М. В. Швецов

Химера и антихимера

(беседы по философии эволюции)

Кладу сей труд к стопам моей мамы

Швецовой (урождённой Конюховой) Валентины Александровны

Чтение для молодых голов, начавших

образование на биологических

и медицинских факультетах, изучивших

основы официального дарвинизма и

решивших, что это неинтересно,

поскольку всё уже открыто

Пермь

1992

Введение

Теория Дарвина задаётся целью объяснить механически происхождение целесообразностей в организмах.

Мы же считаем способность к целесообразным реакциям за основное свойство организма. Выяснять происхождение целесообразностей приходится не эволюционному учению, а той дисциплине, которая возьмётся рассуждать о происхождении живого.

Вопрос этот, по нашему убеждению, метафизический. Жизнь, воля, душа, абсолютная истина – всё это вещи трансцендентные, познание сущности коих наука дать не в состоянии. Откуда и как произошла жизнь, мы не знаем, но осуществляется она на основе закономерностей, как и всё, происходящее в природе.

Л.С. Берг

Генетики стараются подгонять эволюцию к генам, вместо того, чтобы подгонять гены к эволюции.

Генри Ф. Осборн

Мои беседы не будут походить на те, которые вы слушали раньше. Каковы же особенности этой книги?

Во-первых, она написана человеком, которого нельзя считать в полной мере специалистом по вопросам эволюции, как мы привыкли называть таковым или практикующего на участке врача или выпускника политехнической школы, работающего в заводском цехе. Моя дорога, которая начиналась как тропа молодого иммунолога, на середине своей протяжённости заставила остановиться и обнаружила почти безграничный мир эволюции. Многие из тех, кто вышел на этот простор сразу из лесных дебрей студенческой учёности и посвятил всю жизнь познанию эволюции, в конце карьеры огорчением вынуждены будут сказать, что не знают, что изучали, а раз так, то «существует ли эволюция вообще?»

Судьба же вывела меня на иммунологическую тропинку. И я проделал путь от отрицания заслуг Дарвина к утверждению его частичной правоты и пониманию механизмов недарвиновской эволюции, тем подтверждая диалектику развития Логоса: отрицая – утверждаем.

Во-вторых, большинство университетских курсов написаны не для того, чтобы их понимали, но обязательно следовали им как единственно верному взгляду и подходу. Вот этот самый подход, который называют материалистическим, и есть та страшная сила, убивающая живое в любой старой и новой науке. Особенно это опасно для свежих наук, которые появились как всплеск идеи, но должны задыхаться и гибнуть под тяжестью реакционного материализма. То, что принято называть материализмом, есть на самом деле верноподданническое служение власть имущей идее, которая угрюмо настаивает на том, что факты правят миром, а не их закономерность. Если псевдоматериализм ограничивает пути нашего познания, то советский эволюционизм-дарвинизм превратил учение о жизни в учение о смерти. От советского дарвинизма веет холодом бюрократизма, потому что он считался плодом развития мысли сталинских академиков, для которых признать, что на фактах не лежит ответственность за истину, значило подписать себе смертный приговор. И они приговорили гипотезу эволюции…Любая наука питается идеями, а не их марксистско-ленинскими истоками. Лишь идеи, которые не боятся быть неправильно истолкованными материалистами, оставляют след и на облике самого материализма.

В-третьих, многие университетские курсы до смешного необъективны. Хотя авторы называют себя материалистами, претендующими на первосортную объективность, тем не менее они не способны честно отражать скромные заслуги отсталых советских наук, а всячески их раздувают. Зато корифеям русской и зарубежной науки, генераторам идей приписывается легкомысленность вкупе с заблуждениями.

Великий русский философ П. Флоренский писал, что память – это дорога к истине, что память – это «творчество мыслительное и, скажем более, единственное творчество, присущее мысли, ибо фантазия, - как известно, - есть только вид памяти, а предвидение будущаго – тоже не более как память… [Память] – это сознание во Времени символов вечности» («Столп и утверждение истины»). Могут ли учёные, забывшие своих великих предков или даже участвовавшие в их уничтожении, рассчитывать на благосклонность богини мудрости Минервы? В лучшем случае, их удостоит внимания собственная жена, такая же земная и меркантильная. И потому наши беседы не будут содержать в себе застенчивого упоминания о «близоруких» предшественниках, но мы познание эволюции будем вести на трудах и мыслях великих эволюционистов с первой до последней главы, помня о том, что всё положительное в советском дарвинизме – плод внимательного, но лукавого изучения предков.

В-четвёртых, я не могу согласиться с теми, кто называет дарвинизм наукой. Любая наука стоит на своих основаниях, которые называют законами. У дарвинизма нет своих законов, которые бы удовлетворяли всех исследователей. Но дарвинизм и не ремесло, как медицина, которая заимствует для своего развития открытия чужих наук. Мне думается, что учение об эволюции – это ветвь философии, вплотную занимающейся проблемами жизни.

Для многих, наверное, будет неожиданностью, что во Франции, на родине Ламарка, среди эволюционистов немалую часть составляют представители ламаркизма. И если для советских учёных, питомцев «корифея всех времён и народов» Сталина, это было проявлением близорукости или ослеплённости буржуазной науки, то при внимательном отношении к взглядам ламаркистов даже начинающий учёный и студент должны понять то, чего очень боится материалистическая наука. Оказывается, что одни и те же факты приводят специалистов к различным выводам. И эти выводы зависят от многих априорных моментов: от очерёдности поступления фактов, от индивидуальной особенности исследователя, от предсуществующей гипотезы. Хотелось бы обратить внимание на последнее положение. Оно очень важно для изуродованного нашей школой сознания. Материалисты отличаются тем, что любят ставить последнюю точку, и никому не удавалось через неё перепрыгнуть (разве что, уехав за границу). Вместе с тем в Евангелии от Иоанна есть такая первая строка: «В начале было Слово». Никакие ухищрения не способны замазать исконное значение великого откровения. Слово, несмотря на стремление завалить его делом, обладает великой силой, способной не только творить, но даже разрушать природные инстинкты (А.Н. Уайтхед. «Наука и современный мир», избр. работы по филос., М: Прогресс, 1990).Откровения Иоанна должны быть руководством в научном поиске. Поэтому мы и вспомнили о них. Тот же Уайтхед писал в работе «Приключения идей»: «Систематическое мышление не может прогрессировать. Не используя некоторых общих рабочих гипотез со специальной сферой приложения. Такие гипотезы направляют наблюдения и помогают оценить значение фактов различного типа. Короче говоря, они предписывают некоторый метод. Пытаться творчески мыслить, не опираясь на явно сформулированную теорию, значит попасть под власть дедовских концепций».

Априорное суждение открывает перспективы видения. Человек способен не замечать множество явлений и фактов до тех пор. Пока не появится их ожидание, оформленное новой гипотезой или теорией. Как знать, если бы не создал Мальтус своей теории народонаселения до Дарвина то, возможно, не догадался бы последний, что случаи гибели менее приспособленных есть результат именно борьбы, а не злого рока. Этот момент хочется подчеркнуть особо, потому что официальная наука, успокоенная отсутствием свободного доступа к источникам, могла уверять начинающих биологов, что перенесение борьбы за существование в природе на человеческое общество есть ошибка Дарвина.

Нет, это не ошибка, а исходный пункт его наблюдений. Ну, а борьба в обществе, она никуда не исчезает, а проявляется тем сильнее, чем больше умаляются нравственные компоненты человеческого существования. Мы сами являемся свидетелями того, как тела людские, отдавшие душу любимому государству, лишаются разума и впадают в членовредительство.

В-пятых, в России ныне принято называть дарвинизмом учение об эволюции. Такая предопределённость в отношении эволюционной теории не оставляет большого выбора сторонникам другой эволюции, например, ламаркистской. Основной труд Дарвина «Происхождение видов» при жизни автора выдержал шесть переизданий. И нелегко было читателям этих книг, когда они узнавали, что Дарвин в очередной раз отказывается от своих положений, выдвигает новые. Дарвин в первом издании иной, чем в шестом – он тоже эволюционировал. Так, в одном из последних изданий своего труда он писал, что периоды времени, в течение которых вид претерпевает изменения, вероятнее всего, короче тех периодов, когда он остаётся неизменным. Такого не встретишь в первых изданиях. Не осталось отчётливого представления у потомков о его воззрениях на наследование приобретённых признаков. Дарвин соглашался с гипотезой Ламарка о наследовании приобретённых признаков, хотя она не имела для него первостепенного значения, как для Ламарка.

Уоллес, соавтор теории естественного отбора, считавший себя дарвинистом, тем не менее критиковал Дарвина за поддержку гипотезы Ламарка. Советская же наука от безудержной поддержки гипотезы наследуемости при наличии многочисленных экспериментальных подтверждений перешла к факту умолчания или доказательству противного и неприятия инакомыслия. Снова провозглашена единственно верная линия в биологии на основании достижений генетики, которая, как определено, имеет теснейшую связь с дарвинизмом. Нередко вопросы структуры генов приравниваются к вопросам управления их работой. Французский учёный Грассэ (Grasse,1962) отмечает, что «ловкая операция», в результате которой дарвинизм объединился с генетикой и экологией в современном синтезе, привела к созданию хотя и «логически приемлемой», но не объясняющей многих фактов теории. «Как только, - отмечает Грассэ, - мы сопоставляем друг с другом сопряжённые по времени их возникновения адаптации, развивавшие, с одной стороны, локомоторные качества травоядных млекопитающих, отдалявших их от хищника, и с другой стороны, адаптации развития пахучих желёз, приближавших их к хищникам, видимость правильности их селективного объяснения по отдельности «испаряется».

Петроградский учёный А.А. Любищев (1890 – 1972), очутившийся из-за катастрофических демократических неурядиц в Пермском периоде своего творчества, писал в статье «Понятие эволюции и кризис эволюционизма» («Изв. Биол. НИИ и Биол. станции при Пермском гос. университете», 1925, т. 4, Вып. 4, с. 137 – 153): «Дарвинизм и разные школы псевдоламаркизма (механоламаркизм, психоламаркизм) являются, по существу, эпигенетическими направлениями, что давно было отмечено Данилевским. Как правильно отмечает Соболев, Дарвин пожал там, где не посеял и приобрёл славу основателя эволюционизма, не будучи эволюционистом. Если поэтому понимать эволюцию как противоположность эпигенеза, то можно сказать, что эволюционизм переживал жесточайший кризис как раз во времена почти неограниченного дарвинизма…»

Подобные замечания должны подсказать читателю, что в беседах мы не намерены специально касаться генетических аспектов эволюции. Генетические проблемы необычайно сложны, и погружение в них чревато потерей главной линии повествования. Наверное, вам известно, что чем глубже ищешь, тем больше теряешь перспективу горизонта. Поэтому вопросы генетики, которые развивают близорукость у любознательных, мы оставим в компетенции последователей Ф. Добржанского и Н. Дубинина. Впрочем, в части обсуждения разных теорий эволюции вопросы генетики будут затрагиваться, но, в основном, в плане усмотрения пассивной сохраняющей роли генов.

Стоит сказать, что сам Дарвин не видел в законах Менделя опоры своей теории.

В-шестых, мы не будем пережёвывать известное, кочующее из учебника в учебник. А сознательно выберем из литературы то, что вызывает положительные эмоции радости познания. Это основное условие запоминания и стимуляции собственной творческой активности. Надеюсь, что выражение «коровьих» глаз, возникающее при чтении официальных учебников дарвинизма, сменится человеческим блеском. Это и значит, что проснётся душа и породит те замечательные новые идеи, на которые не способно реакционное сознание…

Выбор только интересного обрекает меня на известную узость повествования. Здесь имеют явное преимущество профессиональные биологи. Но я и не собирался отбирать у них хлеб. У меня другие задачи. Помимо важнейших исторических сведений наше внимание среди эволюционных вопросов будут занимать прежде всего те, которые позволят применить для их понимания иммунологические подходы.

Более ста лет науке об иммунитете, но становится не по себе от мысли, что отрасль, которая располагает универсальными и уникальными сведениями для познания живого, осталась в стороне от столбовой дороги эволюции. Наверное, в этом виноват сам XX-й век. Век стрессов и страстей. которые губят лимфоидную систему.

В-седьмых, автор предполагает, что читатель уже познакомился с официальным дарвинизмом. Поэтому в повествовании будет больше внимания уделено тем трансформистам и антидарвинистам, о которых в советских учебниках сообщают мелким «ругательным» шрифтом. И автор будет вполне удовлетворён, если читателем не будут приняты даже его собственные концепции, но запомнятся идеи и заслуги инакомыслящих эволюционистов. Беда советского дарвинизма и принесённых ему в жертву студентов-медиков и биологов, не говоря уже о биологии как таковой, – это отсутствие инакомыслия. Наша биология давно проповедует принцип: «Жую – значит существую», вместо того, который и есть подлинная жизнь: «Мыслю – значит живу».

В-последних, автор этой небольшой книжки работает в Перми. Поэтому пусть не удивляется московский и курский читатель, что в тексте наряду с трудами известных российских учёных приводятся сведения о пермских биологах и трудах, посвящённых исследованию Урала… На этой земле тоже жили пророки. Пришло время вспомнить об этом. Итак, в дорогу Памяти и Жизни…

Беседа 1.

Что такое «вид»?

Хотя материалистическая наука, взращенная советской действительностью, претендует на истину в последней инстанции и «ответила» на все неясные вопросы биологии, тем не менее к заключениям официальной науки мы придем значительно позднее, а поговорим о тех сомнениях и неясностях, которыми полна философия эволюции, но которые двигали ее на протяжении столетий по направлению к истине, которая все же тем быстрее убегала, чем ближе к ней пытались подойти.

В эпоху сомнений и существования живой науки ответить на этот вопрос однозначно никому не удавалось. Да и можно ли рассчитывать на удачу? Попыток делалось множество, различные определения держались какое-то время в науке, но постепенно они переставали удовлетворять новое поколение исследователей. Чтобы судить о том, насколько шатки и неустойчивы все эти попытки дать всеохватывающее и не подлежащее никаким лжетолкованиям определение «вида», достаточно будет указать на следующий характерный факт.

Э. Геккель написал прекрасную монографию об известковых губках. Это классический труд, автор которого поставил себе цель дать обстоятельную классификацию известковых губок. И что же оказалось? Геккель чистосердечно признался, что из этих животных можно составить и 21, и 111, и 289, и наконец, 591 «вид», смотря по желанию классификатора и тем правилам, которыми он руководствуется при составлении своих классификаций. Сначала решили, что «видом» нужно считать совокупность животных или растений, сходных между собой в существенных признаках. Но внешняя разница между полами бывает нередко настолько резкая, что неопытный классификатор, руководствующийся в своих определениях внешними признаками, может отнести самца и самку одного и того же вида животных к двум различным видам, а то и родам.

Впрочем, не только новички в деле классификации, но и опытные представители науки ошибались в своих определениях и ошибались только потому, что классифицировали на основании внешних признаков. В работе В.В. Лункевича («Основы жизни» в двух томах, 1910, Санкт-Петербург) приводятся такие сведения: «Кювье думал, что главным, «существенным» признаком, на основании которого классифицируются птицы, нужно считать их клювы: по величине и форме клюва птицы разбиваются на отдельные классы, семейства, роды и виды. Идя по пути, начертанному Кювье, мы должны будем самца и самку одного и того же вида новозеландской птицы (Neomorpha) отнести не то что к различным видам, а к различным семействам, так как самцы этой птицы имеют клюв прямой и сравнительно небольшой, а у самки он вдвое больше и загибается серпом».

Но в природе есть и такое сложное явление, как «полиморфные» виды – это пчелы, термиты, муравьи. Какой бы вид муравьев вы не взяли, всегда в нем вы найдете крылатых самцов, затем несколько отличающихся от них крылатых самок и бескрылых рабочих.

Вряд ли более состоятельным является то определение, которое было дано еще Бюффоном. Этот выдающийся для своего времени натуралист говорил: «Вид есть не что иное, как непрерывный, последовательный ряд особей, сходных между собой и повторяющихся в потомстве». То же самое, только несколько иначе, утверждал Кювье. По его мнению, видом нужно считать собрание всех органических существ, произошедших друг от друга или от общих родителей, и сходных с последними настолько, насколько они сходны между собой.

Все особи данного вида происходят от одного родоначальника, или точнее – от одной пары «родоначальников» - таков сокровенный смысл всех вышеназванных определений вида. Вместе с тем вряд ли будет ошибкой утверждение о том, что попытки дать точное определение вида исходят из концепции неизменяемости видов. Ведь если стоять на позиции изменяемости признаков и видов, то все попытки такого определения должны потерпеть фиаско. Многие сторонники трансформизма, начиная с самого Ламарка, обосновали позицию, что «видов» вообще в природе нет, что «вид» это полезная выдумка нашей фантазии. «В живой природе есть животные и растения более или менее сходные между собой, и сходство это обусловливается вовсе не тем, что они якобы относятся к одному постоянному замкнутому виду. Сходство это покоится на родственных отношениях (родственных по происхождению) как между современными организмами, так и между организмами вымершими». (В.В. Лункевич «Основы жизни»).

Дав большую свободу слову предшественников, обратимся наконец и к официальной науке. В учебнике для университетов А.В. Яблокова и А.Г. Юсуфова «Эволюционное учение» (М: Высшая школа, 1981) читаем: «…стр.191. Вид – это совокупность особей, обладающих общими морфологическими признаками и объединенных возможностью скрещивания друг с другом; формирующих систему популяций, которые образуют общий (сплошной или частично разорванный) ареал; в природных условиях виды отделены друг от друга практически полной биологической изоляцией (нескрещиваемостью)».

Но там же есть и такое стратегическое направление в изучении эволюционных процессов: «стр.9… Цель эволюционного учения – выявление закономерностей развития органического мира для последующего управления этим процессом».

Это одно из самых страшных следствий развития материалистической науки – поняв причины, схватиться за рычаг управления. Но человек уже много раз доказывал самому себе, что он не умеет управлять и вряд ли этому научится. Попытки такого управления есть и в науке и в технике. Эра антибиотиков в СССР заканчивается эрой всеобщей заболеваемости. Эра ядерных реакторов сменяется эрой вырождения человечества. Но так устроен человек, что познание имеет конечной целью управление. И спасибо природе, что не дает она познать себя до конца и не даст. И это единственная надежда выживания человечества.

Начиная разговор о сложнейших вопросах развития жизни, давайте договоримся, что марксизм-ленинизм не будет для нас путеводной звездой, как не будет он и фундаментом. Он больше напоминает глиняные ноги колосса-Жизни, хотя и этого для него много. Пусть уж марксизм-ленинизм будет тем, чем является всегда – искусственным препятствием на пути любой свободной мысли и свободного дела. Пусть официальные академические структуры изучают все еще не прочитанную до конца «Диалектику природы», ну, а нам в путешествии пригодятся другие книги, прежде всего те, которые способны отрезвить человека после его восьмидесятилетнего сна и восстановить попранную справедливость. И начнем с «Опытов философских, социальных и литературных (1900 – 1906)» Николая Бердяева (С. – Петербург, изд. М.В. Пирожкова, 1907). Давно пора переиздать эти труды, чтобы они смогли, наконец, заменить катехизис марксизма на столе начинающего биолога и медика. Вот несколько пространных цитат, которые и будут поддерживать тонус всего нашего повествования:

«Книга Энгельса «Анти – Дюринг» имеет значительный исторический интерес, но сейчас искать в ней сколько-нибудь удовлетворяющего миропонимания и поучения было бы просто смешно. Книга эта не соответствует современной социальной действительности, грубо противоречит современным настроениям и исканиям…

Диалектика всегда есть идеально - логический процесс, она возможна только при разуме…

Или исторический процесс есть процесс диалектический, - самораскрытие идеи, и тогда в нем есть неумолимая внутренняя логика, или это есть процесс материалистический, и тогда в нем нет никакой логики, никакой разумности, а один только хаос… Очевидно мировой процесс может быть признан диалектическим только при идеалистическом учении о тождестве бытия и мышления, когда бытие понимается, как идея, как Логос. Тогда только мировой процесс может истолковываться, как диалектическое самораскрытие идеи, тогда только в мировом Логосе совпадают законы бытия с законами логики…

Энгельс, конечно, эмпирик, и считает опыт единственным источником знания, но приходит ли в голову один роковой вопрос…: чем гарантируется разумность опыта, делающая мир закономерным, на чем зиждется уверенность, что в опыте не будет нам дано что-нибудь необычайное, переходящее все пределы? Никакой разумности нам не надо, скажут г.г. позитивисты и материалисты. Нет, простите г.г., вам-то разумность нужнее, чем кому бы то ни было, иначе черт знает что может произойти, может произойти чудо, и вы этого ни за что не потерпите, да и никакой научный прогноз не будет возможен, вам ли обойтись без закономерности. И все позитивисты, а тем более материалисты свято и беззаветно верят в рациональность опыта, в некоторую разумность мирового процесса, в логику вещей. Все у них по закону, все в границах, а «закон» ведь всегда от разума, и все они чистейшие рационалисты, но и сознательные. У кантианца все оказывается в порядке и нельзя ждать никаких чудес, потому что разум законодательствует над опытом. Но материалист ведь не имеет права делать какие-то бы ни было предписания опыту и должен ежесекундно ждать самых неприятных неожиданностей от материального хаоса, создающего наш опыт, - единственную нашу пищу. Но материалист легко выходит из этой трагедии, для самоутешения он уверовал в рациональность опыта, в разумность материи, в логику хода вещей…

Диалектический материалист верит, что материальное социальное развитие протекает по рациональной схеме, словом, что в веществе мира есть разум, на который можно положиться, как на каменную гору… Марксизм верит, что основа мира и исторического процесса едина, что вся множественность подчинена этой единой основе и из нея выводится, что все индивидуальное призрачно. А почему не предположить, что бытие иррационально и множественно, почему хоть на секунду не предположить? Право же для этого очень много эмпирических оснований. Может быть, в мире много безумия, может быть, только индивидуальное реально, и не одно, а несколько начал скрывают тайну мироздания, может быть, развитие совершается без всяких схем, может быть, в опыте явится нам что-нибудь чудесное и необычайное. Во все это скорее можно поверить, чем в рационалистически-монистическую систему марксизма…

В катехизисе заключается знаменитое учение о скачке из царства необходимости в царство свободы… Тут, может быть, скрывается своеобразная романтика марксизма, но теория, прикрывающая романтические чаяния свободы, очень сера и в философском отношении слаба. Как постигнуть тайну превращения необходимости в свободу, если не было даже потенции свободы, каким образом материя создает дух? Свободу хотят химическим путем приготовить в реторте, но мы от такой свободы отказываемся и не верим в нее. И Энгельс, и марксисты, и эволюционисты, и кантианцы не догадываются, что может быть еще учение о свободе, как творческой, созидающей силе, без которой никогда не совершится желанного освобождения… Скачок допустим только при том предположении, что свобода, как творческая мощь, заложена в природе мира, в природе человека. Я бы даже сказал, что необходимость есть продукт свободы, что необходимость есть только чуждая для нас свобода…

Истинная теория развития должна будет посчитаться с тайной индивидуального и должна будет признать изначальность качеств. Уже существует сильное движение против дарвинизма, потому что дарвинизм упустил из виду внутренний творческий момент развития…Наряду с тенденцией монистической, которая пыталась единодержавно властвовать, пробивается тенденция плюралистическая, которой, может быть, принадлежит будущее и в науке, и в философии, после того как она освободится от некоторых грехов рационализма. Опыт ведь плюралистичен и нам, может быть, нужно построить новый идеал знания, теснее сближающий нас с живым и индивидуальным…

Монизм есть чисто рационалистическая «предпосылка», основанная на том, что будто бы единство природы разума создает единство природы мира, навязывает ему это единство. Монистическая тенденция существует в мышлении, но отсюда ведь никак нельзя заключить о монистичности бытия. Философская драма Энгельса заключается в противоестественном соединении материализма с рационализмом, и это драма обычная, потому что материализм не имеет логического права быть рационалистическим, и вместе с тем он всегда рационалистичен. В этом бессмысленность и невозможность материализма.… С падением монистической «предпосылки» падает и теория перехода количества в качество…»

Прежде чем начать об эволюции жизни на Земле, давайте поговорим о жизни вообще. Конечно, вопрос этот едва ли проще вопроса о виде. Советские биологи официального направления любят цитировать Энгельса с его знаменитой фразой: «Жизнь есть способ существования белковых тел». Но священный пыл марксистского божка не способен удовлетворить и вопроса пытливого студента, который не видит никакой жизни в сыром яичном белке, например, помещенном в стакан при 37 градусах. Даже если бы современный Энгельс подгреб под себя все достижения новой науки, вряд ли после его обобщений мы поняли, что такое жизнь. Жизнь нельзя определить из фактов, жизнь сама определяет факты. И жизнь надо искать в проявлениях духа. Но об этом позднее, а сейчас давайте разглядим подходы к этой проблеме.

Много поколений исследователей пытались дать достаточно исчерпывающее определение жизни, иногда оно было слишком широким, иногда очень узким. Как бы то ни было, даже в неудачных определениях содержится больше информации о живом, чем в определении Энгельса. Сейчас старых авторов трудно найти даже в центральных библиотеках, поэтому воспользуемся для обзора проблемы сведениями из сочинений Герберта Спенсера «Основания биологии» (1870, Санктъ-Петербургъ, издание Н.П. Полякова).

Шеллинг считал, что жизнь есть стремление к индивидуализации. Это определение устраивает меня больше других, в том числе и спенсеровского, хотя и было подвергнуто им критике «… потому, что оно относится не столько к функциональным изменениям, составляющим жизнь, сколько к структурным изменениям тех агрегатов материи , которые обнаруживают жизнь».

Вот определение Ришерана: «Жизнь есть совокупность явлений, следующих одно за другим в течение ограниченного времени, в организованном теле». По мнению Спенсера, «оно не выдерживает критики, так как оно одинаково применимо и к разрушению, которое следует за смертью. Ведь разрушение также «совокупность явлений, следующих одно за другим в течение ограниченного времени, в организованном теле».

«Жизнь – по определению Де-Бленвиля – есть двойное внутреннее движение соединения и разложения, вместе общее и непрерывное». Это понятие в некоторых отношениях слишком узко, в других слишком широко. С одной стороны, выражая то, что физиологи называют растительной жизнью, оно исключает нервное и мышечное отравления, - два класса жизненных явлений, наиболее выдающихся и характеристических. С другой стороны, оно описывает не только процессы и дисинтеграции, происходящие в живом теле, но и процессы, совершающиеся в гальванической батарее; и гальваническая батарея обнаруживает «двоякое внутреннее движение соединения и разложения, вместе общее и непрерывное».

В другом месте я сам предложил определить жизнь как «координацию действий»; я и теперь склоняюсь в пользу этого определения, как соответствующего факта с достаточной точностью. Оно включает все органические изменения и внутренностей, и членов, и мозга. Оно исключает всю большую массу неорганических изменений, вовсе не проявляющих координации или проявляющих ее в очень малой степени. Делая координацию отличительною особенностью жизненности, мое определение влечет за собой две истины, а именно, что остановка координации есть смерть и неполная координация есть болезнь. Сверх того оно гармонирует с нашими обыкновенными понятиями о жизни в ее различных градациях: организмы, которые мы причисляем к низшим по их степени жизни, проявляют мало координаций действий; восходя же от этих организмов к человеку, мы видим, что замечаемое повышение степени жизни соответствует увеличению пределов и сложности координации. Но, подобно другим, и это определение включает слишком много, потому что и о Солнечной Системе с ее правильно повторяющимися движениями и самоуравновешивающимися пертурбациями можно сказать, что она обнаруживает координацию действий. И как бы ни казалось основательно соображение, что, в отвлечении, движения планет и спутников входят в понятие о жизни так же справедливо, как изменения, совершающиеся в неподвижном не чувствующем семени, однако должно признать, что эти движения чужды общепринятому понятию о жизни, которое требуется здесь формулировать».

