Кобо Абэ

Вошедшие в ковчег

1. Мое прозвище Свинья или Крот

Раз в месяц я отправляюсь за покупками на улицу, где находится префектуральное управление. Поездка туда на машине занимает не меньше часа, но мне бывают нужны такие вещи, как водопроводные краны, сменные ножи для электрического инструмента, крупногабаритные элементы питания, а достать все это в своем районе я не могу. Кроме того, не хочется встречаться со знакомыми. Ведь за мной по пятам следуют прилипшие ко мне прозвища.

Их два — Свинья и Крот. Мой рост — сто семьдесят сантиметров, вес — девяносто восемь килограммов, плечи покатые, руки и ноги короткие. Чтобы уродство фигуры не бросалось в глаза, я как-то попробовал надеть длинный черный плащ. Но мои надежды развеялись в прах, когда я оказался у недавно выстроенного здания муниципалитета, выходящего на широкую привокзальную улицу. Здание представляло собой черный каркас, покрытый черным стеклом, и было похоже на черное зеркало; идя со станции, я неизбежно должен был проходить мимо него. Мое отражение в стекле напоминало заблудившегося китенка или выброшенный на помойку старый мяч для регби. Смотреть, как в этом зеркале искажается улица, было занятно, но сам я выглядел убого. К тому же, с наступлением жары складку на моем двойном подбородке заливает пот, и легко появляется опрелость. От этого я плохо сплю — подбородок не остудить о каменную стену, как это можно сделать со ступнями ног или лбом. Так что в жару и плащом не воспользуешься. С каждым разом становится все труднее заставить себя выйти из дому.

Если меня называют прозвищем, то Свинье я все же предпочитаю Крота. Это не так обидно и точнее передает мою сущность. Вот уже три года я живу в норе. Я называю ее норой, но это не крохотное обиталище крота. Речь идет о заброшенной каменоломне, состоящей из пересекающихся под прямым углом разрезов, где раньше добывали строительный камень. В каменоломне более семидесяти помещений, начиная с огромных залов величиной с крытый стадион, и кончая небольшими выработками, оставшимися после разведочной добычи, которые идут в разных уровнях и направлениях и связаны между собой лестницами и ходами, — настоящий подземный город, где могут разместиться тысячи людей. Разумеется, в этом городе не проложены водопроводные трубы и линии электропередач. Нет в нем ни магазинов, ни полицейских постов, ни почтовых отделений, нет и жителей — лишь я один. Так что я, в общем, не возражаю, чтобы меня звали Кротом, пока не придумали что-нибудь получше.

Я взял за правило, отправляясь в город, обязательно брать с собой две вещи: ключи от входа в каменоломню и карточки размером с визитную, на обороте которых начерчен план, как добраться до моего убежища. А на лицевой стороне значится: «Билет на корабль. Сертификат на право выжить». В конце прошлого года я изготовил тридцать пять кожаных футляров и вложил в каждый по ключу и карточке. Обычно я кладу в карман брюк три штуки. Чтобы не упустить случая пригласить на корабль достойного человека, если такого встречу. За последние полгода мне ни один не попался, хотя я старательно ищу.

Подготовка к отплытию в основном завершена, и теперь наступил этап, когда без помощи экипажа уже не обойтись. Набор команды стал делом первостепенной важности. Но я не собираюсь раскрывать объятия первым встречным. Ведь в качестве вознаграждения экипаж получает жизнь, цену которой невозможно перевести на деньги. Я не сомневаюсь, что от претендентов отбоя не будет. Проблема видится мне в другом — как избежать давки, когда нахлынут желающие. Возможно, это просто предлог не выходить наружу, но меня не оставляет предчувствие: даже если я и не буду особенно стараться, разыскивая настоящих товарищей, они сами придут ко мне без всякого зова. И тем не менее, хотя бы раз в месяц, даже если мне ничего не нужно покупать, я считаю своим долгом выезжать в город, чтобы потолкаться среди людей, присмотреться к ним.

Обычно я использую автостоянку около городского парка. Она открытая, недорогая и всегда полупустая. Но сегодня я решил оставить машину в подземном гараже привокзального универмага. Меня привлекло оригинальное объявление, свисавшее с крыши магазина: «Торговля невиданными товарами. Выставка-распродажа фамильных ценностей». Меня заинтересовало слово «невиданными», и, кроме того, интересно было взглянуть на людей, которые соберутся здесь. Я вошел в универмаг. Диктор, приглашающий покупателей, без конца повторял, что в распродаже, устроенной на крыше, участвуют непрофессионалы, каждый продает принадлежащие ему диковинные предметы. Видимо, любопытство охватило не одного меня — почти все поднимались до самого верха. Я вышел из лифта; открытые лотки — их было больше сотни — выстроились рядами, образовав своеобразный лабиринт. И в этом лабиринте одни чуть ли не бегом метались от прилавка к прилавку, другие еле передвигали ноги — невообразимая толчея еще больше усугубляла духоту, какая обычно бывает в конце дня.

Держатель для ключей «птичий коготь».

Оставшиеся в наследство от отца машинка для набивания папиросных гильз и допотопная зажигалка с фитилем.

«Медвежья подтирка». Нечто, напоминающее высушенные морские водоросли. (Видимо, один из видов омелы, но даже сам продавец не знал толком, на что она может пригодиться.)

Картонная коробка, набитая пружинами и колесиками.

Около сотни лошадиных зубов.

Точилка для бамбуковых граммофонных игл.

Две круглые лепешки китовых экскрементов диаметром по тридцать сантиметров.

Стеклянные гвозди.

Мазь из Сингапура для смазывания хобота слона при простудах.

Окровавленные сигнальные флажки, которыми пользовались (якобы) во время сражения в Японском море.

Кольцо (безразмерное) с пластмассовой шариковой ручкой.

Аппарат с микропроцессором для нормализации сна, прикрепляемый к щиколотке и стимулирующий пульс.

И тут я увидел юпкетчера.

Примерно в середине лабиринта находился лоток, на котором были выставлены насекомые. Видимо, продавец рассчитывал на летние задания школьников, но среди насекомых не было ни бабочек, ни огромных жуков-носорогов, которые могли бы порадовать детишек, — в центре прилавка лежало несколько десятков небольших коробок, величиной с сигаретную. Сделанные из пластика, они казались пустыми. На этикетках из фольги было напечатано: «Юпкетчер», а чуть ниже, в скобках, добавлено по-японски: «Жук-часы».

Коробки казались пустыми потому, что насекомые были слишком маленькими для них. Они ползали в какой-то шелухе и выглядели ничтожными козявками, которые и названия-то не заслуживают. Столь же непримечательным был и продавец. Мрачный человек в очках, стекла толстые, похожи на донышки бутылок, и лишь форма его черепа привлекала внимание. Возле него уже стояли покупатели. Двое — мужчина и женщина — вертели в руках коробки, разглядывали содержимое и внимательно слушали объяснения продавца. Заинтересовавшись, я остановился. В долетевшем до меня слове «юпкетчер» чувствовалось нечто надежное, притягательной силой обладало и название «жук-часы».

На эпитямском языке «юпкетчер», как объяснял продавец, означает не только название насекомого, но и слово «часы». Длина жучка полтора сантиметра, он принадлежит к семейству пластинчатоусых, тело черное, с коричневыми полосками. Других особых примет не имеет, разве что отсутствие лапок. Они атрофировались, так как насекомое, питаясь собственными экскрементами, избавлено от необходимости передвигаться. На первый взгляд может показаться сомнительным, что едой юпкетчера служат экскременты, представляющие собой отходы уже переработанной организмом пищи, но дело в том, что поглощение идет чрезвычайно медленно. И за это время размножившиеся бактерии успевают превратить экскременты в питательные вещества. Опираясь на круглое брюшко, напоминающее формой днище корабля, юпкетчер с помощью длинных крепких усиков беспрерывно поворачивается влево, ест и одновременно испражняется. Экскременты образуют точное полукружие. Начиная есть с рассветом, насекомое завершает еду с заходом солнца и засыпает. Голова юпкетчера всегда обращена к солнцу, его можно использовать как часы.

В прошлом местные жители не пользовались механическими часами. Им было трудно привыкнуть к движению времени вправо, а вращение стрелок, разбивающих день на равные доли вне зависимости от положения солнца, казалось им слишком уж примитивным и не внушающим доверия; даже теперь обычные часы они называют «юпкену», то есть «неюпкетчер», чтобы отличать их от настоящего юпкетчера.

Видимо, юпкетчер помимо практического применения обладает еще чем-то, что привлекает к нему людей. Наверное, почти полностью замкнутая экологическая система успокаивает исстрадавшиеся сердца. Постояльцы единственной на острове гостиницы «Юпкетчер», обнаружив у стены дома или между камнями, которыми вымощен двор, юпкетчеров (такой сервис — изобретение хозяина), замирают как вкопанные. Сохранилось даже предание о человеке, занимавшемся часовым бизнесом (существует две версии: по одной это был рекламный агент-японец, по другой — владелец часового завода из Швейцарии), который, вооружившись лупой, изо дня в день рассматривал юпкетчеров, и дело кончилось тем, что он, рехнувшись, набил рот собственными испражнениями и умер. Разумеется, эта история выдумана для привлечения постояльцев, но мне захотелось поверить в нее.

Местные жители не так уж увлечены своими юпкетчерами. Когда наступает сезон дождей и туристы покидают остров, способность бактерий восстанавливать питательность испражнений начинает снижаться, и движение времени замедляется. А раз в год, в период спаривания, юпкетчеры, служащие стрелками очерченных экскрементами циферблатов, взлетают с них в воздух, и время вовсе умирает. Оплодотворенные самки, махая перепончатыми крылышками, точно состоящими из мыльных пузырьков, неловко летают над самой землей и, выискав остатки старых испражнений, откладывают в них яйца. Так замыкается экологическая цепь, и время становится невидимым.

Однако, нельзя думать, что жители острова вообще отвергают время как таковое. Они понимают, что рано или поздно оно возродится.

Так я узнал, что существует насекомое, очень похожее на меня. Можно было предположить, что продавец издевается надо мной. Но ведь он видел меня впервые.

— Гляди-ка, такие козявки, а сердитые.

Мужчина-покупатель причмокивал языком, точно во рту у него была сушеная слива. Слюны полон рот. Спутница смотрела на него снизу вверх и, казалось, сосала леденец. Я подумал, что у нее, наверное, наоборот, часто сохнет во рту.

— Давай купим одного. Смотри, какой хорошенький.

Приятная, светлая улыбка — когда она улыбнулась, уголки рта чуть запали. Мужчина гордо вскинул подбородок и театральным жестом вытащил бумажник. Я тоже сразу же решил купить. В этом жучке я почувствовал что-то родное, словно вдохнул запах собственного пота. Если бы меня самого накололи на булавку, я бы превратился в весьма выразительный экспонат, не хуже юпкетчера. Двадцать тысяч — сразу и не сообразишь, дорого это или дешево, но у меня возникла уверенность: я обнаружил то, что давно разыскивал.

Юпкетчер лежал в коробке из прозрачного пластика, висевшей на двух натянутых крест-накрест нейлоновых нитках. Видимо, это сделали специально, чтобы жучка можно было рассмотреть со всех сторон. Если бы не остатки атрофированных конечностей, юпкетчера невозможно было бы отличить от обычного майского жука, которому оторвали лапки.

Вслед за мужчиной и женщиной я тоже заплатил и получил коробку, которую продавец посыпал сверху и снизу порошком, поглощающим влагу. Положив покупку в карман, я испытал такое блаженство, словно надел комнатные туфли.

— Интересно, сколько вы сегодня продали?

Возможно, мой вопрос показался продавцу бестактным, во всяком случае он ничего не ответил. Толстые линзы мешали увидеть выражение его глаз. То ли он действительно не расслышал, то ли сделал вид. Ветер разносил громкую, бравурную музыку.

— Не знаю, существует ли на самом деле остров Эпитям, вернусь домой, сразу же загляну в атлас... Может, вы меня просто разыграли.

На эти слова тоже ответа не последовало. Если розыгрыш, то очень уж ловок, ничего не скажешь. Я решил не задавать новых вопросов.

2. Можно нарисовать юпкетчера и сделать его символом нашей группы

В глубине торговых рядов было оборудовано место для отдыха — небольшое возвышение под тентом. Когда здесь устраивались концерты на открытом воздухе, оно, видимо, служило сценой. Рядом с прилавком, где можно было купить кофе гляссе и гамбургеры, торговали сладкой бобовой пастой со струганным льдом. Я заказал одну порцию. Сквозь сетку, ограждавшую крышу, пыльные ряды домов внизу казались обрывками старой рыбачьей сети. Вот-вот начнется дождь — вершины далеких гор заволокло темными тучами. Шум тысяч автомобильных моторов таял высоко в небе и, смешавшись с музыкой, несшейся из универмага, задыхался, как усталое лягушачье кваканье.

Плошка со льдом приятно холодила ладони. Все больше покупателей направлялось к выходу, но почти все места в закусочной были заняты. Я увидел свободный стул у столика, за которым сидел студент в темно-синей спортивной майке с напечатанными на ней белой краской буквами РО-РО-РО (я определил, что он студент, по длинным волосам, закрывавшим тонкую шею, и налитым кровью сердитым глазам). Он сидел, склонившись к миске с китайской лапшой, я попросил разрешения подсесть. Студент отправил в рот ложку лапши с горошинами льда и так резко поднял голову, что захрустели позвонки. Видимо, мой пристальный взгляд ему не понравился. Оценивающе смотреть на людей — дурная привычка, появившаяся у меня с тех пор, как я стал носить с собой «билеты на корабль». Я ведь для того и покидаю раз в месяц свое убежище, чтобы с предельной осмотрительностью подбирать нужных мне людей.

— Откопали какую-нибудь диковину?

— Какое там. — Затолкав в рот свисавшие с губ лапшинки, студент продолжал со злостью: — Все, что здесь выставлено, только и годится, чтобы детей дурачить.

— Юпкетчер тоже?

— Что?

— Юпкетчер...

Я достал из кармана прозрачную коробку и показал ему.

— Насекомое. Левый лоток примерно в середине второго прохода от конца. Не обратили внимания?

— Какое-то особое насекомое, что ли?

— Один из видов пластинчатоусых. Лапки атрофировались, он все время вращается на одном месте, как стрелка часов, и питается собственными экскрементами.

— Ну и что?

— Разве не занятно?

— Ничего особенного.

Не подходит.

Юпкетчер представляется мне символом, отражающим некую философию или, по крайней мере, идею. Перемещение по кругу не может рассматриваться как истинное движение. Важно, что при этом сохраняется внутренний покой. Вот почему можно будет нарисовать юпкетчера и сделать его символом нашей группы. Изобразить жучка лучше не со стороны брюшка, а со спинки. Брюшко все в бороздках, как у сушеного кузнечика. А спинка представляет собой два эллипса и легко сойдет за эмблему. Неплохо, если она будет похожа на марку BMW. BMW — самый лучший в мире автомобиль по своим техническим характеристикам. Место, где я помещу юпкетчера, тоже определено — одна из полок над унитазом, сидя на котором я обычно работаю. На этой полке лежат все вещи, предназначенные для моих путешествий. Я усмехнулся. Приравнять юпкетчера к вещам, необходимым в путешествии, — от этой мысли даже настроение улучшилось.

Студент встал и ушел с недовольным видом. Я не собирался его удерживать. Одна его бесстрастная манера есть лапшу ясно говорила о том, что он недостаточно серьезно смотрит на жизнь. В дальнейшем отношение к юпкетчеру, пожалуй, сможет послужить своего рода тестом при отборе кандидатов в члены экипажа. Отсутствие хотя бы самого незначительного интереса к насекомому, напоминающему стрелку компаса, которая вращается, очерчивая окружность, именуемую земным шаром, явится свидетельством недостаточной остроты восприятия.

Но зато к тем двоим, купившим юпкетчера до меня, я все еще испытывал теплое чувство. Куда, интересно, они ушли? Именно их следовало бы подвергнуть экзамену на пригодность. Всегда-то я опаздываю. Правда, о том, что объектом проверки не стал мужчина, особенно жалеть не стоит. Какой-то он беспокойный, точно в голове у него скачет шарик от пинг-понга. Вряд ли такой выдержит «кротовью жизнь». А вот женщина — другое дело. Испытать ее в качестве кандидата, безусловно, стоило бы. Ведь именно она захотела купить юпкетчера. Первый член команды — женщина. Хорошее предзнаменование. Охлаждая горошинками льда рот, я с сожалением думал об упущенной возможности. Почему я сразу же не заговорил с ними? Теперь между нами уже могла бы возникнуть духовная близость. Вопрос — в каких они отношениях. Муж и жена? Возможно, и нет. Если они муж и жена или что-то вроде этого, особых надежд питать не стоит. Юпкетчер принадлежит миру одиноких, тех, кто разговаривает сам с собой. Женатые пары такой товар не покупают. Правда, супругов, напоминающих чужих друг другу, больше, чем посторонних людей, похожих на супругов.

Надо идти. Облагодетельствованный приобретением юпкетчера, я ничего больше не желал. В такой ветреный день спускаться в темноте на машине к уходящему в море скалистому мысу не рекомендуется. От соленых брызг автомобиль быстро начинает ржаветь.

К освободившемуся после ухода студента стулу подошел человек. Огромная голова, очки в массивной оправе, землистый цвет лица... Продавец насекомых. Он развернул пакет с бутербродами, пододвинул стул. На меня — никакого внимания.

Свободных мест мало, поэтому появление его именно за моим столиком не такая уж невероятная случайность. Он старательно жевал свернутые трубочкой ломтики хлеба, запивая их кофе из бумажного стаканчика.

— Устроили себе перерыв?

Продавец насекомых перестал жевать и глянул на меня исподлобья:

— Вы это мне?

— Не помните меня? Я у вас только что купил юпкетчера.

В течение нескольких секунд он, не раскрывая рта, пристально смотрел на меня через очки с толстыми, чуть ли не пуленепробиваемыми стеклами. Он как будто чего-то опасался. Может быть, того, что я Свинья? Полноту обычно связывают с тупостью. Люди противоположного пола тебя сторонятся, а того же — просто игнорируют. Полнота мешает даже при устройстве на работу. Диспропорция масс тела и мозга вызывает ассоциацию с китом или динозавром. Да и я терпеть не могу жирных и не люблю разговаривать с ними, хотя сам такой.

— Он вам не по вкусу, что ли? — настороженно спросил продавец.

Не могу сказать, что я полностью поверил его рассказу о юпкетчере. Но мне не хотелось разочаровываться, поэтому я не желал выслушивать никаких признаний и поспешил сказать:

— Ничего подобного, наоборот, он мне понравился. Заставляет над многим задуматься. Правда... Вы сами их собирали? Сейчас, когда разрушается окружающая среда, насекомые постепенно исчезают. Я слышал, что есть люди, которые специально занимаются их разведением.

— Есть. Действительно, находятся прямо-таки фокусники, которые разводят насекомых, не просто давая им корм, но и с помощью клея и пинцета.

— Сколько всего вы их продали? — Лучше перевести разговор на более безопасную тему.

— Одного.

— Да бросьте вы.

— Если хотите вернуть, пожалуйста.

— Зачем?

— Я же вижу, что вы недовольны.

— Но, кажется, передо мной еще кто-то покупал?

— Нет, никто.

— Да покупали же. Помните, двое...

— Я вижу, вы простак. Это же подставные покупатели, обыкновенные зазывалы.

— На зазывал они не похожи.

— У них с универмагом что-то вроде соглашения, так что они не просто жулики. А бабенка ничего, верно? С такой в паре нетрудно обвести покупателя вокруг пальца.

— Наверное, — согласился я.

— Да, бабенка что надо. И пройдоха, каких мало...

— Я как-то в газете видел новейшую классификацию по типам, всего их насчитывается пять: мать, хозяйка, жена, женщина, личность... Как вы думаете, к какому типу принадлежит эта?

— Меня классификации не интересуют.

— Однако, эта классификация — результат специальных исследований телеграфно-телефонной компании. Метод разработан на основе анализа рынка и вполне заслуживает доверия.

— Вы действительно в это верите?

Над самыми нашими головами пролетела стайка воробьев. И, словно гонясь за ними, крышу обволокли дождевые тучи. Навесы над лотками затрепетали на ветру, покупатели уже готовы были бежать. Некоторые продавцы стали сворачивать торговлю. То ли распродали свой товар, то ли потеряли надежду, что его купят.

— Вам, пожалуй, лучше вернуться к себе. Того и гляди дождь пойдет.

— А я уже закончил торговлю.

Продавец насекомых наколол на вилку тонкие ломтики ветчины и помидора и улыбнулся. Открытая детская улыбка очень шла ему.

— Не нужно терять надежды. Товар, о котором можно только мечтать. Вдруг продадите еще парочку.

— Странный вы человек, что это за торговля?..

Продавец насекомых погладил голову мохнатыми пальцами. Растрепанные волосы точно прилипли к коже, и стало еще заметнее, какой у него непомерно большой череп.

К лотку, расположенному рядом с закусочной, подошел покупатель. Здесь продавался универсальный вибратор. Это устройство имело форму эллипса и было оснащено объемными насадками, как у электродрели. В том числе чесалкой для спины, зубной щеткой, губкой для лица, массажной щеткой для волос, резиновыми шариками для растирания плеч, маленьким молоточком. В самом деле — полезное изобретение. Но не было в нем очарования мечты. На лотке выставили лишь образец — следовало заплатить наличными десять процентов стоимости и оставить заказ с указанием адреса и фамилии, в течение недели покупка доставлялась на дом — условия несколько подозрительные. Непонятно, на что здесь могли клюнуть покупатели.

— Противоположность мечты — прагматизм, — кивнул я на соседний лоток.

— Это мошенничество на дилетантском уровне. Но слишком несуразные предметы для торговли тоже не годятся. Лучше всего подбирать бытовые, и в первую очередь — кухонные. Но когда дело идет бойко, сразу появляются конкуренты. Поэтому любые повторения недопустимы. В одном месте единожды — вот главный принцип. И пока выдумаешь что-то новое, носишься из города в город, как перелетная птица, — с души воротит.

— А с юпкетчером повторяться можно?

— Вы считаете, что я вас обманул?

— Не имеет значения, вы ешьте, ешьте. Что у вас было на завтрак?

— Какое вам дело?

— А я ем по утрам сладкий картофель и оладьи. Оладьи сам жарю.

— Мне такой завтрак противопоказан.

— Скорее уж мне.

— Я уже лет десять вообще не завтракаю...

— Что это, гром?

— Какая разница!

Он вгрызся в бутерброд, словно в само людское коварство. Вполне резонно, подумал я. Я бы на его месте был настроен точно так же.

— Могу забрать у вас остальных юпкетчеров. Если, конечно, их не больше пяти-шести.

— Зачем? — Продавец насекомых отправил в рот остаток бутерброда. — Что-то я вас не пойму, что вы замыслили?

— Нам, толстякам, скупость несвойственна.

— Полнота и характер не связаны между собой. — Он перестал жевать и мрачно продолжил: — Человек полнеет от накопления в организме черного жира в подкожном слое толщиной в несколько сантиметров.

— Вы, я вижу, специалист.

— Пересказываю то, что вычитал в газете.

— Собираетесь еще где-нибудь торговать оставшимися юпкетчерами?

— Натерпелся я с этими насекомыми.

— Не выбрасывать же их.

— Можно было бы натолочь их и продавать под видом лекарства, но для этого проще взять обычный древесный уголь. И коробки сохранятся, а они стоят недешево.

— В таком случае уступите юпкетчеров. Не хотите за них билет на корабль? Чем бросать просто так, лучше обменять, никакого убытка не будет.

Время показать билет на корабль, пожалуй, еще не настало, тут же подумал я. И поэтому, проговорившись, заерзал на стуле, словно под меня подложили ледышку. Я, кажется, зашел слишком далеко, стремясь защитить жучка. Ведь нападать на юпкетчера значило ставить под сомнение мою проницательность. Мне казалось, что жук-часы может подсказать способ спасти людей от враждебности и недоверия друг к другу. Например, у человекообразных обезьян, имеющих много общего с человеком и его предками, наблюдаются две тенденции. Тенденция к экспансии — социализации путем объединения — и тенденция к фиксации — созданию крепости путем замыкания в определенной жизненной сфере. Вот и человек испытывает влияние обеих этих взаимоисключаемых тенденций. Благодаря им люди, с одной стороны, смогли распространяться по земле, приспособляясь к новым условиям лучше всяких мышей и тараканов, а с другой — приобрели талант ненависти, позволяющий им убивать друг друга. Этот обоюдоострый меч оказался слишком тяжелым для человека, покорителя природы. В политике люди встали на кровавый путь, словно пытаясь вспороть брюшко крохотной рыбешки мощной электрической пилой. Если бы мы, как юпкетчеры...

— Что вы даете взамен?

— Билет на корабль.

— Вы прямо, как опросчик. — Продавец насекомых допил остатки кофе и внимательно посмотрел на меня через толстенные стекла очков. — Вам еще нужно поучиться, чтобы обходить конкурентов.

— Опросчик?..

— Не знаете, что это за люди? Не знаете, по лицу вижу. Они обычно стоят на перекрестках с бумагой и шариковой ручкой.

— Видел таких, чем же они занимаются?

— «Вы, наверное, уже обдумали план летнего путешествия?..» — так они обычно начинают, а кончают тем, что выманивают деньги якобы в качестве вступительного взноса в туристское общество на весьма льготных условиях.

— Ошибаетесь. — Хотя я и колебался, но теперь уже не мог не достать заветные предметы из кожаного футляра. — Смотрите, ключ и билет на корабль. Сертификат на право выжить.

Кто-то сзади дотронулся до моего плеча. Я ощутил приторный запах напомаженных волос.

— Прекратите! Незаконная торговля. Вы обязаны оплатить место и только после этого можете начинать продажу.

Около меня стоял, злобно сверкая глазами, мужчина, причесанный на косой пробор. Могучие плечи и значок на лацкане пиджака указывали на то, что он служит в охране универмага.

— Я никакой торговлей не занимаюсь.

— Пройдемте со мной. Дадите объяснения в конторе.

Со всех сторон на меня устремились взгляды. Стена любопытных в ожидании представления. Тип со злыми глазами схватил меня за руку. Он с такой силой сжал мне пальцы, что запястье стало затекать. Знает, как нужно обращаться с подобными людьми. Я взглядом запросил помощи у продавца насекомых. Замолви он хоть словечко, все бы обошлось. Но он сидел потупившись и искал что-то в карманах. Да, по одному разговору человека не определишь. Это мне послужит уроком на будущее. Нельзя допустить, чтобы по неосмотрительности у меня из рук уплыл сертификат.

Делать нечего, я поднялся со стула. Неожиданно охранник отпустил мои пальцы. Продавец насекомых протянул ему правую руку. В ней была зажата светло-коричневая карточка.

— Разрешение. Третий ряд, восемнадцатое место.

— Не пойдет, не пойдет, торговали не вы, а этот человек.

— Он мой компаньон. В соглашении, насколько мне помнится, не содержится пункта, гласящего, что торговать может только тот, на чье имя выдано разрешение.

— Ну что ж, может быть... — заколебался охранник.

— Ничего не поделаешь, пойдем вместе в контору.

— Не нужно. Я выяснил обстоятельства дела, так что всё в порядке.

— Нет, так не годится. Вы опозорили меня перед людьми, и я хочу, чтобы инцидент был улажен по всем правилам, — продолжал напирать продавец.

— Извините. Но дело в том, что мы обычно просим воздерживаться от заключения сделок в неустановленном месте.

— Понимаю. Благодарю вас.

Злобный тип извинительно сложил ладони и, быстро пятясь назад, исчез. Я обдумал случившееся. Мне стало стыдно, что я в какой-то момент усомнился в продавце насекомых.

— Спасибо, что выручили.

— Среди них много бывших полицейских. Из кожи вон лезут, стремясь выслужиться.

— Всё же возьмите, — я протянул билет на корабль. — Конечно, этот футляр не так красив, как коробка для юпкетчера, но зато кожа натуральная, работа ручная.

— Футляр-то прекрасный, а вдруг внутри какая-нибудь дрянь. Скажите честно.

— Ну что вы! Там сертификат на право выжить. Откройте и посмотрите.

— Выжить после чего?

— После катастрофы, разве непонятно?

— Какой катастрофы?

— Вы не считаете, что мы на пороге катастрофы? Природа, человек, земной шар, мир.

— Считаю. Считаю, конечно, но не представляю себе, что тут можно сделать.

— Пойдемте. Я вам всё покажу.

Я поднялся, но продавец насекомых продолжал сидеть, даже не собираясь брать футляр с билетом на корабль.

— Терпеть не могу все, что именуется «общественным движением». Я из тех, кто думает: пусть все идет как идет.

— А я и не призываю вас заботиться о других. Сертификат предназначен для вас лично.

— Нет, пожалуй, воздержусь. Я не тот человек, который ради того, чтобы выжить, пойдет по трупам. Непомерное вожделение — тяжкий грех.

Разумный ответ. Попал в самое больное место.

— Неужели не понятно, ведь я предлагаю билет в обмен на оставшихся юпкетчеров.

— Поговорим об этом позже, не будем спешить.

— Вы не отдаете себе отчета в том, что нас ждет. Катастрофа надвигается, она вот-вот разразится. Вы газеты читаете?

— Что значит «вот-вот»?

— Возможно, даже завтра — я бы не удивился.

— Значит, не сегодня, а завтра?

— Я говорю условно. Может быть, в следующее же мгновение. Во всяком случае, она надвигается.

— Держу пари.

— Какое?

— Наступит ли через десять секунд, — он положил палец на кнопку секундомера своих часов, — катастрофа, как вы утверждаете. Ставлю десять тысяч, что не наступит.

— Я ведь говорил только о подобной возможности.

— Могу продлить до двадцати секунд.

— В обоих случаях пятьдесят на пятьдесят — возможно и то и другое.

— Будем ли мы спорить, что пройдет двадцать минут, что пройдет два часа, что пройдет два дня, что пройдет два месяца, что пройдет два года, — все равно вероятность та же — пятьдесят на пятьдесят.

— Без пари вам неинтересно?

— Не придирайтесь, вы прекрасно понимаете, что я хочу сказать. Представим себе, что катастрофа разразится через двадцать секунд. Тогда выигрыш ни к чему, на том свете деньги не понадобятся. Только если ничего не случится, тот, кто на это ставил, положит в карман денежки. Так что в любом случае пари не будет иметь никакого смысла.

— Что же тогда мешает вам взять билет на корабль?

— Надоели мне ваши разговоры.

— Почему?

— Я не люблю людей, торгующих концом света.

Хочешь подыхать — подыхай. Такая огромная голова, а набита гнилыми бобами. Наверное, и юпкетчера я напрасно у него купил.

— Пожалеете, но будет уже поздно.

— Схожу-ка я в уборную.

— Вам и вправду не нужен билет на корабль?

Продавец насекомых поднялся со стула. Я не мог допустить, чтобы столь ценные для меня билеты служили поводом для насмешек. Но тут он протянул руку, ловко схватил футляр и поправил сползающие с носа очки, лицо его расплылось в улыбке. То ли хотел помириться, то ли издевался надо мной — не поймешь.

— Подождите у моего лотка, я быстро вернусь.

— А вдруг не вернетесь, плакал тогда мой билет.

— У меня там остался товар.

— Юпкетчеры, которых вы собираетесь выбросить? Разве могут они служить залогом?

Продавец насекомых снял с руки часы и положил их на то место, где до этого лежал футляр.

— Хронометр марки «Сейко» новейшей модели. Боюсь, вы сами сбежите с ним.

3. Зазывалы похищают «сертификат на право выжить» и скрываются

Лоток продавца насекомых был закрыт. Видимо, у него в самом деле пропало желание торговать. Над соседним лотком слева (не помню, что там продавали) тоже сняли вывеску. Небо все еще было обложено тучами, в любую минуту мог начаться дождь, да и универмаг скоро закрывался, часы показывали двадцать минут седьмого. Зайдя за прилавок, я обнаружил лежавший на стуле большой чемодан. Наверное, в нем были юпкетчеры. Я не люблю, когда на меня смотрят посторонние, поэтому скрючился и присел на корточки. Напрасная предосторожность. Редкие покупатели суетливо бежали к выходу, как мелкие крабы на побережье, не захваченные отливом.

Часы продавца насекомых я переложил из заднего кармана брюк в нагрудный. Настроение испортилось. И не только от погоды. Неужели я раскаиваюсь, что отдал билет на корабль продавцу насекомых, думал я. Не успел объявиться товарищ, о котором я столько мечтал, тут же иду на попятный. Отвратительная манера. Нужно обдумать всё как следует. Человек он совсем неплохой. Не очень-то приветливый, но это даже лучше, чем если бы он оказался болтуном. Да и не всякий способен открыть юпкетчера. Наверное, голова у него варит гораздо лучше, чем это может показаться со стороны. И это замечательно — что хорошего, если бы первым моим товарищем стал совсем уж ординарный человек.

На всякий случай, как только он вернется из уборной, я скажу, что являюсь капитаном, и попрошу поставить подпись под обязательством немедленно покинуть корабль по первому же требованию, решил я. Тот самый корабль, который я открыл, придумал и построил. Команда, естественно, обязана безоговорочно повиноваться капитану. На подпись, конечно, можно и наплевать. Но тогда будет приведена в действие система принуждения. Вообще-то она носит оборонительный характер и направлена против внешних врагов, но может быть использована и против ослушника — что делать, при совместной жизни необходима хотя бы минимальная дисциплина. Я не собираюсь добиваться слепого подчинения капитану — мне это ни к чему, — но нельзя допустить, чтобы корабль превратился в братскую могилу. Бывают обстоятельства, когда без решительных действий не обойтись. Но, если не идти иногда на разумный компромисс, можно навсегда остаться в одиночестве. Ведь мой корабль не рассчитан на одного или двоих. Я планирую взять на борт триста восемьдесят пять человек. И, если не хочу обречь судно на заведомую гибель еще до того, как будет поднят якорь, нужно обязательно добиться, чтобы продавец насекомых взошел на борт.

На лотке напротив, где торговали этикетками (коллекция состояла из нескольких тысяч спичечных этикеток и конфетных оберток), продавщица поспешно упаковывала товар. Явно раздосадованная вялой торговлей, она укладывала в саквояж планшеты, даже не утруждая себя тем, чтобы разобрать их. Ничего удивительного, что торговля у нее не шла. Хоть и не похожий на юпкетчеров, ее товар был тоже рассчитан на слишком уж тонкий вкус. Да и стоять за прилавком в желтых солнечных очках и в изысканнейшем кимоно женщине далеко не первой молодости было не к лицу. К тому же, внизу прилавка красовалась сентиментальная надпись: «В память о покойном супруге», что приводило к прямо противоположному результату — покупатели буквально шарахались от лотка. Может быть, продавец насекомых действительно прав: непомерное вожделение — тяжкий грех.

Сосед справа пытался продать водяную пушку (не ружье, а именно пушку), примостившись у какой-то странной машины, стоявшей не на прилавке, а прямо на полу. Он молчал, подперев щеку рукой, за него разглагольствовал магнитофон. Сам продавец с укоризной поглядывал на небо. Тучи поднялись еще выше и, кружась, неслись со скоростью вертолета. Дождь мог пройти и стороной. Но, по-моему, надежды, что водяная пушка продастся, все равно не было. Во-первых, она слишком дорогая — десять миллионов иен. Возможно, продавец рассчитывал на будущее повышение цен, но уж слишком велико было несоответствие стоимости ее практической ценности. Если верить голосу, доносившемуся из магнитофона, при установлении цены исходили из количества дней, затраченных на изготовление пушки. Продавец, в прошлом служащий государственной железной дороги, использовал принцип паровоза. Он заявил патент на свое изобретение, который пока якобы находился в стадии рассмотрения, но даже мне, профану, казалось, что сила пара вряд ли может соперничать с силой взрывчатки. Если возникает необходимость в стреляющем на близкое расстояние оружии, которое не производило бы шума и не загрязняло бы окружающую среду, вполне можно использовать силу растяжения резины. Внешний вид пушки тоже не отличался привлекательностью. Из бесформенной печки торчал здоровенный орудийный ствол — ну точно мужской член. Посмеяться еще можно, но заплатить за нее даже сто иен — и то было жалко.

Все продавцы, как и оповещала реклама универмага, были и в самом деле дилетантами. А дилетантам, по-моему, нечего соваться в такие дела. Их товары, может быть, и вызывали любопытство, но в то же время нагоняли тоску. Слишком уж явно выпирала ничем не прикрытая корысть, а о том, какое впечатление они производят на покупателей, эти доморощенные торговцы нисколько не заботились. Люди согласны, чтобы их водили за нос, — только бы было интересно. Вот юпкетчер — совсем другое дело. Он — порождение мастера.

В конце прохода появился мужчина. И вдруг замер, легко, как птица. Стояла страшная духота, как в ресторанной кухне, и одетая в строгий костюм фигура сразу бросалась в глаза. Хотя на лацкане пиджака не было видно значка, я сразу же догадался, что это тот самый охранник, который привязался ко мне в закусочной. К чему он придерется теперь? Я не хотел, чтобы мне мешали. Он может воспользоваться тем, что лоток пуст. Я взял и выложил на прилавок два оставшихся билета на корабль. Покрашенный деревянный прилавок размером меньше циновки выглядел непомерно огромным для такого товара. Нечего трусить. Охранник бесстрастно прошел мимо. Лишь краем глаза скользнул по моим рукам, у него с подбородка капал пот. По моему лицу тоже бежали ручейки.

Что-то продавец насекомых задерживается. Чтобы сходить в уборную, столько времени не нужно. Может, у него неладно с почками?

У лотка остановились двое. Мужчина с короткой спортивной стрижкой, в черных брюках и белой рубахе с открытым воротом. На шее, похожей на толстенную колбасину, — золоченая цепочка. Женщина будто со специально растрепанными волосами, лиловыми губами и в майке, на которой красовался яркий гавайский пейзаж. Не туда забрели. Я ведь только делаю вид, что торгую, а настоящего товара у меня нет. Уже открыв рот, чтобы сказать им об этом, я вдруг заметил, что это та самая женщина. Несомненно, одна из тех двух зазывал, которые купили (или сделали вид, что покупают) юпкетчера. Хотя у нее тогда была совсем другая прическа и одежда, по-другому накрашено лицо, я был уверен, что не обознался. Продавец насекомых без конца повторял, что она «бабенка что надо», и действительно, стоило ей лишь немного изменить свой облик, как она стала казаться и в самом деле необыкновенно привлекательной.

Однако уверенности, что мужчина тот же самый, у меня не было. Может быть, те его длинные волосы были просто париком? Если женщина могла изменить свой облик, то же доступно и ее спутнику. Но все равно, почему-то тот мужчина и этот казались разными людьми. Когда человек тебе не по душе, судишь о нем лишь по внешнему виду. К моему огорчению, он помолодел лет на десять, и они теперь выглядели вполне подходящей парой.

— Куда девался продавец козявок?

Мужчина водил рукой по прилавку. Будто хотел выяснить, не покрыт ли он пылью. Не зная, как реагировать на его слова, я сказал, запинаясь:

— В туалете, наверное...

— Что же он, совсем закончил торговлю или новый товар притащит?

Он быстро перебирал пальцами, точно работал на телетайпе, голос тусклый, сиплый. Чувствуя, что отвечать не нужно, я все же ответил:

— Закончил. Торговать, наверное, надоело.

— Почему? — Женщина склонила набок тонкую шею и с невинным видом протянула руку к билету на корабль. — Такие были хорошенькие жучки.

Если бы руку протянул мужчина, моя реакция была бы совсем иной. Но ее пальцы казались такими мягкими, словно без костей. Можно было не опасаться, что они помнут билет.

— Да, положеньице, мы ведь пришли за деньгами. Может, вы за него уплатите?

— Торговля у него совсем не шла.

— Быть этого не может. — Мужчина делал ударение на каждом слове. Скорее всего, это у него профессиональное. — Я собственными глазами видел, что товар брали, так что ошибки быть не может.

Женщина кивала в такт его словам. Взгляд напряженный. Всем своим видом она как бы подтверждала ценность юпкетчеров. Нет-нет, раз она помощница зазывалы, чистосердечием тут и не пахнет. Обычные штучки для привлечения покупателей. Но даже это не могло повлиять на мою симпатию к ней. Неприязнь к кошкам сводит на нет ластящийся котенок. В конце концов, шутливо болтая с ними, я помог им найти предлог, чтобы задержаться у прилавка.

— Вы меня не помните? — Мой подбородок утонул в прыщавой шее и тем самым еще сильнее подчеркнул полноту. — А я вас помню.

— Вспомнила. — Женщина захлопала в ладоши, глаза ее радостно заблестели. — Вы тот самый человек, который после нас купил юпкетчера, верно?

— Да. Это был единственный проданный юпкетчер.

— Чепуха. Посчитайте как следует. Мы же тоже купили одного, — значит, было продано самое меньшее два.

— Не морочьте голову, я всё знаю.

— Что вы знаете?

— Каким делом вы занимаетесь.

Они посмотрели друг на друга и расхохотались. Но в их смехе ощущалась и некоторая растерянность.

— Какое вы имеете отношение к продавцу козявок? — спросил мужчина.

— Никакого. Просто мне понравились юпкетчеры.

— Чуднó. Поручить постороннему человеку сторожить лоток.

— Терпеть, когда нужно в уборную, значит отравлять организм.

— Что это такое?

Женщина трясла возле уха футляром с билетом на корабль. В ее немного писклявом голосе чувствовалось напряжение. Уж не смущена ли тем, что мне известно ее ремесло?

— Что-то маленькое, наверное, книжный червь. — В хриплом голосе мужчины звучала издевка. Он дернул плечом и хрустнул пальцами. — Жуков этих чертовых ни за что не продашь, если они без рожек.

— Юпкетчеры без рожек.

— Вот они и не продаются.

— Нет, здесь что-то помассивнее, — похоже, из металла.

Мужчина стремительно протянул руку к последнему футляру, все еще лежавшему на прилавке. Схватив, он сунул его в карман.

— Что же это за штука?

— Не продается.

— Посмотреть-то можно? — Женщина исподлобья глянула на меня.

— Есть у вас совесть? Не смейте открывать!

Женщина кончиками пальцев взяла футляр и вытряхнула содержимое на прилавок. Медный ключ с брелоком упал, зазвенев, а пластмассовая карточка медленно опускалась, кружась на ветру. Мужчина подхватил ее в воздухе, прихлопнув ладонями, как комара. Одновременно он отбросил в сторону мою протянутую руку и подался назад, озорно улыбаясь. Решил, видимо, побаловаться.

— О-о, билет на корабль. Сертификат на право выжить — какой глубокий смысл. Вербуете членов в какое-нибудь общество?

Подбрасывая на ладони ключ, женщина смотрела на карточку в руке мужчины.

— На обороте план.

Что ж это продавец насекомых так задерживается? Трудно представить, чтобы он столько времени торчал в уборной. Пять минут уже давно прошли. Может быть, он вообще не собирается возвращаться? Неужели я ему так противен, что он бежал от меня, даже бросив чемодан и часы? Как ни удивительно, у меня вдруг появился интерес к этой паре. Может, так оно и лучше, подумал я. И не потому, что не хотелось признавать свое поражение, просто мне этот продавец насекомых действительно был ни к чему. Я посмотрел на женщину. Сравнил ее с мужчиной. Если бы она не была сообщницей зазывалы и появилась передо мной одна, я бы безусловно не возражал против такой ситуации. Совсем неплохо, если именно женщина станет первым членом экипажа.

— Мой вопрос, возможно, покажется вам нескромным, но скажите: в каких вы отношениях? Партнеры по работе или?..

Действительно, вопрос нескромный. Хотя я сам задал его, мне хотелось заткнуть уши, чтобы не слышать ответа. Мужчина перестал смеяться и тыльной стороной ладони вытер уголки рта.

— Понял. Вы считаете, что мы не подходим друг другу. Каждый раз, когда мне задают этот вопрос, я вспоминаю, как ловят форель на живца.

— И часто вас об этом спрашивают? Но почему?..

— Она выглядит грустной. — (Женщина улыбнулась.) — Создается впечатление, будто она достойна жалости из-за того, что такой отвратительный тип, как я, принуждает ее работать на себя... Это действует на мужчин возбуждающе. Тут нужно, не мешкая, дернуть удочку — и форель на крючке.

Мужчина сказал «она» как о чужом ему человеке. Значит, можно надеяться, подумал я. Но слышать его хвастливые рассказы о форели и живце было неприятно.

— К сожалению, я терпеть не могу рыбной ловли.

Улыбка медленно исчезла с лица женщины. Взгляд исподлобья, складки в углах рта, толстый слой косметики — все это действительно вызывало к ней жалость. Весь ее облик был рассчитан на то, чтобы произвести нужный эффект.

— Ну что ж, теперь хотелось бы получить хотя бы краткое пояснение, что это у вас за товар, — с нажимом произнес мужчина, щелкнув по карточке ногтем. — Разве можно выбирать покупателей по своему вкусу? Коль уж вы выложили товар на прилавок, нужно и вести себя соответственно. Вы, наверное, слышали от продавца козявок, что половина здешних лотков пользуется моими услугами? Я заключил контракт и тоже несу ответственность. Если продавец будет привередничать, выбирая покупателей, я прогорю.

— Ошибаетесь. Я же вам с самого начала сказал, что это не продается.

— Нет, так не пойдет. Все, что на прилавке, должно продаваться.

— В таком случае, прошу меня извинить. Верните мне футляр.

— Продавец козявок, наверное, напел про меня. Что я зазывала и еще всякое такое.

— Он сказал неправду?

— В словаре написано, что зазывала является компаньоном торговца и, будучи заодно с ним, убеждает людей купить товар. Или же это человек, вступивший в сговор с актером для возбуждения ажиотажа среди зрителей. Сейчас слово «зазывала» вышло из употребления. Но в этом занятии нет ничего зазорного. Теперь зазывалу называют «стимулятором торговли». В универмагах он считается вполне правомочным предпринимателем, и ему открывают счет.

Женщина дернула мужчину за руку. Пытаясь разобраться в плане, нарисованном на обороте билета, тот беспокойно вертелся, и это, видимо, действовало ей на нервы. Такого удобного случая упускать было нельзя. Я быстро протянул руку за билетом. Мне казалось, что она двигается достаточно стремительно. Полнота не помеха проворности, если в движении участвует только верхняя половина тела.

Ничего не вышло. Билет исчез из руки зазывалы. Настоящий фокусник. Не успел я и глазом моргнуть, как он взмахнул другой рукой. Между пальцами появилась карточка. Он дунул на нее. Она начала кружиться, точно детская вертушка.

— Сдаюсь. Отдайте. А уж потом поговорим.

— Видно, ценная штука, коль вы так дорожите ею.

— Вы добьетесь обратного результата. — Женщина, смеясь, переводила взгляд с меня на карточку. — Мы подумаем, что она еще ценнее, чем на самом деле, только и всего...

— Она действительно ценная. — Мой голос зазвучал жалобно. — Что же касается стоимости, здешним покупателям она покажется несообразной.

— Вы их недооцениваете.

— У меня и в мыслях этого нет. — Чертов продавец насекомых, навеки он поселился в уборной, что ли? — Карточка ни к чему, если не знаешь, как ею воспользоваться. — У меня не было иного выхода, кроме как ждать, пока он вернется, и попросить его о помощи. — Вам от нее никакого проку... — Могу ли я рассчитывать на поддержку продавца насекомых? — Это не обычная вещь — заплатил деньги и бери. — Если говорить о физической силе, то на продавца вполне можно положиться. Но зазывала ловок и, наверное, умеет драться. Схватка будет что надо. Зазывала обладает остротой иглы, а продавец насекомых упрямством, чтобы обломать ее. Да и у меня тоже силенка есть. Мой вес — немалая боевая мощь, нужно только правильно его использовать.

— Вы называете это «билет на корабль», значит, должен быть и сам корабль. Что это за корабль — вот в чем вопрос, — заявила женщина.

— Нет, главное — ключ, — возразил ее партнер. — От чего он — вот что хотелось бы узнать.

— Ничего, разгадаем... — прожурчал оживленный голос женщины, будто она разглядывала не мой план, а страницу туристического путеводителя. Дурачась, она у самого моего носа потрясла ключом, словно колокольчиком.

С билетом на корабль ничего не вышло, надо было попытаться вернуть хотя бы ключ. Ведь я так ловко ловлю мух. Я внимательно следил за движением руки женщины. Пусть мужчина меня перехитрил, но с ней, я был уверен, справиться удастся. Однако что-то заставляло меня колебаться. Видимо, самодисциплина, не позволявшая дать волю эмоциям. С какой настойчивостью я пытался всучить билет на корабль продавцу насекомых, не проявлявшему к нему никакого интереса, а теперь стараюсь изо всех сил отобрать билет у зазывалы, который сам клюнул на мою приманку. Было бы глупо отталкивать его. Во всяком случае, нужно потянуть время и дождаться возвращения продавца насекомых. Главное — любым способом не допустить, чтобы «сертификаты на право выжить» разошлись по чужим рукам и я потерял контроль над обстановкой.

Разразился ливень. Словно с неба свалился огромный водяной шар. Сплошная пелена дождя заслонила всё вокруг. Загромыхал бетонный пол — это покупатели опрометью бросились к выходу. Торговцы стали поспешно убирать свои товары.

Воспользовавшись суматохой, мужчина с женщиной тоже убежали. Я даже не успел окликнуть их. Хотел было погнаться следом, но в тот момент, когда протискивался сквозь узкий проход между прилавками, опорный столб под тяжестью воды, налившейся в тент, накренился, поперечная балка рухнула и ударила меня по ноге. Я грохнулся на пол. Колено обожгла боль. У толстяков колени — самое слабое место.

Кто-то поддержал меня сзади и помог подняться на ноги. Я почувствовал запах пота. Это был продавец насекомых.

— Почему вы так задержались?

— Простите, простите. Думал, справлюсь быстрей, но малой нуждой дело не обошлось — понос вдруг пробрал. Может, из-за низкого атмосферного давления!

— Их нужно догнать, срочно!

— Кого?

— Зазывалу и его подружку, кого же еще.

Я было уже бросился вперед, но левая нога совершенно одеревенела и стала как чужая. Ухватившись за плечо продавца насекомых, я с трудом удержался, чтобы не упасть.

— Женщина — первый сорт. Посмотришь спереди — обнять хочется, посмотришь сзади — хочется, чтобы она обняла.

— Да дело не в этом, они украли и скрылись.

— Что украли?

— Билет на корабль. Подлецы. Сперли и убежали.

— Зачем он им?

Продавец насекомых, стараясь поменьше вымокнуть под дождем, с трудом втащил меня обратно под тент. Я пытался сопротивляться, но ноги не слушались.

— Вы даже представить себе не можете, как ценен этот сертификат, потому и говорите так спокойно.

— Я и не должен знать. Наверное, и они не знают.

— Но соображают они лучше вас.

Волосы прилипли к его огромной мокрой голове, словно нарисованные шариковой ручкой. С ушей и подбородка, как из водопроводного крана, текла вода.

— Не волнуйтесь. Я догадываюсь, где они могут быть. Вы можете идти? Обопритесь на мое плечо.

Боль толчками пронзала ногу, но онемение прошло. Я ухватился за плечо продавца насекомых, взявшего в руку чемодан, и мы под потоками дождя двинулись к выходу. Динамик возвещал о закрытии универмага. По запасной лестнице на крышу поднялись рабочие и, раскрыв сумки с инструментом, начали разбирать лотки.

У лифта был четырехугольный пятиметровый навес, и под ним, спасаясь от дождя, столпились люди. Лифт стоял с распахнутыми дверями — звенел звонок, указывая на перегрузку. Но выходить никто не собирался. А если бы и захотел, все равно не смог бы — даже шевельнуться было невозможно. Раздавались крики, детский плач, стоны женщины... и непрерывно звенел звонок.

— Ничего не поделаешь, черт подери.

— Ищите их скорей, у мужчины короткая стрижка, у женщины — завивка. Она в спортивной майке с каким-то пейзажем...

— Опоздали. Будь они здесь, я бы их сразу узнал.

— Может, спустимся по лестнице?

— С девятого этажа?

— Неважно, хоть с двадцатого...

Обогнув лифт, мы оказались у железной двери, выкрашенной белой краской. На ней висела деревянная табличка с надписью: «Запасная лестница. Посторонним вход воспрещен».

4. Прозвище моего отца Тупой Кабан

Как только мы открыли дверь, сразу же окунулись в жужжание несметного полчища оводов. Это был гул мотора, резонирующий в вентиляционной трубе. Находясь в торговых залах универмага, даже представить себе невозможно, что рядом есть эта голая и крутая служебная лестница. Некрашеная бетонная стена — лишь номера этажей выведены на каждой площадке. Запах сохнущей невыделанной кожи. Перила с левой стороны, что облегчало нагрузку на больное левое колено. На площадке шестого этажа мы остановились передохнуть, и я, выпрямив поврежденную ногу, попробовал на нее опереться. Казалось, в ноге скопилась вода, боль не исчезла, но локализовалась. Очки продавца насекомых запотели.

— Вы говорили, что догадываетесь, куда подевались беглецы, это верно?

— Нужно зайти в контору, есть здесь такая временная контора с телефоном.

— Там принимают заказы на зазывал?

— Содействуют развертыванию лотков на крыше универмага. Стимулирование торговли — вполне пристойное занятие.

— Обычное жульничество. Просто дали этому красивое название — «стимулирование торговли».

— Прямого сговора с жуликами, как мне представляется, у них нет. Если установят связь с преступниками, торговать в универмаге запретят. Хотя, наверное, мафия все же вкладывает деньги в это предприятие.

— Я так и думал. Грязные людишки.

— И баба тоже? — Это был слишком трудный вопрос, чтобы я мог сразу же на него ответить. Я сделал вид, что у меня разболелась нога, и остановился. Продавец насекомых переложил чемодан в другую руку и с улыбкой повернулся ко мне: — Я вижу, зацепила она вас. Меня, во всяком случае, — точно. Не пара ей этот тип.

— Ловят форель на живца.

— Да-а. — Он облизнул кончиком языка сначала верхнюю, потом нижнюю губу. Чемодан ударялся о ступеньки в такт его шагам. — Малый не промах, своего не упустит.

— Вы думаете, они прямиком пошли в контору, в такое время? Прежде чем идти туда, может, лучше позвонить по телефону?

Мы миновали пятый этаж, прошли площадку четвертого. Нам навстречу пробежали два охранника в форме. Видимо, торопились навести порядок, чтобы лифт снова мог работать. Застекленную крышу над лестницей заливал дождь.

— Я бы на вашем месте, не теряя попусту времени, прямиком направился в порт.

— В порт?

— Конечно. У вас же билет на корабль, значит, вы собираетесь куда-то плыть. А корабли, как известно, стоят в порту.

— Но мой корабль не плавает по морю. Вернее сказать — он находится в доке. Да, именно в доке. Так и будем считать.

— Эти двое рано или поздно окажутся на борту.

— Вы думаете?

— У них же есть план — на обороте сертификата.

— Ну вы и ловкач. Уже успели рассмотреть?

— Рассмотрел. У меня привычка читать в уборной все что ни попадет под руку.

— Вы считаете, что по плану можно отыскать это место?

— Если ты рыболов — запросто. Я вот занимаюсь рыбной ловлей в море и поэтому разобрался в вашем плане до тонкостей.

— Вон оно что, а он тоже рыболов? Хотя, он же сам говорил о ловле форели на живца.

— Там у вас наверняка много хороших мест для рыбалки. — Он театральным жестом похлопал по заднему карману брюк. Туда, видимо, он спрятал билет. — Я хорошо помню тот район. По-моему, там еще был старый рыбачий домик, верно?

Мне стало не по себе, точно кто-то заметил, что у меня расстегнуты штаны. Захотелось прекратить разговор. Тащить на корабль прошлое — нет уж, увольте. Когда будут подняты паруса, я хочу начать жизнь сначала, как бы снова стать ребенком, уподобиться чистому листу бумаги.

— Заболтался и забыл вернуть вам часы.

На площадке второго этажа мы передохнули в последний раз. Боль в колене почти прошла, осталась только слабость. Но, чтобы усыпить бдительность попутчика, разумнее, пожалуй, делать вид, что колено все еще ноет. Продавец насекомых надел на руку часы, уселся на чемодан с юпкетчерами и зажал в зубах сигарету.

— Здесь курить запрещено.

— Я и не собираюсь. Просто пососу сигарету — в день я выкуриваю не больше пяти.

— Что, хотите прожить подольше?

— Да нет, боюсь умереть страшной смертью. Знаете, как мучительна последняя стадия рака легких?

Мы посмотрели друг на друга и бессмысленно рассмеялись.

— Может быть, вы и правы. Вместо того чтобы терять время на посещение конторы, разумнее поскорее вернуться на корабль, чтобы опередить их. Вы меня проводите?

— Разумеется, провожу. До медпункта. По-моему, он где-то на этом этаже. Если у вас вывих, то лучше не тянуть.

— Я говорю о другом. Вы ведь обещали пойти со мной туда, где эти двое.

— Обещал?

— Когда мне забинтуют ногу, я не смогу даже вести машину, а у меня джип. Он на стоянке, совсем рядом, но у него такое тугое сцепление...

— Как я понимаю, вы хотите, чтобы машину вел я?

— Неужели не умеете?

— Не смешите меня. Раньше я занимался доставкой товаров на дом. Но почему я обязан быть вашим провожатым — вот в чем вопрос.

— Я ведь вернул вам часы, а вы мне билет на корабль не отдали, верно?

— Если хотите, чтобы вернул, так и скажите. Но вы ведь просили отдать за него оставшихся юпкетчеров, считайте, что обмен состоялся.

Продавец насекомых чуть наклонился и начал рыться в заднем кармане. Вид у него был растерянный, точно по столу раскатились яйца и он не может их удержать.

— Никто и не требует, чтобы вы возвращали.

— Ну и нечего тогда орать. Терпеть не могу, когда вопят, лают, хрюкают.

— Хрюкают?..

Про хрюканье он упомянул зря. Ухо царапнуло, точно в него залезла мошка. В детстве меня не называли Свиньей. Тогда я был худ, не толще вертела, на который нанизывают мясо для жарки. Да и свинья не всегда бывает жирной. Действительно, в те годы, когда на фермах преобладала йоркширская порода, слово «свинья» стало прозвищем всех толстяков. Эта порода, именуемая также «сальной», служила важнейшим источником получения жиров, до того как начали использоваться синтетические масла. Свиной жир употреблялся очень широко, причем, не только в пищу, но и как целебное средство, как сырье для приготовления медицинских свечей, как помада для усов и бороды. Но впоследствии спрос на сало стал падать, и повсеместное распространение получила беконная порода ландрас и беркширская ветчинная порода. У этих свиней слой сала тонкий, а мяса — толстый. Прибавилось четыре ребра, тело удлинилось, сопротивляемость организма увеличилась, не осталось и намека на избыточный жир.

У моего родного отца было прозвище Инотоцу — Тупой Кабан, жил он замкнуто, ни с кем особенно не сходился. Он и в самом деле походил на кабана — всегда шел напролом, не глядя, что происходит вокруг. Правда, прозвище он, возможно, получил не только из-за своего характера, но и потому, что содержал рыбачий домик (кстати, я был потрясен тем, что продавец насекомых знает об этом домике на мысе), который назывался Инокути — Кабанья Пасть. Это название возникло потому, что небольшая бухта у выдающейся в море скалы Инояма — Кабаньей горы — напоминала по очертаниям морду кабана.

У меня, конечно, есть кое-что общее с отцом. Например, вес, приближающийся к ста килограммам. Только Тупой Кабан ростом метр девяносто, шея такая толстая, что ни одна готовая рубаха не подходит, да и вид у него погрознее, чем у свиньи. На самом же деле действия его не отличаются агрессивностью, он даже малодушен, и от него стараются держаться подальше только из-за угрожающей внешности. Чтобы спрятать свои торчащие во все стороны волосы, которые не поддаются расческе, он постоянно носит щегольскую охотничью шляпу зеленого цвета, и это тоже отпугивает от него людей. В нем всегда жило стремление обратить на себя внимание, поэтому он вечно безо всякого дела вертелся в муниципалитете, а на своей визитной карточке, не имея на то никаких оснований, указал, что является его сотрудником. Аппетит приходит во время еды — в конце концов ему захотелось получить настоящий значок члена муниципалитета.

Его жена (моя мачеха), женщина решительная, вместо того чтобы воспротивиться этой блажи, заставила его переписать на ее имя рыбачий домик. Это была небольшая гостиница в японском стиле с маленькой кухонькой в каждом номере, что очень радовало любителей рыбной ловли. Кроме того, Тупой Кабан владел еще двумя рыболовецкими суденышками водоизмещением по двадцать пять тонн. Всякий раз, выставляя свою кандидатуру на выборах, папаша забрасывал все дела, менял охотничью шляпу на фетровую, но, как и предполагала жена, безрезультатно, а когда кошелек его опустел, он превратился в беспробудного пьяницу. Тупой Кабан и раньше-то не часто мылся, а теперь от него шла такая вонь, что даже собаки разбегались, к муниципалитету его перестали и близко подпускать. Однажды, напившись, он наступил на спавшую после обеда жену, упал, но отделался легко, лишь нос расквасил, а жена — умерла. Разрыв внутренних органов. Поползли слухи, будто Тупой Кабан забил ее ногами до смерти, но за недостатком улик его не привлекли к суду, однако все, кто у него работал, со страху сбежали. Тогда Тупой Кабан взял к себе меня и мать (мою родную мать). Она имела на окраине города, на Кабаньей горе, табачную лавочку; судя по всему, своим появлением на свет я обязан тому, что Тупой Кабан ее когда-то изнасиловал. На следующий год после того, как он взял нас в рыбачий домик, — в то лето мне как раз исполнилось двенадцать лет — на меня самого пало подозрение в изнасиловании. Речь шла о женщине за тридцать, торговке одэном[1]. На самом деле совершил это какой-то незнакомый мужчина, а я лишь наблюдал за происходящим, но мне, поросенку, в жилах которого текла кровь Тупого Кабана, оправдаться было не просто. Тупой Кабан неожиданно сам выступил в качестве вершителя правосудия: он схватил меня, запер в заброшенной каменоломне на горе (теперь это мой корабль) и держал на цепи целую неделю. Спасибо, мать тайком перепилила цепь.

С тех пор я начал толстеть. Разжирел, хотя в детстве не был склонен к полноте. Так мой организм отреагировал на несправедливое наказание, даже сейчас еще на левой щиколотке заметен шрам от цепи. В четырнадцать лет я ушел из дому. Но и после этого продолжал толстеть, а ненависть к Тупому Кабану становилась все сильнее. Говорят, он до сих пор не отказался от мечты стать членом муниципалитета. Но кому нужен дебошир, имеющий не то пять, не то даже семь судимостей, алкоголик, человек, распространяющий метров на десять вокруг себя нестерпимую вонь? Даже я, его родной сын, живя в том же городе, виделся с ним один раз за все эти годы.

— Очень прошу прекратить разговоры о свинье. От них я чувствую себя так, будто меня пропускают через мясорубку. Своих земляков, обращающихся со мной как со свиньей, я решительно вычеркнул из списка кандидатов в члены экипажа. Всех без исключения. Тех, кто называет меня Свиньей, я одного за другим превращаю в своем воображении в блох. И, превратив в блох, давлю ногтями.

— Не нужно так сердиться. Я не имел в виду ничего плохого. А собак я даже люблю, если только они не надоедают своим лаем. У меня и сейчас есть одна, дворняжка, честное слово.

— Я тоже держу собак.

— Шпицев, наверное?

— Черта с два.

— Если вам этот разговор неприятен, могу не продолжать. — Продавец насекомых передвинул незажженную сигарету из одного угла рта в другой и посмотрел на стену так, словно там было окно. Что, интересно, он там увидел? — Вообще-то, в это время дня медпункт всегда забит магазинными наркоманками. Знаете такую болезнь? Это хроническая болезнь женщин, которых дома никто не ждет.

— Так проводите меня до корабля?

— Не обещаю. У меня ведь есть билет на корабль, и будет еще случай попасть туда. Вечереет, нужно прежде всего пропустить стаканчик, ради этого я и веду изо дня в день такую жизнь. А юпкетчеров до машины я вам донесу.

— Видимо, вы не понимаете всю серьезность положения.

— А вы ее преувеличиваете. — Он театральным жестом хлопнул в ладоши — мясистые и пухлые, будто на них были надеты резиновые перчатки, — и энергично вскочил на ноги. — Я не такой человек, как вы, не люблю загадывать наперед.

— Не будем об этом говорить, лучше проводите меня. На корабле найдется что выпить. Если поедем напрямик, это не займет и часа. Я знаю кратчайшую дорогу, по которой можно проехать только на джипе.

— Не понимаю, почему вы так мне доверяете?

— Вы человек, познакомивший меня с юпкетчером.

