Кучеренко Александр

Виноградов Юрий

Гуляковский Евгений

Дойль Артур-Конан

ИСКАТЕЛЬ.1980.ВЫПУСК №6

Искатель № 6 1980

СОДЕРЖАНИЕ

Александр КУЧЕРЕНКО — Поединок

Евгений  ГУЛЯКОВСКИЙ  —  Белые  колокола Реаны

Артур КОНАН ДОЙЛЬ — Хирург с Гастеровских болот

№ 120

ДВАДЦАТЫЙ ГОД ИЗДАНИЯ

Александр Кучеренко

Поединок

Рассказ

Теперь Ачилов торопился. — Быстрей, быстрей. Ползем как черепаха, — нетерпеливо подгонял он Виктора. Мотор надсадно выл на предельных оборотах, рискуя захлебнуться, старенький «газик» дрожал, как загнанная лошадь, но скорость от этого не прибавлялась. Колеса вязли в сухом рассыпчатом песке летней пустыни, проворачивались вхолостую, выбрасывая клубы желтой пыли.

Шофер, вцепившись в баранку так, что побелели костяшки пальцев, искоса поглядывал на охотинспектора, на худое морщинистое лицо его с плотно сжатыми, запекшимися губами. И никак не решался возразить, сказать, о чем думал. О том, что мотор на ладан дышит и что поберечь бы его надо: запчастей в городе днем с огнем не сыщешь.

Потихоньку Виктор сбрасывал обороты, но тут же раздавалось неумолимое, короткое, как выстрел:

— Жми!

Ачилов говорил не оборачиваясь, глядя неотрывно перед собой в запыленное ветровое стекло. Виктор знал это его особое состояние, когда охотинспектор, казалось, не слышал и не замечал ничего вокруг. Он вздыхал, нажимал на педаль газа и тревожно прислушивался к стуку поршней, моля бога о том, чтобы не застрять здесь, в полусотне километров от ближайшего селения.

Уже вечерело. Солнце, багровея, быстро скатывалось к горизонту, цеплялось за острые пики синеющих вдали гор Копетдага. Зиловская колея вывела их на широкий такыр, за которым простиралась выгоревшая степь. Прекратилась выматывающая душу тряска, «газик» пошел бойчее, шурша примятой ветром сухой травой. Колея оборвалась, но Ачилов угадывал ее по вдавленным в землю кустикам, нечетким отпечаткам колес на небольших рыхлинах.

— К Узуну поехали, может, успеем, — сказал охотинспектор.

— Не иначе, больше им податься некуда, — быстро откликнулся Виктор. Молчание тяготило его. В двадцать лет трудно молчать.

— Как у тебя с бензином?

— Есть еще две полные канистры.

— Прибавь, может, успеем, — повторил Ачилов. — Километров шесть осталось.

Шофер сунул в рот сигарету, но прикурить не успел: степь взбугрилась рассыпчатыми кочками, машину вновь затрясло, и даже одну руку оторвать от баранки было невозможно. Ачилов сжалился над ним, достал из кармана коробок спичек, спрятав в ладонях огонек, дал прикурить.

Сам табаком не баловался: с детства со всяким зверьем возился, а животные дыма не любят.

Узун, к которому они теперь мчались, был небольшим пологим овражком в дальних предгорьях, на дне которого с незапамятных времен бил кристально чистый прохладный родничок. Такие крохотные оазисы, покрытые нежной зеленью невысокой травы, густым колючим кустарником, редкими деревьями, кое-где встречались в выжженной беспощадным солнцем пепельно-желтой прикаракумской степи, окаймленной с юга шорами, а с севера — безбрежным морем песков. Неброская их красота радовала глаз, как ласкает взор моряка зеленый островок, выросший на горизонте после многодневного однообразного плавания. За десятки километров из глубины Каракумов мчались сюда на водопой грациозные джейраны, забредали иногда кабаны и другие животные, обитающие в этих краях. Открыл это местечко Ачилов случайно лет пять назад, в одну из своих дальних поездок. И долго пребывал в абсолютной уверенности, что о роднике мало кто знает. Звери чувствовали себя здесь в безопасности.

Но вот однажды, полтора года назад, заглянув на Узун, увидел Ачилов то, чего боялся, — беспорядочные следы сапог, несколько остропахнущих горелым порохом гильз от охотничьего ружья, пятна крови на траве. Нетрудно было представить себе, что здесь произошло темной ночью. Колотнулось больно сердце, потемнело в глазах.

— Кто?

С тех пор этот вопрос стал чуть ли не главным в его жизни.

Три раза устраивал Ачилов на Узуне засады, подбирался сюда ночами с погашенными фарами. А раз пешком отмахал километров пятнадцать через пустыню, чтобы себя шумом мотора не выдать, — и все напрасно. Никак не удавалось встретиться лицом к лицу с браконьерами, словно кто-то их предупреждал о вылазках охотинспектора. Но всякий раз, бывая на Узуне, видел Ачилов их страшные следы.

— Добавь еще, — умоляюще попросил охотинспектор.

— Рад бы, но большего от нашей старушки не добьешься, — невесело пошутил шофер.

В этот миг открылся Узун — пологая узкая лощина длиной километра в два. Виктор затормозил, «газик» осторожно, словно нащупывая тропу, пополз вниз, громыхая плохо закрепленными канистрами и железным инструментом, и наконец остановился.

Узун был пуст. Мирно журчал блестящий, в ладонь шириной ручеек, извиваясь между приземистыми, пышно разросшимися кустами. Сумеречный предвечерний свет скрадывал пространство. От далеких гор тянуло прохладой.

Ачилов тяжело спрыгнул на землю, уставшее после долгой тряски тело плохо слушалось. Подтянул повыше спустившиеся голенища брезентовых сапог и неторопливо пошел вдоль берега, поглядывая по сторонам. Виктор, шагавший рядом, не выдержал, вздохнул:

— Ну и красотища. По мне, тут бы и жил, что еще человеку надо!..

Раздвинув кусты, они с Ачиловым вышли на небольшую поляну. У воды остатки большого кострища, трава измята, истоптана. На деревце остатки окровавленного шпагата, которым, по всей видимости, привязывали тушку джейрана для освежевания. На земле валялись отрубленные ножки.

— Попировали, охламоны, — сказал Виктор зло. Все его добродушие как рукой сняло. — Я б таких… — Он решительно рубанул ладонью воздух, не найдя подходящих слов. — Опять мы не успели с вами.

— Не успели, — эхом отозвался Ачилов, приседая у костра. Взял головешку, она была еще теплой.

Поднявшись повыше, охотинспектор увидел следы грузовой машины, стоявшей в кустах, покуда ее хозяева отдыхали после удачной охоты на джейранов. Ачилов подобрал оброненную гильзу, понюхал. Стреляли недавно.

— Может, догоним? — неуверенно спросил шофер. — Они не иначе как в город подались.

— Кого догонять будешь? Может, мне скажешь? ЗИЛов вон сколько по дороге мотается. К геологам, нефтяникам, чабанам, на канал. Пойди найди. Браконьеры сейчас или в городе ужинают, или на буровую воду повезли… Да и доказательств у нас никаких, — в голосе Ачилова звучала безнадежность. — Поехали домой…

Матово-черная лента асфальта монотонно и бесконечно бежала навстречу, то подымаясь, то опускаясь на пологих холмах. Иногда перебегали ее быстрые струйки поднятого ветром песка. Дорога то приближалась к пустыне, то отступала от нее к предгорной степи. В темном провале неба висела полная луна, заливая ровное пространство мертвенно-желтым светом.

Дорога располагала к размышлениям. Ачилов уселся поудобнее, попробовал мысленно проанализировать события последнего времени, которые лишили его покоя и уверенности. Что стоит твоя работа, когда под носом орудуют браконьеры, а ты, охотинспектор, ничего не можешь сделать? Что стоят многочисленные похвалы в твой адрес и слава «грозы браконьеров», не отступавшего никогда и ни перед кем?

«Кто же мог это сделать?» — мучительно думал охотинспектор. Сначала ему казалось, что на Узуне бывали многие, но, сопоставляя факты, он убеждался, что действуют один-два человека. Подобранные гильзы были из одной партии, из красноватого картона, изготовленные на одном заводе. В городском охотничьем магазине таких сроду не было. И следы грузовика одни и те же. На протекторе правого колеса лысина в ладонь.

Действовали браконьеры умно и хитро, так, что даже он, Ачилов, знавший, как ему казалось, все уловки любителей поживиться за счет природы, раз за разом попадал впросак, приезжая на «место происшествия» после…

Мысль эта пришла внезапно.

— Слушай, Виктор, ты никому не говорил о нашей поездке?

Шофер, не отрывая глаз от дороги, пожал плечами.

— Вроде никому. Разве только Вале? Попробуй ей не сказать.

Валентина Афанасьева, хрупкая белокурая девчушка со швейной фабрики, была невестой Виктора. Через месяц предстояла свадьба. Сам Виктор Ромадин был вне подозрений, вырос на глазах у Ачилова, недавно вернулся из армии, где водил тяжелую машину по горным дорогам Таджикистана.

— Мне кажется, они узнают, когда мы собираемся выехать, — продолжал охотинспектор задумчиво. — Помнишь, в августе? Ночью двинули и опять опоздали.

Виктор расхохотался.

— Прямо детектив, ей-богу. У них там разведка, что ли, есть? Следят за нами? Может, подслушивают? Во даете вы, дядя Байрам… Просто не везет нам…

Ачилов слегка обиделся, замолчал. Может, и впрямь померещилось, слишком подозрительным к старости становится. Но мысль, несмотря на это, крепла…

* * *

В последующие дни Ачилов развил бурную деятельность. Его видели в ГАИ, где охотинспектор просидел весь вторник и среду, листая, по разрешению начальника, журналы задержаний. Особенно интересовался он шоферами, въезжающими и выезжающими из города.

Затем Ачилов ходил по автопаркам, искал знакомых шоферов и подолгу беседовал с ними, приглядывался к машинам, уходящим в дальние рейсы.

— Чего он там высматривает? — спросил директор автопарка, из окна наблюдавший за охотинспектором.

— Ищет браконьеров, наверное, — ответил начальник планового отдела.

— У нас их быть не может, — сухо сказал директор. И тяжело вздохнул, вспомнив о бескурковом «золингене», вот уже который год бесполезно висевшем на ковре. После одной памятной для директора встречи с Ачиловым. Разговора этого Ачилов не слышал. Выйдя за ворота, он немного постоял, раздумывая, куда сейчас идти. Так и не надумав, двинулся неспешно вверх по улице, делившей город надвое. Шел без всякой цели, поглядывая на витрины шумных, переполненных людьми магазинов. Изредка заходил и, потолкавшись у прилавков, равнодушно пощупав взглядом штуки разноцветных тканей или блестящий строй телевизоров, брел дальше. Сухопарого, длинного, в выцветшей зеленоватой в клеточку рубашке, темных брюках, заправленных в неизменные брезентовые сапоги, его знали многие, здоровались, останавливались. Но, поговорив минуту-другую о незначащих вещах, Ачилов извинялся, ссылаясь на неотложные дела. И шел, шел…

Что с ним сейчас происходило, он и сам объяснить не мог. Просто какое-то неотвязное побуждение, смутное и непонятное, не отпускало его с улицы. Думать особенно ни о чем не думал, так, припоминал обрывки разговоров, имена, фамилии, сравнивал кое-какие факты, пока не делая далеко идущих выводов.

Скоро Ачилов оказался на окраине города, в разливе одноэтажных домов, рассеченных многочисленными улочками и переулками. Жил здесь народ домовитый, крепкий, хозяйственный. Кое-где из сарайчиков доносился поросячий визг. Бодро орали петухи, блеяли овцы, подавали голос собаки.

«Ишь ты, — думал Ачилов. — Настоящее село». Он бы и сам не против покопаться на своем клочке земли, посадить пару кустов винограда. Но квартира в центре, на третьем этаже. Не разгуляешься.

Улица пошла в гору, сердце забилось сильнее. Годы уже не те, высота сразу сказывалась. Остановился передохнуть у светло-голубого штакетника, опоясавшего небольшой тенистый дворик. Дом прятался в- глубине под кронами мощных платанов. У калитки были прибита жестяная табличка с номером 5. Ачилов заглянул во двор, аккуратно вымощенный половинками кирпича. Сараем служил списанный кузов автобуса, с заделанными толстой фанерой окнами. К автобусу «прислонилась» накачанная автомобильная шина внушительных размеров.

Посреди двора, спиной к Ачилову, обнаженный до пояса мужчина рубил дрова. Поставив чурбачок на попа, он намечал на торце воображаемую точку и с размаху точно бил топором. Чурбачок разлетался надвое. Вкусно пахло сосной, начищенный топор сверкал в лучах закатного солнца. Играючи, мужчина с маху разваливал чурбачки. Росла горка мелко нарубленных дров.

Распахнулась дверь, на крыльцо вышла девушка в цветастом легком халатике. В руках она держала большую миску, и до Ачилова донесся запах жареного мяса. Он сразу узнал этот непередаваемый запах, с дымком, с горчинкой. Запах ужина у костра после удачной охоты. И схватился невольно за калитку, намереваясь открыть ее.

«Зачем? — пронеслось в голове. — Что ты сейчас докажешь? Кому? Скажет, на базаре мясо купил, поди проверь…»

— Папа, к тебе, кажется, гости, — звонко крикнула девушка, увидев Ачилова.

Мужчина медленно разогнулся и повернулся к калитке, держа на весу блестящий топор. Карие, почти черные глаза пристально уставились на охотинспектора. Веки чуть опустились, — взгляд получился тяжелый, исподлобья. Неприятный, настороженный. Горбоносое, узкое загорелое лицо постепенно темнело, наливаясь кровью…

«Он меня знает, — подумал Ачилов. — Он меня хорошо знает». Хотя сам он этого мужчину никогда не видел. У него была хорошая память на лица.

Желваки заходили под скулами хозяина двора, напряглись узловатые мускулы на длинных руках. Словно вынырнув, он шумно выдохнул сквозь плотно сжатые губы и хрипло спросил:

— Ну?

— Простите, я, кажется, ошибся.

Ачилов снял с калитки руку и пошел вниз.

«Он», — подумал Ачилов. Теперь, когда выяснил для себя главное, волнение в душе улеглось. Домой шел обычным своим шагом — быстрым, пружинистым. Когда он так ходил, за ним редко кто мог угнаться. Так ходят люди, привыкшие мерить большие расстояния и не останавливаться в пути. Отдых в пустыне — штука опасная, отдых расслабляет.

«И все же откуда он меня знает? — размышлял Ачилов.

— Даже не присматривался, сразу вспыхнул».

Охотинспектора охватывало возбуждение. Он готовился…

* * *

Днем, когда возвращались из заповедника, Ачилов сказал шоферу:

— Вот что, Виктор, завтра я уезжаю в столицу на совещание.

— Надолго?

— Дня на три. Возьми мне билет на поезд. С утра я буду занят. Вот деньги.

— Самолетом удобнее, — посоветовал Виктор.

— Не люблю. Шумно, тесно. За ночь в поезде высплюсь, утром на месте буду.

— Вам виднее…

Виктор явно обрадовался нежданной-негаданной свободе. И он сразу стал обдумывать, как ее получше использовать. «Поезд уходит в два часа дня, — размышлял шофер. — Свожу Вальку к ущелью, к роднику, давно обещал. Пусть подругу свою с парнем прихватит. Посидим, свежим воздухом подышим. Машина в нашем распоряжении. Сейчас дядю Байрама отвезу и на фабрику заскочу. Скажу Вальке, пусть на завтра готовится».

Виктор принялся насвистывать популярный мотивчик, и в такт ему легкими зигзагами пошла по асфальту машина. Благо дорога была пустынной, и навстречу никто не попадался.

Ачилов посматривал на него и внутренне улыбался. Хорошо быть молодым. И сколь мало нужно для радости в двадцать лет. Его уже трудно вот так, враз, заразить весельем. Но вслух сказал строго:

— Ты лодыря в эти дни не гоняй. Машину осмотри хорошенько. Приведи в полный порядок. Приеду, мы с тобой в пустыню двинем на недельку.

— Есть, дядя Байрам. Сделаем в лучшем виде, — весело отозвался Виктор, а про себя подумал, что все равно урвет денек, чтобы свозить Валентину к ущелью.

* * *

С утра Ачилов стал готовиться к поездке. Достал из-под кровати свой видавший виды вместительный рюкзак. Сунул туда большую банку каурмы, два чурека, три полные воды армейские фляги. Затем протер пистолет, пощелкал курком, осмотрел тщательно патроны.

В половине второго постучал Виктор.

— Ну как, готовы? — спросил, заходя в комнату. Был он гладко выбрит, причесан, в свежей рубашке. В комнате разлился легкий аромат «Шипра».

— Ты что, в гости собрался? — спросил в свою очередь Ачилов.

— Да так, — уклончиво ответил Виктор, поглядывая, чем бы занять себя и тем самым избежать неприятного разговора. В ущелье боялся отпрашиваться, а вдруг Ачилов не отпустит? Того и гляди сегодня в мастерскую загонит. На глаза ему попался рюкзак. Виктор схватил его за лямки, с трудом оторвал от пола.

— Ого! Тут че, камни? — спросил удивленно.

Обычно Ачилов уезжал из города налегке, с небольшим чемоданчиком, вмещавшим бритвенный прибор да пару рубашек. Пришла очередь смутиться охотинспектору.

— Да просили друзья кое-что привезти, — ответил он, отводя глаза в сторону. — Ты давай топай к машине, а то на поезд опоздаем.

Виктор с сомнением посмотрел на Ачилова. Старые брюки, сапоги.

— В поезде все равно на полке мяться. Переоденусь, когда приеду, — правильно истолковал взгляд охотинспектор. — Да и прихорашиваться мне уже поздно, девушки не смотрят.

…У вагона Ачилов попрощался с шофером, нашел свое купе и, не дожидаясь соседей, забрался на верхнюю полку, поудобнее улегся, накрыв лицо кепкой. И скоро заснул.

Он проснулся через два часа, испуганно посмотрел на часы. Все в порядке, в запасе еще семь минут. Попутчиков в купе не было, они, видимо, вышли в коридор подышать свежим воздухом у открытого окна.

Охотинспектор легко спрыгнул вниз, достал с полки рюкзак, едва не уронив его. Позабыл во сне о тяжести.

В коридоре толпились люди. Извиняясь, Ачилов протиснулся к выходу: приближался нужный ему разъезд. И как только поезд притормозил, охотинспектор, не дожидаясь полной остановки, оттолкнулся от подножки и удачно «приземлился» на железнодорожной насыпи. Перрона здесь не было за отсутствием надобности.

Дежурный в форменной фуражке с красным околышем, пожилой безбородый казах, опустив флажки, с удивлением вглядывался в высокую сутуловатую фигуру одинокого пассажира. Особенно смущал его рюкзак. Человек спокойно шел к нему, широко улыбаясь.

— Не узнал, Сегизбай! — издали крикнул Ачилов.

— Байрам? Салам, дорогой. Вот уж кого не думал увидеть. Рад, рад, как раз утром барана зарезал, словно чувствовал, что гости будут. Бешбармак приготовим.

— В гости приеду в другой раз, тороплюсь очень. Ты меня назад не сможешь отправить?..

Ачилов пил крепко заваренный чай в крохотной будке дежурного по разъезду и слушал новости, случившиеся здесь за полгода, которые неторопливо выкладывал хозяин.

Разъезд есть разъезд, три домика, затерянных в пространстве, шесть семей. «Свежий» человек здесь в большую радость, и отпускать его не хочется. Тем более что Сегизбая связывала с охотинспектором давняя дружба. С той далекой поры, когда ночью Ачилов, измучившийся вконец, не спавший две ночи подряд, вывел на разъезд троих отъявленных браконьеров, которых дальше не было сил вести.

— Эх, жаль, торопишься, — в который раз говорил Сегизбай. — Давай завтра утром поедешь на скором, как человек. Сегодня посидим поговорим. Сына седьмого моего посмотришь. Батыр растет.

— Не могу, — вяло отбивался Ачилов. — Честное слово, не могу, поверь. Люди ждут. Обещаю, скоро в гости приеду.

— Ну смотри же, слово дал. Ждать буду.

Далекий тепловозный гудок насторожил обоих, к разъезду приближался поезд. Сегизбай застегнулся на все пуговицы, взял со стола фуражку.

— Останавливаться не будет. Я машинисту знак подам — притормозит, ты и цепляйся. А больше поездов в твою сторону сегодня не будет.

Поезд ворвался на разъезд стремительно, ревя тепловозными дизелями. Машинист, свесившись в окно, сверкнул белозубой улыбкой, но увидев размахивающего руками Сегизбая, понял все, скрылся в будке. Скрежетнули тормоза, вагоны побежали медленнее, но все же проносились мимо Ачилова, как ему казалось, с довольно большой скоростью. Мелькали колеса, поручни, а он все не мог набраться смелости.

Сегизбай подтолкнул его — пора, состав кончается, не успеешь. Он что-то кричал, но в грохоте вагонных колес растворялись все звуки. Наконец Ачилов решился, побежал, уравнивая силу инерции, схватился за ускользающий поручень товарного вагона, подтянулся и, тяжело, запаленно дыша, мешком свалился на пол открытого тамбура.

Отдышавшись, Ачилов увидел дверь, ведущую в вагон. Подергал ее, постучал — никто не отозвался. Вечерело. С гор катился холодный воздух. Открытый тамбур продувало, как аэродинамическую трубу.

Стараясь спрятаться от ветра, Ачилов улегся на пол, подложив под голову рюкзак. Накатилась зябкая полудрема.

Очнулся он от торжествующего мощного голоса:

— Загораешь, голубчик? Курорт тебе здесь?

Подняв кепку, Ачилов увидел нависшее над ним красное лицо с пышными, вислыми, черными как смоль, истинно запорожскими усами. Он попытался подняться, но тяжелая рука придавила грудь.

— Лежи, лежи, голубчик. Так-то надежнее. Кто его знает, что ты за птица? Груз у меня ценный, и надо выяснить, чего ты сюда забрался. Пломбы сорвать не штука. Поскидываешь товар на землю, да и сам скатишься.

Тут рука охранника случайно коснулась рукоятки пистолета, заткнутого Ачиловым за пояс.

— Aга! — торжествующе взревел он, проворно выхватив оружие. — Попался, бандит! Теперь не уйдешь!..

Охранник отскочил шага на два.

— Лежи и не ворухайся. Шевельнешься, влеплю так, что И маму родную забудешь.

«Ну и нелепость, — тоскливо думал Ачилов. — Дурацкое положение, хуже не придумаешь. Сдаст милиционеру на вокзале, пока то да се, время уйдет. Дубровин долго ждать не будет, уедет. Как потом добираться до места?»

Время бежало, поезд приближался к городу. Затеянное с таким трудом предприятие, продуманное до мелочей, до минут, могло не состояться совсем.

— Послушайте, — как можно спокойнее сказал охотинспектор. Лица охранника он не видел, тот стоял за его головой.

— Следователь тебя послушает. А мне твои байки слушать недосуг. Предупреждаю — лежи спокойно.

— У меня документы есть. Удостоверение на право ношения оружия. Вот посмотрите.

Ачилов достал из кармана бумажник, протянул за голову.

— Лежи, я сказал. Что у тебя там, не знаю. Может, пусто. В городе разберемся. А то подойду, ты меня еще за ногу уцепишь, да с поезда сбросишь. Нема других. Ишь, бумажник сует. Ты хитрый, а я похитрее буду. Миллионы вожу.

Ачилов бросил бумажник назад, стараясь не промахнуться. Не хватало еще ко всему лишиться документов. Тогда, считай, все окончательно пропало. Да и позору, насмешек не оберешься.

Минуты через три послышался шорох бумаг, недовольное сопенье. Видно, охранник все же решил посмотреть документы. Длилась эта процедура долго, Ачилов начал терять терпение.

— А ну-ка сядь, — скомандовал охранник. — Повернись до меня, я на твою фотографию посмотрю.

Охотинспектор выполнил «приказание», разминая затекшие руки и ноги.

— Похож, — сказал охранник. Он протянул бумажник Ачилову, присел рядом.

— Вы уж простите меня. Тут дело такое — шубы меховые везу, глаз да глаз нужен. Деньги большие, соблазн жуликам. Станции, разъезды проезжаем, я в засаду сажусь. А у вас, извините, вид, имею в виду одежду, как у бродяги. Да еще пистолет. Что подумаешь?

— Ничего, ничего. — Ачилов растирал замерзшие руки. — Я сам виноват. Дело у меня такое, сложное. Он вкратце рассказал о задуманном плане.

— Ну и ну, — покачал головой охранник. — Как посмотрю, хлеб у вас тоже нелегкий. Теперь понимаю. Довезу в лучшем виде. Мы за складами станем, там народу мало бывает. Через пути можно прямо на дорогу выйти… Выходит, мы с вами вроде как одним делом занимаемся — добро народное стережем…

…Когда поезд остановился, Ачилов задворками железнодорожной станции вышел к окраине города. Здесь, на дороге, в тени раскидистого клена, ждало его такси общественного инспектора Дубровина. Отделившись от ствола, таксист недовольно сказал: — Сорок минут, Байрам, жду. С тобой плана не сделаешь.

— Прости, Николай, задержался не по своей воле, поезда долго не было. Теперь жми, — добавил Ачилов свое любимое словечко, устраиваясь рядом с Дубровиным.

— Куда?

— В ущелье.

Таксист удивленно посмотрел на Ачилова.

— Какая там охота?

— Нужно.

* * *

…Съеден импровизированный шашлык, распито прихваченное с собой вино, спеты все знакомые песни. Догорает, потрескивая, костерок, плещется прозрачная вода в речушке, шепчутся под легким ветерком пышные кусты. Настроение благодушное, домой не хочется, да и рановато.

— Еще был у нас случай, — начинает рассказывать Виктор. Он лежит на боку, подперев голову рукой. Внимательно слушают девушки, подогнув высоко обтянутые юбками колени. Слушать рассказы Виктора всегда интересно, дух захватывает. Хоть и любит он иногда прихвастнуть.

— Двое с авторемонтного собрались на Карадаш за джейранами. Ну и, видимо, проболтались где — дядя Байрам узнал. Они, правда, особо не таились, машину достали классную, новый легковой вездеход. Километров сто тридцать, чтобы не сбрехать, по асфальту дает. Хвастались ребята — никакой инспектор не догонит. Но они дядю Байрама плохо знали.

Тут подруга Валентины слегка улыбнулась.

— Ты чего улыбаешься? — вскинулся Виктор. — Не веришь?

— Да нет, просто смешное вспомнила, — ответила девушка. — Рассказывай дальше, интересно.

— Значит, плохо они его знали. Не доезжая километров семь до Карадаша, Ачилов меня останавливает и говорит: «Витя, я пешком пойду, а ты объезжай Карадаш с севера, включай фары, из ружья пару раз бахни и гони их прямо к дороге». Тут, чтобы вам понятно стало, была одна закавыка. Карадаш от асфальта не то ров, не то канал отделяет. В незапамятные времена его вырыли для какой-то надобности. Осыпался он, конечно, но машине не преодолеть. Там и трактор запросто застрянет. В одном месте через канал этот деревянный мосток перекинули. И чтобы на асфальт попасть, мосток этот никак не минуешь.

Я, значит, поехал. Кругаля дал километров двадцать пять. Стал к югу забирать помаленьку. Слышу — выстрелы. Здесь, выходит, браконьеры. Я из двух стволов дуплетом в воздух, чтобы погромче было, фару-прожектор врубил. И за ними, догнал их. Гоню прямо к мосту. Они километра на полтора от меня оторвались, радуются: асфальт рядом, а на асфальте у них преимущество в скорости еще больше. А на мостике их Ачилов ждал. Так они ему в руки тепленькими попали, не успели даже сообразить, что к чему…

— Мастер ты заливать, как я посмотрю, — раздался из за кустов голос Ачилова. — Во-первых, было это, когда ты еще пешком под стол ходил, лет девять назад. Мы с Сегленчуком тогда работали…

— Дядя Байрам. — Виктор проворно вскочил, мгновенно покраснев. — Почему вы здесь?!

— Потом скажу. Пил? А ну дыхни?

— Что вы? За рулем? — искренне обиделся Виктор.

— Ладно. Верю. Поедем за город. Бензин возьми в багажнике у Дубровина. Он вверху на дороге ждет. Три канистры я взял. Заодно Николай и гостей твоих в город отвезет. На «Волге» им поудобнее будет.

Ачилов повернулся к девушкам и замер. На него испуганно смотрели глаза дочери хозяина дома номер 5…

* * *

«Газик» бойко бежал по ночной дороге. Виктор обиженно молчал. Думал: «Можно было ведь предупредить, что я, пацан несмышленый?..

— Кто эта девушка? — неожиданно спросил Ачилов.

— Подруга Валентины. Гуламова ее фамилия, — неохотно ответил Виктор, не скрывая своего настроения. — Вместе на фабрике работают. Отец у нее шофер.

— Ты не сердись, Виктор, — сказал охотинспектор. — Тут, видишь, какое дело. Я три дня не зря потерял. Потолковал кое с кем. Если слухам верить, Гуламов на Узуне промышляет. Ты на дорогу смотри, а на меня глаза круглые не пяль. Его часто в дальние поездки посылают. Сам просится, ГАИ его не раз проверяло. Но все в порядке. Не выдержал я, сходил к Гуламову, дай, думаю, посмотрю хоть издали, что за хитрый человек такой. Пришел. А твоя подруга как раз мясо джейрана жарила.

— Не моя, Валентины, — угрюмо ответил шофер. Теперь он все понял.

— Все равно. Секретов у тебя от невесты нет. А у нее — от своей подруги. Вот и выходило — мы в пустыню, Гуламов в город, мы домой — он на охоту. Просто и ясно.

— Я же ей не раз говорил: о моих поездках никому ни слова, — буркнул Виктор.

— Значит, плохо говорил.

— Теперь объясню — навек запомнит.

— Палку тоже не перегибай, все в меру хорошо…

Замолчали. Оба привыкли к ночной езде. Машина шла словно в светлом тоннеле, пробитом фарами во мраке. Тускло светились приборы, дрожала в стекле стрелка спидометра. Монотонное шуршание шин навевало дремоту.

Виктор вел «газик» уверенно, с тем обостренным вниманием, которое вырабатывается на горных дорогах. Где в любое мгновение путь может преградить оползень, трещина или еще что. Для ночных поездок по пустыне, где неожиданности подстерегали на каждом шагу и езда требовала мгновенной реакции, незаурядной ловкости, он был незаменим.

Ачилов ерзал на сиденье, стараясь устроиться поудобнее и немного вздремнуть, пока машина не свернула в степь, где трясло, как на гигантской стиральной доске.

— Пора вроде? — спросил Виктор неуверенно, но на всякий случай притормозил. — Восьмидесятый километр проехали…

Охотинспектор проснулся окончательно, протер глаза.

— Сворачивай, — сказал. — Смотри внимательно. И не гони.

Отсюда до Узуна было по прямой километров двадцать пять. «Газик», перевалив через кювет, сполз с дорожной насыпи и «поплыл» по степи медленно, осторожно, словно нащупывая дорогу, которой здесь и в помине не было.

Минут через десять Ачилов, обернувшись, сказал:

— Ставь маскировку, уж больно ночь темна, могут издали заметить.

Остановив машину, Виктор достал из-под сиденья жестяные приспособления, напоминающие большие вскрытые консервные банки, насадил их на фары. Теперь перед капотом высвечивалась лишь небольшая площадка. Издали увидеть это пятно света было невозможно.

— Вот видите, гораздо лучше, чем затемненные фары.

Верно? — сказал шофер. Банки были его собственным изобретением, которым он гордился.

Теперь ехали еще медленнее, чтобы ненароком не влететь в заполненную тьмой яму или овраг. Бывало в практике у Ачилова и такое, особенно когда ездил с неопытными шоферами. Напоминал об этом глубокий шрам на голове, скрытый волосами.

Когда спидометр отметил километров двенадцать, Ачилов тронул шофера за плечо. «Газик» остановился.

— Дверцей не хлопай, — предупредил на всякий случай охотинспектор.

Они вышли из машины. Кругом стояла тишина. Только здесь и можно было по-настоящему оценить се — казалось, безбрежный покой навис над миром. Темное небо, подсвеченное мириадами звезд, огромным куполом нависло над степью. На горизонте черной непроницаемой стеной стояли горы. И только очень прислушиваясь, можно было различить слабые шорохи в пересохшей траве.

— Дядя Байрам, а тут змеи есть? — почему-то шепотом спросил Виктор. — Кажется, что-то ползет.

— Ящерица, наверное, охотится. Змеи больших открытых пространств избегают, — ответил Ачилов.

— Я, честно говоря, побаиваюсь их с детства.

— Помолчи, давай послушаем.

Ачилов отошел от машины метров на двадцать и остановился, напряженно вслушиваясь в тишину. Но различил лишь далекий треск цикад.

— Рановато еще. Если охоту начинать, то под утро. Если они сюда приехали, то проявят себя часа через два, не раньше. Есть хочешь?

— Нет, спасибо. Я шашлыка наелся, — ответил Виктор.

— Ну а я, с твоего разрешения, перекушу. А ты посиди пока.

Ачилов вытащил из машины рюкзак, расстелил на траве газету. Есть ему тоже не хотелось, но надо было подкрепиться, поднабраться сил. Он машинально жевал черствый чурек, не переставая напряженно слушать степь.

Где-то там, ближе к горам, паслись джейраны, постепенно передвигаясь к Узуну. Он много лет наблюдал за джейранами и хорошо знал повадки этих хрупких, грациозных животных. По-настоящему красивых, словно изваянных резцом гениального скульптора. Стремительные, тонкие в кости. И как больно было смотреть на окровавленные тушки с потухшими, мутными глазами.

Великая гармоничность природы всегда восхищала Ачилова. Все в ней целесообразно, сбалансированно, мудро. И он остро переживал, когда находил заброшенные лисьи норы, подолгу не встречал джейранов. В здешних скудных местах так трудно восстановить поголовье…

…И тут он услышал далекий выстрел.

Ачилов бросился к машине, растолкал Виктора.

— Заводи. Слышишь?

Охотииспектор быстро снял дверцу с правой стороны «газика», она мешала сразу выскочить в случае надобности.

— Гони к Узуну.

Через полчаса они увидели длинные пляшущие по степи лучи автомобильных фар.

— Гоняют, — прошептал охотинспектор. И добавил громче: — Прибавь немного, теперь не услышат, в азарт вошли.

Им удалось подобраться к грузовику почти вплотную. Увлеченные охотой, браконьеры ничего не видели и не слышали. Двигатель ЗИЛа ревел на предельных оборотах, машина носилась из стороны в сторону, словно рассвирепевшее животное, нащупывая лучами фар далеко разбегающихся джейранов. И стоило одному попасть в сноп света, как гремел выстрел.

«Газик» постепенно приближался к грузовику, повторяя все маневры его, мгновенно останавливаясь одновременно с ним.

— Не торопись, не торопись, — говорил Ачилов. И было непонятно, кого он больше успокаивал — себя или шофера.

Наконец они подобрались почти вплотную к грузовику. Когда ЗИЛ очередной раз остановился, Ачилов выскочил из машины и в три прыжка достиг кабины грузовика. Ухватился за ручку, распахнул дверцу.

За рулем сидел тот, кого он и ожидал увидеть: шофер с окраинной улицы — Гуламов.

— Выходи, — спокойно сказал охотинспектор. — Хватит, погулял.

В темной глубине кабины, отвернувшись, прятал лицо второй браконьер.

— Перехитрил, значит, меня. — Гуламов снял руки с баранки и медленно стал поворачиваться к Ачилову, глядя на него сверху, с высокого сиденья. В нос охотинспектору ударило водочным перегаром. — Только, может быть, мы с тобой сговоримся?

— Выключи мотор, — сказал Ачилов, на мгновение переводя взгляд на ключи зажигания. И тут тяжелый удар в грудь сапогом опрокинул его навзничь. Хлопнула дверца, и грузовик рванулся с места, быстро набирая скорость.

Несколько секунд хватило Ачилову, чтобы вскочить и сесть в дрожащий словно от нетерпения «газик». Помчались следом.

— Как же вы так?! — кричал Виктор.

— Отвлекся на секунду. Жми!..

«Газик» несся, порой отрываясь от земли всеми четырьмя колесами. Трясло и подбрасывало, выворачивая душу наизнанку, страшно было рот открыть. Вцепившись обеими руками в железную рукоять, Ачилов молил бога лишь о том, чтобы не вылететь из машины. Путь им прокладывал грузовик, что, сильно раскачиваясь, мчался впереди. Он не удалялся и не приближался, все время держался метрах в пятидесяти.

— Эх, добавить бы немного, — в сердцах кричал Виктор. В заблестевших от возбуждения глазах его горел азарт. — Кажется, догоняем.

ЗИЛ мчался к асфальту напрямик.

— Хочет выскочить на дорогу, — крикнул Ачилов. — А там километра через два пески начинаются. Свернет и уйдет. У него проходимость в песках лучше. Надо догонять.

Показалась лента асфальта. По ней бежал навстречу им мотоцикл с коляской. Грузовик с разгону выскочил на дорогу прямо перед мотоциклом. В последнее мгновение мотоциклист успел отвернуть руль, но попал колесом коляски в кювет и остановился.

— Жив парень, — облегченно вздохнул Ачилов, заметив краем глаза перекошенное от страха лицо мотоциклиста. — Надо будет вернуться, помочь.

Гуламов инстинктивно затормозил, и нескольких секунд Виктору хватило, чтобы догнать ЗИЛ. Теперь они мчались по дороге впритык, словно связанные невидимым буксирным тросом.

«Пьяный, каких еще бед натворит», — молнией пронеслось в голове.

Ачилов достал пистолет, выдвинул правую руку в открытый проем кабины. Прямо перед ним бешено вращались двойные скаты ЗИЛа. Не промахнуться. Указательный палец твердо лег на спуск. Небольшое усилие, и раздастся первый выстрел по шинам. Враз осядут скаты, грузовик станет трудноуправляемым.

А навстречу мчалась машина. Охотинспектор, представив, как тяжелый ЗИЛ, потеряв скорость, развернется поперек дороги, убрал оружие. Нет, это не годится. Что же делать?

Взвизгнули тормоза… Гуламов чуть не врезался во встречный грузовик. Водитель едва успел отвернуть. Пока обошлось. Времени на раздумья не было…

— Может, я попытаюсь обогнать его и загородить дорогу? — крикнул Виктор, перекрывая свист ветра и гул мотора.

— Сшибет, не остановится. Он уже ничего не соображает, — крикнул в ответ Ачилов. И, внутренне собравшись, решился: — Обгоняй!

Виктор понял. И выскочил на встречную полосу. Впереди блеснули фары. Но пока далеко.

«Газик», надсадно ревя, начал обгон. Медленно поплыл рядом зеленоватый кузов грузовика, показалась блестящая кабина, истертая подошвами до металлического блеска подножка. Отпустив рукоять, Ачилов приподнялся и прыгнул на нее, уцепившись правой рукой за борт машины. Увидел рядом через стекло бешеные, налившиеся кровью глаза Гуламова.

— А, гад! Мало тебе. Сейчас еще получишь, — прохрипел пьяный шофер.

Не снижая скорости, он открыл дверцу, попытался резко распахнуть ее, столкнуть Ачилова с подножки. Наружная рукоятка больно ударила в живот, ноги скользнули по металлу. Невероятным усилием охотинспектор удержался, навалился всем телом на полуоткрытую дверцу.

— Генка, дай ломик, — донесся до него голос Гуламова. — Он у тебя под ногами. Сейчас я ему…

Дожидаться Ачилов не стал. Подтянувшись, он перевалился через край борта в кузов, поморщился болезненно, наступив на тушку джейрана. Встал, огляделся: «Газик», не отставая, держался сзади. Это хорошо. Но как остановить грузовик? Что придумает в следующую минуту Гуламов? В изобретательности его Ачилов не сомневался. Как и в дикой пьяной решимости.

В лихорадочно работающем мозгу мелькнула мысль. Ачилов снял куртку, попытался накинуть ее на смотровое стект ло, закрыть видимость. Это, он знал, действует на шоферов неотразимо: потеряв видимость, даже пьяные останавливаются. Но встречный ветер рванул куртку из рук, унес. И тогда Ачилов сам полез на крышу кабины, спустил ноги, сполз на капот и, распластавшись, закрыл своим телом ветровое стекло. Ослепленный браконьер затормозил, и «газик», выскочив из-за грузовика, точно развернулся поперек дороги.

Ачилов спрыгнул на асфальт. Внутри все дрожало. Гуламов сидел, уронив голову на баранку. Рядом с ружьем в руках стоял Виктор.

— Достань у него ключи зажигания, — устало сказал охотинспектор. — И езжай посмотри, что с мотоциклистом. Может, помочь надо человеку.

— А вы?

— Не беспокойся, теперь они никуда не уйдут…

Юрий Виноградов

В желтом круге [1]

Роман

1

Прослушав сообщение Совинформбюро о положении на фронтах, генерал-майор Карнеев выключил радио и подошел к большой карте, висевшей на стене напротив его стола. Вот она, всего лишь точка на карте, но какая точка! Сталинград! Карнеев, как и все, ощущал гордость и радость, когда слышал о Сталинграде. Но он знал и то, что знали немногие: именно сталинградское поражение заставило Гитлера форсировать работы над созданием нового «всеуничтожающего бесшумного» оружия.

Генерал Карнеев снова вернулся к столу и вызвал к себе подполковника Григорьева.

Просматривая личные дела военнопленных, взятых под Сталинградом, Григорьев обратил внимание на инженер-полковника фон Айзенбаха, командовавшего до отправки на Восточный фронт строительной бригадой под Берлином. Какой стройкой руководил бывший преподаватель Берлинского университета и почему вдруг его перебросили в армию Паулюса? Это требовалось выяснить.

Приглашенный на беседу фон Айзенбах охотно ответил на все вопросы. Он рассказал, как в начале 1942 года его мобилизовали и хотели отправить на Восточный фронт, но бывший ученик Айзенбаха, родственник рейхсмаршала Геринга, ставший в дни войны одним из руководителей строительного управления, избавил своего учителя от фронта, предложив возглавить строительную бригаду, направлявшуюся в Шварцвальд для сооружения объекта государственной важности.

