Лавряшина Юлия

Улитка в тарелке

Моей семье — с любовью…

Часть 1

Глава первая,

в которой у Эви появляется улитка, а Мира рассказывает свой странный сон. И оба догадываются, что у взрослых есть секрет

Улитка появилась у него сама по себе. Утром Эви, ворча спросонья, запрокинул голову, проехавшись затылком по подушке, и посмотрел в окно, а улитка уже сидела на желтой деревянной раме. Она походила на коричневый кружок, который часто бывает на досках, только на этот раз древесное пятнышко отлепилось от поверхности и начало свою жизнь. Эви надеялся — если, конечно, повезет — увидеть солнце, а нашел друга.

Он перевернулся на живот и уставился на улитку, боясь спугнуть ее дыханием. Вокруг перекрикивались мальчишки, убирая постели, и в их голосах можно было расслышать все: от свистящей злобы на жизнь, которую каждое утро приходится начинать заново, до захлебывающегося смеха.

В этом не было ничего необычного. Эви слышал все это уже одиннадцать лет, то есть с тех самых пор, когда их, одного за другим, извлекли из сосудов, в которых производили людей. Правда, тогда все мальчишки только и умели — кричать и плакать. А уж девчонки тем более…

Так рассказывали воспитатели, и у Эви не было оснований им не верить, ведь они-то все видели собственными глазами. Он немного сомневался только насчет Миры, потому что не помнил, чтоб она когда-нибудь плакала. Вот закричать она могла, но только разозлившись или увлекшись игрой. Кроме них двоих в мире никто не придумывал настоящих игр. Все, как один, были поглощены виртуальными.

Эви не сумел бы объяснить, почему они с Мирой так не любили эту мертвую компьютерную действительность. Но он с ужасом думал, что его подружка взрослеет, ей уже целых двенадцать, и с этим ничего не поделаешь. Однажды Мира тоже наденет на свое лицо пластмассовую маску вместо того, чтобы сползти в овраг и поиграть сосновыми шишками, которые заменяли им фигурки людей.

Никто не объяснял им, почему только животные могут становиться игрушками и почему лишь про них пишут книги. Эви с Мирой такое положение вещей не нравилось, и они сами создавали то, до чего взрослые не додумались.

Конечно, улитка, которая только что так боязливо высунула влажные рожки, тоже была животным. Но она была настоящей, и Мира должна была оценить это. Зверюшек она обожала, и те шли к ней так смело, будто Мира была их предводительницей, для смеха принявшей человеческий облик. Вот вчера, например, она просто засвистела, когда они вышли на полянку, и вдруг со всех сторон, как по команде, из травы повыскакивали полосатые бурундуки.

А ведь она и свистеть-то не умела! Дрим, ее любимый воспитатель (рыжий, как та лиса, что прибегала к Мире в прошлом году!), однажды свистнул при ней в два пальца, и она завелась: только они уйдут поиграть в овраг, как начинает учиться. Эви даже как-то раз рассердился, хотя и сам, тайком от нее, пытался освоить этот непростой свист. Только у него получалось еще хуже…

Надеясь, что никто не обратит на него внимания, Эви выбрался из кровати и, наспех заправив постель, поспешил к столовой раньше других. Он ругал свои слабые ноги, которые с утра никак не желали его слушаться и громко шаркали по линолеуму. Эви все время осторожно оглядывался, опасаясь, что кто-нибудь из мальчишек заметит его маневр, постарается догнать, и тогда ему уже не удастся стащить пустую тарелку.

Нужна была глубокая, чтобы в нее уложить рядами траву и листья — пусть улитка сама выберет, где ей спать. И вода должна быть на дне, тогда улитка не умрет от жажды. Такое Эви уже сейчас страшно было представить, хотя он еще даже не дал ей имя…

Ему повезло: он все устроил, как собирался, и даже успел сделать это до завтрака. Разделавшись с кукурузной кашей, которая сегодня оказалась совсем не сладкой, Эви незаметно поманил Миру, с которой не спускал глаз, пока ел. Еще убежит, не дождавшись его… Правда, бегать по-настоящему умели, конечно, только взрослые, а детям оставалось плестись за ними, подтаскивая тяжелые ноги и задыхаясь от усталости.

— Когда я вырасту, — сердито говорила Мира в таких случаях, — буду бегать целыми днями.

Но сейчас она была не сердитой, а по-утреннему веселой, и глаза у нее были, как будто умытыми росой.

— Что у тебя? — зашептала она, сразу угадав секрет.

Оглянувшись, Эви шепнул в ответ:

— Улитка.

Мира тоже проверила, не стоит ли кто за спиной, и повторила уже погромче:

— Улитка?

— Домашняя, — со значением пояснил он.

И действительно, домашняя улитка — это же совсем не то, что лесная. Мира наклонилась совсем близко:

— А ты где ее спрятал?

— Под кроватью. Там темно, но ей это ничего! Она всегда под листочки забирается.

У Миры солнечно вспыхнули глаза, которые обещали стать карими, когда она вырастет.

— Покажешь?

— Пошли.

Эви горделиво зашагал впереди. Чаще ему приходилось идти за Мирой, потому что именно ей всегда удавалось отыскать что-нибудь необычное, и уж тогда она обязательно тащила его, чтобы показать. Желтые камешки, которыми были посыпаны все дорожки, издавали под ногами ликующее похрустывание, и Эви готов был растянуть это шествие на года. И вместе с тем, он торопился изо всех сил, ведь улитка могла уползти, и тогда Мира решила бы, что ему все почудилось. Или хуже того — что он обманул ее.

Когда Эви с трудом заполз под кровать, тарелка все еще была на месте. Он вытащил ее на свет, стараясь не тряхнуть, и пальцем разворошил влажные листья.

— Вот она…

— Малюсенькая! — восхитилась Мира.

Она уже стояла рядом с ним на коленях и носом едва не касалась торчавших во все стороны стебельков.

— Можешь потрогать, — великодушно разрешил Эви. — Только мизинцем, а то раздавишь еще!

— Я что — медведица? — обиделась она, но тут же разулыбалась: — Смотри, она рожки показала!

Наслаждаясь моментом, Эви отозвался:

— Я уже видел.

До сих пор ему не доводилось владеть хоть чем-нибудь, чего не было у других. Правда, только ему одному принадлежали те звуки, что издавали цветы, другие их почему-то не слышали. Эви пытался представить, каким воспринимают этот лес остальные, и ему казалось это страшноватым — молчаливое скопище деревьев. Но поговорить об этом с кем-нибудь, кроме Миры, он не мог. Только она верила ему на слово. И все же было приятно, что улитку она еще и увидела…

— Мы оставим ее здесь?

Мира спросила об этом, не сомневаясь, что сейчас они, как обычно, пойдут играть. Ведь все остальные, как обычно, сразу после завтрака отправились в высокую круглую башню, которая была центром Вселенной всю их жизнь. Она так и называлась — «Виртуальный мир». Другого ни для кого, кроме Миры и Эви, и не существовало.

Теперь до самого обеда никого из них оттуда не вытащишь, а после они снова скроются до ужина. Иногда Мире с трудом удавалось вспомнить имена некоторых девочек из других домиков — так редко они встречались и почти не разговаривали. Им было попросту нечего сказать Мире, ведь она понятия не имела, о чем вообще идет речь. Мира молчком стелила себе постель и, прислушиваясь, морщилась: «Вот скучища-то!»

Изнемогая от желания погладить твердую коричневую завитушку, Эви ворчливо заметил:

— Пускай тут сидит, целее будет!

Улитка все равно ничего не почувствовала бы, но это не имело значения. Зато он бы почувствовал… Но мальчик стеснялся повторить при Мире то, что уже проделал несколько раз, когда устилал тарелку листьями и травой.

Откуда-то в его памяти всплыло: «Листья травы», но Эви так и не вспомнил, с чем это связано. Кажется, Дрим говорил что-то такое… Или не Дрим. В последнее время Эви вообще стало казаться, что он забывает все случившееся с ним быстрее, чем это происходит. Он поделился этим с Мирой, и она неохотно призналась, что замечает то же самое. Ей это совсем не нравилось.

Можно было спросить у нее и об этих странных словах о листьях травы, вдруг ей все же запомнилось? Но Эви знал: с ней только заговори про Дрима, так и будет трещать о нем целый день! Тогда игра будет уже не игра. И Эви предпочел остаться в неведении… Тем более все могло вспомниться само собой, так тоже иногда случалось.

На пути к оврагу Мира оживленно сказала:

— Слушай, что мне сегодня приснилось… Такое странное!

— Что? Ну, что? Рассказывай! Что-то вкусное?

— Почему это — вкусное? Я же говорю — странное. И ничуточки не вкусное! Хотя я не знаю… Я же не пробовала.

— Понятно, не пробовала. Но ты хоть разглядела как следует? Что это было?

— Вода.

Разочарование стекло от глаз к подбородку, и лицо Эви сразу сделалось длинным, как светлый луговой колокольчик, если его сорвать и перевернуть. Он протянул уже без интереса:

— Просто вода?

— Не просто вода!

Мира почувствовала, что начинает сердиться. От этого по сердцу бегали пузырьки, которые из холодных становились горячими, а потом наоборот. «Я-то думала, он все-все понимает!» — эта мысль напугала больше любых пузырьков. Они рано или поздно лопались, а разочарование — Мира почувствовала это — могло так и застрять где-то в ней. Она не помнила бы его каждую минуту, но оно все равно было бы где-то там…

С силой раздув щеки. Мира попыталась заставить эту плохую мысль лопнуть от напряжения, подобно тем пузырькам вокруг сердца, которых уже почти и не осталось. Потом решила не мучиться и попросту махнуть на все это рукой. Глубоко вдохнув, как учил Дрим, она терпеливо объяснила:

— Это была совсем особенная вода. Синяя. Это если смотреть далеко-далеко. А у ног она казалась совсем зеленой. И — главное! — она дышала.

— Как это — дышала?

На этот раз Мира уже не рассердилась, потому что травяные глаза Эви сморгнули пленочку недоверия. Она улыбнулась засветившемуся в них изумлению: «Вот то-то же!»

— Совсем как человек…

И чтобы стало понятней, снова несколько раз глубоко вобрала воздух, для убедительности прижав к груди ладонь, чтобы стало заметно, как она приподнимается.

Завороженно проследив за ней, Эви прошептал:

— Я такого не видел.

— Ну, конечно, не видел! По правде же такой воды не бывает, — у нее дрогнули уголки губ. — Знаешь, ее было так много! Она везде была, куда ни посмотришь. Я специально вертелась во сне… Одна вода! И почти вся — синяя.

Подумав, Эви мрачно согласился:

— Это было красиво. И ты правильно сказала — странно. Разве во сне видишь, чего не бывает?

— Но мы же летаем во сне! Ты сам говорил, что летал, — заспорила Мира, испугавшись того, что он опять перестанет ей верить. — А по правде — нет. Видишь?!

Словно не слыша ее, он печально вздохнул:

— Наша речка совсем не синяя.

И вдруг встрепенулся:

— Так ты тоже летаешь во сне?

— Дрим говорит, что когда мы станем взрослыми, то больше не будем летать.

Мира на секунду задумалась прежде, чем открыть Эви эту грустную правду. Все-таки ему было всего одиннадцать, а ей на год больше, и она должна была защищать его от самого плохого в жизни. Но Мира точно не знала, когда именно их сны отяжелеют и совсем осядут на землю. Вдруг это произойдет уже этой ночью или следующей, а Эви окажется не готов и расстроится или чего доброго испугается?

Она решила, что лучше предупредить его о том, что не все так замечательно в той взрослой жизни, к которой они так рвались, чтобы, наконец, почувствовать себя сильными и быстрыми. Наверное, Дрим рассудил точно так же, когда открыл этот секрет ей самой.

Ничего не сказав на это, Эви вытянулся на теплой, как щека, траве на склоне оврага, по которому все время хотелось скатиться вниз. И зимой, когда ручей замерзал, они так и делали, выкатываясь прямо на лед. В прошлом году Мире удавалось проделывать это раз десять за день, а в этом только четыре — так тяжело стало снова взбираться наверх. Сердце совсем не давало ей дышать, сбивая, забирая на себя каждый вдох.

Это почему-то напугало Миру, хотя она видела (специально остановилась посмотреть!), то же самое происходило и с Эви. Но ей все равно казалось, что сердце сейчас выскочит совсем, покатится вниз и станет таким тяжелым, что лед обязательно треснет. И темная вода, которая зимой такая страшная, затянет ее сердце, чтоб уже никогда не выпустить. И только сердитые пузырьки еще чуть слышно побулькают на поверхности. А потом лопнут… Это произойдет быстро.

Мира попыталась рывком перевернуться на живот, но это вышло как-то неуклюже, совсем не так, как прошлым летом. Или она это только придумала? Ведь она сама замечала, что в памяти то и дело все перепутывается настолько, что и не разобрать — что было на самом деле, а что подумалось или приснилось. Мира боялась сказать об этом даже Эви, ведь он мог подумать, что она становится какой-то дурочкой.

Сейчас ее почти обрадовало, как бестолково мечутся в траве муравьи, пытаясь найти что-то очень нужное для себя, а блестящие жуки, которые ползли навстречу, не замечая друг друга, то и дело замирали и прислушивались. Может, они, как Эви, слышали музыку цветов? А может, Мира слишком громко дышала от радости, что видит эту мелкую, но такую важную жизнь…

От всех мыслей, что сегодня смешались в голове, ей расхотелось смотреть на небо, которое она вообще-то любила. Но сейчас оно напоминало воду из ее сна, только не дышало. И сама вода, не слушаясь, перетекала в зимний ручей и грозилась поглотить ее сердце.

Если б это случилось… Нет, это, конечно, никогда не случится! Но если просто представить… Тогда Мира уже не стала бы взрослой, и ее сморщенная кожа в противных коричневых пятнах уже не превратилась бы в гладкую, как у Дрима. И уже не перестали бы дрожать руки, и ноги не сделались бы легкими, как у всех воспитателей, которые могут по полчаса, а то и больше прыгать по корту или бегать за баскетбольным мячом. А потом они еще и до ночи снуют между домиками, нисколько от этого не уставая. Детям же то и дело требуется присесть, хоть ненадолго, чтобы перестала болеть поясница и бешено колотиться сердце.

— Вы — маленькие, и сил у вас мало, — объяснял Дрим, и она ему верила.

Не только потому, что он умел читать, как все взрослые, и потому много чего знал. Главное, он никогда ее не обманывал. Если Дрим шепотом сообщал, что: «Макароны сегодня резиновые, возьми лучше пюре», точно так и оказывалось. Мира сама видела, как кривятся те, кто позарился на толстенькие трубочки, которые она вообще-то любила, потому что в них можно было тихонько посвистеть…

В общем, Дрим никогда ее не обманывал. Он подтверждал, что за Стеной, которой заканчивался их мир, страшная-страшная пропасть, и у нее даже дна нет. Если, конечно, не считать дном другую планету, до которой еще лететь и лететь. И хоть он говорил об этом всегда с неохотой и странно морщась, Мира знала, что можно не сомневаться, все так и есть. Просто рассказывать об этом страшновато, тем более — представлять.

И кожа у нее обязательно должна была разгладиться, ведь Дрим говорил, что это естественный процесс: дети растут, их морщины растягиваются, и постепенно они становятся такими же красивыми, как все взрослые. Да и сил у них все прибавляется и прибавляется, это так здорово! Однажды… Мира, зажмурившись, часто воображала этот день… Однажды этих самых сил станет так много, что она даже сможет бегать, не задыхаясь, и забираться на деревья, не опасаясь сорваться из-за того, что ноги становятся ватными и трясутся.

— Давай залезем на дерево!

Эви, задремавший от тепла, как кот, смешно заморгал. Зелень в его глазах сгущалась постепенно, будто тоже медленно приходила в себя.

— На какое еще дерево?

— Да на то, где красные ранетки. Знаешь, вкусные! Я с земли подбирала. Но наверху они ведь еще вкуснее!

— Как же мы залезем? — он с сомнением посмотрел на свои тощенькие, дряблые ноги. — Силенок не хватит.

Мира заспорила:

— В прошлом году я же лазила, помнишь? С чего же сейчас их не хватит?

«А вдруг не хватит? — пузырьки возле сердца сделались ледяными и разом впились в него. — Да ну… Я же расту. Значит, и сил должно становиться все больше и больше. Так Дрим говорил…» Для начала встав на четвереньки, она выпрямилась и переждала привычное головокружение, от которого в глазах возникал целый мушиный рой.

— Пойдем! — она дернула мальчика за руку. — Знаешь, какие они хрустящие! У меня прямо слюнки уже текут.

Эви поднялся, но было видно, что он совсем не горит желанием лезть на дерево. Пристально разглядывая что-то у реки, (Мира тоже оглянулась, но ничего особенного не увидела), он пробормотал:

— Можно кого-нибудь из взрослых попросить. Им же легче залезть! Прата, например… Он не откажется.

— Но мне самой хочется! — закричала Мира. — Когда они — это же совсем другое. Они и так все для нас делают: готовят, книжки читают и стирают… Все! Но мы же тоже должны хоть что-то делать, а то так вырастем и ничему не научимся. Как тогда?

— Откуда берется стиральный порошок?

Она уставилась на него в недоумении:

— Что?

Мальчик виновато растянул синеватые сухие губы:

— Я вот все думаю: откуда вообще все берется? Порошок, мыло, продукты… Туалетная бумага — откуда?

— Что значит… Я… Я не знаю…

Ее поразило, что Эви подметил то, о чем она сама даже не задумывалась. Обычно Мира первой видела то важное, над чем стоило ломать голову.

От растерянности она ухватилась за свой проверенный спасательный круг:

— Надо у Дрима спросить!

Эви посмотрел на нее как-то странно:

— Может, он и не скажет… Может, это их взрослый секрет. Бывают же такие!

— Что же такого секретного в том, откуда туалетная бумага берется?

— Ну, не знаю… А почему тогда они не говорят?

— Потому что… Потому что никто и не спрашивал! Вот ты разве спрашивал?

Медленно запрокинув голову, отчего сухая кожа на шее стала почти гладкой, Эви мечтательно произнес:

— А может, все это привозят с какой-нибудь звезды…

— С планеты.

— Со звезды! — заупрямился он. — И там, наверное, живут такие же дети, как мы.

— И взрослые. Как Дрим…

Эви вдруг рассердился:

— Надоела ты со своим Дримом! Вечно только: «Дрим, Дрим!» Прямо влюбилась!

«Вот и тогда было так же», — внезапно вспомнилось ей. Она чего-то испугалась («А чего испугалась? Не помню…»), и сердце ее просто исчезло. Это продолжалось недолго, но Мира ясно чувствовала, что совсем не ощущает его. Не так, как бывает, когда ничего не болит, по-другому: вместо сердца возникла холодная пустота. Вроде той, что подкарауливала за Стеной. Если б Мира провалилась туда, то уже не выбралась бы. Но сердце все же успело ухватиться за ребра и удержалось…

— Ничего я не влюбилась…

Она сама удивилась тому, что вместо обычной запальчивости в голосе прозвучало что-то… как будто сухие листья зашелестели. Это был печальный звук.

Эви тоже ответил уже не сердито, но и не весело:

— Конечно… Думаешь, я совсем дурак? Я же ничего не говорю, Дрим — он хороший. И он… не такой, как мы. Красивый.

— Мы тоже станем такими!

Эти слова Мира повторяла так часто, что они уже стали вроде заклинания, которое просто обязано иметь силу. Иначе, что это за заклинание?

— Все так говорят…

— Так и есть!

— Ага, — угрюмо протянул он. — Только… Ты знаешь хоть кого-нибудь, кто был, как мы, а потом вырос и стал, как они? Вот вспомни!

Мира посмотрела на него испуганно.

— Кого-нибудь?

— Хоть одного! Я вот никого не знаю. Может, никто и не вырастает? А взрослые всегда и были такими?

— Так не может быть, — неуверенно возразила она.

Почему-то перейдя на шепот, Эви сказал:

— Никого же нет старше тебя. Ты, а потом сразу уже взрослые. А где те, кому тринадцать лет? Никого нет.

— Зачем ты об этом думаешь? — прошептала Мира, хотя ей хотелось закричать.

А еще больше хотелось убежать куда-нибудь подальше, совсем далеко, чтобы там надежно спрятаться от этих вопросов, которые почему-то пугали не меньше пропасти за Стеной. И она убежала бы, если б у нее были такие легкие ноги, как у Дрима…

Эви даже не улыбнулся виновато, как обычно делал, когда ему приходилось оправдываться.

— Оно само думается. Знаешь же, как бывает: раз подумалось — и уже не отпускает.

«Сейчас оно и во мне застрянет!» — она сделала судорожное движение, будто попыталась стряхнуть непрошенную мысль, и быстро проговорила:

— Знаешь, что… Может, тогда что-то случилось! Например, все сосуды разбились, и не в чем было производить детей. Пока новые появились…

— А откуда появились? — не унимался Эви. — Все-таки со звезды привезли? А кто привез?

Глаза у него стали, как скомканные листочки крапивы, Мире даже захотелось отойти от него подальше. Но она осталась на месте, только сердито прикрикнула:

— Ну, кто-кто! Опять ты… Откуда я знаю? Но ведь так же могло быть? Пожар какой-нибудь… Помнишь, как в том году столовая горела?

— О! — у него горестно округлился рот. — Все котлеты сгорели. Мясные были…

— Вот-вот! А потом же все снова построили.

— Долго, — едва слышно сказал Эви.

Ей пришлось наклониться к его смятому личику:

— Что — долго?

— Долго строили, если все так и было… Дриму, вроде, тридцать лет, так? А тебе — двенадцать. А между вами — никого.

— Тогда я не знаю…

Мире совсем не хотелось сдаваться, но нехорошие мысли, которые так и лезли из Эви, как-то вытеснили ее собственные, и возразить оказалось нечего. Хотя она и сейчас не сомневалась, что если б удалось хорошенько поразмыслить, то возражение нашлось бы. Но ей почему-то не то чтобы лень было думать, но стало как-то безразлично: найдется это возражение или нет… «Все равно», — подумала она, хотя как раз то, о чем они говорили, было для нее особенно важно.

Под ногами неожиданно образовалась воронка, и Мира почувствовала, как ее медленно затягивает. Но не кружит. Она посмотрела на траву, но никакого движения не было. И все же не покидало ощущение, что она просачивается сквозь землю.

«Как вода!» — ее сон тихонько плеснул где-то рядом или даже в ней самой. Мире вдруг стало страшно: почему она чувствует это так, будто это — по правде? Будто это когда-то уже было с ней, а сейчас вспомнилось. Не просто придумалось, как часто бывает, когда пытаешься представить себя таким мягким облаком, которое может забраться выше всех. Так высоко, что ему видно даже, что за Стеной… Или — бурундуком! И тогда кажется, что на спине вытянулись полоски, которые стекают в пушистый хвост.

Мира обожала развалиться на траве и воображать себя то тем, то этим… Воспитатели находили странным, что она подолгу просто лежит без движения и щурится на небо. А Дрим только посмеивался и говорил, что если б Мира, как все дети, часами торчала в виртуальном мире, из которого их за уши не вытянешь, то это была бы уже другая девочка.

И другой мальчик — это уже про Эви, который, единственный из почти сотни ребят, составлял ей компанию…

Он тронул ее сухими пальцами:

— Ладно, пошли за ранетками. Все равно мы сами ничего не разгадаем.

— Ты же боялся лезть на дерево!

— Подумаешь! — слишком уж храбро ответил Эви. — По-другому же их не достанешь. И ничего я не боялся!

«Не хочется мне уже никаких ранеток», — призналась Мира только себе, но решила, что Эви тоже надо как-то отвлечь от этих мыслей, иначе они чего доброго сожрут его мозг.

Это Дрим рассказал ей, что в голове находится мозг, и как раз он-то и выдает все фантазии про облака и бурундуков. И вот такие мысли, похожие на дождевые тучи, от которых ничего хорошего не жди. И слова, даже те, которые он говорил прямо в ту минуту…

Но тут зашла воспитательница Руледа, а Дрим не сразу заметил ее. Увидев, он оборвал себя на полуслове и неожиданно вспомнил, что девочке пора обедать. Но Мира не ушла сразу, а немного постояла под дверью и услышала, как Руледа выговаривает ему:

— Незачем забивать ей голову! Это же одно из правил: чем меньше они знают, тем лучше для всех. Сам представь, что будет, если хоть один из них задумается! Лучше не буди ее мысль, эта Мира и так со странностями.

Из уст Руледы это прозвучало как похвала. Мира ни за что не согласилась бы походить на нее, хотя из всех воспитательниц Руледа была, пожалуй, самой красивой. Но такой скучной, что казалась закутанной в паутину!

Дрим ответил ей резко, и девочке это понравилось:

— Они и так пребывают в состоянии домашних животных. Ей уже двенадцать, а мы все читаем вслух сказки про зверюшек.

«Ей — это мне? — Мира так и замерла. — Как-то непонятно он говорит… А что же еще можно читать?»

В тот момент она подумала о забитых книгами полках в кабинете Дрима, куда никто не мог войти, кроме взрослых. Даже Мира, хотя все считали, что к ней он относится особенно. Только вот дверь в кабинет он запирал и при ней тоже… Из того, что там хранилось, Дрим никогда ничего не читал ни ей, ни другим. Может, это были слишком печальные сказки? Но ведь Мира любила такие.

Голос Руледы прервался смешком:

— Сколько ей, говоришь? К этому невозможно привыкнуть!

— Тихо!

До Миры донеслось, как подвинули стул, — наверное, Дрим поднялся, — и она на цыпочках попятилась.

Когда он открыл дверь деревянного домика и выглянул, подставив солнцу рыжие волны волос, Мира, повернув за угол, спешила к столовой, где ее уже не ждали.

Глава вторая

о том, как трудно забраться на дерево, услышать музыку цветов и не поссориться из-за Дрима

А сейчас их с Эви наверняка ждали, хотя Мира предпочла, чтобы спокойно пообедали без них. Почему обязательно все нужно делать вместе? Вставать ровно в восемь часов, идти в столовую, потом погружаться в виртуальность, которой Мира побаивалась, а у Эви просто ничего не получалось. Воспитатели называли его «неспособным», хотя Мира знала, что как раз он способен на такое, о чем они даже не подозревают. Взять хотя бы то, что он слышал музыку цветов! Сама Мира не различала ее в общем потоке звуков, который лился на них из леса, но верила Эви. Он пытался напеть ей те простенькие мелодии, которые вызванивали цветы, но голос у него был сиплый и слабый. Получалось не слишком красиво… Но у Миры хватало воображения представить, какие на самом деле песенки прячутся среди лепестков. А где же еще жить звукам, как не в таких красивых домиках?

Сейчас Эви ничего не напевал и даже не говорил. Когда он шел рядом, становилось заметно, какой же Эви маленький — на полголовы ниже! — и как кожа у него на щеках отвисает тонкими сухими складками еще больше, чем у нее самой. Наверное, как раз потому, что он такой маленький…

Волосы у Эви еще и не начали пробиваться, а у Миры был темный пушок, который она то и дело трогала и представляла, что когда вырастет, у нее будет коса, как у Руледы. Или кудри, как у Дрима… Лучше даже кудри, ведь Дриму нравятся его солнечные волосы (Мира заметила это уже давно). Значит, он будет улыбаться, когда увидит ее…

По-прежнему глядя под ноги, Эви неожиданно объявил:

— С тобой стало скучно.

Мира даже остановилась:

— С чего это?!

Он насупился:

— Ты все время думаешь об одном и том же. Такая скукотища! Я скоро перестану с тобой гулять.

— Откуда ты знаешь, о чем я думаю?

Пожав покатыми плечиками, Эви сказал, как о чем-то естественном:

— Слышно же… У тебя в мыслях так и звенит: Дрим-Дрим. Надоело уже!

— Это я из-за твоих вопросов так раздумалась! — сердито отозвалась Мира, не зная, что еще сказать.

Эви тоже огрызнулся:

— А я про него и не спрашивал!

— Вон там ранеток много, — она попыталась увильнуть от разговора, и ей это удалось, потому что мальчик остановился, как вкопанный.

— Оно же высоченное…

— Для меня оно меньше — я же выше. Вот я и полезу.

— Да ты упадешь и что-нибудь себе сломаешь! Помнишь, как Лема сломала… Что она сломала?

— Шейку бедра, — вспомнила Мира.

Эви разволновался еще больше, как будто речь шла о настоящей шее:

— Вот именно! И лежала потом целых полгода.

— Ее на руках таскали в «Виртуальный мир», — насмешливо напомнила Мира. — Думаешь, она хоть заметила, что не может ходить?

— Но ты же — другое дело!

Мира неуверенно пообещала:

— Да я не сорвусь.

И почувствовала, как верхушка дерева хлестнула по самому сердцу, и оно, увернувшись, упало куда-то. Приказав сердцу вернуться на место и притихнуть, Мира деловито потрогала ствол: крепкий! Значит, и ветви должны быть крепкими. Конечно, она не упадет! Что он придумывает…

Красные звездочки выглядывали из-за листьев, которые, как нарочно, выставляли их напоказ. Даже снизу Мира ощутила, какие они гладкие, эти ранетки, и как оглушительно будут хрустеть. От кисловатого сока сведет скулы, но это будет приятно, и захочется съесть их все до последней.

— Я буду сбрасывать их оттуда, а ты лови.

Она храбро взялась за нижнюю ветку, но поняла, что та слишком высоко от земли, чтобы закинуть на нее ногу. Вот если б ноги у нее были такими же сильными, как у взрослых…

— Вон ведро валяется! — Эви обрадованно посеменил за куст. — Тут, наверное, поливали и бросили его.

Перевернув ведро грязным днищем вверх, он аккуратно установил его у дерева и поднял на Миру счастливые и немного испуганные глаза:

— Ну, давай!

Она встала на ведро одной ногой: «Не проломится?» Потом встала обеими. Теперь уже легче будет закинуть ногу на ветку, если, конечно, поднатужиться…

«Здорово, что всем девчонкам выдают джинсы, — подумалось Мире, пока она собиралась с духом. — Воспитательницы-то могут ходить в платьях, у них такие ноги красивые! А у нас — жуткие… И все в каких-то пятнах!»

Зацепившись пяткой, Мира сообразила, что наверняка обдерет кроссовки, и потом ей достанется, но сейчас было не до этого. Нога трусливо дрожала и норовила сорваться, и Мире пришлось побольнее укусить губу, чтобы отвлечься. Когда она, наконец, сумела сесть возле самого ствола, у нее уже тряслись все жилки в теле, а сердце вообще выделывало непонятно что… Закрыв глаза, Мира переждала, пока стихнет шум в ушах, который, наверное, начался оттого, что в голове все взболталось. Затем уцепилась за ветку и встала, чтобы шагнуть выше.

Ранетки уже вовсю дразнили ее, казалось, до их прохладной кожицы можно дотянуться губами… Но не получалось. Стараясь пока не смотреть вниз, откуда доносились сиплые выкрики: «Ура! Давай!», Мира осторожно перебралась повыше и тут уже устроилась, наконец. Ствол, который она обняла, оказался теплым, и Мире почему-то опять вспомнился сон про воду, которая дышала: «А если все-все вокруг живое?»

Она решила, что надо бы поговорить об этом с Дримом, но тут же застенчиво подумала, что это, наверное, слишком детский вопрос. Мире же хотелось выглядеть повзрослее: конечно, еще не бабочкой, но хотя бы гусеницей, уже готовой выпустить из себя красоту.

— Лови!

Мира кинула вниз сразу три ранетки, чтобы немного растормошить Эви. Ее пугало, каким он временами делался вялым, как будто с каждым месяцем энергии в нем становилось все меньше и меньше. А ведь этого не должно было происходить… Эта слабость и ломота в суставах, и боль в пояснице, и подламывающиеся коленки, и беспомощное дрожание в пальцах — все эти ужасы должны были отступать с каждым днем, уходить из их тела. Разве взрослые так мучаются? Им все нипочем! Вон Руледа может час не слезать с велотренажера, а Прат с Дримом бегают по лесным дорожкам до тех пор, пока майки у них не станут мокрыми…

Ранетки завертелись в воздухе, кружа светлыми черенками, и стали похожи на «вертолетики» клена. Если они в конце лета не желали опадать на землю, Мира забиралась на одно из шершавых деревьев и сбрасывала вниз целую пригоршню соцветий. И тогда они охотно танцевали в воздухе вальс и, может быть, сами напевали, только слышал это один Эви.

Едва не потеряв равновесие, Мира схватилась за ствол обеими руками и медленно потянула назад только что промелькнувшее воспоминание: клен, она, кружащиеся «вертолетики»… Тот день, который вдруг всплыл в памяти, был давно. Очень давно. Года три назад. И тогда для нее почти не составляло труда забираться на деревья… Почему?

— Эви!

Она услышала это испуганное восклицание и лишь секунду спустя узнала свой голос. Не поймав ни одной из брошенных ею ранеток, Эви, кряхтя, наклонился и повернул к Мире перевернутое лицо:

— Подожди, я эти еще не нашел.

— Да нет… Эви, слушай! Раньше мне ведь легче было залезать на дерево.

Оттого, что эти слова прозвучали, они показались еще страшнее.

С трудом выпрямившись, он спросил:

— Что ты сказала? У меня в ушах ветер шумит.

— А в том году так шумело, когда ты наклонялся? — быстро спросила она, стараясь не слушать сердце, которое кричало громче ее, только никто не различал его голоса.

У Эви жалко дернулись плечики:

— Не помню я! Целая зима прошла…

— А я помню, — прошептала Мира. — Сейчас уже помню. Только… Как это может быть?

— Теперь я вообще ничего не слышу, — рассердился мальчик. — Ты сама с собой разговариваешь?

— Почему мне страшно?

— Что? Говори громче!

Она опомнилась:

— Лови еще! Да ты попробуй их, знаешь, какая вкуснятина… Я скоро целое дерево съем.

Чтоб он видел, Мира сунула ранетку в рот. На зубах вкусно хрустнуло и растеклось по языку.

«Нечего думать об этом! — Мира жевала так яростно, что от ранетки в два счета ничего не осталось. — Я спрошу у Дрима, и все сразу выяснится. Он ведь скажет мне. Он скажет…»

Прервав ее мысли, Эви попросил:

— Нарви побольше. Нашим отнесем.

— Ну да! Чтоб мне влетело за то, что я на дерево лазила? Вот спасибочки!

— А нельзя?

Ей даже стало смешно: «Вот глупый!»

— Конечно, нельзя! Ты же сам говорил, что я сорваться могу. И они тоже самое скажут.

Ей вдруг, как в виртуальной игре, увиделась она сама, лежащая под деревом. Ноги были некрасиво раскинуты, и одна штанина задралась почти до колена. А голова оказалась как-то неловко свернута на бок и сочилась кровью… Мира быстро сморгнула картинку: «Ничего же не случилось!»

Эви ворчливо потребовал:

— Давай-ка, слезай оттуда! Не надо никаких ранеток. Еще рухнешь вниз… Машешь руками!

— Сейчас, — она стала срывать маленькие яблочки, висевшие совсем рядом. — Я вот только эти…

Сунув одно в рот, Мира с жалостью смотрела, как Эви ползает под деревом, и подумала, что, может, и стоило попросить кого-нибудь из взрослых слазить за ранетками. Это же не труднее, чем крутить педали или бегать…

Ей тоже всегда хотелось побегать, и временами даже казалось, что когда-то у нее получалось это. Но Мира тут же вспоминала, что этого просто не могло быть, ведь раньше она была еще меньше, а значит — слабее. Но оставалось ощущение, что бег знаком ей, что память об этих движениях живет где-то в ногах, если только такое возможно…

Она крикнула:

— Я спускаюсь!

И осторожно поползла по стволу, нащупывая ногой каждую ветку. Эви принялся руководить снизу:

— Левее давай! Мимо встанешь. Еще, еще!

— Я, кажется, сто лет слезала…

Никогда еще земля не казалась Мире такой надежной. Она даже притопнула, чтобы утвердиться в этом, и насмешила Эви. Зубов у него почти не было, но Дрим уверял: «Когда станешь таким, как я, они снова вырастут. Уже ведь раз выпали все до одного, и ничего — выросли!»

А у Миры почему-то все были на месте, кроме самых дальних, за щеками, и многие воспитатели говорили, что у нее красивые зубы. «Крепкие», — добавляли некоторые с каким-то удивлением.

— Ты все собрал? — спросила она и пристально огляделась, подумав: «У этих ранеток странный нрав — так и норовят улизнуть под лопух, чтобы потом достаться какой-нибудь птице или белке».

Так и оказалось. Раздвинув подорожники, Мира вытащила красный шарик и, наскоро обтерев ладонью, сунула в рот. Вкусно почавкивая, она спросила у Эви:

— Какая песенка у подорожника?

Он виновато заморгал:

— Я только цветы слышу.

— Наверное, потому, что они разноцветные, — пришла Мира ему на помощь. — А подорожник — весь зеленый.

Эви тоже захрустел ранеткой:

— Скажи, вкусные, да? Яблоки, что нам дают, совсем не такие. Хоть и красные.

И снова помрачнел:

— Вот откуда эти яблоки? Где они растут?

— Не знаю, — буркнула она. — Мы же еще не все здесь облазили. Где-то растут… Думаешь, их тоже со звезд доставляют? Разве там яблоки растут?

— Все остальное же привозят оттуда!

Она хотела сказать: «Я спрошу у Дрима», но вовремя сунула в рот ранетку. «Эви его не любит, — огорченно подумала Мира. — Или наоборот — любит? Не поймешь его… Сам крутится возле Дрима, а как я слово скажу, сразу злится! Может, мне попридираться, когда он заговорит о своем любимом Прате?»

— А вот это ранетковое дерево тоже поет, — неожиданно переключился Эви. — Когда на нем цветочки… А потом только молчит.

— Как оно поет?

— У меня так не получится. У Неды такие фигурки есть, — нашелся он. — Помнишь? Там еще девушка, как фея, — вся в белом и на голове белая фата.

— А он в черном! Неда говорила, это называется фрак.

— Там если кнопочку нажать, похожая музыка будет…

Мира словно вживую услышала тихий перезвон свадебного марша. Как-то она спросила у Неды, что значит слово «свадебный»… Та ответила: «Это значит — самый красивый». И еще добавила уж совсем непонятное слово: «Мендельсон». Почему-то это прозвучало грустно.

Изо всех воспитателей Неда была самой старшей. «Она самая добрая!» — непременно добавлял Эви. Но Мира почему-то ее стеснялась и уже не решилась допытываться, что такое «Мендельсон»? Руледа и так вечно твердила, что Мира житья никому не дает со своими дурацкими вопросами.

Вспомнив все это, она решила, что так может называться время, когда яблони выпускают свои цветочки, похожие на легкий белый туман. В тот же момент Эви швырнул в нее ранеткой:

— Размечталась!

— Эй! Ты что? — она не успела увернуться и теперь потирала ушибленную скулу. — Синяк же будет!

Он, кривляясь, отпрянул в сторону:

— Синяк-то будет! А платья такого тебе не видать! Думаешь, Дрим подарит? И так тебя за руку поведет? Не дождешься!

Пнув носком ударившую по лицу ранетку. Мира тихо сказала:

— Ты стал злой. И с каждым днем все злее и злее. Знаешь, что я тебе скажу: никогда ты не станешь взрослым. Даже если вырастешь на целый метр. Потому что взрослые — они добрые.

— Да уж, добрые! — крикнул Эви чужим голосом. — А Руледа? Сама же говорила, что она — злюка.

— Ну, Руледа…

Мира вспомнила, что однажды сказал Дрим, и снисходительно повторила:

— Она — женщина, что с нее возьмешь?

Злорадно ухмыльнувшись, Эви сообщил:

— Ты тоже станешь женщиной.

— Я… Я буду такой, как Неда.

У него радостно оскалился рот:

— А Дрим и ее за руку не водит! Не такой он дурак… Руледа тоже этого хочет, видно же! И платья он никому не подарит.

— Я не люблю платья.

В глазах у него еще пульсировала зеленая злость, но Эви уже не огрызнулся. «Глупый», — подумала Мира, и, как часто бывало, мысль об Эви стекла теплом к сердцу. Протянув руку, она осторожно, как диковатого зверька, от которого неизвестно чего ждать, погладила его безволосую голову. Эви чуть пригнулся, но не отдернул ее руку, и Мира погладила снова.

— Чего мы ссоримся? — шепотом спросила она. — Я и сама знаю, что Дрим не будет водить меня за руку. И платья не подарит… Только больше не говори мне этого, ладно?

Эви еле слышно выдавил:

— Извини.

— Мы — это мы. А взрослые — это взрослые. К ним не перепрыгнешь.

— Но когда ты вырастешь…

— Не знаю, Эви. Мне все кажется, что тогда они уже будут какими-то другими.

— Еще лучше? Еще красивее?

— Не знаю. Может, и лучше… Мы увидим.

— Но ведь можно спросить!

— А вдруг они сами этого не знают? Они ведь еще не были этими другими, так откуда им знать? Нет же никого других… Только мы и они.

Эви снизу жалобно заглянул ей в глаза:

— Ты не сердишься?

«Вот теперь его глаза снова, как та вода… Во сне. Только не вдали, а у берега». — Мира улыбнулась и ответила:

— Да ну, сердиться! Я не люблю сердиться. Пойдем лучше гладиолусы слушать! Они как звучат?

— Как большие трубы. У воспитателей в оркестре Гридис на такой играет. Ну, знаешь, такие огромные! И совсем золотые…

Глава третья

о страшных догадках Миры, подслушавшей разговор воспитателей

Ей все не удавалось уснуть, хотя летнее небо, никак не желающее темнеть в одиннадцать вечера, стало уже черным с золотистыми крапинками. Мира знала, что с соседней кровати в щелку между занавесками видно даже половинку луны — она специально подтянулась к смешно сопевшей Нерине, чтобы посмотреть. Если б та не спала, Мира уговорила бы ее поменяться кроватями, хотя бы на эту ночь! Лучше, чтобы кто-то был рядом, когда вот так не спится от беспокойства. Даже если это всего лишь луна…

Мира уверяла себя, что это вовсе не из-за того коричневого пятна, которое вдруг вылезло у нее на лбу. Таких пятен на коже было много, но это — новое. Мира могла поклясться, что еще вчера его не видела. Может, если бы Эви не растревожил ее еще днем своими неожиданными вопросами, от которых сделалось как-то холодно на душе, Мира и не заметила бы этого пятна. Она вообще смотрелась в зеркало только время от времени, а промежутки между этим могли составлять недели. А на что было смотреть?

