Максим Михайлов

Своих не сдаю

Ну, сколько, сколько вам учиться?

Когда спадет с глаз пелена?

Что за насильем к вам примчится

Насилье-месть. Слепа она…

Мстить будут всем и без разбора,

Забыв, с чего все началось,

Каков был повод для раздора,

А сколько крови пролилось?

Насилье — первая причина.

Кто его начал? Чья вина?

Что в дом пришла к нам боль-кручина

Смертей бессмысленных полна.

И что за эту месть мы снова

Вдвойне, втройне готовы мстить.

Ведь наша психика готова

К тому, что мы должны убить.

Всех тех, кто сеет смерть невинных,

Ведь оправданий для них нет.

Кто ж сделал первый шаг насилья?

Кто начал? Кто нам даст ответ?

(А. Зубков)

Пролог

— Лицом к стене, — привычно процедил конвоир и, уверенный в полной покорности сопровождаемого, даже не удосужился дождаться выполнения команды, повернулся к двери.

Андрей впрочем, и не думал о возможности хотя бы такого мелкого неподчинения. «Дубаки», так здесь называли прапорщиков ГУИНА, исполнявших в СИЗО роль конвоиров для особо опасных, народ тупой и мстительный, не простят и тени непослушания, а тем более любой попытки подрыва собственного авторитета. Измочалят дубинками в мясо, и никто им не указ, если что, десять человек охотно подтвердят, что ты сам бросился на конвоира, и будут стоять на своем, хоть ты их режь. Круговая порука замкнутой недоступной чужим касты элитных конвойщиков, спаянной общим врагом — арестантами, в нерушимый монолит. Куда там сицилийцам с их омертой.

— Подследственный Снегирев доставлен. Разрешите заводить? — с едва уловимой развязностью, свойственной бывалым ветеранам, распахнув дверь комнаты для допросов, доложил «дубак».

— Да, конечно, пусть зайдет, — приглушенно прозвучал незнакомый голос.

Андрей удивленно поднял привычно опущенную на грудь голову. Голос ведущего его дело следователя, он не спутал бы ни с каким другим при любых обстоятельствах. Наслушался на допросах так, что до конца жизни не забудешь! Выходит в этот раз беседовать с ним будет кто-то другой… К чему бы это? В бедном на события и происшествия зарешеченном мире, любое изменение привычного на много дней вперед расписанного сценария жизни всегда воспринимается с особенной остротой и настороженностью, так как по большей части все перемены здесь бывают к худшему и не несут с собой сидельцу ничего хорошего.

— Заходи! — рявкнул ему прямо в ухо «дубак», сопроводив окрик болезненным тычком в область почек.

Превозмогая внезапно охватившее его чувство робости и боязни ожидающего впереди неизвестного, арестант переступил порог и пристально вгляделся в сидящую за столом облаченную в мятый гражданский пиджак фигуру. Ничего пугающего на первый взгляд в человеке не было. Средних лет, усталое, помятое, будто с перепоя лицо, нервно барабанящие пальцами по столешнице руки. Вот разве что глаза — пустые и равнодушные, какие-то рыбьи, такие же холодные, будто заполненные противной стухшей водой из затянутого зеленой ряской пруда.

— Проходите, Андрей Николаевич, проходите! Что же Вы на пороге стали? Проходите, присаживайтесь. Я старший следователь окружной военной прокуратуры Шинников Валерий Николаевич. Теперь буду вести Ваше дело.

В тюремной системе ни один хозяин кабинета никогда не предложит вам садиться, а только присаживаться. Профессиональная привычка, глупая, пустая, но на уровне подкорки въевшаяся в плоть и кровь.

— Конвоир, Вы свободны. Я вызову, когда закончу.

— Может того…, - неуверенно замялся прапорщик. — Может мне здесь побыть на всякий случай? Он у нас в особо опасных числится. Десантник бывший…

— Свободны, я сказал, прапорщик! — в голосе следователя отчетливо звякнули резкие металлические нотки, и чутко уловивший их прапор поспешил захлопнуть дверь.

Андрей, еще раз недоверчиво глянув исподлобья на следака, прошел к столу и, отодвинув чуть в сторону стоящий рядом простой деревянный стул, осторожно присел на самый его краешек. Шинников в свою очередь внимательно рассматривал подследственного, умело маскируя пристальный интерес псевдорадушной суетой, демонстрацией образа добрейшей души человека, эдакого рубахи-парня. Конечно, он уже тщательно изучил все материалы дела, не раз видел лицо сидящего перед ним человека на приложенных к материалам фотографиях, прочитал немало справок и характеристик, описывающих его характер. Но все это было ничто. Сухие бумажки ни в коей мере не могли заменить той всеобъемлющей информации, которую опытный оперативник может получить при личном контакте. Малейшие нюансы поведения, манера держаться, реакция на вроде бы невзначай подброшенные зондирующие вопросы, много скажут тренированному уму дознавателя, позволят выстроить верную стратегию и тактику того незримого, но ожесточенного поединка, который он поведет с подследственным, припирая того к стенке, заставляя под грузом улик признать поражение, признать вину. В данном конкретном случае особых сложностей не предвиделось. Затравленный взгляд арестанта, покорно опущенные, нарочито сутулые плечи, робкие осторожные движения — все говорило за то, что этот человек уже сломлен и раздавлен безжалостной машиной ГУИНа и не может ей противостоять. Осталось лишь чуть-чуть дожать его всего на один эпизод. Маленький незначительный эпизодик, короткие в одну строчку показания, которые ничуть не повлияют на участь самого Снегирева, но тяжелой гирей лягут на весы правосудия при определении меры вины другого человека, того самого, указания по которому получены с самого верха и должны быть исполнены любой ценой. Именно для получения нужных признательных показаний Снегирева, и прибыл в СИЗО старший следователь Шинников. Именно для этого под надуманным предлогом был отстранен от ведения дела прежний, слишком принципиальный и не желающий понимать даже самых прозрачных намеков, работник военной прокуратуры.

— Присаживайтесь, Андрей Николаевич, присаживайтесь… Курите? Хотите сигарету? Берите, не стесняйтесь… — изо всех сил старался продемонстрировать арестанту дружеское расположение следователь, почти насильно втискивая ему в вялые потные пальцы мятую примину и предупредительно щелкая зажигалкой.

«И это элита нашей армии! — презрительно думал меж тем, глядя на испуганно вздрагивающего арестанта. — Разведчик! Спецназовец! Неудивительно, что нам в Чечне накладывают и в хвост и в гриву. Если у нас такие служат в элитных частях, так кто же тогда попадает в обычные?»

— В первую очередь хочу сразу сказать Вам, Андрей Николаевич, что в Вашу виновность я не верю! — твердо хлопнул рукой по столешнице Шинников, дождавшись, когда подследственный жадно втянув сигаретный дым, выпустит первое вонючее облако. И смолк, до конца выдержав испытующий, недоверчивый взгляд арестанта и предоставляя ему инициативу дальнейшего разговора, так опытный фехтовальщик, поразив противника молниеносно-быстрым уколом, занимает выжидательную позицию в обороне, чтобы вдумчиво оценить произведенный эффект, определить, можно ли без помех развивать успех, или стоит повременить, изматывая врага хитрым кружевом ложных выпадов. Так и Шинников, огорошив арестанта прямым и жестким заявлением, напряженно ждал, какова же будет реакция последнего? Тот долго молчал, и следователь уже решил, что привычно примененный, позволяющий сразу оглушить и запутать противника прием, в этот раз не подействовал. Однако нет, прорвало все же.

— Как не верите? — угрюмо спросил Снегирев. — Там же в деле мои показания, есть и чистосердечное…

— Читал, читал, как же, — охотно подхватил следователь. — Действительно Вы очень полно, ничего не утаивая, описали эти печальные события. Но, повторюсь, вины Вашей я в происшедшем не усмотрел! Вам что инкриминировали?

— Умышленное убийство, конечно, — отводя взгляд, глухо выговорил подследственный. — Что же еще?

— Боже ж, мой! — с искренним негодованием воскликнул Шинников. — Да где они только это увидели! Да в суде такое обвинение лопнет, как мыльный пузырь, уж поверьте моему опыту! Причинение тяжких телесных повреждений! Вот мое слово! Причем по неосторожности! И никак иначе!

— Как? Старик ведь умер? — с робкой надеждой глядя на следователя произнес Андрей, ему очень хотелось верить этому человеку, до того хотелось, что все поучения бывалых сидельцев, услышанные в камере, мгновенно вылетели из головы. «Не верь ментам, не ведись на их уловки, думай только своей головой. Верь только себе! Стелят-то они мягко, вот только спать жестковато выходит! Не верь!» Но как же не верить, если вот, вдруг, как по мановению волшебной палочки замаячил выход из того тупика в который нежданно негаданно загнала его жизнь?!

— Умер? — презрительно скривился следователь. — Конечно, умер! После того, как его добил Моргенштейн! Еще бы! Только ты-то здесь причем, дурья твоя башка? Ты ведь этого чеченца только ранил, и то случайно! Убил его не ты, а Моргенштейн!

— Не Моргенштейн, Погодин… — автоматически поправил следователя Андрей. — Моргенштейн вообще не стрелял. Погодин и Балаганов их убивали. Балаганов тогда погнался за тем, который убежал, а Погодин как раз выстрелил старику в голову. Но он и так бы наверно умер, я ведь ему легкое прострелил… Он уже весь синий лежал, задыхался…

— Да плевать! Ты что, пророк? Что ты заладил: «Умер бы! Умер!» Как ты можешь это знать наверняка? Может, выжил бы! Да и в любом случае, закон есть, а он четко определяет: в данной ситуации ты причинил потерпевшему Асалханову тяжкие телесные повреждения. Даже не повлекшие в последствии смерть. Убил то его Погодин. Пока он не выстрелил ему в голову, Асалханов был жив, так?

— Выходит, что так… — задумчиво произнес Андрей.

— Значит, только тяжкие телесные, а это уже совсем другая статья и совсем другие сроки. Здесь все ясно, поехали дальше. Ты же стрелял не конкретно в Асалханова, так? Ты даже не знал в тот момент, что он вообще существует на свете. Значит деяние не умышленное, правильно? Ты стрелял по не выполнившему требования об остановке для проверки транспортному средству, с целью его задержать. По транспортному средству, понял? По колесам, по мотору! Не по находящимся внутри людям. Так?

— Я испугался тогда, — смущенно потупился Андрей. — Мы ведь арабов-наемников ждали. А они, те еще вояки… Душа не на месте была. Когда командир «огонь!» крикнул, я ближе всех к машине был. Ну, думаю, все, звиздец! Сам не помню, как стрелять начал, а уж чтобы целиться куда-то конкретно, такого вообще не было…

— Вот я и говорю, — гнул свое следователь. — Типичное ранение по неосторожности. Целился в машину, а попал в человека… Самый обычный несчастный случай! Умышленным убийством даже не пахнет! А учитывая положительные характеристики, активное участие в контртеррористической операции и прочую лабуду, я думаю, можно твердо рассчитывать на условный срок.

— Не может быть! — в волнении подскочил со стула Андрей, искательно заглядывая в водянистые ничего не выражающие глаза следака. — Вы, правда, так думаете?! Так действительно можно сделать?! Да я Вам по гроб жизни благодарен буду! Все что угодно для Вас сделаю! Мама каждый день за Вас Бога молить будет! Только помогите! Нельзя мне в тюрьму! Мама старенькая уже, больная, ей работать нельзя, а у меня сестренка меньшая растет, невеста уже. Как они без меня? Помогите, прошу, век благодарить Вас буду!

— Тихо, тихо, — замахал на него руками Шинников. — Ты еще на колени тут бухнись! Это же просто моя работа, следить, чтобы в тюрьму садились те, кто это заслужил, а невиновные, соответственно, были оправданы. А ты, Бога молить! Дурачок ты еще, молодой… А благодарить тогда станешь, когда на суде по меньшему пределу получишь и к мамаше своей вернешься, понял?

— Понял, — быстро закивал головой, преданно глядя на следователя, Андрей.

— Ну и хорошо, — посуровел лицом тот. — Давай теперь решать, как лучше нам с тобой поступить, чтобы из этой истории с меньшими потерями выпутаться.

Весь превратившись в слух, Андрей сидел на стуле подавшись вперед, не сводя с Шинникова оживших, заблестевших глаз. Он уже полностью доверял этому человеку, готов был выполнить все, что пожелает вернувший ему надежду следователь. Старый, как мир, но до сих пор сохранивший свою убийственную эффективность прием вхождения в доверие через сплетение интересов, создание у противника ложного ощущения общности целей и задач, как всегда подействовал отменно. Шинников в душе довольно ухмыльнулся, поздравляя себя с верно выбранной тактикой, так быстро давшей нужные результаты, усилием воли удержался от желания довольно потереть руки и перешел в решительную атаку.

— Для того, чтобы мы с тобой смогли справиться со сложившейся ситуацией, необходимо предъявить суду истинных виновников.

— Истинных? — удивился Андрей.

— Ну да! Настоящих! Не ты же, вчерашний студент, практически добровольцем пошедший защищать Родину, устроил эту кровавую бойню! Ее устроили другие люди, которые сейчас всячески изворачиваются и лгут, пытаясь перевалить свою вину на безответных стрелочников вроде тебя! Вот до них-то и надо добраться!

— Да, я помню, — медленно проговорил Андрей. — Прежде чем отдать приказ о расстреле, капитан несколько раз выходил на связь с оперативным. Еще требовал уточнить приказ… Да, точно! Ему же приказали расстрелять чеченцев! Надо выяснить, кто этот приказ отдал, и тогда…

— И тогда ты сядешь до конца жизни, — замороженным голосом прервал его следователь, мысли арестанта неожиданно потекли в совсем ненужном и небезопасном направлении, это надлежало немедленно пресечь, иначе могли разом пойти насмарку все предыдущие старания. — А жизнь эта будет очень короткой, до первой ночи в камере. Утром выяснится, что ты так неудачно свалился с верхних нар, что сломал себе шею, можешь мне поверить.

— Но…

— И никаких «но»! Если хочешь жить, забудь о том, что кто-то сверху отдавал какие-то приказы! Это не твой уровень, не твоего ума дело! К тому же, ты ни в чем не можешь быть уверен. Разве ты слышал, что именно передали из штаба Моргенштейну? Так о чем разговор? Ты просто думаешь, что ему отдали такой приказ, потому что он сам об этом говорил. Вот и все. Но слова и мысли к делу не пришьешь, понял? Выкинь все это из головы! Твой уровень — это Моргенштейн. Он был твоим непосредственным начальником, старшим по званию и должности, значит, несет полную ответственность за происшедшее. Ясно?

— Ясно… — неуверенно протянул арестант.

— Поэтому, нам надо намертво закрепить в деле это положение! За все случившееся несет ответственность капитан Моргенштейн, — тяжело и раздельно, будто вколачивая каждым словом в смерзшуюся неподатливую землю бетонную сваю, пристально глядя в глаза Андрею, произнес Шинников. — А для этого, ты сейчас под протокол сообщишь мне, что приказ о расстреле задержанных чеченцев капитан Моргенштейн отдал до сеанса связи со штабом. Просто приведен в исполнение он был чуть позже, из-за неготовности в тот момент исполнителей. Все! Сообщишь это мне сейчас под протокол, потом подтвердишь в суде и можешь твердо рассчитывать на условный срок.

— Но ведь это неправда… — растерянно произнес Андрей. — Я, конечно, не слышал, что там говорили капитану по рации, но слышал, что он отвечал. Он несколько раз переспрашивал, удивлялся… Мы все удивились, чечены явно боевиками не были… Капитан после сказал, что, наверное, это их связники, или разведка, под мирных маскируются. А расстрелять приказали, чтобы боевики не смогли пленных отбить. Мы потом всю ночь дрожали, думали, вот сейчас нас вахи долбить начнут. И не уйдешь — приказа нет. Лейтеха, ну Балаганов, говорил, что нас как живцов используют… Я ведь рассказывал уже…

— Да плевать, что ты там рассказывал! — брызгая слюной, зло выкрикнул следователь. — Ты условный срок получить хочешь, или нет?! Я тебе говорю, все что нужно, это подтвердить в суде, что расстрелять задержанных приказал именно Моргенштейн. Ну что тебе непонятно? Или ты в тюрьму сесть захотел?! Понравилось парашу нюхать?! Всего несколько слов и свобода, условный срок — херня! Это же на воле, не в клетке!

— Вот значит, как теперь тридцать серебряников выглядят… — тихо произнес Андрей.

Вспыхнувшая было вместе с проснувшейся надеждой в его глазах жизнь стремительно уходила, уступая место прежнему угрюмому безразличию. Следователь видел это, понимал, что допустил серьезную промашку, слишком поторопившись со своим предложением, попытался было уцепиться за уходящего из под его контроля обратно в апатию человека, встряхнуть его, вернуть в реальный мир.

— Да что же ты со своей жизнью делаешь, придурок! — выкрикнул он. — Ради кого ты ее ломаешь?! Ради этих убийц и ублюдков?! Да по ним давно тюрьма плачет! Тебе-то, зачем ради них себя губить?! Сядешь ведь лет на десять! По полной программе тебе вкатают! Одумайся пока не поздно!

— Поздно, наверное, уже, — равнодушно выдохнул Андрей. — Я ведь тоже теперь ублюдок и убийца…

— Ах ты! — уже в настоящей, а не притворной ярости, Шинников замахнулся было на остановившимся взглядом глядящего в стену подследственного, но вовремя опустил руку. Этого побоями не проймешь. Надо как-то по-другому…

— Послушай, — обманчиво мягко начал он. — Давай успокоимся, все тщательно, не горячась и не бросаясь громкими словами, взвесим и обсудим. Хорошо, я готов поверить, что ты такой вот весь из себя несгибаемый герой, готовый ради правды взойти на Голгофу. Убедил! Красавец! Но сам башкой-то своей подумай! Моргенштейн и Балаганов с Погодиным все равно сядут. Причем все трое сядут на длительные сроки. Тут даже без вопросов, ты даже не представляешь, какие силы тут вступили в игру. И ты сядешь вместе с ними. Я тебе предлагаю вариант спасения. Твои показания ни в коем случае никого не утопят. Они просто предадут делу ясность и завершенность. И ты при этом выходишь на свободу. Ну, простая же арифметика: либо вы садитесь все четверо, либо садятся трое, а ты свободен. При этом тем троим, ты ничуть не навредил, просто снял несколько неясных вопросов. Помог следствию…

— И тот, кто отдал этот приказ, с облегчением вздыхает и остается на свободе и в полной безопасности, — мрачно улыбнувшись, продолжил Андрей. — Все я прекрасно понимаю.

— А раз понимаешь, тогда давай с тобой по-взрослому в открытую! — прервал его следователь. — Того, кто руководил операцией все равно к ответственности не привлекут! Это большой человек в Москве, перспективная фигура. Его к делу, ни при каких обстоятельствах не примажут, с твоей ли помощью, или без нее. Понял? Однако, если ты поможешь, то отвести от него подозрения будет немного проще, вот и все… За это тебе предлагают условный срок! Именно за это, а не за то, чтобы ты топил своих уродов-начальников! Ну так как?

— Я и говорю, Иудину долю предлагаете, — кивнул головой Андрей. — Только вот плохо кончил Иуда-то… У нас в группе говорили в таких случаях «не лезь в говно, потом не отмоешься». Так что показания свои я менять не буду…

— Вот как значит, честный и гордый? Хорошо… А как же мать-старушка, о ней ты подумал? О сестренке? Им-то каково будет?

— Они поймут, — без особой уверенности тихо выговорил Андрей, еще ниже опуская голову. — Поймут… Им тоже лучше будет, если стыдиться меня не придется…

— Да нет, дорогой! Стыдиться уж точно не придется. Им вскоре вообще ничего делать не придется…

— Почему это? — вскинул голову Андрей, прожигая следака горящими беспокойством глазами.

— Потому что ты не оставляешь мне выбора, — устало произнес Шинников. — Мне нужны твои показания. И если ты не хочешь их давать, придется пойти на крайние меры. В общем, я объявляю тебе ультиматум. Либо ты сейчас и в суде говоришь то, что мне нужно, либо…

Он глубоко вздохнул, собираясь с духом, нелегко было говорить то, что сейчас необходимо сказать, нелегко даже ему, который думал о себе, что уж его-то выдубленную жизнью шкуру ничем не прошибешь.

— Либо что? — севшим голосом спросил Андрей, уже смутно догадываясь, но все еще не веря.

— Либо я передам адрес твоих родных чеченцам, — твердо закончил следователь. — Они обязательно захотят отомстить родственникам бойца спецназа, сам понимаешь. К тому же у тебя теперь целый род личных кровников. Что они сделают с твоей матерью и с сестрой догадаться нетрудно…

Андрей сидел, будто громом пораженный не в силах ни двигаться, ни говорить, ни думать. Перед глазами неотступно стояла провожающая его на вокзале со слезами на глазах мать, маленькая, как-то разом постаревшая, беззащитная, рядом с ней нетерпеливо крутилась не чувствовавшая всей трагедии момента сестренка.

— Ничего личного, парень, — говорил меж тем Шинников. — Просто так сплелись интересы, пойми… Меня самого начальники на вилы взяли, теперь я тебя беру… Неприятно мне это, но выбора, ни у тебя, ни у меня нет… Сутки тебе на раздумья. А завтра, либо показания под протокол, либо, извини… Эй, конвой, уведите его обратно в камеру!

Андрей сам не помнил, как выходил из допросной, как шел, еле переставляя ноги, по гулкому коридору СИЗО. Более-менее приходить в себя он стал лишь в камере, когда забравшись на свою дальнюю верхнюю шконку, наконец, смог позволить себе, зарыв голову в покрытую грязной наволочкой тощую казенную подушку, в отчаянии тихо завыть. Так воет попавший в капкан волк, жалуясь темному небу и пялящейся на него сверху желтым глазом луне на горькую свою волчью долю, на несправедливость и зло окружающего мира. Вот только волки обычно уходят из капканов. Не пытаются заслужить жизнь, лижа сапоги поймавшему их человеку. Не обращая внимания на боль, они перегрызают защемленную лапу и уходят на трех ногах, без надежды на дальнейшую жизнь. На трех лапах долго не проживешь. Но умирают волки всегда свободными. Андрей не мог перегрызть защемленную лапу, слишком цепко держал защелкнувшийся капкан правосудия. Но умереть он мог. Умереть стоя порой действительно лучше, чем жить на коленях, чтобы по этому поводу не говорили почитающиеся сейчас у нас за пророков приземленные и практичные американцы.

Со шконки он слез только когда в кормушку начали просовывать алюминиевые тарелки с грязной недоваренной сечкой. Присев на нижнем ярусе Андрей с усилием пережевывал клейкую, с изредка мелькавшими волокнистыми нитями вываренной тушенки массу. Ел быстро, ни на кого не глядя, больше похожий на помои едва теплый чай тоже выпил одним глотком, не смакуя, как принято. Пару раз ловил на себе удивленные взгляды сокамерников, но никто не подошел к нему, не поинтересовался причинами столь явного пренебрежения неписаным ритуалом ужина. Не принято в тюрьме без спроса лезть к человеку в душу, захочет, сам все расскажет, не захочет, нечего и пытать, а то еще за ментовскую наседку примут. После еды, улучив подходящий момент, Андрей подсел к быстроглазому, покрытому сетью татуировок кавказцу по кличке Казбек. С Казбеком за время затянувшейся подследственной отсидки он, можно сказать, сдружился. В самый первый день, когда ошарашенный, ничего не понимающий и от этого всего боящийся новичок переступил порог камеры, опытный вор-рецидивист Казбек взял его под свое покровительство. Заметив под еще не отросшими волосами на правом виске паренька характерную татуировку с расправляющей крылья летучей мышью, он по-свойски спросил:

— В спецназе служил? Какая бригада? Бердская? Ну здорово, братишка! Я тоже в свое время два года отбухал в двадцать второй, в той, что в Аксае, под Ростовом…

С тех пор между ними установились не то чтобы дружеские, но более-менее доверительные человеческие отношения. Ни о каких национальных распрях тут не могло быть и речи. Андрей еще успевший хлебнуть в детстве традиционного советского воспитания был по природе своей убежденным интернационалистом, считавшим, что людей надо делить на категории в соответствии с их душевными качествами, а не по цвету кожи, или форме и разрезу глаз. Профессиональный преступник Казбек, всю сознательную жизнь проживший в большом южном городе, вдали от родоплеменного уклада замшелых горных аулов и научившийся ценить людей за отчаянную бесшабашную лихость и фартовость, не обращая внимание на то, какому богу они молятся о ниспослании удачи, придерживался такого же мнения. А опекать паренька, напомнившего ему о далекой веселой юности и армейской службе, он посчитал своим долгом. При этом не лез назойливо со своей помощью, а просто добрым отношением, почти отцовским покровительством, так расположил молодого арестанта к себе, что тот сам делился с ним всем, что его мучило и тревожило. Вот и сейчас Андрей решил обратиться к Казбеку за советом.

— Скажи мне, Казбек, вот у вас на Кавказе кровная месть принята, да?

— Есть такое дело… — неторопливо и солидно, как и приличествует уважаемому и бывалому человеку, отвечал тот.

— А вот если кто-нибудь не может достать своего кровника, тогда как?

— Значит он трус и не мужчина… — пожал плечами Казбек, удивляясь глупости своего русского товарища. К чему спрашивать об очевидных вещах?

— Нет, ты не понял… Если он в этом не виноват. Если кровник, например, умер, или сел в тюрьму, где к нему никак не пробраться?

— Ты почему спрашиваешь? — хитро улыбнулся Казбек. — Боишься, что чеченцы тебя здесь достанут?

— Да нет, за себя я не боюсь, — отмахнулся Андрей и, решив ничего не скрывать, продолжил. — Я за семью свою боюсь. Сегодня на допросе следак пообещал, что чеченцам адрес моей семьи скажет, если я на своего командира показаний не дам.

— Ва! Вот шакал! — возмутился Казбек.

— Шакал, не шакал, а как сказал, так и сделает, — горько улыбнулся Андрей. — Скажи мне, ты ведь в этом понимаешь, поедут чеченцы мстить моим родным или нет? Что говорят ваши обычаи?

— По обычаям они должны тебя убить, а если не могут тебя, то любого другого мужчину твоего рода.

— У меня в роду нет мужчин. Только мать и младшая сестра.

Казбек долго молчал, понуро глядя в стену.

— Ну так что?! — нетерпеливо дернул его за рукав Андрей.

— Послушай, Андрей, — мягко начал кавказец. — Любому другому, кто спросил, я ответил бы, что ни один настоящий воин не поднимет руку на женщину. Кровная месть касается только мужчин. Слабым женщинам мстить недостойно. Но ты мне друг. Потому тебе скажу по-иному. Эта война ожесточила сердца, люди стали злыми собаками, выросла молодежь, которая ничего не видела кроме войны. Они не знают законов, не чтят стариков, они понимают лишь силу и всегда готовы порвать чужого. Спецназ ненавидят, и если будет случай хоть так поквитаться, его обязательно используют. Мне горько это говорить, но тебе надо знать правду, ты должен сам решить, будешь ты делать, как скажет следователь, или нет. Но если ты откажешься, твоя семья, скорее всего, погибнет.

— Спасибо, Казбек, — грустно кивнул Андрей. — Я и сам знал то, о чем ты сейчас сказал. Просто хотел еще раз услышать это от тебя. Я знаю, что я должен сделать и попрошу тебя еще об одной услуге. У тебя ведь есть лезвие?

— Мойка? — Казбек сделал быстрое движение губами и между ними вдруг, подобно змеиному жалу, на мгновенье проглянула половинка лезвия опасной бритвы. — Конечно, есть!

Казбек неоднократно щеголял перед удивленными сокамерниками старинным воровским умением ловко прятать во рту лезвие опасной бритвы и неожиданно для врага использовать его в рукопашной схватке. Крепко зажав заточенную сталь зубами ей, резко мотнув головой, можно было на ближней дистанции секануть противника по лицу. Можно было, особым образом плюнув лезвием, попасть нападающему точно в глаз. Много чего можно было придумать с этим видом тайного оружия, которым Казбек владел в совершенстве.

— Дай ее мне, — тихо проговорил Андрей, избегая быстрого умного взгляда миндалевидных глаз кавказца.

С минуту подумав, Казбек выплюнул скрывавшееся во рту лезвие на ладонь.

— Это твое решение, — сузив глаза, произнес он. — Мужчина должен жить, только до тех пор, пока можно жить с честью. Отговаривать и мешать не буду. Мойку возьми. Но, все же подумай еще раз, обратно потом этот поступок не переделаешь.

— Спасибо, Казбек, — слабо улыбнулся Андрей. — Я уже подумал…

Вскрываться он решил ночью, когда все уснут, чтобы гарантированно никто не смог помешать. Казбек больше не говорил с ним и даже, демонстративно не смотрел в его сторону, тем самым показывая, что уважает право Андрея самому распоряжаться собственной жизнью. Да у зэков в таких ситуациях мешать и не принято, как и помогать, впрочем. Андрей долго лежал неподвижно, дожидаясь пока в переполненной камере восстановится относительная тишина, прерываемая лишь, храпом, да сонным шевелением десятка людей. Голова была холодной и ясной, изредка вспоминались больные покрасневшие глаза матери и проказница сестренка. «Ничего, — стискивая зубы, шептал тогда Андрей. — Ничего. Зато вас никто не тронет. Просто не будет смысла…» Ну все, больше тянуть нечего. Холодное лезвие, зажатое в чуть подрагивающих пальцах, хищно натянуло кожу на горле. Резать вены на руках он решил не пытаться. Из рассказов сослуживцев знал, что там кровь слишком быстро сворачивается и даже бывали случаи, когда после вскрывших лучевые вены ножевых ударов, враг, ничуть не теряя силы, продолжал бой. Другое дело сонная артерия. Тунгус как то под настроение показал ему место на шее, где она почти вплотную подходит к коже. Легкий порез длиной всего в пару сантиметров и в сантиметр глубиной, мелочь, а человек через минуту отправляется на тот свет. То, что нужно! Левая рука, наконец, нащупала нужное место. Ну! Резкая короткая боль яркой вспышкой ударила в мозг. Обжигающе горячая тяжело пахнущая струя плеснула первыми кровяными сгустками прямо в ладонь и дальше, звонкими каплями простучав по бетонному полу, будто начинающийся дождь. Испугавшись, что вот сейчас проснутся сокамерники и его все-таки откачают, он натянул до подбородка одеяло, ловя этот хлещущий изнутри фонтан. Голова как-то разом стала пустой и легкой, темнота вокруг завертелась, все ускоряя движение, сжимаясь в быстро уменьшающуюся точку. В последний раз мелькнуло, кружась и удаляясь, перед глазами заплаканное лицо матери. «Все в порядке, мама, — прошептал слабеющим голосом Андрей. — Все в порядке…». Он хотел сказать еще что-то, но непослушные губы не желали шевелиться, расслабленно откинулась, свесившись со шконки, придерживавшая одеяло рука. Сознание медленно гасло, заполняясь бившим откуда-то сверху ярким светом, заслонявшим собой убогую камеру, храпящих арестантов, двухъярусные нары… Тянувшим за собой… Все выше и выше… Вверх…

В комнату для свиданий Моргенштейн зашел упругим спортивным шагом. В СИЗО, несмотря на отсутствие элементарных условий, он старался себя не запускать, в камере приседал до седьмого пота, удивляя сокамерников, отжимался по несколько сотен раз подряд, на прогулках пытался бегать вокруг тюремного двора. Надзиратели перемигивались между собой, крутили пальцем у виска, откровенно гоготали, но препятствовать съехавшему на физкультуре спецназовцу не решались. Чем бы дитя ни тешилось… Охота мужику ерундой заниматься, пусть его лишь бы другим не мешал. Он и не мешал, к другим арестантам и надзирателям не лез, делал себе потихоньку упражнения. Потому форму за время ведения следствия не растерял, выглядел подтянутым и свежим. Движения были хищными, гибкими, узлами перекатывались под спортивным костюмом мощные мускулы. Софья Павловна, хоть и в первую очередь адвокат, а потом уж женщина, все же глянула сквозь толстые стекла очков одобрительно. Оценила…

— Гутен морген, Эдуард Вольфович, — улыбнулась она, вставая из-за стола и протягивая арестанту тонкую высохшую ладонь.

— Гутен так, Софья Павловна, гутен так. Морген это утро, а сейчас уже далеко за полдень, — смеясь, поправил он, осторожно пожимая ее протянутую руку. — Кстати, действительно ли гутен?

— Вот ведь, все не привыкну. В школе и в институте английский учила, знаете ли. А насчет гутен или нет… Да, есть определенно хорошие новости, — опускаясь на стул и доставая из дипломата какие-то бумаги, сообщила адвокат. — Наше ходатайство об изменении меры пресечения в отношении Вас, Балаганова и Погодина прокуратурой удовлетворено. Решено выпустить всех троих под подписку о невыезде. Так что, поздравляю, сегодня после обеда Вы покинете эти гостеприимные стены.

Она с интересом глянула на своего подзащитного. Софья Павловна имела солидный адвокатский стаж и повидала на своем веку всякого, но вот этот момент всегда доставлял ей несказанное удовольствие. Приятно было видеть, как воспринимают люди, уже смирившиеся с тем, что попали в лапы к безжалостной Системе, известие о свободе. Сумасшедшая радость молнией сверкнула в глазах арестанта, но внешне Моргенштейн оставался как обычно спокоен, улыбчив, предупредителен и слегка ироничен:

— Подумать только?! Что же такое произошло в большом мире! Умер кто-то из высшего командования, и объявили амнистию всем военным преступникам? Или в Чечне произошел военный переворот и у власти вновь исламские радикалы, а нас решили призвать к крестовому походу на Грозный?

— Ни то, ни другое, — сухо отрезала Софья Павловна, сняв очки и без необходимости протирая замшевым платочком стекла. — Сегодня ночью в камере покончил с собой проходивший с Вами по одному делу Андрей Снегирев. Перерезал себе горло. Это и подтолкнуло прокурора к изменению меры пресечения, побоялся потерять всех подследственных, и так скандал на весь мир…

— Цапель? — отшатнулся Моргенштейн. — Как же так? Мальчишка ведь совсем… Что же он? Довели пацана, сволочи!

Он умолк, растеряно качая головой.

— Тем не менее, если бы не этот прискорбный случай, — с непроницаемым лицом продолжала адвокат. — Ваше освобождение под подписку выглядело бы практически нереальным.

Около ворот СИЗО всегда людно. Сюда приходят родственники и друзья арестантов, чтобы передать им нехитрые, разрешенные ГУИНом посылки, мнутся под воротами в надежде отыскать возможность послать сидельцам весточку с воли, здесь же торжественно с музыкой и песнями встречают освобожденных. Моргенштейна встречать было некому, кроме нанятого адвоката, никого он в Ростове не знал и, соответственно полагал, что никто не знает его. Оказалось, ошибался, причем сильно. Едва за его спиной хлопнула деревянная дверь размещавшейся при воротах будки КПП, как уши заложило истошным воплем:

— И-и-и! Вот он душегуб! Вот он ирод! Креста на тебе нет! Убивец! Как тебя земля-то носит?!

Моргенштейн удивленно оглянулся и уперся взглядом в пестро одетую кучку людей. Впереди всех стоял испитой согнутый жизнью морщинистый старик в спортивных штанах и драной олимпийке с неряшливо написанным на листе дешевого серого ватмана плакатом в руках. «Убийце Моренштерну — справетливый суд!» красовалась надпись огромными красными буквами. Арестант улыбнулся было с грубыми ошибками намалеванному призыву. Но новый вопль, на грани ультразвука, заставил его втянуть голову в плечи.

— Душегуб! Ирод! Глаза твои бесстыжие!

Кричала расхристанная, дородная женщина, неряшливо одетая, с потекшей косметикой вокруг глаз. Она и старик с плакатом явно были здесь заводилами, вокруг них группировалось еще несколько пропитых личностей бомжевато-синюшного вида. Не зная, что предпринять, Моргенштейн растерянно огляделся по сторонам. Что-либо отвечать демонстрантам, доказывать свою правоту было занятием явно глупым и бесполезным, но и заставить их заткнуться требовалось срочно — шедшие по улице люди уже начали с интересом коситься, на разыгрывающееся возле следственного изолятора шоу. Выручила его из затруднительного положения Софья Павловна, лихо подрулив на сверкающей глянцем новехонькой кремовой «десятке» прямо к воротам.

— Не стойте пугалом, садитесь в машину! — властно крикнула она, опустив оконное стекло.

Понятное дело, Моргенштейн не заставил себя долго упрашивать.

— Как Вы здесь оказались? — спросил он, плюхнувшись на переднее сиденье и с видимым облегчением захлопнув дверцу, оставляя снаружи гневные выкрики демонстрантов.

— Стреляли, — улыбнулась адвокат. — На самом деле ожидала чего-то подобного, вот и решила на всякий случай подъехать. Оказалось очень вовремя, правда?

— Да уж, — кивнул головой Моргенштейн.

Почти неслышно шурша хорошо отрегулированным мотором, «десятка» поползла к выезду на улицу.

— Коза крашена! — неистовствовала главная демонстрантка, потрясая кулаками им вслед. — Куда его повезла?! Он же душегуб! Убивец! И тебя, дуру, ночью задушит!

— Ладно тебе, Верка, разошлась! Завали хайло, не пыли, — урезонивал ее старик с плакатом. — Все уже, отработали! Пошли вон лучше за бабками!

— И то правда, — как-то неестественно быстро успокаиваясь, произнесла, вытирая со лба выступивший от натуги пот, женщина. — Пошли.

Перейдя улицу, они остановились возле блестящей лаком спортивной «тойоты». Из машины неспешно выбрался невысокий, смуглолицый кавказец. Остро подбритые усики-стрелочки топорщились над верхней губой.

— Все видел, все слышал! — взмахнул он рукой, останавливая жестом раскрывшую было рот женщину. — Молодцы, все как надо сделали! Вот ваша тысяча, все как обещал!

— Добавить бы надо, Хамид, — задребезжал дискантом старик. — Нас тама народу-то сколько было… Тысячи на всех мало будет…

— Обойдетесь, — презрительно скривился Хамид. — Меньше водки выпьете, свиньи!

— Сам-то кто, баран горный! — вполголоса, так чтобы не услышал садящийся обратно в машину кавказец, ворчала Вера. — За рубль удавится, урод! Понаехали тут с гор, житья от них русскому человеку нет…

— Пиво-то будем брать, или как? — отвлек ее от бурчания старик.

— А денег хватит?

— Если правильно поделить, — хитро прищурился тот. — Обязательно хватит!

— Тогда конечно, тогда обязательно, — засуетилась женщина. — Пиво без водки — деньги на ветер!

Софья Павловна, несмотря на немолодой возраст водила машину весьма прилично, по-спортивному агрессивно и напористо, впрочем, только такой стиль вождения и позволял относительно быстро перемещаться по вечно забитым потоком автомобилей центральным ростовским улицам. Привычно втиснувшись в левый ряд и притоптав педаль газа, адвокат расслабленно откинулась на сиденье, исподтишка наблюдая за своим подзащитным. Моргенштейн мечтательно улыбаясь, следил за летящими по сторонам тенистыми бульварами, заполненными ярко одетыми пешеходами, впитывал каждой порой картины долгожданной свободы. Не было в его облике и следа раскаяния или подавленности, просто обычный довольный судьбой и жизнью человек с абсолютно чистой ничем не отягощенной совестью. Это всегда поражало Софью Павловну, надо же, пусть не своими руками, а все же лишил жизни шестерых ни в чем не повинных людей и ничего! Не страдает бессонницей, судя по здоровому свежему виду, не вымаливает у бога и людей прощения, никаких моральных страданий не испытывает… Конечно, формально Моргенштейн, действовавший по приказу своего начальства, может быть и невиновен, да что там, действительно невиновен. Софья Павловна искренне так считала, потому как за долгую адвокатскую практику убедилась, успешно защищать в суде интересы человека, которого сам считаешь виновным, невозможно, и раз такое дело, честнее будет сразу отказаться, не тратя зря свое время и деньги клиента. Но все же шесть человек лишенных жизни, это не шутки, не вяжется это как-то с непоколебимым спокойствием подзащитного, не вяжется… Или он такой толстокожий, что вообще не умеет чувствовать чужую боль и сопереживать ей? Тоже нет, вон как задергался, когда узнал о самоубийстве этого Снегирева… Странный тип, непонятный…

— Радует свобода, Эдуард Вольфович?

— Радует не то слово… Скорее опьяняет! Хорошо-то как! Небо, воздух, люди ходят! Девушки! Софья Павловна, честное слово, даже забыл уже как они выглядят!

— Ну вспоминайте, вспоминайте… В Ваши годы пора бы уж и семью иметь…

— Да какая семья! — отмахнулся Моргенштейн. — Наши жены, пушки заряжены! С такой службой, какая жена выдержит! А уж теперь, за зэка точно никто замуж не пойдет!

— Все шутите, веселитесь, — с неожиданно прорвавшимся раздражением процедила, сжав губы адвокат. — Неужели никакое чувство вины Вас не мучает, не по закону, чисто по-человечески хочу спросить…

— А что должно мучить? — враз потускнел, ощетиниваясь иголками недоверия Моргенштейн. — Я себя виновным ни в чем не считаю. Я солдат и лишь выполнял приказы.

— Да верю я Вам, верю, — мягко, успокаивающе произнесла Софья Павловна. — Я тоже согласна, что Вашей вины в происшедшем немного. Просто ведете Вы себя так, будто ничего не случилось, а ведь люди погибли…

— А Вам хотелось бы, чтобы я волосы на себе рвал и головой об стенку бился? Так не с чего мне. Вы с Погодиным при случае поговорите, он хоть и простой необразованный мужик, но суть вещей, порой получше многих профессоров понимает. Он Вам просто скажет, не на мне грех, а на том, кто приказ отдал.

— Но приказ ведь был преступный! Ваш начальник просто хотел таким образом скрыть свои личные просчеты и ошибки!

— Тогда мы этого знать не могли, — пожал плечами Моргенштейн. — Случись сейчас такое, может быть, и усомнились бы, а тогда верили… Командиру как не верить?

— Может все проще? Может быть просто сыграла свою роль озлобленность против чеченцев?

— Да бросьте, я к ним совершенно нейтрально отношусь! Не надо мне национализм шить! Лично мне они ничего плохого не сделали, может, не успели просто, но факт есть факт, лично я от них никакого вреда не видел. Работа такая, вот и все. Были бы там на месте чеченцев эскимосы, или эфиопы, там, я не знаю… Расстреляли бы и тех точно также…

— А поволжских немцев? — улыбнулась адвокат.

— Что немцев? — не понял сразу Моргенштейн.

— Поволжских немцев, спрашиваю, тоже бы расстреляли?

— И немцев тоже! Издеваетесь? Да поймите Вы, наконец, не маньяк я, не убийца-садист. Был приказ, я его выполнил, не было бы приказа, я бы их пальцем не тронул. Я нормальный, адекватный человек. Действительно, там всякие попадаются… Есть и те у кого крыша конкретно течет со всех щелей… Взять хоть командира 512-ой группы. Был такой, капитан Кукаринцев. Вот тот мог чичей и просто так без всякой причины в распыл пустить, просто под настроение… Этот парень на самом деле сдвинулся, ненавидел местных, при любой возможности убивал… Говорил, что личную войну с ними ведет… Позывной у него был «Люд»…

— Странный какой-то позывной…

— Ему очень подходило… — криво улыбнулся Моргенштейн.

Люд

Урал, натужно хрипя движком на пониженной передаче, переваливался на выбоинах и неровностях когда-то бывшей асфальтированной дороги. Когда-то, это лет десять с лишним назад, при Союзе, до обретения долгожданной независимости и суверенитета. Тогда дорога была вполне сносной, а еще безопасной. Вообще многое тогда было гораздо лучше, чем теперь. Вот, например мелькнувшая справа на кромке леса не то птицефабрика, не то молочная ферма когда-то исправно функционировала, поставляя в закрома Родины то ли молоко, то ли мясо. А теперь она, так же как и дорога, была… Так же как и город, называемый Грозным, был… И городков и поселков размером поменьше без счета. Тоже, были… И населения миллион с лишним, было когда-то…

Убаюканный мерным покачиванием такой уютной, такой домашней, тянущейся вдоль борта кузова деревянной лавки Люд тряхнул головой, сгоняя сонный морок. Не время спать, не время. До тех пор пока не добрался до койки в надежно охраняемом пункте временной дислокации рейд не закончен и то, что они уже погрузились в прибывший специально за ними транспорт, движутся по сто раз проверенной и безопасной дороге, а вокруг не ставшая привычной ночная темень, а яркий солнечный свет ни о чем не говорит и ничего не гарантирует. Здесь смерть может прийти в любую секунду, здесь вокруг аномальная зона по недоразумению именуемая человеческим именем Чеченская Республика, живущая по своим нестабильным изменчивым законам ничего общего не имеющим с законами федеральными и вообще любыми законами цивилизованного мира. Цепко оглядевшись, насколько позволял откинутый наверх задний полог тента, Люд удовлетворенно вздохнул. Густые заросли молодых корявых деревьев и кустарников тянувшиеся справа от дороги сменились ровным степным разнотравьем, просматривающимся до самого горизонта. Слева лениво катил мутные желтоватые воды Хумык. На том берегу реки тоже, сколько хватало глаз, тянулись покрытые молодой сочной травой поля. Врагу даже при большом желании им напакостить все равно засесть негде. Разве что какой-нибудь камикадзе мог попытаться пару раз пальнуть, прежде чем его самого вобьют в землю, разорвут в клочья ответным огнем, но подобные отморозки встречались теперь крайне редко, большинство джигитов к собственной жизни относились достаточно трепетно, не то, что в начале войны — Аллах акбар и вперед на пулеметы, повыбили фанатиков. Однако, это не повод для того, чтобы расслабляться. Сами за их, да и свою военную науку тоже не мало крови пролили. Крови вообще было много и своей и чужой, иногда казалось, что своей больше, иногда нет…

— Эй, старшие бортов! Не спать, уроды! Глаз на жопу натяну, если вахов проморгаете!

— Нормально все, тащ капитан! Мы бдим, все спокойно, — с развязной приблатненной интонацией произнес, поднимая голову и щуря красные от недосыпа глаза, сержант по прозвищу Жердяй.

— Бдишь, Жердяй? Хорошо, что не бздишь, а то и так от ваших портянок вонючих не продохнуть, — вклинился в разговор заскучавший от монотонно-однообразной дороги заместитель командира группы молодой, меньше года как из училища, лейтенант.

— Можно подумать, Бизон, ты французским парфюмом благоухаешь, — беззлобно оборвал его Люд. — Нечего тут из себя аристократа корчить. Пни вон лучше Тунгуса, а то он скоро храпеть начнет вместо того, чтобы фишку рубить.

Прозванный Бизоном за удивительное для разведчика бычье телосложение, что впрочем, не мешало ему, когда это нужно двигаться с потрясающей быстротой и ловкостью, лейтенант одним гибко-стремительным движением сгреб сидящего у левого борта снайпера за воротник и хорошенько встряхнул.

— Дембель проспишь, солдат!

— Я не спать! Я глядеть! — возмущенный столь фамильярным обращением сын якутского народа совершенно позабыл сложные грамматические правила русского языка, чем вызвал гомерический смех всей группы.

— Хорош ржать, кони! — гаркнул Люд, перекрывая дружный гогот.

Смех стих мгновенно, будто резко повернули регулятор звука, бойцы судорожно задвигались, поправляя оружие и снаряжение, натягивая на лица маски тупых исполнительных служак. Люд медленно обвел их внимательным взглядом. Все было хорошо и правильно, лишь лейтеха по всегдашней своей строптивости попробовал было сыграть с командиром в гляделки, но уже через несколько секунд все же опустил глаза, делая вид, что рассматривает что-то невероятно важное на полу. Остальные даже не пытались. Люд про себя довольно усмехнулся, знал, что его взгляда не выдерживают, боятся… Это хорошо, боятся, значит уважают…

— Извините меня, парни, — тихо и мягко проговорил командир. — Не люблю я веселья до возвращения, как бы не накаркать чего… Вы ведь не сердитесь на меня, правда?

И снова пристальный осмотр, и снова вместо лиц лишь бритые макушки склоненных голов. Почему-то сейчас это злило… Хоть бы один в глаза глянул, хоть бы один… Ведь еще совсем недавно все было по-другому… Группа была слаженной дружной семьей, где каждый боец почитал его, Люда, за строгого, но однозначно справедливого отца. В то время им никогда не пришло бы в голову его бояться, по-крайней мере просто так, без всякого повода. И лишь недавно все изменилось… А может давно, просто он не замечал… Но почему? Должна же быть какая-то причина? Должна… Но об этом после… Сейчас главное одернуть не в меру развеселившихся бойцов. Они молодые, зеленые, не понимают, что здесь нельзя расслабляться ни на секунду, что кругом, куда ни глянь, злобный коварный враг, ловко маскирующийся и только и ждущий, что пустить им пулю в спину. Они слишком молоды и не умеют ненавидеть так, как умеет он, потому не могут быть всегда на стороже, они давно погибли бы здесь, но на их счастье есть опытный никогда не позволяющий себе забыть, что они на войне, командир.

— Что молчим, уроды?! Уже не весело?! — голос Люда срывается на истеричный визг. — Правильно! Не хрена веселиться! Мы на войне, а не в цирке! На войне, блядь! Всем понятно!

Горящий настоящей отнюдь не наигранной ненавистью взгляд вновь оббегает кузов, вновь утыкается в покорно опущенные головы.

— Жердяй, Тунгус, ребятки, смотрите внимательно, ладно? Мало ли… Сами знаете, всякое здесь бывает. Знаю, устали, тяжело… Но мы все на вас надеемся. Не проморгайте, лады? — голос вновь звучит мягко и почти просительно.

Тунгус от такого внезапного перехода испуганно вздрагивает, а откуда-то из ближнего к кабине угла долетает свистящий шепот: «Псих контуженный, вот послал Бог командира на нашу голову…». Урал, мерно покачиваясь, ползет вперед, с каждым метром приближая бойцов группы спецразведки к желанному полевому лагерю, к бане с горячей водой, нормальной не консервированной пище и самому уютному в мире ложу — брошенному на деревянные нары матрасу.

После короткой вспышки гнева Люд погружается в вялое оцепенение, гипнотизирующий ритм колыхания машины, накопившийся за время рейда недосып и уныло однообразный пейзаж за бортом кузова делают свое дело. Командир группы недоволен рейдом, ничего достойного внимания за неделю блуждания по окрестностям не случилось. Сняли информацию с завербованных агентов в селах, проверили оперативные данные насчет склада с оружием, как обычно не подтвердилось, да три дня просидели в засаде на окраине затерявшегося в лесу хутора в ожидании бандитского связника, который так и не пришел. Не густо. Просто зря потерянное время с точки зрения командования и непростительный простой в той личной войне, которую здесь вел Люд. Да, именно так, в отличие от большинства своих сослуживцев командир группы спецразведки капитан Кукаринцев здесь вел войну, а не принимал участие в контртеррористической операции. И в последнее время совмещать эту личную войну против чеченского народа с исполнением служебных обязанностей становилось все труднее. Уж больно либерально и мягко старались действовать командиры и начальники. А Люд никакой мягкости и законности не хотел, он хотел крови. Свежей, горячей, фонтаном бьющей из порванных пулями вражеских тел… Иногда он сам себе представлялся этаким ненасытным вампиром, который вынужден проливать кровь других, чтобы жить самому. Ни страха, ни отвращения этот образ, возникающий в воспаленном измученном постоянными стрессами мозгу, не вызывал, наоборот казался притягательным исполненным своеобразного шарма и мрачной романтики. Люд отдавал себе отчет, что с ним творится что-то неладное, что проснувшаяся и пожирающая мозг атавистическая тяга к убийству явление совсем не нормальное, замечал, что его недолюбливают и боятся однополчане и подчиненные, но ничего не мог с собой поделать. Да если уж совсем честно, не только не мог, но и не хотел.

— Что я буду делать, когда все это закончится? Кого тогда убивать? Хотя чичей еще много, на мой век хватит…

Поймав ошалелый взгляд Бизона, Люд понял, что последнюю мысль, забывшись, произнес вслух и, стараясь сгладить произведенное этими словами впечатление, принужденно рассмеялся. Бизон тоже неуверенно улыбнулся, глядя в блеклые глаза командира, из которых на него смотрела пустота высохшего в знойной пустыне колодца с затаившимся где-то глубоко на дне безумием. «Надо быть внимательнее, — внушал себе тем временем Люд. — В последнее время что-то участились такие вот опасные оговорки. Пока парни просто смотрят с подозрением, но если так пойдет и дальше, то недалеко и до врачей. А к врачам мне нельзя. Нельзя, пока не кончится эта война. Ребята без меня пропадут, и пусть себе косятся сколько угодно с недоверием и страхом. Потом они и сами поймут. Потом благодарить будут. Поэтому надо быть осторожнее, меньше думать, меньше говорить… Ведь на самом деле все нормально… Нормально…». Он повторял и повторял это «нормально», как заклинание, чувствуя, как леденеют кончики пальцев, а в голове мучительно пульсирует зарождающийся огненный шар непереносимой периодически накатывающей откуда-то изнутри боли, как он растет, распирая ставшие тесными стенки черепа, а перед глазами яркой метелью кружатся радужные мушки.

Грохнуло когда они въезжали в Курчалой, уже потянулись по сторонам от дороги первые окраинные постройки, пахнуло жильем и разведчики ощутимо расслабились, в самом поселке нападения боевиков никто не ждал. Асфальт перед капотом Урала вздыбился, будто дорога вдруг решила выгнуть натруженную спину, ярко полыхнуло пламя взрыва, мощный кулак ударной волны с размаху врезал по кабине, вышибая лобовое стекло, сминая железо крыши и играючи переламывая шейные позвонки водителю. Последним инстинктивным усилием, сидевший за рулем солдат-срочник еще успел вдавить в пол педаль тормоза, и автомобиль с намертво заклиненными колесами юзом швырнуло в кювет. Впрочем, находившиеся в закрытом тентом кузове разведчики этого не видели, сначала резкий толчок бросил их головами вперед в центр кузова, создав в какой-то момент на дощатом полу чудовищную мешанину из тел, оружия и снаряжения, и лишь потом до них докатился грохот взрыва.

Люд чувствительно приложился лицом об чей-то автомат вдрызг раскровянив нос и разодрав щеку. Зашипев от боли, он отпрыгнул назад к борту, судорожно вцепившись в поддерживающую тент дугу и устояв на ногах.

— Фугас! Суки нас подорвали! Из машины, уроды! Быстро! — ревел он, раздавая щедрые пинки бестолково возившимся на полу бойцам.

Сидевшие с краю уже были снаружи, лихорадочно передергивая затворы падали за колеса, щупая окружающее пространство настороженными стволами. Не долго думая распоровший ножом тент и протиснувшийся в прореху, Бизон метнулся к кабине, рывком распахнул дверцу водителя и, уцепив солдата за рукав камуфляжной куртки, вовсе не деликатно выволок безвольное тело на землю. Помощь уже не требовалась. Бизон на всякий случай прижал пальцы к тому месту на шее бойца, где, по его мнению, должна была проходить сонная артерия, но биения пульса не услышал. Результат его не удивил, действие было предпринято чисто на автомате, по неестественно вывернутой голове он давно понял, что парень мертв. Отшвырнув еще теплое тело в сторону, лейтенант головой вперед сунулся в кабину, кроме водителя там должен был быть еще старший машины. Вытянутые руки вляпались во что-то теплое и липкое, Бизона передернуло от отвращения, но он уже нащупал ворот куртки, а сдавленный стон подсказал, что на этот раз его усилия не окажутся напрасными. Сильный рывок и с натужным всхрипом лейтенант перевалил чужое враз погрузневшее тело через неловко вздыбившееся сидение, выволакивая из покореженной кабины наружу. Прямо перед ним оказалось бледное, перемазанное кровью лицо старлея, бывшего старшим машины, губы лихорадочно прыгали, силясь выпихнуть какие-то слова, широко распахнутые глаза смотрели куда-то вдаль сквозь Бизона. Понятно, мужик в шоке и, скорее всего, ранен.

— Док, ко мне! Здесь раненый! — во весь голос заорал лейтенант, подзывая санинструктора группы.

Однако вместо Дока с полевой медицинской сумкой рядом почему-то оказался Люд, раскрасневшийся, с азартно блестящими глазами и перемазанной кровью физиономией.

— Командир! — схватил его за грудки, вглядываясь в лицо, Бизон. — Ранен?

— Отцепись!

Люд одним коротким движением выскользнул из захвата, вскинул автомат и танцующими приставными шагами пошел вперед, обходя машину. Тут только Бизон разглядел, что кровь толчками выхлестывает из разбитого носа командира.

— Фугас! — рявкнул Люд, выглянув из-за капота и оценив солидную воронку, образовавшуюся посреди дороги. — Быстрее всего управляемый! Поторопились кнопку тиснуть, а то всех бы в клочья разнесло! Парни, эта сука где-то рядом!

Бизон быстро огляделся. Бойцы, грамотно рассредоточившись вокруг машины, ощетинившись настороженными стволами, крутили головами по сторонам. Слава Богу, все вроде живы. Справа от дороги стоял покосившийся сарай с вывеской «СТО», слева пологий откос переходил в небольшой, щедро усыпанный обкатанными рекой голышами, песчаный пляжик. У самой воды замер зеленый, крытый выгоревшим брезентовым тентом «УАЗ» с гражданскими номерами, а чуть дальше вдоль реки улепетывал молодой парень в джинсовой куртке. Бизон крикнул, чтобы привлечь внимание Люда и указал рукой на бегущего чеченца.

— Вон он, сука! Вон!

Люд, кровожадно оскалившись, вскинул автомат, но, вдруг передумав, бросил Бизону через плечо:

— Возьми троих посмотри сарай! Я сейчас. Копыто, со мной!

Люд видел, что русло реки буквально в сотне метров делает крутой поворот и, если чеченец так и будет бежать вдоль берега, у них появлялся шанс выскочить ему наперерез. Красный туман боевого бешенства затапливал сознание, делал рефлексы в сотни раз быстрее, в тысячи раз обостряя остроту всех чувств, глуша повседневное сознательное восприятие реальности, отбрасывая его в глубинную черноту мозга, выводя на первый план инстинкты охотящегося первобытного зверя. Синяя джинсовая куртка беглеца то и дело мелькала над откосом, и Люд не отрывал от нее глаз, будто сопровождал движущуюся мишень на зачете по стрельбе. Он знал, что вовсе не его командирское дело гоняться за удирающим боевиком, что он должен в первую очередь проверить, живы ли бойцы группы, нет ли среди них раненых, нуждающихся в помощи, толково организовать оборону на случай внезапного нападения или снайперского обстрела, да мало ли в такой ситуации забот у командира. А удирающего во все лопатки духа вполне мог стреножить тот же напряженно сопящий за левым плечом Копыто. Но проснувшийся где-то глубоко внутри, жаждущий крови зверь неумолимо и властно требовал лично броситься в погоню, первым вцепиться зубами в горло жертве, по праву сильного, по праву вожака этой стаи.

С разбегу они вылетели на край откоса прямо перед носом у бегущего чеха, заметив военных, тот резко изменил направление движения и, заверещав, как затравленный охотниками заяц броском метнулся в сторону. Люд уже рассмотрел, что враг безоружен, по-крайней мере в руках у него ничего нет.

— Живым брать суку! Живым! — проревел он, взвиваясь в воздух в мощном прыжке.

По всем расчетам приземлиться он должен был точно на спину метавшемуся под откосом чеху, но в тот момент, когда пальцы разведчика уже готовы были сомкнуться на горле врага, чеченец внезапно остановился и вся девяностокилограммовая тяжесть тела Люда пришлась не на центр его спины, а на правое плечо. Инерция удара развернула чеха вокруг оси, а Люд хрипло взвыв от досады сумел лишь рвануть на себя рукав джинсовки и кубарем покатился по песку. Перепуганный чеченец метнулся в сторону и с разбегу налетел на второго разведчика, да так неудачно, что умудрился изо всех сил засветить выставленным вперед плечом Копыту под дых. Солдат согнулся, судорожно ловя ртом ускользающий воздух, а чеченец, совершенно потеряв голову, развернулся и бросился назад точно навстречу поднимающемуся с песка Люду. Тот криво ухмыльнулся, и встретил летящего, не разбирая дороги врага простым и безыскусным прямым в голову. Чеченец рухнул на колени, да так и остался стоять, согнувшись и ошалело мотая головой. Люд тут же добавил с ноги влет, без всяких изысков по-футбольному, прямо по мячу — голове. Чех коротко всхлипнул и сунулся лицом в песок, потеряв сознание. От реки, тихо постанывая и переломившись пополам в поясе, брел Копыто.

Люд деловито перевернул чеченца на спину, всмотрелся в разбитое рифленым протектором десантного ботинка лицо. Молодой парень, лет двадцать — двадцать пять, не больше. Из свернутого набок носа тонкой густой струйкой ползла по щеке темная кровь. Быстро охлопав карманы куртки и брюк, Люд извлек их них немудреный набор: одноразовую зажигалку, смятую пачку дешевых сигарет, потертый кожаный бумажник и связку ключей. В бумажнике обнаружились паспорт, водительские права и несколько сотенных купюр, остальные находки Люд небрежно бросил на песок. Деньги разведчик, не считая, сунул себе в карман брюк, права еще старого образца, бумажные, разорвал и отбросил в сторону, а вот паспорт принялся изучать куда более внимательно.

— Так… Хамзат Умарович Гелиханов… восьмидесятого года рождения…, прописка местная… Ясно. А ну, Копыто, плесни ему водичкой на морду, хватит отдыхать. А то, как фугасы ставить, так они как стахановцы пахать готовы, в три смены, а тут слегка ботинком задели и уже полчаса валяется.

Кряжистый, крепко сбитый Копыто молча отстегнул с ремня армейскую фляжку и тонкая струйка теплой щедро сдобренной обеззараживающими таблетками воды полилась на лицо отключившегося чеченца, затекая тому в нос, брызгая в глаза, перемешиваясь со струящейся по щеке кровью. Парень вначале сморщился, потом замотал головой, пытаясь уйти от льющейся сверху струи, наконец, громко чихнул и рывком приподнялся в сидячее положение, протирая глаза руками. Копыто прикрутил колпачок фляжки, кивнув Люду на чеченца, мол, пожалуйста, Ваше приказание выполнено, пользуйтесь, и отступил в сторону, на всякий случай поудобнее перехватив автомат и время от времени внимательно и недобро зыркая по сторонам.

Люд присел рядом с чеченцем и, дождавшись, когда тот опустит трущие глаза руки, пристально глянул ему в лицо.

— Где пульт, сука? Дистанционка где? Понимаешь про что я, обезьяна? — почти ласково выговорил он.

Чеченец непонимающе затряс головой, вид Люда перемазанного уже засохшей кровью, похоже, сильно впечатлил пленника, он смертельно побледнел, а губы его вовсю дрожали, отплясывая танец страха.

— Не понимаешь? Совсем случайно мимо шел, да? Мамой клянусь, да? — нежно пропел Люд, придвигаясь чуть ближе.

Пленник инстинктивно подался назад, всем телом отстраняясь от этого страшного русского.

— А это ты понимаешь?! — в руке разведчика как бы сам собой, из ниоткуда, появился пистолет, причем не табельный «Макаров», а огромный американский кольт.

— Сука! Прямо сейчас кончу, здесь же!

Вороненое бездонное дуло равнодушно глянуло прямо в глаза молодому чеченцу.

— Я не знаю! Я машину здесь мыл! Мину не ставил! Не ставил! Правда! Не надо стрелять!

— Не ври мне, сука! — в бешенстве взвыл Люд и, чуть приподняв ствол пистолета, дважды выстрелил над головой парня.

Оглушительный грохот рванул барабанные перепонки, кисло шибанула в нос вонь сгоревшего пороха, чеченец в голос заверещал, отшатнувшись было назад, но крепкая рука разведчика дернула его за ворот куртки, совсем рядом с лицом юноши вдруг оказались налитые кровью, горящие бешенством глаза, горячий ствол проехался по щеке обжигая кожу.

— Зачем тогда бежал?! Бежал зачем, спрашиваю!

— Испугался! Испугался я! — в голос рыдал чеченец. — Думал, на колонну напали! Испугался! Вдруг убьют! Не взрывал я! Не взрывал!

— Тогда кто?! Кто?! Сука! Завалю! Кто в селе фугасы ставит? Ну?! Говори!

— Я… Нет…, не я…, я не знаю, — запинаясь выкрикнул пленник.

Люд глубоко выдохнул, успокаиваясь, и разжал стиснутую на воротнике джинсовки руку, провел ладонью по лицу, будто смахивая облепившую его невидимую паутину, и уже совершенно спокойным взглядом окинул вздрагивающего и инстинктивно пытающегося отползти подальше чеченца.

— Я хочу кого-нибудь убить, — доверительно сообщил ему Люд. — Мне все равно кого… Желательно того, кто поставил фугас. Но в принципе сойдешь и ты.

Чеченец в ужасе замер вглядываясь в пустые водянистые глаза командира разведчиков, внезапно до самой глубины души, до печенок осознавая, то, что сейчас говорит этот заляпанный грязью и кровью русский с пустым взглядом — правда, что он Хамзат сейчас действительно умрет, если не укажет этому убийце другую мишень. Вот сейчас убийца поднимет свой огромный пистолет, вдавит ненормально широкое дуло ему прямо в лоб, привычным движением прикроется выставленной вперед левой ладонью от ошметков мозга и сгустков крови и нажмет спуск, потом спокойно и буднично сунет пистолет в кобуру, перешагнет через дергающееся в агонии на речном песке тело и пойдет по своим делам. А он, Хамзат, будет в последних судорогах сучить ногами по песку, царапать его напряженными пальцами, как тот русский, отбившийся от своих и случайно забредший на огород дяди Самура. Дядя тогда не растерялся и влепил солдату заряд крупной дроби из охотничьего ружья прямо в живот. Умирал солдат долго, и бывший еще совсем мальчишкой Хамзат с соседскими пацанами стоял над ним, с интересом наблюдая, когда же наступит смерть. Теперь, похоже, тоже самое предстояло пережить ему самому. Он так ясно представил себе картину будущей гибели, что его замутило, а где-то в глубине живота противно заворочался тяжелый холодный булыжник.

— В фильмах обычно считают до трех, — устало и абсолютно безразлично выговорил русский. — Я до стольки считать не умею. Поэтому считаю до одного. Итак… Раз!

Остро пахнувший сгоревшим порохом ствол пистолета уперся в лоб чеченца, больно вдавив кожу, палец на спусковом крючке мучительно медленно пополз назад, выбирая свободный ход. Перед затуманенным взором Хамзата вновь мелькнул царапающий пальцами с оборванным до мяса ногтями жесткую землю солдат.

— Я скажу! Скажу! — вскрикнул парень. — Не надо стрелять!

Давление на лоб чуть ослабло, палец на спуске замер. Русский ждал продолжения.

— Я точно ничего не знаю. Но люди говорят, что Абу Махмаев с сыновьями настоящие ваххабиты, они могли поставить фугас, — заторопился чеченец.

— Молодец, — равнодушно похвалил его русский. — Еще что расскажешь?

— Я больше не знаю! Клянусь! Больше не знаю ни про кого! — в панике залопотал Хамзат, отчетливо представляя, что вот сейчас русский выстрелит.

Тот действительно долго медлил, раздумывал, наконец, с явственным вздохом сожаления опустил пистолет.

— Обещал ведь, что не убью тебя. Слово надо держать, а жаль…

Хамзата передернуло от взгляда полного какого-то ненормального тоскливого вожделения, которым одарил его русский, будто ребенок в красочном детском магазине смотрел на слишком дорогую, недоступную, но от этого отнюдь не ставшую менее прекрасной и желанной игрушку.

— Копыто! Свяжи ему руки и потопали к нашим, посмотрим, что там у них.

Кряжистый разведчик, переваливаясь с ноги на ногу, будто косолапый медведь подошел к чеченцу.

— Лапы за спину, падаль!

Хамзат покорно завел руки назад. Их тут же нещадно вывернули в локтях и туго перетянули узким брезентовым ремнем. Резко вздернув связанные руки вверх, разведчик заставил пленного подняться на ноги и мощным рывком поволок его к искореженному «Уралу». Боль в вывернутых плечах была просто невыносимой, но Хамзат терпел, закусив губу, боясь нечаянно вырвавшимся стоном рассердить своих страшных пленителей.

Около подорванного грузовика кипела деловитая суета. Бизон, размахивая руками и периодически взбадривая нерадивых пинками и подзатыльниками отдавал распоряжения. Док деловито бинтовал плечо привалившегося к переднему колесу старлея, белая марля бинтов быстро набухала кровью, однако выглядел раненый вполне сносно, морщился от боли, но отчаянно пытался сохранить мужественное выражение посеченной осколками лобового стекла физиономии. Ухо — сержант-контрактник и штатный радист группы, тихо матерясь, что-то бубнил в гарнитуру рации, пытаясь выйти на связь с базой сводного отряда. Отдельно от всех в стороне от дороги стояли на коленях заложив руки за опущенные головы двое чеченцев в заляпанном драном камуфляже, за их спинами маячил Цапель, длинный и нескладный срочник, самый молодой разведчик в группе. То, что именно ему было поручено сторожить задержанных доказывало, что Бизон посчитал их абсолютно неопасными и лишь нежелание принимать решения без старшего группы помешало ему тут же отпустить пленных на все четыре стороны.

— Кто такие? — мельком кивнул на нохчей Люд.

— Механики с автосервиса, — пояснил Бизон, пренебрежительно махая рукой. — Документы в порядке. Во время взрыва шаманили чью-то «пятерку», абсолютно убитую. Ни оружия, ни взрывчатки в здании нет, мы проверили.

— Ясно…, - протянул Люд, хищно вглядываясь в покорно склоненные фигуры чеченцев.

— Так что? Отпустить их?

— Погоди пока, я сам побеседую… Что еще?

— Наши все целы, только синяки и царапины. Раньше времени рванули, гниды, нервишки-то не железные. Тунгус и Зяма на охране, смотрят. Ухо связался с местными, сейчас подъедут. За старлеем и его бойцом вертушка вышла. У старлея проникающее в плечо, похоже, дрянь какая-то все же была на фугасе, а может с машины какая железяка, еще порезы лица, но ерундовые, боец готов. С базой почему-то связи пока нет, дрыхнут они там что ли? Вроде все…

— Хорошо, молодец! Иди к радисту, контролируй связь. Если буду занят, на базу сам доложишь…

— Люд, — нерешительно окликнул его, уже отвернувшийся было лейтенант.

— Ну чего еще?!

— Ты бы умылся, что ли… А то ходишь, как оживший мертвец, аж жуть берет. Давай я тебе полью…

— Отстань, не до того!

— Ну как знаешь…

Лейтенант широко зашагал к скорчившемуся за колесом радисту, издалека что-то грозное рыча на тему, будет ли вообще сегодня связь, или нет. Продолжавший монотонно бубнить в гарнитуру сержант исподтишка, так чтобы офицер не рассмотрел, показал ему вытянутый средний палец.

Люд подошел к задержанным и внимательно их рассмотрел. Цапель при его приближении попытался было вытянуться по стойке смирно, но командир группы лишь раздраженно махнул рукой, одним скупым жестом отменяя все его старания. Нохчи, как нохчи, лет по сорок, хотя тут можно и ошибиться, возраст у них на глаз тяжело определять, крепкие, в меру небритые, в меру грязные, на боевиков не похожи, да и кто на самом деле похож на боевика? Подойдя к крайнему справа, командир запустил пальцы в жесткие густые волосы и вздернул голову чеченца вверх, тот в ответ ожег разведчика ненавидящим взглядом из-под сросшихся на переносице бровей.

— Не любишь нас? — расплываясь в широкой улыбке, произнес Люд, вглядываясь в искаженное болью и злобой лицо.

Чеченец молчал, лишь задышал придушенно и сипло.

— Ты мне тоже не нравишься, — все еще улыбаясь, сообщил ему Люд. — Может убить тебя? Почему-то мне кажется, что без тебя этот говенный мир станет чуточку лучше… Сам как думаешь?

— Пачему хочешь? — заволновался чеченец. — Зачем такой гаварыш? За что?

— А ты меня за что? — дружески осведомился Люд. — Я ехал, тебя не трогал, а ты мою машину взорвать решил. Солдата убил, офицера ранил, мне лицо разбил… Зачем так делал, а?