— Для меня юпкетчер — просто торговая операция, к тому же закончившаяся крахом, доказательством чему может служить хотя бы то, что я продал всего одного. Плохо рассчитал. Согласно теории одного немецкого психолога, сейчас мы переживаем эпоху «игры в реальность». Вот почему и происходит смешение реального и символического. Возникает жажда замкнутого пространства, желание забаррикадироваться, и, если к этому добавляется агрессивность, человеком овладевает жажда засесть в танке. Непонятно? И не нужно понимать, я прочел об этом в одной газетной статье. Вот тут-то и появилась мода, если это можно так назвать, на электронные чудовища, игрушечное оружие, телевизионные игры.

— Зазывала говорил, что юпкетчер не имеет рожек, поэтому-то его никто и не хочет покупать.

— Ну и ну. Мне кажется, вам лучше объединиться с этими зазывалами, чем со мной.

— Мне наплевать, что у жучков нет рожек. Когда придет время поднять корабельный флаг, я хочу изобразить на нем юпкетчера, он станет нашим символом.

— А что вы собираетесь делать с кораблем — продавать его или сдавать в аренду?

— Ни то, ни другое — жизнь дороже любых денег.

Ступеньки кончились, мы оказались у двери в подземный этаж. Продавец насекомых взялся за ручку, но, не открывая двери, приложился к ней ухом.

— Там охранник, который следит, чтобы продавцы чего-нибудь не утащили. Нам опасаться нечего, противно только, что он станет нас обыскивать.

Он открыл дверь. Бесконечное множество звуков, под стать многообразию собранных на стеллажах продовольственных товаров, обрушилось на нас. Проход к стеллажам преграждал щит, но охранника не было.

— Пошли. — Продавец насекомых выставил перед собой чемодан, как форштевень корабля, и нырнул в лабиринт между стеллажами. — Пострадавший! Пропустите, пожалуйста! Пострадавший!..

Подлаживаясь к его выкрикам, я согнулся в три погибели и тяжело задышал.

На стоянке выстроились плотные ряды машин.

— У вас джип первой модели?

— Двигатель — две шестьсот, приемистый.

Однако у продавца насекомых, по-моему, не было желания садиться за руль. Он подошел к сиденью рядом с водительским, откинул его и вывалил содержимое чемодана прямо на пол.

— Коробочки отдаю бесплатно, в придачу.

Он даже не поинтересовался моим коленом. Мол, делай теперь что знаешь, а с меня довольно. Не хочет вести машину — не надо. Ему же будет хуже. Я дал человеку шанс, а остальное не мое дело. Если придется вступить в драку с зазывалой и его попутчицей, справлюсь и один. На крайний случай у меня все предусмотрено: в укромных местах, на пересечениях подземных ходов и на лестницах, устроены ловушки. Механические на пружинах, электрические, газовые — в общем, самых разных видов и систем. Это надежная защита от незваных гостей.

— Будьте здоровы. Если где-нибудь в Ливане сбросят атомную бомбу, я с удовольствием воспользуюсь вашим укрытием.

— Это не укрытие, а корабль. — Я повернул ключ зажигания и глубоко вздохнул, чтобы успокоиться. — Укрытие — штука временная. Корабль — совсем другое дело, он предназначен для жизни. Для нормальной повседневной жизни.

— Но когда корабль прибывает в порт, с него сходят. Транспорт — это средство передвижения.

— А разве не живут люди на воде?

— Нет уж, от такого черепашьего существования увольте. Сидеть в норе и видеть только морды друг друга — невыносимо.

— В норе действительно невыносимо. Но ведь речь идет о заброшенной подземной каменоломне в горе. Если нет желания, то можно и три, и четыре дня не только морды, но даже тени друг друга не увидеть.

Продавец насекомых выплюнул на пол машины изжеванную сигарету.

— Для такой маленькой горки замыслы слишком грандиозные. Сколько, примерно, человек может там укрыться?

— Я изучил все существующие подземные привокзальные улицы — ни одна из них не может сравниться по размерам с моим кораблем. В нем вполне смогли бы разместиться жители небольшого городка.

— Как осуществляется управление? Объединены ли жители в какую-то организацию? Вы что, отвечаете за рекламу?

— Видите ли, в настоящее время жителей-то всего я один.

— Быть такого не может. Существуют, я думаю, и другие люди, которые обладают сертификатами, но живут пока в других местах.

— Вы один. Если не считать зазывалу и его подругу.

— Не может быть.

— Но так оно и есть.

Я нажал на педаль сцепления. Боль в колене вполне терпимая.

— Подождите. В то, что вы говорите, не так просто поверить. Почему же вы один?

Пальцы продавца насекомых крепко вцепились в дверцу, не давая ее закрыть. Ситуация полностью изменилась. Я снял ногу с педали и глубоко вздохнул — ну что ж, посмотрим, что будет дальше.

— Все, кто прежде был связан с каменоломней, охотно вычеркнули ее из памяти. Гору терзали четверо предпринимателей, которые изрыли ее вдоль и поперек, но восемь лет назад после ряда обвалов все они отказались от права на добычу камня. Входы в подземные штольни завалили так, чтобы их невозможно было отыскать. Теперь земельные участки на горе распроданы, там строят жилые дома, а о том, что осталось под землей, никто и не вспоминает.

— Но после приостановки работ каменоломню следовало зарегистрировать на чье-то имя.

— Юридически ее как бы вообще не существует. Она вне поля зрения муниципалитета. Там ведь нет ни номеров домов, ни названий улиц...

— Но все равно это территория Японии.

Вместо ответа я снова нажал на педаль сцепления.

— Вы уж меня извините . — Продавец насекомых просунул в окно огромную голову и сжал мою руку, лежавшую на руле. — Давайте я поведу машину, для меня сейчас многое прояснилось, ваше предложение становится привлекательным.

— Поняли наконец, что приближается катастрофа?

— Конечно. Мир полон катастроф — это всем известно. Но вы молодец, здорово всё придумали и будете теперь абсолютным... как бы это сказать, монархом, а может быть, неким подобием диктатора?

— В стране с призрачным населением... Да и не люблю я диктатуры.

Покачивая головой, он уселся на место водителя.

— Удивительное состояние, я чувствую, что мне повезло. Меня с детства, когда я еще учился в начальной школе, никто никуда не выбирал. Да и сейчас, в общем-то, это случилось только благодаря юпкетчеру.

5. Я путешествую, сидя на унитазе

Как только мы тронулись со стоянки, я сразу же почувствовал, что руль в надежных руках. Время то летело, то останавливалось. Недалеко от въезда на скоростную автостраду мы попали в пробку. При быстрой езде дырявый брезентовый верх еще спасал, но когда джип еле полз, да еще под дождем, приходилось несладко. Мало того, что отсутствовал кондиционер, вентиляции тоже не было, и постоянно приходилось вытирать то пот с лица, то запотевшее ветровое стекло.

— Бензина хватит?

— Хватит. Счетчик барахлит.

— Если эти двое едут той же дорогой, нам, все равно, не успеть. Может, поедим карри-райсу[2] или еще чего-нибудь?

— Ну что вы, еще и получаса не прошло, как они выехали. К тому же, я знаю короткий путь, по нему может пройти только джип, так что терять надежду рано.

— Да, терять надежду рано. — То ли продавец прикидывался таким сговорчивым, то ли чувствовал себя не особенно уверенно, во всяком случае, вел он себя как-то неестественно. — По дороге выйду и куплю что-нибудь на ужин. Мы, наверное, будем проезжать какой-нибудь продуктовый магазин?

— У меня там припасов полно. Корабль как-никак предназначен для дальнего плавания.

— Что вы говорите! У вас, должно быть, прекрасный аппетит. Ладно, потерпим. Думаете, есть у нас шанс? Сможем их обойти? Они ведь ни перед чем не остановятся, и к тому же у них ключ...

— Запремся изнутри на задвижку. Дверь железная.

— А что, если они устроятся снаружи и мы не сможем выйти?

— Я же сказал, что припасов навалом. Любую осаду выдержим.

Продавец насекомых рассмеялся. Кажется, я его убедил. Он смеялся заразительно, от души. Но мне было не до шуток. Что я буду делать, если зазывала попытается использовать женщину в качестве приманки? Смогу ли не открыть? Дверь, конечно, железная, но сердце-то не железное.

— Что мы будем делать, если они опередят нас? Удастся нам с ними справиться?

— Придется повозиться.

— Когда он разговаривает, у него изо рта брызги летят. Говорят, что люди, у которых выделяется много слюны, отличаются буйным нравом.

Проезд через контрольный пункт на платной автостраде был почему-то ограничен: словно опомнившись, пропустят три-четыре машины и опять закроют. Подбородок отчаянно щипало. Кожа воспалилась от пота. Посади пингвина в горячий источник — он сразу взбесится.

— Они, я думаю, тоже на машине.

— Скорее всего, но я не знаю, какой марки.

Да если бы и знал, через мокрое стекло — дворники работали плохо — можно было разглядеть лишь впередистоящую машину. Хотелось снять рубаху и выжать ее.

— Хоть бы ветер подул.

— Вы на своем джипе часто, наверное, ездите на дальние расстояния.

— Раньше — да. Когда работал у фотографа.

— А теперь?

— Теперь нет. С этим покончено. Стоит мне установить фотоаппарат, как сразу нападает невыразимая тоска. Может, я просто неисправимый лентяй?

— Я тоже лентяй. Не зря говорят, что наши далекие предки испокон веку были самыми ленивыми из всех животных. Оттого-то им и пришлось работать головой, и из обезьян они превратились в людей.

— Это тоже из газетной статьи?

— Фотограф, по-моему, прекрасная профессия.

— Это со стороны так кажется, к тому же, я был всего лишь практикантом.

— Как это хорошо — иметь приличное занятие: полицейский спрашивает, чем занимаетесь, и вам не надо, запинаясь, что-то смущенно лепетать.

Проехали контрольный пункт. Пейзаж вдруг начал казаться прозрачным. Машина шла не очень быстро, но оттого, что автострада возвышалась над землей, ветер продувал кабину насквозь. Я снова с удовольствием подумал о жизни в заброшенной каменоломне. Естественная прохлада, нет необходимости беспокоиться, что кондиционер вызовет астму или аллергию. Скорее бы вернуться на корабль.

Придется немного отвлечься, но я хочу подчеркнуть, что не принадлежу к разряду домоседов. Наоборот, люблю путешествовать. Но не на своем джипе. Я ношусь из конца в конец по Японии, удобно устроившись на унитазе. Примерно также, как юпкетчер, поедающий собственные экскременты, или продавец насекомых, который, сидя в уборной, любит читать или глазеть по сторонам. Итак, я путешествую.

Особенно мне нравятся цветные аэрофотоснимки, сделанные Топографическим управлением Японии. Выполненные тщательнейшим образом фотографии размером двадцать пять на двадцать пять сантиметров, которые изготовляют с помощью специальной швейцарской аппаратуры. В зависимости от места съемки они бывают разных масштабов: от 1:8000 до 1:15000, и все сделаны с помощью линз, обладающих неправдоподобными разрешающими способностями, что позволяет различить на снимке не только каждый дом, но и автомашины и людей. Легко отличить сухие поля от рисовых, можно даже определить тип дорожных покрытий.

Еще интереснее рассматривать эти фотографии с помощью стереоскопических очков. Аэрофотосъемка производится через определенные интервалы (специальный прибор подает команду в среднем раз в десять секунд) — спускается затвор и дублируется три четверти рельефа. Складывая полученные снимки по номерам и пользуясь принципом параллакса, можно получить стереоскопическое изображение. Очки представляют собой прямоугольную металлическую пластинку с двумя выпуклыми линзами, вырезом для носа, как в карнавальной маске, и двумя пятнадцатисантиметровыми дужками. Сначала на двух изображениях нужно отыскать две одинаковые точки и расположить их горизонтально — в ряд, так, чтобы расстояние между ними было меньшим, чем между линзами. Суть в том, чтобы точно выдержать определенное направление. Очки надо надевать на самый кончик носа, чтобы смотреть через линзы издали и, игнорируя находящееся справа и слева, сосредоточить все внимание на том, что расположено в центре. Фокусировка невозможна, поэтому близорукому человеку лучше надеть сначала свои обычные очки. Напрягая зрение, я осторожно сближаю края карт. В какой-то момент удается неожиданно найти нужное положение. И сразу же низины уходят вниз, а возвышенности всплывают вверх. Возникает не просто перспектива, а ощущение, что видишь макет натуры. Все несколько преувеличено по сравнению с истинными пропорциями, и при этом происходит некоторая аберрация: в глаза бросаются, если это город, многоэтажные здания и телевизионная башня, если горный район — вершины, утесы, верхушки криптомерий. Вначале, еще не успев привыкнуть, я даже откидывал голову и непроизвольно зажмуривался.

Довольно скоро глаза начинают болеть. Происходит некое пресыщение. Тогда я каждые тридцать минут кладу на глаза смоченное холодной водой полотенце, закапываю два вида глазных капель и благодаря этому могу часов пять в день блуждать по карте. Мое домоседство объясняется нежеланием перетруждать ноги, и, если бы мне удалось превратить глазные яблоки в колеса, я был бы счастлив.

Путешествие по стереоскопической карте сродни воздухоплаванию. Если хочешь, можешь в мгновение ока пересечь море, с острова перелететь на материк, с материка — на какой-то другой остров. Но я не жадничаю и предпочитаю внимательно рассматривать одну и ту же карту, пока не выучу ее наизусть. Вот, например, старый город, напоминающий лабиринт, где из-за множества подъемов и спусков нет ни одной ровной улицы, ни одного сходящегося под прямым углом перекрестка. В таком похожем на спутанную нить переплетении улочек и переулков ни за что не найти дорогу, даже если будешь спрашивать в каждой мелочной лавочке. Сами жители и те не в состоянии начертить точную карту городка, потому что видят пейзаж только с земли. Я по сравнению с ними нахожусь в привилегированном положении человека, который рассматривает всё сверху. Если улица разветвляется, чтобы через некоторое время слиться вновь, можно, как бы раздвоившись, следовать обоими путями одновременно. Если забредешь в тупик, упирающийся в холм, снимай очки и возвращайся назад на ровное место. Не опасаясь посторонних глаз, ходишь по городку, заглядывая в каждый дом. Представляя себе, что бежишь, спасаясь от преследователей, можешь смело пересекать дворы, проходить даже через квартиры. Колонка, к которой ведет каменная лесенка... недавно надстроенный дом — это ясно хотя бы потому, что второй этаж выкрашен другой, яркой краской... внутренний дворик с колодцем под черепичным козырьком... огромный дом с плоской крышей, не имеющий сада... крестьянская усадьба, где из-под навеса выглядывает капот пожарной машины, переделанной из легкого грузовика... синтоистский храм, позади которого составлены штабелем двадцать четыре железные бочки... склад сельскохозяйственного кооператива с дырявой крышей... два корпуса деревообрабатывающего завода в излучине реки... дом под горой, куда никогда не заглядывает солнце...

Во все эти места попадаешь по улицам, которые и улицами-то не назовешь. Информация накапливается пропорционально времени. Как хорошо, когда, устав, можешь посидеть на скамейке приморского парка, глубоко вдыхая пронизанный солнечными лучами воздух. Неплохо и поплавать по реке у дамбы, где открывается такой прекрасный вид. Одноцветные пшеничные поля и пестрые огороды. Трава у реки — по цвету и густоте сразу можно определить, что это — мискант, или свиная трава (противное название!). Заманчиво совершить полет вдоль горных дорог, окаймленных вишневыми деревьями. Как приятно поваляться в густой траве, воображая себя сыщиком, прячущимся в засаде. А если обнаружат, можно снять очки и улететь к телевизионной башне на далекой горе.

Я всегда думаю: эх, если бы мир был, как карта... Созданный с помощью стереоскопической аэрофотосъемки мир, на который можно смотреть сквозь очки, не отличить от экскрементов юпкетчера.

— У, чертово сцепление, совсем не отрегулировано. Слишком мало ездите.

— Осторожно, сейчас будет крутой поворот.

— Терпеть не могу тащиться за грузовиком. Всю машину забрызгает.

Мы выехали на дорогу, идущую вдоль побережья, дома кончились, и ветер задул сильнее. Дождь тысячей пальцев скреб хлопавший на ветру брезент. Чтобы услышать друг друга, приходилось не говорить, а буквально лаять, поэтому мы предпочитали молчать.

Ну вот, наконец, прямой склон, теперь недалеко. Гора осталась позади, и перед нами открылось море. Сегодня оно было неспокойно, гребни волн напоминали грязную мыльную пену.

Зеленый знак с надписью: «До выезда из района Кабуто 1,3 км».

— У следующего контрольного пункта сможете выйти, — сказал я.

— Как читается это название?

— Кабуто. Наверное, от слова «кабуто» — шлем.

В мчащихся тучах появились розоватые (может быть, следовало сказать: цвета свинины) просветы. Вечерний пейзаж стал снова светлеть — ведь еще не было и семи. Сверкнула молния. На площадке техобслуживания продавец остановил машину и опустил стекло. Задрав рубаху до самого подбородка, чтобы немного проветриться, я вытер пот. Вдруг перед глазами возникла привычная коричневого цвета стрелка: «У нас подают овощи в соевом соусе и карри-райс». Я испытал острое чувство голода, словно в желудке разверзлась дыра. Наверное, потому, что на глаза попалась вывеска закусочной.

— Пока ехали, живот подвело. — Видимо, у продавца насекомых возникло то же ощущение. — Может, заскочим в эту закусочную?

— Ничего не получится. Времени нет.

Главное, не показать своей слабости. Держаться так, как подобает капитану. Я должен проявлять твердость и непоколебимость, чтобы он сам признал меня капитаном, даже если я и не буду претендовать на это звание.

— Мы можем там не рассиживаться, захватим еду с собой. Поедим по дороге. Возьмем угря с рисом и по стаканчику кофе, согласны? — предложил продавец насекомых.

— Если уж есть сидя за рулем, то лучше тушеную рыбу в бамбуковых листьях, это удобнее.

Мне хотелось показать ему, что решаю здесь я.

— Ну что ж, можно и тушеную рыбу...

Он выскочил из машины. Я надеялся, что он хоть немного поспорит, и такая его сговорчивость меня неприятно резанула. Вскоре, улыбаясь во все лицо, продавец насекомых вприпрыжку возвратился назад, его голова была от дождя накрыта платком, большим и средним пальцами он держал что-то нанизанное на вертела, на мизинце висел пакет, в другой руке — два бумажных стакана.

— Франкфуртские джамбо и кофе. И четыре порции тушеной рыбы по пять штук в каждой. Съедим по дороге, а что останется, пойдет как закуска к пиву.

— Что такое «джамбо»?

— Франкфуртские сосиски. На них много горчицы, так что постарайтесь не накапать на брюки. Такой цвет — подумают еще невесть что.

Я стал жевать. Эта штука прекрасно утоляла голод.

— Как ваше имя?

— О-о, как это мы до сих пор не представились друг другу! Меня зовут Комоя. Манта Комоя. К сожалению, визитные карточки кончились.

— Странное имя.

— «Комо» пишется тем же иероглифом, что и вторая часть слова «макомо» — тростник. Из него плетут циновки. Мои предки, я думаю, были бедными ремесленниками. А как вас зовут?

— Не будем говорить о моем имени.

Он выбросил в окно вертел от франкфуртского джамбо, облизнул пальцы, перепачканные горчицей и кетчупом, и нажал на акселератор.

— Что-то заставляет вас скрывать свое имя?

— Ничего подобного. Просто настоящим именем в последние годы я пользуюсь, только когда меняю водительские права.

— Прекрасно. Но мы ведь теперь приятели, и я должен вас как-то называть.

Он был прав. Его слова навели меня на мысль о том, что я всегда безотчетно избегал, чтобы меня называли настоящим именем. И если кто-то произносит его, меня словно током ударяет. Еще в то время, когда я работал у фотографа, меня все звали Кротом. Это все-таки лучше, чем Свинья, и поэтому я тоже начал звать себя так. В конце концов кличка превратилась в имя — я стал Кротом.

— ...Ну что ж, если хотите, могу называть вас Капитаном.

В ушах звук шуршащей бумаги, как это бывает, когда хохочешь. И почему-то чувство одиночества, от которого защекотало в носу. По собственному почину совершенно незнакомый человек, с которым мы встретились случайно, назвал меня Капитаном. Пожалуй, это неплохо. Чаще всего чужими друг другу становятся братья, чем дальше люди по крови, тем счастливее брак. Случайный выбор максимально соответствует законам генетики.

— Самая близкая дорога, по-моему, вдоль реки, а потом — через ту гору?

— Как вы догадались? Неужели поняли из моего плана?

— Когда занимаешься доставкой товаров на дом, вырабатывается способность хорошо ориентироваться. — Он высморкался в платок, которым до этого накрывал голову. — Фу, выхлопные газы дизельного грузовика. Терпеть не могу скоростные автострады. Стоило бы ознакомиться со статистикой заболеваемости водителей грузовиков раком легких.

Со стороны города Кабуто, с двух сторон подступающего к реке, Кабанья гора, круто обрываясь, действительно напоминала шлем воина эпохи брани царств[3]. Именно поэтому жители Кабуто назвали гору Кабутояма — Шлем-гора. А на противоположном берегу высится Кабанья гора. На географических картах нет ни того, ни другого наименования. Там значится холм Жаворонков.

Мы переехали реку по мосту Кабутобаси и оказались к северу от Кабаньей горы. На ее левом склоне растет мандариновая роща, у первой автобусной остановки мы свернули с широкого шоссе и по идущей через рощу горной дороге направились к вершине. Это и есть тот самый ближний путь. Если не знаешь его, приходится ехать до станции государственной железной дороги, проезжать под виадуком, возвращаться назад и огибать подножие горы. Это занимает минут на десять-пятнадцать больше. Я рассчитывал сэкономить таким образом время и оказаться на корабле раньше зазывалы и его спутницы.

Как только мы свернули с шоссе, асфальт сразу же кончился и начался ухабистый проселок. Трава на обочине промокла от дождя, и машину легко могло занести. Я включил передний мост. Недалеко от вершины дорога снова выровнялась. Вернее, это была не дорога, а огромная поляна. Дождь кончился, по небу неслись рваные облака, похожие на полотнища. Их края были резко очерчены, потому что уже всходила луна, а отблески только что зашедшего солнца еще не погасли.

— Что это там? Похоже на памятник.

Действительно, похоже. Слева в лесу под темной скалой виднелось что-то, напоминающее некое фантастическое сооружение.

— Обнаженная горная порода. Видимо, здесь предполагалось сделать штрек. Но земля принадлежит владельцу мандариновой рощи, и от этой идеи пришлось отказаться. Единственное нетронутое место на всей горе.

— И теперь там трап на ваш корабль?

— Ну что вы! Видели ведь план. Трап у самого побережья, под горой.

— Странно. Я думал, что под землей штольни связаны между собой.

— Я все досконально обследовал, сюда штольня не доходит. Хотя и тянется больше чем на три километра.

В том месте, где кончался лес, стояла изгородь из колючей проволоки. За ней длинное здание на легком каркасе — по виду обычная общественная постройка (в нем расположена контора мусорщиков, в этот час там еще никого не было). Неподалеку находился проход в изгороди, и на земле виднелись следы от автомобильных шин. Отсюда снова начиналась асфальтированная дорога, пейзаж сразу же менялся. Теперь это действительно был холм Жаворонков. Плавно изгибаясь, он спускался к морю, весь усеянный крышами домов. В тусклом медно-красном свете, сочащемся сквозь разрывы облаков, они напоминали не столько шкуру кабана, сколько панцирь броненосца.

— Теперь уже совсем близко. Дорога ровная, отключим передний мост и поедем побыстрей.

Лет восемь назад здесь был густой смешанный лес, что очень подходило названию Кабанья гора. И точно соревнуясь между собой, грохотали моторы машин, добывающих камень; поднимая клубы пыли, разбрызгивая потоки грязной воды, мчались по горной дороге мощные самосвалы, наводившие ужас на местных ребятишек, пока не установили знак «Въезд запрещен». Теперь тут оранжевые уличные фонари, тротуар, отделенный от мостовой желтой волнистой линией, стеклянные будки телефонов-автоматов, тихая вишневая аллея, по которой ходят только местные жители, ряды домов с небольшими огороженными дворами.

Неожиданно продавец насекомых гнусаво запел:

— Золотой жу-ук богате-ей... — Только это он и пропел, потом надолго замолчал и снова высморкался. — Привычка, до юпкетчеров я торговал жуками-оленями.

— Я уже слышал об этом от зазывалы. Это и есть рогатые жуки?

— С ними нужно обращаться так. — Он поднял указательный палец левой руки вверх и, весь напрягшись, продолжал сдавленным голосом: — Берете и сажаете на кончик пальца. С давних времен в детской песне поется, что эти жуки приносят счастье. Интересно, что насекомые почитаются не только в нашей стране, — в Древнем Египте поклонялись жукам-скарабеям как одному из воплощений солнечного божества. В любой энциклопедии можно прочитать, что известный энтомолог Фабр полжизни посвятил изучению скарабеев. Вам бы тоже нужно заполучить такого жука. Как талисман. Но самый удивительный из всех — золотой жучок, который водится в тропических джунглях. Вам не приходилось видеть его? Он настолько мал, что рассмотреть его невооруженным глазом почти невозможно, — утверждают, что увеличительное стекло было придумано именно для того, чтобы наблюдать за этим жучком. А совершенствование лупы привело в дальнейшем к развитию астрономии.

— Неужели кто-нибудь покупает их?

— Я их продавал. И шли они бойко, не то что юпкетчеры. Лучшие покупатели — мамаши с детьми. Детишки, улыбаясь, смотрят на матерей. А те поспешно достают кошельки.

— У вас язык хорошо подвешен, кого хочешь уговорите.

— Это уж точно. — Он высунул свой багровый язык и поводил им из стороны в сторону. — А мамаши — они все одинаковые.

У здания муниципалитета — сплошь черное стекло и черный искусственный мрамор — спускавшаяся под гору дорога кончалась, и до гавани прямо на юг шло широкое четырехрядное шоссе. Суда для перевозки камня теперь уже не использовались, рядом проложили новую дорогу на эстакаде, и поэтому движение по старому шоссе почти прекратилось, но все же у светофора скопилось несколько машин, главным образом небольших грузовиков — рыбный порт располагает самыми крупными морозильниками в префектуре.

— Ну вот, наша гонка и закончилась. Какой бы дорогой они ни поехали, здесь наши пути сойдутся. Разумеется, если нам удалось их опередить.

— Боюсь, ничего у нас не вышло. Хоть мы и ехали кратчайшим путем, но переезд через гору все же отнял массу времени.

Мог бы и не говорить — я без него это знал. Никогда не следует разбивать вдребезги даже самую хрупкую надежду. Задержались-то мы по его вине.

— Государственная автострада далеко огибает железную дорогу с севера. Если бы мы выехали одновременно, то опередили бы их минут на пятнадцать.

— Понимаю, понимаю. Отсюда прямо к морю, верно, Капитан?

Хоть продавец назвал меня капитаном, это не улучшило моего настроения, на что он явно рассчитывал. В его тоне мне даже послышалась издевка.

— Вон там, впереди, ряды оранжевых огней. Это та самая новая дорога на эстакаде. От нее — налево.

6. Дверца брошенной машины

Как только мы переехали через узкую грязную речушку, асфальт стал неровным. Шоссе было сильно разбито, и местами обнажился гравий. Наконец над головой появилась покоящаяся на толстых железобетонных опорах новая дорога. Вначале шоссе идет параллельно ей, у второй опоры они расходятся, а дальше, описав дугу, пересекаются у самого залива. Внутренняя часть дуги является частным владением Тупого Кабана (моего родного отца), которому не удалось продать эту землю компании по строительству дорог.

Если бы здесь все еще стоял рыбачий домик, он оказался бы прямо под автострадой. Но теперь от участка, домика, причала остались одни воспоминания. Из всего имущества сохранился лишь зажатый между городским шоссе и автострадой клочок крутого склона, такой крохотный, что на нем и конуры не поставишь. Ничего не стоящая, никуда не годная земля, поэтому и сам Тупой Кабан не проявлял к ней ни малейшего интереса, что и позволило мне воспользоваться ею без его разрешения. В центре дуги — вход в заброшенную каменоломню. Именно через этот вход отец двадцать лет назад затащил меня в подземелье и посадил на цепь. Наверное, запасы хорошего камня истощились уже тогда, потому что разработки больше не велись. Лишь несколько рабочих занимались там изготовлением каменных фонарей, и я помню, как они тайком подкармливали меня. До сих пор не могу понять, какая была необходимость рыть проход в каменоломню из двора рыбачьего домика. Тупой Кабан, наверное, знает, зачем это сделано, но я не собираюсь его расспрашивать.

Поскольку Кабанья гора спускается к бухте крутыми уступами, шоссе проходит так, что внутренняя сторона дуги выше внешней. До нижнего уступа — каменный обрыв метров в семь, и без веревки спуститься с шоссе прямо вниз очень трудно.

— У первой бетонной опоры — направо...

— Там нет никакой дороги.

— Неважно, это же джип.

Раньше здесь был вход в рыбачий домик, а теперь все заросло густой высокой травой. Нырнув под автостраду и обогнув песчаную отмель, мы должны были вновь вернуться к уступу.

— Зазывале придется поблуждать.

— Вот здесь останавливайтесь. И выключайте мотор.

Из ящика для инструментов, стоявшего за сиденьем, я достал фонарь и вышел из машины.

— Как колено? Полегчало?

— Да вроде бы.

Притворяться больше не было ни сил, ни желания. Наклонившись, я внимательно обследовал окрестности и прислушался. Если зазывала и женщина разобрались в плане и опередили нас, где-то здесь они должны были выйти из машины. Но незнакомых следов от шин нет. До ушей доносится лишь шум автомобилей, проносящихся по автостраде над головой, и свист ветра, дующего с моря. Не слышно рева мотора, надрывающегося на песчаных заносах, не видно никаких посторонних предметов. Кажется, успели.

— Смотрите, следы...

Продавец насекомых (должно было еще пройти время, чтобы я мог называть его Комоя-сан) покинул водительское сиденье и показал на песок у опоры. Я направил туда свет фонаря. На песчаном заносе между уступами виднелись две цепочки небольших углублений, похожих на чьи-то следы. Поглощенный тем, чтобы не дать водителю сбиться с дороги, я сначала их не заметил.

— Может, собака?

— Для собаки следы слишком продолговатые. А может, и собачьи.

— Поехали скорее, — поторопил я продавца насекомых и сам сел за руль. Включил оба моста. На второй скорости двинулся к месту, засыпанному песком. Обогнул его, все время нажимая на газ, и помчался от моря к обрыву.

— Осторожно!

Продавец насекомых, который сидел, упершись руками в приборную панель, вдруг вцепился в руль.

— Отпустите, пальцы перешибет! — крикнул я.

Виляя из стороны в сторону, машина с трудом двигалась вперед. В свете фар мелькнула какая-то тень. Я поспешно затормозил, обливаясь потом. Бродячая собака, да еще трехногая — задняя лапа отрезана по колено, — пригнув голову до самой земли, неторопливо скрылась в траве. Костлявая старая псина с мордой, заросшей седой шерстью, — их тут целая стая, штук семь или восемь.

— Значит, следы все же были собачьи. — Продавец насекомых крепко уперся ногами в пол, его голос звучал напряженно. — Но какая кровожадная морда!

Я заглушил мотор. Послышался душераздирающий вой.

— Слышите?

— Это не один пес! — воскликнул продавец.

— Штук семь или восемь. А тот, первый, — вожак.

— Ничего, собаки могут только пугать. Если их не натаскали специально, они не способны загрызть человека.

— Загрызут. Здешние собаки не верят людям.

— Но к Капитану-то они привыкли?

— Возможно.

В его обращении ко мне явно звучала лесть. Все же это лучше, чем если бы он ни во что меня не ставил. Я снова включил мотор и подъехал к самой круче. Привлеченная светом мошкара билась о лобовое стекло. Примерно до половины девятиметрового обрыва была навалена гора хлама. Покореженная кухонная утварь... драные носки и велосипедное седло... бочка, выброшенная вместе с соленьями... рыбья голова с разбитой лампочкой во рту... в прошлом холодильник, а теперь гроб для собаки... пустая бутылка из-под кока-колы с надетым на нее старым башмаком без подошвы... вся в паутине, точно обернутая ватой, телевизионная трубка...

— Унылое зрелище. Это что, свалка?

— Камуфляж. Где вход — ни за что не найдете.

— Не беспокойтесь, найду. Вон там, наверху, где валяется остов «субару-360».

Поразительная наблюдательность. Действительно, если присмотреться, можно было заметить, что из проржавевшего кузова свисает веревка. Но я не думал, что мою маскировку будет так легко разгадать. Даже забравшись в машину, только опытный сыщик по запаху свежего машинного масла, которым смазаны ручки и петли дверец, смог бы заподозрить неладное.

— Ну и интуиция у вас.

— Просто я не очень тупой. Но как вам удалось собрать весь этот хлам?

— Поставил табличку: «Частное владение, свалка запрещена» — только и всего.

— Гениальная выдумка. Но не рухнет ли вся эта куча, как только мы возьмемся за веревку?

— Нет, на самом деле конструкция изнутри закреплена болтами.

— Ясно. — Продавец насекомых, хлопнув в ладоши, стремительно выскочил из машины. Расставив ноги, сцепив руки на затылке и делая повороты влево и вправо, начал разминаться. Он оказался более ловким, чем я думал, и голова у него была не такой уж большой. Судя по тренированному телу, возможно, он в прошлом занимался спортом.

— Давненько не ввязывался я в настоящую авантюру! — крикнул мне продавец.

— Откиньте брезент сзади — там должен стоять ящик. В нем резиновые сапоги и рабочие перчатки.

— Да, без резиновых сапог не обойтись. А то еще заберутся в носки какие-нибудь сороконожки или дождевые черви — жуть!

Залаяли собаки, точно дожидавшиеся, пока продавец насекомых зайдет за джип. Из темноты донеслись какие-то шорохи. Бродячие собаки, точно волейболисты, наделены способностью мгновенно переходить от обороны к атаке. Продавец насекомых, шаря рукой по брезенту, расстегнул задний полог и прыгнул в машину.

— Я же говорил: терпеть не могу, когда собаки лают. А если кусаются — и подавно.

— Ничего страшного, они ко мне привыкли.

В свете фонаря было видно, как растет возбуждение собак: одни наскакивали на брезент и царапали его когтями, другие зачем-то скребли землю, третьи лезли друг на друга. Дав продавцу немного потрястись от страха, я начал изображать далекий собачий вой. Почему-то собаки его пугаются и становятся смирными. Стоило мне приоткрыть окно, наполовину высунуться наружу и трижды провыть, как ближайшая ко мне собака стала подвывать, а остальные принялись жалобно скулить. Продавец насекомых затрясся от смеха. Я не мог понять, что это его так разобрало, — наверное, нервная реакция человека, только что избежавшего опасности.

— Однажды я видел нечто подобное во сне. Когда же это было?.. — Он надел резиновые сапоги, разорвал нитку, скреплявшую новые рабочие перчатки, и снова уселся на переднее сиденье. — Лучше я пойду первым, двоих веревка, пожалуй, не выдержит.

— Может, и не выдержит, не пробовал.

— Так что, если не возражаете, я полезу первым. А то, пока я буду болтаться на веревке, собаки весь зад изгрызут, а мне это совсем не улыбается. Правду говорю: у собак инстинкт бросаться на все круглое. — Он ступил на подножку и стал вглядываться во тьму. — Повойте еще, утихомирьте их, прошу вас.

Сам не знаю почему, но меня вдруг снова охватили сомнения. Мне было прекрасно известно, что первейшее условие успеха — набор команды. Но, кажется, я слишком уж привык к одиночеству. Умом я понимал, что должен приветствовать вступление на борт продавца насекомых, но сердце сжималось от страха. Мучила мысль, что все совершенное мной сегодня — сплошное безрассудство. Я, правда, не отрицаю, что каждый раз, когда, вернувшись, вставлял в замок ключ, мною овладевало отвратительное чувство одиночества. Но это, как правило, бывало минутное состояние, и, отдохнув в трюме, я настолько успокаивался, что забывал об одиночестве. Если воспользоваться словами продавца насекомых (вернее, его пересказом прочитанного в газете), я, смешав реальное и символическое, жаждал укрыться в блиндаже.

— Повойте еще разочек, поскорей, — попросил продавец насекомых. — Проголодался я.

— Сначала нужно как следует разработать операцию.

— Какую операцию?

— Что мы должны предпринять, если они опередили нас?

— Напрасные предосторожности. Разве такое возможно?

— Не знаю.

Я, конечно, не думал, что зазывала и его подруга могли нас опередить. Но все же я заметил кое-какие признаки, указывавшие на то, что кому-то удалось проникнуть на корабль. Например, по-другому были расположены лежавшие вместе ножка от стула и бочка из-под горючего, которые служили мне опознавательными знаками. Правда, я сам мог сдвинуть их, когда спускался, — тогда беспокоиться нечего. Некоторое перемещение предметов в куче неизбежно. Вполне возможно, это сделала кошка, которая, спасаясь от собаки, прыгнула на бочку.

Над головой по эстакаде один за другим пронеслись несколько огромных трейлеров. Когда они проехали, продавец насекомых сказал уныло:

— Предлагаю пари. Пари, что они еще не добрались сюда. Спорим?

— На что?

— На ключи от джипа.

— Меня сейчас беспокоят проблемы более важные. Теперь, когда я буду здесь не один, а вдвоем с вами, придется пересмотреть меры защиты против возможного вторжения.

— Если говорить о проблемах, то я бы хотел начать с уборки. — Продавец насекомых ехидно улыбнулся. — Бродячие собаки с этой свалки — они не то что вторгнуться, близко подойти не дадут. Ну и вонища, раз вдохнешь — голова раскалывается.

— Это из-за погоды. Пахнет известью, которой здесь все продезинфицировано.

— Только и всего?.. А что касается мер защиты, то вы слишком много о них думаете. Когда капитан такой затворник, надеяться на дальнее плавание не приходится.

— Даже если продаешь обыкновенную кастрюлю или чайник, твой долг позаботиться, чтобы они не пропускали воду. Тем более это необходимо, когда речь идет о корабле, — течь может стоить жизни экипажу.

— Не подумайте, что я возражаю против мер обороны или защищаю зазывалу. Просто я считаю, что капитан обязан иметь более широкие взгляды...

— Вы же сами говорили, что с ними нужно держать ухо востро.

— Не стоит относиться к этой паре с предубеждением. Если им все-таки удалось преодолеть все препятствия и проникнуть внутрь, не заслуживают ли они награды?

— Вы правы, но женщине вряд ли это было под силу.

— Если взбираетесь даже вы... Простите, оговорился, сорвалось с языка. Капитан должен быть великодушным... эта оговорка свидетельствует лишь о моей искренности. К тому же, мы живем в век, когда женщины совершают восхождения даже на Гималаи. Но все же вы, пожалуй, правы, вряд ли ей это удалось — собаки, гора хлама.

Мне тоже начало так казаться. Шарахаюсь от собственной тени. Маловероятно, что со входа (отныне, вслед за продавцом насекомых, будем называть его трапом) снят висячий замок. Не зря ли я вообще взял в помощники этого продавца, перестраховщик проклятый?

— Ладно. Если собаки приблизятся, я буду их отгонять. — Заглушив мотор, мы вышли из машины. Я отдал ему маленький фонарик, а своим, большим, стал светить под ноги. — Откроете дверь со стороны сиденья водителя, за ней — туннель, так что берегите голову. До входа метров девять. Я вас догоню.

Продавец насекомых ухватился за веревку и начал карабкаться вверх, земля и песок сыпались из-под его ног. Я это делаю ловчее. Нельзя забывать, что склон очень крутой и на нем весь этот хлам едва удерживается. Если не знаешь, куда ступать, нужно быть обезьяной, чтобы взобраться наверх. Ко мне подкралась черная, худая, длинноухая псина. Решила познакомиться? Собаки-то признавали меня за главного, благодаря моему умению выть, а вот признают ли люди? Я надел резиновые сапоги и рабочие перчатки. Продавец насекомых помахал фонариком и исчез в кабине «субару». Увидев, что веревка перестала качаться, я ухватился за нее и полез вслед. Взбирался твердо и уверенно, испытывая даже некоторое чувство превосходства. Ржавая железная дверь. Сразу за ней вход в туннель — четырехугольник, каждая сторона которого метр сорок семь сантиметров. Далеко впереди мерцал фонарик продавца насекомых. До сих пор не могу понять, с какой целью были выбраны именно такие некруглые цифры для определения размеров туннеля. Только у входа вделана металлическая рама, весь остальной туннель — голый камень со следами от электропилы. Под ногами — ржавые рельсы. Судя по ширине, обычная колея для вагонеток. Туннель перпендикулярно проходит под городским шоссе и тянется дальше еще метров пять. В этом месте прямо над ним находится табачная лавка моей родной матери (то есть мой дом). Продвигаясь по туннелю, слышишь, как меняются звуки. Высокие поглощаются каменными стенами, и остаются лишь низкие, напоминающие подземный гул. Вой ветра, шум моря, шуршание покрышек автомашин, проносящихся по автостраде, — все они чем-то напоминают звук хлопающего на ветру огромного тента.

— Дело нешуточное. Не могу найти замка. Подойдите сюда, — послышался далекий, точно в телефонной трубке, мрачный голос продавца насекомых.

— Он с левой стороны засова. Слева от вас...

— Подойдите сюда и посмотрите сами. Засов отодвинут.

Так. Замок исчез. Не заметить его было бы невозможно — внушительный, диаметром пять сантиметров, из нержавеющей стали. Кто-то открыл дверь. Замок висячий, и его мало просто отпереть, нужно еще вынуть из засова. А оставлять замок нам в качестве подарка они, конечно, не собирались. Пробрались все-таки. Жаль, что нет замочной скважины, через которую можно было бы заглянуть внутрь. Я присел на корточки перед железной дверью и прислушался. Но разобрать ничего не смог — слишком много доносилось оттуда звуков.

7. Ловушки и унитаз

— Опередили. Зря я предлагал пари.

Продавец насекомых говорил шепотом, отирая полой рубахи пот с подбородка. Оголилась белая грудь, на животе виднелось багровое родимое пятно величиной с ладонь.

— Сами же говорили, что я превышаю необходимую оборону.

— Но действительно ли это зазывала со своей подругой? Никто другой не мог сюда попасть?

— Да бросьте вы. Ключа больше ни у кого нет.

— Машины я тоже нигде не видел, к тому же, не могу представить себе, как они отыскали кратчайший путь, пользуясь только планом.

— Может быть, приехали электричкой-экспрессом?

— Какой еще электричкой?

— Если им удалось сразу же сесть на экспресс, то они, безусловно, могли опередить нас. Потушите фонарь.

Дверь — из толстого, сантиметрового, железа, тяжелая, и на петли приходится большая нагрузка. Поэтому, когда открываешь ее, она немного перекашивается. Нужно потянуть на себя, чуть приподнять и надавить сбоку, тогда дверь открывается легко, без скрипа. Я прислушался. Звуки, похожие на рокот волн, на шум в морской раковине, на звон падающих капель... слишком тихо. Я распахнул дверь и попал в тамбур, пол которого устлан криптомериевыми досками. Ухватившись за мой пояс, продавец насекомых шел сзади. Если вход в ковчег считать трапом, то место, где мы очутились теперь, следовало бы назвать не тамбуром, а люком. Мы оказались на площадке лестницы, ведущей вниз, в трюм. Запах сырости и плесени, полная тьма. Ни шороха, ни звука. Куда же подевались взломщики? Меня охватило тяжелое предчувствие.

Я не предупредил еще продавца насекомых, что по всему кораблю установлены устройства против непрошеных гостей. Например, сама лестница, ведущая в трюм, уже таит в себе опасность. На первый взгляд в ней не заметно ничего необычного, но ступеньки с четвертой по седьмую представляют собой коварные ловушки. С одного края они держатся на петлях, снабженных пружинами, а с другого могут свободно подниматься и опускаться — стоит встать на ступеньку, как нога моментально соскальзывает. Донизу метров семь, и, упав с лестницы, ничего не стоит разбиться насмерть. Поэтому следует пользоваться приставной лестницей, находящейся чуть дальше. Но предположим, это препятствие удалось благополучно преодолеть. Тогда вторгшегося ждет еще одна лестница, ведущая на мостик (так я окрестил возвышение, напоминающее балкон, хотя на самом деле это моя каюта — каюта капитана, как ее следовало бы называть). Стоит поставить ногу на ступеньку, не нажав предварительно кнопку отключения системы, как выстреливает ракета фейерверка. Достаточно дотронуться до ящика письменного стола, как бьет струя газа из баллончика аэрозоля против насекомых. Запретен для чужого глаза и дневник. Если не в меру любопытный вознамерится заглянуть в него, взявшись за закладку, в ту же секунду сработает инфракрасная сигнальная система, и шпиона засыплет осколками стекла. Я натолок его из старых электрических лампочек, каждый кусочек тоньше слюды и острее бритвы. Впившись в волосы, осколки застрянут в них так прочно, что никакой щеткой не вычесать, а попытка помыть голову кончится тяжелыми порезами.

Всерьез я не предполагал, что мне придется прибегнуть к этим крайним средствам. Я жил в ощущении полной безопасности и спокойно ждал того момента, когда экипаж взойдет на корабль. Все началось с портативного универсального станка австрийского производства, купленного мной для изготовления замков с кодом. Прежде всего я выточил крохотные винтики для закрепления дужек на очках. Потом починил авторучку, сделал разные детали к старому фотоаппарату. Я всё отремонтировал, изготовил кое-какие нужные вещи. Самой выдающейся моей работой было автоматическое духовое ружье. Причем, необычное. По внешнему виду оно напоминало зонт, только спицы потолще. К сожалению, не нашлось места для установки прицела. Поэтому ружье можно было использовать лишь при стрельбе с близкого расстояния, и прямому назначению — я сделал его для истребления крыс — оно не отвечало. Но служить зонтом могло вполне. Если бы я стал продавать ружье на крыше универмага, его бы оценили гораздо выше, чем ту водяную пушку.

Могут ли меня привлечь к ответственности, если кто-то из вторгшихся получит ранение?

Через две, а может быть, через двадцать секунд стальная дверь под собственной тяжестью закрылась, издав глухой звук. Продавец насекомых включил карманный фонарик. Но свет был слишком слаб. Образуя крохотный конус, он тут же растворялся, лишь подчеркивая непроглядную тьму, простирающуюся на двадцать два метра в длину, тридцать один в ширину и восемнадцать в высоту. Продавец насекомых крикнул в эту тьму:

— Есть здесь кто-нибудь?

— Конечно есть, — донесся подхваченный эхом голос, и нам в лицо ударил яркий луч большого фонаря. — Долго же пришлось вас ждать. Включите скорее свет!

Голос зазывалы — ошибиться было невозможно. В нем слышалась напускная веселость, но в то же время чувствовался и неприкрытый вызов. Потом раздался голос женщины:

— Больно... ой как больно...

Судя по тому, как она произнесла эти слова, видимо, ничего страшного не произошло. Поняв, что их жизнь вне опасности, я вздохнул с облегчением. Следовавший за мной продавец насекомых, точно наткнувшись на тьму, упал. И в тот же миг луч слабого фонарика, освещавший пол, исчез, поглощенный мраком.

— За перила-то хоть можно держаться, не опасно? — спросил хрипло продавец и, откашлявшись, продолжал уже нормальным голосом: — Так, значит, это вы? Все-таки добрались.

— О, это же Комоя-сан. — Голос женщины прозвучал бодро. Но зазывала, видимо, тут же одернул ее, и она снова жалобно вскрикнула: — Больно же, больно...

— Пролезли все-таки. Даже собаки им нипочем, — возмутился продавец насекомых.

Из темноты, черневшей за пляшущим светом фонаря, послышалось в ответ:

— Ничего себе приветствие. Скажите лучше, зачем вы-то пожаловали сюда! Лицезреть вашу физиономию не доставляет нам никакого удовольствия.

Судя по тону, было непохоже, что у них лишь шапочное знакомство. Продавец насекомых что-то скрывал о своих отношениях с зазывалой и его подругой.

— Ишь как он заговорил! Да вы просто воры — украли билет на корабль, — продолжал кипятиться продавец.

— Не будем ссориться. Все должно идти своим чередом. Нам пришлось немало поплутать, пока добрались сюда.

— Но все-таки добрались. Какое счастье, — съехидничал я.

— Если нужно заплатить за вход, мы не возражаем, — сказал зазывала.

— Нужна не плата, а соответствующие данные! — прикрикнул на него продавец насекомых.

— Вас, Комоя-сан, не спрашивают, так что не вмешивайтесь.

— Как это для вас ни прискорбно, меня совершенно официально нанял капитан этого корабля.

Мне понравилось, что он так представил меня. Неужели продавец насекомых действительно на моей стороне?

— Капитан?.. Вот это да! Продает билеты на корабль — и уже капитан.

— Да, капитан. — В создавшихся обстоятельствах следовало твердо обозначить свою позицию. — Это особый корабль, и требования к экипажу предъявляются особые.

— Какими же, интересно, данными обладает Комоя-сан? — Женщина говорила с издевкой, растягивая слова. — Ой, больно!..

— Необходимыми для выполнения функций начальника штаба и одновременно телохранителя. В самом деле больно?

— Конечно больно!

В разговор вмешался зазывала и затараторил писклявым голосом:

— Вы меня удивляете. Какой из Комоя-сан телохранитель, да он в жизни с этим не справится. Если вам действительно нужна охрана, проверьте, на что способен я, очень прошу вас. И сил у меня достаточно — если нужно будет с кем-то схватиться, я не отступлю ни на шаг, буду драться до конца.

— Продолжите спор, когда включат свет. Как вам не стыдно бросить пострадавшую на произвол судьбы... больно, — захныкала женщина.

— Да, нужно поскорей зажечь свет, — поддакнул зазывала, — похоже, девочка вывихнула ногу.

В том, что он назвал ее девочкой, было нечто странное, но в то же время и целомудренное. Не исключено, конечно, что он зовет ее так всегда, но в то же время создавалось впечатление, будто они друг другу чужие. Во всяком случае, он добился того, что угасавшее во мне желание вновь вспыхнуло огнем. А вдруг он назвал ее так в расчете поймать форель на живца?

— Пальцы на ноге ничего не чувствуют — может, перелом?

— Ступеньки на этой чертовой лестнице прогнили. Я тоже спину ушиб. Вы, я вижу, собираетесь спускаться. Осторожнее, а то свалитесь и все кости переломаете.

Что ж, ладно, решил я. Обратно их теперь не выставишь, так что выполню просьбу — включу свет. Выключатель — лучевое устройство дистанционного управления — висел у меня на брючном ремне. Я нащупал пальцем пять кнопок, расположенных одна под другой, слегка нажал на верхнюю и сдвинул ее вправо. Сразу же вспыхнули пятьдесят шесть ламп дневного света. Я проделывал это не однажды и всякий раз испытывал волнение. Бескрайнее ночное небо без звезд или крохотное пространство под натянутым на голову одеялом — в обоих случаях тьма одна и та же. Темнота сама по себе не имеет размеров. Может быть, поэтому предметы, когда их представляешь себе во мраке, как бы сжимаются, воспринимаются меньшими, чем они есть на самом деле. Люди превращаются в лилипутов, лес — в карликовую рощу. Вот почему, когда передо мной неожиданно появляется во всей своей необозримости моя каменоломня, я всякий раз испытываю шок, словно на голову обрушилась сорвавшаяся с горы огромная глыба. С точно таким же ощущением я рассматриваю стереоскопические аэрофотоснимки.

Бескрайнее голубоватое пространство. Ступенчатые, точно нарезанные ножом, огромные стены. Все в продольных и поперечных следах от электрической пилы, напоминающих следы от расчески. Стены не выглядели прямоугольными, они, казалось, искривлялись к середине, видимо, потому, что туда не доходил свет ламп. Стоило начать вглядываться в отдельные детали, как те сразу же сжимались и становились крохотными. Тридцать две металлические бочки в правом углу трюма выглядели чешуйками карася, зазывала, рассеянно смотревший в потолок, казался величиной с большой палец. Женщина, ростом с мизинец, сидела на корточках у его ног, охватив колени, и тоже блуждала взглядом по потолку. Одеты они были так же, как в универмаге. Только волосы у женщины стали короче. Похоже, это был уже не парик, а ее собственные.

— Поразительно. — У продавца насекомых, кажется, перехватило дыхание. Он стоял на лестничной площадке, прислонившись к стене, — наверное, боялся высоты. — Я даже представить себе не мог, что здесь такое огромное помещение. Ничуть не меньше крытого стадиона. Пять теннисных кортов можно разместить.

— Учтите, что это лишь небольшая часть каменоломни. — Я наслаждался, видя, как поражены эти трое. — По моим самым грубым подсчетам, таких помещений здесь, по меньшей мере, восемнадцать. Видите вон там, справа, за металлическими бочками, между опорой и стеной, узкую щель? Это проход. Он ведет в соседний трюм. Слева вверху на балконе выдолблена большая ниша. Это моя каюта, из нее тоже есть лаз в соседний трюм — в общем, весь корабль напоминает громадные пчелиные соты...

— А это что такое?

Зазывала кивнул в сторону левой стены. Пальцем он не указал, но взгляд его был прикован к сверкавшему белизной предмету.

— Унитаз.

— Унитаз? Обычный унитаз?

— Да, но несколько другой формы, рассчитанный на большой напор воды.

— Но как можно пользоваться туалетом, если он не огорожен?

Женщина хлопнула в ладоши.

— Как здорово здесь разносится звук!

— Надо попробовать спеть, хорошо, наверное, получится. — Продавец насекомых, откинувшись назад, прислушивался к эху.

— Позвольте нам заплатить за билет. Все стоит денег. Проезд на дармовщинку не в наших правилах. Давайте обсудим этот вопрос, вы назначите справедливую цену, и мы с удовольствием заплатим. — Словно колдун, зазывала послюнил три пальца и приложил их ко лбу. Потом, будто вспомнив, прибавил: — Комоя-сан, пока не забыл, вы еще не расплатились с нами за стимулирование торговли.

Сделав вид, что ничего не слышит, продавец насекомых внимательно разглядывал лестницу.

— Вроде не трухлявая, крепкая.

Я схватил его за локоть, оттащил назад.

— Осторожно, там ловушка. Спускаться нужно здесь...

Настоящая лестница стояла в глубине совершенно вертикально, и ее можно было по ошибке принять за опору. Я стал спускаться первым и тут же раскаялся, что не пропустил вперед продавца, но было уже поздно. Топая каблуками, к лестнице подскочил зазывала и, вцепившись в нее, начал раскачивать.

— Вот оно что?! Знали ведь, что опасно, а нас заранее не предупредили! По вашей милости девочка пострадала.

Положение незавидное. Он что, собирается драться? Но демонстрировать слабость нельзя.

— Я не обязан предупреждать. Виноват не я, а те, кто без всякого приглашения незаконно сюда вторглись.

Стоя на самом верху лестницы, продавец насекомых смотрел вниз, оскалив острые крысиные зубы.

— Перестань, ссора никому пользы не принесет, ни вам, ни нам.

— Это не просто ссора. Что за слова: «никому пользы не принесет»? Неповиновение капитану равносильно бунту, — возмутился я.

— Ну зачем же вы так? — Зазывала продолжал раскачивать лестницу. — Просто я хочу помочь человеку спуститься. Достаточно того, что пострадали мы, я бы никогда не простил себе, если бы по моей вине зашибся Капитан.

Послышался шепот женщины:

— Эти стены и вправду голубые? Или только кажутся такими?

Она сидела посреди огромной каменоломни, обхватив руками поднятое колено; ее фигурка резко выделялась, как консервная банка, брошенная на зеленую траву футбольного поля. Хорошо ли, что она сидит на камнях, — ведь так можно застудить спину, подумал я. Очень жаль, если женщина действительно повредила ногу, но до чего же призывно поднято это колено!

— В самом деле голубые. Потому-то этот камень и называют водяным. Никогда не слыхали? Если его отшлифовать, он заблестит, как мрамор. Но не долговечен. Со временем высыхает и начинает крошиться.

Зазывала наконец отпустил лестницу и, отступив на три шага, застыл в выжидательной позе. Продавец насекомых, спускаясь за мной следом, окликнул женщину:

— Всё в порядке? Уже не болит?

— Еще как болит.

Ноги продавца насекомых стояли уже чуть ли не у меня на голове. Оставалось три ступеньки, и я, не раздумывая, спрыгнул вниз. Удар пронзил колени тысячью игл, я чуть было не упал, но зазывала поддержал меня. Продавец насекомых, проходя мимо, со смехом стукнул меня по плечу и направился прямо к женщине.

— Ну как, может, отвезти к врачу?

— Не надо.

— На улице стоит джип.

— Нет, это слишком сложно, — раздраженно перебил зазывала. — Подняться по лестнице, потом болтаться на веревке — ей теперь с этим не справиться.

— Я бы отнес ее на спине. Если перелом, нужно оказать помощь как можно скорее.

— Что вы чепуху мелете. — Зазывала громко хмыкнул, будто в горле у него лопнул воздушный шарик. — Разве вы сможете с человеком на спине подняться по веревке?

— Когда я служил в силах самообороны, меня учили этому. Кроме того, подниматься не нужно, нужно будет спускаться.

— Нет, подниматься! — Зазывала кричал, брызжа слюной, голос его дрожал. — Мы сюда спускались. Значит, на обратном пути нужно подниматься.

— Вы сюда спускались? Обескураженный, продавец насекомых осуждающе взглянул на меня. Я тоже был растерян.

— Спускались? Откуда?

— Разве не ясно? С верхней дороги.

— С шоссе?

— Не знаю, с верхней дороги.

— Но там же никакой веревки нет.

— Веревка у нас была с собой. — Он нагнулся и поднял лежавшую рядом с лестницей сумку, похожую на фоторепортерскую. — В этой сумке есть все необходимое.

— Зачем это вам?

— Предусмотрительность.

— Здорово. — Продавец насекомых удивленно повертел своей огромной головой. — Вот почему им удалось избежать нападения собак.

— Но как все-таки вы сюда добрались? — не мог успокоиться я.

— Показали водителю такси план, и он нас прямиком довез.

— Водителю? — Я должен сохранять спокойствие, иначе они почувствуют мою неуверенность. — Вы совершили большую глупость. Я как знал — не хотелось мне тогда отдавать билет. Такой человек, как вы, способен свести на нет все мои усилия!

— Ну что вы делаете из мухи слона, я только показал план, вот и всё.

— Это-то и плохо!

— Возмущение Капитана справедливо. — Продавец насекомых присел на корточки рядом с женщиной. — Чем меньше людей знает, тем бóльшая доля достается каждому — это всем известно.

— Безобразие! Отдавайте билет и выметайтесь, — потребовал я.

— Но я же ушиблась, — жалобно пропищала женщина, вопросительно взглянув на продавца насекомых.

Ее заглушил металлический голос зазывалы:

— Если водитель может навредить, то я способен навредить еще сильнее. Я ведь знаю гораздо больше его. Выгоните меня — вам же хуже будет.

Молчание — короткое, но показавшееся бесконечным.

— Что это за запах? — шепотом спросила женщина.

Действительно, чем-то пахло. Я ощущал лишь аромат ее тела. Но не могла же она удивляться собственному запаху.

— Известь, для дезинфекции...

— Нет. У меня тонкий нюх. Это запах подгоревшей сои.

Трое мужчин задрали головы и завертели шеями, принюхиваясь.

— Все возможно, вчера я жарил на обед каракатицу.

— Кальмара, наверное. В этих местах водятся кальмары — пальчики оближешь, — оживился продавец насекомых. — Их можно есть сырыми.

— Я так и сделал: часть съел сразу, а остальное поджарил.

— Вызывайте «скорую помощь», слышите?! — повысила голос женщина, почти пропев последнее слово: «слышите-е-е» — то ли от возмущения, то ли просто хотела послушать, как ее голос отзовется эхом.

— «Скорую» вызывать нельзя.

У меня тоже готова была сорваться с языка именно эта фраза. Открыл было рот, чтобы воспротивиться, и продавец насекомых. Но произнес эти слова зазывала.

— Верно, — тут же согласилась женщина. — Если мы избегаем общения с внешним миром, никакую «скорую помощь» вызывать нельзя.

— Возвращаю, чтобы не забыть. — Зазывала вынул из кармашка сумки замок. С такого расстояния вполне можно было дотянуться рукой, но он бросил его мне. Я не поймал, и замок вроде бы упал на пол. Однако звука удара не было. Замок как ни в чем не бывало крутился на пальце зазывалы. Снова фокус. Только после этого ловкач вложил мне его прямо в руку. — Впредь не зевайте, осторожнее надо быть.

— Теперь, надеюсь, вы возвратите и ключ.

— Разумеется. — Он начал шарить в карманах. — В таком случае Комоя-сан тоже должен вернуть.

— Пожалуйста.

Продавец насекомых без всяких колебаний бросил мне ключ. Он стоял метрах в пятнадцати, и ключ, описав плавную кривую, очутился в руке зазывалы, который передал его мне. Не по душе мне была такая мгновенная реакция. Мы не спеша перебрасываемся мячом... в ходе игры мяч заменяется гранатой... Я ее ловлю, и игра заканчивается. Только, когда это произойдет? Мне удалось получить назад ключ и замок, но взамен я вынужден разрешить им остаться на корабле.

— Как только захотите уйти, скажите. Я вас выпущу.

— Не беспокойтесь. У нас уйма времени. — Зазывала облизал уголки губ. — Если мы останемся здесь, можно не бояться кредиторов.

— Совершенно верно.

Продавец насекомых поддержал зазывалу, и весь экипаж, за исключением меня, рассмеялся. Женщина, вдруг вспомнив о больной ноге, начала ее поглаживать. Явный спектакль, но уличать притворщицу не хотелось.

— Ни у кого из вас нет знакомого врача, который способен держать язык за зубами? Мы бы его пригласили.

— Да, он совершенно необходим. Вообще, приличный корабль обязательно должен иметь на борту судового врача, — согласился с продавцом зазывала, и тот кивнул ему в ответ. — Если такой найдется, его не только нужно освободить от платы за проезд, но и назначить жалованье. Надеюсь, никто не возражает?

Возражения у меня, конечно, были, но я считал, что сейчас еще не время их высказывать.

— Позвольте мне осмотреть ногу. Некоторое время я служил в пожарной команде и легко отличу вывих от перелома.

Все дружно расхохотались. Чтобы поддержать свой авторитет капитана, я сделал вид, что веселюсь вместе с ними. Продолжая смеяться, я попытался на глазок определить расстояние до женщины. Шагов восемнадцать — двадцать. Нужно потихоньку приближаться, все время разговаривая, и в конце концов я окажусь рядом с женщиной. Если все пойдет, как я рассчитываю, никто из них и слова не скажет, когда я коснусь ее ноги.

— Хотя я и не входил в бригаду «скорой помощи», меня учили оказывать первую помощь пострадавшим. Как поступать при переломах, как делать искусственное дыхание... Здесь вам неудобно, давайте поднимемся в мою каюту. Там есть диван, подушки, хоть и не особенно мягкие...

Как я и рассчитывал, мне удалось, не привлекая внимания, подойти к женщине, которая теперь оказалась между мной и продавцом насекомых. Она кивнула и подняла правую руку, чтобы опереться на мое плечо. Трудно было поверить — женщина приняла мое предложение. Я этим сразу же воспользовался, будто сунул в карман не причитающуюся мне сдачу, и опустился рядом на колени. Второго такого случая могло не представиться, поэтому я решил не считаться с тем, как на это посмотрит продавец насекомых. Рука женщины легла на мое плечо. Мне не пригрезилось — живая женская рука. Такое со мной случилось впервые, словами моего ощущения не передать — точно по мозгу прошлись утюгом. Она бы, наверное, ни слова не сказала, если бы я обнял ее за талию, но я сдержал себя. Удовольствовался лишь мечтой о таком прикосновении. Когда я поднимался с колен, кто-то лягнул меня. Не иначе продавец насекомых, но я оставил его выпад без внимания.

Зазывала первым направился к мостику (то есть в каюту капитана). На ходу пнул ногой стоявший у лестницы унитаз и нервно засмеялся. Такая у него, видно, привычка — смеяться без причины.

— И вправду похоже на уборную.

— Самый настоящий унитаз, — подтвердил я.

Обогнавший нас продавец насекомых взглянул через плечо на зазывалу.

— Ну и размеры. Уж не для лошади ли он? Вы им пользуетесь?

— Конечно.

— Вы случайно не эксгибиционист? — Зазывала оперся о металлическую палку, торчавшую из пола рядом с унитазом. — Какая прекрасная штука, лучшего места для отправления нужды не найти.

