Сьюзен Виггс

Рецепт счастья

Светлой памяти моих бабушки и дедушки, Анны и Николаса Клистов

Пища для размышлений от Дженни Маески

Колачи[1] для начинающих

Странно, что многих пугает необходимость использования дрожжей. Хозяйки обычно торопятся перелистнуть страницу, если они значатся в списке ингредиентов. Однако бояться нечего.

Тесто для колачей готовится легко. Оно получается эластичным и тягучим, так что вы почувствуете себя настоящим профи. Как говаривала моя бабушка Хелен Маески: «В пекарском деле, как и в жизни, мы знаем намного больше, чем думаем сами».

Основа для колачей

1 столовая ложка сахарного песка

2 пакетика сухих дрожжей

½ чашки теплой воды

2 чашки молока

6 столовых ложек чистого несоленого сливочного масла

2 чайные ложки соли

2 слегка взбитых яичных желтка

½ чашки сахарного песка

6¼ чашки муки

1½ брусочка растаявшего сливочного масла

Насыпьте дрожжи в мерный стакан и добавьте 1 столовую ложку сахарного песка. Добавьте теплую воду. Насколько теплую? В большинстве поваренных книг указывается температура 40–45 °C. Опытные повара могут определить температуру, капнув воду на запястье. Начинающим необходимо воспользоваться термометром. Слишком горячая вода испортит ингредиенты.

В небольшой кастрюле подогрейте молоко. Добавьте сливочное масло и помешивайте, пока оно не растает. Отсудите молоко, чтобы оно было чуть теплым, и вылейте в глубокую миску. Добавьте соль и сахар. Потом тонкой струйкой влейте яичные желтки и взбейте мутовкой. Продолжая взбивать, всыпьте в массу дрожжи.

Добавьте чашку муки. Когда тесто станет густым, начинайте месить его руками. Тесто должно получиться гладким и клейким. Продолжайте месить тесто и добавлять муку, пока поверхность теста не станет глянцевой. Придайте тесту шарообразную форму и положите его в глубокую миску. Накройте влажным полотенцем и поставьте в теплое безветренное место. Примерно через час теста станет вдвое больше. Моя бабушка обычно оставляла пальцами две вмятинки сверху, и если спустя час они все еще были видны, тогда тесто считалось поднявшимся. Теперь надавите на тесто ладонью, чтобы сжать его. Вы услышите тихий шипящий звук, и от теста распространится запах дрожжей.

Отделите от теста кусочки размером с яйцо и скатайте их в шарики. Поместите их на смазанный подсолнечным маслом противень на расстоянии нескольких дюймов друг от друга. Подождите 15 минут, чтобы дать шарикам снова подняться, а потом надавите на каждый большим пальцем, образуя ямку для фруктовой начинки. Польские пекари постоянно спорят о том, какую именно начинку нужно использовать. Моя бабушка никогда в этих спорах не участвовала. «Делайте то, что вкусно» — вот что всегда было ее девизом. Подойдет малиновое варенье, нарезанные персики, сливы или сладкий сыр.

Теперь сделайте попсику. Смешайте ½ чашки растаявшего сливочного масла, чашку сахара, ½ чашки муки и чайную ложку корицы. Полейте попсикой колачи. После поместите противень в теплое место — например, на холодильник — на 45–60 минут, чтобы тесто снова поднялось. Нагрейте духовку до 190 °C. Выпекайте колачи 20–40 минут до золотистой корочки. Особое внимание уделите нижней части колачей. Они могут легко подгореть, если противень расположен близко к огню.

Выньте противень. Смажьте колачи сливочным маслом и дайте им остыть. По рецепту получается около тридцати колачей.

Моя бабушка говорила, что не стоит задумываться о том, сколько времени занимает приготовление выпечки. Ведь это — акт любви, а кто волнуется о том, сколько времени отнимает любовь?

Глава 1

Дженни Маески отодвинулась от письменного стола, потянулась и потерла ноющую поясницу. Что-то — возможно глубокая тишина пустого дома — разбудило ее в три часа ночи, и заснуть Дженни больше не смогла. Надев старый халат и сунув ноги в пушистые тапочки, она решила поработать над своей статьей для газеты и склонилась над ноутбуком. Однако вдохновение не шло точно так же, как сон.

Дженни хотелось написать о многом, хотелось рассказать множество историй, но как можно вместить воспоминания и кухонные премудрости целой жизни в одну лишь еженедельную колонку?

К тому же ей всегда хотелось написать нечто крупнее статьи. Намного крупнее. Дженни поняла, что вселенная больше не принимает ее отговорок. Она должна написать эту книгу.

Как и всякий хороший писатель, Дженни медлила. Она взяла в руку обручальное кольцо своей бабушки, которое лежало на фарфоровом блюдечке на столе. Дженни еще не решила, что будет делать с этим простым золотым кольцом, которое Хелен Маески носила все свои пятьдесят лет замужества и еще десять лет вдовства. Когда бабушка пекла, она всегда снимала кольцо и прятала его в кармане передника. Удивительно, как она его не потеряла. Однако бабушка попросила Дженни не хоронить ее вместе с ним.

Дженни покрутила кольцо на кончике указательного пальца. Она представила бабушкины руки: сильные и уверенные, когда та месила тесто, нежные и легкие, когда гладила внучку по щеке или трогала ее лоб проверить, нет ли температуры.

Дженни надела кольцо на палец и сжала руку в кулак. У нее было собственное обручальное кольцо, подаренное и принятое с головокружительными надеждами. Однако она его так и не надела. Сейчас это кольцо покоилось на дне ящика стола, и Дженни туда никогда не заглядывала.

В это темное время суток Дженни трудно было не думать о тех, кто ушел из ее жизни. Мать оставила ее, когда она была совсем крошкой. Дедушка умер. Но больше всего Дженни скучала по бабушке.

Со дня похорон прошло всего несколько недель. После первой волны звонков с соболезнованиями и визитов друзей наступило затишье, и Дженни до глубины души прочувствовала, что осталась абсолютно одна. Да, ее окружали заботливые друзья, сотрудники были для нее почти семьей. Но бабушки, которая вырастила Дженни, как свою дочь, больше не было.

По привычке Дженни сохранила свою работу на ноутбуке. Она плотнее закуталась в халат, подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу, глядя в темную зимнюю ночь. Снег сглаживал все неровности ландшафта. В это ночное время Мэйпл-стрит была абсолютно пустынна и купалась в бело-сером свете единственного на весь квартал фонаря. Дженни жила здесь всю жизнь. Бесчисленное множество раз она стояла на этом самом месте в ожидании… чего? Перемен. Чего-то нового.

Дженни беспокойно вздохнула. Ее дыхание затуманило оконное стекло. Снежинки сменились густыми хлопьями, которые кружили возле фонаря, приглушая его свет. Дженни всегда любила снег. Глядя на укрытый снежным одеялом ландшафт, она вспоминала, как, будучи ребенком, забиралась на холм вслед за дедушкой. Шла по его следам, прыгая из одной ямки в другую, волоча за собой санки на веревке.

Бабушка и дедушка были с Дженни все детство. Теперь, когда их не стало, никто уже больше не скажет ей: «А помнишь, как ты…»

Мать оставила Дженни, когда ей было четыре года, а отец был для нее незнакомцем, с которым она встретилась лишь полгода назад. Дженни решила воспринимать это как благословение. Исходя из того, что она знала о своих биологических родителях, никто не воспитал бы ее лучше, чем Хелен и Лео Маески.

Какой-то шум — глухой стук, а потом скрип — заставил Дженни вздрогнуть, отвлекая от размышлений. Она подняла голову, прислушиваясь, но пришла к выводу, что это снег или сосульки упали с крыши. Никогда не знаешь, насколько тихо может быть в доме, пока не останешься в нем совсем одна.

С тех пор, как умерла бабушка, Дженни часто просыпалась среди ночи. Ее голова была полна воспоминаний, которые требовали, чтобы их записали. И все они, словно аромат выпечки, исходили из бабушкиной кухни. Почти всю свою жизнь Дженни вела дневник, а несколько лет назад ее привычка превратилась в ведение еженедельной колонки в газете «Авалонский трубадур», в которой Дженни излагала рецепты, свои знания в области приготовления пищи и анекдоты. Бабушка умерла, и теперь не у кого было искать совета, спрашивать о происхождении какого-нибудь ингредиента или пекарских техниках. Дженни оставалось полагаться лишь на себя, и она боялась, что скоро все забудет.

Эта мысль подвигла Дженни к действиям. Она хотела переписать старые бабушкины рецепты, которые были записаны на польском на ветхой, пожелтевшей бумаге. Рецепты хранились в кладовке в тонкой коробочке, которую не открывали многие годы. Не обращая внимания на то, что часы показывали половину четвертого утра, Дженни спустилась по лестнице. Ступив на порог кладовки, она почувствовала до боли знакомый аромат бабушкиных пряностей, запах муки и хлеба. Дженни встала на цыпочки и потянулась к полке за старой жестяной коробкой. Потеряв равновесие, она ее выронила, и все содержимое вывалилось к ее ногам.

Дженни ругнулась, чего она никогда бы не стала делать при бабушке. Осторожно передвигаясь на цыпочках, она старалась не наступить на ветхие бумаги. Теперь ей требовался фонарик, потому что в кладовке не было света. Дженни нашла его в ящике с инструментами, но батарейки в нем сели, а в доме не было ни одной новой. Дженни хотела зажечь свечу, но побоялась, как бы чего-нибудь не случилось с рецептами. Она оперлась о кухонный стол и возвела глаза к потолку.

— Прости меня за это, бабушка, — сказала Дженни.

Взглядом она нашла детектор дыма.

«Ага», — подумала Дженни. Она встала на табуретку, открыла детектор, извлекла из него две батарейки и вставила их в фонарик.

Дженни направилась обратно в кладовку и аккуратно собрала бумаги, которые шелестели, как сухие осенние листья. Она уложила их обратно в коробку и принесла на кухню. На них были записаны рецепты и сделаны пометки на родном языке ее бабушки, польском. На обратной стороне одной из пожелтевших страниц с потрепанными краями Дженни заметила изящную выцветшую подпись — Helenka Maciejewski, десять раз выведенную девичьей рукой. Бабушка носила такое имя до того, как оно было англизировано. Должно быть, она писала на этом листке, будучи еще молодой невестой.

Но Дженни уже никогда не узнает некоторых вещей о своих бабушке и дедушке. Как они чувствовали себя, поженившись почти детьми, оставляя единственный дом, который знали, чтобы начать новую жизнь в другой точке мира? Им было страшно? Им это нравилось? Они ссорились или, наоборот, держались друг за друга?

Дженни закрыла глаза. У нее снова начался приступ паники. Это чувство зарождалось где-то в области живота и пробивалось наверх, сдавливая грудь. Приступы паники являлись для Дженни чем-то абсолютно новым, мрачным и неожиданным открытием. Первый случился с ней в больнице, когда она уже без всяких эмоций выполняла обязанности ближайшей родственницы Хелен Маески. Дженни подписывала какие-то бумаги, когда пальцы ее левой руки вдруг онемели. Она выронила ручку и схватилась за горло.

— Не могу дышать, — сказала Дженни санитару. — Кажется, это сердечный приступ.

Усталый врач, осмотрев Дженни, объяснил ей все спокойным, сочувствующим тоном. Нередко сильный приступ может являться физическим выражением душевных переживаний, а его симптомы быть ощутимыми и пугающими, словно это какое-то заболевание.

С тех пор Дженни уже не раз сталкивалась с этими симптомами. Неужели практичная, уравновешенная Дженни Маески могла испытывать такое неконтролируемое и иррациональное чувство, как приступ паники? Она не могла остановить его, неприятное ощущение разрасталось внутри, словно по ее горлу ползло полчище пауков. Сердце, казалось, вот-вот разорвется.

С безумным видом Дженни осмотрелась в поисках коробочки с таблетками, которые ей дал доктор. Таблетки Дженни ненавидела почти так же сильно, как и приступы паники. Почему она не может сама избавиться от них? Почему не может справиться с ними, успокоить себя чашечкой крепкого кофе и бабушкиными колачами с абрикосовым вареньем?

Это, по крайней мере, помогло бы Дженни отвлечься. Прямо сейчас, в четыре утра. Наверное, единственным местом в Авалоне, где люди сейчас не спали, являлась пекарня «Скай-Ривер», основанная в 1952 году супругами Маески. Хелен специализировалась на колачах с фруктовой или сырной начинкой и на пирогах, которые стали местной легендой. Она получала заказы на выпечку от ресторанов и специализированных магазинов, расположенных на городской площади. Эти магазины обслуживали туристов, которые приезжали из Нью-Йорка провести в Авалоне лето среди зеленой прохлады или посмотреть на огненные краски осени.

Теперь Дженни являлась единственной владелицей пекарни. Она быстро оделась, натянув на утепленное нижнее белье брюки и толстый шерстяной свитер, обула высокие теплые ботинки, надела куртку и шапку. На машине Дженни выехать не могла, так как снегоуборщики еще не расчистили дороги. Кроме того, прежде, чем вывести машину из гаража, требовалось поработать лопатой, чего Дженни сейчас делать совсем не хотелось. Пекарня находилась всего в шести кварталах отсюда, на главной площади в центре города. Дорога туда займет всего несколько минут. Возможно, физическая нагрузка также поможет справиться с приступом.

На всякий случай Дженни нашла коробочку с таблетками и положила к себе в карман.

Прихватив сумочку, она шла сквозь морозную тишину. Снегопад прекратился, облака рассеялись, уступив место звездам. Свежий снег скрипел под ногами. Дженни шла по дороге, по которой ходила, когда была еще маленькой девочкой. Она выросла в пекарне, среди пьянящего аромата хлеба и пряностей, под звуки мешалок и раскаточных машин, сигналы таймеров и грохот тележек.

Над черным входом горела одна-единственная лампочка. Потопав ногами, чтобы стряхнуть снег с ботинок, Дженни зашла внутрь. Пройдя через чистое подсобное помещение, она сняла ботинки и взяла с полки сменную обувь.

— Это я, — сказала Дженни, оглядывая пекарню.

Как всегда, здесь царил идеальный порядок. У стены стоял ровный ряд мешков со свежеперемолотой мукой, а рядом — металлические бочки с медом. Контейнеры с ингредиентами для деликатесов стояли на полках высотой до самого потолка. Просо, кедровые орехи, оливки, изюм, орех пекан. Холодильники из нержавеющей стали, духовые шкафы и рабочие столы отражали свет подвесных ламп. В воздухе витал концентрированный запах дрожжей и корицы. Радио надрывалось песней группы Three 6 Mafia[2], что являлось признаком того, что в сегодняшнюю смену работал Зак. Сквозь мелодию слышалось жужжание тестомесильной машины.

— Эй, Зак! — крикнула Дженни, пытаясь отыскать парня взглядом.

Он вынырнул из-за перегородки и толкнул вперед тележку с тестом. Зак Алджер, который теперь заканчивал школу, работал в пекарне уже два года. Он не гнушался работой в ранние утренние часы и в школу отправлялся всегда с сумкой свежей выпечки. Во внешности Зака преобладали нордические черты: светло-голубые глаза, очень светлые волосы. Он был высоким, худощавым и имел серьезный вид.

— Что-то случилось? — спросил Зак.

— Не спится, — ответила Дженни, чувствуя себя немного смущенной. — А Лора здесь?

— Лепит хлеб. — Зак указал на отгороженный кабинет и покатил тележку с тестом дальше.

Лора Таттл занималась пекарским делом уже тридцать лет, из них двадцать пять — в качестве главного пекаря. Свое дело она знала лучше Дженни. Лора любила работать рано утром. Такое расписание прекрасно совпадало с ее биологическими часами.

— Посмотрите-ка, кто пришел, — пошутила Лора, не поднимая головы.

— Я ужасно хочу колач.

Дженни прошла через двустворчатую дверь в кафе, налила себе кофе и взяла с витрины вчерашний колач. Потом она вернулась в подсобное помещение, наслаждаясь знакомым вкусом. Но спокойнее на душе не становилось. По привычке Дженни сняла с крючка фартук.

Дженни редко работала руками. Как владелица и директор предприятия, она выполняла функции контролера и администратора. На втором этаже располагался ее кабинет. Окнами он выходил на городскую площадь. В нем находился монитор системы безопасности, который показывал кассу кафе. Большинство рабочих дней Дженни наводняли хлопоты о работниках, поставщиках, заказчиках, клиентах и органах контроля. Иногда ей казалось, что телефонная трубка приклеилась к уху, а глаза — к экрану монитора. Но порой, рассудила Дженни, нужно просто закатать рукава и окунуться в работу с головой. Ничто не сравнится с чувством, возникающим при погружении рук в теплое шелковистое тесто. Сминающееся под пальцами, оно кажется чуть ли не живым.

Дженни надела фартук и села за рабочий стол к Лоре. Она придала хлебам форму и разделила на несколько партий. Сегодня в продаже будет традиционный польский хлеб с яйцом, цедрой и изюмом и травяной хлеб по рецепту, придуманному Лорой. Дженни и Лора работали бок о бок, отмеряли порции теста с помощью линейки, хотя обе уже давно умели делать это на глаз. Здесь же, напротив, находился холодильник, заполненный бабушкиными пирогами. С технической точки зрения эти пироги были сделаны не Хелен Маески. Но сами рецепты высоких лимонных безе, пирогов с глянцевой ягодной начинкой из трех видов ягод, пересеченной сверху тонкими полосками теста, кремового пирога на пахте придумала сама Хелен много лет тому назад. Ее технологии передавались от одного мастера к другому, и сейчас, даже после смерти Хелен, в пекарне ощущалось ее приятное, тихое присутствие, словно она все еще была жива.

Дженни со странной отрешенностью лепила из теста большие круглые хлебы. Она смотрела на свои белые от муки руки и видела руки бабушки. Бабушка всегда поднимала и поворачивала тесто с терпением, которого Дженни в себе не замечала. Тот факт, что она умерла, пронзил Дженни до глубины души. Прошло три недели, два дня и четырнадцать часов. Дженни точно знала, сколько времени она живет одна, и ненавидела это.

Лора продолжала работать. Один за другим она помещала смазанный подсолнечным маслом хлеб на противень. Ее голова двигалась в ритме музыки, доносившейся из радиоприемника. Лоре нравилась музыка, которую слушал Зак, хотя Дженни подозревала, что Лора не особо вслушивается в слова песни.

— Ты скучаешь по ней, да, куколка? — спросила Лора. Она была очень добрым человеком, и иногда казалось, что умеет читать мысли.

— Очень, — призналась Дженни. — Хотя я считала, что готова к этому. Не знаю, почему я так шокирована. У меня плохо получается. Вообще-то никак не получается. Не получается оплакивать ее, не получается жить одной.

Дженни расправила плечи и попыталась стряхнуть приступ паники и уныния. Но самое страшное: она не смогла это сделать. Дженни не контролировала себя и, даже чувствуя, что теряет голову, ничего не могла с этим поделать.

Откуда-то из темноты донесся вой сирены. Звук все нарастал, превращаясь в безумный крик. В ответ ему завыли собаки. Дженни повернулась и посмотрела в окно полутемного кафе. Город Авалон штата Нью-Йорк был достаточно маленьким, чтобы вопль сирен в ночи привлек внимание людей. Вообще-то последний раз Дженни слышала сирену, когда вызвала врачей.

Ей не позволили сесть в «скорую помощь» вместе с бабушкой. Дженни ехала следом на своей машине до самого Бенедиктинского госпиталя в Кингстоне. Там она попросила бабушку аннулировать отказ от реанимации, который та подписала после первого удара. Однако бабушка ни о чем таком и слышать не хотела. Потом ее начали покидать силы, и Дженни не осталось ничего, кроме как попрощаться с ней.

Дженни ощутила новый приступ паники. Она уверенно мяла тесто, как ее научила бабушка. Любой увидевший Дженни подумал бы, что она профессиональный пекарь.

— Я выйду на улицу. Глотну свежего воздуха, — сказала Дженни Лоре.

— Я слышала звук сирены. Может, покажется Любовничек.

Любовничком Лора прозвала Рурка Макнайта, начальника авалонской полиции. Он имел репутацию, которая не могла остаться без внимания в таком маленьком городке. Дженни, конечно, избегала каких бы то ни было прозвищ. Когда-то они с Рурком были не просто знакомыми. Более того, они знали друг друга очень близко. Но было это очень давно. За несколько лет Дженни и Рурк обменивались словами только по делу. Рурк каждый день заезжал в пекарню выпить чашечку кофе. С тех пор, как Дженни стала работать в кабинете на втором этаже, они никогда не пересекались.

Для того чтобы избегать Рурка, Дженни пришлось выучить его расписание. В будние дни, как и положено начальнику полиции, Рурк сидел в своем кабинете. Но из-за небогатого муниципального бюджета ему приходилось довольствоваться низкой зарплатой и скромным штатом сотрудников. Слишком скромным даже для такого маленького городка. Рурк часто выходил по выходным на дежурство и патрулировал улицы, как обычный полицейский. Иногда он даже расчищал улицы на снегоуборочной машине. Дженни делала вид, что ничего об этом не знает, что она вообще не интересуется жизнью Рурка Макнайта, а он, в свою очередь, не интересовался ею. Однако на похороны бабушки Рурк прислал цветы. И почтовую карточку, как всегда с короткой фразой: «Прости меня». Эта карточка прилагалась к букету размером с автомобиль.

Дженни натянула куртку и нырнула на улицу через заднюю дверь пекарни. Она почувствовала приближение приступа. Появился привычный звон в ушах, и словно целая армия невидимых муравьев стала ползти вверх по ее позвоночнику и голове. Грудь и горло сдавило. Несмотря на мороз, Джейн бросило в пот. Потом боковым зрением она увидела неестественные всполохи света.

Выходя в переулок, расположенный за пекарней, Дженни вдыхала воздух, но вдруг закашлялась, почувствовав едкий запах сигарет.

— Боже, Зак, — обратилась Дженни к мальчику, который стоял, прислонясь спиной к стене, — сигареты убьют тебя.

— Нет, — ответил Зак, стряхивая пепел в мусорный бак, — до того, как это случится, я брошу.

— Хах. — Дженни прочистила горло. — Все так говорят.

Она ненавидела, когда дети курят. Конечно, дедушка курил. Он делал самокрутки. Но в его время об опасности этой привычки еще мало знали. Сейчас же для курения не было никакого оправдания. Дженни взяла пригоршню снега и бросила его в сигарету. Красный огонек погас.

— Эй! — возмутился Зак.

— Ты же умный мальчик, Зак. Я слышала, что ты хорошо учишься. Так почему как дурачок?

Зак пожал плечами и соблаговолил застесняться.

— Спроси моего папу. По его мнению, я веду себя как дурак во многом. Он хочет, чтобы я весь следующий год провел на ипподроме в Саратоге, зарабатывая деньги на учебу в колледже.

Мэттью Алджер работал в городской администрации. Но, несмотря на это, по чаевым, которые он оставлял в кафе при пекарне, Дженни знала, что Алджер очень скуп. Очевидно, это качество проявлялось и в отношении собственного сына. Дженни выросла без отца и бесчисленное множество раз сожалела об этом. Но Мэттью Алджер служил доказательством того, что иногда без отца жить лучше.

— Я слышала, что если бросить курить, то можно сэкономить в среднем пять баксов в день, — сказала Дженни. Она задумалась, не странно ли звучал ее голос. Не догадался ли Зак, что ей приходится выжимать каждое слово из сдавленного горла.

— Да, я тоже об этом слышал. — Щелчком пальцев Зак отправил мокрую сигарету в мусорный бак. — Не волнуйся, — сказал он прежде, чем Дженни снова принялась его ругать, — я вымою руки перед тем, как приступить к работе.

Кажется, Зак не торопился уходить. Возможно, он собирается поговорить, предположила Дженни.

— Твой отец хочет, чтобы перед поступлением в колледж ты год поработал?

— Он хочет, чтобы я вообще работал. Постоянно рассказывает, как он учился в колледже, не получая от семьи никакой помощи, как всего добился своими силами. — В голосе Зака начисто отсутствовало восхищение.

Дженни задумалась о матери Зака. Она вышла замуж во второй раз и давным-давно жила в Сиэтле. Зак о ней никогда не говорил.

— А чего хочешь ты, Зак? — спросила Дженни.

Зак, казалось, был поражен, ведь ему уже давно не задавали подобных вопросов.

— Хочу уехать далеко, в какой-нибудь колледж, — ответил Зак. — Хочу жить где-нибудь в другом месте.

Дженни понимала желания Зака. В его возрасте она была уверена, что где-то далеко ее ждет удивительная жизнь. Тем не менее Дженни нечасто куда-то выезжала.

— Значит, этого тебе и нужно добиться, — с жаром произнесла она.

Зак пожал плечами:

— Может быть, и попытаюсь. Мне надо возвращаться к работе.

Он вошел в пекарню. Дженни осталась снаружи, пытаясь выпустить пар изо рта в виде колечек. И хотя разговор с Заком быстро отвлек ее от размышлений, нарастающая паника никуда не исчезла. Теперь Дженни осталась с ней один на один. Паника кричала внутри ее, как сирены в тишине ночи. И подобно сиренам, это чувство будто становилось громче и обволакивало Дженни целиком. Потолок звездного неба непосильной ношей давил на ее плечи.

«Я сдаюсь», — подумала Дженни и сунула руку в карман, нащупывая пластиковую коробочку с лекарством. Таблетка была не больше пули для винтовки. Дженни легко проглотила ее, не запивая водой. Лекарство должно подействовать через несколько минут.

Дженни размышляла над этим удивительным явлением. Как такая маленькая таблетка может усмирить беснующееся в клетке ребер сердце и унять отвратительный шум в голове.

— Но лишь тогда, когда вам потребуется, — предупреждал доктор. — Это лекарство легко вызывает привыкание и очень опасно для здоровья.

Дженни почувствовала себя спокойнее и убрала коробочку обратно в карман.

Все еще думая о Заке, Дженни оглядела местность: район старых кирпичных зданий, служивших офисами, магазинами и ресторанами. Если бы несколько лет назад Дженни кто-то сказал, что она будет жить в Авалоне и работать в пекарне, она подняла бы его на смех. У Дженни были грандиозные планы. Она хотела уехать из этого маленького замкнутого мирка, в котором росла. Дженни собиралась отправиться в большой город, получить образование, сделать карьеру.

Возможно, было несправедливо открывать Заку маленький секрет: жизнь имеет привычку разрушать даже самые прекрасные планы. В возрасте восемнадцати лет Дженни узнала об ужасной некомпетентности системы здравоохранения, а особенно частных организаций. К двадцати одному году Дженни уже заявила о своей несостоятельности и едва держала дом на Мэйпл-стрит. У нее не возникало даже мысли о том, чтобы бросить овдовевшую и сраженную ударом бабушку.

Таблетка начала действовать. Спокойствие окутывало напряженные нервы Дженни, как снежное одеяло укрывало все неровности пейзажа. Дженни набрала полную грудь воздуха и медленно выдохнула, глядя на вырвавшееся облачко пара.

Небо на севере, в стороне Мэйпл-стрит, казалось, мерцает неестественным светом. Дженни моргнула. Возможно, это просто постэффект приступа паники. Пора ей уже к этому привыкнуть.

Глава 2

Из радиопередатчика полицейской машины Рурка Макнайта донесся тревожный сигнал сирены, а следом за ним голос полицейского:

— В доме номер 472 по Мэйпл-стрит все чисто.

Рурк похолодел.

Это был дом Дженни.

Рурк находился на другом конце города, но, как только поступил сигнал, тут же помчался к дому Дженни. Из-под колес его автомобиля вырывались волны снега и песка. Рурк увеличил скорость. Машину заносило на скользкой дороге. Рурк связался с диспетчером:

— Я в пути. До связи.

Несмотря на то что внутри Рурка разыгралась настоящая буря эмоций, его голос был на удивление спокойным.

Общие сведения сводились к тому, что объект — о боже, дом Дженни! — полностью охвачен пламенем. Притом Дженни нигде не обнаружили.

К тому времени, когда Рурк добрался до Мэйпл-стрит, огонь захватил весь дом. Языки огня вырывались из окон и лизали карнизы.

Рурк припарковал машину. Одна из фар зарылась в сугроб. Он вышел из машины даже не захлопнув дверцу. Оглядел место происшествия. Пожарные, их машины, оборудование — все тонуло в мерцающем оранжевом свете. Огонь поливали из двух брандспойтов. Несколько человек откапывали из снега пожарный гидрант. Все происходило отнюдь не хаотично, а на удивление спокойно. Однако стена огня была слишком плотной, и пожарные не могли проникнуть в дом даже при полном обмундировании.

— Где она?! — закричал Рурк на пожарного, который транслировал сообщения по рации. — Да где же она?

— Девушку нигде не обнаружили, — ответил пожарный, взглянув в сторону припаркованной на обочине дороги машины скорой помощи и стоящих рядом санитаров. — Наверное, ее не было дома. Хотя… машина стоит в гараже.

Рурк направился к горящему дому Дженни. Он пылал, точно горсть щепок. В окне лопнуло стекло, и на Рурка посыпался горячий град осколков. Он моментально среагировал, прикрывая глаза рукой.

— Дженни! — крикнул Рурк.

В одно мгновение годы молчания забылись, и на Рурка нахлынула волна сожаления. Можно подумать, избегая Дженни, он мог что-то решить!

«Я идиот», — подумал Рурк. Он заклинал всех богов: «Пусть с Дженни все будет хорошо! Пожалуйста, пусть с ней все будет хорошо, и я стану всегда заботиться о ней! Больше мне ничего не нужно».

Он должен войти в дом. Ступеньки крыльца уже уничтожило пламя. Рурк поскользнулся на снегу, но удержал равновесие. Кто-то кричал ему, но он продолжал идти вперед. Задняя часть дома тоже тонула в огне, но двери не было. Ее вырубили пожарными топорами. Кричать стали еще громче. К Рурку, замахав руками, бросились несколько пожарных.

«Вот черт!» — подумал он.

Это было глупо, но Рурк совершал и более глупые вещи. К тому же рискнуть стоило. Закрыв курткой нос и рот, он вошел в горящий дом.

В этой кухне Рурк бывал множество раз. Однако сейчас ее было не узнать. Он оказался словно в огненном омуте. Здесь было нечем дышать. Рурк чувствовал, как огонь высасывает кислород из его легких. Он пытался выкрикнуть имя Дженни, но не мог издать ни звука. Линолеум под ногами пузырился и плавился. Дверной проем, который вел к лестнице, представлял собой прямоугольник из пламени, но Рурк все равно двинулся вперед.

Сильная рука легла ему на плечо, останавливая. Рурк попытался освободиться, но в ту же секунду, проливая дождь из горящей штукатурки, начал рушиться потолок. Пожарный вытолкнул Рурка через заднюю дверь.

— Какого черта вы делаете? — закричал он. — Шеф, отойдите от дома. Здесь небезопасно.

У Рурка першило в горле, он жадно глотал воздух и кашлял.

— Черта с два! Если вы не пошлете кого-нибудь в дом, я пойду туда сам!

На пути Рурка встал начальник пожарной охраны. Рурк узнал его с трудом.

— Я не могу позволить вам это сделать.

Ярость пронзила Рурка, словно ядовитое жало. Одним быстрым движением он оттолкнул пожарного в сторону, рявкнув:

— Отойдите!

Не говоря ни слова, пожарный отшатнулся, только его глаза в тени от шлема метали молнии.

— Послушайте, мы с вами на одной стороне! Вы же видели, что творится внутри! Вы и тридцати секунд не протянете. Мы считаем, что хозяйки нет дома, правда. Если бы она была дома, то выбралась бы из него.

Рурк разжал кулаки. Проклятие. Он чуть не врезал этому парню. И о чем он только думал?

В том-то и дело, что не думал. Это было вечной проблемой Рурка. Нужно выяснить, где сейчас Дженни. В голове Рурка один за другим возникали возможные варианты. Может, она у своей лучшей подруги Нины? В это время суток? Или у Оливии Беллами? Нет. Они хотя и были подругами, но не настолько близкими. Черт, Дженни что, встречается с каким-то парнем, которого он не знает?

Это задело Рурка. Конечно же.

«Черт». — Рурк бросился к машине.

Дженни все еще стояла на улице, дожидаясь рассвета, когда небо озарила бело-синяя вспышка света. Но ведь в середине зимы не бывает молний! Потом Дженни услышала взвизгнувшую сирену и поняла, что это огни полицейских машин. Сирены звучали где-то близко, вроде бы в районе соседнего квартала. «Кажется, выдалась тяжелая ночка», — подумала Дженни, направляясь обратно в здание пекарни. Она прошла через кухню, где Зак катил очередную тележку с тестом.

Дженни уже хотела вернуться к работе, когда в главную дверь громко постучали.

— Я открою! — крикнула Дженни Лоре и Заку и прошла через кафе, в этот час тускло освещенное неоновой вывеской с изображением кофейной чашки с завитками пара над ней. Внезапно кафе осветила синяя вспышка сирены полицейской машины. Дженни торопливо отперла дверь. Звякнул колокольчик, и внутрь в развевающемся на ветру пальто вошел Рурк Макнайт.

Начальник полиции Авалона осмотрелся. Он был чисто выбрит, широк и крепок в плечах. Несмотря на голубые глаза и светлые волосы, из-за шрама в виде полумесяца на скуле Рурк не выглядел смазливым.

— Наверняка ты заехал сюда не кофе попить, — заметила Дженни. Должно быть, это был первый раз за несколько лет, когда она заговорила с Рурком.

Он посмотрел на нее, сдерживая эмоции, и Дженни задумалась, а каково это — быть девушкой Рурка, одной из целой армии фифочек, которые одна за другой появлялись в его жизни. Вот то-то и оно, подумала Дженни. Почему она должна становиться в один ряд с фифочками?

Рурк схватил ее за плечи.

— Дженни. Ты здесь! — Его голос звучал резко и взволнованно.

Надо же, как интересно. Рурк Макнайт хватает ее за плечи, притягивает к себе, обнимает. Что же она такого сделала, чтобы заслужить это? Давно ей нужно было это сделать.

— Мне не спалось, — сказала Дженни и посмотрела на руки Рурка, которые ее обнимали. Они с Рурком не прикасались друг к другу с тех пор, как… они не прикасались друг к другу.

Казалось, Рурк понял, о чем думает Дженни, и разжал объятия, отворачиваясь к двери.

— В твоем доме произошло ЧП. Я тебя подвезу.

Несмотря на то что из-за действия таблетки Дженни воспринимала реальность немного расплывчато, внутри ее поселилось глубокое чувство тревоги.

— Какое именно ЧП?

— В твоем доме случился пожар, — ответил Рурк.

Дженни приоткрыла рот, но не произнесла ни звука.

Да и что сказать на такую новость?

— Поезжай, — сказала Лора, подавая Дженни куртку и ботинки. — Позвони мне потом.

К тому времени, как Дженни села в полицейскую машину Рурка, четкое восприятие реальности к ней еще не вернулось. Увидев всполохи огня вдалеке, Дженни даже не вздрогнула, хотя вся обратилась во внимание.

— Как это произошло? — спросила она у Рурка.

— В службу 911 поступил телефонный звонок от миссис Сэмюэльсон.

Ирма Сэмюэльсон с незапамятных времен жила по соседству с семьей Маески.

— Этого не может быть, — проронила Дженни. — Я… Как в моем доме мог случиться пожар?

— Пристегнись, — сказал Рурк. Как только Дженни это сделала, он завел мотор и нажал на педаль газа.

— А ты уверен, что это не ошибка? — спросила Дженни. — Может, это еще чей-то дом?

— Ошибки быть не может. Я проверил. Боже, я думал, что… Боже… Черт!..

Неужели в его голосе слышна дрожь? «О нет, — пронеслось в голове у Дженни. — Рурк, ты подумал, что я нахожусь в доме».

— Где ты еще могла находиться в такое время суток?

Так вот почему он обнял ее. Он почувствовал облегчение. Всего-то-навсего. Они подъезжали все ближе к Мэйпл-стрит, и Дженни вдруг явственно ощутила горький запах.

— Пахнет дымом, — сказала она.

— Можешь открыть окно, если не боишься замерзнуть.

— А откуда здесь этот запах?.. О боже! Ты заходил в дом? — Дженни тут же представила, как Рурк отталкивает пожарных и пробирается в горящее здание. — Ты хотел найти меня!

Рурк не ответил. Но это и не требовалось. Рурк Макнайт всегда занимался спасением людей. Это являлось его необъяснимым увлечением.

— Ты не оставляла включенной плиту? — спросил Рурк. — Или какой-то прибор?..

— Конечно же нет! — разозлилась Дженни. Эти вопросы ее раздражали и пугали. Потому что, возможно, она и правда забыла что-то выключить. Ведь теперь она жила одна и стала очень рассеянной. Иногда Дженни не могла отделаться от мысли, что ей суждено всю жизнь прожить вот так, в одиночестве, подобно изгнаннику. И некому будет выключить за ней кофеварку, если она об этом забудет. А в конце концов она превратится в бабушку со множеством кошек. Про таких старушек Дженни и ее друзья в детстве придумывали истории. Одинокие, странные женщины, у которых нет ничего, кроме пропахшего нафталином дома и их кошек.

— …Ты меня слушаешь? — Голос Рурка оторвал Дженни от раздумий.

— Что? — спросила она, пытаясь привести мысли в порядок.

— С тобой все в порядке?

— Ты только что сообщил мне, что мой дом пылает в огне. Не думаю, что со мной все должно быть в порядке.

— Я имел в виду…

— Я знаю, что ты имел в виду. Разве я выгляжу обеспокоенной?

Рурк бросил на Дженни взгляд:

— Ты спокойна. Но мы еще не приехали к дому. Ты представляешь, как выглядит здание, полностью охваченное огнем?

— Нет, я… — Дженни замолчала, потому что в этот момент Рурк свернул за угол, и тут она увидела свою улицу. «Боже мой». — Сердце Дженни забилось в бешеном темпе.

С обоих концов улица была блокирована машинами пожарной службы и скорой помощи, работниками и их оборудованием. В темноте мигали желтые огни спецсигналов. Соседи в зимних пальто, наброшенных прямо на пижамы, собрались на своих дворах, крылечках и с открытым ртом смотрели вверх. Создавалось впечатление, что они наблюдают за фейерверком на День независимости. Вот только никто не смеялся и не кричал от радости.

Пожарные в полной экипировке окружили дом и сражались с огнем.

Рурк остановил машину, и они с Дженни выбрались на улицу. В окнах на верхнем этаже не было стекол, словно кто-то выбил их одно за другим. За этими окнами находился коридор, где висели фамильные портреты — старая фотография со свадьбы бабушки и дедушки, несколько фотографий, на которых была запечатлена вечно юная и прекрасная двадцатитрехлетняя Маришка, мать Дженни, — как раз в этом возрасте она и оставила ее, — также целый строй портретов Дженни школьных лет.

Будучи маленькой девочкой, Дженни любила носиться по этому коридору туда-сюда, пока бабушка не призывала ее остыть. Дженни всегда нравилось это выражение: «остыть». Она бралась за голову и издавала шипящий звук, словно чайник, выпускающий пар.

Дженни любила придумывать истории о людях с портретов. Ее бабушка и дедушка, которые невозмутимо стояли перед объективами камер, превращались в звезд Бродвея. Мать, чьи огромные глаза манили загадочностью и очарованием, являлась правительственной шпионкой. Она защищала мир и скрывалась внутри базы, расположенной глубоко под землей, поэтому и не могла сказать своей семье, где она находится.

Кто-то из пожарных крикнул, чтобы все отошли назад и держались на безопасном расстоянии от здания. Другие пожарные бежали к дому с тяжелым шлангом на плечах. Стоя на выдвижной лестнице пожарной машины, один из спасателей тушил огонь на крыше.

— Дженни, слава богу! — воскликнула миссис Сэмюэльсон и заспешила к Дженни навстречу. На ней были длинное пальто из верблюжьей шерсти и теплые ботинки, которые она даже не застегнула. На ее руках дрожал Натли, йоркширский терьер. — Я заметила огонь и испугалась, что ты в доме.

— Я была в пекарне, — объяснила Дженни.

— Миссис Сэмюэльсон, кто-нибудь взял у вас показания? — спросил Рурк.

— А что? Да, но я…

— Извините, мэм. — Рурк взял Дженни за руку и подвел ее к машине.

Один из пожарных старшего звания давал указания по рации, другой повторял их в громкоговоритель.

— Шеф, это Дженни Маески, — сказал Рурк, продолжая держать ее за руку.

— Мисс, я сожалею о вашем доме, — ответил пожарный. — После того как поступило сообщение о пожаре, нам потребовалось восемь минут, чтобы добраться сюда, но дело в том, что огонь вспыхнул задолго до того, как нам позвонили. Такие старые дома… вспыхивают как спички. Мы делаем все возможное.

— Я… эм… спасибо… наверное… — Дженни понятия не имела, что говорить, когда за спиной горит твой дом.

— Соседи сказали, у вас не было домашних животных.

— Да, это так.

«Только бабушкины африканские фиалки и травы в горшках на окошке, которое выходит в сад. Только целый мой мир. Все, что у меня было», — подумала Дженни. Несмотря на теплую одежду и жар пламени, ее знобило от ночного ветра. Просто поразительно, насколько сильно ее трясло.

На плечи Дженни опустилось что-то теплое и тяжелое. Она не сразу поняла, что это одеяло, которое службы спасения выдают пострадавшим. И еще Дженни ощутила руки Рурка Макнайта. Он стоял позади нее, притянув ее к груди, обнимая, словно желая защитить от всего плохого. Дженни вдруг стал невыносим собственный вес. Она сдалась и прислонилась к груди Рурка. Вскоре ей пришлось закрыть глаза, чтобы спрятаться от любопытных взглядов и едкого дыма. Лицо обжигал жар пылающего огня. От резкого запаха тошнило. Он вызывал в сознании картины сгорающих в доме вещей. Дженни открыла глаза и стала смотреть.

— Дом разрушен, — произнесла она, поворачивая голову и глядя на Рурка. — Все кончено.

Парень с камерой, возможно фотограф какой-то газеты, стоял в кузове своего автомобиля и наводил огромный объектив на горящий дом.

Рурк еще крепче сжал Дженни в объятиях.

— Прости, Дженни. Хотел бы я сказать, что ты не права.

— И что теперь?

— Расследование происшествия, — ответил Рурк, — выплаты по страховке, опись имущества.

— Я имею в виду прямо сейчас. Следующие двадцать минут. Следующий час. Огонь потушат, а дальше что? Я вернусь в пекарню и буду спать под своим письменным столом?

Рурк наклонил голову. Его губы находились у самого уха Дженни, чтобы она могла слышать его сквозь шум улицы.

— Не волнуйся об этом, — сказал Рурк. — Я защищу тебя.

Конечно, Дженни ему поверила. На то были веские основания. Ведь она знала Рурка Макнайта почти всю свою жизнь. Несмотря на все дрязги между ними, несмотря на чувство вины и боль, которую они причинили друг другу, и несмотря на огромную пропасть, что между ними возникла, Дженни всегда знала: она может рассчитывать на Рурка.

Глава 3

Что-то вырвало Дженни из объятий тяжелого, мучительного сна, и она открыла глаза. Сердце колотилось в бешеном темпе, легким не хватало воздуха, а мысли слегка путались. В голове прокручивался страшный сон о том, как издатель берет написанные ею страницы и одну за Другой скармливает огромной тестомешалке.

Дженни лежала на спине, раскинув руки и ноги, словно кровать была плотом, а она — единственным спасшимся с потонувшего корабля. Некоторое время Дженни бессмысленно смотрела в потолок, с которого свисала чужая люстра, потом осторожно села.

На ней была серая футболка в тонкую белую полоску — настолько большого размера, что соскальзывала с плеча, — и пара толстых хлопчатобумажных носков, тоже больших. А еще… Дженни подняла вверх край футболки… мужские боксеры в клетку.

Она сидела посреди кровати Рурка Макнайта — его огромной кровати, застеленной ужасно дорогим постельным бельем. Дженни посмотрела на ярлычок подушки. Кто бы мог подумать, что Рурк Макнайт так любит комфорт?

В дверь тихо постучали и, не дожидаясь приглашения, вошли. Рурк нес по кружке кофе в каждой руке и утреннюю газету под мышкой. Он был одет в линялые джинсы и обтягивающую футболку с надписью. У ног Рурка крутились три лохматых пса.

— Мы попали на первую полосу, — сообщил он, поставив кружки с кофе на столик возле кровати, и развернул «Авалонский трубадур».

Дженни туда не смотрела. Не сейчас. Она все еще пребывала в растерянности и в плену сна, удивляясь, почему же она так быстро проснулась?

— Который час? — спросила она.

— Чуть больше семи. Я старался не шуметь, чтобы дать тебе поспать.

— Я удивлена, что вообще заснула.

— А я нет. Черт, ну и длинный вчера выдался денек.

Это еще мягко сказано. Полдня Дженни смотрела, как пожарные борются с пламенем, до самого последнего уголька. Стоя под тяжестью серого зимнего неба, она наблюдала за тем, как ее родной дом превращается в черную груду обуглившегося дерева, разрушенных труб, креплений и сгоревших вещей.

Посреди обломков стоял камин, единственный выживший при пожаре предмет. Кто-то объяснил Дженни, что, как только следствием будет установлена причина пожара и работник страховой службы съездит на место происшествия, члены спасательного общества разберут руины и найдут сохранившиеся вещи. Потом обломки будут утилизированы. Дженни дали пакет с формами, которые необходимо будет заполнить, и попросили оценить стоимость сгоревшего имущества. К формам она так и не прикоснулась. Разве непонятно, что самое ценное не может быть измерено деньгами?

Дженни просто стояла там с Рурком, слишком потрясенная произошедшим, чтобы что-то говорить или планировать. Дрожащей рукой она подписала несколько бумаг. Ближе к вечеру Рурк заявил, что везет ее к себе домой. У Дженни не было сил даже возразить. Рурк накормил ее куриным супом быстрого приготовления, крекерами и предложил лечь спать. По крайней мере, это у Дженни, которая валилась с ног от усталости, получилось легко.

Теперь Рурк сидел на краю кровати, и его профиль очерчивал слабый утренний свет, пробивающийся сквозь полупрозрачные белые занавески на окне. Рурк еще не побрился, и золотистая щетина сглаживала линии его нижней челюсти. Футболка, истончившаяся и выцветшая от многолетней стирки, четко обрисовывала мускулистую грудь.

Собаки лохматой кучей плюхнулись на пол. А Дженни показалось, что во всей этой ситуации есть что-то нереальное. Она сидела на кровати Рурка. В его комнате. Рурк принес ей кофе. Читал с ней газету. Что-то здесь не так.

Ах да, вспомнила Дженни. Они же спали вместе.

По сравнению с тем, что вообще произошло, эта мысль показалась Дженни маловажной. У нее умерла бабушка, сгорел дом. Пусть она спала с Рурком в одной постели, сейчас это не самое главное. Но все окончилось лишь дурным сном, и это казалось Дженни нечестным.

«Ну-ка, посмотрим». Она потянулась к газете, придвигаясь к Рурку. Так обычно вели себя влюбленные: сидели вместе на кровати и, попивая кофе, читали газету. Только потом Дженни увидела перед глазами эту фотографию. Большую, цветную, на первой полосе. «О боже, — подумала Дженни. — Мы смотримся…»

Как пара. Дженни никак не могла отделаться от этой мысли. Фотограф поймал тот момент, когда Рурк обнял ее сзади и приблизил губы к уху, как будто наклонился прошептать что-то. Пылающий огонь сзади добавлял драматичности. На самом же деле в этот момент Дженни била такая дрожь, что у нее стучали зубы, а Рурк шептал ей на ухо вовсе не нежности, а просто объяснял, что теперь у нее нет дома.

Дженни ничего не сказала, надеясь, что романтичность снимка — это всего лишь плод ее фантазии. Она отпила кофе и просмотрела статью.

— Поврежденная электропроводка? — удивилась Дженни. — Откуда им известно, что это из-за поврежденной электропроводки?

— Это лишь предположение. Мы все узнаем после расследования.

— И почему у тебя такой прекрасный кофе? — спросила Дженни. — Он же просто великолепен.

— Ты что-то имеешь против?

— Я и представить не могла, что ты так хорошо варишь кофе. — Дженни сделала очередной глоток, наслаждаясь вкусом.

— У меня много талантов. Некоторые люди обладаю даром хорошо варить кофе, — добавил Рурк шутливо-серьезным тоном. — Они известны как кофейные маги.

— А как ты узнал, что мне нравится, когда в кофе добавляют много сливок?

— Я изучил все твои вкусы, начиная с того, как ты пьешь кофе, какими полотенцами вытираешься после душа и заканчивая твоей любимой радиостанцией. — Рурк сидел уперев локти в колени и держал в руках кружку.

— Ах-хах! Отличная шутка, Макнайт!

— А я думал, тебе понравится. — Он допил свой кофе. Дженни подтянула колени к груди и натянула на них футболку.

— Я знаю, это просто слова, но чашка хорошего кофе делает самые тяжелые жизненные ситуации не столь ужасными. — Закрыв глаза, Дженни отпила еще, наслаждаясь приятным вкусом и стараясь как следует прочувствовать настоящий момент. Учитывая все произошедшее, это было единственное безопасное место. Здесь. С Рурком. На его кровати.

— Что смешного? — спросил он.

Дженни открыла глаза. Только сейчас она поняла, что смеется.

— Я всегда думала, каково это — провести ночь в твоей постели.

— Ну и каково?

— Ну… — Дженни поставила кружку на столик. — Постельное белье из разных комплектов, но ткань чудесная. И все чистое. Не просто постиранное, а чистое. Такое бывает, когда белье меняют часто, а не раз в год. Четыре подушки и очень удобный матрас. Что же еще нужно?

— Спасибо.

— Я не уверена, что это был комплимент, — предупредила Дженни.

— Тебе понравилась моя кровать: постельное белье чистое, матрас удобный. Как же это может не быть комплиментом?

— Потому что я не могу решить, как это тебя характеризует. Как замечательного человека, который ценит хороший ночной сон, или как мужчину, который привык водить домой женщин, поэтому много внимания уделяет кровати.

— Так что из этого?

— Я не знаю. Мне нужно подумать. — Дженни откинулась назад на кровать и закрыла глаза. Были вещи, о которых она могла сейчас сказать, но решила к этому не возвращаться. Не возвращаться к прошлому. В конце концов, раньше они были друг для друга не чужими, и этого не изменить.

— Хотела бы я остаться здесь до конца своих дней, — сказала Дженни, стараясь придать голосу непринужденный тон.

— Так оставайся.

Дженни открыла глаза и уперлась локтями в колени.

— Я хочу кое о чем спросить тебя, и с моей стороны это очень искренне. Кого я разгневала? Неужели я нарушила какой-то космический баланс во Вселенной? Из-за этого меня преследуют неудачи?

— Возможно, — ответил Рурк.

Дженни кинула в него подушку.

— Ну, спасибо!

Рурк кинул ее обратно.

— Кто первым пойдет в душ? Ты или я?

— Иди первым. А я пока допью кофе и подумаю о своей невероятной судьбе. — Дженни посмотрела вниз. — Как зовут собак?

— Руфус, Стелла и Боб, — ответил Рурк, показывая на каждую. Он объяснил, что каждую из собак он когда-то спас. — А кота зовут Клоренс.

Спас. Ну конечно же, подумала Дженни.

— Они очень дружелюбные, — добавил Рурк.

— Я тоже. — Дженни почесала за ухом Руфуса, голубоглазого, густошерстного пса, метиса лайки.

— Рад это слышать, — сказал Рурк. — Если захочешь чего-нибудь поесть, не стесняйся. Хотя даже если ты не голодна, поесть все равно нужно. Впереди еще один тяжелый день.

Рурк пересек комнату, и через мгновение Дженни услышала радио вперемешку с шумом льющейся воды.

Она бросила взгляд на часы. Еще слишком рано звонить Нине. И только потом вспомнила, что Нина уехала в Олбани на съезд мэрии. Дженни поднялась и подошла к окну. Она с трудом переставляла ноги, как будто только что пробежала марафон, и это было странно, потому что вчера она целый день ничего не делала. Только стояла и в полном шоке глядела на свой сгоревший дом.

Мир за окном оставался удивительно неизменным. У Дженни вся жизнь разваливалась по кускам, а город Авалон спокойно дремал. Зимнее небо сплошь покрывали густые белые облака. Вдоль дороги росли голые деревья, а горы вдалеке были полностью укутаны снегом. Из окна дома Рурка Дженни видела, как городок постепенно просыпается. Несколько машин отважились проехать через огромные сугробы, нанесенные вчерашним снегопадом. Авалон был местечком, которое обладало легким шармом старого городка. Мощеные улицы и регулярно реставрируемые старинные здания его центра, городской парк, покрытые снегом газоны и игровые поля, расположенные на берегах реки Шуйлер. Река протекала, образуя небольшой водопад среди покрытых льдом скал, и уносила в своих волнах сорвавшиеся сосульки.

В этом городке жители мегаполисов снимали стресс. Некоторые даже покупали клочок земли, чтобы жить здесь в старости. Летом и осенью пригородные дороги, по которым ездили лишь грузовики фермеров и телеги, запряженные лошадьми, наводняли иностранные внедорожники, рычащие «хаммеры» и спортивные автомобили заезжих пижонов.

Здесь все еще оставались места нетронутые, где природа была такой же девственной, как и сотни лет назад. Леса, озера и реки скрывали бесконечные горы. Стоя на вершине Дозорного холма — на котором теперь возвышалась башня мобильной связи, — можно было представить, что внизу расстилается тот самый лес, где охотился Натти Бампо из «Последнего из могикан». И Дженни всегда поражало, что при этом Авалон находился всего в нескольких часах езды от Нью-Йорка.

Дженни отвернулась от окна и окинула взглядом комнату. Никаких личных вещей, ни фотографий, ни сувениров — никаких признаков, что у Рурка Макнайта была своя жизнь, свое прошлое или — упаси боже! — семья. Несмотря на то что Дженни знала Рурка еще с детства, между ними зияла пропасть молчания длиною в несколько лет. А еще Дженни никогда не бывала в его спальне. Рурк никогда не приглашал ее, а даже если и приглашал, она бы все равно не пришла. По крайней мере, по доброй воле. Просто они с Рурком не такие. С ним сложно. А их история еще сложнее. Они не подходят друг другу. Быть вместе для них слишком рискованно.

Потому что Рурк Макнайт — настоящая загадка. И не только для нее. Трудно что-то увидеть в этом угловатом лице и пронзающем взгляде.

Рурк был многослойным, хотя Дженни подозревала, что немногие могли бы это понять. Определенно он интересовал людей. Сведущим в политике было известно, что Рурк приходится сыном сенатору Дрэйтону Макнайту, который вот уже тридцать лет является представителем одного из самых процветающих округов страны. И люди недоумевали, почему человек из такой богатой семьи, человек, который мог бы иметь все, что захочет, живет в крохотном городке среди Катскиллских гор и, подобно простым смертным, сам зарабатывает себе на жизнь?

Дженни знала, что Рурк — хотя сам он никогда бы в этом не признался — поселился в Авалоне отчасти из-за нее. Когда-то она была помолвлена с его лучшим другом, Джоуи Сантини. Это были времена, когда каждый из них мечтал поселиться в маленьком очаровательном городке, мечтал о дружбе, которая длилась бы всю жизнь, о доверии, которое никто бы не обманывал. Неужели они и правда были такими наивными?

Конечно же ни Рурк, ни Дженни никогда не говорили о случившемся. Каждый из них поверил в то, что лучше оставить это в прошлом и не трогать.

Но естественно, они не забыли. И доказательством тому было неловкое напряжение между ними и намеренное избегание друг друга. Дженни была уверена, что никогда об этом не забудет, даже через сто лет. Она редко была в чем-то уверена, но насчет этого — совершенно точно. Она всегда будет помнить ту ночь, но никогда не сможет понять Рурка.

Шум воды прекратился, и через пару минут Рурк вошел в комнату с мокрыми волосами и полотенцем, низко обмотанным вокруг бедер. Он был необыкновенно красив: высокий, широкоплечий и узкобедрый. Ради его лица девушки выкидывали телефонные номера своих приятелей. Лучшая подруга Дженни, Нина Романо, всегда говорила, что Рурк слишком привлекателен, чтобы быть полицейским в каком-то захолустном городишке. С его точеными скулами, ямочкой на подбородке, поволокой в голубых глазах и — о боже! — этим незабываемым шрамом на правой щеке Рурк скорее походил на актера из рекламы элитного алкоголя или дорогих автомобилей. Дженни почувствовала волну страсти, накрывшую ее так внезапно и так неистово, что не могла не рассмеяться.

— Тебе смешно? — поинтересовался Рурк.

— Извини, — ответила Дженни, но справиться с собой никак не могла. Ситуация была настолько ужасной, что Дженни пришлось смеяться, чтобы не расплакаться.

— Должен сказать, что женщины на этой кровати частенько плакали.

— Я бы спокойно пережила этот день, даже не узнав столь ценной информации, — съязвила Дженни.

Она украдкой вытерла проступившие слезы и пристально посмотрела на Рурка. Дженни никогда не встречала мужчину, сочетавшего так много противоречий. Рурк выглядел как греческий бог, но не был тщеславен. Он, выходец из богатой семьи, жил как представитель рабочего класса. Рурк притворялся, что ему наплевать на всех и вся, но все свое время тратил на служение обществу. Он находил хозяев для бродячих кошек и собак. Он относил раненых птиц в приют для животных. Если кому-то было плохо, Рурк тут же появлялся рядом. Он делал это уже несколько лет. Он многое повидал. Был нерадивым школьником, студентом без гроша в кармане, государственным служащим, которому приходилось принимать решения вразрез со своим мнением.

Рурк был очень скрытным. Дженни подозревала, что это как-то связано с Джоуи, с тем, что случилось. Случилось с ними троими.

— …смотришь на меня так? — спрашивал Рурк.

Дженни только сейчас поняла, что ушла в свои мысли, и тряхнула головой.

— Извини, — сказала она. — Мы так давно не разговаривали. Я думала о твоей истории.

Рурк нахмурился:

— Моей истории?

— У каждого она есть. История. Череда событий, из-за которых ты оказался здесь и сейчас.

Рурк улыбнулся.

— Я люблю закон и порядок и хорошо обращаюсь с оружием, — сказал он. — Вот моя история, и я ее придерживаюсь.

— Даже то, что ты шутишь, укрывая настоящую историю, мне тоже интересно.

— Если это так интересно, то тебе нужно писать фантастику.

Ага. Он притворился, что ему все равно.

— Ты отлично умеешь переводить разговор на другую тему, — заметила Дженни.

— В смысле?

— Вся моя жизнь превратилась в дым, и я думаю о тебе.

Похоже, это начинало его нервировать.

— И что ты думаешь?

— Ну, я просто подумала…

— Не надо, — перебил ее Рурк. — Не думай обо мне и моей истории.

«Как я могу не думать? — пронеслось в голове у Дженни. — Это же наша история». И этот пожар что-то изменил между ними. От простого игнорирования друг друга они пришли к… этому. Чем бы «это» ни оказалось. Руководствовался ли Рурк своим инстинктом защитить, или у него были более серьезные причины оказаться рядом с ней? Мог ли пожар быть катализатором к тому, чтобы столкнуть их лицом к лицу с тем, чего они оба избегали? Быть может, в конечном счете они поговорят о том, что произошло.

Не сейчас, подумала Дженни. Она не могла сделать этого сейчас. Не после этого разговора. В данный момент проще всего ограничиться ничего не значащим флиртом, избегая наболевших проблем. За годы Дженни преуспела в этом.

— Схожу в душ, — сказала она. — Где моя одежда?

— В стирке, еще не высохла.

— Ты постирал мою одежду?

— А что? Ты хотела сдать ее в химчистку?

Дженни ничего не ответила. Она знала, что вся ее одежда пропахла дымом, и была благодарна Рурку. Сама мысль о том, что у нее теперь только один комплект одежды, приводила Дженни в ступор.

Рурк выдвинул нижний ящик стола и достал оттуда толстый бумажный пакет, помеченный ярлыком прачечной.

— Тут кое-какая одежда. Может, найдешь что-то подходящее. Держи.

Снедаемая любопытством, Дженни нахмурилась, вскрыла пакет и принялась за изучение его содержимого, по очереди извлекая вещи наружу. В пакете лежала модная кофточка, лифчик с эффектом пуш-ап и несколько миниатюрных женских трусиков. Еще Дженни обнаружила дизайнерские джинсы, шорты и вязаные кофточки с глубоким декольте.

Дженни выпрямила спину и посмотрела на Рурка:

— И что это? Военные трофеи? Подарки за секс? Оставшиеся вещи бывших подружек?

— А что? — спросил Рурк, но лицо ее выражало смущение. — Я сдавал их в прачечную.

— И ты считаешь, что это нормально?

— Послушай, я не монах.

— Это точно. — Дженни держала на указательном пальце тонкие прозрачные трусики. — А ты бы надел такое?

— Надеюсь, ты не считаешь меня извращенцем.

— Я остаюсь в твоих боксерах, — заявила Дженни.

Она направилась в ванную и остановилась возле Рурка. Ее лицо находилось всего в нескольких дюймах от его обнаженной груди. От его кожи исходил влажный жар, который пах мылом.

— Мне лучше поторопиться. Как ты уже сказал, впереди еще один трудный день.

Дженни зашла в ванную. Оказалось, что радио настроено на ее любимую станцию. На полке лежали три чистых, аккуратно сложенных полотенца. Именно так, как она любила. Именно того размера: одно большое для тела и два маленьких для рук.

Конечно, было бы лестно представить, что она нравится Рурку. Но все осталось в прошлом. За все эти годы Рурк не сказал ей и десяти слов. До этого времени он вообще едва ли ее замечал. Не замечал, пока она не стала уязвимой. Дженни скорбела по бабушке, осталась без дома, ей некуда было идти, не к кому обратиться. Рурк не замечал ее, пока ей не потребовалась помощь. Очень интересно.

Чтобы застегнуть дизайнерские джинсы, Дженни пришлось лечь на кровать и втянуть живот. Согласно ярлычку на поясе, джинсы были ее размера. Возможно, они раньше принадлежали девушке по имени Бэмби или Фэнни, которой явно нравились вещи словно измазанные малярной кистью.

Лифчик, как ни странно, подошел Дженни идеально, хотя ей никогда не нравился пуш-ап. Дженни надела бело-малиновый обтягивающий свитер с треугольным вырезом.

Потом она зашла на кухню. Носки, которые дал Рурк, были велики и шлепали по линолеуму. Когда Рурк посмотрел на Дженни, в его лице появилось кое-что, чего раньше она никогда не замечала. И это выражение моментально исчезло, но Дженни все равно успела заметить. Это было невероятное, безудержное желание. Господи, подумала Дженни, а стоило всего-навсего разодеться, как модели Виктории Сикрет.

— Ну и ну! — сказал Рурк.

— Эй, между прочим, это одежда из твоего шкафа, — разозлилась Дженни.

Рурк нахмурился.

— Нет, я имел в виду: хочешь «Ну и ну!»?

Он протянул Дженни упаковку шоколадного печенья подозрительного вида. Она тряхнула головой.

— Может быть, ты и кофейный маг, но это, — Дженни кивнула на пачку печенья «Ну и ну!», — отвратительно.

Рурк оделся на работу и выглядел великолепно. Самый молодой начальник полиции Ульстерского округа. Обычно для достижения этой должности требовались годы работы, опыт и искусная агитационная кампания в поддержку своей кандидатуры, но в городке Авалон не требовалось ничего, кроме согласия на необычайно низкую зарплату. Несмотря на это, Рурк подходил к работе со всей серьезностью, чем заслужил у жителей уважение.

Дженни взяла большой апельсин и села за стол.

— Ты работаешь в воскресенье?

— Я всегда работаю по воскресеньям.

Дженни об этом знала, но не хотела признаваться.

— Что дальше, шеф? — спросила она.

— Мы едем к твоему дому, встречаемся со следователем. Если нам повезет, выясним, какова была причина пожара.

— Повезет? — Дженни вогнала ноготь в шкурку апельсина и принялась его чистить. — И почему мне кажется, что везение меня покинуло?

— Ладно, это все пустые разговоры. Я хотел сказать, чем быстрее расследование закончится, тем быстрее ты получишь спасенное имущество.

— Имущество. Это как-то нереально. — Внезапно Дженни кое-что вспомнила, и ее охватило беспокойство. — Ты сказал, что постирал мои вещи?

— Ага. Я только что слышал, как стиральная машина остановилась.

— О боже. — Дженни вскочила на ноги, бросилась в небольшую комнату, которая прилегала к кухне, и открыла дверцу стиральной машины.

— Что случилось? — спросил пришедший следом Рурк.

Дженни вытащила поварские штаны и, проверив карманы, достала маленькую пластиковую коробочку. Этикетка все еще держалась, но внутри была мыльная вода. Дженни отдала коробочку Рурку.

Он взглянул на этикетку.

— Похоже, все таблетки растворились.

— Ты стал обладателем самой спокойной и безмятежной стиральной машины в Авалоне.

— Я не знал, что ты принимаешь успокоительное.

— Ты считал, я смогу пережить смерть бабушки просто так, без помощи?

— Ну да.

— Почему ты так думал?

Рурк положил коробочку на кухонный стол.

— Сейчас и все утро… я не заметил, чтобы с тобой было что-то не так.

Дженни задумалась. Она оперлась вытянутыми руками о край стола. Но потом сообразила, что такая поза подчеркивает ее грудь, обтянутую узким свитером, и согнула руки в локтях. В ночь, когда умерла бабушка, доктор спрашивал, насколько тревожно она себя чувствует по десятибалльной шкале? Он посоветовал задавать себе этот вопрос каждый раз перед тем, как принять таблетку, чтобы избежать зависимости.

— Сейчас я на пятерочку, — тихо сказала Дженни, чувствуя едва различимый шум в ушах и небольшое напряжение в мышцах. Ни потливости, ни усиленного сердцебиения, ни гипервентиляции легких.

— Я понимаю, это не твоя одежда, — сказал Рурк, — но в ней ты выглядишь самое меньшее на семерочку.

— Ха-ха. — Дженни взяла еще один апельсин. — Доктор сказал, мне следует оценивать свою тревожность по десятибалльной шкале, чтобы решить, нужно ли принимать лекарство.

Рурк поднял одну бровь.

— Так если у тебя пятерка, не означает ли это, что мы должны немедленно бежать в аптеку?

— Нет. Только когда я почувствую себя на восьмерку и выше. Не понимаю, почему я не тревожусь сильнее. Вообще удивительно, как у меня не случился нервный срыв после вчерашнего.

— А ты что, этого хочешь?

— Конечно нет! Но это было бы нормально, разве не так?

— Я думаю, когда дело касается смерти дорогого человека, понятия «нормальности» не существует. Сейчас ты просто чувствуешь себя относительно неплохо. Пусть так и будет.

Дженни догадывалась, что за этими словами что-то кроется. Какая-то мудрость или знание, словно у Рурка был опыт в этом вопросе.

Когда они вышли на улицу, лицо Дженни освежил приятный утренний холодок. Рурк удостоверился, что у собак достаточно еды и воды и что калорифер в гараже работает на случай, если они захотят там погреться. Потом он с рыцарским видом открыл для Дженни дверь автомобиля, обошел его и сел на место водителя.

— Пристегнись, — сказал Рурк, заводя мотор.

Он заметил, что Дженни смотрит на него, а она подумала, знает ли он о том, какой загадкой для нее является? Он — первый, кто смог отвлечь ее от скорби по бабушке. Рурк вел себя как рыцарь, потому что был начальником полиции, напомнила себе Дженни. То же самое он сделал бы для кого угодно.

— Ты уверена, что с тобой все в порядке? — спросил Рурк. — Ты снова на меня странно смотришь.

Дженни почувствовала, как ее лицо запылало, и отвела взгляд. Она же должна быть в отчаянии из-за смерти бабушки и сгоревшего дома, а вместо этого ее посещают мысли о начальнике полиции.

— Непривычно в этой одежде, — ответила она. — Я в порядке.

Рурк набрал в грудь воздух.

— Хорошо. Сосредоточимся на сегодняшнем дне. Будем разбираться со всем по очереди.

— Я тебя внимательно слушаю. Знаешь, я в этом дилетант. Понятия не имею, что нужно делать после того, как у тебя сгорел дом.

— Начинать жить заново, — ответил Рурк. — Вот что.

Его слова неожиданным образом подействовали на Дженни. Впервые со смерти бабушки она начала видеть все в ином свете. Утопая в горе, Дженни сосредоточилась на мысли, что она теперь совсем одинока. Но слова Рурка изменили ее точку зрения. Не одинокая, а независимая. Дженни еще никогда себя так не чувствовала. После смерти дедушки в пекарне требовалась ее помощь. Когда у бабушки случился удар, Дженни была нужна дома. И она никогда не следовала своей собственной дорогой… до этого момента. Но сейчас случилось нечто страшное. То, что Дженни хотела бы спрятать от самой себя: страх перед независимостью. Ведь если она что-то испортит, то будет виновата в этом сама.

Дженни выбралась из машины и, увидев свой сгоревший дом, снова почувствовала шок, несмотря на то что все видела еще вчера и даже ощущала жар от пожарища. Дом походил на покрытый сажей черный скелет, окруженный застывшей на морозе грязью со следами ботинок.

— А что с гаражом? — спросила Дженни.

— Пожарная машина дала задний ход и врезалась в него. Хорошо, что мы вчера забрали твою машину.

Потеря гаража не показалась Дженни такой уж трагичной. По сравнению со всем, что случилось, это было такой мелочью. Она лишь тряхнула головой.

— Сожалею, — сказал Рурк и неуклюже потрепал ее по плечу. — Следователи скоро приедут, а пока можешь походить, посмотреть.

Дженни ощутила неприятный холодок.

— Думаешь, кто-то устроил пожар специально?

— Просто таковы правила. Сначала нужно узнать причину возгорания. Скоро приедет оценщик страхового убытка. Сначала он даст тебе банковскую карту, по которой можно получить минимальную выплату.

Дженни вздрогнула и кивнула. По периметру дом был окружен черно-желтой лентой.

Вид черного остова солью разъедал душевную рану Дженни. На фоне светлого утреннего неба остов дома казался грубым наброском, начерченным углем.

Когда-то красивое белое крыльцо покрылось пузырями и почернело. Через отверстия в стенах во двор проникали лучи света. Двери не было. На земле лежало битое оконное стекло.

Обгоревшие трубы походили на скелет Терминатора. Среди руин Дженни могла различить кухню, самое сердце дома. Ее бабушка с дедушкой были людьми экономными, но они гордились своим дорогим холодильником и большой микроволновкой. Более пятидесяти лет назад бабушка пекла свои первые изделия прямо на этой кухне.

Большая часть лестницы со второго этажа провалилась на первый, лестница с первого этажа лежала в подвале. Через дыру в стене виднелась изгородь заднего двора, за ней — покрытые снегом садовые клумбы, дальше — сплошное белое поле. Сад всегда был радостью и гордостью бабушки. Когда с ней случился удар, Дженни усердно трудилась, чтобы поддерживать сад во всем его великолепии.

В ночь пожара струи из пожарных шлангов заливали двор, образуя большие арки, и теперь вода на изгороди и воротах застыла сосульками, превратив задний дворик в сад ледяных скульптур.

По всему периметру снег был утоптан тяжелыми ботинками. Повсюду стоял резкий запах гари.

— Я даже не знаю, с чего начать, — призналась Дженни. — Интересно, не правда ли? Что купить прежде всего, когда сгорело абсолютно все?

— Зубную щетку, — посоветовал Рурк так, словно это было очевидно.

— Надо будет запомнить.

Мимо медленно проезжали машины. Из их окон на сгоревший дом глазели любопытные. Люди всегда смотрят на несчастья других со вздохом облегчения и благодарят Бога за то, что это произошло не с ними.

Дженни собралась с силами и прошла за следователем и сотрудником страховой компании по доске, хлюпающей в грязи у порога дома, вместо сгоревшей лестницы. Дженни улавливала планировку комнат, видела остатки мебели и знакомых вещей. Все стало каким-то чужим.

Она была чужой. Дженни безучастно отвечала на вопросы о том, что делала прошлым вечером. Она отвечала на вопросы, пока не почувствовала, что ее голова сейчас взорвется. Следователь и страховщик действовали по обычной схеме. Она не засыпала в постели с сигаретой. Дженни постаралась отвлечься, представить, что это кто-то другой рассказывает, как она работала за компьютером поздно ночью, как вздрагивала от каждого шороха, поэтому отправилась в пекарню, зная, что там будет кто-то из утренней смены. Дженни отвечала на вопросы со всей честностью. Нет, она не оставляла включенными какие-либо приборы, ни кофеварку, ни фен и ни тостер. Она не забыла выключить плиту, не оставляла гореть свечу и даже не помнила, где хранила спички. (Следователь сообщил, что под раковиной.) Бабушка Дженни обычно брала свечи в церковь, ставя их в несколько рядов перед иконой святого Казимира, покровителя Польши[3].

— О нет, — прошептала Дженни.

— В чем дело, мисс? — переспросил следователь.

— Я это сделала, — ответила Дженни. — Пожар случился по моей вине. У моей бабушки была жестяная коробка с вещами из Польши: письмами, рецептами, вырезками из газет. В ночь пожара я… я не могла уснуть и искала материал для своей статьи. Я вытащила эти вещи наружу и… о боже!

Дженни замолчала, подавленная чувством вины.

— И что? — спросил следователь.

— Тогда я использовала фонарик. В нем сели батарейки, и я взяла их из детектора дыма на кухне, а потом забыла вставить обратно. Поэтому пожарная сигнализация и не сработала.

— Не ты первая, — спокойно заметил Рурк.

— Но получается, что пожар произошел по моей вине.

— Пожарная сигнализация полезна тогда, когда в доме есть кто-то, чтобы ее услышать, — пояснил Рурк. — Даже вопи она всю ночь, дом все равно бы сгорел. Тебя не было дома, и ты не могла услышать сигнализацию. Так что это не в счет.

Как же Дженни хотела, чтобы Рурк оказался прав. Слишком тяжело быть виноватой в гибели собственного дома.

— Мне приходилось слышать эту сигнализацию, — сказала Дженни. — Она достаточно громкая и могла разбудить соседей.

— Это не твоя вина, Джен.

Дженни думала о жестяной коробке с незаменимыми документами и рецептами на старой бумаге. Теперь они утеряны. Навсегда. Дженни чувствовала себя так, словно потеряла бабушку во второй раз. Стараясь держать эмоции под контролем, Дженни рассматривала камин, вспоминая рождественские вечера в этом доме. С тех пор, как бабушка умерла, она не пользовалась камином.

Бабушка часто мерзла и говорила, что ее может согреть только пламя очага.

— Я пеленала ее, словно колач, — произнесла Дженни, вспоминая, как они с бабушкой смеялись, когда она кутала хрупкое тельце в шерстяной плед. — Но, что бы я ни делала, она все равно продолжала трястись от холода.

В следующую секунду Дженни прижалась лицом к плечу Рурка. Ей было больно вдыхать воздух, как будто что-то царапало легкие.

Дженни почувствовала, как Рурк неловко погладил ее по спине. Наверное, он не предполагал, что сегодня утром в его объятиях окажется полная отчаяния Дженни. Ходили слухи, что Рурк знает, как обращаться с женщинами, но она считала, что это касается лишь привлекательных и легкомысленных особ. Насколько Дженни могла судить, только с такими Рурк и встречался. Не то чтобы она отслеживала его пристрастия, просто это было сложно не заметить. Дженни частенько видела, как утром Рурк провожает на остановку какую-нибудь пышногрудую фифу.

— Пойдем, — тем временем говорил Рурк ей на ухо. — Мы можем перенести все на другое время.

— Нет. — Дженни выпрямилась, взяла себя в руки и даже сумела улыбнуться. И с чего вдруг она стала обо всем этом думать? Дженни похлопала Рурка по плечу, которое показалось ей твердым, как скала.

— На твоем плече можно здорово выплакаться, шеф.

Рурк поддержал Дженни в попытке разрядить обстановку:

— Служить и защищать. Так написано на моем значке.

Вытирая слезы, Дженни повернулась к следователю:

— Извините. Наверное, мне было необходимо выплеснуть накопленный стресс.

— Я понимаю, мисс. Потеря дома — это такая травма. Советую вам решить вопросы с юристами как можно скорее. — Следователь протянул Дженни визитную карточку. — Все хвалят мистера Баретта в Кингстоне. А самое главное: не принимайте пока никаких важных решений. Не торопитесь.

Дженни сунула визитку в задний карман. Ей понравилось это ощущение. Новые джинсы выгодно обтягивали те места, о достоинствах которых она и не подозревала. Они снова начали обход руин, и Дженни сумела взять себя в руки, несмотря на все пережитое горе. Меньше месяца назад она потеряла бабушку, а теперь и дом, в котором прожила всю жизнь.

Официальный вердикт еще предстояло вынести, но и следователь, и оценщик имущества сошлись в том, что пожар начался на чердаке. Вполне вероятно, что причиной его возникновения послужила неисправность проводки. Детектор не выявил никаких легковоспламеняющихся паров, и никаких следов умышленного поджога тоже обнаружено не было.

— Что дальше? — спросила уставшая Дженни страховщика. Ей пришла в голову мысль, что так, наверное, выглядят места, где происходили бои.

Она подбирала остатки того, что когда-то было цветочными горшками, семейными фотографиями, сувенирами каких-то важных событий, подарками на дни рождения и Новый год, вещей, единственных в своем роде, как, например, письма или написанные от руки рецепты.

Страховщик указал Дженни на ее компьютер. Он лежал среди уродливой груды обгоревшей обивки дивана.

— Это ваш ноутбук? — спросил следователь.

— Да.

Ноутбук был закрыт. Поверхность покрылась пузырями.

— Можно попросить техника его проверить. Возможно, жесткий диск уцелел.

Вряд ли. Следователь так не сказал, но Дженни могла прочесть по его лицу. Вся информация утеряна: все текстовые файлы, финансовые заметки, фотографии, адреса, электронная почта, компьютерные программы. Ее проект для книги. У Дженни были дубликаты, но она хранила их в ящиках стола, который превратился в груду головешек. Дженни опустила плечи, словно собираясь с мыслями.

— Она писательница, — объяснил Рурк следователю.

— Правда? — Тот выглядел заинтересованным. — Вот это да. А что вы пишете?

Дженни смутилась. Ей всегда было неловко, когда люди спрашивали ее о работе писателя. Мечта Дженни была такой огромной, такой невозможной, что иногда ей казалось, что она не имеет на нее права. Она, необразованная Дженни Маески из маленького городка, хотела стать писательницей. Одно дело — вести кулинарную колонку еженедельника, фантазируя в одиночестве о чем-то большом и великом, и совсем другое — признаться в этом абсолютно незнакомому человеку.

— Я веду кулинарную рубрику в местной газете, — пробормотала Дженни.

— Да ладно, Джен, — вмешался Рурк. — Ты всегда говорила, что когда-нибудь напишешь книгу. Бестселлер.

Дженни не могла поверить, что Рурк помнил об этом.

— Я сейчас над этим работаю, — сказала она с пылающим лицом.

— Правда? Поищу ваши книги в магазине, — ответил страховщик.

— Долго будете искать, — с грустью заметила Дженни. — Меня еще ни разу не печатали.

Она бросила уничтожающий взгляд на Рурка. Вот болтун. И о чем он думал, рассказывая о ее мечтах незнакомому человеку?

Дженни пришла к выводу, что причина этого — несерьезное отношение к ней Рурка. Он считает, у нее нет ни единого шанса. Она всего лишь владелица пекарни в городишке, затерянном в горах. Возможно, она всю жизнь будет владелицей пекарни, чахнуть над бухгалтерскими отчетами или стареть за прилавком магазина.

— Что? — спросил Рурк, когда страховщик вернулся к машине. — Что означает этот взгляд?

— Упоминать о книге было вовсе не обязательно.