Айзенбаху, хотя бы в общих чертах, надо было знать о назначении объекта. Ведь требовалось подобрать соответствующие материалы, рассчитать прочность фундамента, перекрытия, стоек. Но узнать ему ничего не удалось. Попытался спросить об этом у главного инженера специального конструкторского бюро в Берлине, когда в сопровождении трех эсэсовцев приехал к нему из Шварцвальда за проектом. Главный инженер пропустил мимо ушей вопрос полковника. И только в коридоре, где они на минуту остались одни, шепнул, чтобы тот ни о чем не спрашивал.

При подготовке котлована под фундамент Айзенбах все же не выдержал, задал этот вопрос доктору Штайницу, осуществлявшему общий контроль за работой. Тоже не получил ответа. Чуть позже от своего ученика Айзенбах узнал, что доктор Штайниц очень крупный ученый в области микробиологии…

— Вы были в близких отношениях с доктором Штайницем? — спросил Григорьев.

— С этой бактерией?! — передернуло Айзенбаха. — Да у нас с ним были вечные распри! Он совал свой длинный нос в любую щель, контролировал каждый мой шаг. В октябре прошлого года Штайниц все же избавился от меня: послал под Сталинград, в армию Паулюса… Да, его хорошо знает штандартенфюрер Фолькенгауз. Он здесь, в лагере. Я видел его в бараке для офицеров-нацистов.

— Кем был Фолькенгауз на стройке? — стараясь оставаться бесстрастным, спросил Григорьев.

— Командиром бригады охраны специальных объектов. И начальником гарнизона. Моя строительная бригада подчинялась ему. — Айзенбах насмешливо улыбнулся и добавил: — Штандартенфюрер был без ума от одной прехорошенькой фрейлейн. Регина! Дочь профессора Шмидта. Они живут в Вальтхофе, в полутора километрах от стройки.

Григорьев насторожился: имя профессора Шмидта, известного химика, ему было знакомо.

— Что вы можете сказать об отце фрейлейн Регины?

Айзенбах выпрямился.

— О-о! Профессора Шмидта знают не только в Германии. Он крупнейший ученый, химик-органик. В свое время у меня учился его сын Альберт. Сейчас он, как и я, строитель. Служит где- то в Белоруссии в звании капитана. Я даже посвящен в маленькую тайну семьи Шмидтов, — сообщил он доверительно. — Да, да! В двадцатых годах младший брат профессора влюбился в певицу и уехал с ней в Америку. У них родился сын. Профессор не может простить единственному брату такого легкомыслия и не переписывается с ним.

— Как господин Шмидт относится к войне? — спросил Григорьев.

— О-о, профессор закоренелый пацифист!..

Отпустив Айзенбаха, Григорьев послал дежурного за штандартенфюрером. Войдя в кабинет, Фолысенгауз по-уставному вытянулся. Был он высок, строен, подтянут.

— Перед отправкой в 6-ю армию Паулюса ваша бригада была в Шварцвальде? — спросил Григорьев.

— В Берлине! — коротко ответил Фолькенгауз.

— А если вспомнить? Ведь это ваша бригада охраняла в Шварцвальде строящийся там секретный исследовательский объект?

— Впервые слышу.

— Значит, вы не знали командира строительной бригады полковника фон Айзенбаха?!

— Не имел чести быть с ним знаком.

— А с красавицей фрейлейн Региной?

— Не знаю такую…

Григорьев сдержанно засмеялся:

— Бедная фрейлейн Регина! Если бы она сейчас слышала, как от нее отказывается бывший кавалер!

Чтобы уличить Фолькенгауза во лжи, он вызвал через дежурного фон Айзенбаха.

— О-о, герр Фолькенгауз! — воскликнул Айзенбах, войдя в кабинет. — Рад вас видеть живым и невредимым!

Айзенбах положил на стол лист бумаги с нарисованным им по памяти планом исследовательского центра.

— Благодарю вас, — сказал Григорьев. — Можете идти.

Он внимательно посмотрел в поблекшие глаза Фолькенгауза. Тот не выдержал взгляда, опустил голову.

— Я все расскажу…

2

Сомнений больше не оставалось: немцы работают над созданием бактериологического оружия. Этому следовало помешать, и по указанию генерала Карнеева подполковник Григорьев разработал план ликвидации бактериологического центра в Шварцвальде. Предполагалось подобрать диверсионную группу из числа специалистов-подрывников, переправить ее в нужный район под видом рабочих, насильно угоняемых нацистами в Германию. А главное действующее лицо — советский разведчик — прибудет туда в качестве племянника профессора Шмидта. Старый ученый не переписывается с братом Фрицем, он никогда не видел и своего племянника, который по настоянию отца пошел по линии дяди и сейчас уже закончил четвертый курс химического факультета университета.

— Что же, примем ваш план за основу, — сказал Карнеев. — Детали уточним в процессе работы. Обратите особое внимание на подготовку исполнителей. Слишком дорогой ценой нам придется расплачиваться за малейшую оплошность.

— Понимаю, товарищ генерал.

— Руководителем диверсионной группы мы назначим немца, — продолжал генерал. — Помните, месяц назад был у меня Генрих Циммерман? Он коммунист, ярый противник нацизма! В тридцатых годах его отец, известный немецкий инженер, работал у нас на строительстве металлургического завода. А его сын учился в Германии. Потом Генрих приехал к отцу, женился на русской девушке. У них двое детей. Одно время работал на строительстве сахарного завода в Могилеве. Потом окончил военное училище, стал лейтенантом.

— Генрих Циммерман фигура колоритная, — согласился Григорьев. — И легенда проста: он, немец, якобы был репрессирован и вот теперь желает послужить великой Германии. А в племянники профессору Шмидту предлагаю Алексея Сафронова. Он недавно закончил химический факультет университета. В совершенстве владеет немецким и английским. Да и внешне походит на немца: светлые волосы, голубые глаза, правильные черты лица.

— Где он сейчас?

— В контрразведке Центрального фронта. Стажировку проходит.

— Значит, уже знаком с повадками агентов абвера и гестапо?

— Разумеется. Начальник контрразведки фронта лестно отзывается о нем.

Вечером генерал Карнеев снова позвонил Григорьеву:

— Заходите, у меня товарищ Циммерман…

Беседа была долгой.

— Гитлеровцы намереваются применить средства массового уничтожения, — сказал Карнеев.

— Мы с вами обязаны не допустить подобного преступления. Этим вы одновременно защитите и честь немецкой нации.

— Я согласен, — быстро ответил Циммерман.

— Давайте обсудим некоторые детали вашего задания. Ведь вы по специальности строитель?

— Да. В свое время я закончил строительный факультет Берлинского университета, — ответил Циммерман.

— В моем деле есть запись…

— Я не об этом. Может случиться так, что вы встретитесь со своими однокашниками…

Григорьев раскрыл папку и выложил перед Циммерманом с десяток фотокарточек.

— Посмотрите, пожалуйста, знаком ли вам кто-нибудь?

Циммерман подолгу всматривался в лица.

— Кажется, вот этот — Краузе… Хельмут Краузе, — протянул он генералу фотографию молодого полковника с худым остроносым лицом. — Мы учились вместе… Помню, еще тогда у нас говорили, что у Хельмута дядя близок к руководству нацистской партией.

Кариеев посмотрел на молчавшего Григорьева, потом перевел взгляд на Циммермана.

— Да, вы не — ошиблись. Полковник Краузе служит в главном строительном управлении. С инспекторскими целями он часто ездит на подведомственные строительные объекты государственной важности. Может приехать и на ваш объект.

— Пусть приезжает, — ухмыльнулся Циммерман. — Встречу как однокашника.

Генерал подавил вздох.

— Лучше бы вам никогда не встречаться со знакомыми…

3

Военнопленный Рихард Форрейтол показал, что его отец работал садовником у профессора Шмидта. Форрейтол подробно рассказал о лесе Шварцвальд, уходящем далеко на восток, о лесном озере, о хуторах, примыкающих к Шварцвальду, и даже нарисовал точный план местности. Упомянул Рихард и о запретной зоне, начинающейся в полутора километрах от Вальтхофа. Объект секретный, видимо, что-то связано с химией.

— Почему вы так думаете? — спросил Григорьев.

— Отец говорил мне, что там работает его хозяин. А ведь профессор Шмидт — известный химик… Отец хвалился, что к хозяину приезжал сам обергруппенфюрер СС Кальтенбруннер, — добавил Рихард.

Это было особенно интересно. Видно, неспроста пожаловал начальник главного управления имперской безопасности рейха к химику-органику.

— Что вы можете сказать об отце? — поинтересовался Григорьев.

— Он честный немец.

— Его отношение к войне?

Рихард замялся.

— Вначале он поддерживал ее. Думал, что быстро все закончится. А потом, когда убили моего старшего брата Иоганна, изменил свои взгляды.

— Что писал вам отец на фронт?

— Ничего особенного. Писал, что помогал молодой хозяйке фрейлейн Регине убираться в доме, когда к профессору приезжал из Белоруссии его сын Альберт.

«Альберт Шмидт! — отметил про себя Григорьев. — Вот у кого можно будет узнать сведения о бактериологическом центре. Отец наверняка рассказывал ему о своей работе».

— В каком районе Белоруссии служит сын профессора? — спросил Григорьев.

— Где-то в районе Минска, точно не знаю…

4

— Быстрее, быстрее шевелитесь! Не спать на ходу, лодыри, шкуру спущу!..

По лесной дороге шел спецотряд рабочих, недавно привезенных из Белоруссии в Шварцвальд. Колонны направлялись из бараков к «Институту по изучению проблем продления жизни человека» — так называли свой бактериологический центр фашисты.

— Чего растянулись? Третья сотня! Подтянись! — снова заорал Циммерман, видя, что замыкающая колонна отстает от других. Спецотряду надо было в шесть утра начать работу.

…Генриху пришлось преодолеть немалые трудности, прежде чем он попал в Шварцвальд. В Могилеве, куда он «бежал» от большевиков, его тщательно проверяли в местном отделении абвера и лишь после ответа из Берлина определили сотрудником могилевской конторы по вербовке славянских рабочих в Германию. Связь он держал с партизанской разведчицей Настей — помощницей пани Елены, торговавшей поношенными вещами в ларьке на могилевском рынке. Примерно через месяц конторе поручили выполнить спецзаказ рейха — отобрать три сотни квалифицированных белорусских рабочих для очень важной стройки. Директор конторы доверительно сообщил своему сотруднику — люди направляются в Оберфельд. «Оберфельд — название имения баронессы Тирфельдштейн, что в Шварцвальде», — вспомнил Генрих. Партизанская разведка подтвердила через Настю, что это именно тот отряд, с которым Циммерману и его группе надо отправляться в Германию.

Генрих развил такую бурную деятельность по вербовке, что привел в восторг директора конторы и заслужил уважение самого коменданта Могилева, обеспечивающего спецзаказ. Отряд рабочих удалось собрать быстро. В него была «завербована» и диверсионная группа. Командир партизанского отряда «Авангард» Ефимчук познакомил Циммермана с руководителем подгруппы отряда Лукашонком.

— Ручаюсь за него головой, — сказал Ефимчук.

Видя, как ловко Циммерман управляется со славянами, комендант приказал ему сопровождать эшелон с рабочими до места назначения — он боялся, как бы дорогой славяне не разбежались…

По прибытии в Оберфельд Циммерман развил такую деятельность, что прибывший посмотреть на рабочих командир строительной бригады подполковник Рюдель сразу обратил на него внимание и решил оставить его у себя. Рабочих знает, не случайно же его назначили сопровождать спецотряд. И ему, Рюделю, будет меньше хлопот, когда командовать славянами станет такой человек.

Циммерман установил строжайший порядок в лагере. По военному образцу он разбил отряд на роты и взводы, назначив командирами наиболее расторопных, хватких и надежных. Первую роту возглавил Лукашонок.

Циммерману выделили отделение эсэсовцев-охранников во главе со старым, призванным из запаса унтершарфюрером СС Кампсом, страдающим радикулитом. Охранники несли службу посменно, повсюду сопровождая спецотряд. Циммерман услужливо преподнес Кампсу случайно привезенную из Белоруссии мазь из змеиного яда, порекомендовав ею растирать поясницу. Лекарство помогло, и унтершарфюрер проникся уважением к начальнику спецотряда. Циммерман догадывался, что Кампс регулярно докладывал о нем своему непосредственному начальнику — командиру бригады охраны специальных объектов обер-штурмбаннфюреру СС Грюндлеру — и всячески ублажал унтер-шарфюрера.

Рабочие жили в лагере номер три, расположенном на берегу широкого лесного озера. Неподалеку, за высоким забором, находился лагерь номер два, куда помещались специально отобранные военнопленные. Иметь с ними связь рабочим запрещалось. На противоположном берегу озера под номером первым разместился еще один лагерь военнопленных — на тысячу человек.

Огромная площадь леса была огорожена двумя рядами колючей проволоки. На сторожевых вышках с прожекторами круглосуточно дежурили эсэсовцы.

…На место прибыли вовремя.

— Приступить к работе! — не давая времени на отдых, крикнул Циммерман.

Рабочие были быстро разведены по участкам. Зазвенели пилы, застучали топоры, с треском одна за другой стали рушиться сосны: расчищалось место для глубокого котлована. Циммерман не знал, что они строят, а спросить об этом Рюделя не решался. Будущее сооружение находилось рядом с бактериологической лаборатории, скрытой высоким забором. Унтершарфюрер Кампс строго предупредил рабочих, чтобы не смели даже подходить к забору. Но Циммерман все же поручил Лукашонку следить за привозимым материалом, запоминать размеры труб, толщину балок.

Вскоре на площадку прибыл Рюдель. С первого взгляда было видно, что он раздражен и зол. Циммерман хотел доложить о ходе работ, но Рюдель резко прервал его:

— Эти бездельники все еще копаются с одним пнем. Со вчерашнего дня!

— Здоровый попался, герр подполковник. Корни глубоко в землю ушли, — попытался оправдать рабочих Циммерман. Он ковырнул носком сапога твердую землю, в сердцах добавил:

— Камень, а не земля. А у рабочих только лопаты да топоры. И людей мало…

— Людей больше не будет, — отрезал Рюдель.

— Тогда бы трактор или какую другую машину.

— Все машины на фронте.

Циммерман замолчал, не решаясь больше спрашивать. Как бы не навлечь на себя немилость начальника: чувствовалось, что сверху его торопят со сроками сдачи объекта.

— Я недоволен работой русских, — сквозь зубы процедил Рюдель.

— Я заставлю их работать до седьмого пота, но, боюсь, это мало поможет.

Рюдель вплотную подошел к пню, возле которого копошились рабочие.

— Взорвать надо, — тихо сказал он.

— Взорвать? — осторожно переспросил Циммерман. — Это… это другое дело. Пара шашек — и пня не будет.

Рюдель вскинул колючие брови:

— Вы умеете обращаться с толом?

— Да, мне приходилось работать со взрывчаткой. Рюдель прищурил глаза, раздумывая. С помощью взрывчатки время на корчевку и рытье котлована резко сократится.

— Хорошо, взрывчатка будет, — согласился Рюдель и строго предупредил: — Под вашу личную ответственность!

Через день грузовая автомашина привезла взрывчатку в тяжелых ящиках. Их сложили в штабель, накрыли брезентом и сдали под охрану эсэсовцам унтершарфюрера Кампса. Циммерман поручил Лукашонку в стороне от стройплощадки соорудить склад для хранения тола. А сам удовлетворенно подумал, что теперь Центру не нужно будет заботиться о взрывчатке. Вот она, рядом! Надо только суметь взять ее и понадежнее спрятать…

5

Подполковника Рюделя срочно вызвал к себе вернувшийся из. Берлина начальник гарнизона.

— С оберштурмбаннфюрером приехал полковник из главного строительного управления, — сообщил на всякий случай посыльный.

«Инспектор, — встревожился Рюдель. — Будет ругать за сроки».

— Подполковник Рюдель, командир строительной бригады, — войдя в кабинет Грюндлера, представился Рюдель молодому полковнику.

— Полковник Краузе, — сказал представитель главного строительного управления, не подав руки стоявшему навытяжку командиру строительной бригады.

Грюндлер весело подмигнул смущенному Рюделю.

— Полковник. Краузе приехал посмотреть на нашу стройку. Покажите, что у нас делается.

— Яволь, герр полковник.

— В помощь бригаде привезли отряд славянских рабочих, — пояснил гостю Грюндлер.

— Командует ими немец, бежавший от большевиков. Я о нем вам рассказывал. — Оберштурмбаннфюрер повернулся к Рюделю: — Пригласите сюда начальника отряда славян.

Рюдель позвонил в штаб и приказал дежурному адъютанту срочно прислать Циммермана к оберштурмбаннфюреру.

— Позвольте предварительно дать общую характеристику строящемуся объекту, — обратился Рюдель к молчаливому полковнику.

— Я прекрасно знаю ваш объект, — сухо сказал Краузе. — Меня интересует ход строительных работ.

Рюдель, тщательно подбирая слова, начал перечислять все то, что сделано на сегодняшний день.

Раздался стук в дверь, и в кабинет вошел Циммерман. При виде старших офицеров он явно растерялся, но быстро взял себя в руки и громко выкрикнул:

— Хайль, Гитлер!

На губах Грюндлера заиграла усмешка. Он перевел тяжелый взгляд с Циммермана на Краузе, проговорил, нарочито подчеркивая слова:

— Это и есть начальник отряда славян. Знакомьтесь…

Краузе внимательно рассматривал Циммермана. Ему тоже показалось, что где-то встречал этого человека.

— Полковник Краузе, — наконец выдавил он из себя.

— Краузе?! — тихо произнес Циммерман. — Не… не может быть… Хельмут, это вы?!

— Постой, постой… — наморщил лоб Краузе. — Черт возьми, Генрих?! Вот так встреча! — Он встал, протянул Циммерману обе руки, но потом, спохватившись, снова опустился в кресло. -

Господа, мы вместе учились…

— Да, да, — подтвердил возбужденный Циммерман. — Мы однокашники. Столько лет учебы… Хельмут… я рад, очень рад, что вы уже полковник рейха! Поверьте, я горжусь вами!

А вот я… у меня… Мне дьявольски не повезло. Эх, да что об этом говорить…

— Идемте, Рюдель, — тихо позвал подполковника Грюидлер. — Пусть поговорят…

Они вышли из кабинета и прошли в канцелярию.

Рюделю вдруг стало жарко. Только теперь он понял, что оберштурмбаннфюрер преднамеренно устроил встречу однокашников. Что стало бы с ним, Рюделем, если бы Краузе не признал Циммермана?..

6

Неожиданная встреча с полковником Краузе насторожила Циммермана. Оказывается, ему все еще устраивают хитроумные проверки… Мысленно Генрих проанализировал свое поведение в Шварцвальде: кажется, нигде не допустил промашки. С командиром охраны унтершарфюрером Кампсом Циммерман нашел общий язык… А вот с начальником концлагеря надо бы познакомиться поближе… Он решил не откладывать этого и в тот же день отправился к Баремдикеру.

— Я, герр оберштурмфюрер, честно признаться, все как-то не решался к вам зайти. А вот побывал в гостях у моего друга полковника Краузе…

— Почему вы не решались зайти? — перебил его начальник концлагеря.

— Это же ясно, герр оберштурмфюрер: кто вы, а кто я? Если бы вы знали, как много я потерял, живя в большевистской России. Я так мечтал уехать на свою родину и вот наконец здесь и горжусь, что имею честь беседовать с вами.

— Беседовать? — усмехнулся Баремдикер. — Вы можете и выпить со мной… Правда, — замялся начальник концлагеря, — у меня вышли все запасы. Но что-нибудь придумаем. Заходите вечерком, ладно?

— Польщен, герр оберштурмфюрер, — улыбнулся Циммерман.

— Если разрешите, я прихвачу кое-что с собой… После работы Циммерман пришел к начальнику концлагеря. Тот встретил его как старого друга. Увидев коньяк, который принес Генрих, он воскликнул:

— О, да вы волшебник, обер-лейтенант! — Глаза Баремдикера загорелись зеленым огоньком, он жадно рассматривал бутылки коньяка и прочую снедь. — Это же целое богатство в наше время!

— Это все Краузе, — сказал Генрих. — Мы ведь с ним друзья с ранних лет, и если бы не отец, из-за которого я попал в Россию…

Пили коньяк весь вечер.

— У английского премьера губа не дура, — заключил Баремдикер. — Каждый день, шельма, лакает такой божественный напиток…

Последовала резкая фраза на английском языке. Потом еще и еще. Очевидно, оберштурмфюрер кого-то ругал. Он привалился к столу, опрокинул, разбил рюмку.

— Ничего, ничего, — поторопился успокоить его Генрих. — В России говорят: это к счастью.

Баремдикер расслабленно откинулся на спинку стула.

— В России, может быть. А у нас… у нас, в великой Германии — нет. В Англии тоже. — Он наклонился к Циммерману, доверительно заговорил:

— Мой папочка, барон Карл Тирфельдшейн, спрятал меня в лондонском тумане. От глаз людских… Как незаконнорожденного. Заставил окончить английский колледж. Чтобы сделать дипломатом. А я терпеть этого не могу. Мундир эсэсовца мне дороже черных фраков и накрахмаленных сорочек с бабочкой у шеи. Я бы давно уже был штурмбаннфюрером, если бы не папина глупая затея с дипломатией.

— И будете. Я уверен. Очень скоро будете, — горячо заверил Генрих.

— Вы мне нравитесь, Циммерман! В вас что-то есть. Еще по одной ради такого случая…

Генрих опрокинул рюмку.

— Браво! — зааплодировал Баремдикер.

Веселье закончилось в полночь, когда пьяный оберштурмфюрер уснул за столом.

* * *

Незаконнорожденный сын барона Карла фон Тирфельдштейна оберштурмфюрер СС Герман Баремдикер был отменным карьеристом. Он лез из кожи вон, чтобы угодить своему начальнику оберштурмбаннфюреру Грюндлеру, открыто заискивая перед ним. Баремдикер ненавидел Грюндлера как человека и в то же время преклонялся перед ним как перед родственником великого арийца третьего рейха начальника РСХА обергруппенфюрера Кальтенбруннера. Он понимал: от Грюндлера во многом зависит его карьера. Попытался сблизиться с ним, но оберштурмбаннфюрер дал понять, что между ними слишком большое расстояние.

Баремдикер был не из тех, кто мог терпеливо годами ждать милости от высокого начальства. Он добивался своего с помощью отца, имевшего большие связи в Берлине. Барон не поскупился ради единственного сына, и друзья заверили его, что присвоение очередного звания гауптштурмфюрера СС для Германа можно считать решенным вопросом.

«Теперь мне понадобятся большие деньги», — решил Баремдикер. И начал урезать и без того ничтожные пайки узников концлагеря. Заключенных кормили одной бурдой, отчего те едва передвигали ноги. Несколько лучшим было питание в лагере № 2, обитателей которого по указанию Грюндлера к началу июля надлежало довести до средней упитанности. Экономил Баремдикер и на славянских рабочих, отпуская им негодные продукты. По-настоящему же разбогатеть Герман мечтал лишь от женитьбы. Барон давно уже подыскивал ему невесту, приданого которой хватило бы на беззаботную жизнь.

У начальника концлагеря и Генриха Циммермана сложились особые отношения. Баремдикер несколько раз проверял верность своего нового приятеля, как бы случайно сообщая при разговоре любопытные сведения о начальниках и строящемся объекте. Циммерман был словно немым: ни единым словом он никому не обмолвился об услышанном. Скоро они перешли на «ты». Герман одному Генриху мог открыть свою душу, за бутылкой вина посетовать на жизнь, поделиться мечтами о будущем. Как никто другой, часами выслушивал его терпеливый Циммерман. И если Баремдикер иногда перебирал лишнего, то он вел его домой и укладывал в постель. Именно такой друг, который мог быть и слугой, требовался Баремдикеру.

7

Григорьев начал свой доклад генералу с сообщения о сыне профессора Шмидта капитане Альберте. Удалось выяснить, что он находился в деревне Сосновичи под Борисовом, где строился дом отдыха для гитлеровских летчиков. Деревня располагалась в районе действия партизанского отряда «Авангард», возглавляемого Ефимчуком. Ему уже было поручено доставить на Большую землю живым и невредимым сына профессора Шмидта.

— А как у нас с посылкой связного в Шварцвальд? — спросил генерал.

— Пока нет нужной кандидатуры. Может быть, мне поехать? — предложил Григорьев.

— Нецелесообразно, — резко ответил генерал. — Туда надо перебросить опытного ветеринара. Ускорьте это дело.

Прежде чем окончательно решить, кого послать в Шварцвальд, Григорьев решил еще раз поговорить с Рихардом Форрейтолом. В своем рассказе Рихард упомянул имя управляющего имением баронессы хромоногого Отто Фехнера, Будто до войны он жил в Берлине, работал на заводе кузнецом.

Григорьева заинтересовала личность Фехнера. По наведенным справкам он выяснил, что Отто Фехнер летом 1931 года проходил практику на Сталинградском тракторном заводе. У него было много друзей среди советских рабочих, но особенно подружился он с кузнецом Федором Ладушкиным, у которого часто бывал дома. Выяснилось также, что Ладушкин в молодости был зоотехником, и это обстоятельство особенно привлекло к нему внимание Григорьева.

Проверив все, как надо, и окончательно убедившись, что Ладушкин самая подходящая кандидатура, его призвали на военную службу и привезли к Григорьеву. От двухметрового бородача веяло силой, уверенностью. С первого дня войны он рвался добровольцем на фронт, но дирекция держала его на заводе. Получив повестку из военкомата, он обрадовался: наконец-то попадет на фронт.

— Я же не калека, чтоб сидеть в тылу, — заявил он Григорьеву.

— Это дело поправимое, — улыбнулся Григорьев. — Мы можем послать вас хоть в Берлин…

— В Берлин? — Ладушкин недоуменно посмотрел на подполковника. Потом вдруг добавил: — Между прочим, лет десять назад я в самом деле чуть не поехал туда.

— К Отто Фехнеру?

Ладушкин насторожился.

— А вы откуда знаете, товарищ подполковник?

— У меня такая специальность, дорогой Федор Иванович, что я должен все знать.

Действительно, после окончания стажировки немецкий кузнец Отто Фехнер пригласил к себе в гости русского кузнеца Федора Ладушкина. Тот с удовольствием принял приглашение. Но вначале слишком много было работы, потом резко осложнилась обстановка в самой Германии, где под руководством Коммунистической партии Германии шла ожесточенная борьба немецких рабочих с нацистами. А когда в январе 1933 года к власти пришли фашисты, вопрос о поездке и вовсе отпал.

— А если вам сейчас съездить к Фехнеру? — предложил Григорьев. — Только вначале, Федор Иванович, вам придется вспомнить свою старую специальность…

8

…До войны Настя мечтала стать врачом. Ее мать умерла от воспаления легких, когда она училась в восьмом классе. Тогда она и дала клятву посвятить жизнь лечению людей. Среднюю школу Настя закончила в своем родном городе Борисове в самый канун войны. Отец в первый же день ушел добровольцем, а за ней из глухой деревни приехала бабушка, намереваясь увезти внучку к себе. Настя наотрез отказалась. Она хотела стать народным мстителем. Вначале по решению райкома комсомола Насте, как бывшему комсоргу школы, пришлось сопровождать до Могилева отдыхавших в лагере под Борисовом пионеров. Возвратиться не довелось: гитлеровцы уже шагали по ее родной земле. Тогда-то она и попала к партизанам в отряд Ефимчука. Когда фашисты заняли Могилев, Ефимчук приказал Насте отправляться в город в помощницы к пани Елене, торгующей на рынке поношенными вещами. Пани Елена говорила немцам, что до войны она занимала незаметную должность заведующей детдомом, что ее муж был репрессирован и что она отказалась эвакуироваться на Урал. Фашисты этому поверили и милостиво разрешили ей занять бывший колхозный ларек на могилевском рынке, открыть частную торговлю. Клиентура пани Елены быстро расширялась, гитлеровцы и полицаи охотно сбывали ей отобранные у местного населения вещи. Скоро пани Елена заявила, что не может одна управиться с делами, и с согласия оккупационных властей наняла работницу — оставшуюся без родителей Настю.

Она была привлекательна: красивое чистое лицо, по-детски припухлые, пунцовые губы, серые с голубизной глаза, едва заметные ямочки на щеках и конопляного цвета длинная коса, кругами уложенная на голове.

— Ты у нас образец настоящей белорусской красавицы, — грустно сказал Ефимчук, когда очередной раз встретился с Настей, и вдруг спросил: — Бабушку давно не видела?

— Два года скоро будет.

— Хочешь побывать у нее?

— Война же идет, какие могут быть поездки?

— Вот что, дочка, — сказал Ефимчук. — Фашиста нам одного треба взять. Капитана. Целого и невредимого. Только ты одна его, сукина сына, можешь привести к нам. Почитай, его целый взвод охраняет.

Сколоченный из березовых кольев топчан заскрипел под тяжестью Ефимчука.

— У твоей бабушки в Сосновичах квартирует тот самый капитан. Дом отдыха для летчиков строит. Потому тебе и карты в руки…

Старая Василиса не могла поверить своим подслеповатым глазам.

— Свят, свят, свят…

— Бабушка! — воскликнула Настя и кинулась ей на шею.

Василиса залилась слезами. Значит, бог услышал ее молитву.

— Настенька, ты ли это?

На шум в переднюю вышел Альберт Шмидт.

— Ой, — растерялась Настя и торопливо стала поправлять сбившийся на плечи платок.

— Это наш квартирант, — сказала ей бабушка.

Девушка торопливо начала рыться в кармане юбки, извлекла помятый лист бумаги и протянула немецкому офицеру. Капитан развернул документ. В нем удостоверялась личность Насти и говорилось, что она после долгих скитаний по Белоруссии возвращается к своей бабушке в деревню Сосновичи. Внизу стояла подпись старосты какой-то непонятной, с длинным названием деревни, гербовая печать и отметка немецкой гарнизонной комендатуры города Борисова.

Шмидт, читая документ, все время посматривал на девушку. На ней был деревенский дешевый платок, вылинявшая кофточка, юбка из серого ситца, стоптанные старые башмаки.

— Необходимо зарегистрироваться в комендатуре, — сказал он.

— Каждый, кто появляется в Сосновичах, должен немедленно встать на учет. Это приказ коменданта.

— Я завтра же пойду к господину коменданту, герр офицер, — на немецком языке ответила Настя.

— О, вы прилично говорите по-немецки! — удивился Шмидт,

— Что вы, у меня такой страшный акцент…

Василиса вышла вперед, сказала:

— Настя окончила Борисовскую среднюю школу. Там и ваш немецкий выучила.

Капитан бросил взгляд на девушку и ушел в свою комнату.

Старушка зашепталась с Настей, то и дело с тревогой посматривая на дверь комнаты немецкого офицера. Из ее слов Настя узнала, что, кроме роты солдат-строителей, в деревню прибыли три машины эсэсовцев в черных мундирах. Они усиленно охраняют строящийся объект, создали специальную комендатуру. Все население деревни согнали на работы. Из других мест даже пригнали.

— Вот один идет, — сказала бабушка, глянув в окно. — Хромой старик, а пригнали.

Настя с трудом сдержала улыбку, узнав хромого старика. Ефимчук за полмесяца до ее прихода к бабушке послал его в Сосновичи. Через него Настя держала связь с партизанами. Вот бы удивилась бабушка, если б узнала, что убогому «старику» не так уж много лет. Фома — так звали «старика» — был лучшим разведчиком партизан. Он обладал редкой способностью перевоплощаться.

На другой день Настя встала чуть свет, принялась помогать бабушке по хозяйству. Шмидт тоже вставал рано. Сделал у себя в комнате легкую физзарядку и вышел на кухню умыться.

— Доброе утро, герр капитан! — приветливо встретила его Настя. — Разрешите подать вам воду?

— Да, да. Конечно, — поспешно ответил Шмидт.

Ему нравилось, как эта юная белоруска осторожно, с естественной боязнью лила воду в его ладони. Он долго тер лицо, шею, мочил волосы, снова подставлял руки под теплую струю, чтобы продлить удовольствие.

— Благодарю, — наконец сказал он.

— Рада услужить вам, герр капитан, — поклонилась Настя.

Днем она пошла в комендатуру, расположенную в деревенской начальной школе. Подала дежурившему эсэсовцу свой документ, стала объяснять, почему оказалась в Сосновичах. Эсэсовец неожиданно вскочил из-за стола, вытянулся. В канцелярию вошел комендант, «противный рыжий офицер», как объяснила бабушка внучке. Настя тоже поднялась со стула. Комендант хмыкнул: видно, сам господь бог послал такую красотку в эту грязную деревушку!

— Я сам займусь с посетительницей, — сказал он эсэсовцу и кокетливым жестом пригласил Настю к себе в кабинет.

— Значит, вы будете жить в доме Василисы? — спросил комендант, выслушав Настю. И подумал с завистью: «Везет же этому капитану Шмидту! Такая красотка под боком. Только протяни руку…» Он понимал, что не так-то просто будет забрать у Шмидта красавицу белоруску, хотя это он и попытается сделать. Капитану кто-то покровительствует в Берлине, его берегут.

Неспроста же обыкновенного командира строительной роты охраняют эсэсовцы!..

Следующим утром Настя на четверть приоткрыла белую занавеску на окне кухни, давая тем самым условный сигнал Фоме. Связной понял: все в порядке, девушке не грозит опасность.

9

Свой путь в Германию Ладушкин начал из родной деревни Михалишки. Он всем говорил, что его призвали в армию, но он сбежал с призывного пункта и возвратился в родные места. При переходе фронта, говорил он, пришлось убить двух красноармейцев, которые пытались его задержать.

Когда вербовщик рабочей силы приехал за людьми в Михалишки, Федор Иванович попал в число тех, кого увозили в Германию.

Вскоре Ладушкина доставили на окраину Берлина в пересыльный пункт, куда со всех концов Германии приезжали за дешевыми восточными рабами. Ладушкин назвался зоотехником с большим стажем. Начальник пересыльного пункта смекнул, что этого русского мужика можно с выгодой сбыть в богатое поместье.

— Поедешь в Оберфельд. Будешь работать на фермах, — распорядился он.

Ладушкнн подумал, что ослышался. В сам Оберфельд? Не оговорился ли немец? При разработке задания они рассчитывали, что путь в Оберфельд будет нелегким и долгим, что, возможно, придется прибегнуть к помощи Отто Фехнера. И вдруг такая удача!

Дежурный отвел его к двум стоявшим в тупике товарным вагонам, на дверях которых мелом были выведены крупные надписи «Оберфельд», и сдал солдату-конвоиру.

На появление бородача никто не обратил внимания.

— Здорово, русаки-гусаки! — приветливо прогудел Ладушкин. — Онемели, братцы-славяне, что ли?

— В неметчине онемеешь и ты. Ишь, какой прыткий, — с неприязнью отозвались из темноты.

— Тогда я буду за атамана! — изрек Ладушкин.

Выгружались белорусские рабочие на маленькой чистенькой станции. Их уже ждали присланные баронессой Тирфельдштейн приемщики с двумя конными повозками, на которые были погружены котомки рабочих.

— Шевелись, шевелись, русаки-гусаки! — кричал Ладушкин. — Эй, русыни-гусыни, быстро-живо у меня! Это вам не маменькин дом!

Он бегал от вагона к вагону и, к удовольствию приемщиков баронессы, энергично подгонял медлительных славян.

Рабочие вначале враждебно смотрели на новоявленного «атамана», но постепенно привыкли к его зычному, но беззлобному голосу.

К вечеру по извилистой проселочной дороге колонна добралась до Оберфельда.

Ладушкин узнал Фехнера. Отто постарел, чуть сгорбился, и от этого хромота его стала заметнее. Ведь столько лет прошло с той сталинградской встречи! Признает ли его Фехнер! Ладушкин с волнением следил за ним. Отто, прихрамывая на правую ногу — в шестилетнем возрасте он упал с яблони, — придирчиво осматривал прибывший в его распоряжение «товар». На Ладушкина он лишь чуть покосился и словно забыл о нем.

Баронесса подкатила на фамильном тарантасе, запряженном парой резвых лошадей. Управляющий подковылял к тарантасу и помог хозяйке Оберфельда ссйти на землю. В кожаном спортивного покроя костюме, с хлыстом в левой руке, она напоминала укротителя, вошедшего в клетку к обессиленным зверям. Рабочие, потупив взор, молча стояли в строю.

— Представьте госпоже всех прибывших из России, — приказал управляющий Ладушкину. — Каждый обязан поклониться баронессе.

Ладушкину дали список, и он начал выкрикивать фамилии рабочих. Те подходили к баронессе и кланялись. Представив всех восточных рабов, Ладушкин сложил список и учтиво протянул хозяйке. Та взяла бумагу и передала управляющему.

— А ты кто? — спросила она.

— Ладушкин моя фамилия. Зоотехник…

— Ты говоришь по-немецки? — изумилась баронесса.

— Я учил его…

Баронесса пристально поглядела на бородатого русского гиганта, потом отступила на шаг, вскинула голову и закричала:

— Отныне я ваша хозяйка! Будете хорошо работать — получите пищу. Станете лодырничать… — она резко хлопнула хлыстом. — Слушайтесь и повинуйтесь во всем моему управляющему господину Фехнеру!..

— Разводите людей по баракам, — распорядился Фехнер.

— Слушаюсь, господин управляющий, — поспешно ответил Ладушкин.

Всю ночь шел дождь. Прекратился он только перед рассветом.

Ладушкин поднялся с топчана, оделся, заглянул в барак, где тревожным сном забылись рабочие, и вышел на улицу. Чистый утренний воздух, насыщенный ароматом трав и пропитанный влагой, приятно освежал. Из-за выступа леса показалась двуколка. В ней сидел Фехнер. Он остановил лошадь у крыльца.

— Вот перечень работ. — Не слезая с двуколки, он протянул Ладушкину лист бумаги. — Тут же и распорядок дня. Требую строго выполнять его.

— Будет исполнено, господин управляющий, — покорно склонил голову Ладушкин. — Не извольте беспокоиться.

Лицо Фехнера скривилось, и это озадачило Ладушкина: без труда можно было догадаться, что управляющий чем-то недоволен. Когда управляющий уехал, Федор подошел к висевшему на перекладине колоколу и ударил в него.

— Поднимайтесь! Живо! — заорал он на весь барак.

— Запомните, вы не в гостях у тещи! Вы на работе у госпожи баронессы Тирфельдштейн!

Сам он пошел с группой доярок и скотниц, намереваясь в первую очередь ознакомиться с фермой. Ферма понравилась Ладушкину: большая, просторная, удобная для размещения животных. Девушки чистили стойла, возили па тачках навоз, мыли деревянный настил горячей мыльной водой. К. обеду ферму нельзя было узнать.

— Вот в таком виде и содержать всегда помещение, — сказал Ладушкин.

В мучительной неизвестности прошли для Ладушкина остаток этого дня и ночь. Фехнер, несомненно, узнал его. Но почему не признается?

На другой день управляющий не появился у бараков восточных рабов. Наряд на работы он прислал с юной племянницей Габи.

— Что с господином Фехнером? — спросил Ладушкин.

— Дядя Отто провожает тетю Анну в гости к ее родственнакам, — ответила Габи.

— Значит, вы сегодня остаетесь за хозяйку?

— Нет. У нас много дел с фрейлейн Региной. Я буду ночевать у Шмидтов.

Можно было предположить, что Фехнер специально выпроваживает жену в гости к родственникам. Значит, ночью Отто будет в доме один?

Ладушкин с трудом дождался темноты. Неслышно вышел он из своей каморки и по опушке леса, минуя дорогу, направился к дому Фехнера. У крыльца он вытер сапоги и постучал. Щелкнул запор, и дверь распахнулась. Ладушкин смело шагнул за порог, и дверь тут же захлопнулась. Фехнер молча повел ночного гостя в освещенную настольной лампой комнату, два окна которой были задернуты плотными шторами. Взгляды их встретились: изучающе-настороженные, напряженные.

— Почему вы открыли дверь, не спросив, кто к вам пришел? — спросил Ладушкин.

— Я ждал вас сегодня.

— Вы узнали меня?

— Так же, как и вы меня…

Оба замолчали. Ладушкин первым нарушил тишину.

— Вы меня приглашали в гости. Вот я и приехал…

Фехнер усмехнулся, жестом показал на стул.

— У вас хорошая память, Феда, — мягкое «дя» не удавалось ему выговорить.

— Правда, вы приглашали меня в Берлин…

— Пришлось сменить профессию…

Фехнер вдруг заторопился, заковылял на кухню и на подносе вынес бутылку красного вина и закуску.

— Запах вина может вызвать подозрение, — сказал Ладушкин.

— Тогда я согрею кофе. И ты расскажешь наконец о своей Маше.

Ладушкин шумно вздохнул, заерзал на стуле.

— Нет у меня Маши, Отто…

— Как нет?

— Ехала вместе с сыном в поезде… Попала под бомбежку…

— А у меня брат погиб на фронте где-то под Москвой, — заговорил Фехнер. — Осталась племянница сиротой. Мы с фрау Анной взяли Габи к себе.

— Очень милая девочка, — сказал Ладушкин.

— И несчастна! Ее  барон Карл фон Тирфельдштейн изнасиловал… — Фехнер с хрустом сжал кулаки. — Я отомщу ему за Габи. Клянусь!..

Ладушкин обнял его.

— Всему свое время, Отто! Всему свое время…

10

Ежедневно Настя в условленное время готовила теплую воду для Шмидта, разогревала принесенные денщиком Клаусом завтрак, обед и ужин и подавала на стол. А в те дни, когда капитан находился далеко от дома на лесоразработках, она брала с собой свежежареную крольчатину — его любимое блюдо, хлеб, термос с горячим кофе и шла к нему. Постепенно охранники-эсэсовцы привыкли к Насте и беспрепятственно пропускали ее на строящийся объект. В их глазах девушка была любовницей капитана-холостяка.

Поздним вечером Настя обычно подавала квартиранту стакан холодного кофе. Шмидт усаживал девушку за стол, угощал сладостями и неизменно заводил свой походный патефон. Репертуар его был велик: от симфонической музыки и церковных фуг Баха до немецких старинных народных песен. Особенно ему нравилась песня-баллада из «Фауста» Гёте, которую любил теперь и сам. Настя быстро выучила песню и по-немецки подпевала капитану, восхищенному ее слухом и чистым, приятным голосом.

Часто он просил Настю спеть какую-либо белорусскую песню и внимательно слушал.

Взаимоотношения квартиранта Василисы и ее внучки не остались в деревне незамеченными. Жители Сосновичей перестали здороваться с Настей. Она не обращала на них внимания. Зато презрение всей деревни к своей внучке болезненно переживала старая Василиса.