Металлическая палка шла от пола вверх и напоминала рычаг железнодорожной стрелки; на первый взгляд казалось, что это просто упор, но на самом деле она представляла собой приспособление для слива. Вдруг палка наклонилась, и зазывала чуть не упал. Раздался подземный гул, будто прошел поезд метро. Этот рев, точно сфокусированный волшебной линзой, сосредоточился в унитазе. В следующее мгновение вода, пенясь водоворотом, заполнила унитаз и с таким же шумом исчезла. Тягостный, душераздирающий скрежет. И сразу же тишина.

— Фу, как противно.

Женщина трясла меня за плечо, как-то неестественно смеясь. Судя по тому, как она опиралась на больную ногу, можно было не сомневаться, что у нее нет ни перелома, ни даже вывиха. Ну и пусть, мне хотелось, чтобы она вот так обнимала меня бесконечно.

— Немыслимый напор воды. — Продавец насекомых обернулся ко мне и подозрительно спросил: — Это в самом деле унитаз? По-моему, ему под силу справиться разом с дерьмом десятка слонов. И форма чуднáя, — может, это все же что-то другое?

— Унитазы бывают самой различной формы, что тут особенного?

Честно говоря, я тоже не вполне был уверен, что это действительно унитаз. Может быть, и нет. Он ведь гораздо больше обычного, выше, шире и одинаковый спереди и сзади. Не имеет сиденья, и удобно устроиться на нем почти невозможно. Форма странная — на торчащей в полу трубе из нержавеющей стали установлен толстый фаянсовый сосуд, напоминающий тюльпан. Впервые я увидел это сооружение еще в детстве, когда по подозрению в изнасиловании был заперт в заброшенной каменоломне. Именно у этой трубы посадил меня на цепь Тупой Кабан, мой родной отец. Наипервейшая принадлежность тюремной камеры — устройство, где можно справить нужду. Да и каменщики, изготовлявшие неподалеку надгробия (они ненавидели меня, но в то же время и побаивались — желторотый юнец, а туда же, насилует), хоть и делились со мной едой, но зато тут же, под самым моим носом, мочились, бросали окурки и оберточную бумагу. Иногда они приносили дохлых кошек, старые, изъеденные жучками подушки для сиденья и отправляли их в унитаз. Котят они спускали целиком, а взрослых кошек резали пополам. В устройстве канализации, очевидно, использована разница уровней грунтовых вод, но до сих пор мне не удалось разобраться в тонкостях конструкции, благодаря которой возникает столь мощный напор воды. Действительно, этот могучий унитаз загадочно проглатывал все, что бы в него ни попадало.

— Все это хорошо, но хотелось бы его отгородить.

Зазывала двинулся вперед и взялся рукой за перила каменной лестницы, ведущей на мостик.

— Осторожно. — Я высвободился из рук женщины и, ухватив зазывалу за рубаху, оттащил назад. — Хóдите где вам вздумается, я же предупреждал — здесь везде установлены специальные устройства.

Не успел я договорить, как над лестницей вспыхнул фейерверк. Упав на пол, ракета взорвалась, и повалил оранжевый дым.

— Что это значит? — пронзительно вскрикнул зазывала, а у женщины вырвался визг, похожий на свист кипящего чайника.

— Превышение необходимой обороны, — сказал продавец насекомых спокойно и решительно, — перестарался, мания преследования обуяла, ничего не поделаешь.

Говоря это, он незаметно подмигнул мне. Я не понял его замысла, но, кажется, он хочет, чтобы я дал ему свободу действий.

— Не надо волноваться. Тем, кого официально возьмут в судовую команду, будут указаны места, где установлены специальные устройства, а если понадобится, я отключу электричество, чтобы обеспечить вашу безопасность.

Когда я обернулся, чтобы подставить плечо женщине, продавец насекомых, не теряя времени даром, шагнул вперед и обнял ее за талию. Она не сделала даже попытки воспротивиться, наоборот — ей это понравилось. Зазывала криво усмехнулся и опустил глаза. Вот грязный тип, этот продавец. Я один имел право приложить мокрую тряпку к ее ноге!

8. Холодная вода разочарования привычна для меня, как разношенные ботинки

Крутая лестница — двадцать три ступени, ширина два метра. Криптомериевые перила. Справа лестница держится на каменной опоре, возвышающейся над верхней площадкой на семьдесят сантиметров, а по краю идет парапет высотой пятьдесят сантиметров. Иными словами — в стене трюма вырублено нечто наподобие балкона. Когда я жил здесь один, а команда существовала еще лишь в моем воображении, это помещение, обладающее прекрасным обзором и как бы свободно парящее над залом (и к тому же снабженное совершенными устройствами, которые полностью исключали неожиданное вторжение извне), мне очень нравилось. Однако при коллективном существовании, которое сейчас начиналось, видимо, лучше завесить балкон шторой. Мостик (каюта капитана) представлял собой вытянутый в ширину ромб площадью примерно двадцать дзё[4].

Я стал подниматься первым, следом — женщина, поддерживаемая продавцом насекомых, шествие замыкал зазывала.

— Какой ужас! — с деланным удивлением воскликнул продавец. — На свалке и то больше порядка.

Мог бы и не говорить — беспорядок в самом деле был ужасающий. Прежде всего, я не предполагал, что открою двери своего жилья для посторонних, и поэтому здесь царил такой же хаос, как в переплетении нервных волокон моего мозга, ну а потом, я мало чувствителен к чужим взглядам. И все же, если бы знать, что все так получится, то прибрал бы свое жилище заранее, подумал я и пожалел, что не сделал этого. И телевизор, и стереосистема были самого высокого качества, и, наведи я порядок, моя каюта, наверное, не произвела бы такого отталкивающего впечатления.

— Действительно, кавардак, но зато почти нет пыли. Видели ящик на верхней площадке лестницы? Это изобретенный мной пылесос, работает потрясающе.

— Изобретенный вами?

Зазывала насмешливо перевел взгляд с меня на пылесос. Плоский пластмассовый ящик глубиной двадцать сантиметров, сверху отверстие пятьдесят на пятьдесят. Он был покрыт таким толстым слоем пыли, будто его обмотали старым войлоком.

— Я отказался от фильтра и попытался использовать всасывающую способность статического электричества.

— Вот здорово. — Зазывала говорил теперь совсем другим тоном. Пожалуй, он проще, чем я думал. — Убирать пыль с помощью статического электричества — в первый раз слышу.

— Именно так.

— Причем, это вполне логично.

Зазывала присел на корточки у пылесоса. А я подбежал к дивану у стены и стал лихорадочно сбрасывать с него куда попало газеты и старые журналы, чтобы освободить место для женщины.

— Ничего себе помещеньице, — процедил сквозь зубы продавец насекомых и пнул под стол валявшиеся на полу три банана и кулек с арахисом. — Будто в лавке старьевщика побывали воры.

Женщина вытянула вперед ногу и, поддерживаемая продавцом, села на диван. Продолжая обнимать ее за талию, он плюхнулся рядом. Пружины подбросили его вверх, и он, ударившись, выругался.

— Ну что ты прилип к этой штуковине? — рявкнул продавец на зазывалу.

Тот, не обращая на него никакого внимания, продолжал сидеть на корточках перед пылесосом.

— И все это пыль? Надо же такое выдумать. Светлая голова — по виду не скажешь.

— Значит, мозги еще не заплыли жиром, — ответил я, польщенный.

— Слышите, шумит. В нем что-то вертится.

— Для того, чтобы воздух поступал в пылесос равномерно, его корпус делает пять оборотов в минуту, а находящиеся внутри волосяные и нейлоновые щетки вращаются в десять раз быстрее в противоположном направлении. От их трения возникает статическое электричество, а пылесос следует ставить там, где есть естественная циркуляция воздуха... Вроде бы работает ритмично, всё в порядке.

— Вы его уже запатентовали?

— Вот еще.

— Надо же, вы совсем не корыстолюбивы. — Зазывала нервно провел по губам тыльной стороной ладони. — Берегите свою гениальность. Вот бы сегодня там, в универмаге, выставить этот пылесос! Вы согласны со мной, Комоя-сан?

— Конечно. Наш капитан великий человек.

Двусмысленный ответ. Стекла очков продавца насекомых запотели, и выражения глаз не разобрать, но, по-моему, пылесос его нисколько не заинтересовал. Может быть, это ложный ход, чтобы усыпить бдительность зазывалы? Говорят, нелюбопытный человек бессердечен. Не исключено, что впечатление о продавце как о человеке интроспективном сложилось у меня потому, что он специально надел овечью шкуру, желая пробраться на корабль. Значит, я ошибся в нем, считая, что он послужит мне опорой, — как бы еще не хлебнуть с ним горя. А вот мнение, которое сложилось у меня о зазывале, нуждалось в корректировке. Люди корыстные, для которых главное — деньги и вещи, обычно равнодушны к таким нематериальным ценностям, как изобретения, фантазии. Например, когда я проявил такой интерес к юпкетчеру, продавец насекомых отнесся ко мне как к ненормальному, вот и всё.

Кстати, все юпкетчеры, кроме моего, остались в джипе. Нужно не забыть принести их потом.

Женщине, наверное, было неудобно держать ногу на весу, и поэтому она все время покачивала ею. Продавец насекомых подался вперед. Решил, видимо, поддержать ее ногу. Неужели я дам увести добычу из-под самого моего носа? Я решительно преградил ему путь. Мы оказались лицом к лицу, кто-то один должен был отступить.

— Ну что вы дергаетесь, ничего плохого я не делаю.

Он беззлобно хлопнул меня по плечу и отодвинулся. Потом направился в глубь помещения, прошел мимо пяти выстроившихся рядом с диваном металлических шкафов, щелкнув по каждому пальцем, и обернулся у стеллажей, составленных под углом сто двадцать градусов. Избегая его взгляда, я коснулся колена женщины.

— Все еще болит?

— Конечно.

Она подложила руки под колени и приподняла ноги. Юбка из искусственной кожи, лишенной эластичности, задралась до самых ляжек. Они оказались полнее, чем я предполагал, и были покрыты поблескивающими волосками. Я вытащил из-под дивана аптечку. Хотя на первый взгляд и казалось, будто у меня все свалено как попало, определенный порядок соблюдался. Вещи были набросаны вокруг дивана, так сказать, концентрически, по степени необходимости — самые нужные ближе, остальные дальше.

— Вытяните ногу и напрягите...

Я подсунул ладонь под икру, но она тут же притворно завопила:

— Перестаньте, щекотно!

— Не бойтесь, я только осмотрю.

Зазывала повернулся в нашу сторону.

— Может, хватит осматривать? — Он неохотно оторвался от пылесоса и встал. Поиграв кадыком, проглотил слюну. Оперся о край стола, служившего мне одновременно верстаком и занимавшего половину мостика, и чуть подался вперед, приняв угрожающую позу. — Если вы собираетесь оказывать первую помощь, лучше всего холод. Нужно обмотать ногу мокрым полотенцем.

— Нет, это не годится. — Продавец насекомых, поглаживая рукой переплет снятого с полки толстенного фолианта, отрицательно покачал огромной головой. — Холод ни в коем случае, только теплый компресс.

— Не смешите меня. Всегда прикладывают холод, — не сдавался зазывала.

— Теплый компресс. Теплый компресс, и ничего другого, — стоял на своем продавец насекомых.

Пока они спорили, мне следовало не теряться — другого такого случая могло и не представиться. Теперь я подложил уже обе руки под ее икру. На этот раз женщина даже не вскрикнула. Наоборот, неуловимым движением руки, скорее, подбодрила меня.

— Положитесь на меня. — Я ощущал прилипшее к ладоням тело. — В пожарной команде меня учили, что при переломе лучше всего холод, а при вывихе — теплый компресс.

Пальцы женщины коснулись моей руки. Сначала я подумал, что она хочет оттолкнуть меня, но ошибся. Ее пальцы легкими мотыльками заскользили по моей ладони. Теперь настала моя очередь ежиться от щекотки. Но ее стоило терпеть.

— Как вы думаете, почему в больнице всегда делают рентген? — спросила женщина.

— Почему?..

— Потому что без рентгена не могут поставить диагноз.

— Возможно.

— Какой же тогда смысл в вашем осмотре?

Своим вопросом она сразила меня наповал. Зазывала засмеялся. Сквозь отверстие между зубами, как из пульверизатора, брызнула слюна. Продавец насекомых с шумом захлопнул книгу.

— Почему вы пошли в пожарную команду? — поинтересовался он.

— Почему? Никакой особой причины не было. В детстве в праздник Танабата[5], когда принято загадывать желания, я написал, что хочу стать пожарным. Вот так-то... — Все трое прыснули. Я перешел в наступление: — А вы почему записались в силы самообороны?

Продавец насекомых снял очки и протер их подолом рубахи.

— Запотели, высокая влажность, наверное.

Мое сердце таяло. Пальцы женщины словно ненароком продолжали тихонько бегать по моей руке.

— Влажность, конечно, высокая, но зато приятно. Как будто кондиционер включен.

Хорошо, что я загораживал женщину от зазывалы и продавца, и они, кажется, не видели движения ее пальцев. От возбуждения меня бросило в жар, и сразу же заложило уши и нос. Неужели даже давление поднялось? Я никак не мог понять значение сигнала, который передавала мне женщина своими пальцами. То ли она необыкновенно отзывчива, то ли это просто привычка кокетничать с клиентом, к чему приучил ее зазывала.

— Пожалуй, вы правы. Пота как не бывало. — Зазывала засунул руку под рубаху и похлопал себя по груди.

— Но при высокой влажности появляются воздушные клещи. Они очень опасны для дыхательных путей. — На лице всезнающего продавца насекомых появилась гримаса отвращения.

— Воздушные клещи? Вы в своем репертуаре.

— Я правду говорю, неужели не слыхали? О них даже в газетах писали. — Продавец насекомых, держа книгу горизонтально, показал ею, как плавает рыба. — Клещи напоминают крохотных медуз размером три десятых миллиметра, они даже в атласе насекомых есть. Плавают в воздухе и питаются пылью. Проникнув в легкие и начав там размножаться, вызывают злокачественное воспаление.

Зазывала оставил слова продавца насекомых без внимания. Обойдя стол, он остановился у парапета, напротив дивана, и принялся рассматривать трюм.

— Послушайте, что в тех бочках?.. Давно хотел спросить.

— Пять с питьевой водой. — Мой голос звучал глухо, точно через клей. Пересохло в горле — и все из-за пальцев, продолжавших щекотать мне руку. — В критический момент первое, что потребуется, — вода.

— Тут везде вода. Посмотрите: стоит как следует надавить на эту книгу, польется вода. — Продавец насекомых взял том с двух сторон за корешок и стал выкручивать. Обложка оторвалась, и листы посыпались на пол. — Простите, простите. Книга, должно быть, очень интересная: «Руководство по самообеспечению и экономической независимости». Сейчас подобные книги пишут чудаки, которые избегают общения с людьми. Между прочим, на ней штамп библиотеки, — значит, вы взяли ее и не вернули.

Я не обязан был отвечать. Мне вспомнилось нечто значительно более серьезное. Как можно использовать эту стопку печатных страниц, старые газеты, старые журналы... Да, вместо гипса... Когда нельзя сделать гипсовую повязку, поврежденный сустав фиксируют бумагой.

— Мне здесь нравится, — бодро сказал зазывала, присев боком на парапет. — Честно говоря, вначале просто любопытно было посмотреть, что это за корабль. А теперь мне здесь действительно понравилось. Очень интересная пещера. А то, что сыро, — не проблема. В любом подземелье высокая влажность, ничего страшного. Зимой тепло, летом прохладно, температура всегда одинаковая — это можно прекрасно использовать. Например, неплохо устроить здесь хранилище для овощей и зерна. Хотя, пожалуй, лучше для семенного риса. Он дороже, и в нем всегда есть потребность...

Более чем банально. Все равно что увидеть бриллианты в диадеме и сказать, что они похожи на стекляшки. Люди такого типа всегда доставляют массу хлопот. А вот тугодум продавец казался мне теперь вполне безобидным.

— Я не нуждаюсь ни в чьих указаниях. — От неудобной позы затекли ноги, и мой голос прозвучал раздраженно. Я поднял брови и снова крепко ухватился за икру женщины. — Первым делом нужно наложить гипс. И при переломе и при вывихе главное — обеспечить неподвижность поврежденного места.

— Первым делом — это хорошо, а что предпримем потом?

Икра женщины слегка подрагивала. Тут, как уже было не раз, вмешался продавец насекомых:

— Разве не ясно? Возьму ее на спину и вынесу отсюда. — Он вынул сигарету, но тут же положил обратно в пачку. — Вы, кажется, спустились с верхней дороги, но кратчайший путь сюда, которым следует пользоваться, идет вдоль моря. Там и джип стоит, поручите это дело мне. Но, может, сначала угостите нас кофейком?..

— Вы врубаетесь так же долго, как старая люминесцентная лампа. — Зазывала с издевкой растягивал слова. — Мы должны так строго хранить тайну этого места, что даже «скорую помощь» не можем вызвать. Будь я капитаном, никому не давал бы увольнительной, даже при самом примерном поведении.

— Вот и оставим тебя здесь в качестве заложника, — невозмутимо ответил продавец насекомых и подмигнул мне, ища поддержки.

От неожиданности я заколебался, не в силах решить с ходу, выгодное это предложение или нет. Если бы заложницей стала женщина — другое дело, а если мы останемся вдвоем с зазывалой — какой мне от этого прок? И вернется ли она сюда снова после того, как прильнет к спине продавца?

— Так дело не пойдет! — брызжа слюной, пронзительно закричал зазывала. — Посмотрите, какую кислую мину скорчил Капитан.

— Пошли, что ли? — позвал женщину продавец насекомых, наклонившись над нами. Может быть, потому, что я смотрел на него снизу вверх, не только голова, но и все его тело казалось огромным. — Капитан, проводите нас до джипа, очень прошу, одному мне с собаками не сладить.

— С собаками? Что еще за собаки? — Женщина снова легонько тронула меня за руку.

— Изголодавшиеся бездомные псы. Могут загрызть до смерти. Их штук шесть, и морды ужас какие кровожадные. Но вы не беспокойтесь. Капитан так прекрасно имитирует вой, что, как только они заслышат его, сразу же становятся смирными и ласковыми.

Ладони вспотели и стали противными, словно их смазали машинным маслом. Хотя продавец насекомых мог прекрасно видеть мои руки, он промолчал. Неужели ничего не заметил? А вдруг просьба проводить его с женщиной до джипа имеет более глубокий смысл? Тот, кто уйдет, и тот, кто останется, поменяются местами, и тогда сбудется моя мечта — разлучить зазывалу с женщиной. Ловкая операция. Если дверь запереть снаружи на висячий замок, зазывале ни за что отсюда не выбраться. Продолжительность его жизни будет зависеть от того, найдет ли он продуктовый склад. Если нет — умрет голодной смертью через несколько недель, найдет — все равно рано или поздно угодит в одну из ловушек и, получив смертельные раны, погибнет. Трупом придется заняться мне самому. Расчленю его и спущу в унитаз — через пару минут он исчезнет без следа.

Однако могу ли я верить продавцу насекомых? Испорченный светофор на перекрестке, в котором непредсказуемо мигает то зеленый, то красный свет. Не знаю, что делать, — нажать на тормоз или на акселератор?

— Сначала давайте наложим шину.

Я протянул руку к рассыпанным по полу страницам «Руководства по самообеспечению и экономической независимости». Пол ушел из-под ног, я упал. Слишком долго находился в неудобной позе, и ноги затекли. А женщина с поврежденным коленом ловко вскочила. Зазывала прыснул, пытаясь сдержать смех; он издал звук, словно вылетела пробка из бутылки. Наверное, выстрел водяной пушки, продававшейся на крыше универмага и не заинтересовавшей ни одного покупателя, прозвучал бы точно так же.

— Всё, представление окончено. — Зазывала щелкнул пальцами и спрыгнул с парапета. — Хватит, девочка, благодарю за труды.

— Выходит, она притворялась?

Продавец насекомых медленно расставил ноги. Он рассвирепел. А я, как ни странно, оставался совершенно невозмутимым. Только в мечтах все идет так, как хотелось бы. Меня всегда окатывают холодной водой разочарования, это ощущение стало привычным, как разношенные ботинки. Зазывала, отерев пальцами уголки рта, ответил:

— Не буду утверждать, что мне это было неизвестно.

Ноги стали обретать чувствительность. По коже забегали мурашки.

— Бывают умные шутки, а бывают глупые. — Продавец насекомых обиженно снял очки, расправил плечи и потер лоб. — У вас есть обязательства перед Капитаном, и устраивать подобные спектакли вы не имеете никакого права.

Зазывала, приняв вызов, прижал локти к бокам, наклонился и выставил подбородок вперед. Если бы не их прерывистое дыхание, можно было подумать, что одному совершенно нет дела до другого, каждый как бы забился в собственную раковину. Точно так же дикие звери перед схваткой имитируют безразличие, высматривая слабое место противника.

— Собираешься с силенками, чтобы выбросить меня отсюда?

— Понял, значит.

— Ну ты нахал.

Продавец насекомых сложил очки и спрятал их в карман рубахи. А зазывала полез в брючный карман. За ножом, что ли? Они стояли у противоположных углов стола, между ними было метра три с половиной. Женщина, наступив мне на ногу, прошептала:

— Дождь еще идет?

Ее шепот вонзился занозой в напряженную тишину. Возбуждение спало. Продавец насекомых, приложив ладонь ко рту, покашлял. Зазывала цокнул языком.

— Стены толстые, окон нет, так что и погоду, и время можно определить только по приборам, ничего не поделаешь. — Я включил монитор, стоявший на стеллаже между диваном и шкафами. На экране возникли электросигналы, поступавшие в компьютер с расположенных снаружи датчиков. — Похоже, дождь кончился, ветер юго-западный, четыре и пять десятых метра в секунду...

— Интересный человек наш капитан... — Зазывала беззастенчиво оглядел меня с головы до ног.

— Влажность восемьдесят два процента. Атмосферное давление падает.

— Вот почему голова тяжелая. — Женщина отбросила волосы со лба. — Не буду пить кофе.

— Нет, кофе совсем неплохо, чтобы взбодриться. — Продавец насекомых повел плечами.

— Комоя-сан вечно устраивает представления, после которых остается дурной привкус во рту. Девочка, приготовь кофейку в знак полного выздоровления. — В том, что он просил об этом женщину, легко читался тайный умысел: показать, что их поселение здесь — свершившийся факт. — Капитан, где кофе и кофеварка?

— Не беспокойтесь. Я сам приготовлю.

Женщина вопросительно взглянула на зазывалу. Резким движением, точно отгоняя мух, он потребовал, чтобы она бралась за дело.

— Разрешите мне. Я знаю, как надо варить. — Она говорила срывающимся голосом, стараясь загладить свою вину.

— Кофеварка электрическая, любой может сварить, разницы никакой. — Говоря это, я тоже имел свой тайный умысел. Мне хотелось остаться наедине с женщиной, случай был удобный. — Но вот чашки вымыть помогите. Все, для чего нужна вода, я делаю внизу, где туалет. И еду там готовлю, и белье стираю. Я, разумеется, не пользуюсь водой из унитаза — там есть мойка. Кофеварка на три чашки... надо сделать покрепче и развести кипятком, чтобы всем хватило.

Одернув юбку, женщина встала и пошла вперед, как бы приглашая меня следовать за ней.

— Терпеть не могу насилия. — Продавец насекомых уступил нам дорогу и вынул из своей сумки тушеную рыбу в бамбуковых листьях. — Поедим? За разговорами совсем забыли о еде. А кофе на голодный желудок — яд. Возбуждает, да еще и вызывает запор.

Взяв четыре порции рыбы, я, волоча все еще затекшие ноги, направился вслед за женщиной. Спустившись на три ступеньки, я оказался за опорой, и мостик пропал из моего поля зрения. Послышался голос зазывалы:

— Аккуратненький станочек. Даже крысиный зуб на нем можно выточить.

— Миниатюрный станок для мелких изделий, — ответил продавец насекомых с набитым ртом. — Мне давно хотелось поработать на таком.

9. Снова об унитазе

Чем больше я смотрю на этот унитаз, тем чуднее он мне кажется...

Волнующий шепот женщины. Действительно, унитаз чудной. Прежде всего, он совершенно одинаковый спереди и сзади. Когда сидишь на нем, чувствуешь себя незащищенным и хочется, чтобы за спиной находилось хотя бы какое-нибудь укрытие. В таком огромном помещении, как эта заброшенная каменоломня, необходима за спиной стена, тогда чувствуешь себя увереннее. Первое время я страдал от этого ужасными запорами. Никакое слабительное не помогало, через неделю начался шум в ушах, на десятый день в глазах появился туман. Ставил клизмы — результат оказался еще плачевнее. Я просиживал на унитазе по два дня. Думал, мне конец. Врачи ничем не могли помочь.

Как ни странно, спасла меня обычная книжка для семейного пользования под названием «Домашнее врачевание». В ней содержались гораздо более полезные советы, чем те, которые мне давали врачи. Оказалось, что мои запоры вызваны особыми причинами. Я человек очень беспокойный, что вообще-то несвойственно полным людям, и два-три раза в год (когда приходится встречаться с неприятными людьми, например, с Тупым Кабаном, или когда вызывают в полицию за нарушение правил уличного движения) меня обязательно прохватывает понос. А после него — страшнейший запор. В руководстве такие запоры предлагалось лечить бускопаном. Результат оказался потрясающим.

Мне кажется, я привык к огромным размерам каменоломни благодаря долгой и тяжелой борьбе со своим недугом. В любую минуту я мог устроиться на унитазе с какой угодно стороны — спереди или сзади, слева или справа. Кроме того, когда исчезло предубеждение, я стал использовать его для самых разных надобностей. Прежде всего — как мусоропровод. К тому же, рядом находилась мойка, и здесь удобно было устроить кухню. Дожидаясь, пока нагреется сковорода, я мог использовать унитаз как стул и спокойно покурить. Я не считал нужным слезать с него даже когда ел и пил кофе. Сидя на унитазе и отхлебывая из чашки, я совершал увлекательные путешествия с помощью аэрофотоснимков, изучал результаты промеров каменоломни, которые производил ежедневно. Так, постепенно, моя жизнь стала все больше концентрироваться вокруг унитаза. Неожиданно для себя я, можно сказать, превращался в юпкетчера.

Мойка находилась в метре от пола и изнутри была покрыта голубой эмалью. Тщательно отделанная, она напоминала по форме спортивный кубок. Однажды я заметил, что потолок над мойкой заделан замазкой. Отковыряв ее ножом, я обнаружил водопроводную трубу. Стоило ослабить гайку, как мощной струей ударила вода. Я заменил гайку краном, провел электричество, поставил небольшой холодильник и приладил лампу дневного света. Потом установил большую электрическую плиту и повесил полку для продуктов. Все это закрывалось деревянной складной ширмой. На такой высоте, чтобы можно было дотянуться, встав на унитаз, я повесил еще одну полку. Благодаря окантованным резиной раздвижным стеклянным дверцам она герметично закрывалась. Там я хранил фотопринадлежности, предметы, которые использовал в своих путешествиях (карты, сделанные с помощью аэрофотосъемки), измерительную аппаратуру... Не забыл и о мерах защиты. Если бы кто-либо попытался открыть дверцы, не повернув предварительно потайной выключатель, его сначала ударило бы током, а потом вырвалась бы струя слезоточивого газа. Я решил, что лучше всего будет поместить юпкетчера рядом с фотопринадлежностями.

Я раздвинул штору. Автоматически зажегся свет над мойкой.

— Красиво, будто выложено мрамором, — прошептала женщина.

— Это так называемый водный сланец, он ярко блестит от влаги. Поэтому его еще именуют водяным камнем. Но стоит ему высохнуть — покрывается налетом, точно пылью, в этом его главный недостаток, и здания, облицованные таким камнем, лет через пять становятся похожими на рисовую лепешку. Из-за этого, наверное, и прекратили добычу.

— Да-а, здесь у вас не чувствуется женской руки, — многозначительно засмеялась женщина, увидев в мойке грязную посуду, накопившуюся за пять дней.

— Откуда ей здесь взяться?

— Помыть?

— Не беспокойтесь. У меня заведен порядок мыть посуду раз в неделю. — Я разделил тушеную рыбу, которую мне дал продавец насекомых, часть положил в рот, другую протянул женщине. — Надо бы ее в холодильнике держать, но она только что куплена и, думаю, испортиться не успела.

— Спасибо. — Женщина стала жевать, ее губы сжимались и разжимались, как резиновые. — В рыбе много белка и нет жира, полезно для здоровья.

— Мне уже поздно думать о здоровье... — Откровенно говоря о своем расплывшемся теле, я хотел продемонстрировать ей, какой у меня открытый характер. — Но эта рыба, по-моему, для вкуса обвалена в крахмале с адзиномото[6]. А глютаминат натрия очень вреден при повышенном давлении.

— Слышите? Кажется, собака лает.

— Тут может послышаться все что угодно. Здесь множество туннелей и пещер. Мы находимся как бы в огромной трубе.

— В иностранных телевизионных фильмах действие часто происходит в огромных старинных зданиях с железными воротами и сторожевыми псами во дворе. Если мы попали в такой фильм, то пора пускать музыку, картина уже началась.

— Чудачка.

— Почему?

— Чудачка в хорошем смысле. Фантазерка.

— Не издевайтесь. Когда он меня ругает, говорит обычно, что у меня мозги набекрень.

— Мне противен этот гнусный тип.

— Может, он такой потому, что сам себе противен?

— Что значит «такой»?..

— Кофе сколько ложечек? — сменила тему женщина.

— Если варить крепкий — пять. — Может быть оттого, что мы находились в столь необычном месте — между мойкой и унитазом, — я испытывал странное волнение; все, что было вокруг, исчезло, как в детстве, когда, играя в прятки, залезешь в шкаф. — Мне не нравится, как он к тебе относится. Слишком уж он деспотичен.

— Он болен, ничего не поделаешь.

— Болен? Чем же?

— Раком...

Точно перелистывая назад страницы недочитанной книги, я попытался восстановить в памяти свое впечатление от зазывалы.

— Раком, говоришь? Каким?

— Спинного мозга. Лучше бы я вам не говорила. Один из видов лейкемии. Только пусть это останется между нами. Он сам еще не знает об этом.

— И тяжелая форма?

— Разве можно говорить о тяжелой или легкой форме, когда речь идет о раке? Ему жить осталось всего полгода.

— Послушай, только скажи правду... в каких вы с ним отношениях?

— Мне бы не хотелось этого касаться.

— Почему он зовет тебя «девочка»?

— Наверное, хочет, чтобы посторонние терялись в догадках, какие между нами отношения.

— Ловля форели на живца?

— Пожалуй.

— Но ведь обычно, когда речь идет о раке, диагноз сообщают только близким родственникам.

Мы испытывали взаимное раздражение, будто, играя в прятки, в шкаф залезли разом два малосимпатичных друг другу человека. Вместо ответа женщина показала рукой вверх. Опершись локтями о парапет мостика, зазывала и продавец насекомых, жуя рыбу, смотрели на нас.

— Кофе будем пить здесь.

— Спускаемся. — Продавец, уперев руки в бока, потянулся. — Это и времени меньше займет, и посуду убрать легче.

— Все-таки давайте попьем наверху, — замахал руками зазывала и, обойдя опору, сбежал по лестнице. — Мне нужно кое-куда, терпежу нет.

— Не пойдет. Я первая! — закричала женщина и протянула ему поднос с четырьмя вымытыми чашками (все разные). — Как только чайник закипит, сразу же принесу.

Зазывала не стал спорить. С подносом в руках он пошел наверх. Я последовал за ним. Освободив угол стола, расставил чашки. Продавец насекомых окликнул женщину из-за парапета:

— Больше ничего поесть нету?

В ответ раздался подхваченный эхом ее голос:

— Хватит подглядывать!

Мне показалось, что в голосе слышится не возмущение, а простое кокетство, и от этого настроение не улучшилось. Продавец насекомых растянул рот в улыбке и с видимым сожалением отошел от парапета.

— Давайте скорее поедим, Капитан, на голодный желудок трудно разговаривать.

Я тоже был голоден. Но сначала следовало решить, какой ритуал еды избрать. Он должен определить характер наших будущих отношений. В общем, можно представить себе три возможных варианта. Первый: мы ограничиваемся жареной лапшой. Второй: устраиваем банкет в связи с прибытием на корабль и едим более изысканную пищу. Возможно, понадобится и выпивка. Наконец, последний вариант: идем в кладовую, где хранятся продукты, каждый выбирает еду по собственному вкусу, сам себе готовит ее и ест. Самым желательным представлялся мне последний вариант, но в условиях, когда каюты еще не распределены, это могло бы создать прецедент, который, возможно, окажется неприемлем в будущем. Пожалуй, самое целесообразное — устроить торжественный ужин, он может послужить, так сказать, смазкой для наших будущих отношений. Если я хочу, чтобы была создана такая атмосфера, которая позволила бы мне разговаривать с женщиной, не опасаясь зазывалы, следует, по крайней мере, не пожалеть выпивки.

Прежде чем принять решение, нужно выпить чашечку кофе — будет время всё как следует взвесить.

— Вы здесь спите, Капитан? — спросил зазывала, стукнув по подлокотнику дивана.

— Да, а что?

— А где будем спать мы?

— Где угодно. Специально приготовлены спальные мешки.

— В таком случае, я вынужден покинуть вас. Жаль, но ничего не поделаешь.

За всеми этими разговорами было не до выработки плана. Видимо, не стоило пока ломать голову над меню нашего ужина.

— О чем, собственно, жалеть, поступайте, как вам угодно.

— Без своей подушки мне ни за что не уснуть, дурная привычка. Даже когда я отправляюсь путешествовать, всегда беру подушку с собой.

— Чушь какая-то.

— Нет, я его понимаю. — Продавец насекомых прилепился к самому краешку дивана. — Большинству людей все равно на чем спать, но есть и такие, для которых подушка — целая проблема. Может, это связано с запахом? С запахом грязной головы, лежавшей на подушке.

— Вы правы, подушки действительно всегда пахнут. Когда останавливаешься в дешевой деревенской гостинице, вонь от них невыносимая.

— Из пяти чувств, которыми обладает человек, самое примитивное — обоняние.

— Даже если не можешь вынести запаха чужого тела, запах собственного доставляет удовольствие.

— Да, есть люди, которые, почесав голову, потом долго наслаждаются запахом грязи, забившейся под ногти.

— Прошу вас, перестаньте. — Меня стало мутить от этих разговоров. Даже представить себе не мог, что совместная жизнь с экипажем так утомительна. — Я привык жить в одиночестве, не слыша ничьих голосов, поэтому ваша болтовня действует мне на нервы.

Неужели сюда уже никогда не вернется прежняя тишина? Кажется, я прогадал. Разве они не поняли, сколь велика награда, предложенная им мною?

От унитаза донеслось журчание льющейся струи. Никогда не думал, что здесь такая слышимость. Совсем близко, будто сверчок стрекочет под диваном. Зря я потребовал тишины. Мы, трое, принялись кто ковырять в ухе, кто цыкать зубом, делая вид, что ничего не слышим. Журчание не прекращалось, и молчать становилось невыносимо.

— Когда люди живут вместе, возникают определенные правила, — начал я скороговоркой, пронзительным голосом, чтобы заглушить этот звук. — Правила необходимо соблюдать. Для этого нужно, чтобы у нас с вами была общая шкала ценностей. Главное — осознать истинную ценность этой каменоломни. Поэтому не стоит слишком привередничать.

Продавец насекомых сразу же поддержал меня:

— Возможность свободно, по своему усмотрению, использовать такое огромное пространство сама по себе представляет ценность. Крохотная Япония страдает хронической болезнью — недостатком пространства.

То ли он валял дурака, то ли его здоровенная башка набита вместо мозга соевым творогом.

— Не поймите меня превратно, мне не так уж и нужна эта подушка. — Видимо, надрывающая голосовые связки скороговорка оказалась заразительной — зазывала тоже трещал как заведенный. — Можно положить под голову аптечку или, там, книгу. Хорошо ли, плохо ли, но мы переехали сюда жить, и тут уж ничего не поделаешь. И мы не отступим. Капитан, поручите мне — я навербую желающих получить ваши ключи. Наберу неплохую компанию. Людей толковых и к тому же готовых на всё. Использовать их можно будет по своему усмотрению — ведь стоит хоть чуточку раскинуть мозгами, и в этой пещере удастся устроить что угодно: хранилище сельскохозяйственных продуктов, фабрику лаковых изделий, которые лучше всего изготовлять в сыром месте, пивоварню, выращивать грибы, да мало ли что еще...

— Вы что, не поняли? Если кто-нибудь проведает о каменоломне, ничего хорошего нас не ждет.

— Почему же, понял. Говоря попросту, вы имеете в виду работу, за которую не нужно платить налога. А это уж по моей части. Например, организуем здесь студию для съемки порнофильмов — на них можно здорово заработать. Неплохо открыть гостиницу для беглых преступников. Расходов немного, а денег с постояльцев бери, сколько хочешь. Еще лучше — устроить палаты для неизлечимых больных из психиатрических лечебниц. Превратить эту пещеру в своего рода тюрьму для бессрочного заключения. Подыскать место для подобного заведения бывает очень сложно: то соседи против, то еще что-нибудь, — а если место найдено, считай, у тебя в руках курица, несущая золотые яйца. В общем, больничные палаты для пожизненной изоляции.

Кажется, он так ничего и не понял. Но можно ли убедить в необходимости ковчега ракового больного, которому жить-то осталось всего полгода? Хотя он еще не знает, что у него рак. Разъяснять, что это за ковчег, бессмысленно, да и совестно. Пусть поступает как ему заблагорассудится. Немалую обузу взвалил я на свои плечи.

Наконец послышался звук спускаемой воды.

— Ладно, не будем начинать всё сначала, теперь уж ничего не сделаешь... Если что нужно, скажите, не стесняйтесь. Постараюсь всё выполнить, — сказал я.

— Если дело в подушке, я кое-что придумал. — Продавец насекомых со спокойным видом человека, которому все на свете ясно, водил ногтем по краю облюбованной им чашки. — Нужно обернуть подушку своей потной рубахой, и она станет как твоя собственная.

10. Исчезновение зазывалы, ритуал похлопывания по заду

Зазывале стало, наверное, невмоготу — сжимая колени и пританцовывая, он сбежал вниз по лестнице.

— Ох и проголодался же я, — пробормотал продавец насекомых, поглядывая туда, где только что стоял зазывала. — Кстати, Капитан, а на какие деньги вы живете?

Цель вопроса не вызывала сомнений. Каждый бы забеспокоился на его месте. Источник доходов во всем мире является безошибочным критерием того, что представляет собой человек. Я не собирался отвечать на этот вопрос. Электричество я попросту ворую, да и почти все находящееся здесь оборудование украдено из муниципалитета. Ему не удастся подловить меня — я решил сделать вид, что не слышал вопроса.

Раздались легкие шаги, сменившие топот зазывалы. По лестнице поднималась женщина, меньше чем через десять секунд она будет здесь.

— Не следовало бы оставлять его на корабле, — сказал я.

— Бросьте вы. Будьте великодушны, как подобает капитану.

— У него, кажется, рак.

— Что вы говорите?!

— Женщина мне сказала. По секрету от него.

— Действительно, он похож на ракового больного. Но это еще не значит, что у него и в самом деле рак.

Мы беззаботно рассмеялись, прекрасно поняв друг друга. Появилась женщина с кофейником в руке. Я не мог заставить себя посмотреть ей в лицо.

Женщина, весело вторя нашему смеху, сказала:

— Холодильник набит баночным пивом.

— Нельзя, нельзя. — Продавец насекомых вскочил с подлокотника дивана. — Девочка, мне кажется, ты недостаточно ясно представляешь себе, в каком оказалась положении. Директор фирмы вертит тобой как хочет.

— Какой еще директор? — спросил я.

— Не удивляйтесь. В последнее время любая шушера называет себя директором фирмы. Сейчас такой век, что каждый сборщик утиля размахивает перед твоим носом визитной карточкой, где сказано: «Президент акционерного общества «Восточная утилизация».

— В какой же фирме он директор?

— В фирме «Сайсай», — ответила женщина сквозь зубы.

— В какой?

— Первое «сай» означает «устраивать», а второе — «праздник».

— Странная фирма.

— Обслуживает торговые ряды на крыше универмага. — Продавец насекомых взмахнул правой рукой, будто стряхивая пыль, а левой поправил очки. — Так вот, без разрешения Капитана мы не только пива — об этом и речи быть не может, — стакана воды и то не имеем права выпить. Вам надо задуматься о своем поведении, вместо того чтобы устраивать идиотские спектакли.

Его отповедь тоже смахивала на спектакль. Женщина покорно кивнула. Даже мне стало не по себе.

— Это уж слишком. Я ведь говорил только о том, что отбор экипажа следует проводить с предельной осмотрительностью. Пиво к этому отношения не имеет.

Ложь чистой воды. Пиво я хотел выпить в одиночку. Пивная свинья, пивной маньяк — вот я кто. Стоит мне услышать слово «пиво», как все тело покрывается потом от предвкушения ожидающего меня удовольствия. А на закуску — шоколад. Раз в день я обязательно накачиваюсь пивом, закусывая его шоколадом. Это часы высшего блаженства Свиньи, которую не видят посторонние.

— Вы не возражаете? Правда? — Глаза-щелочки продавца, спрятавшиеся за толстыми стеклами, стали еще уже. — Кофе до еды — яд для желудка. Поэтому я позволил бы себе воспользоваться любезностью Капитана. Предлог есть — выпить в честь прибытия на корабль.

Мне часто снится, будто я пытаюсь сохранить равновесие, стоя на крутой горе отбросов. Так и теперь, чтобы не потерять почву под ногами, я делал уступку за уступкой.

— Ну что ж, давайте выпьем. Но одно пиво — скучновато. — Предлагать в качестве закуски шоколад не стоило. Хотя, если не относиться к этому с предубеждением, что может быть прекраснее гармоничного сочетания горечи хмеля и какао, растворенных в сладком углекислом газе? — Сардины в масле, пожалуй, неплохо к пиву.

— Прекрасно. Сардины в масле полезны для здоровья. Содержащийся в них простагландин помогает от всех болезней. И от атеросклероза, и от рака.

Мерзкий тип. Обязательно надо было соваться с этим раком. Но, с другой стороны, виновник разглашения тайны не кто иной, как я, так что вряд ли я вправе винить одного только продавца насекомых. К счастью, женщина не обратила внимания на его слова. Она крикнула, повернувшись в сторону трюма:

— Когда закончишь свои дела, прихвати пива и сардин.

Я громко добавил:

— Консервы на верхней полке холодильника.

Никакого ответа. Мной овладело недоброе предчувствие. Поставив кофейник на стол, женщина улыбнулась:

— Выходит, кофе ни к чему?

— Нет, я выпью. Европейцы обычно пьют спиртное с кофе. Видимо, это благотворно влияет на печень, — заявил продавец насекомых.

Женщина разлила кофе по чашкам. Из трюма не доносилось никаких звуков. Странно.

— Где сахар?

— Действительно, где?

Я привык пить и чай, и кофе без сахара, поэтому сразу не мог вспомнить, где он у меня. Кажется, я высыпал его в банку и убрал в холодильник, чтобы не завелись муравьи. Надо крикнуть зазывале, пусть поищет. Я обошел стол и направился к тому месту, где сходятся под острым углом стеллаж и парапет. Заглянул в трюм. Зазывалы нигде не было.

Я не сразу сообразил, что может означать открывшаяся моему взгляду картина. Яркий каменный прямоугольник, в котором совершенно негде спрятаться. Я начал нервничать, словно никак не мог навести на резкость испорченный видоискатель фотоаппарата. Я привык, что в помещении обычно никого нет, но как понять исчезновение человека, которому попросту некуда было деться?

— Куда же он исчез?..

Обойдя стол с другого конца, подошла женщина и встала рядом со мной у парапета.

— Пропал?

На лице никакого беспокойства — лишь любопытство. Ничего удивительного, она ведь не знает, что там негде укрыться. С чашкой кофе в руке к нам подошел продавец насекомых.

— Может, спрятался за бочками? — Он громко отхлебнул кофе. — Эй, хватит выламываться! Тоже мне интеллигент, не может справить нужду, если не огорожено. Выходи, тебе говорят!

— Бочки стоят вплотную к стене, за них не зайдешь.

Я всё понял. Сразу же догадался, куда делся зазывала. Просто не хотел в это верить. С мостика заметить трудно, но в самом конце стены есть проход — туда он, конечно, и залез. Другого места, где бы мог скрыться человек, здесь нет, если он не спустил сам себя в унитаз, предварительно переломав все кости и превратившись в мешок с мясом.

— Директор, где вы? — Голос женщины подхватило раскатистое эхо, похожее на шум морского прибоя. — Если хотите поиграть в прятки, давайте сначала решим, кому водить!

Я навострил уши, ожидая услышать ответный крик. Без провожатого зазывале ни за что не пробраться по тому проходу. Там поставлена ловушка, действующая по принципу лука. В сантиметре от пола натянута леска, и стоит ее коснуться, как срабатывает пружина в виде стальной пластины. Ловушка предназначена для крыс, но и ступню человека может легко раздробить.

— Вот сукин сын, смылся. — Продавец насекомых проследил за моим взглядом и сразу оценил обстановку. Чтобы лучше рассмотреть, где находится проход, он подошел к самому парапету. — Куда ведет этот туннель?

Если бы со мной была настоящая команда, соответствующая всем моим требованиям, я бы первым делом сводил ее туда, не дожидаясь вопроса. Там сердце ковчега. Оттуда ведут штреки во второй и третий трюмы. Если рассматривать каждый из них как сферу обитания, то центральный трюм, который я называю машинным, наиболее удобен для использования. Я придерживаюсь принципа невмешательства в личную жизнь экипажа — насколько это, конечно, возможно, но существуют такие работы, в которых должна участвовать вся команда, например, приведение в действие воздухоочистительных систем, электрогенераторов. Возможность жизни в ковчеге зависит от того, насколько согласованными окажутся действия экипажа. Если каждый будет жить наподобие юпкетчера, согласованность гарантирована. Не возникнет взаимного стремления расширить свою территорию, нечего будет опасаться вторжения соседа. Не совершил ли я роковой ошибки, взяв на борт зазывалу, не пробрался ли на ковчег корабельный червь?

— Там машинное отделение, — рявкнул я, пожалуй слишком грубо. И добавил: — Пойдем. Я покажу...

— Какие же там машины?

— Машины, которые обеспечат выживание, разве не ясно?

— Выживание после чего?

Женщина, кажется, наконец сообразила, что произошло. Она навалилась на парапет и вся подалась вперед. Юбка так плотно обтянула бедра, что казалось, будто женщина обнажена. Мягкие округлые ягодицы были совсем рядом, и то, что это не плод фантазии, поразило меня больше всего. Мой мозг горел огнем, точно раскрыли и подожгли черепную коробку.

— Так после чего выживание? — повторила вопрос женщина.

Действительно, после чего? Вообще-то, хотелось услышать вопрос не «после чего», а «для чего». Если бы я мог жить рядом с этим обтянутым юбкой задом, выживание, несомненно, имело бы смысл. Даже юпкетчер, чтобы спариваться, обретает крылья. Этот акт означает зарождение новой жизни и одновременно первый шаг к смерти. Искоса глядя на обтянутые юбкой округлости, я подумал, что у меня, кажется, тоже вырастают крылья.

— Разумеется, выживание ради выживания лишено всякого смысла. Стоит ли жить, если жизнь не имеет никакой цели?

Ответ получился невразумительным. Вместо меня ответил продавец насекомых:

— Ты никогда не задумывалась о такой, к примеру, штуке, как война?

— Меня это не интересует. Когда по телевизору показывают про войну, я сразу же переключаю на другую программу.

— Потому-то тебе и невозможно ничего объяснить. — Продавец насекомых повернулся спиной к трюму и, изменив позу, оперся о парапет. Из этого положения он мог легко любоваться задом женщины — до него было совсем близко (каких-нибудь четверть метра). — Женщинам вообще недостает воображения.

Вот тип, обязательно должен сказать гадость. У меня возникло инстинктивное желание заступиться за нее:

— Кроме женщин, вы еще терпеть не можете лающих собак?

— Да. Ну и что из этого?

Женщина равнодушно парировала:

— Женщине не приходится задумываться о будущем, потому что ей оно известно — каждый день ходить в универмаг за покупками... Не люблю кофе без сахара, горько.

— Вот как? Но, по-моему, перед пивом лучше без сахара.

Продавец насекомых допил кофе, хлюпая, как насос, работающий в вычерпанном до дна колодце. И все это время он не отрывал глаз от зада женщины. Она, видимо, чувствовала его взгляд и то и дело помахивала рукой, будто отгоняла мошек. Но тем не менее оставалась в той же позе, перегнувшись через парапет. Напрасно она ведет себя так вызывающе, подумал я.

— Пошли вниз, посмотрим, — предложил я женщине. На самом деле мне хотелось, чтобы она была подальше от продавца насекомых. — Вдруг поранился, хлопот тогда не оберешься.

— Не беспокойтесь, он проворный. Муху на лету поймает.

— Это я тоже умею.

— Но не на лету же?

— Все обойдется. — Продавец насекомых пронзительно засмеялся и ладонью шлепнул женщину по заду. Раздался странный звук. Обезьяна... если я не ошибаюсь, горилла... потерпев поражение, выставляет зад. Таким способом она демонстрирует противнику свою покорность. — А вдруг и вправду погиб? Ему же неизвестно, что там ловушка. Если его только ранило, он должен был бы позвать на помощь.

Новый шлепок по заду тоже не вызвал у женщины особой реакции. Она лишь еще больше наклонилась и втянула голову в плечи. Неужели продавец насекомых настолько подчинил ее себе? Или она привыкла к подобному обращению? А может быть, его поведение не имеет того значения, какое придаю ему я. Мне хотелось последовать его примеру, но я не решался.

— Я думаю, жизни его ничто не угрожает, но что он там может делать в полной темноте?

— Он отправился туда с лампой, я в этом не сомневаюсь. Да, она же висела на ручке шкафа. В шахтах такие обычно прикрепляют к каске, — сказал продавец.

В его словах нет последовательности. Вначале преувеличивал опасность, а теперь утверждает, что зазывала в безопасности. Лепит, что в голову придет. Женщина поддержала продавца:

— Чего попусту волноваться, он малый не промах.

Она легко перенесла центр тяжести с левой ноги на правую. Обе округлости не изменили форму и остались такими же налитыми. Юбка натянулась еще сильнее, мне показалось, что она стала почти прозрачной. Я действительно не беспокоился, что с зазывалой что-то случится. И хотел лишь положить конец этой невыносимой для меня близости женщины и продавца насекомых.

К тому же я не исключал возможности того, что зазывале удалось благополучно избежать ловушки и добраться до машинного трюма. Я не был уверен, что он так ловок, как утверждает женщина, но, возможно, по какой-то причине — например, в штрек забралась крыса — устройство уже сработало. Если зазывала попал в машинный трюм, он может натворить там немало бед. И система очистки воздуха, и электрогенератор еще только монтируются, множество деталей пока не установлено, он начнет их трогать и все перепутает. Хуже всего то, что он может обнаружить склад оружия. Там хранится пять самострелов и семь игрушечных автоматов, причем у одного дуло и курок заменены стальными. Из него, я это проверял, можно сделать пять выстрелов подряд. Даже представить себе трудно, что произойдет, если автомат попадет в руки зазывалы.

Когда ковчегу угрожает течь, сидеть сложа руки недопустимо. Нужно немедленно спуститься в трюм и принять экстренные меры. Но те двое, казалось, даже не помышляли об этом. А я вовсе не был намерен оставлять женщину наедине с продавцом насекомых, который, шлепая ее по заду, нахально демонстрировал свою власть над ней. Необходимо было доказать, что я капитан не только на словах, но и на деле, и заставить их подчиняться мне. Что, если решиться и по примеру продавца насекомых шлепнуть ее по заду?

— Пошли вниз.

Ощутив прилив уверенности от решительного тона, которым были произнесены эти слова, я, наконец, преодолел психологический барьер и ловко шлепнул женщину по заду. Звук был малоприятным, но рука ощутила всё. Гладкость искусственной кожи. Тепло и упругость живой плоти. Женщина выпрямилась, лицо ее покраснело. Широко раскрыв глаза, она уставилась на меня. Что это было — удивление, стыд? — не знаю.

Продавец насекомых через ее плечо толкнул меня в бок и облизнулся. На его лице появилась заговорщицкая улыбка. В ней не было и намека на вызов или насмешку. Значит, моя проделка оказалась успешной? Продавец насекомых начал спускаться первым. Я вернулся к действительности. Кажется, руль корабля начал меня слушаться. Все было хорошо, сегодняшний день прошел не зря.

11. Вход в штрек на первый взгляд кажется щелью в стене

Вход в штрек на первый взгляд кажется щелью или провалом между стенами. Его высота более пятнадцати метров, а ширина такая, что туда легко мог бы пройти небольшой трактор, — наверное, поэтому по мере приближения к штреку человек как бы становится меньше ростом. Примерно в пяти метрах от входа штрек поворачивает резко вправо. Если до этого места еще можно видеть, что у тебя под ногами, благодаря свету, проникающему из первого туннеля, то после поворота попадаешь в полную тьму. Сказав спутникам, чтобы они были осторожнее, я остановился и начал всматриваться в непроглядную черноту. Если бы зазывала был там, я бы увидел мерцание его лампы. Какие-то неясные тени перемещались вслед за движением глаз — видимо, сохранившиеся в зрительной памяти очертания предметов. Кроме этого ничего не было видно. Может быть, он услышал наши шаги и потушил лампу? Но для чего? Я нажал вторую кнопку на панели дистанционного управления, висевшего у меня на ремне. Лампы дневного света, расположенные равномерно по обеим стенам, замигали и зажглись. Правая стена штрека переходит в южную стену машинного трюма. Таким образом, первый и центральный трюмы как бы охватывают штрек с двух сторон и расходятся в разных направлениях. Белые трубы, напоминающие фабричные, только во много раз меньше, выстроились вдоль западной стены — это воздухоочистительная установка.

— Все-таки нашел, подлюка, выключатель, — прошептал мне продавец насекомых.

Кажется, он не заметил, что я нажал кнопку панели дистанционного управления. Говорить ему, что он ошибся, не стоило. Женщина сделала шаг вперед и, сложив ладони у рта, закричала:

— Выходи! Хватит играть в прятки!

— Осторожно.

Схватив за руку, я оттащил ее назад. Почему у нее такая нежная рука? Я изо всех сил сжимал ее пальцы. После шлепка по заду во мне что-то изменилось. Кто господствует над женщиной, тот господствует и над толпой. Я про себя хмыкнул, как злодей из кинофильма, и уставился на каменный пол под ногами.

Сбылись мои самые дурные предчувствия. Пластинчатая стальная пружина торчала прямо, наподобие шлагбаума. Во взведенном состоянии она прижата зажимом к стене, но стоит прикоснуться к леске, зигзагом натянутой над самым полом, как зажим тут же отпускает пружину и капкан срабатывает. Что же произошло? То ли кто-то (возможно, сам зазывала) заметил это устройство и отключил, то ли ловушка все же захлопнулась.

— Это и есть ловушка?

Женщина изо всех сил ухватилась за мою руку. Хороший симптом. Журчание... Шлепок по заду... Прикосновение к телу... Но тревожное чувство не оставляло меня: ловушка захлопнулась, а добычи не видно...

— Да, но почему-то пружина не взведена. Видите, леска не натянута и валяется на полу.

— Вот оно что... кажется, и правда леска... — Продавец насекомых склонился над стальной пружиной и снял очки. — Мощная штука... но вот что странно — пострадавшего не видно, а ведь, если сюда попадет нога, так просто не отделаешься.

— Да и крика тоже не было слышно.

— Может быть, в ловушку угодил не человек, а крыса?

— Был бы труп. А тут не то что трупа, и следов-то никаких нет. Ни крови, ни шерстинок.

— Значит, здесь побывал человек. С безопасного расстояния либо отпустил зажим палкой, либо бросил камнем в леску... Но в таком случае он должен был заранее знать о существовании ловушки, а это совершенно немыслимо.

— Мыслимо, — отрезала женщина. — Надуть партнера — в этом ему нет равных. Хоть в карты, хоть в маджан[7]...

— Да, попал он в положеньице... Здесь столько капканов понаставлено. Ступишь на ступеньку — в лицо тебе фейерверк. Послушайте, Капитан, а вдруг директор фирмы, то есть зазывала, здесь не один? Может, еще кто-то прячется? Тайно проник сюда и шпионит?..

— В любом случае исчезнуть он не мог. Это же не снеговик — растаял, и нет его. — Я переступил через пружину и пошел вперед.

— Ну что за человек, спрятался и молчит, — поддакнула женщина. Знать бы, что она и вправду злится, а не сговорилась с ним заранее.

Мы вошли в машинный трюм. По площади он такой же, как первый, но квадратный и поэтому выглядит не таким огромным. Зато потолок выше, и, когда смотришь вверх, дух захватывает. Опоры, которые, как бы продолжая правую стену штрека, уходят в глубь трюма, шириной метров семь. Видимо, такой толщины требует высота потолка. За колоннами ниша шириной метр и высотой два метра, но заметить ее трудно из-за сложенных штабелем старых велосипедов. Всего их двадцать восемь, и я предполагал, что, вращая педали, мы будем приводить в действие электрогенератор. По диагонали от опор, слева, если смотреть от входа, — второй штрек. Там ржавые рельсы, по которым ходили вагонетки, — можно предположить, что когда-то здесь пролегала главная магистраль каменоломни. Вход в третий штрек — слева, у самого потолка, и туда ведет подъемник — ленточный транспортер, который управляется с расположенного внизу пульта. Как правило, разработки ведутся сверху вниз, следовательно, вначале с помощью этого транспортера предполагалось вывозить добытый камень. Но в процессе работы выяснилось, что высококачественные скальные породы залегли значительно глубже. Чтобы добраться до них, и пришлось пробить главный штрек.

— Ну и размеры. Представляю, какую кучу денег огребли за добытый здесь камень. — Продавец насекомых безостановочно крутил огромной головой, будто у него разболтались шейные позвонки. — Ну ладно, куда же он запропастился? Как вы думаете, Капитан, где нам его искать?

Транспортер поднимался на тринадцать метров, и туда нелегко было забраться даже бывшему солдату сил самообороны. Нишу за опорами на первый взгляд можно принять за свалку старья. Мы трое, будто сговорившись, устремили взгляды на вход в левый штрек, где виднелись рельсы.

— Выходи, тебе говорят! — закричала женщина. Эхо растянуло ее возглас, как гармошку фотоаппарата. — Зачем заставляешь людей волноваться, да еще перед едой?

— Ему-то что, он один умял восемь порций рыбы. — Продавец насекомых задрал рубаху и начал чесать грязный живот.

— Все-таки проверим.

Я первым двинулся к штреку. За моей спиной слышался размеренный грохот их шагов.

— Что это за штука, похожая на качели? — спросила женщина, увидев установленный у стены неуклюжий насос старой конструкции.

— Это помпа, соединенная с воздухоочистительной установкой. Я подсчитал, что, если два человека будут качаться на ней ежедневно в течение четырех часов, этого достаточно, чтобы очистить воздух во всех трех трюмах.

— О-о, отлично придумано. — Продавец насекомых вытер о брюки пальцы, которыми чесал живот, и нажал на то седло помпы, которое находилось сверху. Она плавно заработала, преодолевая сопротивление воздуха, поступающего по стальной трубе диаметром пятнадцать сантиметров. — Классная вещь, ловко вы ее соорудили.

— Почему она не электрическая? — недовольно спросила женщина.

— Когда потребуется воздухоочистительная установка, никакой подачи электроэнергии уже не будет, это точно.

— Зря вы ей объясняете, женщины слабо соображают.

Продавец насекомых повернулся к женщине и поднял правую руку, нацеливаясь на ее зад. Но она легко увернулась. Нажав на педаль велосипеда без колес — три таких стояло рядом с воздухоочистительной помпой, — она гордо заявила:

— А что это — я знаю. С виду похоже на тренажер, а на самом деле — привод электрогенератора.

— Верно, а аккумуляторы автомобильные. Разумеется, эти велосипеды можно применять и как оздоровительный спортивный снаряд. Ведь нам так часто не хватает движения...

— Одна лампочка в двенадцать ватт — вот самое большое, на что способен этот генератор.

Продавец насекомых предпринял новую атаку на ее зад. Раздался звук, будто на пол упала мокрая тряпка. Женщина глухо вскрикнула.

— Велосипеды, которые лежат в той куче, я все до одного собираюсь реконструировать. И тогда, если вертеть педали двадцати восьми велосипедов, заряжая с их помощью автомобильные аккумуляторы, этого электричества хватит на наши повседневные нужды, я подсчитал.

Делая вид, что хочу продемонстрировать вращение педалей, я подошел к женщине и тоже шлепнул ее по заду. Но теперь это был не столько шлепок, сколько поглаживание. Я раз в пять дольше прикасался к ней, чем это необходимо при шлепке, но женщина не противилась. Опершись о руль велосипеда, она стояла ко мне спиной и хихикала. С противоположной стороны, развернув ладонь, ждал своей очереди продавец насекомых. Мы играли в какое-то подобие гандбола, используя вместо мяча зад женщины.

— Что касается экипажа, то нужно сделать так, чтобы он был достаточно многочисленным. — Продавец насекомых снова шлепнул ее. — Если будут одни мужчины, мне это не подходит. — От удара женщина отлетела к электрогенератору.

— Женщин тоже будет сколько угодно... — Осмелев, я не только шлепнул ее, но и ущипнул за ягодицу.

— Надоело... — Женщина, прикрыв зад ладонями, опустилась на корточки. — Если мы с вами, Капитан, сядем на разные стороны этих качелей, помпа работать не будет. Ясно?

Я так и не мог сообразить, чтó она имела в виду. И все же эти слова сразу охладили мой пыл. Может быть потому, что мне не понравился намек на разницу в весе. Продавец насекомых тоже, кажется, опомнился и, облизав длинным языком ладонь, которой только что шлепал женщину по заду, вздохнул и уставился в потолок.

— Однако, не зря ли мы так расточительно расходуем электроэнергию?

Продавец насекомых, как всегда, смотрел на вещи с практической точки зрения. Только в этом трюме установлено девяносто шесть люминесцентных ламп и пять пятисотваттных галогенных. Из-за высокого потолка, а также слабой отражательной способности зеленовато-синих стен, изрезанных пилами камнерезов, машинный трюм требует большого количества источников света. Если бы взимали плату за электричество, сумма оказалась бы для меня непосильной. Правда, пока это вполне позволительная роскошь — ведь я ворую электроэнергию. Но открывать карты перед экипажем было еще рано.

Звук капающей воды. Женщина насторожилась:

— Что это?

С интервалом от тридцати минут до трех часов (это зависит от метеорологических условий и времени суток) в первом трюме с потолка срывается водяная капля и ударяет по металлической бочке. Звук сухой, не похожий на падение капель, — кажется, будто кто-то опрокинул стул или просыпались горошины из порванного мешка. Причем невозможно определить, с какой стороны донесся шум, и это лишь распаляет воображение. Я не стал ничего объяснять своим спутникам и направился прямиком ко входу во второй штрек.

Свет, проникавший туда из машинного трюма, освещал метров восемь ржавых рельсов. Он был направлен вниз, поэтому стены штрека, начиная где-то с середины, постепенно растворялись в темноте. Возникало ощущение, что чуть ли не касаешься головой потолка.

— Здесь тоже установлены какие-нибудь ловушки? — шепотом спросил продавец насекомых.

— Разумеется.

— Он парень ловкий, — тоже шепотом сказала женщина.

— Ловушка иного типа, чем та, с леской.

Я прошел по рельсам во тьму три шага и стал плавно опускать руку, вытянутую на уровне плеча. Зазвенел предупредительный звонок, как я и ожидал. Тень следовавшего за мной по пятам продавца насекомых вдруг исчезла. Он упал, споткнувшись о шпалу. На него наткнулась женщина и испуганно вскрикнула.

— Прекратите вы этот звон, у меня плохо с сердцем. — Продавец насекомых, продолжая сидеть на земле, зажал уши.

Левая сторона седьмой шпалы. Я нащупал выключатель под рельсом. Нажал. Звонок умолк, но звон еще какое-то время стоял в ушах.

— Устройство работает нормально, — сказал я.

— Я правильно догадался? В банках часто используется такое устройство — обыкновенная инфракрасная система защиты от грабителей. Если быть внимательным, источник инфракрасного излучения можно заметить, — нужно пониже пригнуться, и тогда всё в порядке.

— Бесполезно. Источники установлены в три ряда, чем дальше, тем ниже. Самый нижний в тридцати сантиметрах от пола, так что наклоняться бесполезно.

— Куда ведет этот ход? — Женщина подалась вперед и приложила ладонь к уху. — Я что-то слышу...