— А почему бы и нет? — искренне удивился Рурк, и это привело Дженни в ярость. — Что тебя злит?

Дженни не ответила.

— Бестселлер, — пробормотала она. — Как глупо было бы говорить людям: «Знаете, а я пишу бестселлер».

Рурк действительно не понимал.

— А что в этом такого?

— Это слишком самонадеянно. Я пишу. И все. Бестселлер это или нет, решать читателям.

— Теперь ты говоришь как зануда. И это меня раздражает. Как-то ты говорила мне, что обязательно исполнишь свою мечту и опубликуешь книгу.

Рурк и правда не понимал.

— Это всего лишь мечта! — разозлилась Дженни. — Просто мечта.

— Не знал, что это такой большой секрет.

— Это не секрет. Просто я не болтаю об этом с каждым встречным-поперечным. Это… только мое, нечто сокровенное. Об этом не нужно всем рассказывать.

— Не понимаю почему.

— Потому что если я не исполню свою мечту, то буду выглядеть идиоткой.

Рурк расхохотался, запрокинув голову.

Дженни очень хорошо помнила, как сразу после окончания школы она, охваченная идеей уехать из города, говорила: «Когда вы в следующий раз увидите мое лицо, оно будет на обложке книги». И сама почти поверила в это.

— Ничего смешного, — тихо сказала Дженни.

— Позволь кое о чем спросить, — не унимался Рурк. — Ты считаешь идиотом того, кто хочет исполнить свою мечту?

— Я так не думаю.

Рурк улыбнулся. В его лице было столько доброты, что обида Дженни тут же сошла на нет.

— Дженни. Никто так не думает. Рассказывай людям о своих мечтах, и они станут ближе к реальности.

Дженни улыбнулась в ответ.

— Звучит словно текст из поздравительной открытки.

— Раскусила, — усмехнулся Рурк. — Это и в самом деле слова из открытки, которую я получил на свой последний день рождения.

Рурк ее поддерживал, и это было странно.

— Разве тебе не нужно никуда ехать? — спросила Дженни. — Тебя не ждет какая-нибудь полицейская работа в этом городе грехов? — Она махнула в сторону Мэйпл-стрит, укрытой мантией свежевыпавшего снега.

— Сейчас мне нужно быть рядом с тобой, — просто ответил Рурк.

— Чтобы собрать меня по кусочкам, если я начну разваливаться?

— Ты не развалишься.

— Откуда такая уверенность?

Рурк снова улыбнулся:

— Потому что сначала тебе нужно написать бестселлер.

Дженни подумала об обгоревшем, покрытом пузырями ноутбуке.

— Ага. В том-то все и дело, Рурк. Проект, над которым я работала… он был не на жестком диске. Он был вон там.

Дженни показала на черный скелет сгоревшего дома. Когда она думала о коробке с бабушкиными рецептами и записями, которую так беспечно оставила на кухонном столе, к ее горлу подступала тошнота. Теперь эти уникальные бумаги навсегда утеряны. Так же как фотографии и вещи бабушки и дедушки.

— Может, бросить все это дело? — сказала Дженни.

— Нет, — возразил Рурк. — Если ты перестанешь писать из-за пожара, значит, не так уж сильно тебе этого и хотелось.

Он сделал шаг к Дженни. От него пахло пеной для бритья и зимней свежестью. Он не стал прикасаться к ней среди бела дня, когда вокруг было много людей, но смотрел на Дженни так внимательно, что это заменяло самую нежную ласку. Возможно, Рурк все еще пребывал в шоке от фотографии на первой полосе, ведь она была далеко не моделью.

Потом он все же коснулся ее, но обнимать не стал, а взял за плечи и развернул лицом к сгоревшему дому.

— Посмотри, истории, которые ты хочешь написать, вовсе не там, — сказал он. — Их там никогда не было. Они уже в твоей голове. Тебе просто нужно их записать. Так, как ты всегда это делаешь.

Дженни кивнула, изо всех сил стараясь поверить словам Рурка. Но это отняло у нее последние силы. Силы отнимало абсолютно все. У Дженни ныла голова, словно мозг готов был вот-вот взорваться.

— А ты не шутил, — сказала она Рурку. — День и вправду был тяжелым.

— Ты в порядке? — спросил он. — Все еще на пятерочку?

Дженни удивилась, что Рурк это запомнил.

— Я слишком растеряна, чтобы чувствовать тревогу.

— У меня хорошие новости. Сейчас будет обеденный перерыв.

— Слава богу.

Они сели в машину, и Рурк спросил:

— Куда? В пекарню? Назад домой отдохнуть?

«Ах, если бы домой», — с горечью подумала Дженни.

— У меня же больше нет дома, забыл?

— Нет, это не так. Ты останешься у меня. И поживешь столько, сколько потребуется.

— И как это будет выглядеть? Начальник полиции сожительствует с бездомной женщиной.

Рурк улыбнулся и завел мотор.

— Я слышал сплетни и похуже.

— Я позвоню Нине. Могу пожить у нее.

— Она же отправилась на какой-то там съезд?

— Тогда Лоре.

— У нее квартира меньше почтовой марки.

Рурк был прав. Лора жила в крохотной квартирке на берегу реки, и идея ее потеснить Дженни не понравилась.

— Тогда я получу в банке обещанную минимальную выплату и…

— А может, хватит уже? Я ведь не маньяк. Ты остаешься у меня. Тема закрыта.

Дженни взглянула на Рурка, удивленная его спокойствием.

— Что такое? — спросил он и посмотрел на свою накрахмаленную рубашку и голубой галстук. — Я пролил на себя кофе?

Ничего не ответив, Дженни лишь пристегнула ремень.

— Я просто размышляла. Тем или иным способом с самого детства ты постоянно спасал меня.

— Правда? Тогда тебе стоит мне довериться. — Рурк одной рукой повернул руль, направив машину вниз по холму в сторону города. Он надел солнцезащитные очки и отрегулировал зеркало заднего вида. — Иначе справиться с твоими демонами будет сложнее.

Глава 4

Дэзи Беллами стояла на только что подметенном тротуаре перед зданием авалонской школы. Она смотрела на него, и ее сердце готово было вырваться из груди. Ее новая школа. Кирпичное здание в готическом стиле, одно из тех, которые часто можно встретить в старых городках.

Дэзи не могла в это поверить. Она, девушка из Верхнего Ист-Сайда, теперь будет жить здесь, в каком-то богом забытом городке.

«Я слишком взвинчена», — подумала Дэзи, чувствуя, как сжимается желудок.

Неужели всего две недели назад она училась в одной из самых престижных школ Нью-Йорка? Сейчас ей казалось, что это было в прошлой жизни.

Из-за отца Дэзи пришлось переехать в глухомань, где ей предстоит доучиться последний год в самой обычной школе.

Конечно, любой сказал бы, что решение переехать сюда и поменять школу пришло из-за того плохого поступка Дэзи. Плохого поступка. Какая чушь.

Дэзи стояла на заснеженной улице и не понимала, что она, собственно, здесь делает. Она словно находилась не в своем теле, а незримо висела в воздухе и наблюдала за собой, одинокой фигурой среди снега. Обходя эту фигуру, прохожие не прекращали своих разговоров и не обращали на нее ровно никакого внимания.

Нет. Не так. Кто-то все же обращал. Две девушки увидели Дэзи, потом склонили друг к другу головы и зашептались. А через минуту несколько парней из футбольной команды окинули Дэзи оценивающими взглядами. Их свист и пошлые возгласы подействовали на нее как ушат холодной воды.

Пускай шепчутся, пускай свистят. Почему это должно ее беспокоить?

С таким настроением Дэзи вошла в кабинет приемной комиссии. В помещении было душно и влажно. Как и в любой государственной школе, здесь пахло потом и шерстью. Дэзи сняла клетчатый шарф и перчатки. Люди по ту сторону деревянной, испещренной царапинами стойки то и дело отвечали на телефонные звонки, смотрели в экраны мониторов, перебирали бумаги в коробках на столе.

Женщина с уставшим лицом, сидевшая за письменным столом, взглянув на Дэзи, спросила:

— Могу я вам помочь?

Дэзи расстегнула замшевую куртку с оторочкой из искусственного меха.

— Меня зовут Дэзи Беллами. Сегодня мой первый день в этой школе.

Женщина начала что-то искать в коробках на рабочем столе. Достав папку, она направилась к стойке, медленно переваливаясь с ноги на ногу, как обычно ходят беременные. Ее живот был огромным. Дэзи старалась на него не глазеть.

— Что ж, хорошо, — сказала женщина. — Все записи на месте. Ваш отец заходил к нам в пятницу, так что все в порядке.

Внезапно почувствовав головокружение, Дэзи кивнула. Скоро сюда приедет ее отец. Несмотря на то что Дэзи умоляла его этого не делать. Ведь Макс, ее брат, был всего лишь пятиклассником и нуждался в присутствии отца гораздо больше, чем она. Гораздо больше.

Дэзи рассказали расписание занятий, вручили схему здания, объяснили, где находится нужная аудитория, и сообщили код личного шкафчика. В этой школе была сложная система звонков: обычный, для совещаний, обеденный… но Дэзи пропустила эту информацию мимо ушей. Она посмотрела номер аудитории, указанный на розовом листке, и вышла в коридор с кафельными стенами.

Повсюду были ученики. Стоял запах промокшей от снега одежды. Дети смеялись и хлопали дверцами шкафчиков. Дэзи прошла к своему и, набрав нужную комбинацию, открыла металлическую дверцу. Судя по нарисованным внутри замысловатым граффити, предыдущий владелец увлекался хип-хоп-музыкой.

Дэзи сняла куртку, шарф и перчатки. Хорошо было бы надеть сегодня что-нибудь неброское, не привлекающее внимания, но это было не в ее духе. Единственное, что ей нравилось при переходе в новую школу, — это отсутствие обязательной формы. Дэзи решила воспользоваться этим по полной программе, поэтому надела джинсы на бедрах и короткий свитер, который открывал пирсинг в пупке — так она выражала протест против воли родителей. Дэзи не знала, как будущие одноклассники отнесутся к ее внешнему виду, но чувствовала себя превосходно.

Дэзи зашла в аудиторию номер 247, прошла мимо остальных учеников к учительскому столу.

Неужели этот парень — учитель? Выглядел он достаточно молодо. Его брюки были слегка помяты, голубая рубашка измята изрядно, а о красивом, но изжеванном галстуке и говорить было нечего.

— Дэзи Беллами, — представилась Дэзи, протянув учителю папку, которую ей дали в приемной комиссии.

— Энтони Романо, — ответил учитель, поднимаясь со своего места и одаривая Дэзи теплой улыбкой. — Добро пожаловать в старшую школу Авалона.

У учителя были большие карие глаза. Держался он дружелюбно и выглядел необыкновенно смазливым.

— Хотите, я представлю вас классу?

По крайней мере, учитель спросил ее разрешения. При этом он выглядел таким счастливым, что Дэзи просто не могла отказать. Она кивнула и повернулась к шумному классу.

— Внимание, — произнес мистер Романо неожиданно властным голосом и постучал по доске. — Сегодня к нам пришла новая ученица.

Фраза «новая ученица» подействовала на класс волшебным образом. Все взгляды тут же обратились к Дэзи. Она представила, что участвует в очередной школьной сценке. Дэзи с четырех лет посещала театральный кружок, с тех пор как сыграла ангелочка в рождественской постановке. А прошлой весной ей дали главную роль в мюзикле. Дэзи представила, что класс — это ее зрители, и улыбнулась.

— Это Дэзи Беллами. Надеюсь, вы хорошо ее примете и расскажете о школе.

— А ты не из киогских Беллами? — спросил кто-то из класса.

Дэзи была удивлена тем, что кто-то здесь знает ее семью. В большом городе нужно носить фамилию Рокфеллер, владельца известной марки одежды или сети отелей, чтобы люди обратили на тебя внимание.

— Это мои бабушка и дедушка, — кивнула Дэзи.

Название «Киога» вызвало у Дэзи воспоминания о семейном поместье, расположенном высоко в горах неподалеку от Авалона. Когда-то это место было знаменитым водным курортом для обеспеченных ньюйоркцев. Лагерь «Киога» уже давно закрылся, но тем не менее до сих пор принадлежал семье Беллами. Дэзи была там лишь однажды, прошлым летом. Она помогала своей кузине Оливии готовить поместье для празднования пятидесятилетия со дня свадьбы бабушки и дедушки.

— Дэзи, занимай место вот там, между Соннет и Заком. — Мистер Романо указал на парту, за которой сидели светловолосый парень и девушка-афроамериканка с высокими, точно у модели, скулами и безумно ярким маникюром.

— Слава богу! — воскликнула Соннет. — Теперь мне не придется смотреть на него.

— Соннет! — оборвал ее мистер Романо.

— Да не важно. — Соннет откинулась на спинку стула и скрестила руки.

Дэзи думала, что учитель выгонит Соннет из класса — так обычно поступали в ее старой школе, — но вместо этого он повернулся к доске и начал что-то писать.

— Колач? — спросил парень по имени Зак.

Дэзи поняла, что он обращается к ней. Зак держал в руке зажатую в салфетке румяную булочку. От ее свежего, сладкого запаха у Дэзи слегка закружилась голова.

— Да нет, спасибо, — удивленно пробормотала она. — Я уже позавтракала.

— Благодарю. — Соннет перегнулась через парту и схватила булочку.

— Хрю-хрю, — выказал недовольство Зак.

— Вообще-то он умеет разговаривать, — заметила Соннет, откусывая булочку. — Возможно, он еще и фокусы умеет показывать.

— И сейчас я наколдую, чтобы ты исчезла, — парировал Зак.

Слушая, как эти двое обмениваются остротами, Дэзи почувствовала себя на матче по настольному теннису. Она прочистила горло.

— Я работаю в пекарне «Скай-Ривер», — сказал Зак. — В утренней смене. Так что, если с утра хочется свежих булочек, обращайся ко мне.

— Каждый должен быть хорош хотя бы в чем-то, — сострила Соннет, глядя на Зака с сочувствием.

— Точно, — ответил он. — Я хорошо пеку булочки, а Соннет хороша в их поедании. И это видно по размерам ее задницы.

— Ладно, — внезапно сказала Дэзи, теперь прекрасно понимая, почему учитель посадил ее между этих двоих. — Мы убьем его сейчас или дождемся звонка?

Соннет пожала плечами:

— По мне, так чем быстрее, тем лучше.

Зак потянулся и закинул руки за голову.

— Я нужен тебе. И ты это прекрасно знаешь. Ты умрешь от ломки, если я не буду приносить тебе булочки каждый день. А вы слышали о пожаре? — вдруг спросил Зак, меняя тему. — Дом Дженни сгорел дотла.

— Чушь, — мотнула головой Соннет.

— Нет. Клянусь богом, я не придумываю. Возможно, об этом написали в газете.

Дэзи слушала с интересом. Она имела отношение к этой пекарне благодаря родственным связям. Пекарня принадлежала Дженни Маески, и, как поняла Дэзи, это была та самая Дженни, о которой говорил Зак. Дженни приходилась дочерью дяде Дэзи, Филу. Таким образом, Дженни и Дэзи двоюродные сестры, правда, незнакомы друг с другом.

— А с Дженни все в порядке? — поинтересовалась Соннет.

— Да. Но я удивлен, что она не у твоей мамы.

— Дженни и моя мама — лучшие подруги, — объяснила Соннет для Дэзи. — А мама уехала из города на съезд мэрии. Она возвращается сегодня.

— Ого! — воскликнула Дэзи. — Твоя мама работает у мэра?

Соннет откусила от колача.

— Она и есть мэр.

— Ух ты, здорово! — воскликнула Дэзи.

— Но это ненадолго, — вмешался Зак. — Мой отец обойдет ее на следующих выборах.

— Ну да. Конечно. Удачи ему, — с улыбкой ответила Соннет.

— Он градоначальник. И сделал многое для того, чтобы город стал богаче. Людям это нравится, — возразил Зак.

— Ну конечно! Им нравятся сокращения на работе, как тогда, когда закрыли городской бассейн? И что твой отец закроет в следующий раз? Библиотеку? — Соннет доела булку и вытерла руки салфеткой.

Разговор прервал голос из радиоприемника. После занятий состоится собрание клуба дебатов, а хоккейная команда вместе с еще каким-то клубом устраивают вечеринку. Это показалось Дэзи заманчивым, но Соннет предупредила ее, что выйти в лес и сварить сироп из кленового сока — это лишь предлог, чтобы покурить травку. Потом, к огромному удивлению Дэзи, все ученики встали и, повернувшись к флагу в углу комнаты, начали произносить клятву верности американскому флагу. Слова сами приходили к Дэзи откуда-то из глубины сознания, хотя она считала, что давно их забыла.

— Давай посмотрим на твое расписание, — предложил Зак.

Дэзи положила листок на стол, и они втроем склонились над ним.

— Ого! — воскликнул Зак. — Теоретическая и экспериментальная физика? Углубленное изучение английского? Ты что, мазохистка?

— Я не выбирала, — объяснила Дэзи. — В моей бывшей школе мне приходилось изучать пять предметов с углубленной программой. — Она поерзала на стуле. — Это была действительно сложная школа.

— Ты отучилась половину последнего года и тебя отправили в нашу глухомань? — удивилась Соннет. — Жестоко.

— Я упрашивала отца позволить мне остаться в городе, — сказала Дэзи, хотя на самом деле она скорее не упрашивала, а вопила во все горло. — Я даже предлагала обучать меня на дому, но он и слышать не хотел.

— Почему?

— Он сказал, что совершенно забыл физику. А я ответила: Ну что же, значит, мы провалим ее вместе.

— Не самый лучший способ в чем-то убедить отца, — заметила Соннет. — Вообще удивительно, что здесь для тебя нашлись предметы.

Дэзи не стала говорить, что ее прежних оценок достаточно, чтобы окончить эту школу раньше срока. Однако это означало, что ей придется начать самостоятельную жизнь, а Дэзи была к этому абсолютно не готова.

Сравнив расписания, Дэзи обнаружила, что у нее есть несколько общих предметов с Соннет, Заком и обоими сразу. Соннет была кем-то вроде вундеркинда. В свои шестнадцать лет она готовилась окончить школу в июне, вместе с остальными выпускниками. Несмотря на то что Соннет с Заком постоянно пикировались, они явно друг другу нравились. Но определенно оставались соперниками.

— Это довольно странно, — согласился Зак. — Не могу дождаться, когда, наконец, окончу эту школу. Я подал заявку на поступление в колледж еще в октябре. А ты?

Дэзи уткнулась в свою девственно чистую тетрадь.

— Я тоже подала заявку, — кивнула она.

Учителя из другой школы держали ее чуть ли не под домашним арестом, заставляя заполнять бесчисленные заявления на поступление.

— Вообще-то я не хочу идти учиться в колледж, — призналась Дэзи.

Соннет и Зак, казалось, восприняли это с пониманием. В бывшей школе Дэзи это было все равно что сказать: «У меня СПИД». Люди смотрели на тебя с жалостью, за которой скрывалось отвращение.

И Дэзи считала, что больше всего жалости и отвращения было во взгляде ее собственных родителей.

Зак и Соннет вовсе не смотрели на нее с сочувствием. Похоже, в этой школе считается нормальным, если кто-то не планирует становиться ученым и не хочет работать в Верховном суде.

Раз так, подумала Дэзи, возможно, сегодняшний день не такой уж и плохой. Какой приятный сюрприз! Но что ждет ее в других аудиториях?

Прозвенел звонок, и весь класс зашелестел тетрадями и учебниками, укладывая их в рюкзаки. Все направились к выходу. Коридор был похож на русло реки, только уносил он с собой не листья, а учеников.

Зак остановился возле двери, обклеенной рекламой поездок во Францию.

— Мне сюда, — сказал он. — Увидимся за обедом. — И скрылся в аудитории.

— А у тебя есть парень? — спросила Соннет.

Парень? Если бы Соннет спросила ее про кратковременные встречи с парнями, Дэзи ответила бы не раздумывая.

— У меня нет парня, — сказала она. — А почему ты спрашиваешь?

— Потому что Зак явно на тебя запал. С той самой секунды, как ты вошла в аудиторию.

— Мы даже толком не знакомы.

— Мы с Орландо Блумом тоже незнакомы, но я точно знаю, что согласилась бы стать его сексуальной рабыней до конца своих дней.

— Поверь мне, я не хочу быть ничьей рабыней.

Мы это уже проходили, подумала Дэзи.

— Кроме того, — добавила она, — он ходит хвостом за тобой. Он запал на тебя, а не на меня.

Соннет тряхнула головой, отчего ее локоны подпрыгнули, словно пружинки.

— Зак меня ненавидит.

— Точно. Так сильно ненавидит, что каждое утро приносит тебе булочки.

— Ты такая умная. Почему тогда не идешь в колледж?

— Я пока ни в чем не уверена. — Дэзи уловила едва заметную теплоту в глазах Соннет, и в ее сердце зародилась надежда на начало крепкой дружбы. — Мне нравится имя Соннет, — сказала она, не желая больше говорить о себе.

— Спасибо. Мама говорит, что назвала меня так потому, что не хотела давать мне какое-нибудь этническое имя. Всех моих родственниц со стороны мамы зовут Лучия, Марайя и все в таком роде. Соннет… странное имя.

— Странное в хорошем смысле, — уверила ее Дэзи.

— Мама рассказывала, что перед тем, как у нее начались схватки, она читала сонеты Шекспира. — Бархатный взгляд карих глаз Соннет смягчился. В них появилось что-то, чего Дэзи никак не могла прочесть.

— Так твоя фамилия Романо? Как и учителя? — заметила Дэзи, прочитав имя Соннет на ее тетради. — Это совпадение?

— Это мой дядя Тони, — объяснила Соннет. — Мамин брат.

Они совсем не похожи, подумала Дэзи, но вслух ничего не сказала.

— Каково это — учиться у своего дяди?

— Я привыкла. В Авалоне миллион Романо, и половина из них — учителя, так что этого было бы трудно избежать.

— Значит, ты носишь фамилию матери, а не отца, — заметила Дэзи, надеясь, что это не больная тема.

Очевидно, так и было.

— Моя мама не замужем, — быстро сказала Соннет. — Они с отцом никогда не были женаты.

— Вот как. — Дэзи не знала, что на это сказать. Но она была точно уверена, что фраза «Мне жаль» в данной ситуации не подходит. Дэзи окинула взглядом шумный холл. — У меня разыгралось воображение или здесь три учителя с фамилией Романо?

Соннет печально улыбнулась:

— Это только вершина айсберга. Романо повсюду. Некоторые люди говорят, что именно по этой причине моя мама пробилась в мэры. У нее восемь братьев и сестер. А что насчет тебя? — спросила Соннет. — Расскажи о своих родителях.

Разведены. Это было первое, что пришло Дэзи в голову.

— Моя мама родилась в Сиэтле, но как-то летом она поехала на заработки в «Киогу», где встретила моего папу. Они были совсем молоды, когда поженились. Мама окончила юридический факультет, а папа — факультет архитектуры. Казалось бы, все прекрасно. Мама получила работу в крупной международной юридической фирме, а папа основал компанию по ландшафтному дизайну. В прошлом году мамина лучшая подруга из Сиэтла заболела раком, и маму как подменили. Она заявила, что просто притворялась счастливой, несла какую-то чушь вроде того, что, чтобы стать по-настоящему счастливой, ей нужен развод. — Дэзи вздохнула. Она почувствовала усталость. В последние дни Дэзи уставала от всего. — Меня это не трогает, ведь я скоро переезжаю от родителей. А вот моему брату Максу, которому всего одиннадцать, приходится нелегко.

— А как случилось, что вы с братом остались с отцом?

— Моя мама сейчас занимается одним делом в Международном суде в Гааге. В Голландии.

Соннет оказалась замечательной подругой. У них с Дэзи были два совместных урока, и Соннет представила ее остальным ученикам. Некоторые смотрели на Дэзи с подозрением, но остальные были дружелюбны. Дэзи была слегка ошеломлена, но старалась оставаться искренней. На уроке истории они изучали древние способы похорон и говорили о пирамидах из камней, которые служили обозначением места захоронения и защищали тело от падальщиков.

Потом настало время обеда, и к Дэзи с Соннет присоединился Зак. Школьный кафетерий был огромным с большими батареями и высокими запотевшими окнами. Здесь стояли длинные обеденные столы, за которыми группками расположились ученики.

— Отлично, — сказал Зак. — Значит, так. Вот там сидят спортсмены. С ними можно нормально пообщаться, но только если тебе нравится до посинения говорить о спорте. Основными видами спорта нашей школы являются хоккей и бейсбол. Стол в самом конце — школьный театр. Танцоры, актеры, певцы. Стол скейтеров виден сразу. В нашем городе скейтеры и сноубордисты — это одно и то же. Катаешься?

— На лыжах, — ответила Дэзи.

— Тогда ты им не подходишь. — Зак двинулся дальше, продолжая краткую экскурсию: готы, ботаники, металлисты.

В кафетерии пахло луком, и Дэзи ощутила приступ тошноты. Она встала в очередь за Соннет и взяла только тарелку с фруктами и бутылку воды.

— О боже. — Соннет взглянула на поднос Дэзи с тревогой. — Ты больна?

Дэзи рассмеялась:

— Поверь мне, это не так. Просто сейчас я не голодна.

Они сели за стол, где собралась абсолютно разношерстная компания. Зак отправился за добавкой, а Соннет подперла рукой подбородок и принялась внимательно изучать Дэзи.

— Чего-то ты недоговариваешь.

Дэзи лениво откусила кусочек ананаса. Абсолютно верно.

— Не понимаю, чего именно. Почему девушка, которая готовится к поступлению в колледж в одной из лучших школ страны, внезапно посреди учебного года переводится в другую школу и решает не идти в колледж?

Дэзи не ответила. Ответить было нечего. Соннет напоминала ей ястреба, который парил кругами над ее головой и с каждым кругом спускался все ниже и ниже, подбираясь к истине.

Нужно просто привыкнуть к изучающим взглядам и неожиданным вопросам, решила Дэзи. Она надеялась, что у нее будет достаточно времени освоиться в школе, чтобы люди успели узнать ее лучше. Тогда они сформируют свое мнение о ней до того, как правда выйдет наружу. До того, как все узнают секрет, который она хранит в своем сердце.

Глава 5

Этот понедельник ничем не отличался от остальных. К такому выводу Дженни пришла, снова отправившись к руинам дома номер 472 по Мэйпл-стрит. На этот раз они приехали сюда со следователем. На этой неделе начиналась операция по спасению имущества. Ее успех казался Дженни весьма сомнительным, однако Рурк уверял, что она еще удивится.

Рурк остановил машину на обочине дороги. Когда они выбрались наружу и Дженни взглянула на Рурка, у нее перехватило дыхание. Она не привыкла находиться рядом с такими красивыми мужчинами. Рурк действовал на нее странным образом. Ее мозг отказывался работать.

Рурк заметил, что Дженни на него смотрит.

— Что-то случилось?

— Я правда думаю, что мне лучше уехать. Я имею в виду — уехать из твоего дома.

— Ты остаешься. По крайней мере, сейчас это самая лучшая идея.

— Мне неловко. Люди будут говорить.

— Это всегда было твоей проблемой, Дженни. Ты всегда беспокоилась о том, что скажут люди.

Как интересно слышать это от Рурка.

— Хочешь сказать, ты совсем не беспокоишься об этом?

— А что, похоже?

Дженни вспомнила женщин, с которыми он встречался.

— Наверное, нет. Зато я беспокоюсь.

— Послушай, никто ничего такого не подумает. Ты — потерпевшая, я — начальник полиции. Сам бог велел.

— Чудненько, — бросила Дженни, проходя мимо Рурка, и направилась к руинам дома.

Мыском ноги Дженни подцепила и перевернула то, что некогда было деревянным ящиком для папок. В нем она хранила все свои тетради. Как только Дженни научилась писать, она записывала все свои секреты, все свои девичьи мечты, все свои мысли в тетради на кольцах и складывала их в этот ящик. От них остались почерневшие страницы, легко рассыпающиеся при малейшем касании. Некоторые страницы сохранились, но промокли от воды из пожарного шланга.

«Как же я теперь вспомню, — подумала Дженни, — как я вспомню девочку, которой была когда-то?»

Стоя посреди разрушенного дома, единственного, который она когда-либо знала, Дженни приказала себе не расстраиваться из-за каждой потерянной вещи. Это глупо. Ведь если она будет оплакивать каждую мелочь, то это продолжится вплоть до Страшного суда. Дженни запустила руку в карман, где лежала коробочка с таблетками. Этим утром она купила новую. Держись, приказала она себе, а потом взглянула на Рурка Макнайта, и ее охватило незнакомое, странное чувство. Надежность. Безопасность. Более того — слабый лучик надежды. А ведь ей даже не пришлось принимать таблетку.

Дженни не знала причины этих чувств. Рурк просто стоял и смотрел на нее так, словно готов был броситься ради нее под поезд, если это потребуется. И Дженни верила ему. Она ему доверяла. Чувствовала себя в безопасности рядом с ним. И это делало ее в одинаковой степени самой мудрой и самой глупой женщиной в городе.

Дженни отвлек звук мотора. Она повернулась и увидела, как из серебристого «лексуса» вышла Оливия Беллами и теперь быстро направлялась к ней. Красивая блондинка в дизайнерских ботинках и украшенной вышивкой куртке, она походила на тех женщин, с которыми обычно встречался Рурк. Лишь с одним отличием: Оливия обладала умом.

— Дженни. — Оливия обняла ее и отступила на шаг. — Мне только что сказали. Слава богу, с тобой все в порядке. — Она в изумлении посмотрела на то, что осталось от дома, и добавила: — Мне так жаль.

— Спасибо, — ответила Дженни, чувствуя неловкость. Они с Оливией были единокровными сестрами, но толком не знали друг друга. Первый раз встретились прошлым летом, почти случайно. Оливия приехала из Нью-Йорка привести в порядок летний дом семьи Беллами, расположенный высоко в горах на берегу озера Уиллоу.

Узнать, что они обе дочери Филиппа Беллами, было… сначала поразительно, а потом неприятно. Дженни была результатом увлечения молодости, Оливия родилась от женщины, с которой Филипп состоял в браке, а позднее развелся. И теперь Дженни и Оливия все еще свыкались с мыслью о том, что они сестры. В отличие от веселых близняшек из фильма «Ловушка для родителей»[4], Дженни и Оливии приходилось продираться сквозь дебри непонимания.

— Нужно было сразу же звонить мне! — возмутилась Оливия. Она бросила быстрый взгляд на Рурка. — Привет, Рурк, — и снова повернулась к Дженни: — Почему ты мне не позвонила?

— Я… э-э-э… когда случился пожар, я была в пекарне, а потом… — Дженни вдруг почувствовала себя виноватой. Она не знала, как вести себя с новообретенной сестрой. — Потом началась такая суета. Можешь себе представить.

— Прошу прощения, — извинился Рурк. Его позвал начальник пожарной охраны, и он отошел в сторону.

— Я не могу представить, — возразила Оливия и взяла Дженни за руку. — О, Дженни! Я хочу помочь. Что я могу сделать? — Оливия, казалось, была в искреннем отчаянии. — Я готова помочь. Всем, чем могу.

Дженни заставила себя улыбнуться. Она была бесконечно благодарна за то, что после смерти бабушки у нее осталась сестра. Если бы не Оливия, ей, потерявшей свой дом, было бы совсем одиноко. В то же время, думая о тех годах, что они потеряли, Дженни ощущала щемящую грусть. Она выросла в городе, где ее окружали Беллами, не подозревая о родственных связях между ними. Они с Оливией были такими разными. Оливия родилась в богатой семье Беллами, окруженная роскошью и привилегиями. Будучи обожаемым — и, по словам самой Оливии, избалованным — единственным ребенком в семье, она посещала лучшие школы, с отличием окончила Колумбийский университет и к двадцати четырем годам основала собственный бизнес. Оливия была красивой, успешной… и встречалась с замечательным человеком по имени Коннор Дэвис. Оливии завидовали. И эта зависть часто перерастала в неприязнь.

Но Дженни Оливия очень нравилась. Правда нравилась. Ее единокровная сестра была доброй и забавной и искренне хотела завязать с Дженни дружбу. Дженни где-то читала, что настоящей проверкой отношений являются кризисные ситуации.

«Так что скоро я узнаю правду», — подумала она.

Набрав в грудь воздуха, Дженни сказала:

— Я сейчас сбита с толку всем произошедшим. Надеюсь, ты простишь меня?

— Прощу? Боже мой, Дженни, ты, должно быть, не в себе.

— Ну, если ты так считаешь…

— Боже, послушай! Я отвратительна!

— Все в порядке. Сейчас действительно не до приличий.

Между ними воцарилось неловкое молчание. Дженни всматривалась в лицо сестры. Она часто пыталась отыскать хотя бы какие-нибудь общие черты. Разрез глаз? Форма подбородка, линия скул? Их отец клялся, что они похожи, но Дженни считала, что он выдает желаемое за действительное.

— Послушай, ты действительно можешь помочь. Мне нужна новая одежда.

— Тебе нужно абсолютно все, — добавила Оливия. — Садись в машину.

Наконец-то Дженни почувствовала облегчение и благодарность за заботу. Она подошла к Рурку.

— Мы закончили здесь?

— На данный момент — да. Большую часть дня следователь будет занят работой.

— Хорошо. Я поеду с Олив, моей сестрой, куплю кое-какие вещи.

Дженни произнесла это вслух с удовольствием. Моей сестрой.

— Позвони мне, — попросил Рурк.

Дженни не могла найти предлог, чтобы отказаться. Во время пожара мобильник находился с ней в сумочке, с ним было все в порядке. И Рурк уже купил новое зарядное устройство для него. Дженни села в машину Оливии. Под тяжестью ее тела мягкое кожаное кресло испустило тихий вздох. У богатых людей все по-другому. Даже их машины какие-то необычные.

— Где ты остановилась? — спросила Оливия.

Дженни ничего не ответила, но взгляд в сторону Рурка выдал ее.

— Ты живешь у него?

— Это лишь временно.

— Я не говорю, что это плохо, — поспешила успокоить Оливия. — Но… Рурк Макнайт? Я имею в виду, если к этому прибавить ту фотографию из газеты, то это… я не знаю… выглядит…

— Как?

— Как… Как будто вы…

— Я и Рурк? — Дженни тряхнула головой, гадая, как много о них знает Оливия. — Не в этой жизни.

— Никогда не говори «никогда». Я говорила так насчет Коннора, и взгляни, что из этого вышло! Летом у нас свадьба.

— Думаю, только ты удивлена этому.

— Что ты имеешь в виду?

— Вы с Коннором просто созданы друг для друга. Все это видят.

Оливия широко улыбнулась:

— Знаешь что, оставайся у нас.

«Без обид, — подумала Дженни, — но я охотнее соглашусь на визит к стоматологу».

Оливия и Коннор жили в самом роскошном доме на берегу реки. Они строили свою обитель из камня, дерева и романтических надежд, и Дженни не сомневалась, что их ожидает счастливое будущее. Однако пока дом был закончен только наполовину, поэтому Оливия и Коннор ютились на участке в старом трейлере. И он не был предусмотрен для приема гостей.

— Это очень мило с твоей стороны. Но, спасибо, не стоит.

— Я тебя не виню, — сказала Оливия. — Я сама живу там лишь потому, что это временно. Коннор обещает закончить дом к апрелю. Я все время напоминаю себе, что он архитектор, а они вечно путаются со сроками.

— Но не в случае со своими невестами, я надеюсь.

Прежде чем Оливия успела завести мотор, с их машиной поравнялся видавший виды пикап Нины Романо, которая жестом показала опустить оконное стекло. Лучшая подруга Дженни всегда отличалась простотой. Она часто носила одежду, купленную на распродажах, из-за чего оппоненты прозвали ее «счастливой хиппи». Но самоотверженность Нины, направленная на благо общества, вкупе с железной хваткой сделали ее популярной среди избирателей.

— Я слышала, ты переехала к Рурку, — сказала Нина без всякого вступления и заглянула в автомобиль. — Привет, Оливия.

Оливия приветливо улыбнулась.

— Я обожаю жить в маленьком городке. Здесь всегда есть о чем поговорить.

— Я не переезжала к Рурку, — вспыхнув, возразила Дженни.

— А я слышала другое, — ответила Нина.

— Рурк приехал ко мне в пекарню среди ночи и заявил, что мой дом сгорел. Я отправилась к нему, потому что устала как собака и было рано звонить кому-то еще. И я все еще у него потому, что… — Дженни замолчала. Она не собиралась рассказывать о том, как мастерски Рурк варит кофе, о его великолепном постельном белье и возникшем у нее чувстве безопасности рядом с ним.

Нина засопела носом и высморкалась.

— Извините. В Олбани я подхватила простуду. Ты могла бы поехать ко мне. Меня не было в городе, но Соннет не стала бы возражать.

Дженни знала, что у Нины свободного места было не больше, чем в трейлере Оливии. Она жила с дочерью в маленьком одноэтажном доме. Зарплата мэра была так мала, что этот пост считался чуть ли не волонтерским.

— Спасибо, — ответила Дженни, — но, как я говорила, это временно, пока не решу, что делать дальше.

Как обычно, у Нины было полно дел. У нее зазвонил телефон, и ей пришлось умчаться на важную встречу.

— Позвони мне, — одними губами произнесла Нина заводя мотор.

Дженни и Оливия приехали на главную городскую площадь, где бок о бок располагались пекарня, ювелирный магазин, книжный магазин, множество бутиков и туристских лавок. Дженни и Оливия направились к одному из бутиков с одеждой.

Ходить по магазинам с сестрой оказалось неожиданно приятным занятием. И подбирать весь свой гардероб с нуля было просто восхитительно. Дженни настояла на том, чтобы все покупки свелись к минимуму.

— У меня такое ощущение, что некоторое время я буду путешествовать, — сказала она. — До сих пор не могу поверить, что моих вещей больше нет.

Глаза Оливии заволокла дымка.

— О, Дженни. — Она достала мобильный телефон. — Мы должны обо всем рассказать папе. Немедленно.

— Нет, не нужно. — Дженни никогда не называла своего отца папой. Возможно, никогда и не назовет. До прошлого лета единственной информацией, которой Дженни о нем располагала, была загадочная пометка в свидетельстве о рождении: «Отец неизвестен». Узнав друг о друге, они попытались познакомиться ближе. Но тем не менее в сознании Дженни этот человек был не папой, а Филиппом. Весьма приятным джентльменом, который в молодости совершил ошибку, влюбившись в мать Дженни, Маришку.

— Хорошо, — сдалась Оливия. — Но ты должна рассказать ему о случившемся.

— Да. Я позвоню ему позже.

— И… — Оливия осеклась, на ее щеках проступил румянец, — еще я должна сказать, что моя мать и бабушка с дедушкой — семья Лайтси — скоро приедут сюда, чтобы помочь мне со свадьбой.

— Хорошо, — ответила Дженни. — Спасибо, что предупредила.

— Тебе будет неприятно встретиться с ними?

Увидеться с женщиной, на которой женился отец, поле того как расстался с Маришкой? Что здесь может быть неприятного?

— Мы все — взрослые люди. Справимся.

— Спасибо. Мамины родители, бабушка и дедушка Беллами останутся друзьями навеки. Я думаю, они вчетвером решили, что мои мама и папа поженятся, еще задолго до того, как они встретились. Наверное, поэтому те в конечном счете и развелись. Возможно, женитьба была для них не самым главным.

К своему стыду, Дженни легко могла представить, как можно выйти замуж только потому, что это правильно и так принято. Давным-давно она сама чуть было так не поступила. Продолжая размышлять, Дженни примерила юбку и бюстгальтер. Оливия обладала великолепным вкусом. Дженни выбрала семь комплектов нижнего белья. И хотя ее взгляд привлекли соблазнительные кружева, она все же остановила свой выбор на простых трусиках-шортах. Ей хотелось быть практичной.

Оливия подошла к витрине с пижамами. Она брала их одну за другой, откладывая в сторону старомодные модели с глухим воротом. Наконец протянула Дженни красивую розовую маечку и одобрительно кивнула:

— Может, это пригодится тебе, пока ты живешь с Рурком.

— Поверь мне, не пригодится.

— Ты не можешь знать наверняка. Послушай меня. Если бы мне кто-то сказал, что я буду жить в трейлере с бывшим заключенным, я бы подумала, что надо мной подшутили. Моя мать чуть не попала в больницу, когда я сообщила ей эту новость. Для нее это было настоящим шоком. В мае я встречалась с актером, который засветился в «Ярмарке тщеславия». В конце лета я влюбилась в Коннора Дэвиса. Я просто хочу показать тебе на примере.

— Что показать?

— Мы не выбираем, в кого влюбиться. Любовь сама выбирает нас.

— Почему у меня такое чувство, что ты пытаешься мне что-то сказать?

— Вовсе нет, — возразила Оливия, сунув Дженни в руки розовую маечку. — По крайней мере, пока что.

К концу дня Дженни вымоталась окончательно. До этого момента она воспринимала понятие «дом» как нечто должное, так же как это делает большинство людей. Простое знание того, что твой дом: твое любимое кресло, музыкальный центр, кровать, стопка книг на ночном столике — все это ожидает тебя вечером, является источником комфорта. Об этом не задумываешься, пока однажды твой дом не исчезает. Дженни шатало от изнеможения, и она с тоской вспоминала о своем доме, своей кровати. Когда Дженни с пакетами в руках переступила порог дома Рурка, усталость накрыла ее, словно огромная волна.

— Такое чувство, что ты вот-вот потеряешь сознание, — заметил Рурк.

Со двора прибежали запыхавшиеся собаки и, стряхнув с себя снег, приветливо замахали хвостами. За ними проскользнул одноглазый кот Клоренс.

— Ты угадал, — ответила Дженни.

Рурк принялся кормить питомцев, разговаривая с ними, словно они были людьми, и это неожиданно очаровало Дженни.

— Подвиньтесь, ребята, — приговаривал Рурк. — И не торопитесь глотать, а то у вас начнется икота.

Несмотря на усталость, Дженни поймала себя на том, что улыбается. Собаки уселись в ряд и с обожанием смотрели, как Рурк раскладывает еду по мискам. Почему она никогда не заводила питомцев? В доме не помешало какое-нибудь ласковое существо.

— А ты? — спросил Рурк. — Что ты хочешь на ужин?

О боже.

— Мне все равно. Я не привередлива в еде.

— Хорошо. Я не очень хорошо готовлю.

— Помощь нужна? — предложила Дженни.

— Нет. Лучше прими долгий душ, потому что сразу после него ты отправишься спать.

Дженни вспомнила об удобной кровати Рурка и, направившись в душ, почувствовала сладкое томление. Душевая, как и все в этом доме, сияла чистотой. Дженни устояла перед искушением заглянуть в шкафчик с медикаментами. Она знала, что есть такая стадия, когда получаешь о человеке слишком много информации. Кроме того, чем больше она узнавала о Рурке, тем глубже казалась его загадка.

Приняв душ, Дженни надела мягкие трико и кофту с капюшоном, которые сегодня купила, причесалась и зашла на кухню, где Рурк накрывал на стол.

— Значит, вот какова часть «служить» из фразы «Служить и защищать», — сказала Дженни.

— Я всегда отношусь к своим обязанностям серьезно, даже если это суп из консервов и бутерброды с ветчиной. Кстати, из лучшего ржаного хлеба в мире, — добавил Рурк.

— У тебя великолепный вкус, — сказала Дженни, заметив буханку традиционного польского хлеба из пекарни «Скай-Ривер». — Ты знаешь, что закваске этого хлеба больше семидесяти лет?

Рурк был озадачен. И так происходило со всеми, кого спрашивали о хлебной закваске.

— Это живая культура. Нужно часть закваски использовать для теста и сделать новое из оставшейся. Таким образом, закваска никогда не кончается. Моя бабушка получила ее от матери в день своей свадьбы в Польше. Традиционный свадебный подарок — сосновый ящик Размером с обувную коробку с керамической посудой. Бабушка привезла закваску в этом резном ящичке в Америку в 1945 году и сохраняла ее живой всю свою жизнь.

Рурк перестал жевать.

— Кроме шуток?

— Можно подумать, я это придумала.

— То есть какая-то часть моего бутерброда существовала в Польше еще до Второй мировой войны? — Рурк нахмурился. — Погоди. Я надеюсь, огонь не уничтожил закваску.

— Нет. Мы храним все хлебные культуры в пекарне.

— Хорошо. По крайней мере, что-то. А если ты как-нибудь потеряешь закваску, или она закончится, или еще что-то, ты сможешь сделать новую?

— Конечно. Но она уже не будет прежней. Это как выдержанное вино. Время делает закваску лучше. А еще это традиция передавать от матери к дочери, и эта цепочка никогда не прерывалась. — Дженни взяла бутерброд. — Хотя моя мать, наверное, все же ее нарушила.

— Закваска находится в пекарне в полной безопасности, — сказал Рурк, уклоняясь от темы о матери Дженни. — Это самое главное.

— Что? Закваска для ржаного хлеба важнее моей матери?

— Я этого не говорил. Просто не хотел поднимать больную тему.

— Поверь мне, это уже не больная тема. Слишком много времени прошло. В данный момент у меня есть более насущные проблемы.

— Точно, — согласился Рурк. — Прости, если сказал что-то, что тебя расстроило.

«Как бережно он со мной обращается», — подумала Дженни.

— Послушай, со мной все будет в порядке, — пообещала она.

— Я и не говорил, что будет по-другому.

— Твой взгляд говорит об обратном. И твое отношение ко мне говорит об обратном.

— Какой взгляд? И какое отношение?

— Ты смотришь на меня, словно я — бомба, готовая вот-вот взорваться. И ты слишком заботишься обо мне.

— Со всей прямотой могу сказать, что впервые женщина обвиняет меня в проявлении излишней заботы. То есть сейчас я должен… что? Извиниться?

Дженни задумалась, а не поднять ли тему о том молчании, которое они хранили эти годы? Когда-нибудь они обязательно поговорят об этом. Но не сейчас. Сейчас она слишком устала, чтобы начинать этот разговор.

— Просто прекрати это, — сказала Дженни. — Я себя странно чувствую.

— Хорошо. Я перестану. Помоги мне убрать посуду. — Рурк поднялся из-за стола. — Нет, лучше вымой ее, а я пока посмотрю телевизор.

— Не смешно, Макнайт.

В конце концов они поставили тарелки в посудомоечную машину вдвоем. Дженни заметила маленькую фотографию в рамке на подоконнике. Это была одна из немногих личных вещей Рурка. Дженни удивилась, когда разглядела на фотографии Джоуи Сантини, лучшего друга Рурка в молодости. А также человека, с которым Дженни была помолвлена. Снимок запечатлел Джоуи, солдата, который служил в провинции Кунар в Афганистане. Сзади него находилась пустынная взлетная полоса и грузовой вертолет. Джоуи выглядел абсолютно счастливым, и в этом был весь он: жизнерадостный, несмотря ни на что. На Джоуи была форма защитно-песочного цвета, локтем он опирался на джип и смеялся в камеру, влюбленный в этот мир, в саму жизнь, даже посреди сожженной сражениями земли.

— У меня тоже есть такая фотография, — сказала Дженни. — Вернее, была. Она сгорела при пожаре.

— Я сделаю для тебя копию.

У Дженни на языке вертелся вопрос: ты думаешь о Джоуи? Но ей не нужно было спрашивать. Она и так знала ответ. Каждый день.

— У меня есть десерт, — сказал Рурк, захлопывая дверцу посудомоечной машины и устанавливая таймер. Очевидно, он решил, что тема закрыта.

— Я не стану есть «Ну и ну!».

— Это мороженое.

— Отличный десерт для зимы!

Не обращая внимания на протесты Дженни, Рурк положил ей три шарика мороженого, каждый размером с кулак. Потом они уселись на диван и одновременно потянулись за пультом от телевизора. Рурк схватил его первым и, несмотря на нытье Дженни, отказался смотреть проект «Подиум». Он нашел канал, где транслировали реалити-шоу о мотоциклах. Спрятав пульт между диванной подушкой и своей ногой, Рурк заявил:

— Теперь ты не можешь сказать, что я излишне заботлив.

Дженни ела мороженое и смотрела, как на экране показывают какую-то сложную деталь, которую голос за кадром именовал тормозной камерой. Дженни почувствовала, как ее мозг начинает плавиться.

— Может, найдем компромисс? — спросила она. — Давай посмотрим какую-нибудь программу про расследование преступлений.

— Имеешь в виду те, которые представляют полицейских такими сексуальными и крутыми ребятами?

— А что, это не так? — спросила Дженни.

— Честно говоря, работа полицейского очень скрупулезна. Я трачу полдня на то, чтобы составить опись инвентаря, что очень удручает, так как бюджет не позволит обновить снаряжение еще года два. Глава нашего городского совета либо идиот, либо скряга.

— Ты имеешь в виду Алджера?

Рурк кивнул.

— Тогда почему ты работаешь в полиции, если там так скучно? — спросила Дженни.

— Потому что это моя работа, — просто ответил Рурк, не отрывая взгляда от экрана телевизора.

— Но почему это твоя работа? Ты мог выбрать что тебе захочется, поехать куда угодно. А вместо этого ты поселился в этом маленьком городке в горах, где никогда ничего не происходит.

По телевизору началась реклама, и Рурк повернул голову к Дженни.

— Возможно, я жду, когда что-нибудь случится, — ответил он.

Дженни умирала от желания расспросить Рурка поподробнее, но не хотела выказывать своего интереса.

— А я думала, что работа полицейского подразумевает одно приключение за другим.

— Не хочу тебя разочаровывать, но полицейские — это не те сексуальные и крутые ребята с экрана. Вот печь пироги и колачи с малиной — это действительно сексуально.

— Что ж, я тоже не хочу тебя разочаровывать, но я не пеку.

— Вот как? Но ты все равно сексуальная.

Дженни вспыхнула. В ее возрасте было глупо краснеть от слов мужчины. Особенно если этим мужчиной был Рурк Макнайт. Дженни попыталась притвориться, что его слова не оказали на нее никакого воздействия, хотя она ярко чувствовала, как горят ее щеки. Господи, неужели они флиртовали? Все становилось слишком сложным, но… непреодолимым.

— И какая это часть фразы «Служить и защищать»? — спросила Дженни, стараясь придать голосу непринужденный тон.

— Это не имеет ничего общего с работой. И ты покраснела.

— Нет.

— Конечно же да. И мне это нравится. Мне нравится, что я могу заставить тебя покраснеть.

Причем с легкостью, подумала Дженни. Все-таки между ними существовала гармония. Всегда. Она потратила годы, пытаясь это забыть, но все вернулось в прежнее русло.

— Я это запомню. С тобой действительно легко, шеф Макнайт.

— И всегда было, — добавил Рурк. — И ты первая, кто должен знать об этом.

Пища для размышлений от Дженни Маески

Традиция с сосновым ящичком

В Польше существует традиция дарить невесте закваску для ржаного хлеба. Я подозреваю, что эта традиция окрашена отчаянием молодых невест. Ведь это просто нечестно — вот так с ходу намекать бедной девушке, что в первую очередь она должна уметь печь хороший хлеб.

Бабушка рассказывала мне, как за день до свадьбы — а тогда она была всего лишь испуганной восемнадцатилетней девушкой — мать подарила ей резной сосновый ящичек, в точности такой, какой хранился на полке над плитой, сколько бабушка себя помнила. Приятно представлять эту цепочку, которая тянется сквозь века от матери к дочери.

Сейчас у молодых жен нет необходимости печь хлеб. Но если у вас будет настроение что-то испечь, всегда можно найти рецепт закваски, приготовление которой занимает всего одну ночь. Начинается все немного таинственно. Мука, пахта и лук смешиваются вместе, чтобы хлеб получился питательным.

Польская закваска для ржаного хлеба

2 пакетика по 0,25 унции (7 г) сухих дрожжей

1 чайная ложка сахарного песка

2 чашки воды

1 толстый кусочек лука

4 чашки ржаной муки

1 чашка пахты комнатной температуры

1 чайная ложка питьевой соды

1 столовая ложка соли

8 чашек хлебопекарной муки

1 столовая ложка тминовых семян.

Перед тем как печь хлеб, накануне смешайте в миске среднего размера один пакетик дрожжей, сахар и воду. Дайте полученной массе настояться примерно 10 минут, пока она не станет густой и кремообразной. Влейте массу в ржаную муку. Положите кусочек лука. Накройте и дайте настояться в течение ночи, после чего уберите лук.

На следующий день растворите оставшиеся дрожжи в пахте, добавьте настоявшуюся массу, соду, соль, 4 чашки хлебопекарной муки и перемешайте. Добавьте оставшиеся 4 чашки хлебопекарной муки: полчашки за один раз, перемешивая после каждого раза (возможно, вам и не потребуется досыпать всю муку). Когда тесто превратится в однородную массу, положите его на слегка присыпанную мукой поверхность и месите в течение 8 минут, пока оно не станет гладким и эластичным. Насыпьте на тесто семена тмина и замесите внутрь так, чтобы они равномерно распределились по всему тесту.

Смажьте растительным маслом глубокую миску. Поместите в нее тесто, накройте влажной тканью, поставьте в теплое место и дайте подняться в течение часа или пока объем не увеличится вдвое.

Разогрейте духовку до 180 °C.

Положите тесто на слегка посыпанную мукой поверхность и разделите на три части. Каждой из них придайте форму буханки и поместите на смазанные маслом противни. Накройте и дайте подняться примерно в течение часа, пока объем не увеличится вдвое.

Выпекайте примерно 35 минут.

Глава 6

Лето 1988 года

Рурк Макнайт старался не слишком выказывать свое волнение по поводу поездки в летний лагерь. Он боялся, что отец заметит, с каким нетерпением он этого ждет, и запретит туда ехать. Всю дорогу от 6-й авеню до Центрального вокзала Рурк сидел тихо, глядя на дорогу сквозь тонированные пуленепробиваемые стекла лимузина. Шел дождь, настоящий летний ливень, из-за которого от горячего асфальта поднимался пар.

На переднем сиденье рядом со своим отцом ехал лучший друг Рурка Джоуи Сантини. Насколько Рурку было известно, мистер Сантини работал у Макнайтов водителем с незапамятных времен. То, что Джоуи оказался ровесником Рурка и они с отцом — миссис Сантини с ними уже не было — жили в особняке Макнайтов, было настоящей удачей. Иначе Рурк рос бы в одиночестве, ведь тогда ему не с кем было бы играть, кроме терьеров миссис Граммонд. Несмотря на установленную стеклянную перегородку между водительским сиденьем и салоном, Рурк всю дорогу видел, как Джоуи и мистер Сантини разговаривают и смеются. Какой контраст по сравнению с гнетущей тишиной шикарного салона лимузина.

Несмотря на свой двенадцатилетний возраст, Рурк ехал в летний лагерь впервые.

Его отец был против. А когда отец говорил «нет», это означало «нет». Точка. Вот и весь разговор.

Но все изменилось, когда произошли сразу два события. Семья Баллами сделала крупное вложение в сенаторскую кампанию. А еще Дрэйтон Макнайт получил должность в комитете, и ему требовалось надолго уехать на Дальний Восток для обсуждения торговых соглашений, которые принесли бы прибыль округу.

Поэтому сейчас было целесообразно отправить Рурка на все лето в лагерь «Киогу», который принадлежал Беллами и располагался среди Катскиллских гор. В молодости мать Рурка ездила в «Киогу» и считала, что сыну тоже не помешает там побывать.

Желая распрощаться с родителями на все лето, Рурк сделал вид, что идея ему не понравилась. Пришлось притвориться, что, как и отец, он этим обеспокоен. Пришлось даже прикинуться недовольным тем, что Джоуи едет в этот лагерь вместе с ним. Рурк знал: поездка в лагерь стоит бешеных денег. Его семья, в отличие от Джоуи, легко могла себе это позволить. Джоуи же предоставили путевку в лагерь за счет школы. Конечно же к этому приложил руку отец Рурка.

И не по доброте душевной. Дрэйтон Макнайт был законченным параноиком. По крайней мере, так считал Рурк. Он был странным. Отец посылал Джоуи в тот же лагерь, чтобы Рурк не оказался в одиночестве среди незнакомых ребят. Каким-то образом беспокойство по поводу мнимых покушений на семью дарило отцу Рурка ощущение собственной значимости. А больше всего Дрэйтон Макнайт хотел именно этого. Почувствовать себя значимым.

А еще он хотел чувствовать свою безупречность. Нет, думал Рурк. Лишь выглядеть безупречным. Выглядеть так, словно у тебя безупречная семья и безупречная жизнь. «Сделай так, чтобы я мог тобой гордиться» — вот что Рурк слышал от отца чаще всего. Как понял Рурк, это было чем-то вроде негласного закона. Он должен побеждать во всем. Получать только пятерки в школе. Должен научиться использовать свою внешность и уверенную улыбку, чтобы обезоруживать остальных. И тогда на выборах люди будут отдавать голос за его отца.

Для Рурка все это не составляло труда. Он был сильным и легко побеждал в любых соревнованиях. Что касается хороших оценок, от Рурка требовалось только слушать учителя и отвечать то, что от него ожидали услышать. Рурку, сыну политика, это не доставляло проблем.

Ему не терпелось поскорее оказаться в «Киоге», где на его оценки всем наплевать. Рурк закусил губу, чтобы сдержать улыбку.

— Твои волосы слишком отросли, — внезапно сказал отец. — Джулия, почему бы не сводить Рурка к парикмахеру, прежде чем мы отпустим его на целое лето?

Рурк боялся пошевелиться. Настал критический момент. Из чистой прихоти его отец мог приказать вернуться в город, где в старомодной парикмахерской ему снова выстригут проплешины вокруг ушей.

Рурк продолжал смотреть в окно. По стеклу ртутными дорожками стекали серебристые капли. Он заметил две из них, что катились рядом, и загадал, какая придет первой. Сначала заветная капля была впереди, потом отстала, слилась с другими и затерялась.

— Рурк недавно стригся, — сказала мама. Ее голос звучал спокойно и уверенно. Она всегда так говорила, когда не хотела портить отцу настроение. — Он всегда так стрижется, — добавила она.

— Он похож на девчонку. — Сенатор наклонился к Рурку. — Ты хочешь провести все лето, будучи похожим на девочку?

— Нет, сэр. — Рурк продолжал смотреть сквозь залитое дождем стекло. Он задержал дыхание и взмолился, чтобы отец не приказал повернуть назад в город.

— Хорошая прическа, — стояла на своем мама.

Да, мама, это один из способов, подумал Рурк, один из способов противостоять этому ублюдку.

— Милдред фон Дойзен говорила, что трое ее сыновей едут тем же поездом, — продолжала она. — Рурк, было бы неплохо, если бы ты их нашел и присоединился.

Есть, подумал Рурк, видя, что эта тема отвлекла внимание отца. И все благодаря маме. Возможно, она была не способна противостоять отцу, но зато точно знала, как тактично отвлечь его внимание. Фон Дойзены были одним из самых богатых и влиятельных семейств в округе, и каждый раз, когда отец имел возможность завязать с ними контакт, он непременно ею пользовался.

— Я обязательно их разыщу, — поспешил сказать Рурк.

— Сделай это, сын. — Отец, очевидно, уже забыл о прическе.

— Да, сэр.

А потом, слава богу, они приехали на вокзал. Здесь было людно. Вещи Рурка извлекли из багажника и убедились, что билет и дорожные документы при нем. Воздух наполняли гудки автомобилей, свист и крики носильщиков. Мраморная арка вела в зал, полный путешественников, попрошаек и торговцев. К Рурку и его родителям подошел мистер Сантини. Он раскрыл над ними зонт, укрывая от дождя. Джоуи не стал себя утруждать. Он натянул капюшон своей ветровки, перепрыгнул через лужу и первым забежал под крышу вокзала.

Рурк шел между родителями. Припарковав машину, мистер Сантини догнал сына. Макнайты остановились перед большим табло, проверили номер поезда, который уже прибыл на платформу. Некоторые из прохожих бросали на них восхищенные взгляды. Такое часто случалось, когда Рурк и родители куда-то выходили. Вместе они являлись воплощением идеальной американской семьи: светловолосые, пышущие здоровьем, хорошо одетые, состоятельные. Иногда Рурк ощущал невысказанную зависть. Они хотели быть такими же.

Знали бы они, каково это.

Рурк незаметно отошел от родителей. Они с Джоуи обменялись взглядами. В глазах Джоуи плясали искорки веселья. Некоторые девчонки из их футбольной лиги говорили, что Джоуи похож на парня из музыкальной группы. Рурк ничего в этом не понимал, но улыбка Джоуи была заразительной. Лагерь, ликовал Рурк, зная, что Джоуи понимает его молчаливую радость. Мы уезжаем в лагерь.

Рурк думал, а понимает ли Джоуи, как много это для него значит и как он им восхищается. Если бы не Джоуи, он бы никуда не поехал. Сначала, когда зашла речь о лагере «Киога», отец Рурка с ходу отверг эту идею. И тогда Джоуи как бы между прочим назвал имена детей из школы, которые туда поедут. Джоуи притворился, что разговаривает с Рурком, но при этом он осторожно упомянул фамилии наиболее влиятельных семей, которыми Дрэйтон Макнайт восхищался и чьей поддержки добивался. Рурк убедил родителей, что неплохо было бы отправить в лагерь Джоуи, и это подтолкнуло их к окончательному решению.

Все подошли к поезду, и Рурк попрощался с родителями. Они с отцом пожали друг другу руки, при этом отец на мгновение так сильно стиснул кисть Рурка, словно хотел оставить отпечаток.

— Никогда не забывай, кто ты, — сказал отец. — Сделай так, чтобы наша семья тобой гордилась.

Рурк посмотрел отцу прямо в глаза:

— Да, сэр.

Потом отец окинул взглядом людей на платформе. Вот он стоит здесь, прощается с сыном, который уезжает на целых два с половиной месяца. Сенатор работал на публику, завоевывал сердца новых избирателей.

По крайней мере, это дало матери Рурка возможность сказать ему пару слов на прощание. Она крепко обняла сына. Сейчас Рурк был немного выше ее, и маме было удобно шептать ему на ухо.

— Ты замечательно проведешь время, — сказала она. — Лагерь «Киога» просто… восхитителен.

— Джулия, — раздался голос сенатора, — нам пора.

Мама еще раз напоследок обняла Рурка.

— Не забывай писать.

— Не забуду.

Рурк стоял на платформе и смотрел им вслед, стройным фигурам, одетым в плащи по последней моде. Мать по привычке взяла отца под руку. Глаза Рурка затуманились, и родители скрылись из вида. Они теперь были не отдельными людьми, а одним существом — Сенатором-и-миссис-Макнайт.

Крутом дети прощались со своими родителями. Некоторые девочки и их матери даже плакали, обещая очень скучать и писать письма каждый день.

Мистер Сантини, похожий на медведя, обнял Джоуи громко чмокнул его в макушку.

— Я буду скучать по тебе, как по фруктовому мороженому, сынок! — рыдал мистер Сантини, ни на кого не обращая внимания.

Рурк задумался, каково это — иметь семью, по которой действительно скучаешь.

Лагерь «Киога», как и обещала мама Рурка, действительно был восхитительным. Рурк и Джоуи жили с десятью другими мальчиками в домике, который носил название хижина «Тикондерога». Каждый день их ожидало нечто интересное: спортивные игры и мастер-классы, походы, скалолазание, купание и катание на лодке на озере Уиллоу, разговоры возле ночного костра. Иногда приходилось петь и танцевать. Рурк бы охотно от этого воздержался, но отказаться возможности не было, потому что участвовали абсолютно все.

Рурк умел легко смиряться с тем, что он делать не любил. Это, по крайней мере, было лучше, чем танцевать в паре с какой-нибудь хихикающей девицей с потными ладошками и бормотать под нос: «Раз, два, три, раз, два, три…»

В лагере Рурк познакомился с несколькими Беллами. Мистер и миссис Чарльз Беллами, владельцы и директора лагеря, показались ему довольно добрыми людьми.

— Законопроект о защите дикой природы многое значит для нас. Благодаря твоему отцу мы больше не боимся, что лагерь придется закрыть из-за развивающейся индустрии, — сказала миссис Беллами в первый день. — Должно быть, ты очень гордишься своим отцом.

— Да, мэм. — Рурк больше не знал, что сказать. Да, он хорошо делает свою работу, но дома ведет себя как полный ублюдок. Сказать такое — все равно что испортить воздух в церкви.

— Мы очень рады, что ты приехал, — продолжала миссис Беллами. — Я помню твою мать. Джулия… Делани кажется, так ее звали в девичестве.

— Да, мэм.

— Она была всеобщей любимицей. Всегда такая веселая. Постоянно над кем-то подшучивала, а как-то раз на Ночь талантов Джулия приготовила такой номер, что мы все валялись по полу от смеха.

Рурк этому не верил, но как-то в дождливый день, когда все мероприятия на свежем воздухе были отменены, а Джоуи был в экспедиции, миссис Беллами показала ему несколько архивных фотоальбомов из библиотеки. Все альбомы хранились в главном зале: огромные стопки в несколько рядов, выстраиваемые с 1930 года. Они являлись сердцем лагеря «Киога», вмещая и обеденный зал, и библиотеку с лазаретом, кухней и кабинетами.

И конечно же эти альбомы хранили несколько снимков веселой матери Рурка. Он никогда не видел у мамы такой улыбки. Она выглядела такой невероятно счастливой, что Рурк едва ее узнал.

Он поблагодарил миссис Беллами за то, что она поделилась с ним историей лагеря. Рурк просидел в библиотеке, пока не кончился дождь. Он перечитал кучу книг, от детективов и книг по орнитологии до классики и ужасов. Еще долго после того, как закончился дождь, Рурк листал книги, пытаясь представить для себя другую жизнь. Маленькими они с Джоуи часто говорили о том, чтобы вместе пойти в армию и путешествовать по миру. Но потом Рурк и Джоуи стали старше, и мечты померкли. К двенадцати годам Рурк уже ощутил всю тяжесть ожиданий, возложенных на него отцом, а Джоуи познал реалии жизни рабочего класса.

Рурку было интересно, что сейчас делает Джоуи. Каждый мальчик должен был, хотя бы раз за лето, отправиться в экспедицию в одиночестве. Нужно было провести ночь на острове, маленьком клочке земли, расположенном посреди озера Уиллоу. Главный воспитатель, Грег Беллами, младший сын владельцев лагеря, сказал: «Это закаляет характер. А если вы испугаетесь, то, по крайней мере, кишечник очистится». Нужно было развести костер и подумать о важных вещах, хотя Рурк подозревал, что Джоуи всего лишь занимается делом обычным для парней их возраста.

Из размышлений Рурка вывел гудок машины. Рурк подошел к окну и увидел белый фургон. На бортах фургона была изображена река, а красивая надпись гласила: «Пекарня „Скай-Ривер“. Основана в 1952 году».

Рурк уже успел стать поклонником лагерной кухни, а особенно выпечки, которую здесь подавали. Хлеб и булочки, пирожные из слоеного теста, пончики и десерты были восхитительно вкусными.

Рурк уже собирался вернуться к полкам с книгами, но вдруг заметил, как к фургону подобрались трое парней. Они были из того же домика, что и Рурк: Джейкоб, Трент и Робсон. Рурк не был с ними близко знаком, но знал, что они законченные подонки. Им нравилось издеваться над теми, кто слабее. К Рурку они не лезли. Казалось, они принимают его за одного из своих, хотя Рурк в их делах никогда не участвовал.

Но сейчас эта троица ни над кем не измывалась. Они крали. Забрались в кузов машины и набивали рот и карманы булочками с высоких полок.

Сволочи. А ведь эти булочки — чьи-то деньги на пропитание. Несмотря на то что у Рурка не было опыта зарабатывания денег, благодаря Джоуи и его отцу он имел об этом представление. И прекрасно понимал, что водитель фургона вряд ли может позволить себе вот так просто раздавать булочки богатеньким детям из летнего лагеря. Рурка охватило неприятное чувство. Если вмешается, то на все оставшееся лето превратится в «стукача». Но если этого не сделает, то возненавидит себя за трусость.

Когда Трент схватил целый пирог, Рурк решился. Он уже почти устремился к выходу, но тут из фургона кто-то вышел. Это была темноволосая девочка, которая, очевидно, сидела на пассажирском сиденье. Ей было примерно столько же лет, сколько и Рурку. Возможно, чуть меньше. Две косы, красная футболка, шортики, незашнурованные кеды. Обычная девчонка.

Но при взгляде на нее Рурк почувствовал нечто странное, хотя и не понимал причины. Было в ней какое-то необычное очарование. Эти большие глаза и забавное выражение лица…

И в данный момент эту девочку грабили.

Рурк не слышал, что девочка говорила этим трем придуркам, но был уверен: они ее не слушают. Они продолжали жрать булочки. И продолжали хватать сладости, несмотря на то что уже набили желудки до отказа.

Девочка продолжала что-то говорить. Возможно, она была на стороне этих недоумков. Возможно, не возражала против кражи хлеба.

А может, Рурк неправильно понимал ситуацию?

Он бросился к выходу, сбежал по лестнице и обогнул здание кухни. В окне он увидел водителя фургона, человека намного старше его. Тот сидел и разговаривал с миссис Романо, которая заведовала кухней. Они не обращали внимания на то, что творится на улице. На кухне громко играло радио. Рурк завернул за угол здания и увидел… Он не сразу осознал, что именно увидел. Трент прижимал девочку к борту фургона, и они… тискались? целовались? Рурк почувствовал отвращение и готов был повернуть назад, но кое-что его остановило. Трент держал ее за запястье и прижимал к борту фургона. Другая рука девушки была в страхе вскинута вверх, подобно руке утопающего.

С Рурком что-то произошло. Он словно услышал над ухом щелчок. Ему вдруг стало очень жарко, как будто он оказался в центре лесного пожара.

— А ну-ка, отвали от нее! — сказал Рурк, и его низкий голос заставил всех троих парней оглянуться.

Трент оскалился в ухмылке:

— Эй, Макнайт. Скушай булочку и дождись своей очереди.

Теперь Рурк был близко и мог рассмотреть капельки пота над верхней губой девочки и страх в ее глазах. Он схватил Трента и одним быстрым сильным движением оттолкнул. Трент был крупным и тяжелым. Но Рурк с легкостью повалил его на землю.

Двое других очнулись от шока и бросились на Рурка. Но он даже не сбавил скорости. Резко вскочив, Рурк ударил Джейкоба в лицо головой и локтем выбил из Робсона дыхание. Тот зашатался. Трент несколько раз ударил Рурка, но тот этого даже не почувствовал. Он не дал Тренту сдачи. Только сцепил руки и, невзирая на жалобное блеяние Трента, бил четко и методично.

В конце концов через гнев Рурка что-то прорвалось. Он даже не понял, каким образом почувствовал легкое трепетное прикосновение к своему плечу.

— Перестань, — послышался тихий, дрожащий голос. — Хватит.

Внутренний огонь Рурка колыхнулся и погас. Трент с трудом поднялся на ноги. На его окровавленном опухшем лице застыла маска страха.

— О господи, — произнес он, вытирая кровь тыльной стороной кисти. — Ты чуть не прибил меня. Ты просто псих. Невменяемый.

Друзья увели Трента. Возможно, в лазарет. Рурк смотрел им вслед. Он почувствовал себя опустошенным, как будто гнев сжег в нем все чувства.

— Эй, — позвала девочка.

Рурк резко повернулся к ней, и она отскочила, выставив вперед руки для защиты. Ни с того ни с сего Рурк почувствовал смущение, как будто девочка увидела его голым или что-то вроде того.

— Эй, — ответил Рурк и заставил себя расслабиться и показать, что он не причинит вреда.

— В машине есть аптечка. Идем. — Девочка обошла фургон и достала ящик с медикаментами. — Вытяни руки.

К удивлению Рурка, кожа на костяшках покраснела и кое-где треснула. Девочка промыла, продезинфицировала трещины и наложила лейкопластырь.

Рурк поразился своей вспышке ярости, но это было не в первый раз, когда он вставал на чью-то защиту. С ним случалось что-то невероятное. Когда Рурк видел подонка, который издевается над кем-то… даже над собакой, он начинал его ненавидеть, люто ненавидеть. Он становился… как там сказал Трент? Невменяемым. В прошлом году, когда он увидел, как какие-то парни из школы дразнят Джоуи за его длинные волосы и миловидное лицо, Рурк отогнал их, лишь пригрозив низким страшным голосом. Если бы дело дошло до драки, он мог бы их искалечить.

— А теперь займемся твоей щекой, — сказала девочка.

— Моей щекой? — Рурк повернул боковое зеркало фургона и был удивлен: на его скуле виднелся беловатый порез. — Я даже не почувствовал.

Девочка продезинфицировала порез.

— Он почти не кровоточит. Но возможно, потребуется наложить швы.

— Ни в коем случае. Тогда они сообщат моим родителям и меня заберут домой.

Если ему придется сейчас уехать из лагеря, он этого не вынесет. Стоит только позвонить его родителям, как мать отправит его самолетом на гору Синай к пластическому чудо-хирургу, который будет спасать его лицо.

Вблизи девочка оказалась еще красивее. Рурк видел ее золотисто-карие глаза, россыпь веснушек, чувствовал ее фруктовый аромат. Какой-то темной своей частью Рурк внезапно понял, почему Трент так хотел украсть ее поцелуй. Прекрати, сказал Рурк самому себе. Даже не думай об этом. Однако он удивился тому, что девочка так же неотрывно смотрела на его губы и на его грудь в прорехе разорванной рубашки.

Потом девочка вспыхнула и снова занялась делом. Она вскрыла две упаковки пластыря и заклеила порез.

— Будет шрам.

— Мне все равно.

Девочка закрыла аптечку.

— Тебе не попадет? — спросила она.

— Это зависит от тебя, — прищурился Рурк.

Девочка сощурилась в ответ, словно хотела вывести его на чистую воду.

— В каком смысле зависит от меня?

— Зависит от того, насколько ты хочешь, чтобы тех парней наказали за кражу и за… — Рурк не хотел это даже произносить. — За все остальное.

— Почему это зависит от меня? Я подозреваю, что тот парень с разбитым лицом уже доносит на тебя.

— Трент? Нет. Он знает, что если расскажет, что я избил его, то я объясню почему… за кражу и за… — Рурк снова замолчал и посмотрел на девочку. — Он не сделал тебе больно?

Она рассеянно потерла запястья.

— Со мной все в порядке.

Рурк не знал, верить этому или нет. Девочка выглядела смущенной, и Рурк больше не стал допытываться.

— В любом случае, — продолжил он, — они не хотят проблем, поэтому будут держать язык за зубами.

— Ясно.

— Я могу заставить их заплатить за все, что они украли…

— Нет, — быстро ответила девочка. — Я думаю, они уже получили свое. Да и не так много взяли.

Рурк посмотрел на пирог, черничная начинка которого лиловым пятном расползалась по грязи.

— А у тебя будут проблемы? — спросил Рурк.

Впервые девочка улыбнулась. И когда Рурк это увидел, с ним произошло что-то невероятное. Внезапно мир вокруг изменился лишь от одной улыбки этой девочки. Рурк даже подумал, что сейчас должна заиграть какая-нибудь мелодия, как в фильме.

— Водитель — мой дедушка, — сказала она. — А с ним у меня никогда проблем не бывает.

— Это хорошо. — Рурк нашел старую газету и убрал испорченный пирог. — Я Рурк, — добавил он, осознан, что они незнакомы. — Рурк Макнайт.

— Я Дженни Маески, — ответила девочка. — Мои бабушка и дедушка владеют пекарней «Скай-Ривер», что находится в городе. Я работаю у них этим летом. Коплю деньги себе на компьютер.

— На компьютер, — повторил Рурк, как дурак. Присутствие этой девочки отключало его мозг.

— Да. На ноутбук. Он работает на батареях, поэтому его можно взять куда угодно.

— Ясно. Наверное, ты очень любишь компьютерные игры.

Дженни снова улыбнулась:

— Мне он нужен, чтобы писать. Я люблю писать.

Боже. Это же все равно что выполнять домашнюю работу, когда этого никто и не требует.

— Что ты пишешь?

— Истории, стихи, то, что со мной случается.

Дженни пошарила под пассажирским креслом и достала толстую тетрадь на кольцах. Дженни переворачивала страницы, исписанные яркими чернилами бирюзового цвета.

— И ты все это написала? — спросил Рурк.

— Да.

— Сколько времени это у тебя заняло?

— Я не слежу за этим, — пожала плечами Дженни.

— А ты напишешь о… о том, что было сегодня? — не удержался Рурк.

— Шутишь? Конечно же да.

Рурку стало интересно, что же Дженни напишет о нем. К своему удивлению, Рурк понял, что для него это важно. Еще ни одна девочка не нравилась ему так сильно.

С кухни донесся грохот, стук тележки, которую катили к двери.

— Мой дедушка, — сказала Дженни. — Я скоро уезжаю.

Не надо, мысленно взмолился Рурк.

— Слушай, не бойся приезжать сюда. Я прослежу, чтобы эти парни и близко к тебе не подходили.

— Я их не боюсь. — Дженни замолчала, сделала шаг назад и скрестила на груди руки в защитном жесте. — Самое страшное, что сегодня случилось, — это ты.

Какого черта?.. Такого Рурк не ожидал.

— Рурк, — позвал кто-то.

Джоуи. Вернулся из своей экспедиции.

— Вот ты где. Я искал тебя по всему лагерю.

Джоуи только что вернулся с озера, за его плечами еще висел походный рюкзак.

Конечно, они с Джоуи были лучшими друзьями, но прямо сейчас Рурк был не очень рад видеть его. У Рурка был настоящий разговор с настоящей девочкой, и он не хотел ее ни с кем делить. Но он не мог ничего поделать. Представляя Дженни и Джоуи друг другу, чувствовал, что делает это как-то неловко и официально.

А Джоуи вовсе не вел себя неловко. С улыбкой от уха до уха он откинул назад свои черные длинные волосы, включил обаятельность парня из музыкальной группы и пустился в эмоциональный рассказ о своем удивительном путешествии в дикую природу. Его не было всего два дня, но он вернулся… другим. Возможно, более уверенным в себе.

— Почему ты в пластырях? — спросил Джоуи у Рурка.

— Трент. — Вот и все, что ответил Рурк. Больше сказать ему было нечего. И Джоуи понял.

Дженни Маески даже не заботило то, что Джоуи был весь в грязи и пропах потом.

— Хочешь есть? — спросила она.

— Как ты думаешь? — ответил Джоуи.

— Так и знала. — Дженни направилась к полкам в фургоне. — Эклеры с кленовым сиропом, — сказала она. — Мои любимые.

Она протянула один Джоуи, другой Рурку.

— Спасибо, — пробормотал он.

А Джоуи уже взахлеб рассказывал, как ночью видел красные глаза зверей. И сердце Рурка оборвалось. Потому что было уже слишком поздно. Джоуи тоже оценил Дженни. А Рурк знал, что настоящие беды случаются тогда, когда лучшие друзья хотят одного и того же.

Глава 7

3 июля 1988 года

«Дорогая мама!

Сегодня утром я работала у прилавка, чтобы Лора имела возможность разобраться с бумагами. Когда я была маленькой, мне приходилось вставать на стульчик. Я смотрела, как люди мучаются выбором перед витринами, и чувствовала себя невероятно важной. Булочка или пончик? „Наполеон“ или пирожное со взбитыми сливками? То, что я владела всем тем, чего эти люди так хотели, давало мне ощущение властности. Власти. Я всегда путаю эти существительные, извини.

А потом приехали Алджеры. Мистер и миссис Адджер вместе со своим маленьким сыном, Заком. Он такой хорошенький! Как мальчик из рекламы. Алджеры живут в большом доме на Ривер-Роуд и каждый год покупают новую машину.

С ними я чувствую себя неуютно по нескольким причинам. И вот главные три из них:

1. Их семья совершенно нормальная, настолько традиционная, что я чувствую себя не от мира сего, потому что наша семья определенно нетрадиционная.