— Я не делал, — задергался под его рукой, пытаясь заглянуть в глаза, пленник.

— Я машин чинил, я не боевик, я механик. Машин людям чиню. Фугас не взрываю!

— Не врешь? Нет?

— Нет, чем хочешь клянусь, не взрывал!

— Значит ты хороший чеченец? Добрый чеченец? Русские тебе как братья, да?

Пленник молчал, лишь быстро-быстро моргали широко открытые испуганные глаза.

— Тогда кто поставил фугас на дороге?! Кто?! Кто?! — затянутый в черную кожаную перчатку с обрезанными пальцами кулак врезался в скулу чеченца, сшибая того на землю. — Кто это сделал, сука?! Он?! Говори! Это он, да?!

— Нет, нет! Не он! Я не знаю, кто это сделал! — отчаянно заголосил чеченец, бросив быстрый взгляд на скорчившегося рядом от страха напарника.

— Врешь, сука! Врешь! По глазам вижу, знаешь! Насмерть забью, сука! Говори!

Пинки тяжелыми подкованными ботинками посыпались градом, на губах разведчика хлопьями выступила пена бешенства. Цапель вздрагивал от каждого глухого попадавшего по бессильному телу чеченца удара, так будто били его самого, он отчаянно втягивал голову в плечи, стараясь отвернуться, не видеть впавшего в дикую ярость командира. Охотнее всего он вообще сбежал бы отсюда, но опасался, что если нарушит приказ, командирский гнев обратится на него самого. Люд тяжело дышал, сказывалась усталость и неимоверное нервное напряжение последних дней, страх, испытанный при подрыве, сумасшедшая на пределе сил гонка за удирающим чеченским парнем. Однако он не переставал тупо месить ботинками уже обмякшее, не пытающееся закрыться или сопротивляться тело давно потерявшего сознание чеченца. Он уже не выбирал цель для каждого удара, стремясь причинить максимальную боль, как в начале избиения, он просто отводил ногу назад и с размаху втыкал ее в распростертого на земле человека, не заботясь, куда попадет кованый носок ботинка. «Сука! Сука! Сука!» — как заведенный твердил разведчик, хрипло отплевываясь забившей горло слизью, со свистом втягивая в легкие воздух.

— Прекратить! — выкрикнул кто-то сзади. — Немедленно прекратить!

Цепкие пальцы схватили Люда за локоть левой руки, помешав в очередной раз замахнуться, резкий рывок назад чуть не сбил его с ног, но прежде чем обернуться лицом к неожиданной помехе капитан все же успел еще раз опустить каблук на что-то мягкое с хрустом прогнувшееся под его весом.

— Да что же это такое! Помогите же мне кто-нибудь! — надрывался голос сзади.

— А самому что, никак не справиться? — сплюнув вязкую слюну, ехидно поинтересовался Люд, оборачиваясь к говорившему и даже удивленно присвистнул.

Действительно, зрелище было то еще. За рукав его тянул невысокий щуплый капитан в чистой безупречно выглаженной повседневной форме. Встретить такое чудо в Чечне, по мнению Люда, можно было разве что в Ханкале при штабе группировки, но никак не здесь в Курчалое. Оказывается, он ошибался. Ярко блеснули золотом эмблемы с накладных погон — щит с перекрещенными мечами. Понятно, прокуратура в гости пожаловала, сейчас начнет лечить про права человека. За спиной прокурорского капитана замер потрепанный «шишарик» из которого выпрыгивали вооруженные солдаты. Ясно, местные комендачи на помощь подтянулись. Только на кой хрен они с собой этого петуха привезли?

— Товарищ…, - начал было, и тут же осекся прокурорский, только сейчас сообразив, что никаких знаков различия на перемазанном грязью и кровью камуфляже нарушителя порядка не наблюдается.

— Капитан Кукаринцев, командир группы спецразведки ГРУ ГШ, — пришел ему на помощь Люд, еще раз демонстративно сплюнув почти под ноги прокурорскому.

Тот заметно сбавил тон, но все же был исполнен праведного гнева.

— Старший следователь Шалинской военной прокуратуры капитан Дроздиков. По какому праву Вы позволяете себе так обращаться с задержанным? Вообще, что здесь произошло? Почему Вы задержали этих людей?

— Как ты сказал, сынок? — скривился, приставив ладонь к уху Люд. — Почему задержали? Что произошло?

— Я Вам не сынок! — взвился прокурорский. — Потрудитесь объяснить, что здесь происходит?!

— Происходит нападение на спецгруппу ГРУ, возвращающуюся со спецоперации! — рявкнул Люд. — Происходит заранее подготовленная засада с целью уничтожения разведгруппы! Происходит полевой допрос лиц захваченных в непосредственной близости от места подрыва! А ты думал, я тут для своего удовольствия прохлаждаюсь, сынок?

На этот раз прокурорский капитан «сынка» проглотил, проигнорировал так же и явно издевательский тон.

— На каком основании Вы сочли, что задержанные лица причастны к взрыву? — коротко и по-деловому спросил он. — У них найдены подрывная машинка, пульт радиодетонатора, оружие? Может быть, кто-то видел, как они закладывали фугас?

Люд скривился, как от зубной боли, ну началось!

— Послушай, капитан, — попытался было он объяснить очевидное. — Ты же понимаешь, что в таких случаях взять исполнителя с оружием на руках нереально…

— А раз нереально, то я требую немедленно отпустить незаконно удерживаемых гражданских лиц! — отрезал Дроздиков.

— О как! — нехорошо заулыбался Люд. — Требуешь? Да пошел ты в жопу, пидор! Это не тебя, это меня и моих пацанов тут чуть было не убили! Ты, законник хренов, ты что здесь, чичей крышуешь, или как?! Ты сам-то русский, или может нохча крашенный, а?

— Прекратите! Что Вы себе позволяете! — взвизгнул прокурорский капитан. — Да я сообщу о Ваших действиях…

На секунду он замялся, соображая кому бы из больших начальников покруче пожаловаться на произвол, творимый вконец обнаглевшим разведчиком.

— Ага, родной, сообщишь, — нежно промурлыкал ему прямо на ухо Люд, с наслаждением сгребая грязной закопченной пятерней накрахмаленную выглаженную рубашку прокурорского на груди и рывком притягивая его к себе. — Обязательно сообщишь, если жив останешься. Чего я отнюдь не гарантирую. Значит, они тебе бабки платят, а ты за это своих братьев славян продаешь, так?

— Я…, мне…, - возмущенно заперхал сдавленным горлом Дроздиков.

— Угу, — подтвердил Люд. — Само собой. Ты и тебе. Эй, кто там?! Копыто, Зяма! А ну под белы рученьки товарища капитана и в кузов, пусть там посидит охолонет немного! Да не забудьте у него пистолетик забрать, а то ненароком поранится.

Подскочившие разведчики, глумливо улыбаясь, подхватили возмущенно кричащего что-то капитана под мышки и волоком потащили к замершему на дороге «Уралу». Люд повернулся к напряженно застывшим у своей машины комендачам. Те старательно делали вид, что ничего не происходит, ссориться с офицером ГРУ из-за и так доставшего всех своим занудством прикомандированного следака никто не собирался.

— Мужики, кто у вас старший, — дружелюбно улыбнувшись, окликнул их Люд.

Вперед выступил наголо бритый по-борцовски кривоногий крепыш в явно шитом на заказ из легкой пропускающей воздух четырехцветной ткани комке.

— Помощник военного коменданта майор Степченко, — коротко отрекомендовался он.

— Капитан Кукаринцев, — кивнул Люд. — На «ты» нормально?

— Без проблем, — пожал плечами крепыш.

Обменялись рукопожатием, ладонь у помощника военного коменданта оказалась сухой и крепкой, Люду это понравилось, он терпеть не мог вялые потные ладошки, робко протягиваемые с желанием чуть что, отдернуть назад, как правило, и хозяин такой руки оказывался боязливым и гниловатым.

— Слушай, тут такое дело. Мы здесь рядом еще одного духа прихватили. Он сдернуть пытался с перепугу, сам, похоже, не взрывал, но когда тряхнули, дал наколочку.

Степченко внимательно слушал, не перебивая и никак не комментируя, и Люд поймал себя на мысли, что ему все больше нравится этот спокойный деловитый парень.

— Адрес: Виноградная, дом 12. Есть вообще такая улица?

— Есть, — кивнул майор. — Скорее не улица, а так переулок. Там одни частные дома.

— Так вот, там якобы живет некий Махмаев с сыновьями. Мой дух говорит, что они ваххабиты и вполне могли фугас поставить. Как думаешь, стоит по горячим следам съездить тряхнуть, или порожняк это?

— Ну ты спросил…, - развел руками Степченко. — Или ты думаешь, я здесь всех вот так вот знаю? Извини, сам не местный. Я про этого Махмаева и не слышал раньше.

— Ну вот теперь услышал! Так что, давай, прокатимся, пока вертушка за раненым идет, чего просто так стоять? — в голосе Люда прорезались азартные нотки, а глаза весело и зло заблестели. — Как говорится, там где не был побывай, а?

— Так вы чего, вертуху за трехсотым вызвали? Что тяжелый?

— Да не, нормально там все, дырка в плече и морда оцарапана…

— А на хрена тогда? Как еще летуны вас не послали…

— А вот не послали! ГРУ все же, сам понимаешь. Ну так что? Вертушка не раньше чем через час будет, успеем смотаться с ветерком. Вдруг повезет?

— Ну блин, уговорил, черт языкастый! Мертвого уболтаешь, поехали!

— Молоток, братуха! Уважаю! — Люд радостно хлопнул комендача по плечу. — Айн момент! Пару человек с собой прихвачу и заму распоряжения оставлю!

«Шишарик» остановили за три двора до нужного дома, не бог весть, конечно, какая конспирация, но лучше, чем вообще ничего. Дальше потопали пешком. Шли в рост, не скрываясь, глупо было бы изображать подкрадывающихся к цели ниндзей на залитой солнцем улице. Степченко деловито шагал впереди, за ним едва поспевали четверо срочников с комендатуры поминутно оглядывающихся на Люда и его команду. Командир разведчиков взял с собой Тунгуса, Жердяя и Копыто. От валуховатых комендачей разведчики понятно отличались как небо от земли. Совершенно другая манера двигаться, гибкая хищная, обманчиво небрежно болтающееся на груди оружие, любой понимающий человек сразу бы понял, что в нужный момент пистолетные рукоятки кое-как висящих автоматов сами прыгнут в ладони стрелков, ну и экипировка, конечно, добротный камуфляж, импортные, по большей части трофейные разгрузки с под завязку набитыми карманами, на коротко стриженых головах вошедшие в последнее время в моду косынки. Орлы одним словом, куда уж там комендатурским. Потому и шли позади, старались раньше времени внимание к себе не привлекать.

Вот и нужные ворота, добротно сделанные, сразу видно справный хозяин в доме обитает. Звякнула цепь, коротко, предупреждающе, взлаяла собака, мол, здесь я, на страже.

— Тунгус, обойди дом справа. Копыто, слева. И присматривайте там, мало ли. Вдруг кто-нибудь с нами встречаться не захочет.

— Есть, сэр! — браво гаркнул, подражая виденным в кино американским морпехам, Копыто, ныряя в промежуток между заборами.

Тунгус лишь молча кивнул, вскидывая к плечу «Винторез». Один из срочников, повинуясь знаку майора, с размаху бухнул в ворота прикладом. Псина во дворе тут же ответила яростным лаем. Хлопнула дверь дома, по направлению к воротам просеменили быстрые легкие шаги. Скрипнуло, отворяясь, прорезанное в железе створки ворот маленькое окошечко.

— Зачем пришли? Что нужно?

Женщина. Средних лет, глаза маленькие колючие, смотрят подозрительно, все лицо, сколько видно в окошке напоминает остренькую крысиную мордочку.

— Водки нет. Травы нет. Уходите!

— Махмаев Абубакар здесь проживает? — откашлявшись, спросил Степченко.

— Здесь проживает, но сейчас дома нет. Уехал к брату в гости в Майртуп. После приходите, когда вернется.

— А ты кто будешь, женщина?

— Я его жена, Эльза Махмаева.

— Отлично, — радостно потер руки Степченко. — Раз он уехал, значит, ты теперь здесь хозяйка. Открывай, проверка паспортного режима и досмотр. Сыновья-то дома?

— Никого нет, все уехали. Чужим открывать не могу. Приходите, когда мужчины вернуться.

— Ты чего, тетка? — начал закипать майор. — Сказано же, плановое мероприятие, досмотр и проверка паспортного режима! А ну, открывай!

— Если проверка, почему участковый не пришел? Почему Салиха Акмаева нет?

— Это что еще за перец? — шепотом осведомился Люд у одного из комендатурских бойцов, белобрысого парнишки с пухлыми розовыми щеками.

— Глава администрации местной, — сплюнув, пояснил солдат. — Приказ командующего есть, все проверки только в присутствии администрации, местных ментов и прокурорских. Грамотная, зараза. Сейчас придется разворачиваться.

— А ну ка! — Люд вовсе неделикатно отстранил замявшегося майора, шагнув к самым воротам.

— Чува мегар дуй, нана? (Можно войти, мать?) — широко улыбнулся он женщине.

Та замерла, не зная как реагировать на прозвучавшие из уст грязного окровавленного гаска слова на чеченском языке. Тогда Люд продолжая обворожительно улыбаться, добавил свистящим шепотом по-русски:

— Отпирай, овца! Не то сейчас подгоним БТР и выбьем ворота на хрен. И вот тогда разговор у нас получится совсем неприятный. Ну, чего ждешь? Отпирай! Сих! (Быстро!)

Неизвестно удалось бы все-таки Люду заставить чеченку открыть ворота или нет. Потому что именно в этот момент шаткая рулетка военной судьбы выдала очередное коленце и костяной шарик, пущенный рукой невидимого крупье, вновь запрыгал по лункам человеческих жизней, выбирая, на какой именно остановиться.

За домом в той стороне, куда ушел Копыто, грохнула полновесная автоматная очередь, почти сразу же за ней послышались несколько быстрых хлопков, будто умелый бармен на скорость открывал бутылки с шампанским. Именно такой звук при стрельбе издает бесшумный автомат «Вал», которым был вооружен разведчик. И Люд с Жердяем, и комендачи и застывшая по ту сторону ворот чеченка на какую-то секунду оцепенели, они отлично понимали, что значила донесшаяся с задворков перестрелка, понимали, что иллюзия тихой мирной жизни, так удачно наброшенная этим ярким весенним днем на еще только просыпающееся село, грубо смята и сорвана суровой реальностью, что уже гремят выстрелы, стонут раненые, падают убитые, что сквозь прореху в изображающих покой и умиротворение декорациях опять выглядывает звериный лик уже много лет ведущейся здесь войны. Просто так неприятно было опять окунаться в жестокую реальность, в кровь и боль, так отчаянно хотелось остаться здесь в солнечном весеннем дне под пение не потревоженных стрельбой птиц посреди мирного пусть только на первый взгляд села, что они почти инстинктивно оттягивали тот миг, когда иллюзия окончательно рухнет и придется действовать: куда-то бежать, кричать, стрелять…

Секундное оцепенение разрушил звон бьющегося в окне второго этажа стекла. Вскинув голову вверх и мгновенно вычислив выбитое окно, Люд увидел тупорылый ствол ручного пулемета с торчащими снизу сошками, будто сам собой укрепляющийся на подоконнике. Различить стрелка в глубине комнаты было невозможно.

— Все назад! — рявкнул Люд, пригибаясь и одновременно разворачиваясь на сто восемьдесят градусов.

Левая рука почти на автомате вцепилась в воротник куртки так и оставшегося стоять с открытым ртом Жердяя, пригибая сержанта к земле, таща за собой, за спасительный угол бетонного забора окружающего соседний дом, туда, где не достанут пулеметные пули. Краем глаза Люд увидел как медленно, неуверенно, будто в толще воды задвигались комендачи. «Не успеют!» — в какой-то момент отчетливо мелькнуло в мозгу. Первая неуверенная и слишком длинная, будто пробная, пулеметная очередь плетью хлестнула по улице в тот момент, когда Люд уже нырял за забор, все еще продолжая тащить за собой обалдевшего Жердяя. Пули бестолково щелкнули по асфальту, взрыли посыпанную гравием обочину так никого и не задев. Не успел упавший за укрытие Люд порадоваться этому обстоятельству, тут же записав для себя невидимого стрелка в категорию толком не умеющих обращаться с оружием лохов, как две короткие, прицельные, экономно отсеченные очереди перечеркнули сложившееся было впечатление. Первая наискось, поперек живота рубанула замешкавшегося белобрысого солдатика, того самого, что говорил о главе администрации, вторая расчетливо осыпала каменной крошкой засевших за массивным развесистым деревом на другой стороне улицы комендачей вызвав взрыв свирепой матерщины и невольный вскрик боли.

— Грамотно, сука, грамотно… — пробормотал Люд присев на корточки и осторожно, в треть лица, выглядывая из-за спасительного забора.

Пулеметчик находился на втором этаже дома, скорее даже не этаже, а эдаком флигеле, типа летней веранды с балконом. Сейчас пулемет молчал, потерявший цели стрелок не желал даром расходовать не бесконечные боеприпасы, и это Люд тоже про себя записал ему в плюс. Посреди улицы лежал, раскинув руки, словно желал вцепиться в слишком быстро вдруг завертевшуюся планету, белобрысый солдат. Эта мысль при взгляде на него возникала сразу же, потому что пальцы парня с маниакальным упорством все сильнее и сильнее царапали покрытие дороги, будто надеясь, что пусть старый выщербленный, но все же асфальт вдруг поддастся усилиям слабой человеческой плоти. Лицо было жутко перекошено в страдальческой гримасе, из ран на груди и животе толчками выхлестывала темная кровь. Почему-то раненый не кричал, видимо эмоциональный шок от всего происшедшего пока заслонял собой боль, не давал ей в полную силу вгрызться в разорванное пулями тело. «Не жилец», — коротко отметил про себя Люд и постарался как можно быстрее выкинуть этого мальчишку из головы, не до него сейчас, о живых надо думать. Он коротко оглянулся на присевшего рядом с автоматом наготове Жердяя и только сейчас заметил еще одного комендантского бойца. Тот, пригнувшись, стоял у забора и, видимо, сам этого не замечая, кусал губы, колени его явственно дрожали, но глаза при этом были шальные, как у готовящегося кинуться в драку за самку мартовского кота. «Откуда он тут взялся? С самого начала что ли за нами следом рванул, а я не заметил?» Люд качнул головой, сам себе удивляясь, старею, похоже, ни хрена вокруг не вижу. Но много времени парень ему на удивление не оставил, судорожно набрав полные легкие воздуха, он вдруг метнулся из-за забора назад к воротам.

— Куда, блядь?! — в голос взревел Люд, едва успев уцепить бегуна за ремень и, одним мощным рывком втягивая его обратно. — Жить надоело, урод?!!

Грохнул пулемет, фонтанчики выбитой из дороги асфальтовой крошки весело процокали совсем рядом с забором. Поудобнее перехватив солдата локтем под горло и чуть сдавив, чтобы не трепыхался, Люд всем телом вжался в нагретый полуденным солнцем бетон забора, страстно желая в тот момент разом стать как можно меньше, муравьем, букашкой, чтобы посланный из дома свинец не нашел его, пролетел мимо. Собственное тело вдруг показалось ему невероятно большим и неуклюжим, огромным куском вытарчивающим из укрытия, таким, в какой просто невозможно промазать.

— Пусти! Пусти! — хрипел, задыхаясь солдат, бестолково дергал руками, сучил ногами в тщетной попытке освободиться. — Пусти! Там Леха остался! Ранен он! Пусти!

— Заткнись, урод! — злобно зашипел ему прямо в ухо Люд. — Убит твой Леха, труп он, все! Двухсотый!

— Врешь, гад! Он живой! Я видел! — захлебывался солдат.

— Все, я сказал! Мертвый он, это агония была, парень! Ты что думал, умирают как в кино? Раз и все? Ни хрена подобного! Вот так умирают, долго, ногти обрывая, за жизнь цепляясь, в крови, в дерьме, в блевотине! Вот так вот! — горячечно шептал Люд на ухо солдату первое, что приходило на ум, изо всех сил удерживая дергающееся бьющееся тело. — А ну, соберись, сынок! В себя приди, воин! Ну!

Солдат, наконец, прекратил попытки вырваться из рук Люда, и теперь лишь крупно дрожал, периодически громко всхлипывая, давясь злыми истеричными слезами.

— Жердяй, присмотри за ним! — зло крикнул Люд, переваливая обмякшее тело бойца себе за спину.

Сам бледный как мел с мелко подергивающимся правым веком Жердяй отнюдь не являл собой образец спокойствия. Однако порученный приказ исполнил с присущей ему добросовестностью.

— Очнись, мазута! — рявкнул он в самое ухо солдата, сопроводив окрик довольно чувствительным тычком кулака в живот. — Очнись и держи нам спину! Улицу в той стороне секи! Понял? Улицу и дома! Прощелкаешь вахов, урою на хер!

Люд уже выбросил из головы бестолкового бойца, все равно в предстоящей схватке рассчитывать можно было лишь на своих, неоднократно проверенных и побывавших во всяческих передрягах. От комендачей теперь требовалось только не путаться под ногами.

— Копыто! Копыто! — позвал он, не высовываясь из-за забора.

— Ответил! — долетел крик из-за дома.

— Что там у тебя?

— Дух с оружием хотел из дома выскочить! — проорал Копыто. — Меня заметил и пальнул. Я ответил, но не попал. Он обратно через забор прыгнул.

— С той стороны подход к дому есть?

— Нет, чехи из окон секут, не сунешься!

— Хорошо! Будь там, следи, чтобы не выскочили!

— Принял!

— И сам не высовывайся!

— Понял, Вы осторожнее, тащ капитан!

— Без сопливых, — проворчал Люд, невольно улыбнувшись, и вновь заорал, напрягая горло: — Тунгус! Тунгус!

— Ответил! — откликнулся разведчик.

— Как у тебя?

— Тихо, за окнами я смотрю!

— Хорошо! Будь там!

— Принял!

— Ну что, Жердяй? Как сук выкуривать будем? — подмигнув сержанту, спросил Люд.

— На кой хрен нам их выкуривать? — пожал плечами Жердяй. — Вон пусть комендатура и выкуривает. Их проблемы…

— Да нет, сержант, теперь это и наша проблема… — задумчиво проговорил Люд, еще раз осторожно выглянув на улицу.

Кардинально там за прошедшее время ничего не изменилось, только белобрысый Леха окончательно затих, да комендачи возились за своим ненадежным укрытием не то, пытаясь устроиться поудобнее, не то, надеясь, не привлекая внимания стрелка, отползти из зоны его видимости по змеящейся вдоль улицы неглубокой канаве. В принципе положение было конечно патовое. Чехи не могли покинуть окруженный дом, вряд ли их там больше трех-четырех человек, так что на прорыв особо не пойдешь, разве что под прикрытием пулеметного огня, хотя тоже мало реально, да и пулеметчик в этом случае остается на верную смерть. Разведчики и комендачи в свою очередь не располагали достаточными силами для штурма, но время работало на них, стрельба посреди полностью подконтрольного федералам села остаться незамеченной не могла, наверняка сюда уже спешит поднятая по тревоге дежурная смена из комендатуры, а когда она будет здесь духов выкурят тем или иным способом, можно не сомневаться.

— Эй, в доме! — донеслось с улицы, и Люд узнал голос Степченко. — Вы окружены! Сопротивление бесполезно! Выходите без оружия с поднятыми руками! Всем кто сдастся, гарантирую жизнь и справедливый суд!

— Пищел в жоп, пидар! — откликнулся со второго этажа звонкий молодой голос.

— В противном случае вы все будете уничтожены! — невозмутимо закончил майор.

— Заибесся! — тут же отозвались из дома.

— О как! — с осуждением покачал головой Люд. — Грубим… Наглеем… Жердяй, ну-ка, мухой метнись к «шишарику» и на нем к нашим. Там возьмешь у Бизона два «Шмеля», они во вьюке должны быть, он знает. И назад с низкого старта. На все десять минут. Усек?

— Усек, — понятливо кивнул Жердяй и, согнувшись в три погибели, чтобы не мелькать над забором, рванул вдоль по улице.

«Шишарик» вернулся даже раньше отведенных десяти минут, подкатил почти вплотную и встал, лишь когда Люд свирепо замахал водиле рукой. Из кабины вывалился тяжело нагруженный вьюком из двух толстых зеленых цилиндров Жердяй и потрусил, пригибаясь к замершему у угла забора командиру.

— Доставил, тащ капитан, все в ажуре!

— Молодец, Родина тебя не забудет, — улыбнувшись, хлопнул сержанта по плечу Люд. — Ну, распаковываем! Один тебе, один мне, по-братски.

Много времени на то, чтобы перевести «Шмели» из походного положения в боевое не потребовалось, уже удерживая на плече готовую к применению зеленую трубу с откинутым прицелом и рукоятью Люд начал инструктаж:

— Так, ты, воин, отползи подальше, открой рот и не отсвечивай. Жердяй, готов?

— Всегда готов, — улыбнулся непослушными прыгающими губами сержант.

— Молодец. Тогда слушай и запоминай. Сейчас я выскочу из-за угла и выстрелю по второму этажу, потом сразу ныряю обратно. Тут же выскакиваешь ты и целишься тоже во второй этаж, на случай если я промазал. Если я попал, стреляешь по первому этажу, понял?

Жердяй молча закивал.

— Не ссы в компот, щас вахов на шашлык пустим! — ободряюще гаркнул командир.

Жердяй опять лишь вяло кивнул, однако Люд предпочел не заметить явного мандража охватившего подчиненного при одной только мысли о том, что придется выскочить пусть всего на секунду под возможный пулеметный огонь. Сам он был весел и оживлен, в мозгу приятно пульсировала до предела накачанная адреналином кровь, рождая бодрость и звенящий яростно-злой кураж. «Щас, суки, щас…», — шептал про себя капитан, размахивая руками, чтобы привлечь внимание залегших в канаве за деревом комендачей. Без их участия, план превратился бы в чистое самоубийство, просто необходимо было, чтобы огнеметчиков прикрыли огнем, оттягивая на себя внимание чехов.

Наконец взаимопонимание было достигнуто, и комендачи, приготовив автоматы к бою, уставились на поднятую высоко вверх руку разведчика. Как только он опустит ее вниз, будет открыт шквальный огонь. И в этот момент в конце улочки взрыкивая двигателем показался БТР, облепленный облаченными в каски и броники бойцами. Степченко в международном жесте всех водителей показал Люду скрещенные руки и махнул в сторону подходящей брони. Завязывай, мол, подкрепление прибыло, теперь и так разберемся. Однако Люд лишь досадливо скривился и резко опустил поднятую руку. Грохнуло несколько очередей, все это время ждавшие сжавшись в канаве от страха, сигнала бойцы с удовольствием принялись опустошать магазины своих автоматов. Так было легче. Стреляли они кто куда, не заботясь особо о том, чтобы целиться, ствол направлен в нужную сторону и ладно. Да, впрочем, точность от них и не требовалась. Пулеметчик немедленно откликнулся, положив несколько длинных очередей прямо перед канавой, в которой корчились, поднимая автоматы над головой, солдаты.

— А-а-и-и-я! — неожиданно тонко взвизгнул Люд, одним прыжком выскакивая на улицу.

Оптический прицел бросил к самому лицу выбитое окошко с торчащим пулеметным стволом, показалось даже, что мелькнула где-то в глубине темной комнаты оскаленная бородатая рожа стрелка. Но уверенности в этом у Люда не было, потому что в этот момент он уже жал спуск, еще в полете, еще не закончив движения, но почему-то, точно зная, что промаха не будет. По ушам ударил басовитый вой, и темная капсула ушла к оконному проему, а разведчик уже метнулся обратно за угол, где, прижавшись спиной к стене, ждал его белый, как мел, Жердяй.

— Ну! — рявкнул Люд прямо в его бледное, мелко дрожащее лицо.

И уперся глазами в пустой расфокусированный взгляд подчиненного.

— Дай сюда! — в бешенстве зарычал он, пытаясь вырвать из судорожно сведенных пальцев сержанта огнемет.

И тут грохнуло, да так, что заложило уши, мгновенно лишая окружающий мир звуков, превращая его в гротескное немое кино. Тяжелым раскаленным ветром пронеслась упругая воздушная подушка взрывной волны. И даже сквозь забившую уши вату донесся сильно приглушенный, будто долетевший с другого конца земли восторженный вопль комендачей.

Жердяй рванулся на улицу, выдергивая огнемет из рук Люда, в глазах его плескался предельный ужас.

— На, падла!!! — расслышал разведчик истошный крик.

А потом вновь свирепый вой разбуженной огненной смерти. Струя обратного пламени лизнула угол забора в паре метров от его лица. И снова грохот взрыва. Люду даже показалось, что землю под ногами ощутимо тряхнуло. В мозгу молнией мелькнула мысль о том, что, похоже, шарик раскололся на части, и они все сейчас окажутся в холодном вакууме плывущими среди опаленных огнем кусков планеты.

Из-за угла вывалился, шатаясь и зажимая руками уши, оглушенный Жердяй из под плотно прижатых к голове ладоней сочились тонкие струйки крови. Глаза бессмысленно мазнули по Люду и вновь уставились куда-то вдаль.

— Эй, боец! — окликнул все еще лежащего носом в землю комендатурского солдатика Люд.

И поразился, неприятный режущий голос казалось, звучал где-то у него внутри, бился об стенки черепа, абсолютно не вылетая наружу. Однако солдат услышал и вопросительно глянул ошалевшими глазами на Люда.

— Слышишь меня, солдат?!

Боец заторможено кивнул.

— Присмотри за сержантом. Контузило его! Усади, дай воды, что ли! Я сейчас!

Осторожно, держа оружие наготове, он вышел из-за угла и застыл пораженный. Дома больше не было. Просто не было и все, потому, что назвать домом, или даже развалинами груду пылающих обломков посреди двора не решился бы даже самый оптимистичный наблюдатель. Рассчитывать, что кто-то мог выжить в этом аду, было, по меньшей мере, наивно. Люд когда-то давно на учениях видел результат стрельбы из «Шмеля» по специально для этих целей построенному бетонному остову двухэтажного здания и, потому, представлял себе, какой должен быть эффект. Однако такого не ожидал даже он. Люд устало опустил автомат и направился к чудом уцелевшим воротам. Подойдя вплотную несильно пнул железную воротину ногой, постоял, надеясь услышать гулкий звон металла, но в ушах стояло лишь ровное гудение пламени расходящегося пожара, а может это просто ныли протестующие барабанные перепонки. Одна из секций забора рядом с воротами завалилась практически наземь и висела, поддерживаемая соседними, на высоте примерно в пол метра над землей.

Люд легко запрыгнул на поваленный забор, сделал два осторожных шага на пружинящих ногах и оказался во дворе. Пошел напрямую к горящим обломкам, не глядя по сторонам, не заботясь о том, что происходит вокруг. Остановился он лишь когда жар, пышущий в лицо, стал совершенно нестерпимым и долго стоял так, молча глядя в огонь. Потом, коротко сплюнув, процедил сквозь зубы: «Вот так вот, суки! Вот так вот!», круто развернулся через левое плечо и, не оглядываясь, пошел обратно.

На улице за время его отсутствия произошли разительные перемены, с обоих концов она оказалась запружена возмущенно гудящей толпой. В основном ее составляли одетые в глухие длинные платья дородные чеченки, но мелькали также прожигающие солдат черными ненавидящими глазенками дети, а позади просматривались и взрослые мужчины. Над улицей бился многоголосый плач и вой, летели к небу жалобы и проклятья. Растерянные солдаты жались к БТРу, не зная, что предпринять, а разъяренные чеченки продвигались к ним все ближе и ближе, осыпая оскорблениями и угрозами. При появлении Люда, толпа качнулась к нему навстречу, а вперед протолкалась закутанная в черный платок старуха, что-то возмущенно кричавшая, показывая на разведчика пальцем. Что она говорила, Люд не слышал, в забитых выстрелами ушах до сих пор плыл колокольный звон, но особо сомневаться в содержании речи не приходилось. И тут Люда по-настоящему затрясло от внезапно нахлынувшей ненависти. Оскаленные лица чеченок, скрюченные готовые вцепиться в глаза пальцы, плюющие в него губы, все завертелось в сумасшедшем хороводе, и Люд медленно, будто во сне поднял автомат. Он не видел рванувшегося к нему от БТРа Степченко, не слышал его крика, но подступившее совсем близко безумие все же не смогло полностью поглотить его разум. Пока не смогло… Длинная очередь градом простучала по асфальту прямо под ногами напирающей толпы, заставив первые ряды отпрянуть и попятиться.

— Что, суки?! — захлебываясь выступившей на губах пеной истерично выкрикнул Люд. — Не нравиться, да?! Не нравиться?! А русских резать и насиловать нравилось?! А, суки, нравилось?! Все ответите! Все! Нет среди вас невиновных! Всех сожжем! Со всеми так будет! Слышите, суки?! Вы что думаете? Генералов купили и все! Конец! А вот хрен вам! Всех не купишь! Ответите еще! Все ответите! Всех убью! Всех!

И такой звериной ненавистью веяло от этого крика, такой мощной первобытной злобой, что толпа дрогнула, подалась назад, втягиваясь в промежутки между домами, пятясь, не в силах вынести жуткую волну ярости, что хлестала от человека одиноко стоявшего посреди улицы.

Возвращались все на том же «шишарике», только теперь в прыгающем на колдобинах кузове было намного просторнее. Комендачи остались у горящего дома охранять место происшествия и обеспечивать порядок. Люд, тяжело привалившись к туго натянутому тенту, пытался закурить, но дрожащие непослушные пальцы никак не хотели удерживать ставшие в одночасье слишком тонкими и ломкими спички. Нервы гудели перетянутыми гитарными струнами, из осипшего перехваченного спазмом горла то и дело вырывался предательский истеричный смешок. Люд знал, что это всего лишь отходняк, непроизвольная реакция организма на только что произошедшую стрессовую ситуацию. После третьей по счету неудачной попытки прикурить, сидевший рядом Копыто поднес к его сигарете горящую зажигалку. Кивком поблагодарив бойца, Люд жадно затянулся, и так раскалывавшуюся от боли голову будто сжали стальным обручем. Никакого удовольствия и расслабления сигаретный дым не принес, так просто — привычное ритуальное действие, обычно помогает хоть чуть-чуть. В этот раз не помогало совсем.

Неожиданно где-то в глубине живота противной холодной гнидой зашевелился страх, и не просто страх, а лишающий сил смертельный ужас. До боли ясно предстала перед мысленным взором картина недавних событий. Вот он ловкий, сильный, собранный, в чем-то подобный ждущей лишь команды сжатой пружине замер у края забора с тяжелым давящим плечо огнеметом наизготовку. Вот чуть сгибаются перед броском его колени, вот распрямившиеся мышцы бросают его за угол. А навстречу огненным веером пулеметной очереди летит смерть. Он почти физически ощутил как раскаленные кусочки металла впиваются ему в грудь и живот рвут, наматывают на себя эти только что бывшие такими сильными, такими упругими мышцы, вырывая огромные куски плоти выходят из спины… И чуть было не взвыл в голос от скрутившей кишки жути.

— Какого хрена ты сделал это, парень! — крикнул вновь где-то в пустой черепной коробке Степченко. — Какого хрена ты это сделал?! Ведь наши уже подъехали.

И удивленные широко раскрытые в пол лица глаза. Действительно, зачем? Почему? Ведь на самом деле убить могли…

Голова трещала, раскалываясь от невыносимой боли, перед глазами плыли огненные круги, мелькали яркие радужные мушки. Они не давали сосредоточиться, мешали найти ответ. Но он все-таки вспомнил, вспомнил, то лавинообразно обрушившееся чувство мутной нечеловеческой запредельной ярости, темное, пахнущее тяжелым запахом свежей венозной крови желание убить. Острое и неодолимое, заставляющее позабыть обо всем, кроме того, что здесь рядом находится враг. Враг, который должен быть уничтожен, разорван в клочья, растерзан и смят, сейчас, немедленно! Откуда это взялось?! Почему?! И новый приступ острой боли заставившей тихо замычать, кусая губы и отчаянно замотать головой, которую будто пронизывал раскаленный вертел. Что это?! Что со мной?!! Мысль, бьющаяся в пустом гудящем пространстве черепа будто бабочка, попавшая в паутину. Испуганная, суетливая, паническая. Неужели? Страшная догадка резанула будто бритвой. Нет! Нет! Это не так, это глупая, чужая мысль, которой нельзя дать даже оформиться, иначе она может стать правдой. Вон из моей головы! Вон! Пошла! Ну! Это не про меня! Это не я! Я не…

— Я не сошел с ума! Я не псих! Не псих! Нет!

Голос прозвучал неожиданно громко и резко, как хриплое воронье карканье. Он криво улыбнулся, обводя взглядом ошарашенные испуганные лица разведчиков, только теперь осознавая, что произнес это вслух.

— Все нормально, воины! Все нормально! Не обращайте внимания! Мандраж, отходняк!

Солдаты неуверенно закивали, привычно опуская, пряча глаза.

— Нормально все! — вновь, будто уговаривая сам себя, повторил Люд.

А у самого перед мысленным взором уже встало окровавленное лицо пожилой чеченки. Да, точно, это уже было с ним. Тогда, на прошлой неделе, или позапрошлой… Нет, не вспомнить точно. Группа получила задачу во время общей зачистки села адресно тряхнуть дом местного участкового, который по оперативной информации был связан с боевиками. Там это и произошло. Когда милиционера уже выводили с крепко стянутыми за спиной руками, в подвале дома обнаружился целый склад самодельных фугасов, эта женщина кинулась на него. Кричала что-то, обзывала и проклинала, пыталась вцепиться в лицо, вела себя, в общем, так же, как сотни других до нее. Люд давно привык к бабьим крикам и ничего другого от чеченок не ожидал. Обычно старались как-то унять, успокоить взбесившихся баб, побыстрее сделать то, зачем пришли и уйти. Не связывались в общем, ну их к бесу, или к Аллаху, кому они там нужнее окажутся. Но в этот раз его вдруг захлестнуло той самой мутной волной, что и сегодня, всего на мгновенье, но накрыло полностью с головой. Он не понял, как это произошло, но когда очнулся, его крепко держали за руки Бизон и кто-то из контрактников, а женщина тонко скулила, лежа на земле, зажимая ладонями разбитое в кровь лицо. Потом так же жутко болела голова, и тряслись пальцы, а Бизон и бойцы смотрели на него искоса, непонимающе и недоверчиво. Они думали, что Люд не замечает этих взглядов. Но нет, он все прекрасно видел…

Тогда он списал происшедшее на единичный нервный срыв. Мол, с кем не бывает, особенно здесь? Но сегодня это повторилось, причем на более сильном уровне. И что делать теперь? А ничего! Что ты хочешь? Пойти к местным айболитам и заявить, что у тебя клинит башню? В дурке окажешься на раз! И надолго, если не на всю жизнь… Мигом сдадут в поликлинику для опытов. Так что забудь, выбрось это все из головы, и просто старайся себя контролировать. Нормально все! Нормально…

Чеченец смирно сидел под колесами «Урала» изредка недобро зыркая на суетящихся рядом разведчиков. Бежать он даже не попытался, и это было хорошим знаком. Люд присел рядом с ним, устало привалился к горячей пахнущей резиной покрышке и дружески приобняв парня за плечи, проговорил пристально глядя в глаза:

— Ты молодец, Хамзат. Я сначала не поверил, что ты честный чеченец, а теперь вижу, что ошибался. Махмаевы действительно оказались настоящими ваххабитами, правильно ты сделал, что нам рассказал. Теперь они уже никому не причинят зла.

Чеченец задергался, пытаясь сбросить его руку. Но Люд цепко ухватился за ворот джинсовой куртки и, все так же дружески улыбаясь, притянул его голову поближе. Зашептал в самое ухо:

— Теперь ты с нами, парень. Будешь на нас работать. Выхода у тебя другого нет. Понял? Сейчас я тебя отпущу, а через неделю, тебя вызовут в комендатуру. Запомнил? Подходящую причину комендант придумает. Ровно через неделю. Я там буду тебя ждать. Расскажешь мне что-нибудь полезное, получишь деньги. Не очень много, но получишь. Чем интереснее рассказ, тем больше денег…

— Я ничего не знаю! Я не боевик, откуда мне знать? — задергался чеченец.

— Тише, тише… Не ори, — свистящим шепотом одернул его Люд. — Не знаешь, так узнай. Поспрашивай у тех, кто знает. Постарайся… Это мой тебе бесплатный совет. Если ничего интересного за неделю не выяснишь, мы расскажем людям, кто навел комендачей на Махмаевых. Как думаешь, что с тобой тогда будет?

— Да я… — взвился, было, парень.

— Тихо, я сказал! — рявкнул Люд сдавливая двумя пальцами шейную мышцу чеченца и, дождавшись, когда тот вскрикнет от боли, тем же спокойным увещевающим тоном продолжил. — Если тебе хочется стать героем и отказаться от сотрудничества с русскими оккупантами, то объясняю популярно, для тебя уже поздно. Ты уже замазался по самое не могу. Из-за тебя уже погибли люди, настоящие борцы за чистый ислам. И теперь у тебя лишь два пути: либо дружба с нами, либо позорная смерть. Причем, я думаю, во втором случае твоей смертью дело не ограничится. Кровная месть, так ведь? Воздаяние равным, как по шариату, да?

Хамзат прекратил вырываться из рук разведчика и затих, напряженно о чем-то размышляя. Люд прекрасно знал, что сейчас его будущий агент, а в успехе вербовки он не сомневался ни на секунду, изо всех сил ищет и не находит выхода из мышеловки в которую его загнал русский, куда ни кинь, всюду клин. Именно сейчас необходимо было показать парню узенькую тропинку к спасению, пусть подленький, но все-таки выход из сложившейся ситуации.

— Ты не думай, — жарко зашептал в самое ухо чеченцу Люд. — Если мы с тобой будем дружить, об этом, никогда никто не узнает. Мы же не просто так парни с улицы, мы ГРУ! Сечешь разницу?

Хамзат судорожно сглотнув, кивнул.

— Мы за дружбу всегда добром платим и тех, кто с нами работает, не сдаем. Наоборот, поддерживаем и помогаем во всем. Ты не бойся, никто ничего не узнает. Вот ты чем живешь? Машина у тебя хорошая, ухоженная… Автомобилями промышляешь? Или что? Может нефть? Точно, нефть! Говори, не бойся! Мы же теперь друзья!

Хамзат вновь еле заметно кивнул.

— Ну вот видишь! А ты со мной дружить не хотел! Небось, на блоках половину выручки оставляешь, иначе солдатики хрен пропустят. Так? Конечно, так! А если толковую информацию нам поставлять будешь, я договорюсь, тебе вообще платить не надо будет. Сечешь? Никогда платить не надо будет! Богатым станешь! Все тебя уважать будут! Жена есть? Нет? Ну вот! Теперь будет! За любую калым заплатить сможешь! За самую лучшую! Видишь, как тебе повезло!

Чеченец испытующе глянул в лицо разведчику, не врет ли? Ждавший этого момента Люд постарался нацепить маску самого неподдельного дружелюбия и радости. Похоже, получилось. Хамзат ощутимо расслабился и успокоился, вот только в глазах парня мелькнула какая-то нехорошая тень. Он сейчас задумался о выгодах своего будущего положения и, скорее всего, считает себя здесь самым умным, надеясь, что сможет отделаться от разведчиков какими-нибудь пустячными, а то и вовсе ложными сообщениями. Пусть… Пусть пока так и думает, молодой самонадеянный болван… Русскую пословицу «коготок увяз, всей птичке пропасть», он похоже не слышал, так что пусть тешит себя дурацкими надеждами, пусть воображает, что ему удастся провести недалеких гасков…

С самым дружелюбным видом, на который был только способен, натянув на лицо сводящую скулы улыбку, Люд поднялся и потрепал парня по плечу.

— Ну до встречи, партнер. Не забудь, через неделю в комендатуре.

И уже развернувшись, чтобы уйти, неожиданно остро и жестко глянул в глаза чеченца.

— Только новости должны быть интересными… И правдивыми… Иначе… — левая рука выразительно чиркнула ребром ладони по шее.

И не было больше в лице разведчика ничего доброго и веселого, а от кривой ухмылки веяло могильным холодом.

Полковник весь кипел от титаническим трудом сдерживаемого негодования. Внешне он оставался совершенно спокоен, на непроницаемом холодно-отстраненном лице не дрогнул ни один мускул. Но обмануть он мог кого угодно, только не Люда прошедшего с ним через всю Чечню, сожравшего напополам не один, а десять пудов соли, испытавшего и огонь, и воду, и медные трубы. Люд отчетливо видел, что полковник находится в последней стадии бешенства и причина тому никто иной, как капитан Кукаринцев собственной персоной. Напряжение висело в воздухе физически осязаемой плотной давящей ватой. Во всей фигуре полковника: в зло прищуренных глазах, сжатых, так, что побелела кожа на костяшках, кулаках, в напряженной спине, в подрагивающих уголках губ, отчетливо читалось клокочущее у него внутри справедливое негодование.

— Ну заходи, заходи, сокол ясный, — медовым голосом пропел полковник, и тут же, не выдержав, сорвался на крик. — Ты что там опять устроил?! Да сколько можно это все терпеть?! Ты что творишь, ковбой задрюченный?! Да я тебя обратно в часть отправлю! Завтра же! В пункт постоянной дислокации на хрен! Пока ты пол республики мне тут не перерезал…

Люд улыбнулся, пожав плечами.

— Извини, Максимыч, так получилось…

— Получилось у него, да лучше бы у твоего папы в свое время не получилось! Это же надо такое учудить! Нет, все, мое терпение лопнуло! Домой! Завтра же!

Люд страдальчески возвел очи горе и, постояв так с минуту, посмотрел на полковника с явным сожалением, как смотрит учитель на бестолкового, но вместе с тем все же любимого ученика.

— Не поеду я домой, Максимыч, — тихо, но твердо произнес он.

— Нет! На этот раз поедешь! Потому что ты у меня вот где уже сидишь со своими выходками! — полковник рубанул себя по горлу, показывая, где именно у него сидят проступки подчиненного. — Или под трибунал пойдешь за невыполнение приказа. И вообще на хер из Вооруженных Сил.

— Вот это запросто… — лениво протянул Люд. — Подамся на вольные хлеба… К казачкам на ту сторону Терека, отряды самообороны организовывать. По-крайней мере не придется как здесь за каждую удавленную гниду отчитываться… Да и от армейского маразма подальше. Отожрусь на молоке да сметане, высплюсь наконец… Не жизнь, малина….

— Ты мне еще поюродствуй тут! Ты мне поюродствуй! — вылетел из-за стола полковник. — Ты на кой хрен прокурорского следака задержал?! Ты что, совсем дурак?! Или прикидываешься только?! Он тебя придурка задержать мог, а не ты его! ОН! Улавливаешь разницу?!

— Да не задерживал я его, — чуть отстранился от брызжущего слюной праведного гнева начальства Люд. — Так просто, попросил под ногами не путаться, ради его же безопасности. Он одет был как попугай. Мало ли какой снайпер вредный поблизости оказался бы. Отвечай потом…

— Ты мне мозги тут не задуривай! Заботливый наш! Ты знаешь, что прокурор из Шали хотел самому командующему запрос насчет тебя направить? Нет? Так я тебе докладываю! Ты знаешь, сколько мне пришлось его упрашивать, чтобы это дело замять? Тьфу, пропасть! Что ты буркалами своими тут ворочаешь?! Раскаяние что ли изображаешь? Да не трудись уж! Вижу, что тебе по барабану! Так, нет?

— Честно? Да…, - устало выговорил Люд. — Хорош кипятиться, Максимыч. Понял я все. Чего по сто раз пережевывать? В следующий раз будет какой прокурорский под ногами путаться, грохну урода и там же зарою, чтобы не нашли…

— Понял он! Что тебе человека грохнуть, как комара прихлопнуть, я и так знаю…

Поймав загоревшийся совершенно безумным бешенством взгляд подчиненного, полковник как-то разом осекся.

— Как комара, говоришь, — чужим неестественно глухим голосом повторил Люд. — Вот так ты думаешь, да?

— Ладно, все, успокоились, — примирительно поднял руки вверх полковник. — Все, извини, занесло меня. Только ты тоже пойми, что нельзя так, нельзя… Все, нет войны! Кончилась! И если ты и дальше воевать будешь, то кончишь как Буданов, Аракчеев и кто там еще… Пойми, теперь, все должно быть строго по закону. Иначе сядешь! Надолго сядешь, и никто не спасет. Даже я! За эту историю сел бы уже. Даже не знаю, каким чудом опять удалось тебя прикрыть! Вот свалился ты на мою голову… Черт, если бы не вытащил меня тогда из-под обстрела, давно бы уже на тебя плюнул… Добром прошу, прекращай свои художества… Прекращай…

— А я тебя, Максимыч, не для того вытаскивал, чтоб ты мою задницу прикрывал, — набычился Люд. — Так что можешь считать, что ничего мне не должен.

— Гордый…, - протянул полковник. — Гордый и глупый. Я ведь с тобой не шучу. Ты на кой хрен дом сжег?

— Стреляли оттуда. Пацана комендантского завалили. Что я смотреть должен на них был? — мрачно произнес Люд.

— Смотреть! А знаешь, что про это в газетах пишут? Нет? А вот я тебе зачитаю: «Это произошло на территории, где официально война закончена, где ФСБ вроде как кого-то ищет, добывает некую оперативную информацию, а не обугленные трупы. Как будто задача у федералов одна — уничтожать все что движется. И не просто уничтожать, а сжигать дотла. Тогда не надо мучаться, доказывая, что на тот свет ты отправил отпетого бандита, целившего тебе в лоб, а не мирного крестьянина. С этой точки зрения огнемет надо признать самым стерильным оружием для проведения зачисток в Чечне. Следов не оставляет. Однако все это вовсе не свидетельствует о появлении на территории Чечни Закона. Как мы убедились, здесь пока действует один прокурор — «Шмель»». Ну как тебе?

Люд задохнулся от возмущения и не сразу нашел что сказать.

— Пидоры, — наконец выдохнул он. — Вот пидоры! Это что же выходит, мирный крестьянин лупил по мне из пулемета, а я должен был искать доказательства, чтобы официально привлечь его к уголовной ответственности! Так что ли получается?

— Получается, представь себе, — процедил через губу полковник, устало опускаясь на придвинутый к обшарпанному письменному столу табурет. — Все, отвоевались. Теперь здесь не наша масть работает, а законники, да местное МВД. А наш номер девятый, пора бы запомнить уже.

— Угу, запомнил. Они наработают. Через год придется наново войска вводить.

— А вот это уже не наше дело! Понял?! Приказы не обсуждают, ясно? А раз ясно, то я тебе приказываю: больше ни на шаг в сторону от выполнения задачи! Никаких больше мне историй с местной милицией и с прокуратурой! — полковник побагровел от ярости и брызгал слюной. — Помяни мое слово…

Деликатный стук в дверь прервал его гневную речь. Полковник поперхнулся так и не произнесенной фразой и, откашлявшись и постаравшись придать лицу дежурное бесстрастное выражение, рявкнул:

— Войдите!

Дверь рывком распахнулась, и через порог переступил незнакомый Люду офицер, капитан, как разглядел он мельком косонув краем глаза на погоны вошедшего.

— Товарищ полковник, капитан Моргенштейн, представляюсь по случаю прибытия к новому месту службы.

— А, давненько ждем тебя, — расплылся в улыбке полковник. — Я — здешний начальник, полковник Удальцов Владимир Максимович. Если не при бойцах, можно просто по имени отчеству. Как добрались? Сколько людей?

— Спасибо, добрались без приключений. Со мной вместе двенадцать человек: офицеров два, прапорщик один, контрактников трое, остальные срочники. Вот все документы, — капитан шагнул к столу и четким движением протянул полковнику внушительную пачку бумаг, мелькнули бланки командировочных удостоверений, продовольственные аттестаты, еще какие-то бумажки с печатями.

Удальцов лишь замахал руками.

— Нет, нет, нет… Всю эту мутоту заберешь и сдашь начальнику штаба, мне оно не нужно.

Люд исподтишка изучал вновь прибывшего. Впечатление, надо сказать, было не в пользу последнего. Слишком уж он даже на вид был правильным, будто только сошел с рекламного плаката «Я выбираю службу по контракту»: гладко выбритое лицо, чистое, даже вроде бы глаженное камуфляжное х/б, горящие черным огнем ботинки, что он по воздуху сюда прилетел что ли? Ну прямо ангел, только крыльев не хватает. Вот от таких зануд и аккуратистов в армии и возникают все проблемы. Все из-за этих тупых служак, что ни на шаг не отступят от требований уставов и инструкций, какими бы идиотскими они ни были. Даже легкая спортивная фигура и пружинистые точные движения, в которых отчетливо читалась отточенная смертоносная пластика мастера рукопашного боя, не смогли исправить впечатления, впрочем, накачанными мышцами, да костоломными приемами в спецразведке никого не удивишь, здесь все орлы, как на подбор. А с ними дядька Черномор… Да, Черономор, тоже хорош, смотри как лыбится, такое счастье изображает, будто этот прибылой перец его незаконнорожденный сын, как минимум…

— Моргенштейн, странная фамилия. Немец что ли? — с развязной интонацией дворового хулигана выдал Люд, чуть наклонив голову и нагло, в упор, разглядывая новичка.

Тот ответил спокойным и добродушным взглядом с некой долей философского долготерпения, мол, чем бы дитя не тешилось…

— Немец, только давно обрусевший, предки еще до революции в Поволжье перебрались.

— Если немецкий язык не забыл, то Моргенштейн значит утренний камень. Рано просыпаешься, наверное?

— Люд! — предостерегающе произнес полковник, окидывая разведчика строгим взглядом.

— Могу и рано, — также снисходительно-добродушно отозвался новичок, спокойно оглядывая стоящего перед ним грязного и ободранного офицера.

— Это хорошо, что можешь, будешь у нас вместо будильника, — криво ухмыльнулся Люд, он ощущал какую-то иррациональную ненависть к этому чистенькому, аккуратно по форме одетому парню. — Знаешь, как петухи в деревне, по утрам кукарекают?

— Капитан Кукаринцев! — рявкнул полковник. — Прекратите!

— А что? Я ничего, — с совершенно невинным видом, который, тем не менее, никого не мог обмануть произнес Люд. — Просто сказал, что в деревнях вместо будильников обычно бывают петухи. А у нас же здесь деревня, разве нет?

Новичок склонил голову набок и с интересом, будто редкого жука на булавке рассматривал Люда, щуря пронзительно синие глаза. С виду он оставался абсолютно спокойным, будто и не понял оскорбительного намека разведчика.

— Капитан Кукаринцев, я Вас больше не задерживаю! — официальным голосом произнес полковник. — Идите, проследите, чтобы группе были созданы условия для полноценного отдыха.

— Есть, товарищ полковник! — демонстративно четко приложил руку к повязанной на голове косынке Люд. — Разрешите выполнять?

— Да, идите!

Строго по уставу развернувшись через левое плечо и, лихо щелкнув разбитыми каблуками, что любой начальник в данной ситуации справедливо расценил бы примерно как вытянутый вверх средний палец, Люд протопал на выход и аккуратно прикрыл за собой дверь.

— Да… интересные у Вас тут кадры служат… — после долгого молчания протянул новичок, искоса глянув на полковника.

Удальцов смущенно откашлялся и нейтральным голосом заявил:

— Капитан Кукаринцев опытный разведчик, мастер своего дела. А на это несколько неадекватное поведение обращать внимание не надо. Он только что вернулся из длительного и тяжелого рейда, так что несколько возбужден и агрессивен. Отдохнет, придет в себя будет совсем другой человек. Да и вообще, коллектив у нас тут подобрался, хоть и дружный, но довольно характерный, у каждого в голове свои тараканы. Но друг дружку в обиду не дадут, в беде не оставят. Настоящие мужики! Железные! Ну да еще познакомишься! Главное — себя сразу правильно поставить, а то сожрут без соли. Я этих оболтусов знаю, им палец в рот не клади.

Моргенштейн по давно выработанной привычке все мало-мальски интересное вокруг замечать и анализировать обратил внимание, что полковник о подчиненных говорит почти с нежностью, как о беспокойных, шаловливых, но от этого отнюдь не менее любимых детях, а в словах его явно проскальзывает гордость за них.

Он успокаивающе кивнул:

— Я обычно хорошо лажу с людьми. К тому же, они ведь все здесь уже давно, значит, на первых порах мне придется у них учиться. Перенимать опыт, так сказать. Вот и сблизимся, Вы за меня не волнуйтесь.

— Да я и не волнуюсь, — пожал плечами полковник. — А Люд просто только что взбучку получил, а тут ты под горячую руку, вот он и вызверился…

— Люд, — медленно протянул, будто пробуя слово на вкус, капитан. — Странное какое имя…

— Это не имя — позывной. Сокращение…

— От имени Людмила? — широко улыбаясь, перебил новичок.

Ответной улыбки он не дождался. Удальцов смотрел серьезно, даже неодобрительно.

— Сокращение от слова людоед. И надо сказать позывные у нас просто так не дают, их вначале заслужить нужно, а потом соответствовать. Люд своему соответствует на все сто… Так что имей ввиду… И бесплатный совет, не дай бог тебе при нем пошутить насчет Людмилы как сейчас. Уяснил?

— Так точно, — коротко ответил новичок, улыбка медленно сползала с его лица.

Хамзат

День выдался солнечный и вместе с тем приятно не жаркий, откуда-то с далеких гор дул освежающий ветерок, нес с собой сладостные летние запахи напоенных соками земли, цветущих трав, хотелось дышать полной грудью, радоваться жизни и любить всех вокруг. Хотелось, но, увы, не получалось. Хамзат брел по залитой солнцем улице, едва переставляя ставшие в одночасье тяжелыми и неуклюжими, будто ватными ноги. Вчера случилось то, чего он со страхом ждал всю неделю. Ночью, забываясь в горячечном беспокойном сне, раз за разом он прокручивал в мозгу картину того, как это произойдет. Надеялся смутно, вдруг пронесет, вдруг минет. Мало ли как жизнь поворачивается. Может, не проживет эту неделю страшный русак. Может меткая пуля какого-нибудь борца за свободу отправит его в ад. Может более удачно поставленный фугас разорвет на части его поганое тело. Да все что угодно может с ним случиться, ведь даже в обычной жизни человек никогда не застрахован от внезапного приступа неслышно подкравшейся болезни, от не вовремя выехавшей из-за поворота машины, да от упавшего с крыши кирпича наконец, а уж когда идет война, то и говорить нечего… И почти уверил уже себя в том, что не до него будет проклятому русаку через обещанную неделю, даже если он ее и переживет, мало что ли дел у человека из страшной организации с короткой аббревиатурой ГРУ? Да нет, наверняка целая куча. Где уж тут помнить про какого-то там случайно попавшегося под руку парня, который не то, что не известный полевой командир, даже просто не боевик…

Однако хоть и успокаивал себя, в глубине души всегда знал что зря, у этих не соскочишь, и не забудут они про тебя — те еще волки. Если уж вцепились раз, ни за что не выпустят. Мало что ли страшных не к ночи помянутых рассказов шепотом передается от человека к человеку про них на селе. Что хотят то и сделают, никто им не указ, никого не боятся черти, ни своих, ни, тем более, чужих. Так что не сильно и удивился-то, когда ровно накануне назначенного дня вернулся домой из поездки, еще умыться не успел, а мать уже принесла мятую бумажку с печатью — повестку в комендатуру. Пока в отъезде был, приезжал офицер с тремя бойцами, завезли бумагу, да расписаться заставили, что получили. Явиться завтра к коменданту, насчет постановки УАЗика на какой-то там военный учет, вроде положено так, закон такой, говорили, есть, так что документы на машину с собой и завтра с утра пораньше в комендатуру. А в случае неявки, расстрел. Так сказали. Смеялись много, веселые, шутили видно.

Хамзат покивал солидно, молча взял из материнских рук повестку, сложил вчетверо, спрятал в карман бережно и прошел в дом. Не к лицу мужчине, перед женщиной, пусть даже и матерью волнение и страх показывать. Потому всем видом полный покой изображал, только сердце в груди так и бухало, да жилка на виске забилась сильнее обычного. Потому как понял все конечно сразу и кто зовет и зачем. Про то, что грузовики да УАЗы положено на военный учет ставить знал, но это где положено, там, где эти учеты на случай мобилизации для войны ведут. А здесь, какие на хрен учеты?! Здесь война уже почитай к десятому году подкатывает. Чего уж там учитывать?! Ясно все, как день… Не комендант его к себе зовет, а тот, перемазанный кровью грушник, лицо которого до сих пор в кошмарах видится. Не забыл, значит. Выходит придется завтра ответ давать, вот только какой… Да, задача… Весь вечер только и думал о предстоящем, потому за столом больше молчал, ел мало, о поездке против обыкновения рассказывал скупо, на расспросы не отвечал, наконец сославшись на усталость рано ушел к себе в комнату спать. Там завалившись на кровать и, глядя в окно на постепенно светлеющее звездами небо, думал долго и напряженно.

Дело в том, что на самом деле было ему, что интересного рассказать русаку. Хамзат вовсе не врал, когда говорил, что ничего не знает про боевиков ни в родном селе, ни в других селах. На самом деле ни он сам, ни его родственники никакого участия в сопротивлении не принимали, прозорливо полагая, что сила силу ломит и гораздо лучше под шумок заниматься полулегальной приносящей немалые барыши торговлей левым бензином, да паленой водкой, чем пытаться сражаться с гяурами, скрываясь в горах, будто дикие звери. Ведь что бы там ни говорили ваххабиты, что бы ни обещали, реально жизнь партизана отнюдь не сладкая, да и не долгая. Чего-чего, а этого на примере многих односельчан нагляделись. Да, бывало, уходили молодые и горячие парни по весне, как зацветет пышным многоцветием зеленка в горы, воевать во имя Аллаха за свободу своей земли от русаков-оккупантов, бились с неверными собаками насмерть, караулили их в засадах, нападали на колонны, и малочисленные блокпосты, минировали дороги. А к осени по первым заморозкам, когда в горах, да лесах особо уже не побегаешь и всякая война сама собой замирает, забиваясь в теплые схроны, натопленные землянки и пещеры в самой недоступной горной крепи, назад в родное селение возвращались, обмороженные израненные и покалеченные, со стариковскими усталыми глазами, грязные, оборванные и завшивленные бойцы. Не все, что уходили, далеко не все… Хорошо, если возвращался один на пятерых ушедших. Вернувшиеся отогревались в тепле, отмывались, отпаривались в банях, выводили вшей. Вечерами рассказывали героические истории о лихих налетах, об убитых врагах и погибших друзьях, о взятой добыче, да пленных русаках, которых превращали в рабов, а то на месте резали горло, если видели, что у гяура спина слишком прямая, под ярмо гнуться не желает. Рассказы эти воспламеняли подросшую молодежь, зажигали в черных глазах горцев завистливый огонек, мечталось мальчишкам о славе, о богатой добыче, о почете и уважении в родном селе. И на следующую весну в горы уходили уже они, для того, чтобы осенью опять назад вернулся лишь один из пяти…

Однако были и другие бойцы за свободу, те, кто не собирал односельчан, чтобы похвалиться своими подвигами, те, кто не принес с собой по осени ни денег, ни славы. Эти были молчаливы, пили много водки, а на разговорчивых глядели с затаенной ненавистью, и лишь в пьяном бреду их, наконец, прорывало, будто лопались, истекая желтым вонючим гноем, давно набухшие чирьи. И тогда речи текли уже совсем другие: про загноившиеся из-за отсутствия медикаментов раны, про холод и голод, про постоянный страх, про атакующие на бреющем вертолеты, про затравленный животный бег не разбирая дороги при отрыве от преследования, про арабов-наемников, не считающих простых чеченцев за людей, про их звериную жестокость, про такой же жестокий и еще более страшный русский спецназ, исповедующий закон кровной мести и берущий за одну свою жизнь десять вражеских… Отличались эти пьяные разговоры от рассказов удачников, как небо от земли, и вот они-то уж как ничто другое остужали горячие головы. Вот только редкими они были и велись лишь в кругу близких людей… Хамзату повезло, он подобные истории вовремя услышал.

Брат его школьного друга Апти Талалаева Ахмед пропадал где-то все лето и половину осени. Апти несказанно важничая, заявлял, что Ахмед, как всякий настоящий мужчина, пошел на войну с гяурами и дерется вместе с самим имамом Шамилем. Что домой он обязательно вернется с целой кучей заработанных долларов и русскими рабами, которые будут вести все небогатое хозяйство Талалаевых, навсегда избавив самого Апти от унизительной для мужчины домашней работы. Дни шли за днями, и вот уже после заморозков в селе появился Ахмед. Никаких рабов он с собой, конечно, не привел, да и великим богатством тоже не хвастал. Бегавшие исподтишка посмотреть на вернувшегося с войны героя мальчишки ничего интересного в его внешнем виде не нашли. Только сверх меры исхудавшее с заострившимися чертами лицо, глубоко запавшие постоянно бегающие шало-больные глаза, да правая нога, которую он при ходьбе неловко подволакивал из-за почти негнущегося колена. На просьбу рассказать о том, как бил он неверных собак, Ахмед лишь сумрачно косанул в их сторону глазами и смачно сплюнув себе под ноги, молча ушел в дом. Апти тоже ходил как потерянный, вовсе не такого брата он надеялся увидеть, вовсе не того ждал от старшего… И лишь много позже, когда гуляли девятнадцатый день рождения Апти, и именинник принимая поздравления друзей говорил о том, что скоро придет и его время попытать счастья на военных дорогах, вдрызг напившийся Ахмед вдруг пьяно выкрикнул:

— Молчать! Не знаешь, о чем говоришь, молчи! Куда ты собрался?! Хватит нам на семью и одного воина! Я за всех нас отмучился! И за тебя, и за младших братишек! Потому сиди дома, помогай родителям, торгуй, женись, едь учиться! А воевать идти не позволю! Или зря я чуть без ноги не остался?!

За столом моментально замолчали, не след горскому мужчине прилюдно произносить такие речи, непривычно это, да и неправильно, уж больно неприличной для воина слабостью отдает. Ахмед поднялся и, чуть покачиваясь, обвел гостей недобрым взглядом.

— Почему так смотрите? Осуждаете меня? А кто из вас там был? Кто под вертушками бегал? Кого артиллерией гяуры накрывали? Молчите? Правильно, молчать вам и надо…

Он еще что-то собирался сказать такое же злое и правдивое, но подвел неожиданно заплетшийся язык, застыли комом в горле обидные резкие слова, а потом и самого Ахмеда вдруг повело в сторону. Он широко махнул рукой, надеясь ухватиться за воздух, но не смог удержать равновесия и так и завалился бы прямо на накрытый стол, если бы его не подхватил сидевший рядом Хамзат. С другой стороны еще кто-то из молодежи поймал перебравшего за локоть. Ахмед бессильно обвис в их руках, бессмысленно глядя налитыми кровью глазами в пол.

— Простите его, дорогие гости, — поспешил сгладить неловкость хозяин дома горбоносый Шамиль. — Мой сын много пережил на священной войне. Все знают, он дрался с гяурами, как лев, и до конца исполнил долг правоверного мусульманина. Но сейчас он слишком много выпил вина, и Аллах помутил его разум. Еще раз прошу простить его необдуманные слова. А вы юноши, помогите ему выйти на воздух, пусть подышит немного, остудит горячую голову.

Улица стыло белела припорошенная мелким снежком, Хамзат помог Ахмеду дойти до ворот и там присесть на специально врытой в землю лавке, от разгоряченных тел на морозе валил пар, голова разом сделалась холодной и ясной, похоже и Ахмеду тоже заметно полегчало. Он больше не рвался обратно в дом, не пытался что-то доказывать, сидел смирно уставясь в темноту широко открытыми глазами, думал о чем-то своем.

— Что там действительно все так плохо? — помявшись, нерешительно задал мучивший его вопрос Хамзат.

Ахмед лишь усмехнулся, невесело качнув головой.

— Ну почему же тогда остальные об этом не говорят? Почему рассказывают только о геройских подвигах и добыче?

— Закурить есть? — голос Ахмеда звучал сипло, но говорил он вполне связно.

— Да, есть! Вот кури, пожалуйста, — засуетился Хамзат, протягивая початую пачку.

Он не курил, и сигареты носил для солидности, потому что был убежден, что у каждого мужчины они быть должны. Пробовал научиться и сам, но горький режущий горло и нос дым приятным вовсе не показался, так что пока, хоть Хамзат и поклялся себе овладеть этим искусством, курить на людях он не решался, чтобы не дай бог вдруг не опозориться.

Ахмед глубоко затянулся, все так же задумчиво глядя куда-то вдаль поверх головы собеседника.

— Русские солдаты действительно никуда не годятся, — начал рассказывать он. — Они не хотят воевать, не хотят быть воинами и служить в армии. Их согнали сюда насильно. Они не умеют стрелять, не любят убивать, не считают нас врагами. Поэтому их легко обмануть и убить. Опасны они тем, что у них есть тяжелое оружие: танки и самолеты, пушки и ракеты, вертолеты и управляемые бомбы. У нас ничего этого нет, и нет средств, для того чтобы с этим бороться. Потому приходится прятаться в глухих лесах и недоступных горах. Скрытно выходить из укрытия, устраивать засаду, бить и спешно бежать назад прятаться. Пока не накрыли НУРСами с вертолета, пока не ударил по квадрату «Град» или «Саушки». Поэтому бежать надо очень быстро, отставшие попадают в настоящий огненный ад. Вот так и идет война, сначала сидишь на базе и готовишься к рейду, ешь плохо, спишь на голой земле. Потом крадешься в ночи мимо блокпостов, сидишь несколько дней в засаде, когда целый день нельзя даже шевельнутся, а ночью приходится есть холодную пищу, потому что нельзя развести огонь. Потом бой, когда ты стреляешь в неверных, но они тоже стреляют в ответ, потому что как ни слабы их солдаты, они понимают, что дерутся за свои жизни. Поэтому очень хотят убить тебя и, иногда это у них получается. Потом ты с оставшимися в живых бежишь обратно в укрытие, спасаешься от погони, несешь на себе раненых братьев и захваченное оружие. Если ты отстаешь, падаешь от усталости, не можешь идти, тебя ждет смерть. Раненые, которых ты несешь, тоже почти все умрут, потому что их надо лечить, им нужен врач и госпиталь, а не несколько дней бега по лесу от идущей по пятам погони. Потом, если повезет, и ты сумел оторваться от преследования, укрыться в горах и спастись, ты опять сидишь на базе и готовишься к новому рейду, плохо ешь и спишь на голой земле. Вот такая война…

Хамзат заворожено молчал. От простых и вовсе не героических слов Ахмеда веяло безысходной тоской, война теряла наивный ореол юношеского романтизма и представала другой своей более реальной стороной. Теперь она выглядела не как захватывающее приключение, а как тяжелая на пределе моральных и физических сил работа, требующая нечеловеческого напряжения всех резервов организма, несущая с собой всевозможные неудобства и лишения.