— Дальше хода нет. Раньше этот штрек — он прорыт в западной части горы — проходил, кажется, недалеко от здания муниципалитета, но из-за обвала превратился в тупик. Зато он соединяет множество небольших помещений и вполне подходит, чтобы создать здесь целый жилой квартал.

— Вверху проходит улица?

— Да, жилые дома.

— Я что-то слышу...

— Вам это кажется. Здесь слышишь даже то, чего на самом деле нет. Шум движущихся с разной скоростью потоков воздуха, шорох ползающих насекомых, звон падающих капель и трескающихся камней, — отражаясь от потолка и стен, эти звуки усиливаются во много раз.

— Надо же было плюхнуться, — сказал продавец насекомых, подняв голову к потолку туннеля и отряхивая с зада мелкие камешки и пыль. — Парень он отчаянный и способен на что угодно, этого у него не отнимешь. Но все-таки странно, свет зажегся всего за двадцать-тридцать секунд до того, как мы пришли сюда. А может, и за пятнадцать — мы ведь только пружину осмотрели. Подъемник ненадежен, и добраться до верха непросто, тут ведь метров восемь?

— Тринадцать.

— Нет, туда он не мог залезть.

— Куда же он делся? Здесь негде спрятаться. — Женщина задрала голову и стала кружить на месте, прямо, как радар. — Что такое, запахло еще сильнее. Точь-в-точь жареная каракатица.

— Я тоже чувствую запах. — Продавец насекомых повернул голову и стал принюхиваться. — Что-то знакомое.

— Я думаю, его приносит ветер. Воздух поступает сюда сверху. Через вон то отверстие в потолке.

— А там недалеко, наверное, китайский ресторан.

— Не должен он там быть. — Я сразу догадался об источнике запаха, но не обязан был обо всем им докладывать. — Всего пятнадцать секунд, говорите, но это не так мало, как вы думаете. Даже женщина способна за такое время пробежать стометровку.

Наша спутница направилась прямо к подъемнику. Ее многократно размноженная темная тень веером лежала у ног. Женщина ухватилась за стойку и повисла на руках.

— Крепкая. Мог попробовать взобраться.

— Но ведь тринадцать метров.

— Он обучался в спасательном отряде.

— А когда отчислили, заболел боязнью высоты, — мрачно заявил продавец насекомых и, задрав рубаху, снова принялся чесать грудь и живот. — Капитан, скажите честно, с ним там ничего не может случиться?

— Да нет, вроде бы... Только дальше этот штрек превращается в лабиринт, который я до сих пор не успел хорошенько обследовать. Однажды, правда, я дошел по нему до выхода к мандариновой роще на той стороне горы. Но у меня была с собой провизия, и этот поход занял полдня. Внутри горы, оказывается, есть еще одна гора, долина и даже речка протекает.

— Рыбку не половили? — Продавец насекомых нахмурился. Лицо его посерьезнело.

— Ну что вы! В ней обитают одни змеи, жуки-скоморохи и сороконожки.

— О-о, это плохо, если змеи, несдобровать ему. — Женщина перевела взгляд с меня на продавца насекомых. Неужели она и в самом деле беспокоится о зазывале?

— Главная проблема — вернуться назад. Я тогда столкнулся с огромными трудностями. Хоть мне и потребовалось полдня, чтобы добраться до конца штрека, но это еще было ничего, а вот когда я решил возвратиться, растерялся, не зная, куда идти. В подземной пещере полагаться на компас нельзя. Дорога полна опасностей, я здорово проголодался, от усталости дрожали колени. В таком состоянии я провел ночь. Думал, мне конец — я ничуть не преувеличиваю. Часто ведь можно услышать рассказы о людях, которые заблудились в ущельях Фудзи и погибли.

— Что же вы предприняли?

— Заночевал прямо там. У меня оставалась одна-единственная плитка шоколада, пил воду, которая сочилась между камнями. Спального мешка я не взял, батарейки в фонаре сели. Надежды никакой. Но как только рассвело...

— Откуда вы узнали, что рассвело?

— Вы не поверите, но, оказывается, я устроился на ночь у самого конца штольни, где был уже выход — его называют северным или выходом к мандариновой роще. Лучи утреннего солнца проникали в штольню.

— И так спокойно рассказываете. — В тоне женщины слышалась насмешка, но в глазах теплилось сочувствие. — Толстокожий вы человек.

— В темноте все чувства притупляются.

— Правда?.. — Продавец насекомых, покачиваясь, сощурился. — В конце концов, пусть этот тип сам выпутывается, как знает, какое вам, Капитан, до него дело? Так что волноваться нечего. Понервничали — и хватит.

— Верно, — поддакнула женщина. Происшедшая в ней перемена показалась мне вполне естественной. — Не стоит волноваться понапрасну. В конце прошлого года был такой случай: вертелись мы как-то в торговом квартале одного лыжного курорта, вдруг видим — на крутом склоне забуксовал и понесся вниз тяжелый грузовик. Скорость километров шестьдесят. Мы как раз стали переходить дорогу, а директор поскользнулся и упал. Что делать? Прямо на него мчится грузовик, смотрю — проносится над ним, а он встает целый и невредимый. Бессмертный какой-то.

— Даже такой бессмертный, как он... — «В течение полугода» хотел я прибавить, но вовремя прикусил язык. Женщина никак на это не отреагировала. Кажется, она в достаточной мере не осознавала всю иронию ситуации: человеку, которому осталось жить всего полгода, ниспослана острота реакции, делающая его почти бессмертным. Я почувствовал себя неуютно. И мысленно попросил прощения у зазывалы. Когда человеку уготована столь трагическая смерть, ему невозможно отказать в определенных привилегиях. Стараясь преодолеть свою враждебность к зазывале, я начал думать, что он достоин билета на корабль.

Продавец насекомых дважды шлепнул себя по животу:

— Может, поедим?

Женщина снова взглянула на подъемник. Видимо, она все-таки беспокоилась. Даже если зазывала и в самом деле способен на головокружительные трюки, трудно поверить, что ему удалось взобраться к самому потолку. Меня больше занимало затененное пространство за самой последней из колонн справа. До того как мы приступим к еде, необходимо было убедиться, что зазывала не прячется там.

— Я не думаю, что он туда забрался, но на всякий случай проверю... За теми старыми велосипедами есть проход в помещение, где я складываю разные вещи. Много времени не потребуется.

Двадцать восемь велосипедов, стоявших пирамидой между опорой и стеной, были составлены парами, рули к колесам, и образовывали непреодолимую преграду. Не то чтобы пробраться через нее было невозможно, нет, просто вообще не возникало мысли искать там ход. И в первую очередь потому, что казалось, будто за велосипедами стена. Используя скудное освещение, создатель всего этого (то есть я) хотел отвлечь внимание от прохода. То был очередной трюк. Можно смело утверждать, что среди всех ловушек, расставленных на корабле, именно эту я замаскировал наиболее ловко. Высившиеся пирамидой старые велосипеды являлись прекрасной ширмой. Своеобразным ключом служило переднее колесо самого крайнего из них справа. Нужно было только сильно повернуть руль и освободить педаль, застрявшую в спицах соседнего велосипеда.

— Так, замóк открыт. Не поможете ли теперь повернуть колеса первого ряда в одну сторону?

Достаточно было чуть потянуть ряд на себя, чтобы вся пирамида повернулась и за опорой открылся конусообразный проход. В конце его виднелся грязноватый холст размером примерно в полтора квадратных метра. При слабом свете он казался обычным куском тряпки, наброшенным на один из велосипедов, но на самом деле был наклеен на толстую фанеру, являвшуюся дверью.

— Похоже на осиное гнездо, прикрытое листвой... — сказала женщина.

— Скорее, на вход в какую-то нору.

— Нет, на осиное гнездо!

Внутренняя планировка под стать маскировке входа. Первое помещение — небольшая комнатка в шесть дзё. Потолок низкий, чуть выше двух метров. Оттуда идут три туннеля — верхний, средний и нижний. Они заканчиваются небольшими комнатами, связанными между собой узкими каменными лестницами, — все это напоминает утробу сказочного дракона из тех, что ставят на детской площадке.

— Я полагаю, что это, скорее всего, разведочный шурф. Отсюда пытались пробивать штреки в разных направлениях, но добытый камень оказался низкого качества, и работу прекратили. Выемки невелики, все делалось на скорую руку. Но такая пробная добыча чрезвычайно удобна, когда хотят систематизировать образцы пород, — объяснил я.

Несколько большее помещение, в которое можно было попасть, поднявшись по правой лестнице, служило продуктовым складом. Тридцать дюжин запечатанных коробок с сухарями. Семнадцать пятикилограммовых мешков риса. Двести порций лапши быстрого приготовления. Сухие овощи всех видов. Приправа из перебродивших бобов и сои, соль, сахар. По пять больших ящиков консервированного мяса, тунца, сардин в масле. Кроме того, там стояло приспособление для гидропонного выращивания овощей и был приготовлен набор всех необходимых семян...

Средний туннель вел в помещение, напоминавшее зал старинного замка, здесь хранились всевозможные предметы повседневного обихода. Используя неровности в стенах, я компактно разместил медикаменты — лекарства, бинты и тому подобное, — мыло, зубную пасту, бритвенные лезвия, а среди этих необходимых предметов было в беспорядке навалено все что угодно, начиная с бакалейных товаров и кончая хозяйственными принадлежностями. Там можно было обнаружить никелево-кадмиевые батареи подзарядного типа, электрические лампочки, сухой спирт для спиртовок, кинопленку, точильный камень, припой и паяльник, клей, леску, огнетушители и многое другое... В общем, если я в ближайшее время не составлю список, то скоро сам перезабуду, чтó там.

Нижний туннель больше, чем остальные, и походил на жилую комнату. Это не была обыкновенная кладовая — там стояли семь стульев, стол, проекционный аппарат, висел экран, на стене красовался план каменоломни, начерченный на большом листе бумаги. Я сделал его всего полмесяца назад и еще не успел нанести результаты дополнительных изысканий, проведенных позже, но все равно, план, выполненный в трех красках, производил впечатление. Там же хранились двадцать восемь противогазов, а также гаечные ключи, молотки, ломы и другой инвентарь, который мог в случае чего послужить и оружием. У одной стены стояли тридцать пять двадцативольтных аккумуляторов. У противоположной — лежали семь игрушечных автоматов, переделанных мною в настоящие, пустые обоймы, ящик с патронами, сырье для изготовления взрывчатки, пять самострелов и сто две стрелы к ним. И еще — большой ящик, на котором крупными иероглифами написано: «Песок для тушения пожара». Но это была очередная хитрость, на самом деле в нем лежал динамит — сорок три шашки. Об этом я не собирался говорить своим спутникам. Если бы в карту еще воткнуть флажки, помещение можно было бы принять за оперативный штаб, расположенный в подземном бункере, — такие часто показывают в кино. Какие же флажки здесь уместны? Японские? Сомневаюсь. Я пока всерьез не задумывался над этим, но, по-моему, никакие.

— Вроде бы нет, нигде нет. — Женщина стояла у плана и, склонив голову набок, рассматривала его. Кажется, она не могла в нем сориентироваться. — Где ему здесь спрятаться? А вон тот вход...

— Всё предусмотрели, всё заготовили, я просто поражен. — Продавец насекомых провел пальцами по столу и, криво усмехнувшись, вытер пыль о брюки. — Но во всем этом чувствуется привкус детской игры...

Видимо, он намекал на игрушечное оружие. Неужели он считает, что автоматы не более чем муляж? Пусть остается в этом заблуждении...

— Если он залез в тот туннель под потолком, — женщина указала пальцем на план, — значит, он там, где нарисована эта черная линия, да?

— Все, что я обследовал сам, обозначено черными линиями. А красный цвет — план, который составлен на основе данных, предоставленных предпринимателями, и хранится в муниципалитете. Как ни странно, хотя красные и черные линии переплетаются, в действительности они нигде не совпадают. Каждый предприниматель, игнорируя соглашение, рыл как ему вздумается. Поэтому в шахтах так часто случались обвалы.

— А синие линии?

— Сплошные обозначают каналы, а пунктирные — подземные водные артерии, не выходящие на поверхность.

— Когда понадобится такое оружие, будет уже поздно. — Продавец насекомых взял самострел и прицелился в план. — А вот эти-черные линии выходят за пределы карты.

— Если нужно, продлю план дальше.

— Может, и он находится за пределами плана?

Повернувшись к продавцу, женщина крикнула:

— Прекратите, это же опасно!

— Успокойся, я ведь стрелу не вкладываю. — С этими словами продавец насекомых прицелился в лицо женщине. — Неприятная штука. Даже знаешь, что целишься в шутку, а все равно жутковато. Не лежит у меня душа к такому оружию. Не знаю случая, чтобы с его помощью что-то решалось.

— К чему эта речь? Автоматы-то игрушечные. А самострелы предназначены только для истребления крыс.

Женщина обошла стол и, протянув руку, потрогала тетиву самострела.

— Этой штукой можно убить крысу?

— Если попасть — наповал. — Продавец насекомых, наступив на лук, натянул тетиву. Привычным движением вложил стрелу и, установив прицел и дальность, протянул самострел женщине. — Стрельни, попробуй. Смотри в это отверстие и, как только цель окажется в прорези, спускай крючок.

— Боюсь я чего-то.

— Это не огнестрельное оружие, отдачи не будет, не трусь. — На спинку стула метрах в четырех он поставил боком пустую коробку от сигарет. — Вот тебе и цель. Не думай о том, как бы покрепче прижать самострел, расслабься, задержи дыхание...

Раздался звон тетивы, и — случайно, конечно, — стрела попала в цель. Коробка от сигарет разлетелась, а пробившая ее стрела, ударившись о стену, отскочила в сторону. Женщина издала победный клич:

— Здорово! Попала! Можно я возьму его себе?

— Конечно можно. Иметь самострел законом не запрещается. — Мной овладело сложное чувство. Значит, по мнению продавца насекомых, мой арсенал — детская игра. — Охотиться с помощью самострела не разрешается, но бить рыбу — пожалуйста.

— А где здесь рыба? — Приложив к плечу самострел, она целилась то в одну, то в другую сторону. — Тяжеловат, правда. Но зато стреляет лучше, чем духовое ружье.

— Для настоящего боя все равно не годится. — Продавец насекомых без колебаний выбрал из игрушечного оружия, стоявшего в пирамиде, автомат «узи» и начал со значением поглаживать ствол. — Для того чтобы зарядить самострел, то есть вложить стрелу, требуется слишком много времени. Если удастся выстрелить первым и попасть, тогда еще куда ни шло, но эффективность ведения боя значительно ниже, чем если ты вооружен пистолетом или винтовкой. Смертельно ранить стрела может на расстоянии не более тридцати метров, поэтому, если первый выстрел окажется неудачным, дальнейший бой придется вести уже голыми руками. А вот если у тебя такой «узи» — дело совсем другое.

— Поразительная осведомленность. Откуда вы знаете об этом автомате?

— Не зря же я служил в силах самообороны. Но мне кажется, вы сами, Капитан, осведомлены больше, чем нужно. Без досконального знания дела вы бы не выбрали «узи». Это оружие предназначено не столько для регулярной армии, сколько для диверсионных отрядов.

— Да будет вам. Это же игрушка. Когда по телевизору показывали покушение на президента Рейгана, агенты секретной службы были вооружены такими автоматами. Мне они понравились своей компактностью и внешним видом.

— Неправда. Этот автомат переделан в боевой. — Он поскреб ржавчину на курке, понюхал отверстие ствола, осмотрел затвор, засунул палец внутрь. — Вы ведь стреляли из него, верно? Смелый человек. Все цело, значит пристрелка прошла успешно. Делали, наверное, одиночные выстрелы, а может, вели полуавтоматическую стрельбу? Во всяком случае, не очередями.

— Выньте магазин и посмотрите — в нем игрушечные патроны.

— Напрасно стараетесь. Это для маскировки или чтобы попугать — вложено несколько холостых патронов. Осмотрительный человек всегда так поступит. Но, к вашему несчастью, наверху, в капитанской каюте, вокруг малогабаритного токарного станка насыпаны латунные опилки. Я люблю оружие — поэтому и записался в силы самообороны — и сразу догадался, что вы там изготовляли.

Я понял, что отпираться бесполезно. Тем более, что в магазине после третьего патрона действительно шли настоящие, хотя и самодельные.

— Вижу, вы обладаете изрядными познаниями в области оружия.

— Разрешите осмотреть его?

Может быть, мне следует ему довериться? Из автомата удалось сделать пять выстрелов подряд, но я не был уверен, что он выдержит большую нагрузку.

— Однако вам ведь не по душе такое оружие?..

— Я говорил только, что оно окажется бесполезным. А интерес к нему у меня есть. Поскольку игрушечный автомат сделан из плохой стали, нужно тщательнейшим образом согласовать его прочность с количеством пороха в патронах.

— Ничего не получается! — закричала женщина. Она сидела на двадцатикилограммовой бочке с активированным углем и пыталась натянуть тетиву самострела, упираясь ногами в лук, но ей это никак не удавалось. — Силенок, наверное, не хватает.

— Голыми руками ничего не выйдет. Дам вам потом автомобильные перчатки.

Я натянул ей лук. Захватив пяток стрел, она взбежала по лестнице в разведочный шурф.

— Сама она ни за что не справится.

— До чего же хороша. Мне уже давно хочется ее сфотографировать.

— Оружие сразу же меняет человека. — Продавец насекомых взвел курок «узи» и взял автомат на изготовку. — Капитан, вы не человеконенавистник?.. Слишком уж замкнутый у вас характер...

Неожиданно из машинного трюма донесся крик. Голос женщины:

— Выходи, тебе говорят! Не выйдешь — стрелять буду.

Высокие тона, видимо, поглощались неровностями стен, и поэтому голос казался более низким, чем на самом деле. Возможно, поэтому в нем звучала нешуточная угроза. Послышался еще один голос, покорный, но слов было не разобрать.

Мы с продавцом насекомых стремглав сбежали по лестнице. Женщина как раз опускала самострел, который только что прижимала к плечу. Из отверстия у самого потолка по опоре подъемника спускался зазывала. Он действительно был ловок и бесстрашен. Повернувшись к нам, он изобразил на лице игривую улыбку.

12. У каждого свой «хвост»

Члены экипажа прекрасно понимали, что сейчас не время осторожно прощупывать друг друга. Первый раунд, когда пытаются выяснить намерения противника, закончился, начинался второй, когда на карту поставлен исход поединка. Сейчас нужно было успокоить дыхание и постараться сковать действия соперника. Наверное, это чувствовал каждый: пока не были открыты банки с пивом, все избегали касаться выходки зазывалы, доставившей нам столько беспокойства, и сохраняли перемирие.

На ужин я взял каждому по баночке рамэна[8], по два ломтика ветчины и по яйцу, нарезал репчатый лук и, как обещал, на закуску к пиву открыл сардины. Я, конечно, мог устроить стол и побогаче, но посчитал, что это будет излишним.

Я принес на мостик рамэн и по пять банок пива. Сел на стул у лестницы, продавец насекомых примостился на парапете, а зазывала с женщиной устроились на диване. Он, правда, оказался низковат, и их подбородки едва достигали стола, но зато им было, по-видимому, хорошо вместе, а это окупало неудобства.

Продавец насекомых залпом осушил первую банку. Зазывала через стол протянул ему новую. Корзину с пивом он держал около себя. И сразу же взял лежавший возле женщины заряженный самострел.

— Комоя-сан, прошу вас, поставьте пустую банку вон туда. Я хочу использовать ее в качестве мишени. Где здесь предохранитель? Никак не найду.

Женщина уперлась подбородком в его плечо и освободила защелку у спускового крючка. Даже если между ними такие близкие отношения, слишком уж откровенно демонстрирует она их перед посторонними. Кокетничает по привычке или слишком уж невинна? Собаку, которая ластится к первому встречному, любят только дети.

— Кончай дурить, — мрачно процедил продавец насекомых, по просьбе зазывалы устанавливая пустую банку на другом конце парапета. — Нужно быстрее поесть, а то лапша слипнется.

Зазывала спустил курок. Банка чуть дрогнула, но осталась на месте — он промахнулся. Донесся звук отскочившей от стены стрелы.

— Слабак. — Женщина засмеялась и тайком взглянула на меня. — А я попала в коробку от сигарет. Мазила.

Зазывала опустил голову к банке рамэна и, набив полный рот лапши, невнятно пробормотал:

— Эх, если бы у меня тогда была в руках такая штука, черта с два бы я его упустил.

Женщина ехидно спросила:

— Крысенка, что ли?

— Ну что ж, поели, выпили, теперь приступим к главному. — Зазывала вытер рот и исподлобья взглянул на меня. Перемирие окончилось. — Капитан, кто же это был?

Пиво и лапша, смешавшись, тяжелым комом легли в желудке. Что он мог увидеть? Что он имеет в виду?

— Кто?.. Никого там не может быть.

— Не притворяйтесь.

— Это у вас была галлюцинация.

— Постойте. — Продавец насекомых, у которого рот был набит сардинами, глотнул пива. — Как советник Капитана я должен, конечно, держать его сторону, однако... в данный момент нужно посмотреть правде в глаза. Хотелось бы, чтобы и вы, директор, ответили прямо и честно. Лампа была припрятана вами заранее. Значит, вы с самого начала замышляли обследовать пещеру. Даже если вы будете отговариваться тем, что заметили что-то подозрительное, оправдаться не удастся.

— Вы, как всегда, наблюдательны, Комоя-сан. — Зазывала, приветливо улыбаясь, как ни в чем не бывало открыл вторую банку. — Справив нужду, я решил прогуляться, это верно. Но я не такой уж дурак, чтобы без всякой причины лезть в ту дыру.

— Чуднó. — Женщина оторвала голову от банки. С молниеносной быстротой втянула свисавшую с губ лапшинку. — Почему же ты не позвал нас? Это было бы самое разумное, если бы, конечно, ты доверял Капитану.

— Не встревай. Не верю я никакому Капитану. — Зазывала пренебрежительно ткнул в мою сторону пальцем. Его распирало от возбуждения. Может, он и в самом деле говорит правду?

— Кто же там был? Что он делал, когда вы увидели его?

— Ага, признали! — Зазывала даже топнул ногой. — Кто это такой? Зачем вы его спрятали?

— Не прятал я никого.

— Сами же спросили, кто там был. Значит, знаете, о ком идет речь.

— Не надо злиться. — Продавец насекомых протянул через стол руку, и женщина дала ему третью банку пива. На лбу и щеках у него выступили багровые пятна. Наверное, он плохо переносит алкоголь. — Вот бы иметь детектор лжи. Однако, исходя из того положения, которое занимает каждый из нас, директор обязан говорить правду, в то время как Капитан — не обязан. Вас ведь никто не приглашал на корабль, вы, если можно так выразиться, непрошеные гости.

— Бросьте свои шуточки. — Зазывала сплюнул. — Я же говорил, что не на своей подушке ни за что не усну. А меня насильно здесь удерживают.

— Насильно — это уж слишком. Правда, фактом является и то, что Капитана никто официально не утверждал в этом звании. — Хлопнув себя по животу, продавец насекомых рыгнул пивом. — Конечно, вопрос стоит так: пока экипаж не признал его капитаном, он таковым считаться не может, как бы ему этого ни хотелось.

— Значит, этот вопрос должен решаться силой... — сказал я.

— Существуют еще и выборы. Насилие не в моем вкусе.

— Хорошо бы получать приличное жалованье. — Женщина сказала это с таким воодушевлением, будто сделала великое открытие. — Человек, получающий жалованье, подчиняется приказам того, кто платит, — так ведется испокон веку.

— В ее словах есть доля истины. — Продавец насекомых медленно, словно тщательно оценивая вещь, сдаваемую в заклад, осмотрел женщину. — Не исключено, что денежные дела нашего Капитана в достаточно хорошем состоянии. Здешнее оборудование стоит недешево, фотографией он больше не занимается, никакого постоянного занятия тоже, кажется, не имеет. Возможно, ему удалось обогатиться, спекулируя землей? Может быть, рыбачий домик под скоростной автострадой тоже записан на его имя?

— Это уже совсем другой разговор. — Зазывала удобно расположился на диване, отложил самострел и уставился в пол. — Разумеется, тогда у нас возникнут определенные обязательства, а у Капитана — права. В таком случае я неверно оценил обстановку. Еще там, на крыше универмага, я говорил, что билеты и ключи — самый ходовой товар...

— Правильно, — поддакнула женщина, торжествующе вскинув голову.

— Но вы же никаких денег не платили. — Продавец насекомых покрутил своей огромной головой и самодовольно ухмыльнулся.

— А Комоя-сан платил? — с сомнением взглянула на меня женщина.

— Конечно платил, отдал ровнехонько шестьсот тысяч иен.

Слова продавца насекомых звучали так убедительно, что я не мог не кивнуть. Действительно, если считать, что один юпкетчер стоит двадцать тысяч, а в чемодане их тридцать, то как раз получалось шестьсот тысяч — он подсчитал точно.

— Все это звучит весьма странно, — не унимался зазывала. — Комоя-сан, вы, кажется, сказали, что вас наняли, — это же совсем другое дело. А теперь, оказывается, что вы здесь дорогой гость.

— Чепуха, каких-то несчастных шестьсот тысяч. Пустяковая сумма за то, чтобы стать членом экипажа этого корабля. Я испытываю глубокую благодарность. Вы же вообще за билеты не платили, вот и выходит, что вы просто огребли немалую сумму. В общем, вам не на что жаловаться.

Зазывала и женщина, казалось, были подавлены этим аргументом. Продавцу насекомых в самом деле нельзя было отказать в убедительности. Кажется, я понял, почему он потребовал от меня полной свободы действий в переговорах с зазывалой и его подругой. Через какое-то время, понадобившееся ему, чтобы осушить третью банку, он продолжил:

— Итак, пока мы ведем беседу, среди нас нет ни победителей, ни побежденных. Значит, никого не назовешь преступником и никого не назовешь жертвой. Но необходимы гарантии, способные обеспечить взаимное доверие. Полагаться на устные обещания нельзя, а чтобы возникла душевная близость, потребуется определенное время. В прошлом в таких случаях люди обменивались заложниками. Может быть, нам пойти по тому же пути и открыть, что лежит на совести каждого? У любого из нас есть «хвост», и вряд ли кому охота, чтобы за него ухватились. Вот этот-то «хвост» и должен послужить залогом. Тогда ни у кого даже ненароком не возникнет грязной мысли побежать в полицию.

— А как проверить, правду ли говорит каждый из нас? Разве может быть абсолютно откровенным такой человек, как Комоя-сан? — возразил зазывала.

— Ничего вы не понимаете. Прихвастнуть каждый может, это нетрудно, а вот придумывать россказни о своих грешках не так-то просто. — Продавец насекомых самоуверенно сощурился и облизнул губы. — А если вы думаете, что способны на это, — начинайте.

— Может, он и прав. — Женщина открыла вторую банку.

— Когда мне нужно занять денег, такое навыдумываю... — Зазывала как бы нехотя открыл третью банку.

Притворно откашлявшись, продавец насекомых продолжал:

— Капитан, не включите ли магнитофон? Это может показаться странным, но, когда на человека нацелен микрофон, ему почему-то становится труднее врать. Кроме того, запись послужит потом вещественным доказательством. Разумеется, Капитан от этой процедуры освобождается. Ведь сама заброшенная каменоломня и есть его уязвимое место. Очередность установим жеребьевкой, разыграем на пальцах, согласны?

Никто не возражал. В первый раз победила женщина, во второй — зазывала.

— Ну что ж, включайте магнитофон. — Продавец насекомых начал свое признание. — Главное, что привело меня в силы самообороны, — это форма и оружие, к которым я всегда испытывал слабость. Но разочарование наступило очень скоро. Я с детсада был не приспособлен к коллективным действиям и надеялся с помощью мундира избавиться от этого своего природного недостатка. Но мои надежды оказались слишком наивными, уж лучше было бы мне постричься в монахи. Я свалял дурака: стал красть казенное оружие и продавать его. А посредником был... Ну, это он нам сейчас сам расскажет.

Продавец насекомых исподлобья взглянул на зазывалу. Тот прикрыл рукой микрофон.

— Это против правил. — Язык у него заплетался, хотя по лицу не было видно, что он пьян. — Каждый сам должен рассказать о своем «хвосте». К тому же, дело это давнее.

— Хорошо, пусть давнее. Уберите руку. Он получил от меня три пистолета — это точно. На четвертом я завалился. У нас устроили выставку лучших в мире образцов оружия, там был выставлен бельгийский пистолет «M. W. Bon», вы должны знать о нем — это необычное оружие: по мощности не уступит пулемету, а размером с револьвер. Единственный недостаток — непомерная цена. Мог ли я безучастно пройти мимо? Я обладал обширными познаниями в области оружия, и мне удалось получить специальный пропуск якобы для изучения экспонатов. Там было выставлено около тысячи образцов. У входа установили компьютерное устройство, и контроль осуществлялся весьма деликатно. Посетитель вкладывал пропуск в компьютер, и тот помечал имя и вес. При выходе пропуск вкладывался снова, и, если разница в весе была более трехсот граммов, дверь тут же захлопывалась и раздавался звонок. Что, вы думаете, я предпринял?

— Решил выносить по частям — в разобранном виде, — высказала более чем очевидное мнение женщина.

— Так я и поступил. Вынул из пистолета все мелкие детали. Но что было делать с корпусом — он один весил восемьсот граммов.

— Все понятно. — Это была моя любимая тема. И я мог ответить гораздо лучше, чем женщина. — Нужно было принести что-либо весом в пятьсот граммов и оставить вместо корпуса.

— Свеженькая мысль, — презрительно бросил он. — Там не такие простаки служили в охране. Уходя, нужно было включить сигнал, указывающий на окончание работы. Если после того, как отойдешь от стола на метр, там оставался какой-то посторонний предмет, загоралась красная лампочка. Можно было бы использовать стоящий неподалеку бачок для мусора, но стоило бросить в него вещь, весившую более пятидесяти граммов, как раздавался сигнал тревоги.

— Ловко... — Зазывала с насмешливым видом водил пальцем по колену, рисуя квадраты.

— Не задирайся. — Женщина сбросила туфли без задников, похожие на сандалии, и уселась, скрестив ноги.

— Во всей этой системе было лишь одно слабое место. — Продавец насекомых покивал головой и горделиво вытянул губы. — Какое бы вы думали? Фонтанчик для питья. Осуществлялся строжайший контроль за входом и выходом, но зато существовал фонтанчик для питья. Около него меня и озарила мысль... Открыть секрет?.. Я налил в полиэтиленовый пакет шестьсот кубических сантиметров воды и пронес с собой.

Молчание. Нужно было время, чтобы понять и оценить идею.

— Но вы же сказали, что в конце концов ваша затея окончилась провалом, — тихо произнесла женщина.

— Почему провалом? Все было проделано — самым лучшим образом.

— И за это вас выгнали?

— Нет, никто ничего не заметил. Украденный пистолет я спрятал в казарме в подушку и был сам не свой от радости, что так ловко провернул дельце. Идиот, знал ведь, что есть прибор для обнаружения металла. Затеяли проверку в казарме... Ну, я и попался. Так всегда — стащить легче, чем спрятать.

— Ваш «хвост» липовый, вроде как у ящерицы. — Зазывала удобно примостился на подлокотнике дивана и допил остатки пива. — За это вас выгнали из сил самообороны, значит, теперь за вами уже никакой вины нет.

— Не болтайте зря, на меня до сих пор объявлен розыск. Просто я смылся, и меня не смогли упечь в тюрьму. Ну, хватит, теперь ваша очередь. Только не забудьте — говорить одну правду.

Зазывала взглянул на меня, на продавца насекомых и надолго замолчал. Потом, шмыгнув носом, посмотрел на женщину. Наконец, махнув рукой — ничего, мол, не поделаешь, — полез в задний карман брюк и достал пачку карточек.

— Вот, смотрите. Эти карточки все равно что живые деньги. Выдают их кредитные конторы, я открыл счета в двадцати шести из них. А всего таких контор больше тридцати, их общий капитал составляет семьдесят миллионов иен. Я когда-то сам занимался таким бизнесом и знаю, как втереться в доверие и получить карточку. Теперь почти во всех конторах висят мои фотографии.

— Потому-то вы и прибегли к маскировке? — Одно из моих подозрений растаяло, и я вздохнул с облегчением.

— Кажется, есть шпики, которые охотятся специально за мной, обещано немалое вознаграждение... Так, во всяком случае, говорят. Я рассказал всё. Выключайте магнитофон.

— Да, неплохо. У вас есть все основания стать членом экипажа. — Продавец насекомых нажал на кнопку «пауза». — Капитан, возьмите у него карточки в качестве вещественного доказательства.

— Так не пойдет. — Зазывала проделал пальцами немыслимые манипуляции, и в один миг пачка карточек таинственно исчезла из-под самых моих рук. — Магнитофонной записи, я думаю, вполне достаточно.

— Ладно, так и быть. Перейдем к следующему? — Продавец насекомых сцепил руки и взглянул на женщину.

— Не хочу, не буду ничего рассказывать. — Лицо ее буквально окаменело, словно его накрахмалили.

— Почему?

— Стыдно.

— Раз стыдно, значит, есть что дать в залог. Ну-ну, не ломайся.

Я неожиданно начал пьянеть. Во мне боролись два чувства — протест и надежда, я был не в силах взглянуть женщине в глаза. В висках стучало так, будто у самого уха работал насос.

— Не в том смысле. Мне стыдно потому, что нечего рассказывать.

— Прекрасно, освободим ее от этой обязанности, — пришел на помощь зазывала. Может быть, у них общая тайна, в которую нельзя посвящать посторонних? — Так или иначе, девочке не следует выходить без провожатого.

— Почему?

— Потому что один из сборщиков по векселям, которые охотятся за мной, спит и видит взять ее в залог. Ну ладно, вернемся к тому, с чего начали. Мы рассказали о «хвостах», которые за нами тянутся, и таким образом обнажились друг перед другом... Капитан, скажите честно, что это за странный человек, который следовал за мной по пятам?

Продавец насекомых устроился на парапете и сильно подался вперед. Алкоголь, видимо, притупил боязнь высоты. Женщина отвела руки за спину и оперлась на них — до этого она обнимала свои колени. И без того короткая юбка теперь вообще казалась обмотанной вокруг шеи. Взгляды всех троих скрестились на мне.

— Я и правда не знаю. Даже представить себе ничего подобного не мог, пока не услышал от тебя... Я буквально потрясен... Хотя кое-какие подозрения у меня были, что-то даже припоминается... Но я всегда думал, что это крысы... Расскажи-ка поподробнее, что ты видел.

— Сначала вы расскажите. Объяснить как следует я все равно не сумею.

— Чего ты упрямишься? — Продавец насекомых, до этого раскачивавшийся взад и вперед, теперь стал качаться из стороны в сторону. — Нужно доказать Капитану, что он не зря пустил нас на корабль.

— Комоя-сан, поосторожнее, не упадите, — предостерегла женщина. Продавец насекомых замер, точно его отключили от сети.

— Мой рассказ — короткий. Из дальнего прохода кто-то за мной подсматривал. Я погнался за ним, вот и всё.

— Это на самом деле был человек?

— Кто же еще, если не человек? Таких огромных крыс не бывает.

— Честно говоря, я уже давно чувствую, что кому-то удалось тайком проникнуть сюда. Но для человека слишком уж проворен. Что-то мелькнет перед глазами, не успеешь приглядеться — исчезло. Видимо, центральное зрение у меня хорошее, а боковое — слабое. Может быть, поэтому мне бывает трудно разобрать — крыса пробежала или человек.

— Разве крысы бывают в туфлях и куртке? Но проворный — это верно. И в расположении ходов, кажется, здорово разбирается. Очень уж он уверенно носится по всему лабиринту, из любого тупика находит выход. Привык, наверное.

— Докуда ты добрался?

— Трудно объяснить. Я не уверен, что смог бы повторить маршрут. Два раза спускался по лестницам, а потом все время поднимался. В двух местах были каналы для отвода воды, причем второй — широкий и глубокий, почти как река.

— Ты дошел до того места?

— Да, и там потерял этого типа. Думал, уже настигаю, но вдруг он исчез. Представить себе не могу, как ему удалось преодолеть этот широченный поток. Наверное, кроме этого входа здесь есть и другие, а, Капитан?

— Я не очень хорошо знаю дальний конец каменоломни.

— Вы не знаете, а те, что поселились в том конце, нашу часть изучили превосходно. Это никуда не годится.

— Неприятный запах, не чувствуете? — Женщина прикрыла ладонью нос и рот.

— Чувствую.

— Перед самым каналом штрек сильно сужается, там как раз конец каменоломни, — стал объяснять я. — Я все равно собирался заблокировать тот проход. Трудно поверить, что у них хватило духу проделать весь этот тяжелый путь, который даже по прямой в оба конца не меньше шести километров, да к тому же на каждом шагу обрывы, котлованы, лестницы. Мне и в голову не могло прийти, что эти типы способны добраться до моего конца каменоломни.

— Типы, говорите? Кто же это?.. Мне кажется, вы догадываетесь.

— Во всяком случае, серьезного беспокойства они не доставят. Это небольшая группка стариков, которая называет себя «отряд повстанцев».

— Против чего же они восстают? — Замерший в напряженной позе продавец насекомых вскинул голову. Очки соскользнули у него с носа. Правый глаз слезился.

— Против мусора. Им лет по семьдесят пять — обычные мусорщики.

— Неужели эти мусорщики поселились здесь, в заброшенной каменоломне?

— Да нет. Они работают на мусорной свалке. А до нее отсюда больше трех километров. Это та самая свалка, на которую вы обратили внимание, Комоя-сан, — сказал я, впервые называя продавца насекомых по имени и чувствуя некоторое замешательство оттого, что в наших отношениях произошли изменения. — Мы ее видели, когда ехали сюда кратчайшей дорогой. Помните, она высилась как утес...

— Может, это свалкой и пахнет, — опять принялась за свое женщина.

— Что же приходят сюда вынюхивать эти подметалы? — не успокаивался зазывала. — Тому, кто сбежал от меня, вряд ли могло быть семьдесят пять лет.

— А вдруг это один из их руководителей. Вожаки у них, возможно, помоложе.

— И большой это отряд?

— Человек тридцать пять — сорок. Работают только глубокой ночью, и поэтому увидеть их почти невозможно. Выстроившись в ряд, они метут улицы, распевая хором военные марши.

— Мрачные, должно быть, типы.

— Но мне не приходилось слышать жалоб, что их песни мешают спать по ночам. Может быть, ветер и шарканье метел заглушают пение?

Мы все, кроме женщины, сильно опьянели от пива.

13. Об «отряде повстанцев» писала даже местная газета

Об «отряде повстанцев» писала даже местная газета, так что в наших краях все о них знают. Вначале это было просто движение за сбор пустых банок, инициаторами которого выступили несколько стариков. Вскоре у них появились единомышленники, и движение стало расцениваться как стремление к возрождению общества, в котором стоило бы жить. В дальнейшем старики объединились в организацию, ввели специальную форму, даже придумали значок в виде двух скрещенных метел. И вот группа стариков (средний возраст — семьдесят пять), затянутых в темно-синюю форму, напоминающую военно-полевую, глубокой ночью, когда все люди спят, стала мести улицы — до самого рассвета. Они работают по ночам, скорее всего потому, что страдают бессонницей, ну и, кроме того, не хотят беспокоить горожан. Представляю себе, как, выстроившись в ряд и тихонько напевая старые военные марши, они медленно продвигаются вперед, размахивая в такт метлами, и их тень в свете фонарей выглядит огромной сороконожкой. Картина жутковатая. Кажется, эти военные марши обсуждались в муниципалитете. Но один из его членов всё уладил, заявив, что в песне «Сколько сотен ри[9] до родной страны...» говорится только о тоске солдат по родине и отождествление ее с военным маршем — выдумка Союза учителей. Еще «повстанцев» обвиняли в том, что они собирают деньги в районах, где ведут уборку. Но это было опровергнуто справедливым доводом: идет сбор пожертвований на сооружение дома для престарелых, который старики построят собственными руками, — обычная практика, отвечающая здоровым чувствам граждан, которые стремятся таким образом восполнить недостаток внимания к пожилым людям. А город Китахама благодаря «повстанцам» сияет чистотой. По его улицам можно даже ходить босиком, не запачкав ног. Кроме того, он выделяется еще и тем, что потребление синтетических моющих средств сведено здесь к минимуму. Городские власти даже приветствуют деятельность «отряда повстанцев».

— Мерзкие старики, психи чертовы. Сдвиг у них, это точно... — Продавец насекомых сполз с парапета и, облокотившись о стол, подпер рукой щеку. Глаза его, прикрытые очками, бегали из стороны в сторону. — Среди чистюль стóящих людей не бывает... Я так не люблю заниматься уборкой... Всё по полочкам, всё по порядку — провались оно пропадом.

— Верно, мне тоже эти «повстанцы» противны. В городе всё вычищают до блеска, а здесь подсматривают за каждым нашим шагом. — Зазывала натянул тетиву самострела и вложил стрелу. — Ума не приложу, куда подевался тот шпион? Там еще есть длинный каменный утес, похожий на платформу метро, который доходит до самой воды, шпион мог только броситься в канал, иначе бы ему не убежать.

— Может, переплыл. — Продавец насекомых, словно обессилев, опустился на пол. Этот маневр мне не понравился. Теперь ему ничего не стоило между ножками стола заглядывать под юбку женщины.

— Не смог бы. — Зазывала, будто тоже догадавшись о тайном умысле продавца, взял самострел на изготовку и положил палец на спусковой крючок. — Противоположная сторона канала — совершенно отвесная стена, доходящая до самого потолка.

— Перестань. — Продавец насекомых инстинктивно схватил «узи», прислоненный к парапету, и привстал, щелкнув затвором. — Не балуй с оружием!

Зазывала, не обращая на него никакого внимания, ухмыльнулся и спустил курок. Стрела царапнула пустую банку, в которую он опять целился, и с сухим треском отскочила от дальней стены.

— А сам? Не мальчишка ведь, а балуешься со своей игрушкой... Ты настоящий оружейный маньяк. Хоть игрушечным автоматом побаловаться — и то удовольствие, да?

Продавец насекомых беззвучно опустил автомат. Но снова залезть под стол не спешил. Женщина, хотевшая было что-то сказать, тоже примолкла. Теребя тетиву самострела, зазывала продолжал:

— Капитан, как вы думаете? Может, покурим и сходим еще раз к каналу?

— Нет, уже поздно, отложим до утра.

— Под землей нет ни дня, ни ночи. — Зазывала проглотил остатки лапши и приложился к четвертой банке пива. — А я, чем пьяней, тем ясней всё вижу, правда... Но закусывать пиво лапшой плохо для организма — неполное сгорание.

— Специально идти к ним незачем. — Продавец насекомых, взяв последнюю сардину за хвост, отправил ее в рот. — Если им нужно, сами сюда пожалуют.

— Ненавижу сидеть сложа руки. Старики явно считают каменоломню продолжением своей свалки. Вот увидите, вычистив все улицы, они и сюда доберутся.

— Нет, это запах не простого мусора... — Женщина все стояла на своем. — Это пахнет какими-то вредными веществами. Уничтожение промышленных отходов приносит немалые деньги, верно?

— Конечно, это просто сказка для дураков, будто старики убирают мусор только для того, чтобы построить дом для престарелых. — Зазывала и женщина одновременно потянули носом. — Послушайте, нам не понадобится сертификат на право выжить. Мы и так скоро будем наполовину покойниками, надышавшись этой отравы.

Улитка, пожелавшая спрятаться в гигантской раковине из сверхсплава, но вместо этого натянувшая на себя рваную проволочную сетку. Ощущение, будто перед глазами с треском лопнул воздушный шарик. Взор затуманивается. Кажется, брызнули слезы. Это случалось со мною и прежде. Такие же слезы я проливал, когда Тупой Кабан посадил меня на цепь в этой заброшенной каменоломне. Я как-то читал, что существует три типа слезных желез, и каждая функционирует с разной периодичностью. Сейчас, наверное, слезы шли из той, которая работает реже всего, и с трудом находили выход наружу.

— Я уверен, что этот тип пришел проверить, не умер ли Капитан. А сейчас, когда он сообщил, что здесь происходит, у них большое волнение. Мало того, что Капитан жив, теперь здесь поселились уже четверо.

Женщина удивленно посмотрела на меня:

— Что с вами? Вы плачете?

— Да нет... — Мне было стыдно вытереть слезы, и они бежали по щекам.

— У вас, Капитан, нет причин плакать. — Продавец насекомых плотно прикрыл глаза и навалился на стол, широко расставив локти.

— Существуют еще и слезы досады. — Зазывала подчеркивал каждое слово и при этом брызгал слюной. — Оттого, что Капитану приходится сидеть сложа руки и ждать, пока эти старики отойдут в мир иной.

— Вот у него и возникла необходимость заблокировать все проходы.

— Мера явно недостаточная. Вон как они суют нос в наши дела! Что мы, с какими-то жалкими старикашками-мусорщиками не справимся?!

— Нужно объявить, что эта территория принадлежит только нам, пусть уж старички не обижаются. — Продавец насекомых, точно раненый трепанг, медленно заполз на стол и уселся там. — Для них заброшенная каменоломня — просто свалка, а мы найдем для нее применение получше. Япония — страна маленькая и с каждым днем все сильнее испытывает недостаток свободного пространства.

— Вы что, хотите вывесить японский флаг с восходящим солнцем? — Женщина продолжала удивленно смотреть на мои слезы.

— А что? Давайте вывесим. — Зазывала заговорил как по писаному: — Даже в аду деньги заплатишь — в рай попадешь. Надо решать — отгородиться от них или, может, брать плату за аренду помещения.

Было похоже, что все члены экипажа, кроме меня, полны желания вступить в переговоры с «отрядом повстанцев». Да я и сам сомневался, что удастся до бесконечности сохранять нынешнее положение. Надо же, послать сюда наблюдателя — я испытал двойной удар: унизительно само по себе находиться под наблюдением, и к тому же, обнаружить шпиона удалось только благодаря зазывале. Теперь «повстанцы», поняв, что обнаружены, начнут вырабатывать ответные меры. Во всяком случае, если столкновение с ними неизбежно, надо воспользоваться тем, что у меня появилось сразу двое добровольных телохранителей.

Так или иначе, тонкому обонянию женщины надо было отдать должное.

— Сдаюсь, ты была права, — решился я. — Дело в том, что они собирают отработанный раствор шестивалентного хрома. В старину от шпионов требовалось острое обоняние. Даже в полной тьме они, подобно собакам (не самое удачное сравнение), должны были различать по запаху людей и предметы. Искусство шпионажа зависело от тренировки обоняния. Так вот, с твоим нюхом ты могла бы стать шпионом высокого класса.

На самом деле мои связи с «отрядом повстанцев» были гораздо теснее, чем предполагали продавец насекомых и зазывала. Первая наша сделка состоялась еще год назад, примерно в это же время. Она заключалась в незаконной ликвидации ядовитых отходов производства — женщина была абсолютно права (ошибалась она лишь в том, что инициатором выступили не «повстанцы», а я). Мерзкая работа — раз в неделю спускать в унитаз содержимое пяти пластмассовых контейнеров с отработанным раствором шестивалентного хрома, концентрация которого в пятьдесят восемь раз превышает норму. Была установлена весьма высокая плата — восемьдесят тысяч иен за контейнер. Четыреста тысяч в неделю, миллион шестьсот тысяч в месяц. Мне бы в жизни таких денег не заработать.

Разумеется, я не вступил в сделку непосредственно с «отрядом повстанцев». Между нами стоял заслуживающий доверия посредник. По вторникам, перед рассветом, он получал у «повстанцев» контейнеры, на небольшом грузовике привозил их сюда и оставлял на верхнем шоссе. Я забирал груз и всю остальную работу делал уже сам. С помощью блока опускал контейнеры на крышу разбитой «субару-360», которая маскирует вход в каменоломню, и с заднего сиденья через окно, в котором нет стекла, втаскивал внутрь. А оттуда на тачке перевозил на корабль. Работа тяжелая, но, если хочешь заработать, выбирать не приходится, к тому же я не мог допустить, чтобы кто-то еще узнал о существовании унитаза.

Перед тем как приступить к работе, пришлось провести необходимую подготовку. Я решил не успокаиваться до тех пор, пока не узнаю, куда поступает то, что сливается в унитаз. Здравый смысл подсказывал, что в море. Морское дно здесь продолжает рельеф суши, и отмель тянется довольно далеко, поэтому установить, где выход подземных вод, затруднительно. А ведь если взяться за это дело, думал я, придется заниматься незаконным сбросом отравляющих веществ. Поэтому прежде всего необходимо было выяснить, до каких пределов безопасно то, чем я собирался промышлять. Если волны будут выбрасывать на берег трупы собак и кошек или отравляющие вещества, это в конце концов привлечет внимание властей.

Я выбрал безветренный день и время, когда не было ни сильного прилива, ни отлива, и вылил в унитаз пятьсот граммов пищевого красителя. Потом занял позицию на пешеходном мостике, построенном на вершине холма Жаворонков, откуда открывался широкий обзор, и стал наблюдать, но на морской поверхности красного пятна нигде не появилось. И, уже приступив к работе, я ни разу не слыхал, чтобы где-то поблизости плавала дохлая рыба. Видимо, грунтовые воды, с которыми соединен сток унитаза, выходят из-под земли далеко в открытом море. Или, возможно, очищаются стремительным морским течением. Никто пока шума не поднял — значит, всё в порядке. И я мог спокойно продолжать свое дело. Какая разница — все равно приближается конец света...

Однако в начале этого месяца обстоятельства резко изменились. Однажды, вскоре после того как было объявлено, что сезон дождей кончился, я ждал на перекрестке, пока зажжется зеленый свет. Рядом оказался черный фургон, напоминающий не то полицейский автомобиль, не то агитмашину какой-то правой организации. На боку белой краской были изображены две скрещенные метлы. На концах бампера торчали флажки с той же эмблемой. Наверное, решил я, патрульная машина «отряда повстанцев», о которой мне уже приходилось слышать. О ней рассказывал посредник, но собственными глазами я увидел ее впервые. Особой радости я не испытал, но, поскольку «повстанцы», как-никак, были моими клиентами, смотрел на автомобиль с некоторым (хотя и нейтральным) интересом. Неожиданно мы встретились глазами с человеком, сидевшим рядом с водителем. Огромный мужчина, упиравшийся головой чуть ли не в потолок фургона, неотрывно смотрел в окно моего джипа. Меня обожгло, словно я схватил голыми руками кусок сухого льда. Большие темные очки и борода сильно изменили внешность, но зеленую охотничью шляпу ни с чем не спутаешь.

Мой родной отец — Тупой Кабан!

Последний раз мы виделись пять лет назад. И сейчас мне не доставило никакой радости узнать, что он еще жив (хотя и похож на жалкого нищего или на человека, страдающего размягчением мозга). Точно желток в яйце, он удобно устроился в патрульной машине «отряда повстанцев», самых выгодных моих клиентов. Нас разделяло меньше двух метров, и я мог ясно различить эмблему на левом рукаве его темно-синей форменной тужурки. И три вышитых золотых уголка. Судя по знакам различия, обычным для любой организации, золото означало, что он находится в ранге генерала, а три уголка свидетельствовали о самом высоком положении. То есть, он был либо полным генералом, либо маршалом, а может быть, даже главнокомандующим. Я знать не знал, на кого работаю, и теперь подумал: нечего сказать, хорошего партнера нашел я для заключения сделки. Меня словно паралич разбил, и еще долго после того, как зажегся зеленый свет, я не мог заставить себя нажать на педаль.

Реакция последовала немедленно. Со следующей же недели я лишился работы. Сначала я заподозрил в этом посредника. Он был сыном владельца кондитерской «Сэнгокуя», находившейся в нашем квартале, и носил ту же фамилию — Сэнгоку. Если бы не он, откуда бы Тупой Кабан узнал, что я как-то связан с ликвидацией шестивалентного хрома. Скорее всего, Тупой Кабан, обожающий бравировать своими пороками (издеваясь над собой, он получает мазохистское удовлетворение), просто сказал попутчикам-»повстанцам», что повстречался на перекрестке со своим сыном. А находившийся с ним в машине Сэнгоку, чтобы придать себе веса, похвастался, что знает человека, о котором идет речь, — мол, это как раз тот, кому поручена незаконная ликвидация отходов. Тупой Кабан, естественно, тут же решил прекратить поставку контейнеров. Пытается взять меня измором, лишив средств к существованию. И вынудить сдать свои позиции, чтобы самому без боя занять их, — такую он, скорее всего, задумал операцию. Ведь это он приковал меня когда-то к унитазу, и ему были прекрасно известны его возможности.

Разумеется, Сэнгоку решительно отверг мои подозрения. Начать с того, что он получал от меня двадцать процентов комиссионных за посредничество и пострадал от разрыва сделки не меньше, чем я. Может быть, он и прав. Какие бы выгодные условия ни сулили ему «повстанцы», найти столь же безопасное место для сброса шестивалентного хрома он все равно не сможет, значит, перестроиться ему не так просто. Так или иначе, «повстанцы» будут вынуждены снова начать переговоры о возобновлении поставок, и я утвердился в решимости не поддаваться, выдержать осаду, сколько бы она ни продолжалась. Мне кажется, именно с этого времени я стал ощущать, что на корабле завелись «крысы».

— Я бы никогда не доверилась такому человеку, как Сэнгоку. — Женщина, рисуя пальцем круги на подлокотнике дивана, изменила положение ног, еще больше оголив колени. Податливые, нежные колени.

— Согласен. — В углах рта зазывалы пузырилась слюна. — Может быть, Сэнгоку и был тем типом, которого мне не удалось схватить.

— Наверное, хотел выведать мои планы.

— Последняя на сегодня. — Продавец насекомых, точно священнодействуя, прикурил сигарету.

Не могу сказать, что я полностью доверял Сэнгоку. Он и иероглифы для фамилии выбрал позначительней[10], чтобы скрыть свое низкое происхождение (хотя, возможно, его предки и в самом деле писали ее именно так), а был-то он всего лишь сыном владельца лавчонки сладостей у городского шоссе, который однажды ночью исчез неведомо куда. Сэнгоку года на четыре моложе меня. Лавчонка крохотная, с облупившейся вывеской и стеклянной раздвижной дверью. Он жил вместе с матерью, очень набожной, которая часто отлучалась из дому, и ему приходилось самому торговать конфетами, печеньем, молоком, сдобными булочками, не проданными в других, более крупных магазинах. Исключение составлял лишь сладкий картофель, который они приготовляли сами. Не жалели масла, использовали лучшие сорта батата, и лавка всегда утопала в специфическом сладковатом запахе. В пристанционных кафе и закусочных этот батат пользовался огромным спросом. Бежавший из дому отец Сэнгоку раньше работал на какой-то кондитерской фабрике и, видимо, был большим специалистом по сладкому картофелю. Это моя любимая еда, к тому же готовая к употреблению, — вот у меня и вошло в привычку каждое утро покупать свежеприготовленный сладкий картофель. Кроме того, по дороге к «Сэнгокуя» и обратно я обычно не встречал ни одного человека, если только не ехал автобусом.

Однажды, примерно через полгода, когда я уже стал постоянным клиентом этой кондитерской, за прилавком, к моему удивлению, оказалась не хозяйка, а молодой Сэнгоку. Раньше я не раз наблюдал, как он чем-то занимается в глубине лавки, но в тот день впервые услышал его голос:

— Инокути-сан... я не ошибся?

— Ошиблись, так называется рыбачий домик там, на берегу. А меня зовите Кротом. Меня так прозвали, когда я работал фотографом. Я ведь похож на крота, не правда ли?

— Нет, у крота длинная шерсть... Знаете, если вы будете питаться одним сладким картофелем, это может плохо отразиться на вашем здоровье.

— Почему же, идеальная пища: много витамина С и клетчатки. Плохо будет только в том случае, если вы цену на него поднимете.

— Цена, к сожалению, будет повышаться — и батат, и масло обходятся всё дороже. А в давние времена это была еда простого народа.

— Кто ваша матушка?

— Она очень занята, без конца произносит проповеди. В своей религиозной общине она достигла уже высокого положения... Мне, честно говоря, от этого мало радости. Приходится все делать самому, начиная с покупки батата и топки очага и кончая торговлей.

— Религиозная община, говорите? А какая?

— Как, неужели вы ни разу не получали приглашения вступить в нее?.. Не получали?.. Наверное, вас считают человеком, абсолютно безразличным к вере.

Мы вздохнули одновременно. И почувствовали, что нас объединяет общая тайна. Заводить с ним дружбу у меня особого желания не было, но возникло чувство близости. Укладывая картофелины в картонную коробку и рассчитываясь со мной, он болтал без умолку, но это не раздражало меня, наверное, потому, что манера говорить у него была спокойная и мягкая. Он не задал мне ни одного вопроса о том, как и где я живу (хотя слухи до него, безусловно, доходили), даже попытки такой не делал — как мне казалось, он сам был не прочь со мной подружиться.

— Вам, видимо, известно, что мой отец сбежал из дому? Готовить сладкий картофель — такое нудное дело. Нудное и к тому же хлопотное, вертишься как белка в колесе. Нудность и хлопотность, казалось бы, вещи несовместимые. От такой жизни человек превращается в импотента. Матушка, бывало, стаскивала с отца трусы и пыталась оживить нечто жалкое и сморщенное, даже молилась. Попробуй зажарь сто порций картофеля ежедневно — поневоле станешь импотентом. Я категорически заявил, что никогда не буду этим заниматься, а теперь вот мучаюсь. Возможно, нам с отцом недостает решительности. Таким слабакам, как мы, удача просто не к лицу. Вроде как корове седло. Года три назад один знакомый отца, букмекер на велогонках, простудился и попросил подменить его. Предсказывать наобум, кто выиграет, — дело нехитрое и никаких особых знаний не требует. Поэтому предсказания, как правило, не сбываются, но нужно, чтобы, даже не сбываясь, они сохраняли некую достоверность. К счастью или несчастью, отец в течение трех дней только и делал, что предсказывал крупные выигрыши. Началось нечто вроде эпидемии — покупатели хлынули потоком за билетами. Человек рассудительный умчался бы на всех парусах, чтобы и след его простыл, а отец, одержимый единственной мыслью быть подальше от «нудных хлопот», и вправду поверил, что обладает даром предвидения. Он продавал билеты в течение трех дней, пока не начались соревнования. О результатах лучше не вспоминать. Букмекер заставил его полностью вернуть деньги всем, кто купил билеты, а когда выяснилось, что расплатиться он не в силах, отлупил как следует. Избитый, с окровавленным лицом, отец куда-то скрылся. Я тогда подумал, что наша фамилия, Сэнгоку, действительно древняя. Многим поколениям надо было потрудиться, чтобы создать таких выродков, как мы. Впрочем, для отца та история обернулась фантастическим счастьем. Избавившись от приготовления сладкого картофеля, он, наверное, излечился и от импотенции.

— Ты, значит, тоже импотент?

— Имею к этому предрасположение.

— Я мог бы помочь излечиться, пока все не отсохло от молитв твоей матушки.

— Бесполезно.

— Не понимаю, так легко отказаться, даже не попытавшись. Попробуй хотя бы помогать мне в работе. Она, конечно, не так щекочет нервы, как букмекерство на велогонках, но может дать тебе прекрасный шанс пошевелить мозгами над своей родословной.

— Все равно ничего не выйдет, я же говорил: торговать сладким картофелем — занятие смертельно нудное и смертельно хлопотное. Во-первых, не хватает времени, да и матушка не согласится. А когда она станет руководительницей своей общины, придется вносить туда еще больше денег.

— Но если будешь хорошо зарабатывать, этот вопрос решится сам собой.

— Боюсь, боюсь поддаться сладким речам и совершить ту же ошибку, что и отец.

— Поддаться или не поддаться — решать тебе, я хочу лишь объяснить, в чем будет заключаться работа. Условия задачи: существует некое потайное отверстие, куда без всякого разрешения можно свободно сбрасывать все что угодно. Ты должен придумать, как его использовать повыгодней...

Мне не пришлось ждать и трех дней. Сэнгоку, как школьник, с головой погрузившийся в компьютерную игру, стал изыскивать способы использования бездонной ямы. Внешне мы совершенно не похожи друг на друга — ну точно свинья и крыса, — но на самом деле у нас много общего. В наших жилах течет дурная кровь никчемных отцов, и мы оба склонны увлекаться самыми странными идеями. Так он пришел к своей, можно сказать, грандиозной идее «бездонной ямы». Я думаю, ему пригодился опыт, который он приобрел несколько лет назад, когда купил участок земли на побережье и открыл там гостиницу «Домик у моря». Вам известно, во что нужно вложить больше всего денег, когда начинаешь такое дело? Застилать пол настоящими татами[11] или сойдет и виниловое покрытие, сколько понадобится душевых кабин, сколько литров горячей воды нужно подавать в минуту, какой она должна быть температуры, сколько кубиков льда должно быть в каждом номере, какое количество арбузов следует закупать?.. Оказывается, все это не имеет никакого значения. Постояльцы — народ ушлый, они выбирают гостиницу по запаху. Следовательно, главная проблема — сколько денег вложить в туалеты. Перво-наперво — чистота. И здесь мало установить сливные бачки. Решающим фактором является вместимость выгребной ямы. И если не осознавать этого в полной мере, если вложить все деньги в роскошную обстановку и всякие штучки, служащие для привлечения публики, постояльцы все равно сбегут, когда гостиницу окутает запах аммиака, — тем и закончится вся затея. Помните главу из учебника по истории Японии «Перенос столицы»? В древности в Японии существовал обычай через определенное время переносить столицу на новое место. Я думаю, причина была та же, которая привела к провалу с «Домиком у моря». Концентрация населения повышает коэффициент использования полезного пространства, и, таким образом, жить становится в некотором роде удобнее. Чем больше людей собирается в одном месте, тем больше собирается в нем предметов; чем больше предметов собирается в одном месте, тем больше собирается в нем людей. И возникает проблема ликвидации отбросов. Испражнения, мусор, ну и трупы. Когда я со своим классом ездил на экскурсию в Киото, слушая объяснение какой-то старинной песни, я был потрясен, узнав, что в ней говорилось, будто люди того времени — забыл, правда, какого — изнемогали от вони, когда ветер дул в определенном направлении. Вы ведь знаете, тогда еще не существовало обычая кремировать покойников — их отвозили недалеко, например, в ближайшую бамбуковую рощу прямо за городской чертой, и оставляли там. Почему-то именно в бамбуковую рощу. Может быть, поэтому Киото славится съедобными побегами молодого бамбука? В конце концов, столицу пришлось перенести. Люди отступили перед отбросами. И отбросы победили людей. Можно нередко услышать о том, как в разных странах умирают города. Они построены из камня, перенести их в другое место невозможно, и города умирают, заваленные экскрементами и трупами, пораженные эпидемиями. Деревянные постройки недолговечны, но зато они намного гигиеничнее. Если стремиться к тому, чтобы избежать переноса столиц и умирания городов, планирование нужно начинать со строительства огромных ям. Идеальная мусорная свалка — пуповина города будущего.

В качестве конкретного претворения в жизнь идеи «бездонной ямы» Сэнгоку придумал ликвидацию зародышей, поступающих из больниц после абортов. Выдумка была странной, но работа закипела. Раньше люди, промышлявшие этим бизнесом, тайно подмешивали зародышей в свежие рыбьи потроха и другие отбросы рыбных рынков, но для них самих эта работа была малопривлекательной, и они охотно от нее отступились.

Мы сразу же учредили КУОО (это сокращение расшифровывалось так: «Компания по уничтожению особых отходов»).

— Как мы назовем главу компании? Можно президент, можно управляющий, можно директор. Выбери сам, — предложил я.

— А кем будете вы? Председателем правления?

— Нет, всего лишь ответственным за яму.

— В таком случае, я — директор. У нас не будет ни президента, ни вице-президента... так демократичнее. А кто войдет в число членов правления?

— Сейчас их всего двое.

— Ну что ж, это еще лучше. Делиться ни с кем не придется.

— К тому же, чем меньше кранов, тем меньше воды вытекает.

— Совершенно верно.

— Мне бы хотелось, чтобы некоторое время кран был лишь один. Не подумай, что ты не внушаешь мне доверия. Но я считаю, тебе самому выгоднее ничего не знать о яме. Когда не знаешь, то и признаваться не в чем. Ты уж не обижайся.

— Ладно. Если засыплемся, того, кто ничего не знал, и накажут не так строго.

Идея с выкидышами была блестящей и оригинальной, но вскоре после того, как мы открыли дело, Сэнгоку при добывании заказов пришлось столкнуться с немалыми трудностями. Бросовые вещи имеют бросовую цену, если только речь не идет о трупах и вредных промышленных отходах. Наконец, через три месяца начались переговоры о шестивалентном хроме. Работа эта сразу же приняла регулярный характер и стала главным источником наших доходов. Мать, полностью посвятившую себя религиозной общине, Сэнгоку удавалось обманывать, снабжая ее деньгами на мелкие расходы. Свою лавку он фактически прикрыл. Только иногда вспоминал о своей гордости — сладком картофеле и ради удовольствия готовил его мне.

