Черникова Елена Вячеславовна

Скажи это Богу

А Я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас.

Мф., 5: 44

Пролог

В те дни я повстречала на Чистых прудах одного забавного человечка. Подстелив под себя огромную полиэтиленовую скатерть, он сидел на скамейке, укутанный в толстое шерстяное, черно-синими ромбами пальто, похожее на плед.

Я гуляла по аллее вдоль пруда - и вдруг вижу это. Сидит с книгой. Темно-малиновую вязаную шапочку надвинул на брови. Читает быстро-быстро страницы две-три, потом возвращается к началу, достает из кармана маленький круглый предмет с кнопкой - и опять перечитывает прочитанное.

Основную площадь его скатерти, расстеленной на скамейке, занимают большие прозрачные пакеты с книгами, а на меньшей, свободной от литературы, и скукожился этот сосредоточенный читатель в пальто-пледе с желтыми пуговицами. И такой он был милый, уютный, а пейзаж - столь странный, что я не выдержала и пошла с ним знакомиться.

- Добрый день, - говорю, - можно мне тут где-нибудь присесть?

- Да-да, добрый, можно, - торопливо отвечает он, не поднимая глаз, и опять хватается за круглый приборчик с кнопкой. И опять читает прочитанное.

- Как поживаете? - спрашиваю я, пристроившись на окраине литературного поля.

- Еще немного, еще чуть-чуть... - бормочет дяденька.

Ну, думаю, это вряд ли, что еще чуть-чуть. Скорее всего, трудная и важная работа у него, раз он весь такой углубленный, кончик носа дергается.

- Вы читали Чехова? - вдруг спрашивает он.

- Читала, - отвечаю я.

- Нравилось?

- И такое бывало, - улыбаюсь я и думаю: посмотрит ли он хоть раз в мою сторону?

- Говорят: гений, гений... - бурчит дяденька недовольно. - А где?

- Что - где? - не понимаю я.

- На какой странице? - И он вдруг резко повернул ко мне свое маленькое безусое лицо с аккуратными морщинками вокруг синих глаз. - Вы кто будете?

- Алина. Гуляю, воздухом дышу.

- Вот вы молодец, детка, что гуляете, а я вот битый час ломаюсь тут и уже дышать не могу. Воздухом... - И он с грустной миной полез в один из пакетов, пошарил и вытянул следующую книгу.

И все сначала. Читает, перечитывает, приборчик с кнопкой, тяжелый вздох.

- А что это у вас? - не на шутку заинтересовалась я. - Что вы делаете?

- Считаю. Это - секундомер. А это - Чехов. Я три?дцать раз просчитал "В овраге" и не могу поймать...

- А что вы... ловите? - удивляюсь я.

- Я ловлю момент истины, - грустно пояснил он мне, очевидно, полагая, что я его понимаю.

- Чехов никогда не описывал корриду, - пытаюсь я вернуть его на землю.

- При чем здесь коррида? - Он наконец вгляделся в меня внимательно и будто даже вынырнул из великих глубин, в коих барахтался до моего появления.

- А при том, что "момент истины" переведен с испанского: это когда специально обученный человек попадает острием своего смертоносного оружия в уязвимое место специально обученного быка и последний начинает умирать.

- Да что вы! - Дяденька потрясен. - А почему же все пишут книжки, статьи, делают телепередачи с таким... хм... убийственным названием? Вы замечали - сколько этих моментов истины в заголовках?

- Конечно, замечала. Но я не из тех, кто любит писать в дорогую редакцию. Образование - дело личное.

- А надо, надо писать! - Он вдруг совсем опечалился. - Писать!.. Это страшное дело.

- Почему же? - Я поняла, что он перескочил на другую тему. Мне стало еще интереснее.

- Вот мне заказали сценарий. Я их по жизни написал тучу. Но тут понадобился такой сценарий, чтобы все близко-близко к современной истории нашего дорогого Отечества, документально и реально, как у Чехова в рассказах о мужиках и бабах, но с элементами триллера, и чтобы все плакали от разных чувств. Понимаете?

- Наверное, понимаю. Но не вижу проблемы. Нормальный заказ. Надеюсь, вы вовремя сдадите текст, - утешаю я его.

- Нет, не понимаете, - вздохнул он. - Вы, наверное, никогда не писали ни прозу, ни драматургию.

Я промолчала и стала что-то искать в своей сумочке, чтобы отвлечь дяденьку от расспросов о моей профессии: в магазинах города активно продавалась моя очередная книга.

Он уже не мог остановиться. Какая-то беда переполняла его сердце и рвалась наружу.

- Я с секундомером, тридцать раз, очень внимательно прочитал гениальный, как сказал мне заказчик, рассказ Антона Павловича "В овраге", от которого я и без секундомера плачу, как обиженный ребенок, и ни разу не поймал момента, где у Чехова начинается драматургическое, каноническое, обязательное в любой завязке вдруг!.. Вы понимаете? Чехов пишет без вдруг! Или я полный идиот.

Дядечка поежился, поплотнее закутался в пальто-плед и устремил прямо в Чистый пруд загоревшийся взор. Видимо, надеялся остудить его в ближайшей проруби. День был теплый, лед пошел пятнами, похожими на проталины.

- Вы чересчур самокритичны, - встряла я в его мероприятие, опасаясь, что пруд растает раньше срока и выйдет из берегов, кипя и булькая.

- ...даже в "Даме с собачкой", даже в ней, - продолжал он свою невероятную исповедь, - нет никакого вдруг, потому что сначала появляется она, а потом он. Вот если бы сначала он, а потом вдруг она...

- Они появляются одновременно, в соседних предложениях. А на другой странице, при посредничестве белого шпица, начинается ваше вдруг, - попыталась я еще раз.

- Ничего подобного, уважаемая, ничего подобного! - воскликнул он и для достоверности протянул мне одну из книг, разбросанных по скатерти. - Вот, читайте!

Книга послушно раскрылась на "Даме с собачкой".

- Я уже читала, - сказала я, но книгу взяла и полистала. Томик был густо проложен белыми бумажками-за?кладками с неразборчивыми карандашными пометками.

- Ничего, кроме банального курортного романчика, там не начинается! - кипел дяденька. - И будь в те времена попроще с разводами и общественным мнением, то всю их новоявленную любовь в кратчайшие сроки можно было бы считать новопреставленной. Вот так-то!

- Вы уверены? - серьезно спросила я.

- Конечно. А вы сами, сами-то - что вы знаете о любви на курорте, о любви в семье, о вздохах на скамейке? Что в ней вообще осталось, кроме обычного везде и всегда сопротивления окружающей среды? Вы знаете хоть один сюжет, в котором интрига держалась бы на любви как таковой? - И он опять посмотрел мне в лицо, очень грозно.

- На курортах я пока не любила, в семье - было дело, даже несколько раз. На скамейке - не помню. Ах да, была и скамейка, - честно перечисляла я, не зная, чем успокоить несчастного сценариста, вдруг дошедшего до чудовищного открытия, что бывают гениальные произведения без правил.

- Мы с вами и сейчас - на скамейке, - сказал он и неожиданно улыбнулся.

- И никакого вдруг, - согласилась я.

- Опять вы меня не поняли. Да я старая развалина, а вы молодая и красивая, и между нами не может быть никакого вдруг, потому что вас явно интересует секс, а мне он не очень нравится как пустая трата времени и сил. Вот и вся любовь! - хихикнул он.

- Вот это да! - Я была потрясена. Он, оказывается, не только воду в пруду взорами кипятил, он, оказывается, успел рассмотреть меня и даже сделать верные выводы.

- Съели? - опять хихикнул он. - Вы небось из Храма топаете?

- Вот это да! - повторила я. - Небось. Топаю. Как вы догадались?

- Вот уж бином Ньютона... Явно брючная дама, но сегодня под пальто надета юбка, в сумке головной платочек: правила соблюдаете. Глаза как заплаканные. О! Я знаю, зачем вы туда ходили. - И дяденька поднял руку.

- Очень обяжете, если скажете - зачем, - попросила я.

- Очередную головную боль себе выпрашивали. Уверен. Вы решили, что мужики все кончились, и пошли просить Всевышнего подбросить вам что-нибудь из неприкосновенного запаса, - торжественно объявил он.

- Да-а... - вздохнула я. - Вот как я, оказывается, выгляжу сегодня...

- И не скажите, что я ошибся.

- А я не знаю. Может, вы и правы. Начитались тут Чехова с секундомером. От таких литературно-математических занятий чего только не сделается с человеком. - Я поправила юбку, застегнула сумку и встала. - Спасибо, голубчик. От всей души желаю вашему сценарию вдруг появиться на свет.

- Берегите голову, - ответил он и привстал, прощаясь.

Необыкновенный контракт,

или Шаманское шампанское

Хрусталь хитренько звякнул. Собеседники медленно выпили шампанское.

- Очень хорошее, - сказала дама. - Шаманское!..

- Вы любите каламбуры? - спросил мужчина, поддевая устрицу.

- Нет-нет, не люблю. Любить каламбуры - удел физиков-теоретиков... Отставных полковников. Альпинистов с гитарами... Могут безболезненно острить сколько захотят, - ответила дама, разбирая королевскую креветку.

В ресторане было безлюдно и тихо. Пришел и ушел официант. Время спокойно стояло на месте, не мешая сотрапезникам общаться.

- А я врач, - сказал мужчина, - но тоже не люблю каламбуров.

- Это меня очень обнадеживает: значит, договоримся. Давайте сегодня питаться только рыбами и продуктами моря, ладно?

- Прекрасная мысль, - согласился мужчина. - Позвольте представиться полно: профессор, доктор, директор собственной клиники, обеспечен, женат, дети, машина, дача, квартира, книги, переводы, международные симпозиумы - словом, Василий Моисеевич Неведров.

- Я знаю. Очень приятно. Алина N, литературный ра?ботник.

- Я тоже знаю. Чудесно. Псевдоним?

- Конечно.

- Да-да, и благозвучный, - подтвердил Василий Мои?сеевич. - Чуть отдает Востоком, но в меру.

- Вот именно. В меру. На самом деле ничего особенно восточного ни во мне, ни в моем псевдониме нет. Там... а... впрочем, об этом позже. Вы не удивлены моим приглашением?

- Помилуйте, я же врач. Мы не удивляемся, особенно в моем возрасте.

- И я могу начать? "Буря протеста, переходящая в овации, данные нам в ощущениях..."

- Как угодно. Но ваши креветки остынут. Их лучше есть молча. Физический мир - это энергия, реагирующая на наши мысли.

- Вы правы, я неуместно спешу. Приятного аппетита.

- Да-да, приятного аппетита, - отозвался профессор и сосредоточился на своих устрицах.

Официант убрал первые тарелки. Дама сполоснула пальчики в стальной лоханочке с лимоном и сказала:

- Так вот, доктор: я - боюсь. Ведь этот недуг как раз по вашей части?

- В частности, и этот. Только вот ваш цветущий вид не выдает никакой болезненности или испуга.

- Доктор, я совершенно здорова и ничем не напугана. И никем. Дело в другом: я боюсь. Мне надо - по контракту - написать книгу. Издательство ждет, переводчики ждут. Я, понимаете ли, известна как сочинитель любовной прозы. Этот товар никогда не выходил и не выйдет из употребления. Но я боюсь...

- ...неужели чистого белого листа? - подхватил доктор с усмешкой. Он прекрасно знал, что почти все писатели прозы давно пересели на компьютер. Привилегию писать рукой, на настоящей бумаге, при свечах, пером и чернилами смогли сохранить за собой только поэты, и то не все.

- Представьте, да. Чистого и белого. Понимаю вашу иронию. Интересно, когда будет суп? - Дама повернулась в сторону зеркального коридора, откуда должен был появиться тихий официант.

- У нас очень большой и сложный суп. Один на двоих. В нем плавают самые разные крокодилы. Так что готовьте место.

- Странно, вы тоже называете морскую продукцию крокодилами. Как и я.

- Это странно? - переспросил доктор с легчайшей укоризной.

- Ах, простите. Вы же профессор. Так что же вы мне посоветуете?

- А вы возьмите лист, то есть включите компьютер, и начните примерно так: "Они встретились на золотистом пляже ранним утром. У нее были огромные голубые глаза, а у него - крепкая круглая задница..." Можно наоборот.

- Потрясающе, - рассмеялась Алина. - И что дальше?

- Ну... дальше они вошли в ласковую, можно - шелковую, воду моря, реки или озера - в зависимости от их материального положения, - но это вы продумаете отдельно... Только не пишите, что они вошли в океан.

- Интересно почему?

- Это на вас креветки так действуют?

- Да.

- Поясняю: обычно океан от озера отличается силой и буйством. Там не поплаваешь просто так, за здорово живешь. Вы плавали в каком-нибудь океане? Да подождите, плакать будете потом, дома... Продолжим. Они вошли в воду. Дальше два варианта. Первый. Они прекрасные пловцы - оба. За минуту они удалились от берега на чемпионское расстояние. Потом легли отдохнуть на спины. Отдохнули. Потом сами понимаете...

- Каждый сильно удивился, что в воде это возможно.

- Правильно! - воодушевился профессор. - А подобное удивление выдает крайнюю молодость наших героев - с точностью до года рождения. Они еще не знают, как это прекрасно в воде, значит, вся их любовная истома пока только теоретическая и впереди у них тернистый путь познания друг друга и этого. И так далее...

- Немножко Колетт, капелька Саган... А второй вариант? - подбодрила Алина.

- Пожалуйста. Он умеет, а она не умеет плавать. Или наоборот. Под ее ногой вдруг камушек - оступилась, закричала, он спасает ее, далее со всеми остановками.

- Спасибо, доктор, - кивнула Алина с удовлетворением. - К выносу сложного супа готова.

- Официант, суп!

- Вы мне очень помогли. А то было так страшно, так страшно начать...

- Ну ладно. Не нравится в воде, давайте начнем ваш роман на суше. Например... да, спасибо, поставьте, пожалуйста, сюда. - Доктор передвинул свой бокал в сторону.

Официант сказал по-французски: "Наслаждайтесь, мсье!" - и удалился.

- Что он сказал? - удивилась Алина.

- Велел наслаждаться.

- Почему он так сказал? - еще больше удивилась Алина, рассматривая громадную керамическую емкость с огнедышащим бурым варевом.

- Шутка. Он образованный.

- У нас две тарелки?

- Ни одной. Сейчас он быстренько догадается их принести. Это блюдо даже на двоих избыточно, а ведь это - одна порция.

- Как хорошо, что я пригласила вас именно в этот ресторан. Вы очевидный гурман. Ах да, симпозиумы, путешествия. Вы знаете мировые кухни.

- Разумеется. Иначе я был бы плохим врачом и не возглавлял бы собственную клинику, - объяснил профессор.

Официант принес две тарелки и разливную ложку.

- Странный официант, - заметила Алина. - В таком шикарном ресторане - и вдруг такое... хм... синкопированное обслуживание!

- Молодой еще, - пояснил профессор, разливая суп. - Ну прямо как наши, то есть ваши, любовные герои. Может, вам именно такого охламона и вывести? Ну может, не в главные герои, а на вторые роли?

- Ну конечно, - мигом согласилась Алина. - И в капле официанта отразится Вселенная.

- Действительно, а какая разница? Вы говорите, что часто пишете. Вам что, до сих пор не все равно про кого?

- Да в общем-то все равно. Все романы автор пишет про себя. Помните: "Мадам Бовари - это я". Флобер, - уточнила Алина.

- Спасибо за науку. - Профессор сосредоточился на супе.

Литературная дама с удовольствием последовала его положительному примеру.

- Понравилось? - спросил профессор через десять минут, вытирая усы.

- Вы про суп?

- Да с супом все ясно, он гениален. Я про мою консультацию.

- Очень, - горячо согласилась Алина. - Суп бесподобен. Сколько я вам должна? У вас почасовая оплата?

- Это зависит, как говорят англичане. Бывает поресторанная. Бывает пороманная. Покантатная, пооперная, попесенная. Смотря кто обращается за помощью. Ваша приятельница, направившая вас ко мне, платила, так сказать, побалетно. Как получит новую партию в новом спектакле, так и платит. Балерина она способная, получает неплохо... Кстати, у нас еще десерт впереди.

- Я не смогу.

- Сможете. Горячие, обжаренные во фритюре бананы с двумя шариками хрустящего, ледяного сливочного мороженого, - от этого еще никто не мог отказаться.

- И все-таки: как мне расплатиться со знаменито?стью?

- Обед оплачиваю, разумеется, я. Так будет естественнее. Роман, придя домой, начинаете сочинять вы. Это менее естественно, но я уже привык, что современные женщины постоянно занимаются не своим делом. Далее: время от времени вы мне звоните, я назначаю встречу в клинике, вы приносите очередную главу или что у вас там получится; я читаю и комментирую ваш труд, назначаю цену - за каждую новую порцию отдельно и вне зависимости от качества труда. Вы возвращаетесь к письменному столу и так далее. И пока ваше творение не обретет приличный вид, вы платите мне гонорар.

- Вы сумасшедший или прохвост? - осведомилась Алина. - Меня даже знаете на какую премию выдвигали?!

- Догадываюсь. Так вот: чтобы в следующий раз не задвинули обратно, вам нужен я. Собственно, вы с самого начала это знали. Деньги у вас есть, я уточнял. Храбрость подрастеряли - это понятно. Все, что вы написали доныне, сбылось, включая гадости и мерзости. Это тоже понятно. Слово сильнее камня. Падает на голову. А вот и бананчики! - Профессор очень обрадовался официанту, поскольку уже утомился играть с дамой в прятки-непонятки.

Сказочный десерт еще на пять минут вывел собеседников за скобки всех искусств, кроме важнейшего, то есть кулинарного.

- Ух ты! - выдохнула Алина, по-детски облизываясь. - Невероятный прилив творческих сил! Как это вам в голову пришло?

- Грубить - в вашем интересном положении - это нормально. Но могу и пояснить: голова - она на то и голова, чтобы ею есть и грубить.

- Доктор, я вам доверяю! - легкомысленно воскликнула дама. - Если уж вы сумели так накормить меня! Крылья режутся!

- Да, осталось захлопать в ладоши и сплясать. Подпишем контракт? - Он открыл саквояжик и достал документ.

Алина прочитала. В бумаге были проставлены все до единого реквизиты, включая точный домашний адрес клиента Алины N, вплоть до этажа и кода в подъезде. Писательница притихла.

- Я, дорогая писательница, очень большой педант, - сообщил ей профессор. - И суюсь в воду, только зная броду.

- Ничего себе! - сказала она. - А как?.. Почему?.. Слов нет.

- Будут, - пообещал профессор. - Подписываете? Заметьте, что мой автограф там уже есть, на обоих экземплярах. И печати, и счет в банке, и - я уважаю закон - пункт об обстоятельствах непреодолимой силы.

Алина внимательно изучила упомянутый профессором пункт: война, революция, стихийное бедствие...

- Но тут нет еще одного обстоятельства! - воскликнула бедная женщина.

- Вы имеете в виду вашу безвременную...

- Вот именно. Мою. И вашу. А контракт считается выполненным только после окончания произведения!

- Извольте, мадам, поясню. На белом свете нет ни одного реально незаконченного произведения. Как и безвременной кончины. Если автор, так сказать, не успел (как пишут невежественные литературоведы, перо выпало из похолодевших рук) - значит, больше не мог. Все. Его отключили. Кончилось небесное топливо. Хотите с десяток примеров?

- Нет, - вздрогнула Алина. - В другой раз.

Она взяла протянутую ей ручку с золотым пером и расписалась на обоих экземплярах контракта.

- Спасибо, мадам. И не думайте, пожалуйста, что я мефистофельствую на ваших простодушных костях. Nil actum credens, dum quid superesset agendum. Латынь: "Если осталось еще что-нибудь доделать, считай, что ничего не сделано".

- И не думаю... о моих костях, - согласилась Алина. - Я тоже так считаю. Как и ваш Цезарь...

- Я рад, что вы знакомы с древними источниками. Они отменно помогают пониманию современности. Так вот: мотив моего поведения, а также причина процветания моей клиники очень современны. Очень своевременны, если угодно.

- Буду рада... - приготовилась измученная писательница.

- Буду краток. Все - понимаете? - все уже написано. И пером и топором. И если у кого-то где-то еще что-то свербит в одном месте, то остановить этого несчастного можно только силой. Нужно остановить.

- "Я - часть той силы..." - начала было Алина.

- Перестаньте. То было написано во времена культуры. А теперь у нас цивилизация. Культура еще может быть, все еще живы. Но позволить гражданам бесцельно, из пустого тщеславия марать бумагу, холсты, топать по сцене и так далее - это уже... непозволительно. Я не превышаю своих человеческих полномочий. Не лезу в состав высшей администрации. Я просто врач. И обратились вы ко мне совершенно добровольно. А поскольку вы талантливы, - я все ваше читал, - то именно от таких, как вы, может выйти наибольший вред человечеству. Вибрации одной талантливой книги могут осушить болото, остановить взвод солдат, уронить кирпич с крыши, вы?звать наводнение и так далее. Но особенно страшны действия так называемых недоделанных великих произведений. Ну тех, которых не бывает в принципе...

- Моя подруга, балетная, говорила, что вы очень симпатичный мужчина, - вдруг сказала Алина.

- Она тоже ничего, - ответил профессор, позвал тихого официанта и попросил счет. - Но запомните: с этого дня, Алина, - как бы ни сложилась жизнь - умирать нам с вами придется вместе.

- Это, видимо, образное выражение, да, доктор?

- Да, больная...

Шаг вперед, сто шагов назад

Алина с удовольствием проснулась и с неприязнью посмотрела на часы. Потом на календарь - с ужасом. Сегодня - день первого визита к профессору. "Господи помилуй, - подумала она, - во что же я влезла? Дописалась, милая, досочинялась. Собираюсь советоваться за свои же деньги - с врачом! И о чем? О сохранении меня - в литературе, в здравом уме, в твердой памяти... Впрочем, контракты надо выполнять. Уговор дороже денег... Назвался груздем - полезай... Не в свои сани не садись..." Продолжая брюзжать, она залегла в горячую ванну и за?крыла глаза.

"Что бы такое выдумать, чтоб не пойти к нему сего?дня?" - вот к каковой нечестной цели устремились ее помыслы.

Отговориться нездоровьем невозможно. Она здорова, и доктор это знает, - вчера беседовали по телефону. Сказать, что не написала ничего путного, - это вообще бессмысленно: в контракте записано, что нести в клинику надо все подряд, что ни напишется. Отказаться от контракта - запрещено контрактом. Плюс жесткий штраф по неотменяемой схеме: у профессора есть доверенность на ее банковский вклад.

"Может, притащить что-нибудь чужое?" - вкралась негодная идейка. У Алины издавна хранились кипы рукописей непризнанных гениев, временами советовавшихся с нею - с нею! - по поводу. По тому же поводу.

"Заодно и посмотрим, что скажет великий врачеватель исписавшихся, истанцевавшихся, испевшихся и прочих..." С хулиганским выражением лица, еле успев вытереться, Алина босиком побежала к шкафу, где хранились пожелтевшие шедевры.

Мгновенно нашлась папка с безжалостным названием: "Возвраты". Первая порция: "...Она любила витой узор из бивней и бус". Нет, это не пойдет. Доктор мигом раскусит подлог, потому что Алина никогда не любила красивые вещи до такой витой степени. Штраф.

Следующий автор: "Сашенька вынула замерзшими ручками из кармана шубки морковку..." Ну а это уж был бы первосортный блеф. Суффиксы-то - уменьшительно-ласкательные. А умиление любыми действиями любого ребенка Алина никогда в жизни не описала бы в собственных сочинениях. И это профессор тоже поймет с первого же слова и выпишет штраф.

Так. Кто у нас еще тут завалялся? "Перед зарей в августе тучи заволокли звездное небо..." Ага, конечно. Осталось только воспеть радости грибного дождя, и все дела. Полная близость с родной природой. Оно, конечно, бывает, но не с Алиной, точнее, не сейчас. Штраф.

Переворошив первую папку, она все-таки нашла одно вполне пристойное сочинение про любовь - без суффиксов, детей и немотивированных звезд. Вспомнила имя и лицо автора. Вообще-то очень приличный человек. Богатый, с благотворительными фондами, с хорошим, чистым голосом. Меценат, русский, похож на красивого, доброго медведя. Нет, не подходит. У него не было своего стиля, но была совесть. Правда, он путал Пятикнижие с двуперстием: он очень любил числа, все равно какие, но пользоваться ими умел только в своих коммерческих операциях. А прозу свою писал как в глубоком счастливом обмороке. Отпадает. Штраф.

Алина оделась, выпила кофе и пошла на второй штурм шкафа. Вынырнула громадная рукопись в крепком кустарном переплете, с пожелтевшими листами. Страница с именем была вырезана неаккуратно, словно автор навек решил избавиться от самого себя: волнистый край обреза измягчился, истрепался - видать, давно это было.

На второй же странице Алина дрожа обнаружила: "Он как никто знал, что в самом себе он умер давно и ничего нового сотворить уже никогда не сможет. Он помнил, что когда-то написал какую-то книжицу, но о чем она была, он совершенно не мог вспомнить. Иногда он даже начинал думать, что его самого вовсе и не существует, а его просто выдумали люди. Но, спо?хватившись, он усилием воли заставлял себя верить в свое существование".

Алина поежилась от неприятного совпадения чувств - своих и героя из цитаты. Она ясно увидела этого анонима, вспомнила свои встречи с ним - и вдруг поняла, кто заразил ее бессилием и смертью. Очень давно она не вспоминала этого человека, вытеснив его другими и разными. Но рукопись, мирно валявшаяся в шкафу, оказывается, все эти годы излучала, излучала, излучала.

Об этой жуткой радиации таланта и говорил профессор тогда, в ресторане. Убийственные вибрации гения, переполненного злодейством. Вернуть ему рукопись? Так просто? И тогда что - шкаф, вся квартира, вся душа Алины, наконец, - все это очистится? И вред многолетнего лежания этого текста уйдет? А куда уйдет? Может, данный автор вообще забыл, где хранится его старый роман...

Алина, как выражаются графоманы, физически почувствовала яростное, непотускневшее присутствие этого автора - кругом, везде, по всем радиусам ее бытия. "Прочь, собака!" - некрасиво подумала сочинительница. Но было поздно. Она его вспомнила целиком, от ушей до хвостей. Когда-то она его любила до смерти. Точнее, так: любила, но только до смерти. Потом разлюбила. Или?

Она запрятала его рукопись в глубину шкафа. Пусть пока поспит.

Прыгнув за компьютер, она быстренько вытащила коротенький текст из собственного дневника, очень старую запись, подредактировала, подобессмыслила, напустила туману, втиснула пару красивостей и облегченно откинулась на спинку своего любимого вертлявого рабочего кресла. Начинаем!

- Доктор, здравствуйте! - Вопреки договоренности Алина позвонила Василию Моисеевичу в день визита. - Я...

- Э-э, нет. На воре шапка горит? - усмехнулся доктор.

- Ах, какой умный доктор попался, - с досадой сказала Алина.

- Не выйдет, дорогая. Первый же визит пытаетесь испортить! Нехорошо. Единственное, что я могу вам сего?дня разрешить, - это перенос времени. Мы на полдень договорились? Не успели? Давайте в пять. Ладно? Успеете? Успеете. Закройте все ваши архивные шкафы - и за дело. Не в моих же, в конце концов, интересах ваше творчество. Впрочем, в литературе все есть цитата, сами знаете.

- Доктор, к пяти я только и успею что процитировать, - пожаловалась Алина, потрясенная осведомленностью доктора.

- Ничего страшного. Главное, чтоб поприличнее, с чувством. Или, знаете, напишите мне какую-нибудь сексуальную сцену. По памяти, но без документалистики. Вы еще помните что-нибудь из этой области?

- С трудом, - призналась Алина.

- Чудесно. Вот и напишите, почему это вдруг вы - и с трудом, - посоветовал профессор.

- Хорошо, уважаемый любитель чудесного, - пообещала Алина и положила трубку.

Не верю!

По дороге в клинику Алина купила шоколадное мороженое, которое терпеть не могла. Тут же пошел мелкий дождь, который она очень любила.

"Тьфу ты, - вздохнула Алина, - и никакой, даже мелкой, гадости не могу сама себе сделать. Всеблагая Природа сразу кидается все уравновесить..."

Прикончив мороженое, она подозвала такси. Машина мгновенно остановилась, а водитель даже не назначил цену. "Продолжается", - констатировала Алина, втайне надеявшаяся, что все такси будут заняты, а все водители глубоко корыстны, и она опоздает в клинику, а еще лучше - заблудится.

Но ровно в пять она вошла в кабинет профессора и положила на стол несколько листков. Доктор, посмотрев на листки с хорошо скрытым омерзением, начал читать.

"Григорий, как и предполагалось, не звонит. Золото, а не мужик. Умрет, но счастлив не будет. Ни за что! Не заставите! Почему мне так везет на одиноких гениев!.. А ведь я могла бы рассказать ему об адриатическом розовом триптихе! Он бы понял!.. Сколько ж можно крошить текст восклицательными знаками...

Триптих. В одном адриатическом саду, рядышком, стоят: бутон на длинной ноге - вот-вот лопнет, переполненный соком и жизнью; рядом роза - просто распущенная, чуть вяловатая роза, но еще вполне, вполне... А по другую сторону бутона, на своих отдельных ногах, покачиваются плоды. Толстые, кругло-приплюснутые, набитые розиными детишками, с милыми темно-зелеными хохолками на макушках. Как гиперболизированные шиповники. И так везде: бутоны, цветы, плоды. Все рядом, все соседствует. Кругорозоворот в местной природе. Красота.

Странен мир моих ассоциаций. Сказала красоту, а вспомнила красные трассы за моим темно-синим вечерним окном в октябре 1993 года на Пресне. Почему особо страшные, трагические, умопомрачительные воспоминания суть самые легкие? Может быть, так только у меня? А может, просто разум не в силах задерживаться на огневых точках и со свистом пролетает вроде как по-над минным полем, чтоб не коснуться еще раз? Не знаю.

Да, но и в приятные воспоминания погрузиться - именно погружением, с головой, - я не могу. Там нечего делать. Мужчины... Я не припомню ни одного полового акта, в котором мне хотелось бы поучаствовать еще раз. Меня мои акты не волнуют. Возможно, для такового волнения нужна старость? Настоящая, с сединами, морщинами, суставным хрустом?

Кто знает...

Эти очаровательные итальянские старушки в норковых манто, с низкими голосами, ну те, что отдыхали в январе на Адриатике, - они совсем не походили на воспоминательниц. Живые, искрящиеся, под руку, точнее, за руку со своими холеными буржуазными стариками, они были такими настоящими синьорами, такими настояв?шимися, выдержанными в темных бутылках...

Наши отечественные бабушки на синьор, даже на сударынь, - не тянут. Умирают заживо, кляня скупой пенсионный комитет.

Выходят на митинги, с флагами. Как я устала от невеселых лиц моих соотечественников. И ведь что печально: нет никакой надежды увидеть другие лица окрест. Чтобы увидеть другие, надо покинуть эту окрест?ность и полетать на самолетах иноземных авиакомпаний...

Да где же этот чертов Григорий! Я не могу больше ждать. Ему одному все можно, а он так редко пользуется этим. То есть мной. Хотя и любит.

От Григория всегда идет волна. Он весь убран широко распахнутыми воронками, из которых хлещет эрос. Касаешься его тела - и все. Любовь пошла. Полетела тонкая энергия по изящной параболе ввысь, на небеса. Такой вот мерзавец, этот гений. Солнышко мое, твою мать..."

- Спасибо, сударыня, - сказал доктор и бесстраст?но выписал счет. - Полный бред, осколочные ранения в абсолютно разные места. Но вы явились - все-таки явились, как ни крутились, - строго в назначенный день, поэтому сегодня обойдемся без штрафа. Тем более это действительно ваш собственный текст, а не ворованный из шкафа. И не спрашивайте, откуда я знаю про шкаф!

- Я и не спрашиваю, - отозвалась грустная, пустая Алина: нелегко обмануть врача.

- Отлично. Следующий визит ровно через две недели, но не в пять, а в полдень, как положено. Больше не опаздывайте, я занятой человек. И давайте все-таки поближе к роману. С такой чушью вы не сможете показаться в приличном обществе. От вас отвернутся издатели, переводчики, родные и близкие. И еще раз прошу, требую: никаких подлинных историй, никакой документалистики, никакого прошлого, даже если вспомнится что-то красивое. Розочки на брегах Адриатики - вот максимум так называемой правды. А мужское лицо, чем-то вас обидевшее - ах, не позвонил! - ни в коем случае. Да хоть он вообще бы на Марс улетел. Или женился на антилопе. Что угодно! Забудьте. Поняли? Оштрафую.

Алина взяла счет, кивнула и встала.

Интервью последнего любовника

Omnes vulnerant, ultima necat*

* Все ранят - последний убивает (лат.). - Обычная надпись на средневековых башенных часах.

"Чушь! - обиженно повторяла Алина, топая домой под дождем. - У меня чушь! Сам дурак!"

В кармане затилинькал мобильный.

- Я не дурак, - сообщил ей профессор. - Хотя, конечно, сам.

Отбой.

Алина выключила мобильный и спрятала в сумку, на самое дно, подальше от яснослышащего профессора.

Дождь перестал быть мелким, укрупнился, охладился, и Алина решила зайти в какое-нибудь маленькое теплое кафе. Она вспомнила, что еще не ела сегодня. Платье уже мокрое, очки залиты водой и не пропускают картины мира. В кафе, скорее!

Заведение оказалось сплошь деревянным: лавки, столы, даже приборы. Уютно, как в избушке. Девушки в цветастых фартуках с орнаментом. "Сейчас принесут балалайку, лапти, матрешку и клюкву", - подумала Алина, усаживаясь в дальнем углу.

Но принесли телекамеры. В избяную тишь кафешки вдруг вбежали шумные операторы в спецжилетах со спецкарманами для запасных аккумуляторов, быстро повставляли шнуры в розетки, выставили съемочный свет и закурили, оглядываясь на входную дверь.

Первой вошла долговязая брюнетка с утрированно тонкой талией. Она несла себя скромно-торжественно, покачивала задиком в черных трикотажных брюках и ответственно понимала, как призывно торчат ее моложавые груди под голубой водолазкой.

"Режиссерша? - без интереса прикинула Алина. - Нет. Ассистентша? В любом случае одета и намазана не для кадра: пудры маловато, возраста многовато. Кто же следующий?"

Дверь держали открытой, ожидая кого-то более главного, чем круглоглазая моложавица в натянутом, как на манекене, трикотаже.

В открытую дверь прибоем ворвался запах дождя, прохладной вечерней свежести, легкого французского одеколона - и вошел высокий холеный мужчина в классических полуботинках, с полуулыбкой потомственного интеллигента.

Ударил свет, заработали телекамеры. Брюнетка неторопливо убралась в сторонку, всем видом подчеркивая свою неслучайность, села неподалеку от Алины и принялась собственнически озирать арену. Ее глаза вращались, как те полупрозрачные глобусики в заставках Internet Microsoft: то в себя заглянут, то на людей нацелятся - и так непрерывно.

Мужчина весьма царственно поздоровался с репортерами, с метрдотелем, сел в заготовленное кресло, поправил синий галстук в мелкий красный колокольчик, оглянулся на чернявый манекен с интернет-глазами и собрался было что-то сказать в камеру, на пробу звука, но в этот миг какое-то неожиданное впечатление отвлекло его. Он сначала не понял, отвернулся, потом резко повернулся в сторону Алины, вгляделся - и узнал.

Алине показалось, что у мужчины свело шею, поскольку он застыл с неудобно повернутой головой, а с лица осыпалось светское выражение, приготовленное для съемки.

Главный репортер встрепенулся, подскочил:

- Степан Фомич, может, вам воды?

- Да-да, если можно, - прохрипел Степан Фомич и попытался вернуть голове анатомически оправданное положение. Но шея не слушалась.

Алина поняла, что срывает съемку, и подозвала одну из девушек в вышитом фартучке.

- Скажите, поблизости есть еще что-нибудь, похожее на ваше кафе?

- Да разве вам у нас плохо? - огорченным шепотом залопотала девушка. - Сейчас отснимут этого... Говорили, что не больше пятнадцати минут. Просто это все нужно какому-то заморскому телевидению - нам так объяснили, - поэтому снимают в нашем, так сказать, русском интерьере. Да вам-то вообще не о чем беспокоиться. Здесь вас и не видно, в углу-то.

- Видно, - сказала Алина. - Ладно, пойду сниму с него паралич, а то в самом деле голодной останусь.

Она медленно встала, медленно подошла к мужчине. Он тоже хотел встать, но мешала петличка микрофона на лацкане, проводок зацепился, и он замер в неу?клюжей позе на полдороге.

- Ничего-ничего, Степан Фомич, - утешила Алина, - лучше садитесь обратно, а то проводок оторвется. Он ведь не рассчитан на встречу с привидениями. Здравствуйте.

Мужчина плюхнулся в кресло и с кривой улыбкой сказал:

- З-здравствуйте. Очень рад. Вот - интервью даю. Для канадцев.

- Конечно-конечно, - кивнула Алина. - На каком языке сегодня?

- На обоих, - постукивая зубами, ответил мужчина.

- Прекрасно. Уверена, что вы, как всегда, блеснете на обоих. Желаю успеха. А я тут просто ем, точнее, собираюсь. Не отвлекайтесь, пожалуйста. Я постараюсь не чавкать во время вашей канадской съемки. Счастливо.

Возвращаясь в свой угол, Алина заметила, что у трикотажной брюнетки тоже что-то случилось с анатомией, в частности, куда-то поползли дрессированные груди. Будто захотели спрятаться. Дама, несомненно, все видела и слышала, но как вести себя - решить не успела. Глобусы вдруг остановились Африками к авансцене.

Озадаченные операторы только сейчас заметили, что не выключили камеры и весь сюжет отснят с двух точек и со звуком. Режиссер взглянул на часы и крикнул: "Начинаем!" На перемотку времени не оставалось. Журналист-интервьюер схватил микрофон и забарабанил по-анг?лийски что-то про положение либералов в России и в мире.

Степан Фомич, которому по-английски всегда было легче врать, чем по-русски, с готовностью и даже сча?стьем ухватился за тему - и понеслось. Дама с непо?слушными сиськами чуть успокоилась и дерзко взглянула в угол, где Алина уже вовсю уплетала борщ. Не встретив никакой реакции, дама постаралась вернуть себе первоначальный скромный вид - с аппликацией тотального торжества на торцах и фасаде, - но глаза так и остались слишком круглыми. Интернетик завис.

Интервьюер перешел на французский. В ответ гость программы ворвался во вторую тему, как нож в теплое масло. Он почти пел, рокоча о свободах и равенствах, и владение частной собственностью, воспеваемой им в избушечном кафе, казалось единственно важной функцией любого организма - вплоть до кошачьего, собачьего и муравьиного. Залогом успеха.

Алина перешла к блинам. Заявленные пятнадцать минут давно вышли, и она с озорством подумала, что уже можно бы и чавкнуть. Но воздержалась.

- Что будете пить? - повторила вопрос официантка.

Алина встрепенулась, извинилась и попросила медовухи. Девушка убежала, стараясь не запутаться в проводах.

Дама с глазами тормознула официантку и потребовала мартини.

- У нас такого не бывает, - огорченно сказала девушка в русском фартуке. - Вот через дорогу - европейская кухня, там все-все такое...

- Вот и сбегайте через дорогу, - порекомендовала ей дама, устанавливая груди на места.

- Нам туда нельзя, - жалобно объяснила девушка, - понимаете, никак нельзя. Не наш профиль.

- А мешать ответственным съемкам - можно? - прошипела дама.

- А... съемки уже закончились... - Вконец расстроенная девушка махнула рукой в сторону группы, уже сворачивавшей технику.

Дама величественно перестала замечать бедную девушку, поднялась и пошла к проинтервьюированному мужчине, с которого уже снимали петличку с микрофоном.

- Превосходно, дорогой, - с чувством заявила она. - Только, по-моему, слишком уж здесь а-ля рюс. Лапти расписные, понимаешь ли.

Вспотевший до костного мозга "дорогой" пробормотал что-то про волю заказчика, быстро попрощался с журналистами, схватил даму под локоть и вылетел из кафе не оглядываясь.

Алина усмехнулась, выпила медовуху, расплатилась и пошла домой. Дождь уже закончился. Вечер установился тихий, приятно-сырой. В такую погоду Алине всегда хорошо работалось. Раньше.

Ровно через две недели.

- Доброе утро, профессор. Сегодня я не опоздаю ни на секунду.

- Ну-ну, - равнодушно обронил он и положил трубку.

В полдень Алина, великолепная в новом зеленом кос?тюме, плюхнулась в глубокое кресло между профессор?ским столом и камином.

- Читайте. Разминка удалась! - объявила она.

- Ну-ну, - повторил Василий Моисеевич. - Костюмчик действительно удачный. Шерсть хорошая, крой английский классический. Вам некуда деньги девать?

- Некуда, - кивнула Алина. - Работать будете?

Доктор с легкой неприязнью посмотрел на свежепринесенные бумаги, полистал, вздохнул и начал читать.

"Вот, собственно, и началось - с интервью. Вам, дорогой читатель, предстоит долгое путешествие с приключениями - и все из-за этого интервью. Хотите?

Я - нет, и не хочу, и боюсь. Но если я не пройду этот путь, я погибну. Навязчивая идея какого-то там счастья - детский лепет по сравнению с ядовитым мор?ским ежом любовного бреда, застрявшим в мозгу. Значит, надо идти - назад? вперед? - и вытаскивать ежа.

Недавно в кафе я случайно встретила Степана Фомича. Он вещал что-то умное перед канадскими телевизионщиками. Его английский все так же блистателен. Его французский завораживает. Профессионализм не спрячешь. Одет был как всегда элегантно, подстрижен аккуратно. Ото всего облика по-прежнему веет неброским богатством, исполненным врожденного вкуса.

Общую картину настоящей роскоши слегка портила самоуверенная дама с чрезвычайно круглыми глазами навыкате. Нервная, ревнивая и на удивление нескладная, как и любая высокомерная женщина.

Я подумала: "Отчего такой контраст? Почему сей блистательный господин покупает второй сорт третьей свежести? Ведь я давно знаю его. Он никогда не брал дешевой колбасы, тухлого пива, мягких огурцов... В любое время суток, при любой погоде он готов был идти искать наилучшее - что бы ни потребовалось ему в ту секунду. Что случилось?"

Нам не удалось поговорить в кафе. Только поздороваться и попрощаться. Но как мне хотелось влезть в его канадское интервью, отобрать у журналиста микрофон и на глубоко русском языке задать выступающему единственный вопрос: "Какого х..?"

Несколько лет назад я называла его своим повелителем... Боже мой! И устно, и письменно, и прилюдно, и наедине. Было даже весело - ловить на себе недоуменные взгляды окружающих, странно реагировавших на мой несовременный стиль любви. Особенно тех окружающих, кто знал меня до него.

Я не только называла его повелителем. Я так жила. Я так чувствовала.

Был у нас, например, такой сюжет. Называется "Карфаген".

(Окончание в Приложении 1)

Доктор не стал дочитывать, кашлянул и поднял глаза на Алину, чуть задремавшую в кресле у камина.

- Вы зря так обрадовались, голубушка, - сообщил доктор. - Что тут, собственно, произошло? Вы встретили на улице, то есть в кафе, мужчину, которого когда-то любили. У него, видите ли, другая женщина. Она вам не понравилась. Вы ударились в волнующие воспоминания. Это все что - сюжет? Пойдите переслушайте танго:

Нахлынули воспоминанья,

Воскресли чары прежних дней,

И пламя прежнего желанья... -

и так далее. Уж куда яснее, элегантнее, короче и приятнее. Ваш текст неплохо скроен, но неладно сшит. А уж материальчик вообще из рук вон. Все изделие расползется вмиг. Одноразовый костюмчик. Знаете, где и для кого продают одноразовые костюмы?

- Где? - машинально переспросила Алина, открывая глаза.

- В магазине ритуальных принадлежностей. Когда родственникам жаль хоронить усопшего в настоящем костюме, ему покупают дешевый одноразовый. Аналогия понятна? - строго уточнил доктор.

- Василий Моисеевич... - начала Алина с неожиданной хитрецой в голосе, - а вы любили когда-нибудь?

- Цитатоград, или град цитат, разошелся не на шутку, - голосом диктора, вещающего про бедствие, подхватил профессор, - побиты всходы, урожай под угрозой полного... неурожая!

- То есть вы считаете, что нечего тревожить усопшего и пусть земля ему будет...

- ...могилой. Просто могилой. С пухом. Бархатом. Знаете, что могила матери Л.И. Брежнева была выстлана алым панбархатом?

- Не знаю. А вы откуда знаете? - полюбопытствовала Алина.

- Очевидец рассказывал.

- А где он теперь?

- Примерно там же, где и вышеупомянутая мать, - вздохнул доктор.

- Аналогия понятна? - неожиданно перехватила инициативу Алина.

- О! Вы только посмотрите на нее! - восхитился профессор. - Барахтается. Ну-ну. Вот вам счет...

Алина с радостью выскочила из кресла, расписалась и только было протянула руку забрать свежеобсужденную рукопись, как вдруг он - цап ее запястье!

- Я оставляю этот человеческий документ у себя. Чтоб вам неповадно было продолжать эту тему, - отчеканил врач.

Алина, грудь колесом, - напомнила, что пишет на компьютере. И нет смысла...

- Есть-есть. Придете домой - начинайте разрушать свой Карфаген. Сначала сотрите из компьютера. Вообще выбросьте этот файл. Откройте другой - и все сначала. А во-он в том сейфе я буду хранить ваши глупости, чтоб потом, когда поумнеете, продать вам.

- Так. И это продать? Два раза одно и то же, получается? - Алина уже почти перестала удивляться рваческим выходкам профессора.

- Два раза. А может, и до трех дойдет, если будете упорствовать. Вы подписали со мной нерасторжимый контракт. И если вы будете упорствовать в своем соплиментализме, я вас просто разорю, - уверенно пообещал профессор. - Выбросьте этого мужика из головы, из творчества, из компьютера, не ходите по его улицам и не здоровайтесь в кафе. Ясно?

- А про какого-нибудь другого, интересно, можно вспоминать - хотя бы по великим праздникам? - попыталась Алина.

- Нет. О мужиках - нельзя. О душе, о душе подумайте... Идите. Жду вас через две недели в полдень. - Он встал и кивнул на дверь.

О повелитель, как ты мне надоел!

...Видно, так, генерал: чужой промахнется,

а уж свой в своего всегда попадет.

Из стихотворения Булата Окуджавы

"Хам! Рвач! Сноб!" - В дороге Алина с яростью костерила профессора.

Дома она первым делом подбежала к компьютеру и перевела приговоренный файл на дискету. Потом на еще одну.

Настенные часы тысяча восемьсот восемьдесят пятого года рождения прошуршали три. У этого красивого антикварного изделия была пронзительная способность улавливать настроение хозяйки. Иногда часы громко били, иногда хрипели, порой шептали. Сегодня им хотелось спрятаться от людей вообще и от Алины в частности. Часы чувствовали недомогание памяти.

У хороших старинных часов память непереполняемая. В отличие от компьютерной.

Они все хранят, и подчас им очень тяжело. Сегодня часы уловили протест, внутреннюю борьбу и смятение. Алина поняла, что часы все знали о ее разговоре с профессором еще до того, как она вошла в квартиру. И привычная к их проницательности, она помахала рукой стрелкам: "Привет, бродяги!"

Алина сняла зеленый костюм - единственное, что понравилось профессору сегодня, - и запрятала его в недра гардероба.

Побродила по притихшей, затаившейся квартире и вернулась к письменному столу. Пусто. В голове так пусто, в душе так страшно. Ничего не получается. Крокодил не ловится, не растет кокос...

И когда зазвонил телефон, Алина, уверенная, что это опять лезет со своим ясновидением профессор Неведров, устало и тускло ответила:

- Ну что еще?..

- Привет-привет, - весело промурлыкал голос Степана Фомича. - Мур-мяу.

- Привет, - подправила голос Алина. - Как дела?

- Отлично. А у тебя? Чем занимаешься?

- Сижу за компьютером и пишу роман века.

- Как обычно, - удовлетворенно заметил бывший повелитель. - О чем на сей раз?

- Как обычно, - подтвердила Алина.

- Значит, про меня, - сказал Степан Фомич. - Кстати, ты хорошо выглядишь, как я успел заметить в кафе.

- Как обычно, - согласилась Алина. - Ты тоже.

- Ну что ж, я рад. Желаю творческих успехов.

- Спасибо. Счастливо.

- Пока, - чирикнул Степан Фомич.

Трубки повесили одновременно.

"По завершении великой стройки все ударники получили ордена, медали, протезы и другие награды..." - сказала Алина компьютеру и начала ворошить все файлы подряд - в туманной надежде, что она хоть что-нибудь где-нибудь забыла и что есть хотя бы одна строчка, ни сном ни звуком не соединенная со светлым образом негодяя Фомича.

Теперь она не боялась мысленно бранить его негодяем, мерзавцем, скотиной и так далее, поскольку поняла, что лично ему от этого ни холодно ни жарко. Хотя - кто его знает! - ведь позвонил. Ведь встрепенулся же! А сколько лет прошло...

Значит, тоже помнит - и не только тунисских кошек, а и московские зимы, особенно те мглистые февральские ночи, когда впереди не стало света.

Радость выше счастья

...где-то в небе ночном

ждет вопроса ответ.

Из песни Александра Царовцева

...где-то на окраине души

Нарыв разлук взрезают

Божьи ножницы:

"Пиши, пиши..."

Из стихотворения Любови Воропаевой

С тех пор как сочинять книги ей стало очень трудно, Алина почему-то каждое утро просыпалась под какую-нибудь песню, прилетавшую самостоятельно, без спросу.

Сегодня с изумлением Алина прослушала: "...туфли надень-ка. Как тебе не стыдно спать! Славная, милая, смешная енька Нас приглашает танцевать!"

Народы СССР несколько лет сходили с ума от летки-енки в прошлом веке, в начале 60-х. Первый раз в жизни Алина танцевала этот домашний канкан на дне рождения своей тетушки. Алине тогда было года четыре. Она давно уже умела читать и писать, но в названии этого танца она слегка терялась: "летка-енка" - говорили все. Но "летка-енька" - пели все, что было ближе к рифме надень-ка.

Радуясь, что проснулась под пружинистый ритм старинной песенки, Алина весело помахала ногами, спрыгнула на пол и, пританцовывая в такт мелодии, побежала в ванную. И задумалась.

Все-таки: откуда слетело такое ретро? И кстати, с кем бы поболтать о наличии либо отсутствии мягкого знака в разговорном названии песенки - в разрезе историко-литературной правды?

"Да с кем, с кем, - услужливо подколола Алину память. - Сама знаешь, что только с ненаглядным Степаном Фомичом, с помощью его энциклопедических мозгов можно без разбега обсудить любые знаки - как мягкие, так и твердые, причем в разных европейских языках".

"Понятно, - загрустила Алина, наполняя ванну водой с пеной. - И сюда уже пролез, на командный пункт..."

Она вспомнила, что второй раз в жизни она танцевала летку-енку именно с ним. Как-то вечерком, испив чайку, они с Фомичом включили радио, а там - батюшки! - такая историческая музыка! И стали плясать вдвоем, прямо в тапках, а не в туфлях, а в тапках это неудобно и смешно, мигом с ног улетают - ищи потом по всей комнате. Было очень-очень весело.

Лежа по утрам в ванне, Алина обычно обдумывала новый день. Сегодня она решила встретиться со своей подругой-балериной, порекомендовавшей ей, несчастной сочинительнице любовных романов, профессора Неведрова. Она вовсе не хотела корить подругу за это занозистое знакомство. Она просто хотела поболтать с хорошим человеком. Бесплатно.

Подругу, как и многих хороших русских балерин, звали Анна. Увидеться с нею было трудно: гастроли шли почти безостановочно. Но в этот день Алине повезло: Анна на целую неделю вернулась в Москву, чтобы выйти замуж и переехать в новую квартиру.

Из шалости иль из "в одну воронку дважды не попадает" Алина пригласила Анну в то самое кафе а-ля рюс, где борщ и вышитые фартуки.

Пришли, сели.

- О ужас! - воскликнула балерина, изучив меню. - Да мне тут почти ничего нельзя!

- Подумай о запеченной рыбе.

- В кляре???

- Ах да. Тесто.

Подошла девушка - та же самая, что в день интервью. Узнав Алину, она приветливо напомнила:

- А вы хотели уйти тогда! Вот видите - понравилось же!

- Понравилось - не то слово. А можно без меню? Просто отварить большую рыбу, без соли и без гарнира. Две порции.

Ничуть не удивившись, девушка сказала, что можно, и через десять минут принесла блюдо с дымящимся двухкилограммовым сомом на укропном коврике.

- Изумительно! - зааплодировали восхищенные эстетки.

Сом начал стремительно таять.

- Какое чудесное место! - приговаривала Анна.

- В этом чудесном месте... - И Алина рассказала по?друге все, что случилось в этом и других чудесных местах за послед?ние недели. - Только не подумай, что я в претензии к профессору. Мне так трудно избавиться от... - Она подыскивала верное слово.

- От себя? от Степана Фомича? от русского языка и литературы? - наконец заговорила Анна. - А знаешь, ты сейчас похожа на ту сороконожку, которая задумалась, что делает ее пятнадцатая нога, когда вторая сгибается в коленке. Но до профессора тебе было еще хуже, я помню.

- Сначала сороконожка остановилась. Это мне еще в дет?ском саду рассказывали. Интересно, чем у сороконожки дело кончилось?

- Либо она перестала думать и продолжила путь, либо на нее наступили, - предположила Анна.

- Да, ты права. Ты, случайно, не знаешь, как перестать думать? Ты думаешь, когда танцуешь?

- Нет, теперь не думаю. Профессор отучил раз и навсегда. У него, конечно, своеобразные методы, но очень помогает. Помнишь, я два года подряд ломала ноги? С моей профессией на такие вещи надо реагировать свое?временно. С первой ноги я не поняла. Со второй только и начала что-то как-то...

- У меня уже все сломано, - сказала Алина, и перед ее глазами опять понеслись вспышки кадров, режущих до слез: прохладная январская ночь в Африке, морская бирюза и бронза, карфагенское утро, вековые мраморы и нежная любовь сутками напролет. Зачем это было?

- Эй!.. - окликнула ее Анна, расслышав приостановку дыхания. - Радость лучше счастья. Почитай Писание...

- Я все время где-то не здесь. Я не могу вернуться в настоящее, - выдохнула Алина. - Сначала я нашла его рукопись, потом все вспомнилось, потом это кафе, а затем он сам позвонил - будто с проверкой, что я еще жива и думаю только о нем...

Анна крестообразно положила вилку на нож.

- Видишь, тоже парочка. - Она кивнула на приборовый икс. - Сыграли свою роль: помогли мне пообедать. И ни один не заплачет, если в следующий раз они попадут на разные столы. Извини, это я размечталась: были бы мы тоже из нержавейки!.. Встретились, выполнили задачу и - по разным столам.

- Я считала, что мне уже удалось и уже не ржавею. Но когда мне заказали новую книгу, я оказалась самым беспомощным сочинителем на свете, потому что моя душа не возвращается. А доктор наш велит написать ему сексуальную сцену! И выбросить Степана Фомича отовсюду, - очень грустно сказала Алина.

- А почему ты не можешь этого сделать - на самом деле, а? - резковато спросила Анна. - Прошли годы. Годы! Напиши книгу о Боге, который оставил тебя в живых. В отличие от возлюбленного, который тебя прибил...