— Но не это хуже всего, — помолчав, продолжал Ахмед. — В последнее время изменились сами русские. Сейчас здесь почти нет молодых солдат по призыву. В основном воюют контрактники — взрослые мужики, которые за войну получают деньги. И отрабатывают их по полной. Нас они ненавидят и обычно не боятся. Потому что уже попробовали войны в других местах, кто где. Многие потеряли здесь друзей или близких и специально приехали мстить. Эти дерутся отчаянно, до последнего, никогда не сдаются. Не боятся крови ни своей, ни чужой. Если бы их полковники, да генералы у наших денег не брали, давно бы уже всем конец пришел, хотя и так к тому идет. Чем дальше, тем хуже… А есть и вовсе звери — спецназ… Ни дай бог таким попасться, на хвост сядут — не выпустят. Денег не берут, договариваться ни с кем не хотят. Воюют так же как мы из засады, в лесу и горах, как у себя дома. Кровь льют направо налево, похоже у них и сердца-то в груди нет… Вот так-то…

Сейчас давний разговор вспоминался во всех подробностях. Именно под его впечатлением, Хамзат, когда по весне появились в селении эмиссары имама Хаттаба, набирать новых борцов за веру в учебные лагеря знаменитого араба, отвечал уклончиво ни да, ни нет, мол, подумать надо, с родными обсудить, все дела закончить, а уж потом на войну собираться. Так и дотянул до того момента, когда все, кто дал согласие, с прибывшими проводниками ночью исчезли из села, направляясь к далеким и страшным горам, где разместился один из учебных лагерей. Апти, не внявший советам старшего брата, ушел. Ушли с ним еще два десятка юношей, не доживших и до двадцати лет. С тех пор Хамзат не видел давнего друга, лишь однажды, случайно встретивший его на улице Ахмед скупо в двух словах передал ему короткий привет от Апти. Рассказал, что тот сражается с неверными, еще жив, хотя был недавно ранен в плечо, но уже выздоровел, что его отличил перед всеми сам Хаттаб, за храбрость и умение, проявленные в бою, подарив ему кинжал в отделанных серебром ножнах. Хамзат сдержанно отреагировал на это сообщение, с того самого времени, как бывший школьный товарищ стал боевиком юноша как бы забыл о нем, уже понимая, что вряд ли когда-нибудь увидит друга живым, а если и увидит, то это наверняка будет вовсе не тот Апти с которым так весело было осуществить тысячу приходящих на ум мальчишкам проказ. К сожалению их детство бесповоротно кончилось, а взрослая жизнь развела вовсе уж в разные стороны, разбежались шедшие когда-то рядом дорожки. Так думал Хамзат. Однако судьбе, или Аллаху было угодно рассудить по-другому, и встреча старых друзей состоялась буквально два дня назад, как по заказу, и была она вовсе не теплой и не дружеской.

Плохо спавший в последнее время ночами, растревоженный Хамзат, услышав тихий стук в окно, подсочил будто ужаленный. Первым делом вязкие нелогичные полночные мысли метнулись к сидящему во дворе дома на цепи здоровенному кобелю-полукровке от вязки кавказской овчарки с волком. Почему он даже не гавкнул, уж не говоря о том, что вообще должен был разорвать незваного гостя в мелкие клочья? Неужели пожаловали отпустившие его недавно спецназовцы? Тем пристрелить пса из бесшумного пистолета раз плюнуть! Он задохнулся от подкатившего к горлу ужаса. Больше всего на свете не хотелось Хамзату вновь глянуть в водянисто-пустые провалы глаз командира разведчиков. Лишь лихорадочно скакнувшая в разгоряченной голове мысль о том, что если пришли со злом, да пристрелили сидящую на карауле собаку, то уж точно не за чем деликатно стучаться в окно, оповещая хозяев о своем прибытии. Собрав в кулак всю силу воли, десять раз напомнив себе, что он мужчина, а значит, ему не пристало пугаться кого бы то ни было, Хамзат на негнущихся ногах подошел к окну. Ночь за стеклом плыла черная, безлунная, рассмотреть незваных гостей было совершенно невозможно, лишь качнулась под окошком чья-то неясная тень.

— Кто там? — почему-то шепотом просипел в темноту Хамзат, открывая створку оконной рамы.

— Это я, Апти, — также тихо откликнулась ночь.

— Кто? — чувствуя, как неожиданное облегчение захлестывает все его существо, до самых кончиков пальцев на ногах, сводя приятной заставляющей расслабиться судорогой напряженные поясничные мышцы.

Все оказалось вовсе не так страшно, как он уже успел себе вообразить, это всего лишь Апти, ровесник и старый друг. Потому и не лаяла сторожевая псина, Апти ей знаком не хуже, чем хозяева и из-за его прихода тревожиться, резона нет. Не понятно только откуда он вдруг здесь взялся, и что за нужда пригнала его сюда среди ночи? Что это за дело такое, с которым нельзя подождать до утра?

— Суре дика хыла хун, ваша (добрый вечер, брат) — тихо засмеялся в темноте Апти. — В дом меня с другом пустишь? Или будешь гостей во дворе держать?

Что-то резкое и неприятное послышалось в его голосе Хамзату, но он тут же отогнал от себя, еще не успевшую оформиться жутковатую мысль, и почти бегом бросился отпирать закрытую на ночь входную дверь.

Гости зашли в дом, вежливо поздоровавшись с хозяином, стараясь не шуметь. Рассмотрел их Хамзат лишь в комнате, когда затеплил керосиновую лампу и яркий ненасытный огонек вонючего жирного пламени, кинув вверх порцию копоти, ровно заплясал, забился в плену стеклянной колбы. Вот тут то и вернулись все его страхи. Апти, нагло, по-хозяйски развалившийся на стоящем в углу диване, смотрел, презрительно прищурившись, черты лица его погрубели и заострились, прибавилось жестких морщин около губ, а вдоль щеки узкой узловатой ниткой тянулся свежий недавно заживший шрам. Окрепшее, еще юношески гибкое, но даже на вид ловкое и сильное тело затянуто в пестрый иностранный камуфляж из легкой, не мешающей коже дышать, ткани, на ногах добротные ботинки с высоким берцем. И последний штрих — небрежно закинутый под руку автомат, будто случайно смотрящий настороженным черным стволом прямо Хамзату в живот. Перехватив опасливо брошенный на оружие хозяином дома беглый взгляд, Апти нехорошо ощерился и проговорил почему-то по-русски:

— Отличный автомат. Сам отнял у русского десантника. Патрон в стволе и предохранитель снят. Вот он, смотри, в самом низу! Нажму на курок и… Пух! У тебя в животе дырка!

— Это плохая шутка, друг, — судорожно сглотнув, тоже по-русски ответил Хамзат.

— Очень плохая шутка.

— Разве я шучу? — неприятно улыбнулся Апти.

Хамзат невольно вздрогнул, поймав его ненавидящий взгляд. Заметив это, спутник молодого чеченца тихо рассмеялся. Хамзат изучающе глянул в его сторону. Этот тоже был облачен в камуфляж и вооружен, однако на чеченца не походил. Смуглое с подчеркнуто тонкими правильными чертами лицо обрамляла аккуратно подстриженная бородка, орлиный нос выдавался далеко вперед, загибаясь книзу подобно клюву хищной птицы, глаза смотрели весело и как-то особенно веско и уверенно, длинные вьющиеся волосы свободно падали на мощные плечи.

— Не к лицу гостю, даже если у него есть автомат, оскорблять хозяина дома, в который он пришел, — собрав в кулак все свое мужество, по-чеченски вымолвил Хамзат, глядя прямо в лицо длинноволосому.

Против ожидания тот не вспылил, не засмеялся и не пригрозил ему оружием, вместо этого лишь пожал непонимающе плечами и коротко взглянул на улыбающегося Апти.

— Говори по-русски, — лениво процедил тот, обращаясь к Хамзату. — Салех не понимает нашего языка. Он приехал сюда из Йемена биться за нашу свободу вместе с нами. Это очень удивительно, что чужой мужчина приезжает из далекой страны за много тысяч километров отсюда, чтобы исполнить долг каждого правоверного мусульманина. А некоторые наши мужчины, которым не надо никуда ехать упорно продолжают прятаться за спины других.

— Откуда же он знает русский? — удивленный Хамзат пропустил мимо ушей оскорбительные намеки бывшего одноклассника.

— Учился в университете в Москве, — без запинки и малейшего акцента отбарабанил, сверкнув белозубой улыбкой Салех.

— Ты от темы не уходи, — недовольно скривился Апти. — Мы к тебе не просто так побеседовать пришли.

— Тогда рассказывайте свое дело, — изо всех сил стараясь казаться спокойным и сохранять неколебимое мужское достоинство, выговорил Хамзат.

— Это не только наше дело. Это и твое дело. И мое, и вот его, и каждого чеченца, и вообще всех мусульман…

Хамзат напряженно ждал, уже догадываясь, что последует за этими словами. И он не ошибся. Патетически закатывая глаза и жестикулируя левой рукой, Апти заговорил:

— Нашу землю топчет враг. Неверные собаки снова хотят накинуть на нас ярмо, сделать нас своими рабами. Наши жены и матери в слезах, наши братья и отцы убиты. Наши дома разрушены. В тяжелый час обращается к своим сынам страна. Каждый должен исполнить свой долг. Каждый должен приложить все силы для сопротивления захватчикам. Каждый должен взять в руки автомат и присоединиться к лучшим сынам чеченского народа до последней капли крови бьющимся с неверными собаками…

Хамзат, склонив голову набок, внимательно слушал разошедшегося так, что на губах выступила пена одноклассника, мысленно прикидывая, во что обойдется ему этот полночный визит борцов за свободу. И так и этак примерял, все выходило, что не дешево, хорошо, если вообще в живых оставят. Сразу видно Апти вовсе не придуривается и искренне верит всему, что говорит, чего не скажешь об арабе. При внешней почтительной серьезности, написанной на лице йеменца, в глазах его легко было заметить пляшущие веселые искры, сразу становилось понятно, что к запальчивой тираде своего товарища он относится более чем иронично. Однако, сам Апти этого не замечал. Да, друг и одноклассник, здорово же тебе в горах мозги набекрень сдвинули…

— И вот в этот тяжелый час я обращаюсь к тебе, Хамзат! — театрально воскликнул, простирая руку вперед Апти. — Ты должен быть с нами! Собирай вещи! Мы идем в горы!

— Не знаю, много ли толку будет от меня в горах, — неуверенно дрожащим голосом произнес Хамзат, гадая про себя, верно ли отгадал значение веселых огоньков в глазах араба, от этой отгадки сейчас без преувеличения могла зависеть его жизнь.

— Я ведь совершенно не знаком с военным делом. Даже стреляю и то очень плохо…

— Это ничего! — от избытка чувств вскакивая на ноги, воскликнул Апти. — Главное твое желание бить неверных собак! Остальному тебя научат в специальном лагере. Ты станешь настоящим бойцом!

— Но… — робко заикнулся Хамзат.

— Какие могут быть «но»! Ничего не бойся! Я позабочусь о тебе в память нашей старой дружбы!

— Просто я…, - беспомощно оглядываясь на араба начал было Хамзат.

— Погоди, Апти, — веско произнес йеменец. — Для того, чтобы сражаться с врагом не обязательно мерзнуть в горах. Ты правильно сказал, главное иметь желание бороться. А способы борьбы могут быть разными. Можно стрелять во врага из автомата, а можно готовить для стрелков еду, покупать им оружие и патроны, новую форму и снаряжение. Этим тоже должен кто-то заниматься. Кто-то должен зарабатывать на все это деньги. Если завтра все чеченцы уйдут в горы, то русские возьмут нас без боя едва закончатся патроны. Кто-то должен заботиться о бойцах. Я вижу, твой друг гораздо больше помощи принесет нам здесь, чем в бою, о котором он слишком мало знает.

Хамзат с благодарностью глядел на Салеха, все-таки он в нем не ошибся и уж кем-кем, а твердолобым фанатиком вроде его одноклассника араб не был. Апти огорченно помотал головой, ожег старого друга презрительным взглядом и отвернулся к стене. Видимо, такой финал их беседы тоже ожидался, потому он довольно быстро смирился с принятым решением, не пытаясь больше кидаться лозунгами великого джихада. Пора было переходить к практической стороне дела, и чтобы не длить вовсе не приятный визит больше необходимого Хамзат, косо глянув на отвернувшегося к стене Апти, сразу взял быка за рога.

— Короче, сколько вы хотите? — прямо спросил он Салеха.

Араб коротко усмехнулся и, не ломая больше комедию, жестко глядя хозяину дома в глаза, огорошил его вовсе невозможной суммой:

— Двадцать тысяч. Долларов естественно.

— Это не реально, у меня нет таких денег, — сглотнув вставший в горле ком, протянул Хамзат.

Такого поворота он не ожидал. Хамзат искренне надеялся, что сможет откупиться символическим взносом «на общее дело». Однако улыбчивый араб зарядил такую сумму, что для того чтобы ее выплатить пришлось бы полностью свернуть только начавший приносить доход отлаженный бизнес, продав и машину и все оборудование маленького, надежно укрытого в укромном месте, перегонного заводика.

— Это только твои проблемы, дорогой. Найди! — безразлично глядя по сторонам, через губу процедил Салех.

— Найди! Где же я вам найду?! Вы меня, наверное, с кем-то спутали! Я не миллионер! Не этот, как его, Березовский…

— Э-э, дорогой, кого обмануть хочешь? — недобро качнул головой араб. — Нефть в бензин перегоняешь? Перегоняешь? Нефть где берешь? В нефтепроводе дырку провертел и качаешь. Денег за это не платишь… Бензин куда деваешь? В Грозном продаешь… За деньги продаешь! Так? Так! Значит, деньги есть? Есть!

— Да какие там деньги?! Слезы одни! Ну пять тысяч я бы еще собрал. Но уж никак не больше, никак…

— Двадцать, дорогой, двадцать. На святое дело жалеть денег нельзя. Деньги еще наживешь, а жизнь она одна.

— Не хочешь платить — собирайся, пойдешь с нами. Будешь в нашем отряде сапером! — злобно прошипел из угла Апти. — Знаешь, как у нас работают саперы? Нет? Когда мы подходим к минному полю, и нам надо пройти на другую его сторону, сапер отдает свой мешок и оружие другому и идет вперед, остальные ждут: подорвется, не подорвется… Если не подрывается идут за ним точно по следам. Если подрывается, дальше идет следующий. Саперов всегда не хватает! Не хочешь давать денег, возьмем тебя в саперы! Хоть такую пользу принесешь своему народу!

Хамзат растерянно и беспомощно оглянулся на араба. Тот, делая вид, что чем-то ужасно заинтересовался на потолке, тихонько насвистывал, глядя вовсе в другую сторону.

— Все хватит болтать! — подскочил, нервно дергая автоматом Апти. — Ночь на исходе, а нам еще идти. Десять минут тебе, собрать вещи! Мы забираем тебя с собой.

— Ладно, — тяжело и глухо, будто из-под толщи ледяной воды вымолвил Хамзат. — Я заплачу, я найду деньги. Только придется подождать, сейчас такой суммы просто нет.

— Десять дней, — жестко произнес Салех. — Я не сторонник методов моего друга Апти. Он еще очень молод и потому горяч. Но то, что он рассказывал тебе про наших саперов абсолютная правда. А минных полей теперь много. Мы часто теряем своих братьев, которые очень дороги нам. Ты не дорог мне, я с удовольствием пустил бы тебя на минное поле вместо человека, с которым вместе ел хлеб и дрался с неверными. Помни об этом, когда будешь искать деньги.

— Хорошо, я буду помнить, — пристально глянув в глаза друга детства, произнес Хамзат. — Я понял, что вы хотите отнять у меня деньги, которых нет, иначе отнимите жизнь. И про срок я тоже понял.

Апти, внезапно смутившись, отвел взгляд и наклонил голову, пряча лицо. Видно и ему нелегко дался этот ночной визит в гости к бывшему однокласснику. Уловив неуверенность и смятение в душе напарника, араб, не давая ему времени на проявление слабости, жестко продолжил:

— Как соберешь деньги, принесешь их брату Апти, Ахмеду Талалаеву. Помнишь его?

Хамзат, занятый своими невеселыми мыслями, утвердительно кивнул.

— Хорошо. Вот ему и отдашь всю сумму, а уж он знает, как нас найти. Смотри же, срок начинается с сегодняшней ночи. Не будет денег — пеняй на себя… Мы тебя предупредили. А теперь, до свидания, провожать не надо, дорогу сами найдем.

Скрипнула несмазанной петлей дверь, короткой сторожкой перебежкой протопали по двору легкие шаги двух пар ног. Негромко звякнула цепь честно бдившего во дворе, оказавшегося таким бесполезным, волкодава. О ночных гостях теперь напоминал только едва ощутимый запах потных давно немытых тел, да оружейной смазки, витавший в воздухе. Если бы не это, то весь их визит можно было счесть всего лишь страшным сном, кошмарным предрассветным бредом… Но Хамзат точно знал, что происшедшее вполне реально, гости вовсе не были призраками, или ожившими в полночь мертвецами. А вот ему, Хамзату, предстояло стать мертвецом всего лишь через несколько дней. Найти где-то двадцать тысяч долларов было совершенно немыслимо.

Теперь он, едва передвигая ноги, неосознанно оттягивая неизбежное, шел на встречу с русским. В голове гудящим роем кружились, бились друг об дружку, не помещаясь в тесноте черепной коробки мысли. Казалось бы, перед ним вдруг нежданно-негаданно замаячило простое и легкое решение всех проблем с Апти. Достаточно шепнуть о нем этому страшному русаку и все, больше он никогда не увидит забывшего давнюю дружбу посмевшего угрожать ему смертью одноклассника. Нет ни малейшего сомнения, что русский заинтересуется такой информацией и, может быть, даже заплатит за нее деньги, как обещал. Но поступить так, значит действительно предать свой народ, стать в идущей войне на сторону ненавистных оккупантов и уже навсегда отрезать себе дорогу обратно, к той подчеркнуто нейтральной жизни, которую он вел до сих пор. Ведь русский не остановится на этом и, угрожая разоблачением, будет требовать все новых и новых предательств. А это замкнутый круг, чем больше он будет поставлять информации, тем плотнее будет насаживаться на тот крючок, которым его один раз подцепили. А там, сколь веревочке не виться, конец всех предателей и стукачей всегда один, а в условиях гордой национальной республики конец этот страшен. Кожу живьем сдерут, да так и оставят, умирать долгой мучительной смертью. Сам Хамзат подобной казни никогда не видел, но от людей слышал, что умирает наказанный, бывает несколько дней и все это время беспрестанно кричит от боли. Если в ситуации с Махмаевыми еще Аллах знает, как все выйдет, может быть удалось бы и оправдаться, если твердо стоять на своем и на все вопросы отвечать, что гаски специально решили опорочить честного чеченца. То если отдать русским Апти, после того, как он грозил ему, а про угрозы наверняка известно всем его родственникам, раз деньги требовалось отдать Ахмеду, то и полный дурак поймет, в чем тут дело. Уже никак не отмоешься, никакой ловкий язык не поможет. Однако если ничего не сказать русскому тоже плохо выходит — мало того, что про Махмаевых еще неизвестно как выйдет, удастся оправдаться, нет ли, так еще и требуемые боевиками деньги повиснут на шее тяжким грузом. Тут уж точно без вариантов, такой суммы не собрать. Значит, под дулом автомата заберут с собой в горы, а там он точно погибнет, потому что, зная, что не по доброй воле он здесь никто за него не заступится, никто не поможет, не прикроет в бою. А раз так, то и смерти ждать не долго. Так ничего и не решив, Хамзат подошел к крашенным в зеленый цвет с по старинке намалеванными по центру красными звездами воротам комендатуры.

Русский встретил его внешне дружелюбно, отвел в отдельный кабинет, предложил чаю из пузатого разрисованного китайскими драконами термоса. Ни дать ни взять, встреча лучших друзей. И лишь глубоко в оживленных лучащихся улыбкой глазах различил Хамзат опасные тлеющие угольки ненависти. Страшен был русский, чем-то похож на кровника, идущего по следу обидчика, не бреющего бороды, не ложащегося с женщиной, не употребляющего мяса до тех пор, пока не свершится священный обычай мести. Такой же целеустремленный, жестокий, неумолимый. Не похож на русских, что испокон веков жили бок о бок с Хамзатом здесь в Курчалое. Те были тихие, безответные, боязливые и покорные, рыхлые телом и слабые душами, даже говорили они вполголоса, как бы украдкой. Этот был другой породы. «Может у русских на самом деле не одна единая национальность? — даже задумался Хамзат. — Может, бывает их несколько разных видов? Ну, вроде как бывают сильные могущественные тейпы с крепкими уверенными мужчинами и красивыми женщинами, а бывают захудалые с дурной порченной смешанными браками кровью…»

Однако долго размышлять на эту тему русский ему не дал.

— Как живешь, Хамзат-джан, как твой бизнес, как дела у твоей семьи, все ли здоровы? — заботливо поинтересовался он, заглядывая прямо в лицо, сверля пристальным взглядом.

— Спасибо, все здоровы, все хорошо, — пролепетал Хамзат от неожиданности чуть не подавившись горячим сладким чаем, как ни странно хорошо и правильно заваренным.

— Это хорошо, когда все хорошо, — вновь заулыбался русский. — Пусть так будет и дальше… Ведь это только от нас зависит, как оно сложится дальше, правда?

Слова «только от нас зависит» русский произнес с нажимом, выделяя их голосом.

— Иншалла, — произнес Хамзат, смиренно опуская голову. — Все мы в руках Аллаха, справедливого и милосердного, на все его воля, да не оставит он нас своей милостью.

— Да ты что? — в демонстративном удивлении вскинул брови разведчик. — Никак опять ярый почитатель Аллаха попался! Да откуда же вас столько на мою голову?! Ты дурку мне не гони, хлопец, я положим тоже в Бога верю, но на него надеюсь, а сам не плошаю… Вот и ты мне тут спектаклей не устраивай, взрослый ты слишком, еще при советской власти воспитанный, так что исламского фанатика здесь мне не изображай. Был бы лет на пять помладше, я еще может, поверил бы, а так, извини…

Хамзат лишь безразлично пожал плечами, мол, я сказал, ты слышал, верить — не верить дело твое.

— Ладно, к делу, — сухо произнес русский. — Выкладывай, что можешь рассказать.

— Цены на бензин вверх опять поползли, видно какие-то большие заводы федералы накрыли, совсем мало бензина на рынке, — облизнув, разом пересохшие губы сказал Хамзат, беспокойно озираясь.

Разведчик поощрительно кивнул, дальше мол, давай…

— Ну еще слухи ходят, что в горах под Ножай-Юртом есть база где готовят боевиков…

— Где конкретно?

— Точно не говорят, но где-то там в горах…

— Где слышал? Кто сказал?

— В Грозном на рынке говорили, незнакомые какие-то…

— Ясно. Дальше.

— Еще караван с оружие из Грузии пойдет через перевалы примерно через месяц, — вдохновенно врал Хамзат.

Все его опасения развеялись, провести русского оказалось проще простого, он все принимал за чистую монету, главное не называть людей, точных мест и дат. Тогда его рассказ невозможно будет проверить. А то, что нет никакой конкретики, так он же сразу предупреждал, что с боевиками никак не связан, так что откуда ему что знать.

— Караван будет большой и идет к самому Хаттабу…

Разведчик слушал, прикрыв глаза и покачиваясь на стуле, вроде бы совершенно безразлично.

— Тоже на рынке слышал?

— Да, тоже на рынке, там много услышать можно. Много говорят… Вот еще…

— Бабы говорят? — прервал его вопросом русский.

— Бабы? Почему бабы? — удивился Хамзат неожиданному повороту разговора.

Русский, не отвечая, в очередной раз качнулся на стуле, и страшный удар в коленную чашечку заставил Хамзат взвыть и согнуться в три погибели от взорвавшейся в ноге боли. Вскочивший со стула разведчик одним прыжком преодолел разделявшее их расстояние и резким рывком за волосы задрал ему голову вверх, сверкнувшая молнией в его руке сталь ножа хищно прижалась отдающим холодом лезвием к горлу. В лицо чеченцу впились опасно посеревшие отдающие стальным оттенком глаза.

— Потому что бабы обычно несут всякий вздор и заведомую чухню, — обманчиво ровным и спокойным голосом произнес русский. — Вот вроде как ты сейчас.

Хамзат лишь хрипел, закатывая глаза и тихонько подвывая от боли.

— Ты что, сука, забыл, о чем я тебя предупреждал в прошлый раз? — ласково водя туда-сюда ножом по натянутому горлу, продолжал разведчик. — Так я тебе сейчас напомню. Если ты считаешь, что ты самый умный и можешь вешать лапшу на уши тупым гаскам, то ты сильно ошибся, очень сильно… Видно придется мне рассказать местным старейшинам, кто навел комендатуру на Махмаева… Придется? Как думаешь, а?

— Вам не поверят… — просипел, вздрагивая всем телом и боясь пошевелиться, чувствуя, как остро отточенное лезвие скребет по заросшей трехдневной щетиной шее, легко сбривая жесткие топорщащиеся волоски, Хамзат.

— А-а, вот ты как решил? Мол, мое слово, против слов презренных гяуров, и кому, спрашивается, поверят больше? Нет, дорогой мой шимпанзенок, шалишь… Это смотря как рассказать… Ты Хатимат Хамханову знаешь, нет? Не знаешь? Странно… Ну тогда поверь на слово, есть тут такая местная достопримечательность, паленной водкой торгует. А уж болтливая она баба, сил нет! Что услышит, моментально, на все село разнесет… Так вот, местные комендантские бойцы у нее частенько водочкой затариваются, да и офицеры не брезгуют. Завтра к ней заедет помощник коменданта, возьмет три пузыря, и расскажет, что к нему однокашник из ГРУ приехал, гулять будут. Потом подъедет еще, часа через три за добавкой, с этим самым однокашником, со мной, то есть, уже изрядно подвыпившие оба будут. И вот пока эта самая Хатимат в дом за водкой побежит, расскажет однокашник помощнику коменданта, про то, что ты давний его агент и не одного моджахеда уже за деньги продал, а последним твоим сообщением мне как раз Махмаевы и были. Ну а поскольку я пьяный, так и говорить буду громко так, что эта самая Хатимат наверняка услышит. Потом мы с помощником поедем водку пьянствовать и ждать известия о том, что тебе глотку перерезали, как барану. Вот так примерно…

Нож легонько скользнул, надрезая кожу на шее Хамзата, от внезапной резкой боли тот дернулся, но удерживаемый мощной рукой разведчика за волосы, быстро затих.

— Ну что? Все еще считаешь, что мне не поверят? Все еще хочешь попробовать?

— Шайтан, — глухо выдохнул Хамзат.

— Да нет, это ты уже слишком. Разве что его заместитель по Чеченской республике, — холодно и неприятно улыбнулся ему разведчик. — Ну что? Все осознал? Говорить будем?

— Будем, — судорожно сглотнув, просипел чеченец. — Только нож убери и отпусти меня.

Люд все так же улыбаясь неуловимым движением руки спрятал тускло блеснувший клинок в ножны и, до хруста костей потянувшись по-кошачьи гибким телом, неспешно направился к отлетевшему в сторону во время суматохи стулу, не спеша поднял его и, аккуратно поставив на прежнее место, сел.

— Ну? Слушаю тебя?

— Ты платить обещал… — облизнув пересохшие губы и непроизвольно потирая шею, произнес Хамзат, глядя куда-то в сторону.

— Обещал, значит, заплачу, — серьезно и веско ответил Люд. — Я с тобой дело честно веду, не обманывая…

Он прекрасно знал, что молодой чеченец сейчас отчаянно пытается сохранить лицо, понимая, что проиграл вчистую и все равно сделает все, что захочет ловко поддевший его на крючок разведчик, все же пытается выдвигать какие-то свои требования. Вроде как сравнивая счет: мне пошли навстречу, ну и я в ответ тоже… Так примерно потом эти мелкие уступки прольются целительным бальзамом на израненное горское самолюбие, помогая примириться с происшедшим. Потому в данный момент Люд готов был пообещать что угодно, хоть луну с неба, лишь бы чеченец начал говорить, прошел ту самую переломную точку, за которой свершившееся уже не изменить, не исправить и остается только смириться, как бы тяжело и унизительно оно ни было.

— Ладно, — подумав с минуту и еще раз нервно пройдясь языком по губам, произнес Хамзат. — Они сами виноваты. Не надо было им так со мной поступать. Слушай…

Люд склонился над столешницей, перегнувшись как можно ближе к собеседнику, всей позой и выражением лица показывая предельное сочувствие и понимание. Вначале Хамзат говорил неуверенно, спотыкаясь на каждом шагу, долго подбирая слова и периодически сбиваясь и замолкая. Однако разведчик, поощрительно улыбаясь, доброжелательно кивая, вовремя задавая точно выверенные наводящие вопросы, вскоре сумел помочь ему перебороть неловкость и, постепенно, речь чеченца стала плавной и образной, слова полились, будто сами собой, выражая весь гнев и возмущение незваными ночными гостями и их наглыми требованиями. Люд бурно сопереживал, укоризненно качал головой, демонстративно сжимал кулаки и скалил в гневе зубы в самых драматических местах повествования. А сам внутренне ликовал, мало того, что он нутром опытного оперативника сразу почуял, что парнишка на этот раз вовсе не врет, а значит все, Рубикон перейден и теперь (только теперь!) он становится настоящим, достойным доверия агентом, еще открывалась шикарная возможность выйти на очередную духовскую банду, взять их эмиссаров при передаче денег и одним махом выяснить, где скрываются остальные бандиты, и кто в селе с ними связан. Это была удача! Люд на секунду вспомнил тот момент, когда на берегу Хумыка ловил спину бегущего Хамзата в прорезь автоматного прицела. Ведь никаких проблем не было снять тогда пацана, гарантированно и качественно, на таком расстоянии не промазал бы и самый тупой срочник. Ан нет, как что-то под руку тогда толкнуло, вдруг в последний момент решил сделать по-другому. И вот он результат! Да какой! Ай да Люд! Ай да сукин сын!

Цапель

Несколько полуразвалившихся заросших диким бурьяном построек на фоне чистого голубого неба, по которому оранжевым шаром катилось яркое летнее солнце, смотрелись мирно и даже как-то идиллически. Вообще окружающий пейзаж смутно напоминал не то альпийские луга сытой и благополучной Швейцарии, по которым носится нарисованный медведь с шоколадом «Alpen gold», не то немецкую слюнявую балладу о влюбленных пастухе и пастушке. Однако десяток мужчин в линялом камуфляже, залегших в зарослях терновника чуть ниже по склону не понаслышке знали об обманчивости этаких вот мирных миражей и красот горной природы, которые здесь встречались чуть не на каждом шагу. В любой момент идиллическая картинка готова была взорваться грохотом автоматных очередей, свистом пуль, криком раненых. Война приучила их видеть не заливающее развалины солнце, а выискивать случайный его блик на окуляре оптического прицела, вслушиваться не в мерное шуршание легкого ветерка в кронах деревьев, а напряженно ловить случайный хруст сучка под крадущейся ногой, щелчок плавно сдвинутого предохранителя, или лязг передернутого затвора. Они были людьми войны — воинами, у которых восприятие реальности катастрофически однобоко сдвинуто в определенную сторону. Иначе не выжить! Здесь не до красот и поэзии! Задумаешься, отвлечешься, расслабишься всего на секунду и поедешь домой в цинке. А вместе с тобой и твои друзья.

Андрей с затаенным страхом всматривался в такой близкий и одновременно далекий оконный проем с выбитой рамой. За ним пугающая черная темнота, лучи стоящего в другой стороне неба солнца не могут высветить того, что прячется в этой непроглядной тени. Возможно, там никого нет и даже, скорее всего это так, но есть совсем небольшой, но все же вполне реальный шанс, что там, невидимый ему бородатый чеченец, хищно оскалившись в предвкушении удачного выстрела, ловит в прорезь прицела его Андрея голову. Он зябко передернул плечами стараясь унять не в меру разыгравшееся воображение. Глупости! Наверняка там никого нет. Мало ли что летуны наболтали, им вечно за каждым кустом духи мерещатся. Аристократы хреновы! Чистенькие, по воздуху летают! С утречка пошел, часок полетал и назад на крепко охраняемый аэродром, где тебе и постель с бельем глаженым, и душ с горячей водой, и жратва почти домашняя, и баба теплая под бок… А тут после их сообщений лазай по лесу, чеши квадрат, где они якобы разглядели вооруженных людей. Ну разглядели, так сразу врезали бы НУРСами, пулеметом причесали, сели посмотрели на трупы — кто такие? И нечего было бы группу гонять. Уроды!

— Цапель, блин! Заснул что ли?! Давай за мной!

Андрей дернулся, бестолково оглядываясь по сторонам. Вот ведь задумался не вовремя, пропустил какую-то команду. Жердяй еще раз не сильно ткнул его стволом автомата под ребра и, сделав страшные глаза, прошипел:

— Злой чечен ползет на берег, точит свой кинжал! Пошли уши резать, герой! И смотри мне, если обосрешься, я тебе лопухи на подтирку искать не стану, так в говне воевать и будешь!

Упоминание об отрезанных ушах вызвало непроизвольный рвотный спазм. Раньше Андрей всегда считал, что подобная военная экзотика, часто муссировавшаяся в фильмах и сенсационных репортажах различных желтых изданий, лишь жуткая выдумка, дань моде на различные ужастики. Оказалось, что он слишком торопился с выводами. По крайней мере, одно отрезанное ухо ему уже удалось здесь увидеть собственными глазами. И показал его как раз сержант. Серый сморщенный клочок мумифицированной плоти буднично лежал на широкой как лопата мозолистой ладони Жердяя, побуревшая загнувшаяся вверх мочка бесстыдно оттопыривалась. По краю уха шла неумелая расплывшаяся татуировка синими выцветшими чернилами: «Аргун. 1995». «Первый мой», — тихо и значительно пояснил сержант, глядя куда-то внутрь себя разом потемневшими глазами, по лицу гуляла странная полуулыбка. В ухо была продета толстая серая нить, и Жердяй бывало, в особо ответственных случаях надевал его себе на шею, считая чем-то вроде приносящего удачу талисмана. Обычно же оно хранилось у него в специальном спичечном коробке засунутое подальше от глаз, не приветствовавшего подобные изыски, начальства в самый глубокий карман разгрузки. Андрея в тот раз чуть не стошнило, когда случайный сквозняк, шевельнувший затхлый воздух палатки, донес до него приторно сладковатый запах высохшей человеческой плоти. Видно впечатление закрепилось на уровне рефлекса, сейчас тоже едва речь зашла об ушах, он будто наяву почуял это теплое дуновение.

Шустрой бесшумной ящерицей Жердяй на получетвереньках метнулся вдоль кромки терновника, обходя развалины слева, Андрей, чертыхаясь про себя, неловко пополз вслед за ним. Остальные разведчики тоже зашевелились, занимая определенные им позиции. Краем глаза Андрей рассмотрел напряженное лицо командира. Закаменев скулами, сжав в тонкую нитку губы, тот оглядывал развалины через оптический прицел отнятого у Тунгуса «Винтореза». Сам Тунгус, без любимой винтовки казавшийся почему то нелепым и потерянным, жалко моргая узкими щелочками глаз, сидел рядом.

— Слышь, Жердяй, куда это мы? — пыхтя от напряжения, просипел Андрей, стараясь не отставать от гибкого и верткого сержанта.

— Куда? Ловить кобылу из пруда! — прошипел Жердяй чуть обернувшись. — Слушать надо, когда командир задачу ставит, а не ворон считать. Сейчас обойдем слева и по сигналу двойкой двинем к развалюхам. Еще три двойки с других сторон одновременно. Снайпера смотрят. Все теперь ясно?

Андрей промолчал, сберегая начавшее сбиваться дыхание. Да и разговаривать с сержантом не хотелось, если уж быть совсем откровенным, Андрей немного побаивался этого крепкого жилистого уверенного в себе парня и терялся в его присутствии. И дело было даже не в сроках службы и сержантских лычках. Надо сказать, что традиционной дедовщины, которой так пугали на гражданке падкие до сенсаций репортеры, в группе не было. Точнее была, но, скажем так в хорошем ее смысле, не дедовщина, а как бы наставничество. Любое слово, любое требование старших разведчиков, хотя они порой по возрасту были и младше, для Андрея считалось непреложным законом, нарушить который даже в голову бы не пришло. Ибо расправа за подобное нарушение была жестокой и скорой. Испытал в самом начале на собственной шкуре. Вот только требовать каких-то личных услуг, или издеваться над молодым от нечего делать старослужащие почему-то не спешили, гоняли по другим поводам: за плохо вычищенное оружие, за неаккуратную форму (ты разведчик, или чмо мазутное?!), за плохую физическую подготовку, за чахлую прокуренную дыхалку… Не все, конечно, было так радужно, что уж там греха таить. Естественно вся самая тяжелая и неприятная работа тоже падала на Андрея — сходить за дровами для костра, вынести мусор, ну и, конечно, традиционная чистка картошки при случае. Но старики при этом обычно тоже не лежали кверху пузом, а занимались другими пусть более приятными, но не менее важными делами: ставили палатку, втыкали по периметру стоянки растяжки и сигналки, разводили костер. Заметив, что Андрей справился с порученным заданием, махали руками: «А ну, молодой, поди сюда! Смотри, как делаем, запоминай, учись! Возьми, сам попробуй! Да не так, тьфу, пропасть, послал бог придурка! Еще раз пробуй!»

Сержант относился к нему так же с легким налетом превосходства, но с подчеркнутой почти отцовской заботливостью и требовательностью. Однако именно его Андрей откровенно побаивался. Просто Жердяй олицетворял для него другой мир, в котором жили совершенно непривычные и незнакомые рафинированному интеллигентному москвичу люди. Те, что были гораздо проще и незамысловатее по жизни, в лицо говорили, что думали, не вкладывали в слова каких-то потаенных смыслов, называли вещи своими именами. Вместе с тем они были скоры как на сердечную дружбу, так и на кулак, вспыльчивы и агрессивны, но при этом добры и отходчивы. Они сроду не бывали на модных тусовках и в ночных клубах, с точки зрения его московского круга общения были грубы и неотесанны, но зато подкупающе искренни во всех движениях широкой, как вольные провинциальные просторы, души. Андрей пока еще не мог найти верного тона в общении с этим новым для него типом людей и потому частенько попадал, что называется не в струю, то слишком жеманясь и дипломатничая, то наоборот переигрывая в этакого в доску своего рубаху-парня.

Наконец они оказались напротив намеченной им стороны развалин. Сержант, искоса глянув на Андрея, приложил палец к губам и, аккуратно раздвинув густо поросшие листвой развесистые ветви, впился глазами в темные провалы окон и полуобвалившийся, топорщащийся битыми кирпичами дверной проем. Андрей тоже напряженно шарил взглядом по остаткам домов, надеясь углядеть хотя бы намек на движение, легкое колебание воздуха, мелькнувшую тень. Тогда можно было бы не идти туда, просто расстрелять эти замшелые чудом еще держащиеся вместе кирпичи, забросать их гранатами, разнося громом взрывов в куски все угрожающее и страшное, что сейчас молчаливо таилось в этих стенах. Но нет. Развалины молчали, зловеще чернея под яркими солнечными лучами. Видимо, все же придется их осматривать, ох, как не хочется-то! Мама, мамочка, страшно-то как! И зачем я только бросил этот чертов институт?! Зачем дерзил декану? Почему из невесть откуда накатившей гордости отказался, когда реально мог заплатить деньги военкому?! Если бы вдруг откатить все назад, с великой радостью засунул бы в задницу глупую гордыню, иллюзорную мужественность и самостоятельность! Все что угодно, лишь бы не быть сейчас здесь! Лишь бы не надо было вставать с такой теплой уютной, покрытой мягкой травой земли! Лишь бы не идти туда! Нет! Не хочу! Не надо!!!

Пытаясь подавить противную дрожь во всем теле, липкий одуряющий страх, заглушить рвущийся изнутри крик, Андрей горячечно зашептал сержанту:

— Как мы туда пойдем? Нас же видно будет, как на ладони!

— Не дрейфь, разведка, — покровительственно хлопнул его по плечу Жердяй. — Три к одному, там нет никого. Иначе давно бы уже нас срисовали и такими звездюлями попотчевали, что мама не горюй. Ошиблись, похоже, летуны, а может банда в другую сторону после их пролета отвернула, тоже ведь, поди, не совсем дурные.

Андрей знал, что вертолетчики обнаружили до десятка вооруженных мужчин, направлявшихся по их словам, как раз к этим развалинам. Их группа оказалась всего в двух километрах от цели, и командир получил задачу выдвинуться и проверить информацию авиаторов. По идее логично было предположить, что боевики движутся как раз сюда, чтобы переждать день в относительно безопасном укрытии, но, конечно, они могли вспугнутые пролетевшими вертолетами спешно рвануть, куда глаза глядят, тут сержант прав. Так что нечего заранее мандражить, авось все обойдется.

— Интересно, что здесь раньше было? — пытаясь отвлечься, задал он глупый и ненужный вопрос.

— Что было? А что обычно! — неожиданно резко ответил Жердяй. — Люди жили. Скотину держали, огороды… Рабов русских, пяток мужиков, чтобы работали, да пару девок молодых, чтобы драть всем хутором. А потом пришли оккупанты, мы то есть, все разбомбили и разрушили, а жители в леса подались, в партизаны… Так то вот… Может их с вертушек и видели… Хотя вряд ли… Судя по всему, здесь «саушки» еще в первую войну порезвились, а партизаны так долго не живут. Работа у них для здоровья уж больно вредная…

Долетевший с дальнего конца терновых зарослей троекратный крик-плач кукушки, глухо прозвенев над обгоревшими руинами, прервал сержанта.

— Ну, пошли, что ли, москвич. Дай бог, нет там никого, — поднимаясь в рост, произнес сержант и неумело украдкой перекрестился.

Андрей неловко, цепляясь за вытарчивающие во все стороны ветви, поднялся и, тяжело передвигая ставшие вдруг ватными ноги, явственно ощущая, как неприятно ворочается где-то в желудке противный холодный ком, двинулся следом.

— Так, Цапель, — уже обычным резким и энергичным голосом окликнул его Жердяй.

— Идешь за мной след в след. Держишь правую сторону, хотя нет, держи лучше левую, так легче будет… Смотришь по сторонам. Если что, не думай, сразу стреляй, падай и откатывайся. Понял, нет? Да не тычь мне стволом в спину, придурок столичный! Отстань метров на пять. Вот так, молодец! Все, соберись, глаза разуй пошире и потопали.

Андрей шел, будто во сне. Все вокруг казалось размазанным и нереальным, будто в тяжелом, вязком предутреннем кошмаре наплывали на него выщербленные поросшие вездесущим бурым мхом стены разрушенных домов. Тихо шуршала, приминаясь, трава под ногами. Похоже, здесь действительно никого, вон трава, какая высокая, если бы шел кто-нибудь по ней, верняком бы целую дорогу вытоптал. А никаких следов не видно.

— Здесь нет никого. Нет здесь никого. Никого здесь нет, — будто заклинание вновь и вновь тихо шептал он так и эдак тасуя эти три слова, пытаясь таким образом уговорить того невидимого страшного, что засел в развалинах и, возможно уже держит его Андрея на прицеле, что на самом деле его нет и не было, не существует…

Иногда взгляд его утыкался в мелькающую впереди туго обтянутую пятнистой курткой спину Жердяя, невольно задерживаясь на выступившим между острыми лопатками темном пятне пота, но чаще напряженно пытаясь сфокусироваться, впивался в темноту оконных и дверных проемов, метался от одного угла к другому, нырял в неожиданно открывающиеся проломы стен. Он пытался приободрить себя мыслью о том, что сержанту приходится гораздо хуже. Он идет первым и, кроме того, что следит за таящими опасность развалинами, должен еще внимательно осматривать колышущуюся под ногами траву, чтобы ненароком не сорвать прячущуюся в ней нитку растяжки, или не наступить на нажимную противопехотку. Андрею в этом плане вполовину легче, он идет по протоптанным следам, значит, о минах можно не думать. Однако, облегчения эта мысль отчего то не приносила никакого. Автомат мягким резиновым затыльником приклада крепко и надежно вжимался в плечо, как бы успокаивающе нашептывая: «Тут я, хозяин, тут… Все хорошо будет, я помогу, справимся…». Ствол, как учили, чуть опущен, чтобы не сужать поле зрения, а при нужде мгновенно взлететь вверх, довернуться на нужный угол и выплюнуть застоявшийся без дела свинец. Патрон в патроннике, предохранитель сброшен на автоматический огонь… Противно взмокла липким потом ладонь на пистолетной рукояти, указательный палец подрагивает на спуске.

— Здесь нет никого. Нет здесь никого.

Что-то неясно мелькнуло за осыпавшимся в буйную траву цементной пылью отломком… Человек? Не может быть… Здесь нет никого! Андрей почувствовал на спине вереницу противных ледяных мурашек пробежавших вдоль позвоночника. Впился глазами в неправильно легшую, не соответствующую отломку тень. Кто-то скрывался за ним, кто-то живой и недобрый прятался от них с сержантом, возможно уже готовя к бою автомат. Он открыл, было, рот, чтобы окликнуть ничего не замечающего Жердяя, но вспомнил его же наставление «увидишь что, сразу стреляй» и осекся. Стрелять тоже казалось глупо, а ну как это и не человек вовсе, а просто причудливая игра теней, потом мало того, что подколок и издевательских шуток будет столько, что не оберешься, так еще и командир за бестолковую стрельбу, выдающую местоположение группы по головке не погладит. Черт! Дилемма, твою мать… Может все же окликнуть сержанта?

Конец его раздумьям положил темный смазанный в движении, но все же явно человеческий силуэт, вдруг выскочивший из укрытия и метнувшийся куда-то вбок. Натянутые нервы, будто кипятком, ошпарило смертельным ужасом, судорогой свело замерший на спуске палец.

— А-га-а-а-арр! — рванулся из горла крик, смешавший в себе дикий атавистический первобытный страх и звериную нечеловеческую ненависть.

Этот вопль будто снял морок, и, освобожденный от тисков ужаса, палец с силой вдавил спусковой крючок. Автомат закашлял, забился в руках, очередь хлестнула плетью, выбивая кирпичную крошку, бестолково гуляя в разные стороны, длинная, на весь магазин. Андрей не целился, из головы в тот момент вылетело все, чему долгими изнурительными часами обучали в учебке, все наставления «стариков» и командира группы. Да и не по плечу ему сейчас было выполнить столь сложное действие как прицельная стрельба, даже просто заставить подчиняться один лишь указательный палец, перебороть охвативший все тело ступор и то показалось подвигом достойным мифических героев.

Как ни странно он все же попал, несколько пуль из тридцати помещавшихся в магазине, нашли таки свою цель. Темную фигуру сложило в поясе, развернуло, швыряя лицом прямо в кирпичную стену, потом и вовсе отбросило куда-то в сторону, скрыло за осыпавшимися горкой кирпичами. Рядом грохнул длинной очередью, полосуя развалины автомат сержанта. Ударил в звеневшие басовитым колокольным гудом, как всегда после стрельбы уши его приглушенный, долетевший будто откуда-то издалека крик:

— Падай, Цапель, падай!

Несколько секунд Андрей не мог понять, чего от него хочет сержант и продолжал яростно давить на спуск почему-то отказавшегося стрелять автомата. Потом затуманенное сознание слегка прояснилось, он задергался, засуетился, виновато оглядываясь на распластавшегося за едва приметным бугорком Жердяя, кривящего рот в потоке обращенной к нему отборной матерщины, не зная, что делать сначала, перезарядить оружие, или лечь на землю. Выбрал в итоге какой-то нелепый средний вариант и опустился на колени, выронив извлеченный из кармана разгрузки магазин. Долго шарил в траве, не отрывая взгляд от развалин, пытаясь найти магазин на ощупь, пока белый от бешенства сержант не перекатился к нему и мощным, без дураков, пинком ноги в грудь не уложил лицом вниз в колючую ломкую траву. Боль в ушибленных ребрах как-то враз вернула Андрея к реальности, и он, поспешно примкнув ловко прыгнувший в нервно дрожащую руку магазин, замер, выставив перед собой настороженный ствол.

Развалины молчали. Все так же плавило лучами растрескавшийся кирпич солнце, ласково трогал разгоряченное лицо легкий теплый ветерок, звенели цикады, а может кузнечики, городской житель Андрей, не слишком разбирался в таких деталях, одуряюще пахло кислятиной сгоревшего пороха, и лишь этот запах свидетельствовал о реальности только что происшедшего.

— Похоже, все-таки нет там никого, — повернул к Андрею лицо с настороженно прищуренными глазами Жердяй.

— Но как же? Я же точно видел, — заволновался Андрей.

— Ну да, я тоже видел, — поддержал его сержант. — Выходит один он был…

— Как один? Летчики же…

— Что летчики? Они про банду в квадрате говорили, а не то, что духи в этих вот развалюхах на дневку встали. Значит, не они это, а еще какой-то левый чудак. Если бы там реально духи были, тебя уже трижды в дуршлаг превратили бы, пока ты тормозил, да и меня бы не выпустили. Ну не молчали бы уж сейчас всяко…

Андрей еще не успел осознать и переварить эту мысль, как с другого конца разбомбленного хутора донесся голос командира:

— Жердяй! Что там у вас?

— Одиночный дух! — проорал в ответ сержант. — Мы его завалили! Больше никого вроде нет!

— Понял! У нас все чисто! Наверное, один был! Сейчас подойдем, посмотрим!

Убитый лежал, свернувшись калачиком, подтянув под себя согнутые в коленях ноги и плотно обхватив голень грязной покрытой струпьями желтой коросты и бордовыми кровавыми расчесами рукой. Вторая неловко невозможно для живого подогнута под грузно навалившееся сверху тело. Одет он был в вылинявшие, покрытые слоем пыльной грязи камуфляжные штаны и дранный, такой же пыльный даже на вид, серый грубой вязки свитер, набухший на груди и животе бурыми пятнами свернувшейся крови. Крови вообще было много, она лениво по капле стекала на загаженный бетонный пол, перемешиваясь с цементной крошкой, густея насыщенным темно-красным раствором. Люд подошел, присел рядом, не обращая внимания на густой тошнотворный дух, в котором смешивалась и тяжелая сладковатая гнусь свежей крови, и резкая вонь пятнавших штаны каловых масс непроизвольно опорожнившегося в агонии кишечника, и стойкий дух грязного, давно немытого тела. Остальные бойцы, тихонько переговариваясь и брезгливо зажимая носы, толпились поодаль, любопытными глазами следя за командиром. Тот запустил руку в кожаной перчатке с обрезанными пальцами в длинные спутанные волосы трупа и, приподняв его прижатую к груди голову, заглянул в лицо. Правда, лица, как такового, не оказалось — одна из пуль, войдя в затылок, на выходе разворотила левую глазницу, превратив в гротескную маску театра абсурда, непонятно даже, какой национальности при жизни был убитый. Редкая, торчащая рыжими космами неопрятная борода тоже мало что проясняла. Оружия нигде видно не было.

— К-к-кто это? — отчего-то начав вдруг заикаться, еле выговорил Андрей, с испугом глядя то на командира, то на труп.

— Дед Пихто, — нервно хохотнул Зяма. — Хер теперь разберешь, когда ты его так попластал. Может местный какой, а может наш — дезертир, или из плена бежавший.

— К-к-как наш? — вновь заикаясь, спросил Андрей, чувствуя, что бетонный пол под ногами угрожающе накренился и вот-вот сбросит его в пропасть обморока.

— Как, как? Кверху каком… — продолжил Зяма, но поймав брошенный через плечо злой взгляд Люда, осекся.

— Это был боевик, солдат! — деревянным голосом произнес Люд, поворачиваясь так, чтобы закрыть от замершего с трясущимися губами Андрея труп и что-то быстро делая спрятанной за спину правой рукой.

— Это точно был боевик, — повторил он, поднимаясь на ноги и обводя взглядом бойцов. — Или кто-то думает по-другому?

Солдаты молчали, стараясь не встречаться с злыми сжатыми в узкие щелочки глазами командира.

— Зяма! Обыщи его! Оружие, документы… Ну все как обычно…

— Чего там обыскивать, так не видно, что ли… — тихонько проворчал себе под нос недовольный порученной грязной работой контрактник, все же подходя к мертвецу и опускаясь рядом с ним на колени. — Бомж какой-то местный, кроме лохмотьев вонючих ничего у него быть не может… Еще вшей от урода нацепляю…

Люд безразлично поглядывал по сторонам, делая вид, что не слышит бурчания контрактника. Быстрые тонкие и ловкие, как у пианиста пальцы Зямы пробежали по свитеру, охлопали карманы брюк, осторожно, но с силой повернули убитого за плечи, освобождая придавленную руку…

— Ого! — удивленно воскликнул Зяма, поднимаясь и демонстрируя всем зажатую в ладони гранату Ф-1. — Да у него «фенька» в руке была. Блин, Жердяй, отвечаю, ты Цапелю пузырь торчишь за эту стрельбу! Если бы успел метнуть, ваши кишки на полкилометра бы по деревьям раскидало!

— То-то, — покровительственно улыбнувшись, произнес Люд. — Я же говорил, боевик. А вы? Или и теперь кто-то сомневается?

Смотрел он при этом почему-то только на Андрея, будто проверяя, какое впечатление на него произвела произошедшая сцена.

— А тебе солдат, объявляю благодарность, за умелые и своевременные действия в боевой обстановке! Молодец, так держать! Не слышу ответа, воин!

— Служу России, — вяло пролепетал Андрей и тут же отвернулся, усиленно глотая подкативший к горлу тошнотный комок.

— Все на выход, нечего здесь больше разглядывать! — поторапливал разведчиков Люд.

Солдаты задвигались, вываливаясь нестройной толпой из развалин.

— А с этим как же? — неуверенно спросил Андрей, показывая на убитого. — Так и оставим?

— А ты чего, хочешь из него чучело набить и на дембель с собой увезти? Ничего сувенирчик получится! Мамка дома в обморок не упадет? — оскалился Люд. — Конечно, оставим, на хер он нам нужен? Пусть себе лежит-разлагается, поверь, никакого дискомфорта он уже не ощущает…

Пожав плечами, Андрей вслед за остальными затопал к выходу. Командир провожал его внимательным взглядом, а когда мимо осторожно бочком начал протискиваться Зяма, хватанул его сзади за ремень и резко притянул к себе.

— Ай, за что?! — вскрикнул не ожидавший такого контрактник.

— Было бы за что, вообще убил бы, — ласково прошептал ему на ухо Люд. — Гранатку-то отдай, мне еще пригодится на что-нибудь.

— Так она что? Ваша? — выпучил глаза разведчик.

— Много будешь знать, скоро состаришься, — все так же шепотом ответил Люд. — И чтобы ни звука мне, понял?

Зяма лишь ошарашено замотал головой.

На следующий день во время долгого привала на обед и отдых Люд подошел к уныло сидевшему с початой банкой тушенки в руках Цапелю, дружески похлопал его по плечу и произнес с наигранно-добродушной веселой интонацией:

— А пойдем-ка, Андрей Николаич, покурим с тобой в сторонке. За жизнь побалакаем, то да се, бараньи яйца…

Цапель испуганно вздрогнул, уж больно не в стиле жесткого, скорого на суд и расправу командира было подобное обращение. Испытующе глянув в лицо офицера и, прочтя на нем лишь благодушное довольство сытным обедом и прекрасной погодой, он нехотя поднялся и, еле волоча ноги, потопал вслед за Людом к окаймлявшему зеленой стеной небольшую уютную поляну кустарнику. Отойдя шагов на десять, так чтобы переплетение ветвей надежно скрыло их от глаз блаженно разлегшихся на поляне разведчиков Люд присел на кстати подвернувшийся ствол упавшего дерева и извлек из кармана разгрузки мятую пачку «Петра», ловким точным щелчком выбив из нее ровно две сигареты протянул нерешительно топчущемуся рядом бойцу. Закурили, некоторое время молча наслаждались, втягивая в легкие терпкий дым пополам с чистым удивительно прозрачным воздухом предгорий.

— Квелый ты какой-то в последнее время, Андрюха… — лениво протянул Люд, искоса поглядывая на присевшего рядом на корточки бойца. — Случилось чего, или просто хандра?

— Да нет, нормально все, тащ капитан, — преувеличенно бодро ответил боец.

— Это ты маме после дембеля рассказывать будешь, солдат, — усмехнулся Люд. — А мне тюльку травить не надо, я командиром группы, слава богу, уже шестой год хожу, вашего брата насквозь вижу… Из-за духа убитого переживаешь, так?

— Да, наверное, — помолчав, нерешительно кивнул Андрей.

— Ну, напрасно. Во-первых, сделанного один хрен не воротишь, во-вторых, это же дух был, тут или-или, не ты его, так он тебя, на то и война, а в-третьих, раз к нам служить попал рано или поздно все равно пришлось бы чужую жизнь взять, служба здесь такая — все через это проходят. Иначе никак.

Андрей вздрогнул пальцами держащими сигарету, глубоко затянулся и неопределенно мотнул головой.

— Что? Не убедил? Ладно, тогда о другом подумай… Ты же на эту войну зачем пришел? Чтобы себя, родных своих, других славян от этого духа защитить. Чтобы русских не грабили, не убивали, не выгоняли из домов, не насиловали. Так? Нет? Так! Вот только не надо мне сейчас говорить, мол послали, я и пошел… Это если, тьфу, тьфу, тьфу, чтоб не сбылось, к чичам в плен попадешь, им будешь лапшу на уши вешать. А мне басни рассказывать не стоит, чтобы к нам попасть надо самому рапорт написать, да, скорее всего не один. Значит что? Осознанно ты сюда шел, понимал, что нужное это дело, обязательное. Что не останови мы их сейчас, через год они придут в наши города, в наши дома, и запылают уже не Грозный с Гудермесом, а Саратов, Пенза, Тамбов. Выходит, все ты правильно понимаешь, а теперь только мысли с делом свести осталось. Ты же не уговаривать их шел, а убивать. Просто не осознавал этого, не думал. А теперь вот пришлось и сидишь, себя ломаешь. Пойми, не за что себя казнить, все ты правильно сделал, все как должен был. А когда через «не убий» в первый раз переступаешь, душа всегда болит. Это как с бабами, по первости тоже страх забирает, да и гаденько все как-то, неловко, оттого получается сразу не у всех, и сидишь потом, думаешь, что люди в этом находят, на хрен бы оно мне все сдалось, во второй раз тоже страшно, но уже проще, в третий вообще орлом, а там и до удовольствия дойдешь… Так и здесь…

— Что, тоже понравится, если несколько раз попробовать… — не поднимая глаз, глухо проговорил Андрей, напряженно разглядывая дотлевающий возле фильтра огонек.

Люд осекся, дернулась непроизвольно щека, видно в цель пришлись слова солдата, ну да сам виноват, разболтался, подставился. Беседу, однако, надо было продолжать, потому как это его прямая командирская обязанность, помочь бойцу пережить кризис первой отнятой жизни. Никто за него не сделает, и от того насколько правильно и успешно парень преодолеет в себе внутренний протест зависит каким воином он станет, можно ли будет на него положиться, или придется списывать из группы.

— Понравится, не понравится — не о том речь, — жестко отрезал Люд. — Тут другое осознать надо. Не люди, это, а взбесившаяся мразь. Погань, которую выкорчевывать под корень надо. Уничтожать. И бояться при этом руки замарать, последнее дело.

— Всегда так было, испокон веков, еще с древности повелось, с богатырей… — задумчиво проговорил, глядя куда-то в одному ему видимую даль Андрей.

— Что? — растерянно оборвал уже звеневшую на языке гневную тираду Люд, удивленно посмотрев на бойца.

— Испокон веков так повелось, говорю, — тихо повторил солдат. — Сильные и добрые всегда утешали свою совесть этим аргументом. Против нас не люди, внушали они себе, а бешеные звери, которых надо просто убить, не пытаясь понять, как-то договориться, не жалея о содеянном… Если убил зверя, не человека, то душа спокойна и можно жить дальше…

— Иного зверя лично мне тяжелее убить, чем человека. Он ведь тварь неразумная, какой с него спрос, да и вреда не много. Человек же другое… Тот сознательно против тебя идет, ненавидит тебя, в землю втоптать мечтает. Тут уж не до жалости и понимания. Зверя пожалеть можно, человека — нет, человека уничтожай! Он еще только замыслил на тебя руку поднять, а ты ему пулю между глаз, за одну только задумку, иначе поздно будет, — задумчиво проговорил Люд и принужденно рассмеялся, отбрасывая догоревшую сигарету. — Ну ты у нас, я смотрю, прямо философ! Гладко излагаешь. И в общих чертах ведь все так и есть. Разве нет?

— Нет, конечно, — мотнул головой Андрей. — Конечно все на самом деле не так! Просто нам, посланным сюда на убой, удобнее придумывать себе возвышенную и благородную цель, что оправдала бы весь тот ужас, что мы здесь сотворили. Нет! — торопливо замахал он руками, видя, как побледнело, каменея лицо командира. — Я вовсе не оправдываю чеченцев. Просто они такие же люди, как и мы, и им, так же как нам промыли мозги, придумали заставляющую драться идею, эта война им тоже не нужна и приносит лишь горе, по крайней мере, основной массе. Они с удовольствием жили бы себе сейчас мирно и спокойно. Или Вы думаете в той же Ингушетии, или Дагестане, так уж любят русских? Ой, не поверю! Так чего же мы сюда влезли, а там вроде как нормально все… Просто интересы наверху так сошлись, иначе жили бы себе, как и раньше мирно. Делить-то обычным людям по большому счету нечего. Но теперь уже закрутилась такая мясорубка, что концов не развяжешь. Так и будем месить друг друга, пока кого-нибудь окончательно не уничтожат, вот только в радость ли это будет озверевшим от пролитой крови, потерявшим, раздавившим в себе все человеческое победителям?

— Это, брат, конечно вопрос? — устало вздохнув, проговорил Люд. — Вот только чтобы найти на него ответ, надо для начала оказаться в числе этих самых победителей, а не грузом двести… Так? Нет? Молчишь? То-то… Потому, мой тебе приказ, воин. С этой минуты все свои интеллигентские сопли отставить. Ничего страшного не произошло. Нормально все! Нормально, слышишь?! А вот эту человечность, совесть и прочий бред выбрось из головы, по крайней мере, до тех пор, пока домой не вернешься. Иначе проще уж самому застрелиться, один черт с такими тараканами в башке здесь не выживешь, еще чего доброго остальных ребят за собой потянешь… Осознал? Молодца, а теперь подъем и потопали к остальным, хватит, накурились…

Люд легко пружинисто поднялся с поваленного ствола, круто развернувшись, пошел напрямик через кустарник к поляне, не заботясь о поломанных ветвях и явно оставленном следе. Если найдутся следопыты, кому жизнь не дорога, пусть садятся группе на хвост, милости просим, самим искать не придется. Он был недоволен проведенной беседой, почему-то в глубине души осталось пакостное ощущение, что этот не видевший толком ни войны, ни жизни сопляк, умыл его вчистую. Люд собирался провести с ним что-то вроде сеанса психотерапии, дать выговориться, поплакаться в жилетку, снимая груз с сердца, а вышло так, что и мальчишку ни в чем не убедил, да еще собственную, тщательно скрываемую ото всех рану разбередил. Эк он сказал складно по-ученому: «В радость ли это будет озверевшим от пролитой крови, потерявшим, раздавившим в себе все человеческое победителям?» Зацепил за больное, гаденыш, зацепил… Ведь сам думал об этом долгими бессонными ночами, ворочаясь без сна и глядя широко распахнутыми глазами в черную непроглядную темноту южных ночей. Тот кто сражается с драконами рано или поздно сам становится драконом. Оттого они и не переводятся на земле, сколько бы героев змееборцев на ней не рождалось. Конечно, сначала надо победить, там посмотрим, там само все станет ясно… А Люд твердо решил победить в этой войне, победить не смотря ни на что. Ни собственное правительство, договаривающееся с боевиками, ни продажные «астрономы» из штабов, ни откровенно бьющие в спину, повылазившие в последнее время, как поганки после дождя, правозащитники всех мастей помешать ему не могли. Остановить, сбить его с взятого курса было попросту невозможно, сделать это в силах только лишь пуля. Да еще вот эта поселившаяся в душе неуверенность, страх перед волнами накатывающим безумием, мысли, тревожащие ночами, те самые, что неожиданно точно озвучил вдруг этот замухрышистый не прослуживший еще и года боец. Тонкие, гибкие, как плети ветви кустов стегали по лицу, он не обращал внимания, с головой уйдя в тяжелые, мельничными жерновами скрипевшие в голове раздумья.

— Спасибо, товарищ капитан, за гранату, — в спину ему произнес закидывающий автомат на плечо Цапель.

— Что? — он повернулся, поспешно натягивая на лицо непонимающую улыбку. — За какую еще гранату?

— За «феньку», ту что Вы убитому в руку сунули, чтобы я переживал меньше… Не слишком помогло, честно говоря, но все равно, спасибо…

— Зяма, урод… — растерянно развел руками Люд, чувствуя себя предельно глупо и неловко. — Проболтался-таки, короста. Ну, я ему сейчас задницу-то развальцую!

— Да нет, — робко улыбнулся ему солдат. — Это не он. Я сам успел заметить, как Вы за спиной ее прятали.

— Тогда сам виноват, мог бы и отвернуться вовремя, — буркнул себе под нос Люд и не глядя больше в сторону подчиненного широко зашагал к поляне.

Полковник Столяров Виктор Сергеевич

Давненько уже он так не веселился, жаль, смеяться в голос было нельзя, все же следовало соблюдать приличия, он мог позволить себе лишь тонкую, ни к чему не обязывающую, полуулыбку. Но дай ему волю, он заржал бы в голос и долго бы перхал и кашлял, выдавливая из себя смех и наваливаясь грудью на оргстекло, покрывающее его рабочий стол. Однако приходилось сдерживаться. Но, какой дорогой ценой! Право же, этот неотесанный мужлан в таких же, как у самого Виктора Сергеевича трехзвездных полковничьих погонах был слишком забавен в своем удивленном непонимании. Что делать, не всем же быть светскими и лощеными штабными офицерами! Видимо в армии в низовых звеньях необходимы и вот такие вот тупые солдафоны. Кстати и погоны их тоже были одинаковы лишь на первый взгляд, на поверку они отличались как небо и земля. Звездочки на погонах Виктора Сергеевича ярко сверкали золотом 585 пробы — последний писк столичной моды. У приезжего звезды были естественно из дешевой латуни, блеклые, с кое-где облупившейся эмалью, такие же потертые и заношенные, как и он сам. В противовес щеголеватому, с безупречной модной прической и свежим маникюром на пальцах рук штабному работнику. Так что одинаковы с полковником Столяровым они были лишь на первый очень поверхностный взгляд.

— Да-да-да, не возражайте, я ведь лучше его знаю, — наставительно выговаривал, изящно грассируя голосом, Виктор Сергеевич. — Если Вы войдете к нему в рубашке с коротким рукавом, он даже разговаривать с Вами не станет. Генерал не выносит вида военнослужащих без галстука. Как хотите, а галстук должен быть.

— Да ну, что за бред! — ярился войсковой полковник. — Жара же стоит! Официально объявлено, что разрешается ношение рубашек с коротким рукавом, с расстегнутой верхней пуговицей и без галстука. Приказ же по форме одежды есть!

— Милый мой, — покровительственно хлопал полковника по руке Виктор Сергеевич.

— О чем Вы сейчас говорите? Вы что собираетесь генерала тыкать носом в какой-то там приказ? Вам погоны жать стали? Это же армия, никакого бардака и демократии здесь быть не может! Если заместитель командующего желает, видеть своих подчиненных с галстуками, значит так и должно быть, даже если Вы идете с ним в баню.

— Да это же черт знает что?! Что у Вас здесь происходит такое?! Он, в конце концов, такой же офицер как мы, а не дикий помещик. Он что считает, что может требовать от подчиненных все, что ему вздумается!

— А вот Вы пойдите и ему все выскажите, — тонко улыбался Виктор Сергеевич, в красках представляя в уме эту нереальную картину. — Увидите, что он Вам ответит.

Войсковой полковник тушевался, начинал доказывать, что он не это имел в виду, испытывая натуральное смущение, ясно понимая, что никуда не пойдет и никому ничего высказывать не будет.

— Слышали притчу про критику сверху и критику снизу? — заговорщицки подмигивал Столяров. — Нет? Так вот, приходит как-то раз, крошка сын к отцу и спрашивает: «Папа, а что такое критика сверху и критика снизу?» Тот ему в ответ: «Сынок набери-ка две одинаковых кружки воды, одну дай мне, а со второй иди под балкон. Сын так и сделал. Выходит отец на балкон и выливает сыну на голову свою кружку с водой. Тот стоит ничего не понимает, мокрый, жалкий. А отец ему и говорит: «Вот, сынок! Это была критика сверху! А теперь ты в меня воду лей!» Сын размахнулся изо всех сил, подпрыгнул даже. Взлетела вода из его кружки высоко вверх, но и полпути не пролетела, пролилась вниз, опять ему же на голову. А отец на балконе смеется: «Вот, сынок, это была критика снизу!» Забавно, правда?

Войсковой полковник слушал его в полном обалдении, нервно переминаясь с ноги на ногу и вряд ли смог оценить всю красоту рассказа, озабоченный насущными проблемами, о существовании которых даже не предполагал когда сюда ехал.

— Ну нету, нету у меня с собой ни рубашки с длинным рукавом, ни галстука! — внутренне уже сдавшись, разводил он руками. — Я же в Москву не на встречу с замом командующего ехал! У меня свои дела были! Личные! Просто замполит дивизии, тьфу ты! Не замполит, конечно, зам по воспитательной работе! Так вот, этот жук меня и нагрузил, мол, все равно в Москве будешь, завези в приемную зама командующего этот клятый отчет по профилактике неуставных в дивизии. Чтоб его черти взяли! Я же на прием не собирался, а там этот адъютант его превосходительства! Крыса тыловая! Отказался на отрез отчет принимать! Сами, говорит, идите к генералу! Что я Вам тут секретарь, говорит, бумажки Ваши носить! А теперь оказывается еще и галстук нужен!

— Галстук не самое главное, — пряча улыбку, продолжал наставлять провинциального сапога Виктор Сергеевич. — Покажите Ваш отчет. Ну-у, батенька, так я и думал, Вы прямо как из дремучего леса, извините, конечно! Вы что же так вот и собирались в этой пластиковой папке его нести? Ну Вы там в войсках и даете! Совсем одичали!

— А что такого?! Что не так-то опять?! — клокотал, наливаясь румянцем полковник.

— Как что? Как что?! — по-бабьи всплескивал руками Виктор Сергеевич. — Генерал не принимает к рассмотрению никаких документов, если они не вложены в красные корочки. Причем именно красные, не бордовые и не розовые, желательно бархатные. Да-а, коллега… Удивляете Вы меня… А как правильно подавать документ для рассмотрения Вы хоть знаете?

Полковник растерянно хлопал глазами с таким выражением лица, будто попал в иное измерение, где даже самая элементарная мелочь была ему до невозможности странна и удивительна.

— Раскрытую папку держите в левой руке, правой извлекаете документ и, подходя к столу генерала слева, аккуратно кладете документ перед ним, так, чтобы он был уже перевернут нужной стороной. Закрываете папку, делаете шаг влево и поворачиваетесь к генералу лицом. Запомнили, не дай Вам бог перепутать, выгонит взашей! Забираете документы после подписи строго в обратном порядке. Да, чуть не забыл, не вздумайте назвать его «генерал-лейтенант», только «товарищ генерал» и никак иначе. Генерал терпеть не может приставки лейтенант, тут же начинает злиться.

Полковник смахнул рукой выступивший на лбу пот.

— Ну сложная у Вас здесь наука. Я такого ни в жизнь не запомню. Обязательно что-нибудь перепутаю…

— Да уж, — самодовольно расправил плечи Виктор Сергеевич. — Это Вам не кирпичи кулаками расшибать, и не тупую солдатню гонять, здесь мозги нужны. Ум, понимаете ли…

— Так может того? — продолжал гнуть свое полковник. — Раз уж Вы так хорошо все знаете… Я, того… Вам эти бумажки оставлю, а Вы при случае занесете… Там честное слово ничего такого нет, просто ответ на запрос… Могли бы и просто почтой отправить, только посчитали, что нарочным скорее будет. А я как раз в Москву ехал, вот и нагрузили… А с меня это… — полковник выразительно щелкнул себя пальцем по горлу. — Ну пузырь, короче…

«О, господи! — вздохнул про себя Виктор Сергеевич. — С кем приходится служить?! Как же убоги эти провинциалы! Как же тупы и мелочны! Пузырь с него! А согласись сейчас, так припрет какую-нибудь плебейскую водяру. Да еще будет ждать, что его пригласят к совместному распитию! Нет уж, пить с тобой я не стану даже под расстрелом!» Вслух же сказал совсем не то:

— Ну что Вы… Какие могут быть счеты, мы же офицеры… Вот только помочь не могу, нет правда, действительно не могу… Дело в том, что не моя прерогатива, я к генералу без прямого вызова не ходок, а такой вызов еще когда будет, может и несколько месяцев Ваш отчет пролежать… — и видя, что отчаявшийся нарочный уже готов согласиться даже на такой срок поспешно добавил: — А то и целый год, всякое может быть… Это Вам надо все же с адъютантом договариваться…

— Да пробовал уже, — махнул рукой полковник. — Куда там договариваться?! Гордый, на сраной козе не подъедешь…

Виктор Сергеевич, не сдержавшись, все же фыркнул в кулак. На сраной козе! Эх, сапог ты, сапог неотесанный…

— Ну Вы попробуйте с ним как-то по-человечески пообщаться… Душевнее, что ли… Спросите, к примеру, эдак с намеком, какой марки коньяк он предпочитает в это время дня, да и презентуйте бутылочку…

— Коньяк? В это время дня? — у полковника так комично отвисла челюсть, что Виктор Сергеевич вновь еле сдержался.