2. Мистер Адджер постоянно спрашивает меня, помню ли я тебя, хотя всем в городе известно, что я была слишком маленькой, когда ты ушла. Наверное, если бы кто-то нашел этот дневник и все мои письма к тебе, меня отправили бы в сумасшедший дом. А может, и нет. Анна Франк обращалась к своему дневнику „Дорогая Китти“. Может, это не так уж и странно для меня называть свой дневник „Дорогая мама“.

3. Миссис Алджер чувствует ко мне жалость и даже не пытается это скрыть. Я это ненавижу. Я ненавижу, когда кто-то думает обо мне как о несчастной сиротке и начинает меня жалеть.

Когда Алджеры уехали, я сказала бабушке и Лоре, что хочу помочь дедушке развезти товар. Мне хотелось развеяться. Потому что пекарня пахнет безопасностью: сладкий и теплый аромат. Но иногда, как сегодня например, здешняя атмосфера давит, и мне трудно дышать.

— Сегодня такой прекрасный летний день, — сказала Лора. — Тебе нужно подышать свежим воздухом.

Лора всегда меня понимает. Говорит, что она — как моя вторая мама, но это не совсем так. Для того чтобы заводить вторую маму, надо для начала иметь первую. А у меня ее нет. Я рассказываю всем, что ты работаешь на правительство под прикрытием. В детстве я думала, что люди мне верят. Но теперь все ясно вижу по их лицам… Они думают, что ты ушла потому, что не хотела растить ребенка в одиночку.

А знаешь что? Мне все равно. Спроси любого.

Как всегда, дедушка был рад взять меня с собой. Он работал на стекольном заводе в Кингстоне, а недавно вышел на пенсию. Из-за постоянного шума на заводе он стал плохо слышать. Теперь он помогает нам в пекарне и при каждом удобном случае ездит рыбачить на озеро Уиллоу. Мистер Беллами, владелец озера и лагеря „Киога“, — дедушкин друг.

Рыбалка — это дедушкина страсть. Он рыбачит круглый год. Даже в самую морозную зимнюю пору. Тогда он выходит на озеро и делает прорубь. А лед на озере в фут толщиной. Если нельзя проехать на машине, дедушка берет у кого-нибудь снегоход. Он говорит, что ему нравится находиться одному в диких местах.

Иногда дедушка берет меня с собой. Но для меня рыбалка — это Скука с большой буквы. Нужно просто сидеть и ждать, когда какая-то рыба заглотит крючок, потом вытащить ее из воды, принести домой, приготовить и съесть. Зачем все это, если в любое время можно спуститься в кладовку и открыть банку с тунцом?

Когда я говорю об этом дедушке, он только усмехается и называет меня „moj misiaczku“, что в переводе с польского значит „мой медвежонок“. Дедушка говорит, что смысл рыбалки заключается не в том, чтобы что-то вытащить из воды. А в том, чтобы что-то отдать тишине. На польском это звучит лучше. У дедушки есть одно забавное свойство. Он говорит на английском, как Йода[5]. Это действительно так. А еще у дедушки лысая голова, на которой торчат всего несколько волосков, и это тоже делает его похожим на Йоду.

Так что, когда дедушка берет меня на рыбалку, я стараюсь сильно не капризничать. Большую часть времени думаю о своих мечтах (я тебе уже об этом говорила). Я мечтаю переехать в большой город и стать знаменитой писательницей. И настанет день, когда я буду раздавать автографы, а мои фанаты выстроятся в огромную очередь, как это обычно бывает у Джуди Блум или Роберта Стайна. И вот тогда я подниму глаза от книги и увижу тебя, мама. Ты будешь смотреть на меня, как там, на фотографиях. Ты улыбнешься и скажешь, что очень гордишься мной.

А я даже не стану спрашивать, где ты была все эти годы и почему ушла, ведь моя мечта исполнится. У тебя все равно нет никакого хорошего объяснения или оправдания, поэтому я даже упоминать об этом не стану. Мы просто купим по вишневой кока-коле или молочному коктейлю и отправимся по магазинам. И все будет превосходно.

Когда дедушка рыбачит, он тоже о тебе думает. Но не так, как я. Он вспоминает прошлое, времена, когда ты была его дочерью. Дедушка рассказывает мне, что ты любила рыбалку так же, как и он. И даже когда ты выросла и у тебя появилась я, ты все равно ходила с ним рыбачить.

Дедушка рассказывал, что ты сама делала грузила. Вечером, слушая радио, плавила на кухонной плите олово (а у него очень низкая температура кипения, это мы проходили по химии) и заливала его в формочки в виде перевернутых пирамидок.

И это мои самые первые воспоминания. Хорошо, возможно, и не совсем воспоминания. Может, мне просто кажется, что я что-то помню, из-за того, что дедушка много раз рассказывал мне об этом. Я сижу на кухне за сосновым столом, а ты стоишь у плиты и подпеваешь радио. Я даже знаю, какую песню ты поешь, потому что это песня про Дженни. „867-5309/Jenny“, которую исполняет группа Tommy Tutone[6].

Дженни — хорошее имя. Хотя парень, который поет эту песню, подсмотрел слова на стене туалета.

Но вообще это очень веселая, заводная мелодия. И я отлично помню тебя, твои волосы, собранные заколкой в виде бабочки. На тебе бабушкин фартук. Ты плавишь олово и поешь.

В какой-то момент на кухню заходит бабушка. Она ругает тебя, потому что ты взяла ее сковороду, а теперь она испорчена и придется покупать новую.

Я помню твой смех и веселые искорки в глазах. Ты говоришь:

— Ма, я куплю тебе сотню сковородок! И найму слугу, который будет делать соус. И еще одного, который будет поливать им твои блюда. Я куплю тебе все, что захочешь!

Потом ты берешь меня на руки и под песню про Дженни, играющую по радио, мы кружимся по кухне.

Наверное, это мое последнее воспоминание о тебе. Я не знаю, что из этого правда, а что придумала я сама. Но все грузила, что ты сделала, до сих пор лежат в дедушкиной коробке с рыболовными снастями. Он никогда ими не пользуется. Вместо них он берет гильзы. Дедушка говорит, что твои грузила слишком тяжелые. К тому же он не хочет их потерять.

Как будто это поможет вернуть тебя назад.

Сегодня дедушка отвозил заказ в лагерь „Киога“. Летом они являются нашим лучшим заказчиком, ведь в их лагере отдыхает около сотни детей. Был великолепный ясный день, и я очень радовалась, что еду с дедушкой, а не остаюсь в пекарне. Когда мы приехали в лагерь, дедушка вышел из фургона, а я осталась внутри и слушала по радио старые хиты. Ни за что не догадаешься, какая песня вдруг заиграла. „867-5309/Jenny“.

Я решила, что это знак.

И как оказалось, плохой знак. Трое парней из лагеря крали булочки из фургона. Сначала я пришла в замешательство. Ведь я еще никогда не сталкивалась с воровством. Это было очень… мерзко. Как будто тебя лапают. Я чувствую отвращение лишь при одном воспоминании об этом.

Еще мне очень трудно признаться тебе, но я испугалась. Сначала сползла на пол грузовика и хотела прятаться до тех пор, пока они не возьмут все, что нужно, и не уйдут.

Хорошо, я признаю. Я испугалась. Как ребенок.

Я как-то писала доклад по социологии. Про Элеонору Рузвельт. Она автор многих известных цитат. Одну я запомнила: „Каждый раз, глядя страху в лицо и преодолевая его, вы обретаете дополнительную силу, мужество и уверенность“.

(Я говорила тебе, что учусь на одни пятерки?)

И когда я в страхе корчилась на полу фургона, а эти парни шарились в кузове, я вдруг вспомнила эти слова. И подумала: „Ну хорошо, Элеонора. Хотя меня, наверное, побьют“.

Так и случилось. Ну, почти. Эти парни были типичными богатенькими сыночками с блестящими волосами и ровными белыми зубами. Они сделали кое-что, чего я никак не ожидала. Они смеялись надо мной за то, что я работаю развозчиком. А потом окружили меня, сказав:

— Как насчет поцелуя?

И еще:

— Готов поспорить, ты можешь сделать не только это.

Их главарь толкнул меня к борту фургона и стал целовать. Есть одна деталь: я постоянно думаю о поцелуях. Я и все мои подруги. Мы даже практиковались на подушках. Так что это не оказалось для меня неожиданностью.

Но это было так отвратительно, неромантично и вообще не так, как я себе представляла.

Лучше бы меня побили. Мне нравится думать, что я победила этих парней, но на самом деле все было не так. Меня спасли.

Я ненавижу, когда меня спасают.

Это похоже на полную беспомощность. Сначала я ничего не могла сделать, потому что этот придурок целовал меня и лапал, а потом я снова оказалась не у дел, потому что появился какой-то парень и набросился на этих троих. Через минуту они уже скулили от боли. А я стояла в сторонке, как наиглупейшая дурочка из какого-то дурацкого фильма. Просто стояла и кусала руку. Полная идиотка.

Если бы я увидела такую в фильме, то закричала: „Хватит стоять! Помоги ему!“

Вот так стоять и смотреть, пока кто-то дерется, — это подло. Трудно описать, как он дрался. Он бил самого крупного парня, как будто тот был всего лишь тушкой. Я посмотрела вниз. Мои ботинки были в крови.

Наконец, я очнулась и произнесла всего одно слово:

— Перестань.

Потом еще одно:

— Хватит.

Я думала, это не сработает, но у меня получилось. Парень отпустил главаря и отступил. Все трое тут же унеслись прочь как ошпаренные.

Я смотрела на парня, который меня спас. Я сказала „спас“, но так ли это? Я отступила назад, глядя на него так, словно он в любую секунду может взорваться. Парень весь вспотел. Его лицо было красным. Но тут же, словно по волшебству, оно стало спокойным. Синева его глаз приобрела холодный оттенок. Краснота прошла.

Я стояла, открывая и закрывая рот, как рыба, выброшенная из воды. Потому что теперь разглядела, что это был не просто обычный парень. Невероятно красивый. Похожий на звезду из фильма, лицо с обложки журнала. Он вовсе не походил на того безумца, что прогнал прочь этих негодяев.

Парень тоже смотрел на меня. Он смотрел в мои глаза и, может, на мои губы. Мы одновременно смутились и уставились в землю. Потом я наконец пришла в себя и оказала ему первую помощь.

Парня зовут Рурк Макнайт. Наверное, он думает, что я больше никогда не приеду в „Киогу“. Он ошибается. Я буду приезжать при каждой возможности. Дело вот в чем. Мама, я хотела бы, чтобы ты была со мной, потому что не могу поговорить об этом с бабушкой. У меня возникло странное чувство к этому парню, как будто в животе порхали бабочки… но это было приятное ощущение. Возможно, чтобы понять, почему это чувство возникло, стоило поговорить с Рурком подольше, но потом пришел еще один парень. Сначала я подумала, что он еще один хулиган, но он оказался Джоуи Сантини, лучшим другом Рурка.

И вот теперь они оба мне нравятся. Даже не верится. Они оба были очень-очень милыми. Особенно Джоуи. Я ни у кого не видела таких больших карих ласковых глаз. Если бы Джоуи был девушкой, то это была бы самая красивая девушка в мире. Он рассказал кучу историй, пытаясь произвести на меня впечатление, и это показалось мне довольно милым. Рурк милым больше не выглядел, но отчего-то бабочки в моем животе порхали именно из-за него.

Мне не терпится рассказать обо всем Нине. Она кипятком будет писать, когда узнает, что я познакомилась с самыми симпатичными парнями из „Киоги“. Поправочка: с самыми симпатичными парнями на планете».

Нина Романо была лучшей подругой Дженни. Они познакомились в начальной школе. Нина была на год старше Дженни, но они учились в одном классе. Нина говорила, что в их семье девять детей и поэтому мама забыла записать ее в детский сад, вспомнив об этом лишь через год. Учеба Нине давалась нелегко, а с домашней работой помочь было некому. Миссис Романо заходила в пекарню почти каждый день, за пятнадцать минут до закрытия. Она знала точное время, когда не проданный за день хлеб отдавали за полцены.

Дженни поймала пытливый, дружелюбный взгляд Нины и поняла, что они похожи. Дженни и Нина стали лучшими подругами. Они по очереди околачивались то в доме Дженни на Мэйпл-стрит, то у Нины на Эльм. Нине нравились тишина и спокойствие дома Дженни. Бывало, прямо посреди игры в куклы Нина в изумлении восклицала: «Я слышу, как тикают часы!»

А Дженни любила шум и гам в доме Романо. С каждым годом дети становились все шумнее и непоседливее. Кто-то постоянно на кого-то кричал. Страсти вспыхивали и угасали, как спички. Дженни обожала жизнь этого дома. Ее приводила в восторг способность членов этой семьи ссориться на пустом месте.

— Я бы все отдала, чтобы у меня была сестра, — говорила Дженни.

— Считай, что тебе повезло, — отвечала Нина, потирая голову: ее старшая сестра Лоретта только что дернула ее за волосы. — Ты не хочешь сестру. И брата тоже.

Однажды брат Нины, Кармайн, выкрал ее дневник и прочитал вслух по школьному радио вместо утренних новостей. То, что ее записи вот так транслировались по радио, привело Нину в ужас. Хотя она в этом и не призналась.

Стоял жаркий летний день. Дженни и Нина не знали, чем заняться, и отправились в пекарню. Нина очень любила там бывать. Это доставляло ей такое удовольствие, что Дженни всегда соглашалась с ней пойти, хотя для нее пекарня была привычным местом вроде заднего двора. К удивлению Дженни, на кухне, выстроившись в ряд, стояли десять девочек. Лора Таттл объяснила, что в лагере «Киога» проходит родительская неделя. Родители приехали увидеться со своими детьми, а лагерь устроил экскурсию сюда, в пекарню. Люди не переставали очаровываться тем, как создается обычная буханка хлеба.

Девочки были одеты в красные шорты и серые футболки с логотипом лагеря. Их родители — мамы в накрахмаленных блузках без рукавов, папы в футболках и шортах-бермудах — стояли позади и наблюдали за происходящим. На груди каждой из девочек красовался значок с надписью: «Привет! Меня зовут…» — и дальше следовали, как Дженни их называла, имена богатых девушек: Ондин, Жаклин, Брук, Блайт, Гарамонд, Дэйр и Лолли.

— Мы — «Птенчики»! — представилась веселая вожатая Лоре. — Привет! Меня зовут Баффи. Это группа для тех, кому от восьми до одиннадцати лет. И у нас будет самая лучшая экскурсия! Да, «Птенчики»?

Девочки в ответ зачирикали.

Дженни и Нина закрыли рот руками, чтобы не рассмеяться. Девочки разбрелись по кухне. Пока они ее осматривали, к Дженни подошла одна из них, полненькая, со светлыми волосами.

— Я Оливия Беллами.

— Привет, Оливия, — поздоровалась Дженни, хотя на значке этой девочки написано «Лолли».

Она взглянула на высокого серьезного мужчину, который стоял среди других родителей. У него были песочного цвета волосы и светлые глаза. Казалось, он сейчас хотел оказаться где угодно, но только не на пекарской кухне, где полно народу. Девочка посмотрела на него и прошептала:

— Мои родители разводятся.

— Сочувствую, — неловко произнесла Дженни. Иногда дети поступают странно, рассказывая о своих секретах незнакомым людям. Прямо как Дженни писала о своих в дневнике.

— Возьми пончик, Оливия.

Лора хлопнула в ладоши, привлекая всеобщее внимание.

— Меня зовут мисс Таттл, — представилась она. — Давайте я вам все здесь покажу, а после мы приступим к дегустации.

Дженни и Нине было скучно. Они налили себе лимонаду за прилавком и вышли на улицу. Родителей детей из «Киоги» можно было узнать без труда. На них не было какой-то специальной формы, но все они выглядели на миллион долларов и казались усталыми, словно им потребовалось несколько часов, чтобы привести себя в такой вид. Дети из лагеря собирались в группы и показывали родителям город.

Среди прочих Дженни сразу же заметила Рурка Макнайта. Он был один, сам по себе. И смотрел прямо на нее.

Хорошо, подумала Дженни. И что теперь? Пора решать. Можно притвориться, что она его не заметила. Или вести себя, словно она его друг.

— Идем, — сказала Дженни Нине. — Хочу тебя кое с кем познакомить.

Возможно, она будет встречаться с Рурком, а Нина — с Джоуи, и они вчетвером станут хорошими друзьями. Вот было бы здорово! Только Нине это не нужно. У нее есть парень, который уехал учиться в другой город. Нина никому о нем не рассказывала, иначе братья, считавшие ее слишком маленькой, тут же набили бы ему морду.

Дженни пыталась понять, кто является родителями Рурка. В отличие от других он не играл в экскурсовода. Может, его родители куда-то отлучились? Возможно, он будет рад их встрече? Волоча за собой Нину, Дженни подошла к Рурку и поздоровалась. Удивительно, насколько легко у нее получалось заговорить. Рурк выглядел еще лучше, чем при их первой встрече. Его кожа стала золотистой, волосы выгорели. Порез на щеке почти зажил, но все равно был виден. По форме он напоминал маленький полумесяц.

— Привет, — произнес в ответ Рурк. — Я просто…

— Рурк! Эй, Рурк! — С широкой улыбкой к ним присоединился Джоуи. Его восторженная улыбка так отличалась от осторожной улыбки Рурка. — Эй, Дженни, — сказал Джоуи без тени застенчивости. — Это мой отец, Бруно Сантини.

Дженни поздоровалась и представила Нину.

Мистер Сантини был не похож на остальных родителей. Коренастый и сильный, с темными, волнистыми волосами, он смотрел на Джоуи с бесконечной любовью. Глядя на них, Дженни чувствовала зависть.

— Значит, у тебя появились друзья. — Мистер Сантини хлопнул Джоуи по плечу. — Молодец, сынок.

— Вон там пекарня Дженни. — Джоуи указал на здание. — А мама Нины заведует кухней в лагере.

— И вас там отлично кормят, — просиял мистер Сантини. — Моя мама говорила, что хорошая еда важнее долголетия.

Рурк вел себя очень тихо и вежливо стоял в сторонке. В отличие от Дженни он не испытывал к Джоуи зависти. Он смотрел на него с искренней любовью. Дженни знала, что Рурк и Джоуи лучшие друзья, такие же, как они с Ниной. Наблюдая за Рурком, Дженни заметила, что постепенно его взгляд стал колючим и холодным. Дженни проследила за его взглядом и увидела симпатичную пару, которая шла прямо к ним. Наверняка его родители. Отец был стройным и высоким. Его светлые волосы на висках тронула седина. На матери было обтягивающее платье цвета хаки и дорогие туфли. Цветом волос и голубизной глаз Рурк пошел в нее.

Знакомство с ними прошло в более официальной форме. Дженни обнаружила, что и двух слов связать не может. Зато Нина засыпала Макнайтов множеством вопросов. Такой уж у нее характер. Нина без всякого страха поинтересовалась, где они живут, в чем заключается работа мистера Сантини и мистера Макнайта. Когда мистер Макнайт ответил, что служит в органах власти, Нина хлопнула себя по лбу.

— Сенатор Дрэйтон Макнайт! — воскликнула она — Точно!

Дженни никогда не слышала о Дрэйтоне Макнайте Да и кто о нем знал, кроме Нины? Ведь Нина помешана на политике, планирует в будущем баллотироваться на какой-нибудь пост и знает все социальные слои государства: от ловцов бродячих собак до госслужащих и президента Соединенных Штатов.

Роль сына сенатора Рурку явно не нравилась.

— Нам пора, — сказал он.

Дженни и Джоуи переглянулись. Слова им не требовались. Они были похожи. Оба выросли в скромных семьях иммигрантов. Джоуи смотрел на Дженни, и его красивые глаза словно светились. После случая в лагере Дженни хотела навсегда отказаться от поцелуев. Но, глядя на Рурка и Джоуи, она готова была пересмотреть свое решение.

Раздался свисток вожатого, и Рурк заторопил Джоуи:

— Идем.

— Еще увидимся, — сказал Джоуи.

Когда Рурк и Джоуи в сопровождении родителей ушли, Нина схватилась за сердце и затараторила:

— О боже, ты не шутила! Он такой красивый!

— Кто из них?

— Хороший вопрос. Они оба великолепны. Но Джоуи слишком похож на моих братьев.

Это было правдой. Джоуи выглядел как Романо. На его фоне Рурк казался светловолосым и аристократичным, подобно принцу из сказки.

— В любом случае, — продолжала Нина, — это не имеет значения. Потому что ему нравишься ты, а не я.

Лицо Дженни тотчас вспыхнуло.

— Да ты с ума сошла!

— Не отрицай этого и не делай вид, будто вы с ним незнакомы. Я знаю, что говорю. И кстати, Джоуи тоже на тебя запал.

У Дженни закружилась голова от удовольствия, но тем не менее она смутилась. Такая ситуация с парнями была волнующей и тревожной в одно и то же время.

— Во-первых, — сказала Дженни, — ты ошибаешься. А во-вторых, если ты что-то им скажешь, я расскажу всей пекарне, что у тебя диабет, и тебя больше никогда не станут угощать пирожными.

— Ты не сделаешь этого, — фыркнула Нина.

Дженни уперла руки в бока.

— Посмотрим.

— Да он влюблен в тебя по уши, — настаивала Нина.

На щеках Дженни снова загорелся румянец. Ей нравились оба парня. Джоуи она ценила за веселость, легкость и то общее, что было между ними. Рурка за красоту, загадочный вид и какую-то едва уловимую тревожность. Когда Дженни на него смотрела, в сердце появлялась странная тяжесть. Как же сложно с этими парнями, подумала Дженни. Наверное, хорошо, что оба они живут в Нью-Йорке. В конце лета уедут, и ее мучения закончатся.

С тех пор Дженни каждое лето в нетерпении наблюдала, как из вагонов поезда выходили люди. Она и на этот раз хотела выяснить, приедет ли Рурк Макнайт этим летом в лагерь. И он приехал. Еще выше, чем в прошлом году, с еще более золотистой кожей. Приехал и Джоуи. Изменился он не сильно, постоянно чему-то смеялся и изучал Дженни, но так, что она не смущалась, а чувствовала себя особенной. Рурк стал еще тише. И когда он смотрел на Дженни, она не чувствовала себя особенной. Ей становилось неспокойно.

И в это третье лето он сказал, что они с Джоуи приехали в лагерь последний раз. Это случилось накануне Дня независимости. Дженни приехала в лагерь, чтобы доставить выпечку, и встретила Рурка. Когда он это сказал, у Дженни возникло странное чувство. С одной стороны, она была подавлена тем, что больше никогда не увидит Рурка. С другой, ей в голову пришла мысль, что нужно действовать быстрее, ведь времени мало, а она хочет, чтобы Рурк ее поцеловал.

Дженни ждала этого целых два лета.

Она огляделась. Шел дождь. Большинство людей разошлись по своим домикам или играли в настольные игры в главном корпусе, поэтому Рурк и Дженни были одни. Желая укрыться от дождя, они нырнули под крышу главного корпуса.

— Поверить не могу, что это последний раз, — сказала Дженни и сделала шаг к Рурку. Она смотрела на его губы, в точности следуя совету из молодежного журнала относительно этого невербального послания.

Рурк переступил с ноги на ногу. Да, подумала Дженни, да, он понимает. Дженни сделала еще шаг. Расстояние между ней и Рурком сокращалось. Следуя еще одному совету из журнала, Дженни облизала губы.

— А, да, — взволнованно сказал Рурк. — Насчет этого… Мы еще приедем. Но уже как вожатые. Мистер Беллами пригласил нас обоих приехать следующим летом в лагерь поработать, если мы захотим.

Вот как. Возможно, это был намек ей отступить. Но Дженни этого не сделала. Однако Рурк был в такой растерянности, что она не знала, как продолжить, и просто обняла его.

— Я так рада, Рурк. Я рада, что ты вернешься.

На какой-то миг, равный продолжительности удара сердца, Рурк обнял Дженни в ответ, и в эту секунду она почувствовала себя парящей в небесах. Но Рурк замер и отстранился.

— Хотя вообще-то, — продолжил Рурк, словно этой волшебной секунды и не было, — я уверен, что отец придет в бешенство и запретит мне приехать. Он хочет, чтобы я, по его выражению, тратил свое время более продуктивно.

— Так, значит, ты не вернешься?

— Нет. Это значит только то, что мне придется отстаивать это право. Я постоянно этим занимаюсь. — Рурк посмотрел сквозь завесу дождя, который заливал озеро.

— Вы с отцом часто ссоритесь? — спросила Дженни.

Рурк пожал плечами:

— Я стараюсь этого избегать. Этот сукин сын жесток.

— В каком смысле «жесток»?

— А сколько значений у слова «жестокий»?

Дженни приняла этот вопрос за риторический. Она попыталась составить свое мнение о семье Макнайт. Как и всем, Дженни они представлялись идеальной семьей, живым воплощением американской мечты.

— Тебе повезло иметь отца, — сказала Дженни.

— Точно, — фыркнул Рурк.

— Иногда мне так сильно хочется, чтобы у меня был отец, что я готова принять любого, даже жестокого.

— Тогда ты сумасшедшая.

— Неправда. Однажды меня укусила собака. Как выяснилось, она была злой потому, что ее били.

— Собака ничего не понимает.

— Я просто говорю, что должна быть какая-то причина. Когда людям причиняют боль, они становятся жестокими.

Или же просто убегают. Дженни подумала, что это, наверное, и случилось с ее мамой.

Рурк посмотрел на Дженни, и на его лице она увидела ярость. Это очень плохо, подумала Дженни. Однако она не собиралась сдаваться.

— Как мы перешли к этой теме? — спросила она. — Я всего лишь хотела…

Дженни замолчала. Может ли она это сказать? Может ли сказать ему?

— Я хотела, чтобы ты меня поцеловал. И все еще хочу.

Рурк издал нечто похожее на тихий стон.

— Нет, — сказал он. — Тебе кажется.

Рурк вышел из-под навеса и зашагал прочь, не обращая внимания на дождь.

Дженни почувствовала себя глупо. В глазах защипало. Она ненавидела Рурка Макнайта. Всегда будет ненавидеть. С этой мыслью, укрепившейся в сознании, Дженни переждала дождь и отправилась помогать дедушке. Когда они закончили выгружать выпечку, снова выглянуло солнце. Над озером Уиллоу повисла радуга.

Дженни обошла кузов фургона и увидела, что рядом с ним ее ждет улыбающийся Джоуи. Несколько минут они болтали о всякой ерунде, смеялись, и Дженни еще раз представила Джоуи дедушке.

Дедушка улыбнулся, отвечая на рукопожатие Джоуи. Тот произнес несколько приятных фраз вроде того, что ему нравятся бабушкины эклеры с кленовым сиропом.

Слава богу, она встретила Джоуи. С ним Дженни чувствовала себя весело и спокойно, и у него никогда не случалось приступов ярости. С Джоуи было комфортно. Он никогда не заставлял Дженни чувствовать себя неловко или глупо. Джоуи никогда не доводил ее до слез.

На следующий вечер Дженни и Нина отправились в лагерь «Киога» посмотреть фейерверк над озером Уиллоу в честь Дня независимости. И Джоуи сделал свой ход. Они расстелили одеяло на берегу реки, и, когда сели, Джоуи прижался к Дженни плечом, наклонился и прошептал ей на ухо:

— Я хочу, чтобы ты была моей девушкой.

Дженни не знала, что ответить. Не знала, хочет она этого или нет. И несмотря на то что Джоуи наклонился еще ближе, она бросила взгляд на Рурка. Он стоял неподалеку, засунув большие пальцы за ремень шорт. Рурк смотрел на Дженни со странным выражением лица. Она попыталась спросить взглядом, есть ли у них с ним шанс, но Рурк либо не понял, либо ему было все равно. А потом он без колебаний обнял какую-то девушку за талию и шепнул что-то ей на ухо, заставив ее захихикать.

Рурк надеялся, что это сработало. Он провел с Хохотушкой почти весь вечер. Он не запомнил имени девушки, но она была ему нужна. Он не знал, что еще делать. Дженни стала в него влюбляться. Сам Рурк уже давно был в нее влюблен, но не позволял себе об этом думать. Дженни нравилась Джоуи, нравилась с самого первого дня, и Рурк не хотел уводить девушку у друга. Ему нужно было просто убедить Дженни, что он такой же сукин сын, как и его отец. Тогда он перестанет нравиться Дженни и она полюбит Джоуи, как и должно было случиться. Джоуи ее заслуживал, а он нет. Джоуи знал, как нужно обращаться с такой девушкой, как Дженни. Джоуи не чувствовал внутри себя пожара, как это было у Рурка. Он не сгорал от чувств, таких сильных, что они могли уничтожить обоих.

Все оставшееся лето Рурк старался, чтобы Дженни видела его с разными девушками. Просто хотел напомнить ей, что он — сукин сын, поэтому ей лучше встречаться с Джоуи.

Пища для размышлений от Дженни Маески

Пирог счастья

Готова поспорить, вы никогда не обращали на это внимания. Но после моей статьи вы всегда будете замечать. Маленькая семейная пекарня — это настоящее счастье. Подумайте об этом. Вспомните, как вы ходили в булочную. Вы когда-нибудь видели там человека в плохом настроении? Такого не бывает. Продавцы за прилавком всегда жизнерадостны. Покупатели в приподнятом настроении. И даже звуки и запахи в булочной — абсолютно все делает вас счастливыми.

Готова поспорить, что при анализе воздуха в булочной ученые нашли бы феромоны. А вот рецепт из коллекции моей бабушки. Это рецепт пирога, который бабушка назвала Szcze’ssliwe ciastko. В переводе это значит примерно — и вы уже догадались, да? — «Пирог счастья». Он получил такое название из-за своего ярко-желтого цвета. А еще из-за того, что, отведав хотя бы кусочек, вы сразу почувствуете себя счастливыми.

Пирог счастья

1 фунт кондитерской муки (3 кружки)

1 фунт яиц (примерно 6 штук)

1 фунт (4 брусочка) несоленого подтаявшего (это важно) сливочного масла

1 фунт (примерно 2¼ чашки) сахара

2 чайные ложки ванили

½ чайной ложки соли

½ кружки пахты

½ чайной ложки соды

1 чайная ложка пекарского порошка

Разогрейте духовку до 175 °C. Смажьте маслом и присыпьте мукой форму для пирога. Взбейте сливочное масло и постепенно добавьте сахар, ваниль, потом, по одному, яйца. Взбивая смесь миксером на низкой скорости, добавьте пахту. Смешайте все сухие ингредиенты и медленно добавьте в смесь. Вылейте смесь в форму и выпекайте около часа и двадцати минут. После осторожно выньте пирог из формы и остудите до комнатной температуры. Подавайте пирог с фруктовой или лимонной помадкой. Пирога хватает на 12 больших порций.

Глава 8

Все вещи Дженни теперь могли поместиться в кузове фургона. Она была несколько удивлена тому, как много вещей уцелело после пожара. Спасатели все почистили, поместили в маркированные контейнеры и погрузили в кузов. Дженни нужно было просмотреть все эти вещи и решить, что оставить, а что выбросить, но ей совсем не хотелось этим заниматься. Пускай эти вещи полежат некоторое время. Дженни стояла скрестив руки на груди и притопывала ногами в попытке согреться. При пожаре сгорели ее любимые кожаные перчатки с кашемировой подкладкой.

Рурк остановил машину на подъездной дорожке позади фургона. Сегодня в рамках своего проекта по борьбе с преступностью он посетил одну из местных школ, поэтому был одет соответствующе случаю. Рурк считал, что полицейская форма или даже костюм служит препятствием в общении с детьми, поэтому на нем были свободные штаны, ботинки, не зашнурованные у лодыжек, широкая куртка и вязаная шапка. В этой одежде Рурк был похож скорее на сноубордиста, чем на начальника полиции.

— Как дела? — спросил Рурк.

— Привезли вещи. — Дженни показала на фургон. — Как прошел визит в школу?

— Думаю, я им понравился. Примерно десять детей решили заниматься общественно-полезной деятельностью.

Дженни и представить не могла, как можно не послушаться Рурка Макнайта. Дети чувствуют ложь за версту, и Рурку это было известно. Он прекрасно чувствовал себя в простой одежде и надел ее не только потому, что ему было нужно привлечь внимание детей.

— Как у тебя получается так легко ладить с детьми, шеф? — поинтересовалась Дженни.

— Нужно выслушать их с уважением. После этого никаких проблем не возникает. А ты странно на меня смотришь. Это из-за одежды?

— Нет, не из-за одежды.

Дженни замолчала. «Да какого черта?» — подумала она.

— Ты когда-нибудь хотел завести собственных детей?

Рурк посмотрел на Дженни с удивлением, а потом рассмеялся.

— Это не смешно, — сказала Дженни. — Я почему-то задумываюсь, каким бы ты был отцом, каким мужем.

— Нет уж, спасибо. Никаких отцов, никаких мужей.

— Да ладно тебе, Макнайт. Ты не единственный, у кого было трудное детство. Это не отговорка.

— Ты убеждена, что я хочу детей, но есть один пунктик. Мужчина не может вот так взять и родить ребенка.

Рурк смотрел на нее слишком пристально.

— Послушай, — смутилась Дженни, — нам действительно нужно поговорить о… о квартирном вопросе. То, что я живу у тебя, ненормально.

— Почему ненормально?

— Между нами нет никаких отношений.

— Тогда пусть они появятся. Отношения соседей по комнате.

Рурк резко повернулся и, обойдя фургон, заглянул в кузов.

Соседи по комнате, подумала Дженни. И что он этим хотел сказать? Она не знала, как спросить об этом у Рурка, поэтому сменила тему.

— Целый кузов. Печально, не правда ли? — спросила Дженни.

— Нет, — ответил Рурк. — Это не печально. Просто такое случается.

— Печально, — повторила Дженни. — Дай мне немного поупиваться своим горем.

— Хорошо. Если тебе от этого станет лучше.

— Не станет. Зато тебе от этого будет плохо, что меня очень порадует. Я буду платить за квартиру. Позволь хотя бы это.

— Слушай. — Рурк скрестил руки на груди. — Я вижу этот хлам, вижу все, что осталось от твоего дома… и чувствую себя дерьмово, ясно?

Рядом остановился пикап с приспособлением для расчистки снега. Из него выпрыгнул Коннор Дэвис, а следом Грег Беллами, младший брат Филиппа Беллами, то есть дядя Дженни, хотя был старше ее всего на несколько лет. Грег недавно развелся с женой и переехал в Авалон с двумя детьми, Дэзи и Максом. Дэзи собиралась работать в пекарне, а Макс учился в пятом классе. Как и все Беллами, которых встречала Дженни, Грег был учтивым, легким в общении, что в совокупности с прекрасной внешностью и отличными манерами придавало ему шарм. Дженни вовсе не чувствовала себя Беллами и не отличалась богемной внешностью. Все, кто знал мать Дженни, говорили, что они похожи как две капли воды. Маришка была красивой, это бесспорно. Но ее красота отличалась от красоты Беллами. Она была земной и темной.

— Привет, ребята, — поздоровалась Дженни. — Спасибо, что приехали.

— Да без проблем, — ответил Грег.

Дженни познакомила мужчин друг с другом, и ей в голову пришла мысль, что все трое — Рурк, Коннор и Грег — выглядят как герои женских снов, из которых не хочется возвращаться в реальность. Все высокие, сильные, привлекательные. Вследствие работы с тяжелым оборудованием и физической деятельностью у всех троих был явно повышенный уровень тестостерона.

— Я правда очень рада, — сказала Дженни. — Ничего страшного, если эти вещи побудут в «Киоге»?

— Конечно нет, — ответил Коннор. — Там много места и всю зиму никого не будет.

— Что ж, спасибо. Я собиралась перенести все в гараж, но он оказался разрушен, поэтому его будут сносить вместе с руинами дома.

Дженни все еще пребывала в шоке из-за отсутствия своего дома, места, куда можно было бы сложить вещи или то, что от них осталось. Договорились, что Коннор поедет в лагерь на пикапе, а Рурк с Дженни последуют за ним в фургоне. В лагерь ехали медленно. Дорогу к нему приходилось расчищать с помощью подвесного ножа пикапа, который полз впереди, образуя с двух сторон снежные волны.

— Я удивлена, что все так хорошо ко мне относятся, — сказала Дженни.

— К тебе легко хорошо относиться.

— Ты поэтому мне помогаешь? Показать, что ты хороший?

— Я не хороший, — возразил Рурк. — Уж тебе ли не знать.

Они оба в прошлом совершали ошибки. Дженни преследовали сожаления, а Рурк все еще мучился чувством вины, которое пропитало его до костей. Вот почему они так отдалились друг от друга. Но последние дни, что они провели вместе, подтолкнули Дженни к разговору о прошлом.

— Ты так и не простил себе того, что произошло с Джоуи, — сказала она, понимая, что это самая болезненная тема. — А что дальше, Рурк?

Рурк продолжал смотреть прямо на дорогу.

— Ты задаешь интересные вопросы.

— Это не ответ.

— Хорошо, тогда как насчет такого? Я не простил себе того, что произошло с Джоуи, потому что некоторые вещи… некоторые вещи нельзя простить. Нужно просто постараться двигаться дальше и жить с этим.

И всю оставшуюся жизнь наказывать себя за это, мысленно продолжила Дженни. Почему-то ей вспомнилась сказка о красавице и чудовище. Не романтичная диснеевская версия, а жестокий французский оригинал. В нем ярость чудовища была побеждена глубокой любовью героини, хотя освобождение от проклятия потребовало столько боли и жертв от обоих, что Дженни задумывалась, а стоила ли игра свеч?

Всю оставшуюся дорогу она молчала. Рядом с городом, у южной оконечности озера, на берегу бок о бок стояли уютные коттеджики, большинство из которых зимой пустовали. Покрытые снегом пристани сливались с белоснежным полем, в которое превратилась озерная гладь. Дженни и Рурк проехали мимо гостиницы у озера Уиллоу. Она располагалась в красивом особняке XIX века, в котором, поговаривали, жили привидения. В детстве Дженни и Нина частенько проезжали мимо гостиницы на велосипедах, споря о том, чей призрак мог там обитать. Нина говорила, что когда-нибудь купит эту гостиницу, но потом забеременела Соннет, и ее жизнь потекла по другому руслу. Вскоре долина с озером сменилась абсолютно дикой местностью. За окном проплывал зимний лес. Таинственная тишина и безупречная красота этих мест очаровывали. Тонкие стволы деревьев, казалось, были нарисованы тушью на снежном фоне, испещренном следами зверей. С ветки на ветку порхали синицы. В руслах ручейков плавали льдинки. Машина подъехала к лагерю «Киога», и Дженни показалось, что от города их отделяют не мили, а несколько миров. Над воротами лагеря возвышалась деревянная резная арка, припорошенная снегом. Дорога через нее вела к главному корпусу. Спортивные корты, раздевалки и лодочные станции укрывал снег. Озеро сковал лед.

Все было охвачено спокойным тихим сном. Ступеньки перед домиками для отдыхающих скрывались в сугробах. На озере виднелся островок с беседкой, сплошь покрытой сосульками. Очарованная непроницаемой тишиной, Дженни завороженно смотрела на сахарно-снежный пейзаж. Она никогда не видела лагерь в зимнее время. В нем было нечто волшебное.

Пикап Коннора с ревом остановился у раздевалки. Грег отпер замок, и вскоре они перенесли туда все вещи Дженни.

— Здесь красиво, — сказала она. — Я рада, что вы с Оливией решили снова открыть лагерь.

— Когда-нибудь лагерь будет работать круглый год, — Пояснил Коннор.

Дженни заметила, что Рурк стоит в стороне, очевидно погруженный в воспоминания. Его взгляд был устремлен на озерную гладь. Он много раз бывал здесь. Он и Джоуи. Здесь, стоя в холодной воде озера, они не раз устраивали соревнования по пусканию «блинчиков». На берегу озера росло дерево. Его ветки аркой нависали над водяной гладью, и к ним был привязан канат. Рурк и Джоуи спорили, кто из них, раскачиваясь на канате, взлетит выше, или прыгнет дальше, или нырнет глубже. Они всегда и во всем соревновались.

Дженни попыталась вспомнить, когда же это началось. Соперничество, из-за которого их дружба дала трещину. Было ли это в тот момент, когда они все трое встретились? Или это копилось внутри, подобно подземной лаве, которая в конце концов прорвалась на поверхность?

Грег отступил назад, осматривая уложенные в раздевалке коробки.

— Вот и все.

— Еще раз спасибо, — сказала Дженни, стараясь не думать о том, что в этих коробках хранится все, что у нее осталось. В ближайшем будущем — возможно, этой весной — ей придется перебрать каждую из этих вещей и решить ее судьбу. Оставлять ли кухонную утварь бабушки, коробку с рыболовными снастями дедушки, глиняную пепельницу, сделанную ее матерью, когда она отдыхала в летнем лагере для девочек?

Посыпался легкий снежок. Дженни подняла лицо к небу, и на ее лоб и щеки упали несколько снежных хлопьев. Все будет хорошо, пообещала она себе. Мир прекрасен, а перед ней открыты все возможности.

Пора возвращаться.

Коннор направился к машине.

— Поедемте ко мне в пекарню, — предложила Дженни. — Мне нужно уладить там кое-какие дела. Я угощу вас чашечкой кофе, а пирожное выберете сами.

— Как-нибудь в другой раз, — вежливо отказался Коннор. — Мне нужно вернуться к работе.

— И мне, — поддержал Грег. — Давай встретимся в субботу? Пообедаем?

— Конечно.

Отец Дженни, Филипп, возвращался в город и хотел ее навестить. Дженни убедила его, что ей ничего не нужно и все будет хорошо, но отец все равно настаивал.

Грег и Коннор уехали, а Дженни и Рурк остались полюбоваться озером.

— Здесь красиво, — сказала Дженни. — Я… скучаю. А ты?

— Возможно, — ответил Рурк. — Чуть-чуть.

Рурк ускорил шаг, и Дженни почувствовала, как он замыкается в себе. Может, это и к лучшему, подумала она. У них никогда не получалось разговаривать о важных вещах.

Глава 9

День казался бесконечным. Дженни находилась в мэрии и заполняла пустые графы в формах. Слава богу, Нина Романо согласилась составить ей компанию, спасая подругу от скуки.

— Скажи, только честно, — попросила Дженни. — Насчет меня и Рурка ходят сплетни?

— Если я скажу, что нет, ты поверишь?

— В нашем-то городе? Едва ли. — Дженни поставила подпись на десятом листе.

— Поверь, у нас есть дела поважнее, — ответила Нина и взяла подписанные документы. — Я позабочусь об этом.

Они вместе прошли через вестибюль.

— Какие еще дела?

Нина махнула рукой:

— Это связано с городским финансированием. Не буду нагружать тебя подробностями. Знаешь, я бы лучше послушала истории о вас с Рурком.

— Вот видишь? — фыркнула Дженни. — Я должна уехать от него. Это ненормально.

— Я шучу. Послушай, мы все еще не знаем, что случилось у тебя в доме, — заметила Нина. — Ты должна остаться у него, по крайней мере пока это не выяснят.

— О боже! Это что, теория заговора?

— Нет. Я просто мыслю практично. И если это имеет такое уж большое значение для тебя, переезжай ко мне.

— Я подумаю, — ответила Дженни, прекрасно зная, что не переедет к Нине. У них с Соннет и так мало места. — Мне просто нужно привести свои дела в порядок раз и навсегда.

— Только не спеши. Помни, что тебе говорили: пока не принимай каких-либо важных решений. А самое важное — это решить, где ты будешь жить всю оставшуюся жизнь.

От этих слов сердце Дженни забилось в бешеном темпе, предупреждая, что приступы паники никуда не исчезли. Просыпаться утром и не знать, какой будет твоя жизнь, было очень странно.

Нина заметила на лице Дженни тревогу. Она успокаивающе похлопала подругу по руке.

— Мнение людей — это последнее, о чем тебе надо беспокоиться. Не торопись, хорошо?

Дженни кивнула, закуталась потеплее и отправилась к дому Рурка. Во дворе к ней навстречу радостно подбежали три пса. Дженни несла в рюкзаке продукты и несколько книг из библиотеки. Со временем она купит книги, которые сгорели при пожаре. Среди них были ее любимые детские книжки — «Паутинка Шарлотты», «Шпионка Гарриет», «Добывашки». Дженни пообещала себе отыскать «Последний раз ты была принцессой», сказку о двух сестрах, которую Дженни, будучи маленькой, перечитала раз тысячу. Еще у нее были книги, к которым она возвращалась снова и снова. Например, коллекция эссе о писательском искусстве Рэя Брэдбери, книги о начале новой жизни, такие как «Под солнцем Тосканы», и кулинарные книги Рут Райчил. Но обо всех этих книгах Дженни помнила. И больше всего жалела, что у нее нет записей о книгах, которые она не вспомнит.

Медленно сняв перчатки и куртку, Дженни прошла в гостиную и взглянула на полки с книгами. Она часто это делала: пыталась понять, кто же такой Рурк Макнайт. Дженни допускала, что она, возможно, хочет понять прошлого Рурка. Книги многое могут сказать о своих хозяевах. Но по книжным полкам Рурка, как по нему самому, сказать было нечего: правила полицейского делопроизводства, старые учебники, руководства по ремонту. Еще была большая коллекция приключенческих книг с изрядно потрепанными корешками и названиями вроде «Нападение на 17-й округ» или «Кровавая улица». Возможно, в этих книгах описывалась полицейская работа, которая была близка Рурку. Некоторые книги — наверное, подарки обозлившихся подружек — были учебниками по выстраиванию отношений и, очевидно, должны были указать Рурку на его прошлые ошибки. Такие книги стояли новехонькими и явно нечитаными. Дженни насчитала по крайней мере три книги с названием «Как спасти отношения». Одна из них все еще была завернута в целлофан.

Мечтайте, пожелала Дженни женщинам, подарившим Рурку эти книги. Она сомневалась, что какой-нибудь мужчина станет читать подобные книги и разбираться в себе.

Дженни прошла на кухню и выложила на стол продукты. Она еще никогда не жила с мужчиной и не знала, каков Рурк. Дженни привыкла ухаживать за бабушкой, рано вставать, готовить ее к приходу медсестры. Было так необычно просыпаться, когда это нужно именно тебе, планировать свой день, не ориентируясь на нужды бабушки. Через несколько дней, проведенных в доме Рурка, у Дженни выработался свой ритм. Рурк вставал рано и варил восхитительный кофе. Дженни выпивала чашечку горячего напитка, пока он принимал душ. Потом, наоборот, она шла в душ, а Рурк пил кофе. Они вместе завтракали (Дженни быстро избавила Рурка от привычки покупать второсортную выпечку в продовольственных магазинах) и отправлялись на работу.

А в конце дня Дженни ласково спрашивала: «Как прошел день?» Как прошел день, дорогой?

Она ничего не могла с этим поделать. Казалось, это так естественно. И естественным было то, как замерло ее сердце, когда она услышала, что Рурк входит в дом, отряхивает с ботинок снег и свистит собакам, прежде чем шагнуть к ней в теплую кухню.

— Привет, — сказала Дженни. — Как… — о, боже, ну вот опять, — прошел твой день?

— Не продохнуть. — Кажется, Рурка не настораживал ее заботливый тон. — Тринадцать ДТП, семь по вине пьяных водителей, остальные из-за гололеда. Одна домашняя ссора, один случай подделки документов, порча школьного имущества детьми и женщина, которая оставила ребенка дома одного без присмотра, а сама ушла на работу.

— Как ты с этим справляешься? — спросила Дженни. — Ты видишь самое плохое, что есть в людях. Каждый день. Это, должно быть, вгоняет в депрессию.

— Думаю, мне помогает осознание того, что я пытаюсь сделать мир лучше. Хотя это и не всегда получается.

— В смысле плохие парни все же сбегают?

— Да. Бывает такое. Иногда недостаточно улик, или кто-то совершает ошибку, или у нас не хватает людей на всех. Много причин. — И до того, как Дженни успела задать очередной вопрос, Рурк махнул рукой и сказал: — Не хочу говорить о работе за столом.

Как и все, Рурк приносил с работы домой свою невидимую ношу. Но в отличие от других людей его ноша включала в себя мелкие преступления и правонарушения города.

— Наши жизни такие разные, — сказала Дженни. — Каждый день на работе ты сталкиваешься с плохими людьми.

— Еще никто не говорил мне такого, — рассмеялся Рурк.

— А я в пекарне вижу людей, которые счастливы, просто покупая кофе и свежую выпечку.

— Надо увольняться с работы и покупать себе сеточку для волос, — усмехнулся Рурк, с аппетитом откусывая полбутерброда.

Дженни видела, как он постепенно расслабляется. Интересно, это из-за нее или просто потому, что рабочий день подошел к концу?

Дженни получила ответ, когда бросила взгляд на Рурка и заметила, что он смотрит на нее не отрываясь. Его взгляд с поволокой был крайне волнующим.

— Что? — спросила Дженни.

— Ничего, — ответил Рурк. — Я и слова не сказал.

— Ты смотришь на меня.

— Мне нравится смотреть на женщин. Можешь меня пристрелить.

Дженни опустила голову, скрывая улыбку. Соблюдая большую осторожность, они делали пробные шаги навстречу друг другу. К концу ужина (как приятно, что Рурк убрал со стола и помыл посуду) Дженни это признала.

К счастью, Рурк не заметил этой перемены.

— Сегодня вечером я уйду, — сказал он.

И к счастью, Рурк не слышал, как сердце Дженни резко ухнуло вниз.

— Да? Мм, хорошо, — промямлила она. А что ей было еще сказать? Она здесь всего лишь гость. Он не должен ей ничего объяснять.

Рурк взял свой мобильный и надел плечевую кобуру. Дженни сделала вид, что не смотрит на него, но не удержалась. Это было интригующе — может, даже сексуально — думать о том, что Рурк носит оружие. Рурк заметил взгляд Дженни и улыбнулся:

— Хочешь со мной?

— Куда?

— В тир, — ответил Рурк. — Стрелковая практика.

Рурк был ярым сторонником постоянной практики своего отдела и сам тренировался в тире хотя бы раз в неделю.

Стрелковая практика?

— Может, и пойду, — сказала Дженни. — Но я никогда не стреляла.

— Я тебя научу.

Дженни все еще колебалась. Действительно ли она хотела научиться стрелять, или она просто не хочет, чтобы Рурк узнал, какая она на самом деле скучная? И зачем Рурк хочет научить ее стрелять? Потому что она ему нравится или чтобы она просто могла себя защитить? Хватит искать причины, чтобы отказаться, сказала себе Дженни.

— Мне надо кое-что взять.

До тира они ехали недолго. Он включал в себя два помещения: собственно тир и методическую комнату. В методической комнате Рурк показал Дженни, как целиться, и познакомил ее с оружием, из которого нужно будет стрелять.

— Это пистолет «глок» сорокового калибра, — объяснил Рурк и рассказал, как им пользоваться. — Ключевой момент — это поза, в которой стреляешь.

Рурк поднял пистолет двумя руками, и это движение было идеальным и совершенно естественным.

— Теперь ты попробуй.

Так, хорошо, подумала Дженни, почувствовав в руках вес черного, холодного пистолета.

— Будь внимательна с прицелом, когда держишь пистолет. Как себя чувствуешь?

— Ты скажешь, что я пошлячка, но… меня это возбуждает.

— Это хороший признак, — улыбнулся Рурк. — Это важно для уверенности в себе.

В свитере, наушниках и защитных очках Дженни не выглядела и вполовину настолько сексуальной, насколько сейчас себя чувствовала.

— Закрой глаза и подними пистолет.

— Что?

— Не волнуйся, он не заряжен. Тебе нужно поднять пистолет с закрытыми глазами, чтобы узнать свой естественный уровень прицела.

Дженни подняла пистолет, открыла глаза и посмотрела на большую букву «X» на противоположной стене. Она ужасно беспокоилась насчет своей позы, положения вытянутых рук, наклона головы, положения ступней, кистей и, в конце концов, пришла в полное отчаяние.

— Я чувствую себя куклой.

Рурк усмехнулся и помог Дженни выправить позу.

— Кукла с пушкой в руках. Это по-американски. Мне нравится.

Рурк рассказал Дженни кое-что еще о нажатии на спусковой крючок, дыхательной паузе, когда нужно стрелять, потому что тело в этот момент наиболее расслабленное. Дженни старалась запомнить каждое слово. Казалось, стрельба из пистолета подразумевает десяток дел, которые нужно совершать одновременно и безукоризненно.

— Первый раз мне приходится так усердно работать, чтобы понравиться мужчине, — вздохнула Дженни.

— Приятно знать, что ты стараешься. А теперь перестань флиртовать и сконцентрируйся.

— Я не флиртую, — возразила Дженни.

— А я думаю, флиртуешь.

— Значит, у тебя богатая фантазия. Я слишком осторожна, чтобы флиртовать с тобой. Лучше покажи мне, как стрелять.

— Хорошо. Первое правило: нужно определить цель. Нельзя стрелять просто так.

— Ладно. Я хочу попасть в мишень. Такую… в виде фигуры преступника.

— Тогда пойдем в зал для стрельбы.

Этот зал был разделен на секции, где тренировались уже опытные стрелки. В тот час все секции, кроме нескольких, были свободны. Рурк помахал рукой, объяснив, что одну из секций занимают знакомые копы. На другой тренировались гражданские. К удивлению Дженни, ими оказались Зак Алджер со своим отцом. Мэттью был крупным мужчиной с выпяченной грудью. Благодаря нордическим чертам он выглядел моложе своих лет. Отец с сыном занимали смежные секции и, сосредоточившись на стрельбе, не замечали ничего вокруг. При каждом выстреле раздавался громкий звук, от которого Дженни непроизвольно зажмуривалась. Рурк объяснил, что стены в тире могут остановить пулю любого калибра с расстояния пистолетного выстрела.

— Пуля 40-го калибра может пробить десять слоев обычного гипсокартона, — сказал Рурк.

— Буду знать. И не стану прятаться за стенами, если кто-то будет в меня стрелять.

— В любой ситуации лучшая защита — это нападение. Никогда не сдавайся, нападай! Но нападать нужно уметь.

Рурк вытянул руку по направлению к мишени и нажал на пульт дистанционного управления. Мишень начала двигаться и остановилась у дальней стены. Дженни приняла позу, которой ее научил Рурк: вытянутые руки, ноги на одной линии с пистолетом и мишенью, прицелиться, задержать дыхание и надавить на спуск. Не нажать, сказал Рурк. Надавить.

Дженни надавила.

Из-за отдачи пистолет резко отскочил назад, вызывая дрожь в руке Дженни.

— Продолжай, — напомнил Рурк, выговаривая слова одними губами. — Не забывай.

После выстрела нужно было снова нацелиться на мишень. Это помогало набивать руку. Дженни подняла пистолет. В воздухе витал запах пороха. Однако мишень в конце зала оказалась совершенно нетронутой.

— Эй, — протянула Дженни, отодвигая один наушник, — я же должна была попасть.

— Не, — махнул рукой Рурк. — Я знал, что ты промахнешься.

— Что?

— Ты прекрасно поняла, как нужно стоять и держать пистолет. Но ты никогда не попадешь в мишень, если не начнешь ее видеть. — Рурк прикоснулся к виску.

— Что?

— Сначала увидь ее, потом стреляй.

Дженни не совсем уловила суть, но была полна решимости. Она сделала еще несколько выстрелов, каждый раз изумляясь силе отдачи. Наконец она зацепила край мишени. «Сначала увидь, а потом стреляй», — повторяла Дженни про себя, как мантру.

Через бесчисленное множество раз у Дженни начало что-то получаться. Ей нужно было держать в голове столько деталей! Механизм оружия и правильную стойку. Как правильно дышать и как нажимать на спуск. А Рурк был абсолютно прав. Она представляла, как пуля достигает цели, и действительно попадала именно в то место. «Сначала увидь это, потом стреляй».

Когда мишень усеяли дыры в области жизненно важных органов, Дженни опустила пистолет и повернулась к Рурку. Так широко она не улыбалась очень давно.

— Хорошая работа, — произнес Рурк и показал Дженни большие пальцы, поднятые вверх.

Потом он показал ей, как чистить пистолет — «прочищенный пистолет — безопасный пистолет», — и ставить его на предохранитель.

— Я горжусь тобой, — сказал он наконец.

Такое простое заявление неожиданно вызвало в Дженни бурю эмоций. Она отвела взгляд и поправила волосы в тех местах, где их прижимали наушники.

— Вообще-то это был комплимент, — заметил Рурк.

— Я знаю, я… я благодарна. — Дженни набрала воздуху в грудь. Как же объяснить ему? — Понимаешь, я уже переросла потребность в одобрении.

— Все родились с этой потребностью, — ответил Рурк. — Господи, я все свое детство жаждал одобрения.

Интересно, подумала Дженни. Рурк редко вспоминал о своем прошлом.

— А потом ты бросил все попытки наладить отношения с отцом и решил уйти, — напомнила Дженни.

— Почему ты думаешь, что я от чего-то ушел? — удивился Рурк. — Наоборот, я направлялся к чему-то.

— К чему?

— К жизни, которой хотел я, а не моя семья, — ответил Рурк.

— И тебе это удалось? Такой жизни ты хотел?

— У меня есть только эта жизнь. Как и у всех. — Рурк повернулся к Дженни спиной, дав понять, что разговор окончен. Дженни и сама была этому рада. Беседа затрагивала слишком личные темы. И Дженни не горела желанием в них углубляться.

Они поставили пистолеты на предохранители. Потом Дженни вычистила свой, следуя указаниям Рурка.

— А ты напишешь о сегодняшнем дне? — спросил он, когда Дженни закончила.

Этот вопрос застал ее врасплох. Дженни могла думать лишь об ощущении рук Рурка, когда он учил ее правильной стойке. А писать об этом она не собиралась.

— Трудно будет написать об уроке по стрельбе в кулинарной колонке, — ответила Дженни.

— Зато его прекрасно можно описать в твоем дневнике.

Дженни повесила наушники на шею.

— Лучше бы я не рассказывала тебе о дневнике.

— Почему? Я хочу почитать его.

«Точно так же, как те книги, которые пылятся на его полках, до сих пор завернутые в целлофан?» — подумала Дженни.

— Почему ты хочешь прочитать дневник о семье пекарей?

— Может, я хочу узнать, чем все закончится.

— Я же не сама придумываю конец.

— А если бы ты могла, каким бы он был? — спросил Рурк.

— Не могу ответить.

— Почему?

— Мне нужно думать над этим несколько дней. Может, даже недель или месяцев.

Ей всегда не хватало времени для своего творчества. Теперь оно было, но Дженни не знала, что с ним делать.

— Вздор. У любого имеются мысли о том, как закончить книгу.

— Правда? А у тебя? — Дженни застегнула куртку.

— Да.

— И?..

— И может, я когда-нибудь расскажу тебе об этом.

Дженни и не заметила, как в какой-то момент они остановились и теперь стояли очень близко друг к другу, освещенные желтым светом фонарей парковки. Дженни чувствовала жар, исходивший от тела Рурка. Она подняла голову и увидела, что Рурк внимательно изучает ее губы. От одной мысли, что он хочет ее поцеловать, Дженни растаяла. Она хотела этого. Она этого боялась. Но очень хотела.

Сомнения, а потом желание, видимо, отразились на ее лице, потому что Рурк взял ее за руку и прошептал:

— Дженни…

Она смотрела в его лицо в этом бледном, призрачном свете, и ее поразило ужасное открытие. Влюбляется. Она в него влюбляется. Дженни почти физически ощущала, как это чувство наполняет ее, и это было ужасно. Ужасно потому, что у них ничего не получится. Дженни уже это знала. Все закончится тем, что они изранят друг друга, Рурк от нее отдалится, а она навечно завязнет в этом городе.

Он стоял так близко и так смотрел на нее, что у Дженни не получалось здраво мыслить.

— Я думаю, до того, как мы… — Она не хотела произносить этого вслух. — Нам нужно поговорить.

Рурк горько улыбнулся:

— Мы уже достаточно разговаривали.

Он искренне так считал. Действительно думал, что больше не нужно ничего говорить.

— Я не собираюсь ложиться к тебе в постель, подобно какой-нибудь твоей фифочке.

— Я и не просил тебя об этом, — заметил Рурк. — И вообще-то ты уже ложилась ко мне в постель.

— Одна, — парировала Дженни.

— Как скажешь. — С этими словами Рурк подошел к машине и открыл для Дженни дверь.

Сверля его взглядом, она села в машину и пристегнулась до того, как Рурк успел ей об этом напомнить. Сиденье было холодным, и Дженни дрожала. Вечером мороз усилился. Был тот период зимы, когда дни такие темные и снег такой глубокий, что трудно себе представить, что когда-то наступит весна или на небе выглянет солнце.

— Я запомню то обещание, — сказала Дженни, когда Рурк сел в машину и повернул ключ зажигания.

— Какое обещание?

Увидев выражение паники на его лице, Дженни чуть не рассмеялась. «Рурк Макнайт» и «обещание» были несовместимы.

— Ты сказал, что расскажешь мне, чем закончится твоя книга, — пояснила она. — Если честно, я считаю, что планировать не очень хорошо.

Дженни помолчала, а потом все же решилась. Этот разговор назревал между ними с той самой ночи, когда Рурк привез ее к себе домой после пожара. С тем же успехом она могла завести этот разговор еще тогда.

— Возьмем, к примеру, меня и Джоуи. Самые великолепные планы могут провалиться всего в одну секунду.

Дженни ждала реакции Рурка. Ждала, когда он поймет: произошедшее всего лишь послужило доказательством того, что ложь и предательство могут погубить невиновного. Дженни знала, что они оба так думают.

Но Рурк только включил печку, и на Дженни повеяло теплым воздухом.

Глава 10

Субботним утром Дженни и Рурк отправились в пекарню «Скай-Ривер». У Дженни были кое-какие дела, а Рурк собирался заменить заболевшего коллегу. Звякнул дверной колокольчик. Дженни и Рурк переступили порог и попали в теплые ароматные объятия пекарни.

Девушка на кассе, Мариэль Элена Гейл, приветствовала их улыбкой. Самая молодая работница в пекарне, она обладала прекрасным чувством юмора и была очень независимой. Мариэль заведовала новыми видами сладостей: печенье с сахарным муссом, шоколадные кексы, печенье в сахаре в виде цветов. Рядом с пирогом дня Мариэль поместила табличку с надписью: «Попробуй меня».

— Привет, Дженни! Здравствуйте, шеф Макнайт. — Мариэль, кажется, совсем не удивилась, увидев их вместе. — Как обычно?

— Конечно.

Дженни налила кофе в две фарфоровые кружки.

— Интуиция мне подсказывает, что я раскрыла секрет твоего великолепного кофе.

— Я никогда не пил здесь кофе, — возразил Рурк. — По-моему, это очевидно.

Дженни не нашла что ответить, поэтому подошла к витрине посмотреть, правильно ли подписаны изделия. Они с Рурком теперь проводили вместе так много времени, что это сказывалось на Дженни интересным образом. То, о чем она годами старалась не думать, вдруг всплывало на поверхность, и, к удивлению Дженни, воспоминания не потеряли былую яркость. Ее беспокоило ощущение, что она балансирует на грани поступка в лучшем случае безрассудного. А в худшем — опасного. Дженни необходимо было чем-то заняться, но вялость и нерешительность сковывали ее.

Стоя у витрины, Дженни заметила, как одна женщина, проходя мимо столика Рурка, уронила салфетку и наклонилась за ней. Все бы ничего, но на этой дамочке были обтягивающие красные лосины и еще более обтягивающий шерстяной свитер. Своего интереса к Рурку эта особа даже не скрывала. Дженни не слышала, о чем эти двое говорят, но поняла, что дамочка находит Рурка необыкновенно приятным в общении. Рурк всегда производил на женщин такое впечатление, еще с малых лет. И дело было не только в привлекательной внешности. Хотел Рурк этого или нет, его окружала аура сексуальности, обещавшей женщинам долгие ночи непередаваемого удовольствия. Или так казалось Дженни, которая нехотя признала, что у них с этой фифочкой схожие вкусы.

К счастью, той красотке и Рурку помешала Мариэль. Она поставила на стол тарелки, и фифа, бросив на Рурка прощальный взгляд, присоединилась к компании своих друзей, которые собирались уходить.

Рурк заказал горячую булочку из слоеного теста со сладким сыром в ярко-оранжевой глазури. Дожидаться Дженни он не стал и приступил к еде.

— Извини, — сказал он, когда Дженни вернулась за стол. — Не мог ждать. Эти булочки почти так же хороши, как секс.

Дженни метнула взгляд в сторону куколки в лосинах.

— Это смотря какой секс. И давай немедленно сменим тему. Начальник полиции не должен говорить о таком.

— Ну да. Я же так забочусь о своем имидже.

В пекарне было оживленно. Посетители покупали ржаной хлеб и пироги для воскресных обедов. Несколько туристов — лыжников и владельцев снегоходов — пили кофе и строили планы на день. Пожилые люди обычно собирались за столиком в углу. Рядом с их столиком стояла вешалка, на которой висели пальто, шарфы и шапки.

В такие моменты, несмотря на хаос, царивший в ее жизни, Дженни особенно остро чувствовала связь с обществом. Разговоры посетителей кафе, запахи, улыбка Мариэль, звуки, доносившиеся из кухни, — все это создавало знакомую атмосферу уюта и безопасности. Дела в пекарне отнимали у Дженни все ее время, но она была этому рада. Когда все, что у нее было, внезапно исчезло, это старинное здание осталось неизменно стоять здесь, на городской площади, — крепкое, нерушимое, надежное.

Внезапно Дженни ощутила всю тяжесть ответственности. Сердце защемило от тоски по бабушке, вспомнился сгоревший дом, однако у Дженни оставалось семейное дело и работники, за которыми нужно присматривать. Она должна быть благодарна за то, что у нее есть пекарня. Но иногда Дженни задавалась вопросом, а какой была бы ее жизнь, если бы ей предоставили возможность выбора? Пекарня являлась желанием бабушки и дедушки, не ее. Дженни чувствовала себя предательницей от одной этой мысли. Однако не могла об этом не думать.

Рурк откинулся на спинку стула и посмотрел на Дженни.

— Хотел бы я знать, о чем ты сейчас думаешь.

— А может, я ни о чем не думаю.

— Ну конечно, — усмехнулся Рурк.

— Просто это место вызывает во мне двойственное чувство. Я имею в виду пекарню.

— Двойственное? Да ладно тебе! Это же самое счастливое место в мире. Диснейленд не в счет. Посмотри на этих людей.

Дженни взглянула на лица радостно улыбавшихся посетителей.

— Наверное, я принимаю все это как должное. А двойственное чувство возникает оттого, что все мои одноклассники, окончив школу, уехали из города. Люди из городков вроде нашего всегда так поступают: уезжают из него.

— Некоторые приезжают, чтобы здесь остаться, — заметил Рурк. — Я, Оливия Беллами, а сейчас еще и Грег. Я всегда завидовал тебе, потому что ты выросла в этом городе.

О боже, подумала Дженни. Неужели Рурк решился на откровенность?

— Правда? — спросила она. — Ты этому завидовал?

— А что тут странного?

— Моя мама ушла, когда я была маленькой, а отца я никогда не видела. Бабушка с дедушкой все время работали…

— И ты самая счастливая и хорошо воспитанная из всех, кого я знаю.

Дженни кивнула. Ее детство было несколько необычным, но она купалась в любви и всегда чувствовала себя в безопасности, а ведь это не купишь ни за какие деньги. Рурк рос в роскоши, окруженный слугами, учился в частных школах, ездил в летний лагерь, в Европу. Но Дженни знала, что ему пришлось вынести. Джоуи как-то рассказал ей на второе лето их знакомства. Дженни приехала в лагерь посмотреть на ежегодные соревнования по боксу. Рурк выигрывал в каждом раунде. Зрители приветствовали его радостными возгласами, а он, казалось, не получал от своих побед никакого удовольствия. Когда Рурка объявили победителем соревнований, его вытошнило в ведро. Он выбрался с ринга и зашагал прочь.

Джоуи прикоснулся к плечу Дженни и, наклонившись к ее уху, прошептал:

— Отец избивает его.

— Ты уверен? — спросила потрясенная Дженни. С мрачным видом Джоуи кивнул. — Об этом знаю только я. Сейчас и ты.

И теперь, когда Рурк сидел напротив и говорил, что завидует ее детству, Дженни поняла.

— Мне жаль, — произнесла она. — Хотела бы я, чтобы у тебя все было по-другому.

— Сейчас уже все по-другому.

Возможно, подумала Дженни. Но ты все равно все держишь в себе. Часть Рурка все еще находилась в плену прошлого, он был заложником отцовской жестокости и безразличия матери.

В кафе сидел Мэттью Алджер. Он имел привычку пить здесь кофе по утрам. И как всегда, Алджер оставил жалкие чаевые. Дженни он не нравился. Рурк также не питал к нему теплых чувств — Дженни об этом знала. Во времена экономических трудностей Алджер урезал финансирование полиции. Очень часто, когда на какой-то проект требовались деньги, Рурку приходилось идти к Алджеру с протянутой рукой. Из служебного помещения вышел Зак и направился к столику отца. Дженни не слышала, о чем говорят Алджеры, но чувствовала напряжение между ними. Ей было интересно, о чем же они спорили. Зак обычно все держит в себе.

Зак был преданным участником молодежного движения Рурка, которое тот сформировал, когда только-только стал начальником полиции. В старшей школе произошло несколько инцидентов, связанных с насилием, и Рурк решил, что с этим надо что-то делать. Первым шагом стало разрушение барьеров между разными поколениями. Этого Рурк добился, посещая школы, высушивая учащихся, интересуясь, что происходит в их жизни.

В этом заключалась еще одна причина необычности Рурка. На первое место он ставил проблемы общества, отодвигая свою личную жизнь на задний план. Вместе с Рурком участники молодежного движения отправлялись в поселения индейцев и снимали видео для истории. Рурк выделил из участников группу, отвечающую за покупку в пекарне хлеба для пожертвования церкви. Другая группа расписывала стены заброшенных зданий на окраине города. В этом году эта группа готовилась вырезать ледяную скульптуру ко Дню святого Валентина.

А дети… Они рассказывали Рурку все. Возможно, Алджер поэтому и недолюбливал Рурка. Боялся, что Зак что-то расскажет о нем. Зак с бледным и мрачным лицом отошел от столика отца и, пройдя через створчатые двери, вернулся к работе. Старший Алджер взял бесплатную газету, открыл кроссворд на последней странице и принялся его разгадывать.

Дженни снова посмотрела на Рурка.

— Интересно, о чем они говорили, — сказала она.

— Кто?

— Зак и Мэттью.

Рурк пожал плечами:

— Я их вообще не заметил. Уж очень вкусна эта булочка. — Рурк откусил от нее и блаженно улыбнулся.

Сердце Дженни учащенно забилось. Здесь слишком хорошо. Слишком уютно. Слишком романтично.

— Что? — спросил Рурк, заметив, как Дженни на него смотрит.

— Мне нужно найти какое-то жилье.

— Оно у тебя уже есть.

— Послушай, очень мило с твоей стороны позволить мне пожить у тебя, но я начинаю злоупотреблять твоим гостеприимством.

— Кто тебе такое сказал?

— Я сама так решила. Во-первых, я ограничиваю твою личную жизнь.

— Может, ты и есть моя личная жизнь.

— Да, очень смешно, — передернула плечами Дженни. — Я имела в виду женщин, с которыми ты встречаешься.

— Это не личная жизнь, — возразил Рурк. — Это…

Он не мог подобрать подходящего слова.

Дженни хотела предложить вариант «просто секс», но сдержалась.

Рурк тряхнул головой и сказал:

— Ты ни в чем меня не стесняешь.

— Со дня пожара у тебя не было ни одного свидания.

— Прошла только неделя, — возразил Рурк.

— А прежде у тебя была хоть одна неделя без свиданий?

— Я не веду счет, в отличие от тебя, как видно. Вот это да, мисс Маески! Не знал, что моя личная жизнь вас так волнует.

Да, Рурк знал об этом и наслаждался.

— Я не могу оставаться с тобой вечно, — разозлилась Дженни.

Некоторое время Рурк изучал ее. На его лице нельзя было ничего прочесть. «И как он умудряется так бриться?» — подумала Дженни. Просто безупречно. Живя с Рурком под одной крышей, она знала, что он успевает так выбриться примерно за две минуты.

— Да, — согласился Рурк. — Конечно же.

Дженни чувствовала, что ранила его. Но ведь он первый начал ее дразнить.

— Знаешь, — сказала Дженни, — я могу запросто уйти от всего.

Эти слова одновременно и пугали ее, и радовали. Было страшно, потому что этот город и пекарня стали для нее Целым миром. И еще больше Дженни пугала ее зарождающаяся привязанность к Рурку. Да, думала она, это даже страшнее, чем убежать от всего. Если остаться, может произойти неприятная вещь. Столкновение их прошлого и настоящего.

Рурк наклонился к Дженни через стол и сказал:

— Ты не можешь уйти. Тебе нужна пекарня, чтобы писать о чем-то.

Вот это она ненавидела. Рурк мог читать ее, как открытую книгу.

— Отлично, Рурк.

Рурк засмеялся, запрокинув голову. Все женщины в кафе повернулись к нему, и Дженни их прекрасно понимала. Что может быть привлекательнее высокого, красивого мужчины, который смеется?

Только высокий, красивый, обнаженный мужчина.

Губы Рурка растянулись в улыбке. Улыбка отражалась и в его светло-голубых глазах.

— Серьезно, Джен, — продолжал Рурк, снова наклонившись к ней, как будто они сидели в уютном ресторане, а не в шумном кафе. — Я очень хочу поговорить с тобой кое о чем. Я думаю, мы могли бы…

— Дженни? — послышался низкий мужской голос.

«Мы могли бы что?» Дженни была расстроена, что их прервали, но нацепила приветливую улыбку и поднялась из-за стола.

— Филипп, — тепло поздоровалась она. — Должно быть, ты приехал утренним рейсом.

Филипп кивнул.

— Я помню, ты сказала, что тебе ничего не нужно. Но я не мог не приехать.

И выбрал для этого самое подходящее время, расстроенно подумала Дженни.

— Что ж, я рада. Филипп, это Рурк Макнайт. Возможно, ты помнишь его. Он тоже был на праздновании пятидесятой годовщины со дня свадьбы Беллами… Рурк, это Филипп Беллами. Мой…

Отец. Она все еще не могла произнести это слово. Слово «отец» подразумевало многие вещи, которые не имели к Филиппу Беллами никакого отношения. Например, оно подразумевало связь между отцом и дочерью, а у Филиппа и Дженни ее просто не существовало.

— Конечно, я помню. — Рурк поднялся и крепко пожал Филиппу руку. — Пожалуйста, присаживайтесь.

— Правда, не стоило приезжать, — смущенно произнесла Дженни, чувствуя, как кружится голова. Рядом с Филиппом она всегда чувствовала себя неловко. — Но я рада тебе.

Первый раз Дженни встретилась с отцом в прошлом августе. Филипп просто пришел к ней домой и заявил, что он ее отец.

Вот так. В один момент Филипп раскрыл Дженни величайшую тайну ее жизни. С тех пор они словно двигались в танце, то неуклюже сталкиваясь, то отстраняясь друг от друга, и пытались выяснить, что же у них за отношения.

Часть души Дженни хотела, чтобы ситуация скорее прояснилась. То есть она должна открыть Филиппу свое сердце и принять его в свою жизнь. Но другая ее часть мучилась сомнениями. Филипп говорил, что искренне любил ее мать и хотел на ней жениться. Он утверждал, что понятия не имел о ее беременности. Но так как Дженни своего отца не знала, она не понимала, верить его словам или нет.

— Рурк любезно предоставил мне крышу над головой, — сообщила Дженни Филиппу. — Временно, конечно. Мы как раз говорили о том, что мне делать дальше.

— Тогда я как раз вовремя, — засиял Филипп. — Я хотел поговорить с тобой об этом.

Дженни хотела попросить объяснений, но в этот момент со второго этажа спустилась Лора.

— Мне сообщили, что ты здесь, — сказала она. — Привет, Рурк, — потом повернулась к Филиппу Беллами: — Здравствуй.

Филипп поднялся и вежливо протянул Лоре руку:

— Лора. Давно не виделись.

Рурк тоже поднялся.

— Мне пора идти. Есть кое-какие дела.

Возможно, они и правда были, а возможно, и нет. Может, это просто отговорка, чтобы уйти вежливо.

Рурк отодвинул стул для Лоры, чем доставил ей удовольствие.

«Не уходи, — подумала Дженни. — Договори, что хотел сказать. Ты хотел поговорить о…»

— Увидимся позже. Приятно было с вами встретиться, — кивнул Рурк Филиппу.

— Я сказал что-то не то? — спросил Филипп, глядя Рурку вслед.

— Он просто много работает, — ответила Дженни.

— Он выяснил, чем был вызван пожар?

— Над этим работает следственная группа. Дом был старым. Подозреваю, что все дело в неисправной проводке. — Дженни уставилась в стол. — Ты впервые в нашей пекарне?

Филипп и Лора переглянулись.

— Впервые за долгое время, — уточнил Филипп.

— Ты бывал здесь раньше, — произнесла Дженни, чувствуя, как по коже пробежал холодок.

— Все, кто приезжает в город, приходят в пекарню «Скай-Ривер».

Дженни заметила выражение лица Лоры.

— Вы тогда… были знакомы.

— Я провела здесь всю жизнь, — кивнула Лора. — Я знала семью Беллами. В том числе и Филиппа.

Филипп окинул взглядом кафе. Лыжники надевали свою экипировку, готовясь уходить. Мэттью Алджер допил кофе, разгадал кроссворд и тоже засобирался.

— Бог мой! — воскликнул Филипп. — Это тот, о ком я думаю?

— Ты и его знаешь? — спросила Дженни.

— Знал когда-то давно. — Филипп поднялся и подошел к Алджеру. — Я сразу же тебя узнал.

Они обменялись рукопожатиями, но было ясно, что никаких теплых чувств они друг к другу не питают. Алджер казался младше своих лет. Его светлые волосы были коротко подстрижены и выглядели безукоризненно. Ростом он был ниже Филиппа, не так хорошо сложен, но тем не менее обладал харизмой. Он поздоровался с Филиппом и подошел к столику Дженни.

— Что нового в расследовании пожара? — поинтересовался он.

— Недавно закончилась операция по спасению имущества, — ответила Дженни, немного удивленная его интересом.

— Так быстро?

— Спасать было практически нечего, — заметила она.

— Захарий говорил, вы на некоторое время отойдете от дел.

— Да. Постараюсь, по крайней мере. Я разрываюсь между пекарней и заботами после пожара.

— Что ж, надеюсь, вам удалось спасти что-либо из бесценных сокровищ семьи.

Эти слова поразили Дженни. Слышать такие теплые слова от Мэттью Алджера!

— Я тоже на это надеюсь. Спасибо вам.

Когда он ушел, Дженни с Лорой провели для Филиппа небольшую экскурсию по пекарне.

— Все началось с ржаного хлеба моей бабушки, — сказала Дженни. — Возможно, ты об этом знаешь.

Филипп тряхнул головой:

— Маришка не рассказывала мне о семейном бизнесе.

«А о чем она тебе рассказывала?» — подумала Дженни. О том, что ненавидела здесь все и хотела уехать? Что даже рождение ребенка не могло удержать ее?

— Бабушка начала с того, что выпекала хлеб на кухне, — продолжала Дженни, напомнив себе, что выбор ее матери — это не вина Филиппа. — Доставкой хлеба занимался мой дедушка. Потом они приобрели это здание. Кафе открылось около тридцати лет назад. Я, считай, выросла здесь.

— Она была просто прелестной, — добавила Лора. — Всеобщей любимицей.

— Это неудивительно. — На лице Филиппа отразилась вселенская скорбь.

Дженни тоже чувствовала тоску. Она вспомнила все те моменты, когда недоумевала, почему у нее нет отца.

— А ты знаешь, — спросил Филипп, — что лучшим другом моего отца по рыбалке был твой дедушка?