В конце своих рассуждений Спенсер выбирает такое определение жизни: «Жизнь есть сочетание разнородных изменений, вместе одновременных и последовательных, в соответствии с внешними сосуществованиями и последовательностями, или беспрерывное приспособление внутренних отношений к отношениям внешним».

После завершения образования выпускник советского университета очень быстро понимает разницу между полученными сведениями (не всегда претендующими на знание) и проблемами научной или практической деятельности. И тогда наиболее пытливые, любопытные и тревожные люди становятся философами. Но уже растрачено время… годы в университете – это и есть срок, отпущенный для формирования философского уровня видения, и потому все те сомнения и принципиальность наших предшественников должны быть ценнее и образовательнее, чем утверждения официальной науки.

Думается, что дать определение жизни так же трудно, как нелегко увидеть Бога. Те, кому удалось, знают правду и о сущности живого. Ну, а мне все-таки нравится определение Шеллинга – Жизнь есть стремление к индивидуальности. И вот почему. Есть в организме важнейшая система, лимфоидная. Ей принадлежит функция сохранения постоянства внутренней среды. Это проявляется в защите от нападения микробов, в отторжении чужеродных тканей, в регуляции дифференцировки и размножения тканей; т.е. лимфоидная система не только регулирует рост и развитие особи, но и сохраняет её индивидуальность. В случае утраты иммунитета (СПИД, облучение, старение) наша индивидуальность превращается в бактериальную множественность, означающую утрату собственного существования. Потому Жизнь по Шеллингу соответствует и моим ожиданиям. С небольшим добавлением я дал бы такое определение: «Жизнь – это самоуправляемое сохранение индивидуальности посредством смены приоритетов в развитии».

Не хочется ограничиваться одними определениями. Университетский кругозор предполагает обращение и к источникам идеи. Поэтому давайте почитаем Шеллинга: «Если вегетация заключается в постоянном раскислении (восстановлении), то жизненный процесс, напротив, состоит в непрерывном окислении; при этом не следует забывать, что растительность и жизнь состоят только в самом процессе – поэтому предметом особого исследования является выяснение того, какими средствами она достигает того, чтобы, например, в теле животного, пока оно живет, никогда не возникал конечный продукт; ибо совершенно очевидно, что жизнь состоит в непрерывном становлении и что каждый продукт мертв. Этим объясняется и колебания природы между различными целями – достигнуть равновесия противоположных начал и вместе с тем сохранить дуализм (в котором только и сохраняется она сама); в этом колебании природы (при этом продукт никогда не достигается), собственно, и обретает свое длящееся пребывание каждое одушевленное существо… Верх бессмыслицы в философии утверждать, что жизнь есть свойство материи, противопоставляя всеобщему закону инертности то, что нам все-таки известно в качестве исключения из этого правила,- одушевленную материю… Мы утверждаем, что материя сама есть только продукт противоположных сил… Жизнь не есть свойство или продукт животной материи, напротив, материя есть продукт жизни… Существенное во всех вещах (которые не суть просто явления, а в бесконечной последовательности ступеней приближается к индивидуальности) есть жизнь; акцидентальное – лишь характер их жизни, и даже мертвое в природе не мертво само по себе, а есть лишь угасшая жизнь. Следовательно, причина жизни должна бы существовать раньше материи, которая (не живет, а) оживлена, и искать саму эту причину также следует не в оживленной матери, а вне ее… Химический процесс никогда не бывает непрерывным и … конечное восстановление покоя в каждом химическом процессе свидетельствует о том, что он был, собственно говоря, лишь стремление к установлению равновесия. Следовательно, вы должны сначала объяснить, каким образом и посредством чего природа сохраняет в животном теле постоянно нарушаемое равновесие, посредством чего она препятствует восстановлению равновесия, почему все время сохраняется процесс и никогда не достигается продукт. Обо всем этом до сих пор, по-видимому, не задумывалось… Положительное начало жизни не может быть свойственно одному индивидууму, оно распространено во всем творении и проникает каждое отдельное существо, как общее дыхание природы… Все многообразие жизни во всем творении заключено в единстве положительного начала всех существ и в различии отрицательных начал в каждом отдельном существе… Начало поддерживает непрерывность в неорганической и органической природе и связывает всю природу во всеобщий организм, мы вновь узнаем в нем ту сущность, которую древняя философия, прозревая, приветствовала в качестве общей души природы и которую некоторые физики того времени считали единственной с формирующим и созидающим эфиром (составляющим основу благороднейших творений природы)».

Давайте обратимся к работам наших великих современников. И прежде всего к книге Питера и Джин Медаваров («Наука о живом», М.: Мир, 1983). Питер по специальности иммунолог, является первооткрывателем иммунологической толерантности. В зрелую пору своей творческой деятельности он пришел к идее рассказать о живом и об эволюции органического мира. В предисловии к книге можно узнать, что авторы «… глубоко благодарны тем научным учреждениям и фондам, которые обеспечивали условия, способствовавшие написанию...книги, особенно Аспеновскому институту по изучению человека (штат Колорадо) и прелестному приюту Рокфелеровского фонда на горном склоне над озером Комо-вилле Сербеллоне».

Автор книги, которую вы сейчас читаете, не испытал удовольствия быть обласканным разными фондами; более того, не было даже компьютера для работы, поэтому приходилось обращаться с просьбами о компьютере и к школьному товарищу, и в школу, где учится сын, и к учёному секретарю НИИ экологии, и в медицинский институт (за помощь им низкий поклон). Писал урывками: то после работы, то вместо работы. И дело все таки шло...

Но обратимся к книге Медаваров «Фредерик Гоуленд Хопкинс, отец английской биохимии, даже сказал в 1913 году на съезде британской ассоциации содействия развитию науки, что жизнь «есть выражение особого динамического равновесия в полифазной системе». Этот взгляд словно бы получил некоторое подкрепление, когда благодаря работам английского физика Джона Десмонда Бернала и других ученых было установлено существование «жидких кристаллов» - то есть подчинение растворов законам кристаллической структуры. Теперь, однако, уже никто не считает, что химия коллоидов представляет собой особый вид химии — что коллоиды обладают свойствами, отличными от тех, которые следует отличать от растворов, содержащих очень большие молекулы, часто несущие электрические заряды... Нередко приходится сталкиваться с довольно наивным предположением, что, поскольку процесс развития и эволюции подразумевает увеличение видимого порядка, значит, живые организмы ухитряются в каком-то смысле обойти или обмануть второй закон термодинамики. Хотя на самом деле живые организмы ему все же подчиняются, в определенном смысле можно сказать, что они смеются над его духом, если не над буквой, - ведь эволюция и развитие обычно сопровождаются увеличением упорядоченности и сложности. Однако не следует заходить в этом утверждении слишком далеко, поскольку увеличение видимой сложности в процессе развития частично является своего рода картированием одной формы порядка в другой — переходом генетической информации, содержащейся в нуклеиновых кислотах хромосом, в иную форму порядка, воплощенную в специфических белках, ферментах, а также в структурах организма. В любом случае второй закон термодинамики приложим только к замкнутым системам — к таким, в которых не существует никакого обмена веществом или энергией с внешней средой. А все живые организмы в термодинамическом отношении являются открытыми системами, и происходящее в них увеличение упорядоченности оплачивается общим увеличением беспорядка в их окружении (смотрите великолепную книгу Э.Шредингера «Что такое жизнь? С точки зрения физика», к которой я вас и отсылаю).

Закончить беседу о сущности жизни также хочется цитатой из Медаваров: «Дискуссии на тему... «истинного» значения слов «живой» и «мертвый» показывают, что разговор ведется на очень низком биологическом уровне. Эти слова не имеют никакого реального внутреннего смысла, до которого в конечном счете можно было бы докопаться. Небиолог, употребляя слово «мертвый», подразумевает под ним «прежде живой»; камни он называет мертвыми лишь в переносном смысле и никогда не назовет живыми кристаллы; но он может отличить живую лошадь от мертвой и, более того, припомнить подходящую пословицу, которая опирается на различие».

Авторитет П. Медавара высок, но непривычны его суждения о бессмысленности терминов «жизнь» и «живое». Современный ученый предлагает нам в исследовании жизни идти туда, - не зная куда, и искать то — не зная что. Как выйти несчастному советскому студенту на дорогу разума? Не поможет и всезнающий марксизм-ленинизм. А дорога, между тем, есть. И мы вступаем на нее, вспоминая Иммануила Канта, который писал, что познаются лишь явления вещей, суть же их остается непознаваемой... Наверное, познание сути есть начало собственной смерти.

Беседа 2.

«Все течет, все идет вперед и ничто не останавливается», - говорил две с лишним тысячи лет назад один из величайших философов древности Гераклит. Эмпедокл — другой греческий мудрец, живший в пятом веке до н.э., проповедовал теорию, имеющую некоторое, правда весьма отдаленное, сходство с теорией Дарвина. «Земля, - говорил Эмпедокл, - возникла из хаоса и вскоре покрылась растениями; вслед за ними появились и животные. Однако ни те, ни другие нисколько не подходили на современные нам формы животных и растений. Это были какие-то безобразные, чудовищные создания, вернее даже «обрывки» созданий. Они не могли долго просуществовать на земле и рано или поздно погибали. Им на смену явились другие существа, построенные гармонично и приспособленные к жизни. От них-то и произошли все ныне живущие организмы».

Разве уже в этой философии не проходит мысль об изменчивости организмов, о гибели форм неприспособленных и о торжестве приспособившихся? Позднее подробное воззрение на природу стал распространять римский философ Лукреций, решившийся в своей знаменитой поэме «О природе вещей» дать картину жизни и объяснить те законы, которые управляют ею независимо от вмешательства богов. «Сначала, - говорит Лукреций, - земля одела холмы зеленым ковром, составленным исключительно из трав, и всюду по зеленым полям и лугам брызнули миллионы цветов. Затем ожесточенная борьба завязалась между деревьями, из которых каждое протягивает ветви в воздух... Только позднее земля произвела множество животных, потому что животные не могли же упасть на нее с неба, или растения выйти из пучин моря... В течение первых столетий многие животные необходимо должны были погибнуть, не имея возможности размножаться и продолжать свое существование. Те же, которых мы видим живущими вокруг нас, находят себе защиту в прирожденной хитрости, силе и ловкости...» В этих словах Лукреция просматриваются намеки на учение о борьбе за существование и выживании наиболее приспособленных. Таким образом, уже в древности в умах выдающихся людей носились мысли, получившие развитие в теории Дарвина.

XVIII век нашей эры произвел много теорий, творцы которых должны по справедливости считаться предшественниками Дарвина. Так, в 1749 году в Амстердаме была издана книга с довольно длинным и витиеватым названием «Теллиамед, или беседы индийского философа с французским миссионером об уменьшении моря, об образовании земли, происхождении человека и т.д.» Автором этой книги был некто Де-Малье. Смешны и курьезны подчас рассуждения почтенного Де-Малье, фантастично большинство его аргументов, но, несмотря на это, в книге, которая написана с редким блеском и остроумием, намечена совершенно верная мысль о способности организмов видоизменяться и превращаться в новые организмы.

Вот для примера несколько рассуждений о происхождении растений, а также морских и наземных животных. «В начале земля была покрыта сплошным океаном. Когда часть суши обнажилась, то растения, покрывающие прежде дно морское, превратились в растения наземные. Та же часть постигла и морских животных: очутившись на поверхности вышедшей из-под воды суши, они преобразились в животных наземных. Плавники рыб высыхали на воздухе, трескались и расщеплялись, и дело кончилось тем, что передние плавники превратились в крылья, задние — в ноги, чешуя — в перья, а рыбы — целиком в птицу».

Кстати, так ли уж отличаются эти пророческие мысли от того, что узнают студенты медики или биологи о выходе кистеперой рыбы в глуби веков из океана на сушу. Это хорошо ими воспринимаемое положение заканчивается сведениями о появлении земноводных, в частности, лягушек. Интересно отметить, что вес кистеперых рыб может доходить до 80 кг.

Достойным продолжателем воззрений Де-Малье был Родиг, живший в конце XVIII века. Родиг оказался еще более смелым сторонником теории превращения одних организмов в другие. Он думал, что не только морские животные способны превратиться в наземных, но и наземные, попавшие в воду, могут преобразиться в какое-нибудь животное вроде кита или тюленя.

Как-то странно после Де-Малье и Родига упоминать имена Бюффона, Тревирануса, Канта, Гете. Великий философ, гениальный поэт и знаменитые натуралисты, очень может быть, почувствовали бы себя неловко, очутившись в таком непопулярном обществе. Но суд истории – суд беспристрастный, воздающий каждому по делам – решил иначе. Талантливые дилетанты в области науки, Де-Малье и Родиг, должны иметь право на внимание и благодарность потомства; они по мере своих сил и знаний добросовестно служили тем же идеям, которые нашли себе более серьезных истолкователей в лице Бюффона, Канта, Ламарка, Дарвина. Кто знает, возможно, через несколько столетий некоторые аргументы современного естествознания покажутся нашим потомках такими же поверхностными и наивными, какими кажутся сейчас доводы Де–Малье и Родига.

Из натуралистов XVIII века также выделяется Шарль Бонне (1720-1793), швейцарский естествоиспытатель и философ, заслуживший славу как ученый, открывший деворазмножение (партеногенез) у тли. Бонне считает возможным изменение видов как у растений, так и у животных, но только объясняет происхождение производных видов путем скрещивания и считает в этом отношении бессильным непосредственное влияние внешних условий. В этом отношении взгляд Бонне более роднится с подходом Линнея, чем с теорией «вырождения видов» Бюффона. Он же высказывал идеи о том, что регенерация – одна из форм приспособления некоторых видов животных.

Необходимо воздать должное французскому естествоиспытателю Жоржу Луи Леклерку де Бюффону (1707-1788). Этот необычайно плодовитый ученый, помимо прочих работ, является автором 36-томной «Естественной истории», которую, увы, можно прочитать лишь в подлиннике. За три века своего существования эти труды не издавались на русском языке. Поэтому мы обратимся к авторитету И.И. Мечникова, великого ученого, врача, иммунолога: «Бюффон указывает на примеры влияния приручения и климата на некоторых домашних животных и проходит к выводу, что «вообще влияние пищи более велико и производит более чувствительные результаты у животных, питающихся травою и фруктами; те же, напротив, которые живут только добычей, изменяются менее под влиянием этой причины, нежели под влиянием климата»… Но изменчивость диких животных зависит главным образом от другого фактора. Самки, не меняющие самца в течение всей жизни, дают более сходное между собой потомство;…когда самка меняет несколько самцов, новое поколение представляется более изменчивым. «А так как во всей природе нет ни одного индивидуума, который бы вполне походил на другого, то изменчивость животных тем более, чем больше число детенышей и чем чаще рождаются».

А вот что пишет В.В. Лункевич в «Основах жизни»: «Но Бюффон под конец сильно урезал смелый полет своих мыслей и пришел к мнению, что «виды» хотя и изменчивы, но только в определенных узких пределах. Это уже была, выражаясь вульгарно, «серединка на половинке», которая, как и все вообще неопределенное, колеблющееся и расплывчатое, не могла дать какой-нибудь серьезный толчок дальнейшему развитию научных идей в духе последовательного трансформизма. И, тем не менее, надо признать, что в определенную пору своей научной деятельности Бюффон стал сторонником «превращения видов», и в качестве такового должен быть отнесен к числу предшественников Дарвина…». А вот еще один пассаж из книги В.В. Лункевича. Как похожа ситуация в России в конце прошлого века и ныне. «Патент» на философские построения сегодня имеют только советские академики, ну а ученым, которые не так сильно поднаторели в политических интригах, требуются связи «Наверху» или спецразрешение. Но, как правило, наши академики-материалисты оказываются плохими философами, да и слишком велика опасность уронить честь мундира высказыванием легкомысленных гипотез, «не проверенных горнилом жизни». Потому и обеспечен застой надолго не только философии, дарвинизму, но и самой биологии, потому что пытаются «под факты» подобрать подходящую теорию, чтоб К. Маркс и Ленин не обиделись. Научный поиск приносит гораздо больше плодов, если ученые идут другим путем, а именно: группируют факты под имеющееся гипотетическое построение. Итак, читаем:

«Одно время у нас, в России, - да и на Западе – считалось за правило третировать философию: это было признаком «хорошего тона», это свидетельствовало о принадлежности к наиболее прогрессивной части интеллигентного общества. И доставалось же тогда бедным «метафизикам» всех цветов и запахов! Все, что не укладывалось в рамки «точного», «положительного» знания, получало название «метафизических бредней», высмеивалось и освистывалось с веселым, молодым, преисполненным глубокой веры в науку, задором… Нечего и говорить, что поход против «зарвавшихся» метафизиков» имел вполне достаточное основание и что злостные нападки на «натурфилософию», претендовавшую объяснить все явления природы при помощи одного лишь творческого вдохновения и независимо от опыта и наблюдения, были в то время естественны, необходимы и даже целесообразны. Но… как это почти всегда бывает, нападающие в пылу полемического задора хватили, что называется, через край: вместе с водою…был выплеснут из ванны и ребенок. Прошли десятилетия, страсти поулеглись, и история вновь произнесла свой беспристрастный суд над спорящими сторонами. Оказалось, что в рассуждениях «метафизиков» и «натурфилософов» не все были лишь «бредни»; оказалось, что, например, у величайшего из «метафизиков»…, Канта, и наиболее «фантастичного» из «натурфилософов» Окена, имелись в распоряжении и такие идеи, под которыми не откажется подписаться ни один из представителей «точного знания», как бы далеко ни шли его инстинктивные антипатии к всевозможным «бредням».

Гениальный творец «Общей естественной истории и теории неба», бросивший миру бессмертную идею о происхождении вселенной, Иммануил Кант в различных сочинениях своих высказывал взгляды, которые без колебаний можно поставить на одну доску с некоторыми положениями дарвинизма и эволюционной теории (теория развития). Он настаивал на постоянном развитии высших форм жизни из низших, он доказал происхождение различных «видов» организмов от общих предков, он говорил о родстве человека с его первобытными четвероногими собратьями… Обстоятельное знакомство с фактами сравнительной анатомии – науки еще бедной в то время – приводит Канта к тому выводу, что строение животных свидетельствует о некотором общем плане, из которого путем различных видоизменений могли развиться самые разнообразные «виды» животных. «Эта аналогия форм, - пишет он в «Критике чистого разума». – поскольку они при своем различии соответствуют одному общему прототипу, подкрепляет предположение о действительном родстве их по происхождению от одной общей праматери.» Эта мысль о «родстве по происхождению» всех организмов, эта идея об «общей праматери», тенденция вывести весь органический мир из «бесформенной материи и присущих ей сил» - все это стало достоянием естествознания наших дней. Давайте не будем походить на Ивана, не помнящего родства, и отведем метафизику Канту подобающее ему почетное место в галерее творцов современного научного мировоззрения.

Заметная роль должна принадлежать и Гете. Великий поэт человечества был не только защитником трансформизма, но и написал несколько самостоятельных работ в доказательство этого учения. В 1790 году появилась его «Метаморфоза растений», а в 1819 году «Метаморфоза животных». В этих сочинениях Гете приводит ряд мыслей, которые с течением времени стали общим местом в цикле биологических идей. Сходные мысли рассеяны и в других трудах Гете, посвященных различным вопросам естествознания. «Мы можем смело утверждать, - говорит он в одной из этих работ, - что все наиболее совершенные организмы, к которым причисляются рыбы, амфибии, птицы, млекопитающие, а во главе последних и человек, организованы по одному и тому же первоначальному типу, который только отклоняется в ту или иную сторону в своих наиболее существенных частях и непрерывно совершенствуется и изменяется, благодаря размножению». Принимая во внимание то время и ту, не только научную, но и вообще умственную атмосферу, когда это было сказано, мы должны склонить голову перед духовной мощью и пророческим даром гениального немецкого поэта. Не забывайте, что в это время учение о «постоянстве видов» и о «специальном творении» их считалось непреложной догмой, символом веры естествознания.

Беседа 3.

Жан Батист Пьер Антуан де Моне Ламарк (1744-1829)

Удивительна судьба этого человека: глубокий мыслитель, замечательный ученый, высокодаровитый писатель, идеи которого повторялись и повторяются во всех уголках цивилизованного мира. Ламарк остался непонятым современниками, а учение его служило предметом нескончаемых насмешек и издевательств. Сквозь шоры политизированного дарвинизма смотрят на него и сегодня.

Ламарк едва ли не первый выступил против учения о «неизменяемости видов» с серьезными аргументами в руках и во всеоружии знания своего времени. Но великий Кювье, горячий защитник учения «о постоянстве видов», ополчился против ереси Ламарка. Всеподавлящий авторитет Кювье привлек на его сторону почти всех ученых-натуралистов того времени, за учеными потянулось и все так называемое «образованное общество», и книга Ламарка «Философия зоологии», появившаяся в 1809 году, была отвергнута, а автор ее был удостоен звания праздного фантазера в духе Де-Малье. Между тем, в этой книге было высказано много глубоких мыслей и верных соображений. Правда, нужно все-таки отметить, что некоторые примеры, которыми Ламарк иллюстрировал свои общие положения, были действительно неудачны и вызывают улыбку не только у сторонников так называемого материалистического учения.

Повторим основные принципы гипотезы Ламарка:

1. Жизнь своими собственными силами постоянно стремится увеличить объем всякого живого тела и распространить размеры его частей до предела, полагаемого ей самой.

2. Произведение нового органа в животном теле является результатом появления новой потребности, продолжающей давать себя чувствовать, а также нового движения, порождаемого и поддерживаемого этой потребностью.

3. Развитие органов и сила их действия находятся постоянно в прямом отношении к употреблению этих органов.

4. Все, что было приобретено, намечено или изменено в организации особей в течение хода их жизни, сохраняется при размножении и передается новым поколениям, происходящим от тех, которые претерпели эти изменения.

Сущность этой гипотезы заключается в подтверждаемом ежедневным опытом явлении, что органы увеличиваются вследствие усиленного употребления их (гимнастические упражнения) и уменьшаются от неупотребления.

Гипотезе Ламарка очень много повредила дедуктивная методика ее построения, она потеряла и от невозможности оживить ее, придать ей практическое значение в науке. У Ламарка устанавливаются «законы», «зоологические принципы», «аксиомы», из них делаются выводы, но все это на чисто теоретическом основании. Фактического подкрепления Ламарк не дает даже в тех случаях, когда его можно было бы предоставить.

И.И.Мечников в «Очерке вопроса о происхождении видов» глубоко уважительно писал о гипотезе Ламарка, называя ее теорией: «Высказанный им взгляд и на роль наследственности в передаче приобретенных признаков признается всецело и ныне. Что же касается двух факторов, обуславливающих изменяемость видов, то одному из них, именно усиленному употреблению органов, и теперь приписывается некоторая роль, хотя и несравненно меньшая, чем какую приписывал Ламарк, тогда же как другому фактору – силе прогрессивного развития – одни ученые, как, например, Дарвин, не придают ни малейшего значения, другие же, напротив, отводят главнейшую роль».

Давайте проследим, как Ламарк, например, обосновывал отдельные случаи трансформации. Он утверждал следующее. Длинная шея жирафа возникла благодаря привычке вытягивать ее с целью добраться до зеленых крон тех деревьев, листьями которых эти животные питаются; так же развились длинные языки у некоторых видов колибри: необходимость добывать пропитание их узких трубчатых венчиков породила соответствующую привычку – вытягивать по мере возможности язык, а продолжительное упражнение в этом направлении, совершающееся в течение многих поколений, придало языку птиц значительную длину; плавательные перепонки у водных птиц образовались, по Ламарку, вследствие постоянных стараний плавать, работая ногами как веслами, растопыривая пальцы, усиленно упражняя их в этом направлении; необходимость стоять на четырех ногах большую часть дня привела к образованию копыт у травоядных млекопитающих, а привычка сталкиваться во время борьбы лбами была причиной развития рогов у многих из них, особенно у самцов, отличающихся задорным нравом и предающихся с большим увлечением рыцарским турнирам…

После пересказа исторических и естественнонаучных фактов, известных многим по разным учебникам и энциклопедиям, давайте теперь остановимся на феномене Ламарка и его учении. К сожалению, так построены курсы обучения в Советском Союзе да и, по всей видимости, во многих западных университетах, что гипотезы и труд Ламарка используются лишь как удобрение для последующих ученых гигантов, главным образом – Дарвина. Ламаркизм как учение рассматривается лишь в качестве средства достижения дарвиновских целей, но не как сама цель изучения. А социалистическая наука предопределила, что прав быть может только один Дарвин. Советские вообще любили щеголять фразой об одной правде. Носителем истины ученые-политики (то есть академики) выбрали Дарвина; потому он и стал такой непопулярной и скучной фигурой у наших студентов. Нечему удивляться, что пропагандирование любимчика советских академиков-биологов возымело обратный эффект. Народ не утратил способности свергать изваяния с пьедесталов, по крайней мере, в душе. И дарвинизм, как таковой, существует лишь на студенческой скамье, а жизнь идет по своим, не всегда законным основаниям.

Прежде чем высказать свое суждение о трудах Ламарка, мне было необходимо просмотреть массу других учебников по вопросам эволюции. Все известные мне и пользующееся искренним или незаслуженным уважением авторы их выражали Ламарку благодарность: он дал Дарвину пищу для мыслей и наблюдений. Но они же единогласно высказывались и по поводу его заблуждений.

Это и теория творца, это и гипотеза теплорода, это и гипотеза постоянства зарождения жизни. Особенно беспощадны в критике советские источники. Вопросы зарождения жизни в современных условиях считаются глупостью и невежеством, потому что «еще Пастер доказал невозможность такого зарождения в наше время».

Во всех учебниках содержался подобный приговор. Меня поражал непререкаемый авторитет Пастера, как будто не нашлось ни одного специалиста сегодня, который смог хотя бы повторить опыты Пастера. Все это напоминало заговор молчания. Я взял сакраментальный труд французского микробиолога «О самопроизвольном зарождении. Лекция, прочитанная 7 апреля 1864 г. на конференции «Научные вечера в Сорбонне» и обнаружил, что в те времена еще не сформировалось отчетливых представлений о бактериях, не говоря уже об их L-формах, микоплазмах, риккетсиях и пр. автор все время говорит о каких-то зародышах. Конечно же, и о вирусах ничего не было известно. Здесь-то и пригодится нам с вами предварительное обсуждение проблемы живого. Но прежде вот замечание самого Ламарка: «Значительно легче, по моему мнению, определить течение звезд, наблюдаемых в пространстве, установить расстояние, величину, массу и движение планет нашей солнечной системы, чем решить проблему, касающуюся источника жизни в живых телах и, следовательно, происхождения и творения различных существующих живых тел». Воспроизведем также цитату из учебника О. и Д. Солбригов «Популяционная биология и эволюция» (М.: Мир, 1982): «Когда в конце XIX века Пастер доказал, что в современных условиях самопроизвольного возникновения живого на Земле не происходит, эта теория происхождения жизни из неживого стала казаться несостоятельной с научной точки зрения и на некоторое время была оставлена. Самопроизвольное зарождение жизни в настоящее время невозможно ввиду существования на Земле живых организмов, потребляющих все имеющиеся в наличии богатые энергией органические соединения. Это обстоятельство препятствует превращению простых органических соединений в более сложные – процесс, протекающий крайне медленно».

Хотя здесь и содержится критика Ламарка, но и приоткрывается узкая щель в мир надежды, позволяющей искать умиротворяющие подходы к обсуждению умертвленной проблемы.