Мире не раз представлялось, что когда она станет взрослой, то попросит привезти ей большущее зеркало («Так откуда же это все нам привозят?») и будет любоваться собой целыми днями. Если не притрагиваться к коже, то и сейчас можно вообразить, что она, наконец, растянулась, стала гладкой и чистой, а губы точно созрели и порозовели от этого. Наверное, у нее будут темные, гладкие волосы… Ой, нет! Она же хотела кудри! Конечно, кудри лучше, они веселее. А глаза у нее станут карими, хотя пока в них больше желтизны, в которую добавлена лишь капелька шоколада. Веки тогда уже не будут красными, и не придется то и дело отирать с них влагу, которая неизвестно откуда и по какой причине берется, ведь Мира никогда не была плаксой. Однажды она услышала, как Неда сказала о ней: «Хорошо, что она такая сильная девочка… Она ведь старше всех».

Мира не совсем поняла тогда, что уж тут такого хорошего, она ведь не собиралась ни с кем нянчиться. Да и не было никого младше Эви, а разница между ними всего-то месяцев семь. Разве это много?

«Почему так? — впервые задумалась Мира и ощутила, что холодок из груди никуда не делся. — Нам всем по одиннадцать-двенадцать лет, а после нас опять никого. Разве был какой-нибудь пожар? Что-то я не помню такого…»

Желание немедленно спросить об этом у кого-нибудь — да хоть у Руледы! — стремительно разбежалось по всему телу, и оказалось, что справляться с ним нет никакой возможности. Мира сунула холодные ладошки между коленками и зажала покрепче, чтобы руки сами не схватились за одежду. Только вот ноги тоже не собирались ее слушаться и ерзали под одеялом, словно уже бежали куда-то…

«Да никто не заметит!» — она приподнялась на постели и внимательно оглядела спящих девочек. В их домике было шестнадцать кроватей, и стояли они в комнате вдоль стен.

Когда Мира спросила, почему у каждой из них нет отдельного домика, как у воспитателей, — ведь можно же построить! — ей объяснили, что поскольку они еще маленькие и слабые, им лучше держаться вместе. Тогда, если кому-нибудь из них станет плохо, всегда рядом окажется другой, способный помочь или хотя бы позвать воспитателей.

И с этим Мира не стала спорить, потому что зимой так и случилось: Лисия внезапно схватилась за грудь и начала задыхаться, а губы у нее совсем посинели, хотя и до этого были какими-то голубоватыми. Мира помнила, как это было страшно! Ей захотелось убежать и спрятаться. Прат на руках унес Лисию в больницу, а потом девочкам объяснили, что у Лисии — болезнь сердца, которая называется «инфаркт», и что в их возрасте это часто случается, поэтому надо беречь себя, не перегружаться (Руледа выразительно посмотрела на Миру) и не скакать по оврагам. Спокойные виртуальные игры — это как раз для них! К тому же, в компьютерных залах они держатся вместе…

— Но со мной-то ничего такого не случится, — шептала Мира, выбираясь из домика. — Я же ненадолго! И потом у меня сейчас ничего не болит.

Она и раньше, тайком ото всех, выходила в лес по ночам. Просто посмотреть, что творится кругом. Ей чудилось, что в эти часы лес становится чем-то другим, происходит какое-то превращение. Если бы она умела, как Эви различать цветочное пение, то, наверное, под луной услышала бы совсем другую музыку.

Жаль, что ночью Эви так ни разу и не вышел в лес вместе с ней. Нет, он ничего не боялся! Просто этот мальчишка засыпал сразу же, как добирался до постели, и с этим ничего нельзя было поделать. Как-то раз, когда луна была просто огромной, Мира даже рискнула пробраться к мальчикам в спальню, чтобы разбудить его, но сделать это не было никакой возможности. Эви только причмокивал и бормотал что-то, но не просыпался. Хотя говорили, что со звонком будильника он вскакивал первым. Наверное, ему был отмерен кусок сна, который Эви должен был выспать без остатка.

Постояв на крыльце, которое было вровень с землей, чтобы дети не спотыкались, Мира одним пальцем потрогала застывший репейник, в темноте казавшийся нарисованным черным карандашом. Убедившись, что к одежде он цепляется, как обычно, девочка тихонько прошла вдоль стены и повернула к домику Дрима. Как она и думала, у него все еще горел свет, и Мира заторопилась от нетерпения: «Интересно, что он делает, когда все спят?»

Правда, спали не все. Кое-кто из воспитателей тоже еще не выключал свет, но они Миру не интересовали. Разве они стали бы среди ночи разговаривать с ней о всяких важных вещах? Отправили бы в постель, и дело с концом! Конечно, была еще Неда, на которую Мире хотелось бы походить, хоть та и не выглядела такой красавицей, как Руледа… Но все же разговор, который Мира уже представляла, мог состояться только с Дримом.

Его рыжие волосы казались темнее от электрического света. Мира уже не раз видела их такими, ведь зимой рано приходилось включать лампу. Когда Дрим читал вслух (не всегда, к сожалению, ей одной), Мира мечтала, что однажды он позволит ей расчесать эти волосы, хотя бы просто коснуться их… Наверное, он и сейчас позволил бы, если б она попросила. Но Мира тотчас представляла свою сморщенную, усеянную пятнами руку на его сияющих кудрях, и ее перекашивало от брезгливости.

Дрим оказался не один. То, что с ним была Неда, как-то примирило девочку с разочарованием, но то, зачем Мира пришла, все равно становилось невозможным. Затаившись у окна, створка которого до сих пор оставалась приоткрытой, потому что Дрим любил тихую музыку ночи, она попыталась разобрать, о чем идет разговор. И удивилась тому, что это оказалось совсем даже не трудно. «Ночью звуки становятся легкими, они быстрее долетают», — решила Мира, все же стараясь дышать потише.

У Неды голос тоже был ночным — глубоким и очень низким. Даже у Дрима он оказался выше. Мира сразу услышала, что он недоволен чем-то.

— Мы спорим об этом уже не в первый раз, — отрывисто произнес он.

Неда мягко напомнила:

— Но так ни к чему и не можем прийти.

— А надо?

— Надо. Мы ведь не собой рискуем, пойми же ты! Это очень опасно, Дрим.

Он громко усмехнулся:

— Разве не собой? А чем рискуют они? Чем? Не тебе же, в самом деле, объяснять!

— Объяснять не нужно. — Неда протестующе скрипнула стулом. — Только речь ведь не об этом.

Мира прижалась к стене, потому что Дрим встал, и было слышно, как он прошелся по комнате.

— Да-да! Безоблачное существование, не омраченное размышлениями… Согласись, мы просто боимся вопросов! Ясно же, что они спросят: кто это с нами сделал? Не вы? Но как вы позволили это?

«О чем они говорят? — вздохнула Мира. — У взрослых иногда ничего не поймешь…»

Ее так тянуло вмешаться в разговор, что она переминалась с ноги на ногу, и, наконец, как и должно было произойти, что-то хрустнуло. Мире показалось, это выпало из нее самой — так явственно оборвалось что-то внутри. Она перестала дышать, и ночь сразу надвинулась такой разноголосицей звуков, что у Миры заложило уши.

Когда горячий шум отхлынул, оставив только жар на щеках, она поняла, что, кроме нее, никто и не расслышал этого громогласного хруста. Все это время, оказывается, Неда говорила, откровенно волнуясь, чего Мира за ней не помнила:

— … все мы — да! Все человечество, если на то пошло! Это — громко, но это так. Но что ты предлагаешь? Мы не избавимся от чувства вины, если откроем им правду. Нет! Но им станет невыносимо. Ты этого хочешь?

— Нет! — выкрикнул Дрим.

Неда опомнилась:

— Тише. Окно открыто.

— Конечно! Тише! Нельзя же, чтобы истина вырвалась за пределы этого дома!

«У него сейчас злой голос, — подумала Мира. — Никогда не слышала такого…»

Неда произнесла как-то глухо, будто слегка прикрыла рот ладонью:

— Это как раз тот случай, когда приходится жертвовать истиной ради счастья. Хотя бы и временного. Это ведь с самого начала было для нас правилом номер один.

— Да, — только и сказал он.

— Так что же, Дрим? Что же делать?

«Ой, она плачет?!» — испугалась Мира. Ей до дрожи хотелось заглянуть в окно, только на этом бы все и кончилось, и ничего она больше не услышала бы. Хотя из того, что уже прозвучало, Мира почти ничего не поняла. Существовала какая-то тайна, это ясно, только в чем она?

Несколько раз повторив про себя, Мира попыталась запомнить: «Жертвовать истиной ради счастья». Чтобы как-нибудь при случае так небрежно спросить у Дрима: «Послушай, а что значит жертвовать истиной ради счастья?» Интересно, какое у него при этом сделается лицо?

Вместо испуга в горле заскребся смешок. С ним справиться было ничуть не легче, и Мире пришлось ногтями ущипнуть себя за руку. Завтра на руке проступит синяк, но это же завтра… Смешок затих, затаился, и сразу стало стыдно: Неда же плачет.

Однажды Мира уже видела, как плачут взрослые. Тогда Руледа стояла у противоположной стены этого же домика и, закрыв глаза, плакала совсем беззвучно. Ее длинные волосы свисали вдоль лица на грудь, Мире они показались обессилевшими, как и опущенные руки. Чувствовалось, что Руледа ни на что сейчас не способна, только вот так стоять, навалившись на стену, и плакать, даже не всхлипывая.

Но в тот день Мире не было ни стыдно, ни жалко Руледу. Они не любили друг друга, и это все замечали. Даже Лисия, которой после инфаркта на все стало наплевать, как-то заметила: «Она тебя сожрать готова из-за Дрима…» Мира удивилась: «А что, мне с ним поговорить даже нельзя? Что тут такого?» Осторожно пожав плечами (она все теперь делала очень осторожно), Лисия сказала: «Ей-то хочется, чтоб он только с ней разговаривал». Заметив, что та опять потеряла ко всему интерес, Мира ответила уже про себя: «Но ведь всегда разговаривать только с одним человеком, это же такая скукотища!»

В эту ночь Мире стало досадно оттого, что Дрим занят спором с Недой, лишь потому, что ей самой не терпелось выложить все вопросы, которые бродили внутри, цепляясь друг за друга и мешая спать. А так — пожалуйста… Хотя… Конечно, лучше бы Дрим разговаривал с ней одной…

— Мы не можем нарушить главные принципы нашей программы, — тихо произнес он.

Мира не поняла: «Это он спрашивает или ей говорит? Что такое — принципы? Может, так и спросить у него: „А какие такие главные принципы программы?“»

— Нет, не можем, — твердо ответила Неда, и стало ясно, что слова Дрима все же были вопросом. — Мы даже представить не можем, чем это для нас обернется!

— А если ничем? Если мы зря боимся? Говорят, там меняются времена…

— Не настолько. Государство по-прежнему существует. Это мы точно знаем.

Голос Дрима опять стал тише:

— Когда я подписывал контракт, я не представлял, что это будет так… бесчеловечно.

— Вздор!

Мира даже вздрогнула. Она впервые слышала, чтобы Неда кричала. На Дрима! Девочку так и скрутило от бессилия: «О чем же они говорят?! Как бы догадаться?»

— Вздор, — повторила Неда уже спокойней. — Ничего бесчеловечного в этом нет.

Шаги Дрима снова заполнили комнату:

— Нет? Мы лишили их жизни. Лишили целого мира, а ты говоришь: нет. Мы огородили их стеной, как каких-то чудовищ, и внушили им, что этот клочок земли и есть — весь мир! А другого им не видать… Зачем он им, в самом деле?

«Что? — в груди у Миры остро кольнуло, но не эта боль сейчас была главной. — Что он…»

Обрывки мыслей спутались, и не было возможности соединить их. Пока Мира поняла только одно: за Стеной что-то есть, только не пропасть, а им столько лет врали, что…

— Они ведь могли успеть увидеть Парфенон, пирамиды, Лувр, Исаакиевский собор, море, пустыню, всю Землю! Вот какой должна была стать эта чертова программа! Успеть дать им как можно больше. Вместо этого мы заперли их в этом заповеднике… И не говори мне, что это сделано ради них! Это все только ради тех, кто по ту сторону Стены. Чтоб они и не подозревали, что такое случилось. Чтоб им жилось так же бездумно, как нам с тобой когда-то…

— Эти дети вполне счастливы, — терпеливо проговорила Неда. — Что ты придумываешь? Разве ты сам не видишь?

— Я вижу, что они мало чем похожи на живых детей! Мы превратили их в каких-то кибернетических роботов.

— Но им это нравится! Человек не может страдать о том, о чем он даже не подозревает. Это невозможно.

На какую-то секунду возникла тишина, даже шаги Дрима затихли. Мира опять затаила дыхание, стараясь не замечать, что в груди болит все сильнее.

— В этом ты права, — наконец, согласился он.

Голос его прозвучал так, будто Дрим рукой выдавливал его из горла. Еще немного помолчав, он добавил:

— Но не страдать — еще не значит быть счастливым.

— Ты тоже прав, — отозвалась Неда. — Только, думаешь, они стали бы счастливее, если бы впридачу к нашему миру мы подарили бы им и правду об их положении? Никакие впечатления не вытеснили бы ужаса и отчаяния, которые жили бы в них постоянно.

Дрим отрезал:

— Мы все смертны.

— Но они вдобавок еще и чувствовали бы себя отвергнутыми! Не такими, как все. Думаешь, многие из них справились бы с этой болью?

В его словах прозвучала горечь, хотя он негромко усмехнулся:

— И поэтому мы годами обманываем их… Читаем сказки только про животных, а то не дай Бог узнают, что у людей тоже бывают мамы и папы, дедушки и бабушки. И что ребенок, как правило, не из пробирки появляется… Мне представлялось это святой миссией… Но это отвратительно — то, что мы делаем!

Теперь Неда заговорила совсем тихо:

— Я знаю, как ты переживаешь из-за этой девочки. Она ведь старше других.

«Я?! — Мира вздрогнула и еще теснее прижалась к стене. — Это обо мне?»

— Да. Она старше других.

— Но они все уже… в этом возрасте.

Высокий отрывистый смех Дрима прозвучал, как плач:

— Выходит, все мы скоро вернемся в свой мир!

Едва не вскрикнув, Мира до боли вдавила затылок в деревянную плашку: «Все? Так мы увидим, что там — за Стеной?!»

— И будем только изредка, за чашкой кофе, вспоминать наших маленьких воспитанников… Нет! — сам себя оборвал Дрим. — Мы будем гнать эти воспоминания. Человеку ведь свойственно очищать свою память от тех эпизодов, когда он показал себя последней сволочью.

— Мы не последние сволочи! Не мы устроили тот взрыв. И опыты не мы проводили!

— Но разве мы что-нибудь сделали, чтобы эти подонки лишились власти?

Неда беспомощно вздохнула:

— Да что мы могли? Дрим, мы заботимся об этих несчастных детях. Разве это мало? Мы любим их!

— Любим?! — он опять захохотал, забыв о раскрытом окне. — Да Руледу всю перекашивает, когда чья-нибудь морщинистая ручка невзначай коснется ее! Только невзначай, осознанно прижаться к ней никому из них и в голову не придет. Она расхаживает между ними, словно опутанная колючей проволокой.

— Я уже подумывала заменить ее, — пробормотала Неда. — Но это не так просто. До сих пор такого не случалось, все мы с ними с самого начала. Как можно объяснить детям появление нового человека? Откуда он взялся, если по нашей версии людей, кроме нас, вообще нет?

— А мы — люди? — спросил Дрим.

Пропустив его вопрос, Неда устало продолжила:

— А Руледа… Наверное, у нее просто кончилось терпение. Ты же сам знаешь, чего это стоит: постоянно держать себя под контролем, следить буквально за каждым своим словом! Чтобы даже не намекнуть им на то, о чем знать не положено. Она не рассчитала свои силы. Молодость проходит… В студенчестве мы все были энтузиастами. Кучка идеалистов, ненавидящих телевидение и мечтающих о единении с природой. Двенадцать лет единения — это ведь немало, а?

— Ей недолго осталось мучиться, — тускло отозвался Дрим. — По общечеловеческим нормам любому из них уже далеко за семьдесят.

«Семьдесят — чего? — попыталась угадать Мира. — Не килограмм же… А ростом мы все намного больше семидесяти сантиметров. Я уже почти метр шестьдесят! Не совсем еще, но…»

— Пойду я, пожалуй, — сказала Неда. — Уже совсем поздно. Что случилось с тобой сегодня?

Дрим откликнулся не сразу:

— Да в общем-то и ничего… Я увидел во сне море.

«Что такое — море?» — замерла Мира.

— Оно было до того синим, что просто дух захватывало. А у берега совсем зеленым. Живым.

От восторга у нее быстро и сладко заколотилось в груди: «Так это… Море! Вот как называется эта вода… И ему она тоже снилась! Вот это да…»

— Я проснулся и подумал, что никто из них этого не увидит.

— Ты подумал о Мире…

— Когда произносишь в этом падеже, не поймешь, о чем идет речь — о девочке или о том, где мы жили…

«Я тоже хочу туда, — волнуясь все больше, сказала себе Мира. — Почему мне нельзя туда? А когда вырастем, то уже будет можно? Почему же тогда воспитатели здесь?»

— Нам остается только смириться, Дрим.

— Но я не могу с этим смириться! — чуть ли не по слогам прокричал он. — Это… неестественно, понимаешь? Это противоречит всему устройству мира!

Неда печально подтвердила:

— Так и есть. Только что теперь сделаешь?

— Что-то можно… — сказал Дрим почти умоляюще.

— Уже нет… Поздно. Остались считанные недели.

— Только до окончания нашего контракта! Но там указано, что это лишь, если… если это случится со всеми…

До Миры долетел чей-то вздох, наверное, Неды, потому что она заговорила:

— Ты же знаешь, с определенного возраста… процесс идет все быстрее.

— Но почему недели? Разве что-то меняется? Я не заметил. Хотя бы месяцы!

— Это в лучшем случае. Но ведь не всем суждено быть долгожителями.

Больше не слушая их, девочка тоскливо повторила про себя: «Я хочу туда. Там — море…»

Она пропустила, когда Неда успела проститься, и услышала только, как открылась дверь. Чудом не вскрикнув и не бросившись наутек. Мира бесшумно попятилась и укрылась за углом дома. Страдающие бессонницей кузнечики от нечего делать заглушали ее дыхание, хотя вряд ли Неда стала бы прислушиваться. На крыльце она потянулась и громко, с облегчением вздохнула.

— Хорошо! — сказала Неда с непонятным девочке вызовом. — Сколько трагедий происходит на Земле — Боже мой! А такие вот ночи все еще случаются. И разноцветные закаты. И пузыри от дождя. И радуга. И первый снег.

— Это не доказывает, что мы вправе поганить этот мир еще больше, раз он так стойко держится.

Мире показалось, что голос Дрима прозвучал в темноте, как молния. Если бы, конечно, она могла звучать… С раскатом грома это не имело бы ничего общего.

— Придется смириться, Дрим, — печально сказала Неда. — Ничего другого просто-напросто не остается.

— Ты уже говорила о смирении. Я и сам ищу его в себе… Но его нет, понимаешь?

— Наверное, ему учатся.

— После. Но не — до!

Этот звук так и завис в тишине, которую ни один из них уже не решился наполнить словами. Он стал последним и вместе с тем прозвучал той нотой, с которой все начинается. Мира не знала нот, но интуитивно почувствовала, что этот загадочный разговор не может вот так кончиться. И что, наверное, сейчас каждый продолжает его про себя и так же начинает горячиться, споря с самим собой.

На всякий случай она подождала немного, поглядывая на звезды, которые теперь стали казаться совсем другими. Оказывается, они видели гораздо больше, чем она думала и могла представить. Может быть, даже море…

«Если только Дрим говорил о той же воде, — встревожилась она. — А если есть еще что-то такое же… сине-зеленое… Живое. Почему они скрывали от нас? Вот была бы я постарше, хоть поняла бы, о чем они говорили!»

Эта досада на свой возраст была в Мире всегда, сколько она себя помнила. Иногда она мечтала найти календарь своей жизни (ведь бывают же календари года!) и разом выдернуть целую пачку листков. Разве это не приблизило бы ее к Дриму? Только бы его календарь никто не тронул…

Ей опять стало обидно: «Но ведь он обманул меня! Он всегда говорил, что за Стеной ничего нет, кроме пропасти. Почему? Как он мог?»

В какой-то момент она рассердилась настолько, что чуть не вернулась к его домику и не ворвалась внутрь, чтобы с криком потребовать объяснений. Но успела сообразить: если станет известно, что она знает о мире за Стеной, то взрослые сделают все, чтобы не пустить ее туда. Раз не пускали до сих пор… Была какая-то причина, почему они так поступали, только в одиночку Мира не могла найти ее.

И в одиночку отправляться за Стену было страшновато. Хотя Руледа и называла Миру «индивидуалисткой» (девочка уже выяснила у Дрима, что это значит), и ей действительно быстро надоедало делать все вместе со всеми, но такую грандиозную вылазку она не могла предпринять без помощи. Хотя бы без помощи Эви… «Струсит», — подумала она с сомнением, и тут же отголосок стыда ожогом прошелся по сердцу. Этот мальчишка был ее единственным другом, а Дрим учил, что о друзьях нельзя говорить плохо. Особенно про себя, когда они не слышат.

Ей так хотелось разбудить Эви немедленно, вытащить его из постели бормочущего, с подкашивающимися ногами и сунуть головой под кран, чтоб поскорее проснулся, что Мира решила не следить больше за Дримом. Все равно, не станет же он теперь разговаривать вслух с самим собой! А она уже услышала столько, что это переварить бы…

— Если я его не разбужу, то меня разорвет на части, — бормотала Мира, перебегая от дерева к дереву.

Это оказывалась то шершавая сосна, к которой лучше не прижиматься, не то сухая кора может и зашуршать, выдав девочку… То холодноватая береза, к которой, наоборот, хотелось прижаться потеснее…

«Если б у меня была такая кожа, — вздохнула Мира, погладив нежный ствол. — Когда-нибудь обязательно будет…»

Казалось невероятным, что все спали, как ни в чем не бывало, и даже не подозревали, какая страшная тайна открылась Мире. Как же они могли ничего не почувствовать, когда в ней самой все перевернулось, а потом с трудом улеглось на место? Только чуть-чуть в другом порядке… Мира это ясно ощущала: все в ней так, да не так. Эта тайна, оказывается, всегда жила среди них, а сама Мира ее тоже не чувствовала. Но сейчас-то, когда вслух уже прозвучали слова и тайна перестала быть тайной, почему все продолжали спать?!

«Оно там живет, дышит, — подумала она о море, — а они все спят и спят! Так они его никогда не увидят…»

В доме, где кроме Эви жили еще одиннадцать мальчишек, пол был не деревянным, как у девочек, а застелен светло-коричневым линолеумом. Воспитатели говорили, что мальчишкам лень вымывать пыль из щелей и потому с линолеумом будет чище. «Но дерево — здоровее», — обычно добавляла Неда. До сих пор Мира в этом не сомневалась, а теперь уже и не знала, чему можно верить, а чему — нет.

Цепляя носками за пятки, она быстро стянула летние тапочки, чтобы резиновая подошва не взвизгнула. Держа их в руке, Мира заскользила к двери спальни и бесшумно вошла. Эви спал в дальнем углу, и Мира всегда рисковала, пробираясь к нему между кроватями. Она пристально оглядела ребят: вроде бы все спали, хотя лиц не было видно.

«Если бы кто-нибудь не спал, уже подскочил бы», — успокоила она себя и подобралась к Эви.

— Просыпайся, — шепнула Мира ему в самое ухо.

Днем было заметно, что из него торчат белые-белые волоски. Однажды она заметила такой же в волосах у Неды, но потом он куда-то исчез…

Эви сладко причмокнул и улыбнулся. «А вдруг ему тоже снится море?» — ей вдруг стало жалко будить его. Доберутся ли они до этой волшебной воды на самом деле? А сейчас Эви ее видит… Пусть посмотрит…

Еще немного посидев на корточках возле его кровати, Мира медленно-медленно выпрямилась, опасаясь, что какой-нибудь сустав громко щелкнет, как часто бывало. Но на этот раз ноги не подвели ее, только слегка заныло в коленях.

«Я расскажу тебе утром, — прощаясь, пообещала она другу. — Ты спи пока… А то и не уснешь потом. Я-то уж точно теперь ни за что не усну!»

С трудом подтаскивая уставшие за день ноги. Мира выбралась из дома мальчиков и скрылась в своем собственном. Когда забралась в постель, выяснилось, что сердце все это время так грохотало, что уши закладывало. Только до сих пор Мира этого не замечала. Стараясь поскорее отдышаться, она с тоской подумала: «Что же мне до утра делать? Я еще заболею от этой тайны! А уснуть не смогу».

И тотчас уснула.

Глава четвертая,

в которой Эви и Мира ищут тайный ход

— Мы должны всем рассказать.

Эви смотрел на нее так сурово, что Мира не возмутилась в голос, как ей хотелось, а только тихонько предположила:

— Кто-нибудь проболтается…

— А если мы не скажем… Это знаешь, что значит? Что мы тоже всех обманем. Тебе же обидно было, когда ты узнала!

Мира подтвердила:

— Обиднее обидного.

— А все потому, что они нам врали! А я не хочу врать.

— Я тоже не хочу! Но мы же не можем перелезть через Стену все вместе — нас почти сто человек!

Не ответив, Эви отлепил от колена подорожник и осторожно плюнул на него:

— Не держится.

Колени были такими сухими, что казались белыми и походили на камни возле реки. Правое ссадина увлажнила и раскрасила, оно наверняка здорово болело. Снова прилепив подорожник, Эви мрачно сказал:

— Теперь ясно, откуда все берется… Еда, одежда — ну, все! Это оттуда, из-за Стены.

— Значит, есть ход! — осенило Миру. — Не через Стену же они кидают! Она высокая.

— Как бы найти его?

Эви посмотрел на нее так, что стало ясно: кроме нее, никто этого не сделает. Мире пришлось согласиться:

— Понятно, надо. Пошли?

— Прямо сейчас?

— А чего ждать?

У него вдруг испуганно перекосилось лицо. Оглянувшись, Эви подвинулся к ней и жалобно прошептал:

— Я что-то как больной стал…

— А что болит? — всполошилась Мира.

— Да вот ничего и не болит… А ходить трудно. Почему это? Вчера уже, а сегодня еще труднее. А вдруг завтра я и встать не смогу?

«А вдруг правда?» — отозвалось в ней, но Мира протестующе махнула рукой:

— Ну, вот еще! Наверное, ты, правда, чем-то заболел. Надо вылечиться — и все! А просто так не бывает. Мы ведь растем! Значит, сил становится все больше.

И тут она заметила, что сегодня его глаза стали совсем серыми, как будто они не могли больше позеленеть. Взгляд Эви сделался совсем печальным.

— А откуда ты это знаешь? Они сказали. А вдруг они и про это наврали? Как им теперь верить?

— А… — она чуть не задохнулась. — А если… наврали… что тогда?

Теперь Мира ясно ощутила, что сегодня у нее больше обычного ломит поясницу, и сердце слишком часто сбивается с ритма. Сейчас она уж точно не залезла бы на дерево…

— Не знаю, — проронил Эви. — Я только думаю, что нам надо начинать искать ход прямо сейчас. Что с нами завтра будет, откуда мы знаем?

Уцепившись за податливую ветку ивы, Мира поднялась и подала ему руку:

— Тогда пойдем. Стена большая, пока мы всю обойдем! И дня не хватит.

— Давай начнем с той стороны, что за их домами. Может, они ход к себе поближе сделали?

— Может…

Приподнимая ветви, девочка пошла напрямик через лес, не забывая прислушиваться к шагам Эви, который плелся позади. Чтобы чем-то отвлечь его, Мира быстро говорила, изредка оборачиваясь на ходу:

— Когда я вырасту, я все-все обойду, что там есть. Ведь тогда никто не будет нас здесь держать, правда? Мы же станем такими же, как они. Станем, вот увидишь! Ты что, не веришь? Не все же они нам врут.

— Может, и не все, — подал голос Эви. Он задыхался, и слова получались смазанными.

— Я быстро иду? Давай потише. Знаешь, Дрим называл Неде какие-то места, которые надо посмотреть… Я уже забыла, но можно ведь спросить. Я все-все это посмотрю, когда стану взрослой. А ты? Эви, ты ведь все равно будешь со мной, когда мы вырастем?

Он не ответил, и Мира с тревогой оглянулась. Он стоял, держась за черемуху, которая участливо наклонялась к нему.

— Ты что? — она поразилась тому, что вышел шепот. — Совсем плохо?

— Я не могу… дальше…

Сжав его острый локоток, Мира настойчиво сказала:

— Надо посидеть немножко. Так бывает: вдруг раз — силы кончились! А посидишь, они снова набираются. Из земли, наверное…

Ничего не сказав, Эви послушно уселся на траву и вытянул ноги. Колено, с которого давно соскочил подорожник, поблескивало красным, но ранка уже затянулась. Мира с досадой вспомнила, что Эви упал, когда она тащила его на полянку среди берез, где они любили секретничать. Ей так не терпелось разделить с ним свою тайну…

«У него уже не было сил, а я заставила его чуть ли не бегом… А он тоже… Сказать не мог?» — она виновато погладила его твердое плечо и заметила: «Совсем слабенькое…»

— Сейчас…

— Да сиди сколько угодно! — мужественно решила Мира. — Ход же не закроется. Мы все равно его найдем.

Эви поднял побледневшее личико, морщины на котором сделались еще резче, и спросил тихо:

— Почему они нас тут прячут?

— Они… Не нас прячут! Просто там… Там их взрослый мир, — она с ужасом поняла, что и сама не верит этому.

— Ты говорила, он большой. Скажешь, там детей больше нет? Вот те, что появились между ними и нами… И после нас… Они ведь, наверное, там!

Мира опять перешла на шепот:

— Откуда ты знаешь? Ты этого не знаешь. Почему же тогда мы здесь?

Насмешливо скривив посиневшие от усталости губы, Эви посоветовал:

— А ты у Дрима спроси. Ты же ему так верила!

— Ему как раз и хотелось нам все рассказать! — она вступилась так яростно только потому, что необходимо было убедить еще и себя.

— Что же не рассказал? И не расскажет, вот увидишь. Если бы ты не подслушала, мы вообще ничего не узнали бы.

И вдруг неожиданно с уважением Эви заключил:

— Ты — молодец.

Миру потянуло уткнуться лицом в лопух, потому что на щеках стало слишком горячо. Но тут она заметила коричневую улитку, спрятавшую голову.

— Гляди-ка! Точно, как твоя.

Эви озабоченно нахмурился:

— Придется ее выпустить. А то как она будет, если я уйду? Никто же ей воды не подольет.

— Ну да, мы ведь все уйдем…

— Да если и не все! Думаешь, кто-нибудь про нее вспомнит? Даже если я попрошу, не вспомнят. Пацанов только в столовую от компьютеров дозовешься… Да я ее никому и не показывал, кроме тебя, — признался Эви, пытаясь скрыть улыбку.

Мира улыбнулась в ответ, не зная, что и сказать. «Спасибо», что ли? При чем здесь — «спасибо»? Тут нужно бы сказать что-то совсем другое…

— Я тоже только тебе показала бы, если б у меня была такая, — нашлась она.

И подумала: «Ну, может, еще Дриму… Он разрешил бы ее держать».

Ей показалось, что Эви подумал о том же. А с чего бы тогда он так странно улыбался? Губы у него уже не были синими, теперь они походили на засохшие травинки.

«У меня такие же. — Мире захотелось прикрыть их рукой. — Скорей бы они стали розовыми и мягкими, как у Руледы! И почему она не нравится Дриму? Здорово, что не нравится…»

— Давай, я одна поищу, — предложила она на всякий случай, хотя было заметно, что Эви оживает.

— Нет уж! — запротестовал он и начал подниматься. — Еще сбежишь туда без меня.

От возмущения у Миры перехватило дыхание:

— Да ты что?! Я какая-то предательница по-твоему?

— Нет, Мира! Ты не кричи так… Я же просто сказал. Пошутил.

Сама не понимая, отчего в ней все так задрожало, Мира запальчиво проговорила:

— Никогда так… Только представь! Я без тебя — как? А ты? Смог бы без меня?

От испуга глаза Эви позеленели:

— Я же говорю, что пошутил!

— Ладно, — успокоилась Мира. — Пойдем. Только потихоньку.

Краем глаза она заметила, как мимо метнулась белка, легко прошуршав по сосне. Мира крикнула:

— Смотри, смотри!

Но Эви не успел увидеть ее.

— Какая она была? — вздохнув, спросил он.

— Я только хвост разглядела. Он такой выгнутый был. Ну, знаешь, как лепесток у саранки.

— Вот никогда не вижу. — Эви с досадой пнул выпирающий из земли сосновый корень. — Может, у меня шея не так поворачивается, как у тебя? Ну-ка, поверни! Подожди, теперь я… Ты быстрее.

— Ну да! Я же старше.

В голове что-то больно натянулось, будто уже раз прозвучавшая мысль выбиралась из памяти по тоненькому канату: «Раньше мне было легче забираться на дерево…» Она с тревогой взглянула на Эви: ему частенько удавалось угадывать ее мысли, и это всегда забавляло Миру. Сейчас же ей захотелось хорошенько тряхнуть его голову, чтобы это заимствованное у нее воспоминание тут же вылетело и запуталось в траве. Вон какая она высокая…

— Пойдем, пойдем! — Мира заторопилась, позабыв, что обещала идти не спеша.

Их сухие, в трещинках ладони разом потянулись друг к другу. Они часто ходили, держась за руки, хотя никто их этому не учил. Воспитатели вообще редко к ним прикасались, и Мира понимала: им, таким красивым, должно быть противно дотрагиваться до съежившейся кожи детей. Ведь тогда им вспоминается, что когда-то они сами были такими, а это не слишком приятные воспоминания! Если они были такими…

— Вот увидишь, они замаскировали этот ход, — сказал Эви.

Это длинное слово он как-то услышал от Прата, который иногда нравился ему даже больше, чем Дрим. У Прата волосы были не золотыми, а черными, но это выглядело ничуть не хуже. А то, что он не такой высокий, как Дрим, даже радовало Эви — рядом с Пратом можно даже забыть, как долго еще расти.

Мира похлопала по стене свободной ладонью:

— Если тут где-то есть дверь, она может открыться, когда толкнешь. Давай толкать?

— Или это подземный ход? — Эви вспомнилось, как недавно его все же затащили в компьютерный зал, и он немного понаблюдал за одной игрой. Там герой как раз через подземный ход выбрался.

— А как мы его найдем? — ее хмурые глаза вдруг знакомо просияли: — Надо их выследить!

— Воспитателей? Да! Точно. Когда-то же они должны принести продукты.

Мира торопливо предупредила:

— Только ни у кого ничего не спрашивай, а то еще догадаются. Мы же никогда в жизни не спрашивали, откуда что берется. А почему мы не спрашивали?

— Маленькие были, — предположил Эви. — Кормят вовремя, чего еще надо?

«А теперь надо», — ей вдруг стало тоскливо и захотелось убежать от Эви, потому что слезы она не показывала даже ему. Мире самой было непонятно и оттого страшновато: почему Стена, возле которой она выросла, с сегодняшней ночи стала давить на нее? Она была слишком высокой, эта Стена…

Вчера это казалось надежной защитой, ведь все знали, что за ней — пропасть. А сейчас одно только ощущение, что Стена рядом, сдавливало горло, как те ошейники, которые Прат иногда надевал собакам. Обычно те бегали свободно, но иногда по вечерам их привязывали возле домиков.

— Чтоб за ними не увязались! — она выкрикнула это и схватила Эви за плечи так, что он весь сморщился. — Вот как мы их выследим! Они привяжут собак. А потом отправятся к своему тайному ходу. Они боятся, что собаки их выдадут.

Мальчик смотрел на нее с уважительным испугом:

— Ну, ты… Как ты догадалась?

— Меня душит. — Мира потерла шею и чуть откинула голову. — Понимаешь? Вот я собак и вспомнила.

— Душит? — повторил Эви, и стало заметно, что он прислушался к своим ощущениям. — А у меня в горле чешется.

Она шепнула, хотя вокруг никого не было:

— Это оттого, что плакать хочется.

— Плакать?! Вот еще — плакать!

Он изобразил возмущение, вытаращив глаза и округлив рот, но Мира успела заметить, что в самый первый миг, на одну только секундочку, он согласился с ней.

— Было бы из-за чего, — добавил он презрительно и сплюнул на траву.

Так часто делали другие мальчишки, но не Эви. Он всегда считал траву живой настолько же, как и человек. Кому приятно, когда в него плюют?

— Сегодня мы не сможем поиграть, — проследив за ним, решила Мира. — Совсем не хочется… Скорей бы уж они привязали собак, а то мы заболеем дожидаться!

— А если уже вечером?

Эви усмехнулся, но глаза выдавали, как ему страшно. «Он ведь сроду ночью в лес не ходил, — с жалостью подумала Мира. — А тут вообще — неизвестно куда…» Приняв безразличный вид, она небрежно бросила:

— Да я одна прослежу. Двоих еще заметят! Тогда — все… Ты спи. Я утром тебе все расскажу.

От радости желтоватые уши мальчика даже порозовели. Быстро заморгав, он виновато спросил:

— А ты ничего? Тебе не страшно будет?

— Да ну! — протянула она, сделав убедительную гримаску. — Я так буду прятаться, что они в жизни меня не заметят.

Про себя она добавила: «Если получится». И попыталась представить, что же будет, если ее поймают. Дрим, конечно, заступится за нее, но что-то они все равно с ней сделают, чтобы остальные ничего не узнали.

«Я хочу к Дриму, — вдруг поняла она. — Я просто посмотрю на него и все…»

Эви прошептал:

— Почему-то мне кажется, что они прямо сегодня туда и отправятся.

— Может, — рассеянно отозвалась Мира, думая о своем. Ей было тепло и грустно думать об этом.

— Ты не проспишь?

— Да я вообще спать не буду!

— Ага, знаешь, как бывает! Скажешь себе: не буду спать. А потом — раз! — и уснул. И сам не понял, как это вдруг…

Мира рассмеялась и легонько толкнула его в плечо:

— Это у тебя вечно так — раз! — и уснул. А у меня так не бывает. Я еще ни разу не заснула, если ночью хотела выйти.

— Ты, наверное, меньше спать любишь, — вздохнул мальчик. — Так мы не будем сегодня играть?

— Нет. Мне надо… подумать.

«Я тоже вру ему! — ужаснулась она. — Это и значит — становиться взрослой?»

Послушно кивнув, Эви отступил:

— Тогда я пошел?

— Где ты будешь? — Мира чувствовала себя виноватой.

— Не знаю еще. Пойду свою улитку проверю. Я ее совсем забросил… Может, выпущу сразу. Как ты думаешь, ей скучно сидеть в тарелке?

Мира немного подумала:

— Иногда ведь хочется и дома посидеть.

Но Эви твердо сказал:

— Я ее выпущу. А то мне приятно, что она у меня, а ей, может, тоска одна!

— Да нет, Эви!

Он вдруг закричал, весь ощетинившись:

— Что ты споришь? Ты вон только узнала, что мы здесь тоже, как в тарелке, сидим, так сразу сбежать захотела! А ей, думаешь, не хочется?

— Я не сбежать, — растерянно возразила Мира. — Я же вернусь… Мы все вернемся. Мы же только посмотреть…

— Ага, — он хмуро уставился в землю.

— Ты что — не веришь?

— А вдруг там… так здорово, что нам уже и возвращаться не захочется?

«Но Дрим ведь тут останется! — вспомнила Мира. — Конечно, мы вернемся. Я уж точно».

— Посмотрим, — сказала она. — Мы еще и не ушли никуда.

Покусывая сладкий стебелек травинки, она проследила, как Эви уходит все дальше, опустив и без того покатые плечики. Он старался идти быстро, но на самом деле еле плелся, и Мира с тревогой подумала: «Ну, и на сколько мы уйдем за ночь, даже если выберемся? Они же догонят нас в два счета… Ну и что? Вот тогда мы у них и спросим: а почему нам нельзя увидеть весь мир? Вы-то его видели…»

Эви оглянулся, и она махнула ему рукой. Не ответив, он прошел между кустами шиповника, на которых уже глянцево желтели крупные плоды, похожие на елочные шарики. Эви их не заметил. Ему не хотелось сладкого, хоть и было слишком горько от мысли, которую он уносил в себе: «Ей прямо не терпелось от меня отделаться…»

Такого еще не бывало. Конечно, случалось, что они ссорились и расходились в разные стороны, думая, что ненавидят друг друга. Но сейчас ведь этого не было! А без причины Мира еще никогда не избавлялась от него.

«Да еще машет! — с трудом сглатывая обиду, вспоминал он. — Очень мне надо, чтоб она махала…»

Оглядев пустые домики, все разноцветные и одинаковые, как конфетти, Эви пошел к тому, что ото всех отличался. «Виртуальный мир» был трехэтажным, чтобы всем хватало места, и окрашенным так ярко, будто весеннее небо просто стекло на него и застыло на стенах. Для всех ребят, кроме Эви и Миры, здесь и было само небо, в котором можно летать и чувствовать себя легким и сильным. Как будто ты уже вырос.

«Но это же вранье!» — однажды презрительно заметила Мира, и он ей поверил. Эви и сам смутно чувствовал, что это не совсем правильно — проводить целые дни в мире, которого на самом деле нет.

«Уже лет пять они оттуда не выходят! — подсчитал он. — А раньше? Мы хоть играли во что-нибудь, когда были совсем маленькими?»