— Ну а как Вы хотели? Это же Москва!

— Москва, блядь! — сплюнул ставший уже совершенно пунцовым полковник и круто развернулся на каблуках. — Окопались тут, уроды!

— Не стоит плевать у меня в кабинете! — ледяным голосом произнес в удаляющуюся широкую спину оскорбленный в лучших чувствах Виктор Сергеевич.

Хлопнула отделанная пластиком под дерево кабинетная дверь и даже сквозь неплохую звукоизоляцию долетела до Виктора Сергеевича длинная матерная тирада полковника единственным более-менее приличным словосочетанием из которой были незабвенные во все времена «крысы тыловые».

Виктор Сергеевич осуждающе покачал ему вслед головой и вновь вернулся к прерванному визитом полковника чрезвычайно важному занятию. Он оформлял свой план индивидуальной работы. Данный документ был любовно зашит в те самые красные корочки столь милые генеральскому сердцу, написан от руки красивым, практически каллиграфическим почерком и ярко раскрашен красными, зелеными, синими цветами. Посвященным было известно, что красным цветом штрихуются дела полностью выполненные, зеленым — по каким-либо независящим от исполнителя причинам перенесенные на следующий месяц, синим — вовсе заваленные, естественно тоже не по вине исполнителя. Оформление подобного плана было работой кропотливой и творческой, занимало как правило две трети рабочего времени, но любая проверка, сунься она вдруг к Виктору Сергеевичу ни за что не нашла бы к чему придраться, а начальники просто млели от того, что под их чутким руководством служит такой исполнительный офицер. Естественно, план был чистой липой, но доказать это было практически невозможно, разве что действительно подсчитать количество человеко-часов необходимых на его создание и оформление и вычесть их из общего рабочего времени. Нехитрый подсчет показывал, что начальник отдела по работе с личным составом, управления воспитательной работы воздушно-десантных войск на собственно претворение в жизнь запланированного тратит едва ли треть своего служебного времени. Но такая мысль в штабе никому прийти в голову просто не могла, на то он и штаб, чтобы не искать простых путей и решений. Виктор Сергеевич любил брать с собой план при выездах для инспекций и проверок в войска, там он заранее предвкушая свое торжество, с подковыркой спрашивал какого-нибудь в несчастную минуту попавшегося под руку замордованного учениями, тревогами, стрельбами и обслуживанием техники комбата:

— А покажите-ка, милейший, свой план личной работы на этот месяц!

И когда на свет извлекалась помятая, наперекосяк написанная шариковой ручкой, лишь бы отвязались придурки штабные, бумажка, Виктор Сергеевич закипал праведным гневом.

— Вот откуда все идет! Вот! Рыба гниет с головы! Что это за план? Что это за план, я Вас спрашиваю?! Это грязная, сортирная бумажка! Как Вы только можете?! Вы же офицер! Командир! Что уж тогда спрашивать с подчиненных?!

В кульминационный момент из специальной кожаной папки извлекался собственный план.

— Смотрите! Смотрите и учитесь! У меня, полковника из штаба рода войск, план как на картинке! Или Вы считаете, что полковник должен себе план готовить, а Вам это не обязательно?

— Да, вот… Ну… — краснел и бледнел под грозным взглядом проверяющего комбат, честно отпахавший несколько командировок на чеченскую войну, последний раз бывший дома неделю назад, потому что ночевал в казарме, готовясь к этой вот проверке, точно знающий, что требуемая от него бумажка пишется просто в угоду большим звездам и на хер на самом деле никому не нужна, поскольку не имеет никакого практического значения. Наконец он решался и, собравшись с духом, выпаливал: — Времени не было, товарищ полковник, неделю как пришли с полевого выхода, надо было технику обслужить, вооружение проверить…

— Что?! — перебивал его истерическим визгом Виктор Сергеевич. — У начальника отдела штаба есть время! А у командира батальона, видите ли, его не хватает! Вы что, сильно заняты?! Может быть, Вы просто не в состоянии справиться со столь высокой должностью?! Может надо поставить вопрос о назначении Вас на должность с меньшим объемом работ?!

Комбат, вовремя вспомнив, что плетью обуха не перешибешь, а все штабные один черт дебилы полные, потому объяснять им что либо, только время зря тратить, тупо замолкал, опустив голову и внимательно рассматривал носки своих говнодавов с высоким берцем, сравнивая их с точеными остренькими мысками модельных туфелек проверяющего. В процессе этого изучения он многократно и с потрясающим разнообразием посылал в душе придурка-полковника в такие дальние и заповедные места, что выскажи он все это вслух, изрядно удивил бы любого знатока русской словесности красотой и богатством чрезвычайно образных оборотов.

Виктор Сергеевич покричав для порядка, еще немного выдыхался и, наконец-то, отпускал исстрадавшуюся грешную душу комбата на покаяние, в глубине души торжествуя победу и ликуя: «Проняло, небось! Будет теперь знать, как вместо планов отписки подсовывать!» Уходил от своей жертвы он абсолютно счастливым. Но поскольку по характеру своему был злопамятен и мстителен, все равно по окончании проверки, что традиционно отмечалось за накрытым командиром проверяемой части столом, иногда в ресторане, иногда в баньке, частенько в компании с молодыми разбитными не то связистками, не то поварихами, он все же в подходящий момент строго пожевав губами, ронял вроде между делом фразочку, для напряженно ловившего все нюансы поведения проверяющих командира:

— А этот-то у тебя, Степаныч, как его там? Комбат, который… Борзоват, борзоват, грубил мне, возражать пытался… Я-то его, конечно, мигом построил, но ты его, Степаныч, подтяни, а то совсем он что-то…

Командир мелко понятливо кивал и клятвенно обещал разобраться с наглым офицером по всей строгости. Тогда Виктор Сергеевич успокаивался окончательно и мог уже с чистой совестью предаться удовольствиям, что обещали щедро накрытый за счет сэкономленных солдатских паек стол и зазывно улыбающиеся связистки.

Виктор Степанович, от старательности высунув язык и осторожно водя по очередной клеточке плана красным маркером, свидетельствующим о выполнении какой-то там задачи, довольно улыбнулся, вспомнив последнюю проверку. Эх, хорошо погуляли! Даже рука дрогнула, и жирная красная линия легла у границы клетки, чуть-чуть захватив соседнюю. Это был вопиющий непорядок. Виктор Сергеевич с неодобрением глянул на дело своих рук. Настроение стремительно портилось. В довершение всех бед задребезжал телефон.

— Столяров, — буркнул, как плюнул, в мембрану Виктор Сергеевич.

Вообще-то по принятым в Вооруженных Силах правилам он должен был полностью назвать свое подразделение и звание, но в штабе царил несколько другой этикет.

— Зайди ко мне. Пулей! — сухо прошелестела трубка, тоже совершенно против правил, гадай теперь к кому и зачем идти.

Но человек на том конце провода был искренне уверен, что все нижестоящие должны узнавать его просто по голосу, потому не стал утруждать себя формальными представлениями. В данном случае он был прав, поскольку являлся прямым начальником Виктора Сергеевича и начальником всего управления воспитательной работы генерал-майором Меркуловым.

— Что ему еще надо, козлу старому! Все неймется! — лихорадочно запихивая в черную кожаную папку для докладов какие-то бумажки и перебирая в уме все свои грехи, волновался Виктор Сергеевич.

Через три минуты он уже стоял у обтянутой красной кожей массивной двери кабинета начальника управления. Секретарша, подчеркнуто строгая и некрасивая дама бальзаковского возраста, чтобы в корне пресечь различные инсинуации, оторвавшись на миг от компьютера, сурово глянула на него сквозь элегантные очки.

— Василий Романович ждет Вас, проходите, — проскрипела она, высокомерно вскидывая по-мышиному остренький нос.

Виктор Сергеевич, глубоко вздохнув, и задержав дыхание, как перед прыжком в холодную воду, постучал по пластиковой табличке на двери кабинета и заглянул в едва приоткрытую щель.

— Разрешите, товарищ генерал?

— Входи! — откликнулся густым басом хозяин кабинета утопающий где-то у дальней его стены в мягком офисном кресле.

— Товарищ генерал, полковник Столяров… — гаркнул было Виктор Сергеевич, но, остановленный вялым взмахом начальственной руки, умолк.

— Не ори! Проходи, присаживайся, разговор у меня к тебе…

Виктор Сергеевич прошел к длиннющему столу для совещаний гигантской ножкой импровизированной буквы «Т» примыкавшему к генеральскому и, отодвинув стул, почтительно присел на самый его краешек, всем видом выражая готовность тут же вскочить по первому требованию начальства. Начальство же, внимательно прищурившись, изучало его из глубины кресла. Генерал был стар, но, несмотря на это, строен и подтянут, на начавшей лысеть голове, редкие волосы зачесаны безукоризненным пробором, умные пронзительно-синие глаза прятались глубоко под нависающими дугами бровей, лицо, будто вырубленное из камня не слишком усердным скульптором, четкие угловатые линии, мощный волевой подбородок. Такие лица, нравятся женщинам, они сразу чувствуют за ними жесткую непреклонную силу и волю, каких так не достает им в современных мужчинах.

«Возможно это, а не только служебное положение и деньги, и притянуло к нему Алену…», — мельком подумал было Виктор Сергеевич, тут же панически изгоняя из головы эту мысль, чтобы она не дай бог не отразилась вдруг в глазах и на лице. О давненько уже длящемся романе собственной красавицы жены и начальника управления Виктор Сергеевич осведомлен был прекрасно. Знала о том, что ему все известно и жена, а, значит, скорее всего, знал и сам генерал. Но по невесть как заключенному молчаливому соглашению, все трое упорно делали вид, что ничего не происходит и им лично ничего неизвестно. Виктор Сергеевич не без основания опасался за свою карьеру, да если честно, то и за собственное физическое здоровье, которое известный крутым норовом генерал вовсе не растерявший с годами спортивную форму вполне мог и подпортить начни они вдруг выяснять отношения. Алена, почти сорокалетняя мудрая баба не хотела никаких резких перемен в своей жизни, довольствуясь обеспеченной и стабильной жизнью с пусть нелюбимым, но таким управляемым и предсказуемым мужем. А генерал по жизни мужик резкий и прямой, в глубине души понимая, что трахая жену подчиненного поступает, мягко говоря, не совсем хорошо, скрепя сердце поддавался на уговоры любовницы не афишировать их связь и оставить все как есть. Зато мучаясь комплексом вины, он постоянно оказывал обманутому мужу различные мелкие благодеяния, которые любой начальник без особого труда может дать подчиненному, но обычно это делать забывает. Короче всех все устраивало, и Виктор Сергеевич старался вести себя предельно осторожно, чтобы не разрушить установившегося хрупкого равновесия ситуации.

— Вобщем так, — откашлявшись, начал генерал. — Не буду ходить вокруг да около. Мне предложена новая должность в управлении воспитательной работы министерства, должность генерал-полковничья, открывает новые перспективы и, не буду скрывать, я предложение это принял. Так что где-нибудь месяца через три-четыре это вот кресло освободится.

— Поздравляю, товарищ генерал, — нацепив на лицо маску одновременно искренней радости за удачный карьерный рост любимого начальника и скорби, вызванной его предстоящим уходом, Виктор Сергеевич напряженно ждал продолжения. Такой информацией просто так в Вооруженных Силах не разбрасываются, почему то считается, что прослышав о скором уходе начальства, подчиненные немедленно пойдут в разнос, превращаясь в неуправляемую банду, поэтому традиционно любой командир и начальник скрывает весть о своем новом назначении до последней возможности.

— Спасибо, Сергеич, спасибо. Но речь сейчас не обо мне. Дело в том, что на свое место я рекомендовал твою кандидатуру и там, — генеральский палец многозначительно уперся в потолок. — Там она встретила поддержку.

— Товарищ генерал! — растрогано привставая со стула, вскричал Виктор Сергеевич, прижимая обе руки к сердцу.

Перед мысленным взором полковника уже замелькали шитые золотом генеральские погоны, новая, улучшенной планировки квартира, дача в пропахшем мокрой хвоей подмосковном лесу, уютные вагоны «СВ» с услужливыми проводницами. Золотая звезда на погоне открывала новые недоступные раньше горизонты. Надо же, сбылось, ему еще нет сорока, а он уже генерал! Это же такие перспективы! Деньги, власть, почет, уважение! Заскакали, завертелись калейдоскопом погоны и должности, поплыл, сверкая звездами, по кабинету золотой туман.

— Подожди, не благодари, — отрезал, враз опуская полковника из заоблачной выси обратно на землю, генерал. — Против твоей кандидатуры есть одно серьезное возражение.

— Какое? — тоном разжалованного вдруг в рядовые маршала пролепетал Виктор Сергеевич.

— В твоем послужном списке нет участия в боевых действиях. Наверху считают, что генерал в воздушно-десантных войсках обязательно должен быть боевым, обстрелянным так сказать. Иначе он не будет пользоваться должным авторитетом.

— Что? Да я… Причем здесь… — задыхаясь от негодования вновь подскочил на стуле Виктор Сергеевич.

— Сиди, — жестко и властно проговорил генерал, усмиряя жестом руки порыв подчиненного. — Хочешь генералом быть?

Пронзительные синие глаза впились в лицо Виктора Сергеевич, стараясь проникнуть в самую суть его души, пробить ту непроницаемую завесу тайны, которой каждый человек привычно и каждодневно отгораживает свою внутреннюю суть от окружающих.

— Да… — мысленно собравшись, выдохнул полковник.

— Значит, будешь, — подытожил собеседник. — Но придется поехать в Чечню.

— Но…, - заикнулся было, смертельно побледнев, Виктор Сергеевич.

— Никаких «но»! — отрезал генерал. — Поедешь в Чечню в штаб Объединенной Группировки, месяца на три. Я прозвоню, там несколько моих однокашников есть. Встретят, позаботятся, присмотрят. Поучаствуешь в какой-нибудь боевой операции, я попрошу, представят к награде. Тогда уже ни одна сука ничего вякнуть не посмеет, понял?

Виктор Сергеевич сидел как громом пораженный, такое близкое, такое желанное исполнение давней мечты о широких лампасах и шитых золотом генеральских погонах оказалось вдруг сопряжено с неожиданно опасными трудностями. «А не специально ли он меня туда посылает? — ударило вдруг в голову, выбив по всему телу нервную дрожь. — Что все эти три месяца напролет он будет валять эту суку Аленку как хочет, само собой понятно. А вдруг это способ вообще навсегда от меня избавиться? Там ведь война, там стреляют, а значит, могут и убить. Что же делать, отказаться пока не поздно? Но тогда прощай мечта, для отказников, дорога наверх закрывается навсегда! Да и хрен бы с ним, живая собака лучше мертвого льва! Но все же…»

Генерал, как по раскрытой книге читал все эти колебания на то красневшем, то бледневшем лице подчиненного.

— Страшно? — участливо спросил он, прерывая ход напряженных раздумий полковника.

Виктор Сергеевич, опустив глаза, молча кивнул.

— А ты не бойся! Обещал же, позвоню, словечко замолвлю! Будешь всегда при штабе, под надежной охраной, ни одна пуля даже мимо не пролетит.

— Так-то оно так, — вздохнул полковник. — Только пуля она дура, ей не прикажешь…

— Ну, братец, — развел руками генерал. — Кто не рискует, тот шампанского не пьет! Что же ты хотел, вот так вот запросто на чужой спине да прямо в рай? Извини, так не бывает. Ну решай, думай. Что до меня, то мне преемник живой нужен, а не чеченцами издырявленный, так что со своей стороны для твоей безопасности все сделаю. Верь!

И такой искренностью, такой прямотой в тот момент дышало генеральское лицо, что показались Виктору Сергеевичу все его страхи и опасения и впрямь глупыми и несущественными.

— Ну раз так, то согласен! — залихватски махнул он рукой.

— Молоток, уважаю! — воскликнул генерал, вскидывая вверх большой палец. — Знал я, что в тебе не ошибся! Знал! Отправляйся сейчас домой, готовься к поездке. Кадровикам я команду дам, командировочное предписание тебе подготовят. А ты завтра же сдай все дела заместителю. Думаю, что к концу недели и поедешь, а то время не ждет, — он вновь заговорщицки подмигнул и многозначительно ткнул пальцем в потолок кабинета.

Вопреки прямым указаниям начальника управления домой Виктор Сергеевич не поехал. Вернувшись в кабинет, он некоторое время просто сидел, уставившись остановившимся взглядом в красочно исполненную согласно последних руководящих указаний столешницу. Кто не знает, столешница это особый набор документов, который должен помещаться под покрывающим поверхность рабочего стола оргстеклом — конечно в первую очередь это портреты президента и министра обороны, потом распорядок дня, утвержденный командиром части, дальше идут документы помельче — типовой порядок работы на неделю, список должностных лиц части, их дней рождений, телефонов и номеров рабочих кабинетов и прочая никому еще не пригодившаяся мура в этом же роде. В эту вот столешницу, а конкретно прямо в плутоватые глаза министра обороны и смотрел Виктор Сергеевич, мучительно переваривая, анализируя и пытаясь разложить по полочкам в мозгу все только что произошедшее. Вывод получался неутешительный. Жизнь совершала рискованный и крутой вираж, выбрасывая полковника Столярова из уютной ниши налаженного быта и блаженного ничегонеделания, заставляя его приносить тяжелую жертву на алтарь будущего благополучия, генеральства и, как следствие, почетной и обеспеченной старости, что уже маячила, пусть пока еще где-то в недосягаемом отдалении, но была уже вполне видима и требовала о себе задуматься.

Уехал со службы Виктор Сергеевич только в восьмом часу вечера, небывало надолго задержавшись. Время, впрочем, он потратил с толком, обойдя кого только возможно и собрав целый ворох совершенно бесценных сведений, домыслов, слухов и леденящих душу историй о Чечне. Говорили на эту тему охотно и много, специалистов было хоть отбавляй, тревожило одно, никто из них сам там не был, а имеющаяся информация доставалась этим людям порой от совершенно мифических фигур по очень дальним цепочкам, типа «мне это рассказал тот мужик, который лично знаком с тем парнем, который сам видел, того, с троюродным братом жены которого это произошло, так что все точно». Все жалели Столярова, сочувствовали ему и желали удачи. Подвел лишь, хмурый седой подполковник Махов, единственный в управлении офицер сделавший карьеру в войсках и попавший в штаб сравнительно недавно. Про него было доподлинно известно, что он, как раз в Чечне отслужил целых два месяца во время первой компании и вроде бы даже был там ранен. Виктор Сергеевич очень рассчитывал на него. Однако этот субъект, полностью оправдав ходившие о его дурном характере и недоброжелательном нраве слухи, в ответ на расспросы Столярова лишь с непонятной злостью пробурчал:

— Нечего рассказывать. Попадешь — сам увидишь.

За окном сильно подержанного, но еще вполне презентабельно выглядевшего «мерседеса» летели московские бульвары, сверкали неоном рекламные огни, бурлила сплошным потоком людская толпа. Виктор Сергеевич ехал на работу. Нет никакой ошибки! До сих пор полковник Столяров находился на службе, а сейчас с наступлением вечера ехал на работу. А работал он охранником в ночном клубе «Парнас». И вовсе ничего удивительного здесь не было. Несмотря на строжайший приказ министра обороны, запретивший военнослужащим заниматься коммерческой и какой-либо еще деятельностью кроме научной, просветительской и творческой, совмещая ее со службой, все без исключения военнослужащие штабы, части и учреждения которых находились в городе Москве, подпольно где-то работали. Точнее слово подпольно здесь вряд ли уместно, о том кто, где и кем трудится во внеслужебное время, знали все командиры и начальники и за долю малую с заработка подчиненного всеми силами прикрывали его, предоставляли ему дополнительное время для основной работы, старались лишний раз не загружать служебными задачами. А как Вы хотели? Кушать хочется всегда и всем! И военнослужащий будь он хоть трижды полковник в этом плане не исключение. А попробуй, проживи в стремительно дорожающем столичном городе на нищее денежное довольствие, которое лишь чуть-чуть превосходит заработок муниципального дворника, да и то не всегда и не у всех. Потому все офицеры управления традиционно работали по ночам на второй, точнее на первой и основной работе, поскольку оплачивалась она неизмеримо выше их службы. Что же заставляло их продолжать служить, спросите Вы. В основном, конечно, держал всех квартирный вопрос, пусть довольно призрачная, но все же существующая возможность поиметь от родного министерства обороны вожделенное и заведомо недоступное при других вариантах жилье в столице. Ну и, конечно, некое положение в обществе, некая ступень, не все, в конце концов, в этой жизни измеряется только деньгами. Одно дело, если ты офицер, полковник, начальник отдела, тут можно и грудь гордо расправить, и иной раз подбородок вверх задрать, и совсем другое, если ты получаешь ровно столько же в деньгах, но при этом дворник, тут уж лишних понтов не разведешь. А ведь известно, что они, понты, подороже денег будут.

Обязанности Виктора Сергеевича заключались в контроле за одним из залов клуба. Облаченный в выданный здесь же, являющийся формой службы безопасности строгий темный костюм-двойку, он неспешно прохаживался у дальней стены зала, тиская в потеющей руке компактную рацию. В случае возникновения среди посетителей каких-либо опасно развивающихся, требующих вмешательства охраны конфликтов или происшествии иных беспорядков, Виктор Сергеевич ни в коем случае не должен был влезать в назревающую ссору, а лишь своевременно обрисовать возникшую ситуацию в эфир, и тогда в считанные секунды на сцене появлялся клубный спецназ. Молодые, интеллигентные, прошедшие за счет фирмы специальные психологические тренинги по урегулированию конфликтов и вместе с тем отлично тренированные в бойцовских видах спорта ребята ловко вклинивались между готовыми вцепиться друг в друга посетителями и мгновенно давили очаги напряженности, что называется в зародыше. Получали они несравнимо больше, чем Виктор Сергеевич, но и рисковали изрядно, вероятность нарваться на нож или пулю обдолбившегося вусмерть здесь же в туалете торчка, на которого никакая психология не действует для них была неизмеримо выше. Так что зависти у обычно не терпящего чужого благополучия Столярова эти парни не вызывали.

Сегодня вечер только начинался. Музыка пока работала в нейтральном фоновом режиме, зал был наполовину пуст, посетители мирно сидели за сгруппированными у небольшой эстрады столиками, а полуголые девицы, извивавшиеся у шестов по углам, смотрелись вполне невинно, по крайней мере, на взгляд Виктора Сергеевича, который не раз видел, что они вытворяют ближе к полуночи. В общем, обычная рабочая атмосфера. Тут то и случился мелкий, но досадно обидный казус окончательно испортивший Столярову настроение, наглядно доказав, что сегодняшний день в разряд удачных заносить не стоит.

Он как раз засмотрелся на вьющуюся у шеста Снежанну, высокую длинноногую блондинку откуда-то с Украины, потому пропустил обращенный к нему расслабленно-повелительный оклик:

— Эй, малчык! Сюда ходы! Ну бистро, бистро давай!

— Это Вы мне?

Виктор Сергеевич удивленно оглянулся на развалившихся на подушках мягкого уголка двух молодых парней с характерными резкими, горбоносыми чертами лиц.

— Тибэ! Кому же еще, баран ты тупой, тибэ!

Виктора Сергеевича очень давно никто не называл мальчиком, как то не вязалось это слово с представительным широким в кости полковником, да если кто и мог его так звать, так двое нерусских сосунков, бравирующих нарочитым кавказским акцентом могли себе такое позволить в последнюю очередь. Кровь горячей волной бросилась в голову полковнику, сжались в кулаки руки, резкие, мгновенно ставящие на место любого хама слова уже готовы были вылететь из его рта, но так и застыли на губах. У мира ночной Москвы совсем другие, отличные от нормальных человеческих законы, и один из главнейших гласит: «Клиент всегда прав. Тот, кто платит — хозяин. Любое его слово закон». Потому задавив нарастающий в груди гнев, закусив предательски задрожавшую губу и катая по скулам злые желваки, Виктор Сергеевич подошел к стоящему углом дивану.

— Что Вам угодно?

— Э, дайкири, два штук прынеси! Только бистро, бистро, давай, баран! Сколько жыдем тибэ уже?!

— Простите, но Вы ошиблись, — ледяным тоном произнес Виктор Сергеевич. — Я не официант и не могу Вам ничего принести.

— А хули же ти тогда прышол, э? — возмутился один из юношей. — Ну, баран, тупой! Ти видел когда-нибудь такой тупой баран, Аслан, э?

Второй более крупный телом и широкий в плечах молча мотнул головой, нет, мол, никогда не видел.

— А кито ты тогда такой? — не унимался первый. — Чиво зыдесь делаэшь?

— Я представитель службы охраны, — еле сдерживаясь, процедил Столяров. — Слежу за порядком.

— Охра-а-аны, — протянул, качая головой, кавказец и вдруг ослепил Виктора Сергеевича широкой белозубой улыбкой. — Ти, баран, минэ охранять хочещь? Ти совсэм дурной, да?

— Мы обеспечиваем безопасность заведения и всех посетителей…

— Ну и пошел тогда на х… отсюда! — глухо проворчал совершенно без акцента Аслан. — Не мешай отдыхать.

Кипящий негодованием Виктор Сергеевич решил не связываться, понимая, что хозяева конфликт охранника с посетителями вряд ли одобрят и, наверняка встанут на сторону кавказцев. Он круто развернулся, чтобы уйти. В этот момент его ударили ногой. Даже не то чтобы ударили, а просто обидно пнули по заднице, пошел, мол, отсюда, мразь!

— Пищел на место, свинья! — прозвенел за спиной молодой голос.

Виктор Сергеевич дернулся было к обидчикам, но поймав насмешливо ожидающий взгляд Аслана и верно оценив мозолистые стесанные костяшки пальцев на его, лежащей на столе руке, остановился, не зная, что предпринять. Кавказцы, уловив его замешательство, издевательски засмеялись. Момент для решительной атаки был явно упущен и Столяров это понял. Круто развернувшись, не поднимая глаз и беззвучно шепча ругательства, он вернулся к своему посту у дальней стены. «Ну, суки, приеду в Чечню, за все с вашими соплеменниками посчитаюсь! И за это унижение в первую очередь!» — молнией пронеслась в голове злая мысль.

Люд и Моргенштейн

Вновь прибывшие влились в состав сводного отряда спокойно и непринужденно. Может быть, потому что от природы своей были людьми легкими в общении, простыми и незамысловатыми, может, сыграло роль то, что разведчики издавна привыкли считать себя отдельной закрытой для непосвященных кастой, в которой каждый свой однозначно воспринимался как друг и брат, а к чужакам отношение было презрительно-настороженным. Ну и конечно, не в последнюю очередь это объяснялось тем, что и вообще состав сводного отряда был величиной непостоянной, плавающей, то и дело убывали, отмотав свой срок одни, прибывали на их место другие, случались и боевые потери. Но и при такой текучке разведчики старались жить одной дружной семьей, так оно надежнее, когда спину твою прикрывает не просто сослуживец, а личный друг, что в лепешку расшибется, но не подведет.

Размещался сводный отряд в неплохо сохранившемся здании бывшей школы, даже стекла оконные почти все были целы, а где отсутствовали, там разведчики набили фанерные заплаты. Солдаты жили в просторном светлом спортзале на первом этаже, офицеры в актовом зале на втором, на третьем помещался штаб и личные командирские апартаменты — бывший директорский кабинет в котором сохранился даже массивный обтянутый кожей диван, которым командир весьма гордился.

Разведчиков, прибывших с Моргенштейном, сразу раскассировали по группам, разбавляя ими прежний состав. И это было правильно и логично, чем иметь в составе отряда целиком состоящую из необстрелянных новичков пусть даже слаженную прежней совместной службой группу, лучше уж перетасовать имеющуюся колоду добавляя в привычные расклады, вновь сданные карты. Пусть оботрутся рядом с ветеранами, переймут их опыт, станут настоящими тертыми вояками. Моргенштейн после распределения с удивлением узнал, что теперь он заместитель командира группы, которой командовал тот самый колючий задиристый офицер, встреченный им в кабинете командира, носивший говорившее само за себя прозвище Людоед. Подобный выбор начальства был с точки зрения капитана, мягко говоря, странным, в подборе личного состава групп всегда не последнюю роль играл вопрос морально-психологической совместимости бойцов, а командир естественно заметил ту напряженность, что искрой проскользнула между двумя капитанами при первой же их встрече. Бывает так иногда, ты человека не знаешь вовсе, в первый раз только увидел, а на неосознанном, интуитивном уровне он тебе уже не нравится, сам не поймешь, откуда эта неприязнь взялась, никак рационально объяснить ее не можешь, а никуда от нее не денешься. Кто знает, что срабатывает в таких случаях в мозгу, может интуиция, о чем-то не замеченном сигналит, может просто человек не твоего типа попался и это отторжение вызывает… Вот только игнорировать подобное вдруг ни с того ни с сего возникшее чувство обычно не получается и если все же приходится потом работать вместе, то до тех пор пока не сыщется явная недвусмысленная причина для вражды люди ощетиниваются невидимыми глазу иголками, ведут себя друг с другом преувеличенно корректно, настороженно выжидая, когда же возникнет повод для открытой неприязни, а уж за ним дело не станет. Короче совместная деятельность в таких случаях приносит, как правило, больше вреда, чем пользы. Полковник Удальцов само собой все это понимал, чай не первый год замужем, но надеялся в глубине души, что как-нибудь стерпится-слюбится. Тем более что и продолжаться такое положение по его планам должно было не долго. Люда надо было убирать. Полковник видел, что капитан балансирует на грани нервного срыва, а учитывая его положение и уровень задач которые он выполняет, подобный срыв мог иметь последствия непредсказуемые и катастрофические не только для самого разведчика, но и для военной карьеры командира отряда. Так что, как бы там ни было, а вопрос замены одного из лучших и опытнейших командиров групп становился для Удальцова жизненно важным и необходимым. Последняя история с сожженным огнеметами домом посреди Курчалоя наглядно показала его актуальность, тянуть дальше некуда, дальше будет только хуже. А подтянутый, дисциплинированный и управляемый Моргенштейн сразу понравился полковнику. Вот его-то и прочил он в преемники медленно, но верно съезжающему с катушек Люду, потому-то и распределил его в группу опытного разведчика, наплевав на сразу же возникшие между офицерами трения. Ничего, потерпит месяцок, обомнется, заматереет, наберется опыта, а потом можно будет передать ему эту группу, а если не удастся к тому времени избавиться от строптивого Люда, то назначить его командиром другой и уже ему поручать наиболее ответственные и тяжелые задания, постепенно оттирая на второй план бывшего фаворита. Вот такие прожекты строил полковник Удальцов, даже не предполагая, какие коррективы внесет в них жизнь, как далеки они от реального воплощения, как впрочем, и любые, которыми так часто тешит себя слабый не могущий предвидеть и планировать будущее человек.

Моргенштейн скинув тяжелые десантные ботинки и задрав ноги на дужку пружинной армейской койки, лениво жевал соломинку, прислушиваясь к очередной истории, которую собрав вокруг себя толпу слушателей, травил прибывший вместе с ним однополчанин лейтенант Шура Балаганов. Полный тезка незабвенного товарища Остапа Бендера, будучи человеком по натуре легким и веселым, с лету вписался в новый коллектив и уже успел стать душой компании, забавляя товарищей то песнями под гитару, то бородатыми, но мастерски рассказанными анекдотами, то, как сейчас, совершенно нереальными, головокружительными историями о своих любовных приключениях. Последние, в виду длительной оторванности офицеров от женского пола, пользовались просто сумасшедшим успехом, особенно приправленные присущим Шурику острым грубоватым юмором. В настоящий момент Балаганов в очередной раз вел подобное повествование.

— А корма у нее была вот таких вот необъятных размеров, — закатывая глаза и чертя руками вокруг собственной задницы окружности совершенно невероятных диаметров.

— На себе не показывай, еще сбудется, — лениво протянул, повернувшись в сторону рассказчика Люд.

Несколько секунд разведчики непонимающе молчали, потом дошло, и парни разразились гомерическим хохотом, громче всех, как обычно заливался звонким, вполне могущим соперничать с конским ржанием смехом сам Шурик.

Тяжело протопали по скрипучим доскам школьного коридора неторопливые размеренные шаги, дернулся, отодвигаясь сделанный из плащ-накидки закрывающий вход полог, и в помещение заглянул мрачный, чем-то озабоченный Люд.

— Все ржете, кони? — неодобрительно буркнул он, проходя в центр зала и опускаясь на разболтанный стул.

— Слышь, Люд, тут Морген с Балом такую хохму отмочили, обхохочешься! — начал, все еще всхлипывая от смеха, рассказывать кто-то из ветеранов. — Короче…

— Потом, — резко оборвал его Люд. — Некогда сейчас. Немец, иди сюда, дело есть!

Люд упорно именовал Моргенштейна немцем, тот в принципе не возражал, но прекрасно понимал, что это обращение лишний раз подчеркивает их натянутые отношения, непонятно с чего возникшую неприязнь. Это несколько раздражало и нервировало Моргенштейна, он не раз уже пожалел, что военная судьба заставила его в этой во всех смыслах тяжелой и опасной командировке служить под началом недолюбливающего его человека. Это реально мешало, и капитан не раз пробовал как-то сблизиться с угрюмым Людом, хотя бы вызвать его на откровенный разговор, раз и навсегда расставить по местам все положенные точки. Однако разведчик идти на контакт не хотел, отделываясь от поставленных ребром вопросов неопределенным презрительным хмыканьем, что еще больше бесило новичка. Вот и сейчас, хотя Моргенштейн сел прямо напротив, Люд избегал его взгляда, смотрел куда-то в сторону и говорил, будто сам с собой, просто так колыша воздух, наугад пуская слова в окружающее пространство:

— Работа для нас есть. Не тяжелая, но подготовиться надо. Работать будем на окраине Курчалоя, с собой паек на три дня, боекомплект один, снаряжение как обычно. Да, чуть не забыл, обязательно взять ночники, и три комплекта переносных раций, с командиром согласовано. Получишь все, что нужно у Петровича на складе, если чего-то не захочет давать, сразу мне доклад, подготовишь бойцов, на всё сутки, завтра в это же время соберешь группу перед школой, полностью экипированной. Буду смотреть. Все ясно?

— Не все, — медленно закипая начал Моргенштейн. — Может, все же посвятишь меня в суть поставленной задачи? Я, наверное, должен знать, куда и зачем мы собираемся идти? Как-никак я твой заместитель, к тому же это мой первый боевой выход. Как мне готовить группу, если я не знаю к чему…

В продолжение всей этой речи, Люд меланхолично покачиваясь на стуле и скрестив руки на груди, в упор разглядывал горячащегося Моргенштейна. Трудно сказать чего было больше в этом взгляде, удивленного презрения: «Ничего себе, это насекомое еще и разговаривает!», или холодного брезгливого равнодушия, но действовал он весьма остужающее, так, что весь запал капитана моментально сошел на нет.

— Дай-ка я тебе кое-что объясню, Эдик, — неожиданно спокойным и усталым тоном начал Люд. — Этой группой командую я, и мои приказы не обсуждаются, а выполняются, причем точно и в срок. А ты лишь такой же исполнитель моей воли, как все остальные. Не больше и не меньше. Это доступно? Хорошо, поехали дальше. Я не обязан тебе что-то пояснять и перед тобой отчитываться, но в первый и последний раз тебе отвечу, так что слушай внимательно, повторять не буду. Папа считает, что я спятил. Может в этом и есть доля правды, не мне судить…

Он обвел пристальным взглядом примолкших разведчиков, те смущенно отворачивались, делали вид, что чем-то чрезвычайно заняты и вообще не прислушиваются к разговору.

— Так вот, полковник не говорил об этом прямо, но тут и без этого все понятно. Тебя он выбрал мне на замену и хочет, чтобы я же тебя натаскал. Вопросов нет, я это сделаю, честно постараюсь сработать из тебя боевого пса, настоящего волкодава. Но любить тебя я при этом, извини, не обязан. Ясно?

Дождавшись торопливого кивка Моргенштейна, он продолжил:

— Что касается твоих вопросов, работать будем ночью, в населенном пункте, работаем силовой захват связника и экстренное потрошение, возможно, плавно уйдем на реализацию полученных данных. Для подготовки группы этого вполне достаточно. Вопросы планирования я решу сам. Тебе и группе подробности доведу после выхода. Теперь все понятно?

Вновь испуганно-поспешный подтверждающий кивок.

— И еще одно важное обстоятельство, Эдик. Это здесь мы с тобой можем вот так вот спокойно разговаривать и что-то там обсуждать. Попробуешь не выполнить мой приказ на выходе, даже просто засомневаться, пристрелю… — сказано это было совершенно буднично, и Моргенштейн с отчетливо царапнувшим сердце ужасом, заглянув в блеклые ничего не выражающие глаза командира, вдруг как-то разом до глубины души, до самых печенок осознал, то, что он сейчас слышит абсолютная правда, без малейшей доли дешевых понтов и рисовки.

— Ну вот и ладно, — продолжал меж тем Люд. — Тогда нечего рассиживаться, марш готовить группу. Я буду у начальника штаба, если понадоблюсь, заходи прямо к нему, не стесняйся.

Тем же вечером между ними произошла еще одна стычка. Формальным поводом послужила рассказанная за ужином прапорщиком Погодиным история. Погодин, кряжистый, будто вырубленный из узловатого корня векового дуба сибиряк, носивший почетное прозвище Коготь, полученное за невероятной длины ноготь, любовно выращенный на левом мизинце. Тем вечером Коготь степенно неторопливо поглощал ужин, периодически аккуратно вытряхивая хлебные крошки, путающиеся в пушистых усах. Так же обстоятельно вел он и свое повествование, щедро пересыпая его просторечными народными выражениями и привычными сибирскими оборотами:

— Вот я за это и говорю вам, однако. Не за всякое распоряжение держаться надо. Оно ить как выйти может, ты думаешь, что у начальника голова всяко побольше твоей будет, а он кубыть тоже не семи пядей во лбу. Иной раз тебе на месте куда как виднее получается, чем ему из кабинета. Так что приказы слушай, да и сам дело разумей. Иной раз и поперек пойти правильней получится. Вот так и с дедом моим было. Тогда аккурат знаменитый приказ «ни шагу назад» только вышел. А дед мой лейтеха в пехоте, взводом командовал в сибирской стрелковой дивизии. Так вот приказ им пришел, высотку одну ротой взять. Ротный, конечно, собирает у себя в землянке всех офицеров и давай прикидывать так и эдак, как бы энто дело получшее провернуть.

Разведчики дружно наворачивали щедро сдобренную тушенкой перловую кашу, в пол уха прислушиваясь к рассказываемой прапором истории.

— А на ихнем участке аккурат за неделю до этого из немецкого тыла группа батальонной разведки выходила. Худющие, как черти, грязные, с ног от усталости валятся, ну и прежде чем в штаб топать, ихний командир своим час отдыха дал, как до наших траншей добрались. А сам с ротным в его землянке кружку спиртяги жахнул, да и рассказал между делом, сколько немцев супротив роты стоит, да что еще интересного на той стороне против их участка видали. Ротный, не будь дурак, сразу все узнанное на карту свою срисовал, теперь вот и пригодилось. Вобщем как он эту карту перед ними размотал, так все взводные и поняли, что все, полная жопа огурцов получается, ежели конечно, тот разведчик не соврал. А за то шансов мало было, чего бы ему ротному лапшу на уши вешать? На высотке той немецкий опорный пункт расопложен был и все у них там, значит, по уму устроено: и пулеметные позиции с перекрытием секторов, и траншеи в несколько рядов, и блиндажи крепкие с бетонным перекрытием, а за высоткой еще и минометная батарея… Короче ясно стало ротой такую крепь не взять, по меньшей мере, батальон нужен. Ротный тут же к телефону, докладает в штаб, так и так, мол, нельзя на этом участке ротой атаковать, только бойцов положишь напрасно. А ему из трубки в ответ матом в шесть накатов с переборами, что, мол, под трибунал захотел, али как? А трибунал тогда дело известное, ежели попал, сильно никто разбираться не будет, или сразу в яму, или в штрафбат, тоже значит прямиком на тот свет, но с отсрочкой. Так что ротный, само собой «али как» выбрал, одна только польза с разговору была, артподдержку все же выпросил.

Дожевывающие ужин, с наслаждением прихлебывающие крепкий горячий чай, разведчики с интересом прислушивались к рассказу, живо представляя себя на месте тех давно умерших солдат, получивших самоубийственный приказ. А сам Коготь уже так увлекся повествованием, что даже почти полный котелок каши в сторонку отставил, чтобы рассказывать не мешал.

— Ну делать нечего, стали готовиться к атаке, в чистое оделись, домой прощальные письма отписали. Понимали все, на смерть верную идут, но супротив приказа ни-ни. И вот в назначенное время пушкари ту высотку долбить начали, не долго били, с полчаса где-то, снарядов-то в то время в обрез, особо не расстреляешься. Немцам-то это все только на смех было, они как первые снаряды легли, в блиндажи свои заныкались, наверху только наблюдателей оставили, а как стрелять закончили, так вот они тут как тут. Ну, потом, как положено, пустил ротный ракету в небо, тэтэшку вынул, перекрестился, да и приказал: «Пошли что-ли, славяне! Покажем немчуре, как русские умирать умеют!». Пошли. А куда ты денешься! Дед рассказывал, молча шли, сосредоточенно, страшно. Ура не кричал никто, только штыки заранее к винтам попримыкали, хотя мало кто верил, что до немецких окопов дойти смогут. Все одно так сделали, мало ли какой случай. Дедов взвод с самого краю шел и вот, когда по первым рядам с высотки пулеметами садить зачали, а наши в ответ на ходу с винтов бить стали, он своим и скомандовал: «Направо поворачивай, мужики, бегом!» А справа там, прямо промеж наших окопов и высотки балочка была, неглубокая, но схорониться от пуль можно. Туда дед своих бойцов и отвел. Двоих только по дороге подсекли все же, а другие целехоньки остались. Остальная рота так под пулеметами и легла, даже до подножья высотки не дойдя, человек с десяток только взад к своим окопам откатилось. А в балочку вдруг, откуда ни возьмись ротный политрук запрыгнул, злой, морда кровью налита, наганом у деда перед лицом машет. «Выводи, — кричит. — Взвод в атаку! Всем вперед, не то расстреляю на месте, как труса и предателя!». Дед на него, да на его наган смотрит, а сам тем временем слышит, как под высоткой пулеметы гремят, роту в землю вколачивая. «Нет, — говорит. — Хучь, стреляй меня сейчас, а людей своих я на верную смерть не поведу!». Политрук слюной брызжет, ярится, наган деду в лицо ткнул, уже и палец на спуске двигаться начал, курок назад полпути прошел. Дед с жизнью попрощался, еще подумал, вот ведь судьба курва, что в лоб, что по лбу вышло, так бы хоть героем умер, хотя мертвому-то невелика разница. Но тут, солдатик один с дедова взвода, вдруг долго не думая взял, да и политрука на штык насадил. Прямо в пузо ему воткнул, да почти насквозь прошел, в позвонках застрял. Дед как стоял, так и обмер. За убийство политрука тогда однозначно пуля была положена, да не только самому убивцу, но и деду тоже. Однако обошлось, никто не выдал. Списали того потом, как погибшего в атаке. А взвод дед обратно в свои окопы вернул. Тех, кто от высотки вырвался, тоже под свое начало собрал, да и доложил в штаб, что атака захлебнулась, а от роты осталась едва четверть, и тех половина раненых. Выматерили его из штаба, но второй раз в атаку не послали, поняли, что некому уже в бой идти. А на следующий день вообще их с передка сменили, да назад отвели отдыхать и комплектоваться. Дед после этого ротным стал. Однако не тем, что новый чин получил, ему тот случай запомнился, а тем, что два десятка душ славянских он от смерти тогда спас. До сих пор гордится, хотя и не любит эту историю рассказывать. Такое вот дело. А послушался бы приказа, и сам головы не сносил, и чужие бы с плеч посыпались.

Некоторое время впечатленные рассказом разведчики молчали, переваривая услышанное, так и эдак на себя примеряя давно минувшие события. Потом загомонили разом, заспорили. Мнения разделились почти поровну, одни считали, что сохранив свое подразделение в заранее обреченной атаке, старший Погодин поступил правильно, другие стояли за то, что приказ он выполнить был обязан, но все сходились на том, что выжившие бойцы действительно обязаны жизнью взводному командиру, если бы не он, конечно, их ждала верная смерть.

— Прав был политрук, — горячась, доказывал Моргенштейн. — Твой дед приказ не выполнил, значит выходит, что действительно он трус и предатель.

— Это через что же так выходит? — недобро набычился Погодин, исподлобья оглядывая капитана.

— Как через что? Он же испугался в атаку идти и сорвал выполнение поставленной задачи!

— Небось не за себя испугался-то, за людей…

— Да без разницы уже, за себя, за людей. Итог-то один, приказ не выполнен, планы командования сорваны…

— Да что же это за планы, за просто так людей гробить! — возмущенно перебил капитана Коготь.

— А кто тебе сказал, что за просто так? — зло улыбнулся Моргенштейн. — Дед твой? Так он планов командования знать не мог! Или он считал, что наверху идиоты сидят? Так ошибался он, идиоты до больших званий не дослуживаются! Может его рота отвлекающий удар на этом участке наносила, не для того, чтобы высотку взять, а чтобы немцев боем связать, силы их на себя оттянуть. А в настоящее наступление совсем в другом месте шли, там, где оборона врага ослабла. Дед твой двадцать своих бойцов спасал, в результате рота продержалась меньше, чем рассчитывали и немцы не поверили в серьезность атаки, войска не перегруппировали. Соответственно там, где наступать планировали, встретила других бойцов полнокровная оборона, и полегло их там верняком побольше тех спасенных. И вина в их гибели на твоего деда падает. Скажешь нет?

Погодин потрясенно молчал, взглянуть на семейное предание с такой стороны раньше ему в голову не приходило.

— Ладно тебе, Эдик! — вступился за растеряно осевшего за столом и даже будто бы разом ставшего меньше ростом сибиряка Бал. — Тебя же там не было. Откуда ты знаешь, как там на самом деле все обстояло? Может никакого отвлекающего удара и не планировали. Тогда бестолковщины в командовании хватало, вполне могло быть, что и просто так роту спалили. Дивизии ведь на убой посылали, что уж там какая-то рота…

— Да я ничего против и не говорю, — пожал плечами Моргенштейн. — Я о другом хотел сказать, о том, что для любого человека в погонах, приказ, это святое. Если армия вместо того, чтобы выполнять приказы, будет сидеть и рассуждать о том, правильные ли они, это будет уже не армия, а просто вооруженный ни на что неспособный сброд. Мы же не знаем во всей полноте замыслов командира, и он не обязан перед нами их расшифровывать. Солдату достаточно знать свой маневр и безукоризненно его выполнять, остальное дело его начальника. Потому, принимая решение действовать на свой страх и риск вразрез с полученным приказом, ты почти наверняка ставишь под удар если не себя, то своего товарища.

— То есть исполнителю думать и вовсе не положено? — ехидно спросил из угла, валявшийся на койке и с интересом прислушивающийся к спору Люд.

— Ну почему же? — хладнокровно парировал Моргенштейн. — Конечно, любой исполнитель думать должен. Без этого никуда, особенно у нас в разведке, разумную инициативу никто не отменял. Просто эта инициатива должна проявляться лишь в рамках отданного приказа, работать на творческое и разумное выполнение поставленной задачи, а не на замену ее своей собственной лично придуманной.

— Вон как оказывается принято «у вас в разведке», — издевательски протянул Люд. — Вот из-за таких тупых служак, не желающих и не умеющих думать собственной головой, в армии и возникают все беды. Потому и Союз в 91-ом просрали, потому и в Грозный в первую войну вперлись танковыми колоннами, как на параде, потому и били нас и в хвост и в гриву, все пытались ум вколотить через задницу. Я грешным делом думал, что хоть спецназ излечили от солдафонства, оказывается, нет. Вот вам, пожалуйста! Я готов выполнить любой приказ, а там, хоть трава не расти! А если тебе прикажут с крыши школы на асфальт прыгнуть? Тоже скажешь, что командиру виднее и сиганешь?!

— Нет! Лучше, когда ты бойцу приказ отдаешь, а он вместо того чтобы бегом исполнять броситься, начинает в заднице пальцем ковыряться да размышлять, правильно ты ему приказал или нет, может как-то по-другому поступить надо! Так, да?! — запальчиво выкрикнул задетый за живое Эдик. — Было уже такое! Перед революцией, когда прежде чем в атаку идти солдатский комитет решал надо оно им, или нет. Напомнить чем кончилось? Позорным Брестским миром, и открытым перед немцами фронтом!

— А что ты так за Первую Мировую запереживал?! — тоже постепенно заводясь, крикнул, подскочив на койке Люд. — Не понравилось, что твоим землякам фронт открыли? А в Отечественную твой дед на чьей стороне воевал, а?! Не на той ли самой высотке сидел, с которой Погодинского дедушку из пулеметов расстреливали?!

Покраснев и задыхаясь от гнева, Моргенштейн молча встал, отбрасывая в сторону стул, Люд, нехорошо улыбаясь, с готовностью поднялся ему навстречу, и неизвестно чем бы все кончилось, если бы в эту минуту в кубрик не заглянул за чем-то командир.

— Товарищи офицеры! — заполошно прокричал первым увидевший его Бал.

Разведчики повскакали с коек, привычно вытягиваясь по стойке смирно.

— Товарищи офицеры, — успокаивающе махнул рукой, призывая всех заниматься своими делами, командир. — Кукаринцев, зайди сейчас ко мне, обсудим задачу.

Удобный момент для драки был безвозвратно упущен. Люд, с явным сожалением разжав кулаки, смерил застывшего у стола Моргенштейна презрительным взглядом, как бы говоря: «Повезло тебе сегодня, сынок, но мы еще продолжим, будь уверен!». На выход он прошел почти вплотную, нарочно задев капитана твердым литым плечом.

Группа двигалась резво, еще не растраченная за прошедшие с момента выхода несколько часов молодая кипучая энергия, наконец-то получившая возможность вылиться в физические действия давала о себе знать. Шли бодро, полной грудью вдыхая пьянящий воздух предгорий, насыщенный терпким ароматом душистого разнотравья, напоенный озоном и несущий с недальних гор тихую приятно овевающую разгоряченные лица прохладу. Настроение у застоявшихся без дела разведчиков стремительно улучшалось, выход обещал быть коротким и не особо трудным, да и вообще представлялся скорее прогулкой на природу с пикником под сенью дикого леса, умеренно щекочущими нервы приключениями и приятной заставляющей сладко постанывать натруженные мышцы нагрузкой. Уж всяко лучше, чем бесцельное одуряющее сидение в обшарпанной школе, с вечными офицерскими придирками, нарядами, стоянием на фишке и отвратительной кормежкой.

Топали пока еще по якобы своей полностью подконтрольной территории, но ночь есть ночь, чужое время. Сейчас власть над спящей Чечней принадлежала вовсе не федералам, и рассуждать о мирности и безопасности той или иной местности мог только полный чайник, совершенно незнакомый с суровыми местными реалиями. Среди разведчиков чайников не водилось, потому шли осторожно, стараясь лишний раз не вспугнуть окружающую тишину, далеко разбросав по сторонам и по направлению движения чутко вглядывающиеся в темноту дозорные двойки. Люд с беспокойством поглядывал то на часы, то на начинавший уже постепенно светлеть, наливаясь предательским алым оттенком встающего солнца восточный край неба. Командир группы надеялся вывести ее на исходную позицию до темноты и успеть замаскировать дневку, дабы не обнаружил их случайно какой-нибудь шальной мальчишка или пастух. Здесь не Афган, где спецы просто без лишних разговоров уничтожали случайных свидетелей их движения. Сейчас позволить себе такую роскошь нельзя, не война ведь в самом-то деле, правильно полковник сказал. Только тогда какого же хрена группа спецразведки ГРУ ГШ крадется по территории своей собственной страны, ощетинившись во все стороны дозорами? Давайте уж определимся без дураков, либо мы здесь воюем, и тогда уж надо воевать, как положено, как это предусмотрено всеми боевыми уставами и наставлениями без лишних скидок на гуманизм и соблюдение российского законодательства, либо войны нет, и ГРУ здесь просто от нечего делать груши околачивает, тогда давайте отзовем отсюда сводный отряд и не будем мешать МВД и ФСБ делать их работу… По уму получается именно так, разве нет? «Только где и когда в России что-нибудь делалось по этому самому уму?» — с горечью подумал Люд, в очередной раз недовольно косясь на подсвеченные фосфором стрелки командирских часов.

— Шире шаг, — зло зашипел он на направляющих. — А ну прибавили ходу, черти! Или будете у меня в первой попавшейся сортирной яме дневать!

Группа, не слишком удаляясь от Курчалоя, обходила село с юга, ходко продвигаясь по зарослям густого молодого подлеска, постепенно поднимаясь все выше и выше. Наклон окружающей местности поначалу был совсем незаметным, но вскоре уже ощутимо пошел вверх, распарено запыхтели, цепляясь за корявые гнутые древесные стволы бойцы, закарабкались, тяжело оскальзываясь на покрытых мокрой травой кочках. Тяжелее всех приходилось дозорным, вынужденным кроме прочего еще и следить за окружающей местностью. Несмотря на то, что Люд заранее зная о трудности предстоящего маршрута, против обыкновения назначил дозорными в основном лучше подготовленных физически контрактников, возросшая крутизна подъема сделала свое дело. В какой-то момент из серого предутреннего тумана прямо перед основной группой вынырнули две размытые облаченные в мешковатые покрытые лохмами балахоны тени.

— Кто такие? — севшим голосом окликнул Люд, на всякий случай резко приседая и бросая к плечу автомат.

— Это мы, тащ капитан, — до боли знакомо просипели в ответ.

— Жердяй, мать твою, ты что ли?

— Да, тащ капитан, мы это… Вы просто нас нагнали, быстро слишком идете, не успеваем мы…

— Я тебе, сука, не успею сейчас! Я тебе так не успею, сидеть больно будет! — яростно зашипел Люд. — Что совсем нюх потеряли?! Вернемся, я вами, уродами, займусь, будете у меня три раза в день кроссы бегать! Вперед, кому сказал?! Уроды мамины!

Темные с неопределенными расплывающимися очертаниями фигуры, послушно растаяли в сером мареве, чтобы уже через десять минут возникнуть опять.

— Уроды, вот уроды! — хрипел Люд, раз за разом понукая выдохшихся разведчиков.

— Ну соберитесь, пацаны! Потерпите, немного совсем осталось!

Тех, кто шел в составе основной группы, тоже приходилось подгонять, а некоторых даже чуть ли не тащить на себе волоком. Морген шел замыкающим, то и дело отвешивая взбадривающие пинки и подзатыльники норовившим отстать, незаметно опуститься на землю чтобы, наконец, передохнуть солдатам. Сам он тоже изрядно запыхался и с удивлением следил за пружинисто перепрыгивающим с кочки на кочку Людом, на которого запредельная нагрузка казалось, не произвела ни малейшего впечатления. «Вот ведь конь двужильный! — с некоторой завистью думал капитан. — Прет как заведенный, хоть бы что ему!» Моргенштейн ошибался, крутой подъем тяжело давался и Люду, просто он считал ниже своего командирского достоинства выставлять на всеобщее обозрение подчиненных собственную слабость, от того терпел, до хруста сжимал зубы, чувствуя как струйками течет по спине пот, как мышцы наливаются тупой ноющей тяжестью предельного напряжения заставлял себя идти вперед. Шаг, еще шаг, теперь еще и еще один…

Наконец они, задыхаясь, обливаясь потом и пошатываясь от усталости, вывалились на относительно ровную площадку, за которой совсем рядом, рукой подать виднелся новый подъем.

— Стой! — еле ворочая непослушным языком, выдохнул Люд.

Это долгожданное слово еле прошелестело в накрывшей предгорья предрассветной тишине и все же его услышали все, почувствовали кожей, шестым чувством, подсознанием. Осели на каменистую землю как подрубленные, там же где стояли, не слишком разбираясь камни под ними, древесные корни или мягкая трава. Сейчас большого значения это не имело, лишь бы дать отдых натруженным ногам, облокотиться рюкзаком о твердую опору, разгрузить натертые плечи и блаженно дышать полной грудью отплевываясь поднимающейся из траченных никотином легких зеленовато-бурой слизью.

— Эй, чересчур там не расслабляться! Дозорные фишку рубят, остальным перемотать портянки, подтянуть ремни, поправить снаряжение. Не спать там, я сказал! Кто это уже приложился?! На дембеле будешь спать, парень, под бабьими сиськами! А здесь глаза разуй и делай что сказано, понял меня? Нет?! Немец, сюда ко мне подходи, обсудим кое-что…

Превозмогая боль в натруженных непривычной ходьбой по предгорьям ногах, Морген поднялся и, стараясь двигаться прямо и ровно, проковылял к командиру. Тот уже деловито расстелил извлеченную из полевой сумки карту и внимательно изучал ее, подсвечивая китайским фонариком. Первый солнечный луч острым клинком пробил горизонт на востоке, ярко сверкнул, преломляясь от облаков.

— Успели, — неожиданно мягко протянул Люд, глядя на встающее солнце. — Красиво-то как, Немец… Ты посмотри только, ничего нет красивее восхода в горах… Разве что восход на море… Но там он просто другой, не лучше, не хуже…

Морген удивленно глянул на расслабившееся, растерявшее вдруг куда-то все жесткие линии и складки лицо командира, и, поймав этот взгляд, Люд смущенно хмыкнул, тряхнул головой, разгоняя наваждение, становясь прежним: злым, жестким и насмешливым.

— Садись, чего застыл. Или привык в кабинетах задачи стоя получать? Так мы не в штабе, а в поле, про строевой устав на время забыть можешь…

Морген передернул плечами и сел, он даже не обиделся на опять всунутую в разговоре шпильку об уставниках и паркетных вояках, Люд постоянно доставал его этим. Но за то мгновение, когда командир, забыв о необходимости держать имидж крутого вояки, любовался восходом, Морген мог простить ему очень многое. Впервые за время их знакомства в чертах Люда проглянуло что-то настоящее, человеческое и трогательное не соответствующее старательно культивируемому повседневному облику.

— Значит, смотри, — пытаясь справиться со смущением, Люд говорил нарочито грубовато. — Внизу, прямо под нами южная окраина Курчалоя. Отсюда она как на ладони, видишь? Теперь обрати внимание вот на ту улочку, да, на ту, третью от трассы. Нашел? Хорошо. По правой стороне видишь дом с крытой железом крышей, там еще сад вокруг. Так вот. Этот дом и есть цель нашего выхода. Проживают в нем некие Талалаевы. Мужик призывного возраста там один, зовется Ахмед, бывший боевик, сейчас больше по горам не скачет, потому что поймал как-то пулю в колено и теперь изрядно охромел. Зато его младший брат Апти вовсю партизанит, и, говорят, даже близко знаком с самим Хаттабом, врут, поди, но все может быть. Кроме того в доме обитают две женщины: их мать и жена Ахмеда, а также целая куча молодых чеченят общим числом четыре штуки — Ахмедовы братья и сестры. Плодятся, суки, что твои кролики. Судьба отца братьев неизвестна, предположительно погиб в боях 96-го года в Грозном. Вот такая вот семейка. И все бы хорошо, но только один из наших источников стуканул недавно, что Апти крутится здесь поблизости, да не один, а как минимум вдвоем с весьма темным арабом. Наемник вернее всего, а это уже действительно пахнет Хаттабом, сечешь? Так вот эти веселые ребятишки навестили ночью нашего агента и вымогали у него двадцать тысяч долларов на священную войну с неверными. И самое интересное собранные деньги агент должен передать брату Апти — никогда не покидающему села инвалиду Ахмеду. А это что означает, студент?

— Что за деньгами Апти зайдет сам. Заодно и дома в гостях побывает. И араба, глядишь, с собой прихватит, поесть домашнего, помыться, выспаться на кровати под крышей…

— Соображаешь, — довольно улыбнулся Люд. — Агент, конечно, прибежал, выпучив глаза, к нам. Негде ему такие деньги раздобыть. А не добудешь, могут и убить. Мало что ли примеров… Срок передачи денег сегодня. Я этому парнишке на всякий случай отслюнил из личных запасов двадцать тысяч, ближе к обеду он должен их занести Ахмеду. Тот уже не знаю как, но маякнет Апти, что рыбка клюнула и можно приходить за уловом, ну а мы, понятно, тут как тут. Цап-царап! Попалась мышка! Что ты на меня так уставился? Нормальный, по-моему, план…

— План-то нормальный, — медленно выговорил Морген, удивленно качая головой. — Другое ненормально…

— Что еще? — забеспокоился Люд, неужели где-то запарился, упустил какую-нибудь важную деталь, которую слету срубил новичок?

— Двадцать штук баксов! Что же еще?! Ты вот так вот запросто вынул из кармана и отдал агенту двадцать кусков?! Да откуда они у тебя вообще взялись?!

— Ах, это, — Люд облегченно вздохнул и хитро ухмыльнулся. — Ну не из кармана, конечно… Двадцать кусков — это солидная пачка, не во всякий карман влезет! Я их в подсумке носил, вместо одного магазина…

— Да откуда они у тебя вообще взялись?! — не выдержав, прервал его Морген.

— Расслабься ты, — хлопнул его по плечу Люд. — Мы полгода назад в Автурах подпольную типографию накрыли, они как раз баксы печатали. Ну, я и прихватил тысяч сто для подобных случаев. Они качества дерьмового до ужаса. Но для местных обезьян годятся. Они же дикие, настоящих долларов сроду не видели. Что вы зубы сушите, черти? А ну отставить смеяться над начальством!

— Ты извиняй, Люд, — все еще вздрагивая от с трудом сдерживаемого смеха шепотом выговорил Коготь. — Но ты таким макаром это завернул, такую морду скроил! «Они же дикие, настоящих долларов сроду не видали!» Будто сам только и делаешь, что с утра до вечера баксы тасуешь.

— Да ладно, хохмачи, — широко улыбнулся Люд. — Вам чего ни скажи, обязательно за язык прихватите и оборжете. Постыдились бы над начальством прикалываться.

Однако по мягкому тону командира даже самому последнему бойцу было ясно, что Люд не сердится и доволен, что копившееся во время трудного марша напряжение нашло выход в этом от души искреннем смехе.

— Ладно, повеселились, и будет, — через минуту все же посерьезнел он. — Делу время, потехе час. Чуть ниже и правее, судя по карте, есть неглубокая складка, со стороны села, если специально не светиться, нас видно не будет. Там на дневку и встанем.

— Подожди, как на дневку? А если этот Ахмед тем временем все же рванет из села? Может у них стрелка где-нибудь в лесу, в условленном месте забита. Прощелкаем передачу, и будем потом просто так здесь три дня загорать, — забеспокоился Морген.

— Не лезь поперед батьки в пекло, — обрезал его Люд. — Агент понесет деньги только после обеда, до этого времени Ахмед в любом случае никуда не дернется. Но на всякий случай здесь останется дежурить Тунгус. В прицел двор контролировать милое дело. Слышь, ты, сын якутского народа! Задачу уяснил?

— Уяснил. Все сделаю, — кивнул Тунгус.

— Повтори, — потребовал Люд.

— Сидеть здесь, сечь двор. Если появится хромой мужик, за ним наблюдать. Если пойдет со двора, или к нему кто придет, докладывать, — забубнил снайпер.

— Отлично, все правильно понял. Оставляем тебе рацию для связи и Зяму чтоб не скучно было и для прикрытия. Через четыре часа вас подменят Громобой и Копыто. Все располагайтесь. Зяма! Ты тут не мостись! Ишь орел! Прикрытие — это значит, твое место ниже по склону между Тунгусом и шоссе, если кто и появится, то оттуда. В случае чего немедленный доклад и отход к основной группе, не обнаруживая себя. Понятно? Ну, с Богом, служивые… Удачи!

Группа короткой цепочкой, легким, волчьим след в след, шагом двинулась к месту дневки и вскоре пропала, растворяясь в зеленой листве, сливаясь с ней камуфляжной окраской комбинезонов. Зяма, проводив товарищей взглядом, хлопнул по плечу Тунгуса:

— Удачи, северный олень! Гляди мне тут в оба!

Тунгус в ответ широко улыбнулся, еще сильнее сощурив и так невероятно узкие щели глаз. Хлопнув его по плечу, Зяма чуть пригнувшись и ступая нарочито расслабленными ногами сразу на всю стопу, бесшумно исчез в зарослях. Тунгус беспокойно огляделся по сторонам, уже давно его не отпускало липкое ощущение злого сверлящего спину взгляда. Никого не увидев, он тихонько поплевал под ветер, вырвал из густой шапки волос приличный клок и сдул его с ладони прошептав специальную жертвенную молитву для лесных духов. После чего, сочтя принятые меры предосторожности достаточными, удобно примостился в траве и припал к прицелу, волшебным образом приблизившему мощенный булыжником двор дома крытого железной крышей. По всей видимости в доме еще спали, потому что никакого движения снайпер не уловил сколь ни напрягал зрения вглядываясь в окна, двор будто вымер. Лишь возле грубо сколоченной будки тревожно нюхала воздух, периодически вскидывая к небу лобастую голову, здоровенная темная с рыжими подпалинами на боках псина. Ощущение недоброго взгляда притупилось, отошло на второй план, Тунгус приписал это вовремя проведенному обряду, умилостивившему лесных духов и совершенно зря. По крайней мере, в этот раз духи были совершенно ни при чем.

Сузив от злости глаза, кусая от ненависти губы, за снайпером наблюдал, притаившись за раскидистым широколистным кустом Апти. Молодой чеченец сделал приличный ночной переход, чтобы к утру оказаться возле родного села, передневать, внимательно наблюдая за собственным подворьем, а когда опуститься ночь, если не удастся заметить ничего подозрительного призрачной тенью скользнуть вниз по склону, украдкой пробираясь в такой близкий и желанный отчий дом. Он рассуждал и планировал свои действия точно так же, как Люд, подчиняясь той же стандартной и неумолимой логике тайной партизанской войны. Конечно, то, что для наблюдения и дневки Апти выбрал точно тоже самое место, что и командир разведчиков, было чистой случайностью, но случай порой выписывает такие прихотливые петли, что реальная жизнь становиться куда как неправдоподобнее любых вымыслов. По чистой случайности же чеченец оказался на месте чуть раньше разведчиков, и первый сумел заметить их приближение. Впрочем, учитывая потерявший от усталости всякую осторожность головной дозор, это было не удивительно. Затаившись в густых зарослях, нервно тиская взмокшее его потом пластиковое цевье автомата, он наблюдал за беседующими в каких-то нескольких десятках метров от него врагами. Соблазн метнуть в скучковавшихся разведчиков гранату, а потом влепить по ошарашенным гяурам пару длинных очередей, разя уцелевших от взрыва свинцовым дождем, был велик, но стиснув зубы, Апти переборол его. Гасков было слишком много, даже при большой удаче всех положить не получится, и оставшиеся в живых обязательно его убьют. Смерти Апти не страшился и легко сменял бы свою жизнь на десять чужих, воину джихада нечего бояться, там за темной чертой отделяющей мир живых от загробного, ждут его райские кущи, невиданные яства и напитки, сладострастные гурии… Но тогда останется невыполненным задание, ради которого он шел сюда, целую ночь, дело священной войны не получит необходимых ему денег, а значит где-то останутся без патронов и гранат его братья-моджахеды, не смогут подкупить русских свиней, чтобы перевезти через блоки нуждающихся в помощи раненых, или захваченных пленных. Такого Апти допустить не мог, потому лишь скрипел зубами в бессильной ярости, наблюдая за весело смеющимися чему-то гасками. О чем они говорили, чеченец не слышал, но это лишь подбрасывало топлива в огонь его гнева. Апти решил, что ненавистные враги похваляются друг перед другом, скольких воинов Аллаха удалось им убить. В самом деле, о чем еще могут говорить, весело смеясь, мужчины и воины? Он еще сильнее до резкой боли прикусил нижнюю губу, давя готовое вырваться из горла яростное рычание, и плотнее прижался к земле. Но вот гаски зашевелились, принялись поправлять ремни снаряжения, поудобнее примеривать на широких спинах рюкзаки, поухватистее пристраивать оружие, явно собрались уходить. Апти облегченно выдохнул, близость врага, и невозможность пустить в ход оружие просто кружила ему голову, грозя вот-вот захлестнуть мозг волной неконтролируемого гнева, держался он на последнем пределе. «Уходите, уходите пока целы», — как настойчивое заклинание шептал он, сверля разведчиков горящим лютой ненавистью взглядом. И будто подчиняясь его воле, будто слыша его беззвучный горячечный шепот, гаски короткой цепочкой двинулись вниз, один за другим пропадая из виду. На поросшем густой травой взлобке холма остались лишь двое, один невысокий и кривоногий был вооружен «винторезом», видимо, снайпер. Второй, коренастый крепыш с торчащим из под повязанной на голове косынки густым рыжим чубом, дружески хлопнул снайпера по плечу, по-мальчишечьи искренне и солнечно ему улыбнулся и заспешил вслед ушедшим. Снайпер остался один. Беспокойно осмотревшись по сторонам, Апти вовремя уткнулся носом в землю, иначе они бы встретились взглядами, снайпер беспокойно вертел головой, оглядываясь вокруг. Затем он опустился в траву, глянул в прицел на раскинувшееся под высоткой село, покачал головой, видно что-то не понравилось, и сместился чуть левее. Новое место, похоже, его устроило. Покопошившись несколько минут, устраиваясь поудобнее, он замер полускрытый колышащейся под легкими порывами ветерка травой, больше похожий на неодушевленный предмет, замшелую полусгнившую покрытую мхом и лишайником древесную колоду, чем на живого человека из плоти и крови. Если бы Апти подошел к высотке только сейчас, он ни за что не заметил бы застывшего в каменной неподвижности врага. Возблагодарив про себя Аллаха, за то, что не дал ему попасть в приготовленную засаду, чеченец осторожно сантиметр за сантиметром начал отползать назад.

Тут то и пронзила его голову сумасшедшая, на грани полного безумия мысль. Гаски ушли вниз, оставив снайпера наблюдать за местностью, прикрывая их сверху. В том, что здесь никого, кроме них нет, они полностью уверены, и сам снайпер следит лишь за окраиной села, петляющей между холмами шоссейкой и подходами к высоте. Сам Аллах отдает жизнь неверного в руки своего воина. Если сделать все тихо, гаски не всполошатся до тех пор, пока кто-нибудь не придет сменить снайпера, а это наверняка случится не раньше, чем через несколько часов. К тому времени можно будет уйти далеко. Апти замер, борясь с искушением. Если бы на его месте был более опытный и хладнокровный боец, такой, как его старший брат Ахмед, или йеменский наемник Салех, дело наверняка приняло бы совсем другой оборот. Ни тот, ни другой не стали бы лишний раз рисковать и связываться с наблюдателем оставленным разведгруппой, а тихонько отползли бы с опасной высотки, радуясь, что так удачно избежали засады федералов. Но Апти был всего лишь горячим двадцатилетним юношей, и романтика войны за свободу еще не успела выветриться из его пылкого сердца, уступая место жестокой холодной прагматичности опытного бойца. Затаив дыхание миллиметр за миллиметром он потянул из ножен остро заточенный боевой нож.