Итак, вирусы. Новый объект изучения у биологов и медиков в XX веке. За сто лет изучения вирусов накоплено гигантское количество фактов. Но что весят факты, если специалисты еще не пришли к единому суждению: являются эти частички живыми или нет. Как частицы пара могут произвести полезную работу только будучи выпущенными из котла, так и природа вирусов может быть понята при наличии хорошей теории для их изучения. Но ее все еще нет. Пока ученые удивляются их свойствам. Одни из них, например экстрактивность, заразность и изменчивость – склоняют к выводу, что это мельчайшие живые организмы по размерам меньше бактерии. Другое же их свойство: способность нарушать механизм синтеза в живой клетке так, что он начинает производить бесчисленное число их копий, - убеждает рассматривать их как пакеты генетической информации. П. и Дж. Медавары в книге «Наука о живом» делают афористическое заключении: «Вместо того чтобы быть живым, вирус оказывается всего лишь завернутой в белок скверной новостью».

Наверное, мне уже пора объяснить, почему мы сделали такой резкий крен от гипотезы Ламарка к вирусам. Впрочем, вы, наверное, уже привыкли, что все крены мы делаем лишь для того, чтобы выправить курс корабля, заплывшего в океан фактов и эволюционных гипотез, которые, как известно, для того и высказываются, чтобы доказать несовершенство предыдущих. Сегодня интерес и понимание вирусов нам пригодятся для попыток обоснования правоты Ламарка в вопросах самозарождения жизни. В конечном счете, вирусы сами подвержены эволюции. Давайте познакомимся с суждениями специалистов-вирусологов. Так, С. Лурия, Дж. Дарнелл, Д. Балтимор, Э. Кэмпбелл пишут: («Общая вирусология», Мир, М.: 1981): «Мы должны задаться вопросом, произошли ли вирусы от целых клеток, от отдельных клеточных компонентов или от доклеточных либо бесклеточных форм генетического материала. При этом следует помнить, что у нас нет оснований a priori приписывать всем вирусам одно и то же происхождение.

В самом деле, сам факт существования как РНК-, так и ДНК-содержащих вирусов уже наводит на мысль, что эволюция вирусов шла по меньшей мере двумя путями.» … «Возможно, что первичными самовоспроизводящимися единицами – примитивными формами жизни – были молекулы нуклеиновой кислоты, возникшие в результате химических реакций с использованием энергии ультрафиолетовых лучей или электрических разрядов, причем промежуточным соединением мог быть цианистый водород (цит. по Miller, Orgel, 1974). При этом могли образоваться и такие молекулы нуклеиновой кислоты, в присутствии которых из содержавшихся в окружающей среде органических соединений (тоже продуктов добиологических химических реакций) могли образоваться примитивные ферменты, способные в свою очередь катализировать их собственную репродукцию.» … «Наиболее веским аргументом против теории регрессивного происхождения вирусов из клеточных паразитов служит неклеточная организация вирусов. Капсиды вирусов по своему морфогенезу сходны с клеточными органеллами, состоящими из белковых субъединиц (жгутики бактерий, нити актина и т. п.), но не с клеточными мембранами. Если у вирусов имеются наружные оболочки, то они либо не построены по типу мембран, либо (если это истинные мембраны) их двойной фосфолипидный слой имеет клеточное происхождение, хотя в такую мембрану могут включаться ферменты и иные белки, кодируемые вирусом… Кроме того, ни один вирус не размножается, подобно клеткам, делением надвое.»

Итак, когда-то, миллионы лет назад, вирусы могли происходить и биосинтетическим путем с помощью электрических разрядов и ультрафиолетовых лучей. Но почему в прошлом веке ничего не знали о вирусе полиомиелита, а в середине двадцатого – о вирусе СПИД? Значит, появились новые штаммы вирусов вследствие эволюции как самого вируса, так и эволюции хозяина, носителя вируса, без которого он не может размножаться. В нашу задачу не входит детальное рассмотрение свойств вирусов. Но хочется отметить, что появление новых штаммов вирусов и, соответственно, новых болезней у животных, растений и человека есть возможный современный путь превращения неживой природы в живую, превращения неживого материала вируса в живую природу заболеваний, путь проявления негатива в направлении позитивных отпечатков. Не все виды вирусов способны приживаться у данного хозяина. Для этого необходимо ослабление его иммунного статуса. Если отторжения чужеродного агента не происходит в сравнительно сжатые сроки (дни, максимум несколько недель), то в организме, согласно данным иммунологии, происходит смена аутоиммунного состояния аутоиммунным заболеванием, что обеспечивает вирусам пролонгированное существование с возможностью переноса патологических признаков хозяина потомству.

Таким образом, аутоиммунные заболевания животных и человека (или их аналоги у растений?), вызванные взаимодействием с вирусами, являются, на мой взгляд, средством слияния неживой природы и живых организмов. Таковых болезней множество: ревматизм, некоторые виды пневмоний, сахарный диабет и пр.

Наконец, мне хочется поведать молодым биологам то, что не говорили мне, когда я еще учился в медицинском институте. Не говорили и после окончания: возможно, это было уже не актуально. Суть в том, что так называемое эволюционное учение едва ли можно назвать научной дисциплиной. Любая наука имеет свои собственные законы. Но мы их едва ли увидим в интересующем нас предмете. Законы существуют независимо от нашей воли, согласно духу природы. Но даже основной конек дарвинизма – естественный отбор – не является квинтэссенцией эволюции для многих поколений биологов, включая и наших современников.

Известный в прошлом веке анархист П. Кропоткин был блистательным ученым-естественником. Он является автором капитального труда «Взаимопомощь как фактор эволюции».

Не правда ли, впечатляющее название? Но добыть эту книгу до недавнего времени было очень трудно. Не удалось мне её прочитать даже в публичной библиотеке им. Салтыкова-Щедрина в г. Ленинграде – нет в каталоге. Такой любвеобильный труд противоречит идее строительства социализма в отдельно взятом государстве, поэтому книга была изъята и долгие годы не переиздавалась…

Но если это не наука, то что же? Скорее, это ветвь метафизики, или, как это сейчас величают, философии. И потому каждый, в том числе и вы, можете и, если хотите, должны иметь своё представление об эволюции.

Я думаю открыть вам ещё один маленький секрет. Поверьте, философия не претендует на Истину, она лишь указывает дороги к ней. Среди множества книг, которые вам доведётся прочитать, советую обратить внимание вот на что. О чём бы ни было содержание книг, если автор её претендует на значительность или является таковым, он обязательно поведает о двух явлениях: о Душе или об эволюционном учении. Но, говоря о душе, люди почему-то приходят к эволюции, а рассуждая об эволюции, они касаются проблем Души. Даже в философских работах физика Вернера Гейзенберга («Физика и философия», «Часть и целое», М.: Наука, 1990) можно найти такие замечания: «Есть, однако, биологи, … думающие, что дарвиновская теория в ее сегодняшней форме – «случайные мутации и естественный отбор» - недостаточна для объяснения разнообразия органических форм на Земле. Конечно, человеку с улицы все кажется совершенно понятным, когда он узнает от биологов, что возможны случайные мутации, что таким образом наследственность соответствующего вида временами меняется то в одном, то в другом направлении и что условия окружающей среды способствуют размножению некоторых мутантных видов и препятствуют размножению других. Когда Дарвин объясняет, что здесь происходит процесс отбора, что «выживает самый сильный», то этому охотно веришь, но можно, пожалуй, спросить, идет ли в этой фразе речь о теоретическом высказывании или просто об определении слова «сильный»? Ведь мы называем «сильными» или «приспособленными», или «жизнеспособными» как раз те разновидности, которые особенно хорошо развиваются в данных обстоятельствах. Однако даже если мы согласимся, что в процессе отбора возникают особенно приспособленные или жизнеспособные виды, все равно еще очень трудно понять, что столь сложные органы, как, например, человеческий глаз, постепенно возникли просто вследствие случайных изменений. Многие биологи явно полагают, что подобные вещи возможны, и способны даже указать, какие именно шаги в ходе истории Земли могли привести к тому конечному результату, образованию глаза. Но другие, похоже, настроены скептически». Там же можно найти следующее замечание Нильса Бора: «Теория Дарвина в ее сегодняшней форме содержит, собственно, два независимых утверждения. Согласно одному из них, в процессе воспроизведения испытываются все новые формы, которые в своем большинстве и при данных внешних обстоятельствах снова исчезают как непригодные; сохраняются лишь немногие приспособленные. Во-вторых, предполагается, что новые формы возникают вследствие чисто случайных нарушений генной структуры. Этот второй аргумент, хотя и трудно придумать для него альтернативу, намного проблематичнее. Неймановский аргумент [математик и квантовый теоретик фон Нейман] призван обратить внимание на то, что, хотя за достаточно долгое время случайно может возникнуть почти все, однако путем подобного объяснения легко дойти до оперирования абсурдно длинными промежутками времени, каких в распоряжении у природы явно нет. Ведь из физических и астрофизических наблюдений нам известно, что от возникновения простейших живых существ на Земле прошло максимум несколько миллиардов лет. В этот период должно было уложиться все развитие от простейших до высокоразвитых живых существ. Достаточно ли было случайных мутаций и процесса отбора, чтобы за такое время возникли сложнейшие высокоразвитые организмы, - это зависит от того, какое биологическое время требуется для возникновения новых видов. По-моему, мы пока еще слишком мало знаем о характере нашего времени, чтобы рассчитывать на надежный ответ. Так что пока приходится оставить всю проблему в покое».

А современный французский ученый Винтребер (Wintreber, 1962) отмечает, подобно своим великим предшественникам, что… «разум, будь он сознательным или бессознательным, первичен: он лежит в основе живого».

Эволюционное учение является метафизикой и потому, что не определены пути возникновения новых видов. Для Дарвина – это дивергенция. А для русского ученого Л.С. Берга, автора «Номогенеза», главный исторический путь развития жизни – конвергенция. Но и, наконец, изучать эволюционные процессы – не значит быть дарвинистом. Впрочем, в сталинские времена такая «недальновидность» нередко граничила со смертным приговором, а в наши, горбачевские – сродни дилетантизму. Но вряд ли следует смущаться этим, ведь большинство открытий делаются дилетантами, а не теми, кто протер много кресел на казенной службе за долгую академическую жизнь.

Во Франции до сих пор сильны позиции ламаркистов, и гигантское давление дарвинистов не способно изменить их мировоззрение. Своеобразной Берлинской стеной стало для последователей Ламарка и Дарвина решение проблемы наследования приобретенных признаков. Но самое интересное, что последний совсем не отрицал возможность наследования приобретенных свойств. Просто эта гипотеза не имела для него решающего значения. Уоллес, считавший себя дарвинистом, критиковал Дарвина за приверженность гипотезе Ламарка. Но в советское время «темные пятна» учения великого англичанина отбелили, нафаршировали новациями академиков-нуворишей, и стал он сам солнышком почти без единой щербинки. А в последних изданиях учебника биологии для средней школы авторы, чтобы не выдавать своих мыслей на этот счет, вообще обошли стороной проблему наследования приобретенных свойств. (Кстати, молодым людям, обдумывающим свое будущее ученое житье, наверное, важно знать, как становятся у нас академиками. Самое главное условие – быть сыном академика, дружить с детьми академика или жениться на дочке академика. Второстепенное значение имеет и политическая дальнозоркость, ну, а научные труды помогут подсобрать простодушные коллеги по работе. То есть, станешь или нет академиком, так же не известно, как приведет или нет естественный отбор к возникновению нового вида. Дерзайте… Впрочем, мои лекции адресованы не тем, кто умеет «правильно» жениться, а выбирает иную, затворническую жизнь самоанализа и наблюдений, тем, кто предпочитает дарить любовь, а не покупать ее. Тот, кто умеет любить, тот умеет и творить. Любите и Дерзайте!).

Теперь совершим следующий шаг в нашем восхождении на вершины эволюционного учения, почитаем Герберта Спенсера. Вот выдержки из совершенно неизвестного студентам произведения «Недостаточность естественного подбора» (Типография И.Н. Скороходова, С.-Петербург, 1894): «… стр.29. Либо была наследственность приобретенных свойств, либо вовсе не было эволюции (развития) …стр.31. Высший авторитет относительно этой болезни [сифилиса] в ее наследственной форме – это Джонатан Хетчинсон. Вот выписка из письма, полученного мною от него и печатаемая с его согласия: «Я не думаю, чтобы можно было сколько-нибудь результативно сомневаться, что весьма значительное большинство тех, кто страдает наследственным сифилисом, заражается от отца. Можно принять за правило, что если мужчина, у которого не осталось местного поражения, но в котором яд не искоренен, вступает в брак, то жена его, по-видимому, останется здоровою, тогда как ее ребенок может пострадать. Без сомнения, дитя заражает кровь матери, но обыкновенно не вызывает у нее явных симптомов сифилиса. Я уверен, что видел сотни сифилитических детей, у которых матери, насколько я мог проверить, никогда не проявляли ни одного симптома»...стр.39 Теория Вейсманна дважды опровергается. Индуктивно мы убеждаемся, что существует то сообщение признаков от соматических клеточек к репродуктивным, которое по его словам, невозможно: и дедуктивно мы находим, что это сообщение есть естественное последствие игнорируемых Вейсманном связей между теми и другими, так что его заключения выведены из посылки, которая оказывается неверной...По заглавию этого очерка, девять читателей из десяти выведут, что он направлен против взглядов Дарвина. Они будут изумлены, узнав, что наоборот, этот очерк направлен против взглядов тех, кто в значительной мере уклоняется от Дарвина, потому что наследственность приобретенных признаков была вполне признаваема и часто подчеркиваема Дарвином...стр.40. «но где же факты, доказывающие наследственность приобретенных признаков?»- спрашивают те, кто отрицает их. Отлично, прежде всего можно предположить встречный вопрос. Где факты, опровергающие эту наследственность? Конечно, если не только общие строения организмов, но и многия из возникающих в них изменений, передаются потомкам, то естественный вывод отсюда, что все вообще изменения наследственны; а если кто-либо говорит, что наследственность ограничена свойствами известного рода, то на нем лежит обязанность доказать, что изменения другого рода не наследственны... Мы заметим, что наследственность повреждений, собственно, стоит вне обсуждения. Вопрос в том, наследственны или нет изменения частей, произведенныя изменением функций. И затем, с целью доказать, что не наследственны, нам указывают на повреждения, т. е. на случаи, когда изменения частей произведены не изменением функций, а иным способом!''.

Читатель догадался, надеюсь, что Г.Спенсера мы цитировали согласно канонам русского языка в прошлом веке. Но давайте остановим свой бег по истории эволюционных идей и фактов и заглянем в глубь живого. Мне хочется, наконец, подробнее вам рассказать о силе прогрессивного развития. Речь пойдет об иммунной системе живых существ.

Беседа 4.

Лимфоидная система не однородна, различные представители органического мира имеют и разную степень ее развития. Чем более высоко организованы особи, тем совершеннее строение их иммунной системы. Такое параллельно историческое развитие целого и его части приводит к мысли, не может ли формирование всего организма быть следствием прогресса самой лимфоидной системы. Подобное умозаключение едва ли не может быть следствием кропотливого собирания фактов. Однако и не все обречены коллекционировать очевидное. Но все же, ближе к делу...

Редкий специалист в области общей иммунологии может похвастаться знанием подробной эволюции иммунного ответа. Поэтому и мы начнем с обращения к авторитету Э. Купера (см. «Сравнительная иммунология». М.: Мир, 1980): «Согласно предположению Хилдеманна и Редди существует три основных филогенетических уровня иммуноэволюции: квазииммунное распознавание, примитивный клеточный и гуморальный иммунитет. Все три уровня они считают вариантами иммунологического надзора.

Квазииммунное распознавание, свойственное как беспозвоночным, так и позвоночным, удается обнаружить у кишечнополостных, оболочников и млекопитающих; в широком смысле - это аллогенная несовместимость. Второй важный шаг - появление аллотрансплантационной гистосовместимости - сделан развитыми беспозвоночными, кольчатыми червями и иглокожими. У этих животных есть специфический иммунитет с кратковременной памятью. Наконец, лишь позвоночные: рыбы, амфибии, рептилии, птицы и млекопитающие - обладают интегрированным клеточным и гуморальным иммунитетом.

Квазииммунное распознавание выявляется по способности отличать своего от несвоего при аллогенных или ксеногенных столкновениях клеток и тканей. Такая способность не является чисто биохимической, поскольку алло- и ксенотрансплантаты все же приживляются и в течение короткого времени остаются жизнеспособными, хотя потом все- таки разрушаются».

Давайте подробнее остановимся на лимфоидной системе позвоночных, а точнее млекопитающих. Успехи иммунологии связаны именно с этой частью, потому что любая наука повышает свою активность в поле интересов прежде всего человека. Через призму совершенства лимфоидной системы высших животных лучше понять смысл простоты у примитивных особей. Многочисленные функции лимфоидной системы включают распознавание «своего» и «чужого», контроль роста и дифференцировки тканей, поддержание жизненного равновесия клеток в целостном организме.

Специфические иммунные системы можно подразделить на две части: антитело – опосредованные и клеточно – опосредованные иммунные реакции. В то время как первые основываются на активности В- лимфоцитов и секретируемых ими антител, клеточно - опосредованные реакции (КОР) связаны с прямым или непрямым действием Т-лимфоцитов.

К процессам, в которых КОР играют преобладающую роль, относятся: отторжение трансплантата и неопластически измененных клеток, гиперчувствительность замедленного типа (ГЗТ), реакция трансплантат против хозяина (РТПХ), поддержание сопротивляемости против внутриклеточных переживающих организмов. Они участвуют в патогенезе аутоиммунных заболеваний.

Популяция Т-лимфоцитов неоднородна, эффекторной клеткой реакций является Т-лимфоцит, эффектор ГЗТ, Т-киллер (убийца).

Помимо клеток- эффекторов в иммунном ответе принимают участие клетки- регуляторы: Т-супрессоры и Т-хелперы (помощники).

Т-супрессоры ограничивают пролиферативные реакции на чужеродные и собственные антигены, подавляют дифференцировку В-лимфоцитов, регулируя выработку антител, участвуют в реакциях клеточного иммунитета, подавляя продукцию фактора, угнетающего миграцию макрофагов, генерацию эффекторов ГЗТ, Т-киллеров.

Количество Т-супрессоров уменьшается при старении, что приводит к развитию аутоиммунных заболеваний. При стрессе, введении глюкокортикоидов их активность снижается. Активность Т-супрессоров повышается в процессе злокачественного роста, у больных грибковыми заболеваниями, при обширных ожогах, во время беременности.

Большинство изученных природных и синтетических антигенов является тимусзависимыми, то есть для индукции образования антител и осуществления гуморального ответа необходимо участие Т-хелперов, под влиянием которых В-лимфоциты дифференцируются в плазматические клетки, секретирующие различные классы иммуноглобулинов. У человека известны пять классов иммуноглобулинов: G, M, A, D, E.

В результате антигенного стимулирования количество иммуноглобулинов в сыворотке крови повышается, они приобретают свойства антител и могут вступать в реакцию с антигеном. В настоящее время доказано существование в крови здоровых людей аутоантител к антигенам различных тканей организма, гормонам и медиаторам. Повышение уровня аутоантител наблюдается с возрастом, при инфекционных заболеваниях, в связи с трансплантацией и др. Противотканевые антитела обнаруживаются при многих патологических процессах: нефритах, ревматизме, миастении, циррозах. По-видимому, особый интерес должен вызывать у эволюционистов факт присутствия антител к собственной ДНК у больных системной красной волчанкой.

Антитела участвуют в патогенезе многих заболеваний аутоиммунной природы, способствуя элиминации измененных клеток, индуцируя иммунологическую толерантность или играя роль агрессинов.

Пятьдесят третий год двадцатого века ознаменовался открытием принципиально нового явления в иммунологии. Тогда стало известно, что эмбрионы на внедрение антигенов реагируют иначе, чем взрослые организмы: развивающаяся из них особь теряет после рождения способность отвечать выработкой антител на данные антигены и активно отторгать их. Это открытие, начавшее эру преодоления иммунологической несовместимости тканей при пересадках, связано с именами Гашека и Медавара. К настоящему времени накопился большой опыт создания толерантности по от ношению к тканям с разной степенью генетической чужеродности. Выраженную продолжительную межвидовую толерантность удается получить в некоторых случаях только между филогенетически родственными видами. Например, удается вызвать толерантность у индюшки по отношению к коже курицы- партнера по эмбриональному парабиозу. Кожный лоскут бывает жизнеспособным в течение 3 месяцев. Однако не следует забывать, что толерантность возникает тем легче, чем больше степень родства между донором и реципиентом.

Лекарственно-индуцированная толерантность возникает только в тех случаях, когда действие того или иного угнетающего иммунитет препарата сочетается с одним из приемов создания толерантного состояния. Например, назначение мышам СВА 6-меркаптопурина в течение 14 дней в сочетании с внутривенным введением на второй день после рождения 100-200 млн. клеток селезенки от мышей СЗН обеспечивает в последующем неопределенно долгое существование пересаженной кожи донорского генотипа.

Толерантность может быть вызвана многократным поступлением в организм очень малых количеств антигена. К толерантности относится и феномен иммунологического паралича, или высокозоновая толерантность, которая вызывается введением больших доз антигена.

В настоящее время выявлено немало заболеваний, в основе возникновения которых лежат как первичные (врожденные), так и вторичные (приобретенные) иммунодефициты. Вторичными дефицитами сопровождаются протозойные и глистные инвазии, бактериальные и вирусные инфекции, нарушения питания. Дефекты иммунитета выявлены при различных заболеваниях аутоиммунной природы. Угнетающее влияние на иммунную систему оказывают многие лекарственные препараты, интерферон, кортикостероиды, гамма- радиация. Облучение в дозе 30 рад способно полностью уничтожить клетки-регуляторы морфогенеза – Т-супрессоры.

Нобелевский лауреат Алексис Каррель опубликовал в 1922 году исследования, в которых впервые продемонстрировал способность экстрактов лейкоцитов увеличивать размножение фибробластов. Он заключил, что лейкоциты могут вырабатывать ростостимулирующие субстанции. Позднее показано участие лимфоидных клеток в гиперплазии различных тканей. В 1981 году было зарегистрировано открытие А.Г.Бабаевой и соавторов. Согласно результатам их исследований лимфоциты, взятые у животных с резекцией печени, при пересадке их реципиентам стимулировали деление клеток печени, а после операции на почке - клетки почки. Таким образом, возможность регуляции лимфоцитами морфогенетических процессов хорошо обоснована экспериментальными данными.

Учитывая, что среди биологов есть и растениеводы, я должен внести определенные добавления. Иммунная система растений сильно отличается от таковой у животных, и большая часть ее защитных сил связана с активностью оксидазных ферментов типа пероксидазы и других окисляющих органических соединений (фенолы). То есть защитные механизмы являются неспецифическими, по большей части, и их эффект не связан с какими-то определенными клеточными и тканевыми образованиями. Поэтому должен оговориться, что все мои главные выводы в повествовании будут относиться к животному миру и, прежде всего, высокоразвитым и высшим животным.

Но продолжим...

Наконец, вездесущий макрофаг представляет еще один ключевой в иммунитете тип клеток; его родословную можно вести от простейших, обладающих амебоидной активностью. Обратите внимание: практически безразлично, захватывает ли амеба чужеродный материал в целях обороны или чтобы использовать его в пищу. Фагоцитоз присущ всем видам животных и обеспечивает выведение антигена. Устранение антигена с помощью фагоцитоза может предшествовать специфической защите или иммунитету в зависимости от того, на какой ступени эволюции находятся фагоциты.

В эволюции фагоцитоз мог приобрести некоторую ступень специфичности. Макрофаги и гранулоциты позвоночных имеют на своей поверхности специфические клеточные рецепторы, в то время как вопрос о рецепторах у многоклеточных беспозвоночных все еще не ясен. Фагоцитирующая клетка беспозвоночных - целомоцит, или гемоцит, участвует в иммунном ответе беспозвоночных и, следовательно, функционально подобна лейкоциту позвоночных. Структура лейкоцитов беспозвоночных и позвоночных весьма сходны. Теперь, когда у вас есть общее представление об иммунологическом чуде, я оставляю за собой право рассказать о чуде чуда позднее, а сейчас вернемся к нашему любимому Герберту Спенсеру и попробуем осмыслить его данные через призму нами уже понятого. Итак, в «Недостаточности естественного подбора» находим: «стр.57. Замечательный и по-видимому необъяснимый факт состоит в том, что предыдущие беременности оказывают влияние на последующее потомство. Это отлично известно заводчикам. Если чистокровные кобылы или суки были хотя раз покрыты самцом нечистой крови, то при последующих оплодотворениях детеныши обыкновенно сохраняют признаки первого самца, даже если они родились от самцов с самой безукоризненной родословной. Каков именно механизм влияния первого зачатия - сказать невозможно, но факт не подлежит спору. То же влияние наблюдается у человека. Женщина может иметь от второго мужа детей, сходных с первым мужем, и это особенно резко проявляется иногда в цвете волос и глаз. Белая женщина, имевшая детей от негра, может затем родить детей белому мужу, причем дети будут представлять некоторые несомненные особенности негритянской расы... стр.59. Мы должны принять поэтому за доказанный факт, что во время беременности черты организма, унаследованные от отца, производят влияние на организм матери, и что эти сообщенные действия передаются ею следующему потомству. Мы получаем, таким образом, абсолютное опровержение учения проф. Вейсманна, гласящего, что воспроизводительные клеточки независимы от соматических и не подвержены влиянию последних; и вместе с тем абсолютно исчезает предполагаемое им препятствие к передаче приобретенных признаков».

Из этого примера, который обходит вниманием не только начинающих биологов и медиков, но и умудренных специалистов, наконец-то, следуют реальные основания гипотезы наследования приобретенных признаков. Состоявшаяся беременность оставляет след в организме. Этот отпечаток несет иммунная система. Обладая уникальными свойствами передачи информации соматическим и, что следует из вышеназванных свидетельств, половым клеткам, лимфоидная система и обеспечивает передачу приобретенных свойств.

Большое распространение в последние десятилетия получили лимфопролиферативные заболевания крови - лейкозы. Для лейкоза характерно нарушение дифференцировки белых клеток крови. Знание этого фундаментального свойства позволяет понять причину бесплодия при лейкозах.

Еще несколько лет назад мужские и женские гениталии считались «забаръерными» органами, т. е. органами, куда не простирается влияние иммунной системы. Но сегодня в матке обнаруживают и Т-супрессоры и Т-киллеры. Мужские половые органы являются продуцентами интерлейкинов, медиаторов, обеспечивающих кооперацию лимфоидных клеток.

Смею предположить, что присутствие лимфоидных клеток в «забаръерных» органах необходимо для контроля за работой генов в гаметах. Поэтому и не могут унаследоваться случайные приобретенные признаки, что передаются лишь те, которые сопровождались функциональными изменениями лимфоидной системы. Какие же части лимфоидной системы должны меняться и как? Вот это не знает никто. Это уже «суть вещей». И проникновение в нее не только бессмысленно, но и опасно...

Беседа 5.

Теперь обратимся к другому представителю теории изменяемости видов во Франции - Этьену Жофруа Сент-Илеру.

Хотя он высказал свои взгляды значительно позже Ламарка (в 1828-1837г.г.), он не может быть сочтен прямым последователем последнего. Сент-Илер, скорее, является учеником и последователем Бюффона, потому что в его учении играет существенную роль непосредственное влияние внешних условий. Однако окружающая среда, как он считал, действует не на взрослые существа, а только на зародыши различной степени развития, так как они несравненно более способны подвергаться изменениям, чем сформированные организмы. Изменения могут совершаться не в ходе медленного и постепенного накапливания, а сразу- путем резкого поворота в сторону хода развития. Таким образом, объясняется отсутствие переходных состояний между видами и резкость отличий ископаемых видов от ныне живущих.

