать которые он не мог.

Проблемы вроде Питера Хики-Брауна.

Теперь здание было абсолютно пустым — напуганные служащие архива высыпали на улицу. За одним исключением. Один преданный делу работник оставался на месте. Толстая, потливая женщина. Когда мы добрались до экспедиции, она была на том же месте, что и всегда, — сортировала папки со своим обычным неторопливым автоматизмом. Увидев нас, она приветственно хмыкнула.

Я подошел и заглянул в потное невыразительное лицо, ее черты распухли и раздулись после многих лет переедания… и тут я наконец понял истину.

— Эстелла? — сказал я.

Женщину мучила боль. Что-то жило внутри ее — проталкивалось, пропихивалось, цеплялось, чтобы выбраться наружу. Что-то находилось в ее теле, как джинн в бутылке. Как паук в банке.

Дверь у нас за спиной открылась, и в дальнем конце комнаты раздался неожиданный голос:

— Привет, Генри. Привет, Барбара.

Это был Питер Хики-Браун — обалдевший, осипший и — что было совсем не похоже на него — возбужденный.

— Я знал, что вы приедете за мной, — выдохнул он.

Барбару, казалось, не удивляло ничего, даже это последнее развитие событий.

— Я ведь подозревала, что это вы.

Хики-Браун двинулся по комнате, направляясь к женщине.

— Не подходите! — предупредила его Барбара.

— Прошу вас, — умоляющим голосом сказал Питер. — Прошу вас. Дайте мне прикоснуться к ней еще разок.

— Вам нравилось прикасаться к ней?

— Конечно, — сказал мой прежний босс. — Конечно нравилось.

— Мне… жаль эту женщину, — сказала Барбара. — Я знаю, вы использовали ее для удовлетворения своих страстишек.

— Слушайте, — сказал Хики-Браун, — разве я это отрицаю? — Он хихикнул. — Боже, она была просто объедение. Пальчики оближешь.

Я откашлялся.

— Вы ничего не хотите объяснить?

— Левиафан готовил собственный побег, — сказала Барбара. — Он изменял тело этой женщины, вмешивался в ее ДНК. Монстр сделал что-то с ее потом, придал ему свойства галлюциногена. Как только Хики-Браун обнаружил это, он начал пожинать урожай, копируя выделения ее потных желез и продавая их. Он сбывал пот Эстеллы, назвав его амперсандом.

Мой бывший начальник пожал плечами.

— Я же часто хожу на концерты.

Я уставился на него.

— Как вам это удалось, черт побери? Я хочу знать, как вы вообще узнали об этом.

— Она была такой восхитительной, — как ни в чем не бывало ответил он. — Я просто не мог сдержаться.

Не в силах контролировать себя, как сладкоежка, проходящий в магазине мимо витрины с пирожными, он метнулся через комнату, растопырив пальцы, царапая воздух, стремясь к вожделенной цели. Я думаю, он хотел прикоснуться к Эстелле еще раз — последний. Эта потребность, эта жажда в нем превосходила рассудок, последние остатки здравого смысла. Но не успел он приблизиться к женщине, как Барбара отшвырнула его в сторону, затратив на это усилий не больше, чем вам или мне понадобилось бы, чтобы отогнать осу приложением к воскресной газете. Хики-Браун рухнул на пол, и я услышал громкий окончательный хруст, когда переломилась его шея и навсегда закончились походы на музыкальные концерты.

Внимание Барбары переключилось на толстуху — первоначальную Эстеллу, матрицу, по которой она была сделана. Барбара подошла к ней, наклонилась и неожиданно с материнской нежностью погладила ее по щеке, по волосам, приговаривая что-то воркующим голосом.

Эстелла подняла взгляд на это таинственное, невероятное отражение ее самой с крайним недоумением в запавших глазах.

— Что они сделали с нами? — спросила Барбара. — Да что же они сделали?

Эстелла вдруг закашляла. Начался этот кашель обычной попыткой прочистить горло, потом превратился в нечто болезненное и мучительное и наконец перешел в жуткие судороги, когда вся мокрота и слизь, содержащиеся в ней, устремились к выходу.

— Барбара? — Мы вдвоем стояли и смотрели, как тварь, находящаяся внутри ее, разрывает несчастную женщину на части.

Барбара была потрясена.

— Вы должны убить ее, — медленно сказала она.

— Я?

— Если вы не сделаете этого, Левиафан выйдет на свободу. Город погрузится в хаос. Погибшим не будет числа.

Женщина кашляла, и сипела, и захлебывалась. Она дрожала и сотрясалась, она разрывалась на части.

— Я не могу, — сказал я. — Я не могу это сделать.

Барбара достала тонкий нож, сделанный специально для потрошения, и, не говоря больше ни слова, сунула его мне в руку.

А потом — нечто чрезвычайное. Нечто невероятное и фантастическое, хотя в этот день уже хватало и того и другого.

Сначала, совершенно неожиданно, возник запах (такой едкий, что он даже перебил затхлый душок подвала), словно где-то рядом запустили фейерверк, во рту появился привкус щербетных леденцов. А потом началось бурное движение воздуха, взметнувшее ошеломительный вихрь красок — синей, розовой, коричневой и черной.

Наконец откуда ни возьмись появились Старосты, материализовались по обе стороны от Эстеллы.

Бун вытянул губы и сочувственно проговорил:

— Плохой кашель.

— Похоже, у нее хрипушка. Хрипушка-лягушка, — сказал Хокер.

— Большая такая лягушка!

— Скорее даже целая жаба!

Они зашлись в хохоте.

Хокер стукнул Эстеллу по спине.

— Ну давай, старушка, выпускай его!

Она застонала, но Хокер стукнул ее еще раз, к нему присоединился Бун — они оба принялись колотить ее изо всех сил, получая от этого удовольствие, похохатывая, соревнуясь, кто ударит женщину сильнее.

Я сжал рукоятку ножа и шагнул вперед, зная, что должен делать. Я все еще не представлял, способен ли я на такое. Теперь-то я нисколько не сомневаюсь, что не смог бы поднять тогда руку.

Эстелла кашляла так сильно, что силы ее были уже на исходе. Она откинулась на спинку стула, беспомощная против бунта, учиненного ее собственным телом. Челюсть ее отвисла, рот был открыт, взгляд неподвижно устремлен в потолок.

Тело ее снова стало сотрясаться, она больше не кашляла, а издавала громкие мучительные вопли. Я смотрел на нее, и горло у меня перехватил спазм тошноты, когда что-то струей хлынуло из ее рта. Жидкое и мясистое, оно выдавливалось из нее, похожее на светящийся поток пульпы, обтянутый кожей, — лазерный луч из плоти.

Из нее исторглось столько вещества, что оно просто не могло в ней уместиться. Но я уже привыкал к невозможному.

Выйдя из ее тела, луч прорезал аккуратное хирургическое отверстие в потолке, пропилил кирпичную кладку дома 125 на Фицгиббон-стрит и поднялся через все одиннадцать этажей здания с легкостью пули, пробивающей бумажный лист. Он устремился в далекие небеса и исчез.

— Барбара? — спросил я очень тихим голосом. — Что будем теперь делать?

Но та исчезла.

Конец луча вырвался из тела Эстеллы, и она соскользнула на пол.

Когда я оглянулся снова, Старосты уже исчезли, а я остался один с толстухой.

Хлопья гипса неторопливо упали с потолка в том месте, где его пробил луч. Здание завыло и застонало, его конструкция была роковым образом ослаблена дырой, пришедшейся точно на центр, его прочность пострадала от этого предательского удара из самого его чрева.

— Генри?

Женщина была все еще жива и теперь, когда эта тварь вышла из нее, могла говорить. Я отер черную пену, которая оставалась в уголках ее рта, и спросил:

— Вы знаете, кто я?

— Конечно. Конечно знаю. — Она протянула руку и ухватилась за мой рукав. — Передайте привет вашему дедушке.

Я пообещал передать, но не уверен, что она слышала меня.

— Когда внутри вас Левиафан… — сказала она, — это выявляет ваше истинное «я». Показывает миру, на что вы способны. — С крыши донесся зловещий треск. — Я не оправдала надежд.

Я сжал руку женщины, пытаясь утешить ее.

— Левиафан на свободе, — сказала она. — Он вызвал подкрепление. Они не повторят одну ошибку дважды.

Снова треск наверху, хлопья гипса и пыль с потолка, новый поток обломков.

Лицо Эстеллы исказилось.

— Вам надо поскорее выбраться отсюда.

Я с трудом поднял ее, ухватил за плечи и попытался сдвинуть ее немалое туловище с места. Я делал все, что мог, лишь бы спасти ее.

— Уходите, — просипела Эстелла по прошествии минуты-другой этого ужасного танца. — Скорее.

Когда здание начало сотрясаться в преддверии своего обрушения, я усадил женщину обратно на пол и попытался устроить ее поудобнее. Веки ее опустились, мышцы лица расслабились. Я дважды поцеловал ее в лоб.

Но все же я оставил ее там, и когда здание вокруг меня стало рушиться, я в последний раз понесся из дома 125 по Фицгиббон-стрит и офисов Архивного подразделения гражданской службы (хранение и поиск информации).

На улице начал падать снег. Но он не был похож на тот снег, который кто-либо видел раньше. Он был черный, липкий на ощупь и какой-то ненастоящий. Когда я вышел на улицу, там стояла толпа, внимание которой разрывалось между обрушением здания и началом необычной метели.

Люди ловили снежные хлопья в ладони, пытаясь понять, что бы это могло значить. Человек в костюме, стоявший в отдалении от остальных на краю тротуара, смеялся при виде этого. Просто смеялся, смеялся и смеялся, пока его смех не перешел в истерику.

У нас за спиной с вулканическим грохотом разрушалось здание, трескалось и падало на себя самое, хороня под одиннадцатью этажами бумаг и папок женщину, которая была тюрьмой для Левиафана.

Из кабины «Глаза» Дедлок смотрел на падающий снег, безнадежно наблюдая, как чернеет небо, и уже не мог прогнать прочь гнетущую мысль о том, что в конечном счете случилось-таки то, чего он опасался большую часть своей долгой жизни.

В кабину зашла женщина. Глаза ее горели местью, в сердце зрело убийство, а обеими руками она сжимала что-то ужасное.

— Кто там?

Хлопья черного снега прилипали к окну кабины, а потом соскальзывали вниз, оставляя черные разводы.

— Кто там? — снова спросил Дедлок. — Что вам надо?

Барбара вышла на свет, и, хотя она улыбалась, в выражении ее лица не было ничего веселого.

— Привет, красавчик, — сказала она.

В двух с половиной милях от «Глаза» в палате Макена больницы Сент-Чад мой дед энергично опровергал основы медицинской науки.

В тот самый момент, когда начался снегопад, его система жизнеобеспечения издала какофонический вопль тревоги, а он сел в кровати, и его глаза нетерпеливо открылись. Хотя было всего десять утра, за окном сгущалась темнота, валили черные хлопья.

Интересно, что он подумал, увидев это. Какие мысли мелькнули в его мозгу? И понял ли он уже тогда, что для всех нас уже слишком поздно?

23

Следующие несколько страниц — это расшифровка записей, которые мне удалось достать из-под обломков «Лондонского глаза», черный ящик с магнитофоном, извлеченный из-под искореженных металлических конструкций главного городского аттракциона.

Когда происходили эти события, снег шел уже минут десять и сознание только-только вернулось к моему деду.

Как только Барбара вышла на свет, Дедлок увидел то, что она держала в руках, и впервые более чем за сто лет почувствовал страх — настоящий, безграничный страх, от которого переворачивается все нутро.

— Подумайте, моя дорогая, — прошипел он, и его голос уже приобрел ту льстивую убедительность, которая отправила на смерть не одно поколение агентов Директората. — Не делайте того, о чем вы потом можете пожалеть.

Легкой, танцующей походкой, сияя лучезарной улыбкой, словно хозяйка вечеринки, приветствующая первых гостей, Барбара подошла ближе. Она поднесла палец к губам.

— Ш-ш-ш, — сказала она и назвала его по имени, которого я не слышал никогда прежде.

Старик в своем аквариуме зашипел от злости.

— Давно меня никто так не называл.

— Любопытно — почему?

— Никто не осмеливался.

— Вы предпочитаете «Дедлок»? — спросила Барбара беспечным тоном, будто вела учтивую беседу с малознакомым человеком. — Мне всегда казалось, что с этими кодовыми именами мы выглядим довольно глупо.

— Вы так думаете? Что ж, если после сегодняшнего дня кто-нибудь останется в живых, я займусь этим вопросом.

Барбара продолжала улыбаться несколько отстраненной улыбкой, словно предлагала гостям канапе.

Старый козел в аквариуме, эта небывальщина, этот живой укор законам науки, пытался выиграть время. Даже продолжая говорить, он думал о том, как бы ему связаться с кем-нибудь снаружи, высчитывал, удастся ли поднять тревогу, прежде чем будет слишком поздно. В отчаянных поисках какого-нибудь способа отвлечь ее он сжал кулаки, и за его спиной замерцала карта Лондона, одна за другой улицы города погружались во тьму, отмеченные поступью Левиафана.

— Что вы здесь делаете? — спросил он. — Где Старосты? Где Генри Ламб?

Когда Барбара заговорила снова, все эмоции, казалось, были вытравлены из ее голоса.

— Вы знаете, что происходит. Левиафан на свободе. За все это время нам удалось лишь отодвинуть неизбежное на несколько лет. Для такого существа это всего лишь мгновение.

— Не говорите так, — сказал Дедлок. — Я никогда не сдаюсь. Если что и можно сказать про мою долгую жизнь, так это то, что я никогда не сдавался. Ни разу.

Барбара зевнула.

— Ваша жизнь. Ваша долгая, долгая жизнь. Вы хоть представляете, как все устали слышать об этом? Сто семьдесят пять лет скучнейших анекдотов.

— Если бы не я, этот город давно уже был бы колонией рабов. Вы бы родились в цепях.

— Знаете, сегодня утром ко мне возвращается много всякой всячины. В том странном теле, что соорудил для меня Джаспер, есть много от Эстеллы. Последние несколько часов ее воспоминания возвращаются ко мне. Вы спросили, что я здесь делаю…

— Да.

— Я пришла задать вам вопрос.

— Не самое удачное время для вопросов — мир вокруг рушится.

— Почему я? Почему вы выбрали меня для заточения Левиафана? Ведь вы не могли не знать, что выносите мне приговор — пожизненное заключение.

Дедлок подплыл вплотную к стенке аквариума.

— Мне нелегко дался этот выбор. Господь знает — мне пришлось жить с этим.