— Да, дедушка мне рассказывал, — вздохнула Дженни. Сын Чарльза Беллами и дочь Лео Маески полюбили друг друга. У них родился ребенок. Но Чарльз об этом так и не узнал. У Дженни защемило сердце, и она поспешила сменить тему. — Дэзи сейчас здесь работает, ты знаешь об этом? — спросила она.

— Нет. Переезд стал для нее большим потрясением. Хорошо, что вы приняли ее в пекарню. — Филипп помолчал. — Ей сейчас — эх тяжело. Ведь мой брат разводится.

Дженни видела, что Филиппу многое хотелось рассказать о несчастьях своей племянницы, но он не стал этого делать. Дженни по-прежнему была для него чужим человеком. Она надеялась, что Дэзи понравится здесь работать. Зак приводил ее на этой неделе, и Дэзи не терпелось приступить к работе. Дженни едва знала свою кузину, но искренне ей сочувствовала. В нью-йоркской школе, где Дэзи училась до этого, что-то произошло, но что именно, Дженни не знала. Мать Дэзи работала за границей, и Грег Беллами переехал с детьми в маленький городок своего детства. Посреди учебного года Дэзи перевели в авалонскую школу. В глубине души этой девушки таилась какая-то печаль. Возможно, когда они с Дженни узнают друг друга ближе, все станет ясно.

Дженни направилась обратно в кафе.

— Посмотри сюда.

На одной из стен висели рамки с лицензиями, сертификатами и памятными вещами. Тут был первый доллар, заработанный пекарней, и полученная бабушкой и дедушкой первая лицензия из министерства здравоохранения.

А еще были фотографии. Большинство из них висело здесь так давно, что Дженни не обращала на них внимания уже несколько лет. С появлением отца Дженни вдруг поняла, насколько пекарня выглядит старой и мрачной. Нужно что-то поменять, как-то привести ее в порядок. Покрасить стены, возможно, добавить элементы декора.

— Пекарня открылась летом, и в «Авалонском трубадуре» напечатали восторженный отзыв о ней. За все годы существования пекарни о ней пять раз упоминали в «Нью-Йорк таймс». — Дженни показала Филиппу на газетные вырезки.

Филипп прочитал название одной из последних:

— «Пекарня в Катскиллских горах: 100 миль — и вы в раю».

— После таких заголовков у нас бывает наплыв посетителей, — добавила Дженни.

Она увидела, что Филипп рассматривает снимок, на котором она в возрасте восьми лет стоит у прилавка на маленьком стульчике и помогает матери выставлять на витрину булочки. Ее волосы заплетены в две толстых косы, на лице — кривая улыбка, нескольких зубов не хватает.

— Если бы не пожар, я могла бы показать тебе много фотографий, — расстроилась Дженни. — Самых обычных фотографий, домашние снимки на Рождество и Пасху, мой первый день в школе, первый поход в церковь…

Филипп прочистил горло.

— Дженни, я был бы очень рад увидеть все эти фотографии, узнать, как ты росла, но я тоскую не по этому. О чем я действительно сожалею, так это о том, что упустил все эти годы.

Дженни не знала, что ответить. Печаль Филиппа, казалось, достигла и ее, мягко задев чувствительные душевные струны.

— Это не твоя вина, — хрипло произнесла Дженни. Она сглотнула и заставила себя улыбнуться. — Как ты думаешь, почему мама не рассказала тебе обо мне?

— Я не знаю. Твоя мать была… — Филипп тряхнул головой. — Я полагал, что знаю ее. Думал, мы хотим одного и того же. Я действительно ее любил, Дженни, но что-то в ней изменилось. Я не понимаю, почему она скрывала тебя от меня.

Дженни ощутила на себе взгляд Лоры.

— Я уверена, у нее были на то причины, — сказала та.

— Теперь с этим уже ничего не поделаешь, — вздохнула Дженни. Она показала Филиппу фотографию своей восемнадцатилетней матери, где та смеялась в камеру. — Вот эту фотографию прошлым летом заметила Оливия. Именно благодаря снимку она поняла, что между нашими семьями существует связь.

Дженни бы и в голову не пришло, что фотография ее матери — это лишь половина снимка. Давным-давно ее обрезали. На другой половине был Филипп Беллами. И только когда Оливия показала Дженни первоначальную фотографию Маришки и Филиппа, она поняла, что за этой фотографией скрывается некая история. Оливия натолкнулась на этот снимок, разбирая старые фотографии Филиппа, сделанные в «Киоге». Ящик Пандоры был открыт, являя глазам тайны прошлого и жизненные пути людей, которые то пересекались, то вновь расходились.

— Интересно, кто обрезал меня с этой фотографии? — спросил Филипп. — Наверное, твоя бабушка.

— Мы никогда этого не узнаем, — ответила Дженни. — Если только моя мать вдруг не вернется.

Она взглянула на пожелтевшую фотографию красивой молодой женщины, которая навсегда останется такой и никогда не постареет. Интересно, Филипп помнил Маришку именно такой?

— Извините, — неожиданно резко сказала Лора. — Мне надо возвращаться к работе.

И она поспешно удалилась сквозь створчатые дверки.

Пища для размышлений от Дженни Маески

Шахматный пирог

Никто не знает с чего пошло название «Шахматный пирог». Конечно же ничего общего с известной игрой этот пирог не имеет. Моя бабушка записала этот рецепт со слов одной женщины, приехавшей из Техаса. О ней мне ничего не известно, знаю только, что этот рецепт был назван «Шахматный пирог мисс Иды».

Пусть наличие пахты в рецепте вас не пугает. Пирог получается таким сладким и ароматным, что к нему лучше подавать большую чашку кофе.

Шахматный пирог мисс Иды

4 яйца

¾ чашки сахара

2 столовые ложки муки

1½ чашки пахты

¼ чашки растопленного сливочного масла

цедра одного лимона

3 столовые ложки лимонного сока

1 чайная ложка ванили

свежие ягоды для украшения

В большой миске взбивайте яйца с сахаром, пока смесь не приобретет светло-желтый цвет. Добавьте муку, потом пахту, Растопленное сливочное масло, цедру, лимонный сок и ваниль. Вылейте смесь в форму для выпечки коржей. Выпекайте в духовке при температуре 189 °C в течение 35–40 минут. Украсьте свежими ягодами.

Глава 11

1977 год

— О, Лора, посмотри на этот снимок! Мне он нравится, а тебе? — Маришка Маески показала одну из фотографий, которые она только что проявила. — Мне очень нравится моя новая стрижка.

Лора Таттл взглянула на снимок с притворным интересом. В то время как у ее лучшей подруги Маришки развивался бурный роман со сказочным принцем, она все лето работала в утреннюю смену в пекарне. Лора отошла на задний план, и к концу лета это достало ее окончательно. Однако сейчас она притворилась, будто восхищается фотографией. На снимке Маришка смеялась, глядя в камеру, а красивый и загорелый Филипп Беллами держал кубок, который выиграл в теннис. И все это на фоне киогского пейзажа: зеленые холмы и безмятежное озеро.

— Мне тоже нравится это фото. — Продолжая скрывать недовольство, Лора протянула фотографию Маришке.

В переулке за пекарней дул приятный ветерок. Лора и Маришка должны были выкатить из грузовика пустые тележки, на которых доставляли хлеб. Они решили сделать перерыв, перед тем как вернуться в душную, пропитанную запахом дрожжей пекарню.

— А знаешь что. — Маришка тряхнула красивыми волосами. — Я сделала все фотографии в двух экземплярах. Этот снимок я вставлю в рамку. Через несколько дней Филипп возвращается в Йельский университет, а это — единственная фотография, где мы вдвоем.

— Это потому, что вы не должны быть вдвоем, — заметила Лора.

— Не начинай, — предупредила Маришка, и в ее глазах загорелся недобрый огонек.

Но Лора прекрасно умела справляться с темпераментом своей подруги.

— Он помолвлен, — напомнила она.

— Да, с Памелой Лайтси, которая бросила его на все лето и укатила в Италию. Она его не заслуживает.

— Ты с ней незнакома, так откуда можешь знать, чего она заслуживает, а чего нет?

— Я знаю, какая она, — настаивала Маришка. — Испорченная богатенькая девочка. Когда Филипп порвет с ней, она просто купит новую машину себе в утешение.

— Но тем не менее эта девушка — такое же существо из плоти и крови, как и мы с тобой, — возразила Лора. Она понятия не имела, почему встала на сторону абсолютно незнакомой ей Памелы Лайтси.

— О, Лора. — Маришка выкатила из грузовика последнюю тележку. — Порадуйся за меня и Филиппа. Он такой… такой… он — для меня все.

— Ты сама себя слышишь?

Из них двоих Лора чувствовала себя более взрослой. Всегда. Маришка имела натуру свободолюбивую и непоседливую. Она усердно трудилась, но еще более усердно играла. Лора была практичной. Она усердно трудилась, а после трудилась еще усерднее. Значит, Филипп для Маришки — все.

— Ты любишь Филиппа или деньги семьи Беллами?

— Не будь глупой. Эти понятия неразделимы. Филипп — это Филипп, потому что он Беллами.

— То есть если их семья разорится и тебе придется жить в бедности, то для тебя это не будет иметь никакого значения? — Лора не могла не задать этот вопрос. Потому что в глубине души знала ответ. И если бы его знал Филипп, он бы так не сходил с ума по Маришке.

Маришка рассмеялась. Этот переливистый, красивый смех сделал ее самой популярной девушкой в школе. В прошлом июне во время выпускной сессии все только и говорили о том, что Маришка легко сдаст экзамены благодаря лишь своей внешности. Маришка не обращала на эти сплетни никакого внимания. Она прекрасно знала, что сдать экзамены ей поможет не только внешность. Взять хотя бы ее отношение к труду. Маришка трудилась на двух работах: в пекарне своих родителей и продавцом на полставки в ювелирном магазине по соседству.

— И что ты будешь делать, когда станешь богатой? — спросила Лора. — Серьезно, ты станешь такой скучной.

— Чушь. Я увижу весь мир и всю жизнь проведу занимаясь шопингом.

— А что насчет Филиппа?

«А Маришка вообще знает его?» — подумала Лора. Знает ли она, что, когда Филипп ест шоколадную булочку, он оставляет серединку напоследок? Что на концерте Allman Brothers в уголках его глаз от смеха появлялись морщинки?

— А что насчет Филиппа, — вздохнула Маришка. — Он… Лора, ты должна пообещать, что никогда не расскажешь…

— О чем? — нахмурилась Лора. — И с чего ты взяла, что он согласится со всеми этими путешествиями и шопингом?

— В этом-то все и дело. Иногда я боюсь, что с Филиппом мне станет скучно.

Лоре захотелось взять Маришку за плечи и хорошенько встряхнуть.

— Если ты этого боишься, тогда зачем планируешь будущее с этим мужчиной?

— Господи, клянусь, ты говоришь как старая, сварливая кошелка! — нахмурилась Маришка. Она наклонилась к боковому зеркалу грузовика и поправила волосы у висков. — Надо было тебе вообще об этом не рассказывать. — Маришка подкрасила губы и привалилась спиной к грузовику. — Хотя нет. Мне нужно было кому-то об этом рассказать. Такую тайну тяжело носить в себе целое лето, а ты — единственная, кому я доверяю.

Несмотря на тоску по Филиппу, Лоре льстило, что Маришка делится с ней рассказами о своей тайной любви. Возможно, потому, что самой Лоре такие отношения не светят. Нет на свете человека, чья жизнь была бы более унылой и безрадостной, чем жизнь Лоры. Единственным источником драм и романтизма являлась Маришка, которая проживала жизнь, словно героиня какой-нибудь мыльной оперы.

К сожалению, героини мыльных опер, как правило, оставались одни, с разбитым сердцем или, как минимум, теряли память.

— Послушай, — сказала Лора Маришке, — я правда надеюсь, что все разрешится.

— Но?..

— Я не говорила «но».

— А тебе и не нужно. Я и так его услышала. Но что?

Лора вздохнула:

— Я просто беспокоюсь о том, что будет с тобой, когда лето закончится и Филипп вернется в университет. Он мог… ну, ты знаешь, что я имею в виду. Отсюда и пошел термин «летний роман». Как только лето заканчивается, то же происходит и с романом.

— Только не в нашем с Филиппом случае, — возразила Маришка.

Лора прикусила язык. Маришка и Филипп происходили из абсолютно разных миров. И они обманывают себя, если думают, что ужиться вместе будет легко. Лора уже наблюдала подобное раньше. У таких людей мало общего, и им, как правило, тяжело жить вместе. Золушка и Прекрасный принц — это только сказка. В реальной жизни принцы женятся на принцессах, а не на прислуге.

— Кроме того, — добавила Маришка, — у меня есть страховка.

— Я не понимаю.

Маришка загадочно улыбнулась и провела рукой по животу.

— Я еще не говорила ему, так что не проболтайся.

Эти слова подействовали на Лору, как пощечина. Маришка улыбнулась шире, а потом рассмеялась:

— Ты бы себя видела! Ты точно выглядишь еще более удивленной, чем я, когда узнала.

«Потому что ты это спланировала», — едва не сказала Лора. Маришка утверждала, что им с Филиппом не нужно ничего, кроме любви. И все же решила подстраховаться и забеременеть. И в то время как Лора почти ничего не знала о Филиппе, Маришке было прекрасно известно, что этот красивый молодой человек очень порядочный. Сам президент Картер собирался наградить Филиппа за помощь беднякам из Нью-Хейвена. И теперь, когда Маришка беременна, он никогда ее не бросит.

— Я… эм… не знаю, что сказать. В смысле… я рада за тебя.

Сердце Лоры упало вниз. Она и представить не могла, как с этим справиться. Маришка сама еще ребенок. Рожать в таком возрасте — это ошибка.

Лора немного сочувствовала супругам Маески. Они хотели иметь большую семью, но, по словам матери Лоры, у Хелен так тяжело протекали роды, что она чуть не умерла. И больше не могла иметь детей. Возможно, именно поэтому Маришка выросла такой испорченной. Супруги Маески отдавали ей все, что имели. Отсюда и проблема всех избалованных людей. Они всегда недовольны, не важно, сколько и что им отдают. Они всегда хотят большего.

— Так когда ты собираешься сказать Филиппу? — спросила Лора.

— Я еще об этом не думала.

— Маришка, ты должна…

— Я скажу, клянусь, что скажу. Ты — первая, кому я рассказала… ну, почти.

— Почти? — Лоре не понравилось, как это прозвучало.

— Я была несколько шокирована, когда мне позвонииз клиники и сообщили о беременности. И как-то сболтнула об этом покупателям в пекарне.

— Ох-ох.

— Именно «ох-ох». — И Маришка снова рассмеялась. — Ты не поверишь, кем были эти покупатели! Мистер и миссис Лайтси!

Лора лишь тряхнула головой. Конечно же Маришка не случайно сболтнула о беременности.

— Родители Памелы.

— Филипп говорит, что они — лучшие друзья его родителей. Семья Лайтси приехала в лагерь на церемонию закрытия летнего сезона. Он сказал, что они каждый год сюда приезжают.

Несмотря на летнюю жару, Лора ощутила, как по ее коже пробежал холодок. Вот что задумала Маришка. Она будет вертеть всеми, как захочет, Лора это знала. Сказать родителям Памелы о своей беременности — это лишь часть плана Маришки.

— Они знают, что это ребенок Филиппа?

— Не имеет значения. Как только Филипп увидится с Памелой, которая на следующей неделе приедет в университет, он объявит о разрыве помолвки. Потом он женится на мне, и все будет прекрасно.

— Но не у Памелы Лайтси.

— После покупки новой машины — и у нее тоже, — весело возразила Маришка.

Через два дня Лора подрезала астры в цветочных ящиках перед пекарней и, услышав свисток поезда, вспомнила, что Маришка отправилась на вокзал попрощаться с Филиппом. Некоторое время спустя Маришка вернулась в пекарню. Она была бледной и выглядела разбитой, совершенно другим человеком. Лора никогда не видела Маришку такой.

Над верхней губой Маришки выступили бисеринки пота. Ее немного шатало. Рукой Маришка хваталась за живот, словно ее вот-вот стошнит.

— Что случилось? — спросила Лора, откладывая садовые ножницы. — Ты ужасно выглядишь.

Маришка опустилась на стул за один из столиков рядом с пекарней.

— Я порвала с ним.

— Я не понимаю, — произнесла Лора в замешательстве. — Он плохо воспринял новость? Он не хочет ребенка?

— Я не сказала ему о ребенке. — В глазах Маришки плескалось отчаяние. — Он никогда не должен об этом узнать, понимаешь? Никогда.

— Не сходи с ума! Он имеет право знать.

— Перестань, Лора! Клянусь, если ты скажешь хоть слово… — Маришка потерла виски. — Мне нужно подумать.

— Послушай, пару дней назад ты планировала свое будущее с эти человеком. Он передумал?

— Нет. Он умолял меня не бросать его.

— Тогда почему ты это сделала? — спросила Лора, пы-таясь понять, что же на самом деле произошло.

Маришка глубоко втянула воздух и посмотрела на свое отражение в окне пекарни.

— Мне предложили кое-что получше.

— Что значит — предложили получше? Кто предложил?

Маришка не ответила. Она горько рассмеялась, встала из-за стола и зашагала прочь. И хотя Лора звала ее по имени, Маришка ничего не отвечала, а лишь шла по тротуару, высоко подняв голову. Она достала что-то из своей сумочки, разорвала, выкинула в урну и зашагала дальше.

Лора не удержалась. Она вытащила из урны разорванную бумагу. Ею оказалась фотография Маришки и Филиппа, разорванная точно посередине. Не медля ни секунды, Лора забрала разорванный снимок себе. Маришка несомненно поступила слишком опрометчиво.

Пища для размышлений от Дженни Маески

Хлеб «Дружба»

В нашей пекарне «Скай-Ривер» при создании многих хлебов используется закваска, и хлеб «Дружба» является одним из самых популярных. Он назван так потому, что его закваской можно легко поделиться с друзьями. Кажется невероятным то, что все ингредиенты должны бродить в течение нескольких дней. Но в конечном счете это придает хлебу незабываемый вкус и аромат. К тому же этой закваской и рецептом вы можете поделиться со своими друзьями.

Данный рецепт можно легко переделать. Вы можете добавить сушеные фрукты, орехи, миндальное масло или сладкие специи.

Закваска для хлеба «Дружба»

3 чашки сахара

3 чашки муки

3 чашки молока

День первый: в неметаллической миске смешайте одну чашку сахара, одну чашку муки и одну чашку молока. Перемешайте деревянной или пластиковой ложкой (не используйте металлическую ложку или миксер). Накройте миску полотенцем. Оставьте ее стоять при комнатной температуре. Не ставьте в холодильник.

Помешивайте смесь один раз в день на протяжении второго, третьего и четвертого дня.

День 5-й: добавьте одну чашку сахара, одну чашку муки и одну чашку молока и перемешайте.

Помешивайте смесь один раз в день на протяжении шестого, седьмого и восьмого дня.

День 9-й: добавьте одну чашку сахара, одну чашку муки и одну чашку молока. Отлейте 3 чашки смеси и каждую из них отдайте трем друзьям вместе с рецептом. Оставшуюся закваску оставьте себе.

Хлеб «Дружба»

1 чашка закваски

1 чашка подсолнечного масла

1 чашка сахара

½ чашки молока

2 чайные ложки корицы

½ чайной ложки пищевой соды

2 чашки муки

1½ чайной ложки пекарского порошка

½ чайной ложки соли

1 чайная ложка экстракта ванили[7]

3 яйца

1 большая упаковка для приготовления ванильного пудинга

Хорошенько перемешайте закваску и все ингредиенты. Смажьте маслом две большие формы для выпекания хлеба и посыпьте их смесью корицы и сахара. Поместите смесь в формы. Сверху намажьте сливочным маслом и посыпьте оставшейся смесью сахара и корицы. Выпекайте при 170 °C в течение 50–75 минут.

Глава 12

В новом доме Грега Беллами было что-то унылое. Едва Дженни ступила на порог викторианского особняка на Спринг-стрит, она тут же ощутила небывалую тяжесть печали. Снаружи он выглядел как и все дома в Авалоне: высокий, с остроконечной крышей, окруженный голыми деревьями и снегом, походившим на белое полотно, которое только и ждало, когда его разрисуют.

Но внутри дом был совершенно иным. Предметы мебели беспорядочно стояли там и тут. Коробки с вещами, необычные предметы мебели, на подоконнике — стопка корреспонденции. Все это походило скорее на гостиничный номер. Однако Грег и двое его детей, Макс и Дэзи, планировали остаться здесь навсегда.

— Давай я возьму у тебя пальто, — предложил вышедший в прихожую Грег.

Филипп уже был здесь. Он сидел у кухонного стола с бокалом вина в руке. Рурка тоже приглашали, но он отказался, сославшись на работу. Возможно, он и правда работал допоздна, но Дженни казалось, что он просто не любил семейные посиделки. Дженни тоже они не нравились, но она улыбнулась Филиппу, желая дать ему шанс. Идея снова обрести родственников ее очень волновала. Дженни выросла, считая себя единственным ребенком в семье. А теперь у нее появилась целая семья незнакомых людей.

— Это тебе. — Дженни вручила Грегу коробку, которую принесла с собой. — Хлеб «Дружба». Говорят, он приносит удачу в новый дом.

— О, спасибо! — Грег широко улыбнулся. — Мне понадобится вся удача этого мира.

Послышались шаги: по лестнице спустились Дэзи и Макс. Макс остался крутиться возле стойки перил.

— Привет, Дженни, — поздоровался он. — Привет, дядя Фил.

Дженни хотелось поближе познакомиться со своими племянниками и дядей. Все они обладали фирменной внешностью Беллами: прямые волосы, ровные зубы, хорошая осанка и природное обаяние. Дэзи, как и всех старшеклассниц, было сложно понять. Красивая, светловолосая, тихая, она обладала прекрасными манерами. Макс учился в пятом классе. Он был высоким и худощавым, наполненным любовью к жизни, которую выдавала вечная улыбка на губах и его неугомонность.

Дженни вручила им контейнер с закваской и объяснила, что с ней делать и как поделиться с друзьями.

— И таким образом получается, что закваска никогда не заканчивается, — объяснила она.

— А что будет, если не печь хлеб каждые десять дней? — спросил Макс. — Если нарушить эту цепочку, на нас свалится проклятье?

— Конечно, откуда ты узнал об этом? — пошутила Дженни. — У младшего члена семьи появляется сыпь на голове, и ему приходится бриться налысо.

Макс запустил руку в свои густые песочно-каштановые волосы.

— Очень смешно.

— Мог бы не дурачиться, а спокойно спросить, — заметила Дэзи.

— Если серьезно, то закваску можно поставить в холодильник и хранить ее там сколько угодно.

В дверь ворвался ледяной ветер, и в снежном вихре показались Коннор и Оливия. Они поздоровались со всеми, а Дженни отошла в сторонку и стала наблюдать за отношениями внутри семьи. Ведь она была такой неопытной в этих делах. Оливия без всяких усилий дарила свое тепло дяде, племянникам и особенно своему отцу. Между ним и Оливией чувствовалась крепкая связь. Такая могла родиться только от длительного и доверительного общения. Дженни ощутила боль. Не от зависти или обиды, а от сожалений по тому, что упустила.

Дженни почувствовала, как на нее кто-то смотрит. Выяснилось, что это Коннор. Он был крупным и обладал грубой, мужской красотой. Дженни знала, как нелегко ему пришлось в детстве, а теперь он в высшей степени доволен Оливией и чувствует себя превосходно.

— Не волнуйся, — сказал Коннор, словно прочитав мысли Дженни. — Ты привыкнешь.

— Подарок на новоселье, — объявила Оливия и вручила Грегу увесистый пакет из магазина.

— С тех пор как мы сюда переехали, это уже третий, — запротестовал Грег. — Тебе пора остановиться.

— Нет, пока в этом доме не станет уютно, — подразнила его Оливия и засмеялась. — А то он все еще напоминает вокзал.

Дженни легко сумела различить среди прочих предметов в доме другие подарки Оливии. Теплое одеяло с бахромой, зеленый кашемировый шарф на спинке стула. Рядом с ним лежала подушка, обшитая богатой парчовой тканью. На этих предметах виделся отпечаток изысканного вкуса Оливии. Ее новым подарком оказалось бра с абажуром из хрустальных подвесок, призванное превратить обычное кресло и журнальный столик в читальный уголок.

— Должен признать, — сказал Грег, — что у тебя в этом талант. Тебе надо деньги на этом делать.

— Хорошая идея. — Оливия передала Максу свое пальто и шарф.

Конечно, Грег подшучивал. Оливия и так зарабатывала деньги своим талантом. Она была декоратором и специализировалась на приготовлении домов к продаже. Оливия так любила переставлять, видоизменять и давать вещам новую жизнь, что основала собственную компанию на Манхэттене и назвала ее «Преображение».

Внутренний вид дома Грега — если его вообще можно было так назвать — напоминал общагу. В центре комнаты на месте обеденного стола, словно в пивной, стоял огромный бильярдный стол. На нем лежал кусок фанеры. На стене висел неоновый щит с рекламой пива и дартса, а в камине стоял гриль для барбекю.

— Чтобы делать хот-доги, — объяснил Грег.

— И пастилу, — добавил Макс. — Мы называем это домашним походом.

Дженни не могла определить, на что дом походит больше: на общежитие или на лагерь. Вместо кроватей здесь лежали спальные мешки. Прямо на голых матрасах.

— Нам с тобой нужно будет прикупить вам постельное белье, — тихо сказала Оливия Дэзи, пока они поднимались по лестнице.

Дженни потеряла счет спальням, кладовкам и ванным комнатам. Большинство из них пустовали и не обогревались, их двери были заперты.

— Слава богу, — сказала Дэзи, — папа стал брать не все вещи. Это здорово — начинать все с нуля.

— Здесь достаточно комнат, так что ты можешь остаться у нас, Дженни, — предложил Грег. — Столько, сколько потребуется.

Дженни наполнило тепло и благодарность. Вот так и должны вести себя в настоящей семье. Собираться вместе, помогать друг другу. Но Дженни пока с трудом верилось в происходящее. Без общего прошлого в существование общей семьи поверить сложно.

— Это очень мило с вашей стороны, — улыбнулась Дженни. — У меня сейчас в жизни шаром покати.

Она считала, что с таким решением возникнет много проблем. Грег был ее дядей, но фактически они оставались незнакомыми людьми. Он только что развелся, его бывшая жена была адвокатом. Все слишком сложно, подумала Дженни.

— Но на данный момент все хорошо, — закончила она.

— Действительно, — согласилась Оливия. — Как может быть иначе с начальником полиции?

Щеки Дженни тут же запылали.

— Это лишь временно. Совсем ненадолго.

— Мы знаем, — улыбнулась Оливия.

Когда пришла Лора Таттл, Дженни очень удивилась. Оказалось, что ее пригласил Филипп.

— Я принесла пирог, — сказала Лора и направилась на кухню.

Все тут же кинулись следом накрывать на стол. Дженни было странно и радостно снова ощутить себя частью семьи. Ужинали спагетти с салатом и хлебом из пекарни. Ничего грандиозного, все просто и вкусно. Походная тема продолжилась бумажными тарелками и пластовыми вилками. Вместе с тем у Грега оказались бокалы для вина.

Позже пили вино и кофе. На десерт ели шахматный пирог из пекарни. Дети извинились и отправились смотреть телевизор, а взрослые вернулись к обсуждению ситуации Дженни. Каждый хотел помочь, и больше всех ее отец.

— Я не хочу торопить тебя. Знаю, что для тебя это переломный момент, — сказал Филипп.

Это еще мягко сказано, подумала Дженни.

— Возможно, тебе захочется уделить больше времени писательству, — продолжал он. — Ты прекрасно пишешь.

— Ты читал мою колонку? — удивилась Дженни.

Филипп кивнул.

— Я подписался на «Авалонский трубадур» с доставкой в Нью-Йорк, чтобы каждую среду иметь возможность читать «Пищу для размышлений». — Филипп улыбнулся потрясенному выражению лица Дженни и положил себе еще кусочек пирога. — В городе ты сможешь встретить людей, чьи работы издаются, и окончательно решить, хочешь ли заниматься писательством.

Занятая своими мыслями, Дженни решила, что она что-то не так расслышала.

— Это ведь всего лишь еженедельная колонка, а не постоянная работа.

— Знаешь, — сказал Филипп, — я всегда хотел быть писателем. Но мне это не подходит.

— А мне подходит?

— Ты молода, чтобы решиться попробовать.

Дженни взволнованно посмотрела на сестру и отца.

— Спасибо вам. Я так польщена тем, что вы читали мою колонку.

Дженни улыбнулась, твердо решив унять панику в своем сердце.

— Я всегда думала, каково это будет — стать писателем по профессии. Возможно, я соберу все свои рецепты и очерки в одну книгу.

Вот. Она сказала это. Она рассказала этим людям о своей мечте. Идея стать писательницей всегда была такой хрупкой и маловероятной. Дженни держала ее в себе как величайший секрет. А возможно, Рурк прав. Когда она поделилась своей мечтой, эта мысль облеклась в форму, обрела содержание и стала яснее.

Ей придется много работать, чтобы восстановить все то, что было утеряно при пожаре. И хотя ее колонки хранились в газетных архивах, все остальное: то, что она не печатала, потому что материал был сырым, или слишком личным, или новым, — все сгорело, и она не была уверена, что будет в состоянии все это восстановить.

— Тогда тебе нужно это сделать, — сказала Оливия.

— Твои статьи приятно читать, — добавил Филипп. — Мне нравится, что читатели могут словно подглядеть за жизнью пекарни. У меня такое чувство, будто я знаю твоих бабушку и дедушку, постоянных покупателей и людей, которые годами там работают. Я горжусь тобой. До этого я никогда не читал кулинарные колонки, а теперь я всем хвастаюсь писательским талантом своей дочери.

Слышать эти слова было приятно до невозможности. Никогда в жизни Дженни и представить не могла, что ее отец будет гордиться тем, что она делает. Конечно, бабушка и дедушка признавали ее образованность, но читать на английском они не любили. И вот этот интеллигент — Филипп Беллами — настолько гордится ею, что рассказывает об этом своим друзьям.

— Как насчет того, чтобы какое-то время пожить в Нью-Йорке? — спросил Филипп.

— Я… — Дженни поспешно отпила вина. В Нью-Йорке? Пожить в Нью-Йорке? Он что, шутит? Ладно, подумала Дженни. Только спокойствие. — Я не совсем уверена… Я пока не решила. — Может, самое время? — Но пекарня…

— Ты могла бы взять отпуск.

Недавно Дженни поняла, что Беллами не совсем представляют себе, как все устроено в реальном мире.

— Это не так просто. В пекарне нельзя просто взять отпуск. Ведь она открыта семь дней в неделю.

— Все можно уладить, — вмешалась Лора. — Я могу присмотреть за пекарней в твое отсутствие.

В жизни Дженни никогда не было времени, когда она была бы не вовлечена в дела пекарни. Даже ребенком она каждый день проводила там часть своего времени, подметая пол, складывая противни или просто составляя компанию бабушке. Они любили вместе петь на польском старые песни.

Дженни ярко помнила, как бабушка ласково гладила ее по голове, словно это было только вчера.

— У тебя самая важная работа, — говорила бабушка, когда Дженни была еще совсем крохой. — Благодаря тебе я помню, зачем пеку хлеб.

Да, приятное воспоминание. А ведь таких у нее множество. Целый город наполнен этими воспоминаниями. Дженни любила свой город, любила пекарню. Но было что-то, какая-то пустота, жажда, которая ее постоянно преследовала. После школы Дженни сразу начала работать в пекарне, и, надо признать, чувствовала себя неплохо, но, возможно… Возможно, она должна ухватиться за эту возможность, уехать и начать новую жизнь.

Сейчас ли? Этот вопрос мучил ее. После пожара она наконец-то почувствовала связь с Рурком. А может, это самая главная причина бежать из города как можно скорее. Дженни снова отпила вина, надеясь, что остальные не заметят ее эмоций. А потом почувствовала… знакомый страх, нарастающий внутри, словно звук приближающегося локомотива. Боже, только не сейчас, подумала Дженни. Пожалуйста, только не сейчас.

Спокойно, сказала она себе. Спокойно. Она ведь может просто извиниться, пойти в туалет и принять таблетку. И никаких проблем. Пока Дженни так сидела, без всякого выражения эмоций на лице, пытаясь скрыть свое состояние, в лавине тревоги в ее сознании всплыла любопытная мысль. У нее отсутствовали приступы паники, пока она была с Рурком.

Совпадение? Приступ случился сейчас, потому что пришло время или потому что рядом не было Рурка Макнайта?

Грег, Оливия и Коннор убрали со стола и ушли мыть посуду, оставив Дженни с Филиппом и Лорой.

— Расскажи мне о Маришке, — вдруг попросил Филипп Лору. — Я хочу понять.

Заинтригованная Дженни пододвинулась ближе. Должно быть, Филипп неспроста спросил об этом в ее присутствии. Лора восприняла эту просьбу спокойно.

— Долгое время Маришка жила не здесь, — сказала она, переводя взгляд с Филиппа на Дженни. — А потом, когда вернулась обратно с Дженни, все равно много времени проводила вне дома. Ее родители были счастливы присматривать за ребенком. — Лора улыбнулась Дженни. — Ты была таким ангелочком.

Дженни пыталась понять глубинный смысл этих слов. «Время вне дома» могло означать вечеринки у друзей. Из разговоров бабушки и дедушки Дженни знала, что ее мать не всегда приходила домой ночевать. Поездка на выходные могла растянуться на целую неделю, иногда на две. Вот почему никто не придал значения тому, что однажды Маришка не пришла домой. Конечно, никто и предположить не мог, что на этот раз опоздание затянется навечно.

— Супруги Маески были потрясающими, — продолжала Лора. — Они дарили Дженни всю свою любовь. Счастливый ребенок — это прекрасно. Невозможно грустить, когда на твоих коленях смеется маленькая девочка.

Дженни с трудом удержала улыбку на губах. Да, она была счастливым ребенком. Но еще она была четырехлетней девочкой, привыкшей к постоянному отсутствию матери.

— Когда вы поняли, что Маришка не вернется? — спросил Филипп.

— Не могу сказать точно. Возможно, через месяц. Или через шесть недель. Помню, как Лео сказал заместителю шерифа, который заходил по утрам в пекарню пить кофе с булочками, что Маришка регулярно звонила, но звонки внезапно прекратились. Так обычное беспокойство вылилось в официальное заявление в полицию, закончившееся расследованием. Однако нас предупредили с самого начала: когда внезапно пропадает взрослая женщина, есть шанс, что она сама этого захотела.

Определенно мать Дженни не хотела, чтобы ее нашли, и не желала возвращаться в захолустный городок, где никогда не обретет счастье.

Тревога в груди не давала Дженни покоя. Она извинилась и, зайдя в ванную, проглотила полтаблетки, не запивая водой. Постояв немного перед дверью столовой, она все же решилась зайти обратно. Лора и Филипп склонились друг к другу через стол. Увлеченные разговором, они не заметили, как вошла Дженни. Она почувствовала в их голосах напряженность и остановилась, не желая прерывать разговор.

— …Не знала, увижу ли я тебя снова после того лета, — говорила Лора. — Ты приехал в киогский лагерь вместе со своей новой женой, а еще через несколько лет со своей маленькой дочкой.

— Но ты знала, Лора! — Филипп осушил свой бокал. — Бог мой, ты знала!

— Были вещи, о которых мы не говорили никогда. Например, о тебе.

— Почему ты ничего не сказала?

— Не мне было об этом рассказывать.

— Ты единственная, кто мог рассказать о Дженни, ты молчала!

— Я защищала этого ребенка! — разозлилась Лора.

— Какого черта ты имеешь в виду?

— Сам подумай, Филипп. Дженни была счастливой девочкой и росла в безопасном мирке, полном любви. Я представить себе не могла, что случится, если в ее жизни вдруг появится какой-то незнакомый мужчина и она начнет называть его папой. Но я точно знала, что у твоей семьи достаточно денег и влияния, чтобы забрать ее у нас.

— У вас?

— У ее бабушки и дедушки, — поправилась Лора, а потом со злостью добавила: — И от меня, да! Я любила Дженни, но у меня не было никаких прав на нее. Я очень боялась ее потерять.

— Неужели ты думала, что я и моя семья такие монстры?

— Я считала вас нормальной семьей. И я просто не могла представить Дженни рядом с вами. Разве твоя жена приняла бы ее? Ребенка другой женщины? А твоя дочь, Оливия… я понятия не имела, будет ли для нее хорошо обрести сестру. В любом случае я бы оказалась той, кто решил судьбу маленькой девочки. А мне этого делать не хотелось.

Той маленькой девочки больше нет, подумала Дженни, и в ее сознании созрело решение. Сейчас она уже взрослая женщина, и устала от этих тайн и страха.

После ужина Дженни поехала домой. Она по привычке свернула на Мэйпл-стрит и только потом вспомнила, что ее дома там больше нет. А в доме Рурка ее ждет большая удобная кровать. Но, оказавшись вблизи своего дома, Дженни почему-то решила обязательно проехать мимо него.

Под шинами автомобиля хрустела дорожная соль. Дженни не стала сворачивать на подъездную дорогу, заваленную снегом, а припарковалась на обочине. Пустой провал между домами выглядел ужасно. Перед ним возвышались два клена. Когда Дженни была маленькой, бабушка сгребала листья осенью в такие огромные кучи, что в них можно было бы нырнуть с головой. Теперь деревья выглядели нелепо, словно скелеты, неизвестно зачем оказавшиеся на пустом месте. Отсюда Дженни видела задний двор. Когда операция по спасению имущества завершилась, дом снесли, оставив на его месте лишь обломки. После расчистки из-за сожженной земли место стало походить на зону военных действий.

Но всю прошлую ночь и почти весь день шел снег, и теперь большие сугробы скрыли все признаки дома, простоявшего на этом месте семьдесят пять лет. Теперь Дженни видела лишь белое пространство, отгороженное черно-желтой лентой. Свет уличного фонаря вырисовывал малейшие детали. То место, где раньше была гостиная, где они по вечерам сидели и разговаривали с бабушкой, теперь пересекали кроличьи следы.

До болезни бабушка очень любила поговорить. Она могла бесконечно что-то обсуждать, и ей нравилось отвечать на вопросы. А так как у Дженни всегда их было полным-полно, они идеально подходили друг другу.

— Расскажи, как ты была маленькой девочкой и жила в Польше, — просила Дженни.

Это была любимая бабушкина тема. Ее взгляд смягчался и становился рассеянным, как будто она была уже не здесь, а где-то очень далеко. Бабушка рассказывала Дженни о днях, проведенных в деревне Бржежны в окружении пшеничных полей и платановых лесов, где воздух наполнен пением птиц, шумом быстрой речки и звоном колоколов.

Когда Хеленке исполнилось шестнадцать, ее отец доверил ей возить пшеницу и кукурузу на мельницу для помола. Там Хеленка познакомилась с сыном мельника, который был так крепок и силен, что мог крутить жернова одной рукой. Его глаза были цвета бирюзы, а смех таким веселым и заразительным, что люди, слышавшие его, тут же бросали свои дела и начинали смеяться вместе с ним.

И конечно же Хеленка в него влюбилась. А что она могла поделать? Молодой мельник был самым сильным и добрым человеком в деревне и говорил, что она краше солнышка.

Для Дженни все это было волшебной сказкой. Но в отличие от сказки для молодоженов не наступило «жили долго и счастливо». Всего через две недели после свадьбы Германия напала на Польшу. В деревне хозяйничали солдаты, горели дома и магазины. Повсюду убивали, здоровых мужчин и парней забирали в армию, с женщинами творили бесчинства, детей запугивали. Когда Дженни стала взрослее и могла сама прочитать о резне в деревне Бржежны, она поняла, что бабушка не рассказывала ей многих ужасных вещей.

Единственной причиной, по которой Хеленка и Леопольд сумели выжить, было то, что в этот день они отправились в райцентр, чтобы зарегистрировать свои отношения. Когда они вернулись, деревня была разорена, а члены их семей убиты или бежали.

— На следующий день, — рассказывала бабушка, — мы отправились в путь.

Бабушка долго говорила, а Дженни задавала много вопросов и вскоре перед ее глазами вырисовывалась картина. Хеленка и Леопольд ушли из деревни в чем были, с мешком сушеных яблок и кое-какими припасами, включая ящичек с закваской для ржаного хлеба, который Хеленке подарила ее мать в день свадьбы.

Германия напала на Польшу, напала и на Россию. Для поляков каждая река, каждая дорога превратилась в поле битвы. Не осталось ни одного безопасного уголка для мирных жителей, которые веками обрабатывали свою землю, растили на ней детей и хоронили здесь мертвых. В ходе Второй мировой войны погибло около шести миллионов поляков. Бабушке и дедушке Дженни повезло выжить.

— Куда вы отправились? — спрашивала Дженни.

— К Балтийскому морю.

Когда Дженни была маленькой, ей казалось, что это все равно как пойти в магазин за углом и купить бутылку молока. Позже она поняла, что ее бабушка и дедушка, которые были почти детьми и никогда прежде не покидали свою маленькую деревню, прошли сотни миль пешком и, достигнув порта Гданьск, заплатили за проход, пообещав тяжело работать.

Иногда Дженни задумывалась о людях, которых бабушка навсегда потеряла: ее родителях, шестерых братьях и сестрах, всех, кого бабушка знала.

— Наверное, ты так по ним скучаешь, — вздыхала Дженни.

— Это правда, — отвечала бабушка. — Но все они здесь. — И она мягко прикасалась ладонью к своей груди. — Они навсегда в моем сердце.

Дженни прислонилась к машине, закрыла глаза и прижала кулаки к груди, молясь, чтобы бабушка оказалась права. Пока помнишь человека, думаешь о нем и любишь его, он всегда будет рядом с тобой.

Дженни глубоко и судорожно выдохнула, открыла глаза и заморгала от ночного холодного ветра. Не сработало. В ее сердце ничего нет. Дженни почувствовала себя опустошенной. Внутри нарастал страх.

Из-за угла выехала машина, затопив улицу белым светом фар. Через дорогу в окне дома миссис Самюэльсон шевельнулась занавеска. Машина подъехала ближе, и Дженни узнала в водителе Рурка Макнайта. Он припарковался на обочине, вышел из машины и направился к ней. Сердце Дженни пропустило один удар.

На Рурке все еще была рабочая одежда. Полы длинного пальто развевались сзади. Рурк подошел к ней.

Дженни трясло. Она сунула руки в карманы и сказала:

— Привет.

— И тебе привет. — Рурк окинул взглядом пустошь. — Все нормально?

— Конечно, — ответила Дженни, зная, что настоящий вопрос «Что ты здесь делаешь?» — Я… эм… Я приехала сюда по ошибке. Понимаешь, поехала домой на автопилоте. — Дженни попыталась улыбнуться. — Мне необходимо время, чтобы привыкнуть.

Дженни не могла вынести взгляд Рурка — смесь сочувствия и доброты, — поэтому она снова прислонилась к машине и нашла взглядом то место, где раньше было окно спальни на втором этаже.

— А ты знаешь, — спросила Дженни, — что, когда была маленькой, я вылезала из окна вон по тому суку. — Она показала на клен. — И меня ни разу не поймали.

— Зачем? Чтобы тайком уйти из дома?

Дженни попыталась понять причину резкой нотки в голосе Рурка.

— По-разному, — ответила она. — Обычно чтобы встретиться с друзьями на речке и потусить. Иногда мы ездили в Коксаки смотреть кино под открытым небом. Мы не совершали ничего противозаконного. Ради бабушки и дедушки я старалась держаться подальше от проблем.

— Хотел бы я, чтобы все дети были такими, — вздохнул Рурк. — Насколько легче тогда стала бы моя работа.

— Мне всегда было жалко бабушку и дедушку из-за моей матери, — пояснила Дженни. С каждым вдохом страх внутри утихал. — Она разбила им сердце. В них всегда оставалась какая-то печаль. Особенно в дедушке. Когда доктора сообщили о его болезни, он сказал, что, возможно, дочь приедет на похороны.

Дженни пнула снег мыском ботинка. Она всегда чувствовала, что должна как-то компенсировать отсутствие своей матери.

— И так как моя мать навсегда оставила бабушку с дедушкой, я решила навсегда с ними остаться.

В очень раннем возрасте Дженни поняла, что ее предназначение заключается в том, чтобы не давать бабушке с дедушкой печалиться, и в течение всех этих лет старалась ему соответствовать. Странно вдруг лишиться своего предназначения.

Некоторое время Рурк молчал. Дженни провела проверку по баллам, предложенную доктором. Несколько минут назад тревога была на восемь баллов из десяти. Сейчас, к огромному облегчению Дженни, она опустилась до шести, а возможно, и до пяти-четырех. Может, это действие таблетки, которую она приняла в доме Грега? Или просто пришло время успокоиться.

— В доме было несколько коробок с полицейскими отчетами об исчезновении моей матери, — вспомнила Дженни. — Они сгорели при пожаре.

— Их копии хранятся в департаментских архивах, — заверил ее Рурк. — Если хочешь, я могу проверить эти записи.

— Спасибо. Последние несколько дней я думала о ней больше, чем обычно.

Подул сильный ветер со снегом.

— Это странно, но часть меня считала, что моя мать приедет после смерти бабушки.

— Почему это странно?

— Для меня странно было думать об этом. Я имею в виду, если она не приехала, когда ее отец заболел и умер и когда с ее матерью случился удар и мы стали нищими… если все это не заставило ее вернуться, глупо было надеяться, что ее вернет смерть бабушки.

Рурк ничего не ответил, и Дженни была этому рада. Потому что одной из версий, почему ее мать не возвращается, было то, что она мертва. Дженни отказывалась об этом думать. Если бы Маришка умерла, они бы узнали.

— Какая ирония, — усмехнулась Дженни. — Вдруг в моей жизни, практически из ниоткуда, появился Филипп. Когда я решила, что осталась совершенно одна, у меня вдруг появилась целая семья родственников.

— Ты никогда не останешься одна, — сказал Рурк.

Эти слова и тон его голоса заставили Дженни вздрогнуть.

— Рурк? — тихо позвала она.

Рурк взял себя в руки и снова натянул маску доброго полицейского.

— Я имею в виду, ты ведь часть этого города, — пояснил он. — Все здесь тебя любят. Твоя лучшая подруга — здешний мэр.

— Ты прав. Я невероятно везучая. — Дженни глубоко и медленно вдохнула холодный воздух. — Во всем произошедшем мало хорошего, — продолжила она. — Я лишилась дома и семьи. Такого не пожелаешь даже злейшему врагу.

— У тебя нет врагов, — заметил Рурк.

— Если не выяснится, что кто-то поджег мой дом.

— Никто не поджигал твой дом.

— Вообще-то во всем этом все-таки есть нечто хорошее. Когда я лишилась дома, передо мной открылся целый мир возможностей.

— В смысле?

— Я могу начать все с чистого листа, там, где мне захочется. — Дженни следила за лицом Рурка, но не могла понять, о чем он думает. — И все же уезжать отсюда будет тяжело.

Рурк ничего не сказал и даже не шелохнулся. Было так тихо, что Дженни слышала, как на ее куртку падают снежинки. Она ждала его ответа, затаив дыхание.

Рурк молча стоял с каменным лицом.

Возможно, он не расслышал.

— Я сказала, что уезжаю из Авалона.

— Я слышал тебя.

— И тебе нечего на это сказать?

— Нет.

— Рурк…

— Это твоя жизнь. Твое решение. Я не вправе что-либо говорить тебе.

«Скажи, что ты хочешь, чтобы я осталась, — подумала Дженни. — Одно твое слово, и я никуда не поеду». А потом ей стало тоскливо. Если бы Рурк сказал ей, она бы действительно осталась?

— Скажи что-нибудь.

— Что ты хочешь услышать?

— Я хочу услышать, что ты думаешь о моем плане.

— Разве важно, что я думаю?

— Да.

— Почему?

— Потому что ты важен для меня, — выпалила Дженни и в страхе пошла на попятную. — Это потому, что ты такой великодушный. Слишком великодушный. Мне неудобно, что я причинила тебе столько неудобств. Я слишком долго навязывалась тебе. Я не могу просто взять и войти в твою жизнь, Рурк.

— Почему нет?

— Потому что это неправильно. Каждый из нас живет своей жизнью, и никто не вправе ограничивать другого.

— То есть я тебя ограничиваю.

— Нет! Господи, с тобой невозможно общаться!

Рурк ничего не ответил.

— Я решила ехать в Нью-Йорк, — объяснила Дженни. Все ее существо трепетало от принятого решения. Впервые она озвучила его вслух. — Я буду жить в старом доме Оливии. Это предложил Филипп Беллами. Он хочет, чтобы мы получше узнали друг друга, чтобы я встретилась с его сестрами и провела некоторое время с его родителями… моими бабушкой и дедушкой… Как только я все здесь улажу, я дам ему знать. Лора присмотрит за пекарней, а у меня, наконец, появится шанс серьезно заняться писательским делом.

Почему-то к моменту, когда Дженни закончила рассказывать о своем плане, ее дыхание совсем сбилось. Говорить о подобном казалось ей странным. Но это скоро произойдет. Она уедет из города, в котором родилась, выросла и прожила всю свою жизнь. Только если Рурк не назовет ей причину, чтобы остаться. Но с какой стати он будет это делать?

— Я собираюсь воспользоваться той свободой, которую дал мне пожар.

— Звучит, словно ты хочешь убежать. — Рурк открыл дверцу ее машины. — Встретимся у меня дома, — сказал он.

Дженни нерешительно села за руль.

— Увидимся позже, — добавил Рурк, заглянув в салон. — Пристегнись, — напомнил он и захлопнул дверцу.

Глава 13

Итак, в авалонской школе у Дэзи появилось двое друзей. И ей даже не пришлось лгать им, чтобы понравиться. Конечно, она рассказала о себе не все. Но считалось ли это враньем? Дэзи решила, что нет. Не считалось. Просто она сохраняла осторожность. По крайней мере, пока.

Дэзи хорошо умела хранить секреты. Например, когда ее родители стали спать в разных комнатах еще за год до развода, она никому об этом не сказала, даже младшему брату. Или когда Логан О'Доннелл сказал, что не хочет, чтобы кто-нибудь узнал, что у них был секс, Дэзи хранила абсолютное молчание, несмотря на то что Логан считался самым популярным парнем в школе.

Конечно, популярный не значит обязательно умный, как Дэзи вскоре поняла. Если парень сексуален, это не значит, что он имеет понятие, как заниматься безопасным сексом.

Но теперь, когда Дэзи смотрела на ситуацию со своего нынешнего положения, она понимала, что глупее всего в этих отношениях вела себя она сама. Было темно, и она сгорала от желания, но все равно должна была потратить две секунды и убедиться, что Логан знает, как надевать презерватив.

«Но кто же мог знать?» — подумала Дэзи. Кто мог знать, что Логан О'Доннелл, который собирается поступать в Гарвард, такой невежественный?

— Хочешь покататься на лыжах в субботу? — спросила Соннет. Они втроем собирались после школы пойти к Соннет готовиться к экзамену по всемирной истории. Дэзи не особо заботили школьные дела, но ей нравились Зак и Соннет. И даже если они будут готовиться к экзамену, это все равно прекрасная возможность провести с ними время.

— В субботу я не могу, — напомнила Дэзи. — Я работаю, помнишь?

— А ты быстро нашла работу, — заметила Соннет.

— Да. Думаю, если я буду зарабатывать деньги, родители не станут сильно ругаться насчет колледжа. Я еще не сказала маме. — Казалось, она сейчас слышит ее голос: «Одна из семьи Беллами? Работает на кассе в пекарне?» Как будто это нечто позорное.

— Твоя мама имеет что-то против работы? — спросил Зак.

— Нет, — ответила Дэзи. — Наоборот, главная причина, по которой они с отцом расстались, это то, что моя мать — трудоголик. В своей юридической фирме она проводит больше времени, чем дома. В прошлом году она работала над процессом в Сиэтле и приезжала домой только на выходные. Теперь она работает в Гааге и, похоже, в Нью-Йорк не вернется уже никогда. Хотя мы переписываемся по электронной почте, — добавила Дэзи. — Переписываемся и перезваниваемся. Думаю, сейчас, когда она в Европе, мы разговариваем даже больше, чем когда она была дома.

Дэзи правда очень нравились… нет, она действительно любила эти разговоры. Лишь в эти моменты внимание матери было сосредоточено целиком на ней.

— Наверное, твоей маме понравится, что ты устроилась на работу, — предположила Соннет.

— Она захочет, чтобы моя работа приносила ей пользу. А по ее мнению, я должна быть на побегушках у какого-нибудь политика или горбатиться в маклерской фирме. Иными словами, я должна работать на того, кто напишет мне хорошую рекомендацию для колледжа.

— Дженни напишет тебе рекомендацию, — возразил Зак.

— Ага, точно. «Моя кузина великолепно продает булочки и пончики». — Дэзи посмотрела на Зака. — Не то чтобы в этом есть что-то плохое. Просто моя мама не найдет в такой рекомендации ничего особенного.

— А в этом и нет ничего особенного, — кивнул Зак, — но мне нравится работать у Дженни. Здорово, что она твоя кузина.

— Вот мы и пришли, — сказала Соннет, остановившись возле почтового ящика, который еле виднелся в огромном сугробе. — Дом, милый дом.

Соннет вынула почту и повела Зака и Дэзи к своему дому.

На покрытом рябью снегу в тусклом свете вырисовывались лиловые тени. Беленький одноэтажный домик казался гостем из старых времен. Он был совершенно простым, словно большая коробка из-под соли, брошенная посреди двора. Дэзи надеялась увидеть под окнами клумбы или укрытые снегом кустарники, чтобы избавиться от ощущения, что она попала в какое-то шоу. Однако какое значение имеет внешний облик чьего-то дома? У родителей Дэзи был даже не один, а целых два прекрасных дома: городской дом на Манхэттене и домик для отдыха на Лонг-Айленде. Но это не принесло им счастья.

— Моя мама болеет, — предупредила Соннет, когда они вошли внутрь. — Она вернулась со съезда с простудой.

Дэзи слышала, как где-то в доме играет радио. Оказалось, что Нина Романо — поклонница радиостанции «Эйр». Комната, в которую их привела Соннет, оказалась гостиной.

На диване сидела укрытая шерстяным пледом Нина, на ее коленях стоял ноутбук, играло радио. На журнальном столике располагались многочисленные кружки, лекарства от простуды, коробка с бумажными салфетками, стационарный телефон и пейджер. Нина подняла глаза, и ее лицо осветила улыбка.

— Привет, ребята. Как дела в школе?

Дэзи понадобилось некоторое время, чтобы справиться с удивлением. Она представляла себе мэра города резкой, строгой женщиной, сочетанием монашки и библиотекарши, с пухлыми лодыжками, в старушечьих туфлях. Нина Романо выглядела слишком молодо, чтобы поверить, что ее дочь заканчивает школу. А еще она была светлокожей, хотя Дэзи это не удивило, ведь в школе она уже видела двух дядей Соннет. Не удивляло и то, что Нина была сногсшибательно красивой. Этого и следовало ожидать, судя по внешности Соннет. Тем не менее мать и дочь были разными, словно люди с разных континентов.

Соннет представила их друг другу, и Нина тепло улыбнулась Дэзи.

— Не подходите ко мне, — сказала она. — Я подхватила какую-то страшную простуду и не хочу вас заразить. Я давно хотела увидеть тебя, Дэзи. Мой брат Тони сказал, что ты в его классе.

— Это так.

— И я слышала, ты уже работаешь в пекарне. Это здорово.

— Слухи распространяются быстро.

— Ты даже не представляешь как. Ты знаешь, что Дженни Маески — моя лучшая подруга? Мы вместе росли. — Нина повернулась к Заку: — Как ты? Давненько тебя не видела.

— У меня теперь больше рабочих часов в пекарне.

Зак чувствовал себя немного неловко. Он стоял на пороге, словно готов был сквозь землю провалиться. Дэзи знала, что у отца Зака и матери Соннет очень напряженные отношения. Отец Зака хотел заполучить пост Нины Романо. Зак не рассказывал о своем отце, но у Дэзи сложилось впечатление, что Мэттью Алджер человек жесткий и жадный до денег. И возможно, он не знал о том, что его сын приходит сюда и общается с так называемым врагом.

Втроем они направились на кухню перекусить и приступить к работе.

— Твоя мама выглядит как ученица колледжа, — заметила Дэзи Соннет.

— Когда она родила меня, ей было всего пятнадцать.

Дэзи не знала, что ответить. «Мне жаль» в данной ситуации не подходило.

— А что случилось? — выпалила она, прежде чем успела решить, стоит спрашивать или нет. — Я имею в виду — помимо очевидного.

— Мама встретила парня из Уэст-Пойнта. Он не знал, что она несовершеннолетняя. Моя мама выглядела старше пятнадцати лет. А сейчас кажется, что она моложе тридцати одного. Я очень горжусь ею.

— Еще бы! Это непросто — стать мэром, родив в пятнадцать лет. И ты тоже необычная, — добавила Дэзи. — Тебе только шестнадцать, а ты уже заканчиваешь школу. К чему такая спешка?

Соннет пожала плечами:

— Это было несложно. Я вдвое больше занималась английским, поэтому теперь у меня достаточно оценок, чтобы закончить школу. Для меня это не было проблемой. Наверное, мне хочется поскорее уехать и начать учебу в колледже. Моя мама никогда этого не скажет, но я чувствую, что она ждет возможности заняться своей личной жизнью.

— А что насчет твоего папы?

— Я не зову его отцом или папой. Эти слова подразумевают отношения, которых между нами нет. Он… просто человек, от которого я унаследовала ДНК.

— А где он сейчас?

Соннет пожала плечами. Простой жест, который, возможно, маскировал невыносимую боль.

— Он работает в Вашингтоне. В Пентагоне.

— Он что, элитный военный?

— Так говорят. И в качестве трофея он взял в жены внучку лидера народного движения с острова Родос. У них двое замечательных детей, которые выглядят как звезды кинематографа.

И снова Дэзи не знала, что сказать.

— Все нормально, — вдруг добавила Соннет. — Кроме…

— Кроме чего?

— Кроме того, что иногда я не понимаю, кто я. Я вижусь с папой только раз в год. Моя мать похожа на хиппи. Словно она только что приехала с Вудстока[8].

— Это не так. Иначе ее не избрали бы мэром.

Они открыли рюкзаки и вытащили тетради. Дэзи вынула еще и фотоаппарат. Ей подарили его прошлым летом на день рождения, и с тех пор у нее появилось новое хобби. В бывшей школе урок фотографии был единственным ее любимым предметом. Дэзи обожала делать снимки, ловить определенные моменты, пейзажи, игру света.

Было нечто завораживающее, интимное в том, как Соннет и Зак сели вместе за стол и принялись листать конспекты, изредка подразнивая друг друга. Они склонились над тетрадями до необычайности симметрично.

— Не обращайте на меня внимания, — сказала Дэзи включая фотоаппарат. — Я просто хочу сделать несколько снимков.

Пространство между Соннет и Заком напоминало форму сердечка, но из-за напряженности в лицах фотографии не получались милыми. Дэзи сделала несколько снимков и отложила фотоаппарат. Соннет предложила ей выпить колы, но Дэзи отказалась. Ей ужасно хотелось есть. С недавнего времени Дэзи постоянно была голодна. Причем ела она в два раза больше, чем обычно, и могла проголодаться в любое время, даже посреди ночи. И когда Соннет принесла пачку чипсов и сметану, Дэзи накинулась на них, словно не ела лет десять.

Она попросила стакан воды. Выпив его, Дэзи почувствовала, словно вся эта вода тут же оказалась в ее мочевом пузыре.

— А где туалет? — спросила она, внезапно почувствовав нужду.

Соннет указала на коридор.

Дэзи заторопилась. Она прошла мимо кабинета, где Нина говорила по телефону, что-то насчет городского бюджета.

Есть чипсы со сметаной было ошибкой. Большой ошибкой. Дэзи чувствовала, что они рвутся назад, и ей казалось, что она вулкан, готовый вот-вот взорваться.

Туалет. Где же туалет?

Дэзи открыла первую попавшуюся дверь. Черт. Гардероб. Попробовала следующую. Черт. Лестница в подвал. Находясь на грани паники, Дэзи открыла третью дверь. И это снова был не туалет. Дэзи уже почти вытошнило, когда она услышала голос Нины:

— В конце коридора, милая.

Дэзи побежала. Она не знала, что сильнее — тошнота или потребность справить нужду. Но ей было необходимо добраться до туалета.

Через десять минут бледная и совершенно опустошенная Дэзи сполоснула рот водой и, шатаясь, вышла из ванной. Соберись, сказала она себе. Иди на кухню и веди себя как обычно.

Плечи назад, подбородок вверх. Так она шла по коридору. Проходя мимо кабинета, где работала Нина, Дэзи сделала вид, что не заметила ее. Она почти прошла мимо, когда Нина вдруг спросила:

— Ты уже ходила к врачу, милая?

Пища для размышлений от Дженни Маески

Рай в бутылке

Кормящая мать, если у нее нет алкогольной зависимости, должна употреблять что-нибудь алкогольное каждый день. Ни один врач вам такого не скажет, но моя бабушка и ее подруги были в этом уверены. Стакан пива на ночь способствует лучшему образованию молока у матери. Такая доза никак не повлияет на ребенка.

Моя бабушка не пила алкоголь, но у нас в доме всегда были ликеры, которые она добавляла в выпечку: херес для тортов «Фэнни», ликер из сухих корок карибских апельсинов для фруктовых пирогов, мексиканский кофейный ликер, который можно добавлять во многие блюда, ром и конечно же ликер «Ирландский крем». Давным-давно на этикетке «Ирландского крема» бабушка нашла рецепт пирога. Дедушке этот пирог так понравился, что как-то раз он решил добавить в него побольше ликера. Бабушка с дедушкой отведали этот пирог, и вскоре им пришлось проветриваться на крылечке.

Бабушка пекла этот пирог так много раз, что ей уже не нужно было сверяться с рецептом. Он прекрасно принимает форму и хорош в качестве подарка.

Пирог с «Ирландским кремом»

½ чашки тщательно дробленого ореха пекана

½ чашки тертого кокоса

1 упаковка (18,25 унции, 520 г) смеси для кекса

1 упаковка (3,4 унции, или 100 г) растворимой смеси для ванильного пудинга

4 яйца

¼ чашки воды

½ чашки растительного масла

¾ чашки ликера «Ирландский крем»

½ чашки сливочного масла

¼ чашки воды

1 чашка белого сахара

¼ чашки ликера «Ирландский крем»

Разогрейте духовку до 160°С. Смажьте и посыпьте мукой форму для кекса. Ровным слоем распределите в форме молотые орехи и тертый кокос.

В большую миску насыпьте смесь для кекса и смесь для пудинга. Перемешайте. Добавьте яйца, ¼ чашки воды, ½ чашки растительного масла и ¾ чашки «Ирландского крема». Взбивайте на высокой скорости в течение пяти минут. Вылейте смесь в форму на орехи.

Выпекайте в течение часа или до готовности. Остудите пирог в течение 10 минут, не вынимая из формы. В это время приготовьте глазурь. В маленькой кастрюле смешайте сливочное масло, ¼ чашки воды и 1 чашку сахара. Варите в течение 5 минут, непрерывно помешивая мутовкой. Снимите с огня и, не переставая помешивать, добавьте ¼ чашки «Ирландского крема».

Переверните форму с пирогом на сервировочную тарелку. Выровняйте с помощью ножа верх и края пирога. Полейте пирог глазурью и смажьте края, пока глазурь не впитается.

Глава 14

1991 год

— Я приняла решение, — сказала Нина друзьям, которые ждали ее у клиники. — Я оставляю ребенка.

Дженни, Джоуи и Рурк молча сидели в «вольво» Рурка. В этом году его назначили воспитателем в лагере и предоставили право взять машину. Рурк и Джоуи получили разрешение после полудня выехать в город. В открытые окна машины задувал легкий речной бриз. По радио играла песня Alive группы Pearl Jam. Они втроем ждали Нину более часа. Дженни чувствовала, что парни готовы извиваться от нетерпения, хотя внешне продолжали сидеть неподвижно. Беременность, клиники планирования семьи — не самые любимые темы среди парней. Что касается Дженни, она восприняла эту новость со смешанными чувствами, но ради Нины улыбнулась, подвинулась на заднем сиденье и жестом пригласила ее садиться в машину.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда… мои поздравления.

Рурк поправил зеркало заднего вида.

— Пристегнитесь, — напомнил он, и обе девушки подчинились.

Дженни не переставала смотреть на Нину, пытаясь представить, что она чувствует. А Нина просто уставилась вниз на свои колени. Некоторое время спустя она достала из сумочки какие-то яркие брошюры и принялась их листать. Нине только пятнадцать. Пятнадцать. У нее еще даже нет водительских прав, но будет ребенок, за которым нужно присматривать двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю, причем без помощи мужа. И вообще сама мысль о беременности… Дженни видела учебные фильмы на уроках биологии и вовсе не горела желанием родить ребенка. Если подумать о том, как такой большой ребенок выходит оттуда… Дженни чуть не заерзала на сиденье, точно как парни некоторое время назад. Господи, они с Ниной ведь до сих пор ходили к педиатру. Дженни знала, что есть такой врач — гинеколог, но не была даже уверена, как правильно пишется это слово — с «и» или с «е», а спрашивать было стыдно. У Дженни не было матери, которая могла бы объяснить ей некоторые вещи. У Нины, по крайней мере, мама была. Мама, которая, возможно, всю жизнь станет попрекать ее этим. А Нине еще предстоит рассказать ей о своей беременности.

Парни молчали. Джоуи смотрел в окно. Рурк, хмурясь, следил за дорогой. Дженни видела это в зеркало заднего вида. Как всегда, Джоуи и Рурк были полной противоположностью друг друга, за что их и прозвали Билл и Тед в честь одноименной комедии о двух лучших друзьях: брюнете и блондине. Рурк был светловолосым загорелым спортсменом, а черноволосый и темноглазый Джоуи с полными губами напоминал Киану Ривза. Если честно, Дженни думала, что они больше похожи на Джея Гэтсби и Ника Каррауэя, но такую параллель можно провести между многими людьми.

Рурк посмотрел в зеркало и поймал взгляд Дженни. Разволновавшись, она придвинулась к окошку и притворно заинтересованным взглядом уставилась сквозь стекло. Надо быть осторожнее с Рурком. Она страдала от неразделенной любви, которая зародилась в первый же день встречи с ним, когда он кинулся в драку, чтобы ее защитить.

Дженни думала, сможет ли она вообще когда-нибудь привыкнуть к его внешности? Сомнительно. Каждое лето повторялось одно и то же. «Киога» открывался для торговли, и она помогала дедушке с доставкой выпечки. Лагерь казался совершенно другим миром, идиллическим местом из прошлого. Дженни всегда изумляли люди, которые сюда приезжали. Она сразу вспоминала слова, сказанные Ф. Скоттом Фитцджеральдом — его нужно было читать для школы, но он оказался очень хорошим писателем, — «Богатые люди отличаются от нас с вами».

Дженни хотела, чтобы многое из описанного Фитцджеральдом оказалось неправдой, но он был абсолютно прав. Эти люди отличались особой уверенностью в себе и стилем. Они осознавали, кто они такие и где их место в этом мире: наверху.

И каждый год Дженни думала, что уж на этот раз Рурк изменится. Он станет эксцентричным, или у него появятся прыщи, или от него будет пахнуть потом, или он просто превратится в какого-нибудь придурка. Но каждый год Дженни ошибалась. Рурк выглядел все красивее и увереннее в себе. И он был так любезен, что, когда Дженни и Нина попросили его об услуге, он и глазом не моргнул.

Честно говоря, Дженни специально искала причины не любить Рурка. Причин было много, и одной из них стал тот факт, что Рурк никогда не полюбит ее в ответ. Но с этим у Дженни не срасталось. Несмотря на то что Рурк вел себя резко и грубовато, он был так же добр, как и красив.

Хватит, сказала себе Дженни. Помешательство на Рурке Макнайте начинало ее пугать. Он, как принц из сказки, был слишком хорош, чтобы оказаться правдой, и слишком недосягаем, словно луна в звездном небе. А Джоуи был вполне реален: забавный и довольно приземленный, сын водителя Макнайтов, осмелившегося мечтать о лучшей жизни. Джоуи был из тех парней, которых можно без проблем представить родителям. За таких, как Рурк, девушки мечтали выйти замуж, а за таких, как Джоуи, выходили.

Дженни повернулась к Нине и положила руку ей на колено.

— Ты в порядке? — спросила она.

Нина, бледная и взволнованная, подняла на нее глаза.

— Я на грани нервного срыва. Вот как я себя чувствую. Я уже слышу, как все говорят: «Она была такой умной Девочкой из такой замечательной семьи. У нее могло быть такое будущее…»

— А сейчас твое будущее еще лучше, — сказала Дженни, отчаянно пытаясь найти в ситуации что-то хорошее. — Ты умная, у тебя великолепная семья, и ты ждешь ребенка. Моя бабушка говорит, что дети — это доказательство существования Бога.

— Послушай, это все очень мило, но я не хочу обманывать себя. Это не на пикник сходить.

Дженни была более чем согласна, но ничего не сказала И она не стала упоминать о планах, которые они с Ниной вынашивали годами. После окончания школы они хотели повидать мир. Потом Дженни планировала получить прекрасную работу, комнату в Нью-Йорке и жить без забот словно персонаж какого-нибудь комедийного телесериала. Нина хотела вернуться в Авалон и купить гостиницу у озера Уиллоу. Когда-то она была великолепным отелем, и Нина давно мечтала стать его владелицей. Дженни бы проводила в этой гостинице свои выходные, работая над книгой. Теперь ничего этого уже не будет, и Дженни невольно чувствовала злость на Нину за их разрушенные планы. Потом она почувствовала себя предательницей и натянуто улыбнулась.

— Но даже если это трудно, это ведь не значит, что ты должна от всего отказаться.

— Я должна сказать Лоренсу, — ответила Нина. — Он возненавидит все это.

Джоуи обернулся и положил локоть на спинку сиденья.

— Хочешь, мы надерем ему задницу?

— Нет. Господи, Джоуи! Ты все равно никогда не смог бы надрать ему задницу. Он умеет защищаться. И уезжает в Уэст-Пойнт.

Дженни однажды встретила Лоренса. Высокий, широкоплечий афроамериканец, его бритая голова и поведение военного устрашали.

— Тогда какого черта он встречается со старшеклассницами? — возмутился Рурк.

— Ему только семнадцать, как и вам, ребята.

— Да, но мы не делали тебе ребенка, — заметил Джоуи, таким неуклюжим способом стараясь прояснить ситуацию, за что получил от Рурка кулаком по плечу.

— Он первокурсник академии. А еще я сказала ему, мне восемнадцать, — ответила Нина.

Дженни легко представляла, как можно обмануть Лоренса Джеффри. У Нины с ее темными глазами и сногсшибательной фигурой прекрасно выходило выглядеть старше своих лет. К чести Лоренса, он бросил Нину, как только узнал о ее возрасте.

— Если я расскажу Лоренсу, — вслух размышляла Нина, — и он решит быть верным кодексу чести, то ему придется все рассказать учителям, и тогда его исключат. Поэтому, возможно, я вообще ему ничего не скажу.

От этих слов Дженни бросило в дрожь.

— Всю свою жизнь я мечтала о том, чтобы мой отец знал обо мне. Я до сих пор уверена, что, если бы моя мать рассказала, все было бы по-другому.

Хотя в этом-то и заключалась проблема. Дженни не знала наверняка. Возможно, где-то там у нее был отец, который знал о ее существовании, но это его не заботило.

— А почему ты хочешь, чтобы все было по-другому? — спросил Рурк.

Хороший вопрос. Забавно, что Рурк считает ее жизнь прекрасной.

— Я просто хотела бы знать. Вот и все, — ответила Дженни.

— Сейчас едем в Уэст-Пойнт? — спросил Рурк Нину.

— Нет. Мне нужно домой. Я хочу подумать.

Все оставшуюся дорогу она сидела молча, безразлично листая брошюры, которые ей дали в клинике. По радио звучала песня Эмми Грант.

Вскоре они подъехали к крытому мосту, где стоял знак, отмечающий границу Авалона.

— Нужно остановиться, — сказала Нина. — Меня тошнит.

Нина выкарабкалась из машины, но ее не стошнило. Она глубоко вдохнула, очевидно пытаясь подавить тошноту.

— Ты в порядке? — спросила Дженни, вылезая из машины.

— Да. — Нина взяла свою сумку и пакет из клиники Я хочу пойти дальше до дома пешком.

— Я подвезу тебя, — настаивал Рурк.

— Тут идти всего пару кварталов, — возразила Нина. — Мне нужно проветрить голову, прежде чем я расскажу все родителям.

— Логично.

Нина была бледной, но выглядела целеустремленной.

— Вы, ребята, самые лучшие друзья на свете. Не знаю что бы я без вас делала.

Когда Нина ушла, Дженни, Джоуи и Рурк спустились, к реке. Это было одно из самых красивых мест в Авалоне: старый крытый мост, а под ним спокойные воды реки Шуйлер.

— Как здесь мирно, — сказал Джоуи. — Повезло вам жить в таком месте.

— Хах! Не могу дождаться, когда уеду отсюда, — возразила Дженни.

— Почему ты хочешь уехать? — спросил Рурк.

— Потому что, кроме этого города, я больше ничего не видела. Я всегда хотела побывать где-нибудь еще. Пожить другой жизнью. Узнать о себе еще что-то, кроме того, что я — Дженни, девочка из пекарни.

Джоуи смотрел на нее с пониманием, а Рурк с изумлением.

— А что плохого в Дженни, девочке из пекарни? Людям она нравится.

— Да, но она не нравится мне. — Дженни вздохнула и посмотрела на чистые воды реки, омывающие камни. — У нас с Ниной были большие планы. После школы мы хотели перебраться в Нью-Йорк. Найти работу. Поступить в колледж. Теперь у нее будет ребенок, так что мне, видимо, придется разбираться со всем самой.

Дженни посмотрела на Джоуи и Рурка, таких красивых и таких довольных своим нынешним положением. Дженни не знала почему, но что-то побуждало рассказывать им все это. Абсолютно все.

— Если я вам кое-что расскажу, обещаете никогда никому не рассказывать?

Рурк и Джоуи переглянулись.

— Обещаем.

— Когда сегодня Нина вышла из клиники и сказала, что оставляет ребенка, был момент, когда я… это ужасно… я почувствовала ревность. В смысле я понимаю, что заводить ребенка, особенно когда ты еще сама ребенок, это страшно, но все равно! Я не могла контролировать это чувство. Это мерзко.

Рурк пожал плечами:

— Люди все время испытывают какие-то мерзкие эмоции. Хуже, когда они им поддаются.

Рурк говорил это со спокойным видом, и Дженни подозревала, что за этими словами стоит богатый опыт в этом вопросе.

— Так что вы думаете? — спросила она.

— Про то, что у Нины будет ребенок? — Рурк поджал губы и тряхнул головой. — Как она и сказала, это ее выбор. Господи, я никогда не стану заводить детей.

— Все парни это говорят, — заметила Дженни. — Держу пари, через десять — пятнадцать лет ты будешь толкать перед собой коляску или ходить с переноской для ребенка…

— Только не Рурк, — перебил Джоуи.

— Точно, — согласился Рурк. — Некоторые люди не должны становиться родителями.

Дженни посмотрела на Рурка:

— Ты имеешь в виду своего отца.

— Я этого не говорил.

— А тебе и не нужно было. — Дженни немного пугала разница между тем, каким сенатор Дрэйтон Макнайт был на людях и в домашней обстановке. Иногда Дженни в это даже не верилось, но Джоуи уверял ее, что сенатор был тем еще ублюдком. Когда он появлялся на людях со своей семьей, они выглядели великолепно: искренний слуга народа, его любящая жена, красивый сын. Но с годами Дженни стало казаться, что за красивым фасадом личности Рурка готовится бунт.

— Я тоже принял решение, — сказал он.

Дженни и Джоуи наклонились ближе и обратились во внимание.

— Я решил разорвать отношения с отцом.

— Что ты имеешь в виду? — уточнил Джоуи.

— Я буду жить сам по себе.

У отца были на него большие планы. Дрэйтон Макнайт хотел, чтобы его сын поступил в Колумбийский или в Корнеллский университет и окончил его с отличием. Продолжил семейную традицию. Все это звучало великолепно для Дженни, но Рурка занимали совершенно другие мысли.

— Ты постоянно говоришь о том, чего ты не хочешь, — заметила Дженни. — Не хочешь детей, не хочешь в Колумбийский университет, не хочешь идти по стопам своего отца. А чего ты вообще хочешь?

— У меня есть несколько идей, и ни одна из них старику не понравится. Это все, что я могу пока что сказать.

— А что насчет тебя, Джоуи? — спросила Дженни, заметив, что он как-то притих.

— У меня есть план, — ответил он. — Я хочу вступить в армию.

Дженни нахмурилась:

— В армию? В учебный лагерь для новобранцев?

— Именно. Со следующей осени.

Дженни ничего не знала о военном деле, кроме рекламы по телевизору, обещавшей, что новобранцы получат хорошее обучение и повидают мир. Она была уверена, что где-то кроется подвох. Например, новобранцев будут отправлятъ в опасные зоны, где враг может убить их. Она повернулась к Рурку:

— Что ты думаешь о его плане?

— Я думаю, Джоуи должен делать, что ему хочется.

— А ты этого хочешь? — спросила она Джоуи.

Джоуи долго смотрел на нее. Они не прикасались друг к другу и даже находились друг от друга на приличном расстоянии, но Дженни чувствовала на себе его блуждающий взгляд, словно он был теплым бризом.

— Да, — ответил Джоуи. — Да, я хочу этого. Я много чего хочу.

Его безрассудная страсть — или что бы это ни было — чувствовалась настолько явно, словно он ласкал Дженни наяву. Она не удержалась от улыбки. Он всегда вызывал у нее улыбку.

— Например? — спросила она, надеясь, что Джоуи не примет это за флирт. — Я правда хочу знать.

— Я хочу пойти учиться в колледж. А в армии смогу заработать деньги на учебу.

— Почему в колледж? Я думала, ты ненавидишь учебу.

— Да, но это лучший способ стать кем-то в этой жизни. Я хочу быть способным жениться и содержать семью. Чтобы потом жить долго и счастливо. — Джоуи пихнул Рурка локтем и изобразил его выражение лица. — И это все, что я могу пока что сказать.

Пища для размышлений от Дженни Маески

Начиная с нуля

Мы часто используем эту фразу и прекрасно понимаем, что она означает. Но немногие из нас знают, с чего пошло это выражение. Начинать с нуля — означает начинать с самого начала, с исходной точки. То есть начинать с ничего, ничего не имея, не имея никаких преимуществ. Это все равно что Граунд-Зиро[9] — еще одна фраза, которую следует объяснить, но, возможно как-нибудь в другой раз. В середине XVIII века выражение «начинать с нуля» являлось спортивным термином. Оно относилось к стартовой линии, которую обычно отмечают цифрой 0. В крикете такой линией отмечено место, где стоит игрок с битой. И наконец боксеры начинают бой от линии, проведенной посреди ринга.

В наши дни выражение «начинать с нуля» означает начинать из ничего, а в пекарном деле нечто, сделанное из ничего, очень ценится. Можно смешать муку и щепотку трав. И не забывайте, что лаванда — это тоже трава. Испеките печенье с лавандовым сахаром!