И.И. Мечников отмечает в «Очерке вопроса о происхождении видов»:... Э.С.-Илер оказывается не только более научным в своих приемах исследователем, - он отличается от Ламарка несравненно большей осторожностью. Таким образом, он совершенно отказывается от решения вопроса о произвольном зарождении и вообще о первом появлении организма на земле и не берется ответить на вопрос об общем происхождении, т. е. о прототипе всех животных форм. Он ограничивается принятием изменяемости видов и перехода ископаемых видов в ныне живущие; он старается показать также, каким образом могли животные одного класса произвести первых представителей другого, соседнего класса, и не заходит далее в глубь».

Жорж Кювье (1769-1832), известнейший французский ученый, подвергает взгляды С.-Илера строгой критике и относится к ним настолько серьезно, что решается вступить с противником в открытый диспут.

Кювье выставляет против гипотезы Сент-Илера следующие возражения:

1. отсутствие между ископаемыми животными переходных форм;

2. поверхностность изменений, причиняемых внешними условиями;

3. отвращение животных, принадлежащих различным видам, друг к другу и происходящее отсюда препятствие к образованию помесей;

4. слабая степень изменчивости костей у различных домашних животных и постоянство связей сочленений костей и коренных зубов;

5. сходство животных, изображенных на египетских обелисках, с ныне живущими. Сопоставляя все эти данные науки, Кювье приходит к заключение, что факты не позволяют признать теорию изменяемости видов и предположение о происхождении ныне живущих организмов от тех, которые жили в прежнюю геологическую эпоху.

Но И.И.Мечников критически писал и о самом Кювье: «В искусстве исследовать и распределять материал Кювье является величайшим ученым. В этом отношении, мне кажется, он стоит несравненно выше Линнея и может быть еще всего скорее сравнен с Палласом. Но те обобщения его, которые требуют теоретического, дедуктивного таланта, выходят у него неудачны. Таким образом, его теория быстрых геологических переворотов и связанных с ними изменений фауны не выдержала критики и представляет теперь почти исключительно исторический интерес. Там же точно и теория его о происхождении современных организмов настолько неудачна, что ее многие из натуралистов вовсе не знают...

Теория эта, как уже было сказано выше, не выдержала критики перед напором фактов, которые показали, что высшие организмы появились на земле позже низших, причем никакая гипотеза местных смен фауны вследствие миграции не может иметь места».

Позволю себе в этом месте не согласиться с И.И.Мечниковым и официальной советской наукой. Вообще, доказательство того, что происходило на Земле миллионы лет назад, очень сложно. Тем не менее, современное знание дает подсказки. Стало уже достаточно широко известным, что нашу планету на некоторых континентах покрывает глубинный слой иридия. Но этот элемент необычайно редок на Земле. Специалисты указывают на внеземное происхождение этих слоев. Гигантские астероиды доставили иридий на Землю. Такая «транспортировка» заканчивалась, безусловно, гибелью значительной части живого. К теории Кювье снова приходится обращаться.

Требует особой интерпретации термин «катастрофа». Где рамки фатального и случайного? Считать ли пандемию чумы катастрофой? Во всяком случае, она не прошла для человечества бесследно. Наблюдательные матери отмечают, что дети после болезни становятся больше ростом или взрослеют. Болезнь и морфогенез имеют параллельные пути развития...

Удивительно бывает смотреть на картины Ильи Глазунова. Он рисует древних славян похожими на современных плакатных строителей коммунизма. Это фальшиво по сути. Древнерусские иконы с ликами святых гораздо лучше отражают истинное состояние души и теле славянских предков, которые отличались от нас. Что говорить о древних, если человек за свою жизнь несколько раз, «меняет кожу», свой имидж. Вот что пишет Н.Бердяев в «Самопознании» (М.,ДЭМ, 1990)

«... В стихии большевистской революции меня больше всего поразило появление новых лиц с небывшим раньше выражением. Произошла метаморфоза некоторых лиц, раньше известных. И появились совершенно новые лица, ранее не встречавшиеся в русском народе. Появился новый антропологический тип, в котором уже не было доброты прежних русских лиц. Это были лица гладко выбритые, жесткие по своему выражению, наступательные и активные. Ни малейшего сходства с лицами старой русской интеллигенции, готовившей революцию. Новый антропологический тип вышел из войны, которая и дала большевистские кадры...»

Некоторые исследователи придают существенное значение возможности катастрофического развития.

Если смотреть с этих позиций, то становится понятным, почему при постоянстве и длительности «борьбы за существование» видообразование происходит сравнительно быстро. С. Гоулд из Гарвардского университета и Н.Элдридж из Американского музея естествознания считают, что эволюция жизни на Земле происходила вовсе не плавно, а резкими скачками, так что виды образовывались относительно быстро в результате вспышек эволюционных изменений. Сам Дарвин писал в одном из последних изданий своего труда «Происхождение видов», что периоды времени, в течение которых вид претерпевает изменения, вероятно, короче тех периодов, когда он остается неизменным.

Хочется здесь особенно выделить Палласа, потому что его исследовательская работа и известность тесно связаны с Уралом. Петр Паллас родился в Берлине в 1741г. В начале научной карьеры он переезжает в Россию. В 1768г отправился в свое первое путешествие. Программа экспедиции включала изучение края в естественно-историческом отношении с собиранием коллекций по минералогии, ботанике и зоологии. По результатам исследований была издана монография. Этот труд выдвинул Палласа в ряды первых ботаников Европы.

В начале 90-х годов Паллас осуществил второе путешествие, на этот раз на Юг России. Согласно исследованиям Б.Е. Райкова (см. книгу «Русские биологи-эволюционисты до Дарвина». М.: Изд-во АН СССР, 1952), во второй половине 60-х годов XVIII века Паллас признавал историческое развитие органической природы, однако впоследствии в теоретических воззрениях его произошел переворот, причем он отошел от эволюционных воззрений. Он писал: «Если природа поставила препятствия для скрещивания диких видов посредством непреодолимого инстинкта, посредством бесплодия гибридов и их слабости и несовершенства и, наконец, путем расселения видов по различным видам земного шара, если основные виды не смешиваются между собой или, по крайней мере, не дают устойчивых помесей,- в том случае надо отказаться от мысли о происхождении видов путем их изменений и следует принять для всех тех видов, которые нам известны как обособленные и устойчивые, один способ появления и одно и то же время появления».

В конце творческого пути Паллас вернулся на родину в Германию.

Артур Шопенгауэр (1788-1860), обладающий волшебной силой превращения обычных людей в философов, занимающий видное место в ряду немецких мыслителей прошлого века, в силу своего остроумия и оригинальности говорит об изменении видов. Вот замечательный пример его эволюционистских умонастроений: «Легко понять, что, например, череп человека сложен из восьми костей затем, чтобы, при рождении, кости эти, соединенные родничками, могли сдвигаться; но почему цыпленок, разбивающий скорлупу яйца, должен иметь то же число черепных костей- этого понять нельзя. Поэтому мы должны принять, что этот анатомический элемент имеет основанием отчасти единство и тождество воли к жизни, отчасти же то обстоятельство, что первичные формы животных произошли одни от других, вследствие чего сохранился основной тип целой группы, или ствола».

В историческом очерке взглядов на вопрос о происхождении видов сам Дарвин приводит целый ряд естествоиспытателей, высказывавшихся до него в пользу теории трансформизма; но по большей части ученые эти ограничивались краткими замечаниями о том, что все виды изменчивы и могут происходить из разновидностей. Так, Патрик Матью, еще в 1831г. высказал основы теории естественного отбора, т.е указал на то , что виды изменяются в силу переживания особей, отличающихся какими-нибудь признаками, выгодными для сохранения их самих или их потомства. Мысль эта не обратила на себя ничьего внимания, и так как она была высказана без подробного развития и доказательств, то прошла бесследно в науке и получила лишь историческое значение.

Среди ученых, сторонников, последователей и соратников Дарвина достойнейшее место принадлежит Альфреду Уоллесу (1823-1913).Этот ученый, совершивший в молодости путешествие в Южную Америку, потом отправился на острова Малайского архипелага с целью заняться естественной историей этого клочка земли, связывающего азиатский мир с Австралией; особенно ревностно взялся он за разработку насекомых и по преимуществу бабочек. Там он выработал теорию трансформизма, которую изложил в двух эскизах, из них первый был напечатан в 1855г., а второй, озаглавленный «О стремлении разновидностей неограниченно уклоняться от первоначального типа», появился в 1858г. одновременно с первым очерком Дарвина, заключавшем в себе, в сущности, те же основные идеи.

В первом эскизе Уоллес доказывает только необходимость ввести идею трансформизма в круг научных теорий и показывает, как много существенных фактов может быть объяснено с ее помощью. Каким образом могло совершаться превращение одних видов в другие, он не рассматривает совсем. Ответом на этот вопрос служит второй эскиз, в котором автор старается показать, что теория трансформизма в форме, предложенной Ламарком, не объясняет так полно вопрос о происхождении видов, как другой вид той же теории, сводящей процесс изменяемости органических видов к сохранению или переживанию признаков, наиболее выгодных для приспособления организма к окружающим условиям.

В основе этого второго эскиза заложена мысль, что господствующее понятие разновидности не выдерживает критики. Основываясь на наблюдениях, что искусственные разновидности домашних животных при возвращении их к первобытному образу жизни большей частью стираются и переходят к первоначальному виду, ученые стали смотреть на разновидность вообще, как на нечто очень непрочное и весьма склонное переходить обратно в первоначальную форму. По мнению Уоллеса, такое представление об основном характере разновидностей неверно, так как оно выведено из наблюдения над одомашненными животными, которые отнюдь не могут служить мерилом явлений, совершающихся в свободной природе. Наоборот, Уоллес приходит к заключению, что разновидности могут безгранично уклоняться от первоначальной формы и переживать последнюю в том случае, если они обладают какими-нибудь признаками, выгодными с точки зрения приспособляемости животного к окружающим условиям. Для того чтобы пояснить все громадное значение такой выгоды, Уоллес указывает на борьбу за существование в природе и на законы населения видов.

Ввиду жестокой и непрерывной борьбы за существование всякие полезные изменения животных должны послужить им в этой борьбе и дать перевес над теми, которые их лишены, а еще более над теми, которые обладают каким-нибудь бесполезным и вредным отклонением. Так, антилопы с наиболее крепкими и длинными ногами будут легче избегать нападения хищных зверей, чем их сородичи с короткими и слабыми ногами.

Сказанное по отношению к особям приложимо и к целым расам.

Если одна раса будет снабжена более выгодными в борьбе за существование признаками, чем другая, то очевидно, что первая будет в состоянии пережить такие невзгоды, под влиянием которых вторая совершенно исчезнет с лица земли. То же самое получится, если какая-нибудь раса будет отличаться выгодными признаками от основного вида. При наступлении какого-нибудь неблагоприятного обстоятельства, например сильной засухи или саранчи, поедающей огромные количества пищи и т. п., борьба за существование должна сделаться еще более тяжелой; напряжение животных для преодоления ее должно дойти до крайних пределов, и тут-то совершится перетасовка: особи расы, снабженной какими-нибудь преимуществами, останутся в живых, тогда как особи рас, лишенных этих преимуществ, а также и основной вид- вымрут окончательно. В результате раса окажется заменившей собою основной вид, и возвращение к нему будет уже делом немыслимым, так как это возвращение должно быть неизбежно связано с вымиранием в борьбе за жизнь. Если же внешние условия, в силу которых данный признак расы сделал ее победительницей, снова изменятся, например, возвратятся к прежнему состоянию, то раса должна снова измениться, и в этом случае то изменение окажется наиболее выгодным, которое всего более приблизит ее к основному, уже вымершему, виду. Подробный пример представляют, по мнению Уоллеса, расы домашних животных, которые при переходе в дикое состояние могут только в том случае справиться с борьбой за существование, если они максимально сблизятся с дикой природой. Так, согласно Уоллесу, может быть объяснено кажущимся возвращением к прежнему типу изменение одичалых животных, например, лошадей в южноамериканских пампах. Таким образом, основное положение, что расы, одаренные полезными признаками, способны развиваться далее и переживать основной тип, объясняет не только происхождение новых видов на земле, но также и факт кажущегося возврата домашних пород к первобытному состоянию, т. е. аргумент, который в глазах господствующего учения всегда имел значение существеннейшего возражения против теории трансформизма.

Беседа 6.

Чарлз Роберт Дарвин (1809 – 1882)

Мы проследили главные этапы развития теории трансформизма до Дарвина. Основная идея- идея о происхождении видов друг от друга - была высказана в научной форме почти за целое столетие до Дарвина; она была развита очень талантливыми учеными и, несмотря на оказанное ей сильнейшее сопротивление со стороны самых крупных авторитетов науки, тем не менее, пробилась наружу и выжила.

Давайте поговорим о Дарвине и его теории. Илья Ильич Мечников так характеризовал Чарльза Дарвина: «Он соединил в себе качества как английского ученого-путешественника, так и немецкого книжного ученого и, вооружившись таким образом, написал сначала краткий обзор своей теории, основные положения которой оказались тождественными с теорией Матью, Нодена и особенно - Уоллеса, а потом более подробный трактат, озаглавленный «О происхождении видов путем естественного подбора, или о сохранении усовершенствованных пород в борьбе за существование». Первый очерк был написан еще в 1844 г., но в печати появился лишь четырнадцать лет спустя, одновременно с первым эскизом Уоллеса.»

Прежде чем начать краткое изложение основных положений теории, немаловажно посмотреть на тот путь, каким Дарвин пришел к ее созданию. Вот как он писал об этом: «Посетивши во время путешествия «Бигля» Галапагосский архипелаг, расположенный в Тихом океане, на расстоянии пятисот миль от берегов Южной Америки, я увидел оригинальные виды птиц, пресмыкающихся и растений, не существующих нигде в другом месте земли. А между тем все они носили на себе американский отпечаток. В песне пересмешника, в хрупком крике стервятника, в больших, похожих на канделябры, опунциях, я ясно видел соседство Америки, хотя острова эти и разделялись таким огромным количеством миль океана от материка и значительно отличались от него по своему геологическому строению и климату. Еще удивительнее было то обстоятельство, что большинство обитателей каждого отдельного островка этого небольшого архипелага отличалось между собою видовыми признаками, хотя и обнаруживало чрезвычайно близкое сродство. Этот архипелаг, с его бесчисленными кратерами и голыми потоками лавы, казался весьма недавнего происхождения, и я вообразил себя как бы перенесенному к самому акту творения. Я часто задавал себе вопрос, каким образом могли появиться эти столь оригинальные животные и растения: самый простой ответ на это, казалось, был тот, что обитатели различных островов произошли друг от друга и подверглись постепенным изменениям в ряду последующих поколений, а что все население архипелага произошло от особей большого материка, именно Америки, откуда переселенцы могли, конечно, быть заброшены сюда. Для меня, однако же, еще долгое время оставалось загадкою, каким же образом могли появиться необходимые степени изменения, и это, по всей вероятности, навсегда бы осталось для меня нерешенным, если бы я не изучил наши домашние породы и не составил бы себе при этом верной идеи о всей силе подбора. Как только идея эта вполне развилась во мне, то, перечитывая сочинение Мальтуса «О народонаселении», я тотчас же увидел, что естественный подбор должен быть неизбежным результатом быстрого размножения всех органических существ; что же касается борьбы за существование, то я был приготовлен вполне оценить ее моими долгими наблюдениями над нравами и привычками животных».

Теперь же перейдем к описанию основных положений теории. По мнению Дарвина, природа находится в состоянии перенаселения, вследствие чего в ней постоянно происходит борьба за существование, т. е. соперничество из-за корма, добычи и размножения. Эта борьба, как и всякая конкуренция, всего сильнее между теми, потребности которых наиболее близки и которые более всего родственны друг с другом. Отсюда вытекает, что она должна быть всего ожесточеннее между особями и разновидностями одного вида.

Этот процесс переживания сильнейшего в борьбе и оттеснения и вымирания слабейшего и составляет сущность процесса, названного Дарвином естественным отбором. Подобно тому, как искусственный отбор человека состоит в отборке и отделении особей, наиболее выгодных в его хозяйстве, и в уничтожении особей, бесполезных или вредных, естественный отбор сохраняет и изолирует особи, наиболее выгодно приспособленные к борьбе, и уничтожает особи, менее одаренные в этом отношении. Будет уместным сообщить один из находящихся у Дарвина схематических приемов, приведенных им для уточнения его взгляда на происхождение видов путем естественного отбора. Представим себе хищное животное, например, волка, который в данной местности поедает различных других животных, добываемых отчасти хитростью, частью- посредством силы и быстроты. Предположим далее, что самая быстроногая добыча, например, олень, почему-нибудь очень сильно размножились или что другие животные, служащие пищей волкам, значительно уменьшились в числе. При этих условиях волки, конкурируя между собою в деле ловли зверей, должны будут напрячь свои силы в этой борьбе, и те из них, которые будут от природы снабжены более легким сложением и большей быстротой бега, окажутся наиболее одаренными и пересилят менее быстроногих и более неуклюжих волков. Легко допустить, что через некоторое время образуется подвид быстроногих волков, который в данном случае как сильнейший вытеснит и заместит обыкновенную, основную породу. Сходство этого явления с процессом образования борзой породы собак бросается в глаза, но основное отличие заключается в том, что в случае с волком участвуют естественный отбор, а в деле с борзой - искусственный. Ход доказательств Дарвина подтверждало наблюдение Пирса, по которому в Катскильских горах, в Соединенных Штатах, водятся две разновидности волка, из которых одна, добывающая оленей, отличается легкостью, вроде борзой, тогда как другая более неуклюжа и коротка и чаще нападает на стада овец.

Быть может, несмотря на возможность столь разнообразного действия, существуют какие-либо пути, по которым направляется естественный отбор? Дарвин указывает на два таких пути, ведущие к двум большим категориям явлений. Первый из них имеет в результате расхождение признаков. Естественный отбор благоприятствует изменчивости, потому что она облегчает существование организмов.

Так, например, если между особями какой-нибудь наземной породы происходит чересчур жестокая борьба за существование, то индивидуумы, способные к жизни в другой среде, например, в воде, будут иметь значительный шанс победы.

Дарвину было сделано замечание, что он чересчур преувеличил значение расхождения признаков и, наоборот, совершенно упустил из виду значение противоположного момента, именно схождение признаков. Например, если два соседние рода в силу закона расхождения произведут большое количество расходящихся видов, то может случиться, что крайние виды обоих родов сойдутся и дадут вместе один новый род. Несмотря на кажущуюся вероятность такого предположения. Дарвин приходит к убеждению, что в природе полного схождения быть не может и потому принцип схождения им отвергается.

Другой широкий путь, по которому действует естественный отбор, есть, по мнению Дарвина, усложнение, или совершенствование организации. Понимая под этим явлением специализацию органов и приспособление их к отдельным отправлениям, т. е. разделение труда между органами, можно согласиться с тем, что всякий шаг в этом направлении должен представлять выгоду в борьбе за существование и потому фиксироваться с помощью естественного отбора.

Принимая, что в большинстве случаев естественный отбор ведет к совершенствованию, Дарвин не допускает, чтобы такой результат необходимо получался в каждом данном случае. При простой внешней обстановке сложная организация не только не составила бы удобства, но служила бы обузой организму, вследствие чего естественный отбор должен ее по возможности устранить. Действительно, в случаях паразитического образа жизни, где животное вступает в чрезвычайно простую среду, очень часто встречаются примеры так называемого возвратного, или регрессивного, развития, при котором организация нередко заметно упрощается до поразительных размеров. Естественный отбор, фиксируя и накапливая признаки, полезные в борьбе за существование, действует не только на такие стороны организма, которые существенны для жизни индивидуума, но он также подбирает и признаки, имеющие значение для жизни вида, т. е. для размножения и воспитания молодого поколения. Таким образом, ему должны быть приписаны те разнообразные приспособления, с помощью которых цветочная пыль попадает на рыльце пестика, а также те многочисленные органы, которыми снабжены животные для охраны и кормления своих детей, для удержания самки и т. п. Но в этой сфере к естественному отбору присоединяется еще другой фактор - половой отбор, который действует на менее существенные стороны, оставляемые в стороне естественным отбором.

Последний накапливает признаки, необходимые для размножения, но он не касается отличий, не имеющих значения в борьбе за существование. Так, естественный отбор может содействовать образованию органов для нахождения самцом самки, для совершенствования зрения он может также произвести некоторые половые отличия между самцом и самкой, для более скорого распознавания друг друга, но с точки зрения естественного отбора, совершенно индифферентно, будут ли данные половые отличия более или менее красивы, будет ли голос самца более или менее мелодичен и т. п. Накопление и фиксация этих последних особенностей выпадает на долю полового отбора. Дарвин приписывает этому фактору очень большую роль в природе. По его мнению, половой отбор обуславливает образование многих отличительных признаков между самцом и самкой, например: разницу в цвете, голосе, общей наружности и различных украшениях (грива льва, хвост петуха и пр.), то есть все так называемые вторичные половые признаки. Сюда же относятся орудия боя, свойственные самцам многих видов, например рога, шпоры, большие клешни и пр.

Аналогично тому, как естественный отбор накапливает признаки, имеющие значение в борьбе за существование, половой отбор фиксирует особенности, важные в половой борьбе, т. е. в конкуренции, или же в борьбе между самцами из-за обладания самкой. Много раз удавалось наблюдать как драку, так и щеголянье самцов перед самкой с целью понравиться ей и быть избранным для брачного союза. Такая борьба особенно свойственна животным, где чувствителен недостаток в самках.

Кроме того, половая борьба свойственна и другим животным не потому, что у них больше самцов, чем самок, а потому, что обыкновенно самцы созревают раньше самок и несколько соперников всегда уже ждут появления первых самок. Тут-то и возникают бои, певческие турниры, щеголянье цветами и прочее, т.е. пускаются в ход все средства, для того чтобы вступить в обладание самкой.

С этой точки зрения Дарвин приписывает происхождение отличительных признаков рас человека влиянию полового отбора.

Действие естественного отбора может изменяться у общественных животных в том отношении, что им будут подбираться признаки, полезные для большинства членов общины, несмотря на то, что они индифферентны или даже вредны для индивидуальной жизни отдельной особи. Сюда относятся случаи приобретенного бесплодия и образования некоторых органов у работниц пчел, муравьев и термитов. У некоторых муравьев между работницами есть особи, тело которых наполняется сладким медообразным веществом, вследствие чего туловище их до того увеличивается, что передвижение становится невозможным. Такие особи играют роль кладовых, которые при надобности, прогрызаются и опорожняются молодым поколением.

Этот случай приводится в доказательство того, что естественный отбор в состоянии подбирать даже признаки, вредные для особи, но, конечно, только в том случае, если они приносят пользу целой общине.

С точки зрения Дарвина, могут быть случаи изменения органов, не объяснимые прямым действием естественного и полового отбора. В этом отношении на первый план должны быть поставлены явления соотношения частей, о которых упоминают при указании на изменение домашних животных. В силу закона соотношения некоторые органы могут находиться в такой зависимости друг от друга, что если один из них изменится под влиянием естественного отбора, то другой в свою очередь изменится, хотя бы это и не приносило непосредственной выгоды организму. Так, например, изменение передних конечностей может по закону соотношения влиять на задние, и наоборот. Подобным же образом находятся во взаимной зависимости различные придатки кожи, например волосы, рога, копыта, перья и пр. Было замечено, что увеличение числа рогов у баранов находиться в соотношении с грубостью шерсти, что неполное развитие волос связано с неполнозубостью.

Немаловажное значение в деле изменения организации Дарвин приписывает употреблению и неупотреблению органов. Этот фактор, составивший один из основных принципов теории Ламарка, отодвинут Дарвином на несравненно более дальний план и оставлен им для объяснения некоторых случаев, к которым не может быть приложена теория отбора. Исходным пунктом служит наблюдение, что употребление увеличивает, а неупотребление уменьшает данный орган (основной принцип всякой гимнастики), а также то, что результаты эти способны к наследственной передаче. Какой-либо орган, сделавшись ненужным для данного существа, атрофируется от неупотребления в течение ряда поколений. С этой точки зрения объясняется слепота многих подземных животных, у которых существуют глаза, недоразвитые и неспособные видеть. К этой же категории явлений относится отсутствие способности летать у некоторых птиц и насекомых, приобретших это свойство постепенно, вследствие продолжительного неупотребления.

Некоторую роль в изменении организмов и образовании видов Дарвин приписывает непосредственному влиянию внешних условий. В этом отношении он резко расходится со многими из прежних теорий трансформизма, которые ставили этот фактор изменения на первый план. В пользу своего воззрения Дарвин ссылается на случаи нахождения многих видов и даже разновидностей при различных внешних условиях, например, в различном климате.

С помощью своей теории Дарвин не только объясняет целый ряд разнородных явлений, но и устраняет возражения, которые были сделаны против попытки объяснить образование видов путем преемственного происхождения. Анализ фактов убедил его в том, что принятое школою строгое отделение понятия о виде от разновидности не соответствует действительности, что, напротив, на последнюю нужно смотреть только как на начальную ступень вида и что все отличия между обоими имеют только относительное, количественное значение. Отсутствие переходных ступеней между видами, на которое во все времена напирали противники трансформизма, объясняется, по мнению Дарвина, быстрым вымиранием их, так как они всегда оказываются более слабыми в борьбе за существование, нежели более резко отличающиеся формы. Отсутствие же переходных форм между ископаемыми остатками не может иметь силы доказательства вследствие неполноты геологических документов.

Прочность некоторых форм, например, тождество видов, изображенных на древнеегипетских памятниках, с ныне живущими, факт, которому придавал такое важное значение Кювье и вся школа противников трансформизма, теряет в глазах Дарвина всякое значение. Естественный отбор отнюдь не имеет стремления во что бы то ни стало изменять виды: он нередко влияет прямо противоположным образом, устраняя всякие изменения и сохраняя основную форму. Следовательно, нет ничего удивительного не только в том, что некоторые животные не изменились в течение нескольких немногих тысячелетий, ни даже и в том, что многие формы сохранились без всяких перемен от эпохи, представляющей появление человека и даже более древней.

Беседа 7.

Вот и открылось перед нами чудесное поле дарвинских идей и наблюдений. Появление новой теории было революционным событием в науке. Пророческий характер написанного Дарвином вызвал критический интерес у других биологов, тоже считавших себя пророками. Таков удел ученых, которые находятся на переднем крае прогресса. Открывая новое, они направляют развитие человечества. Пророчество им сродни. Что же остается делать тем, кто идет впереди прогресса? Терпеть....

Мнения ученых-биологов разделились. Появилась масса научной литературы, которая едва ли по количеству уступает написанному Дарвином и его последователями. Давайте, почитаем, наконец, оппонентов великого англичанина, о которых в советской официальной литературе закрепились ругательные выражения, а все творчество характеризуется нередко упоминанием одной фамилии.

Известна старая мудрость, что высказывание должно быть как можно уже по содержанию, если говорящий хочет оградить себя от критики. Едва ли это условие выполнимо, когда речь идет о глобальных формах существования живого. Поэтому совокупность дарвиновских идей становится объектом критики. Чужие идеи - вот самое страшное для собственной гипотезы. А море накопленных противоречивых фактов не способно подорвать теории. Теорию надежней всего можно уничтожить другой теорией. Но идее трансформизма трудно сегодня противопоставить что-нибудь существенное. Поэтому научные дискуссии в основном касаются механизмов осуществления эволюции.

Пусть не удивит вас, что сначала здесь выскажутся русские оппоненты. Этого требует справедливость, они меньше знакомы российскому читателю, им же от души доставалось со стороны сталинских питомцев. В конечном счете, отдельные русские книги, чудом уцелевшие в перипетиях семидесятилетних экспериментов в некоторых центральных библиотеках, можно почитать в подлиннике, а современных Дарвину ученых -для меня почти нереально. Логично так будет потупить и с другой стороны: мне думается, что заниматься наукой полезно с английской обстоятельностью в английских лабораториях, а критиковать лучше по-русски, со всем размахом русской души. Но все же перед решительной критикой стоит набрать воздуха в грудь и заручится поддержкой Питера Устинова и Джона Голсуорси.