— Вам пришлось жить с этим? Вам? — Барбара была вне себя от ярости, ее лицо полыхало гневом, как лицо Моисея, когда он впервые увидел перед собой золотого тельца. На мгновение она подняла высоко в воздух то, что держала в руке, но потом, совладав с собой, опустила. — Я видела, во что с вашего согласия превратилась Эстелла. В немое ничтожество из подвала, которую лапал маленький грязный человечек. Собирал урожай моего пота.

— Вините в этом своего любовничка. Это он спрятал вас от меня. Но в любом случае у нас не было большого выбора. Вы были единственной, кому хватало сил держать эту тварь в плену.

— Я знаю истинную причину, по которой вы выбрали меня. И она связана с мщением.

— Мщением?

— Вы сказали, что когда-то любили меня. Помните это?

Неловкое движение в аквариуме, брызги.

— Может быть. Не исключено, что я и испытывал временный всплеск эмоций. Возможно, я уверовал, что воспылал…

— Вы никогда не испытывали никаких чувств ко мне. Разумеется, вы никогда не любили меня. Вы хотели овладеть мною.

— Какая разница? — раздраженно бросил он. Дедлок замолчал и попытался собраться, а когда заговорил снова, то уже более сдержанным тоном, имевшим целью успокоить и утешить, задобрить и умиротворить. — Но вы были так прекрасны, моя дорогая.

Барбару это ничуть не тронуло.

— Прекрасна — да. И молода. И доверчива.

— Но вас влекло ко мне. Это было искренне. Я чувствовал.

— Да что я могла хотеть от вас? Вы использовали меня. Хуже того — я сама позволяла себя использовать.

— Я не горжусь тем, что мы сделали. Но бог ты мой, как же вы были хороши. Вы всегда были необыкновенно притягательны с клинком в руке.

— Вы отвратительны. И с каждым часом становитесь все отвратительнее. Посмотрите, что вы сделали теперь. Похитили тело этой бедной девочки.

Дедлок снова прибег к своим аргументам.

— Эта девочка должна быть нам благодарна! Мы сделали ее красивой! Она была всего лишь жалким клерком, пока не попала под влияние Директората.

— Да она была счастлива! — прокричала Барбара, потом, беря себя в руки: — Я была счастлива.

— Не могли вы быть счастливы.

— Вы знаете, что сделал со мной ваш человек? Какие изменения вызвала его треклятая таблетка?

— Мистер Джаспер не стал утруждать меня подробностями.

— Ну конечно не стал. Так что позвольте мне вас просветить. Я больше не потею. Мне достаточно сделать три вздоха в час. Я пыталась, как могла, но я больше не могу ни есть, ни пить, ни справлять нужду. И я лишена пола. То, что было у меня между ног, теперь заросло.

— Как у ангела, — пробормотал старик.

— Как у чудовища! Пародия на женщину!

— Вы нужны нам, — спокойно сказал Дедлок. — Вы нужны городу.

Барбара жалостливо покачала головой.

— Ах, мой птенчик. Неужели ты еще не понял? Мы потеряли город.

Она подняла высоко над головой топор, который сжимала в руках, и с яростью обрушила его на стекло дедлоковского аквариума.

Сначала старик заскулил.

Потом он стал ронять крупные капли слез, которые скатывались по его щекам, как дождь.

Потом наконец он начал умолять.

Но он не извинился и не проявил ни малейшего намека на сожаление за свои дела, а потому Барбара продолжила атаку. Та ее часть, которая была Эстеллой, долгие годы ждала этого момента, десятилетия она провела в подвале, планируя и замышляя возмездие этому человеку, а потому, невзирая на скулеж и мольбу о пощаде, она просто нанесла еще один удар, вкладывая в него еще больше ненависти, а старик тем временем метался, корчился и вопил. На стекле появились трещины, потом они стали расширяться, перешли в разломы, и наконец содержимое аквариума потекло в кабину. Последний удар окончательно разбил аквариум, и вся жидкость хлынула на пол. Вместе с жидкостью пролился и Лондон — город растекся по полу.

Барбара смотрела, как Дедлок корчится и бьется на полу, беспомощный, как выброшенная на берег рыба, пыхтя и хватая ртом воздух, жабры на его боках дрожали в жалкой беспомощности. Он умоляюще смотрел на нее, но в ее глазах не было милосердия.

— Вот что они планировали, — сказала она. — Люди-домино хотели, чтобы вы умерли именно так.

— Вы… — Бедняга Дедлок пытался дышать, утопая на суше. — Вы поверите мне, если я скажу, что сожалею?

Барбара склонилась над трясущимся человеком и впервые со времени ее отравления мистером Джаспером, казалось, проявила каплю сострадания. Она погладила его по волосам и целомудренно поцеловала в щеку.

— Слишком поздно, — сказала она и уселась, скрестив ноги, рядом с телом своего мучителя. Она посмотрела через окно на собирающуюся метель и осталась там наблюдать конец света.

Это было что угодно, только не снег. Хотя и выглядело как снег. Внешнее сходство, безусловно, могло обмануть вас, если вы, скажем, выглядывали на улицу через открытые двери дома. Но стоило вам коснуться этого снега, стоило поймать снежинку на ладонь, почувствовать ее прикосновение к коже, как все иллюзии рассеивались.

Густой, плотно спрессованной массой он оседал на земле, на крышах домов, на капотах машин с такой основательностью, словно собирался остаться надолго. Казалось, он вовсе не помышлял таять, даже в центре города, где настоящий снег редко держится больше часа.

И только в единственном случае он вел себя так, как подобает настоящему снегу, — когда попадал на человеческую кожу. Тогда он таял мгновенно, просачиваясь через эпидермис, забивая поры. О да, в этом случае он таял с удовольствием. Эта дрянь любила человеческое тело, и мы все были для нее губками, как промокашки — для чернил.

Все, но, как ни странно, кроме меня. Эта дрянь мгновенно соскальзывала с моей кожи, словно не могла просочиться внутрь.

Снег как раз начал падать, когда мне позвонили из больницы и сообщили неожиданную новость. Я поймал такси и назвал адрес Сент-Чада. По дороге я попросил водителя остановиться у банкомата, где снял две сотни фунтов. У меня была странная уверенность, что деньги мне понадобятся.

Проезжая по улицам, я видел, что паника уже началась. Люди рано уходили с работы, еще до ланча, и молча спешили домой, к семьям. Супермаркеты были заполнены паникерами, которые разбирали консервы, охапками хватали непортящиеся продукты, набивали тележки упаковками бобов, овсянки и болванками ананасов. Все остальное закрывалось. Повсюду в городе захлопывались окна, затягивались шторы, запирались двери.

Я и сам ощущал некоторые симптомы. Ушной аппарат, который находился у меня в ухе с того момента, как его туда сунул Стирфорт в ту ночь, когда бежали Старосты, внезапно выпал, как мертвое насекомое, засохший и бесполезный. Я растоптал его в порошок на коврике такси.

Я вытащил мобильник и набрал номер. Эбби ответила сразу же, и я представил себе ее прекрасное лицо, омраченное тревогой.

— Генри, дорогой, с тобой все в порядке?

Хотя мир и катился в пропасть, я почувствовал укол гордости. Она впервые назвала меня так ласково. Она вообще впервые назвала меня ласково, если на то пошло.

— Я в порядке, — сказал я. — А ты?

— Я все еще дома. Решила не ходить сегодня на работу.

— Мудрое решение.

— А ты где?

— Еду в больницу. А оттуда — домой.

— У меня ужасное предчувствие. Бога ради, поторопись.

В больнице была такая же атмосфера почти нескрываемой паники, словно к городу приближалась вражеская армия и мы готовились к осаде. Палата Макена была пуста, если не считать одного распростертого на кровати старика, он тяжело и неровно дышал и бормотал что-то себе под нос. Я не мог разобрать, что он говорит, но, похоже, его речь была пропитана раскаянием, печалью и жалостью к себе за неиспользованные возможности, за убогую предсказуемость выбора.

Все та же сиделка стояла у окна, глядя, как небо затягивается чернотой. Если она и слышала, как я вошел, то явно сочла, что эта малость не стоит ее внимания. Видимо, она недавно выходила на улицу, потому что на ее плечах лежал черный снег.

— Прошу прощения, — сказал я.

Женщина не повернулась — она продолжала смотреть на черные хлопья, которые, кружась, словно в танце, падали с неба и ложились на землю гусиными перьями.

Я попробовал еще раз:

— Здравствуйте.

Она повернулась. Выражение ее лица, прежде жесткое и неуступчивое, смягчилось, морщины разгладились, а на щеках появились милые ямочки. Она казалась невыспавшейся, но довольной, словно ее клонило в сон после совокупления.

— Я ищу своего деда…

Она улыбнулась.

— Я знаю, кого вы ищете. Вы опоздали. Он ушел.

— Как это — ушел? Еще час назад он был в коме, и врачи говорили, что он никогда не встанет.

— Он выписался, — беспечно сказала сиделка, словно в этой больнице чуть ли не каждый день впавшие в кому старики выпрыгивали из постелей и направлялись к выходу. — Он сказал, что у него дела. Но он оставил вам записку. Вон там. У кровати.

Я подошел к этой ужасной больничной койке, на которой столько времени провел старый хрыч, и увидел, что сиделка права. На страничке, выдранной из блокнотика, для меня было оставлено послание.

«Дорогой Генри!

Ступай домой».

Подписано было его обычной закорючкой. Ниже шла приписка:

«Я серьезно. Ступай домой».

И больше ничего. Только это. А ведь я надеялся на какие-то объяснения.

Сиделка снова заговорила.

— Вы за него не волнуйтесь. Он ушел с друзьями. Я видела их в окно.

— С друзьями? С какими друзьями?

— Двое мужчин в такой странной одежде. Они были одеты, как…

Я оборвал ее.

— Я знаю, как они были одеты.

Женщина рассмеялась. В ее смехе была нотка порочности, словно ее неожиданно пощекотали в каком-то интимном месте.

— Так вы знаете, что грядет?

— Что?

Еще один неуместно чувственный смешок.

— Город созрел, и Левиафан идет, чтобы прибрать его к рукам.

— Что вы сказали?

Дверь распахнулась, и кто-то ворвался в палату у нас за спиной. Сиделка развернулась и снова принялась вглядываться в сгущающуюся темноту.

Новоприбывшая прокричала мое имя, и я даже не успел толком услышать стук ее каблуков и вдохнуть знакомый запах духов, как она налетела на меня и обхватила своими мясистыми руками.

— Ах, Генри…

— Привет, ма, — сказал я.

Она была покрыта снегом. Густой слой снега цеплялся за ее одежду, и хотя его следы все еще виднелись на ее волосах, остальное, видимо, давно просочилось под кожу.

— Он настоящее дерьмо, Генри. Я была последней в длинном ряду. Очередной зарубкой на спинке его кровати. — Она замолчала, поняв наконец, что произошло. — Где он? Где старый хрыч?

— Ушел. Похоже, он опроверг медицинскую науку и унес ноги.

Мама была ошарашена. С недоумением она сказала:

— Ведь так не бывает. Это невозможно.

Стоящая у окна сиделка повернула к нам голову — медленно, словно оглушенная наркотиком.

— Левиафан идет. — На ее лице застыло фанатичное выражение. — Какой великий день.

Несколько мгновений мама молча смотрела на нее, потом глотнула воздуха, словно у нее перехватило дыхание, сделала два-три тяжелых шага вперед и рухнула на стул, который заскользил по полу.

— Мама, тебе нехорошо?

Внезапно она показалась мне ужасно старой.

— Все нормально, — пробормотала она. — Не знаю, что на меня нашло. Просто голова закружилась.

— Я думаю, нам нужно уйти отсюда.

— Их так много, Генри. Всех этих женщин. Да и не только женщин. Он ни о чем другом и говорить не желает. Я не могла этого вынести.

— Идем, ма. Мне кажется, здесь небезопасно.

— Небезопасно? — Вид у матери стал испуганный. — Почему здесь небезопасно? Здесь что — Горди? В этом дело?

— Возвращайся домой. Я думаю, тебе не стоит быть одной.

И вдруг совершенно неожиданно на лице матери снова появилась улыбка, глуповатая экзальтированная улыбка.

— Ты видел эту погоду, Генри? Прекрасная. Так красиво.

Я пробормотал что-то в ответ, взял ее под руку и твердо повел к двери.

— Левиафан идет, — сказала мама. — Левиафан идет на землю.

При этих словах меня нестерпимо затошнило, но я мужественно сдержался.

Когда мы выходили из комнаты, я услышал, как начала смеяться сиделка. Мгновение спустя к ней присоединился старик, лежавший в кровати. Мы с мамой покинули палату Макена, подгоняемые стереосмехом людей, здравый смысл которых уносился вдаль и не имел ни малейших намерений хотя бы повернуть назад.

Мы со всех ног поспешили из больницы. Кровати опустели, а пациенты — даже самые тяжелые, даже давно и безнадежно прикованные к постели — были на ногах, они сбивались в кучки, волоча за собой трубки, шины и бинты. Позднее я узнал, что один из докторов, вернувшись после длительного перекура, принялся открывать окна во всех палатах, чтобы черный снег залетал внутрь и жадно покрывал всех тех, кто вручил себя заботам Сент-Чада. Персонал пытался выстроить больных в ряд, прилагал все усилия, чтобы вернуть все на свое надлежащее место, но больные, старые и умирающие не подчинялись им и вырывались на свободу. Больше всего пугало, что с каждой минутой становилось труднее отличать персонал от пациентов, дрессировщиков от зверей.

Мы пробирались к выходу, и я чувствовал, что я — один из немногих, кто имеет какое-то представление о тяжести ситуации, как человек, который добирается до верхней палубы «Титаника» в тот момент, когда в трюм начинает поступать вода, и обнаруживает, что оркестранты спорят между собой, какую вещь им теперь играть.

Когда мы добрались до дверей, мама не захотела выходить. Казалось, она хочет остаться, и мне пришлось приложить немалые усилия, чтобы вытащить ее на улицу в темень и снег. Ситуация у нас за спиной ухудшалась. Я не оборачивался, но слышал звуки потасовки, перебранки и дикого смеха — лесной пожар безумия распространялся.

Почти все дороги были забиты чудовищными пробками — люди пытались выбраться из города. Гудки сирен, ругань и брань, поднятые кулаки, скрытые стеклами машин безмолвные ссоры — повсюду царила злость, призванная скрыть растущую волну страха. Сначала мы шли пешком, мне приходилось едва ли не силой тащить мать, которая восхищалась снегопадом и неохотно передвигала ноги, но вдруг, откуда ни возьмись, появилось свободное такси. Водитель осторожно остановился на мой призыв, но только когда я помахал пачкой банкнот, он, казалось, взвесил, стоит ли ему впускать нас в машину. Я отдал ему все, что у меня было, и назвал адрес на Тутинг-Бек. Мама по-прежнему бормотала что-то невнятное, но я пристегнул ее и вежливо, с изрядной долей любви, велел ей заткнуться и вести себя прилично.