- Не кощунствуй... Слушай, Анна! Давай обхитрим и профессора, и время, и литературу, - предложила Алина воодушевленно. - Давай я буду писать две книги: одну для профессора, а другую для тебя. Ведь у тебя все хорошо, ты защищена, тебе не повредит, если тебе я напишу полный взаправдашный отчет. А профессору - его любимые недокументальные сексуальные сцены в не?обозримых количествах. Давай, а? Только чтобы ты действительно прочитала, ладно?

Анна задумалась и потерла нос - у нее это очень смешно получалось: быстро-быстро, как мышка умывается.

- А господин доктор не рассекретит нас?

- В моем контракте с господином доктором нет ни одного слова, запрещающего мне писать, скажем, дневник - одновременно с той книгой, которую он курирует, - подсказала Алина. - Ведь он не запрещал тебе работать в разных театрах!

- Не запрещал, но я и не смогла бы. Во-первых, он ходил на все мои премьеры. Во-вторых, читал всю прессу обо мне. Он контролировал каждый мой шорох, пока не убедился, что я действительно изменилась и поняла, за что мне ломали ноги. Он вообще каким-то чудесным способом знал все про каждое мое движение.

- Действительно, сыграть два спектакля в один и тот же вечер в одно и то же время ты не смогла бы, - задумчиво сказала Алина. - Но у меня другая специфика. Да, мне проще работать утром, часов с девяти. Заряда хватает часов на шесть. Потом мой занавес - где-то в голове - опускается, и его не поднять никакими молитвами. Но ведь если попробовать распределить время по-умному... - фантазировала Алина.

- Детка, у меня одна сцена на один вечер. У тебя одна голова на одно утро. Есть что-то общее, есть что-то разное. Не будем сравнивать. Но если ты считаешь, что книга для меня, пусть и дневниковая, может быть написана в принципе, почему бы тебе именно ее и не написать для всеобщего обозрения. И никакого профессора! - Анна взмахнула руками, как крыльями. Что-то неуверенное, даже фальшивое, очень фальшивое, было в этом изящном жесте знаменитой балерины.

- Потому что у меня с ним, - ответила Алина подруге, - нерасторжимый контракт. Юридический документ огромной вымогательной силы. Я даже умереть не могу. И с ним я познакомилась по твоей рекомендации. И в его тирании есть свой смысл. И я верю, что он прекрасный знаток своего дела, корректирующего наши дела. Он сказал немало здравых вещей. И я хочу сделать то, что он приказывает! Ведь я вправду безумно боюсь сочинять. Но хочу. Надо. Его измывательства хоть как-то заставляют меня шевелиться.

- Ух разгорелась! - Анна расслабилась, увидев внезапный яростный свет в глазах Алины. - Пиши. Прочту. И все-таки интересно: почему все зашло так далеко?..

Пришла девушка в вышитом фартуке и убрала со стола, одобрительно осмотрев сомий скелет.

- Потому что я не люблю, когда меня убивают, - сказала Алина.

- Ты опять про сердечную разруху? - застонала Анна.

- Нет. Я про уголовное преступление.

- Какое? - чрезвычайно удивилась хрупкая, тонкая, внезапно куда-то улетевшая балерина. - Ведь милиция не нашла никого!

- А вот об этом я тебе и напишу, - решилась Алина. - Про то, как меня пытался уничтожить один хороший человек, известный тебе хорошо, но, если разо?браться, лишь понаслышке. Тот, который был когда-то повелителем...

- Алинушка, но ведь это не твое амплуа. Ты не детективщица. Ты у нас, как раньше изъяснялись, инженер человеческих душ. И туш. Тебе чужды обиды, претензии, ты ведь не дура малолетняя. И любовь еще быть может...

- Не может.

- Люби Всевышнего. Я же сказала: ты уцелела. Ведь это кому-то было нужно... наверное. Что ж ты все время путаешь грешное с праведным! В чем проблема-то?

- Ну уж никак не в муках творчества. И не в дефиците фантазии. Наверное, две ответственности подогревают одна другую: моя перед Богом, моя же - перед собой. Я знаю, что там слышат каждое слово, особенно письменное. Исполняются все желания. Воплощаются все сюжеты. А уж в такие времена, как наши, между тысячелетиями, вообще порочно думать, что ты - творческая единица... Профессор понимает, что страх мой - настоящий страх Божий. И деваться мне некуда. А все-таки так хочется иногда схалтурить и написать что-нибудь разудалое, в моем прежнем стиле, прикинувшись ветошью, дескать, так уж написалось... Но - к профессору определила меня именно ты. Это ведь тоже нужно было кому-то. Наверное!

- Ладно. Извини. Делай как знаешь... Ты ко мне на свадьбу придешь?

- Не издевайся... - вздохнула Алина.

- Ну как знаешь...

Вечером на подступах к своему подъезду она встретила громадного черного кота и только собралась вежливо сказать кис-кис, как увидела тощую рыжеватую крысу. Кот ползком приближался к крысе. Животные мрачно осмотрели друг друга. Внезапно крыса, приняв решение, подпрыгнула вертикально, и кот пустился в позорное бегство. Крыса - за ним. Когда твари скрылись за штакетником, Алина огорчилась: "Как выродилось человечество!"

На лужайке перед соседним домом жило стадо котов. Они спали на траве днем, вопили по ночам, прекрасно питались подаянием, размножались, обнимались, облизывались и абсолютно не реагировали на громадных вороватых ворон, регулярно заглядывавших на кошачье лежбище за очередной сосиской. Это пушистое скопище до того разленилось, что, казалось, приди к ним стайка мышек сама, на блюдечке с каемочкой, они только чуть приоткроют томные глаза - в удивлении: что за странный десерт пожаловал?

В сторону лужайки и рванул трусливый черный котище, с которым не успела поздороваться Алина. Очевидно, надеялся спастись от крысы у своих.

"Как грустно, - думала Алина в лифте, - что московские коты теперь не ловят мышей! Как это печально..."

О вреде воспоминаний

С утра - прогулка и раздумья.

"А вот надо ли ей знать об этом? - с тревогой рассуждала Алина, топая по черному асфальту и золотым листьям. - Девушка счастлива, порхает по сценам мира, завтра выйдет замуж, переедет в новый дом, а тут вдруг я - ба-бах! ей по нервам своим несвежим детективом, в котором - тем более - ничего пока и не доказано..."

Погода была свежая, прохладная и очень солнечная. Эта круглая, блестящая осень московских переулков вдруг точно попала в лузу весны австрийских виноградников, где Алина и Степан Фомич гуляли в некоем марте ныне удаленного доступа. Такая же свежесть под таким же солн?цем. Партия.

Ах, стереть бы все файлы...

"Почему из меня так часто выпрыгивают компь?ютерные термины? - негодовала Алина. - Я что - пытаюсь не только написать переводимую книгу, но и думать переводимые мысли? Я не сошла с ума? Можно подумать, что моя книга нужна читателям, а не мне лично..."

Ну кому из гуманитариев будет понятно, что такое императорский дворец удаленного доступа, слоны вен?ского зоопарка удаленного доступа, белые тирольские волки удаленного доступа, неистовый фён удаленного доступа?.. И так далее. То ли удалено с аккуратцей так, чтобы поиметь ко всему этому доступ позже, - то ли сам доступ удален в принципе и навсегда? Кто больше?

А кому из технарей, точно знающих, что такое удаленный доступ, будет интересно знать, как величаво хлопают ушами те же слоны в венском зоопарке, когда принимают ежеутренний душ в индивидуальных кабинках? Или - какой большой и какой настоящий, полосатый (в самом деле!) тигр живет неподалеку от слонов за стеклянной стеной! Не за глупой повсеместной решеткой, дробящей зрение посетителей на много частей тигра, а за высоким стеклом - целый тигр ходит по своей квартирище с открытым небом и трется нежным боком о стекло, пропускающее ко зрению собравшихся все его мельчайшие детали до усов и лап. Ты подходишь к стеклу и - если хочешь - можешь потереться плечом об это же стекло с другой стороны. Если можешь. Потому что между тобой и громадной полосатой кисой - только стекло... И как сказал тогда Степан Фомич: "Ну у тебя и нервы!" В смысле, железные.

Алина почувствовала себя тигром, заигрывающим с доверчивой, нежной Анной через подтреснувшее стекло. Только Анна думает, что оно - целое, в порядке. А Алина знает, что в стекле трещины, пока невидимые миру. И если пустить давление, стена развалится и тигр ненужного знания порвет хрупкую Анну, которая сейчас по наивности полагает, что можно прочитать что угодно и мир ее счастья уцелеет в любом случае.

"Это не по-дружески, - оценила Алина свое намерение написать всю правду именно Анне. - А даже по-свински. Она же выпрыгнула из своей ямы. Ей удалось понять и преодолеть свои поломанные ноги. Доктор Неведров помог ей, поскольку она не сопротивлялась его методам. Она даже нашла приемлемого для замужества дядьку и хочет с ним жить. К ней сейчас как ни к кому приложимо твердое правило западного успеха: никогда не общайтесь с теми, у кого проблем больше, чем у вас. А у меня как раз больше проблем, чем у нее... Нельзя портить ей жизнь".

Как говорится, и тут зазвонил телефон - в кармане у ?Алины.

- Значит, договорились, я жду текст, - звонким, совсем новым голосом напомнила ей Анна. - Не теряйся. Начинай! Ладно?

- Ладно... - как уж могла бодро ответила Алина, в который раз поразившись телепатичности своего мобильного телефона. У него сие свойство обычно расцветало именно на улице. Помните, профессор звонил ей с сообщением, что он не дурак? Вот таких же случаев стало - тьма.

Но откуда Анна узнала ее мысли?

Алина пришла домой, включила компьютер и создала новый файл. Сначала назвала его "Анна". Потом, подумав о безысходной категоричности именительного падежа, переименовала: "Анне". Опять не то. Ей, Анне, это все как инъекция чужой боли. Именно укол, но не прививка. Напишем: "Для Анны". Нет, опять слишком близко к телу.

О! Кажется, есть нейтральный вариант: "Показать Анне". Ну не совсем нейтральный, но вариант... с вариантами.

Вот и ладушки. Вот тут будем отписываться по полной. А там - профессору - про путевку в новую жизнь.

Алина вдруг подумала, что в эту минуту профессор должен точно чувствовать, что его собираются слегка надуть. Он же уловил, как она трепала архивный шкаф, выискивая какую-нибудь фальшивку для первой встречи с великим ученым!

Но почему-то никто не позвонил. Ни городской, ни мобильный телефоны не издали ни звука. Может, доктор отвлекся на других клиентов? Это с ним бывает? Интересно.

Теперь - график. Есть два файла. Две руки. Одна голова. Хорошо работается по утрам. Значит, начинаем с профессор?ского файла, потом переходим к "Показать Анне". Первое, второе... А на десерт что? - вдруг развеселилась многомудрая сочинительница. Чем закусывать? Опять, что ли, живой жизнью? Можно опять поперхнуться - и не выйти утром к первому.

"А не пойти ли мне погулять? - трезво рассудила Алина. - Всюду жизнь. А я? Где я-то?"

Болевой Центр

Убежденная жительница московского центра, Алина любила гулять по нему в общегражданские выходные дни, когда центр пустел: основной народ отбывал в спальные районы, и ходить по улицам было просторно.

Сегодня суббота. Алина долгие годы любила субботу не?осознанно, пока не заглянула в вековой календарь. Тут и выяснилось, что день ее появления на свет был именно суббота. Те же долгие годы Алина ничего не имела против собственного дня рождения, то есть никогда не всхлипывала - мамочка, роди меня обратно. Суббота - гулять!

Одевшись потеплее, она выбежала на свою нена?глядную Пресню и пошла в сторону Садового кольца. Стоя перед труднопреодолимым наземным переходом, вечно державшим светофорную паузу минут по десять, а то и двадцать, она сто раз передумала - куда же дальше? Двинуть по Малой Никитской - пройдешь мимо бывшего собственного дома на правой стороне. Или мимо бывшей работы - на левой стороне. Пойдешь по Большой Никитской - вот тебе и Дом литераторов, где все свои, но общаться не хочется, нельзя, больно. А еще чуть ниже - вот тебе будет особнячок, где продолжает доблест?но трудиться блистательный Степан Фомич и который уж точно не надо видеть сегодня. Пойти по Поварской - можно случаем соскольз?нуть на Новый Арбат и уткнуться носом либо в Дом книги, где все еще торгуют прежними трудами Алины, либо в надпись: "Новоарбатский" - в гастроном, где Алина и Степан Фомич в свое время купили несколько тонн продуктов питания и выпивания, что было всегда празднично, игриво и шикарно. Такая уж была их сов?местная жизнь в целом.

Как же попасть на Тверской бульвар, минуя мучительные маршруты и не делая крюк в полгорода?

- Вам куда?

В нарушение правил у перехода остановилась белая машина, и дверь распахнулась.

Алина обрадовалась, впрыгнула и чуть не выпала обратно: за рулем сидел бывший личный водитель Степана Фомича.

- Здравствуйте! - радостно сказал он. - А я тут вот еду, вижу - вы стоите. Дай, думаю, подвезу по старой памяти...

- Ой, спасибо, - задохнулась Алина. - Меня еще можно узнать?

- Еще можно, - вежливо ответил водитель и рванул по кольцу вперед.

- Мне всего-то на Тверской бульвар... к памятнику Пушкину, - быстренько выдумала Алина.

- Пробьемся, - пообещал он, подстраиваясь к развороту на Новинском бульваре.

И уже через десять секунд машина крепко застряла в потоке. "У нас суббота, - удивилась Алина, - откуда столько? Ну да на все судьба".

Разговор в машине, в бесперспективной пробке на подступах к Новому Арбату. Сумерки перешли в подсвеченный мрак; водитель спокойно закуривает, усугубляя туманность, и почти мечтательно говорит:

- Представляете, Алина, что будет в Москве, когда люди прикупят еще машин!..

- Пробок будет еще больше, - предполагает она.

- Будет сплошная пробка и невозможно ездить...

- Как в Париже!.. И все уйдут в метро, где быстро, сухо и тепло! - догадывается она.

- Не все могут вернуться в метро после хороших машин, - возражает водитель, поглядывая в окно, за которым столпились как раз названные, хорошие.

- Значит, будет развиваться частная авиация, - говорит она.

- ...и космонавтика, - без тени улыбки добавляет он.

Смеются до слез, представляя себе этот внезапный отрыв от московской земли группы частных космонавтов. Космодромчик в Кремле, или на ипподроме и казино (выиграл - и улетел), или вообще в каждой дворовой песочнице.

- А что? - невозмутимо продолжает водитель. - Это старая кавээновская шутка: "Почему в советские времена было столько желающих в космонавты? Потому что это был единственный способ вырваться из страны..."

Выбравшись из пробки через пять минут - повезло! - они молчат и курят; он внимательно следит за прекрасными машинами в потоке, Алина - за своим воображением, которое уже погрузило одних москвичей в межзвездные корабли, а других необратимо вернуло в теплое метро.

Умница водитель довез ее до Пушкинской площади, очень аккуратно обойдя все ненужные улицы, и на прощание сказал, что был очень рад. Она горячо поблагодарила, незаметно выщелкнув таблетку валидола из хрусткой планшетки в кармане куртки.

Алина пошла здороваться с Пушкиным. Обошла памятник три раза, будто впервые видя его. И вдруг - о высшее образование! о наблюдательность! - действительно впервые заметила, что у Пушкина в отведенной за спину руке - шляпа!!!

"Да-а-а, - долго удивлялась себе дама с высшим литературным образованием, получившая оное в двухстах метрах от этого самого памятника, - и не заметить этой шляпы!.. Да-а! И чему меня только в школе учили..."

Бывают же открытия! Изумляясь собственному невежеству, Алина подошла поближе к шляпе.

Огляделась. Редкие прохожие. Несколько одиноких влюбленных с цветами и в ожидании. Несколько - без цветов. Ни?кто никого не замечает.

Алина попыталась принять точь-в-точь пушкинскую позу, ощутить постамент под ногами, отвела назад руку с пушкин?ской шляпой, чуть наклонила голову - и неописуе?мо, сверхъ?естественно почувствовала, что следующее движение фигуры, не будь она бронзовой, было бы: медленно вывести руку со шляпой из-за спины, протянуть в толпу, как за подаянием, а потом - швырнуть далеко-далеко через всю улицу! И чтобы никто из узревших протянутую шляпу ни на секунду не подумал, что она действительно была - мимолетно - протянута за милостыней...

Алина выбросила руку вперед - точно! Шляпу - через толпу! Через улицу! Прочь проклятую шляпу, чтобы - вечно непокрытая голова, даже при дамах, будь оне неладны.

- Мадам, - раздался громкий голос за спиной у Алины, - вы осваиваете ментальные городки? боулинг? Вы дискобол... дискоболка?

- Добрый вечер, профессор, - не оборачиваясь, сказала Алина. - Что-то вас действительно давно не видать, не слыхать...

- А я думал, вы в поте лица своего и так далее, а вы тут гуляете, гимнастикой занимаетесь. Не самое подходящее место для шляпного спорта, очень уж загазованно, скажу я вам. - Профессор аккуратно взял Алину под руку, и они пошли в метро.

Алина послушно спустилась в переход, послушно позволила профессору оплатить ее проезд, проводить до вагона и помахала ручкой на прощание, когда двери за?хлопнулись.

"Вот старый хрыч, вот зануда, штирлиц хренов... - привычно костерила Алина профессора, но удивляться уже перестала. - В каком же месте у него все эти радары?"

И почти услышала ответ: "Работать надо, дорогая. Я экономлю ваши деньги, свое время и слезы читателей!"

Следующим утром Алина начала последовательно раздваиваться. На первое - файл "Отдать профессору". На второе - "Показать Анне". На десерт она выбрала - ежедневно гулять по городу.

Жгучая страсть к буквам оказалась сильнее страха смерти.

Поймите меня неправильно!

- Доброе утро, профессор! - Веселая и даже румяная Алина впорхнула в кабинет.

- Опять чего-нибудь наврали? - вежливо предположил профессор. - Смотрите, денежки счет любят! - И он погрозил ей пальчиком.

- Вы, как всегда, зрите в корень. Вот вам тут и про эротику, и про деньги. А что герой несколько неожиданный, так вы ж сами разрешили нести вам что попало.

Профессор, необычно радушный сегодня, резво встал, пожал Алине руку, широко указал на кресло у камина и занялся чтением.

Алина занялась разглядыванием его головы. Нос ровный, длинноватый, с широкой переносицей. Каштановые усы сплошной полосой между верхней губой и носом. Большой лоб, от высокого края которого, как от чистого дикого берега, уходит вдаль волнами отлива пушистая седина. Гладкие щеки, строгий, без углов подбородок. Чуть мятая, но еще вполне - шея. Хорошая статность, без излишнего лоска. В прошлом веке о подобном лице без обиняков могли бы сказать - bel homme.

- Вы правы, именно "красавец мужчина" мне всю жизнь и приклеивают, - не отрываясь от бумаг, кивнул профессор.

Алина промолчала: к его телепатии она не только привыкла, а даже приспособилась, почувствовав особые удобства. Можно меньше говорить.

- Можете вообще молчать, - подтвердил профессор, с интересом читая текст.

СЧАСТЛИВЫЙ РОБИНЗОН

"Если бы я был министром, я постарался бы по возможности знать, что каждый говорит обо мне".

Автор этого предположения, сын мясника, не мог стать министром и не стал им. Это было невозможно в Англии в восемнадцатом веке, впрочем, как и в современной, для представителя его сословия. Поэтому ему пришлось, выйдя из сослагательного наклонения, то есть отбросив всяче?ские "если бы", весьма лихо реализовать саму идею.

Во-первых, ему удалось узнать, что каждый говорит о нем самом.

Во-вторых, ему удалось помочь в расширении пределов осведомленности и тому министру, в письме к которому от 2 ноября 1704 года содержится та фраза.

Для пункта первого - пришлось стать великим писателем, автором бессмертного романа "Робинзон Крузо". Для пункта второго - создать английскую секретную службу".

(Окончание в Приложении 2)

- Умница, деточка, исправляетесь потихоньку. - Профессор спрятал бумаги в сейф. - Счастливый бомж! И никакого прошлого! В смысле вашего. Отлично.

- А почему опять в сейф? - с плохо скрытой тревогой спросила Алина.

- А потому что все опять враки, халтура, отписка. Вы делаете вид, что работаете, а на самом деле профессионально морочите сами себе голову. Никакая журналистика, даже очень миленькая, не вывезет вас на литературу. И еще: мне кажется, что двухнедельный разрыв между нашими встречами - великоват. Сокращаем до недели. И, будьте любезны, nulla dies sine linea...*

* Nulla dies sine linea - Ни дня без черточки (штриха) (лат.). - Выражение Плиния Старшего (23-79), трактат "Естественная история", о работе художника Апеллеса (356-308).

- Я пишу каждый день.

- Полную дребедень, - резюмировал профессор и выписал счет.

Судьбоносная ворона

"Дорогая Анна! Твой протеже сократил паузы - теперь он повелел мне являться к нему еженедельно. Это пока выше моих сил. Он душит меня, ругает, всячески выбивает из седла.

Нельзя сказать, что я забросала его шедеврами, а он несправедливо гонит талант в шею и берет за это деньги. Наверное, мы пока не нашли общего языка. И не похоже, что найдем быст?ро. Ну да я именно на это вроде бы и подписывалась - на му?чения. Я сама просила его избавить меня от страха. Он, видимо, и избавляет, как ему кажется, но - удары жесткие. Плюс это его перманент?ное ясновидение. Контроль за каждым моим движением, каждой мыслью. Однажды он даже поймал меня на площади, где я прогуливалась и воображала себя Пушкиным. Взял под руку и молча отвел в метро - вообще без комментариев. Дескать, что уж тут скажешь! Ну совсем плохая...

И даже не спрашивает, что же довело меня, женщину всегда самоуверенную и довольно-таки веселую, до такой жизни: ни с людьми общаться не могу, ни книжек писать, ни в любовь какую-нибудь не встреваю... Пом?нишь, он даже давал мне домашнее задание - написать какую-нибудь сексуальную сцену. Любую, но без прош?лого. Без документалистики.

Знаешь, что у меня получилось бы, начни я писать таковую сцену?

Примерно так.

Встретились, скажем, мужчина и женщина. У него возникла эрекция, у нее - любрикация. Затем перешли к пенитрации. После ряда фрикций у него наступила эякуляция. Она сказала ему, что все было очень мило и она тоже не внакладе. Финита ля комедиа.

По-моему, блеск. Брызги шампанского. Эротика экстра-класса!

Ложиться своими костьми под мой паровоз он, разумеется, не собирается - то есть между нами никаких романов не будет. Он ясно дал понять, что за его счет я не выкарабкаюсь. А только за свой. Это без вариантов. А мой счет тает, и не в деньгах дело.

Словом, дела обстоят столь тревожно, что слава Богу - ты разрешила мне писать тебе. Может быть, это выход.

Надо, видимо, рассказать тебе всю историю послед?них лет, включая беды и приключения, - чтобы ты простила мне всю эту немощь.

Ты прекрасная балерина. Ты ангельски красиво танцуешь. Здоровые, целые ноги. Тобой восхищаются. Ты новобрачная жена. У тебя новый дом. То есть у тебя все другое, не такое, как у меня. Тебе сейчас легче пережить и чужие беды, и чужие радости. Ты защищена. Ну что ж, слушай.

...Что злоумыслила сия тучная ворона, бросившаяся с парапета в серые холодные воды Москвы-реки? Вообразила себя чайкой легкокрылой?

Я шла по набережной, вокруг меня шел дождь, тучи шли прямо по-над Крымским мостом. Погода для суицида. Может, ворона утопилась?

Новые сапоги - всегда денек-другой как испанские, поэтому я не отважилась подойти к воде поближе и проследить судьбу толстой решительной вороны, хотя следовало бы: она любопытный персонаж, а я пишу книги. Отожравшиеся на нью-московских помойках вороны почти не летают. Ковыляют лениво, как бы нехотя. Да и с голубями что-то случилось.

Сапоги мои не хотели идти к реке. Им следовало немедленно домой, расстегнуться, отделаться от меня - и в уголок. Остыть. Они очень хорошие, эти высоченные саламандеровские изделия. Только вот ноги у меня свое?образные. Обувь на меня не шьют нигде в мире. Ни одна пара башмаков еще ни разу не пришлась сразу, с магазина. На каждый случай переобувания в новое я заранее зажмуриваюсь - на недельку. Потом боль проходит, я врастаю, обувь смиряется, и жизнь продолжается. Сказанное относится даже к кроссовкам.

Тротуар был безлюден, как пустыня под белым солн?цем. Но эта пустыня была серая, мокрая и, кстати, декабрьская. А шуба была пушистая и теплая. Двигалась я медленно, с легким ужасом ожидая встречи с метро: в подземелье мне станет жарко, а этого я боюсь чрезвычайно.

На повороте к светофору я увидела красивого бородатого господина с грустными глазами, в очень серьезной дубленке. Господин увидел меня, за пять метров замедлил шаг, посторонился и проводил глазами - не более десяти сантиметров моего хода, но как! Так пропускают даму в узкую дверь лифта, вежливо, со сдержанным, но тайно вос?торженным пиететом. Ведь дама. Да еще какая!

Я поблагодарила его ресницами и прошествовала куда и шествовала. Внезапное беспричинное счастье охватило все мое измученное мокрой улицей существо, и я почему-то посмотрела вверх. Глаза натолкнулись на громадную багровую вывеску: "Интим. Коллекция".

Честное слово, я еле удержалась, чтоб не кинуться назад, к бородатому господину, с призывом разделить мой восторг от столкновения со всем этим: река, суицидная ворона, сапоги, рекламная вывеска... Но удержалась, конечно. Лифт ушел.

У меня всегда так бывает. Ни разу эта примета не подводила. Как встречу где-нибудь случайного бородатого господина - пиши пропало. Начинаю сочинять высокохудожественную прозу. Явление труднообъяснимое, но, очевидно, моя муза, или мой муз, так запрограммировано.

Делать нечего, никуда не денешься. Судьба.

Любая судьба требовательна, как старая барыня. Уж если ей вздумается грибочков соленых или огурчиков хрустящих...

Недели две ломала меня барыня. Торчала изо всех мест, в зубы била, за косы таскала. "Чего ты хочешь?" - кричала я ей, злобно выпивая третью бутылку вина.

Барыня злобно молчала в ответ, терпеливо дожидаясь такого похмелья, чтоб я сдалась, прекратила пьянство и села за письменный стол. "Ах так! - отвратительно продолжала я. - Лучше уж нового любовника заведу, только не это!"

"Сколько угодно", - иезуитски ласково отвечала барыня и буквально за ручку приводила вышеназванного - нового, трогательно отсылая старого в очень дальнюю командировку.

И я сдалась, хотя рыдала перед этим жутко. Потом сходила с подругой на прекрасный концерт симфониче?ской музыки, поела на ночь блинов с яблоками, немного поспала, - и вот. Пошло-поехало..."

(Окончание в Приложении 3)

Доктор начинает сердиться

Профессор Василий Моисеевич Неведров сидел у камина в своем богатом кабинете с дубовыми панелями и прислушивался к тишине. Через пять минут должна прийти Алина, однако твердой уверенности в ее появлении сегодня у профессора не было.

Во-первых, она ни разу не позвонила. Во-вторых, он сам внезапно перестал чувствовать ее в пространстве, что тревожило его гораздо сильнее, чем первое. Тревожило так сильно, что профессор, обычно тренированно-бесстраст?ный даже наедине с собой, сейчас покусывал губы и даже почесывал длинный нос.

Как ей удалось отстегнуть энергетический поводок, крепко наброшенный профессором в первую же встречу, - было непонятно. Это вообще немыслимо. Это попахивает катастрофой и ведет к панике.

Закончились пять минут. Потом еще десять. Профессор взмок, встал и перешел за письменный стол. Ему сразу стало холодно. Потерпев минуту-другую, он пошел в смежную комнату переодеваться. Сняв пиждак, он с негодованием и брезгливостью обнаружил, что новая белая рубашка почти вся мокрая. Он выбросил ее в мусорную корзину.

Надел другую новую рубашку, синюю, повязал другой галстук и вернулся в кабинет. Накаминные часы безжалостно ударили один раз. Половина первого. Алина опаздывает уже на полчаса. Чересчур.

Стиснув зубы, он набрал ее мобильный номер. "Абонент не отвечает или находится вне..."

Профессор набрал домашний номер Алины. Автоответчик вежливо предложил оставить сообщение до лучших времен.

Профессор вспомнил об обстоятельствах непреодолимой силы, позволяющих клиентке невыполнение контракта, и включил радио. Может быть, он случайно пропустил революцию? Или землетрясение?

Однако новости дня были на редкость благоприятными. За тысячу километров от клиники Неведрова пойманы всего два террориста, да и те лишь при подготовке ко взрыву. Это было самое горячее событие с утра. Даже погоду обещали вполне удобоваримую. Ни одного наводнения.

"Осталось пойти на кухню и погадать на кофейной гуще!.." Профессор злился, чертыхался, но ни одна из тонких струн его волшебного природного устройства не подсказывала ему ничего. Рабочее ясновидение выключилось. Как не было. Превосходная, первоклассная борзая стала бесчутой.

Для человека с любыми развитыми способностями горестна и даже страшна утрата оных. Но для практикую?щего врача, психиатра-телепата, мага, коим считал себя профессор, - это хуже смерти, причем значительно хуже.

Близкий к отчаянию, профессор машинально подошел к окну и посмотрел на сияющую солнечную улицу. И увидел Алину, спокойно гуляющую вдоль корпуса его клиники с папкой под мышкой и сумочкой через плечо. Остолбенев, он оглянулся на часы: да, двенадцать сорок пять, так в чем дело?

Идти за нею на улицу и учить пользоваться часами? Позвать из окна? Сделать вид, что ничего не произо?шло? Еще раз набрать мобильный номер - вдруг не туда попал и не тот абонент был вне досягаемости?

Профессор сел, закрыл глаза, положил руки ладонями вверх на колени и попытался отмедитировать, как он учено выражался, ситуацию. Хренушки! Словомешалка не останавливается. Информация не проходит. Мозг будто торфяной.

Вскочил, опять бросился к окну. "Интересно, как же она меня вырубила? - неизящно подумал он, разглядывая через тонированное стекло ее новый плащ темно-песочного тона с замшевыми манжетами и воротничком-стойкой. - Шмотки покупает, негодяйка. Жить собирается? Вечно?"

Ровно в час дня Алина вплыла в его кабинет и начала медленно расстегивать свой красивый плащ, не замечая некрасивых молний, посыпавшихся из очей профессора.

- Добрый день! - мурлыкнула она и протянула папку. И присела к камину, явно устраиваясь с удобствами, будто надолго пришла.

- Добрый, - хрипловато ответил профессор, не успевший выбрать линию поведения. - Как поживаете?

- Неплохо. Даже хорошо, - задумчиво ответила Алина, словно припоминая - как же она поживает-то.

- Что здесь? - Он взглянул на папку, будто на корзинку с коброй.

- Буквы черного цвета, ровно построенные рядами на белых бумажных листах.

Доктору пришлось расстегнуть папку, и даже вопрос "Почему вы явились ровно на час позже назначенного?" не сорвался с его уст. Он никак не мог успокоиться.

- Это что - заметка в районную газетку? - осведомился он, взглянув на заголовок.

- Это вам лично, доктор, - ласково сказала Алина. - Я написала кое-что про своего любимого человека. Ничего, что он старше меня почти на две тысячи лет. Вы же должны знать всю мою подноготную, не так ли?

- Очень мне нужна ваша подноготная... поджелудочная... подъязычная... - бурчал профессор, злясь на себя и не видя выхода из редчайше щекотливого положения, а именно: в близком присутствии Алины его телепатические способности тоже не возвращались. - Я же запретил вам писать о вашем прошлом!

Алина все так же ласково, чуть ли не с материнской заботой в ангельском голосе ответила:

- Ну что вы, иная подноготная как раз нужна. В нашем контракте я обнаружила один стратегический пункт: взаимное доверие, полная искренность на весь период действия документа. Проникновение в личность, о которой я повествую в этой, как вы изволили выразиться, заметке, стратегически важно для выполнения мною и вами этого искреннего пункта.

- Вы говорите на квазиканцелярите - чтобы что? С какой целью? Вы надеетесь напугать меня? Чем же? Неужели своим грандиозным умом? Или, так сказать, талантом? - Профессор с трудом сдерживался, чтобы не закричать на клиентку.

- Вас нельзя напугать ни умом, ни талантом. Напоминаю, что это вы, наоборот, должны - по контракту - избавить меня от страхов. Помните? А то, знаете, денежки счет любят, - усмехнулась она.

- Вот именно, не забывайте об этом, - попытался отбиться профессор и начал читать.

"ЮБИЛЯРУ ЛЮБВИ - 1875 ЛЕТ

В те дни, когда в садах Лицея

Я безмятежно расцветал,

Читал охотно Апулея,

А Цицерона не читал,

В те дни в таинственных долинах,

Весной, при кликах лебединых,

Близ вод, сиявших в тишине,

Являться Муза стала мне.

А.С. Пушкин. Евгений Онегин.

Глава восьмая

Эти строки из "Евгения Онегина" настолько на слуху, они такие родные, что мы особо и не вникаем. В дни празднования пушкинского двухсотлетия почти никто не вспомнил, что поэт сам во всем признался - в смысле как все начиналось. "Являться Муза стала мне..." - по-моему, это важное личное сообщение.

Солнце русской поэзии в садах Лицея начиталось Апулея. Очевидно, его проходили по курсу наук. Интересно, как именно преподавался древний философ и чародей юным русским дворянам?"

(Окончание в Приложении 4)

- О, да вы интересовались магией, дорогая? - с ехидцей спросил профессор.

- Магами, если точнее. Знаете, иногда очень хочется преступить...

- Зачем? - задал он дурацкий вопрос.

- Дурацкий вопрос, - ответила Алина.

Тут уж профессор не вытерпел. Выпрыгнув из рабочего кресла, он кинулся к пылающему камину и швырнул заметку в огонь. Алина с любопытством проследила путь приговоренных бумаг, достала из сумочки второй экземпляр заметки, точь-в-точь как первый, - и повторила жест профессора. Теперь огонь облизывал два экземпляра "Юбиляра любви", не причиняя бумажкам никакого ущерба.

Прекрасная волнистая седина доктора Неведрова вы?прямилась.

- Вы не понимаете, что делаете! Те самые бессмерт?ные боги, о которых вы рассуждаете с действительно ослиным упрямством, суть демоны. Пишутся с маленькой буквы, поскольку во множественном числе. Вы язычница? Вам какая помощь-то нужна? Вы провокатор или идиотка?

- Вы кричите? - удивилась Алина, безмятежно застегивая сумочку.

- Да вас отлупить следует, а не только кричать. Вы себе лично роете яму. Да забудьте вы вообще все свое прошлое - и книги, и людей! Вы сейчас должны писать нечто хрустальное, изящное, шелковое, как японский платок. Но при этом русское и христианское.

Профессор резко сел.

- Шелковое не может быть хрустальным и наоборот, - откликнулась Алина. - А русское христиан?ское - это православное, а на духовную литературу меня никто не благословлял, и вы лично - мне лично - врач, а не духовник. И вообще у меня своеобразные отношения с Богом, в которые мне никак не хотелось бы впутывать вас...

- Уже впутали, не беспокойтесь. Во все, во что могли, - уже впутали.

- Я очень постараюсь выпутаться, - пообещала Алина.

- Не получится, - пообещал ей профессор и выписал счет.

Контракт должен быть нарушен

"Дорогая Анна, как я рада! Дела пошли все лучше и быстрее. Я оторвала профессорский жгут, и теперь наш добрый доктор мечется как безумный. Потерял меня, бедняга, из, так сказать, ясновиду! Все это - благодаря тебе. Как только я начала рассказывать тебе ту самую историю, которую не хочет читать он, все-все сдвинулось. Я даже купила новую сумочку и плащ - а ведь три года не бывала в тряпичных магазинах! Все донашивала старье, боялась одеваться в красивое, чуть не с жизнью прощалась. Да не чуть, а вполне прощалась. Ты - даже если не дочитаешь мои бредни до конца, - ты уже сделала для меня две величайшие вещи: толкнула к доктору Неведрову, откуда меня отрикошетило к тебе же, - и разрешила написать все-все тебе втайне от него, колдуна доморощенного... Как много подарков! Как это прекрасно! Как я рада, что ты есть!

Не подумай, что я плохо выполняю контракт. Я и за послед?нюю встречу заплатила ему, несмотря на его... хм... неконтрактное поведение. Представляешь, он кинул в горящий камин мое эссе про Апулея. И все из-за того, что Апулей был маг! Вот какая профессиональная ревность. Даже на расстоянии почти двадцати веков! Потрясающе, правда? А заодно просветил меня, что язычество - это такая бяка, такая бяка!

Профессорова ревность к древнему философу похожа на состязательность, захватывающую великих путешественников, покорителей заоблачных вершин, пересекателей океанов. Они соревнуются не с современниками, хотя такое тоже бывает, конечно. Они держат в памяти всех, кто шел на штурм недоступных органов Земли двадцать, пятьдесят, сто и так далее лет назад. И не важно, откуда стартовал покойный соперник. Планета остается бугристой, местами очень жаркой, местами жутко холодной? Остается. Вперед! "Отдайся мне, Земля!" - предлагает один. "Нет, мне!" - возражает другой. И - пошло-поехало. Мужские забавы. Робинзонада.

Теперь я поняла, почему профессор Неведров так взъелся на моего "Счастливого Робинзона". Он почувствовал приближение "Юбиляра любви". Наш добрый доктор очень быстро и точно понимает намеки.

Запретив мне выписывать мои прошлые боли, он забыл за?претить мне описывать его лично. Да я и не собиралась, но он сам, получается, подставился. Ведь он мужчина. А я, видя мужчину, рефлекторно берусь вчувствоваться в его образ. Это моя суть. Эти создания мне интересны. Тем более если я обязалась ему платить за общение с ним!

Словом, он мне грубит, и я считаю его миссию выполненной. Я не могу лечиться у врача, который так ослаб на работе, что швыряется рукописями в камины.

Извини, дорогая Анна, за очень некорректный во?прос: твои финансовые отношения с ним закончены? Формально - я знаю - он выполнил свои обещания: ты вновь на сцене, ноги в порядке, ты вышла замуж и прочее. Все отлично. Это - все? Или?.."

Сыр за мышеловку не отвечает

Хорошая балерина, Анна была и другом хорошим.

Получив записку Алины, она подумала-подумала и решилась.

Телефонный звонок.

- Алина, привет, буду лаконична: не закончены.

- Проценты?

- Да, - вздохнула Анна.

- Навсегда?!

- Да...

- Даже если он...

- Тогда по наследству - его жене, детям, внукам.

- Понятно. И механизм продуман так, что...

- ...не вырваться. Очень все грамотно.

- Мой контракт - тоже?

- Разумеется. Почитай еще раз, повнимательнее. В тех параграфах, где у тебя глаза устанут от терминов и ты естественно пропустишь тягомотные строки, вот там и зарыты все собаки. Василий Моисеевич - очень умный господин, а уж его коллеги-юристы - просто безупречны по крючкотворной части. Все они - тоже его клиенты. Сами на себе удавку и затянули. Каждый бывал в кризисе, каждому наш доктор помог взлететь. Никто никогда в жизни в этом никому не признается. Если бы наш доктор был простым психоаналитиком - никаких проблем не было бы. Поговорили, заплатили, разошлись. Но поскольку он - фигура синтетическая, безмерная, многоплановая и могучая, то... словом, удав. Но эффективный.

- А ты, когда давала мне его телефон, знала все это? Ты знала, что он и меня захочет проглотить? - полюбопытствовала Алина.

- Догадывалась. Знала. Но ты была именно в таком плохом состоянии, в котором за работу только Василий Моисеевич и берется. Когда ни медицина, ни друзья, ни личная воля уже не могут ничем помочь.

- Это было очень некрасиво? - спросила Алина, пытаясь представить себе ощущения Анны.

- Ты, милая, была живой труп. Чудом живой, случайно живой - называй как угодно. Ты опустилась даже внешне, потолстела, лицо серое, косметика забыта, одежда - что под руку попалось. Я тогда старалась при встрече с тобой смотреть, например, на твое ухо - его трудно испортить страданиями. Ухо было в порядке. Я и смотрела только на него, чтобы случайно не посмотреть тебе в глаза или не заметить дрожащих рук.

- Спасибо, Аннушка. Ты правильно сделала. Но это не по?следнее, что нам всем осталось, - загадочно пообещала Алина.

- Боже мой, Алина, ты хочешь с ним бороться? - с грустной иронией воскликнула Анна.

- Знаешь разницу между выигрышем и победой? - вопросом ответила Алина.

- Ну, наверное, если подумать...

- Вот и подумай. Целую. Пока. Пошла писать тебе спец?отчет.

Повесив трубки, подруги расселись по диванам - каждая в своем доме, закрыли глаза и стали смотреть. Невесть откуда прилетели образы, видения, воспоминания. Почему именно сейчас? А так, просто так.

Образы

Большая черепаха. Твердый овальный купол весь покрыт узорными вековыми колдобинками черепашьего жития.

Она встает на задние лапы, трогательно показывая ровное песочно-зеленоватое брюшко, и начинает вы?брасывать уйму беленьких беззащитных горошинок в ямку: у нее будут дети.

Отложив мокро-перламутровых детей в будущее, она вернулась на четыре лапы и пошла на запад.

"Алина, - говорит себе Алина, - где ты такое видела?"

"Во сне, - отвечает себе Алина. - Я сплю. Я восхищаюсь: даже очень беременная черепаха имеет плоский живот. У нее неизменно отрешенное выражение лица. Она не просит о помощи. И живет себе, живет..."

"Пока в суп не попадет", - завершает сентиментальный пассаж Алина.

"Хулиганка!.." - смеются переговаривающиеся стороны.

Видения, посетившие Анну, были, наоборот, из мира ?флоры.

Тяжелые цветы, которыми одарил ее жених перед венчанием, оттягивали руки, словно чугунные. Белизна восковых лепестков сияла, соперничая с чистыми окладами древних икон, и весь отраженный во всем вокруг свет лавинными потоками вливался в бескрайнюю душу невесты. Она не чувствовала ни счастья, ни любви, ни ног, ни рук.

Опустив утомленные сиянием мира глаза, невеста заметила, что стоит в третьей позиции. И едва удержалась, чтобы не расхохотаться.

Передавая чугунный букет подружке, она исправила положение стоп на непринужденно-человеческое. Балерина! В храме. Хорошо, что пора было отдавать букет, - и руки вздохнули, и ноги построились по-людски.

"Какие же это цветы?" - Целый час Анна не могла вспомнить их имя.

И когда батюшка обратился к ней с вопросом, согласна ли она взять жениха в мужья, Анна, измученная внезапной безымянностью любимых, очень знакомых цветов, случайно сказала: "Не помню..."

Слава Богу, это расслышали только жених и батюшка. А также, очевидно, и Господь Бог, потому что в сей же миг в голове подсказкой вспыхнуло: "Орхидея!"

- Да, да! - радостно сказала священнику Анна. - Согласна!

И добавила про себя: "Спасибо, Господи, что ты знаешь имена всех цветов..." И сама подивилась сказанному.

Личная тайна профессора

Как видите, сия пара подружек - дамы трепетные и немного странные. Профессор Неведров, затевая свою клинику, и мечтать в начале пути не мог, что на взлете карьеры ему будет так крупнокалиберно везти с клиентами.

Как говорится, шли годы. Профессор руководил своим здоровым коллективом: одна жена, два ассистента, бухгалтерия, санитарки, охрана, уборщицы.

И была еще неотразимая краса - секретарша. Вот кого он выбирал тщательнее, чем прочих. Вот кого искал он по всему свету, как царевич Елисей свою мертвую царевну - для благополучного оживления в счастливом финале. И это действительно была супернаходка.

Сейчас девушке было двадцать лет.

А двадцать лет назад ее, новорожденную, в пеленках без меток, ночью кто-то подбросил в захолустный деревенский дом.

Подагрическая, горбатая старуха с одним глазом, направляясь утром до ветру, споткнулась о беззвучный мягкий предмет. На крыльце что-то шевелилось, но наклониться бабуля не могла по техническим причинам. С трудом приподняв правую ногу, она легонько покатала сверток туда-сюда, ничего не поняла и забеспокоилась.

В рассуждении - что делать с неизвестным нелетаю?щим объектом - старуха взяла скалку и трижды стукнула в живот громадной латунной сковородке, подвешенной над ее крыльцом.

Это была отлаженная местная телесистема. В деревне оставалось три обитаемых дома: старухин, еще старухин - другой, и один дедов. В острых случаях соседи били в свои, так сказать, гонги. Что там ноги бить - по гостям ходить. Один бумс - я жив, жива, доброе утро! Два бумса: есть продовольственные проблемы! Три бумса: срочно требуется встреча!

Каждый из троих поселян был почти в мафусаиловом возрасте, отчего заподозрить их в грехе детопроизводства с тяжкими последствиями было бы очень смело.

На сходке, состоявшейся незамедлительно - три бумса! - объект был идентифицирован как грудной младенец женского пола неизвестного роду-племени. На свет и звуки дитя не реагировало, а плакало или бесшумно, или страшно-утробно. Старики не сразу, но поняли ситуацию - и заплакали в голос. Каждый о своем, стариковском.

На их счастье, в деревне была разрешена купля-продажа брошенных домов. Так уж получилось, что именно в тот день явились покупатели: красивый щеголеватый мужчина с мягкими волнистыми волосами и весьма заметной цепочкой на карманных часах, а с ним - тихая, молчаливая женщина в роговых очках, без косметики, с очень аккуратными бледными ногтями. Выбирая дом покрепче, молодой мужчина на блестящей синей "Волге" остановился у дома горбатой старушки в самый разгар собрания.

Потолковав о внезапной проблеме, он сделал поселянам крайне внезапное, немыслимое предложение: ребенок остается в этой деревне. Жить будет в том доме, который он, пришелец, сейчас выберет и купит. Дитя останется под присмотром опытной сиделки, которую он завтра же пришлет сюда на жительство. Не возражают ли почтенные аборигены против чего-нибудь в таковом раскладе? Соседство устраивает?

Изумленные до крайности аборигены немедленно согласились на расширение их деревенского контингента, весьма ограниченного жизнью. По настоятельной просьбе странно чадолюбивого покупателя, они тут же поклялись во всем содействовать сиделке и младенцу, а также хранить эту тайну до гробовой доски - то есть не очень долго, если принять во внимание ряд объективных обстоятельств.

В последнем - в обстоятельстве возраста - покупатель несколько ошибся, что выяснилось, конечно, не сразу. Как минимум лет по десять - двенадцать дубленые старики еще прожили в этой деревне, видимо, воодушевленные и внезапностью счаст?ливого события, и крайней молодостью героини оного.

Словом, девочка росла в деревне под постоянным присмотром сиделки интеллигентного вида и неусыпным любознательным вниманием двух старух и одного старика. Всю тягомотину обыденности как сдуло.

Сиделкой оказалась та самая женщина без косметики, которая приезжала вместе с красавцем мужчиной в первый, исторический день. Она покорно приняла на себя оригинальную ношу: выхаживать чужого слепоглухонемого ребенка, в медвежьем углу, в обществе троих мафусаилов, в отсутствие цивилизации.

Один раз в неделю красавец с золотой часовой цепочкой приезжал в деревню, заполнял продуктами им же привезенные холодильники - в том числе стариков?ские, - выслушивал тихий отчет сиделки о событиях минувшей недели (такой тихий, что старикам ни разу не удалось подслушать, как ни старались; обхитрить этого господина было невозможно), потом сам кормил девочку с ложечки, а затем удалялся в специальную комнату на втором этаже дома - и запирался на засов.

Через два-три часа он спускался со спящей девочкой на руках, вручал ее сиделке и уезжал. И так несколько лет подряд.

Первые чудеса начались года через два. Однажды он и сиделка гуляли с младенцем по пустынным деревен?ским улицам. Девочка уже уверенно ходила, держась за палец взрослого. Мафусаилы радостно насторожились: идут!

Солнце было жаркое, майская природа цвела и сияла, птички, речка - все как надо. Райское место была эта недовымершая деревуха - особенно с тех пор, как новый поселенец взял моду регулярно привозить с собой бригаду добрых молодцев. Ребятки быстро привели мест?ность в товарный вид: пруды были вычищены, фасады небезнадежных домов подновлены, улицы укреплены где щебнем, где асфальтом, а на речном берегу появилась очаровательная, как будто старинная, пристань и маленький песочный пляжик. И если бы старики проявили чуть больше любопытства, то за километр от географического центра деревни они обнаружили бы колышки с колючей проволокой, уверенно окольцевавшей округу. Но так далеко старички не заходили. По техническим и объективным обстоятельствам.

В тот сияющий день, когда старики рассматривали гуляющих, а умеющие говорить гуляющие негромко обсуждали свои дела, девочка, лишенная всех этих возможностей, ровно шла с ними рядом, не мельтеша и не пытаясь привлечь к себе чьего-либо внимания. Она, понятно, не знала, что капризы - это мощное и обычное оружие всех детей и женщин, - что и ей оно дано тоже. Во многих смыслах это был идеально удобный ребенок.

У обочины покачивались крупные ромашки. Мужчина наклонился, сорвал один цветок и подарил его женщине. Принимая подарок, женщина на секунду выпустила ручку ребенка. Мужчина приобнял женщину за плечи и поцеловал в щеку. Старики с блаженством наблюдали сцену. В это мгновение девочка, оставленная без присмотра, вдруг сделала шаг в сторону обочины и присела, повернув лицо к ромашкам. Вся публика замерла.

Девочка протянула руку и уверенно вцепилась в стебель ближайшей ромашки. И дернула. И плюхнулась на спину - с цветком в руке. Живо перевернувшись, она встала - и точно таким жестом подарила свою добычу мужчине, глядя на женщину!

Немая сцена. Старики, не стесняясь быть замеченными, принялись креститься, а мужчина, опомнившийся первым, очень аккуратно взял девочку на руки. Цветок передал женщине. В ответ девочка потянулась к женщине, выхватила ромашку из ее рук - и вернула мужчине.

"Господи! Чудо! - залопотали старики. - Что же такое? Да святится имя Твое..."

Казалось, что менее всех потрясена сиделка. Она лишь поправила очки, словно вспомнила, что дети очень любят хватать очки - если оказываются на достаточном расстоянии. Она без особого экстаза, быстро и прагматично восприняла новейшее и чудеснейшее обстоятельство: дитя прозрело! Для сиделки это означало удесятерение бдительности и пересмотр деталей интерьера в комнате девочки.

Как ни были впечатлены старики, они успели смекнуть, что все предварительные преобразования, осуществленные красивым мужчиной в их деревне, направлялись именно к этому моменту: когда девочка научится видеть, она должна обнаружить мир прекрасным. Значит, он - надеялся. Или, может, он даже точно знал, что зрение откроется?.. Кто же он?

И лишь одного никогда не узнали старики: к девочке вернулось не физическое зрение. Дитя научилось абсолютно ясно видеть все - мозгом. Без посредничества своих прекрасных зеленых глаз.

Не меньшее потрясение пережили старики еще года через три, когда прогуливались - и застали девочку на берегу речки одну, за странным занятием: тщательно ощупав большую пластмассовую букву, она повторяла ее контуры пальчиком на песке. Потом перепроверяла себя, еще раз ощупывая букву, и вычерчивала ее на песке - уже другой рукой. Старики подивились трем обстоятельствам: ощупыванию, равноумелому владению руками и спокойному одиночеству ребенка на пустынном берегу. Объяснить себе всего этого не сумели и отправились во?свояси.

Надо заметить, что их собственное здоровье за эти годы почему-то укрепилось, меньше ныли суставы, нормализовалось давление, а подагрическая горбунья - та, что обнаружила подкидыша на своем крыльце, - научилась довольно проворно двигать ногами и шеей.

Гуманитарную помощь в их деревню подвозили все те же добры молодцы, что ухаживали за райской окрест?ностью, похорошевшими домами, их уютными садами и богатыми огородами. Овощи-фрукты росли весело и изобильно, хватало на всю колонию плюс на добрых молодцев, причем, очевидно, вместе с их городскими семьями.

Однажды дедуля, почитывая на веранде свежую прессу помолодевшими глазами, услышал один бумс своего собственного гонга. Как вы помните, в местной звукознаковой телесистеме это означало: "Жив, жива, доброе утро".

Дед обернулся и увидел, что в метре за его спиной с палкой в руке стоит соседское дитя, неизвестно как проникшее на веранду через запертую калитку.

- Здравствуй, соседушка! - сказал дед и - насколько мог - наклонил голову, памятуя, что соседушка слепа, нема и глуха от рождения, но был какой-то прогресс: ромашки, буквы на песке... Словом, дед поздоровался всерьез.

- Здравствуйте, - странно-плывущим, мелодичным голосом медленно проговорила немая.

Тут уже онемел дед. Девочка изящно поправила золотые локоны, положила палку на полочку, прибитую под гонгом, то есть под латунной сковородкой, и спросила:

- Можно в гости? Я - Тима.

Ошарашенный, дед кивнул и показал на табуретку, стоявшую за спиной у девочки. Не оборачиваясь, она сделала два шага назад и села точно на табуретку, не промахнувшись.

- Ты... в-в-выздоровела? - пролепетал дед.

- Я здорова... всегда, - таким же странным голосом ответила девочка, глядя прямо перед собой, но чуть мимо деда.

- Ты гуляешь? - Дед принялся поддерживать фантастический разговор.

- Я гуляю, - ответила девочка. - Сегодня хорошая погода, правда?

- Очень хорошая, это точно, погодка просто чудо, - затараторил дед.

- Слишком быстро, - с просьбой в голосе сказала девочка.

- Что - быстро? - удивился дед.

- Губы... Я вижу губы, когда медленно...

Она закрыла глаза и сказала:

- Повторите, пожалуйста.

- Что повторить? - спросил вконец растерявшийся дед. - Ты слышишь?

Не открывая глаз, девочка терпеливо объяснила:

- Говорите, пожалуйста, медленно. Я вижу ваши губы.

- У тебя золотые волосы, - неожиданно сказал дед.

- Что такое "золотые"? - спросила девочка, продолжая разговор с закрытыми глазами.

- Не знаю... - оторопел еще больше дед. - Ты видишь мои губы с закрытыми глазами?

- Да, мне так удобнее, - сказала девочка.

- А мой голос, ушами, ты слышишь? - проявил нездоровое любопытство дед.

- Мне неудобно ушами.

- А как ты говоришь? Откуда ты знаешь слова?

- Я узнала буквы. Я знаю много слов. Я вижу ниточки...

- Какие ниточки? - не понял дед.

- Тонкие...

- Не понимаю...

- Одна буква привязана к другой букве, к небу, а потом к ромашке или к березе. И ко всему лесу, - терпеливо объяснила девочка.

- Ты закрыла глаза и видишь ромашку?

- Я очень люблю ромашки. Глаза можно открыть или за?крыть, а ромашка все такая же. Понимаете?

Дед перекрестился и честно ответил:

- Нет.

По случаю в это утро в гости к деду наведалась и другая соседка - горбунья. Пришла угостить пирожком. Подойдя к калитке, она подивилась - заперто.

- Эй, сосед! Чего закрылся-то? У нас не воруют! - крикнула бабка и с прищуром посмотрела на веранду.

- Я открою, - сказала девочка, - вы посидите.