Собравшись с духом, хотя никакой опасности и не таилось за стеклянной дверью, Эви вошел внутрь и на цыпочках приблизился к первому залу. Здесь было всего пять кресел, кожаных, мягких, в которых можно было почти лежать. Эви до сих пор помнил, какие они удобные — эти кресла, хотя не заходил сюда давным-давно. В них так удобно, что хочется лежать и лежать, не замечая, как проходят целые недели…

На лицах у ребят были специальные маски, через которые они видели тот — свой любимый — мир, но Эви все равно узнал каждого. И подумал с сомнением: «А может, они и не захотят идти с нами? Их за порог-то не вытащишь…»

Ноги у всех чуть подергивались, совершая мнимые прыжки, и шевелились пальцы, когда им чудилось, что они бросают мяч. Если следить за ними достаточно долго, то начинает казаться, что они вообще не умеют ходить и не в состоянии вскинуть руку. Но Эви хорошо знал, что до столовой каждый из них добирается чуть ли не бегом…

Как-то раз Прат сказал директору «Виртуального мира»:

— Вы убиваете их этой неподвижностью. Неужели, черт возьми, не понятно, что в их возрасте…

Это было все, что Эви расслышал. Потом Прат, заметив его, понизил голос, и в памяти осталось одно слово «убиваете». Эви не знал, что оно означает, и Мира не смогла вспомнить. А Дрима почему-то бросило в жар, когда они пристали к нему с этим. Он что-то забормотал насчет того, что это неприличное слово, и нельзя повторять его при других: «Прат ведь знает!» Но что оно означает, они так и не поняли. Потом Дрим выговаривал Прату, но подслушать им уже не удалось.

«Он и тогда соврал нам, — только теперь догадался Эви. — У кого бы разузнать, что же значит „убиваете“?»

Оглядев компьютерный зал, он настойчиво потеребил за ногу Малса — своего соседа по комнате. На днях Малс случайно заметил улитку, но не выдал Эви, и больше про нее никто не узнал. Малс немного напоминал Дрима — у него тоже были рыжие волосы. Только не кудри, а легкий пушок. Наверное, приятный наощупь, потому что Неда частенько проводила по нему ладонью и улыбалась.

Она и Эви иногда гладила, и тогда он переставал дышать, чтобы воздух не разбавил тот поток удовольствия, что из головы растекался по всему телу. Ничего лучшего мальчик еще не испытывал…

Малс сперва раздраженно дернул ногой, потом все же остановил игру и стянул с лица маску.

— Чего тебе?

Глаза у него были, как у кота Байта, когда во время кормежки кто-нибудь приближался к его миске.

— Ничего особенного! — у Эви тоже сразу будто шерсть на загривке поднялась.

— Звал-то зачем?

Он пересилил себя: «Ладно, попробую».

— Пойдем погуляем?

— Больно интересно! Где тут гулять?

— А если б… если б этот лес вдруг вырос? Или… что-нибудь еще появилось… Ты пошел бы?

Покосившись на заждавшуюся маску, тот с подозрением спросил:

— По-настоящему, что ли? Устанешь ведь! Охота таскаться… Это там, — Малс улыбнулся компьютеру, — никогда не устаешь. Летаешь — и не устаешь!

— Там ведь все неправда, — тихо сказал Эви.

— А разница-то?

— Разве нету?

Он и сам уже понял, что никто не чувствует этой самой разницы, но зачем-то все же спросил.

— А какая? — Малс уже вертел в руках маску, и от нетерпения у него подергивалось вокруг рта.

«У меня не получится ему объяснить, — затосковал Эви. — Как рассказать о запахах или о каплях после дождя? О песнях цветов… О пыльце у Миры на носу… О том, как птицы радуются солнцу… Видят его каждый день и все равно радуются».

— Никакой, — сказал он и повернулся к Малсу спиной.

Уже после первого шага он почувствовал, что его больше не видят. Никто не видит. Если он уйдет за Стену насовсем, этого и не заметят. Нет, наверное, заметят, но не сразу. Нескоро.

«Мы уйдем с ней вдвоем, если больше никто не захочет, — решил он. — И говорить им не стоит… А то еще выдадут нас! Хотя зачем мы им? Что есть, что нету…»

Он вошел в свой домик и прислушался. Здесь была одна живая душа, Эви это точно знал, но тишины она не нарушала.

Обрадовавшись одиночеству, он бросился к своей кровати и извлек тарелку на свет. Эви уселся на покрывало, поставил тарелку на колени и разворошил траву.

— Ты где? А, привет! Ну, чего ты опять спряталась?

Улитка с головой ушла в свой круглый домик и даже кончиков рожек Эви не удалось рассмотреть. Он почмокал губами возле крошечного отверстия, надеясь выманить ее, подождал, но улитка или спала, или перепугалась настолько, что ей даже ласки не хотелось. Огорчившись, Эви положил ее назад и прикрыл листиком.

«Сегодня не буду ее выпускать, — решил он. — Может, этой ночью Мира еще и не выследит их. Вот когда соберемся уходить…»

Ему было страшновато думать о том, как это будет взаправду. Неужели они на самом деле полезут в черный ход под самую землю? И еще не известно, куда он приведет… И что там с ними случится…

Он вдруг вспомнил: «Там ведь есть другие люди! Кто-то же присылает нам все. Все-все».

Подскочив от волнения, Эви сунул тарелку под кровать и вцепился в ее деревянную спинку. Мысли у него бежали так быстро, что Эви не успевал додумывать каждую до конца. И все они были о людях, которые жили за Стеной. Какие они? Почему он до сих пор даже не пытался их представить? Интересно, есть ли там дети? Они играют по-настоящему? Или как все? А взрослые? Они такие же красивые? А если… А если кто-то даже захочет подружиться с ним?

Это показалось невероятным настолько, что Эви даже сел. Никто никогда, кроме Миры, не обращал на него внимания. А ему хотелось бы поиграть еще с одной девочкой… С Айзой. Она была самой младшей из девчонок, но почему-то больше других походила на взрослую. Лицо у нее было почти гладким, только под глазами виднелись тоненькие морщинки. И губы были розовыми, а не как у остальных…

В столовой Эви старался садиться так, чтобы видеть Айзу, и ему нисколько не надоедало смотреть на нее каждый день. Но ему до сих пор не удавалось понять: подозревала ли она вообще о его существовании? Взгляд Айзы никогда не встречался с его взглядом. Он плавал над головами…

«А ведь она тоже не пойдет, — подумал Эви, и от этой мысли в горле стало как-то тесно. — Она такая же, как они все. Тоже валяется там на кресле и думает, что ничего интереснее и на свете нету».

Эви медленно оглядел пустые кровати. На той, что справа, спит Малс. Летом, когда солнце встает рано, голова Малса становится похожа на тот цветок, который здесь называют «огонек». Впервые Эви подумал «здесь», потому что, как выяснилось, есть еще и «там». Растет ли там этот цветок?

А слева кровать Нирта. На него Эви совсем не нравилось смотреть — он напоминал какого-то хищника. У него была настоящая пасть вместо рта, но Эви никогда не дразнил его этим. Не только потому, что Нирт запросто мог ударить… Просто Эви до сих пор помнил, как душила обида, когда Принк сказал о его глазах, что они «цвета кошачьего поноса». И все хохотали, а Эви не знал, как заткнуть эти хохочущие рты. Потом им самим надоело, и они отстали от него…

Принк спал у противоположной стены, прямо под люстрой-цветком, и порой Эви злорадно представлял, как однажды она рухнет. На вид у нее были тяжелые лепестки…

Рядом с Принком, у самого окна, жил мальчик-паук. Эви прозвал его так про себя за скрюченные длинные пальцы. Его было бы жаль, ведь это болезнь так его изуродовала, и Эви был бы готов вовсе не замечать этих живых крючков, если б Сумс не обзывал его коротышкой и не крутил перед самым лицом своими страшными руками.

Вот с другой стороны от Принка была кровать мальчика, с которым Эви всегда хотелось подружиться. Может, еще сильней, чем с Айзой. Его звали Тради, и Эви казалось, что это самое лучшее из мальчишеских имен. Тради никого не обзывал и ни на кого не задирался. Хотя мог бы, потому что был выше всех на голову и ходил быстрее других.

Эви даже несколько раз сам видел, как тот бежал в столовую, и попробовал угнаться за ним, но из этого, конечно, ничего не вышло. Выглядел Тради так же, как все они: и на лице, и на руках у него было много коричневых пятен, а на щеках ярко краснела сеточка сосудов, но Эви казалось, что он взрослее других. Так уж Тради держался…

Эви вздохнул: «Как бы вытащить его из этого виртуального мира?»

Наверное, Мира могла бы попробовать, ведь Тради смотрел на нее в столовой совсем так же, как он сам на Айзу… Когда Эви заметил это впервые, то даже есть перестал. Мира была, конечно, самой лучшей девчонкой, это он всегда знал, но никогда не предполагал, что кому-то может казаться, что она и выглядит иначе.

Хотя вообще-то улыбка у нее была, как у взрослой, — заглядишься! И глаза были не тусклыми, как у остальных, а сияли так, будто в них жило по крошечному солнышку. Когда Мира смеялась, как-то и не замечалось, что у нее тоже есть морщины…

На миг ему стало больно за нее: «Но Дрим-то ведь их замечает. А она напридумывала себе…»

Сам он тоже любил помечтать, как все сложится, когда они вырастут, иногда даже верил, что все сложится просто прекрасно, как в какой-нибудь сказке. Но в другое время ему начинало казаться, что никогда-никогда никто из них не вырастет. И что они навсегда останутся такими бессильными, морщинистыми существами с целой кучей болячек… И никогда они не будут любить друг друга.

Глава пятая,

рассказывающая о ночной «разведке» Миры и о том, почему вечерами привязывают собак

Она проследила из окна, как Прат накрепко застегнул ошейник рыжей Булке, и сказала себе: «Все. Пора». Нужно было разговаривать с собой потверже, потому что сердце в решающий момент подвело ее. Оно вело себя, как трусливый зайчонок, который то несется опрометью, то замирает, мечтая провалиться сквозь землю. Но Мира знала, что не станет слушаться, чего бы оно ни просило.

Продолжая стоять на коленях прямо на кровати, Мира задернула шторку, пока Прат не заметил, что за ним подглядывают. Она давно научилась вставать так, чтоб ни одна пружина не скрипнула, ведь некоторые из девочек страдали бессонницей. Но сейчас спали все, и некоторые даже похрапывали в глубинах своих снов. Когда Мира слышала эти звуки, ей становилось противно: «А вдруг я тоже?»

На всякий случай надев обе кофты, которые им выдали на лето, Мира вышла из домика и, собравшись с силами, перебежала к кустам малины. На них уже не было ягоды, но здесь можно было спрятаться так, чтобы одновременно видеть все домики воспитателей. С тех, в которых жили Дрим и Прат, она старалась не спускать глаз: «Без них ведь не пойдут».

Оттого что за весь день так и не удалось поговорить с Дримом, внутри нее словно образовалась воронка. И теперь все, о чем Мира думала и чувствовала, затягивало в эту пустоту. Если туда же уйдут и силы, из ее затеи ничего не выйдет. Этого Мира сейчас опасалась больше всего.

Малина холодно кололась, пытаясь избавиться от вторжения девочки, которая всегда первой набрасывалась на ее ягоды. Но на этот раз у Миры были открыты только кисти рук и лицо, и она не особенно боялась этих укусов. Впрочем, она никогда их не боялась! Не настолько, чтоб отказаться от ягод…

Вот ноги у нее совсем затекли, ведь сидеть приходилось на корточках, и колени уже болели. «Скорей бы они, что ли! — изнывая от неподвижности, сердилась она. — Что мне тут — целую ночь торчать?»

Негодовать, собственно, было не на кого, никто не заставлял ее прятаться в этих кустах и выслеживать воспитателей. И Мира не забывала, что в любой момент может вернуться в свою постель. И вместе с тем это было совершенно невозможно! Как жить, пока не разгадаешь все эти тайны?

Ей показалось, что прошло лет сто до той минуты, когда открылась дверь в доме Неды.

«Ага! — встрепенулась Мира. — Значит, она всех собирает. Ну, правильно…»

Вытянув шею, она проследила, как воспитательница подошла к домику Прата и одним пальцем негромко стукнула в окно. К Дриму ей даже идти не пришлось — он сам вышел. Мира шепотом называла имена всех, кто бесшумно собирался вокруг Неды:

— Трия, Руледа, Бенор…

Здесь были не все, кто-то, конечно, должен был и остаться. Теперь главным для Миры было то, чтоб ее не заметил как раз этот оставшийся. Не переговариваясь, воспитатели пошли к лесу, выстроившись цепочкой — один за другим. Мира подождала, пока серый свитер Прата, шедшего последним, совсем потеряется в темноте, и побежала за ними.

Уже метров через десять она поняла, что выжидала слишком долго: у воспитателей были крепкие, быстрые ноги, и они уже успели уйти так далеко, что Мире пришлось бежать изо всех сил. Мешало дышать сердце, колотившееся прямо в горле, и ей все казалось, что она вот-вот упадет прямо в эту темноту, которая была и вокруг, и в голове. Мира почти ничего не видела и только твердила про себя: «Нельзя их потерять!»

Наконец, серый свитер опять мелькнул впереди, но Мира приказала себе не останавливаться. До сих пор никто не заметил ее, и это уже было удачей. Она не могла себе позволить просто отстать.

«Так вот где!» — она и удивилась, и обрадовалась, заметив, что воспитатели подходят к небольшой скале у самой Стены. Дрим первым обогнул камень и скрылся за ним, и все остальные последовали за ним, ничуть не колеблясь. Дождавшись, пока Прат войдет в подземный ход, Мира осторожно приблизилась к бугристой скале. Она оказалась холодной — Мира положила на камень ладонь и тотчас отдернула ее.

Девочка прислушалась, но голосов по-прежнему не было. Может, это было их правилом: не переговариваться? Идти на звук было бы легче, ведь внутри наверняка окажется еще темнее, но Мира и не думала отступать.

Пригнувшись, она на ощупь забралась в расщелину и потрогала стены: ход был узким и низким, взрослым приходилось нагибаться. Где-то впереди затих отголосок шагов, и Мира заторопилась, хотя вряд ли этот ход мог иметь ответвления. Ей было так страшно в этой темноте, что, попадись на пути хотя бы мышка, Мира могла закричать во весь голос.

Она уже поняла, что это место не похоже на коридор. Просто промежуток между скалами… Но вот поверхность под ногами была такой ровной, будто кто-то трудился здесь, сглаживая разницу между камнями.

Чуть позднее Мира убедилась, что, скорее всего, так и было — воспитатели возили продукты на складных тележках. Поскольку делать это им предстояло годами, наверняка они давным-давно позаботились о том, чтоб облегчить себе путь. Тогда же Мира поняла, откуда берутся странные полосы на траве, которые она иногда замечала по утрам. Она показывала их Эви, но как он мог догадаться, что их оставляют колеса тяжелых тележек?

Придерживаясь за скалу, Мира подкралась к выходу из расщелины и на миг замерла, снова и снова облизывая пересохшие губы: «Сейчас я его увижу… Тот мир…» Но ничего не увидела, кроме пространства, которое угадывалось за темнотой. Что было в нем? Другие скалы? Другая река? Другой овраг? Другое солнце?

Она ничего не смогла разобрать, потому что луне не захотелось помочь ей. А свет от странного сооружения, похожего на игрушечный фургон, только во много-много раз большего, выхватывал из темноты лишь маленький «пятачок». Там ее воспитатели неслышно разговаривали с двумя незнакомыми людьми.

«Значит, они все-таки есть, эти другие люди, — подумала Мира почти спокойно. — Взрослые, конечно».

Она стала присматриваться к фургону. Он был почти таким же, как тот, которым года три назад играли они с Эви. Только этот был гигантским. А им всегда говорили, что машины бывают только игрушечными… Кто будет толкать настоящую? Великанов не бывает.

«Как же этот фургон приехал сюда?» — попыталась понять Мира. Великана поблизости не было видно, хотя от этого мира всего можно было ожидать. Она решила, что не уйдет отсюда, пока своими глазами не увидит, каким образом эта машина отправится в обратный путь.

Чтобы не попасться под ноги воспитателям, когда они будут возвращаться, Мира выбралась наружу, мысленно умоляя камни не выдавать ее. Прижимаясь к скале, она перебралась левее, в противоположную сторону от света. Мира поискала какой-нибудь уступ или другую расщелину, но ничего похожего не было. Тогда она просто легла на землю, понадеявшись, что воспитателям не придет в голову обыскивать все вокруг. Откуда им знать, что их выследили?

Земля оказалась уже холодной, но Мира строго сказала себе, что не имеет права простужаться. Только не сейчас… Почти под ухом взволнованно рассказывал о чем-то кузнечик, и голос у него был совсем таким же, как у тех, которых она слышала годами. Мира подумала, что, может, он пытается предупредить взрослых об опасности, ведь он был из этого мира, а значит, все они были заодно.

Ей захотелось посмотреть на это существо: «А вдруг он выглядит по-другому? Как, а?» Но нащупать его, ничего не видя, ей не удалось.

«Да нет, он такой же, как наши, раз поет так же, — утешая себя, решила Мира. — Взрослые же не отличаются».

А они, между тем, уже вытаскивали из фургона какие-то коробки и водружали на тележки, которые сложенными принесли с собой. Только сейчас Мире стало ясно, что это за железяки были у них в руках. Пока шли сюда, они изредка позвякивали в темноте о камни, и этот звук пугал девочку.

«Завтра станет ясно, что в этих коробках, — эта мысль почему-то горчила. — Они будут кормить нас и радоваться — мы ведь только едим и едим, а вопросов не задаем. Как собаки…»

Она увидела, как Дрим пожал руку одному из тех, что приехали сюда на этой диковинной машине, а Прат по-свойски хлопнул другого по плечу.

«Уходят!» — у Миры опять скакнуло сердце. Ей не было слышно, о чем они говорят, но почему-то казалось, что никто из этих людей ни разу и не вспомнил о детях, которые остались за Стеной. От этих незнакомцев веяло той жизнью, которая никак не была связана ни с Мирой, ни с Эви, ни с Лисией… И этот дух притягивал взрослых, как ее саму запах леса. Мира видела, как не хочется им уходить… Как то один, то другой поглядывают на большой фургон, в который свободно могли бы усесться все вместе и навсегда уехать отсюда…

«Мы тоже поедем на этом фургоне!» — Мира едва не подскочила. Он привезет их туда, где есть другие люди. И живут они, скорее всего, в других домах. Это все можно будет увидеть и потрогать… Вот только надо исхитриться незаметно пробраться в фургон, пока он не уехал.

Она озабоченно подумала: «Много нас, все не войдем… Да все и не захотят!» Вряд ли отважится Лисия — она и ходит-то с опаской. На Айзу тоже можно не рассчитывать: все, что угрожает ее личику, она отвергает с ходу. Путешествие — вещь опасная, а она даже уборку отказывается делать: а вдруг щеткой поранит свою гладкую щечку?

Вот Тради наверняка поедет, раз это предлагает Мира. А ради Эви обязательно отправится Клена. Он совсем не замечает ее, дурачок…

Мира тряхнула головой: «Ладно, видно будет. Что за них-то решать?» Иногда все выходит совсем не так, как предполагаешь… Взрослые уже закатывали груженые тележки в потайной ход, и Мира приготовилась к бегу. Это давалось ей легче, чем многим, но все же нужно было собраться с духом. А медлить было нельзя, ведь фургон мог уйти в любой момент. Мире же хотелось проверить: успеют ли они добежать и забраться в него сзади, пока он еще стоит?

Она вскочила сразу же, как скрылся Прат, и, сердясь на ослабевшие от волнения ноги, устремилась к фургону. Он тронулся, когда ей оставалось какие-то метров пять, и Мира вскрикнула от беспомощности. Не задумываясь над тем, что делает, она умоляюще вытянула руки, но машина уже удалялась от нее, дразня красными глазками огоньков. Фургон шел сам по себе, издавая монотонное, не грозное рычание. Никакой великан так и не появился…

«Вот, значит, как это может быть», — подумала Мира, очнувшись от того отчаяния, которое навалилось на нее вместе с усталостью. Проводив фургон взглядом, девочка пошла назад, больше не опасаясь быть замеченной. И вдруг замерла, пораженная тем, что все это время было так очевидно:

— Да ведь я уже здесь! Я могу и не возвращаться.

Сморщенное личико Эви увиделось ей так отчетливо, будто он жил где-то внутри нее, а Мира сейчас пыталась отделить его от себя.

— Да нет, — проговорила она, оправдываясь. — Я не уйду без него. Да и страшно одной…

Заглянув в знакомую расщелину, Мира осторожно вошла в темноту. Ничьих шагов уже не было слышно, воспитатели успели уйти слишком далеко, хоть и везли тележки. Оттого что сейчас Мира оказалась одна, сделалось совсем жутко, и опять захотелось выскочить наружу. Остаться в том, другом мире, хоть до утра… Надо же увидеть его!

— Там ведь есть солнце? — вслух спросила себя Мира. — Ну, конечно, оно же выше Стены. Значит, и туда попадает… Я все увижу сама и расскажу ребятам. Вот тогда им тоже захочется увидеть!

Миру больше не огорчало, что она не успела добежать до фургона. Она запомнила, в какую сторону ушла машина, и если они будут все вместе, можно просто пойти туда же. Вместе не страшно… Надо только выйти пораньше, сразу после отбоя, чтобы за ночь побольше пройти. Когда собак не привяжут…

Она вернулась к дороге, огляделась и пошла к деревьям, которые здесь тоже росли. Забравшись под одну из елей, которые всегда мягко устраиваются, девочка легла на траву, утепленную хвоей, и напомнила себе, что засыпать нельзя ни в коем случае. Если она проспит восход солнца, то не успеет вернуться до подъема, и Руледа поднимет панику. Воспитатели обо всем догадаются, и тогда никому из ребят уже точно не увидеть этого мира…

«А мы никак и не сможем выйти все вместе», — представив, поняла она.

Ель колюче ткнулась ей в голову оттого, что Мира приподнялась слишком резко. Как это сделать, чтоб никто не заметил? Она снова подумала: «Нас слишком много…» Это ей одной удается незамеченной убегать по ночам, но если выйдут все девяносто два человека…

— Что же делать? — жалобно протянула Мира и в нетерпении выбралась из-под ели. — Надо… Эви… Вдвоем?

Даже думать о том, чтобы отправиться одной было пока жутковато, но девочка допускала, что может привыкнуть к этой мысли. Если выдержки хватит… Ведь ей хотелось уйти по этой темной дороге прямо сейчас. Но — Эви!

Внутри у нее все так и разрывалось от нетерпения и сомнений. Ждать рассвета? Вернуться? И прямо сейчас поговорить с Эви? И, может, даже уйти. Только разве его разбудишь… А как же отправляться с ним в ночь?

Она беспомощно огляделась, хотя знала, что подсказать тут некому:

— Нет, нельзя без Эви.

И обрадовалась, додумавшись:

— А я заставлю его днем спать! Самой тоже надо выспаться… А завтра пойдем. Тогда уж все и увижу…

Отыскав вход, Мира решительно шагнула в темноту и пошла, поторапливая себя: «Надо поспать. Силы накопятся. Дрим же говорил, что во сне растешь».

Ей захотелось повторить в голос:

— Дрим…

Это вышло протяжно и тоскливо. До того тоскливо, будто она звала его за сотни километров и знала, что не докричится. И никогда не увидит… А ведь Дрим был почти рядом, Мира могла вернуться к нему за четверть часа. Но чувствовала, что только решившись уйти, еще не уйдя по-настоящему, уже отдалилась от него…

«А я ведь могу и не уходить. Никто ж меня не гонит!» — Мира шла сквозь темноту к своему дому, но ее все сильнее тянуло повернуть назад. Тот мир, который она так и не увидела, беззвучно звал ее. И что-то неразборчиво обещал… Конечно же, что-то необыкновенное! Ведь он сам, хоть Мира еще и не разглядела его, был необыкновенным.

«Там — море, — вспомнилось ей. — И еще много красивого… Я не запомнила. Но раз Дрим говорил, значит, все это есть. Мы с Эви все найдем».

У нее давно болезненно тянуло поясницу, будто само тело просило Миру сесть и, наконец, дать ему отдых. Она, сердясь, бормотала:

— Я же полежала немножко под елкой! Теперь можно и дойти, далеко, что ли?

Если ноги и понимали, о чем она говорит, то не особенно желали слушаться. То одна, то другая так и норовила запнуться о ровную поверхность, и Мире пришлось идти, выставив вперед руки, чтобы в случае чего не удариться лицом. Чтобы подбодрить себя, она стала быстро произносить вслух всякие нелепицы. Это уже не раз помогало ей поднять настроение.

— Жили-были два индейца… Некуда зимой им деться. Надо шкуры добывать… Чтоб в мороз… дуба не дать!

Она расхохоталась в голос, ведь уже никто не мог ее слышать. Что значит это смешное выражение, Мира точно не знала, но оно ей нравилось. Подхватила она эти слова от Прата, который однажды зимой вбежал в столовую, топая сапогами, и весело прокричал:

— Ну и холодища! Дуба дать можно…

У Прата часто вырывались словечки, за которые ему потом доставалось. Эви за то и любил его больше, чем Дрима, что Прат походил на них самих. А Миру тянуло к Дриму как раз потому, что он был совсем другим…

«А что, если Дрим и про это наврал? — мелькнуло у нее в голове. — Если индейцы есть на самом деле? Где-нибудь там… Если это совсем даже не сказки? Мало ли, что он мне говорил! Уже не все оказалось правдой…»

Торопясь избавиться от мыслей, которые неприятно скреблись в голове. Мира заговорила еще быстрее:

— Взял один из них копье… Говорит другой: «Мое!» Два индейца подрались — от зимы убереглись… Вот и пришла.

Она вылезла из-за скалы, настороженно вглядываясь в темноту. Домики показались Мире такими темными, будто прятались или подкарауливали ее. Она остановилась: «А что, если никто не спит? Вдруг они подглядывают за мной? Ой, я совсем уже поглупела от страха!»

Мира недовольно нахмурилась и уже собралась войти в свой домик, как со стороны столовой донеслись какие-то звуки. «Они там, — догадалась девочка. — Тележки разгружают… Как же мы никогда не задумывались, откуда что берется?»

Несколько минут она так и стояла, размышляя: стоит ли подсмотреть за воспитателями и здесь или лучше поскорее спрятаться в постель и спокойно все обдумать? Ведь подумать есть о чем…

«Спать надо! — остановила себя Мира. — Чего голову ломать? Так я завтра не уйду далеко. Ой, уже завтра?»

Домик, казалось, сам дышал сонно и тепло, потому что девчонок в темноте не было видно. Остановившись на пороге комнаты. Мира прислушалась к этим давно знакомым, всегда одинаковым звукам. Как-то смутно, почти не складывая слова в предложения, она думала о том, что скоро ее дыхания не будет в этом ночном хоре. Он не станет от этого ни лучше, ни хуже, всего лишь станет другим. Только заметит ли это хоть кто-нибудь?

«Я уйду, они и не вспомнят!» — от обиды стало душно. Эту обиду она сама себе выдумала, ведь не было известно наперед, что девочки действительно сразу же забудут о ней. Но как раз это не приходило ей в голову… Мира просто ждала, стоя в дверях, что кто-нибудь проснется сейчас и зашепчет, присвистывая от радости: «О, наконец-то ты вернулась! Я уже соскучилась…»

Никто не говорил ей таких слов, кроме Эви. Никто не ждал и не искал Миру, кроме него.

«С какой это стати я должна вести их в тот мир? — подумала она со сменившей обиду злостью. — Хоть одна из них позвала бы меня с собой? Да ничего подобного!»

В тот момент Мира не помнила, что все это — и «с какой стати», и «ничего подобного» — выражения Руледы, которую она терпеть не могла. Злость могла говорить только злыми словами, а у самой Миры их не было. И она бессознательно позаимствовала их, чтобы выплеснуть из себя темную тяжесть.

«Я возьму с собой только Эви, — решила она, уже забравшись под одеяло и подышав внутрь. — Вот он — настоящий друг. Он нигде меня не бросит!»

Она имела в виду: ни в этом мире, ни в том, только уже недодумала этого. Сон налетел на нее огромным фургоном, который (вот чудо!) умел ездить сам. Мира пыталась разглядеть позади великана, который толкал машину, как этот делал Эви, когда они играли в овраге. Но никого не видела…

В виртуальном мире, как она догадалась из услышанных фраз, машины тоже ездили сами. И даже были какие-то особые, которые летали в космосе. Миру это не поражало, ведь она всегда знала, что это — ненастоящее. А придумать ведь можно что угодно! Она и сама чего только ни выделывала в фантазиях…

Вот та машина на дороге потрясла ее. Но это потрясение было не первым за эти сутки и не самым сильным, Мира быстро с ним справилась. Теперь ей снилось, что она даже едет на том фургоне, и в этом нет ничего страшного.

«Вдвоем с Эви мы успеем залезть в него, если спрячемся прямо у дороги!» — она подумала об этом то ли еще во сне, то ли уже открыв глаза и увидев перед собой лицо Эви. Подскочив, Мира завертела головой: за окнами еще было темно, а Эви уже сидел у нее на кровати. Это было похлеще, чем машина, которая ездит сама по себе!

— Ты как это проснулся?!

Он виновато поджал губы:

— Проснулся…

— Тебя кто-то разбудил?

— Нет. Я сам.

Мира перепугалась еще больше:

— Ты не заболел?

— Да нет. — Эви отвел глаза. — Мне приснилось… приснилось, что ты не вернулась. Оттуда. Что ты там осталась. Ты ведь была там сегодня?

«Он испугался», — ее почему-то потянуло заплакать.

— Была. Но я вернулась. Разве я уйду без тебя? Вот дурачок… Иди спать. Завтра мы вместе уйдем.

Кажется, он не удивился. Только покорно спросил:

— Завтра?

— Пойдешь?

— Спрашиваешь!

Эви хотел подняться, но она схватила его за руку:

— Стой! Знаешь, что… Давай никому не скажем! Давай только вдвоем!

— Им и здесь хорошо, — отозвался он таким тоном, будто сам же это и предложил. — Они и не пойдут.

— Отлично.

Мира отпустила его и устроилась на подушке. «А где мы спать будем? — неожиданно пришло ей в голову. Она лениво улыбнулась этой пустяковой проблеме: — Подумаешь… Ерунда какая… Эви. Проснулся. Надо же…»

Глава шестая

о том, как Мира отвечает обманом на обман, а Эви прощается со своей улиткой

Этот день был таким, словно снился. Мире казалось, что она и ходит по-другому, и деревья растут будто вбок, и собаки улыбаются с каким-то загадочным выражением.

«А вдруг они догадались? — присматриваясь к их разноцветным мордам, гадала Мира. — Они же по-другому думают… И они меня видели ночью. Вот хорошо, что собаки не говорят!»

Ей вспомнилось, как однажды Эви пытался научить Булку разговаривать. Обняв ее рыжую мягкую шею, он терпеливо повторял ей в ухо разные короткие словечки. Булка радостно и горячо дышала, то и дело норовила лизнуть Эви в нос, а вот произносить слова отказывалась.

— Ну, ты придумал! — удивилась тогда Мира. — Все ж знают, что собаки не разговаривают.

Он сразу насупился:

— Кто знает? Кто пробовал их учить? Вот если у меня ничего не получится…

— Конечно, не получится!

— Откуда ты знаешь?

— Да вот знаю! Мне Дрим уже сто книжек про собак прочитал. И везде они только лаяли. Только думали словами.

На самом деле книга была всего одна. Как всегда сказка, хотя Мира уже тогда знала, что существуют и другие книги. Дрим обещал, что, когда она вырастет и у нее откроется способность читать, он охотно даст ей хоть все тома, что стоят у него в кабинете.

Мира вспомнила все это, уже стоя на пороге его дома. Если уж сегодня она собралась попрощаться со всем и со всеми, то Дрим должен стать первым. Так было справедливо…

Постучав, Мира заставила себя дождаться, пока Дрим отзовется. У Дрима всегда был веселый голос, от которого хотелось улыбаться. Мира часто думала, что если б кто-нибудь взялся рисовать голоса людей, то с губ Дрима на этой картине должны были бы слетать солнечные зайчики. Иногда Эви рисовал вокруг лесных цветов разноцветное сияние и говорил, что именно так они и звучат. Это чтобы ей было понятней. Мира ему верила и представляла цветочные голоса.

— Заходите же! — повторил Дрим, и ей стало слышно, что он сам идет к двери.

Мира толкнула ее несильно, чтобы невзначай не ударить Дрима, если он подошел уже близко. Его волосы вспыхнули перед ней так ярко, что она едва не зажмурилась. А глаза рассмеялись. Не обидно рассмеялись, а радостно.

— Мира! Ты куда это запропала? Все в своем овраге отсиживаешься?

— На краешке. Я что-то еле-еле потом наверх выползаю… Это почему?

Ей хотелось взглянуть на него требовательно, а вышло умоляюще: «Скажи мне, Дрим! Ну, пожалуйста… Тут тоже есть какой-то секрет?»

— Надо давать тебе побольше витаминов, — озабоченно проговорил Дрим. Его глаза больше не смеялись.

«Ладно, — сдалась Мира. — В жизни он правды не скажет. Или это — правда? Просто витаминов не хватает? Все равно… Не хочу я, чтоб он мне врал. И пытать не буду».

— Почитать тебе? Я тут откопал у себя одну занимательную книженцию…

«А вот это — вранье! Тебе ее ночью привезли», — догадалась Мира. Она как-то растерялась: то ли обидеться на то, что Дрим все же солгал ей, то ли радоваться тому, что он попросил привезти для нее книгу? Потом он, конечно, прочитает ее и другим, но она-то будет первой…

— Дрим, — неуверенно позвала она, — а ты помнишь, каким ты был маленьким?

Он ответил, не отведя взгляда:

— Да таким же, как ты. Только рыжим.

— Таким же уродом?

Голос у него стал резким:

— Ты не уродка! Что еще выдумала? Вон какая у тебя улыбка красивая! Попробуй найди взрослую женщину, которая так улыбалась бы… И ходишь ты красиво! Не то, что остальные девчонки — ногами шаркают. А морщинки пройдут с годами, ты же знаешь… Они у тебя и так почти не заметны.

— Почему мне кажется, что их становится все больше? — пробормотала Мира.

— Ну, это ты выдумываешь! — с легкостью заявил Дрим. — Обычная девчоночья придурь. Все девчонки считают себя уродинами, а попробуй назвать так — в драку кинутся! Тебя Эви не ждет? Может, в шашки сыграем, если читать не хочешь?

— Хочу!

«Он же для меня раздобыл эту книгу!»

Дрим посмотрел на нее с сомнением:

— Хочешь? Ну, садись сюда.

Он махнул рукой в сторону голубого диванчика с изогнутой спинкой, но Мира запротестовала:

— Нет, лучше ты сюда.

Ей нравилось смотреть на Дрима, когда он сидел на этом диване. Тогда особенно легко было представить, что его голова — это солнце, которое плывет по голубому небу. Узкие облачка его улыбок никогда не заслоняли света, потому хотелось, чтобы их было побольше…

Мира уселась в кресло напротив и закинула ногу на ногу, как делал всегда сам Дрим. Кресло было жестким и неудобным, но так ей все равно было лучше. Снизу, на подлокотниках, Мира нащупала кривые бороздки, оставленные ее собственными ногтями, и подумала, что они будут здесь и завтра, никуда не денутся. А вот она уйдет…

— Ладно, — прокряхтел Дрим, устраиваясь. — Почитаем. Если будет интересно, после обеда можем продолжить.

«После обеда я лягу спать, — вспомнила Мира. — И Эви уложу, а то ночью он уснет на ходу. Нет, Дрим… Мы уже сейчас попрощаемся».

— Может, и продолжим, — все же сказала она.

Дрим подмигнул:

— Овраг зовет?

Мира уклончиво улыбнулась. Пусть думает, что она пойдет играть, только бы ничего не заподозрил раньше времени. Дрим уже раскрыл большую блестящую книгу, и по ее острым ребрышкам забегали искры. На этот раз сказка была о лисенке, который слишком много любопытничал и оттого постоянно попадал в смешные переделки. Мира слушала, забывая вовремя вдохнуть.

А потом ей с чего-то подумалось, что хорошо бы послушать историю не про лисенка, а про девочку или про мальчишку, с которыми тоже много всего может наслучаться. Если они, конечно, выберутся за Стену…

И сразу все в ней нетерпеливо задрожало, заторопилось, а ждать еще предстояло много часов. Она подумала, что как-то неправильно прощается с Дримом, нужно поговорить с ним, а не прятаться за книгу. Хотя вот так сидеть и смотреть на него тоже очень даже здорово… Когда теперь это будет?

— Тебе не интересно, — огорченно заметил Дрим, опустив книгу. — По-моему, ты даже ничего не слышишь. Что-то произошло? Тебя обидели?

Мира заспорила, вся подавшись вперед:

— Вот еще — обидели! Дрим, я слушаю! Просто… просто у меня живот болит.

— Ягоду ела? — забеспокоился он.

Она успокоила:

— Не волчью, я ее знаю. Я и Эви научила отличать.

Не глядя на нее, Дрим произнес, будто обращаясь к кому-то третьему:

— Эти дети, как родные.

— Что значит — родные? — удивилась Мира.

У него испуганно расширились глаза. Потом Дрим быстро опустил их, и голос его зазвучал безразлично:

— То есть самые близкие друзья.

На секунду замерев от собственной решимости. Мира все же спросила:

— А мы с тобой? Тоже, как родные?

Теперь он улыбнулся:

— Тоже. Тебе это нравится?

— Еще бы! А кто… Кто еще тебе, как родной?

Дрим медленно закрыл книгу:

— Кто? Прат, наверное. Мы уже столько лет дружим… Может быть, Неда. Как старшая се… — он осекся и поморщился. — Ну, просто, как старшая.

Даже не пытаясь разгадать, что это за «се…». Мира обрадовалась: «А про Руледу он и не вспомнил!» Хотя и держала в голове, что Дрим учил ее любить всех и никому не желать зла…

«Я и не желаю, — попыталась оправдаться она. — Только незачем Руледе быть ему родной!»

— Неда хорошая, — сперва сказала Мира с жаром, а потом вспомнила, что она тоже врала им.

Но Дрим уже согласился и добавил:

— Вы чем-то похожи. Она относится ко мне, как ты к Эви.

Мира с подозрением уточнила:

— Это как?

Светлое облачко улыбки проскользнуло под солнцем:

— Заботливо.

— Что значит — заботливо? — зачем-то спросила Мира, хотя отлично это знала.

Дрим не удивился. Ему часто приходилось объяснять ей разные слова, и ему это даже нравилось.

— Что это значит? Ну, вот помнишь, как в том году у Булки родились щенки?

— Она их все время лизала. — Мира засмеялась от радости, потому что воспоминание было приятным. И было здорово, что оно не затерялось где-то вместе со многими.

— И грела. И кормила. И следила, чтобы никто не обидел. Даже на нас рычала, помнишь?

— Я помню, помню!

— Вот это и называется «заботиться».

Ей вспомнилось и еще кое-что: как больно щемило в груди, когда она смотрела на Булку со щенками. И сказала то, что мучило ее тогда:

— Жалко, что у людей так не бывает… Ну, чтобы рождались и чтобы кто-то заботился. Почему, а?

Откинувшись на спинку дивана, Дрим перевел взгляд на окно и ответил, будто и не к Мире обращаясь:

— Человек — существо высшего порядка. Его производит разум, а не тело. Разве ты забыла, как Булка скулила перед родами? Ей было больно. Человек избавлен от этих страданий. Разве это плохо?

— И так — везде?

У него побелели краешки ногтей — так сильно он сжал книгу:

— Что значит — везде?!

«Только не обманывай больше! — испугалась Мира. — Лучше уж молчи. Молчи».

— То есть… Я не то сказала… Я хотела спросить: всегда? Так было всегда?

— Да, — отрывисто произнес Дрим. — Насколько я знаю, так было всегда.

«А это хоть — правда?» — ее замутило от тех усилий, которых требовал этот простой разговор. Мира уже не знала, во что верить, и от зудящей в голове мысли, что Дрим все лжет, она сама путалась и слабела.

Ей с горечью подумалось: «Я не так хотела с ним проститься… А почему я говорю — проститься? Я же вернусь. Мы оба вернемся. Только посмотрим, что там…»

— Тебе надо бы прилечь, — встревоженно заметил Дрим. — Ты, наверное, чем-то слегка отравилась — бледная такая… Я пришлю Зару, пусть осмотрит тебя.

— Не надо Зару! — на Миру наводил ужас один только запах лекарств. Каждый месяц их обследовали на разных аппаратах, и хуже этого для Миры ничего не было.

Дрим сжалился:

— Но полежать ты согласна?

— Я лягу! Потом… немножко попозже.

— Обещаешь? Если хочешь, я могу прийти к тебе почитать.

— Нет, я… Я посплю.

Почему-то его это огорчило:

— Тебя клонит ко сну? И часто?

Мира осторожно ответила:

— Иногда. Это плохо?

— Нет. Это ничего… Я тоже люблю поспать.

Сдвинувшись на самый краешек кресла, она вопросительно наклонила голову:

— Тогда я пойду?

— Конечно, — он тоже поднялся. — Может, тебя проводить?

— Не надо, зачем? Дрим…

— Да? Спрашивай!

— Мы с тобой правда, как родные?

Дрим рассмеялся, но как-то неестественно. Мира знала его настоящий смех.

— А ты сомневаешься? — весело спросил он.

— А ты можешь… сильно-сильно на меня разозлиться?

— Сильно-сильно? Вот в этом сомневаюсь я. Нет, Мира, серьезно: что бы ты ни натворила, сильно я не разозлюсь. Может, только чуть-чуть.

Это ее успокоило:

— Чуть-чуть — это ладно!

— Ты идешь к себе?

Оглянувшись у двери, она кивнула. Потом, спохватившись, испуганно спросила:

— Мы же за обедом увидимся? Ты придешь?