С тех пор минул год. До того как я встретился на перекрестке с Тупым Кабаном, все шло как по маслу. Наше сотрудничество с Сэнгоку тоже было надежным и дружеским. Раз в неделю, в четыре часа утра, мы встречались у табачного магазина, и он передавал мне контейнеры с шестивалентным хромом, а в свободное время я заходил к нему в лавку, на которой уже не красовалось прежней вывески, и мы, сидя в задней комнате, пили кофе, разговаривали, обменивались журналами, иногда играли в шахматы. Бывало, даже выпивали «за яму». Сэнгоку часто говорил, что никогда еще не был так счастлив. И испытывал легкую грусть лишь оттого, что избавился от импотенции — она действовала возбуждающе, как дорогое косметическое мыло на кожу лица, смеялся он. У него оставалось слишком много свободного времени, и я часто прибегал к его помощи и в других делах, помимо работы в КУОО. Например, когда нужно было закупить и привезти материалы, необходимые для строительства ковчега: оборудование для вентиляционной системы, сырье для изготовления взрывчатки. Сейчас я думаю, что должен был с самого начала посвятить Сэнгоку во всё. Нельзя сказать, что я ему не доверял. Во всяком случае, я собирался вручить ему «сертификат на право выжить». И откладывал со дня на день только из-за свойственной мне нерешительности. Его, конечно, одолевали подозрения. Но он за все время не осмелился задать мне ни одного вопроса, скорее всего потому, что был опытен не по годам и прекрасно понимал меня. Его любимой присказкой было: «Что может быть лучше доброго согласия».

— Вы хотите сказать, что мы опередили Сэнгоку-сан и пролезли на корабль раньше него? Знай он об этом, разозлился бы, наверное. — Зазывала опрокинул банку и стал высасывать остатки пены.

— Потому-то я и испытываю угрызения совести. Мне следует сообщить своему директору о новых компаньонах, которые ничего не вложили в наше дело, и получить его одобрение.

— Что-то я не склонна доверять какому-то там Сэнгоку. — Женщина откинулась на спинку дивана и одернула юбку. Но лишенная эластичности искусственная кожа еще явственней стала облегать ее бедра.

— Не припомните, Капитан, когда вы впервые почувствовали, что сюда кто-то пробрался, — до встречи с Тупым Кабаном или после? — не отставал зазывала, сдерживая зевоту.

— Не помню.

— Но это же самое главное. Нужно знать, до какой степени следует доверять вашему директору.

— Почему?

— Что-то этот ваш Сэнгоку чересчур уж деликатен, а? — Женщина насмешливо улыбнулась, как бы заранее затыкая мне рот. — А может, он с самого начала был в сговоре с «повстанцами»?

Такая проблема действительно существовала. Я бы солгал, если бы стал утверждать, что меня совсем не волновало, с каких пор Сэнгоку узнал о связи Тупого Кабана с «отрядом повстанцев». Ему, разумеется, было известно, что шестивалентный хром поставляет «отряд повстанцев». Было ему известно и то, что Тупой Кабан — мой отец. И зная, что Тупой Кабан — руководитель «отряда повстанцев», он ни разу мне и словом об этом не обмолвился — здесь чувствовался какой-то умысел. Может быть, Сэнгоку желал приберечь такой козырь до тех пор, пока я не посвящу его во все тайны заброшенной каменоломни?

Продавец насекомых с грохотом сполз со стола и плюхнулся на пол, и, хотя его узкие глазки были полуоткрыты, по тому, как голова упала на грудь, было ясно, что он спит глубоким сном. Он снова оказался на своем прежнем месте, откуда мог заглядывать под юбку женщины, да только теперь это было ни к чему. Хорошо бы и зазывала заснул. Он осушил, ни много ни мало, целых пять банок пива.

— Давайте укладываться спать, — предложил я.

— Нет, сейчас не до этого. — Открывая новую банку, зазывала заглянул под стол.

— Правильно. Как вы думаете, который час? Еще только пять минут девятого. — Женщина, прижавшись щекой к дивану, тоже заглянула под стол.

Над столом теперь никто не возвышался, и, глядя прямо перед собой, я вдруг обнаружил, что остался как бы в одиночестве. В наступившей тишине меня охватило беспокойство.

— Мы — полуночники, — сказал зазывала. — Ну что, пошли?

— Куда?

— Как куда, обследовать штольню. — Зазывала по-прежнему заглядывал под стол. — Что это за мешок рядом с ящиком из пенопласта? Может быть, спальный?

— Может быть. Если на нем синие и красные полосы...

— Весь в пыли.

— Он из дакрона. Не та дешевка, которую продают в здешних спортивных магазинах.

— Почему не та? — спросила женщина.

— Пыль в такой не проникает. Тройной слой нейлона и пластика хорошо пружинит — в нем можно спать хоть на камнях, хоть на песке, и будет так же удобно, как на гостиничной кровати.

Зазывала повесил на руку самострел, засунул за пояс оставшиеся стрелы и встал. Обойдя стол, он вытащил спальный мешок и через парапет сбросил его вниз. Потом стал грубо трясти за плечо спавшего под столом продавца насекомых:

— Комоя-сан, пошли вниз, вы же не ребенок. Вставайте.

— Куда вы торопитесь, не делайте глупостей, — сказал я. — Подождем, пока Комоя-сан проспится. Сейчас все равно ничего не выйдет.

— Будет хуже, если мы дадим противнику время опомниться. Лучшая оборона — это наступление, так было испокон веку. Непреклонная решимость — основное оружие политика. Главное в драке — нанести удар первым и этим сломить дух противника. Если позволить такому человеку, как Сэнгоку, делать все, что ему заблагорассудится, ничего хорошего из этого не выйдет.

— Но нет ведь никаких доказательств, что Сэнгоку совершил предательство, существуют лишь косвенные улики...

— Чтобы проверить это, надо пойти туда и всё выяснить.

— Что-то вы больно агрессивны.

— Просто я, когда выпью, соображаю лучше. И потом, чего нам бояться-то?

— Ладно. Попробую с ним связаться. В лавке у него установлена портативная рация. Если отзовется, это будет доказательством его алиби. И твое обвинение, что он сейчас у «повстанцев», окажется безосновательным.

— Я не считаю Сэнгоку нашим главным противником. Он просто один из подозреваемых. Давайте свяжемся с ним, раз вам хочется. Если он окажется на месте, мы, возможно, сможем получить новую информацию, а если нет, подозрения подтвердятся, и колебаниям Капитана придет конец.

— Попробую, однако... все равно он не такой подлец, как тебе кажется...

Рация в третьем шкафу. Номер кодового замка запомнить легко: три... три... три. Набрав номер, я включил рацию.

«Проверка канала, проверка канала, кто на связи?»

Ответа нет.

«Вызываю. Алло, алло, говорит Крот, говорит Крот, прошу ответить».

Ответа нет.

«Вызываю. Алло, алло, говорит Крот, говорит Крот, прошу ответить».

Ответа нет.

«Вызываю. Алло, алло, говорит Крот, говорит Крот, прошу ответить».

Ответа нет.

— Ну вот, все ясно, — зазывала хлопнул в ладоши. — Хватит, Капитан. Возьмете с собой фотоаппарат? Это же ваша главная профессия. Если удастся сделать снимок, у нас будет прекрасная улика. Комоя-сан, вставайте и вы. Мы торопимся, я помогу вам спуститься вниз.

Зазывала еще раз изо всех сил потряс продавца насекомых за плечо, тот наконец окончательно проснулся и встал. В руках у него был «узи».

— По-моему, вы обмочились...

Продавец насекомых навалился на зазывалу, у того подогнулись колени. Продавец был выше зазывалы сантиметров на десять и намного тяжелее. Он чуть не упал, еле успел опереться на мою голову. Проходя сзади, едва не опрокинул стул. Пахло от него отвратительно. Угрожающий какой-то запах, да и вне зависимости от запаха я не способен испытывать симпатию к людям крупного телосложения (думаю, из-за ассоциации с Тупым Кабаном). Продавца насекомых бросало из стороны в сторону, зазывала удерживал его за пояс. Нестройно грохоча, они спустились по лестнице.

— А что мне делать? — Женщина, свернувшись калачиком на диване, смотрела на меня сникнув, точно из нее выпустили воздух.

— Плавать умеешь? Думаю, придется окунуться.

— Не умею. И, в отличие от него, по части пива слаба...

— Ну что ж, ничего не поделаешь, женщина всегда обуза.

Проходя мимо, я слегка шлепнул ее по заду. Женщина, не меняя выражения лица, вздохнула:

— Не нужно. Если не станете скрывать своих чувств...

— Неужели они так заметны?

— Вы похожи на собачонку, ждущую ласки.

— Правда?

— Мне кажется, он хочет начать новую жизнь. А жить ему, не забывайте, осталось всего полгода.

Снизу слышался спор. Пронзительные голоса перемежались смехом. В сочетании с шумом спускаемой воды это напоминало звуки ночного метро.

— В сущности, он человек неплохой, хотя по внешности и не скажешь.

— Характер у него сложный. Это только перед другими он выставляется простачком.

— Тебя он не поколачивает?

Женщина лишь дотронулась рукой до того места, по которому я только что шлепнул ее, и промолчала. Снизу, из трюма, донесся требовательный голос зазывалы:

— Капитан, пошли!

14. С самострелом в руках зазывала пошел первым

С заряженным самострелом в руках зазывала пошел первым, за ним я, зажав в руке гранату со слезоточивым газом. Мы протопали по стальной пластине выключенной ловушки, пересекли машинный трюм, в котором гулко разносились наши шаги. Я по привычке старался не шуметь, а зазывала, думая лишь о том, чтобы выиграть время, шел быстро. Наш топот отдавался эхом. Сливаясь, шаги напоминали ритм падающего дождя.

— Зря мы так грохочем. Вдруг беглец вернулся и затаился тут где-нибудь, — сказал я.

— Ничего. Если противник не собирается нападать, безопаснее приближаться к нему быстро и решительно, будь это хоть дикий зверь.

Взобравшись по подъемнику машинного трюма, я совсем выдохся и, прислонившись к стене, с трудом переводил дыхание. Зазывала, посмотрев на часы, стал меня торопить. Пройдя несколько метров, мы оказались в штольне сравнительно небольшого размера (хотя на самом деле она была величиной со школьный актовый зал). Свет, падавший из машинного трюма, создавал эффект скрытого освещения, отчего стены выглядели обитыми мягким бархатом. В будущем я собирался установить здесь перископ, чтобы наблюдать за тем, что происходит наверху. А пока, поскольку в этой штольне хорошо поглощается звук, я использовал ее как полигон для испытаний оружия и боеприпасов.

— Ну и высотища, наверное почти до самой поверхности доходит. — Зазывала включил лампу — он дышал спокойно. Его организм, похоже, моментально перерабатывает пиво в воду, просто бычье сердце. Даже не верится, что ему осталось жить всего полгода.

— Не до самой. Одной только скальной породы должны были оставить не менее четырех метров — таков порядок подземных разработок.

— Здесь вонь сильнее.

Кроме штрека, по которому мы сюда проникли, стену с противоположной стороны прорезали до самого потолка еще два прохода. Зазывала, кажется, собирался направиться к правому из них.

— Ты ходил туда и не встретил там никаких препятствий? — спросил я.

— Да нет... а что?

— Там тоже есть ловушка.

Если в каменоломню проникнет враг, ему обязательно придется воспользоваться этим ходом, поэтому пришлось установить здесь мощное устройство, не останавливаясь перед довольно обременительной необходимостью раз в месяц менять батареи. Это был аэрозольный баллон, наполненный средством против тараканов, который приводился в действие фотоэлементом.

— Не заметил никакого устройства. — Перед входом зазывала остановился. — Мне кажется, что с этим вашим приспособлением случилось то же, что со стальной пружиной... Вот посмотрите.

Зазывала прав. Здесь тоже предохранителя даже не касались — ловушка выведена из строя гораздо более хитроумным способом. Подвижные части баллона покрыты специальным отвердевающим составом. Сделано это очень умело, сразу даже невозможно заметить. Легко же им удалось обнаружить уязвимые места в системе защиты. Неужели они давно следили за моими действиями? Видимо, Сэнгоку было достаточно одного взгляда на список предметов, которые я поручал ему купить, чтобы догадаться об их назначении.

— Может быть, и остальные устройства выведены из строя?

— Всё может быть. — Зазывала, освещая дорогу лампой, снова двинулся вперед. — Но в таком случае нас должно беспокоить не то, что кто-то отсюда убежит, а наоборот — что сюда могут проникнуть. Да, то, что мы теперь вчетвером, не так уж плохо, уверен в этом.

В нескольких метрах впереди потолок штрека круто шел вверх. Слева находилась отлогая лестница, которая заканчивалась множеством беспорядочно расположенных небольших помещений, напоминавших жилища пещерного человека. Видимо, здесь производили разведочные работы и, не получая нужных результатов, отказывались от дальнейшей разработки.

— Если убрать с пола обломки камня, здесь можно создать целый жилой квартал из однокомнатных квартир, — сказал я.

— Здорово. — Зазывала, повернувшись ко мне, засмеялся. — А если еще вставить решетки, в самый раз были бы изоляторы для буйнопомешанных.

— Я все думаю...

— О чем? — Он стал спускаться по лестнице.

— С самого начала нам следовало поговорить откровенно. Цель, для которой будет использована эта заброшенная каменоломня, уже давным-давно определена. «Сертификат на право выжить»... После чего выжить?.. Одним словом, если разразится ядерная война, каменоломня станет убежищем...

— Чудной вы человек. — Зазывала, не замедляя шага, обернулся ко мне. На секунду его лампа ослепила меня.

— Беда уже у самого порога. А все живут себе как ни в чем не бывало...

— Не нужно ничего объяснять, и так все понятно. «Сертификат на право выжить», «качества, необходимые, чтобы попасть на корабль», воздухоочистительные фильтры, которые работают на электроэнергии, вырабатываемой мускульными усилиями, — чем иным может быть каменоломня, если не убежищем?

— Так вы обо всем догадались?

— Естественно... Чудной человек, ей-богу.

— Тогда зачем было предлагать превратить корабль в овощехранилище или гостиницу для беглых преступников?

— Вы же не станете отрицать, Капитан, что тоже занимаетесь побочной работой? Ликвидировали зародыши, а теперь незаконно спускаете в унитаз шестивалентный хром...

— Это другое дело. Что касается меня, то в случае необходимости я могу выйти из игры в любое время, и это никак не повлияет на жизнь корабля. Беглые же преступники или сумасшедшие — люди, от этого никуда не уйдешь. И если они окажутся на корабле, избавиться от них будет не так-то просто.

— Так же, как и от нас. — Зазывала нервно проглотил слюну. — Я все же спрошу. Кого вы, Капитан, хотели бы взять на корабль? Я слышал, будто вам нужны только те люди, которые «заслуживают доверия», но что за интерес собирать такую публику? Начать с того, что сам Капитан тоже темная лошадка. Кого бы вы из себя ни корчили.

— Я никого из себя и не корчу. Просто хочу, чтобы в случае возникновения критической ситуации корабль превратился в банк генов. В этом я вижу свою миссию.

— Ладно, но учтите: пока девочка не покинет корабль, я тоже остаюсь здесь.

Вот и третья из больших штолен. Она не прямоугольная, форма ее довольно причудлива. Примерный план выглядел бы так: вдоль линии, идущей из угла в угол огромного короба, сверху и снизу громоздились маленькие коробки, углы которых поддерживались опорами. Зал подавлял своей величественностью, наводившей на мысль о древнем святилище. Точнее говоря, святилище должно было бы создавать именно такое ощущение. Зазывала заговорил шепотом:

— Честно говоря, я могу сообщить это только вам... девочка серьезно больна.

— Больна? Что с ней?

— Рак. Поражен спинной мозг. Врач предупредил — ей осталось жить не больше полугода.

Я с трудом сдержал смех. Кто из них врет? Скорее всего, оба. Желая половить форель на живца, они, не договорившись заранее, забросили свои удочки одновременно. Но не исключено, хоть и маловероятно, что они оба говорят правду. Можно, например, предположить, что они случайно познакомились в приемной больницы... Это возможно. Но спросить его я не решался. Если каждый из них, не зная, что и сам болен, поддерживает другого... Нет, было бы непростительной жестокостью отнять у них «сертификаты на право выжить».

Прямо перед нами, в метре друг от друга, в ряд расположены три входа в штреки. Правый, где были проложены рельсы, шел под уклон, центральный сразу же кончался тупиком, а левый плавно поднимался вверх — сбоку были выдолблены ступени. Зазывала наклонил голову.

— Вот чуднó, не вспомню, по какому же я шел?..

— Если добрался до канала — по левому.

— Не обратил внимания. Мне казалось, все три идут параллельно... Наверное, потому, что тогда я совсем голову потерял... Где-то здесь я его, сволочугу, уже было совсем догнал.

— Правый тоже кончается тупиком — там был обвал.

— Все-то вы знаете.

— У меня ежедневный урок. Утренняя зарядка, а потом не менее двух часов топографические съемки. Я еще не пропустил ни одного дня.

Дорога стала ровной, а потом вдруг резко пошла вниз. Мы решили спускаться по лестнице. Подул ветер — видимо, из-за перепада температур. Пахнýло водой и водорослями, чувствовался и еще какой-то острый, металлический запах.

— Вода из того канала, внизу, попадает в море, да?

— Частично, думаю, питает источник в храме наверху. А над тем местом, где канал выпрямляется, находится несколько закусочных, где кормят лапшой и форелью...

— Спуск в унитаз шестивалентного хрома не повлиял еще на эту воду?

— Пока не слышно.

— Вы мне потом покажете свой топографический план. У вас ведь он есть?

— Краткая схема висит в зале заседаний (я еще не решался назвать это помещение оперативным штабом).

— Вы же делали промеры. Записи результатов у вас тоже есть?

Еще бы им не быть. Записи есть, причем довольно подробные. Шестнадцать листов планиметрических проекций, на съемки которых ушло полгода. А вот стереоскопические проекции у меня почему-то не получились. Когда я пытался представить себе проекцию в перспективе, в голове у меня начинались оползни да обвалы. Не все ладно было и с техникой топографических съемок, и с моими чертежными способностями. Но были, я думаю, и другие серьезные причины, по которым никак не удавалось сделать объемную схему, в первую очередь — беспорядочная разработка каменоломни. Здесь нет ни одной прямой линии, ни одного прямого угла. Расхождения и нелепости нагромождаются одна на другую, точно на картинке-загадке, — в какой-то момент штольня, идущая в юго-западном направлении, поворачивает на юго-восток, другая, куда нужно спускаться по лестнице, вдруг начинает подниматься вверх. Но все равно, объяснять мои огрехи одной лишь бесплановостью и ошибками в прокладке штолен было бы неверно. Четверо конкурировавших предпринимателей, игнорируя существовавшее между ними соглашение, вгрызлись в одну и ту же гору и рыли четыре разные штольни. Предприниматель A. пролезал под брюхом предпринимателя B. и блокировал все проходы, предприниматель B. обгонял предпринимателя C. и не давал ему двигаться вперед, предприниматель C. копал яму для предпринимателя D., предприниматель D. залезал в самое нутро предпринимателя A. Что ни день, случались обвалы, кровавые столкновения, но все оставалось шито-крыто.

— Я сейчас как раз изготовляю измерительный прибор новой конструкции. Он будет соединять в себе термометр, гидрометр и ветромер, с его помощью я надеюсь получить нечто вроде изобар на карте прогноза погоды и горизонталей на топографическом плане...

— Значит, он никуда не годится?

— Что?

— Топографический план. Ну что вы колеблетесь? Думаете, если покажете, это вам повредит?

— Если ты его и увидишь, это тебе ничего не даст.

— Даст или не даст — решать мне.

Не нравился мне его тон. Он говорил со мной так, словно предъявлял претензии по поводу того, что у него болит кулак, которым он избил меня.

— О-о, вода шумит.

— Да, уже близко.

Начался спуск, ноги заскользили. Стены стали шершавыми. Повсюду валялись осколки камней. Я без всякого умысла обернулся и направил свет карманного фонаря в то место, где рельеф начал меняться. Вместе с рельефом изменился и цвет камней. Породы шли пластами, переходя от густо-зеленого до цвета сухой полыни. Вдоль полос там и сям виднелись углубления. Шероховатость сменялась выбоинами. Второе углубление сверху... На первый взгляд оно ничем не отличалось от остальных, но для меня эта выбоина имела особый смысл — в ней заложена взрывчатка. В критическую минуту динамит может быть взорван простым нажатием кнопки. И тогда каменоломня разделится надвое — на внутреннюю часть корабля и внешнюю. Одновременно и план всего, что находится за пределами этой штольни, утратит смысл. Стоит мне вернуться на несколько шагов и нажать на выключатель, и зазывала окажется запертым в этом несуществующем пространстве — ни вперед, ни назад ему уже хода не будет.

Он слишком самонадеян, если рассчитывает, воспользовавшись одним лишь планом, захватить корабль. Явно меня недооценивает. Взрывчатка заложена не только здесь, но и по всему кораблю, в девяти местах. Провода, ведущие к детонаторам, сходятся в определенном месте, и достаточно одного движения, чтобы все заряды взорвались (для страховки система продублирована). Выключатель присоединен к тому же инфракрасному датчику, который используется для освещения капитанской каюты. Только провести взрыв с помощью панели дистанционного управления, которая всегда при мне, сложнее, чем просто включить свет. Взрыв должен послужить сигналом к отплытию ковчега. Корабль завибрирует, в мгновение ока отгородится от внешнего мира, и раздастся сигнал: «По местам!» И в ковчеге сконцентрируется весь мир.

Вначале я долго колебался, в каких местах лучше всего заложить взрывчатку. Дело в том, что тоннаж корабля представлялся мне неограниченным. Когда восемь лет назад добычу камня прекратили, в соответствии с правилами все входы в штреки были плотно замурованы, и муниципалитет официально объявил, что в каменоломню попасть невозможно. Действительно, за исключением входа у мандариновой рощи и штрека, ведущего из котельной здания муниципалитета, проникнуть в каменоломню вроде бы неоткуда. Однако в случае ядерной войны все примет совершенно иной характер. Нельзя игнорировать даже самое крохотное отверстие. Обследование каменоломни привело меня к печальному выводу: она дырява как решето. В ней масса небольших входных отверстий, через которые когда-то проходили линии электропередач, трубопроводы, водостоки, вентиляция. И по мере продолжения своих исследований я обнаруживал все больше таких дыр. Пришлось искать новый подход к решению проблемы. Если каменоломню невозможно целиком изолировать от внешнего мира, зараженного радиацией, значит, существует только один путь — отказаться от большей ее части. И тогда я решил выбрать места, где легче устроить завалы, и заложить динамит там. Размельченная горная порода могла послужить хорошим фильтром. Правда, не будучи ни геологом, ни инженером-строителем, я не мог точно определить, к каким результатам приведет взрыв. И был способен лишь ответить на вопрос: в какой части каменоломни мне бы хотелось находиться в момент ядерной катастрофы. Участок от машинного до второго трюма я считал наиболее безопасным. Это, безусловно, были расчеты дилетанта, но все же они основывались не только на оптимизме. «Водяной камень» любит соседство с водой: чем выше влажность, тем гуще его зеленый цвет. Исходя из густоты цвета породы, я решил сердцем ковчега сделать машинный трюм. И мне оставалось лишь верить в правильность такого выбора. Если взрыв динамита приведет к гибели всего корабля, я ведь ничего не потеряю — так или иначе пришлось бы погибнуть от ядерной катастрофы. Сохранять до самого последнего мгновения желание жить даже важнее, чем выжить. К тому же, мне обеспечено грандиозное надгробие, не уступающее египетской пирамиде.

— Двигаться дальше будет трудно, — сказал я.

Путь преграждали груды щебенки. Камни, скорее всего, дробили на месте. Кое-где высились целые горы — кому нужен был этот сизифов труд. Вскоре туннель кончался. Дальше шла пропасть глубиной метров десять, не меньше. По замыслу именно здесь проходила граница моих владений.

Мы вступали на территорию противника. Лампа почти ничего не освещала. Может быть, потому, что со дна пропасти вдруг начал подниматься туман.

— Странно, никакого тумана вроде бы не было. — Зазывала поставил ногу на верхнюю ступеньку железной лестницы у края обрыва и заглянул вниз.

— Видимо, происходит выравнивание температуры подземного потока и воздуха снаружи.

— Этот тип добрался сюда, убедился, что я бегу за ним, и воспользовался лестницей. Когда я спустился, его уже и след простыл.

— К тому же, он и в воду мог нырнуть. Под водой есть горизонтальные туннели.

— Каких-нибудь десять-пятнадцать секунд назад — просто не верится — никакого тумана не было.

— И все-таки попробуем спуститься.

— Хорошо, спустимся, а что дальше? Хотелось бы знать ваши истинные намерения, Капитан...

— Что дальше, говоришь? Доберемся до них, но лучше обойтись без насилия. Без толку задирать их не будем, это ни к чему... Я знаю, что наступление — лучший вид обороны, но все же, если удастся договориться... К примеру, уладить дело так: канал внизу будет считаться границей...

Зазывала осветил своей лампой часы на руке.

— Уже восемнадцать минут прошло...

— После чего?

— После нашего выхода.

— Как быстро время бежит.

— Вы как хотите, Капитан, а я возвращаюсь.

— Куда? — Я не понял, что он имеет в виду.

— Как куда? Откуда пришли. Больше тридцати минут будем отсутствовать, вполне достаточно.

— Да что с тобой? Ведь вот же канал, стоит только спуститься.

— Что мне канал! Это был только предлог.

— Но все-таки стоит проверить. Посмотрим внимательно — может быть, обнаружим следы на берегу.

— Лестница очень опасная. Зачем мне рисковать?

— Но ты же сам это предложил.

— Я ведь уже сказал — предлог.

— Предлог? Для чего?..

— Я не такой дурак, чтобы ввязываться в драку невесть с кем, не зная, враг он или друг. — Зазывала еще раз осветил лампой часы и топнул ногой, словно готовился стартовать в соревнованиях по бегу. — Но тому, кто меня заденет, не поздоровится...

Обратный путь мы проделали гораздо быстрее. Временами мне хотелось окликнуть зазывалу, но не хватало дыхания, и я покорно следовал за ним. Не понимаю. Не понимаю, кого он имел в виду, когда говорил, что кто-то его задел. Продавец насекомых напился и заснул, да я и не помню, чтобы они ссорились. А никого другого не было. Мне показалось, что зазывала болен не только раком.

Дойдя до стрельбища, мы, наконец, остановились. Я не собирался задавать ему вопросы, но он вдруг вложил в самострел стрелу и, обернувшись, стал целиться мне в ногу.

— Начиная с этого места, пойдем молча. А еще, лучше разуться.

— По-моему, Комоя-сан пьян. Он спал по-настоящему, не притворялся.

— Я же сказал — тихо!

От него точно искры сыпались. Сняв ботинки, я сунул их за пояс. Мне хотелось остановить зазывалу, но нас разделял подъемник. А когда я спустился, он был уже на другом конце машинного трюма. Крадучись, я двинулся к последнему штреку. Чего ради мне так заботиться о продавце насекомых? Сам во всем виноват — что посеял, то и пожнет. Мне были невыносимы его наглость и бесцеремонность, особенно по отношению к женщине. Стрелок из зазывалы, конечно, неважный, и целится он так неумело, что вместо продавца насекомых легко может угодить в женщину, если они лежат обнявшись. Но даже если и попадет в него, все равно неприятностей не оберешься. Хорошо еще, если дело ограничится «скорой помощью»... А вдруг узнает полиция? Тогда наш корабль пойдет ко дну еще до спуска на воду. Пусть уж лучше рана окажется смертельной. Тогда можно расчленить труп и по частям спустить в унитаз, и единственное, что останется, — неприятный осадок на душе. А через полгода (в худшем случае) появятся еще два трупа, пораженные раком, и я снова окажусь капитаном без экипажа, утратившим душевные силы для поисков новых кандидатов, достойных «сертификата на право выжить».

Зазывала с самострелом в руках застыл как вкопанный у выхода из штрека. Стрела по-прежнему торчала в самостреле, значит, он еще не выстрелил. Под капитанским мостиком лежал, как свернувшаяся гусеница, спальный мешок в синюю и красную полоску, оттуда доносилось сонное дыхание. Зазывала поставил самострел на предохранитель и гаденько хмыкнул.

— Чутье мне подсказывает, что старики из «отряда повстанцев» собираются этой ночью перейти к действиям.

— Почему?

— Так мне кажется, вот и всё. А Комоя-сан совсем раскис, разве можно столько пить?

15. Члены Союза противников Олимпийских игр носят значок в виде свиньи

На диване ничком лежала женщина, натянув на голову одеяло (к сожалению, нижняя часть тела у нее тоже была закрыта), и посапывала не хуже продавца насекомых. Зазывала уселся на каменную ступеньку посередине лестницы и, отирая ладонью углы рта, забормотал:

— Я ведь и не собирался стрелять. Правду говорю. Даже если бы случилось самое худшее, я все равно не нажал бы на спусковой крючок, ни за что не нажал бы... Я не такой буйный, как это может показаться. Это обычная хитрость... Все равно — дерьмо я, никудышный я человек. Еще ревную, а осталось-то всего каких-то полгода, и станет она ничьей. Жалко ее. Какая женщина, а? Вы так не думаете?

— Думаю. С самого начала.

— Как-то, когда я еще был с якудза[12], мне в руки попала книжка об эволюционной теории Дарвина. Вроде комикса с картинками. Благодаря этой книжке у меня появился совсем другой взгляд на жизнь. Я не буду говорить, что якудза и прочие подонки ведут борьбу за существование, рискуя головой на каждом шагу, но, так или иначе, вся их жизнь — схватка, в которой выживает наиболее приспособленный. Подонку кажется, что весь мир населен одними подонками. Они стремятся лишь к одному — вырвать друг у друга кусок. И поэтому все подонки страшно завистливы и ревнивы.

— Что такое — быть приспособленным?

— Все, кто живет на свете, — уже приспособленные. Например, если бы Комоя-сан ухитрился стащить с девочки трусы, его тоже можно было бы назвать приспособленным.

— Молодец, до всего-то ты дошел.

— При чем тут дошел — не дошел, это эволюционная теория.

— В таком случае юпкетчеру нужен совсем маленький кусок. Крохотный, величиной с него самого.

— А взять религию — она тоже не беспристрастна, существуют ведь ад и рай.

— Теперь я, кажется, понял твою мысль о том, что, если посадить на корабль только людей, заслуживающих доверия, ничего путного не выйдет.

— Чего тут не понять. Это не олимпийская деревня, и нет никакого смысла собирать здесь одних рекордсменов.

— Именно ради этого и существует Союз противников Олимпийских игр.

Кофе закипал. Поставив на край унитаза чашки, я налил в них бурую жидкость, похожую на воду, в которой мыли кисти. Зазывала обнял продавца насекомых за плечи и, приподняв, поднес к его губам обжигающе горячую чашку.

— Комоя-сан, проснитесь, сейчас еще только половина десятого. Нужно посоветоваться, проснитесь.

Продавец насекомых, чуть приоткрыв один налитый кровью глаз, отхлебнул кофе, еще крепче сжал в руках автомат и, молча покачав головой, снова улегся. Мы с зазывалой вернулись к лестнице и чего-то ждали, медленно потягивая кофе. Зазывала, зевнув, сказал:

— Неужели эти типы в самом деле перейдут к боевым действиям? Как вы думаете, Капитан, а?

— Попробуем еще раз вызвать Сэнгоку.

— Зачем?

— Косвенные улики делают его главным подозреваемым.

— Почему среди них одни старики? Неужели нет старух?

— По-моему, нет. Может быть, потому, что старухи — реалистки.

От пустого кофе забурчало в животе. Я решил сварить яйца и направился к унитазу, но тут у входа в штрек промелькнула чья-то тень. Поставив чашку, я выхватил из спального мешка продавца «узи» и бросился вперед.

— Что случилось?

— Там кто-то есть!

Одним духом слетев с лестницы, зазывала обогнал меня и побежал первым. Его фигура с самострелом на изготовку олицетворяла саму надежность.

— Как будто никого. Подъемником, кажется, тоже не пользовались. Может быть, он бежал через ту дыру? — зазывала указал на ход, ведущий во второй трюм (тот, где я предполагал устроить жилой отсек).

— Вряд ли. Там тупик... — Ну конечно, зазывала же там еще не был. Ступив в проход, я вытянул вперед руку, в которой был зажат «узи», и помахал ею. Раздался звонок. Я выключил рубильник под рельсами. — Недавно проверял. Сигнал тревоги действует исправно.

— Странно.

— Может, обман зрения... Раньше уже такие случаи бывали. Помещение огромное, а освещение слабое, соринка в глазу может показаться бог знает чем.

— Неужели и тот, кого я видел, тоже обман зрения?

— Я этого не говорю.

— Собственно, я тоже не поручусь, что мне не померещилось. В таком огромном закрытом помещении мне еще никогда не приходилось бывать, так что все возможно.

— Ты его несколько раз терял из виду, потом он опять оказывался перед тобой. Если бы это был простой обман зрения, ты бы не увидел его снова.

— Наверное... Может, в той груде поискать?

Зазывала прицелился из самострела в нагромождение старых велосипедов, прикрывающих вход в склады. Рули торчали в разные стороны, никаких следов, что кто-то проник в то помещение. Человек, знакомый с хитростями этой маскировки, должен был также знать, что там тупик. Другое дело, если он собирался воспользоваться оружейным складом. Тогда возможна и контратака. Я взвел затвор «узи» и взял автомат на изготовку. Потом установил в нужном порядке рули велосипедов, сдвинул пирамиду в сторону и осветил вход. Поручив зазывале сторожить дверь, я стал внимательно осматривать помещения одно за другим. Там никого не было.

— Значит, показалось — нервы.

— Теперь мы квиты. Я тоже вел себя тогда как последний идиот. — Зазывала погладил ствол «узи». — Хороша штука, не скажешь, что игрушечный. Нашему любителю оружия он очень нравится.

— Я же его переделал в настоящий. Если положить в патроны поменьше пороха, вполне можно вести полуавтоматическую стрельбу.

— Прошу вас, держите его на предохранителе. А то неприятностей не оберетесь.

— По теории Комоя-сан, самострел как оружие однозарядное не годится, когда сталкиваешься с превосходящими силами противника.

— Неужели все оружие, которое находится здесь, реконструировано?

— Не все, конечно, но...

— Здорово... И того, что реконструировано, хватит, наверное, на целую армию, правда, небольшую...

Зазывала оперся о спинку стула и стал с видимым волнением осматриваться по сторонам. Неужели в нем взыграла кровь при виде лежавшего вокруг оружия? Ведь он утверждал, что ненавидит насилие. Огнестрельное оружие в самом деле может стать источником серьезных неприятностей. Я запасся им против крыс, змей и приблудных собак и уже уничтожил семь крыс и одну кошку. А в борьбе с внешним врагом я возлагал надежды лишь на динамит. В случае чего, искусственный обвал защитит нас, как дверь неприступного сейфа.

— Принесу сверху спальные мешки.

— Сейчас мы находимся вот здесь, так?

Я увидел, что он глаз не отрывает от прикрепленного к стене плана. Когда я вернулся с двумя новенькими спальными мешками, зазывала, нарезав кружки из красной клейкой ленты, с видом заправского штабиста приклеивал их на карту.

— Здесь и здесь... Так, противник должен преодолеть по меньшей мере три заставы. Потом им придется спускаться по подъемнику поодиночке, повернувшись к нам спиной. Вот тут-то мы всех их запросто уничтожим.

— Если только они не нападут на нас, когда мы будем спать... Этот мешок с желтыми полосками поменьше. Для тебя.

— Лучше, может, не спать эту ночь, а покараулить.

Мы вернулись назад и расположились рядом с продавцом насекомых. Я — у самой лестницы, зазывала — между нами. Я совершенно выбился из сил, в голове будто месили тесто. Зазывала тут же вытащил из холодильника банку пива.

— По случаю посадки на корабль выпивка дармовая, — сказал я, — но знай меру.

— Зря вы это. Вы же с самого начала собирались обеспечить экипаж питьем и едой. Жить-то будем вместе.

— Я не хотел сказать ничего такого, просто меня беспокоит ночное дежурство. Ведь не спим только мы двое.

— Возмутительно. — Открыв банку, он стал тянуть из нее, едва касаясь края губами, будто отхлебывал горячий суп. — Этот головастик Комоя-сан спит без просыпу, как свинья.

— Свинью не упоминать! — Я непроизвольно повысил голос.

— Прошу прощения, я не хотел вас обидеть. — Зазывала виновато улыбнулся, но тут же посерьезнел. — Разве я стал бы произносить это слово, если бы считал, что вы...

— Не нужно издеваться над свиньей. — Я снял ботинки, содрал с нового мешка наклейку, расстегнул молнию и лег на бок, опершись на руку. — Говорят, свинья глупая. Уж во всяком случае не глупее человека. Считать ее хуже человека — вот самая большая глупость. Я и Комоя-сан прямо об этом сказал. Мне не по дороге с теми, кто уповает лишь на силу мускулов. Нашему кораблю предстоит долгое плавание.

— Понятно.

— Знаете, какую эмблему избрал Союз противников Олимпийских игр?

— Не знаю.

— Свинью. Круглую, как мяч с ножками, зеленую свинью...

...Члены Союза противников Олимпийских игр носят на груди значок в виде свиньи. Неужели не видели? Круглый зеленый значок с серебряным ободком. А на демонстрациях свинья красуется на знаменах. Ее морда выражает достоинство, чтобы не спутали с рекламой свиных отбивных. Пасть слегка приоткрыта, и торчат клыки. Численность членов Союза пока еще невелика, но они встречаются в самых разных уголках земного шара. Главное место среди них занимают толстяки. Неужели не помните того телерепортажа с одной из Олимпийских игр? Сцену, когда члены Союза противников Олимпийских игр с развевающимися флагами, на которых была изображена свинья, ворвались на стадион? С одной стороны, я разделял их чувства, с другой — смотреть на них было противно и стыдно. Через микрофон без конца выкрикивались лозунги:

Долой восхваление мускулов!

Долой витамины!

Долой подъем государственных флагов!

Целью демонстрантов было спустить флаги, поднятые на стадионе. Действительно, лес знамен над трибунами слишком назойливо рекламировал страны — участницы Олимпийских игр. Людям всегда хочется болеть за какую-нибудь команду. Подъем флага — умелый способ сыграть на этой слабости. Противоестественно, что столь могущественный организм, как государство, придает такое значение развитым мускулам. В этом чувствуется какой-то тайный умысел. К тому же, подъем государственного флага, исполнение государственного гимна во славу здорового тела представляют собой явную дискриминацию определенной части народа этого же государства. И естественным ходом событий было то, что «свиньи» на стадионе, открыто превращенном в место соревнований во имя престижа государств, объектом нападения избрали именно флаги, а устроители Олимпиады бросились их защищать. Обслуживающий персонал засвистел в свистки и заметался по стадиону. Соревнования были прерваны, возмущенные зрители стали бросать на поле самые разные предметы:

— гамбургеры,

— свертки с завтраками,

— консервные банки,

— очечники,

— бумажные салфетки,

— вставные челюсти,

— жевательную резинку.

После чего спортсмены и охрана набросились на членов Союза.

Голос из динамиков захлебывался в отчаянном призыве: «Уважаемые участники соревнований, не покидайте, пожалуйста, своих мест! Состязания продолжаются! Уважаемые зрители, ждите, пожалуйста, спокойно продолжения соревнований!» Однако остановить поток предметов, низвергавшихся с трибун подобно лавине, было уже невозможно. Чаша стадиона превратилась в свалку, некоторые судьи заявили, что уходят. Спортсмены, озверев, набросились на «свиней» из Союза, готовые разорвать их на части, но, не удовлетворившись этим, смяли цепь служителей и стали избивать всех зрителей подряд. Спортивные обозреватели утверждали, что во всей этой истории больше всего жаль спортсменов. В конце концов весь стадион стал похож на огромный унитаз, переполненный дерьмом. Напоминал он и дирижабль с вмятиной посередине. Снявшись с якоря, он медленно взмыл вверх и наконец понесся по просторам воздушного океана туда, где господствуют тропические циклоны.

Надо бежать, пока не проверяют билеты!

Переодевшись торговцем свиными отбивными.

(Хеппи-энд)

— Капитан, у вас нет телевизора?

Голос зазывалы разбудил меня. Кажется, мы говорили о чем-то, связанном со свиньей. Не могу вспомнить, когда именно я заснул и увидел этот сон.

— Нет конечно, какой еще телевизор!

— Жаль, сейчас как раз показывают «Банзай севен»[13].

— Что это такое?

— Ну как же — «Банзай севен».

— Нету у меня никакого телевизора.

— И вам не скучно?

— Нет, я всегда могу отправиться в путешествие. Стереоскопическая карта, сделанная с помощью аэрофотосъемки, доставит меня, куда я только пожелаю. Показать?

— А, сейчас неохота.

Зазывала, широко зевнув, вытер выступившие на глазах слезы и залез в спальный мешок. Наконец воцарилась долгожданная тишина. Стены заброшенной каменоломни, казалось, почувствовали мое настроение и завздыхали. Шепот тишины — ти-ти-ти-ти-ти-ти... — словно лопаются семена травы. До сих пор эти стены ощущались мной как вторая кожа. Как мое собственное нутро, в котором я каким-то образом оказался. Но теперь нашей общности пришел конец. Начавшаяся сегодня коллективная жизнь требует, чтобы каждому из нас каменоломня виделась одинаково. Обычные стены, обычный пол, обычный потолок. Громко разговаривать с камнями, петь дурным голосом до седьмого пота, танцевать в голом виде — от всего этого придется отказаться. Да, ситуация изменилась. Даже если и удалось бы выгнать зазывалу и продавца насекомых, былой покой уже никогда больше не вернется ко мне. Кто-то следит за мной не спуская глаз. Пусть виденная мной тень была обманом зрения, но человек, за которым погнался зазывала, почти наверняка существовал на самом деле. Иначе чем объяснить то, что произошло с ловушками. Если этот загадочный лазутчик — Сэнгоку, значит, он не только выведал тайну унитаза и расположение защитных устройств, но и воровски подслушивал мои разговоры с самим собой и даже песни. При одной мысли об этом я содрогнулся, будто мои внутренности попали в дубильную кислоту.

Пока не разработаны четкие контрмеры, не остается ничего, кроме как выставлять на ночь часового. Не успел я об этом подумать, как зазывала неожиданно захрапел. Он заснул, не оборачивая подушку пропахшей потом рубахой, даже вообще без всякой подушки. Итак, бодрствую только я один. Так что не с кем разыгрывать, кому спать, а кому дежурить. Я разозлился, но будить зазывалу или продавца насекомых не хотелось. Взяв самострел и «узи», я направился к мойке. Может, как я это делаю обычно, когда не спится, усесться на унитаз и пить пиво, заедая шоколадом? А сегодня еще понаблюдать за юпкетчером.

Однако мои мысли устремились наверх, за каменную лестницу, на мостик, и приняли иное направление. Женщина, уютно устроившись на диване, пропитанном моим запахом, крепко спит. Она лежит, свернувшись калачиком, во вмятине, проделанной моим телом. И вдыхает мой запах. Вместо меня диван обнимает ее обнаженное тело. Она должна чувствовать во сне мои сигналы. Если бы она обладала совершенными средствами приема, позволяющими правильно понимать эти сигналы, она бы сейчас поднялась... Но тут женщина и в самом деле встала, пересекла мостик и, выглянув из-за парапета, в волнении замахала мне рукой.

— Слышите, Капитан, из шкафа доносятся какие-то чудные звуки.

— Тише.

Женщина с головы до ног закутана в купальную простыню цвета вялой зелени, а под ней, похоже, ничего нет. Вполне возможно — ведь на ней была надета одна майка. Указав на зазывалу и продавца, сладко похрапывавших в своих спальных мешках, я изобразил на лице притворную заботу. Пантомима двух сообщников. Женщина тоже ответила мне жестом. Включилась в игру.

— Кажется, в третьем шкафу... Не слышите?

— Наверное, вызов по рации.

Хорошо еще, что я могу сам решать, как поступать в этой неожиданной ситуации. С самострелом в левой руке и «узи» в правой я на затекших ногах поднялся по лестнице. Шмыгая носом, подумал: интересно, что я почувствую, если хлопну ее по голому заду, не прикрытому юбкой?

16. «Крот слушает. Прием»

«Крот слушает. Прием».

«Говорит Сэнгоку. Чрезвычайное положение. Вы меня слышите? Вы свободны? Прием».

«Что значит «Вы свободны?» Это я тебя разыскиваю. Прием».

«Поговорим лучше при встрече. Прием».

«Не валяй дурака. Прием».

«Я, как-никак, представитель «отряда повстанцев». Если нас подслушают, неприятностей не оберешься. Прием».

«Канал проверен. Прием».

«Труп. Мне поручено избавиться от трупа. Если кто-нибудь узнает, плохо вам будет. Прием».

«Труп? Я знал этого человека? Преступник найден? Прием».

«Нужно встретиться. Согласны? Прием».

Женщина прошептала мне на ухо:

— Ни в коем случае, а то втянет вас в свои грязные дела, ни в коем случае. Может, это вообще ловушка.

Я сел на подлокотник дивана, а женщина оперлась коленом о тот же подлокотник и прижалась ко мне. Я обернулся, наши взгляды встретились. Голос из рации продолжал вызывать:

«Алло, ответственный за яму. Прием... У вас кто-то есть? Прием».

Женщина, улыбнувшись, показала язык.

«Откуда? Прием».

«Дело-то стоящее. Работа есть работа, и, судя по состоявшемуся разговору, цену можно заломить немалую. «Отряд повстанцев» хотел было вести переговоры непосредственно с вами. Вы, конечно, не захотите с ними встречаться. Я им это объяснил, и мы, в общем, договорились. Но если вы, Крот-сан, промедлите, представитель «отряда» прибудет к вам сам. Прием».

«Кто же этот представитель? Ну конечно же, мой, так называемый, папаша. Прием».

«Тогда встретьтесь со мной. Должен, правда, сказать, что Тупой Кабан-сан не такой дурной человек, каким вы его считаете. Прием».

«Не трать попусту слов. Неужели этот тип и вправду дошел до того, что убил человека? Прием».

«Никто этого не говорит. Прием».

«Значит, и тебе нельзя верить: ты поддерживаешь Тупого Кабана. Прием».

«Как директор КУОО я — за реалистический подход к торговым операциям, только и всего. А в вашем конфликте я соблюдаю нейтралитет. Не доходите в своем «кротизме» до абсурда. Прием».

«Пока труп не протух, из него можно сделать жаркое и устроить славную вечеринку. Прием».

«Создавшееся положение не так безопасно, как вам кажется. Лучше, если вы сами поговорите с господином Тупым Кабаном. Он, мне кажется, всё как следует продумал. Нужно забыть старые распри, что было, то быльем поросло, — после пятилетней разлуки снова встретятся отец и сын, что в этом плохого? Прошу вас, прислушайтесь к совету друга. Прием».

«Вижу, что я ошибся в тебе. Едва не вручил ключ. Возможно, ты о нем вообще ничего не знаешь... Нет, скорее всего, знаешь... Ключ, позволяющий свободно входить сюда... Но теперь, сдается мне, этого делать не стоит. Скажи, не ты являлся сюда, не ты шнырял здесь, как крыса? Прием».

— Не раскрывайте карт. — Теперь женщина шлепнула меня по заду.

«Мне кажется, вы заблуждаетесь. Я нахожусь в безвыходном положении: и вы, и Тупой Кабан-сан одинаково не доверяете мне. Прием».

«Никакой встречи, никаких разговоров не будет. Всё. Тонкетч».

«Подождите, от них так просто не отделаться. Я боюсь их. Кроме того, если мы договоримся, они, кажется, готовы возобновить поставку шестивалентного хрома... Прием».

«Разговор бесполезен. Тонкетч».

«Недавно Тупой Кабан-сан поймал одного упрямого школьника и кусачками отхватил ему палец. Сначала хотел только попугать, но не смог совладать с собой и откусил. Крику было. Прием».

«Тонкетч, тонкетч».

«Вы, я смотрю, тоже упрямый, Крот-сан. Если измените решение, свяжитесь со мной, и как можно скорее, буду ждать. Тонкетч».

Я положил рацию обратно в шкаф. Женщина спросила:

— А что значит «тонкетч»?

— Словечко, которым радиолюбители заканчивают связь.

— Интересно, тонкетч.

— Отвратительное состояние. Неприятный осадок от разговора.

— Ужас. Откусить кусачками палец! Неужели человек способен на такое?

— А Сэнгоку, каков Сэнгоку...

— Но и вы тоже хороши, разве можно быть таким откровенным. Комоя-сан, я думаю, провел бы разговор ловчее.

— Целый год каждое утро я покупал у него сладкий картофель. Был постоянным клиентом. А комиссионные за шестивалентный хром — я ему аккуратнейшим образом выплачивал двадцать процентов...

— Что вы собираетесь делать? Вам не кажется, что, если оставить всё как есть, они и вправду заявятся сюда?

— Эти подонки хотят меня заманить к себе, а в качестве приманки использовали труп... чей, интересно... В общем, хотят втянуть меня в грязное дело и сделать своим сообщником.

— Не унывайте. Надо поговорить с теми двумя, внизу.

— А что проку?

— Есть прок или нет, вы решите после того, как посоветуетесь.

— Видно, не для меня такая работа — создавать коллектив.

— Какой там коллектив — всего-то четыре человека.

— Тебе известны три основных условия организации атомного убежища? Первое — обеспечение ликвидации экскрементов, второе — контроль за воздухом и температурой, третье — управление личным составом.

— Подождите, не будите их, я схожу в уборную... А когда спущу воду, они сразу же проснутся...

Неужели она собирается усесться на унитаз, завернувшись в свою купальную простыню? Немыслимо, это был бы уже верх непристойности, она, я думаю, все же оденется. Я представил себе, как перед самым моим носом, оставшись в одних трусах, она натянет юбку из красной искусственной кожи, а потом, оголившись по пояс, быстро наденет свою майку с пальмами. И я вблизи увижу следы сбритых волос под мышками, пупок. Наконец и мне удастся своими глазами наблюдать то, что дано видеть любому мужчине, живущему с женщиной. Если вдуматься, и этим счастьем я обязан тому, что построил корабль. Или просто тому, что я бесстыдная свинья?

Описав дугу, купальная простыня упала на диван. Жаль, на ней были и юбка, и майка. Я такую возможность отчасти предвидел, но все же испытал разочарование ребенка, не получившего обещанной награды. После того как женщина ушла, купальная простыня осталась валяться разломанным бубликом. Экскременты юпкетчера имеют точно такую же форму. Став на колени, я зарылся в простыню лицом. Она пахла заплесневевшим хлебом. То был запах простыни, а не женщины.

Звук льющейся струи. Треск отрываемой бумаги. Потом шум потока, разом устремившегося вниз после борьбы между водой и воздухом. Жаль, что я не спросил женщину, как ее зовут. Интересно, кто из них в самом деле болен раком — он или она?

Мужской смех, еще немного сонный. Похоже, дразнят женщину. По-моему, без меня они чувствуют себя гораздо свободнее. Мне самому тошно от своего несчастного характера. Но зато в одиночестве я веселюсь как могу, делаю что хочу. Обращаясь к каменным стенам, я пою, смеюсь, разыгрываю разные сценки... танцую, взлетая вверх легким облаком... и никогда не чувствую скуки и одиночества.

— Капитан, — послышался все еще хриплый голос продавца насекомых. — Вы, кажется, связались с теми людьми?

— Спускайтесь вниз, я приготовлю кофе, — беззаботно позвала женщина, и я наконец оторвал лицо от купальной простыни.

— Нужно быть готовыми бодрствовать до утра. — Зевнув, зазывала вдруг завопил: — Негодяи, подлые негодяи!

Делать то, что хочешь, или не делать того, чего не хочется, — звучит похоже, а какая разница между первым и вторым! Вот мне не хотелось никого из них видеть. Взяв автомат, я уселся на третьей ступеньке. Женщина около мойки молола кофе. Зазывала, устроившись на унитазе, протирал глаза. Продавец насекомых, наполовину высунувшись из спального мешка, помахал над головой зажженной сигаретой:

— Последняя, я уже превысил свою дневную норму. Мне снился такой бесконечный сон.

— Все-таки я считаю, какой бы мощный напор здесь ни был, в эту дыру вряд ли можно спустить труп. — Зазывала между раздвинутых ног заглянул в унитаз. — Ведь, если речь идет о трупе, это, несомненно, труп человека.

— Конечно, если животного, так бы и сказали. Конечно же, труп человека. — Женщина включила кофеварку и вытерла руки о рубаху зазывалы.

— Спускать трупы кошек мне уже приходилось. — Я нарочно развел руки пошире: — Иногда вот таких, полосатых. Унитаз их прямо заглатывал.

— Человек не кошка. Голова у него слишком большая. — Продавец насекомых глубоко затянулся, подержал дым и как бы нехотя выпустил его из ноздрей. — Если отверстие меньше, чем голова, — не пролезет. Например, клетку всегда делают так, чтобы между прутьями не пролезала голова животного.

— Черепную коробку можно размозжить, — ответил я, решив показать характер. — Среди «повстанцев» обязательно найдется специалист, какой-нибудь бывший мясник, разоренный супермаркетом.

— Хватит, слушать вас противно. — Женщина разозлилась не на шутку. — Вы что, и вправду готовы взяться за это дело?

— И не подумаю. Связаться с такими подонками — ни за что.

— Если «ни за что», то почему сразу не отказались? А то вы не ответили им ни да, ни нет, и у них теперь есть повод, — сказала женщина.

— Какой еще повод? — подозрительно спросил зазывала.

— Если Капитан не вступит с тем человеком в переговоры, они сами пожалуют сюда.

— В общем, берут за горло. — Продавец насекомых ботинком потушил сигарету.

— Категорически отказываюсь. Мне противно говорить с ним. Пока я капитан, Тупой Кабан на корабль не попадет, я ни за что на это не соглашусь. Если бы я был в состоянии взять на корабль все население Земли — его бы все равно оставил за бортом. Для меня выжить означает пережить его.

— Ваши чувства мне понятны... — Продавец насекомых открыл футляр и вынул очки. — Но как вы собираетесь избавиться от него, если он действительно окажется на корабле? Будь он один, другое дело, а вдруг он намерен прихватить с собой товарищей?

— Хватит, видите, Капитан уже и так в полной панике. — Зазывала снял один ботинок и стал чесать ногу. — Вам не кажется, что теперь настала наша очередь? Мы вместо него должны сесть за стол переговоров.

— Верно. — Женщина разлила кофе. — Скорее всего, их представителем будет тот самый Сэнгоку. Капитану и не к лицу самому идти на переговоры... Берите кофе.

— Если с их стороны будет посредник, с нашей тоже должен быть посредник, это ясно без слов. — Зазывала, беря чашку, неожиданно сильно ударил ладонью женщину по левой щеке.

— Больно! — закричала она и схватилась за щеку, а потом, сделав рукой жест фокусницы, улыбнулась: — Вот и нет, совсем не больно.

— Жизнь учит маленьким хитростям, — кивнул зазывала, передавая чашку продавцу насекомых. — Надо бить, повторяя ладонью очертание надутой щеки, тогда из нее с шумом вырвется воздух. Звук сильный, а боли никакой. Мы должны сделать вид, что между нами произошел разлад, это собьет с толку тех, с кем будут вестись переговоры, и все выйдет по-нашему. У меня к таким штучкам особые способности.

— Действительно, особые. Благодаря им я окончательно проснулся. — Продавец насекомых надел очки и уселся на спальном мешке. — Если вы, Капитан, согласны, мы с директором готовы взять переговоры на себя. Мошенник и зазывала — вполне достойная пара.

— Правильно, обманщик и обманутый — они вполне подойдут друг другу. — Взглянув исподлобья, женщина протянула мне чашку. Я сидел на ступеньке, а она стояла внизу, поэтому такой взгляд был вполне естествен, но мне хотелось увидеть в нем тайный смысл. Как только продавец насекомых и зазывала уйдут, мы с женщиной останемся в полном смысле слова наедине.

— Прекрасно, особых возражений у меня нет. — Спустившись с лестницы, я взял чашку. Коснулся кончиков пальцев женщины, нежных, как холодный соевый творог. — Но проявляйте твердость, никакими разумными доводами их не проймешь. К тому же, хотя это и называется переговорами, мы должны остаться непреклонными...

Женщина быстро переглянулась со мной. Сжала губы. Подула на кофе и сказала:

— Комоя-сан, я всё хочу спросить вас. Вы говорите, что юпкетчер, поедая свои экскременты, все время поворачивается, обращая голову в сторону солнца. А когда становится темно и он засыпает, то оказывается повернутым к западу, так?

— Видимо, так, — недовольно ответил продавец насекомых.

— Вот это-то и странно. Что же он делает, проснувшись на следующее утро?

— Откуда мне знать, спроси у Капитана. Покупателю должно быть лучше известно.

— Я об этом даже и не подумал, но теперь вижу, что и в самом деле странно, — удивился я.

— Ничего странного. — Продавец насекомых наклонился над самой чашкой, отчего очки его запотели. — Пошевелите мозгами... мозгами. Циферблат не обязательно должен быть разделен на двенадцать часов, я собственными глазами видел циферблаты, на которых обозначено двадцать четыре часа.

— Но разве юпкетчер не обращен всегда головой к солнцу?

— Нужно нажать на него и, выдавив экскременты, заставить повернуться на полкруга. Тогда он окажется обращенным куда следует.

— Браво. — Женщина рассмеялась, не отрывая губ от чашки, по поверхности кофе заходили круги. — Вы кому угодно голову заморочите. Как это вам удается, не сходя с места, выдумывать такое, я потрясена.

— Не уверен, что вам удастся так же ловко выкручиваться на переговорах, — сказал я.

— Не беспокойтесь, все будет в порядке. — Зазывала громко отхлебывал кофе.

— Главный принцип будущих переговоров — ни на шаг не отступать от позиций Капитана, — поддакнул продавец насекомых, очки которого все еще были затуманены. — Вы мне это поручили, и я оправдаю ваше доверие.

— А если само предложение переговоров не что иное, как предлог для начала боевых действий?

— Ну, а что думаете вы, Комоя-сан, как человек, служивший в силах самообороны? — Зазывала, глядя на мой «узи», делал движение пальцем, будто нажимал на спусковой крючок. — Сможем мы защититься в случае чего?

— Наши противники — старики и, к тому же, профаны в таком деле. А у нас прекрасно укрепленный опорный пункт. И боевая мощь немалая — пять самострелов, семь автоматов...

Прерывистый зуммер. Вызов по портативной рации.

Мы все четверо, словно сговорившись, вскочили и дружно бросились вверх по лестнице. Зазывала бежал впереди, продавец насекомых тащил женщину за руку, я подталкивал ее сзади. Необходимости в этом не было, но это действовало на меня успокаивающе. Из рации донесся хриплый бас, точно говорил простуженный слон...

Это был голос не Сэнгоку, а Тупого Кабана.

17. Игра в выживание

«Привет, сколько лет, сколько зим. Это я, твой папочка. Прием».

«Я же тысячу раз повторял: не желаю с тобой говорить. Тонкетч».

«Постой, забудем прошлое, мы ведь взрослые люди. Прием».

«Не забывается. Тонкетч».

«Выслушай — тебя от этого не убудет. Прием».

«Тонкетч, тонкетч».

«Честно говоря, нам нужно кое к чему приделать ноги...»

Зазывала схватил меня за руку. Пальцы разжались, и переговорная трубка тут же оказалась у продавца насекомых. Тот плечом оттеснил меня, и я очутился сзади. Но зато теперь я тесно прижимался боком к животу женщины.

«Слушаю вас. Мне поручено вести переговоры. Прием».

«Кто вы такой? Прием».

«Я — Комоя. Ответственный за внешние связи. Сообщите, какое у вас к нам дело? Прием».

«Ответственный за внешние связи — ишь куда хватил. Скажите лучше, чем вы занимаетесь на самом деле. Прием».

«Торгую учебными пособиями. Главным образом, насекомыми. Перейдем к делу. Хочу спросить вас без обиняков: к чему нужно приделать ноги? Прием».

«Интересные дела. К трупу — к чему же еще? Прием».

«Вот оно что! Значит, у вас неприятности с трупом. Откуда он взялся? Происхождение трупа ведь может быть самым разным — убитый, умерший, погибший от несчастного случая... Прием».

«Откуда мне знать, спросите у моего сына. Прием».

«Не морочьте голову, чтó вы имеете в виду? Прием».

«Ничего не имею. Это труп, от которого избавились вы сами, вот и всё...»

— Что за чепуха! Не видел я никакого трупа, ничего не знаю о нем! — воскликнул я.

Портативная рация — одностороннего действия, и вести по ней одновременный разговор невозможно. Я закричал непроизвольно, хотя и знал, что Тупой Кабан меня не услышит, поскольку он не переключил рычажок на прием. Продавец насекомых успокаивающе похлопал меня по плечу, а женщина еще крепче прижалась к моему боку. Тупой Кабан продолжал:

«Разумеется, прямых доказательств того, что вы убили человека, у нас нет. Но косвенных улик более чем достаточно. Любая огласка — и вам не поздоровится. Мы служим обществу, и, когда в мусоре, сбором которого мы занимаемся, оказываются незаконно попавшие туда предметы, обязаны сообщать об этом властям. Но, тем не менее, мы готовы забыть о своем долге и замять дело. Мой сын, я думаю, с вами? Скажите ему, чтобы не упорствовал. Таков уж удел родителей — всё сносить от своих детей. Я считаю, что вы заняты очень важным делом, и готов оказывать вам негласную поддержку. У меня и в мыслях нет загонять вас в угол; думаю, что и в дальнейшем мы сможем сотрудничать. Прием».

Зазывала закричал, наклонившись к переговорной трубке:

«Важным делом, говорите? Это вы об уничтожении отходов? Прием».

«Не прикидывайтесь. Мне все известно, я говорю об атомном убежище. Это дело имеет огромное будущее. Следует проявить дальновидность. Нам нужно всё спокойно и обстоятельно обсудить, причем не по рации, а встретившись лично. Я здесь, у себя, уже веду активную вербовку членов. Все как на подбор, сила немалая...»

— По-моему, он угрожает, — шепнула мне на ухо женщина. — А вся эта болтовня о трупе — хитрая уловка.

— Кажется, они нас опередили, — прикусил губу зазывала.

Снова раздался голос Тупого Кабана:

«Вы, я уверен, будете поражены. Заместитель мэра, директор кредитного банка, двое врачей городской больницы, глава компании «Складские помещения Хиситоми» уже подписали контракты. Дело перспективное и будет, несомненно, развиваться. Вряд ли вы захотите влипнуть в неприятную историю из-за какого-то трупа. Такие вот дела. Прием».

Оставив рычажок на приеме, продавец насекомых вскинул голову и стиснул зубы.

— Капитан, вы действительно ничего не знаете об этом трупе?

— Представления не имею.

Зазывала, не дожидаясь моего ответа, вырвал переговорную трубку у продавца насекомых и переключил рычажок на передачу.

«Вы не можете сообщить причину смерти и возраст покойного? Прием».

«Появилось новое лицо? Кто вы такой? Прием».

«Казначей, а также пассажирский помощник капитана. Прием».

«Интересно. К сожалению, я не полицейский врач и поэтому ни причину смерти, ни возраст определить не в состоянии. Вам это должно быть известно лучше, чем мне. Прием».

«Оставьте ваши домыслы...»

Зазывала снова переключил рычажок и посмотрел на меня:

— Может, кто-то из стариков и впрямь угодил в ловушку? Или не заметил, что делается под ногами, и сорвался с кручи?..

— Но ведь ловушки были обезврежены.

— Наверное, произошел несчастный случай, и они приняли необходимые меры.

— Нет, для того чтобы то вещество, которым смазали баллон с аэрозолем, затвердело, должно было пройти немало времени.

— Но труп может быть и давним, — вмешался продавец насекомых.

Раздался зуммер вызова.

— Может, это тот самый тип, за которым я тогда гнался? — Зазывала щелкнул пальцами. — Свалился в канал и утоп. А вдруг это труп продавца сладкого картофеля?

— Думаю, ты ошибаешься. — Дыхание женщины щекотало мне ухо. — Капитан же разговаривал с ним совсем недавно. Когда вы еще спали.

— Тогда, выходит, труп совсем свеженький. — Продавец насекомых, не давая зазывале раскрыть рта, отобрал у него трубку. — Не исключено, что его убили сразу после вашего разговора. Иначе и теперь бы вел переговоры именно продавец картофеля. Ведь отношение Капитана к Тупому Кабану им хорошо известно.