Она встала и, забыв открыть глаза, пошла прямехонько к калитке и откинула крючок. Бабуля, расслышавшая детский голос, попятилась. Без подготовки это было слишком сильно. Слепоглухонемая девочка говорила и двигалась, как обычный человек, у которого нет проблем.

Словно спохватившись, девочка открыла глаза, потом калитку и пригласила бабку войти.

- Вот... пирожки принесла, - промямлила бабка, боком-боком ковыляя к веранде.

Дед, которому уже удалось прийти в себя, с удовольствием наблюдал бабулькино смятение.

- Что же это, а, дед? - зашептала бабка, выкладывая пирожки на деревянную тарелку. - Это как же?

Дед зыркнул в сторону калитки: девочка невозмутимо нюхала розовый куст.

- Чудо, бабка, чудо небесное. Только ты зря шепчешь: она тебя поймет по губам и даже с закрытыми глазами...

- Что ты несешь, старый? - рассердилась бабка.

- Чудо, говорю. А ты - "несешь"!..

Девочка вернулась к старикам и попросила пирожок. Получив дружное разрешение, взяла не глядя и аккуратно, неторопливо съела.

- Спасибо. Вкусно, очень вкусно. До свидания. - И пошла. Закрыла за собой калитку, на ощупь накинула крючок и удалилась в сторону речки.

Старики выждали приличную паузу и побежали к треть?ей поселянке - отчитываться об увиденном чуде невозможного исцеления с необъяснимыми особенностями.

Вот так и появилась в клинике доктора Василия Мои?сеевича Неведрова удивительная секретарша Тима, видевшая все и всех с закрытыми глазами, абсолютно без?ошибочно печатавшая любые тексты на любой клавиатуре и слышавшая любой разговор на любом расстоянии, потому что для нее не существовало расстояний. Держать глаза открытыми она могла так же легко. Ей вообще все было легко: весь мир всегда был в ней, она рас?творилась в нем, а обычные чувства не могли причинить ей вреда, поскольку их у нее по-прежнему не было. И главное - Тима не имела ни малейшей потребности думать.

Из истории свободы

"Дорогая Анна!" - написала Алина и остановилась, внезапно подивившись точному в этом контексте слову дорогая. Уйдет много дней на выписывание сгустившихся мук и очень много денег на возню с профессором. Но и не сделать всего этого - нельзя.

Алина подошла к окну. Тополь, изуродованный позапрошлогодним ураганом, воспрял и подтянулся, он опять - высокое дерево. Только чуть кривое. "До чего живуч!" - восхитилась Алина, очень давно не обращавшая внимания ни на деревья, ни на людей. "А теперь - обращаю. Может, и они теперь лучше видят меня?" И радость, и надежда, и выпрямляется спина, и дышится свободнее.

От свободы мы прячемся. Анна, ты всю жизнь была теплый домашний ребенок. Ты так рассказывала. Может, ошибалась? Тебе не приходилось грызть этот промерзлый твердокаменный пирог по имени свобода? Ты напросилась к профессору лишь тогда, когда хрустнули зубы, впервые попробовавшие только один, самый маленький, кусочек пирога. Ноги поломались, они же - душа. И профессор понял, что спасать тебя надо не свободой, а самым сладостным из вообразимых тобой заточений, - и дал тебе мужа. Обычно балерине ни мужа нормального, ни ребенка своевременного - не видать. А у тебя теперь все есть и еще много будет.

Ко мне у него другой подход, местами очень даже правильный - теперь я это понимаю. Но вот деньги - это очень настораживает. Почему он боится отпустить от себя своих клиентов? зачем ему эта пожизненная веревка? Ведь он богат неимоверно, хватит на несколько поколений.

Колдует помаленьку. Так, получается?

Я и подумала: не дамся, вырвусь. Иначе посмертные долги перейдут и на наших детей. Даже если они не будут знать ничего из пережитого нами. Надо оторваться от профессора, надо. Я решила твердо.

На ледяном ветру свободы я стояла много раз. Все болит, руки-ноги крутит судорожными иголками - а не хочется ничего иного, и все тут. Высочайшая цена независимости, непривязанности, - ее такую платить мало охотников. Да и не всем, далеко не всем нужна свобода. Кому-то лишь один глоток ледяного ветра напрочь отжигает легкие. А кто-то, вдохнув раз, больше и не посмеет, не позволит себе дышать чем-то другим, как отравой. Звучит почти банально.

Впрочем, если уж совсем по-русски, то свободу можно и получить, и потерять, а вот воля - неотъемлема. Воля вольная. Непереводимое русское слово.

Та история свободы, моей свободы, которая началась осенью 1993 года с моим приходом на разговорное радио "Р", абсолютно уникальна. В моей судьбе вообще так много уникального, что впору никогда не писать никаких книжек. Ну кому он сдался, уникальный опыт? Шахтеры хотят читать книгу про шахтеров, как известно. Узнаваемость типического в типичных обстоятельствах - на этой священной корове выезжал не только социалистический реализм из учебника.

А у меня все - как платье от дорогого портного, в единственном экземпляре. Даже былые мужья носили фамилии, которых в справочнике по городу - только по одной семье. А уж такого радио, как мое бывшее, любимое, больше нет и не может быть. Такого вообще не бывает, чтобы человек семь лет говорил в прямой микрофон только то, что на самом деле думает по всем темам.

От этого беспредельно искреннего говорения летели красивейшие искры: возникали теснейшие дружбы, любови, счастье распирало, голос обогащался мягчайшими обертонами - и никогда не срывался.

Иногда спонсоры начинали встревать в редакционную жизнь, и тогда главный редактор в два счета посылал их, как выражался администратор Боря, по длинному пешему эротическому маршруту. Естественно, через пару дней станцию отключали от эфира, ведущие задыхались от горя и плакали. Там все до единого были сумасшедшие от микрофона.

Слушатели звонили в редакцию с категорическими требованиями возобновить вещание. Мы клялись им, что вот-вот приступим.

Эта маленькая команда была готова умереть от голода, но в студии. Лишь бы перед угасающим взором горела надпись: "Микрофон включен". Особенные люди - Вика, Жанна, Леша, Зина, Валера, Ира, Абов, - таких не будет больше...

Потом главный редактор находил новых спонсоров. Наши радиопсихи наконец получали зарплату, микрофон включался - и счастье возвращалось в сердца. Представить нельзя, чем мы занимались, пока не работал микрофон! Мы приходили на работу и хорошо поставленными голосами по кругу читали друг другу какой-нибудь эротический гороскоп! Это было безумие профессионализма. Лишь бы жить, лишь бы говорить и смеяться, даже краснея...

После вынужденных перерывов первые часы вещания - о чем бы ни шла речь в какой угодно программе - всегда сначала наполнялись восторженными криками слушателей, оголтело дозванивавшихся до прямого эфира с бесконечными благодарностями: "Вы вернулись! Ура!" Дня через три волна восторга утихомиривалась, работа входила в тематическое русло, жизнь продолжалась и радовала нас.

Однажды ранней весной 1994 года я устроила "круглый стол" с дядечками из очень серьезного института. Пришли трое. Все в штатском, все с конспектами, то есть не брякнуть бы лишнего. Один был просто зеленый от страха и жалобно потел. Импровизировать с такими гостями - это как безрукого заставить рубить дрова. Точно так же легко. Измучилась я с ними до крайности и дала себе слово: никогда не позволять гостям прямого эфира приходить в студию с заготовленными бумажками. Вот делай что хочешь, песни пой, анекдоты рассказывай, но если тебе страшно говорить о своей работе, то мы с тобой, дорогой гость, видимся в этой обстановке последний раз.

Мне потом рассказывали, что те серо-зеленые оборонные дядечки, вернувшись на работу из эфира, дружно напились и себе тоже дали слово: никогда. Ни ногой. Никаких прямых "круглых столов". Слух об этом казусе долетел до руководства института, которое очень повеселилось при прослушивании жалобно-похмельных офицерских отчетов.

В мае того же года мне позвонил человек, представившийся бывшим заместителем директора злополучного института, и сказал, что он теперь совсем на другой работе, о которой говорить в прямом эфире гораздо приятнее. Никаких секретов, а одна лишь информация, жгуче интересная. И что он, Степан Фомич, готов поставлять ее мне тоннами.

Давайте, сказала я, поставляйте. Что у вас там, как вас там? И назначила время на один прекрасный понедельник.

Пришел. Точнее, пришло странное существо. Из-под рукавов серого безликого костюма торчат потрепанные по краям манжеты несвежей рубашки. Заговорил - и аромат дешевого перегара наполнил студию. Лицо красное, сосуды синие - красавец!

Слушая уважаемого гостя с затаенным дыханием (понятно, почему я старалась дышать пореже), я все время думала одну дурацкую думу: "Неужели у этого чучела есть жена? Кто же может спать с ним? И почему его одежда в таком состоянии?"

Чересчур увлекшись внешним обзором, я не сразу заметила, что он вещает тоже по бумажке! Вот она, лежит на столе; текст красиво отпечатан струйным принтером. Я обиделась. Ведь я же запретила и себе, и людям приходить на эфир с заготовленными речами!

Обиделась, не обиделась, а нам еще полчаса сидеть за эфирным столом вместе. Заставила себя вслушаться в его слова - и очень удивилась: а ведь интересно говорит! И все какие-то неизвестные мне вещи: дескать, то, что американские консерваторы называют консерватизмом, российские либералы называют либерализмом. Ужас. Ум за разум. К концу передачи я так заслушалась, что еле успела вовремя попрощаться со слушателями.

В коридоре я спросила у Степана Фомича, зачем он принес бумажки, если говорил своими словами, не за?глядывая в текст. "Вам, для отчета..." - удивился он.

Странное ощущение возникло у меня после его ухода: будто инопланетянин залетал. Будто он специально принарядился похуже и погрязнее, чтобы сказаться своим. Дескать, сами мы местные... Но выйдя за порог "Останкина", стряхнул бутафорскую пыль, выдохнул весь бутафорский перегар, облачился в серебристый плащ и взмыл к своим привычным звездам, посмеиваясь над моей недогадливостью.

О ту пору у меня была драматичная личная ситуация. Цинично выражаясь, назревала очередная смена караула. Мне было очень неприятно жить вне стен "Останкина", и я к работе на радио добавила очень хлопотную работу на телевидении. Трудотерапия - величайшая идея, прекрасная и практичная. А я буквально полыхала: радио - это волшебный микрофон, а телевидение - это впечатления и много-много денег. Все расположено почти в одном коридоре. И туманные тайны закрытого от обычных людей электронного мира каждый день сдают мне по одной-другой позиции. Свободы - вагон. По утрам просыпаешься по-быстрому и бегаешь, и звонишь, договариваешься, выискиваешь всякий интересный народ в эфир туда, на съемку сюда, выдумываешь сюрпризы для народа. Анна, это было прекрасно!

Позже, много позже, в марте 1998 года, оценивая свой первоначальный пыл, я написала грустную вещицу. Она компактно передает историю моей любви к магиче?скому делу электронного вмешательства в жизнь сограждан. И заодно подводит нас вплотную к особой роли Степана Фомича. Он пришел в мою радиожизнь весной 1994 года, потом пришел в мою личную жизнь весной 1998 года, а потом убил меня весной 2001 года. Зачем?

(Продолжение в Приложении 5)

Потерпите, профессор!

"Наша дружба и опасна и трудна..." - напевала Алина, направляясь в клинику.

Профессор начал ждать ее часов с шести утра. Бессонница сделала жесткий захват - внезапно, беззаконно, грубо. Доктор мучительно боролся с нею уже три дня, и раунд за раундом выигрывала бессонница. Опуститься до снотворного - это позор. Волшебник, повелитель чужих судеб - и вдруг таблетки! Он проклял бы сам себя. Да и опасно.

Телепатия не возвращалась. Профессор только головой об стенку не бился - тщетно. Ощущение абсолютно непробиваемого шлема, кем-то насаженного ему на голову, не исчезало ни на миг. Добавить к этому кошмару пару таблеток - но вдруг от них будет еще хуже? Вдруг не удастся содрать шлем? От одной этой мысли сердце останавливалось, потом вдруг прыгало в горло, потом трепетало или ныло какой-то протяжной, тупой болью.

К полудню измученный доктор подсобрался. Одет с иголочки, чисто выбрит, благоухает. Заперевшись в комнате отдыха, смежной с кабинетом, он полчаса стоял перед зеркалом, репетируя независимое выражение лица.

Алина вошла ровно в двенадцать. Профессор взглянул на нее и вздрогнул: выражение ее лица было точь-в-точь таким, какое нарепетировал себе он.

Помолчав несколько секунд, они кивнули друг другу и сели по своим обычным местам.

Сегодня в папке Алины лежал всего один листочек.

Профессор не мог возражать: в контракте не оговаривался объем разовой творческой порции. Его финансовая выгода не ущемлялась, даже если б Алина принесла вообще одну строчку.

Продолжая солидно молчать, он взял бумагу.

"Душа у детей часто болит еще сильнее, чем у взрослых. Даже у очень счастливых детей. Иногда им так горько, что лишь находчивое чувство юмора взрослых может спасти ситуацию.

Однажды я была в гостях у американской семьи. Очень набожные - и очень веселые. Куча детей. Хорошие отношения. Все как в сказке. Хозяин - Рик, жена - Сюзи. Интеллектуалы. Рассказали чудную историю о своей старшей дочке, которая выпила шоколадное молоко.

Итак, двухлетний ребенок выпил нормальное свежее молоко. Вкусное. Допив до дна, дитя вдруг расплакалось. Перепуганная мать кидается к чашке, потом - ввиду природного ума - все-таки к ребенку. Что случилось?

Сквозь проливные горестные слезы ребенок с трех попыток, всхлипывая, ухитряется вымолвить, в чем проблема.

Накануне дитя узнало, что Бог - везде. Вездесущий. Ребенка воспитывали и воспитывают в любви ко Христу. И вот, по окончании питья, ребенок вдруг смекает, что если Христос везде, во всем, в каждом человеке, то получается, девочка только что облила его теплым шоколадным молоком, отчего ей стало очень стыдно, неловко, даже страшно.

Смущенная мать, утешая неординарную двухлетнюю дочку подручными средствами вроде влажного полотенца, стала лихорадочно набирать рабочий телефон мужа, авось он знает ответ.

Передает трубку дочке и видит, как буквально на глазах дитя успокаивается, благодарит отца за информацию и со светлой улыбкой кладет трубку. Через некоторое время, уложив девочку спать, женщина мигом перезванивает мужу со жгучим вопросом: что он сказал двухлетнему философу такого, что нестерпимо горькие слезы просто сами высохли? Муж, еще не пришедший в себя от действительно экстремального разговора с младенцем, шепотом сообщает жене, что ему удалось ровным голосом поведать дочери, что Христос у нее в сердце, а не в желудке..."

- Понятно, - процедил профессор, запирая лист в сейф. - Я вас просил подумать о душе, вот вы и подумали. Что-нибудь еще есть?

- Нет, Василий Моисеевич. А вам не нравится история про молоко? - удивилась Алина.

- Нормальная история. Главное - короткая. Но вы, если не ошибаюсь, собирались писать большой роман. Как вы думаете - сильно поможет вашему роману эта бесхозная миниатюра про ребенка? - Профессор говорил что попало и не мог оторвать взгляд от гладкого, довольного лица клиентки.

- Искусство совершить великое заключается в умении начать с малого, - процитировала Алина, а профессор не смог с ходу вспомнить - кого именно.

- Пожалуйста, пожалуйста! - Профессор широко улыбнулся и с мстительной миной начертал несколько цифр на очередном счете. - Мой гонорар не зависит от объема ваших трудов. Что одна страница, что пятьдесят. Мне важно, чтоб вы работали над собой, не экс?плуатировали прошлое, не гадали о будущем. Нужны чис?тые попытки. Обыкновенное творчество. Вот счет, пожалуйста...

- Видите ли, доктор. Часть вашей работы уже выполнена: я пишу. Мне уже не страшно. Мне даже хорошо. Может, расстанемся по-хорошему? - беззаботно спросила Алина.

- С чего вдруг? - удивился ее нахальству профессор и даже не стал напоминать о нерасторжимости их контракта.

- Да так. Я вспомнила об обстоятельстве непреодолимой силы.

- Неужели революция? Землетрясение? Нет? Вулкан в Москве открылся?

- Ага, открылся вулкан. По инициативе западных инвесторов, - усмехнулась Алина. - У нас очень энергичный и талантливый мэр, а итальянские туристы, как понаедут, обязательно спрашивают про вулканы. Им своей Помпеи мало; хотят везде чувствовать себя как дома...

- Почему вам так весело? Не вижу причин.

- Причин хоть отбавляй, - твердо сказала Алина.

- Просветите, пожалуйста.

- Мне голос был. А также видение. И явление.

- Это, знаете, исключительно ваши причины, - успокоился профессор, потративший лучшие годы жизни на лечение перечисленных симптомов у сотен своих клиентов.

- Ну-у... - обиженно протянула Алина. - Вы, уважаемый Василий Моисеевич, тоже очень крупно по этой части, не так ли? Вот, например, что у вас творится с головой? Вам кажется, если я не ошибаюсь, что на вас шапку надели, или шлем, или еще не важно что, однако это - звукомыслевидонепроницаемо. Вам не страшно?

Алина не могла бы объяснить никому, в том числе самой себе, откуда в ее воображении появилась эта самая шапка, но картинка - была.

- Что-то вы разговорились и неведомо что несете. - Профессор встал и демонстративной походкой подошел к большущему зеркалу в простенке между окнами. - Никаких головных уборов не вижу.

Он повернулся одним боком, другим, словно осматривая себя в деталях, сунул руки в карманы, однако Алина успела заметить, что руки его задрожали. Потому и спрятал руки в брюки.

- Понятно, что не видите. Это шапка-невидимка. Мне она приснилась. Прямо сейчас.

- Что-то я не понимаю... - Профессор вернулся в свое кресло. - Вы подсчитали ваши деньги, поняли, может быть, что остается маловато, и решили выкрутиться из нашего контракта самым примитивным способом: запугиванием, многозначительными недомолвками...

- ...перемолвками, - перебила Алина. - Я и так уже многовато сказала. Никаких недомолвок. Но если вы не поняли, повторяю: я хочу расстаться с вами по-хорошему. Одним клиентом больше, одним меньше - вам все равно, вы человек богатый. Должны же в ваших правилах бывать хотя бы редкие исключения!

- Нет.

- Почему?

- Не должны. Исключение опровергает правило.

- Тоже верно, - сочувственно подтвердила Алина. - Но я никому не скажу!

- Эта информация распространяется без слов. Думаю, вам это понятно. Даже если вы прямо здесь и сейчас умрете от счастья, получив мое согласие на разрыв контракта. Я не имею права рисковать репутацией моей фирмы, я в деле не один. У меня семья, партнеры и прочие завязанные на этот бизнес субъекты. Вы взаимодействуете с системой, а не со мной лично. Ничего не выйдет. Система сильнее вас, - отчеканил профессор.

- Спасибо за подсказку, - нежно улыбнулась ему Алина. - Теперь я знаю, как отделаться от вас...

- А чем же я вам так мешаю, неблагодарная вы женщина? - поинтересовался профессор.

- Никакая система не имеет права на художника.

- Вот сказала! Вот уж ляпнула так ляпнула! Да большинство так называемых художников только и мечтают встроиться в какую-нибудь систему, уж поверьте моему многостороннему, многолетнему, изобильному опыту. - Профессор искренне обрадовался слабой, с его точки зрения, аргументации собеседницы. - И позвольте напомнить вам, что явились вы сама лично и добровольно.

- Я явилась к человеку и врачу. А вы, оказывается, система. Не подходит.

- Но вы же согласились с условиями системы под названием издательство, которое терпеливо ждет, когда же вы выполните условия договора!

- Если я не выполню условия издательства, я погорю один раз. Но издательство не собирается получать с меня дань пожизненно и посмертно. В худшем случае - обо мне просто забудут. А вы собираетесь передать финансовую память обо мне всем вашим наследникам. А также моим. И не только финансовую...

- А какую же еще? - встрепенулся профессор.

- Вот именно, доктор. Деньги - очень мощный энергоноситель. Может, мне объяснить вам, что передача денег по наследству - не только социально-юридический акт, а имеет куда более серьезную подоплеку? Может, вы не знали, что вместе с материальным наследством в семье остается мощная энергия? Или вы хотите, чтобы я своими руками лишила свой род жизненной энергии - во имя вашего рода?

- Мистика, причем доморощенная. - Профессор всем видом выражал презрение к бредням бабы, начитавшейся популярной эзотерики. - Чушь. Вы просто не понимаете, как отлажены наши механизмы. Вам не преодолеть моих адвокатов.

- И не собираюсь. Я с ними и не знакома.

- Доиграетесь - познакомитесь. - В тоне и манерах профессора оставалось все меньше и меньше лоска.

- Доктор, а что это мы именно сегодня, после самого коротенького и невинного из представленных вам моих сочинений так долго и содержательно беседуем? - Алина выбралась из кресла. - У вас какие-то особые отношения с Иисусом?

- Не ваше дело, - вежливо ответил профессор, выписывая счет.

- И то правда, - вежливо согласилась Алина и вы?шла из кабинета.

Утраченная иллюзия

Вот и настал тот час, ради которого доктор Василий Моисеевич в свое время потратил столько денег и душевных сил, возрождая к удивительной жизни слепоглухонемого подкидыша.

Высокая златокудрая зеленоглазка, названная Тимой, с отрочества оказывала своему благодетелю мелкие ясновидческие услуги. Она не умела читать чужих мыслей, но она была идеальным подслушивающим и подсматривающим устройством, поскольку видела мозгом. Ее огромные, чистого изумрудного цвета глаза в опушке из длиннющих темно-пепельных ресниц были отвлекающей декорацией. Никто, беседуя с прелестным стройным созданием в приемной у профессора, не мог даже заподозрить, что девушка без усилий видит, как посетитель нерв?но сжимает в кармане синюшный носовой платок, распухший от выделений отчаяния. Любой думал, что два внимательных лучистых изумруда просто вежливы.

Вот и настал тот час, которого доктор боялся больше всего. И сейчас ему придется пойти к Тиме и сделать вид, что его не?ожиданная просьба - это только служебное поручение. И сделать так, чтобы Тима ни в коем случае не догадалась, что это не просьба и не поручение, а мольба и стон...

Планировка и дизайн докторской приемной были оригинальны: вместо обычного секретарского стола - стойка с фруктами в больших вазах, вода в серебряных чашках. Вместо окон - картины с видами безмятежных лазурных морей или морские аквариумы с живыми кораллами, акулами, скатами... Вдоль стен - длинные велюровые диваны с удобными спинками. Пробковый пол. На потолке - венецианская штукатурка с ее милой тяп-ляп-небрежной фактурой: почти все посетители знали стоимость этого уюта.

Из невидимых отверстий доносились далекие звуки прибоя и легчайшие ароматы волны.

Посетитель попадал сюда на специальном лифте.

Тима незримо пребывала в соседней комнате, спрятанной за самой большой мариной. Она, как вы помните, не нуждалась в обычном зрении, чтобы разглядеть визитера. Иногда профессор по селектору просил ее выйти к посетителю, чтобы неподвижным светом ее зеленых глаз дополнить и усилить мягкое впечатление от звуков, запахов и картин. Тима появлялась неизменно за спиной гостя, говорила о пустяках, и тот быстро взлетал к седьмому небу: вид и голос ангела безотказно действовали на любого и любую.

Представить себе, что от рождения у этого ангела не было никакого голоса и что слова собеседника она разбирает по губам, да еще не глазами, а внутренним, мозговым зрением, - этого никто и никогда не мог заподо?зрить.

Встретиться с Тимой где-либо еще или здесь же, но случайно, - тоже было невозможно: все входы-выходы, все маршруты всех членов профессорского коллектива были обусловлены уникальным расположением комнат и переходов. Каждому - свое. И жене доктора, и ассистентам, и особенно Тиме было не то чтобы предписано ходить по раз и навсегда проложенным дорожкам, а просто не было вариантов свернуть.

И никому не разрешалось самовольно обращаться к Тиме. Собственно, только жена профессора и знала ее имя. Та самая сиделка, что выхаживала младенца в глухой сказочной деревне, была жена профессора, и только она знала правду о необыкновенных способностях девочки.

Жена была тоже по-своему необыкновенной. Обожая своего загадочного мужа, она обожала все, что было его, от него, и никогда не перечила, даже если чего-то не понимала. Когда он на много лет запер ее в деревне с грудным подкидышем, женщина и словом не обмолвилась, хотя у нее был свой двухлетний мальчик, которого муж за крупные деньги поручил заботе хороших, но совершенно посторонних людей.

Чужая, слепоглухонемая, с очень странной историей - и неизвестной предысторией - ему гораздо важнее собственного сына, совершенно здорового, нормального и вполне обычного! Но молодая мать без разговоров пошла на эту перемену обстоятельств. Иногда родного мальчика привозили к ней в деревню - подышать свежей природой, побегать на тщательно охраняемом просторе - и увозили в город для дальнейшего воспитания и обучения в очень хороших, частных условиях пансиона.

А когда Тима подросла, профессор вернул ее и свою жену в город; деревню разобрал до бревнышка, построил там коттеджный городок и стал получать прекрасный доход. И ни одна душа на свете, окажись она в этой мест?ности непостижимым случаем дважды - в разные годы, никогда не узнала бы в нынешнем фонтанно-бассейново-фазанном оазисе ту старинную ромашковую деревню, где происходило волшебное исцеление Тимы. А старички, единственные посторонние свидетели чуда, давно и счаст?ливо померли от естественной глубочайшей старости.

И вот настал тот черный час, когда Тима по-настоящему понадобилась профессору. Не по мелочам - вроде считывания на любом расстоянии чужих документов, деталей жизни клиентов и прочих утаиваемых ими от профессора моментов.

Теперь Тиме предстояла серьезная работа, поскольку доктор все никак не мог содрать с головы невидимый шлем, и страх все глубже проникал в его мглистую душу. Он со всей силой возненавидел свою клиентку Алину. И не важно, что там говорили древние - после того не значит вследствие того, - не важно. Пропали чудесные способности профессора от истощения оных или из-за противоборства с внешней силой, то есть Алиной, - это не имело значения.

Они пропали - вот это было главное. Они пропали во время работы с Алиной.

Отпустить клиентку с миром - невозможно. Оставить все как есть - тоже невозможно, поскольку вдруг способности пропали действительно из-за каких-нибудь козней недооцененной им спервоначалу Алины...

Вот тут и могла помочь только Тима, словно для такого страшного часа и подготовленная всей своей невероятной судьбой.

И сейчас, вдоволь насмотревшись в дверь, за которой скрылась Алина, профессор тяжело поднялся из роскошного кресла и пошел в комнату к Тиме, с ужасом обдумывая текст своей просьбы.

"Анна, как я ненавидела любовь!.."

"Анна, как я ненавидела любовь!..

В роковом тридцатисемилетнем возрасте я уже была так больна ею, что даже радовалась, топая из загса с очередного развода.

Меня лечили травники, психоаналитики, астрологи, хирурги - помогало самую малость, а потом опять начинались ужасы и разрушения.

Мне постоянно попадались мужики, передавленные, как танковыми гусеницами, своими мамашами. Один вообще был нечто... Он был типичный гений. Его звали Григорий, и именно от него меня взрывом кинуло к Степану Фомичу. В светлое царство..."

(Продолжение в Приложении 6)

Он прекрасно ласкал меня, читал великолепные стихи в собственном переводе с французского, провожал до лифта, а на следующий день выключал телефон. У него, как выяснилось попозже, был патологический страх перед счастьем, особенно тем счастьем, которое на время дается любовью. Завязанный на мамашу энергетическим - гордиевым - узлом, он очень быстро терялся с любой другой женщиной. Он чувствовал себя так дискомфортно, словно изменял самому себе, - с любой женщиной! Но он вовсе не был аскетом.

А изменял-то он всего-навсего - мамаше. А поскольку таких вещей восторженные люди в юбках, как правило, не понимают сразу, а лишь по получении необъяснимых затрещин и надломов души, то и я не поняла, и к февралю 1998 года от меня отказались и врачи, и доброхоты.

Впрочем, возможно, я до сих пор не понимаю Григория. А вдруг ему не требовалось счастья? Вдруг ему было достаточно простой, прочной, животворной радо?сти? А вдруг он желал умиляться красоте мира и ему вполне доставало тех ясных звуков света, что он впитывал сам, без посредничества слабых женских тел? Ведь он гениален, а я на каждом шагу забывала об этом, переполненная его серебристой энергией, вся в упоении, впитывающая, вбирающая его - заживо...

Откуда мы знаем пути творчества? Ниоткуда. Только от прочих людей, что-то читавших или слышавших от еще более прочих... Нам или скажет Он, какими числами какого алфавита записать симфонию, - или не скажет. Живи и жди. Но мы обязаны сказать Ему о себе - в любом случае.

Он говорит с нами на языке ситуаций, а мы отвечаем Ему поступками. Спасение души? Это, конечно, наше личное дело, но почему же Он делает абсолютно все возможное для организации этого спасения?.. Мы что - нужнее Богу, чем Он - нам?

Анна, я мучаюсь этими вопросами не только в перерывах между мужчинами, поверь. Мужчина всегда представлялся мне наиболее лаконичным жанром для передачи моего сообщения Богу. Но, возможно, это было ошибочное представление.

Мои три сосны, в которых я блуждаю веками, только крепнут, вон какие уже вытянулись, красавицы...

А тогда, после Григория, я начала очень много пить. Как правило, водку. Нелегко было к ней, родименькой, привыкнуть.

Я пошла в Храм и месяц училась молиться; так молить - чтоб ни единая иная дума не протекала бы в душу и чтоб мне самой себя расслышать наконец.

Когда боль ушла, осталась лишь привычная тоска по земному дому. Ну да это дело привычное, сиротское, это у меня с детства - и неизлечимо.

Да, дом... Ноет и ноет. Болит и болит. В Храме - хорошо. А среди людей - ноет и ноет, болит и болит... Но не могу же я жить в Храме! И в монастырь - тоже никак не могу: дочь подрастает, родственников - почти никого. На любимом радио слушатели осатанели окончательно, а начальник, новый, запрещает мне говорить в эфире то, что я хочу. Да и что я теперь хочу!.. Надежда еще жива, но и она при смерти.

Вот в те дни я и повстречала на Чистых прудах одного забавного человечка. Подстелив под себя полиэтиленовую скатерть, он сидел на скамейке, укутанный в толстое шерстяное пальто, похожее на плед.

Я гуляла по аллее вдоль пруда - и вдруг вижу это чудо в перьях. Сидит с книгой. Вязаную шапочку надвинул на брови. Читает быстро-быстро страницы две-три, потом возвращается к началу, достает из кармана какой-то круглый предмет с кнопкой - и опять читает прочитанное. Большую половину его скатерти, расстеленной на скамейке, занимали прозрачные пакеты с книгами. На меньшей половине скатерти сжался, скукожился, а может - сосредоточился, не знаю, вот этот человечек в пальто. И такой он был милый, странный, уютный, нелепый, что я не выдержала и пошла с ним знакомиться. С этим у меня проблем не бывает. С незнакомыми людьми поговорить - да хлебом не корми!

- Добрый день, - говорю, - можно мне тут присесть?

- Да-да, добрый, можно, - торопливо отвечает он, не поднимая глаз, и опять хватается за круглый приборчик с кнопкой. И опять читает прочитанное.

- Как поживаете? - спрашиваю.

- Еще немного, еще чуть-чуть... - бормочет дяденька.

Ну, думаю, это вряд ли, что еще чуть-чуть. Скорее всего важная и трудная работа у него, раз такой он весь сосредоточенный, аж кончик носа дергается.

- Вы читали Чехова? - вдруг спрашивает он.

- Читала.

- Нравилось?

- И такое бывало, - улыбаюсь я и думаю: посмотрит ли он хоть раз в мою сторону?

- Говорят: гений, гений... - бурчит дяденька недовольно. - А где?

- Что - где? - не понимаю я.

- На какой странице? - И он вдруг резко повернул ко мне свое маленькое лицо с аккуратными морщинками вокруг синих глаз. - Вы кто будете?

- Алина. Гуляю, воздухом дышу.

- Вот вы молодец, детка, что гуляете, а я вот битый час ломаюсь тут и уже дышать не могу. Воздухом. - И он с грустной миной полез в один из пакетов, пошарил и вытянул следующую книгу.

И все сначала. Читает, перечитывает, приборчик с кнопкой, тяжелый вздох.

- А что это у вас? - не на шутку заинтересовалась я. - Что вы делаете?

- Считаю. Это - секундомер. А это - Чехов. Я три?дцать раз просчитал "В овраге" и не могу поймать...

- А что вы... ловите? - удивляюсь я.

- Я ловлю момент истины, - грустно пояснил он мне, очевидно, полагая, что я его понимаю.

- Чехов никогда не описывал корриду, - пытаюсь я вернуть его на землю.

- При чем здесь коррида? - Он наконец вгляделся в меня внимательно и будто даже вынырнул из великих глубин, в коих барахтался до моего появления.

- А при том, что "момент истины" переведен с испанского: это когда специально обученный человек попадает острием своего смертоносного оружия в уязвимое место специально обученного быка, и последний начинает умирать.

- Да что вы! - Дяденька потрясен. - А почему же все пишут книжки, статьи, делают телепередачи с таким... хм... убийственным названием? Вы замечали - сколько этих моментов истины в заголовках?

- Конечно, замечала. Но я не из тех, кто любит писать в дорогую редакцию. Образование - дело личное.

- А надо, надо писать! - Он вдруг совсем опечалился. - Писать!.. Это страшное дело.

- Почему же? - Я поняла, что он уже перескочил на какую-то другую тему. Мне стало еще интереснее.

- Вот мне заказали сценарий. Я их по жизни написал тучу. Но тут понадобился такой сценарий, чтобы все близко-близко к истории нашего дорогого Отечества, документально, как у Чехова в рассказах о мужиках и бабах, но с элементами триллера, и чтобы все плакали от разных чувств. Понимаете?

- Наверное, понимаю. Но не вижу проблемы. Нормальный заказ. Надеюсь, вы вовремя сдадите текст, - утешаю я его.

- Нет, не понимаете, - вздохнул он. - Вы, наверное, никогда не писали ни прозу, ни драматургию.

Я промолчала и стала что-то искать в своей сумочке, чтобы отвлечь дяденьку от расспросов о моей основной профессии. В магазинах города активно продавалась моя новая книга.

Он уже не мог остановиться. Какая-то беда переполняла его сердце и рвалась наружу.

- Я с секундомером, тридцать раз, очень внимательно прочитал гениальный, как сказал мне заказчик, рассказ Антона Павловича "В овраге", от которого я и без секундомера плачу, как обиженный ребенок, - и ни разу не поймал момента, где у Чехова начинается драматургическое, каноническое, обязательное в любой завязке вдруг!.. Вы понимаете? Чехов пишет без вдруг! Или я полный идиот.

Дядечка поежился, поплотнее закутался в свое пальто-плед и устремил прямо в пруд загоревшийся взор. Видимо, надеялся остудить его в ближайшей проруби. День был теплый, лед пошел пятнами, похожими на проталины.

- Вы чересчур самокритичны, - встряла я в его мероприятие, опасаясь, что пруд растает раньше срока и выйдет из берегов, кипя и булькая.

- ...даже в "Даме с собачкой", даже в ней, - продолжал он свою невероятную исповедь, - нету никакого вдруг, потому что сначала появляется она, а потом он. Вот если бы сначала он, а потом вдруг она...

- Они появляются одновременно, в соседних предложениях. А на другой странице, при посредничестве белого шпица, начинается ваше вдруг, - попыталась я еще раз.

- Ничего подобного, уважаемая, ничего подобного! - воскликнул он и для достоверности протянул мне одну из книг, разбросанных по скатерти. - Вот, читайте!

Книга послушно раскрылась прямо на "Даме с собачкой".

- Я уже читала, - сказала я, но книгу взяла и полистала. Томик был проложен белыми бумажками-за?кладками с неразборчивыми карандашными пометками.

- Ничего, кроме банального курортного романчика, там не начинается! - кипел дяденька. - И будь в те времена попроще с разводами и общественным мнением, то всю их новоявленную любовь в кратчайшие сроки можно было считать новопреставленной. Вот так-то!

- Вы уверены? - серьезно спросила я.

- Конечно. А вы сами, сами-то - что вы знаете о любви на курорте, о любви в семье, о вздохах на скамейке? Что в ней вообще осталось, кроме обычного везде и всегда сопротивления окружающей среды? Вы знаете хоть один сюжет, в котором интрига держалась бы на любви как таковой? - И он опять посмотрел мне в лицо, очень грозно.

- На курортах я пока не любила, в семье - было дело, даже несколько раз. На скамейке - не помню. Ах да, была и скамейка, - честно перечисляла я, не зная, чем успокоить несчастного сценариста, вдруг дошедшего до чудовищного открытия, что бывают гениальные произведения без правил.

- Мы с вами и сейчас - на скамейке, - сказал он и неожиданно улыбнулся.

- И никакого вдруг, - согласилась я.

- Опять вы меня не поняли. Да я старая развалина, а вы молодая и красивая, и между нами не может быть никакого вдруг, потому что вас явно интересует секс, а мне он не очень нравится как пустая трата времени и сил. Вот и вся любовь! - хихикнул он.

- Вот это да! - Я была потрясена. Он, оказывается, не только воду в пруду взорами кипятил, он, оказывается, успел рассмотреть меня и даже сделать верные выводы.

- Съели? - опять хихикнул он. - Вы небось из Храма топаете?

- Вот это да! - повторила я. - Небось. Топаю. Как вы догадались?

- Вот уж бином Ньютона... Явно брючная дама, но сегодня под пальто надета юбка, в сумке головной платочек, правила соблюдаете. Глаза как заплаканные. О! Я знаю, зачем вы туда ходили. - И дяденька поднял руку.

- Очень обяжете, если скажете - зачем, - попросила я.

- Очередную головную боль себе выпрашивали. Уверен. Вы решили, что мужики все кончились, и пошли просить Всевышнего подбросить вам что-нибудь из неприкосновенного запаса, - торжественно объявил он.

- Да-а... - вздохнула я. - Вот как я, оказывается, выгляжу сегодня...

- И не скажите, что я ошибся.

- А я не знаю. Может, вы и правы. Начитались тут Чехова с секундомером. От таких литературно-математических занятий чего только не сделается с человеком. - Я поправила юбку, застегнула сумку и встала. - Спасибо, голубчик. От всей души желаю вашему сценарию вдруг появиться на свет.

- Берегите голову, - ответил он и привстал, прощаясь.

Это было, Анна, как раз накануне большого выхода Степана Фомича. Оставалось несколько мгновений.

На треснувшую личную жизнь наложилась треснувшая радиотворческая: коммунисты, окончательно приватизировавшие мою любимую радиостанцию "Р", начали выкидывать меня с работы, то есть из любимого эфира. Целый год выкидывали, по частям. Медленное четвертование. Незабываемое ощущение. Казнь. Наяву. Без наркоза.

И вот наконец произошло. Меня выкинули с радио. Меня подобрал, умирающую от безысходного горя, мой старинный друг и эфирный партнер Степан Фомич, и мы поехали путешествовать - на несколько лет. Он сказал, что, оказывается, любит меня. И хочет. Я забыла всех прочих мужчин. Прочие - все, включая гениев, - безнадежно стали мамонтами. Мои молитвы были услышаны".

Неправильное чудо

Тима шла в магазин, чего она, разумеется, никогда не делала раньше.

Драгоценная находка, чудо литотерапии и прочих тайных искусств, Тима охранялась не хуже, чем смерть Кощея Бессмерт?ного.

Тима была вынуждена пойти в большой богатый магазин, поскольку доктор ласково попросил ее научиться ходить в магазины. Объяснил, что это торговое учреждение, необходимое всем и каждому, пообещал, что будет интересно, наплел что-то про подарки. Тима почти ничего не поняла, но выполнить просьбу доктора, конечно, согласилась. Иначе быть не могло.

Следом, шагах в десяти, шла жена профессора, Вера, уговорившая мужа смягчить эксперимент: девушка давно научилась свободно двигаться, но в городе никогда не выходила из дома одна. Только в заповедной деревне, в детстве.

Жена еще не знала о чудовищных мучениях, переживаемых всесильным доктором, но чувствовала приближение каких-то перемен и побаивалась их. За двадцать пять лет супружеской жизни она настолько привыкла к его лидерству во всем, к его успехам и славе, что малейшие неожиданности казались зловещими, потому что были невозможны.

Профессор решил открыть в Тиме еще один талант. Именно тот, которого лишился сам - на время или навсегда, он не знал, и его страхи были куда мощнее, чем у его доверчивой и покорной жены.

Тима видела мозгом, но она не умела читать мысли других людей. Она даже не очень-то понимала свои собственные мысли: скорее всего их у нее не было. Она жила образами, ощущениями, думать ей, собственно, было не о чем.

Для развития этого недомогания - собственного мышления - нужен хотя бы минимальный практиче?ский опыт, и вот именно его ей долго специально не давали. Она без труда могла нарисовать карандашом позу, движения объекта, которым интересовался профессор, даже скопировать текст на любом расстоянии, но объяснить смысл увиденного она, естественно, не могла ни себе, ни другим. Объяснения - это была епархия профессора. В картинках, описываемых Тимой, он обживался после нее, вслушивался в нюансы, сопоставлял - и результат совместной работы этой пары был всегда шокирующим для клиентов. Один клиент-журналист как-то раз даже нанял частного детектива, чтобы выявить - где и как установлены столь точные прослушивающие и подглядывающие устройства. Почему доктор всегда все о нем знает - и так точно, что не вырвешься? Детектив честно отработал свои деньги, но не нашел ни единого признака какой-либо техники, чем был сильно обескуражен сам и очень озадачил журналиста, которому пришлось смириться с бесконечной осведомленностью профессора и продолжать выплачивать ему гонорар, а после решения всех проблем - проценты. Налог на обретенное процветание.

Теперь профессор решил рискнуть: научить Тиму думать. Если она научится думать - может, она научится и читать чужие мысли? Понятно, что лишь глубокое отчаяние могло бросить доктора на такой эксперимент, в котором ему пришлось бы поделиться с Тимой своей безграничной властью над людьми, но другого выхода он пока не видел. В преданности и молчании жены он был уверен, а прививать Тиме некоторые новые представления он собирался сам лично, и так, чтобы она никогда не узнала правды ни о себе, ни о нем, ни о его проблемах.

Обсуждая с женой начальный этап эксперимента, он внезапно, на один миг прозрел: в голове молнией пронеслось слово магазин. Это было лишь бледное подобие былых его озарений, когда он без напряжения отыскивал точные решения для своих клиентов. Обрадовавшись, он машинально переспросил - почему магазин? Но инстанция, подбросившая ему это слово, опять накрепко заперлась.

- Почему мне было сказано - магазин? - вбежав в комнату жены, спросил он.

Жена давно привыкла к подобным вопросам, муж часто перепроверял на ней свои догадки.

- Наверное, в магазине быстрее развивается одно из базовых женских качеств - любопытство, - предположила жена. - Но я боюсь отпускать ее одну. Я буду рядом.

- Она заметит тебя.

- Конечно, я и не буду скрывать, что тоже иду в магазин. От Тимы не спрячешься, уж я-то это лучше всех знаю. Но она первый раз в одиночном плавании - я буду рядом, - настойчиво повторила жена.

- Хорошо, продумай, под каким предлогом мы отправляем ее на прогулку, чтобы она не догадалась до правды, - распорядился профессор и вышел.

- Она не умеет гадать, - тихо сказала ему вслед жена. - Никогда не догадается...

И вот Тима пошла в супермаркет. Полдень, солнце, в магазине малолюдно. Прозрачные двери открылись сами и уплыли в стороны. Тима довольно уверенно взо?шла по маленькому пандусу на прорезиненное крыльцо, сделала еще пять шагов в глубь павильона и остановилась. Вчера мама сказала ей по буквам, что будет что-то интересное. Тима разобрала буквы в слове "интересное", однако никаких образов слово не вызвало. Бояться Тима не умела. Неведомое "интересное" предлагает мама - так называла она жену профессора. Пойти? Конечно. В гости - это слово она знала, у профессора бывали гости. Но в гости к интересному? Абсолютно непонятное, невидимое слово. Хорошо, пойду.

...Вдруг перед ее взором замельтешили разноцветные пятна, их становилось все больше, они крутились все быстрее, и только температуры были разные. Одни накатывали горячечным жаром, другие кололи сухим инерт?ным холодом, но грубая общая схватка не имела никакого выраженного звука, общего тона.

Тима оставалась глухой ушами, но вибрации мира, высотный тон каждого оттенка любого цвета она еще с детства научилась различать безошибочно и даже записывать в числах. Звуки и запахи профессорского дома, окружавшие ее повсе?дневно, были выверены до, можно сказать, десятого знака, словно по личному внутреннему камертону. А здесь, в пятнистом помещении, куда ее зачем-то отправил самый заботливый, самый близкий ей человек - профессор, - было очень дискомфортно, все было наперекосяк - и у Тимы закружилась голова. Токи, выделяемые людьми в процессе торговли, оказались убийственно резкими для ее незащищенного сердца. Атмо?сфера купли-продажи, товаров и денег состояла из чер?но??го хаоса, который колол, кусал, резал, и Тима подняла руки, пытаясь защитить голову.

Она не знала, как называется ее внезапное новое состояние, она впервые испугалась и захотела позвать маму, но тут впервые в жизни она не смогла нащупать ее образ. Обычно лицо мамы возникало перед взором Тимы при малейшем импульсе, так быстро, что Тима даже не успевала мысленно позвать ее. Стоило только почувствовать - и мама была перед ней, где бы они ни была в тот миг на самом деле. И можно было сразу увидеть, чем занимается мама, и почувствовать, когда придет к Тиме в комнату и можно будет разговаривать. Тима давно усвоила, что мама не может читать по губам Тимы на расстоянии - даже таком близком, как соседняя комната. Трудно было понять, почему Тима может видеть мамино лицо всегда и везде, а та - только если находится на расстоянии вытянутой руки. Смирившись с этим неудобством, Тима еще подростком сделала свой первый и пока единственный логический вывод: я и она - разные. Не?одинаковые. У этого умозаключения не было никакого развития, никакой окраски, Тима не умела оценивать и судить, и пока это было ее единственное самостоятельное открытие в жизни: все - разные.

Сегодня, кажется, приближалось второе открытие: мама может исчезнуть. А еще бывают кривые колючие пятна, от круговерти которых можно закружиться самой. От них становится плохо, и мама пропадает из виду. Тима стремительно теряла свои чувства. Мозг пылает, боль - по всей коже, что-то невыносимое давит на грудь...

Со стороны все это выглядело еще хуже. Очень красивая девушка с золотыми волосами в растерянности стоит посреди вестибюля, мешая покупателям. Смотрит прямо перед собой очень красивыми изумрудными глазами - и бледнеет с каждой секундой. Поодаль, в пяти шагах, стоит ломая руки женщина средних лет с выражением безграничного ужаса в лице - и почему-то не двигается с места и на помощь не зовет.

Толстый потный гражданин с тележкой, доверху наполненной туалетной бумагой, пивом и минеральной водой, легонько толкнул Тиму локтем. Случайно, по рассеянности. Девушка пошатнулась, вскинула руки, как канатоходец, - толстый всполошился и прихватил девушку за талию. Тима почувствовала что-то небывалое: к ее телу прикоснулась чья-то рука, абсолютно неизвестная рука, довольно грубая (если бы Тима знала, что такое грубость), и что самое поразительное - Тима вдруг увидела эту громадную руку. Пятна вокруг продолжали свой мучительный танец, но из цветного месива разборчиво вырисовался один четкий объект: незнакомая рука в толстых желтых перстнях, обхватившая талию Тимы.

Не имея не только подобного, но и вообще никакого опыта общения с мужчинами (профессор и его коллеги не в счет, они - часть Тимы), девушка совершила не?ожиданное: она быстро ощупала лицо и плечи толстяка руками и понюхала его рубашку. Никогда раньше она не опускалась до этого приема всех слепых - ощупывать неизвестное, изучать что-то руками. Она всегда сначала разглядывала любую новинку - своим уникальным способом - и только потом позволяла себе, очень бережно и вежливо, прикоснуться к цветку, букашке, листу бумаги, компьютеру...

Толстяк оторопел и вгляделся в ее лицо. Тима по-прежнему видела только его руку - и не успела замаскироваться, то есть повернуть свое лицо к лицу толстяка. Пятна вокруг разрастались, сливались в пугающий поток фиолетового, с черными вихревыми лентами неистового кручения. На неподвижных глазах у Тимы появились какие-то горячие соленые капли. Это были ее первые слезы, и это было очень страшно.

Толстяк догадался, что девушка слепа, и испугался не меньше. Ничто в ее облике не выдало бы слепоты, если бы не столкновение с его локтем и тележкой. Но тогда где поводырь? Где сигнальные темные очки или белая палочка? Как может такая красавица безнадзорно бродить по супермаркету - он оглядел ее наряд - в легком платье без карманов, без сумочки и вообще без опо?знавательных знаков?

- Девушка, послушайте меня... - начал было толстяк, оттолкнув свою тележку к стене.

Пятна вокруг Тимы завертелись с удесятеренной скоро?стью, фиолетовый поток стал светло-лиловым, свернулся в тугую трубу, в которой Тиму словно зажало - и не продохнуть.

- Девушка, вы меня слышите? - Толстяк тряс ее за плечи и уже оглядывался по сторонам в поисках охранников.

Тима начала медленно оседать на пол.

- Девушка, вы что - глухая?

Охранник подбежал к толстяку:

- Кто такая?

- Не знаю. - Толстяк был очень удивлен. - Я задел ее случайно, но очень легонько, а с ней вот что началось. Помогите мне! - Толстяк почувствовал, что девушка вот-вот упадет.

Охранник подхватил Тиму на руки и тоже разглядел некоторые странности: красивые глаза открыты и непо?движны, девушка явно в полуобморочном состоянии, никаких реакций на внешний мир. Одета очень изящно, чисто. Это не бродяга. Но кто это, и как такое могло попасть в магазин самостоятельно?

В то же время жена профессора, с ужасом наблюдавшая сцену со стороны входа в магазин, лихорадочно соображала, как отнять Тиму у внезапных спасателей. Подбежать и объявить, что это ее дочь - но как доказать? Никаких формальных документов с собой нет. Да и какая мать могла бросить столь не?обычную дочь в таком месте?

Охранник, все еще поддерживая бесчувственную Тиму, попросил толстяка вызвать администратора зала и скорую помощь. Толстяк, чуть очухавшись, полез было в карман за мобильным телефоном, но администратор зала, рослый дядька в темно-сером костюме, сам вынырнул откуда-то и тут же развил бурную деятельность. И вот уже бегут другие мощные охранники, столпились покупатели. Никто не знает эту девушку. Все удивляются, переживают, все очень странно.

Мама решилась. Придав лицу как можно более невозмутимое выражение, она подошла к взволнованной группе, протиснулась к Тиме и твердо взяла девушку за руку.

- А вы откуда? Вы ее знаете? - нервно поинтересовался администратор. - А документы есть?

Вместе ответа мама принялась быстро тереть лицо Тимы, приговаривая: "Детка, проснись!"

Еще более удивившиеся участники сцены наперебой залопотали, заспрашивали, и тут маму осенило.

- Тише, пожалуйста, тише! - шепнула она. - Лунатиков нельзя пугать, когда они просыпаются не в своей постели...

- Настоящий лунатик? Вот это да! А почему ходит днем? - посыпались вопросы. Толпа явно не собиралась расходиться, а охранники с администратором от удивления забыли про документы.

- Пожалуйста, потихоньку отнесите ее в такси! - как можно жалобнее попросила жена профессора. - Я очень боюсь таких ее приступов, дневных...

Неосведомленные в повадках лунатиков, но достаточно перепуганные работники супермаркета обрадовались компетентному подкреплению и без разговоров понесли Тиму к выходу, осторожно погрузили в машину и с облегчением пошли по своим делам, обсуждая чудеса человеческой психики. Покупатели убедились, что самое интересное закончилось, и тоже пошли своей дорогой.

Слушая отчет жены, профессор мрачнел с каждой минутой. Рядом, на тахте, с открытыми глазами лежала Тима, не подававшая признаков жизни, только дышала, как спящая. И ни на что не реагировала.

- Что будем делать? - шепотом спросила жена. Было ясно, что первый эксперимент провалился и что глубинные тайны Тимы пока закрыты от вторжения даже самых близких людей. Навсегда?

Профессор гораздо лучше, чем его жена, понимал тяжесть ситуации, но признаться вслух не мог, не имел права. Он сам себе до сих пор не признался, что за?трещало все здание, весь замысел. Он клял себя, ругал идиотом, но внешне был лишь сдержанно-озабочен. Сейчас он не столько переживал за Тиму, сколько боялся показать жене, что ему тоже что-то непонятно. Ему всегда все было понятно - так воспринимала его жена все двадцать пять лет, на этом держалось многое, почти все, и потерять ее безоговорочное подчинение он не мог.

- Василий, что будем делать? - повторила жена, поглаживая Тиму по щеке.

- Попробуй закрыть ей глаза, - вдруг сказал профессор.

- Ой! - Жена вздрогнула от зловещей формулы.

- Попробуй! - властно повторил профессор, не надеясь ни на что.

- Может, ты сам? - Жена убрала руку от лица девушки.

- Лучше ты. Она лучше знает твои руки, чем мои. Я прикасался к ней только в детстве, когда учил, исцелял, прикладывал кристаллы. А все остальное - только твои руки. Даже буквы в ее память вводила только ты. За?крой, попробуй, я прошу тебя...

Никогда во властном голосе профессора не мелькали такие нотки - затаенная мольба. Жена почувствовала эту слабость, скрытый страх, мельком взглянула на серо-бело-зеленое лицо мужа и отважилась:

- Василий!.. Мы погубили ангела?..

Из папки "Показать Анне"

Только один взгляд неверен, а именно: что один взгляд верен.

Альфонс Ламартин

Было так.

Февраль и март 2001 года. Я стою у окна и смотрю на деревья. По небу слоняется солнце. Я вижу его то там то сям, и это длится веками. Надо бы отойти от стекла, лечь в постель, уснуть - может, солнце остановится? Ну почему оно так бесхозно шатается по небу?..

Дочь говорит, что я опять плакала во сне. А разве я была в постели? Я бы и рада отойти от окна, которое не отпускает меня, уснуть, отдохнуть. Какая большая, несбыточная мечта!

Да хватит, мама, говорит опять моя дочь, сколько можно смотреть на улицу!

Да не могу я отойти! не могу. Я не понимаю, почему солнце так себя ведет!

Мама, солнце ведет себя нормально. Это абсолютно нормальное солнце: восход-закат, восход-закат. Все как надо. Это ты заболела и смотришь в окно каждый день. Ты сходишь с ума. У тебя тяжелое сотрясение мозга. У тебя контузия. А по ночам ты жалуешься, что редко видишь луну. Уйди от окна.

Не могу. Пусть солнце уйдет от окна - тогда и я пойду спать!

Не капризничай, говорит дочь. Оно только что ушло - ты разве не заметила? Вот смотри - ночь, звезды, никакого солнца.

А почему оно опять вылезло из-за той серо-зеленой крыши?

Потому что опять наступило утро, объясняет дочь.

Этого не может быть, чтобы утро. Я же прекрасно разбираюсь во времени: вот часы, вот стрелки, вот циферблат.

Я еле дожила до вечера, а ты говоришь - опять утро! Что ты несешь!..

Мама, мама, уйди от окна...

Анна, ведь так все и было! Помнишь дядечку на скамейке у пруда? Ну, который Чехова читал с секундомером?