Мы только-только выехали с Камбервелл-Грин, когда у меня в кармане задребезжал мобильник, словно выражая единение с кошмаром, который творился вокруг.

В трубке были слышны трески и шумы, как в старой кинохронике, и я не сразу узнал голос.

— Генри? Это я.

— Кто?

— Мистер Джаспер. Хотя теперь вам уже следует знать. Мое имя… мое настоящее имя — Ричард Прайс.

Я задумался на мгновение.

— Это мне должно о чем-то говорить?

— Нет, я просто подумал… Я подумал, что вы должны знать мое настоящее имя.

— Спасибо. — Я просто не знал, что еще сказать. — Как поживаете?

— Быстро увядаю.

Я спросил его не без некоторой доли раздражения, что это, черт возьми, должно означать.

— Я в номере отеля, — сказал он. — Очень дорогого. Очень чистого. Такой важный человек, как я, мне кажется, должен умереть в чистом месте.

— Что вы там делаете? Вы можете как-нибудь вмешаться? Этот снег, или как его там, он что-то делает с людьми.

Джаспер снисходительно хихикнул, словно мать, которая слушает восторженные впечатления своего маленького сынишки о его первом дне в школе.

— Я наглотался таблеток, Генри. Много таблеток.

— Бога ради, да скажите вы, для чего?

— Потому что я прикоснулся к ней.

— Прикоснулся к кому?

— Только один раз. Я хочу, чтобы это было абсолютно ясно. Я прикоснулся к ней всего один раз. Но я должен был это сделать. Вы понимаете? И какой мужчина не сделал бы того же?

— К кому? К кому вы прикоснулись?

— К богине, Генри. К новой Эстелле. Она была идеальна. Между ног у нее все так гладко. — Он засопел. — Вы меня прощаете, Генри? Мне крайне необходимо, чтобы вы меня простили.

— Не думаю, что теперь это имеет какое-то значение, — сказал я, глядя, как громадные черные хлопья, словно камикадзе, бросаются на стекла машины.

— Все кончено. Грядет великий змий. — Мистер Джаспер (Ричард Прайс) издал сухой скрежещущий звук, который вскоре перешел в жуткий безудержный кашель. — Вы видели снег?

— Конечно.

— Знаете, что это такое?

— Я… я не уверен.

— Это амперсанд, Генри. Амперсанд, льющийся с небес.

Новые хрипы, потом тишина в трубке, и снег повалил еще гуще, еще плотнее, чем прежде, — бесконечно, безжалостно заливая город, словно слезами.

24

Всего три дня потребовалось Лондону, чтобы погрузиться в полный хаос. Город охотно принял его, с готовностью поменяв своих прежних благоразумных почитателей, склонных к едва сдерживаемой невозмутимости и докучливому порядку, на нового обожателя, этого непревзойденного мастера паники, анархии и страха.

На квартиру мы приехали во второй половине дня. Несколько раз за время поездки водитель порывался выкинуть нас из машины. Он говорил, что хочет бежать, убраться к чертям из города, прежде чем разразится катастрофа. И только остановка у еще одного банкомата, где я выбрал всю остававшуюся на моем счете наличность, убедила его довезти нас до дома.

За долгую поездку маме стало гораздо хуже, она то яростно каялась в прежних ошибках и неверии, то плакала над тем, что скрывается в снежных хлопьях. Когда я привел ее в квартиру, она была в бредовом состоянии, и Эбби (что я отметил с теплым чувством), которая изо всех сил старалась спрятать собственные панику и тревогу, пришлось помогать мне укладывать ее в мою постель, довольно бесцеремонно закинув мамины ноги на матрац, стаскивая с нее почти всю одежду и устраивая ее со всеми удобствами.

Разумеется, не подобало думать о таких вещах в столь страшное время, но я со сладостным трепетом понял: это неожиданное гостеприимство означает, что у меня нет иного выбора, как только лечь в постель к Эбби этой ночью.

Я принес маме стакан воды, убедил ее выпить и, когда она, казалось, успокоилась, официально представил ей Эбби.

— Так вы, выходит, парочка? — спросила она, когда я вытер ниточку слюны с ее губ. — А я всегда думала, что ты голубой. — Она забулькала, пена появилась в уголках ее рта. — Никогда не видела тебя с женщиной. Считала тебя гомиком.

— Что происходит? — спросила Эбби, когда я вернулся в гостиную и мы уселись на диване, испуганно прижавшись друг к другу. — Генри, что происходит?

— Худшее, что только можно вообразить, — сказал я. — Вот что происходит. Такое, что хуже и не представить.

— Нет, — резко обрубила она. — Я сыта по горло всеми этими секретами. Я хочу точно знать, что происходит. Я хочу, чтобы ты сказал мне правду.

И тогда я обнял ее как можно нежнее и рассказал все, начиная с того дня, когда с дедом случился удар, до моей истории со Старостами, до всего, что я знал о снеге. Когда я закончил, она только кивнула, поблагодарила меня за честность и потянулась за пультом от телевизора.

На крохотном экране портативного телевизора Эбби (вытащенного с чердака, после того как мисс Морнинг разбила его предшественника) мы смотрели новости о начале кошмара. В каждом сюжете слышался тяжелый топот катастрофы — эпидемия самоубийств, заполненные до пределы церкви, синагоги и мечети, сосед, бросающийся на соседа, истерическое насилие на улицах — без границ, без разбору. Непонимание привело к сумятице, сумятица — к страху, страх — к панике, а паника неизбежно — к смертям.

В шесть часов вечера премьер-министр созвал чрезвычайное заседание парламента. Час спустя правительство рекомендовало всем оставаться дома, предостерегая от выхода на улицу. В восемь вечера мы услышали, что больницы переполнены, забиты невменяемыми пациентами (многие из них — бывший больничный персонал). В девять часов, как и следовало ожидать, было введено военное положение, а в девять двадцать пять у нас зазвонил телефон.

Я как раз зашел к маме, когда раздался звонок. Казалось, она бредила — бормотала всякую ерунду, мол, что-то идет из космоса проглотить Лондон целиком. Странно, но слова она произносила в каком-то отчетливом ритме, с явно выраженным удовольствием, словно действительно с нетерпением ждала гибели города.

Когда я вернулся в гостиную, Эбби опасливо смотрела на телефон, словно боялась, что он сейчас подпрыгнет и укусит ее. Я спросил, почему она не отвечает на звонок.

Она прикусила губу.

— Мне страшно.

Я снял трубку.

— Слушаю.

Голос я не узнал. Это был мужчина приблизительно моих лет.

— А где Эбби?

Я ничего не ответил.

— Мне нужно поговорить с Эбби.

— Кто это?

Теперь в голосе послышалась почти не скрываемая нотка воинственности.

— Джо. А вы кто?

— Меня зовут Генри Ламб, — ответил я и повесил трубку.

Эбби смотрела на меня, широко раскрыв глаза и дрожа.

— Кто это был?

— Ошиблись номером, — ответил я и по тому, как она посмотрела на меня, понял: она знает, что я лгу.

Я понес стакан воды маме и заставил ее выпить пару глотков, после чего она снова бессильно упала на спину.

— Все это происходит так быстро, — пробормотала она.

— Не надо, мама, — сказала я. — Не пытайся говорить.

Она тихонько застонала.

— Не думала, что все так кончится…

Ее веки закрылись. Я поцеловал ее в лоб, убедился, что она хорошо укрыта одеялом, и оставил одну.

В соседней комнате Эбби уже лежала в постели, одетая в мужскую футболку. Она была напряжена и нервно кусала ногти. Я автоматически разделся до трусов и лег рядом с ней.

— Как твоя мама? — спросила она.

— Не знаю толком, — ответил я. — По-моему, не очень.

Мы оба знали, что я еще не готов признать правду. По крайней мере, вслух.

— Она кажется такой милой, — сказала Эбби. — Насколько я могу судить.

— Ну, ты еще видишь ее далеко не в лучшем ее виде.

— Наверное.

Наступило неловкое молчание.

— Генри, как по-твоему, мы здесь в безопасности?

— Думаю, да, — сказал я. — Если уж мой дед отправил меня домой.

— Я как-то провела кое-какие изыскания по этому дому, — сказала Эбби, которую вдруг обуяло желание поговорить. — Он стоит здесь дольше, чем можно подумать.

— Правда? — сказал я, благодарный за перемену темы и готовый говорить о чем угодно, лишь бы заполнить тишину.

— В прошлом веке, прежде чем этот дом разделили на квартиры, здесь жил один экстрасенс.

— Экстрасенс?

— Ну да, медиум. — Она хихикнула, и как же было замечательно услышать ее смех. — Обалдеть.

— Думаю, в прошлом здесь произошло много чего таинственного, — тихо сказал я. — Вряд ли в моей жизни вообще было что-то случайное. Включая и эту квартиру.

Миг хорошего настроения прошел.

Эбби вздохнула, отвернулась и выключила свет.

Позднее, когда мы лежали в темноте, она сказала:

— Не могу поверить, что я нашла тебя. Ты — мой второй шанс, Генри. Я всегда хотела сделать что-нибудь стоящее со своей жизнью. Что-нибудь значительное. С тобой, может, у меня что и получится.

Я сжал ее руку, она — мою, а за окном продолжал падать снег, покрывая город второй кожей, панцирем зависти и ненависти.

Ночью мы слышали странные звуки — крики и стоны, звон разбитого стекла. Сразу после полуночи из щели почтового ящика донесся чей-то шепот. Нам сулили разные блага в обмен на определенные услуги и незначительные уступки.

Но мы прижались друг к другу крепко-крепко и замкнули слух от этих речей, понимая, что здесь — наше убежище, а выйти за дверь квартиры для любого из нас означает смерть.

Я думаю, была некоторая горькая ирония в том, что на следующий день наступил канун Рождества. Среди всего этого кошмара я стал забывать о том, что в такие дни вообще может произойти что-нибудь радостное.

Когда я проснулся, сторона постели, где спала Эбби, была пустой и холодной. Я завернулся в халат и, выйдя в гостиную, нашел ее на диване. Она смотрела телевизор, сжимая двумя руками кружку с горячим питьем, взгляд ее был прикован к катаклизмам, происходящим на экране.

Она даже не подняла на меня глаз.

— Город изолирован, — сказала она. — По границам Лондона установлены блокпосты. Люди видели солдат. Говорят, они стреляют на поражение.

Я сел рядом и прижал ее к себе.

— Все сошли с ума, — сказала она. — Они все сошли с ума.

Я нежно поцеловал ее в лоб, разгладил ей волосы и прошептал что-то слащавое и банальное.

— Спасибо, — сказала она и улыбнулась.

— Я должен посмотреть, как там мама.

Она с отсутствующим видом кивнула.

— Генри?

— Да.

— Что мы будем делать?

— Останемся здесь, — твердо сказал я. — Мы останемся в этой квартире и будем ждать. Пока мы вместе… пока мы остаемся здесь… нам ничего не страшно.

— Но за этой дверью люди, которые мне небезразличны. Что будет с ними?

— Все, что небезразлично мне, находится здесь. — Возможно, мой голос прозвучал чуть холоднее, чем мне того хотелось.

— Ты думаешь, твой дед мертв? — спросила она.

Я вышел из комнаты.

Конечно, я виню себя.

Я зашел к маме — она была в порядке. Дышала неровно, все еще бормотала и стонала вполголоса, но жара у нее не было, и она, пожалуй, казалась спокойнее, чем накануне. Я сделал, что мог, дал ей воды, протер лоб и перед завтраком помог ей кое-как добрести до туалета, даже смыл потом оставленные ею нечистоты.

Я не плохой сын, вот что я хочу сказать. Я сделал все, что мог.

Мы с Эбби как раз доедали наш нехитрый завтрак, когда раздался пронзительный крик.

Мама была на ногах, она кое-как оделась и теперь дергаными, механическими движениями зашнуровывала туфли, непрерывно бормоча что-то про снег.

Ей удалось оторвать кусок ковролина и отогнуть его. На открывшихся старых половицах она обнаружила нечто удивительное — какие-то метки, значки и символы, намалеванные выцветшей красной краской на дереве.

— Мама? — сказал я, осторожно подходя к ней и пытаясь не особо задумываться о том, что она видела на полу. — Что все это значит? А, мам?

— Он продал твоего отца. Ты знал это? Ради своей паршивой маленькой войны он пожертвовал твоим отцом. И знаешь, что пугает меня сейчас? Я думаю, он и тебя продал.

— Ты говоришь о дедушке? — спросил я.

— Об этом типе, — прохрипела она. — Об этом ужасном человеке. Он всегда этого хотел.

— Хотел чего? — спросил я. — О чем ты говоришь?

— Телик… Мы с твоим отцом всегда были против. А потом еще эти операции. Он заплатил за них. Ах, Генри. Надрезы мозга.

Я подошел ближе.

— Мам?

И тут я совершил ошибку. Я положил руку ей на плечо. Это было самое мягкое ограничение, легчайшее удержание, но моя мать считала иначе. Она издала крик гнева и боли. До того времени я и не подозревал в ней способности издавать такие звуки. Если бы я не убрал руку со всей быстротой, на какую был способен, уверен, она бы укусила меня.

Мой голос задрожал.

— Мам, да что с тобой? Прошу тебя, ложись в постель.

Она оскалилась и зашипела.

— Левиафан идет. Мы все должны встретить его.

Она метнулась вперед каким-то обезьяньим движением, проскользнула мимо меня и устремилась к входной двери. Появилась Эбби и неуверенно встала на ее пути, но мама, недолго думая, отвесила ей пощечину и отпихнула в сторону. Эбби вскрикнула, потрясенная, и я увидел, что моя мать расцарапала ей щеку до крови.

Мама добралась до двери и отперла ее, одержимая внезапным отчаянным желанием выйти на улицу. Я, хотя это и было глупо, снова прикоснулся к ее руке, но она зарычала что-то ужасное. Даже теперь я не могу заставить себя написать эти слова.

Она распахнула дверь, и, словно в картинной раме, я увидел, во что превратился город. Хаос, дым, нескончаемый снегопад. Десятки мужчин и женщин в таком же состоянии, что и моя мать, пробирались сквозь снег. Все они устремлялись в одном направлении.

Они больше не были похожи на людей. Роботы. Вот кем они мне теперь казались. Всего лишь роботами.