Дрим рассмеялся:

— Живот болит, а пищи требует?

— Он уже почти не болит… Ну, я пошла? А! Спасибо за сказку. Почему они всегда только про зверей?

Мира выскочила, не позволив ему ответить. Ей уже невмоготу было слышать ложь — ни свою, ни чужую. До позавчерашней ночи Мира была уверена, что ложь — такая же часть детства, как игра или сказка. Она была совсем маленькой, безобидной и проскальзывала сама собой, когда приходилось выкручиваться перед Руледой или уворачиваться от лечения зубов, на ходу сочиняя небылицы о том, что у нее совершенно не размыкаются челюсти.

Ей и в голову не приходило, что ложь, как лягушка, может раздуваться до такой степени, что ей ничего не стоит заполнить собой всю жизнь. Выяснилось, что не было ни дня, когда бы им не врали, и Мира подозревала, что, выбравшись в тот мир, обнаружит там еще много такого, что их воспитатели вывернули наизнанку.

Ее приводила в ужас одна только мысль, что так все и окажется, и в то же время Мире не терпелось все увидеть собственными глазами. А как иначе? На слово она уже никому не поверит…

Предположив, что Дрим может смотреть на нее из окна (он ведь часто так делал!) или просто взглянуть невзначай, Мира направилась к своему домику. Она совсем не собиралась ложиться спать прямо сейчас и на ходу решила, что просто постоит минутку за дверью и снова выйдет.

Но, едва открыв дверь, услышала чье-то бормотание в соседней комнате. Оно было сердитым и невнятным — Мира никак не могла узнать голос. Подкравшись к незапертой двери, она удивленно протянула:

— Айза? Я думала, кто-то из воспитателей.

Девочка метнула в Миру быстрый черный взгляд и, отвернувшись, снова уткнулась в ладони и забормотала.

— Ты не плачешь? — спросила Мира с опаской.

Она терпеть не могла, когда девчонки обливались слезами. Даже когда они дрались и царапались, то не задыхались от злости, как бывало с ней, а почему-то ревели в голос.

Но Айза только огрызнулась:

— Вот еще!

— А что случилось? Ты не пошла в «Виртуальный мир»?

— Не пошла, как же! А что еще можно делать? Мой компьютер полетел!

В голосе Айзы было столько отчаяния, что ее действительно стало жаль. Не представляя, чем еще утешить, Мира бодро заверила:

— Починят! Не в первый же раз.

— Завтра! — выкрикнула Айза, нещадно кривя хорошенькое личико. — А чем мне до завтра заниматься?

Мира даже растерялась. У нее никогда не возникало необходимости занять себя. Обычно день сам чем-то заполнялся… Но попробуй вспомни!

— Попроси кого-нибудь почитать, — схватилась она за воспоминание, еще не слившееся с другими.

Лицо у Айзы будто свело судорогой:

— Ой, читать… Очень надо. Не видишь же ничего!

— Да? А я так вижу… Ну, хочешь, пойдем поиграем? — скрепя сердце, предложила Мира, хотя и вообразить не могла невиртуальной игры, которая могла бы увлечь Айзу.

— В лесу? — отозвалась та с презрением. — Там же сыро! И гадость всякая… Муравьи, комары… А может, и змеи!

От придуманного испуга у нее красиво округлились глаза. И в них Мира неожиданно увидела тот самый выход, который никак не могла найти. Тот, что спас бы их с Эви от погони…

Она пренебрежительно усмехнулась:

— Подумаешь, сыро… Я ночью вообще купаться пойду!

Айза ахнула:

— В реке?!

— Ну да. Мы с Эви пойдем.

— Зачем? Холодно же!

«Ты и в жару пищала бы: „Зачем?“» — про себя заметила Мира. Ей быстро удалось найти то единственное, что показалось бы Айзе убедительным.

— Это полезно для кожи, — как большой секрет, сообщила она шепотом.

В темных глазах сразу появилась заинтересованность:

— Для кожи? Правда?

Мира со страхом подумала, что перестаралась: «Еще увяжется за мной!» Но Айза уже зябко передернулась:

— Ой, все равно — холодища-то какая!

— А мы пойдем, — весело заключила Мира. — Ты только не говори никому.

«Завтра она всем расскажет. Пусть думают, что мы утонули, как тот олень… Дрим говорил, что хоть люди и не умирают, как животные, но утонуть могут. Вот он и не любит, когда я хожу на речку…»

Правда ли это, выяснить было не у кого. Если перед тем, как исчезнуть, она станет разводить разговоры о том, что можно утонуть (или все же нельзя?), кто-нибудь может заподозрить неладное.

Оставив в покое Айзу — «Пусть позлится! Кажется, ей это нравится», — Мира прошла в свою комнату и, сев на постель, стала решать: нужно ли что-нибудь взять с собой? Если они идут купаться, то не станут же они тащить с собой еду и одежду! Лучше уж идти, как есть. Если за Стеной и вправду так прекрасно, как ей представляется, то они с Эви найдут там и друзей, и все что потребуется…

«Только печенье спрячу после ужина, — решила Мира. — Пожуем по дороге».

Стоило ей подумать, что сегодня ночью они с Эви на самом деле уйдут из этого мира, кроме которого ничего в их жизни не было, как сердце начинало скакать и падать, и выделывать всякие непонятные вещи. Мира пыталась поймать его, глотая воздух, и ей становилось смешно оттого, что она никак не может справиться с собственным сердцем.

«Он улитку-то выпустил?» — вспомнила она и, мгновенно забыв о своих страхах, отправилась к Эви. Сегодня он еще не показывался ей на глаза, но у Миры не возникало опасений, что Эви струсит идти с ней. Разве он прибежал бы среди ночи, если б не боялся совсем другого? Мира подозревала: ему просто неловко за то, что он так откровенно испугался и расчувствовался…

Эви она нашла на полу с тарелкой на коленях. Подняв на нее печальные, совсем не зеленые сейчас глаза, он тихо сказал:

— Я ведь ее уже ни за что не найду, когда мы вернемся. Попробуй отличи ее!

Присев рядом, Мира улыбнулась:

— Ничего. Там будет много чего интересного.

Эви погладил мизинцем витой панцирь:

— Интересней, чем она?

«Да не такая уж она и интересная, если честно», — подумала Мира. Но Эви нельзя было говорить об этом, даже намекать, хотя он, возможно, и сам догадывался.

— Я пока не знаю. Я же тоже ничего там не видела. Знаешь, как темно было!

— Машина сама ехала? Ты не придумываешь? — он посмотрел на нее строго.

— Ну да. И рычала. Но не зло! Как наши собаки — для вида.

— А кого она пугала?

— Машина? Ну, я не знаю. Кто-то же мог встретиться по дороге.

— Ты?

— Меня она и не заметила бы. Она, знаешь, какая громадная! Прямо, как дом.

Шмыгнув, Эви с тревогой спросил:

— А если мы ее не найдем? Она же уехала…

— Но дорога-то осталась! Мы пойдем по ней и найдем эту машину. Или другую.

— Думаешь, она не одна? — оживился он. — Еще есть? И они тоже сами ездят?

Мира не очень уверенно кивнула:

— Ну да. Наверное, сами… Кто ее будет толкать, такую здоровую?

— А дорога? Какая там дорога?

Припоминая, она медленно проговорила:

— Не такая красивая, как наши дорожки. Она ничем не посыпана. Больше на тропинку в лесу походит. Только та дорога гладкая и почти прямая. Потом, правда, куда-то поворачивает… И еще она намного шире наших дорожек.

— Зато они желтенькие…

Эви произнес это так печально, что сразу стало ясно: ему совсем не легко отрываться ото всех этих домиков и дорожек. От ребят, которые не замечают их обоих. От Прата. От Дрима. От того, как Неда гладит его по голове…

— Мы вернемся, — понизив голос, пообещала Мира и взяла у него тарелку. — Пойдем пока выпустим ее.

Они молча вышли из домика и, касаясь друг друга сухими жесткими локтями, направились к оврагу, который держал обоих еще больше, чем все домики и дорожки.

— Там ведь есть лес?

Голос у Эви прозвучал плаксиво. Он сам услышал это и сурово прокашлялся.

— Есть, — заверила Мира. — Я там даже полежала немножко под елкой.

— Зачем это?

— Хотела солнца дождаться… Посмотреть.

— А там есть солнце?

— Ну, конечно!

— Но ты не дождалась, — за нее закончил Эви и не спросил: почему?

Тарелка опять была у него в руках, и Мира решила, что так — справедливо. Должен же он проститься… Она даже пошла чуть быстрее, чтобы Эви подотстал и смог бы нашептать что-нибудь своей улитке. Не оборачиваясь, она представляла, как шевелятся у него губы и как жалобно он моргает.

«Как родной, — тепло подумала она и улыбнулась, хотя он этого и не видел. — Хорошо, что мы вместе идем… Мы же всегда вместе были. И будем».

— Я вот сюда ее посажу, — подал голос Эви.

Оглянувшись, Мира увидела, что он уже присел возле куста малины и поставил тарелку на землю.

— Он колючий, — пояснил Эви, трогая куст. — Сюда никто не полезет.

Мира тотчас подхватила:

— Да они и боятся есть неконсервированные ягоды! Тут ее точно никто не обидит. Ладно, ты ее высаживай, а я…

Но Эви попросил:

— Ты не уходи.

— Ладно, — она встала на колени и разгребла траву под кустом. — Давай ее сюда… Она травкой прикроется, тепло будет. Ночью уже не так, как в июле.

Постелив туда лопух, Эви бережно взял улитку двумя пальцами и пересадил. Не выпрямляясь, он что-то шепнул, но Мира не стала выяснять, что именно, хотя и не расслышала. Она счистила с тарелки увядшие листья и стряхнула капли воды.

«Интересно, она хоть живая? — озабоченно подумала она об улитке. — Головы вообще не показывает… Может, трусит? С чего бы ей умереть?»

— Ну, все, — сказал Эви и с трудом поднялся.

— Тебе надо поспать, — вспомнила Мира. — А то недалеко мы уйдем.

Он покорно кивнул:

— Я лягу после обеда. А если спросят: чего это я днем сплю?

— Кто спросит? У воспитателей свои дела после обеда. Они в теннис пойдут играть или в биллиард.

— Они хоть заметят, когда мы уйдем?

— Две порции же останутся после завтрака… Да Дрим и так заметит!

Эви вздохнул:

— Что тебя нет. А меня он никогда не замечает.

— Зато Прат больше с тобой! Он же терпеть не может вслух читать, это все знают. А тебе он читает! И больше никому.

Довольно улыбнувшись, Эви заговорил уже веселее:

— Я ему что-нибудь в подарок принесу. Оттуда.

— Я тоже! — Мире стало стыдно, что она не додумалась до этого.

— Хоть они и выходят туда, но это же от нас, правда? Это совсем другое.

— Там все другое, — у нее опять испуганно скакнуло сердце. — Мне кажется, там так здорово!

Глава седьмая,

из которой понятно, какой мир скрывается за Стеной

Стрелки на стенных часах слились. Только на одну секунду Эви захотелось ухватиться за ту, что побольше, и чуть-чуть отодвинуть ее назад. Хоть на пару минут… Он же ничего не успел в эти последние минуты! Просто лежал и глазел на часы, как будто они могли не дойти до двенадцати.

А ведь это были по-настоящему последние минуты. И теперь, когда они прошли, Эви испытал незнакомый ужас, точно время вообще кончилось. Он понимал, что это невозможно, и куда бы они с Мирой ни убежали, время будет везде. Но ощущение было таким, словно прямо под ногами возникла пропасть, которой их пугали столько лет…

Нужно было встать и одеться. Не издавая никаких звуков. Это не было привычно для Эви, ведь он никогда не гулял по ночам, только вчера добежал до соседнего домика… Но то, что им предстояло сейчас, он и не воспринимал как прогулку. Разве бывает так страшно, когда просто идешь погулять? Разве холодом колет в пальцах? И разве тянет присесть оттого, что ноги стали какие-то слабые-слабые?

Эви почти не дышал, натягивая сразу два свитера, как сказала Мира. Она велела ничего с собой не брать, а возле речки еще с вечера набросала кое-что из одежды, которая не так уж была им нужна. Пусть думают, что они все же полезли купаться…

Правда, Эви до сих пор не верил, что человек может утонуть, как животное. Как тот олень, которого они с Мирой нашли прошлым летом… У людей и у животных все было по-разному, как же они в этом могут совпасть? Никто из людей никогда не умирал, зато все время что-то случалось с птенцами, с мухами, даже один щенок почему-то умер. Но ведь они все и на свет появлялись совсем по-другому!

В общем, Эви сильно сомневался, что кто-нибудь поверит, будто они утонули. Но ничего другого им с Мирой придумать не удалось. Она опасалась, как бы кто не обнаружил их одежду на берегу раньше времени, но заниматься этим ночью было некогда. Оставалось надеяться, что кроме них двоих никто у реки и не бывает. Это потом, утром, Айза вспомнит, о чем говорила ей Мира…

У самой двери Эви оглянулся и с тоской посмотрел на свою кровать. Одеяло он уложил так, чтоб сразу никто не обратил внимания, что в постели никого нет. Из мальчишек никто не проснулся, пока он одевался, и прощаться было не с кем. Эви усмехнулся тому, как вдруг защипало в носу, и, подняв руку, помахал всем сразу.

Мира уже дожидалась его у своего домика. Она так прижалась к стене, что Эви заметил ее только, когда подошел вплотную. Погладив лохматую Булку, которая вертелась рядом, Мира слегка оттолкнула ее и приложила палец к губам, чтобы он ни о чем не спрашивал. Она первой быстро пошла к Стене, и Эви изо всех сил старался не отставать. Только он так быстро начинал задыхаться от ходьбы, что ему не удалось продержаться и трех минут.

Обернувшись, Мира взяла его за руку и пошла чуть медленнее. Когда домики уже слились с темнотой, она шепнула:

— Мы будем отдыхать, только потом, ладно? Ты дойдешь.

Кивнув, Эви на всякий случай сжал ее руку покрепче. Скала, к которой Мира вела его, казалась огромным окаменевшим сгустком ночи. Эви даже почудилось, что вот-вот она поглотит их: они войдут внутрь, а выхода найти не смогут…

— Вот он. — Мира первой заглянула в темную узкую дыру. — Я пойду впереди, а ты…

— А рядом нельзя? — быстро спросил Эви.

Мира знала его так хорошо, что перед ней не стыдно было показаться не очень-то храбрым. Снова глянув в темноту, она с сомнением сказала:

— Если влезем… Хотя… Они вон тележки везли! Иди спокойно, тут не запнешься.

Снова сжав его руку, она сделала несколько шагов, и Эви ничего не оставалось, как пойти следом. Острый камень ткнулся ему в плечо, содрав кожу. Эви сморщился, но ничего не сказал, чтобы Мира не заставила его идти сзади. Это, конечно, все равно было рядом, но уже одному.

Подняв плечо, Эви пошел чуть боком. В темноте Мира не должна была этого заметить. Тем более, она, не отрываясь, вглядывалась в то, что было впереди, хотя мальчику казалось, что там абсолютно ничего не видно.

— Где же этот выход? — бормотала она и наклоняла голову вперед, но темнота от этого не рассеивалась.

Недавний страх перед скалой, которая поглотит их обоих, нагнал Эви. Он так стиснул руку девочки, что Мира вскрикнула, сильно дернувшись:

— Эй! Ты чего?

— Но он же где-то все равно есть? — протянул Эви, изо всех сил крепясь, чтобы не заплакать.

Мира даже рассердилась:

— А куда он мог деться? Да вот он уже!

Эви и не заметил, как тьма впереди стала серой. Это был не просто выход. Это был выход в совсем другой мир, где машины ездили сами; и было так много еды, что оттуда ее вывозили; и люди… Вот этого они еще не знали. А ведь это и было главным: какие здесь были люди?

— А улитки здесь есть? — шепотом спросил Эви.

Тайком от Миры он вечером сбегал в тот малинник и попроведовал свою улитку. Когда никто не видел, а так чаще всего и было, Эви, вытягивая губы, называл ее — Литочка. В сумерках она показалась совсем маленькой и одинокой на большом лопухе, и у мальчика тоскливо сжалось сердце: «Может, с собой ее взять? Как она будет тут одна?»

Но улитка могла погибнуть у него в кармане без воды и травки… Если же она оставалась здесь, можно было и не надеяться увидеть Литочку снова. Эви выбрал второе…

— Да я не знаю, — в который раз повторила Мира. — Я же тебе говорила! Кроме той елки, я ничего толком и не разглядела. А елка как елка, ничего особенного… Скоро сам все увидишь.

«Скоро» — это было правильнее, чем «сейчас», ведь до рассвета им все равно ничего не удалось бы рассмотреть. Эви со страхом проследил, как уверенно Мира выбралась туда, где воздух был серым, как обуглившиеся в костре ветки. Наскоро осмотревшись, она засунула голову назад:

— Эви, ты где? Пошли. Никого нет.

— И фургона нет? — он сперва выглянул, потом уж решился выйти.

Ему казалось, незнакомый мир обрушится на него новыми запахами, каким-то невиданным светом, совсем другими формами. Он не очень ясно представлял, что это могло бы быть — незнакомые деревья или что-то еще… Может быть, здесь цветы оказались бы больше домов! Или они совсем не звучали бы… Но что-то должно было оказаться другим.

Первый же взгляд разочаровал его. Все вокруг показалось ему в точности таким же, как то, что Эви привык видеть каждый день. По Мире не было заметно, что она огорчена этим хоть чуть-чуть. То и дело оборачиваясь к Эви, она добралась до той самой дороги и удовлетворенно сказала:

— Ну, вот. Теперь все прямо и прямо.

Приглядевшись, Эви обрадовался:

— А дорога совсем другая! У нас таких нет.

— Я же тебе говорила!

— А я забыл. А сколько… воздуха! — он широко раскинул руки, как будто пытался охватить все пространство. — Куда нам? Пойдем скорее!

Она воскликнула, изумленно глядя ему вслед:

— Эви! Ты куда помчался?

Не сразу услышав, он обернулся и, отступая, затараторил:

— Интересно же! И не страшно совсем… Пошли посмотрим, что там дальше.

— Проснулся, наконец, — проворчала Мира.

Догнав, она хотела снова взять мальчика за руку, но на этот раз он вырвался:

— Теперь-то зачем?

«Расхрабрился, — подумала она и незаметно улыбнулась. — Может, он даже повзрослеет, пока мы тут?»

Сегодняшняя ночь не поскупилась на звезды, и луна, зависшая сбоку, тоже лишь изредка лениво натягивала прозрачные облака, будто ей становилось зябко. Но ветер опять шаловливо стаскивал их, и свет луны становился пронзительным, как песня ночной птицы.

Мира с благодарностью подумала: «Здорово, что Эви досталась такая ночь!» Она сама не имела никакого отношения к этому миру и ничего еще здесь не видела, но чувствовала, что ей было бы досадно, если б ее другу здесь не понравилось. Все-таки это она уговорила его отправиться сюда…

Она поглядывала на мальчика, надеясь, что он этого не заметит. Узкое, всегда бледное лицо Эви сейчас выглядело оживленным, и хотя при луне этого не было видно, Мире показалось, что щеки его порозовели.

«Куда я его потащила? — ей вдруг стало страшно. — А если что-то случится? Я же не знаю, что там…»

Как в компьютерной игре, прекрасный лик этого мира, который она уже втайне любила, внезапно ощерился страшной пастью… Мира отшатнулась и все же схватила Эви за руку.

— Ты что? — он повернул к ней счастливую мордашку.

— Ничего…

И действительно, ничего и не было. Может, она уснула на ходу? До сих пор с ней не случалось этого, но рано или поздно происходят вещи, которых еще не бывало. Однажды у нее вырастут волосы… И разгладятся морщины… У Эви вырастут зубы… И начнется чудесное время! Они вдвоем будут бегать наперегонки, играть в волейбол или в теннис, как Дрим с Пратом, и даже сами читать книги…

Неожиданно Эви остановился. Глаза у него стали, как у испуганного совенка.

— А ты запомнила, где та дырка в скале? Я — нет.

— Я запомнила, — успокоила Мира. — Там у сосны верхушки нет. Наверное, молнией снесло. Дрим говорил, что молния может даже надвое дерево разрубить. Вдоль, представляешь?

— Ага…

Эви еще продолжал делать круглые глаза, но Мира угадала, что он уже успокоился. Молния не так пугала его, как потерянная дорога назад.

— Ты не устал?

— Нет еще. Но давай пойдем потише?

— Торопиться некуда, — заверила Мира. — Они только утром начнут нас искать. Даже после завтрака… Мы уже сто раз все тут обойдем до утра!

Он обеспокоенно спросил:

— А ты видишь хоть что-нибудь впереди? Идем-идем и ни одного дома… А вдруг здесь и людей нет?

— Ну да! А те двое на машине?

— Ты же их видела, — успокаивая себя, сказал Эви.

Через минуту он снова спросил:

— Ну и где же они?

— Да откуда я знаю?! — раздраженно крикнула Мира. — Я так же иду, как ты!

Эви вдруг схватил ее за локоть:

— Это что там? Дом?

Слева от дороги темнело что-то большое с округлой крышей до самой земли. Собственно говоря, кроме крыши ничего как будто и не было… Спустившись с дороги, они прошли по странной поляне, на которой росло такое множество колосков, что взглядом не ухватишь, и крадучись приблизились к дому.

— Это не дом, — девочка разочарованно вздохнула. — Это сухая трава… Куда ее столько?

Эви потрогал ладошкой:

— Колючая. Зачем ее вырвали? Жила бы себе, жила…

«Все, сейчас раскуксится!» — встревожилась Мира.

— Подумаешь, трава! — она постаралась произнести это как можно пренебрежительней. — Наверное, она нужна им… не знаю, для чего. Вот встретим кого-нибудь и спросим.

— Где тут встретишь? Никого тут нет.

Мира упрямо повторила:

— Встретим. Такой большой мир — больше нашего! В нем обязательно должны быть люди. Пойдем!

— Я устал уже, — заныл мальчик. — Почему он такой здоровый? Без ног останешься. У нас мы за это время уже все обошли бы.

Не ответив, она настойчиво потянула его:

— Пойдем. Надо же хоть кого-нибудь найти! И все тут узнать… А то зачем пришли?

Вернувшись за ней на дорогу, Эви предположил:

— А если они прячутся на ночь? Как зайцы. Давай норы искать? Они должны быть большими.

— На дороге, что ли? Это же в лес надо идти.

— Нет уж, пойдем лучше по дороге, — сразу спасовал Эви. Хоть он и вырос в лесу, по ночам его никогда туда не тянуло.

Мира все с надеждой озиралась: когда же солнце появится? Она как-то запуталась во времени и никак не могла сообразить, долго ли еще до рассвета. Ей было страшновато идти в пустоту и не видеть перед собой деревьев. Там, где они жили, деревья были повсюду, трех метров нельзя было пройти, чтобы не наткнуться на сосну или на осину. А еще были кустарники, и заросли высокой травы…

Здесь же ничего этого не было, одна только дорога. Нет, сбоку темнели какие-то деревья, но так далеко, что до них было идти и идти. И трава здесь была какая-то странная — колосками, у них такая и не росла. Когда она шумела под ветром, казалось, кто-то ползает там.

— Провода! — только сейчас заметила Мира. — Они же и у нас есть. Они всегда через Стену тянулись, а мы и не спрашивали — откуда они?

Равнодушно взглянув вверх, Эви буркнул:

— Воспитатели придумали бы, что наврать.

— Ну да, врали, — вздохнула Мира. — А мы все равно их любим, правда?

Он с сомнением повторил:

— Любим?

— Раз вернуться хотим.

Мальчик пожал плечами:

— Не к ним же. Просто… Мы живем там.

— Жить и здесь можно.

Мира не очень верила в это, но ей хотелось поспорить. Но Эви не поддержал этот спор. Выждав, она предложила:

— Хочешь, посидим?

— Я домой хочу, — он всхлипнул и отвернулся.

— Ну, ты что?! — испугалась Мира и незнакомым для себя жестом притянула мальчика.

Он не отшатнулся и затих, уткнувшись ей в шею. Слезы у него текли по-настоящему, Эви не притворялся, и кожа у Миры сразу стала влажной. Поглаживая его по спине, она тихонько уговаривала:

— Мне тоже домой хочется, думаешь — нет? Захотим и вернемся! Но посмотреть ведь надо… У себя мы уже все облазили. Только посмотрим — и назад! Договорились?

— Да тут и смотреть нечего, — прошептал Эви, чуть приподняв голову.

— Что-нибудь найдется, — пообещала Мира. — У нас мир вон какой маленький, и то все время что-нибудь находится.

Громко шмыгнув, он отступил на шаг и сердито потер глаза. Потом спросил, уже не умоляюще и почти зло:

— Мы же долго не будем ходить?

— Да ну! Что здесь долго делать?

В мыслях она придержала и другой вариант: «Может, нам здесь так понравится, что возвращаться расхочется». Говорить этого Эви пока не стоило… Спохватившись, Мира вытащила из заднего кармана джинсов пакетик с печеньем:

— На-ка, пожуй! Раскрошилось немножко…

— Ты тоже пожуй, — он вернул ей мешочек и виновато улыбнулся. — Ну, пойдем?

Теперь Мира уже не торопилась. Она решила, что Эви запаниковал оттого, что стал задыхаться от быстрой ходьбы и почувствовал себя обессиленным. А еще, наверное, испугался, что уже вообще никуда не сможет идти — ни назад, ни вперед… Она понимала это.

Его никогда не тянуло ни бегать, ни лазить по деревьям, хоть Мира и представляла, что в будущем они все это станут делать вместе. Но Эви всегда больше нравилось просто усесться на какой-нибудь полянке и следить за птицами, которые, не пугаясь его, пролетали над самой головой. Мальчик смотрел, как легко работают их крылья, и видел, что им нравится перелетать с места на место — без особой цели, просто для удовольствия.

Это было здорово, но Эви не завидовал птицам и не мечтал стать таким, как они. Он понимал, что создан другим и не желал невозможного. Гораздо больше ему хотелось походить на Прата… Так же нарушать правила… Так же ловко играть в теннис… Так же быстро читать, то и дело увлекаясь действием сказки и начиная по-детски посмеиваться.

Эви всегда замечал, что Прат отличается ото всех взрослых. Он не был настолько углублен в себя, как Дрим. И не любил воспитывать, как Неда. Она делала это ласково, но все же воспитывала. И уж тем более, Прат никогда не одергивал ребят, как это делала Руледа…

Если бы Прат был чуть пониже ростом и у него было побольше морщин, он легко сошел бы за мальчишку, потому что все время возился с игрушками, которые сам вырезал из дерева. Никто не играл с ними, кроме Эви и Миры, но он продолжал делать новые. Они подозревали, что ему самому это ужасно нравится.

«Нечего о нем думать! — оборвал себя Эви. — Он тоже врал, как и все. Зачем они это делали? Почему нам нельзя было даже знать, что за Стеной совсем даже не пропасть?»

Он понял, что, когда они с Мирой вернутся, воспитателям уже некуда будет деться, и они все им объяснят. А может, они и сами догадаются еще раньше, ведь голова у Миры всегда хорошо работала. Так говорил ей Дрим, и она просто раздувалась от гордости, слыша это. Эви ничего не имел против. Он и сам считал, что Мира очень умная. И храбрая.

— А те люди, которые приезжали на машине, они совсем такие же были?

Мира посмотрела на него с недоумением:

— Ты уже сто раз спрашивал!

— Правда? — смутился он. — Я забыл… И что ты мне сказала?

— Конечно, они такие же!

— Почему это — конечно? Здесь все может быть по-другому. Вон траву зачем-то срезали и дом сделали. А вдруг там внутри кто-то живет?! — осенило Эви. — Надо было покричать.

Досадуя на то, что сама не додумалась до этого, Мира недовольно заметила:

— Мы и так громко разговаривали. Если б там кто-нибудь был, он бы услышал.

Мальчик упорствовал:

— А если он испугался? Подумал: вдруг мы обидим его? И лежал себе тихонечко.

— Теперь уже не узнаешь… Вот если будут еще травяные дома, то мы покричим погромче.

— Надо только сразу сказать, что мы ничего плохого ему не сделаем.

— Да уж скажем…

Через какое-то время Эви протяжно вздохнул:

— Эта дорога когда-нибудь кончится? Сколько мы уже идем?

— Не знаю. Час… Или три.

— Надо было стащить часы у кого-нибудь из воспитателей.

Мира так и ахнула:

— Что значит — стащить?!

— А что? У них там еще много часов осталось. В каждом доме на стене висят… А у нас совсем нет.

И мстительно добавил:

— У Дрима стянула бы…

— Ну да!

— Только не у него, ага?

Она огрызнулась:

— Вот и брал бы у Прата, раз без часов не можешь! Какая тебе разница, сколько мы идем? Идем и идем себе… Солнце еще не встало.

— Это я сам вижу. А когда оно встает? Знать бы, сколько осталось, как-то легче было бы.

— Встанет, никуда не денется. Всегда же вставало.

— Это там, — он вздохнул и умолк.

Бодрым тоном Мира пообещала:

— И здесь встанет, вот увидишь. Ты пока просто иди и ни о чем таком не думай.

— Я уже не могу идти, — признался Эви. — Давай посидим немножко, а потом снова будем идти и идти…

Свернув с дороги, они на всякий случай спрятались с обратной стороны сосны, что росла ближе других. Мира потрогала опавшую хвою: она была сухой и мягкой. Усевшись, они прижались друг к другу плечами и вытянули ноги, которые уже отказывались двигаться.

Эви слегка пошевелил пальцами. Они казались расплющенными тряпичными тапочками, и ему представилось, что ногти совсем посинели.

— Только бы не уснуть, — пробормотала Мира, закрыв глаза. — А то…

Что ответил на это Эви, она уже не услышала.

Глава восьмая

о первой встрече с не вымершими коровами и людьми, не похожими на людей

Первым было: «Ах!» — и снова зажмурить глаза. Затем тихонько приоткрыть их и снова задохнуться: да это не приснилось! Золотой свет мягко переливался в колосках, которые ночью показались им серыми. Снисходительно вороша их, ветер наслаждался своей легкостью и солнечным теплом. Он провел по лицу Миры ласковой рукой, и это оказалось так хорошо, что внутри дрогнула надежда: «А вдруг я здесь — другая?!»

Собравшись с духом, она потрогала щеку. Кожа по-прежнему была дряблой и морщинистой, это чувствовалось даже наощупь. Мира отдернула руку и встала, чтобы оглядеться. От того, что она увидела, рот приоткрылся сам собой: этот мир был таким огромным, что деревья вдали казались меньше мизинца. Ночью они почему-то выглядели крупнее…

А неба было так много, что дух захватывало. До сих пор Мира видела только синие или серые лоскутки между соснами и узкую полоску над такой же узенькой речкой. Здесь же небо раскинулось гигантским голубым шатром, и это было так красиво, что захотелось закричать в голос и побежать, что есть сил туда, где это прекрасное полотно было прикреплено к земле.

Задыхаясь от переполненности, она принялась трясти Эви, который все еще спал, растянувшись во весь рост.

— Вставай! Тут есть солнце!

Мира надеялась, что он сразу подскочит и завертит головой, но мальчик только заворочался, бурча:

— Да и пусть светит…

— Оно уже высоко, — прикрывшись ладонью, оценила Мира. — Мы с тобой все проспали.

В ответ Эви легонько всхрапнул, и ей пришлось потрясти его снова:

— Ну, не спи! Идти пора.

— Куда идти?

Поморщившись, он потер поясницу:

— Твердо тут… Теперь весь день болеть будет.

— Надо было на животе спать, — со знанием дела посоветовала Мира, хотя сама отлежала бока, и теперь у нее противно ныли все суставы.

Эви хмуро отозвался:

— Буду знать.

«Да что это он?» — ей стало обидно, что он только ворчит и ворчит, а золотого света будто и не замечает. Тряхнув его за плечо, она сердито бросила:

— Ты хоть вокруг посмотри! Красота какая… Смотри, как всего много! Неба сколько!

— Вижу, — рассеянно отозвался Эви. — А мы уже все печенье слопали? У тебя ничего больше нет?

Мира насмешливо посоветовала:

— Колосок пожуй.

— Ну, спасибо!

Теперь обиделся он, только Миру это не очень расстроило. Что обиженный, что просто сердитый — все равно никакой от него радости…

— Идем, — распорядилась она. — Может, по дороге найдем что-нибудь.

Эви ехидно подсказал:

— Тарелку с кашей.

— Вдруг дома уже совсем рядом? Может, мы в темноте чуть-чуть не дошли?

— Если они вообще тут есть…

— Не найдем, значит, назад потопаем.

Он даже остановился:

— Вот здорово! Стоило мучиться целую ночь…

— Ой-ой-ой! Ты так мучился! Спал без задних ног.

— Можно было и в кровати остаться.

Запретив себе злиться среди такой красоты, Мира устало вздохнула:

— Слушай, что ты от меня хочешь?

— Ничего, — отрезал Эви. — Я есть хочу.

— Ты — типичный мужчина, — повторила она фразу, которую однажды Руледа адресовала Дриму. — На голодный желудок ты ни на что не способен.

Опешив, Эви часто заморгал, потом вдруг широко улыбнулся во весь свой беззубый рот:

— Я — мужчина?

— Не женщина ведь, — осторожно заметила Мира, гадая, что ему послышалось за ее словами.

Он перестал улыбаться и, быстро оглянувшись, спросил совсем тихо:

— С тобой бывает такое, что ты совсем не веришь, что вырастешь? Кажется, что так и останешься…

— Мы вырастем, — упрямо сказала Мира.

Схватив его за руку, она пошла в обратную от их дома сторону. Теперь получалось — навстречу солнцу. Мира пыталась убедить себя, что это хороший знак, и ничего страшного им не грозит. Но где-то у сердца опять копошился ночной страх, от которого по телу растекалась неприятная слабость.

Некоторое время Эви молчал, потом виновато сказал:

— Ты только не думай, что я совсем слабак. Просто есть хочется… И болит все.

— Ничего, сейчас разойдешься. Мы же не привыкли на земле спать! Больше и не будем.

— Да? — с сомнением проронил он.

В голос ахнув, Мира замерла и молча вытянула руку.

— Кто это? — со страхом спросил Эви, всматриваясь в животных, каких у них в лесу не водилось. У них, как у оленей, были рога и пятна на шкуре. Только совсем другие рога и пятна… И непомерно раздутые бока…

Мира потрясенно проговорила:

— Это же коровы! Я видела в одной книжке… Но Дрим сказал, что они давно вымерли, как динозавры.

Незаметно подвинувшись, мальчик встал у нее за спиной.

— Они злые?

— Не знаю, — она пыталась припомнить. — Дрим был недоволен, что я взяла ту книжку. Он даже читать мне ее не стал.

Эви догадался:

— Он и тут соврал! Знал он, что ничего они не вымерли. Они здесь и жили себе преспокойно.

Лица Миры он не видел, и она сильно зажмурилась, чтобы удержать слезы. «Все врал! — ей нечем стало дышать. — И про то, что я, как родная, тоже… Ненавижу его!»

— Смотри, там человек! — вскрикнул Эви и выскочил вперед.

Мгновенно очнувшись, Мира ухватила его:

— Подожди! А что это у него в руке? Смотри!

— Он бьет их! — ужаснулся мальчик. В глазах у него уже пульсировал страх.

Мира так рванула его за руку, что он чуть не упал:

— Бежим!

Сделав несколько запинающихся шагов, Эви выпрямился и, стараясь не отставать, потрусил за ней. Мира стащила его с дороги в другую от коров сторону, и они побежали прямо по золотым колоскам, которые испуганно зашумели при их вторжении. Дотянув до первого березового островка, Эви упал на колени и уперся руками в землю, пытаясь отдышаться.

На этот раз Мира не стала ни тянуть, ни упрекать его. Она и сама свалилась на землю, судорожно хватая воздух. В груди у нее что-то натянулось так больно, что ей казалось: вдохни поглубже, и там все порвется. Мира не представляла, что сейчас будет, но было больно и не хотелось пробовать…

Отдышавшись, Эви сел рядом и хмуро сказал:

— Вот так мир тут… А если нас тоже побьют?

— Мы же не коровы…

Мира знала, что это звучит не слишком-то убедительно, только что еще она могла сказать? Ее саму то, что произошло, напугало до смерти.

— А их за что?

— За что? Может… Помнишь, как Руледа пнула Черныша? Он бутерброд ее хотел стащить.

— У этого человека никакого бутерброда не было, — возразил Эви. — Что они могли стащить?

— Ну, не стащить… Другое что-нибудь.

Он мрачно заключил:

— Ты сама не знаешь, за что он их бил. И не заступайся! Здесь все хорошо, да? Просто отлично! Ты вбила это себе в голову и в другое даже верить не хочешь.

— Наверное, здесь тоже все по-разному, — нехотя согласилась Мира. — Как и у нас.

«Но там мы хоть у себя», — подумал Эви, но промолчал. Ему и самому казалось, что нехорошо все время ворчать и упрекать Миру, будто она силком потащила его сюда. А ведь он ничего не имел против того, чтоб немножко попутешествовать. Было противно, что он то и дело начинает ныть, но Эви ничего не мог с собой поделать.

Что-то внутри него так и отталкивалось от всего, что он видел здесь, хотя все это было красиво. Эви слышал, как прозрачно позванивают золотистые колоски, и эти звуки были приятны. Но где-то за ними, пока еще далеко, уже нарастала другая, грозная музыка. Ему не удавалось понять, от чего она исходит, но он слышал ее. И она казалась голосом беды, о которой они с Мирой пока еще не подозревали.

Ей Эви решил ничего не говорить, ведь эта мелодия могла звучать лишь в его голове. А если он поделится своим страхом, его станет в два раза больше…

— Ну, что? — спросила Мира совсем робко. — Может, пойдем? Нас засмеют, если мы вот так вернемся…

Эви мгновенно представил ухмыляющуюся пасть Нирта и насмешливо подрагивающие губы Малса, и услышал противный хохоток Принка… Вернуться к ним с одними коровами в памяти значило добровольно отдать себя мальчишкам на растерзание. Им и года не хватит, чтобы вдоволь поиздеваться над ним…

— Чего ты сидишь? — грубовато прикрикнул он. — Нечего тут рассиживаться…

Еще немного пройдя по колоскам, они опять вышли на дорогу и разом обернулись на коров. Теперь даже самые ближние казались маленькими, как кошки, а человек был не больше жука.

— Черныш — маленький, вот Руледа его и пинает, — заметил Эви. — А коровы такие здоровые! Лягнули бы его, как следует…

«Дрим больше Руледы, но никого же не пинает», — подумала Мира. Свою ненависть к нему она уже растеряла, а под ней оказалось все то же нетерпение увидеть его. Для это нужно было просто вернуться…

— Идем, идем! — поторопила Мира, и Эви послушался.

Немного погодя, он сказал:

— Тополь желтеть начал.

— Осень уже скоро…

— Но еще же не началась! Чего он пугает всех раньше времени?

Ненадолго задумавшись. Мира обстоятельно объяснила:

— Вот ты вечно мерзнешь, а я — нет. Мы по-разному тепло чувствуем. Вот и тополь тоже… Ему, наверное, уже солнца не хватает.

— А соснам всегда много!

Она повторила то, чему учил ее Дрим:

— Они называются вечнозелеными.

Однажды Руледа раздраженно спросила, решив, что девочка не слышит:

— Зачем ты забиваешь ей голову? Это ведь ей не пригодится.

— Но сейчас это ее интересует, — сухо ответил он.

Руледа только плечами пожала. А Мира так и не смогла понять, почему все эти увлекательные вещи не могут ей пригодиться? «Вот ведь — уже пригодились!» — победоносно подумала она, бросив взгляд на веселую зелень сосен.

Эви с тоской сказал:

— Вот хорошо бы люди были вечновзрослыми. Почему людей не создают сразу большими?

— Может, не научились еще?

— Если когда-нибудь и научатся, нам-то что от этого?

— Ничего. А кому-то повезет.

— Ну, пусть, — согласился Эви и вдруг вскрикнул: — Смотри! Это что? Дома?

В груди у Миры что-то оборвалось: «Пришли!» Не замечая того, она пошла еще быстрее, отчаянно напрягая глаза. Вдали она и так видела лучше, чем любой из взрослых, но сейчас дело было не в зрении. Она не знала того, что могла рассмотреть. Если это и были дома, то ничуть не похожие на те, в которых жили они. Эти были огромные — стало ясно даже издали.

А вскоре оказалось, что это множество маленьких домиков без крыш, но каждый со своим окном, и сидели они прямо один на другом. Некоторые окна были заключены в какие-то стеклянные ящики… Мира отметила, что когда им встретятся хорошие люди, нужно будет выяснить — зачем это?

Крыш у этих домов не было вообще, даже на самом верху. Эви неожиданно стало жаль этих незнакомых ему людей… Совсем скоро листья начнут опадать, и пестрые причудливые комочки покроют покатые крыши тех домиков, где жили они с Мирой. А здешние люди этой красоты не увидят. Жалко их…

Но Миру это, похоже, ничуть не огорчило. Повернув заигравшее радостью лицо и поблескивая глазами, она выпалила:

— Все не так, как у нас! Все — другое.

— Собака такая же. — Эви указал на рыжего пса, похожего на Булку.

— Еще бы собаки были другими! Какими, интересно? С двумя головами? Или без хвостов?

Последними словами она подавилась и договорила уже почти по слогам. Эви посмотрел в ту же сторону и увидел как раз такую собаку — без хвоста. Это была очень красивая собака, шоколадная и блестящая. И видно, что сильная и умная. Но вот хвоста у нее не было. Высокий мужчина вел ее на поводке, похожем на те, какими по вечерам их воспитатели иногда пристегивали собак возле домиков.

Внимательнее взглянув на самого хозяина («А этот человек — хороший?»), Эви так и оцепенел. Тот был ростом со взрослого, но выглядел, как ребенок: морщин у него оказалось не меньше, чем у Эви, а волосы на голове так и не выросли. Только сзади, над самой шеей виднелись белые и совсем редкие. И он с явным трудом передвигал ноги…

— Посмотри на него, — шепнул Эви.