Весной 2001 года, всего через три года после нашей случайной встречи на бульваре, я и оказалась у своего окна с контуженной головой, разорванным лицом и разбитым коленом. Швы, бальзамы, примочки, таблетки, - еще тот Эрос!

Как сказал тот дядечка? Просишь новую головную боль? Выпросила. Степана Фомича выпросила и прожила с ним, спасателем и повелителем, долгую, смертельно счастливую жизнь. То есть три года.

Разбор постфактум был спешен. Дешевая детективщина. Выглядело это так. Протокол ночью. Еще один - утром, в институте Склифосовского. Еще протокол - через месяц. И даже через три. Справки, показания, бумага, много бумаги - и никакого смысла. Ни свидетелей, ни налетчиков. Даже в дежурных журналах тех станций метро, где я теоретически могла пребывать, проезжать мимо, взывать о помощи, да что угодно, - никаких следов моего бытия в ночь с 14 на 15 февраля нет.

Следователь сказал, что не будь мое лицо так... хм... преобразовано и что не будь у меня карточки метро с четким указанием - куда и когда вошла вечером в День святого Валентина, то можно было бы подумать, что мне померещилось.

Потом, еще раз всмотревшись в мое абсолютно приветливое лицо, на котором было отчетливо написано полное доверие к следственным способностям всех причаст?ных органов района, города и страны, он вздохнул и тихо сказал:

- Ну, вы же не помните, значит, и узнать никого не сможете... Бывает, что амнезия так и не проходит после контузии.

Amen!

Дочь, в метро: "Может быть, ты знала о нем что-то такое, чего тебе не надо было знать?"

Ничего себе предположеньице из уст тринадцатилетнего ребеночка. Кстати, дитя само покрутило мозгами на тему: "Кто знал, где я буду именно 14 февраля 2001 го?да вечером и в каком, возможно, состоянии?" - и вздрогнуло, само удивившись пролезшей в юную голову мысли.

Раньше, когда мы рассматривали версию милицей?ского нападения, ей ничего подобного в голову не приходило. Но вчера мы вдруг с большой ясностью увидели, что все странности пора свести к основным:

одежда не была испачкана ничем, кроме крови, а на улице было очень слякотно, а ушиб колена был такой, что в Склифе его сначала приняли за давленый перелом, - то есть я не соприкасалась с улицей, не падала на асфальт и даже не спотыкалась, черные сапожки тоже были чистые, как новенькие;

первая лужа крови находилась на лестничной площадке нашего дома вблизи лестницы, вдали от лифта, а это пятый этаж, и летать я не умею;

стеклянная дверь в четырехквартирный отсек была открыта, но ключи - чистые - от своей квартиры я гораздо позже нашла глубоко в кармане собственных джинсов, значит, я ими не пользовалась, кто-то другой имел мои вторые ключи;

шубу не взяли (хотя если она уже была в крови, то зачем ее брать, ведь сбыть невозможно, а носить опасно; только чистая шуба вполне тянула бы на настоящее ограбление), я теперь умею спасать пушистые шубы, насквозь пропитанные кровью, подручными домашними средствами, поскольку в химчистку вещи в таком виде не принимаются;

мобильник тоже остался при мне, да вдобавок я успела повводить в него какие-то судорожные осколки экс?тренных телефонов типа службы спасения, - футляр окровавлен, следовательно, я пыталась куда-то звонить уже после экзекуции;

тот, кто столь аккуратно доставил меня домой в 3.40 утра, знал слишком много: код замка в подъезде, этаж (а у нас лифт не строго на, а между этажами останавливается), знал и про отсутствие звонка непосредственно у моей двери;

знал о наличии в доме живого существа, которое откроет дверь, но которому лучше не попадаться на глаза (следовательно, моему экспедитору было очевидно, за кого его примут; значит, экспедитор - из участников меро?приятия);

паспорт был не просто на месте, а на своем родном, то есть чтоб доставить меня на место, в него, очевидно, не заглядывали, то есть адрес был известен априори; или, надо полагать, я в бреду попросила моих убийц быть столь любезными и доставить домой по точному адресу, а то метро уже не ходит, а я пешком не дойду - далековато, очень больно, ничего не вижу без очков и вообще я без сознания и вся в крови, так что сделайте одолжение;

совсем непонятно с кровью: засохшая у меня на руках и волосах, но свежая на лбу, шубе и, что совсем интересно, на стенах отсека и коврике у двери; когда кровь успела пропитать волосы, да так, что три дня вымывать пришлось, - ведь рваная рана была над глазом, а не на "волосистой части головы", так как же кровь натекла мне в волосы? Я что, успела где-то полежать на спине, да так полежать, что хватило на все возможные направления истекания: и на шубу, и на волосы, и на коврик, и на стены? Разве может человек четыре часа фонтанировать кровью во все стороны, причем с антрактами?

из очков вылетело левое стекло, оправа была расплющена, но сами-то очки как предмет острой для меня необходимости, - они-то при мне были! На мне. Заботливые бандиты? И вторая сумка, и пакет с продуктами для ребенка, и так далее - все при мне осталось. И совсем уж для иронии - в руке у меня, говорит дочь, был пластиковый стаканчик. Она нашла меня на коврике под нашей дверью. Сумки вокруг валяются, и я сижу в беспамятстве, а в руке держу белый одноразовый стаканчик, пустой. Что за фарс?

Дочь сказала, что весь вечер 14 февраля 2001 года Степан Фомич особо судорожно вопрошал: "Мама не пришла? Мама не пришла?" Потом она, устав отвечать на этот вопрос, легла спать, но телефон продолжал звонить...

Все это стало вспоминаться в новом свете, когда вдруг выплыло предположение, что нападение случилось не в метро, не на улице, а в родном доме. На эту мысль наводила неокровавленность лифта и первых четырех этажей. Но с этой мыслью - с другой стороны - в лоб сталкивается вопрос: где же я была целых четыре часа - у соседей? Тогда почему не сработал мобильный телефон? А куда же я рвалась, если была в безопасности? Понятно, что безопасностью и не пахло. У меня хорошие соседи. Случись что странное - мигом вызвали бы всех врачей на свете и всех милиционеров, а может, и пожарных, на всякий случай.

Почему я в бессознательном состоянии вообще могла пользоваться телефоном и у меня никто его не отбирал? Как и зачем чья-то аккуратная рука попала ко мне в сумку, на самое дно, за кошельком, не переворошив ничего более? Что было в моем кошельке такого, чего там не должно было быть?

Деньги? Не очень уж большие. Мои талисманы и легко дублируемые документы? Кому они нужны на фиг.

В тайных складках кошелька жила завернутая в пять долларов маленькая фотография Степана Фомича, надписанная его рукой: "С любовью". И вот уж об этом действительно знал только он.

Следующий вопрос: ну и чем этот крошечный снимок опаснее тучи разнообразнейших документов, иллюстрирующих три года нашей совместной жизни и деятельности? Билеты на самолеты, буклеты разных стран и городов, счета из банков и ресторанов, сертификат о пребывании на краю света, фотографии, прочую дребедень - я все трепетно хранила, это было священно. Правда, на билетах не написано: "С любовью". И все-таки: что случилось?

Вот и не знаю, как связать несвязуемое.

Зачем меня били в лицо, а не, например, по затылку? Оставить, если выживу, метку, изуродовать? И откуда я знала, что меня ограбили: ведь это было первое, что я сказала дочери, когда она открыла дверь на чей-то настойчивый звонок, не мой. "Меня избили и ограбили". Конкретно. Я тогда еще не поняла, что это было покушение на убийство. Я еще надеялась, что это хулиганы понервничали. Но, как объяснил мне следователь, они нервничают по-другому. Во всяком случае, не развозят жертв по домам.

Итого: где я находилась в промежутке между 23.35, когда вошла в метро "Кузнецкий мост" через турникет ? 256, и 3.40 утра, когда кто-то стал трезвонить в мою квартиру, так чтобы дочь проснулась и открыла дверь - и обнаружила подброшенную к двери окровавленную мать?

Самое трудное для маленького индивида - при обнаружении рваной раны на голове внятно ответить на простой вопрос: "Что с вами произошло?"

Невероятно трудно. Варианты?

"На меня упал кирпич". Назовем это так.

"Я нечаянно прошла мимо дома, с крыши которого время от времени падают кирпичи".

"Мне наглядно продемонстрировали, что кирпичи летают".

Или как?

И вот я стою, смотрю в окно, надеясь, что солнце наконец догадается восстановить свой обычный ход. Но оно слоняется по небу, и не видно конца-края странностям жизни солнца.

Однажды мне удается отвернуться от окна, и тут мозги делают сальто-мортале. Следующий кадр: я в постели. Наконец-то я вижу потолок, стены - ну хоть что-то, кроме окна и блудного солнца. Наверное, в тот день я начала выздоравливать, потому что после того сальто я начинаю плакать и потом еще почти год лью слезы почти без перерыва. Опухают глаза. Вечная молодость дает сбои, растут мешки под глазами, я толстею и прочая гадость.

Через месяц после контузии ручки зачесались: опять книжек понаписать захотелось. Профессия у меня такая.

Хвать бумагу - а руки не работают. Ни на компь?ютере, ни от руки, ни от задней левой ноги, - никак не могу сочинять. Почерка ручного - просто нету. Буквы пляшут так, что любой графолог обрадуется: редкая патология, просто чудо! Компьютер не поддается, поскольку все клавиши стали похожими, как близнецы, и даже мое вековечное умение печатать вслепую не спасает, поскольку "близнецы" разбегаются абсолютно и своевольно. И все буквы - одинаковые.

Интуиция разбушевалась так, что пришлось выпить очень много водки, дабы заткнуть фонтан. О, в нем не было золотых рыбок!..

Что делать?

Деньги кончаются, здоровья нет, работать не могу, любовничек, драгоценный Степан Фомич, завел себе гаремчик и похваляется им предо мной; дочь в панике, лицо изуродовано, мозги желеобразно трясутся от малейшего шага, подруги говорят глупо-утешительные речи, бессонница лютая, милиция никак не может найти невообразимых бандитов с уникальными манерами, все-все в жизни покосилось и упало в тартарары.

Кроме того - наступила весна, от которой мне и раньше доставалось по первое число, а тут уж она и во?все некстати нагрянула со всем своим природопробуждением, и все веселые хрустальные ручейки, полные чужих подснежников, потекли сквозь мое сердце мутной лавой с гвоздями.

Это, Анна, я сейчас могу столь чеканно живописать то состояние и даже благодарить то состояние за экс?терн-обучение меня уму-разуму. А тогда я могла только воздух глотать и бояться каждой ночи.

Был февраль, потом был март... В тесной эколого-филармонической нише нашего двора соперничали коты и вороны. Первые, понятно, больше по ночам, вторые - как повезет. Вороны почему-то не решались каркать, покуда вопили охваченные истомой коты.

Наверное, я все-таки иногда засыпала, потому что я помню сновидения: яркие до рези в глазах бирюзовые картины моря. Вкупе с хвостатыми дворовыми вокалистами они помогли мне принять одно немаловажное решение: остаться в живых. Море, коты, вороны - чем только не утешаешься, когда очень прижмет!..

(См. Приложение 7)

Доктор выxодит на тропу

Профессор, замерев всем телом, следил за руками жены: левая на пульсе Тимы, правая очень медленно легла на ее лоб и чуть сдвинулась на брови и вот уже накрыла глаза девушки мягкой ладонью.

- Не закрываются, - прошептала жена, повернув изумленное лицо к мужу. - Веки очень твердые.

- Хорошо, хватит, пересядь на мое место. Главное, она жива...

Профессор решил попробовать сам. Уж его-то руки дрожали, как у лихорадочного, а деваться все равно некуда: Тиму надо привести в чувство - хоть в какое-нибудь из известных ей. Или придется - в неизвестное.

В омертвевшей тишине клиники раздался звонок. Профессор подскочил. Он напрочь забыл, что сегодня - день очередного визита Алины.

- Этого только не хватало! - Он заметался.

- Что? - испуганно воскликнула жена.

- Клиентка, - прошипел профессор.

- Отложи, - вздохнула жена. - Хочешь, я выйду, скажу, что ты уехал, заболел, ушел на неотложный вызов, мало ли что...

- Нельзя. Не тот случай, - очень мрачно ответил он.

- Почему? - Жена не знала подробностей.

- Нельзя! - заорал профессор, окончательно сорвавшись. - Вот совсем нельзя!!! Впусти ее и веди в кабинет, быстро!

Ошарашенная, женщина с тоской взглянула на непо?движную Тиму и поскакала на первый этаж.

Профессор запер дверь на ключ, вернулся к Тиме, лег на диван рядом с ней и совершил то, чего никогда не собирался делать с этой девушкой: раздвинул ее ноги и положил руку на девственный орган. Отыскал неприметный клитор и принялся гладить, чувствуя себя почти некрофилом. Но очень нежным и заботливым. Если в магазин он послал ее за любопытством, то сейчас он бессознательно попытался включить любострастие. Но результаты!..

Маска покоя на лице Тимы вдруг резко исказилась: гримаса вульгарной насмешки - и хохот, вырвавшийся из глубины горла, при неподвижных глазах и крепко сжатых губах! Если бы профессор не был сед, то уж сейчас он поседел бы точно. Никогда в жизни он не видел такого страшного, невероятного выражения не то что на вечно безмятежном личике лучезарной Тимы, но и вообще ни у кого в мире. Он отдернул руку и поспешно поправил одежду. И услышал неизвестный ему хриплый, развязный, гадостный голос, чревовещательно заявивший:

- На клиторальном оргазме светлого будущего не построишь! Рекомендую вагинальный марш-бросок!

Прежняя, еще вчерашняя Тима не знала, конечно, ни одного из этих слов. Прежняя Тима всегда говорила странно-мелодичным голосом, старательно работая губами, как обучила ее жена профессора.

Эта же Тима говорила, не разжимая искривленных ухмылкой губ и вдобавок абсолютно не своим голосом. Профессору вообще не был известен этот замогильный, крайне пошлый голос. Все это было настолько невозможно, что в докторе разыгрался исследовательский раж.

- Моя дорогая, - сказал он громко. - Что ты предлагаешь?

- А ты не понял? - еще хуже ухмыльнулась дорогая, закинула руки за голову, сладострастно потянулась, словно пантера со сна, и наконец закрыла неподатливые глаза.

- Господи... - в смятении пробормотал профессор.

- А вот эту инстанцию попрошу не трогать, - кокетливо мурлыкнула девица, повернулась на бок, подсунула руки под щеку и посоветовала: - Иди поработай, гуру хренов... А я наконец посплю по-человечески.

И все это так же - не разжимая губ. Только гримаску чуть подкорректировала - теперь лицо просто улыбалось, но как бы своим, тайным мыслям, до коих собеседнику не должно быть никакого дела.

Профессор встал - и вдруг чуть не упал: какая-то круглая сила уверенно толкнула его в солнечное сплетение. Не больно, мягко, но вразумительно.

Тима спала. По-человечески, как выразился ее чревовещательный рупор. Свернулась клубочком - и все дела. Словно и не было этого кошмара.

В дверь тихонько постучали. Профессор открыл, впустил жену и показал результат, изо всех сил стараясь казаться победителем.

- Ну и чудненько, ну и слава Богу, - зашептала жена, разглядывая мирную картину девичьего сна.

- Я тебя умоляю, - в самое ухо сказал ей профессор. - Не говори здесь этого слова.

- Какого? - не поняла жена.

- Бог, - беззвучно ответил профессор, гневно глянул еще раз на Тиму и пошел на встречу с клиенткой Алиной N.

Energeia

...однако думать и говорить о книгах всегда прекрасно, к чему бы это ни привело.

Артур Конан Дойл

- Человек слаб, - улыбнулся профессор, вглядевшись в новый наряд Алины - темно-синее вязаное платье и дорогие темно-синие туфли из нубука.

- А также стар, сед, сух и бледен, - очень нежно улыбнулась Алина, вглядевшись в лицо профессора, не успевшего привести свою мимику в порядок после сцены с Тимой.

- Вы мастерица на комплименты, я всегда это чувствовал.

- Что это с вами, доктор? - мягко поинтересовалась Алина. - Проблемы? Вам не нужна помощь?

- Продолжайте, продолжайте, - подбодрил ее доктор, усаживаясь за рабочий стол.

- А вы не хотите сесть напротив меня - вон в то кресло? Ваш стол как-то разделяет нас, очень уж официально получается, а ведь я все еще ваша клиентка. Почти пациентка. Вы обязаны помогать мне, не так ли? - И Алина подтащила к камину еще одно мягкое кресло, коих в кабинете было четыре.

- Извольте! - Профессор вышел из-за стола и сел в метре от Алины. - Ну-с, как ваши творческие успехи? Что новенького?

- Вот, платье купила, туфли новые. Вам нравится?

- Да, неплохо. И цвет вам к лицу... Это все?

- Почти.

- Может быть, что-нибудь почитаем... из ваших до?стижений? - с напускным ехидством спросил профессор.

- А зачем это? - в тон ему откликнулась Алина.

- А затем, что у нас контракт, - пояснил профессор.

- Да ну его, - махнула рукой Алина и посмотрела на потолок.

- Понятно. Тогда я, с вашего позволения, вернусь за свой рабочий стол и выпишу вам особый штраф.

Он встал и двинулся было к столу - и вдруг споткнулся на ровном месте.

- Не ушиблись? - участливо спросила Алина.

Профессор ощутил новый прилив ужаса, потому что почувствовал такой же мягкий толчок в живот, как и пять минут назад вблизи спящей Тимы.

Стало тихо-тихо в мире. Алина сидит, ножкой покачивает и новую туфельку разглядывает. Профессор стоит, не решаясь двинуться. Прошла одна минута, вторая, третья. Положение становится комичным.

- Штраф будете выписывать? - наконец сказала Алина.

- Непременно, - отвечает профессор, делает шаг - и получает новый толчок в солнечное сплетение. - Ваши штучки? - Он нашел в себе силы обернуться и посмотреть Алине в глаза.

- Ваши, - был незамедлительный ответ.

- Ладно, - решился профессор, - поговорим по-другому. Вы позволите мне все-таки сесть?

- Вернитесь в это кресло и садитесь, - кивнула Алина. - Вы проявляете понятливость, причем довольно быструю. Поэтому я все-таки поговорю с вами.

Профессор плюхнулся в указанное Алиной кресло и посмотрел на огонь в камине.

- Смотреть вы можете куда угодно, - заметила Алина, - и в камин, и в окно, и даже на меня, если захотите. Но выслушать меня вам придется, доктор.

- Я предложил поговорить, - резко напомнил он.

- Не будем спорить, ладно? Я постараюсь быть лаконичной. Вам и без меня, я вижу, нелегко сейчас. Только не надо многозначительных взглядов исподлобья! - Алина внимательно следила за каждой черточкой профессора. - Помните, доктор, нашу первую встречу? Ресторан, шаманское шампанское, ваши умные речи... Я помню каждое слово. Уверена, вы тоже. Особенно меня взволновали ваши слова о бедном человечестве, которому могут сильно навредить незаконченные - которых не бывает - талантливые произведения. Вы очень интересный человек, доктор. Простенький мефистофель продает поэту время и возможности по цене души. А вы продаете свою ненависть к так называемым творческим людям просто за деньги, правда, за большие и пожизненно-посмерт?ные. Это вполне современный подход, понимаю. Ценности меняются, понимаю. Но в ваш расклад вкралась одна ошибка, и боюсь, кардинальная.

- Я слушаю, слушаю, - подбодрил профессор, когда Алина замолчала. - Обожаю исправлять ошибки. Какую вы имеете в виду?

- Простите, я отвлекусь: почему в вашей конторе никогда не предлагают ни чая, ни кофе, я уж не говорю о коньяках и ликерах?

- Ну почему же, все бывает. Просто не всегда и не для всех. Но если вы чего-либо хотите, то... минутку... - Пока городил слова, он пытался сообразить, кого же вы?звать для подачи напитков: Тима отпала на неизвестное время, жена - слишком тепло-семейно для такого чудовища, как клиентка Алина N. Остальные - ассистенты, бухгалтерия, повариха - никогда не входили в кабинет профессора при посетителях. Впору самому кофе варить.

Алина прекрасно видела его замешательство и терпеливо ждала, чем оно кончится. Явно что-то назревало. И - назрело.

Стук в дверь. Профессор вздрогнул: это неслыханно, невозможно. Никто не имеет права даже приближаться к кабинету в клиентское время.

Дверь открылась. На пороге появилась Тима с подносом в руках, в джинсах и шелковой блузке, с почтительной улыбкой.

- Не хотите чаю, кофе? Или что-то крепкое? - мелодично спросила она своим исходным голосом, в котором сейчас не было ни намека на те недавние хриплые обертоны.

Чего угодно ждал профессор - но этого не могло быть. Не померещилась же ему вся давешняя сцена! Да и вообще - знакомить Тиму с Алиной, под каким угодно предлогом, - невозможно! Невозможно!

Пока он подыскивал слова, Алина встала, подошла к Тиме и взяла у нее поднос. И Тима - отдала! И добавила:

- Очень рада с вами познакомиться, - хотя никто никого ни с кем не знакомил.

- Я тоже, очень приятно, - ответила Алина, села на место и взяла горячую кофейную чашечку.

- Я - Тима, - сообщила девушка, садясь в пустующее кресло профессора за его рабочий стол.

- Я - Алина, - сообщила писательница, протягивая другую чашечку профессору.

- Спасибо, не буду, - процедил он.

- У вас очень красивое платье, - сказала Тима, направленно, сосредоточенно разглядывая Алину глазами.

- Тима... - прошептал окаменевший профессор.

- Спасибо, Тима, - радостно ответила Алина. - Мне тоже нравится. Вчера купила. И туфли.

- Да, вижу, - сказала Тима, переводя взгляд на туфли.

- Тима, - чуть громче сказал профессор. - Спасибо за кофе. Мы работаем. Ты не хочешь пойти к себе?

- Спасибо, не хочу, - как ни в чем не бывало ответила девушка. - Мне здесь очень нравится. Какой симпатичный камин!

- Тима, ты меня слышишь? - спросил доктор.

- Да, конечно, - беззаботно ответила она, погладив свои уши.

- Доктор, зачем вы прогоняете Тиму? - поинтересовалась Алина. - Посидим втроем, так даже лучше...

- Так хуже, - не выдержал профессор и скомандовал: - Тима, пойди, пожалуйста, в свою комнату!

- Я же не хочу! - повторила Тима, и в ее голосе вдруг опять мелькнули незабвенные хрипловатые обертоны.

- А мы вместе пойдем, ладно? - Алина допила кофе и поднялась. - Возьмете меня с собой, Тима?

- Прекратите, Алина! - крикнул профессор. - Вы не дома! Что вы себе позволяете!

- Я - не дома? - удивилась Алина. - Напротив, я чувствую себя очень даже дома. И еще сильнее почувствую у Тимы. Уверена.

- О, конечно! - подхватила девушка. - Пойдемте ко мне. Я вам рыбок в аквариуме покажу. Там есть одна синенькая рыбка с золотистым хвостиком, чем-то на ваше платье похожа.

Слышать сей диалог профессору было невмоготу, но деваться уже было некуда. Все ситуации вышли из-под контроля, Тима говорила, видела, своевольничала, - одного этого было достаточно, чтоб сойти с ума, но Алина еще и подыгрывала ей, словно знала все. Словно понимала, что сегодня лучший способ дожать профессора - это объединиться с Тимой, в чем угодно объединиться - и разрушить последнюю линию тайной обороны хозяина. И тогда он сказал, вставая:

- Рыбок посмотрим вместе.

Процессия двинулась в комнату Тимы.

С первого взгляда профессор заметил, что в комнате что-то изменилось. Пока дамы перешучивались, склонившись над аквариумом, он огляделся.

Утреннее платье, в котором девушка судьбоносно сходила в супермаркет, аккуратно разложено на кровати. Вечно задернутые тяжелые гардины на окнах теперь открыты, и в дом льется прямой солнечный свет, и блики прыгают по мебели. И вот луч ударил в зеркало на стене - откуда здесь зеркало? Здесь никогда не было никакого зеркала! А оно есть.

Он подошел, всмотрелся. Это старинное зеркало, давным-давно найденное докторовой женой еще в той заповедной деревне, где росла девочка-найденыш. Как вы помните, в деревне было только четыре обитаемых дома: три стариковских и профессорский. А в одном из заброшенных, куда жена однажды зашла из любопытства, на полу лежало дымчатое зеркало в резной раме красного дерева, неизвестно как сохранившееся в общей разрухе. Женщина забрала чудесный предмет к себе, позже перевезла в город, а потом повесила его в простенок и за?крыла гардинами. Сейчас профессор вспомнил, что зеркало все годы провисело именно здесь, но никогда не открывалось. И никогда не раздвигались гардины!

И вот все это случилось: окна обнажены, льется свет, блики прыгают и отражаются в зловеще обнаженном зеркале. Значит, Тима прозрела по-настоящему? Простыми человеческими глазами? А жена знает? А может, это именно жена открыла окна и зеркало? Может, это и повлияло на Тиму? Нет, глупости. На Тиму никогда не влиял простой солнечный свет. Да и гардины-то всю дорогу висели здесь только для того, чтобы никто не мог увидеть именно Тиму, когда профессор ворожил над нею кристаллами, благовониями и когда давал свои задания - рассматривать клиентов на любых расстояниях.

Так. Лаборатория-келья разрушена. Теперь это обыкновенная комната обыкновенной девушки, у которой теперь работают обычные органы восприятия, что было нереально и что все-таки произошло сегодня. Ему стало очень страшно. Чудеса - по его мнению - должны происходить как-то иначе. Чище. Как в старинных книжках. И в другом направлении.

- Поворкуйте, а я скоро вернусь - сказал профессор и услышал: "Не беспокойтесь", - сказала Алина, "Не торопитесь", - подбавила Тима.

С тяжестью в сердце профессор покинул комнату и по?мчался искать жену.

Она сидела на кухне и мирно беседовала с поварихой.

- Пойдем, - сказал профессор, по горло сытый на сегодня мирными переговорами среди женщин, никогда ранее не общавшихся вне рамок и законов, учрежденных лично хозяином.

Жена вышла в коридор. Ни малейшего беспокойства не было в ее лице. Казалось, только обсуждение обеденного меню с поварихой - единственное, чем заняты мысли этой женщины.

- Ты уже знаешь? - спросил профессор.

- Да, - тихо ответила жена, - я хотела сказать тебе, но ты же сам сказал, что важная клиентка.

- О Господи, - простонал профессор - и ощутил новый удар в солнечное сплетение. - Ах да... Что случилось, расскажи быстро! Тима с этой важной клиенткой рыбок в аквариуме рассматривают! Как это произошло? Я ушел работать, ты осталась со спящей Тимой, что было дальше?

- Она проснулась и прямо посмотрела на меня. Глазами. Это было необычно и очень приятно. И говорит - мама. А потом она встала - я ничего не сделала, я пальцем к ней не прикоснулась, - она открыла шкаф со своей одеждой, тщательно пересмотрела вещи, выбрала джинсы с блузкой, переоделась, потом подошла к окнам, откинула гардины, потом обнаружила зеркало в простенке и стала разглядывать себя. Я сидела и боялась пошелохнуться. Это же счастье! Я поняла, что она излечилась полностью, и сердце мое билось сильно... Она повернулась ко мне и сказала, что хочет подарок к какому-нибудь празднику - музыкальный центр и много-много разных записей, особенно Моцарта.

- Центр?! Моцарта?! - воскликнул несчастный доктор. - Кто ей Моцарт? Она слова такого не знает!!!

- И я не поняла, - оправдывающимся голосом ответила жена. - Она и про музыку, кажется, никогда ничего не знала, хотя, впрочем, надо вспомнить...

- Уж вспомни!

- А ты не рад? - удивилась жена. До нее наконец дошло странное смятение мужа, но она не могла его понять.

Ребенок-то прозрел. И глухота тоже закончилась. Праздник!

- Ладно, потом поговорим. - Профессор откашлялся. - Я вернусь наверх, досмотрю это кино, а потом поговорим, потом, когда...

- Господин профессор! - За спиной у доктора раздались два веселых молодых голоса. - Смотрите!

Он быстро обернулся и увидел Тиму и Алину. Они держали в руках по большому хрустальному бокалу с водой. Внутри каждого плавала рыбка: у Тимы синенькая с золотом, у Алины красненькая с золотом.

- Мы неводом хрустальным поймали рыбок золотых, - пропела Алина, счастливая до неприличия.

- Мы их отпустим, не переживайте, - добавила Тима и восхищенно воззрилась на свой улов.

Профессор с женой безропотно кивнули, дамы с бокалами засмеялись и убежали. И профессору показалось, что уже он сам не видит света белого. И не хочет его видеть.

(См. Приложение 8)

Зачем гарем Cтепану Фомичу?

Кто владеет собой -

тот владеет всем.

Афоризм

Анна! Зачем козе баян?

...Иногда люди хандрят и хнычут, плачут, и становится легче. Это - обычная жизнь: эмоции, глупости.

А иногда смотришь на себя со стороны и готов смеяться. Это уже поведение поумнее.

А бывает - ничего не можешь. Словно тебя убили. Но почему-то боль осталась. Запредельная, смертная мука, душа никак не может сорваться с гвоздей, которыми прибита к телу, - и рвется, бедная, рвется. И ни туда ни сюда. Ни вырваться прочь, ни на место встать.

Что должен сделать человек, который ничего не может сделать?

Тогда, после контузии, я выпала из жизни вовсе не от удивления, что убивали именно меня. До таких высот моя мысль не поднималась: голова болела.

Удивилась я другому: любимый человек, Степан Фомич, именно тогда признался мне, больной и разбитой, - с гордо?стью признался! - что завел гарем и постоянно пополняет штат.

- О, сколько новых ощущений! Сколько новой информации! - похвалялся профессиональный аналитик, откидываясь на спину после наших объятий.

А я слушала, лежа рядом, и почему-то не верила ушам. Голова кружилась, как и положено после контузии, швы на лице еще зудели, разбитое колено не сгибалось. Ну разве можно, тихо изумлялась я, говорить такие вещи поломанному человеку? То есть доламывать.

Не первый раз в этой жизни некий мужчина рассказывал мне о своих половых успехах. Но этот потряс меня по-настоящему, потому что полоснул по слишком живому, слишком длинной пулеметной очередью и в полном восхищении собой. Представляешь: человек сладо?страстно стреляет в другого человека с улыбкой высшего блаженства на лице.

Несколько лет он сознательно и целеустремленно во?площал мою заветную идею Дома и преуспел весьма, а в моем случае чем хочешь можно шутить, только не Домом. Я, наверное, не заметила, что его поступки мотивировались другой идеей. Очевидно, весьма достойной. А, ну да, вспомнила я позже, ведь он довольно аскетично - не по своей воле - провел молодость, а теперь нужно погулять.

Крыша обрушилась прямо на мою голову. Особенно миленький эпизод из предконтузионного периода: за несколько дней до нашего официального бракосочетания он сообщил, что не сможет явиться на церемонию, - и уехал на три дня в санаторий с одной из новеньких. Так начинался новый век и новое тысячелетие.

Впрочем, любая стройка всегда начинается с грязи.

"Что, собственно, случилось?" - думала я бессонными ночами, а в памяти неукротимо вспыхивали кар?тины: вот мы гуляем вдоль австрийских виноградников, вот мы прыгаем по скалам на побережье Ирландского моря, вот мы плаваем, спим, едим, пьем, смеемся, фотографируемся, вот наш Атлантиче?ский океан, вот море Средиземное, вот Адриатическое и даже Азов?ское. А также озера, реки и прочие водоемы, включая сотню самых разнообразных бассейнов.

Мы разговаривали. На каждое известное мне слово русского языка теперь подвешена ассоциация с ним, с нами, и нет ни одного свободного крючка. Он занял все свободные слова и места в этом мире. Он постарался. А как только он занялся устройством своего гарема, кто-то с дубиной постарался отправить меня в мир иной: видно, такая оперативная услуга - нет мест в этом мире, отправляйся в другой. Кто подмог Степану Фомичу избавиться от меня?

Милиция до сих пор не нашла ни одной зацепки. Впору за?крывать это дело.

А оно плохо закрывается, как рассохшаяся скрипучая дверь, и малейший ветерок со стороны бывшего возлюбленного жениха моего мгновенно распахивает эту дверь настежь, выстуживает жилье и душу, и вся канитель начинается сначала.

Вот, Анна, вкратце анамнез, доведший меня до той ручки, что пришлось просить помощи у профессора Неведрова. У специалиста, возвращающего растяпам особо крупные потери: творчество и жизнь.

Но сейчас, когда мы с уважаемым профессором познакомились очень близко, я поняла, точнее, вспомнила, что просить помощи всегда надо только у Бога. Люди, продающие свои не?обычные способности за пожизненные и посмертные проценты с чужой судьбы, - такие люди не от Бога. Даже если эти люди - гении.

Начинается настоящая катавасия. Вопрос: зачем нужен гарем русскому человеку по имени Степан Фомич? Соломон хренов...

(См. Приложение 9)

К окулисту или к оккультисту?

- Ну, жена дорогая, что скажешь? - Профессор помешал суп серебряной ложкой. Он решил пообедать здесь, на кухне. В сложившейся с Тимой и Алиной ситуации ничего более конструктивного придумать не удалось. Возвращаться в кабинет? Он не готов.

Повариха, изумленная близким присутствием вечно недоступного босса, прижалась круглой спиной к кухонной стене и спрятала руки под фартук.

Жена принялась за суп, чтоб не отвечать мужу как можно дольше. Их чувства впервые разошлись так далеко. Муж в тяжелом шоке, а жена упоена, счастлива, удивлена - и все по одному пункту: Тима и ее здоровье.

- Василий, давай отдадим ее в какой-нибудь институт, она такая молодая, все еще наладится, - предположила жена.

- Рано, - уклончиво ответил Василий Моисеевич. - Надо тщательно обследовать мозг, сделать многочисленные анализы. Вдруг все это случайно и временно?..

Жена ясно слышала в голосе профессора фальшь, но никак не могла ее интерпретировать. Слова разумные, как всегда. Но голос - будто клоун схватил ангину, - такое странное сравнение пришло ей.

На второе профессор спросил у поварихи тройное мороженое, чем вверг ее в транс: мороженое в доме держали только для Тимы.

- Василий, - озаренно сказала жена, - я хочу сама позаниматься с девочкой. Я смогу почувствовать ее. Сначала я испугалась, а сейчас все прошло. Даже новое вдохновение появилось, представь себе. Я вижу, что ты чем-то озадачен, но я-то не озадачена так, как ты. Разреши мне попробовать. А ты не хочешь пригласить окулиста? Не объяснять ничего, просто вызов на дом. Или сами сходим к нему, а?

- Позже, - ответил профессор, доедая мороженое. - Сначала сами понаблюдаем. Окулист никуда не денется.

И подумал с горькой злобой, что впору приглашать оккультиста.

Он вернулся в кабинет и плюхнулся в рабочее кресло, обхватив голову мокрыми ладонями. Вдруг из соседней комнаты - там Тима! - донеслась речь. Абракадабра какая-то, слова не разобрать. Профессор на цыпочках подошел к двери.

- Молодые олимпионики купили свежие ботиль?оны и агедонично принялись за ринотиллессоманию... - ворковал очень чистый, приятный голос новородившейся Тимы.

"Что за диктант!" - и решив, что это продолжение хулиганств Алины, профессор без стука вошел в, так сказать, девичью.

Алины нигде не было. Помахивая ногами, на диване валялась Тима и чеканила невероятные фразы:

- По корту сухо хлюпают мячи, но ушастый полуеж не ест змей!

Руками она размахивала, как пьяный дирижер, старающийся с листа сыграть "Турангалилу".

Профессор уже устал холодеть, каменеть и вообще что-либо чувствовать. Сегодняшнее утро прошлось по его нервам асфальтовым катком с шипами. Выход искать все равно придется.

- Василий Моисеевич! - позвала его Тима.

Профессор сел на диван рядом с девушкой, которая внезапно прекратила свою лингвистическую гимнастику, поправила блузку и скромно села рядом.

- Почему ты так назвала меня? - спросил профессор.

- На вашем столе в кабинете лежат ваши визитные карточки.

- Откуда ты знаешь, что такое визитные карточки и что именно эти - мои?

- Я много раз видела эти предметы раньше, когда вы давали их посетителям.

- Я никогда не давал посетителям карточек в твоем присутствии.

- Иногда я могла видеть вас самовольно. - На все вопросы Тима отвечала быстро и открыто.

Профессору понравилось начало беседы. Он вознадеялся, что сегодня удастся разобраться во всех этих превращениях вполне. Говорит - могла видеть, значит, пом?нит о своем былом даре?

- Тебе сейчас легко говорить, слышать, видеть? - отважился он.

- Как и вам, - неосторожно ответила простодушная Тима, которую доктор вырастил уж никак не для обычного человеческого чувствования.

- А ты можешь сказать мне, что сейчас делает повариха?

- Нет, - удивилась девушка. - Ее же нет в этой комнате!

- Тима!.. - простонал профессор. - Посмотри внимательно, прошу тебя!

- Василий Моисеевич, отсюда не видно повариху! - расстроилась Тима, почему-то мигом забывшая о визитных карточках.

- Ну хорошо, а ты слышишь... Ты что-нибудь слышишь?

- Вас. Машины на улице. Рыбка плещется в аквариуме. Под столом бегает паук...

- Откуда ты знаешь, что там именно машины и что рыбка - плещется? И особенно паук...

- Так, просто знаю. Откуда-то.

- А где твоя мама?

- Не знаю.

- А где твоя новая знакомая, с которой ты ловила рыбок в аквариуме?

- Алина? - невинно уточнила Тима.

- Да... - Профессор затаил дыхание.

- Ушла.

- Куда?

- Она не сказала.

- А ты не видишь ее сейчас?

- Ну нет же, конечно, нет! - воскликнула Тима.

- Хорошо, не беспокойся. Скажи, ты помнишь, как ты провела вчерашний день и сегодняшнее утро? - прямо спросил профессор.

- Вчера я весь день и ночь спала. А сегодня утром я проснулась. Сначала было очень больно, меня сдавило какой-то фиолетовой трубой, а потом вдруг отпустило, мне стало так легко, весело, только уши немного чесались, горло болело, в глазах что-то мелькало... А потом все неприятное ушло. Потом я принесла вам в кабинет кофе, потом играла с рыбками...

- Вот скажи про кофе: зачем? Почему ты решила, что меня и Алину надо угостить кофе? - У профессора шевельнулась надежда, что хотя бы одно из сверхобычных чувств Тимы уцелело.

- Извините... Кофе захотелось мне. А потом я подумала, что нехорошо пить кофе в одиночку, поэтому я и вам сварила.

- Что такое нехорошо? Откуда ты взяла слово в одиночку? И как ты могла что-то сварить? Ты ничего этого не знала еще вчера! - Профессор заговорил резко. - А ты помнишь, как ходила в магазин?

- Я не могу ответить сразу на столько вопросов. Они такие разные... - Тима задумчиво посмотрела в окно. - Так хочется погулять в парке!

- В каком? - поинтересовался профессор.

- В Коломенском, - простодушно ответила Тима, никогда в жизни не бывавшая там.

- Откуда ты знаешь, что есть Коломенское?

- Не знаю. А почему вы так волнуетесь? - встревожилась Тима.

- Я хочу знать - откуда ты взяла Коломен?ское? - Профессор вцепился в ее плечи и очень сильно встряхнул.

Тима вдруг встала, лицо изменилось до недоступности; она сняла побелевшие руки профессора со своих плеч и сказала властным тоном:

- Не могли бы вы показать мне мой паспорт?

- Нет! Не мог бы! - крикнул профессор, отшатнувшись к двери. - Я занят. Продолжим в другой раз! - и выбежал.

- Ну и слава Богу... - улыбнулась Тима, заперлась на два оборота, вернулась на диван и опять крепко уснула.

Подруги

Алина сидела в том же историческом кафе - где фартуки, деревяшки, медовуха, - и беседовала с по?другой. Анна собиралась в кругосветное гастрольное турне. Ее творческая жизнь поднялась грандиозно: десять мировых театров уже продавали билеты на ее спектакли, печатались афиши. Увлеченная счастьем, Анна все же не забыла о подруге и своем обещании прочитать ее тексты. Почитала, позвонила и вызвала Алину в кафе.

- Я остановилась на фразе про настоящую катавасию, - начала Анна.

- Я, в общем, тоже, - усмехнулась Алина. - Был еще сон, но я не знаю...

- Ты будешь писать дальше?

- Не знаю. В домашней клинике у профессора начинаются какие-то захватывающие события. Я надеюсь оторвать его внимание от моей особы напрочь. Ты знаешь Тиму?

- Нет. Кто это? - бестрепетно спросила Анна.

- Может быть, давняя клиентка. Но, кажется, без профессии. Очень молодая. Может, секретарша. Но в таком случае - чересчур свободно ведет себя. Может, дочь. Но ты говорила, что у профессора только сын и он работает за границей. Но эта Тима!.. Во-первых, потрясающая красавица. Во-вторых, профессор заинтересован в ней необычно и очень глубоко. В-третьих, он вчера так увлекся трудными домашними делами с Тимой, что забыл спросить с меня новую порцию писанины. А по контракту он обязан читать каждый раз. Хоть мир перевернись - он обязан доставать из меня тексты, тексты... А если он первый нарушил контракт? И он нарушил. Все! Свобода!

- А ты вчера что-нибудь приносила ему? - уточнила Анна.

- Нет. Но он не почувствовал.

- Скорее всего почувствовал, - усомнилась Анна.

- Точно знаю - не почувствовал и не сможет ничего доказать. Следовательно, я на пути к свободе.

- Сколько векторов у свободы! - улыбнулась Анна. - Сначала путь к свободе лежал через профессора, теперь...

- ...теперь тоже через него, но в другую сторону! - развеселилась Алина.

- Он может очень сурово наказать тебя. Я же говорила: адвокаты и прочие...

- Под каждой порцией писанины я всегда ставила число. То же число всегда проставлялось в регистрационной книге у привратника. Я вхожу - он записывает. Во всех случаях раньше все совпадало - плюс автограф доктора на очередном счете! И конечно, то же число в чековой книжке. А на вчерашний день - одна-единственная запись: "Клиент Алина N. в назначенное время явилась на прием". И все. И мой счет вчера не пострадал от профессора ни на копейку. И штрафовать нельзя. Ведь это он сам вчера не читал моих трудов. Сам и виноват. Однократное нарушение контракта любой из сторон карается штрафом. Меня он однажды штрафовал за простое опоздание! Теперь я оштрафую его - по-своему. Вот так.

- Как же? - Анна начала бояться за подругу. - У тебя-то нет его адвокатов. Что ты можешь получить с него?

- Свободу. Те деньги, которые уже уплачены ему мной, пожалуйста, пусть у него и остаются. Но все остальное - дудки. И никаких пожизненных и посмертных процентов. Ни за что. И пусть катится со своей чертовой магией куда угодно. - Алина говорила все увереннее. - Я и тебя постараюсь избавить от него!

- Ой, подожди, не надо! - испугалась Анна. - У меня турне по всему миру. Если я опять что-нибудь себе сломаю, неустойки будут такие, что лучше сразу камень на шею - и в омут.

- А если не сломаешь? - смело предположила Алина. - А вдруг достаточно прорвать одно звено в цепи, то бишь мое? И посыплется вся его пирамидка?

- Если тут неуместно. Сама говоришь - одно звено, а потом сразу - пирамидка! Даже стереометрически слишком разные фигуры. А уж как там у профессора, в его колдовском мире, связаны части... Да и хватит ли у тебя сил на борьбу, дорогая подруга? Ведь я прочитала почти все, что ты мне написала. И как тебе по голове дали вместо свадьбы - в частности. Ты там такие нюни распустила, а дело-то было в неравной борьбе! Неужели ты сама до сих пор не поняла, что с тобой случилось? А ты опять хочешь влезть в борьбу, из которой на сей раз тебя действительно могут вынести...

- Понятно-понятно, деликатная ты моя. А знаешь, почему выносят именно ногами - вперед?

- Ну и почему, раз уж на то пошло?

- Ноги - символ сложный, но один из главных смыслов - душа. Дабы помочь душе побыстрее вы?браться, ее проносят, пропускают вперед, чтобы не плелась вслед за телом и не тянула назад.

- Сама выдумала? - Некурящая Анна потянулась к сигарете. - И я, когда ломала ноги на сцене, на самом деле ломала душу? Так?

- Примерно так, - решительно заявила Алина.

- А почему? Ведь я хорошая балерина. Ведь я люблю сцену. Ведь в танце моя душа-то как раз и поет, и воспаряет, и расширяется. Это моя стихия. Так почему же именно в своей стихии я так больно страдала, что пришлось обращаться к нашему уважаемому Василию Моисеевичу? Постарайся растолковать мне это именно сейчас, а то завтра мне на самолет - и впереди очень много театров, и в каждом есть твердая деревянная сцена, и на каждой можно опять приложиться всей душой...

- Но не нужно, - посоветовала Алина.

- Да уж, не хочу. Так скажи мне, борец-самоучка, как пролететь над всем миром и не оступиться? - с вызовом спросила Анна.

- Может, и скажу. Но сначала ты: с чем ты обратилась в самый первый визит к профессору? С каким во?просом? С таким же, как сейчас ко мне?

- Нет. - Анна помолчала, вспоминая. - С другим. Кажется, так: почему я ломала ноги? И нельзя ли это отменить с гарантией?

- О, ты сама понимаешь различие. А что ответил он? Ну в самый первый раз? - продолжала Алина.

- Сейчас... Секунду... Он сказал, что это можно прекратить и он берется с гарантией, но я должна слушаться, перестать думать и - главное - пореже задавать во?просы.

- Сколь редко?

- Очень. Лучше вообще не задавать. Просто слушаться. Буквально до мелочей: в котором часу подъем, во что одеться, с кем встречаться, чем питаться, о чем мечтать, и все остальное, - ответила Анна с замешательством. - Действительно, он все про меня знал. Представляешь? Если я вместо синей рубашки надевала, скажем, красную или зеленую; или вставала утром не в шесть, а в шесть десять... Он с абсолютной точностью отслеживал все мои огрехи на любом расстоянии. Представляешь?! Со временем я убедилась, что он не ошибается в этом очень странном мониторинге - и во всем остальном поверила ему безоговорочно.

- А вот сейчас он не может этого, ясно? - сказала Алина. - Я проверила. Закрылась лавочка.

- А вдруг откроется? А вдруг он будет мне мстить?

- Тебе-то за что мстить? Скорее, мне. Я же оторвалась от него первая, - напомнила Алина.

- А если он запутается и не разберется, кто первый, кто десятый? Что будет со мной?

- Вот об этом я и позабочусь, пока ты будешь танцевать по миру, - пообещала Алина.

- Ты берешь на себя слишком большую ответственность. - Анна опустила голову. - Ты ведь только писатель...

- И ты помогла мне вспомнить об этом! Ты, дорогая, именно ты. Я в долгу.

- Алина. Ты не ответила мне, почему я падала в своей стихии, - полушепотом напомнила ей Анна.

- Ты слишком сильно любила свою стихию. Больше всего на свете.

- Господи, что ты говоришь! Я и сейчас точно так же люблю танец! - вскричала Анна.

- Танцы танцами, а стихия стихией. И стихийная земная любовь до полного разложения - это грех. Своим самоотречением ты и портила себя, свою душу. То есть ломала ноги. Поняла?

- Ты говоришь ужасные вещи. Я должна меньше любить? - Анна готова была заплакать. - А помнишь, как ты любила свое радио? А как ты любила своего Степана Фомича?

- Вот-вот. В результате с любимого радио уволили за настойчивое повторение в эфире слова Бог. Директор-коммунист вызвал и пожурил: "Что же это вы, образованная женщина, опытный литератор, а такое несете? Где вы его видели, этого Бога?.." Не там, где надо, говорила я это слово, непонятное директору... От любимого мужчины оторвали объединенными усилиями пяти баб, контузией и пятью швами над глазом. Я, знаешь, тоже была крупная специалистка любить что-то земное до полного опупения.

- Алина, а сейчас? А книга? Ведь ты ринулась в эту историю из-за своей - опять же неистовой, бешеной, безоглядной - любви к своим книгам. Ты же обожаешь писанину! Я потому и рискнула познакомить тебя с профессором, чтобы ты смогла вернуться к наилюбимейшему делу! Так что же ты говоришь? - Непьющая Анна хватила стопку водки и хлюпнула носом.

- То и говорю, - спокойно сказал Алина. - Любить надо прежде всего Бога.

- Вот и скажи это Богу, попробуй. Может, услышит, - бурк?нула Анна, однако успокоилась, прекратила пить водку и на?конец заметила, что на столике перед ней давно скучает заливная треска. И петрушка сверху. - И вообще это как-то все прямолинейно, декларативно... Земная жизнь тоже очень хороша... Хочешь, я расскажу тебе про московскую жизнь моих личных предков?

- Расскажи, - охотно согласилась Алина. - В их судьбах что-то отменяет мои тезисы?

- Сейчас поймешь...

(См. Приложение 10)

Доктор заболевает

В клинике профессора Неведрова мрачно. Клиентам сообщили, что доктор временно не принимает. Клиенты были так потрясены, что не посмели спросить, в чем дело.

Жена профессора, вечно молчаливая, верная, старалась не появляться пред мужем без особого приглашения.

Кое-как держались только повариха и горничные, у которых были понятные ежедневные обязанности.

Хозяин заведения не выходил из своих апартаментов.

И только Тима безоблачно жила новой жизнью, тем более вольной, что никто не смел входить к ней, давать советы, спрашивать.

Встретившая мир с глазу на глаз в двадцатилетнем возрасте, она не имела представлений, обобщений, - словом, опыта, округляющего молодость до глупости, талант до подражания, жизнь до старости. Она могла часами ходить по своей комнате, разглядывая предметы, и все было интересно, и все - равно всему. Папуас, которому вдруг показали цветной телевизор...

Пустой белый подоконник был чудесно интересен - и равен аквариуму с разноцветными рыбками и пушистыми водорослями. Сияние солнца, отраженного медовым паркетом, равно блеску морской воды на фотографии в журнале про путешественников.

Равновеликие и равнозначные, видения цветного мира весело, как мячики, отскакивали от ее проснувшейся сетчатки, а мозг, будто кедди, с готовностью перетаскивал клюшки к следующей лунке. И чуть не на каждой новоиспеченный игрок Тима выполняла hole-in-one*.

* В гольфе - попадание в определенную лунку с одного удара. Редкое везение. - Примеч. авт.

Тима с детства знала буквы, но никогда ничего не читала для себя. На все, что видел ее мозг, направление указывал профессор. Как правило, сия деятельность была слежкой за клиентами. Хорошо или плохо то или иное действие, Тиме было невдомек. И вообще - не для того профессор потратил на развитие уникального ребенка столько лет и средств, чтобы выросшее дитя увлекалось чем-либо лично, от своей души, и уж тем более таким бездарным времяпровождением, как самостоятельное различение добра и зла. Прежняя Тима не знала таких слов.

С этим самым добром-злом доктор и сам давно уж не возился. Все относительно, сказал он себе в ранней молодости, и на этом его философские упражнения в принципе закончились. А дальнейшая возня с гениальными клиентами, неизбежно страдавшими от сопутствую?щих гениальности заболеваний, только подтверждала его правоту.

Теперь же, когда на седую голову волшебного профессора обрушилось огромное несчастье - прозрение Тимы, - то ощущение несправедливости, недоброй воли и прочих обычных человеческих заблуждений крепко за?хватило его сердце. Над ним прошелестело, прокаркало зло, непростительное и - неотносительное.

Профессор перестал спать, потерял аппетит и впал в депрессию. С каждым днем ему становилось все хуже: он неуклонно приближался именно к тому состоянию, из которого сам годами за большие деньги вытаскивал других людей. Он давно был очень богат, но сейчас на всей Земле купить помощь ему было не у кого. Его гордость жестоко страдала: он терял самую сладостную власть. Ни явно ни тайно руководить чужими талантами он уже не мог. Он чувствовал себя наказанным, а это было немыслимо и недопустимо.

В первые дни кошмара доктор боялся даже подумать - сохранился ли у Тимы талант к ясновидению. Слишком обжигало предположение, что не сохранился. Но не меньше страшило и другое подозрение - что сохранился, переродился, углубился, словом, вырвался из-под любого контроля, и пути назад нет. А спросить у нее - невозможно, стыдно и страшно.

Через неделю, когда страх стал нестерпимым, а бессонница слишком упорной, профессор решился.

- Тима, - весело сказал он однажды утром, входя в ее комнату, - не хочешь ли погулять со мной или с мамой в лесу? Знаешь, что такое лес?

- Знаю, - ответила Тима, потягиваясь. - Поехали.

- Откуда ты знаешь, что такое лес? - мирно спросил профессор.

- Вчера читала в журнале.

- А ты помнишь лес, окружавший наш дом в деревне, когда ты была маленькая?

- Какой дом? В какой деревне? - удивилась Тима.

- Ты жила с мамой в большом деревянном доме. Деревянные дома делают из деревьев, которые растут в лесу.

Девушка села в постели, прикрыла глаза руками и задумалась. Профессор замер.

- Нет, - ответила она через пару минут. - Когда я руками закрываю лицо, я очень хорошо вижу живую темноту. Она шевелится. Там нет леса... - Тима говорила правду. Профессор с горечью понял окончательно, что девушка стала обычной. Можно больше не спрашивать ее ни о чем.

Теперь она - простая зрячая девушка, к тому же забывшая большую часть своего уникального прошлого. Хуже того: к ней вернулся нормальный человеческий слух. Ожили ее уши. Изменился голос. Все изменилось, и чудо-ребенок исчез.

- Одевайся, умывайся, скоро поедем кататься, - вздохнул профессор и отправился в спальню к жене. - Мы едем с Тимой прогуляться по лесу, - сообщил он. - Составишь нам ком?панию?

- О, с удовольствием. Как она? В порядке? - обрадовалась жена.

- К сожалению, в полном порядке. И она не помнит своего прошлого.

- Василий, но это же чудесно! Она стала нормальным человеком! Теперь у нее появится будущее! - Жена все еще не понимала, в какую бездну летит душа ее мужа и судьба их семьи.

- Ее будущее меня абсолютно не увлекает. Лучшее, что в ней было, - ее прошлое. И я, и ты создали это прошлое огромным трудом. Все рухнуло.

- Я не понимаю, дорогой, разве не к этой цели обязан устремляться врач, то есть к здоровью больного? - взволновалась наивная женщина.

- Вера, - профессор очень редко обращался к жене по имени, - ты не все знаешь. Конечно, я сам не все тебе говорил, это было ни к чему, но поверь - у нас с тобой очень прибавляется хлопот с ее так называемым выздоровлением. Наверное, ты скоро сама это поймешь. Еще Гераклит говорил: "Глаза и уши - свидетели ненадежные".

- Но почему прибавляется хлопот? И что мне Гераклит!.. Почему ты так огорчен? Я столько лет переживала за нее, она мне ближе родного нашего сына! Я не понимаю тебя!

- Ну хорошо, начнем с простого. Ей двадцать лет. В первый класс начальной школы ее, как ты догадываешься, не возьмут. А если мы попытаемся дать ей хоть какое-нибудь образование, принятое в нашем обществе, пройдут долгие годы. Кто будет учить нормальную великовозрастную девицу всем необходимым первобытным наукам, не задавая нам и ей нормальных вопросов типа откуда такое чудо-юдо? Даже если мы возьмем домашних учителей - про школу речь не идет - и за особые деньги научим их молчать, и даже если Тима в учебе окажется вундеркиндом и все освоит экстерном, то где, кстати, гарантии, что под влиянием какого-нибудь сильного впечатления она не вернется к прежнему состоянию своих чувств? Как ты объяснишь обществу эту внезапную... маугли в центре Москвы, в обеспеченном доме, при моей репутации?