Печенье с лавандовым сахаром

2 чашки муки

2 чайные ложки пекарского порошка

¼ чайной ложки питьевой соды

¼ чайной ложки соли

½ чашки несоленого сливочного масла, замерзшего и порезанного примерно на 10 кусочков

¾ чашки пахты

1 столовая ложка растопленного сливочного масла

лавандовый сахар

Разогрейте духовку до 230 °C. Смешайте сухие ингредиенты, добавьте застывшее сливочное масло и перемешайте ножом или в блендере до образования комочков. Влейте, помешивая, пахту, пока масса не увлажнится. Поместите тесто на присыпанную мукой поверхность; месите, пока тесто не станет гладким. Раскатайте тесто толщиной в 2 см. Нарежьте с помощью формочек для печенья или стаканом. Поместите каждое печенье на несмазанный противень на расстоянии 2-х см друг от друга. Кисточкой смажьте печенье растаявшим сливочным маслом и посыпьте лавандовым сахаром. Выпекайте 10–14 минут, пока печенье не подрумянится. Подавайте теплым со сливочным маслом.

Лавандовый сахар

1 чашка сахара

1 стручок ванили, порезанный на кусочки

1 столовая ложка сушеных цветков лаванды

В мельнице для специй или кофемолке измельчите 2 столовые ложки сахара и бобы ванили. Пересыпьте смесь в коробочку. Затем измельчите цветки лаванды с одной столовой ложкой оставшегося сахара. Перемешайте это с предыдущей смесью в коробочке. Плотно закройте коробочку и оставьте ее стоять примерно пять дней.

Глава 15

Переезд в Нью-Йорк все еще казался Дженни чем-то нереальным. Она допускала, что одной из причин, возможно, являются трудности с отъездом. Ей предстояло уладить тысячи дел, например, те, что касались имущества бабушки, ее дома и пекарни. Просто поразительно, сколько времени требовалось для восстановления некоторых документов, о которых Дженни до этого никогда не задумывалась. Например, свидетельство о рождении, карта социального обеспечения, вся ее банковская и финансовая информация. Дженни приходилось иметь дело с людьми, которые вовсе не горели желанием помочь ей поскорее разобраться со всем. И это было сплошной головной болью.

В своем кабинете на втором этаже пекарни Дженни сложила документы в аккуратные стопочки. Почему-то вид этих стопок радовал ее и прогонял тревогу. Но теперь у Дженни был другой повод для беспокойства. Ей казалось, что она становится какой-то чудаковатой.

Конечно же Дженни знала, что это не так. У нее просто все застопорилось. Дженни все отложила — даже поездку в Нью-Йорк, о которой так мечтала, — потому что пыталась чего-то избежать.

Хватит, подумала Дженни, схватив куртку и сумочку. Ей было необходимо кое-что сделать. Нет смысла откладывать, ведь легче все равно не станет. Через пятнадцать минут Дженни постучала в дверь дома Алджеров. Это был большой деревенский дом с видом на реку. Издали дом казался большим и роскошным, даже напыщенным. Вблизи Дженни отметила облупленную краску и крошащийся кирпич — признаки запущенности. Возможно, за домом перестали ухаживать, когда несколько лет назад жена Мэттью внезапно, никому ничего не объясняя, ушла из дома. И это было одной из причин, почему Дженни чувствовала связь с Заком. Их обоих оставили матери.

Никто не открыл дверь, и Дженни почувствовала одновременно и разочарование, и облегчение. Теперь ее дело можно отсрочить. Ей не придется делать этого сегодня. Дженни постучала в дверь еще раз и нажала на звонок. Ничего. В доме никого не было. Уже смеркалось, а в окнах не горел свет. Когда Дженни повернулась к своей машине, дверь вдруг приоткрылась.

— Дженни? — Зак выглядел так, словно только что встал с кровати. Его волосы растрепались, а на щеках горел румянец. Охотничья куртка в клетку была ему велика. — Что-то случилось?

Ладно, подумала Дженни. Пора с этим разобраться.

— Мне нужно поговорить с тобой, Зак.

— Конечно. Я могу подойти к пекарне…

— Сейчас.

— Хорошо. Подожди, я надену ботинки.

— Не нужно. Я специально сюда приехала. Мы можем поговорить внутри.

— Но…

— Это важно.

Из-за переезда в Нью-Йорк Рурк начал учить Дженни приемам самообороны. Одним из ее основных принципов является уверенность в себе. Воспринимайте себя как хозяина ситуации, и вас не смогут победить. Дженни решила проверить этот метод. Она толкнула дверь и вошла в дом.

Внутри было ужасно холодно, шаги Дженни эхом раскатывались по голому полу. Она остановилась, разом растеряв всю свою уверенность.

— Э-э… мы можем где-нибудь сесть и поговорить? И вообще, где твой компьютер? Мне нужно тебе кое-что показать.

Зак выглядел так, словно готов был провалиться сквозь землю. Он уже знал, зачем пришла Дженни.

— Ммм… мой компьютер не работает.

Возможно, ей удастся поговорить и без этого.

— Хорошо, тогда давай присядем.

Зак опустил плечи и поплелся через темный коридор к кухне, в которую через голые окна лился серый уличный свет. На столе громоздилась стопка белых картонных коробок из пекарни. Поймав взгляд Дженни, Зак быстро заговорил:

— Это был списанный товар, я клянусь! Кроме него я больше ничего не брал домой!

Не совсем, подумала Дженни. Однако пришла в растерянность. Она никогда не бывала в доме Алджеров и теперь испытала шок от его состояния. Здесь стоял ужасный холод и не было мебели. Возможно, дому не хватает женской руки, размышляла Дженни, пытаясь найти хоть какое-то объяснение.

Но дело не в этом. Даже Грег Беллами топил дом. Даже у холостяка Рурка была мебель.

— Зак, у вас все нормально?

Он показал на пару стульев с тремя ножками возле стола.

— Мы можем сесть здесь.

— Ты мне не ответил. Все нормально?

— Конечно. Все замечательно.

Дженни достала из сумочки диск с записями из складского помещения.

— Вот что я хотела показать тебе на компьютере, — сказала она Заку. Компьютера Дженни нигде не видела. Она подозревала, что в доме вообще его нет. — Но нам и не нужно ничего смотреть. Это запись с камеры слежения в пекарне. Думаю, ты знаешь, что там.

В глазах Зака вспыхнула тревога. Потом он сделал явную попытку успокоиться.

— Я не понимаю, о чем ты.

— Конечно, понимаешь, Зак. — Дженни было тяжело это говорить. Она чувствовала себя отвратительно. — Это видела только я. Я не проверяю записи каждый день, поэтому не знаю, сколько раз эта сцена повторялась, но камера не лжет. Когда я это увидела, меня словно ударили под дых.

Дженни просматривала запись снова и снова, думая, что ошиблась. Но нет, Зак был очень осторожен. Он закрыл объектив камеры высокой передвижной полкой. Но кое-чего он не знал. Только Дженни было известно, что на прилавок направлены еще две камеры.

— Помоги мне, Зак, — сказала Дженни. — Пожалуйста. Я хочу понять.

Его лицо было белым как снег, а глаза походили на голубое матовое стекло. Он сидел, словно статуя, неподвижная и бесчувственная.

Наконец, Зак опустил голову и стал говорить:

— Мы разорвали отношения. Я и мой отец. Никто не должен знать.

Конечно нет, с горечью подумала Дженни. Мэттью Алджер гордец, который стремится занять пост мэра города. Дженни легко могла представить, что такой человек жертвует безопасностью своего сына ради сохранения приличий.

— Если тебя это как-то успокоит, скажу, что вряд ли кто-то знает об этом.

— Пожалуйста, не говори никому. — Голос Зака был тихим и взволнованным. — Он убьет меня, если узнает, что я кому-то рассказал. — Он показал на диск в руке Дженни. — Ты расскажешь Рурку?

Вопрос удивил Дженни. Ей и не приходило в голову передавать этот диск Рурку.

— Я бы никогда этого не сделала. Я не знаю, о чем ты думал, Зак, но всему есть какое-то объяснение, и я здесь, чтобы его услышать.

Зак продолжал смотреть в пол. Его чувство стыда постепенно сходило на нет. Дженни знала: Зак неплохой парень. Но он находится в большой беде.

— Зак? — прошептала Дженни.

— Он… мой отец… постоянно говорит, что у него есть какая-то схема, что мне просто нужно набраться терпения, и эта схема все разрешит. Больше я ничего не знаю, клянусь богом.

Дженни попыталась представить, как Мэттью мог так вляпаться. Не похоже, что у него проблемы с наркотиками или алкоголем, но иногда люди с легкостью скрывают такие вещи.

— Азартные игры в Интернете, — пробормотал Зак, словно прочитав мысли Дженни. — У него выработалась зависимость к ним или что-то вроде того. Я знаю, это бред, но он не может остановиться. Когда он немного выигрывает, ему начинает казаться, что мы теперь богаты. А потом он теряет этот выигрыш и еще больше. Это началось прошлой осенью и становится все хуже и хуже. Так что на самом деле компьютер работает. Это единственная вещь, которую он не может заложить или продать.

— Мне очень жаль, — сказала Дженни. Она имела лишь смутное представление об этом явлении. Дженни знала, что из-за игровой зависимости у людей начинаются большие проблемы. — Я не знаю, что сказать. Тебе нужно убедить отца обратиться за помощью. Ты не можешь подвергать себя опасности, чтобы постоянно его вытаскивать, ты это понимаешь, Зак?

— Он не знает, что я украл деньги из пекарни. Мне просто нужно было оплатить счет за газ.

— Знаешь что? Давай-ка посмотрим счета за дом. Я собираюсь ими заняться, пока ты не замерз здесь насмерть.

— Не надо было мне…

— Ты мне их все равно покажешь, так что давай не будем тратить время на споры.

Зак глубоко вдохнул, и его напряжение тут же спало. Выражение лица Зака вызвало слезы на глазах Дженни. Все, что требовалось этому мальчику, — это чье-то понимание и немного сочувствия.

— Зак, когда ты последний раз говорил с матерью?

— Мы не разговариваем, — поспешно ответил Зак. — у нее новая жизнь в Калифорнии, она ждет ребенка, и все такое. Я не рассказываю ей о том, что здесь творится.

С досады Дженни скрипнула зубами.

— Я хочу помочь, — сказала она. — Но с твоей стороны тоже должна быть поддержка. Для начала поговори со своим отцом, убеди его обратиться за помощью.

— Ты думаешь, я не пробовал?

— Продолжай в том же духе. Не сдавайся, Зак.

— Хорошо, — устало ответил Зак, и по голосу казалось, что он намного старше своих лет. — Хотя я знаю, что он мне на это скажет. Что ему просто нужно еще немного времени. Что его ожидает крупный выигрыш, и, как только он приберет его к рукам, мы заживем припеваючи. — Зак поднял взгляд на Дженни. В его глазах, необычайно светлых глазах, плескалась боль всего мира. — Да, так и будет, — сказал он.

Глава 16

Дэзи всегда учили возлагать на себя большие надежды, но она никогда их не оправдывала и раз за разом разочаровывалась в себе. Поэтому работа в пекарне стала настоящим сюрпризом. Дэзи все нравилось, она хорошо справлялась, что было для нее в новинку. Дэзи осознала, что, возможно, раньше проблема заключалась вовсе не в ней. Возможно, она просто делала то, что ожидали от нее другие.

— Ты выглядишь счастливой, — отметил Зак, который катил тележку для погрузки.

— Я правда счастлива, — призналась Дэзи, выходя вместе с ним на холод. — Это звучит безумно, но мне нравится в этой абсолютно все: запахи, другие работники, покупатели. Это потрясающе.

Зак широко улыбнулся:

— Ты права. Безумно.

— Даже если так, то это какое-то хорошее безумие. Знаешь, что странно? Я работала во многих местах и ненавидела их все. В моей бывшей школе в Нью-Йорке мы должны были попробовать себя в разных профессиях. Но эти профессии все были такими «правильными». Уолл-стрит, пиар, юриспруденция, законодательные учреждения. Они никогда не послали бы кого-то работать в пекарню.

Зак закрыл заднюю дверь фургона и запер ее. В перерыве они с Дэзи решили прогуляться, потому что она хотела поснимать. Как только они вышли из пекарни, Зак достал сигарету. Но прежде, чем он успел закурить, Дэзи ее забрала.

— Ох, не надо, — предупредила она.

— Отлично. Так ты у нас, оказывается, сторонница борьбы с курением.

— Бывшая курильщица, — призналась Дэзи.

— Ты?

Дэзи знала, о чем подумал Зак. Она выглядела как девочка-паинька, которая никогда не сделает чего-то неправильного. По этой причине Дэзи многое сходило с рук.

— И что самое глупое, — продолжала она, — несмотря на всю опасность для здоровья, я курила потому, что знала: это сведет моих родителей с ума.

— Сработало? — спросил Зак. — Ты свела их с ума?

— Нет, — горько рассмеялась Дэзи. — Они стали сводить с ума друг друга. А меня просто игнорировали.

При разводе все дети через это проходят. Как бы родители ни старались облегчить им жизнь в этот период. Когда пара переживает эмоциональный разрыв, становится не до детей.

Дэзи и Зак остановились в городском парке, которые был похож на черно-белый набросок: забор из кованого чугуна, скамейки и столики на фоне снега. Стальные трубы детской площадки. Темный гранит статуи основателя Авалона. Дэзи достала фотоаппарат. Зак снова взял сигарету и закурил.

Дэзи это не впечатлило, хотя она не могла не признать: Зак обладал привлекательностью плохого парня.

— Прислонись к дереву, — сказала она. — Я тебя сфотографирую.

Зак пожал плечами и сделал, как велела Дэзи. Он начинал привыкать к тому, что Дэзи любит фотографировать, и уже не напрягался, стоя перед объективом фотокамеры.

Дэзи сделала несколько снимков. У Зака было интересное лицо: его резкие черты контрастировали с полными губами и копной прямых светлых волос. Окутанный сигаретным дымом, он выглядел чувственным и почему-то грустным.

— «Бунтарь без идеала»[10], — произнесла Дэзи, фотографируя Зака в профиль. Его взгляд был устремлен куда-то вдаль, на что-то, чего Дэзи видеть не могла. От кончика сигареты струились завитки дыма.

— Что это?

К этому Дэзи еще предстояло привыкнуть. Ученики ее школы были знакомы со всеми классическими фильмами и книгами. Здесь, в Авалоне, Дженни приходилось делать пояснения.

— Это старый фильм о подростке из семьи среднего класса, который бунтует без причины. — Если подумать, это прозвучало не очень хорошо. — Он постоянно курил, — добавила Дэзи.

— Что заставило тебя бросить? — спросил Зак.

— Прошлым летом я кое-кого встретила. — Дэзи опустила голову, почувствовав, что вот-вот улыбнется. — Джулиан Гастино.

— Твой парень?

— Ничего подобного. — Она все же улыбнулась. Конечно, Джулиан был красивым, но в то время он, как и Дэзи, не искал подобных отношений. — Мы оба получили работу в лагере «Киога», — объяснила Дэзи. — Но он вернулся в Калифорнию.

Как и Соннет, Джулиан был полукровкой. И был он таким же красивым, но судьба его была невероятно грустной. Они с Дэзи каждый день переписывались по электронной почте. Иногда даже два раза в день. А иногда и шесть раз в день. Но он… ее парень?

— И все, что он хотел, — продолжала Дэзи, — это поступить в колледж и выучиться на пилота. Из-за него я поняла, что курить глупо. Мы провели ритуал по сожжению моей последней пачки сигарет. Я осознала, что единственный человек, кому я делаю плохо своим курением, — это я сама.

— Если ты думаешь, что я скажу: «Точно, теперь у меня есть причина бросить курить, и я это сделаю», то ты ошибаешься.

— Я ничего от тебя не жду.

Дэзи подумала: хорошо, если бы курение сигарет и травки было единственным грехом ее молодости. Хорошо и чисто. Она бросила курить, и ее подростковый бунт окончился бы на положительной ноте. Но этого не случилось, потому что семейный дурдом так и не закончился. Дэзи знала: она занималась небезопасным сексом с Логаном О’Донеллом не случайно. Это произошло в тот же день, когда ее мама объявила, что уезжает в командировку на год.

— Мой папа раньше работал в лагере «Киога», — сказал Зак.

— Я не знала.

— Да. Давно это было.

Дэзи убрала камеру и поежилась. Когда мама Соннет Нина Романо, спросила, была ли она у доктора, Дэзи почувствовала себя ланью, выскочившей перед автомобилем. И конечно же она выдала себя с головой.

Ох, а ведь она пыталась притворяться. Она ответила: «Я не понимаю, о чем вы говорите».

Нина — боже, мэр Романо — не стала давить на нее. Вместо этого она быстро написала имя и телефонный номер на листке бумаги и сказала:

— Ты новенькая в нашем городе, а тебе, думаю, захочется пойти к хорошему доктору.

Дэзи набирала телефонный номер столько раз, что уже выучила его наизусть. Но когда голос на том конце провода сказал: «Кабинет доктора Бенсона», Дэзи положила трубку. Конечно, это было глупо. Каждый день, откладывая решение, Дэзи сужала свой выбор.

— У тебя? — спросил Зак. — Ты такая бледная.

— Правда?

— Что-то случилось?

Почему-то этот вопрос ее доконал. Дэзи слишком долго держала себя под строгим контролем. Любой, кто посмотрел бы на нее, увидел бы обычную старшеклассницу. Но за миленькой внешностью паиньки скрывалась девушка, склонная к истерикам. Дэзи почувствовала, словно она разваливается на части, и засмеялась этому. И чем дольше Зак смотрел на нее в изумлении, тем смешнее ей становилось.

Пища для размышлений от Дженни Маески

Аромат имбиря

Печенье — это такая радость для души! Причем во всех смыслах. Взять хотя бы аромат только что приготовленного печенья, который исходит из духовки. Запах имбиря и сливочного масла витает по дому, оставаясь в воздухе еще несколько часов. Добавление щепотки острого перца в имбирные пряники, может, многим покажется необычным, но перец будет едва ощутим и придаст пряникам больше пикантности.

Имбирные пряники с апельсиново-сливочной начинкой

¾ чашки сахара

¾ чашки сливочного масла, размягченного

1 яйцо

1 столовая ложка молотого имбиря

1 чайная ложка корицы

¼ чайной ложки острого перца

1¼ чашки муки

¼ чайной ложки питьевой соды

¼ чайной ложки соли

⅓ чашки патоки + 3 столовые ложки горячей воды

Апельсиново-сливочная начинка

½ упаковки (4 унции) сливочного сыра, размягченного

⅓ чашки сахарной пудры

2 столовые ложки апельсинового сока

1 столовая ложка «Куантро» (французского апельсинового ликера), ликера «Гранд Марнье» или «Трипл Сек» (ликер с ароматом апельсина) на выбор.

Разогрейте духовку до 180 °C. Положите в форму для выпечки вощеную бумагу. Затем нанесите на нее масло кулинарным разбрызгивателем и посыпьте мукой. Взбейте масло до однородной массы. Добавьте сахар и яйцо. Постепенно всыпьте сухие ингредиенты, чередуя их с добавлением смеси патоки и воды. Поместите тесто в приготовленную форму.

Взбейте сливочный сыр до однородной массы. Добавьте сахар, апельсиновый сок и «Куантро». Налейте начинку чайной ложкой сверху смеси в форме. С помощью ножа сделайте в смеси углубления в виде воронок, чтобы получились крапинки.

Выпекайте в течение 30 минут или пока коврижка не поднимется выше краев формы. Выньте коврижку из формы, потянув за края вощеной бумаги. Остудите коврижку на проволочной решетке. Разрежьте на кусочки. Храните в холодильнике.

Глава 17

19 июня 1995 года

«Дорогая мама!

Если ты когда-нибудь снова появишься в моей жизни то тебе предстоит многое прочитать обо мне. Как только я научилась писать, я начала рассказывать тебе о своей жизни, просто на всякий случай, если тебе вдруг это интересно. Все эти записи я собирала в коробке, которую храню за своим шкафом. На самом деле я прекрасно понимаю, что эти записи тебе неинтересны, но писать каждый день вошло у меня в привычку. В школе все учителя говорили, что я хорошо пишу. Я всегда думала, что буду изучать журналистику в колледже. Но об этом потом.

Просмотрев эти страницы, я понимаю, как много изменилось, с тех пор как я писала тебе последний раз. Я думала, что после окончания школы у меня будет полно времени, чтобы писать, но происходящее просто выбивает меня из колеи. Я потеряла дедушку. Так больно видеть эти слова, выведенные собственной рукой. Писать их чернилами на бумагу.

А ты вообще знаешь, что он умер, мама? Что перед смертью он иногда называл меня твоим именем? И я даже не пыталась поправлять его? Думаю, ты знаешь почему.

Бабушка теперь совсем другая. Все так по-доброму отнеслись к ней, целый город. В течение нескольких недель после смерти дедушки к нам приходили люди. Они приносили еду, сидели с нами. Сначала бабушка хорошо справлялась с горем, но, как только все формальности закончились, она стала словно полностью опустошенной. Даже из церкви бабушка возвращалась одинокой и потерянной. Они с дедушкой поженились такими молодыми и столько всего пережили вместе.

Мы теперь разорены, я говорила тебе? Дедушкина страховка покрыла не все, далеко не все. Когда дедушке поставили диагноз и стало понятно, что нас ожидает, мы заявили о своей несостоятельности, чтобы на нас не подали в суд за неуплату. Если спросить меня о трех самых унизительных моментах моей жизни, то я точно назову среди них наше с бабушкой разорение. Не то чтобы все было совсем безнадежным. Просто нам пришлось объявить об этом, чтобы не говорить работникам об увольнении и не закрывать пекарню.

Поэтому ты поймешь, если эти страницы не будут наполнены весельем и радостью.

Бабушка говорит, что, хотя ты и любила красивые вещи, деньги тебя никогда не заботили. Тебя никогда не тревожили финансовые дела, и ты вела себя так, словно страна молочных рек и кисельных берегов была прямо за углом. По крайней мере, так рассказывает бабушка. Она еще иногда говорит о тебе. Все еще по тебе скучает. А я, если честно, нет. Уверена, что в четыре года я тебя обожала. Но для меня скучать по тебе — это как скучать по тени или по мечте. А я так не могу. Когда дочка Нины, Соннет, во время парада потеряла шарик, надутый гелием, она плакала громче, чем когда умерла ее бабушка, Джульетта. Я думаю, все дети такие.

Я влюбилась сразу в двух парней, я тебе говорила? Ох, все гораздо хуже. Они лучшие друзья: Джоуи Сантини и Рурк Макнайт. Они приезжают сюда на лето. Рурк, как и всегда, работает в лагере „Киога“. Джоуи записался в армию, чтобы заработать деньги на колледж, но, к сожалению, в этом году он не приехал. Его отец попал в автомобильную аварию и будет долго восстанавливаться. Джоуи приезжает работать в лагере на выходные и по праздникам. Когда его отцу станет лучше, он снова запишется в армию, потому что теперь он хочет поступить в медицинский вуз, а для учебы в нем понадобится много денег. В этот раз он планирует служить в качестве рейнджера, а это, насколько я понимаю, самая секретная и опасная военная работа. Мне нравится Джоуи за его любовь к миру и способность заставить меня улыбаться, и я не намерена тебе врать. После службы в армии он превратился в настоящего качка. Конечно, Рурк и до этого был качком, и он, как и Джоуи, сильный и умный, а еще иногда, когда я смотрю на него, у меня кружится голова. Как будто мое сердце не хочет выбрать только одного из них двоих.

Хорошо, я солгала. Я люблю Рурка. Я схожу по нему с ума с тех пор, как у меня были косички. Он очень привлекательный. А еще он не разговаривал со своим скверным отцом с тех пор, как окончил школу и отказался поступать в „правильный“ университет. Вместо этого он поступил в государственный университет Стоуни-Брук, где он изучает полицейское правоприменение. Я очарована Рурком, а еще он самый сексуальный парень, которого я когда-либо знала. Правда, у меня с ним ничего не было. У нас есть негласное соглашение, что мы только друзья. Это единственный способ иметь с ним хоть какие-то отношения. Я держу свои чувства к Рурку под контролем и играю в этом спектакле.

Бабушка любит напоминать мне, что такие люди, как Макнайты и Маески, не созданы друг для друга. Кроме того, Рурка не прельщает перспектива влюбляться в девушку своего лучшего друга. Он уступает ему дорогу и ходит на свидания с другими девушками. Причем меня никто ни о чем не спрашивает. Иногда мне хочется испытывать более глубокие чувства к Джоуи. То есть я и так их испытываю, но скорее как к другу, а не как к парню. Возможно, это не имеет никакого значения, потому что сейчас Рурк в колледже, а Джоуи снова уезжает в конце лета. Что касается меня… что ж, я должна остаться с бабушкой, чтобы она не думала, будто ее покинули все».

После традиционного парада на День независимости возле реки устроили грандиозный пикник. На закате люди отправились в горы лагеря «Киога», чтобы насладиться зрелищем фейерверка над озером Уиллоу. Директора лагеря пригласили целый город. Дженни и Нина поехали в одной машине, посадив Соннет в автокресло сзади.

— Это ее первый фейерверк, — заметила Нина. — Как ты думаешь, она испугается?

— Она ничего не боится. — Дженни повернулась к малютке, радостно хлопающей в ладоши. В красно-бело-синем комбинезоне Соннет была красивой, как кукла. Ее уже приучили к горшку, но на всякий случай Нина взяла с собой сумку с подгузниками.

Нина припарковала машину на усыпанной гравием автостоянке.

— Где Рурк и Джоуи обещали нас встретить? — спросила она.

— У главного здания, — ответила Дженни, показав в сторону большого деревянного дома. Она заметила обоих парней, на которых были серые футболки с логотипом лагеря. Как всегда, сердце Дженни замерло, когда она увидела Рурка. И как всегда, она это проигнорировала. Дженни знала, что это еще одна сторона взрослой жизни. После смерти дедушки и банкротства скрыть свою любовь к парню — это как два пальца обмочить.

Однако для Дженни это было непросто. Когда она смотрела на Рурка, ее пронзала жгучая боль.

— Давай я ее понесу, — предложила Дженни, протягивая руки к Соннет. Если она возьмет девочку на руки, то не сможет помахать рукой в знак приветствия. Кроме того, Соннет была для нее щитом, чтобы сохранять дистанцию.

В отличие от Дженни, Соннет не сдерживала своих чувств. Увидев Джоуи Сантини, она завизжала от радости. С первой встречи с Джоуи Соннет решила, что это любовь всей ее жизни. Печально, что она росла без отца, но в этом были свои преимущества. В жизни этой маленькой девочки было столько людей, которые ее обожали. Самое главное — не то, чьи гены носит Соннет любовь окружающих ее людей.

Как и большинство молодых людей, Джоуи и Рурк смотрели на маленького ребенка с опаской, как на ядовитую змею. И, как и большинство детей, Соннет это нисколько не беспокоило. Она пронзительно верещала и брыкалась на руках Дженни, пока та не передала ее Джоуи. Он посмотрел на маленькое коричневое личико.

— Если сделаешь на меня пи-пи, я тут же отдам тебя обратно, — предупредил Джоуи.

— Пи-пи, — повторила Соннет, глядя на него.

Они направились к берегу с остальными гостями, чтобы насладиться фейерверком. Рурк шел на расстоянии, словно Джоуи держал в руках взрывное устройство. Смеркалось, и люди собирались у костров, которые тянулись по всему побережью. Жарили пастилу, зажигали бенгальские огни, и дети беспрестанно чертили ими в воздухе круги и восьмерки. Когда совсем стемнело, с острова в середине озера в воздух взлетели огни фейерверка. Красочные звезды отражались в спокойной глади озера, сопровождаемые охами и ахами присутствующих. Фейерверк привел Соннет в полный восторг. При каждом залпе она хлопала в ладоши и громко смеялась. Но, как и большинству детей, яркое зрелище малышке скоро наскучило, и она захотела искупаться в озере.

— Не лучшая идея, — ответила Нина. — У нас нет плавательных костюмов, и уже темно.

— Мам, — сказала Соннет, и в ее тоненьком голоске послышалось раздражение.

— Давайте погуляем, — предложила Нина.

Они вчетвером покинули побережье. Рурк освещал путь фонариком. Они прошли мимо лодочной станции, мимо склада, известного места для вечеринок. Дети уже спали, и к складу потянулись работники и воспитатели.

— Куда это ты, Рурк? — послышался игривый женский голос.

Рурк зашагал быстрее, и только по этому можно было понять, что он услышал девушку.

— Что это? — спросила Нина, указывая на большую постройку, которая стояла поодаль за складскими помещениями.

— Здесь зимой живет смотритель, — ответил Джоуи. — Сейчас там никого нет. Давайте проверим.

— Наверное, там закрыто, — предположил Рурк.

— Да точно закрыто, — кивнул Джоуи. — Но у меня есть ключи.

Это был красивый старый домик. Им давно не пользовались, и воздух внутри застоялся. Мебель была сделана из чистого дерева. Здесь хранились памятные вещи лагеря. Сначала здесь располагалась резиденция владельцев лагеря, а теперь Беллами использовали строение в качестве домика для отдыха или для гостей. Джоуи открыл холодильник, но ничего в нем не нашел. Соннет бегала туда-сюда, заглядывая в каждую комнату, выдумывая себе игры и вытаскивая игрушки, спрятанные под скамейкой. Она остановилась перед головой лося, которая висела над камином, сложенным из речного камня, и затихла.

— Не бойся, он тебя не обидит, — улыбнулся Джоуи, поднимая Соннет на руки. И тут же поставил обратно, словно обжегшись. — Боже, что это за запах?

— Я обкакалась, — сообщила Соннет.

— Боже, — повторил Джоуи. — У меня даже глаза начали слезиться. Ты же сказала, что она приучена к туалету.

— К горшку, — поправила Нина. — Хуже всего то, что сумка с подгузниками осталась в машине.

Соннет стала всхлипывать, словно новость разбила ей сердце. Решили, что Джоуи отведет Нину обратно к машине, а Рурк и Дженни пока приберут игрушки, которые вытащила Соннет. Дженни открыла окно, чтобы проветрить помещение. Она пыталась не рассмеяться над выражением ужаса на лице Рурка, но у нее не получилось.

— Думаешь, это смешно? — спросил он.

— Нет, я думаю, что у тебя смешная реакция. Это ядовитый газ, Рурк.

— Про таких детей надо рассказывать на курсах подготовки будущих родителей. Тогда рождаемость резко упадет.

Дженни собрала карты, которые раскидала Соннет.

— Не такая уж это и проблема.

— Это ты так думаешь.

— Честно говоря, я тоже не люблю менять подгузники.

Дженни задумалась о том, какой прекрасной матерью была Нина, с самого начала. Смена подгузников была лишь малой частью той ответственности, которую Нина несла на себе. Несмотря на юный возраст, она относилась к Соннет с бесконечным терпением и любовью.

— Мой дедушка всегда приезжал сюда зимой, — произнесла Дженни, листая фотоальбом со старыми фотографиями, приклеенными к черным страницам. Она остановилась на снимке, где дедушка стоял на пристани и тепло улыбался. — Он и мистер Беллами любили заниматься подледным ловом. — Дженни прикоснулась к лицу на фотографии, и на нее волной обрушилось горе.

— Мне жаль, — сказал Рурк. Как многие люди в такие моменты, он был в растерянности и не знал, что сказать.

— Все нормально. — В дрожащем голосе Дженни звучали слезы. Она с нежностью закрыла альбом. — Я просто… Я так скучаю по нему!

А потом Дженни — она и сама не поняла как — оказалась в объятиях Рурка. Дженни наполнило такое спокойствие, что она обняла Рурка в ответ. А потом они стали целоваться.

Наконец, чудесным образом, они целовались. Этот поцелуй Дженни представляла себе тысячу раз: долгий и глубокий, такой, чтобы весь мир вокруг замер, такой, о котором она и не мечтала, несмотря на то что к этому у них с Рурком все и шло, лето за летом, все эти годы. Дженни в первый раз в жизни почувствовала, что ее сознание куда-то уносит. О, она хотела этого, она всегда этого ждала, и это было даже лучше, чем любая из ее фантазий. Прекрасный момент, и Дженни хотела, чтобы он никогда не кончался. Наконец, когда им потребовался воздух, она сделала смелый жест. Ее руки скользнули под футболку Рурка. Он перестал дышать, словно Дженни сделала ему больно. Лунный свет, проникающий из окна, отражался от бледного шрама на щеке Рурка. И Дженни столкнулась лицом к лицу с холодной правдой: с этого момента и навсегда ни один другой поцелуй не приведет ее в такой восторг.

— Рурк…

— Прости. — Он отступил от нее. — Я не должен был… это больше не повторится.

«Но я хочу, чтобы это повторилось», — подумала Дженни. Она хотела целовать его снова и хотела все, что за этим может последовать.

— Нам надо идти, — сказал Рурк. — Они будут ждать нас.

Рурк последовал к двери, не обращая внимания, идет ли Дженни за ним. Он остановился, распахнув дверь. Дженни смотрела на него, разрываясь от вспыхнувшего и отвергнутого чувства. Рурк оглянулся, но от двери не отошел. Дженни напоследок окинула комнату взглядом, а потом вышла за дверь и спустилась по ступенькам. Она продолжила путь, а Рурк в это время запирал домик.

Он догнал ее и быстро пошел вперед, словно торопился оказаться от Дженни подальше. Фейерверк закончился, и луна висела высоко в небе, освещая призрачным светом двоих людей, которые возвращались к тропе вдоль берега озера.

— Ты злишься на меня, — сказала Дженни. Нет смысла притворяться, что ничего не было.

— Я на тебя не злюсь.

— Злишься. Я точно знаю. Ты объявил мне бойкот и хмуришься.

Рурк остановился и тяжело вздохнул:

— Я не хмурюсь и не злюсь.

— Лжец.

— Хорошо, теперь я уже злюсь.

— Я знала это. Вот видишь, я была права. И теперь ты должен сказать мне, почему злишься.

— Потому что ты назвала меня лжецом.

— Я имею в виду до этого.

— До этого я… это глупо. Я не хочу об этом разговаривать. — Рурк сунул руки в карманы и посмотрел на Дженни. На его лицо легли глубокие тени.

— Ты злишься не из-за того, что целовал меня, — сказала Дженни. — А из-за того, что тебе это понравилось.

— Представь себе, мне нравятся девушки. К тому же если ты и так все знаешь, тогда зачем спрашиваешь?

— Потому что я пытаюсь понять, Рурк.

— Это нетрудно, — пробормотал он. Дженни потупила взгляд.

— Это из-за Джоуи, да? — тихо спросила она.

— Он пытается придумать, как пригласить тебя куда-нибудь, с самого начала лета.

Дженни об этом знала. Она каким-то образом это чувствовала.

— Может, я не хочу, чтобы он куда-то меня приглашал.

— Почему? Джоуи замечательный.

— Может, мне нравится другой парень. — Дженни говорила шепотом, слова срывались с ее губ, как во время скандала.

Рурк одарил ее тяжелым взглядом. Очерченный лунным светом, он казался большим и грозным.

— Не стоит. Присмотрись получше к Джоуи.

— Отлично! Спасибо за совет! — Дженни решила прикрыть боль сарказмом.

Как ни взгляни, а ситуация была безвыходной. Она не могла быть ни с одним из них так, чтобы не ранить другого. Нет, не совсем так. Рурка ничто не могло ранить. Он носил непробиваемый панцирь, закаленный годами отцовской жестокости. Он знал, как защититься. А Джоуи этому не научился даже после двух лет в армии. Милый, чувствительный Джоуи даже не старался защищаться.

— Что вас так задержало? — крикнул Джоуи. Он стоял возле складского помещения, где вечеринка была в самом разгаре.

— Ничего, — ответила Дженни и поняла, что вот-вот расплачется. Она опустила голову, пряча лицо. Если Джоуи посмотрит на нее хорошенько, то может догадаться о страстных поцелуях. — А где Нина?

— Она увезла Соннет домой. Я сказал, что мы с Рурком подкинем тебя до дома позже.

Замечательно. Нина ее бросила, и теперь ей придется провести здесь весь оставшийся вечер.

— Давайте зайдем внутрь, — пробормотал Рурк. Он тоже избегал смотреть Джоуи в глаза.

Дженни редко бывала на вечеринках в лагере «Киога». В большинстве случаев они представляли собой толкотню с криками и визгами под громкую музыку, усиленную расстроенными микрофонами. Освещение было тусклым, но каким-то образом три девушки сразу заметили Рурка и, подобравшись к нему через толчею, окружили, как фанатки рок-звезду. Дженни наблюдала за Рурком, и казалось, что он превращается абсолютно в другого человека. Со спокойной и намеренно обворожительной улыбкой Рурк легким движением скользнул рукой вокруг талии одной из девушек и направился с ней в сторону танцпола. На девушке, которую он выбрал, была короткая юбка и маечка, настолько обтягивающая, что виднелись все детали бюстгальтера.

Должно быть, вся боль и замешательство отразились на лице Дженни, потому что Джоуи коснулся ее руки и сказал:

— Пойдем на улицу.

На пути к выходу Дженни бросила взгляд через плечо, и как раз в этот момент Рурк посмотрел на нее, словно желал убедиться, что она видела, как он любезничал с девушкой. А зачем он это делал? Хотел уверить ее, что недостоин ее симпатии? Если так, то это сработало. Должно быть, Рурк теперь будет счастлив.

— Не беспокойся за Рурка, — решил поддержать ее Джоуи. — Иногда он ведет себя как придурок без всякой причины.

О, у него есть причина, подумала Дженни.

— Ему постоянно нужны девушки. Таким уж он вырос.

Дженни не сдержала улыбки. Джоуи всегда видел в людях только хорошее. Все было бы настолько проще, если бы она и Джоуи… Можно ли уговорить себя влюбиться в человека лишь на основании того, что он хороший?

Дженни старалась изо всех сил. Когда Джоуи позвонил и позвал ее в кино, она сразу же согласилась. Дженни пригласила его в свой дом, и ее сердце смягчилось, когда она увидела, как легко они поладили с бабушкой. После нескольких сердечных приступов бабушка была совсем плоха, но Джоуи не обращал на это внимания. Он не кричал бабушке, словно она была глухой (она и не была глухой), и не разговаривал с ней как со слабоумной (слабоумием бабушка тоже не страдала). Наоборот, Джоуи относился к ней с благородством и уважением, и всегда рядом с Джоуи бабушка светилась от счастья. Дженни нравилось его отношение к бабушке. Он относился к ней как к родной.

Однажды на выходные приехал Бруно Сантини. Проведя с ним время, Дженни поняла, почему Джоуи такой: он рос, окруженный любовью и пониманием. Бруно не скрывал своих чувств к сыну и гордился им. Он не стал медлить и тут же открыл свое сердце Дженни и ее бабушке.

— Вы самая красивая девушка из всех, кого мне когда-либо представлял Джоуи, — сказал Бруно.

— Пап, вообще-то Дженни — единственная девушка, которую я тебе представлял, — заметил Джоуи.

В августе, когда жара стала настолько невыносимой, что даже сверчки затихли, Джоуи повесил на крыльце двухместные качели, и они с Дженни мирно раскачивались на них в поздний час, надеясь уловить хотя бы легкий ветерок. Дженни стало казаться, что она никогда не уедет из этого дома. После смерти дедушки она все еще цеплялась за эту мечту, но потом с бабушкой случился удар. И она осталась. Она была нужна бабушке. Они приятно проводили время, живя вместе, и старались извлечь из этого все самое лучшее. Бабушка больше не могла подниматься по лестнице, и они перенесли ее спальню в кабинет на первом этаже, а весь второй этаж остался в распоряжении Дженни. Иногда она представляла, что это верхний этаж какого-то дома в Сохо, но потом слышался стрекот сверчков или вой койота, и Дженни вспоминала: она в Авалоне.

— Здесь так здорово, — сказал Джоуи, обнимая ее рукой за талию.

Дженни улыбнулась иронии происходящего.

— Читаешь мои мысли.

— Я буду так по тебе скучать, — тихо признался Джоуи.

— Ты боишься? — спросила Дженни.

— Наверное, нервничаю. Но боюсь ли? — Он улыбнулся. — Я знаю, что этот срок в армии будет сложнее, ведь теперь я рейнджер, но это меня не пугает. — Его улыбка угасла. — Но… я покидаю тебя. Вот что меня действительно пугает.

— Почему это тебя пугает?

— Потому что сейчас все так хорошо. Я не хочу перемен.

Дженни помолчала, вдохнула горячий тяжелый воздух.

— Все меняется. Мы оба это знаем.

— Но если бы мы были вместе, мы бы менялись и росли вместе. — Джоуи рассмеялся над своими словами. — Я знаю, что несу чушь. Возможно, ты уедешь в город и превратишься в совершенно другого человека.

Дженни тоже рассмеялась, несмотря на то что эти слова встревожили ее.

— Я никуда не еду. Я нужна бабушке здесь. Ты должен понимать, Джоуи, я никогда ее не оставлю.

Джоуи наклонился и коснулся губами ее лба.

— Ей повезло с тобой. И мне тоже.

В тот момент Дженни почувствовала, что ей тоже повезло. В тот вечер по небу проплывала почти полная луна. Ее серебристый свет проливался на Джоуи и освещал его лицо, которое стало для Дженни дорогим и любимым. Какой подарок — встретить подобного человека! Человека, который любит ее, ни о чем не спрашивая, и чей главный страх — это разлука с ней.

Весь конец августа Рурк наблюдал за тем, как Джоуи и Дженни становятся все ближе. Он пытался радоваться за них, но, так как у него не получалось, решил делать вид, что ему вообще безразлично. Рурк встречался с девушками из лагеря, много пил, мало спал и избегал своего лучшего друга. Лето подходило к концу. Рурк начал считать дни до того момента, когда он, Джоуи и Дженни разойдутся разными дорогами.

За неделю до Дня труда состоялся традиционный День поля. Воспитатели и работники лагеря, подначиваемые детьми, участвовали в соревнованиях. Рурк принимал участие в состязании по теннису и с легкостью победил в отборочных этапах. В финальном раунде его противником был Джоуи. Замечательно, подумал Рурк. Просто замечательно. Он будет соревноваться со своим лучшим другом. Что еще хуже, на это пришла посмотреть Дженни. Она сидела с Ниной на трибунах. Дженни пила лимонад, и даже отсюда Рурк слышал ее смех.

С первой подачи Рурк понял, чем станет этот матч. Наказанием. Каждая подача была сделана с тем, чтобы наказать Джоуи, который имел глупость стать его лучшим другом. Джоуи тоже хорошо играл в теннис, ведь они с Рурком росли вместе, и Джоуи проходил обучение вместе с Рурком, чтобы составлять ему пару в тренировках. Но Джоуи встречался с девушкой, а у Рурка не было ничего, кроме его темперамента и умения великолепно играть в теннис, которым он сейчас безжалостно пользовался. Поединок был изнурительным. Рурк гонял Джоуи по всему корту, пока не увидел, как с того ручьями течет пот, насквозь пропитывая одежду. Рурк победил Джоуи всухую в двух сетах подряд, заманил его к сетке и подал свечу. В конце они пожали друг другу руки через сетку, но Рурк на Джоуи даже не смотрел.

Рурк забрал приз — кубок на серебристой тарелке, — но в его руках был всего лишь трофей, а Джоуи ушел со своей девушкой. К удивлению Рурка, поздравить его подошел Филипп Беллами. Он был старшим сыном владельцев лагеря и другом родителей Рурка, что тут же его насторожило.

— Я как-то тоже выиграл здесь кубок, — сказал мистер Беллами. — В 1977 году.

— Это… мм… большая честь, сэр, — пробормотал Рурк.

Мистер Беллами посмотрел на Джоуи, который стоял с Дженни в тени. Дженни сняла шляпу. У Джоуи на шее висело полотенце, он что-то горячо ей говорил.

— Кто это? — спросил мистер Беллами. — Та девушка с вашим противником.

Рурк пожал плечами, словно ему было все равно.

— Просто девушка. Кажется, ее зовут Дженни. А почему вы спрашиваете?

— Просто она мне кое-кого напоминает. Девушку, которую я знал. — Филипп перевел взгляд на Рурка. — Девушку, на которую я смотрел так же, как ты смотришь на нее.

— Я не…

— Конечно нет, — перебил мистер Беллами. — Когда-то я совершил ошибку и отпустил девушку, так и не попытавшись бороться за нее. Сейчас я жалею, что не поступил тогда иначе.

И хотя Рурк не хотел в этом признаваться даже самому себе, слова мистера Беллами не раз вспоминались ему. «Скажи ей, — требовал голос в его голове, — просто скажи ей правду, ведь правда еще никому не приносила вреда. Скажи ей, пока ты не упустил свой шанс».

В конце лета Джоуи уехал в школу подготовки рейнджеров в Форт-Беннинг, штат Джорджия. Он даже не остался на церемонию закрытия сезона в лагере «Киога». Дженни знала, что сможет увидеть его минимум через два месяца. Джоуи позвонил Дженни из таксофона лагеря и сказал, что хочет ее кое о чем попросить и кое-что сказать. Дженни подозревала, что именно, и не совсем понимала, что она по этому поводу чувствует. Когда Джоуи пришел попрощаться, Дженни по необъяснимой причине разнервничалась.

— Я поеду с тобой на вокзал, — сказала она, встретив Джоуи у черного входа пекарни.

Джоуи закинул на плечо рюкзак и свободной рукой обнял Дженни. За лето густые волнистые черные волосы Джоуи отросли, но он все равно выглядел как солдат: подтянутый, статный, мускулистый.

— Я все еще не могу представить тебя рейнджером с винтовкой, — призналась Дженни.

— Мой отец говорит то же самое.

— Наверное, ты… слишком мирный. Слишком хороший.

— И наверное, поэтому в прошлый раз меня посадили перебирать бумажки в Вашингтоне. На этот раз я готов к большему, — ответил Джоуи, — к каким-то действиям. — Не могу поверить, что тебя будут учить убивать людей.

— Меня многому будут учить. И в том числе выживанию и служению своей стране.

Дженни тут же пожалела о своих словах. Джоуи пошел в армию, чтобы заработать деньги на образование, на свое будущее. У нее нет права судить его.

— Я знаю. Извини. Ты добьешься успеха, им повезло с тобой.

— Приятно знать, что кто-то так считает. Постараюсь вспомнить о твоих словах, когда буду молить о пощаде во время упражнений.

Джоуи остановился возле скамейки у входа в вокзал.

— Можно тебя на минутку?

Газоны и деревья были красиво подстрижены, чтобы поприветствовать гостей Авалона. Кроны высоких вязов и кленов образовывали арку над центральной дорогой к вокзалу, которую с обеих сторон окружали цветочные клумбы. К августу георгины и дельфиниумы выглядели потрепанными и вялыми. Легкий ветерок гонял несколько сухих листьев, словно напоминал о том, что скоро придет осень. В небе кружила небольшая стая ворон. С громким карканьем птицы приземлились на ветки деревьев.

— Мне нужно тебя кое о чем спросить. — Джоуи снял рюкзак.

Дженни остановилась и огляделась, сама не зная, чего ищет. Все, что она увидела, — это город, в котором прожила всю свою жизнь, витрины магазинов и группы туристов, которые кружили по главной площади. Потом она повернулась к Джоуи. Он напряженно смотрел на нее, и было в его взгляде кое-что еще, чего Дженни никак не могла избежать, даже если бы захотела: любовь. Джоуи любил ее. Дженни видела, как загорались его глаза, когда он на нее смотрел, чувствовала нежность его улыбки, особенной улыбки, которую он дарил только ей.

— Я хочу жениться на тебе, Дженни, — сказал Джоуи без всякого вступления.

Жениться? У Дженни пересохло во рту, перехватило горло, и она не могла произнести ни слова. Возможно, Джоуи и не ждал от нее никакой реакции. Внутри Дженни смешалось столько чувств: восторг от того, что есть человек, готовый прожить с ней всю свою жизнь, а еще был страх. Джоуи доверил ей свое сердце.

Кажется, Джоуи не беспокоило ее молчание. Он сунул руку в карман джинсов и вынул маленькую коробочку.

— Я знаю, прямо сейчас мы не можем ничего сделать, но у меня есть для тебя это. — С восхитительно робкой улыбкой Джоуи открыл коробочку, и взгляду Дженни предстало тонкое золотое кольцо с крошечным бриллиантом.

— Это лучшее, что я мог позволить себе купить. Надеюсь, тебе нравится.

— Нравится, Джоуи. Я…

Он наклонился и поцеловал ее, и Дженни ощутила себя в безопасности в его объятиях, как будто ничто и никогда не могло причинить ей боль. Дженни услышала, как с северной стороны подошел поезд. Он прошипел и остановился. Потом раздался звук свистка. Испуганные вороны метнулись в небо, оглушительно хлопая крыльями.

— Мы молоды, — прошептал Джоуи. — Но я знаю, что хочу, и уверен, у нас все получится. Через два года моя служба закончится. Мы будем жить здесь, в Авалоне, и я смогу учиться в государственном колледже. Тебе не придется оставлять бабушку.

После этих слов Дженни улыбнулась.

— Бабушка любит тебя. Когда она это услышит, то потребует, чтобы тебя причислили к лику святых.

— Я не святой. Даже если бы твоя бабушка была злой Ведьмой Запада, я все равно любил бы ее потому, что она твоя бабушка. — С этими словами Джоуи надел кольцо на палец Дженни. — Посмотри на него. Оно подошло идеально.

Дженни посмотрела на свою руку, на сияющий бриллиант.

— Да, — согласилась она, — Великолепно. Но два года — это такой долгий срок…

— Я люблю тебя намного дольше, — ответил Джоуи. — Два года — это ничто. Это решение не возникло из ниоткуда. Я много думал о том, чтобы остаться с тобой навсегда.

— А я нет, — призналась Дженни.

— Я знаю. — Джоуи прижал ее к себе крепче. Его грудь поднималась и опускалась по мере того, как он тяжело дышал. — Я прошу тебя прыгнуть в эту пустоту. Я прошу поверить, что я люблю тебя, что все у нас получится.

«Объявляется посадка, — известил голос из уличных динамиков вокзала, — на экспресс, следующий в южном направлении».

Дженни закрыла глаза и представила себя на краю темной бездны, раздумывая, прыгнуть или не прыгнуть в эту пустоту. Невольно она подумала о Рурке. Конечно же она думала о Рурке, ведь сейчас только он мог прояснить ситуацию. Если бы он хоть что-нибудь сказал, показал хоть какие-то чувства к ней, это изменило бы все. Но с той ночи фейерверков он к ней не приближался. Иногда Дженни казалось, что Рурк специально хочет дать ей понять, со сколькими девушками он встречается. И это было знаком для Дженни. Рурк ясно и четко показывал Дженни ее место.

Джоуи держал лицо Дженни в ладонях и заметил слезы в ее глазах.

— Все будет хорошо, — сказал он, понимая причину слез по-своему. — Я вернусь прежде, чем ты успеешь соскучиться. Мы будем жить здесь, будем заботиться о твоей бабушке столько, сколько потребуется, я клянусь.

Дженни не знала, что ответить. У Джоуи был такой мягкий взгляд, такая добрая натура. И что важнее всего, он никогда, ни за что в жизни не разобьет ее сердце. Джоуи подходил ей идеально: верный, влюбленный и преданный.

«Экспресс, следующий в южном направлении, — объявил механический голос, — скоро отправится».

— Мне пора идти, — произнес Джоуи. Он взял левую руку Дженни, запечатлел поцелуй на ладони и сжал ее в кулак. — Я буду звонить тебе при каждой возможности. Буду писать каждый день.

— Удачи, — пожелала Дженни, сдерживая слезы. — Береги себя.

— Хорошо.

— Обещай мне. Заклинаю, Джоуи, пусть с тобой все будет в порядке, несмотря ни на что.

— Конечно.

Прозвучал гудок. Джоуи поцеловал ее, потом схватил рюкзак и побежал по дорожке и через зал ожидания. Дженни увидела его по ту сторону железного ограждения на платформе. Он поднялся в вагон и обернулся, чтобы помахать ей рукой на прощание. Поезд тронулся, и Джоуи накрыл прозрачный саван пыльного облака, поднимающегося с путей.

Дженни стояла перед зданием вокзала и смотрела на пустое место, где только что стоял поезд. Горячий воздух пах пеплом, а звуки были до странности тихими: движение транспорта, голоса людей, проходящих мимо. В какой-то момент Дженни присела на скамейку и прикоснулась к твердому ободку кольца Джоуи. «Что я наделала? — спрашивала она себя снова и снова. — Что я наделала?»

Дженни совершенно потеряла счет времени. Возможно, прошло несколько минут, а может, и несколько часов. Ее окутали послеполуденные тени. Пробили башенные часы городской ратуши. Наконец, Дженни поднялась со скамейки и вытерла ладони о юбку. Пора возвращаться домой. Бабушка будет беспокоиться.

Но похоже, бабушка вовсе не беспокоилась. Она ждала возвращения Дженни. Ее белые волосы только что причесала сиделка, которая приходила каждый день. Бабушка смотрела телевизор, но, когда Дженни вошла, повернулась к ней.

Все еще потрясенная, Дженни села напротив бабушки и протянула ей руку с кольцом:

— Джоуи подарил мне вот это. Он хочет на мне жениться.

— Да, — кивнула бабушка. — Я знаю. Он спрашивал меня об этом. — Из-за перенесенного инсульта улыбка бабушки была кривой, но ее глаза светились счастьем. — Это так прекрасно. Я всегда хотела, чтобы ты нашла себе того, кто, глядя на тебя, увидит то, что вижу я. Джоуи сделает тебя счастливой.

— Мне страшно, — призналась Дженни. — Я не уверена, что люблю его настолько, чтобы выходить замуж. — У нее были мечты. Стремления. Она не знала, будет ли замужество способствовать их осуществлению. — Я не сказала «да».

— Ты приняла кольцо.

— О, бабушка.

— Джоуи хороший человек. Он такой же, как мы, а не богатенький мальчик, который будет играть с твоим сердцем.

— Я хочу быть уверенной, что сама не играю с Джоуи, — ответила Дженни.

Она чувствовала тяжесть ответственности за счастье другого человека, который готов разделить с ней жизнь. Дженни не знала, сможет ли она ответить ему тем же. А ведь Джоуи думал, что она сможет. Он верил ей.

Когда Рурк подъехал к дому Дженни, он увидел ее на крыльце. Она делала записи в тетради на кольцах, так глубоко погрузившись в это занятие, что даже не заметила, как он бросил машину на обочине и выскочил на улицу, оставив дверцу открытой.

Дженни подняла на него глаза и на долю секунды заметила в его взгляде нескрываемое удовольствие. Она закрыла тетрадь и поднялась.

— Рурк, что-то не так? — спросила она.

Он стоял на нижних ступеньках крыльца, глядя на нее, и напряжение в его груди, наконец, спало. Вопрос Дженни прозвучал для Рурка иронией, потому что не так все было на протяжении прошедшего лета, и теперь он понял, как привести все в порядок. И это было очень просто. Рурк был влюблен в эту красивую кареглазую девушку, которую знал с детства. Конечно, то, что она встречалась с Джоуи, все усложняет, но теперь с этим будет покончено. Джоуи уехал утренним поездом.

Рурк прошел через ад, пытаясь убедить себя, что его чувства к Дженни — это не любовь. Хватит. Он подошел к Дженни и взял ее за руку.

— Я пришел поговорить, — сказал Рурк. Его голос был тихим и хрипловатым. Рурк прочистил горло. — Это важно для меня. — Господи, он надеялся, что и для нее тоже. — Я хотел сказать, что…

Его слова заглушил гудок поезда. В конце улицы сверкнул красный свет, и шлагбаумы стали закрываться. Машина, направляющаяся в город, ускорилась, намереваясь успеть проскочить переезд. Рурк замер, когда опускающийся шлагбаум чуть не ударил по верху машины. Идиот, подумал Рурк. Из-за своей спешки он мог бы погибнуть.

Через секунду Рурк снова смотрел на Дженни:

— Извини. Я хотел сказать тебе, что…

— Я тоже хотела тебе кое-что сказать, — перебила его Дженни, мягко освобождая руку.

И только теперь Рурк вдруг понял, что ее пальцы холодны как лед. И это в такой жаркий летний день! Дженни сглотнула, моргнув, словно это далось ей с трудом и причинило боль. В ее глазах блестели слезы.

— Джоуи недавно уехал.

Рурк кивнул. Он попрощался с ним вчера вечером. Этим летом их отношения стали напряженными, но тем не менее они всю жизнь были лучшими друзьями. Рурк верил, это что-то да значит. Он всей душой надеялся, что Джоуи простит его за любовь к Дженни.

— Возможно, он уже тебе рассказал… — продолжала Дженни.

— Рассказал мне что?

— Джоуи и я… он сделал мне предложение.

Отлично, подумал Рурк. Просто замечательно. Это какая-то шутка Небес.

Дженни крутила на пальце тонкий ободок колечка.

— В любом случае я подумала… — Ее голос стал неуверенным и затих.

Она действительно не шутила. Рурк попытался сосредоточить внимание на словах Дженни. Она выйдет замуж за Джоуи. Она станет женой его лучшего друга. Рурк заставил себя обратиться в камень, потому что не хотел чувствовать ничего: ни боли, ни разочарования, ни злости.

— Это хорошо, — спокойно произнес он. — Мои поздравления.

Дженни кивнула, в ее глазах все еще стояли слезы.

— Спасибо. Так ты сказал, что хотел о чем-то поговорить?

И Рурк тихо рассмеялся, думая: слава богу! Слава богу, он не сказал того, что собирался. Иначе все стало бы даже хуже, чем есть.

Пища для размышлений от Дженни Маески

Горько-сладкие мечты

Эйлин несколько лет работала в пекарне. Она любит шоколад, как никакой другой наш клиент. Шоколад обладает волшебными свойствами, если приготовлен правильно. Он хорош в те дни, когда кажется, что весь мир настроен против вас, или в годовщину какого-то печального события, если оно вас сильно огорчает. Добавьте немного ликера, и он раскроет лучшие оттенки вашего шоколада. «Франжелико» — хороший выбор, Приготовленный в Италии из жареного фундука, упакованный в красивую коробочку, он напоминает сироп для кексов, но не перебивает вкус остальных ингредиентов.

Содержание какао имеет большое значение. Не верьте тем, кто говорит обратное. Самый вкусный шоколад имеет содержание какао 70 % и больше. Не берите продукты с ванилином, химическим заменителем настоящей ванили. И последний, самый важный совет: выбирайте шоколад, который содержит масло какао. Интересный факт: он тает при 40 °C, температуре, близкой к температуре человеческого тела. Думаю, это неспроста.

Пирог из горького шоколада по рецепту Эйлин

Сахар для присыпания формы

2 брусочка несоленого сливочного масла

6 унций, или 150 г, раскрошенного полусладкого шоколада

3 унции раскрошенного темного шоколада без сахара

1¼ чашки сахара

4 крупных яйца

1 столовая ложка муки

слегка подслащенные взбитые сливки

1 столовая ложка ликера «Франжелико»

жареный измельченный фундук

Разогрейте духовку до 160 °C. Смажьте сливочным маслом форму диаметром 23 см. Посыпьте ее дно и края сахаром. Положите в форму фольгу так, чтобы ее края выходили за бортики на 5 см.

В стеклянную чашку поместите сливочное масло, шоколад и растопите их в микроволновке. Смешайте до однородной массы.

Добавьте взбитые с сахаром яйца и перемешайте. Помешивая, добавьте муку. Перемешайте. Вылейте смесь в приготовленную форму. Поставьте пирог на большой противень. Налейте в противень воду так, чтобы форма с пирогом была погружена в нее на 1 см. Выпекайте пирог приблизительно в течение часа. Его поверхность должна покрыться корочкой, а если воткнуть в его центр зубочистку, то она должна выходить с налипшими мокры ми крошками.

Выньте форму с пирогом из воды и дайте ему полностью остыть. Положите пирог на тарелку. Добавьте к взбитым сливкам ликер «Франжелико». Украсьте пирог взбитыми сливками и посыпьте фундуком.

Глава 18

— Ты совершаешь большую ошибку, — сказал Рурк. — Вместо того чтобы остаться и решить проблему, убегаешь.

Дженни запретила себе смотреть на Рурка. Она ходила по спальне, пакуя свою единственную сумку.

— Какую проблему? — спросила Дженни, смущенная взглядом Рурка. — Насчет нас?

Он не ответил. Дженни этого и не ждала. И развивать тему дальше не хотела. Одно дело — предаваться мечтам о Рурке. В этом нет ничего плохого. Но когда Дженни начала представлять, что это и есть ее жизнь, она поняла: пора съезжать. Конечно, у нее было совсем мало вещей, и это ее странным образом радовало.

— Я и так пробыла здесь достаточно долго.

— Достаточно долго для чего? — Рурк оперся спиной о стену, скрестил руки на груди.

Дженни задумалась, соскучился ли Рурк по своей кровати, но спрашивать не стала.

— Для меня, чтобы я справилась с первоначальным потрясением, чтобы успела закончить дела. — Дженни взяла блузку и не глядя бросила ее в чемодан. — Приятно сознавать, что я никогда не была привязана к своей одежде. Я совсем по ней не скучаю. — Она встряхнула штаны от своей новой фланелевой пижамы и сложила их.

— А по чему ты скучаешь?

— Ты знаешь. По своим дневникам, по записям на жестком диске моего компьютера, по фотографиям, которые были лишь в одном экземпляре, по сувенирам и подаркам. Разным вещам, которые принадлежали моему дедушке. Это не ошибка, Рурк. Я должна двигаться дальше.

Он взял ее сумку.

— В таком случае не дай мне тебя остановить.

А он может, с замиранием сердца осознала Дженни. Рурк может произнести такие слова, которые заставят ее остаться или хотя бы выслушать его. Если бы сейчас Рурк сказал: «Ты нужна мне» или «Между нами что-то есть», возможно, она бы уже разбирала свою сумку. Дженни повергло в шок осознание того, что Рурк может уговорить ее остаться, сказав всего лишь два слова: «Не уходи».

Он не говорил ничего подобного. И не собирался. Они не могли разговаривать о Джоуи. Из-за случившегося Рурк завяз в чувстве вины, и Дженни знала: они оба считают, что ситуация так никогда и не разрешится. И это только к лучшему. Если бы Рурк попросил ее остаться, она могла бы ответить «да», и тогда их отношения закончились бы драмой, которая уничтожила бы недавно восстановленную дружбу.

Они вместе вышли на холодный воздух морозного утра. Дженни попрощалась с собаками, в последний раз погладила, потрепала их за ушами и неожиданно почувствовала тяжесть на сердце. Рурк уже грел машину. Дорога к вокзалу была короткой. Дженни смотрела в окно на старые здания, укрытые снежными шапками, и величавые обнаженные деревья, на крытый мост через реку, на причудливые церквушки и магазины. Все было таким знакомым. Дженни мысленно сфотографировала эти места, заменяя ими снимки, сгоревшие при пожаре.

Рурк припарковался у вокзала. Они выбрались из машины, Рурк выдвинул ручку дорожной сумки Дженни и покатил ее к входу в здание вокзала. Они стояли лицом друг к другу, вокруг них кружили снежинки.

— Ну. Я уезжаю, — произнесла Дженни.

— Удачи в большом городе, — ответил Рурк.

— Спасибо, Рурк. Спасибо за все.

— Могу я кое-что сказать? — спросил он.

— Конечно. Все что угодно.

— Я буду ужасно по тебе скучать.

Дженни рассмеялась, чтобы скрыть истинные чувства.

— Зато ты снова будешь спать в своей кровати.

— А я так привык к дивану.

— Ну, теперь ты сможешь вернуться к своей любовной жизни.

— У меня нет любовной жизни.

— А все эти прекрасные дамы, с которыми ты встречаешься?

Рурк рассмеялся:

— Это не любовь.

— Тогда зачем ты с ними встречаешься?

Рурк засмеялся еще громче:

— Я не стану отвечать на этот вопрос.

— Ты должен. Однажды ты пообещал, что будешь рассказывать мне все. — И это было ложью, ведь Рурк так много скрывал о себе. — Что у вас с этими супермоделями, шеф?

— Ничего. Они приходят, они уходят, конец истории. Они никогда не станут для меня кем-то, кроме подружек на выходной вечер.

— Откуда ты знаешь? Ты когда-нибудь давал хоть одной девушке шанс?

— Откуда я знаю? — эхом откликнулся Рурк.

Он подошел к ней ближе. Очень нежно рукой, затянутой в кожаную перчатку, взял ее за подбородок и поднял ее лицо.

— Думаю, мы оба это знаем, — сказал он и запечатлел на губах Дженни сдержанный, но головокружительный поцелуй. — Желаю удачно добраться до Нью-Йорка, — добавил Рурк и зашагал прочь.

Глава 19

Дженни взяла книгу в дорогу. Еще она взяла с собой ноутбук, в котором было столько всего, что хватило бы на несколько лет.

Несмотря на это, Дженни всю дорогу смотрела в окно. Неожиданные слова Рурка, воспоминания о том, как он целовал ее, преследовали Дженни всю дорогу до Центрального вокзала. Что ей теперь делать? Забыть о том, что сказал Рурк? Чем больше Дженни об этом думала, тем больше злилась. Когда она собралась уехать из города, он, наконец, решил раскрыть свои карты. Какой подходящий момент нашел! Ведь теперь ее не было рядом, чтобы заставить его сделать выбор.

Но опять же, она сама решила уехать. Точнее, убежать. Убежать от прошлого, в котором они не могли разобраться, от уверенности Рурка в том, что он предал Джоуи… они оба его предали.

Снежный ландшафт, проплывающий за окном, напоминал старинную гравюру. Постепенно пейзаж изменился. Снега стало меньше, а машин больше. Небо потяжелело, и мир вокруг потускнел. Длинные аллеи и пригородные дома уступили место городским высоткам.

Дженни смотрела на меняющийся пейзаж, и в ее груди пульсировала знакомая, непрошеная тревога.

Нет, подумала Дженни. Не может этого быть.

Всего за несколько минут ее ладони покрылись потом. Сердце в груди бешено стучало. Дженни закрыла глаза и выполнила упражнения, которые ей показывал доктор Барретт. Она вдохнула через нос и выдохнула через рот. Потом мысленно нарисовала уютное место, наполненное золотым светом, где никто и ничто не могло причинить ей вред. Она представила себе мир, в котором царили лишь доброта и любовь.

Не помогло. Дженни и не верила, что поможет. Она чувствовала себя пойманной в сеть, ужасно и глупо. Дженни была практичной реалисткой. Она не могла паниковать безо всякой причины.

Трясясь от страха, она шаткой походкой добралась до туалета. Там обтерла руки и лицо смоченным в воде бумажным полотенцем. Потом проглотила полтаблетки успокоительного и вернулась на свое место.

Таблетка начала действовать. Она словно окутывала колючие края паники мягкой тканью и приносила с собой сонливую вялость. Дженни знала, что это лишь временная передышка, вызванная искусственным путем, но сейчас была согласна на все что угодно.

Дженни откинулась на сиденье и безразлично уставилась в окно. Она пыталась сконцентрировать внимание на людях, которые куда-то спешили, и представить их жизнь. Были ли у них семьи? Смеялись ли они все вместе? Причиняли ли друг другу боль? Справлялись ли с горем?

Но как бы Дженни ни старалась отвлечься, в ее сознании продолжала крутиться лишь одна мысль. Она думала, что приступы паники закончились, потому что с вечера в доме Грега их больше не случалось. Как глупо было думать, что дни, когда ей приходилось оценивать свое состояние по шкале, остались в прошлом.

Тревога вернулась и была еще сильнее, чем прежде. Дженни пришлось пересмотреть свои мысли по этому поводу.

Возможно, приступы прекратились не потому, что она привыкла к своей новой жизни. Возможно, они прекратились потому, что она была с Рурком.

Но ведь это бред, она не была с ним. Даже когда он поцеловал ее на вокзале на прощание — о боже, он целовал ее, и она таяла — она не была с ним!

Потому что иначе с ней случилось бы что-нибудь похуже, чем приступ паники. Она бы вообще сошла с ума.

Дженни достала мобильный телефон. Набрала номер Рурка. Ее палец остановился над кнопкой вызова. Она могла позвонить ему. Ей необходимо спросить его о том поцелуе. Но что спрашивать?

Хватит, приказала себе Дженни, захлопывая телефон. Ее ждет Филипп, человек, который отчаянно хочет быть ей отцом. Войти в ее жизнь. Вот на что нужно обратить внимание.

Дженни не могла позволить себе упустить возможность начать новую жизнь из-за какой-то неправильной привязанности к Рурку Макнайту. Это был ее шанс проявить себя. Дженни хотела крепко встать на ноги, понять, кто она вдали от Авалона, от пекарни и людей, которые знали ее как послушную внучку, ответственную владелицу пекарни, девочку, пережившую трагичное прошлое. Возможно, Рурк был прав, и она действительно убегала. Но разве это преступление?

Глава 20

Грег Беллами был слегка шокирован согласием Дэзи поехать кататься с ним на лыжах. Она и ее брат любили спускаться на лыжах с горы и подтрунивали над отцом за увлечение катанием по пересеченной местности.

— Слишком утомительно, — усмехались они. — Слишком много работы.

Поэтому когда он позвал с собой Дэзи и та согласилась встать в шесть утра, Грег решил, что ему послышалось. А потом почувствовал прилив радости. Да. Он надеялся, что переезд в Авалон сблизит его с детьми. Возможно, это первый шаг. Макс ночевал у друга и не вернется раньше полудня. Они с Дэзи прекрасно проведут время.

Рассвет только-только занимался, тонкой нитью алея на горизонте, когда Грег и Дэзи, одевшись для катания, уложили снаряжение в кузов грузовика.

— Я хочу есть, — пожаловалась Дэзи, как только они выехали на дорогу.

— Ты говорила, что не хочешь завтракать, — проворчал Грег, съевший большую миску овсяной каши.

— А сейчас хочу.

Грег напомнил себе, что нужно быть терпеливым.

— Как насчет того, чтобы остановиться у пекарни и что-нибудь перехватить?

Дэзи просияла улыбкой:

— Прекрасно!

В пекарне было шумно даже в столь ранний час. Грег заметил группу лыжников и нескольких ранних пташек с газетой. И… Грег с удивлением посмотрел на женщину, которая стояла в очереди перед ним.

— Нина, — произнес он и напомнил свое имя: — Грег Беллами.

Она тепло ему улыбнулась:

— Я помню. Как вы?

Грег пытался не пялиться на нее, но черт! Эта Нина отличалась от той, которую он встретил, когда только переехал в город, сейчас она не была тем строгим властным мэром. Эта Нина носила мягкие синие джинсы, ботинки, вязаную шапку и выглядела не старше своей дочери, Соннет.

— Вы рано встали, — заметила Нина.

— Собрались с дочерью покататься на лыжах, — объяснил Грег. — По Авалонской равнине.

— Звучит заманчиво. Кстати, как там Дэзи?

Грег попытался понять суть этого вопроса. Но не смог. Возможно, Нина просто хотела быть вежливой.

— Все отлично. Не терпится покататься с ней на лыжах. Вы катаетесь?

— Конечно. И на равнине и с горы. Правда, и то и другое у меня выходит не очень хорошо.

Приятно слышать.

Нина заказала эспрессо у парня… по имени Зак, вспомнил Грег как раз вовремя, чтобы назвать его по имени и сделать свой собственный заказ: два горячих шоколада и два колача со сладким сыром с собой.

Это плохо, подумал Грег, будучи не в силах отвести глаз от Нины. Развод произошел лишь несколько месяцев назад, а он уже думает о другой женщине.

Грег заплатил и, повернувшись к двери, чуть не облил Нину горячим шоколадом.

— Извините! — воскликнул он, удерживая картонный лоток с шоколадом. — Я не видел, что вы тут стоите.

— Вообще-то я ждала вас.

Ох-ох.

Нина улыбнулась, словно услышала это «ох-ох», и протянула Грегу визитку.

— Не волнуйтесь. Я просто подумала… если вы захотите выпить кофе… или…

Да! Да! Да!

У Грега пересохло во рту.

— Мне очень приятно, Нина. Правда. Но… мм… все же вряд ли.

Грег замолчал и глубоко вздохнул, пытаясь понять, как бы ей объяснить.

Но Нина заговорила первой.

— Хорошо, — сказала она, улыбнувшись. — Я просто спросила.

— Но я…

— До свидания, Грег. — Нина прошла к столу, где сидели местные.

— Я идиот, — пробормотал Грег себе под нос. Он положил визитку в бумажник и направился к выходу.

— Ты говорил с Ниной Романо? — спросила Дэзи.

— Ах да. — Грег поставил шоколад в держатели для стаканов и передал Дэзи пакет с булками.

— И что она хотела?

— Кто? Нина?

— Да, Нина! Боже, пап!

— Она просто хотела поздороваться, — ответил Грег.

— Какой же ты лжец.

— Я не… — Да, он лгал. И у него это плохо получалось. — Она приглашала меня на свидание. Ну вот. Довольна, что спросила?

— Ох, — выдохнула Дэзи. — Фу!

Грег выехал на дорогу к реке.

— Читаешь мои мысли.

Еще одна ложь, но Грег не хотел признаваться своей дочери в том, что питает симпатию к мэру города.

— Кстати, я ответил: «Нет, вряд ли».

Дэзи откусила от булки.

— Нина разозлилась?

— И она отнеслась к этому с пониманием.

— Нина вообще отлично все понимает. Наверное, поэтому она и стала мэром.

— То есть ты считаешь ее такой хорошей, но встречаться с ней я не должен.

— Честно, пап, это тебе решать. Но я думаю, что это как-то дико. Абсолютно и совершенно дико.

— О чем мы говорим? Конец истории. — Конечно же это было не так. Скорее походило на начало.

Стоянка у авалонского гольф-клуба и гостиницы была почти пуста, хотя на снегу и виднелись свежие следы шин. Между гольф-клубом и городской администрацией существовала договоренность о том, что зимой клуб предоставляет услуги лыжникам. Грег припарковал машину и пошел доставать из кузова снаряжение: лыжи и палки, рюкзаки, нагруженные бутылками с водой, сумку с едой и фотоаппаратом Дэзи. Грег посмотрел в снежную даль, на покатые склоны поля для гольфа, и его накрыла волна ностальгии. Это чувство было резким и приятным, как морозный зимний воздух. В этом месте время остановилось, а прошедшие годы не оставили и следа. Все здесь выглядело точно так же, как в то время, когда Грег был маленьким мальчиком: кирпичное здание клуба в колониальном стиле, красивая форма ландшафта, дорожки с деревьями по бокам, окаймленные камышом пруды, резкие склоны и неестественно гладкие лужайки. Сейчас каждая из них напоминала белоснежный диск, увенчанный лункой.

Ребенком Грегу нравилось как играть в гольф, так и любоваться пейзажем. И не важно, вел ли он клюшкой мячик или же стоял под сенью леса, где царила такая тишина, что было слышно, как на траву опускается падающий лист.

Всего на несколько секунд стало возможно снова стать ребенком, дивиться этому миру и чувствовать себя свободным. Всего на несколько секунд Грег перестал быть растерянным тридцативосьмилетним мужчиной, который пытается начать все сначала в семье, на работе, в новом городе и вообще в жизни.

— Давай сюда, — сказал Грег Дэзи, и они заскользили по проложенной дороге, оставляя полосы лыжни на расчищенном снегоуборочной машиной снегу.

Здесь в морозной тишине наедине с Дэзи Грег чувствовал себя хорошо. В этой тишине было слышно лишь ритмичное поскрипывание снега под лыжами и их с дочерью дыхание. Скользя вперед, Грег растворился в самом себе и ни о чем не думал. Через некоторое время они оба устали.

— Я хочу немного поснимать, — сказала Дэзи. — Не возражаешь, если мы остановимся передохнуть?

— Нисколько.

Дэзи выбрала место, где березовая роща граничила с ручейком, который впадал в пруд, сейчас покрытый снегом и льдом. Через ручеек вел пешеходный мостик. В теплую погоду здесь повсюду бы веселились компании гольфистов. Сейчас здесь не было никого, кроме синиц и зайцев.

— Как ты? — спросил Грег Дэзи.

— Хорошо. — На ее щеках играл румянец, но в глазах будто промелькнуло беспокойство.

— Точно? — Грег достал из рюкзака бутылку воды и протянул Дэзи.

Она открыла ее и долго пила.

— Конечно.

Старый Грег, тот, который проводил со своими детьми мало времени, принял бы ответ Дэзи за чистую монету. Но благодаря разводу Грег стал своим детям другом. И теперь он знал, что «конечно», сказанное Дэзи, не обязательно означало, что она в порядке. Судя по выражению ее глаз, оно означало: «Копни немного глубже, папа. Если ты задашь правильные вопросы, то скоро выяснишь, в чем дело».

— Как в школе? — спросил Грег.

Дэзи слабо улыбнулась, словно в вопросе была какая-то ирония. Возможно, она и была. В прошлом Грег задавал тот же вопрос и всегда получал ответ, что все хорошо. Потом однажды Дэзи вернулась домой и заявила: «Я провалюсь по четырем предметам».

— Ладно, — сказал Грег, — двигаемся дальше. Как на работе? Тебе нравится работать в пекарне?

— В пекарне здорово. У меня появилось двое друзей: Зак и Соннет. С ними весело. И мне нравится работать у своей кузины. Видишь? Все в порядке.

Еще одним полезным уроком для Грега по ходу его ускоренного курса отцовства стала сила молчания. Иногда нужно просто молчать и ждать, и тогда ребенок сам тебе все расскажет. Грег удивлялся, как другие родители этого не понимали. Многие из них, кого он знал, все время говорили и говорили, желая заполнить разговором каждую минуту. Дети Грега научили его, что иногда какие-то важные вещи произносятся после долгого молчания или двух-часового сидения в лодке на рыбалке. Или стоя посреди тихого заснеженного поля.

Это требовало некоторой практики, но Грег просто ждал.

Стряхнул снег со своих лыж, достал из кармана гигиеническую помаду и намазал губы. Взглянул на солнце. Голубое небо обладало удивительным свойством — оно резко контрастировало с белым цветом снега и коры берез. И молчать было легко. Грег слышал звуки, которых нельзя услышать в городе: журчание ручейка в узкой ложбинке между двух берегов, скованных льдом. Он слышал, как ветер шуршит в сухом камыше на берегу озера. Трель синицы в кустах.

Грег подумал, что это прекрасно — вот так стоять здесь в тихом, красивом месте, со своей обожаемой дочерью, которая так тяжело переживала развод. А сейчас, наконец, в ее жизни, кажется, все налаживается.

Дэзи достала свой новый фотоаппарат, тот, что Грег купил ей в сентябре. Дэзи всегда делала необычные, креативные фотографии. А теперь с новой камерой хорошего качества ее талант проявляется еще явственнее. Грег не переставал поражаться сделанным Дэзи фотографиям.

Грег смотрел на дочь с гордостью. Она работала уверенно и природным чутьем находила лучший ракурс для каждого снимка. Этот талант проявился у Дэзи, когда… Грег вспомнил, что начало страсти к фотографии у Дэзи совпало со временем, когда он и Софи решили расстаться.

Когда Грег впервые дал Дэзи камеру в руки, она постоянно фотографировала его, Софи, Макса. Обычно всех вместе. Грег решил, что причина этого — желание запечатлеть момент во времени: моя семья до того, как она распалась. Позднее на уроках фотографии интерес Дэзи расширился. Она начала снимать архитектуру, природу, цвет, форму, движение — все, что привлекало ее глаз. В некотором смысле Дэзи напоминала Грегу его самого в ее возрасте, когда им владела страсть к рисованию. Со временем успех Грега обернулся его крахом. Созданная им фирма поглотила все его время, не оставив почти ничего для семьи… и брака. В итоге последнее он потерял, а детей смог удержать, лишь перестроив свою жизнь. Грег хотел бы посоветовать Дэзи уравновесить свое увлечение искусством с другими сферами жизни, чтобы она не отдавала всю себя чему-то одному и не закрывала глаза на то, что действительно имело значение. Но Грег не мог сказать Дэзи этого точно так же, как его родители не могли сказать этого ему, когда он был ребенком.

Дэзи, казалось, забыла о существовании отца. Грег поподозревал, что снимки, сделанные Дэзи, будут настоящими шедеврами. Сегодня был один из тех прекрасных зимних деньков, которые кажутся подарками небес.