Тунгус пристально наблюдал за селом, потомственный охотник, научившийся стрелять из винтовки гораздо раньше, чем читать и писать, он вовсе не тяготился тяжелым снайперским ремеслом. Вот так же сохраняя абсолютную неподвижность, полностью сливаясь с окружающим миром, становясь как бы его органичной частью, он мог лежать часами, не ослабляя внимания, все вокруг видя и слыша и при этом даже почти не дыша. Однажды, когда он таился на оборудованной в лесу у родника снайперской лежке, по нему радостно цокая, проскакала по своим делам дикая белка, вовсе не пугаясь и не догадываясь, что бежит по спине живого человека. Вспомнив о белке, Тунгус скупо улыбнулся, мысли дав прихотливый извив, перескочили на Громобоя, второго снайпера группы, веселого разбитного парня родом из Одессы, которого авантюрная, насыщенная разнообразными приключениями судьба, бросая из стороны в сторону, будто футбольный мяч, невесть каким чудом привела с самостийной ныне Украины в ряды российского спецназа. Как ни странно степенный и основательный Тунгус искренне привязался к шалапаю напарнику, несмотря на всю разницу характеров и постоянные подначки Громобоя. Тунгус заулыбался шире, вспомнив, как комично кося на него мигающие пляшущими веселыми огоньками карие глаза, Громобой рассказывал покатывающимся со смеху разведчикам историю про якутского снайпера. «Встретились как-то под Аргуном две разведгруппы. Стали вместе на дневку, то да се… Пожрали, короче, отдохнули, само собой разговоры потянулись, где кто был, кто что видел, да кто удалее и круче… Как обычно, вобщем… И тут одни у других спрашивают, как, мол ваш снайпер? А то, видим, что якут, они, говорят, стреляют особенно метко, с детских лет с ружьями не расстаются. Да ты что, те отвечают, белку в глаз лупит с трехсот метров без всякой оптики! Натурально! Не раз сами видали! Ну ничего себе, удивляются чужаки, вот это классный стрелок! Повезло же вам, поди, кучу вахов перещелкал, остальным, небось, и работы нет. Те помялись, повздыхали и говорят, да нет, ни одного чечена еще не завалил. Все только белок пока. И где он их только во время боя находит, урод?!» Разведчики взрывались дружным гоготом, вместе со всеми до упаду хохотал и Тунгус.

Апти, осторожно приподнявшись на четвереньки и, крепко сжимая в ладони шершавую рукоять ножа, крался к ничего не подозревающему гаску. Чтобы тот раньше времени не почуял его взгляд и не обернулся, чеченец старался смотреть на траву чуть правее залегшего снайпера, фиксируя его спину лишь краем глаза. Это практически неподвижная, лишь чуть приподнимающаяся в такт дыханию спина придвигалась все ближе и ближе, наплывала. Нужно было подобраться еще чуть ближе, совсем немного… А потом молниеносный прыжок, всего на мгновенье придавить ошеломленного врага к земле, жесткими пальцами вцепившись ему в лоб задрать вверх голову, натягивая струной беззащитное, уязвимое горло и коротким отточенным движением полоснуть по нему холодной сталью… И все, дело сделано, останется лишь чуть придержать бьющееся в короткой агонии тело. Апти не раз приходилось в прошлой мирной жизни резать баранов, с людьми он этого еще не делал, но как-то напившийся водки Ахмед в пьяном угаре сказал ему, что зарезать человека ничуть не сложнее. Апти доверял старшему брату и надеялся, что сейчас все пройдет без сучка и задоринки…

Шорох за спиной Тунгус услышал в последний момент, и тут же все его существо тревожной лопнувшей струной пронзило ощущение неотвратимой смертельной угрозы. Резко извернувшись, снайпер перекатился на спину, не заботясь уже о скрытности лежки, и глаза в глаза столкнулся с изготовившимся к нападению, сжимающим в руке нож духом.

— Аргх! — разочарованно рыкнул чеченец, взмывая вверх в высоком прыжке.

Тунгус потянул было навстречу винтовку, но вовремя поняв, что развернуть длинноствольное громоздкое оружие ему не успеть, просто отбросил ее и, быстро крутнувшись несколько раз, откатился в сторону, стремительно вскочив на ноги и бросая руку к висевшим на поясе ножнам. Апти приземлившись туда, где только что был враг, и коротко застонав от досады, стремительно отскочил, выставляя перед собой удлиненную ножом руку. Тунгус, чуть сгорбившись, по-кошачьи пружинистыми приставными шагами шел кругом, стараясь развернуть противника лицом к вставшему над горизонтом солнцу, он был спокоен и уверен в себе, нож разведчика как влитой сидел в крепкой ладони.

— Брось нож и будешь жить, — неестественно ровным голосом проговорил, пристально глядя противнику в глаза снайпер.

Он знал, что в ножевой драке ни в коем случае нельзя следить взглядом за чужим лезвием, сопровождая его обманные извивы и петли. Если против тебя опытный боец, обязательно, обманет, поймает на ложный выпад и пропадешь. Смотреть следует врагу в глаза, в них, как в зеркале, отразится любое намерение противника, нож стоит фиксировать лишь рассеянным боковым зрением.

— Сдохнешь, свинья! — злобно прошипел в ответ чеченец, нервно дергая ножом, плетя сверкающим на солнце лезвием сложные восьмерки.

Тунгус лишь презрительно улыбнулся, сместившись еще чуть левее и тем самым полностью подставляя лицо, вынужденного повторить его маневр, противника слепящим солнечным лучам.

Ножевой бой по природе своей жесток, кровав и скоротечен, вовсе не похож на то долгое цирковое фехтование, что порой демонстрируют на различных показательных выступлениях спортсмены рукопашники. Обычно все куда проще и страшнее: сошлись, обменялись короткими молниеносными ударами и один остался стоять на ногах, а другой упал, щедро пятная землю горячей, рвущейся неудержимым потоком кровью. Не так произошло в этот раз, зная, что время работает на него, что вот-вот к месту схватки подоспеют остальные разведчики, Тунгус вознамерился взять духа живьем и потому медлил со смертельным ударом, танцевал вокруг чеченца, постоянно угрожая ножом, не давая разорвать дистанцию и метнуться к брошенному поодаль автомату, тянул время.

Дело в том, что портативная рация, засунутая в специально нашитый карман на груди лохматого комбинезона Тунгуса, постоянно работала на передачу. Туго прихваченная лейкопластырем тангента все время оставалась в нажатом состоянии. Подобное усовершенствование в группе было заведено давно и полностью исключало бесшумное снятие подкравшимися духами оставленного наблюдателя или часового. Со скоростью света пронзающие равнодушный холодный эфир радиоволны все равно доносили до специально назначенного слухача-контролера информацию о происшедшем: звуки борьбы, хлопок выстрела из бесшумки, последний стон или хрип умирающего… Застать после этого группу врасплох было уже невозможно. Конечно, у изобретенного разведчиками способа имелся и весьма солидный недостаток — заклиненная на передачу рация не могла работать на прием. Но тут уж ничего не поделаешь, приходилось с этим мириться, а если появлялась необходимость сообщить что-нибудь часовому, отправлять посыльного.

Сегодня система сработала как нельзя лучше. Едва державший включенную на полную громкость рацию в кармане Моргенштейн уловил шорох движения перекатившегося в сторону тела Тунгуса и различил гортанный рык нападающего чеченца, он тут же коротким окриком заставил, прикорнувших было в лощине разведчиков, вскочить на ноги хватаясь за оружие. А когда бесстрастные радиоволны донесли до него не без умысла затеянный хитрым якутом диалог с противником, капитан, до конца разобравшийся в происходящем, в сопровождении троих бойцов бегом бросился вверх по склону к позиции снайпера. Остальные разведчики под руководством Люда молчаливо и быстро заняли круговую оборону, приготовившись отражать возможную атаку.

Морген и трое разведчиков неслись, что было сил, перескакивая с кочки на кочку, оскальзываясь в напоенной утренней росой траве, хрипло дыша и стараясь не обращать внимания на все усиливающееся назойливое колотье в боку. Однако торопились они напрасно, все решилось еще до того, как чуть опередивший остальных капитан длинным тигриным прыжком выметнул жилистое тренированное тело на взлобок. Крутивший перед чеченцем смертоносную карусель ложных выпадов и нырков Тунгус, улучив момент, сделал ловкое, точно рассчитанное обманное движение, дернувшись всем корпусом вправо, якобы уворачиваясь от летящего росчерка чужого лезвия, да так неудачно, что оставалось беззащитно открытым левое подреберье. Неопытный, необученный хитростям ножевого боя чеченец попался на эту удочку и, предвкушая скорую победу, прыгнул вперед, размашисто тыча ножом. Вот только вместо податливого вязкого тела, клинок с размаху провалился в пустоту, а кисть, будто клещами сжала стальная хватка руки разведчика. «У-ургх!» — отчаянно взвыл Апти, всем телом подаваясь назад, силясь разорвать гибельный захват. Не успел. Снайпер выпустил из правой руки нож и вцепился ему в локоть, глухо стукнуло, входя в землю отточенное лезвие. Резкий, выкручивающий сжимавшую нож руку за спину, выворачивающий локтевой сустав рывок, бросил чеченца навстречу снайперу, заставляя ломаться в поясе, загибаться к низу. Апти еще успел увидеть стремительно летящее ему навстречу колено, потом резкая боль и хруст сломанных ребер заставили его пронзительно по-заячьи закричать. Опустившийся сверху на основание черепа кулак, пульсирующей болью сверхновой разорвался в мозгу, на мгновенье гася сознание и заставляя окружающий мир расплываться в сумасшедшей гонке, вращаясь вокруг своей оси. Он даже не подумал сопротивляться, когда кто-то ловкий и умелый, не слишком-то напрягаясь, выкрутил из его ослабевших пальцев рукоятку ножа и осознал, что с ним происходит, лишь когда собственное любовно заточенное лезвие, неприятно щекоча кожу и сдавливая горло, заставило вздернуть высоко вверх все еще гудящую от удара голову. В ухо громом ударил шепот:

— Спокойно стой! Не дергайся, а то руку поломаю, однако!

Над невысоким обрывом, отделяющим взлобок от склона, возникли несущиеся к ним стремительные фигуры разведчиков, это было последнее, что увидел чеченец, метнулись перед глазами сверкающим роем радужные мухи, подкатил к горлу горький тошнотный комок, а потом мозг затопила непроглядная чернильная тьма.

Очнулся Апти от того, что его хлестко лупили по щекам, голова гудела растревоженным пчелиным ульем, во рту ощущался неприятно-соленый кровяной привкус. Он попытался, защищаясь от звонких пощечин, поднять к лицу руки, и не смог, внезапно осознав, что кисти крепко стянуты ремнями за спиной. С усилием открыв глаза, увидел перед собой прищуренную тронутую рыжими веснушками физиономию гаска, тут же вновь зажмурился, надеясь, что это жуткое видение само собой пропадет, исчезнет, провалиться в ад. Вместо этого где-то над головой раздался звонкий, говорящий на русском языке, голос:

— Очнулся этот гондон, тащ капитан. Все в порядке, можете беседовать, это он просто притворяется, что еще в рауше. Вон ресницы дергаются.

Смирившись с неизбежным, Апти открыл глаза и, преодолевая тупую ноющую боль в затылке и накатывающие откуда-то изнутри рвотные позывы, осмотрелся. Оказалось, что он сидит в неглубокой поросшей густой травой ложбинке, прислонившись спиной к древесному стволу, за который заведены стянутые ремнями руки. Вокруг, обступив его и с любопытством разглядывая, толпятся те самые виденные утром гаски. Еще несколько человек расположились чуть поодаль, тоже исподтишка наблюдают, хотя упорно делают вид, что им все это не интересно. Один из федералов, высокий, по-спортивному подтянутый, с четкими уверенными движениями, разом изобличавшими в нем командира, присел рядом, пристально всматриваясь в лицо Апти удивительно большими, пронзительно-синими глазами. Апти мельком мазанул по его покрытому редкой светло-русой щетиной лицу ответным взглядом, оценил тонкий хрящеватый по-боксерски свернутый чуть вправо нос, и вновь уставился поверх голов гасков в плывущую над головой безоблачную синеву, прозрачного летнего неба.

— Как тебя зовут? — спросил русский.

Апти лишь криво презрительно усмехнулся, он не собирался отвечать на вопросы, сила на их стороне, хотят — пусть убивают, но до разговоров с этими шакалами он не опустится.

— Слышишь меня? Как тебя зовут? — настойчиво повторил русский.

На этот раз Апти вообще никак не отреагировал. Зато сидевший чуть дальше на корточках и внимательно наблюдавший за происходящим выбритый наголо русский в выцветшем затертом камуфляже коротко бросил:

— Не мучайся зря, Немец. Он же смеется над тобой. Что не видишь?

— Не мешай, Люд, договорились же… — окрысился названный Немцем.

— Как хочешь… — процедил в ответ Люд. — Время есть. Развлекайся.

— Значит, не хочешь говорить? — вновь обернулся к Апти разведчик. — Хорошо. Не хочешь, не говори… Я сейчас сам все про тебя узнаю…

С видом фокусника он вытянул из кармана рацию, покрутил настройку, вслушиваясь в шипенье и треск помех, потом заговорил размеренно и быстро:

— Десятый третьему! Десятый третьему! Десятый! У меня тут пленный чеченец. Парень лет двадцать — двадцать пять, глаза карие, волосы темные, коротко стриженные…

Диктуя приметы Апти, он отходил все дальше и дальше, и вскоре чеченец перестал различать, что он там еще говорит, а ответы невидимого собеседника разведчика не слышал тем более. Лысый Люд, наблюдая за ним, презрительно улыбался. Наконец закончив переговоры, Немец вернулся к пленнику. Выглядел он чрезвычайно довольным.

— Что отмолчаться думал? — торжествующе заявил он. — Думал, мы не узнаем что ты Апти Талалаев!

— Как знаешь?! — пораженно воскликнул Апти, впиваясь в лицо разведчика пронзительным взглядом.

— А очень просто! — радостно расцвел улыбкой тот. — Из комендатуры сообщили. У тебя еще брат старший есть, Ахмед. Так вот он арестован и рассказал коменданту, что ты сегодня собирался прийти домой. А сам ты бандит и давно уже состоишь в отряде Хаттаба.

— Врешь! — вскинулся, дергаясь в путах Апти. — Не мог Ахмед так сказать!

— Не мог! — издевательски передразнил его русский. — А откуда же я тогда все это узнал?

На этот вопрос ответа не было, и Апти сник, лихорадочно соображая, как такое могло получиться. В предательство Ахмеда он не верил, но другого рационального объяснения, как ни старался, найти не мог.

Морген пристально наблюдал за ним, стараясь скрыть бушевавшее внутри радостное ликование. До самого последнего момента он не мог быть уверен, что сидящий перед ним чеченец и есть тот самый Апти Талалаев, которого они здесь караулили. Конечно, вероятность этого была велика, но вовсе не стопроцентна. Теперь же, в результате разыгранного им нехитрого спектакля, он умудрился разом убить двух зайцев: точно выяснив личность пленника и выбив у него из под ног почву сообщением о якобы начавшем давать признательные показания брате. Он победно глянул в сторону до последнего не верившего в успех его плана Люда, тот в ответ скептически покачал головой.

— Послушай, Апти, — мягко начал Морген. — Ты попал в очень нехорошую ситуацию. Твой брат все рассказал нам. И то, что ты боевик, и то, что ты шел в Курчалой, чтобы забрать деньги, которые вымогал у честных чеченцев. Да ты ведь еще напал на моего бойца, хотел его убить. При таких раскладах твоя жизнь очень не дорого стоит, и если я отдам приказ пристрелить тебя на месте, меня никто не осудит. Понимаешь?

Апти молчал, гордо вскинув голову и отвернувшись. Он не хотел слушать, что еще будет говорить ему русская свинья, он уже решил для себя, что не поверит ни одному слову. Что с того, что русский знает о нем? Он уверен, Ахмед никогда не предаст, значит, гаски лгут, пытаются обмануть. Он так чувствует. И если ему суждено сегодня умереть, что ж, он умрет как мужчина со словами презрения на губах и с крепким сердцем на удивление презренным гяурам.

— Но есть другой вариант, — ничуть не смущаясь молчанием пленника, продолжал Морген. — Ты нам рассказываешь, кто еще в селе помогает бандитам и где сейчас находится твой отряд. А за это, мы отправляем тебя и твоего брата в Чернокозово на справедливый суд. Смертная казнь у нас отменена, так что, как бы там ни повернулось жить все одно будешь… А если что-нибудь действительно важное расскажешь, то подумаем и может быть Ахмеда вообще не тронем, он ведь инвалид, так? Мы с больными и калеками не воюем… Ну что, согласен? Да что там, можем даже так решить, что и тебя отпустим, с условием, конечно, что ты останешься жить дома, а не вернешься в банду. Ну? Согласен?

Апти скривился. Неужели этот русский считает его настолько глупым? Кто же поверит, что попавшего в плен врага можно вот так взять и отпустить? Никто в здравом уме такого не сделает? Зачем давать врагу шанс отомстить и взять реванш? Уж если он попал тебе в руки, значит, так судил Аллах и не годится отвергать его дар. Беспомощный враг должен быть немедленно уничтожен. Конечно, русский пытается одурманить его щедрыми обещаниями, но итог-то все равно будет один, уж кто-кто, а Апти это знает доподлинно, не первый год ведь воюет, навидался, как братья-моджахеды поступают с пленными гасками, да и останки попавших в руки к русским братьев тоже видеть приходилось.

Прямо глядя в лицо русскому он в нескольких коротких и емких, из русского же языка почерпнутых словах пояснил ему в какое конкретно место тот может засунуть себе свое предложение и куда и зачем потом идти.

— Хочешь убить — убивай, — процедил он презрительно. — Я смерти не боюсь, найдется, кому за меня отомстить.

Закончил свою речь Апти смачным плевком. Метил русскому в лицо, но промазал, и вязкая обильно сдобренная кровью мутная капля слюны повисла на кармане разгрузки, тяжело размазываясь по брезенту. Русский стоял будто оглушенный, глупо моргая и непонимающе разводя руками. Глядя на эту картину, Апти зашелся хриплым лающим смехом.

На плечо Моргена легла сзади тяжелая рука, мягко отстраняя его в сторону.

— Дай теперь я попробую по-своему, по старинке, — значительно произнес Люд, подходя к пленнику и присаживаясь напротив, буравя чеченца неподвижными, такими же выцветшими под солнцем оловянными глазами. От этого пустого безразличного взгляда стало пленнику разом как-то не по себе, пробежали стайкой вдоль позвоночника непрошеные мурашки, а где-то глубоко внутри холодной скользкой рыбиной шевельнулся страх. Но внешне Апти еще бодрился:

— Что тебя тоже послать? Не слышал, куда я твоего друга отправил? Тебе отдельно повторить?

— Повторишь сейчас, погоди, — замороженным голосом произнес Люд, окидывая чеченца внимательным изучающим взглядом.

Так профессиональный забойщик скота на бойне, внимательно прицеливаясь, осматривает очередного бычка, мысленно прикидывая, куда ловчее нанести смертельный удар. Без гнева, без ярости и жалости. Ничего личного, просто такая работа.

— Копыто, Жердяй, снимите с него ботинки и подержите ноги.

— Эй, что делать хочешь?! — заволновался чеченец.

Люд его ответом не удостоил, внимательно осматривая вытянутый из кармана разгрузки ПБ. Разведчики мгновенно сдернули с ног Апти армейские ботинки с высоким берцем и грязные провонявшие потом носки, навалившись всем телом, прижали брыкающегося чеченца к земле. Судя по глумливым улыбкам и определенной сноровке и слаженности действий, предстоящая процедура была им хорошо знакома. Морген, отойдя чуть в сторону, следил за происходящим с болезненным интересом.

— Объясняю один раз, так что слушай внимательно, — все так же, не повышая голоса, произнес Люд. — Я хочу знать имена и адреса тех, кто в селе помогает бандитам. Еще мне нужны сведения по твоему отряду: сколько человек, как вооружены, кто командир, где сейчас находятся, что планируют на ближайшее время. Каждые тридцать секунд, которые ты не будешь говорить о том, что меня интересует, я буду отстреливать тебе палец на ноге.

Толстый цилиндр глушителя, которым заканчивается ствол ПБ, уперся в покрытый грязными разводами большой палец левой ноги пленника. Лицо чеченца залила смертельная бледность, губы непроизвольно дергались, глаза потемнели, но подбородок оставался так же презрительно и упрямо поднятым вверх. Люд пристально смотрел на циферблат часов, в полголоса комментируя бег секундной стрелки:

— Десять секунд…, двадцать…, двадцать пять… Время! Слушаю тебя.

— Да пошел ты! — выдохнул чеченец.

— Понял. Уже пошел…

И тут же хрипло кашлянул, лязгнув затвором ПБ. Апти дико вскрикнул, расширившимися во всю радужку зрачками уставившись на сахарной белизны обломок кости бесстыдно вытарчивающий из быстро мокреющего красным пенька розового мяса, оставшегося на месте большого пальца. В следующую секунду он яростно забился в руках, навалившихся на него разведчиков, изрыгая поток ругательств, мешая русский мат с чеченскими проклятиями, на губах его пузырями выступила пена.

— Десять секунд…, - невозмутимо продолжал отсчет Люд.

Морген, внимательно следивший за происходящим, после выстрела вздрогнул всем телом и, решительно сжав губы, рванулся было к Люду. Но встретив на полпути многозначительный предупреждающий взгляд Жердяя, он растерял этот свой мгновенный порыв и сгорбившись, отвернулся, пошел куда-то в бок, покачиваясь как пьяный, и не разбирая дороги, безуспешно пытаясь зажать ладонями уши. Но и сквозь эту ненадежную преграду до него ясно долетали пронзительные вопли чеченца и сухие хлопки ПБ.

Ровно через две с половиной минуты, потеряв все пальцы на левой ноге, Апти начал говорить. Голос его звучал монотонно и безжизненно, чеченец был сломлен, в нем уже ничего не осталось от прежнего злого и гордого бойца, вообще он не слишком теперь походил на человека, больше всего напоминая собой рыхлую, расплывчатую медузу. Аморфную, безвольную и безответную. Впрочем, это не имело значения, поскольку жить ему все равно оставалось не долго, ровно столько времени, сколько займет его рассказ. Получив все необходимые ему сведения, дотошно выспросив детали, Люд молча, без всяких театральных эффектов и напутственных слов, деловито выстрелил чеченцу в затылок.

— Закопайте где-нибудь здесь и замаскируйте получше, — морщась от пронзающей голову боли, приказал капитан понимающе кивнувшему в ответ Жердяю.

Сам меж тем, зашарил непослушными дрожащими пальцами по карманам разгрузки, ища стеклянную тубу с выпрошенными у доктора таблетками, нашел и, не считая, высыпал в рот целую горсть. Усиленно двигая челюстями, жевал, дробя зубами горько-кислую массу, чувствуя, как раскаленные обручи все туже сжимают голову, выдавливая из нее вспыхивающие разноцветным огнем перед глазами круги.

Задание можно было считать выполненным, неожиданная удача серьезно облегчила запланированное мероприятие. Больше торчать в лесу не имело смысла, потому ночевать решили в комендатуре. Комендантские угрюмо поворчали, посетовали на тесноту и скученность, но незваных гостей все-таки приютили. Люд о чем-то долго беседовал с широкоплечим майором — помощником коменданта, запершись в его кабинете. Вышел оттуда он, довольно улыбаясь, и тут же потребовал позвать к себе заместителя. Моргенштейн на вызов явился, но смотрел куда-то в сторону, неловко бегал глазами, избегая встречаться с командиром взглядами. Люд лишь усмехнулся про себя, понимая, что подобная перемена в отношении вызвана, скорее всего, произошедшей на глазах новичка расправой над пленным. Однако, что заметил смятение и недовольство подчиненного не показал, сделал вид, что ничего не видит. «Ничего, ничего. Все через это проходили, — зло думал Люд про себя. — Пусть сам для объяснения созреет, пусть додавит себя внутренне. А уж потом поговорим по душам. Даст бог, все поймет и осознает, а нет, так недолго ему жить на этой сраной войне, где младенец, лежащий в колыбели может выстрелить тебе в спину!» Вслух ровным спокойным голосом говорил совсем иное:

— На ночь останешься за старшего. Мне надо кое-куда прокатиться по делам, пленный одну наколочку дал. При удачном раскладе вернемся еще до рассвета. С собой возьму Жердяя, Копыто и Зяму. Остальные бойцы на тебе. Смотри за ними внимательно, чтобы не дай бог, не нажрались с комендатурой. У них тут канал поступления водяры налаженный, да и шмаль водится. Так что следи.

— Сам-то куда собрался? — все так же глядя куда-то в сторону, спросил Морген.

— Много будешь знать, скоро состаришься, — принужденно улыбнулся Люд. — Оно тебе надо?

— Ну мало ли… Вдруг вытаскивать придется?

— Не придется. Там дел на копейку, — отрезал Люд. — К утру будем как штык. А ты вот что еще сделай, завтра будем работать совместно с батальоном «вованов» на зачистке. Наш козленок дал занятные наводки. Так что если все в цвет тряхнем завтра эту селуху не слабо. «Вованы» подойдут утром и начнут чесать все подряд. А наше дело посмотреть конкретный адрес. Там у вахов что-то типа лазарета, хозяин — фельдшер, вот он их и пользует, как может.

— Пленный рассказал? — впервые за весь разговор Морген мельком взглянул командиру в лицо.

— Нет, блин, — озлился Люд. — Сорока на хвосте принесла. Он, конечно. А ты что думал, я это все для собственного удовольствия устроил?! А знаешь ты, что завтра утром, по его наводке возьмут отряд Абу Исламбекова? Да, того самого, который здесь с прошлого года воду мутит! Парень до самой жопы раскололся, дал четкую наводку, где и когда этого деятеля ждать. Там уже, небось, десантура все оцепила. А не выпотрошили бы мы его, так Исламбеков и дальше пацанам глотки резал, да колонны бомбил. Понял? Нет? То-то…

Моргенштейн пристыжено молчал.

— Ладно, это все лирика. Значит так, настрой ребят на завтрашнюю работу, никаких осложнений не жду, но всяко может обернуться. Потому не расслабляться, проверь оружие, снаряжение, вообще подтяни их, чтобы ласку отцовскую чувствовали. Одного на фишке оставишь у входа в кубрик, ну типа дневалить, а то мало ли что, комендачи еще сопрут чего-нибудь, видал какими глазами на нас пялились? Ну все вроде бы… Иди, занимайся…

Уходя, Морген чувствовал, как яркой краской стыда пылают его щеки. «Чистоплюй! Белоручка! Сентиментальный идиот!» — ругал он себя. Ведь совсем уже собрался написать рапорт полковнику о непозволительном обращении с пленным, которому стал свидетелем. Распалял себя, представляя, как четко доложит командиру о происшедшем и потребует принятия к Люду немедленных мер, а если тот под каким-нибудь предлогом откажется дать делу ход, собирался дойти и до военной прокуратуры. А все оказалось вовсе не так однозначно, ведь над его собственными потугами чеченец откровенно смеялся, и не окажись рядом вовремя взявшего дело в свои руки Люда, и не было бы сейчас у командования столь ценной информации, позволяющей обезвредить бывшую до последнего времени неуловимой банду и ее затаившихся пособников. А ведь Люд на все сто процентов прав — за его мягкотелость и интеллигентное чистоплюйство могли заплатить своими жизнями простые русские парни с рабочих окраин, вовсе невиновные в его наносном благородстве и романтических комплексах. Если существует загробный мир, как бы он там смотрел им в вопрошающие глаза? Чтобы объяснял? Чтобы он сказал их безутешным матерям? Рассказал бы про гуманизм, про международные законы ведения войны, про правила обращения с пленными? Да в лучшем случае ему плюнули бы в лицо! «Я слишком мягок! — с горечью решил он. — Надо соответствовать обстановке, быть тверже, жестче! Надо меняться, ломать себя! Иначе можно в один прекрасный день подвести доверившихся мне солдат под чеченские пули! Нет, я больше не позволю себе такой слабости! Я буду тверд, дьявольски тверд!» Из распахнутого окна комендатуры лился, поднимаясь к наливающемуся закатной краснотой небу нехитрый гитарный перебор трех блатных аккордов, и ломкий мальчишеский басок безбожно фальшивя, но зато точно попадая в унисон владевшим капитаном мыслям, рубил горькие слова, будто нанизывая их на невидимую нить:

Клубится в небесах пожара жирный чад,

Не жаворонки в нем, а вороны кричат.

Голодная страна войной обожжена,

Гражданская война, гражданская война.

Морген остановился, прислушиваясь, постепенно подпадая под гипнотический ритм песни, под попадавшие в самое сердце фразы.

Здесь жизни грош цена, и Богу грош цена,

Здесь сыты от пшена и пьяны без вина —

Гражданская война, гражданская война.

Здесь ждать напрасный труд счастливых перемен,

Здесь пленных не берут, и не сдаются в плен.

Разбитое стекло скрипит под сапогом,

Нам жить не повезло во времени другом.

Мотнув головой, чтобы стряхнуть наваждение и, воровато оглянувшись, помассировав защипавшие вдруг непрошенной соленой влагой глаза, Морген пошел дальше, гитарные аккорды летели вслед.

Люд тем временем свистнув трех особо доверенных, старослужащих контрактников в углу двора вполголоса, опасливо озираясь по сторонам, ставил им задачу:

— Так, парни, сегодня ночью проводим акцию. Навестим старшего брата того чеха, что взяли утром. Он сейчас уже не воюет, словил пулю в колено, но до этого целый год провел в банде. Значит, крови нашей на нем хватает. Вот за это и спросим с него. Комендатура нам дает свой «УАЗик». Зяма, будешь за водителя, сейчас пойдешь к боксам и спросишь ихнего водилу. Рядовой Ковалев, запомнил? Он покажет тебе машину, и передаст ключи. Снимешь номера и выгонишь тачку из бокса, поставишь здесь у ворот. Проверь там все, заодно, поспрашивай у бойцов лопаты. Большие саперки, ну ты понял… Жердяй, пойдешь с ним, поможешь. Копыто, зайди к помощнику коменданта, майор Степченко, знаешь такого? Попросишь у него четыре намордника и левый ствол из изъятых, приличный, но такой, чтобы не жалко. Скажешь, что я тебя послал, с ним уже договорено. Вроде все… На сборы и задачи полтора часа. Через полтора часа встречаемся у машины. Все, хлопцы, разбежались!

«УАЗик» с потушенными фарами приглушенно урча мотором, медленно крался по деревенской улице, осторожно переваливаясь на ухабах и рытвинах. Черная южная ночь покрывалом непроглядной тьмы, в котором ярко светились тоненькие прорехи звезд, окутала поселок. Таинственная вязкая тишина, лишь лениво перебрехивались собаки, кругом ни души. Полночь.

— Здесь тормози, вот его дом. Приехали, — придушенно шепнул водителю сидевший на переднем сиденье Люд. — Мотор не глуши, мы быстро. Намордники наденьте, — обернулся он к развалившимся на заднем сиденье контрабасам.

Тихий шорох ткани и на месте бледных в лунном свете лиц его бойцов оказались темные упырьи маски с обшитыми красной тесьмой для пущего устрашения дырами для глаз.

— Пошли!

Приглушенно хлопнули дверцы машины, выпуская темные гибкие фигуры, разом метнувшиеся к добротному деревянному забору, окружавшему дом. Сколько-нибудь заметной преградой для ночных гостей он не стал. Бесшумно взмыли над его кромкой затянутые в камуфляж тела, мягко опускаясь уже по ту сторону. Тревожно взлаяла, громыхнув цепью псина. Дважды сухо отплюнулся, клацнув затвором ПБ.

— Собаку в машину, — коротко приказал Люд Жердяю. — В ней пули засели, ни к чему прокурорским оставлять. Гильзы тоже подбери. Копыто, со мной, к дому.

Жердяй, подцепив за переднюю лапу тушу здоровенного волкодава, волоком потащил ее к воротам, перемазанная в крови оскаленная морда безвольно билась о землю, периодически бороздя ее огромными клыками будто плугом.

Люд и Копыто подбежав к дому, прижались к стене, пригнувшись по обе стороны выходящего во двор окна первого этажа. Люд коряво перекрестившись и набрав полную грудь воздуха, осторожно постучал стволом пистолета в оконное стекло. Подождали, затаив дыхание и напряженно ловя малейший звук, долетающий из комнаты. Ничего. В доме по-прежнему тихо. Люд постучал сильнее. На этот раз его услышали. Где-то внутри зашаркали шаги, неприятно скрипнула задетая идущим к окну человеком мебель, чуть более светлый на фоне стены проем заслонил чей-то силуэт, стукнула, открываясь, форточка.

— Кто здесь? — спросил по-чеченски мужской голос.

— Это я, — на том же языке придушенным шепотом отозвался Люд.

— Это ты, Апти? Сейчас я отопру дверь…

— Не надо, — шепнул Люд. — Открой окно, я влезу.

— Хорошо. Сейчас, подожди.

После недолгой возни оконные створки распахнулись, черный мужской силуэт, перегнувшись через подоконник, тянул вниз руку.

— Давай я помогу тебе влезть!

Люд будто клещами вцепился в протянутую кисть и одним мощным рывком вытянул мужчину наружу, подскочивший сбоку Копыто с размаху опустил на затылок чеченца приклад автомата. Раздался короткий костяной стук, будто от удачного удара по бильярдному шару, и Люд почувствовал, как мускулистое тело, бившееся, отчаянно сопротивляясь в его руках, безвольно обмякло.

— Не убил? — деловито спросил у контрактника.

— Не-а, — уверенно протянул тот. — У меня на прикладе затыльник резиновый, так что череп не пробьет, а сотрясения ему опасаться нечего. Недолго мозг нужен будет!

— Смотри мне, — для порядка пригрозил Люд, короткой вспышкой карманного фонарика осветив лицо чеченца. — Вроде он… Ладно, чего гадать, потащили, пока не очухался.

Разом ухватив немало весившего мужика за обе ноги, они без лишней деликатности поволокли тело по земле, мотающаяся из стороны в сторону голова чеченца билась о камни. Створки железных, традиционно выкрашенных в зеленый цвет ворот, уже были предусмотрительно распахнуты, возле них с автоматом наготове мялся Жердяй.

— Ну? Как прошло?

— Тип-топ, как у дедушки, — натужно просипел Копыто. — Чем болтать, помог бы лучше, а то запарился совсем этого кабана тащить.

Общими усилиями, так и не пришедшего в себя чеченца, запихнули в задний, так называемый, собачий отсек «УАЗика». В данной ситуации отсек свое название полностью оправдывал, так как там уже помещался труп застреленной Людом у ворот собаки. По салону машины удушливо несло запах псины и мокрой свалявшийся шерсти вперемешку с тяжелым духом свежей крови.

— Все, поехали, поехали! — торопил Люд.

Так же, не зажигая фар и стараясь лишний раз не поддавать газу, чтобы не рыкнуть невзначай приглушенно работающим двигателем, Зяма вывел машину за село на подходящее к нему с юга шоссе. Здесь поехали смелее.

— Хорош кататься, сворачивай! — скомандовал напряженно вглядывавшийся в темноту Люд, едва они проскочили пару километров.

Подчиняясь его приказу «уазик», лихо слетев с асфальта, запрыгал по бездорожью направляясь к темнеющей чуть поодаль чахлой рощице кривых мелкорослых деревьев. Освобожденная из плена покрывших небо туч луна плеснула вокруг нереальным призрачным светом.

— Приехали. Глуши мотор, — приказал Люд, когда вокруг замелькали первые древесные стволы и густые заросли незнакомого кустарника. — Вываливай падаль из собачника.

Чеченца выволокли из машины и швырнули на землю, он еще не пришел в себя, но ударившись головой, коротко застонал, видимо, чувства постепенно начинали возвращаться. Рядом с противным хлюпом свалился окровавленный труп собаки.

— Вставай, обезьяна! Хватит уже отдыхать! — Жердяй сильно пнул тихо постанывающего мужчину в бедро.

Тот замычал и открыл наполненные болью глаза, непонимающе озираясь по сторонам с нескрываемым ужасом глядя на обступившие его темные фигуры.

— Тебя ведь Ахмедом зовут, да? — на всякий случай уточнил Люд.

— Да, — беспокойно оглядываясь, кивнул чеченец.

Дернул головой и тут же сморщился от раскаленной иглой прострелившей затылок боли.

— Хорошо, — ровно сказал Люд. — Бери лопату, копай.

Жердяй, ловко ухватив пленника за шиворот, одним резким рывком поставил его на подломившиеся ноги. Копыто несильно ткнул ему в грудь черенок извлеченной из машины штыковой лопаты.

— Зачем копать? — инстинктивно подчиняясь приказу и хватаясь за грубый деревянный черенок, спросил чеченец, перебегая взглядом с одного на другого.

— Яму копай, — пояснил Люд. — Пса твоего похороним, не валяться же ему здесь…

— Пса?

— Его… А ты что, тоже в землю хочешь? Можем и тебя рядом положить…

— Нет, нет, не хочу! Не надо! — испуганно завертел головой Ахмед.

— Тогда копай быстрее! Не нервируй дядей!

Дважды повторять не пришлось, чеченец с таким усердием налег на лопату, что сухая, перевитая мелкими травянистыми корнями земля, так и брызнула во все стороны. Разведчики молча ждали, темные, неподвижные, страшные… Вскоре первый испуг выплеснутый тяжелой землекопной работой прошел, Ахмед явно успокоился. Движения его стали медленнее, размереннее, взгляд приобрел некую осмысленность и уже не метался суетливо, а исподтишка пытливо всматривался в пленителей, пытаясь оценить степень их опасности, просчитать дальнейшие намерения. Наконец с хрустом потянувшись натруженной спиной, он остановился, опираясь на лопату, и глухо произнес, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Устал, не могу больше… Покурить дайте…

— Перетопчешься, — отрезал Люд. — Минуту можешь отдохнуть, потом дальше копай, времени мало.

— Вы кто, э? — чуть продышавшись, выговорил чеченец. — Что хотите от меня? Может вам денег надо? У меня есть. Не очень много, правда. Но есть. Могу вам отдать…

— Заткнись, — грубо оборвал его Люд.

— Нет, правда, вы кто такие, э?

— Общество защиты людей от животных, — хохотнув, ответил Жердяй, процитировав слышанную в каком-то фильме фразу.

Истеричный смешок прокатился по кругу и смолк, восстановившаяся тишина после этого дребезжащего звука показалась еще более холодной и зловещей.

Чеченец непонимающе крутил головой, стоя в весьма приличной яме доходившей уже ему до пояса.

— Копай, давай! Минута прошла! — злой окрик Люда заставил его поспешно вонзить лопату в землю.

Наконец могила была готова, чеченца уже едва было видно, он, утонув по грудь в земле, тщательно выгребал лопатой осыпающиеся комья.

— Все хватит, — окликнул его Люд. — Нет, вылезать не надо, там стой! Стой, где стоишь, сказал, сука! Зяма, волоки сюда псину! В яму бросай!

Окоченевший к этому времени собачий труп глухо стукнулся в темноте об утоптанную Ахмедом землю. Чеченец опасливо переступил ногами, отодвигаясь к противоположному краю ямы.

— Значит так, Ахмед, — начал Люд. — Мы знаем, что ты два года назад был в банде Абу Исламбекова. А теперь из-за раненой ноги больше не воюешь, но помогаешь бандитам, чем можешь. Молчи! Говорить будешь, когда я спрошу! За это мы приговорили тебя к смерти. Ты убивал наших товарищей, пришла пора держать ответ. В эту вот яму ты и ляжешь прямо сейчас. Но если расскажешь нам, кто еще в селе помогает бандитам, объяснишь систему связи, покажешь, где находятся тайники с оружием и взрывчаткой, то можешь заслужить прощение. В этом случае мы тебя не тронем и отвезем обратно домой. Понял меня?

Чеченец долго молчал, потом поднял из ямы на Люда бледный, подсвеченный призрачным лунным светом овал лица.

— Я ничего не стану говорить тебе, шакал. Хочешь убивать — убивай. Ты не мужчина! Я честно воевал с вами, открыто с оружием в руках, против вооруженных людей. Я не убивал безоружных! Не подкрадывался ночью к калекам! — его голос все набирал обороты и вскоре Ахмед запальчиво кричал, уже сам искренне веря в справедливость своих слов, охваченный горькой обидой, забывая сейчас многие эпизоды былой своей партизанской войны, назвать которую честным и благородным поединком не рискнул бы и самый предвзятый судья. — Ты трусливая женщина! Подлая русская свинья! Даже сейчас ты прячешь свое лицо под маской! Даже сейчас ты меня боишься! Дай мне хотя бы нож и даже с хромой ногой я покажу тебе, как умеет умирать мужчина и воин!

Люд кивнул головой, соглашаясь.

— Я знаю все, что ты скажешь, мразь, — тихо выдохнул он. — Благородный герой обязательно дал бы тебе сейчас нож и бился с тобой один на один. Я не герой, извини. Я мусорщик. Убираю с планеты грязь и погань. Чтобы мир стал хоть чуточку чище. Работа такая…

Тихо, почти не слышно, хлопнул, отфильтрованный глушителем выстрел. Раскаленный кусочек свинца одетый в мягкую никелевую оболочку влетел в грудь чеченца, расплющиваясь от удара, превращаясь в плоскую с рваными краями блямбу, насквозь пробил легкое и, вырвав из спины клок мяса величиной с кулак, с тихим чмоканьем стукнулся в земляную стенку ямы. Ахмед покачнулся, схватился рукой за грудь, будто стараясь ее разорвать заскреб пальцами и медленно осел вниз, на губах его запузырилась кровавая пена.

Люд тщательно протер платком, выпрошенный у Степченко, левый ПБ со сточенным напильником номером, и кинул его на дно ямы. Туда, где хрипя и отплевываясь идущей горлом темной кровью, отчаянно сучил ногами чеченец, пиная тугой и твердый труп своего волкодава.

— Закапывайте! Чего стали?! — зло крикнул Люд, обернувшись к разведчикам.

— А это… Добить как же? — помявшись растеряно спросил оглядываясь на остальных Жердяй.

— Пули на суку жалко! — в голос взревел Люд. — Закапывай, я сказал!

Неуверенно глядя друг на друга, контрактники с опаской подошли к краю ямы.

— Ну! Быстрее! — бесновался Люд.

Комья слежавшейся земли полетели вниз, в темноту, отвечавшую мучительными стонами и еле видимым глазу копошением. Люд нервически дергая головой, не находил себе места, мерил быстрыми шагами землю вокруг могилы и срывающимся на тонкий визг голосом подгонял разведчиков. Те и сами работали споро, стараясь как можно скорее покончить с жутким, вызывающим даже в их очерствевших душах, какой-то нутряной глубинный ужас, делом. Вниз пытались не глядеть, но глаза помимо воли как магнитом тянуло к заполнявшемуся землей темному провалу на дне которого, все еще угадывались очертания человеческого тела. Наконец земля полностью скрыла чеченца, но все равно продолжала то и дело бугриться и вздыбливаться, шевелясь, как при землетрясении, глухо безнадежно звучали приглушенные ею стоны.

— Уходим, уходим! — торопил разведчиков, с злобным остервенением трамбовавший рифлеными подошвами рыхлую перелопаченную почву, Люд.

Маскировать место погребения против обыкновения не стали, просто не хватило уже на это душевных сил. Как будто спасаясь бегством от чего-то страшного, неотвратимого, махом попрыгали обратно в машину, уходивший последним Люд к передней дверце почти бежал. Назад ехали молча, старались не встречаться друг с другом взглядами, Зяма гнал как сумасшедший, отчаянно визжа тормозами на поворотах, торопясь поскорее скрыться, оказаться как можно дальше от оставшейся за спиной ямы в которой до сих пор вздрагивала, шевелилась земля.

Вэвэшный БОН подошел к селу с наступлением рассвета, грозно урчали вползавшие на узкие окраинные улочки БТРы, надсадно выли тентованные «Уралы». Командирский «УАЗик» с ходу проскочил к комендатуре, лихо затормозив прямо у ворот с красными звездами. Выскочивший из машины моложавый подполковник, облаченный в форсистый турецкий камуфляж и понтовые солнцезащитные очки упругой, выдающей энергичность и силу, походкой прошел напрямую к коменданту. Представители местной милиции и администрации уже ждали в кабинете. Хорошо выспавшиеся и отдохнувшие разведчики неспешно собирались в углу двора комендатуры, перекидываясь немудреными солдатскими шутками, пересмеиваясь, проверяли перед выходом оружие и снаряжение. Морген потягиваясь, разминая застоявшиеся за время сна, приятно гудящие после вчерашней нагрузки мышцы, вышел на крыльцо комендатуры и нос к носу столкнулся с Людом. Морген даже не сразу узнал командира разведчиков, настолько он изменился со вчерашнего дня. За прошедшую ночь Люд как бы высох и изрядно потерял в весе, под воспаленными от бессонницы налитыми кровью глазами залегли глубокие черные круги, резче обозначилась на лице сетка морщин, правое веко сильно подергивалось в непроизвольном тике, отчего при взгляде со стороны создавалось впечатление, что Люд непрерывно заговорщицки подмигивает собеседнику. Видно нелегко далось командиру то «пустячное» дело, по которому он уезжал с особо доверенными разведчиками в ночь.

— Утро доброе, — добродушно прогудел Морген. — Ты откуда такой взялся? На тебе прямо лица нет…

— Тебе что за дело?! — неожиданно грубо окрысился Люд, подозрительно глядя на подчиненного.

— Да так, просто, спросил… — растерянно пожал плечами Морген, удивленно хлопнув еще заспанными глазами.

— Не надо просто так спрашивать! — сбавляя тон, ответил Люд. — Бойцы к выходу готовы?

— Не проверял еще, — виновато потупился Моргенштейн, понимая, что на фоне не спавшего всю ночь командира, то естественное оправдание, что сейчас еще только шесть утра, не прокатывает. — Но вчера с вечера все подготовили. Сейчас еще раз гляну.

Он уже собирался сбежать вниз по ступенькам, направляясь к кучковавшимся у забора разведчикам, как Люд неожиданно придержал его за рукав и каким-то жалким, не своим голосом произнес, стараясь не встречаться взглядами:

— Ты это, Немец… Что-то хреново мне… Короче, поработайте сегодня без меня, я отлежусь пойду. Что-то не по себе мне…

Морген удивленно глянул на него, поймал очередной крупный дрыжок века, и искривившую щеку мгновенную нервную судорогу. Да, укатали, похоже, сивку, крутые горки…

— Да не вопрос, командир. Конечно, иди, отдыхай. Мы и сами все как надо сделаем, не переживай.

— И это, еще… — Люд вновь на секунду замялся. — Пацанов, что со мной были, тоже сильно не напрягай. Устали они…

— Хорошо. Отдыхай, не волнуйся, все сделаем…

И вдруг сам того не ожидая, почти дружеским жестом хлопнул прислонившегося к резным деревянным перилам крыльца Люда по плечу. Тот коротко взглянул на своего заместителя, и Морген тут же пожалел об этом непроизвольном проявлении чувств, отдернув руку, будто обжегся. Люд ничего не сказал ему, круто развернулся и, тяжело переставляя заплетающиеся ноги, прошел внутрь комендатуры. Морген несколько секунд смотрел ему вслед, потом тряхнул головой, прогоняя оставшееся от короткого разговора тягостное чувство и, ловко перепрыгнув сразу три ступеньки, поспешил к разведчикам, еще издали, нарочито весело и бодро крича:

— А ну, черти! Оружие к осмотру!

Зачищать начали с южной окраины, постепенно смещаясь к центру. Чистили мягко, поверхностно. Местные милиционеры и представители администрации деликатно стучались в ворота, вежливо просили предъявить паспорта и другие необходимые документы, вэвэшники рассыпались по двору, наскоро осматривая пристройки, в дома практически не заходили, ограничиваясь обходом вокруг с рвущимися с поводков служебными псинами. Возле комендатуры развернули пункт приема добровольно выданного оружия, усатый прапор сидел за вытащенным на улицу колченогим столом, записывая желающих сдать годный разве что для музейной выставки еще дедовский кремневый мультук, или помятую гранату без запала. Сдавать годное к стрельбе боевое оружие, само собой, дураков не было. Всех решившихся на «добровольную выдачу» чеченцев прапорщик деловито записывал на листок, вручая им специально напечатанные на допотопном матричном принтере квитки. Счастливый обладатель такой бумажки, мог через неделю предъявить ее в финчасть комендатуры и получить за проявленную лояльность небольшое денежное вознаграждение.

Морген с разведчиками сидел, лениво покуривая, на перекрестке узких окраинных улочек за два двора до обозначенной для группы цели — добротного просторного дома, где, по сведениям, полученным от вчерашнего пленника, боевики устроили себе лазарет. Они ожидали, пока надвигающийся с околицы вал плановой зачистки подкатится поближе. Истинной целью проводимой операции, как раз и было выполнение поставленной группе задачи по накрытию бандитского мед. пункта. Вованы работали чисто для прикрытия, чтобы раньше времени не насторожить боевиков. Формальная, проводящаяся лишь для галочки проверка, не ставящая целью получение реального результата, дело для Чечни обычное и вряд ли способное всполошить хозяев. К тому времени, когда они поймут, что конкретно их трясут вовсе не улыбчивые и сговорчивые вэвэшники, предпринимать что-либо будет уже поздно. У спецразведки особо не побалуешь! К тому же при таком раскладе выполняется и непременное ныне условие проведения любого спецмероприятия — согласование с местными органами власти и их непосредственное участие. Только в отличие от обычной ситуации, эти самые местные органы, тоже не сумеют вовремя вмешаться в ход событий и чем-либо помешать.

Вованы, сопровождаемые весьма вольно одетым в милицейский китель и яркие дерматиновые кроссовки местным участковым, зашли в соседний с обозначенным двор. Похоже, пора!

— Ну что, славяне? Приступим, помолясь? Натянем глаз на черную задницу! — улыбнулся, поднимаясь с земли Морген.

Разведчики загалдели, задвигались, поправляя автоматы и пересмеиваясь.

— Так, Тунгус и Громобой, с двух сторон вдоль улочки, на всякий пожарный. Остальные со мной!

Ворота открыли по первому стуку, ничего хозяева не боялись и никаких сюрпризов не ожидали. Разведчики расслабленной, неспешной толпой втекли во двор, все так же, как и в других домах. Но лишь высокая двухметровая изгородь скрыла бойцов от нескромных взглядов с улицы в действие тут же включился вовсе другой алгоритм. Не обращая внимания на удивленные и протестующие крики хозяина, разведчики горохом рассыпались по двору, занимая удобные для стрельбы позиции, беря под контроль настороженных стволов окна дома и дворовые постройки. В последние, соблюдая все меры предосторожности, держа оружие наготове, страхуя друг друга, врывались досмотровые двойки, внимательно проверяли и криком: «Чисто!» оповещали командира, что этот конкретный сарай проверен, и опасности не представляет. Начавшего что-то возмущенно лопотать хозяина мгновенно уронили носом в землю, в нескольких коротких отрывистых фразах пояснив, попутно, что с ним произойдет, если он немедленно не заткнется. При этом разведчики видимо были настолько убедительны, что высохший, прямой как палка старик с кустистыми седыми бровями не сразу смог восстановить способность к членораздельной речи, даже тогда, когда с ним решил пообщаться Морген. Он долго кашлял и перхал горлом, выплевывая набившуюся при резком падении на землю пыль, а потом гордо заявил, что говорить будет только в присутствии главы местной администрации. Внимательно прислушивавшийся к его словам Зяма, разом помрачнев, с оттяжкой влепил сидящему в пыли старику ногой в лицо, для усиления эффекта чуть протянув вниз ребристую в струпьях присохшей грязи подошву десантного ботинка. Тоненько подвывая, фельдшер схватился за разбитую физиономию, по ладоням резво побежали мутные ручейки перемешанной с грязью крови.

— Вы его извините, пожалуйста, — жестом руки останавливая вновь замахнувшегося контрактника, мягко произнес Морген, опускаясь рядом со стариком на корточки. — Он у нас немного не в себе. Контуженный. При словах: «администрация», «прокурор», «жаловаться буду» мгновенно впадает в неконтролируемую ярость. Псих, что поделаешь… Так где, говорите, боевики, которых Вы здесь лечите, прячутся?

Фельдшер не ответил, лишь продолжал тонко подвывать, не отнимая ладоней от лица и тихонько раскачиваясь из стороны в сторону.

— Ай-я-яй! — притворно расстроился Морген. — Я с Вами вежливо разговариваю, как с воспитанным человеком. А Вы отвечать не хотите. Это же некультурно!

— Товарищ капитан! Товарищ капитан! — послышался крик возившегося в дальнем сарае Цапеля. — Здесь под досками люк какой-то!

— Не трогай его! Сейчас глянем!

Из беленного известью двухэтажного дома уже нарастая девятым валом, плескало волной женского визга и возмущенных, мешавших в одну кучу русские и чеченские слова воплей.

— Убили! У-би-лиии! — голосила, ломая руки выбежавшая на крыльцо одетая в глухое черное платье старуха. — Да что же вы делаете?! Звери! Сердца у вас в груди нет! Какие матери вас рожали?!

Покрасневший с тянущейся вдоль всей щеки кровоточащей царапиной разведчик безуспешно пытался втянуть женщину обратно в дом. С улицы уже требовательно стучали в предусмотрительно запертые Жердяем ворота.

— Зяма, присмотри за этим уродом, — коротко распорядился Морген, бегом бросаясь к сараю из которого выглядывала радостно-удивленная физиономия Цапеля.

Действительно, под легко убирающимися в сторону обшарпанными и потемневшими от времени и сырости половыми досками находилась запертая на засов железная крышка люка, ведущего куда-то внутрь обнаружившегося под сараем бетонного основания.

— Веревку давай, быстро! — предчувствие удачи слегка кружило голову, делая все вокруг невероятно резким и четким.

Морген уже ничуть не сомневался, что это и есть искомый схрон. Цапель, дрожа от передавшегося ему от офицера возбуждения, неловко путаясь в петлях, отцепил привязанную к разгрузке бухту тонкого нейлонового шнура.

— Вяжи к ручке! И бегом наружу, мало ли какой здесь сюрприз окажется.

Отодвинув легко поддавшийся, обильно смазанный маслом засов, Морген стремглав выскочил из сарая вслед за бойцом.

— Внимание! Всем укрыться! Сейчас рвануть может!

Разведчики стайкой испуганных воробьев рванулись в разные стороны. Даже старуха, продолжавшая истошно выть на крыльце, на секунду заткнулась. Отбежав за угол здания, насколько хватило длины шнура, оглянувшись по сторонам, чтобы убедится, что парни успели попрятаться кто куда, Морген, втянув полной грудью воздух, резко потянул зажатый в руке конец шнура. Мысленно он ожидал взрыва и уже примерился упасть носом в землю, чтобы избежать ударной волны, но ничего не произошло. Дернув для порядка еще несколько раз и выждав несколько секунд, капитан облегченно вздохнул и, выглянув из-за угла, громко крикнул:

— Отбой воздушной тревоги! Цапель, Копыто, Чапа пошли смотреть, что там за сокровища хозяин прячет!

Откинутая крышка лежала на бетоне, разверстый зев люка темнел черной пустотой. Первым к дыре в полу, включив заранее фонарик, и держа руку с ним на отлете, приблизился затаивший дыхание Копыто. Остальные, вытягивая шеи, пытаясь заглянуть вслед за желтым лучом фонаря в подземную темноту, толпились за его спиной. Едва прямой, как стрела сноп света упал вниз, высвечивая прислоненную к люку металлическую лестницу, из подполья нещадно дырявя крышу сарая, ударила короткая автоматная очередь. На головы разведчиков посыпались отколотые пулями щепки и какая-то мелкая труха.

— Ага! — в полном восторге заорал Морген. — Это мы удачно зашли! Там эти суки, там!

Ответом ему была еще одна бестолковая истеричная очередь из черного зева люка. Побледневший Цапель, прислонившись к стенке сарая, вздрагивая непослушными губами и явно не разделяя восторга офицера, с тревогой глядя расширившимися зрачками на остальных бойцов прошептал ни к кому конкретно не обращаясь:

— Как же мы их оттуда доставать будем?

— Сами вылезут, — уверенно пробасил Копыто. — Сейчас пару-тройку гранат им туда спустим, и повылазят как миленькие.

— Это если там второго выхода нет, — рассудительно произнес бритый наголо разведчик по прозвищу Чапа, осматриваясь по сторонам.

Мысль была дельной, второй выход из схрона и впрямь мог существовать. Подстегнутый этим соображением Морген принялся лихорадочно действовать, еще не хватало упустить бандитов из-за элементарного промедления. Прежде всего, он отослал Чапу за хозяином дома, а сам, придвинувшись поближе к дыре, но, все же держась на порядочном удалении, хрипло прокричал вниз:

— Эй, внизу! Сдавайтесь! Выходите с поднятыми руками!

Вместо ответа вновь грохнули выстрелы, и пули с визгом и скрежетом ударили в потолок. Значит, не ушли. Это уже радует, хотя может быть палит оставшийся в качестве заслона смертник-шахид, а остальные уже вовсю наворачивают по уходящему куда-нибудь в заросшую кустами канаву на соседней улице подземному ходу.

— Будешь стрелять, урод — гранату кину! — зло прокричал в темноту Морген.

Новых выстрелов не последовало, зато послышался доносящийся из-под земли тихий шепот и неясное шевеление. «Испугались! То-то же!» — злорадно подумал капитан, подмигивая присевшему у стены Цапелю. Через минуту споткнувшись о порог, сделав по инерции несколько коротких шагов и еле удержавшись на ногах, направленный мощной рукой Зямы в сарай влетел старик-чеченец, беспомощно щурившийся и моргавший в полутьме после яркого дневного света.

— Там менты местные во дворе собрались, — угрюмо сообщил вошедший следом контрактник. — Кричат, волнуются, старшего требуют. Жердяй их там на всякий случай под автоматом держит, они прокурору жаловаться обещают, беззаконие говорят. А этот пердун старый им тоже поддакивал!

— Ничего, Зяма, в этот раз им жаловаться не придется. Накрыли мы кубло змеиное, там они все, под полом копошатся! А если менты по закону хотят, милости просим, пусть приходят и этих уродов сами арестовывают, а мы посмотрим! — улыбнулся Морген. — Крикни Жердяю, чтобы успокоился. А эти пусть сюда идут, если хотят.

Чеченские милиционеры гортанно погыргыкали по своему, ожесточенно жестикулируя руками, но в сарай заходить отказались, со двора, впрочем, тоже не ушли, подхватили под руки и занесли в дом убивающуюся на крыльце старуху, деловито засуетились внутри, то и дело, беспокойно поглядывая на происходящее в сарае в окна. Морген тем временем вел переговоры:

— Эй, кто там старший у вас, отзовись?

— Мы все здесь старшие, каждый сам себе! — долетел из подвала глухой голос. — Что ты хочешь, пес? Зачем тявкаешь?

— Сдавайтесь! Все равно другого выхода нет! Иначе гранатами закидаем!

Приведенный аргумент был более чем веским и боевик об этом знал. Взрыв гранаты в замкнутом пространстве бетонного бункера не оставит ни малейшего шанса на выживание: ударная волна размажет в кашу хрупкие человеческие тела, визжащий, рикошетящий от стен вихрь стальных осколков располосует их на части. Ни единого шанса. Тем не менее, с ходу запугать говорившего не удалось.

— Ага! Мы сдадимся, а вы нас к стенке! Еще измываться будете! Нет уж! Лучше смерть в бою! Кидай свою гранату!

— Ты не понял! Если сдадитесь, мы вас не убьем. Просто отправим в Чернокозово.

— Ага! Поверил, как же! Вы кто такие? Спецназ? Мыши летучие?

— Да, спецназ! Наше слово крепкое! Сдадитесь, оставим живыми!

— Спецназ пленных не берет, не рассказывай! Лучше мы с оружием в руках умрем, как мужчины, чем вы нам глотки как баранам перережете!

— Клянусь, не обманываю! Всем кто сдастся добровольно, гарантирую жизнь!

— Не верим мы тебе!

— Здесь не только мы, местная милиция тоже. Если они скажут, поверите?

— Им поверим. Арсен Умаров есть?

— Это кто?

— Участковый. Капитан.

— Не знаю. Сейчас пошлю спросить, может он и здесь…

— Пусть Арсен твое слово подтвердит, тогда сдадимся.

— Хорошо, жди, найдем сейчас твоего Арсена.

Искомым Арсеном оказался тот самый обутый в яркие кроссовки милиционер в замызганном кителе. Он действительно обнаружился в доме, спокойно и деловито вел под протокол допрос даже не думавшей закатывать ему истерику хозяйки. Услышав о требовании боевиков, участковый, отложил почти заполненный бланк и поспешил к сараю. Войдя внутрь, он вежливо и тихо поздоровался с замершими вдоль стен бойцами и, ничуть не опасаясь возможного выстрела, склонился над темным зевом люка.

— Кто здесь? Кто меня звал? Зачем?

— Это ты Арсен.

— Я-то Арсен, а вот ты кто?

— Это Доку Модаев, мы с тобой на одной улице жили. Помнишь меня? Со мной еще младший брат, Лечи.

— А, как же, помню! — оживился участковый. — И что ты там делаешь в подвале?

— Ранили меня, отлеживался здесь.

— Понятно, — разом погрустнел милиционер. — Сколько вас там?

— Мы с братом и еще двое. Все раненые.

— Ясно. Сдаваться вам надо. Русских много, они все равно вас убьют.

— Знаю, но мы боимся. Если сдадимся, тоже убить могут. Это же спецназ — убийцы! Если ты проследишь, чтобы нас не тронули, то мы согласны сдаться.

Участковый метнул быстрый вопрошающий взгляд в сторону Моргена, тот торопливо кивнул в ответ:

— Не тронем, обещаю! Всех передадим вэвэшникам, пусть отправляют в Чернокозово или куда там еще…

— Хорошо, Доку. Ничего не бойтесь, они вас убивать не будут.

— Ладно. Мы сдаемся. Только ты будь рядом, гаскам я все равно не верю.

Быстро обсудили условия. Сошлись на том, что прячущиеся в бункере боевики соберут все свое оружие, а хозяин дома вынесет его наверх к ожидающим разведчикам, после чего те спустятся вниз сами. Такое решение было принято потому, что, по словам Модаева, двое боевиков были тяжело ранены и сами выбраться из схрона не смогли бы. Седой фельдшер, все еще держась за перемазанное подсыхающей кровью разбитое лицо, спустился в подсвеченную фонарями темноту подвала, нырнул в глубину и вскоре вновь возник в конусе света нагруженный автоматами, и подсумками с гранатами и магазинами. Взглянув на него, участковый осуждающе покачал головой:

— Зачем били старого уважаемого человека, командир? Не хорошо это… Наказать надо виноватых…

— Поучи меня еще! — огрызнулся Морген. — Твой уважаемый человек здесь бандитов раненых прятал, которые в меня и моих парней стреляют. Так что ничего страшного, потерпит!

— Нехорошо… — задумчиво тянул свое участковый.

— Что нехорошо? — все больше озлобляясь, зашипел разведчик. — Что тебе не нравится? Он, между прочим, на твоей территории орудовал, там, где ты за порядком смотришь. То-то боевики твоими знакомыми оказались, может ты в курсе был, что они здесь отлеживаются, а?

— Нехорошо говоришь, — остро глянул на него чеченец. — Зло говоришь, как собака лает! Знал, не знал, делал, не делал, какая разница? Закон есть! Разве он старика бить позволяет? Для всех закон есть… Если ты закон не соблюдаешь, чем ты лучше боевика, э?

— Да иди ты в жопу, философ, — не вдаваясь в высокие материи, закончил дискуссию Зяма. — Разрешите, товарищ капитан, я этому тоже для комплекта по хлебалу врежу!

Чеченец ничего не ответил, лишь молча смерил разведчика наполненным презрением уничтожающим взглядом. Фельдшер, поднявшись по лестнице и с видимым облегчением грохнув на пол, оттягивающее плечи оружие, заставил спорщиков заняться более насущным делом.

— Точно все собрал, сморчок? — испытующе поглядел на хозяина дома Морген. — Никаких сюрпризов не будет?

— Что отдали, то принес, — развел руками тот.

— Ладно, увидим. Если что, мы тебя на мелкие куски живьем порежем, — мрачно пообещал ему разведчик и, повернувшись к своим, приказал: — Зяма, Копыто, со мной вниз. Чапа, Цапель, присматривайте за этими деятелями.

Вроде бы невзначай объединив в этом приказанье участкового с преступником, демонстративно показав, что не доверяет ему, Морген ждал ответной реакции, слов возмущения, протеста, но милиционер лишь гордо вскинул подбородок, повернувшись к офицеру спиной. Досадливо сплюнув на пол, Морген осторожно опустил ногу на первую перекладину узкой металлической лесенки.

Внизу оказалось довольно просторное помещение, с оборудованными вдоль стен лежанками и уходящей наверх трубой вентиляции. На двух лежаках, укрытые одеялами полулежали раненые, черные, блестящие в свете фонарей глаза со страхом глядели на столпившихся возле лестницы разведчиков. У одного из раненых широкими витками грязновато-серого бинта была туго перетянута грудь. Куда ранен второй под одеялом было не видно. Еще двое встречали их стоя на ногах, Морген догадался, что коренастый, мускулистый бородач, заросший до самых глаз курчавыми черными завитками волос, и есть тот самый Доку Модаев, с которым он говорил. А замерший за его спиной высокий тонкий юноша с чуть тронутыми мягкой щетиной щеками, видимо, его младший брат. Проглядывало в резких орлиных чертах лица некое фамильное сходство. Бородач смотрел прямо в лицо разведчику, выжидающе склонив набок голову, страха в его глазах Морген не увидел. Юноша держался хуже и ощутимо вздрагивал, втягивая голову в плечи, отворачивался от насмешливых взглядов контрактников.

— Оружия не заныкали? — строгим голосом спросил Морген. — Смотрите, если что найду, наше соглашение теряет силу.

— Не бойся, командир. Все доктору отдали, ничего не осталось, — спокойно ответил бородач.

— За меня не беспокойся, я не боюсь, а просто предупреждаю, — обрезал его разведчик. — Ну, раз все отдали, нечего стоять. Берите вдвоем по одному лежачих и выносите наверх.

— Мы не справимся вдвоем, командир. У меня ранена рука, а нести надо осторожно, чтобы не причинить им вред. Они оба тяжелые. У Аслана пробита грудь, а Мага ранен в живот. Их надо нести осторожно. Прикажи, пусть твои солдаты помогут.

Только тут Морген заметил, что левая полускрытая от него корпусом рука бородача висит на протянутой через шею брезентовой косынке. Он уже открыл было рот, чтобы приказать разведчикам помочь пленным, но Зяма его опередил.

— Щас прям, — глумливо ощерился он в лицо чеченцу. — Все бросил и пошел эту падаль ворочать! Сами грузите! Не подохнут! Вы, мрази, живучие!

— Зачэм так сказал! — тонким голосом выкрикнул вдруг молодой чеченец. — Ва! Кто здэсь мраз?! Ты, свинья, с мужчинами гаварышь! В пилэн визял, ладна! Оскорбилять зачэм? Кто такой право тибэ дал?!

— Кто мне право дал? — хрипло выдохнул Зяма. — Ах ты, пидор! Козоеб недоделанный! Да я вас мразей давил и давить буду, пока последний не сдохнет! По праву русского человека! По праву того, кто вам тут все построил, жизнь наладил, из говна вытащил! По праву того, кому вы вместо благодарности нож в спину воткнуть норовите! На, пидор!

Широко размахнувшись, контрактник ударил чеченца кулаком в лицо. Из разбитого носа юноши брызнула кровь, голова мотнулась назад, он пронзительно вскрикнул, но уже через секунду, совладав с собой, ожег разведчика горящим ненавистью взглядом.

— Не трогай моего брата! — рявкнул бородач, делая шаг вперед.

— Отставить! — страшным голосом гаркнул Морген, видя как в ответ на непроизвольное движение чеченца, неприятно оскалившись, вскидывает автомат Зяма, плечом чувствуя, как стремительно разворачивается, поднимая оружие Копыто.

— Прекратить немедленно! Копыто, Зяма! Отставить я сказал!

Привычная прочно вбитая в мозги команда подействовала. Остановились, замерли.

— Я ничего не делаю, командир, — в наступившей тишине внятно выговорил чеченец. — И брат мой тоже ничего вам не сделает, только не надо его бить. Мы не сопротивляемся. Мы же пленные…

— Заткнись, сука! Заткнись! — пронзительно взвизгнул Зяма, дергая из стороны в сторону мелко дрожащим автоматным стволом. — Пристрелю, гниды!

— Все! Хватит! Зяма, опусти оружие!

— А чего он, командир?!

— Все, Зяма, они пленные, не надо об них мараться… Передадим вованам, пусть они разбираются…

— Я испачкаться для дела не боюсь, командир! — ответил контрактник, с видимым усилием опуская готовый к стрельбе автомат, в голосе звенел неприкрытый вызов.

«Если ты закон не соблюдаешь, чем ты лучше боевика, э?» — вспомнил слова участкового Морген. Привалившись к спиной к бетонной стене, жестом предельно усталого человека, он смахнул со лба крупные капли холодного пота. А разве есть такой закон, по которому можно воевать в своей стране против ее же граждан? Так что же нам соблюдать?

Салех

Тихий, навевающий неясную полудремотную тоску шорох, легкого ветерка игравшего где-то высоко в пушистых кронах вековых стволов кряжистого дубняка, ласкал слух. Солнце узкими копьями приятно-теплых нежно гладящих задубевшую кожу лучей пронзало заросли, рассыпаясь во все стороны рикошетящими от капель прохладной утренней росы, потом выступившей на траве, игривыми зайчиками. Салех поправил крепко прихваченный для большей устойчивости ременной петлей к древесному стволу автомат, придирчиво проверил специально выверенный так, чтобы находился в пределах назначенного сектора обстрела, свободный ход оружия. Огляделся по сторонам, внимательно оценив, как себя чувствуют соседи справа и слева. Хоть и обстрелянные и проверенные в деле бойцы, а все же не профессионалы, местные чеченцы-добровольцы, бывшие крестьяне, несмотря на воинственный нрав имеющие весьма посредственное понятие о, лишь на первый неискушенный взгляд простой, грамматике военного дела. Была бы его, Салеха, воля, он не стал бы принимать в отряд добровольцев, как говорят русские, лучше меньше, да лучше. Надежная, спаянная совместными операциями и общими целями боевая группа, составленная из таких же, как и он сам, профессиональных солдат удачи, на его взгляд могла нанести федералам гораздо более ощутимый урон, чем пусть многочисленное, но морально не устойчивое, на скорую руку обученное, состоящее из бывших чабанов войско. Однако здесь его мнения никто не спрашивал. Братьям-мусульманам было жизненно необходимо показать мировому сообществу, что успешное сопротивление якобы бестолковой и в конец морально разложившейся российской армии, оказывают вовсе случайные на войне люди, вынужденные взяться за оружие лишь силой обстоятельств. Потому всем наемникам было настрого запрещено как-либо афишировать свое присутствие, давать интервью вездесущим корреспондентам, попадать в поле зрения объективов их операторов, да и просто слишком выделяться в общей массе борцов за свободу и независимость Ичкерии. Впрочем, коллеги Салеха никогда и не заботились о лишней славе, в первую очередь их интересовали деньги, во вторую, обычно, они же… Это неукоснительное правило касалось даже арабов, якобы прибывших сюда бескорыстно нести идеи ваххабизма. Бескорыстно? Нет, брат, шалишь! За бесплатно проповедовать гораздо приятнее дома, лежа на удобном диване, а нести слова пророка в далекие чужие страны, держа в одной руке Коран, а в другой автомат, намного сподручнее, когда за это с тобой расплачиваются наличными долларами. Это всем здравомыслящим людям было известно и понятно. Однако верхушка полевых командиров и сам президент независимой Ичкерии упорно силились показать, что в первую очередь против хлынувших через границу русских оккупантов воюет чеченский народ. «Грязные, тупые, ублюдки! — с неожиданно прорвавшейся неприязнью подумал вдруг о чеченцах Салех. — Много бы вы тут без нашей поддержки навоевали!» Чеченцы как таковые вызывали у него тщательно маскируемое чувство брезгливого отторжения. Ему претили откровенное бескультурье и неприкрытая необразованность большинства из них, не нравилась их, перехлестывающая через край, грубая, гипертрофированная самость. Будь его воля, он гораздо охотнее дрался бы против них, чем вместе с ними. Однако деньги не пахнут. Конечно, намного приятнее зарабатывать их в какой-нибудь европейской стране, или на худой конец на Балканах, но там промысел солдата удачи стал в последнее время уж слишком опасен, хуже, пожалуй, могло быть только в Ираке. Здесь все намного проще, а деньги те же.

Отвлекаясь от грустных мыслей, Салех еще раз абсолютно без всякой нужды осмотрел автомат. Чего там смотреть? Обычный, знакомый как свои пять пальцев «калаш» калибра семь шестьдесят два. Новомодным АК-74, Салех откровенно не доверял, лишь пренебрежительно улыбаясь, когда ему рассказывали про специально разбалансированную пулю этого оружия, наносящую, за счет кувырков при встрече с препятствием, значительно более чувствительные повреждения при попадании в человеческое тело. «Да эти ваши пули от кустов рикошетят! Нет уж, увольте, мне такой автомат не нужен! То ли дело мой АКМ! Рельс навылет прошибает!» — решительно рубил он ладонью воздух. Определенный резон в словах йеменца был и на этом споры, обычно, заканчивались.

