Лори Холс Андерсон

Говори

Первый семестр

Добро пожаловать в высшую школу Мерриуэзера

Это моё первое утро в высшей школе. У меня семь новых тетрадей, юбка, которую я ненавижу, и боль в животе. Школьный автобус прохрипел к моему углу. Дверь открылась и я вошла. Я первый пассажир этого дня. Пока я стояла в проходе между сиденьями, водитель отъехал от бордюра. Где же сесть? Я никогда не относила себя к тем, кто обычно занимает задние места.

Если сяду в середине автобуса, кто-нибудь не из моей компании может занять место рядом со мной. Если сесть спереди, я буду выглядеть как маленький ребёнок, но, я полагаю, это будет лучший вариант, чтобы установить зрительный контакт с одним из моих друзей, если они всё же решат заговорить со мной.

Автобус подбирает группки из четырех-пяти учеников. В то время, как они проходят между сиденьями, ребята, вместе с которыми в паре я выполняла лабораторные работы в средних классах, или же приятели по спортзалу, буравят меня глазами. Я закрываю глаза. Происходит то, чего я так боялась. После последней остановки я остаюсь одна в автобусе.

Водитель переключился на более низкую передачу, затаскивая нас на холм. Двигатель хрипел, парни на задних сиденьях имитировали его хрип похабными звуками. Некоторые из них вылили на себя слишком много одеколона. Я попыталась открыть своё окно, но маленькие задвижки не желали двигаться. Парень за мной развернул свой завтрак и метнул обёртку в мою голову. Она отскочила мне на колени — ха-ха.

Мы проезжаем мимо дворников, перекрашивающих табличку на фасаде школы. Школьный совет решил, что надпись «Мериуэзерская средняя школа — обитель троянцев» слабо передает идею целомудрия, и поэтому они переименовали нас в «синих дьяволов». Я считаю, что дьяволы, которых ты знаешь, лучше троянцев, о которых не имеешь никакого понятия. Школьные цвета останутся фиолетовыми и серыми. Совет не захотел обеспечить учеников новыми школьными формами.

Гулять до самого звонка дозволено всем ученикам, кроме девятиклассников, — их собирают в лекционном зале. Мы делимся на кланы: Жокеи, Сельские Клабберы, Эрудиты-Идиоты, Группа Поддержки, Человеческие Экскременты, Евроотбросы, Будущие Фашисты Америки, Пышноволосые Девчонки, Неприступные Красотки, Страдающие Художники, Трагики, Готы, Шредеры.

Я вне кланов. Я потратила последнюю неделю августа на просмотр дрянных мультфильмов. Я не ходила на прогулки по аллее, на озеро, или в бассейн, не отвечала на телефонные звонки. Я пошла в высшую школу не с той прической, не в той одежде, не с тем отношением. И со мной рядом никто не сидит. Я изгой.

Бессмысленно искать моих бывших друзей. Наш клан, Простые Девчонки, раскололся, и его осколки поглощены соперничающими фракциями. Николь зависает с Жокеями, обмениваясь интригующими историями о летних соревнованиях. Иви дрейфует между Страдающими Художниками по одну сторону прохода, и Трагиками, сидящими по другую сторону. Она достаточно сильная личность, чтобы «путешествовать с двумя чемоданами». Джессика уехала в Неваду. Невелика потеря. В любом случае она была скорее подругой Иви.

Ребята, сидящие сзади, громко смеются, и я знаю, что они смеются надо мной. Я ничего не могу с собой поделать. Я оборачиваюсь. Это Рэйчел, окруженная группой ребят, одежда которых явно куплена не в ИстСайд Молл. Рэйчел Брюин, моя бывшая лучшая подруга. Она уставилась на что-то, находящееся над моим левым ухом.

Слова готовы вырваться из моего рта. Она была той девочкой, с которой мы были приняты в герлскауты, которая учила меня плавать, кто понимал меня и мои взаимоотношения с родителями, кто никогда меня не высмеивал. Если во всей галактике и есть кто-нибудь, кому я бы могла рассказать, что случилось на самом деле — это Рэйчел. Мое горло охватывает огнем.

Мы на секунду встречаемся взглядами. «Я тебя ненавижу», читаю я невысказанные слова. Она поворачивается ко мне спиной и смеется со своими друзьями.

Я закусываю губу. Я не собираюсь об этом думать. Это было отвратительно, но это закончилось, и я не собираюсь об этом думать. Моя губа слегка кровоточит. У крови металлический привкус.

Мне нужно сесть.

Я стою в центральном проходе аудитории, раненая зебра из сюжета Нэшнл Джиогрэфик, в поисках кого-то, кого угодно, с кем можно сесть. Хищник приближается: серый коротко стриженый спортсмен, со свистком на шее, которая толще, чем его голова. Вероятно, преподаватель общественных наук, нанятый в качестве тренера по кровавому спорту.

Мистер Шея:

— Сядьте.

Я резко сажусь. Другая раненая зебра оборачивается и улыбается мне. Ей надо бы не менее пяти раз сходить к ортодонту, но зато у нее отличная обувь.

— Я Хизер из Огайо, — представляется она. — Я новенькая. А ты здешняя? — У меня нет времени, чтобы ответить. Свет тускнеет и начинается обработка умов.

ПЕРВЫЕ ДЕСЯТЬ ЛЖИВЫХ ИСТИН, КОТОРЫЕ ОНИ СООБЩАЮТ ВАМ В СРЕДНЕЙ ШКОЛЕ.

1. Мы здесь, чтобы помочь вам.

2. У вас будет достаточно времени, чтобы добраться в класс, прежде чем прозвенит звонок.

3. Дресс-код будет принудительным.

4. На школьной территории не предусмотрено курение.

5. Наша футбольная команда в этом году выиграет чемпионат.

6. Мы ожидаем от вас здесь многого.

7. Руководство всегда готово вас выслушать.

8. Ваше расписание составлено с учётом ваших способностей.

9. Комбинация ваших шкафчиков секретна.

10. Вы будете оглядываться на это время с нежностью.

Моим первым уроком была биология. Я не смогла найти класс и совершила первый дисциплинарный проступок, бесцельно блуждая по коридору. Сейчас 8-50 утра. До выпуска ещё 699 дней и 7 уроков.

Наша учительница — лучшая…

У моей учительницы английского совсем нет лица. У неё растрёпанные густые волосы, которые свисают ей на плечи.

От пробора до ушей они чёрные, а на вьющихся кончиках — ослепительно апельсиновые. Я не могла решить, то ли она послала подальше своего парикмахера, то ли превращается в бабочку махаона. Я зову её Волосатик.

Волосатик впустую тратит двадцать минут, пытаясь привлечь наше внимание, а всё потому, что не смотрит на нас. Она наклонила свою голову над столом так низко, что волосы падают перед ней, закрывая лицо. Остаток занятия она тратит на то, чтобы написать на доске и с пересказать с ударением наш обязательный список для чтения. Она хочет, чтобы мы писали в наших школьных дневниках каждый день, но обещает не читать записи. Я пишу о том, какая она странная.

Ещё у нас есть дневники по социологии. Школа должна получать хорошую скидку на дневники. Мы изучаем историю Америки в девятый раз за девять лет. Другой набор карт для изучения, неделя Коренных Американцев, Христофор Колумб ко Дню Колумба и пилигримы ко Дню Благодарения.

Каждый год они говорят, что мы собираемся добраться прям до настоящего времени, но мы всегда застряем на Промышленной Революции. В седьмом классе мы добрались до первой мировой войны — кто знал, что была война с целым миром? Нам необходимо больше каникул, чтобы удержать учителей общественных наук в школе.

Мой учитель социологии — мистер Шея, тот самый парень, что прорычал мне пройти в аудиторию. Он нежно напоминает мне: «Я слежу за тобой. Передний ряд.» Мне тоже приятно снова видеть вас. Держу пари он жертва посттравматического синдрома. Вьетнам или Ирак — одна из этих телевизионных войн.

В центре внимания

Я нахожу свой шкафчик после занятий по социологии. Замок слегка заклинивает, но я открываю его. Я ныряю в поток студентов, направляющихся на ланч, и вплываю в зал кафетерия.

Я недостаточно знаю для того, чтобы приносить ланч в школу в первый день. Невозможно сказать заранее, каким образом это принято делать здесь. Коричневые пакеты — непритязательность жителя пригорода или признак совершенно чокнутого? Отдельные сумочки для ланча — способ спасти планету или свидетельство сверхзаботливости матери? Купить ланч здесь — единственное решение. И это дает мне время осмотреть кафетерий в поисках дружелюбных лиц или неприметных уголков.

На горячее — индейка с картофельным пюре, разведенным из концентрата, и подливкой, свежая зелень и печенье. Я не знаю, как заказать что-нибудь еще, и поэтому просто продвигаю свой поднос вдоль раздачи, предоставив раздатчикам наполнять его.

Этот восьмифутовый старшеклассник передо мной каким-то образом получает три чизбургера, картофель фри и два пирожных Хо-хос, не сказав ни слова. Может, он как-то передает глазами морзянку. Нужно будет потом разобраться с этим. Следом за Баскетбольной Жердью я вхожу в кафетерий.

Я вижу нескольких друзей — людей, которых я считала своими друзьями — но они смотрят в сторону. Думай быстрее, думай быстрее. Вон та новая девочка, Хизер, читает у окна. Я могу сесть напротив нее. Или я могу заползти за мусорный бак.

Или, может быть, мне нужно бы вывалить мой ланч прямо в мусор и сбежать за дверь. Баскетбольная Жердь машет друзьям за столиком. Конечно. Баскетбольная команда. Они начинают обзывать его — такие ненормальные эксцентричные приветствия практикуются атлетичными ребятами в комиксе «Зитс». Он улыбается и кидает в них пирожное. Я пытаюсь проскользнуть мимо него.

Шлеп! Кусок картофеля с подливкой впечатывается мне прямо в грудь. Разговоры моментально прекращаются, весь зал таращится на меня, мое лицо пылает под их взглядами. Меня всегда будут знать как «ту девчонку, которую в первый же день обляпали картофелем.» Баскетбольная Жердь извиняется и говорит что-то еще, но четыреста человек взрываются смехом, а я не умею читать по губам. Я роняю поднос и мчусь к дверям.

Я несусь так быстро, что тренер по бегу взял бы меня в университет, если бы оказался поблизости. Но нет, по кафетерию дежурит Мистер Шея. И Мистеру Шее не нравятся девочки, которые могут пробежать стометровку за десять секунд, если только они не готовы сделать это во время занятий футболом.

Мистер Шея:

— Мы снова встретились.

Я: Он, наверное, хотел бы услышать «Мне нужно пойти домой и переодеться», или «Вы видели, что этот придурок сделал»? Не выйдет. Я держу рот закрытым.

Мистер Шея:

— И куда это ты собралась?

Я: Проще ничего не говорить. Закрой свой рот, зашей губы, это ты можешь. Все то дерьмо, которое ты слышишь по телевизору об общении и выражении чувств — ложь. Никто на самом деле не хочет слушать то, что ты мог бы сказать.

Мистер Шея делает пометку в своей книжке. «Я знал, что с тобой будут проблемы, как только впервые увидел тебя. Я преподаю здесь двадцать четыре года, и я могу сказать, что делается в голове ребенка, просто заглянув ему в глаза. Больше никаких предупреждений. Ты уже заработала выговор за бесцельное блуждание по коридорам.»

Убежище

Урок живописи следует за ланчем, как сон сменяет кошмар. Классная комната находится в дальнем конце здания, и окна в ней длинные, обращенные на юг. В Сиракузах не очень солнечно, и поэтому класс живописи устроен так, чтобы уловить каждый квант света.

Здесь пыльно, и вокруг своеобразная смесь чистоты и грязи. Пол испещрен пятнами высохшей краски, стены покрыты набросками страдальческих подростков и толстых щенков, полки забиты глиняными горшками. Радио настроено на мою любимую станцию.

Мистер Фримен уродлив. Тело большого старого кузнечика, словно у циркача на ходулях. Нос, похожий на кредитную карту, свисает между глаз. Но он улыбается нам, и мы входим в класс. Он склонился над вращающимся горшком, его руки перепачканы красным.

— Добро пожаловать в единственный класс, который научит вас выживать, — говорит он. — Добро пожаловать в Искусство.

Я сажусь за парту у его стола. Иви тоже в этом классе. Она сидит у двери. Я пристально смотрю на нее, пытаясь заставить ее поглядеть в мою сторону. Такое случается в кино — люди могут почувствовать, когда другие пристально смотрят на них, и им приходится обернуться и что-нибудь сказать.

Или у Иви мощное силовое поле, или мой лазер не слишком силен. Она не собирается обернуться ко мне. Мне хотелось бы сесть с ней. Она разбирается в искусстве.

Мистер Фримен останавливает колесо и хватает кусок мела, даже не вымыв руки. Он пишет на доске: «ДУША». Прожилки глины на надписи — как засохшая кровь.

— Здесь то место, где вы можете отыскать свою душу, если осмелитесь. Где вы сможете прикоснуться к той части себя, на которую вы никогда раньше не отваживались взглянуть. Не подходите ко мне с вопросами, как нарисовать лицо. Просите меня помочь вам увидеть ветер.

Я украдкой оборачиваюсь. Быстрое перемигивание, словно передача телеграммы. Этот парень наводит жуть. Он наверняка это видит, он наверняка знает, что мы думаем. Он продолжает говорить. Он говорит, что мы закончим школу, умея читать и писать, потому что мы потратили миллион часов на то, чтобы научиться читать и писать. (Я могла бы поспорить с этой точкой зрения).

Мистер Фримен:

— Почему бы не потратить это время на искусство: рисунок, скульптуру, графику, пастель, живопись? Разве слова или цифры важнее изображений? Кто так решил? Разве алгебра способна потрясти вас до слез?»

(Поднимаются руки; они думают, что он ждет ответа).

— Способно ли притяжательное местоимение вызвать отклик в вашем сердце? Если вы сейчас не научитесь искусству, вы никогда не научитесь дышать!

Это уже слишком. Он использует слишком много слов для человека, сомневающегося в их ценности.

Я на какое-то время отключаюсь и возвращаюсь обратно, когда он хватает громадный глобус, на котором не хватает половины Северного Гэмпшира.

— Кто-нибудь может мне сказать, что это такое? — спрашивает он.

— Глобус? — раздается сзади голос какого-то смельчака.

— Это была ценная скульптура, которую какой-то парень уронил и должен был заплатить за нее из своих денег, или ему бы не дали закончить обучение? — спрашивает другой.

Мистер Фримен вздыхает.

— Никакого воображения. Вы что, тринадцатилетние? Четырнадцатилетние? Вы уже должны позволить своим творческим способностям вырваться на волю! Это старый глобус, который моя дочь гоняла по моей студии, когда на улице было слишком сыро для игр на воздухе.

Однажды Дженни поставила свою ногу прямо на Техас, и Соединенные Штаты обрушились в море. И вуаля! — идея! Этот сломанный шар можно использовать, чтобы выразить такие сильные впечатления — вы можете нарисовать картину с глобусом и с людьми, улепетывающими от дыры, с мокроносым псом, жующим Аляску — возможностям нет числа. Это почти на грани возможного, но вы вполне в состоянии выразить это.

Каково?

— Каждый из вас вытащит из глобуса по одной бумажке.

Он проходит по классу, чтобы мы могли вытащить из центра земли клочок красной бумаги.

— На этих бумажках вы найдете одно слово, название одного объекта. Я надеюсь, вы его полюбите. Вы проведете остаток года в обдумывании, как превратить этот объект в предмет искусства.

Вы будете лепить его. Вы будете рисовать наброски, делать его из папье-маше, изображать его на гравюрах. Если мы договоримся с преподавателем информатики, то у вас будет лабораторная по компьютерному моделированию этого предмета. Но что из этого нужно извлечь — к концу года вы должны понять, как добиться того, чтобы ваш объект что-то нес в себе, выражал эмоции, говорил с каждым, кто посмотрит на него.

Кое-кто стонет. У меня сводит зубы. Он действительно заставит нас делать это? Все слишком походит на розыгрыш. Он останавливается у моего стола. Я опускаю руку на дно глобуса и выуживаю бумажку. «Дерево». Дерево? Это слишком просто. Я научилась рисовать дерево еще во втором классе. Я тянусь за другим клочком бумаги.

Мистер Фримен качает головой.

— Ах-ах-ах, — говорит он. — Ты уже выбрала свою судьбу, и не можешь ее изменить.

Он достает из-под гончарного круга бадью с глиной, отковыривает круглые куски размером с кулак и бросает каждому из нас. Затем делает радио громче и смеется.

— Добро пожаловать в путешествие.

Испанский

Моя учительница испанского решает попробовать весь год обходиться без использования английского на своих уроках. Это забавно и небесполезно — так намного проще не обращать на нее внимания. Она общается с нами преувеличенно экспрессивными жестами и лицедейством. Это все равно, что говорить с классом шарадами. Она произносит предложение на испанском и прикладывает тыльную сторону ладони к своему лбу.

— У вас жар! — произносит кто-то из класса. Она качает головой и повторяет жест.

— Вам дурно!

Нет. Она выходит в коридор, затем врывается в двери, выглядя при этом деятельной и растерянной. Поворачивается к нам, изображая удивление при виде нас, затем повторяет пантомиму с прикладыванием руки ко лбу.

— Вы заблудились!

— Вы злитесь!

— Вы ошиблись школой!

— Вы ошиблись страной!

— Вы ошиблись планетой!

Она пытается еще раз и хлопает себя по лбу так сильно, что немного пошатывается. Ее лоб становится таким же розовым как губная помада. Догадки продолжаются.

— Вы не можете поверить, что в этом классе так много детей!

— Вы забыли, как говорить по-испански!

— У вас мигрень!

— У вас будет мигрень, если мы не выясним это!

В отчаянии она пишет предложение на испанском языке на доске: «Me sorprende que estoy tan cansada hoy (Удивительно, что я так устал сегодня)». Никто не знает, что оно означает. Мы не понимаем по-испански — поэтому мы и здесь. Наконец, какой-то умник достает Испано-Английский словарь. Остальную часть времени мы тратим, пытаясь перевести предложение. Когда звонит звонок, у нас получается что-то вроде «использовать день, чтобы удивиться».

Домашняя работа

Мои первые две недели в школе не приводят к ядерной катастрофе. Хизер из Огайо сидит со мной на ланче, и звонит поговорить о домашнем задании по английскому. Она может разговаривать часами. Все, что мне нужно делать — это пристроить телефон около уха и перебирая витки провода, в нужных местах говорить «угу».

Рэйчэл, а так же все те, кого я знала в течение 9 лет, продолжают меня игнорировать. В холле часто на меня кто-нибудь налетает. Несколько раз мои книги случайно выбили из рук, и они упали на пол. Я стараюсь не зацикливаться на этом. В конце концов, должно это когда-то закончиться.

Первое время мама была довольно хорошей. Готовила обед утром и ставила его в холодильник, но я знала, что этому придет конец. Приходя домой, я застаю записку «Пицца. 555-4892. Поменьше чаевых на этот раз». К ней прилагается двадцатидолларовая купюра.

У нас в семье неплохая система. Мы общаемся с помощью записок, оставляемых на кухонном столе. Я пишу, когда мне нужны школьные принадлежности или необходимо съездить в торговый центр. Они пишут, в котором часу вернутся домой с работы и нужно ли мне что-нибудь разморозить к их приходу. Что еще сказать?

У мамы снова проблемы на работе. Она менеджер магазина одежды Эффертс в деловой части города. Ее босс предложил ей отдел в торговом центре, но мама не очень-то этого хочет. Я думаю, ей нравится наблюдать за реакцией людей, когда она говорит, что работает в городе.

— Как ты не боишься? — спрашивают все. — Я бы ни за что на свете на стал там работать.

Мама любит делать вещи, которые на других наводят страх. Она могла бы быть укротителем змей.

Но в деловой части города не так-то просто найти тех, кто согласится на нее работать. Ежедневные воришки, бомжи, мочащиеся на парадную дверь, а так же случающиеся время от времени вооруженные ограбления отпугивают соискателей работы.

Попробуй тут разберись. Всего две недели как сентябрь, а мама уже думает о Рождестве. На уме у нее снежинки из пластика и Санта из красного фетра. Если она не отыщет работников на сентябрь, то окажется в глубокой заднице к праздничному сезону.

Я заказываю себе еду в 3:10 и затем обедаю, сидя на белом диване. Уж не знаю, кому из предков пришло в голову купить этот диван. Фокус в том, чтобы, обедая на нем, перевернуть подушки грязной стороной вверх. У дивана две индивидуальности: «Мелинда поглощает пепперони с грибами» и «Никто никогда не ест в гостиной, никогда, мадам».

Жую и смотрю телек пока не услышу папин джип на подъездной дорожке. Хлюп, хлюп, хлюп — и подушки повернулись к лицу своей чистой и белой стороной, а я рысью наверх. К тому времени как отец отпирает дверь, все выглядит так, как он привык видеть, и я исчезла.

Моя комната принадлежит какому-то пришельцу. Это то, какой я была в пятом классе. Я прошла через фазу сумасшествия, когда кажется, что всю планету должны покрывать розы, а розовый цвет самый великолепный цвет на свете. Во всем была виновата Рэйчэл. Она уговорила свою мать позволить ей переделать свою комнату, так что в конечном итоге мы все обрели новые комнаты.

Николь отказалась снабдить дурацкой маленькой каймой свою прикроватную тумбочку, а Иви как обычно чересчур переусердствовала. Джессика представила свою комнату в стиле «ковбои в прериях». Ну а моя застряла где-то посередине и взяла по чуть-чуть ото всех других. Единственное, что присутствовало в ней от меня, это коллекция мягких игрушек-кроликов, сохранившаяся с детства, и кровать с балдахином.

Неважно, как Николь дразнила меня, я не собираюсь снимать балдахин. Я подумываю о том, чтобы сменить эти розовые обои, но тогда пришлось бы привлекать маму, а отцу нужно было бы обмерить стены, и они бы спорили, в какой цвет их красить. Во всяком случае, я не знаю, на что они должны быть похожи.

Домашняя работа не относится к необязательным делам. Моя кровать посылает ощутимые дремотные лучи. Я ничем не могу помочь себе. Пушистые подушки и теплое стеганое одеяло сильнее меня. У меня нет выбора, кроме как уютно устроиться под покрывалами.

Я слышу, как папа включает телевизор. Клац, клац, клац — он бросает кубики льда в стакан с толстым дном, и наливает сверху выпивку. Он открывает микроволновку — я думаю, разогреть пиццу — захлопывает дверцу и пикает таймером.

Я включаю радио, чтобы он знал, что я дома. Мне бы не хотелось на самом деле задремать. Я нахожусь в том пограничном состоянии покоя, замершего на пути к засыпанию, в котором могу пребывать часами. Мне даже не нужно закрывать глаза, просто находиться в безопасности, укрытой одеялами, и дышать.

Папа прибавляет громкость на телевизоре. Ведущий новостей орет:

— Пятеро погибли в горящем доме! Нападение на маленькую девочку! Подростки подозреваются в нападении на бензоколонку!

Я обгрызаю коросту на нижней губе. Папа переключается с канала на канал, снова и снова просматривая те же сюжеты.

Я рассматриваю себя в зеркало, висящее напротив. Кхе. Мои волосы полностью скрыты одеялом. Я рассматриваю очертания своего лица. Получится ли у меня вписать его в мое дерево, словно дриаду из греческой мифологии?

Два тусклых круга глаз под черными мазками бровей, ноздри на поросячьем носу, и изжеванный ужас рта. Определенно не лицо дриады. Я не могу перестать кусать свои губы. Это выглядит, словно мой рот принадлежит кому-то другому, кому-то, кого я вообще не знаю.

Я вылезаю из кровати и снимаю зеркало. Засовываю его вглубь своего шкафа, лицом к стене.

Наш неустрашимый вождь

Я скрываюсь в туалете, ожидая, пока горизонт очистится. Украдкой выглядываю за дверь. Главный Начальник застукал в коридоре другого блуждающего ученика.

Самый Главный:

— Где ваш допуск к занятиям, мистер?

Блуждающий Ученик:

— Я как раз иду за ним.

СГ:

— Но вы не можете находиться в коридоре без допуска.

БУ:

— Я знаю, что нарушаю правила. Поэтому я должен торопиться, чтобы получить допуск.

Самый Главный выдерживает паузу, с выражением лица, как у Даффи Дака, когда Банни Багз выдергивает у него перья.

СГ:

— Хорошо, тогда поторопитесь и получите ваш допуск.

Блуждающий ученик бежит дальше по коридору, размахивая руками и улыбаясь. Самый Главный движется в другую сторону, прокручивая в уме разговор и пытаясь понять, что же здесь не так. Я обдумываю это и смеюсь.

Оптимальная доза шипения

Физкультура должна быть объявлена вне закона. Это унизительно. Мой шкафчик в физкультурной раздевалке — самый ближний к двери, и это значит, что я должна переодеваться в душевой кабинке. Шкафчик Хизер из Огайо — следующий за моим.

Она носит спортивную форму под обычной одеждой. После занятий она переодевает шорты, но всегда остается в той же нижней рубашке. Это заставляет меня задуматься о девочках в Огайо. Они что, всегда обязаны носить нижние рубашки?

Единственная девочка на физкультуре, которую я знаю — это Николь.

В нашем клане мы с ней никогда не были слишком близки. Когда начались занятия, она едва не сказала мне что-то, но вместо этого посмотрела вниз и начала перешнуровывать свои кроссовки. У Николь полноразмерный шкафчик в безопасной, пахнущей свежестью нише, потому что она член футбольной команды.

Ее не смущает необходимость переодеваться на виду у других. Она даже лифчик переодевает, один она носит на обычные занятия, а другой одевает на физкультуру. Никакого стыдливого румянца или отворачиваний, чтобы спрятаться — просто переодевается.

Это, должно быть, свойственно спортсменам. Когда ты сильный, тебя не волнует, если люди обсуждают твои сиськи или заднюю часть.

Сейчас заканчивается сентябрь, и мы начинаем заниматься хоккеем на траве. Хоккей на траве — грязный спорт, игры проходят только в сырые, облачные дни, когда кажется, что вот-вот пойдет снег.

Кто это выдумал? В хоккее на траве Николь неудержима. Она мчит по полю с такой скоростью, что за ней остается шлейф летящей грязи, которая обляпывает любого, кто попадается на пути.

Она что-то проделывает запястьем, и мяч в воротах. Она улыбается и трусцой направляется к центральному кругу.

Николь может заниматься чем угодно, что связано с мячом и свистком. Баскетбол, софтбол, лакросс, футбол, соккер, регби. Что угодно.

И в ее исполнении это выглядит несложным. Мальчики наблюдают за ней, чтобы научиться лучше играть. Это не обидно, потому что она очень привлекательна. Этим летом в каком-то спортивном лагере у нее откололся кусок зуба. Это делает ее даже более привлекательной.

В сердцах учителей физкультуры Николь отведен особый уголок. Она показывает Потенциал. Они смотрят на нее и видят будущие первенства штата. Ставки растут. Однажды она забивает 35 голов до того момента, пока моя команда не угрожает покинуть поле. Учитель физкультуры назначает ее судьей.

Моя команда не только проигрывает, но к тому же четыре девочки отправились к медсестре с травмами. Николь не признает концепции «грязной игры». Из спортивной школы она перенесла принцип «игра до смерти или увечья».

Если бы это не было ее позицией, со всем этим было бы проще справляться. Мой дерьмовый шкафчик, Хизер, порхающая вокруг меня, как чокнутая моль, наблюдение (стоя в грязи холодным утром) за Николь, Принцессой-Воином, выслушивающей восхваления тренеров — я бы приняла это и жила дальше. Но Николь так дружелюбна.

Она даже заговаривает с Хизер из Огайо. Она рассказывает Хизер, где купить защитный мундштук, чтобы скобки не порезали ей губы, если мяч попадет в лицо. Теперь Хизер хочет купить спортивный лифчик. Николь вовсе не сука. Если бы она была сукой, ее было бы намного проще ненавидеть.

Друзья

Рэйчел со мной в уборной. Отредактируем это.

Рашель со мной в уборной. Она сменила имя. Рашель восстанавливает свои европейские корни, зависая с иностранными студентами, прибывшими по обмену.

После пяти недель занятий она может ругаться по-французски. Она носит черные чулки со стрелками и не бреет подмышки. Она машет рукой в воздухе, и вы ловите себя на том, что думаете о молодых шимпанзе.

Я не могу поверить, что она была моей лучшей подругой. Я в уборной пытаюсь приладить на место мою правую контактную линзу. Она мазюкает тушью под глазами, чтобы выглядеть изнуренной и болезненной.

Я подумываю о том, чтобы сбежать, пока она снова меня не сглазила, но Волосатик, моя учительница английского, патрулирует коридор, а я забыла прийти на ее урок.

Я:

— Привет.

Рашель:

— Мммм.

И что теперь? Я собираюсь быть полностью, абсолютно невозмутимой, словно ничего не произошло. Думай про лед. Думай про снег.

— Как дела?

Я пытаюсь приладить контактную линзу на место и тычу ей себе в глаз. Очень круто.

Рашель:

— Эээх.

Тушь попадает ей в глаз, и она трет его, размазывая тушь по всему лицу.

Я не хочу быть невозмутимой. Я хочу схватить ее за шею и трясти, и орать на нее, чтобы она прекратила относиться ко мне, как к грязи. Она даже не озаботилась поисками истины — что это за подруга?

Контактная линза под веком складывается пополам. Мой правый глаз источает слезы.

Я:

— Ох.

Рашель (Фыркает. Стоит перед зеркалом, вращая головой то в одну, то в другую сторону, любуясь черной грязью, выглядящей словно гусь обгадил ее скулы).

— Неплохо.

Она вставляет в рот конфетную сигарету. Рашель отчаянно хочет курить, но у нее астма. Она создает новый Прикол, неслыханный для девятиклассников.

Конфетные сигареты. Студентам, прибывшим по обмену, это нравится. Следующее, что вы о ней узнаете — она пьет черный кофе и читает книжки без картинок.

Появляется иностранная студентка и вплывает в кабинку. Эта выглядит как супермодель, по имени Грета или Ингрид. Неужели Америка — единственная страна с низкорослыми подростками? Она произносит что-то на иностранном, и Рашель смеется. Ну да, как будто поняла.

Я:

Рашель выдувает мне в лицо колечко дыма из конфетной сигареты. Вычеркивает меня. Меня словно размазывает, как тосты Поп-Тарт об холодный кухонный пол.

Рашель и Грета-Ингрид выскальзывают из туалета. Ни у одной из них туалетная бумага не пристала к обуви.

Где же справедливость?

Мне нужен новый друг. Мне нужен друг — и точка.

Не то чтобы настоящий друг, никакой близости, или обменов одеждами, или ночевок друг у друга с хихиканьем и болтовней. Всего лишь псевдо-друг, одноразовый друг.

Друг как аксессуар. Только для того, чтобы я не выглядела и не чувствовала себя так глупо.

Моя запись в дневнике в этот день: «Иностранные студенты разрушают нашу страну».

Хизеринг

Когда мы едем домой на автобусе Хизер, она старается затащить меня в клуб. У нее План. Она хочет, чтобы мы вступили в пять клубов, по одному на каждый день недели. Хитрость в том, чтобы выбрать клубы, где собираются Правильные Люди.

Латинский Клуб не рассматривается, так же как и Боулинг-клуб. Вообще Хизер любит боулинг — он был популярен в ее старой школе, — но она посмотрела на наши боулинговые дорожки и может сказать, что ни один Правильный Человек не пойдет туда.

Когда мы добираемся до дома Хизер, ее мать встречает нас в дверях.

Она хочет знать все о том, как прошел день, как давно я живу в городе, и задает несколько осторожных вопросов о моих родителях, потому что хочет понять, буду ли я подходящей подругой для ее дочери. Я не против.

Я думаю, это мило, что она так заботится. Мы не можем пройти в комнату Хизер, потому что декораторы еще не закончили ее. Вооружившись мисками с оранжевым попкорном и диетической содой, мы ретируемся в подвал.

Декораторы закончили его в первую очередь. Трудно назвать это подвалом. Покрытие на полу лучше, чем у нас в гостиной.

В углу сияет громадный телевизор, здесь же биллиардный стол и тренажеры. Подвалом даже не пахнет. Хизер заскакивает на беговую дорожку и подводит итог планам. Она не до конца определилась с Мерриуэзерской социальной сценой, но думает, что Международный Клуб и Хор Избранных для начала будут хороши.

Возможно, мы можем предпринять попытку в чем-то, связанном с музыкой. Я поворачиваюсь к телевизору и ем попкорн.

Хизер:

— Что нам делать? Куда мы хотим вступить? Может, нас следует стать кураторами в начальной школе.

Она увеличивает скорость беговой дорожки.

— Как насчет твоих прошлогодних друзей? Разве ты не знаешь Николь? Но она занимается только этим своим спортом, разве не так? Я никогда не занимаюсь спортом. Я слишком легко сдаюсь. А чем ты хочешь заниматься?

Я:

— Ничем. Клубы — это глупость. Хочешь еще попкорна?

Она увеличивает скорость дорожки до предела и переходит на спринт. Дорожка так шумит, что я с трудом слышу телевизор. Хизер машет мне пальцем.

Нежелание действовать — это общая ошибка, которую в основном совершают девятиклассники, говорит она. Я не должна пугаться. Я должна вливаться, становиться частью школы. Это то, что делают все популярные люди. Она понижает скорость беговой дорожки и вытирает брови толстым полотенцем, висящим рядом с тренажером.

После нескольких минут замедляющегося бега она спрыгивает с дорожки.

— Сто калорий, — хрипло произносит она. — Хочешь попробовать?

Я вздрагиваю и передаю ей миску с попкорном. Она устраивается рядом со мной и берет с кофейного столика карандаш, увенчанный пушистым Мерриуэзерским Пурпурным мячом.

— Мы должны строить планы, — торжественно говорит она. Рисует четыре секции, по одной на каждую учебную четверть, затем в каждой секции пишет «ЦЕЛИ.»

— Мы не должны добиваться чего-либо, не зная своих целей. Все так всегда говорят, и это правда. — Она открывает содовую. — Какие у тебя цели, Мел?

Раньше и я была такой же, как Хизер. Неужели я настолько изменилась за два месяца? Она счастливая, подвижная, подтянутая. У нее прекрасная мама и потрясающий телевизор. Но она похожа на собачку, пытающуюся запрыгнуть вам на колени. Она всегда ходит по коридорам со мной, болтая со скоростью миллион слов в минуту.

Моя цель — отправиться домой и подремать.

Норка

Вчера Волосатик выдернула меня с самостоятельных занятий и заставила доделывать мое «пропущенное» домашнее задание в ее кабинете. (Она издавала вибрирующие звуки по этому поводу и намекала на встречу с моими родителями. Это плохо.) Никто не побеспокоился сообщить мне, что сегодня самостоятельные занятия пройдут в библиотеке.

Пока я ищу, где они проходят, урок почти заканчивается. Я труп. Пытаюсь объяснить все библиотекарю, но заикаюсь и не могу произнести ничего внятного.

Библиотекарь:

— Успокойся, успокойся. Все в порядке. Не расстраивайся. Ты Мелинда Сордино, да? Не переживай. Я отмечу, что ты была на занятиях. Давай покажу, как надо делать. Если ты думаешь, что можешь опоздать, просто попроси у учителя разрешение на опоздание. Видишь? Не надо слез.

Она держит маленький зеленый блокнотик — мои карточки освобождения-из-под-стражи. Я улыбаюсь и пытаюсь выдавить из себя «спасибо», но ничего не могу произнести. Она думает, что я переполнена эмоциями из-за того, что она не растерзала меня. Достаточно близко к истине. Времени, чтобы подремать, не хватает, поэтому я набираю стопку книг, чтобы сделать библиотекаря счастливой. Может, я даже прочитаю одну.

Я не прихожу к своей замечательной идее прямо здесь и сейчас. Она рождается, когда мистер Шея направляется ко мне через кафетерий, чтобы потребовать мою домашнюю работу на тему «Двадцать способов выживания ирокезов в лесу.»