— Продолжай смотреть в сторону, — сказала Дэзи, к удивлению Грега наведя на него похожий на бочонок объектив фотоаппарата. — Хорошо, теперь попей воды.

Грег послушался, он отпил воды, потом скрестил руки на груди и оперся спиной о деревянный забор, потом на лыжные палки и улыбнулся.

— Я не просила улыбаться, — проворчала Дэзи.

— Я не мог удержаться. Ты работаешь с такой серьезностью.

— И что, это смешно?

— Нет. Мне просто нравится смотреть на тебя. А теперь поставь затвор на таймер и сфотографируйся со мной.

— Пап…

— Пожалуйста. У меня мало наших фотографий.

Неправда. Конечно, у них с Софи было много фотографий детей. И для Грега одним из самых печальных и болезненных моментов развода был не дележ свадебных подарков, хрусталя или серебра, а просмотр фотоальбомов, когда они с Софи отмечали фотографии, которые хотели бы дублировать. Пролистав первый альбом до середины, Грег остановился на фотографии светловолосой смеющейся Софи, которая держала маленькую Дэзи в руках, словно приз, который она выиграла. Они были такими красивыми, что у Грега защипало глаза, словно он слишком долго смотрел на солнце. Тогда он захлопнул альбом и сказал:

— Я сделаю дубликаты всех фотографий.

Софи не стала спорить. Грег подозревал, что, листая альбом, наполненный общими воспоминаниями, она испытывала такую же боль, как и он. Этим и отличались фотографии. Перед камерой люди всегда натягивают счастливые улыбки. Никто не фотографирует пару в разгаре семейной ссоры и не снимает холодные вечера молчания после тяжелого рабочего дня. Никто не фотографирует детей, когда они приходят из школы и заявляют, что не хотели возвращаться домой.

Дэзи поставила камеру на штатив и подошла к Грегу, Он не знал, получится ли у них фотография счастливой семьи. Дэзи просто немного прижалась к его руке, и они оба смотрели вперед.

Они сделали еще несколько снимков, а потом Грег взял камеру и направил объектив на Дэзи.

Как и ожидалось, она запротестовала:

— Эй! Мне больше не нужны свои фотографии!

— А мне нужны. — Грег сделал несколько фотографий. Цифровые фотоаппараты хороши тем, что с ними можно не задумываться о количестве снимков. — Пожалуйста. Я люблю фотографировать своих детей.

— Конечно. Как знаешь, — ответила Дэзи и смело улыбнулась в камеру. Но после нескольких снимков что-то изменилось. Угол падения света. Направление ветра. Тени на снегу.

Грегу понадобилось некоторое время, чтобы осознать изменения коснулись лишь его дочери. Едва различимые но ошибки быть не могло. И Грег уже замечал подобно ранее: промелькнувшее в глазах Дэзи беспокойство, опущенные уголки губ, что, по мнению Грега, являлось прелюдией к слезам.

— Дэзи? — Он опустил камеру. Она как-то обмякла, словно ее кости расплавились. Чтобы не упасть, Дэзи пришлось опереться о деревянную изгородь.

— Папочка. — В ее тихом голосе звучала мольба.

— Что такое? — Грег лихорадочно просчитывал в уме возможные варианты. Раньше Дэзи была довольно трудным подростком. Она призналась, что употребляла алкоголь, курила сигареты и травку, прогуливала школу, нарочно проваливала тесты, получала низкие оценки, чтобы родители забрали ее из школы. Но никогда еще Дэзи не смотрела на него так, как сейчас.

— Дорогая, — произнес Грег, подталкивая Дэзи к разговору.

— Я все думаю, как сказать об этом, но это трудно, поэтому я просто скажу. — Она глубоко вздохнула, посмотрела на небо, а потом снова перевела взгляд на Грега. Она выдохнула облачко пара вместе с двумя словами: — Я беременна.

Грег даже не уловил их смысла. Он не понимал Дэзи, словно она говорила на другом языке. Грег видел, как губы дочери формировали слоги, слышал, как звучал ее голос, но ничего не понимал. Признание просто повисло между ними, так и не обретя смысла. А потом что-то случилось. Возможно, снова изменилось направление ветра. Смысл слов обрушился на Грега, словно кто-то выстрелил в него в упор.

Я беременна.

Грег забыл, как дышать. Дэзи беременна. Его дочка, его маленькая девочка, призналась ему, что беременна.

В голове билась лишь одна мысль. Ох, вот же черт! Ох, вот же черт, черт, черт! Слова все повторялись и повторялись, пока не потеряли своего значения.

Грег увидел цепочку следов на снегу между ним и Дэзи. Разделительную линию. Десять секунд назад он из кожи вон лез, стараясь быть отцом. А сейчас — о Господи Исусе, святая Мария и Иосиф! — он был тридцативосьмилетним дедушкой! Черт! Черт! Черт!

В горле застряли все эти обычные вопросы типа «Как это случилось? Ты уверена? Как ты могла быть такой беспечной?». Но, прокрутив эти вопросы в голове, Грег понял, что под ними скрываются лишь обвинения.

Вопросы, на которые он уже знал ответы.

Случилось это просто потому, что такова людская природа.

Была ли она уверена? Господи боже, только абсолютная уверенность могла вынудить Дэзи признаться отцу. Она бы ни за что не рассказала отцу о таком, если бы не была уверена на все сто процентов.

Как Дэзи могла быть такой беспечной? Ей всего семнадцать. Все подростки беспечны и совершают глупости. Он сам таким был. Грег был неуправляемым. Возможно, даже больше, чем Дэзи. Как и она, он попался в ловушку собственной разнузданности. Они с Софи встретились когда оба работали воспитателями в лагере «Киога», закончив всего лишь первый курс колледжа. Не секрет, что им «пришлось» пожениться. Это сможет понять любой, кто произведет подсчеты с датой рождения Дэзи. А теперь и Дэзи оказалась в той же треклятой ситуации. Вот проклятье! Черт! Черт! Черт!

— Папочка, — прошептала Дэзи, — скажи что-нибудь.

— Я стою и думаю: «Вот черт!» — признался Грег. — Пока я пришел только к этому.

Он воткнул лыжную палку глубоко в снег.

— Черт, Дэзи! Как ты могла… — Грег заставил себя замолчать. Слова отозвались эхом по пустому полю для гольфа и стихли. Грег знал как. Как и все дети. С начала времен. Будь честен, подумал Грег. Будь честен. Расскажи ей, насколько это плохо. Нет, не это. Она и так об этом знает. — Что… мм… так что теперь? — спросил он.

— В понедельник я иду к доктору, — ответила Дэзи.

— Ты еще не ходила?

— Нет. Я делала, ну, ты знаешь, тесты на беременность. Кажется, раза четыре. Я надеялась, что они врут, но… — Она пожала плечами. — А потом я так испугалась, что ничего не сказала.

— Никому?

— Никому. Я не уверена, но думаю, Нина Романо догадалась.

Боже. Из всех людей именно Нина. Грег почувствовал приступ гнева оттого, что чужой человек узнал секрет до него. «Кстати, как там Дэзи?» Так вот что Нина хотела выяснить в пекарне сегодня утром! «Как там твоя беременная дочурка?»

— Я не сказала ей, — отозвалась Дэзи. — Я ей вообще ничего не сказала. Не могла лгать. Никогда не была лживой.

И это было чистой правдой. Одной из причин всех проблем, приключившихся с Дэзи, являлось то, что она не умела противиться обстоятельствам.

— Ты уже рассказала маме?

— Нет.

Вот это сюрприз. Она рассказала ему, а не Софи.

— Тебе придется.

— Я знаю.

— А… мм… парень? — Грега захлестнула ярость, близкая к желанию убить. Если бы этот маленький подонок сейчас был здесь, Грег убивал бы его долго и мучительно без всяких колебаний. — Ты должна рассказать мне о парне, — сказал Грег.

— Логан О’Доннелл.

О’Доннелл, О’Доннелл, О’Доннелл. О боже!

— Сын Эла О’Доннелла?

Дэзи кивнула.

Превосходно. Эта счастливая ирландская семья из Нью-Йорка. О’Доннеллы были богаты, могущественны и являлись ревностными католиками.

И снова Грег сделал усилие, чтобы ничего не сказать. Сначала нужно выяснить, что Дэзи чувствует к этому парню. Этому мелкому подонку, который сделал ей ребенка. Дэзи начала говорить. Ее голос отражался от окружавшего их снега и звучал отчетливо в этой тишине. Она рассказала Грегу о вечеринках, которые они с друзьями устраивали в квартирах на Манхэттене и в домах для уикэнда на Лонг-Айленде. Грег чувствовал тошноту не потому, что был шокирован, а потому, что все это было ему так знакомо. Они с друзьями делали то же самое, и кто знает, возможно, какая-то девушка забеременела от него и не рассказала об этом.

Вне всяких сомнений, их с Софи расставание и развод отразились на детях самым худшим образом. И реакция Дэзи была классической: бунт, закончившийся наркотиками и незащищенным сексом. По признанию Дэзи, дата зачатия совпадает с днем, когда Софи улетела из страны.

В тот день Дэзи пришла к Грегу с несчастным лицом и спросила:

— Могу я поехать с друзьями в Сэг-Харбор? Меня пригласила Бонни Маккензи.

— Ее родители будут там?

— Конечно. Можешь позвонить им, если хочешь.

— Нет. Я доверяю тебе, милая.

И он — боже, дай сил — действительно доверял ей. Он глупо поверил Дэзи и отпустил ее. Наверное, он подумал, что они будут пить и гулять. Ведь старшеклассники этим и занимаются. Если бы он запретил Дэзи идти на вечеринку, это бы ее не остановило.

Дэзи следила за Грегом и читала его, как открытую книгу.

— Не вини себя, пап. Или маму, или Логана. Это все я. Мое глупое решение.

— Что ты теперь будешь делать с Логаном? — спросил Грег. Он точно знал, что сам хочет сделать с этим парнем, но его желание было противозаконно и никак не помогло бы Дэзи.

— Я ничего не скажу ему, пока точно не решу. Если я решу сделать аборт, то незачем рассказывать Логану что-либо. — Дэзи воткнула мыс своего ботинка в снег. — Если я хочу сделать аборт, это ужасно?

Грэг внимательно смотрел на Дэзи и видел свою светловолосую дочурку, которая так гордилась первым выпавшим зубом, которая заползала к нему на колени и просила рассказать историю, спускалась по лестнице, облаченная в платье для школьного бала… Ее больше не было. И никогда не будет, словно эта девочка умерла. На ее месте стояла смущенная незнакомка, и на секунду ее вызвал у Грега вспышку неприязни — возможно, отвращения? — и это чувство было таким сильным, что Грег испугался.

Нет, подумал он. Нет. Он не позволит этому чувству зародить в нем какие-то сомнения. Нет.

— Папа? — позвала Дэзи и взглянула на Грега. — Ты не ответил.

— Я кое-что забыл тебе сказать, — произнес он. — Я люблю тебя, и это никогда не изменится.

Дэзи вздрогнула.

— Я знаю, пап. Спасибо, что сказал это. Но… ты мне так и не ответил, — напомнила Дэзи.

Грег не знал. Он правда не знал.

— Время, когда я принимал за тебя решения, закончилось.

Грег посмотрел на камеру, которую Дэзи бережно держала в руках во время всего разговора. Он знал, что в будущем он будет смотреть на сегодняшние снимки и вспоминать, что такими они с дочерью были до этого.

Глава 21

После того как Дженни уехала в Нью-Йорк, жизнь Рурка стала до странного пустой. Он говорил себе, что должен радоваться, вернувшись к своей обычной жизни.

Рурк привык жить один, сам по себе. Переезд Дженни в его дом, пусть даже временный, все разрушил.

На самом деле жизнь с Дженни была сплошной проблемой. Она подолгу принимала душ, захламляла ванную самыми невероятными видами мыла, шампуней и косметики. Она настаивала на полезных завтраках и смотрела эти жуткие телешоу: «Подиум» и «Топ-модель по-американски». Кто вообще их придумал?

Рурк с облегчением вернулся к своей свободной ванной, свободной жизни. К «Ну и ну!» на завтрак и боксу по телевизору. С превеликим облегчением.

Но по какой-то причине Рурк чувствовал тревогу и раздражение. Он срывался на своих сослуживцев, ворчал на помощника и кричал на обоих заместителей. Бумаги и документы давили на Рурка тяжелым грузом. Во время встречи с Мэттью Алджером по поводу бюджета он понял, что находится на грани нервного срыва.

Алджера нисколько не смущал тот факт, что он не очень-то щедр к городской полиции. Он собирался выразить неодобрение по поводу того, как Рурк распределяет расходы. Но когда он увидел выражение лица Рурка, ему захотелось выразить недовольство насчет чего-то другого.

— Я просмотрел эти цифры, — сказал Мэттью, передавая Рурку помятый документ. — Городской бюджет не может позволить купить четыре полицейские машины, о которых ты просишь.

— Так сделайте так, чтобы позволил, — ответил Рурк. — Я не стану аннулировать запрос.

— Хорошо. Тогда я сам его аннулирую.

Рурк заставил себя унять ярость. Алджер собирался оспаривать каждый пункт, строчку за строчкой.

— Не стоит. — В голосе Рурка прозвучала нотка угрозы.

— У нас нет денег, — ответил Алджер обманчиво тихо, в то время как за его словами явно стояло непоколебимое решение. — И тратить резервы мы не намерены.

— Вы читали мою заявку? — спокойно спросил Рурк. — Мы ездим на машинах, которые должны были списать еще пять лет назад. Одна из них вообще была признана небезопасной для вождения на любой скорости. Я не отступлю, Мэтью.

— У тебя нет выбора. — Алджер достал из ниши письменного стола какой-то документ. Городской кодекс. — Все расходы должны быть одобрены главой городской администрации. А я их не одобряю.

— Тогда ты полная свинья, и я добьюсь того, что люди узнают, как ты ни черта не заботишься об их безопасности.

— Конечно, беги жаловаться к Нине. Она осветит это в своей следующей речи. Да все ездят на старых машинах, шеф…

— От того, в каком состоянии полицейская машина, может зависеть чья-то жизнь.

— Это бесполезно, и ты прекрасно знаешь.

Рурк почувствовал, что пламя его гнева уже приблизилось к поверхности и вот-вот вырвется наружу. Продолжая смотреть на Алджера, он открыл ящик стола и достал свою бумагу.

— Я все посчитал, — заявил он. — Бюджет может покрыть эти расходы.

— Подсчеты — это моя работа, и я говорю, что мы не можем позволить себе таких затрат.

— Знаешь что, — ответил Рурк. — В следующем месяце в город приезжает ревизия…

— Нужно перенести их визит.

— Посмотри в свой чертов кодекс! Их визит нельзя перенести!

Покидая кабинет Алджера, Рурк сказал себе, что нет причин злиться. Нужно просто решить проблему. Это не его работа, но ввиду того, что огромная доля бюджета тратится на обеспечение безопасности граждан, Рурку приходилось объяснять каждый потраченный цент. Бюджет города был очень мал, и никто не мог понять почему. Прибыль и расходы не состыковывались. Нина была напугана, поскольку в этом году должны были состояться перевыборы. Из-за такого положения дел с финансами она становилась легкой добычей для своего оппонента. Мэттью Алджер появится в образе белого рыцаря с обещаниями навести порядок.

Рурк направился к кабинету Нины, пребывая в крайнем раздражении. Его злило даже оформление ее кабинета. Все здесь выглядело до чертиков приветливо, начиная с солнечно-желтых стен и кончая жизнерадостными фотографиями выдающихся людей Авалона, персональных героев Нины — Глории Стейнем[11] и Мадонны — и ее дочери Соннет. Не в первый раз Рурк ощутил приступ зависти. У Нины была прекрасная дочка и большая семья, которую она обожала. У Рурка всего этого не было, и этот факт никогда его не беспокоил. Но не сегодня.

Даже если Нина и заметила состояние Рурка, она ничего не сказала и открыла папку с документами.

— Нам снова нужно просмотреть смету твоего департамента, — сказала Нина. — В этом квартале у нас снова финансовый дефицит.

— О нет! — воскликнул Рурк. — Неужели ты снова пересмотришь наше финансирование? Господи, Нина, нашим машинам по десять лет. Я не могу больше урезать расходы, даже не проси.

— Я не собираюсь, — заверила его Нина. — Я знаю, что твоему департаменту уже не на чем экономить.

— Спасибо, — все еще недоверчиво ответил Рурк. Нина не просто так назначила встречу.

— Я хочу попросить государственную субсидию на цифровые видеокамеры для полицейских машин, которые ты просил.

Хорошо, теперь Рурк понимал, что задумала Нина.

— Мой отец стоит во главе правоохранительных органов государства.

— Правильно, Рурк…

— Мы не станем этого делать. Найди другой способ финансировать проект.

— Например?

— Например, выясни, что за чертовщина творится с городским бюджетом, мадам мэр.

— Не строй из себя умника. Я несколько месяцев пытаюсь это понять. — Нина сглотнула и прижала ладони к книге учета, которая лежала на ее рабочем столе. Что-то ее беспокоило. — Думаю, пора звать бухгалтера. Пусть посмотрит наши книги. Иначе я буду выглядеть параноиком в глазах людей.

— Но это стоит денег.

— Если мы найдем поврежденную артерию, то сможем остановить кровотечение.

— Ты говорила с Мэттью Алджером? Сдается мне, надо начать с него.

— Говорила, и это ничего не прояснило. Его записи в безупречном порядке. — Нина нахмурилась. — А как же иначе?

— Почему ты так говоришь?

— Он хочет во всем выглядеть идеально, потому что собирается соревноваться со мной на будущих выборах.

Нина выглядела такой изможденной, что Рурк тут же позабыл о собственных проблемах.

— Послушай, как насчет того, чтобы вызвать не бухгалтера, а ревизию? Тогда ты не будешь выглядеть параноиком и, возможно, выяснишь, что происходит.

— А как заплатить ревизии? Может, деньгами твоего отдела? — спросила Нина.

Рурк ударил рукой по столу.

— Я стараюсь помочь!

В отличие от людей, с которыми работал Рурк, Нина не обращала на его вспышки гнева никакого внимания.

— Что это с вами, мистер Макнайт?

Рурк бросил на нее недобрый взгляд.

— Со мной ничего, если вдруг ты не задумала содержать мой департамент на сумму в несколько бумажек.

— Лжец. Как будто урезание бюджета тебя испугает.

Нина положила руки на стол и внимательно посмотрела на Рурка.

Он не поддался этому взгляду. Нина Романо была красивой, одинокой, все ее любили. Годами люди в городе хотели влюбляться и жить долго и счастливо. Городской мэр и шеф полиции. Слишком привлекательно, чтобы устоять.

Единственная проблема заключалась в том, что они не подходили друг другу. И оба это знали. Тем не менее уважали друг друга. Когда Нина спросила Рурка, что его гложет, тот не стал ничего отрицать.

— Меня все достало, — признался он.

— О. — Нина понимающе кивнула. — Это СПУД.

— Что это?

— Синдром после ухода Дженни.

Очень смешно, подумал Рурк.

— Когда Дженни жила со мной, она постоянно выводила меня из себя. Я решил, что ей лучше уехать.

Нина рассмеялась:

— Макнайт, я не устаю тебе поражаться!

— Что ты имеешь в виду?

— Ты сох по Дженни с тех пор, как мы были детьми.

— Я… э-э-э… вроде так и сказал ей, перед тем как она уехала.

— И она все равно уехала? — удивилась Нина.

— Да.

— Значит, ты ей так и не сказал.

— Говорю же тебе! Я сказал!

— Ладно, как ты ей это сказал?

Рурк на секунду задумался.

— Я сказал, что встречаюсь со столькими девушками потому, что ни одна из них не является ею.

Нине потребовалось несколько минут, чтобы отсмеяться и взять себя в руки. Потом она кинула в Рурка карандаш.

— Прекрасно, гений!

— Что?

— Если я объясню, почему этого не нужно было говорить, ты все равно ничего не поймешь.

— Слушай, давай сменим тему? Понятно же, что Дженни лучше жить в Нью-Йорке…

— Боже, Макнайт, ты только этим и занимаешься! — воскликнула Нина.

— Чем?

— Ты постоянно пытаешься найти причину, по которой не можешь быть с Дженни или другой хорошей девушкой. Почему?

— Не нужно проводить анализ моей личной жизни, Нина, — предупредил Рурк.

— Точно. Ты ведь так прекрасно сам с этим справляешься. — Нина показала Рурку коробку, полную фотографий и бумаг. — Это может поднять Дженни настроение.

— Что это?

— Я написала обращение к людям. И вот. Они принесли так много вещей.

Вскоре после пожара Нина написала открытое письмо жителям Авалона, в котором объяснила, какое горе постигло Дженни. Она попросила принести копии фотографий или вещи, которые связаны с семьей Маески и пекарней. Никого не удивило, что вещей оказалось великое множество: старые фотографии, календари 60-х годов с изображением пекарни, письма, в которых люди делились своими воспоминаниями, удивительное множество фотографий Маришки Маески. Представители школы, где училась Дженни, принесли копии фотоальбомов каждого учебного года. Рурк перебирал вещи и заново был поражен тем, какие чувства будила в нем Дженни. Она была такой красивой. На каждой фотографии. Она улыбалась в камеру. Рурк попытался представить, каково это — потерять все. Был момент в его жизни, когда он оставил все и ушел, ничего не взяв с собой. Но это не одно и то же. Рурк был рад оставить свою старую жизнь и все вещи, связанные с ней.

Он наткнулся на газетную вырезку, датированную 30 августа 1995 года. На ней было фото Дженни и Джоуи. Их лица излучали счастье. «Миссис Маески объявляет о помолвке своей внучки Дженнифер Энн Маески и капрала Джозефа Сантини… свадьба запланирована на лето».

Воспоминания, болезненные даже сейчас, жгли Рурка изнутри. Он накрыл коробку крышкой.

— Дженни знает об этих вещах? — спросил он у Нины.

— Нет, люди продолжают приносить вещи. Я подумала назначить тебя ответственным за их сбор.

— Нет. Ни за что.

Одно было Рурку ясно. Его до сих пор преследовало чувство, наполнившее его в ночь пожара. В один момент Рурк решил, что потерял Дженни, и тело тогда пронзила жгучая боль от одной мысли: он так и не рассказал ей о своих чувствах.

Глава 22

Дженни вышла из метро у Рокфеллеровского центра и почувствовала себя здесь чужой. Она попыталась влиться в поток спешащих людей, одетых для деловой встречи, но это чувство ее не покинуло. Она была здесь чужой. Конечно, Дженни до этого бывала в Нью-Йорке, но только в качестве туриста. Бабушка с дедушкой привозили ее сюда посетить музеи и посмотреть балет. А еще они два раза приезжали на великолепные пьесы на Бродвее. На «Красавице и чудовище» бабушка плакала, а дедушка боролся со сном. В другой раз они пошли на драму под названием «Да». Она повествовала об ирландской семье. Пьеса была очень грустной, но до невозможности интересной.

В следующий раз они приехали посмотреть на коллекцию Фрика. В этом месте, где столько людей впервые вдохнули воздух Америки, было что-то мистическое. Бабушка и дедушка говорили мало. Они смотрели на фотографии переполненных залов ожидания, общежитий, крыш, на которых играли дети. Долго рассматривали стенд со старыми вещами: потрескавшимся кожаным портфелем, детским башмачком, билетом, иммиграционным сертификатом с печатью. С тихим благоговением они нашли свои имена, выгравированные на одной из медных табличек, что висели по всему периметру территории музея. Они проследили буквы имен своими пальцами, и Дженни никогда не забудет, как они обнялись перед этой табличкой. Ветер трепал их волосы, а вдалеке виднелась статуя Свободы. Все смешалось: печаль, сожаления, благодарность — и в этот момент Дженни, наконец, увидела отблеск того, какими были ее бабушка и дедушка. Только что поженившимися детьми, которым пришлось бежать в другую страну, полностью уверенными в том, что своих семей они уже никогда не увидят.

Дженни было тринадцать лет. Ее переполняла любовь к бабушке и дедушке и, как она выяснила для себя, злость на мать. В тот же год они посетили Клойстерс, средневековый музей на другом конце Манхэттена. Добирались туда на автобусе. И, проезжая через Верхний Ист-Сайд, Дженни знала, что где-то здесь находится дом Рурка Макнайта, потому что они с Джоуи однажды объяснили ей его местоположение. Дженни в изумлении смотрела на здания «позолоченного века», парки с аккуратно подстриженными кустами и деревьями, везущих коляски нянь в накрахмаленных передниках, сияющие лимузины, уносящие своих драгоценных пассажиров.

Дженни помнила, как она подумала: вот каков он, мир Рурка. И почувствовала себя здесь чужой. Как и сейчас.

Жители большого города казались очень важными и занятыми: продавцы на углах улиц, одетые в черное бизнесмены, которые разговаривали по телефону, торопливо пробираясь сквозь толпу прохожих. Важными и занятыми казались даже люди в местах для курения.

Возможно, со временем она привыкнет к этой бесконечной гонке, но пока приходилось нелегко. Дженни повернула на 47-ю улицу, полную покупателей, продавцов ювелирных магазинов и брокеров, многие из которых являлись евреями и носили традиционные длинные черные одеяния и шляпы с полями. Их лица обрамляли завитки на висках и бороды. В витрине за витриной сверкали бриллиантовые драгоценности. На углу одной из улиц Дженни почувствовала любопытную смесь запахов: тяжелая вонь выхлопных газов и копчено-сладкий аромат жареных орехов. Она увидела маленькую девочку и ее мать, которая пыталась поймать такси. Женщина торопилась. Ребенок не успевал и спотыкался, и мать почти тащила ее за собой.

Дженни смотрела на них, и у нее возникло ярчайшее ощущение дежавю. Она слышала так отчетливо, словно эту отрывистую команду ей говорили прямо на ухо: «Идем, Дженни. Не отставай. Нам нужно успеть на самолет». — «Я не хочу улетать». — «Хорошо, тогда я оставлю тебя дома».

На секунду Дженни почувствовала себя оторванной от собственной жизни. Несмотря на то что воспоминание было блеклым, как наполовину забытый сон, к ней пришло жуткое осознание того, что она уже бывала здесь раньше.

В следующем квартале зданий было больше. Дженни нашла адрес, по которому она должна была встретиться с Филиппом Беллами и Мартином Гриром, другом Филиппа со времен колледжа, который теперь являлся преуспевающим литературным агентом со своей собственной компанией.

Дженни оставила пальто, шапку и перчатки в гардеробе ресторана и почувствовала неприятное покалывание тревоги. О нет, подумала она. Не сейчас. Неужели снова? Дженни подумала о таблетках, но тут же отбросила эту идею. Следующий час она просто не будет обращать внимание на симптомы.

Дженни вытерла мокрые ладони о юбку, натянула улыбку и вошла в зал.

— Мистер Беллами уже здесь? — спросила она у администратора.

— Только что пришел, — ответила худая, как карандаш, женщина с восточноевропейской внешностью.

Она провела Дженни к столику, за которым ее ждали Филипп и Мартин.

Оба встали, чтобы поприветствовать Дженни: Филипп быстрым поцелуем в щеку, Мартин рукопожатием. Дженни молилась, чтобы он не почувствовал, какая потная у нее ладонь.

— Спасибо, что согласились встретиться, — сказала Дженни, присаживаясь за стол.

— Я рад. — Голос Мартина был приятным и звучным, как у радиодиктора.

Дженни окинула взглядом красивый ресторан, просторный и светлый, заставленный буйными тропическими растениями высотой с дерево. Их столик был одним из лучших: Мартин и Филипп были людьми влиятельными.

— Как вам Нью-Йорк? — спросил Мартин.

— Потрясающе! Дом Оливии великолепен!

В Нью-Йорке все такое большое и яркое, но жилище Оливии было просто сказочным оазисом, расположенным в особняке. Мебель, обтянутая ситцем с цветочным узором, домашние растения, разноцветная посуда в буфете. Оливия соединяла хороший вкус с природной теплотой своей личности, которую отразила в этом уютном солнечном доме.

— Я с удовольствием прочел несколько ваших статей и эссе, — сказал Мартин, переходя на деловой тон.

Дженни задержала дыхание. И почувствовала, как Филипп сделал то же самое.

— И вот что я скажу, — продолжал Мартин, слегка наклонившись к Дженни. — Я ваш фанат. Мне нравится материал. И я говорю это не потому, что Филипп задушил бы меня, если бы я думал по-другому. Я говорю это потому, что в вашем стиле написания есть нечто особенное.

— Я не знаю, что сказать, — смутилась Дженни. — Мне лестно слышать такие слова. Правда.

Мартин прервал речь Дженни движением руки.

— Я еще не закончил. Как я сказал, я ваш фанат. Я прочувствовал атмосферу этой маленькой семейной пекарни, словно сам там побывал. Со своими бабушкой и дедушкой вы будто познакомили меня лично. Я слышал их голоса и видел их своим мысленным взором. Я не знаком с пекарским делом, но ваши рецепты были мне понятны. Вы пишете живо, искренне и просто.

Дженни все еще находилась в когтях приступа. Ее лицо горело. Может, Мартин спишет это на эмоциональное возбуждение?

— Спасибо, — ответила Дженни, ее дыхание сбилось. Она взяла стакан с водой и сделала быстрый глоток. — Но в конце вашей фразы я услышала «тем не менее».

Мартин и Филипп переглянулись.

— Вы правы, — заметил Мартин. — Очень проницательно.

— Так что за «тем не менее»? — спросила Дженни. К ним подошел официант, чтобы принять заказ. Дженни мельком взглянула на меню и выбрала одно из фирменных блюд, в состав которого входили по крайней мере три ингредиента, ей незнакомые.

— «Тем не менее» касается вот чего, — продолжил Мартин. — Вы описываете нам пекарню. Рецепты, людей в ней: ваших бабушку и дедушку, работников, покупателей. Всех. Но не хватает одного ключевого ингредиента.

— Какого?

— Вас.

Дженни такого не ожидала.

— Не уверена, что правильно поняла.

— Не хватает вашего присутствия. Вы должны быть не только рассказчиком, но и героиней этой истории. Конечно, читателям понравятся сцены из жизни пекарни, рецепты и образы героев. Но для того, чтобы книга стала необычной, нам нужно видеть в ней вас. Не хватает того, что характеризует вас, ваши мечты и переживания. Читателю интересно, что пекарня для вас значит. Раскройте нам свое сердце.

— Я не считаю себя достаточно интересной, чтобы писать о себе.

— Значит, вы просто не задумывались об этом. — Мартин не придал значения тому, что его слова сильно задели Дженни. — Вы дразните читателя, приоткрывая ему завесу вашей жизни. Пишете, как каждый год на день рождения вашей матери бабушка пекла пирог из горького шоколада. Конечно же читатель хочет узнать больше! А пирог, который вы испекли на пятидесятилетие свадьбы родителей Филиппа? Думаю, за этим скрывается целая история. Кто-то заказывает вам пирог, и в конце концов это приводит к знакомству с отцом, которого вы никогда не знали! Вот о чем люди хотят читать.

Теперь Дженни поняла. Она взглянула на Филиппа, увидев, что он тоже понял.

— Вы хотите, чтобы я написала о своей матери, — произнесла Дженни.

Мартин переплел пальцы.

— Каково вам было, когда она ушла? Что вы почувствовали, когда прошлым летом в вашей жизни появился отец? И еще один вопрос: кто такой Джоуи?

О боже.

— Вы читали архивы. — Это был не вопрос.

— Конечно, — ответил Мартин. — Я подхожу к проекту очень серьезно.

Дженни не знала, что говорить. С незаживших ран прошлого внезапно сорвали бинты. Ни один из этих двоих мужчин не желал причинять ей боль, но их пристальное внимание было невыносимым. Несколько лет назад, когда она только начинала вести колонку, Джоуи был неотъемлемой частью ее жизни. Естественно, Дженни упоминала в статьях о нем и его итальянском происхождении.

Бруно, отец Джоуи, приятный мужчина, слегка похожий на медведя, даже убедил бабушку Дженни добавить в меню пекарни фиадоне.

— Он… эм… мы с Джоуи были помолвлены, — наконец, сказала она, внимательно изучая белую скатерть.

Даже сейчас, произнося эти слова, Дженни чувствовала боль. И даже сейчас она могла представить улыбчивого, невинного Джоуи. Он был влюблен в нее настолько, что каждый раз, думая о ней, начинал внезапно напевать песню, названную ее именем, за что сослуживцы его поддразнивали. Дженни могла бы столько рассказать о Джоуи, но она не привыкла говорить о нем, тем более с едва знакомым человеком и в присутствии — о боже — литературного агента.

— Дорогая, мне так жаль, — сказал Филипп, неуклюже и в то же время нежно прикасаясь к руке Дженни. — Мне так жаль, что с тобой случилось такое. Меня не было там, чтобы… я не знаю. Чтобы помочь или просто выслушать. Просто побыть рядом.

Откровенность Филиппа тронула Дженни. Однако она почувствовала привкус горечи. Дженни хотела бы, чтобы Филипп нашел ее раньше, чтобы он был рядом, когда она отчаянно нуждалась в поддержке. Конечно же это было невозможно, и вины Филиппа здесь нет.

— Со мной все в порядке. Это было давно, — ответила Дженни и повернулась к мистеру Гриру. — Я никогда не пишу о чем-то личном. Не уверена, что знаю, как это делается.

— Маленькие эпизоды из вашей жизни хороши для газетной колонки. — Мартин помолчал, потом продолжил: — Но для книги необходимо поразмышлять… о своей личной жизни. Потому как этим и отличаются книги о еде. О еде они никогда не повествуют.

— Другими словами, — сказала Дженни по телефону Нине тем же вечером, — он хочет, чтобы книга была полна моих жалоб на свою жизнь.

— Ты сумеешь?

— Конечно сумею. Вопрос в том, хочу ли я это делать, — уточнила Дженни. — Да и кому это интересно? Я обычная девушка, которая выросла в маленьком городке, помогая своей семье с бизнесом. Ничего особенного. Я считала, что людям это и нравится в моих работах. Они могут пересказать историю, сделать ее своей собственной. Почему я должна писать о своей матери и признаваться, что никогда не знала отца? Почему, ради всего святого, я должна рассказывать о Джоуи?

— Людям нравятся такие вещи. Когда самый обычный человек сталкивается с чем-то необычным.

Дженни попыталась представить, как она записывает некоторые вещи.

— С тех пор как я была маленькой девочкой, я хотела, чтобы обо мне услышали. Я хотела, чтобы люди знали мою историю, хотя в ней и нет ничего особенного. Люди рассказывают о своей жизни и хотят, чтобы эти истории были счастливыми. Когда же дело касается несчастливых историй… — Дженни посмотрела в окно на дома, которые стояли бок к боку непроницаемой блокадой. — Тогда смысл книги изменится.

— А разве это плохо? — спросила Нина.

— Я не уверена. У меня есть великолепная коллекция рецептов и историй о пекарне. Я думала, книга будет об этом. А теперь мне нужно изменить ее на рассказ о девочке, которая обозлилась на свою мать за то, что та ее бросила, на рассказ о несчастной любви. А еще мне нужно будет написать в конце что-то вроде откровения. — Дженни тряхнула головой. — А я понятия не имею, как закончить эту книгу.

— Возможно, на том моменте, когда ты встретила Филиппа Беллами или когда пекла пирог на пятидесятилетие свадьбы людей, которые являлись твоими бабушкой и дедушкой, а ты об этом даже и не подозревала. Выбирай сама, — предложила Нина. — Ты сильно хочешь написать эту книгу?

Хочу — не то слово. Дженни вздохнула, поднялась и стала беспокойно расхаживать по комнате.

— Я хочу это сделать.

— Тогда тебе, наверное, стоит поискать эту концовку. Дженни улыбнулась и вылила в цветок стакан воды.

— Это не так просто.

— Знаешь, что я думаю? Я думаю, что твоя концовка — это Рурк Макнайт.

Дженни отодвинула трубку и нахмурилась.

— Опять ты за свое?

— Ты с Рурком. Возможно, концовка такова.

— Нет никаких нас с Рурком. Господи, Нина!

— А знаешь, что еще? — настаивала Нина. — У тебя несчастный голос. Не думаю, что поездка в Нью-Йорк оказалась удачной идеей для тебя.

— Я всегда этого хотела, всегда. И кому, как не тебе, это знать!

— Думаю, тебе нравилась не реальность, а сама идея, — сказала Нина. — Маленькая уютная квартирка, оживленные толпы, шумиха. Но реальность такова, что твоя жизнь находится в Авалоне. Здесь живут люди, которым ты небезразлична.

— Я встречусь со своей новой семьей, — заметила Дженни. — С сестрами своего отца, бабушкой и дедушкой по его линии, с кузенами, о которых я узнала лишь полгода назад.

— Хорошо, познакомься с ними, но я все равно считаю, что твой дом — это наш город.

Дженни моргнула. Неужели она и вправду была этой девушкой? Владелицей пекарни, которой суждено жить в маленьком городке, но мечтать о другой жизни, как Джордж Бэйли[12] в женском обличье? Дженни ходила взад-вперед перед окном. Люди на улице торопились по делам, потоки машин сжимались и растягивались, подобно огромному аккордеону. В дверном проеме напротив через дорогу, опершись о косяк, стояла женщина в сером пальто. Она о чем-то размышляла и была грустна, словно ее кто-то сильно обидел.

— Мне здесь нравится, — настаивала Дженни, хотя увиденное в окно заставило ее задуматься, не обманывает ли она себя.

— Возвращайся домой. Ты ведь хочешь.

— У меня нет дома, забыла? Я отказываюсь жить у Рурка. И я очень тебя люблю, но я ни за что не перееду к вам с Соннет.

— Ты можешь найти съемное жилье. Это не проблема. — Нина душой и сердцем принадлежала Авалону. Она любила город настолько, что работала мэром по четырнадцать часов в день, и просто не могла понять, почему кто-то хочет жить в другом месте.

— Я подумаю об этом, — ответила Дженни главным образом потому, что от этого разговора у нее разболелась голова. Головная боль была вызвана неразберихой в мыслях. Честно говоря, Дженни не знала, чего хочет… что чувствует… уже не знала.

— Мне нужно кое-что сделать помимо встречи с семьей отца.

— Что именно?

Дженни глубоко вздохнула.

— Мне нужно сходить к Джоуи.

— О, Джен. — Голос Нины дрогнул. — Не делай этого.

— Со мной все будет в порядке, — ответила Дженни. — Просто… мне необходимо это сделать.

Было очень холодно, и Дженни взяла такси. Вместо снега на обочинах дорог там и сям виднелись серые зернистые кучи. Над Манхэттенским мостом нависало тяжелое бесцветное небо. Такси проехало к Бруклину и направилось по Флэтбуш-авеню. Дженни бывала здесь однажды, но ее воспоминания затемняло ощущение боли в тот день. После встречи с Мартином Гриром Дженни много думала об историях, скрывавшихся внутри нее, и начинала понимать, что она прячется от прошлого вместо того, чтобы встретиться с ним лицом к лицу.

Такси миновало арку чугунных ворот и покатилось вдоль серой мощеной дороги. Дженни мысленно считала ряды могил, потом заговорила:

— Думаю, это здесь. — Ее голос был тихим и слабым. — Вы можете подождать?

Водитель кивнул, и Дженни выбралась на улицу. Кроме нее, здесь никого не было. Земля под ногами пропиталась холодом, трава пожухла и потеряла цвет. Дженни шла, считая могилы, потом остановилась и повернулась, радуясь, что сейчас здесь никого нет. Желудок нервно затрепетал.

— Привет, Джоуи, — произнесла Дженни. — Это я. Она глубоко вздохнула и стала говорить:

— Я планирую кое-что сделать и хочу рассказать тебе об этом. Помнишь, как я всегда мечтала написать книгу? А ты дразнил меня за то, что я все записываю, помнишь? Я все еще это делаю, и, похоже, у меня появился шанс. Хотя это и трудно. Некоторые вещи, о которых я собираюсь написать, вернут меня к… тяжелым воспоминаниям. Не знаю, может, я мазохистка, но я хочу написать об этих воспоминаниях. Возможно, нужно было давно это сделать. Думаю, ты знаешь почему. Вот таков мой план.

Из-за холодного ветра глаза Дженни стали слезиться. Она еще постояла, размышляя, вспоминая. Могильная плита располагалась рядом с уже тронутым временем памятником на могиле матери Джоуи. Его же плита до сих пор выглядела новой. Закругленная вверху, блестящая, выгравированные буквы с завитками по краям:

«ДЖОЗЕФ ЭНТОНИ САНТИНИ, 1976–1998. ЛЮБИМЫЙ СЫН.

СТУПАЙТЕ ТИХО — ЗДЕСЬ ПОХОРОНЕНА МЕЧТА».

Раздался звонок. Дженни поспешно открыла дверь для Джейн Беллами. Ее бабушка — мать Филиппа — ступила на порог, широко улыбаясь. На ней было красивое шерстяное пальто цвета красного вина, а из-под мягкой шляпки из ангорки выбилась волнистая прядь серебристых волос. Джейн являлась абсолютным воплощением доброты, и Дженни не знала, как себя вести.

— Здравствуй, дорогая, — произнесла Джейн. — Я так рада, что ты согласилась приехать.

— Я очень благодарна за приглашение. — Дженни гадала, выглядела ли она так же разбито, как себя чувствовала. Она весь день пыталась что-нибудь написать, но сумела лишь разобрать электронную почту да раз десять сыграть в «Сапера». Дженни обняла свою бабушку. Свою бабушку. Они не знали друг друга достаточно хорошо, но не любить Джейн Гордон Беллами было невозможно. Дедушка Джейн основал лагерь «Киога», в котором она выросла.

В 1956 году она вышла замуж за Чарльза Беллами, и церемонию проводили в лагере «Киога». Их свадебный пирог пекла Хелен Маески: великолепное воздушное чудо, украшенное цветами из сладкого теста. Пятьдесят лет спустя Дженни испекла точную копию того пирога на золотую свадьбу Джейн и Чарльза, которую также отмечали в лагере. В свои шестьдесят девять лет Джейн была красивой, с яркими глазами и серебристыми волосами, уложенными в современную прическу. Стройную фигуру великолепно облегало зимнее пальто из кашемира. Джейн являлась женой одного из семьи Беллами и жила в старинном доме Верхнего Ист-Сайда, но весь ее вид говорил о простоте и непритязательности.

Джейн окинула взглядом комнату, яркое пятно даже в середине зимы.

— Что ты думаешь о доме Оливии?

— Я просто обожаю это место. Оно превосходно.

Дженни вспомнился недавний телефонный разговор. Действительно ли здесь было превосходно, или она всего лишь заставляла себя так думать, полагая, что хочет именно этого?

— Неудивительно, что у вас двоих схожий вкус, — сказала Джейн. — В конце концов, вы ведь сестры.

Наполовину сестры, подумала Дженни. Другой половинкой Оливии являлась ее мать, Памела Лайтси. Разведенная, состоятельная, со связями в обществе, умеющая запугивать. У Дженни и Оливии было кое-что общее. Трудные матери. С той разницей, что Памела создавала трудности своим присутствием, а Маришка — отсутствием.

— Ну как? Ты готова к нашей прогулке? — спросила Джейн.

— Конечно. Я всегда хотела посмотреть Сент-Реджис. — Дженни надела пальто. Может, чаепитие в знаменитом отеле и было для Джейн привычным делом, но Дженни шла туда впервые.

— Обычно я пью здесь чай раз в месяц, — пояснила Джейн. У нее имелся свой водитель, тихий мужчина в дорогом костюме, который что-то бормотал на иностранном языке в гарнитуру мобильного телефона и мастерски водил машину.

— Раньше я почти всегда брала с собой Оливию. У нас это даже превратилось в традицию.

У Дженни и ее бабушки тоже были традиции. Однако более скромные. Каждый день после школы Дженни приходила в пекарню. Она садилась за один из кухонных столов и пила холодное молоко с теплой булочкой. Кружась на стуле, Дженни с восторгом рассказывала бабушке о том, как прошел день.

— Мы стали ездить туда, когда Оливии было десять или одиннадцать, — продолжала Джейн. — Думаю, она не обидится, если я скажу тебе, что развод родителей дался ей очень тяжело.

— Она мне рассказывала, — ответила Дженни.

— Не могу сказать, что наши чаепития что-то кардинально меняли, но ведь дополнительное внимание никогда не помешает. — Джейн взяла Дженни за руку. — Ты только послушай меня. Все болтаю и болтаю.

— Я не против.

Машина остановилась у отеля, настоящего произведения искусства прямо посреди города. Швейцар в форменной ливрее поспешил открыть ворота гаража и подал Джейн руку, чтобы помочь выбраться из машины.

— Добрый день, миссис Беллами, — поприветствовал он ее.

«Мы больше не в Канзасе»[13], — подумала Дженни, вой-дя в роскошный вестибюль.

Администратор тоже знала Джейн Беллами по имени. Она провела их через коридор с пальмами к столику в красивом элегантном чайном зале. Воздух наполняли приглушенные разговоры и успокаивающая музыка. Джейн улыбнулась Дженни:

— Впечатляет? Я хотела произвести на тебя впечатление.

Дженни рассмеялась:

— Ты шутишь? Конечно впечатляет! Они относятся к тебе как к ВИП-персоне.

— Привилегия старости. — Джейн стала серьезной. — Когда мы с Чарльзом после свадьбы переехали в город, я чувствовала то, что, возможно, чувствуешь сейчас ты: смятение и растерянность. Единственным утешением для меня являлось то, что лето я буду проводить в лагере «Киога». Я хочу, чтобы ты знала, Дженни: нет ничего постыдного в тоске по дому.

— Я не тоскую по дому. — В ответ на растерянный взгляд Джейн Дженни добавила: — Я разочаруюсь в себе, если стану тосковать по дому.

— Дорогая, мы почти незнакомы, но я твоя бабушка и чувствую ложь за версту.

— Но… — Дженни уткнулась взглядом в свою чашку с «Эрл Греем» теплого янтарного цвета. — Всю жизнь я думала, что хочу этого. Если это не мечта, ставшая реальностью, то я буду неудачницей.

— Глупости, — отрезала Джейн. — Нельзя подчинить чувства своей воле. — Она грустно улыбнулась. — Я не живу в Авалоне уже пятьдесят лет и до сих пор по нему скучаю.

— Почему же вы не вернетесь? — удивилась Дженни.

— Я живу в этом городе потому, что Чарльз здесь. Когда ты с тем, кого любишь, ты дома. Ты когда-нибудь была влюблена, Дженни?

Дженни подумала о Джоуи, о планах, которые они строили, и о том, как все разрушилось.

— Не совсем, — призналась Дженни. — Не так, чтобы последовать за возлюбленным на край света.

Дженни отпила чаю и встретила спокойный взгляд Джейн.

— Я была помолвлена, — продолжила Дженни. — Его звали Джоуи. Он служил в армии.

— Полагаю, у вас не сложилось.

— Он умер.

Возможно, Джейн заслуживала более развернутого объяснения, но Дженни не доверяла себе. Еще слово, и она могла разрыдаться. Дженни постоянно думала о Джоуи, но воспоминания ничего не проясняли. «Боже, — подумала Дженни, — и я собралась написать об этом. Я даже рассказать о нем не могу».

Взгляд ошеломленной Джейн смягчился. Теперь она смотрела с беспокойством.

— Прости. Наверное, он был таким молодым. Должно быть, это ужасно.

Дженни кивнула.

— Сейчас со мной все в порядке. Прошло несколько лет. Я встречалась с другими парнями, но недолго. — Дженни было стыдно говорить, насколько недолго. — Мой последний бойфренд — Дон — был отличным парнем. Нам было весело вместе. И он отвратительно водил машину. Я не знаю никого, кому бы выписали столько штрафов. Думаю, он уехал из города потому, что не хотел расплачиваться. Хотя сейчас я вспомнила, что у другого моего парня тоже было много штрафов.

Она совсем забыла про Тайлера. Он не произвел особого впечатления.

— О, дорогая. Неужели тебя привлекают авантюристы?

— Не думаю. Им просто не повезло. Оказались не в том месте не в то время. Забыли посигналить, не включили габаритные огни… Как-то Дону выписали штраф за то, что на его фургоне не было резиновых брызговиков, Представляешь? Кто вообще знает об этом правиле?

— Авалон — лучший город, — улыбнулась Джейн. — Приятно знать, что в нем живут такие бдительные люди. Оливия говорила, после пожара начальник полиции был необычайно добр к тебе. Приятно это слышать.

Ха-ха. А что еще говорила Оливия? Доносчица. Возможно, в этом заключается негативная сторона наличия сестры.

— Мы с Рурком уже давно друг друга знаем, — сказала Дженни. — Он был лучшим другом Джоуи.

— Понятно. А почему он переехал в Авалон?

Вопрос стал неожиданностью.

— Рурк изучал полицейское правоприменение в колледже, а потом просто… переехал.

Джейн приподняла тонкую бровь.

— А вы с Рурком… близки?

С ним никто не близок.

— Как я уже говорила, мы давно знакомы, но… все сложно.

— Что ж, я не стану любопытствовать, хотя хотела бы, — улыбнулась Джейн.

Дженни рассмеялась. Эта женщина нравилась ей все больше и больше.

— Я не против любопытства, — ответила Дженни, — но тут нечего рассказывать. Рурк Макнайт и я… Мы уже давно выяснили, что нам лучше не приближаться друг к другу. Так лучше.

Джейн аккуратно промокнула губы льняной салфеткой.

— Я солгала, — сказала она. — Я буду любопытствовать. Не стану притворяться, что полностью понимаю ситуацию, но в моем возрасте уже кое-что знаешь о любви. Этот Джоуи… бьюсь об заклад, он очень сильно любил тебя.

Дженни кивнула.

— Он бы хотел, чтобы ты продолжала идти вперед. Чтобы ты снова влюбилась.

Дженни уставилась на свои колени.

— Мы говорили об этом… о том, что Джоуи может не вернуться… каждый раз, когда его призывали на службу. Все солдаты это делают. Им приходится. Я ненавидела эти наши разговоры. И… да. Джоуи всегда говорил, что, если его не станет, я должна полюбить снова.

— А ты не полюбила.

Дженни посмотрела на Джейн. Она хотела разозлиться, обвинить бабушку в том, что та вмешивается не в свое дело, но в глазах Джейн отражалась только мудрость и сопереживание.

— Не полюбила, — признала Дженни. — Я была занята пекарней и заботой о бабушке.

— Хелен повезло с тобой, — сказала Джейн. К счастью, она почувствовала, с каким отчаянием Дженни хочет сменить тему разговора.

— Это мне с ней повезло.

Джейн кивнула.

— Я была на открытии пекарни «Скай-Ривер» в 1952-м.

— Ты шутишь. — Дженни попыталась представить Джейн молодой женщиной, которая живет в Авалоне.

— Вовсе нет. И должна сказать тебе, что у меня сложилось хорошее впечатление, как только я ступила на порог. Это семейная пекарня, о которой можно только мечтать. — Джейн взглянула на двухъярусный столик с птифур и трюфелями со сливками, но ничего не взяла. — Я съела колач с вареньем. А через неделю мои родители заключили контракт с твоими бабушкой и дедушкой на поставку продукции в лагерь «Киога» летом.

Воспоминания наполнили Дженни теплом и грустью одновременно. Она почувствовала себя такой далекой от того мира. Дженни представила Хелен и Джейн вместе, моложе, чем она сама была сейчас. Как странно, что они встретились, что Хелен пекла пирог на свадьбу Джейн, а когда родилась Дженни, они одновременно стали бабушками, даже не подозревая об этом.

— Ты знала мою мать? — спросила Дженни.

— Маришку? О боже, конечно же. — Джейн положила руки на колени.

— Я не хотела ставить тебя в неловкое положение…

— Не в этом дело. Я бы очень хотела узнать ее получше. Понимаю, ты не видела ее с раннего детства.

Даже сейчас Дженни все еще могла ощущать слабый аромат духов Jean Naté и слышала голос своей матери: «Увидимся, когда я вернусь». Она всегда это говорила, объясняя, куда уезжает и когда вернется.

— Хелен и Лео так ею гордились, — продолжала Джейн. — Маришка была красивой девушкой — ты очень на нее похожа, — умной и трудолюбивой. А еще меня удивляло, что она любила рыбачить со своим отцом. Круглый год они приезжали на озеро Уиллоу.

— Почему тебя это удивляло?

— Просто Маришка была не того типа. Красивая и очень женственная, она совершенно точно хотела повидать мир. Я думаю, она выделялась на фоне всех остальных девушек, была ярче, интереснее. Красивая, веселая, смелая. Неудивительно, что Филипп в нее влюбился. И как они могли держать свои отношения в секрете целое лето?

То лето, когда они зачали Дженни.

— А все это время, — тихо произнесла Джейн, — о ней было что-нибудь слышно? Хоть что-нибудь?

Дженни тряхнула головой.

— Нет, как будто она покинула земной шар. — Дженни налила себе еще чаю. — Если решу заняться книгой, я напишу об этом.

— А ты этого хочешь?

— Да. — Дженни хотелось этого, даже если придется вернуться к неприятным воспоминаниям.

— Это очень храбро. В молодости я мечтала издавать свои стихи.

— Ты издала их?

Джейн улыбнулась и тряхнула головой.

— Эти стихи ни на что не годились. Твой отец всегда хотел писать, — добавила Джейн.

При словах «твой отец» Дженни вздрогнула. Она открывала целый новый мир родственников, будто бы обнаружила секретную дверь в доме, в котором жила всю жизнь, и только теперь узнала, куда она ведет.

— Но я так ничего и не написала. Здесь, в городе, я… не могу сосредоточиться, — закончила Дженни со всей откровенностью. — Филипп представил меня Мартину Гриру, литературному агенту, который сказал, что книга находится внутри меня. Хотя он мог сказать это из уважения к своему другу.

Джейн тряхнула головой.

— Я знаю Мартина. Он никогда не поступил бы так лицемерно. Мартин понимает, что каждая книга должна обладать своими достоинствами.

— Приятно слышать. — Дженни помолчала, но потом все же призналась: — На самом деле у меня проблемы с этим проектом.

— Какие именно проблемы? Может, я как-то могу помочь?

Дженни глубоко вздохнула.

— Жизнь в городе немного… не такая, какой я ее себе представляла. Я знала, что здесь будет шумно и суетно, но у меня не получается писать.

— Может, ты писательница, которой нужны покой и тишина.

Дженни вспомнила бесконечные, тихие часы в Авалоне. Работа так поглощала ее, что Дженни не замечала, как эти часы проходили. Она привыкла работать до поздней ночи, когда единственным звуком оставался поющий в ветвях ветер, а весной — кваканье лягушек. Здесь же даже ночью всегда было шумно. Однако сосредоточиться мешал не только шум.

— Я предлагаю решение, — сказала Джейн. — Это одна из причин, по которым я хотела тебя сегодня увидеть. Зимний домик в лагере «Киога» сейчас свободен. Можешь жить там сколько захочется.

Дженни со стуком опустила чашку на блюдце. Лагерь «Киога»? Это значит уехать из города, вернуться в Авалон. Готова ли она сдаться, проведя в городе всего несколько недель?

— Не знаю, что сказать. Это очень великодушно с твоей стороны. Даже слишком.

— Чепуха. Этот домик — прекрасное место для зимних гостей. Он простой, но милый и удобный.

Дженни это знала. Она не была в нем несколько лет, но хорошо помнила, как они пробрались в него на День независимости. В этом домике Рурк впервые поцеловал ее. И кстати, поцелуй Дженни помнила ярче, чем сам домик.

— Осенью мы отдали его женщине, которая выздоравливала после раковой болезни, и ее семье, — продолжала Джейн. — Ей было нужно уехать из города на некоторое время, чтобы набраться сил. Теперь домик свободен. После больших снегопадов в горы нельзя проехать, если дорогу не расчистить. Твои дедушки ездили рыбачить к Уиллоу на снегоходах. — Джейн положила на стол медный ключ и придвинула его к Дженни. — Подумай об этом. Ты сможешь много написать, и ничто тебе не будет мешать.

Глава 23

После посещения врача в Кингстоне Дэзи думала, что еще чуть-чуть, и ее голова просто взорвется от такого количества информации, полученной в течение нескольких часов. Доктор сказала, что Дэзи здорова по всем аспектам, а беременность длится девять недель. Она рассказала Дэзи о предоставляемых возможностях и настоятельно посоветовала ей обдумать каждую из них, прожить с этим решением, представить свою жизнь через семь месяцев, через год, через пять лет и так далее.

Представлять такое было страшно, не важно, беременна ты или нет. Дэзи не знала, что уготовано ей в будущем. Она не знала, чего хочет и кем хочет стать.

Дэзи посмотрела на мать, которая сидела за рулем машины. После звонка Дэзи та бросила все и вышла из здания Международного суда, оставив позади судей в белых париках. Ради Дэзи Софи Беллами отвлеклась от дела, которому посвятила половину своей профессиональной жизни.

— Мне правда очень жаль, мама, — сказала Дэзи. Н-да, и это еще мягко сказано.

— Милая, не нужно жалеть.

Слова были произнесены с добротой, но Дэзи все равно показалось, что ее мать борется с разочарованием и страхом. Но Дэзи ее и не винила. Возможно, она чувствовала бы то же самое, если бы они поменялись ролями.

— Тебе пришлось уйти из Международного суда.

— И я могу вернуться туда. У людей бывают неотложные дела в семье. Такое случается.

Дэзи погрузилась в молчание и стала размышлять о предоставленном ей выборе. Она всерьез размышляла над возможностью отдать ребенка на усыновление и даже просмотрела видео богатых пар, которые так хотели взять себе малыша. Но как Дэзи ни пыталась, она не могла себе представить, как отдаст новорожденного ребенка чужим людям навсегда. Дэзи прошла тест, касаемый второго варианта: оставить ребенка себе. Социальный работник выдал Дэзи специальное устройство, напоминающее пейджер, которое двадцать четыре часа в сутки создавало реальность того, что у нее есть ребенок. Устройство умело «плакать», «писать», «какать», «срыгивать» и, по данным национальной статистики, приносило в среднем 240 долларов в неделю уже восемнадцать лет. И наконец, третий вариант: аборт — безопасная и легальная процедура.

Дэзи посмотрела, как за окном проплывает серый мир зимы. Она всегда мечтала когда-нибудь иметь ребенка. Но только не через семь месяцев! Через семь месяцев она только окончит школу. И возможно, лишь через год поймет, чего хочет от жизни. А через пять лет, может, уже и не вспомнит этот день.

— Спасибо тебе за все, — сказала Дэзи своей матери.

— Не за что.

— Хотелось бы мне, чтобы ты рассказала, что чувствуешь на самом деле.

— Я… Дэзи, я не могу, потому что не знаю, что чувствую. Из твоей ситуации нет простого выхода.

— Ты забеременела в девятнадцать, вышла замуж за папу и родила меня. Ты сожалеешь об этом? Это было ошибкой? А Макс? А последние восемнадцать лет?

— Конечно нет. Твое рождение — это самое прекрасное и самое трудное, что было в моей жизни. Юридический факультет, судебные дела — все это не идет ни в какое сравнение с тем, как я укладывала тебя спать, как заботилась о тебе. И единственный, кто помогал мне выстоять, был твой отец… мой союзник, мой муж, он всегда был рядом, чтобы мне помочь.

— Но сейчас вы в разводе, и нам всем плохо.

— Просто наши жизни изменились. Нам не плохо.

«Говори за себя, — подумала Дэзи. — Лично мне плохо».

Мама погладила ее по руке.

— Я не жалею ни о чем, что случилось за последние восемнадцать лет, — сказала она. — Мы счастливая семья, но твой отец и я перестали… быть счастливы вместе. Такое случается. — Она помолчала. — Возможно, тебе стоит подумать о разговоре с Логаном…

— Ни за что. — Решение далось ей легко. Дэзи представила, как приходит к Логану О’Доннеллу и рассказывает ему о ребенке. Они с Логаном воспитывают ребенка — это же смешно. У Логана огромное самомнение, опасная страсть к пиву и еще чему похуже. Жить с ним — все равно что растить сразу двух детей, один из которых ведет себя просто отвратительно.

Еще Дэзи много и тяжело обдумывала идею растить ребенка самой. Для молодой матери-одиночки без высшего образования и какого бы то ни было навыка работы это станет нелегким испытанием. Соцработник ясно дал понять, что это непростой выбор. Растить ребенка одной означало не иметь рядом человека, который может помочь, не иметь достаточно денег, чтобы сводить концы с концами, не иметь плеча, на которое можно опереться в тяжелые минуты. Матери-одиночке, даже при наличии любящей семьи, как у Дэзи, в конечном счете не на кого положиться, кроме самой себя. Этот вариант пугал Дэзи больше всего. Она боялась не справиться с ребенком, нечаянно причинить ему вред своей неумелостью, боялась, что ни в чем не повинный ребенок станет жертвой ее глупости. И да, она была эгоистичной. Дэзи понимала, что с рождением ребенка ее молодость закончится. Она была не готова бросать жизнь, полную свободы и приключений, когда можно ходить на концерты, гулять ночи напролет, повидать мир и, возможно, стать известным фотографом.

В клинике, на удивление уютной, расположенной в нескольких кварталах от госпиталя, Дэзи прошла еще одну консультацию. Ей рассказали, чего ожидать, как именно будут развиваться события. Через двадцать четыре часа она больше не будет беременной. Она будет… пустой. Потом она начнет мучительно думать, правильно поступила или нет. Дэзи вспомнила о Соннет, чья мама столкнулась с той же дилеммой. И о своей кузине Дженни, которая никогда бы не родилась, если бы ее случайно забеременевшая мать решила от нее избавиться. Процедура закончится, и она уже будет не в силах что-либо изменить. Осознание этого заставило Дэзи содрогнуться.

Комната ожидания была заполнена наполовину. Одна женщина, словно пристыженная, смотрела в пол. Другая откинулась на спинку стула и выглядела больной и отчаявшейся. Третья показалась Дэзи безумной. Две девушки, моложе Дэзи, очень похожие внешне, наверняка приходились друг другу сестрами. Они сидели вместе, шептались и хихикали. Возможно, из-за того, что нервничали. Дэзи не могла представить, что хоть с кем-то заговорит. Насколько она знала, о таких вещах невозможно мирно беседовать.

Необходимо было заполнить анкету и расписаться в документе, где указывалось, что пациентка согласна пойти на риск и не будет винить клинику в случае осложнений после операции. Подобные формулировки привели Дэзи в ужас. Мама погладила ее по спине, как она всегда делала, когда Дэзи была маленькой.

— Все будет хорошо. Я посмотрела статистику. Риск неприятных последствий ниже, чем риск родить ребенка до срока.

Дэзи кивнула, отчаянно желая получить хоть какой-нибудь знак свыше, который подскажет ей, что делать. Но знака не было, и только медленно тянулись бесконечные минуты. Мама ждала вместе с Дэзи. И вот назвали ее имя. Мать и дочь одновременно поднялись и обняли друг друга.

— Я люблю тебя, детка, — прошептала мама.

— До скорого, — ответила Дэзи.

— Я буду ждать тебя здесь.

— Хорошо. — Дэзи отступила назад, глубоко вздохнула и вошла в открытую дверь.

Грег сновал взад-вперед. Он удивлялся, как это в полу не образовалась вмятина от его бесконечного хождения. Да где же они?

Грег слышал, как в соседней комнате трещал телевизор: кто-то вел диалог, прерываемый смехом людей в студии. Макс как раз был в том возрасте, когда не делаешь различий и смотришь по телевизору все подряд.

По непонятной причине Грегу хотелось рыдать. Он должен немедленно успокоиться. Дэзи приедет домой уже не беременной, и все вернется на свои места.

Не то чтобы это что-то сильно изменит, подумал Грег, слушая, как из соседней комнаты доносится реклама средства от грибка ногтей. В середине своей жизни Грег начинал ее заново. Только теперь у него не было глупости, свойственной молодым, не было энергии и наивности — всего того, что толкает вперед. Теперь он погрузился в однообразные хлопоты о детях и работе. И в проклятое одиночество, пронзающее все его естество, когда он по ночам лежал и смотрел в потолок.

Грег точно знал, что не может жить один. Он не перенесет одиночества. Софи порой высказывала свои умозаключения: как младший ребенок в семье, Грег не привык оставаться наедине с самим собой.

Софи, Софи, Софи. Она любила делать умозаключения. Она была адвокатом. Хорошим адвокатом.

Грег достал из кармана бумажник и нашел в нем визитку Нины Романо. На ней было изображено водяное колесо — символ города — и Нина Романо, мэр. Три телефонных номера и адрес электронной почты. Грег перевернул визитку и увидел выведенную рукой Нины фразу: «Добро пожаловать!» Интересно, она делала это для всех новоприбывших или он, Грег, чем-то отличался от них?

Звук двигателя заставил Грега вздрогнуть, и он поспешно убрал визитку. Потом распахнул дверь и выбежал на улицу.

— Все в порядке? — спросил он, как только Софи покинула водительское сиденье арендованной машины.

Софи кивнула. Губы сжаты в нитку, на лице печаль.

— Она в порядке.

Грег почувствовал облегчение, и его руки задрожали. Он открыл дверцу пассажирского сиденья и оттуда выбралась Дэзи. Она выглядела на удивление хорошо, румянец на щеках, сияющие глаза.

— Давай я помогу тебе добраться до дома, — предложил Грег.

— Подожди, — ответила Дэзи. — Мне нужно тебе кое-что сказать.

Грег бросил взгляд на Софи. Ее холодное выражение лица ничего ему не сказало.

— Папа, я этого не делала. — В голосе Дэзи слышался смех.

— Чего ты не делала?

— Я передумала. Я оставляю ребенка.

Глава 24

Когда поезд со скрежетом остановился в Авалоне, желудок Дженни завязался в узел. Она попыталась успокоиться. Не нервничать. Ведь она возвращается домой. Нужно радоваться.

Но вместо этого Дженни чувствовала себя проигравшей. Месяц назад она уехала в Нью-Йорк в надежде… на что? Что ее жизнь вдруг превратится в эпизод из «Секса в большом городе»? Бросить в воздух шляпу, когда мир признает, что она великолепна? Что ее тут же окружат друзья, которые в ней заинтересуются и будут ею восхищаться? Нужно было все продумать заранее. Если бы она это сделала, то поняла бы, что убежать от себя невозможно. Пребывание в городе, встреча с литературным агентом, который разъяснил, сколько работы предстоит проделать, раскрыли Дженни глаза. Она была подобна своей незаконченной книге: сама находилась в разработке. К тому же городская жизнь, как выяснилось, — это не то, чего хотела Дженни.

Чувствуя тяжесть в теле, Дженни сняла сумки с верхней полки и направилась к выходу. Она ступила на платформу, тут же налетел резкий холодный ветер.

Облако снега и пыли рассеялось, и Дженни увидела на платформе Рурка в слабом неровном свете, точно это был сон.

Внезапно Дженни вспомнила день, когда Джоуи сделал ей предложение. Рурк тогда хотел что-то ей сказать, и, возможно, если бы она позволила ему это сделать, все обернулось бы по-другому. Даже через сотню лет Дженни не забудет выражение глаз Рурка в тот день. Его взгляд стал суровым, тяжелым, мгновенно заледеневшим от ее слов. «Джоуи сделал мне предложение». Всего на секунду, подумала Дженни. На секунду она заглушила свои истинные чувства. Секунда сомнения — и она открыла для Джоуи дверь. Секунда — и она разрушила жизни троих.

— Не вздумай сказать: «Я же тебе говорил», — предупредила Дженни Рурка и подумала, отобразились ли переживания от воспоминаний на ее лице.

— Думаю, это не требуется, — ответил Рурк, но в его голосе не было удовлетворения.

Дженни стояла перед ним как идиотка. Обнять его? Поцеловать в щеку? Чего Рурк от нее ждет?

— Я не знала, что ты придешь, — наконец сказала Дженни.

Рурк взял самую тяжелую сумку и направился к выходу. Никаких объятий. Даже не сказал ей «привет». Чего уж там надеяться на улыбку? Может, тот прощальный поцелуй ей приснился?

— Я подумал, тебя потребуется подвезти, — сказал Рурк.

— Спасибо, Рурк.

— Не благодари меня пока что. Я приехал, чтобы остановить тебя.

— Что?

— Чтобы отговорить тебя ехать в лагерь «Киога».

Их ботинки скрипели на ледяном снегу стоянки.

— Тогда ты зря приезжал, — ответила Дженни. — Я уже все решила. Это мой новый адрес на ближайшее будущее.

Рурк швырнул вещи на заднее сиденье «форда».

— Там же нет ничего в радиусе десяти миль!

— Что мне как раз и нужно, особенно после того, как я узнала, что такое жить в большом городе.

Дженни забралась на пассажирское сиденье.

— Ты остаешься со мной, — произнес Рурк, заводя двигатель.

Дженни рассмеялась:

— Мне всегда нравились мужчины, которые не боятся командовать окружающими.

— Я серьезно, Дженни.

Она перестала смеяться.

— О боже. В самом деле.

— Жить так далеко от города среди зимы — плохая идея.

— Как и то, чтобы мной командовать.

— Я никем не командую! Просто существует слишком много причин против того, чтобы ты там оставалась.

— Это твои причины, не мои.

Они заехали в гараж для грузовиков позади пекарни, где стояла машина Дженни. На Дженни вдруг нахлынули противоречивые чувства. Она не хотела признавать, что была рада видеть Рурка. И глупо взволнована тем, что он за нее беспокоится. И вместе с тем это ее раздражало.

— Вот что я тебе скажу, — начала Дженни. — Я буду звонить тебе каждый вечер, чтобы ты знал: убийца с топором в очередной раз меня пощадил.

— Этого недостаточно.

— У меня другое мнение, — возразила Дженни. — Соглашайся.

Рурк молча перетаскивал сумки из своей машину в машину Дженни. Хорошо, подумала Дженни. Пусть дуется. Она не собирается его успокаивать.

— Я могу и сама о себе позаботиться, — заверила Дженни Рурка. — Могла всю жизнь, смогу и сейчас. Давай посидим в пекарне. Я угощу тебя булочкой.

Они прошли через заднюю дверь, и их встретила какофония звуков: грохот тележек, шум оборудования, спокойная джазовая мелодия из магнитофона.

Дженни глубоко вдохнула, почувствовав, как воздух с запахом дрожжей и свежего хлеба наполняет каждую клеточку ее тела. Она дома. До отъезда Дженни и не подозревала, до какой степени это место является частью ее естества. Нравится ей это или нет, пекарня у нее в крови. Она вшита в самую ее душу.

— А вот и ты, негодница из большого города. — Лора вышла из кабинета и заключила Дженни в нежные объятия. — Без тебя здесь все не то. Но могу тебя заверить, мы отлично справляемся. — Она взглянула на Рурка. — По крайней мере, большинство из нас.

Рурк нахмурился.

— Я пытаюсь убедить Дженни не ехать в этот домик.

— Почему нет? — спросила Лора. — Это же замечательно. Вдали от всего, идеальное место, чтобы работать над книгой.

— Я слышала, ты переезжаешь в зимний домик. — Дэзи Беллами прошла через створчатые дверцы из кафе. — Там здорово, — продолжала она, и ее лицо поражало своей живостью. — Тебе там понравится. Прошлое лето мы провели в лагере «Киога». Там было потрясающе.

— Спасибо, — от души поблагодарила Дженни и Дэзи, и Лору. — Приятно знать, что не все считают эту идею плохой.

Дженни направилась наверх, в свой кабинет, взять кое-какие бумаги, над которыми хотела поработать. Дэзи пошла за ней и остановилась на пороге.

— Мне нужно тебе кое-что рассказать.

— Хорошо.

— Лично. — Дэзи обернулась через плечо и вошла в кабинет.

— С тобой все в порядке?

— Да.

Однако лицо девушки потеряло живость и приобрело мучнистый цвет. На лбу и над верхней губой проступили бисерины пота, и, глядя на Дэзи, Дженни начала волноваться.

— Дэзи, присядь. Ты хорошо себя чувствуешь?

Дэзи вытерла ладони о фартук.

— Время от времени меня тошнит, но я не больна. Я беременна.

Дженни словно обдало ледяной водой. Дэзи беременна. Она ведь еще ребенок. Конечно, тут нечему удивляться. Испокон веков подростки попадали в неприятности. Даже красивые, умные девушки с большим будущим. Например, мать Дженни. Ее лучшая подруга Нина. Любая девушка, которая позволяла страсти побороть осторожность и здравый смысл, подвергала себя риску забеременеть.

«Ладно, — подумала Дженни. — Дыши глубже». Она попыталась представить, что сейчас чувствует Дэзи. Много чего. Дэзи была далеко не пустышкой. Дженни знала, что сейчас девушка испытывает целую гамму чувств.

Дэзи закрыла за собой дверь и села на стул напротив Дженни. Ее подбородок дрожал. Дэзи глубоко вздохнула и посмотрела Дженни прямо в глаза.

— Не знаю, с чего начать, — призналась она.

— Давай ты расскажешь мне все, что захочешь. Возможно, я не смогу помочь советом, но обещаю не судить тебя и не злиться. Ничего подобного.

Дэзи немного расслабилась.

— Спасибо.

Странно, но Дженни льстило то, что молодая кузина ей доверяет. Однако она чувствовала себя беспомощной. Что она могла сказать этой девочке, что могла для нее сделать, чтобы изменить все к лучшему?

Дэзи удалось взять себя в руки, и она заговорила:

— Это случилось перед тем, как моя мама уехала за границу. После их развода с отцом я была в таком смятении. А еще они оба стали изводить меня насчет коледжа, понимаешь?

— Прости. Не понимаю. Меня растили по-другому. Но я знаю, каково, когда тебя заставляют делать то, чего тебе не хочется. Возможно, у нас с тобой есть что-то общее. Так ты не хочешь поступать в колледж?

— Нет. И в моей школе это все равно что сказать: «Я не хочу дышать». Абсолютно неслыханно.

Дженни ясно представила себе несчастную молодую женщину, угасающую в тоске по другой жизни. Филипп немного рассказывал о том, какая ситуация сложилась в семье его младшего брата, Грега. Он упоминал, что развод стал для родителей Дэзи настоящей пыткой. Очевидно, дети тоже мучились.

Дженни обошла стол и взяла кузину за руки. Все ногти девочки были обгрызены до мяса.

— Скажи, как я могу тебе помочь.

Дэзи подняла на Дженни прекрасные синие глаза.

— Ты уже помогаешь.

Дэзи кивнула.

— Как странно. Я хожу в школу, общаюсь с друзьями и вроде бы живу нормальной жизнью. А потом — бах! — и я уже беременна. Из-за этого я чувствую себя пришельцем с другой планеты.

Дженни до сих пор помнила, как Нина была напугана и как по мере развития беременности она становилась… Другой. Что-то отделяло беременную девушку, которая шла по коридорам школы, от всего остального мира, как будто Нина существовала внутри какого-то пузыря, своего собственного мира. Дэзи чувствует примерно то же?

— Не могу сказать, что у меня есть какой-либо опыт в этой области, — ответила Дженни. — Но зато я знаю, что такое быть взрослой. Сначала с нетерпением ждешь того дня, когда больше никто не станет указывать, что делать. Но когда этот день позади, иногда так хочется, чтобы кто-то все же подсказал, как поступить.

Дэзи грустно вздохнула:

— Не может быть.

— Будучи в твоем возрасте, я чувствовала то же самое. Я не могла дождаться, когда окончу школу и уеду из Авалона.

— А что случилось?

— Мой дедушка умер, и забота о пекарне легла полностью на наши с бабушкой плечи. И даже после этого я могла уехать, потому что бабушке помогала Лора, и вообще весь город любил ее. Но с бабушкой случился удар. Она никогда не просила меня остаться. Бабушка нашла бы способ самой со всем справиться. Но как я могла уехать? Я просто не могла этого сделать.

Дженни замолчала. Ее пронзили воспоминания о планах на будущее и о том, как они рухнули.

— Я осталась дома, стала следить за пекарней, ухаживать за бабушкой, и годы просто пролетели мимо.

— Ты жалеешь о своем выборе?

До поездки в Нью-Йорк Дженни бы тотчас ответила «да». Но теперь она осознала, что сделала правильный выбор. Несмотря на то что жизнь Дженни не была сказочной и полной приключений, она принадлежала этому маленькому городку, пекарне, где ее окружали люди, которым она была небезразлична.

— Это так странно, — пыталась Дженни объяснить Дэзи. — Все к лучшему, даже если сначала мы этого не хотели. Я помню, как стояла в палате ожидания в госпитале и врачи попросили меня принять решение насчет бабушки, а я просто… была шокирована. Я бы все отдала, лишь бы за меня принял решение кто-то другой. Но, кроме меня, это некому было сделать. Я должна была сделать выбор и жить с ним. И это вовсе не так ужасно, — поспешила добавить Дженни, тронув Дэзи за плечо. — Что бы ты ни решила, этот опыт преподаст тебе урок и поможет вырасти морально.

— Надеюсь, ты права. Потому что я… Я решила оставить ребенка. Мои родители об этом знают и вроде нормально к этому относятся. Нормально настолько, насколько это возможно при таких обстоятельствах. Понятия не имею, хорошо это или плохо, но я просто не могу… погубить жизнь. Моя семья разбита, но думаю, что мы с ребенком… мы станем маленькой семьей из двух человек.

— Понятно. Это… хорошо, — ответила Дженни, хотя внутри у нее все переворачивалось. Дэзи так молода, а ребенок — слишком большая ответственность.

— Значит, ты меня уволишь? — спросила Дэзи, сунув руку в карман.

Дженни рассмеялась, не веря в сказанное.

— Ты же говоришь это несерьезно? Конечно, я тебя не уволю. Во-первых, мне нравится, как ты у нас работаешь, а во-вторых, увольнять кого-то из-за беременности незаконно.

— Хорошо. — Дэзи поднялась и с облегчением вздохнула. — Вернусь к работе. Это странно. То мной овладевает страх, то я чувствую радость.

— Тут нечего стыдиться. Наверное, все женщины, которые ждут ребенка, чувствуют подобное. Все будет хорошо.

Дженни понятия не имела, правда это или нет, но хотела бы, чтобы было именно так. Она знала, Дэзи тоже так думает. Наверное, самое тяжелое для женщины — это родить ребенка в таком юном возрасте. Кто-то справляется успешно и расцветает, как Нина. Другие терпят крах. Мать Дженни — лучший тому пример.

Дэзи открыла дверь и замерла.

— А как насчет тебя? Ты хочешь когда-нибудь завести детей?

— Мне сейчас даже не с кем на свидание сходить.

— А разве вы с шефом Макнайтом не…

— Нет! — выпалила Дженни. — Почему меня все об этом спрашивают?

— Просто любопытно. — Дэзи начала спускаться вниз. В кафе никого не было. Зак показывал Рурку что-то на компьютере.

— Что это за фотографии? — спросила Дженни, заглядывая в монитор компьютера через плечо Рурка.

— Их сделала Дэзи, — ответил Зак. Дэзи подала Дженни кружку кофе.

— Я загрузила их в компьютер в качестве заставки. Надеюсь, ты не возражаешь.

Рурк отступил в сторону, чтобы Дженни могла лучше рассмотреть фотографии. Все они были сделаны в пекарне, но являлись не просто снимками или документальными фотографиями. Они были душевными, трогательными и нежданными. Руки Лоры крупным планом, в то время как она нежно и ловко лепит из теста буханки. Лицо малыша с необычайно яркими глазками, который смотрит на пирожные в витрине. Только что выпеченный хлеб, расставленный на полках с геометрической точностью.

— Потрясающе, — поразилась Дженни. — Дэзи, у тебя и правда талант.

Зак слегка толкнул Дэзи в бок:

— Я же говорил.

Дэзи прочистила горло.

— Я подумала, может, ты разрешишь распечатать несколько снимков и повесить их в кафе?

Идея показалась Дженни интересной.

— Если ты обещаешь подписать каждый снимок и дать мне оформить их в рамки, как полагается.

— Я… конечно. — Дэзи была удивлена, а Зак светился от гордости.