Зуммер вызова продолжал гудеть, действуя на нервы.

— Верно. Все это и в самом деле очень странно. Портативная рация установлена в кондитерской «Сэнгокуя». И выход на связь Тупого Кабана уже сам по себе подозрителен.

— Чудеса. — Зазывала облизнул губы и проглотил слюну. — Выходит, продавец картофеля предлагал отделаться от своего собственного трупа.

Продавец насекомых переключил рычажок на переговорной трубке.

«Подождите немного, мы обсуждаем ваше предложение».

И снова щелкнул рычажком.

— Если продавца картофеля убили в его собственной лавке, главное подозрение падет на Капитана, это неизбежно. Но каковы мотивы?

— Нет, немыслимо, да и, скорее всего, его вообще никто не убивал.

— Ошибаетесь. Мотивы есть, но у Тупого Кабана.

— Не будем выдумывать. Никто ведь еще не доказал, что жертва — продавец картофеля. — Рука женщины легко коснулась моего плеча. Ее слова показались мне справедливыми, и я тут же приказал продавцу насекомых:

— Давайте проверим. Попросите взять трубку Сэнгоку, и сразу же все станет ясно.

Кивнув, он переключил рычажок.

«Алло, извините, что заставили вас ждать. Дайте, пожалуйста, трубку Сэнгоку-сан. Прием».

«К сожалению, его здесь нет, но, если хотите, я ему всё передам... Прием».

«Но вы ведь находитесь в лавке. И при этом говорите, что его нет, как же так? Прием».

«Ошибаетесь. Я в нашей конторе у мандариновой рощи. Здесь тоже установлена портативная рация. Вы спрашиваете о продавце картофеля? Действительно, куда же он делся? (Слышен какой-то шепот.) Вот как? Он поехал на мотороллере за сигаретами. Должен вот-вот вернуться. Прием».

— Спросите, где находится труп, — сказал зазывала.

«Где находится труп? Прием».

«Не прикидывайтесь простачками. У мандариновой рощи, где же еще. И если вы не уничтожите его, нам придется отвезти труп в полицию. А стоит взяться за дело полиции, она всю каменоломню перевернет. Мне бы тоже хотелось избежать этого. Дайте мне сына, он, я думаю, стоит рядом и слушает. Сейчас самое время помириться. Не совершает ли он ошибку? Если злится за то, что я порол его в детстве, пусть так и скажет, но не нужно забывать и о родительском сердце. Приходилось вершить семейный суд, что поделаешь, у самого в душе осталась рана на всю жизнь. Отцовское сердце — никуда не денешься. Слышит он меня? Ты уж пойми, сынок. А разговоры о том, что я забил ногами до смерти жену, — злобная, беспочвенная клевета. В общем, нам нужно пожать друг другу руки, отец и сын все-таки. Мы должны быть вместе, да и я уже не тот. Характер стал мягким, как булочка со сладкой начинкой, — годы, никуда не денешься. Прием».

Протиснувшись между продавцом насекомых и зазывалой, я закричал в трубку:

«Хватит болтать об отце и сыне, меня трясет от этой чуши!»

«Тут уж ничего не поделаешь. Половина того, из чего ты произведен на свет, — моя. Прием».

«Тонкетч».

«Постой! Я хочу, чтобы последнее слово осталось за мной, твоим отцом. «Отряд повстанцев» завоевал хорошую славу, я бы хотел и дальше служить людям, хотел бы делать добрые дела. Я изменился... Прием».

— Теперь еще этот труп... — прошептал я еле слышно. Ужасный день. Немыслимое, идиотское происшествие вдруг выросло в огромную волну, готовую все смести на своем пути. Прямо хоть верь в тринадцатое число, пятницу, буцумэцу[14] и прочие несчастливые дни.

Продавец насекомых поднес ко рту переговорную трубку и тихо сказал примирительным тоном:

«Простите, нам нужно еще немного времени. Прием».

«Мне это уже надоело, но я очень хочу помириться с сыном, такова человеческая натура, никуда не денешься. Подожду. Прием».

— Что будем делать? — спросил со вздохом продавец насекомых, переключив рычажок.

— Они говорят, что хотят договориться с нами, но ведь у нас выбора нет, — повернулся ко мне зазывала. — Верно? Чтобы не превращать «повстанцев» в наших врагов, придется заняться этим трупом. Если бы только узнать, кто настоящий преступник, тогда бы вообще нечего было волноваться... Мы должны подавить их своей выдержкой. Вы, Капитан, не убивали, значит, убийца кто-то из них.

— Все гораздо сложнее, — возразил продавец. — Я верю Капитану. Но где гарантия, что они не состряпали каких-нибудь улик против него на месте преступления? Если они ловко все сварганили, отпереться будет трудно.

— В этой каменоломне действительно всего два входа? — Женщина переменила положение и оперлась коленом о подлокотник дивана. Ее живот уже не так плотно прижимался к моему боку. — Не может так быть, что кроме «повстанцев» в каменоломне могли обосноваться какие-то другие люди?..

— Трудно представить себе такое. — Я не решился бы с полной уверенностью заявить: нет, этого быть не может. Со скоростью ротационной машины я попытался провернуть в памяти свой топографический план. В каменоломне есть немало уголков, о которых я знал, но пока не успел обследовать. Особенно пещера, напоминающая буддийскую часовню, посреди крутого обрыва в восточной части каменоломни. Но ходов, ведущих туда изнутри, нет. Это пробная выработка, которую забросили из-за того, что камень здесь был слишком сухим и никуда не годился. Судя по моим обследованиям, до сих пор в каменоломню никто не проникал, кроме как через вход у мандариновой рощи. — Нет даже намека на это...

— Подозревать можно кого угодно. Если говорить о косвенных уликах, то главный подозреваемый — я. — Зазывала, прикрыв рот ладонью, прыснул. Поведение неуместное и весьма подозрительное. — Я сообщил, что от меня удрал какой-то странный тип, но доказательств у меня никаких нет. Может, я его пристукнул, а теперь хожу как ни в чем не бывало? Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать, нужно пойти к ним и во всем убедиться самому.

— Действительно, подозревать можно кого угодно. Переливаем из пустого в порожнее. — Продавец насекомых положил переговорную трубку на полку и, сжав руки, хрустнул пальцами. — Можно рассуждать до бесконечности, можно строить какие угодно предположения, все равно ни к чему не придем. Нужно проанализировать положение, исходя из известных нам фактов, и уже на этом основании выработать план операции. Как мне представляется, здесь возможны два решения. Первое — заняться трупом или тем, что они называют трупом. Второе — в случае, если «повстанцы» или их босс Тупой Кабан предложат свое участие в наших делах...

— Что это вы раскомандовались? — Я приблизился к женщине на несколько миллиметров так, чтобы она не заметила. Но движение было настолько незначительным, что я не смог определить, коснулся ее или нет.

— Разумеется. — Очки продавца насекомых соскользнули вниз по потному носу. — Право решать, какую операцию проводить, принадлежит Капитану. Это ясно само собой. Я попытался лишь проанализировать обстановку. Во всяком случае, нужно отделить вопрос о том, заняться ли нам трупом, от вопроса о допущении Тупого Кабана в каменоломню. Вести переговоры, смешивая эти две проблемы, на руку противнику. Они стремятся к тому, чтобы превратить труп в предмет торга. Мы ни в коем случае не должны идти на это.

Раздался зуммер вызова.

— Это верно, — закивала женщина. Я боком почувствовал ее движение. — В самом деле, совсем разные вопросы. Но, с другой стороны, зачем нам соглашаться на то, чтобы они притащили труп, если мы не собираемся принимать их в свою компанию?

— Правильно, с трупом у них не все ладно, и эту слабину нужно нащупать, иначе... — Я сделал отчаянную попытку приблизиться к женщине еще на несколько миллиметров.

— Здесь нужно проявить изворотливость. — Продавец насекомых вытер дужки очков подолом рубахи. — Если мы решили поторговаться с ними, я беру это на себя, не возражаете? Я кого хочешь обведу вокруг пальца, уверен.

Как-то само собой решилось, что либо продавец насекомых, либо зазывала, либо они вдвоем вступят в переговоры вместо меня. И хотя полностью доверять я им не мог, должен был радоваться такому ходу событий. Я не чувствовал в себе сил на равных вступить в единоборство с Тупым Кабаном, а кроме того, если они вдвоем отправятся на переговоры, я останусь с глазу на глаз с женщиной.

— Не нравится мне все это... — То, что не нравилось женщине, казалось, леденцом перекатывается на ее языке. — Если мы спустим труп в унитаз, я просто не смогу им пользоваться.

— Ничего страшного, крови никакой не будет... — Я лгал самым бессовестным образом. Спустив зародыш или даже труп кошки, я потом несколько дней не мог без содрогания приблизиться к унитазу. А когда нужда заставляла, меня буквально выворачивало. Проходило несколько дней, прежде чем я снова бывал в состоянии готовить еду около унитаза. И мне сейчас удавалось сохранять спокойствие только потому, что я абсолютно не верил в существование трупа.

Зуммер продолжал гудеть.

— Ответим? — Продавец посмотрел по очереди на каждого из нас. Зазывала и женщина впились в меня глазами.

— Ответим. Но пусть переговоры ограничиваются только вопросом о трупе. Того типа я на корабль ни за что не пущу.

Продавец насекомых переключил рычажок.

«Алло, простите, что заставили ждать. Говорит ответственный за внешние связи Комоя. Слушаете? Прием».

«Пожалуйста, пожалуйста, я давно жду. Прием».

«Мы согласны на переговоры. Что касается оплаты и всего прочего, об этом мы договоримся после того, как вы покажете нам труп. Хотелось бы также получить подробные сведения о месте, где он был обнаружен, и обстоятельствах, при которых это произошло... Итак, где будем вести переговоры? Прием».

«Подождите, вы меня неправильно поняли. Мы хотим оказать вам услугу, не сообщая о трупе куда следует. Прием».

«Бросьте дурака валять. Наш разговор записывается на магнитофон. Вам самим нелегко будет оправдаться в том, что человек, обнаруживший труп, не только не сообщил об этом в полицию, но и замышляет незаконным способом избавиться от него. Прием».

— Ловкач, правильно говорит... — Зазывала втянул голову в плечи и облизал губы.

Кажется, подействовало. Тупой Кабан рассмеялся, неизвестно чему.

«Понял, понял, сейчас не время ссориться. Где будем вести переговоры, спрашиваете? Где угодно, если хотите, можем у вас. Не беспокойтесь, мы приедем на своем грузовичке, так что долго нас ждать не придется. Прием».

— Не пойдет, они не должны даже близко подходить сюда.

— Почему? — Продавец насекомых прикрыл рукой переговорную трубку. — Мне кажется, ваши опасения излишни. Впрочем, решать вам, Капитан.

— Людей у них много, организация военизированная. Что мы будем делать, если они ворвутся сюда?

— Вас волнует их количество. Но в таком случае оказаться в лагере противника еще опаснее, — сказал зазывала и насмешливо продолжал: — Если они возьмут нас в качестве заложников, вы придете нам на выручку, Капитан?

Продавец насекомых прокричал в трубку:

«Вот так-то... Слышали? Не верим мы вам. Прием».

«Перепугались. Ну что ж, давайте выберем нейтральное место. Например, Смеющийся склон. Там нас никто не увидит. Спросите у моего сынка. Прием».

— Какой склон? Я не понял... — Продавец насекомых, не переключая рычажка, обернулся ко мне.

— Пустынный склон, обращенный к морю.

— Странное название.

— От станции нужно ехать на юг и повернуть у складов рыболовецкого кооператива, а там рядом. В склоне — пещера, и, когда ветер дует в определенном направлении, оттуда доносятся звуки. Это даже не смех, а скорее истерические взвизгивания простуженного ребенка, которого щекочут. Но кому-то эти звуки напоминают призывный женский смех. Старики-импотенты, захватив еду, приходят к склону и дожидаются, пока поднимется ветер.

— Смешно, вы только рассказали, а я едва сама не расхохоталась. — Женщина, еле сдерживая смех, согнулась в три погибели. Ее живот, как мягкий мяч, крепко прижался к моему заду. Я тоже сделал попытку увеличить площадь соприкосновения (место, где ее тело касалось моего). Она не противилась. Кажется, я начинаю забывать, что именуюсь Свиньей. Какое мне дело, где будут вестись переговоры, если удастся не допустить Тупого Кабана на корабль.

— Мне бы хотелось воздержаться от участия в переговорах. — Зазывала, протянув руку, стал скрести переговорную трубку когтями. — Приеду я туда, а там никого нет, только труп — и тут как тут полиция, нет, благодарю покорно.

— Это верно, конечно... — Продавец насекомых переключил рычажок.

«Ничего не выйдет. Мы все трусы. Приедем в указанное место, а там никого нет, только труп и полиция, нет, нам это ни к чему. Прием».

«Я возмущен. Неужели вы думаете, что мы способны на такую подлость? Это немыслимо. Единственное, к чему мы стремимся, — чтобы город сверкал чистотой. Причем речь идет не только о мусоре и пустых банках, но и о духовной чистоте — вот наша цель. А в дальнейшем мы не оставим в стороне и чистку людей. Я говорю правду — всей душой сочувствуя вашему предприятию, мы хотим действовать с вами рука об руку... Хорошо, что я должен сделать, чтобы вы мне поверили? Прием».

«Вы говорили, что уже немало заработали на своих сделках. Прием».

«Я вам сказал, что собираю единомышленников. Вербую влиятельных людей. Я не возражаю против полной проверки, начиная со списков личного состава и кончая деятельностью созданной мной организации. Прием».

— Когда ковчегу придет время отправляться в плавание, будет уже все равно, кто какое занимал положение или каким состоянием владел. А экипаж подбираю я, и никто другой.

«Мы бы хотели ограничить переговоры вопросом о трупе. И все же нас беспокоит, можем ли мы до конца доверять вам. Нам нужны от вас гарантии. Прием».

«Почему я вам так противен? Не могу понять. Прием».

— Потому что ванну не принимаешь! — крикнул я в переговорную трубку.

«Не говори глупостей, принимать ванну — это долг, естественная обязанность человека, занимающегося уборкой. Я не делаю этого, лишь когда бываю сильно пьян, у меня сердце больное. Прием».

Женщина рассмеялась, сотрясаясь всем телом. Ее движения меня буквально гипнотизировали. Честно говоря, я никогда не подвергался гипнозу, но, видимо, ощущение было бы именно таким. Движение времени исчезло, и надо мной витало лишь «сейчас».

«Противен, там, или не противен, но надо отдать вам должное. Объяснить? Существует обстоятельство, способное в какой-то мере успокоить нас. Хотите выслушать? Прием».

«Конечно хочу. Прием».

«Попробуйте представить себя подлецом. Настоящий подлец не шел бы таким обходным путем. Он, не говоря ни слова, притащил бы сюда труп с верхней дороги и зарыл его в куче мусора у входа в каменоломню. И нам, хочешь не хочешь, пришлось бы заниматься им. Правильно? Прием».

«Да, совершенно верно. Имея своим другом такого проницательного человека, как вы, сынишка может быть спокоен. Он, я думаю, тоже согласен с вашими доводами. К тому же, я не такой подлец, как вы думаете. Мой внешний облик сильно мне вредит. Ну так как, согласны встретиться на Смеющемся склоне? Прием».

«Нет, сделаем это в вашей конторе. Там, я думаю, недалеко и до того места, где обнаружен труп. Прием».

«Ну что ж. Устроим вам теплую встречу. Есть у нас и выпивка, и закуска. А если хотите, сбегаем к реке и притащим еще чего-нибудь, сейчас как раз возвращаются рыбаки. Наша встреча будет первой и последней, так что мы сможем поговорить совершенно откровенно. Прием».

«Увы, последней. Если труп будет уничтожен, мы друг другу станем не нужны. В котором часу вы хотели бы провести беседу? Прием».

«Кто из вас придет? Сколько человек? Прием».

«Двое. Я, ответственный за внешние связи, и пассажирский помощник капитана. Он с вами уже беседовал. Прием».

«А сынишка не придет? Прием».

«Капитану там делать нечего. Прием».

«Почему? Прием».

«Почему? Потому что у нас есть специальные люди, занимающиеся внешними связями. Прием».

«Я сейчас один в комнате. Может быть, сынок согласился бы поговорить со мной? Уговорите его, всего пару минут. Очень прошу вас. Прием».

— Вы как? — спросил у меня продавец насекомых.

— Спросите лучше, где Сэнгоку.

«Он спрашивает, где продавец картофеля. Прием».

«Странно, я же сказал, пошел за сигаретами...»

— Если это труп Сэнгоку, я им ни за что не прощу. Он был хорошим парнем. С ним мы бы прекрасно ужились.

«Ну что вы, он здоровехонек. Мне самому Сэнгоку-сан очень нравится. Знаете, какая у него любимая присказка? «Перечеркивай прошлое и всё начинай сначала, опять перечеркивай и опять сначала, а потом опять перечеркни и опять начни сначала — и смотри, что получится...» Понятно, что он имеет в виду? Сейчас такой век, когда нужно точно, как на счетах, подсчитать, кто достоин, а кто не достоин того, чтобы выжить. Ну как? Совпадает? Прием».

«Что совпадает? Прием».

«Моя точка зрения с вашей. Прием».

«Когда мы это устроим? Я имею в виду, в котором часу мы встретимся? Прием».

«Я бы хотел вот о чем спросить. Сейчас, когда в нашем мире нужно перечеркнуть прошлое и всё начать сначала, важнейшей проблемой стало решить, кто достоин того, чтобы выжить, а кто может преспокойно умирать. Вы думаете именно так, верно? Но какую мерку вы для этого подобрали? Прием».

— Всё шуточки. Любит он поучать.

«Я не собираюсь поучать. Это случилось совсем недавно на весенней школьной спартакиаде. Там проводились странные соревнования, которые назывались по-английски «сервайвл гейм» — «игра в выживание». Ученики и взрослые состязались, так сказать, в способности выжить. Это соревнование организовали участники совещания, проводившегося для выяснения того, как лучше использовать бомбоубежище в подвале нового здания муниципалитета. Ну как, продолжать рассказ? Прием».

Продавец насекомых следил за выражением моего лица. Я взял себя в руки, чтобы не возмутиться. Он хотел узнать, не имею ли я отношения к этому подвалу в здании муниципалитета.

«Прошу только покороче. Прием».

«Остановлюсь лишь на самом главном. Соревнования на способность выжить проводились как одно из юбилейных мероприятий, посвященных сорокалетию городской средней школы. Еще с вечера над морем собрались тучи, и утром зарядил мелкий моросящий дождь, но синоптики дали хороший прогноз, и устроители не хотели бросать на ветер деньги и энтузиазм, потребовавшиеся для проведения юбилейных торжеств. На подготовку праздника и украшение спортивной площадки были затрачены немалые усилия, но с самого начала гвоздем программы считалась игра в выживание. В таком духе вас устраивает? Прием».

«Продолжайте, пожалуйста».

«Конечно, игра есть игра, но вначале участники никак не могли приноровиться — очень уж странными были правила. Хотя выявлялись победители и побежденные, состязание в обычном понимании этого слова не проводилось. Но такова и природа самого выживания. Спортивную площадку разделили вдоль на три полосы: красную, белую и синюю. С двух сторон были обозначены «старт» и «финиш». Понятно? Потом взмахом флажка подавался сигнал о начале состязания, и каждый из участников, выбрав цвет по своему вкусу, направлялся к финишу. Время не учитывалось, поэтому спешить было не нужно, к тому же цвет в последний момент можно было поменять, и соревнующиеся чувствовали себя совершенно свободно. Школьникам и учителям, родителям и приглашенным эти состязания напоминали приятную прогулку. Всех привлекала, конечно, и награда, тем более, что устроители не поскупились на роскошный приз. Можно продолжать в том же духе? Прием».

Мы, все четверо, переглянулись. Я был готов еще немного потерпеть, лишь бы удалось избежать переговоров. Таким образом, мое молчание означало пассивное согласие.

«Продолжайте, пожалуйста. Прием».

«Итак, соревнующиеся бегут вперед. Когда все участники пересекают финишную линию своего цвета, судья бросает трехцветную кость. Взвивается флаг выигравшего цвета, и бьет барабан. Согласно правилам, барабанная дробь означает, что проигравшие должны ложиться на землю. Понятно? А те, кто выжил, возвращаются на старт. Так должно повторяться много раз, и победителем становится тот, кто останется до конца, то есть выживет. Есть вопросы? Прием».

«Какое же это соревнование, если победитель определяется бросанием кости, — обыкновенная азартная игра. Прием».

«Везение — непременный спутник войны. Чем не подходит азартная игра? И напряжение сильнее. Ведь первым призом был красный мотороллер фирмы «Хонда» новейшей модели, его приготовил местный Союз торговцев. Честно говоря, я тоже участвовал в этих соревнованиях, но, когда кость бросает другой, сколько ни бегай, все без толку. Прием».

«Не отвлекайтесь, говорите о главном. Прием».

«Если не хотите слушать, могу прекратить. Прием».

«Я говорю лишь о том, что вы отвлекаетесь. Прием».

«О погоде я, кажется, уже говорил. Вопреки прогнозу она становилась все хуже. Шел беспросветный дождь, казалось, все вокруг расчерчено сплошными линиями...»

Женщина засмеялась. Ничего смешного вроде бы не было, и я, воспользовавшись ее смехом, высморкался. Она по-прежнему прижималась к моему боку. Это была, видимо, компенсация за неудобную позу, в которой я находился. Зазывала облизнулся, продавец насекомых покачал головой, и оба зажмурились.

«Шапочки школьников почернели, будто их облили маслом, весь песок со спортивной площадки смыло, всюду стояли лужи. Школьный врач несколько раз что-то говорил на ухо директору, да и сам директор, кажется, готов был отменить соревнования. Он то и дело опасливо посматривал на выражение лиц родителей и гостей, находившихся под тентом. Но прекратить соревнования не мог — победителя ждал новенький мотороллер «Хонда». Если бы он решился прервать игру, ссылаясь на дождь, мог бы произойти скандал. Правила должны соблюдаться. И соревнования продолжались. Чем все это кончилось, как вы думаете? Прием».

«Чем же все это кончилось? Прием».

«Большой заварухой. Поскольку директор не делал ограничений, считая, что шансы на выживание у всех должны быть равны, в первом забеге набралось столько желающих, что яблоку негде было упасть. Чтобы все поместились, стартовую линию пришлось подвинуть на пять метров вперед. Начало соревнований тоже задержалось на восемь минут. Тягостное зрелище: промокшая насквозь плотная толпа, разбрызгивая лужи, топала по земле. Мамаши, волочащие за руку ревущих детей, старики, помогающие себе палками, какой-то калека, цеплявшийся за сопровождающих, напористая молодежь из рыболовецкого кооператива — все сбились в кучу. Затратив немыслимо много сил и времени, они, в конце концов, добрались до избранного каждым финиша. Кость брошена, взмах флажка и барабанная дробь. Временами вспыхивали драки, когда кто-то пытался пробраться в зону, где были победители, но, в общем, первый раз люди по трем зонам распределились довольно равномерно. Потерпевшие поражение легли на землю — это были погибшие, но вскоре они отказались соблюдать правила игры. Кому захочется не только проиграть, но еще и валяться в грязи под дождем! Из установленных повсюду динамиков неслись крики преподавателя физкультуры: «Проигравшие, оставайтесь лежать, вы погибли! Все, кто проиграл, оставайтесь лежать!» Но проигравшие с сердитыми лицами уже поднимались с земли. Честно говоря, я тоже. Вдруг раздались выстрелы. Автоматные очереди. Разумеется, записанные на магнитофонную ленту. Но впечатление они произвели огромное. Ни в кого из присутствующих, наверное, никогда не стреляли из автомата, но всем, безусловно, эти звуки были знакомы по телевидению и кино. Проигравшие рухнули как подкошенные. Не упасть было просто нельзя. Все это походило на массовый расстрел. Можно я передохну? Прием».

Та часть моего тела, к которому прижалась женщина, зажила собственной жизнью и стала господствовать надо мной. Она начала самостоятельное движение, пытаясь оккупировать меня целиком. Однако ощущение нереальности происходящего возникало не только от этого. По мере того как доносившиеся из переговорной трубки слова пересекались, словно в кроссворде, все более отчетливые очертания стал приобретать еще один Тупой Кабан, совсем не тот, которого я знал. Они просто не могли быть одним и тем же человеком. Известный мне Тупой Кабан не должен был пользоваться такими отутюженными, будто только что из прачечной, словами. У меня было чувство, словно передо мной змея, сменившая кожу.

«Кончайте быстрее, прошу вас. Прием».

«Проигравшие ушли с площадки, и по знаку судьи начался второй забег. Тот больной — наверное, паралитик — все цеплялся за плечи соседей и мешал остальным. До четвертого забега все шло как следует — каждый раз оставалась треть участников. Кое-кто стал собираться домой. Но после пятого все пошло как-то странно. Можно продолжать? Прием».

«Мы слушаем вас. Продолжайте. Прием».

«Благодарю вас. Наконец осталось одиннадцать человек. Сначала, когда десять участников, не считая паралитика, взяли старт, все шло хорошо. Но, чуточку не добежав до финиша, они разом остановились. Что же произошло дальше? Как вы думаете? Они стали дожидаться, пока их догонит еле передвигавшийся инвалид. Увидев, что он вошел в синий сектор, остальные устремились туда же. Странный психологический акт, не правда ли? Примета у них такая была, что ли, или сыграло роль стадное чувство — мол, погибать, так вместе. И, как ни странно, выпал синий цвет. Все одиннадцать человек выжили и вернулись на старт. Но вручать приз пока было некому. Поскольку в том, что происходило, нарушений правил не было, судья возражать не мог. В шестом забеге произошло то же самое. Немыслимо, но в седьмом забеге все повторилось вновь. Становилось жутковато. Дождь усиливался, зажглись фонари, хотя до вечера было еще далеко, и даже всегда неугомонные школьники притихли, став похожими на окружавшие спортивную площадку мешки с песком. Во время восьмого забега устроители решили посовещаться. И вот тут-то неожиданно снова раздались автоматные очереди. Не началась ли истерика у того, кто отвечал за магнитофон? У паралитика вдруг подогнулись колени, он ткнулся носом в землю и завалился набок. Кто-то засмеялся, не поняв, что произошло. Школьный врач с медицинской сумкой подбежал к упавшему, но было уже поздно. Игру, разумеется, прервали. Неужели в этом и состоит борьба за выживание, как вы считаете? Прием».

«Что же стало с мотороллером? Прием».

«А-а, с призом? Кажется, его решили разыграть по жребию между десятью выжившими. Однако родственники паралитика обратились с жалобой, утверждая, что, поскольку все выжившие каждый раз ждали, какой цвет выберет старик, а он умер, их тоже следует считать умершими. Логично, правда? В результате мотороллер, кажется, до сих пор хранится в школе. Странная история, верно? Прием».

«Что же вы хотели сказать своей историей? Прием».

«Сам не пойму. Просто представления не имею. И именно поэтому хочу встретиться и поговорить. А вы понимаете? Прием».

Мы все растерянно рассмеялись. Из переговорной трубки раздался звук, будто из воздушного шарика выпускают воздух. Это смеялся прежний Тупой Кабан.

18. Я проваливаюсь в унитаз

Мы сходили за оружием на склад. Каждый вооружился в зависимости от того, как оценивал обстановку. Продавец насекомых взял реконструированный мной небольшой пистолет. Хотя, если он собирался припугнуть противника, лучше было бы, пожалуй, захватить более крупное, бросающееся в глаза оружие. Возможно, во время переговоров по рации он только делал вид, что верит Тупому Кабану, а на самом деле предполагал худшее. А может быть, дело просто в его пристрастии к огнестрельному оружию. Зазывала долго колебался и в конце концов выбрал газовый пистолет, предназначавшийся для самообороны. Хоть я и называю его пистолетом, на самом деле это был обыкновенный аэрозольный баллончик, к которому я приделал спусковой крючок и увеличил дальность действия. Он тоже рассчитан не на запугивание, а на практическое применение, но с его помощью можно только лишить противника способности атаковать, а убить или даже ранить нельзя. Зазывала был не столь агрессивен, чтобы брать огнестрельное оружие, но, видимо, все же чувствовал необходимость в реальном средстве защиты. На ножи и самострелы он даже не взглянул.

Мы с женщиной взяли по самострелу. При выборе оружия исходят из предположения, каким будет бой, и в то же время сам выбор уже определяет его характер.

Чтобы утихомирить бродячих собак, обитающих на свалке, я захватил мелко нарезанной сушеной рыбешки, порядком подпорченной (раз в неделю я покупаю ее на рынке почти даром для кормления собак), и мы вылезли из люка. Дул обжигающий ветер, точно кто-то отдернул невидимый занавес. Воздух был наполнен шуршанием шин мчащихся по бетону автомобилей. Приоткрыв дверцу автомашины, маскировавшей вход в каменоломню, я стал бросать собакам еду. Во время кормежки тоже нужно полаять, и, хотя это совсем не похоже на мой вой, в котором слышится властность вожака, заставляющая собак подчиниться, эффект примерно такой же. Продавцу насекомых и зазывале, дожидавшимся сзади, я подал знак, что опасность миновала. Пока стая собак повинуется мне, реальная власть над входом и выходом в моих руках.

— Когда вернетесь, посигнальте. Я выйду вас встретить.

— Если можно, постарайтесь обойтись без неприятных сюрпризов.

Помахав рукой, продавец насекомых и зазывала поспешно залезли в джип. Возможно, почувствовав, что происходит нечто необычное, собаки грызлись из-за еды особенно ожесточенно. Я провожал машину взглядом, пока красные огни не исчезли за опорами эстакады. Скоростная автострада, точно поля шляпы, закрывала обзор, и неба было не видно. Дождь, кажется, прекратился, но горизонт заволокли густые тучи. Лишь фонари справа, в рыбачьем порту, указывали, где находится море. Движение на автостраде не прекращалось ни на секунду. Как раз то время, когда по ней мчатся тяжелые грузовики, рассчитывающие первыми попасть утром на Кюсю. По морю на восток плыла баржа, груженная галькой.

Возвращаясь в ковчег, я представлял, что будет, если оба наших посланца не вернутся назад. Потянутся дни наедине с женщиной, жизнь в мире, подобном сладкому и ароматному банановому сиропу. Женщина шла рядом в красной юбке из искусственной кожи, на кончике хорошенького носика, уютно устроившегося между большими глазами и нежными губками, выступил пот. Я пожирал ее взглядом голодной гориллы. Я должен прямо сейчас, не дожидаясь, пока с нашими посланцами на переговорах что-то случится, сделать так, чтобы мы ощутили себя в банановом сиропе.

Достаточно взорвать динамит. Тогда все пути, связывающие корабль с внешним миром, будут перерезаны. И посланцы, сколько бы ни крутились вокруг горы, уже никогда не смогут проникнуть внутрь. Нет, то, что я сделаю, коснется не только этих двоих — в моих силах запереться от всего мира, перечеркнуть весь мир. Мне известно заклинание, позволяющее скрыться от людей. Все равно катастрофа неизбежна, я всего лишь немного ее ускорю. И начну мирную жизнь юпкетчера... (Потом, возможно, я стану раскаиваться так, что буду готов разрезать себя на тысячу кусков и спустить в унитаз.)

Женщина мыла чашки. Из-под короткой юбки выглядывали ноги, будто выдутые из расплавленного стекла. Мы были вдвоем, но я почему-то не решался приблизиться к ней.

— Можно и потом, да я и сам бы это сделал.

Женщина перестала мыть посуду и несколько секунд смотрела на меня безо всякого выражения.

— Потом? А что сейчас?

— Не понимаю.

— Что перед мытьем посуды?

— Я не в том смысле.

— Не в том? А в каком?

Закрыв кран, она стала медленно подниматься по лестнице, на пятой ступеньке сверху села. Опершись локтями о сведенные вместе колени, положила подбородок на ладони. Честно говоря, я так и не понял, дразнит она меня или, наоборот, призывает. Уже был случай, когда продавец насекомых, хлопнув женщину по заду, добился многого, и я подумал, что должен расценивать ее поведение как призыв, даже если на самом деле это не так, но никак не мог найти нужных слов. Неужели я упущу представившийся мне случай?

— Вам, по-моему, не нравится, что я себя так веду. — Голос у нее был бесцветный, монотонный.

— Что значит «так»?

— Повторяю за вами как попугай... — На ее лице появилась чуть заметная улыбка. — Противно?.. Правда, противно...

— Что противно? Скажи.

— Женщина всегда в проигрыше.

— Вовсе не обязательно. Разве ты, к примеру, не в выигрыше?

— Со стороны, наверное, кажется, что я никому не способна принести вред.

— Такого даже представить себе невозможно.

— Это-то и нужно для моего занятия. Втираюсь в доверие к людям и обвожу вокруг пальца.

— Помогаешь зазывале в его делишках... Но от тебя-то самой какой вред?

— Я два раза участвовала в брачных аферах.

— Но брачные аферисты, как правило, мужчины.

— Это совсем другое дело. Когда брачный аферист мужчина, он выдает себя либо за богатого врача, либо за сынка помещика, либо за директора фирмы, — в общем, в качестве приманки используется профессия или богатство. Но приманка женщины — сама женщина. И поэтому она всегда в проигрыше. Нет мужчины, который бы на вопрос о профессии ответил: «Я — мужчина», а женщину сплошь и рядом используют просто как женщину.

— У меня самого нет профессии, которой бы я мог похвастаться.

— Почему же? Раньше вы были пожарным, потом — фотографом, а теперь вот — капитан.

— Но я не настолько самоуверен, чтобы заняться брачными аферами, у меня не было бы никаких перспектив.

Женщина наконец рассмеялась:

— Хорошо, если тебя в полиции спрашивают о профессии и ты можешь, не мямля, ответить. Но женщине такого вопроса даже не задают. Женщина есть женщина, а дальнейшие подробности ни к чему.

— Действительно, дискриминация... Сделать морковный сок?

— Давайте лучше я сварю на ужин рис.

— Я сам. Мне сподручнее.

— До свадьбы все так говорят. Мужчин этого типа одурачить легче всего.

— Что-то я еще не почувствовал запаха приманки.

— Хочется приманочки?

Разговор принял рискованный характер. Отвесив семьсот граммов риса и всыпав в кастрюлю, я налил воды и стал тщательно промывать его руками. Сколько ни мою, вареный рис всегда пахнет у меня высевками. Может быть, потому, что старый.

— Неужели женщины всегда стремятся одурачить мужчину?

— Конечно, почти все женщины обманщицы.

— На меня еще никто не покушался... Но, может быть, стоит перечеркнуть прошлое и всё начать сначала.

— А хватит у вас уверенности в своих силах, чтобы начать всё сначала?

— Конечно хватит. С самого рождения я только и делаю, что перечеркиваю прошлое. Мою мать изнасиловал Тупой Кабан — так я был зачат.

Рассказывать этого не следовало. Но мне хотелось, чтобы она поняла: я не принадлежу к числу мужчин, кичащихся своими достоинствами. Я обыкновенный Крот и не гожусь для брачных афер, но зато и ничего плохого не замышляю. Однако, я капитан, в моих руках штурвал ковчега, направляющегося туда, где будет перечеркнуто прошлое и все начато сначала. Я могу сию же секунду поднять якорь. Что сказала бы женщина, узнав об этом? Назовет меня аферистом или выставит обтянутый юбкой зад, чтобы я шлепнул по нему?

— Помню, в детстве в нашем доме были раздвижные ставни, и в нише, куда они задвигались на день, свила гнездо птичка. Коричневая пичужка, похожая на маленькую ворону. Я не люблю птиц. По утрам кричат, клещи от них, а когда долго к ним приглядываешься, замечаешь, какие противные у них клюв и глаза. От этой птицы я просыпалась чуть свет и с досады стала на ночь оставлять в нише одну ставню. А чтобы птица не могла влететь, сделала совсем узкую щель. Потом забыла о гнезде и вспомнила, лишь когда лето уже кончилось, — из щели между ставней и нишей вдруг показалась головка высохшей мертвой птички. Через щель она получала от родителей пищу, но когда выросла, вылететь не смогла. Ужас, правда? Такова родительская любовь.

Я поставил на огонь тщательно промытый рис.

— Примерно раз в год я вижу страшный сон. Сон о насилии. Насильник — я, но тот, кого насилуют, тоже я.

— Как интересно. Что же за ребеночек родится от такого насилия? Какой-нибудь липкий ублюдочек, зареванный, потный и слюнявый.

— На тебя это не похоже. Не подходят тебе такие выражения.

— Ну и что из того? Вы, по-моему, не особенно и хотите, чтобы я выбирала выражения.

Воцарилось неловкое молчание. Почему разговор принял такой оборот?

— Представь себе, что сейчас, в эту самую секунду, сброшена ядерная бомба и на всей земле остались лишь мы вдвоем.

— С вами будет то же, что с тем птенцом из ниши.

— Но у птенца-то были родители. А где они у нас?

— Откуда мне знать. Родители птенца — это просто клювы, приносящие еду.

Наш разговор напоминал движение крота, который роет ход, полагаясь лишь на осязание. Или осторожный танец на скользком паркете. И все-таки это был танец. Настроение у меня было удивительно приподнятым.

Мне хотелось, чтобы мы вдвоем приняли решение, следует ли нам перечеркнуть прошлое и всё начать сначала, то есть должен ли я взорвать динамит.

— Но все-таки мы отличаемся от птенцов. Нас двое... Слышишь, вода в кастрюле с рисом уже закипела...

— Человек, который сейчас живет недостойно, не сможет жить достойно, даже всё начав сначала.

— Показать тебе карту? Стереоскопическую карту? Это цветная фотография, выполненная с помощью аэрофотосъемки. Затвор автоматически опускался каждые десять секунд, как это обычно делается при топографических съемках. Изменяя величину угла, снимают три четверти рельефа, и поэтому, когда располагаешь фотографии по порядку и надеваешь стереоскопические очки, перед тобой возникает объемное изображение местности. Различаешь не только каждый дом, но и передвигающихся людей, машины, даже трещины на асфальте. Не удивляйся. Полное впечатление, что сам находишься там. Телебашни, опоры высоковольтных линий словно впиваются тебе прямо в глаза.

— Стереокарта, юпкетчер — до чего же ты любишь всякие шарлатанские штучки.

— Думаешь, я тебя обманываю? Сначала посмотри. А уж потом ругай меня...

Карта и очки вместе с фотоаппаратом и другими моими сокровищами лежали на полке над унитазом. Раздвижные стеклянные дверцы на роликах не предохраняли от влаги, поэтому вся она была плотно прикрыта листом резины, и было не так просто что-либо достать или положить. Я снял ботинки — край унитаза очень скользкий, а кроме того, мне всегда нравилось касаться камней босыми ногами, и обычно я хожу босиком. К тому же левое колено, которое я повредил на крыше универмага, еще не зажило.

— Представь, что перед тобой положили бриллиант диаметром миллиметр и стеклянный шар диаметром в метр, — что ты выберешь?

Боюсь, никакого удовольствия она не получит. Может быть, раз уж я полез за картой, достать заодно и камеру, пофотографировать — так давно этим не занимался.

— Если перечеркивать прошлое, я бы выбрал стеклянный шар. Я люблю работать руками. И при этом всегда повторяю: «Человек не обезьяна, человек не обезьяна...» Почему-то это доставляет мне удовольствие. Жить стоит не ради того, чтобы вещи погребли тебя под собой, а чтобы чувствовать, как исполняются твои желания. Человек не обезьяна, человек не обезьяна... Движения человеческих пальцев — штука удивительно тонкая.

— Как-то по телевизору показывали соревнование между человеком и шимпанзе — кто быстрее вденет нитку в иголку, кто, ты думаешь, победил?

— Конечно человек, ведь...

— Ничего подобного, победил шимпанзе.

— Не может быть, никогда бы не поверил.

— Причем, в два раза быстрее.

Я поскользнулся, и левая нога попала в сливное отверстие унитаза. Та самая нога со шрамом, оставшимся от цепи, на которую меня когда-то посадил Тупой Кабан. Пытаясь сохранить равновесие, я случайно ухватился за рычаг для спуска воды. Раздался могучий рев потока, устремившегося вниз по бесконечной трубе. Неведомая сила, точно тисками зажав ногу, превратившуюся в затычку, неудержимо тянула ее вниз. Чем больше я дергался, тем сильнее ногу всасывало внутрь, уже и икра оказалась в трубе.

Вскочив на ноги, женщина замерла:

— Что случилось?

— Глупейшая история. Такое со мной стряслось впервые.

Я мог лишь слегка пошевелить пальцами. Спина взмокла. В этой трубе, наверное, полно микробов.

19. «Воздух, ты живой?»

Женщина затаила дыхание. Она облизнула нижнюю губу и уже готова была рассмеяться, но нет — лоб остался нахмуренным. Она замерла в неподвижности, не зная, пугаться ей или хохотать. Ничего удивительного. Меня самого охватил такой страх, что даже засосало под ложечкой, но в то же время я с трудом сдерживал смех.

— Неприятная история...

— Не вынимается?

— Даже двинуть не могу.

— Может, устроиться как-то поудобнее?

— Хорошо бы... Надо постараться, чтобы тяжесть тела не падала только на втянутую в унитаз ногу.

В таких случаях чем больше нервничаешь, тем хуже. Нужно сохранять спокойствие и не расходовать попусту силы на бессмысленную суету, — в общем, главное — не терять присутствия духа. Чтобы тяжесть тела равномерно падала на обе ноги, я попытался выпрямиться и зажать коленями край унитаза. У меня было ощущение, словно одна нога обута в ботинок-унитаз. Тяжесть тела распределить поровну удалось, но в такой позе долго не пробудешь. Колени оказались неестественно вывернутыми. Нельзя ли придумать что-нибудь получше? Самое удобное положение — согнуть колени под прямым углом и усесться, как на стуле. Но нет главного — на что сесть. Нужна подставка подходящей высоты. Но чтобы сделать ее, повторив форму унитаза, потребуется немало времени и определенное мастерство. Женщине это не под силу. Может, попросить того шимпанзе, вдевающего нитку в иголку быстрее человека?

Напрягая память, я попытался мысленно представить соединение суставов и мышц. Женщина настороженно наблюдала за мной. Наверное, она опасалась новых неприятностей.

— В таких случаях звонят обычно по сто девятнадцать[15].

— Послушай, ты же когда-то служил в пожарной команде, у тебя нет их телефона?

— Тебе, наверное, приходилось слышать, какие дают советы, когда человек не может снять с пальца кольцо?

— При чем тут кольцо?

— Обязательно дадут ценные указания: подними руку вверх, выше сердца, послюни палец, намыль его. Но поднять ногу вверх я не могу, а если намылю, результат будет прямо противоположный.

— Ты говорил, что у тебя есть пила.

— Ну есть.

— Штука, которая лежит на столе наверху, это электропила?

— Брось шутить, нужно уметь пользоваться ею, просто так ничего не выйдет. Одно неловкое движение — и ноги как не бывало.

— Хорошо бы вытащить твою ногу до того, как мне понадобится...

— Ты же только что ходила.

— Да ничего, я, в общем-то, могу сделать это где угодно.

Ощущение, точно щиколотку придавило тяжеленной гирей. Мысли смешались. Будто оборвалась нить слишком туго смотанного клубка.

— Помоги мне. Я все-таки хочу попытаться вытащить ногу. Чем дольше она там пробудет, тем сильнее отечет, а уж тогда ее ни за что не освободить.

Женщина наклонилась над унитазом. Без всякого стеснения она обняла меня за плечи и прижалась всем телом. Ее волосы пахли сухой травой. Если бы не комизм положения, в котором я оказался, происшедшее могло бы полностью перевернуть всю мою жизнь. Но отказываться от надежды не следовало. А вдруг она будет обнимать меня и после того, как удастся освободить ногу? Сжав ее локти, я выпрямился. Но изменилась лишь поза женщины. Плечи дернулись книзу, она стала клониться вперед и, схватившись за мое колено, упала. Я чуть не закричал от боли. Из нашей попытки ничего не вышло, и лишь близость женщины не давала мне впасть в отчаяние.

— Ничего не выйдет, ведь в трубе вакуум.

— Сколько времени занимает дорога до конторы «отряда повстанцев» и обратно?

— В один конец минут десять.

— Если им удалось быстро договориться, то они должны вот-вот вернуться.

— Договориться не так-то просто, ведь речь идет о трупе. Мне бы хотелось вытащить ногу до их прихода.

— Хорошо бы они вызвали нас по рации. Может, по дороге они заехали куда-нибудь выпить, тогда долго еще не вернутся. Из забегаловки их силой не вытащишь.

— А труп бросили в машине?

— Верно, это было бы рискованно...

Женщина вернулась к лестнице и села на вторую ступеньку снизу. Она отошла буквально на шаг, но теперь дотянуться до нее рукой я уже не мог. Меня охватила тоска: неужели все это было на самом деле — и надежды, и интимность?

— Когда пробка из бутылки с вином не вынимается, всегда становишься в тупик, не зная, что делать.

— Может, чего-нибудь хочется, скажи.

— Нет, ничего не хочется.

— Больно?

— Чешется и щекотно. И онемела.

Некоторое время женщина смотрела вверх, что-то соображая.

— В трубе вакуум, да? Внизу клапан, правильно? Если его открыть, давление станет нормальным, верно?

— Возможно. Я не проверял, но думаю, что в унитазе использована разность уровней грунтовых вод. То есть непосредственным клапаном, создающим внутреннее давление, является сама вода, где-то существует рычаг, перекрывающий ее, который действует по принципу водяного колеса.

— Пойду посмотрю. — Женщина вскочила, точно сорвавшаяся пружина. Сил у нее немного, но зато она легкая, поэтому и может двигаться так стремительно. — Объясни дорогу.

— Объяснил бы, да сам не знаю. Туда попасть никак нельзя.

— Это странно: кто-то ведь проникал туда, чтобы чинить трубу, значит, дорога должна быть.

— Я тоже так думал и собирался как следует все разузнать, но вот видишь...

— Может, ход заделали?

— Не похоже. Я уж думаю, а вдруг какой-то предприниматель, пользуясь неизвестным мне штреком, беспрепятственно проникал в нижние пласты. Борьба за каменоломню была отчаянная, и штольни переплетались, как паутина, это все время приводило к обвалам... Давай попробуем посмотреть план. Когда я поскользнулся, вместе с фотографиями упал и альбом. Подними, пожалуйста.

Женщина неохотно спустилась с лестницы.

— Чуднó все это, никак не пойму. Чтобы можно было пользоваться унитазом наверху, все должно быть как следует сделано внизу. Работы наверху и внизу не могли вестись безо всякой связи между собой.

Остановившись на некотором расстоянии от меня и не приблизившись больше ни на шаг, женщина протянула альбом и поспешно отдернула руку. Каким жалким я, должно быть, ей казался! Конечно, такая нелепая оплошность достойна не сочувствия, а, скорее, презрения.

— Смотри, здесь, в центре плана, машинный трюм...

— Бессмысленно, я в этом ничего не понимаю. Вид у тебя плохой, — может, принести чего-нибудь?

— Я бы, пожалуй, принял аспиринчику. Принеси, пожалуйста. Аптечка должна быть под диваном, зеленая картонная коробка, круглая такая...

Женщина пошла за аспирином, а я стал перелистывать альбом, выискивая места в каменоломне, которые еще не были мной обследованы. Совершенно неизученным остался шурф, куда не вели ни подъемник, ни лестница, не успел я исследовать и глубокую подземную речку. Проникать туда было небезопасно, а кроме того, и шурф, и речка находились за границей того района, который я предполагал перекрыть взрывом. Если провести там тщательную разведку, то, может быть, удалось бы обнаружить ход в помещение, находящееся под унитазом. Я никак не мог сосредоточиться, колени ныли, неожиданно бок пронзила боль.

— Одной таблетки достаточно?

— Давай три. Обычно дозу определяют по возрасту, на самом же деле она зависит от веса.

— Хочешь, я тебя сфотографирую?

— Зачем?

— Человек, посаженный в горшок, как дерево. Интересно иметь такую карточку на память. Я подумала вот о чем: если меня всерьез призовут перечеркнуть прошлое и всё начать сначала, может быть, мне стоит забросить профессию женщины и заняться фотографией?

— Тогда уже будет поздно. Это сегодня, в век рекламы, когда жизнь бьет ключом, фотография может стать выгодным занятием, причем не обязательно быть мастером, достаточно просто иметь коммерческую жилку.

— Как это все-таки ужасно! Сколько времени ты сможешь выдержать?

— Черт возьми, колено болит невыносимо. А икра просто отваливается. Кровь не циркулирует. Если начнут отмирать ткани, еще, чего доброго, придется ампутировать, как при обморожении. Болеутоляющие и антибиотики, конечно, дадут временное облегчение, но боюсь, что в лучшем случае я выдержу дней пять, не больше.

— Еще вопрос, как справлять нужду...

— Важнее другое — как спать. Интересно, сколько времени мне удастся сохранять сознание...

— Вот пытка!

— И сколько бы ни пытали, мне не в чем сознаваться...

— Как важно иметь возможность свободно передвигаться!

— Еще как важно. Человек не растение.

— Но разве ты не довольствовался путешествием по карте?

— Это совсем другое дело. Человек не может летать. А тут — летаешь. Вот что такое путешествовать с помощью аэрофотоснимков...

— Смотрю я на тебя, и тоска берет. Жить в таком месте все равно что умереть, разницы никакой.

— Сильно ошибаешься. Иметь возможность сделать даже два-три шага — не то, что быть намертво прикованным к одному месту. Не иметь возможности дойти до туалета очень печально, но кто станет печалиться оттого, что не в состоянии дойти до Южного полюса?

— Но ты же не способен сделать ни шагу.

— Что-нибудь придумаем. Эта дурацкая история не может продолжаться вечно, как ты считаешь?

— Будь это не нога, а воздушный шарик, он бы со временем выпустил воздух...

— А что касается свободы, то ее каждый находит сам. Здесь, в каменоломне, я свободен.

— Ты закончил университет?

— Нет, ушел из колледжа.

— Иногда ты говоришь, как образованный человек. И книг у тебя много.

— Люблю читать. Беру их в библиотеке. Но больше всего мне нравится работать руками. Мне, например, ничего не стоит починить замок на чемодане.

— Может, принести тебе книжку почитать?

В уголках губ появилась чуть заметная, словно занесенная ветром улыбка. Издевается она надо мной, что ли?

— Даже больной раком, которому точно известно, что он скоро умрет, хочет жить, пока не наступит смерть. Ведь жизнь — это и есть ожидание смерти.

— Может, я ошибаюсь, но ты не кажешься мне таким уж счастливым. Корабль и вправду хорош, но все-таки...

— Главное — жить.

— Чудной ты. Будто ждешь не дождешься войны.

— Ты слышала о коллективном самоубийстве китов?

— Слышала, но мало что знаю об этом.

— Киты очень умные. Но вдруг, точно потеряв разум, мчатся к берегу и всем стадом выбрасываются на отмель. И сколько ни пытаются вернуть их в море, ничего не получается. Наглотавшись воздуха, они погибают.

— Наверное, что-то их гонит?

— Китов могут напугать касатки или акулы. Но подобное наблюдается и в районах, где нет акул, а касатки, принадлежащие к отряду китов, тоже иногда совершают коллективное самоубийство. Ученые долго ломали голову над этой проблемой и в конце концов выдвинули интересную гипотезу. Не может ли быть, что киты бегут из воды, боясь утонуть?..

— Как же так, ведь киты всегда жили в море.

— Но они не рыбы. В давние времена они были млекопитающими, которые жили на земле и дышали легкими.

— Что же это, возврат к предкам?

— Странно, похоже на то, что происходит с муравьями: когда у них начинают зудеть ножки, они строят гнездо. И киты, утратив способность всплывать, задыхаются. Может быть, это какая-то инфекционная болезнь. Заболев ею, киты начинают бояться воды, это как бешенство.

— Может, с китами такое и случается, — пробормотала женщина, потирая шею. — По правде говоря, я больше всего боюсь рака. Он страшнее бомбы, которая взорвется неведомо когда.

— Ты начинаешь заболевать китовой болезнью, — попытался я возразить, но чувствовал себя неуверенно, как червяк, старающийся спрятаться в норе. Если женщина не вдохнет в меня силы, я не наберусь мужества отпраздновать отплытие.

— Я не могу без неба, — сказала она.

— В каком смысле?

— У меня есть заклинание, с которым я обращаюсь к природе. Когда я смотрю на небо, воздух кажется мне живым существом. А ветви деревьев напоминают кровеносные сосуды. Не только формой — углекислый газ они превращают в кислород, поглощают азот, осуществляют обмен веществ... Изменение направления ветра и атмосферного давления — движение мышц воздуха, корни травы и деревьев — руки и ноги. Обитающие на земле животные — кровяные тельца, вирусы, микробы...

— А люди?

— Паразиты, наверное.

— Нечто вроде раковой опухоли.

— Возможно. В последнее время воздух что-то не вполне здоров.

— Каковы же слова твоего заклинания?

— «Воздух-сан, ты живой, правда?»

— Прекрасно, но в ядерной войне воздух погибнет первым. Радиоактивная пыль, которая покроет весь земной шар, в течение нескольких месяцев превратит Землю в глыбу льда.

— И все-таки, когда я не вижу неба, мне очень плохо.

Нужно сделать всё, чтобы женщина осталась со мной. Как-нибудь я все же выберусь из этого проклятого унитаза. Если бы я мог сделать хоть шаг, жизнь здесь была бы не такой уж плохой. Когда Тупой Кабан приковал меня цепью к этому же самому унитазу, из глаз у меня от позора и гнева хлынули слезы — как воздух из проколотой гвоздем шины. Сейчас я мечтал лишь о том, чтобы освободиться до того, как вернутся продавец насекомых и зазывала. Зачем радовать их своим унижением? Я собрал в кулак всю волю, сосредоточившись на том, чтобы выбраться. Колумбово яйцо[16] — банальное решение, применимое и к яйцам, купленным на распродаже в супермаркете.

— Наверное, ты этого не сумеешь... Я имею в виду — отбить бетон вокруг трубы...

— А как?..

— Зубилом. Оно вместе с молотком лежит в ящике с инструментами под столом. От начала трубы до пола сантиметров тринадцать. А мою ногу втянуло на глубину сантиметров тридцати. Останется еще сантиметров семнадцать. Значит, если продолбить пол на двадцать сантиметров и пробить в трубе дыру, то удастся впустить в нее воздух, не повредив ногу. Эффект тот же, как если повернуть клапан внизу.

— Не сказала бы, что тот же.

— Почему?

— Унитазом-то после этого нельзя будет пользоваться.

— В ящике есть водостойкая замазка.

— Ничего не получится. Замазка не выдержит такого напора воды. Мы же должны будем спустить труп.

— Если ты не поможешь мне вытащить ногу, не удастся и труп спустить.

— Чем остаться без унитаза, лучше уж отрезать тебе ногу.

— Ты в своем уме? Я капитан, и это мой унитаз.

Губы ее растянулись в мимолетной улыбке. Наверное, она пошутила.

— Но если ждать, пока удастся вытащить ногу каким-нибудь естественным путем, труп завоняет. Противно, я так чувствительна к запахам.

— Когда они вернутся, я уверен, найдется сколько угодно способов. Установят, например, треногу, укрепят на ней блок и с помощью ворота вытащат меня...

— А суставы не вывихнут?

Неужели продавец насекомых и зазывала тоже будут против того, чтобы продырявить трубу? Если замазка не подойдет, можно прибегнуть к сварке. Нет, сварка тоже не годится. После того как моя нога, выполняющая сейчас роль пробки, будет вынута и вода по трубе устремится вниз, по принципу сообщающихся сосудов она снова заполнит трубу доверху, и из дыры хлынет неукротимый поток. Наверное, существуют специальные технические средства, позволяющие вести сварку в воде, но где достанешь необходимое для этого оборудование? Неужели никакого другого способа нет?

Напитавшиеся водой и вспухшие нервные волокна будто прорвали кожу и соприкоснулись с трубой. Я испытал острую боль, словно откусил лед испорченным зубом. Мое тело стало как дырявый мешок, из всех отверстий которого брызнула боль.

— Плохо дело, нога стала как чужая. Боль нестерпимая. Сейчас я закричу.

— Онемела?

— Нет, другое. Возьми меня за руку. Мне станет прохладнее. Дай дотронуться до тебя. Хоть до груди, хоть до зада.

Женщина даже не шелохнулась, оставшись с каменным лицом сидеть на нижней ступеньке лестницы. Из моего горла вырвался вопль, точно выдавили из тюбика зубную пасту. Я завыл, как обезьяна, ударяя себя руками по ляжкам, будто захлопал крыльями. Женщина заткнула уши. Дурак, я так и не спросил, как ее зовут.

20. Труп завернут в голубую виниловую пленку

— Замолчи! — заорала наконец женщина, топнув ногой. Пол был каменный, и удар ее ноги был почти не слышен. Но я уже и сам устал кричать. — Послушай, это не они сигналят нам?

Теперь и я что-то услышал.

— Сходи разведай. — В горле свербило. В ушах еще стоял крик, и слова прозвучали неслышно, будто я разговаривал сам с собой.

С самострелом в руке женщина обошла унитаз и направилась к люку. Подниматься по приставной лестнице с самострелом ей было неудобно. Ставя босые ноги на перекладины, она неуверенно карабкалась все выше и выше. С каждой ступенькой юбка из искусственной красной кожи задиралась и обнажались ноги. И каждое ее движение я воспринимал так, будто мне делали внутривенное вливание сжатого газа. Я был поражен, что еще способен так реагировать на женщину, несмотря на муки, причиняемые застрявшей ногой, которая стала теперь тяжелее всего остального тела. Я разозлился на свою беспомощность, не давшую мне воспользоваться таким благоприятным случаем.

Отодвинув засов, женщина открыла металлическую дверь. Явственно донесся гудок. Собаки надрывались от лая. Видимо, их острый слух уловил даже через дверь мои вопли, вот они и взъярились. Махнув мне рукой, женщина скрылась в туннеле.

Через несколько минут мне помогут мужчины. Правда, мой авторитет пошатнется, но тут уж ничего не поделаешь. Каким путем, не знаю, но будем надеяться, что они спасут меня. Может быть, оттого, что спало напряжение, зуд во много раз усилился. А он был еще нестерпимее боли.

Женщина вернулась и заглянула в люк.

— Что делать? Нужно отогнать собак.

— Я же не могу двинуться.

— Но они так бесятся...

— Как же быть?.. Давай попробуем переносной микрофон. — Злясь на женщину за то, что она так медленно спускается с лестницы, я в то же время наслаждался видом ее задранной юбки. — На краю стола, с той стороны, где книжный стеллаж, вместе с электродеталями, припоем и паяльником должна лежать такая штука, в виде красной трубы... Это микрофон с динамиком, таким можно пользоваться без провода.

Я сказал, чтобы микрофон она положила рядом со мной, а динамик отнесла к туннелю. Когда женщина передавала мне микрофон, я, как бы случайно, коснулся ее пальцев — она не отдернула руку. Может, потому, что вернулся зазывала, а может, я вообще придавал этому слишком большое значение.

— Теперь осталось только включить — и всё?

— Еще вытянуть антенну и ручку громкости повернуть до конца вправо...

Я включил микрофон и установил антенну.

— Проба, проба, проба микрофона... — Я старался говорить шепотом, но мой голос зазвучал в туннеле могучей сиреной. Отдышавшись, я втянул язык к мягкому нёбу, приготовившись завыть, и набрал полную грудь воздуха. В унитазе раздался звук, будто на пол бросили мокрую тряпку, и мне показалось, что нога опустилась еще на несколько миллиметров. Наверное, почудилось. Собравшись и призвав на помощь весь свой навык, я затянул погребальную песню.

Сила звучания поразила меня самого. Мой вой разнесся даже в ночном небе над городком, и наверняка какой-нибудь любитель совать нос в чужие дела уже вызвал полицию. Женщина вернулась и показала мне два пальца, сложенные колечком, в знак того, что всё в порядке. Меня беспокоило только, будут ли в будущем собаки реагировать на мой обычный вой.

Лай утих, но наши разведчики всё не появлялись. Уменьшив звук микрофона, я крикнул:

— Ну, чего мешкаете?

— У них груз! — тоже крикнула женщина, выступая в качестве посредника.

— С грузом можно и подождать.

После недолгих переговоров она ответила:

— Очень важный груз.

— Не может он быть важнее, чем моя нога.

— Пришли...

Женщина стала задом слезать с лестницы. Пусть она делает это медленно, мне теперь все равно. Наконец появилась спина зазывалы, он тащил тюк, завернутый в плотную виниловую пленку голубого цвета из тех, что используются на стройках. Сверток был величиной со скрюченного человека и, кажется, весьма тяжелый. Меня охватило дурное предчувствие. Неужели и в самом деле труп? Потом из туннеля появилось лицо человека, придерживавшего тюк с другого конца. Вопреки ожиданиям это был не продавец насекомых, а вконец запыхавшийся Сэнгоку, в белой свежевыглаженной рубахе с открытым воротом и совсем не шедших к ней рабочих брюках цвета хаки. Сначала Сэнгоку низко поклонился женщине, а уж потом перевел взгляд на меня. И недоуменно уставился, не понимая, что происходит. Зазывала тоже, повернувшись ко мне, даже привстал на цыпочки и, пораженный, выпустил из рук тюк. Появление Сэнгоку было для меня настолько неожиданным, что я не мог сразу найти нужных слов.

— Затянуло его туда. Придумайте что-нибудь, — объяснила вместо меня женщина.

Наступило неестественно долгое молчание. Лучше бы я сам всё объяснил.

— Простите, я схожу по нужде, — безо всякого выражения, скороговоркой произнес зазывала и снова скрылся в туннеле.

— Не удается вылезти из унитаза? Но почему? — с беспокойством спросил Сэнгоку; слова, казалось, застревали у него в горле.

— Не удается. Где Комоя-сан? — сказал я, в горле у меня тоже пересохло. Надо бы промочить, но пока было не до того.

— Совещается с «повстанцами». Там столько всего произошло...

— А это что? Вряд ли сладкий картофель.

— Нет, конечно. Труп, что же еще. — Сэнгоку, сдерживая раздражение, понизил голос: — Разве не о нем шла речь с самого начала?

— Когда заговорили о трупе, я был уверен, что речь идет о твоем...

— Слава богу, нет.

— Противно... — Женщина взяла самострел и попятилась к унитазу. Потом обернулась, определила на глазок расстояние до меня и остановилась в трех метрах.

— Чей же это труп?

— А как вы думаете?

— Я знал этого человека?

— Полагаю, вы удивитесь.

— Если не твой... Неужели... нет, быть не может, Комоя-сан?

— Вряд ли... — Женщина испуганно осеклась. — Когда возник разговор о трупе, Комоя-сан был еще здесь.

— Так чей же? — Боль в ноге мешала как следует сосредоточиться. Чья еще смерть могла бы поразить меня? Даже когда умерла мать, я был потрясен меньше, чем когда уронил фотоаппарат и разбил объектив. Она тогда жила вместе с Тупым Кабаном (наполовину против своей воли), и открытку о ее смерти я получил лишь спустя две недели.

— Весьма уважаемый труп, с которым нужно обращаться почтительно. — Сэнгоку с жадным любопытством шарил глазами по всем уголкам трюма. Он впервые видел это место, где велось незаконное уничтожение отбросов, где находилось обиталище его подозрительного компаньона, ответственного за яму. — Управляющий... Нет, здесь вы капитан... Унитаз, который сейчас маринует вашу ногу, и есть та самая бездонная яма?

— «Маринует», что за выражение! — решительно вступилась за меня женщина, и я увидел, как она еще молода. Может быть, именно сейчас и проявилось ее истинное лицо. — Посмотрите сами — и всё поймете.

— Я не собираюсь ничего скрывать. — В создавшемся положении мне приходилось проявлять осторожность. — Я давно хотел взять тебя к себе. В душе я всегда считал тебя своим другом. Я знал, что, когда мы будем вместе, все пойдет хорошо. Правду говорю, даже билет на корабль для тебя приготовил. Сейчас как раз подходящий случай...

— Может, вы нарочно все это затеяли, чтобы поиздеваться надо мной.

— Ну что ты. Да и зачем?

— Хотите помешать уничтожить труп, вот и устраиваете этот балаган.

— Ничего подобного, я ждал помощи. Помогите мне побыстрей.

— И верно, обычное представление. — Зазывала, застегивая брюки, показался из туннеля. Поглядел на меня и, как неумело вырезанная из бумаги фигурка, застыл в неестественной позе, продолжая держаться за язычок молнии. — Чего возитесь, неужели до сих пор не можете вылезти?