— Вижу.

Мира смотрела на обоих во все глаза и молчала. Она не могла найти никаких объяснений, которые порадовали бы Эви. Один вид этого человека лишал их по крайней мере половины уверенности в том, что когда они вырастут, станут такими же красивыми и сильными, как их воспитатели.

Но Эви и не потребовал объяснений. Взяв Миру за руку, он тихонько потянул:

— Пойдем. Может, здесь и другие есть…

«Всегда не всем везет, — не давая себе раскиснуть, подумала Мира. — Это как в компьютерной игре — не все же проходят в следующий тур… Мне ни разу не удалось. А если здесь как раз и получится? Еще у Эви получилось бы…»

Самым мучительным было то, что они не могли узнать заранее: сбудется ли то, о чем они мечтают? Должно было пройти еще несколько лет, чтобы стало ясно, оставаться им такими или нет. Не ждать же здесь так долго!

Не обратив на детей внимания, мужчина провел мимо свою диковинную собаку, которая тоже не взглянула на них. Ребята разом обернулись и посмотрели на коричневую пупырышку вместо хвоста. Под ней виднелось яркое рыжее пятнышко, как у оленя.

Стараясь не думать о страшном, Эви предположил:

— И бегает, наверное, как олень. Смотри, какие лапы длинные! Красивый, да? Хвоста нет, а все равно красивый.

— Красивый, — откликнулась Мира, даже не услышав, что сказала. Она думала не о собаке, а о человеке.

Догадавшись, Эви тихо произнес:

— А вдруг нам повезет?

Она только кивнула. Держась за руки, они подошли поближе к высокому белому дому. Он был таким огромным, что здесь могла жить целая тысяча людей.

«Их так много? — заволновавшись, Эви принялся озираться. — Где ж они все? А, наверное, уже припали к компьютерам… Завтрак давно прошел…»

Мира молча указала ему на странный проход прямо через дом. Он походил на дверной проем, но самой двери не было. Сквозь него проглядывали неподвижные желтые качели.

— Хочешь?

— А где здесь столовая? — умоляюще протянул мальчик. — У меня в животе все тянет…

Мира оглянулась:

— Надо спросить у кого-нибудь… Где все?

На соседнем доме с огромными окнами внизу было написано какое-то слово.

— Может, там?

Взглядом простившись с качелями, она пошла следом за Эви, беззлобно ворча про себя: «Как поесть, так побежал сразу!» Ей и самой уже давно хотелось хотя бы кусок хлеба с маслом… Правда, тарелка манной каши была бы лучше.

Эви без ее помощи открыл большую железную дверь, наспех удивившись:

— Из дерева не могли сделать?

Только шагнув внутрь, они оба почувствовали, как запах еды обволакивает их, и от него приятно мутится в голове. Ароматы колбасы, свежего хлеба, сладкой сдобы перемешивались в теплом воздухе и проникали прямо в желудок.

Было еще немного боязно пройти дальше порога, но голод грозился высосать все внутренности. Он гнал туда, в большой зал, где все было заставлено какими-то металлическими ящиками. И в них, и на белых длинных полках было полно еды, только все было зачем-то спрятано в пакетики и баночки. Лишь хлеб лежал открыто, и по нему лениво ползали мухи.

Эви прямиком посеменил на сдобный запах. Схватив булочку, посыпанную маком, он откусил сразу столько, что сделался похожим на хомяка. Оказавшаяся позади него женщина всплеснула руками и возмущенно вскрикнула:

— Ты что это делаешь? А платить кто будет?

Вцепившись в булку обеими руками, Эви быстро обернулся.

Осыпающиеся маковки щекотно скользили по его ладошкам, но сейчас он этого не замечал. Лицо стоявшей перед ним женщины было худым и сердитым, как у Руледы. Только не таким красивым… У Миры, выглянувшей из-за ее спины, вид был перепуганный и несчастный.

Когда Эви обернулся, женщина громко ахнула и с размаху припечатала ладонь к лицу. Так она уже совсем не походила на Руледу… Мальчик отругал себя: «Напихал полный рот! Она аж испугалась…»

На ней был красивый синий халат и высокая шапочка на голове. Он вдруг заметил, что точно так же выглядят и другие женщины, уже собравшиеся вокруг них, и в первый момент ужаснулся: «Да они все одинаковые!» Но следом различил, что из-под шапочки видны пряди разных цветов, да и лица у них непохожи. Вот только смотрели они на него как будто одним взглядом.

— Бери, бери, — наконец, выдавила застывшая перед ним женщина и боязливо оглянулась на Миру. — Ты тоже… На вот тебе… Покушай.

Она протянула девочке золотистый бублик, но как только Мира взяла его, отдернула руку.

— Спасибо, — робко сказала Мира. — Какой красивый…

Из-за полок кто-то крикнул:

— Воды им дай! Слышь, дай лимонада, он дешевый.

Продолжая завороженно разглядывать обоих, женщина наощупь сняла с полки большую пластиковую бутыль и протянула Эви. Собаки обожали играть такими, когда те оказывались пусты. Прижав бутылку к груди, Эви тоже сказал «спасибо», правда, для этого пришлось быстренько проглотить все, что было во рту. Пережеванная булочка приятно стекла в желудок и мягко улеглась там. Эви подумал, что было бы неплохо прямо сейчас глотнуть лимонада, но не решился открыть его прямо здесь. На них и так смотрели, как на призраков…

— Пойдем, — тонким голоском позвала Мира и быстро направилась к выходу.

Косо улыбнувшись всем сразу, Эви бросился за ней, не забывая на ходу кусать булку.

— Чего это они на нас так уставились? — промычал он, когда они, наконец, выбрались из этого странного места. — У них что, тут детей нет? Не видели никогда?

Мира не ответила. Не потому, что рот у нее был занят бубликом и съесть его хотелось поскорее. Но и голова у нее была занята, только совсем не этим.

«Что-то здесь не так, — эта мысль тревожила ее все больше, но ни во что не оформлялась. — Может, нам не зря ничего не рассказывали про этот мир? Люди здесь какие-то… То выглядят странно, как тот с собакой… То вылупятся, как дикие. Здесь что-то совсем не так…»

— Думаешь, есть тут дети? — снова спросил Эви и припал к бутылке.

Забрав ее, Мира тоже напилась сладкой водички и, незаметно выпустив назад пузырьки, напомнила:

— А качели? Ты видел, чтобы взрослые качались?

— Прат качался! А здесь, может, вообще многие любят.

— Кто их знает… Они тут какие-то не такие.

Эви подхватил:

— Ага, и одеваются одинаково. Ты видела? Я даже испугался сначала.

— Они тоже испугались, — медленно процедила Мира. — Только вот чего, а?

Подергав плечами, он позвал:

— Пошли на качели! Вдруг там кто-нибудь из наших будет? Они хоть объяснят, что к чему.

— Из кого это — из наших?

— Ну, из ребят.

— Они не наши. Они — здешние.

Эви опять заупрямился:

— Все равно. С мальчишками… ну, или хотя бы уж с девчонками… всегда проще.

Тут Мира не удержалась:

— Ну да! А сам вечно возле Прата отирался. Он совсем даже не мальчишка.

— Он как мальчишка, — пояснил Эви, удивившись, что она сама этого не понимает.

Сунув в рот остатки бублика. Мира мотнула головой: «Пошли!» Они немного вернулись, по пути вежливо улыбнувшись людям, целой толпой стоявшим у железного столбика с какой-то буквой наверху.

— Чего это они здесь стоят? — шепотом спросил Эви и оглянулся. — Смотри, стоят!

— Ждут кого-нибудь…

— Пойдут куда-то? Давай и мы с ними!

Мира остановилась:

— Ты же хотел кого-нибудь из ребят найти!

— А! — опомнился он. — Надо сначала все разузнать… А вдруг здесь опасно?

— Что может быть опасного? Люди как люди. Только немного странные.

Они вошли в тот необычный прямоугольный ход, который проходил прямо сквозь дом. Здесь было холодновато и грязно. Кругом валялись скомканные фантики и маленькие бумажные трубочки с обожженными краями. Когда Эви наступил на одну, бумага лопнула и высыпалась горстка трухи. Присев, он понюхал и сморщился:

— Противно воняет! Интересно, что это такое?

— Узнаем, — пообещала Мира. — Смотри, там мальчишки!

Эви так и подскочил. Сперва бросившись вперед, он тут же вернулся за Мирой и взял ее за руку.

— Я не маленькая, — она высвободилась. — И не думай, что я их боюсь!

Один из мальчиков, чьих лиц пока не было видно, вдруг бросился бежать прямо к ним, а другой, что-то выкрикивая, погнался за ним. Они бежали легко и быстро, совсем как взрослые, и было непохоже, что это дается им с трудом. От восхищения глаза у Эви так и вспыхнули зелеными огоньками. Он рывком повернулся к Мире:

— Вот это да!

И, торопясь изо всех сил, пошел им навстречу. Мира рванулась за ним, не понимая, почему все так задрожало в ней, будто они опять готовились выйти из скалы, за которой неизвестно, что ждет. Мальчишки уже подбежали так близко, что стали различимы их раскрасневшиеся лица. Мира задохнулась и перестала дышать: у них не было ни морщин, ни мешков под глазами, ни коричневых пятен на коже… Они выглядели, как взрослые. Может, даже лучше, чем взрослые.

Заметив Эви, первый из мальчиков споткнулся, но удержался на ногах. Больше не собираясь никуда бежать, он принялся разглядывать их обоих, вытаращив глаза, и все пытался что-то сказать, но слова не давались. Подбежав к нему, второй тоже встал, как вкопанный, и красивое лицо его приняло похожее выражение.

Эви растерянно оглянулся, и Мира шагнула к нему. В голове у нее был полный сумбур. Она пыталась ухватить хотя бы одну из проносившихся мыслей, но та уже терялась в общем хаосе. Отчетливо и больно билось только одно: «Что это?! Что это все значит?»

— Вот это да, — совсем как перед этим Эви, протянул мальчик, бежавший первым. — Как тебе, Кастет?

Не ответив, Кастет обернулся и завопил, махая рукой:

— Эй, пацаны, идите скорей! Мы тут уродов поймали!

Мира почувствовала, как вздрогнул Эви, и сжала его руку.

— Пойдем отсюда, — шепнула она, чуть отвернувшись от мальчишек. — Быстрее! Они — злые.

Им вслед донеслось:

— Эй, куда почесали? Смотри, как телепаются! Пацаны, скорее! Гляньте, гляньте… Лопух, держи их!

Быстроногий мальчик, которого почему-то звали Лопухом, оказался впереди них в два счета. Раскинув руки, он чуть пригнулся, будто пытался поймать сразу обоих, и показал в оскале красивые, ровные зубы.

— Куда это вы отправились? А познакомиться?

— Пусти нас, — голос у Миры дрогнул, и Лопух радостно захохотал.

— Вот уродка! Вы откуда сбежали? Из кунсткамеры?

— Нет, — она беспомощно тискала вспотевшую ладошку Эви. — Мы вообще не здесь живем.

— Ну, еще бы! У нас такие не водятся!

Разнобой топота уже затих сзади, и Мира поняла, что стоит обернуться, на нее оскалится еще с десяток таких же красивых и злых ртов.

«За что? — хотелось крикнуть ей, но она молчала. — Что мы вам сделали? Мы не уроды! Почему мы — уроды?»

Мальчишки обходили их с двух сторон, и Эви вертелся, как запуганный зверек, который уже понял, что ему не уйти. Больше всего Мира боялась, что сейчас он закричит от страха или заплачет, и тогда над ним начнут смеяться. Гладкие лица с туго натянутой кожей пугали больше, чем тот человек, бивший коров.

А убежать, как тогда, было невозможно.

— Уроды! — восторженно протянул один из тех, что только подбежали.

Другой с отвращением сплюнул:

— Фу, мерзкие какие… Ходят еще тут!

— Может, они заразные?

— Еще в наш двор заявились!

— Катитесь в свой зверинец!

— Уроды…

Первый тычок пришелся Мире под лопатку. Она вскрикнула и тут же увидела, как Эви упал на землю. Лопух снова жизнерадостно расхохотался и пнул его по ребрам.

— Эви! — закричала она, и в глазах у нее потемнело. — Не бейте его! Что он вам сделал?

— Уроды! — неслось в ответ.

Это слово вбивали в ее тело: в плечо, потом в солнечное сплетение, в нос… Кровь охотно хлынула противным теплом, и Мира захлебнулась ею. Где-то рядом пронзительно и жалобно закричал Эви. Это был голос олененка, которого схватил волк, Мира уже слышала такой крик.

— Не… не… — пыталась она сказать, но боль горячо ворочалась во рту, и язык не слушался.

«Лучше б… утонули… вправду…» — Мира успела подумать это прежде, чем ушла в темную воду, не пропускающую ни удары, ни звуки…

Часть 2

Глава первая,

в которой у наших героев появляются настоящие друзья, и возникает множество вопросов

Еще классе в третьем его прозвали Соловьем. Совсем не по фамилии, а потому, что он умел по-особому втягивать воздух между передними зубами, и получался звук, который здорово походил на птичью трель. Когда он издавал ее, пригнувшись к парте или с серьезным видом глядя на доску, учителя с удивлением поворачивались к окну, а девчонки хихикали.

Постепенно кличка всем стала казаться слишком длинной, и к пятому классу сократилась до предела. Теперь его звали просто Сол, и всем это нравилось: приятелям потому, что это легко было выкрикивать, а ему самому новое имя казалось загадочным. Нездешним. Будто он был таинственным пришельцем, мальчиком со Звезды, однажды решившим немного пожить на этой красивой планете.

И еще в этих звуках слышалась одинокая песня — соло. И Сол чувствовал ответственность за эту песню, которую никто не поможет ему пропеть.

Абсолютным пришельцем Сол не мог себя почувствовать, даже когда фантазия у него разыгрывалась, ведь у него была сестра. Родная. И она ни на минуту не давала ему забыть о себе…

Они были похожи — и цветом волос, и улыбками, и маленькими круглыми носами. Только глаза у них были разные: у Сола серые и веселые, искрящиеся, а у его сестры — темные и печальные, как у оленя. Это из-за них, а еще из-за того, что она бегала быстрее всех в школе, он в минуту нежности прозвал ее Бемби, и все стали повторять это следом за ним, даже родители.

Сейчас их не было. Как объявил папа: «В кои века мы от вас отдохнем». Это и вправду было впервые на памяти Сола: чтобы они вот так собрались и уехали к морю. До сих пор они на это не отваживались из-за них, детей, а теперь Бемби стала вроде как большая, сдала вступительные экзамены в институт, и родители решили, что на нее уже можно оставить Сола с тем, чтобы потом найти его живым, а не в виде иссохшего от голода трупа.

Это было, конечно, здорово — одним прожить целый месяц! Кто от такого отказался бы? Но Сол все равно предпочитал, чтобы сестра не становилась такой большой. Еще год назад она играла с ним в мяч и ползала с машинками, а теперь вдруг стала говорить, что слишком взрослая для этого, и нечего к ней приставать.

В такие минуты Сола так и подмывало намотать на руку ее длинный светлый хвост и тряхнуть хорошенько, чтоб «дурь из башки вылетела», как говорила их бабушка. Он помнил это ее выражение, хотя бабушка жила в другом городе, и виделись они редко. Родители собирались «выписать» ее, чтоб этот месяц она пожила с детьми, но Бемби заартачилась и заявила, что у нее есть голова на плечах и паниковать не из-за чего.

А Сол спросил:

— Как это «выписать»? Как газету, что ли?

Все посмотрели на него осуждающе, будто он чем-то оскорбил бабушку, а ведь Сол только повторил их слова. Все кончилось тем, что бабушку трогать не стали, и теперь Сол с Бемби уже пять дней жили одни.

Это были нелегкие дни. Выяснилось, что Бемби абсолютно не умеет готовить, и большее, на что она способна, это залить кипятком каши-полуфабрикаты. Или сварить сосиски. Сол ворчал на нее для вида: «Учись давай, а то замуж не возьмут», но на самом деле не очень сердился, потому что обожал сосиски, а родители их не покупали, называя «пищей самоубийц».

— Если мы немножко посамоубиваемся, ничего не случится, — заверял он сестру, которая все же испытывала абсолютно непонятные Солу угрызения совести за то, что кормит брата «нездоровой пищей».

Он начинал хохотать:

— А какая она? Больная, что ли? Ой-ой-ой! У сосиски температура! Смотрите, у нее пузо лопнуло! Бедная сосисочка, она уже при смерти…

Бемби пыталась строжиться:

— Прекрати кривляться за столом, подавишься. Я не собираюсь тебе искусственное дыхание делать!

— Рот в рот?! — Сол в ужасе таращил глаза. — Фу, какая гадость! Да я очнусь сразу, если ты ко мне полезешь.

Искренне обижаясь, Бемби заявляла:

— Вот и прекрасно! Ешь тогда спокойно, раз тебе так противно…

Она демонстративно надевала наушники и включала плеер, чтобы Солу не с кем было болтать. Наблюдая за ней, он сокрушенно качал головой:

— Прямо за столом… Видел бы папа!

Против музыки, как таковой, папа не то что ничего не имел, но главным образом она для него в доме и звучала. Папа умел ею лечиться и слушал, закрыв глаза, чтобы не видеть, как остальные мельтешат вокруг. Мама же слушала между делом, продолжая рисовать свои забавные иллюстрации для детских книжек. Потом некоторые Сол безжалостно отбраковывал, говорил, что это совсем не смешно.

Иногда мама спорила и доказывала, что не обязательно должно быть смешно. Что бывают и грустные истории и сказки. И без труда забрасывала его названиями книжек, которые он читал и любил, хотя от них тянуло заплакать. Сол, конечно, не плакал, ведь ему было уже двенадцать, но в носу здорово щипало.

Как сейчас по вечерам, когда, засыпая, он думал о родителях. И шептал под одеялом, что пусть бы мама спорила с ним, а папа в тысячный раз учил правильно держать вилку, только бы они оба были дома. Оказалось, что жить одним — это не так уж и весело. В квартире стало как-то пусто… Это замечалось даже днем, а вечером эта пустота каким-то образом пробиралась внутрь мальчика, и тогда становилось совсем тоскливо.

Но Сол быстро придумал, как спасаться от этой непривычной для него тоски: с вечера он загонял себя так, что после душа просто падал на постель и засыпал, не успевая сказать Бемби: «Спокойной ночи!» Впрочем, она не только не обижалась, но даже не замечала этого, потому что наслаждалась свободой по-своему — переключая телевизор с одного ночного канала на другой.

Сол терпеть не мог фильмы, где только целовались и говорили, а ничего интересного не происходило. И Бемби тоже раньше их не любила, а теперь стала смотреть. Эти вечерние телесеансы сестры раздражали Сола, ведь тогда особенно чувствовалось, что Бемби совсем потеряна для него. Все это было по-настоящему болезненно, ведь он привык считать сестру своим лучшим другом. В начале прошлого года он даже сочинение об этом написал, а недавно нашел и разорвал его.

Правда, Бемби его и не читала. Она вообще не любила читать, ей больше нравилось слушать музыку. Какую-нибудь грустную-грустную, от которой уже через минуту кошки начинали скрести на душе. И больше всего, видимо, у папы, потому что он подарил Бемби плеер с наушниками… Теперь Бемби то и дело превращалась в инопланетянку с отсутствующим взглядом. В такие минуты мама тихо говорила:

— Наш олененок размечтался…

Сол до сих пор не оставлял надежды увлечь сестру хотя бы одной из книг, от которых сам отрывался со стоном. Но Бемби пожимала плечами:

— Это ведь такой же человек написал… Думаешь, я хуже могу сочинить, чем он?

Солу такая самоуверенность казалась смешной. Как бы сестра ни корчила из себя особу взрослую и загадочную, она ведь все равно оставалась обычной девчонкой с самой окраины, а книги придумывали настоящие писатели — люди нездешние, необычные, которые наверняка про их городок и слыхом не слыхивали. Разве Бемби могла хотя бы приблизиться к ним, не говоря уж о том, чтобы сравниться?!

Почему-то она полагала, что запросто. Мама считала, что такая вера в себя — это просто здорово, и запрещала сыну дразнить Бемби. Только Сол все равно немножко поддразнивал… Совсем чуть-чуть: просто закатывал глаза и вываливал язык, когда она цепляла свои наушники. Бемби норовила дать ему пинка, но обычно Солу удавалось увернуться. Правда, не всегда…

В это утро Бемби налетела на него как сумасшедшая, и Сол спросонья решил, будто она опять хочет поколотить его за что-то. Но сестра только трясла его так, что голова у него моталась по подушке.

— Вставай, ну, вставай же! Первый час уже, сколько можно дрыхнуть?! Сол, скорее! Там во дворе такое творится!

Если б она с этого и начала, Сол оказался бы у окна еще минуту назад. Но до главного Бемби добралась в последнюю очередь…

— Что там? Что?

Ему пришлось еще и отбиваться от сестры, чтобы, наконец, прорваться к окну. Солнце осуждающе резануло лучом по глазам, которые еще и разлепились-то не до конца. Схватившись за ручку рамы, Сол припал к стеклу, но ничего не увидел.

— Где? Что?

Бемби прижалась щекой к другой половинке окна и попыталась заглянуть вниз.

— В форточку посмотри!

Сол вспрыгнул на подоконник, распахнул форточку и высунулся из нее чуть ли не до пояса. Прямо под их окном на третьем этаже из сквозного хода неслись какие-то крики и раздавались хорошо знакомые Солу звуки мальчишеской драки. Когда дрались взрослые, это звучало совсем по-другому…

Подавшись назад, он свесился в комнату, цепляясь за раму:

— Кто кого? Ты видела?

— Кастет, Лопух, Рыжий… Там много кого! — возбужденно затараторила Бемби. — Они каких-то ребят бьют. Вернее, одна — девочка… Кажется.

Сол уже натягивал шорты с майкой:

— А за что? С чего пошло?

— Да не видела я! Они убегали через двор, когда я выглянула. Они, знаешь… Наверное, какие-то больные, эти ребята… Бежали еле-еле.

И рванувшись за ним в коридор, крикнула:

— Я с тобой!

— Ага! Давай. Еще и тебе перепадет.

Она каким-то новым жестом отбросила назад тяжелые волосы:

— От шпаны?

— Ну, пойдем, — злорадно позвал Сол. — Если тебе достанется, я не виноват.

Он первым выскочил из подъезда, но Бемби не отставала — бегать она еще не разучилась. Схватив обломанный тополиный сук, Сол влетел в темную сквозную пещеру, которая до сих пор становилась страшной только поздно вечером, а сейчас вовсю светило солнце. Страхи перепутали время суток, но это было их дело, он не собирался этого замечать.

Хотя на какой-то миг реальность треснула, и в этот момент Сол готов был поклясться, что видит сон. Разве наяву бывает, что здоровые парни, даже старше его самого, бьют и пинают девчонку, уже валяющуюся на земле? Рядом скорчился на коленях мальчишка поменьше, но его-то как раз уже не трогали.

Сол с размаху опустил сук на голову Лопуха. С этими ребятами он жил рядом много лет и хорошо знал, что первым делом нужно вывести из строя Лопуха и Кастета. Как в стае — главное подстрелить вожака, и остальные разбегутся, поджав хвосты. В этой стае вожаков было двое. Между ними уже не первый год шла тихая борьба за власть, которую они называли дружбой. До сих пор она ничем не кончилась…

Взвизгнув, Лопух осел, потом завалился на бок. Солу хотелось хорошенько пнуть его по почкам, но нельзя было отвлекаться и терять время. Не позволив себе промедлить, он резко ударил Кастета прямо в лицо. Тот запрокинулся на спину, и тут уж Сол ударил еще раз — по ребрам. Задохнувшись, Кастет сдавленно захрипел.

Больше не обращая на него внимания, Сол почти вслепую бил направо и налево, а сам глох от разнобоя воплей и шума в голове. Краем глаза он заметил, как Бемби вывела малыша и прибежала за девочкой. Ей пришлось пробиваться через удирающих мальчишек, которые неслись навстречу.

Сол опустил сук и в замешательстве огляделся. Ему не верилось, что он так легко справился с целой ватагой. И ведь никто даже в глаз ему не заехал!

«Внезапность нападения! — мелькнуло у него в голове. — Сколько полководцев только так и победили…»

Конечно, о полной победе пока и речи не могло быть, ведь рано или поздно Кастет с Лопухом должны были подняться. И если не сейчас, то уж позднее точно отомстить ему… Но пока это они валялись у него в ногах.

Не бросая своего оружия, Сол другой рукой помог сестре поднять девчонку. Она была какая-то обмякшая и тяжелая.

— Да она без сознания, — прошептала Бемби. — Ой, что это у нее с лицом?

Теперь и Сол всмотрелся, и ему стало как-то не по себе. Даже захотелось отдернуть руку: у девочки оказалось старушечье, все в морщинах лицо, и совсем безволосый череп. Бейсболка слетела, когда ее били, и голова беззащитно оголилась. Теперь она запрокинулась, и из разбитой брови через лоб побежала кровь, растеклась в глубоких поперечных бороздках, и все это выглядело страшновато.

— Что это? — спросил Сол с ужасом и поглядел на сестру, которая только что спрашивала то же самое.

Бемби уже пришла в себя и жестко сказала:

— Дома разберемся. Зови мальчика.

«И он такой же!» — поразился Сол.

Когда они вывернули из подворотни, по рукам и спине колюче пробежал холодок. Он был противен сам по себе, но еще противнее было то, почему этот холодок возник. Сол сразу понял, что это — отвращение. Так передергивается Бемби, когда на кухне откуда-то выскакивает таракан. Только ведь сейчас никаких тараканов не было…

Запретив себе глазеть, Сол быстро посмотрел на мальчика и снова отвел глаза. Тот растирал выбегающую из носа кровь и тихонько всхлипывал, но по крайней мере стоял на ногах. Сол попытался понять: «А вообще с чего я взял, что это — мальчик? Может, это старичок. Только ростом с десятилетнего и тощенький такой… Нет, старики такими не бывают. А мальчишки разве бывают?»

— Пошли скорее, — бросил он на ходу. — А то эти там очухаются сейчас, нам всем мало не покажется…

Они с трудом втащили девочку в подъезд. Заскочив следом, мальчик-старичок завертелся под ногами:

— Давайте я… тоже…

— Не мельтеши, — посоветовал Сол. — Тебе самому дойти бы. У нас третий этаж.

Послушно отступив, мальчик сказал:

— А у нас таких больших домов нет…

— Где это — у вас?

— Там, где мы жили.

— Не очень определенно, — заметила Бемби. Сол терпеть не мог, когда она изъяснялась такими взрослыми фразами.

Насмешливо глянув на нее, он уточнил:

— Так вы из другого города?

— Нет… Это не город…

Мальчик уже стал задыхаться, хотя они еще и до второго этажа не дошли. Сол пожалел его:

— Ладно, дома все расскажешь.

Бемби осторожно похлопала девочку по щеке:

— Эй! Может, очнешься?

— Ее Мирой зовут, — раздался из-за спины какой-то жуткий булькающий сип.

— Мирой? Мира, — повторила Бемби. — Забавно. Какое-то иностранное имя. А ты говоришь без акцента…

Сол решил вступиться:

— Имя как имя. Мы вон друг друга вообще только кличками обзываем, и ничего. Слышь! — он чуть запрокинул голову. — Меня зови — Сол. А это — Бемби.

— Эви…

— Как? Эви?

— Да.

— Ладно, — разрешил Сол. — Эви так Эви. Тебе нравится твое имя?

— Да…

— Это главное! А мне вот больше нравится, когда меня зовут Солом. Уже все давно привыкли, только учителя никак не могут. Почему, а? Может, они не способные? У вас такие же?

— Нет… Не знаю… Что это?

Сол чуть не опрокинулся вниз:

— Учителей не знаешь?! У вас их нет? Вот это повезло! Слышь, Бемби?

— Я слышу, — отозвалась она строгим голосом, тоже похожим на учительский. — Хватит болтать! Давай, наконец, дотащим ее. А вдруг она умирает?

Сзади донеслось:

— Мира — человек…

Бемби скосила удивленный темный глаз:

— И что с того?

— Звери умирают, — задыхаясь, выдавил Эви. — А люди — нет… У нас…

Остановившись, она уставилась на него с недоверием:

— Правда, что ли?! А где это вы живете?

— Мы же решили дома его расспросить! — не удержавшись, ехидно напомнил Сол.

— Да погоди ты!

— Ты — погоди! — разозлился он. — А если она и вправду… У них, может, и нет. Но сейчас-то они здесь!

Когда они дотащились до своего этажа, Бемби пнула дверь, которую только вчера демонстративно оттирала, надеясь, что у брата проснется совесть, и он вынесет мусор. Она обманулась, как обычно в таких случаях… Мама говорила, что Сол — «мужчина до мозга костей»: он может преспокойно лежать с книгой на диване и не замечать того, что женщина ползает вокруг с половой тряпкой.

К тому самому дивану они и подволокли Миру.

— Осторожней! — прикрикнула Бемби, хотя он и так уже чувствовал себя каким-то медбратом. Или стеклодувом.

Догадавшись, он даже сбегал в ванную и намочил полотенце. Но Бемби отобрала его и сама протерла Мире ее пугающее, странное лицо. И даже глянула на брата с осуждением, будто он собирался совершить при помощи этого полотенца что-то непристойное.

«Подумаешь!» — фыркнул Сол про себя и, отвернувшись, позвал Эви:

— Пойдем, умоешься хоть. А то кровища по всей… по всему лицу.

В коридоре Сол, только сейчас спохватившись, подскочил к двери и проверил замок. Во дворе все знали, что их родители уехали, и мальчишки вполне могли ворваться прямо в квартиру. Оказалось заперто, и Сол с облегчением перевел дух.

Остановившись на пороге ванной, он спросил, хотя и понимал, что об этом лучше не заговаривать:

— Слушай, а что это с вами? Почему вы… такие… Ну, все в морщинах. Как старики. Тебе сколько лет?

— Одиннадцать, — булькнул Эви и выплеснул воду из ладошек.

Сол посочувствовал:

— А как будто все девяносто. Ну, или восемьдесят.

Обернувшись, Эви спросил:

— А кто такие — старики?

— А у вас и стариков нет?! — поразился Эви. — Ну, вам везет… Ни учителей, ни… Нет, старики еще ничего. У нас сторож в школе — такой классный дед! А вот старухи вообще житья не дают! Знаешь, они нас, по-моему, просто ненавидят… Ко всему придираются: не бегайте, не кричите, вообще во двор не выходите! Почему они такие, а?

— Кто это — старики? — терпеливо повторил Эви, вытирая лицо.

Сол постарался запомнить полотенце: а вдруг эти морщины — заразные?

— Старики… Ну, это… Как бы… Вот, смотри, человек рождается…

Эви быстро перебил:

— У вас — рождается?

— А как еще?!

— У нас людей создают. Звери сами рождаются. Они же более низшие существа! Собаки, там, кошки…

Еще не до конца поверив, Сол протянул:

— Ну, ничего себе… А у нас так все рождаются, и собаки с кошками тоже.

— И старики?

— А, так вот. Значит, рождается ребенок, потом подрастает и становится таким, как я. Потом еще растет, растет и превращается в такого, как мой папа.

Эви еще больше сморщил лоб:

— Папа? А это кто?

— Ну, ешкин кот! Тебе хоть каждое слово объясняй… Вроде, и на одном языке говорим. Папа с мамой — это мои родители. Кто меня родил! Родила, конечно, мама, но папа здорово ей помог.

— А! — догадался Эви. — Мама — это как кошка.

Сол закатил глаза:

— Слышала бы она…

— Она тоже человек?

— Еще какой! — возмутился он. — Мама у нас художница.

Сейчас Сол произнес это с гордостью, хотя обычно ему было даже как-то неловко называть работой то, чем занималась его мама. Разве рисовать картинки — это работа? Он и сам это любил, и Бемби частенько рисовала что-то, закрываясь рукой, но никто не считал, что они занимаются делом. Вот уроки учить — это дело. Потому что — скучно. А рисовать… Это ж одно сплошное удовольствие!

Но Эви не был поражен этим громким словом. Он отозвался как-то кисло:

— А, у нас тоже многие на компьютере рисуют.

— На компьютере каждый дурак может, — процедил Сол с презрением, хотя у них просто и не было никакого компьютера. Втайне он мечтал о нем, но даже не заговаривал, зная, что родителям почти ничего не удается откладывать. К морю-то выбрались впервые, и то на поезде…

Наконец, Эви заинтересовался:

— А она как рисует?

— Рукой. На листочках, — он оживился и принялся объяснять. — Сначала делается эскиз. Ну, набросок. Пробный такой рисунок. Мама их нам с Бемби на одобрение дает — книжки же детские, а она по ним рисует. Правда, Бемби теперь обижается…

Сол скорчил гримасу, и Эви тихонько рассмеялся. Он сделал это так осторожно, будто внутри у него могло что-то лопнуть.

— Она у нас такая взрослая стала!

От этих слов лицо Эви дрогнуло. Сол ободряюще улыбнулся:

— Ты спрашивай, не стесняйся. Раз у вас все по-другому…

— У вас все красивые, — через силу выговорил Эви.

Заглянув в зеркало, Сол усомнился:

— Красивые?

— Вот ты же еще не взрослый, а тоже… Нам говорили… всегда так говорили, что когда вырастем, у нас тоже не будет… морщин не будет… — Эви путался в словах, и голос его подозрительно подрагивал. — А у тебя их нет…

— У стариков есть. — Сол сам ужаснулся тому, что ляпнул.

Словно что-то припоминая, Эви спросил:

— Старики ростом, как взрослые? Значит, тот с собакой был старик… Он был большой, а лицо… как у нас… Почему у вас так?

Сол растерянно дернул ртом:

— Понятия не имею. Везде так. То есть я думал, что везде… А вы где живете?

Ответить Эви не успел. Его заглушила Бемби, которая, не выходя, крикнула из комнаты:

— Идите скорей! Где вы там? Мира очнулась.

Глава вторая,

показывающая Эви, что человек тоже может чувствовать себя улиткой в тарелке

— Хорошо, что вы хоть говорите по-нашему! — выпалил Сол, чтобы, наконец, прозвучало что-то ободряющее.

До сих пор ни ему, ни Бемби нечем было утешить Миру, которая хоть и не плакала, но все повторяла страшным, «замороженным» голосом:

— За что нас били? Что мы им сделали?

Бемби держала ее за руку, и как Сол ни приглядывался, так и не заметил никакого холодка, пробегающего по коже сестры. Ей и вправду не было противно прикасаться к Мире.

«Она же не таракан, — внушал он себе и старался смотреть прямо в лица своих странных гостей. — Они оба просто не такие, как мы. Вот как негры, например! Они тоже другие, но от этого же они не хуже».

Когда Сол заговорил, Мира и впрямь отвлеклась и уставилась на него с непониманием:

— Что значит — по-нашему?

«Опять объяснять!» — Сол вздохнул:

— Что значит… Много же языков в мире! Вот говорили бы по-японски, мы даже не поняли бы друг друга.

— Япония — это другая страна, — подхватила Бемби, заметив, что Мира и на этом языке ничего не поняла. — Земля у нас одна, это вы знаете? А стран много. И почти везде — свой язык.

Покосившись на мальчика, Сол пояснил:

— Как у зверей. Кошки мяукают, а собаки лают. А птицы чирикают, — он продемонстрировал как. — Думаешь, они понимают друг друга?

Эви восхищенно разулыбался и от этого больше стал похож на обычного, правда, беззубого мальчишку.

— А ты как это сделал? Точно, как птица… Покажи!

— Постойте, — строго сказала Бемби. — Начирикаетесь еще. Сол, тащи глобус, надо же все им объяснить!

Уже с порога своей комнаты он поинтересовался:

— А почему вы ничего не знаете? Как в лесу жили…

Они переглянулись, и Мира скованно проговорила:

— А мы в лесу и жили…

— И никогда не выходили в город? — ахнула Бемби.

Сол не упустил случая поддразнить ее:

— На дискотеке не были? Ах, какой ужас!

— Цыц! — бросила сестра.

— А что? В лесу здорово, — мечтательно протянул Сол. — Я бы тоже хотел в лесу пожить. Тем более, там учителей нет!

— Вокруг наших домов была Стена, — тихо продолжила Мира. — Нам говорили, что за ней ничего нет. Все воспитатели так говорили…

Эви поморщился: «Опять своего Дрима вспомнила… Она ему все простит. Ее в кровь избили, а она простит».

Погладив ее сморщенную руку, Бемби спросила:

— Одни воспитатели? А родители ваши где?

Сол быстро ответил за них:

— Они даже слов таких не знают — «мама» и «папа». У них людей создают!

— Так нам говорили. — Мира сухо усмехнулась. — Может, и это неправда.

— Глобус-то принести? — спросил Сол, продолжая топтаться на пороге.

Бемби взглянула на него с возмущением:

— А ты еще не принес?!

«Вот всегда так! — обиделся Сол. — Я у нее прямо какой-то мальчик на побегушках…»

Сняв с подоконника глобус, он осторожно сдул пыль и протер голубую голову рукой. На стыке бумага немного надорвалась. Сол послюнил палец и попробовал подклеить ее, но она не хотела держаться.

— Ладно, и так сойдет, — пробормотал он и вынес глобус, торжественно держа его перед собой.

Все замолчали, когда он вошел, а у Эви даже рот приоткрылся.

— Это что? — шепотом спросила Мира.

Бемби сразу стала взрослой-взрослой:

— Это модель Земли. Видите, по форме наша планета круглая, правда, немного сплющенная с полюсов. И очень большая. Наш город на ней — всего лишь крошечная точка.

Светящиеся глаза Миры от недоверия стали узкими:

— У вас же так много домов…

— Ну и что? Это все песчинки в масштабе всей планеты.

— Ой, говори по-человечески! — поморщился Сол. — Что ты тут учительницу изображаешь?

Бемби огрызнулась:

— Попробуй сам объяснить! Если люди всю жизнь думали, что Земля маленькая, как тарелка.

Быстро взглянув на Миру, Эви тихо сказал:

— У меня улитка в тарелке жила. Может, она тоже думала, что тарелка — это весь мир?

— А теперь она где? — забеспокоился Сол.

— Я ее выпустил. О ней никто не позаботился бы…

— Да мы никому и не говорили, что уходим, — добавила Мира.

Сол пришел в восторг:

— Так вы сбежали?!

— Я случайно узнала, что есть ход через Стену…

— Подслушала, — невинно пояснил Эви.

— Ну, подслушала! Ночью, возле дома… одного воспитателя. Если б мы проболтались, никто бы нас не отпустил, — она осторожно положила руку на макушку глобуса. — Мы бы и не узнали, что Земля такая большая…

Сол посмотрел на нее с уважением:

— А ты молодец… У нас никого из девчонок ночью не заставишь из дома выйти! Распищатся…

Решив, что урок еще не закончен, Бемби деловито принялась объяснять, поворачивая глобус:

— Смотри, мы вот здесь… А вот Япония, о которой я говорила. А это Китай… Монголия… Вот Африка. В ней одной, знаешь, сколько стран! Конго, Сомали…

— Как ты все помнишь? — изумилась Мира. — Столько всяких названий…

Это слегка смутило Бемби:

— Я не все помню, конечно… Здесь же написано…

— Ты уже умеешь читать?!

Мира и Эви уставились на Бемби почти со страхом, точно прямо у них на глазах она переродилась во что-то другое.

— Здрасьте! — обиженно сказал Сол. — А я, по-вашему, не умею, что ли? Подумаешь, большое дело!

Теперь глаза Миры стали круглыми. Они так пожирали Сола, что ему сделалось как-то неловко, будто он обманывал их и еще имел наглость настаивать на своем.

— А тебе сколько лет? — спросила Мира, продолжая разглядывать его.

Зачем-то посмотрев на сестру, Сол буркнул:

— Двенадцать. А что?

— Ты же не старше меня, — прошептала Мира. — Почему ты уже это умеешь, а я еще нет? Нам говорили, что читать могут только взрослые. Что когда мы вырастем…

Сорвавшись со стула, Эви выкрикнул:

— Они все нам врали! Все-все! Мы никогда не станем, как они. Ты что, не поняла еще? Не будет этого!

— Он весь трясется. — Бемби вскочила, прижала мальчика к себе и проговорила со знакомой Солу маминой интонацией: — Ну, тихо-тихо… Успокойся. Сейчас мы во всем разберемся.

Но он продолжал кричать, вырываясь:

— Здесь дети вообще не бывают такими, как мы! Это же ясно. Никто! Никаких морщин.

Эви с ненавистью вцепился в щеки:

— Никуда они не денутся! Мы такими и будем. Всегда! И они это знали! И Дрим знал!

— Вот почему нас заперли за Стеной, — сказала Мира. У нее был до странности спокойный голос. — Чтоб нас никто не видел. Понятно, что с нами что-то не так… Те женщины, что нас кормили, помнишь? Они испугались. А мальчишки… Мы не такие, как вы. И нас не выпускали потому, что таких не должно быть. Да?

Стиснув глобус, который больше никому не был нужен, Сол огорченно бросил:

— Вот черт! Что же с вами случилось? Ведь не просто же так… А вас много? Ну, там, за Стеной?

Она посмотрела на него, но поняла не сразу. Потом будто очнулась и даже тряхнула головой, силясь вспомнить:

— Сколько? Человек сто… Нет, кажется, меньше. Эви?

— Я не считал…

Его уже не трясло, но Бемби все еще не выпускала мальчика. Посмотрев на нее повнимательнее, Сол впервые подумал, что не зря она поступила в медицинский… Ему всегда казалось, что сестра сделала это только ради отца, которому хотелось, чтобы кто-то из детей пошел по его стопам. Но теперь Сол поверил, что ей и самой это нравится… Что с того, что Бемби боится тараканов? Зато людей она любит всяких… И совсем не брезгует.

— Жаль, папа уехал, — точно услышав его мысли, сказала она. — Он разобрался бы в чем тут дело… Может, это какая-то кожная болезнь? Надо посмотреть в его справочниках.