Ветер донес издалека гул моторов. Салех мгновенно подобрался, сделавшись в этот момент вдруг неуловимо похожим на готовящуюся к прыжку хищную кошку. Он внимательно глянул еще раз на выгибающуюся в сотне метров под ним крутым поворотом раздолбанную шоссейку, проверил правильность выставления прицела, затем припал к прикладу, водя мушкой от одного края обнажающего дорожное полотно просвета до другого. Вроде все было в порядке. Не довольствуясь проделанными манипуляциями, араб, отсоединив и вновь тщательно примкнув магазин, снял предохранитель, мягко переставив его на автоматический огонь, после чего передернул затвор, досылая патрон в патронник. Пальцы йеменца ощутимо подрагивали. Так всегда бывало перед боем, скручивающиеся в тугие узлы нервы давали о себе знать. И ничего поделать с этим Салех не мог. Несмотря на всю его многолетнюю военную карьеру в разных частях света, перед очередной схваткой он все равно волновался, как зеленый новобранец. Видимо нельзя привыкнуть к войне, даже если именно ей ты зарабатываешь себе на жизнь.

Место для засады было выбрано грамотно. На крутом изломе вьющейся в лесных зарослях дороги, водитель неминуемо сбросит скорость при прохождении поворота. И это даст затаившимся на склоне стрелкам так необходимые секунды, прежде чем автомобиль сможет вновь рвануть полным ходом. К тому же по этому заштатному глухому ответвлению узенькой бетонки от знаменитой трассы «Кавказ» не ездил практически никто, кроме жителей лежащего неподалеку села, да еще небольшой, всего из двух «Уралов» и водовозки, зато регулярной как часы армейской колонны, доставлявшей еженедельно продукты на выносной пост за селом. Район был тихий, мирный, местные жители предпочитали постепенно налаживать подорванный войной быт, а не партизанить под знаменем пророка. И это давало сразу два положительных для воинов Аллаха момента. Во-первых, играющая засадникам на руку неосознанная расслабленность, не ожидающих на привычно-безопасной дороге никаких пакостей, федералов. А во-вторых, нет более действенной наглядной агитации для привлечения на свою сторону инертного населения, чем неминуемо обрушающиеся на его голову после расстрела колонны жесткая зачистка и другие карательные акции русских. Подобными методами испокон веков пользовались все партизаны. Еще в Великую Отечественную, специально заброшенные в немецкий тыл отряды бойцов войск НКВД, взорвав железнодорожный мост, или устроив такую же засаду на дороге, вызывали приход в близлежащую деревушку, разгневанных подобным бесчинством, немецких карателей. А уж потом парни из мирно жившей до этого деревни, озлобленные творимой оккупантами расправой, толпой валили в формируемый партизанский отряд, чтобы мстить захватчикам, только записывать успевай. Сегодня русские сами оказались в роли карателей, и что особенно интересно, создается такое впечатление, будто Великой Отечественной и ее партизанского опыта в их истории и не было вовсе. Право слово, умный учится на чужих ошибках, дурак — на своих. Но как назвать того, которому по барабану, как свои ошибки, так и чужие? Того, кто с маниакальным упорством дебила, раз за разом продолжает наступать на одни и те же грабли? Ну бог с ним, опыт Великой Отечественной забылся, порос мхом небывальщины, покрылся патиной легендарности и редко кем изучается всерьез, хотя стоило бы многим военачальникам заглянуть в наверняка сохранившиеся секретные архивы НКВД повествующие о способах и методах позволивших в рекордные сроки провести ликвидацию литовских «лесных братьев», всевозможных бандеровцев, да власовцев… Бог с ним, давно это было, где уж генеральским мозгам такое вспомнить… Но ведь недавно совсем вели антипартизанскую войну во Вьетнаме американцы, вот вам достаточные для умного, чужие шишки. А раз в генералы отродясь умные не выходили, то чего же вам Афганской войны не хватает? Или отболела уже своя собственная, крепко набитая тогда морда? Салех, три курса честно отучившийся в университете Дружбы Народов в Москве, хорошо знакомый с русскими людьми и их историей, буквально благоговел перед мужеством и стойкостью русского народа, восхищался его способностью творить чудеса, как в науке и технике, так и на бранном поле. Но одновременно он презирал и ненавидел русских за их рабскую покорность, неумение жить своим умом, безоглядное служение дуракам, испокон веков оказывавшимся почему-то в этой удивительной стране на руководящих постах.

Близкий рык мотора перешедшего на пониженную передачу грузовика заставил его выбросить из головы, не относящиеся к предстоящему бою мысли и судорожно сжавшись припасть к прицелу. Сразу за поворотом головная машина должна была наткнуться на только что приготовленный из трех поваленных деревьев завал. Тратить дорогостоящие и дефицитные гранатометные выстрелы, или взрывчатку на заурядную снабженческую колонну боевики посчитали лишним. Достаточно просто остановить грузовики, расстрелять их потом, будет детской забавой, заодно примут первый бой, попробуют вкус крови гяуров те восемь новичков, что недавно набрали в окрестных селах. Покажут себя, свою готовность для более серьезных дел. Удивленно взвыв мотором, зеленая туша «Урала» уперлась мордой капота в завал. Со слышным даже засевшему на склоне Салеху скрежетом водитель переключился на пониженную передачу, выкашляв из выхлопной трубы облако сизого дыма. «Неужели хочет попробовать махнуть напрямую? Во дурак! Правду говорят, что прежде чем покарать кого-нибудь, Аллах лишает человека разума, тем самым предавая его в руки врага, — подумал Салех, ловя на мушку бритую голову старшего машины, по пояс высунувшегося из окна и что-то орущего водителю. — Ясно же, что три дерева поперек дороги упали не сами собой! Тут уж если не засада и сейчас убивать начнут, то сам завал заминирован однозначно. Не зря же трудились, деревья валили! Так какого же рожна ты с ходу через него прешься? Совсем баран, или жить не хочешь?» Офицер меж тем все более ожесточенно размахивал руками. Салех мерно стравил сквозь плотно сжатые зубы воздух из легких, глубоко полной грудью вдохнул, плавно выбрал свободный ход спускового крючка. Лопоухая голова гяура уже плотно сидела на мушке. Бах! Приклад ласково, по-дружески ткнулся в плечо, а затылок старшего головной машины будто расцвел диковинным красным цветком. Офицер широко, по-бабьи всплеснул руками, будто пытаясь ухватиться ими за воздух, и так и застыл, наполовину свесившись из окна кабины.

— Огонь! Огонь! — уже не скрываясь, в голос заорал Салех. — Аллах акбар!

Крик его потонул в длинных заполошных очередях огненными росчерками трассеров пронзивших воздух, градом свинца хлестнувших по «Уралу». С другой невидной из-за поворота стороны дороги, где должны были находиться еще один грузовик и водовозка, тоже звонко ударили выстрелы, забасил, перекрывая автоматную трескотню, пулемет. «Аллах акбар! Аллах акбар!» — гулким эхом звенел лес. «Урал» натужно взревев газом, подпрыгнул, пытаясь взобраться на препятствие, но, завывая от напряжения как раненый зверь, откатился назад. И тут же смолк пробитый пулями двигатель. «Аллах акбар!» Водитель тяжелым кулем вывалился на дорогу, нырнул под скаты колес. Из кузова метнулись еще двое. Пули взбивали фонтанчики бетонной крошки вокруг машины, будто дождевые капли лупят по уже потекшим по асфальту лужам во время сильного ливня. Салех лишь осуждающе покачал головой. Стреляли чеченцы отвратительно, даром расходуя боеприпасы, неприцельно выпуская за раз по полмагазина. Русские тоже впрочем, не блистали умением. Забившиеся под колеса солдаты, словно сговорившись как можно быстрее и бесполезнее расстрелять имеющиеся патроны, стригли заросли длинными очередями гораздо ниже по склону, чем место засады. Лишь один, сидевший под правым задним колесом, подозрительно молчал, то ли ранен был, то ли, что гораздо хуже, выцеливал кого-то из нападающих. Это было не здорово. Появление в мобильном легком на подъем партизанском отряде даже одного раненого бойца создает целую кучу проблем. Салех занервничал и вогнал несколько очередей, рядом с укрытием неправильного солдата, окатывая его острой каменной крошкой, сбивая прицел, заставляя вернуться в заполошно-испуганное состояние, которое, судя по всему, русский смог преодолеть. Из-под колеса дважды экономно татакнул в ответ автомат, злые короткие очереди, нащупывающе легли в нескольких метрах от йеменца. Тот удивленно покачал головой и, отстегнув прихватывающий к дереву автомат ремень, сместился чуть правее, надеясь оттуда лучше разглядеть засевшего под скатами колес солдата. Водитель и второй федерал продолжали не глядя выпускать пули в сторону леса. Попасть они ни в кого не могли и чеченцы, постепенно успокоившись, прекратили бестолковый ураганный огонь и теперь лишь изредка постреливали, напоминая, засевшим под машиной, что они здесь и никуда не ушли.

Салех с новой позиции действительно увидел напряженно всматривающегося в переплетение ветвей стрелка. Пятнистая куртка солдата была расстегнута, под ней синела полосками тельняшка. «Десантник? — удивленно подумал Салех, колонна принадлежала обычной пехотной части. — Вряд ли. Откуда? Скорее всего, просто не в меру форсистый контрабас. Потому и стрелять более-менее умеет». Аккуратно прицелившись в выглядывающую из-за колеса голову контрактника, он дал короткую прицельную очередь, но в этот раз не повезло, пули легли чуть ниже, ударив солдата в плечо. Тот как ужаленный выронил из рук автомат и откатился назад, прикрываясь колесами. Салех разочарованно цокнул языком и выжидающе припал к прицелу. Однако контрактник больше не показывался, автомат его так и остался валяться в дорожной пыли. Двое других стреляли все реже, видимо полностью израсходовав боекомплект, за поворотом стрельба тоже почти стихла, лишь изредка хлопали одиночные выстрелы. Судьба солдат была решена. Салех ничуть не сомневался в подобном исходе, зная уровень подготовки срочников российской армии, рукам которых куда как привычнее держать метлы и лопаты, а не виденные лишь раз в жизни при выходе на стрельбище перед присягой автоматы. Конечно, если бы на месте этих бестолковых тыловиков оказались натасканные на кровь спецназовцы, матерые бойцы какого-нибудь СОБРа, или даже просто чуть лучше обученные десантники, ход короткого боя мог бы быть вовсе другим.

Салех попробовал представить, как действовал бы он сам на месте федералов. Конечно, ни в коем случае он не позволил бы своим людям забиваться под машины. Это тупиковый путь. Рано или поздно нападающие, сумеют выковырять их оттуда, не огнем стрелкового оружия, так гранатометами. Такая тактика имеет смысл только в том случае, если есть шансы на быстрое получение помощи от расположенных рядом своих войск. Но помогать гибнущей колонне сейчас было некому. Так что же делать? Коротким рывком уйти в лес на противоположной стороне дороги, сравняв тем самым шансы, сделавшись также невидимым для атакующих? Тогда можно и потягаться на равных… Тоже нет. Салех улыбнулся, его начала забавлять предложенная задачка. Туда нельзя, сам же руководил моджахедами, ставившими в кустах на той стороне дороги МОНки именно на такой случай. Попробуй, сунься туда, враз кишки на деревьях развесит. Значит, остается только одно средство, попытаться пробиться сквозь нападающих. Сбить все силы в кулак и рывком вперед, прорваться вплотную к противнику, гранатами прорубить в его рядах брешь и уходить, отсекая преследователей огнем. Да и не будет никто преследовать. Кому нужен десяток ожесточенно отстреливающихся русских. Груз вот он, подходи, бери. Зачем лишняя кровь? Пожалуй, вот так. Конечно, многие при таком варианте действий все равно погибнут. Но ведь кто-нибудь прорвется обязательно, значит это лучше, чем тупо лежать под колесами в ужасе от неминуемой смерти. Вот только эти гаски вряд ли способны на такое. Чтобы действовать смело и решительно надо быть воином, а не насильно поставленным в строй, взятым в армию прямо со школьной скамьи, сопляком.

— Эй, русские! — донесся до Салеха голос командира отряда, одноглазого Абу. — Бросайте оружие и выходите на дорогу! Мы вас не тронем! Обещаем!

— Врешь, гад! Знаем, что вы с пленными делаете! — долетел в ответ звонкий мальчишеский голос.

Следом ударили несколько разрозненных выстрелов.

— Стреляй, стреляй в меня, рус! — издевательски захохотал Абу. — Трать свои патроны! Потом застрелиться нечем будет!

Больше со стороны дороги не стреляли.

— Обещаю, кто сам сдастся, того не трону и отпущу на все четыре стороны! — вновь завел свое Абу. — Даю минуту думать. Потом всех из гранатомета положим.

— Чего же сразу не положил?! — вновь выкрикнул тот же голос.

— Гранаты дорогие, — с подкупающей искренностью ответил Абу. — Не хотел на вас тратить, жалко. Но сейчас время мне дороже, так что если не хотите добром, придется вас из граника сжечь. Так что думай, время идет. Двадцать секунд прошло пока болтали. Хасан, готовь пока шайтан-трубу!

Салех напряженно следил за засевшими под «Уралом» гасками. Поведутся или нет? Что никого из пленных не отпустят и ежу понятно было. Кто же врагов живьем отпускает? Тех, кто покрепче заберут с собой носильщиками, они еще поживут, пока не растеряют силы от недоедания, постоянных издевательств и навьюченного непосильного груза. Остальных кончат прямо здесь, быстро и деловито. Самое интересное, что и те, кто сейчас лежит, вздрагивая от страха за колесами грузовиков, тоже это все прекрасно понимают, как и то, что в дальнейшем бою шансов выжить у них нет, разве что умереть быстро, от честной пули. Однако всегда в человеке теплится слабенький огонек надежды, а вдруг и не убьют? Вдруг именно в этот раз повезет? Вдруг попадутся какие-нибудь сумасшедшие добрые духи, ведь слышали рассказы о таком, когда пленных просто отпускали. Правда было это всего пару-тройку раз и то в первую войну, когда еще не ожесточились взаимно два сошедшихся в смертельной схватке народа. Но вдруг и сейчас повезет, вдруг… Ох уж это безумное «вдруг»! Сколько страданий оно доставляет человеку.

— Десять секунд осталось, — выкрикнул Абу. — Хасан, готовься! Сейчас шашлык жарить будем!

— Не надо, не стреляйте! — донесся дрожащий голос из-под грузовика.

Показалась согнутая в три погибели почему-то держащаяся обеими руками за живот фигура солдата в перемазанной дорожной пылью форме. Солдат с виду показался Салеху каким-то уж очень невзрачным, не по росту подобранная куртка топорщилась на нем острыми складками, сапоги болтались на ногах, закрывая колени. Вот ведь еще, горе-вояка! Похоже, совсем недавно призвали…

— Не стреляйте, мы выходим! — повторил он, поднимая вверх руки, показывая, что не прячет в них оружия.

Следом за ним выбрался еще один, тоже безоружный. Отошел в сторону, встал, независимо заложив руки за спину, искоса поглядывая в сторону зарослей. Контрактник, раненый Салехом, не показывался. Подождав немного, араб громко крикнул, обращаясь к стоящим на дороге солдатам:

— Эй! А где еще один ваш товарищ? Он что выходить к нам не хочет?

— Матрос, гад! Выходи! Из-за тебя всех перебьют! — гневно заверещал вылезший первым боец.

— Заткни хайло, сопля, — с достоинством отозвались из-под машины. — А ты козоеб черножопый, если не ссышь, сам спустись сюда и возьми меня!

Салех громко издевательски рассмеялся.

— Зачем мне к тебе спускаться?! Я сначала пристрелю этих двух мальчишек, чтобы они умерли на твоих глазах, потом выстрелю по машине из гранатомета. Вот тогда спущусь и буду ссать на твой труп!

— Матрос! — взвизгнул со слезами в голосе невзрачный солдатик. — Матрос! Выходи, гад!

Контрактник молчал, видимо, обдумывая сказанное Салехом. Солдат уже бился в откровенной истерике.

— Не убивайте меня! Не убивайте! Это все он! Он, гад! Я сразу не хотел в вас стрелять! Это он меня заставил! Он!

— Ладно, — хрипло выкрикнул контрактник. — Не стреляй, выхожу я…

Матрос оказался коренастым светловолосым парнем лет двадцати пяти, он страдальчески кривился, держась за кое-как перевязанное набухшими уже кровью бинтами, плечо. Смотрел дерзко, презрительно, непокорно. «Сразу в расход! А то как бы не выкинул чего…» — моментально решил для себя Салех.

— Эй, Абу! — позвал он. — У меня все вышли!

— Хорошо! Иди на дорогу, — долетел из-за поворота ответ.

Моджахеды, пересмеиваясь и подшучивая друг над другом, поздравляя и ободряюще хлопая по плечам тех, для кого этот бой был первым, в радостном возбуждении спускались к дороге. Живых гасков набралось с десяток, их сразу согнали в небольшую угрюмо молчащую кучку, в стороне от машин, наскоро проверяя, не припрятал ли кто из пленных какой-нибудь сюрприз вроде лишенной кольца оборонительной гранаты. Солдаты, покорно опустив плечи, глядя в землю, тупо стояли там, где велели. Вид у них был до нельзя жалкий. Сейчас никто не поверил бы, что это и есть те самые жестокие завоеватели и оккупанты, угрожающие уничтожением чеченскому народу, лишь раненый Матрос дерзко глядел на деловито сновавших туда-сюда моджахедов, ненавидяще скаля желтые прокуренные зубы. Среди пленных выделялся еще один, кряжистый, матерый мужик лет тридцати пяти, заросший бородой до самых глаз, которые то и дело испуганно косились по сторонам, этот пытался протиснуться как можно дальше в середку, скорчиться, стать незаметнее.

Абу, гортанно покрикивая на нерадивых и отчаянно жестикулируя, отдавал распоряжения, ему пока было не до обезоруженных и неопасных больше русских. Дел у командира отряда и без них хватало. Нужно было срочно перебрать захваченное оружие и груз, упаковать по вьюкам, прикинуть необходимое количество носильщиков, требовалось быстро и аккуратно снять и привести в походное состояние, установленные у дороги МОНки. Кроме того следовало выслать в обе стороны наблюдательные посты, чтобы моджахедов не застала врасплох, какая-нибудь вне графика появившаяся федеральная колонна. Чеченцы, понукаемые командиром, работали не покладая рук. Пятерка наемников арабов, бывших в отряде на привилегированном положении, с усмешками наблюдала за их стараниями. Наконец суета как-то сама собой улеглась, все было готово к отходу, осталось лишь решить, что делать с пленными.

По приказу Абу гасков нещадно пиная ногами и пихая прикладами, выстроили перед ним в одну шеренгу. Командир неспешно двинулся вдоль строя, вглядываясь единственным глазом в испуганные мальчишеские лица, изредка с усмешкой щупая жидкие вялые мышцы на груди и руках пленников. Второй глаз Абу прятался под широкой черной лентой с вытканным серебром изречением из Корана: «Сила и мощь только у Аллаха», гласила надпись. «Она напоминает мне, кто хозяин моей судьбы. Иншалла!» — говаривал, бывало о надписи Абу. Где и при каких обстоятельствах он лишился глаза, в отряде не знал никто, а спрашивать побаивались, всем известен был крутой командирский норов. Наконец Абу добрался до бородача, остановился, удивленно вглядываясь в заросшее лицо.

— Офицер? Прапорщик?

— Нет-нет! — испуганно замотал головой тот. — Солдат…

— Как солдат? — удивился араб. — Ты же старый? Контрактник?

— Нет-нет! — лепетал бородач. — Срочник… У меня отсрочка была… Меня насильно призвали… Я сам не хотел воевать… Честно… Поверьте, мне… Я не хотел…

Скучающим взглядом окинув всю крупную непроизвольно вздрагивающую от страха фигуру этого тертого с виду битого жизнью мужика, Абу вдруг коротко и резко ударил его кулаком в лицо.

— Врать мне хочешь! Обманывать меня хочешь! Почему на ногах берцы?! Думаешь, я дурак! Почему форма новая и чистая?!

— Купил! — надрывался дурниной, размазывая текущую из носа кровь, бородач. — Купил, случайно! Не вру! Солдат я, солдат!

Неожиданно он бухнулся на колени и попытался вцепиться руками в ноги араба.

— Прошу, не убивайте! Не надо! Прошу!

— Мразь! — брезгливо оттолкнул его ногой Абу. — Вонючее свинячье сало! Эй, кто там?! Хасан! Зарежь эту свинью, пока у меня не заложило уши от ее визга!

Ловкий поджарый Хасан резво подскочил к бородачу, привычно схватил его левой рукой за волосы, задирая голову вверх, в правой тускло сверкнул заточенной сталью кинжал. Пленный все еще пытался что-то сказать, булькал и хлюпал горлом, моляще тянул к Абу руки. Но командир моджахедов уже не смотрел на него, его внимание привлек белобрысый парень в тельняшке, презрительно плюнувший себе под ноги и демонстративно отвернувшийся от рыдающего бородача. Хасан меж тем одним точно выверенным движением провел кромкой кинжала по натянутому горлу пленника, разрезав его почти до позвонков. Струей брызнула алая кровь, араб торжествующе крикнул, взмахнув в воздухе кинжалом, вокруг разлетелись густые красные капли. Удерживаемое за волосы тело бородача все еще стояло на коленях, заливая дорожную пыль кровью, в огромную разверстую рану вывалился посиневший язык. Солдаты в ужасе отворачивались. Крайний слева, мучительно переломившись в поясе, выблевывал на дорогу содержимое желудка. Чеченцы от души веселились, смеясь устроенному представлению и одобрительно цокая языками, поздравляли так умело зарезавшего русскую свинью араба.

Абу подошел к спокойно и прямо глянувшему ему в лицо контрактнику.

— Десантник? — кивнул на торчащую из распахнутого ворота куртки тельняшку.

— Был раньше, — склонив голову набок и дерзко глядя в лицо арабу, выговорил пленник. — В первую компанию…

— А сейчас как же?

— Когда в военкомат пришел, в десантуру набора не было. Пришлось сюда идти, к мазуте.

— Наших убивал? — миролюбиво поинтересовался Абу, ему чем-то нравился этот с настоящим мужским достоинством, держащийся перед лицом неминуемой смерти парень.

— На то и война, — рассудительно произнес контрактник.

— А вот мы тебе сейчас за это глотку перережем, как барану. Это как? — не выдержал стоящий рядом с командиром Салех, с искренним интересом вглядываясь в лицо пленного, ища на нем признаки страха.

— Это само собой, — легко и безмятежно согласился русский. — Что вы контрактников в плен не берете, еще с первой войны наслышан…

— Чего же тогда сдавался? — удивился Абу.

— Их вон, пожалел… — контрактник кивнул на замерших рядом бойцов. — Салажня ведь еще… Жить хотят… Так, глядишь, может и повезет кому…

Говорил он спокойно и ровно, стоял вольно, заложив руки за спину и отставив в сторону правую ногу, смотрел спокойно и прямо. Если бы не мелкое едва заметное взгляду подрагивание этой самой пижонски отставленной в сторону ноги, то можно было подумать, что парень непробиваемо спокоен и абсолютно уверен, что ничего плохого с ним не случится. Салех уважительно мотнул головой, невольно этот русак вызывал его восхищение.

— Солдаты тебя Матросом звали. Почему? — спросил он.

— Потому что я матрос и есть. Мореходку закончил. Мотористом на траулере ходил…

— Ну и ходил бы себе на траулере, — прищелкнул языком Абу. — Сюда, зачем приехал? Чего искал?

— Людей русских защищать приехал, — просто, ничуть не рисуясь громкими фразами, без свойственных для них истерики и надрыва, произнес Матрос. — Землю русскую…

Окружившие их, ловившие каждое слово из этого странного диалога чеченцы, возмущенно загалдели.

— Слышишь? Какая же это русская земля? — улыбнулся Абу. — Здесь всегда чеченцы жили. Их это земля… И они всего и хотят, что жить на ней мирно, так как самим нравится. И чтобы никто их не трогал.

— Давали вам уже жить, как нравится, — покачал головой контрактник. — А вы в Дагестан поперлись… Теперь хватит, побаловались…

— Ладно, хорошо с тобой говорить. Только времени у нас мало, — вздохнул Абу. — Сам знаешь, отпустить тебя не могу. Кровь наших братьев на тебе.

Контрактник спокойно кивнул, понимаю, мол.

— Но ты мне понравился. Как мужчина держал себя, как воин. Потому резать тебе горло не хочу. Не подобает так мужчине умирать. Убью тебя пулей.

— Вот спасибо, удружил, — криво ухмыльнулся, облизывая пересохшие губы контрактник.

Чеченцы вокруг недовольно зароптали, им хотелось еще одного кровавого спектакля и решение командира, вызвало глухое недовольство. Абу вскинул руку, грозно поведя вокруг злым прищуренным взглядом, и ропот мгновенно смолк, перейдя в еле слышное глухое ворчание.

— Ты готов? — обратился араб к пленнику. — Может, желаешь помолиться, или попросить о чем-нибудь?

— Не о чем мне тебя просить, — забывшись, привычным жестом двинул плечами контрактник, сморщившись от пронзившей рану острой боли. — Молиться тоже с детства не приучен, так что теперь вроде и не в масть выходит. Эх-ма! Двум смертям не бывать, а одна все равно будет! Готов! Стреляй уже!

Абу, щелкнув предохранителем, поднял к его голове бережно хранимый невесть как попавший к нему в руки старинный маузер. Матрос зажмурил глаза и весь сжался в ожидании выстрела. И выстрел грохнул. Неестественно громкий в наступившей вокруг выжидательной тишине. Пуля ударила контрактника точно в переносицу, проделав в ней маленькую аккуратную дырочку, и щедро выплеснула фонтан крови и мозгов из затылка, вырвав солидный кусок кости. Голова солдата дернулась, запрокидываясь назад. Еще секунду тело продолжало стоять прямо, потом поддерживающие его ноги безвольно подломились, и оно грузно осело в дорожную пыль. Последняя судорога болезненным рывком передернула разбросанные в стороны ноги, и контрактник затих.

— Смотрите, братья, — патетически произнес Абу, пряча обратно в кобуру пистолет. — Смотрите и учитесь, как должен умирать мужчина и воин.

Резко бросив правую ладонь к виску, он отдал убитому честь. Чеченцы смотрели на него, криво и зло усмехаясь, пленные солдаты забито и тупо, непонимающе, лишь Салех в полной мере оценил красоту командирского жеста, но про себя тоже решил, что метать бисер перед свиньями, не просто глупо, а, пожалуй, что и не осторожно.

Через несколько минут, сторожкой волчьей цепочкой, ступая след в след, отряд уходил от места засады, втягиваясь в прохладный полумрак густого дубового леса. В середине нагруженные вьюками с захваченным имуществом тяжело топали, поминутно оступаясь и скользя в неудобных сапогах пленные солдаты. Шедший за последним из них молодой белозубый улыбчивый чеченец, то и дело отвешивал унизительный пинок тому по заднице.

— Какой большой жопа! Как у русский баба! Такой жопа трахать хорошо! Вот на привал встанем, попробуем! Ладна? Я первый буду! Тибе понрависся, увидишь! — весело издевался боевик над сопящим и испуганно вздрагивающим пареньком.

Далекий гул автомобильных моторов, щедро сдобренный взрыкивающим ревом бронетехники заставил Салеха стремглав метнуться к окаймляющему разбитую шоссейку чахлому подлеску. Конечно, верхом безрассудства в его положении было топать напрямик по дороге практически не скрываясь, но за последние дни Салех настолько вымотался как морально, так и физически, что решил плюнуть на скрытность передвижения, поручить свою жизнь Аллаху, в руке которого она и так постоянно находится и идти в быстро набегающих сумерках по относительно ровной и удобной дороге, а не продираться параллельно ей в лесных зарослях. Сейчас возможно придется заплатить за это удобство. Заплатить собственной жизнью. За все ошибки плата здесь одинакова — жизнь, не больше, не меньше. Первые тонкие и гибкие ветви с размаху больно хлестнули его по лицу, заставляя сгибаться в три погибели, нырять под них, обрывая лицом паутину, путаясь в пропыленной выгоревшей листве. Дальше, дальше, туда, где переплетение кустарников и корявых молодых деревцев надежно скроет его от глаз тех, кто с минуты на минуту появится на дороге. Наконец ему показалось, что ушел он достаточно далеко, тогда йеменец осторожно опустился на землю, жадно глядя в прореху густой листвы на выщербленный асфальт, тянущийся в какой-нибудь сотне метров. Автомат привычно ткнулся в плечо, поймав прорезью прицела широкий участок дороги, если придется, Салех дорого продаст свою жизнь.

Совсем рядом взревели движки, и вот в поле зрения затаившегося в кустах араба неспешно и важно вплыл размалеванный камуфляжными пятнами БТР. Башня, развернутая в сторону окружающих дорогу зарослей хищно вглядывалась в копящуюся за завесой ветвей предвечернюю темноту, будто принюхиваясь, поводя стволом КПВТ. На броне сидели серые с ног до головы укутанные пылью солдаты, тоже настороженно поглядывали по сторонам, оружие обманчиво спокойно лежало на коленях, готовое мгновенно прыгнуть в руки хозяев изрыгая лавину свинца, сметая все на своем пути. Салех невольно поежился, показалось на какое-то мгновение, что встретился глазами с рослым белобрысым парнем привалившимся спиной к башне. Нет, пронесло, не заметили! Он еще сильнее вжался всем телом в землю, стараясь как можно плотнее приникнуть к ней, распластаться, сливаясь с побуревшей под солнцем травой. Следом за первым БТРом деловито пропыхтел второй, на этот раз башня была развернута в другую сторону. «Все правильно, обе стороны дороги отслеживают, — зло подумал Салех. — Если сейчас открыть огонь, хоть справа, хоть слева, один из пулеметов ответит почти мгновенно, разнося в клочья незадачливых засадников». На секунду Салех даже представил себе, как с ревом изрыгает свинец КПВТ, огненной плетью хлеща по зарослям, гигантской косой сбривая верхушки деревьев подлеска, фонтанами взрыхляя землю. За свою не такую уж и долгую, но под завязку насыщенную приключениями жизнь, он многое успел повидать, в том числе и огонь крупнокалиберных пулеметов, к которым с тех пор относился с опаской, очень уж яркие остались впечатления.

За проскочившими дальше по дороге БТРами последовала вереница крытых тентами Уралов, и Салех ощутимо расслабился. На этот раз, кажется, повезло — не заметили. Грузовики опасности не представляют, водители слишком сосредоточены на таящей массу сюрпризов дороге, чтобы глядеть по сторонам высматривая возможную засаду, на то охрана имеется. Вскоре мелькнул в просвете листвы замыкающий колонну БТР, и звук моторов начал постепенно глохнуть, теряясь и пропадая вдали. Салех чуть привстал в своем укрытии, проводив взглядом последние машины. Отплевываясь сизым облаком сгоревшего топлива, колонна повернула направо, миновав проржавевший, в нескольких местах простреленный, покосившийся, но все же уцелевший дорожный указатель с надписью Майртуп 5 км. Салех выбрался из зарослей кустарника и присел на покрытом травой бугорке. С силой провел ладонями по лицу, помассировал веки, надавливая на них подушечками пальцами, воспаленные от недосыпа глаза отозвались жгучей болью. Решив воспользоваться вынужденным привалом, для того, чтобы поужинать, долго шарил рукой в подсумке, удивленно ощупывая круглые бока последней банки с тушенкой. То, что банка осталась всего одна, стало неприятным сюрпризом, он почему-то думал, что их как минимум три. И магазинов к автомату всего два, да десяток патронов россыпью по карману, некстати вспомнил он. Настроение окончательно испортилось, надо было срочно что-то решать, что-то предпринимать. Дальше скитаться по лесам нельзя. Рано или поздно наткнешься на русских, а с таким боезапасом даже продать свою жизнь за соответствующую ей цену не получится. Сколько он уже бредет в одиночку, шарахаясь от каждого куста? Салех начал считать и сбился, в горячке последних событий дни и ночи сменяя друг друга беспорядочным калейдоскопом, слились, образовав причудливую временную смесь, из которой никак не удавалось вычленить сутки.

Когда они расстреляли машины тыловиков? Три дня назад? Пять? На той неделе? Ведь все случилось как раз после этого… На засаду федералов их отряд напоролся в утренних сумерках, когда уже расслабленные воины Аллаха, заканчивая ночной переход, готовились к дневке, предвкушая долгожданный отдых от изнурительного выматывающего силы бега по предгорьям. То вверх, то вниз, по покрытому редким лесом и кустарником бездорожью. Дозорные не то проморгали, не то сняли их без звука, так что ни выстрелить, ни крикнуть не успели. Вобщем-то, что так, что эдак, итог один. Пулеметы ударили с трех сторон, почти в упор прямо по сгрудившейся перед очередным подъемом основной группе, расшвыривая в разные стороны разодранные пулями тела, сшибая с ног, вбивая в землю. Они, конечно, огрызнулись автоматным огнем, толком не видя, откуда стреляют, пытаясь на ощупь достать позиции врага. Рассыпались, залегли, посылая пулю за пулей, прикрывая друг друга и осторожно отползая назад, на противоположный склон. Одноглазый Абу, грязно матерясь по-русски и размахивая маузером с наградной серебряной нашлепкой, пытался собрать вокруг себя оставшихся в живых и не потерявших головы моджахедов, чтобы идти на прорыв. Салех притворившись убитым, в общей суете, осторожно отполз за очень удобно торчащий на склоне валун и замер там, оценивая обстановку. Абу тем временем сколотив группу с десяток человек, не скрываясь, бегом рванулся назад, на гребень высотки, с которой только что спустились. Отход прикрывали двое пулеметчиков-смертников, длинными очередями поливая вершину холма, с которой вели огонь гаски. Прикрытие было, как отметил опытным глазом Салех, чисто психологическое, уж больно неудобен оказался угол, и огненные струи пулеметного огня безобидно уходили в сереющее утреннее небо. Зато ответные выстрелы русских то и дело находили цели, им-то стрелять было удобнее некуда, сверху вниз, как в тире. Зашипев рассерженными котами, в воздухе над седловиной повисли осветительные ракеты, заливая все вокруг мертвенным нереально белым светом. Салех, прошедший неплохую школу разбросанных по всему миру горячих точек от Афганистана, до британского Ольстера, в успех задуманного одноглазым Абу прорыва не поверил, потому и лежал сейчас надежно укрытый каменным телом валуна, а не карабкался, то и дело оскальзываясь, и ломая ногти, цепляясь пальцами за пучки травы по склону. Судя по тщательности и умелости, с которыми была подготовлена засада гребень холма, на который упорно взбирались моджахеды, уже перекрыт и из ловушки их не выпустят. Только полный профан в военном деле мог предполагать, что если с той стороны не стреляют, то там противник оставил не перекрытую щель, через которую удастся ускользнуть. Скорее уж наоборот, там и ждут основные силы врага, скрытно отрезавшие за прошедшим отрядом, дорогу к спасению, именно туда и гонят бестолковых джигитов огненные росчерки пулеметного огня, именно там и захлопнется дверца мышеловки. Салех понимал это совершенно отчетливо и, когда по почти взобравшимся на вожделенный холм чеченцам в упор ударили несколько десятков стволов, расстреливая их беззащитных, распластанных на крутом склоне, он ничуть не удивился. Все правильно, так и должно было быть. Потому он и не пошел с одноглазым. А не остановил бестолкового барана, нахрапом першего навстречу собственной гибели, потому что звериным чутьем не раз травленного загонщиками волка осознал, что из этой переделки есть шанс выскользнуть лишь в одиночку. Незаметной бесшумной змеей скользнуть между огневыми точками гасков, бесплотной тенью миновать засады и посты и бежать, сбивая погоню со следа. Все это бывший боевик движения Талибан, бывший инструктор палестинских партизан, выученик ирландских террористов и, как ни странно, студент московского университета Дружбы Народов, умел делать мастерски. Так что шансы уйти были не малыми.

Так и вышло. Кольцо оказалось вовсе не монолитным, и Салех сравнительно легко обойдя засады федералов, сумел выбраться из оцепленной зоны. Он злорадно прислушивался к далекому лаю собак за спиной, рычанью моторов брони и редко рвавшим прохладный воздух предгорий одиночным выстрелам. Где то там, уже достаточно далеко добивали остатки отряда одноглазого Абу. Но его, Салеха, это теперь не касалось, он вырвался, спасся. «Ждали! Они нас ждали! Знали, что мы здесь пойдем! — билась в голове тревожная мысль, но, перекрывая ее, не давая до конца оформиться, в мозг врывалась другая лихая и веселая: — Ушел ведь, мать вашу! Опять ушел! Не по зубам вам Салех! Не по зубам!» В душе нарастала сумасшедшая радость, дикая первобытная восторженность, человека, в очередной раз обманувшего смерть, оказавшегося хитрее, сильнее, умелее. Хотелось хохотать и в восторге хлопать себя по ляжкам, кричать в голос что-нибудь удалое восторженное, но он лишь кривил губы в ухмылке и прибавлял ходу, стараясь дышать через нос, чтобы раньше времени не запалить легкие, не обжечь горло разряженным горным воздухом. Праздновать победу было пока рано. Из кольца выбраться удалось, но надо было еще уйти из района, где проводится операция, мало ли как тщательно федералы будут проверять окрестности. Пару раз над ним, рубя лопастями воздух, проносились вертушки. Издалека заслышав гул летающей смерти, он замирал в зарослях погуще, прикрывая от встающего солнца глаза ладонью, следил за плывущими в небе пятнистыми тушами, пока они не пропадали за горизонтом. Салех знал о существовании в природе специальных вертолетных детекторов обнаружения движения. Пришлось как-то столкнуться в Афганистане, еле ноги унес… У русских такие тоже были, и хотя дорогостоящие это слишком штуки, для того чтобы пихать их на каждую вертушку, а гаски не американцы, у них лишних денег на армию нет, но чем шайтан не шутит, лучше лишний раз перестраховаться.

На двоих солдат он нарвался уже под вечер, в тот момент, когда окончательно решил, что ему повезло, и удалось выйти сухим из воды. Вот вам наглядное доказательство, того что не стоит радоваться раньше времени, продажная девка Судьба, не дремлет, подбрасывая каждому щедрой рукой все новые испытания и неприятности. Они неожиданно столкнулись нос к носу на узкой ведущей к неприметному роднику тропке. Солдаты были какие-то замызганные, подчеркнуто неловкие, вовсе не казавшиеся опасными. Шедший впереди щуплый веснушчатый парень в обеих руках держал тяжелые зеленые канистры, автомат безобидно закинут за спину. «За водой ходили, — догадался Салех. — Вот невезуха, не надо было идти по тропе!» Второй солдат был с виду покрепче и держался поувереннее, сразу видно старослужащий. Автомат его висел на плече стволом вниз и, увидев неожиданно появившегося из-за поворота Салеха, солдат в противоположность своему товарищу, просто замершему с открытым ртом, сразу дернул оружие, неумело разворачиваясь в сторону опасности. Салех просто перечеркнул обоих одной короткой очередью. Пули с густым чмоканьем впились в мальчишески стройные еще не набравшие мужской матерости и солидности тела, разрывая их, разбрасывая в стороны. На таком расстоянии при стрельбе почти в упор надетые на солдат тяжелые и неуклюжие армейские бронежилеты помочь не могли и из средства защиты наоборот превращались в лишнюю помеху. Тяжелая автоматная пуля без труда прошибала сталь брони и впивалась в вязкое тормозящее полет, гасящее ее энергию человеческое тело. В результате пробить заднюю стенку броника она уже не могла и рикошетила от нее обратно, беспорядочно кувыркаясь внутри разрывая и наматывая на себя внутренности. Уже падая с двумя пулями в груди, второй солдат несколько раз нажал на спуск своего автомата, длинная в десяток патронов очередь бестолково и зло взыкнула где-то над плечом Салеха. Тот по-звериному ощерившись, коротко повел стволом из стороны в сторону, вгоняя еще несколько покрытых мягкой никелевой оболочкой кусочков свинца, в валящиеся друг на друга тела. Вся перестрелка длилась едва пару секунд, но уже звенела тревожными криками небольшая рощица по правую руку, уже слышался треск веток поломанных продирающимися к роднику солдатами, бухали об каменистую почву подкованные каблуки кирзовых сапог.

— А-а, шайтан! — в голос взвыл Салех. — Вот принесло вас на мою бедную голову! Не могли за водой после сходить!

Ответом ему прозвучал натужный хрип пускающего изо рта пузыри кровавой пены водоноса, его товарищ был убит наповал, а этот все боролся, цеплялся за жизнь. Салех потянулся было, стволом, чтобы добить, но потом передумал, сплюнул зло в сторону и бегом метнулся в тянущийся слева кустарник. Долго бежал не скрываясь, просто ломился напрямки через молодую поросль, оставляя за спиной четкий и всем желающим видимый след, надеялся, что как стемнеет, погоню прекратят, побояться преследовать в ночном лесу, а пока отличная физическая подготовка, умение бежать долго и быстро должны были помочь оторваться от преследователей, не дать им подойти на расстояние выстрела и навязать ему заведомо проигрышный бой.

Аллах в тот день явил милость к своему воину, Салеху действительно удалось продержаться до того времени, когда на предгорья резко, будто повернули невидимый выключатель упала тьма. Тогда он сделал несколько хитрых петель, в трех местах протоптав ложные ответвления, по которым пробежался несколько раз, специально для собак, чтобы след пах сильнее, для них же щедро посыпал землю за собой всегда лежащей в прихваченном резинкой пакете в кармане разгрузки кайенской смесью. Затем Салех круто развернулся, изменив направление движения почти на противоположное и, при тусклом свете догорающей ущербной луны, протопал еще с десяток километров. Уже в полном изнеможении он нашел подходящую яму под широкими вывороченными корнями векового дерева, набитую терпко пахнущей перепрелой прошлогодней листвой зарылся в нее с головой и забылся тяжелым горячечным сном без сновидений, будто провалился в темную бездонную пропасть, закончив этот нежданно ставший таким долгим и трудным день.

Проснулся под утро, серый предрассветный туман уже окутал крутой склон, на котором он нашел свое убежище, застилая серой мутью обзор. Салех настороженно прислушался, боясь уловить далекий собачий лай, выдающий идущую по пятам погоню, но горы хранили мертвое молчание. Это было хорошим знаком, и йеменец несколько повеселел, вскрыл банку тушенки и жадно глотал вязкое слежавшееся мясо вперемешку с безвкусными слоями белого неприятно рассыпчатого жира. После еды следовало определиться с планом дальнейших действий. Яснее ясного было, что одному ему в горах не выжить, значит необходимо срочно добраться до своих, вот только где искать этих самых своих он не знал. Партизаны редко подолгу стоят лагерем в одном и том же месте, никто не станет искушать судьбу, ведь федералы не дремлют, а как только расположение даже скрытой в самых недоступных горах базы станет им известно, дни ее будут сочтены. Найдут способ добраться, не раздолбят артиллерией, так накроют налетом с воздуха, или ударят ракетами. Потому все партизанские отряды постоянно живут в кочевом движении и заранее предсказать, где и в какое время появятся моджахеды дело невозможное. У Салеха все же была одна верная зацепка, если использовать которую все получится. Со слов Абу, упокой Аллах его душу, он точно знал, что сам эмир Хаттаб на следующей неделе должен появиться в сопровождении ближней охраны на отдаленном прилепившемся к склонам непроходимых гор хуторе Шуани-Беной. Там эмир планировал встретиться с руководством местных разрозненных отрядов моджахедов, чтобы взять их под свою руку, объединив усилия в борьбе. Если успеть добраться до хутора к моменту встречи — он спасен! Салех с лихорадочной поспешностью достал из кармана разгрузки аккуратно сложенную и упакованную в непромокаемый целлофан карту-склейку. Карта была не слишком хорошая, обычная сотка российского генштаба, созданная по материалам съемки 53-го года и перепроверенная и уточненная в 83-м. Салех не раз искренне желал мучительной смерти и низвержения всех кар небесных на головы нерадивых съемщиков, когда вместо обозначенного на карте ручья дорогу ему вдруг перегораживал ревущий водяной поток, а на месте густого непроходимого лесного массива где он планировал остановиться на дневку обнаруживалось лишь скопление давних, потемневших от времени пеньков. Однако ничего лучшего ему пока не попадалось, а мечты о нормальной сделанной в Англии на основе штатовской спутниковой съемки прошлого года, карте, оставались лишь мечтами. Как говорится, за неимением гербовой, пишем на простой…

Склеена карта была в строгом соответствии с правилами военной топографии, не зря Салех проходил подготовку в учебных лагерях по всему миру. Бережно разложив склейку на колене, араб пристально всмотрелся в интересующий его район. Картина вырисовывалась вовсе не утешительная. Свое местоположение он определил лишь примерно, как говорят русские, плюс-минус лапоть, впрочем, принципиального значения это не имело. А имело значение то, что как ни крути, а до Шуани-Беной топать ему километров сорок по горам, это если по прямой. Но по прямой в горах никто не ходит, не получается там такой фокус. А значит, сорок километров превращаются почти в шестьдесят. И каждый из этих километров придется пройти без дорог, по диким лесам, от малейшей тени шарахаясь, любое селение, любой блок на дороге широким кругом обходя, постоянно опасаясь курсирующих в небе туда-сюда вертолетов и рыщущих по лесам разведгрупп федералов. Затея чем дальше, тем больше представлялась ему малореальной, и даже вовсе невыполнимой. Требовалось срочно что-то придумать, нужен был транспорт и какое-никакое прикрытие, для того, чтобы передвигаться на нем по дорогам. Но как все это раздобыть?

И тут Салеха осенило! Конечно! Как же он не подумал сразу! Ведь есть человек, у которого все это можно получить, больше того, находится он совсем рядом, в Курчалое! Как он сразу не подумал, что проще всего использовать машину, принадлежащую не так давно до полусмерти запуганному им и без вести пропавшим, так и не вернувшимся в срок в отряд Апти, торговцу паленым бензином. Он же послужит и отличным прикрытием. Наверняка его знают на блокпостах, привыкли постоянно получать от него мзду за проезд, а значит, его машина не привлечет должного внимания и любая проверка будет формальной и поверхностной. А сам торговец, как же его звали, кажется, Хамзат, да, точно Хамзат! Так вот, сам торговец, напуганный их прошлым приходом так, что даже заплатил по требованию Апти астрономическую для него сумму в двадцать тысяч долларов, разумеется, не посмеет отказать Салеху в совершенно невинной просьбе отвезти его на машине в Шуани-Беной. Салех радостно улыбнулся, похоже, решение проблемы было найдено, оставалось лишь воплотить его в жизнь. А за этим дело не станет, пусть Курчалой и находится на подконтрольной федералам территории, но их контроль развеивается как дым с наступлением ночи. Ночь — время воинов Аллаха, а федералы до рассвета носу не высунут из-за стен охраняемых ощетинившихся пулеметными стволами укрепленных лагерей и блокпостов. Ночью Салех бесшумной змеей проскользнет куда угодно, хоть в Курчалой, хоть в сам Грозный. К тому же и идти не так уж далеко, и не назад в дикие горы, а на более менее легкую для похода равнинную местность.

К забору нужного дома он подошел уже в полной темноте, остановился на минуту, прислушиваясь, ничего подозрительного не услышал и, легко подтянувшись, махнул на ту сторону. Зашлась злобным лаем, туго натягивая цепь, выскочившая из будки собака. Салех невольно улыбнулся, вспоминая, как этот же пес встретил их, умильно виляя хвостом, стоило Апти посвистеть ему особым тихим прерывистым посвистом. В этот раз добросовестный страж, яростно истекая слюной непритворного бешенства, грозил перебудить грозным лаем весь дом. Салех, убедившись, что длина и прочность цепи никоим образом не позволят собаке до него добраться, спокойно стоял у забора. Прятаться от хозяев в его планы не входило. Наконец в доме мелькнул зажегшийся огонек керосинки, хлопнула, протяжно скрипнув несмазанными петлями входная дверь, выпуская на улицу темную плотную фигуру с ружьем в одной руке и неярко тлеющим фонарем в другой.

— Эй, кто там? — окликнул громкий уверенный голос. — Покажись!

— Свои, — придушенно ответил Салех. — Не стреляй! Это друг твоего друга Апти. Я по делу пришел.

Против ожидания слова эти возымели на человека странное действие, вздрогнув всем телом и торопливо поставив на землю фонарь, мужчина вскинул ружье к плечу:

— Что тебе надо здесь? Зачем ты пришел? Уходи, или буду стрелять!

— Зачем стрелять? — удивился араб. — Я пришел, как друг. Мне нужна помощь…

— Правда? — задумчиво произнес, все еще не опуская ружья торговец. — А что случилось?

— Наш отряд попал в засаду, все моджахеды погибли, — заторопился Салех. — Мне нужно укрыться на время. А еще мне нужна помощь, чтобы добраться до своих. Пусти меня в дом, здесь нас могут увидеть.

С минуту подумав, хозяин, неохотно цыкнул на собаку и, прислонив ружье к стене, посторонился, открывая гостю проход, пробурчал сердито:

— Ладно, входи.

Вскоре они сидели за наспех накрытым столом. Салех жадно ел, наверстывая все не съеденное за время вынужденного поста. Хамзат мрачно глядел на незваного гостя, выспрашивая подробности разгрома отряда. Вначале он не на шутку испугался, что араб, каким-то образом проведав об его предательстве, явился сюда отомстить за Апти, но вскоре понял, что о судьбе товарища Салех не подозревает и сильно не волнуется. А привел его к Хамзату действительно лишь случай. Хотя, как сказать, случай ли. В том, что отряд моджахедов попал в засаду, наверняка косвенно виновен был он, Хамзат. Скорее всего, взяли их по полученной от плененного Апти информации, а теперь вот Аллах передает в его руки и этого араба. Не значит ли все это, что Аллаху угодно наказать с его помощью своих зарвавшихся, посмевших грозить единоверцу, моджахедов? Одолеваемый этими мыслями, Хамзат все же не забывал внимательно слушать, осоловевшего от вкусной еды и ощущения безопасности араба. Чутко вылавливая из потока слов, что он вываливал на его голову крупицы полезной информации. Услышав, что Салех должен попасть в Шуани-Беной, куда на следующей недели прибудет сам эмир Хаттаб, Хамзат весь подобрался, масляно сверкнул глазами, представив, сколько денег отвалит ему русский разведчик за такую ценную информацию, но тут же испугавшись, что араб все поймет по его раскрасневшемуся лицу, спрятал взгляд, напустив на себя озабоченный вид.

— Рад бы помочь тебе, брат. Мусульмане должны помогать друг другу, — расстроено качал он головой. — Но тут случилась маленькая проблема…

— Что такое? — насторожился Салех, машинально опуская руку на рукоять висящего на поясе в открытой кобуре пистолета.

— Да нет, ничего страшного! — замахал успокаивающе, уловивший его движение Хамзат. — Просто машина последнее время барахлит. С зажиганием что-то… Боюсь не доедем. Надо мне к мастерам съездить, отремонтироваться… Время нужно. Так что прямо завтра не поедем. Починиться надо, а пока будь гостем в моем доме.

— А-а, машина… — облегченно протянул араб. — Серьезное что-нибудь?

К своему немалому стыду Салех абсолютно ничего не понимал в автомобилях, даже водить машину не умел. Как-то с детства не сложилось. Не было в бедной йеменской семье автомобиля, да и у таких же нищих, как мыши соседей, такого чуда техники тоже появиться не могло. Позже, когда Салех стал сам зарабатывать себе на жизнь автоматом, денег у него было достаточно, но учиться автомобильному делу взрослому мужчине наравне с сопливыми мальчишками он считал для себя унизительным. Потому, втихомолку страдая и мучаясь, всегда гордо делал вид, что машины его попросту не интересуют. Слова Хамзата для него прозвучали китайской грамотой, он понятия не имел, где в машине находится это самое зажигание, и что именно оно там делает. Но раз хозяин «УАЗика» сказал, что это зажигание надо чинить, значит, так оно и есть, не доверять чеченцу никаких оснований не было. К тому же по его словам выходило, что починка займет не больше пары дней, а потом торговец паленым бензином легко доставит Салеха куда нужно. На вопрос о проверках на федеральных блокпостах, Хамзат лишь пренебрежительно улыбнулся:

— Деньги все любят. А русские особенно. Я тебя в собачьем отсеке на пол положу и брезентом прикрою, никто смотреть не полезет.

Наутро Хамзат без промедления отправился к мастерам чинить машину. На взгляд Салеха, ни в какой починке она вовсе не нуждалась, со двора выехала легко, без всяких проблем, но араб успокоил себя мыслью, что он просто не разбирается в технике, и столько лет ездящему за рулем чеченцу, конечно виднее.

Хамзат меж тем, поколесив для вида по сельским улицам, поехал к комендатуре. Прямо напротив украшенных красными звездами ворот мотор «УАЗика» вдруг зачихал, забился с перебоями, подбрасывая машину и наконец, сипло кашлянув напоследок, окончательно заглох. Хамзат, осыпая свой запыленный потрепанный транспорт полным набором чеченских ругательств, вставляя в речь попеременно и русские крепкие словечки, вылез из кабины, зло пнул переднее колесо ногой и, открыв крышку капота, с головой нырнул в еще горячее нутро машины. Возился он там, долго, наверное, с полчаса, до тех пор, пока белобрысый, пухлощекий часовой в напяленной по самые уши каске не подошел к нему вперевалку, ткнув автоматным стволом в согнутую спину.

— Эй, чурка долбанный, отогнал отсюда тачку. Быстро! Ну!

— Зачем ругаешься? — миролюбиво спросил Хамзат, щуря на солдата хитро блеснувшие глаза. — Не видишь, совсем мотор сдох… Как я тебе ее отгоню?

— Да меня не гребет! — грубо оборвал его солдат. — Ты че, урюк? Не врубаешься? Сам помощник коменданта приказал твою машину убрать, понял? Так что хоть на горбу волоки, но через минуту, чтоб и духу твоего здесь не было.

— Эй, да не заводится она! — плеснул руками Хамзат.

— Я тебе, бля, щас заведу! — теряя терпение, всерьез озлился боец. — Я тебе так заведу, не унесешь! Вот вгоню маслину в пузо, будешь знать!

— Эй-эй! Не надо! Зачем злишься?! Сейчас все сделаю! Сейчас уберу! — затараторил, изображая предельный испуг Хамзат.

Впрочем, и изображать особо не пришлось. Договоренность с помощником коменданта дело одно, а разгневанный не имеющей о ней никакого понятия часовой, совершенно другое… Того и гляди и правда наделает в нем дырок и честно будет ждать медали, не зная, что застрелил неудачливого агента, подававшего условный знак, что у него есть ценная информация.

Повестку с вызовом назавтра в комендатуру доставили уже к вечеру. Салех насторожился было, но Хамзат легко успокоил его привычным рассказом о подлежащей военному учету машине и глупых, придуманных федеральной властью формальностях с этим связанных. Мысленно он уже пересчитывал деньги, которые отвалит ему угрюмый разведчик за сообщение об арабском наемнике и предположительном местонахождении Хаттаба.

Из Курчлоя выезжали ранним утром, починенная и отрегулированная мастерами машина шла мягко и ровно. Салех сжавшись в комок, потея от волнения, лежал в заднем отсеке «УАЗа» на заботливо постеленных Хамзатом мягких подушках, с головой укрытый куском линялого брезента.

— Все нормально будет, брат, не волнуйся, — улыбаясь, пропел Хамзат, укутывая его в брезент. — Через два часа в Шуани-Беной тебя высажу.

Салех лишь напряженно кивнул, и незаметно достал из кармана разгрузки тяжелую рубчатую гранату. Тиская в руке быстро нагревшийся металлический корпус, он почувствовал себя куда увереннее. Машину мерно качало и, несмотря на охватившее араба волнение, он вдруг почувствовал, что почти засыпает, видимо сказывалось огромное напряжение, совершенно измотавшее за последние дни нервную систему. «Ничего, — подумал Салех. — Лишь бы благополучно добраться до хутора. Дождаться там эмира. И тогда все опять будет хорошо. Очень хорошо».

Скрипнув тормозами «уазик» остановился. Загомонили говорящие по-русски голоса, Хамзат что-то отвечал, слышны были раскатистые взрывы хохота. «Блокпост на выезде из села», — догадался Салех. Судя по тому, что солдаты весело смеялись и не проявляли обычной для них настороженной агрессии, Хамзата здесь действительно хорошо знали. Йеменц уже мысленно поздравил себя с таким удачным выбором прикрытия, как вдруг до него донесся неясный подозрительный шорох прямо над головой. Салех напряженно прислушался, сжавшись от внезапно охватившего его дурного предчувствия в комок. Так и есть, кто-то осторожно, стараясь не шуметь, снимал натянутый вместо крыши над «УАЗиком» тент. При этом солдаты все так же продолжали, как заведенные весело хохотать над шутками Хамзата. Вот только смех этот теперь резал уши араба неестественно напряженными искусственными нотками, а журчащий голос чеченца чересчур громко звенел, от еле сдерживаемого волнения. «Продал, сука! Теперь не уйти!» — мелькнула спокойная и ясная мысль. Стараясь двигаться так, чтобы снимающий тент враг ничего не заподозрил, Салех осторожно, практически не дыша, разогнул податливый усики предохранительной чеки и, легко потянув указательным пальцем, освободил гранату от кольца. В тот момент, когда сорванный резким рывком, отлетел в сторону прикрывавший его брезент и в лицо арабу уставился пахнувший свежей смазкой автоматный ствол, Салех еще успел разглядеть глянувшие на него в упор беспощадно-пустые водянистые глаза гаска. Потом он просто разжал правую руку, привычно отфиксировал щелчок отскочившей скобы, и мысленно отсчитывая секунды, глянул в открывшуюся над ним прозрачную небесную синь, где-то там, за ней ждал черный провал вечного небытия, а может быть все же райские сады и обворожительно покорные гурии.

В уши ударил уверенно-резкий повелительный окрик русака:

— Лежать! Не дергаться!

Сменившийся заполошным воплем, когда он увидел и осознал:

— Блядь, граната! Назад, парни! Ходу! Ходу!

Взрыв грохнул, как и положено, через четыре секунды, рассыпая вокруг смертоносный веер раскаленных осколков, пронеслась над головами попадавших кто куда разведчиков, горячим ветром ударная волна.

Покореженные остатки машины еще жирно дымились, возле них глядя безумными глазами, зажимая руками оглохшие уши, мерно раскачиваясь из стороны в сторону, сидел прямо на асфальте Хамзат. Люд неторопливо, выбрался из придорожного кювета, куда успел отпрыгнуть, спасаясь от взрыва. Подойдя к машине, он долго пристально рассматривал изуродованный труп арабского наемника, качал укоризненно головой.

— Обул ты меня, сука, обул… — тихо шептали запекшиеся губы. — Не ожидал от тебя…

К машине подходили поднимающиеся из-за случайных укрытий разведчики, с интересом рассматривали растерзанный труп. Жердяй, искоса глянув на командира, стянул с головы араба зеленую повязку, украшенную золотистой арабской вязью.

— Трофей на память. Законное дело, — неизвестно к кому обращаясь, пояснил он.

Операция

Виктор Сергеевич, лениво позевывая, слушал монотонное тарахтение что-то показывающего, тыча указкой по висящей на стене крупномасштабной карте начальника штаба Объединенной Группировки. Республика, представавшая на аккуратно склеенных бумажных листах испещренной тысячью разноцветных значков обозначающих положение армейских частей и подразделений, а также отряды милиции и части внутренних войск, походила на больного ветрянкой в последней стадии, так сильно изъязвили ее тело контролирующие положение войска. День неумолимо клонился к вечеру. Очередной насыщенный привычной штабной суетой день на Ханкале. Виктор Сергеевич невольно улыбнулся неожиданно вспомнив, как не хотел и боялся этой командировки, но во истину не так страшен черт, как его малюют. В первые дни после прибытия, настороженно оглядываясь по сторонам, вздрагивая от любого неожиданно раздавшегося громкого звука, невольно втягивая голову в плечи, когда часовые несущих службу по периметру базы десантников развлекались по ночам, пуская осветительные ракеты, полковник Столяров ежедневно тайком молился Богу, упрашивая того, чтобы пронесло, прося дать вернуться из этого жуткого места живым и невредимым. Как смешны теперь стали ему самому одолевавшие тогда страхи! Все оказалось просто и буднично. Та же самая работа, что и в Москве. Вот только не в пример более греющая самолюбие. Если в родном штабе он был в общем-то никем, да, перспективный, растущий офицер, но один из многих таких же, то здесь он являл собой недоступного небожителя, присланного специально из вышестоящего штаба, протеже самого всемогущего Меркулова. «Того самого Меркулова!» — со значением шепотом повторяли за его спиной. Его старались лишний раз не нагружать, справедливо полагая, что лучше поручить очередную задачу исполнителю, с которого если что, можно будет спросить по всей строгости. С мохнолапого столичного хлыща ведь не поспрашиваешь! А попробуешь, может так обернуться, что сам не рад своей требовательности будешь. Зато все, как на подбор старались Виктору Сергеевичу угодить. От всегда безотказной и бесподобной в постели разбитной связистки Леночки, до непосредственного штабного начальства.

В такой радующей душу обстановке полковник быстро пообвыкся и вскоре уже мерил чеченскую землю уверенными шагами бывалого ветерана с высока поглядывая на окружающих. Вот только очень комплексовал Виктор Сергеевич по поводу отсутствия у него какой-нибудь хоть самой маленькой правительственной награды. Не солидно как-то выходило. Портило это имидж крутого вояки, который он упорно приобретал, начав с покупки у жуликоватого прапора-кладовщика комплекта стильного импортного камуфляжа. А тут еще масла в огонь подлил, неведомо зачем явившийся в штаб, ободранный и небритый, облаченный в давно нестиранную хэбэшку войсковой капитан. Когда Виктор Сергеевич увидел на дорожке у штаба это вопиющее нарушения воинской дисциплины и формы одежды, он, конечно, не удержался, и не смог пройти мимо, не прочтя нерадивому офицеру нотации. Однако уже на первых хамовато-начальственных нотах своего выступления обостренным чутьем многолетнего интригана понял, что все идет как-то неправильно. Капитан вместо того, чтобы краснеть и тушеваться, покорно бормотать жалкие оправдания, холодно молчал, с дерзким презрением рассматривая отчитывающего его полковника. Виктор Сергеевич даже слегка сбавил тон, подозревая, что, наверное, зря вообще связался с явно нетипичным, странно реагирующим на начальственный разнос офицером. Подозрения его в полном объеме оправдались буквально через несколько секунд. Воровато оглянувшись по сторонам и убедившись в отсутствии свидетелей, капитан ловко сгреб его за ворот здоровенной пятерней и, притянув поближе к себе, выдохнул ему прямо в лицо, отчаянно воняя густым перегаром:

— Табло завали, крыса! Развелось вас ублюдков по тылам! Я вот те ща колено прострелю, ушлепок — на всю жизнь инвалидом будешь!

Встретившись с расширенными во всю радужку полубезумными зрачками капитана, Виктор Сергеевич неожиданно почувствовал, как ослабли, стали непослушно ватными ноги. Он попытался выдавить из себя какую-то жесткую возмущенную фразу, что вмиг поставила бы распоясавшегося хама на место, но из пережатого горла вырвался лишь тонкий петушиный всхлип. Капитан еще раз нехорошо улыбнулся, смерил Виктора Сергеевича презрительным взглядом и, с видимым усилием разжав руку, двинулся куда-то по своим делам.

— Угроза старшему офицеру! — тонко выкрикнул ему вслед Виктор Сергеевич, когда широкая фигура в выгоревшей «горке» удалилась достаточно далеко. — Вы за это ответите! Я доложу Командующему!

Капитан остановился и, медленно выговаривая слова, коротко порекомендовал Виктору Сергеевичу:

— Да иди на х…, пидор!

После чего с ощущением выполненного долга спокойно двинулся своей дорогой, оставив полковника в полностью расстроенных чувствах. Немного придя в себя, Виктор Сергеевич со всех ног кинулся к коменданту, но момент был безвозвратно упущен, найти наглого капитана не удалось. «Все от того, что у меня нет никаких наград, — ожесточенно думал, переживая свой позор, Виктор Сергеевич. — Он меня сразу раскусил. Небось, с настоящим боевым офицером не посмел бы так разговаривать! Эх, если бы у меня был орден Мужества, ну или хотя бы медаль какая-нибудь!» Этой своей бедой он поделился с непосредственным начальством — начальником штаба Объединенной Группировки генералом Говоровым. Тот, посмеиваясь, обещал помочь. «Да и Меркулов просил, чтобы я устроил тебе подходящую боевую операцию. Так что потерпи, скоро все наладится!»

Однако с того памятного разговора прошла уже неделя, а никаких подвижек не намечалось. Уныло тянулась служебная рутина. День сменялся днем, а ночью связистка Леночка, оправдывая честно заработанное в офицерской среде прозвище Двустволка, окончательно выматывала уже не слишком выносливый полковничий организм. Вот и сейчас Виктор Сергеевич с удовольствием вспомнил ладное, пышущее здоровьем и ненасытной бабьей жадностью тело своей подруги. «Ну когда же этот старый пердун наконец наговорится? — охваченный неожиданно вспыхнувшим желанием с неудовольствием подумал он о продолжавшем что-то бубнить у карты начальнике штаба. — О чем это он там кстати?»

— Итак, еще раз напоминаю, товарищи! Целью планируемой нами операции с кодовым названием «Капкан» является поимка одного из наиболее известных и опасных полевых командиров боевиков, лидера арабских наемников эмира Хаттаба, — начальник штаба сделал значительное лицо и внимательно осмотрел с старательно демонстрируемым почтительным вниманием слушавших его офицеров. Смотрел он поверх повешенных на нос для солидности очков, через стекла которых видел окружающих мир весьма расплывчато, этот странный взгляд придавал лицу старого генерала непередаваемо-комичное выражение. Однако слегка улыбнуться позволил себе лишь незнакомый большинству присутствующих сидящий в конце стола моложавый подтянутый подполковник.

— Спезразведкой ГРУ ГШ получены оперативные данные, непреложно свидетельствующие о том, что ближайшую неделю Хаттаб проведет в отдаленном горном поселке Шуани-Беной, — указка генерала уверенно ткнулась в карту. — Представитель ГРУ, подполковник Зотиков, здесь присутствующий, готов ответить на Ваши вопросы.

Незнакомый подполковник вежливо поднялся из-за стола и, коротко кивнув головой, повернулся к офицерам в ожидании вопросов.

— Насколько достоверна данная информация? — мучительно заикаясь и покашливая в кулак, просипел багроволицый полковник, один из заместителей начальника штаба.

— Как известно, стопроцентно верной информации в природе не бывает, — обаятельно улыбнулся ему разведчик. — Но на этот раз, данные получены от заслуживающего всяческого доверия источника и косвенно подтверждены нашими разведгруппами. А потому, мы с уверенностью можем говорить, о весьма высокой степени достоверности полученных сведений.

Багроволицый, смущенно кашлянув, напоследок умолк.

— Какими силами предположительно располагает Хаттаб? — внимательно глядя на грушника, ревниво проскрипел начальник разведки.

— По нашим данным Хаттаб прибудет в село лишь с ближним окружением и личной охраной. Всего около пятнадцати человек, — без малейшей запинки отчеканил Зотиков. — Правда все они профессионалы высочайшего класса и в бою чрезвычайно опасны. Передвигаются боевики предположительно на автомашинах повышенной проходимости отечественного производства, «Нивах», «УАЗах»…

— Еще вопросы, товарищи… — приглашающе произнес генерал.

Но больше желающих что-либо узнать не нашлось. Большинство присутствующих откровенно маялись, предвкушая скорое окончание рабочего дня, и вовсе не собирались продлевать его ненужным любопытством. В конце концов, практически у всех имелись личные дела, бывшие гораздо важнее поимки какого-то там Хаттаба.

— Значит, вопросов больше нет, — подвел итог генерал. — Хорошо, если всем все ясно. Садитесь, пожалуйста, товарищ подполковник.

Грушник, еще раз коротко кивнув, опустился на место.

— Ну а план наших с Вами действий в ходе операции, нам сейчас доложит, начальник оперативного отдела…

«Вот уж верно говорят, солнце зашло, в стране дураков закипела работа! — зло думал Виктор Сергеевич, с ненавистью глядя на бодро выскочившего к карте седого, но по-молодому юркого низкорослого полковника. — Оперов хлебом не корми, дай в солдатики поиграть! Сейчас закатит лекцию часа на два, стратег хренов!»

— Операция «Капкан» планируется как мероприятие комплексное и совместное. К ней наравне с военнослужащими Министерства Обороны будут привлечены подразделения внутренних войск, местной милиции и сводного отряда специального назначения ГРУ ГШ. Итак, для проведения операции в селе Шуани-Беной нами планируется привлечение следующих сил, — скороговоркой начал полковник. — Первое — группировка блокирования района операции, войсковая маневренная группа, включающая в себя мотострелковый батальон от 291-го полка и минометный взвод 70-го мотострелкового полка. Второе — группировка непосредственного блокирования села Шуани-Беной, включающая в себя комендантскую и стрелковую роты Шалинской военной комендатуры. Третье — оперативно-розыскная группа в составе комендантского взвода Шалинской комендатуры, двадцати сотрудников Шалинского временного отдела внутренних дел и шести разведгрупп спецразведки ГРУ ГШ от 5-го сводного отряда специального назначения. И, наконец, четвертая группировка, это группировка огневого прикрытия, состоящая из подразделений ракетных войск и артиллерии, а также фронтовой и армейской авиации.

Полковник обвел кислые лица сидящих за столом офицеров младенчески наивным улыбчивым взглядом, будто искренне удивляясь, почему же никто не аплодирует ему, радуясь так удачно составленной плановой раскладке частей и подразделений участников предстоящей операции.

— План самой операции прост и максимально эффективен, — так и не дождавшись одобрения слушателей, разочарованно продолжил оперативник. — В виду крайне сжатых сроков проведения мероприятия, на подготовку даются сутки. Послезавтра, в 14.00 мотострелковый батальон 291-го полка выходит колонной из пункта временной дислокации и, совершив марш, примерно к семнадцати часам блокирует район проведения операции, располагаясь у горы Кайлам и в двух местах на дороге Курчалой — Шуани-Беной западнее и восточнее села. Таким образом, мотострелки блокируют Шуани-Беной с востока, юга и запада.

Указка быстрыми полуокружностями забегала по карте, отрезая предполагаемому противнику все возможные пути отступления.

— В блокировании северной стороны села необходимости нет. Там находится естественный природный заслон — отвесный обрывистый берег реки Ахсай. С восемнадцати часов милиционеры Шалинского ВОВД начинают в селе проверку паспортного режима при поддержке двух рот Шалинской комендатуры. Комендантский взвод на бронетехнике — резерв на случай открытого боестолкновения. На этот же случай, в качестве огневого прикрытия, вот здесь, на прилегающей высоте разворачивается минометный взвод.

Оперативник перевел дух и жадно набулькав себе полный стакан воды из стоящего на столе графина залпом осушил его.

— Теперь, что касается групп спецразведки, — вновь с прежней энергией затараторил он. Доставка групп планируется вертолетами армейской авиации. Две из них высаживаются в полукилометре к западу от села на горе Кайлам. Здесь будет располагаться временный пункт управления операцией. Одна из групп прикрывает ВПУ на время развертывания, вторая ведет наблюдение и разведку местности в северном и южном направлении, затем обе группы уходят на юго-восток и к восемнадцати часам организуют засады у перекрестка горных дорог и у ручья Майхак. Еще две группы десантируются в трех километрах северо-западнее Шуани-Беной, на горе Гастырзу и к восемнадцати часам также организуют там засаду. Последние две группы десантируются в трех километрах юго-восточнее села, там же организуют засаду на левом берегу Ахсая на дороге, ведущей в Грузию. Таким образом, мы имеем два варианта развития ситуации. Либо Хаттаб будет обнаружен и взят при проверке села, либо если ему удастся незамеченным покинуть населенный пункт, он в любом случае наткнется на блокирующих район мотострелков. Учитывая опытность и боевой настрой присущий арабским наемникам, велика вероятность того, что заградительное кольцо мотострелков будет ими прорвано. Но! — полковник, радостно улыбнувшись, ткнул в карту пальцем. — Куда бы после этого Хаттаб ни направился, везде он будет встречен заранее предупрежденными о прорыве и готовыми к действию засадами спецразведки. Я считаю, шансов пройти через их заслоны у Хаттаба не будет! Кроме того, подразделения авиации и артиллерии, участвующие в операции будут находиться в постоянной готовности, в случае необходимости, поддержать разведчиков огнем. Товарищ генерал, товарищи офицеры, полковник Васенькин доклад закончил.