— Стыд-то какой. На улице нельзя показаться, — сокрушалась Василиса.

— А вы не слушайте, бабушка, — успокаивала Настя. — Господин капитан хорошо воспитан. Он из семьи ученых. Его отец знаменитый профессор.

Фома торопил Настю с выполнением задания. Но как заманить немца в засаду и, главное, где именно устроить ее, Настя не знала. В лес командира роты не уведешь, не пустит охрана, не спускавшая с него глаз. Ночью капитан никуда не выходил. Можно было бы партизанам напасть на машину во время поездки в офицерское казино, но в схватке Шмидт может погибнуть от случайной пули. А он требовался живой.

Об этом Настя сказала связному, когда в очередной раз несла на лесоразработки Альберту жареную крольчатину и горячий кофе и «случайно» проходила мимо хромого сторожа, коловшего в стороне от казармы дрова для кухни.

— Попробуем что-нибудь придумать, — шепнул в ответ Фома.

И придумал. Вскоре он попросил у капитана Шмидта разрешения пойти на луг, заготовить на зиму сена для конторской лошаденки, подвозившей воду с реки.

— И для ваших кроликов хватит корма.

— Косите сколько хотите, — распорядился Шмидт.

В тот же вечер Фома отбил косу, а с восходом солнца вышел на заливной луг. Настя догадалась, что задумал ее связной. Когда через четыре дня над поймой взметнулся небольшой, только что сметанный Фомой стог, она подошла к нему и набрала охапку пахнущего дурманящим разнотравьем сена для кроликов капитана Шмидта. Стог был сметан вблизи излучины реки и хорошо просматривался из деревни. За ним начинался мелкий кустарник, тянувшийся к опушке густого леса. По кустарнику можно было незамеченным проползти из леса к самому стогу. Три вечера подряд ходила Настя за душистым сеном на виду у всей деревни и немецких солдат. Никому это не казалось подозрительным, ибо все знали, что внучка старой Василисы ухаживала за кроликами капитана Шмидта. На четвертый день Шмидт вызвался ее проводить. Они медленно брели по берегу речки, перебрасываясь незначительными фразами о погоде, красоте луга и прелести соснового бора. Настя видела: за ними на некотором расстоянии, как бы прогуливаясь, следуют два эсэсовца с автоматами.

— Посмотрите, какой прекрасный стог! — восторженно произнесла Настя. — А запах какой!.. — Она прижалась лицом к сену, жадно вдыхая его дурманящий аромат. Шмидт последовал ее примеру. В Вальтхофе у отца он, конечно, видел сено, но никогда ему не приходило в голову нюхать его. А пахло мятой, клевером, осокой, полынью и еще какими-то неизвестными ему травами.

Настя зашла за стог, скрывшись от взглядов охранников. Шмидт последовал за ней. Он взял девушку за руку, но Настя осторожно высвободила ее.

— Мы же пришли сюда за сеном! — кокетливо сказала она.

За стогом они находились минут десять. Все это время эсэсовцы стояли поодаль, терпеливо ожидая появления начальника со своей любовницей.

Прошло несколько дней, прежде чем Фома назвал точное время нападения партизан на немецкого офицера и его любовницу. Все эти дни Настя и Альберт ходили к стогу. Охранники-эсэсовцы настолько привыкли к вечерним прогулкам влюбленной пары, что перестали их сопровождать. Шмидт без конца рассказывал о своей сестре и отце, знаменитом профессоре, твердом пацифисте. В тот вечер, как казалось Насте, Шмидт был особенно нежен и настойчив. Он сам потянул девушку за стог, обнял и стал целовать ее. Все остальное произошло неожиданно и быстро. Сверху, со стога, свалилось что-то тяжелое, и не успел капитан опомниться, как во рту оказался кляп из сухой, горькой тряпки. Вмиг были связаны руки и ноги, на голову накинут мешок. Его подхватили сильные руки и понесли…

11

Профессор Шмидт все чаще подходил к окну, из которого просматривалась обсаженная яблонями дорога, идущая к Вальтхо-фу. Вот-вот должна показаться машина с Лебволем — дочь Регина еще с утра уехала встречать его на аэродром. Внизу, на первом этаже, суетилась прислуга, готовясь к встрече желанного в доме заморского гостя.

— Едут, едут, герр Шмидт! — закричала Габи и захлопала в ладоши. Профессор торопливо спустился вниз и вышел во двор. Садовник Форрейтол услужливо распахнул ворота, взял под козырек. Машина проскочила мимо него и остановилась возле Шмидта. Вездесущая Габи, не дожидаясь, когда медлительный Форрейтол подойдет к машине, сама открыла дверцу и помогла выйти счастливой Регине. Лебволь вышел следом за двоюродной сестрой. Тонкий, стройный, загорелый, в яркой цветной рубашке с завязанной на шее косынкой, непомерно широким кожаным ремнем и огромным сомбреро на голове, он ошеломил всех. Секунду-две Лебволь выжидающе смотрел в глаза Шмидту, потом подошел к нему и протянул обе руки.

— Здравствуйте, дорогой дядюшка!..

— Племянник… Лебволь!.. — Профессор обнял юношу и долго не отпускал от себя…

В этот вечер за столом просидели допоздна. Пили старое вино, что было редкостью в доме Шмидтов. Габи без конца подогревала кофе. Почти все время говорил один Лебволь, рассказывал о жизни своего отца — младшего брата профессора Фрица Шмидта, его последних днях жизни, показывал привезенные с собой фотографии. Говорил, что прав был Шмидт, когда отговаривал взбалмошного Фрица от женитьбы на заокеанской певице. И вот его не стало. Жизнь на колесах, муж как слуга, развод, гнетущее одиночество, страшная, неизлечимая болезнь — вот наказание Фрицу за его легкомыслие…

Шмидту не понравилось, что Лебволь так отзывается о своей матери. Но он не стал ничего говорить, чтобы не омрачать радость встречи.

Утром профессор показал племяннику свое хозяйство. Лебволь был в восторге от обширного сада с уникальными породами деревьев, саженцы которых были присланы Шмидту коллегами со всех континентов. Восхищался он и роскошными клумбами цветов, выхоженными старым Форрейтолом. Но особенно поразила его частная химическая лаборатория дяди. Здесь великий химик создавал свои знаменитые препараты против полевых грызунов, гербициды, регуляторы роста растений. И уж совсем он был потрясен экспериментальной теплицей, занимавшей довольно обширную площадь, где росли невиданно высокие пшеница, рожь, ячмень, кукуруза, огромные огурцы, помидоры…

— Все гербициды, регуляторы роста растений, — гордо пояснил профессор.

— Вы гений, дядюшка! — воскликнул Лебволь. — Люди… немецкая нация будет вечно чтить ваше имя…

Шмидт привлек племянника к себе, дружески похлопал по плечу. Потом, точно спохватившись, повел его к дощатой перегородке, отделявшей часть теплицы. Здесь пахло гнилью, на земле лежали растения, пораженные какой-то непонятной болезнью. Чахлые колоски пшеницы, ржи и ячменя были покрыты ржавыми наростами, огурцы, помидоры словно вспухли от синих нарывов.

— Дядюшка, что это?!

Профессор болезненно поморщился.

— Вот что получается, если неразумно использовать гербициды и регуляторы роста растений.

— Но зачем вы этим занимаетесь?!

— К сожалению, мой друг, приходится. Вот поживешь здесь, многое поймешь…

После ужина Шмидт увел племянника в свой кабинет, как он сказал, «на дружескую беседу». Лебволь понял, что принят в семью Шмидтов равноправным членом.

12

Вечеринка, которую устраивала на даче фрейлейн Эрна Штайниц, вполне удалась. Офицеры блистали остроумием, девушки, разгоряченные крепкими напитками и любезным вниманием мужчин, были обаятельны и милы. Но лучше всех без сомнения была сама фрейлейн Эрна, взбалмошно веселая, дерзкая, капризная. И только сама Эрна не чувствовала полного удовлетворения. Она все ждала обещанного фрейлейн Региной сюрприза и почему-то волновалась. Она покоряла всех той прелестью, какая бывает лишь в ранней молодости у девушки, только что сменившей угловатость подростка на уверенную грацию фрейлейн, знающей себе цену.

Приезд Регины прервал пространные разглагольствования гладкого моложавого офицера, весь вечер мучившего девушек своими нудными тостами.

— Регина, дорогая, как я рада вашему приезду! — трогательно расцеловалась юная хозяйка с гостьей, ни на секунду не спуская глаз с ее спутника.

— Господа, — негромко сказала Регина, — позвольте вам представить моего кузена Лебволя Шмидта! Эрна, голубушка, прошу полюбить нашего американца и приобщить его к немецкой цивилизации!

Эрна, улыбаясь, посмотрела па Лебволя. Так вот он какой, обещанный сюрприз! Лицо кузена фрейлейн Регины оставалось серьезным. Спокойно и холодно он склонился к руке Эрны и церемонно произнес:

— Очень рад, мисс!

Эрна вдруг почувствовала желание чем-то удивить, поразить этого экзотического юношу.

— Эрна! Познакомь Лебволя со своими гостями, — напомнила Регина.

— С гостями? — Эрна медлила с ответом, раздумывая, стоит ли представлять Лебволю своих подвыпивших друзей. — Ах, с гостями. Пожалуй, внимания вашего кузена, дорогая Регина, достоин в первую очередь… — она нарочито небрежно обвела глазами присутствующих. — Ну, конечно же, вы, уважаемый оберштурмбаннфюрер!

Эсэсовский офицер, сидевший в тени так, что лица его совсем не было видно, встал и шагнул в полосу света. Широкополое сомбреро в руках Лебволя описало полукруг, он склонил голову, здороваясь. Грюндлер прищелкнул каблуками, протянул руку. Он уже знал, что в РСХА досконально проверили досье племянника профессора Шмидта, прежде чем допустить его в Вальтхоф, и хотел поскорее познакомиться с ним. Сегодня такой случай представился.

— Надеюсь, будем добрыми друзьями, дорогой Лебволь!

— Почту за высокую честь, оберштурмбаинфюрер!

— Как вам нравится в фатерланде?

— Великая родина есть великая родина! Этим сказано все, оберштурмбаннфюрер.

— Как долго думаете задержаться здесь?

— До полной победы.

— Господа, — обратился Грюндлер к присутствующим, — я предлагаю выпить за нового гостя нашей обворожительной хозяйки и его кузину, прекрасную фрейлейн Регину!

— Прозит, герр Лебволь! — улыбнулась Эрна.

— Прозит…

После работы профессор Шмидт неизменно заходил в комнату племянника, к которому привязался как к родному сыну. Их беседы порою затягивались за полночь. Чаще всего профессор сетовал на войну, отнявшую у него сына Альберта, жаловался, что вынужден заниматься грязным делом — создавать сверхмощные отравляющие вещества, что его бывший ученик доктор Штайниц посвятил себя работе с болезнетворными бактериями.

— Каждый должен отдать все силы для победы великой Германии, — сказал Лебволь.

— Уж не собираешься ли ты на фронт? — насторожился профессор.

— Вы угадали, дядюшка.

Шмидт встал с кресла, тяжело прошелся по комнате. Потом резко остановился перед племянником, с болью в голосе сказал:

— Нет, нет и нет! Никакого фронта! Хватит с меня одного Альберта. Я не хочу теперь лишиться еще и племянника. Да, да! — Он снова зашагал по комнате. — Останешься в моей лаборатории. Будешь моим помощником… по хозяйственной части.

— Спасибо, дорогой дядюшка, за доверие, но я, право, недостоин столь высокой чести…

— Я знаю, чего ты достоин…

Профессор уже успел убедиться в способностях своего племянника, попросив его помочь рассчитать экспериментальные формулы для очередного лабораторного опыта. Лебволь, к его удовлетворению и радости, превосходно справился с довольно грудным заданием.

13

В этот день по инициативе Грюндлера в Шварцвальде были проведены конные состязания. Накануне он заехал в Вальтхоф и предложил Лебволю принять в них участие. Тот растерянно пожал плечами. Регина подошла к нему, положила свои руки на его плечи.

— Леби, родной мой! Прошу тебя.

Лебволь беззвучно засмеялся, обнял Регину, посмотрел на вытянутое, напряженное лицо Грюндлера.

— Разве можно отказать такой чудесной девушке! Не правда ли, оберштурмбаннфюрер?..

После ухода Грюндлера Регина упросила Лебволя немедленно отправиться в имение баронессы и подобрать себе коня.

Баронесса обрадовалась неожиданному визиту двоюродных брата и сестры Шмидтов. Она тут же повела их в конюшню, которую подметал высокий бородатый мужчина, и приказала ему подобрать для господина Шмидта самую лучшую лошадь.

— Советую молодому господину взять вот этого пегого жеребчика, — сказал бородач, показывая на лошадь в противоположном стойле.

— Да, да, герр Шмидт, мой зоотехник отлично разбирается в лошадях, — подсказала баронесса.

Ладушкин вывел жеребчика во двор, вынес седло, подтянул подпругу.

— Дорогая моя, пока они тут занимаются, идемте ко мне, — предложила баронесса и увела Регину в барский дом.

Лебволь одним махом вскочил в седло, сунул ноги в стремена.

— Низковато опущены стремена, — пробасил бородач, быстро осмотрелся и вдруг добавил по-русски: — Низкий поклон вам от тети Даши и дяди Никанора.

— А… а разве они еще живы? — тотчас ответил Лебволь.

— Коптят небо!

— Но ведь им далеко за восемьдесят.

— Почитай за девяносто тому и другому перевалило, — тихо засмеялся Ладушкин и легонько похлопал по ноге Лебволя. — Меня зовут Федор Иванович Ладушкин. Управляющий Фехнер — наш человек. Пока все. — И спросил с тревогой: — А ездить-то верхом вы хоть умеете?

— Попробую! — радостно сверкнув глазами, воскликнул Лебволь и пришпорил жеребчика.

Под ипподром на берегу речки был выбран ровный луг, уходивший к кудрявой рощице. Отмечена вешками вытянувшаяся эллипсом шестисотметровая полоса. На опушке рощицы славянские рабочие наскоро сбили из досок маленькую трибунку для особо важных гостей. По приказу Грюндлера, проявившего незаурядные организаторские способности, на столбах были вывешены громкоговорители, из которых лился могучий голос берлинского диктора. В перерывах между известиями с Восточного фронта гремела медь духового оркестра, игравшего военные марши.

Собрались почти все обитатели Вальтхофа, Оберфельда, Шварцвальда и близлежащих хуторов. Пришел даже профессор Шмидт, обычно не любивший шумные сборища.

Ладушкин привел восемь оседланных лошадей — по числу наездников, изъявивших желание принять участие в скачках.

— Не гоните вначале, дайте коню перейти на второе дыхание, — передавая поводья Лебволю, шепотом предупредил Ладушкин.

Как и предполагал Ладушкин, вперед со старта сразу же вырвался бывший жокей-профессионал на гривастом жеребце-красавце. Лебволь сначала вздыбил пегого и лишь потом пустил его за быстро ушедшими со старта наездниками. На первом круге он обошел почти всех участников скачки, а на втором — приблизился к жокею-профессионалу. На четвертом круге они уже шли почти круп в круп. На пятом гривастый жеребец явно начал выдыхаться, пегий обошел его и первым под рев толпы финишировал у трибуны. По указанию судьи-информатора двое его помощников под уздцы провели лошадь с победителем перед трибуной. Лебволь видел сияющие лица Регины, Эрны и баронессы, взволнованного дядюшку, протиравшего носовым платком стекла роговых очков, снисходительно улыбающегося Штайница, насупившегося Грюндлера. Профессор обнял племянника.

— Рад, дорогой мой, что в семье Шмидтов есть такие лихие наездники!

— Это заслуга моего деда…

— Герр Лебволь!..

Он обернулся на голос. Перед ним, сияя восторженной улыбкой, стояла Зрна.

— Герр Лебволь, от вашего искусства в восторге все зрители! — пропела она.

— А вы?

— Я больше всех!

— Благодарю за столь высокую оценку, мисс… извините, фрейлейн.

— Папа, — подошла Эрна к Штайницу, — я хочу научиться ездить на коне. Достань мне, пожалуйста, красивую лошадь ихорошего тренера…

Регина взяла под руку Лебволя и подвела его к отцу Эрны.

— Доктор Штайниц, позвольте вам представить моего кузена Лебволя Шмидта, — сказала она.

Вот он, руководитель бактериологического центра, человек, создающий оружие массового уничтожения. Умный, холодный, волевой взгляд, уверенность в себе. Лебволь склонил голову, ожидая, что Штайниц, как старший по возрасту, подаст ему руку, но тот лишь слегка кивнул.

14

Для того чтобы фюрер окончательно уверовал в свои «генералы-микробы», Кальтенбруннер попросил его принять руководителя бактериологического центра. Этим шагом начальник РСХА намеревался еще больше упрочить свой авторитет в глазах фюрера и в то же время заставить доктора Штайница быстрее завершить исследования.

Без робости входил Штайниц к всесильному мира сего. Он кратко доложил об исключительно положительных результатах экспериментального воздействия болезнетворных бактерий. Пообещал на этой неделе начать опыты на военнопленных как в лабораторных условиях, так и на местном полигоне, и к осени представить первую партию бактериологического оружия для практического применения против врагов рейха.

— Уточните: начало осени или конец? — попросил Кальтенбруннер.

Штайниц на секунду задумался, понимая, что к сентябрю ему не управиться.

— В середине, — на всякий случай ответил он.

Фюрер подошел к огромной, лежащей на столе оперативной карте Восточного фронта, поднял вопросительный взгляд на руководителя бактериологического центра.

— Наше оружие может дать эффект после применения спустя сколько месяцев?

— Наше оружие… — Штайниц чуть не сказал «мое», — принесет немецкой армии успех в течение нескольких часов после использования, мой фюрер. Мы работаем над бактериальными средствами применительно к ближнему бою, то есть непосредственно на линии фронта.

— Вы, конечно, позаботились о безопасности моих верных солдат? — спросил Гитлер.

— Да, мой фюрер! Ваши солдаты получат специальные приставки к противогазам.

Потухшие глаза фюрера загорелись.

— Доктор Штайниц, это чудо-оружие мне потребуется в начале сентября! — тоном приказа сказал он.

— Яволь, мой фюрер! — прищелкнул каблуками Штайниц, понимая, что бесполезно выторговывать у фюрера лишних месяц-два на завершение всех работ. Просто придется уплотнить график и немедленно начать эксперименты на людях.

Вернувшись в Шварцвальд, он вызвал к себе начальника концлагеря и потребовал привезти в лабораторию мужчину и женщину, обязательно молодых, здоровых, психически уравновешенных. Это надо было сделать незаметно, с наступлением темноты.

Вечером на «пикапе» Баремдикер поехал во второй лагерь, чтобы еще засветло отобрать для первого эксперимента доктора Штайница мужчину и женщину.

Осмотр обитателей лагеря обескуражил его. Признаться, он давно здесь не бывал, полностью полагаясь на приставленную лагерную охрану. Узники далеки были от требуемой руководителем бактериологического центра кондиции. Он перестарался, сокращая и без того голодный паек. Если он доставит Штайницу эту дохлятину, то оберштурмбаннфюрер Грюндлер немедленно освободит его от обязанностей.

Но тут Баремдикер вспомнил полногрудую Галю, которая работала а столовой для рабочих. Он часто видел ее вместе с Лукашонком, тоже выглядевшим вполне здоровым. Он вернулся в лагерь № 3 и нашел Галю на кухне.

— Ты, — показал на нее пальцем Баремдикер, — забирай своего жениха, поедете со мной.

— Куда, господин начальник? — побледнела Галя.

— В другое место, где вы оба больше принесете пользы великой Германии. Собирайтесь!

Галя незаметно вышла во двор и помчалась в барак к Лукашонку.

— Беда! — чуть не плача, прокричала она. — Баремдикер за мной и тобой приехал. Приказал немедленно собираться.

Лукашонок задумался. Чего хочет от них этот негодяй?

— Что же теперь делать?! — с надеждой в голосе спросила Галя.

— Выполнять приказ. Пока собирайся, а я тем временем выясню кое-что. — Лукашонок выпроводил девушку и торопливо зашагал к конторе. Возле кухни он заметил «пикап» и стоявшего навытяжку перед Баремдикером унтершарфюрера Кампса.

К счастью, Циммерман оказался на месте. Лукашонок вошел к нему в кабинет, с ходу выпалил:

— Ваш дружок приехал за Галей и мной! Думаю, здесь дело нечисто. Что прикажете делать?

Циммерман поспешил к «пикапу».

— Герман, ты здесь? — удивился он. — Быть тут и не зайти?

— Я думал, тебя нет в лагере, — резко сказал Баремдикер. — Мне нужна парочка крепких славян. Для одного важного дела. Надеюсь, ты не будешь возражать?..

— Как можно! — наигранно обиделся Циммерман.

В конторе Циммерман достал из стола бутылку коньяка.

— А я думал, что обиделся за эту пышку! — сознался Баремдикер.

— За нее — нет, а вот Лукашонка я не дам.

Баремдикер вскипел:

— Не дашь? Да я, если захочу, любого из них отдам профессору Штайницу.

— Я буду тебе признателен, Герман, — произнес Циммерман, холодея при мысли, что Лукашонку и Гале уготована участь первых подопытных в бактериологическом центре, — если ты возьмешь других людей. Я очень тебя прошу…

Баремдикер впился в него своим сверлящим взглядом.

— Я понимаю, ты начальник лагеря и все мы в твоем подчинении, — продолжал Циммерман. — Но ведь Лукашонок — моя правая рука. Если ты его уведешь, то мне придется подбирать другого помощника, а где я возьму его? К тому же Лукашонка очень ценит подполковник Рюдель…

— Этот выскочка, что он понимает в моем деле! — взорвался Баремдикер. — Если надо, то я и ему ногу подставлю…

Циммерман похлопал его по плечу.

— Я знаю, ты все можешь… — Он сделал паузу. — Потому и прошу: возьми других людей. А я тебя отблагодарю. — Циммерман склонился к нему ниже и вынул из кармана золотой перстень с бриллиантом.

У Баремдикера заблестели глаза.

— Где ты взял это? Чудесная вещица!

— Этот перстень носил мой отец, а когда умирал, отдал мне и сказал: «Помни, сын, что ты немец, служи своей родине на совесть».

— Ладно, — сказал Баремдикер, хватая перстень. — Забирай своего помощника. А взамен кого дашь?

Циммерман усмехнулся:

— Есть тут у нас одна парочка…

Он имел в виду супругов Луковских, которых с месяц назад привез в отряд славянских рабочих унтершарфюрер Кампс. Нетрудно было догадаться, что они работали на Грюндлера. Циммерман долго ломал голову над тем, как избавиться от них. И только вчера ему удалось наконец сплавить Луковских на парники баронессы, жадной до дармовой рабочей силы.

— Ладно, грузи их от моего имени.

15

Луковские, привыкшие ко всему, живя у немцев, терпеливо ждали конца мучительного путешествия в тесной и душной, наглухо закрытой коробке «пикапа». Конечно, мог бы начальник концлагеря отправить их на легковой машине, ведь они не простые «славянские свиньи», а сотрудники особой секретной службы. Но, видно, так надо.

Машина тащилась медленно. Наконец она остановилась, раздался нетерпеливый сигнал, и послышался скрип двери: кто-то вышел из помещения встречать «пикап».

— В ваше распоряжение. Забирайте, и побыстрей! — донесся голос Баремдикера.

Открылась задняя дверца.

— Выходите! — потребовал эсэсовец.

Он провел Луковских в какое-то светлое помещение, передал двум санитарам, облаченным в белые халаты. По длинным бетонным коридорам санитары привели их в блестевший чистотой пустой лазарет, дали больничную одежду, показали койки, ве-лоли переодеться и ложиться спать.

Осмотревшись, Луковские почувствовали неладное, принялись барабанить в дверь. Санитары доложили дежурившему по бактериологическому центру старшему ассистенту доктору Нушке о буйном поведении привезенных пациентов, и тот отправился в лазарет. Луковские бросились к нему, уверяя, что они работают на немцев. К словам подопытных Нушке отнесся совершенно равнодушно и приказал сделать им успокоительные уколы.

Утром пришел доктор Штайниц, чтобы осмотреть подопытных с целью определения их физических данных: от крепости организма во многом зависел успех эксперимента. Едва они со старшим ассистентом Нушке вошли в лазарет, как Луковские заявили ученому:

— Господин начальник, мы работаем на вас. Произошла ошибка.

— Этот фокус они проделали еще ночью. Я ввел им успокоительное, — сообщил Нушке. — Сейчас я их утихомирю, — ухмыльнулся он, намереваясь сделать им повторный укол.

— Не надо, — остановил своего ассистента Штайниц. — Я сделаю сам. Особи мне подходят…

После обеда доктор Штайниц снова осмотрел своих пациентов. Теперь они уже не шумели, сидели смирно.

— Нас скоро выпустят, доктор? — спросил Луковский. — Ведь мы совершенно здоровы.

«Да, препарат действует хорошо, — подумал Штайниц. — У них уже нарушена психика». Через час к нему в кабинет зашел Грюндлер.

— Как ваши дела? — заинтересованно спросил он.

— Опыты начал. Пока у меня только две особи. Буйные, правда. Представляете, чтобы спастись, заявили, что работают на нас.

Лицо у Грюндлера потемнело.

— Интересно. Дайте-ка на них взглянуть?

Штайниц подал фотографии, сделанные до уколов и после.

— Их уже не спасешь? — задумчиво спросил Грюндлер,

— Они обречены, — улыбнулся Штайннц. — А что?

— Да так…

Вернувшись к себе, Грюндлер приказал дежурному вызвать Баремдикера. В ожидании он взволнованно ходил по кабинету. Вот она, ниточка, которую он так долго искал. Кажется, наступил час, когда он сможет наконец доказать всему гестапо, что держится на должности не из-за поддержки всемогущего родственника, а благодаря своему прирожденному уму, прозорливости, истинному таланту контрразведчика. Только вчера из главного управления имперской безопасности ему прислали переводы информации из английских газет. В них со ссылкой на достоверные источники сообщалось, что у немцев полным ходом идут работы по созданию нового «чудо-оружия», которое предназначено для использования в стратегическом тылу противника с целью вывода из строя в массовом масштабе его экономических ресурсов и уничтожения людских резервов. Само по себе это сенсационное сообщение английской прессы не вызывало какого-либо опасения или подозрения в РСХА — фюрер в последнее время довольно часто грозил врагам третьей империи новым абсолютным оружием. Настораживала лишь небольшая, по довольно существенная деталь: одна из английских газет хвастливо писала, что как известны данные о ФАУ-1 и ФАУ-2, так не представляет больше секрета новое «чудо-оружие» Гитлера, над которым работают крупнейшие немецкие ученые, специалисты с мировыми именами, ранее считавшиеся гуманистами и пацифистами. Среди них значились фамилии профессора Шмидта и доктора Штайница. Откуда, однако, они узнали имена? Выходит, в Шварцвальде действует хорошо законспирированный английский разведчик? Не потянется ли к нему ниточка от Луковских, которых потребовалось по каким-то причинам ликвидировать?

Входя в кабинет, Баремдикер поздоровался, но Грюндлер ему не ответил.

— Кого вы ночью привезли в лабораторию? — резко спросил он.

— Мужчину и женщину. Как и приказывал доктор Штайниц…

Грюндлер усмехнулся:

— Вы привезли им наших агентов!

— Не может быть! — вскрикнул Баремдикер. — Тут какая- то ошибка!..

Грюндлер, довольный, что одним ловким ходом сбил спесь с кичливого баронского сынка, потребовал подробного объяснения случившегося. Баремдикер, мучительно напрягая память, рассказал, как выполнял приказ доктора Штайница, умолчав лишь о сделке с Циммерманом.

— Почему же вы взяли мужчину и женщину из отряда славянских рабочих, а не из второго лагеря, где люди специально подготавливались к экспериментам?

— Они больше подходили по кондиции к требованиям доктора Штайница, — растягивая слова, ответил Баремдикер.

— Кто вам помогал?! — угрюмо спросил Грюндлер.

— Циммерман…

Вот она, ниточка! Грюндлер торопливо лажал кнопку звонка.

— Циммермана ко мне! — крикнул дежурному офицеру. Войдя в кабинет, Циммерман прищелкнул каблуками и вытянул руку в фашистском приветствии.

— Расскажите об истории с Луковскими, — строго спросил Грюндлер.

Циммерман ждал этого вопроса.

— С какими Луковскими? — переспросил он.

— Нашими агентами…

Циммерман старательно выпучил глаза.

— Разве Луковские работали на нас?! Жаль, что не знал. Мне так недоставало своих в отряде…

— С какой целью вы это сделали? — прервал его Грюндлер.

Циммерман рассказал, как было дело.

— Начальник концлагеря решил взять для опытов моего первого помощника Лукашонка и его невесту. Но вы же знаете, господин оберштурмбаннфюрер, что есть приказ о строительстве объекта. А у меня забирают специалистов. Когда приезжал мой однокашник полковник Краузе, он строго потребовал ускорить строительство. Вот я и попросил не брать Лукашонка.

— Что вы скажете, Баремдикер? — спросил Грюндлер.

— Все это правда, — потупился начальник лагеря. — Я был не прав, когда хотел взять Лукашонка. Этим специалистом доволен и командир строительной бригады, и я решил…

— Все ясно, — не стал больше слушать Баремдикера Грюндлер, — я вынужден арестовать вас обоих.

— Яволь, оберштурмбаннфюрер! — вытянулся Циммерман, понимая, что едва ли ему удастся вырваться на свободу.

Баремдикер стоял белый как стена.

16

Оберштурмбаннфюрер СС Грюндлер горделиво считал, что он досконально знает окутанную ореолом тайны и романтики историю мирового шпионажа. Нет, он не собирался стать профессиональным разведчиком. Он мечтал о карьере более скромной и менее популярной, карьере контрразведчика, где, как он считал, ему особенно пригодились бы богатые познания.

Однако судьбой Грюндлера распорядился Кальтенбруннер, посчитав, что его родственнику больше подходит служба в эсэсовских частях, чем в гестапо. Спорить с Эрнстом было бесполезно. Сейчас у Грюндлера появилась счастливая возможность доказать, что Кальтепбруннер явно недооценил его возможности. Шутка ли, разоблачить превосходно законспирированного агента «Интеллидженс сервис». А что Баремдикер английский разведчик, он уже нисколько не сомневался. Все улики были против него. Видимо, он был завербован еще во время учебы в колледже.

Грюндлер не был уверен в том, что Циммерман связан с Баремдикером, но и этого варианта не сбрасывал со счетов. Само собой разумеется, они действовали не одни, у них должны быть связные. Он срочно вызвал из Берлина две машины с радиопеленгаторами в надежде, что связные, узнав об аресте своих шефов, попытаются выйти в эфир и сообщить о случившемся. В отряде славянских рабочих Грюндлер на всякий случай увеличил охрану.

Ночь для Грюндлера прошла беспокойно. Он то и дело пил горячий кофе, чтобы приободрить себя. Сам он не любил заниматься черным гестаповским делом, предоставив его своим молодчикам, истосковавшимся по настоящей работе.

Результат ночного допроса обнадеживал. Баремдикер сознался, что на питании подопытных лагеря № 2 он сэкономил не одну тысячу марок, которые положил в свой карман. Во всем остальном гауптштурмфюрер отрицал свою вину. Но это не смущало Грюндлера: сознался в одном, сознается и в другом. Упорство Баремдикера только еще больше убеждало в том, что английская разведка — а только она могла заслать на такой важный объект своего агента — выше всяких похвал. Но тем выше честь для Грюндлера.

Три дня и три бессонные ночи провел он за допросами. Дело заходило в тупик. Циммерман упорно стоял на своем. Радиопеленгаторы не обнаружили никаких радиосигналов, посылаемых в эфир. А в РСХА проявляли нетерпение, требовали доклада, и Грюндлер решил передать «английского разведчика» Баремдикера и его помощника Циммермана в руки группенфюрера СС Мюллера. Пусть гестапо выколачивает из них признание.

Двуколка с шумом подкатила к баракам, возле которых Ладушкин распределял людей на полевые работы. Сердитый управляющий имением баронессы со злостью набросился на него:

— Почему на ферме беспорядок? Коров пастись выгнали на десять минут позже… Что у вас там за бездельники?!

— Я все выясню и доложу вам, господин управляющий, — ответил Ладушкин, — не извольте беспокоиться…

— Сейчас надо принимать меры! Едем на ферму, — потребовал Фехнер.

Ладушкин сел в двуколку, и Фехнер стегнул лошадь.

— Начальника концлагеря, сынка нашего барона, и Циммермана арестовало гестапо, — сообщил Фехнер, когда двуколка скрылась за опушкой леса. — Будто они английские шпионы…

Ладушкину с трудом удалось не выдать своего волнения.

— Отряд славянских рабочих перетрясли, — продолжал Фехнер.

До боли защемило сердце у Ладушкина. Он плохо слушал, о чем дальше говорил управляющий, нещадно ругая себя за то, что непростительно затянул время связи с Генрихом. Хотел сперва понадежнее закрепиться на месте. Выходит, опоздал. А без группы Генриха им с Сафроновым бактериологический центр не уничтожить. Взрывчатка спрятана неизвестно где. Как взять ее? Одна надежда на Лукашонка, только он знает все.

17

Доктор Штайниц целые дни проводил в своей главной операционной — так официально называлось в бактериологическом центре помещение с колбой-гробницей, куда, кроме старшего ассистента доктора Нушке и двух санитаров, никто не смел входить. Штайниц внимательно наблюдал за воздействием микробов на организм. Подопытные жадно ловили открытыми ртами подаваемый по шлангу воздух, стонали и кричали, но их голоса из герметической колбы не доходили до экспериментатора.

Наступала последняя, ответственная стадия в создании бактериологического оружия, стадия эксперимента, когда проверялись все теоретические расчеты.

Штайница беспокоило, что эксперименты в виварии с домашними животными шли плохо. Животные, как и люди в лагере № 2, были недостаточно подготовлены для опытов. Требовался специалист, хорошо знающий свое дело. Ему припомнился разговор с баронессой Ирмой, на все лады расхваливавшей своего русского зоотехника. Почему бы не взять его в виварий?..

Вечером после работы Штайниц заехал в Оберфельд. Во дворе возле конюшни он увидел бородача великана, чистившего любимую лошадь хозяйки. Как Штайниц и предполагал, баронесса не хотела передавать ему своего зоотехника, уверяя, что без него зачахнет вся ферма. Пришлось долго и пространно убеждать ее, как важны для рейха проводимые в виварии института опыты с животными, которых должен готовить отличный специалист. В конце концов договорились, что зоотехник будет одновременно присматривать и за фермами баронессы. Конечно, доктор Штайниц, имевший право мобилизовать в свой центр любого человека, мог и без уговоров забрать к себе Ладушкина, но ему не хотелось ссориться с доброжелательной соседкой.

Ладушкина обрадовала эта возможность бывать в бактериологическом центре. Работа в виварии облегчала выполнение задания. Он отлично понимал, что доктор Штайниц в конце концов и его сделает смертником. Но это была небольшая плата за уничтожение фабрики смерти.

Со своей новой должностью Ладушкин освоился быстро. В его обязанности входило кормление животных, отбор и подготовка их к экспериментам в виварии. Дополнительно он заведовал конюшней, должен был держать всегда наготове к выезду тарантас и заботиться о двух лошадях, предназначенных для верховых прогулок фрейлейн Штайниц и молодого Шмидта. Хватало у него времени и па посещение ферм баронессы, которая неизменно требовала по вечерам являться к ней с докладом.

Казалось, дела шли хорошо, если бы не его непростительная затяжка встречи с Генрихом. Из-за отправки Циммермана на фронт прекратилась связь с группой. И теперь Ладушкин искал повод, чтобы установить контакт с Лукашонком.

В конюшню прибежал запыхавшийся эсэсовец и приказал зоотехнику сейчас же подать к главному входу тарантас. Ладушкин запряг лошадей и подкатил к железным воротам, сквозь частую решетку которых виднелось приземистое каменное здание бактериологического центра. К его удивлению, из проходной вышел доктор Штайниц со своим старшим ассистентом Нушке. Они сели в тарантас, и ассистент приказал:

— В лагерь номер два!

«Вот это пассажиры! — усмехнулся про себя Ладушкин. — Никто в Центре и не подумал, что я стану возить самую главную бактерию рейха! Видно, дочка его укатила на машине…» Погоняя лошадей, он прислушивался к разговору. Пассажиры вполголоса говорили о некондиционности подопытных особей. Ладушкин подвез своих пассажиров к воротам лагеря № 2, где их ожидал новый начальник концлагеря, неподалеку под охраной двух солдат-эсэсовцев группа славян рыла глубокую канаву. Он слез с передка и, как бы разминая затекшие от долгого сидения ноги, прошел к рабочим. Эсэсовцы не обратили на него внимания, ибо видели, что он привез начальство. Федор Иванович внимательно всматривался в лица: который тут Лукашонок?

— Эй, дай закурить! — услышал насмешливый голос.

Оглянувшись, Ладушкин увидел рядом русское лицо.

— Ты кто такой, чтобы тебе давать?

— Меня зовут Лукашонок.

— Тогда держи, — обрадовался он, глянув на охранников, незаметно кинул ему расшитый кисет и добавил: — У меня сигареты, их курит сама баронесса.

— Благодарствую! — поклонился Лукашонок. — А ты, видать, еще не полностью офашистился.

— Не твоего ума дело!..

Из ворот лагеря вышли Штайниц и Нушке. По хмурому лицу руководителя бактериологического центра можно было понять, что он недоволен осмотром обитателей концлагеря. Новый начальник вертелся перед ним, заверяя, что быстро поправит дело.

— Ничего не жалеть! — приказал Штайниц, садясь в тарантас.

18

Утром Шмидт заглянул в почтовый ящик и увидел письмо. С любопытством осмотрел его. Обе стороны были чисты, без адреса и штампов почты. Лишь в правом верхнем углу мелко написано: «Проф. Шмидту. Лично». Вскрыл его ножницами, вынул пачку исписанных листов и фотокарточку. У профессора перехватило дыхание: на фотокарточке он увидел сына Альберта в мундире без погон. Альберт был заснят на фоне какого-то забора. Улыбающийся, здоровый. Шмидт торопливо принялся за чтение письма. И в это время к нему вошел Лебволь.

Прочитав последний лист, Шмидт побледнел.

— Случилось что-нибудь? — спросил Лебволь.

Профессор молча подал ему письмо и фотокарточку.

— Он в плену?! — воскликнул Лебволь. — Мой кузен?!

— Да, это Альберт…

— Никому не говорите. Даже Регине.

Профессора тронуло заботливое внимание племянника, хотя, был момент, его кольнула мысль, что тот, движимый патриотическими чувствами, поведет себя иначе.

— Мой брат стал антифашистом? — спросил Лебволь.

— Такого шага я от него не ожидал.

— Альберт пишет о спасении чести семьи Шмидтов, о спасении науки, немецкой нации. Что вы об этом думаете?

Профессор молчал. Лебволь обнял старика, взял его безжизненную, холодную руку и стал гладить.

— Успокойтесь, дядюшка…

Он наклонился к старику, по-сыновьи поцеловал его в лоб и вышел.

Дождь пошел неожиданно. Целый день ярко сияло солнце, а к вечеру подул порывистый ветер с Балтики, и северная часть горизонта начала быстро затягиваться дымчатыми облаками.

Регина выглянула на улицу и поняла, что дождь надолго. Потом посмотрела на часы: скоро должен возвратиться с работы отец. Утром он ушел в лабораторию налегке, и сейчас Регина намеревалась послать для него с садовником зонт и плащ. Каково же было ее удивление, когда отец, весь мокрый, вдруг вошел в. дом. Оставляя на полу следы, он молча поднялся к себе и сел в кресло-качалку.

— Вы же простудитесь, папа! — забеспокоилась Регина.

Она вытерла полотенцем голову отца, принесла теплый халат и мягкие тапочки. Профессор сидел молча, оставаясь равнодушным к ее заботам.

Через час вернулся Лебволь, ездивший на стекольный завод с заказом на дополнительную аппаратуру и посуду для химической лаборатории, и Регина рассказала ему о подавленном состоянии отца.

Кухарка Марта накрыла на стол, и Лебволь с Региной поднялись к профессору, чтобы пригласить его к ужину. Старик полулежал в кресле-качалке в том же положении, в каком его оставила дочь. Глаза его были плотно закрыты, губы сжаты, осунувшееся лицо посерело.

— Что с вами? — дотронулся Лебволь до руки Шмидта. — Идемте к столу. Или вам принести ужин сюда?

Профессор приоткрыл веки, едва качнул головой.

— Я не хочу, дети…

— На работе неприятности? — допытывался Лебволь. — Уж не доктор ли Штайниц? Он всегда недоволен происходящим в нашей лаборатории.

Профессор приподнялся и, поминутно прерываясь, стал рассказывать о только что увиденном. Когда он проходил мимо бактериологической лаборатории, оттуда с криком выскочил мужчина в больничной пижаме. Но еще в дверях его ударили по голове чем-то тяжелым, и беглец упал замертво. Два эсэсовца схватили его за ноги и втащили в помещение. Лицом мужчина бился о бетонные ступеньки, оставляя кровавую полосу.

— Очередная жертва доктора Штайница, — сказал Лебволь.

— Что ты говоришь?! — возразила Регина. — Доктор Штайниц гуманный человек.

— К сожалению, Лебволь прав, — сказал отец. — И ты, дочь моя, этому верь, как и тому, что я — твой отец.

— Доктор Штайниц, — она чуть было не назвала его Вольфгангом, — не такой! Вы ему… просто завидуете! Он великий ученый… — Регина нервно повернулась и выбежала из кабинета.

Профессор застонал. Еще никто и никогда не унижал его так. И это сделала родная дочь. Как она осмелилась?! Неужели — профессор даже боялся подумать — влюблена в Штайница? Ведь только имя возлюбленного женщина может поставить над именем отца…

19

Экспериментальные работы в бактериологическом центре шли полным ходом. Доктор Штайниц старался во что бы то ни стало выполнить приказ фюрера и в сентябре сдать бактериологическое оружие ближнего боя в серийное производство. Практически это означало, что в начале октября его можно было бы применить на сравнительно большом участке фронта. Штайниц требовал ускорения темпов работы и от профессора Шмидта, но в химической лаборатории дела шли не так успешно. Новый помощник по хозяйственной работе изобретал какие-то немыслимые аппараты и причудливые пробирки, уверяя, что без них профессору не обойтись. Заказы Лебволя удовлетворялись незамедлительно, приборами были завалены все помещения.