— Очень мило с твоей стороны, — сказал Рурк, когда они покинули пекарню.

— И взаимовыгодно. У Дэзи талант к фотографии, а кафе нужно как-то украсить.

Дженни казалось правильным привлекать в дела пекарни людей, находя компромисс.

— Уехав в Нью-Йорк, я была уверена, что в пекарне справятся и без меня.

— А сейчас?

— Я удивлена. В хорошем смысле. — Дженни открыла машину и стряхнула снег с окон. Ее внимание привлекла группа людей на другой стороне улицы. Дженни узнала Оливию — та, смеясь, выходила из магазина одежды — и…

— О боже! — пробормотала Дженни.

— В чем дело?

— Это мать Оливии и ее родители. Оливия предупреждала меня, что они приедут помогать ей со свадьбой. Прятаться уже слишком поздно?

— Я уверен, что они тебя заметили.

И в самом деле, Оливия подняла руку в знак приветствия. На секунду Дженни ощутила раздражение. Оливия стояла в окружении своих родственников и сияла, будто выиграла в лотерею. Хотя, конечно, так оно и было. Оливия родилась в семье Беллами, оба ее родителя были живы, бабушки и дедушки тоже, и еще она готовилась выйти замуж за человека своей мечты. Моложе Дженни. Лучше образованна. С более светлыми волосами. Трудно было удержаться от сравнений. Еще труднее удержаться от зависти к собственной сестре.

Дженни надеялась, что ничего из того, о чем она подумала, не отразилось на ее лице. Они с Рурком направились через дорогу к Оливии и ее семье. Те чувствовали себя так же неловко, как и Дженни. С застывшей улыбкой она поздоровалась с матерью Оливии, Памелой Лайтси, и с ее дедушкой и бабушкой, Сэмюэлем и Гвен Лайтси. Памела оказалась типичной светской львицей с Манхэттена. Холеная красавица, ухоженная с головы до ног. В ушах сверкали бриллиантовые сережки-гвоздики. Несмотря на непогоду, каждая ресничка Памелы была идеальна, а на губах сияла снисходительная улыбка.

— Приятно познакомиться, — сказала Памела, но ее глаза говорили об обратном. Они говорили: «Значит, ты и есть дочь любовницы моего бывшего мужа».

В свои шестьдесят с лишним Гвен и Сэмюэль имели цветущий вид и серебристые волосы. Они держались уверенно и с достоинством. По крайней мере, так в первый момент показалось Дженни. Во взгляде Гвен скрывалось что-то жесткое и суровое. Потом Дженни поняла что: холодное неодобрение. Тридцать лет назад семья Лайтси запланировала для своей дочери прекрасное будущее. Памела должна была выйти замуж за сына их лучших друзей, чтобы они все стали одной большой семьей. Но Филипп встретил Маришку Маески. Их роман длился только одно лето, после чего Филипп все-таки женился на Памеле, но их союз не был счастливым. Дженни чувствовала, что Лайтси винили в этом Маришку. Если бы Филипп ее не встретил, возможно, он был бы доволен Памелой.

Лайтси тепло поздоровались с Рурком, упомянув, что знакомы с его отцом, сенатором. Дженни и Оливия переглянулись, и Оливия сказала одними губами: «Прости».

Дженни примирительно улыбнулась.

— Как проходят приготовления к свадьбе? — спросила она.

— Просто великолепно. Я хотела тебя кое о чем попросить, — начала Оливия. — Я буду счастлива, если ты согласишься быть подружкой невесты.

Памела напряглась и застыла, как будто ей в зад вставили сосульку, и Дженни поняла, что об этой идее она слышит впервые. Памела неодобрительно сжала губы в тонкую линию и чуть ли не затряслась от усилий, чтобы промолчать.

Дженни находила перспективу согласиться сразу весьма соблазнительной, но напомнила себе, что это все-таки праздник Оливии, которая заслуживала лучшей участи, чем вид несчастного лица своей матери.

— Оливия, я польщена, — ответила Дженни, — но…

— Никаких но. У меня только одна сестра. Для меня будет честью, если ты примешь участие в свадебной церемонии.

— Могу я подумать? — спросила Дженни. — Я дам тебе знать, хорошо?

Сэмюэль Лайтси внимательно ее изучал.

— Вы так похожи на свою мать, — отметил он. — Поразительное сходство.

Гвен взяла мужа под руку. Дженни подозревала, что она сделала это, дабы удержать его от лишних замечаний. Дженни вежливо улыбнулась Сэмюэлю:

— Я не знала, что вы встречались с моей матерью лично.

Сэмюэль прочистил горло.

— Я не так выразился. Возможно, я видел ее мельком, очень давно.

Рурк согласился отпустить Дженни в лагерь «Киога» только при условии, что он расчистит дорогу и посыплет ее песком, а Дженни была только рада его помощи. Кроме того, Рурк настоял, чтобы Дженни взяла с собой Руфуса, старшего из его псов, дворнягу с примесью лайки, которого он нашел в брошенном хозяевами доме. У бдительного Руфуса была густая шерсть и необычайно светлые голубые глаза. Он ехал на заднем сиденье, наполняя воздух в машине собачьим запахом, и внимательно смотрел в окно. Снегоуборочная машина острыми лезвиями вспахивала нетронутый снег на дороге и посыпала ее солью и гравием. Дженни ехала позади, медленно, держась на расстоянии от сыпавшегося гравия. По обеим сторонам дороги ветви деревьев склонились под тяжестью снега, создавая такой красивый пейзаж, что Дженни вовсе не была против низкой скорости и наслаждалась видами местности.

— «Я не так выразился», — пробормотала Дженни, обращаясь к собаке. — Знаешь, я думаю, старикан врет.

Она попыталась понять почему. Возможно, ответ затерян где-то в далеком прошлом.

От мыслей Дженни отвлек белый кролик, который выпрыгнул на дорогу и пронесся прямо перед ее машиной Руфус кинулся к окну и облизал стекло. Дженни замедлила скорость, пропуская кролика и глядя, как он стремглав бросился к лесу. Потом его белая шкурка слилась со снегом и пропала из вида. Руфус сел обратно, разочарованно заскулив.

После этого Дженни следила за дорогой внимательнее. Рурк расчистил квадратный участок для парковки. Затем они пошли осматривать домик и прилегающий к нему участок. Руфус радостно прыгал по сугробам.

— Это плохая идея, — заметил Рурк не в первый раз.

— Ну, хватит уже, — отрезала Дженни и побежала вперед.

Снегу было по колено. Легкий как перышко, он поднимался вверх облачками снежинок.

— Не будь занудой, — усмехнулась Дженни, доставая ключ, который ей дала Джейн. — Заходи, посмотрим домик вместе.

Через сугробы они пробрались к двери. Окрестности напоминали зимнюю сказочную страну. Зимний домик был самой старой постройкой на территории лагеря. Его построили для основателей лагеря, семьи Гордон, которая в 1920-х годах иммигрировала из Шотландии. Дженни посмотрела на крепкий бревенчатый домик. Интересно, думает ли Рурк о том дне, когда они оказались здесь вместе? Может, он даже об этом не помнит.

— Дом, милый дом, — произнесла Дженни.

— Выглядит прямо как в книгах Стивена Кинга.

Значит, вот какие у Рурка романтические ассоциации с этим местом.

— Ох, перестань. Здесь чудесно. Если я и здесь не сумею закончить книгу, то не заслуживаю называться писателем.

Дженни с волнением распахнула дверь. Прошлым летом домик отремонтировали, и теперь внутри все было просто шикарно. Сложенный из речного камня двухъярусный камин, уходящий трубой в сводчатый деревянный потолок. Возле кухни и столовой — дровяная печь. В другом конце помещения лестница вела на чердак. Спальня была оформлена в старом стиле ушедшей эпохи. К ней примыкала ванная, а в самой спальне у окна с видом на озеро стоял грубоватый письменный стол с покатой столешницей.

Рурк зажег водонагреватель и затопил печь и камин. Дженни, широко улыбаясь, вышла из спальни.

— Мне начинает нравиться быть одной из Беллами, — сказала она.

— Я все равно думаю, что это безумие.

— Ты шутишь? Да люди отдают целое состояние, чтобы пожить в таком месте, как это. Мог бы и порадоваться за меня.

— Мне не нравится, что ты остаешься совершенно одна в этой глуши.

— Эта «глушь», если ты не заметил, находится недалеко от города. Здесь есть электричество и телефонная связь, так что мы сейчас находимся не на дрейфующей льдине. — Дженни захотелось прикоснуться ко лбу Рурка и разгладить складочки между бровями, но она сдержалась. — Мне необходимо это, Рурк. Это время наедине с собой… возможно, мне давно нужно было это сделать. И здесь вполне безопасно. Вспомни: мой дедушка приезжал сюда каждую зиму заниматься подледным ловом. Может, я и сама попробую.

— Ради всего святого, если ты выйдешь на лед, я клянусь, что привезу тебя обратно в город в наручниках.

Дженни рассмеялась, чтобы скрыть неожиданно отразившееся на лице возбуждение от мысли, что Рурк наденет на нее наручники.

— Экстренный выпуск новостей для Рурка. Я уже взрослая и сама за себя отвечаю.

— Возможно, но знаешь что? Я начальник полиции, и это место находится в моей юрисдикции. Так что не удивляйся, если я приеду патрулировать…

— Ты этого не сделаешь.

— Посмотрим.

— Ты сумасшедший.

— Сумасшествие — это оставаться здесь. Черт возьми Дженни! Почему ты такая упрямая?

— Это не упрямство. А декларация независимости. Я потеряла все, Рурк. И единственное, что меня успокаивает, — это шанс начать все с нуля.

— Ты ничего не начинаешь. Ты прячешься.

— Да пошел ты, Рурк.

— Уже пробовали! — бросил Рурк. — Не сработало!

— Хватит. — Дженни чувствовала, что еще чуть-чуть, и она проиграет. — Уходи отсюда! Тебе лучше уехать, или я…

Одну за другой Рурк натянул перчатки.

— Или что? Вызовешь полицию?

Пища для размышлений от Дженни Маески

Вкусненькое

Почти всегда самые радостные моменты нашей жизни связаны с едой. Не только большие празднества — помолвка, рождение ребенка, — но и менее громкие. Например, когда в детстве вы приносите домой хорошую оценку, вас обязательно угостят чем-нибудь вкусненьким.

А еще бывают несчастливые времена, когда без чего-нибудь вкусненького просто не обойтись. Когда моя бабушка была маленькой, она как-то лежала в постели со скарлатиной. С кухни от выпечки ее матери доносился аромат корицы. С тех пор аромат корицы стал ассоциироваться у нее с любовью.

Всякие вкусности — неотъемлемая часть посиделок с подружками. Без этого они просто невозможны. Моя бабушка всегда с удовольствием пекла пироги, зная, что еда приносит радость. Это происходит из-за ассоциаций с людьми или эмоциями, которые провоцирует вкус еды или ее аромат. Приправленный ностальгией, с ароматом любви, вкус любимых лакомств — как объятие дорогого человека.

Польский штрудель с яблоками

3–4 кислых яблока, очищенных, без сердцевины, порезанных тоненькими ломтиками

1 корж

2 столовые ложки сливочного масла

1 (5 унций или 140 г) баночка грецких орехов в сиропе

½ чайной ложки корицы

½ чайной ложки гвоздики

½ чайной ложки молотого кардамона

3 столовые ложки коричневого сахара

3 столовые ложки меда

1 столовая ложка кукурузного крахмала

¼ чашки хлебных крошек

Разогрейте духовку до 180 °C. Обжарьте яблоки в сливочном масле на слабом огне, пока они не станут мягкими. Добавьте грецкие орехи, пряности, коричневый сахар и мед. Затем добавьте кукурузный крахмал и помешивайте до растворения. Дождитесь, когда смесь загустеет.

Раскатайте тесто, придав ему форму квадрата. На большой противень поместите пергаментную бумагу. Выложите яблочную смесь на тесто, заверните края к середине и защипните. Сделайте сверху несколько надрезов и посыпьте хлебными крошками.

Выпекайте около 30 минут до золотистой корочки. Дайте остыть не менее 10 минут. Подавайте на стол в таком виде или со сладкой сметаной.

Глава 25

1998 год

«Дорогая мама,

я все еще помолвлена с Джоуи. Ты сказала бы, что я слишком молода для этого. Конечно, если тебе вообще это интересно. Мы с Джоуи решили пока ограничиться помолвкой. Потому что он не хочет, чтобы я жила одна на какой-то военной базе вдали от дома. Как только Джоуи закончит службу, мы поженимся. Бабушка не очень хорошо себя чувствует и нуждается в моей заботе. А все, чего хочет Джоуи, — это поселиться в Авалоне и жить здесь. Бабушка по нему с ума сходит. Она постоянно говорит, какой Джоуи прекрасный парень и каким он будет хорошим мужем. В том году Джоуи приезжал к нам в свой отпуск, и мы ходили выбирать свадебные ленты. Когда мы принесли их домой, я почувствовала странное головокружение — может, это нервы? Из-за этих свадебных лент будущее показалось таким близким.

Но мы не торопимся. Кольца подождут. Все подождет. Войска Джоуи передислоцировались, но он — рейнджер и не имеет права говорить, где находится и чем занимается, потому что это сверхсекретная миссия. Ему предоставили сорок восемь часов на прощание со мной. Мы с Рурком проводили Джоуи на поезд. Рурк сейчас — офицер полиции, я тебе говорила? Он получил степень в колледже и теперь работает в Авалоне. Думаю, семья Рурка в ужасе, ведь он — сын сенатора Дрэйтона Макнайта и должен был стать кем-то „достойнее“, нежели полицейский из захолустного городка, но это уже другая история. Я должна написать о Джоуи. Моем женихе. Женихе. На письме это выглядит так официально. На вокзале Джоуи обещал вернуться так быстро, что я даже соскучиться не успею. Я еле сдерживала слезы, а Джоуи улыбался. Он так предан рейнджерам. Один из его армейских друзей сказал, что, если тебя уносят с поля боя в сознании, значит, ты плохо сражался. Они часто смеются над опасностями. Может, это их способ с ними справляться.

Джоуи сообщил мне новость: он попросил Рурка быть своим шафером, и тот, разумеется, согласился. А потом Джоуи попросил Рурка позаботиться обо мне, пока его не будет. Вот точная фраза: „Позаботься о ней, приятель. Я знаю, это старомодно, но я не шучу. Присмотри за ней“.

Рурк согласился, как будто у него вообще был выбор.

Почему мужчины всегда думают, что должны присматривать за женщинами? Уже почти наступило новое тысячелетие, а я еще с семнадцати лет сама веду бизнес. Думаю, что в состоянии сама о себе позаботиться. Хотя это так мило со стороны Джоуи — беспокоиться обо мне. Мило и немного напрягает.

А потом он целовал меня так долго и страстно, что я начала смущаться. Не пойми меня неправильно. Я хотела этого поцелуя. Джоуи — солдат, и он снова уходит на службу. Я хотела как-то запечатлеть его, но вместо этого почему-то думала только о том, что мы стоим посреди толпы народа и сосемся, как будто завтра уже не настанет. Как бы я хотела, чтобы этот поцелуй унес мое сознание и заставил забыть обо всем на свете, но мои мысли кружили только вокруг невольных зрителей. А потом Джоуи пришло время садиться в поезд. „Увидимся, милая!“ — сказал он, словно уезжал всего лишь в соседний город, а не за пол земного шара от меня. И уехал.

Я следила за отходящим от вокзала поездом и не смотрела на Рурка. Я не могла. Я боялась того, что могу увидеть в его глазах.

У тебя когда-нибудь было такое чувство, мам? Чувство, что если ты что-то увидишь, то тебе придется это признать, и тогда все изменится?

Итак, Джоуи далеко, и я даже не могу представить, чем он занимается, а жизнь продолжается. Я слежу за пекарней, забочусь о бабушке. В последние дни я мало вижу Рурка. Он встречается с разными девушками и много работает. Порой он звонит, чтобы спросить о бабушке и пекарне. Думаю, так он выполняет свое обещание „присматривать за мной“.

И ради всего святого, почему меня одолевают сомнения? Джоуи от меня без ума. И я от него тоже. После свадьбы Джоуи согласен жить с бабушкой столько, сколько потребуется. И у него замечательный папа. Я люблю Бруно, как отца. Каждый раз при встрече Бруно заключает меня в объятия своих больших, сильных рук. От него пахнет маслом для волос и перечно-мятной жвачкой, а еще Бруно сказал, что у Джоуи львиное сердце.

И Джоуи уверен в нас обоих. За гранью тени сомнения он знает, что я — его залог уверенности и всегда им была. Джоуи утверждает, что, даже когда мы были детьми, он просто знал это.

Как бы я хотела сказать то же и о себе. Но знаешь что? Я до сих пор не знаю.

Каждый год я говорю себе: наконец-то я в тебе не нуждаюсь, мама. Наконец я переросла потребность в тебе. А потом я вдруг хочу, чтобы ты была рядом, потому что у меня столько вопросов. Как узнать, правильно ли ты поступаешь? Можно ли это как-то понять, или нужно просто идти вперед с надеждой на лучшее, молясь, чтобы твой выбор не обернулся большой ошибкой?

Какой смысл хотеть того, чего у меня никогда не будет? И вот еще что. Возможно, я ошибаюсь, хотя не думаю… Мне кажется, Рурк тоже так считает. И ему так же страшно, как и мне».

По радио передавали интервью с президентом Клинтоном, который рассказывал о вмешательстве США в войну в Косове, и Рурк хотел его послушать, подозревая что туда могли направить Джоуи. Но вместо того, чтобы послушать радио, Рурк обратил внимание на Наоми, свою девушку. Вообще-то десять минут назад она перестала быть его подружкой. Снова все повторилось.

— Ты самый последний ублюдок. — Наоми просунула голову в футболку и натянула ее на грудь. Затем бросила на Рурка убийственный взгляд. — Самый последний и подлый ублюдок.

Рурк удивился тому, что это его беспокоит. Он начинал эти отношения, зная — надеясь, умоляя, — что все так и будет, что эта девушка как раз та, что ему нужна. А потом все испортилось. Желания просто выполнить план уже было недостаточно.

Чувствуя усталость, Рурк откинул простыни, поднялся, нашел шорты. Быть брошенной довольно унизительно. Ему лучше одеться.

— Я никогда не хотел причинить тебе боль. — При этих словах Рурк чуть не поперхнулся. Слишком часто он говорил их, слишком многим женщинам.

Клинтон рассказывал, что страна вышла из долгов, бюджет сбалансировался, экономика стабилизировалась и пришла пора посмотреть за пределы родины и уделить внимание сохранению мира во всем мире.

— Ты даже не видишь меня, — произнесла Наоми. — Ты даже не знаешь, кто я.

Господи. Она была права. Он не знал, кто она. Он лишь знал, кем она не являлась.

— Мне жаль, — ответил Рурк. И это было правдой. Ему действительно было ее жаль. Жаль себя. И жаль, что он искал то, что уже нашел, но не мог иметь.

Наоми ушла, не сказав больше ни слова. Прекрасная женщина, теперь им раздавленная. Рурк ненавидел себя за то, что делает, за причиненные раны, которых Наоми не заслужила. К тому времени, как Наоми была на пути к Нью-Йорку, Рурк почти забыл о их встрече. Было ли это на летнем концерте в Вудстоке или в одном из баров Кингстона? А возможно, она была одной из тех, с кем его свела мать. Несмотря на то что отец так и не простил Рурку работу полицейского в маленьком городке, его мать не оставляла попыток вернуть сына в их общество, знакомя его с блистательными, образованными молодыми женщинами, словно они были товаром.

Надо вообще отказаться от женщин. Но это невозможно. Женщины… как воздух. Необходимы для выживания.

Он справится. Он справится. Это лишь вопрос сосредоточенности и дисциплины. А ведь он считал, что эти вещи — его конек. Эти качества в него вбивали, и каждый день он упражнялся в их проявлении на работе. Он легко сможет перекинуть эти способности и на личную жизнь. А зачем ему вообще личная жизнь? Он ведь может заниматься тем, что у него хорошо получается: работой в полиции. Расследование преступлений, разборки с семейными конфликтами, общественная безопасность, привлечение нарушителей к правосудию — Рурк всегда хотел этим заниматься. Правильно, подумал Рурк. Сконцентрируйся на работе.

Каждый день, одеваясь на утренний инструктаж, надевая бронежилет, кобуру с пистолетом, Рурк чувствовал иронию. Его отец лично выступил в качестве спонсора государственной программы, по которой все полицейские обязывались носить бронежилеты. Теперь, когда Рурк вырос, Дрэйтон Макнайт вдруг кинулся его защищать.

Рурк четко придерживался своего обещания и сфокусировался на том, что делал хорошо. Он трудился сверхурочно на благо добрых жителей Авалона… и злых, впрочем, тоже. Иногда к Рурку поступали совершенно абсурдные звонки: звонивший жаловался, что соседский лабрадор гадит на его участке. В другой раз хозяин лабрадора жаловался, что на боку его пса кто-то краской написал непристойное слово. А иногда звонки поступали душераздирающие: школьница приняла слишком большую дозу наркотика после того, как ее изнасиловали. Старушку до нитки обокрали мошенники. Рурк относился к каждому звонку со всей серьезностью, даже к жалобам на шумную соседскую вечеринку. Не то чтобы эта работа была особо интересной, но Рурк чувствовал себя на своем месте. Иногда он думал, какое же это сумасшествие — поселиться здесь, наблюдать любовные отношения Дженни и Джоуи, но чувствовал глубокую привязанность к Авалону. Здесь он впервые, будучи еще мальчишкой, понял, что такое свобода.

Свободное время Рурк посвятил изучению ведения переговоров, администрирования, налаживания отношений с местными общинами. Он подбирал брошенных или потерявшихся собак и на досуге тренировал их. Каждый вечер в конце своей смены Рурк проверял электронную почту. Джоуи великолепно писал письма, а при наличии элекэлектронной почты общение происходило в ускоренном темпе. Иногда Рурк узнавал новости до того, как их объявляли СМИ. Несмотря на то что письма проверялись, Джоуи довольно живо описывал свою жизнь, которую, казалось, составляют лишь физические неудобства и скука вперемешку с адреналиновыми всплесками при боях на грани жизни и смерти. Чуть ли не каждое письмо Джоуи заканчивал словами о Дженни: «Присмотри за моей девочкой», «Съешь за меня колач», «Скажи ей, что я вернусь быстрее, чем она думает».

Потом, видимо, батальон Джоуи начал перемещаться, и письма стали более редкими. Теперь его отправляли на ночные операции, и часто батальон транспортировали на военных вертолетах. У Джоуи было расстройство желудка, но он скрыл этот факт, чтобы его не отозвали от военных действий. Это так на него похоже.

В тот вечер Рурк выгуливал собак на заднем дворе. И вдруг зазвонил телефон. Было уже почти одиннадцать, но Рурк не спал и проводил время с собаками, чтобы отдохнуть после тяжелого рабочего дня. Он еще раз бросил обслюнявленный теннисный мячик и побежал на кухню. Вытерев руки о джинсы, он принялся искать телефон. Слишком поздно. До того, как Рурк нашел его между подушками на диване, включилась голосовая почта. Тихо ругаясь от нетерпения, Рурк слушал сообщение.

— Это я, — произнес женский голос, пояснять, кто это, было не нужно. Обычно Дженни весело здоровалась, но сегодня с ее голосом было что-то не то. Что-то, что заставило Рурка застыть на месте. — Пожалуйста, — продолжала Дженни. — Мне нужно, чтобы ты приехал. Пожалуйста.

Отправившись к Дженни на машине, Рурк позабыл, что он полицейский. Он не обращал внимания на дорожные знаки и гнал на огромной скорости, словно преследуемый демонами. Остановившись на подъездной дорожке, Рурк вышел из машины и перепрыгнул через три ступеньки на крыльце.

Дженни ждала его у двери. Рурк все понял еще до того, как она заговорила. Один взгляд на ее лицо — и он понял. Джоуи.

Дженни пила шампанское, то самое, которое хранила ко дню возвращения Джоуи. Бутылка была почти пуста. Она тряхнула головой и словно растаяла, прижавшись щекой к груди Рурка. Он забрал и отставил ее бокал и обнял. Дженни не плакала, она не издала ни звука, но тряслась от головы до ног.

— Расскажи мне, — прошептал Рурк, убирая за ухо Дженни прядь волос, пахнущую корицей. — Ты можешь рассказать мне.

— Пока нет, — проронила Дженни. — Просто… давай постоим так минутку.

Слабая надежда Рурка на то, что он ошибается, в тот момент умерла. Обычно Дженни избегала какого бы то ни было физического контакта. Это являлось их негласным соглашением, заключенным после помолвки с Джоуи. Рурк и Дженни всегда были слишком чувствительны друг к другу. Когда Рурк находился рядом с ней, его кожа начинала пылать, а мир сужался до квадрата в несколько дюймов, где стояла Дженни. А Дженни была для него запретной территорией.

Сегодняшний вечер был далеко не обычным, и Рурк желал только не разрывать этих неловких объятий. Они дышали как единое целое. Наполненные болезненной нежностью, они пытались спрятаться друг в друге, чтобы избежать момента, когда придется столкнуться лицом к лицу со случившимся.

В конце концов Дженни отстранилась.

— Есть еще шампанское, — сказала она, махнув рукой в сторону кухни.

Рурк прошел в кладовую, нашел еще бутылку, и им овладело чувство омерзения. Бутылка была неуместно праздничной. Но Рурк все равно ее открыл. Эту самую бутылку прислали его родители, чтобы поздравить Джоуи с помолвкой. «Круг Блан де Блан», одна из всего лишь тысячи выпущенных бутылок. Рурк отхлебнул теплое шампанское прямо из бутылки. Опуская бутылку, он посмотрел на Дженни. Белоснежка, подумал Рурк. Она была очень бледной, отчего ее волосы и глаза казались темнее. И теперь ее преследовало горе, такое глубокое, что у Рурка болело в груди.

— Твоя бабушка… — напомнил Рурк.

— Она уже спит. Крепко спала, когда позвонил Бруно. Она еще ничего не знает. Лучше я скажу ей завтра. — Дженни бросила взгляд в сторону холла, который вел в бабушкину спальню. — Пойдем наверх. Не хочу разбудить ее.

Рурк деревянной походкой направился следом за Дженни. После того как с Хелен случился удар, она больше не могла подниматься по лестнице, и Дженни переделала комнату на нижнем этаже в спальню для нее. А второй этаж стал для Дженни убежищем, где она могла писать и ждать Джоуи. После свадьбы они планировали здесь жить. После свадьбы… Трясущейся рукой Рурк поднес бутылку к губам и сделал большой глоток.

Наконец, Дженни заговорила, и ее голос звучал мягко, с нотками сомнения. Она пересказывала известие, словно до этого бесконечно повторяла эту фразу в голове, запоминая этот ужас: «Вертолет потерпел крушение. Живых среди отряда Джоуи нет».

Рурк не почувствовал ничего, кроме мрачного и жуткого ощущения неизбежности. Дженни рассказала еще кое-какие детали, они закончили бутылку «Круга» и открыли еще одну.

— Джоуи и шестнадцать других рейнджеров находились в вертолете где-то в Косове. Вертолет упал в ущелье. Никто не выжил. Имена не назовут официально еще несколько дней, но Бруно сообщили сразу же. Позвонили со спутникового телефона, — проговорила Дженни надтреснутым голосом. — Это неофициально, доклада о жертвах еще не было, но… никто не выжил.

Рурка пронзила ледяная боль. Джоуи. Его лучший друг. Его брат по крови. Лучший парень в мире. Несколько секунд Рурк не мог дышать.

Дженни взглянула на него, и на ее лице отразилась та же агония.

Рурку стала ненавистна мысль, что Дженни была одна, когда поступил этот звонок.

— Папа Джоуи… — начала Дженни.

— Он со своими сестрами в Нью-Йорке. Наверное, я… мы… увидимся с ним на… о боже. Похороны будут? Поминовение?

— Я не знаю. Да и кто знает?

Джоуи стоял у Рурка перед глазами. Бесхитростный, большеухий мальчишка, выросший в красавца, которого все любили. Они делили вместе все важные события в своей жизни, от потерянных зубов до потерянных котят, побед и поражений в спорте, выпуска из школы и конечно же летнего лагеря. Рурк чувствовал так, словно ему ампутировали руку или ногу.

Но сквозь тупую боль от потери пробивалось что-то еще. Что-то… чувство вины и печаль, нежность и ярость.

Долгое время Рурк изучал лицо Дженни. Достал салфетки и вытер ей слезы. А потом наклонился и обнял так, как никогда раньше, даже когда хотелось, даже когда Дженни почти умоляла его об этом. Рурк обнял ее, словно пытаясь укрыть от бомбовой атаки. Он обнимал ее, всем телом чувствуя ее тело, чувствуя ее сердцебиение, и все равно казалось, что этого недостаточно. Рурк прикоснулся к Дженни так, как мечтал тысячу раз, обводя большим пальцем линию подбородка, приподнимая ее голову. Ему хотелось поцеловать Дженни, утонуть в ней и забыться.

Каким-то образом общая любовь к Джоуи перемешалась с чувством друг к другу, и они целовались, двигаясь по направлению к спальне, отчаявшись убежать от правды. Темнота приняла их в свою западню, одежда осталась на полу в коридоре возле комнаты Дженни, и к тому времени, как они добрались до постели, их с Рурком ничто не разделяло. На губах Дженни чувствовался вкус шампанского и слез. Она обнимала Рурка за шею, целовала и никуда не хотела отпускать. Это было сумасшествием, она была сумасшедшей, они оба были сумасшедшими, но она не хотела его отпускать.

Дженни продолжала обнимать Рурка, но отстранилась от его губ и прошептала в сторону:

— Он просил тебя позаботиться обо мне. Как ты собираешься это делать, Рурк?

Затуманенный алкоголем сон Дженни ножом пронзил телефонный звонок. Она шевельнулась, застонав, и попыталась спрятаться от шума, но разрывающий перепонки звонок не затихал. Дженни не могла поднять голову, словно та была каменной. К счастью, пронзительный звонок все же прекратился, включился автоответчик, и Дженни услышала запись своего голоса. Она потянулась и под простынями случайно прикоснулась к теплому обнаженному телу. Сильные руки обняли ее и притянули ближе, и Дженни почувствовала на своей шее сонный вздох. О господи боже. Рурк. Она спала с Рурком. Джоуи мертв, она напилась, а потом у нее был сногсшибательный секс с Рурком.

Она должна гореть в аду.

Звонивший начал говорить, и его голос до жути походил на голос Джоуи. Это означало, что она либо до сих пор пьяна, либо спит, потому что Джоуи мертв, погиб при крушении вертолета. Как лунатик, переставляя одеревеневшие ноги, Дженни подошла к туалетному столику, где стоял черный телефон. Автоответчик все еще записывал до ужаса знакомый голос.

— …произошла ошибка. Мое имя попало в список, но меня не было на том вертолете…

Дженни громко рассмеялась, по ее лицу потекли слезы. Она схватила телефонную трубку и выдохнула:

— Джоуи.

Была пауза из-за междугородной связи, а потом Джоуи сказал:

— Детка, я так рад, что ты подошла к телефону. Я знаю, у вас сейчас пять утра, но я должен был сообщить, что со мной все в порядке. Я только что звонил папе. В последнюю минуту возникла путаница. Меня не было на том вертолете…

Дженни не могла говорить. Она едва могла дышать и дрожала от облегчения, пока Джоуи объяснял что-то о списке, составленном штаб-сержантом, который передали переписывать кому-то еще. Во время сражения Джоуи был ранен и отправлен в лазарет.

— Вот идиот! Я не надел защитные очки, и что-то попало мне в глаз. Меня отправляют в Германию к хирургу.

— Джен? — позвал Рурк, лежа в кровати. — Кто звонит?

Дженни обернулась подать ему знак молчать, но было уже поздно.

— Что Рурк делает у тебя в такой час? — спросил Джоуи изменившимся резким голосом.

И в тот момент Дженни поняла, что Джоуи уже давно знал об их с Рурком чувствах друг к другу.

— Я попросила его приехать сразу же, как только мне сообщили, — ответила Дженни. — Он твой лучший друг. Кому еще я могла позвонить, Джоуи?

Он не ответил. Вместо ответа, он произнес:

— Меня увольняют. Рейнджерам мало пользы от одноглазого солдата. Я возвращаюсь домой.

Дженни стояла у телефона. Обнаженная, все еще согретая объятиями Рурка. Он подошел к ней с взъерошенными волосами, с удивлением в глазах. И даже сейчас, глядя на него, Дженни с примесью стыда почувствовала прилив неудержимого желания.

И тогда она поняла, что ей не придется гореть в аду. Она уже в нем.

Пища для размышлений от Дженни Маески

В пламени

Людям нравится разводить огонь. Вид огня очаровывает, не правда ли? Есть нечто завораживающее в том, как языки огня извиваются, а потом угасают, оставляя после себя приятный легко узнаваемый аромат.

В огне есть нечто привлекательное. Согласно польской пословице, огонь не бывает добрым. Генри Джеймс говорил: «Все, что необходимо, — это неудержимая страсть, огонь ради огня». Это немного пугает. Но лично я могу сказать, что огонь делает пищу лишь вкуснее.

Пламенная любовь

8 кусочков хлеба

3 чашки жирных сливок

1 яйцо

3 яичных желтка

1½ чашки сахара

½ чайной ложки мускатного ореха

½ чайной ложки корицы

¼ чашки рома

½ чашки изюма или смородины, замоченных на 15 минут в чашке горячей воды (воду сохраните)

Разогрейте духовку до 180 °C. Нарежьте хлеб кубиками. Смешайте сливки, яйцо, яичные желтки, ½ чашки сахара, мускатный орех, корицу и 1 столовую ложку рома. Добавьте в эту смесь кубики хлеба.

Изюм высушите, а воду сохраните. Добавьте изюм в смесь. Разлейте смесь по формам для суфле. Поместите формы на противень с горячей водой, уровень воды — 1 см. Выпекайте примерно 30 минут.

Прямо перед подачей на стол смешайте воду из-под изюма с оставшимся сахаром в маленькой кастрюльке и поставьте кипеть на большом огне, непрерывно помешивая. Когда сахар потемнеет, медленно влейте, помешивая, ½ чашки горячей воды. Убавьте огонь и продолжайте варить, пока смесь не приобретет консистенцию сиропа. Влейте, помешивая, оставшийся ром и подогревайте смесь в течение еще 15 секунд. Отведите кастрюльку от себя и подожгите. Полейте суфле пылающей карамелью и подавайте на стол.

Глава 26

Дэзи удивила и в какой-то степени порадовала реакция семьи на ее новость. Почти все отнеслись к ней спокойно. Никакого шока и ужаса. Наоборот: сопереживание и понимание. Ох! Макс, брат Дэзи, вообще сказал, что думал, это будет какая-то великая новость, и назвал ее дурочкой. Но в своем возрасте — одиннадцать лет — он говорил так обо всех девчонках. А еще он очень обрадовался перспективе стать дядей и говорил, что это клево.

Тот день, когда Дэзи решила рассказать обо всем друзьям, выдался ослепительно солнечным и снежным с самого утра. Уже перед тем, как Дэзи проверила школьный веб-сайт, она знала. Все дороги завалены снегом. Что может быть лучше такого подарка? В этом снежном дне было нечто волшебное: никаких планов, на целый день вся жизнь в городе просто остановится, зависнет, пока дороги не расчистят. Никакой школы. Никакой работы. Все встречи и обязательства отменены, а сроки перенесены. Можно только бездельничать. Вместо того чтобы заниматься делами, можно спать и завтракать, глядя в телевизор. Вместо того чтобы искать отговорку несделанному домашнему заданию по физике, можно закончить его в свободное время.

Дэзи уже хотела нырнуть обратно под одеяло, когда зазвонил ее сотовый. Она посмотрела на дисплей и открыла крышку.

— Ты что делаешь? Сегодня все завалено снегом.

— Вот именно, — весело пропела Соннет. — Одевайся потеплее, но надень побольше одежды. Наверное, мы употеем там, куда пойдем.

Дэзи невольно улыбнулась. Соннет всегда придумывала какое-нибудь приключение.

— В чем дело? — спросила Дэзи.

— Возьми с собой фотоаппарат, — посоветовала Соннет. — Через полчаса встречаемся у пекарни. Мы пойдем гулять в снегоступах. Зак их принесет.

Должно быть, это знак, подумала Дэзи, захлопнув телефон, и надела термобелье. Заснеженные дороги и неожиданное приглашение. Возможно, она должна рассказать им именно сегодня. Дэзи почистила зубы и повертелась перед зеркалом, изучая свой силуэт. Ее телом овладела жизненная сила существа внутри. Она страдала то от приступов тошноты, то от ненасытных прихотей. Ее груди становились нежнее и не помещались в лифчик. Но живот был еще плоским, и джинсы сидели как всегда. Дэзи попыталась представить себя с огромным животом, но не смогла, даже сейчас. А ведь нужно было рассказать о беременности Соннет и Заку. Сегодня.

До Мирскиллских водопадов добирались на джипе Зака. Дженни жила в зимнем домике, поэтому дорога здесь была расчищена. Но трое друзей не хотели мешать Дженни. Дорога вела в горы к истоку водопадов. Каскад спускался на сотни миль вниз по испещренным пещерами гранитным скалам и выливался в глубокое озеро, расположенное довольно далеко от зимнего домика.

Дэзи вышла из машины и посмотрела в небо. Потом проверила, достаточно ли зарядки у фотоаппарата и места на карте памяти. Зимой свет какой-то особенный, и это одновременно и привлекало Дэзи, и бросало ей вызов как фотографу. Дэзи нравились контрасты, темные объекты на белоснежном снегу. Она училась настраивать экспонометр и светофильтры, чтобы создавать красивые фотографии даже при тусклом и слабом свете. Но сегодняшний день был не таким. Солнце сияло, отбрасывая резкие тени, и четко прорисовывало структуру ландшафта. Дэзи сфотографировала березовую рощу. Тонкие ветви на фоне снежного поля походили на чернильные росчерки. В утреннем свете березы казались розовыми.

Тропинка была завалена свежим снегом, и вскоре троице пришлось надевать снегоступы. Зак принес три пары современных снегоступов, которые весили всего ничего и прекрасно помогали держаться на поверхности снега. В семье Зака была одна странность. Его папа тратил деньги, как будто каждый день являлся для него последним. Но в пекарне он никогда не клал в общую копилку ни монеты. В то же время мистер Алджер имел привычку покупать все самое лучшее и дорогое: машины, одежду и даже снегоступы. Он как псих отчитывал Зака за то, что тот якобы недостаточно работает в пекарне. Ненормальный. Все обвиняют подростков, что они ведут себя как ненормальные, но ведь это всего лишь часть проблемы. Возможно, нужно сначала взглянуть на родителей этих подростков.

Дэзи попыталась представить своего ребенка подростком, но не смогла. Она просто не могла свыкнуться с мыслью, что ее тело может создать человека, который вырастет, потеряет связь с матерью и попадет в неприятности в школе. Дэзи обещала, что с ее ребенком такого не случится, она будет хорошей мамой. Она станет для ребенка лучшим другом и будет слушать с ним одну и ту же музыку. Она не станет ругать его за оценки или заставлять ходить в «правильную» школу. Хотя это все случится еще не скоро. В данный момент ей лучше подумать о том, как рассказать друзьям о своей беременности.

Во время прогулки в снегоступах Дэзи кое-что для себя усвоила. Ходить в них тяжело. Пройдя половину пути, она расстегнула куртку и обвязала ее вокруг талии. Потом сняла шарф и шапку и уложила их в рюкзак. Дэзи могла списать это на прилив гормонов, о которых говорилось в книжках о беременности, но видела, как впереди тащились мокрые от пота Зак и Соннет.

Когда они достигли мостика через водопад, Дэзи попросила устроить перевал.

— А еще я хочу пофотографировать, — добавила она.

Летом водопад представлял собой бушующий поток, который вырывался откуда-то сверху и низвергался на рельефные скалы. Зима сковала водопад зелено-голубым льдом, и теперь склон холма был весь испещрен высокими хрупкими колоннами. С края скалы бахромой свисали сосульки. Высокая ледяная колонна в середине кинжалом пронзала замерзшее озеро.

Дэзи нашла восхитительные ракурсы для снимков. Она легла на спину, чтобы сфотографировать мост, старинное строение с двумя высокими арками, соединяющими края глубокого ущелья.

— Говорят, что этот мост называют Мостом смерти, — сказала Соннет. — Я слышала, что двое несчастных влюбленных прыгнули с этого моста и разбились.

— Ага, — добавил Зак. — И в ветреные ночи можно услышать, как стонут их души.

Соннет возмущенно фыркнула.

— Это территория Вашингтона Ирвинга. Истории о привидениях рождаются из-за особенностей ландшафта.

Дэзи сфотографировала свою подругу, чье лицо в данный момент выражало раздражение, но вместе с тем выглядело мило.

Словно подслушав мысли Дэзи, Соннет повернулась к ней и сказала:

— Слушай, а как насчет того, чтобы ты сфотографировала меня для выпускного альбома?

Дэзи удивилась и была польщена.

— Конечно. Почему нет?

— Я заплачу конечно же, — предложила Соннет.

Соннет и ее маме приходилось считать каждую копейку, чтобы накопить деньги на колледж.

— Я ничего с тебя не возьму, — ответила Дэзи, навела объектив на Соннет и попробовала настроить видоискатель.

— Я настаиваю. — У Соннет взыграло чувство справедливости. — Дейл Ширли берет около трех сотен долларов. Мне придется копить на его фотографии несколько месяцев.

Ширли был популярным местным фотографом, чьи работы украшали брошюры внешнеторговой палаты, иллюстрированный календарь, который выдавали работникам городского совета, и конечно же выпускные альбомы авалонской школы. Для Дэзи это звучало как сказка. Получать деньги за то, что делаешь фотографии.

— Он имеет право брать деньги потому, что у него есть все документы, своя студия и персонал, — пояснила Дэзи.

— Нет, — возразил Зак, — ему платят потому, что он уже давно здесь работает. Я тоже не хочу фотографироваться у него, но, скорее всего, папа меня заставит.

Папа Зака только и думал о том, чтобы выглядеть хорошо в глазах людей перед предстоящими выборами в мэры.

— Нет, если мой снимок будет лучше, — сказала Дэзи и сфотографировала жалующегося на отца Зака. Зак был просто создан для снежного фона. Словно волк. Его светлые волосы, гладкая чистая кожа и необычайно светлые голубые глаза делали его похожим на неземное существо, дикого зверя.

Соннет через плечо Дэзи заглянула на экран фотоаппарата.

— С ума сойти! — выдохнула она. — Это словно плакат парня арийской расы.

Зак бросил в Соннет снежок. Он попал ей в плечо и рассыпался облачком снега.

— Заткнись, — обиделся Зак.

— Сам заткнись.

Дэзи направила объектив на этих двоих. Соннет была просто находкой для фотографа. Она подражала позам моделей, потом сцепила руки за спиной и запрокинула голову. Копна вьющихся волос вырвалась из-под вязаной шапочки, и Дэзи смогла запечатлеть этот момент, заранее зная, каким хорошим будет этот снимок. Соннет не была особо привлекательной и ненавидела свою внешность, но Дэзи считала это полным бредом. Просто красота Соннет была пока недоступна пониманию мальчиков-школьников. Кожа цвета кофе с молоком, копна длинных упругих чернильно-черных локонов, крупные губы и приподнятые уголки миндалевидных глаз делали ее облик загадочным. Пока она не начинала улыбаться. Тогда Соннет становилась открытой и дружелюбной, словно котенок.

Соннет позволила фотографировать себя сколько Дэзи было угодно. Терпеливая и готовая помочь, Соннет была настоящим сокровищем. Кроме того, Дэзи нравилась ее открытость. Соннет по-доброму относилась абсолютно ко всем. И что самое странное, из всех, кого знала Дэзи, Соннет Романо чаще всех получала косые взгляды. Она больше чем кто-либо имела причины ненавидеть окружающих, плохо учиться или прогуливать школу. Ведь мать-одиночка родила ее в подростковом возрасте от человека другой расы. Соннет и ее мама еле сводили концы с концами.

Но, несмотря на все это, Соннет училась только на отлично и на год опережала свой класс. Она получала от государства стипендию, делала успехи в музыке и вела уроки у дошкольников. Соннет досрочно приняли в колледж, и теперь она ждала новостей о возможном финансировании. По мнению Дэзи, Соннет была просто мечтой для тех родителей, что любили хвастаться своими детьми и гордились собой, словно эти таланты — их личная заслуга.

Именно о такой дочери, как Соннет, мечтала мама Дэзи. Вместо этого она родила дочь, которую не заботили ни школа, ни колледж, которая напилась на вечеринке до потери памяти и забеременела. А ведь этот парень ей даже не нравился.

— Хватит уже, — сказал Зак, когда Дэзи сделала еще несколько снимков. — У тебя так камера заклинит.

Дэзи сфотографировала насмешливое лицо Зака.

— Видите вон те выступы? — Соннет указала на нависшие скалы. — Мои дяди сказали, что это ледяные пещеры. — У Соннет было около шести дядей, и все они отличались чисто сопрановской внешностью. — Ледяные пещеры на склоне холма. Я читала о них в библиотечном архиве в прошлом году, когда готовила проект по истории. В некоторых пещерах лед настолько толстый, что никогда не тает, даже летом. Это одна из причин, почему город назвали Авалоном.

Дэзи наклонила голову вбок.

— Так, в этом я профан.

— Это из легенды о короле Артуре, — пояснил Зак. — Хрустальная пещера Мерлина. Авалон — это место, куда отправился король, когда его смертельно ранили в последней битве.

— Наверное, я упустила этот материал, — вздохнула Дэзи. — Не знаю, почему вы, ребята, со мной дружите. Я такая глупая.

Какая ирония, подумала Дэзи. Она ведь посещала особо престижную школу на Манхэттене. А Зак и Дэзи учились в самой обычной государственной школе и были намного образованнее ее.

— Ты не глупая, — возразила Соннет.

— Вы понятия не имеете, — ответила Дэзи и обхватила себя руками. Время пришло. Она должна это преодолеть. Прямо здесь, прямо сейчас. — Ребята, мне нужно вам кое-что сказать, — быстро выпалила Дэзи, стараясь проговорить слова быстрее, чем успеет испугаться.

Должно быть, Зак и Соннет уловили напряжение в голосе Дэзи, потому что тут же обратили все свое внимание на нее. Дэзи медлила точно так же, как и при разговоре с папой, стараясь запомнить то, как Зак и Соннет на нее смотрят. Она собиралась изменить их отношение к лучшему.

— Это… ммм… это очень серьезно. — Дэзи тихонько опустила камеру, почувствовала ее тяжесть, когда та повисла на шнурке вокруг ее шеи. — У меня будет ребенок, Родится летом.

После этих слов последовала такая тишина, как будто вместо воздуха возник вакуум. Дэзи посмотрела на своих единственных друзей и задержала дыхание. Она не хотела дышать, пока не уверится, что они не перестанут быть ее друзьями. Мгновение Зак и Соннет просто ошарашенно на нее смотрели. Потом лицо Зака залил румянец, и он явно чувствовал себя неловко, в точности как Макс, когда Дэзи рассказала ему о беременности. Брови Соннет поползли вверх, а потом обратно вниз.

— Ох, это и правда очень серьезно.

Дэзи кивнула:

— Не самый умный поступок с моей стороны, но что было, то было. Знаете, я собиралась прервать беременность, но в последнюю минуту не смогла. Так что вот.

Зак нашел нечто необыкновенно интересное в дупле дерева возле моста. Он явно не хотел принимать участия в разговоре.

Наконец, заговорила Соннет, ее голос звучал немного взволнованно:

— Вот это да. В смысле вот это неожиданность.

— Точно, — согласилась Дэзи.

— Поэтому ты сменила школу? — спросила Соннет.

Дэзи тряхнула головой.

— Я не знала. Вернее, не была уверена.

— А отец ребенка будет тебе помогать? — В голосе Соннет сквозило напряжение. Дэзи знала, что у Соннет и ее отца трудные отношения, усугубленные необходимостью соблюдать секретность из-за положения в Пентагоне.

— Я не сказала ему. Я даже еще не решила, нужно ли ему знать об этом. Могу точно сказать, что в восторге он не будет.

— Ему стоило думать головой, когда он… когда вы…

— Да, — согласилась Дэзи. — Мы оба должны были подумать.

Соннет положила руку на плечо Дэзи.

— Все будет хорошо, — сказала она.

Дэзи улыбнулась.

— Да. По-любому, — весело ответила она. — Я уже рассказала родителям, и… все будет хорошо.

Она должна в это поверить, поверить, что завести ребенка — не значит упасть в пропасть.

Некоторое время все трое молчали, и Дэзи почувствовала огромное облегчение. Это было не так уж и трудно. Наверняка будет период привыкания, а потом все станет так же, как раньше. По крайней мере на время. Дэзи понятия не имела, что случится с их дружбой после рождения ребенка. Зак не сказал ни слова, но Дэзи видела, что он просто смущается. У него были красные уши и щеки — и не только от холода, — и он прятал глаза. Соннет почувствовала, что пора двигаться дальше. Она надела солнцезащитные очки и внимательно посмотрела на скалы.

— Дяди говорили, что нужно смотреть внимательнее, чтобы найти пещеры. И надо следить, чтобы не случилось лавины.

— Мой папа сказал, это пустая трата времени, — добавил Зак. — И что прогулка этого не стоит.

— С каких это пор ты слушаешься своего папу? — возмутилась Соннет.

Дэзи взглянула на нависшие скалы, резные силуэты которых принимали причудливые формы на фоне нетронутого снега.

— Давайте посмотрим, — предложила Дэзи.

— Ты серьезно? — Зак выглядел испуганным.

— Она права. — Соннет поднялась и похлопала снегоступами друг о друга. — Взгляните в это голубое небо. Давайте хотя бы заберемся на вершину горы, а?

— Согласен, — поднялся Зак. — Нет смысла подходить к скалам так близко только для того, чтобы просто вернуться обратно. — Он надел на плечи рюкзак и зашагал вверх по тропе.

— Мы словно первооткрыватели, — улыбнулась Дэзи. — Первыми поднимемся на вершину горы.

— Я сомневаюсь, — ответил Зак.

— Я тоже, — согласилась Соннет. — Дядя Сэл говорил, что в некоторых пещерах были найдены следы пребывания индейцев и вещи побывавших в них людей. Раньше эти пещеры использовали для хранения пищи.

— Природный холодильник, — улыбнулся Зак. — Похоже, идти туда придется долго.

Тропа стала более крутой. На земле у ствола каждого дерева снег прикрывал круглые овраги. У Дэзи немного сбилось дыхание, заставив ее задуматься, произошло ли это из-за подъема в гору или из-за беременности. Доктор посоветовал не отказываться от обычной активности, но не делать ничего экстремального. Тяжело ли подниматься в гору? Нет. Вот скалолазание, которым она прошлым летом занималась с Джулианом Гастино — самым лучшим парнем на планете, — было экстремальным, потому что оно предполагало специальную экипировку, отвесные скалы и рискованные приемы а-ля «Человек-паук». В сравнении с этим поход в горы был просто прогулкой по парку.

Соннет первая достигла вершины, повернулась к Заку и Дэзи, помахала рукой.

— Ну вот. Мы не первые. — Она показала на тотемный столб с табличкой, которая гласила: «Гора Мирскилл. Высота 4016 футов».

На столбе были вырезаны инициалы и слова, датированные 1976 годом. Целая история местных детей, без всякого смысла оставленная здесь уходящим временем.

— Смотри. — Соннет показала на столб. — «Здесь был Мэтт». Возможно, это твой отец, Мэттью Алджер.

Зак пожал плечами:

— Может быть. Он же работал в лагере, когда учился в колледже.

— Мой отец тоже, — сказала Дэзи. — Это было семейной традицией Беллами, пока десять лет назад лагерь не закрыли.

Дэзи обрадовалась тому, что прошлым летом Оливия переехала из Нью-Йорка сюда. Прошлое лето Дэзи провела в лагере со своим папой и братом, помогая подготовить место для празднования пятидесятилетия со дня свадьбы ее бабушки и дедушки. Мама не приехала. Она заскочила в лагерь, только чтобы передать бумаги на развод и поздравить супругов Беллами с годовщиной. Дэзи гадала: если бы эти четверо попали на необитаемый остров, смогли бы они ужиться там вместе?

Прошлым летом случилось только одно хорошее: встреча с Дженни, незаконнорожденной дочерью дяди Филиппа.

Незаконнорожденной. Дэзи сунула руки в карманы и положила ладони на низ живота, словно укрывая его щитом. Она терпеть не могла это слово «незаконнорожденный». Как будто ребенок сделал что-то плохое.

Соннет подошла к краю горы, где снег лежал толстым слоем.

— Вот здесь сошла лавина. Давайте найдем эти пещеры, пока не стемнело.

У каждого были лыжные палки, которыми они, прежде чем сделать шаг, проверяли, есть ли под снегом земля. Зак нашел изрезанную стену слоистого гранита.

— Я хочу ее проверить. — Соннет присела и расстегнула снегоступы.

— Невозможно, — сказал Зак. — Ты не сможешь забраться на эту скалу.

— Посмотрим.

А у нее неплохо получается, подумала Дэзи, глядя на Соннет. Будучи немного знакомой со скалолазанием, она могла оценить хорошую технику Соннет. Однако у той не было никакой страховки.

— Эй, не забирайся высоко, а то упадешь, — предупредила Дэзи.

— Просто прыгай на задницу! — крикнул Зак. — Будет неплохой подушкой.

— Ха-ха, — ответила Соннет. Из ее рта вырвалось облачко пара.

— Гигантской подушкой.

Дэзи пихнула Зака локтем. Потом сделала несколько снимков Соннет.

Соннет добралась до темного пятна на поверхности скалы.

— Что ж, — сказала она. — Это пещера, но здесь нет льда.

Чтобы это продемонстрировать, Соннет бросила вниз пригоршню камней и земли, которые испачкали снег. Соннет нашла еще несколько подобных мест, но все они были лишь выемками в скале. В каждой из них было пусто, только в одной лежало птичье гнездо.

— Там могут быть летучие мыши! — крикнул Зак.

— Кто?

— Летучие мыши.

— Конечно, — разозлилась Соннет. — Отличная шутка, болван.

— Клянусь богом, они живут в пещерах, — настаивал Зак. — Они впадают в зимнюю спячку. Если ты потревожишь их, они могут тебя укусить и заразить бешенством.

— Как мне страшно. — Соннет стояла на выступе на высоте пятнадцати футов над землей и рассматривала несколько углублений в скале. — Ау, — позвала Соннет. — А это что?

Дэзи направила на Соннет камеру. Возможно, она что-то нашла.

— Должно быть, это ледяная пещера, — ответила Соннет, вставая на цыпочки. — Мне не видно. — Она немного подпрыгнула.

— Эй, спокойно! — крикнул Зак. Он выглядел очень взволнованным.

— В чем дело, Захарий? — Соннет шутливо заговорила с интонацией Скарлетт О’Хара. — Не знала, что вы за меня волнуетесь.

— Я просто не хочу, чтобы твоя толстая задница свалилась вниз.

— Ха, — усмехнулась Соннет, снова заглядывая в пещеру. — Должна тебе сказать…

Ее слова оборвались криком. Чисто рефлекторно Дэзи нажала на затвор фотоаппарата. В ту же секунду нечто — летучая мышь? птица? злой демон из потустороннего мира? — вылетело из пещеры, шумно хлопая крыльями, и устремилось в небо.

Соннет падала со скалы спиной вперед, почти зависнув в дымке кружащего снега. Через полсекунды она уже приземлилась в мягкий сугроб, исчезнув из поля зрения. Вместе с этим оборвался и ее крик.

— Соннет! — хрипло выкрикнул ее имя Зак в полном отчаянии.

Он бросился к ней с огромной скоростью, несмотря на снегоступы. Продолжая выкрикивать имя Соннет, он подлетел к месту, куда она упала.

Следом за ним подбежала Дэзи с болтающейся на груди камерой.

Зак стоял на коленях и смотрел в снежный колодец, где лежала Соннет.

— Скажи что-нибудь! — закричал Зак. — Пожалуйста, Соннет, умоляю…

— Мне нравится слышать, как меня умоляет этот придурок, — послышался раздраженный, слегка приглушенный голос.

Дэзи вздохнула с облегчением, сняла снегоступы и вместе с Заком принялась откапывать Соннет. Они идиоты. Все трое. И чего их понесло в такую глушь, где никто не сможет найти их в случае чего, да еще и в середине зимы! Когда речь заходила о всяких бредовых идеях, Дэзи всегда шла первой в списке. Но даже она считала, что идея прийти сюда была плохой.

— Спасибо Господу за весь этот снег, — произнесла Соннет, когда Зак потянул ее за руки из сугроба. Глаза Соннет блестели, щеки пылали. — Я мягко приземлилась. — Соннет вынырнула из мягкого рыхлого снега. — Спасибо вам, ребята.

— Давайте возвращаться, — сказал Зак. — Я замерз. Я помогу тебе надеть снегоступы.

— Подожди, — остановила его Соннет. — Дай мне лыжную палку.

— В чем дело? — спросил Зак, выполнив эту просьбу.

— Кажется, я что-то нашла.

— Еще одно чудо, которое ты разбудила в пещере? — съязвил Зак.

— Нет, смотри. — Соннет воткнула палку в снег, и та вместо того, чтобы упереться в твердую скалу, прошла дальше. — Еще одна пещера.

— Тоже мне, — фыркнул Зак. — Может, это…

— Смотри.

Снег обвалился, и Дэзи увидела в поверхности скалы выемку, достаточно большую, чтобы они втроем пробрались в нее ползком на коленях.

— Вот это пещера! — Зак включил фонарик и посветил внутрь.

Когда они втроем забрались внутрь, оказалось, что в пещере достаточно места, чтобы стоять в полный рост.

Пещера не была такой сказочной, какой ее описывала Соннет. На стенах не сверкал кристально-голубой лед, как в пещере Мерлина. Было трудно отличить лед от скалы из-за покрывавшего его толстого слоя пыли. Неровный пол под ногами покрывали зернистые комья грязи со снегом, какие часто остаются после зимы. Дэзи сделала несколько фотографий. Вспышка выхватывала куски пещеры, которые, казалось, лежали во тьме целую вечность.

— Возможно, мы первые, кто здесь оказался, — предположила Дэзи.

— Ага. Только вон там лежит упаковка от жвачки. — Зак направил на нее луч света. — «Джуси фрут».

— Слушайте, ребята. — Дэзи просматривала снимки на фотоаппарате. — Посмотрите. — Она повернула маленький экран к Заку и Соннет.

— Не самая лучшая твоя работа, — сказала Соннет.

— Нет, посмотрите в глубь пещеры.

То, что сначала казалось грудой обыкновенных булыжников, на самом деле было насыпью камней разной формы и размера.

Соннет схватила фонарик.

— Что это за чертовщина?

— Посмотрите, что за камнями, — сказала Дэзи. Она полагала, что стены ставят с определенной целью: чтобы что-то за ними спрятать или же не позволить кому-то что-то увидеть.

Дэзи держала фонарик, а Зак и Соннет отодвинули несколько камней.

— Может, это сделали дети из лагеря «Киога». Им было скучно, вот они и принесли сюда камни, — предположила Соннет.

— Это как же нужно заскучать, чтобы натаскать груду камней в ледяную пещеру?

Дэзи посветила фонариком, заглянула за каменную насыпь и почувствовала дуновение холодного — даже холоднее, чем снаружи, — ветра. Он напомнил ей о том, какие ощущения испытываешь, когда заходишь в морозильную камеру пекарни. Это был ледяной порыв ветра, который нес в себе слабый запах чего-то чужеродного. Запах гнили.

— Подними меня, — сказала Дэзи Заку. — Мне кажется, я что-то вижу.

Зак сложил вместе руки. Она наступила на эту опору и тут же стукнулась головой о потолок пещеры.

— Ой! — вскрикнула Дэзи. От боли из глаз посыпались искры. Она направила луч света вперед и резко выдохнула в изумлении. Здесь стены пещеры покрывали сверкающие на свету кристаллы льда. А на полу что-то лежало, еще одна груда камней или, может… Нет, подумала Дэзи. Этого не может быть. Но…

— Ты в порядке? — спросил Зак. — Ты дрожишь.

Дэзи посмотрела на него сверху вниз.

— Вам нужно это увидеть.

— Что такое?

Дэзи не хотела отвечать. Ей очень хотелось ошибаться. Дэзи осторожно ступила на землю и отошла, чтобы Зак мог посмотреть за насыпь.

— Эй, ты в порядке? — спросила Дэзи Соннет. — Ты белая как полотно. Как будто только что увидела привидение.

— По-моему, я тоже его увидел, — произнес Зак.

И по его голосу Дэзи поняла, что не ошиблась.

— Помоги мне снова, хорошо? — попросила она. — Мне нужно сделать несколько фотографий.

Глава 27

Рурк проснулся рано и отправился с собаками на пробежку вдоль берега реки. У пожарной службы и полицейского департамента был общий спортзал, но Рурку нравилось бегать на свежем воздухе, пока легкие не начинали болеть от холода. Потом он принимал душ, одевался, приводил в порядок дом, кормил животных.

Переезд в этот дом Дженни, хоть и на короткое время, открыл Рурку правду, которой он избегал долгие годы. Он жил одинокой, бедной на эмоции жизнью и хотел чего-то большего. Вот. Вот чего он не желал признавать, но не мог отрицать. До последней встречи с Дженни он убеждал себя, что доволен жизнью в доме, полном собак, куда он приводит женщин лишь на одну ночь. Больше притворяться Рурк не мог. Он хотел иметь то, чего, возможно, не заслуживал, и не знал, что с этим делать.

Рурк провел много времени, изучая человеческую сущность. Работа в полиции открывала перед ним человеческие жизни, но показывала людей лишь с худшей их стороны. Здесь, в этом маленьком городке, начальник полиции не сидел в стеклянном кабинете, лениво перебирая бумажки. Чаще всего Рурк сам принимал участие в работе и неизбежно сталкивался с изнаночной стороной жизни. В Авалоне царила коррупция и насилие. Не так, как в большом городе, но тем не менее. Несмотря на то что город был маленьким, живущие в нем мужья напивались и избивали своих жен и детей, панки варили в подвалах метамфетамин, школьницы воровали в магазинах, а футбольные команды задирали друг друга и оставляли на стенах неприличные граффити. В городе происходило достаточно трагедий. Рурк постоянно был занят, и все, что он видел на работе, его выматывало. Он начинал задумываться, зачем люди открывают друг другу свои сердца, ведь в большинстве случаев они в конце концов их разбивают.

Но теперь, когда Дженни вернулась, Рурк понял.

Дженни звонила каждый день, как и обещала, говорила, что у нее все в порядке, но, как и предполагал Рурк, этого было недостаточно. Он не знал, звонит ли ему Дженни из чувства долга или хочет таким образом удержать его от обещания приезжать к ней каждый день.

Рурк просмотрел листки с напоминаниями на своем столе. Сегодня дороги завалило снегом, и дела решались медленно. Полицейский департамент работал в урезанном режиме. Один из помощников отца приглашал Рурка на ежегодный обед в честь Дня президента, который устраивал сенатор. На самом деле Дрэйтон Макнайт давал роскошный обед стоимостью 500 долларов за блюдо с целью найти новые источники финансирования. Рядом с этим приглашением лежало письмо от матери, в котором она послушно повторяла приглашение отца. Рурк виделся с родителями редко. Раны, нанесенные в детстве, так и не зажили. Рурк смял оба приглашения и отправил их в мусорную корзину. Помимо прочего были и сообщения от двух женщин — Минди и Сьерры, с которыми Рурк встречался некоторое время назад.

Нет. Не встречался. Каждую из своих женщин Рурк цеплял в баре Нью-Йорка, а через неделю сажал на поезд и отправлял обратно домой. С технической стороны это, возможно, и было свиданием. Рурк не помнил, чтобы он давал кому-либо из этих женщин свой телефон, но особо настойчивые каким-то образом умудрялись его разыскать. Рурк выкинул в корзину и эти листки. Он не ходил на вторые свидания.

И что печалило Рурка больше всего, с тех пор как ему пришлось открыть сердце Дженни, он не ходил и на первые.

В последнее время Рурк был праведнее монаха. Неприятное состояние. Но не такое неприятное, как бессмысленный секс. Раньше Рурк представлял, что это доставляет ему удовольствие, но в последнее время больше не мог лгать себе.

«Пригласи ее», — сказал Рурк самому себе.

Он уже пробовал, но она отказалась.

«Пригласи ее снова».

Но это чертовски унизительно. Готов ли он снова получить отказ?

Не успев ответить на собственный вопрос, Рурк взял телефон. После третьего звонка она ответила.

— Алло, — произнесла Дженни веселым голосом нараспев.

— Это я, — сказал Рурк, повернувшись к людям в приемной за стеклом. Ему нравилось, что на его лице редко отображались эмоции, но, когда дело доходило да Дженни, Рурк уже не был ни в чем уверен. Потом он задержал дыхание, гадая, узнала ли Дженни, кто звонит.

— О… привет, Рурк.

Что ж, узнала. Но ее интонация сменилась с игриво-щебечущей на настороженную.

— Извини, что помешал, — произнес Рурк.

Дженни рассмеялась.

— Я жду звонка от мистера Грира. Моего агента. Боже, можешь себе представить? У меня есть литературный агент! Точнее, будет, если я все же сумею написать эту книгу.

— Конечно, я в это верю.

— Правда? Ты не просто так это говоришь?

— Я не понимаю, что в этом такого. Ты напишешь прекрасную книгу, которая станет бестселлером. Ты сказала мне это, когда тебе было… сколько? Одиннадцать лет?

— Ты все еще в это веришь? — Голос Дженни смягчился. — Ох, Рурк.

Из-за этого «ох, Рурк» ему захотелось срочно скрыться из поля зрения наблюдателей. Рурк сел за стол и развернулся в кресле лицом к стене.

— Слушай, я тут подумал…

Черт! Ну почему это так сложно? «Не хочешь поужинать со мной?» Один простой маленький вопрос.

— Так о чем ты подумал? — напомнила Дженни.

— Ты… э-э… у тебя все там в порядке?

— Конечно, — ответила Дженни. — Все замечательно. Сегодня самый лучший день для работы над книгой.

Сердце Рурка пропустило один удар. Похоже, Дженни абсолютно счастлива вдали от него. Должно быть, жизнь в его доме была для нее настоящей мукой.

— Сегодня все дороги завалены снегом. Я хотел убедиться, что тебе ничего не нужно.

— А здесь всегда полно снега. И мне это очень нравится. — Она вздохнула в трубку и тоскливо продолжила: — Я нахожусь наедине с собой и вспоминаю кое-что из прошлого…

«О нас?» — подумал Рурк, но не спросил.

В дверь постучали, и Рурк повернулся в кресле. В кабинет без приглашения зашла Нина Романо. Рурк взглянул на ее напряженное и испуганное лицо и сказал Дженни:

— Мне нужно отойти. Я тебе перезвоню.

Спасибо, Нина, подумал Рурк. Он получил возможность закончить этот разговор, не выставив себя полным идиотом.

Нина ограничилась лишь беглым взглядом.

— Дженни? — поинтересовалась она, кивнув на телефон.

Черт, это так очевидно?

— Что случилось? — спросил Рурк, игнорируя вопрос.

— Я знаю, куда уходят деньги. Их ворует Мэттью Алджер.

Рурку потребовалось некоторое время, чтобы осознать сказанное Ниной.

— Городской бюджет, — произнес он.

Нина кивнула и бросила на стол распечатанные документы.

— Он поступил очень умно. Перевел деньги из специального и лимитированного фонда в общий, а потом брал их оттуда. Ох, еще он забирал деньги, поступившие после судебных разбирательств по поводу транспортных нарушений, а потом помечал в записях, что наказанием послужили общественные работы. У него не было никакого права делать эти записи! — Нина говорила быстро и с жаром. — Ублюдок! Не могу дождаться, когда…

— Пока не говори ничего Алджеру.

— Слишком поздно.

Нина отошла от двери и жестом пригласила Мэттью Алджера в кабинет. Она бросила на него уничтожающий взгляд.

— Рурк считает, что я не должна была ничего тебе говорить, — прошипела она. — Уверена, что он прав, но должна признаться, у меня нет никакого опыта в работе с ворами-чиновниками. Ты первый.

— Я вообще не понимаю, о чем вы говорите.

Классика, подумал Рурк. Эти слова он каждый день слышал на работе, и в большинстве случаев они оказывались лживыми. Алджер лгал. Рурк знал это по его бегающим глазам, по положению руки, которая прикрывала другую.

— Ты арестуешь его? — спросила Нина.

Господи, спаси от людей, пытающихся «помочь» ему делать свое дело.

— Мы свяжемся с финансовым ревизором, — ответил Рурк, делая пометку на бумаге. — Немедленно.

Нина схватила документы.

— Но как же…

Зазвонил телефон. Рурк вытянул шею, чтобы посмотреть в приемную.

— Да?

— К вам трое детей, шеф, — сообщил ассистент.

Рурк взглянул на Алджера.

— Мы закончили. — Он перевел взгляд на телефон. — Пусть войдут.

В том, что пришли дети, не было ничего необычного. Благодаря молодежному движению многие местные дети считали Рурка тем, к кому можно обратиться за помощью.

Рурк поднялся и открыл дверь. К его удивлению, в кабинет вошли Зак Алджер, Соннет Романо и Дэзи Беллами. Они были одеты по-походному, за спинами лязгали прицепленные к рюкзакам снегоступы, на щеках горел румянец от холода. Алджер тоже явно удивился. Он свирепо посмотрел на Зака и спросил:

— Ты куда-то вляпался?

Рурк понимал, что Нина не станет обвинять Алджера в присутствии детей. Ради самих же детей.

— Нет, сэр, — ответил Зак, произнося «сэр», как оскорбление.

На секунду воцарилось неловкое молчание. Наконец Мэттью Алджер шагнул к двери.

— Я буду в своем кабинете.

— До свидания, мистер Алджер, — вежливо попрощалась Соннет.

Она пихнула Зака в бок, и тот произнес:

— До скорого, пап.

Троица смотрела, как Мэттью Алджер вышел из кабинета. Рурк окинул их внимательным взглядом. Такова была его привычка. Он мог на глаз определить, подрался ли ребенок, или на него напали, сидел ли он на наркотиках или был в состоянии шока. Без всяких специальных приборов Рурк мог определить, когда ребенок ему лжет. Сейчас единственное, что исходило от этой троицы, — это тревога и… возможно, чувство страха. Дэзи Беллами, которую Рурк едва знал, была очень бледной и взволнованной. У нее на шее висела камера, которую Дэзи неосознанно поддерживала рукой.

— Вижу, вы ходили гулять, — сказал Рурк, надеясь подтолкнуть троицу к рассказу.

— Да, — кивнула Соннет, выступая вперед.

— А выглядите вы как-то невесело. Я думал, ребята, что вы обожаете такие снежные дни.

— Мы гуляли в снегоступах, — продолжила Дэзи.

— У Мирскиллских водопадов, — добавил Зак.

— У нас было разрешение, — добавила Соннет. — Это территория лагеря «Киога», а дедушка Дэзи сказал, что ничего страшного, если мы там погуляем.

Гулять возле Мирскиллских водопадов было не очень хорошей идеей, но в группе из трех человек достаточно безопасно. Здесь дети попадали в беду так же легко, как и везде. Только места были более живописными.

— Мы хотели найти ледяные пещеры, — продолжила Дэзи. Ее голос странно дрогнул. Она включила камеру и повернула экран к Рурку. — Мы нашли одну. Вернее, ее нашла Соннет. Я сделала несколько снимков.

Странно, что эти трое не говорили все разом. Обычно детям не терпится рассказать о чем-то. Рурк скептически просматривал фотографии на экране. По наивности или незнанию люди часто обращались в полицию с ложной информацией. Кусок оленьего рога, найденного в лесу, они принимали за человеческую кость, шерсть животного на коре дерева — за волосы пропавшего ребенка, откопанное золото оказывалось рудой. В девяноста девяти процентах случаев все имело логическое и совершенно не криминальное объяснение.

Но не на этот раз. На этот раз при взгляде на фото никакой ошибки быть не могло.

— Этот снимок сделан сегодня? — спросил Рурк.

Все трое кивнули в унисон.

— Вы что-нибудь трогали?

Соннет мотнула головой:

— Нет.

— Мне понадобится карта памяти с этого фотоаппарата, — сказал Рурк. — Можно, Дэзи?

— Конечно. — С большими испуганными глазами она достала карту из фотоаппарата.

— Вы правильно поступили, ребята, — отметил Рурк и потянулся к телефону, чтобы вызвать ассистента.

Глава 28

Дженни постаралась воссоздать сцену, которую едва помнила. Она сказала Рурку по телефону, что сегодня прекрасный день для работы над книгой. Дженни проснулась ярким светлым днем. За окном лежал свежевыпавший снег. Она позвонила всем, кому обещала звонить каждый день: Нине, Лоре, Оливии и Рурку. Дженни позвонила им, зная, что в противном случае они все равно позвонят ей сами.

Дженни была в прекрасном настроении и готовилась весь день работать. Она развела огонь в дровяной печи и поставила чайник. Раздвинула шторы на окне с видом на озеро. Необъятный белоснежный простор с укрытым снегом островком посередине. Дженни заварила чай, надела джинсы и мягкий кашемировый свитер. Потом устроилась на мягком диване напротив огня, включила ноутбук и…

Ничего.

Это кошмарно. Здесь она находится наедине со своими мыслями и воспоминаниями, в идеальных условиях, но все равно не может писать. Слова не выходят, а когда она их выжимает, фразы кажутся избитыми, словно она подписывает поздравительную открытку или сочиняет рекламу для радио.

Да что с ней такое?

Сейчас Дженни совсем не чувствовала себя той писательницей, которая могла быстро выдать материал за несколько часов до выпуска газеты в печать. Тогда ее пальцы бегали по клавиатуре, мгновенно вырисовывая образы, словно она была не человеком, а фотоаппаратом, который делает снимок, после чего для подкрепления своих слов делилась каким-нибудь рецептом. Дженни частенько не хватало времени, но она всегда могла быстро набросать газетную колонку и всегда оставалась ею довольна.

А теперь у нее было полно времени, но собраться с мыслями не получалось. Сначала Дженни оправдывала себя тем, что она лишилась рецептов бабушки, которые сгорели при пожаре. Как она сможет написать о прошлом, не заглядывая в них?

Это просто отговорка, признала наконец Дженни. Особенно после того, как в «Менестреле» написали о пожаре, а Нина Романо попросила людей принести фотографии и вещи, связанные с семьей Маески и пекарней. К удивлению Дженни, за время ее поездки в Нью-Йорк Нина насобирала большущую коробку всевозможных предметов: фотографии, страничка из книги, старая форма для хлеба из пекарни, выпускные альбомы школьных лет Дженни и Маришки 1970-х. К большинству вещей прилагались записки с трогательными соболезнованиями: «Искренне сочувствуем вашему горю». Несколько вещей сопровождали денежные пожертвования, которые Дженни тут же направила в церковь, куда ходила бабушка. И все это сделали жители города, которых Дженни считала непросвещенными провинциалами. Наверное, Рурк все-таки был прав. Ее дом в этом городе.

Мартин Грир дал Дженни задание, которое кардинально отличалось от того, что она делала раньше. Теперь одних рецептов и сценок из жизни Дженни было недостаточно. Ей требовалось более глубоко осмыслить работу семейной пекарни. Мартин хотел, чтобы книга была наполнена подробностями и эмоциями, которых не могло быть в обычной колонке. Мартин хотел видеть в книге печальные моменты: уход матери Дженни, отсутствие ее отца и его внезапное появление. И несмотря на то, что мистер Грир знал о Джоуи лишь отдаленно, он почувствовал связанную с ним трагедию. Дженни не была уверена, что сумеет найти слова, чтобы все это описать.

В отчаянии она поднялась с дивана и принялась ходить взад-вперед, сунув большие пальцы в карманы джинсов. Потом включила радио. Отсюда оно хорошо ловило только одну станцию. Мелодии выбирали уже давно устаревшие, но иногда ей хотелось немного разбавить тишину. Дженни походила еще. Играла My Sharona, но ей не хотелось под нее танцевать. После песни включили неказистую рекламу, слоган которой гласил: «Палмквист — ювелирные магазины для вашей семьи с 1975 года».

В 1975 году мать Дженни была красивой молодой девушкой. После школы она подрабатывала кассиром в ювелирном магазине. По рассказам бабушки и дедушки, она была амбициозной, поэтому и стала работать в ювелирном магазине помимо своей утренней смены в пекарне. Даже Джейн Беллами помнила, что Маришка всегда стремилась добиться успеха.

Дженни открыла один из школьных альбомов своей матери. Лора говорила, что людей привлекала в Маришке ее бесшабашность. У Дженни это качество отсутствовало. Возможно, будь мать рядом, эта бесшабашность передалась бы и ей.

Но хотелось ли ей быть похожей на Маришку? Хотелось ли ей так же сильно любить приключения, чтобы в конце концов оставить свой дом в поисках чего-то лучшего?

— Надеюсь, ты счастлива, где бы ни находилась, — сказала Дженни девочке на фото.

Вдруг Дженни почувствовала запах раскаленного металла и поняла, что вода в чайнике выкипела. Она взяла прихватку и поставила чайник в раковину, чтобы снова его наполнить. Громкое шипение спугнуло Руфуса, который спал на коврике у плиты.

— Прости, малыш, — извинилась Дженни.

Запах сухого чайника и горячий пар пробудили в Дженни смутное далекое воспоминание. Она закрыла глаза в попытке воспроизвести полную картину происходившего. На кухне пахло горячим железом, по радио передавали песню 867-5309/Jenny.

Дженни возвращалась в прошлое, ее воображение рисовало картину, которую она старалась описать до этого. Зима. Она еще совсем маленькая сидит за круглым пластиковым столиком с чашкой горячего шоколада. Чашка в форме слоновьей головы, уши образуют ручки.

Ее мать стоит у плиты и пританцовывает под музыку. Каждый раз, когда по радио поют «Дженни, Дженни», мама поворачивается и, подпевая, показывает на Дженни, заставляя ее заливаться смехом.

— Чем ты занимаешься? — спрашивает Дженни, глядя на кастрюлю.

— Нашим богатством, — смеется мама.

— Я могу помочь? — Дженни слезает со стула и подходит к плите. Ее тапочки с Винни-Пухом смешно шаркают по линолеуму.

— Нет, — строго говорит мама. — Горячо. Не трогай. Это поплавки для рыбалки.

Дженни отходит назад и наблюдает. Окна открыты настежь. Мама сказала, что нужно избавиться от пара. Она заливает темную жидкость из кастрюли в формочку, а потом танцует, пока не заканчивается песня. Мама такая красивая и счастливая.

— Думаю, я сегодня пойду гулять и праздновать.

— Нет, мама, — начинает протестовать Дженни. — Ты всегда уходишь.

— И всегда возвращаюсь. А теперь нужно дать им остыть. Потом положим их в дедушкину коробку с рыболовными снастями. Осторожно, не потеряй ни одного.

В печи треснули дрова, и Дженни открыла глаза, заморгав от слепящего света из окон. Наверное, это было ее самое яркое воспоминание о матери. А еще Дженни поняла, что эта сцена всплывала в ее памяти не один раз. Чего-то в ней не хватало, но чего — Дженни не понимала. Несмотря на мечты о богатой жизни и путешествиях. Маришка вместе с дедушкой ходила зимой на озеро заниматься подледным ловом.

Дженни задумалась о судьбе этих самодельных поплавков, существуют ли они до сих пор, если да, то остались ли прежними, такими же, как в ее воспоминании. Возможно, они до сих пор лежат в дедушкиной коробке, нетронутые временем. Надев куртку, перчатки и ботинки, Дженни направилась в сарай, где хранились найденные после пожара вещи. До сих пор шел снег, и Дженни приходилось высоко поднимать ноги, пробираясь через сугробы. Рядом, оставляя в снегу проторенную дорожку, прыгал Руфус. Метеослужба передала, что снег не прекратится ни сегодня, ни завтра, а может, будет идти и дольше.