Мама шагнула за порог и принюхалась.

— Не выходи! — прокричал я.

Но она не обратила на меня внимания. Мама испустила еще один яростный торжествующий крик и побежала на улицу, присоединяясь к другим, к этому исходу проклятых.

— Мама!

Она не обернулась. Я стоял в растерянности, понимая, что бежать за ней бессмысленно — вряд ли она поблагодарит меня за это. Через несколько секунд она исчезла в снегу, и решение за меня было принято.

Я вернулся в дом и захлопнул дверь как раз в тот момент, когда Эбби вышла из ванной, прижимая к щеке салфетку.

— Она ушла, — сказал я.

В пять часов того же дня экран телевизора почернел. Если не считать сетки в течение получаса на Би-би-си 1, ни на одном канале не было ничего, кроме помех и шума. Снег снаружи, снег внутри, чернота покрывала Лондон. Еще через несколько часов погас свет и отключилось электричество.

Мы с Эбби легли в постель, боясь сидеть в темноте, не имея мужества прислушиваться к странным звукам, доносившимся снаружи, — шорохам и топоту, тихому пугающему ржанию, диким крикам.

Гораздо позднее, когда мы лежали рядом, из почтового ящика донеслось то же шипение, что и предыдущей ночью, то же произнесенное шепотом приглашение. Мы крепко прижались друг к другу и заткнули уши, чтобы не слышать этого.

Я пишу эти строки и чувствую проблеск надежды. Вы знаете, о чем я говорю. Вы, видимо, уже и сами это заметили.

Тот, другой, почерк и другая история исчезли, и вот уже несколько дней никаких вставок и навязчивых вторжений не появляется.

Может, все и кончится хорошо. Может, не будет нужды в том путешествии, в которое, как я думал, мне придется отправиться, может, наша встреча в пустоши и не состоится. Возможно, наконец я по-настоящему свободен.

Пока мы с Эбби пытались уснуть, по улице бежал старик. В то время я не знал, как близко он от нас, его даже можно было уже разглядеть, выйдя за порог нашей квартиры.

Его бег не остался незамеченным. За ним следили, хотя делали это довольно грубо и неизобретательно, а потому он слышал, как они топочут у него за спиной, сипят и повизгивают от извращенного удовольствия. Их было целое племя, тупых, безжалостных, неутомимых и безнравственных — новый облик человечества.

Старик уставал и уже едва дышал, за спиной у него были долгие годы службы, к тому же его ослабили дни, проведенные в больнице, и извел призрак самых темных страхов, которые теперь становились реальностью. Никто бы не стал винить его за то, что он опустил руки. Тысячи так бы и поступили, уже давно. С точки зрения медицины он вообще не должен был подняться на ноги. Но он не сдался. Он двигался, заставлял бежать свое древнее тело сквозь снег и тьму, далеко превышал пределы собственной выносливости, пытаясь добраться до меня, прежде чем наступит конец.

Ему оставался всего один квартал, когда они настигли его, это стадо, сведенное с ума снегом, подогретое амперсандом в их организмах.

Каждый вздох обжигал. Каждый шаг был пыткой. Он уже чувствовал их у себя за спиной. Исполненный решимости не сбавлять скорости, в последний момент он вступился, упал вперед, ободрал свои старые ладони, расцарапал старую кожу, но все же сумел подняться и повернулся лицом к толпе, мужественный и бесстрашный.

Он сражался — я знаю. Он сражался с ними до последнего вздоха.

Сентиментальная чушь.

Мы знаем правду. Старик, когда они набросились на него, держал в руках свой морщинистый член. Они сбили его с ног, не дав доссать, превратили его тело в нечто неузнаваемое, истоптали тысячами подошв, целая армия наших земляков вмяла его в снег.

Но это было, конечно, гораздо больше, чем он заслуживал.

Мы с Эбби проснулись на рассвете, слишком смятенные и испуганные, чтобы обманывать себя надеждой поспать подольше.

Мне удалось выдавить робкую улыбку.

— Счастливого Рождества, — сказал я.

— И тебе, Генри.

Мы обнялись, и я вылез из кровати, чтобы приготовить нам чаю, но Эбби напомнила мне, что электричества нет. А значит, нет и чая. Не было и отопления, и мы тут же натянули на себя побольше рубашек, джемперов, утеплились старыми фуфайками, кофтами и любимыми свитерами.

Мы были на ногах уже часа два, успели за это время наскрести скудный завтрак, а потом сидели, тесно прижавшись друг к другу и обмениваясь нежными признаниями, когда раздался стук в дверь — резкий, бодрый, деловой.

Я побежал открывать.

— Дед?

На пороге стоял незнакомый человек. Он был немногим старше меня — худой, светловолосый, остролицый, волосы у него торчали дерзкими клочьями и лоснились.

— Вы, вероятно, Генри Ламб, — сказал он.

— Кто вы такой? — спросил я, хотя, думаю, к тому времени уже, наверное, знал ответ.

— Меня зовут Джо, — сказал он, с издевкой протягивая руку. — Джо Стритер.

25

— Джо! — За моей спиной в коридоре стоял а Эбби. — Какого черта ты здесь делаешь?

На лице блондина засияла голливудская улыбка.

— Пришел тебя спасать.

Моя домохозяйка покраснела.

— Лучше тебе войти в дом. Закрой дверь. Там творится бог знает…

Джо Стритер, как немногословный регулировщик уличного движения, поднял руку, призывая ее замолчать.

— Это меня не волнует.

— Почему?

Стритер пожал плечами.

— Ну, это долгая история.

Все еще с пунцовым лицом, Эбби, запинаясь, проговорила:

— Генри, это Джо. Джо, познакомься с Генри.

Мы смерили друг друга оценивающими взглядами, тонкий налет приличий был готов вот-вот слететь совсем.

Закончив свою оценку, Джо уничижительно ухмыльнулся, и за одно это я бы с удовольствием врезал ему в нос.

Эбби легонько прикоснулась к моей руке, отворачивая от незваного гостя.

— Я знаю, все это очень неловко. Очень, очень неловко. Но не мог бы ты дать нам одну минутку? Мы пройдем в гостиную. Нам нужно кое-что выяснить.

— Отлично, — сказал я. — Классно.

Кипя от гнева и ревности, я побрел в свою комнату, сел на кровать и принялся глубоко дышать, чтобы успокоиться. Перед моими глазами мелькали тысячи возможных вариантов развития событий, и ни один из них даже отдаленно не был оптимистичным.

Несколько минут спустя, чувствуя себя ничуть не лучше, я подчинился неизбежному, поднялся на ноги, подкрался к дверям гостиной и попытался подслушать, о чем они говорят.

Стритер говорил спокойно и неторопливо, его вкрадчивый голос был полон лести. Эбби была не так безмятежна, легко соскальзывала в слезливую истерику. Я понял, что никогда не видел ее такой. Она всегда казалась мне довольно невозмутимой.

Стоит ли нам пожалеть Генри Ламба? В этом человеке есть что-то настолько нелепое, что мы не можем даже заставить себя проникнуться чувством жалости. Мысль о том, что кто-либо вроде его домохозяйки, еще не успев прийти в себя после предыдущего увлечения, удостоит его второго взгляда, совершенно абсурдна. Этот идиот Ламб всегда был для нее не больше чем игрушка в человеческий рост.

Даже теперь я толком не знаю, что происходило между ними, но когда в первый раз до меня донеслись разборчивые слова, они были произнесены его голосом.

Вот что сказал Джо Стритер: «Грядет новый мир. Если хочешь выжить, ты должна идти со мной. Останешься здесь — и все, что ты знаешь и любишь, сгорит».

Я согнулся в три погибели у замочной скважины, стараясь услышать больше, но не успел Стритер закончить свою речь, как дверь распахнулась, и я, как полный кретин, суетливо рванул назад, едва не споткнувшись.

Эбби со слезами на глазах остановилась в дверях.

— Ты подслушивал?

— Нет, что ты, — продребезжал в ответ я.

За ее спиной, по-акульи улыбаясь, стоял ее дружок Джо.

Моя домохозяйка вышла в коридор и хлопнула дверью перед носом Стритера.

— Не могу поверить, что ты подслушивал, — сказала она.

— Да, не можешь?

— Дай нам пару минут, договорились? Нам нужно многое обсудить.

Как можно более ровным голосом я произнес:

— Могу себе представить.

— Мне тяжело. Я запуталась.

— А что, по-твоему, чувствую я?

— Милый, пожалуйста.

Я выдавил горькую улыбку.

— А знаешь, он совсем не то, что я ожидал.

Эбби натянуто улыбнулась — выжидательно, с надеждой.

— Да? Это почему?

— Я и представить не мог, что он такой вонючий урод.

Долгая хрупкая пауза.

— Ты меня разочаровал. — В ее глазах появилась холодная рассудочность, которой я прежде в них не видел. — Это недостойно тебя.

Она открыла дверь в гостиную, и на мгновение передо мной предстала почти невероятная картина. Я не уверен, что видел именно это или что это не было игрой моего воображения, заполнившего пробелы всем тем, что мне удалось узнать, но теперь я почти не сомневаюсь, что видел в руках Стритера шприц с бледно-розовой искрящейся жидкостью.

Потом Эбби захлопнула дверь, и больше я ничего не видел.

Представьте себе подлинную сцену происходившего. Хорошенькая девушка, обреченная пережидать апокалипсис в обществе холодного, как дохлая рыба, типа, исполняется радости, увидев предмет своей прежней страсти. Соревнование прекращается, еще не начавшись, побеждает тот, кто лучше, и теперь остается только изыскать способ избавиться от постояльца.

Дальше последовали шумовые эффекты — приглушенное изъявление любви, влажные, чмокающие звуки, стон наслаждения, раскатистый мужской смех. Потом легкие шаги по комнате, звук открывающейся двери, и перед моими глазами снова предстал Джо Стритер.

— Генри Ламб! — воскликнул он, подходя ко мне. — Сверхъестественное совпадение.

— Я не верю в совпадения, — сказал я, пытаясь сдержать дрожь в голосе. — Как бы не так.

Блондин просиял еще одной свирепой улыбкой. Потом молча и деловито, словно выполнял привычную работу, которую хочется поскорее закончить, быстро и сильно ударил меня в живот. Не готовый к этой вспышке насилия, я сложился пополам от боли. Изо рта у меня пошли рвотные пузыри. Стритер разогнул меня и сделал это еще раз — нанес сокрушительный удар мне под ребра. Я пошатнулся, будучи совершенно неспособен оказать хоть малейшее сопротивление, и тут увидел Эбби — она с ужасом наблюдала, как умело дубасит меня ее любовник, подняв руку к лицу, словно хотела отогнать от себя эту страшную картину.

Какая бурная фантазия.

А по нашей теории, девушка просто смеялась, руку же подняла ко рту всего лишь для того, чтобы скрыть улыбку.

Стритер отволок меня в гостиную, схватил стул от стола и усадил. Я предпринял мрачную, суетливую попытку бежать, которая быстро и решительно была пресечена. Джо вытащил откуда-то рулон липкой ленты (не исключаю, что он принес ее с собой) и примотал меня к стулу, с умелой эффективностью зафиксировав мои руки и ноги, потом заклеил мне рот. От металлического привкуса крови меня затошнило.

Закончив, Джо Стритер подмигнул мне.

— Порядок, шеф?

Эбби прикоснулась к руке блондина.

— Это и правда необходимо?

Стритер ответил ей поцелуем, и мне оставалось только смотреть, как ее губы явно не без удовольствия встретились с его.

Джо оторвался от нее и вздохнул.

— Пойдем в спальню, — сказал он, и голос его прозвучал небрежно и властно, с уверенностью, что он не услышит отказа. Моя Эбби улыбнулась и повела его из комнаты.

Следующие несколько минут были для меня трудноваты — прикрученный к стулу, обездвиженный, в равной мере чувствуя вкус крови и стыда, я слышал все, что происходило в соседней комнате. Эбби и Джо в спешке расшнуровывали ботинки, расстегивали пряжки и пояса, я слышал, как шуршит срываемая с тела одежда, а потом — скрип матраца, настойчивый стук изголовья, стоны и повизгивания, выкрики наслаждения. Я спрашиваю себя, получала ли она удовольствие. Я спрашиваю себя, как она могла.

Конечно, она получала удовольствие. А как же иначе? От робких поползновений Генри Ламба, неуклюже осуществленных и неумело проделанных, у нее даже пульс не учащался. Перед ее мысленном взором всегда возникало гибкое тело Джозефа Стритера. Все время, что она провела с Генри, каждый раз, когда постоялец целовал ее, ласкал или осторожно ощупывал, она думала о Джо. И когда в тот день Стритер повел ее в постель, это было как возвращение домой. А восхитительный взрыв сладострастия лишь подтверждал сделанный ею выбор.

Когда все закончилось, Эбби зашла попрощаться.

Она спросила, не плачу ли я. Я мрачно замотал головой.

— Ты, наверное, спрашиваешь себя почему… Почему я выбрала его, а не тебя. Тебе, наверное, больно. Ты мучаешься.

Я согласно простонал сквозь клейкую ленту.

— Мне неприятно это говорить, Генри, но это было закономерно.

Я снова простонал.

— Ты слишком хороший, — сказала она. — Тебе нужно стать немного потверже. Джо — другое дело. Он твердый как железо.

«Это не ты, — хотел сказать я. — Боже, Эбби, это совсем не ты».

— Джо знает, чего я хочу, — сказала она. — А ты… ты так и не понял меня за все это время. — Она печально улыбнулась. — Но мы останемся друзьями. Больше чем друзьями. Больше чем просто приятелями.

Я покачал головой.

— Послушай, нам с Джо пора уходить. У нас еще много дел. Извини. Честно. — Она поцеловала меня в лоб и вышла.

Я услышал, как хлопнула входная дверь, повернулся ключ в замке, а потом наступила тишина.

Наверное, я потерял сознание. Когда я открыл глаза, было уже темно, кровь у меня на запястьях засохла, и я испытывал невыносимо сильное желание помочиться. Но я был не один. За дверью слышались какая-то возня.

Кто-то пришел за мной? У Эбби проснулась совесть, и она вернулась? Дед?

Я услышал стук двери, потом чьи-то шаги и свое имя, произнесенное шепотом. Искорка надежды загорелась во мне.

Потом свет в глаза. Фонарь, направленный в лицо. Протянутые ко мне руки.

Я исступленно замычал вместо приветствия.

Мои спасители ухмыльнулись.

— Хэлло, сэр!

— Как дела, старина?

Рыжий содрал ленту с моего рта, и я вскрикнул от боли.