— По-всякому пробовали, — замотала головой женщина, заступаясь за меня. Наверное, приятно все-таки иметь товарища, который с тобой заодно. — Давление немыслимое, внутри вакуум. Нога как вросла — ни вытянуть, ни повернуть. Сейчас ему получше — видимо, аспирин подействовал, а то было совсем плохо, он и стонал, и кричал...

— Очень уж он нежный. — Зазывала захлопнул железную дверь и задвинул засов.

— Свалился бы сам, тогда бы узнал. Ноге щекотно, будто по ней водят металлической щеткой.

— Вы говорите — вакуум, но важно знать, сколько атмосфер, — спокойно произнес Сэнгоку. — Если давление у поверхности тела ниже определенного уровня, начнется кровотечение, затем лопнет кожа. Но, судя по тому, что ногу дальше не втягивает, давление не столь уж велико.

— Теоретическая база подведена, теперь постарайтесь мне помочь.

— Сначала давайте подтащим к унитазу труп, — предложил зазывала, и они вдвоем с Сэнгоку поволокли тюк. Зазывала пытался подтянуть его к приставной лестнице, а Сэнгоку, не зная о существовании ловушки, тащил к каменной — веревка лопнула, и тюк приоткрылся. Ни крови, ни какой-нибудь части тела не было видно. Блеснуло лишь что-то, напоминающее мешок из черного винила — в такие обычно складывают мусор, — именно в этом ощущалась реальность существования трупа.

— Туда нельзя, — предупредила Сэнгоку женщина. Голос ее звучал нежно, как легкий ветерок с моря после штиля. Наверное, это у нее рефлекс при виде незнакомого мужчины. — На этой лестнице есть специальное устройство, осторожно.

— Здесь вообще полно всяких устройств. Вам-то это должно быть хорошо известно. — Зазывала, не дожидаясь ответа, глянул с площадки вниз. — Может, сбросим отсюда, а то тяжелый, сил нет.

— Но это же труп.

— Именно потому, что труп. Если развалится на куски, легче будет спустить в унитаз...

Женщина жестикулировала, но она стояла ко мне спиной, и поэтому я не мог понять, что означают ее жесты. Зазывала гаденько засмеялся и, повернувшись к тюку, молитвенно сложил ладони. Сэнгоку неловко наступил на тюк ногой и стал заталкивать внутрь край высунувшейся пленки.

— Прежде чем заняться трупом, прошу вас, помогите мне. — Я пытался изобразить спокойствие, но из-за отвратительного чувства, будто сердце провалилось в колено и судорожно бьется там, и страха, что им не удастся меня освободить, голос меня не слушался. — Пока унитаз нельзя использовать, с трупом все равно ничего сделать невозможно.

— Нечего суетиться. — Зазывала кивнул Сэнгоку, и они вдвоем приготовились сбросить тюк с площадки. — Если бы Капитан знал, чьи это останки, он, я думаю, не проявил бы такой жестокости.

— Жестокость — сбрасывать тело вниз! — крикнула женщина, но тюк, завернутый в голубую виниловую пленку, уже сорвался с площадки и, перевернувшись в воздухе, шлепнулся на пол. По звуку можно было подумать, что упал кусок сырого мяса. Пожалуй, так же шмякнулся бы и ком глины.

— Кто же все-таки это?

— Надо устроить ему достойный похоронный обряд, прежде чем спустить в унитаз...

Первым слез по лестнице зазывала. За ним — Сэнгоку. Женщина, прижав к груди самострел, не отрывала глаз от тюка.

— Кто же все-таки это?

— Это, можно сказать, останки Капитана. — Зазывала, вытерев рот, обернулся ко мне. На его плоском лице торчал маленький носик, белки глаз отливали голубым. Он был не так уж спокоен, как пытался казаться. Сколько ни вытирал рот, в уголках белела слюна.

— Кто же это?

— Видите ли, честно говоря, видите ли... — У Сэнгоку горло, наоборот, пересохло.

— Что вы имеете в виду? Я не настроен выслушивать ваши шуточки.

— В общем, это вы... — Зазывала провел по рубахе рукой, которой только что отирал рот. — Дублер. Убийство дублера. Жертвой преступника должны были стать вы, Капитан. Если бы не произошло ошибки, в тюке сейчас лежали бы вы.

— Кто преступник?

Вместе со мной задала вопрос и женщина:

— Кто же этот дублер?

— Вы сами лучше всех знаете человека, которого следовало убить. — Сэнгоку говорил, явно похваляясь своей осведомленностью.

— Представить себе не могу! Он был похож на меня?

— Не особенно. — Сэнгоку, кажется, почувствовал себя неуютно, чуть склонил голову набок и посмотрел на зазывалу, ища у него поддержки.

— Комоя-сан, наверное? — Женщина, сжав зубы, еще дальше отошла от тюка.

— При чем тут Комоя-сан?

— Он-то и стал дублером, да?

— А кто убил? Тупой Кабан? — Это было единственное мгновение, когда я забыл о боли в ноге.

— Ошибаетесь. — Зазывала кивнул на тюк и произнес с трудом: — Всё совсем наоборот.

— Тогда получается, что Комоя-сан убил Тупого Кабана? — Мой голос дрожал от напряжения. — Значит, в тюке — Тупой Кабан?

— Ну так вот, от всего сердца помолимся за упокой его души...

— Хватит чепуху молоть!

Я неотрывно смотрел на тюк, завернутый в голубую виниловую пленку. Неужели там действительно Тупой Кабан? То самое чудовище, которое разгуливало в зеленой охотничьей шляпе, распространяя вокруг омерзительную вонь протухшей пасты из соевых бобов, да еще завернутой в грязную тряпку; тот самый подонок, который ногами забил жену до смерти, изнасиловал мою мать, приковал меня цепью к унитазу, разрушил бульдозером для владельцев каменоломни целый квартал домов? Тот самый отвратительный тип, который пустил по ветру рыбачий домик и два рыболовецких суденышка, много раз безуспешно пытался стать членом муниципалитета, но смог только прицепить к груди значок командира «отряда повстанцев»? У меня словно гора с плеч свалилась. Видимо, я здорово боялся Тупого Кабана — еще больше, чем ненавидел. Ничего, кроме облегчения, я сейчас не испытывал. Может быть, из-за того, что нога застряла в унитазе, чувства мои были парализованы. Если бы я присутствовал при убийстве, ощущения, наверное, были бы несколько иными. Даже так безжалостно скрученный, Тупой Кабан все равно производил впечатление громадины. А если он не только скручен? Может быть, еще и разрезан на куски? Кажется, я начинаю понимать, как трудно уничтожить человека, не оставив никаких улик.

— Бессмыслица какая-то. — Женщина говорила, почти не разжимая губ, и разобрать слова было трудно. — Как мог Комоя-сан спутать его с Капитаном? Каким образом?

— Нет, Комоя-сан не обознался. Все так запуталось. У меня язык подвешен хуже, чем у Комоя-сан, да здесь и вообще не так просто определить, кто преступник и кто жертва. Не будем сейчас гадать, кто с самого начала охотился за Капитаном, но Тупой Кабан подозревал в этом Комоя-сан...

— Пожалуй, — поддержал его Сэнгоку и стал объяснять, выставив вперед кулаки: — Господин Тупой Кабан говорил о трупе, имея в виду этого самого подозреваемого. Правда, мне неизвестно, действительно ли он хотел убить его или просто попугать. Об этом сможет подробно рассказать сам Комоя-сан, который получает сейчас необходимую информацию от «повстанцев»... У меня такое впечатление, что и Комоя-сан отнесся к Тупому Кабану слишком настороженно. Капитан очень уж много напел ему...

— Правильно. Комоя-сан любит наносить удар первым. — Зазывала посмотрел на тюк и вытер руки о штаны. — Да и пистолет он зря прихватил. Нет, я не собираюсь ничего говорить о его поведении, он вынужден был прибегнуть к законной обороне... Пуля, жалко, не прошла навылет. Если произведут вскрытие, ее обязательно найдут и сразу же начнут дознание, откуда взялось оружие, — вашему положению, Капитан, тогда не позавидуешь. Кстати, Комоя-сан просил передать, что полное молчание «повстанцев» обеспечено, так что на этот счет можете быть спокойны.

— Такой человек достоин большего, чем должности ответственного за внешние связи, — с серьезным видом кивнул Сэнгоку. — Он прирожденный лидер и уже стал единоличным командиром «отряда повстанцев». Не прошло и десяти минут после смерти господина Тупого Кабана, как Комоя-сан реорганизовал «отряд» и стал отдавать приказы...

Муравьи, устроившие гнездо на моей ноге, превратились в мух. Личинка боли вгрызалась прямо в нервы. Я не мог удержаться от крика. Если бы только вместо альбома у меня в руках был молоток, подумал я и, не в силах унять злость, стал бить по унитазу свободной ногой. Но больно было не унитазу, а застрявшей в нем ноге.

21. «Господин колбасник, посылаем в подарок тушу свиньи»

Если бы во время этого буйствования зазывала и Сэнгоку не поддержали меня с двух сторон, я бы наверняка вывихнул колено. Но, кажется, именно боль привела меня в чувство. Я, правда, обмочился, но совсем чуть-чуть. Зато припадок принес свои плоды — началось серьезное обсуждение, как мне помочь. Прежде всего мне дали еще две таблетки аспирина и вдобавок тройную дозу успокоительного. На ногу, втянутую унитазом, положили холодный компресс. Потом я обхватил обеими руками обрезок железной трубы, оставшийся после прокладки водопровода. Сэнгоку и зазывала держали его с двух концов. Женщина обеими руками стала массировать колено. Я весь напрягся. Зазывала и Сэнгоку, надрывая голосовые связки, понукали меня. Труба изогнулась, плечо Сэнгоку затрещало — вот-вот вывихнется, я снова обмочился. А нога не сдвинулась с места. Чувствуя, как из-под трусов по колену струится влага, я утешал себя тем, что больше терпеть нельзя, иначе начнется уремия. Принесли котелок. Весь закопченный, такой не жалко. Ко мне повернулись спиной, и я помочился.

— Пользоваться ночным горшком в унитазе — скажи кому, не поверят. — Я прекрасно понимал, что зазывала пытается шуткой скрыть замешательство и растерянность. По-моему, он начал осознавать всю серьезность положения.

— Однажды я видела, как в самолете летала бабочка, и совсем не удивилась, — послышался бодрый голос женщины, — наверное, старалась заглушить звук льющейся мочи.

Стоило ему на секунду прерваться, как Сэнгоку тут же повернулся ко мне.

— Простите, я думал, уже всё. Не ожидал, что это будет так долго.

Вслед за ним повернулся и зазывала.

— Это оттого, что слишком долго терпел. Со всяким было бы то же самое.

Женщина, разумеется, не оборачивалась. Когда я, прикрыв котелок крышкой, попытался поставить его на пол, колено пронзила такая острая боль, что из головы начисто вылетела фраза, которую я подготовил в ответ. Сэнгоку предупредительно подхватил у меня котелок. В общем, он неплохой человек. Резь в низу живота утихла. Видимо, напряжение мочевого пузыря и боль в ноге усиливали друг друга. В глаза бросился значок, прикрепленный к распахнутому вороту рубахи Сэнгоку. Я понимал, что должен быть благодарен ему, но, тем не менее, не мог преодолеть неприязни.

— Золотые метлы — с ума сойти. С каких это пор ты стал их носить?

— Не золото — позолота. — Сэнгоку потер большим пальцем значок «отряда повстанцев». — У рядовых — серебряные. Вам, как капитану, полагается позолоченный значок и нашивки. У всего высшего командования такие нашивки.

— С вами произошло примерно то же, что с пробкой бутылки, которая слишком долго пролежала в морозилке. — Зазывала сделал шаг вперед и стал внимательно изучать мою ногу и унитаз. — Что делают в таких случаях?

— Надо либо подогреть трубу, отчего она расширится, либо продырявить ее и впустить воздух — других способов нет. — Я взглядом попросил женщину не вмешиваться. — Подогреть, как вы понимаете, невозможно, значит, остается одно — продырявить.

— Я тоже так думаю. — Сэнгоку погладил поврежденное плечо и, поджав губы, улыбнулся. Может быть, мне показалось, но в этой улыбке было даже какое-то подобострастие. — Рассуждая теоретически, нужно добиться, чтобы давление в трубе сравнялось с давлением снаружи, — это единственный выход.

— Где лучше проделать дыру? — Зазывала стал осматривать унитаз и пол вокруг него.

— Если пробить бетон на двадцать сантиметров, удастся добраться до трубы ниже ноги.

— Нет, это не пойдет, — безапелляционно заявил зазывала. Улыбающееся лицо неожиданно стало жестоким, раньше я его таким не видел. — Ногу Капитана можно вылечить всякими мазями, а вот если мы сломаем унитаз, нам придется худо. Корабль должен иметь унитаз. Нет, Комоя-сан нам этого не простит. Отделаться от трупа — сейчас самое главное.

— А что, если попытаться просунуть между стенкой унитаза и ногой резиновую трубку? — Женщина говорила с воодушевлением, но без особой уверенности в голосе.

— Там нет даже щелочки. Я хоть и толстяк, но не пузырь с водой, которую можно взять и выпустить. — Стоило только представить себе, как между ногой и трубой проталкивают инородное тело, как в икре появилась угрожающая пульсация, из груди готов был вырваться вопль.

— Почему же, план вполне реален. Надо только найти тонкую медную или железную трубку, вот и всё.

Сэнгоку подошел ближе и попытался протиснуть между ногой и трубой унитаза палец. Захваченный идеей, он, видимо, забыл, как опасна раненая свинья. Я схватил его за палец и стал выкручивать. Руки у меня не такие уж сильные, но все же куда крепче, чем тощие хворостины Сэнгоку.

— Отпустите, палец сломаете!

— Проси прощения!

— За что?

— За что хочешь, но проси прощения!

— Извините, мне больно!

— А мне еще больнее.

— Извините.

— Если хочешь извиниться по-настоящему, расскажи всё начистоту. Итак, Тупой Кабан отправился на тот свет. Но что это за разговоры про дублера? Изволь подробно всё объяснить. Небылицы мне не нужны — мало ли что вы там напридумываете.

— На стене, ограждающей свалку у мандариновой рощи, краской из аэрозольного баллончика было выведено: «Господин колбасник, посылаем в подарок тушу свиньи».

Сэнгоку говорил слабым голосом, и я наконец отпустил его руку. Отойдя на безопасное расстояние и потирая палец, он скорчил недовольную мину. Своим глупым поступком я нажил себе еще одного врага.

— Что же это доказывает?

— Да, в общем, можно догадаться, кто сделал эту надпись.

— Эти люди были уверены, что Капитан и «повстанцы» — одного поля ягоды, — решил пояснить зазывала и, видимо, пытаясь сосредоточиться, сжал лоб с обеих сторон ладонями, — или заподозрили, что Капитан — тайный босс «отряда повстанцев». Свою злость на «повстанцев» они перенесли на Капитана.

— Что там насчет свинины?.. Повтори еще раз надпись...

— «Господин колбасник, посылаем в подарок тушу свиньи». Это можно понять как предупреждение об убийстве. — Сэнгоку едва заметно улыбнулся.

— Теперь-то я понимаю, что самым правильным было бы нам с Комоя-сан пойти туда открыто, не таясь. — Не отрывая рук от лица, зазывала продолжал: — Но Комоя-сан — торговец до мозга костей, сам привык всех обжуливать и всегда подозревает, что его собираются надуть. Глядя на него, и не скажешь, что больше всего он любит всякие отчаянные предприятия: врываться на позиции противника с отрядом рейнджеров или какой-нибудь еще горсткой головорезов — вот это в его вкусе. Мне кажется, его служба в силах самообороны здесь ни при чем, просто перебрал телевизионных фильмов. И когда пришло время действовать, он решил провести нечто вроде операции по освобождению заложников. Я ведь работал у него просто подставным покупателем, так что мне ничего не оставалось, как безропотно подчиниться. Мы оставили джип на достаточно большом расстоянии от их конторы и дальше пошли пешком. Внимательно осмотревшись, сверили часы и разделились, через три минуты я постучал в дверь. Пока я отвлекаю внимание противника — странно, почему мы с самого начала решили, что это противник, — Комоя-сан через заднее окно ворвется в помещение, где находится командир вражеского отряда. Так мы договорились. Однако даже представить себе не могли, как все обернется на деле. Желая привлечь внимание, я сильнее, чем нужно, стал стучать в дверь конторы. И к несчастью, разбил стекло. В следующую же секунду свет погас. Погасил его кто-то, почуяв опасность, или просто перегорели пробки — на этот вопрос теперь уже никто не ответит. Тут же раздался пистолетный выстрел... Как вы считаете, Капитан?.. По-моему, это была обыкновенная стычка. Если она происходит между отдельными людьми, ее называют убийством, если же во время войны между государствами, тогда говорят, что противник попал в ловушку. А убить-то собирались вас.

— Здорово у него получилось, я бы никогда не смог рассказать так толково. — Кажется, Сэнгоку не льстил и не ехидничал. Мне всегда нравилась его прямота. А я так не мог и сидел, как ощетинившийся еж, хотя сознавал свое полное поражение.

— Но, все-таки, кто написал на стене? Представить себе не могу. Начать с того, что непонятен мотив.

— Стирать подобные надписи на стенах и заборах входит в обязанности «повстанцев»... Но это вряд ли может быть мотивом для убийства. — Сэнгоку тяжело дышал, размахивая поврежденной рукой. — Я думаю, Комоя-сан выведает подробности и расскажет нам...

— Я бы тоже хотела воспользоваться котелком, — тихо произнесла женщина.

Спрашивать, зачем ей понадобился котелок, необходимости не было. Отвечать тоже было не нужно. Она взяла котелок и, держа его на вытянутой руке, направилась в машинный трюм. Стыд и тоска жгли мне грудь. Нога горела огнем. Но зато, кажется, подействовал аспирин — боль ослабла, а большая доза успокоительного помогала сдерживать раздражение. Заметив, что Сэнгоку навострил уши, я в глубине души даже испытал своего рода презрительное удовлетворение.

Неожиданно обстановка резко изменилась. В машинном трюме раздались звуки, которых там возникнуть никак не могло. Даже при самом богатом воображении невозможно было себе представить, что такой шум создают физиологические отправления женщины. Неужели, воспользовавшись каким-нибудь подземным ходом, вернулся продавец насекомых? Он так боится собак, что это вполне возможно. Поскольку он вошел в высшее командование «отряда повстанцев» (правда, полной уверенности в достоверности этих сведений у меня не было, и даже наоборот — существовали большие сомнения), ему ничего не стоило найти надежного проводника.

Из штрека выскочила женщина. Она была в полной растерянности, даже панике, ноги ее не слушались. Попыталась что-то сказать, но слова застряли у нее в горле. Стремительно, словно вывеска, сорванная ураганом, женщина подлетела к каменной лестнице и, как за спасательный круг, схватилась за самострел. Тяжело дыша, она через юбку подтягивала трусы.

— Что случилось? — крикнули мы втроем, хоть и вразнобой.

Отвечать ей не пришлось. Из штрека донесся приближающийся топот. Быстрые, но легкие, как бы приглушенные шаги. Наверное, спортивные туфли на резиновой подошве. Женщина поспешно вложила стрелу. Двое юнцов стремительно вбежали и остановились как вкопанные у железных бочек. Волосы — торчком. На плечи накинуты кожаные куртки — у одного красная, у другого фиолетовая, — намокшие снизу и, видимо, отжатые брюки пузырились на коленях. С первого взгляда можно было определить, что им лет по семнадцать.

— Ни с места! — закричал один из подростков ломающимся, хриплым голосом и выхватил из-за пояса тонкую цепь. Я завопил не хуже его. Забыв о ноге, я стремительно протянул руку к лежавшему под мойкой «узи». Видимо, приняв мой вопль за сигнал к нападению, оба подростка, размахивая цепями, ринулись на меня. Атака, рассчитанная на то, чтобы не дать противнику опомниться. Женщина инстинктивно спустила крючок самострела. Алюминиевая стрела попала в ухо подростка в красной куртке и заскакала по полу. Легкий, быстро затухающий звон стрелы, так успешно поразившей подростка, сильно напугал юнцов. А зазывала зарядил еще один самострел. Раненый притронулся к уху и увидел, что ладонь в крови. Не вымолвив ни слова, оба подростка помчались к люку. Именно так, наверное, выглядят крысы, удирающие с корабля.

Может, это и есть те самые лазутчики? Я много раз чувствовал чье-то присутствие, но тени мелькали с такой быстротой, что я убеждал себя: мне это почудилось, или, может быть, пробежала крыса... Да и зазывала гнался за кем-то несколько сот метров... Если во всем этом замешаны такие вот юнцы, то малевать надписи на стенах вполне в их духе. Ничего удивительного, что они хотят выгнать меня из каменоломни и сами обосноваться в ней. Наверное, и я, и Тупой Кабан для них действительно одного поля ягоды. Рассказ зазывалы и Сэнгоку начинал походить на правду.

Теперь нужно было снова как следует обдумать, почему к нам обратились с просьбой уничтожить труп еще до того, как был убит Тупой Кабан. Я тогда разозлился на это предложение, а возможно, я просто не представлял истинного положения дел. Не исключено, что подростки — скопище термитов, обосновавшихся в ковчеге. Может быть, они уже изгрызли весь ковчег насквозь, а мне об этом ничего неизвестно. И эти подростки не меньшие мои враги, чем сам Тупой Кабан. Неужели во время разговора по рации кто-то из них уже был убит? И речь шла лишь о том, чтобы уничтожить труп? Сэнгоку многого не договаривает, подростки явно растеряны, — видимо, ситуация обострена до предела.

Подростки бежали вдоль бочек. Потом, перескакивая через ступени, понеслись по лестнице, ведущей к люку. Но тут, как я и предполагал, наступили на ступеньку-ловушку и разом грохнулись вниз. Зазывала и женщина скорчились от смеха, особенно громко хохотала она. Но подростки, ударившись о пол, ловко вскочили на ноги и, держась за перила, одним духом взлетели вверх. Отодвинув засов, они нырнули в туннель. Собаки подняли невообразимый лай. Металлическая дверь захлопнулась под собственной тяжестью и еще долго резонировала.

— Ключ не остался в джипе? — Женщина перестала, наконец, смеяться и вытерла слезы.

— А хватит у них смелости? Слышала же, как лают собаки. — Зазывала потянул носом и сплюнул.

— Как бы собаки не разорвали их. — Сэнгоку нахмурился. — Покойников нам уже хватит.

— Я вижу, вы собирались затеять настоящую войну, — зазывала кивнул на голубой тюк, валявшийся у лестницы. — Рассчитывали использовать унитаз на всю катушку.

— Но не ту войну, которая приносит покойников, — ответил Сэнгоку мрачно.

— Что же это за война? — Голос женщины напрягся от любопытства, как изогнутая спина играющего котенка.

— Войну с мальчишками, — сказал зазывала невинным тоном и посмотрел на Сэнгоку. — Так, что ли?

— Мальчишек этих, как ты их называешь, всего двое. И сам видишь, они тут же удрали, точно зайцы... — Женщина, кажется, потеряла всякий интерес к разговору и стала ходить вокруг унитаза, глядя на мою ногу. — Нужно что-то делать с ногой Капитана. Давайте займемся этим посерьезнее.

— Нет, их далеко не двое, — возразил Сэнгоку.

Ясно, эти двое не вся компания. Что же касается ноги, здесь уж никуда не денешься, единственный выход — продырявить трубу, и я должен заставить их сделать это. Кто знает, может быть, кратчайший путь к решению этой проблемы — установить, где находится база подростков. Я до сих пор не обнаружил их только потому, что они поселились в необследованной мной части каменоломни. Значит, юнцы могут знать дорогу к оборудованию, установленному под унитазом. Это очень вероятно. Изнутри невозможно обнаружить, какая из штолен ведет к выходу у моста Кабуто с восточной стороны каменоломни, зато снаружи она прекрасно видна. Поскольку вход в туннель находится примерно на середине обрыва, спускающегося к реке Кабуто, его до сих пор не заделали. Подростки вполне могли свить там гнездо. Раньше в том месте проходила автомобильная дорога, по которой перевозили камень, но при обвале, случившемся за несколько месяцев до прекращения работ, ее словно ножом срезало. Из штольни вырвался сжатый воздух, и гора взвыла, как дикий зверь, разбудив половину жителей города. После этого в течение двух недель по обрыву сбегал водопад, сразу ставший местной достопримечательностью. А чтобы убрать каменные глыбы, запрудившие реку, потребовалось чуть ли не четыре месяца. То ли намеренно, то ли из-за ошибки в расчетах, не знаю, но промышленники, разрабатывавшие каменоломню со стороны мандариновой рощи, нарушили договоренность о разделе участков и, вклинившись в разработки, которые велись с восточной стороны, разрушили опоры, удерживавшие своды штолен. Со стороны города Кабуто на противоположной стороне реки можно различить вход, слегка прикрытый кустами папоротника и дикого винограда, но он не бросается в глаза, потому что легко выветриваемый камень посерел и неотличим от грунта. Если посмотреть в сильный бинокль, то видно, что вход в штольню засыпан каменными осколками, как после взрыва. Среди камней можно увидеть и следы, оставленные людьми. Консервные банки, пачки от сигарет, скомканные бумажные салфетки, похожие на медуз, старые журналы...

— Какое там двое, — повторил Сэнгоку. — Уже три дня продолжаются стычки. Этой ночью предстоит решающее сражение.

— Несмотря на то, что командир отряда убит и валяется вот здесь? — Женщина, точно что-то вспомнив, взялась пальцами за нос и выставила вперед подбородок. — Кто с кем будет сражаться? От кого сломя голову бежали эти двое ребят?

— Хотя командир сменился, операция продолжается. Старики тоже горят желанием воевать. — В голосе Сэнгоку чувствовалось беспокойство. Мне показалось, что в его словах таится какой-то подвох.

— Глупости, мне до этого дела нет. — Зазывала, вздохнув, перевел взгляд с тюка на меня. — Может, плюнем на все и вызовем врача?

Сэнгоку рассмеялся, не скрывая издевки. Зазывала набросился на него:

— Что тут смешного?

— И не интересно узнать, из-за чего война?

— Я говорю о враче.

— Какой врач пойдет в такое время?

— Так что за война?

— Готов поспорить, что вы примете в ней участие.

— Примем, — хмуро сказала женщина, но тут же на ее лице появилась профессиональная улыбка. — Такая уж у нас профессия. Интересно или нет — это уже другой вопрос. Да чего там — мы же зазывалы. Если нужны наши услуги — пожалуйста, в любое время.

— Мне не нравится такая позиция. — Сэнгоку откинулся назад. — Необходимое условие совместной жизни — стремиться понять друг друга, даже если и возникают разногласия. Вот я, например, прежде чем предъявлять претензии Капитану, поблагодарю его за то, что он так долго покупал у меня сладкий картофель, и постараюсь понять, почему он не удостаивает меня своим доверием.

— Ух, молодец какой. — Зазывала громко проглотил слюну и щелкнул языком. — Где уж мне, зазывале несчастному.

— Я не в том смысле, — стал оправдываться сбитый с толку Сэнгоку. — Я тоже много раз оказывал подобные услуги: тот, кто агитирует за кандидата на выборах, в общем-то, такой же зазывала.

— Так что вы хотите сказать?

— Следует признать, что в задачи «отряда повстанцев» входит и делать людей чище. Несомненно и то, что банда подростков, именующая себя «Грозой дорог», доставляет людям одни только неприятности.

— Что это еще за «Гроза дорог»?

— Смешное название, не правда ли? В нем чувствуется вызов. «Повстанцы» прокалывают шины их мотоциклов.

— Комоя-сан никогда не пойдет на то, чтобы затеять такую войну, — возразил я, потирая ногу под коленом. Какую бы привязанность бывший солдат сил самообороны ни питал к огнестрельному оружию, он по натуре умный циник, верящий лишь в сиюминутную выгоду. Для мошеннических операций, требующих длительной и целеустремленной подготовки, он не годится. Эх, если бы поймать хоть одного из этих мальчишек...

— Теперь у Комоя-сан золотой значок и три нашивки.

— Ну что ж, он обожает командовать. И старичкам, наверное, хочет помочь.

— Я считаю, что Комоя-сан делает это от чистого сердца, — сказал Сэнгоку.

— А почему, собственно, это так тебя беспокоит?

— Беспокоит, и всё тут.

— Конечно, эти самые мальчишки, которых называют «Грозой дорог», — отбросы. Впрочем, точно так же, как старики из «отряда повстанцев». А еще сами делят людей на «отбросы» и «неотбросы» — терпеть таких не могу. Я старательно изучил теорию эволюции. — На лице зазывалы промелькнула улыбка, словно он подшучивал над собой. — Как известно, отбросы в конце концов становятся удобрениями для растений.

Нога стала дергаться в такт биению пульса. Боль становилась все острее, словно ножом срезали кожу. Опасный симптом. Даже если до смерти боишься зубного врача, понесешься к нему как миленький, когда прихватит зубная боль. Вытащите мне ногу — хоть клещами! Если боль и дальше будет усиливаться, я, наверное, соглашусь, чтобы ее отрезали.

— Если со мной что-нибудь случится, самый подходящий капитан — ты.

— Я — капитан? — Зазывала сморщил лицо в подобии улыбки. — Вы что-то путаете. Если я стану капитаном, корабль придется назвать «Зазывала». Смешно. Без компаса, без морских карт. И будет такой кораблик только вид делать, что плывет, на самом деле и не собираясь трогаться с места.

— У меня у самого нет никакого компаса. — Нога продолжала отекать. — Если удастся схватить хотя бы одного мальчишку, нужно будет устроить ему хороший допрос. Вдруг им известно что-нибудь о проходе, который ведет в помещение под унитазом...

— Может, эти двое где-то поблизости, там, снаружи... — Женщина положила самострел на колени и тронула пальцами тетиву.

— Ничего, думаю, не выйдет, вряд ли они настолько хорошо знают каменоломню, — сказал Сэнгоку. — Им удалось так далеко проникнуть в нее лишь два-три дня назад, и то, спасаясь от преследователей... Видите ли, на самом деле цель «отряда повстанцев» совсем другая — охота на школьниц.

— Что это значит?

— То и значит: охота на школьниц...

22. Адъютант-тень

Тут мы все посмотрели на железную дверь в конце лестницы. Женщина застыла с самострелом в руках в трех шагах от унитаза. Зазывала, собиравшийся сесть на нижнюю ступеньку, так и замер, чуть пригнувшись и ухватившись рукой за опору, а Сэнгоку оперся плечом о стену у мойки. Каждый пытался вникнуть в смысл потрясших нас слов «охота на школьниц». Прежде чем поймать прячущихся за железной дверью мальчишек и вытрясти из них все, что им известно, надо было уяснить себе значение этих слов. Ошеломленные, мы и не заметили, как в проходе, ведущем в машинный трюм, появился человек.

— Прошу прощения.

Он вел себя совсем иначе, чем те двое, но, без сомнения, тоже принадлежал к группе «Гроза дорог»: волосы торчком, наполовину выкрашены в рыжий цвет — такой же сухой сучок, но чуть потолще. Женщина взяла самострел на изготовку. Сухой Сучок шнырял обеспокоенным взглядом по всему трюму. По-видимому, ничто не вызвало у него особого интереса.

— Прошу прощения.

Он низко поклонился Сэнгоку как знакомому. Тот помахал в ответ рукой, но явно испытывал некоторую неловкость.

— Зачем пожаловал?

— Прошу прощения. — О том, что парень — член «Грозы дорог», свидетельствовала, видимо, маленькая метла, которую он держал в правой руке, да еще серебряный значок на груди. Вытянув антенну из большого передатчика, висевшего на левом плече, он стал вызывать: «Прошу штаб, прошу штаб... Говорит разведчик «А». Нахожусь в первом помещении со стороны морского побережья, всё нормально. Прием... Совершенно верно, подозрительных личностей не обнаружено. Прием... Совершенно верно, всего четверо. Прием... Слушаюсь, прошу прощения. Прием...»

— Разговаривал с Комоя-сан? — Женщина опустила самострел и начала прищелкивать языком, точно перекатывала во рту леденец.

— Командир направляется сюда. Прибудет в самом скором времени. Здесь расположится мобильный штаб. Я буду ждать его здесь. Прошу прощения.

Он делал ударение на конце слов — такова манера говорить у нынешней молодежи, — но в его облике и поведении сквозило усталое безразличие, присущее старикам. Парень даже не проявил никакого интереса к моему более чем странному положению. Заранее знать об этом он, разумеется, не мог. Одно из двух: либо изображает невозмутимость, как это принято у современных юнцов, либо действительно окаменел, находясь все время в обществе стариков. Этакий образец преданности, человек, не только повинующийся приказу, но повинующийся и без приказа. Смотреть на него было жутковато — это факт. Он легко вскочил на крайнюю бочку. И стал ногами и метлой отбивать такт. Неужели тоже напевает какой-нибудь военный марш?

— Не мельтеши, — проворчал зазывала.

— Это шпион, — сказал Сэнгоку громко, чтобы тот его услыхал. — Еще пару дней назад был в группе «Гроза дорог». Получал от Тупого Кабана карманные деньги и снабжал его информацией. Верно я говорю? Чего молчишь? Уверен, что и школьниц тоже ты продал.

Подросток бесстрастно взглянул на Сэнгоку и не удостоил его ответом.

— Что это за охота на школьниц? — спросила женщина, повернувшись к Сэнгоку.

— Спросите у Комоя-сан.

— Женщине это неинтересно, — спокойно и деловито ответил подросток.

— Если ты, сосунок, будешь хамить, выстрелю. — Женщина встала на одно колено и, взяв самострел на изготовку, положила палец на спусковой крючок.

— Ну и позочка, трусы видать. — Подросток явно храбрился, не собираясь уступать.

— Дурак, она и вправду выстрелит! — закричал зазывала и, схватив валявшийся около унитаза альбом с планами каменоломни, запустил в женщину. Альбом пролетел, коснувшись ее плеча, и попал в самострел. Стрела, сбитая с прицела, чиркнула о бочку и, издав мелодичный звук, взвилась к потолку.

— Не мешай!

Зазывала прошел мимо поднявшейся с колена женщины и, приблизившись к подростку, изо всех сил врезал ему. Тот соскочил с бочки и с метлой в руках замер в оборонительной стойке.

— Ты что?!

— Ничего, благодарить должен, благодарить. Разве я не спас тебе жизнь?

Подросток сразу сник, колени у него задрожали.

— Прошу прощения.

— Вот так-то лучше.

— Сопляк!

Женщина протянула самострел зазывале, и тот, натянув тетиву, поставил его на предохранитель. Сэнгоку отошел от стены, он был сам не свой. Видимо, случившееся потрясло его. Но я-то сразу догадался. Зазывала с женщиной устроили очередное представление — это точно. Ловкий трюк, ничего не скажешь. Обстановка изменилась. Сейчас самое время задавать вопросы.

— Внизу должно быть нечто вроде машинного отделения. Ты должен знать. Как туда пройти?

Подросток внимательно посмотрел на меня. Потом взглянул на унитаз и снова поднял глаза на меня:

— Зачем вам это?

— Отвечай на вопрос! — Женщина вложила в самострел стрелу.

— У нас только копия этих планов.

— Этих планов? Каких планов?

Подросток указал метлой на альбом, который только что так ловко использовал зазывала. Женщина подняла альбом с пола, разгладила смятые листки и вернула мне.

— Откуда вам известно об этих планах?

— Мы ненадолго брали их и сняли копию в книжном магазине.

Еще одно потрясение. Я чувствовал себя опозоренным — этим разбойникам известны все мои секреты! А я был уверен, что являюсь единственным хранителем тайн, поздравляю. К тому же исчезла надежда воспользоваться самым безопасным и надежным способом освободить ногу — привести в действие установленное под унитазом устройство, управляющее трубой.

— Вы обосновались в штреке, выходящем к мосту Кабуто, верно? Проход, о котором я говорю, должен тянуться именно туда. Постарайся вспомнить, нет ли там еще одного штрека, который бы вел вниз, в сторону побережья. Должен быть, невозможно представить себе, чтобы не было.

— Вниз?

— Да, вниз, под это помещение.

— Под помещение?..

— Припоминаешь?

— Где-то должен быть люк.

— Ну так скажи, где он, хоть приблизительно...

— Что касается выхода к мосту Кабуто... Это просто пещера на крутом восточном берегу реки. Там давным-давно случился оползень, помните, наверное?

— Помню, конечно.

— Так вот, пройдешь по этой пещере метров десять — и сразу же тупик.

— Странно, откуда же тебе известно, что под нами есть помещение?

— Вы мне сами об этом только что сказали.

— Но это же ты говорил, что есть люк, откуда можно попасть вниз.

— Иначе быть не может.

Женщина стояла, расставив ноги, с самострелом наперевес.

— Говоришь не по делу.

— Прошу прощения. — Не меняя выражения лица, подросток продолжал: — Мы сами хотели бы узнать.

Сэнгоку сердито вмешался в разговор:

— Может, он и правду говорит, они действительно всё здесь облазили. Десять школьниц куда-то исчезли.

— То есть как это? — Зазывала сглотнул слюну.

— Их, наверное, заманили чем-нибудь и загнали в каменоломню через вход у мандариновой рощи, — равнодушно предположил Сэнгоку.

— Мы собрали ребят и девчонок, которые бежали из дому, — с мальчишеским упрямством возразил подросток. — И никакой я не шпион. Нам захотелось пожить здесь на свободе, вольготно и чтобы взрослые не вмешивались. Устроить здесь свою деревню и пожить. Чин чином. Вот мы, чин чином, и договорились с господином Тупым Кабаном, заплатили деньги и получили право на каменоломню. У нас право есть, всё чин чином.

— Не по делу разговор. — Зазывала следил за выражением лица Сэнгоку.

— Хватит выкручиваться. — Сэнгоку нервно рассмеялся. — Обманом завели сюда школьниц, а здесь на вас напал «отряд повстанцев», точно?

— Нет, кто-то здесь, внутри, ждал нас в засаде.

— Кто-то? Кто же?

— Свинья со своими приятелями.

Зазывала медленно, шаг за шагом, двинулся вперед.

— Это уж слишком, ну...

— Оставь его, пусть говорит. — Наконец я начал кое-что понимать. Группа «Гроза дорог», подвергшаяся нападению, металась по темному лабиринту, и часть ребят, включая и школьниц, где-то заблудилась. Это «где-то» для меня было чрезвычайно важно. Мне было необходимо выяснить, куда они подевались. — До последнего времени здесь жил один я. Остальные трое присоединились ко мне лишь сегодня. Можешь спросить у Комоя-сан. Мог ли я один напасть на вас?

— Но на нас напали.

— Значит, напал «отряд повстанцев».

— «Отряд повстанцев» защитил нас.

— Вот дурак так дурак! — завопил Сэнгоку, выставив вперед обе руки, наподобие бивней слона. — Никогда не видел такого болвана. Тех, кто брешет другим, на свете сколько угодно, но чтобы человек врал сам себе, впервые вижу. Почему же все остальные ребята, кроме тебя, изо всех сил бегут от «повстанцев»? Мелешь чепуху. Ты знал, что в каменоломне, в той ее части, которая выходит к морскому побережью, живет всего один человек. Ты всё про него знал. Таких людей, как ты, и называют шпионами, понятно?

Подросток вдруг разревелся. Он плакал, упершись лбом в метлу, плечи его вздрагивали.

— Дурак... — Женщина опустила самострел и вернулась к лестнице.

— Попробуй вспомнить. В каком примерно месте вы потеряли девочек? — Поселившаяся в ноге личинка начинала превращаться в червя. Еще один приступ боли — и у меня рассудок помутится. А если этот червь еще станет многоножкой, я не выдержу. Такой муки мне не вынести. Лучше уж отрезать ногу.

Послышались приближающиеся шаги. Теперь уж это точно продавец насекомых. Действительно, в проходе появилась его огромная голова. Он остановился там, где был виден нам во весь рост, донесся его звучный голос:

— Благодарю. Оставить двух связных, остальным влиться в поисковую команду. Всё.

Неужели это тот самый продавец насекомых? И все же, увидев его, я вздохнул с облегчением.

— Задержались вы что-то. — Зазывала, тоже не скрывая облегчения, произнес эти слова бодро и весело. Видимо, и он возлагал на продавца насекомых надежды.

— Да, задержался...

— Прошу прощения. — Переставший плакать подросток встал по стойке смирно — пятки вместе, носки врозь — и прижал к боку метлу на манер винтовки.

— Ты...

— Это разведчик «А», — послышался низкий, хриплый голос, и за спиной продавца насекомых в проходе выросла еще одна фигура. Старик, точнее, какое-то темное пятно, дыра, имеющая очертания человека. Впрочем, не такой уж старик, ему было не больше шестидесяти. Широкоплечий, мускулистый. Хорошо подогнанная темно-синяя форма. Конец ручки метлы, зажатой под мышкой, отливал черным. Наверное, приделан металлический наконечник, такая метла может служить неплохим оружием. На плече — брезентовая сумка.

— Да-да, разведчик. — Продавец насекомых слегка кивнул и, показав рукой на старика, похожего на тень (цвет лица у него был почти такой же темный, как форма, поэтому и возникала ассоциация с тенью), представил его нам: — Мой адъютант. Он служил еще у бывшего командира...

— К вашим услугам. — Тень отвесила глубокий поклон.

Оставив подростка и старика, продавец насекомых направился к нам. Похоже, он тянул время, чтобы разобраться в обстановке. Я не мог понять, почему продавец насекомых и старик не промокли. Если они шли от входа у мандариновой рощи, то должны были переправляться через подземную реку. Кстати, подростки тоже были сухими. Как им это удалось? Неужели я так плохо знаю каменоломню?

Продавец насекомых перевел взгляд с меня на унитаз, потом на тюк. Посмотрел в лица остальным.

— Возникли осложнения? — Он указал подбородком на тюк с трупом. — Как к этому отнесся Капитан? Все-таки отец, да и положение сложное. Какие-нибудь трудности?

— Всё нормально. Неприятно, конечно, иметь дело с трупом, но не более того.

— Но с унитазом, по-моему, осложнения, — сказал продавец. — Неужели Капитан отказывается заняться трупом?

— Посмотрите сами и всё поймете, — бросила женщина.

— Конечно пойму.

— Хорошенькое дельце. — Голос Сэнгоку дрожал. — Чего только не делали, застряла нога, как пробка в бутылке вина.

— Мне все это уже вот как надоело. — Зазывала провел рукой по горлу. — Слишком много трудностей.

— Действительно, трудностей слишком много. — Продавец насекомых снова посмотрел на меня, потом на тюк и стал почесывать нос. — Я думал, стоящая работенка, мы с «повстанцами» всё как следует обсудили... И вот на тебе, теперь дело застопорилось из-за ноги Капитана...

— Я уже давно думаю, что делать. По-моему, есть лишь два способа, — тихо сказала женщина, внимательно наблюдая за реакцией окружающих.

Да, об этом лучше говорить потише. Я легко читал ее мысли, будто свои собственные. Действительно, лишь два. И выбор — дело весьма тонкое.

— Я тоже так думаю, — неожиданно для меня поддержал ее зазывала.

— В принципе, мне тоже так кажется, — согласился даже Сэнгоку.

В самом ли деле все четверо пришли к одному и тому же выводу, или этот вывод — единственная дорога, которой любой прошел бы, не блуждая?

Продавец насекомых свернул спальный мешок и уселся на нем, как на стуле.

— Слушаю вас. Если вы единогласны в своем решении, оно, безусловно, оптимальное.

Никому не хотелось начинать. Наконец женщина с невинной улыбкой заговорила:

— Коротко говоря, первый способ — расколоть унитаз. Другой — найти находящееся под ним машинное отделение и, открыв клапан, ликвидировать вакуум.

— Здóрово...

— Но каждый из них имеет свои недостатки. Если разбить унитаз, то, пока мы его не починим, избавиться от трупа не удастся. А чтобы найти машинное отделение, нужно прежде обнаружить, куда скрылись пропавшие школьницы.

— Почему?

— По выкладкам Капитана, они находятся в той части каменоломни, которая до сих пор не была им обследована. Так что связь прямая.

— Здóрово.

Заговорил адъютант, замерший в проходе в выжидательной позе:

— Как говорится, одним выстрелом — двух зайцев или одним камнем — двух птиц. Но позвольте мне сначала выразить свое искреннее соболезнование Капитану. А теперь, как ответственный за возложенное на меня важное поручение, я перейду прямо к вопросу о поиске пропавших. Многие годы мы под руководством уважаемого Тупого Кабана мечтали о построении самостоятельного, независимого Царства стариков. Нет, мы не употребляли выражение «царство стариков». В «отряде повстанцев» слово «старик» считается дискриминационным. Тупой Кабан-сэнсэй[17] был во всем бескомпромиссен и тверд. Мы именуем себя «отверженные». Строго говоря, идея создания «царства стариков» никак не связана с возрастом. И лишь исходя из специфических особенностей, присущих старикам: их физической слабости, невозможности снова стать сильными и здоровыми, а также потому, что старость — удел всех людей, — нас следует считать типичными представителями отверженных, и поэтому в словаре «отряда повстанцев» стариков так и называют: «типичные представители отверженных». Таким образом, строго говоря, мы стремимся к созданию Царства типичных представителей отверженных. К счастью, день осуществления нашей мечты уже близок. Очень скоро с неба хлынет адский огонь плутония и урана, и наступит час, когда мы перечеркнем прошлое и всё начнем сначала, о чем не раз говорил нам находящийся здесь Сэнгоку-сан.

— Что это за человек? — шепотом спросила женщина.

— Это профессионал, — тоже шепотом ответил зазывала.

— ...Слышите, как рыдает мир? Рыдает, глядя на теплый, уютный домашний очаг, нарисованный на картинке. Рыдает, глядя на зал бракосочетаний в телевизионной рекламе. Рыдает, напевая модную песенку. Во всяком случае, нам, типичным представителям отверженных, отчетливо слышны рыдания. Смерть сэнсэя не должна быть напрасной. Командир Комоя-сан, Капитан-сан, ведите нас!

Адъютант-тень расстегнул сумку и вытащил из нее предмет, напоминающий сгнивший кочан капусты. Благоговейно неся его в руках, он, словно совершая некую церемонию, важно двинулся вперед. Остановившись передо мной, он протянул мне этот предмет, точно подарок на память. Это была та самая охотничья шляпа, с которой при жизни не расставался Тупой Кабан. Тень, склонив голову, почтительно возвестила:

— Это прощальный подарок сэнсэя, примите его, пожалуйста. Пусть он придаст вам силы, и да исполнится воля сэнсэя.

Даже прикасаться к шляпе мне было противно. В ней словно сконцентрировалась вся мерзость Тупого Кабана. Материализовавшаяся вонь. Но я был обязан принять подарок: ритуал надо соблюдать. Старик, проявлявший ко мне такое трогательное внимание, мог бы еще простить, если бы я обращался со шляпой недостаточно почтительно, но игнорирование ритуала не простил бы ни за что. Стоявший рядом продавец насекомых хранил молчание и не позволил себе даже легкой усмешки не только потому, что знал своего адъютанта совсем недолго, но, несомненно, и потому, что сразу понял, какой бешеный нрав скрывался за внешней бесстрастностью старика. Отступив назад и внимательно разглядывая унитаз, старик-тень покачал головой:

— Вот беда... — Потом, опершись на метлу, как на палку, пригнулся и заговорил с продавцом насекомых. В его почтительности чувствовалась сила. — Нужно созвать всех, кто сейчас убирает улицы, и присоединить их к тем, кто занимается поисками пропавших самок. Это поднимет их дух. Тем самым мы не только сослужим службу Капитану, от этого зависит, быть или не быть Царству типичных представителей отверженных. Пусть нам удастся выжить, когда все остальные будут уничтожены адским огнем, но, если мы не оставим после себя детей и внуков, наше существование окажется бессмысленным. Нам будет стыдно смотреть в глаза друг другу. Подобно тому как бамбук, перед тем как засохнуть, цветет и приносит плоды, «типичные представители отверженных» полны мужской силы. Даже наукой подтверждается, что старики вполне способны производить потомство. Любой из них предпочтет еде приятную беседу о бабах.

— Раньше вы так не говорили! — закричал подросток срывающимся голосом, весь напрягшись. — Вы же обещали не распускать рук!

— Чтобы рождались дети, рук не нужно. Слышал такое выражение? — Адъютант вытянулся во весь рост и ударил ручкой метлы об пол. Раздался металлический звук. — Если хочешь, чтобы и тебе что-то перепало, будь почтителен. Ясно? Почтителен. Или, может, хочешь попасть под суд? Отвечай, меня устроит любой ответ.

Говорит, точно как Тупой Кабан, подумал я. Продавец насекомых, уставившись в пол и почесывая ухо, старался сохранять невозмутимость.

— Хорош, — прикусила губу женщина.

— Когда имеешь дело с таким человеком, нетрудно сделать вид, что поддаешься, — кивнул зазывала.

После недолгого колебания подросток выпрямился и с бесстрастным выражением лица проговорил нараспев:

— Прошу прощения.

— Так-то лучше.

— Ну что ж... — Продавец насекомых покачал своей огромной головой и ощупал брючные карманы. — Последнее, что осталось установить, — предел физических возможностей Капитана, согласны?

— Я тоже так считаю, — быстро ответила женщина суровым тоном. — Поиски бессмысленны, ничего они не дадут. А с Капитаном и так не все ладно, я еще раньше заметила.

— Расколем мы унитаз и что же будем тогда делать?

— Все это случилось потому, что там вакуум, нужно поскорее сделать в трубе дыру и впустить туда воздух. Достаточно пробить вокруг унитаза бетон на глубину двадцать сантиметров...

— Вопрос — каков риск. — Продавец насекомых вынул из кармана золотой значок. — Ну как? В любых, самых людных местах с таким значком уступают дорогу, а если он еще и золотой...

Никто не потянулся, чтобы посмотреть. Адъютант снова стал настаивать:

— Давайте пошлем связных. За уборщиками улиц. Вызовем их и включим в группу поиска.

— Школьниц всего десять, а стариков из «отряда повстанцев» несколько десятков... — сказал зазывала тусклым, как грязная пена, голосом.

— Я не могу этого позволить. Ни в коем случае не могу позволить, — возмутился Сэнгоку. — Даже если сегодняшний мир будет перечеркнут и все начато сначала, даже если нам посчастливится и мы выживем, все равно девушкам должно быть гарантировано право выбирать партнеров. Я предлагаю сделать это положение важнейшим пунктом нашего устава. Что значит «самки»? Если будут употреблять подобные выражения, я отказываюсь от всякого сотрудничества с вами.

Несколько секунд длилось молчание. Подросток прошептал:

— Раньше вы не так говорили, совсем не так...

— Ну как, Капитан, сколько времени сможете продержаться? — с улыбкой взглянул на меня продавец насекомых, опершись локтями о спальный мешок и поигрывая значком. Выражение лица у него было точно такое же, как в тот раз, когда, остановив джип, он пошел покупать тушеную рыбу в бамбуковых листьях.

— Мне бы хотелось вот что спросить. Комоя-сан, вы пришли сюда через вход у мандариновой рощи. Почему вы совсем сухой — и одежда, и волосы?

— Мне тоже это показалось странным, — поддержал меня зазывала.

— Лодка, вот и всё. — На лице адъютанта появилась легкая улыбка. — Резиновая лодка. Нет ничего удобнее. Мы держим ее на верхнем своде водоспуска в восточной части каменоломни, над самой водой. Пользуйтесь ею, когда вам заблагорассудится. В нее нужно лечь навзничь. И продвигаться вперед, упираясь в верхний свод ногами и руками; четыре-пять метров — и уже ступеньки. А чтобы лодку можно было вытянуть обратно, к верхнему своду водоспуска прикреплен блок и привязана веревка...

Ничего не скажешь. Слишком простое объяснение в прах разбило мои жалкие надежды. Оказывается, никакого неизвестного мне пути в каменоломню не существует.

— Есть и третий способ. Но он не подлежит обсуждению. — Продавец насекомых потер о колено значок и прикрепил его к груди. — Отрезать ногу. Я, конечно, говорю об этом лишь как о теоретической возможности.

— Напрасно тратим время, командир. Тупой Кабан-сэнсэй давно бы послал связного. Сэнсэй знал, как обращаться с людьми. Чтобы держать отряд в руках, для приманки нужны самки.

Адъютант подошел к унитазу. Кажется, он все-таки не собирается причинить мне вред. Подняв зеленую охотничью шляпу Тупого Кабана — я и не заметил, что она упала на пол, — и стряхнув с нее пыль (хотя шляпа была более пыльной, чем сама пыль), он пересек трюм и почтительно водрузил ее на голубой тюк. И хлопнул в ладоши. Ему было все равно, какой это обряд, синтоистский или буддийский. Со спины он тоже напоминал дыру в пространстве.

— Хорошо, пошлем связных. — Продавец насекомых встал. — У кого-нибудь из вас есть знакомый врач? Пусть он не принадлежит к «отряду повстанцев», но хотя бы знать, что он не будет задавать лишних вопросов...

— Есть, но акушер, — в некотором замешательстве ответил адъютант.

— Что вы собираетесь делать? — Во рту у меня пересохло.

— Подойдет любой специальности. — Продавец насекомых поднял руку, призывая всех к молчанию. — Если не удастся пригласить его сюда, хорошо бы хоть получить у него лекарства. Нужно сильное болеутоляющее. Которые продаются в аптеках — не годятся. Надо бы что-нибудь посильнее, какой-нибудь наркотик, вроде морфия. Чтобы подействовало.

— Подействует. Если, конечно, не принимать постоянно.

— И еще снотворного и антибиотиков. Посылайте связного, срочно.

— А насчет того, чтобы вызвать уборщиков...

— Это я поручаю вам, адъютант.

23. «Хочу увидеть небо... в мирный день, хотя бы украдкой»

— Ох, как хочется увидеть небо, — вздохнув, сказала женщина тоненьким голоском.

— Ночь же еще. — Боль в ноге стала какой-то странной. Теперь она пульсировала, не совпадая с биением сердца.

— Ну что ж, пусть завтра.

— Хочешь наружу?

— Конечно хочу.

Делая вид, что направляется к мойке, женщина подняла «узи» и поставила его у унитаза. Я мог легко дотянуться до автомата рукой, не сгибая колена. Неужели она боится за меня? Обстановка действительно становилась все более напряженной. Из машинного трюма вернулся адъютант, передававший приказ связным. Ударив ручкой метлы об пол, он скомандовал подростку:

— Разведчик «А»!

— Слушаюсь!

— Принеси стул и стол из верхней комнаты.

— Принести стул и стол из верхней комнаты. Слушаюсь.

— Хватит своевольничать! — крикнул я, взглядом прося продавца насекомых и зазывалу о помощи. Но откликнулись лишь зазывала и женщина. Он встал у лестницы, а она сняла самострел с предохранителя. Продавец насекомых, отрицательно покачав головой, с явной неохотой остановил подростка, — это все, что он сделал. Я еще не привык к новой расстановке сил. Может быть, на моей стороне Сэнгоку, который буквально задыхался от волнения?

— В чем дело? — Адъютант не столько возражал, сколько удивлялся. — Я хотел, воспользовавшись представившейся возможностью, вкратце доложить новому командиру о выполнении важнейших пунктов сегодняшней программы. Для просмотра документов мне нужны хотя бы стол и стул.

— Мало ли что вам нужно, вход туда без разрешения запрещен.

— Тогда разрешите!

— Мне кажется, лучше избегать таких резких выражений... — Продавец насекомых, с улыбкой успокаивая меня и адъютанта, стал раскладывать на полу спальный мешок. — А пока что можно расположиться на нем, не возражаете? Вроде бы расстелили циновку и устроили ночное любование цветущей вишней.

Глядя, как адъютант вынимает из сумки и раскладывает на спальном мешке разные предметы, зазывала рассмеялся, видимо вспомнив о своей профессии. Было похоже на то, как раскладывает свой товар нищий уличный торговец. Даже продавец насекомых не смог скрыть горькой усмешки. Женщина примостилась на нижней ступеньке, а тремя ступеньками выше, чтобы через перила смотреть на происходящее, устроился зазывала. Продавец насекомых сел у той стены, куда выходил капитанский мостик, и даже Сэнгоку подошел к самому унитазу и наблюдал за действиями адъютанта. Лучшее место — на унитазе — занимал я. Один только разведчик, надувшись, остался у бочек.

Все сильнее беспокоила нога. Боль передалась всему телу, начался озноб. У меня было такое состояние, что хотелось как можно скорее получить от врача лекарство. Хотя разум и противился этому. Причем, думал я не об антибиотиках, а именно о морфии.

Адъютант разложил свой «товар». Среди предметов выделялась телефонная книга.

— К чему эта телефонная книга? — спросил продавец насекомых с недоумением.

— Мы ее используем позже, во время суда. Я всё объясню по порядку...

— Выходит, командир должен лишь выслушивать, а права решать не имеет?

— Ничего подобного. Я бы только хотел предостеречь вас от слишком радикальных реформ. Обычаи, принятые всеми членами, вошли в нашу плоть и кровь. Вряд ли благоразумно сеять сомнения в их целесообразности. Гордость, что являешься членом «отряда», и полное подчинение — звенья одной цепи.

— Послушайте, где вы всему этому научились?

— Предоставляю это вашему воображению. — Тень впервые рассмеялась. Бесцветный смех, не вызывающий никаких эмоций. — Я некоторое время был связан с политикой...

— Очень интересно, наверное, заниматься политикой.

— Быть у власти — что может быть интереснее! Живешь, правда, в постоянном страхе ее лишиться, но нет ничего чудеснее обладания целым государством. Тупой Кабан-сэнсэй был полностью удовлетворен этим.

— Под государством вы, конечно, подразумеваете Царство типичных представителей отверженных?

— Я вижу, вы не поняли. Не оценили всего величия идеи. Ценность государства определяется не тем, большое оно или маленькое, богатое или бедное. Проблема в другом: опираясь на международное право, получить признание иностранных государств. Стоит добиться такого признания — и государство суверенно, даже если оно величиной с ладонь. Поняли? В сегодняшнем мире нет власти большей, чем та, которую дает государственный суверенитет. Делай что хочешь — хоть убивай, хоть грабь, хоть набивай карманы ворованными деньгами, — никто тебя не арестует, никто в тюрьму не посадит. А если кто и осудит, никакого наказания не последует. Нынешний век — век государственного суверенитета, вот в чем дело.

— Забавный вы человек. — Продавец насекомых оценивающе оглядел адъютанта и на секунду задумался. — Все это пустые фантазии. Хоть умоляй, хоть требуй, никто не признает такое государство — Царство типичных представителей отверженных.

— Ничего-то вы не поняли. Прошу прощения, это я виноват. Не забывайте, что мы вступаем в эпоху, когда перечеркивается прошлое и все начинается сначала. В эпоху, когда можешь сам призвать себя. Новая эпоха, никуда не денешься.

— Вы тоже всерьез верите, что начнется ядерная война?

— Конечно начнется.

— Я тоже так думаю — сказал я, сжав зубы, чтобы унять бивший меня озноб.

— Почему? — Продавец насекомых, кажется, не очень обрадовался, что у адъютанта нашелся единомышленник.

— Если одной из сторон удастся найти верный способ победить (а все только тем и занимаются, что ищут такой способ), она не преминет тут же использовать его на деле.

— Вы очень наблюдательны. — На мгновение мне показалось, что тень широко раскрыла свои глаза-тени и внимательно посмотрела на меня. — Но важно другое. Если, предположим, в нашем государстве вспыхнет повальная эпидемия, оно пока не располагает ни местом, где можно было бы изолировать заболевших, ни средствами, которые бы позволяли это сделать.

— Как же нам быть? — простонал Сэнгоку.

— Это-то и интересно. Это даже интереснее, чем присутствовать при событиях, описанных в первой главе Книги Бытия. Мы участвуем в создании государства.

— Но мне отвратительно любое царство. — Отек дошел до колена, тяжесть в ноге стала непереносимой. Хотелось сесть хоть чуточку поудобнее. — Я уже говорил Комоя-сан, что монархия и диктатура мне не по вкусу.

— Суть любого государства одна и та же. — Адъютант, в каком-то ему одному ведомом порядке, разложил на спальном мешке телефонную книгу и стопки бумаг. — Капитан, очевидно, имеет в виду демократию. Демократизация — не что иное, как мера, принимаемая государством с целью повышения производительности труда. Чтобы повысить эффективность компьютера, его терминалам предоставляют больше свободы. При любой, даже самой демократической системе преследуются так называемые «преступления против государства», что тоже ведь является ограничением свободы.

— Конечно, одна из основ свободы — право на самозащиту.

— Верно. Но гарантирует это право опять-таки государство. Защита от внешнего вмешательства во внутренние дела и предотвращение внутренних беспорядков, другими словами, армия и полиция — вот два важнейших столпа государства. Не может быть государства, в котором не осуществляется функция господства. Носитель государства — индивидуальный или коллективный — обязательно должен быть, именно он и выдает гражданам паспорта. Но хватит об этом, мы в настоящее время ставим лишь вопрос о Царстве типичных представителей отверженных. Красивое слово «царство», не правда ли? Так говорят об идеальной стране, изолированной от внешнего мира. Что же касается конкретных вопросов государственного устройства, то их мне хотелось бы поручить командиру отряда или Капитану.

Мы с продавцом насекомых непроизвольно переглянулись. Ловко он вбил клин между нами. А многозначительным выражением «мне хотелось бы поручить» не забыл продемонстрировать положение, которое он занимает. Великий плут. Мне показалось, что нечто похожее я уже когда-то видел во сне. В тот самый миг, когда я приступил к торговле «сертификатами на право выжить», нынешняя ситуация уже была предопределена. Я внушал себе, что бежать мимо заброшенного храма, где живут привидения, совсем не страшно, если отвернуться от него, но на самом деле все не так просто. В этом-то и состоит суть выживания.

— А кто нанял меня? — спросил зазывала усталым голосом, устраиваясь поудобнее. Наверное, ему было неловко сидеть на каменной ступеньке. Это пустяковое неудобство не шло ни в какое сравнение с испытываемыми мной страданиями. — Мне стало трудно улавливать, что здесь происходит. Кому я должен служить? Кто меня нанял?

— Нанял я. — В таких обстоятельствах чем больше у тебя сторонников, тем лучше, пусть будет хотя бы еще один. И помощь от него нужна была прямо сейчас.

— А чем собираетесь торговать?

— Разве не ясно? Своим положением. Но до этого, ты уж меня извини, принеси, пожалуйста, со стеллажа наверху энциклопедию.

— Да вы скажите, что вам там нужно, я сам посмотрю.

— Хочу сложить тома один на другой и использовать вместо стула. Колени меня уже не держат.

— Томов пять-шесть? Лучше семь, тогда точно хватит.

Адъютант невозмутимо раскрыл блокнот большого формата и расчертил лист фломастером. В каждой графе он написал цифру.

— Прошу прощения. Как и обещал, хочу рассказать вам о нашем распорядке дня. Четыре тридцать утра — окончание работы. Баня. Хоровое пение.

— Хоровое пение — это что, пение военных маршей? — спросил Сэнгоку.

— Совершенно верно. Марш «В просторах Маньчжурии диких, вдали от родной стороны».

— Больно тухло, не чувствуется свежести, — покачал головой продавец насекомых.

— Почему же? Для «типичных представителей отверженных» вполне подходящая песня. В ней звучит собачья тоска солдат, которым уготована собачья смерть.

— Еще бы не тоска, помните: «Мой друг в этом поле широком под камнем могильным лежит».

— Э, нет. С самым большим чувством «повстанцы» поют строку про то, как «слезы застыли в глазах». Только в этом месте хор всегда звучит стройно.

— Что одна строка, что другая, — пожал плечами продавец насекомых.

— В пять часов сбор в столовой.

— Где она находится?

— Я бы хотел, с вашего позволения, начиная с сегодняшнего дня разместить ее во втором помещении каменоломни.

— Бросьте шутить. Кто вам это позволит? Я не дам вам здесь хозяйничать, — возмутился я.

— Но хозяйственная группа уже начала доставку оборудования и пищи...

— Комоя-сан, вы стали командиром «отряда повстанцев», но так далеко ваши права не распространяются.

— Нельзя? — спросил адъютант примирительным тоном. — Ну что ж, можно перевести ее в третье помещение, куда ведет подъемник. Туда уже, должно быть, доставили почти все необходимое. Члены отряда стремятся как можно скорее войти в группу поиска школьниц, это окажет положительное влияние на их моральное состояние.

— Капитан, прошу вас, поручите это мне. Любые изменения при всеобщей неразберихе ведут к еще большему хаосу. Нужно найти путь к взаимной договоренности...

Как это похоже на продавца насекомых. Я хоть и ждал, что он будет заговаривать мне зубы, но все же от его слов настроение испортилось окончательно. Можно было только посочувствовать адъютанту — что ждет его в будущем? Каким образом удалось продавцу насекомых за такой короткий срок захватить пост командира? Только благодаря тому, что он убил Тупого Кабана? Тогда это просто схватка за положение вожака в звериной стае. Но не стоит так уж набрасываться на продавца насекомых, это, наверное, на руку адъютанту. С лестницы спустился зазывала, неся на плече тома энциклопедии.