Дженни пришлось руками расчищать пространство перед дверью сарая. Проникнув внутрь, она принялась рыться в мешках, пока не нашла дедушкину коробку, которую обнаружили под раковиной в кладовке. Дженни принесла коробку к дверному проему, откуда лился свет, приглушенный густым снегопадом, положила коробку на пол и открыла. Ее глазам предстали знакомые ржавые крючки и какие-то расплавленные объекты, бывшие пластиковыми поплавками или приманками. Несколько деформированных грузил все же сохранились, остальные растеклись по дну коробки и затвердели. Еще в коробке лежала пригоршня острой гальки. Дженни зубами стянула перчатку и взяла один из камешков. Только он оказался не камешком. Слишком круглый и симметричный. Дженни нахмурилась. Потерла его о джинсы. Сняла вторую перчатку и поцарапала поверхность ногтем большого пальца. Нашла ножик и соскребла верхний слой. В приглушенной снегом тишине ее отчаянный стон прозвучал слишком громко. Дженни захлопнула коробку и пулей бросилась к домику. Это невозможно, думала она. Совершенно невозможно. Это неправда, это должно быть неправдой. Хотя какая-то маленькая ее часть все знала.

Дженни спешила обратно к домику. Она впустила собаку, скинула куртку и ботинки. Потом села за стол и тщательно очистила несколько камней, пытаясь представить, каковы же были цели ее матери, надеясь, что всему найдется какое-то невинное объяснение. Но шли секунды, а в душу Дженни закрадывалось все больше подозрений. Она подумала, как рассказать о находке Рурку и не показаться при этом сумасшедшей. Трясущимися руками Дженни набрала его рабочий телефон. Ассистент Рурка ответил, что в данный момент начальник не может подойти к телефону, но если это что-то экстренное…

— Нет, это не срочно, — ответила Дженни. — По крайней мере, не настолько срочно. Пожалуйста, скажите ему чтобы перезвонил, когда освободится.

Дженни повесила трубку и набрала номер Нины, но та тоже не могла подойти к телефону. Дженни вспомнила: в снежные дни госслужащие всегда заняты обеспечением безопасности горожан. Она попробовала позвонить в пекарню. Лора, кажется, говорила, что сегодня они откроются поздно и рано закроются.

К телефону подошла Лора.

— Пекарня «Скай-Ривер».

— Это Дженни. Все в порядке?

— Конечно, — ответила Лора, по голосу было ясно, что она улыбается. — Мы сейчас вообще-то заняты. Сюда смогли добраться только я и Мэриэл Гейл. У нас тут такая толпа. Ведь большинство других кафе закрыто. Как ты?

— Тоже много снега, но все в порядке. Слушай, а Рурка там нет?

— Не видела его.

— А Нины?

— И ее тоже. Что тебе нужно, милая?

Дженни тяжело сглотнула и попыталась заставить свой голос звучать буднично.

— Я разбирала вещи, оставшиеся после пожара, и нашла кое-что… эм… я думаю, это связано с моей матерью. Лора, я не знаю, как сказать… В старой коробке с рыболовными снастями моего дедушки лежит целое состояние. — Дженни помолчала. — Скажи, что не считаешь меня сумасшедшей.

Молчание было слишком долгим. Дженни уже испугалась, что их разъединили, но потом услышала отдаленные звуки пекарни: звон колокольчика над дверью, сигнал кассового аппарата, голоса.

— Лора? Ты слышала, что я сказала?

— Я слышала.

Лора что-то знала. Дженни чувствовала это по ее голосу.

— Ты должна мне рассказать, — потребовала Дженни. — Моя мать воровала из ювелирного, когда там работала?

— Нет, куколка. Маришка никогда не воровала из «Палмквиста», — последовала пауза. — Бриллианты… это плата, которую она потребовала за то, чтобы держать тебя в секрете.

Пища для размышлений от Дженни Маески

Для чего нужен боулинг?

Это рецепт пирога с пряностями и миндалем. По традиции из теста делали большие 12-дюймовые пироги и на них вырезали изображения святых. Но в домашних условиях подойдет и обычный плоский противень. Это вариация рецепта с использованием миндального теста.

Моя бабушка никогда не задумывалась о диетах. Такими же были и все люди ее поколения. Мы же помешаны на усвоении углеводов, калориях, трансжирах… Возможно, нам стоит перенять взгляды своих бабушек? Моя бабушка просто никогда не переедала. Она считала, что если ты ешь что-то вкусное, то необязательно съедать его много, чтобы насладиться вкусом.

Однако на самом деле в бабушкиной выпечке много переработанных углеводов, которые неизбежно превращаются в жир. Для сжигания калорий требуется 30–50-минутная пробежка, 40–60-минутная езда на велосипеде, 85–120-минутная ходьба или 90–135-минутный боулинг.

Острота жизни

1½ чашки муки

1½ чайной ложки пекарского порошка

⅔ чашки сливочного масла или маргарина

¾ чашки и 2 столовые ложки сахара

1 столовая ложка молотой корицы

½ чайной ложки молотой гвоздики

½ чайной ложки свежемолотого мускатного ореха.

щепотка кайенского перца

1 столовая ложка молока

1 чайная ложка лимонной цедры

1 (по 7 унций, или 190 г) упаковка миндального теста

1 взбитое яйцо

4 столовые ложки нарезанного миндаля, смешанные с щепоткой крупного сахарного песка

Разогрейте духовку до 180 °C. Смешайте муку и пекарный порошок. Нарежьте кусочками сливочное масло и добавьте в эту смесь. Затем добавьте сахар, специи, молоко и лимонную цедру. Раскатайте тесто на присыпанной мукой поверхности слоем толщиной 1 см и придайте ему прямоугольную форму. Разрежьте посередине. Одну часть поместите на толстую алюминиевую фольгу. Загните края фольги вверх, чтобы получился импровизированный противень. Смажьте поверхность этой половинки теста взбитым яйцом.

Раскатайте миндальное тесто размером с половинку обычного теста и положите сверху на него. Поверх миндального теста положите оставшееся тесто и слегка придавите. Смажьте поверхность теста взбитым яйцом. Посыпьте поверхность нарезанным миндалем и слегка прижмите его к тесту. Выпекайте в течение 40 минут или до готовности. Дайте остыть и нарежьте кусочками.

Глава 29

1983 год

— Мы заключили соглашение, — сказала Маришка Лоре. — Это все, что тебе нужно знать.

Лора смотрела на подругу с широко открытым от удивления ртом. Они стояли в напоминающем пещеру холодильнике пекарни. Лора пришла открывать пекарню, как обычно, в три сорок пять утра. Остальные приходили через час, но сегодня Маришка напугала ее своим внезапным появлением. Однако вместо того, чтобы приступить к работе, она повела Лору в холодильную камеру. Там Маришка показала ей маленькую коробочку, покрытую черным бархатом. Увидев ее содержимое, Лора решила, что у нее начались галлюцинации. Маришка уверяла, что это бриллианты в один карат, чистейшие и без малейшего изъяна. Маришка рассказала, что ей их дали мистер и миссис Лайтси из нью-йоркской компании «Лайтси Голд энд Джем». Они заключили «соглашение».

— Я не понимаю, — пожала плечами Лора. — Кто они? И почему они отдали тебе бриллианты?

— Я же сказала… — Маришка закрыла коробочку и прижала ее к груди.

— Да, соглашение, — кивнула Лора. — Но зачем? Кто эти люди?

Маришка положила коробочку в сумку на поясе.

— Мне нужно их куда-то спрятать. Я думала, что хранить их здесь, в холодильнике, будет безопасно, но, когда вчера отключили свет, мне стало страшно.

— Страшно? Почему?

— Мне кажется, за мной следят.

— Кто?

— Ну… кто-то. Я пытаюсь найти другое место для хранения. Мне нужно кому-то сказать на всякий случай.

— На какой еще случай?

— Если со мной вдруг что-то случится. Но этого не будет, клянусь тебе. Просто предосторожность. В любом случае я могу доверять лишь тебе.

— Если доверяешь мне, тогда расскажи всю историю целиком.

Они прошли в пекарню, где все сверкало и было готово к новому рабочему дню. Лора внимательно смотрела на подругу. Маришка выглядела красивее, чем когда-либо. Постоянные путешествия наполнили ее особым чувством стиля, и казалось, что она сошла с обложки парижского журнала мод. Маришка повязала шею кокетливым шелковым шарфиком и с небрежной легкостью несла сумочку из мягкой кожи. Даже в этот час в ней чувствовалась необычайная безудержная энергия. Маришка обожала путешествовать по миру и находила жизнь в сонном Авалоне невыносимой. Несмотря на то что она души не чаяла в своей дочери — все любили Дженни, — она никак не могла успокоиться и осесть на одном месте. А теперь это, подумала Лора. Стоило ей только подумать, что больше у Маришки нет никаких тайн, и вот.

Лора занялась медово-пшеничной смесью, а Маришка, наконец, заговорила:

— Мистер и миссис Лайтси — родители Памелы Лайтси, девушки, на которой женился Филипп Беллами, — сказала она.

Теперь Лора вспомнила. Лайтси приезжали летом и были друзьями семьи Беллами.

— Они отчаянно хотели, чтобы Филипп женился на Памеле, и знали, что он никогда не сделает этого, пока рядом я, — продолжала Маришка. — Если бы я рассказала Филиппу о своей беременности, для них с Памелой все было бы кончено. И Лайтси это понимали. Они сказали, что, если я брошу Филиппа и заставлю его в это поверить, они хорошо мне заплатят. Лайтси занимаются торговлей бриллиантами, так что… — Маришка похлопала по сумке, в которой лежали бриллианты.

В тот вечер по настоянию Маришки они с Лорой пошли гулять и остановились в «Скутере», популярном клубе у реки. Они сидели за барной стойкой, потягивая напитки, и привлекли внимание нескольких мужчин. По крайней мере Маришка. Рядом с ней Лора чувствовала себя простой, как варежка.

Несколько местных парней сели за соседний столик: Терри Дэвис, который круглый год работал в лагере «Киога», Джимми Романо, учитель старшей школы, Мэттью Алджер, сотрудник городской администрации. Маришка была мастером в области флирта, а Лора предпочитала просто сидеть и наблюдать. Настоящее искусство приходить в оживление, когда на тебя смотрят, удерживать внимание взглядом и языком тела. Это требует сосредрточенности, но должно казаться совершенно естественным и непроизвольным.

Вскоре Маришка уже шепталась и хихикала с Мэттью, который, казалось, сейчас просто съест ее. Лора извинилась и пошла в дамскую комнату. Через несколько минут к ней присоединилась Маришка.

— Что с тобой такое? — спросила она. Лора видела, что Маришка пьяна.

— Я все думаю о том, что ты мне сегодня рассказала… что ты сделала…

— Я должна была, понятно? В то лето дела в пекарне шли не очень хорошо, если ты помнишь.

— Я помню.

— Это был способ ее спасти.

— Филипп бы тебе помог, — возразила Лора. — Если бы ты рассказала ему о ребенке и вышла за него замуж, Беллами помогли бы поправить дела.

Маришка с удивлением взглянула на Лору:

— И как бы я тогда выглядела? Как идиотка, которая забеременела и вышла замуж за мужчину, чтобы получить его деньги. Ты меня знаешь, Лора. Я бы никогда так не поступила.

Ах да. Ее гордость.

— Значит, вместо того, чтобы выйти замуж за человека, которого любишь, лучше быть матерью-одиночкой и принять взятку?

— Мне было восемнадцать. Я не имела ни малейшего представления о любви и замужестве. Иногда мне кажется, что я и сейчас не знаю, что это такое. Но я всегда знала цену деньгам.

Из какой-то кабинки послышался шум спускаемой воды. Лора похолодела. О боже, кто-то слышал их разговор. Из кабинки вышла темноволосая женщина. Она подошла к умывальнику и вымыла руки. Одна из семьи Романо, поняла Лора. Возможно, Анджела. Лора никак не могла запомнить их всех.

Когда она вышла, Лора тут же обернулась к Маришке:

— Думаешь, она догадалась, о чем мы говорили?

— Не важно. Я обо всем сегодня позаботилась. Только Дженни видела, но она слишком мала, чтобы что-то понять.

— Это же незаконно.

— Слушай, я сделала то, что хотели Лайтси, — раздраженно ответила Маришка. — Разве я покупаю себе машины, одежду или что-то еще? Я не хочу вызывать у кого-то подозрения.

Маришка объяснила, что, когда ей понадобятся деньги, она продаст один или два камня на 47-й улице в Нью-Йорке, в Торонто или даже где-нибудь в Европе.

— Я не понимаю, почему ты мне все это рассказываешь? Почему сейчас? — спросила Лора. Она всегда немного восхищалась Маришкой: ее внешностью, силой воли, уверенностью в себе. Но сейчас чувствовала не только восхищение. Шок и несогласие.

— Возможно, мне понадобится уехать, — ответила Маришка. — Надолго.

Пища для размышлений от Дженни Маески

Яркий и ароматный напиток

У моих бабушки и дедушки ценных вещей немного. Иммигрируя из Польши, они взяли с собой лишь самое необходимое. Одна из таких ценностей, которые занимают особое место в моей памяти, — это набор хрустальных стаканов. Однажды мой дедушка поехал в Бруклин и купил привезенный из Польши набор стаканов. Они были цветными, с выгравированными на них изображениями драгоценностей: рубинов, сапфиров, изумрудов и аметистов. Мы пользовались ими только по особым случаям. Рождение, смерть, праздник. Крупник — это горячий тонизирующий напиток на основе меда и пряностей. Что бы ни случилось в жизни, он всегда вас согреет.

Крупник

1 чашка меда

½ чашки воды

1 измельченный лавровый лист

1 чайная ложка чистого экстракта ванили

1 чайная ложка цедры лимона

щепотка мускатного ореха

10 бутонов гвоздики

2 щепотки корицы

3 чашки водки

В кастрюльке смешайте все, кроме водки. Доведите до кипения, потом продолжайте варить на медленном огне, под крышкой, в течение 10 минут. Процедите, чтобы избавиться от специй. Добавьте водку, снова поставьте на огонь, но не доводите до кипения. Подавайте сразу же, желательно в хрустальных стаканах.

Глава 30

Доставлять плохие новости — это издержки его работы, подумал Рурк, шагая по глубокому снегу к зимнему домику лагеря «Киога». Так было всегда. В колледже их учили, как правильно преподносить плохие новости и оказывать поддержку. В силу характера своей работы Рурк рассказывал ничего не подозревающим людям о несчастных случаях, смертях, арестах или других инцидентах, которые меняли их жизни навсегда. Еще долгое время после случившегося эти моменты всплывали в памяти Рурка.

Из-за сильного снегопада к лагерю нельзя было проехать даже на снегоуборочной машине. Рурку пришлось взять снегоход, а до домика идти в снегоступах. Один из помощников сказал, что целесообразнее будет связаться с Дженни по телефону, но Рурк наотрез отказался. Он хотел сообщить эту новость лично.

Рурк добрался до домика к закату. Снег под ногами стал проваливаться еще глубже. Рурк увидел золотистый свет в окнах и клубы дыма, приветливо поднимающегося из трубы. Он представил, как сейчас Дженни сидит за компьютером, готовит, слушает музыку, размышляет или мечтает. И тут же ощутил нахлынувшую волну нежности и осознал то, что всегда чувствовал на протяжении половины своей жизни. Давным-давно однажды летом он влюбился в Дженни. Многие годы он пытался ее разлюбить. Теперь приходится признавать, что это ему никогда не удавалось. Но такое осознание не принесло Рурку радости. Где-то в мире были люди, которые любили любовь, считали, что любить прекрасно и легко, и любовь была для них смыслом жизни. Рурк таким не был.

Остановившись перед домиком, он снял снегоступы. Ступеньки крыльца запорошил снег, с крыши бахромой свисали сосульки. Рурк прошел под ними, и некоторые из них упали, бесшумно вонзившись в снег. Он позвал Дженни по имени и постучал в дверь. У двери тут же запрыгал и стал лаять Руфус.

Хороший пес, подумал Рурк. Ему нравились эти защитные инстинкты собаки.

Дверь открылась, и Руфус тут же бросился на Рурка, но, узнав его, принялся ласкаться. Дженни стояла в дверях, и Рурк никак не мог понять, что означает выражение ее лица. Она была не рада его видеть, и… ее лицо выражало вину? Но с чего Дженни чувствовать себя виноватой? На ней были джинсы и свитер, волосы она завязала в хвостик. Дженни стояла со скрещенными на груди руками — защитная реакция.

— Рурк, — произнесла она. — Я не ждала тебя.

Ясно.

— Мне нужно с тобой поговорить. Я… эм… хотел рассказать тебе об этом лично.

Дженни нахмурилась и отвела взгляд, словно… Рурк не мог избавиться от ощущения, что Дженни вела себя как преступница в полицейском участке.

Рурк зашел внутрь и закрыл дверь. Не обращая внимания на радостно прыгающего вокруг него Руфуса, он снял ботинки и куртку и предложил:

— Давай присядем?

— Эм… конечно. — Дженни жестом пригласила его на диван.

Рурк решил не медлить. Дженни, похоже, расстроена и чем-то озадачена. Тянуть время было бы жестоко.

— В ледяных пещерах у водопадов найдено тело, — сказал Рурк без всякого предисловия.

Дженни выглядела совершенно сбитой с толку.

— Тело?

— Да.

— Человеческое тело?

Рурк кивнул. Он хотел прикоснуться к Дженни, но вместо этого лишь стиснул кулаки.

— Соннет, Зак и Дэзи гуляли там. Мы еще не производили опознание… — Рурк чуть не сказал «останков», но замолчал. — Поисково-спасательная группа отправится на место, как только позволит погода. Думаю, тебе стоит знать, чтобы быть готовой к известиям.

Ладно, сказал себе Рурк. Пора с этим заканчивать.

— Я почти уверен, что это тело твоей матери.

Рурк видел, как сказанное им постепенно доходит до сознания Дженни. Первоначальное замешательство переходит в понимание, а затем застывает на лице маской боли. Дженни ничего не ответила, только положила напряженные руки на колени и уставилась на них.

— Я сравнил… э-э… одежду с той, что описана в рапорте о пропавших без вести, — объяснил Рурк. Еще раньше он без всякой необходимости перечитывал рапорт в архиве. Перечитывал так много раз, что выучил наизусть и, взглянув на сделанные Дэзи фото, сразу же понял.

— Сомнений быть не может. — Рурк замолчал, ненавидя себя за то, что причиняет Дженни боль. — Мне жаль.

Несколько минут Дженни сидела очень тихо, словно мысленно была где-то далеко. Потом она сглотнула, заправила за ухо выбившуюся прядь волос и глубоко, судорожно вздохнула.

— Когда была маленькой, я вела дневник, — тихо сказала она. — Каждая запись начиналась со слов «Дорогая мама». Так я могла представить, что она рядом. Я не слышала о ней ничего в течение десяти, пятнадцати, двадцати лет, но она все равно была со мной. Ей я рассказывала абсолютно все, она всегда была рядом, когда бы мне ни понадобилась.

— Джен, не знаю, что и сказать. Но мы выясним, что с ней произошло. Клянусь, я не оставлю это просто так.

Дженни сидела до жути спокойная, но Рурк подозревал, что внутри у нее разыгралась настоящая буря. Потом она прочистила горло и отвела взгляд, отчего Рурку снова показалось, что Дженни чувствует себя в чем-то виноватой.

— Эм… насчет этого, — начала она. — У моей матери была тайна… Я только что выяснила.

Дженни поднялась и подошла к столу. Рядом с ее ноутбуком лежала ржавая обугленная коробка для рыболовных снастей, одна из вещей, которая уцелела после пожара. Дженни протянула Рурку кружку с пригоршней маленьких камней.

— Я думаю, это бриллианты, — сказала она. — Точнее, после звонка Лоре я в этом уверена. И думаю, что случившееся с моей матерью связано с этим.

Рурк положил на ладонь один из камней, а Дженни стала рассказывать, что они были спрятаны внутри самодельных рыбацких грузил.

Рурк подумал о возможных причинах смерти Маришки, и по его спине пробежал холодок. Маришка владела спрятанным сокровищем и каким-то образом угодила в беду.

— Нужно проверить, что это, — сказал Рурк. Но холодок, пробежавший по его спине, свидетельствовал о правоте Дженни.

Она стояла возле стола и выглядела пристыженной и потерянной.

— Я так злилась на свою мать, — наконец сказала Дженни. — Я винила ее в том, что она бросила меня и больше не вернулась. Я… не знаю, что теперь чувствовать. — Дженни обхватила себя руками, словно боялась развалиться на части.

Вот в чем дело. Рурк всегда считал себя сволочью за то, что испытывал к этой женщине непреодолимое желание.

В этом осознании не было ничего нового, но даже сейчас, при разыгравшейся трагедии Рурк хотел заняться с Дженни любовью. Однажды они уже сделали это, когда думали, что Джоуи погиб. И вот теперь он рассказывал Дженни о другой беде и все равно страстно желал ее.

— Почему ты так на меня смотришь? — спросила Дженни.

— Ты не хочешь этого знать.

Пища для размышлений от Дженни Маески

Приди, весна!

В Польше четверг перед Великим постом называют Tlusty czwartek (Толстый четверг). Когда он настает, знайте: весна уже на подходе. Традиционно люди едят мазуреки, тонкие пироги. Женщины передают рецепты мазурек своим дочерям и дальше через поколения. Семьи собирают и делятся рецептами, вокруг которых возникают жаркие споры о том, какой лучше. Данный рецепт почти всегда оказывается победителем.

Мазурек

½ чашки несоленого сливочного масла

4 унции растопленного какао для кулинарного использования

1 чашка сахара

3 яйца

1 чайная ложка ванили

¼ чайной ложки соли

2 столовые ложки молока

2 чашки муки

глазурь, приготовленная из 1 чашки сахарной пудры и 1–3 столовых ложек молока

дробленый грецкий орех или орех пекан для украшения

Разогрейте духовку до 180 °C. Взбейте сливочное масло, добавьте растопленное какао, сахар и хорошенько перемешайте. По очереди добавьте яйца, ваниль, соль и молоко. Постепенно добавьте муку и хорошо перемешайте. Вылейте смесь на смазанный противень размером 40×25×3 см. Выпекайте около 20 минут. Украсьте глазурью и дробленым орехом. Разрежьте на кусочки и подавайте на стол.

Глава 31

1998 год

В начале субботнего дежурства Рурку поступил телефонный звонок. Он поднял трубку и посмотрел в окно, за которым бушевал сильный холодный ветер.

— Офицер Макнайт слушает.

— Это я, брат, — ответил приветливый голос. — Наконец-то дома.

— Джоуи.

Рурк закрыл глаза и подумал: «Слава богу!» Джоуи наконец-то вернулся. После ошибки, из-за которой Джоуи посчитали мертвым, его отправили в Ландштульский региональный медицинский центр в Германию. Там Джоуи перенес несколько операций по спасению глаза, но это не помогло. Его перевели в армейский медицинский центр имени Уолтера Рида в Вашингтоне и в конце концов уволили с положительной характеристикой.

— Ага, это я, — сказал Джоуи. — Известный также как Счастливчик.

Рурк почувствовал за его словами горькую иронию. Джоуи в ту ночь многое потерял. Своих братьев по оружию, которых он искренне любил, и свой правый глаз. Неудивительно, что это бесповоротно изменило Джоуи, и в его редких письмах и звонках домой теперь проскальзывала холодность и осторожность.

— Где ты? — спросил Рурк.

— В Кингстоне. На вокзале. Следующий поезд не раньше чем через час. Меня нужно подкинуть до Авалона. Вот моя малышка удивится! Она так любит сюрпризы!

У Рурка пересохло в горле. Случившееся между ним и Дженни той ночью было большой ошибкой. Общее горе обрушило всю их защиту, но это их не оправдывало. И самое отвратительное заключалось в том, что, несмотря на чувство вины, которое грызло Рурка каждый раз, когда он думал об этом, он все равно поступил бы так же, будь у него шанс.

До той ночи он не знал, что занятия любовью могут быть такими страстными, похожими на одержимость. Рурк не знал, насколько они важны и какую пустоту чувствуешь, будучи их лишенным. Но, несмотря на это, он охотно отступил. После звонка Джоуи утром они с Дженни поняли, какую ошибку совершили, и болезненное чувство вины заставило их сердца застыть. С тех пор они избегали друг друга. Никто не знал, понял ли Джоуи, что произошло, но и Рурка, и Дженни мучила совесть. Они предали Джоуи самым отвратительным способом.

— Что ты молчишь? — разозлился Джоуи.

— Ты пил, Джоуи? — спросил Рурк.

— Черт, я же солдат! Инвалид. Одноглазый инвалид. Конечно, я пил! Как насчет того, чтобы завернуть ко мне и подкинуть до Авалона?

До Кингстона тридцать миль. Это гораздо дольше, чем просто «завернуть». Рурк пробежался взглядом по полицейскому участку.

— Я сейчас на службе. Мне нужно договориться с сержантом…

— Ай, да ладно! — фыркнул Джоуи. — У тебя же есть патрульная машина. Ты просто меня подкинешь.

— Подожди минутку, я спрошу.

— И с каких это пор великий Рурк Макнайт просит разрешения? — Интонация Джоуи стала враждебной. — Обычно ты с этим не церемонишься. — Он замолчал, а потом добавил: — Знаешь что? Не надо меня подвозить. Забудь.

— Джо…

— Увидимся позже, — ответил Джоуи и оборвал связь.

Рурк нахмурился и положил трубку. Разговор сбил его с толку. У Рурка возникла идея съездить к Дженни и предупредить ее, но он тут же ее отверг. Джоуи хотел сделать Дженни сюрприз, и Рурк не собирался нарушать его планы. Ладно, подумал он. Надо отпроситься, найти Джоуи и привезти его домой.

Однако тут же поступил телефонный звонок, и Рурку приказали принять заявку. Мужчина жаловался на соседа, который устроил громкий семейный скандал. К сожалению, с таким Рурк сталкивался очень часто. Когда он проверил адрес и выяснил, что это дом Тэйлора, тут же выехал на место происшествия. Грейди Тэйлор становился настоящим сукиным сыном, когда напивался. А в доме были дети. Рурк ненавидел тех, кто бьет своих жен и детей, ненавидел так яростно, что становился намного опаснее, чем любой из пьяниц, распускающих кулаки.

Он мчался к дому, несмотря на дождь. Машину заносило на мокрой скользкой дороге. Доложив о прибытии на место, Рурк взлетел по стальным ступенькам наверх. Конечно же скандал продолжался до сих пор: грубый мужской голос и мальчишеский, возражающий ему, но с нотками плаксивости. Рурк постучал в дверь полицейской дубинкой. Дверь резко открылась.

— Что-то случилось, офицер? — Грейди Тэйлор изображал саму невинность. Он был полным, но деловой костюм сидел на нем хорошо. Галстук развязан и небрежно наброшен на плечи. Но Рурка было не так просто обмануть. Он заметил подозрительный блеск в глазах Тэйлора, его слегка растрепанные волосы и свежие отметины на костяшках правой руки.

— По-моему, это я должен спрашивать, — ответил Рурк, глядя мимо Тэйлора.

Позади него стоял худенький подросток, одетый в стиле хип-хоп: большая футболка, мешковатые штаны, цепи на поясе. Парень вытирал губы тыльной стороной руки. Заметив внимательный взгляд Рурка, он отвел взгляд, словно ему было стыдно.

— Никаких проблем, офицер, — дружелюбно сказал Тэйлор. — У нас с сыном просто возникли небольшие разногласия. Подростки, что поделать…

Дерьмо. Неужели Тэйлор действительно думает, что он, Рурк, тут же согласно ему кивнет? Да, эти подростки!

— Кажется, разногласия разрешались с помощью кулаков, — сказал Рурк.

— Это не твое собачье дело! — выплюнул Тэйлор. — Боже, сколько тебе, двадцать лет? Да ты же понятия не имеешь, что такое растить ребенка, заботиться о его безопасности…

— Для него здесь небезопасно, — ответил Рурк и направился к мальчику. — Знаешь что? Ты поедешь со мной, мы немного покатаемся и дадим вам обоим время остыть.

Для парня этого было достаточно. Он схватил пальто, сунул руки в карманы и направился к двери.

— Чтобы ни шагу из дома! — Голос Тэйлора ударил хлыстом. — А не то, клянусь богом…

— А не то что? — Разъяренный Рурк приставил к горлу Тэйлора дубинку, прижимая того к двери. — А не то что, чертов сукин сын?

Глаза Тэйлора пылали гневом, он пустил в ход кулаки. Рурк почувствовал, что еще чуть-чуть, и он совсем перестанет себя контролировать. Он еще крепче прижал дубинку к горлу Тэйлора. «Ну, давай, испытай меня, чертов ублюдок, — думал Рурк. — Ударь посильнее…»

Лицо Тэйлора побагровело, он задыхался.

— Папа, — произнес мальчик. — Эй, пап.

Его голос прорезался сквозь ярость Рурка, и он отступил, освобождая Тэйлора. Черт, он почти… Тэйлор осел на пол. Рурк повернулся к мальчику, который и думать забыл о своей разбитой губе. По его подбородку текла ярко-красная струйка крови, и он трясся от страха. Не перед отцом, а перед Рурком.

— Идем, — сказал ему Рурк. — Я отвезу тебя к какому-нибудь другу или родственнику, ладно? Все будет хорошо.

Мальчик вел себя тихо. Они вышли под ливень и сели в машину. Рурк связался по рации с участком и протянул мальчику упаковку бумажных салфеток вытереть кровь. Тот бросал взволнованные взгляды в сторону дома. Дети невероятно преданны даже таким отцам-извергам. Мальчик назвал адрес своего друга, сказал, что сможет остаться там на ночь. Все остальное время он провел в угрюмом молчании.

«Он меня боится», — подумал Рурк.

Рурк отвез мальчика к другу и уже хотел отправиться за Джоуи, но, едва выехав, он услышал передачу по радио. «Мустанг» последней модели врезался в товарный поезд на железнодорожной линии за городом, всего в нескольких кварталах от местоположения Рурка. Машины скорой помощи уже в пути.

Еще до того, как Рурк приблизился к месту трагедии, у него было предчувствие. Словно в животе стоял ледяной ком. Каким-то образом он все знал еще до того, как увидел багровый неестественный свет мигалок «скорой помощи», искореженную машину, дым и искры, взлетающие в ночное небо, спасателей, извлекающих тела жертв. Даже до того, как сумел пробраться через сплетение медицинского и спасательного оборудования и посмотреть на жертву, застекленевшие глаза которой выражали предсмертную тоску. Джоуи прижало к узкой спинке сиденья. Его лицо было белым как мел.

Сердце Рурка камнем ухнуло вниз. Джоуи. Он так торопился, что взял машину и ринулся к Дженни. Каким дураком был Рурк, думая, что Джоуи будет ждать поезда. Как глупо. Он должен был это знать, должен был — не важно, работа или нет — все бросить и поехать за Джоуи.

— Джоуи, — произнес Рурк, подойдя ближе и остановившись возле жуткого медицинского оборудования. — Эй, дружище, это я. Ты слышишь меня?

Ресницы Джоуи затрепетали. Повсюду была кровь, больше, чем когда-либо приходилось видеть Рурку. Темная и маслянистая, она смешивалась с дождем.

— Вы его знаете? — спросил один из санитаров. По выражению его лица Рурк понял, что надо приготовиться к самому худшему.

— Да, — ответил Рурк и протянул руку прикоснуться к… прикасаться было не к чему. Повсюду была кровь и торчали трубки.

— Черт. Джоуи, взгляни на себя!

Рот Джоуи искривился.

— Рурк. Друг, я… прости.

— Эй, не волнуйся, — сказал Рурк, склонившись к груде трубок. Его тошнило, но он как-то сумел улыбнуться. — Не извиняйся. С тобой все нормально, Джоуи. Эти ребята тебе помогут.

В улыбке Джоуи было нечто неописуемое, светлое. Было ясно: он знает, что с ним далеко не все в порядке.

— Скажи ей. — Глаза Джоуи закатились.

— Джоуи…

Он снова сфокусировал взгляд. Шевельнул губами, но не проронил ни звука. Глаза снова закатились.

— Она знает, приятель, я клянусь, я…

Что-то изменилось. По телу Джоуи прошла дрожь.

— Черт! — закричал Рурк. — Сделайте что-нибудь! Какого черта вы ничего не делаете?

Стук в дверь в девять часов вечера заставил Дженни вздрогнуть. Бабушка только устроилась перед телевизором, а Дженни надела свою удобную, но неприглядную пижаму. Дженни схватила свитер, чувствуя себя немного неловко. Было еще только девять вечера, а она уже надела пижаму, словно какая-нибудь старушенция. Другие в ее возрасте выпивали в баре или укладывали спать детей. Дженни подозревала, что она единственная в Авалоне, кто в это время надевает пижаму, пьет ромашковый чай и смотрит повтор «Баффи — истребительницы вампиров» со своей бабушкой.

Натянув свитер, Дженни открыла дверь. На пороге стоял Рурк. Фуражку он держал под мышкой. Его плечи были напряжены, а на лице застыла холодная маска исполняющего свои обязанности.

У Дженни оборвалось в груди.

— Рурк?

Он зашел внутрь, и Дженни заметила то, чего раньше никогда не видела: Рурк готов был расплакаться. Его лицо было бледным и искаженным, веки покраснели. Руки дрожали. Он весь дрожал.

— Джоуи, — сказал он.

— Джоуи? Но он ведь в Вашингтоне, в медицинском центре. Я собиралась навестить его на следующей неделе…

— Его уволили. — Рурк прочистил горло. — Он ехал к тебе, и произошел несчастный случай.

Дженни ухватилась за спасительную мысль: это очередная ложная тревога. То, что случилось однажды, может случиться снова. Кто-то передал неверную информацию. Если закрыть глаза и в это поверить, все будет хорошо. Но глаза Дженни предали эту надежду. Они оставались открытыми и видели правду, растекшуюся кровью на полицейской форме Рурка и на его коже, даже под ногтями. Очевидно, он пытался ее отмыть: Дженни видела разводы от щетки, чувствовала свежий запах мыла, но все это не имело значения. На этот раз Джоуи действительно был мертв.

Ноги Дженни внезапно стали ватными, и она начала оседать. Рурк схватил ее за руки и потянул наверх.

Он что-то говорил и выглядел совершенно другим человеком, словно вместе со смертью Джоуи умер сам. Дженни видела, как двигаются губы Рурка, он объяснял, что произошло. Она даже слышала его слова: Джоуи прыгнул на первый же поезд до Нью-Йорка, потом добрался до Кингстона. На его увольнительных бумагах даже чернила не успели высохнуть. В Кингстоне Джоуи взял машину, чтобы доехать до Авалона. Он хотел сделать Дженни сюрприз.

Сюрприз.

Пища для размышлений от Дженни Маески

Поминальная трапеза

Когда у кого-то умирал дорогой сердцу друг, они всегда обращались к моей бабушке, потому что она обладала талантом составлять меню для большого количества людей за короткое время. Основным блюдом конечно же являлось поминальное горячее — острая смесь, запеченная в сотейнике, напоминающем маленькую ванночку. Вот версия рецепта для небольшого количества народу. Это блюдо не поможет избавиться от горя, но определенно утешит душевную боль.

Горячее поминальное блюдо Американского легиона

1 фунт говяжьего фарша

½ луковицы, нарезать

1 чашка замороженной нарезанной моркови

1 чашка замороженной цветной капусты

1 чашка замороженной нарезанной брокколи

1 банка сливочно-грибного супа

1 банка сливочного куриного супа

3–4 корня сельдерея, нарубленного

2 столовые ложки соевого соуса

½ чайной ложки белого перца

1(12 унций, или 340 г) упаковка чоу-мейнской лапши

Разогрейте духовку до 160 °C. На большой чугунной сковороде поджарьте говяжий фарш и лук, разделяя фарш на мелкие кусочки. Подсушите и переложите в большую форму для пирога. Смешайте овощи, супы, сельдерей, соевый соус и перец. Смесь добавьте к мясу. Добавьте ⅔ чоу-мейнской лапши (8 унций, или 227 г), накройте крышкой и запекайте примерно в течение часа. Оставшейся чоу-мейнской лапшой посыпьте верх пирога. Снимите крышку и запекайте в течение еще 15 минут.

Глава 32

Ветер прекратился, и снег падал крупными хлопьями, обволакивая домик мягкой тишиной. Дженни спустила рукава своего свитера, чтобы согреться.

— Я очень хочу знать, Рурк, — сказала она. — Я очень хочу знать, о чем ты думаешь.

Рурк тряхнул головой.

— Это не важно. Ты в порядке, Джен?

Она кивнула.

— Странно, что я не бьюсь в истерике?

— Твоей матери ведь нет уже давно.

— Я чувствую… какое-то облегчение. По крайней мере, я теперь знаю. Сначала, когда ты мне сказал о ней, я ничего не почувствовала. Теперь я знаю почему: мне больше нет нужды на нее злиться. Я столько лет на нее злилась, думая, что она просто не любила меня, поэтому и не вернулась. А на самом деле мама просто хотела спасти семейный бизнес и была невероятно несчастной, но делала все, что могла. А потом с ней произошло нечто ужасное. Вместо того чтобы злиться и обижаться, я должна была ее любить. Как бы я хотела… — Дженни не совсем понимала, как закончить предложение. — Как бы я хотела тогда испытывать другие чувства.

— Или вообще их не испытывать, — пробормотал Рурк.

И конечно же таким образом Рурк рассматривал все подобные ситуации. Не приближайся — и не испытаешь боли. Дженни стало неуютно, она переменила положение, а Рурк продолжал смотреть на нее с беспокойством. Дженни почувствовала, как сердце сжимается от сожаления, потому что она слишком хорошо понимала Рурка. Он чувствовал себя так же одиноко, как и она. После смерти Джоуи они могли — должны были — утешить друг друга. Вместо этого они развернулись друг к другу спиной. Они так боялись бередить прошлые раны: боялись любить, боялись потерять самих себя, боялись доверить свои сердца друг другу.

— Это из-за Джоуи, да? — прошептала Дженни. — Поэтому ты не позволяешь себе приближаться к кому-либо?

— Поэтому я не позволяю себе приближаться к тебе.

— Рурк, я не понимаю…

— Он знал о нас.

— Он тебе это сказал?

— Нет. Но он знал.

— И ты с этим жил все эти годы.

— Такое не забудешь. Джоуи любил нас, а мы его предали, и он об этом знал. И в секунду его смерти мы не могли… у нас не было возможности… Мы никогда не сможем поговорить.

Что-то в лице Рурка напомнило Дженни о том мальчике, которого она когда-то знала, чья ярость, ранимость и решительная целеустремленность тронули ее сердце. Уже тогда он был ранен прошлым и брал всю ответственность на себя. И сейчас Рурк делал то же самое, не желая прощать себя за то, чего не мог изменить.

— Не знаю, как ты, — сказала Дженни, — но я все время говорю с Джоуи. Я не собираюсь мучиться вопросом, знал он о нас или нет. Я отказываюсь это делать и не хочу, чтобы это делал ты.

— Для меня это не выход, — возразил Рурк. — Я мог предотвратить тот несчастный случай. Я мог все бросить, отправиться за ним и привезти в Авалон.

— Боже, Рурк, ты себя слышишь? Ты не можешь спасти всех в мире. Это не твои проблемы.

— Ах, вот как? Я-то думал, что этим как раз и должен заниматься полицейский.

Идеальная роль для Рурка. Спасать людей и уходить. Не на этот раз, решила Дженни. На этот раз она его не отпустит.

— Ты делаешь все, что в твоих силах, — сказала она. — Мы все делаем. И да, иногда этого недостаточно, но так устроен мир. Ты говоришь, мы не должны быть вместе, нам никогда не было хорошо друг с другом, а я говорю, что ты ошибаешься.

— Вздор. Это должны были быть ты и Джоуи. Вы были прекрасной парой. Вот как все должно было быть.

Дженни метнула на Рурка гневный взгляд.

— Это ты так решил. Ты даже не дал мне право голоса. К твоему сведению, мы с Джоуи не были прекрасной парой. Прекрасных пар не существует. Я любила Джоуи, но не так, как я люблю тебя.

Признание вырвалось, прежде чем Дженни успела остановиться. Она глубоко вздохнула, чувствуя подавленность, но вместе с тем облегчение. Дженни так давно хотела этим поделиться, что теперь ей было слегка не по себе. В конце концов она решилась и сказала Рурку правду; мир пока не рухнул.

Реакция Рурка выбила Дженни из колеи. Он выругался, поднялся с дивана и, подойдя к окну, повернулся к ней спиной. Над озером сгущалась темнота, на улице не оставалось ни капли света.

— Плохая идея, — наконец произнес Рурк. — Ты не хочешь быть со мной. Я узнал о смерти своего друга, но мог думать лишь о том, что теперь получил возможность спать с тобой.

Дженни знала, что Рурк ведет себя так грубо намеренно. Он прекрасно умел владеть собой.

— Ты прекрасно знаешь, что думал вовсе не об этом. Ты выдумал эту историю для себя, чтобы всю жизнь провести терзаясь чувством вины из-за случившегося. На самом деле ты чувствовал — мы оба чувствовали — пустоту от потери человека, которого любили всем сердцем. Которого любили так сильно, что из-за него не позволяли себе любить друг друга. Видишь ли, на самом деле нам хорошо вместе, и мы из кожи вон лезли, чтобы этого не замечать. И каждый раз, когда притворялись, когда отрицали свои чувства, все становилось только хуже. Ты так не думаешь?

Рурк повернулся от окна и посмотрел на Дженни. Ее слова заставили его сердце сжиматься все сильнее, пока он, наконец, не смог больше терпеть. В два шага преодолев комнату, Рурк схватил Дженни и прижал к груди. Ее мягкий цветочный запах окутал его, и в этот момент Рурк почувствовал, как волна любви к Дженни захлестнула его с головой. Дженни подняла голову, и Рурк нежно поцеловал ее невероятно теплые и сладкие губы. Дженни отвечала со страстью, о которой Рурк мечтал годами. И больше они не произнесли ни слова, обнимаясь, прижимаясь друг к другу все плотнее. Рурк почти дрожал от нетерпения, но вместе с этим ему в голову пришла мысль: а не является ли теперешнее положение повторением прошлой ситуации, когда они с Дженни думали, что потеряли Джоуи? Собрав в кулак всю волю, он оторвался от Дженни и взглядом задал немой вопрос. Дженни не ответила. Только взяла его за руку и повела в спальню, где у кровати тускло горел ночник. И там, наконец, Рурк открыл Дженни свое сердце. Так, как умел.

* * *

Снег продолжал укрывать землю белым одеялом, и сугробы выросли почти до окон зимнего домика. Ночью Дженни легла на бок и стала смотреть на Рурка.

Как же долго они ждали этой ночи! Когда они, наконец, смогли себя отпустить, всплеск чувств был подобен взрыву. Это было даже лучше, чем в мечтах, и подарило Дженни такое блаженство, что из ее глаз потекли слезы. Дженни еще никогда не испытывала таких чувств во время близости и была поражена этой пронзительной сладостью. Чувства к Рурку затмили ее боль и горе.

Сквозь серое рассветное небо пробивался слабый луч света. Дженни не знала, в какой раз они занимаются любовью, уже выучив наизусть тела друг друга. Рурк звонил в полицейский участок сказать, что с ними все в порядке, и они вернутся, как только утихнет буря.

И почему-то, пока Дженни лежала, слушая дыхание Рурка и стук своего сердца, слезы не переставали течь из ее глаз. Рурк открыл глаза и большим пальцем провел по щеке Дженни.

— Прости, — сказал он.

— Ты не понимаешь, — ответила Дженни, давясь рыданиями. — Это… Мне не грустно. Просто… какое-то облегчение. Не только из-за моей матери, а… из-за нас.

«Ладно, — подумала она. — Теперь можно уже сказать и это».

— Я так долго этого хотела. Разве ты не знал?

Рурк слабо улыбнулся. На его лицо из другой комнаты мягко ложились тени от тусклого огня в плите.

— Вот почему я так старался держаться от тебя подальше. После совершенного нами, после смерти Джоуи… как мы могли быть счастливы вместе после всего этого?

— Как? Как сейчас. — Дженни нежно прикоснулась к лицу Рурка, погладила по едва обозначившейся щетине, провела по светлым волоскам брови и поцеловала шрам в форме полумесяца на его щеке. — Помнишь день, когда это случилось?

— Тогда мы встретились. Я дрался за тебя. — Рурк долго смотрел на Дженни, но ее это не смутило. Ей нравилось, когда Рурк на нее смотрит. Тогда он не мог скрыть любви и желания, которое отражалось в его глазах.

— Я никогда не нуждалась в твоей защите. Не нуждалась тогда и не нуждаюсь теперь. Мне нужен только ты…

И твоя любовь. Но Дженни не смогла заставить себя произнести это.

— Хорошо, — сказал Рурк, словно прочитав ее мысли. Одно это слово было наполнено огромным смыслом, и Дженни засмеялась и обняла Рурка, когда он прижал ее спиной к кровати.

— Кажется, буря продлится целый день, — улыбнулся он.

— Вот и прекрасно, — ответила Дженни.

Позже утром закончились дрова для печи, и Рурк вышел на улицу принести еще. Примерно в двухстах ярдах возле соседнего домика находилась поленница. Рурк надел ботинки, снегоступы, натянул рабочие перчатки и куртку.

— Я скоро вернусь, — сказал он.

Прищурив глаза, Дженни окинула взглядом пейзаж, дикую местность белых холмов и бесконечный простор озерной глади. Леса и постройки укрывали густые тени.

— Не заблудись, — предупредила она Рурка.

Он рассмеялся и поцеловал ее.

— После такой ночи? Ты шутишь?

Дженни закрыла за Рурком дверь и прислонилась к стеклу. Рурк поволок за собой старые санки. Рядом прыгал Руфус. Дженни смотрела вслед, пока фигура Рурка не скрылась из глаз. Дженни чувствовала себя счастливой, настолько счастливой, что было трудно дышать. Наконец-то. Дженни знала, что любить Рурка всю оставшуюся жизнь необязательно будет легко, но именно этого она и хотела. И все изменилось. Ее недовольство и тревога были вызваны не связью с пекарней и не жизнью в Авалоне. Теперь единственное, что имело значение, — это жизнь с Рурком.

Дженни замерзла и подошла к плите. Последние дрова прогорели до углей, и становилось холодно. Она направилась в спальню одеться потеплее. Натянула толстые носки, спортивные штаны, свитер и сунула ноги в теплые тапочки. Потом остановилась перед зеркалом. Посмотрела на свои спутанные волосы, припухшие губы и… царапинки от щетины на подбородке. Но даже в таком состоянии Дженни выглядела счастливой, как никогда. Улыбаясь, она взяла рубашку Рурка. Ее запах снова пробудил в Дженни головокружительное желание. Поддавшись импульсу, она надела ее на себя. Она потрогала другие вещи Рурка: пиджак, оружие в кобуре.

Снова поднялся ветер, завывая над озером и в лесу почти человеческим голосом. Дженни молила, чтобы Рурк поторопился. Он ушел примерно пятнадцать минут назад, а она уже по нему скучала.

Оказывается, счастье — это так просто, думал Рурк, направляясь к сараю с дровами. И как он раньше этого не понимал? Оно заключалось лишь в знании того, где твой дом, и в человеке, с которым ты там живешь. Самое смешное: Рурк все это знал, как только увидел Дженни в первый раз, девочку с косичками и развязанными шнурками. Но знание и понимание оказались разными понятиями.

Понять означало столкнуться с тяжелой правдой. Например, с тем, что невозможно изменить прошлое и наказание самого себя не принесет ничего, кроме собственного горького разочарования. Наконец, Рурк это понял. Чтобы пережить смерть Джоуи, нужно было не бежать от счастья, а стремиться к нему. Рурк избегал Дженни потому, что считал себя недостойным счастья, предназначенного для Джоуи. Но после этой ночи он взглянул на ситуацию по-другому. Счастье с Дженни не изменит случившегося, но, по крайней мере, так можно встретить будущее, ставшее внезапно таким ярким. Он должен жениться на Дженни. Мысль была простой, полностью сформированной и не нуждалась ни в каких обсуждениях. Это являлось правдой, которую Рурк так долго скрывал от самого себя. Он задумался, решит ли Дженни, что это предложение слишком неожиданное, или все поймет. Рурк не хотел ее пугать.

Дрова хранились в сарае в ста ярдах от зимнего домика. Большие покрытые паутиной бревна не были поколоты. «Ну, отлично! — подумал Рурк. — Надеюсь, в сарае имеется топор».

Руфусу хотелось играть. Он резвился в снегу, прыгал и призывно лаял. Рурк засмеялся и побегал немного с Руфусом, не побоявшись вспотеть на сильном ветру.

Позже Рурк отыскал топор и принялся за работу. Он не знал, сколько дров им с Дженни потребуется, но был бы не против оставаться здесь подольше.

Руфус снова залаял, но в этот раз совсем не игриво. Рурк чувствовал разницу. Он отложил топор и отправился посмотреть, где собака. Огромный пес бежал к входу в лагерь. По крайней мере, так казалось. Из-за снега ничего не было видно.

Рурк сощурился и приставил ко лбу ладонь. Кто-то приближался. Сначала он подумал, что это Коннор или Грег приехали проверить, все ли в порядке. Но зачем им приезжать сюда среди бури?

Гостя было не разглядеть. Он двигался быстро и, казалось, почти не касался снега. Значит, у него большой опыт ходьбы в снегоступах. Руфус продолжал грозно лаять, возможно разъяренный движениями гостя. Рурк помахал руками, привлекая к себе внимание.

— Эй! — закричал он. — Сюда!

Человек остановился, и Рурк смог разглядеть не по росту большую охотничью куртку. Ветер почти унес звук, но Рурк все равно его разобрал. Выстрел. Пес взвизгнул от боли и рванул к лесу.

А Рурк почувствовал яростное жжение в груди. Он приказал ногам двигаться, но те его не послушались. Рурк упал лицом в мягкий холодный снег.

«Я идиот», — подумал он.

Дженни услышала хлопок. Один. Второй. Наклонила голову, прислушиваясь. Зимний лес был полон неожиданных звуков: треск веток, покрытых льдом, глухой шорох снега, падающего с деревьев на крышу, стук копыт оленя, ищущего еду под снежным покровом.

Дженни подошла к окну, но увидела лишь бесконечное белое поле. Она включила электрическую плитку и поставила чайник. Без огня в плите комната быстро стала холодной.

Наконец, Дженни услышала, как к домику идет Рурк, послышались шаги на крыльце. Дженни подбежала к двери, открыла ее.

— Слава богу, ты…

Но это был не Рурк. Некто в лыжной маске направлял на нее дуло ружья. На секунду Дженни ощутила желание истерически расхохотаться. Ружье? А ей это не снится? Потом незнакомец перешел к действию. Он толкнул Дженни в дом и захлопнул дверь. Дженни похолодела и не могла ни о чем думать.

— Что происходит? — выпалила она. — Откуда ты взялся?

Незваный гость не ответил и окинул взглядом комнату. Дженни сдержалась от того, чтобы посмотреть, не лежат ли где-нибудь вещи, указывающие, что она провела ночь не одна. Рурк надел не свою куртку. Его одежда и пистолет лежали в другой комнате.

Наконец, незнакомец заговорил.

— Сядь, — приказал он, указав на деревянный стул.

На поясе его темных брюк висели наручники. Боже милостивый, подумала Дженни. Он полицейский? Она вспомнила о сделанных ею звонках после обнаружения бриллиантов: Лоре, помощнику Рурка, Оливии, Нине. О чем она только думала? Нельзя болтать о таких вещах, как нахождение бриллиантов стоимостью в целое состояние. Каким-то образом информация попала в чужие руки.

Дженни тотчас села на стул, не смея оторвать взгляда от руки в черной перчатке и от нацеленного на нее ружья. В ту же секунду Дженни подумала о Рурке и о звуках, которые она услышала. Что-то случилось. И где собака? Дженни снова взглянула на ружье, и ее объял ужас. Если бы у Рурка была возможность, он уже был бы здесь. Она готова была умолять незнакомца о пощаде, но подозревала, что такой спектакль его нисколько не тронет. В глубине души, она знала, за чем он пришел.

— Покончим с этим, — предложила Дженни удивительно спокойным голосом, увидев, как незваный гость направляется к ней с наручниками.

Дженни вскочила со стула, и незнакомец вздрогнул, направляя дуло ей в лицо. Дженни поразилась своему спокойствию. Словно ничего не случилось, она подошла к кухонному столу и показала незнакомцу блюдце с бриллиантами. Ее рука дрожала, и от этого бриллианты стучали друг о друга и по тарелке.

— Ты ведь за этим пришел, так? Возможно, моя мать была готова умереть из-за них. Но я нет.

— Поставь это, — приказал незнакомец.

Его голос был смутно знакомым, но Дженни не могла понять, кто этот человек. Она поставила блюдце на стол и отошла в сторону. Незнакомец снял перчатку и взял один из камней.

— Здесь все, что я нашла, — сказала Дженни, чувствуя, что с каждой секундой ее сердце сжимается все сильнее. Рурк. Где же Рурк?

Дженни невольно бросила взгляд в сторону спальни и поняла свою ошибку, только когда мужчина заговорил:

— Он тебе не поможет.

Значит, он знал. Он видел Рурка.

— Где он? — спросила Дженни. — Что…

— Сядь, — повторил свой приказ незнакомец.

Двинувшись к стулу, Дженни почувствовала, как внутри все похолодело. Этому человеку были нужны бриллианты. Возможно, это он убил ее мать из-за них. Возможно, это он украл ее детство и вызвал все те мучительные вопросы о Маришке, на которые Дженни не могла найти ответа. Дженни почувствовала, что превращается в другую личность, кого-то безжалостнее, яростнее и — да — сильнее человека с ружьем. Всю жизнь она поступала правильно, жила, как все, делала то, что ей говорят. Незнакомец думает, она будет следовать каждому его приказу. Но он ошибается. Почему она теперь должна бояться? Рурк учил ее, что лучшая защита — это нападение. Нужно бороться, никогда не сдаваясь.

Вместо того чтобы сесть на стул, Дженни полуприсела и ударила незнакомца коленом прямо в пах, как ее учил Рурк.

Незнакомец согнулся и резко выдохнул. Следующим центром поражения станут глаза, но мужчина упал на спину, а лыжная маска осталась в руках Дженни. Бледное лицо мужчины искажала боль, оно было белым, почти как его платиновые волосы.

— Мэттью, — выдохнула Дженни.

В первый момент она ничего не поняла. А потом ей стало ясно абсолютно все. Мэттью услышал о ее находке и пришел забрать бриллианты. Она как дура рассказала все Лоре, а потом оставила сообщения по всему городу, стараясь связаться с Ниной и Рурком. Дженни вспомнила и о своем визите в дом Зака, и о том, как мальчик нехотя признался, что у его отца игорная зависимость. Тогда Дженни решила ничего не говорить Рурку, а теперь понимала, что обязательно нужно было сказать. Рурк решил бы проблему, и она не вылилась бы вот в это. Но Дженни не могла предположить — никто не мог, — что Мэттью решится на такой отчаянный шаг.

Он тяжело дышал, все еще бледный от боли, но уверенной рукой навел прицел на Дженни. С секунду она, застыв от ужаса, смотрела в черное равнодушное дуло.

— Забирай бриллианты и уходи, — сказала наконец, отчаянно желая отыскать Рурка. — Мне наплевать на них. Пожалуйста, забирай их и уходи.

— Я не могу этого сделать. Не сейчас.

По лицу Мэттью Дженни поняла, что он ее не отпустит.

— Я знаю, Мэттью, — ответила она. — Я знаю. — Нужно отвлечь его внимание или тянуть время. — Но… расскажи, что случилось с моей матерью. Я хотела это знать всю свою жизнь.

— Она упала с Мирскиллского моста. — Голос Мэттью звучал до жути безразлично.

Дженни представила, как ее мать падает, машет руками в воздухе и приземляется на скалистые валуны у подножия водопада.

— Ты толкнул ее? — спросила Дженни, чувствуя ненависть и отвращение к Мэттью.

— Я же сказал: она упала. — Ствол ружья немного дрогнул.

Хорошо, подумала Дженни. Мэттью разволновался. Возможно, он станет невнимательным.

— Маришка любила гулять, посещать вечеринки. Как-то вечером она проболталась о бриллиантах. Слово за слово, и мы пошли гулять на мост. Маришка была нетрезвой и упала, и, так как я был единственным свидетелем, я испугался, что обвинят меня.

Наверное, Мэттью вышел из себя оттого, что потерял Маришку, прежде чем вынудил отдать ему бриллианты, подумала Дженни. Она притворилась, что не следит за дулом ружья.

— И ты… ты спрятал ее в пещере.

— Это был несчастный случай, — настаивал Мэттью.

Дженни глубоко вздохнула, чувствуя запах рубашки на своем теле. Запах Рурка.

— Хорошо, — сказала она. — Не важно.

Потом, сделав вид, что сдается, Дженни протянула Мэттью руки, словно предлагая надеть на себя наручники.

Когда Мэттью потянулся к поясу, она резко ударила кулаками вверх в его челюсть. Удар вышел таким сильным, что Дженни подумала: на руке будет синяк. Возможно, она даже сломала кость. Дженни бросилась в спальню, понимая, что у нее есть всего несколько секунд. Мэттью ввалился в спальню, едва Дженни успела расстегнуть кобуру Рурка и направить на него пистолет.

«Сначала нужно увидеть, а потом стрелять», — учил ее Рурк. У нее была лишь секундная возможность. Она держит его под прицелом. Это последний шанс. Прямо сейчас она может его застрелить. Дженни увидела, как Мэттью поднимает руки, как дуло ружья нацеливается на нее. Она спустила курок. Мэттью взвыл и отшатнулся. Ружье отлетело в сторону. Дженни понятия не имела, где оно, и могла лишь надеяться, что Мэттью тоже этого не знает.

Потом у Дженни перед глазами промелькнуло лицо Зака, так похожее на лицо его отца, она увидела, как его глаза светились отчаянным желанием любить и защищать своего отца.

— Ты ублюдок, — сказала она Мэттью и поискала глазами его ружье, но не смогла найти. — Шевелись, — приказала Дженни. — Мы идем искать Рурка.

Мэттью не торопился и стоял прищурив глаза. Руку он держал под курткой. Он ранен? Или сжимает оружие? Нет, если бы это было так, то он бы его уже использовал.

— Не вынуждай меня это делать, Мэттью, — прошептала Дженни. — Я не хочу, но клянусь богом, что убью тебя.

Мэттью вытащил руку и направил ствол в лицо Дженни.

— Я тоже, — ответил он. — Сделай это и не узнаешь, где сейчас Рурк.

Дженни знала, что Мэттью блефует, что он, возможно, лжет насчет Рурка, но даже самый крохотный шанс — это лучше, чем вообще никакого. Дрожащей рукой она опустила пистолет и с глухим стуком уронила на пол. Когда Мэттью наклонился, чтобы поднять его, она рванула к кухне. Там было единственное, чего хотел Мэттью. Бриллианты. Она сгребла их в руку и побежала к двери. В лицо ударил холодный ветер. Дженни выбежала на улицу, осматриваясь в попытке отыскать Рурка. Но ни его, ни собаки она нигде не видела.

С громкими криками на крыльцо выбежал Алджер. Прогремел выстрел, и у Дженни вырвался всхлип, потому что она двигалась через сугробы слишком медленно. Дженни добежала до пристани и повернулась к Мэттью, выставив руку над покрытой снегом поверхностью озера.

— Не подходи ближе! — крикнула она. — А не то я их выброшу! И ты никогда в жизни их не найдешь!

Мэттью остановился, все еще целясь в Дженни.

— Дай их мне! — приказал он.

Хорошо, подумала Дженни. Этого она и добивалась.

— Скажи мне, где Рурк!

Снег прекратился, и небо раскрасили слабые солнечные лучи, насыщая местность магическим светом. Ветер совсем затих. Где же Рурк? Вдалеке мелькнула тень, и Дженни овладела отчаянная надежда. Она заставила себя не сводить глаз с Алджера, чтобы не выдать себя ищущим взглядом. Тень как будто исчезла, потом снова появилась.

Рурк? Или, может, собака?

Мэттью направился к ней, и Дженни знала, что он не остановится. Но еще она знала, что он не станет стрелять, пока бриллианты в ее руке. Краем глаза она различила за спиной Мэттью какое-то движение. Он подался вперед, и в тот же момент Дженни разжала руку. Камни рассыпались в воздухе широкой аркой и исчезли, утонув в снежной поверхности озера.

Глава 33

Дженни вошла в ярко освещенный вестибюль госпиталя и почувствовала, как ей сдавило легкие. Она была здесь три раза: когда приходила к дедушке, к бабушке и когда спускалась в подвал, в морг к телу Джоуи. Каждый раз она покидала это место с разбитым сердцем. Вынув из кармана коробку с таблетками, Дженни направилась к кулеру с водой.

Секундочку, подумала Дженни. Худшее ведь позади. Мэттью Алджер находится под арестом, а Рурка по воздуху доставили в госпиталь. Руфус у ветеринара. Двое полицейских привезли Дженни в город, а еще двое забрали Алджера. Снежный шторм утих, и город расчищали. Волноваться не о чем. Ну, кроме того, что Рурк перенес срочную операцию. От этой мысли Дженни чуть было не согнулась пополам, вспомнив об опасности любви к кому-то. Она любила Рурка так сильно, что потерять его было равносильно смерти.

От этой реальности никуда не убежать. Сердце Дженни принадлежало Рурку, и даже его смерть не смогла бы этого изменить. И вместе с тем Дженни не хотелось ничего менять. Это было так не похоже на ту старую Дженни, которая постоянно боялась своих чувств. Конечно, мало хорошего в том, что на тебя направляют ружье, но зато это помогло ей многое понять.

Сопровождающий Дженни полицейский — племянник Нины — заметил ее сомнения и остановился рядом в ожидании. Дженни прикрыла глаза, глубоко вздохнула, положила коробку с лекарствами обратно в карман и продолжила путь.

Выйдя из лифта, она увидела, что в приемном отделении собрался чуть ли не весь полицейский участок. Кто-то пил кофе, кто-то вполголоса переговаривался, но при появлении Дженни все затихли.

«Нет», — подумала она, чувствуя, как внутри все леденеет. «Не смейте так страшно затихать при мне».

— Какая палата? — спросила Дженни. — Где он?

— Отделение интенсивной терапии, — ответил кто-то, указывая в сторону палат со стеклянными дверями. — Только что из хирургического отделения. Но только родственники…

— И что вы сделаете? — разозлилась Дженни, направляясь к палатам. — Арестуете меня?

Но этого и не требовалось. Дверь закрывалась на магнитный замок, открыть который могла только медсестра, и Дженни, как и всем, оставалось лишь стоять и смотреть. Больничную койку Рурка за двойным стеклом окружал медицинский персонал и столько оборудования, что его самого почти не было видно.

К Дженни подошел один из помощников Рурка.

— Он держался молодцом. Теперь его состояние стабильно. Нам сообщат, когда будет разрешено его навестить.

Дженни кивнула, почувствовав, как пересохло в горле. Усталость брала свое. Сказывался ужас пережитых часов. Дженни понятия не имела, который сейчас час, но знала, что уже стемнело. Она не могла вспомнить, когда в последний раз ела или спала. Несмотря на ледяной компресс, рука распухла и болела. Покачиваясь и слегка запинаясь, Дженни направилась к окну.

— Эй, осторожнее, — произнес мягкий голос, и кто-то ласково обхватил ее за плечи.

Это была Оливия, в накинутой на плечи куртке, с растрепавшимся хвостиком светлых волос. Рядом с ней стоял Филипп Беллами. Дженни вспомнила, что он приехал в Авалон на этой неделе.

— Мы только что узнали, — сказала Оливия.

Филипп помолчал, прочистил горло.

— Дэзи рассказала нам о… Маришке.

Дженни было трудно говорить, и она просто кивнула. Она так устала: после пережитой опасности, от переживаний за Рурка и шока от правды о своей матери. Но вместе с тем Дженни понимала, что теперь она не одна. Сестра и отец окружили ее неожиданной заботой.

Оливия принесла Дженни стакан крепкого чая.

— Спасибо, — ответила Дженни, наконец снова обретя голос. — Я рада, что вы здесь. Это было… В это было сложно поверить.

— Я знаю. — Филипп успокаивающе похлопал Дженни по плечу. По сравнению с прошлым теперь это не напрягало, а действительно успокаивало. — Мне так жаль слышать о том, что случилось с твоей мамой, — сказал Филипп. — Так жаль.

Дженни отпила чаю. Она не сводила глаз с поста медсестер.

— Спасибо. Я… на самом деле это не стало для меня шоком. Ведь ее так долго не было, и мы не слышали о ней ни слова. Мы и сами порой думали, что она уже мертва. Но в отсутствие каких-либо подтверждений этому я продолжала считать ее живой.

— Я тоже, — сказал Филипп, и его голос задрожал от переживаемых эмоций, напомнив Дженни о том, что когда-то этот человек любил Маришку. Филипп запустил руку в свои волосы. — Я просто не понимаю, ничего не понимаю.

Оливия и Дженни переглянулись.

— Папа, ты здесь ни при чем.

— Она… моя мать увидела в этом возможность… — попыталась объяснить Дженни. — Я не защищаю ее, но при тех обстоятельствах… Я думаю, что могу понять. Моя мать заключила сделку с мистером и миссис Лайтси. Думаю, она понятия не имела, что все может так усложниться и что это причинит вред кому-то, кроме нее.

— Бабушка и дедушка Лайтси поступили отвратительно, — сказала Оливия. — Воспользовались тем, что молодая беременная девушка была напугана…

Филипп жестом попросил Оливию остановиться.

— Когда у тебя есть ребенок, то ты сделаешь что угодно, лишь бы он получил все, что захочет. Уверен, они действительно верили, что мы с Памелой сможем обрести счастье и что Маришка будет полностью обеспечена, если они дадут ей это богатство.

В конечном счете Лайтси на собственном примере познали древнейшую истину этого мира: некоторые вещи невозможно купить за деньги. Они сумели убрать с пути Маришку, их дочь вышла замуж за Филиппа, как они и планировали. Но этот брак был трудным и не принес счастья. В итоге никто не получил того, что действительно хотел.

— А бриллианты? — спросила Оливия. — Мне просто любопытно.

Дженни уставилась в кафельный пол.

— Ну, я сомневаюсь, что мы найдем хоть один. — Она рассказала, как выбросила их с пристани, когда на нее напал Мэттью Алджер, а Рурк сумел его обезоружить. — Мне жаль.

— Не нужно, — возразила Оливия. — Это к лучшему. Думаю, формально они принадлежат «Лайтси Голд энд Джем», но возвращать их было бы неправильно. К тому же бриллианты — это не самое главное. Главное, что с тобой все хорошо.

Дженни хотела попить еще чаю, но обнаружила, что он уже закончился.

— Я принесу еще. — Филипп взял ее стаканчик и направился к лифту.

— Он рад делать хоть что-то, — пояснила Оливия. — Не любит ждать.

— А кто любит? — Дженни почувствовала головокружение. В поврежденной руке пульсировала боль, но Дженни не обращала на это внимания.

В дверь приемного отделения ворвалась Нина. Увидев Дженни, она подбежала к ней и крепко обняла.

— Не могу поверить, что это произошло, — выдохнула она. — Ты в порядке?

— Да. И с Рурком тоже все будет хорошо. — Дженни хотелось в это верить. — Пока его никому нельзя навещать.

— Это ужасно, — сказала Нина. — И я чувствую себя в ответе за это. Мэттью обкрадывал город, а я этого не заметила. Вот почему он так отчаянно искал деньги. Ему было необходимо возместить все украденное до того, как ревизия выяснит, что он к этому причастен.

— Твоей вины в этом нет, — успокоила Дженни.

— Я знаю, но все равно чувствую себя ужасно. И из-за Зака тоже.

— Вы мисс Маески? — обратилась к Оливии подошедшая медсестра.

Оливия помотала головой:

— Это моя сестра. Дженни.

Дженни пыталась что-либо прочесть по лицу медсестры, но не смогла. Нет, подумала она, пожалуйста, нет.

— Это я Дженни Маески, — сказала она. — Что случилось?

— Он просит привести вас, — ответила медсестра. — Точнее, не просит, а скорее требует.

Дженни пошатнулась, но отец ее удержал. Он и Оливия довели Дженни до палаты интенсивной терапии. Через стеклянные двери она прошла одна. Медсестра подвела ее к умывальнику и помогла надеть тонкую стерильную одежду.

Человека на больничной койке Дженни не узнала. Он был окружен заграждениями и медицинским оборудованием, над койкой висели капельницы, а из его груди торчали сплетения трубок с приклеенными этикетками. Лицо Рурка казалось вылепленным из бесцветного воска. Потом он моргнул, и Дженни почувствовала на себе его взгляд. Глаза Рурка по-прежнему оставались невозможно голубыми, губы шевелились.

— Вам нужно подойти ближе, — сказала медсестра. — Мы только недавно вынули трубку из горла, и пациент может лишь шептать.

Дженни поспешно приблизилась к краю койки. «Улыбнись ему, — сказала она себе. — Не дай ему увидеть, как переживаешь».

— Привет, — сказала Дженни, внимательно глядя в лицо Рурка.

Шрам в виде полумесяца на щеке резко выделялся на фоне бледной кожи. Дженни потянулась к руке Рурка через ограждение, но на его пальцах были прицеплены какие-то штуки и вездесущие трубки. В конце концов она положила руку на плечо Рурка, с удовлетворением почувствовав исходящее от него тепло.

— Я рада, что с тобой все в порядке. Там за дверями тебя ждет куча народу. И они тоже рады.

— Руфус? — спросил Рурк.

— Один из полицейских отвез его к ветеринару. С ним все будет хорошо. — Дженни надеялась, что не лжет. Пуля царапнула пса по боку, и ветеринар сказал, что он поправится.

— А ты?

Дженни глубоко вздохнула. Ради Рурка она была готова рискнуть чем угодно, и даже больше чем всем. И самым большим риском для нее было полностью открыться, не заботясь о последствиях. Ладно, сказала себе Дженни. Просто сделай это.

— Я люблю тебя. И я никогда тебя не оставлю. Тебе придется ко мне привыкнуть.

Рурк прикрыл глаза, но было не похоже, что он размышляет над сказанным. Одна из машин издала резкий всасывающий звук, прокатившийся по комнате громким эхом.

— Вот что. — Рурк замолчал, покашлял и продолжил уже шепотом: — Я хотел просить твоей руки. Может быть, осенью или следующей зимой. Но передумал.

Дженни обхватила себя руками. Она больше не могла удерживать стену, которую воздвигла между собой и своими чувствами к Рурку. Больше это не действовало. Дженни испытывала к Рурку сильные чувства, и от них невозможно было спрятаться.

Рурк попытался улыбнуться. Дженни это видела.

— Я передумал, — повторил он. — Я не хочу жениться следующей осенью или зимой. Я хочу жениться сейчас.

— Сейчас? — прошептала Дженни.

— Ну, как только я выйду отсюда. Я пообещал, что когда-нибудь расскажу тебе, какой конец у твоей книги. Я говорю тебе это сейчас.

Сейчас? Разве она не мечтала стать невестой, окруженной друзьями и родственниками, планировать день свадьбы, который она никогда не забудет? Возможно, она мечтала об этом даже сильнее, чем думала, и не об одном дне, а о целой жизни. Да. Эмоции Дженни растворились в таком глубоком чувстве, что все вокруг окрасилось в яркие цвета. Даже здесь, в палате, пропахшей лекарствами, с жуткими аппаратами, мир казался Дженни таким прекрасным.

— Жаль, я не могу встать на колени, — сказал Рурк. — Придется просить твоей руки лежа. Я люблю тебя больше половины своей жизни, Дженни Маески. Я хочу жениться на тебе и сделать тебя своей женой.

Дженни уставилась на Рурка. У этого мужчины сложный характер, и с ним нелегко. Он много раз делал ей больно, но лишь потому, что не хотел приближаться к ней. Теперь все иначе.

— У меня такое чувство, что ты недолюбливаешь бриллианты, — продолжал Рурк. — Это хорошо, потому что у меня нет кольца. Но если хочешь, я его куплю. Любое. Рубины с жемчугом. Гигантский сапфир. Все, что угодно. Только согласись выйти за меня. И ради бога, перестань реветь.

— Я не реву, — возразила Дженни, хотя Рурк был прав. Она не смогла удержаться. — Да, Рурк! Я буду с тобой навеки!

Пища для размышлений от Дженни Маески

Праздник каждый день

Приятное окончание любого застолья зависит не от десерта или кофе, а от компании, с которой вы празднуете. Это так, но любой праздник становится веселее, если приготовить что-нибудь вкусное. В пекарне «Скай-Ривер» мы создаем пироги для каждого случая, а наши покупатели подают нам все больше идей для этого. Мы печем пироги не только на свадьбы, дни рождения и годовщины событий, но и на первое причастие, праздники в честь рождения детей, окончание школы, выход на пенсию, поминки и национальные праздники. Моя бабушка, Хелен Маески, пекла этот пирог на столетие мистера Гордона Дунбара, но он будет хорош и для любого другого веселого праздника.

Праздничный пирог

2 чашки муки

4 чайные ложки пекарского порошка

½ чайной ложки соли

2 брусочка подтаявшего несоленого сливочного масла

2 чашки коричневого сахара

4 яйца

½ чашки бурбона

¼ чашки воды

1 (6 унций, или 170 г) упаковка шоколадных стружек

1 чашка дробленого ореха пекана

Разогрейте духовку до 160 °C. Смажьте маслом и присыпьте мукой противень размерами 30×20×5 см. Смешайте муку, пекарский порошок и соль. Растопите масло и добавьте к муке вместе с коричневым сахаром, яйцами, бурбоном и водой. Полученную смесь вылейте в приготовленный противень. Посыпьте шоколадной стружкой и орехом пеканом. Выпекайте 50–55 минут или пока сердцевина пирога не затвердеет, а края не поднимутся выше противня. Остудите в течение примерно 15 минут и покройте глазурью.

Глазурь из сливочного масла и бурбона

Растопите ¼ чашки сливочного масла. Вмешайте 2 чашки кондитерского сахара, ⅓ чашки бурбона, 1 чайную ложку ванили и хорошенько перемешайте.

Эпилог

Два года спустя

— Подожди, — сказал Рурк, останавливая Дженни на тротуаре. — Я просто хочу взглянуть.

Руфус, которого Дженни вела на поводке, послушно остановился и сел рядом. Дженни посмотрела на витрину книжного магазина. Местный магазин посвятил целое окно ее первой книге о еде и мемуарам: «Пища для размышлений: кулинарный опыт семейной пекарни», автор Дженни Маески, с фотографиями Дэзи Беллами. Красивая большеформатная книга выглядела сочно и радовала глаз, словно бабушкины пироги. Ее выпустили из печати на прошлой неделе, и Дженни была на седьмом небе от счастья.

— Это книга, — произнесла она, улыбаясь и мотая головой. — До сих пор не верится, что это все-таки книга.

В день выпуска книги из печати в пекарне «Скай-Ривер» устроили вечеринку. Пришлось ввести контроль количества посетителей, потому что народ валил толпами. Дженни не знала, пришли ли они отведать пирога с виски или просить подписать книгу, но народу была тьма.

— Пойдем купим ее, — предложил Рурк.

— У нас дома целая коробка.

— Как будто это меня остановит.

Рурк придержал дверь, и они вошли внутрь вместе с собакой. В магазине было тихо, как в библиотеке. Продавец за прилавком не узнал Дженни, которая из-за февральских морозов была закутана в шерстяной шарф и шапку, а из-за беременности стала похожа на колач. Рурк заплатил за книгу и широко ухмыльнулся.

— Это книга моей любимой писательницы, — сообщил он продавцу.

Дженни чуть ли не выбежала прочь из магазина.

— Наверное, я никогда к этому не привыкну.

На улице было пустынно; из-за морозов люди сидели по домам. Рурк достал книгу из пакета и открыл на первой странице. Посвящается: светлой памяти моих бабушки и дедушки, Хелен и Леопольда Маески.

— У меня такое чувство, — сказал Рурк, — что где-то там они сейчас преисполнены гордости за тебя.

Дженни кивнула, но внезапно на ее глаза навернулись слезы. Возможно, это являлось следствием всплеска гормонов из-за беременности. А может, потому, что для Дженни невозможно было думать о бабушке и дедушке, не вспоминая о своей матери. Было проведено вскрытие тела Маришки. Повреждения являлись следствием падения с большой высоты: с Мирскиллского моста. Алджер не лгал об этом. Маришка упала, а Мэттью испугался обвинения в ее убийстве и, выяснив, что бриллиантов с собой у Маришки нет, спрятал тело. Сейчас Алджер отбывал срок, а Зак учился в колледже. «Хватит, — подумала Дженни. — Оставь их в покое: Маришку, Джоуи, бабушку с дедушкой».

— Послушай. — Рурк убрал книгу и притянул Дженни к себе. — Книга прекрасна. — Он провел рукой по ее округлившемуся животу. — Ты прекрасна, и я люблю тебя.

Рурк с необычайной легкостью угадывал настроение Дженни. Но это не стало для нее сюрпризом; так было всегда.

Дженни увидела их с Рурком отражение в витрине магазина. Двое людей, избежавших опасности. Скоро они станут одной семьей. И посреди зимы Дженни чувствовала такое тепло, которое никогда не победить холоду.

Примечания

1

Это именно колачи, потому что они другой формы, нежели русский калач, вот как это выглядит: http://cs.wikipedia.org/wiki/Kolá. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Рэп-группа из города Мемфис, штат Теннесси, которая в 2006 году получила «Оскар» в номинации «Лучшая песня» за песню It's Hard out Here for a Pimp к фильму «Суета и движение».

3

На самом деле литовский княжич и польский королевич, святой покровитель Литвы (1458, Краков — 4 марта 1484, Гродно).

4

«Ловушка для родителей» — фильм, снятый компанией Уолта Диснея в 1961 году. В 1998 году был снят ремейк фильма с Линдсей Лохан в главной роли. Фильм повествует о двух девочках-близняшках, познакомившихся в летнем лагере и узнавших, что они сестры.

5

Йода — один из главных персонажей «Звездных войн», мудрейший и самый сильный джедай своего времени. Говорит, переставляя слова в предложении.

6

Американская музыкальная группа, их песня «867-5309/Jenny» стала хитом 1982 года и была на четвертом месте в чарте «Горячая сотня Биллборда».

7

Экстракт ванили можно заменить обычным ванилином или ванилью, единственная разница — ванилин сыплется в муку, экстракт ванили добавляется в яйца, масло, сахар.

8

Вудсток — один из самых знаменитых рок-фестивалей. Стал символом конца «эры хиппи».

9

Граунд-Зиро — место в центре Нью-Йорка, где до 11 сентября 2001 стояли две башни Всемирного торгового центра.

10

«Бунтарь без идеала» — культовый американский фильм 1955 года, молодежная драма с иконой молодежи своего времени Джеймсом Дином. В России также известен по своему телевизионному имени «Бунтовщик без причины».

11

Глория Стейнем — американская журналистка, общественный и политический деятель, лидер феминистских движении, в 1960-х и 1970-х — активная участница Движения за освобождение женщин.

12

Джордж Бэйли — персонаж произведения Филиппа Ван Рена Стерна «Эта прекрасная жизнь».

13

«Мы больше не в Канзасе!» — первая часть американского сериала «90210: Новое поколение». По сюжету, переехав в Беверли-Хиллз, Энни Уилсон и ее брат Диксон вскоре понимают, что они уже не в Канзасе и их жизнь никогда не будет прежней.

Content

Сьюзен Виггс
Рецепт счастья

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Эпилог

Примечания