— Видок у вас хиловатый, сэр!

— Пожалуйста, — пробормотали. — Пожалуйста… Пожалуйста, помогите мне. Я знаю, между нами есть разногласия. Но ради бога, отпустите меня.

Один из них хохотнул.

— Извини, ягнячья котлетка. Но карты легли иначе.

Хокер потащил меня за руки и вытянул их из ленты так, чтобы обнажились запястья.

— Мы вам никогда не рассказывали о нашем перочинном ножичке? — спросил Бун.

— Странно, если не рассказывали, сэр, — фыркнул Хокер. — Мы всем рассказываем. На этом ножичке есть и открывашка для бутылок, и штопор, и такая штучка, чтобы выковыривать камни из лошадиных копыт.

Давление в мочевом пузыре стало невыносимым, и наконец я, к своему стыду, почувствовал, как теплая струя полилась в штаны, быстро пропитывая ткань.

Хокер сунул руку в карман своего блейзера. С нескрываемой гордостью он извлек оттуда длинный нож и поднес его к моему левому запястью.

— Пожалуйста! Что вы делаете? — закричал я.

Бун ухмыльнулся.

— Мы хорошие ребята.

— Мы самые крепкие парни в школе.

— Мы делаем только то, чего хотел ваш дедушка.

Холодная сталь на моей коже.

— Я бы не волновался, сэр.

— Выше нос, мистер Л.!

— Все это часть плана.

— Часть Процесса это все.

Хокер врезался в мое запястье, быстрыми вертикальными движениями добираясь до вен. Кровь заструилась из раны. С ужасающей ловкостью он сделал то же самое со второй рукой.

Когда я закричал, Бун прикоснулся пальцами к краю своей шапочки.

— Боюсь, нам нужно бежать, сэр.

— Но мы хотим вам сказать, что знакомство с вами было истинным наслаждением.

— Мы здорово повеселились.

— Такие шуточки!

— Такие розыгрыши!

— Тю-тю, сэр!

— Чирик-ку-ку!

Издав запах фейерверка и щербетных леденцов, они замерцали тусклым светом и исчезли, а я остался один в этой треклятой комнате, уже ослабевший настолько, что был не в силах кричать. Я лишь смотрел, как жизнь красной лужей вытекает из меня на пол. Я смотрел, пока это не стало для меня невыносимым. Я закрыл глаза, забылся в боли и сделал несколько последних вздохов.

Немного погодя сердце мое перестало биться, и я погрузился в темноту.

26

Я только что посмотрел то, что написал вчера вечером. Вы, несомненно, понимаете, что произошло. Другой рассказчик (незваный гость, злобный делец) вернулся, а я больше не владею своим пером.

Значит, вот оно как.

Финишный рывок.

27

Неожиданно я открыл глаза.

Я словно пробудился после необычайно яркого и грубого сна. Я чувствовал слабость и головокружение, во рту появился кислый привкус, но симптомы были не хуже, чем можно ожидать с похмелья после умеренных возлияний.

Я все еще сидел привязанный к стулу, но никаких порезов на запястьях не было. Натертые липкой лентой, они больше не кровоточили, я даже царапин на них не увидел. Никаких следов визита Старост тоже не было.

Вдруг оказалось, что лента, которой я был привязан к стулу, легко снимается. Она соскользнула с меня, как обертка.

Я встал на нетвердых ногах, чувствуя легкую тошноту и покалывание в онемевшем теле, но в остальном я был подозрительно целехонек.

Вспомнились слова мисс Морнинг об Эстелле — о том, как ее кожа сразу затянулась, после того как Директорат обескровил ее чуть ли не до смерти. Вспомнил я и ее намеки на историю этой квартиры и задумался над смыслом тех значков и символов, что нашла моя мать в спальне, да и над тем, какие именно операции я перенес в детстве, тоже задумался.

Несколько минут я, как страшный сон или галлюцинацию, гнал от себя все мысли о том, что случилось после ухода Джо и Эбби, но в глубине души знал: со мной что-то сделали, чему-то дан ход. Я даже знал название этого чего-то. Дед позаботился об этом, как и обо всем остальном.

Процесс.

Мы не считаем себя его друзьями, но в конечном счете следует признать, что с Генри Ламбом поступили несправедливо. То, что он позволил сделать с собой, было чрезмерным и бесчеловечным. Однако настоящая трагедия состоит в том, как медленно доходило до него все это.

Даже сейчас, когда конец близок, он не осознает всех своих унижений.

Я вышел из квартиры на улицу. Снегопад наконец прекратился, но Лондон после него стал чужим и незнакомым. Роботы были повсюду. Я не видел их, но я их чувствовал — они шли мимо меня, спешили, торопились в центр города. Казалось, они говорили между собой, и постепенно я стал разбирать — одна и та же песня на каждом углу, в каждом доме, одно и то же слово, повторявшееся снова и снова в мантре исступленной радости.

Левиафан. Левиафан. Левиафан.

Однако впервые за много недель я не испугался. Очень долго страх был моим ежедневным спутником, воем автомобильной сирены, который оказывал влияние на все мои решения, душил мое воображение, угнетал мою нравственность.

Мне и нужно-то было пройти всего несколько метров от входной двери, чтобы увидеть его. Почти полностью занесенное черным снегом, оно все еще оставалось безусловно узнаваемым — по завиткам седых волос, которые торчали, словно необычайно живучее растение, и по носу — длинному, как у какой-нибудь древней статуи, обнаруженной во время раскопок.

Тело моего деда.

Когда я начал понимать, что случилось, я упал на колени как подкошенный, словно кто-то со всей силы пнул меня сзади по ногам. На глаза навернулись слезы. Я не издал ни звука, но принялся почтительно соскабливать с его лица снег, как терпеливый археолог, дюйм за дюймом обнажал его резкие, усталые черты. Потом я услышал крик — уже гораздо ближе, чем прежде.

— Левиафан! Левиафан!

И одновременно я услышал их рваное дыхание и ощутил необычный, резкий запах их пота. Медленно, очень медленно поднял я голову.

Они появились как хулиганы на церковном празднике — человек двадцать, не меньше, все как на подбор с пунцовыми лицами, они угрюмо приближались тяжелой неуклюжей поступью, которая появляется у вас, когда вы выбираетесь из метро в час пик.

— Левиафан… Левиафан…

Я поднялся.

— Неужели вы не можете противиться этому? — спросил я у бородатого здоровяка в форме почтальона, который, казалось, вел толпу.

Он ощерился и выдохнул:

— Левиафан… Левиафан…

Я уже начал думать, что не так это и плохо — окончить свою жизнь рядом с дедом, как вдруг голова почтальона неожиданно взорвалась праздничным красно-розовым фонтаном. Не успев даже ойкнуть, он рухнул на землю, а все, что выше шеи, превратилось в осклизлый остов хрящей и костей.

Я повернулся. Возле моего дома стояла старая коричневая «нова», и из водительского окна высовывался человек, которого я вроде бы узнал. В руке он держал дымящийся пистолет.

— Садитесь! — закричал он. — Садитесь в машину!

При звуке выстрела роботы сжались от страха, но теперь пришли в себя и начали перегруппировываться и уже двигались в мою сторону, у них появился новый вожак — толстяк в полосатом костюме и полосатой рубашке.

Я в последний раз протянул руку и коснулся ладони деда.

— Это мой дед, — крикнул я в ответ. — Я не могу его оставить.

Человек в машине посмотрел на меня как на идиота.

— Вы уже ничего для него не сможете сделать.

— Вы не понимаете. Он… самый важный человек.

— Левиафан!

Живот распирал полосатую рубашку, жирная складка нависала над пряжкой ремня — вожак роботов решительно топал в моем направлении, остальные семенили следом.

— Да бога ради, садитесь вы в машину!

Я посмотрел на то, что надвигалось на меня, сжал руку деда и принял решение.

— Прости, — сказал я. — Прости меня. — Потом встал и повернулся.

Я подбежал к машине и забрался внутрь. Несмотря на изможденный вид, заросшие щетиной щеки и налитые кровью глаза, я тут же узнал своего спасителя.

— Здравствуйте, Генри, — сказал он и рассмеялся высоким нервирующим смехом.

— Вы меня знаете?

— Ведь вы Генри Ламб?

— Да, сэр, — сказал я. — То есть я хотел сказать: да, ваше высочество.

— Я хочу, чтобы вы называли меня Артур, — сказал водитель и, надавив на педаль газа, со скрежетом рванул с места и промчался по груде мешков с мусором, едва не сбив нескольких роботов.

Когда мы оторвались от них, я снова спросил, откуда ему известно мое имя.

— Вы мне снились. Кот мне все рассказал.

— Какой кот?

— Такой маленький, серый. Он научил меня бороться с воздействием амперсанда. Он рассказал мне, как закончить все это.

— Извините, что я вам это говорю, — сказал я. — И кстати, благодарю за мое спасение, но разве вы не враг? Разве мы не воюющие стороны?

— Война сегодня закончится, — твердо сказал Артур Виндзор. — Вы и я, Генри. Мы вместе положим ей конец.

Отъезжая от Тутинг-Бека, мы своими глазами видели падение города. Дома дымились, тротуары устилали горы битого стекла, машины превратились в обгорелые остовы, а все улицы были в красных разводах. Я увидел сплющенную всмятку автобусную остановку и нечто похожее на клочки одежды на дороге, словно на магазин секонд-хенда сбросили бомбу во время благотворительной распродажи.

Повсюду на улицах были люди, выстраивающиеся в импровизированные колонны, они как зомби шли в одном направлении, и нам ничего не оставалось, как только тащиться со скоростью катафалка в этой толпе. В своем неуклонном стремлении к цели те, что посильнее, затаптывали более слабых. Несколько раз я просил принца остановиться и хотя бы попытаться помочь несчастным, но он лишь раздраженно отмахивался, говорил, что у нас нет времени на сантименты, и продолжал ехать дальше.

— Они пытались свести меня с ума, — сказал он. — Вы можете такое представить?

Я посмотрел на спутанный ежик его волос и выпученные глаза и подумал, что представить такое мог бы, пожалуй, без особого труда.

— Они пытались посадить меня на иглу. Показывали мне призраков и обрывки правды. Бог знает зачем, но я думаю, они хотели, чтобы я убил свою жену.

Мы оставили Тутинг и, следуя за толпой роботов, в общих чертах повторяли мой старый маршрут на работу — через Клапам, Брикстон, Стоквел и Ламбет. Чем дальше мы ехали, тем больше улиц были забиты толпами и тем труднее было маневрировать в этом человеческом потоке.

— Кот просил передать вам кое-что, — сказал принц, объезжая перевернутый двухэтажный автобус, который разлегся на дороге, как громадный красный тюлень, греющийся на солнышке.

— Простите?

Артур возбужденно постучал пальцами по баранке.

— Он сказал, что вам понадобится фраза. Для Процесса. Заклинание, чтобы захлопнуть ловушку. Он мне сказал, вы знаете, что делать.

Я задумался на несколько секунд.

— Мне пришла в голову одна хорошая мысль.

Мы повернули за угол — и когда я увидел впереди вокзал Ватерлоо, я наконец понял, куда направляются все эти роботы.

Здесь началась такая толчея, что мы решили бросить автомобиль и попробовать протолкнуться через людской поток. Осторожно выйдя из машины и стараясь не слушать вопли толпы, мы двинулись к вокзалу. Никто не обращал на нас внимания, когда цель их помыслов была так близка. Нам оставалось только влиться в человеческое море, стать его частью и на его волнах вплыть в здание вокзала.

Ватерлоо, хотя и был набит людьми, казался пугающе заброшенным. Покинутые продавцами маленькие магазинчики, ларьки фастфуда и газетные киоски были открыты, но совершенно пусты. Холодные гамбургеры и вчерашние газеты лежали нетронутыми, сэндвичи на подносе уже начали зеленеть под прозрачной пленкой. Однако увлеченным своей целью роботам было не до еды и новостей. Видели мы и мертвых — изуродованные трупы на эскалаторах, затоптанного билетного контролера, засиженное мухами тело собаки-поводыря и ее хозяина.

Поток пронес нас через главный вестибюль вокзала и вытолкнул в эшеровский[66] бетонный лабиринт; не в силах замедлиться или остановиться, мы пытались не думать о тех, кто падал на землю. Мы вышли на Саут-Бэнк, почти точно напротив того места, где давным-давно я сидел и смотрел, как Барбара в наш обеденный перерыв поглощает свой батон.

Перед нами предстала громада Темзы, и тут наконец мы увидели его — громадного змия, тварь морскую, чудище о семи головах.

Посадка, видимо, была аварийной. Здания Парламента были раздавлены и полуразрушены. Игла Клеопатры[67] раскололась надвое, а «Глаз» накренился, словно кто-то ударил по нему громадным молотом. Вдалеке темнели шпили пустынного делового района. Плавучие средства всех видов — экскурсионные кораблики, прогулочные трамвайчики, суда технического флота, речные рестораны и целая флотилия полицейских катеров были прибиты к берегу и напоминали груду сломанных игрушек.

От одной только массы этого существа река вышла из берегов. Вода захлестнула набережные и оставила на мостовых и тротуарах предательскую слизь.

Во всю длину, насколько хватало глаз, Темза была заполнена огромной темной тенью, вокруг которой в негодовании кипела и бурлила вода, взмывали вверх столбы пара, зловредные выбросы глубин. Вся видимая часть Левиафана представляла собой гибкие трубки, длинные тонкие отростки-щупальца, которые змеились из воды и вяло замирали на тротуарах, как мясные стебли или соломины плоти.

Наш амперсанд вызвал прилив благодарности у жителей города! Они ринулись нам навстречу, спеша предложить свои услуги, горя жаждой стать частью чего-то более великого и замечательного, чем они сами. И, честно говоря, винить их в этом трудно.

Мы с ужасом смотрели на то, что происходит. Все, кто с безумным отчаянием бежал по улицам города, теперь устремились к берегу. Скользя на мокрых тротуарах, они неслись с такой неистовой скоростью, что неминуемо должны были свалиться в воду. Но не свалились — затормозили как раз вовремя и тут же бухнулись на колени. Потом смиренно и почтительно все до единого взяли щупальца в руки, с неописуемой непристойностью сунули их в широко раскрытые рты и принялись жадно сосать с детской радостью. Так продолжалось несколько минут, и вскоре лица их, и без того блаженные, приобрели отвратительное сытое выражение, они повалились на спины и стали отползать в город, мыча бессмысленные слова и цепочки несуразных чисел. Один из этих бедолаг как слепой прошел мимо меня, глаза его были безнадежны и мертвы, губы могли двигаться только в услужение Левиафану, он напоминал термита, беспомощного насекомого в рабстве. Я попытался остановить его, но робот даже не заметил меня. Он протолкнулся мимо, продолжая бормотать что-то на своем непонятном языке.