Шмидт понимал, если его и без того затянувшиеся эксперименты окажутся безрезультатными, то может начаться расследование деятельности химической лаборатории. Поэтому он вынужден был передать уже разработанное сверхмощное газовое отравляющее вещество доктору Штайницу. Штайниц радовался газовому ОВ, как ребенок. Именно его и не хватало для создания уникальнейшего оружия. Бактерии Штайница в сочетании с новым газом Шмидта обессмертят имена их создателей.

Проходили недели, а Лебволь все еще не мог проникнуть туда, где готовилось варварское оружие. Эрна часто приглашала его к семейному столу на чашку кофе. Иногда в присутствии Шмидта Лебволь пытался завести разговор о важной для Германии работе, которую проводят в бактериологическом центре, но Штайниц всякий раз уходил от этой темы и, к удовольствию дочери, заводил разговор о взаимоотношениях молодых.

Тогда Лебволь решил поговорить об этом со Шмидтом. Он выбрал момент, когда профессор только что вернулся от Штайница.

— Был сегодня там, — сказал Шмидт, кивнув в сторону окна. — Видел то, чего, по совести говоря, боялся все время…

Лебволь тронул Шмидта за плечо и прижал палец к губам. Профессор понял племянника и, с трудом поднявшись с кресла, медленно пошел к двери, чтобы выйти в сад, где наверняка не было лишних ушей.

Лебволь заботливо накинул ему на плечи плед.

— Ты осторожен, — проговорил профессор, шагая по аллее.

— Этому меня научила жизнь, — ответил Лебволь. — Из-за своей беспечности я много раз попадал впросак. И теперь не хочу, чтобы мы оказались в глупом положении. Для нас наступает сложное время. Едва ли нацисты станут церемониться с нами на завершающем этапе создания своего мерзкого оружия. И вашим именем, именем великого ученого профессора Шмидта, они станут уничтожать миллионы людей.

— Это ужасно, ужасно, — почти простонал Шмидт. Лебволь взял старика под руку.

— Вам трудно сейчас, — сказал он. — Вы не можете помешать Штайницу. А ответ за его варварские действия придется держать и вам…

— Что же мне делать? — Профессор повернулся к Лебволю. — Что мне делать?

— Надо бы иметь своего человека в лаборатории Штайница.

Профессор задумался. Они уже дошли до конца аллеи и повернули назад. Становилось сыро и прохладно.

— Постой! — он резко остановился. — На днях доктор Штайниц поинтересовался, нет ли у меня на примете хорошего химика-фармацевта.

— А ведь такой специалист есть! — воскликнул он и, перейдя на шепот, рассказал племяннику о своем любимом ученике докторе Юргене Лаутербахе, который до войны работал у него ассистентом здесь, в Вальтхофе. Его мобилизовала организация «Тодт» и направила работать на военный завод на юге Германии.

— Доктору Лаутербаху можно доверять? — спросил Лебволь.

— Вполне! К тому же Юрген безнадежно влюблен в Регину. Я даже мечтал видеть его своим зятем…

— Я мог бы сам съездить за доктором Лаутербахом, — сказал Лебволь. — Фрейлейн Эрна давно мечтает побывать на юге Германии. Вот причина для прогулки.

Профессор обнял Лебволя, прижал к себе.

— Так и порешим, — согласился он. — А в помощники себе возьмешь Регину.

Им разрешили отлучиться на три дня. Маршрут разработала Регина. Эрна не возражала против такого маршрута. Ей было все равно куда ехать, лишь бы вместе с Леби.

Выехали на трех машинах. Серой лентой дорога вилась среди полей, пронизывала тенистые леса, нависала над реками, степенно проходила по утопающим в зелени городкам с красными черепичными крышами домов.

Останавливались в самых примечательных местах, осматривали окрестности, пили прохладительные напитки, ели бутерброды, смеялись, шутили. К вечеру оказались в районе Хемниц. С косогора открылась панорама небольшого озера, утопающего в зелени. Справа к нему подходил луг.

— Вот здесь и остановимся, — крикнула Регина.

Шоферы быстро поставили две палатки — для мужчин и женщин, горничные взбили в палатках постели и принялись готовить ужин.

— Здесь где-то рядом есть гостиница, я съезжу узнаю, может, в ней н заночуем? — сказала Регина.

В ожидании ужина Лебволь и Эрна отправились прогуляться. Лебволь решил посвятить Эрне весь этот вечер, чтобы завтра она отпустила его на завод к Юргену Лаутербаху.

Они гуляли долго, в обнимку шагая по узкой извилистой тропинке, говорили о будущей счастливой жизни. Протяжный гудок машины заставил их вернуться в лагерь. На расстеленном ковре был приготовлен ужин. Возле Регины они увидели худощавого высокого мужчину с длинными руками.

— Леби, милый, позволь тебе представить доктора Юргена Лаутербаха, ученика нашего отца, — сказал Регина.

— Вы очень похожи на свою кузину, — стеснительно произнес Лаутербах.

— Ничего удивительного! Они же оба Шмидты, — сказала Эрна.

Лебволь был благодарен кузине за то, что она избавила его от поисков Лаутербаха. Оказывается, она знала, где находится Юрген, из гостиницы созвонилась с заводом и привезла Лаутербаха сюда.

Ужин прошел весело и непринужденно. Лебволь играл на гитаре, пел песни. Только вечером ему наконец удалось остаться наедине с Лаутербахом.

— Профессор Шмидт, ваш учитель, шлет вам большой привет, — сказал Лебволь. — Он надеется скоро увидеть вас, чтобы работать вместе.

Лебволь передал ему письмо от профессора. Лаутербах сразу принялся читать, и глаза его светились радостью, вытянутое, с впалыми щеками лицо дышало одухотворенностью.

— Вы принесли мне радостную весть, дорогой Лебволь! Позвольте мне вас так называть, как кузена фрейлейн Регины и племянника моего любимого учителя.

— С удовольствием, Юрген! — ответил Лебволь. — Мне очень хотелось бы с вами подружиться.

— Считайте, что мы уже друзья!..

Они вернулись только к вечеру третьего дня. Регина с Лаутербахом проехали домой, а Лебволь вынужден был еще завезти Эрну. Он быстро распрощался с ней и помчался в Вальтхоф. Регина после дороги принимала ванну, а профессор и Лаутербах мирно беседовали. По их оживленным лицам было видно, что оба очень довольны встречей.

— А вы, дорогой профессор, все еще занимаетесь своими гербицидами? — спросил Юрген.

Шмидт долго молчал.

— Работа моя по-прежнему связана с органической химией, — наконец медленно заговорил он. — Но не с гербицидами! У меня много помощников, много хороших специалистов, а вот таких, как вы, нет. Если бы вы согласились работать со мной…

— Для меня это великая честь! — воскликнул Юрген.

— Несмотря на войну, — продолжал профессор, — мы должны работать во имя будущей науки, на благо людей, а не против них.

Юрген утвердительно кивнул и вопросительно посмотрел на Лебволя. Куда клонит профессор?

— Я работаю на войну и на науку. А вот ваш однокашник, доктор Штайниц, только на войну! Здесь, в Шварцвальде, он создает бактериологическое оружие.

Юрген был ошеломлен этой вестью.

— Правда, и я не лучше его, — донесся до него сухой голос Шмидта. — Создаю химическое оружие…

Юрген привстал с кресла.

— И вы предлагаете мне такую работу?! Извините, профессор, но уж лучше я останусь на военном заводе и буду делать порох для пушек.

Шмидт скривил губы, усмехнулся:

— Да, да, там у вас легче. Мы с Лебволем останемся в глазах людей преступниками, а вы этаким ангелочком, изготавливающим по приказу обычный порох.

— Чего же вы хотите от меня, профессор? — простонал Юрген, опускаясь в кресло.

— Хочу, чтобы вы работали в бактериологической лаборатории доктора Штайница, где испытания проводятся на живых людях. Нужно сделать так, чтобы у доктора Штайница замедлилась работа. Это можете сделать вы… Если вы по-прежнему честный немец, ученый-гуманист, каким я вас знал. Если же ваши взгляды резко изменились… — Профессор замолчал, уставился в раскрытую книгу, лежавшую на столе. — Я уже стар, и мне все равно. Но вы молоды, дети мои! За вами будущее! А в будущее надо идти с чистыми руками.

Юрген не шелохнувшись сидел в кресле. Лебволь пристально наблюдал за ним. Он не ожидал подобной отчаянной решительности от дяди и мысленно восторгался им. Но почему молчит Юрген?

— Вы, конечно, можете пойти в гестапо и сообщить о моем предложении, доктор Лаутербах, — устало сказал Шмидт.

Юрген вспыхнул.

— Мне казалось, что вы лучшего мнения обо мне, профессор!..

20

При виде высоченного зеленого забора, за которым находился бактериологический центр, Юргена охватило беспокойство. А когда они подошли к массивным железным воротам и дежурный офицер, отдав честь профессору и Лебволю, остановил его и потребовал документы, совсем растерялся.

— Ничего страшного, привыкнете, — сказал ему Лебволь.

При входе в бактериологический центр тоже стояла охрана. И снова была проверка документов.

Доктор Штайниц вышел им навстречу. Юрген заметил, что его однокашник мало изменился, разве что появилась седина в висках, да прибавились морщины на лице. Последний раз они виделись в 1939 году на конференции химиков-органиков в Берлинском университете, где оба выступали с научными сообщениями.

Штайниц тепло поздоровался с профессором, по-приятельски пожал руку Лебволю и только после этого в удивлении развел руки.

— Дорогой Лаутербах! Рад видеть, рад видеть!

— И я рад. — Юрген постарался изобразить на своем лице подобие приветливой улыбки.

Профессор поспешил на выручку явно растерявшемуся любимцу.

— Доктор Лаутербах станет вашим надежным помощником, — сказал он Штайницу. — Я могу поручиться за него…

— Я в этом нисколько не сомневаюсь.

Лицо Штайница сделалось серьезным, на лбу появилась мелкая сетка морщинок. Он нажал на кнопку звонка и приказал вошедшему секретарю пригласить в кабинет старшего ассистента.

Доктор Нушке вошел через минуту..

— С этого часа доктор Лаутербах является сотрудником бактериологической лаборатории, — заявил ему Штайниц. — Покажите ему наше хозяйство и позаботьтесь об устройстве. Кстати, дорогой профессор, — повернулся он к Шмидту, — у нас сейчас намечены проверочные испытания препарата «Д». Не хотите ли посмотреть? Шмидт отрицательно покачал головой.

— У меня сегодня много работы…

Штайниц сухо засмеялся, по-своему понимая отказ профессора.

— Тогда пусть опыты посмотрят они. Им будет полезно. А мы тем временем выпьем по чашечке кофе и обсудим некоторые проблемы.

Лебволь и Юрген степенно поклонились и вышли из кабинета. Нушке повел их осматривать лабораторию. Он понимал, что от будущего зятя начальника и нового сотрудника скрывать нечего, поэтому постарался блеснуть своей осведомленностью. Он водил гостей из комнаты в комнату, рассказывая об их назначении. Особо Нушке восторгался культивированием болезнетворных бактерий по методу доктора Штайница. Питательную среду варили в котлах, затем наливали в культиваторы, помещали в автоклавы и нагревали под высоким давлением. По готовности питательную среду охлаждали в холодильниках, и на ней производился «посев» бактерий…

— Бактерии ужасные капризули! — усмехнулся Нушке. — Каждая из них требует своей любимой питательной среды…

Не менее восторженно Нушке говорил о массовом размножении крыс, переносчиков инфекций, осуществляемом по его, доктора Нушке, методу.

— Достаточно одну такую крысу выпустить в город, и дело будет сделано.

Стремительно вошел улыбающийся Штайниц.

— Ваш дядя очень чувствительный человек, — обратился он к Лебволю. — Сколько раз я предлагал ему посмотреть опыты, и он всегда отказывался. Ему не достичь больших успехов на одних только кроликах!

— Лебволь, друг мой, — Штайниц дотронулся до его плеча, — помогите мне повлиять на вашего дядю! Он никак не может понять простую истину: если мы не проделаем необходимые опыты над… — он сделал выдержку, с любопытством поглядел на бледное лицо Юргена и с убежденностью в своей правоте произнес: — …людьми, то не сможем дать фюреру нового оружия, достойного третьей империи.

Штайниц взял Лебволя под руку.

— Хотите одновременно работать и у меня? — неожиданно предложил он. — Мы ведь с вами, похоже, скоро будем родственниками?

— Боюсь, что у меня, как и у моего дядюшки, не хватит сил… — сказал Лебволь, стараясь оставаться бесстрастным.

Жесткие губы Штайница скривились в усмешке, воспаленные глаза сузились.

— Бросьте сентиментальничать! — повысил он голос. — На фронтах погибают лучшие сыны немецкой нации, а мы, как слабохарактерные гимназистки, играем в нежные чувства… Надо помогать, действенно помогать верным солдатам фюрера! И мы поможем. Очень скоро поможем. Идемте.

Они вышли в коридор, спустились в цокольный этаж. Остановились возле железной двери, над которой горело световое табло: «Осторожно! Идут опыты». Нушке нажал кнопку, двери автоматически открылись. Штайниц вошел первым в полузатемненное помещение. Стоявшие к нему спиной сотрудники почтительно расступились, освобождая место шефу перед огромным, во всю стену, стеклянным экраном. Лебволь и Юрген прошли за ним следом и вздрогнули: за стеклом несколько голодных крыс яростно кидались на совершенно голых людей. Двое окровавленных от укусов мужчин руками и ногами отбивались от беспрестанно нападавших зверьков, прикрывая собой пригнувшуюся у боковой стенки девушку. В операционной стояла мертвая тишина; крики «подопытных» глушил герметичный экран.

К горлу Лебволя подступала тошнота, ноги становились ватными, разум отказывался понимать происходящее. Посмотрел на доктора Штайница, его старшего ассистента, сотрудников и, к своему ужасу, увидел спокойствие, даже любопытство на их лицах.

Юрген стоял не двигаясь, белый как стена.

Штайниц кивнул, и ассистент подал сигнал об окончании опытов. В задней стенке открылась дверь, и туда с открытыми ртами и выпученными глазами устремились подопытные. В дверях с брандспойтом в руках появился облаченный в защитный резиновый комбинезон человек и сильной струей воды стал сгонять крыс в открывшийся на полу люк.

Стеклянный экран потух, тусклый свет загорелся в самой операционной.

— Простите, что заставил вас поволноваться, — произнес Штайниц. — Все получилось не так, как я предполагал. Думал, сегодня другой опыт. Но это даже к лучшему. — Он обнял за плечи Лебволя, отвел в сторону. — Ни слова Эрне о том, что сегодня увидели, мой друг. Она может расстроиться и не спать всю ночь.

Лебволь согласно кивнул а опустил голову. Конечно, бессонница фрейлейн важнее всего.

— На сегодня хватит, — сказал Штайниц, обращаясь к сотрудникам. — Идите отдыхать.

Лебволь смотрел на угрюмых помощников Штайница, и ему становилось понятно, почему они в свободные от дежурства дни напивались до беспамятства.

Юрген не помнил, как вошел в дом-барак, открыл дверь в указанную ассистентом комнату. Он взял стоявшую на столе бутылку, открыл ее, до краев налил фужер. Не думая, выпил и повалился на кровать. Тут же открылась дверь, и в комнате появился старик в белом халате.

— Порядок здесь для всех одинаков, — строго сказал он. — Отдыхать можно только в раздетом виде. Прошу вас, разденьтесь, пожалуйста, — голос его звучал уже мягче. — Иначе мне попадет за вас от коменданта.

Старик вышел. «Как он через закрытую дверь увидел, что я лег на кровать? — соображал Юрген. — Выходит, за мной следят?..» Пересилив отвращение, он снова глотнул рома, разделся и лег, уткнув лицо в подушку. «Заснуть, заснуть, заснуть…»- сверлила назойливая мысль. Но сон не шел. Его гнали прочь толпы окровавленных людей, молящих о помощи. Они бежали к нему, Юргену Лаутербаху, кричали, плакали: «Спаси нас! Спаси!» Юрген пытался как можно крепче закрыть глаза, но люди не уходили. «Боже мой! Боже мой! — простонал вконец измученный Лаутербах. — И это происходит на священной земле! Да! Да… Это ад, сущий ад… О Данте! Великий, прекрасный Дайте! Что твоя «Божественная комедия»?! Даже твой могучий талант бессилен был нарисовать такое. Все страдают, все корчатся в желтом круге ада, все отдано во власть Люцифера с лицом доктора Штайница! Ад! Круги ада, жестокие, ужасные…»

21

Пришла пора начинать подготовку завершающего этапа операции. К лаборатории, где создавалось чудовищное оружие, Ладушкин решил подбираться через виварий. Виварий делился на две части. В первой, ближней, располагались животные, которые подготавливались для эксперимента, во второй, дальней, находились особи, уже зараженные болезнетворными микробами. Ладушкин по нескольку раз в день осматривал животных, готовившихся к опытам, кормил их. Дальше они выходили из-под его контроля: во второй половине вивария работали сотрудники лаборатории, одетые в специальные костюмы с масками. Корм для подопытных животных подавался в полуавтоматических вагонетках-кормушках. По полукруглой узкоколейке они подвозились к клеткам. Эти кормушки были окрашены в красный цвет. Остальные — в зеленый.

Наблюдая за доставкой корма, Ладушкии пришел к выводу, что взрывчатку можно доставить в лабораторию с помощью кормушек. Он изучил их нехитрую конструкцию. Если подстроить второе дно, то в образовавшееся пространство войдет немало взрывчатки. Кормушки доставлялись откуда-то с завода, а ремонтировались в имении баронессы, в мастерской, вместе с прочим сельскохозяйственным инвентарем. А почему бы в этой же мастерской не изготовлять новые кормушки? Баронесса охотно согласится, ведь кормушками будет оснащена и ее кролиководческая ферма.

Отто Фехнер с полуслова понял Федора Ладушкина. Он выдал баронессе его идею за свою, и та дала согласие, похвалив управляющего за разумную инициативу и расторопность.

Работу в виварии Ладушкин начинал с рассветом. И в этот день он пришел, как обычно, рано. И едва закрыл за собой дверь, как вздрогнул от резкой автоматной очереди. Ладушкин выскочил на улицу и увидел возле вивария эсэсовца. Он стрелял в подопытного кролика, каким-то образом выбежавшего из клетки. Пришли санитары, лопатой поддели мертвого кролика и бросили в цинковый ящик, крышку которого плотно закрыли. Место, где лежал кролик, и весь путь, по которому он бежал, облили специальным раствором и посыпали какой-то белой пудрой.

Старший ассистент Нушке расследовал это происшествие. Оказалось, что одна из красных кормушек сошла с рельсов и острым краем ударила в прутья клетки. В образовавшийся проем и выскочил кролик. Нушке приказал лаборанту устранить повреждение в клетке и поставить кормушку на рельсы. Лаборант возился в зараженном помещении около часа, после чего его пришлось отправить в лазарет, теперь уже как подопытного, наравне с военнопленными.

Так первый немец стал жертвой будущего «чудо-оружия» рейха.

Старший ассистент доложил о случившемся руководителю бактериологического центра, пожаловавшись на оберштурмбаннфюрера СС Грюндлера, который в целях секретности не разрешает использовать в виварии славянских рабочих.

— Мы можем погубить не одного нашего соотечественника, — заключил он.

— Я скажу Грюндлеру, чтобы направил славян, — согласился Штайниц. — Сделайте это через зоотехника. Он хорошо знает людей и подберет кого надо.

Ладушкин «отобрал» для обслуживания красных кормушек Лукашонка.

А вскоре и первая партия новых, усовершенствованных кормушек поступила из мастерской в виварий. По конструкции они оставались теми же, лишь дополнительно были электрифицированы и имели второе днище. Рабочие заполняли на кухне кормушки специально обработанным и подогретым силосом, сцепляли их в поезд, впереди поставив красные, по узкоколейке подвозили ко второй части вивария, где находились зараженные животные, и вталкивали туда, сами оставаясь на безопасной стороне. Управление осуществлялось с пульта. Нажатием кнопок можно было открывать или закрывать крышки резервуаров, подогревать остывший силос.

За процедурой кормления наблюдал один из дежурных лаборантов. Но, поскольку кормушки простаивали у клеток по нескольку часов и даже оставлялись на ночь, лаборанты следить за пультом часто поручали Ладушкину или его помощникам.

Профессор Шмидт не возражал против работы племянника у доктора Штайница, считая, что лишний глаз за ним не помешает. Он лишь строго-настрого предупредил Лебволя, чтобы тот был осторожен. Теперь, когда Юрген и Лебволь были в стенах бактериологической лаборатории, Шмидт счел, что совесть его чиста: он сделал все, чтобы страшное оружие появилось не так скоро.

Однако, Лебволь убедился, что добраться до секретов Штайница непросто. То ли Штайниц берег его как будущего зятя, то ли просто не очень доверял, только все теоретические вопросы решал с одним ассистентом Нушке, а ему, Лебволю, поручал лишь мелкие дела.

Зато Лебволя все чаще стал навещать обершурмбаннфюрер Грюндлер. Лебволь догадывался: это неспроста. И не ошибался. Оберштурмбаннфюрер решил, что между Баремдикером и заокеанским племянником профессора Шмидта, возможно, есть какая-то связь. Не исключено, рассуждал он, что Баремдикеру потребовался помощник, и потому английская разведка в срочном порядке послала в «гости» к дяде единственного племянника.

В химической лаборатории оберштурмбаннфюрер приставил и Лебволю двух лаборантов, приказав им следить за каждым его шагом. Все, что делал племянник профессора, с кем встречался, о чем говорил, тотчас становилось известно Грюндлеру.

В беседах с Лебволем Грюндлер жаловался на свою однообразную работу.

— Вы, ученые, в своей стихии, а я…

— Без вас мы не смогли бы работать спокойно, — возразил Лебволь. — Доктор Штайниц говорит, что он за вами как за каменной стеной.

Грюндлер угрюмо помолчал и вдруг спросил, глядя на Лебволя в упор:

— Скажите, где вы жили в последнее время?

— В анкете я писал об этом, — ответил Лебволь, стараясь оставаться спокойным.

— Да, да, писали… — Грюндлер закивал головой. — Кажется, ваш дом рядом с табачной фабрикой?

— Вы прекрасно осведомлены, оберштурмбаннфюрер.

— Странно… — Грюндлер пристально посмотрел на Лебволя. — На днях я разговаривал с сыном владельца той табачной фабрики, коммерсантом. Представьте, он очень удивился, когда узнал, что вы здесь…

— Вы хороший дипломат, оберштурбаннфюрер, но, как видно, плохой экономист, — засмеялся Лебволь. — Заокеанский делец просто хотел из вас побольше выжать… Повадки Гарди-младшего мне хорошо известны.

— Ах вот как?! — воскликнул Грюндлер. С минуту он помолчал и снова стал жаловаться на однообразную и скучную жизнь.

— Может быть, стоит организовать маленький пикник для разрядки? Заехать куда-нибудь в глушь и превосходно провести время.

— Я согласен. Если будет фрейлейн Регина. И при ограниченном круге участников…

Оставшись один, Лебволь долго думал об этом разговоре. Если сын владельца фабрики, знающий подлинного Лебволя, действительно находится в Германии, то дело плохо. Или Грюндлер блефует? Но и это ничего хорошего не обещало. Если оберштурмбаннфюрер заговорил в открытую, значит, он на что-то рассчитывает. И не Регина ему нужна, а ее кузен.

От мысли о возможном разоблачении Лебволю стало нехорошо. С таким трудом удалось пробраться в бактериологический центр, и вдруг все провалится. Он беспокоился не о себе, а о том, что может сорваться выполнение столь важного задания.

22

Штайниц сидел в герметической кабине, возвышавшейся над большой лесной поляной. Эта поляна была оборудована под испытательный полигон, границей которого служил высокий плотный забор, окруженный рядами колючей проволоки. Рядом со Штайницем находились Нушке, два сотрудника и Грюндлер, отвечавший за охрану. Через широкое смотровое окно они наблюдали за тем, что происходило на полигоне.

А на нем эсэсовцы привязывали к столбам восьмерых военнопленных. Столбы располагались строго на определенном расстоянии друг от друга и делились на две группы. К тем, что находились справа от кабины, были привязаны четыре человека, условно считавшихся «немцами». На них были противогазы, причем на двоих — с особыми приставками системы Штайница, нейтрализующими болезнетворные бактерии. Остальные четыре человека относились к группе «русских».

Начало эксперимента было назначено на шесть часов утра. Ровно в указанное время из-за леса, едва не задевая колесами вершины деревьев, появился спортивный самолет. Пролетая над головами подопытных, он выпустил прозрачную струю то ли тумана, то ли мелкого дождичка. Один из группы «русских» каким-то образом сумел отвязаться, рванулся в сторону и побежал к забору. Штайниц метнул сердитый взгляд на своих сотрудников, допустивших такую оплошность. Грюндлер нажал красную кнопку на пульте управления. Тотчас дробью простучали две пулеметные очереди, беглец упал. В бинокль Штайниц пристально наблюдал за обработанными военнопленными. «Русские» дергались в конвульсиях, повиснув на веревках. Двое с противогазами из группы «немцев» корчились в судорогах, силясь сорвать с лица резиновые маски. Вторая пара, с приставками к противогазам, как ни в чем не бывало стояла у столбов.

Штайниц записал время и внешние признаки от воздействия бактерий на организм человека.

— Доблестным солдатам фюрера теперь можно наступать с хлопушками для мух вместо автоматов, — усмехнулся он и распорядился начать обеззараживание полигона.

* * *

Никогда еще в доме Шмидтов не было так многолюдно, как в это воскресенье. Праздновали помолвку Лсбволя с очаровательной фрейлейн Эрной. Собрались все знатные люди Шварцвальда, ученые бактериологического центра и старшие офицеры.

После приветствий с места поднялся профессор Шмидт.

— Дорогие дети мои, вот и настал ваш час! — Он поставил бокал и соединил руки Лебволя и Эрны. — Будьте всегда счастливы!

Гости пили шампанское, громко желали счастья и согласия молодым, тихо обсуждали туалет невесты и костюм жениха.

Никто из присутствующих не знал, что творилось в душе жениха. Только профессор Шмидт бросал недоуменные взгляды на чересчур веселого племянника. Для всех этот день был первым в счастливой жизни молодых, а для Лебволя — последним в его опасной миссии. Ибо завтра они намеревались взорвать бактериологический центр.

Лебволь остановился на понедельнике потому, что в этот день, в ночь на вторник, доктор Штайниц намеревался провести в своей главной операционной заключительные опыты над военнопленными. Лебволь знал уже о полигонных испытаниях. Эксперимент, по словам Нушке, превзошел все ожидания. Для устранения незначительных погрешностей Штайницу требовалось недели две, после чего «чудо-оружие» будет готово к действию. Видимо, ночным опытом он хотел ликвидировать эти «погрешности», чтобы потом уже обо всем доложить в Берлин.

Эта ночь была самой подходящей, другой такой могло не представиться. При взрыве должен был погибнуть сам создатель чудовищного оружия. А помолвка была нужна Лебволю, чтобы отвлечь внимание от подготовки взрыва. Ладушкнну и Лукашонку предстояло начинить вагонетки заранее припрятанным толом. После помолвки молодые должны были поехать осмотреть места, где им предстояло провести' медовый месяц. Тут они впервые поспорили. Эрна предлагала живописные Альпы, а Лебволь настаивал на Восточной Пруссии. Там было имение баронессы, которое она предоставляла в распоряжение молодых, и было бы неразумно, говорил Лебволь, не воспользоваться ее добротой. В конце концов сошлись на компромиссе: после помолвки поехать в Восточную Пруссию и там уже принять окончательное решение.

С собой Лебволь брал ящики с рассадой лучших цветов из сада дядюшки и садовника Форрейтола, который поможет разбить новые клумбы. Выехать должны были на двух машинах, и Лебволь деликатно намекнул баронессе, что поскольку есть свободные места, то она могла бы послать с ними своего специалиста по животноводству. Баронесса ухватилась за эту мысль и через Эрну обратилась с просьбой к доктору Штайницу отпустить зоотехника Ладушкина для осмотра ее прусских ферм. Сама баронесса намеревалась выехать днем раньше, завернуть по делам в Берлин и первой прибыть в имение, чтобы подготовить его к встрече дорогих гостей.

Все остальное брала на себя Эрна. И сделала она это блестяще, уговорив отца отпустить ее с Лебволем в гости к баронессе, где они думают потом провести свой медовый месяц…

23

Утром, как и условливались накануне, черный «мерседес» привез Эрну в Вальтхоф. Каково же было удивление Лебволя, когда вместе с ней из машины вышел Штайниц. Оказалось, что его и Шмидта срочно вызывали в рейхсканцелярию на доклад к Гитлеру.

Первой мыслью Лебволя было перенести операцию. Ведь главный бактериолог рейха ускользал от возмездия. Но тогда следовало отменить и поездку с Эрной. Не насторожит ли это Грюндлера, следящего за каждым его шагом? И он решил ничего не менять.

В последний раз Лебволь отправился в бактериологическую лабораторию. Ладушкин со своим помощником возились возле свежевыкрашенных красных и зеленых кормушек, утром привезенных из мастерской баронессы. По его взгляду Лебволь понял, что все в порядке.

В лаборатории дежурил Лаутербах, и Лебволь зашел к нему. Юрген за последнее время резко сдал, стал худ и бледен.

— Вы редко у нас бываете, — сказал Лебволь. — Регина обижается.

— Фрейлейн очень умная девушка. Она поймет меня.

— А вот и не поняла! — Он приблизился к Юргену, доверительно прошептал: — В полночь она ждет вас…

Лебволь пожал руку пораженному такой откровенностью Лаутербаху и вышел. Прежде чем направиться в Вальтхоф он вновь завернул в виварий. Новые кормушки уже стояли на рельсах.

— Поторопитесь! Скоро выезжаем, — сказал Лебволь зоотехнику.

Ладушкин в последний раз взглянул на красные кормушки, снаряженные взрывчаткой. Возле них по-хозяйски суетился расторопный Лукашонок.

— Ну, мне пора, — выдохнул Ладушкин, чувствуя, как спазма подступает — к горлу.

— Идите, идите, Федор Иванович, — шепнул в ответ Лукашонок. — Все будет как надо.

Ладушкин незаметно тронул Лукашонка за руку.

— Прощай, Коля!

— До свидания! — прошептал Лукашонок. — Все будет как надо. До свидания…

Лебволь и Ладушкин рассчитали все. Взрывчатка надежно была спрятана под задним сиденьем легковой машины и замаскирована в цветочных ящиках, которые вез сопровождающий их грузовичок. Часовые механизмы установлены на 18 часов 30 минут. После взрыва они с Ладушкиным уйдут в леса, будут пробиваться к литовским партизанам. Эрну Лебволь тоже хотел взять с собой, но Ладушкин категорически возразил. Договорились, что они «потеряют» ее где-нибудь неподалеку от селения в Восточной Пруссии. Чтобы девушка не заблудилась.

Для Лебволя Эрна была не просто дочерью отъявленного фашиста, в той или иной степени разделяющей взгляды отца, а прежде всего человеком, маленьким, запутавшимся, совсем не разбирающимся в сложной обстановке.

Да, все продумали до мелочей — время движения, направление, скорость, привалы, выбрали даже место, где должен был произойти взрыв. Непредвиденной оказалась «забота» оберштурмбанкфюрера Грюндлера, распорядившегося дать дочери и будущему зятю доктора Штайница «почетный эскорт» в составе оберштурмфюрера СС и двух эсэсовцев. Их подсадили на контрольно-пропускном пункте при выезде из запретной зоны.

И вот теперь оберштурмфюрер сидел сзади на килограммах взрывчатки и безмятежно кокетничал со смеющейся Эрной, легкомысленно поигрывая перчатками, а двое его помощников ехали в грузовике вместе с Ладушкиным. Всматриваясь в бегущую под машину асфальтовую ленту дороги, Лебволь мучительно думал о неожиданных пассажирах и старательно поддерживал веселое настроение оберштурмфюрера… «С этим молодым ловеласом я справлюсь, — думал Лебволь. — А мрачные истуканы в машине Федора Ивановича? Если бы у него было оружие!..»

Занятый тревожными мыслями, Лебволь невпопад ответил Эрне и вызвал ее веселый хохот. Его рассеянный взгляд веселил Эрну, принимавшую это за ревность к оберштурмфюреру.

Давно уже миновали крупные населенные пункты фатерланда. Машина мчалась по территории генерал-губернаторства — бывшего так называемого Польского, или Данцигского, коридора.

Лебволь внимательно всматривался в дорожные столбы, чуть сбавил скорость, чтобы не проскочить отмеченную ранее по карте едва заметную лесную дорогу. Вот она справа, уходит в чащобу.

— Привал! — объявил Лебволь и свернул с шоссе.

Километра через три машины остановились на уютной лесной полянке. Эрна протянула руку первым соскочившему на землю оберштурмфюреру, предупредительно открывшему дверцу машины. И пошла по полянке, принимая от любезного кавалера поздние лесные цветы.

Ужин проходил непринужденно. Лебволь усиленно угощал оберштурмфюрера, сам почти не пил, ссылаясь на свои шоферские обязанности. Все были или казались веселыми, и тронутый первой осенней проседью лес, стеной окружавший людей, словно бы охранял это веселье.

Поймав нетерпеливый взгляд Ладушкина, Лебволь заторопился. Быстро уложили остатки ужина, подвыпившие эсэсовцы заняли свои места, и машины тронулись по дороге, которая, как объявил Лебволь оберштурмфюреру, вновь выведет их на шоссе. Но вскоре машина заглохла, и грузовик вынужден был тоже остановиться метрах в двадцати от легковушки. Со всех сторон маленькую колонну обступал густой лес.

— Этого только не хватало! — мрачно произнес Лебволь. Он вышел из машины, открыл капот и невидящими глазами стал всматриваться в горячий мотор. Незаметно поглядел на ручные часы: полчаса до взрыва!

Несколько минут он возился с мотором. Оберштурмфюрер не выдержал, предложил свои услуги.

— Перепачкаетесь. Пусть те помогут, — кивнул Лебволь на эсэсовцев.

— Яволь, — обрадовался оберштурмфюрер. — Оба они разбираются в моторах.

Эсэсовцы нехотя вылезли из кузова грузовика и, положив на траву автоматы, подошли к заглохшей легковушке.

Лебволь поднял глаза и пристально посмотрел на Ладушкина, который тоже вышел из машины. Федор Иванович понял, постояв минуту, как бы нехотя подошел к лежавшим на траве автоматам.

И тогда Лебволь, обняв Эрну, повел ее в лес. Эрна смеялась, прижимаясь к нему. Лебволь мельком глянул на часы: до взрыва оставалось семь минут,

— Эрна! — голос Лебволя звучал необычно, хрипло. — Эрна, мне надо… Я хочу сказать тебе…

— Сейчас? — с обворожительной улыбкой спросила она.

— Именно сейчас! — Лебволь сдерживался, чтобы не схватить ее за руку и быстрее утащить в спасительный лес.

— Фрейлейн, фрейлейн! — вдруг закричал оберштурмфюрер. — В лесу могут быть партизаны. Я обязан предупредить, фрейлейн. По инструкции я обязан следовать за вами.

Эрна грустно улыбнулась.

— Идем назад, дружок. Я действительно обещала папе…

— Эрна, — тихо прошептал Лебволь, — нельзя назад. Ты поняла — нельзя!

— Догоняй, Леби! — засмеялась она и побежала к машине.

— Эрна-а-а! — закричал Лебволь и, не отдавая себе отчета, кинулся за девушкой.

— Назад! — прозвучало в лесной тишин<. Лебволь увидел Ладушкина с автоматом в руках и остановился.

— Назад! — угрожающе повторил Ладушкиин и побежал к лесу.

Оберштурмфюрер выхватил из кобуры пистолет, по выстрелить не успел, повалился, сраженный автоматной очередью. Эсэсовцы полезли под машину.

— Эрна-а! — крикнул Лебволь стоявшей возле машины девушке. И упал, покатился, сбитый с ног подбежавшим Ладушкиным.

Тотчас тишину разорвал грохот. Второй взрыв прозвучал секундой позже.

Лебволь поднялся и пошел к дороге. Была воронка, и больше ничего. Ни машины, ни оберштурмфюрера, на эсэсовцев, ни Эрны… Ничего…

В полночь земля Шварцвальда дрогнула от взрыва. Тут же раздирающе завыли сирены, темноту прорезали колючие лучи прожекторов.

Еще не успевший раздеться и лечь спать, Грюндлер одним из первых прибежал к главным воротам бактериологического центра. Его била дрожь. «Ведь чувствовал, что остались помощники Баремдикера», — казнил он себя поздним раскаянием.

Внутренняя охрана бактериологического центра частично успела выбежать за ворота. Грюндлер приказал немедленно изолировать ее до особого распоряжения, а больше никого с территории, огороженной забором, не выпускать, ибо они, возможно, уже являлись разносчиками заразы.

К железным воротам подбежали два дежурных лаборанта.

— Назад! — крикнул дежурный офицер.

Лаборанты не слушали, очумело рвались к выходу. Автоматные очереди скосили их у самых ворот…

Лаутербах очнулся от острой боли в ноге. Было светло: за окном плясали языки пламени. Он глянул на свой халат, забрызганный коричневой жидкостью, и ужаснулся: это же питательная среда с посевом бактерий… Вспомнил, как в полночь пошел проверять температуру в инкубаторской, возле которой и оглушил его тупой удар. Сколько он пролежал без сознания? Сколько бы ни пролежал, ясно, что все это время он вдыхал рои смертоносных бактерий, поднятые взрывом. И вдруг его обожгла мысль: Лебволь! Он велел в полночь идти к Регине. Лаутербах, набравшись смелости, вечером позвонил ей. Та рассмеялась в ответ, сказав, что кузен просто разыграл доверчивого Юргена. Тогда Лаутербах смертельно обиделся на Лебволя. А теперь понял, что он хотел, чтобы Юрген до полуночи ушел из бактериологической лаборатории. Выходит, Лебволь взорвал это пристанище ада?!

В полутемном коридоре Юрген на кого-то натолкнулся, отпрянул в сторону.

— Не бойтесь меня, камрад, — проговорил человек.

Присмотревшись, Юрген узнал Лукашонка, недавно появившегося в бактериологическом центре.

Лукашонок все исполнил в точности, как велел Федор Иванович. Он не отходил от начиненных взрывчаткой кормушек. Ушел в свой барак лишь за десять минут до взрыва. Потом он видел, как гестаповцы расстреливали людей, пытавшихся приблизиться к воротам, и понял, что обречен: внутри смерть от бацилл Штайница, снаружи смерть от пуль Грюндлера. И он решил делать то, что только и мог делать человек в его положении: ходил по уцелевшим помещениям и поджигал все, что мог. Пусть горит, пусть начисто сгорит эта фабрика смерти…

— Вы законченный болван, Грюндлер! Бездарность! Тупица, — вылезая из подкатившего «мерседеса», кричал взбешенный Штайниц.

— Вас надо расстрелять или повесить. Вы нанесли урон рейху больше, чем все наши враги, вместе взятые!..

Было утро, пожар уже унимался, и Штайниц видел, какой непоправимый урон нанесен бактериологическому центру. Но сейчас его больше всего интересовала коричневая кожаная папка, лежавшая в сейфе. В ней находились итоги его труда, все расчеты, по которым можно было бы, пусть и не скоро, воссоздать бактериологическое оружие. Если бы ее достать? Можно послать кого-либо в противогазе с приставкой. Но на кого положиться?

— Кто там остался? — спросил Штайниц своего ассистента.

— Трудно сказать, — пожал плечами Нушке. И спохватился: — Доктор Лаутербах там. Он дежурил по лаборатории.

Штайниц терпеливо дождался, когда Юрген вышел во двор, окликнул его.

— Слушайте меня внимательно, дорогой Юрген. Вы опасно заражены, но я спасу вас! Если вы поможете мне извлечь из сейфа коричневую папку. В ней все расчеты. Вот ключи… ― Штайниц достал из кармана связку ключей в кожаном футлярчике и бросил ее к ногам Лаутербаха.

Юрген молча долго смотрел на ключи, затем поднял их а направился в лабораторию.

Прошло не меньше получаса, прежде чем он вышел. Штайниц облегченно вздохнул, увидев в руках заветную коричневую папку. Нушке с полунамека понял шефа, метнул к Лаутербаху тонкую упругую веревку. Юрген взял конец и привязал папку. Нушке потащил веревку на себя, подтянул папку к ногам шефа.

Штайниц натянул на руки резиновые перчатки, извлек флакончик с дезинфицирующей жидкостью, которую всегда носил при себе, вылил часть содержимого на перчатки, тщательно растер. Потом наклонился, отвязал папку, приоткрыл ее и вскрикнул: она была пуста.

— Где мои расчеты? — крикнул Штайниц срывающимся голосом.

— Я их сжег, — ответил Лаутербах. И открыто пошел к воротам. Под пули…

Евгений Гуляковский

Белые колокола Реаны

Фантастическая повесть

1

Колония расположилась в долине Трескучих Шаров. Только раз в восемь лет набирали силу для цветения эти странные растения. Раз в сезон наполнялись соком их могучие стебли, несущие на шестиметровых венчиках огромные мятые баллоны спороносов, и тогда без маски нельзя было выйти из коттеджа. Одуряющий запах непостижимым образом проникал сквозь биологическую защиту и сложную систему химических фильтров. В такие ночи Дубров плохо спал. Пронзительный тревожный запах забирался в его сны и звал из коттеджа в долину, туда, где ветер, разогнавшись в ущелье, сталкивал друг с другом гигантские белые погремушки. Ему снилось, что это звонят колокола его далекой родины. Белые колокола.

Высоко в небе Реаны прочертила свой след падучая звезда. Она летела медленно, роняя колючие искры, словно капли голубой воды. Дуброву казалось, что он видит звезду сквозь плотно сжатые веки и потолок коттеджа. Галлюцинации в период цветения шаров обладали резкой, убедительной силой, к тому же они всегда имели прямую связь с реально происходящими событиями.