Первый писал (отнесем это к Дарвину) в романе «Крамнэгел»: «Мало что может прийтись англичанину по душе больше, чем быть неправильно понятым, если непонимание выражается самым неожиданным и самым занятным способом». А второй заметил в рассказе «Русский и англичанин»: Им [англичанином] движет дух соревнования, он хочет не столько жить полной жизнью, не столько понять, сколько победить.... Русскому важно любой ценой познать всю полноту чувств и достичь предела понимания; англичанину важно сохранить иллюзию и побеждать жизнь до тех пор, пока в один прекрасный момент его самого не победит смерть.... Я имею в виду ваше [русских] естественное расположение к тому, чтобы жить без оглядки, жить чувствами. Неумение жить чувствами — наш [англичан] большой недостаток.... У тех из ваших современных писателей, которых я читал — у Куприна, Горького и некоторых других, - я тоже с радостью отметил эту особую способность показывать жизнь, окрашивая ее — но не затемняя — своим личным мироощущением, так что впечатление получается такое, словно между тобой и жизнью нет печатного текста».

Впрочем, пора от угроз переходить к делу.... Публицист, социолог, естествоиспытатель Н.Я.Данилевский (1822-1885) является автором капитальной работы «Дарвинизм. (Критическое исследование)». С.- Петербург, 1885). Сидя в публичной библиотеке им. Салтыкова-Щедрина (декабрь 1990) в Ленинграде и держа ее в руках, испытывал необыкновенный восторг: за свою жизнь я не видел более красивой книги. Столетнее существование ее не повредило, красота оформления гармонировала с чудом содержания: «Но вместе с тем из трех главных возражений, которые неминуемо представляются всякому мыслящему читателю, именно:

1) что свободное скрещивание должно постоянно уничтожать все индивидуальные (служащие точкой отправления для всего процесса) при их возникновении, и не допускать накопления их;

2) что предлагаемым им (Дарвином) путем не могут произойти бесполезные и безразличные признаки, которые так многочисленны у животных, а у растений решительно преобладают, и притом составляют важные, существенные черты строения;

3) что бесчисленные переходные формы, едва заметными оттенками, переливающиеся одна в другую, и которые должны составлять остатки, следы, так сказать шлаки, того процесса, которым вырабатываются определенные органические формы в лаборатории природы, - он [Дарвин] обращает внимание только на последние, и как-нибудь с ним справляется; два же первых оставляя без должного внимания».

Н.Я. Данилевский находит множество возражений Дарвину:

«1) В очень многих случаях, такие полезные для будущего изменения в начале не только не могут быть полезными, но необходимо должны быть вредными для существа. 2) Почти во всех случаях они бесполезны вначале, хотя бы впоследствии, при их накоплении и развитии, и стали полезными; так что невозможно даже себе представить случая, когда бы они могли быть полезными в момент их возникновения. Это возражение было сделано Дарвину.... английским зоологом Мивартом.... 3) Если бы в числе изменений, которым подверглись отдельные особи встречались и такие, которые показали бы свою пользу в момент их появления, - то и это ни к чему бы не послужило, по причине огромного численного перевеса на стороне основной формы....

В каких случаях появляющееся изменение, бесспорно, полезное при его полном развитии, будет....вредным вначале? Хорошим ответом на этот вопрос может служить остроумное объяснение одним опытным кавалеристом причины, по которой в нашу кавалерию набирают преимущественно малороссиян. У хохлов, сказал он, нет лошадей, только волы, и дома они верхом не ездят; мы можем поэтому прямо начинать учить ездить по-кавалерийски; - русских же должны прежде отучить ездить по-мужицки.... Когда великорусские новобранцы разучились ездить по-своему, по-старому, и не научились еще ездить по-новому, они будут ездить всегда хуже; и если бы их оставить в этом положении, они стали бы никуда не годными седоками, и беспрестанно падали бы с лошадей».

Данилевский на основании известных ему в природе примеров высказывается против постепенности изменений. «Если же принять, что всё что совершается посредством соответственной изменчивости, то и это будет равнозначительно совершенному упразднению Дарвинова учения о подборе и признанию Кювьеровского соотношения органов или Бэровского целестремительного развития, составляющими прямую противоположность с основным принципом Дарвинизма — со смыслом всей теории, для того именно и предложенной, чтобы устранить все подобные начала, предлагающие цели, постановляющие Верховный Разум.

... Ошибка состоит в том, что представляемые им переходные формы, не представляют достаточно тонких оттенков, чтобы мы могли их приписать постепенному накоплению индивидуальных различий... Жираф может питаться на степях и лугах, [высохшим сеном и сухими листьями]''.

В этих условиях увеличение роста невыгодно: потребуется больше пищи.

''... Тело этих рыб [камбала] не симметрично... оба глаза всегда лежат на стороне, обращенной кверху... Рот у большей части родов более сдвинут на нижнюю сторону, и часто только одна эта сторона и снабжена зубами или по крайней мере число зубов в этой половине больше. Также несимметричны и парные плавники, особенно грудные... Даже чешуя обеих половин бывает не одинакова и заднепроходное отверстие, которое нормально должно бы находиться на брюшном ребре или крае тела, переходит совсем на нижнюю сторону тела...

Если... мы будем стараться объяснить себе всё строение камбал из принципа полезности, который... обусловливает как подбор, так и употребление и неупотребление органов, то легко убедимся в его несостоятельности... Миварт замечает: ''Если эти пластинки китового уса раз достигли такого размера и развития, чтобы быть вообще полезными, тогда сохранение их и увеличение, в границах их пригодности, будет производиться одним естественным подбором. Но как добыть начало для такого полезного развития?'' Для ответа на такое сомнение Дарвин находит только одно животное из того же отряда китообразных. Это небозуб — Hyperoodon... Этот вопрос о китовых усах мы можем резюмировать так: в действительности мы имеем у китообразных различные степени совместного существования: узкого горла, потери настоящих зубов и развития усов то есть образчики постоянной..., статистической целесообразности... Усы полезны, но становятся полезными только с того времени, когда горло сузилось, а если горло было уже суженным до степени, при которой является потребность в усах, а этих полезных ещё не было — то животное должно бы было погибнуть. Также точно и сужение горла может быть полезно, но тогда когда усы есть; если же усы есть, а горло не сужено, они могут только мешать... Реморе приписывали способность останавливать корабли, идущие на полных парусах. Сила с которой присасывается другой вид реморы, именно навкрат... так велика, что... в Индийских морях... пользуются этим свойством их для ловли больших морских черепах... Но возможно ли, по принципам Дарвинова учения, чтобы такой сложный орган возник разом?''

Далее Данилевский пишет, что, если следовать теории Дарвина, то '' все однолетние растения и раз в жизни размножающиеся животные (как, например, бабочки, и множество других насекомых) представляли собою формы архаические, отсталые, изображающие собой тот порядок вещей, те формы органического мира, которые господствовали в какой-нибудь силлурийский период, или ещё того ранее, и что, напротив того, чем многолетнее растение, чем чаще в течение своей жизни размножается животное, тем прогрессивнее, новее и, говоря вообще, усовершенствованнее должна бы быть его форма. Вместо того, чтобы видеть в однолетних растениях самых опасных врагов своей теории, - Дарвин напротив того считает за самых своих надёжных союзников...

После всех приведённых в этой и предыдущей главе соображений, спрашиваю я не ослеплённого и доступного ещё убеждению читателя, во что обращается так называемый естественный подбор?... Вид может победить вид, а начинающееся индивидуальное изменение будет всегда, без малейшего возможного исключения, побеждено своим коренным видом, сколько бы зачатков выгод, прогресса и усовершенствований, большей и лучшей приспособленности оно в себе ни носило. Это ясно, как дважды два четыре. А из этого прямо следует, что такой хитрой и курьёзной штуки, как измышленный Дарвином естественный подбор, не существует, не существовало и не может существовать, ни как особой силы или деятеля природы — как думают некоторые, не отдавшие себе ясного отчёта в учении Дарвина, ни как производного сложного фактора, как думает сам Дарвин. Но однако же подбор искусственный несомненно существует, хотя значение его и было чрезмерно преувеличено в пользу здания, которое имело быть воздвигнуто на его основании. Да, он существует, но ни основанием, ни моделью здания естественного подбора служить не может, ибо аналогия между ними проведённая фантастическая и ложная...

Подбор по сущности своей, по самому своему определению, есть ничто иное, как именно устранение скрещиваний. Казалось бы, что если бы Дарвин, так много рассуждений о подборе, только принял на себя труд дать ему точное и строгое определение, то не мог бы не увидеть, что подбора в природе нет и быть не может... Не одни только страсти ослепляют людей, заставляют их не видеть прямых последствий их деяний; то же самое ослепляющее действие имеет и теория на человеческий ум, - она лишает возможности видеть самые неизбежные последствия их мыслей...

Что Дарвин понимал подбор именно так, как я его здесь определяю, то есть как устранение скрещиваний, можно доказать целым рядом самых определённых цитат: [''Прируч. живот. и возд. раст. 1, стр. 215-216, там же II. Стр. 34, 92, 95, 192, 211, 254, 269; Orig. of spec. II ed., p. 35; VI ed., p. 23, Ibid. II ed. p. 44, VI ed. p. 30, Ibid. VI ed. p. 81].

Всякий, прочитавший со вниманием все сочинения Дарвина, должен с изумлением прийти к заключению, что... им созданные противоречия так и остались противоречиями, и что даже почти никакой попытки им не сделано для их примирения. Подбор состоит в устранении скрещивания; чем устраняется это скрещивание в диких организмах — не указано; а между тем естественный подбор всё-таки продолжает существовать и служить основою всего учения!''

Надеюсь, читатель нашёл у Н. Я. Данилевского немало пищи для размышлений и собственных наблюдений и захочет продолжить это увлекательное чтение, посетив в воскресный день библиотеку. А мы продолжим обзор критических данных и обратимся к столь любимому советскими дарвинистами закону Долло о необратимости эволюционных изменений. Таковые, обнаруживаемые кропотливыми исследователями, упорно признаются лишь за мелкий факт, который не должен портить установившийся стереотип биологических представлений.

Российский зоолог, палеонтолог, академик АН СССР П. П. Сушкин (1868-1928) писал в работе «Обратим ли процесс эволюции?» : ''Сравнение ведётся как бы в молчаливом допущении принципа отнюдь не доказанного — что признаки последующих форм построены на изменении взрослых состояний его предшественников... Другое важное следствие из доктрины необратимости эволюции — это характеристики исходных форм. Утраченная примитивная особенность невозвратима. Отсюда предполагаемый предок данных генетических ветвей должен совместить в себе все морфологически примитивные черты... и должен быть лишён всех черт специализации, которыми отличаются друг от друга как эти ветви, так и отдельные члены их. Исходная форма представляется таким образом, как нечто весьма обобщённое, почти схема, характеризуясь максимальным отсутствием черт специализации и приспособления. Правда, возможность регресса принимается в очень широких размерах всеми биологами, но под этим именем разумеется упадок, атрофия признака, или органа, а не возврат к исходному состоянию.

Эти выводы из принципа необратимости и следствия приложения его не могут быть приняты, как нечто неоспоримое... Наводит на сомнения и то..., что при продолжающемся расцвете палеонтологии, при изумительном нарастании нового материала, количество таких форм, которые могли бы быть приняты за исходные для разных генетических ветвей, не возрастает, а скорее даже убывает.

... Признаки воздействия внешних условий, в качестве основного, в сущности всеопределяющего фактора, имеет ту оборотную сторону, что соответственно этому теряет значение передача по наследству прирождённых особенностей. Наблюдения над живою природою не позволяют нам признать этого...

[У аммонитов] в филогенезе... признаки взрослых стадий ранней формы исчезают, а начало признакам взрослых стадий позднейшей формы дают изменения, впервые появившиеся в молодом возрасте ранней формы. Хорошим примером случая, когда применение принципа невозвратимости признаков ведёт к неприемлемым выводам могут служить генетические отношения пингвинов (Sphenisciformes).

В онтогенезе пингвинов повторяется... ''древний'' или палеонтологический тип неба — морфологически более древний и удерживающийся лишь у немногих (крыловидная и нёбная кость соединены неподвижным косым швом и крыловидная кость по крайней мере близко подходит к заднему концу сошника)... По своему облику, и по своему положению при ходьбе, цевка пингвинов определённо и значительно ближе морфологически примитивному состоянию... У пингвинов цевка или tarso-metatarsus имеет морфологически более примитивный характер, чем tarso-metatarsus у Archaeopteryx: у последнего tarso-metatarsus стройный, как у любой нормальной птицы. Аргументы, высказывающиеся в пользу того взгляда, что Archaeopteryx обозначает собой не этап на пути развития настоящих птиц, а лишь неудавшееся направление эволюции, рано пришедшее к концу, не выдерживает критики. Принцип Долло, по крайней мере, в его классической формулировке и строгом применении, нуждается в переоценке.

... Повторяющиеся в онтогенезе особенности древнего характера носят название палингенетических... Черты прошлого, исчезнувшие из картины взрослой организации, могут таким образом в потомстве снова появиться в ней, как бы всплывая из глубин онтогенеза. Мы можем сказать, что для данного признака онтогенетический процесс у потомков как бы преждевременно приходит к концу, не доходя до заключительных глав, которые регулярно проходились у предков. И в счёт этого преждевременно обрывающегося онтогенеза, былой признак возвращается... [Это] мы можем видеть в так называемой неотении у хвостатых амфибий. Этим именем обозначается случай, когда молодое животное становится половозрелым, способным размножаться, не претерпевая превращения и сохраняя жабры и другие особенности личинки в течение всей жизни... У тритонов она [неотения] встречается нечасто... У аксолотля (Amblystoma tigrinum) неотения представляет очень частое явление. С той же точки зрения — как незаконченный онтогенез, но уже вошедший в правило — хорошо объяснимы, например, особенности задней конечности пингвина, стоящие как бы в противоречии с остальною организацией, определённо птичьей.

... Хороший пример происходящего на наших глазах возврата признака находим мы, по моему мнению, в организме человека... Среди полуобезьян, или лемуров, лобная кость остаётся парною лишь у немногих представителей. У настоящих обезьян парная лобная кость совершенно не встречается во взрослом состоянии. У человека лобная кость, парная в течении всей жизни, найдена лишь как аномалия, не очень редкая. И у лемуров, и у обезьян, и у человека — эта кость в онтогенезе закладывается как парная. У человека зарастание лобного шва или срастание лобных костей, происходит нормально до пятого года жизни, но иногда... лобный шов сохраняется всю жизнь; антропологи обозначают эту аномалию как метопизм... По данным (проф. Анучин) метопизм редок у негров, краснокожих индейцев и северных монголов (1-3%) и значительно чаще (5-9%) встречается у южных монголов ( в особенности у китайцев), и у белой расы. В белой расе метопизм чаще всего встречается в Зап. Европе (9%), реже — у населения Восточной Европы (7,3-6,8%). На черепах людей каменного века Западной Европы метопизм чрезвычайно редок. У британцев римского периода эта аномалия встречена в 3,3% случаев. Уже из этого сопоставления явствует подчёркиваемое Анучиным соотношение между склонностью расы к метопизму и её интеллигентностью. Интересно... отсутствие метопизма у обезьян... Метопизм представляет собою условие лучшего развития передних долей полушарий. Именно в лобных долях помещается переднее ассоциативное поле — орган самосознания — и центр речи... Почти достоверно, что частота метопизма в культурном человечестве будет возрастать далее, так как метопизм доступен отбору.

Таким образом, из вида Homo sapiens на наших глазах выделяется раса, отличающаяся известным морфологическим признаком... Если этот признак упрочится..., то палеонтолог будущего, желая объяснить происхождение этой новейшей формы рода Homo в согласии с классической формулировкой закона необратимости, должен будет выводить эту новую форму, по крайней мере, из низших лемуров, объясняя черты сходства с Homo sapiens конвергенцией или параллелизмом.

Ещё один пример. Змеи (Ophidia) чрезвычайно тесно связаны с ящерицами по множеству признаков во всех системах органов и составляют с ящерицами (Lacertilia) одну группу, подкласс (Squamata). Организация змей есть по большинству признаков, организация ящериц, изменённая частью в сторону специализации, частью в сторону атрофии.

... Проф. Д. Н. Соболев доказал возврат признаков для целого ряда верхнедевонских гониатидов... Возможность возврата существенно изменяет наши представления о ходе филогенетического процесса. Исчезает необходимость измышлять, в качестве родоначальных форм, схемы, лишённые приспособлений. С выяснившейся возможностью возврата былых состояний, возможностью утраты специализации в течение филогенеза, такое представление о родоначальных формах становится просто ненужным.

Родоначальные формы могли быть столь же полно приспособленными и специализированными для современных им условий существования, как и формы ныне живущего мира. Исчезает и необходимость объяснять едва ли не большинство сходств параллельным развитием или конвергенцией, необходимость, вызывавшаяся установившимся представлением о родоначальных формах... Исчезновение былого органа или былого из онтогенеза, агенезис, кладёт границу возвратимости. Предел возвратимости определяется свойствами онтогенеза — тем, что последний не представляет собою точной копии филогенетического процесса...

Эволюция обратима поскольку, поскольку онтогенез похож на филогенез. В сходстве онтогенеза с филогенезом лежит причина принципиальной обратимости эволюционного процесса... Возврат пережитых, более примитивных состояний совершается путём потери окончательных стадий онтогенеза данного признака или органа. Следовательно, утраченные при этом возврате старых признаков более поздние и специализированные состояния и не могут повторяться в онтогенезе''.

Теперь представим место для С. И. Коржинского, известного в прошлом веке ботаника (1861-1900). Он выполнил много исследований в экспедициях по Северному Уралу, также работал в районах, прилегающих к Красноуфимску и Кунгуру.

В своём знаменитом (ранее) труде ''Гетерогенезис и эволюция'' («Записки Императорской академии наук», 1899, VIII серия, т. 9, №2, с. 1-94), который претендует на право считаться альтернативой дарвиновской эволюции, он писал так: ''Мне пришлось очень скоро убедиться, что выводы, к которым пришёл Дарвин относительно происхождения культурных форм, основаны на неверном понимании фактов. По крайней мере относительно садовых растений я могу смело утверждать, что ни один культиватор для получения новых рас не оперировал с индивидуальными признаками, и что никогда не наблюдалось ''накопления'' этих последних. А все разновидности (кроме помесей), происхождение которых нам известно, возникли на самом деле путём внезапных отклонений от чистых видов или гибридных форм. Спрашивается теперь, не играют ли эти внезапные отклонения подобной же роли в природе, и нельзя ли таким путём объяснить то несоответствие характера и распространения вариаций с теорией Дарвина. Существование внезапных отклонений было хорошо известно Дарвину, который однако придавал им мало значения, считал это явление, которое в дальнейшем я буду называть гетерогенезисом, как бы ненормальным, исключительным. Факты... покажут, ... что гетерогенезис есть явление, хотя и редкое, но вполне нормальное, свойственное как животным, так и растительным организмам и играющее огромную роль в их эволюции...

[Вот] факты из животного царства. В Массачусетсе в 1791 году от обыкновенной породы овец однажды родился ягнёнок с короткими кривыми ногами и длинной спиной... От этого полууродливого ягнёнка произошла особая порода ''анконовых овец'', которую разводили вследствие того, что они не могли прыгать через изгороди. Эта порода была замечательна своей прочной наследственностью, так что даже при скрещивании с обыкновенными овцами её признаки сохранялись почти всегда неизменными. В большом стаде или в ограде анконовые овцы всегда держались вместе, в стороне от других овец. И эта столь характерная порода произошла от одного экземпляра, неожиданно появившегося от нормальных родителей, но с целым рядом резких отличий от типичной формы.

Подобный же пример представляет происхождение одной разновидности мериносов, так называемых шелковистых или мошанских. Эта порода получила своё начало от одного тщедушного и плохо сложенного ягнёнка, родившегося в 1828 году на ферме Мошан (Mauchamp) в департаменте Aisne, от обыкновенных мериносов. Выросши он оказался безрогим, но главное отличие состояло в длинной и мягкой шелковистой шерсти...

В 1761 году известный Дюшен... нашёл на грядке в своём саду в Версале среди многих сеянцев обыкновенной земляники (Fragaria vesca) один, отличающийся от всех остальных своею листвою. Именно в противоположность тройчатым листьям типичной формы этот экземпляр имел все листья цельные, простые, яйцевидно-сердцевидной формы, с крупными зазубринами по краям. Это растение цвело и приносило зрелые плоды... Из собранных семян в 1764 и 1765 годах Дюшен получил более 80 новых растений. Все они сохранили свои признаки, за исключением 3-4, обнаруживших возврат к типу. То же самое происходило и при дальнейших посевах...

Chelidonium laciniatum Miller есть форма, близкая к обыкновенному чистотелу (Сh. majus); она отличается от последнего своими листьями, сегменты которых глубоко перистораздельные с узкими и острыми ланцетовидными долями, а также зубчатыми или надрезными лепестками.

В настоящее время это растение в Зап. Европе не составляет редкости. Именно оно [эта форма] появилось в 1590 году в саду одного аптекаря Шпренгера (Sprenger) в Гейдельберге...

Ограничимся пока приведёнными примерами и остановимся на них, чтобы выяснить себе основные черты явления. Сущность его состоит в том, что среди потомства, происходящего от нормальных представителей какого-нибудь вида или расы и развивающегося при одних и тех же условиях, неожиданно появляются отдельные индивидуумы более или менее уклоняющиеся от остальных и от родителей... Замечательно, что эти признаки обладают большим постоянством и неизменно передаются по наследству из поколения в поколение. Таким образом, сразу возникает особая раса, столь же прочная и постоянная, как и те, которые существуют с незапамятных времён''.

Пусть передохнут наши российские учёные, ведь командировка в Ленинград подошла к концу, а я снова возвращаюсь в Пермский период.

Беседа 8.

Динозавры – ионизирующая радиация – человек

В 1991 году исполнилось 150 лет со дня открытия английским геологом Родериком Мурчисоном пермской системы. Как написано в научно-биографической книге П. К. Чудинова ''Иван Антонович Ефремов'' (М.: Наука, 1987), Мурчисон решил обозначить комплекс этих отложений ''географическим именем, производным от древнего царства Пермия (Permia) и Пермской губернии, в пределах и составе которых были получены необходимые факты''.

Автор книги — выпускник геологического факультета Пермского университета, известный ныне палеонтолог. И. А. Ефремов — его научный руководитель и популярный советский писатель, перу которого принадлежит много сочинений, в том числе и ''Лезвие бритвы'', ''Туманность Андромеды'' и др. По-видимому, вам интересно будет узнать, что П. П. Сушкин, с которым вы уже познакомились, был учителем И. А. Ефремова. В 1957 году он добивается ассигнований на проведение раскопок у г. Очёра Пермской области. Далее цитирую по книге: ''Этим раскопкам он [Ефремов] придавал первостепенное научное значение. Местонахождение представлялось не просто перспективным благодаря обилию материала: судя по первым находкам геологов и предварительным раскопкам, оно обещало новую фауну пермских позвоночных. В течение полевых сезонов 1957, 1958 и 1960 г.г. у Очёра была раскопана совершенно новая для СССР фауна наземных позвоночных, преимущественно зверообразных пресмыкающихся. Она оказалась в центре внимания при межконтинентальной корреляции фаун красноцветов, и И. А. Ефремов её близкое сходство с североамериканской пеликозавровой фауной.''... ''Очёрская фауна, разнообразная по составу позвоночных, вошла в число эталонных пермских фаун мира.''

Давайте же почитаем научный труд П. К. Чудинова ''Ранние терапсиды'' (М.: Наука, 1983): ''Местонахождение очёрской фауны. Местоположение: правый высокий склон ручья, напротив д. Ежово Очёрского района Пермской области.

Условия захоронения остатков. По данным автора..., местонахождение приурочено к краевой части крупной линзы песчаников и аргиллитов дельтового типа. Максимальная мощность костеносной линзы на её исследованном участке около 20 м при протяжённости более 250 м. Край линзы, уцелевший от современного размыва, прислонён к древнему эрозионному врезу, ориентированному с северо-запада на юго-восток. Песчаники, аргиллиты и конгломераты, слагающие костеносную линзу, образуют серию мелких линз, линзочек и прослоек, оси которых параллельны оси главной линзы и совпадают с направлением древнего эрозионного вреза.

Остатки позвоночных приурочены главным образом к неслоистым песчаникам и аргиллитам и встречены на разных уровнях. Однако максимальное количество их сосредоточено в интервале от 1,5 до 9 м от дневной поверхности. В целом костные остатки составляют устойчивую полосу шириной 15-20 м, вытянутую вдоль берегового вреза. В плане костеносная полоса от нижних горизонтов к верхним заметно смещается в сторону берегового вреза... Большую часть материала составляют скелеты и скелетные скопления. Полные скелеты довольно часты и принадлежат преимущественно мелким хищникам биармозухам. Скелеты крупных эстемменозухов обычно неполны с частично утраченной взаимосвязью скелетных элементов. Скелетные скопления захоронены преимущественно беспорядочно наваленными грудами костей или рассыпанных скелетов. Скелеты и скелетные скопления обычно вытянуты вдоль береговой линии, разделены значительными промежутками (обычно не менее 10 м) и залегают гнездообразно. Каждое гнездо вмещает обычно остатки одной особи. Размеры гнёзд не превышают 4-5м. Среди остатков довольно много костей и фрагментов черепов аноплозухов, однако целые черепа редки, а более или менее полные скелетные комплексы неизвестны. Тоже самое можно сказать о крупных хищниках эотитанозухах и археосидонах, причём у последних черепа, как правило, всегда сильно деформированы, особенно у крупных особей. Краниальные остатки ивантозавра, наиболее крупного хищника, не уступающего по размерам иностранцевии, очень редки и разобщены, но разобщённые элементы найдены вместе. Мелкий вид эстеммозуха более редок, чем крупный; единственный полный скелет был найден в линзе плотных коричневато-серых песчаников в центральном участке раскопки на глубине около 6 м...'' ''... Остатки земноводных очень редки и, судя по количеству черепов, встречаются в 15-20 раз реже пресмыкающихся. Одиночные черепа земноводных найдены в 10-15 м друг от друга в западной части раскопки в плотных серых песчаниках у внешнего края костеносной полосы. Остатки рыб чрезвычайно редки и представлены плавниковыми шипами и кожными костями палеонисцид.''

А вот описание другого места раскопок.

''Местоположение. В 3 км от г. Очёра по тракту на ст. Верещагино, близ левого берега ручья у д. Лужково Очёрского района Пермской обл.

Условия захоронения остатков. Местонахождение детально не раскопано и не изучено. Кости приурочены к линзе песчаников, которая выклинивается к юго-западу на расстоянии 20 м от вскрытого костеностного участка. Костеносные песчаники характеризуются большим содержанием жёлтой охры, отсутствием растительных остатков и двустворчатых моллюсков. Остатки позвоночных редкие, разобщённые, в виде конечностей, позвонков, рёбер, фаланг и фрагментов черепов. Сохранность остатков неудовлетворительная. Кости обычно деформированы, сильно ожелезнены, каналы костной ткани заполнены лимонитом. Часто костная ткань полностью замещена тёмным кальцитом, образующим псевдоморфозы по кости. В ежовском и лужковском местонахождениях обращает на себя внимание сходный тип сохранности краниальных остатков аноплозухов. Сохраняется преимущественно межглазничная и заглазничная части крыши черепа, где кости отличаются наибольшей толщиной и массивностью. Совершенно очевидно, что их черепа, тонкокостные в предглазничном и височном отделах, рассыпались в процессе переноса к месту захоронения. По-видимому, местонахождение образовалось в зоне осадкоскопления с постепенным убыванием скоростей потока. Костный материал до захоронения прошёл длительный путь транспортировки''. Вот и всё, дальше будете читать сами...