Притворяюсь, что не вижу его. Прорезаю очередь за ланчем, огибаю парочку, выходящую из двери, и вырываюсь в коридор. Мистер Шея останавливается, чтобы отключить свой коммуникатор. Я направляюсь в крыло старшеклассников.

Я на чужой территории, где Еще Не Ступала Нога Новичка. У меня нет времени беспокоиться о том, как на меня посмотрят. Я слышу мистера Шею.

Поворачиваю за угол, открываю дверь и делаю шаг в темноту. Удерживаю ручку двери, но мистер Шея не прикасается к ней. Слышны его тяжелые шаги, удаляющиеся по коридору. В поисках выключателя ощупываю стену рядом с дверью. Я заскочила не в класс: это старая каморка уборщиков, в которой пахнет закисшими посудными тряпками.

Задняя стена занята встроенными шкафчиками, заполненными пыльными учебниками и несколькими бутылками отбеливателя. Кресло, все в пятнах, и старинная парта виднеются из-за набора швабр и веников. Треснувшее зеркало склонилось над раковиной, полной дохлых тараканов, опутанных паутиной.

Краны настолько заржавевшие, что не поворачиваются. Уже давно ни один уборщик не забредает сюда. У них новые комната отдыха и кладовка в районе грузового крыльца. Все девочки избегают этого места, потому что вахтеры пялятся на нас и присвистывают, когда мы проходим мимо. Эта каморка заброшена — она не нужна, она безымянна. Это идеальное место для меня.

Я краду блокнотик с разрешениями на опоздание со стола Волосатика. Чувствую себя намного, намного лучше.

Дьяволы уничтожают

Я собираюсь сбежать с алгебры не только ради поддержки нашей команды, это была бы замечательная возможность вычистить мою каморку. Я принесла из дома несколько губок для мытья посуды. Не стоит рыться в хламе.

Я хочу протащить туда одеяло и немного ароматических смесей. Мой план состоит в том, чтобы направиться с толпой в аудиторию, затем нырнуть в туалет, пока горизонт не очистится.

Это можно был бы без проблем проделать за спинами учителей, но я забыла о факторе Хизер. Когда в поле зрения появляется Спасительный Туалет, Хизер зовет меня по имени, подходит и хватает за руку.

Она лопается от Мерриуэзерской Гордости, преисполнена энергии, с гордо поднятой головой, с чувством сопричастности. И она считает, что я настолько же счастлива и воодушевлена, как она. Мы шагаем на промывание мозгов, и она не может остановиться.

Хизер:

— Это так волнующе — поддержка! Я сделала побольше помпонов. Вот, возьми. Мы будем классно выглядеть, когда по трибунам пойдет волна. Готова спорить, класс новичков — самый воодушевленный, ведь так? Я всегда хотела принять участие в поддержке.

Ты можешь себе представить, на что это должно быть похоже — когда ты член футбольной команды и вся школа поддерживает тебя? Это придает такую силу! Как ты думаешь, они сегодня выиграют? Они выиграют, я просто знаю, что они выиграют. Пусть до сих пор сезон складывался тяжело, но мы их поддержим, так же, Мел?

Ее энтузиазм вызывает у меня неодолимое желание съязвить, но сарказм проскочил бы мимо ее внимания. Я не умру, если схожу поддержать команду. У меня есть с кем сидеть — это может считаться шагом вверх по лестнице социальной адаптации. Что плохого могло бы там произойти?

Я хочу стоять у дверей, но Хизер тащит меня на трибуну, к сектору новичков.

— Я знаю этих ребят, — говорит она. — Они вместе со мной работают в нашей газете.

В газете? У нас есть газета?

Она представляет меня целой куче бледных, угреватых лиц. Пару из них я почти узнаю, остальные, должно быть, пришли из другой средней школы. Я приподнимаю уголки рта, не прикусывая губы. Маленький шаг вперед. Хизер сияет и вкладывает мне в руку помпон. Я слегка расслабляюсь. Девочка, стоящая сзади меня, постукивает меня по плечу своими длинными черными ногтями. Она слышала, как Хизер представила меня.

— Сордино? — спрашивает она. — Ты Мелинда Сордино?

Я оборачиваюсь. Она выдувает черный пузырь жвачки и втягивает его обратно. Я киваю. Хизер машет знакомому второкурснику на другом краю зала. Девочка толкает меня сильнее.

— Ты не та, кто вызвал копов на вечеринку Кайла Роджерса в конце лета?

В нашем секторе застывает глыба льда. Головы поворачиваются в моем направлении со звуком сотен камер папарацци. Я не чувствую своих пальцев. Трясу головой. В разговор вступает другая девочка.

— Моего брата арестовали на той вечеринке. Его уволили из-за этого задержания. Не могу поверить, что ты это сделала. Задница.

Ты не понимаешь, звучит ответ внутри меня.

Очень плохо, что она не может это услышать. Мое горло намертво сжимается, словно две руки с черными ногтями сдавливают его. Я так старалась забыть каждую секунду той дурацкой вечеринки, и вот я посреди враждебной толпы, которая ненавидит меня за то, что я должна была сделать.

Я не могу рассказать им, что произошло на самом деле. Я даже не могу заглянуть в ту часть своей души. В моем животе рычит животное.

Хизер тянется погладить мой помпон, но отдергивает руку обратно. На минуту кажется, что она вступится за меня.

Нет, нет, она не станет. Это противоречит ее Плану. Я закрываю глаза. Дыши, дыши, дыши. Не говори ничего. Дыши.

Группа поддержки вкатывается в зал и кричит. Толпа на трибунах топает и ревет в ответ. Я обхватываю голову руками и воплю, чтобы избавиться от животного рычания внутри и от той ночи. Никто не слышит. Они слишком воодушевлены.

Ансамбль неуверенно исполняет песню, и группа поддержки прыгает. Талисман Синих Дьяволов зарабатывает стоячую овацию, когда после обратного сальто врезается в директора. Главный Начальник улыбается и делает вид, что пугается нас. С начала занятий прошло всего шесть недель. У него пока еще есть чувство юмора.

Наконец наши Дьяволы вваливаются в зал. Те же парни, которых в начальной школе оставляли после уроков за то, что они выколачивали из людей дерьмо, теперь получают за это награды. Они называют это футболом. Тренер представляет команду.

Я не могу разобрать его речь. Тренер Бедствие держит микрофон слишком близко ко рту, поэтому все, что мы слышим — это его сипение и дыхание.

Девушка сзади упирается своими коленками мне в спину. Они у нее такие же острые, как и ногти. Я сдвигаюсь по сиденью вперед и пристально вглядываюсь в команду. Девочка, брата которой арестовали, наклоняется вперед. Так же, как Хизер трясет свои помпоны, девочка дергает меня за волосы. Я почти взбираюсь на спину сидящего впереди мальчика. Он оборачивается и сердито смотрит на меня.

Тренер, наконец, возвращает мокрый микрофон директору, который представляет нам нашу же группу поддержки. Они синхронно садятся на шпагат, и толпа взрывается от восторга. Наша группа поддержки набирает очки намного лучше, чем футбольная команда.

Чирлидеры

Вот двенадцать из них: Дженни, Джен, Дженна, Эшли, Обри, Амбер, Колин, Кэйтлин, Марси, Доннер, Блитцен и Рэйвен. Рэйвен капитан. Блондинка из блондинок.

Мои родители не воспитывали во мне религиозность. Больше всего мы поклоняемся Троице Визы, МастерКард и Американ Экспресс.

Я думаю, что Мерриуэзерская группа поддержки смущает меня, потому что я не посещала воскресную школу. Это должно быть чудо. Этому нет других объяснений. Как еще они могут воскресной ночью спать с футбольной командой, а затем в понедельник перевоплотиться в девственных богинь?

Это выглядит, как будто они существуют одновременно в двух реальностях. В одной вселенной они превосходны, с ровными зубами, длинноногие, упакованы в одежду от известных модельеров, и на шестнадцатилетие получают спортивные автомобили. Учителя улыбаются им и ставят им оценки за их красивые глаза.

Они знают персонал школы по имени. Они — Гордость Троянцев. Упс…. я имела в виду Гордость Синих Дьяволов.

Во второй Вселенной они проводят вечеринки, достаточно дикие, чтобы привлечь студентов колледжа. Они поклоняются вони О де Жок. На весенние каникулы они арендуют пляжные домики в Канкуне, и дружно идут на аборт перед выпускным балом.

Но они так прелестны. И они подбадривают наших мальчиков, побуждая их к неистовому натиску, и, мы надеемся, к победе. Это наши образцы для подражания — Девочки, У Которых Есть Все.

Я готова спорить, что ни одна из них даже не запинается, не проваливается на экзаменах, не испытывает чувства, что ее мозги расплываются во взбитое желе. У них у всех красивые губы, заботливо очерченные красным и покрытые блеском.

Когда мероприятие заканчивается, я нечаянно сбиваю три ряда скамеек. Если я когда-нибудь создам свой собственный клан, мы будем называться Анти-Чирлидеры. Мы не будем сидеть на скамейках. Мы будем бродить внизу и деликатно сеять разрушения.

Противоположность вдохновению — это… выдохновение?

Всю неделю, после этой поддержки команды, я рисую акварелью деревья, в которые ударила молния. Я стараюсь нарисовать их так, как будто они почти погибли, но не совсем. Мистер Фримен не говорит мне по этому поводу ни слова. Он просто вздергивает брови. Одна картина настолько темная, что вы с трудом различаете на ней дерево.

У всех нас затруднения. Иви в качестве задания вытянула «Клоунов». Она говорит мистеру Фримену, что ненавидит клоунов; когда она была маленькой, клоун напугал ее, и после этого ей пришлось лечиться.

Мистер Фримен говорит, что страх — замечательная стартовая площадка для искусства. Другая девочка ноет, что «Мозг» — слишком масштабный для нее объект. Она хочет «Котят» или «Радуги».

Мистер Фримен вздымает руки к небу.

— Достаточно! Пожалуйста, обратите внимание на книжные полки.

Мы послушно поворачиваемся и смотрим. Книги. Это класс искусств. Зачем нам книги?

— Если вы настолько озадачены, вы можете уделить немного времени изучению мастеров.

Он сгребает целую охапку книг.

— Кало, Моне, О'Киф. Поллок, Пикассо, Дали. Они не жаловались по поводу объектов, они рассматривали каждый объект от самых истоков его назначения. Конечно, у них не было отдела образования, заставлявшего их рисовать со связанными за спиной руками, у них были меценаты, которые понимали, что за такие простые вещи, как бумага и краска, нужно платить…

Мы стонем. Он снова переключился на обсуждение отдела образования. Они урезали бюджет материального обеспечения, и сказали ему, чтобы он обходился материалами, оставшимися с прошлого года. Никаких новых красок, никакой бумаги. Он ораторствует весь остаток урока, сорок три минуты. В классе жара, он заполнен солнцем и испарениями красок. Трое ребят крепко уснули, с похрапыванием, подрагиванием век и все такое.

Я продолжаю бодрствовать. Беру листок из альбома и карандаш, рисую дерево, мою версию второго уровня. Безнадежно. Я сминаю лист в комок и беру следующий.

Насколько это трудно — изобразить дерево на листе бумаги? Две вертикальные линии — ствол. Может, несколько толстых ветвей, пучок веток потоньше, и множество листьев, чтобы скрыть погрешности.

Я рисую горизонтальную линию — землю, и ромашку, выросшую возле дерева. Иногда мне кажется, что мистер Фримен не собирается находить во всем этом смысл. Лично я не нахожу никакого смысла. Сначала он показал себя таким крутым учителем. Не собирается ли он заставить нас биться над его нелепым заданием безо всякой помощи с его стороны?

Действо

Перед днем Колумба нам дают выходной. Я иду домой к Хизер. Я хотела подольше поспать, но Хизер «очень, очень, очень» хотела, чтобы я пришла. В любом случае по телевизору ничего нет. Мама Хизер при виде меня очень оживляется. Она делает нам по кружке горячего шоколада, чтобы мы могли взять их наверх, и пытается убедить Хизер пригласить целую кучу народу на вечеринку с ночевкой.

— Может быть, Мелли могла бы пригласить кого-нибудь из своих друзей.

Я не упоминаю о возможности того, что Рэйчел могла бы перерезать мне горло на ее новом ковре.

Я показываю зубки, как хорошая девочка. Ее мама похлопывает меня по щеке. Я чувствую себя лучше, улыбаясь людям, когда они ждут этого.

Комната Хизер закончена и готова для осмотра. Она не выглядит, как комната пятиклассницы. Или девятиклассницы. Она выглядит, как реклама пылесосов, вся в свежей краске и следах от пылесоса на ковре. На сиреневых стенах разместились несколько фотографий с претензией на художественность.

В ее книжном шкафу стеклянные дверцы. У нее есть телевизор и телефон, и ее домашнее задание аккуратно разложено на ее столе. Ее шкаф слегка приоткрыт. Я ногой открываю его чуть больше. Вся ее одежда терпеливо ждет на вешалках, упорядочена по типам — юбки вместе, брюки подвешены за штанины, свитера в пластиковых пакетах сложены на полках.

Вся ее комната кричит: «Хизер!» Почему я не могу постичь, как добиться этого? Не того, чтобы моя комната кричала «Хизер!» — это было бы слишком ужасающе. Но небольшой шепот «Мелинда» был бы к месту. Я сижу на полу, роясь в ее компакт-дисках.

Хизер красит за столиком ногти и безумолчно болтает, отчитываясь о проделанной работе. Она решила вступить в музыкальный клан. Окрыленные Музыкой — клан, в который тяжело проникнуть. У Хизер нет таланта или связей — я говорю ей, что она зря тратит время, даже просто думая об этом.

Она думает, что мы должны попробовать вместе. Я думаю, что она слишком надышалась лака для волос. Моя работа состоит в том, чтобы кивать или качать головой, говорить «Я понимаю, что ты имеешь в виду,» когда я не понимаю, и «Это нечестно,» когда все обстоит наоборот.

Играть в мюзикле было бы для меня легко. Я хороший актер. У меня имеется целый ряд улыбок. Я использую застенчивую улыбку со смотрящим-вверх-сквозь-челку-взглядом для штатных сотрудников и улыбку-с-прищуром и быстрым поворотом головы, если учитель задает мне вопрос. Когда мои родители хотят знать, как дела в школе, я вскидываю брови вверх и пожимаю плечами.

Когда люди обращают на меня внимание или шепчутся, когда я прохожу мимо, я машу рукой воображаемым друзьям, которые находятся дальше по коридору, и спешу к ним навстречу. Если я отстраняюсь от жизни школы, я должна быть мимом.

Хизер спрашивает меня, почему я считаю, что они не примут нас в свой музыкальный клан.

Я прихлебываю горячий шоколад. Он обжигает мне нёбо.

Я:

— Мы никто.

Хизер:

— Как ты можешь говорить такое? Почему у всех такое отношение? Я ничего не понимаю. Если мы хотим участвовать в мюзикле, они должны позволить нам. Мы можем просто стоять на сцене или ещё что-нибудь, если им не нравится наше пение. Это не честно. Я ненавижу среднюю школу.

Она сбрасывает книги со стола на пол, и сбивает зеленый лак для ногтей, который падает на ковер песочного цвета.

— Почему здесь так трудно завести друзей? Может, что-то не так со здешней водой? В старой школе я бы участвовала в мюзикле, и работала бы в газете, и была бы главной на школьной автомойке.

Здесь же люди даже не знают о моем существовании. Я в лепешку расшибаюсь, но никуда не могу прибиться, и никого это не волнует. И ты не помогаешь. Ты так негативно настроена, и никогда ничего не пытаешься сделать, ты просто постоянно хандришь, как будто тебе нет дела до того, что люди говорят за твоей спиной.

Она обрушивается на кровать и разражается рыданиями. Отчаянными рыданиями, с расстроенными воплями, когда она лупит кулаком своего плюшевого мишку. Я не знаю, что делать. Пытаюсь промокнуть разлившийся лак, но пятно только становится больше.

Оно напоминает водоросли. Хизер вытирает нос клетчатым шарфом медвежонка. Я ускользаю в ванную и возвращаюсь с пачкой бумажных салфеток и бутылочкой жидкости для снятия лака.

Хизер:

— Я очень извиняюсь, Мелли. Не могу поверить, что говорила тебе такие вещи. Это ПМС, не обращай на меня внимания. Ты так хорошо ко мне относилась. Ты единственный человек, которому я могу доверять.

Она громко прочищает нос и вытирает глаза рукавом.

— Посмотри на себя. Ты точно как моя мама. Она говорит: «Нечего плакать, просто добивайся чего-то в жизни.» Я знаю, что мы справимся. Во-первых, мы должны разработать свой способ вступить в хорошую группу. Мы добьемся того, чтобы им понравиться. В следующем году Окрыленные Музыкой будут умолять нас принять участие в мюзикле.

Это наиболее безнадежная идея, какую я когда-нибудь слышала, но я киваю и выливаю жидкость для снятия лака на ковер. Жидкость осветляет лак до рвотного ярко-зеленого цвета, и отбеливает ковер вокруг пятна.

Когда Хизер видит, что я наделала, она снова ударяется в плач, повторяя сквозь рыдания, что это не моя вина. Мой желудок убивает меня. Ее комната недостаточно велика для таких сильных эмоций. Я ухожу, не попрощавшись.

Обеденный театр

Родители издают угрожающий шум, превращая обед в представление, где папа имитирует Арнольда Шварценеггера, а мама играет Гленн Клоуз в одной из ее ролей психопаток. Я — Жертва.

Мама (с бросающей в дрожь улыбкой):

— Думала, что к тебе теперь никаких требований, да, Мелинда? Теперь ты важная ученица средней школы, нет необходимости показывать родителям домашние задания, не нужно сообщать о плохих отметках по тестовым работам?

Папа (стучит по столу, посуда подпрыгивает):

— Прекрати это дерьмо. Она знает, что происходит. Сегодня пришел промежуточный отчет с твоими оценками. Послушай меня, юная леди. Я собираюсь сказать это только один раз. Ты исправишь эти оценки, или твоя репутация погибла. Слышишь меня? Исправь их! — Атакует запеченый картофель.

Мама (недовольная тем, что ее задвинули на второй план):

— Я прослежу за этим. Мелинда. — Она улыбается. Аудитория содрогается. — Мы не просим слишком многого, дорогая. Мы только хотим тебе добра. И мы знаем, что твои результаты могут быть намного лучше этих. У тебя были такие хорошие результаты на тестах. Посмотри на меня, когда я говорю с тобой.

(Жертва перемешивает прессованный творог с яблочным соусом. Папа фыркает, как бык. Мама сжимает нож.)

Мама:

— Я сказала, посмотри на меня.

(Жертва подмешивает горох к яблочному соусу с прессованным творогом. Папа прекращает есть.)

Мама:

— Посмотри на меня сейчас же.

Это Голос Смерти, голос, подтверждающий серьезность намерений. Когда я была ребенком, этот Голос заставлял меня писаться в штанишки. Теперь для этого нужно больше. Я смотрю маме прямо в глаза, затем споласкиваю тарелку и удаляюсь в свою комнату. Лишившись Жертвы, мама и папа орут друг на друга. Я включаю свою музыку, чтобы заглушить шум.

Синие розы

После прошлого ночного допроса я стараюсь уделить внимание биологии. Мы изучаем клетки, в которых есть все те крошечные элементы, которые вы не в состоянии увидеть без микроскопа. Мы получаем в свое распоряжение настоящие микроскопы, а не пластиковые Кмартовские[1] специальные. Это неплохо.

Наша учительница мисс Кин. Я испытываю к ней что-то вроде жалости. Она могла бы быть знаменитым учёным, или доктором, или кем-то вроде того. Но вместо этого застряла с нами. В центре комнаты есть деревянный прямоугольник, на который она взбирается, когда обращается к нам. Если бы она оставила пончики, то была бы похожа на крошечную кукольную старушку. Вместо этого у неё желеобразная фигура, обычно заключённая в оранжевый полиэстровый чехол.

Она избегает баскетболистов. С высоты их роста она должна выглядеть, как баскетбольный мяч. У меня есть напарник по лабораторным, Дэвид Петракис. Входит в клан Кибергениев. Он может оказаться привлекательным, когда снимет скобки с зубов. Он настолько замечательный, что заставляет учителей нервничать.

Вы можете подумать, что такого парня, как он, часто бьют, но плохие парни не трогают его. Я должна разузнать его секрет. Дэвид в основном игнорирует меня, за исключением случая, когда я почти сломала трехсотдолларовый микроскоп, крутанув ручку не в ту сторону. Это был день, когда мисс Кин была одета в пурпурное платье с яркими голубыми розами. С ума сойти. Учителям нельзя позволять так меняться без какого-нибудь сигнала Раннего Тревожного Оповещения. Платье потрясает учеников. Целыми днями все могли говорить только об этом платье. С тех пор она его не надевала.

Ученик, деленный на замешательство, равняется алгебре

Я проскальзываю за свою парту в класс алгебры за десять минут до конца урока. Мистер Стетмен довольно долго наблюдает за моими опозданиями. Я вытаскиваю чистый лист бумаги и могу теперь переписать с доски задачи.

Я сажусь на задний ряд, где могу бдительно наблюдать за всеми так же хорошо, как и за событиями, происходящими на парковке. Я думаю о себе как о Системе Аварийной Сигнализации класса. Я планирую тренировки по катастрофам. Как бы мы убежали, если бы химическая лаборатория взорвалась? Что, если бы землетрясение задело центр Нью-Йорка? А если бы торнадо?

Невозможно сосредоточиться на алгебре. Не то чтобы я плохо разбиралась в математике. В прошлом году я сдала ее в числе лучших в классе — вот как я заставила отца заплатить за мой новый велик. В математике все просто, потому что здесь нет дискуссионного зала. Ответ верен или нет. Дайте мне лист с математическими задачками и я правильно решу 98 % из них.

Но я не могу заставить свою голову сосредоточиться на алгебре. Я знала, почему мне необходимо заучивать наизусть таблицы умножения. Понимание дробей, и десятичных, и процентов, и даже геометрии — это все было практичным. Вещи, которые я могу использовать в действительности. В этом так много смысла, я никогда не думала об этом. Я делала работу. Составляла почетный список.

Но алгебра? Каждый божий день кто-нибудь спрашивает мистера Стетмена, почему мы должны учить алгебру. Вы можете сказать ему это и тем самым сильно его задеть. Мистер Стетмен любит алгебру. Он поэтичен на этот счет, в отношении различного рода интегральных чисел. Он говорит об алгебре так, как некоторые парни говорят о своих автомобилях. Спросите его, почему алгебра, и он с энтузиазмом пустится рассказывать тысячу и одну историю, почему алгебра. Ни одна из них не имеет смысла.

Мистер Стетмен спрашивает, может ли кто-нибудь объяснить роль вангдидлера [2] в теории отрицательных частиц Хотчка[3].

У Хизер есть ответ. Она ошибается.

Стетмен пытается снова.

Я? Я с печальной улыбкой качаю головой. Не в этот раз, попытайтесь спросить меня снова лет через двадцать. Он вызывает меня к доске.

Мистер Стетмен:

— Кто хочет помочь Мелинде понять, каким образом мы работаем с этой задачей? Рэйчел? Прекрасно.

Моя голова разрывается от шума пожарных машин, покидающих станцию. Это настоящее бедствие. Рэйчел/Рашель, одетая в броский голландско-скандинавский костюм, загораживает доску. Она выглядит наполовину мило, наполовину изысканно. Ее взгляд, словно красный лазер, который прожигает мой лоб. Обычная одежда, которую я ношу, а-ля мусорный контейнер — вонючий серый свитер с высоким воротником и джинсы. Я только в данную минуту припоминаю, что мне нужно вымыть волосы.

Рот Рашель движется, и ее рука скользит по доске, рисуя забавные образы и числа. Я все время дергаю нижнюю губу в промежутке между зубами. Если я достаточно сильно постараюсь, то возможно, таким образом, смогу проглотить себя полностью. Мистер Стетмен что-то бубнит, а Рашель взволнованно моргает. Она слегка толкает меня локтем. Нам предложено сесть. Класс хихикает, пока мы возвращаемся на наши места. Я не достаточно упорно старалась, чтобы проглотить себя.

Мой мозг не считает, что нам нужно тратить хоть сколько-нибудь времени на алгебру. У нас есть и более подходящие вещи, чтобы о них думать. Это позор. Мистер Стетмен кажется хорошим парнем.

Хеллоуин

Мои родители заявляют, что я слишком взрослая, чтобы идти и играть в «Кошелек или жизнь». Я взволнована. В этом случае мне нет нужды признаваться, что никто не пригласил меня пойти с ними. Я не собираюсь говорить об этом маме и папе. Чтобы соблюсти приличия, я топаю в свою комнату и хлопаю дверью.

Я выглядываю в окно. Группа маленьких «существ» идет по дорожке. Пират, Динозавр, два Фейри и Невеста. Почему вы никогда не видите на Хеллоуин ребенка, одетого как жених? Их родители дружески разговаривают у обочины. Ночь опасна, родители необходимы — высокие привидения в хаки и пуховых куртках, слоняющиеся позади детей.

В дверь звонят. Мои родители спорят о том, кто из них ответит. Затем мама чертыхается и открывает дверь с пронзительным «Ооооу, кто у нас здесь?». Должно быть, она раздала только по одной маленькой плитке каждому существу, так как их «Спасибо» не звучит восторженно. Дети сокращают дорогу через двор к следующему дому, а их родители следуют за ними по улице.

В прошлом году наш клан полностью нарядился как ведьмы. Мы ходили домой к Иви, потому что у нее и её старшей сестры имелась сценическая косметика. Мы купили одежду и разорились на черные парики. Рэйчел и я выглядели лучше всех. Мы использовали деньги, которые заработали, нянчась с детьми, чтобы заплатить за колпаки в красную полоску. Мы зажигали. Это был необычайно теплый, озорной вечер. Мы не нуждались в теплом нижнем белье, а небо было чистым. Ветер поднимался вверх, сметая заволакивающие тучи с поверхности полной луны, которая висела в воздухе только для того, чтобы заставить нас почувствовать себя могущественными и сильными.

Мы неслись сквозь ночь, клан неприкосновенных ведьм. На какое-то мгновение я действительно вообразила, что мы можем накладывать заклятья, превращать людей в жаб, наказывать за злые дела и вознаграждать за добро. К концу вечера у нас были целые фунты конфет. Когда родители Иви отправились спать, мы зажгли в абсолютно темном доме свечи. В полночь мы поставили их перед старинным зеркалом, чтобы увидеть наше будущее. Я ничего не смогла увидеть.

В этом году Рашель собирается на вечеринку, проводимую семьей, в которой живет один из учеников по обмену. Я слышала, как она говорила об этом на алгебре. Я знаю, что не получу туда приглашения. С учетом моей репутации я была бы счастлива получить приглашение на собственные похороны. Хизер идет с кем-то из соседских малышей, так что ее мать может остаться дома.

Я приготовилась. Я отказываюсь проводить ночь, хандря, или слушая, как спорят родители. Я выбрала в библиотеке книгу, «Дракула» Брэма Стокера. Крутое имя. Я устраиваюсь в своем гнезде с пачкой конфет в форме кукурузных зерен и кровососущим монстром.

Имя имя имя

В пост-хэллоуинском исступлении вышло постановление школьного совета против нашего названия «Дьяволы». Теперь мы Мэрриуэзерские Тигры. Рев.

Экологический клуб планирует собрание, чтобы выразить протест против «деградации в вымирающий вид».

Это единственное, что обсуждает школа. Особенно во время занятий. Мистер Шея в стероидном приступе, он вопит о Мотивации и Самосознании, и о священном Школьном Духе. В этом курсе мы не доберемся даже до промышленной революции.

Я огребаю на испанском. «Линда» по-испански обозначает «симпатичная». Это классная шутка. Миссис Учительница Испанского называет мое имя. Некоторые начинают хохмить «No, Мелинда no es симпатичная».

Они зовут меня «Ме-не-симпатичная» все оставшееся время. Вот так начинают террористы, с таких вот безопасных забав. Интересно, слишком ли уж поздно перевестись на немецкий.

Я только что придумала великолепную идею, которая все объясняет. Когда я пошла на ту вечеринку, я была похищена инопланетянами. Они создали фальшивую Землю и фальшивую школу, чтобы изучать меня и мои реакции. Это конечно объясняет еду в кафетерии. Но все же не остальную чепуху. У инопланетян извращенное чувство юмора.

Марты

Хизер нашла себе клан — Марты[4]. Она новичок на испытательном сроке. У меня нет соображений, как она этого добилась. Подозреваю, что деньги сменили владельца. Это часть ее стратегии по завоеванию собственного места в школе. Я думала пристроиться вместе с ней. Но Марты!

Членство в этом клане обходится дорого; одежда должна быть единообразная, ярко выраженного стиля и соответствующая сезону. Для осени они предпочитают клетчатое в сочетании со свитерами фруктовых цветов, вроде абрикосового или красных яблок. Зима требует пестрых трикотажных свитеров, полосатых шерстяных брюк и рождественских украшений для волос. Они не сказали ей, что нужно купить для весны. Я даю прогноз, что это будут юбки с гусями и белые блузки с вышитыми на воротнике утками.

Я говорю Хизер, что она должна была бы выйти за установленные рамки и добавить небольшую подростковую нотку, с легкой иронической отсылкой к 1950-м годам, ну вы знаете — невинность и яблочный пирог. Она не думает, что лидеры клана, Мег-и-Эмили-и-Шевони, оценят иронию. Они слишком привержены правилам.

Марты великолепны в помощи. Название их группы возникло в честь кого-то из Библии (глава первоначального Клана Март стал миссионером в Лос-Анжелесе). Но сейчас они следуют за Другой Мартой, Святой Мартой Клеевого Пистолета, той леди, которая пишет книги о жизнерадостных украшениях. Очень по-коннектикутски, очень в духе частной школы. Марты энергично берутся за проекты и совершают добрые дела. Это идеальное занятие для Хизер. Она говорит, что они перевозят консервированную пищу, занимаются репетиторством с детьми в городе, проводят пешие марафоны, танцевальные марафоны и марафоны на креслах-качалках, чтобы собрать деньги, для не знаю чего. Они всегда Делают Приятные Вещи для учителей. Хохма.

Первый проект Хизер в Мартах — украсить комнату отдыха учителей к вечеринке Дня благодарения/собранию преподавателей. После испанского она ловит меня в углу и умоляет о помощи. Она думает, что Марты специально дали ей невыполнимое задание, чтобы избавиться от нее. Мне всегда было интересно, на что похожа комната персонала.

До вас доходит очень много слухов. Есть ли там койка для учителей, которым необходимо вздремнуть? Коробки салфеток для тех, у кого нервный срыв? Удобные кожаные кресла и личный дворецкий? Что насчет секретных документов, в которых они хранят все данные о детях?

Истина состоит в том, что это не более чем маленькая зеленая комната с грязными окнами и застарелым запахом сигарет, даже не смотря на то, что курение на территории школы под запретом уже много лет.

Потрепанный стол окружают металлические складные стулья. На одной стене висит доска объявлений, которая не очищалась с тех пор, как американцы ходили по луне. И я ищу, но не могу найти каких-либо секретных файлов. Они должны хранить их в кабинете директора.

В мои обязанности входит сделать главное, вышедшее из моды, украшение из вощеных кленовых листьев, желудей, ленты и мили тонкой проволоки. Хизер собирается накрывать на стол и вешать баннер. Она все болтает о своих занятиях, пока я порчу лист за красным листом. Я спрашиваю, можем ли мы поменяться до того, как я нанесу себе необратимое повреждение. Хизер осторожно выпутывает меня из проволоки. Она держит пучок листьев в одной руке, обхватывая проволокой стебли вокруг, — раз-два — прячет проволоку с лентой и склеенные желуди на место. Это жутко. Я тороплюсь закончить со столом.

Хизер:

— Что ты об этом думаешь?

Я:

— Ты гений украшения.

Хизер (закатив глаза):

— Нет, глупая. Что ты думаешь об этом? Обо мне? Ты можешь поверить, что они позволят мне вступить? Мег так мила со мной, она каждый вечер звонит мне просто поболтать.

Она обходит вокруг стола, выравнивая вилки, которые я только что разложила.

— Ты, наверное, подумаешь, что это нелепо, но в последний месяц я была так расстроена, что просила родителей, чтобы они отправили меня в пансион. Но теперь у меня есть друзья, и я знаю, как открыть мой шкафчик, и (она делает паузу и патетически вскидывает голову) это просто превосходно!

Я не должна выдавливать из себя ответ, потому что входят Мег-и-Эмили-и-Шевони, держа подносы с мини-кексами и яблочными дольками в шоколадной глазури. При виде меня Мег вздергивает бровь.

Я:

— Спасибо за домашнее задание, Хизер. Ты очень отзывчивая.

Я выскакиваю за дверь, оставляя ее открытой настежь, чтобы понаблюдать, что произойдет дальше. Хизер стоит в напряженном внимании, пока проверяется ее работа. Мег берет украшение с середины стола и рассматривает его со всех сторон.

Мег:

— Хорошая работа.

Хизер заливается румянцем.

Эмили:

— Кто была эта девочка?

Хизер:

— Это подруга. Она была первым человеком здесь, с которым я почувствовала себя как дома.

Шевони:

— Она ужасна. Что с ее губами? Они выглядят, словно она чем-то больна, или что-нибудь в этом роде.

Эмили протягивает свои часы (их ремешок сочетается с бантом в её волосах). Пять минут. Хизер должна уйти до того, как прибудут учителя. Часть прохождения испытания означает, что ей не разрешается принимать похвалу за свою работу.

Я прячусь в уборной до тех пор, пока не уезжает автобус Хизер. Соли в моих слезах нравится жалить мои губы. Я умываюсь над раковиной, пока на лице ничего не остается — ни глаз, ни носа, ни рта. Гладкое ничто.

Кошмар

В коридоре я вижу ОНО. ОНО идет в Мерриуэзер. ОНО прогуливается с Обри Чирлидершей. ОНО — мой кошмар, и я не могу проснуться. ОНО видит меня. ОНО улыбается и подмигивает. К счастью, мои губы сшиты вместе, иначе меня бы стошнило.

МОЙ ТАБЕЛЬ УСПЕВАЕМОСТИ:

Показная приветливость — В

Общественные науки — С

Испанский — С

ИЗО — А

Ланч — D

Биология — В

Алгебра — С+

Одежда — С

Английский — С

Физкультура — С+

Вперед (заполни бланк)!

Экологический клуб выиграл второй раунд. Мы больше не Тигры, потому что это название демонстрирует «шокирующее неуважение» к исчезающему виду. Я знаю что я шокирована.

Экологический клуб сделал большие постеры. Они украшены броскими заголовками со спортивной страницы: «ТИГРЫ РАЗОРВАНЫ В КЛОЧЬЯ! ТИГРЫ НА БОЙНЕ! ТИГРЫ УБИТЫ!» бок о бок с цветными фотографиями бенгальских тигров с содранными шкурами. Эффективно. В экологическом клубе есть люди, которые сильны в пиар-акциях.

(Футбольная команда могла бы протестовать, но печальная истина состоит в том, что они проиграли все игры сезона. Они счастливы больше не называться Тиграми. Другие команды называют их Кисками. Не слишком мужественно.)

Больше половины школы подписало обращение, и обнимальщики деревьев получили письма поддержки от кучи групп извне и от трех голливудских актеров.

Они сгоняют нас на собрание, которое, как предполагается, будет «демократическим форумом» по выбору нового талисмана школы. Кто мы? Мы не можем быть пиратами, потому что пираты поддерживали насилие и занимались дискриминацией женщин. Ребят, которые предложили Сапожников, в честь старой фабрики по производству мокасин, со смехом выставили из аудитории. Воины нападают на Коренных Американцев. Я думаю, что Властолюбивые Евроориентированные Патриархи были бы в самый раз, но не предлагаю этого.

Студенческий совет проводит выборы накануне зимних каникул.

Нам нужно выбрать из:

а. Пчелы — пригодны для сельского хозяйства, болезненны при столкновении б. Айсберги — в честь нашей веселой зимней погоды в. Оседлавшие Холмы — гарантированно напугает оппонентов г. Вомбаты — никто не знает, находятся ли они под угрозой вымирания.