- Прости, Василий, но я не вижу проблемы. Ну даже если, не дай Бог, она вернется в прежнее состояние - что такого? Она уже будет владеть какими-то новыми навыками, они помогут ей в любом случае... - Жена не понимала мужа.

- А если при неожиданном переключении на прош?лые способности она вдруг точно так же забудет эти новые навыки, как сейчас забыла все вообще: и детство в деревне, и свое ясновидение? И что тогда начнется? Мы попросим учителей прекратить курс наук? Отправим их всех на Луну, чтоб не болтали? А с нею-то, с Тимой, что будет? Науке неизвестно...

- Странный у нас с тобой разговор, Василий, - задумчиво сказала жена. - Ты столько раз решал такие трудные проблемы и так легко, что сейчас я просто не верю своим ушам. Все, что ты говоришь, звучит как-то очень робко - в части аргументов. Ну нет прошлого, ну появится, ну не появится, ну мы-то с ней! Мы уже не можем не участвовать в ее судьбе. Мы двадцать лет нес?ли этот крест. Я люблю ее. Ты, я думаю, тоже. Обстоятельства изменились - значит, что-то надо делать в любом случае. Как же может быть иначе? Ты чего-то недоговариваешь.

- Возможно, договорю чуть позже. А сейчас поехали кататься. В лес. Жду в кабинете. - И он торопливо вышел.

Жена укладывала сумку для прогулки и все сильнее тревожилась. Вот уже который день все кувырком. Хотя должно быть наоборот. Она начала понимать, что плохо знает своего мужа. Это было неприятно. Еще хуже было ощущение какого-то необъяснимого обмана, пронесенного, оказывается, через всю их совместную жизнь. Она никогда не задавала мужу лишних вопросов, считая, что и так все приходит к ней без разговоров. Даже когда она жила с маленькой Тимой в волшебной деревне, а муж приезжал и за закрытыми дверями чем-то лечил ущербного ребенка, даже тогда жена ничего не спрашивала. Лечит и лечит, сам знает как. Вера выполняла его предписания, обучала Тиму по методикам мужа и сама с каждым новым успехом девочки вдохновлялась все сильнее: это было ее творчество!

Профессор всегда был окутан тайнами, но жене нравилось. Она любила его таинственность, это возбуждало, как приправа к мужественности, - но и успокаивало. Была тихая гармония в устоявшемся распределении их семейных ролей, а отсутствие материальных проблем всегда позволяло ей жить только чувствами - в этом она была абсолютная женщина. Она искренне обрадовалась, когда Тима обрела глазное зрение и настоящий слух, ушами. Таинственность прежней Тимы была для Веры почти горем, и - вот оно ушло. Ведь наступило счастье! А ее муж с того дня все несчастнее. Он не входит в спальню жены. Он весь, наглухо, закрылся. Никого не принимает. Клиенты притихли и не звонят, перепуганные до жути. Что делать?

В машине она села на заднее сиденье рядом с Тимой. Профессор не вызвал водителя - повел сам. До леса ехали около часа, и всю дорогу доктор молчал. Зато Тима вертелась, разглядывала улицы, задавала кучу не?ожиданных вопросов. Отвечала ей Вера, которой очень нравилось поведение Тимы.

- Как называется эта улица? - спрашивала Тима, а у профессора замирало сердце: раньше Тима на любом расстоянии свободно прочитала бы мозгом название любой улицы.

Теперь ее нормальное, но обычное, зрение не дотягивалось до отдаленных табличек - и Тима задавала нормальный вопрос. С каждым таким очередным нормальным актом ее любо?знательности профессор отчаивался все глубже. Его не интересовала эта юная красавица с ее простыми человеческими чувствами. Он слишком хорошо знал их, он слишком много людей вытащил из мутных бездн этих самых чувств. И ни за что на свете он не хотел присутствовать при еще одном спектакле, который неизбежно будет разыгран на его глазах, на его территории и - что уже совсем непрофессионально - за его деньги, если он позволит этим чувствам вырваться на волю.

Сегодня она увидит деревья, погладит кору, понюхает цветочки, послушает птичек, а завтра, чего доброго, начнет кропать стишки, а послезавтра увидит где-нибудь какого-нибудь молодого охламона и найдет его красивым. Интересным! И так далее, со всеми остановками. И вот только этого ему не хватало - лечить потом Тиму от какой-нибудь неразделенной любви! Или от творче?ских кризисов. Это было бы самой ядовитой насмешкой над всей его практикой. И теорией.

Машину остановил у речки. Вода блестела, как слюда. Облака, подергиваясь, отражались и великолепно уплывали. Невозмутимо и вдохновенно свистали птицы. Профессора передернуло.

Травка, листочки, звуки - вся эта мерзость под названием природа так впечатлила Тиму, что девушка за?прыгала, захлопала в ладоши и даже запела. Профессор, посерев лицом, попросил жену попрыгать по природе вместе с Тимой, а сам пошел в какие-то заросли куда глаза глядят. Созревало решение. Он боялся признаться самому себе, что оно созрело в первый же день, как все это случилось. Но сейчас, в лесу, он сказал себе слово. Выговорил по буквам. Заставил себя повторить слово громко, несколько раз, словно репетируя. Потом вернулся к машине, сел за руль, посмотрел на забавляющихся жизнью женщин и объявил, что пора возвращаться.

- А еще приедем? - Счастливая, румяная Тима послушно села в машину.

- Понравилось? - бесстрастно спросил он, заводя мотор.

- Василий, нам так хорошо! Я тысячу лет не была на природе! - лопотала жена.

- Тима, - тем же бесцветным тоном обратился он к девушке, не поворачивая головы. - Скажи, ты слышала слово монастырь?

- О Господи... - прошептала жена.

Тима помолчала, честно вслушиваясь в слово монастырь.

- Да, - вспомнила Тима. - В журнале для путешественников. Этот монастырь находится в какой-то Греции.

- Василий... - прошептала жена.

- Не только в Греции. Есть и в других местах. Мы с тобой живем в России, это очень большая страна. И чтобы попасть в монастырь, не обязательно ехать в далекую Грецию. Понимаешь?

- Да. Понимаю.

- Вот и прекрасно. На следующей неделе съездим с тобой в монастырь.

- А мама? Тоже поедет?

- На следующей неделе у мамы много разных забот. Наверно, мама не поедет, - ласково ответил профессор, и от его голоса мама вздрогнула. Она расслышала, с какой окончательной решимостью это было сказано. И еще она поняла, что у нее отнимают ребенка - без собеседований, уговоров и прочей сентиментальной чуши.

Стараясь не зарыдать, жена профессора с великим вниманием разглядывала чистую глянцевую дорогу, безлюдные поля и бездушное синее высокое небо, которое сейчас казалось ей черным.

Доктор уверенно вел автомобиль в город, Тима напевала душевный мотивчик.

- Что ты поешь? - вдруг поинтересовался профессор.

- Не знаю. Оно само поется, - с невинной улыбкой ответила Тима.

"Понятно, - скрипнул зубами доктор. - К нам постучалась музыка. И не за горами поэзия и правда, скульптура и мультура... Все ясно. Только в монастырь. И пой там до конца своих дней..."

Жена поняла его мысли. И полезла в сумочку за валидолом, благоразумно прихваченным ею на эту прогулку.

Алина выиграла

Она ждала этого звонка уже неделю. Она взлетала на крыльях надежды и падала в пропасть отчаяния, если позволительно пользоваться штампами для описания ее чувств. Ну ладно: взлетала на крыльях отчаяния и падала в пропасть надежды. Так даже честнее. И вообще.

Звонок раздался, трубку она взяла, голос настроила.

- Да, профессор. Конечно, профессор. Спасибо, профессор.

Воплощенная корректность.

Ее собеседник сегодня наконец снял маску нечеловеческого величия и в результате явил миру довольно кислую мину. Накануне вечером он приказал жене готовить Тиму в послед?ний путь - он именно так изящно и выразился, - после чего с удовольствием почувствовал себя исчадием ада.

В обширной клиентуре профессора были и священнослужители, очень мало, но были, и через них он собирался надежно избавиться от своей внезапной обузы. Он был так разочарован нормальным выздоровлением Тимы, что испытывал особое наслаждение от своей небрежно?сти: дескать, я тебя породил, я тебя и в монастырь отправлю. Зря, что ли, жертвовал на его реставрацию. Он так негодовал на девушку, что даже астрономические деньги, потраченные на нее за двадцать лет, не перетягивали во внутреннем споре ни одного аргумента. Гнев доктора на его творение был запределен, и остановить исполнение его воли не могло ничто.

Жена профессора уже и не пыталась. Убитая своим горем, она покорно собирала вещи Тимы, не смея ни заплакать, ни даже горестно вздохнуть: Тима не должна была заметить ни малейших изменений в поведении мамы.

А Тима, ничего не замечая, упоенно разглядывала картинки в глянцевых журналах. Там все было так ярко, что одного лишь сияния красок Тиме было вполне до?статочно для блаженства. Видеть мир глазами, абсолютно незамутненным взором в прямом смысле слова, - это оказалось очень веселой игрой. Обещанная профессором поездка в какой-то монастырь представлялась продолжением журнала; так и получилось, что первое в жизни Тимы осознанное ожидание наслаждения связалось со словом монастырь. И поскольку ее внутреннее зрение теперь уснуло, она не могла видеть ни перекошенного лица доктора, ни тайных слез мамы.

Профессор назначил Алине встречу в том же ресторане, где они познакомились и подписали необыкновенный контракт. Даже не назначил, а очень вежливо пригласил. Почти попросил. Алина знала, что он сделает какие-нибудь шаги к восстановлению статус-кво. И она приготовилась.

* * *

- ...Но с соевым соусом будет еще лучше! - Профессор уже целый час говорил только о еде.

Алина изящно поддерживала разговор о продуктах моря, не выказывая ни малейшего интереса ни к какой другой сфере бытия.

Официант попался тот же самый, но сегодня он не забывал подавать приборы и вообще выглядел молодцом. Заметив перемены в его манерах, профессор обрадовался: можно сменить пластинку.

- Помните, Алина, как вы тогда иронизировали над ним: "И в капле официанта отразится Вселенная". Мне понравился стиль ваших шуток.

- А мне ваших, - беспечно ответила Алина. - Я была серьезна, как постовой на перекрестке.

- Очень странное сравнение, - одобрительно заметил доктор. - Творческий подъем?

"Ну наконец-то. Сорвался. Добрались до начала..." Алина мобилизовалась и небрежно ответила:

- Да, пожалуй.

- И что пишем? - тем же тоном спросил доктор.

- Письма.

- А издательство и переводчики - это мне послышалось? В нашу первую встречу вы упоминали какие-то обязательства перед формальным миром. Подождут?

- Не трудитесь, доктор, будьте прямее. Взглянем правде в глаза, ладно?

- Последнее время я с трудом воспринимаю слово глаза и вообще все, что связано со зрением, видением...

- ...и ясновидением. - Алина выдохнула, положила приборы на тарелку и открыла сумочку.

Достала свой экземпляр договора, осмотрела со всех сторон и сказала:

- Доктор, вы очень тонкий негодяй, но вы все-таки не убийца. Поэтому я позволяю себе сейчас принимать пищу за одним столом с вами. Но я больше не позволю вам вмешиваться в мою жизнь. И вы знаете, что теперь, когда вы нарушили наш контракт, не прочитав моих творений в мой плановый визит к вам, я имею формальное право так говорить...

- Дорогая Алина, - доктор тоже положил приборы, - я хотел бы напомнить, что наш контракт нерасторжим в принципе, но мы можем пересмотреть некоторые пункты. Пожалуйста. Предлагайте ваши пункты.

- Вы крещены? - поинтересовалась Алина.

Профессор неожиданно расхохотался. За соседним столиком уронили вилку.

- Так, так, давайте дальше, - подбодрил Алину про?фессор.

- Хорошо. Давайте останемся, так сказать, друзь?ями. Платить я вам больше не буду. Писать в книжке буду, соответственно, что захочу. В том числе и про свое прошлое. А вы получите авторский экземпляр с дарственной надписью по выходе тиража в свет.

- Или во тьму. Ваше прошлое абсолютно никому не интересно. Вы провалитесь. Вы слишком рано пытаетесь соскочить с крючка.

- Ничего. Не рано. Нормально. Да и вам полегчает, - усмехнулась Алина.

- А у меня есть трудности? - поинтересовался доктор.

- Еще какие! - кивнула Алина. - Тима, например. И жена. И с головой что-то, не так ли?

- И что - все это переменится, наладится, если мы с вами останемся, как вы выразились, друзьями?

- Не знаю. Ваши проблемы вы создали сами.

- Не знаете? Тогда зачем вы предлагаете мне демарш, если не обещаете ничего взамен? - рассердился профессор.

- У вас нет другого выхода. Кроме того, мы в расчете - на данном этапе. Я не пропустила ни одного платежа. А вы один раз нарушили контракт. И все.

- Вы сами спровоцировали это нарушение, - подчеркнул профессор.

- Откуда вам это знать? Вы в тот день были сильно не в себе. Но вы же не отменили нашу встречу. Вы приняли меня. Ваша самонадеянность была, как водится, на боевом дежурстве. Вы и сейчас пытаетесь прыгнуть выше головы.

- Вы ломаете мне жизнь... - вдруг сказал профессор очень печально. - Мы так не договаривались. Вы жестокий человек, Алина. И вы обманули меня.

- В чем же? - запальчиво спросила она.

- Вы не были в столь критическом состоянии тогда, когда обратились ко мне. Вы прикинулись больной, битой, несчастной. На самом деле вы просто хотели еще с кем-нибудь поиграть, как играли всю жизнь, особенно с мужиками. За что в свое время и получили по голове. Вам и сейчас угрожает та же опасность, потому что вы опять заигрываетесь. Поверьте, я столько чужих слез вытер, что давно перестал испытывать сострадание даже отдаленно. А встреча с вами слишком дорого мне обошлась. Никакие ваши регулярные платежи не покроют мой расход... - Это он сказал тихо, медленно и глядя в стол.

Алина удивилась и замолчала. Выпила вина. Она не ожидала такого. Потратив столько сил на удушение профессор?ских амбиций, она уже почти праздновала победу. И вдруг - этот печальный тон, это обвинение в жестокости. Пауза затягивалась.

- Можете порвать свой экземпляр нашего контракта, - решительно сказал он. - Я обещаю, что сегодня же порву свой и юристам моим скажу, чтобы вас не беспокоили. Живите как хотите. Вы мне очень надоели. - И вытер губы салфеткой.

- Спасибо, - так же тихо ответила ему Алина. Ей почему-то захотелось плакать.

- И вот еще, дорогая бывшая клиентка. Если ваше предложение остаться друзьями остается в силе, то у меня к вам есть одна дружеская просьба.

Официант принес счет. Это было кстати - Алина успела перевести дух.

- Я вас слушаю, - покорно сказала она, когда официант ушел.

- Не могли бы вы убрать с моей головы колпак? - напрямую спросил профессор. - Я давно понял, что это ваших рук дело.

- Я? Но...

- Я понимаю, - кивнул профессор. - Гарантировать не можете, поскольку ломать - не строить. Но попробуйте. Только постарайтесь... не перестараться. А то нацепите на меня еще какую-нибудь дрянь. Я тогда вовек не вылезу. Будете снимать колпак - постарайтесь перед этим выспаться, думайте о чем-нибудь светлом и приятном. Если можете...

- А вы сами?

- Как-то вот не получается, голубушка. Вы тогда, видимо, очень на меня разозлились. Сидит на моей голове, как приклеенный. А поскольку вы явный дилетант... в моей профессии, то у вас спервоначалу слишком хорошо получилось.

- Вы мне почти льстите, - улыбнулась Алина.

- О нет! Если бы у вас была добрая душа, мы бы с вами никогда и не встретились. Я льщу себе. Пойдемте? - Он встал.

Алина поднялась и взяла сумочку.

- Спасибо, профессор, - сказала она и впервые за весь вечер взглянула доктору в глаза. И ужаснулась бездонной муке, которую прочитала в них.

"Господи, - подумала Алина, - а я-то думала, что выиграла. А все только начинается!"

Наверное, ее ужас отразился на лице, потому что профессор вдруг сказал:

- Да, вы правы. Повторю за специалистом: "Rara temporum felicitate, ubi quae velis sentire et quae sentias dicere licet"*.

* Редки счастливые времена, когда можно чувствовать, что хочешь, и ?говорить, что чувствуешь (лат.). - Цитата из Тацита (ок. 55-120), "История", 1, 1.

- Да, да... - отозвалась Алина с печалью.

В клинике, в камине, в Библии

Дома профессор разжег камин и бросил в огонь все материальное, что связывало его с Алиной: контракт, рукописи, даже корешки счетов.

Вызвав жену, попросил отчета о подготовке Тимы к отъезду.

- Она так радуется, - со скорбью сказала жена.

- И правильно делает, - уверенно заявил муж.

- Василий, она ведь никогда не узнает жизни, обычной жизни. - Жена не выдержала и заплакала.

- Очень хорошо, - подтвердил доктор. - Впрочем, мы не можем знать этого заранее. Там не тюрьма. И она ведь не может сразу стать монахиней. И даже послушницей не может. Она не крещена, не воцерковлена, не знает религиозного чувства. Поживет, поработает, поучится. Ведь ты хотела, чтоб она поучилась?

- Но почему ты так жесток? - На такое жена отважилась впервые.

Но сегодня бесконечно усталому профессору было не до удивления. Услышав слово жесток, он вспомнил ресторанную беседу с Алиной, свои слова о ее, Алининой, жестокости, пожал плечами и умиротворенно сказал жене:

- Почему жесток?.. По-моему, совсем наоборот. Сядь, Вера, давай поговорим. Я редко разговариваю с тобой. Я вечно занят, и ты живешь почти одна. При живом-то муже...

Жена, не веря своим ушам, примолкла, села на кожаный пуф у двери.

- Лучше пересядь в кресло, - попросил профессор, - вот сюда, к камину, огонь, тепло, говорить приятнее.

Как загипнотизированная, жена медленно пересела в кресло, в котором обычно сиживала Алина. Доктор опять вспомнил их беседу и решение остаться друзьями. Горестно усмехнувшись, он сказал:

- Друг мой. Подруга. Я твой муж. Ты очень давно терпишь меня, подчиняясь своему воспитанию, полученному в прекрасной семье твоего детства. Мне всегда было удобно с тобой, мы многое совершили вместе. Но сейчас появилась угроза разъ?единения, потому что терпение твое кончается, а кроме терпения, у тебя ничего нет.

- Дети, любовь, дом... - попыталась подсказать ему неописуемо изумленная жена.

- Это следствия. Без терпения все названное тобой не работает. Поэтому сейчас я хочу попытаться кое-что добавить в твою шкатулку, в которой до сего дня хранилась только одна драгоценность - терпение. Давай попробуем положить туда кое-что еще или даже заменить эту износившуюся единицу хранения.

Жене стало страшно. Сейчас что-то произойдет, не?обыкновенное и невероятное, и хватит ли сил узнать это, принять это. Что это?

Доктор снял с полки книгу, открыл и прочитал ей вслух:

- "Но знает Бог, что в день, в который вы вкусите их, откроются глаза ваши, и вы будете, как боги, знающие добро и зло". Ты когда-нибудь думала над этой цитатой сама, без помощников?

- Змей обманывает Еву... - пробормотала жена.

- Во-первых, в этом стихе она еще не Ева. Адам наречет ее Евой в стихе 20 этой же главы, уже после известного скандала. А в стихе 5, который состоит из исторических слов змея, она пока еще безымянная жена, искушаемая новым для нее субъектом. И субъект ее не обманывает! Он говорит ей чистую правду. И ничего, кроме правды. Вот смотри...

Доктор подошел к жене, наклонился и показал раскрытую страницу Библии.

- Это русский Синодальный перевод, очень показательный.

- Василий, я сотни раз видела этот стих. У меня в детстве была даже "Библия для детей". Что ты хочешь сказать в защиту змея? Он искуситель. Это всем извест?но. После этих яблок Адам и Ева обнаружили свою наготу и согрешили. Все известно. И пожалуйста, не мучь меня, мне безумно тяжело! - воскликнула жена.

- Тише. Во-первых, я уже сказал, что в момент искушения она еще не названа Евой. Во-вторых, не было никаких яблок и прочих фруктов. Были плоды с древа познания добра и зла. Понимаешь? После этого завтрака появилась пара - добро и зло - в сознании жены. До завтрака не было ни добра, ни зла. Был рай и беспрепятственное общение с Богом. Который - заметь - абсолютно ничего не запрещал мужу и жене. Он в главе 1 этой же книги говорит им: "Плодитесь и размножайтесь" - в шестой день сотворения мира! А вот в главе 3, где появляется змей, заметная фраза - "откроются глаза ваши" - чарует по... медицинским показаниям. Вот ты читаешь про глаза и что ты думаешь? Что женщина в раю была слепая? Нет. Ты так не думаешь. Тебе такое не приходит в голову. Так почему ты так радуешься, что у нее откроются глаза? Каких глаз ей не хватает? Да у нее вообще все было: Бог, муж, рай и прекрасные перспективы вечного владения всем этим.

- Василий, чего ты от меня хочешь?

- Чтобы у тебя лопнуло твое фирменное терпение.

- Думаю, у тебя уже получается, - заметила жена, с детства привыкшая к фундаментальной роли Евы в истории человечества. А тут родной муж что-то смещает с привычного места, и Ева в главе три еще не Ева, и вообще - в чем дело?

- Хорошо, Вера. Смотри дальше. Видишь: "...будете, как боги, знающие добро и зло". Здесь - боги! С маленькой буквы и во множественном числе. В то время как Он - естественно - с большой буквы и - естественно - в единственном числе. То есть если бы женщина, впоследствии названная Евой, слушала бы змея повнимательнее, то она уловила бы, что ей обещают что-то очень сомнительное. А она, видимо, решила, ну как в твоей "Библии для детей", я читал этот цыплячий бред, - она решила, что ей обещают равенство с Самим. Но ей-то обещают для начала всего две небольшие новации: добро и зло. Ты слышишь, жена? Так называемое добро появляется одновременно с так называемым злом. И употребляемое змеем множественное число - боги - указывает на, прости, ширпотреб. На демонов! Ну хоть это тебе понятно? Змей ей не соврал. А что происходит после? Ну в самом конце главы? А там Бог, выслав их из сада Эдемского, поставил охранником херувима, чтобы "охранять путь к дереву жизни". Понимаешь?

- Нет. Ведь они там, у дерева, уже были... Поели.

- Дура, - добродушно сказал доктор жене. - Это другое дерево. Чему только тебя учила твоя детская книжка?.. Плоды съедены с древа познания добра и зла. Только с него и нельзя было есть. А с дерева жизни - раньше, - когда смерть еще не светила ни мужу, ни жене, можно было есть сколько угодно. Дерево жизни дает бессмертие. А они и так были бессмертными. Вот и ешь сколько угодно. Но теперь, когда они отравлены добром и злом, Бог не может позволить им жить вечно.

- Почему? - не поняла огорченная донельзя жена.

- Потому что они лишили себя первоначальной мудрости. Они носители двухвостого вируса добра и зла. Они - прокаженные. Их надо лечить сначала жизнью, потом смертью. И так до тех пор, пока они не выплюнут все это добро и зло. Потому что если они захотят вы?плюнуть только зло, то им это не удаст?ся, потому что этот товар идет только с довеском - с добром. И наоборот.

- Ты хочешь сказать, что на самом деле нет добра и зла. А что есть?

- Вера, голубушка, все есть, но только в одной посуде. В коктейле. И самая большая иллюзия - их борьба. У них не борьба, а чудненький благополучный симбиоз. Это люди теперь сами, от скуки, позабыв Завет, пользуются словечками и сочиняют закончики, направленные на борьбу... и так далее. Ни закона, ни благодати.

Профессор вернул Библию на полку и устало плюхнулся в свое кресло. Тишина. Жена молчит, глядя в затухающий камин. Замерли семейные демоны.

- Что же нам делать? - безмысленно спросила жена.

- Тебе - готовить Тиму к отъезду. Мне - звонить матушке-настоятельнице и ехать с Тимой. Без тебя, извини.

Вера встала и порылась в карманах домашнего платья, отыскивая носовой платок. Мир ее иллюзий, убеждений, симпатий, надежд и привязанностей треснул беззвучно, и будто вылетела засидевшаяся в старом теле душа и пошел серый дым ее спутного следа, а тело еще не освоилось без привычной нагрузки.

- Ты вообразил себя всемогущим. Всевышним в рамках отдельно взятой клиники. Я не могу так жить!.. - Она опять заплакала.

- Плачь. Но живи. И кем бы я себя ни вообразил, это не меняет моего решения, которое, надеюсь, в конце концов станет нашим.

- Ты думаешь, что возвращаешь Тиму в рай?

- Если хочешь - да. Потому что здесь, в миру, у нее как раз открылись глаза. И вот-вот начнется познание добра и зла. А я не должен быть пособником этого бездарного поединка, если я могу хоть один раз в жизни предотвратить его - вместо того чтобы лечить последствия, чем я вдосталь назанимался в этой жизни.

- Ты просто не любишь ее так, как я! - Слезы потекли рекой.

- Совершенно верно. Я люблю ее по-другому. Ты привязана, прикована к своему творению. Но ты забыла, что с того момента, как Тима выздоровела - с твоей точки зрения, конечно, - она, во-первых, напрочь забыла свое странное детство вместе с юностью, во-вторых, твою великую роль, а в-третьих, Тима, считай, наконец заболела по-настоящему. Обычностью, нормальностью заболела. То есть впереди неизбежный грех - добро и зло. И от этого я не берусь ее лечить. Ни за что.

За окном рявкнула пожарная сирена. Вера вздрогнула и вскрикнула:

- Слушай, ну а если вдруг завтра в дороге машина наскочит на какой-нибудь камушек, подпрыгнет, Тима испугается, ее человеческие, внешние глаза опять закроются, вернется преж?нее, мозговое, зрение, ну вдруг после какой-то очередной встряски все переключится на старый лад, - кем ты будешь себя воображать? Она нарвется уже на настоящую драму...

- С той же и даже большей вероятностью она нарвется на драму и даже на трагедию, оставаясь здесь, с нами. Вот ты хотела отдать ее в какое-то ученое заведение. Ты хоть думала, чем это грозит? Прежде всего - социальные отношения: они в любом случае у нее окажутся уникальными. Это будет встряска посильнее камушка на дороге. Это пожар в сухой, как солома, душе, неготовой к жизни взрослых. И я, как ты верно подметила, не всемогущ, чтобы бестрепетно и постоянно держать руку на пульсе всех ее коллизий, адекватно оберегать, направлять, спасать, лечить неизвестно от чего еще... Я не являюсь филиалом какого-нибудь научно-исследовательского института мозга, а Тима не крыса для экспериментов. И не собака Павлова.

- Ты больше не хочешь ответственности, - продолжала свое жена, горько плача и шаря по карманам, словно отыскивая завалившуюся за подкладку шпаргалку.

- Я никогда не хотел ответственности. У меня ее и не было.

- Вот именно - не было. Особенно когда невесть зачем отправил девочку в магазин, отчего все и перевернулось...

- Не передергивай. Зачем отправил - я знаю, и ты знаешь. Но все действительно перевернулось. Значит, моя роль в ее судьбе окончена. Раз твой любимый Бог не воспрепятствовал этому судьбоносному походу Тимы в супермаркет, значит, такова Его воля. Значит, ее созревание для этого античуда имеет смысл, неизвестный нам, потому все и состоялось так мгновенно.

- Может быть, Он этим и хотел показать: вот другой мир, Тима, зримый глазами, слышимый ушами, посмотри, подивись! - У жены профессора затеплилась слабая надежда переспорить его.

- Во-первых, Он не склонен к беспочвенному хвастовству перед первой попавшейся девчонкой. Во-вторых, я битый час цитировал тебе Библию, чтобы показать - как Он изначально относился к тем, у кого после извест?ного завтрака с плодами открываются глаза. Как говорят в детсаду, первое слово дороже второго. Я предпочитаю постигать Его волю из первоисточника, а не из сопливых озарений сентиментальной бабы. Прости, дорогая! - отрезал профессор.

- Прости, Господи... - прошептала жена профес?сора.

- Вот и скажи это Богу.

Василий Моисеевич вышел из-за стола, налил себе и супруге по стакану воды, залпом выпил и покинул клинику. Прогуляться на свежем воздухе.

Последнее письмо Анне

"Дорогая моя Анна! Вот и наступила свобода. Прямо на меня. Каблуком.

Возможно, что часть ее давления перейдет и на тебя.

Объясняю человеческим языком.

Мы с доктором Неведровым порвали наш контракт! И даже сожгли. Ты веришь? Кстати, я не давала ему обет молчания, то есть тайны в нашем разрыве нет никакой - с моей точки зрения. Возможно, наши с ним точки зрения не совпадают. Собственно, кроме тебя, я никому и не скажу и не сказала бы, да и вообще клиенты нашего доктора обычно молчат пожизненно и посмертно. Ввиду специфики его работы.

Желчность моего тона - автоматическая, по инерции. Извини. На самом деле все изменилось, и ты обязана это знать. Доктор на прощание назвал меня жестокой, а мою душу - недоброй. Еще месяц назад я из его уст восприняла бы это как комплимент. Но сейчас все очень изменилось, и мне его даже жаль. Тем более что я, как он думает, изуродовала его телепатию, лишив рабочего инструментария. На то были, конечно, причины, но я-то вырвалась, а он пока ходит какой есть. Я пока поддержала его версию, но какой из меня маг! Он сам потерял свою голову. Запутался в своем величии. За что, я думаю, и пострадал на один талант, правда, на самый ценный для него.

Теперь в его доме полный разлад и разброд. Подробностей не знаю, но, кажется, это тоже косвенно связано со мной.

В мой последний клинический визит я познакомилась с девушкой неописуемой красоты и удивительно целомудренной души. Я говорила тебе о ней. Помнишь?

Она живет в его доме. Называется секретарша, но скорее всего это его родственница. К жене профессора эта девушка, Тима, относится как к матери. Может быть, это их общий или чей-либо частный ребенок, но в любом случае - если такое чудо возможно вблизи такого монстра, как наш доктор, значит, я чего-то не понимаю в жизни.

Его ближние и пособники - которых раньше я не встречала - априори представлялись мне с копытами, хвостами и прочими рогами. Естественно. И вдруг - ангел! В натуральную величину.

И теперь - представь себе комизм ситуации! - я просто мечтаю вновь оказаться в доме у Василия Моисее?вича, чтобы общаться с этой девушкой. Не знаю зачем. Даже просто видеть ее - одно удовольствие. Она настолько затмевает все, что находится в клинике, что даже профессор начинает казаться приятным человеком.

Мне почему-то сразу расхотелось писать ту трагиче?скую книгу, которую я начала с твоей помощью. Мне захотелось рисовать. Но способностей к этому Бог не дал мне никаких, я абсолютный ноль в живописи и даже не разбираюсь в картинах, написанных другими, даже великими... Я искренне не могу отличить так называемую хорошую картину от нехорошей. А хочется. И вот теперь еще и рисовать Тиму захотелось.

Что ж, буду пользоваться тем, что Бог уже дал. Опишу тебе Тиму словами.

Представь, что ты идешь по цветущей липовой аллее. Пахнет крупными мохнатыми липовыми цветами. Ноздри твои не могут угомониться: запах накатывает волнообразно, а ты хочешь, чтобы пространство запаха было изо?тропно. Ты против дискретности восприятия. Ты хочешь все сильнее, хочешь залпом и чтобы без малейшей зазоринки между обтекающими тебя мирами запаха и чистого зеленого цвета.

Вот такая девушка. Рыбки в ее аквариуме с нежно?стью следят за каждым ее шагом. Чуть только она приближается к стеклу, они все до одной слетаются со всего громадного водоема и, не толкаясь плавниками, стараются занять ближайшую к Тиме точку. Зрелище - невероятное! Они же все и разноцветные, а на высовывающихся из воды радужных мордочках солнечные лучи играют тарантеллу. Даже кораллы и актинии, произрастающие в этом водоеме, кажется, хотели бы приласкаться к Тиме.

Две рыбки не выдержали и выпрыгнули. Тима схватила два хрустальных бокала, поймала в каждый по беглянке, плеснула им воды, один бокал дала мне, и мы с ней побежали показывать рыбок в хрустале старшему населению дома. И мне казалось, что в ту минуту я держала в бокале свое собственное сердце, которое счастливо купалось в морской воде и в солнце, на свободе, - без меня и моих проблем. Все муки сердца ушли, растворились в чудесной хрустальной влаге.

А тебе, Анна, действительно никогда не встречалась Тима? Впрочем, скорее всего нет. Ах да, ты говорила мне. Ведь тебе не надо было ходить к профессору лично. Это он ходил к тебе и в больницу, и на спектакли, а он всегда делает это один.

Я почему-то уверена, что тебе тоже необходимо увидеть Тиму. Подумай, как это сделать. Поговори еще раз с профессором. Чует мое сердце, что надо, надо.

...Вот такая дребедень со мной приключилась, дорогая подруга. Рвалась из кожи, чтобы победить профессора и никогда к нему больше ни ногой, и вдруг - сижу и думаю: под каким бы предлогом пробраться в его дом? Мы с ним на прощальном ужине договорились остаться друзьями, а в знак дружбы он попросил меня убрать с его головы экран, отрезавший его ясновидение. Но у меня это не получается! Я вижу, что его туман не рассеивается. Наоборот, сгущается и, дразня меня, играет формами: то колпаком прикинется, то шляпой, то шлемом водолаза. Может быть, дело в моем новом состоянии: я спокойна, во мне светло, такой терем-теремок в душе...

Впрочем, сейчас я уверена, что это - с профессором - сделала не я. Вижу последствия, но не вижу себя причиной. Не столь уж велико мое самомнение, чтобы всерьез играть такими вещами. Да и был ли он ясновидящим? Впрочем, телепатия у него была. Это я помню.

Я хочу поговорить с Тимой, но, не выполнив уже друже?скую просьбу профессора, я не могу явиться в его дом. С контрактной повинностью можно было прийти пустой, хоть и за штраф, - а сейчас неприлично. Тем более что он ждет меня, - я чувствую. Я чувствую, как он каждый день сам пытается содрать с себя экран, чуть не головой об стену бьется, - но не получается. И у меня тоже не получается. И наверное, не получится. Это с ним все-таки не я сделала. Точно не я.

Прости, Анна, дорогая, пойду попробую что-нибудь придумать. Мне очень надо найти ход к Тиме, а для этого я хочу сначала как-то спасти профессора. Но как?..

А чудо Тимы - действительно настоящее чудо: она светится, и рядом с ней гораздо ближе чувствуешь облака и даже звезды, днем. Природа, очевидно, что-то очень важное имела в виду, когда сотворяла Тиму..."

В монастырь

Доктор вел машину и старательно думал только о правилах дорожного движения. Рядом сидела Тима и внимательно разглядывала окружающий мир, и зеленый цвет мира плавал в зеленых колодцах ее новорожденных глаз. Это было очень красиво. Поэтому профессор старался не смотреть на Тиму и думать только о дороге, шлагбаумах, крутых поворотах и иной чепухе, о которой он никогда раньше не думал, поскольку был очень опытным водителем. Раньше.

- Мама будет приезжать ко мне? - неожиданно спросила Тима.

Неожиданно, потому что перед отъездом жена профессора сто раз уверила девушку в своей любви и тысячу раз пообещала видеться с ней почаще.

- Нет, - честно ответил профессор.

- А что другие, те, кто в монастыре, они не общаются с мамами?

- Очень редко, - бестрепетно сказал профессор.

- А с кем они общаются? - спросила Тима.

- С Богом, - уверенно ответил профессор.

- А что такое - Бог? - заинтересовалась Тима.

Профессор смущенно кашлянул и ответил:

- После светофора скажу. Налево - крутой вираж.

- А что такое светофор?

- Вон смотри - на длинной палке три фонаря, верх?ний - красный, нижний - зеленый. Как твои глаза.

- Красные?

- Зеленые, - рассмеялся профессор, обрадовавшись перемене темы.

- А сколько всего цветов?

- В радуге - семь, но вообще-то сосчитать невозможно, потому что есть еще оттенки, а их бесконечно много.

- А Бог может сосчитать оттенки? - плавно вернулась к неудобной для профессора теме Тима.

- А зачем их считать? - попытался вывернуться профессор.

- Чтобы знать, - доходчиво объяснила Тима.

- А зачем это знать? - еще раз попытался профессор.

- Мне доставляет удовольствие что-то знать. Каждый день - что-то новое. Очень приятно. Представляешь?

- Нет, - честно сказал профессор. - Мне не приятно.

- А что тебе приятно? - поинтересовалась Тима.

- Забывать.

- А как это - забывать? - удивилась Тима.

- Ну вот, например, ты забыла свое детство. Ты забыла?

- Не могу сказать. Что такое детство?

- Ну когда человек совсем маленький... Ты ведь тоже была маленькой.

- Я всегда была такой, как сейчас.

- Значит, забыла. А ты хочешь вспомнить? - осторожно спросил профессор.

- Не могу сказать. А как это делается?

- А вот этого я сейчас не могу сказать тебе.

За поворотом открылся зеленый простор луга и леса, перламутровая река и высокий торжественный холм, на вершине которого что-то сверкнуло ярче солнца - так, что Тима зажмурилась.

- Не бойся, - успокоил ее профессор. - Это купола ?храма.

- Мы приехали? - Она открыла глаза.

- Почти. Вон там, смотри, ворота, за ними другая жизнь. И тебя ждут.

Тима не спросила, что такое купола, храм и ворота. Она приготовилась к неизвестному, пока ничем не смущавшему ее душу. Что-то терзало профессора - она уловила его состояние и решила больше не вмешиваться в его чувства, в которых все было непонятно ей.

Машина остановилась. Профессор вытащил из багажника большой кожаный чемодан и повел Тиму навстречу женщине в черном облачении, поджидавшей гостей у ворот.

- Здравствуйте, матушка, - хрипловато сказал ей про?фессор.

Тима молча поклонилась женщине, удивив профессора этим тихим, безмолвным поклоном.

- Добрый день, Василий Моисеевич, - откликнулась женщина. - Деточка, возьми чемодан и пойдем. В добрый путь, - сказала она профессору, - с Богом.

В замешательстве он посмотрел на тяжелый чемодан и неуверенно передал его Тиме. Девушка легко подхватила его и пошла за женщиной. У самых ворот она обернулась и беззаботно помахала профессору свободной рукой. Прекрасное лицо тоже светилось свободой.

Ворота закрылись. Василий Моисеевич почувствовал что-то близкое к восторгу, даже к счастью. Никаких особых поводов ко столь внезапному сильному чувству вроде бы не было. Расставание с Тимой он вообще не успел осознать, это событие еще как бы и не произошло. Слишком буднично и быстро прошла передача чемодана...

В чем дело? Он вернулся к машине, хотел ехать, но, открыв дверцу, тут же захлопнул ее, огляделся и спустился к реке. Чистейшая вода, прозрачно игравшая голубым и зеленым, притянула его взор своими бессмертными магнитами. Профессор остановился у края суши и с непонятным ему восхищенным страхом посмотрел на легкое, безмятежное течение вечности, ничего не зная и ничего не понимая в этот миг ни про себя, ни про других. Он только чувствовал нечто - другое, и не знал его имени. Он чувствовал, что пять минут назад произошло событие, от которого пойдут круги пошире, чем от события старинного, двадцатилетней давности, когда он подобрал бесчувственную девочку в глухой деревне и заигрался в дочки-матери. Он больше не хотел кругов и событий. Сегодня он вычеркивал из своей жизни свой долгий эксперимент, свое творчество, свою Тиму, обманувшую и его науки, и его сердце.

Рассматривая водоросли, он ощутил и себя водорослью, с корнем на невидном дне и верхушкой, в пояс кланяющейся течению. Все эти почти возвышенные чувства он не любил, сливаться с природой не хотел ни на минуту, но другое, охватившее его крепко и бесповоротно, шептало: "Не уходи".

- Я не только уйду, я - уеду, - громко возразил Василий Моисеевич, сопротивляясь воде, решительно развернулся и побежал к машине.

И всю дорогу до Москвы он слышал, как снисходительно улыбается ему вслед перламутровая река, голубая, зеленая, с философскими водорослями у берега.

Приеxали...

Алина металась по своей квартире и выдумывала предлоги: забыла пудреницу, или посмотреть пестрых рыбок, или спросить у поварихи рецепт кекса. Бред Бредович Бредов - так она пригвоздила свои потуги. Фантазия, выдумавшая столько сюжетов, издевательски подбрасывала писательнице одну лишь отборную чушь. Ни единого пристойного повода для визита к доктору не отыскивалось. Никак.

Подойдя к окну, Алина залюбовалась чистотой летнего света, ласковой погодой и немножко успокоилась.

У подъезда притормозила машина, водитель вышел, и потрясенная Алина узнала доктора. Двух мнений быть не могло: он сам лично приехал к ней. Ни к кому больше в этом доме у него не могло быть дела. Он приехал к ней.

Отпрянув от окна, Алина бросилась к зеркалу, причесалась поаккуратнее, подкрасила губы и побежала в коридор. Доктор не успел позвонить, как дверь открылась, и Алина пригласила его войти.

- Не ждали? - усмехнулся профессор.

- Как вам сказать...

- Угостите кофе?

- Разумеется. Он уже готов.

- Вы одна?

- Уже нет. С гостем. О-о-чень дорогим.

Сели в гостиной. Помолчали.

- Я прошу прощения, но мне нужно было вас повидать. Раз уж мы остались друзьями. Превосходный кофе.

- Да, это я умею, - кивнула Алина, подавая сливки.

- Вы много чего умеете, - заметил профессор.

- А уж с вашей помощью мой репертуар расширился солидно, - нахально ответила Алина, все еще не веря своим глазам. - Но я еще не выполнила вашу просьбу, я не могу, я не виновата...

- Я собираюсь в дальнюю и длительную командировку, - перебил профессор.

- И вам нужны деньги? - неожиданно для себя самой съязвила Алина.

- Так... Понятно. Все еще беситесь, - сказал он. - А зря. Честное слово, зря.

- Василий Моисеевич, - быстро заговорила она, - пожалуйста, позвольте мне пообщаться с вашей Тимой. Простите за все.

- Невозможно, дорогуша, - покачал он головой.

- Простить?

- Пообщаться.

- Что случилось?

- Она больше не моя. Уехала. Навсегда.

- Зловеще звучит.

- Уверяю вас, все в порядке. Она жива и здорова. А зачем это вам? - искренне удивился профессор, вдруг переварив просьбу Алины.

- Сама не знаю. Она как ангел...

- Уже нет. И не стоит вам лезть в это дело.

- Я не прикасалась к вашей голове, честное слово, - с мольбой сказала Алина.

- Я теперь тоже так думаю. Дружеская просьба отменяется. Вы не сможете ее выполнить. И не надо, сам разберусь...

- Пожалуйста, скажите, где Тима?

- Скажу только то, что уже сказал: я собираюсь в командировку и приглашаю вас за компанию.

- Чего только не бывает на свете, - пробормотала ошеломленная Алина.

- Я давно не путешествовал...

- Так в командировку или в путешествие? - уточнила Алина.

- Вы прикидываетесь очень спокойной, а на самом деле дрожите как осиновый лист, - сообщил ей профессор. - Вы тоже нуждаетесь в отдыхе. А путешествия дают отдых, знаете ли...

- У вас есть жена. Или мне померещилось?

- Не померещилось. Но я совершил сегодня кое-что... непростительное, с ее точки зрения. Она теперь откажется ехать со мной куда бы то ни было. А к вам ревновать не будет - ведь вы клиент, как она думает до сих пор.

- А как думать мне?

- Как хотите. В мои планы не входит крутить с вами романы. И во мне - к вам - ни капли жалости. Вы невольно разнесли мою жизнь в щепки. Мне пусто, скучно, бесцельно. Все глупо и бездарно. Вы тоже пока ни на что не способны, пока не отделались от своего драгоценного прошлого, которое я не дал вам расписать в книге...

- Я обошлась без вашей указки, - сообщила Алина.

- А! Все-таки нацарапали свой душевный крик, - вздохнул профессор. - Почитать дадите?

- С авторской надписью после выхода тиража.

- Извините, милая, но я о вас был лучшего мнения.

- Какого же?

- Мне казалось, что вы, неглупая женщина и талант?ливый писатель, давно должны были сообразить, что волна эротиче?ского гула, столь любезного вашему сердцу, сходит на нет. И что читатель двадцать первого века, помешавшийся на action, вымрет первым. Причем вы?мрет физически, от разрушительных вибраций жанра. Появляется новый читатель, тоже двадцать первого века, у которого сначала приостановится дыхание от изумления перед новой бездной, перед другой вечностью, другим чувством времени, а потом польются новые откровения, космос вплотную подойдет к каждому, и без новой, вразумительной библии - не обойтись, как без второго пришествия, - вдохновенно возвестил доктор. - Впрочем, еще вчера я думал иначе и, уж конечно, не собирался говорить это вам. Нужна новая книга, то есть новая...

- А со старой - что-то не так? Ее уже все наизусть выучили? - поинтересовалась Алина. - Я не пророк, я сейчас простой отшельник, которому издательство заказало роман, а не Писание...

- Вы точно не пророк, а простая дура, поверьте моим сединам. Я и за деньги не смог отвратить вас от дури, так, может, за бесплатно получится, - с досадой сказал он.

- Вам бы скульптором родиться. Доктор Пигмалионов, - попала она в болевую точку.

Профессор сник и замолк. Вспомнилась река у монастыр?ских стен, прощальный жест Тимы. Вспомнилось острое счастье, когда она ушла за ворота, и ост?рое несчастье, когда он вернулся в город и собирался рулить к дому, а поехал, как за веревку притянутый, к Алине.

- Подумайте над моим предложением. Путешествие, командировка - как угодно. Расходы все мои. С вашим издателем я договорюсь об отсрочке. Не сдавайте ваш текст в редакцию, подождите, не надо. - Он встал и направился в прихожую.

- А вы упрямы, - сказала Алина, открывая дверь.

- Спасибо за кофе, - ответил профессор.

Последний разговор с женой

Весь вечер он кружил по Москве, перегрел двигатель и к ночи вернулся в клинику. Поднялся в кабинет, налил коньяку, сел у холодного камина и почувствовал, что вот-вот заплачет. Неслышно вошла жена.

- Как она? - с тревогой спросила Вера.

- А тебе не интересно - как я? - спросил Василий Моисеевич.

- Очень интересно. Дальше некуда как интересно...

- Я уезжаю в командировку, - сказал он небрежно.

- Катись, пожалуйста, хоть к чертовой бабушке! - отрезала жена.

- Вот и поговорили. - Профессор одним махом опрокинул рюмку.

- Налей мне, - сказала жена.

- Нет проблем. - Он налил.

Она посмотрела на свою рюмку и выплеснула коньяк в лицо мужу.

Первый день в монастыре

Матушка-настоятельница вошла в затруднение. Солнечное дитя, без особых комментариев присланное ей старинным знакомцем Василием Моисеевичем, было ни на что не похоже.

Матушку попросили сделать все возможное. И все. А что возможно, если дитя словно новорожденное - в двадцать-то лет!

Матушка разговаривала с Тимой два часа. Примерно так:

- Почему ты решила прийти к нам?

- Я не знаю.

- Ты знаешь, что такое монастырь?

- Не знаю. Читала в журнале...

- Может быть, ты любишь Бога?

- Не знаю. Мама не говорила мне об этом.

- А папа?

- Он доктор, он не знает... Он сказал, что не знает, может ли Бог сосчитать оттенки.

- Понятно. - Матушка задумалась. - Деточка, а что ты любишь?

- Все.

- Все-все? Даже плохое, злое?

- Я не понимаю.

- Ну хорошо, а что ты умеешь?

- Смотреть.

- Ты училась в школе?

- Не знаю.

- Скажи, ты болела чем-нибудь?

- Не понимаю.

И так далее в том же ключе. "Лукавит? Страдает? Что с ней?" Отпустив Тиму, настоятельница задумалась и потянулась было к телефону. Потом убрала руку с аппарата и пошла к службе. Загадочная девушка настолько поразила матушку, что принятие любого решения, выбор линии поведения - все эти обычные вещи сейчас казались ей нереальными, недостижимыми, и только на Бога было ее упование. Давно матушка так не нуждалась в совете Всевышнего. И было еще какое-то воспоминание, неуловимое, как незаписанный сон. Надо было обязательно что-то очень важное вспомнить - матушка чувствовала это всем сердцем, - но ответ пока не приходил. Значит, ждать и молиться...

Тиме выделили небольшую комнату в пристройке, где хранился огородно-садовый инвентарь. Комната пустовала с незапамятных времен, а сейчас для Тимы ни?кто не смог придумать ничего более подходящего: ни с послушницами, ни, разумеется, с монахинями Тиме жить вместе было нельзя.

Поставили кровать, стул, тумбочку. Имелся встроенный шкафчик, куда Тима с трудом впихнула привезенный гардероб на все сезоны.

В углу жила икона, и Тима разглядывала ее полдня, удивляясь странному свойству изображения: с этой женщиной очень хотелось поговорить. Казалось, стоит только спросить - а ответ уже готов: такое было лицо у женщины. Но Тима не знала, что спросить, и озадаченно ходила по комнате взад-вперед, возвращаясь к доске и мучаясь, как от немоты.

К ночи она устала и уснула не раздеваясь.

Перед дорогой

В тот день у Алины появилось новое чувство, с которым она не знала, как обращаться.

Она опять была в Храме и молилась Богу.

Иногда поглядывала на прихожан - от этой привычки избавиться не удавалось.

Ничто не предвещало.

Толстая бабища-служка, обычно резво выкидывающая прихожан из этого Храма строго сразу по окончании службы, на сей раз почему-то помалкивала, хотя дело подошло к финалу.

"Охрипла, - подумала Алина про бабищу. - Или совесть... Хотя откуда..."

Подошла маленькая приветливая старушка, почистила подсвечники. Эта старушка, наоборот, никогда никому не хамила. Чуя неофитов своим мягким сердцем, отвечала на все их празд?ные вопросы, подсказывала молитвенные тексты - и вообще была очень приятный человек.

Алина перекрестилась и краем глаза подсмотрела: как ведет себя свечка, которую она поставила за здоровье своих родных пять минут назад.

- Матушка... - начала было Алина, чтобы старушка не трогала ее свечку, но примолкла.

Старушка аккуратно обошла вкруг свечки пушистым веничком, сбросила крошки в ладошку и тихо исчезла.

Свечка рыдала черными слезами. Бывающие в храмах знают это состояние свечек.

"Что же такого плохого у нас в родне? - подумала Алина. - Так, суета, конечно, любви мало, нечуткости многовато, но не до такой же степени..."

Свеча не оплывала даже, а обливалась сама своими краями, быстро сворачивающимися в густо-черные валики. А потом они опадали под своей тяжестью, тучно?стью, они плюхались в подсвечник и пугали бедную Алину, ничего не понимавшую в сегодняшнем выступлении свечки.

Алина очень осторожно вздохнула, чтоб не напугать свечу. "Может быть, нас не видно? Может быть, наша семья не слышна, не пробивается? Ведь написана же про что-то сказочная шапка-невидимка!.."

И вдруг ей захотелось совершить невероятное: поставить свечу о здравии самого Господа Бога...

Куда поставить? Почему она имеет дерзость... даже выговорить нельзя. Молиться надо Ему! Но за Него? Перед кем? Ну не перед бабищей же толстой!

Огорошенная своим желанием, своей глупостью и бессердечием, Алина покинула Храм, даже не перекрестившись на выходе. Забыла. Руки-ноги-голова вразлад пошли. Туманное объятие полустраха, полувосторга... Она очень медленно спустилась во дворик, увидела неподалеку скамеечку, но сесть не решилась и побыстрее пошла прочь, как будто кто-то мог слышать ее грешные мысли: она ведь только что хотела защитить Бога. Но не знала - кому бы свечку за Него поставить. Это кощунство или как?

У нее не было не только подобного опыта, но и никого из доверительных друзей, с кем разговор такого толка мог бы состояться вообще. Духовника у нее не было. Она не знала ни одного священника, а и знала бы - как сформулировать вопрос? Да и боязно. Все священники казались ей недоступно серьезными. Все ее вопросы - заведомо неправильно сформулированными. Ей предвиделась очень стыдная, неприятная сцена: она подходит с вопросом, а вместо ответа слышит: исповедовалась? причащалась? в Храм ходишь?

Почти бегом - домой, домой. Забралась под одеяло с головой и опять стала молиться, бессвязно, как попало выговаривая слова и толком не понимая - кому она все это направляет. Сейчас ей было стыдно перед всеми святыми, пред Ангелом-Хранителем своим и, конечно, - перед Ним, кого она сегодня очень-очень сильно хотела от кого-то защитить. Очень сильно. И это желание не прошло. Алина уснула среди ночи в страхе Божием в самом прямом и более того смысле слова...

Тима и ангел

Мягкий, как кошачья шкурка, ветер коснулся лица. Тима улыбнулась: было чуть щекотно и очень приятно. Кто-то спросил:

- Тебе нравится здесь?

- Пахнет хорошо...

- Ты любишь запахи?

- Да, очень.

- Это у тебя с детства, - объяснил голос, принесший ветер.

- Мне все говорят про какое-то детство, я не понимаю, а все остальные понимают. Ты знаешь, что это? - Тима почему-то сразу поверила мягкому голосу.

- Да, знаю. Спрашивай у меня. Я расскажу тебе. Но не сразу все, а понемногу.

- Кто ты?

- Твой ангел, - ответил голос.

- Где ты?

- Сама посмотри.

Тима увидела золотистый туман.

- Красиво, - сказала она.

- Потом ты увидишь очень много красивого, я помогу тебе.

- Покажи сейчас!

- Уже утро. Просыпайся... - Голос утих, туман рассеялся.

Тима открыла глаза, села и удивленно осмотрелась. В комнате было солнечно и пустынно. Подойдя к иконе, Тима сказала: "Доброе утро!"

Солнечный луч перепрыгнул на краешек серебряного оклада, отразившись от блестящего дощатого пола, и убежал.

Тима ничего не знала о правилах, принятых людьми для внешней жизни. У нее не было привычек, воззрений, мечтаний, огорчений - ничего, что создает эти самые правила. От два?дцати лет, проведенных в обществе мамы и профессора, теперь остался сияющий хаос ощущений, не закрепленных ни в словах, ни в образах, ни в чувствах. Время, в котором у Тимы не было физического зрения, в лоб столкнулось со временем очевидности, и произошла тонкая бескровная авария, перепутавшая все картины всех миров.

Тима не знала - чего она не знает.

Тихо стало в ее душе этим солнечным утром. Ангел, поговоривший с ней ночью, принес покой и будто стер неудобные швы между перепутанными мирами. В мозаи?ке представлений, оставшихся в Тиме, были частицы-голограммы, были цветные прозрачные и непрозрачные кусочки, были вакуумные полости, и энергетические вихри, и вязкие провалы, и если бы хоть один обычный человек хоть на одну секунду смог представить себе этот уникальный приемник, коим ныне являлась Тима, то бежал бы нормальный человек сверкая пятками. Например, увидеть себя с ее точки зрения не согласился бы никогда: вместо носа - голограмма запахов, вместо глаз - пестрые лужайки или мрачные черные дыры. И каждый звук голоса вызывает цветовую вспышку.