В музеях вымершие животные обычно представлены скелетами или отдельными костями, и иногда складывается впечатление, что кости — главное доказательство их существования. Однако это не так. Давайте заглянем в статью Д. Дж. Моссмана и У.А.С. Сарджента ''Следы вымерших животных'' (''В мире науки'', 1983, №3): '' Кости животных встречаются гораздо реже, чем их следы. Многие вымершие наземные животные известны нам только по оставленным ими следам, остатки же их не сохранились. В Англии, например, в отложениях среднего (Вустершир) и позднего (Ноттингемшир) триаса, которые относятся к мезозойской эпохе рептилий, окаменелости позвоночных не встречаются. Однако в тех же отложениях остались следы, доказывающие, что на территории Вустершира обитали рептилии по меньшей мере восьми видов, а на территории Ноттингемшира – еще шести видов.

Именно по следам мы узнали о тех позвоночных, которые первыми вышли на сушу. На Оркнейских островах в «красных слоях» - формации древнего красного песчаника, образовавшегося в девонское время 370-360 млн. лет назад, обнаружены следы древних рыб. Подобно современным двоякодышащим, те рыбы всецело зависели от сезонной засухи, переползая на брюхе при помощи коротких мясистых плавников-лопастей из одного водоема в другой, они оставляли на песке свои следы…

…От кистеперых рыб… произошли амфибии – животные с четырьмя конечностями. С точки зрения эволюции, переход совершился быстро: следы первых амфибий обнаруживаются уже в отложениях позднего девона. Следы амфибий легко распознать по широкой постановке конечностей и короткому шагу – характерным чертам еще не совершенного передвижения на четырех ногах… Множество следов амфибий сохранилось в слоях каменноугольного периода, следующего за девонским. В пермский период (280-225 млн. лет назад) их уже меньше, а в более поздних слоях совсем мало – в основном потому, что выжившие виды амфибий предпочитали, как и теперь, влажные местообитания, а там следы сохраняются плохо. В отложениях конца каменноугольного периода появляются следы пресмыкающихся. Рептилий становится все больше и больше, о чем красноречиво свидетельствуют их следы в пермских отложениях, они попадаются все чаще и чаще. Локомоция рептилий была более совершенной. Изменилась форма пальцев, появились когти и короткий пятый отросток, напоминающий большой палец. У некоторых рептилий шаг становится уже и длиннее. Животные стали передвигаться быстрее, но ступали по-прежнему четырьмя конечностями поочередно. Судя по следам, к концу пермского периода многие мелкие рептилии при медленном передвижении переступали четырьмя конечностями, а при необходимости двигаться быстро переходили на две. Когда животное двигалось на двух ногах, его туловище опиралось на задние, длинный хвост уравновешивал передние ноги и почти прямостоящий корпус…

Какой она была, первая документально зарегистрированная находка окаменелых следов позвоночного животного? Можно думать, что первые следы нашли в Европе. На самом деле произошло это в долине реки Коннектикут неподалеку от Саут-Хадли (шт. Массачусетс), где на поверхность выходят «красные слои» - порода красного песчаника, образовавшегося в конце триасового – начале юрского периода. В 1802 г. сын местного фермера Плиний Муди обнаружил следы небольших динозавров. Поскольку в те времена о динозаврах ничего не знали, отпечатки приняли за следы огромных птиц. Поговаривали, что следы эти оставил ворон с Ноева ковчега.

Четверть века прошло, прежде чем появилось первое научное описание следов ископаемых животных. Следы были обнаружены в «красных слоях» Шотландии. Возраст геологической формации установить тогда не удалось, но сейчас нам известно, что эти отложения относятся к концу палеозойской эры. Следы нашел натуралист-любитель местный священник Генри Дункан. В 1828 г. он опубликовал описание своей находки, его статья произвела сенсацию в научном мире.

Следы, которые нашел Дункан, принадлежали животному с коротким ногами – так называемому казеозавру, представителю большой группы крупных травоядных рептилий. Подобно тому как следы в долине реки Коннектикут назвали вороньими, следы казеазавра приняли за черепашьи.

…После открытия Дункана стали появляться все новые и новые сообщения о следах, однако далеко не все находки принимались за веру. Например, в 1841 году на побережье южнее Хортон – Блаф (провинция Новая Шотландия, Канада) путешественник Уильям Логан нашел кусок осадочной породы с хорошо сохранившимися следами позвоночного животного. Порода относилась к каменноугольному периоду, т.е. ко времени, когда по бытовавшему в то время мнению, никаких позвоночных, кроме рыб, существовать не могло. Когда, вернувшись в Англию, Логан представил свою находку в Геологическое общество, ему никто не поверил.

Лишь в 1872 году открытие Логана было признано. В тот год Джон Л. Доусон вместе с известнейшим геологом сэром Чарлзом Лайелем исследовал каменноугольные слои на восточном побережье залива Фанди. В эти слои входили залежи угля близ Джоггинса (Новая Шотландия), в которых сохранились окаменелые прямостоящие пни. Доусон полагал, что в полостях пней могут быть остатки небольших амфибий и рептилий. Действительно, там нашли останки рептилий. Вероятно, животные застряли там, как в ловушке, когда забрались внутрь в поисках воды или насекомых. Так или иначе, стало ясно, что в каменноугольный период жили не только рыбы, но и наземные позвоночные…

Скопление скелетов динозавров было обнаружено так же в триасовых отложениях под Гост Ранч (шт. Нью-Мексико) в 1947 г. Все скелеты принадлежали небольшим плотоядным динозаврам. Опять-таки одни исследователи видят в этом доказательство того, что животные охотились сообща, другие же считают скопление просто случайным. Вообще говоря, окаменелые кости по самой своей природе не могут дать прямой информации о поведении животного. Один из источников данных - гнёзда динозавров. В 20-е годы в Монголии нашли гнезда с невысиженными яйцами динозавров, уложенными симметрично, как птичьи яйца. В свое время это произвело сенсацию в палеонтологическом мире. Однако такое гнездо, принадлежавшее небольшому четвероногому динозавру… - навело на мысль, что эти древние рептилии в отличие от современных – таких как черепаха – охраняли отложенные яйца. Возле гнезда нашли окаменелый скелет целурозавра, небольшого двуногого плотоядного; судя по всему, он умер насильственной смертью…

Еще одно гнездо нашел два года назад в меловых отложениях Монтаны Дж. Хорнер из университета шт. Монтана. В этом гнезде оказались 18 детенышей динозавра. Возраст их определили 1-2 недели. То, что молодняк так долго оставался в гнезде, свидетельствует об определенном уровне социального поведения, по крайней мере о существовании родительской опеки…»

Несмотря даже на родительскую опеку, динозавры исчезли с планеты. В журнале «В мире науки» (1987, №3) можно найти интересное обсуждение этой проблемы:

«На сегодняшний день вымирание динозавров почти единодушно связывается специалистами с падением на Землю какого-то крупного космического тела, одним из результатов чего могло быть резкое изменение условий, сходное с тем, что предсказывает модель ядерной зимы. И все же, не отрицая значения такой катастрофы, некоторые палеонтологи продолжают считать, что закат динозавров начался задолго до этого события, произошедшего примерно 65 млн. лет назад и ознаменовавшего конец мелового периода. Судя по новым данным, динозавры, возможно, ее даже пережили.

Р.Слон из Миннесотского университета, Дж.Ригби-младший из Университета Нотр-Дам , Л. Ван-Вален из Чикагского университета и Д. Гэбриэл из Милуокского государственного университета… приводят данные, говорящие в пользу гипотезы постепенного вымирания. В их работе основное внимание уделено богатой ископаемыми остатками формации Хелл-Крик – слоям осадочных пород в шт. Монтана, которые накапливались в течение последних 2 млн. лет мелового периода, когда область представляла собой заболоченную дельту.

Р.Слон и его коллеги сравнивали видовое разнообразие динозавров, оцененное по остаткам, найденным в Хелл-Крик, с результатами исследования других местонахождений в шт.Вайоминг (США) и пров. Альберта (Канада). Совокупная палеонтологическая летопись свидетельствует, что за последние 8 млн. лет мелового периода число родов динозавров в этих районах сократилось с 30 до 12. В Хелл-Крик число экземпляров динозавров, обнаруживаемое на одном квадратном километре вскрытого слоя, резко падает в самых поздних меловых отложениях.

Эти данные не согласуются с утверждениями некоторых других специалистов. Например, по мнению Д. Рассела из Канадского национального музея естественных наук, нет явных доказательств того, что число видов динозавров сокращалось до тех пор, пока они не исчезли в конце мелового периода (который в Хелл-Крик и других местах отмечен тонким слоем, богатым редким элементом иридием, оставшимся, как полагают, после падения космического тела). Рассел уверен, что все говорит в пользу катастрофического вымирания, и скептически относится к описанным выше данным. Он отмечает, что в Хелл-Крик большинство ископаемых фрагментарно, так что по ним трудно судить о видовом разнообразии; кроме того, эти слои подвергались эрозии и переотложению, в связи с чем не исключено, что ошибочна их датировка.

В пользу того, что динозавры пережили космическую катастрофу, свидетельствуют, по-видимому, находки в южном Китае. Изучение ископаемых в этой области, проведенное в сотрудничестве с Х. Эрбеном из Боннского университета, а также с Тин Су Ином и Чжао Цзы Куэем из Пекинского университета палеонтологии позвоночных и палеоантропологии, дало Р.Слону возможность объявить на заседании Общества палеонтологии позвоночных о втором открытии послемеловых динозавров.

В южном Китае самые верхние слои, где обнаружены следы, зубы и скорлупа яиц динозавров, залегают непосредственно под слоями, содержащими остатки млекопитающих, которые, как принято считать, проникли в Китай из Северной Америки, где они возникли через 1 млн. или более лет после окончания мелового периода. То есть слои с остатками млекопитающих должны были сформироваться не раньше этого времени, а слой с остатками динозавров – чуть раньше. Следовательно, вполне возможно, что последние динозавры вымерли в южном Китае даже позже, чем в Монтане.

Что было причиной вымирания динозавров? Как в Монтане, так и в южном Китае оно, видимо, совпало с увеличением разнообразия млекопитающих. В то время как число родов динозавров в Хелл-Крик сократилось с 12 в позднемеловое время до 7 в раннем палеоцене, число видов ископаемых … предков нынешних копытных возросло с 1 до 8. Как считают Р.Слон и его коллеги, обе тенденции отражают климатические и экологические изменения. Ископаемые листья и пыльца свидетельствуют о том, что в конце мелового периода произошло похолодание. Геологические данные говорят о понижении уровня моря, которое, должно быть, усилило сезонные колебания температуры в континентальных областях. Вымирание динозавров лучше всего рассматривать, полагают эти исследователи, как процесс постепенной экологической сукцессии: по мере того как климат становился все более суровым, тропические и субтропические экосистемы, в фауне которых динозавры доминировали, уступали место экосистемам, типичным для умеренного климата с характерными для них млекопитающими».

Но у меня тоже возникает извечный вопрос: «Почему погибли динозавры, многочисленные и хорошо приспособленные к среде обитания?»

На мой взгляд, заслуживает внимания и гипотеза, согласно которой причиной гибели динозавров 70 млн. лет назад является радиационное поражение.

Сегодня известно, что в течение последних 150 млн. лет истории Земли каждые 30 млн. лет наступала массовая гибель большей части животных. Причину этого усматривают в периодическом накоплении урана в морской воде, что, в свою очередь, является следствием активизации рифтовой зоны дна океана. Повышения концентрации урана не проходили бесследно и для выживших организмов, которые под воздействием облучения мутировали. Трилобиты раннекембрийских морей (550 млн. лет назад) имеют гораздо больше сегментов туловища, чем кембрийские в эпоху накопления радиоактивных осадков (Л.Юдасин, «Наука и жизнь», 1986, №12). Вероятно, в этих процессах морфогенеза принимала участие лимфоидная система или ее аналоги.

Зарождение динозавров (220 - 240 млн. лет назад) происходило в водной среде и совпало с периодом повышенной радиоактивности. Через 150 млн. лет динозавры полностью исчезли. Почему? Может быть, вид изначально был обречен на вымирание, нес груз отрицательных мутаций? Вероятно, что к действию радиации, затрагивающему лимфоидную систему (и как следствие – нарушение морфогенеза ) прибавилось влияние других факторов: изменение климата, использование в пищу покрытосеменных растений, богатых алкалоидами, которые способны усиливать иммуносупрессию и пр.

Если суммировать, то можно прийти к такому печальному выводу: гибель человека и животных от дозы облучения, выше определенной пороговой, должна быть запрограммирована; носителями этой программы являются лимфоциты; если программа не будет выполняться (организм не погибает от проявлений лучевой болезни), то может произойти вымирание или изменение вида. Косвенным подтверждением видоизменения человека являются периодически возникающие пандемии полиомиелита, вирусного гепатита, СПИДа, причем последняя способна сама привести к изменениям вида вследствие тех же причин, что и радиационное повреждение.

Именно таким выводом заканчивалась моя написанная в 1986 г. статья. Она увидела свет лишь в 1990г. в еженедельнике «Наука Урала», №50. Удивительны пути этой мучительной статьи.

Однажды после Чернобыльской катастрофы, в компании друзей давняя знакомая неожиданно спросила: «Отчего люди так чувствительны к радиации?»

Атомная авария тяжело задела душу, поэтому и вопрос в этот раз не прошел мимо ушей. Через несколько дней стали рождаться ассоциации, которые привели к написанию … очень корявой статьи. Меня не страшила ее внешняя некрасивость: очень тяжело было соединять пласты разрозненного знания, в которых не считаю себя достаточно образованным: это и судьба динозавров, это и кибернетика. Одним словом, новорожденные всегда выглядят уродцами…. После десяти правок, рассчитывая на полезность своих дедукций, отправил статью в журнал «Химия и жизнь». Потом в «Науку и жизнь», а затем «Сельскую молодежь». В этих журналах в то время активно обсуждалась проблема радиационных последствий развития атомной энергетики. Но ответ отовсюду был практически одинаковый: «Редакцию статья не интересует».

Однако после третьего отказа я понял, что москвичей не придется обвинять в чистосердечности.

В те годы, 1986-1987, можно было вещать, как академик Ильин: «Ничего страшного», «ситуацию в Чернобыле держим под контролем». Можно было говорить и о пользе облучения для организма, как академик Кузин.

Моя же статья предсказывала, что человечество обречено. Этот простой вывод, должно быть, пугал… «Ответственным товарищам» не хотелось поддерживать мрачных мыслей… Мне оставалось утешаться откровениями Виктора Шкловского: «Самый интересный период творчества - до признания». С ним заодно был и Фурье: «Интриги удваивают силы…» Волею официоза мне было суждено сидеть в подполье…

На гребне этих реминисценций мы, наконец, добрались до основного (для меня) места в повествовании. Выводы, которые я сделал пять лет назад, сегодня приводят к новым следствиям. Но для начала скажем, что слово «эволюция» в советской биологии стало настолько однозначным, что мы и не задумываемся над его смыслом. Оно стало теперь синонимом «исторического развития». Однако этим далеко не исчерпывается содержание термина эволюция. В статье «Понятие эволюции и кризис эволюционизма» («Изв. Биол. НИИ и Биол. Станции при Пермском гос. ун- те», 1925, т. 4, вып. 4, с.137-153.) А.А.Любищев выявляет его смысл через сопряжение противоположных понятий, выдвигая 4 пары антитез эволюционного учения: «1) эволюция (или трансформизм) - постоянство; 2) эволюция (или преформация, развертывание зачатков, уже имевшихся заранее) – эпигенез (т.е. развитие с новообразованием); 3) эволюция - революция; 4)эволюция - эманация (т.е. регрессивное развитие)». Из этих антитез только первая окончательно решена в пользу трансформизма.

Особенно дискуссионным (и в наше время) остается противоположение «эволюция (преформация) - эпигенез». Термин «преформация», по Любищеву, имеет двойной смысл: «1) ряд преобразований, следующих в силу определенного закона, 2) реализация некоторой конкретной программы, заложенной в организме до начала его развития.

Мне думается, что изучение и попытки понимания существа лимфоидной системы должны быть полезны для решения и вековых проблем. Признавая возможность и необходимость предсуществования зачатков для эволюционного процесса, я одновременно предполагаю существование эпигенеза в развитии. Иначе не может быть, если функция лимфоидной системы не ограничиваются борьбой с чужими антигенами. Скорее, наоборот, чужеродные агенты и «обрабатываются» после восприятия и регулирования роста «своего», которое под влиянием лимфоцитов растет и дифференцируется. «Чужое» же, как правило, обречено. Что интересно: инородные агенты распознаются и отторгаются после взаимодействия с главным комплексом гистосовместимости лимфоидных клеток хозяина.

Высказанные замечания позволили мне прийти к заключению о сочетании в эволюции преформизма и новообразования. По сути, обсуждавшиеся уже нами известные сообщения о случаях рождения черных детей при повторной беременности у белых родителей (первая - от черного отца) также говорят о такой возможности.

Конечно, иммунная система является самомотивационной и, если хотите, автономной (подробнее об этом потом). Это и создает преформистские основы эволюции, когда иммунная система осуществляет свое влияние через хромосомный аппарат. Но признавать ее основной вклад в эпигенез - значит признавать и важную роль окружающей среды в эволюционном развитии. Именно поэтому мы и посвятили предыдущее обсуждение проблемы вымирания организмов под воздействием грозного окружения, в частности, радиации, СПИДа и пр. Направленность эпигенеза может быть различная.

Эпигенез может повредить программу развития, заложенную в лимфоидной системе на преформацию. И тогда возможно вымирание или видоизменение. Программа на эпигенез тоже заключена в лимфоцитах. А вот какая из них будет доминировать – зависит от окружающей среды.

Земля – уже давно не колыбель человеку. В этом заслуга самих людей. Весной 1991г. мне предложили стать экспертом общественной комиссии по изучению обстоятельств и последствий ядерного взрыва двадцатилетней давности в г. Осе Пермской области. За два года до этого населению стало известно, что рядом с местом проживания производились подземные ядерные взрывы, и теперь обнаруживается повышенный уровень радиации в местах нефтедобычи и землеиспользования (выращивание садовых культур).

Я написал свое заключение о том, что власти должны обеспечить условия проживания, исключающие получение населением дозы более 0,5 бэра в год и срочное медицинское обследование. Одновременно я написал письмо коллеге, заместителю председателя движения «Невада-Семипалатинск» М.С. Бродскому, преданному делу и отзывчивому человеку, с просьбой рассказать, как удается им проломить стену невнимания и таинственности. Я предоставляю и вам, уважаемый читатель, заглянуть на «кухню» борьбы за ваше выживание:

«Уважаемый Михаил Валентинович!

…Очень рад, что вы «нашли себя» и включились в этот тяжкий труд… Только заранее прошу вас не строить иллюзий и не обольщаться, что сможете многое сделать. Дай бог, чтоб вы сдвинули с мертвой точки окаменевшую, непробиваемую стену, именуемую военно-промышленный комплекс. Ну, а теперь по существу.

Во-первых, как мне кажется, вы называете фантастические цифры до 3000 мкрентген/час! В прошлом году мы на полигоне делали замеры в огромных воронках- это результат надземных взрывов, которые проводились не 20 лет назад, а почти 30! И там замеры колебались от 120 до 1300 мкрентген/час.

Насколько мне известно, у вас проводились единичные испытания и либо скважинные, либо штольные, и такой фон аномален, вряд ли он исходит от того взрыва. Надо искать другое: радиоотходы - это могли быть захоронения или вообще безответственные выбросы радионуклидов любых производств- геологических, медицинских, научно-исследовательских, или же завезенных из других регионов. Это у нас делается запросто! ( Известно ли вам, что мы - единственная страна в мире, не имеющая атомного законодательства! А это значит - мы можем бросать радионуклиды, где попало. И никто за это не несет никаких наказаний).

Во-вторых, гамма-лучи – это цветочки, а вот альфа и бета лучи – ягодки, у которых процесс полураспада на 10 порядков длинней…

В-третьих, наши приборы не только не совершенны, но и загрублены. Ведь приборы - дело рук человеческих!

В-четвертых, замеры радиационного фона ведутся только в воздухе и на уровне 1,5 м от земли…. В то время, как вся радиоактивная нечисть давно ушла в землю (почву) и в воду.

Наши активисты-медики делали анализы воды из районов, прилегающих к полигону, в Каркаралинском и Егиндыбулакском районах не только из открытых источников, но и скважин с глубины 60-80 метров. И анализы показали, что вода там средней и повышенной мутагенной и канцерогенной активности – фактически вся эта вода потеряла свою первозданную «память» Отсюда у нас мутанты и дебилы….Наши же официальные организации так же, как и во всей стране, сообщают – все о,кей! И конечно же, ничего из своих спецхранов нам не показывают…. Они боятся показать еще более страшный Чернобыль, наш, Казахстанский.

Все то, что проводилось на нашем Центрально - Казахстанском полигоне, именуемом «Семипалатинским» - это геноцид против собственного народа и не только нашей Республики, но и огромного региона от Урала до Восточной Сибири. Чтоб вы могли соразмерить масштабы сотворенного за 40 лет хозяйничанья военно-промышленного комплекса с другими районами экологического бедствия, приведу несколько цифр, о которых, я думаю, вы не осведомлены.

Итак, первоначальная площадь полигона была 16 тысяч квадратных километров, в последующем ВПК прихватил еще 4 тысячи! Полигон оккупировал земли трех областей: Семипалатинской, Карагандинской, Павлодарской. И площадь самого полигона в областях составляет – 54% Семипалатинской, 39% Карагандинской и 7% Павлодарской. Общая площадь выведенной из жизнедеятельности земли составляет более 10 млн. квадратных километров с населением около 1,5 млн. человек.

За время существования полигона на нем произведено более 800 взрывов, из них поверхностных – 161!

Независимые и объективные статисты посчитали: если катастрофа на Чернобыльской АЭС эквивалентна взрыву 90 Хиросимских бомб, то на нашем полигоне взорвано более 2,5 тысяч!

Надо ли еще цифр? Трагедия, переживаемая сегодня от Чернобыльской катастрофы, - это то, что мы прошли еще 20 лет назад. А о нас – молчок. Ведь тут пахнет не одним, а 5 районами! И нам никто не помогает. Мы же сами за прошедшие 2 года очень мало, что успели сделать. Но главное – мы прошли ядерный ликбез и ведем такую работу среди населения. И совсем немного, но кое-что наработали…

И еще. В связи с тем, что нашу область обошли, и она не включена в зону экологического бедствия с вытекающими отсюда следствиями, мы добиваемся независимой комиссии на уровне ООН с тем, чтобы она могла сделать объективные обследования и заключения. Это требование всех четырех «прифронтовых» областей: нашей, Семипалатинской, Павлодарской и Усть-Каменогорской. Но это пока непробиваемо. Правда, на этот год нашей области в виде подачи выделили 1,5 млн. рублей на обустройство тех районов, а надо не менее 1,5 млрд. С превеликим трудом открыли у себя расчетный счет и все поступления собираемся использовать на медицинские нужды. Ищем спонсоров…

Вообще, работы непочатый край. А ведь у нас ни одного освобожденного работника. Все на общественных началах...

Полигон пока молчит. В октябре прошлого года был год. Но молчание может быть в любой момент нарушено. Там стоят заряженными 4 скважины, которые в любой момент могут быть взорваны…

Всего вам доброго!

С уважением Михаил Семенович Бродский. 6 мая 1991 года.

Я рад, если читатель впервые познакомился с подобными сведениями… И вот трагедия человека: познавая природу, он, возможно, и обуздывает ее, но при этом распускается сам.

Обязательным элементом существования является выполнение закона обратной связи. Но становясь царем природы, человек не встречает должного сопротивления, и как следствие того – саморазрушение.

Однако не возникает у вас сомнения, действительно ли естественный отбор является главным фактором эволюции? А вот у меня растет уверенность, что движителем эволюции является окружающая среда. И чтобы выжить, в природе и обществе должны действовать силы взаимопомощи.

По данным фонда им. Выготского, у людей, проживающих на следе радиоактивного облака, что прошел по Челябинской области в пятидесятые годы, отмечаются, помимо прочих, серьезные нарушения психического статуса. Так, дети начинают ходить в среднем в возрасте четырех лет, а говорить – в 4,5 – 5 лет. Разве это не свидетельство, между прочим, и наследования приобретенных свойств?

А теперь давайте вернемся к тому фрагменту в концепции Сент-Илера, где он делает дедуктивное предположение о том, что свое трансформирующее влияние окружающая среда оказывает не на взрослый организм, а, прежде всего, на плод. Что ж, идея, которая не нашла сторонников даже среди трансформистов, должна вновь заинтересовать нас, увлеченных иммунологическими знаниями.

Если несколько лет назад матка считалась забарьерным органом, то теперь известно, что плацента проницаема не только для низкомолекулярных иммуноглобулинов, но и для материнских лимфоцитов. Они способны, по-видимому, отчасти влиять на морфогенез эмбриона. Чувствительность клеток иммунитета к воздействиям внешней среды – высочайшая. Получается, что предположение Сент-Илера при рассмотрении под этим углом может стать одним из достоверных фактов развития.

В медицине есть такая отрасль специализации, как тератология. Врачам прекрасно известно, что гамма-радиация, назначение беременными женщинами антибиотиков, вирусные и пр. заболевания во время вынашивания плода обладают тератогенным действием. У эмбриона и новорожденных возникают пороки развития, опухоли. Но мне практически не попадались высказывания специалистов, которые бы связывали такие нарушения в развитии плода с перспективами изменения вида Homo sapiens. Об этом можно услышать в последние годы, но чаще выводы носят эмоциональный характер, хотя и для них есть широкая теоретическая и практическая база. Высказанные мною суждения о возможности регулирования жизни плода со стороны лимфоидной системы матери хотелось бы подтвердить результатами наблюдений, в которых я принимал участие, выполненных под руководством и с участием Н.В. Старцевой, нашего пермского ученого.

Есть такое женское заболевание эндометриоз. Помимо недомоганий, которые оно приносит ежемесячно, больные страдают бесплодием. Лишь 50% женщин являются фертильными.

Прием препарата левамизола (в виде таблеток декариса – по специальной схеме) позволил существенно улучшить детородную функцию с развитием нормальных детей. Назначение препарата преследовало цель осуществления коррекции иммунной системы этих больных. Само заболевание является аутоиммунным. В экспериментах in vitro Н.В. Старцева выявила уменьшение количества и функции Т–лимфоцитов, Т – супрессоров, стимуляцию В–лимфоцитов.

Т.е. до лечения имелись признаки вторичного иммунодефицита. После проведенного лечения показатели Т–системы иммунитета восстанавливались, и у некоторых больных развивалась беременность, часть их завершалась родами. Некоторые беременности были прерваны в связи с нежеланием женщин иметь детей.

Итак, результаты этих скромных исследований также убеждают в возможности регулирования морфогенеза со стороны лимфоидной системы, в частности, и внешней среды, говоря вообще.

Теперь, наконец, откроем труд Л.С. Берга (1876-1950), выдающегося российского ученого. Он называется «Номогенез, или эволюция на основе закономерностей». Трудная судьба этой работы. Содержание ее знакомо далеко не всем биологам, не говоря уже о медиках, хотя сегодня уже можно взять в библиотеке издание 1977 года.

Л.С. Берг писал: «Естественный отбор, вопреки мнению Дарвина, вовсе не отбирает счастливые уклонения, обрекая на гибель остальные, а напротив – сохраняет норму. Он является деятелем не прогрессивным, а консервативным. Естественный отбор отсекает все уклонения от нормы, как в сторону плюса, так и минуса, как счастливые, так и несчастливые, закрепляя средний, нормальный образец. Вот некоторые примеры.