Пространство каморки

Мои родители приказали мне каждый день оставаться после уроков для дополнительных занятий с учителями. Я согласилась оставаться после школы. Я провожу время в моей обновленной каморке. Она обретает приятный вид. В первую очередь ликвидируем зеркало. Оно прикручено к стене, поэтому я закрываю его постером Майи Ангелу, который мне дала библиотекарь. Она сказала, что миссис Ангелу — одна из величайших писательниц Америки. Постер убрали, потому что отдел образования наложил запрет на одну из ее книг. Она, должно быть, великая писательница, если отдел образования боится ее.

Портрет Майи Ангелу наблюдает за мной, пока я мету и протираю полы, пока оттираю полки, пока выгоняю из углов пауков. Каждый день я делаю небольшую часть работы. Это как строить крепость. Мне кажется, что Майе Ангелу понравится, если я буду здесь читать, поэтому я приношу из дома несколько книг. В основном я смотрю ужасные фильмы, которые демонстрируются под моими веками.

Становится труднее разговаривать. Мое горло постоянно воспалено, мои губы огрубели. Когда я просыпаюсь утром, мои челюсти сжаты с такой силой, что у меня болят зубы. Иногда мой рот расслабляется с Хизер, если мы оказываемся одни. Каждый раз, когда я пытаюсь разговаривать с родителями или учителями, я бессвязно лепечу или застываю. Что со мной не так? Похоже на то, что у меня какая-то разновидность спазматического ларингита.

Я знаю, у меня голова не слишком здравомыслящая. Я хочу сбежать, переместиться, телепортироваться в другую галактику. Я хочу во всем сознаться, передать чувство вины, и ошибки, и злость кому-то другому. В моих кишках живет зверь, я могу слышать, как он скребется под моими ребрами, пытаясь выбраться наружу. Даже если я выброшу свои воспоминания на свалку, он останется со мной, будет пачкать меня. Моя каморка — хорошее убежище, тихое место, которое помогает мне удерживать эти мысли внутри моей головы, где их никто не услышит.

А теперь все вместе

Моя учительница испанского нарушает правило «никакого английского», чтобы сказать нам, что мы должны перестать притворяться, будто не понимаем, для чего нужны домашние задания, иначе нам придётся остаться после уроков. Затем она повторяет то, что только что сказала, на испанском, хотя звучит так, как будто она добавила несколько дополнительных фраз. Я не знаю, почему она до сих пор не сообразила. Если бы она только научила нас в первый день всем ругательствам, мы бы делали то, что она хочет весь остаток года.

Остаться после уроков звучит не привлекательно. Я делаю мое домашнее задание — выбери пять глаголов и спрягай их. Переводить: traducir. Я традусирую. Провалить: fracasar. Я почти фракасилась. Прятать: esconder. Убегать: escapar. Забыть: olvidar.

День карьеры

Просто на случай, если мы забыли что «мыздесьчтобыполучитьхорошую-основудлятогочтобывыбрать-колледжсоответствующий-нашемупотенциалуи-получитьхорошуюработуи-житьпотомдолгоисчастливои-попастьвДиснейволд» нам устраивают День карьеры.

Как все в высшей школе он начинается с тестирования, тестирования моих стремлений и мечтаний.

Я а) предпочитаю проводить время с большим количеством людей? б) предпочитаю проводить время с маленькой группой близких друзей? в) предпочитаю проводить время с семьёй? г) предпочитаю проводить время в одиночестве?

Я а) помощник? б) деятель? в) планировщик? г) мечтатель?

Если бы я была привязана к железнодорожным рельсам и поезд на Рочестер в 3:15 был готов перерезать меня пополам я бы а) звала на помощь? б) просила бы моих маленьких друзей-мышек перегрызть веревки? в) вспомнила, что мои любимые джинсы в сушке и теперь безнадежно сморщатся? г) закрыла глаза и притворилась, что ничего не происходит?

Через две сотни вопросов я получаю свои результаты. Мне следует строить карьеру в а) лесничестве б) управлении выплат военным в) общественной сфере г) похоронном бюро. Результаты Хизер более ясны. Ей следует быть медсестрой. Это заставляет ее подпрыгивать вверх-вниз.

Хизер:

— Это здорово! Я точно знаю, что собираюсь делать. Этим летом я буду медсестрой-добровольцем в больнице. Я буду старательнее изучать биологию и пойду в медицинский и стану фельдшером. Это великолепный план!

Как она может это знать? Я не знаю, что буду делать в следующие пять минут, а она разобралась со следующим десятилетием. Я начну волноваться об этом к девятому выпускному классу. Тогда я буду думать о карьере.

Первая поправка

Мистер Шея вламывается в класс, как бык преследующий тридцать три красных флага. Мы проскальзываем на свои места. Я уверена, что он собирается взорваться. Что он и делает, но непредсказуемым, слабо относящимся к образованию способом.

ИММИГРАЦИЯ.

Он пишет это на доске. Я почти уверена, что он написал все буквы правильно.

Мистер Шея:

— Моя семья живет в этой стране больше двухсот лет. Мы строили этот город, сражались в каждой войне — с первой и до последней, платили налоги и голосовали.

Над головой каждого ученика появляются мультяшные пузыри с написанной мыслью: («БУДЕТ ЛИ ЭТО НА ЭКЗАМЕНАХ?»)

Мистер Шея:

— В таком случае скажите мне, почему мой сын не может получить работу?

Несколько рук взмывают вверх. Мистер Шея игнорирует их. Это риторический вопрос, который он задает, чтобы самому же и ответить. Я расслабляюсь. Это вроде того, как мой отец жалуется на своего босса. Лучше всего при этом — оставаться бодрствующим и сочувственно моргать.

Его сын хотел стать пожарным, но не получил эту работу. Мистер Шея убежден, что это нечто вроде обратной дискриминации. Он говорит, что мы должны закрыть границы, чтобы настоящие американцы могли получать работу, которую они заслуживают. Тест на профпригодность сказал, что я была бы хорошим пожарным. Интересно, могла бы я отобрать работу у сына мистера Шеи?

Я отключаюсь и фокусируюсь на моих каракулях, нарисованной сосне. Я бы попыталась на занятиях по искусству вырезать ее на куске линолеума. Проблема в том, что при вырезании нет возможности исправлять ошибки. Каждая ошибка, которую я сделаю, навеки останется на картине. Так что нужно все продумать наперед.

Мистер Шея снова пишет на доске: «ОБСУЖДЕНИЕ: Америка должна была закрыть границы в 1900-м году.» Это бьет по нервам. По некоторым нервам. Я вижу ребят, которые на пальцах производят обратный отсчет, пытаясь сообразить, когда родились их деды и прадеды, когда они прибыли в Америку, должны ли они попасть под Усечение Шеи. Когда они понимают, что могли бы застрять в стране, которая их ненавидит, или в месте, где нет школ, в месте без будущего, их руки взлетают. Они просят у мистера Шеи позволения не согласиться с его мнением.

Я не знаю, откуда прибыла моя семья. Откуда-то из холодов, где они ели бобы по четвергам и вывешивали сушиться белье по понедельникам. Мы проживаем в этом школьном округе с тех пор, как я пошла в первый класс; уж как-то это должно зачесться. Я приступаю к яблоне.

В классе со всех сторон выкрикиваются разные доводы. Несколько подлиз, сообразив, какую позицию занимает мистер Шея, требуют вышвырнуть «иностранцев». У каждого, чья семья иммигрировала в минувшем столетии, есть что рассказать о том, как тяжело работали их родственники, какой вклад они внесли в развитие страны, как платили налоги. Член Клуба Лучников пытается сказать, что мы все — иностранцы, и мы должны вернуть страну Коренным Американцам, но ее подавляют несогласные. Мистер Шея наслаждается шумом, пока один из ребят не обращается прямо к нему.

Храбрый Парень:

— Может, ваш сын не получил эту работу, потому что он недостаточно хорош. Или он ленив. Или другой парень оказался лучше, независимо от того, какого цвета его кожа. Я думаю, белые люди, которые живут здесь двести лет — это те, кто ослабляет страну. Они не знают, как надо работать — они получали работу слишком легко.

Сторонники иммиграции разражаются аплодисментами и улюлюканьем.

Мистер Шея:

— Следи за тем, что говоришь, мистер. Ты говоришь о моем сыне. Я не желаю больше ничего выслушивать от тебя. Хватит дебатов — достаньте учебники.

Шея восстанавливает контроль над ситуацией. Представление окончено. Я пытаюсь нарисовать ветку, растущую от ствола, уже в триста пятнадцатый раз. Она выглядит плоской, бездарно и некрасиво нарисованной. У меня нет идей, как можно ее оживить. Я настолько сосредоточена на этом, что не сразу замечаю, что Дэвид Петракис, мой Партнер По Лабораторным, встал. Класс замолкает. Я кладу карандаш.

Мистер Шея:

— Мистер Петракис, сядьте на свое место.

Дэвид Петракис никогда, никогда не попадает в неприятности. Он из тех малых, кто показывает прекрасные результаты в письменных заданиях, кто помогает сотрудникам выискивать неполадки в компьютерных файлах с табелями успеваемости. Я обгрызаю заусеницу на мизинце. О чем он думает? Он что спятил, наконец, сломался под напором собственного превосходства над остальными?

Дэвид:

— Если в классе объявлены дебаты, то каждый ученик имеет право сказать то, что думает.

Мистер Шея:

— Здесь я решаю, кто говорит.

Дэвид:

— Вы открыли дебаты. Вы не можете прекратить их только потому, что они пошли не по вашему сценарию.

Мистер Шея:

— Посмотрите на меня. Сядьте на свое место, мистер Петракис.

Дэвид:

— Конституция не предусматривает деления граждан на группы на основании того, сколько они прожили в стране. Я гражданин, с теми же правами, что и ваш сын, или вы. Как гражданин и как ученик я протестую против направленности этого урока как расистской, нетолерантной и ксенофобской.

Мистер Шея:

— Усади свою задницу на стул, Петракис, и следи за тем, что говоришь! Я пытаюсь провести здесь дебаты, а вы превращаете их в болтологию. Сядь, или ты отправишься к директору.

Дэвид пристально смотрит на мистера Шею, переводит взгляд на флаг, смотрит на него какое-то время, затем собирает учебники и выходит из класса. Он, не сказав ни слова, сумел так много сказать. Я беру на заметку, что нужно изучить Дэвида Петракиса. Никогда не слышала более красноречивого молчания.

Принося благодарность

Пилигримы приносили благодарности в День Благодарения потому, что коренные американцы спасли их жалкие задницы от голода. Я приношу благодарности в День Благодарения потому, что моя мать наконец-то собирается работать, а мой отец заказывает пиццу.

Моя обычно измотанная, перегруженная работой мама всегда превращается в одуревшего от наркотиков толкача-героинщика прямо перед Днем Благодарения. Это из-за Черной Пятницы, дня сразу после праздника, когда открывается сезон рождественских распродаж. Если она не сможет продать миллиард рубашек и двенадцать миллиардов поясов в Черную Пятницу, настанет конец света. Она живет на сигаретах и черном кофе, ругаясь как реп-звезда и рассчитывая сметные таблицы в своей голове. Уровень, который она себе задает, совершенно нереален и она это знает. Она не в состоянии помочь себе. Это как наблюдать за кем-то, попавшим на забор под электрическим напряжением — корчащимся, дергающимся и неспособным оторваться. Каждый год, как раз когда она доходит до критической точки, она готовит обед на День Благодарения. Мы просим ее не делать этого. Мы умоляем ее, шлем анонимные послания. Она не слушает.

Накануне Дня Благодарения я отправляюсь в кровать в десять вечера. Она усиленно работает на своем лаптопе за обеденным столом. Когда утром в День Благодарения я спускаюсь вниз, она все еще там. Не думаю, что она спала.

Она смотрит на мой халат и тапочки с кроликами.

— Проклятье, — говорит она. — Индейка.

Пока она устраивает замороженной индейке горячую ванну, я чищу картофель. Окна запотевают и отгораживают нас от окружающего мира. Я хочу предложить, чтобы у нас на обед было что-нибудь другое, может спагетти или бутерброды, но я знаю, что она не станет на истинный путь. Она прорубается к внутренностям индейки топориком для колки льда, чтобы извлечь потроха. Я впечатлена. В прошлом году она приготовила птицу с потрохами внутри.

Приготовление обеда ко Дню Благодарения что-то значит для нее. Это как священный долг, что-то, что делает ее женой и матерью. В моей семье не особо много говорят, и у нас нет традиций, но если моя мама готовит свой собственный обед ко Дню Благодарения, это значит, что мы будем семьей еще один год. Обывательская логика. Такие вещи работают только в кино с оплаченной рекламой. Я заканчиваю с картофелем. Она отсылает меня к телевизору смотреть парад. Папа спускается по лестнице.

— Как она? — спрашивает он, прежде чем войти на кухню.

— День Благодарения, — говорю я.

Отец одевает пальто.

— Пончики? — спрашивает он.

Я киваю.

Телефон звонит. Мама отвечает. Это торговый центр. Готовность № 1. Я иду на кухню за содовой. Она наливает мне апельсинового сока, который я не могу пить — он обжигает мои потрескавшиеся губы. Индейка дрейфует в раковине, десятифунтовый индейковый айсберг. Индейкоберг. По ощущениям напоминает Титаник.

Мама вешает трубку и выгоняет меня из кухни с инструкцией принять душ и убрать в моей комнате. Я погружаюсь в воду в ванной. Я наполняю легкие воздухом и качаюсь на поверхности воды, затем выпускаю весь воздух и погружаюсь на дно. Я держу голову под водой, слушая как бьется мое сердце. Телефон опять звонит. Готовность № 2.

К тому времени, как я оделась, парад закончился и отец теперь смотрит футбол. На его лице щетина, похожая на сахарную пудру. Мне не нравится, когда он слоняется по дому без дела на выходных. Мне нравится, когда отец чисто выбрит и одет в костюм. Он подвигается, освобождая мне место так, чтобы он мог видеть экран. Мама висит на телефоне. Готовность № 3.

Она затыкает пальцем свободное ухо, чтобы сконцентрироваться на том, что говорит телефон. Я беру из пакета плоский пончик и возвращаюсь в свою комнату.

Три журнала спустя мои родители спорят. Не орут. Потихоньку бурлят доводы. На плите спора лопаются несколько пузырей. Я хочу еще один пончик, но не чувствую себя человеком, готовым пройти через огонь сражения, чтобы получить его. Когда телефон снова звонит, они отступают каждый в свой угол. Это мой шанс.

Когда я вхожу на кухню, мама держит телефон у своего уха, но не слушает его. Она протирает запотевшее окно и внимательно смотрит на задний дворик. Я присоединяюсь к ней. Папа пересекает задний двор, на его руке рукавица-прихватка для печи, он несет за одну ногу индейку, исходящую паром.

— Он сказал, что она бы оттаивала много часов, — бурчит мама. Из трубки доносится тоненький голосок.

— Нет, не ты, Тед, — говорит мама телефону.

Папа кладет индейку на чурбак и берет топор.

Шмяк. Топор вонзается в замороженную плоть индейки. Папа пилит ее топором. Шмяк. Ломоть замороженной индейки соскальзывает на землю. Он поднимает его и машет индейкой в сторону окна. Мама отворачивается и говорит Теду, что она уже в пути.

После того, как мама уходит в магазин, папа принимает на себя обязанности по приготовлению ужина. Это дело принципа. Если он перехватывает у нее руководство подготовкой к Дню Благодарения, он должен доказать, что может сделать это лучше ее. Он вносит искромсанное грязное мясо и моет его в раковине моющим средством в горячей воде. Обмывает топор.

Папа:

— Как в старые времена, правда, Мелли? Парень идет в лес и приносит домой ужин. Это не так уж и трудно. Приготовление пищи требует всего лишь некоторой организованности и умения читать. Подай мне хлеб. Я собираюсь приготовить настоящее объедение, как раньше делала моя мама. Ты не должна мне помогать. Почему бы тебе не заняться домашним заданием, может, дополнительно позаниматься, чтобы подтянуть твои оценки. Я позову тебя, когда ужин будет готов.

Я думаю об учебе, но сейчас праздник, так что вместо этого я паркуюсь на диване в гостиной и смотрю старый фильм. Дважды я ощущаю запах дыма, вздрагиваю, когда стакан разбивается об пол, и подслушиваю на параллельном телефоне его разговор с леди из горячей линии индеек. Она говорит, что суп из индейки — в любом случае лучшая часть Дня Благодарения. Часом позже отец зовет меня на кухню с фальшивым энтузиазмом отца, бездарно угробившего кучу времени.

На разделочной доске громоздятся кости. На печи кипит горшок клея. В извергаемой белой пене кусочки серого, зеленого и желтого.

Папа:

— Это должен был быть суп.

Я:

Папа:

— На вкус было немного водянисто, и я решил загустить. Я положил немного кукурузы и гороха.

Я:

Папа (достает из заднего кармана бумажник):

— Позвони в пиццерию, я избавлюсь от этого.

Я заказываю двойной сыр, двойные грибы. Отец хоронит суп на заднем дворе, рядом с нашей мертвой гончей, Ариэль.

Вилочковая кость

Я хочу сделать мемориал для нашей индейки. Никогда еще не было столь замученной птицы для столь паршивого обеда. Я выкапываю кости из мусора и приношу их в художественный класс. Мистер Фримен заинтригован. Он говорит мне работать над птицей, но продолжать думать о дереве.

Мистер Фримен:

— Ты в огне, Мелинда. Я вижу это в твоих глазах. Ты поднялась над смыслом, над субъективным эффектом меркантилизма этого праздника. Это чудесно, чудесно! Будь птицей. Ты — птица. Принеси себя в жертву заброшенным семейным ценностям и консервированному батату.

Как скажете.

Для начала я решаю склеить кости в кучу, как дрова (въехали? — дерево — дрова), но мистер Фримен вздыхает. Я могу лучше, говорит он. Я устраиваю кости на куске черной бумаги и пытаюсь нарисовать вокруг них индейку. Мне не нужен мистер Фриман, чтобы сказать, что это омерзительно. Но в этот момент он углубился в свое собственное искусство и забыл, что мы существуем.

Он работает с огромным холстом. Начиналось уныло — разрушенное здание вдоль серой дороги в дождливый день. Он провел неделю, вырисовывая грязные мелкие монеты на тротуаре, потея, чтобы они выглядели достоверно. Он нарисовал лица членов школьного совета, выглядывающих из окон здания, а затем он поместил на окна решетки и превратил здание в тюрьму. Его холст лучше, чем телевидение, потому что ты никогда не знаешь, что там случится следующим.

Я мну бумагу и высыпаю кости на стол. Мелинда Сордино — антрополог. Я раскопала останки чудовищной жертвы. Звенит звонок, и я смотрю на мистера Фримена как маленький щеночек. Он говорит, что позвонит моей учительнице испанского с каким-нибудь оправданием. Я могу остаться здесь и на следующий урок. Когда Иви слышит это, она тоже просит разрешения задержаться. Она пытается победить свою боязнь клоунов. Она делает что-то вроде странной скульптуры — маску клоунского лица. Мистер Фримен говорит и ей «да». Она сигналит мне бровями и усмехается. К тому времени как я понимаю, что это подходящий момент сказать ей что-то приветливое, она возвращается к работе.

Я приклеиваю кости к деревянному бруску, устраивая скелет как в музее на выставке. Я нахожу в «сувенирном» закутке ножи и вилки и приклеиваю их так, что выглядит, будто они атакуют кости. Я отхожу на шаг назад. Не готово. Я снова роюсь в закутке и нахожу наполовину оплавившуюся пальму из набора Лего. Должно подойти. Мистер Фримен подбирает всё, что нормальные люди выбрасывают: игрушки из хэппи мила, потерянные игральные карты, чеки из продуктовых магазинов, ключи, кукол, солонки, поезда… откуда он знает, что этот мусор может быть искусством?

Я отрываю голову Барби и помещаю ее внутрь тела индейки. Теперь отлично. Иви идет мимо и смотрит. Она изгибает левую бровь и кивает. Я машу рукой, и мистер Фримен подходит, чтобы произвести осмотр. Он почти падает в обморок от восторга.

Мистер Фримен:

— Превосходно, превосходно. О чем это говорит тебе?

Проклятье. Я не знала, что будет викторина. Я прочищаю горло. Я не могу извлечь ни слова, слишком сухо. Я пробую снова, слегка откашливаясь.

Мистер Фримен:

— Ангина? Не волнуйся, сейчас как раз волна. Хочешь, я скажу, о чем мне говорит то, что я вижу?

Я киваю с облегчением.

— Я вижу девушку, пойманную в останках испорченного праздника, её плоть обгладывается день за днем, как высыхает остов. Нож и вилка очевидно чувствительность среднего класса. Пальма — нежное прикосновение. Разбитая мечта, возможно? Фальшивый медовый месяц, остров, с которого дезертировали? О, если ты поместишь это на ломтик тыквенного пирога, это может быть дезертный остров!

Я смеюсь, злясь на себя. Я поняла, что надо делать. Пока Иви и мистер Фримен смотрят, я тянусь и выдергиваю голову Барби. Я помещаю ее на верхушке костяного остова. Тут не место пальме — я отбрасываю ее. Я перемещаю нож и вилку, так что они выглядят как ноги. Я помещаю кусок ленты вокруг рта Барби.

Я:

— У вас есть какие-нибудь прутики? Маленькие веточки? Я могла бы сделать из них руки.

Иви открывает рот, чтобы что-то сказать, затем снова закрывает. Мистер Фримен изучает мой скромный проект. Он ничего не говорит, и я боюсь, что он разозлен тем, что я выбросила пальму. Иви пытается снова.

— Это пугает, — говорит она. — Это что-то жуткое. Не как боязнь клоунов, гм, как бы это сказать? Как будто тебе не хочется смотреть на это слишком долго. Хорошая работа, Мел.

Это не та реакция, на которую я надеялась, но, думаю, она была положительной. Она могла задрать свой нос или проигнорировать меня, но не стала. Мистер Фримен выпятил подбородок. Он выглядит слишком серьезно, чтобы быть учителем искусства. Он заставляет меня нервничать.

Мистер Фриман:

— У этого есть значение. Боль.

Звенит звонок. Я ухожу, прежде чем он может сказать больше.

Очистить и удалить середину

На биологии мы изучаем фрукты. Мисс Кин провела неделю, обучая нас подробностям пестиков и тычинок, стручков и цветов. Земля замерзла, ночью идет легкий снежок, но мисс Кин настроена продлить весну в своей классной комнате. Задний ряд спит, пока она не акцентирует внимание на том, что для размножения яблоне нужна пчела. «Размножение» — сигнальное слово для заднего ряда. Они понимают, что это связано с сексом. Урок о пестиках и тычинках превращается в большое Ха-ха. Мисс Кин преподает со Средневековья. Требуется нечто большее, чем ряд, полный перегретых гипоталамусов (гипоталамий?), чтобы сбить ее с темы урока. Она спокойно переходит к практической части лабораторной.

Яблоки. Каждый из нас получает рим или кортланд или макинтош и пластиковый нож. Нам дано указание разрезать его. Задний ряд проводит поединок на мечах. Мисс Кин молча пишет их имена на доске вместе с текущей отметкой. Она снимает по одному баллу за каждую минуту продолжающегося боя на мечах. Они переходят от слабых B к очень слабым С прежде чем понимают, что происходит. Они воют.

Задний ряд:

— Это не честно! Вы не можете так с нами поступить! Вы не дали нам шанса!

Она снимает следующий балл. Они пилят свои яблоки, бормочут, бормочут, проклятье, проклятье, старая корова, тупая училка. Дэвид Петракис, мой партнер по лабораторным, разрезает свое яблоко на восемь равных клинообразных частей. Он не говорит ни слова. Он посреди пред-медицинской недели. Девид не может выбрать между медициной и юриспруденцией. Девятый класс для него лишь временное неудобство. Реклама крема от прыщей перед Будущим Кинофильмом жизни.

Воздух пропитан яблочным запахом. Однажды, когда я была маленькой, родители взяли меня в сад. Папа посадил меня высоко на яблоню. Это было, как будто попасть в историю из книги, вкусно и красно, и лист и ветвь не шелохнутся. Пчелы сновали в воздухе, так наполненном яблоками, что они не потрудились ужалить меня. Солнце нагрело мои волосы, и ветер подтолкнул маму в объятья отца, и все собирающие яблоки родители и дети улыбались долгую, долгую минуту. Вот так пах класс биологии.

Я кусаю свое яблоко. Белые зубы заполняют соком глубокий укус красного яблока. Дэвид бормочет.

Дэвид:

— Ты не должна этого делать. Она убьет тебя. Ты должна разрезать его. Ты даже не слушала? Ты потеряешь баллы!

Очевидно, Дэвид пропустил в детстве часть с сидением на яблоне.

Я разрезаю остаток своего яблока на четыре толстых куска. В моем яблоке двенадцать зерен. Одно из зерен прокололо свою оболочку и тянет белую руку вверх. Яблоня прорастает из яблока, зерно прорастает из яблока. Я показываю свой мини яблочный сад мисс Кин. Она ставит мне дополнительные баллы. Дэвид закатывает глаза. Биология — это так здорово.

Первая поправка, стих второй

В воздухе мятеж. До зимних каникул всего неделя. Ученики избегают убийства, а персонал слишком измучен, чтобы переживать. До меня доходят слухи об эггноге в комнате отдыха. Дух революции разбил социальные границы учеников. Дэвид Петракис борется за свободу слова.

Я добираюсь до класса вовремя. Я не рискую воспользоваться карточкой-пропуском у мистера Шеи. Дэвид садится на первый ряд и ставит на свою парту магнитофон. Как только мистер Шея открывает рот, чтобы заговорить, Дэвид нажимает одновременно кнопки Play и Record, как пианист, ударяющий по аккорду.

Мистер Шея обучает наш класс традиционно. Мы галопируем к войне за независимость. Он пишет на доске: «Нет Налога Без Протеста». Очень классный рифмующийся слоган. Очень жаль, что у них не было тогда стикеров на задний бампер. Поселенцы хотели право голоса в Британском Парламенте. Ни один из стоящих у власти не хотел слушать их жалобы. Лекция должна звучать потрясающе в записи. Мистер Шея приготовил заметки и все остальное. Его голос такой же ровный, как свежезалитая дорога. Без выбоин.

Все же лента не сможет передать сердитый взгляд глаз мистера Шеи. Он свирепо смотрит на Дэвида все время, пока говорит. Если бы учитель смотрел на меня убийственным взглядом сорок восемь минут, я бы превратилась в лужу расплавленного джелл-о. Дэвид пристально смотрит в ответ.

Школьный офис — лучшее место для распространения сплетен. Я подслушиваю новость дня про адвоката Петракиса, пока жду следующую лекцию от школьного психолога о неиспользовании моего потенциала. Откуда она знает, что является моим потенциалом? Потенциалом для чего? Обычно, пока она говорит бла, бла, я считаю пятна на плитах ее потолка.

Психолог сегодня опаздывает, так что я сижу невидимая на красном пластиковом стуле, пока секретарь быстро пересказывает добровольцу из родительского комитета новости о Петракисе. Родители Дэвида наняли крупного, противного, дорогого адвоката. Он угрожает подать иск против школы и мистера Шеи за его непрофессионализм по отношению к соблюдению гражданских прав. Магнитофон Дэвида в классе позволит фиксировать «потенциальные будущие нарушения». Секретарь не кажется слишком расстроенной от того, что мистера Шею могут записать на пленку. Готова спорить, она знает его лично.

Дэвид, должно быть, упомянул днем своему адвокату о неприятной обработке глазами, потому что на следующий день сзади в классе установлена видеокамера. Дэвид Петракис мой герой.

Вомбаты рулят!

Я позволяю Хизер рассказать мне о подготовке к Зимнему Собранию. Она ненавидит сидеть в одиночестве почти так же, как и я. Марты не зовут ее сидеть с ними своим высочайшим приглашением. Она подавлена, но пытается не показывать этого. Точно в стиле Март она носит зеленый свитер с огромным лицом Санты, красные леггинсы и пушистые ботинки. Слишком, слишком идеально. Я отказываюсь носить что-либо с выраженной сезонностью.

Хизер отдает мне мой рождественский подарок раньше — сережки-колокольчики, которые звенят, когда я поворачиваю голову. Это означает, что я должна подарить ей что-нибудь. Может, я пойду на благотворительную распродажу и куплю ей ожерелье дружбы. Это в ее стиле. Колокольчики — отличный выбор. Я качаю головой на протяжении всей речи Самого Главного, чтобы заглушить его голос. Оркестр играет неузнаваемую мелодию. Хизер говорит, что школьное правление не позволяет играть рождественские гимны, или песни к хануке или мелодии кванзаы. Вместо мультикультуры мы получаем отсутствие культуры.

Гвоздь собрания — объявление нового названия и талисмана. Самый Главный зачитывает результаты голосования: Пчелы — 3 голоса, Айсберги — 17, Оседлавшие Холмы — 1, Вомбаты — 32. Остальные 1547 проголосовали неразборчиво или за тех, кого не было в списке. Мерриуэзерские Вомбаты. Как приятно звучит. Мы Вомбаты, ошалевшие, злобные Вомбаты! Озабоченные, ушедшие в себя, плаксивые, таинственные Вомбаты. По дороге к моему автобусу мы пропускаем чирлидерш Рейвен и Амбер. Они хмурят брови, изо всех сил пытаясь зарифмовать слово «вомбат». Демократия — чудесная система.

Зимние каникулы

Школа закончилась и у нас есть два дня до Рождества. Мама оставила записку, сообщающую, что я могу поставить елку, если хочу. Я достаю елку из подвала и ставлю на подъездной дорожке к дому, так что я могу снять с нее метлой пыль и паутину. Из года в год мы оставляем на ней огни. Все что мне надо сделать — развесить украшения. Есть в Рождестве что-то, требующее спиногрызов.

Маленькие дети делают Рождество забавным. Мне интересно, могли бы мы арендовать одного на праздники. Когда я была маленькой, мы покупали настоящую елку и допоздна пили горячий шоколад в поисках единственно верного места для специальных украшений. Как будто родители разочаровались в волшебстве, когда я поняла, что Санты не существует. Может быть, мне не стоило говорить им, что я знаю, откуда берутся подарки. Это разбило их сердца.

Готова спорить, если бы я не родилась, сейчас они бы уже развелись. Я уверена, что я была огромным разочарованием. Я не хорошенькая или умная или спортивная. Я совсем как они — обычный трутень, наряженный в тайны и ложь. Не могу поверить, что мы будем продолжать играть до моего выпускного. Это позор, что мы не можем просто признать, что потерпели неудачу как семья, продать дом, разделить деньги и заняться своими жизнями.

Счастливого Рождества. Я звоню Хизер, но она пошла по магазинам. Что бы делала Хизер, если б была тут, а в доме не ощущалось духа Рождества? Я притворюсь Хизер. Я укутаюсь в придурковатую зимнюю одежду, оберну вокруг шеи шарф и погружусь в сугроб. Задний двор великолепен. Деревья и кустарники полностью покрыты льдом, отражающим солнечный свет во что-то мощное. Теперь мне просто надо сделать снежного ангела.

Я топаю к незаметному участку снега и позволяю себе упасть назад. Шарф скользит по моему рту, так как я машу крыльями. Влажная шерсть пахнет как первая оценка, когда идешь с школу холодным утром, а в перчатках звенит мелочь на молоко. Мы тогда жили в другом доме, доме поменьше. Мама работала в ювелирном и была дома после школы. У отца был начальник получше и он все время говорил о покупке лодки. Я верила в Санта Клауса.

Ветер шевелит верхушки деревьев. Мое сердце звенит как пожарный колокол. Шарф на моем рту слишком туг. Я снимаю его, чтоб можно было дышать. Влага на моей коже замерзает. Я хочу загадать желание, но не знаю, что пожелать. И на моей спине снег.

Я обрываю все ветки остролиста и несколько отростков сосны и несу их внутрь. Я связываю их вместе красной шерстью и устанавливаю на каминной доске и на обеденном столе. Это выглядит совсем не так красиво, как те украшения, которые делает леди в телевизоре, но в доме теперь пахнет лучше. Мне все еще хочется, чтобы мы могли взять ребенка на несколько дней.

На Рождество мы спим до полудня. Я дарю маме черный свитер, а отцу — диск с хитами шестидесятых. Они дарят мне набор из подарочных сертификатов, телевизор в мою комнату, коньки и альбом для рисования с угольными карандашами. Они говорят, что заметили — я рисую.

Я почти рассказала им прям здесь и сейчас. Слезы затопили мои глаза. Они заметили, что я пытаюсь рисовать. Они заметили. Я пытаюсь проглотить снежный ком в горле. Это будет нелегко. Я уверена, они подозревают, что я была на вечеринке. Может быть, они даже слышали, что я вызвала полицию. Но я хочу рассказать им все, пока мы сидим здесь у нашей пластмассовой елки, пока по телевизору показывают Рудольфа, красноносого северного оленя.

Я вытираю глаза. Они ждут с неуверенными улыбками. Снежный ком растет. Когда я добралась домой той ночью, их обоих не было. Обе машины уехали. Я должна была быть у Рэйчел всю ночь — они не ожидали меня, это точно. Я стояла под душем пока не закончилась горячая вода, потом я заползла в кровать и не спала. Мама подтянулась примерно к двум, папа — как раз к рассвету. Они не были вместе. Чем же они занимались? Я думаю, я знаю. Как я могу рассказать им о той ночи? Как я могу начать?

Рудольф сидит на своей плавучей льдине.

— Я независим, — объявляет он.

Папа смотрит на свои часы. Мама отправляет упаковочную бумагу в мусорную корзину. Они покидают комнату. Я все еще сижу на полу, держу бумагу и угольные карандаши. Я даже не сказала «Спасибо».

Тяжелые трудовые будни

У меня было два дня свободы, пока мои родители не решили, что я не собираюсь «околачиваться дома все каникулы». Я должна идти на работу с ними. Юридически я недостаточно взрослая, чтобы работать, но им все равно. Я провожу выходные в мамином магазине, сортируя все товары, которые вернули сварливые люди.

Хоть кто-нибудь в Сиракузах получает на Рождество то, что хотел? Уверена, что ничего подобного. Так как я несовершеннолетняя, мама запихивает меня в подвальную комнату-склад. Я должна складывать рубашки, скрепляя их одиннадцатью булавками. Остальные сотрудники смотрят на меня так, как будто я крыса, как будто мама послала меня в подвал, чтобы шпионить за ними. Я сворачиваю несколько рубашек, а затем отвечаю ударом на удар — достаю книгу. Они расслабляются. Я одна из них. Я тоже не хочу быть тут.

Мама точно знает, что я самовольничала, но в машине она ничего не говорит. Мы не уезжаем до наступления темноты, потому что у нее очень много работы. Продажи идут отвратительно — она даже не близко к той цели, которую установила. Грядут сокращения. Мы останавливаемся на светофоре. Мама закрывает глаза. Ее кожа безжизненного серого цвета, как нижнее белье, выстиранное столько раз, что вот-вот развалится. Я чувствую себя неловко от того, что не сложила для нее больше рубашек.

На следующий день они отправляют меня к папе. Он продает какие-то виды страховки, но я не знаю как или почему. Он устанавливает для меня в офисе складной стол. Моя работа — складывать календари в конверты, заклеивать их и наклеивать почтовые ярлыки. Он сидит за своим столом и болтает с приятелями по телефону.

Он принимается за работу с задранными на стол ногами. Он принимается смеяться со своими друзьями по телефону. Он принимается звонить, чтобы принесли ланч. Я думаю, он заслуживает складывать в подвале рубашки и помогать маме. Я заслуживаю смотреть кабельное или дремать, или даже пойти в гости к Хизер. К ланчу мой живот кипит от гнева. Секретарь отца говорит мне что-то приятное, когда приносит мой ланч, но я ей не отвечаю. Я мысленно бросаю кинжалы отцу в затылок. Злая-злая-злая.

У меня следующий миллион конвертов для заклеивания. Я провожу языком по клейкой полосе на клапане конверта. Острый край клапана режет мой язык. Я ощущаю вкус собственной крови. Внезапно в сознании выскакивает лицо ОНО. Весь гнев улетучивается из меня, как будто я сдувшийся воздушный шарик. Отец серьезно пугается, когда видит, сколько календарей я закровила. Он упоминает о необходимости профессиональной помощи. Мне почти приятно вернуться в школу.