По личному произволу Тима могла настроить картинку, как у всех, - на трехмерное изображение. Но так же легко ее трехмерные видения становились многомерными, звучали, двигались, переливались из цвета в ритм, и это ей было понятно и удобно. Но она еще не знала, что только ей. Атмосфера монастыря быстро творила с ее душой что-то новое, воздушное, окрыляющее. Само собой волнами приходило понимание безграничности, которую невозможно выразить...

Например, первый взгляд на икону вышел плос?костным. А наутро все изменилось: складки одежды зазвучали, глаза женщины ожили и посмотрели на Тиму прямо, а младенец на руках, казалось, пошевельнулся и даже что-то сказал, очень тихо.

* * *

Тима пошла к двери и подергала ручку. Заперто. Это - первое настоящее удивление. Ей казалось, что все двери всегда открываются, если взяться за ручку. Это было как воспоминание. А эта дверь была какая-то необычная: не поддавалась. Странно.

Тима еще не умела бояться. Сев на кровать, она за?крыла глаза и поискала в своей мозаике видений что-нибудь себе в помощь. Вынырнули разноцветные рыбки, те, что жили в ее прежней комнате у профессора, в громадном аквариуме, - и разговор, случайно донесшийся до ее слуха через несколько стен и этажей.

"- Счастливых людей обязательно надо запирать на замок, - это был голос доктора.

- Почему же? - голос мамы.

- Для их собственной безопасности. Неужели это непонятно!.."

Тогда Тима подумала - а сейчас вспомнила, - что рыбки, наверное, очень счастливы, потому их и заперли в аквариуме. Но тогда это была лишь игра слов и рыбок, а сейчас - ситуация, данная в ощущениях. Счастье - это причина, по которой закрыта дверь этой комнаты. Так?

Девушка открыла глаза и подошла к иконе вплотную.

- Убери счастье и открой дверь, пожалуйста! - попросила она. - Я хочу поплавать, но не в аквариуме.

- Иди... - долетел откуда-то ночной голос.

Тима вернулась к двери, толкнула ручку - и весь двор, зеленый, травный, с медом и золотом - весь предстал перед ней, с белокаменным горизонтом и голубоватым воздухом. Она шагнула в светящееся пространство. Сердце сжалось, как нищен?ский кулак с копейкой. Больно.

- Ты же попросила убрать счастье, - напомнил тот же голос.

- Здесь... что-то... - Тима положила руку на грудь, не умея выразить свою внезапную боль.

- Везде - что-то, - сообщил голос.

Путешественники

Когда лайнер поднялся над облаками, Алина посмотрела в иллюминатор: в прозрачном небе стояла радуга. Такую не увидишь с земли: радуга была замкнутой.

Абсолютная окружность. Абсолютные цвета.

Алина подергала профессора за рукав:

- Смотрите скорее, она круглая!.. Радуга!

Профессор нехотя открыл глаза, стряхнул с рукава Алинину руку и осмотрел пеструю окружность:

- Да, красиво... - и откинул свое кресло до упора, чтобы не видеть пейзажей за иллюминатором.

- Это к чему, к надежде? - спросила вредная Алина.

- Наверняка. - Профессор закрыл глаза.

- Вы плохо переносите полеты? - уточнила Алина.

- Конечно.

- Вы не хотите разговаривать?

- Разумеется.

- Вас тошнит?

- Еще бы.

- Какая у нас идиллия, однако, - заметила она.

- Супер, - согласился он.

В таковом согласии профессор темных наук Неведров и писательница душевно-любовных сочинений Алина прибыли в столицу Австрии.

Вену продувало: у пешеходов ломались зонты и даже каблуки.

- Что дальше? - спросила Алина, глядя в мутное окно "Хилтона".

- Раскладывайте вещи, пойдем обедать.

- У нас по всему маршруту - один номер на двоих?

- Одноместные или не существуют, или очень дорого стоят. И вообще - зачем? При нашей с вами бесконечной духовной близости - расселяться-то...

- Издеваетесь. Ну ладно. Понятно. Я бы переоделась к обеду.

- Приступайте. Не стесняйтесь. Я вообще-то врач.

- Но я-то не больная!

- Кто это вам сказал? - усмехнулся профессор.

В ресторане отеля стояла такая отфильтрованная, хрустальная тишина, будто что-то назревало. Стук вилки звучал, как выстрел. Бесшумные шаги официанта - как топот носорога. Нежно сквозило грибным бульоном.

- Музей безмолвия, - буркнула Алина, расправляя салфетку.

- Я выбрал самые тихие закоулки мира. Наше путешествие будет эталоном молчания всех и всего, - пояснил профессор.

- Чудесно! А мы с вами тоже будем помалкивать? Для единения со средой?

- Да. Конечно. Говорить вслух - только в случаях крайней, острейшей необходимости.

- Угроза жизни - тот случай?

- Откуда вы предвидите угрозу вашей жизни? - вздохнул профессор.

- От смерти, - объяснила Алина.

- Не преувеличивайте. - Профессор углубился в чтение меню.

- И зачем я поехала? - Алина взяла блестящий нож.

- Читать меню, - сказал профессор.

Ближе к ночи Алине захотелось скулить. На стене в номере висела хорошенькая маленькая акварель, несущая взорам постояльцев мартовский австрийский вино?градник, еще совсем голый, но такой жизнеутверждающий, что хоть плачь. Именно вдоль него Алина прогуливалась несколько лет назад с незабвенным Степаном Фомичом, о коем ей так упорно запрещал вспоминать профессор.

- Вы не могли заказать номер удачнее! - Алина ткнула пальцем в акварель.

- Что такое? - пожал плечами профессор. - Опять нахлынули воспоминания? Вы никогда не замечали, дорогуша, что Земля круглая? И что на каждом углу этого шара какое-нибудь дежа-вю подстерегает любого человека - и чем яростнее он жил, тем вернее подстерегает. Я не могу ради вас перестроить все отели и поменять все интерьеры, понимаете?

- Насчет на каждом углу шара - это вы здорово сказали.

- Я старался, - пояснил профессор и развязал галстук. - Спать не собираетесь?

- У меня бессонница.

- А, ну ладно, а я посплю. Мне завтра таскать по всей Вене тяжкий груз...

- Сочувствую. С утра займусь гимнастикой для похудения. Спокойной ночи.

Алина забралась в горячую ванну и прислушалась к своим ощущениям.

Да, вот на полках такие же полотенца, как тогда. Вот фирменные флакончики "Хилтона" с шампунями и лось?онами - как тогда. Вот стены из красного искусственного мрамора - как тогда. Все то же самое. Даже сам номер, кажется, тот же. Но в спальне - другой, чужой, незнакомец, и что с ним делать - пока неясно. А где сейчас спит Степан Фомич?

Где-нибудь в каком-нибудь Инсбруке - почему-то мелькнуло это название - спит со своей находкой второго сорта третьей свежести. Алина вспомнила даму из деревянного кафе, с глазами-глобусами. Такие дамы обычно очень демонстративно берегут здоровье и форму: обезжиренные блюда, горные лыжи, no smoking, чай зеленый, алкоголь по великим праздникам и только самый изысканный, а главное - чтоб все об этом знали.

Ненависть к манифестациям деревянной селедки полыхнула ярче ревности. "Так и утонуть можно!" - спо?хватилась Алина и выбралась из ванны, вся в смятении.

Закутавшись в громадное махровое полотенце, она вбежала в спальню. Профессор, укрывшись с головой, спал. Возможно, спал. Алине очень захотелось стукнуть его чем-нибудь тяжелым.

- Вон там, в углу, весьма увесистый торшер, - посоветовал голос из-под одеяла.

- Вы не спите?

- Какая догадливость! - сказало одеяло.

- Бессонница? - с глубоким прискорбием спросила ?Алина.

- Сексуальное возбуждение наступило при мысли о свежевымытой злючке, завернутой в махровое полотенце, - пояснило одеяло издевательски.

- Вы откуда узнали, в каком номере мы со Степаном Фомичом тогда останавливались?

- Связи, знаете ли, связи...

- И дальше так же - по всему маршруту? Дорога жизни?

- Угу, - буркнуло одеяло. - Придете ко мне?

- Я не испытываю, как вы выразились, сексуального возбуждения.

- Ну да, у вас возбуждение исключительно эмоциональное или где-то даже интеллектуальное. И мемориальное. Могу помочь сублимировать...

- Вы же сказали, что романов крутить не хотите? - напомнила она.

- Я и не хочу крутить. Я хочу вставлять и вынимать - сами знаете что и куда. И откуда.

- Зачем? Грубиян...

- Зануда, - прокомментировало одеяло.

- Это пошлость - вставлять и вынимать.

- А что же - вставить и так все и бросить? - расхохоталось одеяло.

Алина невольно улыбнулась - за компанию. Она не ожидала, что профессор так быстро станет человеком - после всего, что они друг другу устроили в Москве.

- Что это с вами, ась? - шепнула она, подкрадываясь к кровати.

- А я на свободе. С чистой совестью. Руководить клиникой - не могу, профнепригоден. Общаться с женой - не могу, она меня сейчас ненавидит больше, чем вы - своего незабвенного. Сидеть в Москве просто так - не хочу, можно спятить. И так далее.

Алина сдернула с профессора одеяло.

- Ага! Так я и думала! - с веселым злорадством вскричала она. - В пижаме! Провокатор!

- Слушайте, мне холодно! - возмутился профессор и сел. - Отдайте одеяло и ложитесь спать. Могу дать снотворное.

- Ну вот, уже в кусты... Возбуждение кончилось?

- Успокойтесь, больная, не надо нервничать. Будьте умницей... - Профессор осторожно, медленно, будто опасаясь укуса, подошел к Алине и сдернул с нее полотенце.

Тима знакомится со сторожем

Кто-то потрогал Тиму за плечо.

- Доброе утро, детка. Ты откуда? - Старик был в большой белой бороде, как в снегу.

- Доброе утро. Я отсюда. - Она показала на домик.

- Значит, ты теперь... как садовый инвентарь, - весело сказал он что-то странное.

- Не знаю. Там женщина на стене...

- Это Пресвятая Богородица с Младенцем, - объяснил старик и перекрестился.

Тима повторила его жест и осмотрела свою правую руку.

- А зачем вы так делаете?

- А ты делай и не спрашивай. Постепенно сама поймешь.

- Хорошо, - согласилась Тима. - Мне нравится...

- Нравится? - удивился старик. - Ну и ну... К трапезе собралась?

- Трапезе?...

- Вот чудо!.. Ты как сюда попала? - И, заметив ее замешательство, переспросил: - Ты хочешь есть?

- Да, - вздохнула Тима. - Это я понимаю.

- А что еще ты понимаешь? Ну - еда. Вода. Спать, ходить, дышать - это ты понимаешь?

- Да.

- Почему ты так грустно сказала? - забеспокоился старик. - Ты знаешь, где ты сейчас находишься?

- Мне сказали: монастырь. И привезли сюда.

- Кто? Как это - привезли? Ты же взрослая. Ты должна сама решать. Это же не детский сад!

Тима не ответила, потому что каждое второе слово старика было непонятно ей. Душа вздрагивала. И самое острое - что такое должна?

- Бедная ты бедная, - продолжал старик. - Ты знаешь такое слово - Бог?

Тима села на траву и заплакала, укрывая лицо длинными волосами. Старик посмотрел-посмотрел, поморщился и сел рядом.

- Что с тобой, детка? Я напугал тебя?

- Я не знаю, - всхлипнула Тима. - Я ничего не знаю! У меня уже спрашивали про Бога, но я ничего не понимаю!.. Кто это, что это, зачем? Что мне делать, что говорить, куда идти... - Ее слова сыпались сами, и старик чувствовал, что у его необычной собеседницы только что случилось какое-то первобытное, очень сильное горе, которое не выплачешь ?легко.

Ему показалось, что девушка и плачет-то не как все. Будто она не умеет плакать. И сама удивляется, откуда льется эта злая соленая вода, стекающая на синие джинсы.

- А почему ты в брюках? - спросил старик, вдруг заметивший ее наряд и прическу, немыслимые в этой местности.

- Пожалуйста, скажите мне, - уже захлебываясь от рыданий, выговорила Тима, - что надо и что нельзя? Мне говорят слова, а я вижу цвет, и многие слова - неправильного цвета!.. И от них бывает холодно!

Старик не смог вымолвить ни слова. Он смотрел в небо и опять крестился - и помочь нечем.

"Вам не больно?"

Профессор сложил полотенце и понес его в ванную.

Голая Алина постояла-постояла - и легла спать.

Профессор вернулся из ванной, выключил свет и тоже лег спать.

- Спокойной ночи, - сказал он.

- Так точно, - отозвалась она.

- Вам не больно?

- Очень больно. Я не могу видеть эти стены.

- Вообще-то уже темно, ничего не видно. Кстати, почему не можете? Вы ведь не любили его. Вы просто боялись утратить стены. Все про какой-то дом плели... Вот они, стены, вернулись к вам. Не о чем больше переживать.

- Да, конечно, спасибо, не о чем...

- Он... эээ... убийца, - напомнил профессор. - Так сказать, ну, образно выражаясь... Он от вас отстреливался.

- Да, я помню.

- Вы любите убийц?

- Нет, я не люблю убийц, - серьезно подумав, ответила Алина.

- Вот и повторяйте это себе перед сном - крепче заснете.

- Интересно, что мне после такой колыбельной приснится?

- А вот и узнаете.

Наступило утро, которого она боялась. За окном все громче выл венский ветер, а пятизвездочные стены дрожали, будто хлипкий шалаш в грозовом лесу.

Профессор поднялся, поздоровался и скрылся в ванной. Алина уставилась на акварель с виноградником и хлюпнула носом.

Все, выдуманное для книги, все, замурованное в годы и в слова, все, чем она надеялась в очередной раз поживиться как материалом жизни для романа, - задрожало и посыпалось. Прикосновения неизжитой боли - не повод к творчеству. Что бы кто ни говорил. Соблазнительная мечта - сглупить и выкрутиться из незавершенной любви, приняв наркоз физического времени и новых слов, - сияющая мечта обнаружила свою несостоятельность. Если топчешься на месте, то в результате и оказываешься в исходной точке - неизбежно. Это не развитие, это не творчество, это история болезни, и нечего лукавить. Профессор изначально был прав.

"Надо написать Анне, извиниться, покаяться и прекратить всю эту чушь. Я уже не маленькая - писать книжки про любовь со знанием дела. Ишь, нашлась умная! Боже, как стыдно!.."

Мощный, палящий стыд - куда деваться от него? Алине было стыдно и перед подругой, и перед профессором, и перед собой. И особенно - перед Богом. И даже перед юной малознакомой Тимой, оставшейся далеко в России.

Отсюда, из другой жизни, вся возня с чувствами, с живописательством оттенков былого, - все простое человеческое показалось ей таким натужным и бредовым, что впору спрятаться под кровать. А не только под одеяло.

- Вы рыдаете? - заметил профессор, входя.

- ...

- Очень хорошо.

- Да, - всхлипнула она. - Извините меня.

- Ничего, это исключительно полезно. И всего-то один город!.. Что дальше-то будет?

- Вы знали, что я... - Алина не смогла говорить. Опять волна слез.

- Нет, я ничего не знал. И не подумайте, что я закоренелый альтруист и что моими руками вас кто-то или что-то наставляет на какой-нибудь истинный путь. У вас пока нет пути. Сбились с дороги. Собственно, с этим вы ко мне и явились - тогда.

- Чем я заслужила ваше нынешнее отношение? Я не сделала вам ничего хорошего...

- А может, я сексуальный маньяк и тайно обожаю всякое непотребство - ну, вроде вас. Может такое быть?

- Конечно. Однако вряд ли. - Алина вытерла слезы и встала. - Извините, я не одета.

- Смешно, - похвалил ее профессор.

Они гуляли по набережным Дуная, замерзали и прятались от ветра в кукольных кафешках, опять гуляли, опять прятались и на каждом углу вздрагивали от надписей: ахтунг, ахтунг! Изобилием этих табличек внимание венских граждан повсеместно привлечено к невозможности чего-нибудь: для всех форм вольного поведения собак, велосипедистов, пешеходов, нетрезвых и прочих предусматривались запреты, охраняющие интересы других граждан, - очевидно, святых от роду.

Когда пошел дождь, Алина попросила профессора найти ей где-нибудь стакан горячего красного вина.

Все мигом нашлось в турецком ресторане, где пахло вкусным жареным мясом и тихо бренчала малоинформативная музыка.

Пригубив, Алина огляделась и вздрогнула: опять. Весной того далекого года именно здесь она пила то же самое - со Степаном Фомичом.

Профессор заметил ее дрожь.

- Я уже привык. Пейте-пейте.

- Интересно, это у меня надолго? - извиняющимся тоном.

- Боюсь, что надолго. И психоанализ вам тут не поможет. Хотя мы и в Вене...

- Мне больно.

- Почему? Потому что он сейчас где-нибудь в другой стране воркует со своей селедкой? Да хоть в Лос-Анджелесе! А вам-то что? Это у новых русских жены и любовницы сходят с ума и стреляются, когда выходят из употребления: слишком силен контраст между вчера и завтра. А вы - при всех возможностях. Чего вам не хватает?

- Если бы меня - из-за него - не убивали, я рассуждала бы, как вы. В конце концов, у меня и до него было много хорошего в жизни.

- Вы хоть сама себя слышите? - поинтересовался профессор. - Из-за хорошего - вас не убивали. А из-за Степана Фомича - убивали. Следовательно, он, получается, очень хороший? Так? Вы что - всерьез полагаете, что любовь и смерть неразлучны?

- Мы не о том говорим. Все время не о том.

- Я тоже так думаю. Давайте попробуем поговорить о том. О чем?

- Помните, невинная Татьяна пишет Онегину: "Я знаю, ты мне послан Богом, до гроба ты хранитель мой..."

- Помню. Что дальше?

- Вот примерно тот же случай. Фомича я вымолила. Я каждый день ходила в Храм, я молилась о ниспослании мне человека. Хранителя. Насчет до гроба мы, кажется, не договаривались, но когда вымоленный человек плотно вошел в мою жизнь, я почему-то решила, что это - он. А уж в сновиденьях мне являлся - это точно, поскольку мне тогда был нужен - наконец-то после многолетних терзаний - именно свой. Не предатель. Друг. Муж. Последний. Я даже стирала ему рубашки как священнодействовала.

- Уже понятнее, - кивнул профессор, подливая Алине вино. - Вы решили разобраться, зачем Бог подсунул вам этого человека. Какое испытание велел пройти и зачем: по прошествии нескольких лет успешного испытания - вдруг принялся отбрасывать вас от этого же человека с помощью свободных женщин, бандит?ских нападений, контузий, швов на лице, реанимаций и ампутаций. Так?

- В общем - так. Кстати, доктор, откуда вы так много знаете? Ведь в текстах, передававшихся мною вам в платный период наших отношений, таких подробно?стей не было? - Алина попробовала поймать его взгляд. - Вы уже несколько раз проговаривались.

- Сказать по правде?

- Да, если можно. По правде.

- Анна переслала.

- Что?! - Алина чуть не выронила бокал.

- А то. Я все читал.

- Зачем она это сделала? - Удивление Алины нарастало, как кашель у астматика. Она не могла поверить своим ушам. Анна?

- Почему вы удивляетесь? Думайте о людях лучше, чище, выше. Она в чем-то намного умнее вас. Она не могла бросить ситуацию, в которую сама вас и втравила. Я нашел ее, все вы?спросил, выпытал, чем-то пригрозил...

- И каждое мое слово из, так сказать, альтернативной рукописи вы читали?

- Каждое, Алина. Каждое.

- Боже мой...

- Во-первых, не поминайте всуе. Во-вторых, что случилось? Вы же собирались в любом случае опубликовать книгу, в которой весь ваш космический детектив со Степаном Фомичом был бы раскрыт прилюдно, и чтоб другим что-то там было неповадно, только непонятно - что именно. Вы собирались сделать очень большую глупость. А я собирался - сначала за ваш счет - отвратить вас от этого, теперь занимаюсь тем же самым - за свой счет. Представьте на секунду - как безропотно, покорно возится с вами ваша судьба! Люди прыгают вокруг как заведенные. Вас ни на секунду не оставляют в покое. А почему? Кто вы такая?

- Ну и кто я такая? - тихо вздохнула недоумевающая Алина.

- Разберемся. Скорее всего вы просто неблагодарная женщина. Вы были бы ему плохой женой, не развивали бы его карьеру, позорили бы перед друзьями своими глупыми книжками. Кому, спрашивается, нужна такая напасть?.. Вы будете что-нибудь еще? - Он посмотрел на опустелый бокал.

- Спасибо. Пойдемте в отель. Я должна подумать...

- Пожалуйста. Пойдемте. Но думать - не надо.

Поздно.

- Тогда поспать немного - ладно?

- Только без сновидений - ладно? - попросил ее про?фессор.

Тима привыкает к чувствам

Нелепая привычка думать, наверное, уже намертво впиталась в людей. Искушение, искушение... Тима, разумеется, не знала, что в средних школах этому даже специально учат, порой безуспешно, порой слишком успешно.

Тима не имела никакого опыта думания.

Она - чувствовала. Ее опыт был уникален - но и этого она тоже не могла знать. И кто бы ни спросил сейчас у нее, бредущей по лугу, сколько возможностей чувствовать присуще человеку, ответа быть не могло: Тима слышала глазами, видела ушами, проникала сердцем, а с травами и деревьями могла беседовать на ощупь. А могла и не прикасаться к растениям - и все равно потоки энергии лились отовсюду. И ничего не скажешь словами. Только что-то - чуть-чуть - слезами, струящимися поминутно. Монастырское пространство стремительно преображало девушку.

Неподъемно трудные разговоры с матушкой-настоятельницей, а потом с белобородым стариком - насторожили ее, запутали сразу, наотмашь. Тима прислушивалась всеми своими органами - не появится ли вновь золотистый туман, с ангелом. Он пока единственный не напугал ее. Он обратился к ней - прямо, но без страшных вопросов. Хорошее чувство, очень много ласки. Безопасность. Радость. И он не приставал к ней с назидательно-тревожной речью о Боге. Видимо, такие вопросы не занимали ангела, и это безоговорочно примиряло Тиму с ним. Почему все остальные не могут быть такими мирными, как ее ангел? Почему они не золотистые?

Кончился луг. Пошел реденький лесок, хрупкие елочки. Здесь - никого из людей и никаких разговоров. Благодатное солнце. Прошуршал ежик. Чудесно.

Слезы высохли, а Тима сделала крупный самостоятельный вывод: лучше держаться поближе к ангелам, елкам и ежикам. И подальше от людей, задающих умные вопросы так величественно, будто экзаменуют шелудивого абитуриента. А все ответы знают наперед. Ну и начинали бы с ответов. К чему вопросы?

Пролетела пчела: Тима закрыла лицо ладонями. Так удобнее слушать пение пчелы. Это приятно, что пчела не замечает Тиму. Пчеле недосуг. Ее не интересуют люди. Только вкусные, полезные цветы. Тима отлично поняла пчелу.

Расшифрованные слоны

Профессор привел Алину в венский зоопарк. Глядя на слонов, принимающих утренний душ, Алина притихла, сжалась, изо всех сил стараясь дышать потише.

- Что такое? Опять в десятку? - спросил профессор.

- Да. И привыкнуть - невозможно. Мы с ним у этих слонов фотографировались.

- Хотите - вместе с вами сейчас сфотографируемся? - улыбнулся профессор.

- Конечно, нет. Мне больно.

- Отчего? Я пытаюсь получить от вас внятный ответ - и все никак. Ну, был мужчина - ну, нет его у вас теперь. Это что - уникально?

- Я же пытаюсь вам объяснить... Дело не в мужчине. Меня не покидает ощущение, что самые главные события в моей жизни уже произошли, а я так и не смогла их понять. Приняла послание - и не расшифровала его.

- А надо? Кстати, не пойти ли нам теперь к беге?мотам?

- Пойдем. Хоть к бегемотам, хоть к змеям: мы с ним тут все обошли тогда...

Двинули к бегемотам. Алина ковыляла, как пьяная.

- Так в чем загадочность послания? - переспросил профессор, с удовольствием разглядывая безразличных толстостенных гигантов. - Вот бы вам такую шкуру, как у этих...

- Я же говорила вам: он был мною вымолен. Я его не в канаве встретила. Не на рыбалке. Хотя, конечно, лучше бы на рыбалке. Я не понимаю - вам-то это ?зачем?

- Вы тупы, как все влюбленные эгоисты. Сами только что сказали: послание. Вы для меня - тоже послание. Еще какое! И тоже нерасшифрованное. Вы разворотили мою жизнь - не заметили? Я должен понять - что я для этого сделал? Может, дешевле просто убить вас, а не по Европе катать?

- Сейчас это примерно одно и то же, - согласилась она.

- Вот неблагодарная! - засмеялся профессор. - Ну давайте поедем в тундру. Или в тайгу. Там никаких удобств, кроме комарья. Вам окажут бесценную услугу - съедят заживо. И вы хотя бы на время перестанете любить вашего принца.

- Я не чувствую влечения к тайге, - серьезно ответила Алина. - А вот съеденной заживо уже чувствую.

- А вы не хотите еще разок сходить в Храм? Может быть, вас там осенит догадка, послание начнет расшифровываться и так далее. И я спокойно вернусь к жене, авось простит, к пациентам, авось поймут, и не буду беспокоиться о судьбах русской литературы - по крайней мере в вашем лице, а?

- Я ходила. Не расшифровывается. А вы пока не можете вернуться, вы говорили...

- Может быть, вы просто не умеете молиться? Вы же дилетант. Вам потому и не дается, что вы туда как в справочное бюро ходили, я так думаю. А Храм Божий и справочное бюро - не одно и то же. Вы в курсе? И чем больше я слушаю про вашу любовь к Степану Фомичу, чем больше вы лично приклеиваете к этой довольно банальной истории что-то божественное, тем больше я понимаю, что все это у вас от жадности, от безбожия, от привязанности ко всему самому-самому земному...

- Пойдемте к змеям. Там одна розовая была - очень красивая.

- Ну к змеям, так к змеям. Давно родственников не видели?

- Спасибо, доктор. Продолжайте в том же духе.

- С удовольствием, - пообещал профессор и повел даму к змеям.

* * *

"Тела у всех нас пока еще маленькие, хлипкие, слабые: не могут выдержать и то, и это, и свои страсти, и высшие токи, - полубессвязно думала Алина, топая в змеюшник. - Может, потому христианство было вынуждено выжидать две тысячи лет, проповедуя аскезу, пока мы научимся без ущерба, с пользой вмещать дух в тело?..

Кто бы поговорил со мною и объяснил!.. Мне, живущей в двадцать первом веке, никто не объясняет, а уже пора объяснить, что же делать с телом, кроме традиционных постов, чтобы оно вмещало весь поток посланий, который все мощнее, - я слышу это. Никто не беспокоится о моем теле, но пока я жива - душе-то негде больше жить, учиться, развиваться!.. Только в бедном теле. Что же они все заладили - молись, смиряйся, не думай... Я стараюсь, но - мимо, мимо. Не книжки же все писать и проклятые вопросы задавать! Они все уже заданы..."

Доктор шествовал рядом, украдкой поглядывая на удрученную физиономию спутницы, и думал о своем туманном будущем. Алина невольно поставила громадный каменный знак вопроса на всех рецептах доктора Неведрова. Ни одному клиенту ни одного назначения он больше не выпишет, никого не заставит верить во всемогущую методику свою. И не только потому, что для него навек утрачены Тима и, очевидно, Вера. А потому, что присутствие в мире Той Силы, которой он беспечно уподоблял себя долгие годы и против которой выставлял в тихой ночной брани свои аргументы, Той Силы, над которой он, как распоследний дурак, пытался посмеяться творчески, перелепливая чужие судьбы, - присутствие Той Силы обнаружилось абсолютно. И одним легким, поначалу незаметным движением судьбы отменило всю необъятную власть Василия Моисеевича, раздробив его гордыню в пыль.

Тима учится радости

Матушка-настоятельница здраво рассудила, что напрямую с этой девушкой ей лучше пока не общаться. Много странных, раненых и заблудших душ попадалось матушке на пути.

А душа Тимы светилась. Каждый новый день напитывал ее все большей радостью. Это видели все насельники монастыря и даже иногда говорили о Тиме друг с другом, но очень тихо и осторожно, поскольку в ней было много необыкновенного. Да собственно, все было не?обыкновенным.

Девушка выглядела такой смиренной, спокойной, светлой, будто всю жизнь прожила в обители и не знала зла. Ко всеобщему изумлению, быстро выяснилось, что Тима не крещена, никогда не была ни в одном храме, не знает ни одной молитвы и ни единого слова о Боге не понимает. Матушка не благословила сестер на общение с девушкой, и Тима благополучно осталась в своем светящемся яйце одна.

Бородатый сторож, исполнявший в обители десятки хозяйственных ролей, был направлен к Тиме в качестве тренера по очистке овощей, по стирке, уборке и тому подобному. На этом его влияние должно было заканчиваться. Матушка распорядилась обучить Тиму всему, к чему у нее ляжет сердце и потянутся руки, - но не вести никаких бесед, особенно - духовного содержания.

К монастырским богослужениям некрещеная Тима по-преж?нему не ходила, с сестрами и послушницами не разговаривала. Ела вместе со сторожем.

Шок первых дней потускнел, отодвинулся и растворился сам в себе. Тима перестала плакать.

Золотистый туман, сопровождавший ангела, больше не появлялся. Прекрасная Дева с младенцем - этого круга общения Тиме вполне доставало. Каждый вечер она разглядывала икону, обнаруживая новые черты, и полное незнание названий, частей, деталей изумительно облегчало ей путь туда, за пределы изображения. С утра Тима прежде всего смотрела на икону, как будто в окно, за которым ежедневно и к лучшему меняется погода. Там с каждым утром было солнечнее и привычнее. Тима научилась покою, радости, и все прекрасное, свежее, светлое, что было в том окне, - стало казаться ей родным и вечным. Если бы она могла выразить свои чувства, она не захотела бы сейчас выражать их. В самом деле - зачем? Здоровым и счастливым людям это абсолютно не нужно.

Однажды в Париже

Tempora mutantur...*

* Времена меняются (лат.).

Алина с Василием Моисеевичем не были так счастливы, как Тима, посему выражались постоянно. Привыкнув спать в одной комнате, есть за одним столом и даже путая полотенца в ванной, они привыкли к территориальной близости, как брат с сестрой.

Они обращались друг к другу на вы, легко болтали о пустяках, стараясь поменьше ехидничать, и когда уже в Лиссабоне, в жару, Алина простудилась, профессор заботливо лечил ее горчичниками. Он облеплял ее голую грудь, спину, вытирал пот - и ни разу ни одна из договаривающихся сторон не подала другой ни одного плотского сигнала. Эта тема как закрылась еще в Австрии, так и понеслась закрытой в Португалию, а потом во Францию.

Они оба словно боялись опять повредить друг другу какие-то важные органы. Памятуя о своих московских баталиях, они без слов постановили не дергаться. Они стали почти друзьями. Впрочем, как и собирались.

Они искали общую тональность и старались быть естественно-вежливыми. На этой стезе было уже легко, да и окружение, сплошь иноязычное, сплачивало путешественников вокруг повсеместно практичного хорошего тона.

Они научились молчать, когда разглядывали витрины. У каждого были свои витрины. Завидев шикарный магазин, Алина мигом находила повод перейти на другую сторону улицы, а профессор старался угадать, что именно хотела купить в дорогом магазине его деликатная спутница, не желающая вводить его в дополнительные расходы.

Они с таким рвением берегли нервы и деньги, будто нервные и денежные клетки и впрямь не восстанавливаются.

Однажды... Естественно, однажды должно было случиться то самое вдруг.

В Париже выдался прохладный день. Чуть моросило. Алине очень нравилась столь неназойливая погода, и они гуляли три часа по Монмартру. Обойдя полдюжины секс-шопов и вволю наиронизировавшись над выпуклой - здесь и сейчас - специфической озабоченностью человечества, они решили поужинать. Даже созерцание и даже чужого секса, как выяснилось, усиливает аппетит.

- Наверное, поэтому во Франции так силен культ еды, - заметила Алина.

- Мне нравится, когда вас осеняет неожиданная догадка, - усмехнулся профессор.

Они начали восхождение на Монмартрский холм. В переулках, сверкая красными лаковыми сапогами, покрытыми изморосью, мирно стояли дамы неопределимого возраста и пола, и одного взгляда в глаза любой было достаточно, чтобы сдвинуть с места любую душу, за?бредшую в их владения.

- Интересно, а они, принимая очередного клиента, задумываются над смыслом послания?

- Мне кажется, это мужской вопрос... - Профессор задумался и полуукрадкой взглянул на ближайшее уличное существо, которое, в свою очередь, рассматривало их открытым взглядом - в упор, но без вызова.

Казалось, что дама просто интересуется говорящей движимостью. Ни грана личного интереса не было в ее прямом взгляде.

- В каком смысле - мужской вопрос? - не поняла Алина.

- В том смысле, что только мужчину, да и то из начинающих, может интересовать мотивация проститутки к труду.

- А, понятно, - лукаво сказала Алина. - Вы делае?те мне профессиональный комплимент! Я, мол, не писательница. Я, деликатно подчеркиваете вы, писатель. Но меня интересует вовсе не мотивация...

- Подождите секунду, - перебил ее профессор. - Обратите внимание во-он на ту.

Алина как могла незаинтересованно скользнула взором по очень колоритной бабушке, кутавшейся в пушистый серебристый палантин - в июне-то.

- По-моему, она помнит еще римских легионеров, - прошептала Алина.

- Наверняка, - согласился профессор. - И что, вы думаете, она веками тут каждого расшифровывает?

Бабушка, судя по всему, не зря провела время на своей работе: она мгновенно уловила, что прохожие говорят именно о ней, хотя Алина с профессором, укрывая свое любопытство, углубленно изучали серебряные побрякушки в витрине подвернувшейся лавочки.

Бабушка, не шелохнувшись, незримо направила им очень внятный гостеприимный флюид. Буквально: как по почте, с аккуратно выведенным адресом. И позаботилась о весе корреспонденции - до миллиграмма. Не тяжело - и доходчиво.

- Вот это класс! - восхитилась Алина, когда бабушка осталась в прошлом.

- Да... - протянул профессор. - Такое абсолютное внимание к человеку, такой дар абсолютного общения - в лотерею не выиграешь. Это можно только заработать тяжелым каторжным трудом.

- Или получить в подарок.

- Неужели и это - от Бога? - рассмеялся профессор.

- А от кого же? - пожала плечами Алина. - Как я слышала, тот, другой, подарков не делает.

- Не знаю, дорогая. Я вообще все меньше и меньше знаю. Говорят, что не делает.

Взобравшись на вершину холма, путники устроились в ресторанчике "Монмартр" и заказали две порции лукового супа.

- Мне кажется, вам здесь нравится. В Париже вы как-то смягчились, подобрели, - заметил профессор, разглядывая довольную физиономию спутницы.

- Конечно. Ведь в Париже я не бывала с ним...

- Неужели? - воскликнул профессор. - Как же я ошибся? Как - не бывали? Не может быть.

- Может. Он возил меня в основном туда, где не бывал ранее сам. Зачем ему два раза смотреть одну и ту же Эйфелеву башню? Он еще до меня управился с Парижем. Поэтому здесь я прогуливалась сама. Хочу - направо, хочу - налево. Это был мой первый свободный город.

- Ага. Отлично. Значит, по истязательской части у нас наконец перерыв. Может быть, вы, пользуясь редким случаем, расскажете мне что-нибудь интересное? Помимо репортажей из пятизвездочных пыточных камер...

- А что бы вы хотели послушать? Я чудовищно болт?лива, если заведусь. Я даже на радио работала. Очень долго и со всей душой, и даже голос ни разу не сорвала. Вот как любила поболтать!

Профессор заскучал и посмотрел в окно. Монмартрские художники картинно стояли у своих мольбертов на площади и так же вежливо, как давешняя бабушка с палантином, пропускали прохожих сквозь свои измученные мельтешением мира хрусталики.

- Сколько зрелищ... Каждый день. Да? - Алина тоже посмотрела на художников.

- Вряд ли они страдают. Вот вы, когда радиовещали, страдали от потока гостей эфира?

- Вам действительно интересно, что там было со мной на радио?

- Честное слово. Кое-что я читал - из конфискованного у Анны. Кое-что домыслил сам, но это пока лирика, вздохи на скамейке. Весь смысловой залп, ну почти весь, у вас перерождается в подспудный эротиче?ский гул, что бы вы ни писали. И это надоедает. В конце концов я мужчина и терпеть бабьи причитания долго - не могу. У меня в этом вопросе всю жизнь было твердое кредо: каждый - сам кузнец своего счастья... Хоть я и врач.

- Кажется, время внесло коррективы в ваше кредо, не так ли? - Алина подцепила краешек гренки, укрываю?щей луковый суп, чтобы увидеть ее толщину.

- И этого я не знаю, - сказал профессор. - Но про радио - ладно, готов послушать, пока не надоест. Может, вы хоть в это дело не вносили этого самого...

- Хотите, я вам про Пифагора расскажу? - Алина прекратила изучение супа и начала просто вкушать его - с блаженством в лице.

- Он тоже был у вас в прямом эфире? - вздохнул профессор.

- Все там были... - загробно ответила Алина, все глубже увлекаясь супом. - Интересно, где бы отведать душистого компота из семян лотоса?

Расслышав вопрос, профессор пришел в прекрасное расположение духа и пустился в экскурс по мировым кухням.

Обед закончился в самой дружественной обстановке.

Покинув ресторан, они направились в здешний собор, любуясь живописным сумбуром этой прославленной мест?ности. Все под рукой. Внизу - дамы разной степени тяжести поведения. На верхушке холма - собор. Посередке - разная жизнь. Такой вот удобный набор. Впрочем, описывать Париж уже странно.

- Наверное, на Монмартре никто не чувствует себя забытым, - с удовольствием сказала Алина.

- Ну почему же? - возразил профессор. - Я, например, везде чувствую себя... особенно в последнее время...

Он понизил голос и отвернулся от Алины, несказанно удивив ее. Легчайшую, приятную постресторанную обстановку будто ветром унесло.

- Как вы себя чувствуете? - с тревогой спросила писательница у врача. - Поверните, пожалуйста, лицо в мою сторону.

- Я иногда чувствую... Чувствую, будто Бог создал нас и забыл.

- Нас с вами? Или нас - человечество? В любом случае вам очень везет с чувствами, - заметила она. - Я, наоборот, ни на секунду не могу вырваться. Контроль за каждым моим шагом ощущаю. Буквально. Каждым.

- Как вы думаете - зачем Ему это? - спросил профессор почти шепотом, косясь на собор.

- Собор или я? - уточнила Алина.

- Вообще все...

Тима, лестница, матушка:

прошлое приблизилось

Красота свежего леса была благодатна, и однажды Тима увидела лестницу. Лоскутный мир, полный строительного материала ее чувств, взлетел над лесом к небу и, возвращаясь к Тиме, вдруг просыпался благоразумным порядком сияющей лестницы. На ней все слышно и видно: сначала открытыми глазами, а потом - можно и закрыть глаза, это не имеет значения.

Вернувшись в комнату и подойдя к иконе, Тима на миг заметила в руке у Пречистой маленькую лестницу. И обрадовалась, поскольку каждый день училась у этой женщины чему-то новому, а отметки за прилежание ей будто лес выставлял. Тима как маятник ходила от леса к иконе, проверяя одни чувства - другими.

Лестница исчезла.

Все необъяснимо. Но ладно, можно и так пожить...

Иных учителей у нее пока не было, если не считать старика с его уроками домоводства.

Тима захотела спросить у Нее, почему лестница только мелькнула и исчезла. И тут появился золотистый туман, и ангел нежно шепнул Тиме прямо в душу: "Смотри на Нее каждую минуту, каждый день, и тогда тебе не понадобятся во?просы..."

Матушка-настоятельница ждала. Матушка тоже умела слышать лес. Вчера на литургии она вспомнила, увидела въяве, как двадцать лет назад ей случайно довелось помогать одной роженице. Женщине, заблудившейся в этом лесу близ монастыря, нужна была квалифицированная помощь: роды были ужасные, муки нечеловеческие.

Матушка сначала понадеялась на свои силы и хлипкие знания, но очень скоро поняла, что надо бежать за ближайшей повитухой, а еще лучше - звонить в город. И пока она металась, искала, грозила, уговаривала, показывала дорогу, женщина все-таки родила и даже сумела скрыться. По траве тянулась красная пунктирная линия.

Новорожденный ребенок, оставленный под сосной, почему-то молчал. Врач, приведенный матушкой в лес, сказал, что сам отвезет девочку в приют, в милицию, в больницу - да куда понадобится. Матушка поверила врачу и вернулась в монастырь, почему-то обеспокоенная до глубины души.

Врач не довез девочку ни до милиции, ни до приюта. Он понял, что ребенок слепоглухонем от рождения, и подбросил на порог лачуги, когда проезжал через какую-то заброшенную деревню. Со словами "Да поможет тебе Бог..." он положил девочку на крыльцо, сам не понимая своего поведения. Ну а дальше вы все знаете - про странное детство Тимы, про доктора Василия Неведрова и про исчезнувшую сестренку Анны, то есть Тиму, как вы понимаете...

"...Собор или я?"

Несчастье имеет свойство вызывать таланты, которые в счастливых обстоятельствах оставались бы спящими.

Гораций

На другой день они пошли к другому собору.

Они принялись ходить вокруг Нотр-Дам де Пари. Алина веселилась как ребенок, подпрыгивая на плитах. Профессор благоразумно молчал и только руку подставлял, когда замечал слишком высокий прыжок спутницы.

- Вы знаете, что такое гениальное состояние? - Алина еще раз подпрыгнула.

- Читал. Лечил, - кивнул профессор, - всяко было.

- И каков общий вывод?

- Это состояние, из которого бесплатно не выпрыгнешь. - Он заботливо отдернул Алину от ограды, на которую она чуть не налетела.

- Спасибо, доктор. Вот оно у меня сейчас и наступило. Я смотрю на этот собор - и вижу беспомощную нежную девочку трех лет. Интересно, может будущая Мать в три года чувствовать, что далекому рождению ее Сына будет посвящено столько красивого камня?..

- Это праздные мысли выздоравливающего человека. Зачем вам знать мысли трехлетней Марии? Какая часть вашего мозга уже так крепко отдохнула, что производит квазивысокие вопросы? Тем более что ее Сын был краеугольный камень, а вы этого пока не понимаете, ну не от глупости, конечно, а по качеству образования...

Алина перестала подпрыгивать, пошла благочинно. Профессор покрепче взял ее за руку.

Он уже привык возиться со своей спутницей, как с непутевым шаловливым дитем, которого надо пасти неот?лучно, а то опрокинет на ногу горячее варенье.

Москва становилась все более далекой. Тягостный минувший год уносило в открытое море простого прошедшего времени вместе с плесневеющими обломками всех их катастроф.

Василий Моисеевич уже почти любил это несчастье, это испытание, свалившееся на его седины, - Алину, жаждущую поведать миру какую-то свежую тайну. Профессор понял, особенно в Париже, что эту больную никаким стоп-краном не остановишь в ее стремлении поведать миру о своей любви, но хуже того - в потуге расшифровать смысл этой любви. Больная с каждым днем все упорнее говорила о Боге, как она Его видит, как Он постоянно с ней и ждет не дождется ее озарений. Но только сначала - не книжных.

Василию Моисеевичу, вылечившему до дна несколько десятков гениев, было смешно - до тех пор, пока однажды, ну вот как раз в тот момент, когда Алина радост?но прыгала вокруг Нотр-Дам де Пари, он почувствовал шевеление щекочущего любопытства, прямо внутри собственного сердца.

А шевелился там тихий, но очень внятный вопрос: "А что тут делаю я лично?" Как ни странно, этот вопрос еще не возникал.

Вторично этот вопрос шевельнулся на следующее утро, когда профессор Неведров обнаружил в своих руках поднос, на коем благоухала чашка кофе, только что сваренного им лично для дремлющей в шелковистой постели Алины. Подошел с подносом, поставил на тумбочку, погладил одеяло в районе ноги спящей красавицы - и вздрогнул всем позвоночником: это была нежность, похожая на касание мотылька.

Чувства пошли потоком. Он вспомнил, что похожую, мотыльковую, невесомую нежность впервые ощутил много лет назад, в той деревне, где лечил Тиму, - когда девочка потянулась к ромашке. Тогда он обнял за плечи жену, но лишь потому ее, что боялся коснуться Тимы, боялся спугнуть чудо. Он прогнал нежность, будто помеху его науке. А теперь мотылек вернулся и обнял весь его старый позвоночник, измученный годами горделивого ношения слишком умной головы. Он почувствовал, что впервые в жизни что-то действительно созидает, а не глумится. И громадная ответственность за каждый свой вздох с этой секунды поселилась в его душе.

И он прошептал пересохшими губами несвойственное ему слово, в котором вдруг каждая буква задрожала своей, чистой нотой. Слово, в котором он никогда раньше не слышал ничего, кроме фонетики. Слово, от не?обыкновенного звучания которого в душе Василия Моисеевича взметнулся вихрь внезапного и тут же ускользаю?щего понимания:

- Господи...

Алина проснулась от аромата кофе, улыбнулась автору и погладила его руку, забытую на одеяле. Все поняла, выпила кофе, встала, распахнула окно.

В этот день они не сказали друг другу почти ничего. Приступы болтовни, накатывавшие на них раньше, кончились, словно упала стена.

Гуляя по Бульварам, они присматривались, прислушивались, желанно впитывали каждое движение здешних мирян, звуки, улыбки, мотоциклетный шум, шорохи воробьиных крыльев, мелодии ажурных балконов - все, что встречалось.

Из распахнувшейся двери парфюмерной лавки вылетел густой чувственный аромат - и встал столбом. Алина деловито принюхалась и вдруг с непередаваемым удивлением услышала знакомый женский голос. Его владелица как раз выплывала из магазина вслед за ароматом, говоря элегантному спутнику:

- Каждая порядочная русская женщина должна иметь хотя бы одного любовника в Париже!

- Да, мадам, - кивал он.

- Чтобы не прерывалась культурно-историческая традиция, - кокетливо щебетала женщина.

- Да, мадам, - кивал он, очевидно не понимавший ни одного ее слова.

Алина не успела сманеврировать и, споткнувшись на ровном месте, почти упала на хрупкую ароматную даму, не успевшую отскочить.

- Привет, Анна! - выдохнула Алина. - Извините, месье.

- Здравствуйте, мадам, - невозмутимо кивнул спутник Анны.

Воспоследовала короткая немая сцена, в ходе которой квартет участников безмолвно, полувзглядами обсудил дальнейшие действия - каждого фигуранта и свои.

Профессор, мгновенно опознавший спутника Анны как не-мужа, решил откланяться, причем навсегда, поскольку совсем недавно выдал именно эту женщину замуж, точно зная, что только это ее и спасет от дальнейших переломов чего бы то ни было. Анна не послушалась. Решила совместить старый маршрут с новым. Ну что ж...

Анна, помертвевшая при виде профессора Неведрова, а еще больше при виде собственной подруги Алины, некрасиво приоткрыла рот, собираясь что-то сказать. Не получилось.

Алина, сообразившая, что Анна очень по-своему сорвалась с профессорского крючка и по-своему поняла свободу и свободную волю, - Алина приветливо улыбнулась обоим еще раз, изобразив милую встречу только вчера видевшихся друзей.

Элегантный господин, только что купивший в лавке самые дорогие духи для понравившейся ему русской балерины, был односложен, поскольку легкий шок от цены флакончика еще не прошел. Господину было глубоко безразлично, с кем столкнулась на улице его новая знакомая. Он беспокоился только о флакончике. Он рассчитывал на скорейшее взаимопонимание. Он был простой истинный француз.

- Ну пока, нас ждут. Всего хорошего! - Алина махнула рукой куда-то в сторону перистых облаков.

Анна закрыла рот, благодарно кивнула подруге и поплелась вниз по улице, тяжело опершись на руку своего джентльмена.

Профессор посмотрел вслед балерине, внезапно охромевшей прямо на глазах у своего недавнего врача, крепко взял Алину за локоть и повел в противоположную сторону.

На следующий день надо было выбирать дальнейший марш?рут. Можно было оставаться в Париже, но поменять отель. А можно было следовать первоначальному плану, теперь грозившему им Северной Африкой.

Проснувшись первым, профессор собрался было поразмышлять, но это дело оказалось и неуместным, и непосильным.

Проснувшись второй, Алина повернулась на бок, лицом к соседу по койке, и поинтересовалась:

- У тебя давно не было женщины?

- Так получилось, - ответил он, не обратив внимания на ее внезапную фамильярность и неожиданное "ты".

- Хочешь?

- Безумно, - зевнул профессор.

- Зачем?

- Ах мерзавка! - улыбнулся профессор, поцеловал Алину в щеку и ушел в ванную.

На завтраке они договорились остаться в Париже, поскольку в Африке летом жарко. Это ценное климатическое наблюдение мигом расшатало торжественную серь?езность, прицепившуюся как клещ с сущего пустяка - с утреннего диалога в номере.

Они снова могли смеяться и говорить друг с другом. И абсолютно невероятное "ты", излучаемое неповоротливыми губами, все менее их удивляло. И ни капельки телесного томления! Ну как дети малые.

И он вспомнил светящееся лицо Тимы, покидаемой, бросаемой им, тогда еще шибко умным и жестоким, у монастырской стены. Вспомнился громадный чемодан, почему-то не отягощавший ее рук. Снова удивился заоблачной уверенности - что все правильно, что так и долж?но быть, именно здесь. Ее доверчивость.

Потом он вспомнил жгуче-стыдные дьявольские минуты, когда Тима спала, а он трогал ее, а она заговорила грубыми словами откуда-то из брюха и не своим голосом. И он вспомнил, что возненавидел девушку из-за ее невыносимо легкой, сквозящей приобщенности к любым мирам. Так возненавидел, что забыл о собственной роли в ее, так сказать, развитии. Он услал ее из дома, завидуя и негодуя: теперь он смог признаться себе в этой правде. Он понял, что потерял ее гораздо полнее и бесповоротнее, чем думал раньше. И что с этой утратой ему придется смиряться всю жизнь и - более того - учиться радоваться ей, поскольку эта невероятная девушка и есть самое не расшифрованное им послание; и что лишь когда-нибудь, в награду за что-то действительно богоугодное, ему, может быть, повезет увидеть ее хотя бы на минуту.

По случаю, эти воспоминания вцепились в него в пикантную минуту: колесо обозрения сделало очень быст?рый полукруг, и кабинка остановилась в верхней точке. Алина охнула и схватила профессора за локоть. За стеклом невозмутимо сиял Париж.

- Ты разве забыла, что здешнее колесо вертится быстро, как карусель? Ты испугалась? Успокойся. Внизу садятся новые пассажиры, сейчас тронемся, - забормотал он, поглаживая ее по голове, как ребенка.

- У тебя сейчас рука многодетного отца, - отозвалась Алина, приходя в себя.

- Я думал о Тиме. Ты помнишь ее?

Колесо рванулось, кабинка полетела к земле, потом опять вверх, опять к земле, и так трижды.

Позеленевшие, они вышли и, заикаясь, попрощались с лучезарно-приветливым арабом, привратником пугающе-развлекательного объекта.

- Ой. Ну и ну. Вот это да. Батюшки мои. - Сложив эти восклицания ровно, как спички в коробок, Алина выдохнула и обернулась - еще разок поглядеть на шуст?рое колесо.

- Не бойся. Я с тобой, - сообщил ей профессор.

- Предупреждать надо.

- Не груби. Колесо как колесо. Чертово, как говорит народ.

- Пойдем подальше от него. Очень уж тонкое и прозрачное, будто из проволочек сделано. Боюсь, ветром сдует.

- Давай я тебя отвлеку от мрачных мыслей. Так ты помнишь Тиму? Девушку в моем доме, с которой ты порезвилась вокруг аквариума?

- Конечно. Ангельское лицо. Нежнейшая энергия. Внутренняя мощность. Я мечтала увидеться с ней еще раз. Ты за?претил. Ты-то помнишь?

Они пошли гулять по Елисейским полям.

- Я сделал все, чтобы забыть Тиму. Теперь я не знаю, был ли прав. Но говорить о ней - уже могу. До сего дня - не мог. Ты знаешь, что она - сестра Анны?

- Нет. Да. Не знаю. Я недавно вспоминала ее, Тиму, конечно, - призналась Алина. - Когда прыгала вокруг собора, помнишь?

- Да. А почему именно там, не знаешь? - заинтересовался он.

- Не знаю. Мне почудилось, что когда я думала о Пресвятой Деве, в тот же час о Ней думала Тима. Представляешь: как бы громадное, в пол-Европы, распахнутое окно, на одном краю которого я смотрю на собор Ее имени, а на другом - Тима смотрит куда-то выше, где Ее лучше видно. То есть здесь я смотрю на камень, а Тима - на дерево. Почему-то было дерево...

- Почему на дерево? - переспросил запутавшийся про?фессор.

- Объясняю. Россия. Иконы. Доски - деревянные. А вообще в нашей стране растут разные деревья, ты помнишь? Их много больше, чем камней. Иконы маленькие, деревянные, но очень убедительные. Собор большой, каменный, но тоже убедительный. Разным народам нужны разные аргументы. Одним - каменные, другим - деревянные, - терпеливо разъяснила Алина, фантазируя на ходу.

- Я с тобой либо поумнею, либо сойду с ума, - ответил он. - У нас тоже храмы каменные. И тоже очень часто, извини за слог, именные. У тебя в голове сияющая каша.

- Конечно. Просто я так думала в ту минуту. Это образ. Я... как это... писательница, извини за слог.

- За слог - извиню. Я тоже некогда очень крупно вмешивался в чужую жизнь. И вот награда нашла героя: пришла ты.

- Извини за это тоже.

- А Тима - ладно, признаюсь, - сейчас живет при монастыре, и в тот миг, когда ты смотрела в свое европейское окно, она скорее всего смотрела на икону Богородицы.

Тима учится слушать

Пока суд да дело, пока суп да каша, пока дождик да солнышко - научилась Тима у старика еще одной науке: подолгу слушать непрерывную обычную человече?скую речь, ничему не удивляться и не уточнять деталей.

Физическое тело Тимы регулярно проделывало путь, полный и невыносимых горестей, и больших радостей. Например, оно легко приняло стирку, уборку, мытье посуды. Очень трудно - прополку грядок. И совсем отказалось чистить картошку.

Старик озадаченно замирал перед выходками подопечной и временами ходил к матушке-настоятельнице посоветоваться.

Случай был действительно трудный. Воззвать к Тиминому чувству долга? Так ведь нет у нее такого чувства - ни перед картошкой, ни перед людьми. А почему прочие насельницы монастыря желают питаться очищенной картошкой - ей было совсем непонятно. Она видела, что молодым клубням больно, если их обдирать. Тима вообще отказывалась брать в руки нож.

Аргументы из внешнего мира ею не рассматривались. Информация либо резонировала, либо нет. Душа ее была открыта и поэтому непреклонна.

- Ну а порезать и съесть картофелину - это нормально? Никому уже не больно? - приставал к Тиме старик.

- Ешь, конечно. - Тима часто отвечала не совсем на тот вопрос.

- А другие?

- И другие пусть едят, - терпеливо отвечала Тима.

- А ты?

- А я посуду помою. - Тима оказалась девушкой вынос?ливой.

- Молодец. Супа хочешь?

- С удовольствием, - говорит Тима.

- Так в нем картошка плавает - очищенная!!! - озорно ловит Тиму старик, но...