Мира прервала ее:

— Не кожная. Вы можете бегать, а мы нет… Вы умеете читать.

— А вас хоть учили? — заинтересовался Сол.

— Учили? Нет. Нам говорили, что это само… само собой произойдет. Как говорить… Человек ведь не сразу умеет говорить! А потом все говорят…

— Да я читать уже в шесть лет выучился!

Бемби снисходительно скосила темный глаз:

— А я в пять. Хотите, я попробую вас научить?

«Толку-то! — хмыкнул Сол про себя, но, пожалев сестру, не сказал этого вслух. — Все равно ведь ничего не читаешь…»

Запрокинув голову, Эви, которого она все еще держала, взмолился:

— Меня научи!

— У них были книги, которые никто не читал нам вслух. — Мира снова сильно сощурила глаза, будто разглядывала происходящее за Стеной. — Боялись, что мы узнаем что-то… Они читали нам только сказки про животных.

С достоинством приподняв подбородок, Бемби возразила:

— А что? Про животных — это интересно.

— А бывают книги про людей?

— Еще бы! — хохотнул Сол. — Полным-полно! Знаешь, почему вам их не читали? Потому что у всех героев есть родители. И еще много всего…

— Чего нет у нас…

Сола почему-то испугало то, что Мира сейчас опять расстроится, ему хотелось сказать, как обычно в таких случаях: «Зато у вас…»

Только он не мог придумать, что бы последовало за этим самым «зато…» Ему уже казалось, что этим ребятам вообще нечем похвалиться. И даже то, что у них никогда не было учителей, больше не казалось ему таким уж подарком судьбы.

— Зато у вас есть друзья, — неожиданно сказала Бемби, сразив его. — Этим, знаете, не каждый может похвастаться.

Сол восторженно подхватил:

— Да! У вас мы есть! А у нас — вы.

Если б не Бемби, он не решился бы назвать друзьями тех, кого и увидел-то впервые полчаса назад… Но раз она посчитала нужным так сказать, значит, это было правильно. Хоть Сол и находил, что сестра стала занудой с тех пор, как выросла (ей даже по гаражам не хотелось побегать!), но в каких-то вещах она теперь разбиралась лучше. Когда Бемби вскользь советовала, как поступить в какой-нибудь неразрешимой ситуации, все вдруг разрешалось само собой, и Солу приходилось — всегда с удивлением! — признать это.

Мира обвела обоих вопросительным взглядом:

— Друзья? Вы же нас совсем не знаете!

Но Эви их поддержал:

— Конечно, друзья! Они же спасли нас.

— Вы совсем не испугались, — продолжала удивляться Мира.

Бемби издала презрительное оленье фырканье:

— Сопляков бояться!

Солу показалось, что сестра высказалась двусмысленно, ведь он сам был не старше тех мальчишек. Но, с другой стороны, Бемби говорила как бы и за него тоже, они ведь вместе не испугались. Значит, все те были сопляками и в сравнении с ним тоже. Не по возрасту…

— Ветер у вас совсем другой, — прислушавшись, сказала Мира. — У нас кругом деревья, звук не такой получается. Глухой, да? А тут — свистит.

Бемби заметила:

— Тут многое будет казаться другим. Но это не страшно! Вы скоро привыкнете.

— Привыкнем? — повторила Мира. — Зачем нам привыкать? Мы здесь не останемся.

— Как не останетесь? — встрепенулся Сол.

— Чтобы нас били?

— Да никто вас больше не тронет!

Он не был уверен в этом абсолютно, только признаться им в этом не мог.

— Да мы и не собирались оставаться! Посмотреть хотели… Вот и посмотрели.

Мира все еще сидела на диване, и когда Бемби показывала глобус, то подносила его к ней. Невозможно было понять, лучше она чувствует себя или нет, потому что выглядели оба ужасно. По крайней мере, так казалось Солу. Ему пока не удавалось смотреть на них без желания немедленно отвести взгляд. Правда, он уже мог слегка дотронуться…

— А вам не влетит за то, что вы удрали?

Они переглянулись, и Сол, догадавшись, что его не совсем поняли, уточнил:

— Вас не накажут? Воспитатели у вас какие?

Эви ответил первым, как-то по-особому взглянув на Миру:

— Если они только и делали, что врали, так какие они? Мы их другими представляли, а теперь все наоборот.

Не пытаясь избежать его взгляда, Мира тихо проговорила:

— Они делали это не просто так. Не лишь бы наврать, ты же понимаешь… А потому…

— Потому что мы — не такие! Они-то это знали… С чего это они взяли, что нам нельзя говорить об этом? Сол считает, что с нами что-то случилось… Почему нам не рассказали? Вот теперь им придется сказать, никуда они не денутся! Мы же все видели, теперь нам уже не наврешь!

Эви давно уже вырвался из рук Бемби и от возбуждения размахивал кулачками. Не перебивая, Мира следила за ним ясными, улыбчивыми глазами, которые существовали как бы отдельно от ее старого лица.

Неожиданно засмотревшись на нее, Сол вдруг подумал, что если б ей взять и разгладить морщины — все до единой! — то она оказалась бы очень даже ничего… С такой девчонкой он был бы непрочь сидеть за одной партой. Она не пискля и не вредина — сразу видно. Ее так избили, а она даже не жалуется… И на воспитателей своих зла не держит. А он-то был уверен, что девчонки все злопамятные! Значит, есть и другие…

— Делают же операции, — вырвалось у него некстати. Вернее, это было напрямую связано с тем, о чем Сол думал, но к разговору отношения, вроде бы, не имело.

И все же имело, потому что Бемби сразу ухватилась за его слова. Сперва она вся просияла, затем с сожалением поморщилась:

— Ты даже не представляешь, сколько это стоит… Там такие деньжищи! Только какие-нибудь «звезды» и могут себе позволить.

— Но узнать-то можно?

— Узнать, конечно, можно.

— Это вы о чем? Какие звезды? — Мира улыбнулась, но как-то боязливо.

Бемби же посмотрела на нее без улыбки:

— «Звезды» в общем-то и ни при чем… Мы говорим об операциях. Пластические называются. Когда их делают, то подтягивают морщины. Разглаживают…

— И вы станете, как мы, если все это проделать! — выкрикнул Сол и сам пришел в восторг, только представив это.

Он проследил, как они переглянулись, и подумал: им, наверное, до чертиков страшно поверить, что такое возможно! Только возможно ли для них? Мысли Сола лихорадочно забегали по лабиринту, темные коридорчики которого могли привести к деньгам… Только пока он тыкался в стены. И все равно едва не задыхался от радости, что путь хотя бы начат.

«Значит, правда, друзья? — Сол почему-то разволновался от этой мысли. — А с чего бы мне так хотелось им помочь? Вон у Кольки из „китайской стены“ глаза косые… Наверное, тоже операции делают. Но я же не рвусь ему помочь!»

Он услышал, как Эви почти шепотом сказал:

— Может, он и не знал про эти операции…

Лицо у него болезненно подергивалось, как будто должно было выразить что-то, а никак не получалось. Сол завертел головой, пытаясь понять, о ком идет речь. То, что ответила Мира, ничего не прояснило.

— Не мог он не знать, — сказала она.

Хотя Сол готов был поклясться, что его сестра поняла не больше, она осторожно предположила:

— Скорее всего, у него тоже денег не было.

— Чего не было? — заинтересовался Эви. От любопытства глаза у него становились кошачьими.

Бемби пристально посмотрела на него и загадочно произнесла:

— А говорили, что коммунизм — это утопия…

— У вас там не было никаких денег? — догадался Сол. — Ни долларов, ни рублей, ни марок? Вот это да! А как вы… Ну, ели, одевались?

— Нам все давали, — улыбка у Миры опять вышла неуверенной. Ей было неясно: хорошо или плохо то, о чем она сейчас говорит.

Эви еще больше округлил глаза:

— А вам не дают?

Пришлось Бемби прочесть им краткую лекцию о товарно-денежных отношениях. Солу, правда, показалось, что если б он уже не знал всего этого из жизни, то со слов сестры ничего бы не понял.

— В общем, без денег никуда не сунешься, — безрадостно заключил он тоном умудренного человека. — Если у вас там их не было, так на что бы вам операцию сделали? Да еще если вас там целая толпа была!

По лицу Бемби он догадался, что она хочет сказать что-то еще, но только ему одному. Глядя на брата очень внимательно, она спросила:

— Ребята, вы же, наверное, оголодали совсем? Мы тоже еще не завтракали… Пойду картошки пожарю. Сол, помоги мне!

— Без меня она ее в угольки превратит! — весело предупредил он и выскочил за сестрой следом.

Закрывать дверь Бемби не стала, чтобы никто не подумал, будто они что-то скрывают, хотя так и было. Включив стоявший на холодильнике магнитофон, она выждала немного, держа палец возле губ, потом шепнула:

— Все равно не сходится. Операция обошлась бы не дороже, чем держать их там всю жизнь. Не из-за денег их не оперировали… Их морщины — это следствие, понимаешь?

— Ага, — на всякий случай кивнул Сол, рассчитывая, что понятней станет дальше.

— А в чем причина? Почему они такие? Может, это какая-то врожденная болезнь?

Сол весь напрягся:

— Не заразная? Меня как-то не тянет вдруг стать таким сморчком!

— Меня тянет! — фыркнула Бемби. — Надеюсь, не заразная… Это, наверное, знаешь… что-то генетическое.

— Какое?

— Наследственное.

— У всех сразу? Их там человек сто, ты же слышала. У них же не могут быть одни родители!

Бемби сдалась:

— Ну, я не знаю… Здесь тайна какая-то.

— Это уж точно.

В мыслях Сола стремглав пронеслась догадка, где узнать, в чем эта тайна заключается, но сестра цепко схватила его за плечо, будто он прямо сейчас готов был туда отправиться.

— Только попробуй! Я тебя к шкафу привяжу.

— Да я и не собираюсь, — сходу отрекся Сол от своей идеи. Но следом спросил: — А ты что предлагаешь делать? Они сами ничего не знают, это ж ясно! А если и мы не узнаем, как же мы им поможем?

Пронзительно взвизгнув крышкой неработавшей духовки, которая использовалась вместо шкафчика, Бемби достала сковороду и включила конфорку. Вроде бы и не обращаясь к брату, она сказала вслух:

— А помочь надо.

— Еще бы не надо!

— Достань картошку… Ой, да ладно тебе кривиться! Я сама почищу. Лентяй несчастный…

Сол проворчал:

— Я просто грязь не люблю. От нее вечно весь перемажешься… Хватит?

— Еще парочку, они же голодные, как звери.

И наклонившись, шепнула в самое ухо:

— Жалко их, правда?

Сол стрельнул глазами в сторону комнаты: не услышат? И только тогда прошептал в ответ:

— Жалко. Ужас — таким быть! А они и не знали, что чем-то от нас отличаются. Вообще о нас не знали…

— Вырасти поскорее хотели!

У нее плаксиво сорвался голос, и Сол испуганно оглянулся:

— Тише ты!

Бемби рывком открутила кран, и вода холодно ударилась о дно раковины. Брызги попали на картофелины, по белому сразу растеклись серые ручейки. Отстранив брата, она взяла овощечистку с красной ручкой — чтоб заметна была среди кожуры. Одну такую, с черной ручкой, их мама уже как-то раз выкинула вместе с очистками.

— Наши приехали бы, — тоскливо произнес Сол, и над сердцем как-то потянуло. — Они придумали бы, как все разузнать.

Не спуская глаз с картошки, Бемби отрывисто бросила:

— Сами придумаем. Маленькие, что ли?

— Да поменьше, чем родители!

— Все равно придумаем. Хватит уже за мамину юбку держаться.

Сол сразу обиделся:

— А кто это держится? За меня, между прочим, даже ранец никогда не таскали, как за нашими пацанами!

У Бемби насмешливо съехал набок рот:

— Ой, подумаешь, достижение! Зато ты пол еще ни разу в жизни не вымыл.

— А пол тут причем?

— При том. Какой ты взрослый, если за тебя мама все делает?

Забыв, что их могут услышать, Сол сердито выкрикнул:

— А я и не говорил, что я — взрослый! Это ты все твердишь, что без родителей обойдешься. Но вот за юбку мамину я не держусь!

И тут услышал за спиной хрипловатый голос Эви:

— А это как — держаться за мамину юбку?

Глава третья,

в которой Мира и Бемби приоткрывают друг другу мечты, а Сол с удивлением узнает, что девочки тоже кое-что понимают

Вечером Эви сказал, разглядывая цветы на подоконнике:

— Этот кактус совсем не звучит. Он, наверное, болеет.

— Что значит — не звучит? — не поняла Бемби.

Он посмотрел на нее удивленно, но сразу вспомнил:

— Ты же не знаешь… Наши все знали. Я слышу, как цветы поют. Нет, не поют! Даже не знаю… Вот как от них пахнет, ты же чувствуешь?

— Ну, конечно. Только аромат же не ото всех исходит. От кактуса, например, ничем не пахнет.

Эви настаивал:

— А вот звуки ото всех!

— Даже от кактуса?

У него огорченно опустились уголки губ:

— Ты меня совсем не слушала. Я же сказал, что кактус болеет и не звучит сейчас.

— А там у вас были кактусы?

Словно увидев, он улыбнулся:

— У Неды стоял на окне. И еще «живое дерево». Оно, правда, так называлось!

— Я знаю, — вспомнила Бемби. — Каланхоэ.

Эви улыбнулся так лукаво, что сразу стал похож на обычного мальчишку:

— Только на самом деле оно было чуть живое!

Отразив его улыбку, Бемби сказала:

— Странные у вас там имена… Так ни в одной стране не называют: Неда, Эви. Может, они придуманные?

— А у тебя?

— Ну, у меня! Это, знаешь… Прозвище. Не обидное, мне даже нравится. Настоящее имя у меня нормальное. Слишком нормальное, я его не люблю. Родители могли бы и пофантазировать… Какие у вас еще есть имена?

Он стал перечислять медленно, словно каплю роняя каждое слово:

— Прат. Айза. Лисия. Дрим…

— Дрим? — подхватила Бемби и повторила, чуть склонив голову: — Дрим. Это звучит как английское слово «мечта».

Сильно мигнув, Эви облизал серые губы:

— Так и есть. Только не для меня, само собой.

Бемби догадалась:

— Для Миры?

— Только не спрашивай ее, — с опаской предупредил Эви. — А то она распсихуется сразу. Еще драться полезет.

— На меня?

Он оглядел ее с сомнением: Бемби была на голову выше любого из них.

— На тебя вряд ли… А мне точно перепадет. Скажет: разболтал!

«А ты и вправду разболтал!» — весело подумала Бемби.

Ей все больше нравился этот мальчишка, который не был таким вредным, как Сол, и еще ни разу не назвал ее дурой только за то, что она включает магнитофон погромче и мешает ему читать. При родителях Бемби обычно надевала наушники, а сейчас могла дать себе волю, но мешал младший брат. До него никак не доходило, что она не просто слушает музыку, а заодно как будто смотрит фильм, который никто, кроме нее, не видит.

Люди, которые сами по себе что-то делали и разговаривали, возникали только в ее воображении, но для Бемби они были настолько живыми, что ей даже не верилось, что их нет на самом деле. Она спрашивала себя: может, я каким-то образом подглядываю за кем-то сквозь расстояние, а возможно, и время? Что, если это действительно происходит, только за сотни километров от нее? И даже не сегодня, а было еще вчера… Или случится только завтра?

Проснувшись среди ночи, она подумала, что эти странные, похожие на стариков ребята, скорее всего, только привиделись ей… И на самом деле нет мальчика, который слышит музыку цветов… И той избитой их миром девочки, скрывающей свою мечту, совсем не женского рода…

«А если они не зря надеются? — внезапно пришло ей в голову. — Вдруг их и не обманули вовсе? И они, правда, станут, как… как все мы, когда вырастут? Кто знает, как у них там все происходит… Тогда ее Дрим станет реальностью…»

Бемби вдруг стало как-то сиротливо оттого, что у нее нет такой мечты, никогда не было, значит, получалось, что выросла она зря. Это не значило для нее так много, как для Миры… В чем-то Бемби даже потеряла оттого, что выросла, ведь теперь приходилось скрывать, что ей все еще хочется побегать вместе с братом по скользким крышам гаражей. И спрыгнуть оттуда в сугроб Бемби тоже еще тянуло…

Сол полагал, что с возрастом она просто стала занудой, для него такие слова, как «здравый смысл», абсолютно ничего не значили. В двенадцать лет она тоже и слышать их не желала, а когда учителя пытались убедить ее, что девочке не пристало лазить по пожарной лестнице на крышу школы, чтобы оттуда бросить в одноклассников полиэтиленовый пакетик с водой, Бемби просто отказывалась их понимать.

«Если хочется, значит, это пристало ко мне, и уже не отвяжется, пока не сделаешь!» — доказывала она. Но учителя в такие минуты глохли на оба уха, а Бемби это раздражало до того, что со временем она вообще перестала с ними разговаривать.

Мама грозно предупреждала: «Тебя выкинут из школы, если ты будешь изображать соляной столб!» Ей самой приходилось несладко: чтобы дочь оставили в покое, она целый этаж в школе завесила своими работами. Перед папой она оправдывалась: «Все равно их никто не покупает!» Но Бемби уже понимала, что если б не ее выходки, мама продолжала бы хранить свои картины до лучших времен.

После этого она окончательно перешла на иллюстрации, а Бемби до сих пор каждую воспринимала как черно-белый упрек ей за то, что уже давно отошло в прошлое.

За Сола родителям меньше приходилось краснеть… Не потому, что он лучше вел себя, чем сестра. Нисколько! Но у него были какие-то совершенно необъяснимые с генетической точки зрения способности к математике, и Сол уже успел принести школе такую бочку меда, что никто и не замечал дегтя от его «шалостей», как вдруг стали называть это учителя.

Бемби с отчаянием восклицала про себя: «Этот поросенок даже уроки толком не делает! Только и читает целыми днями. А я даже в началке по три часа над домашкой просиживала… И все равно Сол в сто раз лучше учится!»

Несколько раз она пыталась выведать у брата, как ему удается справляться с самыми запутанными задачами. Но Сол ничего толком не мог объяснить. Только плечами пожимал:

— Да я как-то сразу угадываю, как решать.

В ответ Бемби произносила с легким отчаянием:

— Ну, ты и монстр…

На это Сол нисколько не обижался, ведь никаким монстром он на самом деле не был. А вот эти двое, что спали сейчас в комнате родителей? Монстр — это нечто уродливое и отвратительное. Симпатичными их и впрямь трудно было назвать, вот только никакого отвращения Бемби не испытывала. Ей не давало покоя то, что она не представляет, как им можно помочь. Но поверить в то, что помочь невозможно, Бемби отказывалась даже в душе.

Она не обманывала себя и не божилась, что Мира с Эви стали для нее, как родные. Если б что-нибудь настолько же ужасное стряслось с братом, Бемби уже из кожи вон вылезла бы, чтоб помочь ему. Каким бы временами невыносимым он ей ни казался и как бы ни хотелось задушить его собственными руками… И вместе с тем, слово, которое она сама же произнесла — «друзья» — и которое в тот момент еще не много значило и было, скорее, призывом к себе самой, за этот день, что они вчетвером провели вместе, приятно отяжелело и стало теплым. Живым.

Хотя вроде бы и не случилось больше ничего особенного в этот день. Они вместе смотрели мультики, и Бемби тоже хохотала, забыв о возрасте и «здравом смысле». Потом Сол научил гостей играть в лото, потому что неожиданно выяснилось, что цифры они знают и даже разбираются во времени.

Сперва он, правда, допустил промашку и предложил поиграть в «слова», то есть придумывать из одного длинного много маленьких. Бемби уже струхнула, что он опозорит ее перед всеми, ведь брат всегда побеждал и наставительно заявлял: «Читать больше надо!» Но она вовремя вспомнила, что Эви с Мирой вообще не знают букв.

«Им только сказки читали, — подумала Бемби. — Значит, братец прав… Было, что скрывать от них. А ведь сразу видно, что они не глупее нас!»

Заодно она дала себе слово взяться за большую литературу, правда, к вечеру успешно забыла об этом. В школе Бемби с ловкостью удавалось обходить программные произведения, как рифы — и сама цель оставалась, и путь продолжался. Готовые сочинения теперь свободно продавались в любом книжном, и, видя это своими глазами, мама наивно верила, что им действительно разрешают пользоваться написанными кем-то текстами. Ее только удивляло, что дочь так упорно отказывается излагать свои мысли и вместе с тем продолжает нашептывать, прижавшись к ее плечу, что мечтает сочинять истории.

— А что здесь общего?! — поражалась Бемби и разглядывала мать с недоверием: может, подкалывает? У них в семье только держи ухо востро!

Мама изумлялась в свою очередь:

— Неужели ничего?

— Ну, абсолютно! Сочинение — это… — Бемби куксилась и мучительно подыскивала слово, которое сразу все объяснило бы маме.

Но на ум приходили только затасканные, звучавшие уже миллион раз и оттого как бы ничего не значившие фразы. Приходилось пользоваться ими, хотя Бемби делала это через силу.

— Сочинение — это так скучно… Это же тоска смертная! Если я буду писать книжки, я сразу всем запрещу писать по мне сочинения!

В серых маминых глазах ярко вспыхивали насмешливые звездочки.

— Чего не отнять у моих детей, так это скромности, — говорила она с преувеличенным уважением.

У Бемби начинали теплеть щеки:

— А что я такого сказала? Я же так… на всякий случай.

— Все правильно. Надо же сразу позаботиться о литературном наследии!

Мама говорила это с серьезным видом, но Бемби подозревала, что про себя она похихикивает. У них все любили посмеяться и поострить, а у Сола за комментарии на уроках каждый день отбирали дневник. Правда, замечания в нем так и не появлялись, но ее брат и не думал скрывать истинное положение дел. И было ясно, что Сол гордится тем, что весь класс покатывается от его колких фразочек, а Наталья Васильевна, хоть и делает вид, что сердится, но «она же улыбается, я вижу!»

Бемби тоже иногда нравилось, как брат над ней подтрунивает. Хотя бы этим вечером… Ради гостей она решилась приготовить в микроволновке фаршированные баклажаны, которые они не раз делали вместе с мамой, но, чтобы подстраховаться, Бемби залезла в большую глянцевую книгу с рецептами.

Сол то крутился возле нее на кухне, то убегал к Эви… Это он так говорил: «Я к Эви!», но Бемби почти не сомневалась, что брат бегает к Мире, хоть та и выглядит на восемьдесят лет. Ну, может, на семьдесят… Бемби и раньше предупреждала родителей, что их сынок вырастет «жутким бабником», а Мира, к тому же, не была похожа ни на одну из знакомых ему девчонок. Не к лучшему непохожа, но кто их разберет, этих мальчишек!

Вон как у него горели глаза, когда Эви рассказывал, как Мира ночью выводила его из их родной тюрьмы. А накануне все сама разведывала… Бемби тоже восхищалась про себя: «Смелая девчонка!» А потом загрустила: «В двенадцать лет я тоже не струсила бы…» Может, Сол потому так и потянулся к Мире, что вспомнил, какой была когда-то его сестра…

В очередной раз прилетев от Миры на кухню, он сгреб отрезанные верхушки баклажанов и расставил их так, что они стали похожи на группку маленьких человечков с длинными изогнутыми шеями. Тонкими, «мультяшными» голосами они вдруг запищали:

— О, это же знаменитая писательница! Ах, какое счастье! Автограф, автограф!

— Дурак, — сказала Бемби, но не удержалась и захохотала.

«А что? — мелькнула у нее шальная мысль. — Так и будет! Разве из врачей мало писателей вышло?»

Потом они уплетали эти самые безголовые баклажаны, перекрикивая магнитофон, который Бемби так и не выключила. Тишина всегда чем-то пугала ее. Она сама не понимала чем… А в тот вечер подумала: «Тишина — это та же стена. Кажется, что за ней уже ничего нет. Звуков нет. Людей нет. Осталась только ты, и твои мысли. Кому они нужны, если никого нет?»

Бемби допускала, что многие любят тишину, стремятся к ней. Не зря же соседка вечно колотит ей в стену, когда музыка звучит слишком громко (для Бемби — в самый раз!). Ей даже приходило в голову, что пройдет какое-то время, лет, скажем, десять, она станет совсем старой, и вот тогда тоже пристрастится к тишине. Громкая музыка — это голос молодости. Наверное, старость он раздражает неимоверно.

У молодых все звучит громко — смех, голоса, признания. Им кажется, иначе их не услышат. Ведь они и сами еще не умеют вслушиваться в шепот. Этому учишься…

Именно за ужином Бемби и заметила, как тихо говорят эти двое. Магнитофон не заглушал Сола, хотя голос у брата никогда не был звонким — с рождения басовитым. Но как раз его Бемби хорошо слышала, несмотря на то, что он сидел на другом конце стола. А Миру, которая была совсем рядом, обо всем приходилось переспрашивать.

А поговорить хотелось! То и дело Бемби охватывало ощущение, что они с братом приютили у себя инопланетян, ведь о земной, обычной жизни они не знали почти ничего.

«С чего мы взяли, что они правду говорят? — веселилась она про себя. — И кто придумал, что инопланетяне — маленькие и зелененькие? Может, они как раз такие? Похожие на нас, а все же другие».

— Сол! — крикнула она и прикусила губу, чтобы не рассмеяться. — «Секретные материалы», да?

Их гости ничего не могли понять из этой фразы, но любой землянин сообразил бы, о чем идет речь. Сериал о пришельцах показывали во всем мире. Кроме того пятачка за Стеной… Существовал ли он на самом деле? Или привиделся Мире так же ярко, как видела свои истории Бемби? А потом она с таким жаром рассказала все Эви, что это убедило его, как позднее убедило Бемби с братом…

Сол хмыкнул в ответ. Ему не требовалось объяснять все на пальцах. Правда, когда речь заходила о чем-то простом, Сол мог проявить поразительную тупость. Вчера, например, Бемби попросила его разогреть суп с лапшой, но не подсказала сперва перемешать, и все пригорело до того, что есть стало невозможно. Мама в таких случаях с гордостью говорила:

— Типичный гений! Они всегда не приспособлены к быту.

Бемби ворчала про себя:

— Пороть надо было вашего гения, пока поперек лавки лежал…

Но знала, что если б кто-нибудь из родителей решился на такое на самом деле, она тут же разревелась бы и, защищая брата, подставляла бы под ремень руки.

После ужина на лицах гостей уже не было той растерянности, которая так явно проступила, когда они сели за стол в первый раз. Вернее, когда пришло время выходить из-за стола. Они не представляли, что делать дальше…

«У них же там столовка! — вовремя вспомнила Бемби. — И все за них убирали… Ладно, будем учиться».

Зачем — она себя не спрашивала. Вроде бы, им это было ни к чему, раз Мира сказала, что оставаться они не собираются. Но Бемби рассудила так: если человек не умеет чего-то и это доставляет ему неудобства, хоть и временные, разумнее научиться. Самому же легче будет! Ее ничуть не смущало, что сама она так и не научилась за десять лет писать сочинения, хотя на экзамене ей пришлось туго, и Бемби предполагала, что так будет. Но это было единственное и последнее неудобство, связанное с этим.

Она в два счета научила Миру мыть тарелки, упустив из виду, что гостей не принято заставлять возиться с грязной посудой. Обычных гостей и не притаскивают домой окровавленными… Сегодня все было не так, и сами ребята были другими. Не хуже и не лучше — просто другими. У них были странные лица, зато Эви слышал музыку цветов, и Бемби мысленно называла это компенсацией. Сол терпеть не мог, когда сестра произносила такие «взрослые» слова, и ему она ничего не сказала.

Втайне же попыталась угадать: а чем природа наградила Миру? Этими глазами, похожими на майское солнышко? Но вокруг них столько морщин, что свет застревает, как чистая вода в трещинах скалы… Что же тогда? Что в ней необычного, в этой девочке? Что происходит с человеком, когда в нем так зримо сливаются детство и старость?

— Пойдем на балкон, — небрежно предложила она Мире после ужина. — Подышим перед сном… Лучше бы прогуляться, но у тебя, наверное, болит все?

Ее саму больше беспокоили мальчишки, которые обычно ошивались во дворе до самой ночи и без труда выловили бы их. Но Мире вряд ли понравилось бы, что ее подозревают в трусости.

Только заикнись ей, что во двор выходить опасно, и она тут же начнет обуваться. Можно было не сомневаться, что если б силы были равны, Мира не дала бы в обиду ни себя, ни Эви.

«А я бросилась к Солу», — напомнила себе Бемби, не зная, стыдиться этого или нет. С одной стороны, брату было всего двенадцать, но с другой, он все же был мальчишкой и дрался так, что в школе с ним не связывались даже старшие. Про него шептались: «Сола разозлишь — убить может!»

Бемби знала, что никого он, конечно же, не убьет, потому что голова у ее брата всегда была на месте. Но гордости в нем было так много, что она заставляла его биться, не обращая внимания на боль. Бемби же боли побаивалась, и если б кто-то напал на нее, скорее всего, начала бы кричать и звать на помощь. Утром она бросилась в драку только потому, что избивали беззащитных, и все в ней так и взорвалось от такой несправедливости. Она ведь не с бухты-барахты изо всех институтов выбрала медицинский…

— Прикрой дверь, — попросила она, когда Мира следом за ней вышла на балкон. — А то у моего братца ухо на метр может вырасти. Как у кролика.

Мира бросила на нее вопросительный взгляд, и Бемби догадалась, что ей никогда не доводилось видеть кроликов.

— Это почти как заяц, — объяснила она, как могла. — Только домашний. Он не такой шустрый. Их ведь в клетках держат…

Но Мира неожиданно сказала:

— Я видела кроликов. Правда, не в клетках. Дрим показывал мне в книжке. Только… я думала, что они все вымерли.

— Кролики?! С чего бы?

Чуть отвернувшись, Мира бессознательно вонзила ноготь в деревянные перила балкона. Бемби сразу вспомнилось, что она и сама всегда так делала в детстве.

— Нам про всех зверей так говорили, кто у нас не водился, — глухо ответила Мира. — Мы с Эви коров утром видели… Я думала, они тоже вымерли.

Бемби тихо спросила:

— Это Дрим так говорил?

— Ну да…

Ей захотелось сказать Мире что-то приятное:

— Ты знаешь, на Земле много языков. На одном из них «дрим» значит «мечта».

Вскинув голову, Мира взглянула на нее мгновенно прояснившимися глазами и вдруг рассмеялась. Бемби не услышала в этом смехе никакой горечи.

— Он похож на мечту?

— Он — рыжий, — сказала Мира.

Бемби показалось, что у нее даже голос изменился. «Ей в радость говорить о нем», — она с облегчением перевела дух.

— А еще какой?

— Очень красивый. У него кожа такая гладкая… Как у тебя. Только он бреется, я видела.

Бемби фыркнула:

— Я, уж конечно, не бреюсь!

— А глаза у него голубые. Это самый красивый цвет, правда?

— Кому как, — обиженно отозвалась Бемби. — Я и против карих глаз ничего не имею.

— Ну да! — опомнилась Мира. — У тебя глаза такие красивые!

— Ой уж, красивые…

— Только у Дрима они… как небо. Яркие такие.

— А ресницы рыжие?

Взгляд Миры стал настороженным: ей показалось, что Бемби над ней насмехается.

— С чего это они должны быть рыжими?

— Обычно так и бывает. Ну, ладно… Он высокий?

— Вот такой. — Мира уверенно подняла руку гораздо выше головы. — А почему ты спрашиваешь? Для вас тут так важно, какой у человека рост?

Бемби даже растерялась:

— Да как тебе сказать… А для тебя это неважно?

— Нет. Если б Дрим был ростом с Эви, я все равно любила бы его. Я это знаю.

«Как она просто говорит о любви. — Бемби стало не по себе. — Я так не могу… Да мне и говорить-то не о чем!»

Ей вдруг стало понятно, что это и есть та самая компенсация от природы, которую хотелось угадать в Мире. Разве каждый человек способен вот так любить и все прощать, уже зная, что ему лгали всю его жизнь и отняли целый мир? Сама Бемби простила бы, если б узнала такое?

Не спрашивая себя: «Нужно ли?», она обняла Миру и затихла, прижавшись к ней. С балкона был виден только кусочек неба, но этого должно было хватить, чтобы утром, проснувшись, Мира увидела глаза своего Дрима…

«Как это здорово, — у Бемби отчего-то защипало в носу. — Для нее весь мир — это не просто деревья, небо, облака… Это дыханье Дрима, глаза Дрима, его улыбка. Он с ней, куда бы она ни убежала. Потому она и не побоялась уйти от него, что он все равно постоянно с ней. В ней и вокруг».

— Я хотела бы вот так влюбиться, — произнесла она шепотом, потому что Сол был способен подслушать и через прикрытую дверь. А потом житья бы ей не дал…

Мира понимающе отозвалась:

— Конечно, ты ведь уже взрослая. А почему ты никого не любишь?

— Почему? Я не знаю. А кого? Одни придурки кругом! Может, в институте кого-нибудь встречу, — наружу вдруг опять полез тот самый «здравый смысл». — Хотя куда торопиться? Надо выучиться сначала. Я ведь хочу стать не каким-нибудь там средненьким врачишкой, а хорошим. Таких немного. И еще, знаешь… Только не говори никому!

— Нет!

— Я книжки хочу писать. Или снимать фильмы, — это пришло ей в голову только что. — Да, настоящие фильмы! Я, знаешь, часто вижу какие-нибудь истории… Как будто они на самом деле происходят, а я подсматриваю. Но только это у меня в голове, понимаешь?

Слегка отклонив голову, Мира смотрела на нее с восхищением. Бемби скромно опустила ресницы: «Там у них, наверное, не было настоящих писателей…»

— Вот это я понимаю! — она жарко дохнула Бемби в ухо. — А я вот даже читать не умею…

— Я научу!

— А это быстро?

— А куда ты торопишься? — удивилась она. — Вам же не срочно возвращаться!

Мира вся как-то напряглась:

— Я сделала очень плохую вещь.

— Ты?!

— Ну да… Я разбросала нашу одежду на берегу речки. Чтобы подумали, будто мы с Эви утонули… Я только потом поняла: а что если б я узнала, что Дрим утонул?!

Ее голос исказился от ужаса, и Бемби с состраданием подумала: «Ей даже представить это страшно… Но… Может, этот Дрим не так уж…» Отогнав эту подленькую мысль, она сказала:

— Теперь-то уж что? За день они все равно вас хватились. И Дрим уже все узнал.

— Так если я останусь, он так и будет жить и думать, что меня нет! Что я уже не вырасту и не…

Она осеклась. Теперь Мира уже не была так уверена, что красота зависит только от возраста. И что она придет к ней…

— Знаешь, что? — решительно начала Бемби, отпустив ее плечи, но стиснув руку. — Мы пойдем туда все вместе. Вчетвером. И пусть твой Дрим… и кто там еще… все нам объяснят.

У Миры дрогнули губы:

— Правда?

— Или еще лучше взять кого-нибудь из взрослых! — в этот момент она почему-то забыла, что сама стала взрослой.

— Кого?

Но Бемби уже передумала:

— Хотя нет, лучше не надо. Взрослые, они, знаешь… Всегда могут сговориться между собой, а мы в дураках останемся. Лучше мы сами сходим, — наконец, она вспомнила. — Я все-таки тоже уже не ребенок! Со мной-то они поговорят.

— Ну да, — с сомнением отозвалась Мира.

— Не веришь, что ли?!

— Верю! А когда пойдем?

Бемби загорелась:

— Да хоть завтра! Надо же поскорее выяснить, что с вами такое. Если это болезнь какая-то, запускать нельзя… Папа всегда говорил, что это — главное. Знаешь что, иди-ка ты в постель, чтобы завтра была, как новенькая.

— А ты?

— Я постою еще…

Мира ушла так поспешно, что Бемби пожалела, что говорила с ней таким командирским тоном. Сол на это не обижался — попросту не обращал внимания, но эта девочка ведь была совсем не такой… Вдруг ей почудилось, что от нее просто хотят избавиться?

Бемби и впрямь хотелось немного побыть здесь одной и попытаться хоть как-то осмыслить все случившееся. Разве каждый день происходит такое? Разве когда-нибудь происходило? Ей даже стало казаться, что все это неслучайно: эти ребята должны были прийти именно в их двор и попасться ей на глаза. Почему? В этом должен был найтись какой-то смысл, только Бемби сколько ни думала, не могла с уверенностью сказать, что он именно в этом, а не в другом.

Устав от этих непривычных поисков, она тихонько, чтобы никого не разбудить, вернулась в комнату. Но тут же поняла, что никто и не спит. По крайней мере, голос брата она услышала сразу — не с собой же он разговаривал! Бемби на цыпочках подкралась к его комнате, и в этот момент Мира спросила почти шепотом:

— А это кто?

— Это шериф, — в голосе Сола появилась особая значительность.

«Показывает ей свой пластилиновый город, — догадалась Бемби. — Лепит он здорово, ничего не скажешь».

— А кто такой шериф?

— Ты не знаешь? Ну да, откуда…

Он принялся объяснять так обстоятельно, что Бемби только диву давалась. Терпения у брата было не больше, чем ума у таракана. Она хорошо помнила, как однажды Сол взялся растолковать что-то из математики двоюродному брату, который был двумя годами младше, и уже через три минуты на всю квартиру орал, что нельзя же быть таким тупым!

«Она не раздражает его, — признала Бемби. — Его, наверное, то и раззадоривает, что он как будто со старшей разговаривает, а чувствует себя взрослее. И потом… Ей же интересно, это сразу видно. А девчонки из класса только хихикали в день рождения над его пластилиновым городом! Сол поубивать был готов их… Мира не только с виду совсем другая…»

А ночью ей приснилась какая-то девочка, которой Бемби не знала. У нее было улыбчивое, загорелое лицо с очень чистой кожей и сияющие радостью глаза. Она стояла по щиколотку в воде, но Бемби не сразу поняла во сне, что это — море, которого и сама не видела с пяти лет, а Сол вообще никогда.

Вокруг было так красиво, как на самом деле и не бывает, и девочка все время улыбалась. За ее спиной чайки издавали отрывистые смешки. А проснувшись, Бемби обнаружила, что в уголках глаз мокро…

Глава четвертая

о первой и последней любви

Сол громко чирикнул под дверью спальни, которая всегда была родительской, а теперь превратилась в «гостевую», как выразилась Бемби. Если Эви проснулся, то сразу должен угадать, что это не птичка села на подоконник. Правда, иногда ошибались даже одноклассники, а уж они знали Сола тысячу лет! Но Эви не мог спутать. Он ведь не такой, как все. Если он слышал что-то хотя бы раз, он должен был запомнить.

Спросили бы его об Эви: «Какой он?», в двух словах ответить было бы невозможно. Какой? Тихий, но не тихоня. Сол не знал, как объяснить разницу, но сам хорошо ее чувствовал. Ему понравилось, что Эви не корчит из себя взрослого и не стесняется возиться с игрушками, как некоторые его одноклассники. Игрушек у Сола было не слишком много, но, в общем, хватало. Мальчишки не любили ходить к нему домой, потому что им просто необходимо было сразу прилипнуть к компьютеру, а его у Сола не было. Они же не представляли, чем еще можно заниматься… Когда Сол вываливал на ковер гору деталей конструктора и предлагал построить крепость, чтобы потом брать ее штурмом, приятели только с недоумением переглядывались:

— Детский сад какой-то…

Эви так и затрясся от радости, когда он пожаловался на это:

— И мне так же! Точно так же! Играть не с кем, кроме Миры. Все в виртуальном мире.

— В виртуальном? Круто! — со знанием дела отозвался Сол, видевший об этом пару фильмов.

— Ничего интересного! — заспорил Эви. — Это же все не по-настоящему. Этот виртуальный мир — еще большее вранье, чем то, в котором мы жили.

«Зато в нашем — все по-настоящему». — Сол насмешливо осмотрел синяк у него под глазом и опухшие губы. Его все еще временами пугало, что у Эви почти не осталось зубов, но Сол постепенно привыкал и к этому. Какая разница, есть у человека зубы или нет, если с ним так весело, и можно вдоволь наползаться по ковру, расставляя пластмассовые редуты и бастионы!

Сол боялся признаться себе, что все в нем так и возликовало, когда Мира тоже плюхнулась на колени и начала вместе с ними обстреливать крепость крошечными ядрами… Разве бывают такие девчонки? А как она вчера принялась лепить из пластилина каких-то носатых чудиков? И ни разу ведь не сказала, что это — занятие для малолеток…

Поскорее отогнав мысль о ней, Сол опять подумал об Эви. Еще он… Мечтательный! Сол возликовал, обнаружив слово. Эви обо всем, о каждом пустяке рассказывал так, будто это было нечто необыкновенное. Даже об улитке своей говорил, как о родном существе, которое, наверное, скучает по нему и ждет его, Эви, возвращения. Если б это была собака, ничего странного не было бы. Но улитка… У нее же и мозгов-то нет.

«А сердце есть? — впервые задумался Сол. — Скучают же не мозгами… Прямо над ребрами ноет, когда я про папу с мамой думаю. То ничего, а то как заноет-заноет! Вдруг и с улиткой так же бывает? Не может ведь быть, чтоб без сердца… Надо у Бемби спросить, она только что зоологию повторила».

На его чириканье никто не отозвался. Но Сол и мысли не допустил, что Эви не узнал его. «Дрыхнут, — решил он. — Надо им отоспаться хорошенько, а то, правда, серые какие-то… А что, если поживут у нас и немножко помолодеют? Тьфу, черт! Разве они — старые?!»

Сестру Сол нашел на кухне. Усевшись на табурет, он стал скептически наблюдать, как Бемби пытается жарить гренки и без конца ругается свистящим шепотом. От сковороды уже вовсю валил едкий дым, и Сол демонстративно закашлялся.

— Сам попробуй! — огрызнулась сестра, хотя он ничего и не сказал.

Теперь Сол мог проявить великодушие.

— Да ладно тебе, — протянул он. — Я же ничего… И такие съедим.