Произведенные в Америке тщательные наблюдения над воробьями, погибшими во время одной бури, показали, что, по сравнению с типичными воробьями данной местности, погибли как раз особи с очень длинными или очень короткими крыльями, такими же хвостами, клювами и т.д., выжили же особи с нормальной, средней длиной (Bampus, 1899). То же оказалось справедливым для куколок одной бабочки – шелкопряда (Crampton, 1904) и для семян фасоли (Harris, 1913): прорастают, как правило, семена среднего веса, самые же крупные, а ровно самые мелкие, обычно гибнут. Castle производил долголетние опыты над искусственным отбором и скрещиванием пегих крыс, стараясь получить желательные ему типы окраски. Оказалось, что отбор уменьшает изменчивость, следовательно, поддерживает среднее, нормальное состояние вида… Отбор не только не выбирает крайние уклонения, как полагал Дарвин, но, наоборот, отсекает их, поддерживая вид на известной, раз приобретенной высоте.

… Новообразования в органических формах происходят вовсе не случайно, а закономерно. Они сразу захватывают громадные массы особей… Гетерогенные вариации Коржинского или мутации де Фриза не могут служить основой видообразования: они появляются в одном экземпляре или в очень небольшом количестве особей. Между тем эволюция покоится на изменении нормы вида, т.е. на массовом преобразовании…

Явление предварения признаков широко распространено в природе. Взрослые асцидии представляют собою животных, которых следовало бы в системе поставить ниже моллюсков. Но у личинок А.О. Ковалевским обнаружен ряд признаков, которые типичны для позвоночных: хорда, спинная нервная система, слуховой пузырек, глазоподобный орган, жаберные щели. Почти все это у взрослой асцидии исчезает… На самом деле асцидии, особенно же их личинки, путем предварения признаков развели некоторые характеристики, черты строения позвоночных. Но чему же учит нас явление предварения признаков? Оно приводит нас к чрезвычайно важному для теории эволюции заключению, что

1) индивидуальное развитие может не только повторять филогению, но и предварять ее;

2) филогения какой-либо группы может опережать свой век, осуществляя формы, которые в норме свойственны более высоко стоящим в системе организмам.

Итак…:

1) есть категория признаков, и при том из наиболее существенных для жизни особи, которые во всяком случае образуются вне всякого участия естественного отбора;

2) образование этих признаков идет в определенном направлении, т.е. закономерно.

… Насколько мало развитие подчинено случайностям, можно видеть хотя бы по широко распространенному явлению конвергенции: в группах, иногда очень далеко стоящих одна от другой, появляются сходные признаки. Прежде толковали конвергенцию как результат приспособления к определенной обстановке, приписывая этому явлению второстепенное значение. Но легко убедиться, что это далеко не так… Ископаемые рептилии, динозавры, обнаруживают сходство с птицами в устройстве таза, нижней конечности, пояса передней конечности, позвоночника, черепа и т.д.; у многих кости пневматичны, как у птиц, хотя ни один из этих ящеров не летал. В полости, очевидно, проникали, как у птиц, воздушные мешки легких; в связи с этим можно предполагать, что динозавры имели, подобно птицам, четырехкамерное сердце и были теплокровными… Мы таким образом приходим к выводу, который является антиподом Дарвинова закона дивергенции или расхождения признаков. Дивергенция, конечно, существует. Хотя и в ограниченном размере, но над нею царит закон конвергенции или иначе – развитие на основе закономерностей».

Обозначенная Бергом роль предварения признаков развития необычайно хорошо согласуется с подчеркиваемой нами ролью лимфоидной системы в эволюции живого на Земле. Возьму на себя смелость отметить, что высказываемые мною спекуляции об участии систем иммунитета в совершенствовании форм жизни является свидетельством правоты этого ученого. Безусловно, теория конвергенции служит важным элементом понимания альтернативных дарвиновской дивергенции путей эволюции.

Для современных дарвинистов очень важна опора на генетику. Без нее они не смогут сказать нового. Сожалею, но ученый, перед которым я склоняю голову, вынужденно оказывается среди тех, коим уделено так мало места в этом повествовании.

Не хотелось бы становиться в оппозицию генетикам (я предпочитаю пораллельное развитие). Их выводы расходятся с моим взглядом на развитие жизни. Но судить сами… Речь идет о Н.В. Тимофееве-Ресовском. Для примера сошлюсь на доклад, прочитанный 28 февраля 1980 года на заседании Московского отделения Всесоюзного общества генетиков и селекционеров им. Н.И. Вавилова, где он сказал: «… Дарвин… не создал эволюционного учения, как часто и необоснованно считают: это учение было известно задолго до него – оно фигурировало и у Аристотеля, и у Линнея и у многих других; в этом у Дарвина было много предшественников. Гениальность его в том, что он первым увидел в природе принцип естественного отбора, естественно исторический механизм эволюции живых существ…»

Теория конвергенции, на мой взгляд, более свободна от генетических пут.

Еще в прошлом веке Г. Спенсер выдвинул очень серьезное возражение Ч. Дарвину. Оно состояло в следующем. Если для продолжения рода решающим фактором является борьба за существование, то почему внутренние органы животных и человека не ведут борьбу друг с другом за общие источники питания: углеводы, белки и пр., а наоборот, прекрасно сосуществуют? Ответа нет и сегодня. Изучение строения лимфоидной системы, ее функции дает хорошую пищу для спекуляций в области эволюционной теории.

Вы уже усвоили, что лимфоидная система не гомогенна, а полиморфна. В ней выделяют не только две основополагающие структуры, отвечающие за иммунитет на клеточном уровне и в крови (так называемые Т- и В-лимфоциты соответственно), но и большое количество субпопуляций, осуществляющих усиление или торможение основных функций (клетки-помощники, клетки-супрессоры). Как и в примере Г. Спенсера, здесь тоже отмечается взаимодействие клеточных систем с целью наилучшего отправления всего организма. Нарушение этого взаимодействия в конечном счете ведет к болезням и смерти. На мой взгляд, смерть организма есть расстройство иммунной системы.

Если Дарвин позволил себе заимствовать теорию народонаселения Мальтуса для объяснения развития жизни в дикой природе, так разрешите и мне экстраполировать процесс взаимодействия клеточных популяций в иммунной системе на проявления взаимопомощи особей в процессе выживания. Как отчетливо сегодня видна необходимость кооперации для выживания человека! Когда какой-то народ пытается достичь для себя преимуществ за счет других, это влечет за собой глобальную катастрофу. Сотрудничество ради продления жизни на планете стало девизом гражданских международных инициатив.

Вместо борьбы в природе часто можно обнаружить взаимопомощь, которая бывает похожа на альтруизм. В статье Дж.С. Уилкинсона «Взаимопомощь у вампиров» («В мире науки», 1990, №4) говорится, что «не напившись крови в течение двух ночей подряд, вампир умирает голодной смертью, если только не выпросит пищу у другой особи. Система взаимопомощи обеспечивает равномерное распределение пищи у этих летучих мышей».

Примеров взаимопомощи в природе множество. Вот еще один из последних в печати («В мире науки», 1988,№2).

Скопы – крупные рыбоядные птицы, относящиеся к отряду соколообразных. Э. Грин из Принстонского университета в течение пяти месяцев наблюдал за колонией скоп, гнездящихся на небольшом острове в провинции Новая Шотландия (Канада). Эта колония, по-видимому, являлась своего рода информационным центром, оповещающим птиц о местах хорошей рыбалки. Иногда удачливый добытчик, по-видимому, активно общается с другими членами колонии: он испускает настойчивые пронзительные крики и мечется вверх-вниз над водой. Грин заметил, что скопы действуют так, только если им удалось поймать стайную рыбу. Более того, подобное поведение обычно наблюдается после долгого периода неудачной для всех скоп охоты. Не занятые охотой особи немедленно устремляются к кричащему сородичу и начинают охотится вблизи того места, где им поймана рыба.

Строение и функция иммунной системы свидетельствует, что кооперация лимфоцитов способствует поддержанию внутренней среды организма, а значит должна препятствовать возникновению новых видов. Но так как эволюция все-таки происходит, то она, следовательно, является роком для живых существ, а не закономерностью. И этот рок – радиация и другие иммуносупрессирующие факторы.

Если смотреть с этих позиций, то стает понятным, почему при постоянстве и длительности «борьбы за существование» видообразоване происходит сравнительно быстро.

С. Гоулд из Гарвадского универсиета и Н. Элдридж из Американского музея естествознания считают, что эволюция жизни на Земле происходила вовсе не плавно, а резкими скачками, так что виды образовывались относительно быстро в результате вспышек эволюционных изменений. Сам Дарвин писал в одном из последних изданий своего труда «Происхождение видов», что периоды времени, в течение которых вид претерпевает изменения, вероятно, короче тех периодов, когда он остается неизменным. Л.С. Бергу удалось сделать важнейшие предсказания, которые стыкуют его гипотезу с теорией иммунологического надзора: «… Отбор ничего не отбирает, он фактор не творческий, а консервативный, поддерживающий норму. Борьба за существование и естественный отбор способствуют сохранению среднего типа и не могут создавать новые формы».

Вместе с теориями Дарвина и Берга есть такая, которая называется теорией взаимопомощи. Общепризнанным представителем и выразителем ее является П. Кропоткин. Как вы убедились, ей иммунологическое знание обеспечивает немалую поддержку.

П.А. Кропоткин писал в работе «Современная наука и анархия»: «…Только в 1879 году в речи русского зоолога Кесслера мы находим ясное понимание существующих в природе отношений между борьбой за существование и взаимной помощью. « Для прогрессивного развития вида, - сказал он, приводя несколько примеров, - закон взаимной помощи имеет гораздо большее значение, чем закон взаимной борьбы»…

Мне легко было доказать и развить в 1890 году в моей книге «Взаимная помощь» идею Кесслера и распространить ее на человека, опираясь на точные наблюдения природы и на последние исследования по истории человеческих учреждений. Взаимная помощь действительно есть не только самое могучее орудие для каждого животного вида в его борьбе за существование против враждебных сил природы и других враждующих видов, но она есть также главное орудие прогрессивного развития. Даже самым слабым животным оно дает долголетие (и, следовательно, накопление опыта), обеспечивает и потомство и умственное развитие. В результате те животные виды, которые больше практикуют взаимопомощь. Не только выживают лучше других, но и занимают первое место каждый во главе своего класса (насекомые, птицы, млекопитающие), благодаря превосходству своего физического строения и умственного развития».

В этой же работе Кропоткин подвергает критике чрезмерное преувеличение со стороны Г. Спенсера роли борьбы за существование в ходе эволюционного процесса: «Мало того – и эта самая важная ошибка, - Спенсер, подобно Гэксли и многим другим, понял идею «борьбы за существование» совершенно неправильным образом. Он представлял ее себе не только как борьбу между различными видами животных (волки поедают зайцев, многие птицы питаются насекомыми и так далее), но и как ожесточенную борьбу за средства существования и место на земле внутри каждого вида, между особями одного и того же вида. Между тем подобная борьба не существует, конечно, в тех размерах, в каких воображали ее себе Спенсер и другие дарвинисты.

Насколько сам Дарвин виноват в таком неправильном понимании борьбы за существование, мы не будем разбирать здесь. Но достоверно, что, когда двенадцать лет спустя после появления «Происхождения видов» Дарвин напечатал «Происхождение человека», он понимал уже борьбу за существование в гораздо более широком и метаморфическом смысле, чем как отчаянную борьбу внутри каждого вида. Так, в своем втором сочинении он написал, что «те животные виды, в которых наиболее развиты чувства взаимной симпатии и общественности, имеют более шансов сохранить свое существование и оставить после себя многочисленное потомство». И он развивал даже ту идею, что социальный инстинкт у каждого особи более силен и более постоянен и активен, чем инстинкт самосохранения. А это уже совсем не то, что говорят нам некоторые «дарвинисты».

Заключение

После изрядной критики, которая, наверное, была бы способна пошатнуть здоровье уважаемого Чарлза Дарвина, я не буду добавлять той последней капли яда, способной свести его в могилу. Напротив, я встаю на защиту Дарвина и в помощь себе я привлеку П.Флоренского. Он писал в произведении “ Столп и утверждение истины” (сохраняется старое правописание): “ … Истина есть суждение само-противоречивое. Истина потому и есть истина, что не боится никаких оспариваний; но это само-отрицание свое истина сочетает с утверждением. Для разсудка истина есть противоречие, и это противоречие делается явным, лишь только истина получает словесную формулировку.

… Тезис и антитезис вместе образуют выражение истины. Другими словами, истина есть антиномия, и не может не быть таковою…

А подвиг разсудка есть вера, т.е. само-отрешение. Акт само-отрешения рассудка и есть высказывание антиномии… Только антиномии и можно верить; всякое же суждение не-антиномическое просто признается или просто отвергается разсудком, ибо не превышает рубежа эгоистической обособленности его. Если бы истина была не-антиномистична, то рассудок, всегда вращаясь в своей собственной области, не имел бы точки опоры, не видел бы объекта внеразсудачного и …, не имел бы побуждения начать подвиг веры…”

Но меня не будет в рядах официальных ученых, штатных апологетов советского дарвинизма. Я встану в сторонке, чтоб не доносило запаха плесени от их мундиров. Вот, например, умозаключение С.Э. Шноля, с которым можно познакомится по работе “ О динамике новых истин в науке о жизни “ ( В кн.: “ Кибернетика живого. Биология и информация.”, М.: Наука, 1984): “Рационализм Ламарка соответствовал убеждению в силе человеческого разума, что и сделало его теорию долгоживущей, хотя на главный для всякой теории вопрос – вопрос ее верности – для теории Ламарка давно уже был получен отрицательный ответ. Как известно, он был дан Ч. Дарвином, теория биологической эволюции которого в свою очередь явилась следствием изменения общенаучного мировоззрения”.

Из всего учения Дарвина я выбираю то место, которое нравится больше всего и любуюсь им. Это теория пангенеза, подвергнутая критике еще при жизни самого Дарвина и сегодня почти забытая. Именно эта теория искупает многие заблуждения Дарвина и позволяет, на мой взгляд, оставаться среди выдающихся испытателей природы. Иммунологические знания позволяют увидеть зерно истины в теории пангенеза.

Согласно этой теории каждая часть тела вырабатывает особые частицы, называемые пангенами, которые несут в себе информацию обо всех признаках организма. Пангены перемещаются к половым органам, где они включаются в гаметы, и таким образом, передаются потомкам. Поскольку пангены несут информацию обо всех признаках организма, теория пангенеза подразумевают, что признаки, приобретенные организмом в течение его жизни, могут быть переданы его потомкам.

Теория Дарвина о пангенезе совпадает с нашими идеями о регуляции лимфоцитами роста различных тканей и передачи с их помощью приобретенных признаков потомкам. Дарвиновские пангены – это и есть лимфоциты в сегодняшнем понимании.

Иммунология может быть полезной в объяснении нарушения окраски у березовой пяденицы (Biston betularia). Примеры с этой бабочкой нам известны еще со школьных учебников. Но прочитаем, что написано у О. и Д. Солбригов в “ Популяционной биологии и эволюции” (М.: Мир, 1982 ):

“Примерно 100 лет назад коллекционеры, ловившие бабочек в окрестностях Бирмингема (Англия), обнаружили другую форму березовой пяденицы, которую они назвали carbonaria, потому что крылья у нее были серо-черные… С течением времени численность этой формы в промышленных районах Англии и вокруг них все более возрастала и в настоящее время стала преобладающей. Что же случилось? С наступлением промышленной революции лишайники вымерли в результате загрязнения воздуха, так что стволы и ветви деревьев стали темными. Вследствие этого окраска пядениц, бывшая ранее покровительственной, перестала служить им защитой и они стали более легкой добычей для птиц. Что же касается формы carbonaria, то она, напротив, стала более многочисленной… Изменения возникли также и в генетической структуре популяции”.

Таким образом, воздух в районах обитания бабочки был насыщен продуктами сгорания угля: бензопиреном и другими органическими веществами, которые вызывают депрессию иммунитета, что, собственно, служит во многих случаях причиной возникновения опухолей. Так не является ли иммуносупрессия у бабочек исходным моментом в изменении окраски? Быть может, мимикрия возникла не как следствие приспособляемости путем естественного отбора, а как направление развития, запрограммированное угнетенной иммунной системой?

В литературе высказывается мнение, что насекомые являются тупиковой ветвью эволюции. Однако в книге Э. Купера “ Сравнительная иммунология” (М.: Мир,1980) можно встретить данные о том, что для бабочек и молей характерна специфичность гуморального иммунного ответа. Членистоногие по сравнению с кольчатыми червями и моллюсками являются более развитыми животными. Гемолимфа низших животных лишена некоторых компонентов гемолимфы, функционирующих у членистоногих.

Более высокое развитие иммунной системы у насекомых, чем у кольчатых червей позволяет предполагать, что они все же способны к совершенствованию. Фагоцитарная система у гусениц, подобно большинству членистоногих, несмотря на онтогенетическую незрелость, уже хорошо развита. Согласно мнению Э. Купера, гемоциты таракана могут быть функциональными предшественниками фагоцитирующих клеток позвоночных.

Теперь, когда вы получили новое представление об основных эволюционных идеях, предстоит самим выбирать ту, которая на ваш взгляд лучше отражает картину развития природы. Здесь помогут ваши практические наблюдения органического мира и, конечно же, интуиция, которая и осуществляет выбор.

Если признать реальность, хотя бы частичную, наследования приобретенных свойств, то следует, на мой взгляд, уменьшить и роль борьбы за существование с ее естественным отбором.

Надеюсь, наши беседы помогут вам более взвешенно относиться к односторонней пропаганде дарвиновской эволюции. В конце концов, молодым биологам и медикам в Советском Союзе пора знать и то, что долгое время запрещалось, но было достоянием всего цивилизованного мира – весомость и распространенность антидарвиновских идей. М. Малкей в книге “Наука и социология знания” (М.: Прогресс, 1983) писал: “… Единственным нововведением дарвиновской теории было применение аргументов Мальтуса для объяснения возникновения новых видов… Предлагая теорию эволюции, осуществляющейся посредством механизма естественного отбора, он [Дарвин] на деле не вводил никакого механизма. Скорее он представлял общее описание того, как могли бы сохраняться благоприятные изменения. Он был вынужден ограничить это описание определенным уровнем абстракции, ибо как он сам признавал, ему не удалось ни сформулировать законов изменчивости, ни уточнить те способы, посредством которых сохраняются изменения”.

Определенную систематизацию в применении эволюционных идей предлагает научный подход пермского ученого Л.В. Баньковского. Важность его понимания природы состоит в том, что он рассматривает органический мир неотрывно от геологического пространства. Он считает, что когда условия позволяют видам занимать новые незаселенные территории, то видообразование преимущественно идет путем дивергенции признаков. Если геологическое пространство сужается, то преобладающим направлением в развитии является конвергенция. Как конвергенция, так и дивергенция не исключают процессов взаимопомощи в процессе выживания.

Завершая наше длительное и, надеюсь, небезынтересное обсуждение проблем материалистического органического мира, пора выказать и свой мировоззренческий итог, который родился, наконец, в процессе бесед : эволюция происходит не в результате действия естественного отбора, а сама эволюция ведет к отбору особей… И спасибо вам…

Post Scriptum

Вот и последний фрагмент, с которого, - пусть не покажется вам это странным – и началась для меня эта книга. Он включает вопросы существования души. Имеет ли душа отношение к обсуждаемым проблемам, вы поймете лишь в конце этой части. Хотелось бы думать, что таких понятливых найдется больше, чем несколько. Учтите, что это ваш пробный камень…

Душа… Душа человека… Тысячи лет тысячи философов пытаются понять то, чего никто не видел и не дано увидеть никому, что не может постигнуть разум. И что понять может только душа. Но где она, наша неуловимая спутница, находится и как погрузиться в ее живое тело?

Наш век, который считает себя самым умным, требует конкретности и все невидимое признает несуществующим. Как мечтой любого заурядного человека является стремление заполучить на рубашку или штаны казенную этикетку, заметную взору таких же “меченых” индивидов из другой команды, так невозможность пристроить ярлык на вместилище души является для многих доказательством ее отсутствия. Не будем спешить с обозначением локализации и мы, хотя ради этого и взялись за наш труд.

В сей бездушный век (а точнее 70-летие) разговоры о существовании души для многих сродни попыткам изображения Земли, как она есть, в плоской форме, хотя бы даже и в воображении. Но у России уже давно плоский разум. Как раз потому, что совершенные круглые формы ему способна придать только душа. Но что это такое, скажите нам, мудрецы мира, и чем ее понять?

Великий мыслитель язычества Плотин так говорил тем, кто ничего не видит на вершинах самосозерцания: “Необходимо прежде всего создать орган зрения похожим и равным объекту, который он должен созерцать! Глаз никогда бы не видел солнца, если бы сам не принял форму солнца. Равным образом душа никогда не увидит красоты, если сама раньше не станет прекрасной, и каждый человек, желающий увидеть прекрасное и божественное, должен начать с того, чтобы самому сделаться прекрасным, божественным”.

Душа – божество в человеке. Да разве нет у нас в организме систем, обладающих всеобщими, вездесущими функциями? Например, нервная, эндокринная и кроветворная. Если команды этих систем не выполняются, то за “ ослушание ” организм расплачивается болезнями и гибелью. Какой же из этих систем отдать предпочтение? Для этого надо в них проникнуть. Зрение и слух здесь не самые лучшие помощники. Мы часто здесь будем цитировать М. Метерлинка. Не сердитесь. Ведь это он вывел меня на чистую дорогу познания души. Он писал: “ Изучение тайны во всех ея видах - самое благородное, чему может посвятить себя наше сознание. Впрочем, такое изучение и составляет работу всех тех, которые в науке, в искусстве, в литературе и философии возвышаются над наблюдением и воспроизведением маленьких реальных фактов и маленьких общепринятых истин. Они достигают большого или меньшего успеха, заходят в своих знаниях более или менее далеко и высоко, соразмерно с тем уважением, которое питают к тому, что еще им неизвестно, соразмерно с тою полнотою, которую их воображение или разум сумеет придать силам, недоступным знанию”.

Итак, подобное познается подобным. В дали веков меняется отношение мыслителей к тому, где может обитать душа – в головном мозгу, сердце, крови или… пятке. Советские психиатры у душевнобольных лечат якобы головной мозг, при этом часто и не задумываясь о существовании души. Можно ли так кого-то вылечить, и не вредят ли такие психиатры больным?

Меня сближает с Метерлинком то, что он определяет для души место, удаленное от головного мозга: “ Мысли разума не имеют никакого значения рядом с правдой нашего существования, которая заявляет о себе в молчании.” “ Мы живем, обремененные тяжестью нашей души, и нет соразмерности между ею и нами. Она, быть может, никогда не думает о том, что мы думаем, и что читается на наших лицах”. “ Одного лишь душа никогда не простит – принуждение видеть, встречать уродливый поступок, слово, мысль, или принимать в них участие. Этого она никогда не простит. Ибо прощать в этом случае значит отрицать себя. Существует тысяча каналов, по которым красота души может подняться до нашей мысли. Самый изумительный и центральный из них – канал любви ”.

И все же для Метерлинка душа – это “ бесплотная сила, которая светит в нашем сердце, должна, прежде всего, светить ему самому”.

Итак, душа в сердце. И вместе с тем бесплотная сила. Но не все мыслители склонны наделять душу воздушной оболочкой без плоти. Вот что пишет в трактате “ Человеческая природа ” английский философ Томас Гоббс, которому недавно исполнилось 400 лет: “ Под словом дух мы понимаем естественное тело, до того тонкое, что оно не действует на наши чувства, но заполняющее пространство, так же как ею заполнило бы изображение какого-нибудь видимого тела. Следовательно, представление, которое мы имеем о духе, есть представление о фигуре, лишенной цвета… Мы говорим, что человеческая душа есть дух и что духи бессмертны, но для нас невозможно познание их, т.е. они не могут иметь для нас естественной очевидности… Но хотя в писании и признается существование духов, в нем однако, нигде не говорится, что они бестелесны, т.е. лишены протяженности и качества. И я вообще не думаю, чтобы во всей Библии мы могли найти слово бестелесный”.

Если взглянуть на Священное Писание глазами Айзека Азимова, то в его научно-популярной работе “ В начале ” можно найти интересующие нас места. Например : “ слово дух ” – это перевод еврейского слова “ руакх ”, означающего “ дыхание ”. Казалось бы, между прозаическим “ дыханием ” и таинственным трансцендентальным “ духом ”- огромная дистанция, но это лишь потому, что мы сами вложили в слово “ дух ” таинственность и трансцендентальность, которых оно, возможно, и не заслуживает.” И далее: “Душа ” – это перевод еврейского слова “ нефеш ”. Очень трудно сказать, что оно означает… То, что жизнь и кровь – своего рода синонимы, подчеркивается в нескольких местах Библии”.

Необычайно интересными для нас являются исследования великолепного Фрэнсиса Бэкона. Вот некоторые цитаты: “ Скорее люди должны опираться на тот камень, который является как бы краеугольным и для теологии, и для теософии, поскольку они утверждают, в сущности почти одно и то же о том, к чему прежде всего следует стремиться. Ведь теология заявляет: “ Прежде всего ищите царство божье, а все остальное - приложится ”. Но и философия утверждает нечто подобное: “ Прежде всего ищите душевное благо, остальное же или придет, или не принесет вреда.” “ Если бы мы верили только тому, что оказывается согласным с нашим разумом, мы принимали бы только факты, а не их творца… В процессе познания ум человеческий испытывает воздействие со стороны чувственных восприятий, которые отражают материальные вещи, в вере душа испытывает воздействие более достойного агента – духа… ” Ф. Бэкона также волнует вопрос, где, собственно, помещается в человеческом теле и его органах отдельные способности души: “ Недостатка в исследованиях этого вопроса нет, однако результаты… исследований по большей части или противоречивы, или недостаточно серьезны; и здесь, конечно, необходимы и больший талант, и более тщательное изучение проблемы… Перейдем теперь к учению о человеческой душе, из сокровищницы которой вышли все остальные науки. Оно состоит из двух частей : первая исследует наделенную разумом душу, которая является божественной, вторая – душу, не наделенную разумом, которая у нас является общей с животными… О возникновении разумной души Священное Писание говорит: “ Слепил человека из глины земной и вдохнул в облик его дыхание жизни”. Создание же неразумной души, т.е. души животных, произошло со следующими словами: “ Пусть произведет вода, пусть произведет земля…” И эта душа (в том виде, в каком она существует у человека) является только органом разумной души и сама происходит, подобно душе животных, из праха земли… Чувственная душа, т.е. душа животных, безусловно, должна считаться обладающей телесной субстанцией, разреженной под влиянием высокой температуры и сделавшейся невидимой; она представляет собой некое “ дуновение ”, сходное по природе с пламенем и воздухом: податливость воздуха дает ей возможность воспринимать впечатления извне, мощь огня делает ее активной; она питается частично маслянистыми, частично водянистыми веществами, заключена в телесную оболочку и у современных животных расположена по преимуществу в голове, проходит по нервам и восстанавливает и поддерживает свое существование с помощью живительной крови артерий. Именно так утверждают Бернардино и его ученик Августин Дониус, и эти рассуждения в известной мере содержат полезные мысли… И далее: “ Способности души прекрасно известны: это – интеллект, рассудок, воображение, память, влечение, воля, наконец, все то, чем занимается логика и этика. Дух является одновременно и самым активным, и самым чутким и восприимчивым к внешним воздействиям среди всего, что существует в природе". Бэкон не может однозначно локализовать обиталище души. Хотя ее субстанциальная природа для него несомненна. И все же еще любопытная цитата: "В религиозных законах существует множество предписаний, строго запрещающих употребление в пищу крови и жира... Основа же этих запретов лежит именно в том, что душа страдает вместе с телом. " Итак, кровь и душа неразрывны.