Город отныне принадлежал Левиафану. Со всеми потрохами он принадлежал этому чудовищу, этому непримиримому врагу жизни.

Клеветническая ложь. Мы только делали свою работу, выполняли свой долг и предлагали нашим клиентам услуги высшего качества, каковые они вполне заслуженно ожидали.

Когда мы добрались до берега, я услышал шумное волнение справа от себя. Беспомощный в тисках желудочной судороги, принц согнулся пополам и извергал свой завтрак на асфальт.

Я начал обшаривать карманы в поисках какой-нибудь салфетки для бедняги, но тут кто-то выкрикнул мое имя. С ловкостью наемного киллера я обернулся.

За моей спиной стоял Джо Стритер. Рядом с ним на подгибающихся ногах и с опухшим лицом — моя домохозяйка.

— Эбби?

Она посмотрела на меня пустым взглядом.

— Левиафан?

— Это твоя вина, — сказал Стритер.

— Моя?

— Мне обещали, что я смогу ее спасти. Но стоило ей выйти на снег… Этого бы не случилось, уведи я ее раньше. Если бы ты не вмешался и не спрятал ее от меня.

— Я только пытался защитить ее. А вы ее похитили, в сущности.

Поглощенные спором (под аккомпанемент нескончаемых звуков рвоты, производимых будущим королем Англии), мы даже не заметили, как Эбби нетвердой походкой направилась к воде, глаза ее говорили только о жажде и похоти. Первым прекратил спорить Джо. Он смотрел мимо меня на реку. «Абс!» — прокричал он, но было уже слишком поздно. Прежде чем кто-либо из нас успел ее остановить, она села на корточки, ухватила щупальце, сунула его в рот и блаженно захихикала.

— Эбби! — закричал я. — Дорогая, бога ради!

Стритер посмотрел на меня ненавидящим взглядом.

— Пожалуйста, — сказал он. — Пожалуйста, красотка. Не делай этого.

Но с ней уже все было кончено. Эбби извлекла щупальце изо рта и повернулась к нам. Лицо ее стало совершенно чужим. Бессмысленный взгляд, быстрая нескончаемая речь, полная омерзительных, богохульных лозунгов, оскорблявших слух, сам звук которых какая-то древняя часть моего мозга отвергала в первобытном ужасе.

Не узнавая нас, она поплелась в сторону себе подобных и исчезла на улицах города, бормоча невнятицу и плача, одержимая необъяснимой целью.

Эта девица еще должна быть благодарна. В конце концов, она смогла принести хоть какую-то пользу. Наконец-то она делала хоть что-то стоящее со своей жизнью.

Не раздумывая больше ни секунды, я набросился на Джо Стритера с кулаками. Потрясенный яростью моей атаки, он подался назад, и мы неумело сцепились у берега Темзы, обмениваясь слабыми ударами и девчоночьими щипками в такой близи от существа в реке, что слышали его блаженное шипение, его сопливые проявления радости и отталкивающее довольное урчание.

Я толкнул Стритера в плечо, развернул его и лягнул в живот. Хотя от удара ноге стало больно, предатель соскользнул назад, оступившись на мокрой слякотной набережной. Большая часть перил у него за спиной была снесена людским потоком, а потому, когда я лягнул его еще раз, ничто не могло спасти Стритера от падения в воду. Он попытался ухватиться за единственную оставшуюся секцию ограждения. К моему удивлению, в его глазах блеснуло что-то похожее на слезы.

— Этого не должно было случиться. Они сказали, что ей ничто не грозит.

— Они вас обманули, — сказал я. — Конечно, они вас обманули.

— Ты не понимаешь. — Теперь я увидел, что не ошибся — у него действительно слезы стояли в глазах. — Я сделал это только ради нее. Я хотел вернуть ее. Я хотел начать все сначала.

Выглядел он жалко — великий Джо Стритер, Яго для короны, Квислинг[68] для этой твари, а теперь всего лишь еще один олух, цеплявшийся за жизнь любой ценой, еще один неудачник, еще один авантюрист, ввязавшийся в игру не на той стороне. Мефистофель на паперти.

Я думаю, самое доброе, самое достойное и порядочное, что я мог сделать, — это протянуть ему руку помощи. Вот если бы мы были персонажами какого-нибудь голливудского фильма, в которых эволюция героев непременно вытекает из полученных ими жизненных уроков, именно так и произошло бы.

Но в тот день на берегу реки события развивались иначе. Я ударил Джо Стритера ногой в лицо, и, должен признаться, хруст его ломающихся зубов был один из самых приятных звуков, какие я слышал в жизни. Он выплюнул выбитые зубы и закричал на меня в ярости и отчаянии, умоляя о милосердии.

И тогда я со всей силы ударил подошвой по его пальцам.

С последним воплем он отпустил перила и жалко шлепнулся в реку. Я сочинял язвительное замечание по этому поводу, когда тринадцать с половиной стоунов[69] королевской плоти врезалось мне в бок, и мы оба свалились в бурлящую воду.

Я уже даже попрощался с жизнью. Несколько мгновений мы все трое — принц, Джо Стритер и я — барахтались в Темзе, бестолково молотя руками, задыхаясь от холода и безуспешно борясь с течением. Вдруг я почувствовал, что ко мне подбирается что-то скользкое и сильное, и тогда я понял, что это еще не конец. Пока не конец.

Думаю, я даже попытался закричать, но рот был полон речной водой. Что-то скользнуло сзади по моей шее, оплело плечи, крепко обхватило за грудь. Последнее, что я помню, — это ощущение движения, как меня быстро волокут по речной воде, затаскивают в брюхо этой твари, в черные глубины Левиафана.

То, что лежало в Темзе в тот день, было прекрасно и удивительно. Ламб должен был бы приветствовать его песнями хвалы и благодарности. Он должен был бы целовать его. Он должен был бы склониться перед ним и почитать его как живого бога.

28

Первая моя мысль была: я попал в чистилище.

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы осознать свое главное чувство. Это была скука — расслабляющая, отупляющая, изнуряющая скука.

Я сидел за столом в офисе — теплом, сухом и явно обыкновенном. Передо мной был включенный компьютер, на мониторе висела какая-то таблица. Рядом — телефон, кипа папок мышиного цвета, канцелярские принадлежности в ящике стола. Воздух был наполнен привычными звуками — слабым гудением компьютеров, всхлипами ксерокса, назойливым комариным писком телефонов. Откуда-то, как обычно, доносился несмолкаемый хруст чипсов.

Я повернул голову, чтобы посмотреть на тех, кого инстинктивно считал своими коллегами, но так никого и не смог толком разглядеть. Лица были загорожены мониторами, смазаны расстоянием или затенены.

Не зная, что делать дальше, я занялся тем, что обычно делал на работе. Я откинулся на спинку стула и вперил взгляд в экран, хотя эта таблица с чужими буквами, отвратительным алфавитом и невразумительными колонками цифр не имела для меня никакого смысла.

Я уже был готов закричать (без четверти три в среду чувства обостряются до невыносимых пределов), когда на столе ожил телефон. А вы знаете, что я чувствую, когда звонят телефоны.

— Алло?

— Доброго вам утра, сэр. — Человек говорил так, будто мочился в это время.

— Кто это?

В трубке раздался другой голос — с другим акцентом.

— Не мог бы ты притопать в кабинет, приятель? Тут надо одно дельце порешать.

— Где?..

Меня тут же оборвал третий голос, более ломкий, чем предыдущие.

— Мы в конце коридора, мой друг. Вторая дверь справа.

Я осторожно положил трубку, встал из-за стола и, по-прежнему не видя лиц своих сослуживцев, бочком направился к двери. На ходу, вздрагивая от отвращения, я понял, что стены, пол и потолок в этой конторе сделаны не из бетона или кирпича, а из какого-то мягкого, горячего губчатого вещества. Несмотря на все усилия забыть, я помню, что идти по этим коридорам было все равно что пытаться бежать из тряского замка, сооруженного из мяса.

На дверях был фирменный логотип — цветной кружок, — а под ним название компании, в офисе которой я, очевидно, находился:

ЛЕВИАФАН

Но что по-настоящему напугало меня, напугало до конвульсий, так это те самые четыре жутких слова:

ХРАНЕНИЕ И ПОИСК ИНФОРМАЦИИ

Когда Артур Виндзор открыл глаза, оказалось, что он тоже сидит — в чистоте, тепле, сухости и уюте, хотя и испытывает некоторую скуку.

Не то чтобы это было странно. Мы всегда гордились своими безукоризненно высокими стандартами гостеприимства, хотя нас неизменно и постигает разочарование в связи с тем, что наши гости обычно не в состоянии вполне оценить, какую изумительную работу мы проделываем здесь, в Левиафане.

Принц сидел за длинным столом на козлах, в сырой, плохо освещенной комнате без окон. Рядом с ним восседала толстая женщина и с механической эффективностью сортировала неустойчивые кипы папок.

Поскольку после прошлой их встречи она прибавила немало фунтов, Артур не сразу узнал ее.

— Мама?

— А я все думала, что это тебя задержало, — сказала королева, даже не потрудившись оторваться от своей работы.

— Мама, — снова сказал принц, — что это за место?

Монархиня улыбнулась, и в этом выражении самодовольной легкомысленности Артур увидел сходство с тем жутким восторгом, который светился в глазах его прапрапрабабки.

— Ты что — не знаешь? — сказала она. — Это же Левиафан. Мы теперь — часть этой бестии. — Она подтолкнула кипу папок к нему в руки. — Займись-ка делом и рассортируй эти папки в алфавитном порядке.

Артур с недоумением уставился на то, что было ему вручено и казалось совершенно непонятным и загадочным.

— Мама, я не знаю этого алфавита.

Королева осуждающе поцокала языком.

— Так выучи.

— Зачем мы этим занимаемся? Мы с этим монстром заодно?

— Левиафан — это будущее, Артур. Он будет руководить нами, поддерживать нас, охранять. Наша империя будет процветать. Он сделает безопасными наши границы, защитит нас от агрессии.

— Нет, — неуверенно сказал Артур. — Это все неправда.

— Неправда? Да как же это может быть неправдой?

— Посмотрите, что он делает с нашим народом.

— Насколько я могу судить, Левиафан лишь слегка упорядочивает их жизни. Господь свидетель, большинству из них это необходимо. Я рассматриваю это как некое возвращение военной службы. А ты ведь знаешь, как горячо я это одобряю.

— Бога ради!

— Ну ладно. Если ты не веришь мне — поговори с управляющим. Он довольно разумное существо. Двери его всегда открыты. Шестой этаж, в конце коридора, вторая дверь справа.

Артур повернулся было, чтобы идти.

— Мама?

— Да, дорогой?

— Вы все это подстроили? Вы подсунули мне мистера Стритера? Вы хотели сделать меня рабом амперсанда.

— А в чем дело?

— Зачем вы хотели, чтобы я убил Лаэтицию? Зачем вам это понадобилось?

Королева самодовольно улыбнулась.

— Ты уверен, что хочешь это знать?

Артур, конечно же, ответил, что уверен.

— Твоя жена беременна. Боюсь, я просто не могла вынести мысль, что какой-либо из моих наследников может родиться от этой лживой сучки.

— Это правда? — с удивлением спросил Артур. — Беременна?

— Я думаю, она скрывала это от тебя, пока не была абсолютно уверена. Жаль, что тебе не хватило духа прикончить ее. Но с другой стороны, ничего иного от тебя ожидать и не приходится — размазня. — Она икнула, и ее лицо приобрело темный оттенок амперсандовской розовости.

Артур отошел от матери, громко топая, чтобы не слышать ее издевательств, миновал столы на козлах, за которыми сидели служащие, чьи лица, как он ни приглядывался, оставались нечеткими. Дойдя до выхода, он бросил через плечо:

— Сегодня вечером война закончится.

Королева хихикнула.

— Ах, Артур.

Теперь ее лицо было ярко-пунцовым, и принцу показалось, что под ее кожей что-то двигается, что свищи и фурункулы выходят на поверхность с неимоверной скоростью. Она начала смеяться, и Артур вдруг вспомнил омерзительную смерть женщины в терминале «Евростара», той обреченной курьерши, которая угасла на его глазах, издавая громкие звуки, похожие на взрывы водяной бомбы в жаркий летний день.

От избытка амперсанда лицо королевы стало раздуваться, пухнуть и пульсировать. Артур не мог вынести этого зрелища. У него было жуткое ощущение, что он точно знает, как будут развиваться события.

— Ах, мой дорогой мальчик, — захихикала его мать, ее тело начало разрушаться от какого-то невыносимого внутреннего давления. — Неужели ты не видишь? — Она зашлась истерическим смехом. — Война уже выиграна.

Я постучал в дверь и услышал три голоса изнутри:

— Войдите!

В центре небольшого кабинета стоял длинный черный стол, за которым сидели трое мужчин в черных викторианских одеяниях. За ними была дверь нефритового цвета, и я бы предпочел никогда не узнать, что за нею находится. По одному ее виду я понял, что готов отдать все, чтобы только ее не открывать.

Впрочем, я был не единственным посетителем. Спиной ко мне, сгорбленный и смиренный, на стуле сидел Джо Стритер и печально прихлебывал чай с опущенной головой.

Когда я вошел, первый из троицы поднял на меня глаза. Он говорил с отточенным английским акцентом, как аристократ в юмористическом скетче.

— Кто вы такой?

— Да, собственно, никто.

Сидевший с ним рядом тоже поднял голову. Когда заговорил он, я услышал ирландский акцент.

— И все-таки кто вы?

— Всего лишь клерк-классификатор.

У третьего человека оказалось шотландское произношение.

— Похоже, снег на вас никак не повлиял.

— Я бы хотел услышать кое-какие объяснения, — сказал я, пытаясь придать голосу уверенности. — Там люди умирают, и я должен знать, что происходит.

— Мы открытая организация, — сказал англичанин. — Спрашивайте что хотите.

— Почему это место — офис?

— Разумеется, мы — офис. Передвижной, быть может, но все же офис. На Земле был заблокирован только филиал. Когда его разблокировали, сюда перенесли штаб-квартиру, и я имею удовольствие сообщить, что они прибыли без малейшего промедления.

— Я долгие годы ждал, чтобы увидеть это место, — сказал шотландец, — и должен сказать, что не разочарован.

— Это офис, — настойчиво повторил я. — Левиафан — это, черт его побери, офис.

Ирландец пожал плечами.

— А чего вы ожидали?