— И что это еще за «второе помещение»? Оно имеет точное название — машинный трюм.

— Прошу прощения.

Женщина и зазывала сложили тома энциклопедии на унитаз до нужной высоты. Сэнгоку обнял меня и помог, не тревожа колена, как следует устроиться. Сначала было больно оттого, что вывихнутый сустав вытягивался, но зато потом я почувствовал облегчение во всем теле. В голове был туман, как это бывает, когда засыпаешь. Но в колене и стопе словно появились два электрических полюса, и я ощущал ритмические удары, будто между ними бежал ток. Я понимал, что медленно, но верно эта сила тока будет расти.

— Потерпите еще немного. — Сказав это, адъютант изобразил на лице улыбку, отчего в углах глаз появились морщинки. Тень постепенно обрастала плотью и стала занимать в пространстве определенное место.

— Лекарство принесет вам облегчение, хотя и не решит проблемы.

— Но он не может ждать. — Продавец насекомых, рассмеявшись, махнул рукой. — С энциклопедией вы хорошо придумали. Колену теперь полегче, не нужно удерживать тяжесть всего тела.

— Если снова речь зайдет о том, чтобы напоить меня снотворным и отрезать ногу... — Прежде всего я заглянул в глаза зазывале, потом обменялся взглядом с женщиной и, наконец, переглянулся с Сэнгоку. — Вы уж защитите меня. Не помогайте этим типам.

— Выбирайте выражения, Капитан. — Продавец насекомых пристально посмотрел на меня. — Это уж слишком.

— Сами виноваты. Вы говорили, что служили в силах самообороны да разочаровались, а по-моему, вам там было совсем неплохо. Вспомните, как вы только что командовали...

— Я и сам удивляюсь. Правду говорю. Хоть мне это и невыгодно. Отдавать приказы и получать их — не одно и то же. Совсем не одно и то же. Одно дело — ты винтик в автомобиле, другое — ты сам управляешь автомобилем.

— Хочу увидеть небо... — с выражением сказала пившая воду у мойки женщина, будто декламировала стихи.

— Что ни говори, но владеть государством — высшее счастье. Прошу прощения. — Адъютант поставил третью галочку над одной из линий, проведенных в блокноте. — Принятию пищи предшествует клятва «отряда повстанцев»: «Выметем весь мусор, громоздящийся на нашем пути...» Сегодня утром — в это время года сейчас уже светает, так что утро уже наступило — я бы хотел почтить молчанием господина Тупого Кабана. Чтить память павших товарищей — один из способов добиться доверия подчиненных. Если вы, Капитан, захотите произнести речь...

— Не издевайтесь.

— Прошу прощения, я не хотел вас обидеть. Пять часов сорок пять минут — окончание завтрака. Пятнадцать минут отдых. С шести часов — время суда. Суд разделяется на два этапа. Первый — взаимный суд. Он производится на основании анонимных доносов друг на друга. Это весьма эффективное средство поддержания дисциплины. Я знаю все, что вы хотите сказать по этому поводу. Но взаимное недоверие в определенной степени необходимо — как камфара, стимулирующая жизнедеятельность организма. Разумеется, предавать гласности все доносы необходимости нет. Мы с командиром можем рвать их, но можем и сами создавать...

— Почему вы не говорите «фабриковать»? — атаковал адъютанта с лестницы зазывала, точно пустил в него стрелу.

— Хотите так называть — ваша воля.

— Мрачная компания, ох, мрачная... — простонал Сэнгоку.

— Глупости... — протянул адъютант, не разжимая губ, и высоко вскинул подбородок. Наверное, у него вставные зубы. — Не нужно красивых слов. Этот метод широко применяется и в фирмах, и в учебных заведениях. Он называется методом самоконтроля. Итак, перейдем ко второму этапу суда. Это колоссальное мероприятие, занимающее целый день... Хотя нет, если к этому времени школьницы попадут в наши сети, предполагаемый распорядок дня придется несколько изменить. Рядовые члены отряда, верно, уже рисуют себе радужные картины. Что будут тянуть жребий, и все такое. Использование самок и проведение беседы с членами отряда — это следует заранее продумать самым тщательным образом. Кто не особенно расположен, может в этом и не участвовать, а я — так с удовольствием. Не исключено, что и Капитану удастся найти ключ к решению своей проблемы. Нам будут в определенном порядке представлены рядовые члены отряда, а мы проведем личную проверку каждого.

— Как вы можете молча выслушивать все это?! — Сэнгоку тяжело дышал, и его голос прозвучал очень громко. — Я этого не вынесу!

— Ну и не выносите, мне-то что! — небрежно бросил адъютант и продолжал: — Оставим в стороне самок. Для второго этапа суда необходима вот эта штука.

Он положил руку на изрядно потрепанную телефонную книгу и эффектно умолк. Эффекта он действительно достиг. Когда окружающие сообразили, что он имеет в виду, все помрачнели.

— Мальчишка-то все еще плачет, — прошептала женщина через плечо.

Подросток, не шевелясь, сидел на бочке, закрыв лицо ладонями. Может быть, он и в самом деле плакал, а может, просто уснул.

— Кажется, будто нога начала гнить.

— Потерпите еще немного...

— С помощью «узи», я думаю, дыру в трубе не пробить. Будет много крови, а сама нога все равно останется торчать в унитазе.

— Итак, приступаем к отбору. — Адъютант взял телефонную книгу и стал перелистывать. Разноцветные страницы пестрели множеством значков:

— Будем выносить решение, имеет ли тот или иной человек право на выживание или нет. Нам предстоит в алфавитном порядке оценивать в среднем по тридцать человек в день. В случае, если абсолютное большинство дает отрицательную оценку, человек вычеркивается. Результат — смертный приговор. Если же мнения разойдутся — отсрочка. Отсрочка тоже может носить разный характер. При повторном разбирательстве она может быть пересмотрена и заменена смертным приговором.

— А по какому принципу проводится разбирательство? Собрать материалы на каждого, наверное, непросто. — Зазывала, как это было уже много раз, задал вопрос вместо меня, на сей раз не касаясь эволюционной теории, согласно которой, по его мнению, идеальными членами экипажа стали бы отбросы общества.

— Но я представляю, какое удовольствие — вершить такой суд. — Продавец насекомых кивнул адъютанту, показывая своему подчиненному, что прекрасно его понимает. — Право казнить или миловать, отнимать или даровать. Великое дело, налагающее огромную ответственность перед будущим.

— Конечно, мы используем самые различные документы в качестве справочных материалов. Компьютер муниципалитета снабжает нас сведениями о составе семьи, профессии, доходах и т. д., получаем мы информацию и от сыскных агентов. Однако нынешняя обстановка требует немедленных решений — в день необходимо решать судьбу по меньшей мере тридцати человек. На каждого — не более пяти минут. Поэтому для ускорения вынесения решений могут быть использованы слухи и мнения, распространяемые окружающими, внешнее впечатление от жилища и тому подобное. В случае, если нет никакой информации, кроме самого факта включения в телефонную книгу, следует принимать решение интуитивно, исходя из имени человека, названия торгового предприятия или фирмы и даже номера телефона.

— Не может ли случиться, что невиновному будет вынесен смертный приговор? — Продавец насекомых устроился поудобнее.

— Каждый невиновен, пока не оказался под судом.

— Это верно. Но, может быть, тогда лучше бросать кости?

— Кости не подходят. Процент смертных приговоров окажется чересчур низким.

— Неужели же смертных приговоров должно быть так много?.. Хотя, ничего не поделаешь, ведь на борт можно взять лишь ограниченное количество людей.

— Он просто чокнутый, — раздался голос женщины рядом с моим ухом.

— А каков должен быть процент смертных приговоров? — Голос зазывалы, словно обессилев, звучал еле слышно.

— Полностью невиновных пока что не бывало. — Адъютант был по-прежнему невозмутим. А может, он просто изображал бесстрастность, внутренне наслаждаясь тем, что говорит. — Бóльшая часть — смертные приговоры, остальное — отсрочки, среди отсрочек — целый ряд градаций: новое слушание, предварительное заключение, передача на поруки, временная передача на поруки, отсрочка приведения приговора в исполнение, подача апелляции, затем повторное расследование на основании новых данных и новых свидетельских показаний. Но в любом случае дело кончается смертным приговором. Я думаю, вы убедитесь в этом сами, хотя бы единожды увидев своими глазами, как проходит суд. Члены отряда — «типичные представители отверженных» — проявляют горячий энтузиазм в момент вынесения смертного приговора. Это тот момент, когда они, отверженные, чувствуют всю прелесть жизни. И не думайте, что в отряде собрались одни маньяки. — Он положил руку на раскрытую телефонную книгу и, сохраняя каменное выражение лица, бросил вызывающий взгляд на женщину и зазывалу. — Вынесение смертных приговоров, которое первоначально являлось тяжкой мерой, необходимой для отбора людей, достойных выживания, в какой-то момент превратилось в самоцель, в источник наслаждения. Можно, конечно, объяснять это извращенной сущностью «типичных представителей отверженных». Но дело не только в этом. Из всех сказок, которые я читал в детстве, в памяти у меня осталось только два эпизода. Содержания самих сказок я не помню, только эти сцены запечатлелись с поразительной ясностью. Одна из них — королева из «Алисы в стране чудес», которая, не вникая в дело, все время кричит: отрубить голову, отрубить голову. Другая — из сказки Андерсена, забыл ее название, в которой молодой принц прячется за деревом и, вынеся смертный приговор проходящему мимо случайному путнику, закалывает его. Так что, и в мире детей происходит то же самое. Более того, «типичные представители отверженных» в некотором смысле сами приговорены к смерти с отсрочкой исполнения приговора. И учтите, вынося смертный приговор, мы не приводим его в исполнение. Исполняют приговор сами осужденные.

Если взять бешеное презрение Тупого Кабана ко всем окружающим, растворить его, выварить и кристаллизовать, как раз и выйдет, наверное, теория адъютанта. Надо ее понять и отвергнуть, тогда появится надежда на спасение. Но, если вдуматься, не тем ли занимался и я сам, того не осознавая? Разве моя пассивность, мое нежелание выпускать из рук сертификаты не сводятся к тому же? Если меня в этом обвинят, мне будет нечего возразить. И продавец насекомых, и зазывала неоднократно указывали на мое стремление отгородиться от всех. Так оно и есть на самом деле. Фактически я все равно что подписывал один за другим смертные приговоры, вынесенные без суда и следствия. Трудно сказать, что более жестоко. Во всяком случае, у меня нет права осуждать «отряд повстанцев». Сначала мне следует осудить, уничтожить самого себя.

— Но если действовать только методом исключения, эффективность будет низкой, и ничего не получится. — Зазывала, видимо желая как-то разрядить обстановку, щелкнул пальцами и стукнул рукой по перилам. — Наоборот, нужно составить список людей, которые нам необходимы: врачи, медсестры, специалисты по компьютерам, автомеханики...

— После взрыва ядерной бомбы компьютеры уже не понадобятся, — сказал Сэнгоку сдержанно, но в его словах слышалась издевка. — Под воздействием электромагнитных волн они выйдут из строя.

— В этой области все уже предусмотрено, — ответил адъютант. — Среди членов отряда есть и повара, и статистики, и специалисты по сельскому хозяйству. Плотники, штукатуры, дзюдоисты-разрядники, мясники, специалист по приготовлению сладкого картофеля, фотограф, а наш командир обладает огромными способностями к подавлению бунтов.

Называя троих последних, адъютант явно хотел продемонстрировать свою осведомленность, а заодно и поддеть нас. Меня действительно задело то, что я оказался в этом списке после мясника и прочих.

— Если нужны фокусники, тут я мастер, — сказал зазывала.

— Это здорово, — заключил адъютант и тихо закрыл телефонную книгу. — Без фокусов тоже не обойтись. Чтобы выжить, нужны не только предметы практического пользования. В любой войне нельзя забывать и о душе. Душевное довольство — лучшая из наград. Ну вот, это и есть наш суд.

— Я тоже торговал мечтами. — Продавец насекомых посмотрел на меня пристально, словно вглядывался во тьму. — Остальные юпкетчеры, наверное, так и остались в джипе.

— Одними мечтами не обойдемся. Нужны еще ножи, нужны еще пистолеты, нужен еще и унитаз. — Зазывала внезапно вскочил на ноги. Его прямо трясло от напряжения. Потом, глубоко вздохнув, снова сел. — Останься мы здесь, и не будет никакой необходимости добывать деньги. Если мы перечеркнем прошлое и всё начнем сначала, не будет дающих взаймы, не будет и берущих. А сделай хоть шаг отсюда — там повсюду играют в прятки должники и кредиторы. Перечеркнуть прошлое и всё начать сначала — даже представить себе невозможно, как это прекрасно.

— Мне нужен еще и воздух, — снова повторила женщина задумчиво.

— Потому-то и послали людей на охоту за самками. Женщина — она чем моложе, тем интереснее. Вы так не думаете, командир? Юная девушка напоминает влажную бумагу. Это же так приятно — медленно нагревать ее на огне, пока она не запылает. Да, уже поздно, как же быть с лекарством? Нужно, чтобы разведчик разузнал, что со связным, которого послали за врачом, и как идут поиски. Мог бы я попросить вас, командир, отдать приказ?

Кивнув, продавец насекомых поднялся. Погладив большим пальцем золотой значок на груди, он с сомнением посмотрел на подростка, стоявшего у бочек, опустив голову, и тяжело, как астматик, задышал.

Заскрипела железная дверь люка, послышался вопль. Сдавленное дыхание продавца насекомых вырывалось наружу, не выливаясь в слова.

— Помогите, спасите! — Ввалившийся снаружи подросток полз на четвереньках по верхней площадке. Это был тот самый, в красной куртке, которому женщина угодила стрелой в ухо. Кровь еще, кажется, не остановилась, ухо покраснело и сильно вспухло. — Его жрут собаки, помогите!

— Что такое, откуда он взялся? — Адъютант очень проворно для своих лет вскочил на ноги, потом снова наклонился, послюнил пальцы и потер лоб. Наверное, магический жест, чтобы снять напряжение. Я вспомнил, что так же делала моя покойная мать. — Спустись, не бойся.

— Помогите, прошу вас, его загрызут собаки!

— Послушай, разведчик, почему ты сделал ложное донесение? — Продавец насекомых неожиданно выпрямился, голос его зазвенел. — Ты доложил, что подозрительных личностей не обнаружил. Разве эти люди не подозрительны? В чем же дело?

— Прошу прощения. Мне никто о них не говорил. — Разведчик «А» стиснул зубы.

— Он ни о чем не спрашивал, — бросил надменно Сэнгоку.

— Во всем виноват я, мне следовало сообразить, что эта компания не будет помогать нам. — Адъютант сделал десять шагов в сторону бочек и уставился в пол. — Здесь следы крови. Мой недосмотр. Кто его ранил?

— Я... — Женщина подняла над головой самострел.

— Вот оно что. Значит, эти люди не захотели с нами сотрудничать, а разведчик пренебрег своими обязанностями. Наказание должны определить вы, командир.

— Сделайте что-нибудь, его же там загрызут собаки! Если он погибнет, это же убийство, неужели не понятно? Прошу вас...

— Заткнись! — Продавец насекомых напряг шею, будто для того, чтобы удержать поднятую вверх огромную голову. — Новыми трупами нас не напугаешь. Разведчик, стащи сюда мальчишку. Стащи сюда! Я заставлю его признаться, где спрятались девчонки.

— Не знает он. — Голос разведчика звучал совсем по-мальчишески. — Он знает только про своего дружка, с которым бежал.

Подросток в красной куртке подхватил:

— Он верно говорит. Мы вдвоем бежали. Вместе бежали, а теперь вон что вышло.

— Командир, мне кажется, вам лучше не отменять уже отданного приказа. — Адъютант, сжав пальцами переносицу и опустив голову с таким видом, будто сожалеет о какой-то потере, вернулся к унитазу.

— Сам знаю. — Продавец насекомых выхватил из-за пояса пистолет. Расставив ноги пошире, взвел курок. — Стащи его сюда поскорей, я заставлю его во всем признаться.

Взяв метлу наперевес, разведчик послушно направился к лестнице. Подросток в красной куртке встал на колени и, вытащив цепь, повернулся к нему вполоборота. Звук металла, скребущего по полу, заставил меня содрогнуться. Я весь сжался, представив себе, как огромный кухонный нож вгрызается в мою кость. Парень в красной куртке крикнул:

— Не подходи!

— Спускайся, прошу тебя.

— Просить должен я.

— Приказ же.

— Заложил меня!

— Не прав ты, ошибаешься!

Оглушительный грохот. Эхо покатилось, как пинг-понговый шарик. Это продавец насекомых выстрелил из пистолета в потолок. Терпко запахло порохом, будто жгли какие-то лекарственные травы. Подросток в красном, уже раненный стрелой, затрясся от ужаса.

— Стаскивай его вниз. Заставь его во всем признаться, пусть даже придется вогнать ему в задницу метлу. Если он не заговорит, Капитану плохо будет. Пусть хоть подохнет, щенок, не беспокойся, с трупом мы разберемся.

Что он имел в виду, сказав, что Капитану будет плохо? Продавца насекомых было не узнать — не зря же он сам говорил, что огнестрельное оружие меняет человека.

— Не спустишься вниз, тебя убьют! — крикнул разведчик.

— Не знаю я ничего, не знаю, тебе-то это известно.

Подросток в красной куртке как-то разом обмяк и соскользнул вниз по приставной лестнице. И упал на голубой тюк.

— Это же труп! — предостерег его разведчик.

Парень стремительно вскочил и, отбежав на несколько метров, снова повалился на пол.

— Врежь-ка ему, — деловито приказал адъютант. — Делай, что тебе сказано.

Разведчик ручкой метлы ткнул подростка в красной куртке в пах.

— Больно!

— Признавайся, тебе говорят!

— Не знаю я ничего, в чем же мне признаваться?.. Больно...

— Эй, хватит! — Женщина взглянула на адъютанта. Ее глаза горели ненавистью. Лучше бы она изобразила безразличие, больше было бы пользы. Если он разгадает ее чувства, добра не жди.

— Но так просто взять и отменить только что отданный приказ непедагогично. Кроме того, выполняя приказ, подчиненный не имеет права критиковать его. Обсуждать приказ не разрешается.

Подросток в красной куртке рыдал. Разведчик, весь в поту, беспрерывно тыкал ручкой метлы в пах своей жертвы.

— Если он и вправду ничего не знает, сколько ни пытай, признаваться-то ему все равно не в чем. — Зазывала, прикрыв лицо руками, исподтишка наблюдал за допросом.

— Кажется, это потребует немало времени. — Ходивший вокруг унитаза адъютант остановился и следил за выражением лица продавца насекомых. Тот слегка кивнул, но остался бесстрастным, словно надел маску. — А пока что я пойду в третье помещение... Хотя нет, как же оно называется? То помещение, куда ведет подъемник...

— Называйте как угодно.

— Ну что ж, пусть будет Большая столовая, подходит? Она раза в четыре больше нашей конторы у мандариновой рощи. Там неудобно готовить пищу, и санитарные нормы нарушаются. Как ни печально, сегодня на завтрак опять рыба. Два бывших мясника, вооружившись кухонными ножами, уже стоят наготове. Итак, откланиваюсь.

Адъютант неторопливо пересек трюм, прошел мимо бочек и скрылся в проходе, ведущем в машинный трюм. Мне показалось, что ему понадобилось на это полчаса, не меньше.

— Комоя-сан, — крикнул зазывала, но продавец насекомых и бровью не повел. — Заставьте его прекратить, прекратить это безобразие... Комоя-сан, нельзя же допускать такое... Забавляет вас это, что ли?..

— Заставите его прекратить? — Женщина спустила самострел с предохранителя и вставила стрелу.

Я тоже тайком начал действовать. Сполз с энциклопедии, повернулся и протянул руку к «узи», который женщина поставила рядом с унитазом. Но тут продавец насекомых медленно поднял пистолет и навел его на меня.

— Не тронь. — Он подбежал и выхватил автомат. — Я еще в своем уме. Может, и кажусь ненормальным, но со мной всё в порядке. Потерпите самую малость, нужно всё как следует обдумать. Ну что ж, покурим...

Продавец насекомых отступил в безопасное место и присел на корточки у стены. Положив «узи» на колени и держа пистолет в руке, закурил. Разведчик, словно меся тесто, механически двигал ручкой метлы сверху вниз. Казалось, он отбивает ритм. Подросток в красной куртке вопил в такт взмахам метлы. Похоже, удары были не так уж сильны. По моей ноге, уже утратившей чувствительность, ползали сотни слизняков, утыканных иглами.

— Схожу по нужде.

Искоса глядя на голубой сверток, Сэнгоку направился к люку. Ни у кого не было причин удерживать его. Если кто и остановит его, так это одичавшие собаки. Меня беспокоил дружок подростка в красной куртке. Может быть, на него в самом деле напали собаки? Продолжая курить, продавец насекомых встал и взвел курок пистолета.

В эти несколько секунд я виртуозно, как пианист на конкурсе, ударил по клавишам своего мозга и принял окончательное решение. Я прошептал женщине:

— Я могу тебя попросить кое о чем по секрету?

Голос такой тихий, что я не слышал самого себя, но реакция была та, на которую я надеялся:

— Конечно.

— Наверху, во втором шкафу, есть распределительный щит. Слева, на уровне глаз, — красный рубильник, подними его кверху.

— Кодовый номер замка в шкафу?

— Такой же, как и самого шкафа: два, повернуть вправо, влево, вправо. Два, два, два...

— Красный рубильник?

— Сразу ничего не случится, но...

Устройство для взрыва динамита ради страховки двухступенчато. Без миниатюрного передатчика, находившегося всегда при мне, ничего сделать было нельзя. Реле распределительного щита «будило» взрыватель, который после этого был готов в любую минуту принять мой сигнал. «Узи» у меня отобрали, но, если женщине удастся включить рубильник, у меня в руках окажется гораздо более мощное оружие.

Женщина лениво поднималась по каменной лестнице. Надежда и напряжение немного умерили боль в ноге. Идя по лестнице, женщина сделала отчаянный знак зазывале, с недоумением смотревшему на всё. Он, скорее всего, ничего не понял, но мне стало ясно: единственное, что может нас с ней объединить, — это поиск выхода из создавшегося положения. Хорошо уже то, что она послушалась меня. Если все пойдет по плану, я не брошу зазывалу в беде. Продавец насекомых лишь проводил ее взглядом, но никак не реагировал — женщины ведут себя иначе, чем мужчины, это вполне естественно. Мужчина не должен обращать на них внимания. Она без всяких приключений добралась до мостика и скрылась. Я вспомнил о «живом воздухе», обреченном на неминуемую гибель. Подумал о китах, которые, стремясь выжить, совершают коллективное самоубийство. Неужели мирное существование юпкетчера не более чем иллюзия? Почему же тогда во всех больших парках есть карусели? Если бы удалось доказать, что в выходные дни дети страдают раздвоением личности, карусели следовало бы немедленно убрать...

Вспухшая нога буквально разрывалась от неимоверного давления. Если бы не стенки трубы, она бы лопнула. Нечто похожее испытываешь, когда от больного зуба вспухает десна. Ее хочется проколоть иглой, чтобы выдавить гной. Я уже не был уверен, что у меня хватит сил отказаться от скальпеля врача. Кухонный нож мясника — ни за что, а на скальпель хирурга можно и согласиться. Нет, такое малодушие опасно. Лекарство запаздывает, наверное потому, что связному не решаются продать морфий; врачу, чтобы переодеться, тоже нужно какое-то время, а может быть, машина никак не заводится. Но согласится ли врач ампутировать ногу? Правда, существует великий моральный долг исцелять страждущего. Если ему удастся остановить кровь, сшить кровеносные сосуды и принять все необходимые меры, чтобы избежать заражения, его врачебная этика не понесет ни малейшего ущерба. А если после этого в его присутствии моя отрезанная нога со звуком пробки, вылетающей из игрушечного пистолета, провалится вниз, а потом доставленный сюда труп расчленят и спустят в унитаз, это не будет иметь к врачебной этике никакого отношения.

Женщина подавала знаки из-за парапета.

Время, наконец, пришло. Я знал, что рано или поздно оно наступит, знал, что не по чьему-то приказу, а сам должен буду принять решение. Я оттягивал этот момент до сегодняшнего дня по той же причине, по которой не мог отважиться на пари с продавцом насекомых насчет того, что не пройдет и пяти минут, как начнется ядерная война. Но ядерная война не будет объявлена. Объявление войны лишь позволило бы противнику начать ее первым. На кнопку нажмут только в случае ошибки или в ту минуту, когда будет изобретено средство, дозволяющее нарушить равновесие сил и обеспечить победу, начав ядерную бомбардировку первыми. И эта минута наступит без объявления войны. А когда поймут, что ядерная война началась, она уже будет окончена. Катастрофа повлечет за собой массу непредвиденных последствий, гораздо больше, чем при землетрясении, — предугадать все немыслимо. Никто не оповестит об атомной войне. Если нет возможности нанести удар такой силы, чтобы вывести из строя систему оповещения противника, никто просто не решится напасть первым. Отплытие ковчега произойдет в один из мирных дней, втайне от людей. Нет никаких препятствий к тому, чтобы это произошло сегодня. Во всяком случае, решение я должен принять самостоятельно.

Вернулся Сэнгоку.

Из сумки на поясе я вынул миниатюрную панель дистанционного управления. Сдвинул предохранитель и надавил пальцем на красную кнопку. Уверенности никакой, но надежда огромная, что течение подземных вод изменит направление. Если все пойдет как надо, я, возможно, сам смогу вытащить ногу из унитаза. Никто не провозглашал тостов, церемония спуска ковчега на воду проходила тихо, участвовал в ней я один. Именно так и должна начаться ядерная война — еще до своего начала. Бóльшая часть тех, кто окажется свидетелями взрыва, погибнет, и лишь те, кому удастся заткнуть уши и остаться в неведении, смогут выжить.

24. Побег

Вспышка. По телу, там, где оно было обнажено, ударили бесчисленные розги. Сначала взорвался люк. Выход в сторону моря уничтожен. Но грохота, который я ожидал услышать, не последовало. В барабанные перепонки ударила резкая боль. Свет погас, и наступила кромешная тьма. Подача электроэнергии прекратилась. Продавец насекомых щелкнул зажигалкой. Крохотный огонек лишь подчеркнул безмерность тьмы. На стене колебалась только тень продавца, теней остальных не было. Вопли подростка в красной куртке прекратились. Но если бы он и продолжал вопить, я все равно бы его не услышал — так звенело в ушах.

Затем раздался далекий гул, похожий на раскат грома. Послышалось завывание — это сталкивались потоки воздуха. Видимо, план все-таки удался.

Непрекращающееся гудение зуммера казалось совсем слабым после грохота взрыва. Я был обязан взять слово, как человек, устроивший все это.

— По-моему, произошел ядерный взрыв. Это сигнал, предупреждающий о чрезвычайном положении.

Некоторое время никто мне не отвечал.

— Может, землетрясение? — раздался хриплый голос женщины. — Конечно, землетрясение, а?

— Для землетрясения слишком слабое колебание почвы. — Кажется, это Сэнгоку.

— Страшно подумать, но, по-моему, произошел ядерный взрыв. — Эта ложь предназначалась для продавца насекомых. — Корабль оснащен системой автоблокировки. Как только она улавливает ядерный удар, взрываются заряды и автоматически перекрываются все ходы, связывающие корабль с внешним миром.

— Не знаю, какие датчики вы использовали, но где гарантия, что они не ошиблись? — Длинное колеблющееся пламя зажигалки приблизилось ко мне.

— Гарантии нет. Я говорю лишь о возможности.

В закрытом помещении, в пещере, тьма ощущается объемно. Тьма колодца навевает покой и не вызывает страха. Но чем больше размеры погруженного во мрак помещения, тем страшнее темнота. Обычай класть покойника в гроб, соответствующий размеру его тела, возможно, объясняется стремлением, помещая его в крохотную тьму, оборонить от тьмы огромной. Хотя в каменоломне нас было всего семеро, мы дышали с трудом — так хватают ртом воздух рыбы, битком набитые в садок, в котором недостает кислорода.

— Я бы хотел узнать, какова степень вероятности. — Продавец насекомых поднес пламя зажигалки к моему лицу. — Может, это был просто порыв ветра. Или прошел атмосферный фронт. Его и уловили датчики. Не слишком ли они у вас чувствительны?

— Я не настолько наивен. — У меня язык прилипал к гортани — ведь моим противником был продавец насекомых, известный ловкач и пройдоха. — Датчики контролируются микрокомпьютером. Приборы, измеряющие силу ветра, установлены на южном и северном склонах горы. Если их показатели разнятся более чем на треть, значит, ветер локальный и не слишком сильный, тогда полученные данные дальше не передаются. Кроме того, определяется продолжительность увеличения давления воздуха, наличие теплового излучения, кривая повышения температуры и, разумеется, радиация... А вы говорите «порыв ветра»... Это полностью исключено.

В проходе появился свет. На плече адъютанта висел большой переносной фонарь. По тому, как он его приладил, можно было без труда определить его профессию.

— Прошу прощения.

Тон нисколько не изменился. Такая невозмутимость, наверное, заслуживала уважения.

— Возникло чрезвычайное положение. Не исключена возможность, что произошел ядерный взрыв, — повторил мои слова продавец насекомых. Видимо, он решил не оспаривать, а подтвердить сказанное мной. Огонь зажигалки начал мигать. Наверное, кончался газ. — Ядерное оружие — это оружие опережающего удара. Атомную войну не объявляют — это азбука современной стратегии.

— Схожу за фонарем. — Зазывала ощупью поднимался по каменной лестнице.

— По-моему, пахнет радиацией, — раздался голос разведчика.

— Дурила, обыкновенная взрывчатка, — монотонно произнес адъютант. — Говорю тебе — это запах порохового дыма. Настоящего мужчину он должен воодушевлять.

— От радиации мы укрыты, — пробурчал Сэнгоку, словно разговаривая сам с собой.

— Радио не работает? — Адъютант хлопнул себя ладонью по уху. Все-таки взрыв, кажется, здорово его тряханул.

— Радиостанции вряд ли уцелели. Взрыв бомбы в одну мегатонну испепеляет всё в радиусе пяти километров. А в радиусе десяти поднимается ветер, несущий осколки стекла.

— Если удастся услышать радио, значит, всё в порядке.

Надо держать ухо востро. Это не просто одержимый, у него еще и голова варит.

— Толщина этих стен не позволит радиоволнам проникнуть сюда, даже если бы радио и работало.

— Эх, Капитан, надо было вам заключать со мной пари. Смелости у вас не хватило. — Словно оправдываясь, продавец насекомых обратился к адъютанту: — Я предлагал ему пари: сбросят в течение двадцати четырех часов атомную бомбу или нет.

— В течение пяти минут.

— Какая разница. Ведь атомная бомбардировка начисто перечеркивает ценность денег. А если не на что спорить, то и спорить не стоит.

— Нет, стоит, — возразил адъютант. — Школьницы — какая ставка может быть лучше?

За парапетом появился свет. Пройдя по потолку, луч остановился на разрушенном люке. Взрыв был даже сильнее, чем я ожидал. Железная дверь искорежена, рядом груда камней. Формой они напоминают японские пирожные. Свет переместился к голубому тюку с трупом. Он был полузасыпан обломками камней величиной с кулак. Не будь это покойник, он бы сейчас вопил, а может быть, и погиб бы под камнями.

Неожиданно Сэнгоку, стукнув кулаком по ладони, воскликнул:

— Выходит, нам удалось выжить!

Свет наверху исчез, зазывала спустился вниз.

— Пока что нам удалось лишь не умереть, вот и всё, — неуверенно сказала женщина.

— Нет, мы выжили! — плачущим голосом возразил Сэнгоку, хлюпая носом.

— Самое страшное — что нас ждет после того, как мы выжили. Жизнь должна продолжаться. — Адъютант на миг осветил Сэнгоку фонарем. — Прошу ваших указаний, командир.

— Все-таки мы выжили! — повторил Сэнгоку, топнув ногой. — А те, кто снаружи, — подохли. Верно, Крот-сан?

— Хватит кричать, и так голова болит.

Гулкие, отчетливые, но в то же время мягкие звуки ударов. Будто бьют в барабан. Если это падают капли воды, то, как я и надеялся, взрыв изменил направление подземного потока. Копошение червей в ноге тоже вроде бы стало тише. Скорее всего, мне это просто кажется — результат не может быть мгновенным.

Светя под ноги фонарем, адъютант подошел к подростку в красной куртке. Если он по-прежнему оставался там, где упал, каменные ядра должны были сильно поранить его.

— Прошу прощения, — раздался совсем рядом прерывающийся голос разведчика.

— Умер?

— Жив.

— Признался?

— Нет.

— Разведчик «А», ты забыл о приказе?

Адъютант взмахнул было своей метлой с металлическим наконечником, но тут продавец насекомых, преодолев обычную медлительность, отдал команду:

— Чрезвычайный приказ. Разделить «отряд повстанцев» на группы и направить к установке для очистки воздуха. График смен будет подготовлен позже. Объявляю обязательным участие всех членов отряда в подзарядке электрических батарей от генератора с ножным приводом. Отобрать всех, имеющих опыт работы механика, и в самом спешном порядке начать изготовление нового генератора. Составить список личного состава по специальностям. Назначить ответственных.

Я не ошибся — это звук капель, падающих на металлические бочки. Три подряд, через некоторое время — две. Явный симптом, что в движении подземного потока произошли изменения.

— Повтори. — Адъютант стал тыкать метлой в разведчика.

— Не могу. — Голос подростка дрожал.

— Обязан повторить приказ. — Казалось, он обвинял и подростка, и продавца насекомых.

Огонек зажигалки погас.

— Пошли, адъютант. — Продавец насекомых направился в машинный трюм. — Пленного возьмем с собой как рабочую силу.

Судя по всему, продавец насекомых так усердствовал, чтобы не потерять авторитета. Освещенный со спины фонарем зазывалы, он крепко держал «узи» за шейку приклада. Будто что-то вспомнив, обернулся:

— Капитан, в агрегате для очистки воздуха фильтры установлены?

Играет на публику, ясно. Я тоже, подыгрывая ему, ответил:

— Разумеется. Фильтры типа BG с тройным охлаждением.

— Все, кто не занят, соберитесь, пожалуйста, в машинном трюме.

Адъютант, подгоняя подростков, последовал за ним.

— Выжили... — пробормотал Сэнгоку, догоняя остальных.

— «Не занят...» А когда мы с тобой вообще были заняты? — буркнул зазывала.

— Брось, с них глаз нельзя спускать, а то мало ли что они натворят.

Отправив следом за всеми зазывалу, женщина освещала ему путь фонарем. Луч метался по стенам и потолку, точно пчелиный рой. Но откуда здесь взяться пчелам? Сплошным широким потоком, напоминающим занавес, с потолка стекала вода. Падающие на бочки капли были лишь малой частью этого потока. Если грунтовые воды так стремительно изменили направление, то можно надеяться, что скоро это скажется и на унитазе.

— Вода откуда-то... — Женщина, светя фонарем, осмотрелась. — Она всегда течет? Сколько налилось в бочки, хоть золотых рыбок разводи...

Приток воды все усиливался. Вскоре под унитазом раздался удар. Я его не услышал, а почувствовал ногой. Примерно такой же звук доносится из шахты лифта, когда далеко внизу закрываются двери кабины. Неужели регулирующий клапан и в самом деле изменил положение?

— Собери, пожалуйста, все, что здесь разбросано, а то намокнет. План, билеты, коробка с юпкетчером, что там еще... — попросил я.

— Думаешь, вода дойдет сюда?

— Вполне возможно.

— Это шоколадки, да?

— Да, с ликером. Закуска к пиву — странная, может быть, но довольно вкусная...

— Что же мы будем делать? — спросила женщина растерянно, по одной собирая шоколадки. — Получается, что унитаз становится теперь гораздо важнее, чем твоя нога, верно?

Женщина встала на унитаз и положила на шкафчик коробку с юпкетчером. Подол ее юбки оказался у моих глаз. Голые колени — у самых губ.

— Не беспокойся. — Я затаил дыхание, словно в руках у меня была взрывчатка. И торжественно, будто распаковывал сверток с подарком, на который потратил весь годовой доход, заявил: — Все это вранье. Я хочу, чтобы ты выслушала меня спокойно, без эмоций. Никто не сбрасывал на нас атомную бомбу. Я соврал, никакого ядерного взрыва не было.

Женщина некоторое время молчала. Шоколадка с ликером в ее руке разломилась на кусочки.

— Соврал?.. То, что ты сказал, вранье? И ядерный взрыв — вранье?

— Все вранье. Это был обыкновенный динамит, ты же сама мне помогала. Включила рубильник на распределительном щите...

— Но зачем?..

— Причин две. Первая — страх. Война еще и начаться-то не успела, а ты сама видишь, что здесь творится. Вторая — личная. Речь идет об унитазе. О моей ноге... Шансы не превышали пятидесяти, даже тридцати процентов, но разве я тебе не говорил о клапане внизу?.. Он был моей последней надеждой: вдруг, думал я, удастся изменить направление подземного потока и таким способом повлиять на всю систему...

— Ну и как?

— Получилось, посмотри на воду, льющуюся с потолка.

— А нога?

— С ней тоже все, кажется, идет, как я и предполагал. Полностью вернулась чувствительность.

— Стало легче?

— Я бы не сказал... От долгого сидения ноги сильно затекают, и, когда начинает восстанавливаться кровообращение, всегда испытываешь чувство еще более неприятное. Кашлянуть и то больно. Но что я точно ощущаю — вниз ногу уже не тянет. Если ты мне поможешь, пожалуй, удастся ее вытащить.

— Лучше никому больше об этом не говорить.

— Конечно. Узнай они, что я испортил унитаз, изобьют до полусмерти.

— Не надо было и мне рассказывать.

— Разве мы не вместе убежим отсюда? Туда, где можно увидеть небо.

— Как же мы это сделаем? Все выходы завалены.

— За кого ты меня принимаешь? Тайный выход остался.

— Где?

— По секрету, конечно. В последнее время много говорят о принципе открытой информации. Но как важна ложь, если она во спасение. Наверху, на мостике, шкаф номер один... Я с тобой совершенно откровенен, кодовый номер: один, один, один... Открыв заднюю стенку шкафа, мы попадем в потайной ход, ведущий в подземный этаж здания муниципалитета.

— Снаружи всё в порядке?

— Там есть небо. И облачное небо, и закатное небо, и голубое небо, и небо, затянутое смогом...

Освещая путь тусклым светом крохотного фонарика, из машинного трюма вернулся зазывала. Он шел, точно по болоту, стараясь не ступать по лужам.

— Если нужна помощь, придется попросить у него, — сказала женщина.

— Ничего другого не остается.

С осторожной поступью зазывалы не вязался его бодрый и веселый голос — чувствовалось, что он уже спелся с новыми дружками из «отряда повстанцев».

— Работают в поте лица. Сменяясь, крутят педали на пяти велосипедах, но все свеженькие, полные сил, — наверное, это поисковая команда, которая гналась за школьницами. А горит всего семь крохотных лампочек, как лампадки на алтаре. Говорят они только об одном, ну точно мартовские коты. Грязные, паршивые старикашки.

— Капитан, кажется, сможет вытащить ногу.

Я не знал, следует ли мне придавать особое значение тому, что женщина заговорила лишь об унитазе и совершенно не коснулась потайного хода, ведущего в подземный этаж здания муниципалитета.

— Каким образом? — Реакция зазывалы была преувеличенно бурной. — Кровь, что ли, потекла в обратном направлении и отек переместился в голову? Разве мыслимо, чтобы ногу удалось вытащить?

— Надо рассказать ему откровенно всю правду, — сказал я.

— Что это еще за правда?

Женщина явно игнорировала мои слова.

— Какая там у них обстановка? — спросила она. — С Комоя-сан и адъютантом можно будет поладить, как думаешь? Ты уверен, все будет в порядке?

— Как бы вам сказать... — Зазывала отер лицо тыльной стороной ладони. — Думаю, как-нибудь все устроится. Комоя-сан — мастер по части обжуливания. С продавцом картофеля только не всё в порядке. Мне кажется, у него маниакально-депрессивный психоз. То был как в воду опущенный, а теперь вдруг веселье прет через край. Жизнерадостность сочится изо всех пор. Раздался, например, звук, напоминающий зуммер ручных часов, так он чуть со смеху не помер. Я такого подъема, такой радости не испытываю, но мне хорошо уже от одной мысли, что теперь не придется, переодевшись, бегать от кредиторов. Самое печальное, что это ведь все мои давние дружки. Честно говоря, я мало подхожу для должности ответственного за склад, «непосредственно подчиняющегося Капитану». Этот склад — целая самостоятельная база.

— Там есть все — и оружие, и боеприпасы, и продовольствие...

— Нет, ведать продовольствием поручено продавцу картофеля.

— У них теперь полно оружия, есть даже базука.

— Это игрушка Комоя-сан. Но больше всего мне понравился зал заседаний, который используется и как оружейный склад. Я всегда мечтал о таком. Вокруг стола — кресла...

— Отношения между Комоя-сан и адъютантом не изменятся, как ты думаешь?

— Хотел бы у вас узнать, — зазывала сделал рукой приглашающий жест в мою сторону. — Когда вам удастся высвободить ногу, произойдет разделение власти. И все, как мне кажется, неимоверно усложнится.

— Они все там, наверное, страдают без туалета?

— Пока есть пустые бочки, а о дальнейшем надо побеспокоиться. Но ведь теперь, кажется, всё в порядке? Если Капитан может вытащить ногу... зачем же ждать! Жалко расставаться с унитазом? Вытаскивайте поскорей. Не можете сами — поможем. Позвать на помощь?

— Тебя одного хватит. Я жду, пока немного пройдет онемение.

— Очень неприятно, когда нога онемела, да? Но скоро все будет в порядке. Теперь уже могу сказать, что из-за унитаза, вернее, из-за ноги Капитана возникли серьезные споры — это факт. Помните, у главаря пиратов из «Острова сокровищ», его, кажется, звали Сильвер, одна нога была деревянная, и ничего. Вот с кого надо брать пример, говорили они, корабль, мол, важнее всего.

— Как же мне вылезти?

— Беритесь за мое плечо. А я буду крутиться, как осел, вертящий жернова.

Я навалился на мускулистое плечо зазывалы. Это, наверное, выглядело так, будто на ветку дерева повесили ком теста. Женщина взяла с полки бутыль растительного масла и налила его вместо смазки между икрой и трубой. Зажав в зубах фонарик, зазывала начал ходить вокруг унитаза. Женщина другим фонариком светила ему под ноги. Кожа на голени, наверное, стерлась до мяса и висит клочьями. Но нога все же начала потихоньку вращаться. Повернулась почти на четверть, ощущения, что она втянута внутрь, уже не было.

— Все хорошо, ох поплачут они у нас!

Во рту у зазывалы был зажат фонарик, и, что он говорит, я разбирал с трудом, но голос звучал радостно. Я почувствовал угрызения совести. Я ведь хотел выбираться отсюда вдвоем с женщиной, но сейчас об этом следовало забыть. У зазывалы тоже есть теперь право на спасение. Я буду потом раскаиваться, если скрою от него, что унитазом пользоваться уже невозможно (без серьезного ремонта всей системы) и что мы собираемся бежать отсюда через потайной ход. Если не произойдет чего-нибудь экстраординарного — даже не могу представить себе чего, — придется взять его с собой.

— Не больно? — спросила женщина. Почему она решила скрыть от него правду?

— Даже хорошо, что немного болит: значит, онемение проходит.

— Движется, уже сантиметра на три вылезла, потерпите еще немного.

— Чуднó, — по-прежнему неразборчиво сказал зазывала. — У меня даже и в мыслях не было, что, если это произойдет, я смогу выжить, послав всех подальше.

— А если это вранье?

Дольше молчать было невозможно. Неужели женщина против? Вряд ли. Она смотрела поочередно на меня и на зазывалу, наклонив голову и растянув губы в полуулыбке.

— Что?..

— Я взорвал динамит, чтобы попытаться вытащить ногу из унитаза.

— Здорово это вы. — Не так уж он был и потрясен. — Значит, атомный взрыв — брехня?

— Да, самая настоящая...

— Ну что же, люди часто врут... Попробуем повернуть ногу в другую сторону. Вроде бы легче пошла.

— Уже сантиметра на четыре вылезла. Еще немного — и икра покажется из трубы, тогда всё в порядке, — сказала женщина.

— Больно!

— Может, помедленнее?

— Ничего. Просто в колено отдает.

— Вот оно что... Брехня, стало быть... Значит, люди будут жить, как жили?

— И нечего сидеть взаперти. Есть потайной ход. Я держал это в секрете.

— В общем, все осталось, как было... Не стесняйтесь, я выдержу, опирайтесь сильнее.

Слишком уж он спокоен. Не верит? А может, умеет скрывать свои чувства? Вряд ли. Наоборот, он всегда слишком бурно реагирует на любое событие. Люди, у которых выделяется много слюны, склонны к буйству — об этом предупреждал даже продавец насекомых. Неужели зазывала не осознает всю серьезность положения? Наверное, человеку, который так ловко умеет проделывать всякие фокусы, самолюбие не позволяет удивляться чужим трюкам.

Из машинного трюма к нам быстро приближался сильный луч фонаря, послышался звук шагов.

— Давайте погасим фонарики, — прошептала женщина.

— Наоборот, это покажется подозрительным. Лучше вести себя как ни в чем не бывало...

В проходе появилась тень. Вода доходила уже до щиколоток, поэтому дальше человек не пошел. Свет, как луч маяка, описав полный круг, лизнул пол. На месте осталось только пять бочек с керосином, три со спиртом и две с питьевой водой, которую я менял раз в неделю, остальные — больше десятка — раскатились по залу и теперь плавали у стены, обращенной к морю. Видимо, пол имел наклон. Голубой тюк, наполовину в воде, лежал на прежнем месте. Так ненавидел мыться, а его против воли окунули в воду — жалеет, наверное, что умер. Как я понимаю, он был бесконечно одиноким человеком, который никому не протянул руки и не хотел, чтобы и ему протягивали. Свет описал еще один круг и упал на нас.

— Ну и потоп. Что вы тут делаете? — Это был продавец насекомых. Но, кажется, особенно допытываться он не собирался. Видимо, ему не хотелось брать ответственность за меня. — Перекличка показала, что, к счастью, семьдесят процентов членов отряда находятся внутри заблокированного района. Но все они очень заняты. Поскольку мест, куда им еще не удалось добраться, стало меньше, методику поисков следует изменить. Мы с помощью высокочувствительных звукоулавливателей тщательнейшим образом обследуем всё вокруг. Если будет нужно, прибегнем к раскопкам. Капитан, вы сумеете продержаться? Придется еще немного потерпеть. Хотите поесть, попить? Говорите, не стесняйтесь. Труп как будто еще не пахнет?

— Что делается снаружи? — с невинным видом спросил зазывала.

— Думаю, сейчас там полно битого стекла и радиоактивный дождь. Говорите, что вам нужно, Капитан, не стесняйтесь. — Замолчав, он направил свет в потолок и тут же ушел.

Зазывала не предал меня. Значит, он понимает всю серьезность положения.

— Кажется, ногу до икры уже удалось вытащить.

Женщина посветила в унитаз и просунула палец между ногой и трубой. Я ничего не почувствовал.

— Да, уже даже палец проходит.

Дальше все пошло на удивление просто. Я обнял зазывалу и женщину за плечи и вытащил ногу. В ту же секунду снизу ударил фонтан воды. Видимо, этот напор тоже помог мне освободиться. Однако унитаз перестал быть унитазом. Я предполагал увидеть окровавленный кусок мяса, но все оказалось не так уж страшно. На голени и верхней части ступни никаких ран не было. Но вся нога вспухла и посинела, будто мне поставили на ней памятный штамп, как бы удостоверяющий тяжелую травму. Рассмотрев ногу как следует, я убедился, что покрывающие ее сгустки крови напоминают шрам, оставшийся с того времени, когда Тупой Кабан посадил меня на цепь. Теперь ботинок долго не наденешь. Но, кажется, суставы не повреждены, и, когда онемение пройдет, можно будет двигаться. А вот усталость во всем теле действительно страшная. Я решил не вставать с энциклопедии и прятать ногу в унитазе до тех пор, пока она снова не обретет чувствительность и не пройдет судорога.

— Я спасен, а то уж совсем было надежду потерял.

— Да?.. Теперь можно начинать всё сначала?.. Значит, вопрос о выживании больше не стоит...

Я встал в унитазе на цыпочки и, превозмогая онемение — такое чувство, будто по обнаженным нервам хлещет ветер, — поднял и опустил ступню.

— Чудной ты человек. Уж не жалко ли тебе уходить отсюда? Здесь сейчас не та компания, с которой было бы тяжело расставаться.

— В самом деле, гнусные старики. Брови мохнатые, из носа торчат пучки волос, шеи морщинистые, как у бегемотов... Ладно, внешний вид им еще можно простить, но что уж совсем непростительно, так это их тупое самомнение — мол, от нас ничего не укроется, мы всё видим.

— Хватит разговоров, пошли. А то пока мы будем мешкать, нас еще позовут туда.

— Верно. Ты же у нас начальник склада — дел, поди, невпроворот. — Женщина, смеясь, подошла ко мне и наклонилась, будто собиралась играть в чехарду.

Я положил ей руку на плечо, оперся на правую ногу и, вынув из унитаза левую, опустил на пол. Боли не было, бедро и колено, как я и надеялся, двигались нормально. Во всяком случае, болело меньше, чем можно было бы предположить по внешнему виду — нога напоминала гнилой баклажан. Я осторожно перенес на нее центр тяжести. Перед глазами все закружилось. Не понимая, что произошло, я вдруг почувствовал боль в руке и плече, голова оказалась под водой. Видимо, к левой ноге еще не вернулась чувствительность. Зазывала и женщина подняли меня.

— Я понесу вас на спине. Церемониться не время. Уж коль вылезли из унитаза, нельзя терять ни минуты.

Он прав. Если они узнают, что мне удалось освободиться, неизвестно, когда снова представится благоприятная возможность бежать. Чтобы зазывале было легче, я обнял его за шею, продолжая опираться на правую ногу. Он сказал нетвердым голосом:

— Сколько туда километров? Порядочно, наверное?

Донесся голос женщины:

— Фотоаппарат возьмем? Принести?

— Тот, который лежит снаружи, и еще алюминиевую коробку рядом с ним, она, правда, тяжелая... Еще бы юпкетчера.

Нераспроданные жучки так и остались в джипе, и их придется бросить. Но мне казалось, что они совсем не такие, как этот. Я мог верить только в того юпкетчера, которого видел собственными глазами.

— Меня беспокоит вот что... — Зазывала тяжело дышал. — Очень уж большой потоп вы устроили, не зальет ли он всю эту пещеру?

— Насколько мне известен здешний рельеф, вода поднимется сантиметров на тридцать, и всё. Машинный трюм вообще не пострадает.

— А более низкие места?

— Кое-где образуются бассейны, заполненные водой до самого потолка.

— Представьте себе, что школьницы и вправду где-то спрятались и, спасаясь от воды, попадут в расставленные сети, это вполне возможно...

Мне не хотелось об этом думать. Такое, действительно, вполне возможно. Но стоит ли взваливать ответственность за это на меня? Из головы не выходили слова адъютанта, что юная девушка подобна влажной бумаге... Немыслимо, но в моем псевдоковчеге эти люди пробудут и год, и два, и три, и четыре, и десять, а может быть, и больше, в полной уверенности, что иного мира, кроме этого, уже не существует...

У шкафа женщина нагнала нас.

— Ну и тяжесть... Казалось бы, щелкай себе фотоаппаратом, и всё, а тут еще носить надо — труд не из легких.

— Что верно, то верно. Блох учить для блошиного цирка — и то спину наломаешь. — Зазывала водил по брюкам ладонью, которой только что стирал пот с подбородка.

«Шкаф номер один». На табличке, прикрепленной к дверце, весьма правдоподобный список разных материалов и инструментов, которые мало кому могли понадобиться, никого не способны были заинтересовать и, вместе с тем, не вызывали подозрений: воспламеняющаяся жидкость, сменные резцы для токарного станка, прорезиненный рабочий фартук, инфракрасная сушилка, куски стекла для поделок, непромокаемая бумага в разных упаковках, шпаклевка, алюминиевые рейки, термостойкая краска. Любой, самый жадный вор не стал бы тратить усилий на то, чтобы ради всей этой ерунды сражаться с кодовым замком.

Вправо «один»... влево «один»... вправо «один»...

То, что фактически находилось в шкафу, в общем, совпадало с тем, что значилось на дверце. Правда, коробки и банки были заполнены лишь наполовину, а то и совсем пусты. Сделал я это для уменьшения общего веса, но постарался не злоупотреблять, чтобы не вызвать подозрения. В потолок шкафа вделаны пазы, и, освободив задвижку, полки можно выдвинуть до половины. Точно по размеру полок — дверь, открывающаяся наружу. Полки служат для маскировки.

Из открытой двери — то есть из-за задней стенки шкафа — дохнуло сыростью, что напомнило мне запахи рыбного рынка. Фонарик зазывалы осветил потайной ход шириной шестьдесят пять сантиметров и восемьдесят сантиметров высотой. Он завопил:

— Здорово одурачили!

— На это я и рассчитывал.

— Куда он ведет?

— К подземному этажу здания муниципалитета, — поспешно ответила женщина. Чувствовалось, что она взволнована, будто уже увидела свет в противоположном конце бесконечного туннеля.

— Здесь безопасно?

— Разумеется. Ядерная война — выдумка, к тому же, я сделал так, чтобы устроенный мной взрыв никак не отозвался на туннеле. Пошли, не время мешкать: если они догадаются, все погибло.

— Что будут делать Комоя-сан со своими приятелями, когда узнают, что мы убежали? — Женщина втянула голову в плечи и захихикала.

— Ничего. Главное для них — отыскать школьниц. — Зазывала придирчиво ощупывал дверцы шкафа.

— Но ведь и я женщина.

— Никто не посмеет тронуть такого прославленного стрелка...

— Что это значит? Так ты бежишь с нами?

— Прямо не знаю, как и быть...

— Чего тут думать-то? Разве ты не сыт по горло этим старичьем?

— Так-то оно так... — Зазывала, закусив нижнюю губу, отошел от шкафа. Откуда-то, кажется из машинного трюма, доносились звуки, напоминавшие нестройные хлопки, — они то приближались, то удалялись, словно дождь стучал по навесу.

— Мир снаружи как был, так и остался. Ядерная война — вранье, и больше ничего. Зачем же сидеть здесь, зная, что это неправда?

— Но если убедить себя, что это правда, то так и станет на самом деле. Вы же сами говорили, что ядерная война все равно неизбежна. Говорили, что она начнется еще до своего начала... — Мы трое внимательно прислушались. Слов было не разобрать — то ли приказы продавца насекомых, то ли визгливый смех Сэнгоку. Зазывала продолжил: — Мне все равно. Я бы не прочь и здесь пожить какое-то время...

— Ненормальный. — Я взглядом попросил женщину поддержать меня. — Каким бы отличным стрелком она ни была, ее здесь не уберечь, не можете же вы бодрствовать двадцать четыре часа в сутки...

— Конечно, и воздух здесь отвратительный, — послышался нерешительный голос женщины.

— Дело не только в воздухе, неба тоже нет, не поймешь, когда день, когда ночь. Даже фотографию сделать невозможно...

— Если уходить отсюда, то побыстрее...

Женщина, склонив набок голову, смотрела то на меня, то на зазывалу. Странный он все же тип, чего колеблется?

— Пошли, сейчас не время для шуток.

— Нет... пожалуй, воздержусь. Где ни жить, как ни жить — все одно и то же. Знать, что брехня, но притворяться — самая жизнь для зазывалы.

— Ну что ж, тогда зови Комоя-сан. — Я понимал, что мое предложение безрассудно, но не мог бросить этих двоих на произвол судьбы. — Всё ему расскажу.

— Да бросьте вы. Я сам виноват, что разозлил вас. Лезу не в свое дело.

— Если бы можно было поверить, что это правда... — прошептала женщина.

— Ничего, нам с тобой к вранью не привыкать — зазывалы, никуда не денешься.

Если он так сопротивляется, пусть поступает, как хочет. Я обязан был дать ему шанс уйти отсюда в благодарность за то, что он помог мне высвободить ногу из унитаза. Но женщину он вряд ли здесь удержит. Я с самого начала мечтал о том, чтобы бежать с ней вдвоем; может быть, и она хотела того же, пока не вмешался зазывала. О потайном ходе ему рассказал не кто иной, как я, она хранила молчание.

— Отпусти хотя бы ее.

— А она свободна. Мало ли что про нас люди болтают, — насмешливо сказал зазывала, и женщина нерешительно кивнула. — Вам известно, откуда взялось слово «сакура» — «зазывала»? Из поговорки: «Любование цветами — дармовое любование», что значит — любуйся сакурой сколько хочешь, денег за это не берут.

Кажется, он не собирался больше называть меня Капитаном. Я передал ему пульт дистанционного управления и объяснил, как им пользоваться. Всё, свой долг я выполнил.

— Ключ от джипа остался в машине?

Зазывала, кивнув, взял пульт.

— Да, остался.

— Вам здорово влетит от них за то, что позволили мне бежать.

— Влетит?.. Вряд ли...

— Нужно подумать, как лучше выкрутиться. Комоя-сан, да и адъютант, — мужики здоровые.

— Скажу, что вы стали мягким, как желе, и проскользнули в унитаз.

— Разве они поверят?

— Поверят. Ну ладно, идите... За кораблем я присмотрю. Правда, я не чувствую себя готовым к тому, чтобы принять командование. Но, так или иначе, якорь поднят, и нельзя допустить, чтобы корабль утонул.

— Жаль, что три нижних тома энциклопедии оказались под водой.

Женщина поставила алюминиевую коробку с фотопринадлежностями на дно шкафа и стала ногой толкать ее вперед. Идя вслед за ней, я споткнулся и упал. Воспользовавшись этим, я навалился на женщину и втолкнул ее в шкаф. Трусить было нельзя — слишком многое ждало нас впереди. Долгое путешествие вдвоем в туннеле. До самого рассвета мы будем согревать друг друга теплом наших тел, защищаясь от холода и тьмы. Но, втиснувшись в шкаф, я повис в наклонном положении. Ширина моих плеч — сорок три сантиметра, а шкафа — тридцать восемь, и протиснуться через него я мог только боком.

— Держитесь. — Зазывала, криво усмехнувшись, взял меня за левое плечо, надавил на правое и повернул на девяносто градусов.

Чувствительность в ноге, кажется, окончательно еще не восстановилась. Я понимал, что падаю, но восстановить равновесие не мог. Женщине удалось выскользнуть из-под моего тела. Фонарик почему-то погас. Падая, я схватил ее за подол юбки. Услыхал, как на спине рвется рубаха. Полетели пуговицы. Все оттого, что внутри шкаф не оборудован как следует, да и живот у меня слишком велик. Ребрами я стукнулся о коробку с фотопринадлежностями, послышался звук, точно с силой ударили по куску теста. В колене и затылке боль отдалась гораздо сильнее, чем в том месте, которым я ударился. Кто-то толкал меня, схватив за щиколотку. Я понял, что еду по полу вместе с коробкой. Что-то ударило по спине. Ботинки. Куда подевалась женщина? За юбку я держусь — это точно, но где женщина, понять не могу.

— Осторожно!.. — донеслось издалека.

Звук задвигающихся полок. Потом металлический стук захлопывающихся дверей шкафа. Я изо всех сил сжимал юбку, за которую крепко уцепился. Женщина сейчас упадет... Вернее, должна упасть, но почему-то в моих руках остается одна юбка. Стянул я ее, что ли? Ах, идиот! Я сообразил, что это была не юбка, а прорезиненный рабочий фартук. В какой же момент я так опростоволосился? Ну что же, женщина вольна поступать, как ей заблагорассудится. Заперла себя там по собственной воле. А может, запертым оказался я? Я боком пристроился на коробке с фотопринадлежностями. Женщина осталась всего в нескольких метрах от меня. Ее доверчивые глаза, наверное, широко открыты, и она смотрит во тьму. Но измерять расстояние до нее сейчас бессмысленно. Я попробовал подняться и тут же упал. Связав шнурки, повесил ботинки на шею и, волоча коробку, пополз вперед на обеих руках и одном колене.

25. Прозрачная улица

Полз я долго. По дороге не раз засыпал. Нога перестала неметь, чувствительность вернулась, но, когда я дополз до подвала муниципалитета, уже рассвело. Подождав, пока в здании появятся люди, я вышел наружу.

Прозрачный солнечный свет, которого я так давно не видел, окрасил улицу в розовый цвет. Жизнь била ключом: поток велосипедистов, мчащихся к рыбному рынку, пересекался с устремившейся к станции толпой людей, спешащих на службу. На грузовике с надписью «Живая рыба» развевался флажок. На нем слова: «Жизнь рыб важнее жизни людей». Другой грузовик ждал зеленого света. На борту написано: «Меня уже не будет, но вишня расцветет, и расцветет любовь». Я устанавливаю фотоаппарат, направив его на стену здания муниципалитета, облицованную черным стеклом. Вставляю двадцатичетырехмиллиметровый широкоугольный объектив — мне хочется сделать на память снимок улицы, на котором буду изображен и я. Но все слишком прозрачно. Не только солнечный свет, даже люди кажутся прозрачными. А за прозрачными людьми такая же прозрачная улица. Неужели и я такой же прозрачный? Вытягиваю перед собой руку. Сквозь нее видна улица. Я поворачиваю руку — все равно улица просвечивает. Вся улица, такая оживленная, мертва. И я решил не думать больше о том, кому удастся выжить, кто достоин выжить.

Примечания

1

Одэн — смесь из соевого творога и овощей.

2

Карри-райс — рис с мясной подливкой, приправленной специей карри.

3

Эпоха брани царств — период междоусобных феодальных войн в Японии в XVI в.

4

Дзё — мера площади, равная 1,5 кв. м.

5

Танабата («праздник ткачихи») — один из пяти традиционных праздников, отмечаемый в седьмой день седьмого месяца по лунному календарю.

6

Адзиномото — широко распространенная в Японии приправа, содержащая глютаминат натрия.

7

Маджан (маджонг) — китайская игра в кости.

8

Рамэн — китайская лапша с приправами, готовая к употреблению, заливается кипятком.

9

Ри — мера длины, равная 3,927 км.

10

Он и иероглифы для фамилии выбрал позначительней... — «Сэнгоку» в переводе — «воюющее царство». Все иероглифы имеют определенное значение. Одинаково звучащие фамилии могут быть написаны разными иероглифами, от выбора иероглифов зависит внутренний смысл фамилии.

11

Татами — толстые маты из рисовой соломы, которыми застилается пол в японском доме.

12

Якудза — японский преступный синдикат. Так же именуются и его члены.

13

«Банзай севен» — седьмая серия телесериала «Банзай».

14

Буцумэцу — один из дней шестидневки по лунному календарю, считается несчастливым.

15

Сто девятнадцать — номер телефона экстренных вызовов: «скорой помощи», пожарной команды и т. д.

13

Колумбово яйцо — Согласно легенде, Христофор Колумб, которому предложили поставить яйцо вертикально, поступил чрезвычайно просто: слегка ударил яйцо о стол, скорлупа примялась, и оно осталось стоять.

17

Сэнсэй (букв. учитель) — почтительное обращение к преподавателю, врачу и т. п.

Content

Кобо Абэ
Вошедшие в ковчег

1. Мое прозвище Свинья или Крот

2. Можно нарисовать юпкетчера и сделать его символом нашей группы

3. Зазывалы похищают «сертификат на право выжить» и скрываются

4. Прозвище моего отца Тупой Кабан

5. Я путешествую, сидя на унитазе

6. Дверца брошенной машины

7. Ловушки и унитаз

8. Холодная вода разочарования привычна для меня, как разношенные ботинки

9. Снова об унитазе

10. Исчезновение зазывалы, ритуал похлопывания по заду

11. Вход в штрек на первый взгляд кажется щелью в стене

12. У каждого свой «хвост»

13. Об «отряде повстанцев» писала даже местная газета

14. С самострелом в руках зазывала пошел первым

15. Члены Союза противников Олимпийских игр носят значок в виде свиньи

16. «Крот слушает. Прием»

17. Игра в выживание

18. Я проваливаюсь в унитаз

19. «Воздух, ты живой?»

20. Труп завернут в голубую виниловую пленку

21. «Господин колбасник, посылаем в подарок тушу свиньи»

22. Адъютант-тень

23. «Хочу увидеть небо... в мирный день, хотя бы украдкой»

24. Побег

25. Прозрачная улица

Примечания