— Какие будут вопросы? — в очередной раз внимательно осмотрел собравшихся генерал.

Офицеры задвигались, загомонили между собой. Но задавать вопросы, уточнять детали никто не спешил, по личному опыту знали, что лучше неукоснительно следовать давно заведенной традиции и все проблемы решать в личном контакте с начальством с глазу на глаз после окончания официальной части совещания. Такая тактика всегда приносила свои плоды, позволяя обойти коллег, за счет которых, как правило, и создавался режим наибольшего благоприятствования.

— Я так понимаю, раз вопросов нет, значит всем все понятно, — подвел итог генерал. — Ну или никому ничего непонятно, так что и спросить нечего…

Тяжеловесный генеральский юмор встречен был угодливым смехом.

— Так вот, — поднятой вверх рукой добился полной тишины генерал. — Операция сложна ни тем, что противник силен и коварен. Помню, раньше планировали, как разбить банды численностью по несколько тысяч человек, а здесь всего полтора десятка чернозадых арабских макак… Операция сложна, тем, что дабы предотвратить потери среди личного состава, мы должны сработать четко и грамотно. Все части и подразделения, как наши, так и милицейские должны действовать, как единый хорошо отлаженный, заряженный на общий результат механизм. Потому следует серьезно подумать о том, кому можно доверить роль руководителя этой работы, координатора всех наших общих усилий. Я считаю, и Командующий меня в этом поддерживает, что лучше всех с подобным поручением справится присутствующий здесь, всем вам известный полковник Столяров. Итак, Виктор Сергеевич, поздравляю, Вы назначены руководителем этой операции. Вашим непосредственным заместителем и координатором действий спецразведки ГРУ ГШ назначается подполковник Зотиков. Соответствующая директива уже подготовлена нашим оперативным отделом, и сегодня вечером будет утверждена у Командующего.

Виктор Сергеевич сидел в полном обалдении, все взгляды дружно обратились к нему, казалось, все ожидают от него каких-то слов, или даже распоряжений. Но в данный момент полковник Столяров никем, даже самим собой распоряжаться был не в состоянии. Уж больно врасплох застало назначение. И ведь сам же просил генерала дать возможность поучаствовать в боевой операции, но почему-то мыслилось, что это случится когда-нибудь потом, где-то в туманном отдалении, да и роль руководителя, конечно, почетна, но и весьма чревата… Поймав ободряющий генеральский взгляд и незаметное дружелюбное подмигивание, он немного успокоившись, все же нашел в себе силы встать.

— Благодарю за доверие, товарищ генерал, — еле слышно пролепетал Виктор Сергеевич, растеряно разводя руками и все больше стесняясь этой своей неловкости и ошарашенности. — Постараюсь так сказать, оправдать… Все силы приложу…

«Блин, предупредил бы хоть заранее старый хрыч, — думал он про себя, вглядываясь в испещренную давно и прочно забытыми с далеких училищных времен непонятными значками карту. — Я бы хоть опера повнимательнее слушал… А то ведь ни черта не запомнил…»

Командир сводного отряда специального назначения полковник Удальцов спущенной сверху не совсем ясной, непроработанной, но с жесткими сроками выполнения задачей был явно смущен, потому маскировал это неправильное и несвойственное настоящему руководителю чувство излишней напористостью произносимой перед командирами групп речи.

— Задачи я вам довел. Теперь конкретно по группам. Будем выделять по две группы от каждой роты, в состав включить по максимуму офицеров и прапорщиков, контрактников, опытных сержантов. Подбирать людей независимо от состава штатных групп, если есть такая необходимость, то хоть всех подряд перетасуйте. Но чтобы не получилось так, что одна группа сплошь из опытных волкодавов, а в другой новички зеленые. Первая рота, предупреждаю особо. Да, Люд, тебя в первую очередь касается. Вторую группу от роты поведет Моргенштейн, у него первый самостоятельный выход в качестве командира, потому дашь ему кого-нибудь из своих зубров, из тех, что поопытнее, чтобы было на кого в первое время опереться.

Люд недовольно хмыкнул, послав сидевшему рядом с непроницаемым лицом Моргену косой взгляд. Сразу было понятно, что никого из ветеранов он не отдаст и при отборе «опытных» бойцов будет руководствоваться известным принципом: «На тебе Боже, что нам не гоже».

— Так, что еще? — энергично рубил воздух ладонью полковник. — Возьмете с собой по два БК на каждое огневое средство. Сухпай на шесть суток, больше не понадобится, да и не упрете на себе.

— Вы прикажите, чтобы выдали, — с легкой наглецой перебил полковника Люд. — А уж мы как-нибудь упрем, своя ноша не тянет. Все лучше, чем начпрод опять чичам продаст.

— Да я… Мне…, - возмущенно заикнулся одутловатый, рано полысевший майор, исполнявший обязанности начальника продовольственной службы сводного отряда. — Да хоть весь склад! Хоть весь склад забирайте! Мне гора с плеч! Надоели уже до смерти! Только жрать потом не просите. Желудки, долбанные! Достали уже вусмерть! Все за один раз сожрите! Будете потом у вахов из погребов соленья п…дить! Вам дело привычное!

— Тихо! — несильно хлопнул по столу Удальцов, пряча в углах глаз невольную улыбку, уж больно комично выглядела отнюдь не наигранная горячность продовольственника. — Кукаринцев, ведите себя прилично!

— А я что? Я ничего… Не шалю, не балуюсь, примус починяю… — мгновенно состроил детски-невинный взгляд Люд. — Что уже и слово сказать нельзя?

— Можно, в отведенное для этого старшим начальником время, — веско заявил Удальцов, припечатывая тяжелым взглядом не в меру развеселившегося подчиненного к стулу. — Итак, паек на шесть суток… В обязательном порядке подготовить мины, взрывчатку и средства взрывания. Количество с командирами групп прикинем индивидуально. Проверить у бойцов наличие ИПП и жгутов, командирам групп получить у медика промедол. Получить радиостанции для общей связи и по три комплекта для работы внутри группы. Боевой приказ конкретно каждой группе в течение часа после совещания до вас доведет начальник штаба. Еще через час командиры групп получают карты и представляют мне оформленный замысел. Оперативным офицером при руководителе операцией от нас пойдет майор Поплавский. Думаю все ясно. Товарищи офицеры, вопросы мне…

Полковник чуть задержал окончание фразы и, видя, что сидящие за столом уже набрали полные легкие воздуха, готовые разразиться целым шквалом уточнений по конкретике лишь в общих чертах набросанных моментов, резко рубанул:

— Вопросы мне, прошу не задавать! Все, что содержалось в пришедшей из штаба Объединенной Группировки директиве, я до вас довел. Больше мне ничего неизвестно и уточнить в ближайшее время не представляется возможным. Так что идите и готовьтесь к выходу. До отправки в отряд должен прибыть представитель отдела спецразведки штаба подполковник Зотиков, он же заместитель руководителя предстоящей операции, полковника Столярова. У него и уточните всю информацию по неясным моментам.

— А этот самый Столяров, он что за пряник? — развязно спросил на правах ветерана вольно развалившийся на стуле Люд.

— Не знаю, — отмахнулся Удальцов. — Никогда про такого не слышал. Штабной какой-то деятель, десантник вроде…

— Понятно… — пренебрежительно махнул рукой Люд. — Десантура, мабута, убью… Черепная кость толщиной в десять сантиметров, а внутри пустота. Ау!

— Да ладно тебе, — укоризненно произнес полковник, оглядываясь на неспешно покидавших кабинет офицеров. — Откуда ты знаешь, может, вполне нормальный мужик…

— Ага, нормальный, пока спит зубами к стенке, — поддержал капитана не слишком-то обрадованный отведенной ему ролью оперативного офицера Поплавский, высокий крепкий блондин с щеткой аккуратно подстриженных пшеничного цвета усов под крупным мясистым носом.

— Может и нормальный… — легко согласился с полковником Люд. — Все может быть, Максимыч, все может быть… Вот только разведкой должен командовать разведчик, а не левый хрен с бугра, который нас либо своими телохранителями пристроит, либо наоборот будет таращить бараньи глаза и посылать в лоб на пулеметы, твердя: «Вы же спецназ! Вы же все можете!»

— Вот-вот, — вновь вклинился в разговор Поплавский. — Верно Люд говорит, у них все время так!

— Ладно, идите, нечего тут каркать… — оборвал его полковник. — А то и правда сбудется…

Уже в коридоре Люда придержал за локоть, специально дожидавшийся его Моргенштейн.

— Кого из своих со мной пошлешь?

— Это надо подумать, — остановился Кукаринцев. — Ну, Цапель пусть с тобой идет…

— Вот спасибо, удружил! Самый опытный вояка, на двух выходах уже побывал.

— А ты кого хотел?

— Кого? Жердяя, Копыто, Зяму… — загибая пальцы, принялся перечислять Морген.

— Щас прям! — с глухой обидой перебил его Люд. — Разбежался! Этих не дам…

— Ну Тунгуса дай. Опытный снайпер кровь из носу нужен.

— Тунгуса? Нет, Тунгуса не дам. Бери Громобоя, он нормальный парень, и опыта ему не занимать…

— Торгуешься, как жид на базаре!

— Ну не всем же, как Ваше благородие, истинными арийцами быть. Не хочешь Громобоя, не надо. Вообще без снайпера останешься…

— Да ладно пугать, там может снайпер вообще без надобности будет, — пошел на попятную Морген. — Вот прилетит этот крендель из отдела спецразведки, все ясно по полочкам разложит, тогда увидим…

Увидеть до вылета на задачи командирам групп ничего не удалось, потому что к назначенному времени «крендель» в расположение отряда так и не прибыл. Зато пришла подписанная руководителем операции полковником Столяровым шифровка с измененными координатами мест, в которых разведгруппы должны были организовать засады. Группа 513, которой командовал Моргенштейн с первоначальной точки на уходящей к грузинской границе дороге, переместилась практически вплотную к селу Шуани-Беной. Выделенные от второй роты, две разведгруппы, теперь высаживались непосредственно на ВПУ, оставаясь на нем до момента окончания операции в качестве резерва, а если уж называть вещи своими именами, то в качестве личных охранников полковника Столярова. Натоптанные чеченцами, хорошо известные проводникам боевиков тропы, ведущие от села к ручью Майхак и дальше в дикий плохо проходимый горный массив оставались открытыми. Но это, похоже, не слишком волновало руководителя операции. Удальцов, доведя командирам групп уточненные задачи, не волновался тем более, лично для него самым благоприятным исходом предстоящих мероприятий было бы пленение Хаттаба вообще без участия его подчиненных, или даже успешный отход араба через не перекрытое направление. Все лучше, чем реальный бой и возможные потери.

— Виктор Сергеевич, да Вы поймите, так просто невозможно. Там же люди в горы уходят, и не знают, куда и зачем. Вслепую идут, — исчерпав всякое терпение, с пеной у рта доказывал Зотиков. — Ну нельзя мне второй ходкой лететь, никак нельзя. Я их перед выходом проинструктировать должен, проверить… А если Вы меня сейчас, первым рейсом по пути туда не забросите, мы разминемся!

— Что ты мне это говоришь? — искренне удивлялся Столяров. — Я что, против что ли? Лети ради Бога, если пилоты разрешат, это они же про перегруз на борту вопят, не я! Вон даже запасную буржуйку выкинуть грозятся, кровати с матрасами все перешурудили… Бандиты какие-то недисциплинированные, правильно говорят, где начинается авиация, кончается порядок…

— Виктор Сергеевич, да правы они на все сто, в горах воздух разряженный, вертушки с максимальной нагрузкой через перевал не поднимутся… Оставьте Вы ради Бога часть этого хлама, на кой он Вам сдался?

— Как оставить? И ты туда же? А еще разведчик? Или не знаешь, уходишь в горы на день, иди на неделю… А вдруг погода изменится, в горах знаешь какие перепады температуры случаются? Как мы там без буржуек? Замерзнем по твоей милости. Спать где прикажешь, если сейчас кровати с матрасами здесь бросить? Если заранее дрова с собой не везти, где их потом найдешь? А бойцы чтобы все оборудовать, а бревна, доски для обустройства блиндажей? Да там, поди, элементарного сортира, извиняюсь, днем с огнем не разыщешь! Кто об этом подумает? А если вдруг кто-нибудь из командования прилететь захочет? Встречать нужно будет, мангал, шашлык… Молчишь? Правильно, вот и молчи… На то я и руководитель операции, чтобы на вас, сотню дураков, один умный был! Тот который обо всем подумает и позаботится… А то напланировали тут, понимаешь, сам черт ногу сломит…

«Ты бы еще бабу резиновую с собой прихватил, сука! — с ненавистью глядя в холеное лицо полковника, думал про себя, слушая весь этот бред Зотиков. — Будто не воевать собрался, а показные маневры для генералитета проводить. Не дай Бог, маршал зайдет в сортир, а там рулон туалетной бумаги с истекшим сроком годности висит! Очковтиратели, хреновы!» Однако плетью обуха не перешибешь, а приказы руководителя операции надлежит выполнять, и если он решил взять с собой в первую очередь на командный пункт кровати и матрасы, значит, так тому и быть. Нахрапом и криком здесь ничего не добьешься, оставался, правда, мизерный шанс убедить, достучаться до мозгов этого штабного борова.

— Товарищ полковник, — сделал последнюю попытку грушник. — Я Вам официально заявляю, что без четкого и детального инструктажа перед выходом на задачу, группы спецразведки будут небоеспособны и не смогут с полной эффективностью работать по разработанному оперативным отделом плану.

— По средствам связи потом проинструктируешь, переживут! — отмахивался от него как от надоедливой мухи Столяров. — Я их, кстати, планирую слегка перенацелить.

— Что? К-как? — задохнулся от возмущения Зотиков. — У них два часа до вылета.

— Мы на войне, товарищ подполковник, — подпустив в голос тщательно вымеренное количество металла, прервал его Столяров. — На войне, а не на параде, или маневрах. Здесь обстановка меняется каждую минуту, и надо уметь ей соответствовать, оперативно реагировать, подстраиваться… А то, я смотрю, Ваши однополчане совершенно расслабились, зазвездились, профессионалами стали… Похоже давненько их тревогами не тренировали, забывать начали. Ишь, баре, сутки на уяснение и планирование задачи им подавай! В условиях современной маневренной войны подобное недопустимо! Понятно Вам это?

Зотиков лишь ошарашено хватал ртом воздух, выкатившимися из орбит от удивления глазами уставившись на изрекавшего с самодовольным видом несусветные глупости руководителя операции. Столяров же, весьма превратно истолковав его молчание, покровительственно хлопнул замершего разведчика по плечу:

— Ничего, ничего… И не такие дела проворачивали, справимся… Поднапрягутся чуть-чуть Ваши чудо-богатыри, им только на пользу будет…

— И что поменялось? — предчувствуя надвигающуюся катастрофу, с замиранием сердца спросил Зотиков.

— Да эти мотокопытные раздолбаи, не успевают к назначенному времени блокировать район. БТР у них там, в пропасть свалился, хорошо не погиб никто, вовремя с брони поспрыгивали. Только водила поломался слегка, он-то внутри был, не выскочил.

— БТР? В пропасть? — глядя на начальника совершенно безумным взглядом, переспросил разведчик.

— Ну не в пропасть. Это я так сказал… — занервничал Столяров. — С откоса какого-то съехал и перевернулся. Короче они сейчас встали на полпути, пока бойца эвакуируют, пока технику в порядок приведут… Менты с комендатурой уже село шерстить начинают, а пути отхода перекрыть получается некому, врубаешься? Вот я и передвинул засады твоих орлов к селу поближе, чтоб Хаттаб не слинял, значит… Ну и две группы в мобильный резерв себе оставляю на ВПУ…

— Какие? — обреченно выговорил разведчик, стараясь не глядеть на полковника, чтобы тот не смог прочесть по глазам, что он в данный момент о нем думает.

— Те, что у ручья сидеть должны были… И на хера, скажи мне на милость, ты с этими умниками из оперативного отдела вообще их туда напланировал. Там же горы на карте непроходимые… Какой же Хаттаб туда полезет? Эх, не хотите головой думать, не хотите… Все бы Вам по-старинке работать, долго еще нам советские порядки в армии отрыгиваться будут…

— Почему проведенные изменения не были согласованы со мной? — звенящим от сдерживаемой ярости голосом начал Зотиков. — Почему вопросы боевого применения групп спецразведки Вы, неспециалист, позволяете себе решать единолично? Вы вообще понимаете, какие последствия может иметь это Ваше решение?

— Вы забываетесь, подполковник! — гневно запыхтел Столяров. — Не смейте говорить со мной в таком тоне! Распустились! Я командую операцией и буду отдавать такие распоряжения, какие найду нужным! Идите, займитесь своими непосредственными обязанностями, вместо того, чтобы обсуждать приказы старшего по званию и должности! Все! Разговор окончен, больше Вас не задерживаю! На ВПУ прибудете вторым рейсом. Сейчас Вы мне там не нужны!

— Напыщенный болван! — вслух произнес разведчик, четко разворачиваясь на каблуках.

Вертушка, взвихряя бешено вертящимися лопастями жесткую желто-бурую пыль, зависла метрах в трех над землей.

— Ну, чего ждем? Особое приглашение надо?! — во все горло заорал перекрывая рев двигателей мающийся с утра жесточайшим похмельем, не выспавшийся и от того злой, бортач. — Или господам угодно дождаться, когда подадут трап. Так чехи вам сейчас подадут, еще хлеб-соль поднесут. Дождетесь, тормоза!

Смерив скандального борт-механика убийственным взглядом, но предпочтя промолчать и не связываться, в одном грубиян, безусловно, прав — время дорого, Морген, пружинисто оттолкнувшись от металлического порожка у люка и ловко разворачиваясь в воздухе, первым выпрыгнул из вертолета. Землю ноги приняли привычно упруго. Капитан согнулся в три погибели, отчаянно жмуря глаза, оберегая от смерчем вертящейся вокруг пылюки, сделал десяток быстрых шагов по курсу вертушки, выходя из пыльного облака и присел на одно колено, настороженно осматриваясь вокруг. Ничего угрожающего вроде пока не замечалось. Впереди в сотне метров зияли выбитыми окнами и темными яминами давно прогнившей провалившейся крыши развалины какого-то громоздко вытянутого одноэтажного строения. Коровник что ли? Ниже по склону серой ленточкой змеилась дорога, упирающаяся за недальним поворотом на западе в хутор Шуани-Беной, а восточным своим извилистым концом убегающая за перевал в суверенную и независимую Грузию. Вокруг подковой замыкая высаживающуюся группу, поднимались суровые черно-коричневые скалистые отроги, с виду неприступные. «Будем надеяться, что так оно и есть, а то может возникнуть неприятный сюрприз, если где-нибудь на гребне окажутся духи,» — мельком подумал Морген. Он быстро глянул через плечо назад. Группа высаживалась четко и слаженно, бойцы один за другим выпрыгивали из вертолетного люка, резвыми степными ящерицами разбегались на получетвереньках по сторонам и замирали, выставив перед собой оружейные стволы. Последним вертушку покинул, выбросив предварительно здоровую коробку с сухпаем и тюк, в который увязали палатку и спальники, приданный группе для усиления прапорщик Погодин, матерый, основательный, сибирской закваски мужик, обладающий сметливым крестьянским умом и без преувеличения золотыми руками. На этом высадка была завершена, и вертушка, дав прощальный круг над махавшими ей с земли разведчиками облегченно гудя несущим винтом, легла на обратный курс.

«Ну, с Богом! — украдкой оглянувшись, перекрестился Моргенштейн. — Главное теперь не ударить в грязь лицом, как-никак первый самостоятельный выход!»

— Внимание, группа! — зычно закричал он, стараясь придать голосу как можно больше командирской уверенности и металлической жесткости. — Занять оборону на местах, внимательно наблюдать. О замеченном движении немедленно докладывать мне. Бал, возьми с собой Чапу и Тереха, проверь развалюху! Громобой, прикрой их!

— Понял, командир. Делаю, — дисциплинированно отозвался лейтенант Балаганов, назначенный заместителем командира группы, вставая в рост и короткой отмашкой подзывая бойцов.

На этот раз обошлось без привычных усмешек и подколок, то ли реальная боевая обстановка подействовала, то ли действительно правильно поставленный командирский голос не располагал к обычному шутовству. Чапа и Терех, по году уже прослужившие и ходившие раньше в группе Люда разведчики, молча поднялись на ноги, настороженно вскинув стволы, двинулись к разбитому коровнику. Громобой припав к оптическому прицелу, пристально осматривал темнеющие в здании дыры, выцеливая возможно прячущегося в развалинах противника. Разведчики с напряжением следили за тем, как досмотровая тройка все ближе и ближе подходит к зданию. Если там есть враг, то вот сейчас, в это самое мгновение должен ударить по досмотрщикам свинцовый вихрь, однако полуобвалившиеся, выгоревшие на солнце кирпичные стены молчали. Сбив одним хорошим пинком десантного ботинка болтавшуюся на одной верхней петле дверь, Чапа с автоматом наизготовку нырнул внутрь, Бал и Терех страховали разведчика снаружи. Минут через пять солдат вышел обратно, автомат на этот раз мирно болтался на плече.

— Нет здесь никого! — прокричал, сложив ладони рупором, Бал. — Ни мин, ни ловушек, ни следов… Все чисто!

— Группа, подъем! Бегом к коровнику! — скомандовал Морген.

Разведчики, расхватав оружие и имущество, уже не скрываясь и не пригибаясь к земле, побежали к строению. Через несколько минут, выставив на всякий случай наблюдателей, Морген собрал вокруг себя группу, приступил к совещанию.

— Диспозиция наша такова! — нарочито глубокомысленно морща лоб начал он.

Разведчики оценили командирскую шутку юмора тихим смехом и улыбками.

— Веселимся? Это хорошо! — улыбнулся и Морген. — А теперь отсмеялись и слушаем внимательно. Офицеров в первую очередь касается.

Коротким тычком кулака под ребра, он заставил, замечтавшегося было Балаганова, вернуться обратно на грешную землю.

— Наша задача, организовать здесь засаду, с целью не допустить прорыва по дороге со стороны села Шуани-Беной, — Морген неопределенно махнул рукой в сторону поворота. — Арабских наемников в количестве до пятнадцати человек во главе с небезызвестным Хаттабом. Прорываться будут предположительно на «УАЗиках» или «Нивах», но это не точно. Потому приказ, к восемнадцати часам скрытно перекрываем дорогу и все машины, следующие со стороны села забиваем. Понятно?

Бойцы зашушукались, задвигались, неуверенные улыбки сползали с лиц, будто стертые ластиком. Кто такой Хаттаб здесь никому объяснять не надо было, рассказывать об умелости, хитрости и звериной жестокости арабов тоже. Без слов понятно было, что бой предстоит нелегкий, и возможно стоить он будет немало крови разведчиков. Если добавить к этим соображениям то, что половину группы составляли вовсе необстрелянные еще срочники, а опыта забивания автомобильных караванов не имел вообще никто, то станет ясно, почему настроение овладевшие группой бодрым можно было назвать, лишь с очень большой натяжкой.

— Позиция здесь, однако, отвратительная, сидим окруженные с трех сторон скалами. Ежели там наверху вдруг появится хотя бы один снайпер, перещелкает нас тут как курей, — обстоятельно произнес Погодин, почесывая нос до невероятной длины отрощенным ногтем мизинца левой руки. За эту странную привычку среди разведчиков он получил прозвище Коготь, однако выращивать ноготь после этого не перестал.

— Правильно говоришь, Николаич, — поддержал прапорщика Морген. — Потому основную позицию оборудуем в этом здании, хоть какое-то укрытие. Кроме того поставим два наблюдательных, они же огневые, поста. Один у поворота на село. Второй метров на триста дальше по дороге. Схема действий такая: по сигналу о приближении машины, полученному от первого поста, основная огневая группа под моим командованием скрытно выдвигается отсюда на заранее оборудованные вдоль дороги позиции. Видите внизу извилина, там транспорт должен будет сбросить скорость, там и будем его забивать. На первом посту находятся снайпер с напарником. Снайпер оттуда вполне уверенно может работать по извилине, так что тоже принимает участие. На втором посту ставим пулеметчика со вторым номером. Задача — любой ценой не допустить прорыва вдоль по дороге. Второй номер — он же наблюдатель, кроме того следит за подходами с восточной стороны, мало ли кто оттуда поедет… Вопросы?

— И что, каждую машину будем забивать? — задумчиво пожевывая травинку, спросил Бал.

— Ну да, был же приказ, — удивляясь непонятливости лейтенанта, повторил, пожав плечами Морген.

— А если мирные?

— Что мирные?

— Ну чеченцы мирные если поедут? Их тоже забивать?

Вопрос поставил капитана в тупик. Действительно, никто же не может запретить чеченцам ездить по своей земле, если им вдруг придет в голову такая мысль. Они и ездят, за продуктами, в гости, мотаются туда-сюда местные челноки, одним словом, жизнь отнюдь не стоит на месте. Движение по чеченским дорогам не намного меньшее, чем в любой области российской глубинки. Значит никак нельзя исключать возможности появления и здесь мирных чеченцев. И как отличить их машину, от машины арабов?

— Тебе приказ довели? Задачу на засаду поставили? — злясь на себя за то, что не может отыскать приемлемого ответа на вопрос подчиненного, и оттого говоря подчеркнуто резким тоном, начал Морген. — Что тебе еще надо? Что ты здесь умничаешь? Откуда я знаю, что да как? Со мной тоже командование своими планами не делится! Видимо не может быть в том направлении мирных машин, иначе нас бы сюда не посадили!

— Да ладно, я же только спросил, — примирительно махнул рукой Балаганов. — Жираф большой ему видней… Будем бить всех, раз такой приказ…

— Раз больше вопросов нет, — перебил его Морген. — Довожу распорядок постов до темноты. На первом посту старший ты, Николаич.

Прапорщик согласно кивнул, любовно поглаживая свой «Винторез».

— С тобой Чапа. Возьмите бинокль и рацию. И смотри, Николаич, не проспи, как только машина показалась, нам сюда маячок, а то перехватить не успеем. Бал, ты на второй пост, с тобой Цапель. Тоже бинокль и рацию прихватите. Радист, разворачивай рацию и доложи на ВПУ, что мы на месте, как войдешь в связь меня крикнешь. Айболит, Терех, поможете ему и здесь осмотритесь, место под ночевку расчистите, дров натаскайте. Остальные со мной смотреть огневую позицию, на месте покажу где, что сделать!

Через двадцать минут Морген уже докладывал на ВПУ, о готовности засады к действию, слушая в ответ прерываемый свистом помех уверенный басок Поплавского:

— Молодцы, резво ожеребились. Ты из всех групп первый о готовности доложил, так держать. Что? Какие мирные? Расслабься, не будет там никаких мирных… В селе зачистка, а они разъезжать будут? Сам прикинь хрен к носу, и не выдумывай. А если не из села, а в село, тогда конечно другое дело… Этих пропускать беспрепятственно, себя не обнаруживать и немедленно докладывать мне. Все понял? Ну молодец. Давай, удачи тебе. До связи!

Едва рассеялась поднятая вертушкой пыль, и рокот моторов стал плавно затихать, растворяясь в залитом ярким солнечным светом небе, Люд, наконец, протерев глаза от набившегося в них песка, огляделся вокруг. И хрипло выматерился, поднимаясь на ноги. Группа, четко рассыпавшись в кольцо и ощетинившись во все стороны настороженными стволами, будто выставивший колючки еж, была готова ко всему, к бою с поджидавшим в засаде противником, к снайперскому обстрелу с недосягаемых горных вершин, к зловещей тишине и спокойствию, предвещающим массированную атаку врага… Все возможные варианты развития событий сотни и тысячи раз отрабатывались, доводились до полного автоматизма изнуряющими тренировками. Не готовы были разведчики лишь к тому, что случилось в реальности. Потому недоуменно переглядывались, опускали стволы, по лицам неуверенно ползли первые смущенные улыбки. Чехи были совсем рядом, в какой-нибудь сотне метров. Толпились, гогоча и указывая на разведчиков пальцами, приветственно махали руками с зажатыми в них тяпками, за мешковатые темные платья матерей цеплялись чернявые полуголые чеченята.

— Ну, авиаторы, мать их! Ну удружили! — озвучил общую мысль Люд, от души присовокупив в конце длинное витиеватое ругательство, еще раз оглядев простирающееся со всех сторон зеленящееся картофельной ботвой поле посреди которого их высадили. — Ну если это гора Гыстырзу, то я японский конькобежец!

— Что делать будем, командир? — нервно оглядываясь на веселящихся на другом конце поля чехов, спросил Бизон.

— Что делать?! Бамбук курить! Вот что! — вызверился на него Люд, хотя и понимал, что кто-кто, а уж его бравый заместитель в случившемся точно ничуть не виновен. — Собирай группу. Снайпера и еще двух бойцов на фишку! Ухо, связь мне с оперативным! Быстро!

С опаской глядя на то, как непроизвольно дергается у командира веко, а губы кривятся в злой, жесткой гримасе, радист торопливо развернул рацию, и защелкал тумблерами, подбирая подходящую длину волны.

— И куда же нас эти жопоголовые пилоты выбросили? — бормотал тем временем Люд, пристально разглядывая разложенную на колене карту и отчаянно пытаясь привязать нарисованную местность к какому-нибудь реальному ориентиру.

— Чего ты мучаешься? — удивился Бизон. — Давай я до чичей дойду и спрошу где мы…

— Ага! Смотри, вон военные в карту смотрят, сейчас дорогу спрашивать будут…, - ехидно проскрипел Люд. — Ни хрена подобного, сами сейчас сориентируемся… Вот, здесь на карте МТФ, это скорее всего вон те развалины. А вон справа на холме тригопункт. Все правильно, значит мы примерно вот тут.

Заскорузлый палец командира отчеркнул коротко остриженным ногтем точку на карте.

— Здесь? — недоверчиво протянул Бизон. — Это же вообще в другой стороне, к тому же почти на окраине села… Это как надо было нажраться, чтобы так место высадки перепутать. Завидую я авиации…

— Связь с ВПУ, тащ капитан! — обрадовано прокричал, протягивая наушники радист.

— Это 512-ая группа, — рявкнул в эфир Люд. — С кем говорю? Ты, Поплавок?

— Я, кто же еще? — недовольно буркнули в наушниках. — Что там у тебя? Засаду развернул?

— Ага, развернул! Так засел, что аж жопу ломит!

— Чего? — не понял Поплавский.

— Того! Меня эти винтокрылые уроды у самого поселка выбросили! Тут картофельное поле и чехов полно. Да мирные, просто картошку окучивают, или что там с ней делать положено.

— С кем положено делать?

— Да с картошкой, говорю, что делать…

— С какой картошкой, блин?! Ты чего там, чарсу обкурился что ли?! Я тебя русским языком спрашиваю, засада готова?

— Какая теперь в жопу засада! Ты слышишь, что я говорю?! Нет? Я в восьми километрах от контрольной точки, с другой стороны поселка. Летуны ошиблись при высадке. Меня засекли местные, так что никакой скрытной засады уже не выйдет. Понял теперь?

— Понял тебя, 512-тый, — официально отозвался Поплавский. — Сейчас уточню по твоим дальнейшим действиям у руководителя операции. Оставайся на связи.

— Ты лучше у нашего с разведотдела сначала уточни, а то этот десантник сейчас накомандует. Пойдем село штурмом брать, — абсолютно наплевав на все правила скрытности радиопереговоров, гавкнул в микрофон Люд.

— Нашего здесь нет, — тоже не слишком заботясь о режиме секретности, ответил Поплавский. — Его этот крендель на Ханкале забыл.

— Бардак, ну бардак! — зло качая головой, шипел Люд. — Откуда только эти Чапаевы на мою голову берутся. Каждый второй Наполеон, каждый первый Кутузов. Развелось полководцев, бля…

Амир Асалханов с плохо скрываемым неудовольствием прислушивался к постоянной возне и тихому жалобному бормотанию сзади. Машина еще не выехала из хутора, а он уже пожалел, что сдался на уговоры жены, взяв с собой в дорогу ее дальнюю родственницу. Хеду срочно требовалось показать знающим русским врачам в находившейся в Курчалое поликлинике, по крайней мере, так считала она сама, беспрестанно жалуясь на слабость во всем теле, головокружение и тошноту. Оправдываясь болезненным состоянием, женщина наотрез отказывалась делать домашнюю работу и совершенно запустила хозяйство, муж ее мягкий и неспособный настоять на своем человек, вместо того чтобы научить ленивицу плеткой, верил всем ее отговоркам. А поскольку он являлся еще и двоюродным братом Фатимы, жены самого Амира, то, как только представился случай, та уговорила мужа, собиравшегося в поездку взять с собой страдалицу Хеду. Терпеть рядом всю дорогу рано располневшую, неопрятную, вечно причитающую Хеду было удовольствием, мягко говоря, сомнительным. Но старик Асалханов имел нрав добродушный и сговорчивый, потому согласился, и теперь горько клял себя за уступчивость. Водитель, разбитной и веселый Карим, понимающе покосился на него, деликатной улыбкой показывая, что разделяет чувства начальника.

«Зарплату ему что ли прибавить, — растроганно подумал Амир. — Хороший ведь человек, старательный, где сейчас еще такого работника найдешь?» В принципе прибавить зарплату школьному завхозу, одновременно учителю труда, физкультуры и автодела, а также по совместительству еще и сторожу поселковой неполной средней школы, бывший уже много лет ее бессменным директором Амир, вполне мог, хотя и не слишком значительно. Но по нынешним тяжелым, полуголодным временам лишних денег не бывает. Карим будто угадав каким-то неведомым шестым чувством мысли директора, заговорщицки ему подмигнул. Сзади натужно кряхтел и возился еще один представитель школьного руководства, завуч Ибрагим Исмаилов. Он был лет на десять моложе недавно справившего шестидесяти пяти летний юбилей Амира, но его уже ощутимо подводило здоровье, в противоположность крепкому, будто из камня вырубленному Асалханову, смотрелся Ибрагим согбенным немалыми годами старцем, с полным набором всех возможных возрастных болячек. За сиденьем на железных откидных сидушках заднего отсека «УАЗика» будто воробьи на жердочках пристроились еще два пассажира: лесник Вахаб Шайбанов и его брат Джамал. Эти ехали в Курчалой по своим собственным делам, закупать необходимые в лесничьем хозяйстве товары.

Амир вновь горестно вздохнул, что за времена настали? Никогда раньше выезжая по школьным делам в Курчалой, не собирал бы он с собой в дорогу такой компании. Как было бы сейчас приятно с ветерком катить в машине вдвоем с Ибрагимом, обсуждая по пути, возникающие в школе проблемы, жарко споря о новых программах и методах обучения. Но так могло быть раньше, теперь все изменилось и бензин стал настолько дорог, а зарплаты так редки и малы, что нельзя пренебрегать возможностью окупить дорогу в район доставкой туда же попутчиков. Не до комфорта сейчас работникам чеченского образования, к сожалению, не о нем болит голова, что у местных, что у российских властей. Хотя понемногу жизнь в последнее время стала налаживаться, раньше было не в пример хуже. Амир с содроганием вспомнил годы, когда республикой правили боевики. Тогда президент Дудаев официально заявил, что ему нужны воины, а не ученые, потому для мальчиков вполне достаточно образования в пять классов, а девочкам вообще хватит и трех. Амир воспринял это высказывание главы государства с ужасом, но на свой страх и риск продолжал вести уроки в школе по старым российским программам, добавив, правда, сообразуясь с духом нового времени, в расписание изучение основ шариата и Корана. Тогда он жил в постоянном страхе, дикие банды боевиков, разъезжавшие по окрестностям, весьма часто громили школы и убивали их работников. Даже собственных учеников приходилось бояться. Вчерашние школьники, рано возмужав, но, так и не набравшись ума, частенько появлялись в школьном дворе увешанные оружием и с недоброй ухмылкой поглядывали на украдкой пробиравшихся к своим кабинетам учителей. Однако преодолевая страх Амир Асалханов отказывался закрыть школу, даже растеряв большую половину учеников, даже когда началась новая война с Россией, даже, когда учительницу истории пятидесятилетнюю седую армянку нашли в школьном саду многократно изнасилованную с перерезанным горлом и вырезанной на морщинистом плотном животе жирной сочащейся кровью двойкой.

Работа школы в Шуани-Беной за всю войну, так и не прервалась ни на день. Но что это была за работа. Учителям она приносила больше страданий, чем удовлетворения. Десятилетние мальчишки на уроках обливали стариков презрением.

— Вы продались русским свиньям! Наши отцы и братья борются за свободу, а вы прячетесь по своим домам и готовы лизать руки захватчикам! — так, не стесняясь, говорили ему и Ибрагиму в лицо.

— Послушайте, я объясню вам! — тихим от сдерживаемого гнева голосом отвечал Амир ученикам на уроках истории, которые вел теперь вместо погибшей армянки.

Мечтательно прикрывая глаза, он рассказывал притихшим мальчишкам о гордой истории народа вайнахов, о Мансуре и Шамиле, о восстаниях против советской власти, о черном дне депортации. Мрачным огнем загорались лица его юных слушателей, взрастали пышным цветом в их сердцах посеянные умелой рукой семена ненависти к оккупантам, сжимались до ломоты в суставах от злости слабосильные пока кулачки.

— Для чего я все это рассказываю вам, дети? — заговорщицким шепотом заканчивал урок Амир. — Для того чтобы вы поняли и знали: никто, никогда не сумел победить русских силой оружия. Всегда пролитая чеченцами русская кровь падала на головы самих чеченцев. Не оружием надо биться за свободу, а головой. Те, кто сейчас прячется в лесах и горах, стреляет из укрытий по русским солдатам — просто, глупые, не желающие думать своими мозгами люди! Русские хоть и слабеют с каждым годом, но пока еще очень сильны. Их больше ста миллионов, это сейчас… А чеченцев всего миллион. На каждого вайнаха, сотня русаков, всем ясно, на чьей стороне сила? Но русских все меньше, их развращенные женщины не хотят рожать детей, а если рожают, то не хотят заботиться о них и воспитывать, бросают в роддомах, а порой даже убивают. Не то у чеченцев. На место каждого убитого бойца чеченские женщины рожают двух, трех, четырех детей. Они заботливо растят их, часто сами не доедая, стараются лучше кормить, чтобы дети стали крепкими и здоровыми. Вскоре мы сможем дать открытый бой, выродившимся и ослабевшим русакам. Но к тому времени важно, чтобы наша молодежь. А это именно вы, те, кому сейчас по десять лет, стала такой же грамотной, знающей и умной, как дети русских в больших городах. Чтобы когда республика наша будет свободной ей управляли не глупые недоучки, как при Мосхадове, а настоящие умные, сильные и смелые люди. Потому сейчас для блага вайнахского народа гораздо важнее работа учителя, а не тупого боевика.

Амир вовсе не любил русских и был горячим патриотом своего народа, все его ученики со временем научились это понимать, уважая его способ борьбы. Но эту точку зрения отнюдь не разделяли скрывавшиеся в горах моджахеды, время от времени Асалханов находил на воротах своего двора появившиеся ночью, угрожающие надписи, иногда письма с угрозами приходили по почте, а однажды под утро в окно школы кто-то бросил гранату. Директор в таких случаях лишь плотнее стискивал зубы, приказывал жене стереть очередную роспись на воротах, предварительно демонстративно на глазах у всей улицы исправив грамматические ошибки неизвестного писаки, и упрямо спешил к первому уроку.

— Вы бы поосторожнее были, товарищ директор, — искренне беспокоясь за него, советовал местный участковый. — Может у Вас подозрения есть какие? Вы мне сразу рассказывайте. Если надо, мы Вам даже охрану выделим…

— Нет, Салман, спасибо. Мне ничего не надо, — улыбаясь, отказывался Амир, ненавидящим взглядом окидывая, предавшего чеченский народ, пойдя на службу к оккупантам односельчанина.

Вот и вчера тоже, узнав о предстоящей поездке в район, участковый уже ближе к ночи деликатно постучав в ворота, вызвал Амира во двор и, пугая якобы объявившейся в окрестностях бандой наемников-арабов, настойчиво предлагал выделить сопровождающего милиционера.

— На что мне твой милиционер? — отмахнулся директор. — Если уж и правда наткнусь на арабов, все равно один человек не спасет, а начнет отбиваться и на нас беду навлечет. Лучше уж одним ехать, тогда, глядишь и не тронут. Да и места в машине уже не осталось, в Курчалой многим надо, как услышали, что мы завтра едем, так со всего хутора сбежались просить с собой взять. Как людям теперь откажешь, если уже обещал.

— Ну смотри, отец, я предупредил. Когда ехать думаете?

— Часов в пять дня выезжать будем, может позже.

— Куда же в ночь собрались? Опасно вечером на дорогах, мало ли чего случится. Не хотите охрану брать, так хоть езжайте с утра, — заволновался участковый.

— Нам к вечеру до Курчалоя добраться надо, там у родственников Ибрагима Исмаилова переночуем и с утра в администрацию, будем средства на ремонт школы выбивать… А своей судьбы не минуешь, хоть вечером едь, хоть утром, хоть вообще ночью, все в руках Аллаха, — усмехнулся в седую бороду Амир.

Однако сейчас, когда убегающую прочь от родного поселка дорогу едва подсвечивало постепенно ползущее за горный окоем солнце, а на асфальте залегли длинные тени, улыбаться ему уже не хотелось. «Может и зря отказался от предложенной охраны», — запоздало подумал Амир, поеживаясь от нехорошего предчувствия захолодившего вдруг сердце. — Недаром же боевики грозились! А как ни крути, сейчас расправиться с ним самое удобное время, наверняка ведь моджахеды в курсе всех поселковых новостей. И слепой видит, что большая половина жителей, все кроме тех, у кого родственники работают в местной милиции, им сочувствует и активно помогает, предоставляя продукты, кров и информацию. А уж предстоящая поездка в район столь видного представителя местной интеллигенции, как директор школы, конечно, была той новостью, которую весьма живо обсуждали. Зря не взял охрану, зря…»

«Уазик» напряженно пыхтя и постреливая простуженным двигателем, выкатился за поворот дороги, скрылись за поднимающимися справа мрачными горными отрогами прилепившиеся на склоне домишки, пропало из виду двухэтажное здание школы. Впереди простирался дикий привольный простор. Слева звенел на перекатах, играл прозрачными струями Ахсай. Путался в зарослях прибрежного камыша ветер. Справа неприступными громадами вставали скалы.

— Ох-ох-ох, сил моих нет, как голова кружится, — монотонно тянула за спиной, нестерпимо воняя едким женским потом Хеда.

Амир, раздраженно провернув ручку на дверце, опустил стекло. Прохладный напоенный запахом цветущих горных трав ветер ворвался в салон. Даже на душе полегчало, и как-то спал давящий с самого отъезда сердце груз. Ведь ездят же люди время от времени по этой дороге, и ничего с ними не случается, так с какой же стати, что-то должно произойти именно сейчас. Карим со скрежетом потянул на себя рычаг переключения передач, сбрасывая скорость. Машина медленно втягивалась в поворот.

— Что за шайтан? Откуда он тут взялся! — удивленно воскликнул водитель.

Амир проследил за его взглядом, и кровь застыла у него в жилах. Разметав в беге сильное тренированное тело, к обочине наперерез машине несся здоровенный мужик, одетый в камуфляжную форму, на голове зеленью трепыхалась косынка, руки сжимали какой-то чудной, незнакомой модели автомат. «Вот оно, началось! — обмер на переднем сиденье директор, до боли в пальцах вцепляясь рукой в кресло. — Точно, ждали. Не успели ведь от поселка отъехать! Все! Пропал ты Амир Асалханов! От глупой гордости своей пропал!»

— Стой! — размахивая руками, по-русски кричал мужик. — Стой, тебе говорю!

Карим, нерешительно оглянувшись на директора, сбросил ногу с педали газа, на всякий случай выжав сцепление, машина, постепенно сбавляя скорость, катилась по инерции.

— Не останавливаться! Поехали! Поехали! — лихорадочно вскричал Амир, встряхивая водителя за плечо.

Тот нерешительно газанул, но бежавший к ним парень, видимо, воспринял это как неподчинение, приостановившись всего на мгновение перехватил поудобнее автомат и, задрав ствол вверх, нажал спуск. Грохнул одиночный выстрел.

— А ну стой! Стрелять буду!

Выстрел подействовал совершенно обратным ожидаемому образом. Вздрогнув как ужаленный Карим до конца притопил газ. Заревев раненным зверем, машина прыгнула вперед. Отчаянно заголосила где-то сзади Хеда, завозился придавленный ее жирным телом Ибрагим. Обезумевший от страха Карим, бросив руль, рвал обеими руками заклинивший рычаг переключения скоростей. «УАЗ» все так же рыча работающим на предельных оборотах мотором, рыскал из стороны в сторону, подскакивая на дорожных ухабах, как испуганная антилопа.

— Стой! Тормози! — отчаянно надрывался лишь теперь рассмотревший ярко-голубые глаза и славянские черты лица стрелка Амир. — Остановись, ишак! Это русский!

Но Карим будто бы и не слышал, не переставая тянуть заевший рычаг. Машина рыскнула в сторону, чуть не толкнув стоящего на обочине русака задравшимся капотом. Амир даже зажмурился в ожидании глухого удара тела об железо, после которого парень должен был, как минимум остаться без ребер и отбитой печенки. Однако тот как-то непостижимо ловко извернувшись в воздухе, умудрился откатиться в сторону, уходя от гибельного столкновения.

— Ишак! И сын ишака! — по инерции все еще кричал водителю Амир, понимая, что уже не успевает ничего изменить и исправить.

В боковое зеркало он отчетливо видел, как поднявшийся на одно колено русский, закаменев лицом, бросил автомат к плечу. Один за другим дуплетом грохнули два выстрела, пули легли в асфальт прямо перед капотом машины последним и вовсе недвусмысленным предупреждением. Поняв, что следующий выстрел будет на поражение, Амир еще сохранившими былую крепость руками схватил водителя за грудки, пытаясь отвалить его жилистое тело в сторону, чтобы самому добраться до тормозной педали. И в тот момент, когда он уже почти коснулся ее покрытой подранной ребристой резиной поверхности, до него сквозь вой мотора донеслось громко в полный голос выкрикнутое русским слово «огонь!». И сразу же все вокруг потонуло в сплошном ревущем урагане стрельбы. Пули надсадно завывая, летели мимо, с чмоканьем впивались в решетку радиатора, звонко лупили в моторный отсек. Вскрикнул от боли, сжимаясь в комок Карим, в голос завопила Хеда, что-то отчаянно шипел в спину Ибрагим, а Амир все давил и давил на тормоз, не чувствуя, что машина уже остановилась опасно перекосившись на правый бок, краем сохранившего холодный аналитический рассудок сознания понимая, что начавшегося расстрела теперь уже не остановить. Потом он случайно зацепил боковым зрением поднявшуюся совсем рядом из-за кустов пятнистую фигуру, на мгновенье четко, как на фотоснимке увидел бледное искаженное страхом лицо, расширенные зрачки широко распахнутых глаз, пляшущий в дрожащих руках ствол. А потом лобовое стекло, поперек которого легла полновесная пущенная от живота автоматная очередь, мелкими брызгами осыпалось внутрь и что-то тупое и тяжелое дважды ударило Амира в грудь, выбивая из легких воздух, гася сознание.

Когда пришпиленная к разгрузке рация дважды тренькнула тональным вызовом, и голос Погодина, срываясь от волнения на быструю скороговорку, доложил о приближении машины, Морген испытал двойственное чувство. С одной стороны в груди привычно ворохнулся веселый и злой кураж, азарт предстоящей схватки, а с другой больно кольнула в сердце занозой засевшая неуверенность. Все же так и оставшийся без разумного ответа вопрос о мирных чеченцах тревожил командира группы. Оно конечно, вроде бы все логично, в селе начинается зачистка, значит никто в здравом уме, свой дом не покинет, мало ли как это могут расценить чистильщики. Но с другой стороны, если выезды из села не перекрыты, а возникла какая-нибудь срочная необходимость, то почему бы и нет? Хотя по плану проведения операции село должны были блокировать мотострелки и, соответственно, прежде чем попасть в зону действия засады любой транспорт пройдет через них. И тогда они, конечно, предупредят командира группы, о приближении мирной, не представляющей угрозы машины. Вот только что-то не видно было на просматриваемой с первого поста почти до села дороге постов мотокопытных воинов, да и на связь с ними по заранее оговоренным позывным и частотам радист выйти никак не мог. Полное ощущение, что, как обычно, что-то пошло наперекосяк. Но почему об этом не сообщили группе? Почему молчит Поплавок, он что, зря оперативным назначен? Вопросы, вопросы… А ответов-то нет и не предвидится… Точнее единственный и непреложный ответ со скоростью сорок километров в час движется сейчас к нему по дороге, и до появления его в зоне видимости остаются считанные минуты.

— Коготь, Моргену!

— Ответил.

— Доложи подробнее по машине.

— Идет от села в вашу сторону. Не спешит, километров сорок не больше. Салон набит битком, человек пять-шесть, точнее не разглядеть.

— Одежда? Вооружение?

— На переднем дед с бородой в гражданке. Сзади мужики в камуфляже. Оружия не наблюдаю.

Вот и думай, что хочешь. То, что Николаич не видит оружия, вовсе не значит, что его нет. Дед в гражданке тоже ни о чем не говорит, боевики не регулярная армия, в чем хотят в том и ходят, форма не предусмотрена, хоть в костюме тройке и в галстуке. И, наоборот, здесь за последнее десятилетие не стихающих боевых действий в камуфляже не ходят разве что бабы, да и те… Черт! Что делать? С одной стороны четкий недвусмысленный приказ на засаду! С другой смутные, на уровне ощущения, саднящие нарывающей занозой нехорошие предчувствия неправильности происходящего… Выйти на дорогу, попробовать остановить их? А если это Хаттаб? Расстреляют, как в тире… Или рискнуть? Бойцы прикроют, главное не поймать первую пулю, а там побарахтаемся. Зато будет четкая уверенность. Вспомнился незабвенный капитан Алехин из любимого в детстве романа Богомолова. «Мы должны предоставить им возможность проявить себя, показать свою сущность!» Классическая ловля на живца с подстраховкой. В книге это читалось здорово, аж дух захватывало. Хитрые волкодавы СМЕРШа, легко разводят матерых диверсантов. Как-то даже не задумываешься, сколько на самом деле мужества нужно, чтобы сознательно пойти туда, где тебя с вероятностью в девяносто процентов будут убивать. «Лижет суставы и кусает сердце!» — прав был капитан Алехин. Как непросто дается такое решение! Ведь понимаешь уже, что оно единственно верное, знаешь уже в глубине души, что так и сделаешь, не сможешь иначе. Но какой же смертной тоской наполняется все существо, как неохотно повинуется ставшее вдруг в одночасье слабым и неловким тело… «Лижет суставы и кусает сердце!»

— Группа, к бою! На подходе машина. Все по местам, без моей команды не стрелять! Все слышали? Огонь только по моей команде!

Разведчики, пригибаясь, метнулись к заранее оборудованным и замаскированным лежкам.

— Бал, Моргену.

— Ответил.

— На подходе машина. Внимание.

— Принял.

— Выхожу на дорогу, попробую остановить. Без команды не стрелять.

— Что сдурел совсем, командир? На фига! — в голосе лейтенанта сквозит неприкрытое изумление. — Мы же ее забить должны?!

— Чтоб было до фига! Нужно сначала проверить кто там. Если что, принимаешь командование и смотри, чтобы они через тебя в любом случае не проскочили!

— Принял. Не каркай, старый, примета плохая…

— Да пошел ты!

Вначале медленно, будто раскачиваясь, на каждом шагу преодолевая себе, Морген широкими шагами спускался к дороге. Группа заняла позиции позади, передергивала затворы автоматов, хищно щурилась на змеящуюся внизу серую ленту шоссе, прикидывала упреждения и сектора огня, готовилась к бою. Оскальзываясь на осыпях, гулко топая помимо собственной воли набирающими разгон ногами, балансируя раскинутыми в стороны руками, чтобы удержать равновесие, он приближался к дороге. Глаза привычно щупали складки местности, отмечали малейшие бугорки, прикидывая, куда можно будет упасть и откатиться, спасаясь от огня с дороги. Если в машине Хаттаб, шансов остаться в живых очень не много, те еще волки, вряд ли промажут. Вот за тем бугорком не достанут, если сразу туда метнуться, то можно успеть, лишь бы не кинули гранату. А там аккуратненько отползти по вон той канаве в сторону, выйти из сектора. К тому времени арабам уже не до него будет, парни их сверху хорошенько свинцом нашпигуют. Но это потом! Все потом. Сначала пассажиры машины должны проявить себя, может быть все страхи и волнения напрасны и это всего лишь какой-нибудь местный Ахмет-Мамед едет себе на базар, чтобы продать выращенные в саду яблоки. Все может быть, все может быть! Вот они!

«Уазик», дребезжа мотором и подпрыгивая на ухабах и рытвинах, вывалился из-за поворота. Действительно на переднем сиденье морщинистый дед с щедро тронутой сединой роскошной окладистой бородой. Водитель, молодой горбоносый парень в пятнистой армейской куртке. На арабов ни тот, ни другой вроде бы не похожи. Хотя хрен их знает, как они должны выглядеть, эти самые арабы, за свою жизнь Морген ни одного не встречал.

— Стой!

Рука несколько раз энергично рубанула воздух в недвусмысленном повелительном жесте. И «УАЗик» вроде бы даже подчинился, ощутимо сбавив ход и сворачивая к обочине. Морген облегченно вздохнул, с усилием разжимая сведенные злой судорогой челюсти, пронесло в этот раз, все правильно, если останавливаются, значит точно не бандиты. Наверняка мирные, и документы в порядке, иначе как пить дать попробовали бы проскочить, не оборудованный блокпост же здесь, в самом деле, так, одинокий русский… Слава богу, что все же вышел на дорогу, вот был бы номер, если бы мирных за просто так постреляли. А Поплавок, тоже хорош, скотина, «кто же поедет во время зачистки? Все по домам сидят!», придурок. Вот будет следующий сеанс связи…

Что он скажет чуть было не подставившему его оперативному при следующем докладе, Морген додумать не успел. Потому что сбавивший было ход «УАЗ» вдруг истошно взревев движком, с места скакнул вперед, что твоя антилопа и, вихляясь из стороны в сторону, понесся по дороге, набирая скорость.

— Стой! Стрелять буду! — заполошно выкрикнул Морген, вздергивая вверх ствол автомата и нажимая спуск.

Грохнуло. Привычно ворохнулся в руках автомат, шибануло в ноздри горькой пороховой кислятиной. Знакомые, тысячи раз проделанные действия, слегка привели в чувство, помогли перебороть шок от резкого изменения обстановки, перехода от блаженной расслабленности к боевому запредельному ритму. Водитель на предупреждение не отреагировал, наоборот дернул руль так, чтобы сбить машиной выскочившего на обочину стрелка. Сидящий на переднем сиденье дед пригнулся, ныряя под торпеду. Полез за автоматом? Прячется от возможного выстрела? Тренированное тело среагировало само, не дожидаясь команды впавшего на короткие, но столь драгоценные в подобной ситуации доли секунды в ступор мозга, в головоломном прыжке с перекатом вывернулось из-под налетающей железной махины. В следующее мгновенье Морген осознал себя стоящим на одном колене в траве метрах в трех от дороги, поймал в прицел, разочарованно рыкнувший «УАЗ», но подчиняясь неясному смутному чувству, повел мушку чуть вперед и дважды нажал спусковой крючок. Бахнули почти слившиеся в один выстрелы, с визгом отрикошетили от бетона пули, взыкнули тонко и обиженно, буравя яркое, без единой тучки летнее небо. «УАЗ» лишь чихнул в ответ в лицо Моргену струей сизого дыма. Все было ясно. Больше проверять нечего. И напрягая голосовые связки, Морген выкрикнул долгожданную команду. Казалось, автоматы ударили по машине раньше, чем он успел до конца выговорить «огонь». Да оно и понятно, сидящие в засаде бойцы находились сейчас в другом измерении, абсолютно отличном от обычной человеческой жизни, острее, четче воспринимали ставший невероятно ярким, наполнившийся новыми красками, окружающий мир. Каждый звук подобен грому, каждое действие стремительно и точно, на пределе сил, на пределе человеческих возможностей. Выпущенный на волю свинец, градом хлестнул по машине, мгновенно издырявив корпус, заставив отчаянно зачихать поврежденный мотор, зашипеть выпускаемым воздухом пробитые колеса. «УАЗ» развернуло и по инерции немного протащило боком вперед.

— Бей, Цапель! Хули тормозишь, чмо! — долетел до Моргенштейна полный звенящей злости вопль Бала.

И следом за этим криком, подвывая от страха, из густого кустарника прямо к дороге шагнула неестественно перекошенная фигура бойца.

— На, сука! На! А-а-уу!

Длинная в полмагазина очередь горохом сыпанула по машине, проваливая внутрь лобовое стекло, срезала боковое зеркало, с противным шорохом чесанула обочину.

— Стой! — в полный голос заорал Морген, в десятке метров от которого шальные пули взрыли жесткую слежавшуюся землю. — Стой! Всем стой! Прекратить огонь! Прекратить!

Крик взлетал вверх, гулким эхом бился об угрюмые скалы и, искажаясь, отлетал от них обратно к дороге.

— Ой! Ить! Онь! Ой! Ить! Онь! — гремели горы, перекрывая грохот стрельбы, пробиваясь сквозь звонкую вату забившую уши разведчиков.

Постепенно стрельба пошла на убыль, а там и вовсе смолкла. Цапель, все так же бестолково стоял посреди дороги, тупо глядя на заклинивший автомат, и никак не мог сообразить, что нужно передернуть затвор.

— Ой! Ить! Онь! — в последний раз издевательски крикнуло эхо и смолкло, погружая дорогу в мертвую тишину.

Морген поднялся в рост и, ощущая во всем теле предельную мышечную усталость, пошел к машине. Каждый шаг давался невероятным усилием, мелко тряслось, неприятно пульсируя левое колено, очень хотелось просто сесть на землю и сидеть, не двигаясь, ничего не предпринимая, глядя в небо. Но он продолжал идти. Знал, что делает все не так, как положено, что к машине надо было направить специальную досмотровую группу, прикрывая ее издали, на случай, если кто-то из боевиков жив и готов к сопротивлению. И все-таки шел. Шел сам, один. Он не верил, что кто-нибудь из пассажиров уцелел, но все же, нехотя, будто выполняя глупую ненужную формальность, подходя к «УАЗику» поднял автомат к плечу. Вряд ли это было необходимо после такого обстрела. По щеке стекла на губу струйка пота, Морген слизнул ее языком, удивился насыщенной солености влаги. Вот и машина.

Внутри салона кто-то застонал, громко, протяжно. Одним прыжком Морген оказался у правой задней двери. Рывком распахнул ее, ткнув в тесное, густо и тяжело пахнувшее свежей кровью нутро машины настороженный, ствол. Указательный палец уже выбрал свободный ход спускового крючка, готовый послать в чудом уцелевших врагов гибельную очередь. Поверх прицельной планки на Моргена смотрело мелко трясущееся, бледное, перемазанное потекшей косметикой женское лицо. Полные, некрасиво искривленные губы раскрылись, быстро и жадно хватая воздух.

— Не убивай! Не надо! Не убивай! — взвизгнула женщина.

Морген растерянно опустил автомат, вглядываясь в мешанину тел, сбившихся в одну кучу внутри салона. Оттуда на него смотрели искаженные страхом глаза, полные ужаса и удивления лица, в сердце неотвратимо заползал скользкой противной ящерицей холодок осознания ошибки. На арабов-наемников, да и вообще на боевиков, пассажиры расстрелянного «УАЗика» походили мало. На переднем сиденье тяжело всхрипывал бородатый старик, его закатившиеся глаза мертво уставились вверх на порыжевший брезентовый тент, слипшаяся от крови борода неопрятными сосульками свисала на грудь. Вжавшийся всем телом в противоположную дверь водитель зажимал левой рукой сочащееся кровью простреленное плечо.

— Не стреляй, да! Не стреляй! У меня тормоз не был! Я не хотел! Тормоз нет! Тормоз! — лепетал водитель, стараясь отодвинуться от Моргена как можно дальше и все сильнее и сильнее вдавливая спину в дверь.

Чувствуя, как от увиденного кругом начинает идти голова, и окончательно слабеют, делаются чужими, будто наливаясь расплавленным свинцом ноги, Морген сделал шаг назад и, отворачиваясь от увиденной внутри жуткой картины, прокричал в сторону засадников:

— Все кроме постов сюда! Бал, ты тоже! Айболит, бегом давай, здесь раненые!

Итог обстрела оказался менее впечатляющим, чем вначале показалось Моргенштейну. Седобородый был жив, хотя и тяжело ранен, выпущенная почти в упор Цапелем очередь, двумя пулями продырявила ему грудь, еще одна посланница смерти ужалила в плечо сидевшего рядом водителя. Кроме этих двоих ранен оказался один из ехавших в собачнике чеченцев, заросший жесткой щетиной, приземистый крепыш с звероватым бегающим взглядом глубоко посаженных глаз. Его зацепило в ногу, в мясо навылет, не задев кость. После перевязки он даже смог сам идти. Остальные пассажиры: двое мужчин и дородная истерически всхлипывающая женщина не пострадали.

— Хреново стреляем, однако, — подвел неутешительный итог Бал.

— И не говори, — согласился с ним Морген. — Самая дурацкая ситуация вышла. Надо было уж или всех их замолотить, или вообще промазать. А теперь не знаю, как и расхлебывать…

Бал понимающе покивал головой. Действительно, вытанцовывалась полная лажа: при досмотре машины и чеченцев ни оружия, ни взрывчатки найдено не было, как ни старались буквально вывернувшие салон наизнанку разведчики. Документы у всех шестерых, включая так и не пришедшего в сознание деда, оказались в порядке. Была слабая надежда, что кто-нибудь из них в розыске, но это могли прояснить только на пункте управления операцией, связавшись с милицией и проверив учеты. Пока же получалось, что группа ни за что, ни про что расстреляла законопослушных граждан республики. Тому, что они не остановились по требованию Моргена, оправившийся от первого шока водитель найдет тысячу веских причин, начиная от с места в карьер приплетенных им тормозов, до временного помрачения зрения. Иди потом, доказывай…

— Ну что? Надо докладывать… — неуверенно начал Бал.

— Надо… — угрюмо кивнул Морген. — Радист, связь с ВПУ мне. Мухой!

Поплавский ворвался в штабную палатку ураганом, не спрашивая разрешения, задыхаясь от быстрого бега, подскочил к заваленному картами столу. Виктор Сергеевич неодобрительно глянул на него, отставляя в сторону стакан, наполненный его давнишней слабостью, адмиральским чаем. Этот напиток сопровождал полковника Столярова по жизни еще с бесшабашных училищных времен. Крепкий, круто заваренный черный чай, наливался в стакан, с обязательным подстаканником, ровно до половины. Оставшаяся часть стакана заполнялась хорошим выдержанным коньяком. Пился напиток горячим, маленькими глотками, по мере опорожнения емкости, содержимое дополнялось коньяком. Слабонервные и непривычные обычно выпадали в осадок после первой же порции, от которой тренированный Виктор Сергеевич лишь розовел щеками и мощной шеей, обильно потел и обретал несвойственную ему в обычной жизни несколько расплывчатую добродушность мышления. Именно этому пьяному всепрощенчеству и был обязан Поплавский тем, что на его голову не свалились разом все кары небесные, а последовало лишь недовольное замечание:

— Что Вы себе позволяете, майор? Почему врываетесь к старшему по званию без разрешения?

Поплавский от этой отповеди лишь досадливо отмахнулся.

— 513-ая группа капитана Моргенштейна, только что реализовала засаду на восточной дороге! — выпалил он, оперевшись руками о стол и нависая над источавшим дорогой коньячный аромат полковником.

— Хаттаб?! — вскинулся, тут же в волнении забывший о явном нарушении субординации, Столяров.

— Никакого Хаттаба! — все еще отдуваясь, отрубил Поплавский. — Какие-то левые чехи на «УАЗе». Шесть человек. Все задержаны. Троих Моргенштейн «утрехсотил», один из них тяжелый. Если не эвакуировать, скоро загнется.

— Что?! — Виктор Сергеевич, до которого только сейчас дошло, что ему докладывают вовсе не об удачном завершении столь важной для его карьеры операции, взвыл раненым буйволом. — Как это могло произойти?! Какого хрена этот идиот расстрелял мирных граждан?! По чьему приказу?!

— По Вашему, — криво ухмыльнулся ему в лицо Поплавский.

— Что?! — взвился, поднимаясь со стула и прожигая майора глазами, Столяров. — Я таких приказов не отдавал! Как Вы смеете?! Наломали дров, а теперь хотите моим именем прикрыться! Не выйдет! Как Вы вообще смеете говорить со мной в таком тоне?! Это наглость, вопиющее неуважение!

Однако против ожидания привычные обороты не действовали на продолжавшего твердо глядеть ему в лицо майора, и Виктор Сергеевич на минуту остановился, хватая ртом воздух от возмущения, подыскивая в уме подходящие слова и аргументы, которые можно было бы обрушить на голову этого возомнившего о себе выскочки. Воспользовавшись возникшей паузой, Поплавский заговорил, тихо и уверенно:

— Группе 513 было приказано организовать засаду на восточной дороге. Задача — не допустить прорыва в указанном направлении Хаттаба. Способ действий — уничтожение всех движущихся из села машин. Все это группой выполнено. Засада реализована, результаты я Вам только что доложил…

— Но ведь также было записано и в директиве… Командующий подписал… — сдуваясь, будто воздушный шар, из которого выпустили воздух, медленно опускаясь обратно на стул, потерянно шаря пальцами по разложенным на столе документам, пролепетал полковник.

— В директиве, предусматривалось блокирование района мотострелками, и лишь за их постами засады спецназа, — безжалостно добил его Поплавский. — Мотострелки должны были разворачивать все гражданские машины, а в исключительных случаях предупреждать разведчиков по радиосвязи…

— Но ведь эти уроды не успели к назначенному сроку…

— Правильно и для прикрытия путей отхода из села, Вы, своим решением изменили места высадки разведгрупп, оставив им прежние задачи, — подхватил майор.

— А что же Вы раньше молчали?! Если такой умный! — вновь начал заводится, сообразив как можно сорвать зло на подчиненном, Столяров. — Почему не предусмотрели такой возможности?!

— Потому что не я руковожу проведением операции, — холодно отрезал Поплавский.

Столяров побагровев от возмущения, ощущая, как выпитый коньяк бросился ему в голову уже открыл было рот, чтобы поставить на место этого зарвавшегося наглеца, но тут же захлопнул его вновь.

— Разрешите? — прозвучал от входа в палатку уверенный резкий голос, и, не дожидаясь ответа, во внутрь небрежно откинув полог, шагнул только что прибывший на ВПУ Зотиков.

Столяров смерил его неприязненным взглядом:

— Ага, явился, наконец! Твои орлы тут уже наколбасили так, что хоть святых выноси!

— Что произошло? — разом построжал, бегло глянув на Поплавского, грушник.

— А ты вот его, вот этого наглеца своего, расспроси! — с видимым удовольствием потыкал пальцем в сторону замершего по стойке смирно майора Столяров. — Пусть он тебе доложит. А я посижу, послушаю.

— Что случилось, Алексей Викторович? — мягко по-кошачьи развернувшись в сторону майора, спросил Зотиков. — Рассказывай…

Тот коротко и сжато, но, не упуская важных на его взгляд подробностей, изложил полученную от Моргенштейна информацию, не забыв упомянуть и о роле руководителя операции в происшедшем инциденте. По мере его рассказа лицо Зотикова все больше мрачнело, резче обозначались залегшие возле рта жесткие складки, прищуривались, поблескивая острой сталью глаза.

— Вот, пожалуйста, слышите сами каков наглец! — не выдержал Столяров, и поперхнулся на середине заготовленной фразы, напоровшись на ненавидящий взгляд Зотикова.

— Идиот, — сквозь зубы процедил Зотиков. — Фигляр! Бездарное ничтожество! Вас зачем прислали сюда?! Получить медальку? Или вмешиваться в руководство спланированной умными, понимающими в военном деле людьми операцией?! Вы кем себя возомнили? Клаузевицем? Кто Вам дал право, никого не ставя в известность, менять утвержденные Командующим планы?! Вы что, всерьез посчитали, что от Вас здесь требуется какое-то руководство?!

— Я Вас не понимаю… Что Вы себе позволяете?! — по инерции мямлил полковник все больше и больше ощущая себе нашкодившим школьником в кабинете директора.

— Молчать! — рявкнул бледный от бешенства Зотиков, гневно сверкая глазами. — Молчать! И ни одной больше не согласованной предварительно со мной команды! Ни одной! Слышите! Даже если Вам понадобится дать указания насчет ужина, все равно вначале согласуйте это со мной. Ясно?! Даже если Вам просто захочется чаю! Кстати! Немедленно прекратите пить! Еще не хватало потом, чтобы где-нибудь всплыло, что руководитель операции был пьян! Все из стакана на пол! Сейчас же! Немедленно!

Виктор Сергеевич, ощущая полнейшую нереальность происходящего, быстро закивал, затравленно рыская глазами по сторонам, и суетливыми движениями выплеснул остатки адмиральского чая в щель между настеленными на земле вместо пола досками. По палатке поплыл аромат армянского коньяка.

— Тьфу, пропасть! — махнул рукой Зотиков. — Здесь-то, зачем было выливать?!

— Вы же сказали… — жалко пролепетал окончательно сломленный Столяров.

— Ну, идиот! — демонстративно воздев кверху глаза, покачал головой грушник и разом сменив тон на сдержанно-деловой обернулся к Поплавскому. — Алексей Викторович, установочные данные на задержанных есть?

— Так точно, Моргенштейн полностью передал, — вытянулся еще старательней, хотя это казалось уже невозможным, майор.

— В милицию запрос сделали?

— Так точно. Сразу же. Они обещали результаты через двадцать минут. Уже должны быть.

— Хорошо, пойдемте, запросим. А Вам, — Зотиков, неприязненно скривившись, посмотрел на ставшего будто вдвое меньше ростом полковника. — Вам, я настоятельно рекомендую находиться здесь, не предпринимать никаких действий, не отдавать никаких команд и никому не сообщать о случившемся. Если Вы, конечно, планируете и дальше оставаться полковником, а не собрались окончательно переквалифицироваться в дворники, где Вам собственно и место.

Едва только они вышли из командирской палатки, Зотиков схватил Поплавского за плечо:

— Немедленно, слышите, сейчас же! Выйдите на связь с Моргенштейном и отмените ему приказ на засаду. Пусть сворачивается и выходит на дорогу. Задача проверка документов следующих мимо граждан и досмотра автотранспорта. Понятно?

— Понятно… — растерянно моргая, проговорил Поплавский. — А как же Хаттаб?

— Какой в жопу теперь Хаттаб, — устало вздохнул Зотиков. — Если он и был в поселке, то после этой стрельбы, уже на полпути в Грузию. Горные дороги через перевал открыты, с западной стороны тоже никого нет, так?

— Да, вертолетчики напутали с координатами, капитана Кукаринцева с группой высадили в самом селе на огородах, — почему-то чувствуя неловкость и от того запинаясь доложил Поплавский. — А мотострелковый батальон застрял в горах по дороге…

— Вот видишь… А ты говоришь, Хаттаб! Как обычно у нас все через задницу! Беременную черепаху с такой организацией не поймать, а ты, Хаттаб! Беги, снимай засаду, не то Моргенштейн сейчас еще пару десятков чичей там настрогает! Отмазывайся потом!

Задачу на блокирование дороги и досмотр проезжающих машин Моргенштейн воспринял с неприкрытым удивлением.