Фол

Сейчас, когда снаружи на земле два фута снега, учителя физкультуры хотят провести занятие снаружи. Они оставляют спортзал в приблизительно сорок градусов потому что «немного холодного воздуха еще никому не повредило». Им легко говорить, они одеты в тренировочные брюки.

Первая тренировка снаружи — баскетбол. Мисс Коннорс учит нас, как забрасывать штрафные мячи. Я подхожу к линии, дважды сильно бью мячом и запускаю его сквозь сетку. Мисс Коннорс говорит мне сделать это снова. И снова. Она продолжает мою тренировку с подпрыгивающими мячами и я продолжаю бросать их — шух, шух, шух. Сорок два броска спустя мои руки дрожат и я страчиваю бросок. Но к тому времени весь класс собрался вокруг и смотрит. Николь только за продолжение бросков.

— Ты должна присоединиться к команде! — выкрикивает она.

Мисс Коннорс:

— Приходи сюда в период соревнований. Ты добьешься успехов с такой рукой.

Я:

Три часа спустя меня встречает грустная и подавленная мисс Коннорс. Двумя пальцами одна держит мои текущие оценки: D, C, B-, D, C-, C, A. Никакой баскетбольной команды для меня, потому что А поставлена за искусство, так что мой средний балл ужасные 17. Мисс Коннорс не выиграла стипендию по лакроссу, будучи застенчивой или нерешительной. Она проверяет мой бег на время, а потом возвращает меня к линии для бросков.

Мисс Коннорс:

— Попробуй дальний бросок с отскоком от щита ты думала о репетиторе хороший бросок эти твои оценки D просто убивают тебя попробуй бросок одной рукой из-под щита над этим нужно поработать я возможно могла бы что-то сделать с твоими оценками по социальным дисциплинам но твоя учительница английского невозможна она ненавидит спорт ты можешь сделать короткий бросок?

Я просто делаю это, сказала я. Если бы у меня было желание разговаривать, я могла бы объяснить, что она не в состоянии заплатить мне достаточно, чтобы я играла в ее баскетбольной команде. Вся эта беготня? Потеть? Получать тычки со всех сторон от генетических мутантов? Я так не думаю. Вот если бы в баскетболе был специальный пробивальщик штрафных бросков, я бы возможно и обдумала это. Другая команда играет с вами нечестно, вы отплачиваете им за это. Бум. Но это не срабатывает, в баскетболе или в жизни.

Мисс Коннорс выглядит такой заинтересованной во мне. Я словно сенсационное проявление блестящего преуспевания в чем-то — даже если это всего лишь вколачивание одного штрафного броска за другим. Я даю ей помечтать еще несколько минут. Втекает университетская команда мальчиков. Их достижения — ноль и пять. Вперед, Вомбаты!

Баскетбольная Жердь, также известная как Брендан Келлер, тот, кто способствовал моему картофельное-пюре-с-соусом унижению в первый день в школе, стоит под корзиной. Другие парни начинают тренироваться и подают на него. Брендан вытягивает тощие осьминожьи щупальца и мимоходом роняет мяч сквозь обруч. Наши мальчики непобедимы до тех пор, пока они единственная команда на площадке.

Тренер мальчиков рявкает что-то, чего я не понимаю, и команда выстраивается за Баскетбольной Жердью для отработки свободных бросков. Он ведет мяч, отскок, второй, третий. Он бросает. Неудачно. Отскок, другой, третий… Неудачно. Неудачно. Неудачно. Не может поразить кольцо с линии, чтобы спасти свою тощую шею.

Мисс Коннорс говорит с тренером мальчиков, пока я наблюдаю, как остальная команда набирает жалкие тридцать процентов результативности. Затем она свистит в свой свисток и машет мне рукой. Мальчики освобождают мне путь и я занимаю свое место на линии.

— Покажи им, — командует мисс Коннорс.

Я дрессированный тюлень, отскок, отскок, поднять мяч, замах; снова, и снова, и снова, пока мальчики не перестают стучать мячами и все смотрят на меня. Мисс Коннорс и Баскетбольный Тренер ведут серьезный разговор, руки на бедрах, бицепсы напряжены. Мальчишки пялятся на меня — пришельца с Планеты Штрафных Бросков. Кто эта девочка?

Мисс Коннорс хлопает Тренера по руке. Тренер хлопает мисс Коннорс по руке. Они предлагают мне сделку. Если я вызовусь научить Баскетбольную Жердь пробивать штрафные броски, я автоматом получаю оценку А по гимнастике. Я пожимаю плечами, и они усмехаются. Я не могу сказать «нет». Я ничего не могу сказать. Я просто не приду.

Выйти за границы цвета

Наш художественный класс процветает как музей, в котором полно полотен О`Киф, Ван Гога и того французского парня, который писал цветы крошечными точками. Мистер Фримен в данный момент Модный Учитель. Ходят слухи, что в ежегоднике он будет учителем года.

Его кабинет — центр крутизны. Он держит радио включенным. Нам позволено есть, пока мы работаем. Он выгнал нескольких бездельников, которые путали свободу с отсутствием правил, так что оставшиеся не создают проблем. Тут слишком здорово, чтобы от этого отказаться. Во время занятий комната полна художников, скульпторов и шрифтовиков, а некоторые ребята остаются тут до тех пор, пока самые последние автобусы не готовы укатить.

Мистер Фримен пишет огромное полотно. Один газетчик услышал об этом и написал статью. Статья утверждает, что мистер Фримен — одаренный гений, посвятивший свою жизнь системе образования. Статью сопровождает цветная фотография процесса его работы. Кое-кто говорит, что некоторые члены школьного совета узнали на ней себя. Готова спорить, они предъявят ему иск.

Я хочу, чтобы мистер Фриман поместил на своем шедевре дерево. Я не могу понять, как сделать воображаемую картинку в реальности. Я уже испортила шесть заготовок для линогравюры. Я вижу его в своей голове: сильный старый дуб, с широким, покрытым рубцами, стволом, с тысячами листьев, бегущих к солнцу. Напротив моего дома есть дерево совсем как это. Я ощущаю дуновение ветра и слышу песню пересмешника, возвращающегося обратно в гнездо.

Но когда я пытаюсь его вырезать, это выглядит как мертвое дерево, зубочистки, детский рисунок. Я не могу вдохнуть в него жизнь. Я хотела бы бросить это. Оставить. Но я не могу придумать, чем другим заняться, так что продолжаю биться над этим.

Самый Главный влетел сюда вчера как ураган, источая удовольствие. Его усы поднимались и опускались, сканируя пространство на любое нарушение правил. Невидимая рука выключила радио, как только он пересек порог, а упаковки чипсов исчезли, оставляя слабый аромат соли, который смешался с запахами киноварной масляной краски и влажной глины.

Он просканировал комнату на веселье. Нашел только склоненные головы, отточенные карандаши, окунающиеся кисти. Мистер Фримен коснулся темных корней на голове леди из членов школьного совета и спросил не нужна ли Самому Главному помощь. Самый Главный прошествовал из комнаты в направлении дымной гавани Человеческих Отбросов.

Может быть я стану художником, когда вырасту.

Пример для подражания

Хизер оставила в моем шкафчике записку, умоляющую прийти к ней после школы. У нее проблемы. Она не соответствует стандартам Март. Она задыхается от рыданий в своей комнате. Я слушаю и снимаю катышки с моего свитера.

Марты проводили встречу, чтобы делать подушки ко Дню святого Валентина для маленьких детей в больнице. Мег и Эмили сшивали три стороны подушек, пока остальные набивали, вышивали и склеивали сердца и игрушечных мишек. Хизер отвечала за сердца. Хизер нервничала от того, что некоторые из Март были против ее участия. Они кричали на нее, что она склеивает кривые сердца. А затем у ее бутылочки с клеем отвалилась верхушка, и она полностью испортила подушку.

В этот момент истории она бросает куклу через всю комнату. Я отодвигаю лак для ногтей за пределы ее досягаемости. Мег понизила Хизер в должности до набивки подушек. Как только этап производства подушек снова покатился гладко, началось совещание. Тема: Перевозка Консервированной Еды. Старшие Марты несут ответственность за доставку еды нуждающимся (с присутствием фотокорреспондента) и встречу с начальником, чтобы скоординировать любые потребности координирования.

Я отключаюсь. Она говорит о том, кто отвечает за руководство классами и кто отвечает за рекламу, а я в курсе всего этого. Я не возвращаюсь на землю, пока Хизер не говорит:

— Я знала, что ты не будешь против, Мел.

Я:

— Что?

Хизер:

— Я знала, что ты не будешь против помочь. Я думаю, Эмили сделала это нарочно. Она не любит меня. Я собиралась попросить тебя помочь, затем сказать, что я сделала это сама, но это будет ложью, и кроме того они навяжут мне расклейку плакатов на всю оставшуюся часть года. Поэтому я сказала, что у меня есть друг, который по-настоящему талантлив и общественно ориентирован, и может ли она помочь мне с плакатами?

Я:

— Кто?

Хизер (сейчас смеется, но я продолжаю держать лак для ногтей):

— Ты, глупая. Ты рисуешь лучше, чем я, и у тебя достаточно времени. Пожалуйста, скажи, что ты сделаешь это! Возможно, они попросят тебя тоже присоединиться, когда увидят, как ты талантлива! Пожалуйста, пожалуйста, крем из взбитых сливок, крошеные орехи и вишенку сверху, пожалуйста! Если я испорчу это, я знаю — они занесут меня в черный список, и потом я никогда не стану частью какой-либо из хороших групп.

Как я могу сказать нет?

Мертвые лягушки

Наши занятия по биологии переходят от фруктов к лягушкам. Мы планировали лягушачий раздел занятий на апрель, но лягушачья компания доставила наших жертв 14 января. Соленые лягушки имеют свойство исчезать из кладовой, поэтому сегодня мисс Кин вооружила нас ножами и и сказала, чтобы мы постарались удержаться от рвоты. Дэвид Петракис, Мой Партнер По Лабораторным, в трепете — наконец-то анатомия.

Вот список для заучивания. Скакательная кость соединяется с прыгательной костью, реберная кость соединяется с мухоловной костью. Он всерьез говорит о том, чтобы носить те маски, которые одевают доктора, когда мы будем «оперировать». Он считает, что это будет хорошая практика.

Кабинет не пахнет как яблоко. Он пахнет, как лягушачий сок, что-то среднее между домом престарелых и картофельным салатом. Задний Ряд уделяет внимание. Резать мертвых лягушек — круто. Наша лягушка лежит на спине. Ожидает, что придет принц и принцессирует ее поцелуем? Я стою над ней с ножом. Голос мисс Кин выцветает до комариного нытья. Мое горло сжимается спазмом. Трудно дышать. Я передвигаю руку, чтобы удержаться за стол. Дэвид прикалывает лягушачьи руки к препарировальному столику. Он расправляет ее лягушачьи ноги и прикалывает ее лягушачьи ступни.

Я должна вскрыть ей брюшко. Она не говорит ни слова. Она уже мертва. У меня в животе зарождается вопль — я могу почувствовать разрез, обонять грязь, листья в моих волосах.

Я не помню, как потеряла сознание. Дэвид говорит, что падая, я ударилась головой о край стола. Медсестра звонит моей маме, поскольку мне нужно наложить швы. Доктор светит ярким светом на дно моих глаз. Может ли она прочесть мысли, скрытые там? Если может, что она сделает? Позвонит в полицию? Отправит меня в сумасшедший дом? Хочу ли я этого? Я просто хочу спать. Все мое старание не говорить об этом, заглушить память — для того, чтобы это ушло. Оно не уходит. Мне нужна мозговая хирургия, чтобы вырезать это из моей головы. Может мне нужно подождать, пока Дэвид Петракис не станет доктором, и позволить ему сделать это.

Образцовый гражданин

Хизер получила работу модели в универмаге в торговом центре. Она говорит, что покупала носки со своей мамой через неделю после того, как ей сняли скобки и одна леди спросила не модель ли она. Я подозреваю, что к этому имеет какое-то отношение тот факт, что ее отец работает в управляющей компании торгового центра.

Работа моделью полностью окупает главные пункты Март. Они все хотят быть Новым Лучшим Другом Хизер. Но она просит меня пойти с ней на фотосессию в купальнике. Я думаю она боится сделать ошибку при них. Нас отвозит мама Хизер. Она спрашивает, хочу ли я быть моделью. Хизер говорит, что я слишком застенчивая. Я вижу как глаза ее мамы наблюдают за мной в зеркало заднего вида и прикрываю свой рот пальцами. В этом маленьком прямоугольном зеркале струпья на моих губах особенно очевидны.

Конечно, я хочу быть моделью. Я хочу накрасить свои веки золотым. Я видела такое на крышке магазинной коробки, и это выглядело удивительно — превращало модель в сексуальную незнакомку, на которую каждый мог смотреть, но никто — прикоснуться. Я слишком люблю чизбургеры, чтоб быть моделью. Хизер прекратила есть и жалуется на задержку жидкости в организме. Ей бы следовало переживать о задержке мозга, ее диета уничтожает ее серое вещество. Когда она проверяла в последний раз, то носила размер один с половиной, а сейчас должна перейти на размер один. Фотосессия проходит в здании, достаточно холодном, чтобы хранить лед.

Хизер выглядит как наша индейка на День благодарения, одетая в голубое бикини. Пупырышки ее гусиной кожи больше, чем ее сиськи. Я одета в свою лыжную куртку и шерстяной свитер. Фотограф включает радио и начинает распоряжаться девушками вокруг. Хизер полностью входит в это. Она откидывает голову назад, пристально смотрит в камеру, сверкает зубами.

Фотограф приговаривает:

— Сексуально, сексуально, очень мило. Смотри сюда. Сексуально, думай о пляже, думай о парнях.

Это наводит на меня жуть. Хизер чихает посередине группового позирования и ее мама бежит к ней с бумажными носовыми платками. Это должно быть зафиксировано. Мое горло убивает меня. Я хочу дремать.

Я не купила золотые тени для век, но я подхватываю бутылочку лака для ногтей «Черная смерть». Он мрачный, с волнистыми красными линиями. Мои ногти обкусаны до крови, так что это будет смотреться естественно. Я должна подобрать соответствующую рубашку. Что-нибудь туберкулезно-серое.

Смерть по вине алгебры

Мистер Стетмен не сдастся. Он непреклонен в стремлении доказать всем и каждому, что алгебра — это то, чем мы будем пользоваться всю нашу оставшуюся жизнь. Если он преуспеет в этом, я полагаю, они должны дать ему Премию Учителя Столетия и двухнедельные каникулы на Гавайях, оплатив все расходы.

Каждый день он приходит в класс с новым Применением В Реальной Жизни. Это даже мило, как он сильно заботится об алгебре и своих учениках, желая свести их вместе. Он словно дедушка, который хочет удержать вместе двух маленьких детишек, из которых, как он наверняка знает, могла бы получиться замечательная пара. Вот только у детишек нет ничего общего и они ненавидят друг друга.

Сегодняшнее Применение относится к тому, как разобраться с покупкой гуппи в зоомагазине и рассчитать, сколько гуппи вы должны были бы вывести, если хотите войти в гуппи-бизнес. Как только гуппи превращаются в иксы и игреки, мое понимание скрывается в тумане. Урок заканчивается дебатами между борцами за права животных, которые говорят, что аморально присваивать рыбок, и энергичными капиталистами, которые знают множество лучших способов делать деньги, нежели инвестировать их в рыб, которые сжирают свой молодняк. Я смотрю, как снаружи падает снег.

Работа словами

Волосатик истязает нас эссе. Неужели учителя английского проводят каникулы, придумывая такие штуки?

Первое эссе в этом семестре было никчемным: «Почему Америка прекрасна» на пятьсот слов. Она дала нам три недели. Только Тиффани Уилсон вернула его вовремя. Но домашнее задание не было полным провалом — Волосатик руководит театральным кружком и она завербовала нескольких новых членов, основываясь на их представлениях на тему необходимости отсрочки.

У нее извращенное чувство юмора, и чокнутый косметолог. Следующее эссе, как предполагалось, должно было быть беллетристическим: «Самое Лучшее Оправдание По Невыполненному Домашнему Заданию На Все Времена», на пять сотен слов. У нас была одна ночь. Никто не опоздал со сдачей.

Но сейчас Волосатик в ударе. «Как бы я изменил среднюю школу», «Снижение возрастного лимита на вождение до 14 лет», «Идеальная работа». Ее темы забавные, но она продолжает гнать их одну за другой. Сначала она уничтожила наш дух тем, что завалила нас такой работой, на которую мы не могли даже пожаловаться, потому что темы были вроде тех, на которые мы говорим каждый день. Недавно она начала украдкой вводить грамматику (я вздрогнула) в класс. Однажды мы работали над временами глаголов: «Я путешествую по интернету», «Я путешествовал по интернету», «Я долго занимался путешествием по интернету». Затем эпитеты. Лучше ли сказать «Николь ударила меня по голове старой палкой для лакросса», или «Николь ударила меня по голове желтой как блевотина, кривой, в пятнах крови палкой для лакросса»? Она даже пыталась учить нас разнице между активным залогом — «Я слопал печенюшки» — и пассивным — «Печенюшки были слопаны».

Слова — тяжелая работа. Я надеюсь, они пошлют Волосатика на конференцию или что-то вроде того. Я готова помочь с оплатой замены.

Называю монстра

Я работала над плакатами Хизер около двух недель. Я пыталась рисовать их в художественном классе, но там слишком много людей смотрели на меня. В моей каморке тихо и приятно пахнет маркерами. ВЫБРОСИ БАНКУ, СПАСИ ЖИЗНЬ. Хизер сказала мне быть прямой. Это единственный способ получить то, что мы хотим. Я изображаю на плакате баскетболистов, забрасывающих банки в кольцо. Они демонстрируют очень хорошую форму.

У Хизер очередная работа моделью. Одежда для тенниса, я полагаю. Она просит меня развесить плакаты за нее. Я на самом деле и не возражаю. Хорошо, что ребята видят, как я делаю что-то хорошее. Может помочь моей репутации. Я вешаю плакат снаружи механической мастерской, когда ОНО подкрадывается. Маленькие кусочки металла рассекают по моим венам. ОНО шепчет мне. «Первогодка». Вот что ОНО шепчет.

ОНО нашло меня снова. Я думала, у меня получится игнорировать ОНО. Здесь четыре сотни новичков, из них двести — девочки. Плюс все другие классы. Но он шепчет мне. Я слышу его запах в шуме механической мастерской, и я роняю свой плакат и липкую ленту, и я хочу вырваться, и я слышу его запах, и я убегаю, и он помнит, и он понимает. Он шепчет мне в ухо. Я лгу Хизер про липкую ленту, говорю, что положила ее обратно в коробку с запасами.

Домашний поединок. Раунд 3

Мой школьный психолог звонит маме на работу прощупать почву на тему моего табеля. Надо не забыть отправить ей записку со словами благодарности. Пока мы едим ужин, Поединок разрастается до наивысшего предела. Выпуск, бла, бла, бла, Мое отношение, бла, бла, бла, Помощь по дому, бла, бла, бла, Больше не ребенок, бла, бла, бла.

Я наблюдаю Извержения. Вулкан Папа, долго бездействовавший, теперь продуманно готов к действию и опасен. Вулкан Святая Мама, медленно сочится лавой, плюется пламенем. Оповестите жителей деревни, чтобы бежали к морю. Мысленно я спрягаю нерегулярные глаголы по-испански.

Снаружи бушует менее значительная снежная буря. Ведущая канала погоды говорит, что это озерный циклон — ветер в Канаде высасывает воду из озера Онтарио, прогоняет через морозильный станок, и сбрасывает все это в Сиракузах. Я чувствую, как ветер бьется в наши замерзшие окна. Я хочу, чтобы снег похоронил под собой наш дом.

Они продолжают задавать вопросы вроде «Что с тобой не так?» и «Ты думаешь это остроумно?» Как я могу ответить? Никак. Они не хотят слышать ничего из того, что я могу сказать. Они запирают меня до Второго Пришествия. Я должна приходить домой сразу после школы, если только мама не договорилась с учителем о встрече со мной. Я не могу пойти к Хизер. Они собираются разъединить кабель (не думайте, что они это сделают). Я делаю домашние задания и показываю им как прилежная маленькая девочка. Когда они отправляют меня в кровать, я пишу отчаянную записку и оставляю ее на моем столе. Мама находит меня спящей в моей ванной. Они приносит мне подушку и снова закрывает дверь. Больше никаких бла-бла.

Я разгибаю скрепку для бумаги и царапаю ею поперек внутренней стороны моего левого запястья. Печальное зрелище. Если самоубийство — крик о помощи, то что это? Хныканье, писк? Я рисую мелкие оконные трещинки кровью, линия за линией, пока не перестаю чувствовать боль. Выглядит, как будто я боролось с розовым кустом.

Мама видит запястье за завтраком.

Мама:

— У меня нет на это времени, Мелинда.

Я:

Она говорит, что самоубийство для трусов. Это отвратительно тошнотворная мамина сторона. Она купила книгу об этом. Жестокая любовь. Кислый сахар. Колючий бархат. Тихий разговор. Она оставляет книгу в туалете, чтобы меня просветить. Она понимает, что я слишком долго не говорю. Это достает ее.

Справиться с этим

Ланч с Хизер начинается холодно. С зимних каникул она сидит на краю стола Март, а я ем с другой стороны от нее. Я могу сказать, что что-то произошло, едва войдя. Все Марты одеты в соответствующее обмундирование: темно-синие вельветовые мини-юбки и полосатые топы, у всех прозрачные пластиковые кошельки. Должно быть, они ходили по магазинам вместе. Хизер не соответствует. Они ее не пригласили.

Она слишком классная, чтобы переживать об этом. Я переживаю за нее. Я откусываю ненормально большой кусок от своего сэндвича с арахисовым маслом и фруктовым джемом и пробую не задохнуться. Они ждут, пока она не набьет полный рот творога. Шевони ставит на стол банку свеклы.

Шевони:

— Что это?

Хизер (глотая):

— Это банка свеклы.

Шевони:

— Не тупица. Но мы нашли целую сумку с банками свеклы в шкафчике. Должно быть, она появилась с тобой.

Хизер:

— Мне ее дал сосед. Они выращивают свеклу. Люди едят ее. В чем проблема?

Остальные Марты дружно вздыхают. Несомненно, свекла Недостаточно Хороша. Настоящие Марты собирают только те продукты, которые они любят есть, вроде земляничного соуса, спасшихся от дельфинов тунцов, или молодой горошек. Я вижу, как Хизер под столом вонзает ногти в свои ладони. Арахисовое масло заполняет мое небо, как форму для отливки, превращаясь в нечто наподобие замка.

Шевони:

— Это не все. Твои пункты выполнены отвратительно.

Хизер:

— Какие пункты?

Шевони:

— Твоя доля консервов. Ты те следишь за своим весом. Ты не вносишь пожертвований.

Хизер:

— Мы занимаемся этим всего неделю. Я знаю, что добьюсь большего.

Эмили:

— Это касается не только твоей доли консервов. Твои плакаты смехотворны — мой маленький брат мог бы сделать эту работу лучше. Неудивительно, что никто не хочет нам помогать. Ты сделала из этого проекта посмешище.

Эмили толкает свой поднос через стол в направлении Хизер. Хизер, не говоря ни слова, встает и уносит его. Предательница. Она даже не собирается вступиться за мои плакаты. Арахисовое масло в моем рту каменеет.

Шевони тычет Эмили и смотрит на дверь.

Шевони:

— Это он. Энди Эванс только что вошел. Я думаю, он ищет тебя, Эм.

Я оборачиваюсь. Они говорят про ОНО. Энди. Энди Эванс. Короткое режущее имя. Энди Эванс, который прогулялся, чтобы принести пакет на вынос из Тако Белл. Он предлагает ученику, наблюдающему за порядком в кафетерии, бурито. Эмили и Шевони хихикают. Хизер возвращается, ее улыбка снова на месте, она спрашивает такой ли Энди плохой, как все говорят. Эмили краснеет под цвет консервированной свеклы.

Шевони:

— Это просто слух.

Эмили:

— Факт — он великолепен. Факт — он богат. Факт — он просто чуточку немножко опасный и он приглашал меня прошлым вечером.

Шевони:

— Слух — он спит со всеми.

Арахисовое масло закрывает мои челюсти на замок.

Эмили:

— Я не верю в это. Слухи распространяются ревнивыми людьми. Привет, Энди. Ты принес достаточно ланча для всех?

Ощущение как будто Принц Тьмы окутал своим плащом весь стол. Огни потускнели. Я дрожу. Энди стоит за мной, флиртуя с Эмили. Я склоняюсь к столу, чтобы быть так далеко от него, как только смогу. Стол перепиливает меня пополам. Рот Эмили движется, флуоресцентные огни сверкают на ее зубах. Остальные девушки придвигаются ближе к Эмили, чтобы впитать ее Лучи Привлекательности.

Энди должно быть тоже говорит, я могу чувствовать глубокие вибрации своим позвоночником, как от глухих звуков. Я не могу услышать слова. Он крутит в своих пальцах мой конский хвостик. Глаза Эмили сужаются. Я бормочу что-то идиотское и бегу в туалет. Я завтракаю в туалете, затем умываю лицо ледяной водой, которая течет из крана с горячей. Хизер не приходит, чтобы найти меня.

Темное искусство

Небо бетонными плитами зависает в нескольких дюймах над головами. В какой стороне восток? С тех пор, как я видела солнце, прошло столько времени, что я даже не могу вспомнить. Черепашьи шеи высовываются из белья. Черепашьи лица прячутся обратно в зимнюю одежду. Мы не увидим некоторых ребят, пока не наступит весна.

Мистер Фримен попал в беду. В большую беду. Он забросил бумажную работу с тех пор, как отдел образования урезал бюджет на закупку оборудования. Они уцепились за это. Учителя только что выставили оценки за вторую четверть, и мистер Фримен выставил 210 оценок А. Попахивает крысой. Возможно, от секретаря.

Я размышляю, вызовут ли его в кабинет Самого Главного и занесут ли это в его Пожизненное Досье. Он прекратил работать над своим полотном, картиной, о которой мы все думали, что она станет чем-то ужасающим, шокирующим произведением искусства, которое могло бы быть продано на аукционе за миллион долларов. В художественном классе холодно, лицо мистера Фримена в серо-пурпурных тонах. Если бы он не был в такой депрессии, я бы спросила его, как называется этот цвет. Он просто сидит на своем табурете, сломанная голубоватая оболочка сверчка.

Никто с ним не заговаривает. Мы дуем на свои пальцы, чтобы согреть их и лепить, или рисовать, или писать красками, или делать наброски, или, в моем случае, вырезать. Я берусь за новый кусок линолеума. Мое последнее дерево выглядит так, словно он умерло от какой-то грибковой инфекции — совсем не то, что я хотела изобразить. Холод делает линолеум жестче, чем обычно. Я погружаю резец и давлю на него, пытаясь двигаться по контуру ствола дерева.

Вместо этого я двигаюсь по контуру своего большого пальца и сильно режусь. Я чертыхаюсь и засовываю палец в рот. Все смотрят на меня, так что я вынимаю его. Мистер Фримен спешит ко мне с коробкой Клинекс. Порез неглубокий, поэтому я мотаю головой, когда он спрашивает, не хочу ли я пройти в медпункт. Он отмывает мой резец в раковине и кладет его на дезинфекцию. Нечто вроде защиты от СПИДа. Когда резец простерилизован и высох, он несет его обратно к моему столу, но останавливается напротив своего холста. Он не закончил картину. Правый нижний угол пуст. Лица заключенных зловещи — вы не можете вынести их взглядов. Я бы не хотела, чтобы картина, наподобие этой, висела над моим диваном. Она выглядит так, словно ночью может ожить.

Мистер Фримен отступает на шаг, словно он увидел что-то новое на собственной картине. Он разрезает холст моим резцом, уничтожая его с долгим рвущимся звуком, от которого весь класс задерживает дыхание.

МОЙ ТАБЕЛЬ УСПЕВАЕМОСТИ.

Положение в обществе D

Общественные науки D

Испанский С-

ИЗО А

Ланч С

Биология В

Алгебра С-

Одежда С-

Английский С-

Физкультура С

Третья учебная четверть

Гибель вомбатов

Вомбаты мертвы. Никаких собраний, никаких голосований. Этим утром Самый Главный сделал объявление. Он сказал, что шершни лучше отражают Мерриуэзерский дух, чем иностранные сумчатые, к тому же изготовление костюма талисмана Вомбатов подорвет бюджет комитета по организации выпускного бала. Мы Шершни и это окончательно.

Старшеклассники поголовно поддерживают это решение. Они были бы не в состоянии гордо нести свои головы, если бы выпускной бал переместили из Бального зала Холлидей-Инн в спортзал. Это было бы как в начальной школе.

Наши чирлидеры работают над раздражающим напевом, заканчивающимся дружным жужжанием. Я думаю, что это ошибка. Мне представляется, как команды-соперники делают из папье-маше огромные мухобойки и гигантские баллоны с инсектицидом, чтобы унизить нас в перерывах матчей.

У меня аллергия на шершней. Одно вонзившееся жало — и моя кожа покрывается пузырями крапивницы, а горло закупоривается.

Холодная погода и автобусы

Я пропустила автобус, потому что, когда мои часы прозвонили, не могла поверить, что так темно. Мне необходимы часы, которые будут включать 300-ваттную лампу, когда придет время вставать. Или это или петух.

Когда я осознаю, насколько поздно, я решаю не торопиться. Зачем беспокоиться? Мама спускается по лестнице, а я читаю страничку юмора в газете и ем овсяные хлопья.

Мама:

— Ты опять пропустила автобус.

Я киваю.

Мама:

— Ты рассчитываешь, что я опять тебя отвезу.

Новый кивок.

Мама:

— Тебе понадобятся ботинки. Это долгий путь и вчера снова шел снег. Я уже опоздала.

Это неожиданно, но не неприятно. Прогулка не так плохо — это не то, чтобы она заставила меня маршировать десять миль сквозь снежный буран в гору в обоих направлениях или что-то вроде. Улицы тихи и прелестны. Снег прикрывает вчерашнюю слякоть и устраивается на крышах как сахарная пудра на пряничном городке. К тому времени как я добираюсь до городской пекарни Фаэтти, я опять хочу есть. У Фаэтти делают превосходные настоящие желейные пончики, а в моем кармане деньги на ланч. Я решаю купить два пончика и называю это поздним завтраком.

Я пересекаю автомобильную стоянку, и из двери выходит ОНО. Энди Эванс с капающим малиной желейным пончиком в одной руке и чашкой кофе в другой. Я останавливаюсь в замерзшей луже. Может, он не заметит меня, если я остановлюсь. Так выживают кролики: они застывают в присутствии хищников.

Он водружает кофе на крышу своей машины и шарит в кармане в поисках ключей. Очень, очень взрослый этот кофе/ключи от машины/пропуск занятий парень. Он не собирается замечать меня. Я не здесь — он не может видеть как я стою здесь в своей фиолетовой зефирной куртке.

Но, конечно, с этим парнем моя удача терпит поражение. И вот он поворачивает голову и видит меня. И — волчья улыбка, изображающая «ох, бабушка, какие у тебя большие зубы». Он делает шаг ко мне и протягивает пончик. Он спрашивает:

— Хочешь укусить?

Крольчишка мчится стрелой, оставляя быстрые следы в снегу. Бежать бежать бежать. Почему я не бежала так, когда была цельной, разговаривающей девушкой? От бега я начинаю ощущать себя одиннадцатилетней и быстрой. Я прожигаю полосу на пешеходной дорожке, вытапливая три фута снега и льда по обе стороны. Когда я останавливаюсь, в моей голове взрывается совершенно новая мысль: Зачем идти в школу?

Побег

Первый час прогуливания школы великолепен. Никто не говорит мне что делать, что читать, что говорить. Это как будто жить на МТВ — не в дурацких костюмах, но одетой в самоуверенную походку и позицию «я-делаю-то-что-хочу».

Я блуждаю по Мейн стрит. Салон красоты, «7-11», банк, магазинчик открыток. Вращающийся банковский знак сообщает, что температура 22 градуса. Я блуждаю вверх по другой стороне. Магазин электроприборов, магазин скобяных изделий, парковка, продуктовый магазин. Мои внутренности замерзли от вдыхаемого холодного воздуха. Я чувствую, как потрескивают волосы у меня в носу. Моя важная походка замедляется, я еле-еле передвигаю ноги. Я даже подумываю о том, чтобы потащиться вверх по холму в школу. Там хотя бы тепло.

Бьюсь об заклад, дети в Аризоне получают больше удовольствия от прогулов, чем дети, пойманные в ловушку в центре Нью-Йорка. Никакой слякоти. Никакого желтого снега. Я спасена автобусом Центро. Он кашляет и грохочет, и выплевывает двух пожилых женщин перед продуктовым магазином. Я поднимаюсь. Пункт назначения: торговый центр.

Вы никогда не думаете о том, что торговый центр бывает закрыт. Он просто всегда есть, как молоко в холодильнике или Бог. Но, когда я выхожу из автобуса, он только открывается. Продавцы жонглируют кольцами с ключами и экстра-большим кофе, когда решетка ворот поднимается в воздух. Мигают огни, запускаются фонтаны, позади огромных папоротников играет музыка и торговый центр открыт.

Седовласые бабули и дедули проскрипывают мимо спортивной ходьбой, двигаясь так быстро, они даже не смотрят на витрины. Я охочусь на весеннюю моду — ничего из модного в прошлом году не актуально в этом. Как я могу пойти с мамой за покупками, если я не хочу разговаривать с ней? Ей могло бы понравится — никаких возражений с моей стороны. Но тогда мне придется носить то, что она выберет. Парадоксальная ситуация — трехочковое словарное слово.

Я сижу рядом с главным лифтом, где они устраивают мастерскую Санты после Хэллоуина. В воздухе запах картошки фри и жидкости для мытья полов. Солнце сквозь окно в крыше светит летней жарой, и я избавляюсь от слоев — куртка, шапка, перчатки, свитер. Я теряю семь фунтов за полминуты, чувствую, что могу парить рядом с лифтом. Надо мной поют крошечные коричневые птицы. Никто не знает, как они попали внутрь, но они живут в торговом центре и чудесно поют. Я лежу на скамье и наблюдаю, как птицы прошивают теплый воздух до тех пор, пока солнце не становится таким ярким, что я боюсь оно прожжет дыры в моих глазных яблоках.

Мне, вероятно, следует кому-нибудь рассказать, просто рассказать кому-нибудь. Покончить с этим. Выпустить это, выболтать это.

Я хочу снова оказаться в пятом классе. Это глубокий мрачный секрет, почти такой же, как другой. В пятом классе было просто — достаточно большая, чтобы играть на улице без мамы, недостаточно взрослая, чтобы уходить из квартала. Поводок безукоризненной длины.

Мимо не спеша проходит охранник. Он изучает восковую женщину в окне Сирс, затем бредет обратно, уже другим путем. Он даже не беспокоится о фальшивой улыбке или «Вы не заблудились?».

Я не в пятом классе. Он возвращается в третий раз, его палец на рации. Он меня сдаст полиции? Пора искать автобусную остановку.

Я провожу остаток дня в ожидании 2-48, так что это не слишком отличается от школы. Я считаю, что выучила важный урок, так что следующие несколько дней выставляю мой будильник на более ранее время. Я просыпаюсь вовремя четыре дня подряд, захожу в автобус четыре дня подряд, еду домой после школы. Мне хочется кричать. Я думаю, что мне необходим время от времени выходной.

Взламываем код

Волосатик купила новые серьги. Одна пара свисает вниз до самых ее плечей. Другая пара с колокольчиками, как те, что Хизер подарила мне на рождество. Думаю, я больше не смогу носить свои. Следовало бы издать закон. На английском — месяц Натаниэля Хоторна. Бедный Натаниэль. Знает ли он, что мы с ним делаем? Мы читаем «Алую букву», одно предложение за раз, раздирая его и пережевывая его косточки.