- Очень хорошо, - отвечает Тима. - Мне нравится здешний суп.

В один прекрасный вечер старик постучался к Тиме - принес Библию. Тима давно просила очень большую книгу. Старик посовещался с матушкой, и та благословила его дать ее Тиме.

И надо же такому случиться! Взяв книгу, Тима открыла наугад и прочла старику вслух - не судите да не судимы будете.

- О чем это ты? - испугался старик.

- О картошке, - исчерпывающе объяснила Тима, - и о сорняках на грядке.

- Но ведь другие хотят есть, значит, надо полоть, чтобы росла картошка, а не сорняки! Почему другие могут все делать, а ты не можешь?

- Могу, почему же... Но я лучше посуду помою.

И хоть плачь с ней.

Когда Тима научила старика не спорить, их беседы стали легкими, приятными. Теперь он мог говорить с ней часами, ощущая неведомое ему ранее блаженство: никаких точек зрения и личного мнения. Словно беседа двух рыбок, попавших в один поток.

Если Тима напевала, а старик спрашивал - что за мелодия, а она отвечала - синий звук или зеленый, - то, в свою очередь, старик мог бестрепетно сообщить ей, например, что в грешной юности как-то выпил очень хорошей водки, такой хорошей, что потом два дня летал на крыльях и они были утепленные... По счастью, их беседы никто не слышал.

Они вместе ходили по ягоды, Тима даже с закрытыми глазами безошибочно находила самые спелые, - а старик уже не спрашивал, о чем это она шепчется с дубом.

Раз старик чинил корзину. На скамеечке рядом Тима читала Библию, улыбаясь и кивая, как при встрече со старыми добрыми знакомцами. Старик уже не обращал внимания, когда девушка начинала веселиться над теми же страницами, над которыми еще вчера печалилась, и наоборот. Она спросила его, есть ли на свете книга побольше этой.

- Есть, - подумав, ответил он. - В ней много томов, миллионы...

- И что там написано?

- То же, что и в этой, только другими словами, на разных языках и не всегда талантливо.

- А, понятно... - обронила Тима. - Тщеславие...

Изумленный старик открыл было рот спросить, но, покачав головой, возобновил ремонт корзины.

По вечерам она предпочитала оставаться в уединении. С тех пор как Тима начала бегло понимать обыденную человеческую речь, она ощутила вкус к молчанию.

Старик и в этом не мешал ей.

Они подружились, а мешать друзьям молчать - нехорошо.

А еще в ней открылся интерес к стариковым сказкам - так он называл свои сны. Он часто видел красивые сны, а она с огромным вниманием слушала пересказы. Например:

"Вижу я вчера большое поле. Только что окончилась кровавая битва. Поле покрыто телами воинов. Ночь. На краю поля сидит Смерть и плачет. Мимо идет молодая баба с ведром.

- Ты чего плачешь, бабушка? - спрашивает молодая.

- Объелась и отравилась, - всхлипывает старая. - Двинуться не могу.

- Как тебе помочь?

Смерть чуточку приподнимает свой капюшон и осматривает молодую бабу.

- Можешь. Но тебе понадобится много времени. У тебя есть время, я уж знаю.

Молодая ничтоже сумняшеся с готовностью говорит:

- А что надо делать, бабушка?

- Надо полюбить тысячу мужиков.

- Зачем тысячу?.. - наконец удивляется молодая.

- Чтобы вкусных мужиков стало побольше. А то в этих... - кивает в сторону поля, - никакой питательности. Молодые были, неопытные, только воевать и умели. Бабами не побаловались ни своими, ни чужими, любви не накопили. А ненависть, она, знаешь ли, невкусная".

- Ну и что сделала молодая? - терпеливо говорит Тима.

- Не знаю. Проснулся в холодном поту - я. А что она сделала? Да что могла, то и сделала...

Однажды старик отважился и рассказал Тиме быль про этот монастырь. Как в 1779 году был построен его центральный собор - Николая Чудотворца. Как в 1939 году храм был закрыт, колокола сброшены, иконы сожжены, духовенство арестовано... Описал склад всякого хлама, долгие советские годы бывший здесь. Хотел объяснить, зачем комиссары жгут иконы, но не нашел слов. Тогда живописал шаровую молнию, ударившую в 1989 году в колокольню - строго в день памяти Святителя Николая, отчего все рухнуло и нечестивый склад наконец убрали вон. Тут опять надо было говорить о земной власти, у которой частенько чугунные колокола как на резиночке подвешены: то наземь швырнет, то восстановит в лучшем виде, а там сиди жди от нее новостей... Но и на таковой исторический сюжет слов старик не набрал.

Помолчал, стал рассказывать, как осенью 1998 года в день престольного праздника Покрова Пресвятой Богородицы в храме отслужили первую Божественную литургию, а в 2000 году, при поддержке состоятельных мирских людей, завершилось строительство точной копии прежней колокольни. И что одним из главных меценатов был некий врач из Москвы, которого глубоко уважает матушка-настоятельница, по имени Василий Неведров.

Тима и бровью не повела, услышав это имя.

Сторож вел Тиму к святому источнику, который некогда забил на месте явления Тихвинской иконы Божьей Матери, неподалеку от монастыря.

Слушая старика, Тима безмолвствовала, ей почему-то было холодно. Но у ледяного источника она встрепенулась, очень обрадовалась, выпила воды - и согрелась.

Старик заметил ее волнение и подумал, что сказал слишком много и слишком сразу. И слова - многие - Тиме неизвестны. Не напугалась ли? Ведь матушка не велела ему вести с ней бесед, кроме хозяйственных.

- Не бойся, - вдруг сказала Тима, прочитавшая его мысли. - Ты все сделал правильно. А теперь расскажи мне остальное, пожалуйста, особенно про людей. Прежде всего объясни - зачем люди Богу?..

Зачем Богу писатели?

- Пойдем туда еще раз?

- Пойдем, Алина, куда захочешь...

- Доктор, ты мог представить себе это хотя бы два месяца назад?

- Я и сейчас этого не представляю, Алина. Я стал чувствовать сердце.

- Болит?

- Предупреждает.

- Я стала чувствовать приговоренность к судьбе - острее, чем раньше. Чем уже путь, тем очевиднее, что не вырвешься. Я - человек порочный, но безгрешный...

- Болтушка. Усвой: ты пока не можешь придумать ничего умнее, чем поцеловать мужчину. В принципе. Извольте, сударыня, возлюбить ближнего. Может быть, ты наконец позволишь мне действительно помочь тебе? Для начала разреши сообщить тебе, что судьба, рок, предназначение, предопределение, фатум, фортуна - все это разные слова. Не синонимы...

- Я теперь совсем не могу написать ту книгу, из-за которой мы с тобой познакомились.

Профессор осмотрел свою болтушку, вспомнил про два?дцать пять лет разницы в возрасте и вынес вердикт:

- Я тоже не могу написать твою книгу. Я и читать тебя не хочу. Мне вредно. Придется просто жить. Хочешь?

- Но я погибаю, когда подолгу не общаюсь с буквами. Я ведь не фантазирую, не сочинительствую, я просто люблю буквы...

- Страдалица, - подытожил доктор. - Потерпи. Все проходит. А ты пока ни на что не годишься, писательница...

Выслушав его, Алина вспомнила Тиму, отвернулась от Нотр-Дам де Пари и подумала:

"Просить - надо.

У людей, чтобы получить помощь Бога, просить - надо.

У Бога, чтобы получить помощь от людей, просить - надо.

Просьба - продлевает жизнь, поскольку развивает сюжет просящего.

Творцу приходится заканчивать произведение, которое не берет от жизни.

Просьба нужна обеим сторонам.

Люди - Его руки.

Вот молитва моя: ведешь меня - веди еще. Веди всегда, а я - постараюсь.

Мне радостно - слушаться Тебя, ощущать Твою руку. Ежедневное чудо моей жизни - ощутимо, зримо. Смирением - это чудо называют?

Помоги Господи..."

А вслух сказала:

- Спасибо, доктор. А кто из нас прав, мы узнаем лишь когда вернемся на Землю...

Тело, душа и чудо

Профессор привез Алину в Шартр.

Картинная красота города с нерусской архитектурой почему-то взволновала этих русских путешественников до послед?него эритроцита. Гуляли праздно, как любовники, весь день, фотографировали собор и рассуждали о витражах, а также об уникальных шартрских мастерах - хранителях цветных стекол.

В Шартре порассуждать о глубокой старине, о мистическом ландшафте, о симпатичных домиках на воде - логично. Но болтать в Шартре о витражах собора Нотр-Дам де Шартр - то же самое, что в Москве о Красной площади, причем стоя на ней ногами.

Ну что говорить о витражах в виду самого большого витража в мире! Но очень приятно. И загадочно. Стоишь перед чудом, тебя прижало к чуду прямо носом, от чуда уже некуда деться, а ты все рассуждаешь и рассуждаешь.

Странные существа - люди!..

Ночью в отеле, прижатые к чуду прямо носом, они наконец обнялись. Поцеловались. А поскольку в минуту сотворения поцелуя они уже были обнажены, то им не потребовался ритуал: они и так уже разделись до костей и стали прозрачными друг для друга.

И наконец перестали болтать.

Оставим их в покое, они - обычные мужчина и женщина. У них все как у всех - теперь. Забудьте.

Утром

- Скажи, профессор, только честно...

- Да, любимая... Слушаю тебя.

- В чем смысл моей личной веры в Бога, если точно знаю, что Он есть?

- А ты попробуй сказать это Ему.

Эпилог

Но особенно меня интересует судьба человечка в вязаной шапке и пальто-пледе ромбами. Помните, четыре года назад на Чистых прудах он, весь в муках творчества, с секундомером читал Чехова?

Удалось ли страдальцу от словесности выполнить заказ и написать сценарий великолепный, но с соблюдением поставленных ему условий? И заинтересовался ли он теми гранями бытия, которые четыре года назад казались ему пустой тратой времени и сил?

Если и заказ выполнил, и гранями заинтересовался, то чем он сейчас занимается?

...А на Чистых прудах в этом году открылась бойкая торговля акулами. Очень дорогими, аквариумными, но - изящество, гибкость, невозмутимость и сила! Рядом можно прикупить прекрасную синюю зебросому с лимонным хвостом - выйдет много дешевле.

При отсутствии денег на рыбу можно просто посидеть на скамейке и почитать эту книгу. Без секундомера.

Москва, 2002

Приложение 1

Карфаген

Современные североафриканские кошки не понимают по-русски. Я ей - кис-кис, а она (возможно, он) - шмыг под "мерседес"! И все. Дипломатический иммунитет, думает киса, поскольку машина припаркована у посольства.

А посольство находится на окраинной улице города Тунис, а мы гуляем по этой улице, уставленной разными посольствами, пальмами, кактусами. Осваиваемся на новом для себя континенте.

Мой повелитель (назову его так - мы в мусульманской стране), страстно влюбленный в кошачьих, вспоминает, что к нерусским кошкам надо обращаться с чмоканьем.

- Как Гайдар в его правительственном детстве?

- Нет, побыстрее. Как будто он заснул и захрапел, а жена ему - чмок-чмок-чмок...

- Начинай, - говорю.

- Запросто, - отвечает мой повелитель и прекрасно ?чмокает.

Рыжая мерзавка осторожно высовывается из-под машины и недовольно вопрошает моего повелителя - в чем дело?

- У твоего арабского очевидно сильный русский акцент, - шепчу я.

Мой повелитель еще почмокал: кошка вся вышла, до хвоста. Тут я неудачно, то есть громко и русскоязычно, влезла с привычным кис-кис - зверушка взлетела на дерево, потом на ближайший забор и облила нас гневом. Я еле успела щелкнуть фотоаппаратом - рыжая исчезла на территории посольства.

- Безвозвратно, - вздыхаю я.

- Правда путешествует без виз, - вздыхает он.

Так в конце декабря 1999 года вечером мы гуляем по окраине города Тунис, где расположен наш отель.

Избалованные московскими пищевыми просторами, мы ищем продовольственный магазин, однако чуть не на каждом углу натыкаемся либо на аптеку, либо на поликлинику.

- Они так крепко подлечились, - решаю я тунисскую загадку, - что не едят...

- И не пьют, - мрачно отмечает мой повелитель, вспоминая, что здесь в разгаре священный месяц Рамадан.

С трудом отыскав бутылку минералки, возвращаемся в "Хилтон". По дороге обнаруживаем - не побоюсь преувеличения - стадо котов, сыто и лениво выкарабкивающихся из помойки на перекрестке.

Совершаем еще одну попытку найти общий язык с возлюбленной фауной: я шепчу кис-кис, мой повелитель чмокает.

Расслышав наши призывы, бедные животные переглядываются в жутком недоумении. Хвосты у кого вверх, у кого вниз, все взбудоражились и головами вертят; куда деваться - никто не знает. Ведь с одной стороны - нормальное арабское обращение к котам "чмок-чмок", с другой - пугающее и, кажется, неприличное иноземное "кис-кис"... В результате - врассыпную все.

Не встретив понимания в мире животных и гастрономов, ужинаем в ресторане отеля и привыкаем к стране, в которой мы собираемся встречать 2000 год от Рождества Христова.

Вопрос: почему мы здесь? Мирные люди русские, старые и новые, дома сидят и не высовываются, поскольку ураганами снесло пол-Европы, в Сахаре выпал снег, - на рубеже веков творится невесть что...

А мы тут, в Тунисе. В нашем номере есть всякие удобства, в частности кровать, на которой можно играть в прятки. Ее размеры с первого взгляда наводят на мысль о гареме.

Есть вид из окна - совершенно незабываемый, с огнями ночного города, пальмами, заливом...

Когда вам что-то непонятно, возможны две линии поведения: попытаться понять - и не пытаться понять. Сначала я выбираю вторую линию. Поскольку где-то здесь, но 1875 лет назад, родился Апулей, бессмертный автор "Золотого Осла", то мне, автору "Золотой Ослицы", срочно требуется Карфаген - Апулеева и отчасти моя историко-литературная родина. В учебниках сказано, что он должен был быть разрушен, но я не верю. За окном Тунис. Карфаген чуть дальше - из окна не видно, но он там есть.

Мне нравится этот старый "Хилтон" - и я посылаю управляющему "Золотую Ослицу".

Мы с повелителем уезжаем осматривать медину - старый город. Когда мы возвращаемся в номер, на столе в ледяном ведерке нас ждет шампанское от управляющего, письмо с благодарностью за книгу, фрукты. Финики - мягкие, свежие! - на живой веточке! О Господи! Что же будет дальше?!

Новый год мы встретили тихо и красиво. "Хилтон" покормил нас невиданными яствами под европейское джазовое трио, мы сплясали два танца и - баиньки.

Утром 1 января 2000 года я робко говорю повелителю:

- Поехали в Карфаген!..

И он говорит:

- Поехали.

Он сажает меня в такси, мы едем в Карфаген. Сейчас пишу это и сама себе не верю.

Солнышко, внезапные тучки, опять солнышко. Белые квадратные дома. Нежно-бирюзовое Средиземное море. Тепло, зелень. Земля круглая-круглая. Таксисты болтливы и дружелюбны. Утром 1 января у них нет никаких человеческих проблем, обычных для наших широт, поскольку Рамадан и никто - с гарантией - ничего не пил и не встречал. Поэтому утром можно спокойно положиться на беспохмельного арабского таксиста, весело болтающего по-французски о досто?примечательностях. Ездят тут так лихо, что чуть ли не у каждого светофора стоит регулировщик или регулировщица с веселым сильным свистком - очевидно, для перманентного перевода светового сигнала в звуковой, мимический и жестикуляционный.

Билет в музейный комплекс Карфагена я сохранила. Обладание этим листочком для меня - эпохальное событие. На билете есть дата.

Вокруг - никого. Мы неторопливо гуляем и в восторге бытия фотографируем друг друга. Чуть осмелев, я решаюсь потрогать исторические камни и даже кактусы. К одной колонне, некогда поддерживавшей своды местной базилики, я рискнула прижаться крепко-крепко, замирая от воистину родственных чувств.

На прощание мы пронеслись по улице Апулея и вернулись в отель. Пока у меня больше нет слов, чтобы передать свои чувства. Все слишком сильно.

Теперь о главном - о Промысле Божием. Поскольку постичь нельзя, попробую описать хотя бы очевидное.

Мужчина, увлекший меня в Африку на встречу 2000 го?да, когда-то был юным эрудитом, прочитавшим несметное количество книг, а также полиглотом. Беседа с ним и сейчас - нелегкое испытание для того, кто читал меньше. Не подумайте, что он глушит собеседника эрудицией, как рыбу динамитом. Но чувствуется база, столь солидная, что срочно начинаешь работать над собой.

Когда мы встретились - несколько лет назад - и объединились, он усердно делал вид (человек он деликатный), что я как писатель и журналист горячо интересую его. Он даже купил мою книгу в магазине, не дожидаясь подарка от автора. В сладостной иллюзии, что мои опусы ему любопытны, я пребывала до той поры, пока он не проговорился, что однажды тоже написал роман. Но не публиковал его.

Я выпросила рукопись, проглотила за ночь и чуть не со слезами вернула автору. Через несколько дней опять взяла и перечитала.

...Нет, это не была попытка "проникнуть в духовный мир любимого человека", туда он вообще старается не пускать. Для меня это было чтение как бы объяснительной записки от судьбы с подробными пунктами: что именно она имела в виду, сводя нас однажды весной. Да простит меня мой повелитель, но я приведу здесь название его романа: "Екклезиаст, Солдат Судьбы". Скромно, сами видите.

В образе главного героя легко прощупывается образ автора. Читаешь - и мороз по коже: он в двадцатилетнем возрасте уже все знал и о себе, и о тех людях, с которыми он встретится, и обо всех сюжетах, что предложит ему жизнь. Говорить подробнее я не имею права, но о главном рискну: он - тогда - чувствовал, что будет проводником, катализатором чужих судеб, и заранее оставлял себе вторую роль, с истинным величием души отрекаясь от эго.

Сейчас ему сорок семь лет, и я уверена - никто из его знакомых и даже родственников и понятия не имеет, какая человеческая драма скрывается под светским блеском, образованностью и благовоспитанностью этого человека. Когда-то очень давно, похоже, что еще в детстве, он надел некую броню, хорошенечко прокрасил ее культурой, а потом все это и приросло. И все поверили и успокоились.

Если это - вышесказанное - он воспримет как объяснение в любви и великой благодарности, то будет отчасти прав. Но еще бльшую благодарность я испытываю ко Всевышнему, устроившему нашу встречу, которая вернула мне возможность так говорить о мужчине. Мой повелитель - никогда ранее я такого не говорила.

2 января 2000 года он положил меня в теплый талассо-бассейн, наполненный прозрачной морской водой. Опять светило переменчивое солнце, бассейн хулиганисто булькал, за стеклянной стеной шевелилось прохладное море, на песчаном берегу которого сидели два очаровательных верблюда.

Наплававшись, мы побродили по берегу, собирая ракушки. На беленькой изнанке одной из них мы обнаружили барельефчик, напоминающий арабский текст. Я уверена, что там действительно что-то написано - морем. Для нас.

Но эту ракушку с письмом я сначала прикарманила - и сижу думаю: может быть, там сообщение на жгуче интересующую меня тему? А именно: зачем он, мой повелитель, покорно и очень красиво идет за судьбой, подкинувшей ему на руки неудобнейшего из детей - что-то там пишущую женщину? Чего ему без меня не хватало? Карьеру сделал, обеспечен, свободен и самодостаточен. Ну да, знаю, очень любит женщин, но это еще не причина возиться с писательницей. Он это и сам умеет, то есть сочинительствовать. А женщин у нас в стране, да и за ее пределами, выше крыши. А я - неудобная, временами капризная, а иногда еще и плачу горькими слезами, негодяйка неблагодарная... Что мне хорошего, адекватного - сделать для него?

Ответа пока нет. Попытка не понять происходящее вполне удалась. Попробуем другую линию - то есть понять.

По возвращении в Россию мы радовались как младенцы. Это даже странно. Мы так давно оба мечтали о Тунисе - и вдруг такое счастье возвращения. Ну, как утомленные школьники вышли на каникулы.

В громадной фамильной библиотеке, принадлежащей моему повелителю, вдруг обнаруживается книга, которую даже он никогда не читал, что уже само по себе поразительно. Жюль Верн. "Открытие Земли".

В первой же главе, в первом абзаце: "Первым путешественником, о котором сохранились упоминания в исторических источниках, был Ганнон, посланный Карфагенским сенатом для колонизации новых территорий на западном берегу Африки".

Кстати, о ту пору Карфаген был уже очень зрелым городом. Считается, что финикияне основали его в Тунисском заливе около 850 года до нашей эры. И первое запомнившееся человечеству историко-путешественниче?ское сочинение - именно Ганнона - было написано в форме приключенческого романа!

А сотни лет спустя уроженец тех же мест Апулей написал первый в истории литературы мистико-философско-эротиче?ский роман "Метаморфозы, или Золотой Осел". Да что же за местность такая, этот Карфаген? И почему - действительно - он вызывал такие чувства, что его надо было разрушить? Зависть? Но вряд ли варварски настроенный римлянин читал Ганнона, чтобы ревновать к славе первооткрывателя. Недавно мне стало казаться, что все издевательства истории над великим и богатым городом вытекали не только из желания древних геополитиков захватить удобное побережье.

Мне почудилось, что так проклинает свой утраченный рай падший ангел...

И то, что все это стало открываться мне с 1 января 2000 года - под нежным руководством моего повелителя, - привело к мысли, что...

Нет. Побаиваюсь.

Влюбленные в мужчин женщины! Влюбленные в женщин мужчины! Будьте беспредельно внимательны друг к другу - в исторические времена особенно. И тогда мы все-все найдем друг друга. Да и Землю спасем.

...Ух, какой поросячий визг! Какой же надо было быть дурой! Сама себе все и предсказала!..

(Конец Приложения 1)

Приложение 2

Счастливый Робинзон

Даниель Дефо прожил семьдесят лет (1661-1731). Робинзона он впервые выпустил в свет весной 1719 года. Прозорливость профессионального разведчика подсказала автору, что успех романа будет колоссальным и обессмертит его имя, причем при жизни, то есть он успеет узнать буквально, что каждый говорит о нем. Практичность журналиста (а точнее, едкого памфлетиста) подсказала ему, что читатель возжаждет чего-нибудь вроде "Робинзон-2", поэтому в конце книги он опубликовал план будущего продолжения.

Он был в высшей степени занятной личностью, этот сын мясника по фамилии Фо. Прибавка "Де" появилась, когда будущему писателю было уже сорок лет от роду. Легенда гласит, что псевдоним родился из подписи: D. Foe. То есть Daniel Foe. "Даниеля" он оставил, а фамилию сделал более звучной, звездной, в ней проявлен артистизм его не?обычной натуры и, конечно, явная претензия на другой социальный уровень. Намного выше врожденного.

История создания Даниелем Дефо разветвленной, отлично организованной, превосходно законспирированной службы за?служивает отдельного рассказа. Вкратце сведения о ней присутствуют и в открытых источниках, но на них крайне редко ссылаются, потому, я так думаю, что исследователи с большим трудом усматривают связь между образом умного автора-разведчика - и ворохом несу?светных глупостей, прилепленных к образу книги ее первыми же читателями-критиками. Да и вторыми-десятыми-сотыми тоже.

Глупость первая. Борьба человека с природой, покорение природы, подчинение ее себе. Это очень глупо.

Следует вспомнить, что основным прототипом Робинзона принято считать подлинного шотландского моряка - беднягу Александра Селькирка, поссорившегося с капитаном корабля и высадившегося на необитаемом ост?рове в Тихом океане, где провел четыре года и четыре месяца, покуда не был подобран английским кораблем под командованием известного путешественника Вудса Роджерса. Да, была такая известная история, и не только эта. Литература о путешествиях и приключениях к моменту рождения Робинзона уже насчитывала века. Почему же именно роман Дефо, в отличие от множества подобных, обретает такую силу, что становится бессмерт?ным?

А потому, что речь в романе идет об авторе, что и придает этому аллегорическому произведению страстную искренность. Душа Дефо полностью обнажена именно здесь, в истории странника-отшельника, повелителя своей земли (тут исследователи начинают обычно лепить про буржуазный строй и феодализм с пережитками рабовладения, воплощенными в образе Пятницы). Читатели, до сих пор не знакомые с основной профессией Даниеля Дефо, не могут понять, что весь "Робинзон" - это, так сказать, шифрованная записка.

Автор - руководитель секретной службы, снабжавшей министра Роберта Харли, спикера палаты общин, точнейшими, из первых рук сведениями о настроениях населения в стране, о заговорах и прочем, - такой автор прекрасно понимал, что лишь разгадывание тайн способно вечно разжигать всеобщее любопытство. В подтверждение моей гипотезы (об отсутствии прямой связи между общепринятым прототипом - Александром Селькирком - и образом Робинзона Крузо) задаю себе во?прос: зачем было Дефо в семь раз увеличивать срок пребывания своего героя на Острове Отчаяния - против срока якобы прототипа? Как и сейчас, в восемнадцатом веке писатели чудесно чувствовали разницу между реальным временем и художественным. Если бы речь шла о "борьбе с природой" или, что еще круче, "единоличном прохождении многих стадий в становлении человечества как трудового сообщества", что стало общим местом во всех учебниках, да и все так привыкли думать, - то на всю робинзонаду могли вполне уйти те же четыре года. И впечатление было бы таким же сильным. Герой делал бы засечки на столбе, считая дни; точно так же мог бы возникнуть темнокожий друг Пятница...

Ан нет. Двадцать восемь лет! Кстати, жил даже при деньгах, вынесенных с погибшего корабля наряду с инс?трументами и прочим необходимым для одинокой жизни инвентарем. Деньги тут обязательны. Очень важная деталь.

Двадцать восемь лет. И тот же Пятница - ну почему он, а не она? Чтобы целомудрие читателей-пуритан поберечь? Тоже глупости. Целомудрие читателей ни?сколько не пострадало бы, будь Пятница женщиной. Весь во?прос был бы только в корректном описании их друже?ских чувств - и нормально все обошлось бы. Так называемая половая жизнь Робинзона описана всего в пяти - последних - строчках романа: "Тем временем я сам до некоторой степени обжился в Англии, а главное, женился - не безвыгодно и вполне удачно во всех отношениях, и от этого брака у меня было трое детей - два сына и одна дочь". Все. На этом заканчивается бессмертное произведение. На детях.

Вторая же часть - "Дальнейшие приключения Робинзона Крузо" - и близко не возымела такого успеха, как первая. Потому что... полностью отвечает тем стереотипам, что приклеились к первой части. Тут тебе и "борьба с природой", и приключения, и путешествия аж по трем частям света с заездом в Сибирь!.. И - ничего. Пусто. Такого чтива - много, даже ловко написанного. И никому не интересно.

Следовательно, закрывая вопрос о глупости номер один, мы утверждаем, что реальным прототипом Робинзона был автор; что пребывание на необитаемом острове и хозяйничанье на нем есть аллегория пребывания самого Дефо среди людей и их ничтожных тайн, кажущихся им такими значительными, что за них платят деньги... Описывать природу острова - куда чище и свежее, чем известные автору поступки и замыслы людей.

Теперь о глупости номер два. Современные подрост?ки, начитавшиеся журналов о пользе и даже неизбежности непрерывной, полновесной половой жизни, ехидно задают вопрос: а как же Робинзон за столько лет на острове никого и ни разу? Тут же начинаются пошловатые разговорчики про Пятницу, про любимую козочку, про кошечку, неизвестно от кого окотившуюся, и прочая...

Будь роман не аллегорией жизни автора, а приложением к журналу "Здоровье", таковая постановка вопроса могла бы иметь место, правда, не в приличном обществе...

В конце романа Робинзон, как я уже процитировала, "не безвыгодно" женится. В нем сохранились все муж?ские силы, чтобы оценить свой брак как вполне удачный во всех отношениях, а также родить детишек. Без репетиции такая премьера и в особенности такая ее авторская характеристика не представляются возможными. Но если принять сей достойный финал робинзонады как кость пуританам-современникам (вдруг и у них возникнут свои вопросы к этой стороне жизни любимого героя) и, освободившись от еще одной порции клише, понять суть взаимодействия Робинзона с его Островом, мы поймем, что двадцать восемь лет (а не четыре года у якобы прототипа) были годами высочайшего счастья, поскольку была власть, а она чрезвычайно эротична. Ощущения, которые она дарит мирскому человеку, пробившемуся к ее вершинам, куда острее, чем простой экстаз от коитуса. Да и вообще власть - она дается свыше.

Робинзон двадцать восемь лет (четыре семилетних цикла, четырехкратное обновление духа и клеток тела) владеет безраздельно землей, возделывает ее, получает результат... Ведь похоже, правда? У него уже есть власть. Он уже все имеет. Потом появляется дружелюбный подданный, все логично!

Прелюбопытны последние годы жизни Даниеля Дефо. Его герой не умер при жизни автора: в том смысле, что вторая, редко издаваемая часть "Робинзона Крузо" заканчивается обещанием путешественника успокоиться и счастливо дожить свои дни в Англии, "научившись ценить уединение". (Господи, да ему, оказывается, целая жизнь понадобилась для вот чего! Оценить уединение!)

Реальный прототип Робинзона - Даниель Дефо - скончался как только мог загадочно.

За полтора-два года до смерти он, бросив все, куда-то бесследно исчез. Двести с гаком лет в учебниках писали, что его так замучили кредиторы, что ему пришлось скрываться и умереть в нищете. Что до кредиторов, то они были на самом деле, но не потому, что Дефо не знал - как заработать деньги. Просто это была одна из его игр: дурить людей. Особенно если в части самого дорогого для них - денег. Да, он не был ангелом.

Поэтому, выражая людям и самому себе свою послед?нюю волю, - людям, восхищавшимся "Робинзоном Крузо", но не понявшим в книге почти ничего, - и себе, знавшему уйму мрачных человеческих тайн, - он спрятался от "кредиторов" с использованием всех хорошо известных ему приемов секретной службы. И умер так, как считал необходимым, почти в том же возрасте, в каком мог умереть и Робинзон. Последнему Дефо, правда, отпустил не менее 72 лет (это по второй части книги), а себе - 70. Наверное, устал морочить людям головы. Ведь это слишком легко!...

Мне почему-то кажется, что я понимаю господина Дефо.

У него было сто имен, как у превосходного шпиона, имевшего свои центры сбора информации не только в Англии, но и в Париже, Дюнкерке, Бресте, Тулоне... Он знавал тысячи людей, видел тысячи лиц - и озаренных невинной улыбкой, и искаженных гримасой зависти. Судя по всему, вторых он видел чаще.

У него было первое имя собственное, от отца - Foe.

А в вечности осталось лишь то, что он сам себе придумал, суммировав сотню тех и одно фамильное.

А пресловутыми "кредиторами", кажется, он считал всех. Вообще всех, а не только тех, кому не вернул эту ерунду - деньги...

Он все выдумал. Но правдиво до последней метафоры.

Когда-нибудь его жизнь и творчество будут поняты вполне.

(Конец Приложения 2)

Приложение 3

Моя новейшая история

Формальное начало моей новейшей истории пришлось на утро 4 октября 1993 года.

Просыпаюсь раньше будильника и вдруг вижу: стоит надо мной моя дочь. Полностью одета, умыта и готова к выходу в детский сад, что странно. Обычно эту процедуру затеваю я, но...

- Мама, за окном что-то происходит...

Я слышу: не гром. Канонада. В центре Москвы стреляют.

В принципе, я знала, что тем и кончится, но слышать все это за собственным окном почему-то не готова.

- Знаешь, ребенок, мы сегодня не пойдем в детский сад. Посидим дома. Позвоним воспитательнице, объясним, что у нас тут расстрел...

- У нас не работает телефон, - говорит дочь.

- Ничего, у соседей другое начало номера, у них работает. А на улицу выходить нельзя.

Ближе к восьми утра, когда в отдаленный детский сад на "Тимирязевской" уже точно свезли детей из других, невоюющих районов Москвы, я пошла звонить воспитательнице - к соседям, у которых номер телефона начинается на другие цифры. Моя комбинация цифр была отключена, поскольку одинаковая с Белым домом на Краснопресненской набережной, на тот момент - опальным Верховным Советом РСФСР. Работницы бюро ремонта телефонов в те дни бесстрастно отвечали возмущенным гражданам, что идут работы на линии.

Объяснив детсаду, что мы не приедем с Красной Пресни на "Тимирязевскую" по уважительной причине (за окном стреляют), я вернулась в свою квартиру и принялась думать. И удивляться.

Ничто не отвлекало меня от раздумий: телефон не работал, телевидение не вещало, горячей воды и отопления нету. Была лишь ограниченная возможность поговорить - с дочерью, а ей всего шесть лет. И она очень трудно переносит мои слезы. Сама плачет редко, человек она деликатный.

(Через несколько лет я попросила ее: вспомни! Что было в то утро? Она говорит: ничего. Просто встала пораньше, сама не знаю почему...)

А еще я знала, что в ту минуту где-то близ Белого дома находится еще один наш домочадец - и что позвонить он тоже не может. Ночь он провел там, у костра. Думал, что кого-то охраняет, чуть ли не всю Россию.

Как ему добраться до нашего дома? - вспыхивало в моей голове время от времени. По мирной дороге тут пять минут пешком, а сколько под пулями - известно только Господу.

* * *

У нас дома в ту пору был черно-белый телевизор, и когда днем я вдруг нашла на нем заморское CNN, что было ну совсем непривычно, точнее, нереально, - его вещание получилось и мистичным, и ультрадокументальным: кадры на экране сопровождались звуковым квадроэффектом. Взрыв за окном - взрыв на экране. Репортаж через технику американской компании - мне прямо в экран, вздрагивающий от того движения россий?ской военной техники, о котором американский репортаж... Экран трясет с обеих сторон. Меня тоже. Пока еще не от страха. Пока только от странного чувства к моей тихой Родине...

Опасность приблизилась вплотную к нашему дому вечером, когда стемнело. Автоматная стрельба не прекращалась ни на секунду весь день, и мы успели попривыкнуть. Но когда за темно-синим окном на нашем пятом этаже полетели красные трассы и ребенок воскликнул: "Мама, смотри, как красиво!", тут я и поняла разницу между детьми и взрослыми. Младенца за шкирку - и в коридор: подальше от красивого окна. Думать было уж точно некогда.

Хоть и не разбираюсь я в живописи, но это было дьяволь?ски красиво. За окном - густая синяя ночь, грохочут автоматы, и мимо моего балкона летят красные трассы. Красиво трассирует сатана...

Если прямо за вашим окном пушки прямой наводкой лупят по парламенту вашей любимой страны, вы имеете крупную возможность и подумать, и почувствовать. Но в тот вечер я почему-то не занималась ни тем, ни другим. Оказывается, достаточно даже пассивного присутствия при военных действиях, чтобы впасть в измененное состояние сознания. Собственно, к тому же устремлены все психотехники, все подходы к медитации, все способы остановки "словомешалки", все первейшие напутствия всех гуру - какую бы ересь они ни представляли.

Война наркотична именно из-за блаженства недумания. Кстати, один священник по телевизору сказал 7 января 2001 года, что из-за многовековой путаницы и десятков календарных опытов возможна ошибка, сохранившаяся в истории до сих пор, отчего все мы, возможно, встретили третье тысячелетие еще в 1993 году. Ну вот как раз тогда, когда у меня за окном били пушки, во дворе лежали трупы, а двое раненых ночевали в моей квартире, поскольку им некуда было идти. Там, на улице вокруг моего дома, вообще нельзя было передвигаться из-за тотального огня.

Стрельба уже во дворе. Я учусь не думать о взрослом мужчине, которому сегодня все-таки хорошо бы вернуться домой, но как? Если и утром это казалось проблематичным, то к вечеру стало невероятным. По нашему двору невозможно идти - я слышу это. Мы с ним не первый день живем вместе, поэтому я вполне могу представить его действия. Он будет все равно пробираться к дому, такой характер, я знаю это и стараюсь представить себе, что кругом тишина, идти можно спокойно, все работает, все нормально...

Он дошел. В конце концов в двери заелозил ключ, и я услышала: "Извини меня, они тут такие..."

Я выглянула в коридор: он привел двоих. Один - ничего, в относительном порядке, называется Саша. Другой - страх и ужас - Юра. Лица просто нет. Так искочевряжено, что вроде и не с кем разговаривать.

- Вы кто, откуда?..

Дальше идет странный разговор о том, как один (Саша) - просто гулял. Назначил девушке первое свидание - на Твер?ской! 4 октября! Угораздило. Там они выпили, и он пошел провожать ее к "Баррикадной" пешком. Как же надо было увлечься свиданием!

Девушка - врач, и когда они с Сашей споткнулись о первый труп, они обратились к близстоящему блюстителю с естественным сообщением, что мы гуляли-гуляли, а тут, в сумерках, вот что, видите ли. Следствием чрезмерной наблюдательности, несвоевременно проявленной влюбленными, стала быстрая разлука: Саше врезали по морде - и в одну сторону, девушку за плечико оттащили в другую. Бывший десантник, он, на свое счастье, все-таки успел прочистить уши от любовной музыки и расслышать выстрелы, углядеть тучу военных со стволами наперевес и сообразить, что надо делать ноги. Он рванул от закрытой "Баррикадной" к "Улице 1905 года", все еще надеясь разыскать свою внезапно испарившуюся возлюбленную, и огородами, огородами... Словом, огненными вихрями Пресни, в которые парень попал по чистой человеческой любви, его занесло в наш двор. Повезло.

Если Саше досталось умеренно, Юре повезло намного меньше. Юра вовсе не гулял, хотя пострадал тоже по любви - к Родине и Конституции. Он две недели жил у Белого дома на траве, там много было таких, кому не понравился Указ о досрочном роспуске парламента. "О поэтапной конституционной реформе..." У костров ночами дежурили, о жизни беседовали, учились строиться и маршировать. В живых мало кто остался.

Юра тоже ждал чего-то, защищать готовился; был и внутри Белого дома.

Но когда 4 октября ударили пушки, он понял, что умение строиться не пригодится никому и надо удирать; он ухитрился вырваться из уже дымящегося Белого дома и дворами направился к тому же метро "Улица 1905 года", куда в итоге не смог пройти и также застрял в нашем дворе.

По дороге он, как и вышеупомянутый Саша, повстречался с блюстителями, но уж ему врезали по полной программе. Ускользнул чудом. Думаю, ввиду тщедушности его телесной конституции (он химик по профессии, на взгляд - в чем душа держится, никогда не подумаешь, что защитник чего бы то ни было...). Посему был бит без вдохновения, но педантично.

У моего подъезда они и встретились: аполитичный Саша с довольно-таки целым лицом и очень политизированный Юра с чем-то синим и бугристым вместо лица. В подъезде пытались звонить по квартирам. Глухо. Всех нету дома.

- А ты-то как пробрался к дому? - спрашиваю у своего домочадца.

- Не знаю. Там сплошной (...) В подъезде нашел вот их. Сказал, что у нас пятый этаж, а ты вроде бы нормальный человек и пустишь...

- Понятно. У нас, ребята, сейчас ни телефона, ни горячей воды. Все отключено ввиду особой близости к месту действия. Так что я буду греть холодную, а вы рассказывайте...

* * *

Ночевали оба у нас. Утром, когда ослепительно засияло невозмутимое солнышко, я попросила у Юры какую-нибудь его фотографию. Он глянул в зеркало, усмехнулся и достал из внутреннего кармана свой военный билет (надо же! он дежурил у Белого дома с важным документом в кармане!). И я, сверяясь с крошечным невразумительным снимком, загримировала Юру театральным гримом - "под Юру". Гример я никакой, но тут постаралась, чтоб хоть какое подобие лица было. И чтобы Юра все-таки смог выбраться из нашего района в свой, на "Маяковскую". Вроде близко, а с таким лицом, да в камуфляже, причем явно не по размеру, - по центру Москвы 5 октября 1993 года гулять было ни к чему. Трупы за ночь убрали, но техника еще не ушла, и общий боевой настрой блюстителей сохранялся. Это чувствовалось в воздухе. Воспитание Юры могло повториться - с гарантией.

С Сашей проблем было меньше. Проснувшись, он тоже посмотрел в зеркало, без подсказки решил, что все уже в порядке, быстренько умылся холодной водой, поблагодарил хозяев за приют и ушел - разыскивать утраченную вечером подругу-врача. С ним мы больше никогда не виделись. А Юра с тех пор звонит по праздникам и представляется так: "Это тот Юра, помните? Спасенный..."

Потом, когда все стало рассасываться - ушли танки, появилась горячая вода в кранах, звук в телефоне, плановая картинка на экране телевизора, - мы с дочерью заболели. Реакция в виде простуды.

Разобраться с внезапными гостями, даже раненными, оказалось легче, нежели со своими домашними. Девчонка приболела таким кашлем, какого я от нее никогда не слышала. Мужчина стал безработным и остропьющим. Ему показалось, что жизнь кончилась. И он ушел из нашего района...

У меня тоже не стало работы, поскольку разбитый Белый дом до октября и был моим местом деятельности. То есть зар?плату-то мне худо-бедно платила газета, но называлась-то я в ней парламентским корреспондентом. Ходила в парламент и описывала, как могла, свои ощущения. Мне нравилось.

Когда все одномоментно кончилось (Верховный Совет - у РСФСР, деньги - у газеты, желание что-либо описывать - у меня), да еще и личная жизнь посыпалась, опять возникло это мое треклятое стремление подумать. Молодая была еще, глупая. Разве можно думать, да еще в октябре 1993 года, в России?

В конце концов, я думать перестала и положилась на волю Божью.

Это все, Анна, присказка. Погоди, потерпи еще немного, а то без естественно-исторического фона ты не прочувствуешь основную сказку.

Вернемся в 1993 год. Закончился расстрел, заработал телефон, ушли раненые, умерли последние герои. В мире наступила страшная вязкая тишина. Особенно в моем мире.

И вот иду я как-то раз по своей квартире в размышлении: простуда простудой, но мне надо где-то работать. До расстрела я была парламентским корреспондентом газеты и ежедневно ходила в Белый дом за впечатлениями. И мне очень нравился этот бесплатный театр. И съезды народных депутатов в Кремле, и обычные заседания, и все-все, потому что я впервые в жизни так близко видела политику и мне было крайне любопытно. Почти два года моя письменная журналистика была посвящена парламенту и парламентариям, коих я упорно интервьюировала с колоссальным личным интересом: что же за зверюшки такие - борцы? Я сопереживала, возмущалась, соглашалась, - все всерьез, все через сердце.

И вот за одну ночь все кончилось. Я чувствую, что не хочу писать о политике и политиках после 4 октября. Моя журналистика закончилась. У меня нет слов. Я раз и навсегда усвоила, что борьба за власть - это абсолютно чистый жанр, в котором нет больше ничего, кроме борьбы за власть.

Поэтому я иду по своей квартире, простуда простудой, но ведь даже спросить совета не у кого!

Мой взгляд случайно попадает на красивый, блестящий незнакомый предмет. Параллелепипед. Он почему-то лежит на моем собственном письменном столе! Вспоминаю, что недавно мой дядя подарил мне хороший, японский, диктофон. Попользоваться еще не успела. В Белый дурдом бегала еще со старым, а этот, новый, словно берегла для чего-то великого...

Взяла коробку в руки, поизучала и обнаружила, что в приборе есть и радио. Тысячу лет не слушала радио! Надо же! А у меня оно, оказывается, есть!

Включаю - и слышу мягкий голос, читающий объявление о творческом конкурсе на радио "Р". Голос перечисляет параметры, коими должен обладать претендент на место ведущего, и я понимаю, что это знак судьбы, - и быстро бегу звонить по объявленному номеру. Не занято!

Через минуту я уже разговаривала с главным редактором "Р", и он подтвердил готовность радио встретиться с претенденткой на место ведущего.

Доболев простуду, я приехала в Останкино знакомиться с начальником.

Для начала он пояснил, что терпеть не может женщин, которые, вроде меня, с порога объявляют, что в журналистике все умеют, все знают... Мне понравилась его прямота. И хотя эта прямота бывала тяжеловата для жизни окружающих, я не в претензии. Я навсегда благодарна этому человеку. Он взял меня на эту работу - с улицы. Без анкеты. Он даже не спрашивал, что я делала "в ночь с 21 сентября на 4 октября", - такая вот шуточка вышла тогда из народа. Редактору было важно только одно: может человек в прямом эфире что-нибудь сделать интересное с микрофоном - или не может.

С ноября 1993 года я стала полноправным сотрудником радиостанции, о существовании которой узнала в тот день, когда взяла в руки новенький диктофон-радиоприемник и услышала призыв судьбы.

Так и получилось, что последние годы ХХ века я провела в прямом эфире радио, вещающего только ток-шоу с некоторыми вкраплениями музыки.

Это радио - "Р" начала и середины 90-х - было необыкновенное. Потом изменилось. Сейчас агонизирует под другим начальником. Но тогда!..

Во-первых, разговорное. Во-вторых, честное в избранной им форме и отчаянно храброе. Беседуют ведущие с гостями, а слушатели звонят и присоединяются. Теперь этим гордятся и пользуются многие, называя прием интер?активностью. Но первым в этой области был скромный "Р" с не очень мощным о ту пору передатчиком. Главный фокус: звонки не проходили никакого отсева, тексты от слушателей шли в эфир без цензуры, оттого и работать было невероятно интересно. Все происходит действительно здесь и сейчас! Реакция на каждое слово ведущего или гостя - молниеносная. Это чудо бесперебойной обратной связи неповторимо, поскольку решиться на выведение в эфир именно такого вопроса, который пришел, - на это не могли, да и ныне не могут, пойти другие, большие радиостанции и телеканалы. Если туда и дозвонишься, редактор обязательно спросит - цель и суть вопроса к ведущему или гостю. Это понятно: обезопасить ведущего от хулиганства, хамства, сумасшедших или пьяных заявлений.

На "Р" же рискнули выводить звонки в эфир без внутренней цензуры. У этой организации был изначальный девиз: "Интеллигентное радио для интеллигентных людей". Его придумали еще при самой первой руководительнице "Р" Елене Д й - и этот тезис довольно долго работал. Я не знакома с этой женщиной, но идею приветствовала всегда. Не в смысле любви к интеллигенции, а в смысле любви вообще. Ведь этот девиз в переводе означает будем вести себя прилично. И так оно и было несколько лет. А интеллигенцию я терпеть не могу, поскольку интеллигенция любит революции, а это неприлично. И очень приторно пахнет кровью.

Свободный разговор в прямом эфире! На родном языке! Со своими людьми! Всем поголовно есть что сказать. Почему - смотри выше, где про расстрел.

Счастье взаимное. Ведущие работают с упоением, слушатели с восторгом - тоже, можно сказать, работают, ну если не в поте лица, то в поте своих телефонных трубок.

Новые сотрудники поприсматривались ко мне и в целом приняли. Попутно выяснилось, что через микрофон у меня вполне прилично звучит голос, дикция на месте и так далее. В общем, ко двору пришлась, хотя и с некоторыми нюансами.

Началась новая эпоха в моей трудовой жизни. Вот только что казалось, что все погибло, а меня спасли. Господи! Спасибо, Господи...

Мне было тридцать три года.

Не думай.

Если думаешь - не говори.

Если думаешь и говоришь - не пиши.

Если думаешь, говоришь и пишешь - не подписывайся.

А если думаешь, говоришь, пишешь и подписываешься - не удивляйся.

Сей пассаж был вывешен на стене в редакции одной симпатичной столичной газеты, которая часто публиковала меня в середине 90-х годов ХХ века.

"Автора!" - воскликнула я, увидев плакатик. Приходя в ту редакцию, я всегда сначала осматривала стены: вечно что-нибудь забавное вывесят. Например, гигантский ржавый циркуль.

В тот раз я, распивая с редакцией кофе, не могла оторваться от новенького экспоната.

"Да он здесь всю жизнь висит!" - сказал мне один из редакторов.

"А именно?" - не поверила я. "Ну с месяц, наверное..." - подумав, сказал он. "А кто автор?" - живо интересуюсь я. "Да кто, кто... Сами и написали... - ответил он неохотно. - А что - понравилось? Спиши слова..."

Зачем "спиши"? И так запомню. Еще с юности, когда начинала баловаться журналистикой и не имела никакой оргтехники, кроме блокнота, а интервьюировала сотни граждан, я привыкла запоминать чужие слова километрами.

"Не думай". Ишь! Я что, впервые вижу сочетание черного с белым? "Не удивляйся"? Всегда готова. Временами мой идиотизм беспределен.

Но каков стон, слог, чеканный шаг, сентенция!

В восторге от находки я даже озвучила текст по радио вечером того же дня. Я все еще работала на том самом радио "Р", которое любила всем сердцем и всей головой.

А в составе головы, как известно, находятся голосовые связки, которые за все годы работы у микрофона я ни разу не сорвала, поскольку предусмотрительно не врала. От брехни связки садятся быстро: физиологический закон. Кровь приливает и не отливает. Застой, фрустрация. Возможны поломки. Если у кого хриплый голос - обратите внимание на здоровье, поскольку вы скорее всего часто врали.

Так вот, радио. Плакатик на стене. "А подписываешься - не удивляйся".

У микрофона "подписываешься" по десять раз в час, напоминая уважаемым слушателям, что программу ведет имярек. Это на книжкиной обложке имя только раз написано - и то стыдно бывает. А в эфире талдычишь и талдычишь: волны, диапазон, частоты, время, имя, тема. Предполагается, что граждане слушают кто с самого начала, а кто лишь в конце включился.

Предполагается, что граждане вообще слегка не в себе, потому что как можно слушать радио, смотреть телевизор, читать газеты...

Предполагается много чего - ироничного, циничного, лиричного...

Но. Любовь к микрофону овладевает человеком глубоко, как бешенство бродячей собакой.

От микрофонной любви сходишь с ума раз и навсегда, и тот, кто, упаси Боже, лишает больного этой любимой иглы, становится не просто врагом. Образ того, кто становится сакраментальным, от образа веет чудовищными загадками. Лишившего даже не хочется убить. Наоборот: хочется знать - как именно он будет вообще жить дальше? И вообще - образ палача всегда очень занятен для жертвы, если последняя успеет...

Плакатик, эх, плакатик. Ты, достопамятный, может, уж и не висишь в той милой редакции, а с тебя многое началось и никак не закончится...

Анна, я тебе еще не надоела?

(Конец Приложения 3)

Приложение 4

Юбиляру любви

Ученые расходятся во мнении: в 124 или 125 го?ду нашей эры родился Луций Апулей, чье место в вечности обусловлено его романом "Метаморфозы, или Золотой Осел". Я предлагаю считать все наши дни, пограничные между веками, - юбилейными для Апулея, поскольку они совпадают - в 1999 го?ду - с юбилеем Пушкина, а в двухтысячном - с выходом в свет второго издания русского романа-аллюзии "Золотая Ослица".

Карфагенский философ обязывает русского читателя относиться к его роману более чем внимательно, поскольку к Пушкину после его чтения Муза-то и явилась. Внимание, внимание, внимание.

Апулей родился в Мадавре, римской колонии в глубине Нумидии. После обучения риторике и другим начальным наукам в Карфагене, философии в Афинах, путешествий по греческому Востоку, адвокатской деятельности в Риме он вернулся в Африку, где и прославился. Ему еще при жизни была сооружена статуя, и он был избран на высшую местную должность "жреца провинции". Философ и маг, он снискал огромную славу, его имя обросло легендами.

С "философом" более или менее понятно, ведь Апулей был последователем Пифагора - ученого, который впервые употребил слово "философ" по отношению к самому себе. (Во многих учебниках Апулея ошибочно называют платоником и "вторым софистом".)

Но что же он сделал такого, чтобы схлопотать славу мага?

Для начала Апулей всего-навсего... женился. Дело было так. Странствуя по Африке, он встретил своего товарища по афинским занятиям и полюбил его вдовствую?щую матушку, чем вскоре вызвал сильнейшее недовольство ее родственников. Женщина была богата, но и сам Апулей происходил из небедной семьи, так что основные формальные претензии были вызваны неравенством по возрасту. На самом деле - имение и деньги, которыми владела добродетельная вдова Пудентилла, за?ставили наследников, хотя и с опозданием, спохватиться. Апулею пришлось объяснять им, что философ истинный к приданому равнодушен...

Женщина была околдована - заголосили обиженные (ведь муж уже имел известность как оккультист, знаток различных мистерий, гастролирующий оратор). Древние эзотерические учения одно за другим открывались Апулею, и постепенно сам он становился настоящим посвященным. Противники имели поводы к атаке: о ту пору обвинение в злокозненной магии было смертельно опасно.

Зависть к счастью, известности, богатству, таланту - все это было известно во втором веке нашей эры так же полно, как и в двадцатом.

Когда дело дошло до прямых обвинений в колдовстве, новобрачный подумал-подумал и сочинил "Апологию". Эту блистательную речь он произнес перед проконсулом Африки - "В защиту самого себя по обвинению в магии", - в результате чего был оправдан и выжил. Однако репутацию мага заработал навечно: весьма зрелая матрона Пудентилла очень любила своего мужа - тридцатилетнего красавца Апулея.

Да и как было не любить его? Красноречие, да на двух языках (а женщины античности тоже любили ушами), невероятно высоко ценимое современниками Апулея, принесло ему все мирское, к чему он стремился. Да, он хотел славы. Получил. Обвинение в колдовстве невольно дало ему возможность спасти свою свободу и любовь. Выступив с "Апологией", он вымостил себе гладкую широкую дорогу вдоль времени. Но ему была нужна вечность.

Он написал ворох самых разнообразных сочинений во всех жанрах на обоих языках - греческом и латыни, разными стилями. Даже географическое сочинение "О Вселенной". Однако большинство трудов - пропало. Я думаю - потому, что упомянутое большинство пропало естественно, именно во времени. При всей блистательности исполнения этих текстов - песен, гимнов, диалогов, историй, сатир и так далее, - при всем стремлении автора пообщаться со всеми девятью Музами высшая задача пала именно на "Золотого Осла". В этом романе соединилось все, и только он стал для Апулея пропуском в вечность.

В образе героя - странствующего Луция - много от образа мыслей и действий автора, включая жажду чувственных наслаждений, преодоление чувственности и возвышение духа. Даже географические координаты некоторых приключений совпадают.

Герой, прошедший испытания в ослиной шкуре, возвращается в человеческий облик - но жрецом Изиды, давшим ей обет служения. Апулей, если говорить непредвзято, на самом деле написал автобиографию.

Другой древний писатель - Лукиан, автор повести "Лукий, или Осел", мог бы возразить мне, что история человека, побывавшего в ослиной шкуре и вернувшего себе человеческий облик с помощью лепестков роз, - сюжет почти бродячий. На что можно ответить, что сюжетов в мировой литературе вообще мало и дело лишь в интерпретации. Ромео и Джульетта тоже не от одного Шекспира пришли, равно как и многочисленные Золушки всех фольк?лоров, как и все проказники "Декамерона" Боккаччо, как многие другие спящие красавицы и три сына у отца.

Апулей действительно вписал в свой разудалый роман все, чем дышало его время, и предвосхитил будущее. Идея проста, но для неверующих болезненна: на Земле мы учимся, как правильно и чисто вернуться к Отцу Небесному. Но - только пребывая в физическом теле, мы можем исправлять что-то, дополнять, искать и спасаться. После чего мы, надежда Всевышнего, - вернемся к Нему. Не понравимся - опять будем посланы на Землю, доучиваться. Все мы - божественны. Но иных надо как следует отлупить, чтобы дошло.

У Лукиана человек-осел-человек в финале просто возвращается домой после странных приключений. У Апулея же герой книги - после аналогичных приключений - становится жрецом.