Дубров рывком поднялся с постели и нащупал выключатель рации. В шестом квадрате чуткие усики локаторов нащупали ракетную шлюпку… Дубров вздрогнул и, не поверив себе, сравнил цифры, появившиеся на информационном табло, с данными компьютера. Ошибка исключалась. Это был все-таки ракетный шлюп. Радиограмма достигла Земли поразительно быстро. А это означало, что его немедленно отстранят от должности и в ближайшие дни он навсегда покинет Реану, а следовательно, никогда больше не увидится с Велдой. Было еще и в-третьих… В-третьих означало, что загадка Трескучих Шаров никогда не будет разгадана. Любому человеку для того, чтобы подойти к решению так близко, как это удалось сделать ему, потребуется не меньше восьми лет. Сезон цветения шаров кончится через два месяца, а до следующего сезона колония на Реане наверняка будет свернута.

Инспектор внеземных колоний был сух, официален и почти скучен. На его острых скулах выступила рыжая щетина, и Дубров неприязненно подумал, что для инспектора Реана всего лишь глухая провинция.

В руках инспектор вертел маленький серебряный карандаш. Дубров пристально следил за мельканием блестящей палочки, стараясь взять себя в руки и подавить неуместное сейчас раздражение. — вам известно правило, запрещающее контакт с биоценозом чужих планет?

— Я знаю наизусть тридцать второй параграф колониальной инструкций.

— Прекрасно. — Инспектор устало растер виски. — В таком случае я хотел бы выслушать, чем вы руководствовались, нарушив его.

— Вряд ли вы меня поймете. Для того чтобы понять, нужно прожить здесь лет десять. Параграф нарушен. Я согласен принять на себя всю ответственность, разве этого не достаточно?

— Мне необходимо знать мотивы, которыми вы руководствовались. Не всегда инструкция отражает объективные условия конкретной планеты. В таком случае, если доводы обоснованны, мы изменяем инструкцию. Итак, ваши мотивы?

Дуброву стало скучно. Разговор потерял смысл. Мотивы…

Как будто он мог рассказать об этом, как будто это можно было понять, не испытав самому.

— Масло трескучек не наркотик. — Он произнес это тихо и убежденно, не надеясь, что ему поверят.

Ротанов закончил расследование поздно вечером. Он сложил кристаллограммы с записью показаний очевидцев в сейф, выключил автоматического секретаря и прошел в тамбур. Загорелось табло с надписью «Наденьте маску». Противный привкус ментола, пробившись через мундштук, вызвал у него легкий приступ тошноты. Двойная дверь со скрипом ушла в сторону, и он шагнул на тропинку, ведущую к коттеджу Совета старейшин. Ему предстоял еще один неприятный разговор. Он прошел через площадку, сплошь забитую зеленой ботвой огурцов и редиса. Земные овощи легко освоились с непривычной почвой. В этой долине все росло удивительно бурно, хотя остальная поверхность планеты представляла собой бесплодную пустыню. Собственно, именно этот фактор определил судьбу колонии. Десять лет люди топтались в долине трескучек, так и не сумев сделать ни одного шага наружу. Резервация-вот что это такое. Резервация, не имеющая никаких перспектив, к тому же слишком дорогая. Ротанов остановился и зачерпнул из-под ног горсть сухой голубоватой пыли. Смесь песка и глины. Такая же, как в пустыне. Ничем она от нее не отличается, ну абсолютно ничем. Анализ делали, по крайней мере, раз десять, и вот поди ж ты, растения здесь растут как на дрожжах, стоит лишь дать им немного воды и минеральных удобрений, а в пустыне они не растут… Ротанов пропустил сквозь пальцы сухую струйку песка и задумался. Ему не хотелось идти к коттеджу старейшин, не хотелось выполнять такую очевидную и необходимую миссию. Все дело в том, что это на Земле казалась она очевидной и необходимой, на Земле, а не здесь.

Они собрались в тесной комнате все четверо. Троим было не больше сорока, и только у Крамова были седые виски.

В дальних колониях срок человеческой жизни отмеряют иные, чем на Земле, факторы. И, подумав об этих украденных у них годах жизни, Ротанов обрел наконец необходимую твердость.

— Я должен сообщить вам решение Главного Космического Совета. Колонию на Реане решено ликвидировать.

Первым поднялся председатель совета старейшин Крамов и молча положил перед Ротановым пачку фотографий.

— Что это?

— Развалины.

— Что-что? — не поверил Ротанов.

— Развалины. Остатки кладки. Очень древние, не меньше миллиона лет.

Это уже третья находка. Остатки стен; ничего не сохранилось, кроме этих древних камней. Нельзя даже установить, что это такое. Скорее всего и здесь был лагерь какой-то чужой экспедиции. Если бы на Реане была своя древняя и вымершая циви¬лизация, она бы оставила больше следов.

Ротанов задумчиво перекладывал фотографии и не спешил с ответом, понимая, что теперь у Крамова появились основания требовать от Совета организации исследовательской экспедиции, и до ее завершения колонию сворачивать будет нецелесообразно… Вряд ли Совет санкционирует такую экспедицию — от развалин почти ничего не осталось. Миллион лет назад кто-то строил в космосе эти стены из камня, строил на разных планетах, вот все, что удалось узнать об этих развалинах.

— Археология за двадцать светолет — для нас это сейчас дороговато.

— А мне кажется, я понимаю, в чем тут дело, — перебил его самый молодой из членов Совета, геолог Миров.

— Да? — заинтересованно спросил Ротанов.

— Совет не хочет поддерживать колонии на дальних планетах, потому что в своем развитии они выбирают самостоятельный путь, слишком независимый от Земли!

— Хорошо, — неожиданно для себя согласился Ротанов. — Я посмотрю эти развалины. Если окажется, что они моложе миллиона лет, я буду голосовать в Совете за исследовательскую экспедицию.

Когда все стали расходиться, он задержал Крамова.

— Я хотел бы знать ваше мнение об этой истории с Дубровым. Он утверждает, что сок трескучек не содержит наркотических веществ. Образцы сока исследованы на Земле. Результат исследования мы вам сообщали.

Крамов задумчиво покачал головой.

— Тут все не так просто. Полностью законсервировать сок не удается, он начинает изменяться уже через несколько минут после того, как его извлекут из плодов трескучки. В нем происходят сложные химические реакции, а уж через год… Одним словом, Земля исследовала не сок трескучек, а то, что от него остается. Какие-то кислоты образовались, какие-то эфиры разрушились — словом, здесь он совсем другой, и его действие на человеческую психику очень сложно, гораздо сложнее простого наркотика. К тому же, учтите, к наркотику надо привыкнуть, только тогда появится побудительный стимул для его приема.

У нас все получается наоборот. Как вы знаете из наших отчетов, два человека уже погибли, попробовав сок трескучки.

И все же нашелся третий… Я не знаю, почему он выжил и что теперь с ним будет. А тем более я не знаю, почему он это сделал… На Земле вам все кажется проще, чем оно есть на самом деле.

— Возможно, вы правы… — Ротанов задумчиво катал маленький бумажный шарик. — Но здесь возможно и другое объяснение, ведь Дубров работал с трескучками, как и те двое?

— Да, конечно.

— В таком случае можно предположить, что наркотик действовал постепенно, малыми дозами проникая через фильтры вместе с запахом. Он накопился в организме в достаточном количестве, и родилось острое желание попробовать его в большой дозе…

— Над трескучками работало еще человек десять, и только один из них…

Ротанов пожал плечами.

— Возможно, у них лучше работали фильтры.

Они надолго замолчали. Крамов нервно комкал пластиковую скатерть на столе.

— Что вы собираетесь с ним делать?

— Полная изоляция и карантин не менее года в клиниках Земли.

— Это жестоко, Ротанов.

— Я обязан думать прежде всего о безопасности всех остальных. Вместе с соком трескучки он мог заразиться каким-нибудь неизвестным вирусом, воздействие чужих биогенов на человеческий организм непредсказуемо. В конце концов он может стать попросту опасен. И потом мы должны выяснить, как действует на человека сок этих проклятых растений! Хоть это мы увезем отсюда…

— Слишком дорогую цену вы готовы заплатить. Но, я думаю, у вас ничего не получится.

— Уж не ьы ли мне помешаете?

— Нет. Но я предупредил — все гораздо сложнее, чем кажется с первого взгляда. Когда вы намерены осмотреть развалины?

— Завтра на рассвете. Приготовьте вездеход.

— Вы знакомы с археологией?

— Кладку рэнитов я узнаю, — уже не скрывая раздражения, ответил Ротанов. — Хорошо. Я распоряжусь насчет вездехода.

Дубров вышел из коттеджа часа в два ночи. С минуту он стоял на пороге, вслушиваясь в ночные шорохи. То, на что он решился, делало для него одинаково опасным и людей, и все остальное. Он не смог бы подобрать более точного определения для этого «остального». Определения попросту не существовало в человеческом языке. Осматривая лагерь, скупо освещенный ночными фонарями, он еще раз проверил поклажу в своем рюкзаке. Здесь был мощный и легкий фонарь, нож, веревка, винтовой пресс, герметический пузырек. На поясе у него болтался тяжелый футляр с излучателем. Дубров проверил заряд, искренне надеясь, что ему не придется пользоваться излучателем. Вообще говоря, на Реане не было животных, вот только в период цветения шаров…

Вечером в своем коттедже он слышал разговор старейшин с Ротановым так отчетливо, словно в их комнате стоял передатчик. С ним это уже бывало, и он знал, что слуховые галлюцинации скорей всего соответствуют истине. Во всяком случае, рисковать он не мог. Времени у него оставалось очень мало. Только до рассвета, часов шесть, не больше.

Поселок колонии располагался у самого края речной долины. Поля и огороды врезались в заросли трескучек, отняв у них порядочный кусок плодородной почвы.

«Словно мы у себя дома, — подумал Дубров. — Словно это лес, который можно корчевать… Но только это не лес». Он сплю¬нул в песок, paстеp сапогом пыль, еще раз проверил фильтры и только теперь натянул маску. Снизу прилетел ветер. Большой мягкой лапой он прошелестел в проводах, поднял с тропинки блеснувшее в лучах фонаря облачко пыли и умчался за изгородь к холмам, на которых росли трескучки. Почти сразу же оттуда донесся оглушительный хлопок, словно кто-то взорвал там петарду.

— Началось, — сквозь зубы проворчал Дубров и поежился. Он понял, что если сейчас же не пойдет, то скорей всего вернется обратно в коттедж — решимость его улетучивалась как дым. Он вспомнил серебряный карандашик в руках инспектора, подтянул рюкзак и шагнул в темноту.

Тревога не давала Ротанову уснуть всю первую половину ночи. И вроде бы причин для этого особых не было. Все шло как обычно. Ликвидация не оправдавшей себя далекой колонии всегда связана со столкновением различных интересов и нервотрепкой. Скорее всего на него так сильно подействовал необоснованный упрек Крамова в жестокости. А может быть, была другая причина? Ощущение опасности, к примеру? Нет, это не то. Чувство непосредственной, сиюминутной опасности было ему слишком хорошо знакомо.

Ротанов не любил прибегать к услугам химии и предпочел встать. Он смочил виски холодной водой — от бессонницы у него слегка разболелась голова — и решил немного пройтись. Процедура одевания маски прогнала остатки сна и заставила пожалеть оО этой нелепой затее, но отступать не хотелось.

Всякий раз, прилетая на чужие планеты, Ротанов испытывал странное чувство ожидания скрытой здесь от людей тайны и еще удивление. Возможно, это чувство постоянного удивления помогало сохранить ему остроту и свежесть восприятия, способность замечать детали, столь необходимые в его работе…

Человека у ограды он заметил не сразу. Кому-то еще не спалось в этот поздний час?.. Вначале он почувствовал всего лишь удивление, но уже через секунду его насторожила странная, крадущаяся походка человека. В той стороне за оградой, куда он шел, начинались дикие заросли, и пойти туда ночью мог решиться всего лишь один человек — Дубров.

Замаскированный пролом в ограде Ротанов нашел не сразу, к тому же свет далеких теперь фонарей уже не мог ему помочь, и, хотя взошла луна, ее призрачный отсвет не мог пробиться сквозь плотную зеленую подушку листьев, висевшую у него над головой. Ротанов остановился и прислушался. Заросли были полны не прекращавшейся ни на секунду мешанины непонятных звуков. Что-то шуршало, потрескивало, скрипело и пищало у него над головой. Неожиданно впереди раздался оглушительный взрыв. Рвануло совсем близко и без единого проблеска пламени. Ротанов бросился на звук, выставив вперед руки, стараясь уберечь лицо от хлещущих, плотных, словно вырезанных из железа, листьев. Неожиданно он услышал, как на самом верху, в кронах растений, родился новый, непонятный звук. Впечатление было такое, словно кто-то развязал у него над головой мешок с песком и целые потоки этого песка хлынули вниз, со свистом и шелестом подминая под себя листья. Ротанов рванулся в сторону, но опоздал. Сухой шелестящий поток обрушился ему на плечи и сразу же, не задержавшись на одежде, скользнул вниз. Почти в ту же секунду Ротанов споткнулся о корень растения и растянулся на земле. Удар был достаточно силен. Секунду, другую у него перед глазами плясали огненные искры. И, лишь окончательно придя в себя, он увидел впереди в нескольких шагах неподвижное пятно света, Источник света загораживала плотная щетина молодой поросли трескучек. Стебли казались такими плотными и толстыми, словно их сделали из твердой резины. Все же ему удалось ползком продвинуться вперед на несколько метров и осторожно раздвинуть последний ряд растений, отделявших от него источник света. К несчастью, луч фонаря, который валялся на песке, оказался направленным прямо в лицо Ротанову и на мгновение ослепил его.

Дубров втиснулся в пролом изгороди и очутился в зарослях трескучки. Он знал здесь каждую тропку и знал, что искать. Ему нужно было выбрать достаточно зрелое растение, в то же время оно ни в коем случае не должно было быть полностью созревшим и готовым к выбросу спор. Определить это в темноте да еще снизу, не видя спороносов, было трудно. В конце концов он остановил свой выбор на толстом шершавом стволе и полез вверх. За долгие годы у него выработалась в этом деле приличная практика. Чтобы не повредить растения, он никогда не пользовался механическими приспособлениями и взобрался на шестиметровую высоту по совершенно гладкому граненому стволу с помощью связанной кольцом веревки, особым образом перекинутой вокруг ствола и служившей опорой для ног. Колючки начинались на уровне кроны, и здесь понадобились вся его осторожность и весь предыдущий опыт, чтобы пробраться сквозь опасную зону. Наверху, как только он миновал нижний пояс листьев, сразу стало светлее, здесь ствол раздваивался, и Дубров выругался сквозь зубы. Двойной ствол на этой высоте означал, что растение имело два спороноса — случай редкий и довольно опасный, поскольку спороносы, хоть и созревали практически в одно время, все же имели небольшое индивидуальное различие, и все могло окончиться трагически, если второй споронос достиг стадии зрелости раньше первого. Дубров взобрался теперь почти к самой чашечке, увенчанной огромным двухметровым белым шаром со сморщенной оболочкой. Ощупав его, он почти безошибочно смог определить степень зрелости. Но как узнать о втором спороносе? Он раскачивался где-то рядом. Всмотревшись, можно было различить за спиной бледное белое пятно. Дубров зажег фонарик и теперь смог рассмотреть чуть желтоватую, изрезанную глубокими складками поверхность оболочки. Но это ничего не дало. Конечно, можно было спуститься до развилки и вновь подняться к этому второму спороносу. Но, во-первых, определение на ощупь никогда не было особенно точным, все равно приходилось рисковать, а, во-вторых, Дуброва с самого начала, с того момента, как он решился на этот поход, не покидало ощущение, что времени у него в обрез, что он опаздывает и дорога каждая секунда… Он не мог бы объяснить причину этого чувства, но в последнее время привык доверять своим ощущениям и предчувствиям.

Секунду поколебавшись, он решил не тратить время на второй споронос и достал нож. Самым трудным и опасным моментом было вскрытие оболочки. Дубров знал, что если споронос созрел, то на прикосновение он отреагирует взрывом… Так погиб Кольцов. Его сбросило со ствола на колючки… Можно было, конечно, привязаться к стволу, но он не знал, какой силы может быть взрывная волна, и из двух зол выбрал меньшее… Рука с ножом осторожно приблизилась к оболочке и медленно, сантиметр за сантиметром, стала погружаться в рыхлую массу. Лоб Дуброва мгновенно покрылся испариной. Вскоре конец ножа уперся во что-то твердое. Это была внутренняя пленка. Если споронос не созрел, то давление газов в нем еще не достигло опасного предела… Весь сжавшись, ежесекундно готовый к сокрушающему удару, Дубров изо всех сил надавил на рукоятку ножа. Раздался легкий треск, и нож, проломив последний слой, ушел в споронос по самую рукоятку.

«Когда-нибудь я все-таки ошибусь… — подумал Дубров. Если эго случится, то похоронят без всяких почестей. Он нарушал закон, то есть попросту был обыкновенным преступником. — Но ведь они не знают… — подумал он, — не знают и не хотят знать…» Он вспомнил свою единственную попытку объяснить Совету колонии действие масла трескучки. Результат был прост и печален — «галлюцинации, отравление растительными ядами». Таково было официальное заключение на его докладную записку. Наверно, нужно было все оставить, вернуться к нормальной жизни, сделать вид, что ничего не произошло, но для тех, кто попробовал сок трескучки, обратного пути уже не было. На этот раз ему повезло, и не стоило заглядывать слишком далеко в будущее.

Дальнейшая процедура уже не представляла никакой опасности. Он легко вырезал в спороносе отверстие, достаточное, чтобы можно было просунуть руку. Нащупал венчик незрелых спор и в самом центре пустое углубление для семени. Оно всегда было пустым. Может быть, на тысячу растений одно завязывало в процессе своего развития это таинственное семя, о котором среди колонистов было сложено так много легенд. Дуброву ни разу не довелось увидеть его самому. Он опустил руку ниже и нащупал масляничные железы. Никто толком не знал, для чего нужны трескучке эти железы, выделяющие остро-пахнущее, одуряющее масло. Биологи считали их атавизмом, остатком органа, который помогал переносу спор в те далекие времена, когда здесь существовали какие-то огромные, исчезнувшие ныне насекомые.

Ступни ног у Доброва затекли, врезалась в подошвы веревка, но, не обращая на все это внимания, он закрепил на поясе фонарь и, вырезав достаточное количество масляничных желез, набил ими емкость пресса, завернул его до отказа, заполнив при этом склянку маслом до нужной отметки. Только после этого, завернув пробку, он начал спуск, совершенно забыв о втором спороносе у себя за спиной. От неосторожного движения стебель качнулся под его тяжестью, и Дубров почувствовал, что его спина на мгновение уперлась в мягкую податливую поверхность. В ту же секунду оглушительный взрыв хлестнул по нему сзади. Страшная сила оторвала руки от ствола, приподняла его в воздух и швырнула вниз. Удар был так силен, что на несколько секунд он потерял сознание, а придя в себя, понял, что лежит на спине, сжимая в руках свою драгоценную склянку. Кости, кажется, не пострадали, впрочем, теперь это уже не имело значения. Фонарь отлетел далеко в сторону, но не разбился и не погас. Дубров хотел до него дотянуться, однако резкая боль в пояснице вновь опрокинула его навзничь. Собравшись с силами, он оперся на руки и сел, превозмогая боль, пронзившую все его тело. Теперь ему оставалось одно — отвернуть пробку…

Когда наконец глаза Ротанова вновь обрели способность что-либо различать, он увидел сидящего на песке Дуброва. Песок, на котором тот сидел, показался Ротанову не совсем обычным. Он был значительно темнее остального песка, и это темное пятно плотным кольцом опоясывало ствол мощной трескучки, оперевшись о который сидел Дубров. Казалось, что весь песок вокруг него обильно посыпан черной сажей. Но это было еще не все. Внимание Ротанова было направлено на Дуброва, а то, что произошло затем, заняло не более нескольких секунд. Все же боковым зрением он заметил, что песок словно бы шевелится под Дубровым, будто на него волнами налетала рябь от ветра, хотя никакого ветра здесь не было. Фонарь, который в первое мгновение ослепил Ротанова, валялся в нескольких шагах от Дуброва и освещал его руки, рюкзак и нижнюю часть лица. Их разделяло теперь не больше двух метров, и Дубров, несомненно, увидел высунувшегося из зарослей Ротанова. Нехорошо усмехнувшись, он медленно поднес к губам стеклянный пузырек.

— Не делайте этого! — крикнул Ротанов и, оттолкнувшись обеими ногами, бросил свое тело вперед. Но было уже поздно. Склянка выпала из рук Дуброва, плотные маслянистые капли стекали по его щекам. Постепенно лицо Дуброва начало бледнеть, кожа словно бы становилась прозрачнее. Одновременно Ротанову показалось, что вся его фигура приобрела какую-то странную мешковатость. Исчезли плечи, подбородок безвольно свесился на грудь. На глазах у Ротанова одежда Дуброва стала съеживаться, словно она превратилась в проколотую футбольную камеру, из которой выходил воздух.

Через минуту одежда лежала рядом с рюкзаком бесформенной пустой кучей. Фонарь отбрасывал на песок резкие тени. Ротанову показалось, что он сходит с ума. Он бросился к одежде, схватил ее, словно надеялся что-то удержать. Потом выпустил куртку осторожно, словно она была стеклянной. Повернул штаны и заглянул в пустые ботинки, будто надеялся обнаружить там разгадку бесследного исчезновения Дуброва.

Вся обратная дорога слилась для Ротанова в бесконечный хлещущий поток ветвей и листьев. Когда он добежал наконец до ограды, на исцарапанной коже лица выступили капельки крови. Его руки сжимали рюкзак. Прежде чем уйти, он механически сунул в него одежду Дуброва. Он не верил больше собственным глазам. Все, что он видел, могло быть лишь галлюцинацией, навеянной ядовитыми испарениями трескучек… Ноги сами собой принесли его к коттеджу, в котором жил Дубров. В ответ на звонок автомат любезно отодвинул перед ним дверь тамбура. Обычно это означало, что хозяин дома…

Дубров лежал в постели. Увидев Ротанова, он стремительным движением поднялся на ноги. Так встает человек, еще не успевший заснуть и лишь за минуту до этого прилегший в постель. Не скрывая иронии и неприязни, Дубров пристально разглядывал стоявшего на пороге Ротанова.

— Чему обязан столь неожиданным вторжением?

— С вами ничего не случилось?

— Как видите. А что должно было со мной случиться?

— Зачем вы выходили да поселка час назад? — Ротанов уже взял себя в руки.

— У вас галлюцинации, инспектор. В период цветения шаров это бывает.

— Может быть, вы будете утверждать, что это не ваша одежда?

Ротанов вывалил из рюкзака подобранные в зарослях тряпки. Дубров встал и распахнул шкаф. На плечиках в строгом порядке была развешана обычная рабочая одежда колонистов. Ротанов не мог определить, вся ли она на месте, но это ничего не меняло.

2

Сразу за поселком речная долина, раздвинув цепочку высоких холмов, исчезала, растекалась вширь, полностью терялась в песчаных и каменистых нагромождениях пустыни. Голубовато-зеленый цвет почвы не радовал глаз, выглядел мертвым.

Приземистое тело вездехода, накрытое выпуклым прозрачным колпаком, перевалило через гребень последнего холма и погрузилось в бескрайнее, до самого горизонта, марево Реанской пустыни. Кроме водителя, в кабине сидели Ротанов и Крамов. Кондиционеры работали нормально, и все же каким-то непонятным путем ощущение удушающей жары проникало в кабину. Разговаривать не хотелось. Слова будто запекались на губах. Казалось, вездеход не движется, он словно стал частью пустыни, вплавился в ее поверхность намертво и навсегда, даже толчки и тряска не могли развеять этого ощущения. Гидравлические рессоры работали с полной нагрузкой. Первозданное лицо планеты так и не пересекли дороги. Здесь не было воды, которая могла бы сгладить рельеф. Вода находилась глубоко и на поверхность не проникала. Она отсутствовала везде, кроме одного-единственного места — долины Трескучих Шаров.

Ротанов хорошо знал, что такие странные исключения из правил только кажутся случайным капризом природы. За ними почти всегда стоит неизвестная людям закономерность.

Одна-единственная живая долина, один-единственный холм с этими развалинами на всей планете, а остальное вот эта пустыня… Тут было над чем задуматься. Вчерашнюю историю с Дубровиным Ротанов старался забыть. Она мешала ему работать, мешала сосредоточиться и, непроизвольно врываясь в строгий ход мыслей, взрывала все построения. Полное отсутствие логики могло означать лишь одно — на поверхность выплыла какая-то ничтожная часть неизвестной и сложной системы. Думать об этом сейчас было бесполезно. В галлюцинации он не верил. Оставалось лишь накапливать новые факты.

Восхождение на холм началось задолго до того, как они приблизились к нему вплотную. Холм состоял из широких пластов древнего песчаника, наслоенных друг на друга и представляющих собой некое подобие лестницы с многокилометровыми ступенями. Переход со ступени на ступень был довольно плавен, порой было трудно заметить, когда вездеход преодолевал очередной подъем. Наверно, сверху все это природное сооружение походило на стопу блинов различной величины. Самый маленький блин лежал на вершине. До него оставалось не менее двух километров, когда Ротанов попросил остановить машину и вышел наружу. Всплеск раскаленного воздуха был похож на удар, и все же он снял маску и вдохнул воздух Реаны. Здесь, вдали от цветущих трескучек, это было вполне безопасно. Теперь он смог полнее ощутить обстановку этого места, его настроение. Ему хотелось сделать это прежде, чем они увидят развалины. Минуты три он стоял неподвижно, слушая такую ватную и плотную тишину, какая бывает лишь в космосе; даже дыхание ветра не нарушало ее. Ротанов повернулся спиной к вездеходу и пошел в сторону от проложенной им колеи. Ему хотелось вычеркнуть из пейзажа все внешнее, искусственно при-внесенное людьми. И тогда ему показалось, что тишина и ощущение мертвого покоя в этой пустыне были, пожалуй, слишком полными и от этого чуть театральными.

Последние километры уже не вызывали в нем никакого интереса. До самых развалин он сидел, откинувшись на подушках и нахмурив свое скуластое лицо, рассеченное глубокими складками обветренной кожи. Наконец, подняв целое облако пыли, вездеход затормозил возле развалин. Как и предполагал Ротанов, сами развалины не произвели на него особого впечатления. От стен почти ничего не осталось, а то, что осталось, было скрыто под слоем песка. Неудивительно, что их проглядели во время разведки планеты.

Они привезли с собой универсальный кибер, и теперь водитель торопливо навинчивал на него необходимые приспособления. Надо было расчистить песок метра на два в глубину, чтобы обнажить и очистить кладку. Ее характер, размеры блоков, качество цемента могли немало рассказать опытному археологу. Ротанов не был археологом, но в каких только ролях не приходилось выступать колониальным инспекторам! Их знания были универсальны, а мнения ценились зачастую выше мнения экспертов, возможно, потому, что обширная практика работы на многих удаленных планетах освобождала их мысли от готовых шаблонов и стандартов.

Наконец кибер был готов приступить к работе. Со своими навесными лопатами и скребками он стал похож теперь на большого жука, распустившего крылья и вставшего на задние лапы. Водитель подключил к нему кабель питания, и жук решительно двинулся вперед, повинуясь командам выносного пульта.

Постепенно лопаты кибера углублялись в песок, отбрасывая его назад и в стороны. Траншея вдоль холмика, обозначившего стену, становилась все глубже. Неожиданно мотор кибера противно заурчал, он рванулся в сторону и вдруг стал стремительно погружаться в песок, словно проваливался в какую-то трясину.

— Выключите его! — крикнул Ротанов. Но водитель и сам уже догадался это сделать.

В полной тишине, с остановившимися двигателями кибер продолжал погружаться. Вокруг него образовалась небольшая воронка, казалось, песок под машиной просыпался в какую-то внутреннюю полость. Водитель раздвинул лапы кибера как можно шире, стремясь заклинить машину в провале. Это ему удалось, кибер остановился, и теперь в немом молчании они смотрели, как песок вокруг машины продолжает просачиваться, утекая как вода, постепенно обнажая стены трещины. Впрочем, это была не трещина. Уже сейчас можно было различить правильный прямоугольник отверстия, ведущего куда-то вниз.

Помещение напоминало ящик. Три метра ширины и два высоты. Когда кибер снял со стен толстый слой грязи и включил дополнительное освещение, кто-то заметил, что одна из стен не совсем обычна. Она была сложена из маленьких восьмигранных блоков, плотно пригнанных друг к другу и почти не поддавшихся разрушительной работе времени. Даже в том месте, где стена обрушилась, внутренняя часть блоков сохранилась. Восьмигранные призмы, сделанные из какого-то очень твердого белого материала, уходили в стену на всю ее толщину. Несмотря на необычность кладки, Ротанов отнес ее к Рэнитовскому периоду, с помощью радиоизотопного анализа он определил возраст — полтора миллиона лет.

Им потребовалось не меньше часа, для того чтобы протянуть дополнительные кабели и установить по бокам стены все осветители, какие только нашлись на вездеходе. Водитель снаружи замкнул рубильник и спросил, все ли в порядке. Но ему никто не ответил. Они стояли рядом, плечом к плечу, и не могли произнести ни слова.

Картина проявлялась постепенно, по мере того как водитель регулировал свет. Многое зависело от места расположения источника света и от силы освещения. Когда удавалось найти нужный угол и отрегулировать свет, где-то в глубине восьмигранников, а иногда у самой поверхности их цвет едва заметно менялся, словно какой-то невидимый художник трогал их мягкой и яркой пастелью. Границы между различными цветовыми оттенками были нечетки, расплывчаты, и потому картина не имела определенных сюжетных контуров, это был просто набор цветовых пятен. Но в их сочетании угадывалось скрытое настроение, какой-то музыкальный, неполно выраженный тон. И чем дальше Ротанов всматривался в эти цветные пятна на стене, тем, яснее понимал, что это не абстракция, что на стене изображено нечто вполне конкретное. Они просто еще не поняли, не нашли способа понять, что именно хотел выразить неведомый художник. Отчего-то Ротанова не покидала уверенность, что картина несет какую-то важную информацию.

— Мне кажется, картина не в фокусе, — сказал водитель.

— Как вы сказали? Не в фокусе?!

— Я хотел сказать, она не резка, размыта, наверно, время…

— Нет, вы сказали не в фокусе… А ведь это можно проверить. Через несколько минут они уже знали, что поверхность стены имела плавную, незаметную для глаза кривизну. Стена представляла собой часть огромной, правильной сферы, и теперь уже нетрудно было рассчитать ее фокус. Через час, убрав обломки породы и песок, они удлинили помещение на добрых четыре метра. Кривизна была рассчитана так, чтобы фокус находился на уровне глаз человека. Только один человек одновременно мог видеть картину, словно она несла в себе некую тайну, не предназначенную для посторонних глаз…

Почему-то никто не решался первым встать в это заранее рассчитанное бортовым компьютером место. Нечто величественное и тревожное угадывалось в том, с каким упорством, последовательностью и целеустремленностью была задумана неведомыми конструкторами эта стена, задумана так, чтобы пронести через тысячелетия некий образ, поведать потомкам о чем-то таком, ради чего стоило создавать все это сооружение.

Нужно было сделать всего лишь шаг, один шаг. Ротанов вздохнул, провел по лицу рукой, словно прогоняя неведомое сомнение, и шагнул к точке фокуса.

Картина не была объемной. В первую секунду Ротанову показалось, что она не была даже цветной, и только потом он различил очень блеклые, едва уловимые цветовые оттенки. Зато здесь, в точке фокуса, картина наконец стала резкой. Отчетливо проступили все линии, штрихи, детали… Впечатление разбивалось, дробилось на отдельные, не связанные сюжетно части. Вначале он увидел кусок планетного пейзажа, это, несомненно, была Реана. Реана в глубокой древности, когда здесь еще не было пустынь. Все пространство заполняли огромные шары трескучки… Планета трескучек? Но кто же создал это полотно, какой неведомый художник? Вдруг он заметил в правом нижнем углу картины знакомый холм, на котором они сейчас находились. Он узнал его, может быть, потому, что башни и зубчатые стены строений на фоне блеклого фиолетового неба выглядели так, как он пытался их себе представить.

Весь холм и эта старинная, защищенная высокой стеной крепость выглядели в пейзаже чужеродным телом. Они смотрелись как остров в зеленом море со странными белыми гребешками волн… Трескучки окружали замок со всех сторон, жались к стенам, гнездились в трещинах скал… Когда Ротанов едва заметно менял угол зрения, часть картины сразу же тускнела, словно гасла, зато высвечивалась новая часть, и он никак не мог найти положения, в котором мог бы увидеть ее сразу всю целиком. Впрочем, такое разбитое на отдельные фрагменты впечатление его пока устраивало, оно помогало полнее усваивать информацию. Неожиданно для себя он установил, что светлое округлое пятно над поверхностью планеты вовсе не солнце, а человеческое лицо. Лицо женщины с огромными, чуть разнесенными глазами, смотрящими пристально и тревожно. Затем он увидел ее руки, словно простертые над планетой в немом призыве, в попытке спасти раскинувшийся под ней зеленый мир от какой-то угрозы. Пожалуй, это было его собственное, субъективное впечатление. Проследив за направлением ее рук, он заметил на поверхности планеты еще одну человеческую фигурку, совсем маленькую и как бы устремленную навстречу женщине. Несколько мгновений Ротанов никак не мог поймать в фокус лицо этой фигуры, по общему облику он не сомневался, что это мужчина, и невольно удивился диспропорции в размерах: огромное, летящее над планетой лицо женщины, а на поверхности под ней крошечная фигурка мужчины.

Он все еще старался поймать в фокус лицо мужчины, когда заметил у его ног целую шеренгу каких-то загадочных и совсем уж маленьких лохматых существ. Он долго старался понять, что они собой представляют. И вдруг забыл о них, потому что после какого-то непроизвольного движения вся картина целиком стала наконец видной. Ощущение тревоги и безысходной тоски навалилось на Ротанова с неожиданной силой. За спиной женщины появились пятнышки звезд, они сплелись в незнакомые созвездия. Казалось, женщина летит откуда-то из темных глубин космоса, летит к планете, хочет обнять ее, защитить от неведомой грозной опасности и не успевает… На ее лице ясно видны отчаяние, почти безнадежная мольба о помощи. Какие-то темные могучие силы сминают, разрушают перед ней поверхность планеты. В открывшуюся взору Ротанова воронку голубоватой грязи рушатся скалы и самые стены замка, в ней без следа исчезают белые шары трескучек и беспомощные лохматые существа, сбившиеся у ног мужчины. Ротанову казалось: он слышит некую грозную мелодию разрушения. Мелодию, не затерявшуюся в бездне веков, грозящую неведомой опасностью им самим… Сегодняшнему дню планеты… На самом краю воронки, наполненной голубой грязью, стояла фигурка человека с поднятыми навстречу женщине руками. Но грязь, растекаясь по всей поверхности планеты, отделяла их друг от друга. В лице мужчины Ротанов ясно видел отчаяние. И вдруг это лицо показалось ему знакомым. Ротанов узнал тяжелый разлет бровей, широкий лоб с характерной сеточкой морщин… Картина обладала поразительной способностью передавать мельчайшие детали. Но лица людей часто бывают похожи, к тому же картина ничего общего не имела с фотографией, это было прежде всего художественное произведение, и все же… Сознание отказывалось принять противоречащий логике факт, упорно подыскивало более правдоподобное объяснение. Взглянув наконец ниже, он увидел у самых ног человека знакомый рыжий рюкзак с заплатой на левом кармане, в который вчера ночью своими руками сложил одежду Дуброва после его исчезновения.

Пока водитель готовил вездеход к обратной поездке, Ротанов и Крамов спустились метров на сто по склону холма. Они шли молча, и Ротанов был благодарен Крамову за то, что тот дает ему время обдумать происшедшее, не пытается навязать собственных суждений, не задает ненужных вопросов, просто ждет решения и все.

Солнце клонилось к закату, и в цвете пустыни наступило странное изменение. Может быть, оттого, что лучи фиолетово¬го светила падали на землю слишком косо, они окрасили ее в голубоватый цвет, очень похожий на тот, что так поразил Ротанова на картине.

— Голубая грязь… Вам не кажется, что в почве планеты все еще есть ее остатки и именно поэтому она так безжизненна?

— Но ведь анализы…

— Анализы! Анализы не всегда улавливают нюансы, да и химики не всегда ищут то, что нужно. Это придется проверить.

Во всяком случае, место то самое… Где-то здесь, прямо под нами, был центр воронки.

— За полтора миллиона лет слишком многое изменилось.

— Да. Кроме Дуброва, пожалуй. — Они внимательно посмотрели друг на друга.

— Вы его хорошо знали? С самого рождения?

— Да. Мальчишкой он был непоседливым, энергичным, довольно способным, а взрослым… Даже не знаю, что сказать…

Была в нем одна черта. Я бы назвал ее повышенным чувством справедливости, и еще, пожалуй, замкнутость.

— Сейчас я хочу знать другое. Были ли такие периоды, когда Дубров оставался вне сферы вашего наблюдения? Оставался один на достаточно долгий срок?

— Мы здесь не следим друг за другом. Планета безопасна.

Такие периоды бывают у каждого из нас. Конечно, и Дубров вел самостоятельную работу. Но… но мне кажется… ваша версия ошибочна.

— Я обязан проверить любые возможные версии, — сухо возразил Ротанов. — Надеюсь, вы поняли, насколько все стало серьезней после этой картины. Меня не покидает мысль о самом помещении. Это не зал для демонстрации. Это вообще не зал. Просто каменный параллелепипед. Он чересчур функционален. С одной-единственной задачей. Нечто вроде почтового ящика…

— И в нем послание, адресованное именно нам?

— Вполне возможно… Эвакуацию вашей колонии придется отложить до прибытия специальной экспедиции. Хотя я не буду настаивать на такой экспедиции.

— То есть как?

— Я считаю, что у вас в колонии есть все необходимые специалисты. Вам просто нужно перестроить работу. Ориентировать людей на совершенно новые задачи и сделать это немедленно, еще до прибытия транспорта со специальным оборудованием. Меня не покидает мысль, что у нас очень мало времени, может быть, слишком мало… Мы должны разобраться а ситуации, прежде чем она полностью выйдет из-под контроля.

— Вы предполагаете такую возможность?

— Во всяком случае, обязан ее учитывать.

Они надолго замолчали. Ротанов чувствовал, что Крамов что-то хочет сказать ему, но почему-то не решается. Наконец он сказал, глядя в сторону:

— Не знаю, поможет ли вам это. Но после историк с картиной самые невероятные вещи кажутся мне заслуживающими внимания.

— А вы знаете еще что-нибудь из этой серии?

— Не знаю, из какой это серии. Думаю, вам лучше всего посмотреть на них самому. Это недалеко. Каких-нибудь двадцать километров в сторону от прямой дороги в поселок. Нам нужно успеть часам к шести. Раньше они все равно не выходят. Только после заката.

Двадцать километров в сторону от проложенной колеи вездеход проделал за полчаса, и перед самым закатом они очутились в русле сухой речки. Еще в дороге сориентировавшись по фотокарте, Ротанов понял, что долина этой пересохшей речки тянется от самой рощи трескучек. Отсюда до поселка было всего километров восемь. Крамов попросил остановить вездеход и первым скрылся в нагромождении скал, закрывших долину. Когда Ротанов его нагнал, Крамов жестом попросил его не шуметь, хотя сам шел довольно неаккуратно, то и дело задевая толстыми подошвами ботинок за камни. Внизу он выбрал большой гладкий валун, уселся на нем и достал пакетик с орехами. Не скрывая раздражения от его слишком загадочного и несколько театрального поведения, Ротанов остановился рядом.

— Вы бы объяснили, чего мы ждем?

Крамов пожал плечами.

— Это нужно увидеть самому, наберитесь терпения, до заката осталось несколько минут.

Действительно, Альфа Грианы, светило этой далекой планеты, уже коснулась горизонта. Ее диск неправдоподобно распух, сплющенный толстым слоем атмосферы. Свет переходил из фиолетовой гаммы в синюю и постепенно сходил на нет. Наконец звезда скрылась за горизонтом, и над пустыней во всю ее необъятную ширь повисли серые сумерки, полные тишины и запахов нагретого за день песка.

Можно было подумать, что во всей этой огромной и мертвой пустыне жили и двигались лишь они двое. Неожиданно Ротанов понял, что это не совсем так. Прямо на них с той стороны, где был расположен лагерь, двигалась какая-то темная масса. Ротанов, привыкший к тому, что любое непонятное движение на чужих планетах предвещает опасность, потянулся к оружию, но Крамов остановил его. — Они совершенно безопасны. Главное — не двигайтесь, постарайтесь подпустить их как можно ближе, иначе вы ничего не увидите.

Сумерки сгущались, трудно было что-нибудь рассмотреть на таком расстоянии, и все же Ротанову казалось, что темная масса, двигавшаяся вдоль русла, распадается на отдельные пятнышки. Их было не так уж много — штук десять. Какие-то движущиеся предметы. Почему-то пятна казались именно предметами, а не живыми существами. Позже он понял, что в этом виновата их форма. Сейчас их разделяло всего несколько десятков метров, и Ротанов должен был признать, что никогда еще не встречал чего-нибудь более странного, чем эти движущиеся треножники. Три ноги соединены в одной точке. Не было ни головы, ни глаз, ни туловища — только эти три ноги. И по тому, как мягко изгибались эти ноги, как осторожно ощупывали почву, прежде чем сделать очередной шаг, Ротанов понял: они все-таки живые… Ни один механизм не мог бы обладать столькими степенями свободы, как эти гибкие лапы, в них не было и намека на шарниры, не было места для каких-то скрытых двигателей, вообще ничего не было, кроме соединенных вместе лап… Рост каждого существа не превышал полуметра, лапы толщиной с человеческую руку заканчивались не ступнями, а какими-то круглыми подушечками или присосками.

Не дойдя до замерших людей метров двадцати, существа разом остановились. Но они не стояли неподвижно, как это сделали бы механизмы. Передние существа переминались с ноги на ногу, словно в нерешительности. Сейчас они производили трогательное и беспомощное впечатление. Те же, что шли сзади, остановились не сразу. Натолкнувшись на передних, они отступили назад. Ротанов подумал, что скорее всего они ничего не видят, но все же каким-то образом ощущают присутствие людей. Потоптавшись с минуту, существа начали расходиться в разные стороны.

— Следите за каким-нибудь одним, — прошептал Крамов. И не двигайтесь.