Это все СИМВОЛИЗМ, говорит Волосатик. Каждое слово, выбранное Натаниэлем, каждая запятая, каждый абзацный отступ — это все сделано с определенной целью. Чтобы получить у нее хорошую оценку, мы должны понять, что в действительности он хотел сказать. Почему он не мог просто сказать то, что имел в виду? Они бы прикрепили алые буквы ему на грудь? «Б» — сокращение от «болван», «Н» — сокращение от «непосредственный»?

Я не могу плакаться слишком долго. Часть этого забавна. Это как код, взламываем его голову и находим ключ к его секретам. Как чувство абсолютной вины. Конечно, мы знаем, что священник чувствовал вину, и Эстер чувствовала вину, но Натаниэль хочет, чтобы мы знали, что это нечто важное. Если бы он просто повторял «она ощущала вину, она ощущала вину, она ощущала вину» это была бы скучная книга и никто бы ее не купил. Так что он разместил такие СИМВОЛЫ, как погода, свет и тень, чтобы показать нам чувства бедной Эстер.

Мне интересно, пыталась ли Эстер сказать «нет». Она похожа на тихоню. Мы могли бы быть вместе. Я вижу нас, живущих в лесу, ее с буквой «А», себя, наверное, с «С» или «Т». «Т» — сокращение от «тихая», сокращение от «тупая», сокращение от «трусливая». «С» — сокращение от «слабоумная». Сокращение от «стыд». Так что разгадывание кода было интересно на первом уроке, но немного спустя превратилось в тягомотину. Волосатик задалбывает этим до смерти.

Волосатик:

— Описание дома с кусочками стекла, вмурованными в стену — что это значит?

В классе чрезвычайная тишина. Муха с затихающим жужжанием бьется в холодное окно. В коридоре хлопает шкафчик. Волосатик сама отвечает на свой вопрос.

— Подумайте, на что это было бы похоже, стена с вмурованным в нее стеклом. Оно бы… отражало? Искрилось? Сверкало в солнечные дни, может быть. Давайте, люди, мне не следует делать это самой. Стекло в стене. Сейчас мы используем его на верхушках тюремных стен. Хоторн указывает нам, что дом — это тюрьма или, может, опасное место. Оно ранит. Теперь я попрошу вас привести несколько примеров с использованием цвета. Кто может перечислить несколько страниц, на которых описан цвет?

Муха жужжит прощальное жжж и умирает.

Рэйчел/Рашель, моя бывшая лучшая подруга:

— Кого волнует, что обозначают цвета? Откуда вы знаете, что он хотел сказать? Я хочу сказать, он что оставил еще одну книгу под названием «Символизм в моих книгах»? Если нет, то вы может просто выдумать все это. Неужели кто-то действительно думает, что этот парень просто сел и напихал в свою историю все виды скрытых символов? Это просто история.

Волосатик:

— Это Хоторн, один из величайших романистов Америки! Он ничего не делал случайно — он был гением.

Рэйчел/Рашель:

— Я думала, мы здесь высказываем свои мнения. Мое мнение, что это трудно читать, но часть, где Эстер попадает в неприятности, а этот проповедник почти их избегает, что ж, это хорошая история. Но я думаю, что вы ошибаетесь по поводу всего этого символизма. Я ничуть в это не верю.

Волосатик:

— Ты говоришь своему учителю математики, что не веришь, будто три умноженное на четыре равно двенадцати? Что ж, символизм Хоторна как умножение — поймешь однажды, и он станет ясен, как день.

Звенит звонок. Волосатик преграждает двери, чтобы выдать нам домашнее задание. Эссе в пятьсот слов о символизме и о том, как найти скрытые значения у Хоторна. В коридоре весь класс вопит на Рэйчел/Рашель.

Вот что получаешь за откровенное высказывание.

Угнетенный

Мистер Фримен опять нашел способ обойти руководство. Он нарисовал на классной стене имена всех своих учеников, а затем дорисовывает столбец за каждую прошедшую неделю занятий. Каждую неделю он отмечает нашу успеваемость и делает запись на стене. Он называет это необходимым компромиссом.

Напротив моего имени он нарисовал знак вопроса. Мое дерево застыло. Детсадовцы могли бы вырезать дерево куда лучше. Я перестала считать количество испорченных мной кусков линолеума. Мистер Фримен оставил их все для меня. Тоже неплохая вещь. Я умираю от желания попробовать что-нибудь другое, что-нибудь полегче, вроде попытаться спроектировать целый город или скопировать Мону Лизу, но он не хочет уступать. Он предлагает попробовать разные материалы, так что я рисую фиолетовой краской пальцами. Краска покрывает мои руки, но ничего не делает для моего дерева. Деревьев.

На полке я нахожу книгу с пейзажами, полную иллюстраций каждого паршивого, когда-либо росшего дерева: платан, липа, осина, ива, ель, тюльпановое дерево, каштан, вяз, ель, сосна. Их кора, цветы, ветви, иглы, орехи. Я ощущаю себя настоящим лесником, но не могу сделать то, что должна. В последний раз мистер Фримен говорил мне что-то хорошее когда я сделала эту дурацкую штуку из костей индейки.

У мистера Фримена есть собственные проблемы. По большей части он сидит на своем табурете, уставившись на новый холст. Он закрашен одним цветом, таким синим, что кажется почти черным. Никакой свет не исходит от полотна и не входит в него, без света не бывает теней. Иви спрашивает его, что это такое. Мистер Фримен выходит из своего замешательства и смотрит на нее так, как будто только сейчас осознал, что комната заполнена учениками.

Мистер Фримен:

— Это Венеция ночью, цвет души финансиста, отвергнутой любви. Я вырастил на апельсине плесень такого цвета, когда жил в Бостоне. Это кровь ненормальных.

Месторождение руды. Внутренности замка, вкус железа. Отчаяние. Город с погасшими уличными фонарями. Легкие курильщика. Волосы маленькой девочки, которая растет без надежды. Сердце главы школьного правления…

Он разгоняется для полномасштабной речи, когда звенит звонок. Некоторые учителя перешептываются, что у него психические отклонения. Я думаю, что он самый нормальный человек, которого я знаю.

Роковой ланч

Во время ланча никогда не случается ничего хорошего. Кафетерий — гигантская звукозаписывающая студия, где ежедневно снимают часть фильма о Подростковых Ритуалах Унижения. И запах гадкий. Я сижу с Хизер, как обычно, но мы сидим в углу у внутреннего дворика, не возле Март. Хизер сидит спиной ко всем в кафетерии. Она может видеть, как ветер перемещает пойманные в ловушку внутреннего дворика снежные наносы за моей спиной. Я могу чувствовать, как ветер проникает сквозь стекло и пронизывает мою рубашку.

Я не слишком прислушиваюсь, как Хизер покашливает, чтобы привлечь внимание к своему мнению. Шум четырех сотен движущихся ртов, поглощение, отделяют меня от нее. Фон из пульсирования посудомоечных машин, визга объявлений, которые никто не слушает — это осиное гнездо, убежище шершня.

Я маленький муравей, сжавшийся у входа с зимним ветром за спиной. Я душу мои зеленые бобы картофельным пюре.

Хизер грызет свою хикаму и рулет из цельного зерна, она избавляется от меня, поедая свою морковь для цельноплодного консервирования.

Хизер:

— Это действительно неловко. Я имею в виду, как тебе сказать что-то вроде этого? Не имеет значения, что… нет, я не хочу этого говорить. Я имею в виду, мы вроде как объединились в пару в начале года, когда я была новенькой и никого не знала и это было действительно, действительно мило с твоей стороны, но я думаю, сейчас самое время для нас двоих признать, что мы… просто… мы… очень… разные.

Она изучает свой обезжиренный йогурт. Я пытаюсь думать о чем-нибудь стервозном, о чем-то злом и жестоком. Я не могу.

Я:

— Ты имеешь в виду, что мы больше не друзья?

Хизер (улыбается, но в ее глазах нет улыбки):

— Мы никогда не были действительно, действительно друзьями, правда? Я имею в виду, что я вроде как не ночевала у тебя дома или что-то подобное. Мы любим делать разные вещи. Я люблю свою работу моделью, и мне нравится ходить по магазинам.

Я:

— И мне нравится ходить по магазинам.

Хизер:

— Тебе вообще ничего не нравится, ты самый депрессивный человек, которого я когда-либо встречала и извини меня за мои слова, но ты не получаешь удовольствия от жизни и я думаю, что тебе нужна профессиональная помощь.

До этого момента я никогда не думала о Хизер как о моем истинном друге. Но теперь я отчаянно захотела быть ее корешем, ее приятельницей, хихикать с ней, сплетничать с ней. Я хочу, чтобы она красила ногти на моих ногах.

Я:

— Я была единственной, кто заговорил с тобой в первый день в школе, а теперь ты отталкиваешь меня, потому что я немного депрессивна? Разве не для того нужны друзья, чтобы помогать друг другу в сложные времена?

Хизер:

— Я знала, что ты все неправильно поймешь. Ты иногда бываешь такая странная, — косится на стену с сердечкам на противоположной стороне комнаты. Влюбленные могут потратить 5 долларов и получить красное или розовое сердце со своими инициалами на этой стене в День святого Валентина. Это выглядит так неуместно, эти красные пятна на синем. Самый прикол в том — извините меня — что прямо под сердцами сидят школьные спортсмены и обсуждают свои новые романы. Бедная Хизер. Компания Холлмарк не выпускает открыток для расставания с друзьями.

Я знаю, о чем она думает. У нее есть выбор: она может зависать со мной и получить репутацию жуткого человека со странностями, из тех, что однажды могут устроить шоу с ружьем, или она может быть с Мартами — одной из тех девушек, которые получают хорошие оценки, делают хорошие вещи и хорошо катаются на лыжах. Что бы я выбрала?

Хизер:

— Когда ты пройдешь эту отстойную фазу в жизни, я уверена, множество людей захотят быть твоими друзьями. Но ты просто не можешь пропускать занятия и не показываться в школе. Что дальше — начнешь общаться с наркоманами?

Я:

— Эта та часть, в которой ты пытаешься быть со мной хорошей?

Хизер:

— Ты приобретешь репутацию.

Я:

— Зачем?

Хизер:

— Послушай, ты больше не можешь есть со мной за ланчем. Ох, и не ешь эти картофельные чипсы. Они делают тебя вспыльчивой.

Она аккуратно собирает остатки своего ланча в ком вощеной бумаги и отправляет его в мусорную корзину. Затем она идет к столу Март. Ее друзья группируются, чтобы освободить ей место. Они поглощают ее целиком, и она ни разу не оглядывается на меня. Ни разу.

СПРЯГАЙТЕ ЭТО

Я пропускаю занятия, ты пропускаешь занятия, он, она, оно пропускает занятия, они пропускают занятия. Мы все пропускаем занятия. Я не могу сказать это по-испански, потому что не ходила на испанский сегодня. Gracias a dios (Спасибо, боже). Hasta luego (До свидания).

Режем наши сердца

Когда мы вышли из автобуса в день Святого Валентина, девушка с выбеленными волосами залилась слезами. Спреем на сугробе вдоль стоянки было написано «Я люблю тебя, Анджела!» Я не знаю, плакала ли Анджела потому, что счастлива, или потому что мечту ее сердца невозможно прочесть. Ее милый ждет с красной розой. Они целуются прямо тут на глазах у всех. С днем Святого Валентина.

Это застает меня врасплох. В начальной школе день святого Валентина был большой головной болью, потому что вы должны были дарить открытки всем одноклассникам, даже тем ребятам, которые толкали вас, чтобы вы вступили в собачьи какашки. Затем классная мама вносила розовые кексики с изморозью пудры, и мы продавали маленькие сердечки-конфеты, которые говорили «Красотка» и «Будь моей!»

В средних классах праздник ушел в подполье. Никаких вечеринок. Никаких обувных коробок с вырезанными красными сердечками для ваших аптечных валентинок. Сказав кому-нибудь, что он вам нравится, вы должны были привыкнуть к толпам друзей с «Джанет попросила передать тебе, что Стивен сказал мне, что Даг сказал, что Кэром разговаривал с Эйприл и она намекнула, что у брата Сары Марка есть друг по имени Тони, которому ты могла бы понравиться. Что ты собираешься делать?» Проще чистить зубы мохнатой нитью, чем допустить, чтобы кто-то понравился тебе в средних классах.

Вместе с потоком учеников я иду к своему шкафчику. Мы все одеты в жакеты, поверх которых — жилеты, так что мы соударяемся и вертимся, как автомобили на автодроме на ярмарке штата. Я замечаю конверты, прилепленные скотчем к некоторым шкафчикам, но вообще об этом не думаю, пока не нахожу один из них на своем шкафчике. Надпись на нем гласит «Мелинда». Это, должно быть, шутка. Кто-то оставил его здесь, чтобы я выглядела глупо. Я внимательно смотрю через левое плечо, затем через правое, выискивая группы злых ребят, указывающих на меня. Все, что я вижу — затылки.

Что если это на самом деле? Что если это от мальчика? Мое сердце останавливается, затем вздрагивает и снова включает свой насос. Нет, не Энди. Его стиль определенно не романтичен. Может быть, Дэвид Петракис, мой партнер по лабораторным. Он наблюдает за мной, когда думает, что я не могу его видеть, боится, что я могу разбить лабораторное оборудование или снова упасть в обморок. Иногда он улыбается мне, улыбка у него озабоченная, вроде того, как вы улыбаетесь собаке, которая может укусить. Все, что я должна сделать — это раскрыть конверт. Я не могу этого вынести. Я прохожу мимо шкафчика и иду прямо на биологию.

Мисс Кин решает, что было бы мило в день святого Валентина обсудить птичек и пчелок. Ничего практического, конечно же, никакой информации о том, почему гормоны могут свести вас с ума, или почему ваше лицо вспыхивает в самый неподходящий момент, или что говорить, если кто-то действительно оставил вам валентинку на вашем шкафчике. Нет, она в самом деле рассказывает нам о птичках и пчелках.

Записки любви и измены переходят из рук в руки, словно лабораторные столы расставлены на Шоссе Купидона. Мисс Кин рисует яйцо с маленьким цыпленком внутри.

Дэвид Петракис борется со сном. Нравлюсь ли я ему? Я его нервирую. Он думает, что я собираюсь разрушить его учебные планы. Но может быть, я стала больше ему нравиться. Хочу ли я нравиться ему? Я жую ноготь на большом пальце. Нет. Мне просто хочется кому-нибудь нравиться. Я хочу записку с сердечком. Я слишком сильно оттягиваю край ногтя, и палец начинает кровоточить. Сжимаю палец, так что кровь собирается в идеальный шарик, прежде чем сорваться и скользнуть в мою ладонь. Дэвид подает мне салфетку. Я прижимаю ее к ране. Белые сегменты бумаги растворяются по мере того, как их заливает красным. Это не больно. Никакой боли, за исключением легких улыбок и стыдливого румянца, которые вспыхивают по всей комнате словно крошечные воробьи.

Я открываю блокнот и пишу Дэвиду записку: «Спасибо!» Толчком отправляю блокнот к нему. Он сглатывает, адамово яблоко срывается до нижней части его шеи и возвращается обратно. Пишет ответ: «Пожалуйста.» Что теперь? Я прижимаю салфетку к пальцу посильнее, чтобы сконцентрироваться. На доске цыпленок, нарисованный мисс Кин, вылупился из яйца. Я дорисовываю ее рисунок, изображая дрозда. Дэвид улыбается. Он дорисовывает под его ногами ветку и подталкивает блокнот ко мне. Я пытаюсь продолжить ветку до целого дерева. Выглядит достаточно хорошо, лучше, чем когда-нибудь мне удавалось нарисовать на уроках живописи. Звенит звонок, и рука Дэвида задевает мою, когда он собирает свои учебники. Я вскакиваю со своего места. Боюсь посмотреть на него. Что если он думает, что я уже открыла его открытку и он мне противен, потому что я ничего не сказала? Но я ничего не могу сказать, потому что открытка может быть шуткой, или она может быть от другого молчаливого наблюдателя, который растворился в расплывчатом пятне шкафчиков и дверей.

Мой шкафчик. Открытка все еще там, белый клочок надежды с моим именем, написанным на нем. Я срываю его и открываю. Что-то падает к моим ногам. На открытке — рисунок двух вычурных плюшевых медведей, дружно лакомящихся медом из горшка. Я открываю ее. «Спасибо за понимание. Ты самая милая!» Это написано фиолетовыми чернилами. «Удачи! Хизер.»

Я наклоняюсь в поисках того, что выпало из открытки. Это ожерелье дружбы, которое я подарила Хизер в безумии предрождественской подготовки. Тупица тупица тупица. Как можно быть такой тупой? Я слышу хруст внутри меня, мои ребра сжимают легкие, так что я не могу дышать. Я срываюсь вниз по коридору, вниз по другому коридору, вниз по другому коридору, пока не нахожу мою самую личную дверь, и проскальзываю внутрь, и защелкиваю замок, даже не озаботившись тем, чтобы включить свет, просто падаю, падаю на мили вниз, на свое коричневое кресло, где я могу впиться зубами в мягкую белую кожу запястий и плакать, как ребенок, которым я и являюсь.

Я раскачиваюсь, бьюсь головой о бетонную стену. Полузабытый праздник обнажил каждый нож, сидящий внутри меня, каждый порез. Ни Рэйчел, ни Хизер, ни даже глупому, чудаковатому мальчишке — никому не могла бы понравиться та девочка, которая во мне и которая, как мне кажется, и есть я.

Дева Мария приемного отделения

Больницу Милосердной Девы Марии я обнаруживаю случайно. Я случайно засыпаю в автобусе и совершенно пропускаю торговый центр. Больница заслуживает попытки. Может быть, я смогу выучить для Дэвида что-нибудь, относящееся к медподготовке.

Я испытываю к этому какой-то нездоровый интерес. Приемные здесь почти на каждом этаже. Я не хочу привлекать к себе внимание, поэтому пребываю в движении, постоянно слежу за временем, стараясь выглядеть так, словно у меня есть причины здесь находиться. Боюсь подхватить кашель, но у людей вокруг меня есть другие причины для беспокойства. Больница — замечательное место для того, чтобы стать невидимым, и еда в здешнем кафетерии лучше, чем в школьном.

Самая худшая приемная на этаже сердечных приступов. Здесь столпотворение серолицых женщин, вращающих на пальцах свои обручальные кольца и глядящих на двери в ожидании знакомого врача. Одна леди просто рыдает, ее не заботит, что все эти чужие люди видят, как у нее течет из носа, или что другие люди могут услышать ее, как только выходят из лифта. Ее рыдания прекращаются, едва не переходя в крик. Это приводит меня в трепет. Я хватаю пару экземпляров журнала «Пипл» и меня здесь нет.

Родильное отделение опасно, потому что люди там счастливы. Они задают мне вопросы, кого я ожидаю, когда должен появиться ребенок, здесь моя мама, сестра? Если бы я хотела, чтобы люди задавали мне вопросы, я могла бы пойти в школу. Я говорю, что должна позвонить отцу, и спасаюсь бегством.

В кафетерии здорово. Он огромный. Полон людей, одетых в врачемедсестринскую одежду, с осанкой выпускников колледжа и пейджерами. Я всегда думала, что больничные люди должны быть повернуты на здоровье, но эти парни едят калорийную и нездоровую пищу, словно она вот-вот выйдет из моды. Большие груды начо, чизбургеры шириной с тарелку, вишневый пирог, картофельные чипсы, весь этот пищевой мусор. Лишь одна одинокая сотрудница кафетерия стоит с подносом, на котором паровая рыба и лук. Мне становится жаль ее, поэтому я покупаю тарелку рыбы. Еще я покупаю тарелку картофельного пюре, подливку и йогурт. Я ищу место рядом со столом, за которым сидит серьезный, нахмуренный мужчина с серебряными волосами, употребляющий такие длинные слова, что я удивляюсь, как он не задыхается. Очень официальный. Достаточно хороший для того, чтобы собрать вокруг людей, которые говорят так, словно знают что делают.

После ланча я забредаю на пятый этаж, в крыло взрослой хирургии, где ожидающие члены семей сконцентрированы на телевизоре. Я усаживаюсь там, где могу наблюдать за постом медсестры и за парой больничных палат позади нее. Это выглядит как неплохое место для болезни. Доктора и медсестры имеют умный вид, но время от времени они улыбаются всем. Рабочий прачечной толкает гигантскую корзину с зеленой больничной униформой (ту самую, которая покажет ваши ягодицы, если вы не побеспокоитесь, чтобы она была запахнута) в складскую зону. Я следую за ним. Если кто-нибудь спросит, я ищу питьевой фонтанчик. Никто не спрашивает. Я беру униформу. Я хочу надеть ее и заползти под белое бугристое покрывало и белые простыни в одной из этих высоко-приподнятых-над-полом кроватей, и поспать. Спать дома становится все труднее. Сколько потребуется медсестрам, чтобы понять, что я не имею отношения к этому месту? Позволят ли они мне отдохнуть несколько дней?

Вниз по коридору быстро прокатываются носилки, которые толкает высокий мускулистый парень. Позади него идет женщина, медсестра. Я понятия не имею, что случилось с пациентом, но его глаза закрыты, а на шее повязка, сквозь которую проступает тонкая полоска крови.

Я снимаю униформу. Со мной все в порядке. Эти люди действительно больны, как можно видеть. Я направляюсь к лифту.

Автобус в пути.

Битва титанов

У нас встреча с Самым Главным. Кто-то заметил, что я прогуливаю. И что я не разговариваю. Они решили, что я страдаю психическими расстройствами более, чем преступник, так что вызвали и школьного психолога.

Мамин рот дергается от слов, которые она не хочет говорить при незнакомцах. Отец все время проверяет свой бипер, надеясь, что кто-нибудь позвонит.

Я потягиваю воду из бумажного стаканчика. Если бы стаканчик был стеклянным, я бы открыла рот и откусила кусочек. Жуй, жуй, глотай. Они хотят, чтобы я говорила.

— Почему бы тебе не сказать что-нибудь?

— Ради божьей любви, открой свой рот!

— Это ребячество, Мелинда.

— Скажи что-нибудь.

— Ты только вредишь себе, отказываясь сотрудничать.

— Я не знаю, почему она так с нами поступает.

Главный откашливается и выходит в середину комнаты.

Самый Главный:

— Все согласны, что мы здесь для того, чтобы помочь. Давайте начнем с отметок. Это совсем не то, чего мы от тебя ожидали, Мелисса.

Папа:

— Мелинда.

Самый Главный:

— Мелинда. В прошлом году ты была учеником с твердой B, без проблем с поведением, без прогулов. Но отчеты об успеваемости… сейчас достану… ладно, что мы можем сказать?

Мама:

— В том то и дело, она не хочет ничего говорить! Я не могу добиться от нее ни слова. Она немая.

Школьный психолог:

— Думаю, мы должны исследовать какую роль тут сыграла семейная динамика.

Мама:

— Она заставляет нас бегать вокруг, чтобы привлечь внимание.

Я (внутри моей головы): Ты бы слушала? Ты бы поверила мне? Призрачный шанс.

Папа:

— Хорошо, что-то не так. Что вы сделали с ней? В прошлом году у меня была милая, любимая маленькая девочка, но как только она идет сюда, она замыкается, прогуливает занятия и спускает свои отметки в унитаз. Я играю в гольф с президентом школьного совета, вы знаете.

Мама:

— Нас не волнует, кого ты знаешь, Джек. Мы должны заставить Мелинду говорить.

Школьный психолог (склоняется вперед, смотрит на маму и папу):

— У вас двоих проблемы в браке?

Мама отвечает на языке, который леди не используют. Отец советует школьному психологу проведать тот горячий, страшный подземный мир. Школьный психолог замолкает. Может быть, она понимает, почему я продолжаю держать рот на замке. Самый Главный сидит позади в своем кресле и машинально рисует шершней.

Тиктиктик. Ради этого я пропускаю время, отведенное для самостоятельных занятий. Время дремоты. Сколько осталось дней до выпуска? Я потеряла счет. Надо найти календарь. Мама и папа приносят извинения. Они поют мелодию из шоу: «Что нам делать? Что нам делать? Она не от мира сего, а нас только двое. Что, о что мы должны делать?»

В мире-внутри-моей-головы они прыгают на стол Самого Главного и принимаются бить чечетку. Вспыхивает прожектор, освещая их. Присоединяется голос хора и школьный психолог танцует вокруг усеянного блестками тростника. Я хихикаю. Стоп. Вернись в их мир.

Мама:

— Ты думаешь это смешно? Мы говорим о твоем будущем, о твоей жизни, Мелинда!

Папа:

— Я не знаю, где ты подхватила это разгильдяйское отношение, но ты точно не научилась этому дома. Вероятно, это здешнее дурное влияние.

ШП:

— Вообще-то, у Мелинды очень хорошие друзья. Я видела, она помогала группе девушек, которые постоянно записываются волонтерами. Мег Хэркатт, Эмили Бриггс, Шевони Фэлон…

Самый Главный (прекращает черкать):

— Очень хорошие девочки. Все из хороших семей.

Он впервые смотрит на меня и склоняет голову набок:

— Они твои подруги?

Это их выбор быть такими непонятливыми? Они родились такими? У меня нет друзей. У меня ничего нет. Я ничего не говорю. Я — ничто. Интересно, сколько времени понадобится, чтобы добраться на автобусе в Аризону.

МВОЗ

Мерриуэзерское временное отстранение от занятий. Это мои Последствия. Это входит в мой контракт. Они правы, когда говорят вам, что вы не должны ничего подписывать, не прочитав это внимательно. Даже лучше заплатите адвокату, чтобы он внимательно прочел это.

Консультант руководства выдумал контракт после наших уютных посиделок в кабинете директора. Там перечислен миллион вещей, которые я не собиралась делать, и последствия, которые обрушатся на меня, если я их сделаю. Последствия за мелкие нарушения, вроде опоздания в класс или неучастия в делах оказались дурацкие — они хотели, чтобы я написала эссе — так что я на следующий день прогуляла школу и — Бинго! Я выиграла путешествие в МВОЗ.

Это классная комната, выкрашенная в белый цвет, с неудобными стульями и лампой, жужжащей, как голодный улей. Обитателям МВОЗ приказано сидеть и пялиться на голые стены. Это призвано привести нас к повиновению или подготовить к приюту для душевнобольных. Сегодня наш сторожевой пес Мистер Шея. Он кривит губу и рычит на меня. Я думаю, это часть его наказания за то дерьмо насчет нетерпимости, в которое он вляпался на уроке. Вместе со мной еще два осужденных.

У одного на выбритом черепе вытатуирован крест. Он сидит, как гранитная фигура, ожидающая резца, чтобы вырезать себя из горного склона. Другой парень выглядит совершенно нормальным. Может, у него слегка чудаковатая одежда, но это преступление из тех, на которые здесь закрывают глаза, не тяжкое. Когда Мистер Шея встает, чтобы поприветствовать прибывшего с опозданием, нормально выглядящий парень говорит мне, что он любит поджигать.

Наш последний компаньон — Энди Эванс. Мой завтрак превращается в соляную кислоту. Он скалится Мистеру Шее и садится за мной.

Мистер Шея:

— Опять грубил, Энди?

Энди Чудовище:

— Нет, сэр. Один из ваших коллег думает, что у меня проблемы с самоутверждением. Вы можете поверить в это?

Мистер Шея:

— Больше никаких разговоров.

Я снова Кролик Банни, прячущийся на открытом месте. Я сижу, как будто у меня во рту яйцо. Одно движение, одно слово — и яйцо разобьется и взорвет мир.

Мне приходят в голову по-настоящему жуткие вещи.

Когда Мистер Шея не смотрит, Энди дует мне в ухо.

Я хочу убить его.

Пикассо

Я ничего не могу делать, даже в классе искусства. Мистер Фримен, сам профессионал по части уставиться за окно, думает, что он знает, что не так.

— Твое воображение парализовано, — заявляет он. — Тебе необходимо путешествие.

Весь класс навостряет уши и кто-то прикручивает радио. Путешествие? Он планирует экскурсию?

— Тебе нужно посетить разум Великого, — продолжает мистер Фримен.

От вздоха класса трепещет бумага. Радио снова поет громче.

Он отталкивает в сторону мой несчастный кусок линолеума и нежно кладет чудовищную книгу.

— Пикассо. Тот, кто видел истину. Кто рисовал истину, формовал ее, вырывал из земли двумя яростными руками, — он делает паузу. — Но я увлекаюсь.

Я киваю.

— Смотри Пикассо, — командует он. — Я не могу все делать за тебя. Ты должна пойти одна, чтобы найти свою душу.

Бла, бла, ага. Рассматривать картинки, должно быть, лучше, чем смотреть, как летит снег. Я открываю книгу. У Пикассо точно был пунктик насчет голых женщин. Почему не рисовать их в одежде? Кто рассиживает даже без накинутой рубашки, перебирая струны мандолины? Почему бы не рисовать голых парней, просто для справедливости? Голые женщины — это искусство, голые парни — нет-нет, могу спорить. Вероятно, потому что большинство художников — мужчины.

Первые сюжеты мне не нравятся. Помимо всех этих голых женщин, он рисовал те голубые картины, как будто на протяжении нескольких недель избегал красного и зеленого. Он рисовал циркачей и нескольких танцоров, которые выглядели так, будто они стоят в дыму. Должно быть, они из-за него кашляли.

От следующего раздела у меня перехватывает дыхание. Он выносит меня за пределы комнаты. Он смущает, запутывает меня, в то время как одна маленькая частичка моего мозга прыгает вверх-вниз и вопит «Есть! Есть!»

Кубизм. Взгляд за пределы того, что лежит на поверхности. Переместить оба глаза и нос на одну сторону лица. Нарезать кубиками тела, и столы, и гитары, словно они — стебель сельдерея, и перегруппировать их для того, чтобы вы действительно должны были видеть их, чтобы увидеть их. Ошеломляюще. На что был похож мир для него?

Мне бы хотелось, чтобы он пришел в Мерриуэзерскую среднюю школу. Могу поспорить, мы бы с ним могли найти общий язык. Я просматриваю всю книгу и нигде не нахожу ни одного изображения дерева. Может быть, Пикассо вообще не рисовал никаких деревьев. Почему меня заклинило на какой-то дурацкой идее? Я делаю набросок кубистского дерева с ветвями из сотен узких прямоугольников. Они выглядят, как шкафчики, коробки, осколки стекла, губы, с треугольными коричневыми листьями. Я кладу набросок на стол мистера Фримена.

— Теперь ты чего-то добилась, — говорит он.

Большой палец поднят в жесте «Отлично!»

Рядом с водителем

Я хорошая девочка. В течение недели я хожу на каждое занятие. Это хорошее чувство — снова знать, о чем говорят преподаватели. Мои родители получают экстренное сообщение от школьного психолога. Она не уверены, как реагировать: радоваться моему поведению или сердиться, что им приходиться радоваться такой несущественной вещи как ребенок, который каждый день ходит в школу.

Школьный психолог убеждает их, что мне нужно поощрение — жевательная игрушка или что-то вроде. Они останавливаются на одежде. Я перерастаю всю имеющуюся.

Но делать покупки с мамой? Просто пристрелите меня и избавьте от страданий. Что угодно, только не путешествие по магазинам с мамой. Она ненавидит ходить за покупками со мной. В торговом центре она шествует впереди, подбородок задран, веки дергаются, потому что я не хочу примерять практичную «стильную» одежду, которая ей нравится. Мама — скала, я — океан. Я должна надувать губы и закатывать глаза часами, пока наконец она не утомится и не рассыплется на тысячу кристалликов прибрежного песка. На это требуется много энергии. Во мне ее нет.

Само собой разумеется, что мама не собирается тащиться в огромный универмаг, чтобы выслушивать там концерт с нытьем. Когда они заявляют, что я заслужила новую одежду, они добавляют, что я должна приобрести ее в Эфферте, потому что у мамы там скидка. Я собираюсь после школы сесть на автобус и встретить ее у магазина. В некотором смысле я довольна. Проникнуть, купить, сбежать, — как будто оторвать пластырь Бэнд-Эйд.

Это выглядит хорошей идеей до тех пор, пока я не оказываюсь на остановке автобуса напротив школы, а снежная буря вспарывает страну. С учетом ветра мороз, должно быть, достигает минус двадцати, а у меня нет ни шапки, ни рукавиц. Я пытаюсь держаться спиной к ветру, но моя задняя часть леденеет. Повернуться лицом невозможно. Снег проникает под мои веки и заполняет уши. Поэтому я не слышу, как возле меня останавливается машина. Когда раздается сигнал, я едва не выпрыгиваю из своей шкуры. Это мистер Фримен.

— Подвезти?

Машина мистера Фримена шокирует меня. Это синий Вольво, безопасная шведская коробка. Мне представлялось, что он водит старый автобус Фольксваген. В машине чисто. Воображение рисовало мне художественные принадлежности, постеры и гнилые фрукты, расположенные повсюду.

Когда я сажусь в машину, в ней тихо играет классическая музыка. Я не перестаю удивляться. Он говорит, что подбросить меня в город — небольшой крюк для него. Ему было бы приятно встретиться с моей матерью. Мои глаза расширяются от ужаса.

— Может быть, нет, — говорит он.

Я смахиваю с головы тающий снег и держу руки напротив отверстия отопления. Он включает вентилятор на полную мощность.

Когда я оттаиваю, я считаю отметки с указателем пройденных миль, кося глазом в поисках интересных сбитых животных. В пригородах полно мертвых оленей. Иногда бедняки берут оленину себе на зимние припасы, но большей частью туши гниют, пока шкура не виснет ленточками поверх костей.

Мы направляемся на запад в большой город.

— Ты проделала хорошую работу с этим кубистским наброском, — говорит он.

Я не знаю, что сказать. Мы проезжаем мертвую собаку. На ней нет ошейника.

— В твоей работе я вижу значительный рост. Ты освоила больше, чем знаешь.

Я:

— Я ничего не знаю. Мои деревья — отстой.

Мистер Фримен включает сигнал поворота, смотрит в зеркало заднего вида, въезжает на левую полосу и обгоняет пивной грузовик.

— Не будь такой безжалостной к себе. Искусство состоит в том, чтобы делать ошибки и учиться на них.

Он выруливает обратно на правую полосу. Я наблюдаю в боковом зеркале, как пивной грузовик постепенно исчезает в снежной буре. У меня мелькает мысль, что он ведет машину слегка быстрее, чем следовало бы с учетом всего этого снега, но машина тяжелая и не скользит.

Снег, прилипший к моим носкам, стаивает в кеды.

Я:

— Хорошо, но вы сказали, что мы должны вложить в свое искусство эмоции. Я не знаю, что это значит. Я не знаю, что я должна чувствовать.

Мои пальцы взлетают и прикрывают рот. Что я делаю?

Мистер Фримен:

— Искусство без эмоций — все равно, что шоколадный торт без сахара. Оно выставляет тебя дураком, — он тычет пальцем себе под горло. — В следующий раз, когда ты будешь работать над своими деревьями, не думай о деревьях. Думай о любви, или о ненависти, или радости, или ярости — о чем угодно, что заставляет тебя что-то чувствовать, от чего твои ладони потеют или пальцы скрючиваются. Сфокусируйся на этом чувстве. Когда люди не выражают свои эмоции, каждый раз какая-то их часть умирает. Ты была бы потрясена, если бы знала, сколь многие взрослые на самом деле мертвы внутри — проживая свои дни без понимания, кто они такие, просто ожидая сердечного приступа или рака, или грузовика Мак, который поспешил бы закончить работу. Это самая грустная вещь, которую я знаю.

Он минует выезд на автостраду и останавливается у светильника в нижней части пандуса. Что-то маленькое, мохнатое и мертвое скомкано у стока ливневой канализации. Я отгрызаю струп с большого пальца. Эмблема Эфферта мерцает в середине квартала.

— Вон там, — говорю я. — Вы можете высадить меня напротив.

Какое-то время мы сидим, снег скрывает другую сторону улицы, из динамиков гудит соло виолончели.

— Мм… Спасибо, — говорю я.

— Не за что, — отвечает он. — Если тебе когда-нибудь нужно будет поговорить, ты знаешь, где меня найти.

Я отстегиваю ремень безопасности и открываю дверь.