— Я ждал чего-нибудь чудовищного.

— Но мы и так чудовищны, — рассмеялся ирландец. — Чудовищно успешны.

Шотландец, глядя на меня, засветился улыбкой.

— Корпорация Левиафан — самый крупный и успешный в известной вселенной бизнес архивирования и хранения информации.

— Архивирования и хранения? — сказал я. — Вы шутите?

— Хранение информации — это всеобщая проблема, приятель.

— И что же?

Англичанин улыбнулся.

— Левиафан предлагает решение. Мы находим планету с подходящей средой и коренным населением, способным хранить интересующую нас информацию в силу возможностей их физической природы, и просто загружаем эту информацию в их организмы. Большая часть планет в этой части галактики приспособлена под нужды Левиафана.

Я смотрел на них с ужасом и недоверием.

— Вы используете человеческие существа как живые хранилища?

Англичанин улыбнулся.

— Вы ведь срубаете деревья, чтобы делать бумагу. Принцип тот же.

— Как вы можете? Ведь вы такие же, как мы. Вы — человеческие существа.

Шотландец пожал плечами.

— Между нами, мистер Ламб. Среди нас теперь не так уж много таких, кого по справедливости можно назвать человеческими существами.

С какой стати мы должны извиняться? Мы всего лишь удовлетворили спрос. Если бы мы не предложили эту услугу, если бы не переоборудовали планеты в каталожные ящики, то можете не сомневаться, это сделал бы кто-нибудь другой и почти наверняка по куда как менее приемлемым ценам. Таковы законы бизнеса.

Впервые с того момента, как я вошел в эту комнату, заговорил Джо Стритер, слабым жалостливым голосом.

— Вы сказали, что сделаете меня героем. Вы обещали возвести меня к богам.

Тут я не мог сдержать себя, не мог не рассмеяться.

Джо повернул ко мне свое маленькое хитрое лицо.

— Что тут такого смешного?

— Вы не станете богом, — выдохнул я. — Вы будете клерком-классификатором.

Шотландец покачал головой.

— Вы нас подвели, Джозеф. Вам не удалось убедить принца принять ваш образ мышления.

— Но ему помогали! — взвился Стритер. — Конечно, теперь я это понимаю.

Словно для того чтобы усилить ощущение совершенно неправдоподобного сна, населенного людьми, о которых ты не вспоминал годами, и смутно знакомыми обитателями телика, дверь за моей спиной с шумом распахнулась и в комнату стремительно вошел наследник престола.

Англичанин раскинул руки в льстивом приветствии.

— Добрый день, сэр. Мы счастливы, что вы смогли к нам присоединиться.

Принц почти и не взглянул на людей за столом. Его гнев был направлен на старого приятеля.

— Стритер!

— Чего надо, шеф? — На мгновение вернулся прежний Джо, маленький наглый авантюрист, который когда-то, видимо, охмурил мою несчастную Эбби.

Да не твою, Генри Ламб. Ты что — еще не понял этого? Она никогда не была твоей.

Лицо Стритера покрылось розово-алыми пятнами. Он уронил чашку — та упала на пол и разбилась.

Шотландец посмотрел на него.

— Нам придется отпустить тебя, сынок.

— Да вы что, парни? — завопил Стритер. — Давайте по справедливости.

Его явно мучили боли, и у меня были большие подозрения, что впереди его ожидают еще более сильные. Пол под ногами Стритера начал разжижаться, превращаясь в грязь вокруг его ботинок. Он поднял на нас глаза, в которых застыл ужас.

— Пожалуйста, — прохрипел он. — Пожалуйста, помогите мне.

Я в ужасе смотрел на него, не в силах пошевелиться. Но принц, как ни странно, отрицательно покачал головой.

— Нет, — сказал он. — Довольно. На этот раз мне хватит твердости.

Джо умоляющим взглядом посмотрел на принца и тихо застонал.

— Наконец-то, — довольно заурчал Артур, — наконец-то я окропил себя кровью.

Щупальце, ощетинившееся наростами, выскользнуло из стены, дотянулось до рта Стритера и проникло внутрь — ввинтилось в его горло, накачивая его иноземными словами и цифрами, наполняя непомерным объемом информации. Глаза Стритера увеличились до невероятных размеров. Не выдержав ужаса всего происходящего, его разум надломился.

Пол под его ногами разверзся, как топь. Она засосала ноги бедняги Джо, поглотила его бедра, гениталии, туловище и, невзирая на его крики, продолжала затягивать все дальше в свои глубины.

Артур, казалось, и не заметил этого. Он повернулся к англичанину, ирландцу и шотландцу.

— Я хочу аннулировать сделку, заключенную моей прапрапрабабкой.

— Крайне сожалею, — сказал англичанин, — но, боюсь, это невозможно. В конце концов, мы подписали договор. И разумеется, он не допускает двойного толкования.

— Я отказываюсь вести переговоры со слугами. Позовите управляющего.

— Вы хотите поговорить с боссом? — спросил ирландец.

Артур кивнул.

Шотландец ухмыльнулся и указал рукой в сторону нефритовой двери.

— Через эту дверь, сэр, если вы настаиваете.

Ирландец потянулся через стол и нажал кнопку переговорного устройства.

— Извините за беспокойство, сэр, но не могли бы вы принять принца на пару слов?

Звук, донесшийся из аппарата, был абсолютно неописуемым. Такие звуки не могут рождаться на земле. Жуткий, убийственный рев, невыносимый крик чего-то рожденного за миллиарды световых лет от Саут-Бэнк.

Между прочим, это наш управляющий. Самый успешный генеральный директор из тех, кого когда-либо удавалось заполучить Левиафану. Этот человечишка должен за честь считать одного дозволения быть представленным ему.

— Он говорит, вы можете войти, — ровным голосом произнес англичанин, очевидно давно усвоивший противный язык чудовища. — Не советую вам попусту тратить время. По собственному малоприятному опыту знаю, что он не любит, когда его заставляют ждать.

— Могу я взять с собой друга? — невозмутимо спросил Артур.

Шотландец пожал плечами.

— Вам лучше поторопиться.

Принц приблизился к нефритовой двери и поманил меня за собой.

— Вы хотите, чтобы я пошел с вами? — спросил я, отчаянно надеясь услышать «нет».

Принц кивнул. Я неохотно подошел.

С другой стороны двери доносились звуки движения генерального директора. Мы слышали, как он ползает и скользит, слышали его гремучее дыхание, биение его хвостов, хриплые глотательные звуки, что он производил, готовясь к нашему прибытию.

— Пожалуйста, — сказал я. — Пожалуйста, не заставляйте меня идти туда.

— Это необходимо.

Все внутри меня протестовало против этого, я испытывал тот же атавистический страх, что и неандерталец, вглядывающийся в темноту, когда за его спиной угасает пламя костра.

— Я не могу.

— Генри, вы для этого и родились.

За нами поднялся англичанин.

— Постойте. Могу я узнать имя молодого человека?

— Да-да, — встал со своего места шотландец. — Хороший вопрос.

И конечно, то же самое сделал и ирландец.

— Скажите-ка нам.

Принц медленно повернулся к ним и распростер руки, защищая меня.

— Идите, — резко бросил он. И с улыбкой обратился к юридической фирме Холворма, Квилинана и Килбрета, к тем жалким отступникам, анекдот о которых так и недорассказал мой дед. — Его зовут Генри Ламб, — сказал Артур. — И он — механизм вашего уничтожения.

Внезапно англичанин, ирландец и шотландец набросились на нас, они шипели от злости и двигались быстрее, чем любое человеческое существо. Клацая зубами, орудуя ногтями, они отталкивали принца и тянулись ко мне, словно гончие, у которых отнимают добычу. Шотландец был прав — в этих существах действительно осталось мало человеческого.

— Идите! — закричал принц, схватившийся с англичанином. — Бога ради, делайте то, что вы должны делать.

Я взялся за ручку двери и вдруг почувствовал, как меня тянут за рубашку. Ирландец и шотландец явно намеревались сразиться со мной в рукопашной. Но я помнил свой долг и решительно высвободился из их хватки.

Они уже не могли меня остановить. Я вошел внутрь и на долю секунды…

…снова оказался в 1986 году, мне снова было восемь лет, и я шел на съемочную площадку, чтобы произнести свою остроту. Я почувствовал жар студийных вспышек, увидел операторов, ухватил краем глаза деда — он смотрел на меня и терпеливо ждал, когда я произнесу написанные им слова.

Потом обман рассеялся, и остались только я и генеральный директор — скопление зубов, щупалец, когтей и громадный молочно-белый глаз, словно выдолбленный зубилом, — видение мисс Морнинг во плоти.

Хотелось закричать. Способность к рациональному мышлению тут же оставила меня, я почувствовал слабость и уже был готов потерять сознание, как в день первой встречи с Дедлоком. Но все же мне удалось удержаться на ногах. И даже выдавить из себя единственное, что пришло в голову, — старую дурацкую шутку, которую никто не понимал и которая до сих пор преследовала меня. Мою реплику. Ту самую старую реплику. Заклинание в самой сердцевине Процесса.

«Я тут ни при чем…»

Слишком поздно поняв, что происходит, чудище стало сопротивляться, используя силу своего могучего разума против моего. Слыша, как пульсирует кровь в голове, я собрал последние силы и договорил фразу.

«Это дед виноват».

Процесс сделал свое дело — согнул время, сжал материю, и, словно издалека, я увидел свое прошлое, лежащее передо мной, как железнодорожные пути, ведущие к одному пункту назначения, конечной станции, давным-давно выбранной для меня. Процесс выхолостил меня, изменил для единственной цели — чтобы удержать джинна в бутылке, паука в банке.

То, что случилось потом, было похоже на втягивание, всасывание, вдыхание. Я чувствовал, как эта тварь, громадный змий, чудище о семи головах, яростно борется со мной, бьется и противится моему притяжению, но в конце концов я втянул его в себя и связал там, в глубине, где должна находиться моя душа.

29

Город, конечно, выжил, как и всегда выживал.

С другой стороны, деятельность Директората официально прекращена. Дедлок, Джаспер, Барнаби и Стирфорт сгинули, война закончилась, а тайны программы «Дубль», к счастью, ушли в небытие вместе с человеком, чье настоящее имя (если верить хоть чему-то из того, что он говорил мне) было Ричард Прайс, в тот момент, когда он накачался до счастливой бесчувственности в номере для новобрачных одного из лучших отелей Лондона.

Но я подозреваю, что Директорат не исчез до конца. Слишком долго он боролся за существование, слишком трудные пережил времена, чтобы исчезнуть вот так, не оставив и следа. Думайте об этом, что хотите, но не признать тараканью способность к выживанию у этого учреждения вы не можете. И потом, насколько мне известно, несчастная, преображенная Барбара остается на свободе.

Если сущность Левиафана съежилась и сжалась внутри меня, то его физическая оболочка, его мертвая плоть все еще качалась на волнах Темзы, остывала и начала разлагаться. Многие ученые проявляли к нему жаркий интерес, хотели вскрыть и исследовать, но в конце концов ради здоровья граждан и безопасности государства тушу решили просто сжечь, громадный змий был предан огню, а могущественная корпорация Левиафан, лидер рынка хранения и поиска информации, по частям засунута в топку.

Чтобы извлечь чудовище из воды, распилить и расчленить его для транспортировки, потребовались неимоверные усилия военных и гражданских служб по ликвидации чрезвычайных ситуаций, тем не менее времени на это ушло немало. Мясо начало разлагаться с невероятной скоростью, и, поговаривают, вонь висела на улицах несколько дней.

Те, кто приложился к щупальцам, почили вечным сном. На Трафальгарской площади прошла довольно слезливая поминальная служба под председательством премьер-министра, который, на счастье, оказался в Женеве во время снегопада, хотя эти события и заметно его состарили. Некоторым из его кабинета повезло гораздо меньше.

Те, кто не добрался до реки и не наглотался жидкой информации, быстро оправились. Было, конечно, много всякой неразберихи, возмущенных опровержений, слезных признаний и в конечном счете немало приторной скорби. В тот день многие люди оказались на грани гибели, но в большинстве своем были спасены. В конце концов все сделали единственное, на что были способны, — вздохнули поглубже и с удвоенной энергией вернулись к жизни, и водворился прежний заведенный порядок, с его рабочими неделями, утренними поездками и ежедневной толкотней в центре города.

Ну и конечно, я. Я тоже остался в живых.

После того как ловушка Процесса захлопнулась, все почернело, и из того, что происходило дальше, я запомнил только мимолетные вспышки, словно выхваченные из темноты. Вот сильные руки вытащили меня из воды, влили в горло какую-то теплую укрепляющую жидкость, опустили на что-то мягкое, и началась долгая убаюкивающая поездка в машине.

Когда меня нашли, я, судя по всему, был в горячке, без конца бормотал про снег, генерального директора, информацию. Первое, что я помню, это пробуждение здесь, в постели в Хайгрове,[70] где вы столько сделали, чтобы ликвидировать ущерб, нанесенный ошибками и заблуждениями ваших предков, и где вы проявили столь любезное гостеприимство, благодаря которому я чувствовал себя как дома.

С огромным удовольствием я узнал, что вас, вашу милую жену и меня ждет радость — ни больше ни меньше, чем рождение вашего сына или дочери, чье появление сейчас, когда я пишу эти строки, ожидается со дня на день.

Но есть кое-что самое невероятное, о чем я вам не рассказал.

Это голос у меня в голове. Заговорив в первый раз, он произнес только шесть слов, после чего замолк. Естественно, некоторое время я пытался убедить себя, что все это мне приснилось, что это некое странное побочное действие, слуховая галлюцинация, вызванная крайней усталостью.

Но в последние несколько дней стало хуже — гораздо хуже, и теперь для меня пришло время признать правду. Левиафан жил внутри меня и набирал силу.

То, что находилось внутри Эстеллы, было лишь филиалом Левиафана. То, что ношу в себе я, — его штаб-квартира, его мозг, его мыслительный центр. Боюсь, потребуется немалая жертва, чтобы упечь его навсегда.

Вообще-то говоря, мне кажется, я знаю, что будет дальше. Вы, наверное, уже и сами это поняли. За последние несколько дней моя одежда сильно увеличилась и обвисла. Мой голос стал выше, часто ломается и дает петуха, иногда совсем по-детски. Но странное дело, я чувствую себя лучше, чем прежде. Иногда мне даже хочется смеяться.

Можете делать с этой рукописью все, что пожелаете. Заприте ее в ящике стола. Сожгите. Можете даже опубликовать. Ведь, в конце концов, это только слова.

И последнее. Правда о голосе, который вырвался из моей головы на эти страницы.