— Когда яйцом залью, вкусно будет, — сквозь зубы пообещала Бемби, но взглянула на него вопросительно: «Ты всерьез? Или опять издеваешься?»

— Еще как! — отозвался Сол. Почему-то сегодня ему ничуть не хотелось доводить сестру до истерики. — А они еще спят, представляешь?

Бемби ссыпала на тарелку обуглившиеся кусочки хлеба.

— Знаю. Я под дверью послушала.

Приняв безразличный вид, Сол уточнил:

— Послушала или подслушала?

— А что было подслушивать? Тишина.

Его вдруг подбросило от страха:

— А они там? А если ушли?

Сковорода издала недолгий чугунный гул.

— Как это — ушли?!

— Как-как! Оттуда сбежали и отсюда также могут.

— Зачем? Да здесь они, что ты меня пугаешь? Кроссовки в коридоре стоят.

Уже подпрыгивающий от волнения Сол сразу успокоился и вернулся на табурет.

— А, ну ладно… Чем займемся?

Бемби вдруг посерьезнела:

— Я обещала Мире, что мы сходим с ними туда… Ну, где они жили? Даже названия нет у этого места! Как засекреченный полигон какой-то!

Быстро оглянувшись на раскрытую дверь кухни, Сол громко зашептал:

— Слушай, а вдруг все это какие-нибудь испытания? Их там заперли, как подопытных кроликов, и…

— … какое-то лекарство проверяют! — глаза у Бемби стали совсем черными.

— Может, и лекарство… Или какое-нибудь… — он набрал воздуха и выпалил: — бактериологическое оружие!

Она усомнилась:

— Ну уж… На детях?

— А лекарство лучше, что ли? Смотри, что с ними сделали!

Нахмурившись, Бемби озабоченно проговорила:

— Надо все же посмотреть в папиных справочниках, никак у меня руки не дойдут. Может, есть что-нибудь похожее…

— Горит! — крикнул Сол, но с места не двинулся.

Взвизгнув, сестра стряхнула гренки со сковороды и от души выругалась. Сол укоризненно зацокал языком:

— Ай-ай-ай! Маму удар хватил бы, если б услышала.

— Ты же не мама. Что ты вообще расселся здесь? Только отвлекаешь!

— Да ты и до меня уже целую гору сожгла, — оскорбленно заметил Сол и направился в комнату. — Подумаешь… Дура какая-то.

Выяснилось, что ему нечем заняться. Каждый день до нынешнего утра сразу увлекал Сола целой кучей дел, которые никогда не успеваешь переделать до вечера: налепить новую наклейку на велосипед, продать Лысому фишки («Вот придурок! Никто уже в них не играет, а он покупать собрался…»), доклеить картонный луноход и сбегать в библиотеку за Брэдбери — вчера звонили, что подошла его очередь. «Вино из одуванчиков» Сол сумел одолеть только в три приема, это оказалась совсем даже не фантастика! Но библиотекарь обещала, что про марсианского мальчика будет поинтересней, а Сол доверял ей.

И много чего еще нужно было успеть за день! Но сегодня все дела куда-то попрятались и выжидали, когда же проснется Эви. И Мира… Как будто Сол и не жил до них!

Вспомнив слова сестры, он опять заспорил уже про себя: «Лекарство им никак не могли подсунуть. Надо быть совсем больным, чтоб тебя заставили таблетки глотать. А Эви никакой не больной! С ним просто что-то случилось».

Почему-то он избегал думать о Мире, и сам не понимал этого. В прошлом году с ним уже стряслась такая же беда: стоило ему подумать об одной девочке из седьмого класса, как все у него внутри слабело и как будто растекалось. Солу это ничуть не нравилось. Он всегда опасался показаться слабым, ведь отличников вообще считают слабаками, а Сол был почти отличником.

Тогда он стал гнать от себя мысли об этой девочке и поворачивал в другую сторону, когда видел ее… А однажды обнаружил, что о ней просто больше не думается.

Признать, что влюбился, Сол никак не мог, ведь тогда ему было всего одиннадцать. Зато теперь стало целых двенадцать, а ведь это совсем другое дело. Он уже не раз обнаруживал в книгах, что с двенадцатилетними мальчишками творятся престранные вещи… А что если даже настолько странные, что из-за них можно влюбиться в старушку? Ведь выглядела Мира в точности, как старушка… Что с того, что глаза у нее сияют так, как в старости не бывает? А как же эти морщины, и мешки под глазами, и отвисшая на щеках кожа? Не сильно, а все же заметно…

Такого не случалось даже у Брэдбери, хотя и было нечто похожее. Но ведь Билл Форестер влюбился в фотографию юной Элен Лумис, а не в нее саму в старости! Хотя все же было очень похоже…

— Доброе утро, Сол!

Он обернулся, уже угадав в себе прошлогоднюю слабость. Вот так же холодело в животе и кололо в пальцах, а вокруг сердца обматывалось что-то живое. Разве такое бывает, когда смотришь на старушку?

— Привет, — выдавил он и слово, и улыбку. — Как вела себя мамина кровать? Не кусалась?

— Ну да! Такая удобная.

Мира вдруг достала из-за спины снимок их родителей в золотистой рамочке.

— Это они? Это ведь не рисунок? Как это сделано?

— Это фотография. — Сол позволил себе поразиться только мысленно: «Она и этого не знает!»

Сбегав за аппаратом, он как мог объяснил технику фотосъемки, но Мира слушала не очень внимательно. Она, не отрываясь, смотрела на снимок и вдруг сказала:

— Никогда я такой не стану…

— Почему это? — возмутился Сол. — Может, и не такой, конечно… Я же тоже другим буду! Но…

— Нет!

Это вышло как удар ладонью по столу. Их историчка так призывала всех «закрыть рты». Обычно на Сола это не действовало, но сейчас он замолчал.

— Пойду поставлю…

Он проследил, как медленно, совсем по-старушечьи, Мира передвигает ноги, и внезапно ему стало страшно. Показалось, — конечно же, только показалось! — что еще вчера она ходила по-другому. Быстрее. Увереннее.

«Нет!» — на этот раз Сол остановил себя сам. Этого не может быть. Никто не может состариться за один день! Ее просто сильно избили вчера… Он и сам еле ноги таскал бы после такой мясорубки…

Сол подождал немного, но Мира не выходила. Поскольку дверь в спальню она не закрыла, он, немного помявшись, решился заглянуть. Мира лежала на боку прямо на убранной постели и по-прежнему держала снимок перед собой. Эви все еще спал, подмяв под себя одеяло. На голых ногах жалобно багровели ссадины.

— Что ты травишь себя? — сердито прошептал Сол и отобрал у нее фотографию.

— Ты говорил, они на море уехали? А я видела море во сне. Я из-за него сюда и пришла…

— Ты же не знаешь, как оно выглядит! Как же ты поняла, что это море тебе снится?

— Я сначала и не поняла. — Мира перевернулась на спину и подвинулась, давая ему сесть рядом. — Проснулась и подумала, что мне приснилась Красота. Понимаешь? Сама Красота. А потом узнала… услышала, что это море. И что оно — здесь. Я думала, что сразу его увижу. А вы говорите: ехать надо.

Ощутив смутную вину за то, что живет в таком неподходящем месте, Сол пробормотал:

— Если б мы были какими-нибудь миллионерами, я отвез бы тебя. Но родители сами несколько лет копили…

— Ну да! Отвез бы, — она улыбнулась. — Я же не прошу тебя, что ты? Я просто рассказываю.

— Между прочим, я тоже не видел моря.

— Не видел? — она даже приподнялась.

— Никогда. Опять же потому, что мы не миллионеры. Так что, хоть я и родился тут… Сама понимаешь.

Брови у Миры страдальчески изогнулись:

— А тебе… не обидно? Жить здесь и ничего не видеть…

— А что сделаешь? Папа всегда говорит, что надо радоваться тому, что у нас есть. Могло ведь и этого не достаться…

Она задумалась, а Сол, воспользовавшись паузой, позвал:

— Вставай. Бемби там уже целый воз хлеба пожарила.

Его как-то смущало, что он сидит на постели у девочки. Хоть это была и не ее постель, и сама Мира мало походила на девочку. Но и вообразить, что разговаривает со своей бабушкой, Сол тоже никак не мог. Хотя бы потому, что его бабушка выглядела моложе…

— А можно я полежу? — виновато спросила Мира. — Вы без меня поешьте. Я что-то… Ты, наверное, и не знаешь, как это бывает… Сил совсем нету.

Он встревожился:

— Ты не заболела? Давай я Бемби позову! Она хоть еще не врач, но что-то соображает.

— Я не заболела, — заверила Мира. — Я пока дошла до той комнаты, уже все силы и кончились. Нам говорили, что их будет все больше… Что мы бегать начнем. Все врали. Но так еще никогда не было.

Тут уж Сол вскочил:

— Надо идти туда! К вашим. Они же должны знать, что делать, если такое… происходит.

— Тебе нельзя туда, — спокойно сказала Мира. — Ребята только увидят тебя, там такое начнется! Ясно же, что ты — не взрослый. Бемби еще могут за взрослую принять.

«Только принять!» — ухмыльнулся Сол, не выразив этого губами. Но сказал вполне серьезно:

— Она тоже пойдет, не беспокойся. Если так лучше, можно пробраться туда ночью. Эви покажет, где воспитатели живут.

— А я? — испугалась Мира.

— А ты здесь останешься. Тебе отлежаться нужно… Сил нет — это бывает. Наша мама постоянно твердит, что у нее уже сил с нами нет. Просто отдохнуть надо… У мамы всегда силы набираются. Я не знаю откуда.

Эви приподнял голову и недовольно пробурчал:

— Что вы тут шепчетесь и шепчетесь? Поспать не даете!

— Сколько можно? — возмутился Сол. — Ты прямо как медведь на зимовке! Я с вами с голода помру.

Эта мысль пробудила Эви лучше ведра воды. Он сразу сел на постели и свесил босые ноги.

— Завтракать будем?

— Вот как с ним надо, — поделился Сол голосом довольного дрессировщика.

Мира едва заметно кивнула:

— Ясно. Вот что нужно было ночью говорить, когда я тебя добудиться не могла.

Разглядывая скрюченные пальцы Эви, Сол равнодушно поинтересовался:

— А вы в одной комнате жили?

— Вот еще! — фыркнул Эви. — С девчонками, что ли? Даже в разных домах.

Мира пояснила:

— У нас дома не такие, как у вас. Совсем маленькие. Деревянные. Мы человек по пятнадцать жили.

«Бараки?!» — подумал Сол с ужасом. Ему доводилось бывать на старой окраине, где люди все еще жили в таких вот деревянных домах. В некоторых окнах были выбиты стекла, а дыры заткнуты драными матрацами или одеялами. Внутрь Сол даже не заглядывал, но ему представлялось, что пол там так и проваливается под ногами.

Но Мира добавила:

— Красивые у нас домики. Правда?

Это она спросила, конечно, у Эви, а Сол почему-то кивнул. Ему во всем хотелось соглашаться с Мирой. Точно так же, как с Бемби постоянно тянуло поспорить.

От улыбки ее взгляд прояснился:

— А Сол хочет пойти туда… К нам.

— За Стену? — встревожился Эви.

— К нам, — упрямо повторила Мира. — Чтобы узнать, что с нами такое.

— А кто ему скажет?

Она уверенно проронила:

— Дрим.

— Дри-им?! А что ж до сих пор молчал?

— Теперь же мы сами знаем… почти все. Теперь он скажет.

Эви с сомнением посмотрел на Сола:

— Ты тоже думаешь, что скажет?

— Я не знаю никакого Дрима…

Какая-то угроза слышалась ему в этом имени. Сол даже вспомнил, какому слову оно созвучно. Взгляд Миры стал умоляющим:

— Дрим поможет. Скажи ему… Скажи, почему я не смогла пойти с вами…

— А ты не пойдешь? — испугался Эви.

Ее бесцветные губы вновь разошлись в улыбке:

— Сил нет. Помнишь, как мы говорили об этом? Их становится не больше, а меньше.

«А он это чувствует? — усомнился Сол, разглядывая Эви. — Его ведь тоже избили вчера. Пусть не так сильно… Но он совсем не выглядит… выжатым».

Словно откликнувшись на его мысли, Эви протестующе воскликнул:

— Но у тебя же их всегда было больше, чем у меня!

— Было, — повторила она. — Я полежу, а потом снова буду бегать. Вот увидишь!

— Я принесу тебе гренки, — вызвался Сол. — Ты не вставай, раз уж так… Пошли, Эви, а то моя сестрица сама все слопает и не подавится!

В коридорчике, возле кухни, он удержал Эви за руку:

— Слушай, что это с ней? Я зимой тоже болел… Температура аж тридцать девять была! Но встать-то я мог.

— Ты говорил, что взрослые превращаются в стариков, — казалось бы, безо всякой связи напомнил Эви. — А что потом? Так и живут? Всегда?

— Так и живут. Конечно. Пока не умрут.

У Эви судорожно дернулось горло. Он выдавил, будто тоже из последних сил:

— Здесь умирают? Люди? Как животные? Ты уже что-то говорил… Я не поверил. Значит, здесь умирают?

— Люди везде умирают. — Солу самому страшновато было говорить об этом, но он не собирался врать Эви, как это делали все до сих пор.

— А… А у нас?

Губы у него опять стали серыми, и Солу подумалось: сейчас уже не скажешь, что сил у него больше, чем у Миры. Он постарался ответить безразлично, чтобы Эви скорее поверил ему:

— Откуда я знаю? У вас там все не так… Если вы и вправду не рождались, как все нормальные люди, так с чего бы вам умирать?

— А как это? Как умирают?

— Я сам не видел, — признался Сол. — Только уже мертвых, когда хоронят. А как? В книгах — перестают дышать и шевелиться. Сердце останавливается. Глаза закатываются…

Он продемонстрировал это, надеясь насмешить Эви, и, высунув язык, затряс головой. Это должно было походить на карикатуру агонии, только Эви не рассмеялся. Глаза у него словно затвердели от страха и сделались похожими на зеленый малахит. Мама как-то приносила домой кусочек, и Сол долго вертел его в пальцах. Ему казалось, от камешка исходит что-то особенное…

— А дети умирают?

Сол нехотя подтвердил:

— Случается. Но это только, если очень сильно болеют. Есть такие болезни, которые еще ни один врач в мире лечить не умеет.

— Как у нас?

Слегка растерявшись, Сол повысил голос:

— А что такого у вас?

В голове холодно проплыла догадка: «Она умирает, вот что такого…» Проплыла медленно, чтобы Сол ни в коем случае не проглядел ее.

— Ну, вы где?! — высунувшись из кухни, прикрикнула Бемби. — Я до вечера вас ждать должна? Сол! Эй! Ты что так смотришь?

— Подожди…

Он повернулся и пошел назад. Потом остановился и беспомощно оглянулся на сестру. Только разве Бемби сумела бы понять, что он не может, просто не может войти сейчас к Мире и сказать ей: «Не умирай, слышишь?!» Ведь она даже не знала, что умирает…

Глава пятая,

рассказывающая о путешествии друзей, об открытиях мира и о великом штурме Сола

— Мы поедем на велосипедах, — громко объявил Сол после завтрака.

Черные крошки прилипли в уголке его рта, и брат показался Бемби очень смешным. Он не всегда был забавным, только если сам хотел этого. Но сейчас Сол, вроде, был серьезен, а глядя на него, тянуло улыбнуться.

Но Бемби отозвалась так же серьезно:

— У нас всего два.

— Но они же с багажниками! Я повезу Миру, а ты — Эви.

— Почему…

Он перебил:

— У меня ноги сильнее.

«Чушь собачья! — Бемби усмехнулась про себя. — Я тебя раскусила: ты решил проверить себя. Тебе нравится болтать с этой девочкой, играть с ней, но ты все еще боишься, что тебе будет противно, если она дотронется до тебя… Ты хочешь устроить экзамен самому себе. Тебя ведь самого ужасает это чувство брезгливости, которое все еще сидит в тебе».

— Дорога там, как блин, горок совсем нет, — затараторил Сол, умоляя сестру взглядом. — Мира же не устанет просто сидеть! А ты ведь увезешь Эви, правда?

— Ну, если уж так необходимо, чтобы поехали они оба…

Она произнесла это игриво, чтоб дать брату понять, что его хитрость раскрыта, но Сол отозвался непривычно строго:

— Необходимо. Тебе самой не страшно оставлять ее здесь?

— Сюда никто не войдет…

Но отчего-то ей и впрямь стало страшно. Будто кто-то уже вошел, не издав ни звука, и теперь стоял у нее за спиной. Борясь с желанием обернуться, Бемби незаметно переместилась к холодильнику и прижалась к нему лопатками. Этот холод, по крайней мере, был реальным…

Сол прошептал:

— Кое-кто может войти куда угодно…

— Ты же не думаешь…

— Я не хочу так думать!

Только что его глаза были застывшими от того холода, который Бемби уже чувствовала всем телом, но вдруг он моргнул, и взгляд его заискрился:

— Мира, ты встала?

Подскочив, Бемби выхватила у нее тарелку с чашкой.

— Ну, зачем ты? Я бы забрала.

— Да я отлежалась уже, — она смущенно улыбнулась обоим. — Силы вернулись.

«Да уж. — Бемби скептически оглядела ее. — На дохлую лягушку ты сейчас похожа, моя радость! Силы у нее вернулись… Их и не было, чему возвращаться?»

Сол отозвался слишком уж жизнерадостно:

— Я ж говорил, что все пройдет! Мы сейчас, знаешь что? На великах поедем кататься! В смысле, на велосипедах.

— Это то, что в коридоре стоит?

Еще вчера им с балкона показали и машины, и мотоциклы, даже самолет пролетел. Эви все приводило в восторг — до сих пор он видел только игрушечные модели. До того, как Мира увидела за Стеной фургон, они и не знали, что бывают настоящие…

Мира с опаской спросила:

— А как на них ездят?

— Тебе нужно будет просто сидеть и держаться за меня, — с охотой объяснил Сол. — Я сам тебя повезу. И педали буду крутить, и руль у меня будет. Тебе ничего не придется делать!

— Жалко, — она вздохнула.

Сол растерянно заморгал:

— Ты хотела бы? Но… Это, знаешь, нужно уметь. Сразу не получится.

— Да я и не смогу сейчас, — согласилась Мира.

— Я потом тебя научу! Когда поправишься.

«Не будет никакого „потом“. Не будет».

Бемби вздрогнула от этих слов. Разве она подумала их? Они словно перескочили к ней из мыслей брата. Так часто случалось, и выяснялось, что они думают одно и то же. Неужели он только что именно это и подумал?

Бемби попыталась поймать его взгляд, но брат смотрел только на Миру. Почему-то ей пришло в голову, что Сол, наверное, ослеп процентов на восемьдесят и видит сейчас не это старушечье лицо, а какое-то другое, какого ведь никогда и не было! И вряд ли будет, хоть их воспитатели и наобещали всяких чудес… Никто не молодеет с годами. Не бывает такого. Даже в сказках не бывает. По крайней мере, Бемби не могла вспомнить ни одной, где такое случалось бы…

Мира ахнула:

— Ну да?! Правда, научишь?

— Да плевое дело! — небрежно отозвался Сол. — Вот увидишь, за день уже кататься начнешь.

Бемби язвительно напомнила:

— То-то я тебя целую неделю учила!

Только его это ничуть не смутило:

— Так мне тогда всего пять лет было!

— А меня научишь? — Эви уже маячил за спиной Миры и просительно улыбался.

— Я тебя научу, — пообещала Бемби.

Несколько лет назад она проклинала свою несчастную долю за то, что ей на шею повесили младшего брата. А сейчас почему-то ничего не имела против того, чтобы повозиться с мальчишкой, который был ей совсем чужим.

«А у него есть это „потом“? — сердце у Бемби сдавило так, что она перестала дышать. — Не может быть, чтоб не было! Зачем Сол думает об этом?! Это неправильно. Невозможно!»

Слово «невозможно» теряет смысл, если речь заходит о смерти. Она может забрать любого, и дело вовсе не в количестве морщин… Бемби, которая собиралась стать врачом, отлично знала это. Только вот верить ей не хотелось…

Пока брат, пыхтя громче насоса, накачивал шины, она развела морс из смородинового варенья и залила в пластиковую бутылку. Оставшиеся ломти батона Бемби просто намазала маслом, потому что ни сыра, ни колбасы в холодильнике не оказалось. Она вспомнила, что как раз вчера и собиралась чего-нибудь подкупить, но тут такое закрутилось! Какая там колбаса…

Вытащив симпатичный рюкзачок, с которым прогуливалась по городу, Бемби все сложила туда и нацепила Эви на спину:

— Выдюжишь?

— Что? — он доверчиво улыбнулся.

У нее опять дрогнуло сердце: «Маленький старичок… Заколдованный мальчик. Если б только все сказки хорошо заканчивались!»

— Хочешь, я сочиню про тебя сказку? — неожиданно для себя самой предложила Бемби.

— Сказку? Про меня?!

Бемби показалось, что она кожей почувствовала прикосновение его взгляда — столько радости в нем вспыхнуло. Наверное, так больные ждут от врача опровержения диагноза… Тогда Бемби предстояло научиться выдерживать такие взгляды. Она улыбнулась:

— А что? Попробую. Вот вернемся домой…

Она так и застряла на этом слове. У них были разные дома… Может, Эви уже хотелось оказаться в своем? Спросить об этом Бемби не могла: вдруг он и не вспоминал о нем, а она заставит его задуматься.

«Как же — не вспоминал! — возразила она себе. — Мы же туда и едем… Не мог он об этом не думать! Он все через себя пропускает. Что было, что будет…»

Эви посмотрел на нее уже совсем по-другому:

— А если нас там оставят? Вот не выпустят и все! Тогда я твоей сказки не услышу…

— Как это — оставят?! — вскинулась Бемби. — Там тюрьма, что ли? Да вы и не пойдете туда! Я сама поговорю с этим Дримом. Или с кем еще… А вы спрячетесь где-нибудь. Слушай, давай-ка пока снимем ранец, а то плечи оттянет.

Послушавшись, он хмуро предположил:

— Если они так долго нас там держали, вдруг они и тебя не отпустят? Чтоб ты никому не рассказала. А потом и нас выловят.

«Он, вроде, и боевики не смотрит, а мыслит прямо по сценарию», — ей даже стало смешно, хотя веселого было мало. Заметив, как дрогнули ее губы, Эви поспешил оправдаться:

— Так в одной компьютерной игре было. Я сам не играл, мне Прат рассказывал. Он очень хороший, но иногда все-таки играет…

— Это еще кто? — она не помнила, называли они уже это имя или нет.

— Тоже воспитатель.

Эви оглянулся и добавил уже шепотом:

— Он еще лучше Дрима. Только Мире не говори, что ты это знаешь.

— Уж не скажу! А то она еще задушит нас обоих.

Отпрянув, он посмотрел на нее скорбно:

— Ты уже знаешь, да?

— Что? Что она его…

Слово «любит» как-то не выговаривалось, ведь Мира была всего лишь двенадцатилетней девчонкой. И вместе с тем, Бемби не знала, как назвать это по-другому. Собственно говоря, она вообще ничего не знала о любви и о том, сколько же лет должно быть человеку, чтоб он уже мог сказать о себе «люблю» и никого не насмешить этим…

— Что она так привязана к нему? — закончила Бемби, и сама поморщилась.

Что значит «привязана»? Вовсе не привязана, если смогла уйти так далеко. Вот как раз любовь можно унести с собой на край света, и она не станет от этого меньше. Бемби допускала, что воображает то, что называется любовью, лучше, чем оно есть на самом деле. Но вот у Миры все было именно так, она видела. Бемби молила про себя лишь о том, чтобы Сол не влюбился в эту заколдованную девочку по-настоящему.

Эви проворчал:

— Она только и трещит целые дни: «Дрим-Дрим». Одна песня…

— Может, это и неплохо, — вздохнула Бемби. — Даже здорово, когда есть, о ком думать.

У мальчика от удивления поползли вверх светлые брови:

— А что хорошего-то? Играешь с ней, а она вдруг — раз! и перестает тебя видеть. Очень приятно.

Ей пришлось согласиться:

— Это, конечно, не очень… Может, здесь это пройдет? Знаешь, новые впечатления, новые люди…

— Лучше б она в Сола влюбилась, — с сожалением заметил Эви. — Он такой классный!

Бемби постаралась сделать строгие глаза:

— Классный? Это он тебя научил? Еще сказал бы «суперский»!

— А это что значит?

— Да то же самое. Только ты лучше не повторяй.

— Почему?

«А действительно! — она чуть не рассмеялась. — Нашлась тут учительница! Сама же так говорю».

— Это не очень правильные слова. Их даже в словаре нет, — неуверенно пояснила Бемби.

И, спохватившись, добавила:

— Словарь — это такая книга, в которую все-все слова вписаны. Чтобы каждый человек мог посмотреть там, что слово значит, если сам не знает.

У Эви обиженно дернулся рот:

— А вот и не каждый! Я вот не могу.

— Я же пообещала, что научу тебя.

«Когда? — пронеслось у нее в голове. — А что, если он не вернется сегодня с нами? Не ездить вообще? А как же мы узнаем, как им помочь?»

— Поехали! — решительно сказала она и крикнула: — Сол, у тебя все готово?

Из коридора донеслось сдавленное:

— Почти.

— Ты там жив?

— Жив. Одевайтесь.

— Во что? — удивился Эви.

— Да ни во что. В чем есть, в том и поедем. Он имел в виду: будьте наготове. Люди не всегда точно свои мысли выражают.

Он понимающе кивнул:

— А животные вообще никак не выражают. Но ведь они тоже соображают, правда? И мечтают о чем-то…

— Ты так думаешь? — озадаченно спросила Бемби. Этот мальчишка не переставал удивлять ее.

— А как же! Конечно, мечтают. Моя улитка… она, наверное, мечтала вырваться из своей тарелки. А я вот думаю: она получила свой большой мир, но вдруг ей стало хуже от этого? Вдруг ее кто-нибудь обидел?

Коснувшись рукой его безволосой головы, Бемби прошептала, стараясь не выказать жалость:

— Ты ведь не об улитке говоришь?

— Готово! — Сол возник в дверях кухни, одновременно деловитый и сияющий. — А чего вы спрятались?

Отдернув руку, она возмутилась:

— Мы не спрятались, вот еще! Просто разговариваем.

— Вы так целый день проболтаете. Ехать надо.

«Волнуется, — объяснила Бемби его суровость. — Еще бы… Дело-то нешуточное».

— Надевай ранец, — она помогла Эви и распорядилась: — Мы с Солом вынесем велосипеды, а потом вернемся за вами. Не выходите без нас!

Эви испуганно затряс головой:

— Нет! Не выйдем.

— Их, вроде, нет во дворе. — Сол уже спрыгнул с подоконника.

— Все равно. Мы быстро.

Бемби легко подхватила один из рыжих велосипедов и, уже спускаясь, отметила, что брат надраил их до новогоднего блеска. «Гусар!» — усмехнуться уже не получилось, потому что велосипед стремительно тяжелел. Вывалившись из подъезда, она грохнула его об асфальт и с трудом перевела дух.

— Ну, можно подумать! — язвительно пропел Сол. — Прямо целый танк на себе тащила.

— Я же не парень! — отрезала Бемби.

— Лучше не напоминай, как мне не повезло в жизни!

— Был бы у тебя брат, сам бы сейчас завтраки готовил!

— Да уж не хуже бы получилось.

Ей захотелось дать брату пинка, но во дворе было полно старушек, которые, казалось, и не уходили на ночь. Бемби не помнила дня, когда бы, выглянув во двор, уже не увидела одну из них. Они всегда были начеку и всегда в плохом настроении. Недавно Бемби выяснила, что их неимоверно раздражает длина ее ног…

— Выволокли свои колымаги! — тотчас в сердцах воскликнула одна из соседок. — Сейчас трезвон начнется.

— И не говорите, никакого житья от них! И чего дома не сидится? Телевизор бы лучше смотрели.

— А эта-то, эта! Вроде как, взрослая девица, а туда же — ляжками сверкать!

— Прям ни стыда, ни совести…

Сол с раздражением пробурчал:

— Вот наша бабушка на скамейках язык не чешет. Ей всегда есть чем заняться. А эти…

— Не слушай их, — отмахнулась Бемби, хотя слово «ляжки» обидно хлестнуло ее. — Они злостью друг от друга подпитываются… Мальчишек не видно? Эти сейчас опасней.

Сол торопливо бросил:

— Держи руль. Я по-быстрому выведу наших, пока чисто.

«Наших, — отметила она про себя. — Действительно, они уже наши».

Никого не дожидаясь, она осторожно повела оба велосипеда в подворотню. Если верить тому, что снаряд не попадает в одну воронку дважды, Лопух с Кастетом не могли подкараулить их здесь же. Стиснув сразу два руля, Бемби заглянула в длинный полумрак и расслабилась — здесь было пусто. Она прислонила велосипеды к стене и побежала к подъезду.

Когда показался брат, она тихо скомандовала:

— Прикрой Эви!

И заслонила собой Миру, чтобы дальнозоркие старушки не сумели разглядеть ее лица. Стиснув холодную руку девочки, Бемби затащила ее в подворотню и коротко бросила:

— По коням.

Эви быстро уселся на клетчатое одеяльце, которое Сол предусмотрительно прикрепил к багажнику. Убедившись, что Мира тоже на месте, Бемби нажала на педаль и уже на ходу улыбнулась тому, как брат весь вытянулся оттого, что девочка прижалась ладошками к его майке.

Они вылетели из подворотни и сразу повернули к выезду из города. Дорога была ровной, как и обещал Сол, и Бемби подумала, что так можно ехать хоть целую вечность: зная, что ты не просто катаешься, а мчишься спасать своих друзей. Хотя, с другой стороны, именно поэтому ни о какой вечности не могло быть и речи.

Позади тихонько засмеялся Эви:

— Как быстро! Как в компьютере.

— Только по-настоящему.

— Ветер по ногам щекотится!

— Ты держись крепче, — она крикнула через плечо: — Мира, как тебе?

— Здорово! Ой, это так здорово! Я захлебываюсь! — у нее так светились глаза, что Бемби захотелось, чтобы брат обернулся.

— Ты тоже держись! Если упадешь, можно очень сильно ушибиться. Нам всем это сейчас ни к чему.

Мира так и стиснула Сола:

— Я держусь.

— Дышать можешь? — не удержавшись от смеха, спросила Бемби у брата. Мордаха у него сделалась глуповато-восторженной: ему ничуть не было противно! Ответить он ничего не смог, только промычал что-то.

Последние многоэтажки медленно проплыли мимо них, и Бемби радостно вздохнула: «Вот она, воля-вольная…» По правде сказать, ей нередко доводилось вырываться на эту самую волю, но чаще всего с родителями. Сейчас же было совсем другое дело. Она была старшей…

Дорога оказалась почти пустой, но Бемби все равно вырвалась вперед и поехала перед братом, чтобы держаться обочины. Эви то напевал что-то, то бормотал, и ей было приятно это мурлыканье. Только вот подумалось: «Почему я вечно ору на Сола, чтобы заткнулся, когда он так же начинает петь себе под нос? Он же мой брат. Разве это нормально, что я все время злюсь на него?»

Как-то само припомнилось, как, возвращаясь из гостей, Сол постоянно притаскивает ей в салфеточке шоколадные конфеты или кусочек торта. Даже если перед этим она опять кричала ему, задыхаясь от ненависти: «Не смей шариться в моих вещах! Не трогай мои фломастеры, я уже сто раз говорила!»

Бемби скосила глаза и увидела, как ветер поднял ежиком светлые волосы брата. Обе свои бейсболки он отдал ребятам, чтобы никто не увидел изуродованных болезнью лиц. Свои кепки они так и потеряли во время вчерашней драки.

«Болезнью? — остановила она себя. — Я уже так уверена, что это — болезнь? А что же еще?»

Им все предстояло узнать уже сегодня, но Бемби понимала, что, выяснив причину, они могут лишиться надежды. Ее не оставляли сомнения: «А если эти воспитатели наврут нам с три короба, лишь бы вернуть их? Зачем-то ведь они нужны им, раз их держали там столько лет… Мира верит, что этот самый Дрим скажет правду. Но кто его знает…»

— Смотри! — вдруг крикнул Эви, и она даже вильнула рулем от неожиданности.

— Что? Куда смотреть?

— Вон, на поляне…

— Вообще-то это поле, — крикнула Бемби. — Пшеничное. Из пшеницы хлеб делают. Только ее уже убрали.

— А это что? Это! — не унимался он. — Вон, травяной домик!

Бемби рассмеялась:

— Это же стог! Сухая трава называется сеном. Ее собирают и делают вот такие стога.

— Для кого? Там живет кто-то?

— Никто там не живет, — ее саму это почему-то огорчило. — Его потом увозят в деревню, а коровы зимой этим сеном питаются. И лошади, кажется, тоже.

За ее спиной Эви громко ахнул:

— Так лошади тоже еще живут?!

— А куда они денутся? Хотя, конечно, человек кого хочешь истребить может…

— Я видел в книжке, они такие красивые… На оленей похожи. У нас живут олени. А один утонул.

Представив, она согласилась:

— Действительно похожи. А ты знаешь, что Бемби — это вообще-то имя олененка? Книга такая есть.

Нагнав их, Сол насмешливо бросил:

— Она только одну эту книжку и читала!

— Катись отсюда! — рассердилась Бемби. — Я не с тобой, между прочим, разговариваю.

Эви жалобно попросил:

— А давайте остановимся. Мне уже сидеть больно.

Съехав с дороги, она придержала велосипед, чтобы Эви не ушибся, слезая. И ревниво проследила, как брат помогает Мире: «С нею он просто сама любезность!»

Но Сол уже снова превратился в самого себя и завопил, подпрыгивая на месте:

— Полезли на стог! Наверху классно. Знаете, сколько видно? И сеном пахнет.

— Внизу пахнет не меньше. — Бемби с тревогой посмотрела на другого мальчика: «Только бы он не вздумал лезть!»

На всякий случай она предупредила:

— Сол, перестань, ты не заберешься. Смотри, какой он высоченный! И он… ну, утрамбован.

Он только отмахнулся:

— Да брось! Смотри…

Разбежавшись, Сол сделал несколько широких прыжков и с гортанным воплем бросился на вертикальную травяную стену. На втором шаге вверх он сорвался и рухнул на колени.

— Ой! — испуганно вскрикнула Мира, и этот возглас подбросил его.

Метнувшись назад, Сол забежал чуть влево и снова помчался к стогу. «Как бык!» — хотелось крикнуть Бемби и расхохотаться, но брат похоронил бы ее за это прямо под этим сеном. Он уже успел снова свалиться вниз и попытался взять неприступную стену в третий раз.

Срываясь, Сол бросался на нее снова и снова, пытался воткнуть в сено ногу, но оно было слишком плотным, и он опять с проклятьями сползал вниз, отчаянно цепляясь за сухую траву и вырывая ее клочьями.

В конце концов, Бемби стало жаль его.

— Ты велосипед подставь! — крикнула она погромче, предположив, что сейчас он может и не услышать. Бемби решила, что сейчас главное для брата — оказаться наверху любой ценой. И она знала, что не ошибается…

Яростно пыхтя, Сол подтащил велосипед к стогу и, встав на сиденье, вскарабкался на непокорную макушку. Там он как ни в чем не бывало заплясал, дурашливо размахивая руками:

— Да здравствуют храбрые альпинисты! Им покоряется любая высота!

Задрав голову, Бемби следила за ним и думала, как хорошо, что день сегодня такой ясный и тихий, а облака совсем не опасные. Будто и не настоящие даже, а нарисованные. А еще вернее, они похожи на кусочки ваты, приклеенные к картону, закрашенному голубым. Так, помнится, они делали в школе, и эта картинка до сих пор лежит где-то у мамы. Почему-то ей приятно хранить эти смешные листочки, хотя ни один из детей так и не научился рисовать, как она.

Деревня внизу тоже казалась лишь макетом, для которого забыли сделать фигурки людей и собак.

«Почему никого не видно? — удивилась Бемби. — У них и днем все спят? Какую-то книгу мы проходили, там все так и было… Спали целыми днями всей деревней… Ничего уже не помню! Что за башка дурацкая?»

Ей было не очень-то приятно признаваться в этом даже себе самой, ведь Бемби была не настолько глупа, чтобы всерьез утверждать, что книги совершенно не нужны ей. Но когда она решалась почитать, мысли ее стремительно убегали от сюжета и находили свой собственный. Другую историю, какой она могла бы стать, если б книгу написала сама Бемби…

— Кто ко мне? — провокационно крикнул Сол и со сладким стоном опрокинулся на спину.

Мира повернула полное ожидания лицо:

— А можно мне? Ты не думай, я и по деревьям все время лажу! И ничего.

— Лазит, — сокрушенно подтвердил Эви. — А я… Иногда только…

Еще раз смерив взглядом высоту стога, Бемби неуверенно позволила:

— Ну, давай… Я подтолкну.

Сол уже свесился сверху, протягивая руку:

— Давай! Держу.

Подсадив девочку, Бемби со страхом проследила, как та неловко заползла на стог. Пересилив нежелание, она спросила у Эви:

— И ты хочешь?

Он только робко улыбнулся. Вздохнув, Бемби взялась за велосипед:

— Вставай сначала на раму… Так. Не бойся. За стог держись, он прочный.

— Он качается! — взвизгнул мальчик.

Бемби прикрикнула:

— Эй, наверху! Хорош прыгать! Так… Теперь вставай на сиденье. Сол, дай руку!

Они оба уже тянулись к Эви, и он решился оторваться от сена. Бемби подтолкнула его снизу:

— Оп-ля! Отлично. Ну, придется и мне.

Наверху и впрямь оказалось здорово, Сол не зря рвался сюда с таким остервенением. Даже прогретое сено пахло тут совсем по-другому. От этого запаха сердце начинало волноваться и то и дело восторженно замирало, как будто ожидалось что-то необыкновенное…

Перевернувшись на спину, Бемби зажмурилась и подумала с ленивым сожалением: «Не нужно было бы никуда торопиться… лежать бы тут и лежать».

— Не увезли бы его, можно было бы здесь жить, — вздохнула Мира и, завозившись, встала на колени.

— Ложись, — протянула Бемби. — Расслабься немножко. Сейчас дальше поедем.

Сол громко зевнул:

— А как зимой-то в сене проживешь?

— Ну да, никак. Я просто так сказала. Хорошо тут.

Бемби почувствовала, как Мира вздрогнула, прямо дернулась вся. «Змея?!» — она и сама живо подскочила, лихорадочно оглядываясь.

— Ты что? Кого испугалась?

С усилием удерживая равновесие на качающемся стоге, Мира поднялась во весь рост, продолжая напряженно всматриваться в дорогу. Бемби хотела встать рядом и посмотреть, но та уже перевела взгляд на нее. Таких глаз она еще не видела…

— Это Дрим, — сипло сказала Мира и даже не попыталась откашляться. — Он идет сюда.

Глава шестая,

в которой появляется Дрим и раскрывает все тайны

Она так закричала: «Дри-им!», что у Сола зазвенело в ушах. Раньше он не верил, что так бывает на самом деле, думал, что так только говорят, как, например, про «искры из глаз». Но тут зазвенело по-настоящему. И этот звон так и остался у него в голове, утихнув, конечно, но не истаяв до конца. Нехороший это был звон… Тревожный.

Никто и глазом не успел моргнуть, как Мира скатилась со стога и бросилась к дороге. Нельзя было сказать, чтоб она бежала, слишком уж тяжело было ей подтаскивать ноги, но ведь утром Мира и ходить не могла. От изумления у Сола даже рот приоткрылся: «Ничего себе!»

И тут он словно увидел себя со стороны: застыл на верхушке стога, как дурацкое изваяние с разинутым ртом, а она ведь убегает… Из последних сил бежит к тому рыжеволосому, который мог и мимо пройти, если б не этот крик, от которого перепонки чуть не полопались.

— Дрим, — повторил и Эви, но в его голосе не были ни радости, ни отчаяния. Одно только недоумение: «Откуда взялся?»

Насмешливый голос сестры заставил Сола очнуться:

— Вот она, мечта, здравствуйте-пожалуйста! Во плоти. Любуйтесь!

Она повернула все подрагивающее от смеха лицо:

— А он и вправду рыжий! Такая, вроде, мирная девочка, даже имя у нее такое же… А мечта, гляди-ка, огненная!

Не слушая ее, Сол с тревогой сказал:

— Она сейчас упадет!

Он никак не мог решить, что же делать: бежать за Мирой, поддержать ее или не мешать ей, не отвлекать на себя то, что она несла сейчас Дриму? Как оно называлось, Сол не знал, но чувствовал, что в Мире сейчас нарастало что-то важное. Почему-то ему представилось облако, большое и высокое, но уязвимое настолько, что любой порыв ветра легко мог прорвать в нем брешь.

— Я так и знал! Не поверили они, что мы утонули. — Эви обиженно засопел.

Усевшись на край стога, Сол скатился вниз и крикнул ему:

— Давай, я поймаю!

Но Бемби уже взяла Эви за руку, и они съехали вместе. Рассмеявшись от удовольствия, Бемби стряхнула с мальчика сено и, подняв слетевшую бейсболку, зачем-то погладила его по голове.

«Как она с ним возится, — ревниво подумал Сол. — Меня в жизни не отряхнула бы…»

— Интересно знать, как Дрим догадался, что вы именно в эту сторону пошли? — пробормотал он, стараясь вытеснить обиду заботами более важными.

— Он такой, — неопределенно отозвался Эви и первым направился за Мирой.

Дрим уже и сам бежал им навстречу. Кепку Мира сорвала, чтоб он узнал ее издали, и теперь судорожно размахивала ею, как сигнальным флажком. Так и не добежав до шоссе, она остановилась, и Сол каким-то чудом почувствовал, как задрожали у нее, подкашиваясь, ноги, и сердце совсем сбилось с ритма, и как же ей захотелось сесть прямо на скошенную траву. Это было странное ощущение, словно тело Миры сейчас было связано с его собственным. Ничего подобного Сол до сих пор не испытывал, хотя мама и гордилась тем, что он всегда пытается «влезть в чужую шкуру».