— Мелинда, — говорит мистер Фримен. Снег проникает в автомобиль и плавится на приборной панели. — Ты хороший ребенок. Я думаю, ты можешь многое сказать. Я был бы рад выслушать.

Я закрываю дверь.

Зеркальный зал

Я останавливаюсь у конторы, и секретарь говорит, что моя мама на телефоне. Тем лучше. Будет проще найти пару джинс без ее присутствия. Я направляюсь к секции «Юные Леди» в магазине. (Еще причина, по которой они не зарабатывают денег. Кому захочется, чтобы ее называли юной леди?) Мне так же сильно нужен десятый размер, как меня убивает осознание этого. Все, что у меня есть, восьмого или маленькое. Я смотрю на свои ноги-каноэ и слабые, уродливые щиколотки. Разве в этом возрасте девочки не перестают расти?

Когда мне было шесть, мама купила мне все эти книги о половом созревании и пубертатном периоде, так что я оценила через какие «прекрасные» и «естественные» и «удивительные» превращения прохожу. Дерьмо. Вот что это такое. Она все время жалуется на свои волосы, становящиеся седыми, и на обвисающую задницу, и на морщины на коже, а мне предлагается быть благодарной за лицо, полное прыщей, волосы, в смущающих местах и ступни, которые вырастают на дюйм за ночь. Полное дерьмо.

Не имеет значения, что примерять, я знаю, что возненавижу это. В Эфферте загнан в угол магазин самой немодной одежды. Одежды, которую бабушки покупают тебе на день рождения. Это кладбище моды. Я говорю себе: просто найти пару, которая подойдет. Одна пара — это цель. Я оглядываюсь. Мамы нет. Я несу три пары наименее устрашающих джинс в раздевалку. Я единственный человек, который тут что-то примеряет. Первая пара слишком мала — я даже не могу натянуть ее на свою задницу. Я не утруждаю себя второй парой, они меньшего размера. Третья пара огромна. Как раз то, что я ищу.

Я выскакиваю к трехстворчатому зеркалу. Вряд ли вы сможете сказать, что это джинсы из Эфферта, когда сверху накинут сверхогромный балахон. Мамы все еще нет. Я поворачиваю зеркала так, чтобы видеть отражения отражений, мили и мили меня и моих новых джинсов. Заправляю волосы за уши. Надо бы их вымыть.

Лицо у меня грязное. Я наклоняюсь к зеркалу. Глаза за глазами за глазами пялятся на меня. Есть ли где-то там я? Тысячи глаз моргают. Никакого макияжа. Темные круги под глазами. Я захлопываю боковую створку зеркала, запечатывая себя в отражениях, и закрывая остальную часть магазина.

Мое лицо превращается в эскиз Пикассо, мое тело разрезано на рассеченные кубы. Однажды я видела фильм, в котором женщина обгорела примерно на восемьдесят процентов и необходимо было смыть всю мертвую кожу. Ее заворачивали в бандажи, держали ее на наркотиках и ждали, пока нарастет кожа. Фактически ей сшивали новую кожу.

Я прижимаю свой ободранный рот к зеркалу. Тысячи кровоточащих, покрытых коркой губ прижимаются с той стороны. Что это за ощущение пройтись в новой коже? Была она полностью чувствительной, как младенческая, или онемевшая, без нервных окончаний, как будто идешь в кожаной сумке? Я выдыхаю и мой рот исчезает в туманной дымке. Я чувствую себя, как будто моя кожа сгорела. Я ковыляю от одного колючего куста к другому: мои мама и папа, которые ненавидят друг друга, Рэйчел, которая ненавидит меня, школа, которая отрыгивает меня, как будто я комок шерсти. И Хизер.

Я просто должна продержаться до тех пор, пока моя новая кожа прирастет. Мистер Фримен думает, что я должна найти мои чувства. Как я могу их не найти? Они едят меня поедом как инвазия мыслей, позора, ошибок. Я крепко зажмуриваю закрытые глаза. Джинсы годятся, это хорошее начало. Я должна держаться подальше от каморки, посещать все занятия. Я сделаю себя нормальной. Забуду все остальное.

Прорастание

На биологии мы закончили изучение растений. Мисс Кин роняет десятифунтовые намеки, что тест будет посвящен семенам. Я изучаю их. Как семена превращаются в растения: это действительно круто. Некоторые растения рассеивают свои семена по ветру. У других семена достаточно аппетитны, чтобы пить клюквенно-абрикосовый сок. Очень плохо, что я не могу закупить запас в сокопроизводящих компаниях — я наблюдаю за тенденциями в производстве.

Обсуждают ли они меня? Конечно, им достаточно смешно. Я с хрустом кусаю сэндвич и он срыгивает горчицей мне на блузку. Может быть, они планируют новый Проект. Они могли бы посылать снежки погодно-иссушенным детям в Техасе.

Они могли бы вязать одеяла из козьей шерсти для остриженных овец. Я представляю, как Хизер может выглядеть через десять лет, после двух детей и с семьюдесятью добавочными фунтами. Это немного помогает. Рэйчел/Рашель занимает место в конце моего стола рядом с Ханой, студенткой по обмену из Египта. Сейчас Рэйчел/Рашель экспериментирует с исламом. Она носит на шарф на голове и несколько красно-коричневых просвечивающих гаремных штанов. Ее глаза толсто, как будто мелком, обведены черным косметическим карандашом. Я думаю, что вижу, как она смотрит на меня, но, вероятно, ошибаюсь. Хана носит джинсы и футболку Гэп. Они едят хумус с питой и хихикают по-французски.

Брызги неудачников вроде меня разбросаны среди счастливых подростков, чернослив в овсянке школы. Другие имеют социальную силу, чтобы сидеть с прочими неудачниками. Только я сижу в одиночестве, под сияющей неоновой вывеской, на которой написано: «Полная и Абсолютная Неудачница, У Которой Не Все Дома. Держаться Подальше. Не Кормить.»

Я иду в туалет, чтобы переодеть сорочку таким образом, чтоб пятно скрылось под волосами.

Снежный день — школа как обычно

Вчера ночью нападало 8 дюймов снега. В любой другой части страны это означало бы день снега. Не в Сиракузах. У нас не случается дней снега. В Южной Каролине выпадает дюйм снега — всё закрывается и они попадают в шестичасовые новости. В нашем районе распахивают борозду в снегу, заблаговременно и много раз, и надевают цепи на автобусные шины.

Волосатик рассказывает нам, как в семидесятых школу отменили на целую неделю из-за энергетического кризиса. Было жутко холодно и отапливать школу было слишком дорого. Она выглядит задумчивой. Задумчивый — одноочковое словарное слово. Она громко прочищает нос и закапывает еще зеленых вонючих капель от простуды. Ветер взрывает снежный сугроб напротив окна.

Нашим учителям необходим день снега. Они выглядят необычно бледными. Мужчины неаккуратно выбриты, а женщины не снимают свои ботинки. Они переносят своего рода «учительский» грипп. Из их носов капает, их горла засорены, а глаза обрамлены красным. Они приходят в школу ровно настолько, чтоб заразить всю учительскую, а затем отправиться домой, как только появится замена.

Волосатик:

— Теперь откройте свои книги. Кто может сказать мне, что символизировал снег для Хоторна?

Класс тяжело вздыхает.

Хоторну требовался снег, чтобы символизировать холод, вот что я думаю. Холод и тишину. Нет ничего тише снега. Небо кричит, чтобы прекратить это, сотня баньши на острие снежной бури. Но как только снег покрывает землю, все успокаивается, так же, как мое сердце.

Дура дурой

После школы я проскальзываю в свою каморку, потому что не могу смириться с тем, что придется ехать домой в автобусе, набитом потными телами с улыбками-зубы-наружу, всасывающими мой кислород. Я здороваюсь с постером Майи и своим кубистским деревом. Моя скульптура из костей индейки снова рухнула. Я прислоняю ее к полке, стоящей около зеркала. Она снова соскальзывает и падает набок. Я оставляю ее в покое и сворачиваюсь в своем кресле. В каморке тепло, и я не прочь вздремнуть. У меня проблемы со сном дома. Я просыпаюсь оттого, что покрывала оказываются на полу, или потому что я стою у кухонной двери, пытаясь выйти. В моем маленьком укрытии я чувствую себя более безопасно. Я задремываю.

Просыпаюсь я от крика девочек: «Будь Агрессивным, БУДЬ-БУДЬ Агрессивным! Б-У-Д-Ь-А-Г-Р-Е-С-С-И-В-Н-Ы-М!» На какую-то минуту я решаю, что меня занесло в страну настоящих сумасшедших, но затем раздается рев толпы. Это баскетбольный матч, последняя игра в сезоне. Я смотрю на свои часы — 8:45. Я проспала несколько часов. Хватаю свой рюкзак и выпархиваю в коридор.

Шум спортзала притягивает меня. Я стою у дверей на последней минуте игры. Толпа нараспев отсчитывает последние секунды, как в канун Нового года, затем с жужжанием срывается с мест, как разъяренные шершни. Мы победили, разгромив Коутесвилльских Кугуаров со счетом 51–50. Чирлидеры рыдают. Тренеры обнимаются. Я захвачена этим возбуждением и аплодирую, как маленькая девочка.

В этом моя ошибка — подумать, что я имею к этому отношение. Мне бы немедленно сорваться домой. Но я не делаю этого. Я околачиваюсь со всеми. Мне хочется быть частью всего этого.

Дэвид Петракис в окружении друзей вываливается из дверей. Он видит меня, глядящую на него, и отделяется от своей компании.

Дэвид:

— Мелинда! Где ты сидела? Ты видела последний бросок? Невероятно! Неверочертвозьмиятно!

Он ведет воображаемый мяч, финт влево, вправо, затем останавливается для броска. Дэвид, должно быть, отложил борьбу с нарушением прав человека. Он проделывает это снова и снова, отпущенный мяч укатывается. Если послушать его разговор, можно подумать, что они только что выиграли чемпионат НБА. Затем он приглашает меня к себе домой на праздничную пиццу.

Дэвид:

— Давай, Мел! Ты должна пойти с нами! Мой папа говорил, что я могу приводить, кого захочу. Потом мы проведем тебя домой, если захочешь. Будет весело. Ты помнишь, что такое веселье, разве нет?

Неа. Я не участвую в вечеринках. Нет, спасибо. Я бубню извинения: домашнее задание, строгие родители, репетиции на тубе, прием у дантиста поздним вечером, нужно кормить бородавочников. У меня не слишком хорошие достижения по части вечеринок.

Дэвид не беспокоится проанализировать мое нежелание. Если бы он был девочкой, может быть, он бы поупрашивал, поныл немножко. Парни этого не делают. Да/нет. Стой/иди. Поступай как знаешь. Увидимся в понедельник. Я думаю, что когда у вас в голове больше одной личности, это какая-то разновидность психического расстройства. Вот какие чувства я испытываю по пути домой. Всю дорогу две Мелинды ведут борьбу. Мелинда Один недовольна, что не пошла на вечеринку.

Мелинда Один:

— Живи проще. Это всего лишь пицца. Он не собирался ничего предпринимать. Его родители должны прийти! Ты слишком переживаешь. Ты вообще не собираешься позволить нам хоть как-то веселиться, да? Ты собираешься стать одной из тех жутких старых дам, которые держат по сотне котов и звонят в полицию, когда дети пробегают по их дворику. Я тебя терпеть не могу.

Мелинда Два ждет, пока вспышка гнева Один иссякнет. Два осторожных взгляда на кустарник вдоль тротуара, чтобы заметить скрывающегося бугимена или что-то похуже.

Мелинда Два:

— Мир — опасное место. Ты не знаешь, что могло бы случиться. Что, если он только говорит, что его родители должны прийти? Он мог и солгать. Ты никогда не можешь с уверенностью сказать, когда люди лгут. Предполагай худшее. Планируй действия на случай беды. А теперь поспешим и доберемся домой. Мне здесь не нравится. Слишком темно.

Если я вышибу их обеих из своей головы, кто останется?

Ночь воспоминаний

После игры я не могу уснуть. Опять. Провожу пару часов, настраивая КВ радио на причудливые отголоски ночного эфира. Слушаю трескотню из Квебека, репортаж с фермы в Миннесоте, и станцию из Нэшвилла, транслирующую музыку кантри.

Выползаю из окна на крышу над крыльцом и закутываюсь во все одеяла. В небе спит жирное белое семя.

Слякоть прихватило морозом. Люди говорят, что эта зима будет длиться вечно, но они так считают потому, что зациклились на термометрах.

В горах на севере начинает сочиться кленовый сок. Храбрые гуси ломают тонкий ледок, оставшийся на озере. Спящие под землей семена набирают силу. Начинают пробуждаться. Начинают грезить зеленью.

В августе луна казалась ближе. Рэйчел затащила нас на вечеринку по случаю окончания лета, вечеринку чирлидеров, с пивом, старшеклассниками и музыкой. Она шантажом заставила своего брата, Джимми, отвезти нас. Мы ночевали у Рэйчел. Ее мама думала, что Джимми повез нас кататься на роликах.

Это была ферма в паре миль от нашего жилого массива. Бочонки с пивом находились в амбаре, в котором поставили колонки. Большая часть народа околачивалась на границе освещенного пространства. Они выглядели как модели, в синих джинсах, стройныестройныестройные, большие губы, большие серьги, ослепительные улыбки. Я чувствовала себя ребенком.

Конечно же, Рэйчел нашла способ влиться в их компанию. Через Джимми она знала множество людей. Я попробовала пиво. Оно оказалось хуже микстуры от кашля. Я побыстрее проглотила его. Еще пиво, и еще, затем я забеспокоилась, как бы меня не вырвало. Я выбралась из толпы и направилась к деревьям. Луна освещала листву. Я могла разглядеть свет, как будто в соснах были натянуты звездные струны. Кто-то, скрытый во тьме, хихикал, раздавался тихий шепот мальчишек и девчонок. Я не могла их видеть.

Шаги за моей спиной. Старшеклассник. Потом он заговорил со мной, флиртовал со мной. Эффектный, одетый как модель, парень. Его волосы были намного красивее моих, каждый дюйм смуглого тела состоял из мускулатуры, и у него были ровные белые зубы. Флиртует со мной! Где Рэйчел — она должна это увидеть!

Греческий Бог:

— Откуда ты пришла? Ты слишком красивая, чтобы скрываться в темноте. Пойдем танцевать.

Он взял меня за руку и притянул к себе. Я вдохнула запах одеколона, пива и чего-то еще, что не смогла определить. Соответствие наших тел было идеальным, моя голова находилась на уровне его плеча.

У меня слегка закружилась голова, я прислонилась щекой к его груди. Одной рукой он обнял меня за спину. Другая его рука соскользнула к моей заднице. Я подумала, что это несколько грубовато, но от пива мой язык стал неповоротливым, и я не могла сообразить, как сказать ему, чтобы он сбросил обороты. Звучала нежная музыка. Это было то, чего я ждала от средней школы. Где же Рэйчел? Она должна это видеть!

Он приподнял мое лицо. Он поцеловал меня, мужской поцелуй, очень сладкий и крепкий. Поцелуй, от которого подкашиваются ноги. На какую-то минуту я подумала, что у меня есть мой парень, я начинаю учебу в средней школе со своим парнем, который старше меня, сильнее меня, который готов оберегать меня. Он снова поцеловал меня. Его зубы больно надавили на мои губы. Было трудно дышать.

Облако спрятало луну. Тени казались фотонегативами.

— Ты хочешь? — спросил он.

Что он сказал? Я не ответила. Я не знала. Я ничего не сказала.

Мы оказались на земле. Когда это произошло?

— Нет.

Нет, мне это не нравится. Я была на земле, и он был на мне. Мои губы что-то мямлили о том, чтобы он оставил меня, о друзьях, которым я нужна, о моих родителях, которые переживают.

Я могу слышать себя — я мямлю, как пьяный псих. Его губы накрывают мои, и я ничего не могу сказать. Я мотаю головой.

Он такой тяжелый. На мне лежит валун. Я открываю рот, чтобы вдохнуть, чтобы закричать, и его рука закрывает его. В моей голове звучит голос, звонкий, как колокол: «НЕТ, Я НЕ ХОЧУ!» Но я не могу выкрикнуть эти слова.

Я пытаюсь вспомнить, как мы оказались на земле, и куда делась луна, и бах! блузка задрана, шорты содраны, и земля пахнет сыростью и темнота и НЕТ! — меня здесь нет на самом деле, определенно я снова с Рэйчел, подкручиваю свои волосы и наклеиваю накладные ногти, и он пахнет пивом, и отвратителен, и он делает мне больно делает мне больно делает мне больно и встает и застегивает джинсы и улыбается.

Следующее, что я вижу — телефон. Я стою среди пьяной толпы и звоню 911, потому что мне нужна помощь.

Все эти визиты Дружелюбных Офицеров во втором классе приносят плоды.

Женщина отвечает:

— Полиция, что с вами произошло?

И я вижу свое лицо в окне, над кухонной раковиной, и не могу произнести ни слова.

Кто эта девочка? Я никогда раньше ее не видела. Слезы струятся по моему лицу, по моим разбитым губам, образуя лужицу на телефонной трубке.

— Все в порядке, — говорит милая женщина по телефону. — Мы установили ваше местонахождение. Офицеры уже в пути. Вы пострадали? Вам что-то угрожает?

Кто-то выхватывает трубку из моих рук и слушает.

Крик:

— Копы едут!

Синие и вишневые вспышки света в окне над кухонной раковиной. Лицо Рэйчел — такое злое — перед моим. Кто-то закатывает мне пощечину. Я выдираюсь из комнаты сквозь лес тел. Снаружи луна улыбается на прощание и ускользает.

Я вернулась домой, он был пуст. Ни слова. Это не август. Луна спит и я сижу над своим крыльцом как замороженная горгулья, задаваясь вопросом, собирается ли солнце сегодня отшить мир и встать позже обычного.

На снегу кровь. Я прокусила губу насквозь. Ее необходимо зашить. Мама снова вернется поздно. Я ненавижу зиму. Я прожила всю жизнь в Сиракузах и я ненавижу зиму. Она слишком рано начинается и слишком поздно заканчивается. Никто этого не любит. Почему кто-то еще остается здесь?

МОЙ ТАБЕЛЬ УСПЕВАЕМОСТИ:

Общественная жизнь — F

Общественные науки — F

Испанский — D

ИЗО — A

Ланч — D

Биология — D+

Алгебра — F

Одежда — F

Английский — D+

Физкультура — D

Четвертая учебная четверть

Разрушители

Родительский комитет начал сбор подписей под обращением об отказе от Шершней, как талисмана нашей школы. На это их сподвигла речевка. Они слышали ее на последнем баскетбольном матче.

МЫ ШЕРШНИ,

РОГАТЫЕ ОЗАБОЧЕННЫЕ ШЕРШНИ!

КАЖДЫЙ КТО ПРОХОДИТ МИМО

ХОЧЕТ ЗНАТЬ

КТО МЫ ТАКИЕ, ТАК ЧТО СКАЖЕМ ИМ…

МЫ ШЕРШНИ,

РОГАТЫЕ, ОЗАБОЧЕННЫЕ ШЕРШНИ!

(и снова, и снова, и снова)

Покачивания и тряска, сопровождавшие речевку, ошеломили родительский комитет Мерриуэзерской школы. Это ошеломление распространилось на весь город, когда речевку Озабоченных Шершней показали по телевидению. Парень из новостей спорта на ТВ решил, что песня была пикантной, так что он поставил фрагмент с «Пиханием Шершней», когда чирлидеры трясли своими жалами, а толпа толкалась и терлась своими озабоченными шершневыми ягодицами.

Студенческий совет подал встречную петицию. Ее подписало Почетное Общество. В ней описывался психологический ущерб, который мы все понесли бы из-за отсутствия отождествления. Она взывала к последовательности и стабильности. Это было хорошо сказано: «Мы, ученики Мерриуэзерской средней школы, обрели чувство гордости благодаря нашим собственным Шершням. Мы цепкие, жалящие, умные. Мы — улей, сообщество учеников. Не лишайте нас Шершенства. Мы Шершни.»

Это не должно было стать реальной проблемой до начала нового футбольного сезона. Наша бейсбольная команда всегда лажает.

Сырой сезон

Весна на подходе. Зимние крысы — ржавые рыжие машины за 700 долларов, на которых все, у кого есть мозги, ездят с ноября по апрель — снова поставлены на хранение. Снег тает под колесами хороших, миловидных как дети, блестящих машин на стоянке старшеклассников.

Заметны и другие признаки весны. Лужайки перед домами неохотно возвращают лопаты и рукавицы, сожранные в январе сугробами. Моя мама отнесла зимние пальто на чердак. Папа бормочет что-то насчет вторых рам, но не снимает их. Из окна автобуса я вижу фермера, идущего по полю и ожидающего появления грязи, чтобы начать сев.

Первое апреля день, когда большинство выпускников получают письма из колледжей о приеме или об отказе. Большие пальцы вверх или вниз. Это болезненная часть времени. Напряжение возрастает. Дети пьют розовую жидкость для пищеварения из бутылок. Дэвид Петракис, мой партнер по лабораторным, пишет программу, чтобы отследить, кто куда поступил. Он хочет отследить, какие предметы выпускники изучали углубленно, результаты их стандартизированных тестов и средний академический балл, чтобы вычислить, что ему необходимо сделать для поступления в Гарвард.

Я хожу на большинство моих занятий. Хорошая девочка, Мелли. Перевернись, Мелли. Сидеть, Мелли. Впрочем, никто не гладил меня по голове. Я сдала тест по алгебре, я сдала тест по английскому, я сдала тест по биологии. Что ж, аллилуйя. Это все так бесконечно тупо. Может, именно поэтому дети присоединяются к клубам — чтобы было о чем думать во время занятий.

Энди Чудовище вступил в Международный Клуб. Я не думаю, что он испытывает особый интерес к греческой кухне или французским музеям. Он покинул стол Март и околачивается вокруг да около Рэйчел/Рашель и Греты-Ингрид и остальных иностранцев. Пурпурные ресницы Рэйчел/Рашель при виде его трепещут, словно он какой-то супер-денди. Я думала, что у нее больше ума.

Пасха пришла и ушла почти незаметно. Думаю, она застала маму врасплох. Она не любит Пасху, потому что праздник постоянно выпадает на разные дни, и это не тот праздник, когда много покупают. Когда я была ребенком, мама обычно прятала для меня крашеные яйца по всему дому. Последнее яйцо лежало в большой корзине с шоколадными кроликами и желтыми цыплятами из суфле. Когда мои дедушка и бабушка были живы, они брали меня в церковь, и я надевала тесное платье с вызывающими зуд кружевами.

В этом году мы празднуем, поедая отбивные из молодого барашка. На ланч я сварила яйца вкрутую, и на каждом нарисовала черной ручкой маленькие рожицы. Папа жаловался на то, сколько работы нужно переделать во дворе. Мама была не слишком разговорчива. Я говорила еще меньше. Дедушка в раю хмурился. Мне немного хочется, чтобы мы сходили с ним в церковь. Некоторые пасхальные песни милы.

Весенние каникулы

Сегодня последний день весенних каникул. Мой дом содрогается, и я чувствую себя Алисой в Стране Чудес. Боясь, что моя голова может пробить крышу, я отправляюсь в торговый центр. В кармане десять баксов, на что их потратить? Картофель фри — цена в десять долларов выглядит порождением больного воображения. Если бы Алиса в Стране Чудес была написана в наше время, готова спорить, что вместо маленького пирожного у нее была бы огромная порция картошки фри, говорящей «съешь меня». С другой стороны, мы стремительно движемся к лету, которое подразумевает шорты и футболки, и иногда, может быть, даже купальники. Я прохожу мимо фритюрниц.

Теперь, когда весна прошла, в витринах магазинов представлена осенняя мода. Я подожду с годик, пока моды нагонят времена года. Пара магазинов обзавелась артистами, торчащими у входных дверей. Один парень с дурацким самолетиком изображает мертвую петлю; женщина с пластиковым лицом сворачивает и разворачивает шаль. Нет, теперь это юбка. Теперь это сорочка на бретелях. Теперь это головной шарф. Люди стараются не смотреть на нее, потому что не уверены, должны ли они аплодировать или давать ей монетки. Мне грустно смотреть на нее — я задумываюсь, какие оценки были у нее в средней школе. Я хочу дать ей мелочь, но было бы грубостью спрашивать, есть ли у нее сдача с десятки.

Я спускаюсь на эскалаторе к центральному фонтану, где сегодня разрисовывают лица всем желающим. Очередь длинная и громкая — шестилетки и их мамы. Позади меня идет маленькая девочка с лицом, раскрашенным под тигровую морду. Она плачет, выпрашивая мороженое, и вытирает слезы. Ее тигровая окраска растекается грязными пятнами, а мама орет на нее.

— Что за зоопарк.

Я оборачиваюсь. Иви сидит на краю фонтана, на ее коленях качается гигантский альбом для рисования. Она кивком указывает на очередь маленьких плакс и лицевых рисовальщиков, неистово рисующих полоски, пятна и усы.

— Они наводят на меня тоску, — говорю я. — Что ты рисуешь?

Иви подвигается, чтобы я могла сесть рядом с ней, и дает мне свой альбом. Она рисует лица детей. Половина каждого лица обычная и грустная, вторая половина наштукатурена толстым слоем клоунского грима, с выражением фальшивого счастья. Она не рисует никаких тигров или леопардов.

— Когда я была здесь в прошлый раз, они рисовали клоунские лица. Сегодня полная невезуха, — объясняет Иви.

— Но смотрится хорошо, — говорю я. — Как-то зловеще. Не жутко, но неожиданно.

Я возвращаю ей альбом.

Иви заталкивает карандаш себе в пучок волос.

— Хорошо. Это то, чего я и пыталась добиться. Та штука из костей индейки, которую ты сделала, тоже была жуткая. В хорошем смысле жуткая, жутко хорошая. Прошло несколько месяцев, а я все еще о ней думаю.

Что я должна теперь сказать? Закусываю свою губу, потом отпускаю ее. Вытягиваю из кармана леденцы Лайф Сейверс.

— Хочешь?

Она берет один, я — три, и мы какое-то время молча сосем их.

— Как дерево? — спрашивает она.

Я издаю стон.

— Никуда не годится. Было ошибкой записаться на искусство. Я просто не представляю себя в деревообрабатывающей мастерской.

— Ты лучше, чем сама о себе думаешь, — говорит Иви. Она открывает альбом на чистой странице.

— Я не знаю, почему ты выбрала линолеум. Если бы я была тобой, я бы просто выразила его, нарисовав. Вот — попробуй нарисовать дерево.

Мы сидим там, обмениваясь карандашами. Я рисую ствол, Иви добавляет ветку, я продолжаю эту ветку, но она слишком длинная и тонкая. Я собираюсь стереть ее, но Иви останавливает меня.

— Она хороша такой, как есть, просто нужно немного листьев. Слой листьев, пусть они будут разного размера, и это будет отлично смотреться. Это может стать отличным началом.

Она права.

Генетика

Последний раздел по биологии в этом году — генетика. Слушать мисс Кин невозможно. Ее голос звучит, как остывший двигатель, который не хочет заводиться. Лекция начинается с какого-то священника по имени Грег, который изучал овощи, и заканчивается спором о голубых глазах. Кажется, я что-то пропустила — как мы перескочили с овощей на цвет глаз? Перепишу конспект Дэвида.

Я пролистываю учебник. Там есть интересная глава о кислотных дождях. О сексе ничего. Программа не предусматривает изучения этой темы до одиннадцатого класса.

Дэвид рисует в тетради график. У меня ломается карандаш, и я прохожу по классу, чтобы заточить его. Мне кажется, что прогулка взбодрит меня. Мисс Кин бессвязно бормочет. Мы получаем половину генов от матери, и половину — от отца. Я думаю, мои джинсы я получила от Эфферта. Ха-ха, биологическая шутка.

Мама говорит, что я удалась в отцовскую родню. Они в основном полицейские и страховые агенты, кто делает ставки на футбольные матчи и курит отвратительные сигары. Папа говорит, что я удалась в мамину родню. Они — фермеры, которые выращивают камни и ядовитый плющ. Они немногословны, посещают дантиста или читают.

Когда я была маленькой, я часто воображала, что я принцесса, которую удочерили, когда мое королевство было захвачено плохими парнями. В один из дней мои настоящие родители, мистер Король и миссис Королева, пришлют королевский лимузин, чтобы забрать меня обратно. И в семилетнем возрасте со мной едва не случился сердечный приступ, когда папа впервые заказал лимузин, чтобы ехать в аэропорт. Я подумала, что они на самом деле собираются отправить меня, и не хотела идти. После этого случая папа брал такси.

Я смотрю в окно. Никаких лимузинов. Никаких карет или экипажей.

Сейчас, когда я действительно хочу уехать, никто меня не увезет.

Я набрасываю ивовое дерево, свисающее в воду. Я не покажу это мистеру Фримену. Это для моей каморки. Я расклеиваю при помощи клейкой ленты некоторые свои рисунки на стенах. Многие занятия так же скучны, как и это, и я готова вернуться туда на полный день. Мои листья хорошие, естественные. Фокус в том, чтобы делать их разных размеров, а потом размещать один поверх другого. Иви была права.

Мисс Кин пишет на доске «Доминантный/Рецессивный». Я заглядываю в записи Дэвида. Он рисует генеалогическое древо. Дэвид получил гены волос от отца, а гены глаз — от мамы.

Я рисую генеалогическое древо. Генеалогический обрубок. Нас там немного. Я с трудом вспоминаю их имена. Дядя Джим, дядя Томас, тетя Мэри, тетя Кэти — есть еще тетя, она очень рецессивная. Она полностью рецессировалась в Перу. Я думаю, что у меня ее глаза. Свой ген «Не хочу об этом знать» я получила от папы, а ген «Я подумаю об этом завтра» — от мамы.

Мисс Кин говорит, что завтра будет тест. Я хочу, чтобы я была внимательна во время занятий. Я хочу, чтобы меня удочерили. Я хочу, чтобы Дэвид тихонько вздохнул, когда я попрошу его тетрадь, чтобы переписать.

ЕЩЕ ДЕСЯТЬ ЛЖИВЫХ ИСТИН, КОТОРЫЕ ОНИ ГОВОРЯТ ВАМ В СРЕДНЕЙ ШКОЛЕ:

1. Алгебра пригодится вам в вашей взрослой жизни.

2. Приезжать в школу — привилегия, которую могут и забрать.

3. Ученики должны оставаться на ланч в корпусе.

4. Сейчас новые учебники могут прибыть в любой день.

5. Колледжи волнуют не только результаты ваших экзаменов.

6. Мы соблюдаем дресс-код.

7. Скоро мы выясним, как выключить отопление.

8. Водители наших автобусов высококвалифицированные профессионалы.

9. В летней школе нет ничего неправильного.

10. Если вам есть, что сказать, мы хотим это услышать.

Моя жизнь в качестве шпиона

Рейчэл/Рашель потеряла разум. У нее сдвиг по фазе. Она ходила в кино с Энди Чудовищем и ее друзьями по обмену и сейчас она следует за ним, пыхтя как бишон-фризе. Он носит ее приятельницу Грету-Ингрид, задрапированную вокруг его шеи как белый шарф. Когда он сплевывает, ручаюсь, Рэйчел/Рашель ловит это в чашку и хранит.

Рэйчел/Рашель и какой-то другой кретин трепятся о вчерашнем свидании в кино до начала урока мистера Стетмана. Меня тянет на рвоту. Рэйчел/Рашель просто вся «Эндито» и «Эндиэто». Могла ли она быть более банальной? Я закрываю уши от ее тупого астматического смеха и делаю домашнюю работу, которая должна была быть сделана вчера. Обычно на уроке легко делать домашнюю, потому что голос мистера Стетмана создает мягкий звуковой барьер белого шума. Я не могу сегодня делать работу, я не могу избавиться от аргументов, вертящихся в моей голове.

Зачем волноваться о Рэйчел/Рашель? (Он обидит ее). За целый год она сделала хоть что-то хорошее для меня? (Она была моим лучшим другом в общеобразовательной школе, это должно что-то значить.) Нет, она стерва и предатель. (Она не видела того, что произошло.) Позволь ей вожделеть Чудовище, надеюсь, он разобьет ей сердце. (Что если он разобьет что-нибудь еще?)

Когда урок заканчивается, я проскальзываю в середине стаи по направлению к дверям, пока мистер Стетмен не уличил меня в занятии домашней работой.

Сзади меня Рэйчел/Рашель проталкивается к ожидающим Грете-Ингрид и низкорослому ученику из Бельгии. Я хвостом следую за ними, постоянно держась на два человека сзади, как детектив в телевизоре. Они направляются в крыло иностранного языка.

Ничего удивительного. Иностранные детишки постоянно толкутся тут, как будто им необходимо пару раз в день вдохнуть воздуха, пахнущего их родным языком, иначе они задохнутся насмерть от слишком большого количества американского.

Энди Чудовище устремляется на добычу поверх их голов, складывает свои крылья и втискивается между девочками, когда они начинают подниматься по лестнице. Он пытается поцеловать Грету-Ингрид в щеку, но она отворачивается. Он целует в щеку Рэйчел/Рашель и та хихикает. Коротышку бельгийца он в щеку не целует. В крыле иностранных языков бельгиец и шведка машут «чао». Слух гласит, что там готовят эспрессо.

Рэйчел/Рашель и Энди в дружественном порыве продолжают идти до конца коридора. Я поворачиваюсь лицом в угол и делаю вид, что учу алгебру. Думаю, этого достаточно, чтобы сделать меня невидимой. Они сидят на полу, Рэйчел/Рашель в полном лотосе. Энди украл ноутбук Рэйчел/Рашель. Она хныкает как ребенок и тянется через его колени, чтобы забрать его назад. Я дрожу и покрываюсь гусиной кожей. Он перебрасывает ноутбук из одной руки в другую, так чтобы тот всегда был вне зоны ее досягаемости.

Затем он что-то говорит ей. Я не слышу что. Коридор гудит как переполненный футбольный стадион. Его губы источают яд и она улыбается и затем она целует его открытым ртом. Это не поцелуй девочки скаута. Он отдает ей ноутбук. Его губы шевелятся. Мои уши заливает лавой. Она ни в коей мере не притворяется Рашель-цыпочкой.

Я лишь могу видеть третьеклассницу Рэйчел, которая любила барбекю и картофельные чипсы и чье розовое плетенное украшение переплетало мои волосы и я таскала его месяцами, пока оно совсем не истерлось и мама не заставила его выбросить. Я упираюсь лбом в шершавую штукатурку.

Разреженная атмосфера

Лучшее место, чтобы поразмышлять об этом — моя каморка, мой тронный зал, мой семейный приют. Я хочу в душ. Может, мне стоит рассказать Грете-Ингрид. (Мой шведский недостаточно хорош.) Я могла бы поговорить с Рэйчел. (Ага, точно.) Я могла бы сказать, что слышала плохие вещи об Энди. (Это сделало бы его еще более притягательным.) Может, я могла бы рассказать ей о том, что случилось. (Как будто она бы стала слушать. Что если она скажет Энди? Что он сделает?)

Комната не так велика чтобы мерить ее шагами. Я делаю два шага, поворот, два шага назад. Я ударяюсь голенью о кресло. Дурацкая комната. Что за тупая идея, сидеть в такой каморке. Я плюхаюсь в кресло. Оно со свистом исторгает застарелые дежурные запахи: ног, вяленой говядины, рубашек, оставленных в стирке слишком долго. Скульптура из костей индейки издает приторный душок разложения. Три банки детской смеси не особо влияют на зловоние. Может это мертвая крыса разлагается в стене, точно рядом с вентиляционным отверстием горячего воздуха.

Майя Ангелу наблюдает за мной, два пальца в стороне от ее лица. Это интеллигентная поза. Майя хочет, чтобы я сказала Рэйчел. Я снимаю трикотажную рубашку. Моя футболка липнет ко мне. Они все еще держат высокую температуру, жарящую что есть мочи, даже несмотря на то, что уже достаточно тепло, чтобы распахнуть окна. Вот что мне надо, окно. Также, как я сетую на зиму, холодный воздух облегчает дыхание, скользит по моим легким вверх и вниз как серебряная ртуть.