Сам Апулей тоже становится жрецом. Бессмертным. Выходит на другой уровень. А древние очень хорошо знали, что такое уровень и чего стоит переход на более высокий.

1 января 2000 года я бродила по развалинам Карфагена и думала об Апулее. Кстати, улица его имени ведет к той части Карфагенского музея, где термы, на берегу Средиземного моря. К развалинам терм примыкает президент?ский дворец. Место - именно это - исполнено царственного величия. Современные тунисцы очень гордятся своим Карфагеном, и я их понимаю. Это действительно интересная точка на карте Земли - и знаете почему еще?

Если "Золотой Осел" - практически первый в литературе эзотерический и эротический роман, то Карфаген - первый город в мире, отправивший мореплавателя в путешествие. Жюль Верн, "Открытие Земли":

"Сообщение об этой экспедиции было написано на пуническом языке и переведено на греческий; оно извест?но под названием "Морское кругосветное путешествие Ганнона". В какую эпоху жил этот исследователь?.. Наиболее достоверной считается версия, согласно которой посещение им африканских берегов относится к 505 году до нашей эры".

Путешествие было вполне удачным. Флот состоял из шестидесяти галер с пятьюдесятью гребцами на каждой. На судах находились тридцать тысяч человек и припасы для длительного путешествия. Оно не стало именно кругосветным, но достаточно серьезным - безусловно: мореплаватели прошли около 4500 километров на юг - до Гибралтарского пролива, достигли Южного Рога (Гвинейский залив). С Ганноном были оракулы, дававшие по ходу тех или иных приключений правильные советы, отчего экспедиция закончилась без потерь - лишь вследствие исчерпанности продовольствия. Вернувшись в Карфаген, Ганнон написал отчет в виде приключенческого романа. Однако в подлинности фактов, в документальности изложения никто из ученых не сомневался и не сомневается. Кстати, девятнадцать веков спустя португальским мореплавателям понадобилось пятьдесят лет для того, чтобы исследовать побережье, которое обошел Ганнон.

Карфагенский мореход-путешественник и карфаген?ский философ-романист: каждый из них был первым в своем деле. Интересно - почему? Что за особенности у этой местности, кроме геополитических удобств?

Сам город, любивший их обоих, был, как всем извест?но, сильнейшим возбудителем зависти воинственных соседей, отчего бывал не раз разрушен. Не помогло. Карфаген жив и сейчас, правда, вид у него весьма современный, это престижный и красивый пригород Туниса, столицы Туниса, и живет там президент. Власть.

И вот странное чувство было у меня в Карфагене

1 января 2000 года: будто не первый раз вижу я данную местность, эти зеленоватые средиземноморские волны, камни, громадные кактусы, пальмы, мозаики... Расчувствовавшись, я подарила Карфагену экземпляр "Золотой Ослицы" и расписалась в книге посетителей музея. К юбилею Апулея.

1875 лет со дня рождения - это немало. Он заслужил подарки самые драгоценные. Он был убедителен.

Я, конечно, пристрастна, поскольку мне он многое дал.

И в заключение - его собственные слова: "Слышите ли вы, безрассудные обвинители магии? Это - наука, угодная бессмерт?ным богам, обладающая знанием того, как чтить их и поклоняться им. Она безусловно священна, и божественное ведомо ей..."

Он был маг слова. Об этом и речь.

(Конец Приложения 4)

Приложение 5

Ангел над обрывом

Вечером одиннадцатого марта 1998 года в Свято-Никольском храме в Пыжах, что на Большой Ордынке, Москва, Россия, продолжалась реставрация потолка над правым приделом. В левом углу тихо шла местная деятельность: свечки, записки, на сестричество...

Осторожно шевелилась видимая жизнь, приуготовляясь к общению с невидимой. Служители заботливо оглядывали свое хозяйство: коробки для свечных остатков, чистые полы, свежие розы... В пять часов вышел священник. Прихожане перекрестились и стали молящимися.

Как обычно, все началось без начала. Улетели первые звуки молитвы. Все неторопливо, вечно. Отменяя неистовство громкого ума. Богослужение, православие, православные; все живо, вот оно - все; как будто и не было страшного перерыва. В этом храме только икона Царя-мученика, что в иконостасе правого придела, напоминает взрослым прихожанам о том, как все начиналось восемьдесят лет назад. Для малых детей - это просто икона, глубоко почитаемая. Кто чуть постарше - уже знают чуть больше, с подробностями.

В лавке там есть книга "Богом прославленный Царь (Чудеса Царственных Мучеников)" - письма тех, кто чувствует, что так продолжаться не может. Чудеса есть, икона есть, а канонизация половинчатая, только зарубежная*. Слишком силен разрыв между справедливой исторической духовной потребностью и логическими атаками интеллигентствую?щей части населения (особенно по поводу отречения). А богослужения в храме идут, прихожан несчетно, жизнь продолжается, у каждого своя - и все ж общая.

* Через два года Царственные Мученики были прославлены и Русской Православной Церковью. - Примеч. авт.

У меня - свой странный период: в очевидной и внешней жизни кончился мой опыт и осведомленность, практические навыки и теоретические выдумки. Все, что я знала головой, - получилось, сработало. Но ощущения решенной жизненной задачи не возникло. Горе мне...

И тогда Нечто - сильнейшее - привело меня в этот храм, в котором три изображения св. Елены, что само по себе чудесно. С трех сторон они словно приглядывают за мной, спрашивая: "Чувствуешь, неразумная? Или все еще не получается? Не понимаешь своих испытаний"

Все это происходит в конце двадцатого века от Рождества Христова, в Великий Пост, в центре шумного и шального мегаполиса; все-таки происходит - после всего, что случилось с нами в последние две тысячи лет. Я внимаю чуду сердцем, плача от непонимания, незнания. Мы все, логичные уроды эпохи, не сразу внимаем, какие дары нам, недостойным, вручаются. Нам бы еще что-нибудь для глаз, для зрения. "Ну что ж, - отвечает мне Храм, - если все-таки очень надо для внешнего зрения и раз уж у тебя такой период, когда ты ничего не понимаешь..."

И тогда - вдруг! - я вижу маленькую девочку в белом платочке.

Но по порядку.

...Представьте себе, что вы - ангел с видеокамерой и давно сидите на невидимом миру облачке. Времени под собой, естественно, не чувствуете, любознательно смотрите вниз и не?отрывно снимаете Землю и Россию с той самой космической высоты, с которой видно все насквозь. Скорость вращения вашей ленты - любая, отчего подбежавший к Москве Наполеон и подселяемый в Мавзолей грузин - очень близкие монтажные эпизоды. Разумеется, природа тоже отчитывается за реальные годы между названными событиями: на вашей ленте дружно распускаются первые зеленые листочки - и тут же осыпаются золотыми, мигом прячась под снег; выбегает из-под земли трава и бесконечно исчезает; стремительно вращается Зодиак; солнечные протуберанцы высовываются и всовываются в исходный огонь, как шаловливые бумажные язычки от детской игрушки. Вам, как ангелу, дано узреть вселенскую стено?грамму на камне, соотнести причины со следствиями и даже понять, что уж в чем-чем, а в причинно-следственной интриге вы ничего не понимаете - и не поймете. Вы всего лишь ангел с камерой.

Например, вы ясно видите, что у симбирской многодетной матери в апреле рождается румяное, как с октябрятской звездочки, очередное дитя, с пеленок мечтаю?щее о выступлении на броневичке. И в том же году, но в Воронеже, в октябре, на улице Большой Дворянской, - рождается противоположный по гороскопу мальчик, тоже литератор, тоже умрет бездетным, но первым русским лауреатом Нобелевской премии по литературе; и погребен будет, в отличие от революционного сверстника, свое?временно. Хоть и в Париже, поскольку не возлюбил "окаянные дни", спроворенные нашему народу симбир?ским малышом. Вы обращали внимание на даты жизни Бунина?..

И вот сидите вы на облачке, и бешено крутится под вашим объективом бесстрастная история, а звуки ея сливаются в монотонный вой, в котором тонут одинокие личные вскрики. И грохот взрыва Храма Христа Спасителя, и перестук молотков его возрождения - будто одномоментные.

Вы - ангел с крепкими нервами, но любопытный. Иногда вы уменьшаете скорость прокрутки и даже берете крупные планы, для сугубого отчета. Медленно, чтоб вгляделись, входящая (17 июля 1918 года) в тела Царевен сталь в Ипатьевском подвале вдруг продолжается плавным, как в масло, ходом кумулятивного снаряда сквозь белобетонную стену Дома, похожего на корабль (4 октября 1993 года), и кровь обоих событий стекает в одну реку, бежит к морям, восходит с водой к облакам, и идут потом обжигающие дожди прямо на головы и ладошки вновь и вновь рождающихся младенцев, участь коих на пленке тоже написана, но не всем пока известна.

Когда вам невмоготу трагическое, вы ускоренно снимаете забавное: вот энергичный великан режет боярам бороды и сам лично рвет им здоровые зубы - коллекционер, понимаете ли. А чуть не пять минут спустя он же, изрядно забронзовевший и сверхъестественно вытянувшийся, - торчит из Москва-реки с выпученными глазами, будто наказанный за цирюльно-зубные услуги Отечеству, и символизирует демократию.

Вот бегает дворовый мальчик, в салазки Жучку посадив; а вот сытые столичные дети покушаются на самоубийство, когда на экранчике японского брелока умирает сверхкапризный электронный питомец. (В этом месте моя дочь сказала: "Ой, да нажали бы на кнопку новая жизнь - и все дела!")

Словом, вы поняли, о какой ангельской деятельно?сти я вам тут фантазирую. Список исторических видеокадров можно цитировать вечно, но у меня есть еще два, которых у вас нет, а они нужны обществу для раздумья. Может быть, безрезультатного.

С ноября 1993 года я тружусь в прямом эфире уникальной всероссийской радиостанции, деятельность которой целиком построена на непосредственном живом разговоре со слушателями. Ведущий плюс какой-нибудь умный гость беседуют на какую-нибудь актуальную (с точки зрения ведущего) тему, а народ сидит дома, внимает, и чуть что - звонит в студию. Звукорежиссер выводит звонки в прямой эфир без цензуры. Какой вопрос пришел - такой и прозвучит на всю страну. Гостю что - ответил как сумел и ушел. А ведущий все это впитывает и переваривает по нескольку часов в неделю. Поначалу я была в полном восторге от этой работы. Какая прямая связь! А какая обратная! А какие вдумчивые у нас люди! Какие образованные, добрые, внимательные, как рвутся к правде, и вообще как явно не оскудела земля!..

Тогда, в 1993-м, слово "патриотизм" только-только выходило из очередного подполья. Всеобщая популярность у этого слова была еще впереди, и мне не составляло труда одним только его произнесением в эфире вызывать бурный восторг народа. Мои передачи, например, по родной истории - одним своим появлением вызывали горячую волну слушательского чувства, которое я, грешная, даже принимала за лично ко мне обращенное. По случаю я делала и экономические передачи, и философ?ские, и всякие, даже про религию, и все было очень мило.

Шли годы. У беспортошного патриотизма появились деньги и оракулы. И когда они купили нашу радиостанцию, мне вдруг захотелось переместиться в какую-нибудь новую для меня тематическую нишу. Ведь дело сделано, почему-то решила я: всем разрешено Родину любить. Говорить о патриотизме научились, словосочетание "эта страна" дискредитировано, любую правду неси хоть каждый день, хоть сто порций. Как я радовалась, как любила своих понятливых, умных, добрых, честных, душевных соотечественников! Я была уверена, что народ - хорошее слово. Я словно забыла, после каких обстоятельств судьба закинула меня на радио.

Мне захотелось, ну скажем, романсов. Любви. Сча?стья. Радости.

Открыла передачу "Рассказывают Музы". Песни, пляски, художественные выставки, культур-мультур, живем, ребята. Два-три выпуска прошли: "...спасибо, очень интересная программа, побольше бы таких". Месяц проходит - и тут вдруг начинается!

"Вы что, ведущая, не видите, как плохо живут пенсио?неры (военные, молодежь, беременные, дошкольники, девственные, неграждане, настоящие рабочие, медсес?тры, подлинные ветераны, которые с идеалами, которые без идеалов, христиане, мусульмане, сельчане, горожане, мерт?вые на кладбищах, эмбрионы во чревах и в пробирках и так далее...)? Вы на чью мельницу воду льете? Какие такие радости?"

Стоп, думаю я. Попала. Отвечаю в эфире: "Да я про любовь с вами поговорить хочу! В том числе к Родине!"

"Какая любовь?! - кричат те же самые слушатели, некогда восторженные, очень любящие передачи и статьи про патриотизм. - Денег не платят, а вы про что?!"

В этот момент ангел с видеокамерой, я полагаю, должен был приостановиться на моем лице, чтобы зафиксировать "особое выражение". Человек, которого внезапно побьет карманник, только что сперевший у него кошелек, удивится: отчего карманник не убежал с добычей, а драться полез? А воришка, оказывается, оттого подрался, что не носи с собой денег в кошельке, не вводи в искушение!..

С тех пор как у русского патриотизма появились платные адепты нового призыва, я перестала быть "самой популярной ведущей радиостанции" и перекочевала в "самые непонятные, аполитичные, и вообще все это подозрительно...". Один слушатель даже сказал мне: "Вас ангажировали попы..."

Мама родная! - однажды захотелось крикнуть мне, когда внутри пятидесятиминутной передачи о цыганском пении шесть из десяти слушательских звонков протранслировали следующее: "А скажите, уважаемый гость и вы, как вас там, ведущая, чем цыгане от евреев отличаются?"

На март 1998 года ситуация дошла до полного идиотизма.

Если я скажу в прямом эфире: "Весенним днем, неподалеку от старинного парка, в березовой роще..." - в ответ недоуменное молчание и напряженное ожидание.

Если я скажу: "Весенним днем, неподалеку от старой шахты, в березовой роще..." - в ответ я немедленно услышу из обоих эфирных телефонов, ядовито, на всю страну, чтоб мне стыдно стало: "Такие, как вы, страну и развалили! Мало вас... это самое... Шахтерам и другим хорошим людям денег не платят, а вы про березки, про весну какую-то!.." Обещали приехать ко мне в "Останкино". Точнее, за мной - разобраться.

Вот так. Я не преувеличиваю. Та часть населения, которая ни на йоту не "перестроилась", которая не поступилась ни единым своим клише, оказалась именно в таком душевном состоянии. (Хотела написать - "в таком интеллектуальном", но воздержалась.) Очень крепко любит Родину эта часть населения. Но деньги и свою гордыню, свое год от года раздувающееся мученическое Я - гораздо больше. Страна обманутых вкладчиков - в широчайшем смысле слова. Мы дали - а нам? Каяться собираются единицы. Они-то в эфир не звонят, поскольку заняты духовной работой. Они уже начали смутно подозревать, что есть на нас на всех какой-то общий грех, только еще не решили - какой... Да, правительство каждый день долж?но благодарить недовольных за все те антрацитово-черные эманации гнева и ненависти, что выделяются такой огромной страной в таком изобилии. За то, что память о героическом прошлом навевает недовольным мысль об обязательно светлом будущем. Ведь пока люди в унынии иль в ярости, они наиболее управляемы. А раздобревшие официальные патриоты, не успевшие поменять лексикон, только и научились что руки в брюки на богатый манер засовывать. В упор не видят, что не "экономиче?ские реформы" скомпрометированы, а любовь к Родине.

История - субъективна по определению. Самое демагогическое, что довелось мне услышать из уст знатоков и любителей истории, это сверкающий всеми гранями лжи тезис: "Надо знать свое прошлое, чтобы учиться на нем и смотреть в будущее..." Неправда это. Лукавство. Опиум для народа. Я поняла это только теперь, прозаведовав отделом истории всероссий?ской радиостанции, у живого микрофона, несколько лет. Пока история льстит вашему подсознанию, вы ее просто обожаете...

...Ангел с видеокамерой вовсю развлекается, он бесплотен и не вмешивается. Но думает обо мне примерно следующее: "Задыхаешься, журналюга, от собственных результатов? Тебе пишут письма с рецептами срочного спасения мира? Тебе не нравятся хриплые, надтреснутые, зажатые голоса тех слушателей радио, которые быст?рее всех дозваниваются в прямой эфир и обещают до?браться до тебя? Очень интересно. А что еще тебе не нравится? Ощущение, что стоишь над обрывом? Пропастью пахнет? Бездна открывается? Распишись и получи". И я с ним уже не спорю, хотя бы потому что самое длинное и самое первое на свете интервью ныне главного коммуниста - сорок машинописных страниц! - написано лично мной и опубликовано в газете еще летом 1992 года. Мне тогда, видите ли, были художественно интересны образы восходящих политических звезд...

Православному человеку ходить в храм естественно. Но во сколько миллионов раз должно обостряться внимание, если в такие минуты оказываешься в храме по подсказке, когда будто за руку приводят, понимая тебя насквозь...

Так вот, появилась в трех метрах от моего места маленькая девочка в белом платочке. Дитя лет трех. Ее мама молилась и как бы не обращала внимания на ребенка. Девочка чистила подсвечники. Поначалу я тоже не обратила внимания на ее занятие, поскольку дитя вело себя так тихо, ровно, скромно, все ей было так привычно, что никому из взрослых не пришло бы в голову обеспокоиться ее передвижениями по храму.

Девочка вынула из-под плоскости канунника металличе?ский прутик, прошлась его острием по всем пустым подсвечникам, после чего большой пушистой кистью смела остатки воска в ладошку и отнесла в специальный ящик поодаль. В тот час на кануннике горели только три свечи за упокой, в остальных подсвечниках не было. В храме шло богослужение, крошечное дитя по-своему проводило это время, никому не мешая и вообще не стремясь быть заметной.

Примерно через полчаса я опять внезапно увидела эту картину: девочка продолжала сосредоточенно чистить большой канунник, тщательно обходя, оберегая три все еще горевшие за упокой свечи. Ее собственное, детское служение было так серьезно и хозяйственно - наверное, так смиренно сажают цветы на могилах давно почивших родственников, - мне трудно передать это ощущение. Чья-то земная жизнь закончилась, чья-то закончится, на кануннике очень много подсвечников. Но когда на ваших глазах их чистит от воска, готовя ко встрече с новыми свечками, такое вот милое несмышленое дитя, по-своему ратующее за чистоту и порядок, - в такие мгновения даже самое смятенное сердце, самая мятущаяся душа должна, обязана что-то понять. Все там будем - но вот с какой совестью...

Вы понимаете?..

(Конец Приложения 5)

Приложение 6

Григорий

Григорий всегда жил один. У него не было ни жены, ни любовницы. Только старая бодренькая матушка, с коей он давно разъехался обычным разменом, и вот остался он наедине со своими скульптурами, формами, фотографиями, картинами, фантазиями, деревянной мебелью собственноручной работы, вечной пылью на подоконниках и вычурными домашними цветами. Он никогда и никому не казался странным, поскольку в обществе появлялся чистым, удобно одетым, говорил немного, но мило. Все охали, ахали, даже плакали, когда видели его художества, справедливо признавали гениальным, покупали охотно, а если зрительница оказывалась целительницей от какой-нибудь редкой конфессии, она немедленно предлагала ему бесплатные сеансы тотального очищения.

Единственное, что он позволял себе во внешности, были длинные твердые квадратные ногти. Довольно-таки страшные.

Григорий пользовался метрополитеном без смущения. Машина? Возможно, однако вряд ли. Или когда-нибудь. Словом, и метро - это неплохо. Хотя по уровню снобизма он должен был ездить на линкольне.

Мы познакомились с ним в конце ХХ века, что симп?томатично. Жить в конце века очень трудно, но некоторым везет: собираются наконец свои люди, свои вещи, складывается котомка, с которой можно перебраться в следующий век. Ловкость требуется необыкновенная, как в турпоходе: чтобы все кружки-ложки были привязаны, одеяло скатано, кеды по ноге. Впрочем, корректно и сравнение с танковым марш-броском и с чем угодно другим трансформационным.

Мужчинам в таковые времена требуются очень точные женщины. И наоборот. И детям - родители. И наоборот. Ну, мне так кажется. Проверить и сравнить - раньше возможности не было, или я не помню. Такие времена последний раз были ровно тысячу лет назад в прямом арифметическом смысле слова. Я не знаю - как перетекало человечество в тысячный год, в одна тысяча первый...

Мне было очень трудно, но хвататься за любые соломинки не хотелось: если уж как встретишь год - так и проведешь, то что говорить о как встретишь век? Тем более о как встретишь тысячелетие?..

Теперь я знаю, как я встретила ночь с 31 декабря 2000-го на 1 января 2001-го. В пяти метрах от входа в отель - Адриатическое море. С балкона видны: слева - Хорватия, справа - Италия. Плавание в бассейне с булькающей морской водой. Смятение чувств в обстановке пятизвездочного отеля, с новыми часами на руке - позолота, сапфировый кристалл на рукояточке подкрутки стрелок. И на банкете, прямо под бой часов наступающего века, нарастающая тревога от чеканных слов случайного соседа справа, московского миллионера: "Я никогда не видел других людей, особенно женщин, обладающих такой степенью внутренней свободы, как вы, Алина..."

У меня тогда, при Григории, было три основных нормальных состояния. Все остальные - промежуточные или подготовительные.

Эти три таковы: русские слова, любимый мужчина и красное вино. Если я не пишу, значит, занята любовью. Если не занята любовью и не пишу, то мной занято красное вино. Если ни то, ни другое, ни третье, значит, я потеряла крышу и умираю.

У Григория репертуар был не шире моего: либо он ваяет (рисует, снимает кино, фотографирует), либо путешествует, либо отдается каким-нибудь новым системам тотального очищения тела.

Дело в том, что когда творческий кризис приходит к талант?ливому человеку, то он страдает, пьет святую воду, некоторые водку, иные ложатся в клинику неврозов, - от каждого по возможностям.

Но когда кризис чего угодно налетает на гения, - это полная труба. (Интересно, как перевести это на англий?ский?) Естественно, труба не только для гения, но и для всех его родных и близких, если таковые еще остались. Поэтому гению еще в детстве приходится выбирать очень узкий поведенческий репертуар в два-три основных занятия, чтобы в случае кризиса не терять времени и сил на поиск клиники неврозов, а мигом соскольз?нуть в соседнее, нормальное для гения поведение. Гений просто обязан всячески упрощать свою систему и сужать канал связи с этим миром, чтобы расширить - с тем миром, который обрек его на участь живого транслятора. Как встретите разностороннего человека, знающего сто языков, играющего на десяти инструментах, вышивающего гладью, увлекающегося лыжами, теннисом, разбирающегося в лошадях, женщинах и редких монетах, - будьте уверены: этот счастливчик - талант. А не гений. Не Григорий.

Конечно, он был чрезвычайно нестабилен в сексе. Получив удовольствие - а получал он сильно, - он как бы призадумывался: а что это мы тут сейчас сделали? Нечто довольно-таки смешное, не правда ли?

По указанной причине рассчитывать на него как на постоянного любовника или, упаси Боже, мужа - было невозможно. А пить с ним красное вино - очень скучно. От первой рюмки любого алкоголя он хотел спать. И засыпал. Даже если глаза его продолжали смотреть, а губы говорить. Да и не люблю я делиться красным вином. На это занятие мне компания не нужна абсолютно.

Но что до моего первого основного дела - тут Григорий был мне очень нужен.

Первое и важнейшее мое дело, как сказано выше, слова. Лучше письменно, однако устно тоже приятно. (Про звериную любовь к радио уже упомянуто.)

У меня плохое зрение. Я ничего не понимаю в живописи. Я в музеях изобразительных искусств - это вы?брошенные деньги. Говорят, мир прекрасен. Может быть. Говорят, художники призваны отобразить это, в чем я не разбираюсь совершенно.

Три года Григорий в самых жестоких формах пропагандировал среди меня то же самое: не думай! И тут еще - циничный плакатик из редакции. Словно ему в помощь. Доходчиво, без кровопролития.

- А что мне делать? Я все время думаю...

- Ну и дура. Редкостная.

- "Не думай"! А что же делать? Да и радио...

- Жизнь научит, - жестко обещает он. - А радио надо бросить.

Потом показывает мне свое новое кино.

Реагируя на видеоживописные кадры, начинаю словами я думаю, что...

- В самом деле? - саркастично уточняет он. - А не пошла бы ты...

Он все-таки отучил меня от думания. Он показывал мне прекрасные картины прекрасного мира, отчего у меня начинали болеть ослепленные его красками глаза, я кидалась к нему на шею и начинала целовать его глаза, которым с каждым днем доверяла все больше и быстрее. Он терпел сколько мог. Затем выставлял за дверь и на полгода прерывал связь.

Он ждал, когда же я перестану думать. Это он так формулировал. Он был убежден, что Бог создал меня для недумания.

(Конец Приложения 6)

Приложение 7

Справка для Степана Фомича

Если бы я и теперь любила тебя, то сказала бы так: друг мой, Степан Фомич, хороший мой добрый друг!

Пусть меня и убивали из-за тебя, у меня это не вызывает сомнений, но все равно - бывшее между нами чудо было прекрасно.

Ты спасал мою жизнь, когда хотел меня. Это весьма практичный подход. Пока я была нужна тебе, ты берег мое физиче?ское тело так же, как свое. Ты подшучивал над всеми моими способностями, кроме способности быть твоей постельной принадлежностью.

Из чумазой развалины, с которой я познакомилась в радиоэфире весной 1994 года, ты к весне 2001 года превратился в холеного, разудалого павиана, жадного до все больших и новейших половых впечатлений. Получай, что ж теперь поделаешь... Каждому - твое. То есть каждой.

От впечатлений, оставленных тобой во мне, тоже, к сожалению, придется спасаться. А я так надеялась, что ты - последний!..

Впрочем, еще на заре флирта ты влегкую и честно рассказал мне, что идешь по жизни, как по вагонам. Поезд летит, а ты педантично изучаешь вагон за вагоном, но, изучив каждый новый, пройдя тщательно, переходишь в следующий, абсолютно выбрасывая из памяти предыдущий. Вплоть до полного безразличия к судьбе оставленного вагона. Да пусть его даже отцепят от поезда! - пусть. Так вот: я ошиблась, приняв эту дешевую демонизацию за самооговор*. Это, оказывается, была правда! Про отцепляемые вагоны.

* В ироническом романе (1973) Степана Фомича есть превосходные строки. Поцитируем:

"На путях стоял поезд. Екклезиаст уже было направился к нему, но тут дорогу ему преградила выбежавшая вслед за ним плачущая Коза. Она слезно начала молить о прощении, клянчила, чтобы Екклезиаст взял ее на поруки, и обещала исправиться. Но Екклезиаст был непреклонен. Конечно, ему было жаль Козу. Но он хорошо разбирался в психологии примитивных женщин и знал, что Козой владеют обывательские мечты: иметь богатого мужа, жить в отдельном хлеву и вволю наедаться квашеной капустой. Ничего этого Екклезиаст Козе предложить в настоящий момент не мог. Поэтому..."

И так далее. Не имея возможности (по дефициту места и терпения) полноценно цитировать роман Степана Фомича, то есть вкупе с его же, авторскими, примечаниями к собственному тексту, исполненными остроумно и ярко, цитируем неполноценно, однако по сути. И делаем это с целью достоверного выявления типического образа в типических обстоятельствах и в его революционном развитии.

Ты хороший человек, умный. Ты купил мне много еды, обуви, одежды, путешествий, напитков и безделушек. Спасибо. Потом ты, правда, убил меня своим гаремом, но я воскресла. И за это спасибо. Ты же не со зла убил. А токмо ввиду обычной похоти к разнообразию. А меня некуда было девать. Меня вокруг тебя было уже слишком много. Даже в загсе побывали. Совсем спятили... Возможно, у тебя просто интимофобия (модное словцо!) и склонность к эмоциональному расщеплению?

Так что в Судный день, когда тебя обо мне спросят, можешь предъявить эту страницу из моей книги в качестве официальной справки, что на переходе из второго тысячелетия Рождества Христова в третье ты морально и материально поддерживал в течение нескольких лет русскую писательницу имярек, переживавшую духовный, душевный, физический, социальный, профессиональный, творческий и мировоззренческий кризисы. И что писательница вовек не забудет твоей милостыни. Как ты говоришь: деньги есть - ума не надо!

А если на Суде спросят, почему прекратил подачу милостыни, смело дай полный и правильный ответ, а именно: что в твоем собственном юношеском романе, неопубликованном, эта ситуация уже была прописана, и что ты и сам с усам по прорицательской части, и что нет сил видеть, как женщина пишет книги прямо на глазах у влюбленного в нее мужчины! А если пишет - значит, кризисы могут повториться. И сколько можно носить на руках одну и ту же писательницу!..

Можешь смело настучать на меня во всех красках: и про курение, которого ты терпеть не мог, и про алкоголь, к которому у тебя и без меня особое отношение...

Лепи что хочешь. На памятник ты себе заработал: я тебя простила.

Вот и скажи это Богу.

(Окончание Приложения 7)

Приложение 8

Фрагмент чужого романа

Выше мы уже упоминали ирониче?ский роман (1973) "Екклезиаст, Солдат Судьбы" Степана Фомича, цитируемый здесь вследствие обнаружения его рукописи в шкафу у Алины.

Вот еще один фрагмент:

"Только он попробовал стронуться с места, как почувствовал, что кто-то стоит у него на ноге и гладит его пузо своей головой. Он посмотрел вниз и увидел девчушку с соломенными волосами, причем извивающимися в самых причудливых изгибах. Он деликатно намекнул ей, что хотя ее вес не является, конечно, гибельным для его ноги, но тем не менее ему будет не совсем удобно передвигаться, если дама и впредь будет стоять на его цыпочках. Девчушка страшно смутилась и, зардевшись, застенчиво пролепетала: "Без очков я ничего не вижу, а в очках ничего не соображаю". Екклезиаст посоветовал ей носить очки. Он сразу догадался, что при этом варианте потери человечества будут ничтожны. Девчушка намотала совет Екклезиаста на ус и тут же надела лорнет. Она всегда следовала советам тех, с кем разговаривала только что. Порой следующий же разговор мог заставить девчушку изменить свое мнение по тому или иному во?просу в диаметрально противоположную сторону. Но на этот раз никто не стал отговаривать ее от ношения очков, ибо все гости сознавали правоту Екклезиаста... Вскоре она, которая теперь все видела, подбежала к Екклезиасту, трогательно поблагодарила его, крепко пожала руку и, убегая, задорно крикнула..."

(Окончание Приложения 8)

Приложение 9

Сон

Представляешь, Анна, мне приснился сон. Будто сидим мы с профессором в прекрасном саду на качелях и беседуем. Очень добродушно, ласково - так, как никогда не беседовали. Так, словно не было ни зловещего контракта, ни моей бурной биографии, от которой я пыталась отделаться с помощью сочинительства, - вот ничего. Просто беседа двух вежливых людей разных поколений. И я ему, как старшему и умнейшему, поверяю свои самые заветные сомнения, страдания, задумки, а он терпеливо слушает и бережно отвечает. Умом не играет и меня не заставляет. Просто говорим и говорим, так хорошо, как мне всю жизнь мечталось с кем-нибудь поговорить - и не удавалось.

Да, вот еще что: в этом саду, где мы разговаривали, росли высокие сосны с красными стволами. Прямые, как струны, и даже чуть звенят, напевают нам свои вечные мелодии, взятые прямо с неба, в которое опущены их запредельные пушистые темно-зеленые кроны.

А внизу, вокруг нас - цветы. Ромашки, ромашки, только ромашки. Они тоже берут музыку белыми пальчиками и передают по стебелькам земле. И когда наши ноги касаются земли - мы ведь на качелях, - мы прикасаемся к переданной ромашками музыке. А когда взлетаем - то слышнее небесная мелодия, через сосны...

Дивный сад! Чудесный сон! В нем хотелось оставаться вечно. Мы говорили очень долго, но я все запомнила. Особенно хорошо было наше ровное дружелюбие. Никакой ненависти. Мы совсем другие. Нет вражды. Только нежное, благополучное общение - в радость.

Он спросил:

- Вам здесь нравится?

- В старинной советской киносказке "Золушка" именно так начинает беседу принц...

- А девушка отвечает ему: "Очень!"

- Да...

- Вы больше не будете пытаться писать книги?

- Откуда мне знать... Все от Бога.

- Правильно. Наверное, вы и прежде знали это.

- Я никогда не торопилась. Ведь я десятилетиями ждала, когда во мне прозвучит команда, придет приказ. Когда отступать будет некуда. Ждала и жила. А уж потом, когда переполнилась словами до краев, не выдержала напряжения и...

- Вы говорите об этом с затаенной печалью.

- Да. Вы правы... В России женщине быть писателем и одновременно женщиной - невозможно.

- Почему, как вы думаете?

- О, тут очень много причин. Вы заскучаете, пока я все перечислю...

- Не волнуйтесь, Алина, не заскучаю. В этом саду не скучают. И наше время неограниченно.

- Что же, начну с банальных причин, потом перейду к сущностным. Из простейших первейшая - бытовая. Наша традиция все еще толкает женщину к очагу, хотя после изобретения газо- и электропроводов поддерживать можно только метафизический очаг. Любой мужчина до сих пор машинально, бессознательно, не нарочно, не из вредности, а просто так, из генетической памяти - ждет, что борщ ему сварит женщина. Хотя когда речь заходит о кулинарии как об искусстве, все охотно соглашаются, что лучшие повара на свете все-таки мужчины. Особенно охотно с этим тезисом соглашаются сами мужчины. Редкие исключения не в счет. А мне некогда варить.

- А в моей клинике - повариха. Хорошая жен?щина.

- Романов не пишет?

- Нет, конечно.

- Вот видите!

- Алинушка, вы говорите глупости. Особенно про борщ. Вы прекрасно готовите еду и с большой радостью продемонстрировали бы это кому-нибудь. Может быть, от банальностей сразу к сущностному, а?

- Пожалуй. Все мужчины, как верующие, так и неверующие, с удовольствием цитируют да убоится жена мужа... Как вы думаете, это надолго?

- Надолго. Примерно до Второго Пришествия.

- Ну вот. Что делать?

- А что хотите...

- Как это - что хочу? Да мало что я захочу!

- Алина, вы, кроме своих, еще чьи-нибудь книжки читали в этой жизни?

- Бывало.

- Знаете, что на русском камушке написано было? Ну на том, который перед витязем лежал на перекрестке? То бишь на распутье.

- Знаю. Туда пойдешь, сюда пойдешь. И так далее.

- Вот и выбирайте.

- Пыталась. Хочу к Богу, иду в Храм, начинаю плакать. И знаете - от чего? А у меня вся душа переворачивается, когда я слышу, как какая-нибудь бабушка гладит младенчика по головке. И умиляется, сердечная. И у нее - и у него - слезки! Я кричать хочу! Я ненавижу эту хлюпающую, сопливую стилистику!.. Да та же бабушка меня сколько раз из Храма выставляла со злобной рожей, ругая мой наряд или походку, или еще что-нибудь...

- А вы, сударыня, дура. И переворачивается у вас не душа, а голова. Да эти уменьшительно-ласкательные суффиксы, от которых вас трясет, в православных текстах эти малюсенькие суффиксы являются кодом, это охранная грамота чуда, их абсолютно нельзя адекватно перевести на иностранные языки, это же сигналы для своих! Это, если хотите, сакральные суффиксы. А в Храм лучше ходить в приличествующей одежде. И не нападайте на суффиксы. Не выйдет. Они, слава Богу, сильнее вас.

- Правда?.. - Мне раньше никогда не приходило в голову такое решение моих нравственно-стилистических проблем.

- Правда, Алина, - с облегчением вздохнул профессор.

- Так почему этот код не доходит до меня?

- Значит, вы из другого отряда...

- Вы имеете в виду - как в школьной биологии - тип, класс, отряд, семейство, род, вид?

- Нет, другое. Отдохните...

А потом он почему-то взял меня на руки, как ребенка, и покачал. И я - странно - поместилась у него на руках, как будто он большой, а я маленькая, и мне стало так уютно-уютно. Словно есть неразрешимые вопросы, профессор позволяет мне говорить о них, но вот, дескать, именно сейчас, в этом саду, поспи на моих руках, буйная головушка, а с отрядом твоим попозже разберемся.

И сад вокруг нас дышит. И сосны звенят, и ромашки поют.

Там же, во сне, я заснула у него на руках.

Это очень мягко, нежно, приятно - спать во сне. Морфей с двойным дном... Он баюкает меня, все наладилось, ненависть испарилась, мысли утихомирились, душа успокоилась. Звучит голос - родной-родной. Напевает, навевает. И вдруг говорит:

- А вы помните, Алинушка, что такое POS-материалы? Вы знаете рекламную лексику?

- Помню, знаю, - сквозь сон отвечаю я, ничуть не удивляясь повороту разговора.

- Хочу предложить вам новый ход рассуждений. Это я уже про вашу нестерпимую любовь к Степану Фомичу.

- Буду рада, - бормочу я, надеясь на целительную новизну.

- Прежде всего договоримся о терминах. POS-материалы, по-английски point of sales, есть средства офор?мления мест продаж, задача которых повысить продажи какого-либо конкретного товара или группы товаров в данной торговой точке, мотивирующие потребителя совершить покупку "здесь и сейчас". Вы согласны с формулировкой?

- Я работала в рекламе. Согласна. Это еще и сопутствующие изделия, свита основного товара. "Короля играет свита"...

- Вот и посмотрите на дело с такой стороны. Берем просто мужчину. Берем? - улыбается профессор.

- Ну, берем...

- Он просто человек, голый под любой одеждой. Он, возможно, добрый, хороший, даже прекрасный, но вы этого еще не знаете. Что он должен сделать, чтобы вы узнали, каков он?

- Он может сам сказать мне об этом, - предполагаю я.

- Правильно. А чтобы подкрепить свои слова, он для убедительности надевает хороший костюм, качественные часы, окружает себя элегантными предметами, делает вам шикарные подарки и так далее. Все это - для обычной женщины - его личные POS-материалы. Чтобы она здесь и сейчас была покорена. Реклама. Просто реклама.

- Хороший товар сам себя хвалит... - бормочу я, не желая такого поворота применительно к Степану Фомичу. - Он не соблазнял меня подарками. Более того - он был жадина. А костюмчик поначалу вообще был из рук вон. Это потом все такое стало!.. Отменное.

- Ну... потом! Потом-то и началось самое интересное. Обнаружив, что вы можете пригодиться ему не на одну ночь, а подольше, он, предположим, решил закрепить успех и блеснуть своим миром. Как внешним, так и внутренним... И блеснул. А потом устал. Ваш восторг, видимо, перестал быть достаточно искренним. Вы решили, что в принципе всего этого достойны. Он же так не думал изначально. Просто реклама. Ну как?

- Нормально. Пусть реклама. Но убивать меня не следовало.

- А может, от вас никак иначе нельзя было избавиться? Может, вы просто надоели ему. Приелось. Вот зачем вы, например, занимались его домашним хозяйством, а? Надо было празд?ники устраивать, а не рубашки стирать. Вы погубили его своей будничностью. Вы! Дама с наиредчайшей фантазией! Как же вы посмели так пасть в его глазах?

- Вы мой врач, а не его адвокат, - напоминаю я профес?сору.

- Вот я и не понимаю: вы то нападаете на него, романы пишете, а то вдруг лично защищаете.

- Я? Защищаю?! - Тут я проснулась, во сне, и посмотрела доктору в насмешливые глаза.

- Конечно. Вы же не хотите другого повелителя. Вы делаете Степану Фомичу такую рекламу, что он может теперь до гробовой доски спать спокойно. И даже после гробовой доски. А ведь он, как я понимаю, трус и пустышка. Хотя, конечно, интеллектуал, интеллектуал! Его интеллект - тоже его пиоэс. И многие еще попадутся, вы не одна такая будете.

- Ах, профессор, какое мне дело до многих... В конце концов, моими пиоэсами были мои умения, например, стирать, мыть посуду... Всего-навсего. Вы правы, к сожалению. Меня убить мало было...

- Точно. И еще. А любить? Вы умели любить его без его пиоэсов? Или вы были ослеплены, услаждены, покорены - и расслабились, сели на шею и поехали?

- Да, пожалуй. Села и поехала. Отстаньте, доктор. Если я когда-нибудь полюблю другого мужчину, я постараюсь не писать о нем романов. Уговорили вы меня.

- А этот - все-таки будете дописывать?

- Буду.

- Постараюсь все-таки не допустить этого безобразия, - пообещал профессор.

- Мужская солидарность? - спросила я.

- Житейская мудрость. Ну спите, ладно, спите, что-нибудь придумаем...

Я опять задремала - во сне, а сквозь дрему процитировала профессору еще кусок из иронического романа (1973) Степана Фомича "Екклезиаст, Солдат Судьбы":

"От всего прочитанного у Екклезиаста стало плохо с сердцем. В царившем безмолвии он услышал, как щелкнул, разорвавшись, миокард, и догадался, что это конец... Какой-то остряк, очевидно, перепутав Екклезиаста с кем-то другим, начертал на кресте эпитафию: "Погиб под паровым катком истории"..."

Профессор прослушал цитату, усмехнулся и попросил меня онеметь и обеспамятеть. По голове погладил. И очень медленно проговорил мне цитату из Флорен?ского:

"...есть два рода образов: переход через границу миров, соответствующий восхождению или вхождению в горнее, и переход нисхождения долу. Образы же первого - это отброшенные одежды дневной суеты, накипь души, которой нет места в ином мире, вообще - духовно неустроенные элементы нашего существа, тогда как образы нисхождения - это выкристаллизовавшийся на границе миров опыт мистической жизни. За?блуждается и вводит в заблуждение, когда под видом художества художник дает нам все то, что возникает в нем при подымающем его вдохновении, раз только это образы восхождения: нам нужны предутренние сны его, приносящие прохладу вечной лазури, а то, другое, есть психологизм и сырье, как бы ни действовали они сильно и как бы ни были искусно и вкусно разработаны".

* * *

Я вспомнила, что с детства знала эти строки из "Иконостаса" наизусть, даже в свой дневник выписала их - красными чернилами. Как я могла так глубоко и надолго забыть это, самое главное?..

Чудесный был сон.

(Окончание Приложения 9)

Приложение 10

Москвичи, предки Анны

Анна расцвела, вспоминая старинные московские картины. Кружевные детали быта сохранились в ее душе прочно, как драгоценные мушки в янтаре. Но что в древних панорамах было ее собственное, а что рассказали бабушки-кумушки в раннем детстве, тут уж было не разобрать, да и не надо.

- Мне было и хорошо, и страшно одновременно, когда мама показывала мне краешек своего венчального платья. Вид на платье со стороны был таков, словно оно в нашем дубовом гардеробе стоит на страже. Караульное платье... Мама никогда не выводила этого часового из гардероба целиком. Только тронет, бывало, рукав или подол, помнет в пальцах, подтянет к глазам и словно сама не верит, что эта воздушная, чуть кремовая от темноты, прекрасная вещь - ее собственность.

В раннем детстве я не понимала ее трепета перед венчальным платьем, полагая, что ей тревожно за его ветхость. Позже я узнала, что никакой ветхости и в помине не было, а очень прочные ткани этого платья при всей своей легкости могли бы выдержать сотню венчальных обрядов. А расспросить с подробностями не решалась, особенно после внезапной смерти моего отца от отравления рыбой.

Только подростком, уже учась в хореографическом училище, вся насквозь пропитанная восторгом движения, упоенная своими успехами, я отвлеклась от матери, от всех проблем семьи вообще - только балет, балет, балет! И надо же так повернуться чувствам, что именно в этот период мама, наконец, захотела поговорить со мной, поделиться воспоминаниями! Может быть, она решила, что я выросла изрядно, и уж если я готовлюсь на открытой сцене прилюдно изображать человеческие эмоции, то неплохо бы мне узнать о них что-нибудь заранее.

У меня же как на грех совсем не было времени. Занятия каждый день, голова кругом, даже пальцы не болели, мне все легче и легче давались уроки, - это была первая в жизни эйфория, переходящая в самовлюбленность! Представляю, каким чудовищем я казалась моей скромной, почти застенчивой маме, нелепо овдовевшей в расцвете лет...

Так или иначе, она захворала. Говорили, что ничего особенного, но лежать ей приходилось часто - и дома, и в больницах. Все никак не могли врачи справиться с каким-то ее женским воспалением. Дело кончилось операцией, и только тут меня дернуло: она же в опасности! Она не жаловалась, но я-то где была? Почему даже по?дробностей не вызнавала у нее, ведь родная мать моя!

Словом, я поняла, что слишком заплясалась. По счастью, меня поняли преподаватели училища, мне удалось побегать к матери в больницу, а ей наконец удалось поговорить с собственной дочерью.

И знаешь, с чего она начала? Не с истории платья, вообще не с отца моего. А со своего деда, Алексея Ивановича. И эта история, мягкая, смиренная, рассказанная тихим-тихим голосом, в больнице, белыми от слабости губами, эта история почему-то стала фундаментом, на котором мне еще много лет удавалось держаться. Ну, пока я не сорвалась в свою возлюбленную гордыню вторично...

Родился он в феврале 1877 года неподалеку от станции Крюково, куда его отец был переведен настоятелем церкви. По окончании семинарии и Московской духовной академии получил назначение заместителем директора духовной семинарии в Твери. Сохранился весьма представительный его снимок в служебном фраке. Великолепен!

Алексей Иванович был остроумен, весельчак и первый танцор. Ему ничего не стоило приехать из Твери в Благородное собрание в Москву, на бал, и ночью вы?ехать обратно, чтобы к утру быть на работе.

Какой душевный поворот заставил Алексея Ивановича через два года отказаться от представительной свет?ской должности и принять сан? Да еще поставить условием, чтобы это была не московская, а сельская церковь?

Женился Алексей Иванович на Анне Николаевне К., дочери известного настоятеля церкви Спаса в Наливках, строителя православных церквей в Польше и Финляндии.

Отец Алексей мечтал сплотить прихожан и поднять авторитет священнослужителей, которых одна часть русского общества третировала как малоразвитых, а другая завидовала как мнимым богачам.

Отца Алексея очень уважали, любили, считались с ним. Деревенский священник не мог тогда прожить без хозяйства; после революции у отца Алексея была корова, картофельное поле, огород. И везде он управлялся сам - с помощью сына и двух проворных дочерей-подростков. В проповедях отец Алексей знакомил слушателей с историей церкви, устраивал службы по образцу старинных. Например, всенощную с длинными чтениями и перерывами в службе для отдыха, во время которого пришедшим раздавали хлеб для поддержания сил. Предварительно он знакомил матушку и других развитых прихожан со своими планами, чтобы они поддержали его начинание. Он прекрасно чувствовал трагическую революционность эпохи и провидел будущее свое и прихожан...

Он был сух, высок, рыжеватый, борода в мелких завитках. Юные прихожанки, наблюдавшие за взглядом его грустных проницательных глаз со смеющимися лучиками-морщинками, всегда соблюдали внешнюю почтительность. Однако было и задорное детское любопытство: всегда ли он такой возвышенно-простой, невозмутимо-спокойный - или это его "выходная форма"? Даже многие взрослые поначалу принимали его простоту за показную и пытались охладить пыл прочих, буквально боготворивших его.

В конце концов, все убедились, что служение отца Алексея было искренним и бескорыстным, многие потом публично перед ним извинились.

И в домашней обстановке он был мягким, уверенным руководителем и наставником, обожаемым всей семьей.

Он очень умно ладил с людьми. Например, когда в 1921 году в деревню явилась комиссия из города - изымать церковные ценности, он нашел свой подход к безбожникам. Вся комиссия была очень молода и самонадеянна; к своей работе она допустила только настоятеля (то есть отца Алексея) и старосту. Молодчики брали инвентарные книги и сами решали - что взять себе, а что оставить храму. Решали просто: храму всего оставлять по одному предмету. Серебряные оклады с икон сняли как сделанные в ХIХ веке, то есть не представляющие художественной ценности.

Видя аппетиты и компетентность прибывших, мудрый отец Алексей уговорил комиссию принять серебро - ложки, монеты - по весу... И молодые люди согласились, хотя во многих других случаях подобные комиссии ни за что не брали предлагаемое в обмен серебро, предпочитая отнять и изломать именно церковную утварь.

И пока матушка Анна Николаевна собирала свои семейные ложки (но их не хватило) и пока отец Алексей рассылал доверенных к знакомым, в щедрости которых он не сомневался, комиссию накормили обедом и они успели поиграть в футбол на лужке перед церковью. Расстались мирно.

Популярность отца Алексея с годами возрастала, и это, конечно, раздражало районных деятелей, а чинимые ими утеснения (лишение картофельного поля, доли в деревенском покосе и так далее) только увеличивали всеобщее сочувствие и уважение к нему.

В 1929 году исполнилось 25-летие его служения в селе. Он был награжден митрой и не удержался от устройства торжества при ее вручении: депутации с поздравлениями приехали со всей округи. А перед тем было поднятие колокола. Отец Алексей привез его из Москвы из подлежавшей сносу церкви, несмотря на увещевания его друга-юриста, бывшего однокашника по семинарии - не надо слишком громко звонить в таковые историче?ские моменты, когда "колокольный звон" не одобряется.

В те праздничные дни районные коммунистиче?ские власти и разработали тщательно обдуманный план: как избавиться от популярного, всеми любимого священника.

Как-то осенним вечером 1930 года при возвращении домой отца Алексея в кустах раздался выстрел, воспринятый им как нападение на него. Хотя отец Алексей шел в полном одиночестве, а о нападении сам он ночью никому, конечно, не сообщил, - наутро о происшествии чудом узнали все заинтересованные лица. Тут надо вернуться немного назад.

Незадолго до того в деревне по соседству появился присланный из города избач. Он, как водится, принялся ухаживать за деревенскими девицами, что закономерно обозлило местных парней. Избача два раза подстерегли и отколотили. Вот этим-то и воспользовались начальники: отца Алексея обвинили в подстрекательстве к убийству, а провокационный выстрел выдали за подтверждение. Утром провели обыск у отца Алексея. Ни ружья, ни следов никаких, конечно, не нашли, однако арестовали (по интуиции, так сказать) и в начале 1931 года выслали на вольное поселение под Архангельск на реку Пинегу валить лес. Оттуда его перевели в 1932 году на другой лесопункт, где сконцентрировали высланное духовенство работать на сплаве и распиловке.

Там отец Алексей подружился со своим напарником, тоже священником, и они поселились в комнатушке при домике, отведенном группе монахинь, которые стряпали и ухаживали за батюшками. Тут они могли в дружном единомыслии, плотно занавесив окна и заперев двери - шепотом, чтобы не услышали посторонние, петь праздничные службы и особенно - Великой Страстной недели и Пасхи. И так внутренняя жизнь не обрывалась. А в поддержку жизни телесной - дочери слали посылки. Правда, не все доходили до отца; например, очень нужные ему и с трудом приобретенные сапоги до адресата не дошли.

В начале 1930-х годов, когда проводилась кампания по паспортизации, матушку Анну Николаевну с детьми лишили московского областного паспорта и, чтобы окончательно очистить Московскую область от засоряющих ее элементов, отобрали у нее дом и имущество. Изгнанные на все четыре стороны элементы, к счастью, нашли временный приют в Москве у родственников и знакомых, где они мыкались до 1934 года, когда отца Алексея освободили - без права проживания в Москов?ской области. Он получил назначение в одну отдаленную сель?скую церковь, древнюю, деревянную, закрытую из-за ареста священника.

Там отец Алексей прежде всего занялся ремонтом, и сейчас же вокруг него сплотился коллектив единодумцев.

Четыре года, прожитые с семьей, в покое, почти на опушке огромного леса, где водились и грибы, и ягоды, и медведи, и волки, - были последними в свободной жизни этого исключительного по своей цельности человека.

16 февраля 1938 года его вызвали в райцентр "для проверки паспорта", арестовали, и он исчез в безмолвии и неизвестности. Когда впоследствии Анна Николаевна подняла вопрос и получила реабилитацию Алексея Ивановича "за отсутствием состава преступления", искали и перебирали документы и списки и наконец сообщили ей не место его смерти, а только дату - 20 января 1943 года.

У Алексея Ивановича были дети, судьбы которых сложились по-разному - в полном соответствии с тягостными обстоятельствами эпохи: сын публично отрекся, старшая дочь тоже, но младшая, которая к моменту высылки отца Алексея еще училась в школе, наотрез отказалась позориться, она не отреклась, чем и обеспечила себе и невозможность учиться в институте, и неустроенность служебную, и все прочее.

Она была превосходная мастерица, портниха - золотые руки, и это спасало ее в лихие времена. После войны она вышла замуж за священника, чудом вернувшегося из концлагеря, родила дочь и сына - и вскоре овдовела.

Ее дочь с детства любила читать, постоянно расспрашивала мать обо всем церковном и даже мечтала о жизни в монастыре или хотя бы при монастыре. Это, Алина, и есть моя родная мама, та, у которой в шкафу жило священное для нее венчальное платье.

Так вот где начинается загадка. Когда мой отец скоропостижно и страшно умер от отравления, а мать заболела и попала на операцию, ей посоветовали родить еще одного ребенка. Мама сдержанно напомнила врачу, что она вдова с двумя детьми. Но врач не смутился таковой отповедью, а сказал маме, что если ей угодно поднять уже имеющихся детей, то лучше всего родить третьего.

Мама вернулась из больницы домой, я - в хореографиче?ское училище, брат подумывал о летном училище, и мы на какое-то время отвлеклись от ее проблем. Времена настали более просторные, и наличие у нас реабилитированных предков-священников не имело значения для наших перспектив. Мы готовились к большому плаванию и ничего не видели вокруг себя. Как ослепли-оглохли.

Поразительно, но мы действительно не заметили, как в самом начале 1980-х годов мама очень располнела, потом куда-то исчезла на пару недель, мы чуть с ума не сошли, а тут и она появилась, резко похудевшая, почерневшая, необычайно молчаливая. На вопросы отвечала какой-то бессмыслицей, часто лежала уставившись в потолок, читала только Библию. Однажды утром мы обнаружили, что она не проснулась.

Было вскрытие, и мы с изумлением узнали, что недавно она рожала, причем трудно. И никаких следов новорожденного младенца найти не удалось. Нашли врача, давшего ей достопамятный совет оздоровиться третьими родами, но он даже вспомнить толком не мог свою пациентку. Я тайком сбегала к знакомой гадалке, та что-то пошептала, побледнела и сказала мне одно: родилась девочка. Где она, в чем дело, кто отец, - ничего не ответила мне гадалка. Сказала, что "не видит". Временное выпадение ясновидения.

Я ей, конечно, не поверила, но делать нечего. Так и живу, с хорошей памятью о прадедушке Алексее Ивановиче, с горем по рано усопшим родителям и с чудовищной загадкой о судьбе неведомой девочки, моей сестренки...

- Анна, ты спрашивала у нашего профессора что-нибудь о своей пропавшей сестренке? - Алина встревожилась, будто приблизившись к какой-то разгадке.

- Да, конечно, он же в самом начале долго разговаривал со мной о семье, о предках. Я очень надеялась на его подсказки, но он ответил, что узнать про сестренку я пока не смогу. Я должна пройти у него курс обучающего лечения - тут ты все знаешь, - а по результатам, может быть, он и разыщет для меня какую-нибудь информацию, если это будет полезно. Я очень жду этого дня и боюсь, что он передумает...

- Вот оно что... - сказала Алина. - Вот оно.

И подумала: "Я знаю твою сестренку..."

(Окончание Приложения 10)

От автора

Неужели дочитали?

Спасибо.

А теперь на секунду вернитесь к началу, на страницу 3.

Простите.

Content

Черникова Елена Вячеславовна
Скажи это Богу

Пролог

Глава восьмая

Эпилог