В отличие от английского философа француз Рене Декарт не питает сомнений в том, что душу надо отделить от тела: “... Все то, что ... никоим образом не может принадлежать телу, должно быть приписано нашей душе... Так как мы не представляем себе, чтобы тело каким - либо образом мыслило, у нас есть основание полагать, что все имеющиеся у нас мысли принадлежат душе”. Но тело все - таки немыслимо без влияния души: " В мозгу имеется небольшая железа, в которой душа более, чем в прочих частях тела, осуществляет свою деятельность. Хотя душа соединена со всем телом, тем не менее, в нем есть такая часть, в которой ее деятельность проявляется более, чем во всех прочих... Эта часть - мозг, а может быть, и сердце: мозг - потому, что с ним связаны органы чувств, сердце - потому, что как бы в нем чувствуются страсти".

Русские философы тоже относят сердце к местопребыванию души. Н. Бердяев в работе " Русская идея" ссылается на своего соотечественника Юркевича, который был для него интересен тем, что " утверждал центральное значение сердца". Елена Рерих в книге "Сердце", вышедшей в Париже в 1932г., говорит об этом чудесном органе так, что мне ясно - она говорит о душе: "Какая же любовь без самоотвержения, подвиг без мужества, труд без терпения, творчество без самосовершенствования! И над всем этим воинством благих ценностей водительствует сердце. Без него самые терпеливые, самые мужественные, сами устремленные будут холодными гробами! Отягощенные знанием, но не окрыленными, будут бессердечные!... Лишь энергия сердца делает человека неуязвимым и несет его поверх препятствий... Одно из условий бытия - искренность, иначе говоря, сердечность. Если это основание недостаточно развито, можно его усилить, обратившись к сердцу".

Я недаром назвал наши последние 70 лет бездушными. Мировая душа не только покинула Россию. О ней нельзя было даже писать, разумеется, в творческом, а не критическом стиле. Во всех учебниках марксистского материализма нет упоминаний о значении души, наверное, поэтому и учение - то вышло убогое, имеющее значение лишь в "одной, отдельно взятой стране", опирающейся не на силу мысли, а на силу штыков. Зато старые философы еще послужат возрождению России.

Француз Дидро писал: "Как бы ни представляли себе душу, это - подвижное, протяженное, чувствующее и сложное бытие. Она устает, как и тело; как и тело, она отдыхает. Она теряет свою власть над телом, подобно тому, как тело теряет свою власть над нею. Мы сознаем начало разума или души так же, как мы сознаем свое существование, существование своей ноги, своей руки, холода, тепла, страдания, удовольствия. Отвлекитесь от всех телесных ощущений, и души больше не будет. Душа весела, печальна, сердита, нежна, лицемерна, сладострастна? Она ничто без тела. Я утверждаю, что ничего нельзя объяснить без тела.

Пусть попытаются объяснить, как страсти входят в душу без телесных движений; пусть это объяснят, не начиная с телесных движений.

Глупость тех, кто нисходит от души к телу. В человеке ничто не происходит таким образом.

Марат не понимает того, что он утверждает, когда говорит о действии души на тело. Если бы он рассмотрел это внимательнее, то заметил бы, что действие души на тело есть действие одной части тела на другую и действие тела на душу - действие какой - то другой части тела на другую".

У Оскара Уайльда есть сказка "Рыбак и его душа". Сын обращается к отцу: "К чему мне моя душа? Мне не дано ее видеть. Я не могу прикоснуться к ней. Я не знаю, какая она. "Отец ответил: "Горе тебе, ты лишился рассудка. Или ты отравлен ядовитыми травами? Душа есть самое святое в человеке и дарована нам господом богом, чтобы мы достойно владели ею. Нет ничего драгоценнее, чем душа человеческая, и никакие блага земные не могут сравняться с нею..." И сказал себе юный Рыбак: " Как это все удивительно! Священник убеждает меня, что душа ценнее, чем все золото в мире, а вот купцы говорят, что она не стоит и гроша".

Удивителен человек! Одни считают, что нечто имеет место, когда его можно покупать там–то и там- то. С другой стороны, реально существующие явления иными не признаются как действительность. Люди практического склада готовы не считаться с реальностью души. Но ведь и истинные философы не знают настоящей цены реальному золоту, многим из них даже лучше, если оно не оттягивает карманы, и их не надо часто штопать. В том и дело. Люди порой не видят того, что видят другие потому, что им просто нечем видеть…

Английский философ Оливер Голдсмит писал, что подлинный философ “… стремится понять человеческое сердце, поближе узнать жителей разных стран и обнаружить отличия между ними, созданные особенностями климата, религией, образованием, предрассудками и пристрастиями… Я глубоко почитаю путешественника, обращающегося к сердцу, и презираю того, кто лишь тешит воображение читателя». Дэвид Лоуренс писал: «Моя великая религия состоит в вере в кровь и плоть, в то, что они более мудры, чем интеллект. Мы можем ошибаться разумом. Но то, что чувствует, говорит и во что верит наша кровь, - всегда правда».

Обратимся снова к древним. Аристотель в сочинениях уделяет очень много внимания проблемам души: « Между тем, человеческой добродетелью мы называем добродетель не тела, но души, и счастьем мы (тоже) называем добродетель души». Аристотель соглашается с мнением другой школы философов о том, что «… одна часть души не обладает суждением. А другая им обладает». «Есть три силы души, главные для поступка и для истины: чувство, ум, стремление… Мы живы ни чем иным, как душой. Но в душе и добродетель: про одно и то же мы говорим, что это действие души и что это действие души и что это действие ее добродетели… У кого душа негодна, разве не следует, чтобы не делать ничего дурного, воздерживаться от богатства, власти, силы и тому подобных вещей, тем более, что душа намного подвижнее и переменчивее тела?» Помимо описания свойств души Аристотеля занимали и вопросы природы души: «Нелепо также (думать), что душа состоит из элементов или есть один из них. Ведь каким образом будут тогда присущи душе разные свойства? Например, образованность или необразованность, память или забывчивость? Ведь если душа – огонь, то ясно, что ей присущи те же свойства, что и огню, в той мере, в какой она огонь. Если же душа состоит из смеси (элементов), то ей присущи телесные свойства. Однако никакие свойства (души) не телесны». Аристотель считает, что душа – это «нечто само себя движущее». Общий вывод, который делает Аристотель, состоит в следующем: «… Если чему – то по природе присущи противоположности, а определяют его через одну из них, то ясно, что определение его не дано. Иначе окажется, что у одного и того же много определений. В самом деле, почему более (правильно) указывает тот, кто определяет через одну противоположность, чем тот, кто определяет через другую, поскольку обе одинаково возникают в нем естественным образом? Именно таково определение души, если она сущность, способная овладевать знаниями, ведь она в равной мере подвержена и неведению».

Мы предприняли эти философские построения в подтверждение любимой идеи, которая, конечно же, родилась несколько раньше, идеи о том, что душа – в крови у человека, а если точнее – в лимфоидной системе.

Много лет существует ремесло под названием медицина. Немало уже известно и о лимфоидной системе, включающей центральные органы иммунитета: тимус, костный мозг, и периферические: лимфоузлы, селезенка и собственно кровь. Но можно веками накапливать новые факты и все равно не вступить на более высокий уровень знания. Лишь дедукция венчает творческий процесс познания мира.

Из всего изложенного в беседах читателю ясно, что лимфоидной системе принадлежит всеохватная, вездесущая роль в организме. Это и есть божественный знак в человеке. Потому и душу должны искать мы именно здесь. Наши ученые – иммунологи, по–видимому, еще не догадались, что предметом их изучения является душа. Когда они это поймут, то дело их пойдет в гору, так как всегда неплохо знать, что же в лимфоцитах исследуют уже больше ста лет, и почему чужие души при пересадках отторгаются.

Когда душа просыпается, свежие идеи не заставляют себя долго ждать. Такая мысль сейчас посетила меня. И я ей очень признателен, потому что трудно лучше отблагодарить тех великих философов, которые помогли написать мне этот трактат. Представляется, что дедукция – это способ сообщения душевной активности; душа хорошо знает «что?», но не знает «почему?», так как лишена рассудительности. Дедукция – вера – и есть проявления душевной работы.

Тот, кто владеет дедуктивным способом, тот и достигает успеха, потому что сама душа бежит впереди мыслей и придаёт им округлую форму. Она разная у мужчин и женщин. У женщин она мелкая, но до неё легче дотянуться, она ярче светится в глазах. Чем умелей женщина одевается, тем больше обнажается её душа. Почему так страшно смотреть на проституток, почему они походи на тени или тело без содержимого? Потому, что они лишились того, что сделало обезьяну человеком: души.

Хочется поспорить с канонизированным классиками в том, что якобы труд сделал обезьяну человеком. Сегодня в этом не больше правды, чем в том, что изнурительный труд поднял советских рабочих и крестьян на более высокую ступень сознания (разве что пролетарского, согласно которому виноваты все, кроме носителей такого сознания) и превратил их едва ли не в генераторы научных идей. Нет, именно то, что теряют «падшие» люди, и именно приобретение этого, души, и возносит людей над животными. И носитель божества в человеке – это его кровь.

Недаром, когда человеку плохо, то говорят о депрессии, угнетении душевного состояния. При этом психические депрессии ведут и к угнетению функции лимфоцитов. Введение же иммунокорригирующих препаратов должно восстанавливать психический статус.

Пусть не сердятся на меня женщины. Я воздам им должное. Среди женщин в России больше сохранилось интеллигентных душ, да и тяга к духовной жизни у них больше. Они способны усваивать даже парадоксы противоречий, хотя и не улавливают парадоксы ясности. Женщины не верят никому, только своему сердцу. Они не верят даже своим словам, потому что знают: сердце их стучит по-другому. Их сердце всегда оправдает – ведь душевные порывы отличаются от движений разума. Мы должны петь гимны русским женщинам. Это они спасли православие в России. Будучи консервативной силой, они не дали уничтожить то, что хотели погубить мужчины во время всероссийских катастроф.

Пока женщины не догадались о том, что они есть решающая сила в современном обществе, я решил заканчивать свой многодневный труд. Очень своевременно получил номер 4 журнала «Вопросы философии» за 1990 г., и я могу процитировать Б.П. Вышеславцева: «Мы приходим к исходному библейскому значению сердца: сердце есть орган познания, если берём познание во всей широте узрения и постижения, далеко выходящего за пределы научного познания. Чтобы постигнуть многое, недоступное изолированному интеллекту, нужно «умом в сердце стоять». Ибо ум в конце концов укоренён и центрирован в сердце, так как личность имеет единый сокровенный центр».

И снова я беру М. Метерлинка: как чудно! «Недостаточно открыть новую истину в мире идей или фактов. Истина становится для нас жизненной лишь с той минуты, как она что-нибудь преобразила, очистила, умиротворила в нашей душе… Всякая сила нашего мозга, которая непосредственно не стекает в чистейшие сосуды нашего сердца, рискует испортиться или затеряться… Жаловаться на рок почти всегда значит жаловаться на бедность своей души… Нигде у человека нет более спокойного убежища, где бы его менее тревожили суетные дела, чем то, которое он находит в своей душе – в особенности, если имеет в себе самом нечто, созерцание чего немедленно дарует совершенное спокойствие; а это. На мой взгляд, не что иное, как совершеннейший строй души».

***

Мой читатель уже понял, что идея о том, что лимфоидная система имеет прямое отношение к проблемам души, пришла неожиданно, дедуктивно, и мне ранее не приходилось, естественно, ставить экспериментов с «душевным материалом». Но вдруг последовали следующие открытия.

Одна добрая знакомая, коллега-иммунолог из Санкт-Петербурга, Екатерина Прохоровна Киселёва, одобрительно отозвавшаяся о моём сочинении о душе, потрясла меня сообщением, что слово «thymos» (тимус, вилочковая железа, центральный орган иммунитета) переводится с древнегреческого как «душа», «дыхание жизни», «сознание», «жизнь».

Это и есть то самое чудо из чудес иммунной системы. Получив толчок, моя душа жадно стала искать подтверждений.

Американский писатель Генри Дэйвид Торо в эссе «Прогулки» писал: «Человеческая культура такова, что мы не можем ожидать многого от народа, на территории которого истощился растительный покров. И она вынуждена пускать на удобрение кости своих предков. Там поэту приходится поддерживать себя за счёт излишков собственного жира. А философу – за счёт собственного костного мозга…»

По-моему, это прекрасная мысль.

Попробуем заглянуть в прошлое. В номере 10 за 1990 г. журнала «Родина» можно найти одно из первых в советской литературе достойное упоминание о прорицателе средних веков Михаиле Нострдамусе. Судьба России занимает много внимания в его попечении о будущем. Но вот одна из его мыслей: «Всё, чему надлежит произойти в будущем, ещё зыбко и неотчётливо, но направляется всемогуществом Бога, который вдохновляет нас не вакхическим ужасом и не лимфатическим движением, а астрономическими эффектами…»

Итак, хотя М. Нострдамус отрицает роль лимфоидной системы как объекта божьего воплощения, но ясно, что такая возможность обсуждалась уже много сот лет назад, да ведь и астрономические эффекты должны опосредоваться через воспринимающую систему.

Немаловажно для нас и то, что у Платона есть одно произведение, которое называется «Тимей» (не правда ли, похоже на слово «тимус»?) В нём идёт речь о Мировой Душе.

В сентябре 1990 г. в Японии состоялся очередной конгресс, посвящённый изучению трансфер-фактора, или фактора переноса (ФП). Это вещество выделяется из лейкоцитов, чувствительных к нагреванию при 56 градусах Цельсия, устойчиво к действию ДНКаз, РНКаз и трипсина. Состоит из полипептида и фрагмента РНК. У реципиентов ФП восстанавливается функция Т-лимфоцитов. Часть их стимулируется и приобретает способность к клональной пролиферации. Действие ФП строго антиген-специфично и сохраняется в течение месяцев и лет.

На этом конгрессе были представлены данные, которые озадачили присутствовавших тем, что введение ФП страдающим болезнью Альцгеймера (старческое слабоумие) улучшало состояние пациентов только тогда, когда ФП заимствовали у близких родственников (?!).

Но для нас такие данные служат лишь подтверждением возможности передачи признаков через кровь и говорят, что thymus (тимус), а в общем плане вся лимфоидная система, может быть вместилищем души.

Читатель, конечно, понял, что эта книга посвящена лимфоидной системе. И я счастлив, если кто-то из вас полюбит её, как я. Вот вам ещё информация для размышления.

Каково происхождение однояйцевых близнецов? Генетика молчит. А кто сказал, что близнецы должны быть однояйцевые?

Я думаю, секрет этих близнецов в том, что они совсем не однояйцевые, а однолимфоцитарные. То есть два сперматозоида оплодотворяют один женский лимфоцит вместо яйцеклетки. И появляются близнецы… Только не спрашивайте, откуда я это знаю…

Таким образом, занятия иммунологией привели меня к идее верховенства Мировой Души в природе. И все жизненные проявления я склонен рассматривать как результат её деятельности. Иммунная же система человека и животных и тимус как центр её – есть та самая искра Божья, душа, что движет судьбой и поступками индивидуума.

Но мы не случайно большое место в повествовании отвели окружающей среде как фактору эволюции. Развитие Мировой Идеи осуществляется по законам диалектики. Поэтому мы усматриваем силу, которая толкает Мировую Душу на осуществление эволюционных процессов. Сила эта - неблагоприятные факторы внешней среды. И среди них имеющая первостепенное значение для эволюции в истории Земли – радиация. Это и есть Дьявол. Он тот первый толчок, что заставляет включиться Мировую Душу, осуществляющую Добро и вынужденную творчески избегать Зла.

С.Л. Франк в «Смысле жизни» («Вопросы философии», 1990, № 6) писал: «Добро есть Бог». Там же найдём и такое важное место: «Со всех сторон – в новейшей критике механической физики Галилея и Ньютона, в новейших физико-механических открытиях…, в критике дарвинистических учений об эволюции, в усмотрении виталистических антимеханических начал органической жизни – всюду возрождаются и вновь открываются человеческому взору признаки, свидетельствующие, что мир есть не мёртвый хаос косных материальных частиц, а нечто гораздо более сложное и живое».

Тех, кто ещё не спёкся в горниле моих диссидентских мыслей, я отправляю к статье В. Тростникова («Новый мир», 1989, № 12), доцента математики, действительного члена Американского научного общества. А здесь воспользуемся фрагментом, который интересует нас более всего:

«Биологии открылась ложность эволюционизма. Главной опорой эволюционистов служила, конечно, теория естественного отбора, то есть дарвинизм. Но на фоне сегодняшних данных биологической науки он выглядит просто-таки неприлично.

Собственно, уже в момент своего появления в 1859 году дарвиновская теория была подвергнута суровой критике самыми выдающимися специалистами того времени – Агассисом, Вирховом, Дришем и др. Но учёные меньшего калибра ею соблазнились, ибо она претендовала на простое объяснение сложнейшего феномена появления жизни на земле. Широкая же читательская публика была от неё в полном восторге. Так наметилась закономерность, которая неуклонно выполнялась и дальше: чем меньше человек разбирается в биологии, тем твёрже он верит в дарвинизм. Самыми же убеждёнными его сторонниками являются те, кто вообще в ней не разбирается. Этим людям достаточно взглянуть на рисунок пород голубей или на изображение костей динозавра и им уже всё ясно: человек произошёл от обезьяны. Не правда ли, подозрительна та теория, которая боится знаний, относящихся к предмету, ею обобщаемому? Но если в прошлом веке знание материала позволяло обнаружить в теории естественного отбора отдельные несообразности, то сегодня её абсурдность достигла уровня, не допустимого не только для науки, но и для бытовых разговоров.

Всякая теория опирается на две вещи: на логику и факты. Логическая схема дарвинизма проста. В живой природе имеется изменчивость - признаки детей несколько отличаются от признаков родителей, и особи, которые вследствие этого оказываются наиболее конкурентоспособными, побеждают в жизненной борьбе своих собратьев и передают полезные признаки потомству. Так приспособленность постепенно накапливается и за миллионы лет достигает высочайшей степени. По словам самого Дарвина, эту мысль подсказало ему наблюдение за деятельностью селекционеров, выводящих породы домашнего скота. Ясность суждения подкупает, а аналогия делает его правдоподобным. Но если вдуматься глубже, оказывается, что рассуждение безграмотно, а аналогия незаконна.

Прежде всего тут совершенно игнорируется тот факт, что всякое животное имеет не только индивидуальные, но и видовые признаки, а они состоят не в параметрах, а в совокупности жёстко взаимосвязанных между собой конструктивных принципов, образующих идею вида. У разных видов эти идеи отличаются не в меньшей степени, чем идея чёрно-белого телевизора отличается от идеи телевизора цветного. Если по чёрно-белому телевизору стукнуть кулаком, он может начать работать лучше, но сколько по нему ни бей, улучшение не достигнет такой степени, чтобы он превратился в цветной. Так же и с отбором случайных мутаций. Признаки, на которые воздействует отбор, есть отдельные параметры, не более того. Собаковод топит щенков с короткими ушами и оставляет длинноухих, и в конце концов получает спаниеля. Но спаниель при всём внешнем своеобразии остаётся типичной собакой – с собачьими повадками, собачьим обменом веществ, с собачьими болезнями. И можно ли поверить, что если достаточно долго топить одних щенков и сохранять жизнь другим, то когда-нибудь мы получим кошку? А то и ящерицу? А ведь эти допущения есть то самое, на чём зиждется дарвинизм. Безграмотность состоит в том, что животное мыслится как сумма параметров, тогда как на самом деле оно представляет собой систему, состоящую из многих уровней. И если на низших уровнях действительно имеется изменчивость, которая может привести к образованию разных пород одного и того же вида, то на более высоких уровнях изменчивость просто недопустима, ибо она сразу же привела бы к разлаживанию тончайше подогнанных друг к другу функциональных и структурных механизмов.

Факты полностью подтверждают этот теоретический аргумент. Эксперименты показали, что никаким отбором нельзя создать нового вида. В некоторых лабораториях селекция ведётся непрерывно с конца прошлого века, причём для усиления изменчивости применяется излучение, однако за этот период, который по числу сменившихся поколений равносилен десяткам миллионов лет для высших форм, так и не возникло нового вида! А у высших форм за эквивалентный промежуток времени появились новые отряды! А у высших форм за эквивалентный промежуток времени появились новые отряды! Похоже, живая природа устроена по принципу «атома Бора» - в ней имеются «разрешённые» наборы генов, промежуточные между ними «запрещены», а то, что мы воспринимаем как эволюцию, есть внезапное заполнение новых «разрешённых» уровней в результате какого-то таинственного творческого импульса. Картина костных останков, извлекаемых палеонтологами, соответствует именно этому предположению. Дискретность живых форм выражена необычайно резко. Никаких кентавров, грифонов и алконостов, которыми наши предки пытались её смягчить, в земных слоях не обнаружено. А недавно по концепции непрерывной эволюции был нанесён удар ещё с другой стороны. Наш кинолог А.Т. Войлочников догадался сделать то, что прежде никто не делал: получив помёт волка и собаки, он начал скрещивать гибриды между собой. И что же? В последующих поколениях стали рождаться либо чистые собаки, либо чистые волки! Насильственно перемешанные гены, как только их предоставили самим себе, тут же разошлись по «разрешённым» наборам. Этот блестящий эксперимент, который по важности можно сопоставить с опытом Майкельсона, единодушно замалчивается нашими популяризаторами науки, а ведь его одного уже достаточно, чтобы признать дарвинизм несостоятельным. Кстати, из него следует, что собака не произошла от волка, и к загадке происхождения человека добавилась теперь загадка происхождения его четвероногого друга.

Все приведённые до сих пор аргументы полностью находились в рамках классической биологии. Конечно, если бы дарвинизм и вправду был научной теорией, то он давно должен был честно признать их силу и добровольно уйти со сцены. Но после того как Уотсон и Крик в 1953 году открыли механизм синтеза белков на рибосомах под управлением нуклеиновых кислот, учение о естественном отборе стало более несуразным, чем утверждение, будто земля плоская и стоит на трёх китах. Это великое открытие, положившее конец донаучному периоду существования биологии, показало, что жизнь совсем не то, что мы про неё думали. Оказалось, что она не химическая лаборатория, а издательство, где идёт непрерывное распечатывание и редактирование текстов, их перевод с одного языка на другой и рассылка по разным инстанциям.

Почему этот новый взгляд окончательно уничтожает дарвиновскую теорию? Во-первых, потому, что вероятности случайного возникновения полезных мутаций превратились из геометрических в комбинаторные и тем самым сразу уменьшились на тысячи порядков, так что их теперь нужно считать равными нулю. Во-вторых, выяснилось, что программы синтеза белков, посылаемые в цитоплазму каждой клетки из её ядра, не только согласованы между собой, но и учитывают программы синтеза других организмов, так что в них имеются распоряжения, явно сообразующиеся с иммунологическими требованиями и структурой цепочек питания. В сочетании с данными экологии животных этот факт наводит на предположение, что стопроцентно жизнеспособным является только геобиоценоз, обладающий необходимой полнотой, а всякая меньшая экосистема, если её изолировать, была бы обречена на вымирание. Первым к этой идее пришёл Вернадский, сформулировавший гипотетический закон постоянства биомассы. И вот свежий научный результат: анализ изотопного состава древней серы подтвердил, что общая масса всех живых существ Земли миллиарды лет тому назад была точно такой же, как и сегодня. Это значит, что живая природа возникла сразу во всём своём объёме и многообразии, ибо иначе она не могла бы выжить…»

Теперь вспомним учение Л. Гумилёва об этногенезе и его книге «Этногенез и биосфера Земли» (Л., ЛГУ, 1989).

Есть много притягательного в его теориях для биолога-эволюциониста. Но биологам и закрыт путь к его детищу. Автор пишет: « …стр. 239. Этнология – не биологическая, а географическая наука и, следовательно, имеет свою специфику, хотя и связанную с поведением новых организмов и среды, в которой они обитают». Хотя можно прочитать и такое: «…Этносы не так, как змеи: они меняют не кожу, а души». Но следующая цитата всё-таки позволяет увидеть в теории Гумилёва то, что весьма полезно и для наших построений: «стр. 257… Пассионарность – это способность и стремление к изменению окружения, или, переводя на язык физики, - к нарушению инерции агрегатного состояния среды, импульс пассионарности бывает столь силён, что носители этого признака – пассионарии не могут заставить себя рассчитать последствия своих поступков. Это очень важное обстоятельство, указывающее, что пассионарность – атрибут не сознания, а подсознания».

Мне думается, что понятие подсознательного есть эквивалент давнишнему представлению о душе. По-видимому, такое суждение снимает блеск с теории пассионарности, но зато позволяет обратиться к исследованию чуда души как силы прогресса в природе.

Мне трудно и невозможно оспаривать приоритет соотнесения активности души с проявлениями бессознательного. Поэтому я не стану делать этого, а возьму сочинения Вл. Соловьёва и познакомлю вас с философской системой Гартмана:

«Результаты своего эмпирического исследования Гартман выражает в следующих положениях:

1.«Бессознательное» образует и сохраняет организм, восстановляет внутренние и внешние его повреждения, целемерно направляет его движения и обусловливает его употребление для сознательной воли.

2. «Бессознательное» даёт в инстинкте каждому существу то, в чём оно нуждается для своего сохранения и для чего недостаточно его сознательного мышления, например, человеку – инстинкты для понимания чувственного восприятия, для образования языка и общества и многие другие.

3. «Бессознательное» сохраняет роды посредством полового влечения и материнской любви, облагораживает их посредством выбора в половой любви и ведёт род человеческий в истории неуклонно к цели его возможного совершенства.

4. «Бессознательное» часто управляет человеческими действиями посредством чувств и предчувствий там, где им не могло бы помочь сознательное мышление.

5. «Бессознательное» своими внушениями в малом, как и в великом, споспешествует сознательному процессу мышления и ведёт человека в мистике к предощущению высших, сверхчувственных единств.

6. Оно же, наконец, одаряет людей чувством красоты и художественным творчеством».

Дорогие мои!

Чем больше читателей дошло до этого места в книге, тем большее их число может гордиться собой. Возможно, найдутся среди вас и такие, которые задумаются, может ли хромосомный аппарат клеток быть движущей силой эволюции. Ведь хромосомы, как и вся материя, живут по законам хаоса. И лишь дух вносит порядок в природу. Вспомните прекрасного Шеллинга: «Материя сама есть только продукт противоположных сил».

Носителем духа природы является лимфоидная система. Так называемый материалистический подход никогда не объяснит различие между человеком и обезьяной. Потому что его практически и нет: 99% аминокислотного состава этих верховенствующих существ сходно. Но всем известна великая разница между ними. Отличия надо искать в особенностях иммунной системы.

Ну, вот почти и всё. Последнее «прости» мы скажем вместе с Вл. Соловьёвым (см. «Кризис западной философии»): «…новейшая философия с логическим совершенством западной формы стремится соединить полноту содержания духовных созерцаний Востока. Опираясь, с одной стороны, на данные положительной науки, эта философия, с другой стороны, подаёт руку религии. Осуществление этого универсального синтеза науки, философии и религии, первые и далеко ещё не совершенные начала которого мы имеем в «философии сверхсознательного», должно быть высшею целью и последним результатом умственного развития».

***

Думается, что лейкозы, опухолевые заболевания системы крови, являются патологией не индивидуума, а человечества…

***

Ответственный за выпуск

Власов В.М.

Обложка

Пьянков А.В.

Книга издана на средства

МП ТЕХНОКОР при НПО ЭНЕРГОМАШ

Оригинал-макет подготовлен

МВП ВОСХОД

©Швецов М.В. , 1992

Content

М. В. Швецов
Химера и антихимера
(беседы по философии эволюции)

Введение

Беседа 1. Что такое «вид»?

Беседа 2.

Беседа 3. Жан Батист Пьер Антуан де Моне Ламарк (1744-1829)

Беседа 4.

Беседа 5.

Беседа 6. Чарлз Роберт Дарвин (1809 – 1882)

Беседа 7.

Беседа 8. Динозавры – ионизирующая радиация – человек

Заключение

Post Scriptum

Дорогие мои!