Одно из существ, пробежав совсем рядом, начало карабкаться на крутой склон. Ротанов только теперь оценил, как хорошо приспособлено их тело к движению по неровной поверхности. Живой треножник сплюснулся, прижался к самой земле и, широко расставив лапы, цеплялся за малейшие трещины и выступы камня. Взобравшись на пологую часть террасы, он остановился, приподнял одну лапу и вдруг начал быстро вращаться на одном месте, как это делают балерины. Вокруг него появилось облачко пыли, одна из лап треножника начала зарываться в мягкую породу, образуя в ней небольшую лунку. Раздался треск, и в том месте, где только что стоял треножник, сверкнула электрическая искра. Существо исчезло.

— Это все, — сказал Крамов. — Теперь вы можете попытаться поймать любого из оставшихся. Бегают они довольно плохо.

Не дожидаясь повторного приглашения, Ротанов бросился к ближайшему существу. Оно тут же пустилось от него наутек. Расстояние между беглецом и преследователем быстро сокращалось, и, когда Ротанову оставалось лишь протянуть руку, раздался знакомый треск электрического разряда и существо рассыпалось у него на глазах, превратилось в облачко темноватой пыли, медленно оседающей на землю. Порыв ветра подхватил часть этой пыли и унес в пустыню. Пораженный Ротанов обернулся, но увидел только одинокую фигуру Крамова, неподвижно стоявшего на месте. Нигде не было видно больше ни одного треножника.

— Со всеми произошло то же самое?

Крамов молча кивнул.

— Почему вы ничего не сообщали о них в своих отчетах?

— Мы узнали о них совсем недавно. Их появление непосредственно связано с цветением трескучек.

— Интересно. Каким же образом?

— Пыль, которая остается после разряда, на самом деле вовсе не пыль. Это зрелые споры трескучек. Собственно, все тело треножников состоит из этих спор, связанных между собой неизвестной нам энергией. Когда заряд энергии оказывается израсходованным, они распадаются. То же происходит при малейшей опасности. Наши биологи предполагают, что эти образования несут одну-единственную функцию — разнести как можно дальше пыльцу трескучки.

— Ну да, простой я экономичный способ. Как они устроены?

Откуда получают энергию? Как получают и каким образом перерабатывают информацию об опасности?

— Этого мы не знаем. Никто еще не держал в руках самого треножника, они всегда распадаются. Установлено, что образуются они в зарослях трескучки сразу после взрыва спороноса и тут же пускаются в путь, стараясь как можно дальше уйти от места рождения. Их встречали в пустыне за десятки километров от дома. Это все, что мы о них знаем.

— Пусть этим займется специальная группа биологов. Необходимо выяснить, как они образуются. Единственная ли это форма спороносителя или возможны другие, и самое главное вот что… Нужно выяснить пути их миграций. Определить места, в которые они стремятся, если только их миграции подчинены какой-то системе…

Ротанов надолго задумался, стало уже совсем темно, и Крамов зажег мощный фонарь. Луч его света сразу же сгустил темноту и словно прорубил в ней узкий голубой коридор.

— Вы ничего не заметили знакомого в их облике?

— Знакомого? Они похожи на штатив, на треножник буссоли.

— Я имею в виду не это… Мне показалось, что они очень похожи на те лохматые существа, что мы видели на картине у ног Дуброва, только здесь они гладкие.

— Да. Пожалуй… Дубров. Снова Дубров. Одно из двух: или этот человек проник в загадки Реаны гораздо дальше любого из нас, либо он…

— Вы хотите сказать «нечеловек»?

Ротанов ничего не ответил. Еще с минуту они стояли молча, слушая, как ветер, усилившийся после заката, свистит в трещинах скал у них над головой.

— Пойдемте, — сказал Ротанов. — Дубровым я займусь сам.

3

Ротанов сидел за своим рабочим столом в отведенном ему коттедже. Прямо перед ним светился экран дисплея главного информатора колонии, на котором то и дело появлялись слова: «Канал свободен».

Наконец Ротанов потянулся к клавиатуре и отстучал задание: «Все данные о колонисте Дуброве по форме 2К». Ему пришлось набрать специальный шифр, так как эта форма выдавалась только в случае официального расследования, и сейчас, набрав шифр, он словно поставил некую невидимую точку в своих собственных рассуждениях. Просматривая информацию, поступающую на экран, он делал пометки в блокноте и, когда закончил, удивился тому, как мало их получилось: родился в колонии тридцать лет назад, прошел полный курс обучения на биолога, нет семьи. Последнее он подчеркнул: для колониста в возрасте Дуброва это было необычно. Специализация — агробиолог. Тема — «Активные химогены в масле трескучек».

Интересующих Ротанова сведений оказалось на удивление мало. Прожил человек тридцать лет, учился, закончил самостоятельную работу, вот и все, что можно о нем узнать из картотеки. Впрочем, Ротанова никогда не удовлетворяли официальные сведения. В личную карточку вносились лишь основные, определяющие события в жизни каждого человека, а его сейчас интересовали нюансы, черты характера, странности, срывы, словом, все то, чего машина знать не могла…

Встретившись со школьным учителем, с научным руководителем и еще с двумя-тремя людьми, знавшими Дуброва лично, он наконец вернулся к себе, выключил всю аппаратуру связи, запер двери коттеджа и вновь уселся за пустой стол. Пора было подвести какой-то итог. Знал он примерно следующее: месяц назад по неизвестной причине Дубров попробовал сок трескучки. Он этого не скрывал. Напротив, написал рапорт на имя председателя Совета. На основании этого рапорта его сочли больным и временно отстранили от работы.

О характере действия самого сока пока что выяснить не удалось ничего. У Ротанова сложилось впечатление, что колонисты упорно избегают разговоров на эту тему, словно между ними существовало некое тайное табу по поводу всего, что касалось трескучек. Следующий бесспорный факт — его личная встреча с Дубровым, во время которой тот заявил, что сок трескучек не наркотик, и отказался что-либо объяснить… Потом это ночное преследование и исчезновение Дуброва. Ротанов невольно поежился. Это было, пожалуй, самое необъяснимое место во всей истории с трескучками. Если бы не рюкзак с одеждой, он мог бы, пожалуй, поверить в собственные галлюцинации, наконец, а го, что Дубров стал временно невидимым. Но подобранная одежда делала эти предположения неправдоподобными, приходилось признать, что Дубров именно исчез, испарился, перестал существовать в данное время и в данной точке пространства и одновременно появился в какой-то другой точке. У себя в коттедже или, быть может, где-то еще?

Ротанов почувствовал, что впервые с начала расследования он наконец напал на какую-то действительно ценную мысль. Ценную потому, что потом ведь была еще картина с изображением Дуброва, и эта мысль помогала как-то состыковать оба этих невероятных факта. Парадоксальные факты требовали такого же объяснения. Если принять это как рабочую гипотезу, то следовало дальше предположить, что неизвестные художники полтора миллиона лет назад встречались именно с Дубровым… Ротанов почувствовал, как от одной этой мысли его лоб покрывается испариной. Если продолжать рассуждать в том жe духе, то можно додуматься черт знает до чего… А тут еще эти треножники и вообще вся картина… Он тут же прервал себя: «Стоп. О картине пока не будем. Слишком мало данных. Не надо отвлекаться от Дуброва». Казалось, чего проще — встретиться с ним еще раз… А почему бы и нет? Почему не попробовать сказать человеку, что произошла ошибка, что его рапорт неверно поняли, что теперь ему верят и просят помочь? Даже если Дубров откажется, уже само по себе это будет значить немало. Тогда можно заняться второй версией, попытаться доказать, что под личиной Дуброва скрывается кто-то чужой… Пока для этого не было ни малейших оснований.

Еще раз перебрав в уме все доводы, взвесив все полученные заново факты, Ротанов наконец решился еще на одну попытку откровенного разговора с Дубровым. Несмотря на поздний час, он потянулся к селектору. Теперь, когда в его мыслях появился намек на какой-то порядок, не хотелось ничего откладывать. Экран селектора замигал желтым огоньком. Абонент не отвечал на вызов… И когда через полчаса без предупреждения к нему ввалился Крамов, он уже догадался, что опоздал, что встречи с Дубровым не будет.

— Дубров ушел…

В минуты сильного волнения Ротанов всегда говорил медленно, тщательно подбирая слова. Вот и сейчас спросил с расстановкой, нарочито спокойно;

— Он ведь и раньше самостоятельно покидал поселок. Может быть, сейчас?..

Крамов отрицательно покачал головой.

— Я думаю, теперь он не вернется обратно. Во всяком случае, пока…

— Пока я здесь?

Крамов кивнул.

— Почему вы это допустили? Как вообще это могло случиться?!

— Дубров свободный человек. Я не могу приставить к нему охрану. Для того чтобы лишить человека права на свободу по¬ступков, необходимо решение Высшего Совета Земли.

— Не будьте формалистом, Крамов! Вы отлично знаете, о каких серьезных вещах идет речь. Вы не имели права выпускать его из поля зрения!

— Не видел в этом необходимости. Я верю Дуброву. Мне кажется, он знает, что делает.

Ротанову приходилось прилагать все больше усилий, чтобы не сорваться, не высказать Крамову всего, что он думал о его поведении в истории с Дубровым. Не имело смысла ссориться с этим человеком, единственным, на кого он мог здесь опереться.

— Почему вы решили, что Дубров не вернется?

— Он взял с собой полный рабочий комплект полевого снаряжения, месячный рацион, ну и еще кое-что…

— По крайней мере, из этого следует, что искать его нужно здесь, на Реане. — Ротанов мрачно усмехнулся. — Когда вы мне говорили, что с Дубровым все обстоит не так просто, что мне не удастся изолировать его, вы имели в виду именно это?

— Не только. Человек, попробовавший сок трескучки, становится уже не просто человеком. Во всяком случае, не простым человеком. Мне кажется, вы и сами это поняли.

— Да, кое-что я понял. К сожалению, без вашей помощи, —  не удержался от упрека Ротанов. — Вначале вы умолчали о живых спороносителях, теперь чего-то не договариваете о Дуброве. Я ведь не к теще на блины приехал!

— Здесь наш дом. Наши дела. Земля далеко отсюда, а в своих делах мы разберемся сами. Вы здесь гость.

Ротанов отвернулся. Он с трудом подавил в себе гнев. Его полномочия на этой далекой планете стоили не так уж много. В основном они зависели от него самого, от тех взаимоотношений, которые складывались с колонистами. Почти никогда Ротанов не пользовался чрезвычайными правами инспектора, старался даже не напоминать о них. Вот и сейчас только одну-единственную вещь сказал он Крамову, не мог не сказать:

— Все мы здесь гости, Крамов. Все люди. И дом этот чужой. Мы даже не знаем, чей он. Подумайте об этом.

«Чтобы понять до конца — нужно испытать самому» — старая истина. Старая как мир. Ротанов сидел, опершись спиной о толстый ствол трескучки, как совсем недавно в этом самом месте сидел Дубров. Казалось, время сделало полный круг и вернулось к первоначальной точке. Только на месте Дуброва теперь сидел он сам… Капля за каплей сочился из пресса маслянистый, остропахнущий сок. Он не хотел рисковать и решил повторить все, что делал Дубров, во всех деталях. Другого пути у него попросту не осталось. Шестидневные поиски Дуброва не увенчались успехом. Конечно, он мог сообщить на Землю о своей неудаче, о том, что расследование, в сущности, зашло в тупик, что сюда необходимо выслать хорошо оснащенную экспедицию… Но пока она прибудет, цветение трескучек закончится и придется ждать еще восемь лет. К тому же в глубине души Ротанов не сомневался, что не количество исследователей и качество снаряжения определяют успех в поисках истины, что-то другое… может быть, умение принимать такие вот решения?

Все. Пожалуй, это последняя капля. С каждой секундой сок изменялся на воздухе, и он не знал, сколько времени он сохранит свои первоначальные свойства. Лучше всего не терять ни секунды. И все же он в последний раз перебрал в уме — не забыл ли чего на тот случай, если не вернется из этого нереального путешествия в никуда… В сейфе заперты его записи, вы¬воды. Оставлено письмо Крамову с просьбой вскрыть сейф через неделю после его ухода… Еще что? Он неплохо экипирован, вооружен. Все необходимое в дальней дороге здесь с ним, в этом потрепанном вещмешке. Осталось поднести к губам пузырек… С чем? В том-то и дело… Двое погибли… Погибли или не вернулись, как Дубров? Чего-то Крамов не договаривает, но это теперь неважно. Скоро он все будет знать сам, без посторонней помощи.

Он говорил и говорил себе разные обыденные слова, пытаясь заглушить самый обыкновенный человеческий страх. Не раз ему приходилось рисковать жизнью в обстоятельствах гораздо менее значительных, но ни разу еще ошибка не стоила бы так дорого. Нелепая тайная смерть от растительного яда неземного растения… Что о нем подумают друзья? Поймут ли? Смогут ли оценить все обстоятельства, взвесить их так, как взвесил и оценил он сам? Или скажут, что действие наркотика непредсказуемо, и запретят людям подходить к этой роще? А может быть, и вообще закроют планету?.. Слишком многим он рисковал. Слишком многое ставил на карту. «Памятник тебе не поставят, это уж точно. Ну хватит. Довольно сантиментов!» — оборвал он себя.

У жидкости был резкий, ни на что не похожий вкус. Отдаленно она напоминала, пожалуй, смесь каких-то пряностей: ванили, корицы, еще чего-то знакомого, но забытого в детстве. В следующее мгновение Ротанова оглушила волна подавившего все ощущения тошнотворного запаха. И он не смог уловить момент, когда сознание полностью вышло из-под контроля и все заволокла серая непробиваемая пелена. Это была именно пелена, а не полный мрак, какой бывает, например, в анабиозе или под наркозом. Сквозь эту пелену Ротанов ощущал какое-то движение, словно мир вокруг него начал быстро вращаться. Или это вращался он сам? Таким ли бывает головокружение? Ему трудно было разобраться в своих ощущениях, потому что голова походила на ватный шар. Он почти полностью утратил способность анализировать и ощущать что-либо.

Следующим впечатлением, поразившим его своей определенностью, было сознание того, что в лицо ему бьет яркий солнечный свет. Он пробивался сквозь плотно зажмуренные веки и почти насильно вытягивал рассудок Ротанова из небытия. Несколько мгновений Ротанов лежал, не шевелясь и не открывая век. Прислушивался к своему телу. Сердце билось часто и мощно, словно он только что бежал в гору. Дышал он легко, не чувствуя никаких запахов. Потом он услышал звуки и поразился их количеству и разнообразию. Все его существо переполнила простая радость. Он жив. Жив!

Наконец он открыл глаза и понял, что лежит на чем-то отдаленно напоминающем траву. Со всех сторон его окружали яркие зеленые заросли, а прямо в лицо било утреннее солнце. Пожалуй, самым впечатляющим был именно этот мгновенный переход от ночи к ослепительному сияющему дню. Он еще не способен был анализировать происшедшее и мог только по-щенячьи радоваться солнечному свету и яркой зелени, укрывшей его со всех сторон, как в колыбели.

В следующую секунду Ротанов обнаружил, что сравнение с колыбелью пришло ему в голову отнюдь не случайно. Поскольку он был наг. Совершенно наг. Рывком протянув руку к рюкзаку, который должен был лежать рядом, он ничего не нашел. Даже трава не была примята. Итак, в этот мир приходят нагими и безоружными… Он должен был догадаться об этом еще раньше, когда подбирал одежду Дуброва… Благодушное настроение мгновенно покинуло его. Он рывком сел, осмотрелся. Сидел он в чаще трескучек. Была примерно середина дня, и вокруг росли не те трескучки. Спороносы у них определенно казались выше и мощней, стебли толще и раскидистей. Кроме того, между их корней не гулял ветер, выдувая пыль и песок, как это было на Реане. Здесь все оплела собой пружинистая трава, какие-то незнакомые кусты. Уцепившись за ствол, Ротанов поднялся на ноги. Прямо перед ним, буквально в десятке метров, заросли пересекала дорога. Самая обычная сельская дорога, не покрытая ничем, кроме пыли.

«Вообще все не так уж плохо, — успокоил он себя. — Ты очутился там, куда стремился. Конечно, без снаряжения, одежды и запаса пищи долго здесь не протянешь… Нужно срочно что-то предпринимать. Прежде всего необходимо одеться». Он вспомнил стереофильм о древних дикарях, которые прекрасно обходились пальмовыми листьями… Правда, здесь нет пальм, но на первое время сойдут листья трескучек. Он сплел из них что-то вроде набедренной повязки. Получилось не очень красиво, зато прочно. Солнце припекало так сильно, что до вечера вполне можно было обойтись и такой одеждой. Покончив с этим, Ротанов вышел на дорогу. Буквально через сто метров заросли кончились и перед ним открылся холм, на который взбиралась дорога. На самой его вершине темнели знакомые крепостные стены. Сомнений больше не осталось: он попал в мир, изображенный на картине рэнитов. И хотя он ждал чего-то подобного, оглушение от этого открытия не стало меньше.

К стенам замка ему удалось подойти скрыто, прячась в густых зарослях, вползавших на самую вершину холма. Колючки жестоко царапали его незащищенную кожу, но это приходилось терпеть… Он должен был соблюдать осторожность. Чем ближе пробирался он к замку, тем больше признаков говорило о том, что древнее строение обитаемо. Дымок над крышами, следы по¬возок, наконец, запах хлеба, долетавший с задних дворов. Строение трудно было назвать замком. Это был скорее ряд жилых построек, защищенных мошной высокой стеной. Еще издали Ротанов понял, что стену строил архитектор, хорошо усвоивший законы пропорций. Причем, это был именно архитектор, а не военный инженер. Северным крылом крепостная стена вплотную примыкала к скальному выступу, с которого осаждающие в случае необходимости могли бы легко перебросить лестницы и помосты. Но были ли осаждающие в этом диком краю? А если не было, то к чему строить такую мощную стену?

К замку вела одна-единственная дорога, и, пока Ротанов пробирался в зарослях, он не замечал на ней никакого движения. Заросли, наполненные криком невидимых птиц, жили своей собственной жизнью В них не было ни малейших следов деятельности человека.

Наконец Ротанов очутился у самой стены. Она была сложена из массивных каменных блоков, размер которых внушал невольное уважение. Поверхность камня, обращенная наружу, оказалась почти не обработанной, и грубые выбоины позволяли, цепляясь за неровности, подняться довольно высоко, может быть, до самого верха… Еще одна небрежность строителей? Ротанов не решился испытывать судьбу. Взбираясь на стену, он стал бы отличной мишенью для охранников в угловых башнях, если там были охранники. Ему показалось благоразумней подняться на вершину скального выступа, с которого наверняка откроется вид на внутренний двор замка.

Почти целый час Ротанов пролежал на вершине скалы, разглядывая пустой двор. И за все это время он не заметил в замке ни малейшего движения. Ничего не стоило перебраться на стену и спуститься во двор. Но он пришел сюда как гость и не хотел придавать своему визиту сомнительный характер. В конце концов существовали ворота. Те, кто построил этот замок, вряд ли сильно отличались от людей.

Ворота, сбитые из стволов трескучек, оказались заперты. Но снаружи имелось огромное металлическое кольцо из какого-то красноватого металлического сплава. Ротанов взялся за него и несколько раз дернул Внутри гулко отозвался колокол, и через минуту ворота неторопливо поползли вверх, открывая вход.

Внутренний двор оказался совсем небольшим. Сверху он выглядел иначе. Едва Ротанов переступил порог, как ворота с грохотом опустились за его спиной. На стене главного здания возвышался балкон, красиво украшенный резными балюстрадами. Прежде чем Ротанов решил, что делать дальше, дверь на балконе распахнулась, и четыре мужские фигуры, одетые в свободные плащи темного цвета с синей и золотой оторочкой, вышли на балкон и остановились, молча разглядывая Ротанова.

Текли секунды, никто не шевелился. Казалось, прошла целая вечность в немой неподвижности. Ротанов жадно вглядывался в их лица. Это были человеческие лица. И они были совершенны, словно их всех четверых изваял один и тот же скульптор. Больше двух метров роста — настоящие великаны. У того, что был выше всех, волосы серебрились на солнце. Ни волнение, ни любопытство не отражались на лицах, словно они и впрямь были статуями. В конце концов Ротанов почувствовал беспокойство. Так не встречают гостей. Во всяком случае, так их не встречают люди…

И вдруг он словно бы посмотрел на себя их глазами. Полуголый, исцарапанный дикарь в набедренной повязке стоял во дворе… Зачем он пришел, откуда, что ему здесь надо? Не эти ли вопросы скрывались сейчас за их бесстрастными лицами? Только теперь он ощутил всю невероятную сложность первого контакта.

И вдруг, разрушая его сомнения, ясный и громкий голос на чистейшем интерлекте, на котором вот уже два столетия разговаривали все народы Земли, спросил:

— Кто ты такой?

Это было настолько неожиданно, что Ротанов произнес первые пришедшие в голову слова:

— Я человек с планеты Земля.

Прозвучало это торжественно и нелепо. — Мы знаем. Твое звание и имя?

— Вы знаете интерлект. Откуда? — Они не ответили.

И сразу же Ротанов почувствовал, каким непростым будет этот разговор… Инспектор внеземных колоний обязан уметь быть дипломатом, и он ничем больше не выдал своего волнения.

— Вы можете считать меня представителем правительства Земли. Я осуществляю контроль за внеземными поселениями, созданными людьми.

Ему очень мешало отсутствие одежды и этот дурацкий балкон, возвышавший собеседников настолько, что ему все время приходилось задирать голову. То ли акустика во дворе была такой, то ли голос говорящего был чрезмерно громок, но его буквально оглушали величественные раскаты, несущиеся с балкона. Долгая дорога через заросли утомила Ротанова, солнце жгло исцарапанную кожу, пот заливал глаза. Все это были не очень подходящие условия для первого дипломатического контакта с иной цивилизацией. «Ничего, обойдешься, — сказал он себе. — Ты сам заварил эту кашу. И если сейчас провалишь дело, тебе этого никогда не простят. Да и сам ты себе этого не простишь, так что держись и смотри в оба».

Стоявшие на балконе о чем-то переговаривались между собой. Сейчас до Ротанова не долетало ни звука, словно во дворе выключили громкоговоритель. Но вот самый высокий мужчина обернулся, и вновь над Ротановым загремел голос:

— Зачем ты пришел к нам?

— Я ищу землянина. Его зовут Дубров. Валерий Дубров.

— Его нет здесь.

— Но он был у вас?

— Был и ушел.

Как эхо отдались эти слова в голове Ротанова. Значит, все напрасно? И вдруг подумал, что погоня за Дубровым постепенно превращается для него в самоцель. Но разве он сам не может попытаться раскрыть загадку Реаны? Теперь, когда он здесь, в далеко прошлом этой странной планеты, он должен сам пройти весь путь без посторонней помощи,

— Чего еще ты ждешь? — прервал его мысли голос с балкона.

— Я хотел бы получить информацию… — Слово прозвучало отчужденно, оно не отражало того, что он хотел сказать.

— Я хотел бы получить знания, — поправился Ротанов.

— Мы не раздаем наших знаний. Они стоят дорого.

— Земляне не станут торговаться. Мы предоставим в обмен знания и открытия, сделанные людьми.

— Мы не нуждаемся в них. Мы не знаем, что делать с собственными.

— В таком случае мы найдем, чем заплатить. Человечество достаточно богато.

— Никакие материальные ценности нельзя пронести сквозь время. Все ваши богатства здесь не имеют цены.

— Что же вы цените в таком случае?

— Только труд. Ты согласен трудиться в обмен на знания?

— Что именно я должен буду делать?

— Все самое необходимое. Ковать железо, возделывать землю, ткать, ухаживать за животными.

— В таком случае я хотел бы знать цену.

— Цена стандартна. Год работы за час.

— За час чего?

— За час ответов на любые вопросы, которые ты сумеешь задать.

Год работы… Совсем недавно он готов был заплатить за это жизнью.

4

Комната, отведенная Ротанову, оказалась светлой и чистой. Хотя и совсем небольшой. В ней помещался грубо сколоченный топчан, накрытый кошмой. Столь же грубо сделанный стол с табуретом, на вешалке висела толстая полотняная рубаха и что-то вроде рабочего комбинезона. Дверь за ним закрыли, но Ротанов не слышал ни скрежета засова, ни щелчка замка… Как только стихли шаги сопровождавшего его рэнита, он попробовал открыть дверь. Она легко поддалась его усилиям, и он вновь увидел коридор, ведущий во двор. Ну что же, по крайней мере, рэниты сразу же начали выполнять одно из условий договора; он совершенно свободен и в любую минуту может покинуть замок.

Успокоившись на этот счет, Ротанов более подробно исследовал комнату. На топчане в кошме образовалась вмятина, формой напоминавшая человеческое тело. Он измерил примерный рост того, кто лежал до него на этой постели. Рэниты были выше…

Воды и пищи ему не предложили, очевидно, здесь это сначала нужно заработать, а возможно, просто еще не наступило время трапезы. Он сел за пустой стол и задумался. Все говорило о том, что здесь до него жил другой человек. Эта вмятина на топчане, потертости на рубахе, словно специально сшитой на рост землянина… Но в таком случае должен быть и более явный след. Он сам, прежде чем покинуть эту комнату, наверняка захотел бы оставить здесь хотя бы знак о своем пребывании… Где-нибудь в таком месте, чтобы он не сразу бросался в глаза и в то же время так, чтобы его можно было обнаружить… Человек часто садится за стол… Он осторожно опустил руку и провел ладонью с внутренней стороны. Вскоре пальцы нащупали неровные царапины. Ротанов опустился на пол и прочел выцарапанные острым предметом две буквы: «В. Д.». Но почему только эти буквы? Не захотел написать больше, или не смог, или не надеялся, что эта надпись найдет адресата?

Ну что же… Очевидно, ответы на все вопросы ему придется искать здесь самому.

Ротанов прилег на койку, чувствуя, как каменная усталость этого невероятно тяжелого дня навалилась на него. Но сон не шел, в голове продолжали прокручиваться события этого дня, он вновь видел себя в роще трескучек, держал в руках пузырек с жидкостью, которая могла оказаться обыкновенным ядом. Вновь лежал в зарослях незнакомого мира, входил в ворота замка… Разговаривал с рэнитами. Он почти не сомневался, что встретил именно рэнитов и заключил с ними первый в истории человечества договор о сотрудничестве. Нет, первым наверняка был Дубров… Возможно, были еще и те, кто не вернулся отсюда… Вот откуда они знают интерлект…

Кто же они такие, рэниты? Торговцы знаниями? Случайно попавшая на Реану экспедиция? И как могут сочетаться высокие знания, о которых они говорят даже с некоторым пренебрежением, со всей этой примитивной жизнью, натуральным хозяйством, тяжелым физическим трудом?.. Он не сумел додумать мысль до конца, потому что каменный сон наконец сковал его.

Ему казалось, что проснулся он почти мгновенно, но по тому, как сильно сместилось к закату солнце, понял, что прошло не меньше трех часов. Он чувствовал себя бодрым и отдохнувшим, правда, есть хотелось еще сильнее и по-прежнему мучила жажда. С этим нужно было что-то решать. Едва он встал с твердым намерением заняться поисками пищи и воды, как над замком проплыл глубокий мелодичный звук. «Гонг или колокол… Может быть, это и есть сигнал к ужину?» — Ротанов натянул рубаху, вышел.

Пустой двор, пустая лестница… Тяжелая двустворчатая дверь, ведущая во внутренние покои замка, оказалась гостеприимно распахнутой. Ротанов не стал ждать специального приглашения и вошел. Здесь было что-то вроде центрального зала для приемов или трапезной. В центре зала стоял длинный обеденный стол, накрытый к ужину. Четверо знакомых рэнитов молча сидели у своих приборов. Ротанов скромно присел на свободное место. Никто не произнес ни слова и никак не реагировал на его появление. Все продолжали молча и неподвижно сидеть на своих местах, не прикасаясь к пище. Несмотря на мучивший его голод, Ротанов не стал нарушать приличий и терпеливо ждал вместе с хозяевами, только осторожно втянул носом воздух, стараясь по запаху определить, насколько съедобны местные блюда.

Кого же все-таки они ждут? От запаха пищи Ротанов испытывал мучительные спазмы в желудке. Пахло довольно аппетитно, чем-то вроде вареного гороха. Большой медный поднос в центре стола наполняло зеленоватое пюре явно растительного происхождения. «С этого я и начну», — решил Ротанов. Он уже собрался, игнорируя приличия, положить себе на тарелку этого самого пюре, как вдруг все поднялись. В дальней стороне зала открылась внутренняя дверь, и в комнату вошла женщина. Ротанов забыл о еде. Он узнал ее сразу же, с первого взгляда. Ее и невозможно было не узнать. Там, на картине, огромный до висков разрез глаз казался ему художественным преувеличением. Но глаза и на самом деле были такими. Если не считать этих огромных глаз, во всем остальном ее лицо было той правильной, старинной формы, какими рисовали иногда древние художники лица своих богинь…

Неожиданно для себя Ротанов обнаружил, что все еще стоит, в то время как все остальные давно уже начали ужин, не обращая на него ни малейшего внимания. Женщина ни разу не взглянула в его сторону, впрочем она вообще ни на кого не взглянула. Не сказала даже обычного, принятого за столом приветствия. Странным казался этот ужин в немом молчании. Может быть, между рэнитами существовали какие-то другие средства общения, кроме звукового языка? Иногда они обменивались острыми, едва уловимыми взглядами, и это было все.

Несколько раз, невольно забываясь, Ротанов вновь и вновь любовался лицом рэнитки. Ее движениями, одеждой. Тяжелые распущенные волосы перехватывала чуть выше лба массивная, из чеканного серебра, диадема, в самом центре которой, отражая блеск светильников, недобрым алым пламенем вспыхивал драгоценный камень. От всего облика женщины веяло какой-то древностью, словно вся она вместе с диадемой была отчеканена из старинного, потемневшего от времени серебра. Такими бывают только подлинные произведения искусства. Иногда Ротанову казалось, что он и в самом деле любуется лицом статуи — до такой степени рэнитка оставалась равнодушной к его откровенному разглядыванию.

Рэниты определенно как-то общались между собой. Оказывали друг другу за столом мелкие услуги. Ротанова же просто никто не замечал. Вокруг него словно образовался некий вакуум. Так, наверное, чувствовал бы себя слуга в далекое феодальное время, если бы за какую-то услугу ему разрешили сесть за один стол с господами.

Ощутив укол уязвленного самолюбия, Ротанов поспешил закончить трапезу и первым покинул обеденный зал. И опять никто не остановил его, хотя, возможно, следовало остаться и хотя бы убрать за собой посуду.

За столом никто не прислуживал. Похоже, в замке вообще не было слуг. Но не могли же эти пятеро сами вести все натуральное хозяйство замка? Одевать и кормить себя, лечить и развлекать, и долгие годы оставаясь в тесном замкнутом кругу, так равнодушно принять нового члена их сообщества! Чего-то он здесь определенно не понимал.

Прошло две недели, однако за это время он так ничего и не узнал о загадочных существах, бок о бок с которыми прожил все это время. Они действительно вели натуральное хозяйство. Работали не покладая рук с утра до вечера, но Ротанову редко удавалось видеть, как они это делали. С ним общались по мере необходимости и всегда давали дневное задание там, где не работал ни один из рэнитов. Вечером у него принимали дневную работу и давали задание на следующий день. Во время традиционного ужина он мог сколько угодно пялить глаза на прекрасную, как статуя, рэнитку — этим все его контакты с рэнитами и ограничивались.

Он рассчитывал, что вне замка найдет какие-то следы, проливающие свет на загадку появления рэнитов на этой планете в далеком прошлом. Кроме того, его интересовали трескучки. Даже беглого взгляда было достаточно, чтобы понять: здесь встречаются виды и формы, которых он никогда не видел на Реане… Не с ними ли связана загадка обратного перехода? Тем более неплохо было бы заранее подготовить себе дорогу к возвращению без помощи рэнитов. Одним словом, он решил предпринять экспедицию за пределы замка.

Ротанов закинул за плечи котомку с небольшим запасом продуктов, флягу с водой и грубое подобие ножа: приличное лезвие он так и не сумел выковать. С некоторым волнением он вышел за ворота, ежеминутно ожидая оклика и приказа вернуться. Однако его никто не окликнул. Вскоре дорога сделала поворот, и замок скрылся из виду.

Прежде всего Ротанов решил осмотреть место, в которое попал при переходе. Он хорошо помнил карту Реаны и сейчас безошибочно установил, что планета та самая, что никакого пространственного «сдвига» не было и, каким бы невероятным это ни казалось, оставалось лишь одно правдоподобное объяснение: он попал в прошлое Реаны, очевидно, в то самое прошлое, когда была нарисована картина. Полтора миллиона лет отделяло его теперь от людей. Человеческая цивилизация на Земле еще не успела родиться… Его воображение не способно было вместить тот гигантский отрезок времени, через который легко, почти буднично, перебросили его вот эти странные зеленые растения… Да полно, растения ли они? Может быть, нечто гораздо более сложное, нечто такое, с чем людям еще не приходилось сталкиваться?..

Взобравшись на ближайший холм, он осмотрел рощу треску-чек сверху и вдруг с удивлением заметил, что в сплошном океане зелени, затопившем планету, знакомая ему реановская роща сохранила свои прежние границы. Впечатление было такое, будто кто-то специально укоротил растения, подстриг их вершины гигантскими ножницами с одной-единственной целью — обозначить границы зеленого острова, сохранившегося в песках Реаны через полтора миллиона лет. Кто и зачем мог это сделать? Спустившись в рощу, Ротанов, к величайшему своему удивлению, установил, что стебли растений вовсе не были срезаны. На определенной высоте они постепенно становились невидимыми. Ротанов вспомнил один из отчетов, в котором говорилось, что трескучки на Реане не имеют корней… Здесь корни были в наличии, зато не имелось цветов и плодов… Впрочем, нет… Это не совсем так, потому что цветы в виде огромных трескучих погремушек здесь тоже были, но только за той границей, где кончалась роща, сохранившаяся на Реане в далеком будущем… Во всем этом была какая-то неясная ему закономерность. Ротанову казалось, что вот сейчас, в эту самую секунду, он поймет нечто очень важное. Известные факты уже сами собой выстраивались в некую еще не совсем ясную систему: «Нет корней в будущем, но зато они есть здесь, в прошлом. Никто никогда не находил настоящих плодов трескучки. Споры — это не плоды, все слышали о легендарном семени трескучки, но никто его не видел…»

И в эту самую секунду, когда, казалось, он уже ухватил убегающую мысль, прямо над головой с оглушительным грохотом лопнул зрелый споронос. Лавина спор хлынула на землю и по¬крыла ее толстым темным ковром. Буквально в двух шагах от него лежал этот толстый шевелящийся ковер. Казалось, упав на землю, он все никак не мог успокоиться. Заинтересованный Ротанов подошел ближе. У него на глазах происходило образование живого спороносителя. Все споры теперь стянулись в тугую плотную массу, напоминающую разлитую по земле ртуть. Она была так же подвижна и, очевидно, так же тяжела. Постепенно из нее наверх начал медленно расти какой-то предмет. Но это не был знакомый и безобидный треножник: что-то другое, достаточно странное в своей неожиданности, обретало жизнь, становилось выше, массивнее. И вдруг он понял, что это такое… Это была голова, состоящая из одних огромных челюстей! Он видел, как пасть распахнулась и из челюстных дуг полезли наружу два ровных ряда острых как кинжал зубов…

Вскоре голова сформировалась полностью. Она была огромна и походила на голову ископаемого ящера. Приподнявшись на толстой и мощной шее, голова уставилась на Ротанова пустыми глазницами, словно оценивая противника. Их разделяло не больше трех метров, достаточно было одного броска мощной и гибкой шеи, чтобы челюсти сомкнулись в смертельной хватке. Он представил, какой жалкой щепочкой окажется для этого монстра его самодельный нож. Медленно, осторожно, как это делает охотник с незаряженным ружьем, повстречавший разъяренного медведя, он сделал шаг назад. Голова осталась неподвижной, только чуть повернулась в его сторону и медленно сомкнула челюсти, словно пробуя их подвижность. В этот момент порыв ветра налетел на Ротанова сзади. Очевидно, его запах ударил в ноздри чудовищу. Голова сморщилась, словно собиралась чихнуть, и вдруг опала, растворилась в темном озере спор, только что родившем ее. Почти сразу же из него один за другим стали вылупляться, как цыплята из яйца, уже знакомые Ротанову треножники живых спороносителей. Они тут же разбегались в разные стороны и исчезали в зарослях.

Через несколько минут ничто уже не напоминало о происшедшем. Потрясенный Ротанов достал флягу с водой и смочил пересохшее от волнения горло. Потом тяжело опустился на песок рядом с тем местом, где только что раскачивалась, грозя ему гибелью, голова чудовища. Песок в этом месте казался нагретым. Ротанов набрал его полную пригоршню и медленно пропустил между пальцев.

Так что же произошло? Вначале чудовище явно собиралось атаковать. «Стоп, — тут же остановил он себя, — никакое это не чудовище, это часть растения, у него нет ни своей энергии, ни органов для ее выработки. Значит, энергию и соответствующие команды масса спор получала от своего родителя…» Ротанов задумчиво смотрел на толстый ствол растения с разорванным спороносом. Свесившись набок, он сейчас еще больше походил на белый колокол… «Что же ты такое? — тихо спросил Ротанов. — Твои корни уходят в глубокое прошлое. Они растут здесь за миллион лет до того времени, когда распускаются колокола цветущих спороносов… Только в неведомом будущем образуются плоды — оттого никто и не находил легендарного семени трескучек… Растение, подчинившее себе время или приспособившееся к его течению настолько, что время стало не властно над ним? Его сок, проникая в живые клетки человеческого тела, способен перенести их хозяина в далекое прошлое, к самым истокам… Так растение ли это, или нечто значительно более сложное и, может быть, даже более важное, чем найденные им в прошлом остатки рэнитской цивилизации?»

И вдруг Ротанов понял: ничто ему не грозит в этой роще. Трескучки прекрасно могут отличать врагов от друзей, а он пока что не сделал ничего такого, чтобы стать врагом этих существ. Здесь у трескучки наверняка есть враги. За одного из них его и приняли вначале. Ротанову вдруг стала понятна толщина и высота стен замка…

На этот раз дром был огромен. В два раза больше предыдущего. Четыре гибкие лапы мелькали так быстро, что отдельных движений не было видно. Над ними возвышались массивные челюсти, утыканные острыми как кинжал зубами. Вельда знала, что ей не уйти, Джар, везущий ее повозку, устал, к тому же он не боялся дрома и не очень спешил. Всего несколько метров отделяло ее от дрома, она видела, как аспидным блеском отливают его широкие черные клыки. В распахнутой пасти не было ни языка, ни глотки, их и не должно было быть. Дром охотился не ради пищи. Вельда изо всех сил хлестнула Джара, но было уже поздно. Дром вытянулся и в последнем броске дотянулся до повозки. Его тяжелые челюсти сомкнулись на ободе колеса. Оно хрустнуло, и во все стороны полетели обломки, повозка накренилась на один бок и остановилась. От резкого толчка Вельда вылетела из нее, откатилась к обочине. Дром, занятый повозкой, не обращал на нее внимания. Она видела, как он в ярости крошит дерево, рвет сыромятные ремни креплений, словно повозка была живым существом. Освободившись от упряжки, Джар мирно пасся в двух шагах, не обращая на дрома ни малейшего внимания. Вельда знала, что теперь у нее оставалось всего несколько секунд. Покончив с повозкой, дром в любом случае настигнет ее. У него не было глаз, но он хорошо улавливал запахи. Повозка пахла ее телом и именно поэтому вызвала в дроме такую ярость. Вельда вскочила на ноги и бросилась к зарослям ары, Отчаяние придало ей силы. Но дром уже приподнял свою тяжелую, словно выкованную из стали голову и устремился за ней. Она не заметила, как из зарослей вышел человек. Увидела его уже рядом, когда он оттолкнул ее и встал перед дромом. Дром почувствовал запах человека, продолжал бежать, но что-то в его движениях изменилось. Угловатые формы начали вдруг округляться. Он словно стал ниже. Тяжелая голова опустилась и как будто смазалась. В какую-то долю мгновения хорошо приспособленное к разрушению тело превратилось в простое облако пыли. Инерция ее массы все еще была велика, и Ротанов почувствовал хлесткий удар в грудь. Потоки сухого темного песка стекали по его плечам и образовали под ногами широкое темное пятно. Рискованная проверка, но у него не было другого выхода… Главное — он не ошибся. Дромы не его враги… Только теперь Ротанов позволил себе взглянуть на девушку. Волосы, заплетенные в несколько мелких косичек, отсутствие всяких украшений, простая запыленная одежда. Ничто не напоминало надменную хозяйку замка, разве только глаза… Ротанов нагнулся, протянул ей руку и помог встать на ноги. Она оказалась одного с ним роста, и он с удовольствием почувствовал, какой сильной и гибкой оказалась ее рука. Несколько секунд она ее не отнимала, и они стояла рядом, разглядывая друг друга. Наконец она отняла руку, неловким жестом отряхнула с одежды пыль и вдруг лукаво, совсем как земная девчонка, улыбнулась. Улыбка была такой мимолетной, что Ротанов засомневался, не почудилась ли ему она. Потом рэнитка произнесла несколько слов на певучем непонятном языке, прижала к груди левую руку и чуть наклонила голову. Прежде чем уйти, девушка показала на себя рукой и сказала:

— Вельда, Арона-ла.

Ротанов церемонно кивнул головой и представился сухо, как на официальном приеме:

— Ротанов.

— Ролано? — переспросила девушка.

Ротанов молча кивнул Пусть будет «Ролано», какая разница…

Ротанов долго еще смотрел ей вслед, потом нашел в кустах кетмень и пошел заканчивать выделенную ему в качестве дневной нормы делянку.

Вернувшись после ужина в свою комнату, Ротанов, не раздеваясь, лег на топчан. Прошел почти месяц с того момента, как он появился в замке. Мышцы от физической работы окрепли, и он уже не чувствовал, как вначале, отупляющей усталости. Теперь у него оставались силы и время, чтобы лучше изучить мир, в котором он очутился. Он собирал образцы пород, описывал новые виды растений, уходил довольно далеко от замка, уделял основное внимание зарослям трескучий, раскинувшимся на многие десятки километров вокруг. Никто ему не препятствовал, никто не вмешивался в его дела. Лишь бы он выполнял дневную норму работы… Первое время его это вполне устраивало. Но сегодня вдруг навалилась тяжелая, гнетущая тоска, скрутила его, лишила всякого желания продолжать начатую работу. Он вспомнил причину, вызвавшую приступ ностальгии именно сегодня, но это мало помогло. Во время ужина девушка, которую он спас, не взглянула на него ни разу.