Апрель сырой, с парящей слякотью и моросящим дождем. Месяц — теплая, заплесневелая махровая мочалка.

Края моих картинок заворачиваются от влажности. Думаю, во всем этом проекте с деревом наметился значительный прогресс. Как Пикассо, я прошла через разные периоды. Был Сумбурный период, когда я не была уверена в чем именно состоит задание.

Истерический период, когда я не могла нарисовать дерево, спас мне жизнь. Мертвый период, когда все мои деревья выглядели так, как будто испытали лесной пожар или нашествие насекомых-паразитов. Мне стало лучше. Еще не знаю, как назвать эту фазу. От всех этих рисунков каморка выглядит меньше. Может, мне стоит подкупить сторожа и перетащить весь этот хлам домой, чтобы сделать мою спальню более похожей на это место, более похожей на дом.

Майя стучит меня по плечу. Я не слушаю. Я знаю, я знаю, я не хочу этого слышать. Я должна сделать что-нибудь по поводу Рэйчел, что-нибудь для нее. Майя говорит со мной не говоря ни слова. Я останавливаюсь. Рэйчел возненавидит меня. (Она уже меня ненавидит.) Она не станет слушать. (Я должна попытаться.) Я застонала и оторвала кусочек тетрадной бумаги. Я напишу ей записку, записку левой рукой, так что она не будет знать, что это от меня.

«Энди Эванс использует тебя. Он не тот, кем хочет казаться. Я слышала, он напал на девятиклассника. Будь очень, очень осторожна. Друг. П.С. Скажи Грете-Ингрид тоже.» Я не хочу иметь на своей совести еще и шведскую супермодель.

Болезнь роста

Мистер Фримен осел. Вместо того, чтобы оставить меня одну «поискать мою музу» (клянусь, реальная цитата!) он приземляется на стул рядом со мной и начинает критиковать. Что с моим деревом не так?

Слова изливаются из него, описывая, какой это отстой. Это хлам, неестественно, это не впечатляет. Это оскорбление всех деревьев.

Я соглашаюсь. Мое дерево безнадежно. Это не искусство, это повод не посещать класс шитья. Я имею не больше отношения к кабинету мистера Фримена, чем к Мартам или моей детской розовой спальне. К этому кабинету имеют отношение настоящие художники, такие как Иви.

Я несу кусок линолеума к мусорной корзине и бросаю его достаточно сильно, чтобы все обратили на меня внимание. Иви неодобрительно хмурится из-за своей проволочной скульптуры. Я сажусь обратно и кладу голову на стол.

Мистер Фримен достает линолеум обратно из корзины. Он приносит мне еще и коробку Клинекс. С чего он взял, что я плачу?

Мистер Фримен:

— У тебя здесь виден прогресс, но это еще недостаточно хорошо. Это выглядит, как дерево, но это усредненное, обычное, обыденное, скучное дерево. Вдохни в него жизнь. Изогни его — деревья гибкие, так что они не треснут. Нанеси на него рубцы, перекрути его ветки — идеальных деревьев не существует. Ничто не совершенно. Интересны изъяны. Будь деревом.

У него этот кремовый голос, как у воспитателя детского сада. Если он думает, что я могу это сделать, я попробую еще раз. Мои пальцы выстукивают по ножу для линолеума. Мистер Фримен треплет меня по плечу и отворачивается, чтобы сделать несчастным кого-то еще. Я жду, пока он перестанет смотреть, а затем пытаюсь вырезать жизнь из своего плоского квадратика линолеума.

Может, я могла бы вырезать весь линолеум и назвать это «Пустой Блок». Если это сделала знаменитость, то возможно, он стал бы популярным и был бы удачно продан. Если я это сделаю, я завалю экзамен. «Будь деревом». Что это за совет? Мистер Фримен околачивается со слишком многими чудиками Нового Времени. Я была деревом в пьесе, которую ставили во втором классе, потому что плохо изображала овцу. Я стояла там с вытянутыми руками, словно ветками, и моя поникшая голова покачивалась на ветру. После этого у меня болели руки. Сомневаюсь, что деревья когда-нибудь скажут «будь чокнутой девятиклассницей».

Подписка о неразглашении

У адвоката Дэвида Петракиса была встреча с мистером Шеей и кем-то вроде учительского адвоката. Попытаюсь отгадать, кто победил. Держу пари, Дэвид мог пропустить оставшуюся часть учебного года, если бы захотел, и все равно получать «Отлично». Чего он никогда не сделал бы. Но вам лучше поверить, что каждый раз, когда Дэвид поднимает руку, мистер Шея позволяет говорить ему столько, сколько он хочет. Дэвид, тихий Дэвид, полный длинных, затянувшихся, несвязных взглядов на общественные науки. Оставшаяся часть класса признательна. Мы кланяемся Всемогущему Дэвиду, Который Не Подпускает Шею к Нашим Спинам.

К несчастью, мистер Шея по-прежнему дает тесты, и большинство из нас проваливается. Мистер Шея делает объявление: всякий, кто провалился, может заработать дополнительные баллы, написав доклад на тему Культурного Влияния На Рубеже Веков. (Он пропустил Промышленную революцию, поэтому мог протащить наш курс лекций мимо 1900 года). Он не хочет видеть нас в летней школе. Я тоже не хочу видеть его в летней школе. Я пишу о суфражистках. Перед приходом суфражисток с женщинами обращались как с собаками.

*Женщины не могли голосовать.

*Женщины не имели права собственности.

*Женщины не допускались во многие школы.

Они были куклами без мыслей, или мнений, или собственных голосов. Затем выступили суфражистки, полные кричащих в-ваши-лица идей. Они были арестованы и брошены в тюрьму, но ничто не заставило их замолчать. Они боролись и боролись до тех пор, пока не заслужили права, которые должны были быть у них всегда.

У меня написан лучший доклад из всех. Все, что я копирую из книги, я помещаю в ссылки и подстрочные замечания (подножные замечания?). Я использую книги, статьи из журналов и видеозаписи. Я думаю о том, чтобы поискать старых суфражисток в доме престарелых, но они вероятнее всего уже все мертвы. Я даже сдаю его вовремя. Мистер Шея смотрит сердито. Он смотрит вниз на меня и говорит:

— Чтобы получить зачет за доклад, ты должна выступить с ним устно. Завтра. Перед началом занятий.

Никакой справедливости, никакого мира

Я ни за что не прочту мой доклад о суфражистках перед классом. Это не было частью первоначальной договоренности. Мистер Шея изменил ее в последний момент, потому что он хочет, чтобы я провалилась, или ненавидит меня, или еще по какой-то причине. Но я написала по-настоящему хороший доклад, и не собираюсь позволить какому-то идиоту-учителю выставить меня таким образом ничтожеством. Я прошу совета у Дэвида Петракиса. Мы разрабатываем План.

Я прихожу в класс рано, когда мистер Шея еще в учительской. Пишу на доске то, что мне нужно, и завешиваю эти слова символом протеста суфражисток. Моя коробка из копировального магазина стоит на полу. Входит мистер Шея. Он ворчит, что я успела прийти первой. Я стою, как суфражистка, выпрямившись во весь рост, спокойная. Это ложь. Мои внутренности чувствуют себя, будто меня засосал торнадо. Пальцы на ногах скрючились в кедах, пытаясь вцепиться в пол, чтобы меня не высосало за окно.

Мистер Шея кивает мне. Я поднимаю свой доклад, как будто собираюсь зачитать его вслух. Стою там, бумаги дрожат в моих руках, словно на них дует ветер сквозь закрытую дверь. Поворачиваюсь и срываю свой постер с доски.

СУФРАЖИСТКИ БОРОЛИСЬ ЗА ПРАВО ВЫСКАЗАТЬСЯ. НА НИХ НАПАДАЛИ, ИХ АРЕСТОВЫВАЛИ И БРОСАЛИ В ТЮРЬМУ ЗА ТО, ЧТО ОНИ ПОСМЕЛИ ДЕЛАТЬ ТО, ЧТО ХОТЕЛИ. КАК ТОГДА ОНИ, Я ГОТОВА ПОСТОЯТЬ ЗА ТО, ВО ЧТО Я ВЕРЮ. НИКТО НЕ ДОЛЖЕН БЫТЬ ПРИНУЖДЕН ПРОИЗНОСИТЬ РЕЧИ. Я ВЫБИРАЮ МОЛЧАНИЕ.

Класс медленно читает, кое-кто шевелит губами. Мистер Шея поворачивается, чтобы посмотреть, на что все уставились. Я киваю Дэвиду. Он становится рядом со мной, перед классом, и я вручаю ему свою коробку.

Девид:

— Мелинда должна представить свой доклад классу, это часть задания. Она сделала копии, чтобы каждый мог его прочесть.

Он раздает копии. Они обошлись мне в шесть долларов и семьдесят два цента в канцтоварах. Я собиралась сделать цветную обложку, но давно не получала карманных денег, так что просто поместила заглавие сверху первой страницы.

Мой план — простоять перед классом пять минут, которые я отвела на презентацию. Суфражистки, должно быть, тоже планировали и рассчитывали по времени свои акции. У мистера Шеи другие планы. Он ставит мне D и сопровождает к начальству. Я забыла, как суфражистки попадали в тюрьму. Ага.

Я оправляюсь в тур по кабинетам школьного психолога, Самого Главного, и меня заносит обратно в МВОЗ. У меня снова Дисциплинарные Проблемы.

Мне нужен адвокат. Я ходила на занятия весь семестр, отсиживала задницу на всех уроках, делала домашние задания, и не проваливала тесты. И тем не менее меня захлопнули в МВОЗ. Они не могут наказывать меня за то, что я не говорю. Это несправедливо. Что они знают обо мне? Что они знают о том, что творится в моей голове? Вспышки света, плачущие дети. Подхваченная лавиной, увязшая в проблемах, гнущаяся под грузом сомнений и вины.

Страх.

Стены в МВОЗ все еще белые. Энди Чудовища здесь нет. Спасибо Господу за небольшую благосклонность. Клюет носом мальчик с волосами цвета лайма, выглядящий так, словно он в контакте с инопланетными видами; две девушки-гота в черных бархатных платьях и искусно изодранных колготках обмениваются улыбками Моны Лизы. Они пропустили школу, чтобы выстоять в очереди за билетами на концерт убийцы. МВОЗ — небольшая цена за десятый ряд, места двадцать один и двадцать два.

Я едва сдерживаю эмоции. Адвокаты на ТВ всегда говорят своим клиентам, чтобы те ничего не говорили. Полицейские говорят следующее:

— Все, что вы скажете, может быть использовано против вас.

Самооговор. Я ищу его всюду. Трехочковое словарное слово. Так почему же каждый устраивает такое большое дело из того, что я не говорю? Может быть, я не хочу оговаривать саму себя. Может, мне не нравится звук моего голоса. Может, мне нечего сказать.

Мальчик с волосами цвета лайма просыпается, когда падает со своего стула. Готессы ржут. Мистер Шея ковыряется в носу, когда думает, что мы не смотрим. Мне нужен адвокат.

Совет умного человека

На уроке общественных наук Дэвид Петракис посылает мне записку. Отпечатанную. Он думает, что это ужасно — то, что мои родители не записывали на видео уроки мистера Шеи или не вступились за меня, как это сделали его родные. Очень приятно чувствовать, что кто-то мне сочувствует, я не упоминаю о том, что мои родители не в курсе случившегося. Они узнают об этом достаточно скоро, на следующей встрече со школьным психологом.

Я думаю, Дэвид мог бы стать судьей. Его последнее карьерное устремление — стать гением квантовой физики. Я не знаю, что это значит, но он говорит, что его отец в ярости. Его отец прав — Дэвид создан для юриспруденции: непробиваемо спокойный, мозги с турбонаддувом и способность замечать слабости.

Он останавливается у моего шкафчика. Я говорю ему, что мистер Шея поставил мне D за доклад о суфражистках.

Дэвид:

— У него были основания.

Я:

— Это был отличный доклад! Ты читал его. Я указала библиографию, и я не скопировала его из энциклопедии. Это был самый лучший доклад. Не моя вина, что мистер Шея не восприимчив к перформансу.

Дэвид делает паузу и предлагает мне стик жевательной резинки. Это успокаивающая тактика, типа той, которую любят присяжные.

Дэвид:

— Но ты пошла неправильным путем. Все суфражистки высказывались в защиту своих прав. Ты не можешь высказаться в защиту своего права на молчание. Это дает плохим парням возможность победить. Если бы суфражистки так поступали, женщины до сих пор не имели бы права голоса.

Я выдуваю пузырь жвачки ему в лицо. Он складывает обертку от резинки в крошечный треугольник.

Дэвид:

— Не пойми меня неверно. Я думаю, что ты поступила достаточно круто, и то, что тебе назначили МВОЗ — несправедливо. Но не ожидай, что что-нибудь изменится, пока ты не выскажешься в свою защиту.

Я:

— Ты всем друзьям читаешь такие лекции?

Дэвид:

— Только тем, кто мне симпатичен.

Мы оба обдумываем это около минуты. Звенит звонок. Я заглядываю в шкафчик в поисках книги, хотя уже знаю, что там ее нет. Дэвид в сотый раз смотрит на свои часы. Мы слышим вопль Самого Главного:

— Люди, шевелитесь!

Дэвид:

— Может, я тебе позвоню.

Я:

— Может, я не отвечу.

Жую. Жую. Надуваю и лопаю пузырь жвачки.

— Может, отвечу.

Он хочет меня пригласить? Вряд ли. Но он хочет чего-то в этом роде. Я думаю, что отвечу, если он позвонит. Но если он прикоснется ко мне, я взорвусь, так что свидание даже не обсуждается. Никаких прикосновений.

Чудовище подкрадывается

После школы я остаюсь поработать над набросками дерева. Мистер Фримен немного помогает мне. Он дает рулон коричневой бумаги и белый мелок, и показывает, как нарисовать дерево тремя быстрыми штрихами. Его не заботит, сколько ошибок я делаю, лишь раз-два-три, «как вальс», говорит он. Снова и снова. Я извожу милю бумаги, но его это не волнует. Может, в этом истоки его самых больших проблем со школьным советом.

Бог трещит в интеркоме и говорит мистеру Фримену, что тот опаздывает на собрание преподавателей. Мистер Фримен говорит те слова, которые вы обычно не слышите от учителей. Он дает мне новый кусок мела и говорит, чтобы я рисовала корни. Ты не сможешь вырастить приличное дерево без корней.

Класс искусств — одно из тех мест, где я чувствую себя в безопасности. Я мурлычу под нос и не беспокоюсь о том, что выгляжу глупо. Корни. Хм. Но я пытаюсь. Раз-два-три, раз-два-три. Я не переживаю насчет следующего дня или минуты. Раз-два-три.

Кто-то щелкает выключателем. В моей голове все замирает. ОНО здесь. Энди Чудовище. Сердце маленького кролика выпрыгивает из моей груди и скачет по бумаге, оставляя кровавые следы на корнях. Он снова включает свет.

Я обоняю его. Надо бы выяснить, где он берет этот одеколон. Думаю, он называется Страх. Это превращается в один из тех повторяющихся кошмарных снов, где вы падаете и падаете, и никак не достигнете пола. Только я чувствую, как будто я врезаюсь в землю на скорости в сотню миль в час.

ОНО:

— Ты не видела Рэйчел? Рэйчел Брюин?

Я сижу совершенно застыв. Может, я могу слиться с металлическими столами и растрескавшимися глиняными горшками. Он идет ко мне большими медлительными шагами. Его запах повергает меня в шок. Я содрогаюсь.

ОНО:

— Она должна была встретиться со мной, но я нигде не могу ее найти. Ты ее знаешь?

Я:

ОНО садится на мой стол, ЕГО нога размазывает мой рисунок мелом, размывая корни в грязный туман.

ОНО:

— Алло? Есть кто-нибудь дома? Ты оглохла?

ОНО смотрит в мое лицо. Я стискиваю челюсти с такой силой, что зубы крошатся в пыль.

Я олень, застывший в луче прожектора тягача с прицепом. Он собирается снова причинить мне боль? Он не может, не в школе. Ведь так?

Почему я не могу кричать, сказать что-нибудь, что-то сделать? Почему я так испугана?

— Энди? Я ждала снаружи.

В комнату входит Рэйчел, она одета в претенциозную цыганскую шаль, юбку и ожерелье из зеркал размером с глаз. Она надувает губы и Энди спрыгивает со стола, разрывая мою бумагу, рассыпая кусочки мела. В дверь входит Иви, случайно сталкиваясь с Рэйчел. Она колеблется — должно быть, чувствует, что здесь что-то происходит — затем берет с полки свою скульптуру и садится рядом со мной.

Рэйчел смотрит на меня, но ничего не говорит. Она должна уже получить мою записку — я отослала ее неделю назад. Я встаю.

Рэйчел делает в нашу сторону полувзмах рукой и говорит «Чао.» Энди обнимает ее за талию, притягивает к себе и они выплывают за дверь.

Иви обращается ко мне, но я не сразу могу услышать ее.

— Ну и дрянь, — говорит она. Отщипывает глину.

— Не могу поверить, что она ходит с ним. А ты? Такое чувство, будто я ее больше не знаю. И он — проблема.

Она прилепляет кусок глины к столу.

— Поверь мне, этот подонок — проблема с большой буквы П.

Я бы с удовольствием осталась и поболтала, но мои ноги не позволяют мне. Я иду домой вместо того, чтобы поехать в автобусе. Отпираю входную дверь и прохожу прямо в свою комнату, иду по ковру, в платяной шкаф, даже не сняв рюкзак. Когда я закрываю за собой дверь шкафа, я зарываюсь лицом в одежду, висящую слева на вешалке, одежду, из которой выросла много лет назад. Затыкаю рот старой тканью и кричу, пока у меня под кожей не остается никаких звуков.

Тоска по дому

Время для дня психического здоровья. Мне необходим день в пижаме, поедание мороженого из картонной коробки, окрашивание ногтей на пальцах ног и наслаждение ХламомТВ. Для дня психического здоровья у тебя сначала должен быть план. Я узнала это из разговора моей мамы с ее подругой Ким. Мама всегда начинает действовать как больная за сорок восемь часов до начала. Она и Ким устраивают дни психического здоровья вместе. Они покупают обувь и идут в кино. Современный взрослый проступок. Куда катится мир?

Я совсем не ем ужин или десерт, и я так много кашляю во время новостей, что мой отец говорит мне принять какого-нибудь лекарства от кашля. Утром я размазываю под своими глазами немного туши, поэтому выглядит, будто я совсем не спала. Мама проверяет мою температуру — оказывается у меня жар. Сюрприз даже для меня. Ее рука холодна, как остров на моем лбу.

Слова падают прежде, чем я могу их остановить.

Я:

— Я не чувствую себя хорошо.

Мама поглаживает мою спину.

Мама:

— Ты должно быть больна. Ты разговариваешь.

Даже она слышит, как это цинично звучит. Она прочищает горло и пробует снова.

Мама:

— Прости. Приятно слышать твой голос. Возвращайся в постель. Я принесу перекусить прежде, чем уйти. Хочешь немного имбирного эля?

Я киваю.

Опра, Салли Джесси, Джерри и я

У меня температура 102,2. Звучит, как частота радиостанции. Мама звонит напомнить, чтобы я пила больше жидкости. Я говорю «Спасибо», хоть мне и больно разговаривать. С ее стороны мило позвонить мне. Она обещает принести домой попсиклс. Я кладу трубку и сворачиваюсь с пультом в руках в своем гнездышке на диване. Щелк. Щелк. Щелк.

Если бы моя жизнь была телевизионным шоу, что это было бы за шоу? Если бы это было Специальная Программа После Школы, я могла бы говорить перед аудиторией своих ровесников на тему Как Не Потерять Девственность. Или Почему Старшеклассников Нужно Запирать. Или Мои Летние Каникулы: Пьяная Вечеринка, Ложь и Изнасилование.

Была ли я изнасилована?

Опра:

— Давайте разберемся с этим. Ты сказала «Нет». Он закрыл тебе рот своей рукой. Тебе было тринадцать лет. Не имеет значения, что ты была пьяна. Милая, тебя изнасиловали. Как ужасно, ужасно для тебя жить с этим. Ты никогда не думала о том, чтобы рассказать кому-нибудь? Ты не можешь вечно держать это в себе. Может, кто-нибудь даст ей салфетку?

Салли Джесси:

— Я хочу, чтобы этот мальчик понес ответственность. Он должен быть осужден за свое нападение. Вы знаете, что это было нападение, разве нет? Это была не твоя вина. Я хочу, чтобы ты выслушала меня, выслушала меня, выслушала меня. Твоей вины в этом не было. Этот мальчик оказался животным.

Джерри:

— Была ли это любовь? Нет. Была ли это страсть? Нет. Была ли это нежность, сладость, как говорят о Первом Разе в журналах? Нет, нет, нет, нет и нет! Выскажись, Мелинда, эй, Мелинда, я не слышу тебя!

Моя голова убивает меня, мое горло убивает меня, мой желудок раздувается от ядовитых выделений. Я хочу только спать. Кома была бы прекрасным исходом. Или амнезия. Что угодно, лишь бы отделаться от этого, этих мыслей, шепота в моей голове. Или он изнасиловал и мою голову?

Я выпиваю две таблетки тайленола и съедаю миску пудинга. Затем смотрю «Соседей мистера Роджерса» и засыпаю. Было бы прекрасно отправиться в путешествие к Воображаемым Соседям. Может быть, я бы смогла остаться с Дэниэлом Полосатым Тигром в его домике на дереве.

Настоящая весна

Наконец май, и дожди прекратились. Очень хорошо, а то мэр Сиракуз уже собирался звонить парню по имени Ной. Солнце стало масляно-желтым и таким теплым, что уговорило тюльпаны выглянуть из-под корочки грязи. Это чудо.

Наш двор состоит из грязи. У всех наших соседей дворы словно сошли с обложек журналов, с цветами, сочетающимися с жалюзи и дорогими белыми камнями, ограждающими свежие холмики мульчи. В нашем дворе — зеленые кусты, почти закрывающие окна, выходящие на улицу, и куча мертвых листьев.

Мама уже ушла. Суббота в Эфферте самый торговый день. Папа храпит наверху. Я надеваю старые джинсы и раскапываю за гаражом грабли. Начинаю с листьев, удушающих кусты. Могу спорить, что папа не чистил их многие годы. Сверху они выглядят сухими и безвредными, но под верхним слоем они сырые и слизистые. По ним змеится белая плесень. Листья слиплись, как страницы преющей книги. Я выгребаю целую гору в передний дворик, и их оказывается еще больше, как будто земля отрыгивает склизкие листья, когда я отворачиваюсь. Мне приходится бороться с кустами. Они цепляются за грабли и держат их — им не нравится, что я вычищаю всю гниль и труху.

Я трачу на это час. Наконец грабли скребут своими металлическими пальцами по сырой коричневой грязи. Я опускаюсь на колени, чтобы дотянуться и сгрести последние листья. Мисс Кин гордилась бы мной. Черви, застигнутые солнцем, извиваются в поисках укрытия. Бледно-зеленые ростки чего-то живого борются под листьями за жизнь. Я наблюдаю, как они выпрямляются под солнцем. Могу поклясться — я вижу, как они растут.

Дверь гаража открывается и на джипе выезжает папа. Увидев меня, он останавливается на подъездной дорожке. Выключает двигатель и выходит. Я встаю и стряхиваю с джинсов грязь. От граблей мои пальцы в волдырях, руки болят. Не знаю, зол он или нет. Может, ему нравится, когда его дом в дерьме.

Папа:

— Это большая работа.

Я:

Папа:

— Я куплю в магазине пакеты, чтобы упаковать листья.

Я:

Мы стоим со скрещенными на груди руками, наблюдая, как маленькие ростки пытаются выбраться из тени кустарников, пожирающих дом. Солнце прячется за тучу, и я вздрагиваю. Надо было одеть фуфайку. Ветер шелестит мертвыми листьями, все еще цепляющимися за ветки дуба со стороны улицы. Все, о чем я могу думать — это что остальные листья тоже опадут, и мне снова придется работать граблями.

Папа:

— Выглядит намного лучше. Я имею в виду чище.

Ветер ударяет снова. Листья дрожат.

Папа:

— Я полагаю надо обрезать кустарники. Конечно, тогда будут видны ворота, и их надо будет покрасить. А если я покрашу эти ворота, то покрашу всю ограду, и отделка тоже требует обработки. И передняя дверь.

Я:

Дерево:

— Тихий хруст читачита шшшш….

Папа оборачивается, слушает дерево. Я не знаю, что делать.

Папа:

— А это дерево болеет. Посмотри, на скольких ветках слева нет почек. Надо кого-нибудь пригласить, чтобы взглянули на него. Не хотелось бы, чтобы оно в грозу рухнуло в твою комнату.

Спасибо, папа. Как будто у меня и без того нет поводов для плохого сна.

Проблема № 64: летающие ветки деревьев. Я вообще не должна была ничего расчищать. Посмотрите, что из этого вышло. Я не должна была заниматься чем-нибудь новым. Я должна была оставаться дома. Смотреть мультики с большой миской чириос. Нужно было оставаться в своей комнате. Оставаться в своей голове.

Папа:

— Я собираюсь в магазин хозтоваров. Хочешь со мной?

Магазин хозтоваров. Семь акров небритых мужчин и женщин с горящими глазами, ищущих идеальную отвертку, смерть для сорняков, гриль на вулканическом газе. Шум. Огни. Дети, бегающие по проходу с топорами, колунами и пилами. Люди, бьющиеся за правильный цвет для покраски ванной. Нет уж, спасибо.

Я мотаю головой. Подбираю грабли и привожу в порядок груду мертвых листьев. Волдыри лопаются и на ручке граблей остаются пятна, как от слез. Папа кивает и направляется к джипу, ключи позванивают в его кармане. Пересмешник опускается на низкую ветку дуба и распекает меня. Я выгребаю листья из своего горла.

Я:

— Ты не купишь семян? Семян цветов?

Потеря подачи!

Наш учитель физкультуры, мисс Коннорс, учит нас играть в теннис. Теннис — единственный спорт, который не выглядит бездарной тратой времени. Баскетбол был бы замечателен, если бы все, что вам нужно делать, заключалось в пробитии штрафных бросков, но большую часть времени вы проводите на площадке с девятью другими людьми, которые сталкиваются и пихаются и слишком много бегают. Теннис более цивилизованный. Играют только двое, за исключением парной игры, которую я никогда бы не стала играть. Правила просты, каждые несколько минут вы можете перевести дыхание, и заодно вы можете загорать.

Вообще-то я пару лет назад училась теннису, когда у родителей было временное членство в фитнес-клубе. Мама записала меня на занятия, и я несколько раз играла с папой, пока они не решили, что ежемесячная абонплата слишком высока. Поскольку с ракеткой я не выгляжу полной дурой, мисс Коннорс ставит меня с Богиней Жокеев Николь, чтобы продемонстрировать игру остальным ученикам.

Я подаю первой, хороший удар, но небыстрый. Николь отбивает мне под правую руку прекрасным ударом слева. Мы обстреливаем друг друга. Затем мисс Коннорс свистит в свисток, останавливая нас, чтобы объяснить дебильную систему счета в теннисе, где числа не имеют смысла, и нулевой счет не учитывается.

Затем подает Николь. Очко с подачи, прекрасной подачи со скоростью около 90 миль в час, мяч целует корт, не выходя за линию поля прежде, чем я успеваю шевельнуться. Мисс Коннорс говорит Николь, что она внушает трепет, и та улыбается.

Я не улыбаюсь.

К следующей ее подаче я готова, и ответной атакой вгоняю мяч в корт. Мисс Коннорс говорит мне что-то хорошее, а Николь подтягивает струны на ракетке. Моя подача.

Я постукиваю мячом об корт. Николь пинает мячи на своей половине. Она больше не отвлекается. Ее женская гордость уязвлена. Она не собирается быть побитой какой-то чокнутой молчуньей, которая была ее подругой. Мисс Коннорс говорит, чтобы я подавала.

Я бью по мячу, направляя его прямо в рот Николь, скалящийся из-за защитного приспособления. Она уворачивается.

Мисс Коннорс:

— Потеря подачи!

Класс хихикает.

Потеря подачи из-за неправильной позиции. Впереди не та нога, палец за линией.

Я получаю второй шанс. Еще одна цивилизованная черта тенниса. Я постукиваю желтым мячом: раз-два-три. Подбрасываю его в воздух, словно выпуская птицу или яблоко, затем изгибаю руку, разворачиваю плечо, снижаю дозу энергии и злости, и не забываю о цели. Моя ракетка — сгусток энергии, живет собственной жизнью. Она врезается в мяч, посылая его через сетку, как пулю. Мяч взрывает корт, оставляя кратер, прежде чем Николь успевает моргнуть. Пролетает мимо нее и врезается в ограждение с такой силой, что оно гремит.

Никто не смеется.

Подача засчитана. Я выигрываю очко. В конце концов, Николь выигрывает, но с незначительным перевесом. Кто-нибудь другой ныл бы о своих волдырях. У меня на руках мозоли от работы по двору. Я достаточно жесткая, чтобы играть, и достаточно сильная, чтобы выигрывать. Может, я уговорю папу немного попрактиковаться со мной. Если бы мне удалось кого-нибудь победить в чем-нибудь, это могло бы стать единственным триумфом в этом по настоящему отстойном году.

Ежегодники

Привезли ежегодники. Кажется, этот ритуал понятен всем, кроме меня. Вы выискиваете всех, кто хоть чуть-чуть вам знаком, и просите его написать в вашем ежегоднике, что вы — лучшие друзья, и никогда не забудете друг друга, и навсегда запомните ________ класс (заполнить пропуск), и желаете классного летнего отдыха. Как мило.

Я наблюдаю, как некоторые ребята просят персонал кафетерия расписаться в их ежегодниках. Что они должны написать? «Надеюсь, твои пирожки с курятиной всегда будут без крови»? Или, может, «Пусть твои Джелл-О всегда колышутся»?

Чирлидеры получили какое-то специальное разрешение бродить по коридору стаей, вооруженной ручками, в поисках автографов персонала и учеников. Я чувствую доносящийся соревновательный дух, когда они проплывают мимо меня. Они считают подписи.

Появление ежегодников вносит ясность в другую тайну старших классов — почему все популярные девочки мирятся с отвратительными привычками Тодда Райдера. Он свинья. Сальный, неряшливый, с набитым ртом, немытый, он мог бы внести немалый довесок в братство колледжа штата. Но популярные школьники весь год заискивают перед ним. Почему?

Тодд Райдер фотографирует для ежегодника. Пролистайте страницы и увидите, к кому он хорошо относится. Будьте милы с Тоддом, и он сделает такие снимки, что ваш телефон будет разрываться от звонков модельных агентств. Относитесь к нему с пренебрежением, и на снимках вы будете выглядеть, как эмигрант из трейлерного парка после по-настоящему тяжелого дня.

Раз уж я пошла в среднюю школу, я должна была включить подобную ерунду в наставления для первого дня. Я не понимала Власти Тодда. Он сделал лишь один мой снимок, на котором я ухожу от камеры, одетая в свое унылое зимнее пальто, плечи подняты до ушей.

Я не куплю ежегодник.

Больше не Волосатик

Волосатик вызвала гудение. Ее прическа стала длиной в сантиметр, коротко остриженные торчащие волосы. Они черные — без всякого странного апельсинового. И у нее новые очки, бифокальные, в фиолетовой оправе, свисают на украшенной бусинами цепочке.

Я не знаю, что произошло. Она влюбилась? Получила развод? Съехала от родителей? Ты никогда не думаешь, что у учителей есть родители, но должны же быть.

Некоторые ребята говорят, что она специально сделала это, чтобы смутить нас при написании итогового сочинения. Я не уверена. У нас есть выбор. Мы можем написать про «Символизм в комическом» или про то «Как сюжет изменил мою жизнь». Я думаю, случилось что-то еще. Я думаю, она нашла хорошего психиатра или, может, опубликовала роман, который писала с тех пор, как земля остыла. Интересно, будет ли она преподавать в летней школе.

Маленькая надпись на стене

Иви сидит за моим столом на уроке искусства, из ее прически торчат четыре цветных маркера без колпачков. Я встаю, она поворачивает голову, и — бинго! — на моей блузке красуется радуга. Она извиняется сто миллионов раз. Если бы это был кто-то другой, я могла бы подумать, что он сделал это нарочно. Но с Иви в последние несколько недель у меня установилось какое-то подобие дружеских отношений. Я не думаю, что она хотела этого.

Мистер Фримен позволяет мне выйти в уборную, где я пытаюсь отмыть пятна. Должно быть, я выгляжу, как собака, которая ловит свой хвост, крутясь и вертясь, пытаясь разглядеть в зеркале пятна на своей спине. Дверь распахивается. Это Иви. Едва она раскрывает рот, я поднимаю руку.

— Хватит. Я знаю, что ты не хотела. Это был несчастный случай.

Она показывает на маркеры, торчащие из ее волос.

— Я надела на них колпачки. Мистер Фримен заставил. Он послал меня посмотреть, что ты делаешь.

— Он беспокоится обо мне?

— Он хочет быть уверенным, что ты не ускользнешь. Все знают, что ты любишь сбегать.

— Но не посреди урока.

— Всё бывает в первый раз. Иди в кабинку и передай свою блузку. Ты не сможешь отстирать ее пока она на тебе.

Думаю, Самый Главный должен завести себе кабинет в уборной. Возможно, тогда он нанял бы кого-то, чтобы содержать ее в чистоте или вооружил охрану чтобы люди прекратили засорять туалеты, курить и писать на стенах.

Я спросила:

— Кто такая Александра?

— Я не знаю никаких Александр, — произносит голос Иви над струей воды в раковине. — Может это Александра из десятого класса. А что?

— Согласно этому, она бесит целую толпу людей. Кто-то написал огромными буквами, что она потаскуха, а все остальные прибавили небольшие детали. Она спала с этим парнем, она спала с тем парнем, она спала со всеми этими парнями в одно время. Для десятиклассницы она несомненно популярна.

Иви не ответила. Я глядела через щель между дверью и стеной. Она открыла мыльницу и окунула в нее мою блузку.

Затем она потерла пятна. Я задрожала. Я стояла в бюстгальтере, в не очень чистом бюстгальтере, а здесь холодно. Иви поднесла блузку к свету, нахмурилась и продолжила тереть. Я хотела сделать глубокий вдох, но здесь плохо пахло.

— Помнишь, ты говорила, что Энди Эванс большая проблема?

— Да.

— Почему ты это сказала?

Она прополоскала блузку от мыла.

— У него определенная репутация. Был один случай и если верить слухам, то он добился своего, невзирая ни на что.

Она выжала воду из блузки.

Звук капающей воды отдавался эхом от плитки.

— Рэйчел встречается с ним, — говорю я.

— Знаю. Еще один пункт в списке глупостей, которые она сделала за этот год. Что она говорит о нем?

— Вообще-то мы не разговариваем, — отвечаю я.

— Ты имеешь в виду, что она сука. Она думает, что слишком хороша для всех нас.

Иви нажала серебряную кнопку сушилки и подставила блузку. Я перечитала надписи. «Я люблю Дерека.» «Мистер Шея — вагина». «Ненавижу это место». «Сиракузы рулят». «Сиракузы отстой». Списки горячих штучек, списки задротов, список горнолыжных курортов в Колорадо, о которых мечтает каждый. Телефонные номера, зацарапанные ключами. Кабинку до низу завитками украшали целые разговоры.

Это выглядит как сообщество в чате, металлическая газета.

Я попросила Иви передать один из ее маркеров. Она передала.

— Думаю, надо отбелить эту вещь, — сказала она и передала еще и блузку. Я натянула ее через голову. Все еще сырая.

— Зачем тебе маркер?

Я держу колпачок в зубах. Начинаю новую тему: Парни, От Которых Нужно Держаться Подальше. Первым появляется Чудовище собственной персоной: Энди Эванс.

Распахиваю дверь с трубным звуком: «Та-да!» Указываю на свое произведение.

Иви усмехается.