— Подожди, Поплавок, ты ничего не путаешь? Мы же не ОМОН машины шерстить…

— Ничего я не путаю, ты слушай и не перебивай! — окрысился Поплавский. — Что с твоими задержанными?

— Ничего, оказали первую помощь, отвели подальше от дороги в балочку. Парни за ними присматривают. Старик плох очень, остальные вроде нормально держатся. Прояснилось по ним что-нибудь?

— Прояснилось. Короче, не спускай с них глаз. Не дай Бог, кто-нибудь сбежит, понял? Выдели надежных людей для охраны. Засаду снимай и выходи на дорогу, радист пусть все время на приеме будет. Жди дальнейших указаний.

— Что-то не пойму я ничего… Что у вас там вообще происходит? Команды какие-то странные…

— А тебе и не надо понимать, — отрезал Поплавский. — Тут понимающих и без тебя выше крыши! Тут тех, кто выполняет не достает, понял?

— Да, понял, понял…

— Ну так действуй! Не капай мне на мозги, без тебя тошно…

— Херня какая-то… — поделился с сидящим рядом Балом сдергивая с головы пропотевшие наушники Морген. — Поплавок чего-то злой как черт, ничего толком объяснять не хочет. Снимай засаду, кричит, выходи на дорогу машины проверять…

— Как машины проверять? Мы что, менты?

— Вот и я говорю, не наша это работа, а он как разорался…

— А с этими чего, командир, пробили их по ментам?

— Не знаю, ничего не сказал. Приказал охранять, чтобы не сбежали…

— Слушай, командир, — в глазах Бала мелькнула шальная догадка. — Это неспроста все… Я понял, кажется…

— Чего ты там понял? — без энтузиазма спросил лейтенанта Морген.

Среди разведчиков Бал не без оснований слыл неисправимым выдумщиком и фантазером, потому к его гениальным прозрениям, следовало относиться с изрядной долей здорового скепсиса.

— Они на нас Хаттаба, как на живца ловят, — горячечным шепотом зачастил, оглядываясь по сторонам Бал. — Сам посуди, для чего еще группу расшифровывать и на дорогу выводить?

— Да мы и так уже после этой стрельбы по самые уши себя расшифровали, — отмахнулся Морген.

— Вот! И я про то же! Ты понял, кто такие эти перцы? Нет? Ну сам прикинь, старый пердун, баба и с ними нормальные спортивные мужики, идут по маршруту где должна проскочить из кольца банда…А? Не дошло? Это же ихняя разведка! Самый тот состав подобрали, который подозрений не вызовет. Никогда же не подумаешь, что в группе может быть баба, или старик. Им еще пацаненка пятилетнего не достает, для завершения образа. Они просто маршрут пробивали! Потому за ними и следить нужно, чтобы не сбежали, и Хаттабу весточку не донесли.

— Ну ты и загнул… — неуверенно протянул Моргенштейн. — Тебе бы романы с таким воображением писать… Про шпионов…

— Да ты послушай, Фома неверующий, — горячился Бал. — Нам приказали на дорогу выйти специально. Чтобы Хаттаб усек и понял, что его разведка спалилась, выручать надо. Он же не ждет, что на дороге машины спецы чешут, думает — обычные лохи. Потому, как стемнеет надо гостей ждать, нашим на выручку. А как только они с нами завяжутся, тут, похоже, и мотокопытный батальон подскочит. Тогда арабов и размажут. Сечешь? Нормальный же план? Или ты что другое, куда все неувязки укладываются, предложить можешь?

Действительно, в этот раз, высказанная неугомонным лейтенантом догадка вполне походила на правду и многое объясняла. Против своей воли, Морген уже так и эдак крутил в мозгу предложенный вариант, искал его сильные и слабые стороны и чем дальше, тем больше склонялся к тому, что в общих чертах все видимо так и есть. Иного разумного объяснения странным приказам, полученным с ВПУ, как ни крути, не находилось.

— А что же тогда по-человечески нам задачу было не поставить? Ясно и четко, как в армии, — сделал последнюю попытку опровергнуть догадку товарища Морген.

— Чудак человек! — расхохотался ему в лицо Бал. — Ты что хотел, чтобы тебе по открытой связи все как есть, по полочкам разложили? Или ты думаешь, Хаттаб наши переговоры не слушает? Наивный! Просто на ВПУ считают, что ты уже взрослый мальчик, сам два и два сложить можешь. Потому и темнят, а ты и уши развесил! Повезло тебе, что я в этой группе оказался, а то до сих пор ходил бы репу морщил!

— Ладно зубы-то сушить, — озабоченно произнес оглядываясь по сторонам Морген.

— Если все действительно так, подготовиться надо. Хорошо, тут скалы вокруг, не подойдешь, ясно откуда гости пожалуют.

Разом посерьезневший Бал согласно закивал.

— Надо приказ с умом выполнять, командир. Допустим, я с парой бойцов на дорогу пойду, хватит вполне для проверки. А остальным лучше здесь укрепиться и нас прикрывать.

— Да, так и сделаем. Посты к ночи удвоим. С тех углов удобно будет по атакующим работать, опять же перехлест секторов выйдет. Основную позицию в коровнике оборудуем, все же, какое-никакое, а прикрытие от пуль. Чечены пусть пока в ложбинке так и сидят, я к ним Чапу с Терехом направлю, парни надежные, у них особо не побегаешь. На ночь их тоже в коровник переведем. Там за ними присматривать легче будет. Ты с собой Цапеля возьми и кого-нибудь из молодых, тебе для спектакля толковые пацаны ни к чему.

Бал скривился как от зубной боли.

— Слышь, командир, оставь себе эту Цаплю. Достал он меня. Малахольный какой-то, то, блин, в ступор падает, только глазищами лупает. А дашь пинка, так выскакивает в рост, как контуженный, на рожон так и прет, и ладно, если бы, хоть толк с этого был. В слепую ведь лезет, дурниной… Вот подогнал Люд подарочек!

— Ладно, — улыбнулся Морген. — Пусть здесь остается. Двух молодых возьми.

Ответ на сделанный в милицию запрос проблем только добавил. Мало того, что все шестеро чеченцев числились законопослушными гражданами никак не связанными с исламским подпольем, так еще и тяжело раненый Асалханов оказался директором местной школы, человеком, пользующимся большим авторитетом и уважением в селе.

— Если с ним что-нибудь случится, — веско произнес начальник местного отделения милиции. — Все село, как один поднимется против обидчиков. Потому его и боевики тронуть боятся, знают, только лишних проблем себе наживут.

«А наши вот ни хрена ничего не боятся! — со злостью подумал, выслушав милиционера Зотиков. — Продырявили уважаемого жителя села и хоть бы дернулись. Нет, все в порядке, сидят и ждут медали. Господи, когда мы уже перестанем все постоянно портить? Ну, право слово, будто слоны в посудной лавке. Сложнейшими, рассчитанными до слова, до жеста дипломированными психологами оперативными комбинациями пытаемся завоевать доброжелательное, да хоть нейтральное отношение местного населения, а потом приходит эдакий срочно нуждающийся в наградной висюльке паркетный шаркун и одним махом пускает все по ветру. Да сколько же можно, в самом-то деле?»

— А что там случилось с Асалхановым? — с явно слышимым беспокойством в голосе спросил меж тем милиционер.

— Нет-нет, ничего страшного, — заторопился Зотиков. — Просто машину задержали на блокпосту для досмотра. Уточняем паспортные данные, если все в порядке, то немедленно отпустим Вашего директора. Не волнуйтесь…

— Точно все в порядке?

— Да, конечно, мы со стариками не воюем. Вон он во дворе на веранде сидит, чай с солдатами пьет. Ничуть на нас не обижается…

— А ну тогда, хорошо. Отпускайте его быстрее, ему в Курчалой сегодня обязательно попасть надо.

— Да, конечно. Не волнуйтесь, сейчас чай допьет и дальше поедет.

— Хорошо. До свидания.

— Лучше прощай! Век бы тебя не слышать! — отпустив тангенту переговорника, проворчал себе под нос Зотиков. — Ни хрена себе, порадовал. «Все село поднимется!» Вот спасибо, хорошо! Не было у мужика проблем, связался мужик со штабными придурками! И что теперь прикажете делать?

— Надо докладывать на Ханкалу, — твердо произнес грушник, оборачиваясь к мявшемуся у него за спиной Столярову.

— Обязательно? — дрогнув голосом, произнес, искательно заглядывая в глаза разведчика тот. — Может быть как-нибудь сами, на месте решим?

— Ничего мы уже сами не решим, — жестко отрубил Зотиков. — Один из раненых видный представитель местной интеллигенции, любой происшествие с ним может спровоцировать волнения в Шуани-Беной. А это, сами понимаете, не тот уровень, где можно брать на себя ответственность, тут погоны запросто полететь могут, если не головы. Так что не тяните, выходите на связь с генералом и ставьте его в известность. Все равно другого выхода нет.

Начальника штаба группировки трясло от ярости, взволнованный эфир гудел, пропуская через себя пенистый вал генеральского гнева, от матюков закладывало уши, и если от холодного интеллигентного презрения Зотикова Столяров ощутимо потерял в росте, то сейчас он, обильно потея, терял и вес, сдуваясь прямо на глазах спущенным воздушным шариком, опадая и сминаясь.

— Не знаю, как ты будешь вытаскивать ситуацию. Не знаю! — слегка подустав, рыкнул напоследок генерал. — Я вмешиваться и спасать твою задницу не собираюсь. Хочешь, лети сюда и тереби своих москвичей, может, они за тебя впишутся, хотя не думаю… А вообще подобные проблемы здесь обычно тихо решают на месте, а не впутывают в них командование группировки. Понял намек?

— П-п-понял, товарищ генерал, все п-понял… — неожиданно начав заикаться, проблеял Столяров, оглушенный полученным нагоняем.

— А раз понял, то и решай, и запомни, я не в курсе этих твоих дел. Понял? Не в курсе. К Зотикову обратись, у грушников в этом опыт есть, он подскажет… Все, до связи, жду доклада о решении проблемы.

— Ну что Ханкала? — полюбопытствовал Зотиков, едва полковник сдернул с головы наушники.

— Козлы, блин, — не сдержался Столяров. — Сказали, заварили кашу — выпутывайтесь сами, никого вытаскивать не будем. Генерал говорит, мол, напорола разведка косяков, пусть по-тихому исправляет.

Виктор Сергеевич весьма неловко переврал генеральское распоряжение, рассчитывая, таким образом, крепче привязать к делу, в какой-то момент как бы отошедшего в сторону грушника. Но тот лишь скептически улыбнулся в ответ. Зотиков в ряды виноватых в провале операции, по собственной воле записываться категорически не желал.

— Говорят у Вас в ходу какие-то свои негласные методы на случай подобных осложнений, — чувствуя себя полным идиотом, продолжил Столяров, с робкой надеждой глянув в суровое обветренное лицо разведчика.

— Какие тут могут быть методы? — вздохнул, разводя руками тот. — Завалить всех и имитировать подрыв на фугасе… Больше предложить ничего не могу…

— А так разве можно? — со страхом глядя на невозмутимо закуривавшего Зотикова, пискнул Виктор Сергеевич.

«Неужели он это серьезно!» — молчаливо вопили расширившиеся глаза полковника.

— Вообще прецеденты бывали, — неохотно буркнул разведчик.

— И что? Неужели с рук сходило?

— Сходило… Тут же все зависит от того, насколько грамотно сделать…

— Так чего же мы стоим? Скорее прикажите своим головорезам, пусть все сделают как надо…

— Э нет! — без всякого почтения покрутил пальцем перед лицом Виктора Сергеевича Зотиков. — Лично я, в этом не участвую! Вы командуете операцией, вот и отдавайте сами этот приказ. Мне под танки лезть, резона нет. В конце концов, не я так бездарно выставил засады, что мирных чичей настрогали…

— Но ведь там, этот майор с ними на связи… А вдруг он откажется передавать такой приказ… А если командир группы не захочет расстреливать пленных? Надо ведь придумать какое-то разумное объяснение… Найти какое-то основание…

— Ничего не надо, — устало вздохнул Зотиков. — Спецназ обучен выполнять приказы не рассуждая… Специфика такая…

Так в итоге и получилось, сидевший на связи в специально отведенный для оперативников палатке Поплавский выслушал распоряжение руководителя операции с нескрываемым удивлением, и на секунду Виктору Сергеевичу даже показалось, что вот сейчас майор потребует объяснений. Но оперативник лишь быстро глянул на стоявшего рядом Зотикова и, получив короткий подтверждающий кивок, поднес к губам гарнитуру рации.

— 513-ый, Главному.

— Ответил.

— Морген, ты?

— Нет, это Бал.

— Бал, это Поплавок. Как там ваши гости?

— В порядке, чего с ними будет? Трое трехсотых, остальные в норме. Один из трехсотых скоро в двухсотые перейдет, если доктора не пришлете.

— У вас шесть двухсотых, Бал. Понял? Шесть.

— Не понял, Главный, повторите.

— У вас нет гостей, 513-ый, у вас шесть двухсотых. Как понял?

— Нам что убить их что ли?

— Правильно понял. Машину тоже уничтожить. Выполняй.

— Подожди, Поплавок… Тьфу, Главный, подожди… Сейчас я Моргена позову. Я тебя что-то плохо слышу…

— Давай в темпе!

Моргенштейн только что сменил Бала на дороге и теперь стоял, небрежно кинув автомат на плечо прямо посреди шоссейки следя за неторопливым опасливым приближением проржавевшей «копейки». Машина шла со стороны Курчалоя, значит опасности не представляла, однако береженного бог бережет, и по знаку старшего двое разведчиков вскинули оружие, беря ее на прицел.

— Командыр, что случилось? Зачэм сытвол на меня наставляешь? Что хочешь, э? — из окна резко со скрипом тормозов остановившихся «Жигулей» высунулся начинающий лысеть чеченец средних лет.

— Проверка документов, — лениво глядя на него, процедил Морген. — Всем выйти из машины, предъявить паспорта и другие документы.

— Кому высэм? Адын я тут… Адын… — недоуменно развел руками водитель.

— Вот ты адын и ходы суда, — весьма похоже передразнил корявый русский чеченца Морген. — Очень быстро, пока я не осерчал!

Водитель, суетясь, рылся в бардачке, доставая и роняя на пол какие-то бумажки, наконец, добыл необходимый комплект документов и угодливо улыбаясь, подскочил к разведчику.

— Высе в порядке, командыр! Высе есть и мои документы, и на машин! Высе аформил, высе сделал! Сколько денег отдал! Ва! А там что за машин стоит? Что случилось?

— Где? — Морген, оторвавшись от засаленных бумажек, проследил за взглядом чеченца и недовольно скривился.

Конечно расстрелянный «УАЗик» стоило откатить подальше с дороги, но искореженная, тяжело осевшая на пробитые колеса машина двигалась тяжело, пихать ее в гору не хотелось. Потому ограничились тем, что общими усилиями оттолкали ее на обочину, да там и бросили на виду у проезжающих. Не здорово. Но что уж теперь? Раньше надо было думать.

— А тебе чего? Что такой любопытный?

— Ничего, так просто сыпросыл… Знакомый машин покзался, похожий у нас в селе есть, я и спросыл… Если нэльзя говорыть, то и не надо, — заторопился, заискивающе улыбаясь, чеченец.

Морген, не отвечая, пролистал паспорт. Ну да, все правильно! Прописан этот абрек в Шуани-Беной, не мудрено, что узнал машину, не так уж много, наверное, в селе транспорта. Да и хрен бы с ним, узнал, так узнал…

— В багажнике что везешь?

— Нычего не везу, командыр… Совсэм пустой… Ну запаска там, инструмент…

— Открывай, посмотрим!

— Зачэм нэ вэришь? Нэт, тама нычего… Сматри нэ жалка!

— Вот и открывай шустрей, раз не жалко!

Чеченец скреб по замку ключом, вздрагивающими от волнения пальцами никак не мог попасть в замочную скважину.

— Эй, Морген! — крикнул от коровника, размахивая руками, Бал. — Брось этого урода, тебя Поплавок на связь срочно требует!

Моргенштейн досадливо обернулся в сторону подчиненного, но видя, что тот корчит жутко значительные рожи и отчаянно жестикулирует, проникся.

— Ладно, повезло тебе сегодня, — остановил он неуклюжие попытки чеченца. — Езжай отсюда, пока я добрый…

— Спасиба, командыр, спасиба! — запричитал чеченец.

— Да отцепись ты!

Странное распоряжение, полученное от Поплавского, обсуждали недолго, и все высказанное касалось в основном способа выполнения поставленной задачи, а вовсе не ее необходимости. Зотиков был прав, спецназ рассуждать необучен, он как хороший безотказный инструмент, в руках хозяина, права голоса сам по себе не имеет. Не пистолет ведь убивает, а рука, нажавшая на спусковой крючок. Так вот, спецназ в данном случае был именно пистолетом, потому возможность невыполнения приказа даже ни разу не всплыла в разговоре. Один раз, почти на грани ее позволил себе лишнее удивление Морген.

— Кто же они на самом деле такие, если их решено вот так вот зачистить?

— Я же говорю, разведгруппа Хаттаба, — пожал плечами Бал. — Видимо сведения какие-то чрезвычайно важные имеют. Вот командование и опасается, что боевики их отбить смогут.

— Похоже на то, — обстоятельно согласился, вызванный с поста на совет Погодин.

— Видно не верят, что мы их удержать сможем, рисковать не хотят.

— Надо серьезно обмозговать, как их в расход выводить, командир, — обеспокоенно произнес Бал. — Если это такие рексы, проблемы могут возникнуть. Ты посмотри, как святую невинность из себя изображают, Большой театр отдыхает…

— Вот привалила работенка, — мрачно жуя нижнюю губу, вымолвил Погодин. — Неловко оно как-то безоружных резать. Все же люди они, а тут будто скотину… Кабы это в бою, в горячке, вроде и ничего бы. А тут грех на душу берем, отольется еще потом, как пить дать…

— А ты как Бумбараш, не в человека стреляй, а во вредное нашему делу донесение, — нервно хохотнул, непроизвольно дергая щекой Бал.

Брат лесника Шайбанова Джамал изо всех сил старался казаться спокойным. На самом деле ему было очень страшно. И зачем только он напросился сопровождать брата в эту поездку. Захотелось побывать в райцентре. Ничего себе побывал. Как бы еще ноги унести теперь отсюда подобру-поздорову. Всех задержанных небрежно перевязав раненых и наскоро перетянув резиновым жгутом простреленную ногу кусавшего губы от боли Вахаба, согнали в поросшую густой зеленой травой лощину, чуть поодаль время от времени зорко поглядывая на пленников, устроились два жутковатого вида гаска. Они ничем не походили на виденных раньше Джамалом русских солдат, те были мелкорослы, неуверенны в движениях, в лицах отчетливо читалась безысходная усталость и страх. Эти были даже на вид другими, сильными, уверенными в себе, смотрели с веселой злостью прямо в глаза, не пряча, не отводя взгляд. Совсем другие, непривычные русские. От осознания этой неправильности становилось еще страшнее. Куда мы попали? Во что влипли? Ведь не было никаких разумных причин с ними так обращаться. В машине ехали уважаемые люди, документы у всех в порядке, при обыске ничего не нашли. Почему же солдаты ведут себя так нагло, будто взяли их в плен после долгого боя и теперь имеют право сделать с ними что угодно?

— Эй, русские! — окликнул бойцов, пытаясь завязать разговор, общительный Карим. — Курить есть?

— Бамбук кури, обезьяна, — пренебрежительно сплюнув, заявил в ответ круглоголовый крепыш с измазанным потеками зеленой краски лицом.

— Зачэм так сказал! — возмутился водитель.

— Хлеборезку завали! — лениво отозвался разведчик. — Или зубы жать стали. Так сейчас быстро поправим…

— Что с нами делать будете? Командир что сказал?

— Смолить и к стенке ставить, что же еще! — издевательски захохотал солдат. — Бабу отдерем во все дырки, а мужикам головы отрежем! Мы все-таки оккупанты, или где?! Сам понимать должен!

Второй разведчик радостно гоготнул, вторя напарнику, и скорчил зверскую плотоядную рожу в ужасе шарахнувшейся за спины мужчин Хеде.

«Не убьют! Раз так шутят, значит, не убьют! — с облегчением подумал Джамал. — Хотели бы убить, не говорили!» Однако, когда прибежал от коровника запыхавшийся солдат, передав часовым, что задержанных срочно требует к себе командир, колени юного чеченца предательски ослабли, а тело забила крупная дрожь. Ничего хорошего от предстоящего разговора он не ожидал.

— А эту дохлятину как, на себе что ли переть? — недовольно проворчал один из разведчиков ткнув стволом в сторону хрипло с натугой дышащего Асламбекова.

— Нет, командир сказал этого здесь оставить и охранять.

— Ладно, хоть так… — буркнул себе под нос солдат.

А Джамала вновь пронзила игла дурного предчувствия, холодной смертной тоской повеяло вдруг, будто набежавшая туча закрыла ярким летним днем ласковое теплое солнце.

Командир гасков говорил коротко и резко, будто через силу роняя с губ жесткие рубленые фразы.

— Получен ответ на наш запрос из поселковой милиции. Ни к кому из вас у них претензий нет, так что задерживать вас и дальше смысла не вижу. Вы оказались в зоне проведения специальной операции. Водитель, — русский остро глянул на потупившегося Карима. — Не выполнил требование об остановке. Этим и вызван происшедший инцидент. После можете обжаловать мои действия в суде или где хотите, а сейчас я вас больше не задерживаю. Можете возвращаться в село.

— А как же раненые, офицер! — возмущенно выкрикнул Ибрагим Исмаилов. — Амир не может сам передвигаться, да и Вахаб еле ходит. Как мы дойдем с ними до села.

— За ранеными с минуты на минуту прибудет вертолет, который доставит их в военный госпиталь. Поэтому раненые останутся здесь, — сморщившись как от попавшей на язык кислятины, выговорил русский.

— Тогда мы тоже останемся, — окончательно осмелев, крикнул Ибрагим. — Мы не бросим своих земляков.

— Вертолет заберет только троих раненых, — отворачиваясь и давая понять, что разговор закончен, отрезал офицер. — Для остальных места нет! Хотите, можете оставаться здесь и ждать, но я бы посоветовал идти обратно в поселок. Еще сможете добраться до темноты.

Стоящий рядом с командиром высокий и гибкий разведчик издевательски ухмыльнулся последней фразе. «Ложь! Он все наврал! Не будет никакого вертолета! — обожгло страшной догадкой Джамала. — Они нас не выпустят!» Он, изо всех сил стараясь найти опровержение этой бьющейся в голове мысли, пристально вгляделся в лицо еще одного, кряжистого и низкорослого. Тот виновато отвел взгляд, мрачно дернув головой в сторону дороги, иди, мол, нечего тормозить. «А что же остальные? Неужели ничего не видят?!»

— Брат! — Джамал обернулся к припадающему на простреленную ногу Вахабу.

— Иди, малыш, — ласково тронул тот его за плечо, успокаивающе кивнув. — Иди, а то мама будет беспокоиться. За меня не волнуйся. Рана не опасная, все будет в порядке.

— Брат! — отчаянно вскрикнул, хватая его за руку Джамал.

— Иди, малыш, иди… Еще увидимся, верь… Все будет хорошо…

«Он все понимает! — сжалось у Дажамала сердце. — Все понимает, но надеется, что гаски добьют только раненых, а остальных отпустят! Что им, в самом деле? Скажут потом, что раненых отправили в госпиталь, в какой неизвестно, ищи свищи… Никогда концов не найдешь».

— Я не уйду. Останусь с тобой! — подчиняясь внезапному порыву, выкрикнул он, с ненавистью скользнув взглядом по лицам ухмыляющихся гасков.

— Иди, Джамал. Заботься о матери и сестрах, ты теперь старший мужчина в семье. Иди…

Подчиняясь гипнозу потемневших глаз брата, не в силах ослушаться его приказа, он сделал шаг, потом другой, пошел, торопя непослушные ноги, до скрежета эмали стиснув зубы, давя рвущийся из горла крик. Рядом напряженно сопел спотыкаясь, Ибрагим, что-то причитала за спиной Хеда. Пройдя с десяток шагов Джамал понял, что должен во что бы то ни стало еще раз взглянуть на остающегося на верную смерть брата. Обернулся он, как раз в тот момент, когда высокий и тонкий русский все также глумливо улыбаясь, поднял к плечу автомат, целя в затылок скорбно раскачивающейся на ходу, семенящей мелкими шагами Хеде. В следующий миг время будто остановилось, обретя вдруг вязкую пластичность. Джамал отчетливо видел, как пошел назад лежащий на спусковом крючке палец русака, как медленно расширяясь, поползла по щеке его улыбка. Он хотел побежать, что-то крикнуть, но не смог заворожено глядя на расцветающий на конце черного зева автоматного дула огненный цветок. А потом качающаяся из стороны в сторону при каждом шаге голова Хеды с хлюпом взорвалась изнутри, лопнув как переспевший арбуз. Теплые брызги крови с маху стегнули Джамала по лицу, возвращая к реальности. Компенсируя странную медлительность, события вдруг завертелись вокруг с нереальной быстротой. В уши ударил истошный визг, сквозь который едва пробивались частые приглушенные хлопки выстрелов. Мелькнуло перед глазами удивленное лицо Ибрагима, потом чередуясь между собой, возникли розовое предзакатное небо и пожухлая побуревшая под солнцем трава. Сильный удар об какую-то кочку ребрами выбил из груди воздух, но одновременно привел его в чувство. Он был уже у дороги, видимо оступился сгоряча и просто скатился по склону. Рядом, сыпанув в лицо пылью, чмокнув страстным поцелуем, вошли в землю пули. Джамал в панике обернулся. Тонкокостный русак ловкими прыжками спускался по склону, он больше не улыбался, лицо, будто застыло в дьявольски искореженной маске, глаза смотрели с жестким прищуром охотника на крупную и опасную дичь. На него, Джамала! Это он сейчас дичь для бегущего вниз гаска!

Осознание этого будто придало сил, не чувствуя боли он вскочил отчаянно вереща раненым зайцем. Метнулся не разбирая дороги под уклон, опять споткнулся, но удержался на ногах, стрелой понесся вперед не чувствуя ногами землю. Вслед ударили выстрелы, но они лишь пришпорили и так летящего, как на крыльях беглеца. Вот и дорога, ботинки выбили сумасшедшую чечетку по выщербленному растрескавшемуся асфальту, и Джамал, ловко перепрыгнув неглубокий кювет, ввалился в невысокий по пояс кустарник, продираясь напрямик туда, где рокотал на перекатах, вскипая белыми пенными бурунами Ахсай.

Что-то тяжелое тупо ударило его в бедро, когда он уже хлюпая по воде нырял в колышущуюся под ветром зеленую стену росшего вдоль берега камыша. Он вначале не обратил на это внимания, но когда по штанине в ботинок стремительно потекло густое и теплое, сообразил, что ранен. Однако владевший всем его существом в тот момент смертельный ужас не позволил остановиться. Страшный русский был где-то рядом, такой не оставит погони, не бросит преследования, пока не настигнет в конец обессиленную жертву. Не стоять, с раной разберемся потом, сейчас нужно бежать, дальше, дальше, раздвигая руками шершавые стебли, забиться в самую глушь. Туда где не найдут, не поймают… Еще быстрее, еще…

Онемевшая, ставшая непослушной нога подломилась под его весом, и Джамал запрыгал подобно диковинному пауку на трех конечностях, волоча за собой одеревеневшую ничего не чувствующую, будто чужую ногу. Стухшая прибрежная вода теплой вонючей волной заливалась в нос, захлестывала илистой жижей рот, но он все дальше и дальше уползал вглубь спасительных зарослей, движимый лишь одним желанием уйти как можно дальше от того страшного места где ждала его смерть. Молодой, ничего не понимающий в ранах чеченец не знал, что у него перебита бедренная артерия, и он буквально истекает сейчас кровью. А если и знал бы, все равно вряд ли смог бы оказать сам себе необходимую помощь. Как-то неожиданно он почувствовал накатившую из глубины перетруженных мышц невыносимую усталость, властно потянуло вдруг в сон, захотелось упасть прямо здесь в теплой мутной воде и лежать, блаженно вытянувшись, ничего не делая, никуда не спеша. Даже жутко скалившийся в улыбке русак перестал казаться таким страшным, он наверняка уже прекратил бесполезную погоню. А значит можно остановиться и немножко передохнуть, совсем чуть-чуть, только чтобы отдышаться… Голова закружилась, став пустой и звеняще легкой, перед глазами с хрустальным звоном, перекатывались радужные шарики. Надо передохнуть, хотя бы чуть-чуть… Передохнуть… Отдышаться… Вот как раз подходящая кочка, на нее можно облокотиться. Джамал как подрубленный осел прямо в воду, положив голову на травянистую кочку и закрыл глаза. Он тут же решил открыть их вновь, но внезапно понял, что не может этого сделать, слишком тяжелы оказались, будто свинцом налитые веки.

— Вот видишь, все хорошо, а ты боялся, глупый! — заговорщицки шепнул ему на ухо Вахаб, тихо посмеиваясь в густые усы.

— Да, все хорошо. А ты где? — не открывая глаз, слабеющим голосом откликнулся Джамал, явственно ощущая, как окончательно потерявшее вес его тело, поднимается на поверхность воды, уплывая куда-то в ласковых струях течения.

— Я здесь, малыш! Иди ко мне! — позвал все, также добродушно смеясь Вахаб.

— Иду, я уже иду, — хотел ответить ему Джамал, но из горла вырвался лишь тихий вздох, его окончательно закрутило водоворотом, унося все дальше и дальше…

Погодин внимательно смотрел в сморщенное от боли лицо старика.

— Ну стреляй, стреляй, русская свинья, — собрав последние силы хрипнул тот, пузыря на губах кровавую пену. — Все равно не жить вам здесь, не загоните больше вайнахов в рабство. Кончилось ваше время, наше подходит!

— Вот видишь как… Выходит не зря тебя стрелять приказали… Сука ты выходит подлая, раз говоришь такое, — рассудительно ответил бессильно откинувшемуся назад на разостланный на земле брезент чеченцу прапорщик. — Спасибо, снял грех с души моей. Теперь убью спокойно…

Старик пожевал губами силясь плюнуть в разведчика, но выстрел прозвучал раньше, пуля ударила точно в голову, мотнув ее из стороны в сторону и оставив во лбу лишь слегка закровевшую аккуратную дырочку.

Бал вернулся уже в темноте. Разочарованно махнул рукой на немой вопрос Моргена.

— Ушел, сука! Подстрелил я его вроде, но он гад, на трех ногах в камыши ускакал.

— Хреново, — покосился на него с осуждением Морген.

— Сам знаю, — окрысился Бал. — А что сделаешь, по темноте его в камышах не найдешь. С рассветом можно по следам пробежаться, а сейчас без толку.

— До рассвета у нас времени нет, — отрезал Морген. — Запалим машину и уходим. Уж как вышло, ушел, так ушел…

Только сейчас лейтенант обратил внимание, что трупы чеченцев беспорядочным ворохом, как попало, навалены в стоящий с открытыми дверцами «УАЗ», а Погодин возиться рядом с найденным видимо там же ржавым ведром, пытаясь слить из бака бензин. Наконец это удалось и остро воняющее самопальное топливо, выгнанное на каком-то местном мини-заводике, заплескалось, весело звеня об металл. Выцедив бак до конца, Погодин обильно полил машину снаружи, от души плеснул внутрь на трупы и, отойдя шагов на десять, пальнул в салон из ракетницы. Полыхнуло жарко и весело, яркое почему-то отливающее синевой пламя, жадным языком метнулось к потемневшему небу.

— Вот тож! — гордо повернулся Погодин к Моргену. — А ты говоришь, подорвем, командир, и так сгорит как миленькая, зато взрывчатку сберегли. Списывай ее потом, бумагу пачкать замучаешься…

Отражаясь в глазах Погодина, весело разбрасывая искры, плясало пламя. Спустя минуту группа уже уходила, растворяясь в окутавшей горы непроглядной тьме, летней южной ночи. Еще долго оборачиваясь назад, Морген видел у себя за спиной все отдаляющийся отсвет пожара. «Чтоб впереди все разбегалось, а позади пылало и рыдало, — кстати вспомнилась училищная еще присказка. — Так все и вышло, только рыдать сегодня некому. Плакать будут потом. Смертным воем изойдутся родственники убитых сегодня чеченцев, выплачут глаза заливаясь слезами вдовы и матери… Так и надо, — внезапно ожесточаясь подумал он. — Только так и надо. Это будет лишь малая плата за слезы и боль российских жен и матерей. Так и надо. Огнем и мечом, как встарь!»

Тревога за невернувшихся в срок жителей поднялась в селе лишь на третий день, тут, как нельзя кстати, сосед Карима припомнил виденный на обочине дороги совсем недалеко от поворота на Курчалой похожий на соседский «УАЗ». Собрались в один момент, в ржавую «копейку» плотняком набились родственники пропавших, и поисковая экспедиция тронулась из села. «УАЗ» обнаружился точно в том месте, где и рассказывал водитель, только теперь он представлял из себя обугленную остро воняющую сладковатым запахом паленого мяса развалюху, в которой никто не узнал бы ухоженную машину Карима. Но опознавать автомобиль уже не требовалось, красноречивее любых слов о судьбе пропавших сельчан говорили пулевые пробоины в автомобильном кузове и скорченные обгоревшие трупы в салоне.

Село забурлило, как-то разом, похороны Асалханова переросли в стихийный митинг, с пеной у рта белобородые аксакалы призывали отомстить неверным собакам, загубившим столь достойного человека. Рвали на себе черные траурные платья, обливаясь слезами, заходясь в истерике женщины. Вскоре в толпе уже замелькали охотничьи ружья, а кое-где и автоматы. Местная администрация пыталась увещевать возмутителей спокойствия, но когда ее главе недвусмысленно ткнули под нос ружейным стволом, оставила заведомо бесполезные попытки. Волнения грозили охватить весь район. Из Курчалоя спешно прибыла в Шуани-Беной целая делегация, включавшая в себя местного муллу, мэра Курчалоя, военного коменданта и каких-то еще чинов из милиции и прокуратуры. Глава районной администрации перед возмущенной толпой жителей в присутствии муллы на Коране поклялся, что приложит все силы, чтобы найти и покарать убийц. После этого народное возмущение потихоньку пошло на спад. Следователь прокуратуры с бригадой экспертов, под охраной целого взвода комендачей на трех БТРах выехал к месту происшествия, долго осматривал, чуть ли не обнюхивал обгоревший «УАЗ». После детального осмотра он попытался было робко заикнуться о подрыве на бандитском фугасе, но не преминувшие сопроводить дознавателя до места, умудренные прокатившимися через село двумя войнами, местные жители, при этих словах откровенно смеялись ему в лицо. Комендант, чуть лучше разобравшийся в обстановке, отвел молодого старлея из Шалинской прокуратуры в сторону и злым шепотом посоветовал ему не валять дурака, пока здесь же в клочья не порвали. «Липа должна быть липовой, а не дубовой!» — цинично сплюнув сквозь зубы, закончил он свою речь, напряженно оглядываясь на гомонившую поодаль толпу. Чтобы успокоить местных, пришлось в срочном порядке возбуждать уголовное дело, основные фигуранты которого определились после короткого опроса, руководителей проводившейся здесь спецоперации. Как и следовало ожидать, основную вину постарались свалить на действовавшую в районе группу Моргенштейна, непонятно из каких соображений зверски расстрелявшую законопослушных граждан. Командование, естественно, до последнего момента ни о чем подобном даже не подозревало.

Ничего не знавший о происходящих событиях Моргенштейн, тем временем, все еще выводил указанным маршрутом группу к месту эвакуации, проводя по пути разведку и поиск затаившихся бандформирований. В день подписания военным прокурором ордера на его арест, он как раз вышел к заданной точке и с чувством хорошо выполненного служебного долга погрузил бойцов в уже ожидавшую их вертушку. Ожидавшие его на аэродроме работники прокуратуры, подкрепленные на всякий случай комендантской ротой, оказались для него неприятным сюрпризом. Комендантская рота, кстати, не понадобилась, ни о каком сопротивлении не чувствующие за собой ни малейшей вины разведчики даже не помышляли.

Так бесславно закончилась операция «Капкан». Происшедшие в ее ходе трагические события отодвинули на второй план так и не достигнутую цель — поимку Хаттаба. В остальном же по всем показателям операция прошла успешно, никто из участников не погиб и даже не был ранен. Хаттаб, ерунда! Может, его и не было в то время в селе, кто поручится, что информатор разведчиков не ошибся, или вообще сознательно не солгал своему куратору. Шесть трупов чеченцев тоже вроде как не в счет, там прокуратура разберется и кого следует, накажет. А вот руководителя операции, конечно, следовало поощрить, не каждый смог бы так умело управлять чуть не двумя тысячами людей из совершенно разных родов войск и ведомств. В такой сложной мешанине сил и средств редко обходится без случайных не боевых потерь, а тут, смотрите, только несколько переломов у незадачливого водителя, слетевшего с дороги БТРа. Это же мелочь! И полковник Столяров, спешно отозванный обратно в Москву, к вожделенной генеральской должности, увозил с собой не только почетную отметку участника боевых действий в личном деле, но и тщательно оформленное в штабе Объединенной Группировки представление к ордену Суворова, за умелое руководство войсками в боевой операции.

Море, солнце, кровь на песке

Чуден Адлер в бархатный сезон. Когда успокоится неистовый жар щедрого летнего солнца, застынет, принимая новую форму, расплавленный им асфальт, потянутся потихоньку обратно к до смерти надоевшей повседневной рутине косяки вырвавшихся на недельку на волю отдыхающих, освобождая плотно забитые галечные пляжи от своих рыхлых обгорающих с непривычки тел. Когда по-прежнему теплое море начнет на закате дышать прохладным бризом, когда смолкнут и поредеют многочисленные живые оркестры перекрикивающие друг друга на вечерней набережной. Тогда в город приезжают истинные ценители морского отдыха, знатоки и завсегдатаи. Они редко селятся в санаториях и наспех отстроенных предприимчивыми жителями частных пансионатах, не бросаются прямо с вокзала, не успев даже переодеться к шуршащим мелкой галькой пляжам, лишь скептически улыбаются на зазывные крики продавцов фруктов с Казачьего рынка. Эти люди всегда спокойны и обстоятельны, они не спешат урвать от жизни как можно больше, твердо зная, что будет и следующий сезон, а поспешать всегда хорошо медленно.

Люд неспешно шел по проспекту все еще носящему имя Ленина, глазел на развесистые пальмовые листья, улыбался встречным курортницам и глубоко полной грудью вдыхал налетающий с моря пропитанный солью ветер. Он любил этот город и приезжал сюда всякий раз, когда отпуск выпадал на купальный сезон. В этом году подобное счастье ему вовсе не светило, но напуганный арестом Моргенштейна и пристальным вниманием прокурорских к личному составу отряда, Черномор, поспешил сплавить невоздержанного на язык и строптивого подчиненного от греха подальше отдыхать на два месяца раньше, чем было запланировано. Так Люд оказался в Адлере. Отдых уже подходил к концу, и это добавляло к постепенно окутавшему его будто в далеком детстве в материнских объятиях чувству покоя и довольства жизнью светлые нотки предотъездной грусти. Но даже эта грусть была тихой и приятной. Он шел по проспекту, наслаждаясь кипевшей вокруг иной непривычной и праздничной жизнью: ярко одетыми полуобнаженными девушками, колоритными зазывалами-армянами, гудящим потоком машин устремившихся по проспекту к золотым пляжам Абхазии… Сегодня ему предстояла важная покупка, необходимая и как бы венчавшая все его пребывание в этом городе. Ему нужна была сувенирная кружка с надписью «Адлер» и годом пребывания, таких полно было в палатках и на лотках шумного бестолкового рынка, но все они оказывались на поверку довольно небрежно сляпанными самоделками. Люду же необходим был настоящий шедевр. Дело было в давно устоявшейся привычке обязательно привозить из городов, где побывал сувенирные кружки с названием города и местной символикой. На специально выделенной для этой цели кухонной полке его холостяцкой квартиры уже выстроилась целая рота разнокалиберных произведений кружечной промышленности. Среди них порой попадались довольно экзотические экземпляры, например, смастряченная армейскими умельцами из снарядной гильзы кружка с гравировкой «Грозный», или костяной рог на подставке, привезенный в свое время на память из Цхинвали.

Мечтательно улыбаясь, Люд толкнул дверцу маленького уставленного раковинами, поделками из бамбука и прочими приморскими сувенирами стеклянного павильончика. Мелодично тренькнул подвешенный над дверью колокольчик. И сразу же все внутреннее умиротворение, так бережно копившееся в глубине души все проведенные на курорте недели, сдуло, будто порывом налетевшего внезапно с гор холодного ветра, инстинктивно заставив напружинить мышцы и сгорбить спину, готовясь к прыжку, рука сама собой лапнула ищущими пальцами бедро, то место, где должна была висеть кобура.

— Кто там еще?! — ударила громом в уши произнесенная на ненавистно-гыркающем чеченском языке фраза.

— Да лох какой-то! Не обращай внимания, — отозвался другой голос.

Не сразу привыкнув после яркого солнца к царящему здесь полумраку, Люд прищурившись, окинул помещение быстрым взглядом. Здоровенный заросший щетиной джигит возле прилавка в углу ничуть не стесняясь, лапал тоненькую светловолосую продавщицу, уже по-хозяйски запустив густо поросшую волосами пятерню ей за вырез блузки. Девушка вяло отпихивалась, страдальчески возводя вверх глаза и вымученно улыбаясь.

— Иса, что ты делаешь? Люди же смотрят… — шепотом уговаривала она чересчур горячего кавалера.

— Пусть смотрят! Путь завидуют! — рычал, не смущаясь, чеченец. — А я тибэ дэнег дам! Правда! Многа дам! Пайдем в падсобку, ну! Пайдем, да!

Стоящий чуть поодаль еще один джигит весело ухмылялся, кося глазами на вторую продавщицу, некрасивую полную брюнетку. Та явно завидуя пользующейся большим успехом подруге, высоко задрав подбородок, глядела на горцев с немым осуждением.

— Эй, мужик, магазын закрыт пока! Видышь мы тут заняты! Пади пагуляй, патом придешь, — развернулся к замершему в дверях Люду скучавший у прилавка чеченец. — Быстрее веди эту свинью в подсобку, Иса! — добавил он по-чеченски, обращаясь к напарнику. — Я тоже хочу ее трахнуть!

— Интересно, — чувствуя, как голову начинает охватывать знакомый пульсирующий болью обруч, на чеченском же проговорил Люд. — Как бы вам понравилось, если бы ваших сестер оттрахали русские парни?

Чеченцы, вздрогнув от удивления, уставились на него. Иса даже выпустил от неожиданности свою жертву.

— Откуда ты знаешь наш язык? Ты же не вайнах?

— На войне выучил, — коротко ответил Люд. — Я там, таких как вы в жопу трахал автоматным стволом. Они громко орали, так язык и изучил.

— Что ты сказал? — развернувшись и угрожающе разводя руки в борцовской стойке, пошел на него огромный Иса. — А ну повтори!

— Я сказал, что трахал таких же как вы нохчей, а также их жен, сестер и матерей. Если ты совсем глухой, могу сказать громче, — процедил сквозь зубы Люд, чувствуя, как в голове бешеным ритмом крови начинает колотить дикая яростная музыка, а перед глазами опускается насыщенная бордовым пелена.

Он специально провоцировал сейчас уверенного в своей силе чеченца, прекрасно зная, что даже малейший намек на гомосексуальный контакт является смертельным смываемым лишь кровью обидчика оскорблением для гипертрофированного мужского самолюбия кавказцев.

— Аргх! Я тебя сейчас сам трахну! — взвыл оскорбленный до глубины души наглым русаком чеченец. — Иди сюда!

Он будто скала навис над заметно проигрывающим ему в суровости комплекции Людом, казалось, что волосатый гигант сейчас просто пополам переломит посмевшего ему дерзить недомерка. Испуганно вскрикнула в предвкушении ужасной сцены брюнетка.

— А у меня для тебя сюрприз! — замороженным голосом произнес Люд, одним рывком раздергивая молнию висящей на поясе сумки-кенгуру.

Нереально широкое пистолетное дуло голодным оскалом смерти глянуло в лицо замершего, будто наткнувшись на стену чеченца. Как то сразу по холодно-хищному блеск вороненой стали, по грозным обводам корпуса становилось понятно, что это не безобидный пугач, или газовик, а реальное боевое оружие. А пустые, будто залитые расплавленным оловом глаза, смотрящие на чеченца поверх пистолетного ствола, не оставляли ни малейших сомнений насчет дальнейших намерений его обладателя. Подавившаяся своим картинным вскриком брюнетка, сосредоточенно раз за разом наступала на спрятанную под прилавком тревожную кнопку сигнализации. На пульте дежурного местного ОВД неприятно звякнул сигнал, подтверждая, что это вовсе не случайный сбой запульсировала красным одна из лампочек охранного пульта.

— Брат, мы тебя не трогали, брат… Убери пистолет, договоримся, — придушенно выдохнул разом побелевший, так что щетина на фоне лица смотрелась иссиня-черной, чеченец.

— Ишак, тебе брат, — автоматически ответил Люд, слышавший в этот момент лишь с грохотом рвущиеся в голове болевые импульсы.

В следующую секунду он нажал спуск. Тяжелая пуля так и не сданного, невесть какими правдами и неправдами протащенного с собой из Чечни трофейного кольта, клюнула Ису в лоб и, вырвав солидный кусок черепной кости из затылка, щедрым разноцветным мазком, бросила кашу из крови и мозгов в стеклянную витрину, заляпав высушенного краба и склеенные из ракушек кораблики. Отчаянно вскрикнула, широко распахивая в смертельном ужасе глаза и некрасиво кривя полные губы светловолосая продавщица. Оцепеневшая за прилавком брюнетка раз за разом продолжала давить каблуком на кнопку, сама не сознавая, что она делает.

Товарищ убитого чеченца, как-то отчаянно по лошадиному всхрапнув, метнулся к двери в подсобку, но четко, будто выполняя упражнение на стрельбище, развернувшийся Люд почти в упор выстрелил ему в спину, целя под левую лопатку. Сила полутонного удара пули добавочным ускорением бросила уже мертвого джигита вперед, глухо шмякнула о деревянную дверь подсобки, после чего он медленно сполз на пол, сдирая с двери густым слоем лежащую коричневую краску, вцепившимися в агонии в дерево ногтями. Люд даже не взглянул в его сторону, полностью уверенный, что никакой опасности враг больше не представляет. Если уж совсем честно, даже вдвоем, даже если бы он был безоружен, у чеченцев все равно не было против него ни единого шанса. И убил он их, не защищаясь, а лишь потому, что так захотелось, так требовала глубоко засевшая внутри обида на неправильность всего происходящего. Почему они здесь ведут себя как хозяева? Ведь он, Люд, а вовсе не эти заросшие козоебы победили, ну или почти победили, в войне… Так в чем дело? Что случилось? Почему все неправильно?

— Что же вы так, девчонки? — с болью выдавил он, повернувшись к продавщицам. — Как вы можете с ними так?

Он не мог подобрать слов, не мог ясно выразить свою мысль, мешала запредельная пеной клокочущая в груди обида.

— Почему вы такие! — в отчаянии выкрикнул он, пытаясь заглянуть в затянутые серой пеленой смертельного ужаса лица, достучаться до спрятавшегося за ней разума. — Мы ведь так не победим! Понимаете? Если такое у нас в тылу, мы не победим на войне! Мы…

Слов опять не хватило. Горько, разочарованно махнув рукой, он развернулся к выходу.

— Что здесь такое? — навстречу ему шагнул вошедший в магазин затянутый в легкий серый бронежилет милиционер, за его спиной маячил еще один.

Как видно стражи порядка вовсе не ожидали столкновения с реальной опасностью, потому что тупорылые АКСу у обоих мирно болтались стволами вниз на плечах, а широко раскрывшиеся в удивлении глаза, только начали полниться пониманием. Использовать этот короткий миг растерянности, было единственным шансом уйти, и Люд воспользовался им в полной мере. Жесткий удар ногой в пах, согнул переднего милиционера пополам, а тут же последовавший за ним прямой в голову, бросил его под ноги напарнику. Тот, запнувшись, с грохотом растянулся на полу. Ловко перескочив через эту кучу малу Люд вылетел из ставшего ловушкой магазина. Нос к носу столкнулся на улице с третьим, видимо водителем, не спеша выбиравшимся из припаркованной прямо на тротуаре «канарейки». Мент был безоружен, а значит, не опасен, к тому же трогательно молод и розовощек, с едва пробивающимся над губой светлым пушком. Совсем пацан, похоже… Разведчик коротко ткнул ему в лицо пистолетом.

— Сиди тихо и не шали!

Тот мелко закивал в ответ, испуганно глядя на оружие. Быстро осмотревшись по сторонам, Люд метнулся в узкий переулок. Сейчас все решала скорость. Главное оторваться, затеряться в лабиринте дворов, добраться кружным путем до съемной квартиры и плотно залечь на дно, избавиться от оружия и постараться незаметно слинять из города. А там сам черт ему не брат. В горячке, Люд не заметил, как молоденький румяный милиционер, которого он так неосмотрительно пожалел, потянул с переднего сиденья «канарейки» автомат. Пули ударили его в спину, когда до заветного угла дома, за который нужно было нырнуть, оставалось всего несколько шагов. Нагретый ласковым солнцем асфальт с маху ткнулся в лицо, но боли он уже не чувствовал, одна из пуль задела позвоночник, напрочь парализуя нервные окончания. Дробный топот приближающихся шагов. Жесткая сильная рука рывком перевернула его на спину, в лицо глянули пронзительно серые, отражающие синь яркого тропического неба глаза. «Тот мент, что первым зашел в магазин», — сообразил Люд. А рядом мальчишка… Это ведь он стрелял, больше некому. Совсем молодой парень с девичьим румянцем во всю щеку и с пушистыми ресницами, удивленно моргающих глаз…

— Ты же русский, парень… Ты русский… — еле выдавил из себя Люд, глядя лишь на мальчишку. — За что же ты меня… Почему…

Он хотел сказать еще что-то, но мертвеющие губы уже не слушались, шевелились вхолостую.

— Скорую, скорую вызывай! — долетел откуда-то издалека до него крик.

Приехавший лишь через полчаса после вызова, замотанный к концу дежурства врач местной подстанции скорой помощи, выдыхая устойчивый винный перегар и шелестя наброшенным на плечи замызганным белым халатом, официально констатировал смерть. Чеченцы тоже были убиты наповал.

— Специалист валил, — будто в подтверждение своих слов доктор громко рыгнул и, нимало не смущаясь, продолжил: — Два выстрела, два трупа. Даже в упор трудно сделать, уметь надо.

Доктор знал, о чем говорил, до нынешнего места работы, он сполна хлебнул военной практики в одном из полевых госпиталей в Афганистане. Пулевых ранений, во всяком случае, навидался.

Эпилог

Поплавский смотрел сквозь решетку, толстые, крашенные черной краской прутья, будто стеной отгораживали его от остальных присутствующих в зале людей. Теперь все они для него были чужими, далекими жителями совсем другого солнечного и счастливого мира. Того мира, где пели, радуясь долгожданному теплу, птицы, где пьяняще пахло цветущими каштанами, а в лужах, остатках освежающего короткого дождя, играло солнце. Того мира, где веселилась и играла весна, гуляли по парковым аллеям влюбленные пары, проносились, шурша шинами яркие блестящие машины. Того мира, где все без исключения были счастливы, хоть и не осознавали порой своего счастья. Того мира, частью которого совсем недавно был и Поплавский. Сейчас он все бы отдал лишь бы вырваться отсюда, вернуться обратно туда, но шансов на это у него практически не было. Так сказал ему адвокат, невысокий рано полысевший еврей с глубоко посаженными печальными глазами. Адвокату можно было доверять, он полностью отработал свой гонорар, он стоил каждой потраченной копейки и даже больше, но он ничего не мог сделать. Весь опыт десятков и сотен выигранных судебных процессов у него за спиной не мог сейчас повлиять на исход дела. Поплавский должен быть осужден. Такова воля государства, такова сегодняшняя политика. Он не верил до последнего, он не считал себя виновным.

— Ну почему, Абрам Моисеевич?! — до хруста ломая пальцы нервно сцепленных рук, кричал он. — Почему?! Я уже был оправдан на прошлом процессе! Присяжные признали меня невиновным! Почему на этот раз они хотят меня посадить?! Почему?!

Старый умудренный жизнью еврей лишь горестно качал плешивой головой:

— Это на самом верху, молодой человек… Это на самом верху… Судья получил четкую команду, потому Вы будете сидеть, что бы мы не предприняли… Бороться можно только за величину срока… А остальное… — он устало махнул рукой. — Вы же не глупый человек, значит, сами должны понимать, почему на этот раз процесс идет без присяжных. Это же ясно. И судья и заседатели получили четкую команду… С ними гораздо легче договориться, чем с десятком дураков-присяжных, пытающихся судить по справедливости. А значит, Вы будете сидеть. Будете… Можете сейчас отказаться от моих услуг, я даже не возьму с Вас неустойки, но я не стану обещать Вам оправдательного приговора на этот раз. Его просто не может быть. Это большая политика государства. Оно думает, что ему выгодно Вас наказать, и оно Вас таки накажет. Не берусь судить, принесет ли это выгоду самому государству, но оно хочет поступить именно так…

Конечно, Поплавский умом понимал правоту старого адвоката, но душой, сердцем верить не хотел, продолжал на что-то надеяться, то ли на чудо, то ли на вдруг проснувшуюся у судьи или прокурора совесть и принципиальность. И вот сегодня подошел тот самый момент, когда станет окончательно ясно, кто же из них был прав прожженный циник адвокат, или он романтик-офицер, до сих пор верящий в существование чести, долга, и невозможность сдавать своих, тех, с кем пусть только номинально, по писаным законам и правилам, но все же делаешь одно дело. Судья облаченный в дурацкую черную мантию, где они только понабрались этих показушных ритуалов и нелепых традиций, поправил сползающие на нос очки в тонкой золотой оправе и, откашлявшись, продолжил чтение приговора:

— Рассмотрев в закрытом судебном заседании в помещении суда уголовное дело по обвинению военнослужащих войсковой части 87 444:

капитана Моргенштейна Эдуарда Вольфовича, родившегося 24 июня 1973 года в городе Новосибирске, с высшим профессиональным образованием, холостого, несудимого, состоящего на военной службе с августа 1990 года, в том числе в качестве офицера — с июня 1994 года, в совершении преступлений, предусмотренных п. «е» ч. 2 ст. 105; ч. 3 ст. 33, п.п. «а», «в», «ж», «к» ч. 2 ст. 105; ч. 3 ст. 33, п. 2 ст.167; п.п. «а», «б», «в» ч. 3 ст. 286 УК РФ;

лейтенанта Балаганова Александра Евгеньевича, родившегося 7 ноября 1977 года в поселке Иволгинск Улан-Удэнского района Республики Бурятия, со средним профессиональным образованием, холостого, несудимого, состоящего на военной службе с апреля 1996 года, в том числе в качестве офицера — с декабря 1999 года, в совершении преступлений, предусмотренных п.п. «а», «в», «ж», «к», ч. 2 ст. 105; п.п. «а», «б», «в» ч. 3 ст. 286 УК РФ;

прапорщика Погодина Владимира Николаевича, родившегося 23 июля 1979 года в селе Копкуль Купинского района Новосибирской области, со средним профессиональным образованием, холостого, несудимого, состоящего на военной службе с августа 1996 года, в том числе в качестве прапорщика — с мая 1999 года, в совершении преступлений, предусмотренных п.п. «а», «в», «ж», «к» ч. 2 ст. 105; ч. 2 ст. 167; п.п. «а», «б», «в» ч. 3 ст. 286 УК РФ;

майора Поплавского Алексея Викторовича, родившегося 14 декабря 1971 года в городе Балашове Саратовской области, с высшим профессиональным образованием, женатого, несудимого, состоящего на военной службе с августа 1989 года, в том числе в качестве офицера — с июня 1993 года, в совершении преступлений, предусмотренных ч.ч. 3, 4 ст. 33, п.п. «а», «в», «ж», «к» ч. 2 ст. 105; ч.ч. 3, 4, 5 ст. 33, ч. 2 ст.167; п.п. «а», «б», «в» ч. 3 ст. 286 УК РФ.

Поплавский прислонился пышущим жаром лбом к холодной решетке, это принесло минутное облегчение. Голос судьи отдалялся, плыл, становился монотонным и неразборчивым. Поплавский не хотел его слушать, не хотел вновь окунаться в обстоятельства дела, вывернутые сотни раз наизнанку, досконально сверенные, по десять раз перепроверенные записанные с его слов, со слов остальных, с показаний свидетелей, за несколько лет, что длился этот процесс выученные им практически наизусть. Он уже не воспринимал происшедшее с ним почти пять лет назад, как действительно случившееся, а лишь набором казенных штампованных оборотов, которые следовало произносить в правильной последовательности и не путать между собой. Сейчас судья этим и занимался бесстрастно, казенно, абсолютно без выражения описывал обстоятельства дела. Поплавский скользнул глазами по залу и почти сразу же уперся в горящий ненавистью взгляд. Молодой чернявый парень смотрел с такой злобой, что казалось, готов броситься на него, и лишь толстые черные прутья решетки не дают ему этого сделать. Увидев, что Поплавский на него смотрит, чеченец универсальным жестом чиркнул себя по горлу ребром ладони, показывая, что он сделает когда-нибудь с ненавистным русаком. Подсудимый лишь презрительно усмехнулся, таких угроз за службу на Кавказе он навидался вдосталь, как впрочем, и грозивших чеченцев. Он не боялся их, в отличие от большинства разобщенных и запуганных русских, что в избытке встречал здесь в городах благодатного юга, постепенно заполоняемых наглыми и скорыми на расправу кавказцами. Он был сибиряком, пусть не по праву рождения, но сроднившимся с крепким кряжистым сибирским народом, с представителями которого довелось служить после окончания училища, впитавшим от местных спокойную силу и уверенность, а также умение отвечать ударом на удар, защищая себя и своих близких. И воевал он также, без лишней ненависти и злобы, без надрыва, по-крестьянски деловито и обстоятельно. И ведь прав оказался, как выяснилось, вовсе не чеченцы были его главными врагами. От них ничего другого и не ждал, как-никак немало ихнего брата отправил на свидание с гуриями в райских садах Аллаха, понятно, что они отомстить хотят. Но ведь судят-то его сейчас свои. Нет ни одного чеченца в составе суда, и прокурор тоже свой, русский. Свои судят. Судят за то, что слишком хорошо воевал, слишком честно служил, слишком верил своим командирам, судят за выполненный приказ старшего начальника.

Он равнодушно отвернулся от скалящегося чеченца и скользнул взглядом по отполированной множеством сидельцев деревянной скамье. Вот она как выглядит знаменитая скамья подсудимых. Не каждому человеку дано ее увидеть, и еще меньше людей могут похвастаться тем, что ощущали ее под своей задницей. Ему вот выпало такое сомнительное счастье, хотя скажи об этом кто-нибудь еще пять лет назад, ни за что не поверил бы. Не за что ему было оказываться здесь. Не за что! Служил честно, не воровал, горькую не пил! С чего бы вдруг ему сесть на эту позорную скамью? Ан нет, вот, как все повернулось! Правильно мудрый и многострадальный русский народ говорит — не зарекайся! Что от сумы зарекаться негоже ему объяснили сразу после училища, когда оказалось, что лейтенантская получка позволяет существовать лишь впроголодь, буквально во всем себе отказывая. Ладно, хрен с ним, зато честь офицерская, зато служба ратная на благо Родины, на благо России, пусть откровенные воры с бандитами, да продажные чинуши жируют. Зато честные мы, благородные, живот положить готовы для Родины. Теперь вот к тому идет, что и честь отнимают. Не офицер ты теперь, а бандит и убийца вдруг оказался в одночасье. Так что и от тюрьмы зарекаться не след.

Скамья показалась невероятно длинной и огромной. Это от того, что по привычке не сел в центре, а притулился с краю, уступая место еще троим товарищам по несчастью, как на предварительных слушаниях. Вот только сегодня один он на скамье. Нет рядом ни Моргенштейна, ни Балаганова, ни Погодина… В день оглашения приговора он остался в одиночестве. Где теперь эти трое не знает никто… Возможно они сделали правильный выбор, и он, Лешка Поплавский еще страшно пожалеет о том, что не последовал их примеру и остался. Но уйти он не мог, хоть и тешил себя этой мыслью, но всегда знал, что не сможет. Бежать — значит признать себя виновным, подчиниться ломающей их судьбы системе, облегчить ей жизнь. Вроде и осуждены офицеры, а вроде как и не пришлось никому лично приговоры исполнять, против совести идти. Нет уж, хватит, всю жизнь бегать не будешь! Он будет стоять до конца! Он будет бороться! Пусть осуждают! Но он не побежит, не признает себя виновным и будет честно смотреть в глаза людям.

Одетая в камень набережная казалась на удивление чистой и аккуратной. Трое мужчин расположившихся под ярким тентом уличного кафе, в этот утренний час совершенно пустого, неспешно пили кофе.

— Что они здесь кубыть и правда, что ни день все шампунем натирают, ли как? Сидишь, однако, будто в музее, плюнуть страшно, — недовольно проворчал плотный молодой парень, удобно откидываясь в плетеном кресле. — Черти нерусские!

— Может и натирают, с них станется, — пожал плечами его сосед, поднося ко рту миниатюрную кофейную чашечку, смотревшуюся в его лапище игрушкой из кукольного сервиза. — Вот видал, хороший кофе делать умеют. И вкус, и аромат, все на высшем уровне! Но какой дебил придумал его в такие бздюльки разливать? Тут же на полглотка. Одно слово капиталисты! Эх, и насовали бы мы им, если бы взаправду третья мировая началась! Как считаешь, командир?

Большеголовый, бритый налысо человек лет тридцати поднял на говорившего задумчивый взгляд и, будто выныривая из неимоверной глубины тяжких давящих мыслей на залитую солнцем террасу у мирно катящей под гранитными берегами свои воды Сены, тряхнул головой.

— А третья мировая вовсю идет, Бал… Вот только пока не мы им, а они нам суют по самое не могу… А мы только юшку по мордасам размазываем…

— Да ладно тебе, командир, они то тут причем… Здесь-то народишко хлипкий, что они нам…

— Да вот то самое… — невесело вздохнул названный командиром. — Что они вон спокойно у себя дома по улицам ходят, а мы в ихний Париж бежим по чужим документам, чтобы в тюрягу на Родине не сесть до конца жизни. А за что?

— Понятно за что, — прогудел плотный. — Президенту нельзя, чтобы чичики обижались. Ежели нас не посадить, это как плевок им в рожу будет. А они, однако, и так не слишком-то хотят с нами в мире жить. Так что посадить кого-нибудь надобно в обязаловку. Не нас, так кого-нибудь из больших звезд со штаба. Но с большими звездами оно очень дорого может обойтись. А мы что — рабочая скотинка! Чтоб на нас не отыграться, не жалко!

— Нет, Коготь, это ты брось! Хватит под их козлиные действия моральную базу подводить! — загорячился Бал. — Что это в первый раз что ли? А то при Сталине басмачей не было и всяческих восстаний? Было и еще как! Да и потом тоже, хоть и застой, но разного дерьма хватало. Особенно на Кавказе. И что? Когда и кто это вояк своих сдавал чтобы не дай Бог черножопые ублюдки не обиделись? Было такое? Не было! Потому что власть была твердая! Попробуй рыпнись, моментом накуканят! А сейчас что? Только и знаем, что разным уродам в жопу заглядывать! Мировое сообщество! Гуманитарные и правозащитные организации! Гуманизм! Гнилье, блин! Не знают уже перед кем еще раком встать! Уроды!

— Вот это и есть третья мировая, Бал, — тихо выдохнул третий мужчина. — Просто идет она не привычными методами и без четкой линии фронта. В этой войне воюют деньги, продажные чиновники, скурвившиеся политики, хитрые кукловоды из западных спецслужб, мнящие, что они контролируют исламских боевиков в Чечне. Вот поэтому, мы здесь, потому мы вынуждены бежать из своей страны. Вот только правильные слова говорили в свое время, еще при Советском Союзе, победителей в третьей мировой не будет. Они доиграются, помяни мои слова, доиграются… Это сейчас они думают, что исламский мир служит их целям, делает за них грязную работу, ослабляет их потенциальных врагов, довершая развал великой державы… Скоро они поймут, но будет поздно… С востока идет угроза всей цивилизации, они плодятся и размножаются, богатеют на проданной нефти и постепенно разворачивают экспансию, приходят в наши города и закрепляются там, как у себя дома. Если так дальше пойдет, то скоро все мы будем жить в одном большом исламском халифате в котором не будет места ни для русских, ни для американцев, ни для немцев с французами…

— Ладно, бог с ним, мы-то уже всяко вне игры, отплясали свое, однако, — прогудел Коготь, одним глотком опустошая свою чашку с кофе.

— Как знать, может быть наоборот, наша игра только начинается, — задумчиво произнес командир. — Ладно, доедайте, допивайте, да двинемся, пожалуй.

— Страшновато, как-то все же, — поежился Бал. — А вдруг не возьмут?

— Возьмут! — улыбнулся Коготь. — Я читал, они русских и немцев берут без экзаменов, за одну только национальность. Немцев, потому что они педантичные и дисциплинированные, ну и вообще лучшие солдаты в мире, а русских, потому что безбашенные и неприхотливые.

— А как быть с русскими немцами? — улыбнулся командир.

— Ну тебе, командир, прямая дорога сразу в капралы! Прикинь, как звучит, капрал Моргенштейн! Совсем не как капитан Моргенштейн, конечно, но ничего, глядишь, опять до офицерских погон дослужишься!

— Тише ты, остолоп! Не называй имен!

— Да брось, командир, уже по барабану, через несколько часов мы будем легионерами, а там, говорят, можно назваться любым именем, выбрать любую национальность, такие документы и выдадут. Я, к примеру, назовусь греком, Папой Христозопуло! Класс?

— Сиди уж, грек, — рассмеялся Бал. — В легион еще попасть надо, а ты уже размечтался.

— И ничего не размечтался! Неужели российский спецназ да еще с боевым опытом не оторвут с руками какие-то там паршивые легионеры. Да, мужики, прикиньте, у них если десять лет отслужил, то получаешь французское гражданство и пенсию. Эх! Да я на дембель уйду еще раньше, чем в России. А уж пенсия-то будет не сравнить! Не жизнь — малина!

— Точно! Особенно, если учесть, что на Родине, тебе до пенсии не дослуживать светило, а досиживать. Интересно, как там, Поплавок? Он то и вовсе ни за что попал… — пристально изучая остатки кофе на стенках чашки, произнес Бал.

— Ладно, хватит бакланить, — оборвал его командир. — Пошли, нечего время тянуть, раз решили.

Трое крепко сбитых мужчин двигавшихся с одинаковой кошачьей пластикой вышли из летнего кафе на берегу Сены и, перейдя улицу, оказались перед массивной деревянной дверью старинного двухэтажного особняка. «Вербовочный пункт Французского Иностранного Легиона» гласила скромная бронзовая табличка над дверью.

Судья, наконец, перестал бубнить и сделал хорошо рассчитанную драматическую паузу, затаили дыхание набившиеся в зал репортеры, потерянно опустил голову к столу адвокат, отвернулся, пряча глаза прокурор. Поплавский непроизвольно закусил губу и до боли сжал кулаки в ожидании.

— На основании изложенного и руководствуясь ст. ст. 343, 348 и п. 2 ст. 350 УПК РФ, суд приговорил…

Снова томительная пауза, слышно как отчаянно бьется об оконное стекло, глупая пойманная в прозрачный плен муха. Поплавский на какой-то миг ощутил себя вот такой же попавшейся в стеклянный лабиринт мухой, кругом холодное стекло, о которое разбивается все: честь, разум, войсковое товарищество… Все всё видят, все понимают, сочувствуют, но лишь бессильно пожимают плечами, ничего нельзя сделать, ничего, стеклянный плен. Мучительно, до судорог в мышцах захотелось одним рывком сильного тренированного тела выпрыгнуть, сквозь незапертую калитку в решетке, коротким быстрым ударом свалить с ног мальчишку-конвоира, еще в два движения отправить в нокаут стоящих рядом ментов и бежать. Сначала вдоль по гулкому коридору, которым его вели сюда, потом в просторный вестибюль, перепрыгнуть через карикатурную, не могущую служить преградой вертушку и дальше, дальше, пока хватит сил, пока не откажутся перегонять пьянящий весенний воздух измученные легкие, туда, где не найдут, куда не долетит громовой голос судьи.

— Моргенштейна Эдуарда Вольфовича по предъявленному обвинению в совершении преступлений, предусмотренных п. «е» ч. 2 ст. 105; ч. 3 ст. 33, п.п. «а», «в», «ж», «к» ч. 2 ст. 105; ч. 3 ст. 33, ч. 2 ст. 167; п.п. «а», «б», «в» ч. 3 ст. 286 УК РФ, признать виновным и приговорить по совокупности совершенных преступлений, руководствуясь принципом поглощения меньшего наказания большим к шестнадцати годам лишения свободы с отбыванием наказания в колонии строгого режима.

Поплавский с трудом сдержал стон, усилием воли заставляя расслабиться уже напрягшиеся было мышцы ног.

— Балаганова Александра Евгеньевича по предъявленному обвинению в совершении преступлений, предусмотренных п.п. «а», «в», «ж», «к» ч. 2 ст. 105; п.п. «а», «б», «в» ч. 3 ст. 286 УК РФ, признать виновным и приговорить по совокупности совершенных преступлений, руководствуясь принципом поглощения меньшего наказания большим к двенадцати годам лишения свободы с отбыванием наказания в колонии строгого режима.

Поплавский тяжело дышал, принуждая себя внимательно вслушиваться в речь судьи. Нет, не дождетесь, не побегу, не признаю себя виновным, не признаю вашей правоты, не дам шанса убить меня при попытке к бегству. Нет! И не надейтесь.

— Погодина Владимира Николаевича по предъявленному обвинению в совершении преступлений, предусмотренных п.п. «а», «в», «ж», «к» ч. 2 ст. 105; ч. 2 ст. 167; п.п. «а», «б», «в» ч. 3 ст. 286 УК РФ, признать виновным и приговорить по совокупности совершенных преступлений, руководствуясь принципом поглощения меньшего наказания большим к десяти годам лишения свободы с отбыванием наказания в колонии строгого режима.

Ну вот и все, теперь очередь дошла и до него. Сколько же дадут? Лет пять? Семь? Может меньше? Он смотрел только на бесстрастно читающего приговор судью, но буквально кожей чувствовал десятки направленных на него самого взглядов, разных: ненавидящих и равнодушных, сочувственных и просто болезненно любопытных…

— Поплавского Алексея Викторовича по предъявленному обвинению в совершении преступлений, предусмотренных ч.ч. 3, 4 ст. 33, п.п. «а», «в», «ж», «к» ч. 2 ст. 105; ч.ч. 3, 4, 5 ст. 33, ч. 2 ст. 167; п.п. «а», «б», «в» ч. 3 ст. 286 УК РФ, признать виновным и приговорить по совокупности совершенных преступлений, руководствуясь принципом поглощения меньшего наказания большим к девяти годам лишения свободы с отбыванием наказания в колонии общего режима.

Мир рухнул. Он продолжал твердо стоять на ногах и даже не отвел взгляда, не дрогнул лицом. Но мир внутри человека рушился под ударами глобальной катастрофы, оставляя в душе пустоту и обгорелые обломки. Все то, ради чего он жил оказалось ложью. Больше не было идеалов и Родины, больше не было чести, не для чего больше было жить и некого защищать. Калейдоскопом крутились вокруг злорадные горбоносые морды и ненавидящие глаза, но он продолжал стоять и взгляд его был прямым и твердым. Вот только бороться было больше не за что. В этот момент офицер спецразведки майор Поплавский умер, а вместо него на свет явился холодный и жестокий некто. Умелый и тренированный, злой и мстительный, который понял простую истину — «в этом мире каждый сам за себя, а прав тот, кто сильнее». Ждите! Девять лет не слишком долгий срок!

Content

Максим Михайлов
Своих не сдаю

Пролог

Люд

Хамзат

Цапель

Полковник Столяров Виктор Сергеевич

Люд и Моргенштейн

Салех

Операция

Море, солнце, кровь на песке

Эпилог