В первый раз я услышал его в тот же день, когда очнулся здесь. От этих звуков меня затрясло. Это был не просто голос, а целый хор голосов, слившихся в один. Это был голос Левиафана, голоса англичанина, ирландца, шотландца, старой королевы, существа за нефритовой дверью, гул роботов и — в самой глубине, в неведомых темных недрах его существа — непривычно горький, но вполне самоуверенный голос мистера Стритера.

«Это не конец, — сказал он. — Встреча в пустоши еще впереди».

Послесловие редактора

Прошло уже два дня, как я простился с Генри Ламбом. Раньше мне не хватало мужества взяться за перо. К тому же оказалось, что писать я могу только при свете дня, когда рядом жена и дочь, когда в доме зажжены все лампы и поблизости нет никаких зеркал и других отражающих поверхностей.

В конце концов мы нашли его. Подбросив рукопись к моему порогу, он взял одну из наших машин и поехал в Фене,[71] намереваясь сразиться с тем, что пряталось внутри его и водило его рукой при написании тех глав повести, которые принадлежали не ему.

Однако навстречу нам, навстречу сиренам и стае репортеров, которые собрались здесь, невзирая на мои горячие возражения, из вересковой пустоши нетвердой походкой вышел не Генри Ламб. Тот человек, которого я знал, исчез с лица земли.

После прочтения рукописи Генри я часто думаю об Эстелле, о ее описании того, что происходит, когда внутри тебя сидит Левиафан, как это чудовище отслаивает внешнюю лакировку и обнажает истинную личность под ней.

Мы вышли из пустоши с мальчиком лет восьми-девяти, он казался совсем маленьким и нелепым во взрослой одежде, которая уморительно висела на нем и волочилась по грязи. Я почти сразу разглядел тот отвратительный желтый джемпер, но мне понадобилось некоторое время, чтобы узнать ребенка, потерявшегося в нем. В конечном счете мне пришлось просмотреть старые телевизионные записи, прежде чем последние сомнения у меня пропали.

Мальчик был не слишком разговорчив. Вообще-то он произносил одну-единственную фразу, одни и те же несколько слов, которые повторял снова и снова. Это была старая реприза, лишенная всякого смысла и теперь еще менее забавная, чем прежде.

Два дня назад я зашел попрощаться. Сильверман, разумеется, организовал все великолепно — маленькая ложь в моем официальном расписании, агенты службы безопасности в штатском, скромная машина без опознавательных знаков. В моем новом положении лучше быть осмотрительным.

Читатель может увидеть мрачный юмор в том, где мы теперь держим Генри. Он находится под землей, в глубоких подвалах городского дома моего первого министра, в самом центре мелового круга.

Кажется, он не повзрослел ни на один день и остается все тем же ребенком. Он совершенно не потеет. Ни капли пота не было обнаружено на его ребячьих подмышках, ни малейшей струйки на его икрах, ни мальчишеской влаги на затылке. За ним хороший уход, и, хотя он и сидит под замком, я распорядился, чтобы в камеру ему доставляли только самое лучшее. Я категорически настоял на том, чтобы те, кто охраняет его и заботится о нем, были людьми в высшей степени надежными, дабы избежать повторения того, что получило название «проблема Хики-Брауна».

Разумеется, Генри никогда не покидает своей камеры. Я обязан ему жизнью, но это вряд ли поможет бедняге когда-нибудь выйти оттуда.

Как и обычно, во время моего последнего посещения он, казалось, не понимал, что я там. Я взял с собой Сильвермана, но Генри словно совершенно не замечал нашего присутствия и на протяжении всего визита бесконечно повторял все те же восемь слов.

Странно, но в меловом круге вместе с ним сидел маленький серый кот; свернувшись у его ног, он счастливо мурлыкал и, казалось, был совершенно доволен жизнью. Я спросил, как животное попало туда, но вас, вероятно, не удивит, что никакого убедительного объяснения его присутствия так и не услышал.

Я попрощался и, все еще утирая слезы и заверяя в моей неизменной поддержке, отправился в уборную, а Сильверману, несмотря на его возражения, приказал ждать наверху.

Закончив свои дела и приступив к омовениям над раковиной, я почувствовал какое-то движение и увидел неожиданно мелькнувшее в зеркале цветовое пятно.

У меня за спиной стояли два человека. Я не имею ни малейшего понятия, как они проникли сюда, никем не замеченные, никем не остановленные, хотя нет нужды говорить, что я сразу же узнал их.

Да и кто бы их не узнал — в этой одежде, с шишковатыми коленями, с их незабываемым зловещим видом.

— Хэлло, сэр!

— Наше вам, Артур, старина.

Я отважился обратиться только к их отражениям и спросил, что им от меня надо.

— Просто решили заглянуть, сэр!

— Зашли немножко поболтать!

Тихо, стараясь не опускать голову, я сказал, что без их помощи Лондон лежал бы в руинах.

— Что вы, сэр, вы заставляете нас краснеть!

— Прекратите, сэр, вы нас смущаете. Вот у Буна уже цвет как у кетчупа.

Я сказал, что никогда не мог понять, что ими движет.

В ответ эти ужасные существа рассмеялись.

— Немного терпения, старина.

— Скоро вы будете видеть нас гораздо чаще.

В горле у меня пересохло. Я спросил, что они имеют в виду.

— Мы будем регулярно заглядывать, сэр. Хокер и я.

— Приглядывать, как тут дела.

— Мы хотим быть уверены, что ваша попытка будет более удачной, чем у вашей семейки.

— Мы будем вашими советниками, сэр!

— Серыми кардиналами!

— И нечего гримасничать, старина!

— Верьте мне. — Бун ухмыльнулся и коснулся своей шапочки в издевательском приветствии. — Вы нас и замечать-то не будете.

Я вздрогнул и отвел глаза. Когда я повернулся, Старосты исчезли, единственным свидетельством их посещения был запах фейерверка и щербетных леденцов.

Я поспешил уйти из этого места, даже не стал сушить руки и едва сдерживался, чтобы не перейти на бег, идя мимо фотографий умерших премьер-министров, мимо обслуживающего персонала, агентов службы безопасности и чиновников.

На улице под безжалостным солнцем мне пришлось остановиться, перевести дыхание и собраться с мыслями, потому что в страшный миг осознания я понял, что только что видел картину моей оставшейся жизни.

Сильверман ждал меня.

— Сэр? — сказал он, голос его, как всегда, был сама невозмутимость и почтительность. — Все в порядке?

Я попытался ответить ему, но язык не слушался. Я обнаружил, что совершенно не могу произнести их имена.

Сильверман подвел меня к машине, помог сесть и сделал то, что он умеет лучше всего, — успокоил меня, утешил, дал мне надежду и опору. Но иллюзий у меня нет. Я знаю, что будет дальше.

Каждый день моей жизни люди-домино будут со мной, и я думаю, что больше уже не напишу ни слова.

АВ

Автор хочет выразить благодарность:

Саймону Спантону и Джиллиану Редфирну за их редакторскую работу.

Виду Роджерсону за его бесценные советы.

Бену Мардсену и Майклу Кейнсу за их постоянное содействие.

Томасу Эллису и Кристоферу Барнсу за их неоценимую помощь в исследованиях.

Моим родителям за их неизменную поддержку.

Амелии за то, что она продолжает изменять все.

Примечания

1

Популярные в Великобритании рождественские песенки. (Здесь и далее примечания переводчика.)

2

Бартс — часто используемое сокращение для лондонской больницы Святого Бартоломея.

3

Тутинг-Бек — район в Южном Лондоне.

4

Название известной студенческой пивной.

5

Халяльная пища — т. е. пища, разрешенная исламскими законами.

6

Районы Южного Лондона.

7

«Лондонский глаз» — название знаменитого лондонского колеса обозрения.

8

Сорт мягкого сыра.

9

Ситком — ситуационная комедия.

10

Один из главных телевизионных каналов Великобритании, специализируется на показе классических комедий Би-би-си.

11

Сент-Чад — больница в Лондоне.

12

Гарфилд — кот, персонаж комикса и мультфильма.

13

В английской традиции называть больничные палаты именами жертвователей.

14

Алан Тьюринг — английский ученый, математик, во время войны успешно участвовал в расшифровке немецких секретных посланий.

15

Малобюджетный английский телевизионный сериал.

16

Барбара Энн Виндзор (р. 1937) — английская актриса, известная в первую очередь по участию в сериале «Продолжаем».

17

Сид Джеймс (1913–1976) — английский актер, ставший популярным благодаря съемкам в ряде ситкомов.

18

Рей Галтон (р. 1930) и Алан Симпсон (р. 1929) — английские сценаристы, работавшие на радио и телевидении в период с 1954-го по 1974 год.

19

«Шоу Гуна» — программа, транслировавшаяся по английскому радио с 1951-го по 1960 год.

20

ЭОО, или «Это опять он», — комедийная радиопрограмма, выходившая на Би-би-си с 1939-го по 1949 год.

21

Ситком (комедия ситуаций) об английском военном корабле «Траутбридж».

22

Элифас Леви (1810–1875) — французский оккультист, маг.

23

НКТ — Национальный кинотеатр (National Film Theatre — NFT), ведущий репертуарный кинотеатр Великобритании.

24

Газета, основанная в 1991 году в благотворительных целях, продается на улицах.

25

Торговый и деловой центр в восточной части Лондона.

26

Джозеф Кэри Меррик (1862–1890), известный также как Человек-слон, приобрел популярность из-за чудовищно деформированного тела.

27

Замок Балморал — загородное имение королевской семьи в Шотландии.

28

Популярная в начале 1980-х годов в Великобритании песня поп-группы Dexys Midnight Runners.

29

Песня Рики Мартина.

30

Название бельгийского пива.

31

Народное название крепкого пива, каким и является «Стелла».

32

Один из первых телеканалов корпорации, созданный в 1930-х годах.

33

Эти персонажи, впервые появляющиеся в романе «Сомнамбулист», называют себя Старостами, имея в виду школьных старост, чему соответствует и их одежда — коротенькие штанишки и пр.

34

Песня, исполняемая в честь кого-либо в связи с важным событием в его жизни.

35

Улица, идущая от Букингемского дворца до Трафальгарской площади. На Мэлле расположена и резиденция принца Уэльского Кларенс-хаус.

36

См. У. Шекспир. Гамлет. Акт II, сцена 2. Перевод М. Лозинского.

37

Психодиагностический тест для исследования личности, созданный в 1921 году швейцарским психиатром Германом Роршахом.

38

Майванд — деревня в Афганистане, где в 1880 году во время второй афганской войны произошло кровопролитное сражение. Севастополь в этом контексте означает ставшую печально известной в английской истории атаку легкой кавалерийской бригады во время Крымской войны — бригада была почти полностью уничтожена силами защитников Севастополя. Балаклава — поселок в Крыму, вокруг которого происходило одно из сражений Крымской войны. Кабул — имеется в виду одно из кровопролитных сражений англоафганских войн. Сражение у Роркс-Дрифт — боевое столкновение зулусов и англичан во время англо-зулусской войны 1879 года. Во время последнего сражения наполеоновских войн — битве при Ватерлоо — погибло более 50 тысяч человек.

39

«Дочь мудрости» — название одного из романов Генри Райдера Хаггарда.

40

«Радио-четыре» на Би-би-си передает разнообразные разговорные программы, включая новости, драматические постановки, комедии, передачи о науке и истории.

41

Роберт Эрскин Чайлдерс (1870–1922) — английский писатель, автор известного романа «Загадка песков».

42

«Двойная наука» — ситком, передававшийся по «Радио-четыре» на Би-би-си.

43

Фамилия героя — Lamb — в переводе с английского означает «овца».

44

Тайзер — легкий алкогольный напиток, популярный в Англии.

45

Район Лондона, известный тем, что там расположен Королевский ботанический сад.

46

Гряда холмов в западной части Англии.

47

Персонаж «Рождественской песни» Чарлза Диккенса.

48

Ахав — имеется в виду персонаж романа Германа Мелвилла «Моби Дик, или Белый кит».

49

Здесь: район Южного Лондона.

50

Эстуарный английский — диалект, на котором говорят в Юго-Восточной Англии и в районах на берегах Темзы и ее устья; кроме того, так иногда называют язык лондонских кокни.

51

Имеется в виду Кнуд Великий (994–1035) — король Англии и Дании. Кнуд велел поставить свой трон на берегу и приказал приливу остановиться, не дойдя до его ног; прилив, конечно, не подчинился королю.

52

О. К. Корраль — местечко в Тумстоуне, штат Аризона, известно тем, что в 1881 году там произошла перестрелка между силами правопорядка и ковбоями, в ходе которой было убито три человека. Джон Холидей — один из участников этой перестрелки, которая впоследствии была положена в основу фильма «Тумстоун» с Куртом Расселом в главной роли.

53

Район Лондона, южный берег Темзы.

54

Брилкрем — лосьон для волос.

55

Это слово образовано от mock (поддельный) и cockney (язык лондонских низов) и используется для обозначения диалекта, которым пользуются, в частности, политики для завоевания популярности.

56

Имеется в виду символ «Макдоналдса» — желтая буква «М», выписанная в форме арок.

57

В переводе с английского эти слова означают соответственно «добродетель» и «милосердие».

58

«Евростар» — сеть скоростных железных дорог между Лондоном, Парижем и Брюсселем.

59

Имеется в виду роман Чарлза Диккенса.

60

Айлингтон — один из центральных районов Лондона, в котором находится Аппер-стрит.

61

Секстон Блейк — детектив, персонаж популярных английских комиксов.

62

Слабоалкогольный напиток на основе рома.

63

Конга — популярный кубинский танец.

64

Это имя широко известно по роману Диккенса «Большие надежды». В связи с этим персонажем любопытно отметить, что в романе действует и некая Эстелла Хэвишам.

65

Удар милосердия (фр.).

66

Мауриц Корнелис Эшер (1898–1972) — нидерландский художник-график. Известен прежде всего своими концептуальными работами по дереву и металлу, в которых он мастерски исследовал пластические аспекты понятий бесконечности и симметрии, а также особенности психологического восприятия сложных трехмерных объектов.

67

Обелиск, вывезенный из Египта и установленный на набережной Темзы.

68

Видкун Квислинг — норвежский политик, нацист, после Второй мировой войны был расстрелян по обвинению в государственной измене. Имя Квислинг стало во всем мире символом предательства.

69

Стоун — мера веса, около 7 кг.

70

Хайгров — загородная резиденция принца Уэльского в Глостершире.

71

Район в Восточной Англии, самая низкая точка страны.

Content

Джонатан Барнс
Люди Домино

От редактора

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

Послесловие редактора

Примечания