Подготовка к выпускному балу

Кульминация гона — уже почти приблизившийся к нам Бал Выпускников. Следовало бы отменить занятия на этой неделе. Единственные вещи, которые мы изучаем — кто с кем пойдет (кого пригласит? должна спросить Волосатик), кто купил одежду на Манхэттене, какая компания в лимузине не расскажет, если ты выпьешь, самые дорогие места со смокингами, и так далее, и так далее, и так далее.

Одна лишь сила слухов могла бы снабжать питанием электрическую сеть здания до конца учебного семестра.

Учителя жалуются. Дети не прикасаются к домашним заданиям, потому что записаны в солярий.

Энди Чудовище пригласил Рэйчел идти с ним. Не могу поверить, что ее мама разрешила, но, возможно, она согласилась, потому что они идут одновременно с братом Рэйчел и его пассией. Рэйчел одна из немногих девятиклассников, приглашенных на Выпускной Бал; ее социальный статус взлетел. Должно быть, она не прочла мою записку, или, вероятно, решила ее проигнорировать. Может, она показала ее Энди, и они от души посмеялись. Возможно, она не попадет в беду, которая случилась со мной, может, он прислушается к ней. Может, лучше прекратить думать об этом, прежде, чем я сойду с ума.

Хизер пришла умолять о помощи. Мама не могла в это поверить: живая, дышащая подруга на крыльце ее депрессивной дочери! Я вырвала Хизер из когтей мамы, и мы удалились в мою комнату. Мои мягкие игрушки-кролики выползли из своей норы, розовые кролики, пурпурные кролики, кролики из клетчатой ткани от моей бабушки. Они были удивлены так же, как и моя мама. Компания! Я увидела комнату сквозь зеленые линзы Хизер. Она ничего не сказала, но я знаю, она подумала, что это глупо — детская комната, все эти игрушечные кролики; здесь их должно быть сотни. Мама постучала в дверь.

У нее для нас печенье. Я хочу спросить, не заболела ли она. Я передала добычу Хизер. Она взяла одно печенье и отгрызла краешек. Я взяла пять, просто назло ей. Я лежу на своей кровати, пленив кроликов у стены. Хизер осторожно столкнула груду грязной одежды со стула и усадила на него свою тощую задницу.

Я жду.

Она начала слезливую историю о том, как сильно ненавидит быть Мартодроном. Уж лучше добровольное рабство. Они просто использовали ее и всячески помыкали. Ее оценки скатились до уровня «B», поскольку значительное время она проводила в ожидании старейшин Март. Ее отец подумывает о работе в Далласе, и она была бы не против нового переезда, ни капельки, потому что она слышала, дети на юге не так высокомерны как местные.

Я ем еще одно печенье. Я борюсь с шоком от того, что в моей комнате гость. Я почти вытолкала ее, потому что когда моя комната снова опустеет, будет очень больно. Хизер говорит, что я была умной:

— … такой умной, Мел, отшив эту дурацкую группу. Весь этот год был ужасен, я ненавидела каждый божий день, но у меня нет силы воли, чтобы уйти, как ты.

Она полностью проигнорировала тот факт, что я никогда не была в группе, и что она отшила меня, прогнала меня даже от тени великолепия Март. У меня возникло ощущение, что в любую минуту в комнату ворвется парень в бледно-лиловом костюме с микрофоном и заорет:

— В твоей юности настал новый момент альтернативной реальности!

Я все так же не понимала, зачем она здесь. Она слизнула крошки от своего печенья и добралась до сути. Она и другие новообращенные Марты должны украшать танцевальный зал на Роут 11 Холидей Инн для выпускного. Мег-и-Эмили-и-Шевони, конечно, не смогут помочь; им нужно накрасить ногти и отбелить зубы.

Привилегированные, избранные, новообращенные Марты сослались на мононуклеоз, оставив Хизер совершенно одну.

Она в отчаянии.

Я:

— Ты должна украсить все? К субботнему вечеру?

Хизер:

— На самом деле, мы не можем начать до трех часов дня в субботу из-за какой-то дурацкой встречи продавцов Крайслер. Но я знаю, мы справимся. Я попрошу и других ребят. Знаешь кого-нибудь, кто сможет помочь?

Откровенно говоря, нет, не знаю, но я жую и пытаюсь выглядеть задумчивой. Хизер расценила это как «да, я счастлива помочь». Она соскочила со стула.

Хизер:

— Я знала, что ты поможешь. Ты замечательная. Вот что тебе скажу. Я твоя должница, я твоя большая должница. Как насчет того, чтобы на следующей неделе я пришла и помогла тебе переоборудовать комнату?

Я:

Хизер:

— Разве ты мне как-то не говорила, как сильно ненавидишь свою комнату? Что ж, теперь я понимаю, почему. Один лишь подъем тут каждое утро может нагнать тоску. Мы вычистим весь этот хлам.

Она пнула шенильного кролика, который спал в моем халате на полу.

— И избавимся от этих штор. Может, ты сможешь пойти со мной по магазинам — сможешь взять у мамы америкен экспресс?

Она сдвинула шторы на одну сторону.

— Надо не забыть вымыть окна. Цвет зеленой морской волны и шалфей, вот что тебе надо поискать, классически и женственно.

Я:

— Нет.

Хизер:

— Ты хочешь что-нибудь побогаче, вроде баклажанового или синего?

Я:

— Нет, я еще не приняла решения про цвет. Я не это имею в виду. Я имею в виду, нет, я не стану тебе помогать.

Она рухнула обратно на стул.

— Ты должна мне помочь.

Я:

— Нет, не должна.

Хизер:

— Но пооо-чемууу?

Я закусила губу. Хочет ли она узнать правду, что она эгоцентрична и холодна? Что я надеюсь, что все старейшины наорут на нее? Что я ненавижу цвет зеленой морской волны и кроме того, это вовсе не ее дело, что мои окна грязные? Я чувствую крошечные пуговки-носики позади моей спины. Кролики говорят быть доброй. Лгать.

Я:

— У меня планы. Придет садовник, чтобы поработать с дубом у парадного входа, мне нужно вскопать сад, и кроме того, я знаю, что хочу тут сделать, и баклажановый цвет в это не входит.

Большая часть из этого полуправда, полупланы.

Хизер хмурится. Я открыла грязное окно, чтобы впустить свежий воздух. Он отчесал мои волосы от лица. Я сказала Хизер, что она должна уйти. Мне надо убраться. Она запихнула свое печенье в рот и не попрощалась с моей мамой. Что за хамство.

101 Сообщение

Я в ударе. Я рулю. Я не знаю, что это; то, что я устояла перед Хизер, посадка семян календулы, или, может, взгляд в лицо маме, когда я спросила, позволит ли она мне переделать комнату. Пришло время побороть некоторых демонов. Странная вещь не укладывается в голове — столько солнца после Сиракузской зимы, это делает тебя сильнее, даже если ты не силен.

Я должна поговорить с Рэйчел. Я не могу сделать этого на алгебре, а Чудовище ждет ее после английского. Но у нас самостоятельные занятия в одно и то же время. Бинго. Я нашла ее в библиотеке, щурящейся над книгой с мелким шрифтом. Она слишком спесива для очков. Я приказала сердцу не удирать из зала, и села рядом с ней. Ядерная бомба не взорвалась. Хорошее начало.

Она смотрит на меня без всякого выражения. Я пытаюсь улыбнуться, нейтрально, средне.

— Привет, — говорю я.

— Мм, — отвечает она.

Ни поцелуя в щеку, ни крепкого пожатия руки. Так далека, так хороша. Я посмотрела на книгу, которую она копировала (слово в слово). О Франции.

Я:

— Домашнее задание?

Рэйчел:

— Вроде того.

Она постукивает карандашом по столу.

— Я собираюсь во Францию этим летом с Международным Клубом. Мы должны сделать доклад, чтобы доказать серьезность намерений.

Я:

— Это здорово. Я хочу сказать, ты всегда говорила о путешествиях, даже когда мы были детьми. Помнишь, как в четвертом классе мы читали Хейди, и пытались расплавить сыр в твоем камине?

Мы рассмеялись несколько слишком громко. Не то, чтобы было так смешно, но мы обе нервничали. Библиотекарь погрозил нам пальцем. Плохие ученицы, плохие, плохие ученицы. Не смеяться. Я смотрю на ее записи. Они небрежные, несколько фактов о Париже, украшенных рисунком Эйфелевой башни, сердца и инициалами Р.Б. + Э.Э.

Тупица.

Я:

— Так ты правда идешь с ним. С Энди. Я слышала о выпускном.

Рэйчел сладко усмехнулась. Она напряглась, будто упоминание его имени разбудило ее мышцы и у нее защекотало в животе.

— Он восхитительный, — сказала она. — Он просто такой классный, и великолепный, и сладкий.

Она остановилась. Она разговаривает с деревней прокаженных.

Я:

— А что собираешься делать, когда он поступит в колледж?

Ах, стрела в ее мягкое место. Облака затмили солнце.

— Я не могу думать об этом. Это слишком ранит. Он сказал, что собирается попросить родителей разрешить ему перевестись обратно сюда. Он может отправиться в Ла Саль или Сиракузы. Я буду его ждать.

Дайте мне передышку.

Я:

— Вы встречаетесь что-то вроде скольких — двух недель? Трех?

По библиотеке прошел холодный фронт. Она выпрямилась и рывком закрыла свою тетрадь.

Рэйчел:

— Как бы там ни было, чего ты хочешь?

Прежде чем я ответила, налетел библиотекарь. Мы можем продолжить разговор в кабинете директора, либо мы можем остаться и вести себя тихо. Выбор за нами. Я достала свою тетрадь и написала Рэйчел.

«Рада снова с тобой разговаривать. Мне жаль, что в этом году мы не дружили».

Я передала ей тетрадь. Она оторвала кусочек у края и написала ответ.

«Да, я знаю. Итак, кто тебе нравится?»

«Честно, никто. Мой партнер по лабораторным славный парень, но только как друг, не как парень или что-то такое».

Она понимающе кивнула головой. Она встречается со старшеклассником. Она настолько вне этих отношений «только друзья» новичков. Она снова ответила. Настало время подлизываться.

Я написала: «Ты все еще сердишься на меня?»

Она чиркнула вспышку молнии.

«Нет, думаю, нет. Это было давно».

Она остановилась и нарисовала спиральный круг. Я стояла на краю и задавалась вопросом, если я… провалюсь.

«Вечеринка была немного дикой», продолжила она.

«Но это ты молча вызвала полицию. Мы могли просто уйти».

Она подвинула тетрадь обратно ко мне.

Я нарисовала спиральный круг в направлении, противоположном кругу Рэйчел. Я могу оставить это вот так, остановиться посередине шоссе. Она снова начала разговаривать со мной. Все, что мне надо сделать, это припрятать грязь, и пойти с ней рука об руку в закат. Она потянулась назад, чтобы поправить резинку в волосах. На внутренней стороне ее предплечья красным маркером написано «Р.Б. + Э.Э.»

Вдох, раз-два-три. Выдох, раз-два-три. Я заставила руку расслабиться.

«Я вызвала полицию не для того чтобы разрушить вечеринку», — написала я. «Я вызвала» — я положила карандаш. Подхватила его снова, «…их, потому что один парень изнасиловал меня. Под деревьями. Я не знала, что делать».

Она наблюдала, как я выцарапываю слова. Она склонилась ко мне ближе. Я пишу дальше.

«Я была глупой и пьяной, и я не понимала, что происходит, а затем он сделал мне больно» — это я написала быстрее — «изнасиловал меня. Когда приехала полиция, все кричали, а я просто была слишком напугана, так что я прорвалась какими-то задними дворами и пошла домой».

Я подвинула тетрадь обратно ей. Она уставилась на написанное. Она перетащила свой стул на мою сторону стола.

«О боже, мне так жаль», написала она. «Почему ты мне не рассказала»?

«Я не могла никому сказать».

«Твоя мама знает?»

Я покачала головой. Из какого-то скрытого источника полились слезы.

Проклятье. Я шмыгаю носом и вытираю глаза рукавом.

«Ты забеременела? Ты заразилась? О Боже, ты в порядке????????»

«Нет. Я не думаю. Да, я в порядке. Вроде того».

Рэйчел пишет крупно, быстро. «КТО ЭТО СДЕЛАЛ?»

Я переворачиваю страницу.

Энди Эванс.

— Лгунья!

Она запнулась о свой стул и сгребла книги со стола.

— Я не могу тебе поверить. Ты ревнуешь. Ты обманываешь, маленькая извращенка, и ты завидуешь, что я популярна и что я пойду на выпускной, и поэтому ты мне врешь. И ты послала мне эту записку, не так ли? Ты в самом деле больная.

Она быстро подошла к библиотекарю.

— Я собираюсь к медсестре, — заявила она. — Думаю, меня сейчас вырвет.

Чат

Я стою в коридоре, поджидаю автобус. Я не хочу домой. Я не хочу оставаться тут. Я тешила себя надеждами что разговор с Рэйчел уже полдела — это было моей ошибкой. Как будто ощущаешь запахи прекрасного рождественского банкета, а дверь хлопает тебя по лицу, оставляя в одиночестве на холоде.

«Мелинда.» Я слышу свое имя. Отлично. Теперь я что-то слышу. Может мне стоит попросить у руководства школы, чтоб меня отправили к невропатологу или пронырливому психиатру? Я ничего не говорю и чувствую себя ужасно. Я говорю с кем-нибудь и чувствую себя еще хуже. Неприятности находят меня даже в пограничном состоянии.

Кто-то осторожно прикасается к моей руке.

— Мелинда?

Это Иви.

— Ты можешь уехать позднее? Я хочу тебе кое-что показать.

Мы идем вместе. Она приводит меня в туалет, где она отстирывала мою блузку, на которой, тем не менее, все еще следы от ее маркеров, даже после отбеливания. Она указывает на кабинку.

— Взгляни.

«ПАРНИ, ОТ КОТОРЫХ НУЖНО ДЕРЖАТЬСЯ ПОДАЛЬШЕ:»

«Энди Эванс».

«Он подонок».

«Он ублюдок».

«Держись подальше!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!»

«Его следует запереть».

«Он думает, ему все можно».

«Зовите копов».

«Как называется эта наркота, которую они дают извращенцам, так что у них не стоит?»

«Чокнуторин».

«Ему стоит добавлять это каждое утро в свой апельсиновый сок. Я ходила с ним в кино — он пытался залезть ко мне в штаны ещё во время ТРЕЙЛЕРОВ!!»

Было и больше. Разные ручки, разные почерка, диалоги между некоторыми авторами, стрелочки к предыдущим параграфам. Это лучше, чем получить рекламный щит. У меня возникло чувство, как будто я могу летать.

Подрезание веток

Я просыпаюсь на следующее утро, в субботу, от звуков бензопил, пробивающихся прямо сквозь мои уши и разбивающих мои планы на сон. Я выглядываю из окна. Лесорубы, три парня, которых отец вызвал подрезать омертвевшие ветки дуба, стоят у подножия дерева, один из них разгоняет бензопилу, как будто это гоночный автомобиль, остальные бегло осматривают дерево. Я иду вниз завтракать.

О комиксах не может быть и речи. Я делаю чашку чая и присоединяюсь к отцу и соседским ребятишкам, наблюдающим представление у дороги. Один арборист обезьяной взбирается под бледно-зеленый полог, затем на тонком тросе подтягивает бензопилу (выключенную). Он настраивается на обрезку сухих веток, как скульптор. «Бррррр-рррррау». Бензопила вгрызается в дуб, ветки рушатся на землю.

В воздухе кружатся опилки. Из открытых ран в стволе медленно вытекает сок. Он убивает дерево. Он оставит только пенек. Дерево умирает. Нельзя ничего сделать или сказать. Мы молча наблюдаем как дерево, кусок за куском, падает на сырую землю. Убийца с бензопилой с усмешкой скользит вниз. Ему наплевать. Маленький ребенок спросил моего отца, почему этот мужчина рубит дерево.

Папа:

— Он не рубит его. Он его спасает. Те ветки долго были сухими из-за болезни. Так со всеми растениями. Срезав поврежденные, ты даешь возможность дереву снова расти. Вот увидишь, к концу лета это дерево станет сильнейшим на участке.

Терпеть не могу, когда отец умничает. Он страховщик. Он не лесничий, знающий дороги в лесу. Арборист запустил каток-глыбодроб позади своего грузовика. Я увидела достаточно. Я схватила велосипед и удалилась. Первая остановка на заправке, чтобы накачать шины.

Не могу вспомнить, когда я ездила в последний раз. Утро теплое, ленивая, неторопливая суббота. Парковка у бакалейного магазина забита. Позади начальной школы играют в софтбол, но я не останавливаюсь посмотреть. Еду в гору мимо дома Рэйчел, мимо средней школы. По другую сторону холма — несложный быстрый спуск. Я осмеливаюсь убрать руки с руля.

Пока я еду достаточно быстро, переднее колесо четко держит направление. Я поворачиваю влево, еще влево, следуя по склону холма, сама не зная, куда направляюсь. За это отвечает какая-то часть меня, покачивающаяся стрелка внутреннего компаса указывает в прошлое. Тропинка не кажется знакомой, пока я не замечаю амбар. Я жму на тормоз и пытаюсь сохранить контроль над велосипедом на гравийной обочине. Над головой ветер свистит в телефонных проводах. Белка пытается удержать равновесие.

На подъездной дорожке нет автомобилей. На почтовом ящике написано «Роджерс». На стене амбара висит баскетбольное кольцо. Я этого не помню, но в темноте его было трудно заметить. Я веду велосипед по краю участка туда, где деревья проглатывают солнце. Мой велосипед прислоняется к разрушающемуся забору. Я опускаюсь на холодную затененную землю.

Мое сердце колотится, как будто я все еще кручу педали на подъеме. Руки трясутся. Это совершенно обычное место, откуда не видно амбар и дом, достаточно близко к дороге, чтобы я могла слышать проезжающие автомобили. По земле рассыпаны куски желудевых оболочек. Сюда можно было бы приводить на пикник детсадовские группы.

Я думаю, не лечь ли на землю. Нет, этого делать не стоит. Припадаю к стволу, мои пальцы поглаживают кору в поисках шрифта Брайля, подсказки, сообщения о том, как вернуться к жизни после моей долгой зимней спячки. Я выжила. Я здесь. В растрепанных чувствах, с сумбуром в голове, но здесь. Ну и как мне найти свой путь? Что это — бензопила моей души, топор, которым я могу вырубить свои воспоминания или страхи? Я запускаю пальцы в грязь и сжимаю кулаки.

Маленькая, чистая часть меня ждет тепла, и рвется наружу. Та тихая девочка Мелинда, которую я не видела месяцами. Это семя, о котором я буду заботиться.

Праздное шатание

Когда я возвращаюсь домой, уже время ланча. Делаю два сэндвича с яйцом и салатом и выпиваю громадный стакан молока. Съедаю яблоко и загружаю посуду в посудомойку. Всего час дня. Я думаю, что надо бы убрать на кухне и пропылесосить, но окна открыты и малиновки поют на лужайке перед домом, где ожидают груды мульчи, на которых написано мое имя.

Приехавшая на обед мама впечатлена. Передняя лужайка вычищена граблями, края прополоты, трава подстрижена и основания кустов присыпаны мульчой. Я даже не запыхалась. Мама помогает мне принести из подвала пластиковую мебель для веранды, и я чищу ее отбеливателем. Папа приносит пиццу, и мы едим ее на веранде. Мама и папа пьют ледяной чай, и никто не грызется и не рычит. Я мою посуду и выбрасываю коробку из-под пиццы в мусор.

Я укладываюсь на диван посмотреть ТВ, но глаза закрываются, и я засыпаю. Когда просыпаюсь, уже за полночь, и кто-то укрыл меня шерстяным покрывалом. В доме тихо и темно. Прохладный ветерок веет сквозь занавески.

Я просыпаюсь. Под кожей какой-то зуд, я дерганая, как назвала бы это мама. Не могу сидеть спокойно. Я должна что-то делать. Мой велосипед все еще стоит перед домом, прислоненный к обрезанному дереву. Я еду.

Вверх и вниз, прямо и наискосок, я кручу педали своими больными ногами, еду по практически уснувшим улицам пригорода. В некоторых спальнях окна освещены мерцанием поздних телепередач. Несколько машин припарковано у бакалейного магазина. Я представляю себе людей, полирующих полы, перекладывающих буханки хлеба. Движусь мимо домов, в которых живут мои знакомые: Хизер, Николь.

Поворачиваю за угол, вниз по склону, сильнее кручу педали, вверх на холм к дому Рэйчел. Свет горит, ее родители ждут возвращения феи с бала. Я могла бы постучать в двери и спросить, играют ли они в карты или заняты чем-то другим.

Нет.

Я еду, как будто у меня есть крылья. Я не устала. Не думаю, что когда-либо снова усну.

После бала

В понедельник утром бал уже стал легендой. Драма! Слезы! Страсть! Почему до сих пор никто не сделал телешоу на эту тему? Тотальное разрушение включает в себя один вздувшийся живот, разрыв отношений у трех давно встречавшихся пар, одну потерянную серьгу с бриллиантами, четыре возмутительных вечеринки в номерах отеля, и пять соответствующих тату, якобы украшающих заднюю часть классных руководителей старших классов. Школьный психолог празднует отсутствие фатальных исходов.

Хизер сегодня нет в школе. Все зубоскалят по поводу ее бездарного украшения зала. Могу спорить, она пропустит остаток года под предлогом болезни.

Хизер следует сбежать и вступить в морскую пехоту. Там к ней будут более добры, чем рой разъяренных Март.

Рэйчел купается в лучах славы. Она бросила Энди посреди выпускного. Я пытаюсь восстановить картину по кусочкам из слухов и сплетен. Они говорят, что у них с Энди возник спор посреди медленного танца. Они говорят, что он облапливал и обслюнявливал ее.

Пока они танцевали, он высмеивал ее, она отвечала ему тем же. Когда песня закончилась, она обругала его. Они говорят, что она была готова влепить ему пощечину, но не стала. Он смотрел по сторонам с невинным видом, а она потопала к своим приятелям из студентов по обмену. Закончилось тем, что остаток вечера она танцевала с парнем из Португалии. Они говорят, что с того времени Энди в бешенстве. Он жестоко напился и упал в блюдо с бобовым соусом. Рэйчел сожгла все, что он дарил ей, и высыпала пепел перед его шкафчиком. Его друзья смеялись над ним.

За исключением сплетен, нет других поводов ходить в школу. Впереди еще заключительные экзамены, но не похоже, чтобы они заметно повлияли на мои оценки. У нас — что? Еще две недели занятий? Иногда мне кажется, что средняя школа — одно бесконечное испытание: если вы достаточно сильны, чтобы выжить здесь, они позволят вам стать взрослым. Надеюсь, оно того стоит.

Добыча

Я ожидаю времени окончания ежедневной порции пытки алгеброй, когда ХЛОП! — в мою голову врывается мысль: я больше не хочу пропадать в моем маленьком укрытии. Я оглядываюсь вокруг, почти готовая увидеть хихикающих парней с заднего ряда, которые кинули в мою голову ластиком. Не-а, задний ряд пытается удержаться в бодрствующем состоянии. Определенно это была идея, ударившая мне в голову.

Я больше не хочу скрываться. Ветерок из открытого окна обдувает мои волосы и щекочет плечи. Это первый день, когда достаточно тепло для рубашки без рукавов. Летнее ощущение.

После урока я иду следом за Рэйчел. Энди ожидает ее. Она даже не собирается глядеть на него. Теперь парень из Португалии — нумеро уно для Рэйчел. ХА! Дважды ХА! Поделом тебе, мразь. Ребята пялятся на Энди, но никто не останавливается поговорить. Он следует за Гретой-Ингрид и Рэйчел вниз по холлу. Я в нескольких шагах позади него. Грета-Ингрид оборачивается и подробно рассказывает Энди, что он должен с собой сделать. Впечатляюще. Ее навыки в языке за этот год действительно усовершенствовались. Я готова исполнить победный танец.

После занятий я направляюсь в свою каморку. Я хочу забрать домой плакат с Майей Ангелу, и мне хочется сохранить несколько моих картинок с деревьями и мою скульптуру из костей индейки. Остальной хлам может оставаться, поскольку на нем нет моего имени. Кто знает, может в следующем году каким-нибудь другим ребятам понадобится безопасное место, куда можно сбежать. От запаха избавиться невозможно. Я оставляю дверь немного приоткрытой, чтобы можно было дышать. Трудно снять картинки с деревьями со стен не порвав их. День становится жарче, а циркуляция воздуха здесь вовсе нет. Я открываю дверь шире — ну кто сейчас может прийти? В это время года учителя уезжают быстрее, чем ученики, когда звенит последний звонок. Единственные оставшиеся люди — несколько команд, рассеянных по полям и тренирующихся.

Я не знаю, что делать с одеялом. Оно действительно слишком ветхое, чтобы забрать его домой. Мне стоило сперва сходить к моему шкафчику и взять рюкзак — я забыла о книгах, которые были тут. Я свернула одеяло, положила его на пол, выключила свет и направилась к моему шкафчику. Кто-то пихнул меня в грудь и втолкнул обратно в каморку. Вспыхнул свет и дверь закрылась.

Я поймана в ловушку с Энди Эвансом. Он молча уставился на меня. Он не так высок, как в моих воспоминаниях, но по-прежнему отвратителен. Лампа наносит тени ему под глазами. Он сделан из каменных плит и источает запах, заставляющий меня трусить до мокрых штанишек. Он хрустит костяшками пальцев. Его руки огромны.

Энди Чудовище:

— Ты трепло, знаешь об этом? Рэйчел отшила меня на выпускном, выдала мне какую-то бредовую историю о том, как я тебя изнасиловал. Ты знаешь, что это ложь. Я никогда никого не насиловал. Я этого не делал. Ты хотела этого, так же, как и я. Но пострадали твои чувства, так что ты стала распространять ложь, и теперь каждая девочка в школе говорит обо мне, как о каком-то половом извращенце. Ты распространяла эту бредятину неделями. Что не так, уродина, ты ревнуешь? Не смогла заполучить свидание?

Слова пригвождают к полу, тяжелые, острые. Я пытаюсь его обойти. Он преграждает мне путь.

— О нет. Никуда ты не пойдешь. Ты действительно накрутила шумиху вокруг меня.

Он потянулся назад и запер дверь. Щелк.

— Ты просто чокнутая сука, знаешь об этом? Фрик. Не могу поверить, что кто-то тебя послушал.

Он хватает меня за запястья. Я пытаюсь вырваться, и он сжимает их так сильно, что кажется, раздробит мне кости. Прижимает меня к закрытой двери. Майя Ангелу смотрит на меня. Она советует мне поднять шум. Я открываю рот и делаю глубокий вдох.

Чудовище:

— Ты же не собираешься закричать. Раньше ты не кричала. Ты любишь это. Ты ревнуешь, что я выбрал твою подругу, а не тебя. Думаю, я знаю, чего ты хочешь.

Его рот на моем лице. Я мотаю головой. Его губы мокрые, зубы ударяются о мою скулу. Я снова тяну свои руки, и он наваливается на меня всем телом. У меня нет ног. Мое сердце трепещет. Его зубы — на моей шее. Единственный звук, который я могу издавать — нытье. Он пытается захватить оба моих запястья одной рукой. Ему нужна свободная рука. Я помню, я помню. Железные руки, горячие руки-ножи. Нет.

Звук вырывается из меня: «НЕЕЕЕЕТ!!!»

Я следую за звуком, отталкиваюсь от стены, толкаю Энди Эванса, теряю равновесие, спотыкаясь о разбитую раковину. Он сыплет проклятиями и оборачивается, его кулак приближается, приближается. Взрыв в голове и кровь во рту. Он ударил меня. Я кричу, кричу. Почему не падают стены? Я кричу достаточно громко, чтобы обрушилась вся школа. Я сгребаю что-то — мою ароматическую чашу — и кидаю в него, она скачет по полу.

Мои книги. Он снова ругается. Дверь заперта, дверь заперта. Он хватает меня, тянет от двери, одна рука закрывает мой рот, другая рука у моего горла. Он наклоняет меня к раковине. Мои кулаки ничего не значат для него, маленький кролик не может принести вреда. Он наваливается на меня.

Мои пальцы шарят вверху, в поисках ветки, сучка, чего-нибудь, на чем можно повиснуть. Деревянный брусок — основа моей скульптуры из костей индейки. Я хлопаю им по постеру Майи. Слышу хруст. ОНО не слышит. ОНО дышит, как дракон. ЕГО рука отпускает мое горло, нападая на мое тело. Я бью деревяшкой по постеру и по зеркалу под ним, бью снова.

Осколки стекла соскальзывают по стене в раковину. ОНО, озадаченное, отскакивает. Я дотягиваюсь и смыкаю пальцы на стеклянном треугольнике. Держу его у шеи Энди Эванса. Он застывает. Я прижимаю стекло достаточно сильно, чтобы выступила капелька крови. Он поднимает руки над головой. Моя рука дрожит.

Я хочу забить стеклами его горло, хочу слышать его крик. Я смотрю вверх и вижу щетину на его подбородке, белые пятнышки в углу рта. Его губы парализовало, он не может говорить. Это хорошо.

Я:

— Я сказала «нет».

Он кивает. Кто-то тарабанит в дверь. Я отпираю, и дверь распахивается. Там Николь с командой по лакроссу — потные, злые, с высоко поднятыми палками. Кто-то отделяется и бежит за помощью.

Завершающий отрезок

Мистер Фримен отказывается выставить оценки в срок. Это должно было произойти еще за четыре дня до окончания занятий, но он не видит в этом смысла. Так что я остаюсь после школы в самый-самый последний день для последней попытки правильно изобразить дерево. Мистер Фримен рисует на стене класса картину. Мое имя пока не тронуто, но все остальное он уже удалил с помощью малярного валика и быстросохнущей белой краски. Он смешивает краски на палитре, что-то мурлыча под нос. Он хочет нарисовать восход солнца.

Через окно врываются звуки летних каникул. Занятия почти завершены. Холл полон эха хлопающих дверец шкафчиков и воплей «Я буду скучать по тебе — есть мой номер?»

Я включаю радио.

Мое дерево определенно дышит; неглубокое дыхание вроде этого пробивалось сегодня утром из-под земли. Оно не слишком симметрично. Кора грубая. Я пытаюсь сделать так, будто инициалы были вырезаны уже давно. Одна из нижних ветвей больна. Если это дерево на самом деле существует где-то, оно должно поскорее сбросить эту ветку, чтобы она не погубила его.

Корни буграми проступают из земли, а крона тянется к солнцу, высокая и здоровая.

Из открытого окна веет сиренью, влетают несколько ленивых пчел. Я вырезаю, а мистер Фримен смешивает оранжевый и красный, чтобы добиться правильных рассветных теней. С парковки доносится визг шин, прощальный привет какого-то рассудительного ученика. Я вглядываюсь в лицо летней школы, там нет и следа спешки. Но я хочу закончить это дерево.

Входит парочка старшеклассниц. Мистер Фримен осторожно обнимает их — потому что боится испачкать их краской и потому, что учитель, обнимающий учеников, может нарваться на большие неприятности. Я стряхиваю челку себе на лицо и смотрю сквозь волосы. Они болтают о Нью-Йорке, где девушки собираются поступать в колледж. Мистер Фримен записывает им несколько телефонных номеров и названий ресторанов.

Он говорит, что у него на Манхэттене полно друзей, и что они должны будут встретиться с ними как-нибудь в воскресенье за вторым завтраком. Старшеклассницы прыгают и визжат «Не могу поверить, что это на самом деле!» Одна из них — Эмбер Чирлидер. Представляете?

Перед уходом старшеклассницы смотрят в мою сторону. Одна, не чирлидер, кивает и говорит:

— Молодец. Надеюсь, у тебя все будет хорошо.

За несколько часов после окончания учебного года я становлюсь популярной. Спасибо болтливой команде по лакроссу, теперь все знают, что случилось перед закатом.

Мама отвезла меня в больницу, чтобы зашить порезы на руках. Когда мы вернулись домой, на машине была записка от Рэйчел. Она просила меня позвонить.

Моему дереву нужно кое-что еще. Я подхожу к доске и беру кусок коричневой бумаги и мел. Мистер Фримен говорит о галереях искусств, и я стараюсь изобразить птиц — маленькие штрихи цвета на бумаге. С повязкой на руке это затруднительно, но я стараюсь. Я рисую их, не думая — взмах, взмах, перо, крыло. Вода капает на бумагу, и птицы расцветают светом, их оперение несет в себе обещание.

ЭТО случилось. Этого не забыть и не изменить. Не убежать, не улететь, не закопаться, не спрятаться. Энди Эванс изнасиловал меня в августе, когда я была пьяна и слишком молода, чтобы понимать, что происходит. Это была не моя вина. Он причинил мне боль. Это была не моя вина. И я не собираюсь позволить этому убить меня. Я могу прорасти.

Я смотрю на свое непритязательное произведение. Его больше не нужно дополнять. Я могу видеть даже сквозь ручьи в моих глазах. Оно не безупречно, и это делает его правильным.

Звенит последний звонок. Мистер Фримен подходит к моему столу.

Мистер Фримен:

— Время вышло, Мелинда. Ты готова?

Передаю ему картину. Он берет ее и изучает. Я снова шмыгаю носом и вытираю глаза рукой. Ушибы ярко-багровые, но они поблекнут.

Мистер Фримен:

— В студии не плакать. От этого портятся материалы. Соль, знаешь ли, соленая. Разъедает, как кислота.

Он садится рядом со мной и возвращает мне мое дерево.

— Ты получаешь А+. Очень хорошо поработала над этим.

Он протягивает мне коробку салфеток.

— Ты через многое прошла, не так ли?

Слезы растапливают последний кусок льда в моем горле. Я чувствую, как замерзшая тишина тает во мне, осколки льда истекают капелью и исчезают в лужице солнечного света на пятнистом полу. Всплывают слова.

Я:

— Позвольте мне рассказать вам об этом.

Примечания

1

Кмарт — онлайн магазин принадлежностей для дома.

2

Вангдудли — забавные кружочки в детской компьютерной игре. Мелинда дает прозвища непонятным ей математическим терминам.

3

Полет фантазии Мелинды.

4

В английском Martha можно прочитать и как Марта, и как Марфа.

Content

Лори Холс Андерсон
Говори

Первый семестр Добро пожаловать в высшую школу Мерриуэзера

Наша учительница — лучшая…

В центре внимания

Убежище

Испанский

Домашняя работа

Наш неустрашимый вождь

Оптимальная доза шипения

Друзья

Хизеринг

Норка

Дьяволы уничтожают

Чирлидеры

Противоположность вдохновению — это… выдохновение?

Действо

Обеденный театр

Синие розы

Ученик, деленный на замешательство, равняется алгебре

Хеллоуин

Имя имя имя

Марты

Кошмар

Вперед (заполни бланк)!

Пространство каморки

А теперь все вместе

День карьеры

Первая поправка

Принося благодарность

Вилочковая кость

Очистить и удалить середину

Первая поправка, стих второй

Вомбаты рулят!

Зимние каникулы

Тяжелые трудовые будни

Фол

Выйти за границы цвета

Пример для подражания

Мертвые лягушки

Образцовый гражданин

Смерть по вине алгебры

Работа словами

Называю монстра

Домашний поединок. Раунд 3

Справиться с этим

Темное искусство

Третья учебная четверть Гибель вомбатов

Холодная погода и автобусы

Побег

Взламываем код

Угнетенный

Роковой ланч

Режем наши сердца

Дева Мария приемного отделения

Битва титанов

МВОЗ

Пикассо

Рядом с водителем

Зеркальный зал

Прорастание

Снежный день — школа как обычно

Дура дурой

Ночь воспоминаний

Четвертая учебная четверть Разрушители

Сырой сезон

Весенние каникулы

Генетика

Моя жизнь в качестве шпиона

Разреженная атмосфера

Болезнь роста

Подписка о неразглашении

Никакой справедливости, никакого мира

Совет умного человека

Чудовище подкрадывается

Тоска по дому

Опра, Салли Джесси, Джерри и я

Настоящая весна

Потеря подачи!

Ежегодники

Больше не Волосатик

Маленькая надпись на стене

Подготовка к выпускному балу

101 Сообщение

Чат

Подрезание веток

Праздное шатание

После бала

Добыча

Завершающий отрезок

Примечания