Но, видимо, была еще и другая причина для тоски. «Командировка, — утешал он себя, — это просто такая командировка…» Но из командировки можно вернуться. Из любой, самой дальней экспедиции в конце концов возвращаются. А отсюда? В том-то и дело, что этого он не знал. Дубров умел возвращаться. Он надеялся найти здесь Дуброва и вернуться с ним вместе, но не нашел. Он заключил с рэнитами странную сделку с одной-единственной целью — узнать о них побольше, наладить обычный человеческий контакт. Но ничего не добился. Кому нужны все эти минералы, образцы растений, описания животных, давно ставших палеонтологическими курьезами? Разве что его открытия, связанные с трескучками, имеют настоящую цену, но их еще нужно проверить, а главное — надо суметь донести эти данные до Земли… Рэниты ему в этом не помогут. На какое взаимопонимание можно рассчитывать, о каком контакте может идти речь с существами, лишь внешне похожими на людей? Не способных испытывать простого чувства благодарности, сумевших отгородиться от него стеной ледяного безразличия… Сегодня он спас девушку от верной гибели, он сделал это совершенно рефлекторно, как сделал бы на его месте любой землянин. Он не нуждался в ее благодарности. Но и привычного ледяного молчания за ужином не ожидал. Не ожидал, что она вновь превратится в надменную аристократку, увешанную драгоценностями. А он в своей запыленной и изодранной рабочей одежде вновь почувствует себя в обществе рэнитов существом низшего разряда. Он валялся на топчане и думал, какой замечательный человек Крамов и насколько секретарь Председателя колонии на Реане симпатичнее этой надменной рэнитки. Он лежал и убеждал себя в том, что огромные глаза, если разобраться в этом получше, попросту безобразны, и вдруг заметил на столе маленький листочек бумаги, которого не было раньше…

5

Небо здесь казалось черней, звезды крупнее и ближе. Фиолетовый огрызок луны висел у самого горизонта. Словно кто-то посадил на небосводе огромный синяк.

Ночью холод легко пробирался под тонкую одежду, и Ротанов продрог, ожидая на площадке башни назначенного в записке часа. Наконец вдали на стене мелькнула белая фигура. Женщина приближалась медленно, вся закутавшись в толстое белое полотно. И все же даже сквозь эту скрадывающую движения одежду он угадывал, как величественна ее походка, как гордо откинута под капюшоном голова. Еще издали он заметил у нее в волосах сверкающую рубиновым огнем диадему.

Рэнитка остановилась от него в двух шагах, откинула капюшон, ее длинные волосы, чуть окрашенные кровавым светом камня, свободно заструились по плечам. Очень долго они стояли рядом совершенно молча, словно погрузившись в ночное безмолвие, в эту мертвую нереальную ночь. В ночь, которая прошла полтора миллиона лет назад… Ротанов не мог поверить, что это та самая женщина, которая везла в повозке мешки с зерном и которую он спас не далее как вчера… Ему казалось, с тех пор прошло много лет.

Снизу от подножия крепостной стены долетел странный режущий сердце звук, словно кто-то провел ножом по камню. Звук повторился еще и еще раз. Кто-то огромный ворочался внизу во мраке у их ног и кромсал, грыз камень.

— Это дромы. Сегодня их ночь. Они приходят из леса и грызут стены. Когда-нибудь они доберутся до нас и отомстят за все…

Женщина говорила медленно и печально, ее лицо оставалось странно неподвижным, невыразительным, точно слова, которые она произносила, не имели к ней ни малейшего отношения. Ротанова поразило, что она свободно говорит на его языке. Словно угадав его мысли, женщина пояснила:

— У нас не принято разговаривать с чужеземцем на его языке. Но закон иногда нарушают.

— Да, я знаю, — сказал Ротанов. — Чтобы очутиться здесь, мне тоже пришлось нарушить закон.

И снова они надолго замолчали. Луна наполовину спряталась за горизонт, сместились на небосклоне ночные созвездия, а Ротанов все стоял неподвижно, не чувствуя холода, и всматривался в черты ее лица, словно хотел запомнить их навсегда…

— Почему ты ничего не спрашиваешь? Люди любят задавать вопросы, много вопросов…

— Я хотел бы задать лишь один. За что дромы так ненавидят вас?

Женщина отступила на шаг, словно отшатнулась, и присела на край холодной каменной балюстрады.

— Ты умеешь выбирать вопросы. Чтобы ответить, мне придется рассказать тебе все. Не знаю, поймешь ли, но все равно слушай…

Она говорила медленно, тщательно подбирая слова, словно проверяя их цену. Ночь сомкнулась вокруг них еще плотнее, еще мохнатей и холодней стали далекие созвездия. Ротанову казалось, что он не слышит слов, что он сам приближается R только что открытой планете на гигантском корабле рэнитов…

— Нас было двадцать человек, два клана, мы летели быстро, как свет… …Они летели со скоростью, близкой к скорости света, и время для них замедлялось. За многие годы они преодолели гигантское расстояние. Пока длился полет, на их родной планете прошли тысячелетия. И все же они собирались вернуться, увидеть родных и близких, принести добытые экспедицией знания своему поколению. Их ученые придумали хитроумную штуку. В конце полета они находили необитаемую, безжизненную планету, сажали на нее корабль и потом с помощью хронара отбрасывали это небесное тело вместе с кораблем в далекое прошлое, в точно рассчитанную точку четвертого временного измерения. Планета, поглотив гигантский разряд энергии, накопленный в хронаре, полностью выпадала из настоящего времени, отбрасывалась в далекое прошлое. Корабль стартовал из этой временной точки к родной планете и возвращался в то время, из которого вылетал… Всю эту операцию проделывали с высокой точностью. Две предыдущие экспедиции с помощью хронара возвратились через месяц после вылета и привезли ценнейшие сведения о дальних окраинах галактики. Казалось, ничто не предвещало неудачи четвертой экспедиции.

Они опустились на Реану примерно за пятьсот лет до того, как туда прилетели люди. Корабль рэнитов сел в северном пустынном полушарии…

— Тогда оно не было пустынным, тогда там кипела жизнь.

— В северном полушарии нет никакой жизни. Там кратеры, следы извержений и мертвая пустыня!

— Это не извержения… Наши правила запрещали использовать для хронара планеты, на которых есть жизнь. Но поблизости не оказалось звезд с другими планетными системами. Топлива оставалось в обрез, только на обратный бросок… Мы хотели вернуться домой…

— И решили погубить планету…

— А что бы люди сделали на нашем месте?

— Не знаю, — признался Ротанов. — Этого я не знаю…

— Мы решились не сразу. Долгое время изучали планету, старались узнать, может ли здесь возникнуть разумная жизнь.

— И ничего не поняли, как выяснилось потом… Наши ученые установили, что на планете преобладает один вид растений. Мы называли их белыми шарами. Этот вид подавил развитие всей остальной биосферы, каким-то образом подчинил ее себе. Ископаемые остатки этих растений полностью совпадали с их современным видом. Ученые решили, что бросок во времени а полтора миллиона лет почти ничего не изменит в жизни планеты… Когда очень хочешь получить определенный результат, всегда находится подходящая научная теория… — В голосе женщины звучала неподдельная горечь. — Я одна была против, я говорила, что они недооценивают местную биосферу, что белые шары не простые растения, что может произойти несчастье…

— Никто не прислушался к моим доводам. Хронар был подготовлен, и в точно назначенный час его включили…

Вельда надолго замолчала. Смолк и визгливый звук внизу, словно невидимое в темноте животное прислушивалось к разговору людей. Потом кто-то большой протопал вдоль стены и за ним засеменили чьи-то мелкие ножки.

— Теперь они будут пробовать с другой стороны и так каждую ночь, пока цветут шары…

— Что произошло потом?

— Потом случилось несчастье… Мы до сих пор не знаем, как именно это им удалось. Корни этих растений уходят в глубокое прошлое, в настоящем расцветают их цветы, те самые, что зовутся у вас белыми колоколами, и лишь в далеком будущем вызревают иногда плоды, содержащие в себе тайну бессмертия…

— Что случилось с планетой?!

— В момент импульса хронара включилось противоположно направленное, временное биополе планеты. Чтобы противостоять импульсу хронара, энергия его должна была быть огромной, растянутой во времени и точно рассчитанной… Очевидно, не во всех точках им удалось полностью погасить энергию импульса, начались разрывы пространства, извержения вулканов, планетный катаклизм захватил все материки, но планета уцелела, осталась в настоящем. Правда, они сами почти все погибли…

— Не все, — тихо прошептал Ротанов. Но она услышала.

— Да, уцелела одна маленькая рощица, но и она вымирает.

Пустыня наступает на нее со всех сторон. За последнее столетие не прижилось ни одного нового растения, а старые постепенно погибают, кольцо пустыни смыкается вокруг них, и вскоре на планете, которую они отстояли ценой своей жизни, останутся одни пустыни. — Она помолчала, потом тихо продолжала:- Почва расползалась, превращалась в грязь, затопляла целые материки… Мы ничего не могли сделать. К тому времени нас уже не было на планете. Вернее, не было в ее настоящем…

— До сих пор мы не знаем, виноват в этом импульс нашего хронара или это биополе планеты зашвырнуло нас в прошлое, которого мы хотели добиться такой дорогой ценой.

— Вы пришли в этот мир голыми и безоружными, — тихо проговорил Ротанов.

— Да, все снаряжение, оборудование, наш корабль — все это осталось на северном материке, на том самом, где катаклизм достигал наибольшей силы. Видимо, там произошел чудовищный взрыв. Не сохранилось ничего, даже пыли…

— И тогда появились дромы…

Она молча кивнула. Даже в неверном красноватом свете камня он заметил слезы, стоящие у нее в глазах.

Он отошел в сторону, отвернулся, чтобы не видеть ее лица и не мешать ей плакать… Ночь, казалось, придвинулась еще ближе и села, как лохматая черная птица, на зубцы крепостных башен. Ничто не нарушало тишину, даже дромы угомонились. Звезды чуть сместились к востоку, возвещая близкий рассвет.

— Сколько же лет вам понадобилось, чтобы голыми руками построить этот замок? И сколько мужества? — тихо спросил он.

— Рэниты живут долго, — еще тише прозвучал ответ. Тогда он повернулся, отыскал в темноте ее руку и осторожно погладил ее.

— Я побывал на разных планетах. Я знаю: бывают ситуации, из которых невозможно выбраться. Но так только кажется, поверь мне! Теперь вы не одни, люди помогут вам вернуться.

— Есть законы, перед которыми бессильны и вы и мы. Это вечные, нерушимые законы времени. Те, кто восстает против них, сами становятся мертвецами, им уже ничто не по-может.

Но он не слушал ее, он торопливо, почти лихорадочно, думал, как помочь им, как найти выход.

— Мы можем послать экспедицию к вашей звезде. Не пройдет и года, как рэниты прилетят за вами!

— Пока мы летели сюда, прошло слишком много времени. Не забывай об этом, Ролано. Мы знаем свое будущее. Даже нашей звезды больше нет на вашем небе, и вся наша цивилизация давно погибла.

— Но ведь Дубров возвращался отсюда!

— Ты тоже вернешься.

— Значит, и вы могли бы!

— Вернуться куда? В ваше время? Оно чужое для нас. Рэниты гордая раса.

— Я знаю.

— Плохо ты нас знаешь, если предлагаешь такое!

— Но ведь не можете вы оставаться здесь одни! Без помощи! Мы могли бы оставить вам всю планету, завести сюда необходимое оборудование, машины…

— Опять ты о том же. Не такие уж мы беспомощные. Тысячелетние древние знания нашего народа помогли нам выстоять в самое трудное время, теперь наш дом здесь. Другого нет и не будет. У каждого народа свой путь. Теперь ваша очередь летать к звездам. Может быть, вы будете счастливее нас…

— И все же хоть что-то можем мы для вас сделать? Неужели люди не имеют права помочь друг другу в беде?

— Возможно, у вас есть такое право, только мы не люди…

Она замолчала, и в ее молчании он угадывал нечто недосказанное. Может, эго была просьба, которую не выражают словами. Наверное, он сам должен был все понять, но в ту минуту он ничего не понял, только почувствовал, что разговор окончен, что истекают последние секунды этой фантастической, невозможной ночи. Не все умеют мириться с неизбежным.

Он крепче сжал ее невидимую в темноте руку.

— Послушай… Вельда, мы могли бы вернуться вместе…

— А ты знаешь, сколько мне лет?

— Какое это имеет значение?!

— Имеет, Ролано, имеет. В первую сотню лет чувства притупляются, отмирают. Остаются лишь память и долг. Я выполнила свой. Теперь прощай.

Она отняла руку, повернулась и почти сразу растворилась в темноте.

Ротанов решил вернуться на следующее утро. Он еще не знал, как это сделает, но чувствовал, что время настало и что обратный переход пройдет без труда. Он убирал комнату, когда дверь за его спиной тихо отворилась. Вошел Гарт — единственный из рэнитов, снисходивший до общения с ним.

— Ты уходишь совсем?

Роганов удивился его проницательности, но не показал виду и утвердительно кивнул головой.

— Мы кое-что должны тебе.

— Я узнал все, что хотел.

То, что ты узнал, бесполезно и для тебя, и для твоего народа,

— Я так не считаю. Остальные знания мы добудем сами. Люди тоже гордая раса. Прощай.

— Останься хотя бы на завтрак. У тебя долгий путь. Ротанов отрицательно покачал головой и прошел мимо посторонившегося рэнита. Он уже знал, что всякие прикосновения как выражение симпатии у них не приняты и потому не протянул ему руки.

В центре стриженого пятна, обозначившего границы сохранившейся в будущем рощи, было одно растение, отличавшееся от остальных. Ротанов заметил его еще в колонии. Здесь же среди своих укороченных собратьев оно сразу бросалось в глаза. Его ствол был толще, крона пышнее и «подрезалась» — исчезала из виду как будто выше, чем у остальных. Кроме того, ствол этой трескучки расчленялся на сегменты, словно перед Ротановым рос гигантский бамбук толщиной в добрый бочонок. Он постучал по глянцевитой коре, звук казался глухим, очевидно, ствол внутри был полым. Он обернулся и долго сквозь редкие заросли смотрел на дорогу, на которой два дня назад увидел повозку с Вельдой. «Странное создание человек, — подумал Ротанов. — Он упорно добивается истины, ищет ее, не считаясь ни с какими трудностями, а настигнув наконец, не может сдержать чувства горечи. Всегда так бывает, почти всегда. Наверное, поэтому древние считали плод познания… горьким».

Ротанов нашел в корнях большой трескучки углубление, сел в него поудобней и стал ждать восхода солнца, только сейчас почувствовав, как устал от этой бесконечной ночи и накопившейся горечи. Уйдя от рэнитов, он вдруг испытал облегчение, словно все это время нес на плечах вместе с ними непосильную тяжесть утрат, разочарований и безнадежности. Теперь он многое видел иначе, иной меркой судил их. Кем они были? Торговцами, продававшими крупицы своих знаний за чужой труд? Мечтателями, покорявшими звезды? Учеными, подчинившими себе само время?.. Их эпоха прошла. Навсегда сгинула в бездну прошлого, только память осталась, и не стоит тревожить прах этих воспоминаний, вторгаться в их склепы… Потому что здесь, на Реане, осталось от них только прошлое, мертвое прошлое.

Первые лучи солнца согрели его, и он задремал, продолжая слышать шорох листвы над своей головой. Потом его качнуло, легко, как это бывает в кресле глайдера, когда тот идет на посадку. Ротанов открыл глаза, увидел солнце, клонившееся к западу, взглянул на свое обнаженное тело и, поднявшись, сказал серьезно, обращаясь к трескучке: — Спасибо, друг.

Он нашел свой рюкзак и одежду в том самом месте, где оставил их. Значит, в колонии до сих пор не обнаружили его отсутствия?.. Вот почему он нашел Дуброва в своем коттедже в ночь его исчезновения. Очевидно, все его долгое путешествие заняло по времени Реаны не больше нескольких часов. Ротанов торопливо оделся и вдруг услышал странный звук, словно за его спиной загудел большой шмель. Ствол большой трескучки вибрировал и слегка раскачивался. Ротанов подошел ближе. Раздался резкий звук, и Ротанов от неожиданности отшатнулся. Ствол растения расколола снизу доверху продольная трещина. Ее края развернулись, и прямо на глазах Ротанова в совершенно пустом пространстве ствола вдруг появился какой-то предмет. Ротанов смотрел на него долго, не смея двинуться с места, не веря собственным глазам…

Место Дубров выбирал тщательно. Его не должны были найти, прежде чем он осуществит задуманное. Проще было укрыться в горах, где имелось множество пещер, завалов, ущелий. Но горы его не устраивали, ему необходима была голубоватая почва Реаны. Одинокая скала образовала в этом месте нечто вроде большого грота и закрывала его новое жилище вместе с участком огороженной земли от наблюдений с воздуха. С трех сторон участок скрывала скала, с четвертой робот набросал высокий песчаный вал, и обнаружить укрытый под скалой коттедж можно было лишь подойдя вплотную. Скалу он нашел года два назад, когда много путешествовал по реанским пустыням в одиночку, пытаясь найти в них следы былой жизни. Еще тогда подумал, что это место идеально подошло бы для небольшого поселения, если бы люди могли добывать здесь для себя пищу… Все дело было именно в земле. Он надеялся, что, если ему удастся удалить из нее частицы ядовитой голубой глины, земля вновь обретет плодородие… Он знал, что колония трескучек приживается лишь в том месте, где может вырасти маточное растение. Не было у него почти никаких шансов на успех, но он все же решил попробовать, потому что иного пути не было. Жизнь на этой планете была возможна лишь там, где росли трескучи. В одном инспектор был, безусловно, прав — не могли они рассчитывать на сокращавшуюся с каждым годом резервацию. Если его попытка не удастся — люди навсегда оставят эту планету, и тогда пустыни поглотят последнее живое пятно. Были у него и другие причины, заставившие пойти на этот отчаянный шаг. О них он не стал бы рассказывать никому.

Дубров зачерпывал землю лопатой, рассыпал ее на куске брезента и пальцами зернышко к зернышку перебирал сухую почву. Для этой работы не годилось ни одно механическое приспособление, только человеческие руки могли отобрать ядовитые крупинки. Правда, трескучки каким-то образом росли на этой почве. Вот только новые ростки на ней не приживались. Каждый сезон спороносители уходили в пустыню, сеяли свои споры, из которых ничего не вырастало, и ветер нес по мертвой земле черную пыль.

Каждый вечер он высыпал очищенную землю на заранее приготовленное место, выравнивал ее, словно в пустой земле могли быть зародыши какой-то жизни. На что он рассчитывал? Для чего проделывал эту бесконечную работу?

Каждый вечер, отворив калитку своего огорода, он садился на крыльце дома и ждал, до рези в глазах всматриваясь в пустыню. Иногда он видел миражи: у самого горизонта возникали стены несуществующих городов. Человек был так же терпелив, как эта пустыня, много столетий ждущая своего часа, чтобы затянуть петлю вокруг последнего пятна жизни, еще оставшегося на планете. И однажды человек дождался.

Вначале на горизонте появилась черная точка. Она постепенно приближалась, увеличивалась в размерах. В глазах человека сменилась целая гамма чувств. Вначале в них было удивление, потом разочарование, затем отчаяние. Это было совсем не то, чего он ждал. К его владениям приближался обыкновенный вездеход, и рычание его мотора уже вторглось в величественное молчание пустыни.

Из вездехода вышел всего один человек. Ротанов. Дубровым вдруг овладело безразличие. Пусть делают что хотят, пусть выполняют инструкции, он пальцем больше не пошевельнет. Он не двинулся с места, когда инспектор вытащил из вездехода какой-то мешок и молча отнес его к калитке. Он не произнес ни слова, когда Ротанов вернулся, подобрал лопату, лежавшую у крыльца, и снова ушел в огород.

Постепенно им овладевал глухой гнев. Посторонний человек распоряжался в его владениях как у себя дома. Какой-нибудь очередной карантин, какие-нибудь анализы, запреты! Инспектор посреди его огорода копал большую круглую яму. Дубров видел, как его шипастые ботинки рвут и топчут землю, над которой он работал все эти долгие дни, которую отсеивал по крупице. И все-таки он не произнес ни слова. Когда яма была готова, инспектор высыпал в нее мешок земли, привезенный с собой. Выровнял края, сделал в середине небольшое углубление и вернулся к Дуброву. Долго молча он стоял подле него. Дубров не смотрел на инспектора, он смотрел на свой искалеченный огород, в котором по-прежнему не было ни одного ростка.

Услышав какой-то непонятный шорох, Дубров перевел взгляд и увидел руки Ротанова, большие, ловкие, покрытые свежими мозолями и ссадинами. Дубров слишком хорошо знал, откуда на этой планете у человека могут появиться такие мозоли, и почувствовал, как сердце у него замерло. И только потом он увидел, что они не пустые, эти руки. В ладонях Ротанова лежал какой-то предмет, завернутый в выгоревшую мятую тряпку. Инспектор медленно разворачивал эту тряпку. Как зачарованный следил Дубров за его пальцами, снимавшими еще и внутреннюю обертку из мягкой бумаги. Потом Дубров на секунду закрыл глаза и отвернулся, боясь ошибиться. Когда он снова взглянул на руки Ротанова, в его ладонях, соединенных вместе, лежал освобожденный от оберток выпуклый коричневый предмет, покрытый глянцевитой кожицей. Форма предмета чем-то напоминала человеческое сердце. Дубров медленно поднялся с крыльца и протянул к предмету руку, словно хотел погладить его, но гак и не решился. Он проглотил комок, застрявший в горле, и глухо спросил:

— Откуда это у вас? — Он все еще боялся ошибиться.

— Это оно, старина. Ты все подготовил как надо. Теперь, если хочешь, посади его сам.

Семя было тяжелым, оно казалось просто огромным, наполненным свежими соками, его прохладная оболочка приятно холодила руки. Дубров долго держал его на вытянутых ладонях перед собой.

— Биологи оторвут нам голову, когда узнают. Они ищут его много лет. Говорят, оно лечит от всех болезней, говорят, в нем скрыта тайна бессмертия. Ты слышал легенду? — Ротанов молча кивнул. — Оно не всякому дается в руки, только раз в столетие вызревает это семя…

И вновь Ротанов услышал, как гудел и вибрировал ствол растения, словно звал его из какого-то неимоверного далека, и еще вспомнил, как приподнялась и опала зубастая морда монстра, едва до нее долетел его запах — запах человека.

— Наверное, у них есть основания доверять нам. Наверное, мы оправдали это доверие, ведь они знают будущее… …И однажды они дождались. Далеко на горизонте появилась крохотная точка. Она росла, приближалась, и ничего чужеродного, ничего механического не было в ее движении. Небольшой мохнатый треножник на секунду остановился перед калиткой, словно раздумывал, нужно ли входить. Два человека затаили дыхание. Но вот мягкая лапа сделала пробный шаг, осторожно ощупала взрыхленную почву, и существо вошло в огород. Там в его центре победно устремлялся к фиолетовому небу Реаны мощный зеленый росток. Существо обошло его вокруг, склонилось, словно обнюхивая, и вдруг завертелось на грядках в радостном танце и почти мгновенно превратилось в пушистое облачко спор, а на горизонте уже появилась новая точка…

— Наверное, их привлекает запах, а может быть, они про сто знают, что здесь уже нет пустыни.

— Да, мы разорвали кольцо. Это лишь первый шаг, но кольца уже нет. — И Ротанов вдруг вспомнил руки женщины на картине, руки, которые так а не сумели защитить планету. Кажется, теперь он понял, о чем она хотела его попросить. Кажется, теперь он знал…

А в огороде уже взорвалось новое облако спор. И он увидел, как ряд за рядом поднимается из земли зеленое воинство, как тесна становится для него ветхая ограда, как, перешагнув ее, сплошным зеленым потоком оно устремилось в пустыню.

Артур Конан-Дойль

Хирург с Гастеровских болот [2]

Рассказ

Глава I

ПОЯВЛЕНИЕ НЕИЗВЕСТНОЙ. ЖЕНЩИНЫ В КИРКБИ-МАЛЬХАУЗЕ

Городок Киркби-Мальхауз угрюм и открыт всем ветрам. Болота, окружающие его, сумрачны и неприветливы. Он состоит из одной-единственной улицы; серые каменные домики, крытые шифером, разбросаны по склонам длинных торфяных холмов, заросших дроком. Вдали видны очертания гористой местности йоркшира; округленные вершины холмов как бы играют в прятки друг с другом. Вблизи пейзаж имеет желтоватый оттенок, но по мере удаления этот оттенок переходит в оливковый цвет, за исключением разве только тех мест, где скалы нарушают однообразие этой бесплодной равнины. С небольшого холма, расположенного за церковью, можно разглядеть на западе золотые и серебряные полосы: там пески Моркэмба омываются водами Ирландского моря.

И вот летом 1885 года судьба занесла меня, Джемса Эппертона, в это заброшенное, уединенное местечко. Здесь не было ничего, что могло бы заинтересовать меня, но я нашел в этих краях то, о чем давно мечтал: уединение. Мне надоела никчемная житейская суета, бесплодная борьба. С самых юных лет я был во власти бурных событий, удивительных испытаний. К тридцати девяти годам я побывал повсюду. Не было, кажется таких стран, которые бы я не посетил; вряд ли существовали радости или беды, которые я не испытал бы. Я был в числе немногочисленных европейцев, впервые проникших на далекие берега озера Танганьика, дважды побывал в непроходимых безлюдных джунглях, граничащих с великим плоскогорьем Рорайма. Мне приходилось сражаться под разными знаменами, я был в армии Джексона в долине Шенандоа, был в войсках Шанзи на Луаре, и может показаться странным, что после такой бурной жизни я мог удовлетвориться бесцветным прозябанием в Западном Райдинге. Но существуют обстоятельства, при которых мозг человека бывает в таком состоянии экстаза, по сравнению с которым все опасности, все приключения кажутся обыденными и банальными.

Многие годы я посвятил изучению философий Египта, Индии, Древней Греции, средневековья. И сейчас наконец-то и? огромного хаоса этих учений передо мной стали смутно вырисовываться величественные истины. Я, кажется, был близок к тому, чтобы понять значение символов, которые люди высоких знаний применяли в своих трудах, желая скрыть драгоценные истины от злых и грубых людей. Гностики и неоплатоники, халдеи, розенкрейцеры, мистики Индии — все их учения были мне знакомы, я понимал значение и роль каждого из них. Для меня терминология Парацельса, загадки алхимиков, видения Сведенборга имели глубокий смысл и содержание. Мне удалось расшифровать загадочные надписи Эль-Сирма, я понимал значение странных письмен, начертанных неизвестным народом на отвесных скалах Южного Туркестана. Поглощенный этими великими захватывающими проблемами, я ничего не требовал от жизни, за исключением скромного уголка для меня и моих книг, возможности продолжать исследования без вмешательства кого бы то ни было.

Но даже в этом уединенном местечке, окруженном торфяными болотами, я, как оказалось, не смог укрыться от наблюдений посторонних. Когда я проходил по улице городка, местные жители с любопытством глядели мне вслед, а матери прятали своих детей. По вечерам, кода мне случалось выглядывать из окна, я замечал группу глупых поселян, полных любопытства и страха. Они таращили глаза и вытягивали шеи, стараясь разглядеть меня за работой. Моя болтливая хозяйка засыпала меня тысячами вопросов по самым ничтожным поводам, применяла всякие уловки и хитрости, чтобы заставить меня рассказать о самом себе и своих планах. Все это было достаточно трудно выносить, но когда я узнал, что вскоре уже не буду единственным жильцом в доме и что какая-то дама, к тому же иностранка, сняла соседнюю комнату, я понял, что пора подыскивать себе более спокойное пристанище.

Во время прогулок я хорошо ознакомился с дикой заброшенной местностью у границ Йоркшира, Ланкашира и Уэстморлэнда. Я нередко бродил по этим местам и знал их вдоль и поперек. Мне казалось, что мрачное величие пейзажа и устрашающая тишина и безлюдье этих скалистых мест смогут обеспечить мне надежное убежище от подглядывания и сплетен.

Случилось как-то, что, блуждая там, я набрел на одинокую, заброшенную хижину, расположенную, казалось, в самом центре этих пустынных мест. Без колебаний я решил поселиться в ней. В весеннее половодье ручей Гастер, текущий с Гастеровских болот, подмыл берег и снес часть стены этой хижины. Крыша тоже была в плохом состоянии, и все же главная часть дома была совершенно нетронута, и для меня не составило особых трудов привести все в порядок. Я не был богат, но все же имел возможность осуществить свою фантазию, не скупясь на затраты. Из Киркби-Мальхауза прибыли кровельщики, каменщики, и вскоре одинокая хижина на Гастеровских болотах вновь приобрела вполне сносный вид.

В доме было две комнаты, которые я обставил совершенно по-разному. У меня были спартанские вкусы, и первая комната была обставлена именно в этом духе. Керосиновая плитка Риппенджиля из Бирмингема давала мне возможность готовить себе пищу; два больших мешка — один с мукой, другой с картофелем — делали меня независимым от поставок провизии извне. В выборе пищи я был сторонником пифагорейцев. Поэтому тощим длинноногим овцам, пасшимся на жесткой траве около ручья Гастер, не приходилось опасаться нового соседа. Бочонок из-под нефти в десять галлонов служил мне буфетом, а список мебели включал только квадратный стол, сосновый стул и низенькую кровать на колесиках.

Как видите, обстановка этой комнаты была совсем неприглядной, почти нищенской, но зато ее скромность с избытком возмещалась роскошью помещения, предназначенного для моих научных занятий. Я всегда придерживался той точки зрения, что для плодотворной работы ума необходима обстановка, которая гармонировала бы с его деятельностью, и что наиболее возвышенные и отвлеченные идеи требуют окружения, радующего взор и эстетические чувства. Комната, предназначенная для моих занятий, была обставлена мрачно и торжественно, что должно было гармонировать с моими мыслями. Стены и потолок я оклеил черной блестящей бумагой, на которой золотом были начертаны причудливые и мрачные узоры. Черные бархатные занавески закрывали единственное окно с граненым стеклом; толстый и мягкий бархатный ковер поглощал звуки шагов. Вдоль карниза были протянуты золотые прутья, на которых висели шесть мрачных и фантастических картин, созвучных моему настроению. С центра потолка спускалась одна- единственная золотая нить, такая тонкая, что ее едва можно было различить, но зато очень крепкая. На ней висел золотой голубь с распростертыми крыльями. Птица была полая, и в ней находилась ароматическая жидкость. Фигура, изображающая сильфа, причудливо украшенная розовым хрусталем, парила над лампой и рассеивала мягкий свет. Бронзовый камин, выложенный малахитом, две тигровые шкуры на ковре, стол с инкрустациями из бронзы и два мягких кресла, отделанных плюшем янтарного цвета и слоновой костью, завершали обстановку моего рабочего кабинета, не считая длинных полок с книгами, протянувшихся под окном. Здесь были самые лучшие произведения тех, кто посвятил себя изучению тайны жизни. Бёме, Сведенборг, Дамтон, Берто, Лацци, Синнет, Гардиндж, Бриттен, Дэнлоп, Эмберли, Винвуд Рид, де Муссо, Алан Кардек, Лепсиус, Сефер, Тольдо и аббат Любуа — таков далеко не полный перечень авторов, произведения которых были размещены на моих дубовых полках. Когда по ночам горела лампа и ее бледный мерцающий свет падал на мрачную и странную обстановку, создавалось именно то настроение, которое было мне необходимо. Кроме того, это настроение усиливалось завыванием ветра, который проносился над окружавшей меня унылой пустыней. Я думал, что здесь-то наконец я нашел тихую пристань в бурном потоке жизни, здесь я смогу спокойно жить и работать, забыв обо всем и позабытый всеми.

Но прежде чем я достиг этой тихой пристани, мне суждено было почувствовать, что я все же являюсь частицей рода человеческого и что нет возможности совсем порвать узы, связующие нас с себе подобными.

Я уже заканчивал сборы по переезду в мой новый дом, как вдруг однажды вечером я услышал грубый голос моей хозяйки, которая кого-то радостно приветствовала. А вскоре легкие и быстрые шаги прошелестели мимо двери моего кабинета, и я понял, что новая соседка заняла свою комнату. Итак, опасения оправдались, мои научные занятия были поставлены под угрозу из-за вторжения этой женщины. И я мысленно дал себе клятву, что вечер следующего дня я встречу на новой квартире, в тиши своего кабинета, вдали от мирских помех.

На другой день я, как обычно, встал очень рано и был удивлен, увидев из окна мою новую соседку, которая, опустив голову, шла узкой тропинкой со стороны болот. В руках она несла охапку диких цветов. Это была высокая девушка, в облике которой чувствовались изящество, утонченность, резко отличавшие ее от обитателей наших мест Она быстро и легко прошла по тропинке и, войдя через калитку в дальнем конце сада, села на зеленую скамью перед моим окном. Рассыпав на коленях цветы, она принялась приводить их в порядок. Я увидел величавую, красиво посаженную головку девушки и вдруг понял, что она необыкновенно прекрасна. Ее лицо, овальное, оливкового цвета, с черными блестящими глазами и нежными губами, было скорее испанского типа, чем английского. С обеих сторон ее грациозной царственной шейки спадали из-под широкополой соломенной шляпы два тугих локона иссиня-черных волос Правда, меня удивило, что ее ботинки и подол юбки свидетельствовали о долгой ходьбе по болоту, а не о краткой утренней прогулке, как вначале подумал. Легкое платье девушки было в пятнах, мокрое, на подошвах ботинок налип толстый слой желтой болотной почвы. Лицо казалось усталым, сверкающая красота юности была затуманена тенью внутренних переживаний. И вот, пока я разглядывал ее, она вдруг разразилась рыданиями и, отбросив цветы, быстро вбежала в дом.

Как я ни был рассеян, как мне ни был противен окружающий мир, меня вдруг охватил внезапный порыв сочувствия и симпатии при виде этой вспышки отчаяния, потрясшей странную "прелестную незнакомку. Я снова склонился над книгами, но мои мысли все время возвращались к гордо и четко очерченному лицу моей соседки, опущенной головке, испачканному платью, к горю, которое чувствовалось в каждой черточке ее лица.

Я снова и снова заставал себя за тем, что стою у окна и высматриваю, не появится ли она опять.

Миссис Адамс, моя хозяйка, обычно приносила завтрак ко мне в комнату, и я очень редко разрешал ей прерывать течение моих мыслей или отвлекать мой ум праздной болтовней от более серьезных дел. Но в это утро она вдруг обнаружила, что я готов слушать ее россказни, и она охотно стала говорить о нашей прелестной гостье.

— Звать ее Ева Камерон, сэр, — сказала она, — но кто она такая и откуда появилась, я знаю не больше вашего. Может быть, она приехала в Киркби-Мальхауз по той же причине, что и вы, сэр.

— Возможно, — заметил я, не обращая внимания на замаскированный вопрос. — Только думаю, что вряд ли Киркби-Мальхауз мог бы предоставить молодой леди какие-нибудь особенные развлечения.

— Здесь бывает весело, когда начинается ярмарка, сказала миссис Адамс. — Но может быть молодая леди нуждается в отдыхе и укреплении здоровья?

— Весьма вероятно, — согласился я, размешивая кофе, — и несомненно, кто-либо из ваших друзей посоветовал ей обратиться в поисках того или другого к вам и вашему уютному домику.

— Нет, сэр! — воскликнула она. — Тут-то вся и загвоздка. Леди только что прибыла из Франции, как она узнала обо мне, я просто не приложу ума. Неделю тому назад ко мне заявляется мужчина, красивый мужчина, сэр и джентльмен — это было видно с одного взгляда "Вы миссис Адамс? — говорит он. — Я сниму у вас помещение для мисс Камерон Она приедет через неделю" — так он сказал. И затем исчез, даже не интересуясь моими условиями. А вчера вечером приехала и сама леди — тихонькая и удрученная. У нее французский акцент. Но я заболталась, сэр! Мне нужно пойти заварить чаю, ведь она, бедняжка, наверно, почувствует себя такой одинокой, проснувшись в чужом доме.

Глава II

Я НАПРАВЛЯЮСЬ К ГАСТЕРОВСКОМУ БОЛОТУ

Я еще завтракал, когда до меня донеслись грохот посуды и шум шагов моей хозяйки Она направлялась к своей новой жилице. А спустя мгновение миссис Адамс, пробежав по коридору, ворвалась в мою комнату с воздетыми руками и испуганным взглядом.

— Господи боже мои! — кричала она. — Уж простите, что обеспокоила вас, сэр, но я так перепугалась из-за молодой леди: ее нет дома.

— Как так, — сказал я, — вон она где. — Я поднялся со стула и взглянул в окно. — Она перебирает — цветы, которые оставила на скамейке.

— О сэр, поглядите-ка на ее ботинки и платье, — с негодованием воскликнула хозяйка. — Хотелось бы мне, чтобы здесь была ее мать, очень хотелось бы. Где она пропадала, я не знаю, но ее кровать не тронута.

— Очевидно, она гуляла. Хотя время было, конечно, не совсем подходящим, — ответил я.

Миссис Адамс поджала губы и покачала головой. Но пока она стояла у окна, девушка с улыбкой взглянула вверх и веселым жестом попросила открыть окно.

— Вы приготовили мне чаю? — спросила она ясным и мягким голосом с легким французским акцентом.

— Он в вашей комнате, мисс.

Мисс Камерон собрала цветы в подол, и через мгновение мы услышали по ступенькам ее легкую эластичную походку. Итак, эта удивительная незнакомка бродила где-то всю ночь. Что могло заставить ее покинуть свою уютную комнату и отправиться к этим мрачным холмам, открытым всем ветрам? Было ли это только следствие неугомонного нрава, любви к приключениям? А может быть, это ночное путешествие имело более веские причины?

Расхаживая взад и вперед по комнате, я думал о склоненной головке, скорбном лице и о диком взрыве рыданий, подсмотренном мною в саду. Значит, ночная прогулка, какова бы ни была ее цель, не допускала мысли о развлечении. И все же, идя домой, я слышал ее веселый звонкий смех и голосок, громко протестующий против материнской заботы, с которой миссис Адамс настаивала, чтобы она тут же сменила испачканное платье. Мои ученые занятия приучили меня разрешать глубокие и серьезные проблемы, а тут "передо мной оказалась столь же серьёзная человеческая проблема, которая в данный момент была недоступна моему пониманию.

В то утро я вышел на прогулку по болотам. На обратном пути, когда я поднялся на холм, возвышающийся над нашей местностью, я вдруг увидел среди скал мисс Камерон. Она поставила перед собою легкий мольберт с прикрепленной бумагой и готовилась писать красками великолепный ландшафт скал и поросшей вереском местности расстилавшейся перед нею. Наблюдая за девушкой, я увидел, что она беспокойно озирается. Рядом со мною была впадина, заполненная водой, и я, зачерпнув крышкой своей фляжки воду, подошел к девушке.

— Мне кажется, вам сейчас необходимо это, — сказал я, снимая фуражку и улыбаясь.

— Спасибо, — ответила она, заполняя водой свою баночку. — Я как раз разыскивала воду.

— Я имею честь говорит с мисс Камерон? — спросил я. — Я ваш сосед. Моя фамилия Эппертон. В этих диких краях приходится знакомиться без помощи посредников: ведь иначе мы никогда не смогли бы познакомиться.

— О, значит, вы тоже живете у миссис Адаме! воскликнула девушка. — А я думала, что тут нет никого, кроме местных крестьян.

— Я приезжий, как и вы, — ответил я. — Веду научную работу и приехал сюда в поисках покоя и тишины.

— Да, здесь действительно тихо, — сказала она, оглядывая огромные пространства, поросшие вереском. Только одна-единственная тоненькая полоска серых домиков была видна в отдалении.

— И все же здесь недостаточно тихо, — ответил я, смеясь. — И потому мне приходится переселиться в глубь этой болотистой местности для моей работы требуется полный покой и уединение.

— Неужели вы построили себе жилье на этих болотах? спросила она, вскидывая брови.

— Да, и думаю в ближайшие дни поселиться там.

— Ах, как это печально, — воскликнула она. — А где же этот дом, что вы построили?

— Вон там, — ответил я. — Видите этот ручей, который издали похож на серебряный пояс. Это ручей Гастер, текущий с Гастеровских болот.

При этих словах она вздрогнула и обратила на меня большие темные вопрошающие глаза, в которых боролись удивление, недоверие и что-то похожее на ужас.

— И выбудете жить на Гастеровских болотах?! воскликнула она.

— Да. А вы что, знаете что-либо о Гастеровских болотах? — спросил я. — Я думал, что вы совсем чужая в этих краях.

— Это правда. Я никогда не бывала здесь, — ответила она. Но мой брат рассказывал мне об этих Йоркширских болотах, и, если я не ошибаюсь, он называл их невероятно дикими и безлюдными.

— Вполне возможно, — сказал я беззаботно. — Это действительно тоскливое место.

— Но тогда зачем же вам жить там! — воскликнула она с волнением. — Подумайте об одиночестве, скуке, отсутствии удобств и помощи, которая вдруг может понадобиться вам.

— Помощи? Какая помощь может мне понадобиться на Гастеровских болотах?

Она опустила глаза и пожала плечами.

— Заболеть можно всюду, — сказал она. — Если бы я была мужчиной, я не согласилась бы жить в одиночестве на Гастеровских болотах.

— Мне приходилось преодолевать гораздо большие неудобства, чем эти, — ответил я, смеясь. — Но, боюсь, ваша картина будет испорчена: кажется, начинается дождь.

Действительно, пора уже было искать укрытия, потому что не успел я закончить фразу, как пошел сильный дождь. Весело смеясь, моя спутница набросила на голову легкую шаль и, схватив мольберт, бросилась бежать с грациозной гибкостью молодой лани по заросшему дроком склону. Я следовал за нею со складным стулом и коробкой красок.