«Сейчас он полезет к ней обниматься! — догадался Сол и с презрением отвернулся. — Эти взрослые всегда так делают… Зачем это им?»

И в самом деле, Дрим обхватил девочку и замер, стиснув ее так, словно только ради этого ее и разыскивал. Решившись посмотреть на них, Сол разглядел, что они даже не говорят ни о чем, а просто стоят так, даже не видя друг друга.

— Пойдем к ним, — позвала Бемби. — Чего нам бояться? Мы их не похищали.

— Я и не боюсь! — отрезал он.

Сестра посмотрела на него как-то слишком внимательно:

— Да я не в этом смысле… Я знаю, что ты ничего не боишься. Это все знают.

Это было неожиданно. Сестра не баловала его добрым словом. А ведь Сол и сам о себе не решился бы сказать, что совсем уж ничего не боится. Наоборот, ему очень часто бывало страшно, только он умел заставить себя не бояться.

— Ну уж, — смущенно выдохнул он, только этого Бемби уже не услышала.

Или просто не обернулась. Она шла слишком быстро, Сол с трудом поспевал за ней. Ему даже показалось, что они дойдут прежде, чем Дрим, наконец, выпустит Миру, а ведь так нельзя! Неловко как-то… Но Мира сама высвободилась и, оглянувшись, замахала им рукой.

«Уронила мою бейсболку, — заметил Сол. — Вот спасибо! Ничего ей больше не дам!»

Словно услышав его упрек, Мира наклонилась, подняла кепку и двумя пальцами сняла с нее соломинки.

— Это Дрим! — прокричала она, хотя они были уже близко и могли расслышать.

Бемби ответила, не повышая голоса:

— Мы уже поняли. Вот так встреча! А мы ведь к вам шли.

— А это Бемби! — продолжая задыхаться от радости, Мира схватила ее за руку. — А вот — Сол! Они самые лучшие! У нас еще не было таких друзей.

— Очень рад. Спасибо, что помогли. — Дрим улыбался, но глаза его показались Солу темными.

На этот раз Бемби заговорила более сухо:

— Мы помогли бы еще больше… По крайней мере, постарались бы помочь! Если б понимали, в чем дело. К вам мы только за этим и шли. Другой помощи нам не нужно.

— Вы нам скажете? — напористо потребовал Сол.

Про себя он уже решил, что Дрим ему не нравится. Совсем не нравится. Вовсе не из-за того, что Мира с ним так обнималась! Вот еще… Просто не нравится. Бывает же так!

Дрим перевел взгляд на него, и Солу сразу стало неуютно. Глаза у него были большие, но в них ничего не было. Солу показалось, что они совсем пустые.

— Прямо сейчас? — голос Дрима тоже звучал равнодушно.

— А почему бы нет? Здесь уж точно никто не подслушает. Сядем и поговорим начистоту. Чего тянуть? — Бемби уже говорила тоном брата, и это удивило даже самого Сола.

Приняв ее слова за приказ, Мира послушно опустилась на землю и виновато улыбнулась снизу:

— Хорошо, а то ноги уже не держат…

Присев, Дрим взял ее за руку и проверил пульс.

— Напрасно ты бегаешь…

— Она к вам бежала! — резко сказала Бемби.

— Я знаю. Все равно не нужно этого.

Мира перестала улыбаться:

— Чего — этого?

И, вырвав у него руку, неожиданно заговорила совсем по-взрослому:

— Чего не надо, Дрим? Бегать? Радоваться? Да ведь все люди это делают! Я не такая, как все, это я уже поняла. А какая же я? Какая?! Почему ты даже сейчас тянешь? Почему ты мне правды не скажешь?

Сол украдкой взглянул на Эви: «Он тоже заметил, что сейчас она говорит только о себе. Она не помнит о нем. Я, наверное, обиделся бы…»

Задев его локтем, Бемби требовательно произнесла:

— Нам тоже хотелось бы услышать.

Поглядев на нее снизу, Дрим задумчиво проговорил:

— Я предпочел бы, чтоб это услышали только двое моих ребят.

— Твоих? — внезапно очнулся Эви. — Какие же мы твои, Дрим? Мы, получается, кроме вранья от тебя ничего и не слышали. Своим разве врут?

Мира придержала его, поймав за руку:

— Сол с Бемби спасли нас. Ты не знаешь, Дрим, нас ведь чуть не убили!

— Я вижу, — он поднес палец к синяку на ее скуле, но не коснулся.

— Знаешь, за что? За то, что мы — уроды! А мы и не знали, что мы — уроды.

У Сола вышло слишком громко:

— Да никакие вы не уроды!

— Мы все равно им все расскажем, — добавила Мира. — Так что давай, Дрим…

Позднее Сол восстанавливал свои ощущения: он будто выслушал от Дрима пересказ какой-то фантастической новеллы или одной из серий «Секретных материалов», которые они, оказывается, неспроста вспомнили за ужином. Только никаких инопланетян не было. На Земле хватает людей, которые могут сотворить с ней такое, до чего никакие пришельцы не додумались бы…

Это был закрытый город-«спутник», в котором жили в основном физики-ядерщики и биологи. Дрим не сказал, где находился этот город, а Солу почему-то страшно было спросить об этом… И как положено, ученые проводили эксперименты, о которых никогда не пишут в газетах. И которые не всегда бывают удачными… Так вот в одной из лабораторий и случился взрыв.

Дрим и сам толком не знал, что именно было выброшено в атмосферу, потому что та программа была правительственной, и все концы сразу спрятали в воду. К счастью, от взрыва даже никто не погиб, и это все посчитали фантастической удачей. Может, все и обошлось бы без последствий, если б в городе не было беременных женщин. На уже рожденных детей катастрофа никак не подействовала, по крайней мере, видимых увечий не нанесла. Но вот о тех, что были еще в утробе, этого сказать было нельзя…

Каждый в свой срок они появились на свет, и еще в роддомах у новорожденных были обнаружены признаки «усталости» не просто отдельных тканей или органов, а всего организма. Сола, помнится, удивило это слово «усталость», но позднее Бемби объяснила, что это вполне медицинский термин. Он означает — изношенность. Эти дети только-только родились, а внутри у них все уже было в таком состоянии, будто они прожили лет по пятьдесят.

— У вас была крайне низкая активность окислительных процессов. Белок с трудом вырабатывался… И ткани плохо потребляли кислород…

Дрим старался смотреть в глаза то одному, то другому, но это давалось ему через силу. Хотя всем было ясно, что в том взрыве он не мог быть виноват.

Солу запомнилось, что Дрим говорил еще какие-то сложные и малопонятные вещи о программе, заложенной в ДНК клеточного ядра, развертывание которой прошло в десятки раз быстрее положенного… О повреждении генетического аппарата клеток… И еще о чем-то — всего Сол и не запомнил. Он понял одно: остановить то, что происходит с Мирой, невозможно. А вылечить совсем — тем более…

— Значит, я уже просто очень старая?

В ее голосе Сол не услышал ни ужаса, ни отчаяния. «Сказали бы мне, что я стал стариком, да я завопил бы от страха!» — он потрясенно разглядывал Миру, хотя до конца еще не верил: может, она притворяется, чтобы никого не расстраивать?

— И я тоже? — протянул Эви.

Вот он не скрывал, что его тянет заплакать, и у Сола ответно защипало в носу: «Они — старые. Они скоро…» Он подавился этим словом, и из горла вырвался какой-то странный звук. Но никто не взглянул на него осуждающе или насмешливо. Друг на друга вообще почти не смотрели. Каждый глядел перед собой, в точку, видимую ему одному.

Мира внезапно спохватилась:

— А родители наши где? Ты же только что сказал, что у нас были родители! Как у них! — ее рука дернулась к Солу.

— Я не знаю, — устало сказал Дрим. — Действительно не знаю, что с ними… Куда их дели, чтобы не проболтались… И живы ли они? Я ведь вообще не там жил. Даже не слышал об этом городке… А кто о нем слышал? Никто и не узнал, что там произошло. А я тогда еще в университете учился, был этаким энтузиастом, мечтал работать в школе. Чтобы детей не одни только женщины воспитывали… Между прочим, мы учились в одной группе с Пратом, нам обоим предложили участвовать в некой секретной программе. Нам это показалось жутко заманчивым! Тем более, доучиваться не надо было. Дипломы нам выдали сразу же.

— Еще бы не заманчиво, — пробормотала Бемби.

— А работу предлагали как раз по специальности — с детьми. И деньги не такие, как в школе. Одно условие: жить в изоляции. Сношения с внешним миром минимальны. Но мы тогда все презирали существующий мир, нам не казалось трагедией отказаться от него.

Продолжая вглядываться в ту же точку, Мира спросила:

— Почему?

— Почему? О, для этого надо рассказать тебе всю историю человечества. Это длинная и некрасивая история. Как-нибудь потом…

— Ты не расскажешь…

— Расскажу. Но сейчас-то мы говорим о вашей истории. И моей тоже…

Бемби хмуро спросила:

— Так вы толком и не знали, на что идете?

— До тех пор, пока не подписали контракт. Потом нам все объяснили и дали понять, что не стоит нарушать условия договора, потому что сирот среди нас не было. А если нам дороги наши родные, оставшиеся здесь…

— Ну, понятно, — вклинился Сол. — Все, как в кино. Обычный шантаж.

— Это в кино, как в жизни, — возразил Дрим. — Только не все с этим в жизни сталкиваются.

— Что такое — контракт? — спросила Мира, ни к кому не обращаясь.

Сол ответил ей, чтоб было понятней:

— Договор такой. Обещаешь что-то и нарушать слово нельзя.

Прищурившись, Бемби поинтересовалась:

— А ведь имя у вас тоже вымышленное?

Не сразу, но Дрим все же ответил:

— Да, конечно.

— Я так и подумала…

— Вам это было несложно. А наши дети не имели представлений о том, какие имена существуют в мире.

Раздраженно дернув плечом, Бемби бросила:

— Странное имечко вы себе выбрали. Такая завышенная самооценка…

— Почему? — удивился он, а потом рассмеялся. — Да это не я сам — мечта. А то дело, за которое я взялся. Я в этом деле — это была мечта.

Сол недоверчиво прищурился:

— А что в нем такого уж особенного?

— Я придумал это имя, когда нам сказали, что мы будем работать с уникальными детьми. Не просто работать — жить. Пройдем с ними весь жизненный цикл.

— И похороните, — безжизненным голосом добавила Мира. — Эви, помнишь, как мы хоронили котят? Тогда мы даже не знали, что люди тоже умирают. Как вы собирались скрыть это? А, Дрим? Что вы наврали бы, когда первый из нас умер бы?

Он ответил так же ровно:

— Сказали бы, что он в изоляторе. Тяжелая инфекция. Проведывать нельзя.

Бемби жестко усмехнулась:

— Вот уж придумали! Он что, болел бы несколько лет?

— Лет? — у него тоже дрогнул рот, но это не было даже усмешкой. — Каких лет? Они родились один за другим. Между Мирой и самым младшим мальчиком…

Эви подсказал:

— Малсом.

— Да, Малсом. Я помню. Так вот, между ними разница — восемь месяцев. Это самое большее. Они… ушли бы точно так же, как появились на свет — один за другим.

Выдержка внезапно изменила Мире. Она выкрикнула так же пронзительно, как полчаса назад звала Дрима:

— Они?! Кто — они? Это же мы! Мы. Ты же говорил, что мы, как родные… А получается, ты только и дожидался, когда я умру, чтобы вернуться сюда, в настоящий мир!

— Это неправда! — у него багрово вспыхнули щеки.

— Ты, наверное, надеялся, что мы быстрее умрем? А мы все живем и живем… Зачем? Зачем вообще нас оставили? Зачем нам нужна была жизнь, если мы уже родились стариками?!

Прикрыв глаза, Дрим принял все, что она выкрикнула ему в лицо. Когда Мира замолчала, он посмотрел на нее без гнева.

— Парадокс в том, что у вас только физическое развитие… пожилых людей. Но вы думаете, как дети. Реагируете на все, как дети. Играете… Хотя это, понятно, не сразу проявилось. Но как раз это интересно было проследить. Понаблюдать за вами. У каждого воспитателя — своя группа, и мы записываем свои наблюдения каждый вечер. А потом передаем их.

Мира спросила уже прежним бесстрастным тоном:

— Я в твоей группе?

— Конечно. Мне повезло.

— А я? — быстро спросил Эви.

— А ты у Неды.

Он разочарованно шмыгнул:

— Я думал, у Прата…

Улыбнувшись, Дрим попытался коснуться его плеча, но мальчик отшатнулся. И все же Дрим сказал:

— Прат не по обязанности хорошо к тебе относится.

— А почему он тогда с тобой не пошел?

— Чтобы остальных детей переполошить? То, что меня одного нет, еще можно как-то объяснить.

Обращаясь в пространство, Бемби зло проговорила:

— Тоже мне — проблема! Для вас-то? Столько лет врали изо дня в день, а тут вдруг забеспокоились!

Взгляд Дрима опять сделался измученным.

— А вы думаете, лучше было бы сказать им правду? Они жили надеждой, что вырастут и станут такими же, как мы. Если б мы им сказали, это убило бы их еще при жизни. Разве не так? Я не чувствую ни малейшей вины за то, что мы поступили так, а не иначе.

Тут Сол не выдержал:

— Да они же как в клетке у вас сидели! Они вон стог сена в первый раз увидели. Дома многоэтажные… Что такое деньги, и то не знают!

— Вот уж, невелика потеря. — Дрим состроил презрительную гримасу. — Да, мы действительно оградили их от всего, что есть за Стеной. Но что здесь есть? Ты же сама сказала, — он уже обращался только к Мире, — что вас чуть не убили. А ведь так было бы не раз. Ото всех подонков ты не уберег бы ее, Сол.

— А ты сам? — едва слышно спросила Мира. Она опустила голову, и голос показался сдавленным.

Дрим нагнулся к ней:

— Что ты говоришь?

Вскинув голову, Мира повторила уже громче:

— Ты сам, если б мы жили здесь… И ты не был бы моим воспитателем… Ты ведь не стал бы спасать меня, правда? У тебя ведь просто контракт… Программа…

«Только бы она не расплакалась! — всполошился Сол. — Потом… Ночью… Наревется еще. А перед ним — не надо».

Ни на что особенно не рассчитывая, он, подхватив последнее произнесенное Миро слово, неожиданно для всех заговорил тем утробным, исковерканным голосом, каким всегда смешил девчонок в классе:

— Программа нашего представления следующая…

Глаза у Миры сразу увеличились в два раза:

— Это кто? Ты?

— Что — я? — спросил Сол уже своим обычным голосом.

Дрим вдруг звонко, взахлеб расхохотался. «И не подумаешь, что он умеет так смеяться!» — удивился Сол. Обращаясь к его сестре, Дрим весело произнес:

— «Черный обелиск», да и только!

В расширенных глазах Бемби промелькнула паника. Она догадалась, что речь идет о книге, но понятия не имела, о чем там речь идет. Мгновенно забыв все прежние мечты о сладкой мести сестре, Сол рванулся на выручку:

— Ремарк — любимый папин писатель!

— Я тоже его люблю, — улыбнулся Дрим. — Не думал, что и ты знаешь эту книгу. Она, в общем-то, для взрослых…

Бемби посмотрела на брата с обожанием:

— Он у нас много знает!

«Все! — обрадовался Сол, из-под ресниц взглянув на Миру, которая больше не собиралась плакать. — Увел, увел!»

Вопросительно поглядывая на него, Бемби проговорила:

— Ну, что? Поехали к нам? Не век же здесь сидеть.

Дрим пристально посмотрел на нее:

— Вы и меня приглашаете?

— Конечно, — ей удалось выдержать его взгляд. — Я даже попробую приготовить обед. Хотя ничего не обещаю…

— В этом я вам помогу, — оживился Дрим. — Когда я начинаю чувствовать, что у меня уже в печенках стоит столовская еда, то готовлю у себя в домике. Иногда неплохо получается.

Не глядя на него. Мира сказала:

— А я не знала.

— Это тайна, — печально отозвался он. — У нас все — тайна. Мы сами — тайна… Я надеюсь, вам не надо говорить, что обо всем этом ни одна живая душа не должна узнать?

У Бемби презрительно приподнялась верхняя губа:

— А то что?

— Не знаю. Боюсь даже предположить… Никто ведь так до сих пор и не узнал, что стало с родителями всех наших детей. И что там был за эксперимент. Хоть времена и изменились, как говорят… Мы можем только предполагать, почему правительство так озаботилось… С ним лучше не шутить.

— Мы смотрим телевизор, — сурово ответила Бемби. — Нас учить не надо. Правда, Сол?

— Не надо, — угрюмо подтвердил он.

Вдруг его так и подбросило: Эви всхлипнул! Эви, которого он совсем упустил из виду. Эви, тоже всего минуту назад узнавший, что умирает…

— Лучше… А кому от этого лучше? — он совсем уже по-детски икал и захлебывался. — Мы же все умрем… Кому это надо?

— Никому. Никто этого не хотел, поверь мне. Просто сбой в ходе эксперимента.

Неумело обхватив вздрагивающую голову мальчика, Сол выкрикнул:

— Да замолчите вы! Вас послушать, так вы никогда ни в чем не виноваты!

— Кто — вы? — холодно уточнил Дрим.

— Взрослые! Вечно напридумываете каких-то гадостей, а нам расплачиваться. Да я бы… Я бы никогда не стал взрослым, если б мог!

Бемби осторожно вмешалась:

— Сол, взрослые ведь тоже разные…

— Пойдем, Эви, — он посмотрел на сестру с ненавистью. — Она тоже уже… Не наша. Мира, ты с нами?

Не вставая, она угрюмо сказала:

— Я же не доеду сама.

— Я сам вас обоих отвезу! Сначала Эви, потом тебя.

— Не дури! — оборвала его Бемби. — Мы приехали вместе, и уедем так же.

Через плечо глянув на рыжие волосы, Сол отрывисто спросил:

— А он?

Тот ответил, обращаясь к Мире:

— Если хочешь, я вернусь назад. Скажу, что не нашел вас.

Сухая травинка неслышно надломилась у нее в пальцах. Когда Мира подняла голову, Сол с тоской отметил, что глаза у нее перестали светиться.

— Завтра. Ладно, Дрим? Сол, ты разрешишь? Пусть сегодня он побудет с нами. А завтра… Там — как захочешь.

— Только вам придется идти пешком, — сказала Бемби таким тоном, будто все уже было решено.

Дрим опять посмотрел на нее тем взглядом, который Солу казался очень странным.

— Да я так и рассчитывал. Теперь мне будет даже легче: я пойду за вами…

Глава седьмая

о восходе и заходе солнца, и о реках, уносящих в будущее

Мира смотрела, как солнце робко поднимается в небо. Теперь, когда ночами осень уже давала о себе знать, оно, казалось, не было уверено в том, что еще имеет на это право. Может быть, солнце даже не подозревало, что для каждого человека главное — чтобы оно взошло. Хотя каждый день люди об это не думали. Возможно, кто-то и за всю жизнь ни разу не задумался. Кто-то… Но людей ведь много! Оказалось, что их целые миллиарды.

Сегодня Мире почему-то особенно хотелось увидеть, как родится солнце. Ей не очень приятно было думать, что это настойчивое желание возникло потому, что внутри нее что-то подсказывало: это в последний раз. Она отгоняла эту мысль, но не из страха. Его вообще не было. И обиды больше не было. Только усталость. Дрим сказал, что она уже родилась с этой усталостью. Теперь Мира особенно это чувствовала.

Дрим помог ей выйти на балкон, усадил в узенькое плетеное кресло и укутал одеялом, которое принесла Бемби. Все чаще Мира замечала, как он смотрит на Бемби — удивленно и чуть испуганно. На ее памяти он ни на кого еще так не смотрел… Только через усталость, которую она сейчас в себе чувствовала, не могли пробиться ни ревность, ни жалость к себе.

«Пусть, — она смотрела на солнце и воображала, что у него тоже рыжие волосы. — Это хорошо… Они оба — хорошие».

Когда прямо на балкон Бемби принесла ей теплое молоко с бубликом, Мира спросила:

— Когда ты станешь врачом, ты придумаешь, как лечить таких, как я?

— Я постараюсь, — серьезно ответила Бемби. — Папа говорит, что я настырная… Может, у меня и получится.

— И еще… Я знаю, ты это Эви обещала. Но для меня тоже… Сочини сказку.

— Сказку?

— Не обязательно сейчас! Когда-нибудь сочини… И пусть в ней все будут просто детьми… Ладно?

— Ладно. Они не будут стареть.

— Ну да! Будут, конечно. Только не так быстро.

— Не так.

Мира задумалась, жуя бублик, потом улыбнулась:

— Вот бы увидеть, каким вырастет Сол! Он, наверное, будет красивым. Он и сейчас красивый.

— Да? — неподдельно удивилась Бемби. — Вот уж не замечала…

— Я думаю, он станет великим математиком. Ты еще гордиться им будешь!

Поправив ей одеяло, Бемби буркнула:

— Очень сомневаюсь…

Мира строго посмотрела на нее:

— Он — умный. Но ничего из себя не корчит. А то, знаешь, умники какими бывают… Знаю я одну… Руледой зовут. Она так и старается показать, что умнее тебя. Прямо из кожи вон лезет! А зачем? Если человек умный, это же и так видно.

— Если так старается показать, значит, наоборот — дура, — категорично заявила Бемби. — Вот наши родители, они никогда ничего из себя не строят! А ведь оба такие талантливые… Жалко, что их сейчас нет…

Мира спокойно кивнула:

— Я их уже не дождусь.

— Ну, зачем ты так говоришь! — задохнулась Бемби.

— Знаю потому что… А что ты кричишь? Ты же и раньше знала, что старики умирают. Это мы не знали…

Бемби растерянно прошептала:

— Но ты ведь не…

Вытянув руку, Мира весело воскликнула:

— Смотри, уже как высоко! Оно осмелело.

— Солнце? — Бемби прищурилась, и в уголках глаз проступили смешные морщинки.

— Не щурься! — испугалась Мира. — Не так сильно… Сол мне сказал, что все люди возвращаются. Это правда?

Мгновенно презрев свои естественно-научные познания, Бемби твердо сказала:

— Я в это верю.

Мира перешла на шепот:

— Вот теперь я только и думаю: поскорей бы умереть!

— Мира!

— Сол сказал, что умрет только тело. Вот это… Что в нем хорошего? В следующий раз у меня ведь будет другое. Может, мне больше повезет?

Стараясь принять равнодушный вид, Бемби заверила:

— Это уж точно. Дважды такое не повторяется. Это, знаешь… Закон природы.

Такого закона не было, но Мира знала так мало, что ее легко было обмануть. Бемби только сказала это и тут же почувствовала свое сердце. Это не было для нее обычным делом, и как будущий медик, Бемби уже знала, что если человек чувствует что-то в своем теле, это уже ненормально. До сих пор такое с ней редко случалось, а вот за последние сутки уже два раза. Первый — когда она как следует разглядела лицо Дрима…

— Здорово, — довольно произнесла Мира. — Вот еще бы нам всем встретиться!

Неожиданно для себя Бемби развеселилась:

— А почему бы и нет? Вот вырастет Сол, женится, и у него родится дочь… Вдруг это ты и будешь?

Блеснув глазами, Мира прыснула, затем посмотрела на Бемби испытующе:

— А ты ведь еще раньше поженишься.

— Замуж выйду…

— Ну да, правильно. Я все путаю, мы ведь про это вообще ничего не знали.

— Сол просветил?

Не ответив, Мира спросила, глядя уже на солнце:

— А за кого ты хочешь выйти?

Бемби стало как-то жарко:

— Да ни за кого… Я вообще пока не собираюсь.

— Почему? Ты не хочешь, чтоб я у тебя родилась?

— Ну, что ты?! Я бы с радостью, честно-честно! Только за кого мне выходить?

Губы Миры слабо дрогнули:

— Ну, ладно. Не хочешь — не надо.

— Почему же не хочу? — неразборчиво проговорила Бемби.

Но Мира заговорила уже о другом:

— А ты знаешь, почему улитки выползают из своих раковин? Я так подумала: может, им тоже хочется поскорее умереть? И превратиться в кого-нибудь другого… Слизни ведь противные. Люди их убивают.

— Я никогда не убивала…

Бемби понимала, что не должна защищаться, но почему-то искала оправдания, как будто именно она и была тем абстрактным человеком, который давил слизней только за то, что они вызывали в нем отвращение.

«А что, если я тоже в ком-нибудь его вызываю? — Бемби стало тоскливо от этой неприятной мысли. — Меня раздавят? Люди так делают? Ей уже известно об этом больше, чем мне…»

Смешно зажмурившись, отчего ее лицо стало совсем сморщенным, Мира мечтательно произнесла:

— А Сол, по-моему, родится птицей.

— Чирикать он уже научился, — неодобрительно заметила Бемби.

— Ну да! У него так здорово получается!

«Сказать? — замерла Бемби. — Хуже ведь не будет. Да она, наверное, уже и сама догадалась…»

Решившись, она выпалила, понизив голос:

— А мой братец ведь влюбился в тебя!

У Миры вытянулось лицо:

— Ты зачем так? Я же не плачу… Не надо мне больше врать.

— Я не вру! — гневно воскликнула Бемби. — Вот еще — врать! Это же видно невооруженным глазом.

— Каким?

— То есть без очков, это выражение такое. Ты ведь непохожа ни на одну из его одноклассниц. Да и вообще не на одну…

— Потому что я — старая…

— Совсем не поэтому! Сола они только раздражают, потому что вечно визжат и ябедничают. И с ними не поиграешь, а ты с ним даже крепости строила.

— Так это ведь интересно!

— Вот именно. Тебе — интересно. А им — нет. Поэтому он так на тебя и смотрит!

Проведя языком по сухим губам, Мира бесстрастно сказала:

— Как Дрим на тебя.

— Дрим?!

Бемби растерянно взглянула в окно, за которым был Дрим, и выдавила:

— Да мы же поругались с ним с самого начала.

— Ну да. Поэтому и смотрит. С ним никто никогда не ругался. Когда в карты играли, он все время тебе поддавался… Ты ведь так расстраиваешься, когда проигрываешь! И вы совсем не ругались, когда он обед тебе помогал готовить. Он во всем поможет, он, знаешь, какой! Ты не пожалеешь.

— Мира, Мира, — в ужасе зашептала Бемби, — ты о чем вообще говоришь?! Это же твоя мечта, не моя!

Мира спокойно поправила:

— Была моя. Пусть она станет твоей, я только рада буду. Хоть останется здесь от меня…

Балконная дверь с грохотом открылась, звякнув шпингалетом, как всегда, выпавшим вниз, и к ним из комнаты вывалился Сол. Вид у него был заспанный и немного ошалелый.

— Вы чего не спите? — прохрипел он, с подозрением оглядывая обеих.

Они ответили в голос:

— Солнце встает.

Слегка придя в себя от их смеха, Сол проворчал:

— Вот-вот, оно еще только встает, а вы честным людям поспать не даете.

— Честный человек, сгоняй за молоком, — ласково пропела Бемби. — Я кашки сварю.

— Может, лучше не надо, сплывет ведь все, — отозвался он с опаской.

Она сделала вид, что сердится:

— Иди давай! Нашелся тут критик…

Издав судорожный вздох, Сол вскинул руки:

— Всегда я! Все на мне! — и перешел на свой «искусственный» голос, который всех смешил: — Сестра-палач… Пожить не дает спокойно.

— А твое имя похоже на солнце! — вдруг обрадовалась Мира. — Я сразу и не заметила… Сол — солнце. Ты и сам похож — глаза так же светятся.

От щек к ушам Сола разлился розовый отсвет:

— У меня? Это у тебя светятся…

Внезапно Миру осенило:

— А что, если у меня тоже был брат? Или сестра… Нормальные, не такие, как я.

— Ты — нормальная, — сразу набычился Сол.

— Я о них уже и не узнаю… Что сделали со всеми нашими родителями? Дрим так непонятно говорил об этом! Мне показалось… Их могли убить из-за нас, да?

— Нет! — испугалась Бемби, потому что именно это и ей пришло в голову, когда она слушала Дрима.

Быстро посмотрев на обеих, Сол уверенно сказал:

— Их куда-нибудь переселили, это уж точно. Такое сто раз делали… Они живут себе где-нибудь.

— И тоже ничего обо мне не знают…

Бемби задумалась:

— Как бы это выяснить?

— Не советую.

Голос Дрима всех заставил вздрогнуть. Мира первой радостно вскрикнула:

— Ты проснулся! Доброе утро.

Чуть сдвинув Сола, он наклонился и притронулся губами ко лбу Миры. Бемби осталась недовольна этим его жестом: «Как покойницу поцеловал! Хоть бы уж в щеку…»

— Чего это вы не советуете? — ощетинилась она.

— Лезть в это дело. Правительственные тайны, как правило, так и остаются тайнами, а вот люди исчезают. Тем более, столько лет прошло…

Сол обиженно нахмурился:

— По-вашему, и отвечать за это некому?

— Наверное, есть. Только вот как выяснить — кому?

Мира негромко попросила:

— Не нужно ничего выяснять. Ты сам говоришь, Дрим, столько лет прошло. Может, они сами перепугались тогда, и ничего такого больше не было. Пусть все на нас и кончится…

— Все не кончится, — возразила Бемби. — Ты не кончишься, пока мы живы. Я тебя никогда не забуду. Можешь проверить, когда вернешься.

Когда она волновалась, то начинала сдирать кожицу с нижней губы. Сейчас от этого Бемби удержало только то, что Дрим слишком пристально стал смотреть на ее губы. Ее потянуло прикрыть рукой половину лица, но это, конечно же, насмешило бы его. Бемби ни за что не хотелось выглядеть смешной.

— Я придумал! — от возбуждения Сол даже потер ладони. — Ну их, все эти разговоры, поехали на лодке прокатимся?!

Бемби поежилась:

— На реке уже холодина…

— Так мы же не купаться! В лодке-то сухо.

— А у вас есть лодка? — заинтересовался Дрим.

Сделав важное лицо, Сол ответил:

— У меня есть математик.

— Что есть? — Мира счастливо улыбнулась, дожидаясь очередной выдумки.

— Математик. Учитель. А у него есть весельная лодка. Дрим, вы умеете работать веслами?

— В университетской команде у меня получалось…

— А то я научу!

Бемби щелкнула его по макушке:

— Ой, тренер!

— А он даст лодку? — спросил Дрим.

Возмущенно выпучив глаза, Сол завопил:

— Еще бы он не дал мне лодку! Мне! Я ж его любимчик! Он говорит, что у меня лучшая голова в городе.

— И пропасть скромности, — скептически оглядев его, отозвалась сестра.

— Дура, — немедленно заявил Сол.

Свесившись с балкона, Дрим огляделся:

— Река ведь где-то недалеко?

— Два шага! Ну что, я пошел?

Бемби спохватилась:

— А завтракать? Это ты придумал, чтобы за молоком не ходить?

— Да ну ее, эту кашу! Ты лучше, как вчера — бутербродов наделай! Милое дело.

Он умчался быстрее, чем кто-нибудь ответил ему. Когда хлопнула дверь, Мира вздохнула:

— Жалко. Я тоже хотела бы на лодке…

— Неужели ты думаешь, мы без тебя поедем?! — Бемби даже в жар бросило.

— Я до реки не дойду…

— А велосипед на что?

Дрим обернулся:

— Я понесу тебя. Разрешишь? Как принцессу.

— Руледа так однажды назвала Айзу, — вспомнила девочка. — Она сказала: «Подумаешь, принцесса какая!» А когда я спросила, кто такая принцесса, Руледа сказала, что это просто выдумка. Что на самом деле никаких принцесс нет, а просто так называют избалованных и ленивых девочек.

— Совсем не обязательно, в сказках принцессы и хорошими бывают. И обязательно красивыми… А уж какие они там на самом деле, я не знаю, хотя принцессы ведь до сих пор есть. А в некоторых странах даже короли и королевы, это родители принцесс. И они живут в настоящих королевствах. — Бемби вспомнила, как мечтала в детстве выйти замуж за принца. Только при Дриме невозможно было рассказать об этом.

Мира рассудительно заметила:

— Принцесса все-таки лучше. Она… не старая.

— Так ты разрешишь тебя понести? — Дрим присел и снизу заглянул ей в лицо. Оно показалось ему совсем ссохшимся, как будто за последний день Мира прожила несколько лет.

— А ты донесешь?

Она заставила себя улыбнуться, хотя сейчас радоваться было нечему. Если б он предложил это неделю назад…

Стараясь смотреть только под ноги, Бемби бочком протиснулась мимо него:

— Пойду бутерброды сделаю…

— Закрой дверь, — попросила Мира, когда она вышла. И, немного подождав, сказала: — Дрим, ты только не думай, что я сержусь на тебя. Я кричала вчера… Но это, знаешь, от страха.

Он все еще смотрел на нее снизу, но даже так было понятно, какой Дрим высокий. Еще вчера Мира верила, что однажды станет с ним вровень.

— Я действительно верил, что тебе лучше не знать правды.

Сейчас он говорил только о ней, а не обо всех ребятах, которые тоже были лишены этой правды, но Миру уже и это не радовало. Ей казалось, что она слишком устала и для радости тоже. И больше не хотелось запустить руку в его солнечные волосы… Такого с ней еще никогда не было.

— Слушай, Дрим, — решилась она, — ты можешь пообещать мне одну вещь?

Он настороженно сдвинул брови, которые в отсвете волос казались почти черными:

— Смотря какую…

— Да ничего такого! Ты, Дрим… Пожалуйста! Никогда не обманывай Бемби, ладно? Это же совсем просто!

— Бемби?

Рыжая голова качнулась вниз большим огненным шаром, и Мира перестала видеть его глаза. «Не буду его торопить», — решила она, хотя и не была абсолютно уверена, что торопиться некуда.

Наконец, Дрим поднял голову.

— Ладно, — сказал он. — Я обещаю тебе.

— Спасибо, — ей и в самом деле стало как-то легче. Неприятно думать, что после тебя остается ложь, если даже она пока не произнесена.

— Эй!

Веселый крик Сола долетел снизу, как голос птицы, которая собралась взлететь высоко-высоко. И Мира подумала: «Он взлетит. Жалко, что я уже не взлечу с ним на пару… Мне бы хотелось. Но, может, я правда стану его дочерью?»

— Спускайтесь! — крикнул он Дриму, который опять свесился через перила. — Ключ от замка у меня.

Покивав ему и махнув рукой, Дрим спросил у нее:

— Одеяло оставим тут, или тебе холодно?

«Холодно, — ответила она только мысленно. — Но в одеяле тебе тяжелее нести…»

— Оставим. — Мира заставила себя сбросить его на подлокотник кресла. — Солнце уже вон где!

Дрим улыбнулся и без натуги поднял ее. И, удивившись, осторожно встряхнул:

— Да в тебе веса совсем нет!

Затем добавил, как бы про себя:

— Одна божественная легкость…

В комнате он едва не наткнулся на Эви, которого Бемби уже успела разбудить. Не дожидаясь остальных, он жевал хлеб с повидлом, и правая ноздря у него была измазана коричневой кашицей. Мира тихонько рассмеялась и протянула, подражая Бемби:

— Вот чушонок!

— Идем, да? — глаза у него снова позеленели.

Мира загляделась в них и подумала: «Это главный цвет всего живого… Он еще не скоро умрет».

Выскочив из кухни, Бемби ахнула:

— Вы прямо так и понесете? Не тяжело?

— Своя ноша не тянет. — Дрим улыбнулся всем сразу.

Мира чувствовала, что от этой улыбки ей достается все меньше. Но это уже не обижало…

Бемби распахнула перед ними дверь, щелкнула замком и первой побежала вниз, чтобы они смогли выйти из подъезда. «Я ни с кем не простилась, — подумала Мира о тех, кто остался за Стеной. — Но мы ведь все равно скоро встретимся… Эви придет последним. Это хорошо. Ему тут нравится».

Когда они вышли, Мира заметила на качелях Лопуха, но теперь с ними был Дрим, и можно было ничего не бояться. Она даже оглянулась, осторожно отклонив голову, и посмотрела мальчишке в лицо: сейчас он не выглядел устрашающе. А под глазом виднелся синяк — наверное, Сол постарался.

«Прощай, — мысленно сказала ему Мира. — И не будь ты таким дураком! Человек же не виноват в том, как он выглядит… Я ни в чем не виновата».

Она попыталась поймать лицом луч солнца и согреться им. Но по коже скользил только ветер, потому что солнце пряталось за головой Дрима, выдавая его за себя. Легко смирившись с тем, что с ней прощается только ветер, Мира улыбнулась: «Все равно это хороший мир… Добрый. Все, кого я люблю, они ведь из этого мира. Оказывается, даже Эви…»

— Не холодно? — Дрим заботливо заглянул ей в глаза. — Мне кажется, ты дрожишь.

Она легко солгала:

— Ну да, я волнуюсь. Я же никогда не каталась на лодке.

— Тебе понравится.

— Это уж точно! Дрим…

— Что, девочка?

— Ты и в самом деле не говори остальным. Я подумала… Зачем им знать? Они ведь немножко дольше проживут, если не узнают. Пусть думают, что вырастут! Им еще есть чего ждать.

Река уже была совсем близко, ее синева всплесками отражалась в глазах Дрима. «Какие глаза! — она вдруг почувствовала себя совсем взрослой. — Ни у кого нет таких глаз…»

— Хорошо, будь по-твоему, — согласился он. — Только ты вправе решать, что лучше.

С грохотом пробежав по деревянным мосткам, Сол присел у знакомой лодки и одним движением открыл замок. Вытянув цепочку, он деловито распорядился:

— Все, можно садиться. Я подержу.

Дрим улыбнулся:

— Объявляется посадка. Мира первая.

Он бережно опустил ее на деревянную скамеечку и наспех объяснил, что любой моряк назвал бы ее «банкой». Уцепившись за борта, Мира весело сказала:

— Спасибо, Дрим!

— Ну, что ты…

— Нет, не «что ты»! Спасибо. А можно мне одну секундочку поговорить с Бемби? Это секрет… А потом вы сядете.

— Девичьи секреты? — Дрим отступил и оглянулся.

У Бемби удивленно подлетели брови, но она ничего не спросила и жестом приказала всем отойти подальше. Когда она опустилась на корточки, Мира тихо сказала:

— Только не кричи и не возмущайся. Я чувствую, что сил уже совсем нет, понимаешь?

— Что ты…

— Тихо! Я умру сейчас. Совсем чуть-чуть осталось. Ты когда-нибудь поймешь, что это можно чувствовать… Я хотела тебя попросить… Понимаешь, я ведь не знаю, как это происходит. Может, это очень некрасиво… Я не хочу, чтоб они это видели. Все они, все трое. От меня и так немного красоты было…

— Не говори так.

— Теперь уже незачем врать.

— Ты просто не понимаешь свою красоту! — у нее задрожал голос. — А я понимаю. Сол понимает!

— Раз ты все понимаешь…

— Ты хочешь… — Бемби не договорила.

Мире удалось улыбнуться:

— Толкни лодку. Смотри, какое тут течение! Просто толкни, и меня унесет. Они не успеют нам помешать… А я буду думать, что плыву к морю, я ведь для этого и пришла — чтобы увидеть его. Сол сказал, что все реки впадают в море. Вот там — красота…

Бемби молча смотрела на нее, и хотя Мира знала, что не об этом она сейчас думает, все же сказала с сожалением:

— Вот только лодка не ваша… Солу влетит? Этого я не хочу.

— Не влетит, — глухо ответила Бемби. — Математик в жизни на ней не катался. Только мы… Я сама с ним поговорю.

— Спасибо, — ей так хотелось лечь, что все силы уходили на то, чтобы держать спину.

Заметив это, Бемби отчаянным голосом спросила:

— Уже пора?

— Да, — только и сказала Мира.

Еще секунду Бемби смотрела на нее совсем почерневшими от тоски глазами, потом вскочила и резко толкнула лодку. Потом еще и еще… Миру опрокинуло на спину и закружило, но не на месте, а поднимая куда-то.

«Эта река течет прямо в небо», — успела подумать она прежде, чем услышала чей-то крик, заглушивший все звуки. Она не могла так кричать. Для этого нужно было родиться птицей….

…Крепко сжав мальчика, слезы которого часто и горячо падали на руку, Дрим говорил, глядя вслед той точке, что уже не была просто лодкой:

— Ничего, Сол, ничего. Она очень мудро поступила. По-взрослому мудро и по-детски чутко. Хорошо, что ты встретил ее в двенадцать лет… Теперь она всегда будет оберегать тебя от зла, если оно вдруг захочет поселиться в тебе. Ты ее не забудешь. И я не забуду.

Он выпустил его и присел возле Эви, который сгорбился на серых камнях, но не плакал. Погладив его искалеченную голову, Дрим тихо сказал:

— Ты был ее лучшим другом. Долгие годы — единственным.

— Она вернется! — задыхаясь, прокричал Сол. — Вы не знаете, а я знаю. Она скоро вернется!

— Да. — Дрим вдруг почувствовал, что и сам не сомневается в этом. — Я тоже знаю.

Громко шмыгнув, Сол яростно потер нос и уставился на него с недоверием:

— Вам-то откуда знать?

— Она сама сказала, — за него ответила Бемби. Она так и не заплакала. Ей хотелось кричать в голос с братом, но она загоняла этот вопль в себя, не опасаясь захлебнуться.

— Правда, сказала?

Сол посмотрел на нее с такой надеждой, что она ужаснулась: «Опять?! Ложь во спасение? Неужели никуда не деться от этого? Но ведь это, может быть, и не ложь вовсе…»

— Правда, — решительно сказала она и повторила: — Правда.

Content

Лавряшина Юлия Улитка в тарелке

Часть 1

Глава первая,

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая,

Глава пятая,

Глава шестая

Глава седьмая,

Глава восьмая

Часть 2

Глава первая,

Глава вторая,

Глава третья,

Глава четвертая

Глава пятая,

Глава шестая,

Глава седьмая