Это странное заблудшее существо, заброшенное судьбой в нашу деревушку в Западном Райдинге, в сильнейшей степени возбудило мое любопытство. И по мере того как я все больше узнавал ее, мое любопытство не только не уменьшалось, но, напротив, все увеличивалось. Здесь мы были отрезаны от окружающего мира, и поэтому не требовалось много времени, чтобы между нами возникли чувства дружбы и взаимного доверия. Мы бродили по утрам на болотах, а вечерами, стоя на утесе, глядели, как огненное солнце медленно погружается в далекие воды Моркэмба. О себе девушка говорила откровенно, ничего не скрывая. Ее мать умерла совсем молодая, юность мисс Камерон провела в бельгийском монастыре, который она только что окончательно покинула. Ее отец и единственный брат, говорила она, составляли всю ее семью. И все же, когда разговор случайно заходил о том, что побудило ее поселиться в такой уединенной местности, она проявляла странную сдержанность и либо погружалась в безмолвие, либо переводила разговор на другие темы. В остальном она была превосходным товарищем; симпатичная, начитанная, с острым и тонким умом и широким кругозором. И все же какое-то темное облако, которое я заметил еще в первое утро, как только увидел ее, никогда не покидало девушки. Я не раз замечал, как ее смех вдруг застывал на губах, как будто какая-то тайная мысль скрывалась в ней и подавляла ее радость и юное веселье.

Но вот настал вечер перед моим отъездом из Киркби-Мальхауза. Мы сидели на зеленой скамье в саду. Темные мечтательные глаза мисс Камерон грустно глядели на мрачные болота. У меня на коленях лежала книга, но я украдкой разглядывал прелестный профиль девушки, удивляясь, как могли двадцать лет жизни оставить на ней такой грустный отпечаток.

— Вы много читали? — спросил я. — Сейчас женщины имеют эту возможность в большей степени, чем их матери. Задумывались ли вы о будущем, о прохождении курса в колледже или об ученой профессии?

Она устало улыбнулась в ответ.

— У меня нет цели, нет стремлений, — сказала она. — Мое будущее темно, запутанно, хаотично. Моя жизнь похожа на тропинку в этих болотах. Вы видели такие тропинки, мсье Эппертон. Она ровные, прямые и четкие только в самом начале, но потом поворачивают то влево, то вправо по скалам и утесам, пока не исчезнут в трясине. В Брюсселе моя тропа была прямой, а сейчас, боже мой, кто может мне сказать, куда она ведет!

— Не нужно быть пророком, чтобы ответить на этот вопрос, мисс Камерон, — молвил я с отцовской нежностью (ведь я был вдвое старше ее). — Если бы мне было позволено предсказать ваше будущее, я сказал бы, что вам назначена участь всех женщин: дать счастье какому-нибудь мужчине.

— Я никогда не выйду замуж, — сказала она твердо, что удивило и немного рассмешило меня.

— Не выйдете замуж, но почему?

Странное выражение промелькнуло по тонким чертам ее лица, и она стала нервно рвать травинки около себя.

— Я не могу рисковать, — сказала она дрожащим от волнения голосом.

— Не можете рисковать?

— Нет, это не для меня. У меня другие дела. Та тропинка, о которой я вам говорила, должна быть пройдена мною в одиночестве.

— Но ведь это ужасно, — сказал я. — Почему ваша участь, мисс Камерой, должна быть не такой, как у моих сестер или у тысячи других молодых девушек? Возможно, в вас говорит недоверие к мужчинам или страх перед ними. Конечно, замужество связано с некоторой долей риска, но оно приносит счастье.

— Риск пришелся бы на долю того мужчины, который женился бы на мне! — воскликнула она. И вдруг в одно мгновение, как будто поняв, что сказала слишком много, она вскочила на ноги и закуталась в свою накидку. — Воздух становится прохладным, мсье Эппертон, — сказала она и быстро исчезла, оставив меня в размышлении над странными словами, сорвавшимися с ее уст.

Я боялся, что прибытие этой девушки может отвлечь меня от моих занятий, но я никогда не предполагал, что все мои мысли, мои увлечения могут измениться за такой короткий промежуток времени. В этот вечер я допоздна бодрствовал в своей маленькой комнатке, удивляясь собственному поведению. Мисс Камерон молода, красива, влечет к себе и красотой, и странной тайной, окружающей ее. Неужели она могла бы отвлечь меня от занятий, которые заполняли мой ум? Неужели могла бы изменить направление всей моей жизни, какое я сам наметил для себя? Я не был юнцом, которого могли бы поколебать или вывести из состояния равновесия черные глазки и нежные улыбки женщин. Но, как-никак, прошло уже три дня, а мой труд лежал без движения. Ясно, мне пора уходить отсюда. Я сжал зубы и дал себе клятву, что не пройдет и дня, как я порву эти нежданные узы и удалюсь в одинокое пристанище, которое ожидало меня на болотах. На следующее утро, как только я позавтракал, крестьянин подтащил к моей двери ручную тележку, на которой нужно было перевезти в новое жилище мои немногочисленные пожитки. Мисс Камерон не выходила из комнаты, и, хотя я внутренне боролся с ее чарами, я все же был очень огорчен, боясь, что она даст мне уйти, не сказав ни слова на прощание. Ручная тележка с грузом книг уже тронулась в путь, и я, пожав руку миссис Адаме, готовился последовать за ней, когда слышал шелест быстрых шагов по лестнице. И вот мисс Камерон уже была рядом со Мной, задыхаясь от спешки.

— Так вы уходите, на самом деле уходите?! — воскликнула она.

— Меня зовут мои научные занятия.

— И вы направляетесь к Гастеровским болотам? — спросила девушка.

— Да, к тому домику, что я там построил.

— И вы будете жить там совсем один?

— Со мной будет сотня друзей — вон они там лежат в тележке.

— Ах, книги! — воскликнула она, сопровождая эти слова прелестным, грациозным пожатием плеч. — Но вы выполните мою просьбу?

— Какую? — спросил я удивленно.

— О, это такой пустяк. Вы не откажете мне, не правда ли?

— Вам стоит только сказать…

Она склонила ко мне свое прелестное личико, на котором была написана самая напряженная серьезность.

— Вы обещаете запирать на ночь вашу дверь на засов? сказала она и исчезла, прежде чем я успел сказать хотя бы слово в ответ на ее удивительную просьбу.

Мне даже не верилось, что я наконец-то водворился в свое уединенное жилище, которое окружали многочисленные мрачные гранитные утесы. Более безрадостной и скучной пустыни мне не приходилось видеть, но в самой этой безрадостности таилось какое-то обаяние. Что могло здесь, в этих бесплодных волнообразных холмах или в голубом молчаливом своде неба, отвлечь мои мысли от высоких дум, в которые я был углублен? Я покинул людей, ушел от них — хорошо это или плохо — по своей собственной тропинке. Я надеялся забыть печаль, разочарования, волнения и все прочие мелкие человеческие слабости. Жить для одной только науки — это самое высокое стремление, которое возможно в жизни. Но в первую же ночь, которую я провел на Гастеровских болотах, произошел странный случай, который вновь вернул мои мысли к покинутому мною миру.

Вечер был мрачный и душный, на западе собирались большие гряды синевато-багровых облаков. Ночь тянулась медленно, и воздух в моей маленькой хижине был спертым, и гнетущим. Казалось, какая-то тяжесть лежит у меня на груди. Издалека донесся низкий стонущий раскат грома. Заснуть было невозможно. Я оделся и, стоя у дверей хижины, глядел в окружавший меня мрак, тускло подсвеченный лунным светом. Журчание Гастеровского ручья и монотонное уханье далекой совы были единственными звуками, достигавшими моего слуха. Избрав узкую овечью тропку, проходившую возле реки, я прошел по ней с сотню ярдов и только повернул, чтобы пойти обратно, как вдруг нашедшая туча закрыла луну и стало совершенно темно. Мрак стал настолько полным, что я не мог различить ни тропинки под ногами, ни ручья, текущего правее меня, ни скал с левой стороны. Я медленно шел, пытаясь на ощупь найти путь в густом мраке, как вдруг раздался грохот грома, ярко сверкнула молния, осветив все пространство болот. Каждый кустик, каждая скала вырисовывались ясно и четко в мертвенно-бледном свете. Это продолжалось одно только мгновение, но я вдруг затрепетал от изумления и страха: на моей тропинке в каких-нибудь двадцати метрах от меня стояла женщина. Вспышка молнии озарила каждую черточку ее лица, платья. Я увидел темные глаза, высокую грациозную фигуру. Ошибки быть не могло. Это была она — Ева Камерон, девушка, которую я, по мои предположениям, потерял навсегда. Какое-то мгновение я стоял остолбенев. Неужели это действительно была она или только плод моего воображения? Я быстро побежал вперед в том направлении, где ее увидел. Громко закричал. Однако ответа не было. Я кричал снова и снова, однако все было бесполезно. Вторая вспышка молнии осветила местность, и луна наконец прорвалась из-за туч. Но хотя я поднялся на холм, с которого была видна вся равнина, заросшая вереском, я не увидел ни признака этой странной полуночной путешественницы. А затем я вернулся в свою маленькую хижину, не уверенный, была ли это действительно мисс Камерон.

В течение трех дней, последовавших за этим полуночным происшествием, я яростно работал с раннего утра и до поздней ночи. Запирался в четырех стенах моего рабочего кабинета, и все мои мысли были погружены в книги и рукописи. Мне казалось, что наконец-то я достиг тихой пристани, оазиса в научных работах, о котором я так долго мечтал. Но увы! Моим надеждам и замыслам не было суждено осуществиться. Вскоре со мною произошел ряд странных и неожиданных событий, которые полностью нарушили монотонность моего существования.

Глава III СЕРЫЙ ДОМИК В ЛОЩИНЕ

Это случилось на четвертый или пятый день после моего переселения на новое место. Я вдруг услышал шаги около дверей, и тут же последовал резкий стук в дверь, как будто от удара палкой. Взрыв адской машины вряд ли удивил бы меня в большей степени. Я был уверен, что навсегда отстранил от себя всякое вторжение посторонних, и вдруг такой бесцеремонный стук, как будто у меня здесь трактир. В гневе я отбросил книгу и отодвинул засов как раз в то мгновение, когда пришелец поднял свою палку для того, чтобы повторить свой стук. Это был высокий мускулистый человек с рыжеватой бородкой, но далеко не изящный. Пока он стоял, ярко освещенный солнцем, я разглядел его лицо. Большой мясистый нос, решительные голубые глаза с густыми нависшими бровями, широкий лоб, весь изборожденный глубокими морщинами, столь не соответствующими его возрасту. Несмотря на выцветшую фетровую шляпу и цветастый платок, наброшенный на мускулистую загорелую шею, я с первого взгляда заметил, что это был интеллигентный, культурный человек. Я ожидал увидеть какого-нибудь пастуха или неотесанного бродягу, но появление этого человека, естественно, привело меня в некоторое замешательство.

— Вы удивлены? — спросил он с улыбкой. — Неужели вы полагаете, что вы единственный человек в мире, стремящийся к уединению? Как видите, в этой дикой местности, кроме вас, имеются еще и другие отшельники.

— Вы хотите сказать, что живете здесь? — спросил я довольно недружелюбно.

— Вон там, наверху, — ответил он, указывая направление головой. — И я подумал, раз мы с вами соседи, мистер Эппертон, мне? следует заглянуть и узнать, не нужна ли вам моя помощь.

— Благодарю вас, — холодно сказал я, — держа руку на засове двери. — Я человек со скромными требованиями, и вы ничем не сможете помочь мне: Вы знаете мое имя, — добавил я помолчав, — а я…

Казалось, он был недоволен моим нелюбезным приемом.

— Я узнал ваше имя от каменщиков, которые здесь работали, — сказал он. — Что касается меня, то я Хирург с Гастеровских болот. Здесь меня знают под этим прозвищем. Оно ничуть не хуже любого имени.

— У вас здесь, наверно, не такое уж большое поле деятельности, — заметили.

— Кроме вас, здесь нет ни души на целые мили во все стороны.

— Мне кажется, вы сами когда-то нуждались в помощи, заметил я, глядя на большое белое пятно на загорелой щеке своего гостя, похожее на след от недавнего воздействия какой-то сильной кислоты.

— Это пустяки, — ответил он кратко, отворачиваясь, однако, чтобы скрыть этот знак. — Ну я пойду: меня ждет мой товарищ. Так если я смогу быть вам чем-нибудь полезен, пожалуйста, сообщите мне. Нужно только пройти вдоль ручья против течения около мили, и вы легко найдете меня. Скажите, у вас есть засов на двери?

— Да, — ответил я, несколько удивленный этим вопросом.

— Тогда держите дверь на запоре, — сказал он. — Это болото странное место. Никогда не знаешь, с кем повстречаешься. Лучше остерегаться. Прощайте.

Он приподнял шляпу, повернулся на каблуках и побрел вдоль берега ручья.

Я все еще стоял, держась за дверь и глядя вслед нежданному посетителю, когда заметил еще одного обитателя этой дикой местности. На некотором расстояний, около тропинки, по которой пошел незнакомец, лежал большой серый валун. Облокотись на него, стоял невысокий сморщенный человек. Он выпрямился при приближении к нему незнакомца и двинулся ему навстречу.

Они поговорили одну-две минуты, высокий человек несколько раз указывал головой в мою сторону, как будто передавал о том, что произошло между нами. Затем они пошли вместе, пока не скрылись, за выступом скалы. Потом я увидел, как они, поднимались по следующему склону. Мой новый знакомый обхватил рукой своего старшего приятеля то ли из дружеского расположения, то ли желая помочь ему преодолеть крутой подъем. Очертания плотной и сильной фигуры моего посетителя и его тощего сгорбленного товарища были видны на фоне неба. Обернувшись, они смотрели в мою сторону. Заметив это, я захлопнул дверь, опасаясь, как бы они не вздумали вернуться. Когда я спустя несколько минут выглянул из окна, их уже не было.

До самого вечера я тщетно старался вернуть себе безразличное отношение ко всему окружающему. Чтобы я ни думал, мои мысли возвращались к Хирургу и его сгорбленному товарищу. Что он имел в виду, говоря о засове моей двери, и как случилось, что его зловещее предупреждение совпало с прощальными словами Евы Камерон?.. Я снова и снова размышлял о том, какие причины побудили моих двух новых соседей, столь различных по возрасту и облику, поселиться вместе на этих диких, суровых болотах. Может быть, подобно мне они были погружены в какие- нибудь захватывающие научные исследования? А возможно, сообщничество в преступлении заставило их избегать людных мест? Ведь должна была быть какая- нибудь причина, и, очевидно, весьма основательная, чтобы заставить образованного человека вести такой образ жизни. Только сейчас я начал понимать, что толпы людей в городе могут в несравненно меньшей степени быть помехой, чем отдельные лица в глухой местности.

Весь день я работал над египетскими папирусами, но ни запутанные рассуждения древнего мемфисского философа, ни мистический смысл, заключенный в страницах старинных книг, не могли отвлечь мой ум от земных дел. К вечеру я с отчаянием отбросил свою работу. Я был очень раздражен на этого человека за его бесцеремонное вторжение. Стоя возле ручья, который журчал за дверью моей хижины, я охлаждал на воздухе разгоряченный лоб и снова обдумывал все с самого начала. Конечно, загадочность появления двух моих соседей я заставляет меня так настойчиво думать о лих.

Если бы эта загадка была выяснена, они перестали бы мешать моим занятиям. Почему бы мне не отправиться к их жилищу и не посмотреть самому (так, чтобы они не подозревали о моем присутствии), что это за люди? Я не сомневался, что их образ жизни допускает самое простое и прозаическое объяснение. Во всяком случае, ветер был прекрасный, а прогулка освежила бы и тело и ум. Я закурил трубку и отправился по болотам в том направлении, в котором скрылись оба моих соседа. Солнце уже стояло низко, запад был огненно-красный, вереск залит темно-розовым светом, вся ширь неба разрисована самыми разнообразными оттенками, от бледнозеленого в зените до яркого темно-красного на горизонте. Палитра, на которой создатель размешивал свои первоначальные краски, должна была быть огромной. С обеих сторон гигантские остроконечные вершины Ингльборо и Пеннингента глядели вниз на сумрачное, унылое пространство, расстилающееся между ними. По мере того как я шел вперед, суровые болотистые места справа и слева образовывали резко очерченную долину, в центре которой извивался ручей. По обоим сторонам серые скалы отмечали границы древнего ледника, морены от которого образовали почву около моего жилища. Измельченные валуны, крутые откосы и фантастически разбросанные скалы — все они несли на себе доказательства огромной силы древнего ледника и показывали места, где его холодные пальцы рвали и ломали крепкие известняки.

Почти на полпути по этой дикой лощине стояла небольшая группа искривленных и чахлых дубов. Позади них поднимался в тихий вечерний воздух тонкий темный столб дыма. Значит, здесь находится дом моих соседей. Вскоре я смог добраться до прикрытия из линии скал и достигнуть места, с которого можно было наблюдать за домам, оставаясь незамеченным. Это была небольшая крытая шифером хижина, по размерам немногим более трех валунов, которые ее окружали. Как и моя хижина, она, видимо, предназначалась для пастухов, но тут не понадобилось больших трудов со стороны новых хозяев для приведения ее в порядок и увеличения размеров жилья. Два небольших окошка, покосившаяся дверь и облезлый бочонок для дождевой воды — это было все, по чему я мог составить себе представление об обитателях этого домика. Но даже эти предметы наводили на размышления, потому что когда я подошел поближе, все еще скрываясь за скалами, то увидел, что окна были заперты толстыми железными засовами, а старая дверь обита закреплена железом. Эти странные меры предосторожности наряду с диким окружением и уединенностью придавали хижине какой-то жуткий вид. Засунув трубку в карман, я прополз на четвереньках через папоротник, пока не оказался в ста ярдах от дверей моих соседей. Дальше я не мог двигаться, опасаясь, что меня заметят.

Только я успел схорониться в своем убежище, как дверь хижины распахнулась и человек, называвший себя Хирургом с Гастеровских болот, вышел из дома. В руках у него была лопата. Перед дверью расстилался небольшой обработанный клочок земли, на котором росли картофель, горох и другие овоща, и он принялся за прополку, напевая что-то. Хирург был целиком погружен в свою работу, повернувшись спиной к домику, как вдруг из приоткрытой двери появилось то самое тощее создание, которое я видел утром. Теперь я заметил, что это мужчина шестидесяти лет, весь в морщинах, сгорбленный и слабый, с редкими седыми волосами и длинным бледным лицом. Робкими шагами он добрался до Хирурга, который не подозревал о его приближении, пока тот не подошел к нему вплотную. Его шаги, а может быть, дыхание наконец обнаружили его близость, потому что работавший резко выпрямился и повернулся к старику. Они шагнули друг другу навстречу, как бы желая поприветствовать один другого, и вдруг — я даже теперь чувствую тот внезапный ужас, который тогда охватил меня — высокий мужчина набросился на своего товарища, сбил его с ног и, схватив на руки, быстро скрылся с ним в хижине.

Хотя за свою богатую приключениями жизнь я видел многое, все же внезапность и жестокость, свидетелем которых я оказался, заставили меня содрогнуться. Возраст маленького человечка, его слабое телосложение, смиренное и униженное поведение — все вызывало чувство негодования на поступок Хирурга. Я был так возмущен, что хотел броситься к хижине, хотя не имел при себе никакого оружия. Но вскоре звук голосов изнутри показал, что жертва пришла в себя. Солнце тем временем опустилось за горизонт, все стало серо, за исключением красного отблеска на вершине Пеннингента.

Пользуясь наступающим мраком, я подошел к самой хижине и напряг слух, чтобы узнать, что происходит. Я слышал высокий жалобный голос пожилого человека и низкий грубый монотонный голос Хирурга, слышал странное металлическое звяканье и лязг. Немного спустя Хирург вышел, запер за собою дверь и зашагал взад и вперед, хватаясь за голову и размахивая руками, как безумный. Затем он почти бегом пошел по долине и вскоре потерялся из виду среди скал. Когда замер звук его шагов, я вплотную подошел к хижине. Затворник все еще бормотал что-то и время от времени стонал. Разобрав слова, я помял, что он молится — пронзительно и многословно. Молитвы он бормотал быстро и страстно, как это делает человек, чувствуя неминуемую опасность. Я был охвачен невыразимым трепетом, слушая этот поток жалобных слов одинокого страдальца, слов, нарушавших ночную тишину и не предназначенных для слуха постороннего. Я размышлял над тем, следует ли мне вмешаться в это дело, как вдруг услышал издалека звук шагов возвращающегося Хирурга. Я быстро приник к оконному стеклу и взглянул внутрь. Комната была освещена мертвенно-бледным светом, исходящим, как я узнал впоследствии, от химического горна. При его ярком блеске я увидел множество реторт и пробирок, которые сверкали на столе и отбрасывали странные, причудливые тени. В дальнем конце комнаты была деревянная решетка, похожая на клетку для кур, и в ней, все еще погруженный в молитву, стоял на коленях человек, голос которого я слышал. Его лицо, озаренное светом горна, вырисовывалось из мрака, как лица на картинах Рембрандта. Каждая морщинка была видна на коже, похожей на пергамент. Я успел бросить только беглый взгляд, затем, отпрянув от окна, побежал среди скал и вереска, не замедляя шага, пока снова не оказался у себя дома. Я был расстроен и потрясен в большей степени, чем мог ожидать.

Долгие ночные часы я метался и ворочался на подушке. У меня возникло странное предположение, вызванное сложной аппаратурой, которую я видел. Могло ли быть, что этот Хирург был занят какими-то секретными ужасными опытами, которые он производил на своем товарище? Такое предположение могло объяснить уединенность жизни, которую он вел. Но как примирить это предположение с теплыми дружескими чувствами между ними, свидетелем которых был я не далее, как в это утро? Горе или безумие заставляли этого человека рвать на себе волосы и ломать руки, когда он вышел из хижины? А очаровательная Ева Камерон, неужели и она была участницей этого темного дела? А загадочные ночные хождения, которые она совершала, не имели ли они целью встречаться с моими зловещими соседями? А если так, то какие же страшные узы могли связывать всех троих? Как я ни старался, я никак не мог найти удовлетворительного ответа на все эти вопросы.

Проснулся я на рассвете измученный и слабый.

Мои сомнения, действительно ли я видел свою прежнюю соседку в ту ночь, были наконец разрешены. Идя по тропинке, ведущей к болотам, я увидел в том месте, где почва была мягкой, отпечаток ботинка, маленького, изящного женского ботинка. Этот крошечный каблук и высокий подъем могли принадлежать только моей приятельнице из Киркби-Мальхауза. Некоторое расстояние я шел по ее следу, пока он не затерялся на жесткой, каменистой почве. И все же он указывал направление к уединенной зловещей хижине. Какие силы могли гнать эту хрупкую девушку сквозь ветер, дождь и мрак, через страшные болота на это странное свидание?!

Но я-то, зачем я позволяю своим мыслям заниматься такими вещами? Разве я не гордился тем, что живу только своей собственной жизнью вне сферы интересов других людей? Почему же мои намерения и решения оказались поколебленными только потону, что я посчитал непонятным поведение своих соседей? Это было недостойно, это было просто ребячеством. Я заставил себя не думать об этом и вернулся к прежнему спокойствию. Это было не так просто. Прошло несколько дней, в продолжение которых я не выходил из своей хижины, как вдруг новое событие опять встревожило мои мысли.

Я говорил, что ручей протекал по долине у самой моей двери. Спустя примерно неделю после описанных мною событий я сидел у окна, как вдруг заметил что-то белое, медленно плывущее по течению. Первой моей мыслью было, что это тонет овца. Схватив палку, я побежал на берег и выловил этот предмет. Он оказался большим куском полотна, разорванным в клочья. Но что придавало ему особо зловещее значение, так это то обстоятельство, что по кромкам он был забрызган и испачкан кровью. В тех местах, которые пропитались водой, были заметны только следы крови; в других местах пятна были четкие и совершенно недавнего происхождения. Я содрогнулся, увидя это. Полотно могло быть принесено потоком только со стороны хижины в лощине. Какие ужасные и преступные события оставили этот страшный след? Я тешил себя мыслью, что дела человеческие не имеют для меня никакого значения, и все же все мое существо было отхвачено тревогой и желанием узнать, что случилось. Мог ли я оставаться в стороне, когда такие дела совершаются всего в какой-нибудь миле от меня? Я чувствовал, что во мне еще живет прежний человек и что я обязан разгадать эту тайну. Закрыв за собою дверь хижины, я отправился в лощину по направлению к домику Хирурга. Но мне не понадобилось далеко идти: я заметил его самого. Он быстро шел по склону холма, бил палкой кусты дрока и рычал как сумасшедший. При виде этого мои сомнения в нормальности его рассудка значительно окрепли. Когда он приблизился, я заметил, что его левая рука была на перевязи. Увидев меня, он в нерешительности остановился, как будто не зная, подойти ко мне или нет. Но у меня не было ни малейшего желания говорить с ним, и поэтому я поспешил дальше, а он продолжал свой путь, все еще крича и нанося удары, палкой вокруг себя. Когда он скрылся в вереске, я снова пошел к его хижине, решив найти какое-нибудь объяснение случившемуся. Достигнув жилища Хирурга, я с удивлением заметил, что обитая железом дверь раскрыта настежь. Почва около самой двери носила следы борьбы, химическая аппаратура и горн были разбиты и разбросаны. Но самое подозрительное было то, что мрачная деревянная клетка была испачкана кровью, а ее несчастный обитатель исчез. У меня упало сердце: я был убежден, что никогда не увижу его больше на этом свете. По долине было разбросано несколько пирамид, сложенных из серого камня. И я почему-то невольно подумал, что под какой-то из этих пирамид скрываются следы последнего акта, завершившего эту длинную трагедию.

В хижине не было ничего, что могло бы пролить свет на личность моих соседей. Комната была заполнена химикалиями и различной аппаратурой. В одном углу был небольшой книжный шкаф с ценными научными трудами, в другом — груда геологических образцов, собранных на известняках. Мой взор быстро охватил все эти подробности, но мне было не до тщательного осмотра: я боялся, что хозяин дома может вернуться и застать меня здесь. Покинув хижину, я поспешил домой. Тяжесть лежала у меня на сердце. Над уединенным ущельем нависла жуткая тень нераскрытого преступления, делавшая мрачные болота ещё более мрачными, а дикую местность еще более тоскливой и страшной. Я подумал, не сообщить ли о том, что я видел, в полицию Ланкастера, но меня пугала перспектива сделаться свидетелем в "громком деле", страшили докучливые репортеры, которые будут влезать в мою жизнь. Разве для этого я удалился от всего, человеческого и поселился в этих диких краях? Мысль о гласности была мне невыносима. Может быть, лучше подождать, понаблюдать, не предпринимая решительных шагов, пока не приду к более определенному заключению о том, что я слышал и видел.

На обратном пути я не встретил Хирурга, но, когда вошел в свою хижину, был поражен и возмущен, увидя, что кто-то побывал здесь за время моего отсутствия. Из-под кровати были выдвинуты ящики, стулья отодвинуты от стены. Даже мой рабочий кабинет не избежал грубого вторжения, потому что на ковре были ясно видны отпечатки тяжелых ботинок. Я не отличался выдержкой даже в лучшие времена, а это вторжение и копание в моих вещах привели меня в бешенство. Посылая проклятья, я схватил с гвоздя свою старую кавалерийскую саблю и провел пальцем по лезвию. Там посредине была большая зазубрина, где сабля ударила по ключице баварского артиллериста в те дни, когда мы отбивали атаки фон-дер Танна под Орлеаном. Сабля была еще достаточно остра и могла сослужить мне службу. Я положил ее у изголовья постели так, чтобы можно было легко ее достать. Я был готов дать достойный отпор незваному гостю, как только он появится.

Глава IV

О ЧЕЛОВЕКЕ, ПРИШЕДШЕМ В НОЧИ

Настала бурная грозная ночь, луна была затемнена клочьями облаков, ветер дул меланхоличными порывами, рыдая и вздыхая над болотами и заставляя стонать кустарник. По временам брызги дождя ударяли по оконному стеклу. Я почти до полуночи просматривал статью Иамбликуса, александрийского ученого, о бессмертии. Император Юлиан сказал как-то об Иамбликусе, что он был последователем Платона по времени, но не по гениальности. Наконец, захлопнув книгу, я открыл дверь и бросил последний взгляд на, мрачные болота и еще более мрачное небо. И в это мгновение между облаками ярко блеснула- луна, и я, увидел человека, называвшего себя Хирургом с Гастеровских болот. Он сидел на корточках на склоне холма среди вереска менее чем в двухстах ярдах от моей двери, неподвижный как изваяние. Пристальный взгляд Хирурга был устремлен на дверь моего жилища.

При виде этого стража меня пронзил трепет ужаса: мрачный, загадочный облик, его создавал вокруг этого человека какие-то странные чары: время, и место его появления, казалось, предвещали что-то страшное. Но возмущение, охватившее меня, вернуло мне самообладание, и я, сбросив с себя чувство растерянности, направился в сторону пришельца. Увидев меня. Хирург поднялся, повернулся ко мне. Луна освещала его серьезное; заросшее бородой лицо и сверкающие глаза.

— Что это значит? — воскликнул я, подходя к нему. — Как высмеете следить за мной?

Я увидел, как вспышка гнева озарила его лицо.

— Жизнь в деревне заставила вас позабыть приличия, сказал он, — по болоту разрешается ходить всем.

— А в мой дом, по-вашему, тоже можно всем заходить?! воскликнул я. — Вы имели наглость обыскать его сегодня вечером в мое отсутствие.

Он вздрогнул, и на лице его появилось крайнее волнение.

— Клянусь вам, что я тут ни при чем, — воскликнул он. Я никогда в жизни не переступал порога вашего дома. О, сэр, поверьте мне, вам грозит опасность, вам следует остерегаться.

— Ну вас к черту, — сказал я, — Я видел, как вы ударили старика, думая, что вас никто не заметит. Я был около вашей хижины и знаю все. Если только в Англии существуют законы, вас повесят за ваше преступление. А что касается меня, то я старый солдат, я вооружен и запирать дверь не буду. Но если вы или какой-нибудь другой негодяй попробует перешагнуть мой порог, вы поплатитесь своей шкурой.

С этими словами я повернулся и направился в свою хижину. Когда я оглянулся, он еще глядел мне вслед — мрачная фигура с низко опущенной головой. Я беспокойно спал всю эту ночь, но больше ничего не слышал о загадочном страже; его не было и утром, когда я выглянул из-за двери.

В течение двух дней ветер свежел и усиливался, налетали шквалы дождя. Наконец на третью ночь разразилась самая яростная буря, какую я когда-либо наблюдал в Англии. Гром ревел и грохотал над головой, непрерывное сверкание молний озаряло небо. Ветер дул порывами, то уносясь с рыданием вдаль, то вдруг хохоча и воя у моего окна и заставляя дребезжать стекла в рамах. Я чувствовал, что уснуть не смогу. Не мог и читать. Я наполовину приглушил свет лампы и, откинувшись на спинку стула, предался мечтам. По всей вероятности, я потерял всякое представление о времени, потому что не помню, как долго сидел так, на — грани между размышлением и дремотой. Наконец около трех или, может быть, четырех часов я, вздрогнув, пришел в себя — не только пришел в себя: все чувства, все нервы мои были напряжены. Оглядевшись в тусклом свете, я не обнаружил ничего, что могло бы оправдать мой внезапный трепет. Знакомая комната, окно, затуманенное дождем, и крепкая деревянная дверь — все было по-прежнему. Я стал убеждать себя, что какие-нибудь бесформенные грезы вызвали эту непонятную дрожь, как вдруг в одно мгновение понял, в чем дело. Это был звук шагов человека около моей хижины. В паузах между ударами грома, в шуме дождя и ветра я мог различить крадущиеся шаги. Я сидел, затаив, дыхание, вслушиваясь в эти жуткие звуки. Шаги остановились у самой моей двери. Теперь я слышал затрудненное дыхание и одышку, как будто этот человек шел издалека и очень торопился. Сейчас одна только дверь отделяла меня от ночного бродяги, который с трудом переводил дыхание. Я не трус, но ночная буря и смутные предостережения, которые мне делали, а также близость этого странного посетителя в такой степени лишили меня присутствия духа, что я не мог вымолвить ни слова. И все же я протянул рук и схватил свою саблю, устремив пристальный взгляд на дверь. Я от всего сердца хотел одного, чтобы все скорее кончилось. Любая явная опасность была лучше этого страшного безмолвия, нарушаемого только тяжелым дыханием.

В мерцающем свете угасающей лампы я увидел, что щеколда моей двери пришла в движение, как будто на нее производилось легкое давление снаружи. Она медленно поднялась, пока не освободилась от скобы, затем последовала пауза примерно на десять секунд, в продолжение которых я сидел с широко раскрытыми глазами и обнаженной саблей. Потом очень медленно дверь стала поворачиваться на петлях, и свежий ночной воздух со свистом проник через щель. Кто-то действовал очень осторожно: ржавые петли не издали ни звука. Когда дверь приоткрылась, я разглядел на пороге темную призрачную фигуру и бледное лицо, обращенное ко мне. Лицо было человеческое, но в глазах не было ничего похожего на человеческий взгляд. Они, казалось, горели в темноте зеленоватым блеском. Вскочив со стула, я поднял было обнаженную саблю, как вдруг какая-то вторая фигура с диким криком бросилась к двери. При виде ее мой призрачный посетитель испустил пронзительный вопль и побежал через болота, визжа, как побитая собака.

Дрожа от недавнего страха, я стоял в дверях, вглядываясь в ночную мглу. В моих ушах все еще звенели резкие крики беглецов. В этот момент яркая вспышка молнии осветила как днем всю местность. При этом свете я разглядел далеко на склоне холма две неясные фигуры, бегущие друг за другом с невероятной быстротой по заросшей вереском местности. Даже на таком расстоянии различие между ними не давало возможности ошибиться: первый — это был маленький человечек, которого я считал мертвым, второй — мой сосед, Хирург. Короткое мгновение я видел их четко и ясно в неземном свете молнии, затем тьма сомкнулась, над ними и они исчезли.

Когда я повернулся, чтобы войти в свое жилище, моя нога наступила на что-то лежащее на пороге. Наклонившись, я поднял этот предмет. Это был прямой нож, сделанный целиком из свинца, и такой мягкий и хрупкий, что казалось странным, что его могли применить в качестве оружия. Чтобы сделать его более безопасным, конец ножа был срезан. Острие, однако, было все же старательно отточено на камне, что было видно по царапинам, и, следовательно, оно все же было опасным оружием в руках решительного человека. Нож, очевидно, выпал из руки старика в момент, когда неожиданное появление Хирурга обратило его в бегство. Не могло быть ни малейшего сомнения о цели появления моего ночного посетителя.

«Но что же произошло?» — спросите вы. В моей бродячей жизни я не раз встречался с такими же странными, удивительными происшествиями, как описанные мною события. Они также нуждались в исчерпывающих объяснениях. Жизнь великий творец удивительных историй, но она, как правило, заканчивает их, не считаясь ни с какими законами художественного вымысла.

Сейчас, когда я это пишу, передо мною лежит письмо, которое я могу привести без всяких пояснений. Оно сделает понятным все, что могло показаться таинственным.

«Лечебница для душевнобольных в Киркби 4 сентября 1885 года

Сэр! Я понимаю, что обязан принести вам свои извинения и объяснить весьма необычные и, с вашей точки зрения, даже загадочные события, которые недавно имели место и вторглись в вашу уединенную жизнь. Я должен был бы прийти к вам в то утро, когда мне удалось разыскать своего отца. Но, зная ваше нерасположение к посетителям, а также — надеюсь, что вы мне простите это выражение — зная ваш весьма вспыльчивый характер, я решил, что лучше обратиться к вам с этим письмом. Во время нашего последнего разговора мне следовало сказать вам то, что я говорю сейчас. Но ваш намек на какое-то преступление, в котором вы считали виновным меня, а также ваш неожиданный уход не позволили мне сделать это.

Мой бедный отец был трудолюбивым практикующим врачом в Бирмингеме, где до сих пор помнят и уважают его. Десять лет тому назад у него начали проявляться признаки душевного расстройства, которое мы приписывали переутомлению и солнечному удару. Чувствуя себя некомпетентным в этом деле, имеющем столь большое значение, я сразу обратился к весьма авторитетным лицам в Бирмингеме и Лондоне. В числе прочих мы консультировались с выдающимся психиатром мистером Фрейзером Брауном, который дал заключение о заболевании моего отца. Его болезнь по своей природе спорадична, но опасна во время пароксизмов. "Она может привести к одержимости манией убийства или к религиозной мании, сказал он, — а может быть, одновременно к тому и другому. Месяцами он может быть совершенно здоровым, как мы все, и внезапно его болезнь может проявиться. Вы возьмете на себя большую ответственность, — добавил психиатр, — если оставите его без присмотра».

Последующие события показали справедливость этого диагноза. Болезнь отца быстро приняла характер соединения мании убийства и религиозной мании. Приступы наступали неожиданно вслед за месяцами здоровья. Было бы излишним утомлять вас описанием ужасных переживаний, которые пришлось испытать нашей семьей. Достаточно сказать, что мы благодарим бога, что смогли удержать его руки от убийства. Свою сестру Еву я послал в Брюссель и посвятил себя всецело отцу. Он невероятно боялся домов для умалишенным и в периоды нормального состояния так жалобно умолял не помещать его туда, что у меня не хватило духа не послушать его. Наконец его приступы стали столь острыми и опасными, что я решил ради безопасности окружающих увезти его из города в уединенное место. Таким местом оказались Гастеровские болота, и здесь мы оба и поселились.

Я обладаю средствами для безбедного существования и увлекаюсь химией. Вот почему я мог проводить время с достаточным комфортом и пользой. А он, бедняга, в здравом уме был послушен как дитя; лучшего и более сердечного сотоварища нельзя и пожелать. Мы вместе с ним соорудили деревянную перегородку, куда он мог удаляться, когда на него находил приступ, и я устроил окно и дверь таким образом, чтобы держать его в доме при приближении безумия. Вспоминая прошлое, могу честно сказать, что я не упустил ни одной предосторожности, даже необходимые кухонные принадлежности были сделаны из свинца и затуплены на концах, чтобы помешать ему причинить вред в периоды безумия.

Спустя несколько месяцев после нашего переселения ему казалось, стало лучше. Было ли это результатом целительного воздуха или отсутствия каких-либо внешних побудительных мотивов, но за все время он ни разу не проявлял признаков своего ужасного расстройства. Ваше прибытие впервые нарушило его душевное равновесие. Один только взгляд на вас даже издалека пробудил в нем все болезненные порывы, которые пребывали в скрытом состоянии. В тот же вечер он крадучись подошел ко мне камнем в руке и убил бы меня, если бы я не опрокинул его на землю и не запер в клетку, чтобы он смог прийти в себя. Этот внезапный рецидив, конечно, погрузил меня в глубокое отчаяние. Два дня я делал все возможное, чтобы успокоить его. На третий день он, казалось, стал спокойнее, но, увы, это была только хитрость безумца. Ему удалось вынуть два прутка клетки, и, когда я позабыл об осторожности, а был погружен в химические исследования, он неожиданно набросился на меня с ножом в руке. В борьбе он порезал мне предплечье и скрылся из хижины прежде, чем я опомнился и смог определить, в каком направлении он бежал. Моя рана была пустяковая, и несколько дней я блуждал по болотам, продираясь сквозь кустарники, в бесплодных поисках. Я был уверен, что он сделает покушение на вашу жизнь, и это убеждение усилилось, когда вы сказали, что кто-то в ваше отсутствие заходил к вам в хижину. Поэтому-то я и наблюдал за вами в ту ночь. Мертвая, страшно изрезанная овца, которую я нашел на болотах, доказала мне, что у отца есть запас продовольствия и что его мания убийства еще не прошла. Наконец, как я ожидал, он совершил на вас покушение, которое, если бы я не вмешался, закончилось смертью одного из вас. Он пытался скрыться, боролся как дикий зверь, но я был в таком же возбуждении, что и он. Мне удалось сбить его с ног и отвести в хижину. Последние события убедили меня, что все надежды на его полное выздоровление тщетны, и я на следующее утро доставил его в эту больницу. Сейчас он начинает приходить в себя.

Разрешите мне, сэр, еще раз выразить свое сожаление по поводу того, что вы подверглись такому испытанию, и заверить вас в моем совершенном почтении.

Джон Лайт Камерон.

Моя сестра Ева просит передать вам сердечный привет. Она рассказала мне, как вы познакомились с ней в Киркби-Мальхауэе, а также что вы увидели ее вечером на болоте. Из этого письма вы поймете, что, когда моя любимая сестра вернулась из Брюсселя, я не решился привести ее домой, а поселил в безопасном месте в деревне. Даже тогда я не осмелился показать ей отца, и только однажды ночью, когда он спал, мы организовали нашу встречу».

Вот и вся история об этих удивительных людях, чья жизненная тропа пересекла мой путь. С той ужасной ночи я ни разу не слыхал о них и не видел их, за исключением одного-единственного письма, которое я здесь переписал. Я все еще живу на Гастеровских болотах, и мой ум все еще погружен в загадки прошлого. Но когда я брожу по болоту и когда вижу покинутую маленькую серую хижину среди скал, мой ум все еще обращается к странной драме и двум удивительным людям, нарушившим мое уединение.

Перевел с английского В. Штенгель

Примечания

1

Роман печатается с сокращениями

2

ПРИМЕЧАНИЕ ПЕРЕВОДЧИКА

Артур Конан Дойль не нуждается в представлении, творчество знаменитого мастера детектива хорошо известно советскому читателю. Я много лет занимаюсь переводами этого автора и до сих пор нахожу все новые его произведения, не переведенные на русский язык. Одно из них - «Хирург с Гастеоовских болот». Рассказ, по моему мнению, не просто интересен, но и весьма примечателен для раннего Конан Дойля. Перевод сделан из журнала «Чемберс мэгэзин» за 1890 год.

Content

Кучеренко Александр и др ИСКАТЕЛЬ.1980.ВЫПУСК №6

Искатель № 6 1980

Александр Кучеренко  Поединок

Юрий Виноградов  В желтом круге

Евгений Гуляковский Белые колокола Реаны

1

2

3

4

5

Артур Конан-Дойль Хирург с Гастеровских болот

Глава I ПОЯВЛЕНИЕ НЕИЗВЕСТНОЙ. ЖЕНЩИНЫ В КИРКБИ-МАЛЬХАУЗЕ

Глава II Я НАПРАВЛЯЮСЬ К ГАСТЕРОВСКОМУ БОЛОТУ

Глава III СЕРЫЙ ДОМИК В ЛОЩИНЕ

Глава IV  О ЧЕЛОВЕКЕ, ПРИШЕДШЕМ В НОЧИ

Примечания